Митико Какутани

Смерть правды

Copyright © Michiko Kakutani, 2018

© Любовь Сумм, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Журналистам, которые добывают подлинные новости во всех уголках Земли

Введение

Два самых чудовищных режима за всю историю человечества установились в ХХ столетии, и обоим в высшей степени присущи искажение и осквернение истины, подлое понимание, что усталость, цинизм и страх сделают людей восприимчивыми ко лжи и фальшивым посулам вождей, стремящихся к неограниченной власти. Как писала Ханна Арендт в книге «Истоки тоталитаризма»: «Идеальный подданный тоталитарного режима – это не убежденный нацист или убежденный коммунист, а человек, для которого более не существуют различия между фактом и фикцией (то есть реальность опыта) и между истиной и ложью (то есть нормы мысли)»{1}.

Современного читателя больше всего должен встревожить тот факт, что слова Арендт перестают звучать как послание из иного столетия и кажутся пугающе точным определением того политического и культурного ландшафта, где мы обитаем ныне, – мира, где фейковые новости и ложь в промышленных объемах производятся российскими фабриками троллей, непрерывным потоком текут из уст и Twitter президента Соединенных Штатов и, подхваченные соцсетями, со скоростью света распространяются по всему земному шару. Национализм, трайбализм, миграции, страх перед социальными переменами и ненависть к чужакам вновь усиливаются, а люди, разделенные на группировки и запертые в информационных пузырях, утрачивают чувство общей реальности и способность общаться поверх социальных и идеологических барьеров.

Не следует проводить прямую аналогию между нынешней ситуацией и ошеломляющими ужасами эпохи Второй мировой войны. Но стоит присмотреться к некоторым внешним и внутренним условиям, «сигналам опасности», которые Маргарет Этвуд обнаружила у Оруэлла в «Скотном дворе» и «1984»{2}: эти условия делают человека восприимчивым к демагогии и политическим манипуляциям, а народы – легкой добычей диктаторов. Стоит разобраться в том, как пренебрежение фактами, подмена аргументов эмоциями и распад языка подрывают ценность самой истины и каковы последствия этого для Америки и мира в целом. «Историк понимает, насколько тонка ткань фактов, внутри которой мы обитаем, – писала Арендт в эссе 1971 года «Ложь в политике». – Ее в любой момент может проткнуть отдельная ложь или разорвать в клочья организованная ложь групп, государств, классов; истину отрицают, искажают и зачастую тщательно покрывают слоями лжи или попросту допускают, чтобы она соскользнула в забвение. Необходимо постоянно повторять факты, чтобы они не были забыты, необходимы надежные свидетели для установления фактов – только так они получают неприкосновенное обиталище в области человеческой повседневности»{3}.

Термин «упадок истины» – введенный Корпорацией «Рэнд»[1] (Rand Corporation) для описания «снижающейся роли фактов и анализа»{4} в общественной жизни Америки – вошел в словарь постправды и присоединился к ставшим уже привычными выражениям «фейковые новости» и «альтернативные факты». Причем фейковые нынче не только новости: существует фейковая наука (создаваемая теми, кто не признает изменений климата и борется против прививок), фейковая история (исходящая от тех, кто сомневается в Холокосте или утверждает власть белых), фейковые американцы в Facebook (изображаемые российскими троллями) и фейковые «лайки» в соцсетях (генерируемые ботами).

Трамп, сорок пятый президент Соединенных Штатов, лжет так изобильно и с такой скоростью, что, согласно подсчетам The Washington Post, за первый год в Белом доме успел сделать 2140 лживых или вводящих в заблуждение заявлений{5}, в среднем почти 5,9 в день. И эта ложь обо всем, от расследования российского следа в американских выборах до его личной популярности и достижений, включая сколько времени он просиживает перед телевизором, – лишь самый яркий красный маячок среди множества других грозных сигналов о развернувшейся кампании против демократических институтов и норм. Трамп регулярно проявляет агрессию по отношению к системе правосудия, спецслужбам, системе выборов и гражданским чиновникам, благодаря которым функционирует правительство.

Такие нападки на правду происходят отнюдь не только в пределах Соединенных Штатов. По всему миру вздымаются волны популизма и фундаментализма, апелляция к страху и ненависти берет верх над аргументированным спором, демократические институты подрываются, экспертные знания подменяются мудростью толп. Ложные сведения о финансовых взаимоотношениях Великобритании с ЕС (надпись на автобусе, использованном в кампании сторонниками выхода из Евросоюза{6}) способствовали тому, что чаша весов склонилась в пользу Брекзита, и Россия, посеявшая дезинформацию[2], продолжала наращивать пропагандистские усилия во время избирательных кампаний во Франции, Германии, Нидерландах и других странах, добиваясь дискредитации и дестабилизации демократий.

Папа Франциск напоминает: «Не существует безвредной дезинформации: последствия лжи и ее принятия могут быть очень опасными»{7}. Экс-президент Барак Обама замечал: «Одна из главных угроз нашей демократии заключается в том, что для нас перестает существовать общность фундаментальных фактов»{8}. По его словам, люди ныне «действуют в принципиально разных информационных вселенных». Сенатор-республиканец Джефф Флейк произнес предостерегающую речь о том, что «2017 год стал годом, в который истина – объективная, эмпирическая, основанная на доказательствах истина – подвергалась такому надругательству, какого еще не знала за всю историю нашей страны, причем от рук самого могущественного человека в нашем собственном правительстве»{9}.

Как это произошло? Где корни лжи, проросшей в эпоху Трампа? Как случилось, что правда и разум превратились в исчезающие виды и чем их гибель обернется для публичного дискурса и для будущего нашей внутренней и внешней политики? Вот основная тема этой книги.

Проще всего счесть Трампа – кандидата, начавшего политическую карьеру с обличения Обамы как «неуроженца США», – черным лебедем, залетевшим в Белый дом благодаря редчайшему совпадению факторов: к числу этих факторов принадлежит и разочарование электората, еще не отошедшего от финансового кризиса 2008 года; и российское вмешательство в выборы, обеспечившее в соцсетях поток фейковых новостей в пользу Трампа. Поляризовавшая избирателей кандидатура от конкурирующей партии – Хиллари Клинтон – воспринималась как воплощение вашингтонской элиты, что и принялись изобличать популисты; а еще добавилось, по приблизительной оценке, примерно на пять миллиардов медийного времени{10}, бесплатно предоставленного СМИ в погоне за приростом аудитории, который обеспечивала им былая звезда реалити-шоу.

Если бы писатель сочинил злодея, подобного Трампу – преувеличенный, перехлестывающий через край нарциссизм, невежество, склонность к предрассудкам, хамство, демагогия и тиранические порывы (а еще он ежедневно потребляет дюжину баночек диет-колы{11}), – этого автора обвинили бы в избыточном вымысле и неправдоподобии. На самом деле президент Соединенных Штатов зачастую выглядит менее убедительным персонажем, чем карикатура, созданная обезумевшим художником из смешения короля Убю[3], пса Триумфа[4] и персонажа, не вошедшего в комедию Мольера.

Но клоунские черты Трампа не должны заслонять от нас куда более серьезные последствия его агрессии против истины и закона: он обнажил все уязвимые места наших институтов и цифровых коммуникаций. Едва ли кандидат, неоднократно уличенный во время кампании в долгой истории лжи и мошеннических практик в бизнесе{12}, мог бы рассчитывать на такую народную поддержку, если бы значительная часть электората не была несколько пресыщена правдивостью и если бы не сказались еще более глубокие системные проблемы в том, как люди получают информацию и как они привыкают мыслить все более партийно и раздробленно.

В Трампе личные черты – тоже аспект политики, и во многих отношениях он не столько чудище из комикса, сколько доведенное до крайности и абсурда воплощение более широких и взаимодействующих тенденций, которые сейчас и разрушают истину: от смешения новостных и политических программ с развлекательными до токсичной поляризации американской политики и нарастающего популистского презрения к экспертному знанию.

Эти тенденции, в свою очередь, продолжают динамику, много лет вызревавшую под поверхностью повседневной жизни. Так складывалась экосистема, в которой Веритас, богиня Правды (она изображена Гойей на знаменитом офорте «Правда умерла»), может смертельно захворать.

На протяжении десятилетий объективность или даже мысль о том, что людям свойственно стремиться к самой точной из доступных истин, все более выходила из моды. Знаменитая фраза Дэниэла Патрика Мойнихэна[5] – «Каждый имеет право на особое мнение, но не на особые факты»{13} – как никогда актуальна: поляризация зашла настолько далеко, что избиратели «красных» и «синих» штатов с трудом приходят к соглашению по поводу одних и тех же фактов.

Это наблюдается с тех пор, как солнечная система новостных сайтов правого крыла, вращающаяся вокруг Fox News и Breitbart News, охватила своим гравитационным притяжением основную базу республиканцев и ее влияние многократно умножили соцсети, соединяющие схоже настроенных пользователей и настраивающие ленту новостей таким образом, что каждый получает подкрепление собственных заведомых мнений: в результате все живут в камерах без окон, и эти камеры становятся все более тесными.

Релятивизм усиливается с тех самых пор, как в 1960-е годы начались культурные войны. Тогда его подхватили «новые левые», спешившие изобличить предрассудки западного, буржуазного, патриархального мышления, а также ученые, проповедовавшие евангелие постмодернизма, которые принялись утверждать, что универсальных истин не существует, есть только малые личные истины – концепции, формируемые современными культурными и социальными силами. С тех пор релятивистской аргументацией завладели правые популисты, в том числе креационисты и отрицатели глобального потепления: они требуют, чтобы их взгляды преподавались в школах наряду с «научно обоснованными» теориями.

Релятивизм, разумеется, идеально совпал с нарциссизмом и субъективизмом, который тоже возрастал от «Десятилетия имени меня», как припечатал его Том Вулф[6], до эры селфи и борьбы за самооценку. Неудивительно, что «эффект Расёмона» – убеждение, будто истина зависит от точки зрения, – пронизал в нашей культуре все, вплоть до популярных романов вроде «Судеб и фурий» и телесериала «Любовники», который держится на соперничающих реальностях ненадежных рассказчиков.

Без малого четыре десятилетия я читаю и пишу о подобных проблемах. Все начиналось еще с торжества деконструктивизма и битв за литературный канон в университетах и продолжалось спорами о вымысле при пересказе исторических событий в фильмах Оливера Стоуна «JFK» и Кэтрин Бигелоу «Цель номер один».

Я обсуждала попытки администрации и Клинтона, и Буша уйти от прозрачности и определять реальность на собственных условиях, а теперь говорю о войне Дональда Трампа с языком, о желании возвести аномалию в норму и о том, как технологии влияют на распространение и усвоение информации. В этой книге я надеюсь, опираясь на свой опыт чтения и наблюдения за текущими событиями, более систематично представить продолжающую атаку на истину и поместить нынешние сражения в контекст широких социальных и политических тенденций, которые развиваются в нашей культуре уже много лет. Я также намерена обратить внимание читателей на некоторые провидческие книги и тексты, которые проливают свет на нынешнюю ситуацию.

Правда – краеугольный камень демократии. Как сказала бывшая и. о. генерального прокурора Салли Йейтс, истина – то, что уберегает нас от автократии: «Можно и нужно спорить о различных вопросах и о политических решениях. Но эти споры должны быть основаны на общепризнанных фактах, а не на поляризующей риторике и выдумках, которые обращены лишь к эмоциям, в особенности к страху.

Объективная истина существует. Более того: умолчание тоже не должно оставаться безнаказанным. Мы не можем помешать общественным лицам произносить ложь, но от нас зависит, призовем ли мы их к ответу за ложь или же от усталости и разочарования или в угоду собственным политическим интересам предпочтем ничего не замечать, и так безразличие к истине сделается новой нормой»{14}.

1. История упадка и разрушения разума

Это яблоко.

Кое-кто попытается уверить вас, что это банан.

Эти люди будут вопить снова и снова: «Банан, банан, банан!»

Они могут написать это слово большими буквами: БАНАН.

И в какой-то момент вы начнете верить, что это банан.

Но это не банан.

Это яблоко.

Реклама CNN с фотографией яблока{15}

В 1838 году, обращаясь к лицеистам, молодой Авраам Линкольн высказал озабоченность тем, что по мере того, как воспоминания о революции уходят в прошлое, свобода подвергается опасности из-за неуважения к тем институтам власти, которые как раз и призваны защищать гражданские и религиозные свободы, завещанные отцами-основателями. Чтобы сохранить господство закона и воспрепятствовать тирану, который «может появиться в нашей среде»{16}, нужен трезвенный разум, «холодный, расчетливый и бесстрастный разум». Чтобы американский народ оставался «навеки свободным», ему необходимо, внушал будущий президент своей аудитории, сохранять уважение к разуму, «здравой морали и в особенности к Конституции и законам».

Линкольн прекрасно помнил, что отцы-основатели утвердили молодую республику на принципах Просвещения, то есть разума, свободы, прогресса и религиозной терпимости. Созданная их Конституцией государственная архитектура предусматривала рациональную систему сдержек и противовесов, предотвращающую, говоря словами Александра Гамильтона, саму возможность того, что «человек, беспринципный в частной жизни» и «дерзкий духом», однажды явится и, «оседлав лошаденку популярности», сумеет, «льстя и подлаживаясь ко всякому вздору современных ему фанатиков», привести в смятение систему власти, «устроить хаос, дабы, как говорится, “лететь вместе с ураганом и направлять вихрь”»{17}.

Система власти была далека от совершенства, но все же продержалась уже более двух веков благодаря своей устойчивости и способности интегрировать существенные перемены. Такие лидеры, как Линкольн, Мартин Лютер Кинг и Барак Обама, видели в Америке не законченное, а продолжающееся дело – страну, которая находится в постоянном процессе самосовершенствования. И они старались по мере сил способствовать этому процессу, памятуя, как говорил Мартин Лютер Кинг, что «прогресс не является автоматическим и неизбежным»{18}, он требует преданности и борьбы. Все, чего удалось добиться со времен Гражданской войны и движения за гражданские права, напоминает нам о том, как много еще предстоит сделать, но вместе с тем подтверждает правоту президента Обамы, верившего, что американцы «способны постоянно обновляться в погоне за нашей величайшей мечтой»{19}, подтверждает и веру Просвещения в то, что Джордж Вашингтон назвал великим «опытом, вверенным рукам американского народа»{20}.

Но рядом с оптимистическим представлением об американском народе, способном сделаться «градом на холме», в истории США присутствует и темная иррациональная тема, которая теперь начала выходить на первый план, и так активно, что разум даже не отодвигается в сторону, а выбрасывается в окно вместе с фактами, аргументированным спором и продуманной политикой. Нападению подвергается наука и любое экспертное знание, будь то в области международной политики, национальной безопасности, экономики или образования.

Филип Рот[7] именовал этот контрнарратив «туземным американским берсеркером»{21}, а историк Ричард Хофштадтер предложил ставший знаменитым термин «параноидальный стиль»: это мироощущение, «подогреваемое гиперболами, подозрительностью и фантазиями о заговорах», сосредоточенное на мерещащихся повсюду угрозах «нации, культуре, привычному образу жизни»{22}. Эссе Хофштадтера было написано в 1964 году под впечатлением от избирательной кампании Барри Голдуотера, а книга «Антиинтеллектуализм в американской жизни» (1963) стала ответом на развязанную сенатором Джозефом Маккарти охоту на ведьм и реакцией на политический и социальный регресс 1950-х годов.

Голдуотер проиграл гонку за президентское кресло, а маккартизм выдохся в тот момент, когда адвокат Джозеф Уэлч, действовавший от имени американской армии, нашел в себе мужество дать отпор сенатору. «Неужели вы забыли всякое приличие, сэр? – спросил Уэлч. – Неужели у вас совсем не осталось пристойности?»{23}

Чудовищный Маккарти, рассыпавший по всему Вашингтону обвинения в нелояльности («Госдепартамент – гнездо коммунистов и их прихвостней»{24}, – предупреждал он президента Трумэна в 1950 году), в 1954 году подвергся порицанию в сенате, а после запуска советского спутника в 1957 году антиинтеллектуализм начал сдавать позиции, уступив место гонке за освоение космоса и сосредоточенным усилиям по усовершенствованию государственных научных программ.

Хофштадтер отмечает, что параноидальному стилю присущи «приливы и отливы»{25}. Например, антикатолическая и антииммигрантская партия «незнаек» достигла пика влияния в 1855 году, когда 43 члена конгресса открыто признавались в приверженности к ней{26}. Ее влияние начало убывать уже на следующий год, партия распалась на фракции, но присущая ей нетерпимость проникла, словно вирус, в политическую систему страны и ждала своего часа.

По мнению Хофштадтера, его правых современников мобилизовали обида и ощущение утраты. «У них отняли их Америку», – писал он, и потому они чувствуют, что «лишены доступа к политическим компромиссам и принятию решений»{27}.

Что же касается Америки в новом тысячелетии (а также значительной части Западной Европы), тут накопились обиды, усугубляемые демографическими сдвигами и изменениями в социальном укладе и нравах. Из-за этих изменений часть представителей белого трудового класса ощущает себя маргиналами: разница в уровне доходов стала расти еще быстрее после финансового кризиса 2008 года, а глобализация и новые технологии уничтожают рабочие места в сфере производства и наполняют повседневную жизнь новыми неожиданностями и страхами.

Трамп и выступающие против иммиграции националистические лидеры правого крыла в Европе – например, Марин Ле Пен во Франции, Герт Вилдерс в Нидерландах и Маттео Сальвини в Италии – раздувают эти чувства страха, гнева и обделенности и вместо поиска выхода подсовывают козлов отпущения{28}. Тем временем либералы и консерваторы, озабоченные подъемом нативизма и укреплением предрассудков в политике, предостерегают о растущей угрозе демократическим институтам. Стихотворение Йейтса «Второе пришествие», написанное в 1919 году, посреди оставленной Первой мировой войной разрухи, привлекло необычайное внимание в 2016-м: в первое полугодие 2016 года его цитировали в новостных статьях{29} чаще, чем за последние три десятилетия. У комментаторов любой политической ориентации вертелись на языке знаменитые строки: «Что было цельным, рушится на части, / На мир напало сущее безвластье»{30}, [8].

Борьба против истины и разума, достигшая в США кульминации в первый год президентства Трампа, давно уже вызревала на правом краю, даже на правой обочине политического спектра. Ненавистники Клинтон, сочинявшие в 1990-е годы безумные обвинения в связи со смертью Винса Фостера[9], параноики из «Движения чаепития», утверждавшие, будто контроль климата означает, что каждому американцу предпишут, какую температуру выставлять в доме и какого цвета автомобиль покупать{31}, объединились в кампании 2016 года с блогерами Breitbart и троллями альт-райтов. А после того, как Трамп сделался кандидатом от республиканцев, а там и президентом, экстремистские взгляды его наиболее радикальных приверженцев, их расовая и религиозная нетерпимость, презрение к существующей форме правления и склонность подхватывать искаженную информацию и верить в заговоры сделались мейнстримом.

Согласно опросу, проведенному в 2017 году The Washington Post, 47 процентов республиканцев ошибочно верят, будто Трамп получил большинство голосов избирателей, 68 процентов считают, что в 2016 году голосовали миллионы нелегальных иммигрантов, и более половины республиканцев согласны отсрочить президентские выборы-2020 до тех пор, пока не будет решена проблема с незаконным голосованием неграждан{32}. Другое исследование, осуществленное политологами из Чикагского университета, показало, что 25 процентов американцев убеждены, будто кризис 2008 года был организован тайным сговором небольшой группы банкиров; 19 процентов считают американское правительство причастным к теракту 11 сентября, а 11 процентов приняло на веру теорию, которую изобрели и подсунули им сами исследователи: дескать, энергосберегающие лампы внедряются властями, потому что от их облучения люди становятся пассивными и ими легче манипулировать{33}.

Трамп, начавший политическую карьеру с активной поддержки бессовестной лжи о месте рождения Обамы, одобрительно отзывавшийся о шоумене-конспирологе Алексе Джонсе{34}, сформировал правительство, которое в первый же год работы ушло от всех принципов Просвещения, отвергло ценности рационального разума, терпимости и эмпирического опыта как в стратегии, так и в образе действий и принялось подражать импульсивному и хаотичному стилю своего главнокомандующего, опираясь не на знания, а на интуицию, капризы и заведомые (зачастую превратные) представления о том, как устроен мир.

После переезда в Белый дом Трамп не сделал и попытки преодолеть свое невежество в области внутренней и внешней политики. Прежний его главный стратег Стивен Бэннон говорил, что Трамп читает лишь то, «что подтверждает его мнение»{35}, и президент поныне твердо намерен отрицать, преуменьшать или приглушать все данные разведки о вмешательстве России в выборы-2016. Поскольку эта тема провоцирует начальственный гнев и может сорвать встречу президента с главами спецслужб, то, как сообщили The Washington Post чиновники, они обычно включают подобный материал только в письменную версию ежедневных докладов президенту, которые он, как известно, читает чрезвычайно редко, а то и вовсе никогда{36}.

По-видимому, президент предпочитает черпать информацию из Fox News, особенно из лизоблюдского утреннего шоу Fox & Friends и из источников вроде Breitbart News и National Enquirer{37}. По слухам, он проводит перед телевизором по 8 часов в день{38} – поневоле вспомнишь садовника Шанса из романа Ежи Косинского, который всю жизнь не отрывался от телевизора и вдруг сделался знаменитостью и многообещающим политиком. Vice News также сообщали, что дважды в день Трампу вручают папку с лестными для него вырезками и скринсейверами, в том числе с «комплиментами в Twitter, расшифровками льстивых телеинтервью, хвалебных новостных статьей, а порой туда же попадают просто удачные телекадры, на которых Трамп выглядит особенно властным»{39}.

Такого рода абсурдные детали не столько смешат, сколько нервируют, потому что речь идет не о сюжете из «Сумеречной зоны», не о фантазере, поселившемся в большом белом доме посреди Вашингтона, округ Колумбия: окружение Трампа не сдерживает его предрасположенность к хаосу, напротив, хаосом заражена уже вся его администрация. Принимая ответственные политические решения, Трамп заявляет: «Я один здесь что-то значу»{40}, и в силу своего презрения к институциональному знанию он зачастую пренебрегает советом министров и спецслужб, если вообще включает их в совещательный процесс.

Порочный круг: те сбои в управлении страной, которые порождаются подобными привычками президента, лишь укрепляют присущее его сторонникам недоверие к Вашингтону (недоверие, которое и побудило их голосовать за Трампа), это недоверие превращается в самосбывающееся пророчество – и когда пророчество сбывается, возрастает всеобщее разочарование и нежелание иметь дело с политикой. Все большее число избирателей натыкается на непреодолимый разрыв между собственными взглядами и государственной политикой. Разумный подход, например, обязательная проверка покупателя перед продажей оружия, который поддерживают девять американцев из десяти, отвергается конгрессом, поскольку там слишком многие получают пожертвования от производителей оружия{41}. 87 процентов американцев, согласно проведенному в 2018 году опросу, готовы позволить «мечтателям» остаться в Штатах{42}, и все равно программа DACA[10] используется в политическом пинг-понге. 83 процента американцев (и 75 процентов республиканцев) выступают за сетевой нейтралитет{43}, но Федеральная комиссия по вопросам связи голосует против него.

Упадок рационального дискурса, снижение роли здравого смысла и основанной на фактах политики начались, разумеется, не с Дональда Трампа. Скорее он воплощает кульминацию тех трендов, что были диагностированы в пророческих книгах Эла Гора, Фархада Манжу[11] и Сьюзен Джекоби[12], {44}, опубликованных почти за десять лет до того, как Трамп расположился в доме по адресу: Пенсильвания авеню, 1600. Среди причин упадка Джекоби в «Эпохе неразумия в Америке» называет «наркотик инфонтейнмента»{45}, то есть смешения информирования с развлечением, укрепляющийся религиозный фундаментализм, «расхожее отождествление интеллектуала с либералом, который якобы не приемлет традиционные американские ценности», и систему образования, которая «не справляется с задачей преподавать помимо базовых навыков еще и логику, лежащую в основе этих навыков»{46}.

Что касается Гора, в «Атаке на разум» он разбирает проблемы представительной демократии в США (низкий уровень явки избирателей, плохо информированный электорат, избыточную роль денег и медийных манипуляций) и «упорную, закоренелую приверженность лжи как основе политики, даже когда огромная и очевидная масса свидетельств разоблачает ее бессмысленность»{47}.

В первую очередь Гор имел в виду катастрофическое решение администрации Буша о вторжении в Ирак и циническое рекламирование этой войны обществу, искажение «политических реалий Америки страхом перед «иракской угрозой», который совершенно не соответствовал подлинным масштабам проблемы»{48}: Ирак не был причастен к теракту 11 сентября и вопреки опасениям ястребов из администрации не располагал оружием массового поражения, которым запугивали американцев.

Иракская война останется примером катастрофы, которая почти неизбежна, если масштабные решения, отражающиеся на всем мире, принимаются не путем рационального политического процесса, когда информация обдуманно взвешена и проведен экспертный анализ, а из идеологических убеждений, причем данные разведки фильтруются таким образом, чтобы они совпали с уже закрепившейся идеей-фикс{49}.

С самого начала ястребы в администрации, в том числе вице-президент Дик Чейни и министр обороны Дональд Рамсфельд, требовали «активных» разведданных, то есть повода для объявления войны. Министерство обороны даже создало нечто вроде теневого департамента («кабинет спецпланов»): его задача, по словам цитируемого Сеймуром Хершем в The New Yorker советника Пентагона, заключалась в том, чтобы найти доказательства того, в чем Рамсфельд и его заместитель Пол Вулфовиц были заведомо убеждены, – связи Саддама Хуссейна с «Аль-Каидой» и наличия у Ирака большого арсенала биологического, а возможно, и ядерного оружия.

При планировании наземной операции не принимались во внимание предостережения экспертов, в том числе начальника штаба сухопутных войск Эрика Шинсеки, который доказывал, что для умиротворения Ирака после войны понадобятся «сотни тысяч солдат»{50}. Его рапорт положили под сукно, как и доклады Корпорации «Рэнд» и Военного колледжа, также предупреждавшие о том, что для безопасности и восстановления Ирака после войны понадобится долговременное пребывание в этой стране крупных американских гарнизонов.

К этим выводам специалистов не прислушались (с катастрофическими для нападающей стороны последствиями), потому что они противоречили оптимистическому самовнушению администрации, сулившей, что иракский народ примет американские войска с распростертыми объятиями как освободителей и сопротивление будет минимальным. Один из сторонников Рамсфельда сравнивал предстоящее вторжение с прогулкой{51}.

В итоге в Ирак было направлено слишком мало подразделений, недостаточно для восстановления законности и порядка; подготовленный Госдепартаментом проект «Будущее Ирака» был заблокирован из-за разногласий с Пентагоном, на ходу принимались решения распустить иракскую армию и отстранить от политической жизни всех заметных членов партии «Баас». И все эти катастрофические ошибки, которых вполне можно было избежать, привели к той малоудачной форме американской оккупации, которую солдат, приписанный к силам Временного коалиционного правительства, достопамятно охарактеризовал так: «Наклеили перья и надеялись получить утку»{52}. В итоге Иракская война окажется одной из величайших трагедий начинающегося столетия: она взорвала геополитическую ситуацию в регионе, породила ИГИЛ[13] и целую цепочку несчастий для иракского народа, для региона и всего мира – конца этому до сих пор не видать.

Хотя во время избирательной кампании-2016 Трамп постоянно критиковал решение о вторжении в Ирак{53}, его администрация ничего не извлекла из ошибок, допущенных администрацией Буша во время этой ненужной трагической войны. Напротив, она проявила еще большую склонность к перепроектированию политических решений и еще большее нежелание прислушиваться к экспертам.

Так, в Госдепартаменте была проведена чистка в соответствии с обещанием Стива Бэннона[14] бороться за «уничтожение административного государства»{54} (и из-за паранойи Белого дома насчет профессионалов «глубинного государства»). Зять президента, Джаред Кушнер, тридцатишестилетний риелтор без опыта чиновничьей работы, получил карт-бланш по Ближнему Востоку, а сокращенный Госдепартамент все чаще оказывается вовсе не у дел. Многие важные должности оставались на исходе первого года правления Трампа вакантными – отчасти из-за сокращения круга обязанностей этого государственного органа, отчасти потому, что администрация не желала назначать на ключевые посты дипломатов, сдержанно относящихся к политике президента (как было в случае назначения посла в Южную Корею{55}), и отчасти потому, что специалисты по международной политике начинают покидать орган, который при новой власти перестал ценить таланты, политические знания и опыт, приобретенный в дальних краях. В сочетании с курсом Трампа на разрыв давних союзов и торговых соглашений и компрометацию демократических идеалов пренебрежительное отношение к международной политике привело к тому, что уровень доверия к США в мире в 2017 году, по данным Gallup, достиг нового антирекорда в 30 %{56} (ниже, чем у Китая, и лишь незначительно выше, чем у России).

В некоторых аспектах нынешнее презрение Белого дома к опыту и экспертному знанию отражает более широкие тенденции американского общества. В книге «Культ дилетанта» (2007) предприниматель из Кремниевой долины Эндрю Кин предостерегал о том, что Интернет не только неслыханно демократизирует распространение информации, но и подменяет подлинное знание «мудростью толп»{57}, опасно размывая границы между фактом и мнением, аргументами, основанными на информации, и неистовым вымыслом.

Десятилетием позже исследователь Том Николс в книге «Смерть экспертного знания» писал, что злонамеренную враждебность к установленному и доказанному знанию проявляют как правые, так и левые. «Все мнения по любому вопросу одинаково хороши»{58}, – с пеной у рта твердят очень многие. Невежество сделалось модным.

«Если граждане не утруждают себя приобретением элементарных сведений по тем вопросам, которые напрямую затрагивают их жизнь, – писал Николс, – они волей-неволей отказываются и от своего слова в этих важных вопросах, а когда избиратели теряют контроль над принципиальными решениями, возникает риск захвата власти невежественными демагогами или более тихого и постепенного сползания демократических институций в авторитарную технократию»{59}.

Вся администрация Белого дома при Трампе явно отдает предпочтение лояльности и идеологической выдержанности в ущерб знаниям. Неквалифицированные судьи и главы спецслужб получают назначение благодаря покровителям, политическим связям или именно затем, чтобы убрать с дороги те институты, которые препятствуют масштабным планам Трампа по выходу из международных договоров, регулирующих использование ископаемых углеродов{60}, – нет ничего, в чем были бы более заинтересованы нефтяные и газовые компании и богатые корпорации, спонсирующие его кампанию. Рик Перри, прославившийся во всеуслышание высказанным желанием распустить Министерство энергетики{61}, теперь сделался его главой и занимается сокращением программ по использованию возобновляемых ресурсов, а Агентство по охране окружающей среды возглавил тот самый Скотт Прюит, который неоднократно судился с этим агентством{62}, – теперь он проворно принялся подрывать и отменять законодательство, направленное на защиту окружающей среды.

Народ – тот самый, который возражал против вводимых Славной Старой Партией налогов и тревожился, не отнимут ли у него медицинскую страховку, – не ставится ни во что, когда его позиция не совпадает с планами трамповской администрации или республиканцев в конгрессе. А когда профессионалы из конкретной области знания – экологии, фискальной политики, национальной безопасности – задают неудобные вопросы, их отодвигают в сторону, а порой обходятся с ними еще хуже. Вот, например, что случилось с Бюджетным управлением конгресса (этот орган был создан несколько десятилетий тому назад в качестве независимого, внепартийного эксперта, подсчитывающего расходы, сопряженные с осуществлением тех или иных законопроектов). Когда Управление сообщило, что предложенный республиканцами закон о здравоохранении оставит без страховки миллионы американцев, республиканцы перешли в атаку – не только против этого доклада, но против самого управления{63}. Назначенный Трампом руководитель Административно-бюджетного управления Белого дома Ник Малвэни поинтересовался, не «остались ли в прошлом» времена, когда в Бюджетном управлении конгресса имелась надобность, а другие республиканцы предложили сократить бюджет этого ведомства и из 235 сотрудников оставить всего 89.

В целом нормальный механизм принятия политических решений, нормальный процесс сбора и анализа данных постоянно обходятся администрацией Трампа, которая почти что автоматически нарушает такого рода нормы. Многие меры представляют собой иррациональный итог своего рода «обратного проектирования»: сначала определяется, какой результат угоден Белому дому или конгрессу, а затем уже под него подбираются обоснования или реклама. Такой подход прямо противоположен научному, требующему систематического сбора данных и дальнейшей их оценки для формирования и тестирования гипотезы – этот метод вызывает у администрации явное презрение, судя по тому, что аналитики Центра по контролю и профилактике заболеваний уже получили приказ избегать выражений «научно обоснованный» и «основанный на данных»{64}. Уместно вспомнить, что в антиутопии Оруэлла «1984» отсутствует слово «наука», поскольку «эмпирический метод мышления, на котором основаны все научные достижения прошлого»{65} отражает объективную реальность и тем самым подрывает монопольное право Большого Брата определять, что есть истина.

Объявив о намерении выйти из Парижского соглашения по климату (теперь, когда его подписала и Сирия, Соединенные Штаты остаются в гордом одиночестве, не вступая во всемирный договор){66}, администрация Трампа выразила также намерение отказаться от Плана по чистой энергии президента Обамы и отменить запрет на шельфовое бурение{67}. Ученые были отстранены от участия в консультационных советах при правительстве, планируется существенное сокращение исследовательских программ в области биомедицины, экологии, инженерных наук и анализа данных{68}. Один только пример: Агентству по охране окружающей среды Белый дом намерен урезать годовой бюджет на $2,5 миллиарда, то есть более чем на 23 процента{69}.

В апреле 2017 года Марш за науку, проведенный в Вашингтоне в знак протеста против развязанной администрацией Трампа борьбы с наукой, перерос в четыреста с лишним маршей в более чем тридцати пяти странах: участники демонстраций выражали солидарность с коллегами в США и вместе с тем озабоченность статусом науки и рационального знания в собственных странах{70}. Принятые правительством США решения по глобальным проблемам, в том числе о выходе из соглашения по климату, произвели эффект домино по всему миру, отразившись на совместных предприятиях и научном сотрудничестве, на общих усилиях в поисках политического выхода из грозящих нашей планете кризисов.

Британские ученые озабочены тем, как Брекзит скажется на университетах и исследовательских центрах Великобритании и сохранят ли британские студенты возможность учиться в Европе{71}. Повсюду, от Австралии до Германии и до Мексики, ученые встревожены распространяющимся трендом обесценивать науку, факты и независимую экспертизу. Врачи Латинской Америки и Африки удручены фейковыми новостями о вирусах Зика и Эбола: СМИ распространяют дезинформацию и страх.

Майк Макферрин, студент-гляциолог из Кангерлуссуака (в этом гренландском городе проживает пятьсот человек), сообщил журналу Science, что у местных жителей есть вполне конкретные причины волноваться по поводу глобального потепления, ведь подтаявший ледник только что снес местный мост. «Тех, кто громит науку, я бы сравнил с людьми, которые мчатся по шоссе, не включая фары, – сказал он. – Едем мы быстро, и многие не желают видеть, что впереди. Но мы, ученые, и есть фары»{72}.

Одно из самых пугающих свидетельств о том, как быстро «власть разума» – вера в науку, гуманизм, свободу и прогресс – сменяется ее полной противоположностью, «террором и массовыми эмоциями», оставил миру австрийский писатель Стефан Цвейг в своих мемуарах «Мир вчерашнего дня»{73} (1942). Цвейг стал очевидцем двух мировых катастроф: Первой мировой войны и, после краткой передышки, восхождения Гитлера к власти и сползания мира во Вторую мировую войну. Цвейг писал свои мемуары, желая, чтобы в памяти будущих поколений – и, как он надеялся, в предостережение им – осталась эта повесть о двукратном самоубийстве Европы, о чудовищном «поражении разума» и «триумфе варварства».

Цвейг писал о своем детстве и юности, которые прошли в ту эпоху и в той части мира, где чудеса науки, победа над болезнями, возможность «человеческому слову за мгновение облететь земной шар», казалось, сулили неизбежное торжество прогресса, и даже такие жестокие проблемы, как бедность, «уже не казались непреодолимыми».

По воспоминаниям Цвейга, поколение его отца воспитывалось в оптимизме (не напомнит ли это некоторым читателям о надеждах, охвативших Западный мир после падения Берлинской стены?): «Они искренне полагали, что границы и разногласия между нациями и вероисповеданиями постепенно сотрутся во всеобщем человеколюбии, а стало быть, всему человечеству суждены мир и безопасность – эти высшие блага»{74}.

В юности Цвейг с друзьями долгие часы просиживал в кофейнях, обсуждая искусство и личные вопросы: «Первооткрытие именно последнего, самого нового, самого экстравагантного, необычного… было нашей страстью»{75}. И при этом высший и средний класс наслаждались ощущением полной надежности жизни: «Дом страховался от огня и ограбления, поле – от града и дождя, тело – от несчастных случаев и болезней».

Угрозу, которую представлял собой Гитлер, мало кто распознал сразу. «Те немногие писатели, кто действительно дал себе труд прочитать книгу Гитлера, иронизировали – вместо того чтобы проанализировать его программу – над витиеватостью его бумажной прозы»{76}, – пишет Цвейг. Газеты заверяли читателей, что нацистское движение вот-вот рухнет. А потом возникла новая успокоительная мысль: став канцлером, Гитлер, конечно же, «расстанется с вульгарными приемами антисемитского подстрекателя».

Грозные предзнаменования следовали одно за другим. В австрийские города у германской границы проникали группы немецкой молодежи, «они вербовали, грозили тем, кто не признавал себя их сторонником, что они за это поплатятся». И в итоге «все расселины и трещины между нациями и классами, которые с трудом замазывало время компромиссов, разверзлись и стали пропастями и безднами»{77}.

И все же «нацизм в своей бессовестной технике обмана остерегался обнаружить всю крайность своих целей, прежде чем мир попривыкнет. Они осторожно опробовали свой метод: всегда лишь одна доза, а после нее – небольшая пауза. Всего лишь одна-единственная пилюля, а затем какое-то время выжидания, не окажется ли она слишком сильной, выдержит ли совесть мира и эту дозу»{78}.

Никто не хотел расставаться с обычной жизнью, с привычками и повседневной рутиной, и люди не готовы были поверить в то, что их свободы будут у них так быстро отняты. Как может новый правитель Германии «прибегнуть к насилию в государстве, основанном на законности, где большинство в парламенте было против него и каждый гражданин государства считал свои свободу и равноправие обеспеченными торжественно принятой Конституцией»?{79} Это безумие в двадцатом веке не может затянуться, говорили они.

2. Новые культурные войны

Смерть объективности «освобождает меня от обязанности быть правым». Теперь «требуется лишь быть занятным»{80}.

Стэнли Фиш

В пророческой статье 2005 года Дэвид Фостер Уоллес[15] рассуждал о том, что с появлением все большего числа новостных источников – печатных, телевизионных и онлайн – возник «калейдоскоп информационных возможностей». В качестве одного из парадоксов этого небывалого медийного ландшафта, породившего множество идеологических новостных каналов (включая немало правых, например, Fox News и The Rush Limbaugh Show), Уоллес отмечал укрепление «релятивизма именно такого сорта, который отвергают культурные консерваторы, то есть общедоступность и обесценивание знания, когда «истина» становится лишь вопросом точки зрения и политического интереса»{81}.

Эти слова написаны более чем за десять лет до президентских выборов-2016, и они до жути точно описывают культурный ландшафт при Трампе, когда истина все больше «в глазах смотрящего», факты легко перетасовываются и вообще они – социальный конструкт, мы словно бы перенеслись в перевернутый мир, где оказались выворочены наизнанку все прежние представления и отношения.

Республиканская партия, некогда оплот поборников холодной войны, и Трамп, пришедший к власти под лозунгом «закон и порядок», отмахиваются от угрозы, которую представляет собой российское вмешательство в американские выборы, а республиканские члены конгресса поговаривают о тайном заговоре в недрах ФБР и Министерства юстиции{82}. Подобно иным представителям контркультуры 1960-х годов, новые республиканцы отвергают рационализм и науку. В первом раунде культурных войн многие из «новых левых» отвергали идеалы Просвещения как атавизм прежнего патриархального и имперского мышления. Теперь на идеалы разума и прогресса набросились правые, увидев в них проявление либерального заговора, направленного на подрыв традиционных ценностей, или же подозрительную примету яйцеголового элитизма. Параноидальные страхи насчет правительства все более смещались от левых, которые винили военно-промышленный комплекс в развязывании Вьетнамской войны, к правым: тролли альт-райтов и республиканские члены конгресса теперь дружно винят так называемое «глубинное государство» в злоумышлении против президента.

Сторонники Трампа во время избирательной кампании подавали себя как мятежную, даже революционную силу, которая сражается за вытесненных на обочину избирателей. Язык этой кампании до странности напоминал риторику радикалов шестидесятых годов: «Мы постараемся испортить игру стакнувшимся богачам, крупным корпорациям и владельцам СМИ», – заявил на одном из своих выступлений Трамп{83}. А в другом выступлении он призывал полностью обновить «коррумпированный и непригодный политический истеблишмент»{84}.

Еще удивительнее, как правые популисты присваивают аргументацию постмодернизма, воспринятое им философское опровержение объективности – на протяжении десятилетий эти школы идей ассоциировались с левыми и с теми академическими кругами, которые вызывают глубочайшее презрение у Трампа и его сотоварищей. Зачем обращать внимание на эти зачастую довольно сложные высказывания ученых? Можно с уверенностью утверждать, что Трамп никогда не заглядывал в труды Дерриды, Бодрийяра или Лиотара, и едва ли вина за распространившийся в стране нигилизм лежит на постмодернистах. Тем не менее какая-то упрощенная версия их идей проникла, видимо, в популярную культуру и была подхвачена заступниками президента, которые с помощью релятивистских аргументов оправдывают его ложь; была подхвачена также деятелями правого крыла, которые ставят под вопрос эволюцию, отрицают реальность климатических изменений или распространяют альтернативные факты. Даже Майк Чернович, известный конспиролог и тролль альт-райтов, прибег к постмодернизму в интервью 2016 года для The New Yorker: «Послушайте, я познакомился в университете с теориями постмодернистов. Если все – нарратив, то нам нужны альтернативы на замену господствующего нарратива, – заявил он и добавил: – А по мне и не скажешь, что я читал Лакана, верно?»{85}

С 1960-х годов обвально падала вера в институты и официальные нарративы. Отчасти скептицизм представлял собой необходимую поправку, рациональную реакцию на катастрофы Вьетнама и Ирака, на Уотергейт и финансовый кризис 2008 года, на культурные предрассудки, издавна заражавшие все, от преподавания истории в начальной школе до несправедливостей судебной системы. Но произошедшая благодаря Интернету демократизация информации принесла не только захватывающие дух инновации и возможности для предпринимательства, но и целый каскад дезинформации и релятивизма, вплоть до нынешней эпидемии фейковых новостей.

Ключевую роль в обрушении официальных нарративов в академическом мире сыграла совокупность идей весьма широко понимаемого постмодернизма, который был занесен в американские университеты во второй половине ХХ века через посредство таких французских мыслителей, как Фуко и Деррида (а они, в свою очередь, в долгу перед немецкими философами Хайдеггером и Ницше). В литературе, кино, архитектуре, музыке и живописи концепции постмодернизма (подрыв нарративных традиций, уничтожение границ между жанрами, между поп-культурой и высоким искусством) несли свободу, а порой и преображение и породили в итоге широкий спектр новаторских произведений таких художников, как Томас Пинчон, Дэвид Боуи, братья Коэн, Квентин Тарантино, Дэвид Линч, Пол Томас Андерсон и Фрэнк Гери. Однако стоило применить постмодернистские теории к социальным наукам и к истории, и всевозможные философские выводы, как желанные, так и непредусмотренные, рикошетом разнеслись по нашей культуре.

Существует множество различных изводов постмодернизма и множество различных истолкований, но в самом широком смысле постмодернистский дискурс отрицает объективную реальность, существующую независимо от человеческого восприятия, и утверждает, что знание проходит через искажающие фильтры класса, расы, гендера и иных переменных. Отвергая возможность объективной реальности и подставляя вместо истины понятие точки зрения и перспективы, постмодернизм сакрализует принцип субъективности. Язык также считается ненадежным и неустойчивым (между сказанным и подразумеваемым непреодолимый разрыв), и даже отвергается сама мысль, что люди могут действовать как полностью рациональные и автономные существа, ибо каждый из нас, сознает он это или нет, сформирован конкретной эпохой и культурой.

Долой надежды на консенсус. Долой представление об истории как о линейном нарративе. Долой большие универсальные или же трансцендентные метанарративы. Просвещение, к примеру, сбрасывается многими левыми постмодернистами со счетов как евроцентричное или же доминантное прочтение истории, увековечивающее колонизаторские или капиталистические представления о разуме и прогрессе. Отбрасывается и христианский нарратив искупления, и марксистский путь к коммунистической утопии. Для некоторых постмодернистов, по наблюдениям писателя Кристофера Батлера, уже и аргументы ученых – «всего лишь квазинарративы, состязающиеся со всеми другими за внимание публики. Они не могут претендовать на идеальное или надежное совпадение с реальностью. Просто еще одна форма вымысла»{86}.

Миграция постмодернистских концепций из академического мира в политический мейнстрим – еще одно свидетельство того, как сильно и неожиданно мутировали культурные войны (так именовались громогласные споры 1980–1990-х годов о расовых, религиозных и гендерных вопросах и наполнении школьной программы). Теракт 11 сентября и финансовый кризис 2008 года, как считали, вывели эти споры из поля внимания, и во второй президентский срок Барака Обамы появилась надежда, что культурные войны или хотя бы их наиболее вредоносная форма пойдут на спад. Законодательство по здравоохранению, Парижское соглашение по климату, стабилизация экономики после краха 2008 года, однополые браки, попытки исправить изъяны уголовного суда – хотя требовалось еще множество существенных реформ, значительная часть американцев уверовала, что страна хотя бы ступила на прогрессивный путь.

В книге «Война за душу народа» (2015) историк Эндрю Хартман пишет, что традиционалисты, «сопротивлявшиеся назревшим в шестидесятые переменам в культуре» и «идентифицировавшие себя с нормативным американизмом 1950-х», видимо, проиграли культурные войны 1980–1990-х годов. К началу XXI века, писал Хартман, «растущее большинство американцев приняло, и даже с радостью, то, что в этот момент казалось новым образом нации. В свете этого нового понимания культурные войны конца ХХ века рассматривались как период адаптации: в борьбе и страданиях рождалась новая культура. Эти войны вынудили американцев, даже консервативных, признать происходящие в жизни страны перемены. И хотя признание часто принимало форму недовольства, недовольство становилось первым шагом к смирению, а то и полному принятию»{87}.

Этот оптимистический прогноз, как выяснилось, был чрезвычайно преждевременным, примерно как эссе Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» (1989), в котором утверждалось, что обрушение советского коммунизма означает торжество либеральной демократии и ей суждено сделаться «окончательной формой правления»{88}. Отчет Freedom House[16] завершается выводом: «На фоне заметного усиления популистских и националистических сил внутри демократических стран 2016 год – уже одиннадцатый подряд год повсеместного упадка свободы»{89}. А в 2017 году Фукуяма выразил озабоченность «постепенной эрозией институтов» и демократических норм при президенте Трампе: по его словам, четверть века назад он «не имел ни представления, ни теории о том, как может произойти регресс демократии», но теперь он с очевидностью понимает, что такой регресс «вполне возможен»{90}.

Что же касается культурных войн, вскоре они вспыхнули с удвоенной силой. Крайние сегменты республиканского электората – Партия чаепития, обличители «Обамы-неуроженца», правое крыло евангеликов, белые националисты – мобилизовались против политики президента Обамы. Трамп, сначала в роли кандидата, а потом в роли президента, подливал бензина в эти социальные и политические костры{91}, тем самым наращивая число собственных приверженцев и одновременно отвлекая внимание от своих политических промахов и всевозможных скандалов. Он использовал раскол американского общества, апеллировал к страхам белых представителей рабочего класса перед слишком быстрыми переменами и предоставил им собственноручно отобранных козлов искупления – иммигрантов, афроамериканцев, женщин, мусульман, – пусть отведут душу. И не случайно российские тролли, помогавшие Трампу победить и усердствовавшие главным образом ради того, чтобы подорвать веру в демократические институты США, с помощью фейковых аккаунтов в соцсетях старались максимально усилить раздоры между американцами. Например, выяснилось, что российские тролли создали в Facebook аккаунт Heart of Texas и с него в мае 2016 года готовили акцию протеста «Остановить исламизацию Техаса», а с другого, столь же фейкового, аккаунта «Объединенных мусульман Америки» готовили контракцию в том же месте и в то же время{92}.

Среди самых яростных критиков проводимой Трампом политики страха и разделения оказались и консерваторы – Стив Шмидт, Николь Уоллес, Джо Скарборо, Дженнифер Рубин, Макс Бут, Дэвид Фрум, Билл Кристол, Майкл Герсон и сенаторы-республиканцы Джон Маккейн и Джефф Флейк. Но в целом Славная Старая партия сплотилась вокруг Трампа и принялась находить оправдания его лжи, пренебрежению к экспертным знаниям, презрению к тем самым идеалам, на которых была основана Америка. Для таких сторонников партия оказалась превыше всего – морали, национальной безопасности, ответственного налогообложения, здравого смысла и элементарных приличий. Когда появились слухи о предполагаемом адюльтере Трампа с порнозвездой Сторми Дэниэлс, на выручку пришли евангелики[17]: Джерри Фалуэлл[18] отмахнулся от этой истории – «все это давнее прошлое»{93}, – а Тони Перкинс, президент Аналитического центра семьи (Family Research Council), заявил, что он сам и члены его группы готовы дать положительную характеристику личному поведению Трампа{94}.

Удивительный поворот сюжета, если вспомнить позицию консерваторов в пору первых культурных войн 1980–1990-х годов. Тогда консерваторы выступали поборниками традиции, экспертного знания и господства закона и противостояли тому, что они считали упадком рационального знания и утратой западных ценностей. В книге «Закат американского разума» (The Closing of the American Mind, 1987) политический философ Аллан Блум восстает против релятивизма и осуждает университетские протесты 1960-х годов, когда, по его словам, «преданность поставили превыше науки и страсть превыше разума»{95}. Исследовательница Гертруда Химмельфарб также предостерегала о политизации исторических монографий и преподавания истории у нового поколения постмодернистов: рассматривая прошлое сквозь линзы гендера, расы и т. д., постмодернисты, по ее мнению, утверждали не только равноправие всех истин, но и что «все притязания на истину тщетны и, более того, пагубны»{96}.

Некоторые критики несправедливо сваливают плюралистические призывы мультикультурализма в одну кучу с аргументами радикальных постмодернистов, осмеивающих саму надежду преподавать или писать историю честно. Однако мультикультурализм предлагает необходимый антидот традиционной американской исключительности и западному доминированию, открывая тесные врата истории для женщин, афроамериканцев, коренного населения Америки, иммигрантов и для представителей иных прежде остававшихся маргинальными групп и точек зрения. Мультикультурализм обнажает неполноту значительной части традиционной историографии, как убедительно доказывают Джойс Эпплби, Линн Хант и Маргарет Джейкоб в проницательной и преисполненной здравого смысла книге «Рассказать правду об истории», – так появляется возможность более инклюзивной, включающей многие голоса позиции. Но авторы этой книги предостерегали также от крайностей: борьба с традиционной историографией могла породить и опасное редукционистское заблуждение, будто «всякое знание о прошлом – лишь идеологический конструкт, обслуживающий конкретные интересы, а потому история – набор мифов, утверждающих или подкрепляющих групповые идентичности»{97}.

Наука тоже оказалась под огнем радикальных постмодернистов, которые заявили, что и научные теории окрашены социально: на формулировках отражается личность человека, выдвигающего теорию, и ценности культуры, в которых эти теории складываются, а значит, и наука не может претендовать на нейтральность или на владение универсальными истинами.

«Постмодернистский подход идеально совпал с тем неоднозначным отношением к науке, что сложилось в пору холодной войны в связи с развитием атомного оружия», – пишет Шон Отто[19] в «Войне против науки»{98}. Среди склоняющихся к левым профессоров и доцентов гуманитарных факультетов, поясняет он, «наука стала восприниматься как сфера деятельности «ястребов», большого бизнеса и правого крыла властных структур. С ней ассоциировались загрязнение окружающей среды, алчность, пренебрежение интересами людей, механистичность, сексизм, расизм, империализм, гомофобия, угнетение и нетерпимость. Наука – это бессердечная идеология, равнодушная к духовному, холистическому благополучию наших душ и тел и нашей матери-Земли».

Утверждение, будто культура и бэкграунд исследователя могут повлиять на верифицируемые факты, само по себе нелепо. «Содержание углекислого газа в атмосфере останется одинаковым, замеряет ли его женщина родом из Сомали или мужчина-аргентинец»{99}, – иронизирует Отто. Но такого рода постмодернистские суждения приуготовили путь современным антипрививочникам и отрицателям глобального потепления, которым не указ и единодушное мнение подавляющего большинства ученых.

Как и во многих других вопросах, Оруэлл и тут оказался пророком, за много десятилетий предугадав такого рода опасность. В эссе 1943 года он писал: «Особая мета нашей эпохи – отказ от самой идеи, что возможна история, которая правдива. В прошлом врали с намерением или подсознательно, пропускали события через призму своих пристрастий или стремились установить истину, хорошо понимая, что при этом не обойтись без многочисленных ошибок, но, во всяком случае, верили, что есть «факты», которые более или менее возможно отыскать»{100}. И далее Оруэлл пишет: «Тоталитаризм уничтожает эту возможность согласия, основывающегося на том, что все люди принадлежат к одному и тому же биологическому виду. Нацистская доктрина особенно упорно отрицает существование этого вида единства. Скажем, нет просто науки. Есть «немецкая наука», «еврейская наука» и т. д. Когда истина до такой степени фрагментируется, вождь или правящая клика могут диктовать народу, во что верить: «Если Вождь заявляет, что такого-то события «никогда не было», значит, его не было».

Все, кто желает придать респектабельность давно дискредитированным теориям или же, как это делают отрицатели Холокоста, стереть из истории целые главы, охотно прибегают к основному доводу постмодернизма: любая истина истинна лишь отчасти. Деконструкция истории, по наблюдениям, высказанным Деборой Липштадт в книге «Отрицание Холокоста», обладает «потенциалом радикально менять способы передачи установленной истины от поколения к поколению»{101}. Складывается интеллектуальный климат, в котором «ни один факт, ни одно событие, ни один аспект истории не может иметь фиксированного смысла и содержания. Любая истина может быть перетолкована, любой факт – отброшен. Нет безусловной исторической реальности».

Постмодернизм не только отказался от любых метанарративов, но и разоблачил нестабильность самого языка. Один из отцов-основателей постмодернизма, Жак Деррида, который обрел статус великого учителя в американских университетах 1970–1980-х годов главным образом благодаря таким ученикам, как Пол де Ман и Хиллис Миллер, использовал термин «деконструкция» для описания определенного рода текстуального анализа, каковой, он настаивал, следовало применить не только к литературе, но и к истории, архитектуре, социологии и т. д.

Деконструктивизм считает любые тексты нестабильными и вместе с тем сложными, то есть не поддающимися редукции, причем читатели и наблюдатели постоянно вносят в них новые смыслы. Сосредоточив внимание на возможных противоречиях и двусмыслицах текста (и формулируя свои доводы умышленно запутанной претенциозной прозой), деконструктивизм проповедовал крайний релятивизм, выводы из которого оказываются нигилистическими: чему угодно может быть приписано какое угодно значение, намерение автора не принимается во внимание, им можно пренебречь; не существует очевидного или опирающегося на здравый смысл прочтения, поскольку значения любого текста неисчерпаемы. Словом, истины не существует.

Как пишет в проницательной книге «Знаки времени» Дэвид Леман[20], худшие опасения критиков деконструктивизма подтвердились в 1987 году, когда разразился скандал вокруг Поля де Мана и деконструктивистская аргументация была пущена в ход с целью обелить недопустимое{102}.

Де Ман, йельский профессор и одна из ярчайших звезд на небосклоне деконструктивизма, превратился в почти культовую фигуру в академических кругах. Ученики и коллеги описывали его как блистательного харизматичного и чарующего ученого, бежавшего из захваченной нацистами Европы – после того как, по его словам, он успел принять участие в бельгийском Сопротивлении{103}. Совсем иной образ возникает из написанной профессором Ивлин Бэриш биографии «Двойная жизнь Поля де Мана»: нераскаявшийся преступник, оппортунист, двоеженец и опасный для окружающих нарциссист, осужденный в Бельгии за растрату, мошенничество и подделку финансовых документов{104}.

Самые шокирующие сведения о де Мане всплыли через четыре года после его смерти, в 1987 году: молодой бельгийский исследователь обнаружил, по меньшей мере, сотню его статьей для пронацистской бельгийской газеты Le Soir, опубликованных в пору Второй мировой войны. Газета прокламировала яростный антисемитизм, в одной из передовиц заявлялось: «Мы твердо намерены воспретить расовое смешение с ними и освободиться духовно от их деморализующего влияния в царстве мысли, литературы и искусства»{105}.

В одной из самых возмутительных статей, помещенных в Le Soir, де Ман утверждает, что «еврейские писатели всегда оставались второсортными», а потому не сумели оказать «существенное влияние» на развитие современной европейской цивилизации. «Из этого с очевидностью следует, – пишет он, – что решение еврейской проблемы, то есть создание еврейской колонии, изолированной от Европы, не повлечет каких-либо негативных последствий для литературной жизни Запада. Он утратит всего-навсего несколько деятелей небольшой ценности и продолжит, как в былые времена, развиваться в соответствии с высшими законами эволюции»{106}.

Когда новости о коллаборационистских писаниях де Мана распространились по университетским кругам, некоторые коллеги стали задаваться вопросом, не повлияло ли постыдное, скрываемое прошлое на теорию деконструкции, в частности, не потому ли де Ман утверждал, что «обсуждение реального исторического существования писателей – пустая трата времени»{107}.

Но еще большую тревогу вызвали попытки заступников де Мана, в том числе Дерриды, применить принципы деконструкции к антисемитским статьям де Мана: якобы эти статьи составлены в таких выражениях, что на самом деле подрывают то, что на первый взгляд в них сказано, или же в его словах заложена такая двусмысленность, что никакой моральной ответственности за них быть не может{108}.

Один поклонник де Мана (его цитирует Леман) пытался доказать, что высказывания о еврейских авторах на самом деле – нераспознанная ирония, и утверждал, что «все разделы статьи, посвященные еврейскому вопросу, написаны со сдержанной насмешкой, которая, несомненно, направлена не на евреев, а на антисемитов». Проще говоря, этот поклонник предполагал, что де Ман подразумевал нечто, в точности противоположное тому, что содержалось в его статьях для Le Soir{109}.

Хотя деконструктивисты привержены насыщенной специфическим жаргоном прозе и извращенному, совершающему акробатические трюки синтаксису, многое в их терминологии – «неопределенность текстов», «альтернативные пути знания», «лингвистическая нестабильность» – ощущается как более утонченные версии выражений, к которым прибегают помощники Трампа, оправдывая его ложь, частую перемену мнений и нарушенные обещания. Например, представитель Трампа сообщил советнику японского премьер-министра Синдзо Абэ, что «не всякое публичное высказывание мистера Трампа следует понимать буквально»{110}, а бывший руководитель кампании Кори Левандовски считал, что основная проблема заключается в СМИ: «Ребята, вы принимали на веру все, что говорил Дональд Трамп. Американский народ соображает лучше»{111}.

3. «Я» и расцвет субъективности

Моя субъективность – она же целиком и полностью моя собственная.

Спайк Джонз[21], {112}

Параллельно с проникновением постмодернизма в академическую среду в семидесятые годы расцветает явление, которое Кристофер Лэш[22] назвал «культурой нарциссизма», а Том Вулф – и это лучше всего запомнилось – «Десятилетием имени меня»: поднимается приливная волна самоудовлетворения, созерцания пупа и потребности во внимании, причем эти два автора предполагали существенно разные источники этого явления.

Лэш считал нарциссизм защитной реакцией на социальные перемены и нестабильность: человек заботится лишь о себе в чуждом и опасном мире. В книге «Культура нарциссизма» (The Culture of Narcissism, 1979) Лэш доказывает, что циничная «этика самосохранения и психического выживания» уже овладела Америкой{113}. Причинами ее стали посттравматический синдром поражения во Вьетнаме, нарастающий пессимизм, культура массмедиа, сосредоточенная на знаменитостях, и центробежные силы, сводившие к нулю роль семьи в передаче традиции.

Человек, страдающий нарциссическим расстройством, – символ этой эпохи поглощенности самим собой, по словам Лэша, часто испытывает «неистовую ярость», «ощущение внутренней пустоты», а также ему присущи «фантазии всемогущества и глубокая вера в свое право эксплуатировать других людей». Этот пациент «хаотичен и зависит от своих импульсов», «жаждет восхищения, но презирает тех, кем он манипулирует, чтобы добиться восхищения», и склонен подчиняться «социальным нормам больше из страха наказания, чем из чувства вины»{114}.

Том Вулф, напротив, рассматривал этот всеобщий вопль семидесятых «Я… Я… Мне» как в целом более радостную и гедонистическую тенденцию, как проявление классового освобождения, обеспеченного послевоенным экономическим бумом, когда у среднего и у рабочего класса появились досуг и избыток дохода на развлечения, которые прежде были доступны лишь аристократам, – на «переосмысление, перепроектирование, возвышение и лакирование» собственного славного «я»{115}.

С экономикой в XXI веке все станет намного хуже, но описанная Вулфом и Лэшем поглощенность собой оказалась устойчивой чертой западной культуры от «Десятилетия имени меня» 1970-х до эры «селфи» Ким и Канье[23]. Соцсети также поспособствуют расцвету «прихорашивающегося я»{116}, как назвал это явление профессор Школы права Колумбийского университета Нью-Йорка Тим Ву, и нарастающей потребности «добиться внимания, предъявляя в качестве зрелища самого себя».

С усилением субъективности убывает объективная истина: мнение превознеслось над знанием, чувства над фактами – этот процесс и сопутствует приходу Трампа к власти, и способствовал ему.

Три примера. Номер 1. Трампа обвиняли в том, что он существенно преувеличил размеры своего состояния. В 2007 году Трампа под присягой в суде спросили, в какую сумму оценивается его бизнес. Ответ: в зависимости от обстоятельств. «Мое состояние подвержено флуктуациям, оно растет и убывает вместе с колебанием рынков и вместе с настроениями и чувствами, даже моими собственными». Он добавил, что размеры его состояния варьируются в зависимости от его «общего настроя в тот момент, когда задают этот вопрос»{117}.

Номер 2. На вопрос, обсуждал ли он с Владимиром Путиным российское вмешательство в выборы, Трамп ответил: «Я уверен: он чувствует, что он и Россия в выборы не вмешивались»{118}.

Номер 3. На общенациональном съезде республиканцев ведущая CNN Алисия Камерота попросила Ньюта Гингрича[24] разъяснить темную речь Трампа насчет иммиграции, закона и порядка, в которой он изобразил Америку только что не погибающей от засилья криминалитета, и бывший спикер палаты представителей резко парировал: «Мне знакома ваша позиция, нынче считается, будто либералы владеют полным набором статистических данных, что может быть с теоретической точки зрения и верно, но для людей это не так. Люди напуганы. Люди чувствуют, что правительство их подвело».

Камерота напомнила, что криминальная статистика не принадлежит либералам, ее предоставляет ФБР.

Последовал такой диалог:

Гингрич: Пусть, но то, что я говорю, тоже истина: люди так чувствуют.

Камерота: Они так чувствуют, но их ощущения не подкреплены фактами.

Гингрич: В качестве политического деятеля я буду ориентироваться на чувства людей, а вам предоставлю слушать теоретиков{119}.

Склонность американцев близоруко сосредотачиваться на собственных интересах, порой даже в ущерб гражданским обязанностям, не так уж нова. В книге «Демократия в Америке», написанной более чем за полтора века до того, как люди научились размещать посты в Facebook и Instagram и с помощью Интернета разбиваться на группы единомышленников, Алексис де Токвиль[25] уже описывал склонность американцев делиться на «маленькие частные сообщества, связующие людей по сходству положений, привычек и нравов», и внутри этих сообществ «наслаждаться прелестями частной жизни». Он опасался, что сосредоточенность на местных интересах заслонит от людей долг перед более широким обществом и откроет путь своего рода «мягкому деспотизму» правителей – власти, которая не становится тиранической, однако «мешает, подавляет, нервирует, гасит, оглупляет и превращает в конце концов весь народ в стадо пугливых и трудолюбивых животных, пастырем которых выступает правительство». Это вполне возможная угроза для общества потребления, предупреждал он, где люди так озабоченны обеспечением самых ничтожных удовольствий, которыми они заполняют свою жизнь, что пренебрегают гражданской ответственностью. «Трудно представить себе, – пишет Токвиль, – каким образом люди, полностью отказавшиеся от привычки самим управлять своими делами, могли бы успешно выбирать тех, кто должен ими руководить»{120}.

В середине ХХ века погоня за самореализацией ускорялась по экспоненте и внутри истеблишмента, и в контркультуре. Прежде Института Эсален[26] и групп, привлекавших хиппи и адептов нью-эйдж, которые стремились к расширению сознания, в 1960–1970-х годах действовали еще две влиятельные фигуры, чьи учения о самореализации оказались более материалистичными и более привлекательными для политиков и ротарианцев из предместий. Норман Винсент Пил, автор бестселлера «Сила позитивного мышления» (1952), прозванный «коммивояжером от Бога» – он проповедовал «евангелие преуспеяния», – вызывал восхищение у отца Трампа, Фреда{121}, и молодой Трамп впитал мудрость великого пастыря насчет самореализации и способности разума творить собственную реальность. «Любой факт, самый неприятный, самый, по видимости, безнадежный, не так важен, как наше отношение к нему», – писал Пил, по сути, продвигая бок о бок с учением об успехе учение об отрицании: «Уверенная и оптимистическая система мышления способна модифицировать или вовсе устранить такой факт»{122}.

Айн Рэнд, тоже любимица Трампа{123} (на протяжении ряда лет «Исток» оставался среди небольшого числа романов, которые он охотно упоминал{124}), снискала благосклонность нескольких поколений политиков (Пола Райана, Рэнда Пола, Кларенса Томаса и т. д.) изображением мира как системы трансакций, отождествлением успеха и добродетели и горделивым приятием капитализма безо всяких ограничений. Основные постулаты Айн Рэнд: эгоизм как моральный императив; «высшая моральная цель человека» – «погоня за собственным счастьем»{125} и т. д. – вполне соответствуют видению Трампа: игра с нулевой суммой и безудержный нарциссизм.

Пока западный мир переживал культурные кульбиты 1960-х и 1970-х годов и их последствия, художники искали средства для выражения распадающейся на фрагменты реальности. Некоторые писатели – Джон Барт, Дональд Бартельми, Уильям Гасс – создали самоосознающую литературу постмодернизма, где язык и форма превалируют над традиционным сюжетом. Другие предпочли минималистский подход и начали создавать дистиллированную прозу с ограниченным сюжетом – образцом такой свирепой краткости был Рэймонд Карвер. И по мере того как в академических кругах погоня за общей истиной становилась все менее «модной», а повседневная жизнь все более отдалялась от теории, многие авторы предпочли сосредоточиться на самых малых, самых личных истинах: они стали писать о самих себе.

Американская реальность настолько усложнилась, утверждал Филип Рот в эссе 1961 (!) года, что «ошеломляет скудное человеческое воображение»{126}. Это, по его словам, привело к тому, что «авторы художественной литературы добровольно отказываются от крупных социальных и политических явлений нашего времени» – и убежище они находили, как в случае самого Рота, в более знакомом мире своего «я».

В провокационном эссе 1989 года Том Вулф сокрушался по поводу таких тенденций, оплакивая то, что он воспринимал как упадок старого доброго реализма в американской прозе, и побуждал романистов «устремиться в дикую, причудливую, непредсказуемую, раскабаневшую, барочную нашу страну и вернуть ее в царство литературы»{127}. Он и сам попытался это сделать в таких романах, как «Костры амбиций» и «Мужчина в полный рост», применив свой опыт репортера для того, чтобы с бальзаковской дотошностью описать целый спектр субкультур. Но хотя Вулф стал влиятельным провозвестником «Новой журналистики» (которая в 1970-е годы вывела на первый план репортера с его мнением и «голосом»), в литературном мире его новый манифест мало кого убедил. Столь разные авторы, как Луиза Эрдрич, Дэвид Митчелл, Дон ДеЛилло, Джулиан Барнс, Чак Паланик, Гиллиан Флин и Лорен Грофф, продолжат играть с теми приемами (множественные точки зрения, ненадежный рассказчик, переплетающиеся сюжеты), которые были изобретены за несколько десятилетий до них великими новаторами – Фолкнером, Томасом Вулфом, Фордом Мэдоксом Фордом и Набоковым, но уже с целью уловить новую реальность, словно из «Ворот Расёмон», где царит субъективность и, как постыдно оговорился экс-президент Билл Клинтон, истина «зависит от того значения, которое придается глаголу «быть»{128}.

Самой комфортной территорией для большинства авторов остается «сам факт бытия своего я», как определяет Рот{129}: представление о «я» как о неприкасаемом, мощном, решительном, о «я» как о единственной реальности в ирреальной среде. И это приведет к небывалому расцвету мемуаристики на рубеже тысячелетий, в том числе появятся такие шедевры, как «Клуб лжецов» Мэри Карр и «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» Дэйва Эггерса – книги, чьи авторы сразу стали яркими представителями своего поколения.

Бум мемуаристики и нарастающая в новом тысячелетии популярность блогов достигнут кульминации в шеститомном автобиографическом романе Карла Уве Кнаусгора, заполненном подробнейшими описаниями повседневной жизни автора. Появилось и множество самодовольных или замешанных на жалости к себе произведений, которым лучше было бы оставаться в личном дневнике или на странице в соцсети. Процесс доведения до абсурда этой эстетики собственного пупа увенчался бестселлером Джеймса Фрея «Миллион осколков»: это якобы подлинные мемуары, но, как сообщил в январе 2006 года сайт Smoking Gun, на самом деле книга содержала «полностью изобретенные или чрезвычайно преувеличенные детали вымышленного криминального прошлого, тюремных сроков и жизни беглого преступника, разыскиваемого в трех штатах»{130}. Фрей, который прибег к подобного рода драматизации, чтобы представить себя более опасным изгоем, чем был на самом деле (по-видимому, с тем чтобы и последующее «исправление» произвело большее впечатление как архетипический сюжет о «возрождении»), впоследствии признал, что «по большей части» сообщение сайта Smoking Gun «достаточно верно»{131}. Некоторые читатели, обиженные тем, что им подсунули подделку, называли книгу Фрея мошенничеством и видели в ней надругательство над теми самыми ценностями – честностью, искренностью, подлинностью, – которых ожидают от мемуаров, но другие читатели запросто отмахнулись от разграничения между фактом и вымыслом, и их реакция симптоматична: она свидетельствует о том, что людям теперь стало вполне комфортно жить с размытыми представлениями об истине.

Личные свидетельства приобрели популярность и в университетских кампусах. Объективная истина вышла из фавора, эмпирические доказательства, собираемые в традиционном исследовании, стали восприниматься с подозрением. Ученые начали предпосылать научным работам предисловия с пояснением собственного «позиционирования» – указанием расы, религии, гендера, бэкграунда, личного опыта, который мог повлиять на их подход, лечь в его основу или исказить его. Некоторые проповедники новой «критики от первого лица» («moi criticism») принялись за полномасштабные академические автобиографии: Адам Бегли отмечает этот феномен в «Лингва франка» (1994), оговариваясь, что тренд в сторону автобиографий прослеживается в прошлое до 1960-х годов, до первых групп по воспитанию феминистического сознания, и что он часто «идет рука об руку с мультикультурализмом: евангелие об опыте меньшинства подается от первого лица единственного числа. То же самое происходит с исследованиями гомосексуализма и квир-теориями»{132}.

В книге 1996 года «Посвящение голоду: анорексическая эстетика современной культуры» исследовательница Лесли Говард использует события собственной жизни, в том числе свою анорексию и унизительные отношения с женатым мужчиной, проводя аналогии между анорексией и модернизмом{133}. Этот подход позволяет ей свести великие произведения литературы, такие как «Полая земля» Элиота, к образцовому кейсу эстетики, направленной против женщин и против полноты.

Личные истории и личный подход начинают проступать также в биографиях. Из простой хроники чужой жизни этот жанр превратился в платформу для политических манифестов (Норман Мейлер «Портрет Пикассо в юности)», феминистической полемики (Франсин дю Плесси Грей «Ярость и огонь», жизнеописание любовницы Флобера Луизы Коле) и в упражнения в деконструктивизме (Пейдж Бейти «Американская Монро: формирование телесной политики»){134}.

Пожалуй, самым вопиющим опытом такого рода творчества стала написанная официальным биографом Рейгана Эдмундом Моррисом книга «Голландец: воспоминания о Рональде Рейгане» (1999) – сбивающая с толку мешанина фактов и фантазий в духе «Рэгтайма», с вымышленным рассказчиком, на двадцать восемь лет старше самого Морриса, якобы чуть не утонувшим в юности и спасенным будущим президентом. Вместо того чтобы использовать уникальную возможность – доступ к действующему президенту и его личному архиву – и создать подробный и точный портрет сорокового президента (или заняться серьезными проблемами, как Иран-Контрас и конец холодной войны), Моррис сочно описывает вымышленного рассказчика с его вымышленной семьей и вымышленными (или наполовину вымышленными) надеждами и мечтами. Такой подход Моррис, по его словам, выбрал потому, что «никак не мог разобраться» в своем герое – то есть отрекся от первейшей обязанности биографа, – а также утоляя свои писательские амбиции. «Я хотел превратить историю Рональда Рейгана в литературу», – заявил он. Он также назвал использование вымышленного рассказчика «новым словом биографической честности»: этот прием-де напоминает читателю о субъективном элементе, неотъемлемом от любого творчества{135}.

Этот довод вторит удобным рассуждениям Джанет Малкольм, которая в «Молчащей женщине» (1994), чрезвычайно пристрастной повести о Сильвии Платт и Теде Хьюзе[27], прямо утверждает, что все биографы разделяют ее отвращение к объективности и честности, – заявление прямо-таки бесстыдное, учитывая, что сама Джанет не потрудилась ни взвешивать, ни оценивать запихиваемый в свою книгу материал, а написала нечто вроде бесконечно длинного письма поклонницы Хьюзу, превознося его литературный талант, внешнюю привлекательность, «беззащитную честность». Она писала о собственном «чувстве нежности к Хьюзу» и о том, как при чтении одного из его писем она почувствовала, что «самоотождествление с его шрифтом переросло в интенсивную симпатию и даже любовь к автору»{136}.

Постмодернистское допущение неполноты любой истины (производной от точки зрения наблюдателя) привело к логически вытекающему допущению о существовании множества равно легитимных способов понимать и отображать событие. Это способствовало развитию более эгалитарного дискурса и позволило зазвучать голосам тех, кто прежде был лишен права голоса. Но вместе с тем эта аргументация эксплуатируется теми, кто желает отстоять оскорбительные или разоблаченные теории либо поставить знак равенства между несопоставимыми вещами. Например, креационисты предлагают изучать в школах наряду с теорией эволюции «промысел и творение». «Преподавайте и то и другое», говорят одни{137}. А другие: «Научите жить с противоречиями»{138}.

Вариации на тему этого аргумента о «правоте обеих сторон» пустил в ход президент Трамп, когда вздумал приравнять демонстрантов, выступающих против «превосходства белых», к неонацистам, собравшимся в Шарлотсвилле протестовать против сноса памятников конфедератам. «На обеих сторонах есть очень славные люди, – заявил Трамп и добавил: – Мы в самых решительных выражениях осуждаем это вопиющее проявление ненависти, ханжества и насилия со многих, многих сторон»{139}.

Антипрививочники, группировки, отрицающие изменение климата, и прочие, кто не может привлечь себе в союзники науку, держат наготове обороты речи, вполне уместные для университетского семинара по деконструкции: «многие стороны», «разные точки зрения», «неопределенности», «многообразные пути к знанию». Как продемонстрировали в своей книге «Торговцы сомнением» (Merchants of Doubt, 2010) Наоми Орескес и Эрик Конвей{140}, идеологи правого крыла, компании, разрабатывающие ископаемое топливо, и прочие лица и корпорации, заинтересованные в дискредитации науки (будь то реальность глобального потепления или риски для здоровья, связанные с применением асбеста, пассивным курением и кислотными дождями), переняли стратегию, которую первыми применили табачные компании, когда пытались затушевать опасность курения. «Сомнение – наш главный товар, – так было написано в 1969 году в бесславном меморандуме одного из руководителей этой отрасли, – ибо оно – лучший способ бороться с «корпусом фактов», сложившимся в умах людей»{141}.

Стратегия их была, по сути, такова: выкопать откуда-нибудь горсточку самозваных специалистов, которые примутся опровергать установленные наукой данные или настаивать на дополнительных исследованиях, затем именно эти лжеаргументы превратить в основную тему разговора и повторять их снова и снова, одновременно подрывая репутацию ученых «с другой стороны»{142}. Если все это кажется вам знакомым, то именно потому, что подобную тактику Трамп и его союзники-республиканцы применяют для отстаивания тех политических решений (по самым разным вопросам, от контроля за приобретением оружия до строительства стены на границе), которые явно противоречат и экспертному мнению, и результатам общенациональных опросов.

«Табачная стратегия», как назвали этот метод Орескес и Конуэй{143}, опирается, по их мнению, на те элементы в мейнстримных СМИ, которые склонны «относиться к мнениям меньшинства с большим доверием, чем следовало бы». Ложное уравнивание двух точек зрения проистекает из склонности журналистов путать «баланс мнений» и «правдивое изложение»{144}. Навязав себе этот нейтралитет, журналистика поддается давлению правого крыла и заинтересованных групп и пытается «представить обе стороны». В результате складывается тот формат теленовостей, в котором мы постоянно видим «дебаты» между крайними точками зрения, причем одна сторона представляет почти всеобщий консенсус, а другая в научном сообществе совершенно маргинальна. Так, в 2011 году отчет BBC Trust указывал, что в научных передачах канала «уделялось неуместное внимание маргинальным представлениям» о рукотворном изменении климата{145}. Заголовок The Telegraph по этому случаю: «Сотрудникам BBC велено больше не звать шарлатанов в научные передачи»{146}.

В речи о свободе прессы Кристиан Аманпур[28] указала на эту же проблему в медийном освещении президентской кампании-2016:

«Как и многие другие зрители, наблюдавшие за происходящим из-за рубежа, я, должна признаться, была шокирована исключительно низкой планкой для одного кандидата и столь же неоправданно высокой для другого. Похоже, значительная часть СМИ сама себя загнала в ловушку, перестав различать между балансом, объективностью, нейтралитетом и – главное – истиной.

Мы не можем придерживаться устаревшей парадигмы – в том числе по отношению к глобальному потеплению, – когда большинство в 99,9 процента, опирающееся на эмпирические научные доказательства, уравнивается с крошечным меньшинством отрицателей.

Я давно уже, когда вела репортажи об этнических чистках и геноциде в Боснии, усвоила принцип: не сметь уравнивать жертву с агрессором, не создавать ложного фактографического или морального «баланса», иначе сделаешься сообщником омерзительных преступлений.

Я верю в истину, а не в нейтральность. И пора положить конец пренебрежительному отношению к истине»{147}.

4. Исчезновение истины

Хочу ли я влезть в устройство восприятия реальности? И если да, то зачем? Затем, подумал он, что если я контролирую его, то я контролирую реальность.

Филип Дик, «Электрический муравей»{148}

«Сюрреальный» и «хаос» – эти слова то и дело возникают в статьях журналистов, пытающихся описать повседневную жизнь Америки второго десятилетия нового тысячелетия, в эпоху, когда в среднем 19 детей погибают ежедневно в перестрелках{149}, когда президент выясняет с северокорейским диктатором Ким Чен Ыном, кому «слабо» нажать на ядерную кнопку, а тем временем искусственный интеллект сочиняет стихи и прозу и все труднее отличить заголовки The Onion и CNN.

Слетевшее с катушек правление Трампа – своего рода кульминация искаженной реальности, но дезориентация нарастала с 1960-х, уже тогда возник разрыв между известными истинами и тем, что утверждали политики, между здравым смыслом и тем, «как мир устроен»; общество начало фрагментироваться, и официальный нарратив, продвигаемый правительством, истеблишментом, элитами, начал разваливаться, а новостные циклы – ускоряться. В 1961 году Филип Рот писал об американской реальности: «Она ошеломляет, она приводит в ярость, от нее становится дурно»{150}. От чтения газет, сокрушался он, «человеком овладевает изумление и оторопь: возможно ли это? Происходит ли на самом деле? А далее следуют дурнота и отчаяние. Подставы и скандалы, безумие и предательство, идиотизм, ложь, ханжество и весь этот шум…».

Словам Рота о том, что реальность превосходит воображение писателей, порождая таких персонажей, как Ричард Никсон и Рой Кон[29], – любой романист обзавидуется, спустя полвека с лишним вторят сатирики и создатели шпионских триллеров эпохи Трампа. А другое наблюдение Рота – писателям становится все труднее находить художественное выражение для сбивающего с толку мира – помогает понять, почему журналистика, особенно та, которую Том Вулф назвал «новой», уже в 1960-е годы успешно соперничает с прозой в передаче живой жизни и ее сути. Об этом свидетельствует антология Esquire с замечательным названием «Улыбка в пору апокалипсиса»: в нее вошли ставшие классическими публикации таких авторов, как Норман Мейлер, Майкл Герр и Гэй Тализ.

Политики всегда были склонны искажать реальность, но телевидение, а затем Интернет предоставили им новые платформы для кривды. Когда стратег республиканцев Ли Этуотер в 1980-е годы заявлял: «Реальность – это восприятие»{151}, он всего лишь откровенно формулировал то понимание человеческой природы, которое было не чуждо и Гомеру, обессмертившему Одиссея – хитроумного обманщика, опытного в притворстве и мошенничестве. Но хладнокровное использование этой формулы для продвижения республиканцев, в том числе при создании бессовестной политической антирекламы с Вилли Хортоном[30] во время избирательной кампании-1988{152}, заразило и мейнстримную американскую политику опасной разновидностью маккиавелизма, стремящегося к победе любой ценой и использующего в своих целях СМИ.

Спустя без малого три десятилетия Трамп назначит на роль Вилли Хортона иммигрантов и, переведя назад стрелки часов, сменит тонкие намеки на откровенную расистскую риторику Джорджа Уоллеса. В то же время он инстинктивно понимает, что новый, определяемый Интернетом ландшафт и распространяющееся среди широкого электората непонимание подлинных проблем позволяют с небывалой легкостью подыгрывать страхам и агрессии избирателей, представляя им вирусные, западающие в память нарративы подмененной реальности. Трамп также удвоил усилия по дискредитации журналистики, объявив ее «фейком», а репортеров – «врагами народа» (это ужасающее выражение некогда применяли Сталин и Ленин).

Дело не только в том, что Трамп лжет бесстыдно, почти автоматически, но и в том, что из сотен и сотен нагроможденных друг на друга неправд складываются фальшивые нарративы, подпитывающие общий страх. Так, Америка изображается страной, где царит преступность{153}, в то время как уровень преступности достиг исторического минимума – более чем вдвое ниже пика, пройденного в 1991 году. Страну затопили волны опасных иммигрантов – на самом деле исследования показывают, что иммигранты совершают насильственные преступления реже, чем уроженцы США. Эти иммигранты – обуза, нужно фильтровать их намного тщательнее (на самом деле 31 из 78 американцев, награжденных в XXI веке Нобелевской премией, – иммигрант; иммигранты первого и второго поколений участвовали, по оценкам, в создании 60 процентов самых успешных высокотехнологичных компаний США стоимостью почти четыре триллиона долларов). Одним словом, Трамп изображает неслыханные бедствия: народ нуждается в спасителе.

Задолго до вторжения в политику Трамп научился применять ложь как инструмент бизнеса. Он заявлял, что построенный им небоскреб Трамп-Тауэр насчитывает 68 этажей, когда на самом деле их всего 58{154}. Он также выдавал себя за пиарщиков Джона Бэррона или Джона Миллера, то есть создал куклу-петрушку, чьими устами восхвалял собственные достижения. Он лгал, раздувая свое значение, вел бизнес под фальшивым флагом и подыгрывал ожиданиям публики. Ничего личного, важна только сделка.

За спиной у него многолетний опыт застройщика и звезды реалити-шоу, опыт бесстыдной и безудержной саморекламы (отели Трампа, мужская мода от Трампа, минеральные воды Трампа, университет Трампа, стейки Трампа, водка Трампа, коллекция произведений искусства Трампа){155}. Как большинство успешных рекламщиков – и успешных пропагандистов, – он убедился, что регулярное повторение легко запоминающихся примитивных лозунгов способствует проникновению его товара и его имени в умы потенциальных клиентов. За десятилетия до того, как он принялся раздавать после своих выступлений кепки «MAGA», Трамп сделался экспертом по части «псевдособытий», как историк Дэниел Бурстин назвал мероприятия, «запланированные, организованные или возбужденные» главным образом «с непосредственной целью прозвучать в СМИ или же вызвать подражание»{156}.

Написанная Бурстином в 1962 году книга «Имидж» (на нее откликнулись бесчисленные авторы от французских теоретиков Бодрийяра и Ги Дебора до социальных критиков Нила Постмана и Дугласа Рашкоффа) предсказала реалити-шоу за десятилетия до того, как в наши гостиные вторглись Кардашьяны, Осборны или какие-нибудь отчаянные домохозяйки. Более того: Бурстин предвидел и появление кого-то очень похожего на Дональда Трампа: знаменитости, известной, по описанию Бурстина, «своей известностью»{157} (и даже ведущего шоу «Ученик знаменитости»){158}.

Рассказ Бурстина о Барнуме, импресарио и руководителе цирка XIX века, основателе нью-йоркской кунсткамеры, которую он заполнил подделками вроде русалки (позднее выяснилось, что это чучело обезьяны с пришитым к нему рыбьим хвостом), покажется современному читателю пугающе узнаваемым: самопровозглашенный «князь идиотов», чье «великое открытие состояло не в том, как легко провести публику, но в том, с каким наслаждением публика позволяет себя провести», лишь бы ее при этом развлекали{159}.

По мере того как идеалы вытесняются имиджем, пишет Бурстин, идея истины подменяется идеей «правдоподобия». Теперь уже мало кого интересует, является ли некое утверждение фактом, требуется одно: «Чтобы в него было удобно верить». И когда мерилом вместо истины сделалось правдоподобие, «социально вознаграждаемым искусством» стало искусство «придавать видимость истины»: неудивительно, что новыми владыками вселенной в начале 1960-х годов считались Безумцы с Мэдисон-авеню.

Бодрийяр продолжил эту аргументацию: в современной медиацентричной культуре люди научились предпочитать «гиперреальность», то есть симулякры и рукотворную реальность вроде Диснейленда, скучной повседневной «пустыне реального»{160}.

Писатели и режиссеры – Хорхе Луис Борхес, Уильям Гибсон, Станислав Лем, Филип Дик, Федерико Феллини – бились над теми же проблемами и создавали сюжеты, в которых границы между реальностью и вымыслом, действительностью и воображением, человеческим и постчеловеческим пересекаются, размываются и даже рушатся. В рассказе «Тлён, Укбар, Орбис Терциус» Борхес описывает тайное общество астрономов, инженеров, метафизиков, поэтов, химиков, моралистов, художников и геометров, которые изобрели планету Тлён: они разрабатывали географию этой планеты, ее архитектуру и философию. А потом элементы Тлёна стали проникать в реальный мир: то какое-нибудь изделие, то сохранившееся описание, а примерно в 1942 году процесс ускорился – рассказчик замечает, что учение Тлёна распространилось столь широко, что история, которую он учил в детстве, теперь стирается и заменяется «вымышленным прошлым»{161}.

Борхес проводит очевидную параллель между способностью вымысла, вроде Тлёна, проникать в сознание людей, и способностью смертоносных, замешанных на лжи идеологий заражать целые народы: и Тлён, и политическая идеология предлагают людям, истосковавшимся по смыслу, внутренне непротиворечивые нарративы.

«Почти сразу же реальность стала уступать в разных пунктах. Правда, она жаждала уступить. Десять лет тому назад достаточно было любого симметричного построения с видимостью порядка – диалектического материализма, антисемитизма, нацизма, – чтобы заворожить людей. Как же не поддаться обаянию Тлёна, подробной и очевидной картине упорядоченной планеты? Бесполезно возражать, что ведь реальность тоже упорядочена. Да, возможно, но упорядочена-то она согласно законам божественным – даю перевод: законам бесчеловечным, которые нам никогда не постигнуть. Тлён – даже если это лабиринт, зато лабиринт, придуманный людьми, лабиринт, созданный для того, чтобы в нем разбирались люди».

Те же темы мы встречаем в романах Томаса Пинчона – они кажутся еще более насущными в мире, перегруженном информацией. Охваченные своего рода духовным головокружением, персонажи Пинчона задают вопрос, уж не правы ли параноики – может быть, все точки непонятного нам узора соединяются злобным заговором, тайным умыслом. Или же правы нигилисты – этот шум не несет никакого сигнала, сплошь хаос и случайность. «Паранойя утешительна – фанатична, если угодно, – писал Пинчон, – пускай, однако есть ведь и антипаранойя, когда ничто ни с чем не связано – немногие из нас способны терпеть такое подолгу»{162}.

В документальном фильме 2016 года «Гипернормализация» британский режиссер Адам Кертис создал экспрессионистскую, подчиненную ритму монтажа медитацию о жизни в эпоху постправды{163}. Название фильма (намекающее также и на зависимость от Бодрийяра) позаимствовано у антрополога Алексея Юрчака, обозначившего этим термином последние годы Советского Союза, когда люди вполне понимали абсурдность той пропаганды, что правительство десятилетиями скармливало народу, и вместе с тем не могли вообразить какой-либо альтернативы. В «Гипернормализации», вышедшей незадолго до президентских выборов-2016 на платформе BBC iPlayer, Кертис за кадром поясняет, что и на Западе люди перестали верить в те истории, которые политики много лет им рассказывают, и что Трамп понял: «на таком фоне легко играть с реальностью» и в процессе этой игры «еще более подрывать и ослаблять прежние формы власти».

Некоторые союзники Трампа из крайне правых также хотят переформатировать реальность на своих условиях. Обращаясь к образам фильма «Матрица», герой которого выбирает между красной таблеткой (символизирующей знания и суровые истины реальности) и синей таблеткой (сонные видения и отрицание реальности), представители альтернативных правых и некоторых групп, отстаивающих права мужчин, заговорили о «красной таблетке для нормальных»{164}, то есть о том, чтобы обратить основную часть населения в свою веру. Иными словами, они стремятся навязать миру свою вывернутую наизнанку альтернативную реальность, в которой белые подвергаются гонениям, основная угроза исходит от мультикультурализма и женщины угнетают мужчин.

Элис Марвик и Ребекка Льюис, авторы исследования, посвященного дезинформации в Сети, утверждают: «Как только группа получает красную таблетку по какой-то проблеме, она обычно проявляет готовность принять и другие экстремистские идеи. Интернет-культуры, державшиеся более-менее вне политики, начинают закипать расовым гневом. Некоторые сообщества любителей научной фантастики, фанфиков и компьютерных игр, приняв достаточно рутинный антифеминизм, начинают заигрывать уже и с идеями белого национализма. «Ироническое» использование нацистской символики и человеконенавистнических эпитетов превращается во вполне серьезный антисемитизм»{165}.

Одна из тактик альт-райтов, направленных на распространение своих идей в Интернете, заключается, по мнению Марвик и Льюис, в том, что сначала они смягчают самые экстремистские высказывания и предлагают широкой аудитории то, что та готова принять. Для некоторых групп молодых людей, пишут эти авторы, «дистанция между отказом от политкорректности до обвинения во всех бедах женщин, иммигрантов или мусульман на удивление коротка»{166}.

Многие мемы мизогинов и адептов белого превосходства в сочетании с изобилием фейковых новостей наподобие «Пиццагейта»[31] появляются или впервые привлекают пользователей на сайтах вроде 4chan и Reddit, а оттуда, накопив достаточно энергии, проникают в Facebook и Twitter, где могут привлечь уже более широкую аудиторию мейнстрима{167}. Рени Диреста, изучающая функционирование теорий заговора в Сети, называет Reddit испытательной площадкой для различных злоумышленников, включая иностранные правительства, в том числе российское{168}, где мемы и фейки опробуются с целью понять, насколько они окажутся влиятельны.

Весной 2016 года Диреста предупреждала, что алгоритмы социальных сетей, сообщающих читателям популярные и находящиеся в тренде, а не точные или важные новости, способствуют продвижению теории заговора. Подобного рода маргинальный контент может повлиять также на отношение широкой аудитории к таким предметам публичного обсуждения, как прививки, муниципальное зонирование и фторирование воды. Отчасти эта проблема проистекает из «асимметрии страстей» в социальных сетях: большинство не станет часами писать посты в защиту очевидного, рассуждает Диреста, в то время как «страстные правдоискатели и экстремисты производят огромное количество контента в стремлении «пробудить спящих»{169}.

Поисковые системы, добавляет она, способствуют тому, что одна теория заговора соединяется с другой до такой степени, что «мы давно миновали эпоху информационных пузырей и живем в отгороженных друг от друга сообществах, каждое с собственной реальностью и особым набором фактов». И теперь, завершает свою мысль Диреста, «интернет уже не просто отражает реальность: он ее формирует».

5. Вербовка языка

Без внятного языка не будет и мерила истины.

Джон Ле Карре{170}

Язык для человека – что вода для рыбы, как говорит писатель Джеймс Кэррол: «Мы плаваем в языке»{171}. Вот почему Оруэлл писал, что распад языка сопутствует политическому хаосу: слова разлучаются со смыслами, и между реальными целями вождя и его заявлениями разверзается бездна{172}. Вот почему США и весь мир сбиты с толку потоком лжи из Белого дома и манерой президента использовать язык как инструмент для распространения взаимного недоверия и несогласия. Вот почему в любой исторический период авторитарные режимы реквизировали язык, желая контролировать не только общение между людьми, но даже мысли – так Министерство правды в дистопии Оруэлла «1984» отрицает существование внешней реальности, оберегая непогрешимость Большого Брата{173}.

«Новояз» Оруэлла – вымышленный язык, но многие его детали отражают и пародируют «деревянную речь» коммунистических властей Советского Союза и Восточной Европы{174}. Среди характеристик «деревянного языка», выделенных французской исследовательницей Франсуазой Том в диссертации 1987 года, особенно заметную роль играет приверженность абстракциям в ущерб конкретному, а также тавтологиям («Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»), неудачным метафорам («фашистский спрут пропел свою лебединую песню») и манихейству, разделяющему мир на добро и зло, не оставляя ничего в промежутке{175}.

Коммунистическая партия Мао также вскоре после прихода к власти в Китае занялась лингвистической инженерией и создала новый политический словарь: одни слова были отменены, другим присвоили новые значения{176}. Партийные лозунги вбивались в мозги неустанным повторением. Людей учили различать между «правильным» и «неправильным» способом выражаться, это распространялось на все виды речи – отчет о работе, общеобязательные раунды самокритики и т. д.

Одно из наиболее подробных описаний того влияния, которое оказывает на язык тоталитаризм, оставил Виктор Клемперер{177}, немецкий еврей, лингвист, чудом выживший в Дрездене во время Второй мировой войны. Клемперер вел дневник, тщательно фиксируя повседневную жизнь в Германии под властью нацистов («Свидетельствовать до конца»), а также написал исследование («LTI. Язык Третьего рейха») о том, как нацисты использовали слова, словно «мизерные дозы мышьяка», отравляя и извращая немецкую культуру изнутри. Эта книга на исторических примерах с ужасающей ясностью демонстрирует, как рейх «проник в кровь и плоть масс»: эту идеологию несли выражения и синтаксические структуры, «вдалбливаемые в толпу миллионными повторениями и поглощаемые ею»{178}. Эта книга также – предостережение, столь же грозное, как «1984» Оруэлла, всем прочим странам и будущим поколениям: автократия способна исподволь и стремительно превратить язык в оружие для подавления критической мысли, для поощрения ханжества, для того, чтобы перехватить рычаги управления у демократических институтов.

Клемперер считал Гитлера гораздо более слабым оратором, чем Муссолини, и был поначалу удивлен тем, что лидер нацистов – злобный, неуверенный в себе человек с неприятным голосом и манерой переходить на крик – привлек столько последователей{179}. Он объяснял успех Гитлера не столько его человеконенавистнической идеологией, сколько умением обращаться поверх голов других политиков напрямую к «народу»: слово Volk («народ») повторялось регулярно, Гитлер объявил себя голосом масс, их мессией. Этому способствовали великолепные спектакли (по сути, «псевдособытия»), которые он организовывал на пару с Геббельсом. Весь антураж, «море знамен, демонстрации, великолепие гирлянд, фанфары и хоры», сопутствовавший речам Гитлера, по наблюдению Клемперера, был рекламным трюком, отождествлявшим фюрера с величием государства.

Как и в Советском Союзе и маоистском Китае, так и в нацистской Германии слова подвергались зловещей метаморфозе. Слово fanatisch («фанатичный»), пишет Клемперер, из эпитета, обозначающего «опасное и отталкивающее свойство», ассоциировавшегося с кровожадностью и жестокостью, стало «одобрительным эпитетом, причем превосходной степени» той беззаветной преданности, на которой строится рейх. Прилагательное kämpferisch («бойцовский, боевой») тоже стало позитивной оценкой, обозначая в Третьем рейхе нацеленное на самоутверждение (защитой или нападением) бескомпромиссное состояние духа и воли». С другой стороны, слово «система» сделалось презренным, поскольку ассоциировалось с Веймарской республикой, которую нацисты ненавидели примерно так же, как нынешние правые республиканцы ненавидят то, что они именуют «глубинным государством»{180}.

Mein Kampf («Моя борьба») Гитлера была опубликована в 1925 году. Эта книга, по мнению Клемперера, уже зафиксировала все основные свойства нацистской риторики и письменной речи. В 1933 году язык клики перерос в язык всего народа{181}. Как если бы жаргон альтернативных правых, их коды и пароли, по которым узнаются единомышленники, все эти расистские и оскорбительные для женщин штампы вдруг вошли в мейнстрим и стали привычным элементом политического и общественного дискурса.

Целую главу Клемперер посвятил одержимости нацистов числами и превосходными степенями: все у них должно быть величайшим и наилучшим. Если бы подданный Третьего рейха отправится на слоновью охоту, пишет Клемперер, он «настрелял бы невообразимое количество самых крупных в мире слонов с помощью лучшего в мире оружия»{182}. Нацистская «статистика» (количество убитых и захваченных в плен солдат противника, количество слушателей, охваченных прямым эфиром с митинга и т. д.) была склонна к таким преувеличениям, что превращалась, по словам Клемперера, в «фантастику и сказку». В 1942 году, пишет он, Гитлер в рейхстаге заявил, что Наполеон сражался в России при температуре минус 25, а он, полководец Гитлер, сражался при минус 45 и даже при минус 52. В итоге ложь и гиперболы достигли такого размаха, продолжает Клемперер, что утратили смысл и всякую эффективность и даже подталкивали людей верить в прямо противоположное тому, что утверждалось.

Лживость Трампа тоже заходит так далеко, что новостные компании занялись составлением длинного списка высказанных им неправд, оскорблений, нарушенных им норм. СМИ теперь приходится нанимать дополнительные команды для проверки фактов. Вместе с тем бесстыдство Трампа поощряет близких к нему политиков лгать с еще большей наглостью, чем прежде. Например, конгрессмены-республиканцы откровенно лгали о том, как новое налоговое законодательство скажется на дефиците бюджета и социальных гарантиях, а также лгали, утверждая, будто реформа пойдет на пользу среднему классу, в то время как на самом деле налоговыми льготами воспользовались корпорации и самые богатые плательщики.

Трамп разрушает язык, не только изрыгая ложь, но и смешивая выражения и принципы, относящиеся к законному управлению, с личными интересами и политическими пристрастиями. Таким образом, он подменяет язык и идеалы демократии новоязом автократии. Он требует от граждан лояльности не Конституции США, но лично президенту, он ожидает от конгресса и судей безоговорочной поддержки своей политики и даже капризов, вне зависимости от того, что конгресс и суд считают полезным с точки зрения интересов американского народа.

В других случаях Трамп исполняет тот чудовищный описанный Оруэллом трюк (ВОЙНА – ЭТО МИР, СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО, НЕЗНАНИЕ – СИЛА){183} – придает словам значение, в точности противоположное истинному. Он не только подхватил выражение «фейковые новости», вывернул его наизнанку и использовал для дискредитации той журналистики, в которой видит угрозу для себя (или просто считает ее недостаточно лестной), – он еще и назвал расследование российского вмешательства в выборы «величайшей охотой на ведьм за всю историю американской политики»{184} – это при том, что сам же Трамп и набрасывается то и дело на прессу, на Министерство юстиции, ФБР, разведслужбу, на любой институт, если сочтет его враждебным себе.

Трамп в высшей степени склонен переносить на оппонентов собственные грехи: «Лживый Тед», «Криминальная Хиллари», «Безумный Берни»{185}. Он обозвал Клинтон «ханжой, которая видит в цветных гражданах только избирателей, а не человеческие существа, достойные лучшего будущего», и обнаружил «чудовищный сговор русских с демократами».

В новоязе Оруэлла слова вроде «белочерный» обладают «двумя противоположными значениями»: «В применении к оппоненту оно означает привычку бесстыдно утверждать, что черное – это белое, вопреки очевидным фактам. В применении к члену партии – благонамеренную готовность назвать черное белым, если того требует партийная дисциплина»{186}.

И опять же, в поведении представителей Белого дома при Трампе и конгрессменов-республиканцев обнаруживается пугающее сходство с этим пророчеством: они лгут в пользу президента и ежедневно делают заявления вразрез с общеизвестными фактами. Новый срок начался с выступления пресс-секретаря Белого дома Шона Спайсера, назвавшего присутствовавшие на инаугурации толпы «величайшей аудиторией» за всю историю – это утверждение явно опровергается фотографиями: оно получило рейтинг «Pants on Fire»[32] от PolitiFact{187}.

Эта разновидность лжи, как указывает журналистка Маша Гессен, требуется американским политикам для той же цели, ради которой лжет Владимир Путин: «Ради притязания на власть над истиной как таковой». В конфликте с Украиной, писала Гессен под конец 2016 года, «Путин упорно лгал вопреки ясным и убедительным свидетельствам, и каждый раз, когда впоследствии он сменял ложное утверждение на истинное, это не было вынужденным признанием – это были горделивые высказывания, даже похвальба, звучавшая в удобный для него момент. В совокупности эти высказывания складываются в единое послание миру: сила Путина заключается в возможности говорить то, что он хочет, и тогда, когда он того хочет, не оглядываясь на факты. Он – президент своей страны и повелитель реальности»{188}.

В романе «1984» партия во главе с Большим Братом осуществляет контроль за реальностью, корректируя прошлое в соответствии с меняющейся идеологией: «Речи, статистика, всевозможные документы должны подгоняться под сегодняшний день для доказательства того, что предсказания партии всегда были верны. Мало того: нельзя признавать никаких перемен в доктрине и политической линии. Ибо изменить воззрения или хотя бы политику – это значит признаться в слабости. Если, например, сегодня враг – Евразия (или Остазия, неважно кто), значит, она всегда была врагом. А если факты говорят обратное, тогда факты надо изменить. Так непрерывно переписывается история»{189}.

А теперь присмотритесь: прошло несколько дней с инаугурации, и уже на сайте Белого дома появились исправления на страницах, посвященных изменению климата{190}. Специалисты, озабоченные проблемами экологии, в отчаянной спешке загружали и сохраняли данные по климату, опасаясь, что этот архив может быть уничтожен или скрыт враждебно настроенной к экологам администрацией. Отчасти их страхи оправдались позже, в 2017 году, когда Агентство по охране окружающей среды объявило, что на сайте «происходят изменения в соответствии с новой политикой агентства», и в том числе использовало вполне оруэлловскую фразу: «Обновление терминологии, отражающей позицию нового руководства»{191}.

На публичной странице Министерства энергетики абзацы, посвященные возобновляемым источникам, сменились рассуждениями о преимуществах ископаемых видов топлива, а со страниц Госдепартамента исчезли ссылки на отчет администрации Обамы по климату (2013) и на заседания в ООН по проблеме изменений климата.

Сотрудников Министерства сельского хозяйства проинформировали, что их посты в соцсетях подлежат предварительному просмотру администраторов «для устранения упоминаний о политических приоритетах и инициативах прежней администрации»{192}. После того как Служба национальных парков ретвитнула пост с аэросъемками толпы, присутствовавшей на инаугурации Трампа, и для сравнения – собравшейся приветствовать президента Обаму, компьютерщикам этого департамента было велено временно заблокировать доступ в Twitter. Ретвит вскоре стерли.

Тем временем Трамп продолжал личную войну с английским языком. Его косноязычие (вывихнутый синтаксис, инверсии, неискренность и недостоверность, высокопарные и провокационные речи) вполне характерно для хаоса, который создает этот политик и в котором он процветает, – и вместе с тем это основной инструмент в наборе лжеца. Его интервью, речи без телесуфлера, твиты – ошеломляющая мешанина оскорблений, восклицаний, похвальбы, отступлений, логических неувязок, намеков и подстрекательств: громила старается запугать, психологически надавить, посеять враждебность и назначить козлов отпущения.

Точные слова значат для Трампа столь же мало, сколь и факты, в чем убедились переводчики, сражающиеся с его анархичной грамматикой. Чак Тодд, ведущий программы «Встреча с прессой» (Meet the Press), вспоминал, как после записи Трамп, тогда еще кандидат в президенты, разваливался на стуле и просил проиграть свои эпизоды с отключенным звуком: «Ему было важно, как он выглядит. Он смотрел все это, не включая звук»{193}.

Столь же небрежно Трамп относится к орфографии{194}. Помните знаменитый твит с covfefe[33]: «Вопреки постоянному негативному covfefe прессы»? Или его отклик на захват китайцами дрона американского военного флота: «Беспрезидентный акт»? Он также писал в Twitter: «ПАчетно служить тебе, великий американский народ, в качестве твоего 45-го президента Соединенных Штатов». Разумеется, опечатки в Twitter весьма распространены, и едва ли их можно счесть самым опасным аспектом компульсивной потребности Трампа отправлять твит за твитом. Но это – проявление его позиции в целом: живи моментом, не думай о последствиях. И эти опечатки заразны. Белый дом опубликовал заявление о поездке президента в Израиль, указав в качестве одной из целей «укрепить возможность долгосрочного мифа». В других релизах Белого дома с ошибками были написаны имена Джона Хантсмана, которого Трамп хотел назначить послом в Россию, и британского премьер-министра Терезы Мэй. Официальный плакат к инаугурации: «Нет слишком большой мечты, нет лишком больших препятствий». Пригласительные на первое обращение президента о положении в стране пришлось перепечатать, поскольку на них стояло: «Обращение к Конгрессу о положении в странЭ». Вроде бы безобидные проколы, но в них проявляется небрежность и даже дисфункция нынешней администрации, наглое пренебрежение точностью и деталями.

Твиты Трампа считаются официальными высказываниями президента Соединенных Штатов{195}, и, несомненно, в один прекрасный день они будут опубликованы в дорогом переплете, и некто в белых перчатках поставит книгу на полку в золоченой президентской библиотеке. Считать ли их способом отвлечь внимание от расследования русского следа в выборах, потоком сознания жаждущего всеобщего внимания нарциссиста или частью продуманной стратегии – приучить людей к отсутствию нормы, эти твиты уже вызвали заметные последствия во всем мире, усилив ядерное напряжение в отношениях с Северной Кореей, отпугнув от США страны и целые континенты и подвергнув испытанию установившийся после Второй мировой войны порядок. Ретвиты антимусульманского видео крайне правой британской группы Britain First вызвали гневную отповедь Терезы Мэй и способствовали известности маленькой маргинальной группы хейтеров.

Приравнивание журналистики к «фейковым новостям» привело к еще большему давлению на прессу в таких странах, как Россия, Китай, Турция и Венгрия, где репортеры и без того подвергаются опасности{196}. Вожди авторитарных режимов воспринимают твиты Трампа как позволение пропускать мимо ушей отчеты о нарушениях прав человека и даже о военных преступлениях в своих странах. Когда Amnesty International сообщила, что в военной тюрьме под Дамаском с 2011 по 2015 год было убито около 13 тысяч заключенных, президент Сирии Башар Асад возразил: «Нынче можно подделать все что вздумается – мы живем в эпоху фейковых новостей». А в Мьянме, где армия проводит чудовищные этнические чистки рохинджа – давно преследуемого мусульманского меньшинства, – представитель Министерства госбезопасности провозглашает: «Нет никаких рохинджа. Это фейковые новости».

Исследовательница Рут-Бен Гиат, профессор истории и итальянской культуры Нью-Йоркского университета, проводившая параллель между восхождением к власти Трампа и Муссолини, утверждает, что авторитарные правители всегда проверяют, «до какого предела позволят им дойти общество, пресса и политическая элита», и потому она считает провокационные твиты и ремарки Трампа попыткой «выяснить, что сойдет ему с рук у американцев в целом и у Республиканской партии в частности, в какой момент они скажут «довольно» и скажут ли вообще»{197}.

Эссе итальянского писателя и мыслителя Умберто Эко об ур-фашизме «Вечный фашизм», написанное в 1995 году, если его актуализировать, также проливает свет на язык Трампа и присущие ему авторитарные тропы. Многие описываемые Эко неотъемлемые черты фашистской риторики пугающе напоминают демагогию Трампа: апелляцию к национализму и присущему людям страху «быть не как все», отказ от науки и рационального мышления, воззвания к прошлому и традиции, склонность считать несогласных предателями.

Более конкретно: Эко писал, что «у Муссолини не было никакой философии: у него была только риторика», «итальянский фашизм не был монолитной идеологией, а был коллажем из разносортных политических и философских идей, муравейником противоречий». Эко добавляет, что ур-фашизм отличается «бедной лексикой и примитивным синтаксисом», «желая максимально ограничить набор инструментов сложного критического мышления». «Народ» при этом рассматривается не как совокупность граждан или отдельных личностей, а как монолитная общность с единой волей, каковую волю вождь и берется угадать: вождь подменяет парламент или законодательные органы в качестве «гласа народа»{198}. Если это описание кажется узнаваемым, так потому, что Трамп в обращении к общенациональному съезду республиканцев заявил: «Американский народ, я с тобой. Я – твой голос»{199}.

6. Фильтры, политические группировки, племена

Все мы островки, обменивающиеся между собой ложью через моря недоразумений{200}.

Редьярд Киплинг

Перед выборами 2004 года Артур Миллер, сценарист и преданный либерал, изумлялся: «Как это опросы показывают равные шансы, когда я не знаю ни одного человека, собирающегося голосовать за Буша?»{201}

Разумеется, с тех пор стены между политическими группировками выросли еще выше, звукоизоляция в камерах, где эхом отражаются наши собственные голоса, стала толще. Прежде даже, чем мы оказались в непроницаемых информационных пузырях френд-ленты Facebook и поисковика Google, мы жили в общинах, все более отдалявшихся друг от друга в вопросах политики, культуры и образа жизни. Добавьте к этому яростно партийные новостные СМИ вроде Fox News, Breitbart и Drudge, и вас уже не удивит наступивший «эффект Расёмон»: общая для противоборствующих партий территория стремительно сужается, и сама идея консенсуса уходит в прошлое.

Опрос аналитического центра Pew в 2016 году показал, что 45 процентов республиканцев видят в политике демократов угрозу национальному благосостоянию, а 41 процент демократов точно так же относится к политике республиканцев{202}. Враждебность не ограничивается сферой политических разногласий, она давно сделалась личной. Семьдесят процентов демократов, заполняя анкету, назвали республиканцев более ограниченными, чем американцы в целом; со своей стороны, 47 процентов республиканцев сочли демократов более аморальными, чем средний американец, а 46 процентов – более ленивыми. Такое взаимное недоверие раздувают в американцах российские тролли, которые пытаются подорвать американскую демократию, усугубляя с помощью фейковых новостей и фейковых аккаунтов в соцсетях общий разброд. Раздувает его и президент Трамп своими подстрекательскими твитами, рассчитанными на то, чтобы «своим» польстить, а «чужаков» вывести из себя. Поразительно и показательно – старинный девиз E pluribus unum («Из множества – единство») на памятных монетах президента Трампа заменен его личным лозунгом «Сделайте Америку снова великой»{203}.

Эти разделения наметились в США лишь пару десятилетий тому назад, судя по книге журналиста и писателя Билла Бишопа{204}. В 1950-е, 1960-е и 1970-е годы, пишет Бишоп, общество, казалось, все более политически сплачивалось и намечалось «также экономическое сближение разных слоев», по мере того как благополучие Калифорнии стало распространяться по всему югу. Но около 1980 года произошло нечто неожиданное, пишет Бишоп: люди стали перестраивать свою жизнь «в соответствии со своими ценностями, вкусами и убеждениями». Отчасти это стало ответом на социальное и культурное неравенство, отдаленное последствие 1960-х годов: выпускники университетов отправлялись в большие города, в сельской местности наступил экономический застой.

«Мы утратили доверие к традиционным институтам, – рассуждает Бишоп, – а не слишком устойчивые связи на рабочем месте оказались недостаточны для утоления потребности чему-то принадлежать»{205}. Наступила реакция: люди обретали чувство принадлежности, подбирая социальный клуб, приход, прочие организации и даже соседство по принципу сходства взглядов. Интернет придал этой динамике скорость света, новостные сайты обслуживают конкретные идеологии, «доски объявлений» также распределяются по интересам, соцсети охотно сортируют людей по группам единомышленников. На рубеже тысячелетий, подытоживает Бишоп, водораздел проходил не столько по политическим убеждениям, сколько по вкусам и ценностям, но «когда партии стали отождествляться с образом жизни и этим образом жизни одно сообщество стало отличаться от другого, разделение на демократов и республиканцев охватило все сферы жизни»{206}. «Все сферы жизни», то есть не только отношение к бесплатному здравоохранению, избирательным правам или глобальному потеплению, но и выбор магазинов, еды, фильмов. Опрос центра Pew в 2017 году показал, что американцы расходятся даже во взглядах на университетское образование: 72 процента демократов и независимых, но склоняющихся к демократам избирателей ожидают от университетов позитивного эффекта для всей страны, в то время как большинство республиканцев и их сторонников (58 процентов) оценивают институты высшего образования негативно{207}.

Количество избирателей «между партиями» – независимых или тех, кто отдавал предпочтение то одной, то другой, – неуклонно убывало, или, по крайней мере, убывало внимание к ним со стороны многих политиков. В книге «Вторая гражданская война» (The Second Civil War) ветеран политической журналистики Рональд Браунштейн рассказывает о том, как политические консультанты Джорджа Буша, проанализировав данные предвыборной кампании-2000, решили в 2004 году «играть на своем поле» и сосредоточить все усилия на том, чтобы обеспечить максимальную явку республиканцев – предвестие стратегии «играть на своих», которую столь решительно осуществляет Трамп. Один из советников Буша пояснил Браунштейну: «Нам не нужно 55 процентов голосов. Нам требуется президент, который по максимуму узаконит то, во что мы верим, располагая пятьюдесятью процентами плюс один голос от всех избирателей и в конгрессе»{208}. В 2016 году Хиллари Клинтон практически списала со счетов представителей белого рабочего класса (тех самых, чьими голосами располагал некогда ее муж Билл) и сосредоточилась на том, чтобы максимально мобилизовать свою «базу»{209}.

Идеологизация с каждым годом нарастала: опрос Pew 2014 года обнаружил, что за двадцать лет (с 1994 года) увеличилось число демократов, дающих «единообразные либеральные ответы» на политические вопросы (по таким проблемам, как иммиграция, окружающая среда, роль правительства), и число республиканцев, дающих столь же однозначные «консервативные ответы». Причем, подчеркивается в выводах центра, в обеих партиях члены с наиболее системными взглядами обладают «непропорциональным их численности влиянием на политический процесс»: именно они непременно являются на выборы, делают взносы, общаются со своими представителями в конгрессе{210}. А дальше произошла перекройка избирательных участков, которая сыграла на руку республиканцам, поскольку они после успеха Обамы в 2008 году приложили скоординированные усилия к тому, чтобы получить контроль над местными властями в штатах, где менялись или уточнялись округа на выборах в конгресс{211}. Новые, зачастую весьма странно нарезанные округа (тут еще и компьютерные программы постарались) обеспечили республиканцам существенное преимущество, дополнительные места в конгрессе и возможность сохранить уже имеющиеся. Обнаружившийся у новых избирательных округов «крен вправо», в свою очередь, побудил многих уже избранных конгрессменов из страха перед критикой однопартийцев отказаться от компромисса с демократами, когда они попали в Вашингтон.

Многие сверхлояльные члены партии превратились в подобие обезумевших фанатов, бьющихся за свою команду НБА или НФЛ: это часть их личности, их идентичности, родная команда ни в чем не может быть не права. Может быть, конкретное решение кому-то не придется по душе или конкретный кандидат ненавистен – так фанаты винят тренера за неудачный матч или возмущаются перекупленным новичком (толку никакого, а платят больше, чем своим!). Но разве что Страшный суд заставит их отказаться от лояльности своей команде и забыть искренние пожелания горя и злосчастья всем ее противникам.

Эти тенденции ясно проявляются в поляризации голосов на каждом заседании конгресса: к 2014 году, согласно отчету Pew{212}, республиканцы и демократы на Капитолийском холме оказались «дальше друг от друга, чем в какой-либо прежний момент истории». Выяснилось также, что поляризация асимметрична: расхождение между партиями главным образом объясняется заметным сдвигом республиканцев вправо.

А источник этой асимметрии – взрывной рост правых СМИ. Еще в 1990-е Раш Лимбо[34] доказал, что с помощью разнузданных инвектив и публичных эффектов – обоим приемам Дональд Трамп научился у него – можно завоевать общенациональную аудиторию, и на протяжении десятилетий его преданные болванчики дословно повторяли все, что слышали из уст гуру, даже явные нелепости. Однажды Лимбо провозгласил: «Четыре угла обмана – правительство, университеты, наука и СМИ»{213}. Он также утверждал, что «ученые носят белые лабораторные халаты, и это придает им официальный вид, но на самом деле они мошенники, скупленные леваками».

За тридцать лет с тех пор, как Федеральное агентство связи перестало применять Доктрину справедливости{214} (которая требовала, чтобы телерадиостанции уделяли определенную долю эфирного времени актуальным проблемам и предоставляли слово противоборствующим сторонам), и за двадцать лет с тех пор, как Роберт Эйлс и Руперт Мердок основали Fox News, правые СМИ разрослись в сложную, далеко простирающуюся сеть, которая неустанно твердит слушателям свои основные доктрины (зловредность иммигрантов, недостоверность мейнстримных СМИ, изъяны центральной власти и т. д.). Breitbart News, которые Стив Бэннон называет «платформой альт-райтов», и Sinclair Broadcast Group, через местные новостные каналы охватывающая, по оценкам, до 38 процентов американских домохозяйств, заодно с бесчисленными интернет-сайтами существенно расширили вселенную правых СМИ. Синклер, вполне по-оруэлловски, даже принудил ведущих местных новостных программ зачитать письменное предостережение насчет «фальшивых новостей», выдержанное в духе риторики президента Трампа, направленной против настоящей журналистики.

Многие подобного рода источники даже не прилагают усилий для проверки информации, а вместо этого сплетают нечто, названное одним из ведущих ток-шоу «основанным на истине контентом»{215}, в предвзятый и пристрастный нарратив, который подкрепляет уже имеющиеся у аудитории убеждения или же раздувает ее наиболее мучительный страх.

Консервативный радиоведущий Чарли Сайкс сознается, что за последние годы консервативные СМИ образовали «пузырь альтернативной реальности», который «губит наш иммунитет к фейковым новостям и отдает власть самым худшим, самым оголтелым из крайне правых»{216}.

Проведенное в Гарварде в 2017 году исследование более чем 1,25 миллиона историй (появившихся в Интернете с 1 апреля 2015 до ноябрьских выборов) показало, что сторонники Трампа главным образом полагались на это «закрытое информационное сообщество», которое использует «соцсети как основной канал для распространения узкопартийных взглядов» и подкрепляет общее мировоззрение пользователей, в то же время настраивая их против мейнстримной журналистики, которая могла бы опровергнуть их мнения{217}. В результате формируется среда, где президент может ссылаться на никогда не имевший места теракт в Швеции, а советник президента упоминать столь же вымышленную «резню в Боулинг-Грине».

По мере того как политическая деятельность и республиканцев, и демократов все более пропитывается духом «племени», кандидаты еще усерднее стараются закрепить за собой «своего» избирателя. Значительная часть республиканского электората теперь реагирует мгновенно, инстинктивно, как только затрагивается вопрос об огнестрельном оружии, Obamacare[35] или глобальном потеплении. Наплевать на статистику, заключения экспертов, скрупулезные исследования университетских и государственных комиссий, наплевать порой и на собственные интересы – большинство упертых сторонников Трампа отбрасывают подобные аргументы как доводы не заслуживающих доверия либералов или вовсе интриги «глубинного государства». Для таких приверженцев лояльность партии и племени значит куда больше, чем факты, этика и приличия: посмотрите на республиканцев, поддержавших кандидатуру избиравшегося в Сенат Роя Мура, хотя того и обвиняли в развратном поведении по отношению к несовершеннолетним девочкам. И такие же поклонники Трампа обрушились на Джона Маккейна, подлинного героя войны, и дошли в своей злобе до утверждения, что Бог покарал его раком за сопротивление Трампу{218}.

Журналист Эндрю Салливан писал: «Давние и сложные деления по идеологическому и географическому принципу на партии, классы, религии и расы мутировали во что-то более глубокое, более четко разграниченное, а потом и гораздо более опасное»: это уже не политическое разделение, но распад страны на «два племени, приблизительно равных по политической силе, которые сражаются не только ради блага своей стороны, но и желая спровоцировать другую сторону, сделать ее предметом осуждения и уничтожить»{219}.

Множество теорий выдвигалось для объяснения, почему люди поспешно принимают ту информацию, которая подкрепляет уже сложившееся у них мнение, отвергая ту, которая ставит это мнение под вопрос: первые впечатления наиболее цепкие; примитивный инстинкт побуждает нас отстаивать свою позицию; на вызов мы реагируем в первую очередь эмоционально, а не интеллектуально и не желаем тщательно исследовать факты{220}.

Групповая динамика лишь обостряет эти тенденции, как показал писатель и правовед Касс Санстейн в книге «Дойдя до крайности» (Going to Extremes). В изолированные сообщества информация проникает ограниченно (и, как правило, только та, которая подкрепляет уже сложившееся мировоззрение), кроме того, включается желание одобрения, и если лидер такого сообщества «не поощряет разногласия и готов предложить однозначные выводы, скорее всего, группа как целое сдвинется в сторону этих выводов»{221}.

Стоит огородить группу психологическими стенами, продолжает Санстейн, и «информация и взгляды, исходящие из-за стены, дискредитируются, и тем самым ничто не препятствует процессу поляризации, в котором члены группы общаются только друг с другом». Группы единомышленников могут даже превратиться в рассадники экстремистских движений. «Террористами не рождаются, а становятся, – напоминает Санстейн, – террористические сети зачастую действуют именно таким образом: вот почему они способны подвигнуть обычных, в общем-то, людей на акты насилия»{222}.

В конце 2016 года Чарли Сайкс решил уйти из своего популярного радиошоу. Политика сделалась «бинарным и племенным миром», сказал он, где избиратели «снисходительно относятся к эксцентричному поведению, нечестности, грубости и жестокости, потому что другая сторона заведомо хуже»{223}. Самому Сайксу слушатели не пожелали простить критику Трампа и попытки опровергнуть безумные теории о заговорах с участием Хиллари Клинтон и Барака Обамы. Слушатели уже привыкли отвергать мейнстримные источники информации, да и очевидные факты тоже.

«В новой медиакультуре правых, – пишет Сайкс в книге 2017 года «Как правые сошли с ума», – негативная информация попросту не может распространяться, любые промахи и скандалы удается замолчать, проигнорировать или переиначить: создаются контрнарративы. Трамп доказал, что кандидат может оказаться неуязвимым для всех разоблачений, критики и проверки фактов, что обрушат на него мейнстримные СМИ»{224}.

Давно миновали времена докабельного телевидения, когда большинство слушали новости по одному из трех центральных каналов и вся страна смотрела одни и те же телешоу: «Все в семье» и «Шоу Мэри Тайлер Мун». Очередной фильм «Звездных войн» и Суперкубок оставались среди немногочисленных общенародных событий, собирающих аудиторию из самых разных демографических слоев.

Но сейчас медиасреда полностью фрагментировалась и предлагает новости для целевой и даже нишевой аудитории, от краснее красного до синее синего. Facebook, Twitter, YouTube и множество сайтов используют алгоритмы, позволяющие подгонять предлагаемую пользователю информацию под его вкусы с учетом тех данных, что эти сети и сайты ранее собрали о нас.

«Персонализированный Google, – поясняет в книге «Что прячет от нас Интернет» интернет-активист Эли Паризер, – на запрос «стволовые клетки» может выдавать диаметрально противоположные результаты в зависимости от того, кто вводит запрос: ученый, поддерживающий исследования стволовых клеток, или активист, выступающий против. Запрос «доказательство изменения климата» может принести разные результаты активисту-экологу и топ-менеджеру нефтяной компании. В ходе опросов выясняется, что подавляющее большинство людей считают поисковые механизмы беспристрастными. Но, может быть, дело в том, что они все больше потворствуют нашим вкусам. Монитор вашего компьютера быстро превращается в «зеркало-шпиона»: оно отражает ваши интересы, и при этом наблюдающие за вами алгоритмы фиксируют, на что именно вы кликаете»{225}.

Поскольку соцсети выдают нам информацию, подтверждающую наше мировоззрение – «бесконечная я-петля», в терминологии Паризера{226}, – наши контентные ниши все время сужаются, и, соответственно, уменьшаются сады мысли, и растут ограды вокруг них. Вот главным образом почему либералы и консерваторы, демократы и республиканцы все реже приходят к соглашению относительно фактов, почему почти исчезло единое чувство реальности. Здесь можно увидеть и причину того, почему элиты Нью-Йорка и Вашингтона, в том числе сторонников Клинтон и значительную часть прессы, победа Трампа на выборах-2016 застала врасплох.

«Если мы передадим управление миром алгоритмам, – предупреждал Паризер в речи 2011 года, – если они станут за нас решать, что нам следует видеть, а что нет, надо настроить их так, чтобы они не подбирали нам информацию по вкусу, но показывали нам и неприятные, бросающие нам вызов, важные иные точки зрения»{227}.

7. Дефицит внимания

Если хотите понять, как что-то работает, внимательно присмотритесь, когда оно начнет разваливаться.

Уильям Гибсон, «Ноль истории»{228}

Современные технологии оказались чрезвычайно активным катализатором в процессе распространения фейковых новостей и уничтожения веры в объективную реальность. Мы все чаще сталкиваемся с темной стороной того, что поначалу воспринимали как инновационную и преображающую мир силу.

Тим Бернерс-Ли, создавший в 1989 году проект, из которого выросла Всемирная паутина, мечтал о единой информационной системе, способной объединить людей поверх географических и языковых границ: пусть свободный обмен информацией приведет к небывалому росту креативности и решению многих проблем{229}. Своего рода благая версия бесконечной библиотеки Борхеса, где все знания не только имеются в наличии, но и могут быть найдены и использованы в практических (а также в творческих) целях.

«Появление Сети стало одним из тех редких моментов, когда мы получили новую и позитивную информацию о человеческом потенциале, – писал Джарон Ланье в книге «Ты не гаджет». – Кто мог бы предугадать (во всяком случае, поначалу), что миллионы станут вкладывать столько сил в проект, при полном отсутствии рекламы, коммерческого стимула, угрозы наказания, харизматических вождей, политики идентичности, эксплуатации страха смерти и любого другого из классических мотиваторов человеческого поведения. Огромные множества людей что-то делали и в сотрудничестве добивались результата лишь потому, что им предложили славную идею, и это было прекрасно»{230}.

В ту раннюю пору, как запомнилось Ланье, коллективные усилия воодушевлялись «сладостной верой в природу человека. Если дать индивидууму новые возможности, из этого заведомо выйдет больше блага, чем вреда. То, во что с тех пор превратился Интернет, – это, безусловно, извращение замысла».

Всемирная паутина демократизировала доступ к информации и принудила (некоторые) правительства к большей прозрачности. Она дала возможность всем, от политических диссидентов до ученых, соединиться друг с другом. Но эта же паутина, как мы теперь начинаем понимать, может быть использована с дурным умыслом, для распространения дезинформации и подтасованных фактов, предрассудков и агрессии. Анонимность в Сети привела к опасной безнаказанности, открыла дверь для троллинга и преследований. Огромные компании Кремниевой долины собирают о пользователях больше данных, чем Агентство национальной безопасности. Стремительный рост числа пользователей усилил еще одну уже намечавшуюся в современной цивилизации динамику: от самопогружения поколений «Десятилетия имени меня» и «селфи» к изоляции людей, замкнутых в идеологических нишах. Правда становится относительной.

Сам объем данных в Сети позволяет каждому «снимать сливки» тех фактов, фактоидов и нефактов, которые подтверждают его точку зрения. И ученые, и любители находят материал в пользу своих теорий, а не изучают эмпирические данные, чтобы прийти к рациональным выводам. Николас Карр, бывший ответственный редактор Harvard Business Review, писал в книге «Пустышка: что Интернет делает с нашими мозгами»: «Проводя поиск в Сети, мы не видим леса за деревьями. Мы даже не видим самих деревьев. Мы видим отдельные ветки и листья»{231}.

В Сети, где клики – главное, где новости все труднее отличить от развлекательного материала, в топ поднимается все сенсационное, эксцентричное или возмутительное, а также те посты, что цинично адресуются к рептильному мозгу, к примитивным эмоциям страха, гнева и ненависти.

В эпоху нервических отвлечений и перегруженности информацией самым дорогим товаром в Интернете сделалось внимание. Как замечает в своей книге «Торговцы вниманием» профессор права Тим Ву, к 2010-м годам сайты постепенно уяснили, что нужно делать для массового распространения: чаще всего «потребность в перепосте активируется спектром “сильно возбуждающих” эмоций, вроде изумления, возмущения и тревоги»{232}.

К 2015 году, продолжает Ву, мировая паутина, еще недавно – «привольный луг, где дилетант и эксцентрик могли утолить свой интерес в любой области», оказалась захвачена «коммерческим мусором, по большей части адресованным самым низменным человеческим инстинктам – тяге к подсматриванию и «щекотке». Существуют «обширные области тьмы», такие как «области льстивых рейтингов и псевдоисторий о знаменитостях», и они осваиваются «ради единственной цели – побудить читателей бездумно щелкать мышкой и делиться контентом, попутно распространяя рекламу, словно вирусный насморк».

По мере того как общественное доверие к СМИ в новом тысячелетии убывает (вместе с доверием к институтам и контролерам информации, сказались и целенаправленные усилия правого крыла по дискредитации мейнстримной прессы), все больше людей обращаются за новостями к Facebook, Twitter и другим интернет-ресурсам: в 2017 году две трети американцев сообщали, что по меньшей мере часть новостей находят в соцсетях{233}. Однако если основным источником новостей становятся друзья и родные, вернее, их Facebook и Twitter, прожорливый монстр фейковых новостей растет еще быстрее.

Разумеется, сами по себе фальшивые новости – не новость: раздутые прессой сенсации разжигали народную поддержку в войне Америки с Испанией, да что там, Юлий Цезарь сумел подать завоевание Галлии как превентивную акцию{234}. Но с помощью Интернета и соцсетей слухи, спекулятивные рассуждения и ложь облетают мир в мгновение ока. Например, чудовищный вымысел «Пиццагейта» и столь же безосновательные россказни, будто человек, виновный в бойне в Лас-Вегасе (2017), когда погибло 58 человек, был либералом и противником Трампа, сочувствовал MoveOn.org, да еще и принял ислам{235}.

В последние три месяца предвыборной кампании-2016 BuzzFeed News сообщали: топовые фейк-новости о выборах, появлявшиеся в Facebook, привлекли больше читателей, чем топовые сюжеты крупнейших новостных компаний – The New York Times, The Washington Post, NBC News, и The Huffington Post{236}. Из двадцати вымышленных сюжетов все, кроме трех, играли на руку Трампу или были направлены против Хиллари Клинтон: так, в одной истории Клинтон продавала оружие ИГИЛу, а в другом сюжете сообщалось, что папа римский выразил поддержку Трампу. Исследование Института интернета при Оксфордском университете обнаружило, что сеть сторонников Трампа в Twitter распространяла больше «неновостей», чем любая другая политическая группа в выборке{237}. А в 2018 году анализ Politico показал, что избиратели в так называемых «новостных пустынях» – участках с небольшим количеством людей, подписанных на новостные каналы и СМИ, – заметно чаще голосовали за Трампа, чем в местах, где независимые СМИ имели возможность корректировать его заявления.

По мере того как совершенно отчетливо проступает роль соцсетей в распространении фейковых новостей (именно это дало российским троллям возможность вмешаться в американские президентские выборы), некоторые эксперты из Силиконовой долины переживают нечто вроде экзистенциального кризиса. Их пугает опасность превращения созданных ими чудотворных инструментов в чудовище Франкенштейна. Пьер Омидьяр, основатель eBay, писал, что «монетизация информации и манипуляции с ней рвут нас на части»{238}, и оплатил исследование влияния соцсетей на уровень ответственности и доверия и на нашу демократию в целом.

«Система разваливается», – провозгласил Тим Бернерс-Ли. Оставаясь, по его словам, оптимистом, он уточняет: «Я – оптимист, который стоит на вершине горы, яростный ветер дует мне в лицо. Я цепляюсь за ограду»{239}. В страстном эссе Роджер Макнейми[36] утверждает: махинации в Facebook, Twitter, Google и на других платформах с целью повлиять на исход выборов в США в 2016 году и на референдум о Брекзите – лишь верхушка огромного айсберга. Без фундаментальных перемен, говорит он, манипуляции на этих платформах будут продолжаться, и «уровень политического дискурса, и без того ниже плинтуса, просядет еще ниже»{240}.

Проблемы, по мнению Макнейми, заложены в самих алгоритмах, используемых такими платформами, как Facebook, для максимального вовлечения пользователей. Чем больше времени пользователь проводит на конкретной платформе, тем больше рекламы продает владелец платформы и тем больше он зарабатывает, а основной способ повысить вовлеченность – «высасывать из вас данные, анализировать их и на этом основании предсказывать, на что вы будете сильнее реагировать, и это-то вам и подсовывать». Такой подход не только приводит к формированию пузырей информации, в которых люди распределяются по партийным пристрастиям, но поощряет упрощенные и провокационные сообщения. Теории заговора с легкостью широко распространяются в соцсетях. Точно так же разлетаются и примитивные, провокационные политические высказывания вроде тех, что были использованы в избирательной кампании Трампа или сторонниками Брекзита – они апеллируют к обнаженным эмоциям, например, к страху перед иммигрантами или гневу из-за утраченных вакансий. Такие популистские методы, по свидетельству историков, набирают силу в пору экономической шаткости (как, например, в период затяжных последствий финансового кризиса 2008 года и нарастающего неравенства доходов), в пору культурных и социальных перемен (глобализация и сотрясающие мир технологические инновации).

Заряженный ненавистью месседж Трампа словно по мерке скроен для алгоритмов соцсетей. Стив Бэннон сказал журналисту Майклу Льюису, что Трамп не только сам полон гнева, но и обладает уникальной способностью пробуждать гнев в других людях: «Мы выиграли кампанию на лозунгах «Осушить болото», «Запереть ее», «Построить стену». Чистейший гнев. Гнев и страх – вот что приводит людей на избирательный участок»{241}.

Но также в кампании Трампа хитро, на макиавеллевский лад, использовались инструменты соцсетей и большие данные, а кроме того, информация, собранная Facebook и Cambridge Analytica (эта компания, занимающаяся обработкой научных данных, частично принадлежит спонсору Трампа и инвестору Breitbart Роберту Мерсеру и берется составлять психологический профиль миллионов потенциальных избирателей именно для формирования адресной рекламы и планирования точек, где проводились встречи с избирателями){242}.

Facebook признал: данные более чем 87 миллионов его пользователей могли недолжным образом оказаться в руках Cambridge Analytica, которая с помощью этой информации создавала инструменты, позволявшие ей предсказывать поведение избирателей и влиять на него{243}. Бывший сотрудник Cambridge Analytica сказал, что Стив Бэннон руководил экспериментом по обработке избирателей в 2014 году, когда были опробованы направленные против истеблишмента слоганы «осушить болото» и «глубинное государство»{244}.

Руководитель интернет-операций в кампании Трампа Брэд Парскейл вспоминал, как рекламные инструменты Facebook использовались для обращения к малым группам потенциальных приверженцев{245}: давали по 50–60 тысяч объявлений в день, постоянно корректируя язык, графику, даже цвета, чтобы получить наиболее благоприятную реакцию.

В кампании применялись также «темные посты» (видимые только адресату), и были запущены три операции по отвращению избирателей от конкурентов, в чем один из специалистов, участвовавших в этой кампании, признался Bloomberg Businessweek{246}: одна операция была направлена на сторонников Берни Сандерса, другая на молодых женщин, которые, по мнению авторов этой операции, могли оскорбиться напоминаниями о похождениях Билла Клинтона, хотя это и странно, учитывая скандальные связи самого Трампа с женщинами, а третья была обращена к афроамериканцам, которые, как предполагалось, лишат Хиллари Клинтон своих голосов, если им напомнить, как в 1996 году она произнесла слово «суперхищники», когда рассказывала об антикриминальной деятельности своего мужа.

Главными мастерами манипуляции в соцсетях во время президентской кампании-2016 оказались, разумеется, русские{247}, чья основная цель – подорвать доверие избирателей к демократии и системе выборов, – удачно совпала с ближайшей задачей подправить исход этих выборов в пользу Трампа. Американские спецслужбы пришли также к выводу, что российские хакеры выкрали почту Демократического общенационального комитета и затем передали ее WikiLeaks. Все такого рода меры были частью единого плана, осуществляемого Кремлем со времени возвращения Путина на должность президента в 2012 году: с помощью асимметричных, невоенных средств ослаблять Евросоюз и НАТО, подрывать веру в глобализм и западный демократический либерализм. Именно с таким прицелом Россия давно уже поддерживает популистские партии Европы, в том числе Марин Ле Пен и крайне правый Национальный фронт во Франции, и за последние годы успела вмешаться в выборы по меньшей мере в 19 европейских странах. Она также продолжает кампании дезинформации через государственные телеканалы Sputnik и RT.

Что касается американской избирательной кампании, Facebook сообщил конгрессу примерно о 80 тысячах постов, написанных российскими троллями между июнем 2015 и августом 2017 года{248}. По оценкам, эти посты видели 126 миллионов американцев, то есть более половины зарегистрированных избирателей. Некоторые посты напрямую продвигали Трампа или бросали тень на Клинтон, другие просто усиливали уже существующее в американском обществе разделение по таким проблемам, как отношения между расами, иммиграция, право на ношение оружия. Например, появился пост от вымышленной группировки «Объединенный юг» (South United) с флагом Конфедерации и призывом к Югу «вновь подняться». Другой пост – от столь же вымышленной группировки Blacktivist в память о «Черных пантерах». А оплаченная реклама в Facebook под заголовком «Границы на замке» состояла из дорожного знака с надписью «Посторонним вход запрещен»{249}.

«Эта стратегия направлена на то, чтобы любую трещину внутри нашего общества превратить в бездну», – заявил сенатор от штата Мэн Энгюс Кинг в Сенатском комитете по разведке на слушаниях о российском следе в выборной кампании.

Несколько журналистских расследований сообщают, что рекомендации поисковой системы YouTube чаще направляют зрителей к контенту, содержащему «сенсации» и усиливающему разделение и веру в повсеместный заговор{250}. Twitter убедился, что более 50 тысяч принадлежащих россиянам аккаунтов на его платформе размещали материалы по выборам 2016 года. Доклад Оксфордского университета подтверждает, что в пору подготовки к выборам количество линков «на российские новостные сюжеты, недостоверных линков или ведущих к страницам WikiLeaks и к мусорным новостям» превысило число линков на профессионально проверенные и опубликованные в надежных изданиях новости. В этом докладе также сообщается, что «средний уровень дезинформации был выше в колеблющихся штатах» – во Флориде, Северной Каролине и Виргинии, – чем там, где избиратели заранее определились.

Граждане России весьма искусно создавали не только фейковые новости, но и фейковых американцев, которые комментировали эти фейковые новости и присоединялись к фейковым американским группам{251}. Сотрудник российской фабрики троллей Виталий Беспалов, работавший в петербургском пропагандистском учреждении под вывеской «Агентство интернет-исследований», сообщил NBC News, что его работа – это «карусель лжи». На первом этаже писали фейковые новостные репортажи, ссылаясь на блоги сотрудников с третьего этажа, а другие коллеги под вымышленными именами размещали комментарии к этим сюжетам и координировали посты в соцсетях. По данным американской разведки, некоторые аккаунты агентства, распространявшие российскую антиукраинскую пропаганду, уже в декабре 2015 года переключились на поддержку Трампа.

Когда перед выборами появилось видео Access Hollywood о манере Трампа «щупать» женщин, российские агенты в Twitter ринулись спасать своего ставленника: они вываляли в грязи мейнстримные СМИ и постарались переключить общее внимание на добытую хакером почту, среди которой были письма, бросавшие тень на руководителя избирательной кампании Клинтон Джона Подесту{252}. Такого рода поддержку Трамп продолжал получать и после того, как переехал в Белый дом: прокремлевские аккаунты в Twitter по-прежнему раздували разногласия, вызванные, например, флешмобом игроков НФЛ, становившихся на колени при исполнении государственного гимна. А к концу 2017 года эти аккаунты уже сосредотачивают усилия на подрыве репутации советника Роберта Мюллера, проводящего расследование российского вмешательства в выборы.

По-видимому, Россия поучаствовала и в происходивших в США дебатах в связи с решением администрации Трампа отменить принцип сетевого нейтралитета. 83 процента американцев возражали против этой меры, судя по опросу, проведенному незадолго до того, как Федеральная комиссия по связи проголосовала за отмену действовавших при Обаме правил, согласно которым провайдеры Интернета обязаны были обеспечить равноправие всем потокам информации в Сети. Прежде чем объявить свое решение, Федеральная комиссия по связи призывала к публичному обсуждению этого вопроса, но, похоже, значительная часть комментариев на сайте комиссии оказалась дубликатами или исходила от вымышленных личностей. Одно исследование насчитало 444 938 комментариев с российских адресов и более 7,75 миллиона комментариев с почтовых доменов, связанных с FakeMailGenerator.com – текст в них совпадал практически слово в слово{253}.

Фабрики троллей и армии ботов используются политическими партиями и правительствами таких стран, как Россия, Турция, Иран, для распространения пропаганды и запугивания несогласных: они наводняют социальные сети дезинформацией и с помощью лайков, ретвитов и перепостов создают иллюзию популярности и активного движения. Исследование Оксфордского университета показало: «Когда политические партии или кандидаты используют в избирательной кампании манипуляции с соцсетями, они зачастую прибегают к той же тактике и после прихода к власти. Например, на Филиппинах многие «клавиатурные тролли», нанятые для распространения пропаганды в пользу кандидата Дутерте, продолжают рассылать и умножать сообщения в поддержку его политики и теперь, когда он стал президентом»{254}.

Боты, манипулирующие общественным мнением, – лишь один из факторов, рассмотренных в докладе группы Омидьяра[37] о влиянии социальных сетей на общественный дискурс{255}. Помимо того что социальные сети увеличивают поляризацию, они, согласно выводам из этого доклада, подрывают доверие к институтам и затрудняют проведение тех основанных на фактах дебатов и дискуссий, без которых неосуществима демократия. Нишевая реклама в соцсетях и алгоритмы, корректирующие новостную ленту каждого пользователя, стирают грань между популярным и верифицируемым нарративом и снижают способность людей принимать участие в общем разговоре.

Ситуация будет только ухудшаться, особенно если Белый дом и далее будет упорно отрицать российское вмешательство в выборы и откажется принимать меры в связи с тем, что Майкл Хейден, бывший глава Агентства национальной безопасности и ЦРУ, назвал «самой успешной в истории операцией скрытого влияния»{256}. Глава Кибернетического отдела департамента внутренней безопасности заявил, что во время выборов-2016 россияне пытались взломать систему выборов в 21 штате, и в нескольких штатах им это удалось. Компания, занимающаяся компьютерной безопасностью, сообщает, что те же российские хакеры, которые в 2016 году похитили переписку DNC, атаковали аккаунты Сената во время подготовки к промежуточным выборам 2018 года.

Россия уже пыталась вмешаться в выборы в Германии, Франции и Нидерландах и в референдум по Брекзиту в Великобритании{257}, и та легкость, с какой ей удалось внедриться в президентскую кампанию в США (и полная безнаказанность во весь первый год правления Трампа), явно прибавила ей дерзости. Теперь политики Мексики и других стран опасаются оказаться следующими в списке Путина и ждут, что на них обрушатся дестабилизирующие волны фейковых новостей и пропаганды.

Развитие технологий только усугубляет ситуацию. Распространение виртуальной реальности и систем машинного обучения вскоре породит столь убедительные рукотворные образы и видео, что их трудно будет отличить от подлинных{258}. Уже научились воспроизводить голос по образцу аудиозаписи, а программы искусственного интеллекта умеют манипулировать выражением лица. В ближайшем будущем нам могут предъявить реалистичные видеозаписи, в которых политики будут говорить то, что им и в голову не приходило: оживут симулякры Бодрийяра. Феномены словно из «Черного зеркала» попытаются лишить нас способности различать между имитацией и реальностью, фальшивым и подлинным.

8. «Пожарный шланг лжи». Пропаганда и фейковые новости

Легче привлечь тысячу человек, воззвав к их предрассудкам, чем убедить одного логическими доводами.

Роберт Хайнлайн{259}

Россия оказалась в центре политических диспутов в США и Европе из-за вмешательства в президентские выборы-2016 и в ряд других выборов по всему миру. Методы, к которым прибегает в этих операциях Россия, напоминают о весьма изощренной пропагандистской машине, выстраиваемой Кремлем на протяжении ряда десятилетий, еще со времен холодной войны. Теперь же война перешла на новый уровень – кибернетический, в ход пошло в том числе хакерство, фейковые новости, и соцсети превратились в оружие. И когда мы присматриваемся к двум политическим фигурам России, Владимиру Ленину и намного менее известному Владиславу Суркову, в прошлом руководителю постмодернистского театра, ставшему «Распутиным при Путине»{260} и руководителем иного театра – кукольного театрика кремлевской пропаганды, – то обнаруживаем пугающую политическую и социальную динамику эпохи постправды.

Прошло без малого сто лет после смерти Ленина, а его модель революции до ужаса живуча. Его цель – не улучшить государственный механизм, а сокрушить его вместе со всеми институтами – охотно унаследована многими популистами XXI века. И не только цель, но и многие тактики, начиная с умения сеять хаос и смятение, чтобы раскачать массы, и до упрощенных (и никогда не выполнявшихся) утопических обещаний, до яростной риторики, обрушивавшейся на все, что можно было хоть как-то причислить к существующему порядку.

Его провокационные речи, как объяснял сам Ленин, «были рассчитаны на то… чтобы вызвать ненависть, отвращение и презрение», формулировки – «не на то, чтобы убедить, а на то, чтобы разбить ряды, – не на то, чтобы поправить ошибку противника, а на то, чтобы уничтожить, стереть с лица земли его организацию. Эта формулировка действительно имеет такой характер, что вызывает самые худшие мысли, самые худшие подозрения о противнике»{261}. Разве это не первая проба того языка, что Трамп и его сподвижники пустили во время избирательной кампании в ход против Клинтон («Заприте ее»), того языка, что использовали радикальные сторонники выхода Великобритании из ЕС во время подготовки к референдуму, языка, который все чаще используют правые популистские движения по обе стороны Атлантического океана?

Журналистка Энн Эпплбаум выявляет целую группу «необольшевиков», в которую она включает Трампа, Найджела Фареджа в Британии, Марин Ле Пен во Франции, Ярослава Качиньского в Польше и венгерского премьер-министра Виктора Орбана – все они, подобно Ленину и Троцкому, вошли в политику маргиналами и на волне популизма достигли заметного положения. В 2017 году Эпплбаум писала: все они «в поразительной степени переняли ленинский отказ от компромисса, антидемократическое предпочтение одних социальных групп другим и ненавистнические атаки на «незаконных» конкурентов»{262}.

Многие из наиболее успешных необольшевиков, подчеркивает Эпплбаум, создали собственные «альтернативные СМИ», специализирующиеся на дезинформации, разжигании ненависти и троллинге противников. Они лгут и в силу рефлекса, и по убеждению, они, как пишет Энн Эпплбаум, верят, что «обычная мораль к ним неприменима… в этом гнилом мире можно жертвовать правдой во имя «народа» или чтобы очернить «врагов народа». Все позволено в борьбе за власть».

Историк Виктор Себестьен в биографии Ленина указывал, что лидер большевиков был «крестным отцом» явления, которое спустя сто лет назовут «политикой постправды», и что он во многих отношениях кажется «насквозь современным политическим деятелем, тем типом демагога, который знаком и западным демократиям, и диктатурам». По мнению Себестьена, любой, «кто имеет опыт жизни в якобы изощренной политической культуре Запада, узнал бы этот тип»{263}.

Стив Бэннон, ныне отстраненный Трампом советник и прежний исполнительный президент Breitbart News, в интервью однажды назвал себя «ленинистом». В 2013 году в The Daily Beast Рональд Радош передал слова Бэннона: «Ленин хотел уничтожить государство, такова и моя цель. Я хочу сокрушить все и истребить нынешний истеблишмент»{264}. Миллиардер-консерватор Роберт Мерсер, который участвовал в финансировании Cambridge Analytica, также полагает: чем меньше правительства, тем лучше. Бывший высокопоставленный сотрудник принадлежащего Мерсеру хедж-фонда сообщил корреспонденту The New Yorker Джейн Мейер: «Он хочет, чтобы все это рухнуло»{265}.

Неудивительно, что двумя странами, отличившимися во владении черной магией пропаганды в ХХ веке, оказались тоталитарные государства – нацистская Германия и Советский Союз. Отработанная ими техника манипулирования обществом для распространения человеконенавистнических идеологий передавалась из поколения в поколение диктаторами и демагогами разных стран. Ленин в особенности специализировался на обещаниях, которые и не думал выполнять. «Он предлагал простые решения сложных проблем, – пишет Себестьен в биографии большевистского вождя. – Он бесстыдно лгал. Он умел выделять козла отпущения, которого можно назначить «врагом народа». Он оправдывал себя тем соображением, что победа важнее всего: цель оправдывает средства»{266}.

Гитлер посвятил пропаганде несколько глав автобиографии (Mein Kampf). Его наставления вместе с советами министра пропаганды Йозефа Геббельса – готовый набор рецептов для рвущихся к власти диктаторов: взывайте не к разуму людей, а к их эмоциям; отработайте стереотипные формулы и повторяйте их до бесконечности; постоянно нападайте на противников, заклеймите их запоминающимися ярлыками{267}. Биографы описывают Гитлера как нарциссиста с тягой к драматизации: врожденный инстинкт подсказывал ему, как с первых слов завладеть вниманием публики. «Какая разница, смеются ли они над нами или оскорбляют нас, обращаются с нами как с глупцами или как с преступниками? – писал он по поводу своих первых усилий прославиться. – Важно, что о нас говорят и постоянно думают о нас»{268}. Как и Ленин, Гитлер тоже подчеркивал необходимость «разрушить существующий порядок вещей» и таким образом «открыть путь для проникновения» новых учений{269}.

В «Истоках тоталитаризма» Ханна Арендт рассматривает ключевую роль, которую сыграла пропаганда, одурманившая население нацистской Германии и Советской России: «В постоянно меняющемся непостижимом мире массы достигли такого состояния, при котором они могли в одно и то же время верить всему и не верить ничему, верить в то, что все возможно и что ничего нет истинного».

«Массовая пропаганда, – пишет она, – обнаружила, что ее аудитория была готова всякий раз верить в худшее, неважно, насколько абсурдное, и не возражала особенно против того, чтобы быть обманутой, и потому делала любое положение ложным в любом случае. Тоталитарные вожди масс основывали свою пропаганду на верной психологической предпосылке, что в таких условиях можно заставить людей поверить в наиболее фантастические утверждения в один день и убедиться, что если на следующий день они получат неопровержимое доказательство их обмана, то найдут убежище в цинизме; вместо того чтобы бросить вождя, который обманул их, они будут уверять, что все это время знали, что то утверждение – враки, и будут восхищаться вождем за его высшую тактическую мудрость»{270}.

Россия по-прежнему прибегает к пропаганде для тех же самых целей: чтобы сбить с толку и вымотать собственный народ (а также все чаще граждан других государств), изнурить людей таким потоком лжи, что в конце концов люди перестают сопротивляться и замыкаются в своей личной жизни. Доклад Корпорации «Рэнд» называет путинскую модель пропаганды «пожарным шлангом лжи» – бесперебойно, с большим набором, с неукротимой агрессией несется поток лжи, полуправды и полного вымысла, погребая под собой истину, повергая в растерянность каждого, кто пытается хоть в чем-то разобраться.

«Российская пропаганда не оглядывается на объективную реальность», – говорится в докладе: зачастую используются подложные источники и подложные доказательства (смонтированные фотографии, фейковый репортаж с места событий, постановочные съемки, в которых актеры изображают жертв какого-то злодеяния). «Российские новостные каналы, RT и Sputnik News, – продолжает доклад, – больше напоминают смесь развлекательных новостей и дезинформации, чем основанную на проверке фактов журналистику, хотя умышленно принимают формат настоящих новостных передач»{271}.

Российская пропаганда, широко экспортировавшаяся при подготовке к выборам в США в 2016 году и далее к европейским выборам, корректируется на ходу в ответ на крупные события и бесконечно выдается снова и снова, на максимуме звука и на большой скорости через множество разных медиаканалов, создавая таким образом видимость разнообразных источников. Поскольку российских троллей не волнует истина или последовательность, они зачастую выкладывают вымышленные версии событий прежде, чем действующие по законам журналистики новостные компании успевают подготовить точный репортаж. Таким образом, тролли извлекают преимущество из психологической склонности человека принимать на веру первую поступившую информацию по теме (а затем, как отмечают авторы доклада, «оказывать предпочтение этой информации при столкновении с противоречащими ей сообщениями»).

Самим своим объемом дезинформация, льющаяся из российского пожарного шланга, подобно гораздо более спонтанному, но столь же обильному потоку лжи, сплетен и провокаций, который исходит от Трампа, его пособников в Славной Старой партии и медийных аппаратчиков, ошеломляет людей и в то же время приглушает ощущение неадекватности и нормализует недопустимое. Сначала – возмущение, потом надоедает возмущаться, а дальше – усталость и цинизм, которые и открывают путь сеятелям лжи. Экс-чемпион мира по шахматам и один из российских демократических лидеров Гарри Каспаров в декабре 2016 написал твит: «Суть современной пропаганды – не только внушить ложное мнение или продвинуть тему, но подорвать критическое мышление и аннигилировать правду»{272}.

Выбирайте метафору на свой вкус: мутить воду, закидывать удочку, напускать туман, пускать пыль в глаза – благодаря таким тактикам зрители и читатели устают от выбросов адреналина, устают от новостей. Идеальная стратегия для эпохи дефицита внимания, эпохи информационного перегруза. Этот мир, говоря словами Элиота, «в мерцанье», где обитают люди, «пустяком отвлеченные от пустяков»{273}.

В цифровую эпоху основной тактикой всех пропагандистов мира как раз и становится эта – сеять в Интернете смятение, распространяя ложную информацию и дезинформацию, говорит социолог Зейнеп Тюфекчи в блестящей книге «Twitter и слезоточивый газ».

«В публичной сфере, охваченной Интернетом, задача власти зачастую состоит не в том, чтобы убедить людей в правдивости конкретного нарратива или блокировать конкретную информацию и не допустить ее распространения (это становится все труднее), но в том, чтобы распространить в народе ощущение беспомощности, разочарования и желание держаться от всего этого подальше». Задача эта осуществляется множеством способов: можно затопить аудиторию потоком информации; подсовывать отвлечения, чтобы рассеять внимание; подрывать доверие к СМИ, предоставляющим проверенную информацию; умышленно сеять сомнение, страх и хаос; создавать подделки и обвинять в этом других; и, как пишет Тюфекчи, «организовывать кампании преследования и дискредитации, затрудняющие работу надежных источников информации»{274}.

Современный российский мастер пропаганды Владислав Сурков, «подлинный гений путинской эры»{275}, применял все эти приемы и многие другие, способствуя приходу Путина и закреплению его во власти. Деятельность российских агентов, осуществляющих изощренную кампанию дезинформации во время президентской кампании-2016, имеет многие признаки умелой режиссуры Суркова.

Журналист Петр Померанцев, автор книги «Все неправда и все возможно», называет Суркова импресарио, который превратил российскую политику в реалити-шоу: сохраняются все демократические институты без демократических свобод.

«Он способствовал появлению новой разновидности авторитаризма, которая не давит оппозицию сверху, – писал Померанцев в 2014 году, – но внедряется в различные группы по интересам и манипулирует ими изнутри», например, «националистические лидеры, в том числе Владимир Жириновский, разыгрывают из себя крайне правых, чтобы на их фоне Путин выглядел умеренным»{276}.

«Одной рукой, – продолжал Померанцев, – мистер Сурков поддерживает группы правозащитников, состоящие из былых диссидентов, другой организует прокремлевские молодежные движения, например, «Наши», которые набрасываются на известных правозащитников с обвинениями: они-де наемники Запада». Сталкивая друг с другом все стороны и порождая хаос, Кремль уверенно держит нити своих марионеток и с помощью дезинформации преображает реальность.

Такого же сорта сурковские манипуляции ощущаются в попытках российских агентов исказить выборы в США, изображая в соцсетях американцев и низовые политические группировки. На тридцати семи страницах постановления, составленного спецпрокурором Робертом Мюллером, излагается изощренная схема с участием сотен сотрудников Агентства интернет-исследований (российская фабрика троллей со штаб-квартирой в Санкт-Петербурге){277}. Эти агенты, часть которых под вымышленными предлогами посещала Соединенные Штаты, создали сотни фальшивых аккаунтов в соцсетях, выдавая себя за американцев и даже иногда используя данные реальных американцев и выходя в Интернет с американских серверов, чтобы замаскировать свое истинное местопребывание – в России. От имени этих вымышленных лиц российские агенты выкладывали контент в Facebook, Instagram, Twitter и YouTube и писали комментарии, создавая иллюзию значительного отклика.

Их основной задачей было распространять дурные слухи о Хиллари Клинтон (а на первом этапе выборной кампании также о Теде Крузе и Марко Рубио) и сеять недоверие к системе в целом. Агенты старались увеличить раскол между избирателями по таким проблемам, как иммиграция, религия и раса, и распространяли фейковые новости, способствовавшие росту популярности Трампа и наносившие ущерб Клинтон. Они также помогали с организацией и рекламой мероприятий в поддержку Трампа, распространяли слухи, будто демократы подтасовывают голоса избирателей, и «уговаривали представителей меньшинств не принимать участия» в выборах или же голосовать за независимого кандидата.

Некоторые «находки» российских агентов один в один повторяют циничные приемы Суркова: нанимается реальный гражданин США, и ему вручается портрет Клинтон с приписываемым ей фальшивым высказыванием: «Закон шариата станет новым великим путем к свободе»; одному американцу поручается сколотить клетку вместо кузова грузовика, а другой американец залезает в эту клетку в костюме, изображающем Клинтон в тюремной робе.

В России Сурков всегда ставил себе одну-единственную цель, утверждает Померанцев в Politico: «Постоянно пугать огромный, 140-миллионный, народ россказнями о геях и Господе, сатане, фашистах, ЦРУ и невероятных геополитических кошмарах»{278}. Добиваясь, чтобы страна все время пребывала вне душевного равновесия, в легкой паранойе, Сурков гарантировал, что народ будет жить в вечной озабоченности и «ждать защиты от сильной руки Кремля».

Обладающий профессиональным опытом в театре и рекламе Сурков также именует себя представителем богемы и любит пересыпать свою речь упоминаниями авангардных художников и мыслителей постмодернизма. По словам Померанцева, он добился превращения российского телевидения в «пропагандистскую машину с китчевым культом Путина»{279} – это уже не тусклое и неуклюжее советское телевидение: Сурков придал ему внешний блеск и таким образом мобилизовал западное развлечение для российских нужд.

Сурков режиссирует кремлевскую пропаганду именно как перфоманс – этот спектакль не предназначен передавать какие-то смыслы, как традиционная советская пропаганда, зато создается множество сюжетов, часто взаимопротиворечащих, чтобы усилить растерянность и смешать реальность и вымысел. В России Суркова и Путина коммунистическая идеология отсутствует, есть лишь то, что Померанцев назвал «властью ради власти и приобретения несметных богатств».

Во имя этого нигилистического видения Сурков подбирает доказательства, опровергающие само существование объективной истины. Он пишет, что «лицемерие в рационалистической парадигме западной цивилизации неизбежно», поскольку «сама структура речи, по крайней мере, связной, «разумной» речи, слишком линейна, слишком формальна, чтобы полноценно отражать так называемую реальность» и, поскольку «притвориться тем, кем ты не являешься, скрыть свои намерения – это важнейшая технология биологического выживания». У Гомера, напоминает он, простодушный герой Ахилл выходит не столь интересным, как «хитроумный» Одиссей – трикстер, обманщик, искусный в притворстве и лжи: именно ему суждено выжить.

Все нарративы равноценны, заключает Сурков, и все политики лжецы, поэтому альтернативные факты Кремля (или Дональда Трампа) столь же весомы, как и любые другие.

В ноябре 2017 года российский сайт RT опубликовал эссе Суркова, в котором с помощью восходящих к Дерриде аргументов о ненадежности языка и разрыве между словами и смыслом обосновывалась идея, что западные представления о правдивости и прозрачности наивны и неглубоки. Этот извилистый и лукавый текст воплощает «операционное» видение мира, где ирония берет верх над искренностью, хитрость над честностью. (Попутно Сурков ссылается на поп-певцов и с одобрением цитирует песню хеви-метал Five Fingers Death Punch «Wash It All Away»).

Статья Суркова завершается полным зловещих намеков повествованием о том, как Римская республика сменилась империей: республика-де пала потому, что «изощренную систему сдержек и противовесов», ставшую слишком сложной, настала пора заменить «с помощью простой имперской вертикали». Автор статьи предполагает, что и Америка ждет «сильной руки», которая вызволит ее из нарастающего хаоса. Это рассуждение эхом вторит антидемократической философии правого крыла, известной как «неореакция» («NRx»){280}. Это течение сейчас набирает сторонников в Соединенных Штатах и мечтает о появлении лидера, который будет править страной на манер всевластного гендиректора.

«Царь Запада, основатель цифровой диктатуры, вождь с полуискусственным интеллектом уже предсказан вещими комиксами, – завершает свое эссе Сурков. – Почему бы этим комиксам не сбыться?»{281}

9. Разрушительная работа троллей

Дайте им немножко анархии. Переверните установленный порядок, и все обратится в хаос. Я – проводник хаоса.

Джокер в «Темном рыцаре»

Пока Сурков занят экспортом на Запад российского нигилизма, приправленного антидемократическими идеями и презрением к истине как таковой, Америка борется с собственным укрепляющимся цинизмом. Этот цинизм, подпитываемый взаимным недоверием и слегка направляемый крайними правыми, в первые десятилетия XXI века начал оформляться в нечто вроде местной разновидности нигилизма. Отчасти это – продукт разочарования в дисфункциональной политической системе, зависящей от борьбы двух партий, отчасти нигилизм вызван утратой своего места в мире стремительных технологических перемен, глобализации и переизбытка информации. Отчасти причина в рухнувших надеждах на то, что фундаментальные посулы американской мечты (доступный по цене дом, приличное образование и лучшее будущее для детей) сохранятся и после финансового краха 2008 года. Крупные непотопляемые банки не так уж дорого заплатили за этот кризис, но многие труженики до сих пор не восстановили прежнее свое положение. Неравенство доходов возросло, стоимость университетского обучения пробила потолок, доступного жилья почти не осталось.

При таких настроениях множество избирателей оказались восприимчивы к нападкам Трампа на статус-кво, а кое-кто сквозь зубы находил уже оправдания его манипуляционной политике и бесстыдству: зачем так огорчаться из-за вранья, ведь все политики лгут. С какой стати возмущаться коррупцией – всюду правит закон джунглей. Дональд Трамп не только опасный катализатор, но и симптом новой эпохи. Стремительность, с какой он нарушает все свои обещания, во многих людях лишь укрепляет разочарованность и поощряет отказ от участия в гражданской жизни, а значит, как это ни парадоксально, способствует дальнейшему подрыву наших идеалов и институтов.

Собственные сочинения Трампа свидетельствуют о том, что он напрочь лишен эмпатии и всегда воспринимал мир с позиции «одни хищники пожирают других, убивай? или тебя убьют, главное – поквитаться». Это беспросветно мрачное мировоззрение было сформировано доминирующим отцом, Фредом Трампом, который объяснил сыну, что жизнь – игра с нулевой суммой, а затем один из первых наставников, Рой Кон, посоветовал единственный выход из любой проблемы: «Атакуй, атакуй, атакуй»{282}. В книге «Мысли по-крупному и не тормози» Трамп заявляет: «Мир – ужасен и жесток. Львы убивают ради пищи, но люди убивают просто из развлечения»{283}. И далее: «Жадность, из-за которой люди грабят, воруют и убивают во время стихийных бедствий, пожаров и наводнений, живет и работает внутри самых обычных нормальных людей. Она прячется в глубине, а когда вы менее всего этого ожидаете, она вдруг выбрасывает свою змеиную голову вперед и впивается в вас зубами. Это факт – и примите его как данность. Мир – жестокое место. Люди уничтожат вас просто так, развлечения ради – или ради того, чтобы произвести впечатление на других».

Трамп главным образом определяет себя через своих противников, через людей и институты, на которых он нападает (Хиллари Клинтон, Барак Обама, Джеймс Коми, пресса, спецслужбы, ФБР, суд, любой, в ком он видит соперника или угрозу). Он постоянно высматривает очередного врага или козла отпущения, набрасывается на иммигрантов, мусульманок, афроамериканцев. Значительная часть его действий определяется негативной потребностью разрушить наследие президента Обамы, в том числе здравоохранение и защиту окружающей среды, но есть и более широкая задача – свернуть ту страховую сеть, что защищала социальные права человека и гражданские свободы и созидалась с тех пор, как в середине 1960-х годов Линдон Джонсон начал строить «Великое общество». Призыв «Сделать Америку снова великой» означает возвращение в более ранние времена, в 1950-е, до движения за гражданские права, до феминисток, до борьбы ЛГБТ, до Black Lives Matter[38].

И Трамп не одинок в этом негативизме и нигилизме. Многие конгрессмены-республиканцы также отреклись от разума, здравого смысла и продуманного процесса законотворчества. Некоторые откровенно признают, что проголосовали за налоговую реформу, оглядываясь на своих крупных спонсоров. Конгрессмен Крис Коллинз заявил: «Мои спонсоры, по сути, говорят мне: “Добейся этого или больше нам не звони”»{284}. Конгресс раз за разом проваливал иммиграционную реформу, отказывался менять законодательство по контролю за оружием – год из года, сколько бы ни произошло трагедий.

Когда конгрессу пришлось иметь дело с Трампом, те же самые республиканцы попросту закрыли глаза на его непрерывно умножающуюся ложь и на то, как он продвигает на ключевые посты в правительстве своих откровенно непрофессиональных ставленников, на то, как он с наскоку и беспорядочно перекраивает десятилетиями выстраивавшуюся внутреннюю и внешнюю политику, на внезапные решения, которые возникают, если прибегнуть к цитате из «Радуги тяготения» Пинчона, «из хаоса жалоб, капризов, глюков и всеобщего ослизма»{285}. Они позволяют себе делиться с журналистами тревогами насчет компетентности Трампа и его душевной стабильности (не под запись, разумеется), но никогда не высказывались в этом духе публично, опасаясь испортить отношения с «основными избирателями». Такого рода циничная верность партии способствует тому, что заведомая подозрительность широкой общественности по отношению к правительству становится самосбывающимся пророчеством.

Нигилизм Вашингтона – и следствие, и причина широко распространенных в стране настроений: так сказывается и обвальная утрата доверия к институтам и уважения к верховенству закона и даже к повседневным нормам и традициям. Это симптом общей децивилизации, нарастающей неспособности вести достойный спор с людьми, чьи взгляды отличаются от наших, нарастающего нежелания сохранять для других людей «презумпцию невиновности», допускать, что они могут искренне заблуждаться, да просто выслушать их вежливо.

Жизнь кажется случайной, лишенной смысла, нет причин заботиться о последствиях своих действий. Вспомните Бьюкененов, персонажей «Великого Гэтсби»: «Они были людьми беззаботными, Том и Дэйзи, они разбивали вдребезги вещи и жизни, а затем возвращались в свой мир денег или безбрежной беззаботности – не знаю уж, что удерживало их рядом друг с дружкой, – предоставляя другим разгребать оставленную ими грязь…»{286} И такое отношение к действительности отражается в культовой славе «Бойцового клуба», и умышленно отвратных романов Уэльбека, и угрюмо-талантливых книг вроде «Старикам тут не место» Кормака Маккарти, и сериала «Настоящий детектив» Ника Пиццолато.

Новый нигилизм: WikiLeaks отказывается убрать из публикуемых (прежде засекреченных) государственных документов имена афганцев – гражданских лиц, которые, предположительно, сотрудничали с американскими военными, хотя различные правозащитные группы, в том числе Amnesty International, предупреждали о смертельной опасности, грозящей этим людям{287}.

Новый нигилизм: возможность зарабатывать на фейковых новостях – по оценкам, размещая такие новости в виде интернет-рекламы, можно получить и десять тысяч долларов в месяц, и больше{288}. Радио NPR приводит пример: выдуманная от начала до конца история под заголовком «Агент ФБР, подозреваемый в причастности к утечке почты Хиллари, найден мертвым. Основная версия – самоубийство» разошлась в Facebook более чем полумиллионом репостов. Сочинила это «самоубийство» калифорнийская компания Disinfomedia, модерирующая несколько сайтов фейковых новостей. Основатель компании, некий Джестин Колер, утверждает, что создал ее именно с целью проверить, насколько легко распространяются фейковые новости – ему, дескать, нравится «игра». По его словам, он и его авторы «пытались делать нечто в том же духе для либералов», но эти выдумки не распространяются так легко и быстро, как те, что адресованы сторонникам Трампа.

Образец нового нигилизма – Майкл Энтон, занявший в итоге в администрации Трампа высокий пост именно по вопросам национальной безопасности, а до того написавший под псевдонимом Публий Деций Мус статью «Выбор борта 93» и сравнивший ситуацию избирателей в 2016 году с той, в которой находились пассажиры захваченного самолета во время теракта 11 сентября: отдать свой голос за Трампа – все равно что решиться на штурм кокпита. «Захватите кокпит или умрите, – писал он. – Быть может, вы в любом случае обречены. Быть может, вы или ваш вождь сумеете прорваться в кокпит, но он не сообразит, как управлять самолетом и как его посадить. Никто не дает гарантий, кроме одной: если ничего не делать, смерть неизбежна»{289}.

Новый нигилизм проявляется гротескными актами жестокости, как троллинг родителей, потерявших детей в бойне в «Сэнди-Хук»: якобы они учинили чудовищный розыгрыш. Таким же нападкам подвергались и ребята, уцелевшие при расстреле одноклассников в Паркленде{290}. Принимая во внимание такие события, неудивительно, что в эпоху Трампа одним из самых популярных эпитетов сделалось «призывающий к оружию» («weaponizing») – все нынче «призывает к оружию»: ирония, ложь, страхи, мемы и даже новый Налоговый кодекс.

Самые возмутительные расистские, сексистские или извращенно жестокие высказывания выкладываются в соцсети с подмигиванием и усмешкой, а когда автора призывают к ответу, он обычно отвечает, что всего лишь пошутил – подобно тому, как представители Белого дома называют «шуткой» или «недоразумением» оскорбительные фразы Трампа. В ноябре 2016 на съезде альтернативных правых белый расист Ричард Спенсер завершил свою речь возгласом: «Хайль Трамп! Хайль наш народ! Хайль победа!» Когда же его спросили об этих возгласах и о нацистском приветствии, которым на них отреагировали собравшиеся, Спенсер ответил, что все это «несомненно, выражало избыток сил и дух иронии»{291}.

Элис Марвик и Ребекка Льюис в исследовании «Медийные манипуляции и дезинформация в Сети» высказали предположение, что «фашизм как ирония» может послужить «легким наркотиком», открывающим путь для фашизма уже неиронического: «Пользователь 4chan становится восприимчивее к заявляемым всерьез требованиям белых расистов, после того как месяц-другой «поиграет» с этническими оскорблениями «по приколу»{292}.

Более того, The Huffington Post сообщает, что неонацистский сайт The Daily Stormer (объявивший своей целью «распространять в массах учение национализма и антисемитизма») составил стилистический указатель для авторов с советами в духе «Всегда и во всем вините евреев», добавил к нему список одобренных редакцией расовых оскорблений и – чудовищное пожелание пускать в ход юмор: «Тон сайта должен оставаться легким».

«Непосвященные не должны отличать, когда мы шутим, а когда нет, – требует составитель стилистического указателя. – Также следует осознанно пародировать стереотипы фанатичного расизма. Такая самоирония: я – расист, и я подшучиваю над стереотипами расистов, потому что не принимаю себя чересчур всерьез… Понятно, что это условность, и я в самом деле предпочел бы отправить жидов в газовую камеру. Но в лоб это делать не стоит»{293}.

Трамп, разумеется, тоже тролль – и по темпераменту, и в силу привычки{294}. Его твиты и спонтанные ремарки – квинтэссенция троллинга, сплошная ложь, оскорбления, инвективы, ругань, доходящая до безумия непоследовательность злого, разобиженного, одинокого и полностью поглощенного собой подростка, живущего внутри им же созданного пузыря. Добиться внимания, которого так жаждет, он может, лишь избивая «врагов» и распространяя во все стороны тучи гнева и недовольства. Даже став президентом, он продолжает троллить отдельных людей и целые институты, размещая и воспроизводя в своем Twitter оскорбления, фейковые новости и подлые намеки. В канун Рождества-2017 Трамп ретвинул картинку: на подошве его башмака – кровавое пятно и надпись CNN, – в очередной раз унизив прессу. Еще в 2013 году, когда в Twitter его назвали «главным троллем во всем твиттере», Трамп обрадовался: «Отличный комплимент».

В разоблачительной книге «Сделка с дьяволом» (2017) журналист Джошуа Грин вспоминает, как на фоне «Геймергейта»[39] Стив Бэннон рекрутировал множество геймеров – юных, асоциальных, по большей части белых мужчин – в Breitbart. И если поначалу многие из них не склонялись к правой идеологии, то побросаться говнобомбами в истеблишмент рвались все, и потому в Трампе видели родственную душу. «Сам Трамп, – пишет Грин, – укреплял альянс альт-райтов с помощью ретвитов Лягушки Пепе, а изредка и перепостов (всякий раз его помощники отрицали наличие дурного умысла) с аккаунтов белых расистов»{295}.

Некоторые тролли, опираясь на релятивистскую аргументацию, пытались доказать, что альтернативные факты – всего лишь еще один голос в дискуссии, что объективной истины больше не существует, есть лишь различные восприятия и нарративы. Разумеется, в их устах постмодернистские аргументы использовались с дурной целью, но сами по себе эти заявления отнюдь не бесхитростны – ничуть не более, чем попытки заступников Поля де Мана затушевать его антисемитизм деконструктивистским анализом, мол, его пронацистские публикации 1940 года не значат то, что они, по всей очевидности, значат.

Деконструктивизм нигилистичен по сути своей, он обесценивает старания журналистов и историков максимально приблизиться к правде, тщательно собирая и оценивая свидетельства. Деконструктивизм объявляет разум устаревшей ценностью, язык – не орудием коммуникации, а нестабильным и обманчивым интерфейсом, постоянно опровергающим самого себя. Сторонники деконструктивизма не верят, что смысл текста определяется замыслом автора (они оставляют это на усмотрение читателя или зрителя), а многие постмодернисты заходят еще дальше: дескать, идея личной ответственности тоже устарела, или, как формулирует Кристофер Батлер, «она опирается на чересчур литературное и буржуазное представление о важности индивидуальных действий человека и не замечает лежащих в основе всего экономических структур»{296}.

В 1960-е годы, когда постмодернизм начал распространяться в Европе и США, он воспринимался как сила, направленная против авторитетов, старых гуманистических традиций, а по мере того, как заветы сарказма, иронии и самоиронии просачивались в популярную культуру, он начал восприниматься, как отмечал в начале 1990-х годов Дэвид Фостер Уоллес, и как противоядие от ханжества и самоуспокоенности 1950-х, мира «Предоставьте это Биверу»[40]: это был прием, с помощью которого «гадкий мальчик» взрывал старые обычаи и верования в эпоху, когда мир стремглав несся к абсурду{297}. И этот же постмодернизм породил некоторые подлинно дерзкие и новаторские шедевры, как «Бесконечная шутка» самого Уоллеса.

В большом эссе о современной культуре Уоллес приходит к выводу, что постмодернистская ирония оказалась мощным орудием разрушения, но по сути своей это теория «критикующая и деструктивная» – годится, чтобы расчистить площадку, но на редкость «бесполезная, когда наступает время строить нечто взамен ниспровергнутых ею предрассудков». Проповедуемый постмодернизмом цинизм отвратил писателей от искренности и прочих «ретроценностей вроде оригинальности, глубины и цельности», – пишет Уоллес. Эта ирония «защищает от презрения как раз того, кто сеет презрение» и превозносит «сеющего презрение как поднявшегося над толпой, которая все еще поддается древним уловкам». Манеру «я не имею всерьез в виду то, что я говорю» со временем усвоят тролли альт-райтов, желающие показать, что они вовсе не ханжи и не расисты – шутят они так.

В 1993 году Уоллес выбрал двух знаменитостей в качестве символов ядовитой постмодернистской иронии – теперь, задним числом, мы можем различить в них предтеч Трампа. Первый – Джой Исудзу, звезда шутовской рекламы 1980-х, «маслянистый, схожий с сатаной торговец», как описывает его Уоллес, который «превозносил отделку салона якобы из настоящей шкуры ламы и утверждал, что автомобиль Isuzu может ехать на воде из-под крана», – увлекательная пародия на нечестного продавца, приглашающая и зрителей «заценить шутку». Джой Исудзу то и дело приговаривал: «Положитесь на мое слово», а по экрану бежали титры: «Он врет»{298}. Вторая знаменитость, выбранная Уоллесом в качестве образцового представителя постмодернизма 1990-х годов, – Раш Лимбо, «воплощенная ненависть, которая будет тебе подмигивать и пихать тебя локтем и сводить все к шутке».

Просачивающееся в массы наследие постмодернизма, подытоживает Уоллес, – это «сарказм, маниакальная скука, подозрительность по отношению к любому авторитету, неприязнь к любым правилам поведения и чудовищная склонность к высмеиванию всего неугодного – вместо искреннего желания не только диагностировать и обличить, но и исцелить. Надо понимать, что этим теперь пропитана вся культура. Это стало нашим языком».

Постмодернистская ирония сделалась нашей средой обитания.

Водой, в которой мы плаваем.

Эпилог

В провидческой книге «Развлекаясь до смерти» (1985) Нил Постман рассуждал о том, как непоправимо изменили наш культурный ландшафт «технологические отвлечения, обеспечиваемые электрическим прибором»: культурный дискурс обеднел, лишился последовательности, информация сделалась «упрощенной, несущественной, внеисторической и внеконтекстной, то есть информация подается как развлечение»{299}.

«Наши священники и президенты, врачи и адвокаты, педагоги и новостные журналисты, – писал Постман, – теперь сверяются не столько с требованиями своей профессии, сколько с шаблонами увеселительного шоу»{300}.

Под «электрическим прибором» Постман подразумевал телевизор, но его наблюдения еще более соответствуют эпохе Интернета, когда информационная перегрузка приводит к тому, что самый яркий объект, самый громкий голос, самое непримиримое мнение завладевает вниманием и получает больше всего откликов.

В этой книге Постман сравнил антиутопию, созданную Олдосом Хаксли в «Дивном новом мире» (все живут в полусне, одурманенные наркотиком и пустыми развлечениями), и «1984» Оруэлла – жизнь под сокрушающим хребет автократическим правлением Большого Брата.

«Оруэлл опасался тех, кто попытается лишить нас информации, – писал Постман, – а Хаксли страшился тех, кто даст нам ее столько, что мы будем искать спасения в пассивности и эгоизме. Оруэлл не хотел, чтобы от нас скрывали истину. Хаксли понимал, что истину можно утопить в океане бесполезного знания»{301}.

Постман полагал, что утопия Хаксли уже начала сбываться под конец ХХ века. Если описанные Оруэллом ужасы тоталитарного государства ближе к происходящему в Советском Союзе, рассуждал Постман, то угроза для либеральных демократий Запада (речь идет, напомню, о 1985 годе) точнее представлена кошмаром Хаксли – население до такой степени погрузилось в «очевидные банальности», что утратило способность вести себя как ответственные граждане{302}.

Этими рассуждениями Постман опередил время, но к ним в 2007 году вернулся Джордж Сондерс в эссе «Мегафон и смерть мозга»: он заявил, что за годы, пока в новостях бесконечно обсуждали О. Дж. Симпсона и Монику Левински, общенациональный дискурс заметно деградировал. Наш публичный язык, писал он, так оглупел, сделался «агрессивным, тревожным, унылым, разобщающим», что все «мы превратились в готовую мишень», когда потребовалось открыть существенную дискуссию о вторжении в Ирак – у нас на руках оставался лишь тот «грубый инструментарий гипербол, который мы пускали в ход, обсуждая О. Дж. и прочих»: трескучие выкрики громогласных всезнаек, которых Сондерс свел к символической фигуре «Парня с мегафоном» – этот парень орет в рупор, и пусть его уровень интеллекта застыл на уровне идиотии, уровень громкости довернут до «Перекричать и заглушить всех»{303}.

Но хотя Постман весьма проницательно оценивает роман Хаксли (а Хаксли с поразительной точностью предвидел нашу эпоху отвлечений), все же антиутопию Оруэлла ему тоже стоило перечесть. А может быть, только сейчас нападки Трампа и его администрации на саму идею истины вернули «1984» актуальность – читатели это увидели, и в первые же месяцы Трампа в Белом доме роман Оруэлла вместе с «Истоками тоталитаризма» Ханны Арендт возглавил списки бестселлеров{304}.

Ложь Трампа, его усилия заново определить реальность, нарушение правил и традиций, ставшие нормой хейтерские речи, нападки на прессу и суд, на саму систему выборов – достаточная причина для того, чтобы группа «сторожевых псов демократии» Freedom House заявила: первый же год правления Трампа вызвал «более глубокую и быструю эрозию собственных демократических стандартов Америки, чем наблюдалось когда-либо прежде»{305}. И достаточная причина для того, чтобы нарисованный Оруэллом портрет тоталитарного государства, где Большой Брат контролирует все нарративы и формирует как настоящее, так и прошлое, вновь сделался актуален для нас.

Трамп часто кажется чем-то вроде набора персонажей из басен Эзопа в одном лице, с легко распознаваемой моралью: «кто спит с собаками, наберется блох» или «верь тому, что человек сам о себе говорит», но, поскольку он стал президентом Соединенных Штатов, за его поступками не следует такая очевидная мораль, и от них расходятся круги во все стороны, это уже что-то вроде цунами, вносящего хаос в жизни миллионов людей.

После того как Трамп уйдет с этого поста, понадобятся годы, чтобы компенсировать урон, нанесенный американским институтам и международной политике. А поскольку его приход к власти – симптом существенных глубинных явлений в стране – нарастающего политического раскола, потока фейковых сюжетов в соцсетях и изоляции каждого человека внутри собственного информационного пузыря – то и уход Трампа со сцены не приведет мгновенно к восстановлению и исцелению истины.

Филип Рот говорил, мол, ему и в голову не приходило, что «катастрофа XXI столетия, которая обрушится на США, самое унизительное из мыслимых несчастий» явится в облике «зловеще нелепой фигуры из комедии дель арте – хвастливого болвана»{306}. Нелепость Трампа, нарциссическая склонность сводить любую ситуацию к самому себе, бесстыдная ложь и глубочайшее невежество легко могут отвлечь внимание от более существенной проблемы: с какой готовностью конгрессмены-республиканцы облекли его чрезвычайной властью, разрушив всю сложную систему сдержек и противовесов, предусмотренную отцами-основателями, с каким равнодушием треть населения страны взирает на попытки ниспровергнуть Конституцию, как быстро российская дезинформация проникает в культуру, где существенно сократилась программа по истории и обществоведению.

В прощальной речи 1796 года Джордж Вашингтон с пугающей проницательностью описал те угрозы, с которыми ныне столкнулась Америка{307}. Чтобы уберечь свое будущее, рассуждал он, молодая страна должна бдительно охранять Конституцию и отбивать любые попытки нарушить то разделение и равновесие властей, которое он столь тщательно выверял вместе с другими отцами-основателями.

Вашингтон предупреждал о возможном появлении «лукавых, честолюбивых и беспринципных людей», которые попытаются «ниспровергнуть власть народа» и «захватить бразды правления, после чего уничтожат тот самый механизм, который вознес их к неправедному господству».

Он предвидел даже «коварные интриги иноземного влияния» и вероятность того, что некоторые «честолюбивые, подкупленные или вдавшиеся в обман граждане» начнут радеть о благе иного государства, «предав или пожертвовав интересами» Америки.

И, наконец, Вашингтон предостерегал о «постоянной опасности партийного духа», который приводит к раздорам, «необоснованной ревности и ложным тревогам», о гибельности разделений (Востока и Запада, Севера против Юга, штата против центра) для единства страны. Граждане, сказал он, должны нахмуриться в негодовании «при первых признаках любой попытки противопоставить часть нашей страны целому или ослабить святые узы, которыми связаны между собой различные части народа».

Первое поколение американцев часто обращалось мыслями к «общему благу». Вашингтон напоминал гражданам об «общих заботах», «общности интересов», «общем деле», за которое они сражались в Войне за независимость. Томас Джефферсон в инаугурационной речи также говорил о молодой стране, объединенной «общими усилиями во имя общего блага»{308}. Общая цель и общие представления о реальности так много значили, потому что ими штаты и регионы объединялись в целое, и эти концепции по-прежнему насущны для сохранения нации. Особенно они важны сегодня, в стране, где президент Трамп, российские тролли и тролли альт-райтов разжигают то самое партийное разделение, против которого предостерегал нас Вашингтон, вбивают клинья расовых, этнических и религиозных раздоров, увеличивают раскол между «синими» штатами и «красными», большими городами и малыми.

Эту ситуацию не так-то просто исправить, но в первую очередь граждане должны стряхнуть с себя уныние и цинизм, которые автократы и жаждущие власти политиканы сеют, чтобы подавить протест. Прекрасные ребята, уцелевшие во время бойни в Паркленде, именно так и поступили: они обратили свою скорбь в действие. Тем самым они меняют национальный дискурс и добиваются реальных мер по контролю за оружием, требуют реформ, чтобы уберечь других детей от того ужаса и тех утрат, которые пережили они сами.

Одновременно граждане должны присмотреться к тем институтам, которые отцами-основателями задумывались как столпы, удерживающие свод демократии, и изо всех сил защищать разделение властей на три ветви – исполнительную, законодательную и судебную, чтобы они, по слову Вашингтона, «взаимно друг друга сдерживали»{309}, а также не упускать из виду и два других краеугольных камня демократии, которые, по общему мнению отцов-основателей, необходимы для воспитания информированного и способного мудро выбирать своих правителей общества: образование и независимую прессу.

Джефферсон писал: поскольку молодая республика создавалась во имя права человека «быть управляемым разумом и истиной», наша «первостепенная задача – открыть перед человеком все пути к правде. Самый эффективный из них, насколько известно, – свобода прессы, и потому этот путь в первую очередь спешат перекрыть те, кто опасается расследования своих действий»{310}.

«А потому я считаю установленным, – продолжает Джефферсон, – что, отворив врата истины и укрепив привычку поверять все разумом, мы наденем наиболее надежные наручники на руки наших преемников, дабы воспрепятствовать им надеть наручники на народ с его же собственного согласия».

Мэдисон выражал ту же мысль более афористично: «Народное правительство у народа, не имеющего информации и доступа к ней, – пролог к фарсу или к трагедии – или к обоим разом»{311}. В отсутствие общепризнанных фактов – не «республиканских» фактов, и не «демократических», и не альтернативных фактов нынешнего разделенного на ниши мира – невозможна рациональная политическая дискуссия, нет надежных способов оценить кандидатов на политические посты, а избранников сделать подотчетными народу. Без истины демократия стреножена. Основатели нашей демократии понимали это. И те, кто желает сохранить демократию, должны осознавать это и ныне.

Дополнительные источники

Arendt, Hannah, The Human Condition (Chicago: The University of Chicago Press, 1998).

Avlon, John, Washington’s Farewell: The Founding Father’s Warning to Future Generations (New York: Simon & Schuster, 2017).

Campbell, Jeremy, The Liar’s Tale (New York: W. W. Norton, 2002).

Chernow, Ron, Washington: A Life (New York: Penguin Press, 2010).

Clark, Christopher, The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914 (New York: Harper Perennial, 2014).

Confessore, Nicholas, “Cambridge Analytica and Facebook: The Scandal and the Fallout So Far,” New York Times, Apr. 4, 2018.

D’Antonio, Michael, The Truth About Trump (New York: Thomas Dunne Books, 2016).

Diepenbrock, George, “Most Partisans Treat Politics Like Sports Rivalries, Study Shows,” Kansas University Today, Apr. 15, 2015.

Ellis, Joseph J., Founding Brothers: The Revolutionary Generation (New York: Vintage, 2002).

Ellis, Joseph J., The Quartet: Orchestrating the Second American Revolution, 1783–1789 (New York: Vintage, 2016).

Frum, David, “How to Build an Autocracy,” Atlantic, March 2017.

Gray, Rosie, “How 2015 Fueled the Rise of the Freewheeling White Nationalist Alt-Movement,” BuzzFeed, Dec. 27, 2015.

Halpern, Sue, “How He Used Facebook to Win,” New York Review of Books, June 8, 2017.

Hamilton, Alexander, James Madison, and John Jay, The Federalist Papers (Dublin, Ohio: Coventry House Publishing, 2015).

Hofstadter, Richard, Anti-intellectualism in American Life (New York: Vintage, 1963).

Hughes, Robert, Culture of Complaint: The Fraying of America (New York: Oxford University Press, 1993).

Huxley, Aldous, Brave New World (New York: Harper Perennial, 2006).

Ioffe, Julia, “Why Trump’s Attack on the Time Warner Merger Is Dangerous for the Press,” Atlantic, Nov. 28, 2017.

Johnston, David Cay, The Making of Donald Trump (Brooklyn: Melville House, 2017).

Kahneman, Daniel, Thinking, Fast and Slow (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011).

Kaplan, Fred, Lincoln: The Biography of a Writer (New York: Harper, 2008).

Kasparov, Garry, Winter Is Coming (New York: PublicAffairs, 2015).

Levi, Primo, The Drowned and the Saved (New York: Vintage International, 1989).

Luce, Edward, The Retreat of Western Liberalism (New York: Atlantic Monthly Press, 2017).

McCullough, David, 1776 (New York: Simon & Schuster, 2005).

Murphy, Tim, “How Donald Trump Became Conspiracy Theorist in Chief,” Mother Jones, Nov./Dec. 2016.

O’Brien, Timothy L., TrumpNation: The Art of Being The Donald (New York: Grand Central Publishing, 2007).

Pluckrose, Helen, “How French ‘Intellectuals’ Ruined the West,” Areo, Mar. 27, 2017.

Pomerantsev, Peter, Nothing Is True and Everything Is Possible (New York: PublicAffairs, 2015).

Remnick, David, “A Hundred Days of Trump,” New Yorker, May 1, 2017.

Ricks, Thomas E., Fiasco: The American Military Adventure in Iraq (New York: Penguin Press, 2006).

Rosenberg, Matthew, and Gabriel J. X. Dance, “ ‘You Are the Product’: Targeted by Cambridge Analytica on Facebook,” New York Times, Apr. 8, 2018.

Snyder, Timothy, On Tyranny (New York: Tim Duggan Books, 2017).

Stanley, Jason, How Propaganda Works (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2015).

Timberg, Carl, Karla Adam and Michael Kranish, “Bannon Oversaw Cambridge Analytica’s Collection of Facebook Data, According to Former Employee,” Washington Post, Mar. 20, 2018.

Wolfe, Tom, ed., The New Journalism (New York: Picador Books, 1975). Wolff, Michael, Fire and Fury: Inside the Trump White House (New York: Henry Holt & Co., 2018).

Wood, Gordon S., The Radicalism of the American Revolution (New York: Vintage, 1993).

Wylie, Christopher, “Why I Broke the Facebook Data Story – and What Should Happen Now,” Guardian, Apr. 7, 2018.

Yglesias, Matthew, “American Democracy Is Doomed,” Vox, Oct. 8, 2015.

Примечания

1

Научно-исследовательский центр в Санта-Монике (Калифорния), один из крупнейших «мозговых трестов» США. Основан в 1946 году.

2

Здесь и далее курсивом, как у автора, выделены русские слова (в оригинале транслитерированные латиницей). Слово «дезинформация» встречается в тексте и в его обычной форме без дополнительных смыслов, но дезинформация обозначает именно российский источник.

3

Герой пьесы французского абсурдиста Альфреда Жарри (1873–1907).

4

Кукла, комический персонаж, который (с помощью своего создателя Роберта Смигела) пародирует знаменитостей в медиа, говоря при этом с восточноевропейским акцентом.

5

Дэниэл Патрик Мойнихэн (англ. Daniel Patrick Moynihan; 1927–2003) – американский государственный деятель, социолог.

6

Томас Коннерли «Том» Вулф-младший (англ. Thomas Kennerly «Tom» Wolfe, Jr., 1930–2018) – американский журналист и писатель, пионер направления «новая журналистика» в литературе.

7

Филип Милтон Рот (англ. Philip Milton Roth; 1933–2018) – американский писатель, автор более 25 романов, лауреат Пулитцеровской премии (1998) и Международной Букеровской премии (2011).

8

Перевод Г. Кружкова.

9

Винсент Фостер, советник президента Клинтона по правовым и финансовым вопросам, работал с Хиллари в юридической компании в Литтл-Рок (Арканзас). Он должен был давать показания перед конгрессом о документах, которые Клинтон отказалась предоставить. 21 июля он был обнаружен с простреленной головой в парке в Вашингтоне. По словам свидетелей, на момент обнаружения в руках у него не было оружия, но затем оно там появилось. В деле было много неясностей, но полиция в итоге закрыла его как самоубийство.

10

Программа под названием «Отложенные меры в отношении детей-иммигрантов» (DACA), которая давала возможность отсрочить депортацию для более чем 750 тысяч детей нелегальных иммигрантов, была принята президентом Бараком Обамой. Ее отмена была одним из предвыборных обещаний Трампа.

11

Фархад Манжу (англ. Farhad Manjoo) – техноколумнист The New York Times, журналист, писатель.

12

Сьюзен Джекоби (англ. Susan Jacoby) – репортер The Washington Post, автор книги «Эпоха неразумия в Америке» («The Age of American Unreason»).

13

Запрещенная в РФ организация. – Прим. ред.

14

Стивен Кевин «Стив» Бэннон (англ. Stephen Kevin Bannon) – американский альтернативно-консервативный политический активист, представляющий Республиканскую партию. С 20 января по 18 августа 2017 года – главный стратег, старший советник 45-го президента США Дональда Трампа по политическим и стратегическим вопросам, один из наиболее влиятельных сотрудников администрации президента.

15

Дэвид Фостер Уоллес (англ. David Foster Wallace; 1962–2008) – американский писатель, мыслитель-эссеист.

16

Международная правозащитная организация.

17

Евангельские христиане – движение в протестантских конфессиях, получившее название от желания буквального исполнения Евангелия (которое рассматривается как основной источник вероучения).

18

Джерри Лэймон Фалуэлл (англ. Jerry Lamon Falwell, 1933–2007) – влиятельный американский пастор и телепроповедник. Первоначально Фалуэлл принадлежал к одной из ветвей баптистов, Южной Баптистской Конвенции, однако впоследствии присоединился к Евангельским христианам фундаменталистского толка.

19

Шон Отто (англ. Shawn Otto) – научный писатель, романист, в прошлом сценарист.

20

Дэвид Леман (англ. David Lehman) – современный американский поэт, литературный критик, редактор.

21

Спайк Джонз (англ. Spike Jonze) – американский кинорежиссер, продюсер и актер. Наиболее известен по фильмам «Быть Джоном Малковичем» (1999) и «Адаптация» (2002), снятым по сценарию Чарли Кауфмана, «Она» (2013). Также известен как один из создателей шоу MTV «Чудаки».

22

Кристофер «Кит» Лэш (англ. Christopher «Kit» Lasch (1932–1994), – американский социолог и историк культуры, профессор истории Рочестерского университета, автор популярной в 1970–1980-х годах на Западе концепции нарциссической культуры.

23

Имеется в виду скандальная супружеская пара Ким Кардашьян – Канье Уэст с их «жизнью напоказ».

24

Ньютон Лерой «Ньют» Гингрич (англ. Newton Leroy «Newt» Gingrich) – американский политик, писатель, публицист и бизнесмен. Бывший спикер палаты представителей конгресса США (1995–1999).

25

Алексис-Шарль-Анри Клерель, граф де Токвиль (фр. Alexis-Charles-Henri Clérel, comte de Tocqueville; 1805–1859) – французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции (1849). Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке».

26

Институт Эсален (англ. Esalen Institute) – поселение-коммуна на западном побережье Калифорнии, основанное в 1962 году и действующее до сих пор. Свое название Институт получил от индейского племени Эсселен (англ. Esselen), некогда обитавшего на этой территории.

27

Сильвия Платт, американская поэтесса, была женой британского поэта-лауреата Теда Хьюза. Этот брак был творческим тандемом, где ведущую роль играл Хьюз, а Платт обеспечивала ему возможность творить. Отношения Плат и Хьюза закончились трагедией: в начале 1963 года, страдая от тяжелой депрессии, последовавшей за разрывом с мужем, Сильвия Платт покончила с собой.

28

Кристиан Аманпур – британская и иранская телеведущая. Главная международная корреспондентка CNN и ведущая программы ночного интервью CNN International, Аманпур ведет также Global Affairs Anchor (ABC новости).

29

Рой Маркус Кон (англ. Roy Marcus Cohn; 1927–1986) – американский политик, консервативный юрист, получивший известность в антикоммунистической и антигомосексуальной «охоте на ведьм» сенатора Джозефа Маккарти, а также как участник стороны обвинения в деле супругов Розенберг. Гомосексуалист.

30

Буш высказывался против того, чтобы заключенным в тюрьмах иногда предоставлялись временные отпуска, Дукакис – за. Во время избирательной кампании Буша в штате Массачусетс удалось найти дело о заключенном, отбывавшем срок за убийство и совершившем изнасилование во время тюремного отпуска. Заключенный – Вилли Хортон – был чернокожий. Этот случай стал основой рекламного ролика против Дукакиса. Ролик сыграл на закапсулированном официальной пропагандой расизме многих американцев. Буш победил на выборах.

31

«Пиццагейт» (англ. Pizzagate) – теория заговора, согласно которой влиятельные сторонники Хиллари Клинтон связаны с тайной организацией педофилов. Появилась в США в период президентских выборов 2016 года.

32

Буквально «штаны горят», аналог русской поговорки «на воре шапка горит», только штаны горят на лжеце.

33

Трамп ошибочно написал это слово вместо coverage (в контексте отношений с прессой – отклики, отзывы). Ожидалось, что в следующем твите президент исправит ошибку, однако этого не произошло.

34

Раш Лимбо (англ. Rush Limbaugh) – американский консервативный общественный деятель, ведущий The Rush Limbaugh Show – высокорейтинговое ток-шоу, транслирующееся на территории США компанией Premiere Networks.

35

Закон о защите пациентов и доступном здравоохранении (англ. Patient Protection and Affordable Care Act) – федеральный закон США, подписанный президентом Обамой 23 марта 2010 года.

36

Роджер Макнейми (англ. Roger McNamee) – сооснователь Elevation Partners, ранний инвестор, вложивший деньги в Facebook, Google и Amazon.

37

Сеть Омидьяра (англ. Omidyar Network) – американский частный некоммерческый венчурный инвестиционноый фонд, специализирующийся на инвестициях в стартапы в области социального предпринимательства практически во всех отраслях.

38

Black Lives Matter (BLM) – интернациональное движение активистов, выступающих против насилия в отношении чернокожего населения. Занимается организацией акций протестов, демонстраций в связи с убийствами, совершаемыми полицейскими при исполнении, полицейским насилием и т. д.

39

«Геймергейт» (англ. GamerGate) – длинная цепь скандалов в англоязычной прессе, начавшаяся в августе 2014 года. Начавшись с расследования коррупции в игровой журналистике, тема скандала очень быстро поменялась на обсуждение мизогинии и сексизма в культуре компьютерных игр.

40

Сериал 1957 года.

Комментарии

1

Hannah Arendt, the Origins of Totalitarianism (New York: Harcourt, 1973), 474. (Арендт Х. Истоки капитализма. М.: ЦентрКом, 1996).

2

Margaret Atwood, “My Hero: George Orwell,” Guardian, Jan. 18, 2013.

3

Hannah Arendt, “Lying in Politics,” in Crises of the Republic (New York: Harcourt, 1972), 6.

4

Jennifer Kavanagh and Michael D. Rich, Truth Decay: An Initial Exploration of the Diminishing Role of Facts and Analysis in American Public Life (Rand Corporation, 2018).

5

Glenn Kessler and Meg Kelly, “President Trump Made 2,140 False or Misleading Claims in His First Year,” Washington Post, Jan. 10, 2018.

6

Anoosh Chakelian, “Boris Johnson Resurrects the Leave Campaign’s £350M for NHS Fantasy,” New Statesman, Sept. 16, 2017.

7

Pope Francis, “Message of His Holiness Pope Francis for World Communications Day,” Jan. 24, 2018, http://w2.vatican.va/content/francesco/en/messages/communications/documents/papa-francesco.

8

Jessica Estepa and Gregory Korte, “Obama Tells David Letterman: People No Longer Agree on What Facts Are,” USA Today, Jan. 12, 2018.

9

“Read Sen. Jeff Flake’s Speech Criticizing Trump,” CNN Politics, Jan. 17, 2018.

10

Philip Bump, “Assessing a Clinton Argument That the Media Helped to Elect Trump,” Washington Post, Sept. 12, 2017.

11

Maggie Haberman, Glenn Thrush, and Peter Baker, “Inside Trump’s Hour-by-Hour Battle for Self-Preservation,” New York Times, Dec. 9, 2017.

12

David Barstow, “Donald Trump’s Deals Rely on Being Creative with the Truth,” New York Times, July 16, 2016.

13

“An American Original,” Vanity Fair, Nov. 2010.

14

Sally Yates, “Who Are We as a Country? Time to Decide,” USA Today, Dec. 19, 2017.

15

youtube.com/watch?v=IxuuIPcQ9_I.

16

Abraham Lincoln, “The Perpetuation of Our Political Institutions,” Address Before the Young Men’s Lyceum of Springfield, Ill., Jan. 27, 1838, abrahamlincolnonline.org.

17

Alexander Hamilton, “Objections and Answers Respecting the Administration of the Government,” Aug. 18, 1792, founders.archives.gov.

18

Martin Luther King Jr., Stride Toward Freedom, in A Testament of Hope: The Essential Writings and Speeches of Martin Luther King Jr., ed. James M. Washington (San Francisco: HarperCollins, 1991), 472.

19

Barack Obama, “What I See in Lincoln’s Eyes,” CNN, June 28, 2005.

20

George Washington, Inaugural Address, Apr. 30, 1789.

21

Philip Roth, American Pastoral (New York: Vintage, 1988), 86.

22

Richard Hofstadter, The Paranoid Style in American Politics, and Other Essays (1965; New York: Vintage, 2008), 3.

23

“McCarthy-Welch Exchange,” June 9, 1954, americanrhetoric.com.

24

Телеграмма Маккарти Трумэну 11 февраля 1950, archives.gov.

25

Hofstadter, Paranoid Style in American Politics, 39.

26

Encyclopaedia Britannica, s.v. “Know-Nothing Party.”

27

Hofstadter, там же.

28

Ishaan Tharoor, “Geert Wilders and the Mainstreaming of White Nationalism,” Washington Post, Mar. 14, 2017; Elisabeth Zerofsky, “Europe’s Populists Prepare for a Nationalist Spring,” New Yorker, Jan. 25, 2017; Jason Horowitz, “Italy’s Populists Turn Up the Heat as Anti-Migrant Anger Boils,” New York Times, Feb. 5, 2018.

29

Ed Ballard, “Terror, Brexit, and U. S. Election Have Made 2016 the Year of Yeats,” Wall Street Journal, Aug. 23, 2016.

30

William Butler Yeats, “The Second Coming,” poetryfoundation.org. Уильям Батлер Йейтс. Второе пришествие.

31

“Tea Party Movement Is Full of Conspiracy Theories,” Newsweek, Feb. 8, 2010.

32

Ariel Malka and Yphtach Lelkes, “In a New Poll, Half of Republicans Say They Would Support Postponing 2020 Election If Trump Proposed It,” Washington Post, Aug. 10, 2017.

33

Melissa Healy, “It’s More Than the ‘Rigged’ Election: Voters Across the Political Spectrum Believe in Conspiracy Theories,” Los Angeles Times, Nov. 3, 2016; Shankar Vedantam, “More Americans Than You Might Think Believe in Conspiracy Theories,” NPR, June 4, 2014.

34

Eric Bradner, “Trump Praises 9/11 Truther’s ‘Amazing’ Reputation,” CNN Politics, Dec. 2, 2015.

35

Maggie Haberman, Michael D. Shear, and Glenn Thrush, “Stephen Bannon Out at the White House After Turbulent Run,” New York Times, Aug. 18, 2017.

36

Greg Miller, Greg Jaffe, and Philip Rucker, “Doubting the Intelligence, Trump Pursues Putin and Leaves a Russian Threat Unchecked,” Washington Post, Dec. 14, 2017; Carol D. Leonnig, Shane Harris, and Greg Jaffe, “Breaking with Tradition, Trump Skips President’s Written Intelligence Report and Relies on Oral Briefings,” Washington Post, Feb. 9, 2018.

37

Charlie Warzel and Lam Thuy Vo, “Here’s Where Donald Trump Gets His News,” BuzzFeed, Dec. 3, 2016; Dean Obeidallah, “Trump Talks Judgment, Then Cites National Enquirer,” CNN, May 4, 2016.

38

Haberman, Thrush, and Baker, “Inside Trump’s Hour-by-Hour Battle for Self-Preservation.”

39

Alex Thompson, “Trump Gets a Folder Full of Positive News About Himself Twice a Day,” Vice News, Aug. 9, 2017.

40

Benjamin Hart, “Trump on Unfilled State Department Jobs: ‘I Am the Only One That Matters,’” New York, Nov. 3, 2017; Bill Chappell, “ ‘I’m the Only One That Matters,’ Trump Says of State Dept. Job Vacancies,” The Two-Way, NPR, Nov. 3, 2017.

41

Lydia Saad, “Americans Widely Support Tighter Regulations on Gun Sales,” Gallup, Oct. 17, 2017.

42

Max Greenwood, “Poll: Nearly 9 in 10 Want DACA Recipients to Stay in US,” Hill, Jan. 18, 2018.

43

Harper Neidig, “Poll: 83 Percent of Voters Support Keeping FCC’s Net Neutrality Rules,” Hill, Dec. 12, 2017; Cecilia Kang, “F.C.C. Repeals Net Neutrality Rules,” New York Times, Dec. 14, 2017.

44

Susan Jacoby, The Age of American Unreason (New York: Pantheon, 2008), 307; Farhad Manjoo, True Enough: Learning to Live in a Post-Fact Society (Hoboken, N.J.: Wiley, 2008); Andrew Keen, The Cult of the Amateur: How Today’s Internet Is Killing Our Culture (New York: Doubleday, 2007).

45

Jacoby, Age of American Unreason, xviii.

46

Jacoby, Age of American Unreason, 307.

47

Al Gore, The Assault on Reason (New York: Penguin Press, 2007), 1.

48

Al Gore, The Assault on Reason (New York: Penguin Press, 2007), 38–39.

49

Michiko Kakutani, “How Feuds and Failures Affected American Intelligence,” New York Times, June 18, 2004; Michiko Kakutani, “All the President’s Books (Minding History’s Whys and Where-fores),” New York Times, May 11, 2006; Julian Borger, “The Spies Who Pushed for War,” Guardian, July 17, 2003; Jason Vest and Robert Dreyfuss, “The Lie Factory,” Mother Jones, Jan./Feb. 2004; Seymour M. Hersh, “Selective Intelligence,” New Yorker, May 12, 2003; Michiko Kakutani, “Controversial Reports Become Accepted Wisdom,” New York Times, Sept. 28, 2004; Dana Milbank and Claudia Deane, “Hussein Link to 9/11 Lingers in Many Minds,” Washington Post, Sept. 6, 2003.

50

Kakutani, “All the President’s Books.”

51

Ken Adelman, “Cakewalk in Iraq,” Washington Post, Feb. 13, 2002.

52

Michiko Kakutani, “From Planning to Warfare to Occupation, How Iraq Went Wrong,” New York Times, July 25.

53

Eugene Kiely, “Donald Trump and the Iraq War,” FactCheck.org, Feb. 19, 2016.

54

Philip Rucker and Robert Costa, “Bannon Vows a Daily Fight for ‘De-construction of the Administrative State,’ ” Washington Post, Feb. 23, 2017.

55

Victor Cha, “Giving North Korea a ‘Bloody Nose’ Carries a Huge Risk to Americans,” Washington Post, Jan. 30, 2018.

56

Bill Chappell, “World’s Regard for U. S. Leadership Hits Record Low in Gallup Poll,” NPR, Jan. 19, 2018; Laura Smith-Spark, “US Slumps in Global Leadership Poll After Trump’s 1st Year,” CNN, Jan. 18, 2018.

57

Michiko Kakutani, “The Cult of the Amateur,” New York Times, June 29, 2007.

58

Tom Nichols, The Death of Expertise: The Campaign Against Established Knowledge and Why It Matters (New York: Oxford University Press, 2017), 20.

59

Tom Nichols, The Death of Expertise: The Campaign Against Established Knowledge and Why It Matters (New York: Oxford University Press, 2017), 11.

60

Carlos Ballesteros, “Trump Is Nominating Unqualified Judges at an Unprecedented Rate,” Newsweek, Nov. 17, 2017; Paul Waldman, “Donald Trump Has Assembled the Worst Cabinet in American History,” The Plum Line (blog), Washington Post, Jan. 19, 2017; Travis Waldron and Daniel Marans, “Donald Trump’s Cabinet Is on Track to Be the Least Experienced in Modern History,” Huffington Post, Nov. 24, 2016.

61

Tom DiChristopher, “Trump Once Again Seeks to Slash Funding for Clean Energy in 2019 Budget,” CNBC, Jan. 31, 2018.

62

Brady Dennis, “Scott Pruitt, Longtime Adversary of EPA, Confirmed to Lead the Agency,” Washington Post, Feb. 17, 2017; Umair Irfan, “Scott Pruitt Is Slowly Strangling the EPA,” Vox, Jan. 30, 2018.

63

Alan Rappeport, “C.B.O. Head, Who Prizes Nonpartisanship, Finds Work Under G. O.P. Attack,” New York Times, June 19, 2017; Steven Rattner, “The Boring Little Budget Office That Trump Hates,” New York Times, Aug. 22, 2017.

64

Lena H. Sun and Juliet Eilperin, “CDC Gets List of Forbidden Words: Fetus, Transgender, Diversity,” Washington Post, Dec. 15, 2017.

65

George Orwell, 1984 (New York: Harcourt, Brace, 1949), 193. Оруэлл Дж. Скотный двор. 1984. М.: АСТ, 2018.

66

Lisa Friedman, “Syria Joins Paris Climate Accord, Leaving Only U. S. Opposed,” New York Times, Nov. 7, 2017.

67

Lisa Friedman, “Expect Environmental Battles to Be ‘Even More Significant’ in 2018,” New York Times, Jan. 5, 2018.

68

“President Trump’s War on Science,” New York Times, Sept. 9, 2017; “Attacks on Science,” Union of Concerned Scientists, ucsusa.org; Tanya Lewis, “A Year of Trump: Science Is a Major Casualty in the New Politics of Disruption,” Scientific American, Dec. 14, 2017; Joel Achenbach and Lena H. Sun, “Trump Budget Seeks Huge Cuts to Science and Medical Research, Disease Prevention,” Washington Post, May 23, 2017; Julia Belluz, “The GOP Tax Plan Would Blow a Hole in American Science,” Vox, Dec. 11, 2017.

69

Brady Dennis, “Trump Budget Seeks 23 Percent Cut at EPA, Eliminating Dozens of Pro-grams,” Washington Post, Feb. 12, 2018.

70

“Marchers Around the World Tell Us Why They’re Taking to the Streets for Science,” Science, Apr. 13, 2017.

71

“How Will Leaving the EU Affect Universities and Research?” Brexit Means… (pod-cast), Guardian, Sept. 13, 2017.

72

“Marchers Around the World Tell Us Why They’re Taking to the Streets for Science.”

73

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 346, Kindle. Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца. М.: Азбука-Аттикус, 2015.

74

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 419, 425, 924.

75

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 403, 5352.

76

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 5378, 5586.

77

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 1269, 5400.

78

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 2939.

79

Stefan Zweig, The World of Yesterday (New York: Viking Press, 1943), loc. 5297, 5378.

80

David Lehman, Signs of the Times: Deconstruction and the Fall of Paul de Man (New York: Poseidon Press, 1991), 75; Michiko Kakutani, “Bending the Truth in a Million Little Ways,” New York Times, Jan. 17, 2006.

81

David Foster Wallace, “Host: Deep into the Mercenary World of Take-No-Prisoners Political Talk Radio,” Atlantic, Apr. 2005.

82

Stephen Collinson and Jeremy Diamond, “Trump Again at War with ‘Deep State’ Justice Department,” CNN Politics, Jan. 2, 2018.

83

Donald J. Trump, “Remarks at a Rally at Waukesha County Expo Center in Waukesha, Wisconsin,” Sept. 28, 2016. Online by Gerhard Peters and John T. Woolley, The American Presidency Project, presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=119201.

84

Ben Illing, “Trump Ran as a Populist. He’s Governing as an Elitist. He’s Not the First,” Vox, June 23, 2017.

85

Andrew Marantz, “Trolls for Trump,” New Yorker, Oct. 31, 2016.

86

Christopher Butler, Postmodernism (New York: Oxford University Press, 2002), 15.

87

Andrew Hartman, A Warfor the Soul of America: A History of the Culture Wars (Chicago: University of Chicago Press, 2015), 285.

88

Ishaan Tharoor, “Fukuyama’s ‘Future of History’: Is Liberal Democracy Doomed?” Time, Feb. 8, 2012.

89

Freedom House, Freedom in the World 2017, freedomhouse.org.

90

Ishaan Tharoor, “The Man Who Declared the ‘End of History’ Fears for Democracy’s Future,” Washington Post, Feb. 9, 2017.

91

Jasmine C. Lee and Kevin Quealy, “The 425 People, Places, and Things Donald Trump Has Insulted on Twitter: A Complete List,” New York Times, Jan. 3, 2018.

92

Donie O’Sullivan, “Russian Trolls Created Facebook Events Seen by More Than 300,000 Users,” CNN, Jan. 26, 2018.

93

William J. Barber and Jonathan Wilson Hartgrove, “Evangelicals Defend Trump’s Alleged Marital Infidelity. But His Infidelity to America Is Worse,” NBC News, Jan. 30, 2018.

94

Jennifer Hansler, “Conservative Evangelical Leader: Trump Gets a ‘Mulligan’ on His Behavior,” CNN, Jan. 23, 2018.

95

Allan Bloom, The Closing of the American Mind (New York: Simon & Schuster, 1987), 314.

96

Gertrude Himmelfarb, On Looking into the Abyss: Untimely Thoughts on Culture and Society (New York: Knopf, 1994), 135.

97

Joyce Appleby, Lynn Hunt, and Margaret Jacob, Telling the Truth About History (New York: W. W. Norton, 1994), 8.

98

Shawn Otto, The War on Science: Who’s Waging It, Why It Matters, What We Can Do About It (Minneapolis: Milkweed, 2016), 180–81.

99

Shawn Otto, The War on Science: Who’s Waging It, Why It Matters, What We Can Do About It (Minneapolis: Milkweed, 2016), 177.

100

George Orwell, “Looking Back on the Spanish War,” A Collection of Essays (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 1981), 199. Оруэлл Дж. Вспоминая войну в Испании. Пер. А. М. Зверева.

101

Deborah E. Lipstadt, Denying the Holocaust: The Growing Assault on Truth and Memory (New York: Free Press, 1993), loc. 19, Kindle; Michiko Kakutani, “When History Is a Casualty,” New York Times, Apr. 30, 1993.

102

Michiko Kakutani, “The Pro-Nazi Past of a Leading Literary Critic,” New York Times, Feb. 19, 1991.

103

Jon Wiener, “Deconstructing de Man,” Nation, Jan. 9, 1988; Robert Alter, “Paul de Man Was a Total Fraud,” New Republic, Apr. 5, 2014; Evelyn Barish, The Double Life of Paul de Man (New York: Live-right, 2014).

104

Barish, Double Life of Paul de Man; Jennifer Schuessler, “Revisiting a Scholar Unmasked by Scandal,” New York Times, Mar. 9, 2014; Louis Menand, “The de Man Case,” New Yorker, Mar. 24, 2014.

105

Lehman, Signs of the Times, 163–64, 180.

106

Kakutani, “Pro-Nazi Past of a Leading Literary Critic”; Paul de Man, “The Jews in Con-temporary Literature,” Le Soir, Mar. 4, 1941, reprinted in Martin McQuillan, Paul de Man (New York: Routledge, 2001).

107

Kakutani, “Pro-Nazi Past of a Leading Literary Critic.”

108

Lehman, Signs of the Times, 137, 158, 234.

109

Lehman, Signs of the Times, 238, 239, 243, 267.

110

David Brunnstrom, “Ahead of Trump Meeting, Abe Told Not to Take Campaign Rhetoric Literally,” Reuters, Nov. 15, 2016.

111

Jonah Goldberg, “Take Trump Seriously but Not Literally? How, Exactly?” Los Angeles Times, Dec. 6, 2016.

112

James Mottram, “Spike Jonze Interview: Her Is My ‘Boy Meets Computer’ Movie,” Independent, Jan. 31, 2014.

113

Christopher Lasch, The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations (New York: W. W. Norton, 1979), 51, xiii, 239.

114

Christopher Lasch, The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations (New York: W. W. Norton, 1979), 51, xiii, 36–38.

115

Tom Wolfe, “The ‘Me’ Decade and the Third Great Awakening,” New York, Aug. 23, 1976.

116

Tim Wu, The Attention Merchants: The Epic Scramble to Get Inside Our Heads (New York: Alfred A. Knopf, 2016), 315.

117

David A. Fahrenthold and Robert O’Harrow Jr., “Trump: A True Story,” Washington Post, Aug. 10, 2016; Kiran Khalid, “Trump: I’m Worth Whatever I Feel,” CNNMoney.com, Apr. 21, 2011.

118

Scott Horsley, “Trump: Putin Again Denied Interfering in Election and ‘I Really Believe’ He Means It,” The Two-Way, NPR, Nov. 11, 2017.

119

Transcripts, CNN, July 22, 2016, transcripts.cnn.com/TRANSCRIPTS/1607/22/nday.06.html.

120

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (New York: Vintage, 1990), 215, 319, 318, 321. Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Весь мир, 2000.

121

James Barron, “Overlooked Influences on Donald Trump: A Famous Minister and His Church,” New York Times, Sept. 5, 2016; Tom Gjelten, “How Positive Thinking, Prosperity Gospel Define Donald Trump’s Faith Outlook,” NPR, Aug. 3, 2016.

122

Tamara Keith, “Trump Crowd Size Estimate May Involve ‘the Power of Positive Thinking,’ ” NPR, Jan. 22, 2017.

123

Kirsten Powers, “Donald Trump’s ‘Kinder, Gentler’ Version,” USA Today, Apr. 11, 2016.

124

Mackenzie Weinger, “7 Pols Who Praised Ayn Rand,” Politico, Apr. 26, 2012.

125

Jonathan Freedland, “The New Age of Ayn Rand: How She Won Over Trump and Silicon Valley,” Guardian, Apr. 10, 2017.

126

Philip Roth, “Writing American Fiction,” Commentary, Mar. 1, 1961.

127

Tom Wolfe, “Stalking the Billion-Footed Beast: A Literary Manifesto for the New Social Novel,” Harper’s, Nov. 1989.

128

“From the Starr Referral: Clinton’s Grand Jury Testimony, Part 4,” Washington Post, washingtonpost.com/wp-srv/politics/special/clinton/stories/bctest092198_4.htm.

129

Roth, “Writing American Fiction.”

130

Kakutani, “Bending the Truth in a Million Little Ways.” 69–70.

131

Laura Barton, “The Man Who Rewrote His Life,” Guardian, Sept. 15, 2006.

132

Adam Begley, “The I’s Have It: Duke’s ‘Moi’ Critics Expose Themselves,” Lingua Franca, Mar./ Apr. 1994.

133

Michiko Kakutani, “Opinion vs. Reality in an Age of Pundits,” New York Times, Jan. 28, 1994; Michiko Kakutani, “Fear of Fat as the Bane of Modernism,” New York Times, Mar. 12, 1996.

134

Michiko Kakutani, “A Biographer Who Claims a License to Blur Reality,” New York Times, Oct. 2, 1999.

135

Там же, 187.

136

Michiko Kakutani, “Taking Sides in Polemics over Plath,” New York Times, Apr. 5, 1994; Janet Malcolm, The Silent Woman (New York: Knopf, 1994), loc. 67, 32, Kindle.

137

Sam Boyd, “Sarah Palin on Teaching Intelligent Design in Schools,” American Prospect, Aug. 29, 2008; Massimo Pigliucci, “Is Sarah Palin a Creationist?” LiveScience, Sept. 1, 2008.

138

John Timmer, “Ohio School District Has ‘Teach the Controversy’ Evolution Lesson Plan,” Ars Technica, May 18, 2016.

139

”Rosie Gray, “Trump Defends White-Nationalist Protesters: ‘Some Very Fine People on Both Sides,’ ”Atlantic, Aug. 15, 2017; Mark Landler, “Trump Resurrects His Claim That Both Sides Share Blame in Charlottesville Violence,” New York Times, Sept. 14, 2017; Sonam Sheth, “Trump Equates Confederate Generals Robert E. Lee and Stonewall Jackson with George Washington in Bizarre Press Conference,” Business Insider, Aug. 15, 2017; Dan Merica, “Trump Condemns ‘Hatred, Bigotry, and Violence on Many Sides’ in Charlottesville,” CNN Politics, Aug. 13, 2017.

140

Naomi Oreskes and Erik M. Conway, Merchants of Doubt (New York: Bloomsbury Press, 2010), 6.

141

Там же, 34.

142

Там же, 6–7, 217.

143

Там же, 6, 215.

144

Alister Doyle, “Scientists Say United on Global Warming, at Odds with Public View,” Reuters, May 15, 2013; NASA, “Scientific Consensus: Earth’s Climate Is Warming,” climate.nasa.gov/scientific-consensus/; Justin Fox, “97 Percent Consensus on Climate Change? It’s Complicated,” Bloomberg, June 15, 2017.

145

David Robert Grimes, “Impartial Journalism Is Laudable. But False Balance Is Dangerous,” Guardian, Nov. 8, 2016.

146

Sarah Knapton, “BBC Staff Told to Stop Inviting Cranks on to Science Programmes,” Telegraph, July 4, 2014.

147

Christiane Amanpour, speech on receiving the Burton Benjamin Memorial Award, Nov. 22, 2016, cpj.org.

148

Philip K. Dick, “The Electric Ant,” in Selected Stories of Philip K. Dick (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2013), Kindle, p. 384 of 467. Филип Дик. Электрический муравей. Пер. Г. Корчагина.

149

Christopher Ingraham, “19 Kids Are Shot Every Day in the United States,” Washington Post, June 20, 2017.

150

Roth, “Writing American Fiction.”

151

Simon Kelner, “Perception Is Reality: The Facts Won’t Matter in Next Year’s General Election,” Independent, Oct. 30, 2014; Roxie Salamon-Abrams, “Echoes of History? A Lesson Plan About the Recent Rise of Europe’s Far-Right Parties,” New York Times, Apr. 19, 2017.

152

Lawrence Freedman, “Reagan’s Southern Strategy Gave Rise to the Tea Party,” Salon, Oct. 27, 2013.

153

Eugene Kiely, Lori Robertson, and Robert Farley, “President Trump’s Inaugural Address,” FactCheck.org, Jan. 20, 2017; Chris Nichols, “Mostly True: Undocumented Immigrants Less Likely to Commit Crimes Than U. S. Citizens,” PolitiFact California, Aug. 3, 2017; Akhila Satish, “The Nobel Laureate Exclusion Act: No Future Geniuses Need Apply,” Wall Street Journal, Sept. 14, 2017; Rani Molla, “The Top U. S. Tech Companies Founded by Immigrants Are Now Worth Nearly $4 Trillion,” Recode, Jan. 12, 2018; “Fact Check: Donald Trump’s Republican Convention Speech, Annotated,” NPR, July 21, 2016.

154

Vivian Yee, “Donald Trump’s Math Takes His Towers to Greater Heights,” New York Times, Nov. 1, 2016; Marc Fisher and Will Hobson, “Donald Trump Masqueraded as Publicist to Brag About Himself,” Washington Post, May 13, 2016; David Barstow, “Donald Trump’s Deals Rely on Being Creative with the Truth,” New York Times, July 16, 2016; Fahrenthold and O’Harrow, “Trump: A True Story.”

155

Aaron Williams and Anu Narayanswamy, “How Trump Has Made Millions by Selling His Name,” Washington Post, Jan. 25, 2017; “10 Donald Trump Business Failures,” Time, Oct. 11, 2016. 81–82.

156

Daniel J. Boorstin, The Image (New York: Macmillan, 1987), 11.

157

Там же, 65.

158

Laura Bradley, “Trump Bashes Schwarzenegger’s Celebrity Apprentice, Forgets He Still Produces It,” Vanity Fair, Jan. 6, 2017.

159

Boorstin, Image, 209–211.

160

https://en.wikiquote.org/wiki/Jean_Baudrillard; Stanford Encyclopedia of Philosophy, s.v. “Jean Baudrillard”; Jean Baudrillard, Simulacra and Simulation (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994).

161

Jorge Luis Borges, Ficciones (New York: Grove Press, 1962), loc. 21–22, 34, Kindle. Борхес Х. Л. Тлён, Укбар, Орбис Терциус. Пер. Евг. Лысенко.

162

Thomas Pynchon, Gravity’s Rainbow (New York: Viking Press, 1973), loc. 434, Kindle. Пинчон Т. Радуга тяготения. Пер. М. Немцова.

163

Brandon Harris, “Adam Curtis’s Essential Counterhistories,” New Yorker, Nov. 3, 2016.

164

Alice Marwick and Rebecca Lewis, “The Online Radicalization We’re Not Talking About,” Select All, May 18, 2017.

165

Alice Marwick and Rebecca Lewis, Media Manipulation and Disinformation On-line, Data and Society Research Institute, May 15, 2017.

166

Alice Marwick and Rebecca Lewis, Media Manipulation and Disinformation On-line, Data and Society Research Institute, May 15, 2017.

167

BBC Trending, “The Saga of ‘Pizzagate’: The Fake Story That Shows How Conspiracy Theories Spread,” BBC News, Dec. 2, 2016.

168

Ali Breland, “Warner Sees Reddit as Potential Target for Russian Influence,” Hill, Sept. 27, 2017; Roger McNamee, “How to Fix Facebook-Before It Fixes Us,” Washington Monthly, Jan./Feb./Mar. 2018.

169

Renee DiResta, “Social Network Algorithms Are Distorting Reality by Boosting Conspiracy Theories,” Fast Company, May 11, 2016.

170

John le Carré, “Why We Should Learn German,” Guardian, July 1, 2017.

171

James Carroll, Practicing Catholic (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2009), 302.

172

George Orwell, “Politics and the English Language,” in A Collection of Essays by George Orwell (Garden City, N.Y.: Anchor Books, 1954), 177.

173

Оруэлл Дж. 1984.

174

Roger Scruton, “Newspeak,” in The Palgrave Macmillan Dictionary of Political Thought, 3rd ed. (New York: Palgrave Macmillan, 2007); “The Wooden Language,” Radio Romania International, old.rri.ro/arh-art.shtml?lang=1&sec=9&art=4166.

175

Françoise Thom, La langue de bois (Paris: Julliard, 1987).

176

Ji Fengyuan, Linguistic Engineering: Language and Politics in Mao’s China (Honolulu: University of Hawaii Press, 2003); Perry Link, “Mao’s China: The Language Game,” NYR Daily, May 15, 2015.

177

Timothy Snyder, “A New Look at Civilian Life in Europe Under Hitler,” review of An Iron Wind: Europe Under Hitler, by Peter Fritzsche, New York Times, Nov. 22, 2016.

178

Victor Klemperer, The Language of the Third Reich (New York: Bloomsbury, 2013), 12, 15. Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха: Записная книжка филолога. М. Прогресс-Традиция, 1998.

179

Там же, 54–55, 30, 118, 44–45.

180

Там же, 5, 60–62, 101–103.

181

Там же, 19.

182

Там же, 222–224, 227–228.

183

Оруэлл Дж. 1984.

184

Rebecca Savransky, “Trump: ‘You Are Witnessing the Single Greatest WITCH HUNT in American Political History,’ ” Hill, June 15, 2017; Michael Finnegan, “Trump Attacks on Russia Investigation Threaten U. S. Democracy, Authors Say,” Los Angeles Times, Feb. 6, 2018; Anne Gearan, “Trump’s Attacks on Justice and FBI Echo Election Claims of a ‘Rigged System,’” Washington Post, Feb. 2, 2018.

185

Jessica Estepa, “It’s Not Just ‘Rocket Man.’ Trump Has Long History of Nicknaming His Foes,” USA Today, Sept. 21, 2017; Theodore Schleifer and Jeremy Diamond, “Clinton Says Trump Leading ‘Hate Movement’; He Calls Her a ‘Bigot,’ ” CNN Politics, Aug. 25, 2016; “Excerpts from Trump’s Interview with the Times,” New York Times, Dec. 28, 2017.

186

Оруэлл Дж. 1984.

187

Linda Qiu, “Donald Trump Had Biggest Inaugural Crowd Ever? Metrics Don’t Show It,” PolitiFact, Jan. 21, 2017.

188

Masha Gessen, “The Putin Paradigm,” NYR Daily, Dec. 13, 2016.

189

Оруэлл Дж. 1984.

190

Oliver Milman and Sam Morris, “Trump Is Deleting Climate Change, One Site at a Time,” Guardian, May 14, 2017; Brian Kahn, “The EPA Has Started to Remove Obama-Era Information,” Climate Central, Feb. 2, 2017; Leila Miller, “As ‘Climate Change’ Fades from Government Sites, a Struggle to Archive Data,” Frontline, Dec. 8, 2017.

191

Megan Cerullo, “EPA Removes Climate Change Page from Website to Reflect New ‘Priorities’ Under President Trump,” New York Daily News, Apr. 29, 2017; Bill McKibben, “The Trump Administration’s Solution to Climate Change: Ban the Term,” Guardian, Aug. 8, 2017; Oliver Milman, “US Federal Department Is Censoring Use of Term ‘Climate Change,’ Emails Reveal,” Guardian, Aug. 7, 2017; Lydia Smith, “Trump Administration Deletes Mention of ‘Climate Change’ from Environmental Protection Agency’s Website,” Independent, Oct. 21, 2017; Michael Collins, “EPA Removes Climate Change Data, Other Scientific Information from Website,” USA Today, Apr. 29, 2017; Oliver Milman and Sam Morris, “Trump Is Deleting Climate Change, One Site at a Time,” Guardian, May 14, 2017.

192

Valerie Volcovici and P. J. Huffstutter, “Trump Administration Seeks to Muzzle U. S. Agency Employees,” Reuters, Jan. 24, 2017; Lisa Friedman, “E.P.A. Cancels Talk on Climate Change by Agency Scientists,” New York Times, Oct. 22, 2017; Dan Merica and Dana Bash, “Trump Admin Tells National Park Service to Halt Tweets,” CNN Politics, Jan. 23, 2017.

193

Michiko Kakutani, “Donald Trump’s Chilling Language, and the Fearsome Power of Words,” Vanity Fair, Jan. 21, 2017.

194

Aidan Quigley, “Make America Spell Again? 25 of Donald Trump’s Twitter Spelling Errors,” Newsweek, June 25, 2017; Jennifer Calfas, “Trump’s Official Inauguration Poster Has Glaring Typo,” Hill, Feb. 12, 2017; Eli Rosenberg, “‘State of the Uniom’: Misspelled Tickets to President Trump’s First Address Require a Reprint,” Washington Post, Jan. 29, 2018.

195

Elizabeth Landers, “White House: Trump’s Tweets Are ‘Official Statements,’ ”CNN Politics, June 6, 2017; Matthew Weaver, Robert Booth, and Ben Jacobs, “Theresa May Condemns Trump’s Retweets of UK Far-Right Leader’s Anti-Muslim Videos,” Guardian, Nov. 29, 2017.

196

Steven Erlanger, “‘Fake News,’ Trump’s Obsession, Is Now a Cudgel for Strong-men,” New York Times, Dec. 12, 2017; Anne Applebaum, “The ‘Trump Effect’ Will Help Authoritarians Around the World,” Washington Post, May 4, 2016; “Record Number of Journalists Jailed as Turkey, China, Egypt Pay Scant Price for Repression,” Committee to Protect Journalists, Dec. 13, 2017.

197

Ruth Ben-Ghiat, “An American Authoritarian,” Atlantic, Aug. 10, 2016.

198

Umberto Eco, “Ur-fascism,” New York Review of Books, June 22, 1995. Эко У. Вечный фашизм. М.: Symposium, 2003.

199

Полный текст: Draft Speech Transcript,” Politico, July 21, 2016.

200

Rudyard Kipling, The Light That Failed, in Selected Works of Rudyard Kipling (New York: Collier & Son, 1900), 2:61. Киплинг Р. Свет погас. Пер. А. Энквист.

201

Deborah Solomon, “Goodbye (Again), Norma Jean,” New York Times, Sept. 19, 2004.

202

David Nakamura and Lisa Rein, “It’s ‘Very Gold’: The Presidential Coin Undergoes a Trumpian Makeover,” Washington Post, Dec. 22, 2017.

203

Pew Research Center, Partisanship and Political Animosity in 2016, June 22, 2016.

204

Bill Bishop, The Big Sort: Why the Clustering of Like-Minded America Is Tearing Us Apart (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2008), 130–132, 12.

205

Там же, 216.

206

Там же, 232.

207

Pew Research Center, “Sharp Partisan Divisions in Views of National Institutions,” July 10, 2017.

208

Ronald Brownstein, The Second Civil War: How Extreme Partisanship Has Paralyzed Washington and Polarized America (New York: Penguin Press, 2007), loc. 4247, Kindle.

209

Molly Ball, “Why Hillary Clinton Lost,” Atlantic, Nov. 15, 2016.

210

Pew Research Center, “Political Polarization in the American Public,” June 12, 2014; Pew Research Center, Partisanship and Political Animosity in 2016.

211

Julian E. Zelizer, “The Power That Gerrymandering Has Brought to Republicans,” Washington Post, June 17, 2016; Ronald Brownstein, “America, a Year Later,” State the Digital Magazine from CNN Politics, Nov. 2017.

212

Pew Research Center, “Political Polarization in the American Public”; Pew Re-search Center, Partisanship and Political Animosity in 2016.

213

“The Four Corners of Deceit: Prominent Liberal Social Psychologist Made It All Up,” Rush Limbaugh Show, Apr. 29, 2013.

214

Dylan Matthews, “Everything You Need to Know About the Fairness Doctrine in One Post,” Washington Post, Aug. 23, 2011; Yochai Benkler et al., “Study: Breitbart-Led Right-Wing Media Ecosystem Altered Broader Media Agenda,” Columbia Journalism Review, Mar. 3, 2017; Maggie Haberman and Glenn Thrush, “Bannon in Limbo as Trump Faces Growing Calls for the Strategist’s Ouster,” New York Times, Aug. 14, 2017; Michael J. de la Merced and Nicholas Fandos, “Fox’s Un-familiar but Powerful Television Rival: Sinclair,” New York Times, May 3, 2017.

215

John Ziegler, “How Donald Trump’s Election Has Helped Me Decide to End My National Radio Show,” Mediaite, Dec. 18, 2016.

216

Charles Sykes, “How the Right Lost Its Mind and Embraced Donald Trump,” Newsweek, Sept. 21, 2017; Charles Sykes, “Charlie Sykes on Where the Right Went Wrong,” New York Times, Dec. 15, 2016.

217

Benkler et al., “Study: Breitbart-Led Right-Wing Media Ecosystem Altered Broader Media Agenda”; Alexandra Topping, “‘Sweden, Who Would Believe This?’ Trump Cites Non-existent Terror Attack,” Guardian, Feb. 19, 2017; Samantha Schmidt and Lindsey Bever, “Kellyanne Conway Cites ‘Bowling Green Massacre’ That Never Happened to Defend Travel Ban,” Washington Post, Feb. 3, 2017.

218

Alexander Nazaryan, “John McCain Cancer Is ‘Godly Justice’ for Challenging Trump, Alt-Right Claims,” Newsweek, July 20, 2017.

219

Andrew Sullivan, “America Wasn’t Built for Humans,” New York, Sept. 19, 2017.

220

Elizabeth Kolbert, “Why Facts Don’t Change Our Minds,” New Yorker, Feb. 27, 2017.

221

Cass Sunstein, Going to Extremes: How Like Minds Unite and Divide (New York: Oxford University Press, 2009), 87.

222

Там же, 4.

223

Sykes, “How the Right Lost Its Mind and Embraced Donald Trump”; Sykes, “Charlie Sykes on Where the Right Went Wrong.”

224

Charles Sykes, How the Right Lost Its Mind (New York: St. Martin’s Press, 2017), 180.

225

Eli Pariser, The Filter Bubble: What the Internet Is Hiding from You (New York: Penguin Press, 2011), 3. 117. Паризер Э. За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от нас. М.: Альпина Бизнес Букс, 2012.

226

Там же, 16.

227

Eli Pariser, “Beware Online ‘Filter Bubbles,’ ” TED2011, ted.com.

228

William Gibson, Zero History (New York: Putnam, 2010), 212.

229

“History of the Web: Sir Tim Berners-Lee,” World Wide Web Foundation.

230

You Are Not a Gadget (New York: Alfred A. Knopf, 2010), loc. 332–333, Kindle. 121.

231

Nicholas Carr, The Shallows: What the Internet Is Doing to Our Brains (New York: W. W. Nor-ton, 2010), 91. Карр Н. Пустышка: что интернет делает с нашими мозгами. М.: BestBusinessBooks, 2012.

232

Wu, Attention Merchants, 320–322.

233

‘Who Shared It?’ How Americans Decide What News to Trust on Social Media,” American Press Institute, Mar. 20, 2017; Elisa Shearer and Jeffrey Gottfried, “News Use Across Social Media Platforms 2017,” Pew Research Center, Sept. 7, 2017.

234

Yellow Journalism,” in Crucible of Empire: The Spanish-American War, PBS, pbs.org; Jacob Soll, “The Long and Brutal History of Fake News,” Politico, Dec. 18, 2016; “Gaius Julius Caesar: The Conquest of Gaul,” Livius.org.

235

Kevin Roose, “After Las Vegas Shooting, Fake News Regains Its Megaphone,” New York Times, Oct. 2, 2017; Jennifer Medina, “A New Report on the Las Vegas Gunman Was Released. Here Are Some Takeaways,” New York Times, Jan. 19, 2018.

236

Craig Silverman, “This Analysis Shows How Viral Fake Election News Stories Outperformed Real News on Facebook,” BuzzFeed, Nov. 16, 2016.

237

Oxford Internet Institute, “Trump Supporters and Extreme Right ‘Share Widest Range of Junk News,’ ” Feb. 6, 2018; Ishaan Tharoor, “ ‘Fake News’ and the Trumpian Threat to Democracy,” Washington Post, Feb. 7, 2018; Shawn Musgrave and Matthew Nussbaum, “Trump Thrives in Areas That Lack Traditional News Outlets,” Politico, Apr. 8, 2018.

238

Pierre Omidyar, “6 Ways Social Media Has Become a Direct Threat to Democracy,” Washington Post, Oct. 9, 2017; Omidyar Group, Is Social Media a Threat to Democracy? Oct. 1, 2017.

239

Olivia Solon, “Tim Berners-Lee on the Future of the Web: ‘The System Is Failing,’ ” Guardian, Nov. 15, 2017.

240

McNamee, “How to Fix Facebook-Before It Fixes Us”; Nicholas Thompson and Fred Vogelstein, “Inside the Two Years That Shook Facebook-and the World,” Wired, Feb. 12, 2018.

241

Michael Lewis, “Has Anyone Seen the President?” Bloomberg View, Feb. 9, 2018.

242

Matea Gold and Frances Stead Sellers, “After Working for Trump’s Campaign, British Data Firm Eyes New U. S. Government Contracts,” Washington Post, Feb. 17, 2017; Nicholas Confessore and Danny Hakim, “Data Firm Says ‘Secret Sauce’ Aided Trump; Many Scoff,” New York Times, Mar. 6, 2017; Joshua Green and Sasha Issenberg, “Inside the Trump Bunker, with Days to Go,” Bloomberg, Oct. 27, 2016.

243

Matthew Rosenberg and Gabriel J. X. Dance, “ ‘You Are the Product’: Targeted by Cam-bridge Analytica on Facebook,” New York Times, Apr. 8, 2018; Carole Cadwalladr and Emma Graham-Harrison, “Revealed: 50 Million Facebook Profiles Harvested for Cambridge Analytica in Major Data Breach,” Guardian, Mar. 17, 2018; Olivia Solon, “Facebook Says Cambridge Analytica May Have Gained 37m More Users’ Data,” Guardian, Apr. 4, 2018.

244

Craig Timberg, Karla Adam, and Michael Kranish, “Bannon Oversaw Cambridge Analytica’s Collection of Facebook Data, According to Former Employee,” Washington Post, Mar. 20, 2018; Isobel Thompson, “The Secret History of Steve Bannon and Alexander Nix, Explained,” Vanity Fair, Mar. 21, 2018.

245

Lesley Stahl, “Facebook ‘Embeds,’ Russia, and the Trump Campaign’s Secret Weapon,” 60 Minutes, Oct. 8, 2017.

246

Green and Issenberg, “Inside the Trump Bunker, with Days to Go”; David A. Graham, “Trump’s ‘Voter Suppression Operation’ Targets Black Voters,” Atlantic, Oct. 27, 2016.

247

Shane Harris, “Russian Hackers Who Compromised DNC Are Targeting the Senate, Company Says,” Washington Post, Jan. 12, 2018; Raphael Satter, “Inside Story: How Russians Hacked the Democrats’ Emails,” Associated Press, Nov. 4, 2017; Priyanka Boghani, “How Russia Looks to Gain Through Political Interference,” Frontline, Dec. 23, 2016; Rick Noack, “Everything We Know So Far About Russian Election Meddling in Europe,” Washington Post, Jan. 10, 2018; U. S. Senate, Committee on Foreign Relations, Putin’s Asymmetric Assault on Democracy in Russia and Europe: Implications for U. S. National Security, 115th Cong., 2nd sess., Jan. 10, 2018.

248

David Ingram, “Facebook Says 126 Million Americans May Have Seen Russia-Linked Political Posts,” Reuters, Oct. 30, 2017; Shane Goldmacher, “America Hits New Landmark: 200 Million Registered Voters,” Politico, Oct. 19, 2016; Scott Shane, “These Are the Ads Russia Bought on Facebook in 2016,” New York Times, Nov. 1, 2017; Leslie Shapiro, “Anatomy of a Russian Facebook Ad,” Washington Post, Nov. 1, 2017.

249

Craig Timberg et al., “Russian Ads, Now Publicly Released, Show Sophistication of Influence Campaign,” Washington Post, Nov. 1, 2017.

250

Jack Nicas, “How YouTube Drives People to the Internet’s Darkest Corners,” Wall Street Journal, Feb. 7, 2018; Paul Lewis, “ ‘Fiction Is Outperforming Reality’: How YouTube’s Algorithm Dis-torts Truth,” Guardian, Feb. 2, 2018; Jon Swaine, “Twitter Admits Far More Russian Bots Posted on Election Than It Had Disclosed,” Guardian, Jan. 19, 2018; Philip N. Howard et al., “Social Media, News, and Political Information During the US Election: Was Polarizing Content Concentrated in Swing States?” Computational Propaganda Research Project, Sept. 28, 2017.

251

Ben Popken and Kelly Cobiella, “Russian Troll Describes Work in the Infamous Misinformation Factory,” NBC News, Nov. 16, 2017; Scott Shane, “The Fake Americans Russia Created to Influence the Election,” New York Times, Sept. 7, 2017.

252

Ryan Nakashima and Barbara Ortutay, “Russia Twitter Trolls Deflected Trump Bad News,” USA Today, Nov. 10, 2017; Issie Lapowsky, “Pro-Kremlin Twitter Trolls Take Aim at Robert Mueller,” Wired, Jan. 5, 2018.

253

Neidig, “Poll: 83 Percent of Voters Support Keeping FCC’s Net Neutrality Rules”; Todd Shields, “FCC Got 444,938 Net-Neutrality Comments from Russian Email Addresses,” Bloomberg, Nov. 29, 2017; “Over Half of Public Comments to FCC on Net Neutrality Appear Fake: Study,” Reuters, Nov. 29, 2017; Susan Decker, “FCC Rules Out Delaying Net Neutrality Repeal over Fake Comments,” Bloomberg, Jan. 5, 2018; Jon Brodkin, “FCC Stonewalled Investigation of Net Neutrality Comment Fraud, NY AG Says,” Ars Technica, Nov. 22, 2017; Brian Fung, “FCC Net Neutrality Process ‘Corrupted’ by Fake Comments and Vanishing Consumer Complaints, Officials Say,” Washington Post, Nov. 24, 2017; James V. Grimaldi and Paul Overberg, “Millions of People Post Comments on Federal Regulations. Many Are Fake,” Wall Street Journal, Dec. 12, 2017; James V. Grimaldi and Paul Overberg, “Many Comments Critical of ‘Fiduciary’ Rule Are Fake,” Wall Street Journal, Dec. 27, 2017.

254

Samantha Bradshaw and Philip N. Howard, “Troops, Trolls, and Troublemakers: A Global Inventory of Organized Social Media Manipulation,” Computational Propaganda Research Project, working paper no. 2017.12.

255

“6 Ways Social Media Has Be-come a Direct Threat to Democracy”; Omidyar Group, Is Social Media a Threat to Democracy?

256

Julia Munslow, “Ex-CIA Director Hayden: Russia Election Meddling Was ‘Most Successful Covert Operation in History,’ ”Yahoo News, July 21, 2017; Cynthia McFadden, William M. Arkin, and Kevin Monahan, “Russians Penetrated U. S. Voter Systems, Top U. S. Official Says,” NBC News, Feb. 8, 2018; Harris, “Russian Hackers Who Compromised DNC Are Targeting the Senate.”

257

Shannon O’Neil, “Don’t Let Mexico’s Elections Become Putin’s Next Target,” Bloomberg View, Nov. 9, 2017; Jason Horowitz, “Italy, Bracing for Electoral Season of Fake News, Demands Facebook’s Help,” New York Times, Nov. 24, 2017; Yasmeen Serhan, “Italy Scrambles to Fight Misinformation Ahead of Its Elections,” Atlantic, Feb. 24, 2018;

“Italy Warns of Election Threat as Rival Parties Court Russia,” ABC News, Feb. 21, 2018.

258

Olivia Solon, “The Future of Fake News: Don’t Believe Everything You Read, See, or Hear,” Guardian, July 26, 2017; Cade Metz and Keith Collins, “How an A.I. ‘Cat-and-Mouse Game’ Generates Believable Fake Photos,” New York Times, Jan. 2, 2018; James Vincent, “New AI Research Makes It Easier to Create Fake Footage of Someone Speaking,” Verge, July 12, 2017; David Gershgorn, “AI Researchers Are Trying to Combat How AI Can Be Used to Lie and Deceive,” Quartz, Dec. 8, 2017; Stanford Encyclopedia of Philosophy, s.v. “Jean Baudrillard.”

259

Robert A. Heinlein, “If This Goes On-,” in Revolt in 2100 (New York: Spectrum, 2013), Kindle.

260

Robert A. Heinlein, “If This Goes On-,” in Revolt in 2100 (New York: Spectrum, 2013), Kindle.

261

В. И. Ленин. Доклад V съезду РСДРП.

262

Anne Applebaum, “100 Years Later, Bolshevism Is Back. And We Should Be Worried,” Washington Post, Nov. 6, 2017.

263

Victor Sebestyen, Lenin: The Man, the Dictator, and the Master of Terror (New York: Pantheon Books, 2017), 3.

264

Ryan Lizza, “Steve Bannon Will Lead Trump’s White House,” New Yorker, Nov. 14, 2016.

265

Jane Mayer, “The Reclusive Hedge-Fund Tycoon Behind the Trump Presidency,” New Yorker, Mar. 27, 2017.

266

Sebestyen, Lenin, 3.

267

“Propaganda: Goebbels’ Principles,” physics.smu.edu/pseudo/Propaganda/goebbels, см. также Michiko Kakutani, “In ‘Hitler,’ an Ascent from ‘Dunderhead’ to Demagogue,” New York Times, Sept. 27, 2016; Michiko Kakutani, “ ‘How Propaganda Works’ Is a Timely Reminder for a Post-Truth Age,” New York Times, Dec. 26, 2016.

268

Volker Ullrich, Hitler: Ascent, 1889–1939 (New York: Knopf, 2016), 94. See also Kakutani, “In ‘Hitler,’ an Ascent from ‘Dunderhead’ to Demagogue.”

269

Adolf Hitler, Mein Kampf (Boston: Houghton Mifflin, 1943), vol. 2, loc. 10605, Kindle.

270

Арендт Х. Истоки тоталитаризма.

271

Christopher Paul and Miriam Matthews, “The Russian ‘Firehose of Falsehood’ Propaganda Model” (Rand Corporation, 2016), 1–5.

272

twitter.com/Kasparov63/status/808750564284702720

273

Элиот Т. С. Четыре квартета // Элиот Т. С. Полые люди. СПб.: Издательский Дом «Кристалл», 2000.

274

Zeynep Tufekci, Twitter and Tear Gas: The Power and Fragility of Networked Protest (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2017), 228–32.

275

Pomerantsev, “Putin’s Rasputin.”

276

Peter Pomerantsev, “Russia’s Ideology: There Is No Truth,” New York Times, Dec. 11, 2014.

277

Priscilla Alvarez and Taylor Hosking, “The Full Text of Mueller’s Indictment of 13 Russians,” Atlantic, Feb. 16, 2018; Adrian Chen, “The Agency,” New York Times Magazine, June 2.

278

Peter Pomerantsev, “Inside Putin’s Information War,” Politico, Jan. 4, 2015.

279

Pomerantsev, “Putin’s Rasputin.”

280

Andrew Sullivan, “The Reactionary Temptation,” New York, Apr. 30, 2017; Rosie Gray, “Behind the Internet’s Anti-Democracy Movement,” Atlantic, Feb. 10, 2017; Kelefa Sanneh, “Intellectuals for Trump,” New Yorker, Jan. 9, 2017.

281

Vladislav Surkov, “Crisis of Hypocrisy. ‘I Hear America Singing,’ ” RT, Nov. 7, 2017 (Сурков В. Кризис лицемерия).

282

Marie Brenner, “How Donald Trump and Roy Cohn’s Ruthless Symbiosis Changed America,” Vanity Fair, Aug. 2017.

283

Donald Trump and Bill Zanker, Think Big (New York: HarperCollins, 2009), 174–75 (Трамп Д. Мысли по-крупному и не тормози. М.: Альпина Бизнес Букс, 2009).

284

Savransky, “Graham: ‘Financial Contributions Will Stop’ if GOP Doesn’t Pass Tax Reform,” Hill, Nov. 9, 2017; Cristina Marcos, “GOP Lawmaker: Donors Are Pushing Me to Get Tax Reform Done,” Hill, Nov. 7, 2017.

285

Pynchon, Gravity’s Rainbow, 676 (Пинчон Т. Радуга тяготения. Пер. с англ. М. Немцова).

286

F. Scott Fitzgerald, the Great Gatsby (New York: Oxford University Press, 1998), 142. Фитцджеральд Ф. С. Великий Гэтсби. Пер. С. Ильина.

287

Sue Halpern, “The Nihilism of Julian Assange,” New York Review of Books, July 13, 2017; Haroon Siddique, “Press Freedom Group Joins Condemnation of WikiLeaks’ War Logs,” Guardian, Aug. 13, 2010; Matthew Weaver, “Afghanistan War Logs: WikiLeaks Urged to Remove Thousands of Names,” Guardian, Aug. 10, 2010.

288

Laura Sydell, “We Tracked Down a Fake-News Creator in the Suburbs. Here’s What We Learned,” All Tech Considered, NPR, Nov. 23, 2016.

289

Publius Decius Mus, “The Flight 93 Election,” Claremont Review of Books, Sept. 5, 2016; Rosie Gray, “The Populist Nationalist on Trump’s National Security Council,” Atlantic, Mar. 24, 2017; Michael Warren, “The Anonymous Pro-Trump ‘Decius’ Now Works Inside the White House,” Weekly Standard, Feb. 2, 2017; Gray, “Behind the Internet’s Anti-Democracy Movement.”

290

Hadley Freeman, “Sandy Hook Father Leonard Pozner on Death Threats: ‘I Never Imagined I’d Have to Fight for My Child’s Legacy,’ ”Guardian, May 2, 2017; Charles Rabin, “Parkland Students Face New Attack, This Time from the Political Right on Social Media,” Miami Herald, Feb. 20, 2018.

291

Joseph Goldstein, “Alt-Right Gathering Exults in Trump Election with Nazi-Era Salute,” New York Times, Nov. 20, 2016.

292

Marwick and Lewis, Media Manipulation and Disinformation Online.

293

Ashley Feinberg, “This Is the Daily Stormer’s Playbook,” Huffington Post, Dec. 13, 2017.

294

Amy B Wang, “Trump Retweets Image Depicting ‘CNN’ Squashed beneath His Shoe,” Washington Post, Dec. 24, 2017; twitter.com/realDonaldTrump/status/326970029461614594.

295

Joshua Green, Devil’s Bargain: Steve Bannon, Donald Trump, and the Storming of the Presidency (New York: Penguin Press, 2017), 139, 147–148.

296

Butler, Postmodernism, 35.

297

“A Conversation with David Foster Wallace by Larry McCaffery,” Review of Con-temporary Fiction 13, no. 2 (Summer 1993); David Foster Wallace, “E Unibus Pluram: Television and U. S. Fiction,” Review of Contemporary Fiction 13, no. 2 (1993): 151–194.

298

Roger Wolmuth, “David Leisure-a.k.a. Joe Isuzu-Finds That the Road to Success Is Paved with Lies, Lies, Lies!” People, Nov. 10, 1986.

299

Neil Postman, Amusing Ourselves to Death (New York: Penguin, 2006), 156, 141.

300

Там же, 98.

301

Там же, 99.

302

Там же, 16.

303

George Saunders, The Braindead Megaphone: Essays (New York: River-head Books, 2007), 12, 6, 18.

304

Michiko Kakutani, “Why ‘1984’ Is a 2017 Must-Read,” New York Times, Jan. 26, 2017.

305

Freedom House, “Freedom in the World 2018,” freedomhouse.org.

306

Charles McGrath, “No Longer Writing, Philip Roth Still Has Plenty to Say,” New York Times, Jan. 16, 2018.

307

George Washington, “Washington’s Farewell Address 1796,” avalon.law.yale.edu.

308

Thomas Jefferson, “First Inaugural Address,” Mar. 4, 1801, avalon.law. yale.edu.

309

Washington, “Washington’s Farewell Address 1796.”

310

Письмо Томаса Джефферсона Джону Тайлеру, 28 июня 1804. The Papers of Thomas Jefferson, ed. James P. McClure, vol. 43 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2017), loc. 18630, Kindle; Scott Horton, “Jefferson-Pursuit of the Avenues of Truth,” Browsings (blog), Harper’s, Aug. 15, 2009.

311

Письмо Джеймса Мэдисона У. Т. Барри 4 августа 1822. The Writings of James Madison, ed. Gaillard Hunt, 9 vols. (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1900–1910), vol. 9.

Content

Митико Какутани
Смерть правды

Введение

1. История упадка и разрушения разума

2. Новые культурные войны

3. «Я» и расцвет субъективности

4. Исчезновение истины

5. Вербовка языка

6. Фильтры, политические группировки, племена

7. Дефицит внимания

8. «Пожарный шланг лжи». Пропаганда и фейковые новости

9. Разрушительная работа троллей

Эпилог

Дополнительные источники

Примечания

Комментарии