Посредник

Сергей Сергеевич Комяков

© Сергей Сергеевич Комяков, 2017

ISBN 978-5-4490-1378-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Холод

Глава 1

Холодный ветер упруго рвал трехцветный флаг с коронованным золотым орлом. В такую погоду хотелось сидеть дома, а не тащиться на рабочее место. Даже если ты Президент великой России.

Охранник, таскавший в кармане черного пальто тяжелый пистолет с разрывными пулями, приоткрыл осевшую скрипевшую дверь. И президент, словно невзрачный зверек, скрывавшийся от холода и ветра, шмыгнул вглубь теплых кремлевских апартаментов.

Несколько переходов, пара лестниц и перед главой государства оказались двери его кабинета.

— Господин Президент, — секретарь протянул Президенту папку с государственной символикой России, — все уже собрались. И они уже ждут.

— Подождут, — глухо отозвался не любивший опаздывать Президент, — я просмотрю документы в кабинете и потом выйду. Предупреди министров.

Секретарь легонько хлопнул роскошными ресницами и покорно склонил голову, понимая, что спорить бесполезно.

Легкая пластиковая дверь не спеша откатилась и пропустила владельца в кабинет.

Оказавшись в кабинете, Президент нетерпеливо сбросил задубевшую кожаную куртку, сорвал перчатки и протянул руки к жаркому обогревателю. В окно кабинета дул колючий ветер, но в помещении было приятно. Особенно когда приходишь с холода. Слегка отогревшись, Президент плюхнулся в кресло, потянулся в приятном тепле. Раскрыл папку, данную секретарем.

Первым, как полагалось по регламенту, лежал двухдневный прогноз погоды.

«Сегодня до минус 25, ветер южный, слабый, завтра минус 25 — 28, ветер умеренный юго-восточный».

Президент легонько усмехнулся: «Не так уж и плохо для начала лета. Как — никак июнь».

Далее лежал доклады секретной службы зачистки, министерства обороны, министерства экономики. Президент их вяло перелистал, отметив, что срочных и тревожных сообщений сегодня нет.

Настроение главы государства обогревшегося в кабинетном тепле улучшилось, и он тихо приказал настольному коммуникатору:

— Секретаря.

На экране коммутатора возникло внимательное лицо секретаря.

— Слушаю господин Президент России.

— Все собрались? — поинтересовался Президент, разминая руками бычью шею.

— Так точно, господин Президент, — секретарь изобразил скучающий вид, передав настояние собравшихся министров.

— Хорошо, — протяжно сказал Президент, — хорошо, очень хорошо, я уже иду. Оповести этих дармоедов.

— Слушаюсь, господин Президент, — отозвался секретарь.

Президент упруго поднялся на ноги. Коммутатор погас. Президент повернулся к зеркалу с электрическим подогревом. На Президента из зеркала смотрел невысокий, стройный мужчина лет пятидесяти. Его лицо было маловыразительным, как у всех профессиональных политиков. Узкие серые глаза внимательно и настороженно смотрели. Портрет завершала редкая шевелюра с большими залысинами. Президент России поправил галстук, улыбнулся тонкими бескровными губами и решительно вышел.

Конференц-зал был холоднее главных помещений Кремля. Так повелось издавна. И в этом был прямой намек на срочность правительственных совещаний. Такие намеки совсем не нравились министрам. И когда Президент опаздывал, то его встречала группа нахохлившихся как ископаемые снегири чиновников. Сегодня все обошлось — Президент России скорой энергичной походкой вошел в зал. Часовой у двери громко гаркнул:

— Президент Великой России Георгий Константинович Жаров.

Министры задвигались и сбросив оцепенение холода, обернулись к Президенту. Он быстро прошел к своему креслу с электроподогревом. Президент быстрым жестом призвал министров к вниманию.

— Господа, — улыбнулся усевшийся в кресло Президент России, — не будем тратить время по пустякам и начнем.

Одобрительный шум министров был ответом.

— Как наша энергетика, — буднично спросил Президент.

— Погода стоит теплая, — быстро заметил министр теплоснабжения, — и отопление удалось снизить на 7, 5 процентов. Экономия налицо. Сейчас мы можем экономить энергию и покрыть наши зимние затраты.

— Ага, — резко перебил его министр энергетики, — еще несколько дней без ветра и придется подумать об отключения некоторых спальных районов. Ветряки и так еле крутятся. И все из-за этой теплой погоды без ветра. Не будет ветра не будет и энергии.

— Хорошо, хорошо, — махнул рукой Президент Жаров, — вы еще подеритесь. Погода ведь действительно классная. Давно такой не было.

Так опытный демагог затронул приятную тему, и зал оживленно зашумел. Уставшие от морозов и ураганного ветра люди действительно были рады короткой передышке подаренной погодой. Дав министрам выговориться, Президент четко перехватил инициативу:

— А как дела в Министерстве внутренних дел.

Дородный министр в синтетическом комбинезоне с идентификационными кодами на плече вскочил и пробормотал:

— Прекрасно господин Президент. Замерших нет. Народные волнения в пределах нормы. Отлов атлантистов продолжается. Предателей разоблачаем постоянно и неустанно. Для Вашего опасения нет причин. На следующий месяц запланировано восемь показательных процессов. С расстрельными делами, разуметься. Так мы выполняем ваш наказ об усилении борьбы с преступностью в России.

Посмотрев на министра внутренних дел, Президент не мог сдержать улыбку. Слишком уж исполнителем был его ставленник. Махнув кистью руки Жаров, усадил министра внутренних дел.

— Теперь оборона, — сменил тему Президент, и в зале стало тихо.

Василий Сенкевич министр обороны замялся. Его направление с некоторого времени стало самой больной проблемой правящей элиты. Наверно, именно из-за чрезмерного внимания к обороне предшественник Сенкевич опозорился. Надорвался на ответственной работе. И на выставке оружия он вставив в рот новейшее энергоружье выстрелил. Ходили слухи о передозировке министром обороны правительственного инсулина, но они быстро улеглись, растаяли в воспитательных домах.

— Ну, как дела у наших военных, — повторил вопрос, немного повысив голос Президент России.

Сенкевич подался вперед и навис над столом своим грузным торсом.

— Господин Президент, связь с нашими спутниками на орбите наладить так и не удалось. Нами предприняты неимоверные усилия. Уже выявлены вредители и подонки. Более того, они уже наказаны нашим гуманным судом. Но спутники молчат. На связь они не выходят.

В зале стало тягостно тихо.

— И это значит… — начал говорить Президент.

Но министр Сенкевич нерешительно перебил его:

— Это значит, то, что теперь наша армия осталась без спутников разведки и связи. Они и так вылетали все ресурсы. Еще лет десять назад. А последние годы летали просто на честном слове и за это им спасибо. Запускать спутники мы сейчас не можем. У нас нет ни спутников, ни ракет. Поэтому продеться обходиться без них.

— Теперь мы не будем ничего знать о налетах террористов? — поинтересовался министр иностранных дел Петренко.

— Не будем, — подавленно сказал Сенкевич, — не будем. Но мы сможем заменить спутники иными методами разведки.

— Какими? — насмешливо буркнул Петренко.

— Новыми, инновационными методами, — охотно пояснил Сенкевич, — эти методы как раз сейчас разрабатываються. И смею вас заверить, эти методы ничем не уступят лучшим зарубежным аналогам. А во многом и превзойдут их.

Петренко громко хмыкнул.

Президент России осуждающе посмотрел на министра иностранных дел. Петренко уткнулся в стол.

— Что еще, — спросил Президент, откинувшись в кресле.

Сенкевич дернул багровой шеей запечатанной в воротник бело-голубого маскировочного комбинезона:

— Ветер сейчас слабый и ждать планирующих бомб от мятежников Кавказа и Казани рано. Для бомб не сезон. Но скоро в страну хлынут толпы туристов из Европы и Азии и среди них снова окажутся матерые террористы. Этих террористов трудно вычислять и еще труднее с ними бороться.

— Да, — заявил министр сельского и гидропонного хозяйства Матвеев, — многим Святая Русь как кость в горле. Им бы только наше мясо жрать и дышать нашим прекрасным воздухом. А еще вредить нам. Шпионить и развращать народ. Давно пора прикрыть это окно в Европу. Запретить туризм.

— Зато иностранный туризм это приток валюты в страну, уважение и внимание к нашим проблемам, — возразил министр экономики Сергеев, — а это не маловажная деталь. И значительные доходы в государственный бюджет.

Сергеев в правительстве считался отъявленным западником.

— Да эти самые туристы только жрать будут, и на леса смотреть, — зло огрызнулся русофил-Матвеев, тряся окладистой бородой, — они только сожрут остатки нашего мяса. А взамен мы опять получим бумажки и железный лом.

— Если бы не эти бумажки, как вы говорите, — парировал слова оппонента Сергеев, — то наша армия останется без боеприпасов, а без железного лома нам никогда не завершить модернизацию промышленности. Приток валюты в страну необходим как воздух.

— Конечно, вы совершенно правы, — решительно поддержал Сергеева Петренко, — но спор бессмысленный. У нас есть четкие обязательства перед Евросоюзом о допуске на нашу территорию иностранных туристов. Пусть отдохнут, пусть едят наше мясо, пусть потратят свои деньги. Не беситься же европейцам в подземных бункерах. Нам надо понять людей, которые по триста шестьдесят дней в году сидят под землей. Да и крах наших европейских союзников нам не нужен.

— Это правильно, — весомо отметил Президент, — мы один из последних очагов цивилизации и наша цивилизаторская роль состоит в том, чтобы дышать и дать дышать другим. Мы не можем уподобиться какой-нибудь Великобритании и или Америке. Мы все-таки православные. Нам необходимо сохранять дружеские отношения с Европой. Они нам поставляют технологии и материалы. Мы отвечаем им допуском туристов. Это взаимовыгодный обмен. Если мы будем с ними конфликтовать, то нас раздавит между Китаем и Европой. Или вам хочется повторить судьбу США?

Министры притихли. Пример Штатов, уничтоженных в войне с Латинской Федерацией и мятежниками Китая был, слишком памятен. Даже внешне спокойный Сенкевич помотал головой, как бы отбрасывая видение разгрома американских снежных буеров при Юкатане.

— Так вот, — веско добавил Президент России Жаров, — пока мы нуждаемся в них и до тех пор будем с ними делиться ресурсами. Будем давать им дышать и жрать наше мясо. Здесь двух мнений быть не может. Это вопрос национальной безопасности. А потом, когда мы возьмем о них все, что нам надо мы распрощаемся с Европой. У нас свой путь и нам не по пути с этой гнилой демократией. У нас своя страна и своя, суверенная, демократия.

Министры, слушая объяснения Президента. Матвеев приуныл и стал что-то вычислять в портативном компьютере.

Президент отвернулся от Матвеева и тихо спросил:

— Что еще военные могут нам сообщить.

Сенкевич быстро осмотрел зал:

— Зовите меня голубчик, если вам не трудно, — попросил Президента Сенкевич. И министр обороны России взмахнул роскошными ресницами. Смутился и отвернулся.

«Как девка красная», — чертыхнулся Президент России.

Но министр обороны веже взял себя в руки:

— Угроза терроризма сейчас самая реальная. Это нас и беспокоит больше всего. А так, все в порядке, на лето Генеральный Штаб не планирует операций.

— Конечно, — рассмеялся Президент, — после разгрома кавказских мятежников на Дону и при Азове у них не скоро появиться желание выступать против нас. Они не захотят еще раз сразиться с нами!

— Да, — Сенкевич кивнул головой, — Кавказ мы усмирили. А сейчас мы дополнительно готовим две дивизии с отрядом обеспечения для атаки Казани. Но это планируется зимой.

— Хорошо, — неожиданно влез в разговор министр иностранных дел Петренко, — это поднимет престиж России в мире и многие умники в Китае прикусят языки. Военные операции поднимают международный престиж России. Это именно так уважаемый голубчик.

Президент кивнул, а Сенкевич предположил:

— В новую зимнюю кампанию мы сможем окончательно разгромить полевые войска Казани и блокировать город. После чего мы приступим к правильной осаде.

— Да, дела, дела, — неожиданно зло насупился министр экономики Сергеев.

— Господин Сергеев, — поинтересовался у него Президент, — вы иметь возражения?

Сергеев отрешенно посмотрел на Президента:

— А пусть господин министр обороны сначала уточнит, каких ресурсов это потребует?

Сенкевич на несколько мгновений задумался, сверился с компьютером и ответил:

— Армии необходимо приобрести 450 — 500 снежных буеров, 120 — 150 планеров. получить рационы на 15 миллионов рабочих дней и около полумиллиона запасных стволов для энергооружия.

— И это все? — спросил министр иностранных дел Петренко, нетерпеливо передвигая по столу свой ноутбук.

— Фактически, — отозвался Сенкевич, — еще мы хотели бы призвать в армию сорок тысяч рабочих и сделать это летом, до июля. Призыв необходимо объявить немедленно. И лучше его не прекращать круглый год.

— И только-то, — вскрикнул Матвеев и дернул красной шеей, лицо его стало багроветь, — а откуда мне взять вам рабочих? А? вы забываете наше положение! Да скоро в гидропонике работать будет некому! Отток рабочих из промышленности колоссальный!

— Так точно, господин Президент, — повысил голос министр экономики Сергеев, — Матвеев говорит совершенно правильно. Ведь последняя война с Кавказом обернулась огромными потерями.

— Огромными?! Огромными?! Огромными?! — красный как помидор Матвеев ревел и плевался слюной, — только сельское хозяйство потеряло тридцать восемь тысяч человек безвозвратно, еще семьдесят тысяч вернулись безнадежными калеками! И этих калек нам надо кормить, поить, обогревать!

— Да, — согласился Сергеев, — для России с населением в двадцать четыре миллиона человек полмиллиона солдат в армии огромная цифра.

— Колоссальная, — проревел Матвеев, — колоссальная! А бесконечная борьба террористами уменьшает наше население. Потери такие, что нам скоро бабок на элеваторы придется отправить. Потом школьников к конвейеру. Отдав солдата в армию, мы теряем еще одного, чтобы обеспечить того первого, который ушел воевать. Сорок тысяч призыв — восемьдесят тысяч потери народного хозяйства! На хрен нам очередная война! На хрен нам великие победы над Кавказом и Казанью. На хрен нам международный престиж России! Дайте нормально развивать экономику!

Сенкевич сверкнул идентификационными табличками на плече:

— Положение таково, что если мы не разобьем Казань до следующей весны, то вряд ли удержим Сибирь. А Сибирь важнейший кирпичик нашей геополитики и геостратегии.

— Причем здесь Сибирь?! — на губах Матвеева выступила белая пена, — вы, завтра подумаете об этой Сибири! А сейчас в центре России жрать нечего! Нормы продовольствия урезаны в полтора раза! Урезаны даже передовикам производства! Что делать, когда в раздаче только эрзац-тушенка «Будущее России» и хлорерные вафли!

— Отправить войска для подавления мятежников, — внятно буркнул Сенкевич.

Матвеев повернулся к Сенкевичу и покрутил пальцем у виска. Сенкевич еще больше покраснел.

Президент России тихо кашлянул. Министры обернулись к нему, и только Сергеев с Матвеевым продолжали энергично жестикулировать, посылая друг другу сообщения со своих ноутбуков.

— Попрошу тишины, — Жаров легко оттолкнулся в кресле, — план усмирения окраин принят еще сто семь лет назад и с тех пор не изменился. Мы далеко продвинулись, и сейчас осталось подавить только отдельные выступления. Так к чему возражения?

— Отдельные? — снова сорвался Матвеев, — если отдельные, то пусть армия обойдется, на этот раз, без принудительной мобилизации. Пусть воюет своими силами!

— Конечно, — согласился с коллегой Сергеев, — если это разовые акции, то пусть воюют сами. Они ведь на всех углах твердят, что они профессионалы. А как война так давай им то то, то это. Пусть они побеждают своим профессионализмом. Им пора подтвердить свою репутацию.

— Но, как, же солдаты? Где брать солдат? Добровольцев мало, — понурый Сенкевич поковырял пальцем в доске стола, — мы не успеваем восполнять потери.

— А мы как всегда крайние, да? — Матвеев устало откинулся в кресле. В прохладном кабинете от его горячего дыхания шел пар, — мобилизация сорвет планы постоянного и постепенного роста ВВП. А ответственность возложат на нас.

— Со своей стороны мгу отметить, то, что, не смотря ни на какие потери в людях наша промышленность умереть, не может, — заявил Сергеев, — у нас ее нету. Кроме пластиковых тазов и одноразовой посуды мы ничего е можем производить.

— Все эти проблемы только закаляют наш народ. Между прочим, наше правительство очень популярно в российском народе, — подметил Президент России, — и это не смотря на полное отсутствие экономической и социальной политики. И смертность в полтора раза превышающую рождаемость. А так же полностью разрушенную инфраструктуру страны. Даже наш поражения воспринимаются российским народом, как победы.

— Такая высокая популярность в подобной ситуации это лишнее свидетельство нашей исключительности. И особой роли Президента в жизни России, — энергично добавил Сенкевич.

— Вот с этим никто не спорит. Президент у нас всему голова. Только сильная президентская власть спасет страну от полной деградации, — сказал Матвеев.

Министры восторженно закивали головами.

— А сейчас у нас и более важные вопросы есть, — заявил Петренко, — я говорю о наших отчислениях, например.

— Опять об откатах говорить, опять важные экономические проблемы не рассмотрим, — кисло промычал Матвеев.

— Да, об откатах, ведь это основа, экономическая основа нашей власти. Без откатов мы не сможет удерживать в повиновении губернаторов и наших чиновников. Все в России вертится, пока есть взятки и откаты, — спокойно выговорил Сенкевич. Министру обороны было приятно, что разговор уходил от вопросов обороны.

— Конечно, без откатов и иностранных займов наша вертикаль власти долго не протянет, — поддержал его Жаров, — откаты вопрос очень важный. А о людях потом поговорим. В свое время все решим. Достаточно и того, что постоянно растут реальные доходы населения. Этот рост длиться уже много десятилетий. Это наш подарок российскому народу. Поэтому экономические и социальные проблемы обсудим потом. Разбегутся наши людишки, что-ли?

Матвеев вальяжно кивнул:

— С подводной лодки не сбежишь.

— Теперь об отчислениях. Вот последние полгода Промтэк не платит, — посмотрел в золотую папку Президент, — полгода уже не платит. Не пора ли к ним послать доктора?

— Господин Президент, — тихо сказал Сергеев, — товарищ Президент, это последняя в России частная компания. Хотя и со стопроцентным государственным капиталом. Крушение такой компании создаст неблагоприятное впечатление в мире. Могут снизиться инвестиции в российскую экономику.

— Действительно, — согласился Петренко, — Промтэк не лучший объект для рейдерства. Они хорошо платили. Наверно скоро заплатят.

— Тогда ладно, подождем.

— господин Президент, — считывал цифры с экрана ноутбука Матвеев, — отчисления с четвертого и шестого секторов промышленности, за первый квартал, переведены на ваши счета. Так же расплатились все пищевые компании. Машиностроение тоже все средства перевело. Очередные трасферты в июле.

— А как иностранный бизнес? — поинтересовался Президент.

Петренко потер плохо выбритую шоку:

— Я давно курирую это направление. И теперь возникли некоторые проблемы. Иностранные компании отказались выплачивать наши дивиденды за первое полугодие этого года.

— Почему? — зло сверкнул глазами Жаров.

— Они ответили, что сделают особое заявление, — Петренко нервно моргнул, — европейцы ссылаются на наущения совершенные нами по спонсорским договорам. Именно эти нарушения не дают им возможность платить нам. Нюансы я могу сообщить только лично. И несколько позже.

Понятно. Тогда господа министры, — Президент бегло осмотрел собравшихся, — на сегодня мы, пожалуй, закончим. И так долго заседаем. Еще пневмоний и геммороев нам не хватало. Желаю удачного рабочего дня. Трудитесь во имя великой России!

Министры стали с шумом подниматься, отодвигать кресла и тихо переговариваться друг с другом.

— А людей мы вам все-таки не дадим, — заявил Матвеев Сенкевичу.

— Почему же нет, — Сенкевич остановился перед дверью конференц-зала, которая медленно заехала в стену, — если постановление правительства выйдет? Даже по решению правительства не дадите?

— И тогда не дадим, — поддержал Матвеева Сергеев, — хват с вас тянуть из нас людей и ресурсы.

— Еще одна победоносная война на Кавказе, — отметил Сергеев, наглухо застегивая куртку, — и у нас не останется рабочих.

— И вообще, — попытался остыть перед холодным переходом по кремлевскому двору Матвеев, — наш Президент ведет себя как великий политик. Вот и не подумаешь, что он просто из телевизора вылез. А избрали его за фамилию.

— И большие подсознательные надежды на жару со стороны избирателей, — хмыкнул Сергеев, направляясь к двери.

Проводив министров, Президент России Жаров посмотрел на окно покрытое инеем. В некоторых местах антиморозная пленка отошла, и серебро инея прорвалось к стеклу.

«Вот так и мы, прорвались к Волге и встали. А сколько еще потребуется ресурсов и времени, что бы сплотить великую Россию и задушить сепаратистов?», — печально подумал Жаров.

Президент положил руку на холодное стекло и мгновенно отдернул — обожгло холодом.

«Все это не просто так, — умильно думал Жаров, — совсем не просто. Это судьба. Именно мне и никому другому предназначено спасти Россию. Мне спасти Россию велено. Это судьба. Это рок. Да именно так я или стану ее спасителем или не стану. Другого не дано. Такова моя судьба. Такова судьба страны. Это таинственный и великий рок».

Глава 2

Пневмоавтобус неслышно парил в пластиковом канале. Пассажиры привычно, как в старом подземном метро входили и выходили на посадочных площадках, торопливо меняя полярность комбинезонов и курток. Если кто-то забывал изменить автобусный код на уличный спокойный охранник у двери сам делал с помощью дистанционного пульта.

Так начинался обычный рабочий день. А среди всей этой рабочей массы катился по воздушному тоннелю и Василий Акушкин. Он сумрачно смотрел на окружавший его люд и ждал остановки. Проспать ее он не боялся. Это в старом, насквозь замершем метро пассажиры не успевали выскочить на своих станциях. Сейчас все стало проще и лучше, специальные датчики на одежде подавали тихий сигнал, когда автобус приходил к своей площадке. А если кто-то и тогда опаздывал выйти, несильный удар тока вышвыривал зеваку на необходимую ему площадку. Так было справедливо.

Вот и Акушкин мило подремывал, проносясь над промерзшей столицей России.

В своем детстве Акушкин хотел быть электронным художником, или как их называли в прошлом, дизайнером. Однако мечта его не сбылась. В последнем четвертом классе Вася прошел короткое тестирование, А потом предстал перед комиссий из директора школы, личного куратора ученика и военкома.

— Акушкин? Ты Акушкин Василий? — строго спросил бледнолицый директор.

— Я, — ответил Вася Акушкин.

— Ты кем хотел бы быть? — строго поинтересовался у Васи директор.

Вася замер в предвкушении чуда, но директор быстро продолжил:

— По твоим результатам мы можем тебя рекомендовать или на завод сварщиком или продавцом — разносчиком. И та и другая профессии очень достойны. Кем хочешь быть? Отвечай гниль!

Василий, от неожиданности, едва не пустил слюну.

— Вася думай, — тихо сказала личный куратор.

А военком, тупо уставившись на Васю, просипел искусственным горлом:

— Из всего выпуска только трое в армию пошли. Дохляки. Плохое племя. Козлы и те боеспособней. Наплодили дохляков.

От этих слов военкома Вася Акушкин очнулся. Он посмотрел на розовые культи военкома — результат какой-то великой победы российской армии и плаксиво выдавил:

— На завод хочу. Сварщиком быть хочу.

— Вот и хорошо, — кривыми зубами улыбнулся директор, — ты и так все четыре класса школы окончил. Сколько тебе идиот, государственный паек жрать? Так скоро и задница треснет.

— И не хлореллу выращивать тебя отправляем, а на завод в крепкую трудовую семью, — мило отметила личный куратор, поправив золотистый локон.

Директор сделал пометку в личном формуляре Васи, и зычно скомандовал:

— Следующий заходи! А ты Акушкин, возьми направление на завод, — и директор протянул Васе цветной лист с зеленой косой чертой.

— Вася, встречи выпускников в нашей прекрасной школе через двадцать, сорок и шестьдесят лет после выпуска, — промурлыкала в след Акушкину личный куратор, — ты не зазнавайся. И не забывай нас.

Завод, где достойно трудился Акушкин был огромен. До ежеквартальной чистки на нем было четыреста двадцать семь рабочих. В конце квартала пришлось оправить в исправительные дома полсотни проклятых тунеядцев и подонков. Но, и после чистки, завод впечатлял. Безусловно, такое количество работяг требовало умелого управления и контроля. И об этом позаботились. Рабочими руководили три главных директора, четырнадцать вице-директоров, восемьдесят девять исполнительных начальников, пятьсот семьи инженеров и девять тысяч опытных офисных служивших. Напоследок можно вспомнить и девятьсот шестьдесят сотрудников гласной охраны и картина будет дописана полностью. Не иначе как гигантом промышленность называли в еже часовых новостях Васин завод, но его настоящее название в силу глубокой секретности называть не позволялось. Никогда и никому. Даже проверенные сотрудники тайной милиции зачистки имели в личных делах лишь сноску на место службы — «Почтовый ящик 41/667 — З».

На заводе Акушкин быстро смирился. Дизайнерство было его несбыточной мечтой. Но быть сварщиком все — таки лучше, чем рабочим гидропоники или служить в российской армии.

Конечно, и другое назначение — продавцом разносчиком было хорошим. Но тогда бы пришлось кататься на бронированном электрокаре по холодным районам и спорить с гражданами из-за каждой пайки. Одному положен исскуственый сахар, а другому нет. Один получил премию, а рядом семья полгода голодает. У кого-то спецпакет продовольствия, а другой списан под пятый пункт и сидит без утеплителя. И всем надо помочь: раздать, выдать, договориться, добить больных и слабых. А по приезду еще и доложить начальству.

Да. Работа еще та. Но у торговцев-разносчиков, классная форма. Да и энергооружие есть, бронекомбинезоны. Они ведь на ответственной работе. Они охраняют и развозят продукты…

Лампочка пнемвмоавтобуса резко мигнула несколько раз, но Вася очнулся только после того, как его легко ударило током.

«Пффу», — проспал, — дернуло Акушкина. Он заспешил к выходу. На него неодобрительно смотрел охранник, как и все охранники не любивший опаздывающих. Охранник уже подготовил электронный бич. Акушкин поспешно приблизился в выходу из пневмоавтобуса, и охранник опустил электронный бич. К тому же на мониторе охранной службы уже высветилось то, что это Василий Акушкин примерный рабочий, передовик, никогда не опаздывающий на работу. Вот поэтому охранник и решил не подстегивать раззяву. Вася в свою очередь решил не испытывать судьбу и перепрыгнул на площадку.

Когда пневмоавтобус пыхтя, откатил, открылись перегрузочные шлюзы. И Акушкин оказался в своем рабочем цехе. Работая здесь по двенадцать часов в день Вася имел честный выходной день на пятьдесят два рабочих дня и пайку ударника- передовика.

— А вот и Акула! — закричал, увидев Васю один из сварщиков.

— Не спеши, — успокоил Акушкина пожилой рабочий Иван Смирнов, — они только начали смену сдавать, есть еще пара минут. Эти коровы еще копаются.

— Вот и ладно, — Вася переставил поляризаторы обогрева комбинезона.

— Грамотный, — донеслось из толпы сварщиков, — сознательный. И так лучший и здесь не дает маху.

— Осади Васек, — Смирнов протянул Васе жевательную сигарету, не целую, конечно, а липкий бычок, — еще напыхтимся.

— Напыхтимся, — Акушкин стал медленно жевать сигарету, — а чего сегодня в плане?

— В плане? — переспросил стоявший рядом сварщик в зеленом комбинезоне с красной каймой — ударник, — двери шлюзов варить, колодцы, может и пару разбитых буеров припрут. Битые буера еще первой смене обещали. Даже секретную расписку с них взяли. Но буера не привезли. И первую смену кинули на месячную премию.

— Ну, это как всегда, — ухмыльнулся Смирнов и продолжил, — слышал Вась, а?

— Чо? — поинтересовался Акушкин дожевывая сигарету.

— Вчера говорят армейцы кочегаров в мини футбол уделали.

— Да иди ж, — раздалось из толпы.

— Точняк говорю, — заявил Смирнов, — я сам не смотрел. У меня большой монитор отобрали за долги. А маленький жена смотрит. А вот сосед, парень ушлый, он видел!

— А кто забил? — поинтересовался Вася, глотая жевательную сигарету.

— А хрен его знает, мне не докладывали, — засмеялся Смирнов, — знаю только, что счет 5 — 2 в пользу армейцев.

— Круто, — сказал сварщик в комбинезоне ударника.

— А то, — снова оскалился Смирнов и снова спросил, — Вася, а Вася..

Но в этот момент раздалась громкая сирена. Начал мигать яркий синий свет.

— Все мужики, — хмыкнул Смирнов, — наша смена.

Так на заводе и началась пересменка. Отработавшие сварщики выходили из цеха и отдавали чип-ключи своим сменщикам. После обмена отработавшие свое время меняли полярность комбинезонов и уходили в перегрузочный шлюз — ехать домой. А их сменщики приступали к работе.

Цех представлял собой просторное помещение с зонами для работы. Эти зоны были четко отмечены на полу особым цветом. Переходить из зоны в зону не разрешалось. Да и желающих на это не было. Ведь если в рабочей зоне температура воздуха держалась семнадцать градусов, то в переходах никто не топил и там стоял морозец градусов в тридцать.

Вася подошел к своему станку, аккуратно вставил чип-ключ, и станок весело пропел:

— Доброе утро, добрый день, Вася.

— Здорово, — буркнул Вася.

— Ты плохо себя чувствуешь? — поинтересовался станок.

— Нет, — Вася несколько раз сжал и разжал застывшие пальцы.

— А чего тогда грустный такой.

Вася пожал плечами, но надо было придумать объяснение. В плохом настроении его могли и не допустить до работы, что означало лишение семидесяти процентов пайки и ближайшего выходного.

— Так, получилось, — просипел Вася, — в автобусе задумался, и выйти забыл вовремя.

— Примите мои извинения, — пропел станок, — ведь мы партнеры с тобой, да Вася?

— Да, — согласился Акушкин и положил руки на индикативную панель.

— Вася вы готовы к работе на девяносто семь процентов. Поздравляю! Отличный результат.

— Спасибо, — отозвался Вася.

Панели станка мелькали.

— Вася вы хотите музыку, во время работы, или кино.

— Кино, — отрешенно сказал Вася Акушкин.

— Хорошо, — согласился станок, — выбирайте тему: «Битва за Дон», «Счастье работы» или «Будни хлорерного поля».

— Давай «Битву за Дон», — коротко отрубил Вася.

— О, — станок тихо свистнул, — патриотично. Это достойно передовика.

— Да, — согласился Акушкин.

В это время мимо него охранники провели двух рабочих, готовность к работе, которых станки не подтвердили. Начальник цеха шел за ними и сокрушался:

— Опять двое работяг. Как и в первую смену, ну кем я их заменю? А как план?

Впрочем, мороз щипал сильно и охранники с рабочими и начальством быстро пробежали.

Раздался протяжный гудок. Ярко вспыхнул свет.

— Рабочее время, — произнес нараспев приятный женский голос, — рабочее время.

После этого, как по команде, включились станки. Рабочие держали на панелях управления только ладони, и станки реагировали на движение их пальцев и микротоков проходившие в руках.

Включился на рабочую мощность и Васин станок. Перед Васей возникло изображение шлюзовой двери, которая была глубоко в подвале. Красные стрелы показали, где и как надо варить.

Вася стал примериваться к работе, одновременно его ноги обхватила гибкая лента и стала их массировать.

— Готов, — сказал сварщик Вася Акушкин.

— Готов, — ответил его станок и добавил, — памяти вашего отца посвящается.

После этого на сетчатку Васиного глаза стал проецироваться фильм «Битва за Дон», а Вася стал управлять сварочным аппаратом сваривая шлюзовую дверь…

Смена заканчивалась как всегда рано. Только рабочие входили во вкус и забывались в сварке и резке дверей, аппаратов и тоннельных колец, как свет начинал менять яркость. Это означало прекращение рабочей смены.

— Ну, как Вася, — станок приветливо мигнул зеленым цветом, — смена заканчивается.

— Заканчивается, — с неохотой согласился Василий Акушкин.

— А что на сегодня и так неплохо, — голосовой синтезатор станка приветливо комментировал прошедший день, — и хорошо и быстро получилось. Брака нет. С ОТК уже сообщили, что результат отличный.

— Да хорошо все прошло.

— Спасибо, тебе Вася, — сказал станок.

— И тебе спасибо, — отметил Василий, чувствуя как температура, рабочей зоны падает. Смена действительно закончилась, и надо было убираться домой.

— Тебя дома ждут? — мило пропел станок.

— Да, мать ждет, — Вася немного помялся.

— Чего устал? — участливо заголосил станок, — хочешь еще инъекцию кокаина.

— Нет, — Вася тряхнул головой, — на сегодня и так достаточно. Пойду, паек пожую, и так пройдет.

— Ну, тогда как желаешь, — станок отключил рабочую панель и резинный охват ног сварщика медленно опустился.

— До свидания Вася, — ласково попрощался станок.

— До свидания, — Акушкин взял чип — ключ, выпавший из станка, и пошел в отделение пересменки.

В буферной зоне уже толклись вновь прибившие сварщики. Они успеть отдохнуть и изголодаться по своей работе. У некоторых тряслись руки, другие осунувшиеся за двенадцать часов ожидания работы нервно переговаривались.

— И вот смену сдают, как мухи прутся, — сказал кто-то из прибывших.

— Конечно, как на работу так бегом, а сейчас смакуют, — раздалось из толпы.

— Давайте быстрее, рысью, — подхватил надрывный молодой голос.

— Да ладно, имеют право, — веско заявил полный рабочий. Его Вася знал хорошо, они вместе поступали в первый класс. Правда, этот толстяк выпал из школьной обоймы уже после двух лет обучения, но сейчас работал вместе с Акушкиным.

«Странно», — подумал Вася, — «как так не проследили. Почему он здесь? А?».

В своих думках сварщик Акушкин протянул чип-ключ сменщику и, изменив полярность комбинезона, направился к посадочной площадке.

— Вась, а Вась, — окликнули его.

Василий недоуменно обернулся. Смирнов — его производственный товарищ стоял в паре шагов и что-то прикидывал в наладоннике. Рука Смирнова энергично скакала по клавиатуре. Это было ненормально после рабочей смены.

— Тебе чего? — неприветливо сказал Акушкин, понимая, что сейчас даже для короткого разговора необходимо менять полярность комбинезона.

— Я просто, так, спросить, — Смирнов громко щелкнул наладонником, — тебе не надоело дома с матерью сидеть?

— В смысле?

— Я просто так, спрашиваю. Интересуюсь, — Смирнов аккуратно вставил наладонник в нагрудный карман и потер правую руку, — может, сегодня погуляем? Отдохнем от тесных жилых блоков?

— Ты чего домой не хочешь? — изумился Василий, он-то знал, что Смирнов был известным семьянином и домоседом. За годы совместной работы Вася видел Смирнова только на пересменках. Этот варщик-передовик никогда не участвовал в общезаводских гулянках, походах. И всегда слыл за отличного отца и мужа.

— Как-то так, — Смирнов ухмыльнулся, — дома сейчас особо делать нечего. Вот и думал погулять.

Акушкин в некотором замешательстве перестроил управление комбинезоном. Вася вспомнил, что пару месяцев назад единственного сына Смирнова забрали в нормальную школу. Смирновы сильно скучали и даже несколько раз ездили к нему. Наверно, поэтому Смирнов не спешил домой. Желание прогуляться после работы, скорее всего, было вызвано этой же тоской по сыну.

— Если хочешь, — недовольно протянул Вася, не желая отказывать, — то можем походить. Мать подождет.

— Ты парень надежный, — хмуро усмехнулся Смирнов, — не то, что эти обалдуи. С тобой и погулять приятно.

Вася подавил нежелание шляться после работы и двинулся вслед за своим нечаянным компаньоном.

Они прошли на посадочную площадку. Дождались пневмоавтобуса. Смирнов дважды щелкнул проездной картой по рабочей панели — оплатил за двоих и набрал пункт выхода. Василий в это не вмешивался. Через несколько остановок Смирнов толкнул его:

— Выходим. Выходим. Торопись.

Сварщики быстро и аккуратно вышли на перроне большой станции. Станция была неухожена. Людей на ней не было. Перрон занесло снегом, из под снега торчали остатки пластиковых ящиков и каких-то конструкций. Стены были заклеены старыми плакатами. Смирнов посмотрел на стену с ярким плакатом «За Газпром и ВАЗ» и смачно плюнул.

— Куда ты меня привез? — поинтересовался Вася, недоверчиво оглядываясь по сторонам.

— В Лужники, — тихо ответил Смирнов.

— Куда, куда? — чуть не подавился Василий.

Лужники были очень опасным местом, где промышляли безработные, странные женщины, сбежавшие из школ ученики и торговцы черного рынка. Все это аккуратно было прослоено агентами секретной службы зачистки. Простому человеку появляться здесь было непозволительно, излишне. За всю свою жизнь Вася не был здесь ни разу.

— Зачем? Зачем мы здесь? — потрясенно выговорил Акушкин, — А вокруг нас, что?

— Карантинные зоны, — уверенно ответил Смирнов, — а что же еще. Вот там, за большим темным кубом начинается Московская стена. Отделяющая нас от этих.. карантинщиков. А здесь еще свободная территория. Здесь даже гулять можно. Хотя это не приветствуется. Но здесь не схватят и не посадят.

Васю передернуло, он испуганно прошептал:

— Слесарю Петрову с четвертого участка, в прошлом году, дали срок за посещение Лужников. Об этом писали в заводской газете. И показывали в девятичасовых новостях.

— А брось, чушь нести, — рассмеялся Смирнов, — Петров гомосеком был. С солдатиками здесь сношался. За это и погорел. Да и то погрел лишь тогда, когда у него СПИД и триппер нашли. А до этого спокойно здесь бывал. И фотки в Сети выкладывал. Как он солдатиков, а они его… Ты главное не робей и не волнуйся. Здесь спокойно и даже безопасно.

Акушкин недоуменно стоял. Он порывался бежать.

Смирнов посмотрел на него немигающим взглядом:

— Если испугал как новобранец, то махай отсюда. Дома просрешься. Мать тебя помоет и спать уложит. Вали домой. А я и сам справлюсь.

— Нет, — Вася обиделся, — я не испугался. Но что ты здесь ищешь? В такой дыре? В этих Лужниках?

— В этой дыре, Вася, можно купить самогон.

— Зачем? — не понял Василий.

Смирнов раздраженно сплюнул:

— Я не любитель этих модных таблеток, уколов, антидепрессивных помад, веселящих газов и героиновых пластырей. Я проще самогонку глотну.

— Как знаешь, — оторопело сказал Вася, — как знаешь. А я не буду. Самогон не буду пить.

— Да и хрен с тобой. Не тащу, — Смирнов зорко огляделся по сторонам, — ты кекс хочешь?

— Нет, не хочу. Кекс я и сам могу купить. Не маленький. Не школьник.

— Подумай от чего отказываешься, — Смирнов взял Васю за локоть и потащил к стене черного здания покрытого седыми разводами инея, — настоящего кекса не хочешь? Настоящего.

— Настоящего? — от недоумения Вася дернулся и остановился.

— Конечно настоящего, — Смирнов осмотрел Васю, — что я тебе дерьмо синтетическое предложу, да? Затащил тебя в Лужники и эрзац-кекс из хлореллы подарю? За чмошника меня держишь?

Василий оторопел. Настоящий кекс Вася ел раз в жизни. Было это в далеком уже забываемом детстве. Когда в их комнату пришли военные и сообщили, что герой России майор Георгий Акушкин пал смертью храбрых под мятежным городом Ростовым. Тогда же они принесли матери Васи натуральные салфетки из бумаги и шерстяные носки на одну ногу. А маленькому Васе дали крошечный кусочек коричневого теста, осыпанный чем-то белым. Военные назвали этот кусочек кексом. По уходу военных маленький Вася посмотрел на убивающуюся мать и быстро сжевал этот кекс. Было вкусно. Очень.

— Но это дорого, — тихо выговорил Вася.

— Не дороже денег, — зло огрызнулся Смирнов и остановился, — ты Вася постой здесь. Пока я не вернусь. А вернусь я мигом.

Ошеломленный Василий кивнул и увидел, как Смирнов, сделав знак мужику на противоположном конце улицы ушел за угол. Неожиданно какой-то мужик, в странного цвета форме, перебежал от дальнего дома. Быстро осмотрелся по сторонам и юркнул вслед за Смирновым.

Вася плясал от холода — ждать своего товарища пришлось долго. Казалось, что время остановилось, а ледяные стены окрестных домов стали еще холоднее. Хорошо, что хоть ветер сюда не заносил порошу, а то пришлось бы дрожать от и холода и от ветра и от ледяной зги. Несколько раз Вася думал уйти, убежать. Его пугала эта чудная ситуация. Страшили какие-то люди метавшиеся вокруг него. Повергла в трепет медленно проплывшая, по другой стороне улицы,, машина секретной охраны зачистки.

— Не сбежал, — Смирнов неожиданно вырос перед Васей, — молодец. Не замерз?

— Есть немного, — смутясь ответил Акушкин.

— Ты знаешь, что. Давай двинем сейчас в одно место, — Смирнов еще раз осмотрелся по сторонам, — я договорился. Там тепло и на пару часов его отдадут нам. Там спокойно посидим, по — людски. Не на улице же столбом стоять.

— Хорошо, — ответил Вася, — но только на два часа не больше. Меня мать дома ждет. Да и на работу скоро.

— Хорошо, хорошо. Держись рядом, — Смирнов пошел по тротуару. В руке у него был стандартный черный пакет, в таких разносили пайки. Акушкин стесняясь и боясь, шел следом. Смирнов прошел пару кварталов, сверился с номером на стене дома и дал знак Васе:

— Вот здесь. Если я адрес не перепутал. А на барыг можно положиться больше, чем на наших руководителей.

Ярко-голубой электроуаз милиции медленно прополз по дальнему перекрестку.

Вася дернулся, но Смирнов ткнул его в бок:

— Нашел чего бояться. Это же менты.

И брезгливо хмыкнул.

Акушкин улыбнулся. Действительно милицию в России не боялись даже школьники. Так повелось издавна. Над сотрудниками милиции в серой форме, с накладными ватными плечиками и красными повязками на рукавах, смеялись всегда. Иногда их били или обливали технической водой из унитазов. Конечно, Россия нуждалась в сотрудниках милиции, но после «Великого бунта вредителей» ряды милиции были опустошены. И служить в ней никто не хотел. Как-то восполнить потери милиционеров можно было, переведя в нее чернорабочих или лишних инженеров производств. Но эти меры были, признаны опасным подрывом экономической мощи страны. Мобилизованные пенсионеры не могли справиться с элекроуазами и после нескольких сотен аварий с человеческими жертвами пенсионеров распустили по домам.

Единственным выходом стал перевод в милицию безграмотных учеников первых классов и психически неполноценных. Так удалось укомплектовать грозную российскую милицию. Впрочем, российская милиция только патрулировала заброшенные зоны и поля холода. Иностранцев охраняла отлично вымуштрованная секуритате, а за промышленностью следил тайный комитет зачистки.

Смирнов и Вася поднялись по грязной лестнице и оказались в стандартной комнате. Здесь было прохладно, но приятно. В центре комнаты стоял синий пластиковый стол, вокруг него были табуреты — трансформеры. У стены сиротливо торчала неразложенная кровать.

— Здесь в основном встречаются те, — пояснил Смирнов, — кто не зарегистрировался. И кому надо по левому.

— Как не зарегистрировался? — Вася скептически посмотрел на странную комнату.

— Да так, — Смирнов сменил полярность комбинезона, поставил пакет на стол, — мужики и бабы не в браке, мужики с мужиками, бабы с бабами. В общем, всякая мразь. Извращенцы.

— А что такие есть? — изумился Вася.

Смирнов тихо свистнул:

— Вася, а у тебя какое образование, а?

— Четыре класса.

— Понятно. А у меня два, — Смирнов спокойно уселся на табурет, — два класса школы, восемь лет в армии на передовой, год в воспитательном доме и двадцать лет на заводе. Это называется жизненней опыт. А ты не дрейфь, садись.

Вася неуверенно и тяжело сел.

— Место, конечно, еще то. Но не идти, же нам с этим в столовку, — Смирнов умело открыл пакет и поставил на стол пластиковую бутылку, несколько упаковок с синтетическим мясом и завернутый в пластик кекс.

— На, ешь, — он протянул Акушкину кекс.

— Ты что, дорого! — Вася оттолкнул кекс.

— Как знаешь.

Смирнов глубоко вздохнул и положил кекс на пластиковую столешницу.

Помолчали.

— А, я часто здесь кексы сыну покупал, — Смирнов встряхнул бутылку и стал раскрывать упаковки консервов, — и сегодня хотел купить. Рабочих часов все равно столько, что девать некуда. Не копить же их на достойный некролог в заводской газетенке. Ты бери этот кекс. Я его честно за свои рабочие часы купил.

— А что все это за рабочие часы продают, — поинтересовался Вася, но кекс не взял.

— Ага, за рабочие, — сварщик Смирнов закончил открывать пакеты с консервами, — но у них лимит — один их час за тысячу наших условных рабочих.

— Да?

— Да. Но ты бери, ешь, — казавшийся Васе все более странным Смирнов открыл бутылку и хлебнул из горла.

Василий осторожно взял кекс и переложил рядом с собой.

— Ты не думай, — Смирнов хлебнул еще, — я нормальный. Не из этих жопашников и ненормальных, кто и с собаками и с бабами, и с мужиками и со стенами. Нормальный я. Как этот стол. Плоский, прямой и нормальный. Но в последнее время как-то пусто. Жизни нет. Как сына забрали, так дома не сидится. Работаю, а все бестолку. Иногда и пью.

Вася и Смирнов тягостно помолчали.

— А чего их не разгонят, — ни к селу, ни у городу поинтересовался Василий.

— Кого, — Смирнов стал жевать искусственный хлеб.

— Да всех тех, кто здесь фарцует, — Василий употребил это тайное слово, которое он слышал не один раз из тихих домашних разговоров.

— Ха! Разгонят, — Смирнов откинулся на табуретке и приткнулся к стене, — так здесь отовариваются многие важные шишки. Здесь место смычки рабочих и тунеядцев. Важнейшее место.

— Зачем? — непонятливо спросил Вася.

— Как зачем? — Смирнов странно повеселел и подобрел от алкоголя, — они меняют здесь свой продпаек на рабочие часы. Чтобы жена, дети не работали. Или чтобы отпуск удлинить. Разное делают. Говорят, что за большущие рабочие часы можно иностранный паспорт купить. И свалить за бугор.

— А что так можно? — поинтересовался Вася.

— Можно, у нас все можно, — весело ответил Смирнов, — для определенных лиц можно все. И любовницу завести. И любовника. И ребенка не в школу, а сразу в лицей пихнуть. И самому в солнечной комнате жить. Все можно.

Смирнов почему-то помрачнел и быстро отпил из бутылки.

— А ты Вася, лопай, лопай, — Смирнов стал совсем мрачный, — не разбивай мое сердце. Я ведь это так от души. От всей души как давно говорили.

Акушкин его слушал.

— Мы завтра к сыну ехать хотели, — Смирнов положил голову на кулак, поставленной на стол левой руки, — у них сегодня родительский день. В школе этой сраной. Но нам не разрешили. Говорят, там сам Президент выступал. Приезжал потрендеть. О светлом будущем. Родительский день, единственную встречу с сыном сорвал.

Смирнов замолчал, а Вася смотрел на него и почему-то проникался уважением к этому такому не типичному человеку.

— Вот думал сюда съездить, кекс ему купить, сыну своему единственному, — Смирнов зло хмыкнул, — но мне и жене отказали. Говорят, что плохо работаем, не подходим под формат. Это чтобы президента нашего видеть. Единого и неделимого. Очень он нам нужен. Без речей его ложку ко рту поднести не сожжем.

Василий Акушкин медленно развернул скрипящий пластик и увидел коричнево-желтый кекс, он был большего того, что когда-то очень давно дали Васе военные.

— Да ты не стесняйся, ешь, Вася, — Смирнов смахнул на пол пустые пакеты и нерасторопно уронил бутылку, — жуй этот кекс. Ешь, как мой Васька бы ел.

Глава 3

Алексей Потапов работал воспитателем. И он любил свою работу. Любил только так как может любить заслуженный человек.

Сам Алексей был из простых людей, его отец тоже был воспитателем, как и дед и прадед. Поэтому для Алексея был один путь в жизни — стать настоящим воспитателем. Кузнецом элементов единой российской семьи. Так он воспитателем и стал.

Воспитательный дом находился на некотором удалении от рабочих кварталов. Это было сделано, чтобы не подорвать правильного боевого духа рабочих и дать возможность перевоспитываться негативным элементам.

— Именно негативным элементам, — сказал когда-то давно генеральный прокурор пост, которого был совмещен с постом Верховного судьи-психиатора, — у нас нет в стране преступников есть негативные элементы. Заблудившиеся по жизни негативные элементы. Их надо перевоспитывать, а не судить. Так.

Что это так знали в стране все, знал и Алексей Потапов. Когда морозы стали круглогодичными и всемирными, Россия была объявлена единой семьей. Все должны были работать или сражаться, а те, кто этого не хотел, тех отправили перевоспитываться. Вот и возникли воспитательные дома. Прекрасный синтез нового и старого, лучшего и будущего, гражданского и общественного.

Сегодня был обычный, рабочий день в образцовом воспитательном доме.

— Доброе утро, товарищ, — просто приветствовал Алексея негативный элемент регулировавший перемещение по общей зоне воспитательного дома.

— Доброе утро, — спокойно ответил Алексей Потапов и прошел на территорию воспитанников.

Воспитанников набирали в дом с разных концов России. Были здесь и плохие солдаты, и плохие чиновники, и плохие рабочие. Все они были честно помещены на воспитание и содержались государством, чтобы скоро снова влиться в большую российскую семью.

Правда, сроков прекращения воспитания не знал никто. Считалось, что воспитанник мог покинуть дом в любое время, но для этого было необходимо сдать небольшой экзамен, а уже по биометрическим показателям машина решала, воспитался негативный элемент или нет.

Проходить тесты можно было в любое время и на любом компьютере воспитательного дома. Многие негативные элементы сначала так и поступали — сутками не отходя от компьютеров, они отвечали и отвечали на вопросы. Впрочем, всегда безуспешно.

— Настоящее воспитание начинается тогда, когда негативный элемент осознает свою вредительскую сущность, — говорили по этому поводу опытные и умелые воспитатели.

Так оно и было.

Алексей Потапов машинально изменил полярность комбинезона и перевел энергопистолет в боевой режим — в зоне воспитанников всегда можно бояться провокаций.

Однако осознав свою сущность многие негативные элементы стремились перевоспитаться и с ними проводились специальные занятия. Их вели те из воспитанников, кто уже перевоспитался и скоро покидал дом.

На одно такое занятие и стремился попасть Алексей. Пройдя несколько секторов воспитательного дома он оказался в специальном «Манеже свободы». Здесь воспитанники отвечали на вопросы уже перевоспитавшихся и покидавших воспитательный дом.

Манеж был уже практически полон воспитанниками. Алексей Потапов спокойно осмотрелся, нельзя было показать злобу или неуверенность.

Воспитанники были в оранжевых комбинезонах, на ноге каждого крепился блок с идентификационным замком и смертельным ядом.

Перевоспитавшиеся уже носили комбинезоны тех отраслей народного хозяйства, куда их отправили. Сегодня перевоспитавшихся сегодня было трое — двое в бело-голубых армейских комбинезонах и один в зеленом — рабочем.

Несколько воспитателей стояло около обогревателей, они были одеты в бело-сине-красные комбинезоны с большим, во всю спину гербом России. Воспитатели сейчас только следили за порядком. И не более. Вмешиваться в процесс им не полагалось.

Манеж тем временем наполнился полностью и Алексей, отойдя к стене, внимательно смотрел на последнее выступление перевоспитавшихся.

Все трое перевоспитавшихся заняли место на небольшом возвышении. Воспитанники в оранжевых комбинезонах окружили их. На лицах воспитанников можно было прочесть уважение к перевоспитавшимся и глубокую любовь к родине.

Перевоспитавшийся в зеленом комбинезоне поднялся и прокричал:

— Воспитанники, сегодня мы оставляем Вас! Нас ждет наша общая российская семья! Великая и могучая российская семья! Членами, которой мы хотели стать долгие годы! Но эти годы не потрачены зря. Мы стали настоящими гражданами великой страны! Напоследок мы зададим вам вопросы, а вы ответите на них. Если вы все правильно поймете, то сможете быстрее перевоспитаться!

— Ура, ура, ура! — весело прокричали воспитанники и, держа в руках портативные компьютеры, сгрудились вокруг помоста.

Один из перевоспитавшихся в армейском комбинезоне спросил:

— В чем опасность негативных элементов в обществе?

— В подрыве большой российской семьи, — дружным хором ответили воспитанники.

— Кто есть негативный элемент? — спросил тот же перевоспитанный.

— Индивидуалист и единоличник, — дружно прокричали воспитанники, — атлантист и саботажник.

— С чего началось возрождение России, — спросил перевоспитавшийся в зеленом комбинезоне.

— С укрепления вертикали власти, — внятно ответили воспитанники.

— Кто начал возрождение России, — громко крикнул другой военный.

Воспитанники грянули хором:

— Первый Великий Президент, объявивший свою власть пожизненной, отменивший выборы, вредительскую свободу печати и мышления!

— В чем сила президентской власти, — снова спросил военный.

— В ее абсолютном единоличии, — мгновенно откликнулись воспитанники.

— Кто может помочь простому народу, — спросил у воспитанников первый военный.

— Только Президент России! — немедленно ответили воспитанники.

— Какова задача всех органов российского государства, — этот вопрос задал перевоспитавшийся в зеленом комбинезоне.

— Исполнение приказов президента и выполнение его инициатив направленных на всемерное улучшение жизни трудящегося народа! — энергично проорали воспитанники.

Двое военных и рабочий встали вместе на помост, обнялись и дружно закричали:

— А какова роль простого труженика в великой России?

— Беззаветное служение единой российской семье! — радостно ответили воспитанники.

На этом праздничное мероприятие закончилось. Перевоспитавшиеся стали прощаться с воспитанниками.

Алексей Потапов поманил пальцем одного из перевоспитавшихся в военном комбинезоне. Теперь, когда россиянин официально считался перевоспитавшимся, Алексей мог поговорить с ним открыто, без обязательных свидетелей и прослушки.

К воспитателю подошел невысокий и бледный человек в защитной армейской форме.

— Держи, — и он протянул Алексею браслет с ноги, который мог снять только окончательно перевоспитавшийся.

— Спасибо, — ответил Потапов, — возьму. Это большая честь. И почет для воспитателя.

Военный потер ногу, на которую был браслет.

— Непривычно, — сказал он.

— Привыкнешь, — спокойно отметил Алексей Потапов, — скоро привыкнешь. Одно неприятно, что распределение у тебя не очень.

— Это да, — кивнул военный, — но кому сейчас нужны поэты? Россия ведь воюет.

— Оно конечно верно, — Алексей Потапов покрутил браслет в руке, — верно. Но мы не влияем на распределение. Все решает машина. Это и справедливо и правильно. Мы никогда ни на что не влияем.

— Я знаю, — тихо ответил военный и лицо его, почему-то, стало серым.

Вокруг воспитателя и перевоспитанного толпились воспитанники, воспитатели, слышался гам голосов.

— Ты уже знаешь, что будет дальше? — спросил Алексей Потапов.

— Да, — ответил перевоспитанный, — сегодня принимаю присягу. Мне повесят на руку или на ногу новый браслетик со взрывчаткой. Завтра буду в части. А потом передовая. Наверное, патруль.

Алексей флегматично потер браслетом свой чисто выбритый подбородок.

— Наверное, — согласился он с перевоспитанным, — наверное, патруль. Но ты не прав относительно армейских браслетов. Они ведь только для того чтобы выполнять приказы командования. Выполнять их четко и целеустремленно. И только. Это не из-за недоверия. Это для порядка.

— Я знаю, — быстро ответил военный.

Мгновение, другое они молчали, смотря друг на друга.

— Держи, — Алексей протянул военному небольшой сверток, — пока вас на довольствие поставят, пока привезут в часть. Времени пройдет много, а здесь продуктов на три дня.

— Праздничный пакет, — смутившись, улыбнулся военный.

— Вроде того, — серьезно ответил ему Алексей, — это из пайков воспитателей. Мы его добровольно даем всем перевоспитавшимся. Совершенно добровольно собираем и выдаем воспитанникам в последний путь.

— Тогда спасибо, — ухмыльнулся военный.

— Не за что, это мой долг. Долг гражданина и воспитателя, — ответил Алексей.

Военный посмотрел на оранжевые комбинезоны воспитанников.

— У тебя будет новая жизнь, — Алексей Потапов легко тронул военного за рукав.

— Да, — ответил тот, — да. Я знаю. Знаю.

— Я понимаю, — продолжил Алексей, — понимаю, пять лет в доме это долгий срок.

— Долгий, — согласился с Алексеем военный, — очень долгий.

Сирена прозвучала как всегда громко и неожиданно.

— Воспитанники прощаемся. Перевоспитанные просьба пройти на посадочную площадку.

На последок перевоспитавшиеся помахали руками воспитанникам и в окружении воспитателей исчезли в шлюзовой. А воспитанники разошлись по каторжным работам.

Алексей протиснулся вместе с воспитателями в шлюзовую. Здесь перевоспитанные должны были ждать транспорт. Одновременно это был последний этап воспитания, о котором сами воспитанники не могли знать.

Рабочий в зеленом комбинезоне весело шутил, подбрасывая в руке упаковку с пайком.

Старший воспитатель неодобрительно посмотрел на него:

— Гражданин Иванов?

Рабочий в зеленом обернулся.

— Покидая дом, вы должны грустить, а не радоваться, — прямо заявил ему старший воспитатель.

— И еще, — отметил другой воспитатель, — вы Иванов слишком мало задавали вопросов на прощальной встрече. В этом можно усмотреть гражданскую апатию охватившую вас.

— Поэтому мы решили, — продолжил старший воспитатель, — что вы не достойны, быть рабочим, и оправляем вас на хролерную фабрику.

На лице Иванова застыло недоумение:

— Но ведь я был начальником цеха… — попытался возразить он.

Старший воспитатель резко его перебил:

— А потом стали вредителем, так? Подрывником производства, отщепенцем общества?

— Да и сейчас вы перевоспитались, но не достойны светлой участи рабочего. Ваш удел сельское хозяйство, — убедительно сказал другой воспитатель и протянул Иванову желтый комбинезон, — переодевайтесь. А назначение мы вам уже изменили. Вас ждут на мокрой и вонючей хлорерной фабрике.

Иванов быстро переоделся. Вскоре в шлюзе зажегся желтый свет. Шлюзовая дверь открылась, за ней виднелась открытая дверь электрокара.

— Прощайте товарищи, — громко сказал старший воспитатель, — покинув дом, вы вольетесь в великую российскую семью и станете господами всей нашей страны.

Алексей Потапов смотрел, как трое перевоспитавшихся зашли в электромобиль. Шлюзовая дверь хлопнула. Вскоре загорелся зеленый свет, и открылась другая дверь — внутрь воспитательного дома.

Воспитатели, неспеша, вошли в нее.

— Чего ты переговаривался с этим военным? — поинтересовался у Алексея старший воспитатель.

— Он твой знакомый? — настойчиво спросил другой воспитатель.

— Да, — кивнул Алексей Потапов, — этот военный — мой бывший брат.

Глава 4

Ирина Вострикова спала всю ночь плохо. Да и какой сон, если женщине далеко за тридцать, а у нее нет мужчины. Нет семьи. Нет детей. И никогда не будет.

Промаявшись всю ночь, Ирина очнулась под утро и подошла к зеркалу. Накапала себе специальных капель гасивших сексуальное желание и вредные мысли. Говорят, что в прошлом такие капли делали для ископаемых кошек, а теперь их настоятельно прописывали одиноким женщинам. Большинству российских женщин.

Закрыв глаза, Ирина закапала себе капли на нос, поморщилась, громко чихнула.

«С другой стороны, так даже лучше, — подумала она, — лучше, чем выйти замуж за придурка».

Когда-то Ирина была завидной невестой. Официально сватались и к ней несколько раз. Последний раз нареченным женихом был военком их школы. Но у того вместо рук и ног культи и паек по четвертому разряду. Хотя настроен военный был весьма решительно. Спасло Ирину лишь то, что разница в их индексах социальной полезности была в целых два пункта. И она имела право просто отказать. Отказать без объяснения причины. Отказать даже такому заслуженному ветерану. А вот если бы разница была пункт, то могли и поуламывать. А уж если индексы были бы равны, то ее бы и спрашивать никто не стал, просто выдали бы новую идентификационную карту и дали единую с мужем комнату.

Ирина поставила лоснящийся пузырек капель на полку и посмотрелась в зеркало. Впрочем, для ее возраста она выглядит неплохо. Да и специальность у нее неплохая. Была Ирина Вострикова личным куратором ученика в школе. Такие места в новой России занимали только опытные люди. Иным, особенно этим интеллигентным слюнтяем, доверить воспитание нового поколения было невозможно. Подонки порождают только подонков. Именно так говорилось в циркулярах министерства народного образования, которые вслух читались педагогам на переменах.

Наконец —то стало отпускать. Ирина посмотрела на часы — до работы еще целый час. Автоматически передвинула несколько упаковок с продуктами, выставила новые показатели автоматического термометра.

Раздался тихий зуммер, и он оторвал Ирину от этой бессмысленной утренней работы.

— Дочка, если можешь, включи видео, — раздался голос Ирининого отца.

Ирина обрадовалась хотя бы тому, что можно скоротать первые томительные минуты серого дня и перевела коммуникатор на видео режим. Перед ней возник ее отец — суровый генерал Востриков, на плече комбинезона, которого красовались два орла с идентификационным кодом. Как бы подтверждая это, внизу экрана высветилось:

«Генерал-лойтнант Востриков».

— А что папа, — подколола отца нервная Ирина, — у тебя в отличие от всех нет лимита на телеразговоры. Для вас, военных, лимиты уже не действуют.

— Есть, — строго улыбнулся генерал, — есть, как у всех российских граждан. Есть. Но мне их не на кого тратить. Не на кого кроме тебя. Поэтому так часто звоню тебе, дочка.

— Я знаю, — качнула головой Ирина, — знаю.

— А чем еще прикажешь занять себя, пожилому генералу мирным утром, как не позвонить дочери.

— Да папа, — согласилась с отцом Ирина, — здорово, что ты мне так часто звонишь.

— В нашей жизни, слишком мало приятного, — отметил отец Ирины, — слишком. А сейчас пауза на войне. Затишье. Вот и решил позвонить. Кто знает, когда я смогу еще передать тебе личный привет. Кто знает, когда все закрутиться и как все закончиться. В бою у меня не бывает времени телефонировать тебе.

— Спасибо папа, — сказала Ирина и тяжело села на кровать-трансформер.

— А как у тебя дела? — поинтересовался суровый отец, командир легендарного линейного буера «Егор Голиков» и доблестный участник доброй дюжины, разрекламированных в СМИ, битв.

— А у нас как раз сезон, — кисло отметила Ирина, — две недели назад взяли новых учеников. Набрали полный комплект. Школа забита. Молодняка много. Он не обучен. Крутимся с утра до вечера. Даже обеды заранее передали в фонд обороны. Но сейчас готовимся к выпуску четырехлеток, а через месяц и двухлеток выпустим. Вот после этого и отдохнем.

— Так это хорошо дочка, — генерал строго улыбнулся, — очень хорошо. Новое поколение нам необходимо. Потери непобедимой российской армии велики. Но все героями гибнут. Наша школа не дает промашек. Да и мы, может, встретимся после вашей ударной страды.

— Может, — Ирина апатично пожала плечами, по ее телу опять пролетел первый холодок от принятых капель, — может и встретимся. Хотя вериться с трудом. Мы с тобой не встречались двенадцать лет.

Отец снова улыбнулся:

— А ты, сколько лет не брала выходных, дочка?

Ирина Вострикова быстро вспомнила цифру, которую знала наизусть:

— У меня три месяца выходных. Плюс бонус, плюс за вредность, плюс за благонадежность и плюс за родственные связи, разумеется. В общем, на четыре месяца хватит, папа.

— Вот и я такой же работоголик, — заявил генерал, — так, что как только закончишь выпускать учеников, бери свои выходные, и махнем в столичный солярий. Я подам прощение Президенту о временной отставке. И целую неделю будем с тобой загорать.

— Хорошо, папа, — тихо согласилась Ирина, отец обещал ей поездку в солярий уже лет десять, и ему она уже не верила, — поедем в солярий. Но сейчас мне надо собираться и идти. Работа.

— Иди, дочка, иди, — согласился генерал, — это не работа, это долг. Священный долг педагога.

Востриков мужественно смахнул скупую слезу и пропал с экрана.

Ирина отключила коммуникатор. Поднялась, медленно поправила комбинезон, заученно осмотрела свою комнату и вышла.

Как и все педагоги, Ирина жила в тыльной части школы, где располагались бункеры охраны и ветрогенераторы. Так что идти ей до работы было менее минуты. Сама работа заключалась в курировании учеников, составлении отдельных программ и индивидуальном обучении.

По сложившейся в годы похолодания традиции дети до десяти лет жили с родителями и вели домашнее хозяйство. В десять лет детей отдавали в школу. После двух лет школьного обучения проходило тестирование и самые безнадежные переводились на хлорерные фабрики или в сельское хозяйство.

За эти пару школьных лет дети успевали хорошо вырасти благодаря гормонам роста и специальным пищевым добавкам.

Еще два года тратились российским государством на воспитание способных детей. После этих двух лет определялось, кому из учеников работать на заводе, фабрике или служить в армии. И только один из тысячи мог попасть в систему лицеистского образования.

В лицее дети учились еще два года, но там не было, ни депрессантов подмешенных в пищу, ни электрошока для совершенствования непригодных. Окончившие лицей могли претендовать стать мастерами на производстве, офицерами в армии, старшими в системе распределения и конвоирования.

Но лицей не был конечной точкой, далее наиболее способные дети проходили в четырехгодичную систему университета. Там ученики жили в индивидуальных комнатах, питались по три раза в день и усиленно учились. Только окончившие университет могли стать политиками или педагогами.

Такова была идеальная система народно-государственного образования великой России. И как постоянно утверждалось, в России, наконец-то, была создана идеальная система образования в максимальной степени, отвечающая интересам, как простого человека, так и великого государства рабочих и солдат. А иначе в демократическом, правовом и социальном государстве и быть не могло.

Занятая этими умными мыслями Ирина подошла к жилым комнатам учеников. Прямо в коридоре внаклонку стоял крупненький ребенок и блевал на пол. Его рвало сине-зеленной хлореллой. Наверное, это был один из новеньких. Тех, что не мог нормально освоиться и плохо привыкал к здоровой школьной пище. Ирина была опытным педагогом и немедленно вызвала в коридор врача и директора. У нее хорошо засел в памяти эпизод, когда в их школе от неизвестного вируса скончались более сорока детей. Все произошло так стремительно, что их тела еле успели сдать в заготконтору и только чудом педагоги не заработали выговоры.

Вызванные Ириной директор и врач появились очень быстро. Они, скорее всего тоже только поднялись и шли к классам.

— Вот это да, — присвистнул директор, рассматривая блевотину на полу.

— Второй случай за день, — тихо произнесла врач, вытирая резиновую дубинку, — такими темпами мы потратим на обучение больше времени, чем положено.

— Вы думаете это инфекция? — нервно спросила у врача Ирина.

— Да нет, что вы. Просто дети не привыкли к здоровой пище, и не хотят ее усваивать. Во всем виноваты родители, которые не соблюдают наших рекомендаций. Они не хотят держать детей в клетках, и кормить специальным пайком.

— Да, — согласился директор, — сколько было у нас наборов, столько раз мы сталкиваемся с этим. Не умеют родители растить детей.

— Постоянная проблема, — согласилась с ним врач и добавила, — но инфекции нет.

— Впрочем, педагог Вострикова благодарю за бдительность, — объявил директор Ирине благодарность.

— Спасибо, — тихо ответила Ирина Вострикова, — вы сами его будете учить?

— Уж сам поучу, куда деться, — отозвался директор, — все сам. Сейчас поучу.

Сказав все это директор сильно ударил блюющего под колени. Ребенок упал.

Директор школы медленно присел на корточки и стал макать ребенка лицом в блевотину, приговаривая:

— Не надо блевать, не надо блевать, не надо блевать. Жрать, но не блевать. Все жрать.

— А вы идите, — оторвался директор от этой воспитательной процедуры, — у меня здесь еще дел на пятнадцать минут.

— Хорошо, — врач и Ирина Вострикова пошли на рабочие места.

Они уже порядочно удалились, когда директор крикнул им:

— Господин врач, надеюсь, вы не забудете прописать этому отщепенцу хорошую дозу галоперидола и давать ее два месяца. Поддонка надо хорошо проучить.

— Конечно, — откликнулась врач, — это ведь стандартная процедура. Как я могу забыть? Сейчас же выпишу назначение.

— Тогда я спокоен, — прокричал директор, продолжая макать ребенка лицом в блевотину.

— Идемте милочка, — обратилась врач к Ирине, — день только начался, еще успеем отбить кулаки.

В служебные обязанности Ирины входил контроль за успеваемость двух тысяч учеников. Конечно, для ХХ века это был непосильный труд, но компьютеризация изменила многое. Теперь не было нужды в классах и библиотеках, а все пространство школы сократилось до нескольких спален. В них ученики спали, а во время занятий садились на кровати и пристегивали себя к ним ремнями безопасности. После этого они начинали выполнять стандартные задания, изредка отрываясь от работы. При неправильном выполнении задания ученик получал небольшой разряд тока. Если же ученик совершал много ошибок, то сила тока постепенно возрастала. Так в среде учеников воспитывалась любовь к знаниям.

Кроме обучения в школе был и другие предметы — профессиональное обучение и военное дело. На них ученики стремились овладеть знаниями, без которых современный россиянин не мог представить своей жизни. Система стимулирования была та же. Только военкому позволялось заменять электроток несильными ударами палки или протеза. Да и то, это делалось только из-за уважения к заслугам военкома.

Дело Ирины заключалось в некоторой коррекции учебных программ. Так как все программы были стандартные Ирина Вострикова меняла не сущность программы, а только силу тока для особо нерадивых учеников. Но это изменение шло не только по увеличению силы тока. Ведь так можно было просто уничтожить всех двоечников и слабых здоровьем троечников. Весь смысл деятельности Ирины в том и заключался, чтобы оптимально менять силу тока в зависимости от способностей ученика, его прилежания и текущего состояния здоровья.

Впрочем, именно прилежание и оценивала Ирина. Этот субъективный показатель был не под силу компьютерам. А Ирина суммировала в своей просвещенной голове личные данные ученика, биографию его родителей, предыдущие успехи, возможные достижения. Именно на основе этого она и устанавливала индивидуальные шкалы вольтметров и амперметров.

Так было и сегодня утром. Войдя в свой рабочий кабинет, Ирина Вострикова степенно погрузилась в уютное эрзац-кожанное кресло. Часы показывали 7:27. До начала учебы было три минуты. В это время ученики уже занимали места, пристегивались ремнями к электродам и брали в руки портативные компьютеры.

Беглым взглядом Ирина оценила параметры пульса и давления всех двух тысяч учеников и не найдя отклонений от нормы углубилась в индивидуальные программы.

Ирина слыла в среде своих коллег либералом, и как бы подтверждая свое реноме, она перевела вольтметр ученика блевавшего в коридоре на самый минимум. Правда рассуждения о гуманности в счет не шли, просто избитый, воспитанный и накачанный галоперидолом ученик не мог адекватно реагировать на удары тока. Но как только пройдет срок медикаментозного лечения, Ирина переведет его шкалы в необходимый режим.

Часы на стене оказали 7:29. Свет в школе мигнул и перешел на постоянный режим работы. Включилось отопление в военном кабинете и профучилище.

Ровно за двадцать секунд до начала занятий директор произнес по селектору:

— Дорогие ученики, начался новый, светлый учебный день. Поздравляю вас с этим. Сегодня вы сделаете еще один шаг по пути в единую и дружную общероссийскую семью. Наша с вами задача — учиться, учиться и еще раз учиться. Приступаем к обучению. Ура!

После этого обращения директора в школе прогудела сирена, а для нескольких десятков глухих с детства учеников начало учебных занятий означал первый сильный удар тока.

Ирина Вострикова переключила учебную систему в обучающий режим и стала наблюдать за успехами и неудачами своих учеников. Начался нормальный учебный день. А таких дней у каждого ученика по триста шестьдесят пять в году. Ведь у государства нет ни времени, ни ресурсов, чтобы бесполезно держать учеников на своем горбу. Учеба это та же работа, только более ответственная, а кто не работает тот, как известно… не живет.

И это было справедливо.

Глава 5

Скрежет наполнял все маленькое помещение. Но только здесь и можно было укрыться от жары и пыли. Вернее спрятаться от всего того, чего не хватало наверху в ледяной и безмолвной пустыни под громким названием Россия.

Яркий свет искусственного освещения уже заполнял все уголки помещения, когда механик Седов пыхтя, ввалился в тесную комнатку.

— Уф, — Седов сбросил со лба несколько едких капель пота, — дела.

— Опаздываете, — напарник Седова, бывший капитан планеристов, Артемов уже закончил подготовку проходного щита к работе.

— А куда деваться, — мотнул головой Седов, — проспал.

— Опять? — оскалился Артемов.

— Да, так вышло, — виновато проговорил Седов.

— Да что вы, товарищ Седов, — Артемов повернулся к Седову, — вы мне в отцы годитесь, а все оправдываетесь.

— Привычка, понимаете ли, — Седов быстро придвинулся к пульту проходного щита и стал включаться в работу, — привычка у меня такая выработанная десятилетиями свободной жизни наверху.

— Да не спешите вы, — Артемов усмехнулся, — вы здесь уже три месяца, а все не можете привыкнуть.

Седов пожал плечами:

— Представьте себе, не могу.

— Не можете, — широко улыбнулся Артемов, — никак не можете.

— А что делать, — Седов почесал голову, — здесь я три месяца, а наверху прожил сорок лет.

— Оно и верно, — Артемов положил ногу на ногу, — так и есть, я сюда попал в семнадцать, а осваивался года четыре. Все боялся, что зайдет воспитатель или педагог.

— Вот видите, — Седов достал салфетку и вытер потный лоб и шею, — видите. А я, сколько лет то план гнал, то вал. На работу опоздал, штраф получил, штраф получил в квартире холодно, жена штраф получила, переселяйтесь в мини квартиру пониженной теплоемкости. План не дали, паек урезали, паек урезали, выходные сократили. Не помогло медкарту отобрали, антидепресанты штрафные выписали. И прочая канитель. Так и научишься крутиться.

— Вот и не можете привыкнуть, что у нас ни планов, ни рабочего дня нет, — поиграл черным носком ботинка Артемов.

— Не могу, — честно сознался Седов, — никак не могу.

— Да ничего привыкните, — Артемов стал разминать плечи, — скоро вполне привыкните к этому аду.

— Аду, — Седов, наконец, успокоился, — да пожалуй, правильно сказано. Привыкну к аду.

Напарники несколько минут помолчали.

Мысли Седов постоянно обращались к тому заседанию воспитателей, когда было решено, что он бывший инженер и начальник конвейера, превратившийся в негативный элемент совершенно безнадежен.

Впрочем, это было ясно практически сразу, ведь за годы постоянной беготни по ледяному цеху, ночевок у станков и производственных совещаний Седов совершенно отвык от всей этой патриотической болтовни. Для него важнее были результаты производства, а не коллективное обсуждение нового фильма об очередных победах российского оружия или успехах хлолерного производства. Поэтому Седов, сначала и посмеивался, рассуждая о таких фильмах. Его логика была проста — они воюют, а мы куем для них оружие. И без наших буеров и пушек не было бы этих блестящих побед. Так было до тех пор, пока неожиданно не отказали станки и весь производственный цех встал.

Виновного нашли сразу — им оказался начальник производства Седов. Ни слова не говоря его, поместили в воспитательный дом. Как опасного врага без права переписки, апелляции и жалоб.

Седов не смирился. Не сдался. Первое время он сутками не отходил от компьютеров, пытаясь сдать экзамен и вернуться на производство, но монитор компьютера всегда выдавал только одно:

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

Потом Седов стал учиться и ударно работать. Он терпеливо зубрил все ответы о вертикали власти и о месте Президента в российском обществе. Он выучил все победы России и все этапы превращения ее в великое государство, знал наизусть весь состав правительства и мог четко объяснить недостатки прямых выборов, местного самоуправления и парламентаризма. Но все это было напрасно, и компьютер из года в год писал одно и тоже:

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

«Негоден»

Крякнул зуммер.

— Может, тогда начнем, — Артемов легко провел пальцами по клавишам.

— Давайте начнем, — Седов поставил ноги на педали.

Впереди зашумело, началась вибрация — бур проходного щита начал вгрызаться в породу.

Артемов достал большие песочные часы, встряхнул их и показал Седову. Во время работы щита такой шум, что переговариваться трудно. А часы служили для точного определения пауз, когда бур надо было останавливать и охлаждать.

— Начали, — прокричал Артемов, еще раз встряхнул часы и поставил их на панель.

Седов вдавил педали в пол.

Бур загудел, еще секунду спустя проходной щит дернулся и начал сильно трястись. Началось движение вглубь пласта угля.

Первое время Артемов и Седов сосредоточенно прислушивались в реву бура и осматривали приборы. Они знали, что большинство аварий приходится на первые секунды и минуты после пуска щита. Холодный бур мог треснуть, могла отказать электромагнитная защита или отойти воподвод охлаждения.

Но по обыкновению все было нормально. Вскоре щит вышел на крейсерскую скорость, его бур, омываемый водой, медленно двигался в теле пласта. Куски породы выходили по бокам щита и иногда скрипели по бронированным стенкам кабины, где сидели Артемов и Седов. Работающий щит двигался вперед, температура внутри его кабины медленно падала, вскоре вентиляторы и кондиционеры вытянули из него всю жару, и установилась приятная озонированная атмосфера.

Артемов спокойно откинулся в кресле, достал из-под панели управления толстую книгу и стал читать. А Седов, отвыкший даже от вида книг, снова впал в воспоминания.

Пять лет мурыжился Седов в воспитательном доме. Пять долгих лет, лет безуспешных попыток и сорвавшихся порывов. Все пять лет Седов надеялся, надеялся ровно до того дня, когда на Высокой Комиссии его идентификационная карта полетела в мусоросжигатель, а старший воспитатель Алексей Потапов коротко сказал:

— Марш на подземные рудники.

От этого приговора у Седова остановилось сердце. Как прокаженному ему швырнули гражданскую одежду и даже не став проверять сданные вещи поволокли к шлюзу воспитательного дома. Вскоре Седов оказался перед другой шлюзовой — покрытой бурой пылью и глубокими царапинами дверью. Воспитатели набрали какой-то код и как только дверь приоткрылась, они швырнули за нее Седова и мгновенно захлопнули за ним дверь. В шлюзе наступила тьма.

— Не спим, не спим.

Седов поднял глаза и увидел ухмыльнувшегося Артемова, тот перевернул часы и переключил охлаждение бура, щит продолжал дрожать.

— Трудный сегодня день, — Артемов всматривался в датчики температуры бура и охлаждающей воды, — то ли пласт лежалый, то ли к углю какая-то дрянь пристала. Как-то странно работаем.

— Странно? — переспросил его Седов.

— Да, — Артемов поцокал клавишами пульта, — странно. Надо обороты бура снижать и самое главное скорость проходки, пока не придут результаты анализа породы. Минуту назад я послал породу на анализ.

Седов посмотрел на часы, с начала работы прошло уже сорок минут.

— Еще минут двадцать и сверху скинут, что мы копаем, — ответил Седов Артемову.

— Угу, — Артемов недовольно потер ладонью ручку рабочего кресла, — вот считай, что это пауза на двадцать минут. Двадцать минут простоя. А я вчера с дружбаном с третьего щита забился, что мы больше их пройдем.

— Так и пройдем, мы всегда больше их проходим, — намекнул Седов.

— Нет, — Артемов сокрушенно покачал головой, — это мы больше четвертого щита всегда проходим, а с третьим мы всегда наравне. Иногда они нас кинут, а иногда мы их качнем.

Напарники помолчали. Неожиданно Артемов громко хлопнул книгой. В тесной кабине щита хлопок почувствовался особенно ясно.

— И чего ждать, — нетерпеливо произнес Артемов, выдавая повадки бывшего офицера-планериста, — чего ждать.

Он щелкнул коммутатором и подмигнул Седову:

— Не боги горшки обжигают!

— Первый вызывали, — прошипел динамик.

— Вызывали, — и Артемов нетерпеливо увеличил громкость динамика.

— Что случилось, — по рабочему взволнованно раздался голос.

— У нас бур греется, — Артемов улыбнулся сам себе, — вот и хотим узнать, что мы там добываем. Уголь или железняк прет?

— Фу Артемов, — голос засмеялся, — чего пугаешь?

— Дай нам срочный анализ породы, — попросил Артемов, — в лаборатории долго будут копаться. Цифры ставить. Умные слова писать. А ты нам скажи, что в отвал пошло. Мы и сами поймем, что делать.

— Ты, что, я с тобой попаду, куда Макар телков не пас.

— Так спор у нас с третьим щитом, кто больше нарубит, — пояснил бывший планерист.

— А спор, — голос прервался на секунду, — так третий стоит уже.

— Что такое? Что случилось? Тоже порода тяжелая? — встрепенулся Артемов.

— Да остынь ты, — голос осекся, — у них водопровод отошел. Сейчас уже чинят.

— Ясно, — успокоился Артемов и стал разминать шею, — но как там анализ нашей породы.

— Да не егози ты. Стахановец хренов.

Седов и Артемов засмеялись.

— И ничего смешного, — обиженно ответил голос, — ребята с отвала говорят, что все в норме, идет только уголь. Породы нет. Так что можете идти вперед. Можете бур охлаждать.

— Спасибо Нина, — заорал Артемов и выключил коммутатор.

— Старче, — обернулся бывший планерист к Седову, — ты держись. Поехали.

После этого Артемов перевернул песочные часы, а Седов снова нажал педали газа. Щит мелко затрясся и двинулся вперед.

Настроив охлаждение бура Артемов, снова уткнулся в книгу.

Седов несколько минут смотрел на него. Думая, что только здесь у последней черты люди и могут быть такими веселыми и энергичными. Только здесь они и радуются жизни, наверное, понимая, что навечно оторваны от великой и неделимой России.

Это Седов понял уже в первый день.

Из переходного шлюза его выкинуло тихим хлопком воздушной пробки. Он, в сомнении осмотрел просторное помещение. Теплое помещение с приятным воздухом. В нем не было ни пыли, ни гари. Это разрушало представление о рудниках.

Из помещения отходили несколько коридоров. Но идти по ним Седов опасался, тем более что никто не вручил ему никаких документов.

Неожиданно из бокового коридора показался парень в светло-зеленой рубашке и желтых брюках.

— Во, — сказал он и улыбнулся, — новенький что-ли.

Седов кивнул головой.

— Ну, тогда иди быстрее к руководству, а то смена кончилась, сейчас все лопать пойдут, и не дай Бог тебя увидят.

Седов тихо пробормотал:

— И что?

— Да ничего, — ответил парень, — совсем ничего. Окружат толпой, вопросы задавать будут, пока язык на ответах не собьешь, а потом накормят на убой. Так вот встретят, что рад не будешь.

Седов посмотрел на парня. Взгляд новичка рудников был слишком странным и парень снова рассеялся.

— Слушай, правда, пошли, — он взял Седова за руку и потащил по коридору, — идем быстрее, а то ведь догонят.

Пройдя пару сотен метров по просторному и светлому коридору, сопровождающий втащил Седова в комнату и быстро захлопнул за собой дверь.

— Это Танька, — парень ткнул в лежавшую на диване девку, — она у нас, как бы это сказать, администратор что-ли.

Девка поднялась и, посмотрев на Седова, смутилась

— А ты дурак Пашка, что-ли? — недовольно сказала она.

— А чего, такого? — недоуменно ответил Пашка.

— Это ведь новенький, а ты его прямо так взял и притащил.

Сказав это, девушка села за стол, выдвинула клавиатуру.

— Так я из лучших побуждений, — пожал плечами Пашка, — но если хочешь я его обратно отведу. Там как раз смена кончилась.

— Ты Пашка совсем дурак, — Танька стала набирать что-то на клавиатуре, — привел человека так и успокой его.

— А ну да, — Пашка быстро обернулся к белому-белому Седову, — чаю желаете.

От неожиданности Седов и Танька рассмеялись.

— А ты и правда дурак Паша, — Танька посмотрела на Седова и жестом пригласила сесть.

— Понимаете, — сказала она, — у нас нет как такового начальства. В отдельных направлениях стоят компьютеры, и мы сами заполняем базы данных.

— Да, — уныло сказал Седов, — но у меня совсем нет документов.

Такого громкого смеха Седов не слышал давно — Танька с Пашкой просто заливались им.

— Ну, Пашка услужил, — крутила головой Танька.

— Вот, — разикался от смеха Пашка, — вот говорю — свежак!

— Да и прям свежак! — Танька вытерла слезы, — настоящий свежак!

Седов непонимающе смотрел на них.

— Понимаете, — Танька вытерла слезы и сделала серьезное лицо, — здесь нет ни у кого документов. Нет, и не было.

— А как же вы умудряетесь жить, — пожал плечами Седов.

— Так и умудряемся, — из-за спины Седова, — ответил Пашка, — умудряемся жить без документов. А, как и сами не знаем.

— Вы тоже привыкайте, — Танька посмотрела на Седова, — без прописки и документов жить. А как вас зовут?

— Имя можно назвать любое, как и все данные, — гоготнул из-за плеча Седова Паша.

— Тогда Седов, — ответил новичок.

— Так и запишем, — Танька быстро что-то набрала на компьютере, — сколько лет.

— Сорок шесть, кажется, — Седов на секунду замешкался, — да сорок шесть.

Танька напечатала шифру и посмотрела на Седова:

— Специальности?

— Инженер.

— Вы заканчивали Лицей? — с уважением спросил Пашка.

— Нет, — Седов вздохнул, — нет, не Лицей. Я заканчивал Университет.

— А, — Танька тряхнула головой, — понятно. К нам откуда.

— Из воспитательного дома конечно, — ответил за Седова Пашка.

— Пашка, я не тебя спрашиваю, — Танька снова разозлилась, — сколько там были?

— Лет пять, наверное. А может и больше, — Седов глубоко вздохнул.

Пашка свистнул, а девушка внимательно рассмотрела следующий пункт и спросила:

— Работать хотите?

— Да, — ответил Седов.

— Вы меня не поняли, — Танька подняла глаза на Седова, — у нас можно и не работать. Работа действительно по желанию. А не добровольно, как наверху.

— Только со скуки сдохнешь, — прошептал из-за спины Седова Паша.

— Это как придется, — Танька, поправила цветной стаканчик, стоявший на столе, — но можно работать не на производстве, а например, в музее, на кухне, на центральном посту. Можно творить, картины писать, сочинять музыку.

Седов покачал головой:

— Нет, я привык к производству.

— Хорошо, — Танька не стала спорить, — хотите, запишу вас на проходной щит.

— У нас это самая опасная и самая почетная работа, — снова влез в разговор Пашка.

— Да, — Таньку достали постоянные Пашкины включения, и она зло посмотрела на него, — щит работает в пластах породы, добывая уголь и руду. Сложнее и опаснее работы у нас нет. На нее идет большинство новичков. Так легче войти в ритм нашей жизни. Так что если хотите…

— Хочу, — резко сказал Седов, — хочу. Хочу на этот проходной щит.

— Ладно, — Танька снова склонилась над клавиатурой, — жить хотите отдельно или в общей комнате.

— Отдельно, — ответил Седов.

— Заказы на кухню индивидуальные? — так же буднично поинтересовалась Танька.

— Конечно, — Седов ответил резко, но невольно сжался. Он и сейчас боялся, что его разыграют.

— Одежду можете обменять на складе, — Танька резко захлопнула ноутбук, — там можете сдать свою одежду и выбрать себе любую. Какая понравиться.

— Да, одежду любую носить можно, — охотно согласился Пашка.

— Вот некоторые, — Танька покосилась на Пашку плясавшего за спиной Седова, — некоторые, у нас как попугаи одеваются.

— А что, — огрызнулся Пашка, — мы не на похоронах или политпросвещении. И комиссара у нас не встретишь.

Седов промолчал, переваривая поступившую информацию.

— Комнаты можете занимать любые, — девушка посмотрела на потолок, вспоминая что-то, — сразу за постом есть свободные комнаты. По левой стороне, от поста, три или четыре свободных комнаты.

— Хорошо, — быстро ответил Седов, — я согласен.

— Я провожу, — весело закричал Пашка.

— Проводи, — Танька автоматически поправила прическу, — проводи. Сначала в комнату, а потом и в кают-компанию на бенефис.

— Ладно, — Пашке надоело стоять, — пойдемте Седов.

Седов поднялся:

— До свидания, — сказал он девушке.

— До свидания, — Танька бегло посмотрела на Седова, — мы часто будем встречаться.

Седов кивнул головой и пошел вслед за Пашкой.

Сопровождающий провел Седов несколькими просторными коридорами и указал на ряд разноцветных дверей. Рядом с ними висели ключи.

— Вот, здесь все по старинке. Как в былые времена, — Пашка показал на двери, — все ключами закрывается. Все ключами открывается. Красота. Нет центральных пультов, контроля управдома и камер секуритате зачистки.

— Только непривычно, — тихо отметил Седов.

— А, привыкнешь, — Пашка хмыкнул, — занимай любую из комнат. Если чего надо позвонишь и договоришься, что бы выдали. А завтра придет уборщик, приберет, что надо починит. А сейчас пойдем в кают —компанию на бенефис.

Седов недоуменно пожал плечами, но, не желая задерживать веселого и энергичного молодого человека быстро занял первую комнату и, бросив туда свое барахло, двинулся за Пашкой.

— Ау!

Седов открыл глаза.

— Соня, засоня, — Артемов снова остановил щит, — вы сегодня как сонная тетеря.

— Да устал, наверное, — Седов устало протер глаза.

— Так чего же напрягаться, — Артемов сверял показания счетчиков на щите с портативным компьютером, — возьмите выходной. Уголь от вас не убежит. Щит тоже бегать не умеет.

— Хорошо, — ответил Седов, — завтра возьму выходной. И, правда, надо отдохнуть.

— Вот и дело, — Артемов отложил компьютер и посмотрел на Седова, — я уже бур охладил. Температуру и скорость подобрал. Пойдем как под парусами. И до конца смены одна проходка. Двинули.

— Двинули, — улыбнулся Седов и вжал педали в пол.

Щит затрясся.

Часть вторая. Каналами дьвола к устью Коцита[1]

Глава 1

Президент России бегло просматривал пришедшие документы.

— Все это какая-то мура, — произнес вслух Жаров, — просто мура и все.

Действительно среди сегодняшних документов не было ни одного важного. А главное не было того документа который Георгий Константинович ждал. Ждал более всего. Ждал уже давно и как, иногда, казалось ему напрасно. Не было отчета о перечислениях европейских спонсоров России.

Президент не выдержал и громко рявкнул:

— Секретаря.

Коммутатор высветил унылую рожу секретаря, игравшегося ручкой.

— Уважаемый, — просипел Жаров, — а как у нас с информацией специальных органов. Почему меня не информируют о шестом пункте. Где отчет о европейских доходах?

— Господин Президент, — секретарь замялся, — есть специальный диск. Его передали лично вам.

— Так чего ты молчал? — вскипел Жаров.

— Но, — виновато произнес секретарь, — мне приказали отдать его вам или по требованию или не ранее двенадцати ноль ноль. А сейчас только восемь.

— Ясно, законник ты мой, — Георгий Константинович ухмыльнулся, — если по требованию, то неси.

— Есть, — ответил секретарь и исчез с экрана коммутатора.

Через полминуты он появился перед Президентом и положил диск в пластиковом футляре на стол Президента.

— Этот? — кивнул в сторону диска Жаров.

— Так точно, господин Президент, — отозвался секретарь, — этот.

— Тогда иди, — Президент взял диск, — свободен.

— Иди, — прикрикнул Жаров на замешкавшегося секретаря, — а дальше будешь тормозить, я тебя падаль на подземные рудники сошлю. Туда куда гонят всех неработающих козлов.

Секретарь мгновенно исчез.

Георгий Константинович трясущимися пальцами вытянул диск из футляра и вставил в компьютер. Слишком долго он ждал этого, но когда дождался, то все шло наперекосяк. Сейчас Жаров не мог даже попасть пальцем на клавишу «Ввод». Закусив от нетерпения губу, Президент ткнул авторучкой в клавиатуру ноутбука. Диск, наконец, закрутился. Несколько секунд спустя на экране замелькали какие-то серо-черные пятна, а из динамиков раздался скрип и шипение.

Жаров несколько минут смотрел на экран. Затем в полнейшем недоумении он выключил компьютер и вызвал секретаря.

— Слушаю, господин Президент, — лицо секретаря на экране коммуникатора было сосредоточенно и серьезно.

— Э, собственно, — промямлил Георгий Константинович, — а никаких объяснений к этому самому диску нет.

— Минуточку господин Президент, — секретарь посмотрел на свой компьютер, — есть. Конечно же, есть.

— Да, — поинтересовался Жаров, — а какие.

— Здесь сказано, — начал читать секретарь, — что вся информация кроме той, что представлена на диске, является закрытой для широкого круга пользователей.

— У, — недовольно протянул Георгий Константинович, — вот оно как получается. Значит и меня оставят в неведении? Так получается? Да?

— Да, нет, что вы господин Президент, — секретарь переключил несколько кнопок, — вся интересующая вас информация доступна сегодня в шестнадцать ноль ноль.

— Это так же так? — непонимающе переспросил Президент.

— На это время назначено заседание в секретном комитете зачистки как раз по проблеме тайной информации на диске. Так сказано в сопроводиловке к диску.

— Ясно, — недовольно оттопырил нижнюю губу Жаров, — кто там будет?

— Указанно только то, что приглашают вас и министра обороны Сенкевича.

— Значит, узким кругом соберемся? Так? — обрадовался своей находчивости Президент.

— Так точно, — ответил секретарь, — все обсудите узким кругом. Как вы любите.

— Ладно, — Георгий Константинович нервно поерзал в кресле, — а что мне делать до этого самого обсуждения?

Лицо секретаря не выражало никаких эмоций.

— Распорядок дня на сегодня таков: в десять ноль ноль встреча с недавно принятыми в школу учениками. В двенадцать ноль ноль обед. С тринадцати ноль ноль до пятнадцать тридцати обсуждение внешнеполитических проблем с министром Петренко. Сразу после этого встреча в секретном комитете зачистки. Правда, ее рамок не известно, но после этой встречи распорядок дня исчерпывается и вы свободны.

— Ясно, — нахмурился Жаров, — а как же ужин.

— Об ужине ничего не сказано, — спокойно пояснил секретарь Президента, — видимо ужинать будете или в секретном комитете зачистки или уже дома.

— Вот оно как, — Президент несколько смутился, — ну что ж и то дело.

— Конечно, господин Президент, — секретарь изучающее посмотрел на мрачного, как обычно, Жарова, — машину подавать. В школу — то поедете? С учениками побеседовать? С педагогами?

— Поеду, — приглушенно ответил Президент, — поеду. Если все запланировано, то, конечно же, поеду.

— Тогда через семь минут машина будет ждать у второго подъезда. Удачи господин Президент.

Сказав это, секретарь отключился от связи.

Жаров недовольно потер свежевыбритую щеку. Этот распорядок дня, составленный компьютером ему порядком надоел. Правда в этом распорядке были важные преимущества — охватывались самые важнейшие мероприятия, да и сбоев в государственном механизме не наблюдалось. Именно за это Георгий Константинович Жаров двенадцатый пожизненный Президент России так высоко ценил автоматизацию управления. Ценил, часто поступаясь своими интересами. И наступая себе на горло радовался, что даже сам Президент страны подчинен общему ходу вещей. И он, так же как, и простой труженик, может понести заслуженное наказание.

Свет в кабинете несколько раз мигнул. В тоже время у системы было достаточно такта не напоминать первому лицу в государстве, что его ждет автомобиль. Жаров и так прекрасно знал это. Он поднялся, снял куртку с вешалки в углу кабинета и на ходу, натягивая ее, пошел к выходу.

— Доброго пути, господин Президент, — еще раз пожелал удачи секретарь Георгия Константиновича.

На это Президент России только нервно махнул рукой.

Спустившись по сумрачной лестнице с узкими ступенями Жаров подошел к выходу. Здесь заранее осведомленные ждали личные охранники. Так как предстоял визит в общественное место, охрана была увеличена до четырех человек. Времена одинаковых серых костюмов отошли в прошлое, сейчас Георгий Константинович сопровождали один охранник в строгом черном пальто, один в зеленой форме рабочего, еще один в зеленой форме министерства внутренних дел и хрупкая девушка в военной форме.

— Идем, — четко приказал охранник в черном пальто.

Дверь распахнулось и все двинулись гуськом к ожидавшим машинам.

Жаров прижал шарф к губам, но его все равно передернуло от холодного воздуха. К счастью дверь машины неслышно открылась, и Президент скользнул в нее. На переднее сиденье сел охранник в черном пальто. Он обернулся к Президенту:

— Георгий Константинович, — все на месте можно трогаться.

— Можно, — Жаров откинулся на сиденье и почувствовал легкий толчок — Машина на воздушной подушке медленно тронулась. Сзади шла другая машина — с остальными охранниками, спецсвязью и камерой реанимации.

Охранник вызвал коммутатор. Перед ним на экране возникло лицо охранника в зеленом комбинезоне.

— План прост, сейчас мы едем в школу, я прикрываю Президента лично, а вы смешиваетесь с толпой родителей. В случае чего пресечете провокации или захватите родителей в заложники. В общем, действуйте по ситуации. После выступления мы едем в Кремль, а потом в секретный комитет зачистки.

— Так точно товарищ полковник, — ответил охранник в военном комбинезоне.

— Конец связи, — охранник президента отключил монитор.

Жаров ухмыльнулся:

— Это, с каких пор ты стал полковником? Еще недавно в лейтенантах бегал.

Охранник не изменился в лице, он уже привык к переменчивому характеру Президента России:

— Это только благодаря преданной службе вам.

— А, — зло оскалился Жаров, — так ты скоро и маршалом станешь.

— Не стану, — спокойно парировал охранник Президента.

— Это еще почему? — поразился Президент Росси.

— Да все потому, что в нашей службе нет такого высокого звания.

— Аааа, — протянул Жаров, — ну если только так. Тогда не станешь маршалом.

— Точно так, — уверенно кивнул охранник.

Машины легко и быстро скользили по замершим безлюдным улицам.

Поездка закончилась быстро.

Охранник Президента осмотрелся через перископ по сторонам. Вторая машина еще на подходе обогнала машину Президента, и охранники из нее уже исчезли в здании школы.

— Пойдемте, — охранник нажал рычаг открывания двери.

— Да, — сказал Жаров, но сразу задохнулся от ледяного воздуха, попавшего в его легкие. Охранник резво подталкивал потерявшего дыхание Президента России к школе.

Школа была стандартной. Как все российские школы: серая бетонная коробка с пулеметами на крыше и трубой крематория отходов. Ничего примечательно. Обычная особая школа, где процент имбицилов и дебилов не превышал установленные сорок процентов.

Обременительной обязанностью Жарова были регулярные поездки по таким школам. А еще приходилось бывать на заводах, фермах, в воинских частях. Однажды его заставили посетить Поле Ветряков. Ветряки сильно гудели. И Президента России потом весь день болела голова.

Шлюзовая дверь школы была заранее открыта. Президент тяжело вполз в шлюз, и охранник резко захлопнул дверь. Президент России сбросил скрипящие от мороза перчатки и судорожно схватился за горло.

— Вот господин Президент, — укоризненно сказал охранник, — вы как ребенок ни на минуту нельзя оставить. Чуть что и уже морозного воздуха наглотались.

Президент тяжело откашливался и трясся всем телом.

— Так не будет меня рядом, ты и сдохнешь, убогий дурак, — прошипел охранник Президенту на ухо.

Президент, в ответ лишь потряс головой.

Охранник достал аэрозольный баллончик, поднял подборок Президент и прыснул аэрозолью в лицо главе государства. Президент прокашлялся и перестал задыхаться.

— Ну вот, — одобрительно сказал охранник Президента, — и температура уже выравнилась. Можно идти господин Президент.

Охранник легко открыл дверь в школу. Президент послушно двинулся за ним.

Сегодня в школе был родительский день. Родители впервые могли посетить своих детей. Впрочем, такая привилегия касалась не всех, а только десять процентов самых сознательных и трудолюбивых.

Президент быстро прошел по большому залу к специальной трибуне. Охранник неотлучно следовал за ним. Этот зал в школе появлялся только по особо значительным случаям. Тогда убирались перегородки и двери, школьное имущество складировалось в подвале. Так и появлялся огромный и просторный зал.

Но делалось это только для торжеств — российское государство не могло позволить себе роскоши отапливать огромные помещения или дать простаивать школе длительное время. Таких исключительных случаев было мало, но тот факт, что они, все таки, были прямо говорил о социальной направленности российского государства.

Президент России быстро осмотрел зал. Перед ним четкими рядами выстроились ученики. Вдоль боковых стен стояли родители. Администрация школы стояла на возвышении сбоку. Рядом с администрацией находился охранник — он должен был уничтожить всех педагогов, если бы произошли провокации или волнения.

Георгий Константинович осмотрел учеников — первые ряды низких первоклашек медленно перетекали в здоровенных оболтусов выпускных классов — гормоны роста делали свое дело.

Присутствие Президента вызвало оживление в зале — и ученики и родители весело заколебались, вызывая неудовольствие охранников. Президент услышал, как сзади его раздался четкий щелчок — это его охранник перевел пистолеты на боевой взвод.

Хорошо рассчитанная программа. После гимна России выступал Президент.

Георгий Константинович припомнил стандартный план своего выступления, которое он несколько раз видел по государственному телевиденью.

— Господа ученики, — начал свою речь Президент Жаров, — господа родители! Уважаемые товарищи педагоги. Сегодня значимый день, сегодня наша страна смогла, накопив силы и ресурсы подарить вам чудесный день общения и радости личной встречи. Это не дежурная встреча по видеофону, а настоящее теплое личное общение разных поколений.

Одобрительный шум зала был ответом Жарову.

— Вот, — продолжил Президент, — такие в целом дела. Надо ли говорить, что социальная политика это второе важное направление нашего государства, после всемерного укреплении вертикали власти, и демократизации государственного аппарата. Но именно образование и здравоохранение занимают в нашем государственном бюджете львиную долю расходов бюджета.

Родители зааплодировали.

— И никто не знает, — пафосно взмахнул рукой Георгий Константинович, — добились бы мы таких чудесных результатов, если бы не объединили в свое время министерства образования, здравоохранения, социального обеспечения и внутренней охраны. Но более важным шагом по пути развития образования стало слияние функций врача, социального работника и педагога в одном единственном человеке. Именно это и позволило нам создать таких замечательных наставников как ваши учителя. Именно такие учителя и являются становым хребтом нашей страны, ее уникальной системы воспитания. Самой передовой системы обучения и воспитания в мире.

Услышав это, дети и родители бурно зааплодировали.

— Так, вот, — продолжил Жаров, — наша страна создала все условия для нормального обучения своих детей. И вы чувствуете это на себе!

Дети и родители снова бурно зааплодировали.

— Учитесь, учитесь, учитесь, — Георгий Константинович вошел во вкус, но его сзади одернул охранник:

— Время, господин Президент.

Президент уже и сам понял, что пора заканчивать:

— Я и наша великая страна напутствуют вас на великий образовательный и трудовой подвиг! И никто после обучения в школе не скажет, что вы простые подонки, а не граждане огромной страны. Ура товарищи!

Зал снова затрясся от аплодисментов. Жаров же уступил свое место специально проверенному ученику первого класса, который по сценарию должен был произнести речь.

Уходить сразу было не прилично, но время поджимало и Президент с охранником стали медленно пробираться к выходу. Жаров слышал обрывки фраз из выступления ребенка.

— Когда в 2079 году началось похолодание…

Охранник протиснулся к двери, Президент шел за ним, голос ребенка доносился глухо, но четко:

— Тогда первый великий Президент России полностью упразднил выборы, так как выборы были сущее вредительство, а российский народ был слеп и глуп…

Охранник отворил дверь и пропустил вперед Георгия Константиновича.

— После этого Россия стала подлинной национальной семьей, где нет граждан, а есть члены огромной семьи, — продолжал надрываться выступающий, — семьи, где искореняются вредители и лживые тунеядцы…

Жаров покинул зал, и охранник громко захлопнул за ним дверь.

Президент повернулся к своему охраннику и улыбнулся:

— А что выступления все стандартные, да?

Охранник покосился на дверь, которую недавно закрыл и выдавил:

— Они утверждены очень давно, и они не более стандартные, чем ваши выступления господин Президент.

— Конечно, — пожал плечами Жаров, — их ведь утверждали в одном и том же месте и в одно и тоже время.

— Это правильно, — тихо ответил охранник.

Шлюзовая дверь закрылась за ними.

— Вы только снова не глотните холодку, аэрозоль может и закончиться — корректно, но едко сказал охранник.

— Уж постараюсь, — Президент аккуратно поднял свой теплый шарф до самых глаз.

— Тогда пошли, — и охранник резко распахнул тяжелую дверь шлюза.

В кабинете Президента уже ждал министр иностранных дел Петренко.

— Ты опять того, — спросил Петренко рассматривая бледное лицо Президента, — наглотался холодного воздуха, да?

Да, — махнул рукой Жаров, — наглотался. Вечно что-то не так. Как раз перед речью глотнул. До сих пор перед глазами мухи летают. Круги какие-то цветные.

Петренко неодобрительно покачал головой:

— Ведешь себя как ребенок. Совершенно не бережешь себя для страны. Это просто не допустимо. Подумай о своей великой роли в истории России.

В ответ на это Жаров вяло махнул рукой:

— Не агитируй. На сегодня с меня хватит.

Георгий Константинович сделал вид, что живая ирония Петренко ему не понятна.

Президент повесил куртку на вешалку и погрел руки перед горячим обогревателем.

Петренко с усмешкой смотрел на него.

— Что у нас, — Президент занял свое место за столом.

— Скажи мне, — Петренко показал Президенту табличку с президентского стола, — зачем тебе на твоем же столе табличка «Президент России. Георгий Константинович Жаров», а? Свое имя должность боишься забыть?

Президент сплюнул:

— Наверное, секретарь поставил, дай ее сюда.

Министр иностранных дел протянул Жарову табличку.

Георгий Константинович взял ее и бросил в ящик стола.

— Теперь все? — спросил он министра.

— Ага, — Петренко положил ноги на президентский стол.

Жаров снова сделал вид, что этого не заметил. Этот Петренко год назад попал в тяжелую аварию. Возвращаясь с саммита большой четверки в Минске, его буер неправильно перелетел торос. Теперь у Петренко часть черепа из пластика и небольшая эпилепсия. Так что на закинутые, на стол ноги внимание лучше не обращать. Тем более что Министр иностранных дел все-таки очень дельный мужик.

— Чего ты на прием записался — то, — снова поинтересовался у Петренко Жаров.

— А чаю попить, — усмехнулся Петренко.

— Ладно, — Георгий Константинович приказал, — секретаря.

На экране коммутатора появился секретарь.

— Чаю нам, — коротко бросил Президент России и отключился.

— Что еще твоей душеньке угодно, — Георгий Константинович с усилием отодвинулся от стола.

— Теперь можно и о делах поговорить, — министр иностранных дел посмотрел в окно, — дела у нас не очень.

— Хватит тебе-то ныть, — Жаров заерзал в кресле, — у Сергеева нет металла, у Матвеева людей, у меня ума нет, а Сенкевича столько раз разбили, что волос у него на жопе меньше и чего, мы-то не паникуем. Все правительство России в такой ужасной и глубокой пропасти, что можно идти и вешаться, но мы держимся, держимся и будем держаться. Так нам завешал первый Великий Президент, и мы не отойдем от этого плана. Никогда не отойдем.

— Понятно, — Петренко ослабил узел галстука, — все у вас просто. Опять агитация и пропаганда.

— Что просто? — снова взъелся Георгий Константинович, — чего просто? О чем ты мне талдычишь, как мозгоклюй.

— Ваши проблемы системные, — спокойно ответил Петренко, — ну еще раз Сенкевича расколотят, ну поголодаем пару месяцев, ну тебя обсмеют как Буша-младшего и что?

— Что? — не понял Президент России.

— И ничего, — веско заметил Министр иностранных дел, — ничего, ничего. Все это мы уже проходили и всегда с этим справлялись.

— Верно, справлялись, — убежденно поддержал министра Жаров.

— Сколько их было, — Петренко покачал головой с пластиковой вставкой, — и бунтов и голодовок и поражений и другого кала? Так ведь и не перечесть. Справились.

— Справились, — широко улыбнулся Георгий Константинович и глаза его зажглись небывалым оптимизмом.

«Чего он сожрал? Инсулин — М или гидрокартизол?», — подумал Петренко.

— А за все время одной проблемы мы не решили, — Петренко покривлялся в своем кресле.

Президент плотно сжал губы, потом пожевал ими, словно старушка и тягуче произнес:

— Не мути. Чего ты хочешь?

— Что хочу, — Петренко ухмыльнулся, — я собственно пришел поговорить за спонсорские деньги. Европейские.

— Да? Слушаю, — внимательно посмотрел на министра Президент.

— И внимательно слушай, — Петренко извлек из кармана пилочку для ногтей и принялся ей обрабатывать ногти, — не так давно. Третьего дня вернулся я с заседания Еврокомиссии. Там мне сказали, что мы дармоеды и воры, не держащие своих обещаний. Сам Розештайнер заявил мне, что деньги мы не получим, пока не заглушим этот сигнал. Так то.

— Им что делать нечего? — возмутился Жаров, — что им до этого сигнала?

Петренко пожал плечами:

Сигнал ведь как шел, так и идет. Им там не нравиться, что сигнал идет.

— Идет, — согласился Жаров, — идет. Идет этот сигнал уже тридцать или сорок лет. И ничего страшного нет.

— Нет, пока нет, — Петренко почесал пилочкой свой длинный нос, — но сигнал меняет модуляцию и скачет по частотам.

— Чего ты ноешь, — Георгий Константинович замотал головой и негодующе прошипел, — сначала считали, что это сигнал какого-то корабля, потом города. Может одного из призрачных городов. И только потом поняли, что он идет из Антарктиды. Потом поняли это. А еще позже поняли, что он меняет модуляцию и частоту. Так установили, что это сигнал живых людей. Вот сейчас расшифруем и будем все точно знать. Чего панику устраивать? Тем более трудовые деньги у нас отнимать?

Петренко спокойно выслушал все, что сказал Президент России, выдержал долгую паузу и заметил:

— Это все хорошо, но сигнал явно настраивается на модуль и частоту наших мониторов. Кто бы они не были, возможно, что они хотят пообщаться с нашим населением напрямую.

— Да, чтоб тебя, — разозлился Президент, — да это я все знаю! Знаю и то, что сигнал не удалось ни заглушить ни расшифровать. Пока не удалось. Знаю и то, что если он пробьется на мониторы хорошего будет мало! Знаю! Я это знаю и даже моя жена знает и последняя секретутка в Правительстве знает! Все знают! Все в нашем убогом Правительстве, вершине сраной вертикали власти знают о сигнале! Все!

Министр иностранных дел спокойно положил пилочку на стол и деловито поправил запонку:

— Мы это знаем, а сейчас и они это узнали.

— Кто? — опешил Жаров.

— Евросоюз, — спокойно посмотрел в глаза Жарова Петренко.

— Как узнали? — тихо выдавил Георгий Константинович, — он не проходил на Европу, там не их частота и акцентуация иная.

— Не знаю, — Петренко глубоко вздохнул, — но на последнем саммите Еврокомиссии они передали мне диск с записью сигнала. И им в Европе это очень не понравилось. Вот они нам диск и вручили.

— Этот? — показал диск, полученный от секретаря утром Президент министру иностранных дел.

— Да этот, — тихо сказал Петренко, — по приезду я передал его копию в секретный комитет зачистки. Так мне приказали в Европе.

— И что, — Жаров пожал плечами, — в чем сыр-бор? Ну, смотрел я его. На нем ничего нет, так фигня какая-то.

— Да, — кивнул Петренко, — так же сказали и спецы. Но сегодня утром из Европы пришли шифры. Их переложили, и появилась картинка.

— Какая? — с испугом посмотрел на Петренко Жаров.

— Не знаю, — помотал головой Министр иностранных дел, — совсем не знаю. Это не моя компетенция. Тебе сообщат все в секретном комитете зачистки.

— Так, а зачем ты здесь мне все это говоришь, — Георгий Константинович снова сжал губы.

— Мне передали в Европе, — начал Петренко, — что им это не понравилось. И что у нас только один выход совместного решения этой проблемы.

— То есть? — Жаров уставился на своего министра иностранных дел.

— А то и есть, — Петренко легонько почесал голову, — они видимо уже тогда знали суть сигнала и боялись его. Но их предупреждение было простым и ясным. Или мы вместе победим или они все равно утащат нас с собой. Я решил тебя об этом предупредить. Это на случай того если сегодня в комитете зачистки станете принимать решение по этому хренову сигналу. Европа желает, что бы оправили армию и заткнули этот передатчик.

— Армию, — переспросил Жаров, — да ты что, Олежек? Одумайся. У нас нет армии.

— Я это знаю, Жорушка, — тихо ответил Петренко Петренко, — у нас и правительства нет. Вернее наше правительство это правительство откатов, оно создано на откаты и для откатов.

— Ну, ты так жестко сказал, — смутился Президент России.

— Как есть, так и сказал, — министр иностранных дел с прищуром посмотрел на Президента, — и вертикали власти у нас нет. Есть резиновая кишка набитая деньгами. Но европейские деньги нам нужны. И европейские туристы нам нужны. И европейские технологии. Без них мы долго е протянем. Поэтому с передатчиком надо решать. И решать быстро.

— А что? Это так сразу необходимо сделать, — поинтересовался у Петренко Президент.

— Желательно, — министр легонько нахмурил брови, — если решение будем откладывать, то возможны определенные осложнения. Евросоюз не любит шутить и по пустякам дергать. Если им надо, то надо. И они не остановятся перед любым решением проблемы. Они так сказали. Деньги это только начало антироссийской компании.

— Такое впечатление, что ты подгонять меня к этому решению, — Жаров нервно перебирал листы ежедневники, — я не могу принимать серьезные и важные решения быстро. Это не по-государственному. Не по-российски. У меня вся огромная страна на плечах. Мне за весь народ надо отвечать. А не только за пару гавриков как тебе.

Петренко поднялся:

— Нет, господин Президент, — усмехнулся министр, — я вас совсем не подгоняю. И знаю как вы стараетесь, отвечая за всю нашу великую Родину. Но время не ждет. Скоро нас самих подгонят к этому решению. Заставят его принять быстро и быстро выполнить. Евросоюз это не наши обмороженные граждане, которым можно десятилетиями обещать теплой воды. До свидания.

— До свидания, — Президент России в недоумении смотрел, как за Петренко закрылась дверь.

Монитор коммутатора ярко вспыхнул.

Жаров подпер голову рукой, и устало осмотрел его.

— Господин Президент, — заявил секретарь с экрана, — спонсор.

Жаров с шумом выпустил воздух. Спонсоры были неприкасаемы как священные индийские коровы, и откладывать разговор с ними было совершенно невозможно. Впрочем, в данном случае согласие российского главы государства совершенно не требовалось. Экран коммуникатора показал сухопарого корейца в возрасте.

— Зидирасту, — сухопарый кореец улыбнулся с экрана.

— Здорово коли не шутишь, — тихо промолвил в ответ Жаров.

— Я сейчас буду говорить от всех спонсоров России, — кореец поклонился и из-за его спины выглянул серебристый знак спонсорской конфедерации, — мы приветствуем вас, о великий президент.

Георгий Константинович от этого приветствия только сильнее сжал обветренные губы.

— Мы хотим узнать, исправно ли вы получать наши деньги? — поинтересовался кореец.

— Исправно, исправно, — в тихой ярости выдавил Жаров. Разговор не обещал ничего хорошего.

— Мы тоже знаем об этом, — вдруг корец сделал ужасное лицо и завизжал, — тогда, почему вы скоты не способствует нашему процветанию! Вы нас кидать стали, да так, что уши от грязи вянут! Забыли, кто вас кормит! Вы забыли, что без нас — ваших спонсоров вы никто! Ты никто!

Ожидавший неприятного Президент России, тем не менее, не опешил, а взяв себя в руки, торжественно заявил корейцу:

— Чего ты собственно залупился? Урод узкоглазый?

— А, — кореец оскалил кривые зубы, — я верховный координатор всех проектов с Россией! Я вас тащить на своей спине! Я вас спасать и держать! А вы меня слушать и исполнять!

— Я тебе благодарен, — Жаров слегка склонил свою крупную голову, — ты крут, кто спорит. Хоть и чурбан.

— Да! — по корейцу снова пробежала волна дрожи, — но Европа недовольна тобой! Европа не желать покупать наши товар, пока вы не напасть на Антарктиду! Мы лишимся семидесяти процентов рынка! Мы нишать! Наши прибыли падать!

— Это плохо, — искренне посочувствовал координатору Георгий Константинович.

— Плохо! — закричал кореец, — Вот! Вот!

Корец выхватил из-под стола безжизненно белую руку в прозрачном пакете и замахал ею, — это моя рука! Сегодня мои коллеги отрезали мне ее. За нерадивость и глупость. За ваши проступки!

Президент России присмотрелся и понял, что кореец действительно был с одной рукой. Президента такая дикая азиатчина покоробила. В этом не было государственных действий, одни азиатские эмоции. А однорукий кореец продолжил орать:

— Вот, моя награда за благодарность! Вот плата за мою любовь к России! Если вы мне не помочь, то скоро меня совсем уничтожат! Покрошат на куски! Они уже и график составили! График моего разделения на части!

— Главное теперь, что бы они не вздумали его перевыполнить, — сочувственно сказал Президент России.

Кореец зло плюнул на пол.

— Ладно, я извиняюсь. Но как, же мы тебе можем помочь? — поинтересовался Жаров.

— Договориться с Европой на их условиях, — кореец то ли остыл, то ли ослаб. Он положил отрезанную руку на стол и медленно опустился на стул.

— Это решать не мне, — убедительно сказал ему Георгий Константинович, — а я ведь правлю в союзе с нашими министрами. Не один как монарх. На нужно время. И чем больше, тем лучшее. Быстро действовать мы в России не привыкли. У нас все степенно. Все по государственному.

— Если ты сука не договоришься с Европой, — снова дико закричал кореец, — то мы не только России больше не дадим помощи, но и у тебя мразь стул из-под жопы вырвем! И в жопу до упора тебе запихнем!

— Но не все так просто, — начал объяснять свою позицию Жаров, но закончить ему не дали.

В помещение, где сидел кореец, ворвался какой-то страшный субъект. После чего между ним и корейцем состоялся молниеносный диалог на повышенных тонах. Ворвавшийся господин постоянно что-то кричал и кивал в сторону камеры, а кореец визгливо отвечал на выпады неизвестного.

Так длилось недолго. А кончилось как-то странно. Ворвавшийся господин выхватил короткий и широкий нож и полоснул корейца- координатора по горлу. Координатор спонсоров России захрипел и свалился под стол. А неизвестный господин повернул к камере свое безобразное лицо и смачно плюнул в нее.

Георгий Константинович инстинктивно дернулся в кресле назад, когда слюна незнакомца залепила экран его коммуникатора. А незнакомец выхватил портативник и шлепнул им по камере, она погасла.

«Камеру коммутатора разбил мерзавец», — верно понял Президент России.

Переведя дух, Георгий Константинович попытался думать. Новая ситуация совершенно не походила на все предыдущее, она резко меняла положение дел. А эта таинственная неизвестность о которой столько говорил Петренко вообще запутывала и без того безнадежное положение.

Никогда со времен Великого крестьянского бунта Жаров не был в таком сложном положении. Но во время бунта вся ответственность пала на предыдущего Президента, место которого и унаследовал Жаров. Теперь же все тяжелое бремя решения приходилось на хрупкие от детского рахита плечи Георгия Константиновича, и он не мог ожидать помощи.

Коммутатор мигнул, и на мониторе появилось лицо строгое и серьезное секретаря.

От неожиданности Жаров вздрогнул. Ему почудилось, что в его кабинет может ворваться какой-нибудь ужасный кореец с навахой или обломком чугунной трубы. Это было в их корейских обычаях.

— Господин Президент, — четко произнес секретарь, — машина ждет. На очереди визит в секретный комитет зачистки. Распорядок дня вы знаете.

— Хорошо, — тихо произнес Жаров, — хорошо. Что меня ждет машина. Но я не поеду.

Лицо секретаря выразило полное непонимание:

— Вам плохо, Георгий Константинович?

— Нет, нет, — Президент побарабанил пальцами по столу, — визит министра иностранных дел открыл новые обстоятельства и я их должен обдумать. Поэтому визит в секретный комитет зачистки отложите на завтра.

— Но там, же ждут… — начал секретарь.

— Ждут и хорошо, — выкрикнул Жаров, — еще подождут. Я приеду к ним завтра с утра. Тогда же приедет и министр обороны.

Секретарь выдержал паузу:

— Так и прикажите доложить в секретный комитет зачистки?

— Да, так и доложите, — отмахнулся от секретаря Президент, — и еще не отпускайте машину я поеду домой работать.

— Есть, — ответил секретарь.

— Поэтому подготовьте мне документы для домашней работы и работы над ошибками.

— Есть, — снова четко ответил секретарь.

— Это все на сегодня? — спросил Жаров.

— Не совсем, — секретарь сверился со своим портативным компьютером, — есть определенные сложности со спонсорами. Конфедерация спонсоров передала, что они не только сменили координатора по России, но и прекращают нам помощь с сегодняшнего числа. Они это мотивировали тем, что у нас какие-то сложности внешнеполитического характера, а устав спонсоров, измененный сегодня не позволяет, им оказывать нам помощь при сложностях такого характера. Спонсоры требуют решения всех наших разногласий с Евросоюзом. Они возобновят помощь только после возобновления выплат со стороны Евросоюза.

Президент криво усмехнулся:

— Они торгаши и всегда ими будут, о чем может идти речь. Не хотят, то пусть не платят. Мы и без спонсоров недельку протянем.

— Протянем, — с готовностью согласился с Президентом секретарь.

— Тогда все, — и Жаров поднялся с кресла, — я выезжаю домой. Буду работать, если какие-нибудь изменения, то сообщайте мне немедленно.

— Так точно, — сказав это, секретарь отключился.

В следующую минуту Президент России в наспех одетой куртке выскочил из своего кабинета, выхватил из рук секретаря папку с документами и быстро пошел к ожидавшей его машине.

Дома Жарова встретила жена. Наследственная дочь одного из великих российских Президентов. Жена всплеснула руками, при его появлении, и сразу же загомонила:

— Георгий Константинович, как же так? Как такое возможно? Как мы будем дальше жить?

Президент, молча, бросил ей свою куртку. Увеличил мощность висевшего на стене термостата.

— Не твое дело, — огрызнулся он, — как жили, так и будем жить.

— Но, Георгий Константинович, — снова всплеснула руками жена Президента, — спонсоры отказали нам в средствах.

Жаров нехорошо усмехнулся — будь его воля, он давно бы вышвырнул на улицу эту жирную и страшную бабу. Но Жаров хорошо помнил, что именно благодаря браку с этой клушей он унаследовал выборную должность российского Президента.

— Тебе уже сообщили? — спросил Президент.

— Да, да! Георгий Константинович, — согласно закивала жена, — мне звонили еще два часа назад. И с тех пор я не нахожу себе места. Это так неожиданно! И так тяжело!

— Помолчи, — выдавил Президент, — я устал. И приехал ужинать. И работать.

Жаров прошел в гостиную. Грузно уселся за стол и притянул к себе большое блюдо с тушеной индейкой.

— Собственно, что тебя не устраивает? — берясь за нож, спросил Жаров.

Жена тихо села в далеком углу комнаты:

— Георгий, счета папы арестованы.

— Когда? — Жаров задержал руку с индюшачьим крылышком около рта.

— Еще вчера, — президентская жена расплылась по своему ортопедическому креслу, — они арестовали их во всех банках и задержали папиного представителя. Я узнавала, счета арестованы и в Европе и в Азии. Все деньги под арестом. Теперь мы нищие, да?

— Нет, — ответил Президент, — это временные трудности. И они не первый раз закрывают наши счета. Такое уже было и все удачно разрешалось.

— Но папа волнуется, а ему совсем нельзя волноваться. У него очень больное сердце.

— Да твой папа — тесть, — высоким голосом закричал Президент России, — после третьего мозгового шунтирования не отличает вкус ананасов от говна! Он сортирную бумагу поедает за милую душу. Политика не его дело! Куда старому хрычу столько денег! Он их жрет, что-ли! Как туалетную бумагу?! Ням — ням, ням-ням?

— Ты не должен так говорить о папе. Он не совсем здоров.., — глаза жены наполнились слезами.

— Не совсем здоров! Да он живой труп! Он ходит, но только под себя! Его место в Кремлевской стене! На виайпи местах! Заждались его там!

— Георгий ты не должен так, — голова жены затряслась, — папа любит тебя. Он хоть и припадочный, но добрый. Даже когда ты его кормишь с ложечки, он меньше выплевывает, а больше ест. Он так привязан к тебе, Жора. Он не перенесет такого удара. Мы можем его потерять.

— Хорошо, — Жаров бросил индюшатину и автоматически провел жирной рукой по волосам, — хорошо. Я это знаю. Если бы он меня не любил, то е оставил бы на меня великую страну.

— Папа, — всхлипывая, продолжила жена, — папа интересуется, как ты поможешь ему.

— Я еще не знаю.

— Не знаешь, — жена плаксиво протянула, — у вас с папой договор. Ты должен обеспечить интересы семьи. Иначе…

Она не договорила — Жаров тяжело взглянул на нее:

— Я все помню. Все помню. Может даже больше, чем можно и нужно. Интересы семьи в первую очередь.

— Как ты поможешь папе? — снова заладила жена.

Георгий Константинович плюнул и схватился руками за мясо индейки:

— Помогу, ведь мы с ним близкие родственники.

— Конечно, конечно, — согласно закивала жена Президента, — вы очень близкие родственники. Более того, ты продолжатель его светлого и великого дела.

Жаров покивал головой:

— Конечно, я обеспечу дела семьи. Это мой первейший долг и я всегда помню об этом. Чтобы не случилось, сначала семья, а потом эта сраная Россия. Я помню.

Его жена с неожиданной непреклонностью спросила:

— Как? Как, ты поможешь? Мне и моему отцу?

Рот Жарова сжался в мерзкую гримасу:

— На меня давят кругом. Такое впечатление, что я всем должен.

— Конечно, у нас дети. Они должны жить счастливо. И не должны голодать. Они не какие-нибудь вшивые россияне, они швейцарцы.

— Помню, — отмахнулся Президент, и капельки жира попали на стены комнаты.

— Тогда я напомню тебе, что они живут и учатся в Европе. И если Евросоюз откажется от договоров. Если Европа вздумает наложить на нас санкции, то это скажется на них. Европейцы могут их арестовать.

— Я не хотел их посылать в Европу, — энергично жуя, отпарировал Жаров, — прекрасно понимал то, что они станут заложниками в большой политической игре. Это вы с папой настояли. К тому же они там не учатся, а развлекаются в борделях и казино. Для этого они и сбежали из России. В Европе им веселее. А я оплачиваю их бесконечные счета.

— Но, Георгий Константинович, — жена всхлипнула, — ведь девочки должны получить нормальное образование. Стать настоящими леди. А это возможно только в английских школах и университетах.

— Брось, ты Евдокия, — неожиданно назвал свою жену по имени Жаров, — брось. Какие они леди. Ты на нас посмотри, какие мы хозяева мира? Вот такие же они леди.

— Но господин Президент это большая политика…

— Да, — Жаров отбросил на блюдо обглоданные кости индейки, — и я заложник этой сраной политики. Мне даже дышать нельзя без указаний твоего папы и Европы, а ваши спонсоры просто кровь из меня сосут. И министры, что вы мне навязали сплошь рвачи и дураки. А детей перестать голосить. Детей российские Президенты всегда посылали в Европу в качестве заложников. И ничего страшного никогда не случалось. Подумаешь, посидят немного в специальных домах. Хоть мозоли с задниц сойдут.

Неслышно вошла горничная. Она тихо собрала блюда и унесла их. Следом появилась другая горничная, которая элегантно вытерла пальцы Президента, а потом расставила перед Жаровым десерт и кофе.

— О, — протяжно зевнул Президент России, — наконец-то привезли свежий кофе.

— Да, — кротко согласилась жена, — его сегодня утром привезли. Это самый настоящий кофеек. Папа даже специально уточнял твой любимый сорт кофе.

— Он его лаем уточнял или мычанием? — фыркнул Президент. Жаров искривился, но чашку кофе взял. Хороший кофе был слабостью Президента.

— Почему, вам так интересна эта политика, — неожиданно спросил он.

— Но ведь это мы, а не ты являемся выражением интересов семьи. У тебя Жора даже карточек с рабочими часами или бонусами никогда не было. Мы всегда платили за все.

В ответ Жаров резко повернулся и встретил непреклонный взгляд жены.

— Хорошо, — Президент поставил пустую чашку и аппетитно рыгнул, — я сделаю, так как нужно. Как нужно твоему папе.

— Мне можно поговорить с папой? — спросила жена.

— А ты еще не говорила с ним?

— Георгий Константинович, ты такой проницательный.

— Да, — хмыкнул Жаров, — за столько лет я уже привык к вашим штучкам. А вы все строите дешевые домашние комедии.

— Но это только из уважения к тебе, — нежно пропела жена, — папа так любит тебя. Он считает, что ты как президент сильнее его. И больше сделал для России, чем он. Ты действительно достоин называться великим президентом.

— конечно. Только я в волейбол играю хуже, чем папа-тесть, — криво усмехнулся Жаров.

— Это из-за роста. Ты же ниже папы на голову. Но ты милый, не должен ревновать, ведь волейбол папина страсть.

— Ладно, — прервал семейные сопли Президент, — что хочет твой папа?

— Папа, — жена подошла и встала за спиной, — хочет, чтобы ты немедленно договорился с Европой. Это решит все наши семейные проблемы.

— А он знает о конфликте с Сергеевым и Матвеевым?

— Папа все знает. Он считает, что их можно будет уничтожить после антарктической кампании. Война с Антарктидой будет быстрой и простой. Она, безусловно, укрепит твой авторитет. После этой войны еще больше усилиться вертикаль российской власти.

— Да, конечно. То же самое твой папа предрекал накануне Кавказкой войны. А все закончилось провалом новогоднего штурма Майкопа.

— Милый, — теплые и жирные руки жены легли на плечики Георгия Константиновича, — папа не всегда прав, но именно он сделал тебя президентом. Он очень любит тебя.

— Да, — кивнул Жаров, — я помню об этом. Но мне надо преодолеть сопротивление министров. Народ тоже не очень-то жалует ваши войны. У народа свои семейные интересы.

— У папы тоже были проблемы. Его положение было шатким во время Первой кавказкой войны или когда нас разгромили казанцы. Но из этого он вышел еще сильнее, чем был. Это путь великих президентов.

— Я завтра провожу совещание в секретном комитете зачистки, — Жаров сбросил руки жены со своих плеч, — и там продавлю это решение. Если папе надо воевать мы будем воевать. Я всегда держу свои обещания. Всегда и везде.

— Ты такая лапочка, — жена погладила Президента России по плешивому черепу, — тебе кого вызвать на ночь? Первую горничную или вторую? Может гимнастку?

— Никого, — отрезал Жаров, — сегодня только потренируюсь в зале, а завтра у меня сложный день. И мне поверь не до баб.

— Хорошо милый, папа сказал бы, что это решение не мальчика, но мужа.

Георгий Константинович снова тихо хмыкнул.

Глава 2

Москва, Москва, как древний Париж любит победителей.

Секретно

Исходящий номер 152/96

Входящий 44/03

Строго для служебного пользования

Передавать только лично

Сотрудниками не ниже 7 федерального класса

Справка

Москва — столица Великой России. Населения — 507 125 человек на 2347 год. Демографический состав населения — великороссы — 76%, отщепенцы и подонки — 17%, неустановленных лиц подлежащих добровольному переселению — 7%.

Врагов народа (ориентировочно, по сведениям РСХА отдел 177) — 3174 человек.

Половозрастной восстав населения — мужчин — 48%, женщин — 51%, неустановленного пола — 0,98%.

Граждан до 14 лет — 39%, от 14 до 18 лет — 28%, 18 — 30лет — 26%, старше 30 лет — 6%, неустановленного возраста — 0,52%, остальных — 0, 47%.

Образовательный уровень.

Начальная школа — 97%.

Лицей — 12593 человек.

Университет — 8526 человек.

Военные и специальные образовательные учреждения — *****

Экономическое состояние.

Инновационная экономика — 6371 предприятий повышенной комфортности для персонала. Произведенная продукция в **** году — на 630 млн. рабочих часов.

Модернизационная экономика — 85201 предприятий нормальных условий труда. Произведенная продукция в **** году — на 1530 млн. рабочих часов.

Основные экспортные отрасли — туристическая (41% ВВП Москвы), мясозаготовительная — (56% ВВП Москвы).

Основная функция города — столица Великой России.

Настроения населения — нет.

Возможность бунтов — 37% (по методике РСХА отдел 23).

Главные проблемы города. Невозможность обороны с юго-западного и северного направлений. Обширные потенциально мятежные районы по 1 кольцу МКАД. Нехватка сантехников — эксплуататоров правительственных учреждений.

Старший комиссар секретного комитета зачистки.

Подпись, число.

После вторжения в Москву диких казахов заседания секретного комитета зачистки проходили в центральном секторе. Это сектор по терминологии военных назывался зеленым и считался одним из самых безлопастных в столице. После Кремля и Сколково, конечно же.

Президент Жаров, поскрипывая новыми сапожками, — их на удачу подарил папа жены, вошел в просторный вестибюль. Здесь было немного холодно, на стенах еще сохранились следы разрядов энергооружия и копоть от пожаров.

«Тоскливо, — подумалось Президенту, — очень тоскливо. Как всегда. Наверное, здание такое мрачное. Аура у него такая и дух тяжелый».

Комитет зачистки был один из немногих органов, которые не подчинялись Президенту. Даже в Правительстве толком не знали, кому именно подчинен комитет зачистки. И подчиняется кому-то вообще.

Не знал этого и сам Жаров. Одно время он думал, что комитетом зачистки командует его тесть — бывший Великий Президент, потом считал, что комитет зачистки подчиняется министру обороны или спонсорам. Но потом пришел к выводу, что комитет зачистки существует сам по себе.

Задача комитета зачистки была проста — собирать информацию и обрабатывать ее, а потом на основе анализа и тайных пророчеств давать советы государственным деятелям великой России.

— Привет, — Президента неожиданно толкнул в бок Петренко. Как он подкрался Георгий Константинович не заметил.

— Привет, — мрачно откликнулся Жаров, — как дела.

— Как сажа бела, — сумничал Петренко и громко засмеялся.

— Прекрасно. Тогда пошли наверх.

Президент и Петренко степенно поднялись на второй этаж. Министр иностранных дел легко толкнул Жарова в бок:

— Смотри и Патриарх здесь.

— Патриарх? — с недоверием переспросил Жаров.

— Ага, — Петренко ткнул пальцем в крупную фигуру у противоположной стены.

Георгий Константинович сощурил свои близорукие глаза и свистнул:

— Так он уже три года никуда не выезжал. В крепости веры своей сидит. Из Донского монастыря ни ногой.

— В том —то, все и дело, — быстро отозвался Петренко, — кто бы мог подумать. И его дернули. Значит все очень серьезно. Патриарха за здорово живешь и не вытянешь. Здесь дело не миллиардное, а триллионное.

— Действительно, — медленно протянул Жаров, — серьезными деньгами запахло. Артистов звали? Патриарх любит плясунов.

— Что вы! Артистов нельзя, — возмутился Петренко, — среди артистов легко могли оказаться ренегаты, супостаты, лжефальсификаторы истории, оппортунисты, правые уклонисты и так называемые рок-музыканты.

— Не всех вычистили? — горько усмехнулся Жаров.

— Всех не переловишь. Они живучие, умело маскируются. Вот на прошлом корпоративе в нашем министерстве корейская стриптизерша как заорет: «Да здравствуют общечеловеческие ценности». Хорошо, что сразу пристрелили провокаторшу.

Жаров тяжело вздохнул. Терли ноги тестины удачливые сапоги, нудно ломило виски. Президента России знобило, ему становилось хуже и хуже.

Тем временем Президент и Петренко подошли к Патриарху. Владыка церкви стоял, широко расставив ноги в высоких блестящих сапогах. Кроме обычного боевого камуфляжа на гагачьем меху на нем была папаха серого каракуля, боевая портупея и скромный орден «Отечество» первой и единственной степени. В руках Патриарх держал золотой посох с острым концом, в который был вмонтирован парализатор.

— Владыка, — склонились одновременно Петренко и Жаров.

— О, — стремительно обернулся к ним Патриарх, — вот она надежа России. Пророки новой эры. Ее меч и защита. Ослябя и Пересвет. Во имя господа нашего! Аллилуйя нах!

— Владыка, — поинтересовался Жаров, — вам не кажется, что сегодня не лучший день для визитов?

— Кажется, кажется, сын мой, — сладко заявил Патриарх, — сегодня день противостояния добра и зла. День перелома, если победим гниду в себе, то жить будем вечно. И царствие божие на Земли узрим при жизни своей чудной. Но все зависит от нас. Сможет испытать свою становую душу — победим. А не сможем — сгинем во мраке мерзком без единого следа. Аллилуйя нах!

Жаров и Петренко понимающе переглянулись.

— А что Владыка, и вас спонсоры замучили? — съерничал министр иностранных дел, — от дел оторвали. Павлинов кормить не дают?

— Фу тебе, — громко прикрикнул на него Патриарх, — не ради выгоды церкви, а только ради Руси Святой я здесь. А вызван порывом души, но направлен перстом господа нашего принявшего смерть мученическую в снегах Голгофы. Покайся! Покайся упырь —атлантист за свои богомерзкие слова! Иначе не станет тебе выхода к свету! Если меркантильные интересы выше судьбы страны родной ставишь.

— Каюсь, уже осознал мерзость свою, — Петренко постучал пальцем по посоху церковника, — а это вам владыка зачем? Птичек кормить?

— Нерадивых учить, — и Патриарх автоматически замахнулся и собрался ударить Петренко по голове, но вовремя спохватился, — брысь нехристь с пластилиновой головой. Ой, уйди от силы моей извечной! Силы русской! Молись богу за чудесное спасение свое! А не имя его очерняй пакостными разговорами! Брысь! Во имя господа нашего!

Жаров сумрачно молчал, рассматривая все пребывавших и пребывавших чиновников государства российского.

Петренко не унимался. Он осторожно подергал за край вышитой золотом и стразами хламиды Патриарха:

— Так это все же золото? А стразы от Сваровски? От слова своровать? А батюшка?

— Убери руки говнюк, — угрожающе прорычал, Патриарх — грохнул бы тебя, да не хочу о паскудину мараться. И запомни, что вот за такие вопросы святого Василиса Кетарийского ослепили, а потом наказали в известное место. И зазубри, что батюшки объедки на паперти собирают. А я таким откатами рулю, что тебе щенок и не снилось. На живых деньгах сплю. А потому, я не батюшка, а владыка. Просек червь. Аллилуйя нах!

Петренко весело рассмеялся:

— Так — то так Владыка. Но и вас европейские деньги заели?

— Ты Петренко, не пацан, что ли? Не с улицы Ленинградской? — строго сказал Патриарх, — А вообще я, что хочу то и ворочу. На то я и есть Патриарх. Во имя господа нашего! Заткнись мудознатец! Аллилуйя нах!

В ответ Петренко церемонно поклонился, нечаянно толкнул Жаров и пошел в зал заседаний.

— А ты чего уставился на меня, — грозно спросил у Президента рассвирепевший не на шутку Патриарх.

— Владыка, — снова поклонился Георгий Константинович, — благослови. Благослови меня. Господи.

— Э, поклон спины не ломит, — употребил древнюю мудрость Патриарх, — ты чего хочешь то? Аллилуйя нах! Член, что-ли не стоит или секретарь не дает?

— Владыка, я ведь крещенный, — торопливо сказал Президент.

— А это и видно, — пропел Патриарх, — как оглашенный себя ведешь. Даже креста не носишь. От исповеди, сколько лет уклоняешься? А зачем у святой церкви отобрал откаты с продажи огненной воды и сигарет, запретил кокаином вразнос торговать? Или денег тебе, демократу, мало? Аллилуйя нах!

— Да что вы напраслину наводите, а Владыка? — сглотнул президент России.

Патриарх сурово посмотрел на Жарова:

— А то, что ты не должен был допустить даже этого. Чтобы православные страдали и мучились от извергов иноземных. Всегда ты на посту должен быть. И всегда должен мочь сразиться с нехристями. А не выпрашивать у Патриарха веся Руси виагры дозу малую! Во имя господа нашего! Аллилуйя нах!

— Так я Владыка всегда на посту стою, — невинными глазами Жаров посмотрел на Патриарха.

— Мало, мало, старания, — сладострастно пропел церковник, — мало лести мне. Делом докажи привязанность свою единому богу и единой церкви. И не только словом, но и делом помочь должен. Аллилуйя нах!

— Докажу, докажу Владыка, — покорно склонил голову Жаров.

— А ты дружок случайно не в Расколе крещен, — остро и искоса посмотрел на Президента Патриарх.

Георгий Константинович крупно вздрогнул.

— Вижу, — уже теплее сказал Патриарх, кладя руку на лысеющую голову Жарова, — антихриста одолеешь! Во имя господа нашего! Верь! Аллилуйя нах!

— Верую, — истово откликнулся Жаров и припал губами к руке Патриарха.

— Тогда, пошли, — оттолкнул его Владыка церкви, — нас эти мрази уже заждались. Во имя господа нашего! Кино сейчас показывать будут. Так мне сказал аглицкий посол. Аллилуйя нах!

И, правда небольшой и уютный зал был полон чиновниками и иными проверенными лицами.

Михалкин, невысокий седеющий блондин, крупный коммерсант, а по совместительству, глава комитета зачистки покосился на входившего Жарова и закричал:

— Президент великой и единой России.

Все собравшиеся вскочили. На секунду Георгий Константинович задержался в дверях, рассматривая собравшихся. Но тут получил сильнейший пинок под зад — Патриарх не любил стоять и ждать даже на самых важных заседаниях.

Под аплодисменты Жаров уселся в первом ряду. Михалкин скосил глаза на Президента и торжественно произнес:

— Экстренное заседание секретного комитета зачистки объявляю открытым.

Зал мгновенно пыхнул аплодисментами.

— Господа, не будем терять времени, — Михалкин поправил галстук, — нами получен и расшифрован сигнал который представляет для нас безусловную опасность. Предлагаю сначала посмотреть сообщение, а потом обсудить. И вынести суровый, но справедливый приговор.

В зале одобрительно зашумели.

Михалкин немного отошел в сторону. Стена за ним засветилась и все увидели бледного человека в черном комбинезоне и зеркальных очках.

Зал неодобрительно зашумел.

Незнакомец в черном негромко заговорил, видимо, на староанглийском. Комитетчики включили параллельный перевод:

— Жители Земли! Вы проданы и преданы вашими правителями. Они бросили вас замерзать на остывающей Земле. Ваш удел только предсмертные мучения и гибель. Ваши президенты, короли и парламенты обирают вас, отнимают последний кусок синтетической пищи, а сами питаются выращенным мясом, фруктами и овощами. Они отдыхают в режимных зонах, а вас травят искусственным кокаином и бесконечной работой. Они принудительно мобилизуют ваших отцов и сыновей, ведут их на кровопролитные гражданские войны. В этой бессмысленной мясорубке их поддерживают гигантские корпорации и прирученная правителями церковь. Вы и только вы оплачиваете своим трудом и кровью их господство, их сверхдоходы и их спокойствие. Но близок час освобождения. Близок тот час, когда и вы простые труженики станете хозяевами жизни, сбросите ярмо угнетения. Скоро народная армия свободной Антарктиды придет к вам в Европу, в Америку, в Азию, в Австралию и железной рукой уничтожит власть насильников и убийц!

Народы Земли! Не подчиняйтесь своим правительствам, вступайте в отряды революционеров и террористов! Смерть угнетателям! Да здравствует свободная Земля!

Сказав это человек снял свои очки. У него был один ярко-голубой глаз, а на месте второго зияла бесконечная пустота. Эта пустота ошеломляла и затягивала.

По экрану пошли помехи и мгновенно он погас.

Зал молчал. Неожиданно Патриарх неистово заорал:

— Я узнал тебя! Сатана! Аллилуйя нах!

Патриарх вскочил рванулся к экрану, но поскользнулся.

— Проклинаю! — собравшихся оглушил рев лежащего навзничь Патриарх.

— Сейчас начнется эпилепсия, — наклонился к Президенту Петренко.

Действительно Патриарх попытался подняться. К нему подскочили охранники, но он оттолкнул их и начал биться в судорогах.

— Этого не хватало, — тихо процедил сидевший во втором ряду военный Сенкевич.

На сцену выскочил Михалкин:

— Это, — он ткнул пальцем в корчащегося Патриарха, — то, что мы предполагали. Сообщение содержит закодированную аудиовизуальную информацию. По нашим прогнозам его показ вызовет бунт во всем мире. Простые цивилизованные граждане сами не желая того превратятся в неуправляемое стадо. А последствия для нашего мира совершенно непредсказуемы. Этот сигнал предназначен дл разрушения стабильности и демократии во всем мире. Он послан международным терроризмом. Послан из самого дальнего логова. Из той дыры, где сидят недобитые международные террористы!

Михалкин шумно выдохнул воздух:

— А теперь мы заслушаем сообщение уважаемого координатора наших спонсоров.

Рядом с ведущим на сцене проявился невзрачный мужичок. Георгий Константинович Жаров внимательно присмотрелся и признал в нем того самого неизвестного, убившего вчера прежнего координатора спонсоров.

— Господин Уи На, прошу, — восторженно объявил Михалкин.

Зал зааплодировал.

— Мы есть говорить, — Уи На погрозил кулаком кому-то в зале, — а вы нам помогать. Мы вам давать много денег. Много разных деньг. Европа вам помогать и вы победить. Если вы отказаться, то мы вам не давать денег, Европа тогда идти против вас, и вы умирать. Это так не пройдет. Вы должны их убивать. Глушить вопль терроризма!

Пробормотав все это Уи На выхватил нож (Жаров почему-то подумал, что это тот самый нож которым Уи На убил вчера однорукого корейца) и бросился полосовать им экран на стене.

В зале раздалось недоуменное шипение.

— Спокойно господа, уничтожение экрана уже полностью оплачено нашими спонсорами, — пояснил Михалкин.

Тем временем Уи На закончил кромсать экран и устало посмотрел в зал:

— Вы есть сделать с ними тоже, что я с ним. Если вы не делать это, то вам плохо. Совсем вам кран будет!

Уи На поднял руку с ножом в воздух, громко топнул и сбежал со сцены.

Правители России оглушено молчали. Тем временем Патриарха привели в чувство. Святой владыка поднялся поддерживаемый охранниками и, опираясь на посох и прохрипел:

— Проклинаю супостата! За всех отломлюсь. За откаты ваши и спец сигналы ваши! Отмолюсь перед богом! Один за всех! Все на меня вали! Перед богом в отказ уйду!

Георгий Константинович недоуменно потер глаза.

— Какой энергичный пассаж, — прошептал Петренко на ухо Президенту.

— Дааааа. — только и ответил Жаров.

— Прошу высказываться, — тем временем обратился к залу Михалкин.

В это время Патриарх заревел и снова упал.

— Смелее товарищи, — Михалкин поправил узел галстука, — вы не на правительстве говорите свободно. Здесь можно говорить то, что вы думаете, а не то, что нужно по сценарию.

Первым поднялся Петренко и оглушил Президента Жарова своим голосом:

— У нас нет иного выхода. Надо воевать. Если сигнал пройдет до мониторов рядовых граждан, то последствия будет самые печальные. Уже столетия люди приучены верить всему, что говорят с экранов телевизоров. Если же этот сигнал перебьет трансляцию наших станций, граждане не будут знать, что им делать. А отдельные элементы могут и последовать вредительскому призыву, содержащемуся в этом пресловутом сигнале. Поэтому, мы должны нанести превентивный удар. Мы должны победить. И мы победим, но победим только в союзе с Европой и нашими спонсорами!

— Оно конечно верно, — поддержал его с места министр Сергеев, — но и хозяйство страны забрасывать не следует.

— Не следует, — тут же согласился с ним Матвеев, — не следует…

Его голос прервал рев Патриарха:

— За всех отмолюсь! Душу продам, но Отечество спасу! Господу все шесть процентов отдам! Аллилуйя нах!

Патриарх упруго поднялся, выскочил на сцену и ударил посохом в настил:

— Сказал, отмолюсь! Значит отмолюсь. Да! Не бздите суки! Решайте по совести! Аллилуйя нах!

Охранники подхватили владыку на руки, бережно опрокинули навзничь и отнесли к основанию сцены.

— Высказываемся господа, — продолжал вести комитет зачистки Михалкин, — иначе скоро отключим отопление, вас закроем, а ключи заберем с собой. И будем вас здесь держать и морозить, пока не решите.

— А что говорить, — подался вперед военный министр Сенкевич, — дайте приказ и великая российская армия победит! Всех победит! Что нам какие-то международные террористы из Антарктиды!

— Дадите приказ Георгий Константинович, — обратился к Жарову Михалкин.

— Я, — начал говорить Президент России.

Но Патриарх истошно заорал:

— Во имя господа нашего! За всех отмолюсь! Все грехи прощу! За всех отмолюсь! Быдло! Гопники! Быдло замкадное! Господу сам откачу по первому пункту! Аллилуйя нах!

К Патриарху побежала врачебная бригада с медбратьями. Вскоре, после шума борьбы Патриарх, наконец, замолчал.

— Я, — неуверенно продолжил говорить Жаров, — сначала хотел бы выслушать мнение оракула.

— Правильно, — тепло поддержал его Сергеев, — оракул может многое разъяснить в этом деле. Нужен агнец на заклание.

— Да, дельно, — отозвался Сенкевич, — так всегда делается. Издавна так повелось. Еще деды наши без оракула ничего не решали.

— Дипломатично, — тихо сказал Петренко.

Михалкин вздохнул, такая задержка была ему не по душе, но он был обязан, подчинится желанию собравшихся, выслушать оракула. Такой порядок был заведен с Первого Великого Президента, нарушить его не было никакой возможности.

— Хорошо, — обреченно махнул рукой Михалкин, — выслушаем оракула. Надеюсь, что оракул готов и скоро будет здесь. Нам не рдеться делать рекламную и музыкальную паузу.

Сказав это Михалкин, что-то быстро набрал на личном компьютере. В зале притихли, затих даже связанный Патриарх.

Оракул был важнейшим козырем секретного комитета зачистки. Комитет издавна собирал со всего мира людей с тайными параспособностями и «натаскивал» их на оракулов. Быть оракулом было престижно, но не безопасно, не все доживали до пенсии положенной после двадцатилетней пророческой службы. Но пост оракула был очень значим — когда оракул входил в транс, то мог сообщить результат того или иного государственного решения. Самое странное, что предсказания оракула всегда сбывались (98% по государственной статистке России).

Вскоре в зал вошли три прислужника оракула в фиолетовых одеждах, за ними шесть прислужников оракула в красных комбинезонах внесли черный куб, замыкали шествие еще три прислужника оракула в зеленых одеждах.

Тихо заиграла музыка.

Прислужники в красном медленно и, как казалось, торжественно поставили куб.

Свет в зале стал заметно тусклее. В полумраке в зал вошел невысокий человечек в белой одежде.

— Оракул, — зычно крикнул он, — оракул! Смирно!

Куб качнулся.

Музыка стихла.

— Оракул, вольно! Готов ли ты оракул! — снова выкрикнул человек в белых одеждах.

Внезапно стенки куба сложились вниз, и перед залом предстал оракул. На этот раз оракулом была скрюченная женщина в костюме голубой радиоактивной парчи.

— Готов! — истошно крикнула женщина — готов оракул!

— Что знаменуешь ты? — вопросил человек в белом.

Оракул молчал.

— Что видишь ты? — снова спросил человек в белом.

Оракул опять молчал.

— Что будет? — высоким голосом прочеканил человек в белом.

Оракул повернула голову со смытыми сумраком чертами лица в зал и каждому показалось, что оракул смотрит на него.

— Храбростью держатся стены, сила сплотила народ, если царь-государь без сомненья в битву героев ведет, — пискляво выкрикнула женщина.

— О, оракул, — человек в белом поднял руки к потолку, — ты высказался. Высказался! О, спасибо тебе, всемогущий глаз!

И тут на оракула набросились прислужники в красном. Они стали бить оракула, но женщина хранила молчание. Только глухие удары были слышны в зале.

— Владыка, — неожиданно подсказал кто-то из зала, — оракул-то высказался.

— Ясно, замолю! — прокричал Патриарх, и, оттолкнув медбратьев, выскочил на сцену. В два прыжка он подскочил к оракулу и острым концом своего посоха пробил тому голову.

— Режь во славу Божию! — неистово крикнул Патриарх и высоко подпрыгнул на сцене.

И только тогда на сцене, в руках человека в красном блеснул нож, и фонтан крови ударил в зал.

— О оракул, — человек в белом протянул руки к центру помоста, — прав ты или нет?

Красные прислужники отошли от оракула, а их место заняли слуги в фиолетовом. Они несколько минут копались на месте черного куба.

А зал напряженно ждал.

— Вот, — прислужники в фиолетовом подошли к белому человеку.

Они несли печень, сердце и голову оракула. Одновременно они протянули их белому, тот внимательно осмотрел и обернулся к залу:

— Нет здесь измены, — выкрикнул белый, — жизнь свою отдал оракул за нас и наших детей!

Зал оцепенел.

Время повисло и упругим как лед стало напряжение.

— Как нет в тебе измены, так нет на нас твоей крови! — крикнул человек в белом.

Он сорвал с себя белую хламиду и аккуратно принял отрезанную голову оракула.

— Твое место в пантеоне, славься! — человек в белом направился к Патриарху, высоко над собой неся голову оракула.

Липкими от крови и слизи руками Патриарх взял голову оракула. Внимательно, с прищуром посмотрел в мертвые глаза. Нежно поцеловал в лоб.

Вдруг Патриарх резко подбросил голову оракула вверх. И когда она, кувыркаясь, стала снижаться, Владыка ловко врезал по ней блестящим носком лакированного сапога. Голова высоко взлетела и врезалась в плафон освещения. Плафон мигнул, еще раз мигнул и с треском взорвался, посыпая зал фейерверком искр.

— Страйк! — по — звериному заревел Патриарх.

— Страйк! — разом грохнул зал.

— Страйк, твою мать! — выкрикнул Патриарх, — это же не жопа козья! Не каждый день прострешься! Страйк! Блядь! Страйк! Во имя господа нашего! Аллилуйя нах!

— Страйк! Страйк! Страк! — торжествовал зал.

В зале грянул гимн России. Умильно запели кастраты в оркестровой яме.

Высшие чиновники Российской Федерации вскакивали со своих мест и горячо аплодировали.

— Славься! — Патриарх гулко затопал на сцене, — за нас смерть принял, но нет на нас твоей крови! За всех отмолюсь! Во имя господа нашего! Отмолюсь! Аллилуйя нах!

После напряженных минут зал внезапно взорвался гулом голосов:

— Слава! Слава! Слава!

— Даешь войну, — визгливо выкрикнул кто-то!

— Даешь! — единым голосом выдохнул зал.

— Войну! Войну! Войну! — неслось со всех сторон зала.

Михалкин, появившийся на сцене, несколько раз взмахнул руками, но зал не унимался, тогда он громко закричал:

— Какие могут быть сомнения! Какие! А господин Президент!

Георгий Константинович Жаров поднялся в этом ревущем море и выкрикнул:

— Никаких! Даешь войну! Мы победим!

Победим! — неистово закричал Михалкин.

— Победим! — поддержал его зал, — победим! Веди нас Президент дальше!

И в этом великом победном кличе растаял бешеный рев Патриарха:

— Во имя господа нашего! Замолю! Все замолю! За всех замолю! Аллилуйя нах!

Глава 3

Несколько коротких рабочих дней Вася не видел Смирнова. Не то чтобы он избегал или искал встреч с этим необычным рабочим. Нет, просто так получалось. Видимо так бы все и прошло, а у Василия остался бы в памяти только второй, съеденный в жизни настоящий кекс.

Смирнов дал знать о себе неожиданно. Возвращаясь после смены, Василий Акушкин уже подходил к свой квартире, когда его портативный компьютер получил сигнал. Как правило, Васе никто не писал. Не ждал он сообщения и сейчас, поэтому решил прочитать сообщение дома.

Вскоре Акушкин открыл дежурным чип-ключем дверь. Это было большое преимущество — хотя все ключи индивидуальны, но министерство внутренних дел могло подобрать любой и открыть дверь квартиры в каждом нестандартном случае. Это очень хорошо при пожарах, неожиданной болезни или попытке террористического акта. Безусловно, это был огромный шаг вперед по сравнению со старыми ключами. Во всяком случае, так уверенно говорили Васе в школе.

Акушкин появился в небольшом мини-шлюзе, выровнял полярность комбинезона и открыл дверь в жилой сектор. Каждому гражданину России полагалось целых четыре квадратных метра жилого пространства. Некоторые заслуженные граждане имели больше. Сколько не разглашалось. А спрашивать у достойных граждан было невозможно. Впрочем, в государственных телесериалах постоянно намыкалось на сложности обладания большой жилой площадью: можно и вещи забыть и коммуникатор потерять и телевизор плохо слышно.

Наконец Василий оказался в жилой комнате.

Перед мелькающим монитором сидела мать и смотрела прогноз погоды для их района.

— Как дела мам? — весело поинтересовался Василий.

— Хорошо, — мать продолжала отслеживать изменения погоды, — паек привезли без меня. Соседи отдали.

— Все отдали, — ухмыльнулся Вася. Они с материю жили обеспеченно по сравнению с другими и являлись предметом завести жителей района. А если бы они принудительно не отказались от пенсионного пайка за погибшего отца, то соседи совсем бы возненавидели семью Акушкиных.

— Все отдали, я проверяла, — мать отключила программу, — есть будешь?

— Конечно, жрать хочу как волк, — Василий с размаха грохнулся в кресло — кровать.

— Ты опять курил? — поинтересовалась мать — это же очень вредно.

— Видно? — усмехнулся Вася.

— Видно, у тебя меняется цвет губ, когда ты куришь.

— Да так грохнули одну с Мишкой на двоих, — ответил Василий, — и то после работы. Устали как черти. А еще пришлось подписаться на облигации займа «Свобода и Победа».

— Еще и с Мишкой, — укоризненно покивала мать, — он все еще работает?

— А куда он денется, без работы не может обойтись. Рвет и мечет. Передовик, заслуженный рабочий.

— Это все от кокаина, — грустно сказала Акушкина — старшая, — а ведь было время и искуственный кокаин не кололи рабочим. За это даже сажали. Тогда телевизор заменял кокаин, особенно первый и второй федеральные каналы. Тогда-то и работали добровольно.

Вася нервно рассмеялся:

— Сказки все это. Небылицы. И кто это тебе рассказал такое, а?

— Тетя Рая, — тихо ответила мать.

— Чего это ты вспомнила о ней на ночь, глядя, — Вася оживился в приятной истоме комнаты и действительно хотел есть.

— Сегодня она умерла.

— Уже, умерла, — Вася скривил ухмылку, — а мы здесь причем?

Мать стала суетливо перебирать складки своего комбинезона:

— Она составила завещание на нас.

— И чего она завещала? — поинтересовался Василий, нетерпеливо царапая ногтями кресло-кровать.

Мать помолчала, потом подняла грустные серые глаза и сына и произнесла:

— Себя.

— Как? — Акушкина выбросило из кресла, — себя? Она нам? Да?

— Да, — тихо сказала мать, — из заготконторы уже пришел документ. Я подписала. Они интересуются, будем ли мы провожать ее?

Василий потер виски — голова после работы работала плохо, мысль доходила медленно, а кокаиновая эйфория работы еще не прошла:

— Конечно, будем, — спустя минуту ответил он, — такой подарок нам. И мы оставим ее одну. Проводим, конечно.

— Да, — еще тише сказала мать, — такого не ожидал никто. Ни я, ни ты. Мы были почти не знакомы.

Василий молчал.

— Правда сынок, — тускло выговорила мать, — но теперь ты должен знать, что тетя Рая была хорошо знакома с твоим отцом. Еще до армии.

— Как до армии? — не понял Вася.

Мать помолчала, потом заговорила еще тише:

— Да, это правда, что твой отец окончил Университет, но он сначала работал на заводе.

— Каком?: — ошеломленно спросил Вася.

Мать медленно покачала головой:

— Не имеет значения. Он там сошелся с этой тетей Раей. Ты уже тогда родился. Потом отца на время помести в воспитательный дом. Для карантина. И только. Оттуда он попал в армию. И стал героем.

— Ты молчала об этом, — раздраженно бросил Вася.

— Мы не были с ней близки. Но и не ненавидели друг друга, — мать, наконец, разгладила складку на штанах своего комбинезона, — я просто игнорировала ее. И не хотела о ней ничего слышать. До сегодняшнего дня.

Василий Акушкин прибито молчал.

— После всего этого ты пойдешь с ней прощаться? — спросила мать.

— Да, — тихо ответил Василий, — а ты?

— И я пойду, — мать взяла портативную клавиатуру и планшет, — ее смерть примирила нас. Окончательно. Надо только согласовать время с заготконторой.

Василий Акушкин покивал головой.

— Ты когда пойдешь, — поинтересовалась у него мать.

— Я думаю завтра взять выходной по такому поводу.

— Хорошо, — мать взяла стилус и отправила сообщение в заготконтору, — я тоже уже отпросилась на завтра с работы. Все-таки трудно терять близкого человека.

Она медленно поднялась:

— я сейчас подогрею и принесу ужин. Посиди.

Василий кивнул, соглашаясь с ней.

Он решил немедленно отправить сообщение на завод, но открыл портативник увидел, что у него есть неотмеченное сообщение. От обиды он закусил губу — если это опережающая рассылка, то на завтра он никак не отпроситься. Вася открыл сообщения и с удивлением отметил, что это сообщение пришло ему от Смирнова. Сообщение поразило Васю.

«У меня все хорошо. Не волнуйся. Держись. Может, встретимся.» — прочитав такое Вася хмыкнул. У него возникло впечатление, что Смирнов слегка спятил. Но потом Акушкин отогнал эту мысль, он стал старательно думать о том, что Смирнову всего-навсего необходимо общение.

Поэтому поразмыслив, Вася набрал и отправил сообщение на завод, в котором просил предоставить ему отпуск сроком на один день в связи с похоронами тети. Заводской компьютер практически сразу прислал ему согласие на заслуженный день отдыха. Прочитав ответ, Вася зевнул, потянулся и улегся на откидную койку — после всех этих волнений ему уже хотелось спать. Он так и не дождался ужина и заснул глубоким сном.

Утром мать медленно толкнула Васе тарелку с завтраком густо политым эрзац-майонезом.

— Знаешь сын, — как-то тоскливо сказала она, рассматривая защитную панель окна, — вот мы сегодня дома, вдвоем. А говорить не о чем.

Василий повертел в руках вилку:

— Как так не о чем?

— Не о чем Вася, — мать тупо смотрела на свой завтрак, — у тебя своя работа, у меня своя. Практически мы чужие люди. Разве, что едим в одной комнате.

Василий начал медленно жевать. Ему показалось, что такое настроение матери связано с будущим прощанием с тетей Раей. А возможно, что на ее фабрике рабочим давали особые дозы кокаина, тем более что мать была заслуженная вдова и могла рассчитывать на всемерную поддержку общественности.

— Не только у нас так, — мать меланхолично дожевала кашу, — многие так живут. Все. Вся Россия сейчас такая.

Акушкин потупился, но продолжил есть. Еще в школе его приучили к тому, что за столом нужно молчать.

В это время мать взяла стакан с апельсиновым концентратом.

— А я подумала, — она посмотрела на Васю блекло-зелеными глазами, — что вот умри я сейчас обо мне и вспомнить нечего.

Разговор начинал надоедать Васе. Слишком много было в нем неопределенности и какого-то нероссийского пессимизма. А все это расходилось с установками государства на счастливую жизни и постоянный подъем уровня благосостояния населения.

— Хватит мать, тебе, херню нести, — неожиданно резко огрызнулся Василий, — ну сдадим тетку, ну получим свое. Выполним свой долг граждан и родственников. И все. Все. Забыли, чего сопли жевать. Как будто, ее можно вернуть.

Мать качнула головой:

— Да, Вася, забудем. И о нас забудут, забудут еще быстрее, чем сдадут в заготконтору.

— Полный пессимизм, — Василий Акушкин, сварщик-ударник покривился, — так всегда было и будет. Что до этого. Или опять расскажешь мне байки про жизнь в тепле и работу без эрзац-кокаина?

Эта фраза повисла над откидным столом, уставленным вечными пластиковыми тарелками и искусственными цветами в вазе — когда вечерело, они мило светились, наполняя комнату уютом.

Мать и сын помолчали, смотря в разукрашенный пластик стола. Тихо, но настойчиво пропел будильник.

— Подтвердите свое прибытие в сектор А 25 — 74, — произнес настойчивый женский голос.

Прошло еще несколько секунд и голос повторил:

— Подтвердите свое прибытие в сектор А 25 — 74.

— Да мы будем, — отозвался Василий.

— Цель прибытия, — любезно поинтересовался голос.

— Встреча со специалистами заготконторы и утверждение завещания.

— Принято, — женский голос ни на секунду не запнулся, — получено разрешение на ваше следование в сектор А 25 — 74. Разрешение получено на Акушкина Василия и еще одного человека. По рекомендации и поручению Акушкина Василия. Под ответственность Акушкина Василия. Нарушение рекомендации поручителя караться 281 и 903 статьями Уголовного Кодекса Российской Федерации. Счастливого пути. Примите искренние соболезнования. Ваш оптимальный выход через сто девяносто секунд.

— Пора Вася, — мать облокотилась на стол и медленно поднялась, — не будем тормозить.

На двери тети Раиной квартиры висел электронный блокиратор. Он светился ярко красным цветом, запрещая вход в квартиру. Василий посмотрел на часы — заготовители должны прибыть с минуты на минуту. Даже странно, что их еще не было.

— Ты что-то сказал, — неожиданно встрепенулась мать Васи.

— Нет ничего, — Василий потер бровь синтетической перчаткой, — все нормально. Я ничего не говорил.

— Так неожиданно прощаемся, так странно и нелепо, — снова глубоко вздохнула мать.

Лифт пыхнул воздушной подушкой в нескольких метрах от семьи Акушкиных. Из лифта вышли три человека в крепких зеленых комбинезонах.

— Добрый день, — сказал один из них, на рукаве комбинезона которого были нашиты две красные галочки, — а вот и мы заготовители.

— Здравствуйте, — тихо поздоровались Акушкины.

Один из прибывших быстро отключил блокиратор двери.

— Проходите, — предложил он, пропуская Васю и его мать в комнату.

Комнатка тети Раи была небольшой, но уютной. Первое впечатление портил только холод. Еще вчера домашний компьютер узнав о кончине хозяйки, перевел температуру на режим максимальной сохранности тела и сейчас в комнате замерзло все. Сама тетя Рая лежала на изящной откидной кроватке слегка припорошенная блеклым инеем.

Старший из заготовителей сверился с портативным компьютером.

— Так все правильно, один груз есть, — заготовитель осветил тело тети Раи электронным весодальномером, — пятьдесят три килограмма. Прекрасно. Забирайте ребята.

Двое других заготовителей легко перенесли тело тети Раи в пластиковый пакет, закрыли его и вынесли его из комнаты.

Старший заготовитель снова сверился с компьютером и усмехнулся:

— А у вас урожай какой-то. За один день два груза.

— Как два? — не понял Вася.

— Так, — старший заготовитель поднял на Василия свои белесые глаза, — у нас зарегистрировано два груза с этого адреса.

— Два? Откуда же два? — снова поразился Вася.

— Конечно два. Вот записано, по-русски, — старший заготовитель прочитал вслух, — один взяли. А второй где?

— Какой второй груз? — Вася слегка занервничал.

— У нас зарегистрирован, — старший заготовитель скривил губы, — второй груз. Как Акушкина Дарья Сергеевна.

Василий с испугом и недоумением посмотрел на мать.

— Если зарегистрировано, то мы должны забрать, — механически отчеканил заготовитель.

— Как же так мама? — со страхом спросил Вася.

— Да, — тихо ответила мать, — вчера я зарегистрировала два тела. Тети Раи и свое.

— Зачем? — потерянно спросил Василий.

— А какая разница, — горько усмехнулась его мать, — какая разница. Мы ведь не живем, поэтому и не можем помереть.

В комнату вернулись младшие заготовители, наверное, уже поместившие тело тети Раи в машину.

— Забираем, — старший заготовитель показал другим на Васину мать, — у нас сегодня еще двенадцать грузов. Живо работаем ребята.

— Как так, — закричал Василий, — ведь она еще жива!

— И что, — изумился такой наивности старший заготовитель, — это легко исправить.

Он щелкнул Акушкину — старшую парализатором и обмякшее тело немедленно подхватили его помощники, поместили в черный мешок и вынесли.

— Примите соболезнования, — старший заготовитель щелчком закрыл компьютер, — компенсацию за тела получите уже сегодня. После определения степени их сохранности, конечно. Желаю удачи. Вы счастливчик.

Старший заготовитель осмотрел комнату, тихо свистнул и вышел.

Василий остался один в комнате. Только сейчас он заметил, что комната стала теплеть. Так домашний компьютер отреагировал на наличие в помещении живого тела.

Недоумевая, Василий грузно плюхнулся на кровать, где еще пару минут назад лежала тетя Рая. Он был в отупляющем смятении.

Сколько он так просидел Вася не помнил.

А из состояния отупения его вывел, тихий шелест открывшейся двери. На пороге стоял невысокий человек. Его фигура была низкой и плотной, он откинул капюшон красного комбинезона и высоким голосом спросил:

— Попрощались?

Василий кивнул.

— А чего тогда сидим? Чего ждем? — вошедший человек быстро пробежал глазами по комнате, — время на прощание вышло, а вы еще вещи не изволили собрать. А уже скоро новые жильцы приедут. Они, что ждать должны, да? Ждать должны, пока вы вещи соберете, упакуете. А потом своими рабочими часами расплачиваться за ваше пребывание.

Акушкин медленно поднял глаза на нечаянного оратора.

— А ты собственно кто, — мрачно поинтересовался Вася.

— А я собственно назначенный государством генеральный президент этого дома, — ответил человек, — и я вам так уж, и быть дам десять минут сверх лимита на сбор вещей.

— Спасибо, — ответил Василий и поднялся с кровати.

— Правила вы должны знать, — президент дома почесал переносицу, — берите что хотите, но вещи принадлежащие дому брать нельзя. Так же как нельзя превышать лимит взятого. Можете забрать не свыше трех килограммов. Как правило, берут лишние вещи, не представляющие ценности для российского государства.

Президент дома усмехнулся — он поразился смущенному виду Василия.

— Первый раз что ли? — президент дружелюбно улыбнулся, но при этом его лицо почему-то исказилось гримасой боли.

— Первый, — кивнул Вася, — первый.

— Родственник что-ли?

— Родственник, — ответил Вася.

— А, — президент неторопливо подошел поближе, — я —то уже подумал, что вы охотник за наследством, сотрудник банка или откупщик.

— Нет, — отрицательно мотнул головой Вася, — я племянник и сын.

— Да я уже вижу, ты человек, — президент осмотрел комнату внимательнее, — извини тогда, что так зло говорил. Падальщиков сейчас много развелось. Знаешь, как правило, граждане сами собирают пакеты с необходимым. Мы их отдаем без проверки. Не звери мы, а слуги народа. Поэтому совсем без проверки и отдаем.

Президент дома деловито осмотрел встроенные полки, заглянул под кровать. Неуклюже потоптался у окна и вышел. Вскоре с кухоньки донесся шум и радостный смех.

— Вот нашел, — улыбающийся президент дома подошел к Василию, — пакет с вещами. Как я и говорил.

Он протянул небольшой пластиковый пакет, на котором красным маркером было написано:

«Родственникам. Тетя Рая».

Ниже стоял вес пакета — 2963 грамма.

— Вот, даже все взвесила, аккуратный был человек, правильный и порядки правильно знал, — президент дома стоял и выжидательно смотрел на Акушкина.

Василий неторопливо взял пакет из рук президента:

— Я уже ухожу. Я все понимаю.

Неловко, споткнувшись о порог раздвижной двери, Вася тяжелым, неуклюжим комком вывалился из тетираиной квартиры.

— Приятно иметь дело с грамотным и порядочным человеком, — крикнул ему вслед президент дома, — а то некоторые раскричаться, родственников им, видите ли, жалко,… Как будто мы о своих российских родственниках плохо заботимся. И не в единой семье живем…

Домой Василий, почему-то, не поехал. Он помотался с пакетом по кольцевой трассе. Закусил на одной станции — дорого и совсем не вкусно. Потом посмотрел матч по мини — футболу — неинтересно, но вполне патриотично.

После матча Акушкин заехал в магазин, где купил ненужные ему ножницы и пару пластиковых тарелок.

Посетив магазин Акушкин решил поговорить с кем-то из знакомых. Он вытащил коммуникатор и на нем первым номером стоял вызов Смирнова. Он отправил ему вызов.

Коммутатор Акушкина долго пытался постучаться до Смирнова, но все безрезультатно. Тогда Вася проглотил резервную пластинку рабочего лекарства. Вскоре ему полегчало. Угар нежданных потерь стал проходить, и наступило приятное отупление. Время снова потекло медленно и равномерно. Отсутствие непредсказуемых событий настраивало на рабочий лад. Как-то незаметно Вася стал думать о работе, о своем станке и карточке с трудочасами. Все эти нежданные события, казались уже такими далеки и ненужными.

В состоянии подступающей эйфории Акушкин решил вернуться домой и подготовиться к рабочему дню. Он автоматически прошел к станции надземки, так же заученно автоматически выбрал линию и станцию назначения. Пневмоавтобус прибыл быстро. Знакомое название: «Подорожная» было обыденно заглушенно свистом вырывавшегося из пнемвоподушек воздуха и хлопком дверей.

Акушкин неторопливо поднялся к своей квартире. Модуль в котором она располагалась был забит какими-то людьми.

«Соседи, — оторопело догадался Акушкин, — неужели уже все узнали?».

Вася попытался протиснуться к квартире, но это ему не удалось. Злая и растрепанная женщина метнула на Васю странный, но недовольный взгляд и тихо прошипела:

— Вот он. Акушкин. Пришел…

Окружающие стали оборачиваться на Василия, сторониться, жаться к холодным стенам.

Василий почувствовал неловкость и недоумение.

— Явился, добытчик, — тихо сказал кто-то из дальних.

— Везет же людям, — в свой кулачек произнес мужчинка в потасканном рабочем комбинезоне.

— А нам хоть сдохни, — пролепетала какая-то женщина скрытая громадиной синтетической курткой, изображавшей лисью шубу.

Акушкин медленно прошел мимо собравшихся и приблизился к двери своей квартиры. Он достал чип-ключ и открыл дверь. Вокруг нависла робкая и душная тишина. Вася приоткрыл дверь и осторожно, но быстро протиснулся за нее. Оказавшись в квартире, он сразу резко захлопнул дверь.

Через мгновение на нее посыпались глухие удары — соседи били дверь ногами и руками. А потом резкий вой и в дверь ухнуло то ли молотком, то ли рабочим буром.

«Только бы не подожгли», — устало подумал Акушкин и осмотрелся в квартире. Перед ним, на середине комнаты стояли два громоздких контейнера ярко-красного цвета. На одном была желтая надпись «От тети Раи», а на другом белая — «От мамы».

Так работники соцобеспечения заботились о и рабочем настроении живых.

Вася вздохнул и взял висевший на стене кусок пластика с надписью.

«Опись. После прочтения и подписи открываются контейнеры».

Не вникая в перечень предоставленных товаров, Василий расписался свободно висевшей в пространстве ручкой.

Лист описи растворился в воздухе, а контейнеры начали раскрываться, проигрывая национальный гимн России.

Акушкин сумрачно смотрел на все это чудо. Удары в дверь нарастали, как будто соседей предупредили, что Вася сейчас станет обладателем несметных сокровищ. И действительно в открывшихся контейнерах находилась и тушенка «Будущее России» и вермишель быстрого приготовления, несколько буханок настоящего на вид хлеба, тара с алкоголем, новые комбинезоны, несколько десятков трудно идентифицированных пакетов и банок.

Василий взял красочную бутыль с надписью «Водка российская. Поминальная» открыл крышку и залпом выпил. Комната в его глазах поплыла стены стали причудливо-ажурными, буханье в дверь росло и росло, как в зимнюю бурю, а в голове Васи неожиданно выключили свет.

Акушкин проснулся от резкого запаха, бившего в глаза и нос. Открыл глаза, которые резал искусственный свет и ядовитый угар жидкости. Несколько фигур перед ним зачем-то тряслись друг перед другом и картинно махали ручками — отростками. Внезапно одна фигура подошла к Васе и наклонила перед ним, а потом в лицо снова ударила какая-то жидкость ядовитого запаха. От отвращения Вася зажмурился и с любовью вспомнил синтетический кокаин, который давали ему на заводе.

— Надо бы ему стимулятор кольнуть, — отметила одна из фигур.

— А так он, что не сможет в сознание прийти, — спросила другая, картинно маша крыльями.

— Так мы с ним еще здесь полдня проволыниться, а нам надо предъявить обвинение и доставить его по назначению.

— Ладно, — согласилась первая фигура, — коли. Трать запасы. Тебе же отчитываться перед инспектором. Я сразу скажу, что был против инъекции.

— Ладно, отчитаюсь, кто не рискует, тот не живет в России, — первый говоривший подошел к Васе и снова внимательно посмотрел на него.

От его смрадного дыхания Василий зажмурился.

— Все-таки он очень вяло реагирует на свет, — заметил склонившийся перед ним, — очень вяло.

— Коли, коли, только мозги не морочь, — отозвался второй и снова затрепался в танце с другими фигурами.

Подошедший поднес к Васиному плечу коробочку, последовал острый укол, от которого Акушкин крупно вздрогнул.

— Готовец, — прокомментировал сделавший инъекцию.

Теперь контуры предметов заострились, сами предметы приобрели объем и цвет, а свет перестал быть резким.

— В сознании? — спросил первый.

— Сейчас, — сделавший инъекцию снова наклонился к Васе и в нем Вася опознал сотрудника внутренних дел, — дай ему еще несколько минут и он будет в норме.

— Хорошо, — отозвался первый, Вася понял, что это тоже сотрудник внутренних дел, — давайте тогда с конца начнем.

Перед этим сотрудником стояли трое соседей Акушкин. Они бойко рассказывали сотрудникам внутренних дел подробности васиной жизни.

— Он странную жизнь вел, — сказала бешеная соседка, работавшая на комбинизоновой фабрике, — наверное, давно что-то замыслил.

Она резко прервала речь. Даже эта дура поняла, что если она не донесла давно, то срок светит и ей.

— В чем это проявилось? — опытно спросил сотрудник безопасности.

— Гимн России по утрам не пел, — отозвался сосед из левого бокса.

— Совсем? — нахмурился сотрудник.

— Нет, нет, — быстро опомнился сосед, — изредка, но не пел. Мы, конечно, пытались его вразумить. Но он на нас внимание не обращал. А мать его говорила, что его отец герой и поэтому он может гимн не всегда петь. Только по праздникам может гимн петь. А все будни может гимн и проспать. И не петь его. Так его мать-то говорила. Особый он из-за отца — героя.

— Ясно, — торопливо пометил сотрудник стилусом в портативнике, — ясно. А вы в это верили?

— Ну, нет, конечно, — сосед быстро сглотнул, — нет, не верили. Но боялись.

— Кого боялись, — хрипло, — выдавил сотрудник госбезопасности.

Сосед мертвенно побелел — так глупо оговорился. А ведь он знал, что российский гражданин должен бояться только российского государства.

— Того, боялись, — промолвил неудачник, — что дом наш больше не получит государственный флаг за квартал. Вот и молчали. И еще террористов — международников боялись. Что Акушкины их на нас могут натравить.

— Тогда, понятно, — уже буднично отозвался безопастник, закрывая тему, — тогда понятно.

— А еще он иногда брал выходные, — отметила длинная и худая соседка, служившая на почтамте.

— Вы уверены? — сотрудник внутренних дел резко обернулся к Васе.

— Редко, но брал, — соседка робко закивала, держа в руках значок почтамта и прикрываясь им как щитом, — спрашивается на какие такие шиши, он мог брать выходные. И где проводил эти дни. А главное с кем?

— Да, понятно, — сотрудник внутренней безопасности снова что-то отметил в портативном компьютере.

— Еще спешу доложить, — вмешалась бешеная соседка, — недавно он вернулся домой, а от него за версту кексом пахло. Хлебом. Хлебным кексом!

Здесь уже все вместе обернулись к Васе.

— Кексом, значит, пахло, — прогрохотал сотрудник, снова что-то почеркал в портативнике, — понятно. Криминал практически на лицо. Но самое главное, что у нас есть и иные данные, которые свидетельствуют о том, что гражданин Акушкин нарушал закон.

Соседи Васи согласно закивали головами.

— Он в норме, — вступил в разговор сотрудник безопасности, делавший Васе инъекцию стимулятора.

— Добро, — сотрудник внутренних дел вытянулся по стойке смирно и включил гимн России.

После исполнения гимна, он торжественно объявил:

— Василий Акушкин обвиняется в совершении преступления второй категории. Уклонении от гражданских обязанностей и добродетелей и отсутствии гражданской совести. Вы обвиняетесь так же в связи с преступными элементами и присвоении себе государственной собственности первой категории.

После этого он положил на столик свой портативный компьютер и предложил:

— Господа доносители, просьба расписаться в обвинении.

Соседи по очереди подошли и охотно расписались.

Сотрудник безопасности радостно хмыкнул:

— Таким образом, Василий Акушкин обвиняется официально. Он должен предстать перед народным и справедливым судом сегодня в тринадцать двадцать. А до этого он объявляется подозреваемым первой степени и должен содержаться под стражей. Взять Акушкина Василия под стражу.

— Есть, — ответил сотрудник внутренних дел делавший Васе инъекцию и повесил на ногу Акушкину оранжевый браслет со взрывчаткой.

— Господа доносители, — первый сотрудник внутренних дел обратился к Васиным соседям, — предусмотренную законом четверть имущества обвиняемого вы можете получить немедленно.

Казалось, что соседи замялись, промедлили, смешались, но тут Васин сосед заявил:

— Я от имени всей своей семьи отказываюсь от своей части в доход государства.

Бешенная соседка быстро и испуганно повторила эту фразу.

Только дама с почтамта мечтательно посмотрела на содержимое раскрытых контейнеров, непроизвольно вздохнула и тихо произнесла:

— Я тоже отказываюсь в пользу государства.

Сосед и бешенная дама мимолетно, но значительно переглянулись. А один из сотрудников государственной безопасности сделал какую-то заметку мобильном компьютере.

— Прекрасно, господа, — громко произнес сотрудник безопасности, — вы официально свободны. Благодарю вас, от имени России, за выдвинутое обвинение.

Соседи гуськом вышли из помещения.

— Давай и мы двинемся, — обратился говоривший к своему напарнику, — и так завозились.

— Пошли, — толкнул последний Васю, — двигай. Но шаг влево, шаг вправо или прыжок в воздух и браслет взорвется вместе с тобой. Понял.

Акушкин вяло кивнул головой.

Вася и сотрудники вышли из комнаты. Предъявивший обвинение умело опечатал замок Васиной квартиры и положил чип-ключ себе в карман.

Как и было предусмотрено, обвинителями, судебное заседание состоялось в тринадцать двадцать. Судьей была молодая и нервная девушка. Она лениво обозрела Акушкина и сотрудников внутренних дел стоявших у него по бокам.

— Суд России начинает свое заседания, — торжественно объявила она, — вы признаете себя виновным?

Вася недоуменно уставился на нее.

— Он в сознании, — спросила судья у церберов, приведших Васю.

— Да, в полном сознании. На тридцать семь процентов, — ответил один из них.

— Хорошо, — отозвалась судья, — тогда приложите справку об этом к делу. Справка по форма шесть дробь два. Так же вам придется написать объяснительные, почему ваш обвиняемый не готов к суду на положенные пятьдесят три процента.

— Есть.

— Василий, вы будете говорить, вы можете говорить, — строго спросила у Акушкина судья.

— Да, — тихо произнес Вася.

— Хорошо, — машинально отозвалась судья, — это очень хорошо. Так процесс становиться автоматически состязательным. Поэтому его решение не подлежит аппеляции в вышестоящие инстанции. И обжалованию решение состязательного процесса тоже не подлежит.

Вася снова кивнул.

— Вы можете признать себя виновным? — задала очередной вопрос судья, буравя взглядом поверхность своего стола.

— Я просто выполнил гражданский долг, — ответил Вася.

— А почему не сдали причитавшиеся Вам товары и продукты в фонд государства, — продолжила допрос судья.

— Я забыл, — тихо ответил Вася.

— С точки зрения адвоката я принимаю ваше объяснение, — сказала судья, — прошло только двадцать часов. Вы могли забыть. Тем более, после такого удара. Конечно, могли. Гимн страны вы пели?

— Пел, — кивнул Вася.

— Конечно, пели, — согласилась судья, — здесь у меня полная справка о вас Василий. Вы хорошо учились в школе, на заводе смотрели патриотические фильмы, ваш отец неизвестный герой. Гимн вы пели, но не всегда. Правда?

— Правда, — тихо ответил Вася.

Девушка-судья покрутила изящной электрической ручкой:

— В целом ваше обвинение не очень и серьезно. Соседи часто любят обвинять своих же. Это даже банально. Именно поэтому я предлагаю вам признаться и облегчить свою участь.

— Мне не в чем признаваться, — отозвался Вася.

— Хорошо, — почему-то вздохнула судья, — тогда перейдем к секретной части обвинения. Вы замечены в связях с террористом Смирновым. Вы с ним контактировали на заводе, посещали закрытые зоны и даже созванивались с ним по коммуникатору. Так?

— Я знаком с ним, — твердо согласился с судьей Вася, — но только по работе. Только по работе и только на заводе.

— А чем вы объясните то, что вчера во время совершения теракта Смирновым вы настойчиво звонили ему? Скорее всего, вы пытались ему что-то сообщить. Это были какие-то совершенно секретные данные?

— Какого теракта? Какие такие данные? — растерянно переспросил судью Вася.

— Брось притворяться! — закричала на него судья, — вы прекрасно знаете какого! Вы с ним в сговоре, так!

— Нет, нет, нет, — Акушкин слегка отпрянул от судейского стола, но сотрудник внутренних дел вежливо его придержал.

— Не знаете! Так я вам напомню! — судья истерично переключила несколько клавиш, — вчера Смирнов, ваш подельник, ворвался в нормальную школу номер семьсот двадцать три. Сделано это было под предлогом встречи с сыном, а маскировалось алкогольным опьянением Смирнова. В школе он устроим дебош, избил охранника, двух заслуженных педагогов, одного не заслуженного. И пытался прорваться к генераторам, где и был оперативно задержан. Если бы не героизм педагога Ирины Востриковой неизвестно, что он бы натворил. И к каким последствия это бы привело. На вопросы о цели налета Смирной не отвечал. Даже под воздействием нейролептиков двенадцатого ряда. Что говорит о его специальной террористической подготовке! Вам понятно, куда вы вляпались!

— Понятно, ничего не понятно, — ответил Вася.

— Как и вы, он запирался, но уже осужден и отбывает наказание! — судья поджала тонкие синие губы, — поэтому вам нет смысла запираться! Ваш пахан осужден! Твой личный Бен Ладен на нарах! Ты мразь меня понимаешь!

— Я, правда, ничего не знаю, — Василий оцепенел, — и ничего не понимаю.

Один из сотрудников внутренних дел тяжело вздохнул.

— То есть российскому правосудию вы не желаете выдать цель вашего теракта. Который между тем имел место и причинил тяжелый вред нашему государству! Так! А возможный вред от теракта и вовсе не поддается расчету. Буквально накануне в данной школе находился лично сам Великий Президент России! И у суда есть все основания считать, что Смирной и Акушкин покушались на Президента! Метили в сердце Росси!

Василий молчал.

— Вы просто молчите! Как и ваш подельник! — судья что-то переключила на своем компьютере, — тогда ваша доля незавидная. Вы будете приговорены по всей строгости справедливого российского закона.

Она встала и поднесла компьютер к лицу:

— Именем Российской Федерации я признаю вас террористом второй степени, нарушителем гражданской добродетели и совести первой степени, антинародным элементом первой степени. По совокупности преступлений отказываю вам в воспитательных работах и осуждаю на бессрочную добровольную военную службу первой категории сложности. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор вступает в силу немедленно.

Василий слушал все это в каком-то полусне, ведь еще вчера он был примерным слесарем, буднично варившем двери и шлюзы, а сегодня стал военным.

Заиграл гимн России.

— Подожди. Сейчас выключиться, — сотрудник внутренних дел, предъявивший Васе обвинение смотрел на медленно исчезавшую в воздухе судью.

— Да, это голограмма, — ответил другой на отчаянный Васин взгляд, — в прошлое время судей столько помочили, что пришлось прибегнуть к специальной программе. Эту бабу не зарежешь и не объешь. Да и подкупить ее невозможно. Так и осуществляется подлинная справедливость. Таково инновационное решение правосудия.

Второй сотрудник безопасности, переставил установки браслета на Васиной ноге:

— Остальное сделают в армии. Мы их уже вызвали, и они скоро будут здесь.

— А все-таки интересно, как это ты так переродился, — поинтересовался у Васи первый сотрудник внутренних дел, — да так все скрывал и так умело. Может тебе еще обвинение в шпионаже приписать? Террорист — шпион в один день. Это хорошая запись в послужной список. Тем более тебя уже осудили.

— Остынь, — сказал второй, — ему и так на полную вкатили. Мало не покажется. А у нас еще два вызова. На одном точно без суда не обойдется. А времени все меньше и меньше.

— Это да, — согласился наиболее ретивый сотрудник, — ну ладно, проехали. Нам главное работать качественно. А армейцы где?

— Подождем, скоро будут.

Вася помялся какое-то время и все-таки спросил:

— А Смирнова к чему присудили.

Сотрудники быстро переглянулись:

— Его к исправительному дому приговорили, — ответил тот из них, что желал приговорить Васю как шпиона.

— А почему же так? — Акушкин недоуменно пожал плечами.

— Да так, получилось. Смирнов ведь один был. И во всем сознался, что хотел бункеры и генераторы взорвать. Покаялся в посещении Лужников. Покупке кексов и самогона у торговцев черного рынка. Рассказал о цели теракта. Смирнов, заявил, что на теракт его толкнула односторонняя любовь к сыну.

— Но ведь он был таким примерным рабочим, — все еще недоумевал Василий.

— Конечно, был. И ты когда-то был примерным рабочим, а оказался террористом. Вот как.

Акушкин бессильно кивнул головой.

Военнослужащие появились, неожиданно. Прервав нелепое и сонное ожидание. Было их трое — перекормленный гормонами роста ребенок, похожий на куль с салом, пожилой мужчинка с трясущийся головой и странного вида здоровяк, на голове которого была не то каска, не то громадный желтый котелок.

— А вот и мы, — улыбнулся этот здоровячок, протягивая безопастникам чип-карту.

Сотрудник отдела безопасности осторожно взял ее, и сунули в компьютер.

— Ну, здорово. Здорово солдат. А то остались от всего взвода, малый, старый да дурак, — засмеялся здоровяк, протягивая Васе руку.

Василий пожал его и недоуменно посмотрел на здоровяка.

— А про это, все спрашивают, — здоровяк показал на голову, — это, знаешь ли, год или два назад было. В общем, мне полчерепа снесло. В перестрелке. А может и не половину, а весь. Поэтому мне крышку новую и приделали. Она хороша, теплая и из прочного силикона.

Сказав это здоровяк раскатисто засмеялся.

— Все в порядке, — один из сотрудников безопасности протянул говоруну чип, — а чего так долго.

— А тебе какое дело, — зло отозвался пожилой мужик, отбивая головой энергичную чечетку.

— Порядок есть порядок, — попытался угомонить пожилого ретивый сотрудник внутренних дел, искавший различных шпионов.

— Есть порядок, а у тебя гроб будет, — пожилой колюче посмотрел на сотрудников.

Церберы смолчали. Может быть, они действительно спешили. А может, от продолжения дискуссии, их останавливали энерговинтовки висевшие за плечами военных.

— Передачу мы оформили, — пробурчал безопастник, — возьмите его под свой контроль. Мы спешим.

— Не учи, козел коммитетный, — снова заявил мужик с трясущейся головой.

Безопастник сжал губы, но промолчал.

— Возьми под контроль, — обернулся здоровяк к толстому мальчишке.

— Есть, — ответил мальчишка, и, проделав несколько манипуляций на портативном компьютере заявил:

— Браслет под моим контролем. Можно двигать.

— Двигать так, двигать, — здоровяк ухмыльнулся и выжидательно посмотрел на сотрудников внутренних дел.

От этого взгляда последние чувствовали себя совсем неуютно.

— Тогда все в порядке, мы на выполнение задания, — промямлил васин обвинитель и безопастники поспешили уйти.

— Вот и хорошо, — говорун снова улыбнулся, — просто здорово, даже душа радуется.

Пожилой мужик прочитал постановление суда и присвистнул:

— Эко — то у нас паять стали. Срок как приговор, полный рауш.

— Да со школьной скамьи приятнее в армию идти, — дебильно улыбнулся мальчик.

— Поговори мне тут, — здоровяк с пластиковым черепом огрел мальчика кулаком по голове, — пора уж идти и так времени потратили море.

— И не говори Акимыч, — отозвался пожилой, — время течет и течет, а дел по горло.

— Тогда пошли и пошли быстро, — здоровяк подкинул винтовку на плече, — но ты Вася не обессудь. Мы твой паек-то уже съели.

— Кккакой паек, — непонимающе спросил Акушкин.

— Как какой? — рассмеялся пожилой солдат, — дневной конечно. Тебя к нам еще вчера вечером определили. А сегодня с утра я в каптерку сунулся, а мне говорят, извольте получить паек для вашего новенького. Какого новенького? А нового сегодня переведут, прям с гражданки, Василием Акушкиным зовут. Я понятно взял, не пропадать же добру, а по дороге мы его поделили и съели. День-то кончается и скоро ужин. Так что с году не помрешь.

Говоривший весело расхохотался.

— Но ты не робей, — раскатисто рассмеялся здоровяк, и только сейчас Вася заметил на его плече тонкую полоску — он видимо был командиром этой маленькой группы, — ты в армии, а в ней никто с голоду не помирает. Даже дебилы.

И здоровяк всадил пинок мальчугану.

— Что верно — то верно, — согласился с командиром пожилой, — в армии много причин от другого загнуться, так что голод совсем не причем.

— Пошли, пошли, — наконец- то заторопил всех здоровяк-пластиковая голова, — время дорого. Пошли. Нам еще в каптерку за обмундированием для Васи. И в оружейку, винтовку и броню подобрать. Так что быстренько двинулись. Дети за мной!

Глава 4

Вечерело. Жаров, Петренко и Сенкевич, вели непринужденную беседу в уютной гостиной Большого Кремлевского дворца.

— Вот вы утверждаете, что нас спровоцировали? Но это неправда, это наш долг перед человечеством, — в очередной раз задевал больную проблему Петренко.

— Конечно, — грузный Сенкевич снова начинал приводить свои аргументы, — мы не хотели войны, но ваши друзья и наши спонсоры заставили нас идти на эту войну. Если их считать человечеством, то долги мы должны платить. И хотя я, человек неистово верующий и даже набожный, считаю поведение спонсоров наших неправильным. Нечеловеколюбивым.

— Мы могли отказаться, — примирительно сказал Петренко.

— Отказаться, отказаться, — хмыкнул Сенкевич и стал растирать свою красную шею под бело-синем комбинезоном, — отказаться и остаться без средств, без запчастей и без технологий. Это путь к смерти в нашей ледяной пустыне. Отказ от антарктической компании привел бы к гражданской войне в России. А нас смели. Уничтожили.

— Тогда кто нас заставил, — буднично возразил министр иностранных дел, — только мы себя и заставили и не более того. Это наш высоконравственный выбор. Мы как честные люди будем вести войну не на жизнь, а на смерть.

Жарову все это уже надоело. Но сил возражать у него не было, и Президент только пожал плечами:

— Как сейчас разница. Мы сами полезли или нас заставили. Война есть война.

— А вот это правильно, — искренне поддержал Президента Петренко, — правильно сейчас не сопли жевать как некоторые, — и Петренко мельком взглянул на жирного Сенкевича, — а к войне готовиться.

— Да бросьте вы, — Сенкевич отмахнулся, — без спонсоров мы все равно ничего не решим.

— Не решим, — согласился Петренко, — но Рубикон перейден, и пути назад нет. И Рубикон перейден нами, без всякого давления. Только по нашей доброй воле.

— Лирика, — кисло заявил Сенкевич, — меня в большей степени волнует высказывание оракула о государе, ведущем героев в бой.

— О, — засмеялся Петренко, — это конечно не о вас.

— То есть? — брови Сенкевича удивленно вздернулись.

— Но вы у нас не государь, — легонько погрозил пальцем Сенкевичу Петренко.

— Нет, — быстро согласился военный министр.

— И не герой, — ласково сказал Петренко.

— Нет, — начал говорить Сенкевич, но запнулся, — да иди ты! Пластиковая голова! От таких как ты, и есть у нас проблемы! Вы там с европейцами мусолитесь, а нам расхлебывай кашу полной ложкой…

Возмущение Сенкевича погасло в смехе Жарова и Петренко. Посмотрев на смеющихся Президента и министра иностранных дел Сенкевич обиженно замолчал.

— Ну что ты корова, — Петренко потрепал Сенкевича по жирной шейке, — столько лет на руководящих постах, а все еще не научился самокритике и самобичиванию. Не по — государственному это.

Сенкевич удрученно молчал.

— С минуты на минуту явиться наш спонсор, — Президент России в видимом нетерпении передвинул письменный прибор по столу, — вот он вам все и расскажет.

— А я и так все знаю, — совершенно развеселился Петренко.

— Ты что такой веселей? С утра уже нализался? — мрачно посмотрел на него Жаров.

— А что, — Петренко рыгнул, — имею право.

— Да, — выдохнул Георгий Константинович.

После решения о начале Антарктической войны отношения со спонсорами нормализовались. Пришли в русло и семейные дела Жаров. Его тесть подобрел, получив свои банковские счета обратно, а жена перестала доставать нравоучениями и нытьем. Поэтому Жаров и пребывал в атмосфере неги и спокойствия.

— Я вам не слуга, — кулаком погрозил Жарову и Сенкевичу министр иностранных дел.

— У тебя, что очередная операция на носу? — наконец не выдержал Сенкевич.

— Не а, — Петренко подмигнул военному, — не на носу, а на голове.

Георгий Константинович снова тоскливо вздохнул:

— А хрен с вами…

Президенту России не дали договорить. Загорелся экран монитора, и секретарь интеллигентно поклонился:

— Господин Президент России, господа министры к вам главный спонсор.

— Пустите, — Георгий Константинович вяло махнул кистью руки в сторону монитора.

— Так точно, — отрепетировал секретарь.

Представитель спонсоров быстро вошел. Это был тот самый Уи На который неистово махал ножом и грозил кулаком на совещании секретного комитета зачистки.

«Прислали душегуба, — безжизненно отреагировал Жаров, — как будто мы его испугаться должны. Падлы».

Уи На тем временем энергично прошел к свободному креслу и с ходу шлепнулся в него.

— Зидирасту, — доброжелательно поздоровался представитель спонсоров.

— Козел ты, — влепил ему в ответ Петренко, — просто какой-то козел.

Уи На очень миролюбиво посмотрел на Петренко.

В такой острой ситуации Сенкевич почувствовал себя неуютно и отодвинулся на самый дальний край стола.

— Здравствуйте, — тихо поприветствовал министр обороны Уи На.

Жаров же искоса посмотрел на пресловутого спонсорского гонца.

Уи На не стал терять времени даром, он вытащил маленький приборчик, смело установил его на президентском столе и включил.

— О, — решительно ткнул пальцем в картинку Уи На.

На картинке обозначились три кривые.

— Красная, — стал скороговоркой объяснять Уи На, — это наши доходы, синяя — рост влияния Антарктиды и зеленая линия это закрытие для нас европейского рынка. Если все пойдет так и дальше, то мы скоро совсем плохо будем.

Он переставил картинку, и на новом графике красная линия упала до самого подвала графика, несколько выше ее была зеленая линия, синяя была выше всех.

— Так будет, — печально шмыгнул носом Уи На, — если вы не уничтожить Антарктиду. Тогда наши прибыли расти, так же как и помощь вам. Смотреть вы все. Смотрет посто козлы сюды.

На третей картинке синий линии не было вовсе, зеленая стояла посередине, а красная была высоко-высоко.

— Вы есть уничтожить Антарктиду, — энергично и даже нахально выдохнул Уи На, — и станете нашими лучшими друзьями. Как говорить у вас друзьями по гроб. Друзьями в гроб.

Петренко все время объяснения кивал и даже несколько раз ударился носом об стол, Сенкевич глубокомысленно тупил, Президент же мило поинтересовался:

— Когда нам надо помочь?

— Немедленно, — задорно выкрикнул Уи На, — мы каждый день терять миллионы, скоро терять миллиарды. Нам надо все сейчас. Ваша помощь не должна опоздать. Не по гроб.

— Наша героическая армия не готова и раньше осени мы ее никак не подготовим, — меланхолично отметил смирившийся со всем Георгий Константинович.

— Нет! — зло выкрикнул Уи На, — вы есть наступать не позднее августа! Не страшнее первого августа. Иначе наши миллиарды кыш!

— Но нам еще надо собрать армию. Это правильно сказано товарищем Президентом, — поддержал Президента Сенкевич.

— Нет! — Уи На закричал как резанный, — вам нас спасать немедленно! Промедление и всем смерть! Полная смерть! Зидирасту козел! Смерть!

— Но мы не можем так сразу всех спасти. Мы не в кино. — пояснил главному спонсору ситуацию Петренко, — может мы найдем компромисс? Хоть как-то раздвинуть рамки военной операции?

— Мы вам денег не давать пока вы не выступать, — кореец разошелся, — сначала вы нам помочь, а мы вам помочь! Иначе нельзя! Иначе смерть зидирасту козел!

— Милейший, — Жаров хмыкнул, — даже если мы захотим, то просто не соберем войска и по безветрию не продвинем свои буеры. Для всего необходимо время. Погоду вам тоже надо учитывать. К тому, же, как вы определи рост влияния Антарктиды? Откуда у вас эти странные данные?

Уи На бешено осмотрел всех, в нем шла внутренняя борьба. Губы корейца то сжимались в точку, то наливались кровью, лицо багровело, бледнело, шея стало длинной и прямой.

— Я сказать! — как макака Уи На запрыгнул с пола прямо на стол и, выхватив нож которым он резал своего предшественника, а потом экран в комитете, подскочил к Жарову, — я вас всех убивать! Про Антарктиду, откуда надо, оттуда и знаем! Не ваше дело, зидирасту козел! Если вы меня не понимать! Я прислан для спасения, а не переговоры вести! Ты должен понимать!

— Что вы делаете, — Сенкевич поднял обе руки и попытался отвести от лица штанину корейца.

— На! — заорал последний и, перескочив оказался перед министром обороны и смычно плюнул тому в лицо, — утрись! Гниль! Падаль! Какого хера ты мне последние нервы треплешь! Сука парашная! Черная метка я вам! Гондоны правительственные!

Остолбенелый Сенкевич закрыл лицо руками и сжался.

— А ты случайно не наш? Не русский? — поинтересовался у корейца всегда проницательный Петренко.

— А хоть бы и так! Слякоть! — кореец переметнулся к Петренко, — если и так! То, что ты мне сделаешь! Тварь! Гниль! В школу сдашь! На сраный завод пристроишь! Или общественное порицание выпишешь!

Петренко осторожно потрогал пальцем острие ножа корейца и убедительно высказал:

— А он у него острый. Наверное, мясо режет, а может и рыбу. Хороший такой ножик. Лазерной заточки.

Кореец стал перед министром иностранных дел на столе и гневно смотрел на него. Руки представителя спонсоров сжимались и разжимались, а в юрких пальцах мелькал блестящий нож.

— Ты хоть бы представился что ли? — подковырнул корейца Жаров, — как тебя по-русски звали?

— А не пошел бы ты в жопу! — кореец оскалил зубы, осветившиеся ярким светом ламп, — я вам приказ отдал! Суки! Если будете рыпаться, всех порешу! И папу — тестя твоего на перо посажу!

После этого высказывания представитель спонсоров решил не тратить время на дальнейшие разговоры и ловко соскочил со стола.

— Проектор мудачье себе оставите! Это вам подарок! — прорычал он от двери.

В комнате отдыха остался легкий аромат давно не мытого тела и дешевых синтетических носок, которые посланец спонсоров снимал, кажется, довольно редко.

— Экая экспрессия, — быстрее иных пришел в себя Петренко. Его перевернутый мозг быстрее других ориентировался в любой сложной ситуации.

Сенкевич косым глазом рассматривал обстановку из-за клетки пальцев закрывшей его лицо.

Георгий Константинович взял и махнул на все рукой:

— Чего ждать — то было? Хорошо, на этот раз наркотического газа не напускали или вообще не били. И на том спасибо. А в морду плюнул, так утрись и все дела. И не такое терпели от этих спонсоров. И все для счастья России.

— Спасибо, спасибо, — затараторил из своего убежища Сенкевич.

— Эй ты, птица струсь! — окликнул военкома Петренко, — вылазий. Война-то кончилась.

— И слава тебе господи, — закрестился на окно Сенкевич, — имя твое среди снегов славься. На тебя одного уповаю и надежду имею..

— А мы-то ненароком на тебя и на армию рассчитывали, — скорчил гримасу Президент России.

— И орудием моим ты будешь и мечом и шитом и единой защитой, — истово шептал бледно-блеклый Сенкевич, — и наставишь меня на пути истинные, на тропы тобой освященный, и долю мою в пути крестном осветишь…

— Аминь, — гаркнул Петренко, глухо постучав себя по черепу.

— Оставь мерзавца, — обернулся к Петренко Жаров, — он давно не в себе. Богомолец хренов. Но что делать-то будем?

— А кто его разберет, — министр иностранных дел мило сморкнулся, — нервы у меня тоже того. Расшалились и стали прямо как канаты, какие. Скоро лопнут. А за нервами мозг воспалиться и взорвется. А мозг взорваться, и забрызгает стены.

— Ты это брось, — подбодрил его Президент, — сейчас гореть на работе нам никак нельзя. Никак.

— И только ты знаешь и слово, и букву и насыщен духом и пресыщен телом. И нет для тебя ни границ, ни расстояний.. — истово шептал министр обороны.

— Оно и верно, — Петренко снова сморкнулся и вытер руку о комбинезон Сенкевич-богомольца, — но дела такие, что просто край какой-то. Как с этим говном в бой идти. Он и сам умрет и нам подставит. Придурок ведь.

— Он, — кивнул на Сенкевича Президент, — он не помрет. Опытный сука. Научился бегать от врагов. А нам с тобой и есть одна дорога — торжественно победить.

— Тебе одна дорога, — неожиданно тяжело посмотрел на Жарова Петренко, — а с нас взятки гладки. Мы никакого отношения к наследственной династии российских Президентов не имеем. Нас все это, дай-то Бог, и не коснется. А если и коснется, то отмолимся.

Он протянул руку и дружелюбно похлопал Сенкевич по шоке. Сенкевич крупно вздрогнул:

— И избави меня от лукавого. От альтернативных издержек и налогов. Помоги в тяжкий час и признавая букву и дух обратись ко мне лицо. И будь для меня и учителем и учеником, и путем и путником, и ангелом и бесом…

Глава 5

Седов проснулся рано. Свет, шедший от стен и потолка еще был мутным и слабым. Кондиционер и озонатор мило пели со стены.

Седов зевнул. В таком раннем пробуждении была многолетняя привычка Седова. В его прошлой жизни все поднимались рано, и стремились делать все организованно и целеустремленно, максимально экономя ресурсы. В этом был смысл жизни россиянина. Только здесь — на страшных подземных рудниках никто не торопился работать и жить, время здесь текло заметно медленнее.

Седов потянулся на искрящемся шелковом белье — как он не настаивал на складе просто не было ничего другого.

Дверь тихо распахнулась и без стука вошла девушка. Она была в ослепительно белом фартучке горничной, одетом на васильковое платье. В руках она держала поднос.

— Доброе утро, Седов.

— Доброе утро, — он перевернулся на бок, наблюдая за девушкой.

Она поставила поднос на столик и стала перекладывать с него тарелки, называя их.

— Курица под соусом, картофель во фритюре, мясная запеканка, кальмары под сметаной, фруктовое ассорти, целый грейпфрут, кофе и апельсиновый сок. Все по вашему заказу Седов.

— спасибо, — он кивнул девушке.

Она улыбнулась:

— Валяйтесь дальше, но все остынет. Если вы любите все разогретое, то, пожалуйста. Но Чен будет сильно недоволен.

Седов улыбнулся и сонно потер веко:

— Чен, так волнуется за меня…

— Он просто фанат своего дела, — девушка прижала поднос к животу, — без кулинарии не мыслит жизни. Это его маленькая слабость. Он, считает, что разогретое блюдо это не пища, а помойка. Его надо понять и простить.

— Знаю, знаю, — Седов потянулся, — я уже встаю. Так что Чен может не беспокоиться.

— Тогда приятно аппетита, — девушка приятно улыбнулась и вышла.

Седов поднялся на постели, взял халат и неторопливо натянул на себя. Перебрался за стол. Все было прекрасно приготовлено и источало нежные ароматы свежести.

Седов взял вилку и вспомнил, как в первые сокрушался Чен:

— Пачему нэ еш как чэловэк. Что за дрань ешь.

Да о старом даже страшно вспомнить. Но ведь на Земле много людей, кто только и жрет хлорерные продукты. Для них и дохлятина заготконторы деликатес.

С аппетитом он стал есть. Первое время Седова не интересовало оттуда здесь свежие продукты, да еще те, что отсутствуют наверху. Тогда первоначальный шок забивал все. Только когда он немного освоился, привык к работе, у него стали появляться какие-то важные вопросы. Вот тогда его взяли за руку и отвели к Академику.

Седов отложил вилку и отхлебнул маленький глоток дымящегося кофе.

Ни Ха, ни Чен ни кто либо другой не могли объяснить что надо пить вперед: сок или кофе. Седов предпочитал кофе. Он отхлебнул горячего кофе и аккуратно поставил фаянсовую чашку на блюдце. Потом откинулся в кресле. Последние недели прошли напряженно. Местный врач сказал, что это третья степень акклиматизации. Когда она закончиться и пройдет нервная усталость не знал никто, но…

Поэтому Седов и взял, сегодня выходной — просто собраться с мыслями. Немного подумать, спокойно походить, поговорить. Да именно поговорить, подумать, ведь читать книги он так и не научился. Он был слишком стар для этого. Об этом ему никто не сказал, но Седов это понял сам. Слишком стар для книг. Стар.

В дверь постучали.

— Открыто, — деловито сказал Седов.

В проеме открытой двери стоял веселый Артемов.

— Я тоже выходной взял, — сказал он самодовольно, — вот решил книжки обменять.

За спиной Артемова стояла прелестная девушка.

Седов улыбнулся ей.

— Нет, и это тоже, — Артемов не смог скрыть улыбку, — но книги вперед. Он показал Седову связку разномастных потертых книжек.

— А я так, просто полежу, а потом пойду гулять, — лениво откликнулся Седов.

— Главное отдыхай. Пока, до завтра, — Артемов помахал рукой, милое создание из-за его спины сделало тоже самое. Артемов энергично захлопнул дверь. В коридоре раздался веселый смех беззаботной молодежи.

Седов заложил руки за голову и прикрыл глаза. Со времен бенефиса он чувствовал себя в не своей тарелке. Такого не было даже в воспитательном доме. Там все было понятно. Там ты был врагом. Здесь же все было наоборот. Спокойно, но и неизвестно.

— Таинственно, — неожиданно произнес Седов, — таинственно, очень таинственно.

В первый раз он стал сомневаться, когда прошел угар от первых съеденных ромштексов и апельсинов. Тогда он попросил ответов, и его отвели к Академику. Сказали, что это тот человек, кто может сказать хоть что-то важное. Другие не могли, не знали, или не хотели говорить.

Академиком называли крепенького мужчину лет под пятьдесят. Он сидел в просторной и прохладной зале и что-то вычислял на листе бумаги. Стены залы были заставлены настоящими книгами, фильмолентами и древними пластинками.

Седов никогда не видел столько книг, сколько было в этой зале. На Земли книги пожгли еще при первых глобальных заморозках.

Академик посмотрел на него и, предвосхищая вопрос, уверенно сказал:

— Все это чушь, я не академик. Они это сами придумали. Впрочем, садись.

Седов сел в деревянное кресло сделанное на манер римских куриальных кресел.

— Я, — не поднимая носа от бумаг, сказал Академик, — доктор гуманитарных наук. Наверное, это так называется. Точнее уже не помню.

Академик и Седов некоторое время молчали, потом Седов сказал:

— А мне сказали, что вы можете что-то прояснить. Рассказать об этом мире.

Академик, наконец, поднял лицо от стола и близоруко посмотрел на Седова:

— Ты дурак, — неожиданно сказал Академик.

Седов недоуменно отшатнулся — чего-чего, а этого ожидать было нельзя.

— Впрочем, не бери на свой счет, — Академик покрутил в руке карандаш, — ты дурак, а я жопа близорукая. Какая разница.

Седов громко хмыкнул.

— Дурак, ты потому, что не можешь поверить во все это, — Академик кивнул на стены, — а веришь в то, что тебе вбили в твою головенку в школе или ВУЗе. Во весь тот бред веришь. По инерции, на животном уровне. Это впитано с гормонами роста и электримпульсами. Хорошо вбито.

Академик перевел дух.

— Веришь в то, что государство, отбирая все, поступает хорошо, — продолжил он, — в то, что голодать хорошо. А сдавать родственников на консервы патриотично. В то, что убийство каких-то сепаратистов спасет Россию, а новый Президент не дурак и марионетка, а самбист и душечка. Ты даже считал, что получаешь зарплату, а не сам ее зарабатываешь. Чтишь чиновных ослов. И знаешь, что без них, сплоченных вокруг державного престола ты безнадежен. И ведешь себя, так как будто мир создан Президентами и царями, а не боженькой в любом из его проявлений.

Академик вздохнул и отчаянно покрутил своей крупной головой, как-бы отгоняя дикие видения и мрачные сомнения.

— Вас таких, — продолжил он, — у нас не много, но есть. Другие выпускают животные инстинкты, бегут из армии, не работают на заводах, удирают из школ. Убивают педагогов, взрывают отцов-командиров, отстреливают заготовителей и безопастников. А когда попадают к нам видят разницу и живут счастливо. А вот вы умники совсем другие. Вам разумное объяснение подавай. Все вам не понятно: жрешь в тепле, пьешь в тепле, на работу не гонят. Но, то жестокое государство, что тебя гноило, ты любишь. Как собака жестокую хозяйскую палку.

Седов молчал. Академик был совершенно прав.

— Да! — повысил голос Академик, — ты себя второсортным считаешь. Мол, здесь оказался, не мерзну, за трудочасы не работаю, власти славу не пою. Значит неполноценный. Так!

Седов опустил голову.

— Тогда пошел вон! — крикнул Академик и его седеющие волосы затряслись как стебельки травы на ветреном лугу, — вон пошел, пока не поумнеешь! Вон! И не возвращайся пока душу или хотя бы разум свой не очистишь!

— Отсюда можно связаться с семьей, друзьями? — поинтересовался Седов.

— Нет, — отрезал Академик, — связь и любое сообщение между поверхностью и подземельем отсутствует.

— Я думал, что может, есть обходные пути?

— Нет.

— И для вас?

— И для меня и для всех. Разговор уже закончен. Если ты не понял! — резко выговорил Академик.

Тогда Седов поднялся и вышел.

С тех пор прошло уже два месяца и у Седова появилась новые вопросы. Их надо было обсудить, но встречи с Академиком он побаивался. Но вчера он поговорил с Танькой и она сказала, что Академик как —то уже справлялся о нем, и даже предлагал поговорить. Седов ухватился за это. И сегодня его ждал этот бешеный знаток подземелья.

Время было нелимитированно, но откладывать Седов не хотелось. Он неспешно надел хорошую английскую тройку, аккуратно затянул галстук. В таком наряде здесь можно было ходить всегда, но Седов, соблюдал иерархию рабочих и выходных дней, и не опускался до украшения будней этакой роскошью.

Вдев запонки, Седов постоял перед зеркалом. Ему уже за сорок, ни работы, ни семьи, ни документов. Он ссыльный узник навечно. Узник с холеной рожей, в английском костюме и на полном барском обеспечении. Седов мрачно улыбнулся, посмотрел на пальцы — сегодня надо зайти и сделать маникюр, а то лак уже слез и ногти отросли. Некрасиво.

Седов подошел к обувной полке красного дерева и сменил шлепанцы на черные кожаные туфли. Потом неожиданно громко щелкнул выключателем света и вышел.

Танька вчера сказала, что Академик будет ждать его у платанной роще, что у ближнего озера. Поэтому Седов и решил прогуляться.

Переход к роще был наиболее приятным отрезком пути. Здесь не толпилась молодежь, и не гуляли мамаши с их колясками, редко скользили электромобили с отпускниками. Длинный переход был весь в густом кустарнике.

Дышалось здесь хорошо.

Седов упругой походной шел по зеленой траве, отодвигая ветки кустарника. Даже сейчас он не мог заставить себя шагать медленно, не по рабочему.

«Чертов темперамент, — подумалось ему, — он опять меня толкает вперед и вперед».

Как ни хотел он избежать ненужных встреч, но все равно по дороге попался какой-то поэтичный кадр с огромным блокнотом и фотоаппаратом. Пришлось с ним чинно раскланяться.

кустарник постепенно перерос в рощу. Крупные деревья были аккуратно разделены полосками черной земли. Эта роща тянулась на многие километры и была устроена в старом туннеле, из которого выбрана порода. Так что никто не был в ущербе.

Роща была прорежена, в ней работали лесничие. Кто-то договорился до того, что здесь разведут и зверей.

«Зверей, — хмыкнул про себя Седов, — вот хватили. Зверей им подавай. Настоящих, живых зверей. Хотя после того, что здесь есть. Ничего не кажется нереальным. Не удивлюсь и местным зверям».

Заросли становились все гуше и гуще.

— К тиграм захотел, — резко одернул Седова властный голос.

Седов обернулся и увидел Академика. Тот стоял у небольшого деревца и ковырял пальцем кору. Смола янтарной слезой выступала на поверхности коры. Академик видимо испачкал палец и стал тереть его о кору.

— Теперь, наверное, не очистишь, — сказал он Седову.

Седов пожал плечами:

— Можно смыть.

— Конечно можно, — Академик отбросил катышек смолы и насмешливо посмотрел на собеседника, — опять экзестенциальные вопросы.

— Да, но на этот раз хотелось бы вести диалог, — потупил голову Седов, — в прошлый раз…

— А, забудь, — Академик покрутил головой по сторонам, — здесь лес и я душой отдыхаю. А скажи мне вот, что.

Седов недоуменно посмотрел на Академика.

— Какие лучше здесь скамейки сделать — постоянные или переносные.

— Не знаю, — опешил Седов.

— Вот и я не знаю, — Академик сделал, кислую мину, — кто говорит складные, а кто и за стационарные. Складные скамейки не портят пейзаж, а стационарные создадут антропогенный этюд. Так и спорим. Вот пока и приходиться скамейку таскать. Пошлите, присядем.

Академик показал на заросли терновника, рядом с ними стояла раскладная скамейка.

Они сели.

— Говори, — уж если пришел, — Академик размеренно вытянул ноги.

Седов прокашлялся:

— Почему мы здесь?

— За дело, — Академик осторожно почесал затылок, — наверху мы неугодные.

— Но здесь можно жить лучше, чем наверху.

— Легче, — саркастически улыбнулся Академик, — легче жить. Просто легче.

— Почему? — поинтересовался Седов.

— Здесь нет правительства, власти, армии. Мы все делаем сами. И то, что не идет на вооружение, бюрократию и СМИ все для нас, — Академик произнес это как заученную фразу, — просто мы выбросили лишнее из общества. И оттого живем припеваючи.

— Это, что коммунизм? — поинтересовался Седов.

— Бросьте милейший, — Академик потер нос, — какой к чертям собачьим коммунизм за решетками. Какая идиллия в жизни заключенных и отбросов? Вы Макаренко часом не читали? Оттуда ноги растут? Мы худший сорт отбросов, нас даже воспитатели не видят, а для остальных мы просто умерли.

— Но как тогда все это работает? — не унимался Седов.

— Когда — то давно, — Академик как-то отчужденно потер нос, — меня еще здесь не было, правительство стало разрабатывать залежи угля. В центральном регионе России его море. Море угля. Но до похолодания его никто не считал, не рентабельно было его добывать. Все изменили заморозки. Сначала им пытались греться, но ветрогенераторы дешевле, да они еще и практически вечные.

Академик хмыкнул:

— Если и есть что-то вечное, то это ветрогенератор. Далее из этого бурого угля стали делать всякие нужные вещи — материалы, пластики все из него. Это и вывело Россию на первое место в мире. Временно конечно, но вывело. Дальше еще проще. Никто не хотел здесь горбатиться, все предпочитали мерзнуть на поверхности. Поэтому правительство и стало опускать сюда самых неисправимых. Всех тех, кого надо или уничтожить или куда — то деть. Вот и придумали эти страшные рудники, рудники с которых нет выхода. Потом учли пропагандистский эффект страха от подземных рудников и власть решила сохранить их навечно. Как вечный дамоклов меч для потенциально недовольных.

Седов недоуменно пожал плечами:

— А они об этом не знают?

— Кто они? Правительство, что-ли?

— Да, российское правительство, — согласился Седов.

— Нет, — отрезал Академик и опять стал проявлять интерес к собственному носку, — наверное, не знают. Сначала они думали, что мы сдохнем, потом мы заключили с ними договор — уголь в обмен на воду и воздух. Этот договор работает и сейчас. Энергию мы получаем от них, но только пять процентов. Они сделали, простые расчеты и решили, что этой энергии нам хватит только для того, чтобы еле греться. Вот поэтому-то все на Земле и уверены, что здесь ад — темный и холодный, а работают все из-под электропалки. Ходят здесь стаи уголовников и едят друг друга живьем. А здесь термические энергоустановки, вечные, как и ветрогенераторы. Одна контора делала.

А как же питание, — переспросил Седов.

— Питание, — Академик выпрямился на скамейке и размял затекшую спину, — питание элемент пищевой цепи, результат энергии. Если бы мы жили, как думают там. Там, — Академик резко ткнул пальцем вверх, — то ели бы их хлолерные рационы, да и то по инвалидским нормам. Вот так все дело в энергии, вы это лучше меня должны знать.

Седов согласно кивнул:

— Я уже понял, что здесь где-то прорва энергии, но где? Где конкретно?

— Ха, — Академик улыбнулся, — энергия везде есть. Помниться был в советское время какой-то великий ученый, так он, сидя в зоне, собрал ядерный реактор. Реактор для связи с потустороннем миром. Так многие ему верили и даже на государственную премию выдвинули.

— За реактор? — переспросил Седов.

— Да, нет, за альтернативный подход к научным проблема. А если серьезно, то все просто, есть перепад температур между поверхностью земли и горячим ее ядром. Если его грамотно использовать то энергия неисчерпаемая. Важно иметь перепад температур между точкой А и точкой Б.

— И чем холоднее на поверхности, тем больше энергии здесь, — продолжил мысль собеседника Седов.

— Да. А вы быстро схватываете. А все говорят, что в России образование деградирует, — Академик сорвал листик и понюхал его, — вот посмотрите, он тоже растет от перепада температур. А если серьезно, то мы еще подкачиваем от их ветрогенераторов. Но они об этом не знают, добавьте пару реакторов на быстрых нейтронах и картина готова — энергии у нас хоть залейся. Хватает и на производство и на животноводство и на массу народа. Дело не в количестве энергии, ресурсов, а в управлении ими. Эффективности. Помните в легендарном ХХ веке Россия была нищей, а продавала бесценную нефть. За бумажные деньги. Причем это считалось хорошим делом, этим даже хвалились.

Седов улыбнулся.

— Да, да хвалились, — сказал Академик, — и никто не подумал продавать продукты нефтепереработки. Просто гнали невозобновимые ресурсы за бумажки.

— Варвары, — проскрипел Седов.

— Варвары, — охотно согласился Академик, — и дураки. Сколько можно было сделать из той нефти и представить сложно. А потом все кончилось, как только сделали первый коммерческий электромобиль и первый мощный ветрогенератор.

Разговаривая они поднялись со скамейки и неторопливо вышли к пруду. Он был широк и глубок, с двух сторон на него выходил лес, а еще на двух сторонах пока работали машины выгрызая породу.

— Мы залили его недавно, — сказал Академик, — может год или чуть больше. А скоро, наверное, пустим в него крокодилов.

Седов рассеялся.

— Да нет серьезно. Температура позволяет, дело только в создании системы контроля за этими тварями. Эта система должна быть природосообразна и безопасна. Вроде и есть, а вроде ее и не видно. Крокодилы нужны для завершения пищевой цепи.

Академик поднял мелкий камешек и бросил в воду:

— Там уже есть рыба. Много хорошей рыбы. Редких пород.

Темно-голубая вода пруда тихо плескалась у песчаного берега, откатываясь от обуви Седова и Академика.

— Вы знаете, пожалуй, на сегодня хватит, — Академик сорвал лист и бросил в воду, она подхватила его и отнесла от берега, — скоро у вас появятся иные, более сложные вопросы. Но чтобы я на них ответил, вы должны их сформулировать

Седов молчал.

— не спешите. Вам некуда торопиться. Здесь вообще некуда торопиться, надо только думать. Думать и жить.

Они, молча, постояли несколько минут, а потом расстались. Седов надеялся, что надолго.

Седов вышел и потерялся под подсвеченным скрытыми галогенновыми лапами сводом. Бывшим для обитателей подземелья небом.

Сначала, жизни в подземель, его поражал местный искусственный ландшафт: поля, леса, саванны, джунгли, болота. Потрясло искусственное море. Покоряли горы с белоснежными вершинами и холодными быстрыми реками. Он не мог не обойти общественные здания с библиотеками, кинозалами, аттракционами, украшенные затейливой мозаикой, росписями, голограммами.

Кружилась голова от высоченных храмов различных концессий. Он терялся среди жилых домой различных типов. В подземелье были собраны жилые постройки всех времен и народов. Эта эклектика придавала подземным городам вид праздничного карнавала.

Его глаза болели от бесконечной череды произведений искусства спрятанных здесь. В точной копии Петродворца он видел Янтарную комнату и экскурсовод сказал, что это та самая оригинальная комната. Спасенная немцем — фанатиком в Южной Америке.

Потом он обвыкся и привык. Не мог привыкнуть только к тому, что улицы в подземелье зовут штреками. Старожилы утверждали, что это очень древняя традиция, идущая от первых поселенцев.

Часть третья

…На рать идучи

Глава 1

Прошли лирические времена махания мечом или секирой. Вслед за ними отошли в легенды и чудесные мгновения боевой романтики, вроде отрубленных рук, ног и выпущенных из брюха вонючих кишок.

Современная война это грандиозные проблемы организации и снабжения армии, а не воспетые в школьных учебниках победы и зарытые в могилках поражения. Война это бесконечная работа, изматывающая и кропотливая. Эта работа изматывает, выворачивая душу и разум наизнанку, так она бесконечная и так бессмысленна.

Поэтому, с тех благословенных пор, когда Георгий Константинович Жаров согласился спасать Европу и все цивилизованное человечество от черной угрозы Антарктического нашествия он лишился и сна и отдыха. Посерел в лице, похудел, поглупел. Руки Президента мелко тряслись, голос стал надтреснутым, мешки под глазами из серых стали сине-черными.

— А, а, а, а, — выдохнул Жаров утомившись рассматривать бесконечные отчеты министерства обороны и министерства внутренних дел.

Все было плохо. Проблемы множились как снежинки в ветреные дни. Мобилизация дала только сорок тысяч человек. Пришлось призвать в армию и преступников и даже взять целиком призыв следующего года. Так еле влезли в численный лимит армии, представленный спонсорами.

И хотя министр обороны Сенкевич бодро обозначил экспедиционный корпус в сто восемьдесят тысяч человек, качество этой армии было сомнительно даже для всегда бодрого Патриарха.

Жаров устало облокотил голову на высокую спинку кресла. Задумался.

Даже энергичный Патриарх, осматривая и благословляя, на днях армию, не выдержал и проскрипел глубоким басом:

— На вас соколики, глядя, так вы лучше бы дома сидели. Куда теляти с волком бодаться.

Патриарх брезгливо осмотрел ряды низкорослых глупых новобранцев и свежезаваренные пробоины в ледовых буерах:

— Какое-же, это воинство? Менты и те бодрее глядят. Эх, агнцы божие…

Жаров тогда смолчал. Ему было понятно сомнение окружающих. Ведь он больше иных не верил ни в свою армию, ни в ее командование. Он знал что ни богомолец Сенкевич, ни рекламный герой Востриков не способны воевать ни с кем кроме собственного народа. А такой расклад мог значить только поражение. И от этого все больше хмурел и мрачнел Жаров. Так как кем кем, а дураком этот Президент России не был. Но держали его жесткой удавкой обещания, одолжения, наследство жены и собственные сомнения.

И как покладистый бычок плелся на бойню Президент России, ведя за собой все свое немногочисленное стадо.

Без приглашения в кабинет ворвался вертлявый Петренко.

— Слыхал Жора, — бросил он с лета, — европейцы дали еще два десятка планеров. Хорошие планеры. Свежеепокращенные. А на некоторых даже можно летать. А ты в них сомневался. В наших европейцах. Скоро и буера пригонят. Отличные буера, не новоделы, а восстановленные после Марсельской битвы. У них пятидюймовая броня и отличные генераторы с медной обмоткой.

— Хорошо, очень хорошо, — Георгий Константинович выпученными глазами осмотрел потолок, — это нас, наверное, спасет. А если не спасет. То поможет. Сильно поможет.

— Да чего ты такой грустный, — Петренко неудержимо ерзал в кресле, — все давно решили. Мы с тобой и этим барашком — Сенкевич быстро и победно проводим Антарктическую войну. А здесь оставим Матвеева, Сергеева и вновь назначенного министром внутренних дел Фомченко. Генеральный штаб все рассчитал — нам месяц добираться, месяц воевать и месяц возвращаться. Иными словами, через три месяца будем дома с добычей и деньгами.

— Да, — тихо проскрипел Жаров, — и ты в эту чушь веришь? В расчеты нашего Генерального Штаба?

— А что делать, больше нам ничего не остается либо верить, либо нет.

— Понятно, и ты подался в пророки и мистики, — Георгий Константинович потер глаза — резь становилась все сильнее и сильнее.

— Нет, конечно, дело твое, — министр иностранных дел бодро потер руки, — а по мне уж лучше по миру кататься, чем дома на свои стены смотреть. Не хочу дома сидеть, как пес, какой.

— Как цепной пес, — автоматически добавил Президент.

— если хочешь, то, как цепной пес, — автоматически согласился Петренко, — мне главное план и вал. А кстати Михалкин звонил? Звонил Михалкин?

— А что тебе до Михалкина, — меланхолично поинтересовался Георгий Константинович.

— Да, он мне того, — на секунду замялся Петренко, — того он мне уже неделю инсулин — М задерживает. Вот и думаю, как бы мое здоровье не пошатнулось. И так после мозгового шунтирования руки дрожат, и голова сильно болит.

— А что так? Почему задерживает? — вяло поинтересовался Президент.

— А вот хрен его знает, — растерялся от вопроса Петренко, — может после того моего доклада.

— Какого доклада? — решил уточнить Жаров.

— Да того, — Петренко показался сжавшимся в кресле, — ну когда я спонсорам и Европейцам послам сообщение, что мы к войне не готовы. И солдат нет и оружие старое и в тылу проблемы. Если в Антарктиде не убьют, то бунт в России нам обеспечен. И все в таком свете.

— И что, — уронил тяжелую-тяжелую голову на руки Жаров, — что дальше?

— Да ничего, — резко оживился Петренко, — я ведь исправился. Свою позицию пересмотрел и сейчас ни в чем не сомневаюсь. Считаю, войну и нужной и важной и нашу подготовку отличной. В рамках современной ситуации конечно. А он зажал ампулы и не дает.

— Совсем, что ли, не дает? — разговор надоедал Жарову.

— Нет, говорит, что скоро выдаст, — Петренко снова стал уклоняться в меланхолию, — а у меня уже пусто. И тянет кольнуться. Может ты мне дашь, а? Взаимообразно. Я отдам. Точно отдам. Как Михалкин выдаст сразу отдам. Еще с прибавкой?

— Они все индивидуальные, у каждого свой метаболизм, — Президент России, осмотрел поверхность стола — она искрилась-то ли инеем то или седым от старости мхом, — они ведь для каждого свои, подстроены под полярность индивидуальных датчиков. Можно не ту вколоть и помереть. Случаи были.

— Да и хрен с ними. Дай, а. Я отдам, не подведу. Михалкин, не сегодня, так завтра инсулин мне подгонит. И я тебе две ампулы сверху дам.

— Нет. Сказал ведь, — отмахнулся Георгий Константинович, — не дам. Ты ищи сам.

— Ладно, — просвистел как чайник Петренко, — ладно. Не хочешь помочь товарищу, и сам справлюсь.

Включился коммутатор:

— Прибыл министр обороны России и другие официальные лица. Я их пропускаю.

Сенкевич поклонился при входе и осторожно сел на краешек стула.

За министром обороны тихо, как привидения, зашли Фомченко, Матвеев и Сергеев.

При их виде Георгий Константинович широко зевнул — министров хозяйственных дел он недолюбливал, считая неполноценными, не настоящими пацанами. Они платили Президенту России тем же.

— Чем порадуешь? — обрался к деловито-подтянотому Сенкевичу Президент.

— Все хорошо, — начал брюзжать Сенкевич, — очень хорошо. Я бы даже сказал, что лучше не бывает и не бывало. Все прекрасно. Есть, конечно, определенные недостатки, но они носят временный характер. Временный и локальный характер…

— Ты, Вася, — тяжело посмотрел на Сенкевича Георгий Константинович, — свою канцелярщину для плаца прибереги. Да?

— Да, — как попугай ответил министр обороны, — я ведь пришел так.

— как так? — зло поинтересовался Жаров.

— По пути заглянул? — ядовито поддел Сенкевича Петренко.

— Нет, по распорядку зашел, — Сенкевич расплылся в кресле, — на регулярное заседание правительства. А сказать мне, собственно, нечего.

— Понятно, — Жаров к окну, — от мороза у тебя дорогой совсем мозги замкнулись. Хотя нет их у тебя, но замкнулись.

— Как замкнулись? — переспросил Сенкевич.

— Какие мозги? — выдавил из себя дежурную шутку Петренко.

— Хватит, — взорвался Президент России, — хватит! Вы еще подеритесь! Это правительственное заседание, а не переполох какой-то! Все внимание на меня, здесь я говорю! Президент Росси! А вы слушаете и докладываете!

— Оно и верно, — неожиданно прорезался голос Сенкевича, — только докладывать нечего.

— Как это нечего? — нахмурился Жаров, Президент великой России совершенно не любил подобные настроения своих министров.

— А так, — насупленный Сенкевич, наконец, решился на правдивый доклад, — мы собрали все, что только можно. Мобилизовали даже преступников. Как будто их было мало в армии. Но после зимней кампании наши линейные буера в ужасном состоянии. «Александр Невский», «Первый Президент», «Севастополь» и «Молодая Гвардия» совершенно вышли из строя. Их машины выработали ресурс, а орудия расстреляны. «Неделимая Россия», «Золотая Москва», «Победа» в несколько лучшем состоянии, но и их генераторы надо немедленно чинить. Пригодными комиссия Генерального Штаба признала лишь буера «Пересвет», «Ослябя», «Князь Суворов», «Рюрик». Но и к ним приложена ремонтная ведомость на двуустах стандартных страницах. А европейцы жмут каждый металлический болт, даже краски для нового камуфляжа буеров не дали. Планеры они нам передали, но времени для подготовки планеристов уже нет. Перевести энергоорудия Евросоюза под наши стандарты мы тоже не успеем, а поэтому не сможем пользоваться систем опознавания свой-чужой. И будем стрелять по своим. Спутники как молчали, так и молчат. Без них мы не сможем управлять армией в походе и тем более в бою. Европейцы и спонсоры только обещают помощь в их отладке, но не имеют для этого ресурсов. А так у нас все хорошо.

— Почему хорошо? — поинтересовался Жаров.

— Потому, что Вы господин Президент приказали считать, что все хорошо, — ответил Жарову Сенкевич.

Из министра обороны вышел весь пар, и он осунулся на глазах.

— Что и требовалось доказать, — громко шепнул Матвеев Фомченко. Последний слишком широко для такого собрания улыбнулся.

«не слишком ли поторопились с его назначением», — подумал Георгий Константинович. Президент посмотрел на Фомченко, и министр внутренних дел сжался в кресле.

«Нет, — усмехнулся Жаров, — мы не ошиблись. Пока. Во всяком случае, это верный и трусливый. То, что надо для министра внутренних дел. Такие хорошо умеют избивать граждан электрошокерами. А иного от этого лба мне и не надо».

Не обращая внимания на самоанализ Президента, Петренко вымогал у Матвеева инсулин-М.

— Да отвяжись ты, — огрызался Матвеев, — хватит ныть. Мне самому не хватает, кручусь как белка, сплю по три часа в сутки. Инсулином только и держусь.

— Да тебе чего жалко, — прессовал его Петренко, — я отдам. Как только получу так сразу и отдам. Ты же Михалкина знаешь. Он как обещал, так и даст. А я тебе сразу отдам.

Матвеев косо взглянул на Петренко и отодвинулся от него подальше.

— Как дела на внутреннем фронте, — не отводя взгляд от Фомченко спросил Жаров. Спросил громко и убедительно, как показалось Президенту России.

— Господин Президент, — Фомченко быстро сверился с портативником, — если не считать восстания в иммунонедостаточных зонах у нас нет проблем. Продовольствие запасено на все время вашего отсутствия.

«Ждете, не дождетесь, как я уберусь. Скоты», — передернуло Президента.

— Мы вполне можем справиться со всеми проблемами, которые могут только возникнуть в России, — четко продолжил Фомченко, — сил для этого у нас достаточно.

«Он имеет ввиду, что справиться с великой Россией без меня. Без меня, без человека величие, которого равно величию страны», — отметил про себя Жаров и его такая самоуверенность министра взбесила.

— А что в имунодефитных зонах, — хрипло поинтересовался Георгий Константинович.

— Там восстание, — скромно сказал Фомченко.

При этом слове Матвеев оскалился, а Сергеев отвернулся.

— Восстание идет уже второй месяц и мы пока не нашли подходы, — Фомченко невинно посмотрел на Президента. Действительно восстание началось при предшественнике этого гада — Фомченко, спрос с которого был уже гладок.

«Придраться к нему», — вздохнул Жаров, — «надо придавить подлежа».

— Слушай, я тебе отдам. Сразу же, — это Петренко переключился на Сергеева, — у меня такого добра только свисни. А вот побывал в заграничной командировке и сердце посадил. Одолжи, будь человеком. Я как только посылку получу, тебе сразу все переведу и на три ампулы больше дам.

Хмурый и сосредоточенный Сергеев посмотрел на Петренко, последний заткнулся и пересел к Сенкевичу.

— А все-таки, какие подходы вы выработали для урегулирования ситуации, — Президент решил поставить на место строптивого министра.

— Ведутся самые широкие консультации, — немедленно откликнулся Фомченко, — мы хотим урегулировать все миром. Но на крайний случай пять тысяч наших сотрудников и бойцов Российской армии готовы воспрепятствовать проискам восставших. Имунонедостаточники знают о своем неизбежном конце, поэтому и бунтуют. Это древняя группа риска. Сплошь подонки, вредители и агенты врага. Мы поднимали вопрос об окончательном решении вопроса, но Правительство отказало. Зараженное мясо не идет на экспорт, а внутреннее потребление мяса в России низко. Экономическая неэффективность полной зачистки и стала причиной нашей сдержанности в этом вопросе. Убили только триста сорок два имунодефецитника. Да и тех при явных попытках саботажа и бегства из страны.

— Ясно, — Георгий Константинович покачал головой, — а чего они хоть требуют?

— Как всегда, — неожиданно вырвался Сергеев, — лекарств и продовольствия. А после того как два месяца назад мы ввели военные карантины, иммунные зоны стали вымирать. Отсюда и восстание. Надо просто дать им работу и нормальный паек. Хотя бы на уровне хлолерных плантаций. Тогда восстание прекратиться само собой.

«Договорились, — Жаров раздул ноздри, ему все меньше и меньше хотелось покидать столицу в таких условиях, — если бы не тот проклятый оракул. О, если бы оракул раньше сдох».

— Армия любовь моя, — Петренко обнял Сенкевич за плечи и кротко говорил на ушко, — разве из Европы вам не идет вооружение. Не идет продовольствие и боеприпасы. Отличные маскхалаты и новые энерговинтовки?

— Идет, — Сенкевич сидел очень смиренно.

— Так, а чья это заслуга? — министр иностранных дел продолжил нежные уговоры.

— В том числе и твоя, — ответил Петренко Сенкевич.

— И вот, такой хороший человек как я, в сложном положении…, — завел пластинку Петренко, — я бы сказал в очень сложном…

— Господин министр, — громко оборвал Петренко Президент, — у нас все-таки заседание Правительства России, а не гей-вечеринка клуба любителей кокаина.

Министр иностранных дел замолчал и отвел глаза от места председательствующего — места Российского Президента.

— Я слышу в ваших словах, — тяжелым голосом обратился к министерской фронде Георгий Константинович, — явное сочувствие к восставшим. Фактически поддержку подонков в самый сложный момент нашей истории. Именно тогда когда вся Россия идет на смертельный бой вы поддерживает отщепенцев. Сочувствие вы проявляете к восставшим негодяям. Так я понимаю?

— Не к восставшим, — оборвал Президента Сергеев, — не к восставшим, а к голодным и обреченным людям. Которым ни мы, ни врачи уже е могут помочь ничем. Кроме эвтаназии конечно. Но эвтаназия иммунодефицитных запрещена уже сто двадцать лет из-за низкого качества их мяса. Об этом уже говорили.

— Говорили, — согласно кивнул Жаров.

— А мятеж мы подавим, — припечатал Фомченко.

— Как не раз подавляли, — как-то особенно грустно сказал Матвеев, — мы вообще специалисты по решению социальных конфликтов.

— Гора трупов или две, — Сергеев безнадежно махнул рукой, — им ведь все равно погибать. Сдохнут немного раньше. Не переводить же на них рационы.

— Хорошо, — Президент решил перехватить инициативу в разговоре, — я даю поручение вам, министр внутренних дел…

Фомченко подтянулся в кресле.

— Поручение, именно поручение, — продолжил Президент, — уладить конфликт быстро и без жертв и без потерь. Ясно. Время не лимитирую, но держитесь в законных рамках.

— Так точно, — просветлел лицом Фомченко.

«Ладно, человеколюб, — сжал в душе кулаки Георгий Константинович, — ну вернусь я в Москву. Тогда посмотрим, поговорим. Я жестоко отомщу тебе Фомченко. Когда вернусь… Если вернусь, конечно».

Министры тихо заговорили друг с другом.

— Тогда ты мне дай, но не навсегда, а только на день. Потом как до дома доберусь, так и верну, — Петренко возобновил уговоры министра обороны. Но Сенкевич держался с прямотой застарелого наркомана — одиночки.

— Они ведь все индивидуальные, — говорил он министру иностранных дел, которого в народе иначе как «министром странных дел и не звали», — я если тебе дам, то сам с голым шишом на морозе останусь. А ты можешь и умереть от чужого инсулина. Так часто бывает.

— Так ты пойми, — злился Петренко на лице, которого серыми впадинами проступили кости, — я только на день и только с возвратом. Михалкина знаешь? Он кремень — сказал, значит сделает. Он мне сегодня достать обещал, может уже и достал. Я сейчас с тобой время трачу. Это тебе же выгодно, я тебе за каждую ампулу две отдам.

— Да что ты ко мне привязался, — все-таки сорвался Сенкевич, — нет у меня с собой. Ну, нету. Вот были бы, тогда дал, конечно.

Георгий Константинович снова посмотрел на эту сцену, но ничего говорить не стал — и Сенкевич и этот Петренко были не самыми большими проблемами усталого российского Президента.

— С восставшими разобрались, — стараясь не казаться озабоченным, произнес Жаров, — а как с продовольствием?

— Не доедим, но армии дадим, — четко отрапортовал Матвеев, — правда химикаты и удобрения, полученные от европейцев, оказались плохие. Они не соответствуют нашим стандартам и нам их пришлось продать. Продали все по рыночным ценам, а вырученные средства переведены в фонд обороны. Даже большую часть министерских бонусов перевели в фонд обороны.

Услышав это Фомченко и Сергеев переглянулись. И как показалось Президенту переглянулись весьма многозначительно.

— Но, не смотря на это, а так, же на нехватку рабочих рук, — Матвеев начал заводиться, — мы выполнили и трехлетний план и даже заготпоставки для армии. Мы как всегда точны. А совершенный нами трудовой подвиг нуждается в поощрении. Предлагаю выплатить руководителям нашего министерства двойной бонус за четыре года вперед.

— Ну, хорошо, что хорошо, — только и смог ответить Жаров, — мы об этом подумаем и решим. А как наша промышленность.

— Ты можешь человеком быть, — умоляющим голосом говорил Петренко, — ты жлоб или тебе меня не жаль. Тогда Михалкина вспомни, ведь стена-мужик. Слово сдержит, я тебе говорю.

Министры уже перестали обращать внимание на эти крики души и хотели только одного — вырваться из душившей обстановки кабинета российского Президент.

— Промышленность в меньшей степени пострадала, — Сергеев даже не смотрел на компьютер, — мы выдерживаем все сроки. Хотя трудности есть. Мобилизация опять сорвала графики поставки тяжелого оружия армии, но они все равно были бы сорваны, так как нет материалов и запасных частей. А те, что переданы Евросоюзом нам не подошли и были реализованы согласно Бюджетному Кодексу России. Реализованы на закрытом аукционе. Все средства, разуметься, переведены в бюджет и фонд обороны.

— Но министр обороны утверждает, что многие линейные буера не готовы, вооружение других обще никакое, отстает оно на десятилетия, — поддел министра Сергеева Президент.

— Конечно, — охотно согласился Сергеев, — но это проблема только армии. Она не может нормально эксплуатировать буера. В этом мы видим главную причину аварий в армии. Недавно армейцы вернули на ремонтную базу легкий буер «Владивосток». Оказалось, что армейцы сожгли его турбины не двигаясь с места. Просто по неосторожности. И это не рядовой случай. Большая часть тяжелых буеров и линейных буеров практически исправна, но армия не может их эксплуатировать. Она не имеет необходимых специалистов.

— Практически исправна это как? — заинтересованно переспросил Президент.

— В них можно нести боевую службу, — ответил министр промышленности.

— А с места они тронуться?

— Так это совсем другое дело. И совсем другие деньги, — захохотал Сергеев, — при грамотной эксплуатации эти буера могут и завестись, но у армии просто нет специалистов управлять ими. Поэтому, способные к движению буера армии не нужны. Водить их все равно некому.

— Это так? — поинтересовался у Сенкевича Георгий Константинович.

— Так точно, — министр обороны согласился мгновенно, лишь бы вырваться из дружеских объятий Петренко, — состав армии подготовлен слабо. Это мы все знаем и даже такая легкая техника как буера нами не осваиваются. Процент аварий действительно велик, более шестидесяти процентов потерь — не боевые. Техника не только сложна и выработала ресурсы, но и неправильно используется. Стаж водителя буера в среднем три походных часа, а планериста — семь. Но у нас есть и классные специалисты, хотя их и мало — два процента от личного состава.

— И что же делается для исправления ситуации, — продолжил Георгий Константинович.

— Вы имеете ввиду, сколько человек привлечено к ответственности? — спросил Сенкевич.

«Со стенами беседовать легче, — горестно подумал Президент, — или вот бы с ума сойти тогда они придут, а я смеюсь и все с меня никакого спроса. Да нет. Если чего, то они же меня и прибьют сразу. Президентом больше Президентом меньше, а ответственности министрам никакой».

— Нет, — вслух произнес Жаров, — нет. Мне интересно как вы обучаете армию?

— Из последних сил, — смело глядя в глаза Президента, ответил Сенкевич, — обучать армию некому, новобранцев в строю — семьдесят пять и три сотых процента. Но оружия и амуниции хватило для всех. Хотя некоторым и досталась несколько изношенная или не по размеру боевая форма. Это не беда — пойдут первые потери, обменяем. С убитых снимем и обменяем. У нас это хорошо поставлено — на поток.

— Хорошо, — Жаров покатил по своему столу большую и красивую ручку, — может тогда и хватит разговоров. У всех у нас много работы. Я считаю заседание оконченным. Поработали сегодня успешно. Удачно сблизили точки зрения правительства на важнейшие из текущих поблеем страны. Это хорошо. Поэтому, буду краток — закончим на сегодня.

Министры стали осторожно подниматься, зная, что Президент в любой момент может оставить кого-нибудь для личного доклада. А с такого доклада возвращались домой далеко не все. Но Георгий Константинович был слишком утомлен и рабочим днем и неудачной подготовкой к большой войне. Его хватило только на то, чтобы так достойно проводить министров, чтобы они не поняли, как он устал.

Белый — белый как первый августовский снежок Петренко вывалился из кабинета Президента. С губ министра иностранных дел срывался бредовый шепот вперемешку с клочками розовой пены. Он обвел глазами приемную и вцепился взглядом в cтройную фигуру секретаря Президента.

— У тебя ведь есть. Дай! — жалобно протянул ему руку несчастный Петренко.

— У меня? Что у меня? — деловито переспросил секретарь, подняв голову от компьютерной клавиатуры.

— Не играй в дурачков, — Петренко облокотился на стол обеим дрожащими руками, — ты все знаешь. Падаль! Брось претворяться!

Секретарь скромно улыбнулся:

— Пожалуйста, не говорите загадками, господин министр иностранных дел. Я вас совершенно не могу понять.

— Инсулин — М, — наконец выдавил из своей утробы Петренко, — дай! Сейчас дай! Иначе сдохну!

— Вы настаиваете? — вежливо поклонился секретарь.

— Да! — Петренко крупно дрожал, его дрожь переходила даже на массивный секретарский стол.

Секретарь уже оценил масштабы ломки министра и с неизменным лицом постника достал из стола потертый телефон.

— Пожалуйста, господин министр иностранных дел, — секретарь подал телефон Петренко.

— И что? — Петренко жадно схватил телефон, неистово обнюхал его и стал торопливо открывать.

— Звоните, — ненавязчиво подсказал секретарь.

— Куда? — не понял Петренко.

— Там есть номер, — секретарь элегантно кивнул на телефон, не обращая внимания на пену растушую на сухих губах министра, — он в памяти телефона единственный. Его и надо набрать. Там такая зеленая кнопочка «звонить».

Петренко стал искать номер.

— Не здесь, — прошипел секретарь тренированным голосом, — хотя бы на лестнице. Сейчас ведь засекут.

Петренко тяжело вывалился на лестницу, сполз как куль на несколько пролетов и остановился на площадке. Его трясло сильнее и сильнее.

Номер телефона, в памяти, был действительно единственный и министр не без труда набрал его.

— Алло, — прозвенел прекрасный женский голос.

— Мне, это, — проскрипел Петренко, — инсулину.

— Кто говорит? — интеллигентно поинтересовалась женщина.

— А тебе какое дело, — выдохнул министр иностранных дел, — кто надо тот и говорит.

— Тогда я прекращу разговор, — женщина замолчала, но не отключилась. Эфир легко шипел.

— Хорошо, вы меня сами толкнули, — Петренко зло выкрикнул, — это я, министр иностранных дел Великой России.

Соединяю, — прелестно прочирикал голос.

— Добрый день, — басовито прогудела рубка.

— Кто это? — тряским голосом произнес Петренко и сглотнул липкую слюну.

— А ты угадай, — хохотнул голос.

Петренко напрягся, но ему сразу пришлось сравнение с Уи На.

— Ладно, — голос сделал одолжение Петренко, — если уж так плохо, то встречаемся на углу Красноармейской. Ясно?

— Ясно, — тихо ответил Петренко.

— И ты не промахнись, — едко заметил голос, — а то долго не протянешь. Ломка вещь очень серьезная.

— Хорошо, — министр сделал видимое усилие, — а товар у тебя будет?

— Уж за это не волнуйся, — успокоил его далекий голос, — товар всегда со мной. До встречи.

— До встречи, — трясясь, ответил Петренко уже мертвому динамику немого телефона.

Через сорок минут машина министра иностранных дел России стояла на углу бывшей Красноармейской улицы. Прошло несколько невыносимо долгих минут, и рядом прошмыгнула другая машина. Затормозила и немного сдала назад. Из не выскочил человек и постучал в экранированное окно министерской машины.

Петренко торопливо открыл дверь — он боялся, что капсулы волшебного инсулина — М лопнут на морозе. В машину заскочил человек и аккуратно хлопнул тяжелой бронированной дверью. Это действительно был Уи На.

— Вы? Здесь? — только и выдавил Петренко.

— А что делать, — Уи На энергично потер лицо, — холодно. Очень холодно.

— Холодно, — откликнулся Петренко, — ты принес?

— Нет, — покачал головой Уи На и внимательно посмотрел на министра.

В голову Петренко ударил ужас, смешанный с ненавистью и к этому корейцу, и ко всему миру сразу. Уи На опытно отметил это.

— У меня действительно нет того. Того, что ваши коновалы называют инсулином-М.

Силы душевные оставили Петренко, ему хотелось грызть обивку салона и просто задушить этого, этого…

С Петренко тек крупный холодный пот. Уи На заботливо спросил:

— Гидрокартизол?

— Да, тварь, — сглотнул Петренко, — гидрокартизол. Без него уже бы сердце остановилось. Уже сдох бы.

— Понятно, — Уи На делячески потер руки, — у меня нет инсулина — М. Но есть вещь куда лучше, — усмехнулся представитель спонсоров, — она более чистая, чем этот инсулин. Это действительно люкс, а не какая-нибудь рабочая зараза.

Кореец живо рассмеялся.

— Дай! — нетерпеливо протянул трясущуюся руку Петренко.

— Да на! — со смехом Уи На положил на ладонь министра серую коробочку, — здесь десять ампул по две в день. Для начала. А когда ломки пройдут можно и по одной.

— Хорошо, хорошо, — Петренко с трудом раскрыл коробку и в ней, как аккуратные карандашики, лежали заправленные шприцы.

Уи На с детской улыбкой наблюдал за Петренко:

— Если понадобиться еще, ты знаешь, как меня найти. Буду всегда рад тебе помочь. Ты понятливый и умный человек, не то, что ваш конченный Президент.

— Но, — министр потрогал шприцы, — скоро мне дадут инсулин-М и все восстановиться.

— Если и дадут, — Уи На наклонился к министерскому уху, — но зачем тебе зависеть от этих жлобов и козлов, а?

Петренко непонимающе посмотрел на корейца.

— Зачем? —повторил Уи На, — меня найти легче. И я проще. За дозу не ломаюсь. Понимаю запросы хорошего человека.

— Сколько, — поинтересовался Петренко закрыв коробку, на минуту самообладание вернулось к министру.

— Ну, это по — дружески, — широко улыбнулся кореец, — и ты понимаешь деньги мне не нужны. Нужно понимание и сочувствие к моим нуждам. И некоторые услуги по решению маленьких проблем. Эти проблемы очень незначительны. Мне же нужна только дружеская помощь. И не более того.

Петренко в нерешительности держал в руках изящную коробку с заветными шприцами.

— Знаешь, — Уи На пальцем потрогал кожу на спинке сидения, — это не взятка. Я тебя не покупаю. И это не помощь.

— А что же это, — министра снова начало трясти, вернула ломовая боль в висках.

— Это начало нашей дружбы, — улыбнулся кореец, — а ты можешь отказаться. Но я оставлю тебе коробку. Можешь вернуть и коробку. Если будешь настаивать, я ее возьму.

— Хорошо, — насупился Петренко, — что требуется от меня.

— Ничего, — улыбнулся Уи На, — пока ничего. А потом? Кто знает. Может я попаду в плохую историю или ты. Тогда мы поможем друг другу. Как партнеры и как братья. Это принято у нас.

Кореец острыми шипами глаз впился в белое лицо Петренко.

— Хорошо, — Петренко медленно отвел глаза, — я возьму. Спасибо.

— Хорошо, — Уи На потер шоку, — я ведь лучше вашего Президента?

— Лучше. А он Президентом стал, — скрипнул зубами Петренко, в полузабытьи, -только потому, что гарантировал долю прибыли и немалую от заготконтор семье Первого Президента.

— А еще он своего бывшего шефа вывез на угнанном санитарном буере в Испанию, — поддержал его Уи На, — говорят лечиться от бронхита, а на самом деле с некими тайными данными. Россию продавать.

— Да, что об этом, — практически теряя сознание, махнул рукой Петренко, — Анатолия Борисовича все равно съели голодные испанцы. А сегодня этот жлоб мне ампулу зажал. Ампулы ему жалко стало. Козел лысый. И они все тоже. Зажали. Чмыри.

— Вот и хорошо. Тогда не буду тебе мешать, — Уи На ловко застегнул свой комбинезон, — а когда очухаешься, то позвони. Если захочешь. Прощай, брат.

Уи На на мгновение открыл дверь и исчез. А министр иностранных дел России торопливо распахнул изящную серую коробочку. Выхватил один из шприцов и уколол себя прямо через парадный комбинезон.

Волна здоровья, счастья и уверенности начала медленно подниматься из глубины тела министра.

— Поехали домой, домой, — через минуту, тихо приказал Петренко водителю.

Роскошно откинувшись на спинку сидения Петренко впервые за неделю рассеялся. У запасливого и опытного Уи На даже иглы шприцов были тонкие, закаленные. Такие иглы легко прошивали комбинезон и не оставляли болезненных следов на теле.

— Не то, что у наших, коновалов, — заворожено пробормотал министр.

Глава 2

Российская армия была многочисленной и странно организованной. В общем, это была даже не армия и не карикатура на не, а некое подобие посмертной маски некогда великой и неодолимой боевой машины. Но дни взятия Парижа и Берлина для современной российской армии остались далеко. Слишком далеко в прошлом. Так далеко, что многие современные российские солдаты просто не верили, что когда-то служить в армии было почетно. И что в войска тогда призывали не только преступников и не выучившихся школьников. А еще древние инвалиды говорили, что в былинные времена российской армии не боялись граждане России и даже охотно смотрели по ТВ парады, армейские программы и прочую пустую армейскую дребедень.

Но если это и было, то было очень давно.

В первый же день Васю привели в каптерку, где он получил обмундирование. Оно было фактически новым, только на защитном жилете явственно выделялась заплата во весь живот. Боевая портупея была зашита в нескольких местах, ранец в бурых пятнах.

— Это, наверное, сок, — меланхолично заметил каптенармус, — а может кровь или грязь какая-то. А впрочем, бери, другого все равно нет. И не будет.

Обмундирование так хорошо подошло, что даже шлем не болтался на голове. Может немного жали сапоги. Но это были мелочи.

Оружие Вася получил чуть позднее, на час или два. Выдали ему стандартную энерговинтовку ЮК — 47 и зарядные батареи на полтысячи выстрелов. Гранат, подрывных зарядов и штык-ножей в оружейной не оказалось. Оружейник утешил тем, что недостающее вооружение вечером могут подвезти с передовой. Василий согласно кивнул, но расписываться за неполученное вооружение не стал.

Вечером выдали и хлорерный паек, примерно такой же что и в школе. К нему, правда полагались витамины и какие-то порошки. Но как сказал Виктор — пожилой солдат с трясущейся головой, — их было можно и не употреблять. Все равно это никто не проверял.

После вечернего пайка Акимыч — тот самый здоровяк с пластиковой головой подробно объяснил Васе всю армейскую идеологию.

— Я командир отделения, — Акимыч ткнул пальцем на свою полоску, — командир взвода имеет три такие. Его заместитель две. Командир роты имеет одну широкую, командир батальона тоже широкую, но не поперек плеча, а вдоль. Вот и все, что тебе надо знать. Более высшее начальство ты не увидишь. Оно по бункерам в Москве сидит. Или по борделям Неаполя и Шанхая ошивается. На передовой или в прифронтовой полосе их никогда не бывает.

— Оно и к лучшему, — сморкнулся Виктор, — под ногами спиногрызы не путаются.

— Наверно, так, — согласился Акимыч, — без начальства конечно спокойней. Не визжит никто в переговорник. Собраний нет. И форму пылесосить никто не требует.

— Да, приедут начальники, — сказал Федька, — то требуют форму пылесосить два раза в день. Вроде грязь управляемые снаряды притягивает.

— А начальство бесполезно. Оно только и может, что бежать раньше всех, — мрачно добавил Виктор.

— А сколько человек у нас в отделении, — поинтересовался Вася.

— Должно быть десять, но пока только четверо. Я, ты, Виктор и Федька, — ответил Акимыч и ткнул пальцем в толстого мальчика, — это после прошлой зимней кампании так получилось. От всего взвода нас двое осталось. Так вот сначала два недостающих отделения сформировали, а потом уже нам с Виктором Федьку дали, а сегодня и тебя. Так что живем.

— Это все великие победы, — промычал Виктор, — после каждой великой победы от нашей армии одни кости остаются.

Василий молчал.

— Оружие у нас стандартное, — сменил тему разговора Акимыч, — винтовка ЮК — 47. Оружие, конечно старинное. Но надежное. Хорошо проверенное. Магазин — батарея на сорок зарядов. Дистанция стрельбы до шестисот метров. В бою достаточно.

— А у меня еще гранаты есть, — заулыбался слабоумный Федька.

— Они не взрываются, — пояснил Виктор, — поэтому и отдали этому дурачку Федьке. Пусть таскает.

— Понятно, — откликнулся Вася, — а чего мне делать надо-то.

— Ничего, — перебил Акимыча, — розовощекий Федька.

— Брысь, — прикрикнул на Федьку Виктор.

— А в принципе он прав, — Акимыч поскоблил пальцем приклад своей блестящей винтовки, — во время задания одеваешь шлем, в нем идет индикация куда бежать и цель атаки. Все обозначено красными значками. Враг обозначен синим. Союзники оранжевым. Надо бежать и стрелять в красных, в оранжевых стрелять не надо. Во всяком случае, много. На индикаторе с боков и сзади черта — если отстал или в сторону уклонился, то браслет сразу взрывается. А сила взрыва такова, что хоронить ничего не придется. Командует через компьютер командир взвода. Командир взвода ученый, заканчивал военное училище, и сидит где-то сзади. Он получает важную информацию и управляет боем с помощью новейшей боевой системы. «Сони-плестейшен — 3» она называется. Очень хороша система.

— Проверенная, — сказал, Виктор, — А наша цель только яростно атаковать. Кто хорошо воюет, тому и награды и поощрения. А кто плохо…

— Сам, в общем, понял, — добавил Акимыч.

— Так не все страшно, — добавил Виктор, — я в армии пять лет, Акимыч уже больше десятки протянул и ничего ползаем. Так что не волнуйся, держись с нами и тоже жив будешь. Некоторые в отставку даже выходят.

— И даже не инвалидами, — заулыбался пухлый Федька, — я сам видел.

Акимыч строго посмотрел на него.

— Правда, — сжался Федька, — из четвертой роты комиссовали старика. Ну того с пластиковым глазом.

— Ты дурак? — злобно сплюнул Акимыч, — у него ног не было. По самую жопу.

— Так, что с того, — визгливо возразил Федька, — руки ведь были. Значит не инвалид. Так нам в специальном классе говорили.

Получив по шее, Федька тихонько взвизгнул и заткнулся.

— А жить — то где, — поинтересовался Василий. Это вопрос мучил его с самого приезда на военную базу. Кроме периметра базы с вышками и въездными воротами, каптерки, оружейного склада и розовых туалетов, на территории базы не было строений. Только хаотично нарытые канавы и траншеи.

— Как где? — не понял Акушкина Виктор, — да на земле и спать. Переводишь обмундирование в специальный режим и спишь. Тепло и просто. Это же армия, здесь все просто.

— А как же казармы? — поинтересовался Вася.

— Казармы, — засмеялись Акимыч и Виктор, — казармы сгорели очень давно. Во время какого-то военного бунта. Без строений следить за военнослужащими легче. Поэтому казармы решили больше не строить.

— Ясно, — протянул Василий, — а канавы для чего.

— Для стока воды, — охотно пояснил Федька, но получив по шее от Виктора обиженно замолчал.

— Федька дурак. Лезет впереди всех. Герой, — сказал Виктор, — а в канавы стекает вода. Но это если снег и лед плавятся от термитных бомб, которые направляют враги. Только это редко бывает, не чаще нескольких раз в неделю.

— А учения есть?

— А зачем? — поинтересовался у Васи Акимыч, — все и так ясно и понятно. Никто не нуждается ни в агитации, ни в пропаганде, ни в учениях. Все это устарелые понятия. Сейчас все это отвергнуто, главное — осознание гражданского долга. Если солдат понимает суть священного долга перед Родиной, то они и так сможет воевать.

— Ага, — тихо произнес Виктор, — Солдату нужна жратва и оружие. А его цель одна — победа или героическая гибель за отечество. Гибель даже лучше. Если она героическая, конечно.

— Но героическую гибель должны сначала утвердить, — Акимыч стал серьезен, — это серьезное мероприятие. Телевизионщики приедут, начальство может собраться. В новости сюжет должен уйти вовремя. Да и героическая гибель имеет три степени: просто героическая гибель, подлинная героическая гибель и патриотическая героическая гибель.

— Увеличение рациона, только за патриотическую героическую гибель, — выкрикнул Федька.

Тут Виктор отвесил ему отменную пинчару. Федька кувырнулся на бок и свалился в канаву для воды.

— Кому увеличение рациона? — недоуменно поинтересовался Акушкин.

— Как кому? — Акимыч пожал плечами, — геройски погибшему.

— А ему-то зачем?

— Ты не думай, — отозвался Виктор, — здесь не дураки собрались. Увеличение рациона патриотически погибшему происходит за десять дней до его геройской гибели. При утверждении сценария гибели, конечно. Но не думай сразу героически погибнуть. Для простой героической гибели необходимо тридцать воинских подвигов, утвержденных командиром полка. А уж патриотическая героическая гибель это фантастика для простого солдата. Ее только блатным разрешают. И только перед большими государственными праздниками.

— Но это о героях, — Акимыч с носка врезал Федьке, высунувшегося из канавы, по носу, — а с предателями все проще. Кто струсил в расход, кого убили в расход, кто сдох в расход. Все просто. А семью в ВоенЛаг. У тебя, к стати семья есть?

— Нет, — ответил Акушкин.

— Значит, в стукачи будут вербовать, — походя, заметил Виктор, — неподконтролен ты для секретного комитета зачистки. Тебя сложно контролировать и стимулировать. А в армии все должно быть просто. Иначе никак.

— Да, все просто, — грустно согласился с Акимыч, — совершенно просто.

Вася растерянно потер глаза, а Виктор добавил:

— Одно плохо переписываться можно только офицерам, а солдатам рядовым почта не положена. Поэтому о нас ничего не знают. И мы ничего не знаем, кроме сводок росинформбюро.

— Лишняя привязанность развращает солдата, — меланхолично заметил Федька, он все-таки вылез через дальний край канавы и стирал грязь с лица, — а все свои силы, умения и навыки солдат должен тратить только на неуклонное овладение своей специальностью и подготовку к войне. Так поступают настоящие патриоты.

— Этому тебя тоже в школе выучили? — зло поинтересовался Виктор.

— Да, — Федька осмотрел окружающихся своими наивными глазами дебила, — у нас спецкласс был. Мы в нем учились. Целый год. Нас исправно готовили.

— И к чему вас в этом классе готовили? — как-то буднично осведомился Акимыч.

— Как к чему, конечно же, к войне.

— А как ты в это класс попал, — спросил Акушкин.

— Как? — не понял Федька, — сам записался.

— Ну и дурак, — сплюнул Виктор.

— Все мы дураки, — отозвался Акимыч, — и я дурак, что когда-то поверил судье, что служба в армии лучше воспитательного дома.

— И сколько тебе дали? — поинтересовался Виктор.

— Два года.

— За что? — тихо свистнул Василий Акушкин.

— На семь минут на работу опоздал. Пневмоавтобус по пути развалился. Его водителю пожизненное впаяли. За злобный саботаж. Там же на месте аварии. А пассажирам по несколько лет. За нарушение трудовой дисциплины и мгновенную потерю бдительности.

В нескольких метрах от них какие-то военнослужащие провели измазано грязью солдата с красным пером на шлеме. Солдат громко верещал:

— Так я не виноват, что боевые свинороботы опять вышли из под контроля…

— Шагай, — конвойные ткнули в спину говорившего.

— Так свинороботы, на этот раз сами сбежали. Они очень быстрые… Кто за ними уследит…

— Командир роты, — тихо заметил Акимыч, — опять с роботами не справился.

— Да, на скипидарную клизму его отвели, — лениво дополнил Виктор, — уже третью за сегодняшние боевые будни.

Глава 3

Петренко позвонил Уи На практические сразу. Сразу, как только прекратились видения, отошли судороги, и язык перестал присыхать к сухому небу.

Сначала министр иностранных дел несколько минут крутил в руках потертый телефон с единственным номером. Этот шаг переворачивал всю устоявшуюся жизнь Петренко. А этот телефон ложился на дороге жизни тяжелым, непереходимым шлагбаумом. Или открывал новые, радужные перспективы?

Наконец министр иностранных дел решился и набрал номер.

— Вы решились? — без предисловия деловито спросил Уи На.

— Нас не подслушивают, — неожиданно выдал свое волнение Петренко.

— Нет, не должны, — корец говорил четко и растянуто, — это закрытая линия и по ней можно разговаривать свободно. В любом случае именно мы контролируем переговоры в России. Если нас и слушают, то только свои. Вашим дурачкам ничего не перепадет. Они не знают об этой частоте. В России наша техника, а мы заблокировали частоты, на которых работают наши аппараты.

— То есть, можно говорить совершенно свободно?

— Конечно, и свободно и бесплатно. Трудодни мы за переговоры не снимает. Не хотим себя раскрыть.

— Хорошо, — успокоился Петренко, — зачем я вам нужен?

— Как зачем? — переспросил Уи На, — вы сами позвонили мне. И первый раз и второй. Вы сами предложили свои услуги. Мы не настаивали, хотя и выдали вам то, что вы хотели. А сейчас вы можете прервать все переговоры и выкинуть телефон. Можете сделать это завтра или послезавтра. И никто ничего не узнает. Я вам оказал услугу, дружескую помощь и ничего больше. Если вы не хотите с нами дружить — не надо. Выбрось телефон, и никто ничего никогда не узнает. Никому не выгодно, чтобы твои соратники узнали о наших контактах. Поэтому, никто из них не узнает.

— Никто? — суматошно переспросил министр.

— Никто, — деловито уверил его Уи На.

— Ладно, — голос Петренко вытекал растерянным гулом откуда-то из гортани, — если это так, то хорошо. Очень хорошо. Но нам надо бы что-нибудь обсудить.

Министр осекся — разговор не шел, а мысли склеивались, путались и погибали. Возможно от волнения, а возможно и от волшебного препарата Уи На.

— Меня интересует, — вкрадчиво произнес Уи На, — только некоторые нюансы российской внешней политики. В общем, о ней знают все. Или об ее отсутствии. Может вы могли бы оказать и некоторое влияние на некоторые решения правительства. И только.

— Тогда, почему я? — спросил Петренко.

— Я пошел на значительный риск когда связался с вами, — Уи На сделал паузу, — риск разоблачения, наверное. Вот так. Но я подставил вам своего лучшего агента в правительстве не просто так. Мне надо быть в курсе всех событий и оказывать на них влияние. Своевременное и эффективное влияние.

— Вы и так оказываете, — откликнулся министр иностранных дел, вспоминая танцы Уи На с ножом на заседании секретного комитета зачистки.

— А вы об этом? — Уи На засмеялся, — это просто нелепость. Попытка быть доступнее и ближе к народу, что-ли. Небольшое шоу. Вызванное передозировкой гормонов.

— Ясно, — скупо проговорил Петренко, — но выходило удачно. Впечатление произвело.

— На то и расчет, — видимо, ухмыльнулся Уи На.

Петренко тяготила мысль об измене, она изводила и жгла. Уи На это понял.

— Соблюдение интересов спонсоров не есть преступление, — промурлыкал кореец, — это, того, изнанка жизни. Никто не заставляет вас менять все. Мы предлагаем только небольшую подработку.

— Я понимаю, — быстро согласился министр.

— К тому же мы не требуем от вам невыполнимого или предосудительного. Только информация и участие в наших небольших компаниях.

— Конечно, — попугаем ответил Петренко, — конечно. Но о каких компаниях идет речь?

— Да все просто, — отозвался Уи На, — если Правительство России сильно уклониться, от нашего пути, то нам надо будет только несколько подкорректировать его. Это верный курс. В результате мы достигнем значительного успеха. Ваше участие будет только мимолетным и только во второстепенных вопросах.

Петренко чертыхнулся. Такое впечатление, что этот Уи На знал очень много.

— И что вы требуете сейчас? — поинтересовался Петренко.

— Ничего существенного, — Уи На сделал паузу, — только поддержку нашего текущего предложения. Оно согласованно с Европой и всеми спонсорами. Некоторые российские министры тоже не против него. Можно сказать, что они за.

— И что это такое? — с натянутой легкостью процедил министр.

— Нам надо усилить вашу армию, российскую армию, — весомо заявил Уи На, — усилить ее до такой степени, чтобы она была способной разгромить Антарктиду. И тем самым, решить наши проблемы.

— Это правильно, — кивнул в такт словам корейца российский министр.

— Способ нам видится только один. Привлечь в поход казанскую армию или их экспедиционный корпус.

— Чего! — от растерянность у Петренко из руки вывалился телефон.

Министр торопливо спустился на пол, нащупал трубку. Подобрал, суетливо обтер о комбинезон.

Уи На терпеливо ждал.

— Вы понимаете, чего вы просите?! — раздраженно выпалил Петренко.

— Понимаю, — твердо ответил Уи На, — но не прошу. Не прошу, а требую. Я этого требую.

— Да это поворот во внешней политике России на миллион градусов разу, — гневно пошипел Петренко, — такого никогда не было! Казань всегда была нашим врагом! С первых заморозков они стали сепаратистами! Тогда они откололись! Они наши исконные враги! Мир с ними не возможен!

— Понимаю, — механически и заучено отбил корец, — это сложное дело. Но если бы оно было легким, то я справился бы сам. Так?

— Конечно, — министр иностранных дел сильно сжал потной рукой телефон, — но союз с Казанью невозможен.

— А вам известно состояние вашей армии, — поинтересовался Уи На.

— Конечно.

— Ну вот, — Уи На говорил очень мягко, — ваша армия мало боеспособна. Министр обороны и генералы дураки на полном государственном обеспечении. Воевать они не способны. Но есть армия Казани. Конечно, правитель у них не сахар, но он старый и опытный солдат. Да и армия у них получше. Хотя и очень малочисленная. Но как ударный отряд для вашего табора она вполне подойдет. Это будет лишь незначительный, по численности контингент. В войне он сыграет важную роль, но в СМИ вы представите его сугубо вспомогательным. Вспомогательным и только. Именно поэтому мы настаивали, чтобы поход возглавил Президент России. Так как поход на Антарктиду возглавит лично Жаров, то это будет похоже на объединение России под главенством Москвы. Так вы и сообщите во всех новостях. В итоге получите двойную победу.

— Ах, да. Это мне понятно — Петренко сглотнул сухой комок липкой слюны, застрявший в горле, — но само такое предложение это государственная измена! Это подземные рудники! Сразу, после слова о союзе с Казанью!

— Для вас да, — спокойно пояснил Уи На, — для вас. Конечно, это была бы измена. Но предложение внесет Евросоюз, он, же на нем будет настаивать. Мы это предложение полностью поддержим. Мы же поставим казанцам вооружение и снаряжение для похода. России не придется ничего тратить. Ваша функция в этом деле очень проста. Как министру иностранных дел вам надо только поломаться. И согласиться. Не сразу, но согласиться.

— И только, — иронично рассеялся Петренко.

— И только, — Уи На отмел иронию министра, — только поддержка наших инициатив и больше ничего. Поддержка, после длительных раздумий и сомнений, разуметься. Но полная и безоговорочная.

— Но Казань, — торжественно воскликнул министр иностранных дел России, — наш древнейший враг. Союз с ним не возможен. Не возможен по множеству соображений. Невозможен хотя бы потому, что правящая семья не пойдет на него. Они никогда не согласятся на контакты с генерал- педерастом Казани.

— Нет. Возможен, возможен, — настойчиво пояснил Уи На, — еще как возможен. Он же в интересах и Москвы и Казани.

— Как вы это себе представляете, — окончательно разозлился Петренко.

— Просто, — корец совершенно не обращал внимания на эмоции российского министра, — Казань выделит вам экспедиционный корпус для участия в войне. За это она получит определенные привилегии от Европы. Может быть безвизовый режим, какие-нибудь военные древности, исполнение казанского гимна при встрече на высшем уровне. От нас они получат деньги. Вы, примирив свою гордость, тоже получите дополнительные бонусы. К тому же для вас это единственный выход добраться до Антарктиды, победить и вернуться обратно. В целом все это понятно?

— Понятно, вам понятно, а для меня это катастрофа, — глухо произнес Петренко.

— Конечно, — примирительно согласился Уи На, — для вас любой шаг в сторону от ваших обязательств перед нами это катастрофа. Если мы вас бросим, то вы заплатите не карьерой, а…

— Ладно, — министр, по-мальчишечьи, шмыгнул носом, — ладно. Но если моей поддержки будет недостаточно, то, что тогда? Какие тогда варианты?

— Надо стараться, чтобы все было нормально, — миролюбиво произнес Уи На, — чтобы жить спокойно, надо работать достойно.

«Рабочих лозунгов мне еще не хватало», — сжал кулаки Петренко.

Телефон пронзительно скрипнул:

— Я не буду сейчас настаивать Шприцов хват на несколько дней, а потом вы можете мне позвонить, — промурлыкал Уи На, — или перейти на свой инсулин — М. Вольному воля. Прощайте.

Телефон погас. Петренко с ненавистью посмотрел на него.

Министр иностранных дел достал шприц с чудесным составом, данный ему Уи На, и вколол его. Опять в ногу и опять через парадный комбинезон.

Глава 4

Романиды не были чем-то из ряда вон выводящимся. Это они знали и сами. Они были просты, как несказанно проста была история их рода.

В самом начале природных и социальных катаклизмов полковник И. Романов (имя его быстро забыли в череде военных страстей и будней) оказался в захолустной Казани. И здесь среди хаоса и ужаса первых заморозков он сколотил дружину единомышленников.

Как и все великие правители И. Романов сначала промышлял грабежом на больших и малых дорогах. Пока неожиданно не понял, что он единственный правитель в одиноком и занесенном снегом казанском краю.

Осознав это, И. Романов перестал платить дань Москве, разорвал все хозяйственные связи с Европой и Сибирью и провозгласил себя Военным Правителем Казани.

Конечно, московские власти объявили его сепаратистом и предателем, нарушившим присягу. Да только в то время в Москве были такие сложные проблемы, что Москве не было дела до какого-то Романова из Казани.

Конечно, москвичи дергались.

Посылали карательные отряды. Их полковник Романов успешно громил, убивая десятки и пленяя сотни московитов.

Посылали политических эмиссаров с уговорами и посулами. С ними полковник Романов не разговаривал. И прожив месяц — другой в Казани, эти геополитические гонцы возвращались в Москву.

Посылали шпионов, убийц, отравителей. Их разоблачали. И полковник Романов педантично посыл их головы по известному адресу: «Москва. Кремль. Президенту России №..»

Но как-то неожиданно все кончилось. Ни шпионов, ни гонцов. Только перманентная война на границе, то холодная, то горячая.

Вот так полковник Романов и основал династию удельных правителей Казани — Романидов.

Одновременно с ним такие же полуграбительские, полуразбойничьи династии возникали там и сям. Но только первый Романов смог удержать Казать в повиновении. Этим он обеспечил себе славу, а своей династии славную и недолгую жизнь. Казань при полковнике Романове захватила Нижний Новгород, Самару, Саратов и Уфу. В этих границах она и осталась на долгие десятилетия.

Ермак Третий Москвоед был уже седьмым официальным правителем в независимой Казани.

И как все свои предшественники он не отличался ни умом, ни храбростью, ни фантазией. Его постоянной заботой и единственной любовью была непобедимая казанская армия. Армия самая боеспособная и самая успешная во всей ледяной Евразии.

Как ни странно, но крошечная Казань при верном подходе к делу смогла выставить в поле сто пятьдесят тысяч штыков (это устаревший термин до сих пор использовался в казанских войсках).

Боеспособность этой армии не смогла подорвать даже многолетняя Священная война с Московией за главенство в Северной Азии.

Конечно, Казань не могла производить оружие и снабжать армию. Но Романиды нашли простой выход — за выполнение необременительных и несложных операций Казань получала хорошую, очень хорошую плату от Европы. На это собственно и существовала. А цель этих заданий была проста — набеги на границы Московии, что совершенно устраивало Романидов. Они даже гордились своим политическим искусством содержать армию за чужой счет.

— Товарищ командир, — перед Ермаком Романовым уже седьмым представителем династии Романидов, но совсем не родственником легендарного И. Романова, вырос статный адъютант в боевом камуфляже.

— Да, я внимательно слушаю, — Ермак резко повернулся, инстинктивно положив руку на здоровую кобуру энергопистолета.

— Вас вызывают на пресс-конференцию.

— Меня? — Ермак оторопело выкатил крупные бесстыжие глаза, — а.. вызывают? Да, блядь, я понял.

— Пойдете? — поинтересовался адъютант.

— Пойду, куда деваться, — Ермак оскалился, — раз связался с московскими либералами, то извольте валить на это собрание. Поговорить с придурками и неудачниками. Они сами ничего не могут, но если буду сильно брыкаться, то обрежут нам снабжение, да и оружия меньше дадут. Либерал-педорасы они такие.

— Так точно, товарищ командир, — мгновенно согласился адъютант.

— А на это я пошел только из-за желания усилить нашу армию и страну. Хлопцы из Евросоюза мне обещали, что после войны дадут оружие и вообще всю политику переориентируют на поддержку Казани. Им-то какая разница кто Европу от Китая прикроет. И от Антарктиды.

Ермак на минуту задумался и, покрутив глазами, по сторонам добавил:

— А потом мы всех слизняков придавим. Только бы нам современные технологии получить… А потом все эту московскую демократию задавим. Кавказ задушим, и европейцам хреново станет. Тогда за все посчитаемся. Я им это унижение никогда не забуду. Они все помнить будут, как меня вопросами умными мучили. Интеллигенты хреновы.

— Так точно, товарищ командир, — громко щелкнул каблуками адъютант.

— У суки, — Ермак Романов погрозил кулаком потолку, — настоящего полководца морить вопросами, только либералы могут. Им бы на плац. Вот тогда как штафирки будут маршировать. И сортиры мыть их заставлю. Вся Европа будет сортиры мыть! Вся!

— Так точно, товарищ командир, — снова отозвался адъютант.

Ермак задумчиво почесал свой крупный нос и передвинул кобуру пистолета на живот. Погладил рукоятку пистолета, высовывающуюся из кобуры, и весело хмыкнул:

— Только сильный полководец может ждать. Как Кутузов в Татурино. Но еще немного времени и всех передушим. Никому не простим унижения великой Казани!

— Так точно, товарищ командир, — выкрикнул адъютант.

— Ладно, — Ермак поиграл широкими плечами, — сопровождайте на мероприятие.

— Есть, товарищ командир, — и адъютант медленно двинулся по окрашенному в защитные серо-белые тона коридору.

Ермак Романов — лучший полководец замерзавшего мира тяжело шел за ним.

Противоестественный военный союз Казани и Москвы образовался пару месяцев назад. Патовая ситуация в московско-казанской войне была очевидна давно. Теперь же, перед походом к Антарктиде было необходимо объединить многочисленную московскую и боеспособную казанскую армии.

Конечно, ни в Казани, ни тем более в Москве до этого догадаться бы не смогли. Поэтому инициатива исходила от европейских дипломатов.

Старая Европа, обезлюдевшая и разграбленная набегами арабов и африканов, опасалась только внутренней революции. А мысль о смене правительства могла исходить только извне. Именно поэтому так внимательно прислушивались европейские спецслужбы к сообщениям Антарктического передатчика. А его удачная подстройка под европейские частоты послужили толчком к войне.

Война войной но воевать -то европейцам было нечем. Оставалось, только используя крохи престижа и страха вооружить российскую армию. Но и этого было мало — состояние армии России было известно — нищенское оснащение, слабое вооружение, принудительная мобилизация и повальное дезертирство. Вот европейцам и стукнуло в голову объединить армии России и Казани и бросить их на Антарктиду. Такие операции были фирменной фишкой европейских дипломатов еще со времен Римской империи.

Договор с Казанью был заключен быстро. Ермак Романов растаял, когда ему подарили личный элитный снежный буер, а казанской армии передали двадцать тысяч автоматов. С полным боекомплектом разумеется. От такого внимания казанцы стали сговорчивы и согласились выставить экспедиционный корпус для похода на Антарктиду. Тем более, что европейцы требовали, чтобы верховное командование принадлежало Ермаку. Снабжение армии и компенсацию семьям погибших Евросоюз тоже брал на себя. Ермак, конечно же, согласился. Он не без оснований полагал, что предстоящая Антарктическая кампания это путь Казани к мировому господству.

В Старой Европе это понимали тоже, но измученным европейцам было лучше подчиниться власти солдафона, чем допустить социальную революцию и возможные беспорядки. Тем более, что любая революция могла привести к значительным материальным потерям и ущербу для частной собственности. А Ермак мог не только наказать неведомых революционщиков из Антарктиды, но и, объединив Россию оградить Старую Европу от арабов и африканцев.

Такой простой комбинации не понимали только в Москве, которая стремилась безоговорочно следовать мертвым буквам международных договоров и конвенций.

Все это устраивало совершенно Ермака Романова. Но европейцы привнесли в строгое течение армейской жизни какие-то пресс-конференции и интервью, на которых задавались глупые вопросы. Такие нелепости бесили Ермака, но он с ними мирился. До определенного часа, конечно.

На сегодняшней пресс-конференции Ермак должен был осветить ход приготовлений к предстоящим боевым действиям.

Романов тяжело уселся на центральное место перед камерами журналистов и мрачно взглянул на них.

«Этих бы козлов да в передовые части. Дармоеды. Либерал-педорасы», — хмыкнул Ермак, в очередной раз, порадовавшись своей древней шутке.

— Пресс-конференция командования миротворческой операции, для отечественных и европейских журналистов начинается. Код секретности третий и после выхода из зала журналистов обыскивать и допрашивать не будут. Записи и видеоматериалы так же не отбираются, — громко заявил адъютант Ермака.

Журналисты оживились, радостно зашевелились и тренированно вытянули свои руки и шеи с фотоаппаратами и видеокамерами.

— Чего надо, — сипло спросил Ермак, по-совиному, глядя в зал, — слушаю вас.

«Пидоры», — так и подмывало добавить его, — «необученные и необстрелянные пидоры».

— А не преувеличена ли опасность Антарктиды, — выкрикнул репортер из третьего ряда.

«Педрилло», — точно определи Ермак, но ответил:

— Антарктида обладает значительным потенциалом, — ответил Ермак, — по агентурным данным там есть громадные подземные города. Точнее подледные города. Геотермальные источники энергии, под ледовым шитом Антарктиды текут реки. Там же можно добыть все известные науке полезные ископаемые. От угля до урана. Имея такие ресурсы, Антарктида создала сильнейшую военную промышленность. Некоторые образцы их оружия не уступают, а то и превосходят европейские и отечественные аналоги. Это очень серьезный враг. Иначе Антарктида не бросила бы вызов всему цивилизованному миру.

— Нам так же известно, — заявил Ермак, — что жители Антарктиды порабощены террористическим режимом. У которого тесные связи с Аль-Каидой[2] и иными группировками международных террористов. Преступными группировка, объявленными многими странами вне закона. Поэтому Казань выступает против Антарктиды. Мы многие столетия ведем смертельную борьбу с мировым терроризмом во всех его проявлениях. Наши настоящие союзники это Россия и Евросоюз. И нет ничего удивительного в том, что сейчас мы решили, открыто объединить свои усилия. И раздавить гадину.

Аплодисменты журналистов (из официального отчета пресс-службы Казанской Народной Армии).

— Товарищ, командир, какова цель операции, — задал вопрос верткий и жилистый журналист.

«Пидор, — снова подумал Ермак, — этот стопроцентный педрило».

— Какова цель вашей операции? Гуманитарная, — произнес Ермак, — оказать помощь народу Антарктиды. Мы должны выполнить свой интернациональный долг. Долг настоящих борцов с тиранией и международным терроризмом.

Бурные аплодисменты журналистов и всех присутствующих (из официального отчета пресс-службы Казанской Народной Армии).

— Как идут приготовления к предстоящей операции, — поинтересовался другой журналист с белыми волосами и заколкой в них.

«Пидор, — подумал о нем Ермак, — и этот точно пидор. Пидор и козел».

— Приготовления идут планомерно, — наконец выдавил из себя Ермак, — я хотел сказать, что они идут в точно соответствии с планом. Так сказать. С планом. Планомерно. Если подготовка идет по плану, то это называется планомерно.

— Особенности плана слишком секретны, чтобы говорить о них на данной пресс-конференции, — быстро сказал адъютант Ермака, — в необходимое время они будет представлены секретным комитетом России. А сейчас меняйте тему вопрос!

— А как проходит боевая подготовка вашей армии? — выкрикнул из дальнего ряда мелкий и лысый журналюга.

«Пидор, — повернул голову в его строну Ермак, — пидор. И вопросы у него пидорские», но четко по-военному ответил:

— Боевая подготовка идет регулярно и тоже планомерно. В соответствии с планом. Конечно, мы соблюдаем все возможные графики. Те графики, что на предоставлены нашими союзниками мы соблюдаем. Соблюдаем и те графики, что составлены нами. Такая подготовка важна. У нас она проходит по планам и по графикам.

— Господа журналисты, — подал голос адъютант, — пожалуйста, задавайте вопросы конкретные и только те, которые, уже согласованы. Вопросы, завизированные секретным комитетом. У нас немного времени. Вы должны понять, что подготовка к миротворческой операции в самом разгаре.

— Товарищ командир, — практически перебила адъютанта журналистка из Италии, — а как со сроками подготовки операции.

Ермак тяжело посмотрел на нее, и так же тяжело подумал — «пидор, это точно пидор, волосы у него не по уставу, педрило», а вслух ответил:

— Все идет по уставу и согласно плану. Планообразно. Так бы я сказал и все исключительно удачно. Это одна из наиболее тщательно подготовленных нами военных операций. Можете заверить телезрителей, что эта операция не будет знать аналогов. Не только в истории Казани, но и в мировой истории. Мы выйдем на очень высокий уровень подготовки и проведения операции. Одно то, что все наши офицеры умеют читать и писать говорит об уровне подготовки к походу.

Проскрипев все это Ермак стал уставать и нервничать. Его рука инстинктивно легла на брючный ремень и стала подбираться к пистолету.

Адъютант заметил это и громко выкрикнул:

— Господа журналисты время пресс-конференции истекло. Прошу вас покинуть зал.

Ермак скрутил свою шею влево и уставился на адъютанта.

— Можно идти, — тихо ответил ему адъютант и показал рукой на дверь за своей спиной.

Ермак кивнул и стал вылазить из узкого кресла. Под грохот аплодисментов журналистов и солдат Ермак выбрался из-за стола. Он отметил, что солдат сегодня было мало они заполнили лишь половину зала. Вскоре Ермак исчез за бронированной дверью.

Снова грянули аплодисменты журналистов, и всех присутствующих в зале, переходящие в бурную овацию (из официального отчета пресс-службы Казанской Народной Армии).

Пресс-конференция окончилась, и журналисты совершенно добровольно сдали свои камеры и диктофоны солдатам обходивших зал с большими корзинами.

— Господа журналисты, — громко приказал адъютант Ермака Романова, — смирно! Пресс-конференция закончена.

Журналисты проворно вскочили.

— Гимн! — снова выкрикнул адъютант Ермака.

Заиграл гимн Казани, а затем гимны России и Евросоюза, журналисты с солдатами энергично подхватили тексты гимнов и согласованно их пропели. После гимна адъютант владыки Казани и будущего властелина мира внятно произнес:

— Господа журналисты, готовые фото и видеоматериалы, а так же тексты статей и телевыступлений вы получите на выходе. Убедительная просьба строго брать только свои конверты, они закодированы только на ваши личные коды. А то двое нерасторопных журналистов уже лишились рук, когда пытались вскрыть чужие конверты. При этом конверты взяли да и взорвались.

Адъютант выдержал небольшую паузу, наблюдая за стоявшей навытяжку свободной, демократической и независимой прессой.

— Вольно! Разойтись! — подал он, наконец, команду одновременно переводя пистолет в кармане на предохранитель.

«Они хотя и смирные, но в любой момент могут такое выкинуть какую-нибудь провокацию или даже диверсию совершить. От штатских всего можно ожидать даже самых свободолюбивых поступков. Такие они ослы, что скоро с генералами за руку здороваться решат», — адъютант Ермака проследил как журналисты под умеренным конвоем вышли из зала.

— Ушли? — поинтересовался Ермак, сидевший в бункере рядом с залом пресс-конференций.

— Да, все разбежались, товарищ командир, — отрапортовал адъютант.

— Как я от них устал, — Ермак потер глаза, — все у них неправильно. Кругом одни пидоры.

— Это же штатские.

— Штатские, — Ермак поднялся и подошел к адъютанту, — у них все через жопу. У этих гражданских.

Ермак чувственно сжал руку на заднице адъютанта:

— У них нет даже воспитанников. Куда же уходит боевой опыт?

— Так у них просто нет бесценного боевого опыта, товарищ командир, — четко ответил адъютант не смущенным поведением Ермака.

— Нет боевого опыта. Как странно. Как глупо. Без воспитания невозможно создать нормальную армию. Настоящую армию. Воспитание краеугольный камень всей нашей системы. Нашего единства, чувства, тела и чести. Один за всех и все за одного.

— Да, товарищ командир, — тихо и вкрадчиво ответил адъютант.

— Поэтому-то я и говорю, что все они пидоры, обычные пидоры, — произнес Ермак, кладя голову на мускулистое плечо адъютанта.

Глава 5

— Тебе не кажется, — спросил как-то у Артемова Седов, — что здесь что-то странное. Неестественно-странное.

Они шли по старому рудничному штреку. Шли после смены.

— Что же странное, — отозвался Артемов, — все более — менее понятно. Объяснения все логичные. И понятные. А термопередатчики я и сам видел. Лазил и все видел. Серьезное хозяйство. Громадная шахта с кабелями и трубами. Метро триста в диаметре. Хочешь и тебе покажу. Фонят они только страшно. Потом голова болит. Но видок классный. Толстенные кабели, метра по четыре в диаметре, трубы теплоносителя метров по двадцать, а то и по двадцать пять толщины. Грандиозно. И все шипит, жужжит, как завод! Щиты контроля мигают, трещат. Грандиозно.

— Я не об этом говорю. То, что систему жизнеобеспечения построить можно это понятно. Термоэнергетика — тоже понятно. И тоже доступно. Но я вот, что думаю: неужели за столетия никто сверху не влез сюда. Наверху следят за всем, бабке убогой, без приказа, сдохнуть не дадут. А сюда даже камеры наблюдения не поставили, микрофонов не воткнули, шпионов не засылали. Странно?

— Может, и засылали, откуда ты знаешь? — хохотнул Артемов, легко поддав носком ботинка кусок бурого угля.

— Так почему не влезли в подземелье и не захватили? Не обложили данью, наконец. Свои любимые откаты не потребовали? Под ногами кладовая богатства. А они об этом и не знают?

— А как? — бывший планерист развеселился, — как можно подземелье обложить данью?

— Армия то все-таки у правительства России есть, — сказал Седов.

— Ну, армия —то есть. Конечно, есть. И никуда не делась и не денется. Но захватить подземелье ей сложновато будет.

— Это еще почему? — резко остановился Седов.

— А ты про Д-Х волны знаешь? — посерьезнел Артемов.

Седов мгновение промолчал. Потом отрицательно покачал головой.

— Так вот, — назидательно произнес Артемов, в прошлой жизни он так же назидательно учил новобранцев, — энергооружие действует только в поле Д-Х волн. Это поле наследник древнего телевидения. Практически прямой наследник, только Д-Х поле может материализовывать импульсы энергии. На особой частоте конечно. С особой модуляцией. И еще куча примочек. Но может. Телевизор — передатчик Д-Х поля. Поэтому в каждой квартире россиянина должен быть включен телевизор. И власти за этим очень строго следят. Выключение телевизора из сети это страшнейшее преступление. И почему? Все из-за Д-Х поля. При отключении телевизора перестает действовать Д-Х поле, а энергооружие становиться бесполезным.

— Ты хочешь сказать, — оторопел Седов, — что без телевидения не работает энергооружие.

— Ну, примерно так. Только не без телевидения, а без поля Д-Х волн. Именно это поле все поддерживает. А телевидение частный случай поля Д-Х волн. Попутная нагрузка, так сказать. Само поле Д-Х открыл какой-то Виктор Гусев, еще в двадцать первом веке. Но тогда не смогли нормально материализовывать энергию. Умишка не хватило. До этого дошли только в двадцать втором. Тогда и создали всеохватывающую систему телевидения и Д-Х поля.

— И если нет телевидения, — начал Седов, — то нет и энергооружия?

— Практически так. И когда, где-то, отключают электричество, гаснет телевидение, то сразу же происходит бунт и подавить его нечем. Ни парализаторы, ни энерговинтовки не действуют. Не на пластиковых ножах же резаться. Вот поэтому народные бунты строго локализованы по районам. Нет ТВ, нет войны. И это на поверхности Земли. А здесь сотни метров породы, никакое поле не пройдет. Нет таких генераторов. Так как штурмовать? Чем сражаться?

— Но ведь можно сделать один большой генератор Д-Х поля, который будет контролировать всю Россию. И распространить его поле сюда.

— Конечно можно, — весело засмеялся Артемов, — но до такой глупости не догадались даже российские президенты. Генератор Д-Х поля легко вывести из строя, энергии он потребует уйму, а между зонами генераторов Д-Х поля возникнут промежутки со слабыми полями. Да и мощность генератора любого поля падает пропорционально квадрату расстояния. Сетевая структура куда проще и надежнее. В каждой квартире телевизор — генератор Д-Х поля, он даже может не транслировать, его надо только держать включенным в электросеть. А это сделать конструктивно просто — российский телевизор нельзя установить, не включив в энергосистему дома.

— Постой, — Седов внимательно посмотрел на бывшего планериста, — ты давно об этом знал?

— С армии. А ты думаешь, почему идет постоянная война на окраинах? Только потому, что у всех свои генераторы Д-Х поля, в их пределах и воюют. Боевой буер это бронированный генератор Д-Х поля, в пределах его Д-Х поля и сражается пехота. А планер неожиданно для противника приносит Д-Х поле на новый участок боя, и если повезет, то передавит поле противника. Туда ворвутся пехотинцы с энерговинтовками. Тогда победа. Но если Д-Х поля нет, то нечем воевать. Огнестрельное оружие осталось только у спецслужб, но и там патроны по счету, их штуками считают. С таким колером совсем не до войны.

— А как же производство? Не могут наладить производство огнестрельного оружия?

— Не спрашивай про глупости, — Артемов покривился, — военная промышленность в таком состоянии, что не может производить огнестрельное оружие. И боеприпасы к нему делать не может. Для огнестрельного оружия мало сталелитейной, нужна и химическая промышленность. А для химической промышленности нужны постоянные температуры, которые трудно поддерживать на поверхности. В России уже дано не делают порохов. Поэтому террористы и прорываются. Они варят взрывчатку на плитах, делают самострелы, куют кинжалы, мечи. И отлично воюют с нашими. Только об этом по телевидению не говорят. А в армии с младших командиров про это все знают. Про ограничения поля Д-Х волн и про пределы действия энергооружия. Иначе тактически бой не организуешь.

— А об этом здесь знают?

— Не знаю. Но думаю, что те, кому надо знают. Во всяком случае, я не видел какой-то озабоченности у знающих людей.

— А такие есть?

— Кроме Академика? Конечно, есть. Несколько. Называются они Координационный совет. С ними можно встретиться. Но мной они не интересовались. Не расспрашивали ни чем. Наверное, мои познания их не интересуют. Да и мне они не интересны.

— Не спрашивали потому, что они и сами все знают? Так?

— Да. Впрочем, здесь много бывших военных есть. И еще больше побывало. Столетия ведь прошли. Так, что секретов быть не может.

Седов посмотрел, как поток воздуха кружит легкий тополиный пух:

— А наверху они знают?

— Ну, ты разошелся, — Артемову, видимо, надоел этот разговор, — догадка на догадке. Пределы Д-Х поля все военные знают. И спецслужбы, знают, гражданским это ни к чему. А в армии, конечно, знают, что внизу воевать нечем. Политическое руководство тоже осведомлено. Правда, в каких пределах я знать не могу. И понимает ли это правительство России. Но если они сюда не залезли, значит, не смогли так?

— Так.

— Ну вот, а ты запариваешь меня своими предположениями, — глухо буркнул Артемов.

— Последний вопрос, сведи меня с тем, со знающими, — попросил Седов.

— Ну, это тебе лучше спросить у Академика, — после минутной паузы ответил Артемов и отвел взгляд.

После очередной встречи с Академиком прошло около месяца. А на этот раз Седов и Академик встретились случайно.

Седов как-то поддался уговорам веселых ребят с соседнего проходного щита и записался на хоккей. Сначала он подумал, что это какая-то настольная игра. Наверху часто играли в хоккей, но это был единственной доступный вид спорта, если не считать головоломных буеров и снежного картинга. А большинство работяг играли в кухонный настольный хоккей — трудодней на коньки у них просто не было. Седов был уверен, что здесь такая же система, но когда они пришел перед его взором предстал каток залитый льдом. А знакомый проходчик засмеялся:

— Не ожидал! Да!

Седов растерянно произнес:

— Нет, конечно.

— А ты на коньках-то стоишь? — уже серьезно осведомился проходчик.

— В школе стоял, — сознался Седов.

— Ну, тогда, — проходчик был видимо, доволен ответом Седова, — опыт не пропьешь. Иди пока катайся с инструктором. А через пару недель ты с нами в команде будешь играть.

— Сразу играть? — не понял Седов.

— А чего мямлить, — проходчик поднял свою сумку, — через игру в форму войдешь.

— Ладно, — Седов пошел в направлении указанном проходчиков. Перед ним стоял инструктор, который терпеливо объяснял что-то окружавшим его. Голос его показался Седову знакомым. Это был Академик.

Седов терпеливо дождался, когда Академик закончит говорить. (Оказалось, что Академик читал лекцию по древней астрономии).

— А вы еще и астрономией занимаетесь, — поинтересовался Седов у Академика.

— Могу и астрономией, — серьезно ответил Академик, — а вы не маркируйте. Идите, берите коньки по размеру и марш на каток.

Седов с усмешкой повиновался. Он встретился с Академиком уже на катке. Вернее на той его части, где катались начинающие.

— Вы и это подстроили? — спросил Седов.

— Если знаете, то зачем спрашиваете, — сурово спросил Академик.

— Просто интересно, насколько вы искренне.

— Насколько? — Академик вздернул плечами, — все люди искренне настолько насколько позволяют условия и принципы воспитания. Да и искренность понятие не научное.

— Академический ответ, — заметил Седов.

Академик махнул рукой, и его группа стала разбредаться по катку.

— А собственно, что Вас не устраивает, — Академик с сомнением посмотрел на прокатившегося мимо них мальчика. Мальчонка и, правда, смотрелся на катке как кривая изношенная ворона.

Седов промолчал. Понимая характер этого молчания Академик, отметил:

— Вы и так задали много вопросов и получили на них ответы. Вам этого мало?

— Мало, — Седов вежливо добавил, — скорее это пища для размышлений, а не окончательные ответы.

— Хорошо, я могу еще раз заслушать ваши вопросы, но вы должны знать, что я спешу.

— Урок астрономии? — поинтересовался Седов в собеседника.

— Не смешно, — Академик переступил с ноги на ногу, — не смешно. Банально. К тому вы тратите свое время. Оно не менее драгоценно, чем мое. Не правда ли?

— Здесь есть люди, которые решают больше, чем остальные? — спросил Седов.

— Разуметься.

— А подбираются они из кого?

— Из тех, — гневно ответил Академик, — кто может решить больше, чем остальные. Знают больше, чем остальные. И могут принять ответственности больше, чем остальные.

— Ладно, — понимая, что разговор не сложился Седов постарался изменить его течение, — неужели наверху не знают о том, что здесь происходит?

— Знают, — уже более спокойно ответил Академик, — они знают. Но у нас договор — мы им уголь, кое-какие минералы, а они к нам не лезут.

— И ничего не знают о масштабах всего этого. Ни разу не заслали шпионов, разведчиков?

— Засылали и засылают, — разговор действительно утомлял Академика, а тот непроизвольно следил за катанием своей группы, — и дальше будут засылать. Некоторых мы расшифровали, другие раскололись сами.

— И после этого вы утверждаете, что здесь нет службы безопасности.

— Я никогда такого не утверждал, — отрубил Академик, — никогда. Для любого нормального человека, очевидно, что государство без разведки, контрразведки и элементарного управления невозможно. Так же как невозможно и общество без законов. У любых социальных животных есть общие правила, которым они следуют. Такие правила, есть и у людей. Они есть наверху, они есть и у нас. Однако мы этого не афишируем. А для желающих вся информация есть в наличии.

— Где? — коротко поинтересовался Седов.

— В архивах, — рутинно ответил Академик, — а где ей еще быть. Только там. И не думайте, что попасть туда невозможно, а вокруг заговор молчания. Наши архивы общедоступны. Для желающих все открыто.

— Хорошо, — Седов, волнуясь, почесал верхнюю губу, на которой пробивалась щетина, — а как туда можно попасть?

— Вам это нужно? — колюче посмотрел Академик, — Тогда как прикажете. Но после этого извольте меня оставить в покое.

— Хорошо.

— Ладно, завтра вам принесут все необходимые документы для посещения наших архивов. А теперь извольте откланяться. У меня все-таки группа на коньках замерзает. Да и вы с нами кататься, видимо, не желаете. До свидания.

Академик медленно поехал к своим ученикам. А разочарованный Седов поплелся в раздевалку.

Однако Академик оказался не треплом. Утром официантка вместе с подносом завтрака принесла и небольшое блюдо. Когда за официанткой закрылась дверь Седов жадно бросился к резному ореховому столику, на котором стояло блюдо. На блюде лежал конверт из плотной бумаги. Седов схватил его и разорвал серый конверт, внутри находился бланк на посещение архива и получения доступа ко всем хранилищам информации. Так и было написано.

Фамилии на бланке не было, и только строчка снизу показывала, что имя можно поставить любое. Но написать его надо автоматической ручкой или специальным микролазером, а не карандашом. Далее пояснялось, что это необходимо для того чтобы надпись со временем не стерлась.

Недоуменно повертев бланк, Седов достал красивую автоматическую ручку и аккуратно вписал свое имя в бланк. После этого он принялся за завтрак, но нетерпеливо посматривал на бланк открывавший доступ к неизвестности.

Оставался сущий пустяк — отпроситься с работы. Но и это ушло как-то само-собой.

Тускло загорелась лампочка примитивного коммутатора. Седов нажал кнопку и услышал голос своего напарника — Артемова:

— Док, не спеши. Нас уже предупредили, что у тебя какие-то там дела. Ты не волнуйся мы и без тебя справимся.

— Спасибо, — ответил Седов.

— Да уж не за что, — Артемов помолчал, — если чего надо будет, то ты сообщай. А так удачи тебе.

— Спасибо, — тихо ответил Седов и отключился.

Ослепительно белый бланк доступа чересчур притягивал взгляд. Седов часто ловил себя на мысли, что чрезмерно спешит, торопиться, всегда лезет куда-то. Он знал это и все равно совершал нелепые ошибки. Так было и сегодня — он не успел толком позавтракать и оставил нетронутым блюдо с фруктами. Едва успел ополоснуть руки и сразу же схватил бланк. Еще и еще внимательно перечитал его.

Часть четвертая.

Огонь

Глава 1

Интригами спонсоров и подлыми усилиями Евросоюза Российская и Казанская Армии выступила в поход. Три месяца росийско-казанская группировка двигалась от района Москва — Казань-Нижний Новгород до исторического города Дарвин на бывшем побережье Австралии. Сейчас, конечно, не было ни Австралии, ни наземного Дарвина. Только триста жителей особого бункера встретили российско-казанскую рать. Общаться с ними Ермак запретил под угрозой немедленной смертной казни. Впрочем, желающих бродить по остаткам населения Дарвина и не нашлось. Все хорошо помнили трагедию Австралии. Ужасающую даже в замерзающем аду.

В 2015 Австралии ученые разработали новый способ сдерживания численности рыжих лис, являющихся там докучливым видом-оккупантом. А именно, создан вирус, который заражает лис и вызывает у них бесплодие. Через год вирус вырвался из лаборатории. Или был выпущен. Еще через пару лет он мутировал… и успешно стерилизовал большую часть населения Австралии и Океании. Но это было только начало. Случилась новая мутация вируса. И он превратил людей в параноиков с суицидными наклонностями. Все население Австралии взбесилось. И устроило настоящее соревнование по изощренным самоубийствам.

Кто-то топился в ванной, кто-то взрывался или изжаривался в духовке. Ординарным были отравления моющими средства разъедающими желудок и кишечник. Другие бились друг с другом головами насмерть. Особо выдающиеся вешались на собственных кишках или, вызвав постоянную рвоту, захлебывались блевотиной. Были и любители острых ощущений. Такие наполняли большие емкости водой, солили, перчили по вкусу и неистово варились в них. Иные скромно вялились на солнышке.

Члены секты дутистов залили себя бетоном по колено и умерли от жажды. В ответ участники секты паистов вморозились в бетон головами. Многие привязывали себя тросом к столбам и машинам разрывались пополам.

Вечный холод хорошо сохранил следы этого буйного помешательства смерти.

Весь долгий путь, до Дарвина, пролегал по бандитским районам. И это было очень опасно. Но деньги спонсоров сделали свое дело. Потери в пути были исключительно малы.

— Только двадцать семь процентов убито и ранено, — довольно хмыкнул Ермак, изучая оперативную сводку квартирьеров сгрудившейся у Дарвина армии.

К Дарвину были доставлено вооружение и припасы, обещанные Евросоюзом. Прибыли и дополнительные ледовые буера. Из России доставили несколько сотен мобилизованных инвалидов и учеников начальных классов. Армии получили небольшой отдых. А политическое руководство могло в последний раз уточнить свои планы.

В адмиральском (президентском) салоне линейного буера «Петр Великий» проходило выездное заседание Правительства России.

— Утром господин Ермак сообщил мне последние сводки, — Сенкевич неуклюже раскрыл красную папку, — основным центром сопротивления в Антарктиде признан город-крепость Мирный.

— Это что? — поинтересовался Президент России Жаров.

— Это бывший поселок зимовщиков. Так называемая антарктическая станция. Именно с нее подается кодовый сигнал на Европу. В целях пропагандисткой войны Мирный назван неприступным городом-крепостью. Это соответствует циркуляру министерства оборону номер 15/82.

— Он действительно сильно укреплен?! Аллилуйя нах! — с рыком спросил Патриарх.

— Не извольте беспокоиться, — быстро ответил Сенкевич, — конечно нет. Это лишь небольшой населенный пункт. Буквально десяток домиков и большая часть под снегом. Около него есть несколько узлов сопротивления, но они не значительны. В основном это огневые точки укрепленные льдом. Сделано просто: стальная арматура залита слоем льда. Называется железолед.

— Хорошо, понятно. Продолжайте, — кивнул Жаров.

— Ермак считает, что на прорыв первых линий обороны Антарктиды уйдет три — пять дней. После перегруппировки следует атаковать вторую линию и выйти к Мирному. Сейчас разведывательные отряды уже вышли к предполью линии обороны перед Мирным. Проводиться разведка боем и готовиться штурм предполья. Следующая часть операции удар и захват Мирного. Это конец войне. Останется полицейская операция по зачистке территории и уничтожению мятежников. Но это спонсорами не оплачено. Так, что, об этом этапе ничего не известно, — Сенкевич развел руками.

— Так, что относительно этого мы определимся после захвата Мирного, — отрезал Жаров.

— Спонсоры, конечно, дадут денег на эту часть операции, — заверил правительство Михалкин.

— Еще надо отметить то, что на разгром Антарктиды и захват Мирного Ермак отвел семь недель, — пояснил Сенкевич.

— Быстро, — не сдержался Патриарх, — наши бы так воевать научились. А то на президента-богоносца вся надежда. Во имя господа нашего! Аллилуйя нах!

Сенкевич судорожно сглотнул, но промолчал.

— А Ермак прав. Сроки нас сильно поджимают, — с тихой уверенностью сказал Жаров, — сроки. Они сейчас главное.

— Что — нибудь еще есть? — нетерпеливо спросил Михалкин.

— Нет, нет, — ответил Сенкевич.

— А как же наш запрос об использовании третьей буерной бригады? — недоуменно спросил Михалкин.

— Ермак не стал мне ничего объяснять, — пояснил Сенкевич, — в пресс-службе Казанской Народной Армии заявили, что все есть в официальных коммюнике. А остальное закрытая информация, которая будет опубликована через сто двадцать лет после окончания Антарктической войны.

— То есть гибель шести тысяч военнослужащих и потерю двенадцати буеров Ермак решил не объяснять? Очень хорошо!

— Ну, это, — замялся Сенкевич, — уже не в первый раз. Наверное, командующий Казанской Народной Армии сильно занят. Все-таки готовиться решающий штурм.

— Спасибо, садитесь, — сказал Президент России Жаров, — такое поведение Ермака предсказуемо. Он считает, что мы ниже его по качеству армии. Считает нас штафирками и не скрывает этого.

— Можно было бы ему объяснить, — прорычал Михалкин, — что он ведет себя не правильно. Ошибочно, политически.

— Но как? — поразился Сенкевич.

— Вопрос не Вам, — отрезал Жаров, — это дипломатическая проблема. Я буду ее решать через министра иностранных дел. И по дипломатическим каналам. Грызни накануне штурма только нам и не хватало.

— Но, — сказал Патриарх, — как можно решать такие вопросы через этого Петренко. Он враг России, он и не крещенный и не звезденный. И именно Петренко склонил нас на союз с варварской Казанью. Это результат его проделок. Аллилуйя нах!

— Действительно странно доверить решение такого вопроса человеку, не употребляющему инсулин-М, — сказал Михалкин.

— Надежды и веры ему действительно мало, — поддакнул Сенкевич, но осекся, заметив стальной взгляд Президента.

— Все это так, но Петренко решал многие острые вопросы во время нашего похода. Решал и до похода. Решит и сейчас, — Жаров почесал подбородок, — у нас все равно нет иного выхода кроме обращения к третейскому решению спонсоров. А именно в этом Петренко и очень силен. К тому, же Петренко единственный из нас умеет нормально пользоваться вилкой за столом и отпугивает европейцев прыганием и насморком.

— Силен, — прорычал Патриарх, — силен, но не православен. Слаб он в коленях. И не к добру это! Чую! Не к добру! Не быть с такими козлами, как ваш Петренко нам в святости! И добычу упустим! Ох, упустил — то свое. Свое православное! Помяните слова мои! Во имя господа нашего! Аллилуйя нах!

— Вы Владыка всегда правы, — согласился Сенкевич, — если из русских тоже говно лезет. Значит не сезон.

— Истину говорю! Ломать не строить. Срать не думать, — глубокомысленно заявил Патриарх и начал деловито копаться в носу.

Михалкин кивнул.

Президенту России это надоело. Он мельком посмотрел на часы в салоне и шумно выдохнул:

— Все свободны, в том числе и Вы святейший Владыка.

Министры и Патриарх поднялись и шумно вышли.

Через несколько минут в освободившийся салон вбежал веселый Петренко:

— Правительство наше едва не застал. Я их на переходе видел, зло так смотрят. Как будто живьем сожрать хотят.

— А может, и хотят, — тускло отозвался Жаров, — они сегодня что-то очень злые. Наверно, без откатов скучают. Денег им сейчас мало. От того и злы. И готовы сожрать кого угодно. Даже известного атлантиста и западника.

— С них станется, — Петренко положил перед Президентом России бумагу, — это официальное заявление спонсоров о полной нашей поддержке в конфликте с Ермаком. Написано очень и очень сердечно. Спонсоры целиком и полностью находятся на нашей стороне. Они требуют от Ермака постоянного и плодотворного контакта с Правительством России. А так же полного отчета Ермака перед спонсорами. В заявлении, так же содержится высокая оценка деятельности Правительства России и Вашей лично. Указывается на приверженность Правительства России и Президента России общечеловеческим ценностям и идеалам, безоговорочное соблюдение прав и свобод человека в России. Так, что можете успокоить наших строптивцев. Дополнительно мне поручено сообщить, что на ваши специальные счета перечислены все ранее оговоренные суммы. А на банковские счета Вашего уважаемого папы-тестя переведены дивиденды за следующие триста сорок лет.

— Хоть что-то хорошее, — устало кивнул Жаров.

Президент России медленно подвигал лист заявления спонсоров по столу. Потом убрал в папку. Тяжело вздохнул.

— А что из России? — поинтересовался Петренко.

— Ничего. Вроде ничего. Серьезных бунтов нет. Голода тоже. Матвеев, вроде, справляется. А как на самом деле? Кто его знает? На сколько надо делить данные из наших официальных отчетов? — сказал министру иностранных дел, посеревший от забот Жаров.

— Успокойтесь. Так ведь Матвеев мужик вообще хозяйственный. Не зря вы с папой-тестем его на хозяйстве ставили, — Петренко улыбнулся, — Георгий Константинович, не надумали?

— Ты з-з-знаешь, как-то непривычно. Столько лет на инсулине, а теперь…

— Так ничего страшного, я вот перешел на новые средства. И хорошо. И очень себя хорошо чувствую. Галлюцинаций практически нет, глаза не режет и по утрам голова не болит. Что не говори настоящее качество, а не наши топорные пилюли! Здоровье так и прет!

— По тебе видно, — Жаров очень медленно протер лоб, — ты один из нас на человека остался похож. Остальные как выдры сраные. Пыхтят и орут друг на друга.

— Вот и я говорю, господин Президент, бросайте этот устаревший продукт к черту! Есть новое, отличное лекарство. К тому же и не дорогое.

— Не дорогое? — тихо переспросил Жаров.

— — Конечно, — энергично заверил Петренко, — не дороже этого тухлого инсулина-М, плюс свобода от мелких наркодилеров. Вроде этого жлоба Михалкина из секретного комитета зачистки. Михалкину с его комитетом зачистки только частно-государственные предприятия крышевать, а он в бизнес подался. Наркоту из под полы толкает.

— А это у него семейное, наследственное, — пояснил Георгий Константинович, — еще дед Михалкина в милиции наркотики подавал вразнос. На этом и поднялся. Потом денег на взятки заработал и пошел на повышение. Инсулин-М отец Михалкина придумал. Правда, сам не кололся. Он этиловый спирт пил, а все управление зачистки крепко на коксе держал.

Жаров глубоко вздохнул.

— Тем, более, — оскалился Петренко, — чего ждать-то. Если есть отличная альтернатива. В конце концов, не китайскую ханшу вам пихаю. Препарат-то первый сорт.

— Все настолько хорошо? — меланхолично спросил Жаров.

— Отлично просто. Поставки прямые, — пояснил Петренко, — от производителя. Нет накруток и перебоев. Заказ приходит через день. В любую точку цивилизованного мира. Без отговорок про террористов или перебои с сырьем. А качество люкс. Да, что говорить все по мне все видно.

Президент России еще раз тяжело вздохнул:

— Хорошо, господин министр иностранных дел давай мне свои чудо-таблетки.

Петренко широко улыбнулся и выложил на стол, перед Президентом России изящную серую коробочку:

— Там не таблетки. Там готовые шприцы. На первое время хватит, а потом если не захотите продолжать — откажитесь. Всегда можно соскочить…

Глава 2

Седов воспользовался любезностью Академика, и длительное время привел в архивах, изучая, сверяя и анализируя документы. Архивные материалы изменили Седова. Он замкнулся, стал неразговорчивым. А вечно веселый повар Дан Ик отметил, что Седов постоянно заказывает одно блюдо. Утром, в обед и вечером. Седов теперь редко ходил на работу. Больше времени он проводил в прогулках по отдаленным подземным штрекам и редких беседах с разными людьми.

Академика он видеть не хотел, но все, же пришлось. Впрочем, эта встреча носила случайный характер. Так казалось.

Седов встретил своего собеседника на бенефисе. Очередной новичок, попавший в рудники, был приведен и представлен перед толпой старожилов. Поймавший его торжественно влез на стол и прокричал:

— Это Андрюша. Попал к нам из исправительного дома!

Старожилы громко и радостно засмеялись.

— Качать его мерзавца, — снова заорал добытчик, — качать! Качать!

— Качать! — грохнула толпа.

Новичка схватили, подняли на руки и несколько раз подбросили в воздухе. Когда ошеломленного изгоя опустили на землю, к нему протянулись десятки рук. Кто-то протягивал прибывшему карточку с адресом, кто апельсины или каперсы, кусок стейка в фольге. Другие дарили часы и плееры, над головами проплыл огромный старинный стул и тут же был подарен новичку. Потом вся толпа повела его к комнатам, предлагая рассказать новости сверху.

— Как на моем бенефисе, — тихо сказал Седов.

— Да, и на бенефис мой похоже, — отозвался оказавшийся рядом Академик.

Седов поразился, он почему-то был уверен, что Академик здесь с самого начала подземелья.

— Давненько не встречались, — Седов потер плечо, на котором носил тяжелую рабочую сумку.

— Мы Вас допустили в архивы, — недовольно ответил Академик, — там вы должны были получить все ответы. На все ваши вопросы. Поэтому и встречаться целенаправленно не имеет смысла. Психологи сообщили, что ваша акклиматизация прошла успешно. Конечно, с некоторым трудностями, отвечающими вашему возрасту. Архивные материалы должны были помочь вам оформить картину нового мира.

— Разумеется, — согласился Седов, — только картина сложилась неприятная.

— Настолько неприятна, — живо поинтересовался Академик, — что вы решили бросить работу и закрыться в своем мирке? Убежать от всех?

Седов кивнул:

— Это лучше, чем открыться в вашем мирке.

— Ну как знаете, — глухо ответил Академик, — а чем мы вам так не угодили?

— Я думаю, вы в сговоре, — неожиданно резко заявил Седов.

— В сговоре? — брови Академик удивленно взлетели, — и кто с кем, извольте узнать?

— Как минимум с правительством России, а может и неким более реальным правительством. Например, общим правительство Евросоюза и России, Евросоюза и Азии. А может и еще каким. Откуда мне знать.

— Это уже шизофрения какая-то, бредовые россказни сумасшедшего, — нервно и отрывисто ответил Академик.

Шум толпы удалялся, и в зале стало заметно тише.

— Шизофрения, — рассмеялся Седов, — вы же знаете, что я не болен. А заговор это реальность. Реальность, если вспомнить регулярную переписку вашей канцелярии и Правительства России. Утверждение каких-то списков заключенных. Бесконечные табели поставки материалов. Описи переданной России техники. Официальные письма, в которых торг по неким секретным технологиям. Что это если не сговор?

— Мне кажется это деловой обмен, — спустя минуту ответил Академик, — нормальный товарообмен.

— И только?

— И только. Что в нем странного, — Академик недоуменно пожал плечами, — руда и уголь в обмен на людей. Гуманно в высшем смысле этого понятия.

— Только об этом обмене никто не знает.

— Почему, — Академик покачал головой, — кому надо все знают. Вы же узнали. Это все открытые материалы. Никто ничего е скрывает. Иди и читай.

— Открытые материалы для всех?

— Для всех, кто этим интересуется, вся информация открыта. Наши взаимоотношения с верхним правительство открыты. Никакой секретной дипломатии. Все понятно и гуманно.

— А Богородицкий договор это тоже гуманно? — невзначай спросил Седов.

— Богородицкий договор? — зло переспросил Академик, после короткой паузы, — а откуда вы о нем знаете?

— Это секретно?

— Нет, впрочем, да. Не совсем, секретно.

— Но вы уверяли, что секретов здесь нет, — Седов саркастически усмехнулся.

— Не совсем так, — Академик запнулся, — секретов быть не может, если они определяют что-то серьезное. Где-то так. А если они незначительны… То это просто лишняя информация. Ее не имеет смысла распространять.

— Знаете, из ваших объяснений, я ничего не понял, — возразил Седов, — впервые не понял. Вы сами-то понимаете, что городите?

— Да, конечно, — Академик был в замешательстве, — я хочу сказать, что секретной может быть информация, которая определяет текущую политику. А неразглашенная, но неактуальная информация это только неразглашенная информация. Если есть нераскрытые материалы, то их нет необходимости раскрывать. Но только потому, что они совершенно незначительны. И поэтому е секретны. В силу своей совершенной незначительности. Где-то так.

— Вы считаете незначительным Богородицкий договор, определивший взаимоотношения подземелья и России на три сотни лет?

— Я просто считаю, что он слишком старый, — Академик втянул воздух сквозь ноздри, — прошло слишком много времени с его подписания, и он совершенно устарел. Когда-то он действительно имел вес. Возможно, Богородицкий договор и определял взаимоотношения России и подземелья. Но это было очень давно. В политическом, социальном и экономическом времени прошла вечность. С тех пор многое изменилось. Все изменилось. Значительно изменилось соотношение сил России и наших, изменилась ситуация с населением, наукой и техникой. Сейчас Богородицкий договор не имеет значения, его положения давно и безнадежно мертвы. Если вы заметили, то стороны практически не придерживаются договора. И уже очень давно. Богородицкий договор просто умер.

— Конечно. Но не потому, что он никому не выгоден. Это вы отказались его выполнять. Но энергию сверху получаете. Это как возможно? Если по вашим словам нет тайного сотрудничества с Правительством России.

— Никак, объяснить это невозможно, — быстро ответил Академик, — потому, что никакую энергию мы не получаем. Наша энергосистема иная. Нам не нужна энергия ветряков. Не нужны и атомные станции на поверхности. Нам лишь достаточно иметь выход теплоносителя на поверхность. И все. Теплоноситель идет вверх по каналам, перепад температур дает источник энергии. Здесь все просто.

— Конечно, но почему они вам его не перекроют? Почему? Чем вы их удерживаете от этого?

— Это вопрос к Правительству России, — развел руками Академик, — вопрос только к ним. Не буду говорить о их безграничном миролюбии. Но они получают достаточно материалов от нас. Поэтому-то и не хотят лишить нас энергии, а себя этих ценных материалов. Тем более, что наши шахты выхода Правительству России ничего не стоят.

— Возможно, — нервно сглотнул Седов, — но вы перестали поставлять наверх медикаменты, редкие металлы и перекрыли все источники информации для верхотуры. То, что вы даете им это просто смех. Все устарело на столетия. Уровень технологичности равен уровню игрушек наверху. И Правительство России все это безропотно получает? И это им не интересно, почему вы так поступаете?

Академик медленно потер голову, вздохнул:

— Понимаете ли,… Это произошло давно. Да выход из Богородицкого договора был односторонним. И даже, недипломатичным, глупым. Наверное, глупым. Но я не могу отвечать за решения принятые до нас. Я, возможно, принял бы иное решение. Сейчас я не несу никакой ответственности за разрыв Богородицкого договора.

— Не несете? И даже за отказ принять беженцев? Или за отказ предоставить вакцину от СПИДа разработанную вашим гением Александром Сапроновым? Или то чудодейственное мультилекарство созданное им же. Все документы и просьбы российского правительства сохранились в архиве. Но вы им не ответили? Не подумали, сколько жизней вы могли бы спасти? Или не захотели думать? Таков ваш гуманизм, в высшем понятии этого слова?

— Нет. Мы думали. Но вы говорите о периоде одностороннего эмбарго. Это было трудно, но совершенно необходимо решение.

— Почему же? — зло спросил Седов.

Дело не только в этих частностях, — Академик покраснел, — а в общей системе. Наши ресурсы значительно ограничены. Нам надо поддерживать высокий уровень жизни. Я бы сказал несказанно высокий уровень жизни. Мы просто не можем допустить значительного притока беженцев. Не можем дать большого количества лекарств. Не можем дать и продукты питания. Представьте, что произойдет, если наверху миллионы голодных и больных узнают о рае, который буквально под ногами. Начнется стихийная эмиграция. Граждане России потоком хлынут сюда. Произойдет свалка у лифтовых станций, которая перерастет в жесточайшую резню. Жертвы будут огромные. А всех счастливчиков мы не сможем обеспечить. Возможности подземелья велики, очень велики, но они далеко не безграничны. Мы могли бы одновременно принять несколько десятков тысяч человек. Для надземной России это ничего не изменит. Но это нарушит баланс у нас. У нас начнется дефицит питания и медикаментов, возникнет социальная напряженность. Прежние жители подземелья возненавидят вновь прибывших. В итоге, произойдет катастрофа. Ее последствия будут одинаково тяжелыми и для нас и для России. Для нас цена такого решения — социальная и экономическая нестабильность, возможность эпидемий, приход к управлению экстремистов и радикалов. Для России это социальный катаклизм, а с учетом ее внешнеполитического положения это национальная катастрофа и уничтожение российской государственности. Окончательное уничтожение российской государственности. Вы этого хотите?

— Но вы даже не пытались решить эту проблему постепенным переселением.

— Как не пытались? Решаем. Вот вы, же здесь, — криво усмехнулся Академик.

— Я попал в число трех тысяч счастливчиков, — сказал Седов, — которым почему-то повезло оказаться у вас.

— Жалеете?

— В чем-то себя ненавижу.

— Это пройдет, — уверенно сказал Академик.

— Скорее всего, нет, — поморщился Седов, — может ваши объяснения и интересны. Может они и правильны. Но они не объясняют тех колоссальных складов с оружием, которые есть в некоторых дальних штреках. Вы не снабжаете им Россию, хотя разместили здесь оружейные заводы. И не говорите, что это было до вас. Я видел цифры — выпуск оружия и амуниции год от года только растет. А вспомним полигоны специальной подготовки. И эти полигоны никогда не пустуют, они постоянно заняты. Сколько у вас этих полигонов? Каковы их размеры? Если есть особые полигоны для военного ориентирования, отдельно для арктических условий, отдельно для городских условий, отдельно для смешанных условий? Это же грандиозная система военной подготовки! Совершенно исключительной, по уровню и качеству, для современного мира! Это тоже проявление гуманизма и миролюбия?

— Я не скажу, что это для самообороны, вы мне все равно не верите. Это продукция, которую мы не используем. И не собираемся использовать. Это некая гарантия от непродуманных шагов Правительства России. Того, что наверху. Тоже касается и небольшой армии обороны. Наши силы сравнительно незначительны.

— Но именно этими, незначительными силами как вы говорите, Правительству России навязан отказ от Богородицкого договора. Именно этими незначительными силами Россия принуждена к эмбарго. Ведь эмбарго всегда водиться с позиции силы, — сурово произнес Седов, — ваши небольшие силы отлично подготовлены и прекрасно вооружены. Для них небольшая война будет не сильно отличаться от маневров на учебных полигонах. Кригшпиль[3] для новобранцев. Вы без особых усилий принудите Правительство России к чему угодно. Вы это делали и делали не раз.

Академик усмехнулся, но промолчал.

— Вы знаете, — после короткой паузы спросил Седов, — о Д-Х поле?

— Разуметься.

— Значит, вы знаете, что перед вами вся Россия безоружна. Но вы имеет возможность спокойно сражаться против солдат в Д-Х поле.

— Конечно, ведь мы производим огнестрельное оружие. Вы сами видели конструкции. За сотни лет мы ушли далеко вперед. Наши конструкторы создали лучшее оружие мира. Универсальные штурмовые винтовки, их механизмы из отличной оружейной стали. Боезапас в готовых обоймах. Приборы наведения и управления стрельбой работают в любых условиях. Кучность и скорострельность обеспечивают поражение девяносто восьми процентов целей на дистанции трех километров. Добавим пулеметы, гранатометы, огнеметы. Все высшего качества, все обеспеченно двумя тысячами боекомплектов на ствол. Есть у нас и легкие боевые машины и боевые роботы. В целом мы неплохо вооружены.

— Это оружие может действовать и в Д-Х поле?

— Да.

— То есть, — начал Седов, — вы можете в любой момент выбраться на поверхность. Вывести из строя передатчики Д-Х поля и захватить Россию? А армия Росси нечего не сможет противопоставить полумиллиону головорезов из подземелья?

— У нас нет таких планов. Настолько амбициозных планов.

— Но почему вы противники тирании и этих призрачно-продажных российских правителей не свергните их. Эту кучку подонков думающих только о виртуальных деньгах, на которые и купить-то нечего?

— Все слишком сложно, — тяжело вздохнул Академик, его напряженность совершенно испарилась, — вы видели документы — вопросы экспансии неоднократно обсуждались. Мысли о наступлении возникали при любом кризисе наверху. Но эти идеи всегда отметались как несостоятельные. Ведь лучше от этого не будет. Никому не будет. Наше хозяйство не переварит такого количества людей нуждающихся в медицинской и психологической помощи. Мы не сможем обеспечить нормального течения процесса ассимиляции. На перестройку жизни России уйдут долгие годы. А честно говоря, мы не можем изменить климат. И это самое главное. Без изменения климата Россию уже не спасти. А в современных условиях наше вмешательство в политику верхней России сделает только хуже.

— Вы помогали Правительству России? Что бы они смогли удержать свою власть?

— То есть? Помогали? — посмотрел искоса Академик.

— Спецоперации. Политические убийства. Изоляция недовольных. Перевод их по землю. Это же фактически гражданская смерть. Ссылка. Вечная ссылка недовольных. Вы делали это для правительства России?

— Это взаимовыгодно. А политических убийств мы давно не совершаем. Мы отказались от этого сотни лет назад. Они наверху давно обходятся своими силами.

— Чистенькими выходите? — поддел Седов.

— Можно сказать и так. Чистенькими, — угрюмо согласился Академик.

— Но вы могли бы содействовать эмиграции! Могли спасать людей!

— Нет. Не могли, — Академик покачал головой, — Правительство России наотрез отказалось выпускать кого-то сверх квоты. Даже угрозы не помогли. И посулы не помогли. Они уперлись. Вы представляете властные амбиции этих карликов. Они решили править умирающей страной. Им не привыкать. А статью Богородицкого договора о неразглашении жизни подземелья мы соблюдаем четко. Это единственная статья, которая выгодна и нам и им. Поэтому у нас нет возможности решить данную проблему.

— А наверху знают о вашей силе?

— Им это все равно, — горько усмехнулся Академик, — когда тонет «Титаник» какая собственно разница от чего вы умрете? Они бессильны против нас, и они это знают. Мы не ведем против них пропагандисткой войны, а они отправляют нам нужных людей. Тех людей, которых мы можем и хотим спасти.

— Но ведь и это полуправда, — с неожиданной злобой выкрикнул Седов, — дело может не в этом, а в элите подземелья которая, не желает терять свою власть. Власть здесь под землей!

Академик помолчал.

— И чем вы отличаетесь от правителей сверху? Тех искусили электронные деньги. А вас искусила власть. Абсолютная власть в тепличных условиях золотого века. Власть равная власти Творца.

— Да нас искусила власть, — как-то печально согласился Академик, — это известная ловушка. Даже наш гуманизм, это гуманизм спасателя на вышке «Хочу спасу. Хочу не спасу». Мы в тупике. И давно в тупике. И знаете выхода из него мы не нашли.

— Мы. Кто мы? — жестко переспросил Седов.

— Мы. Поколения интеллектуальной элиты подземелья.

Академик посмотрел на носки своих кожаных мокасин. Тихо произнес:

— А знаете, наша служба охраны покоя давно вычислила ваши прогулки. Мы знаем о вашем интерес к оружию. О тайных разговорах со многими людьми. Тайной агитации, которую ведете вы. Мы знаем, что вы готовите заговор. Может, думаете захватить оружейные склады. Или еще что-то. Но мы вам не мешаем. Потому, что мы демократичны и надеемся на ответственность людей. В том числе и вашу.

— Вы сами в это не верите.

— Хочу верить, — Академик посмотрел на Седова, — вы правы. Это не вся, правда. У нас есть колоссальные запасы оружия, боеприпасов, амуниции, медикаментов и продовольствия. Это рудимент нашей политики. Такая традиция со времени Богородицкого договора. Когда-то нам хотелось вернуться. Вернуться Освободителями народов от тирании. Вы правы в том, что российскую армию мы перебьем как тупых кур. Но дело не в выигрыше войны, а в выигрыше мира. А вот здесь все сложно. Или наоборот просто. Мы не только не сможем обеспечить хорошую жизнь народу России. Мы так же не сможем поднять жителей подземелья на борьбу. На настоящую длительную и кровавую борьбу. Борьбу за свободу, а не за гедоизм. Посмотрите вокруг. Изобилие развратило людей. Они думают только о дне сегодняшнем. Их интересуют гонки, виртуальные игры. Мало кто работает. Еще меньше рожает детей. Собственно естественная убыль восполняется только переселенцами. Именно для этого переселенческая политика и навязана нами Правительству России. Навязана силой. Но ситуацию это не меняет: очень мало, кто хочет помочь ближнему. Наш народ отвык от нерва страдания и борьбы. Он не хочет войны. И не сможет ее вынести. Это наша трагедия. Мы обречены не в меньшей степени, чем вымерзающая верхняя Россия.

— Вы говорите за всех? — насмешливо спросил Седов.

— Конечно, нет. Есть уникумы вроде вас. Которые очень хотят перестроить мир. Но большинство из нас банально хочет потреблять. То есть больно старой заразой принесенной из двадцатого века. А мы не придумали против нее вакцины. Мы все поголовно поражены этой смертельной болезнью. Даже великий медицинский гений Сапронов умер от многодневного запора сидя на золотом унитазе с литиевым подогревом. А вакцину от СПИДа и мультилекарство он изобрел в ледяной самарской комнатушке при семи градусах Цельсия. У нас он не придумал ничего. Не только он, но и большинство из тех, кого мы спасли, оказались совершенно бесплодными в условиях изобилия.

— Все так печально?

— Склады с оружием практически открыты. Даже не практически, а открыты, — мрачно ответил Академик, — иди и бери. Служба охраны покоя, во многом, номинальная. Но никто не попробовал взять винтовку и пойти освободить свою мать, жену, сестру, ребенка. Всем это безразлично. Всем важно прожить сегодняшний день. Вы, ведь, не видели в архивах и одного документа о наших бунтарях?

— Нет.

— Нет, нет, нет, — Академик шумно выдохнул через нос, — их просто нет. Нет среди нас Че Гевары…

Неожиданно Седов резко отвернулся и, не оборачиваясь, ушел.

Академик стоял и смотрел в след Седову, пока тот не скрылся за плавным поворотом штрека.

— Это уже четвертый, — тихо сказал сам себе Академик, — наш четвертый шанс. Четвертый. И скорее всего последний.

Глава 3

Все произошло неожиданно. Так как бывает всегда.

Утром 15 **** 2*** года группа то ли безумцев, то ли храбрецов вырвалась из подземелья. Возглавил ее бывший инженер и неисправимый идеалист Седов.

Более двух месяцев Седов собирал группу. Группу людей, не желавших животного прозябания в искусственном раю подземелья. В день «В» они захватили склад с оружием и боевой амуницией. Захватили громко сказано, ибо этот склад никто не охранял. Потом на лифтовой платформе они перебрались к выходному шлюзу.

Дальше был выход на поверхность.

Короткий бой с российским армейским патрулем.

И штурмовая операция, ставшая самой великой легендой эпохи Революционных войн.

— Нас сорок два человека, — сказал накануне штурма Седов. Когда командиры групп и Седов собрались окончательно уточнить порядок действий во время операции.

— Этого достаточно чтобы пошуметь, — застенчиво улыбнулся Артемов, — но слишком мало для серьезной борьбы. Поэтому шансов уцелеть нет.

— Ну и что? — хмыкнул вертлявый Пашка из библиотеки.

— Ничего, — четко произнес Седов, — но время подумать и отказаться еще есть. Пока все не завертелось. И еще можно соскочить с поезда.

Пашка снова хмыкнул. Остальные промолчали.

— Тогда начнем последний отсчет, — тихо произнес Седов, — что с оружием?

— Мы выбрали склад номер девятнадцать, — сказал Артемов, — он очень хорошо расположен. Рядом шлюз. А выход шлюза как раз к телестанции. Наблюдали за складом две недели. Последнюю неделю наблюдение не прерывалось ни на минуту. Склад действительно никем не охраняется. Сигнализация исключительно простая. Коды уже подобраны. Сигнализацию снимаем за полминуты. На складе полный набор вооружения и амуниции. Мы остановились на штурмовых винтовках А — 15, пулеметах Т — 11, гранатометах Р- 7. И набрали немного по мелочи: прыгающие мины, самонаводящиеся ручные ракеты, шумовые психогранаты. На все носимое вооружение берем по три боекомплекта. Из амуниции остановимся на стандартных боевых комбинезонах. В них есть все и цветовая маскировка и броня и индивидуальные боевые информаторы. Все наши бойцы освоили вооружение на полигонах. Этому никто не препятствовал. Полигоны прошли до третьего уровня. Каждый боец сделал по пятнадцать тысяч выстрелов из штурмовых винтовок.

Седов кивнул.

— Наземная разведка проведена, — повара Чена болезненно передернуло, — ну и померзли мы в их наземных комбинезонах. И все для маскировки. Нами изучен весь район предстоящей операции. Все обошли пешком. Всего проведено три рекогносцировки. Одна из них ночью. Последняя разведгруппа вернулась два часа назад. Рекогносцировка показала, что никаких изменений, по сравнению с нашими картами не произошло.

— А ты думал телестанция переедет? — насмешливо спросил Пашка.

На Пашку не обратили внимания. К нему давно привыкли.

— Если все правильно рассчитано, — Чен сверился с боевой системой управления, — то нам надо захватить телетрансляционную станцию и выйти в эфир. У станции три выхода. Их так мало, чтобы не терять тепло. Если отключим Д-Х поле, то они не смогут двинуть против нас тяжелую технику. А стены в станции толстые. Драться можно долго.

— У системы генераторов на поверхности сетевая структура, — Пашка запомнил план операции наизусть, — кроме генератора Д-Х поля в здании телестанции, эту территорию перекрывает еще два генератора. Один в школе, которая рядом — до нее шестьсот метров. Другой генератор на станции пмевмоавтобуса. Она немного дальше — в полутора километрах. Захват и уничтожение этих генераторов лишит противника возможности эффективно сражаться с нами.

— Поле ослабнет, — отметил Седов, — но не исчезнет совсем. Генератор Д-Х телестанции переведем в минимальный режим. Но уничтожать его сразу не будем. Ведь нам надо будет вести передачу.

— Сразу у шлюзового выхода, — обозначил на мониторе Артемов, — находиться патруль Российской Армии. Он небольшой, численностью до взвода. Но в начале операции нет времени на сантименты. И патруль приодеться уничтожить. И как можно быстрее. Этим займется моя группа. Всем нам на поверхности сразу не развернуться. После уничтожения патруля мы прикрываем подъем на поверхность групп Чена и Пашки, оставшихся боеприпасов и амуниции. Потом расходимся по назначенным объектам.

— Школой займется группа Пашки, а станцией ты Чен, — повторил Седов, — Артемов штурмует саму станцию. Я буду с его группой. Действовать необходимо быстро и решительно. Но и жертв необходимо избежать. По возможности.

— Понятно, — махнул рукой Пашка.

— Смотри, — строго предупредил его Артемов, — педагоги все агенты секретного комитета зачистки. Бестии хуже самих секретчиков. Эти, так называемые, учителя все повязаны круговой порукой. Педагоги все поголовно вооружены, они прошли усиленные курсы боевой и политической подготовки. Многие имеют разряды по боевым единоборствам, стрельбе и боевому ориентированию. Директора школ проходят особую процедуру утверждения правительством и имеют приказ погибнуть, но не сдаться. Оружия в школах тоже не мало. Не хмыкай так радостно. Штурм школы очень серьезная задача.

— К тому они выставят живой щит из учеников. Стандартная процедура, — поддержал Артемова Седов.

— И о медбратьях помни, — подсказал Чен.

— Я все это знаю, — нетерпеливо ответил Пашка, ему надоело, что его постоянно учат, — мы шесть раз прошли с ребятами штурм школы. На полигоне. А вы по два раза свои задания отработали. Сколько можно долбить про живые щиты. Их не будет. Используем фактор внезапности: атака с четырех направлений. Шумовые гранаты должны нейтрализовать педагогов.

— Конечно, — кивнул Седов, — должны. В том-то и дело. А если не успеете слепить теплыми учителей, в школе будет побоище. Чего могут натворить эти бесноватые учителя и представить невозможно.

— Мы хорошо подготовились, — опять огрызнулся Пашка, — я думаю сама большая проблема это обеспечить спокойствие учеников. Уже после захвата школы.

— И их вывод, — снова подсказал Чен.

— Может, я продолжу, — обиделся Пашка, — вывод произведем сразу, как займем школу. Поэтому, возможно большее число педагогов надо взять живыми. Они и переведут детей. Детьми прикрываться не будем. Потом взорвем генератор. С группой Чена встретимся у северного угла телестанции.

— Артемов к этому времени уже захватит первые этажи станции с генератором и передатчиком, — уточнил Седов, — а ваши группы займут периметр обороны. Держаться будет столько, сколько возможно.

— Аминь, — нагловато хмыкнул Пашка.

Штурм начался в 8.12.

Патруль Российской армии был уничтожен в течении двадцати секунд. Шесть минут ушло на сосредоточение групп Пашки и Чена, доставку боеприпасов.

Артемов повел штурмовую группу к телестанции.

Группа Чена трусцой побежала к станции пневмоавтобуса.

Пашка ворвался в ближайшую школу, через взорванную шлюзовую дверь:

— Всем лежать!

Несколько медбратьев попытались отстреливаться. Видимо их винтовки имели старые аккумуляторы или Д-Х поле ослабло, поэтому энергозаряды таяли в воздухе. А попасть в Пашкиных бойцов у медбратьев шансов практически не было.

Боевые комбинезоны подземелья имели переменный цвет, несколько десятков раз в секунду цвет комбинезона менялся. Глаз врага не фокусировался на бойце в таком комбинезоне. Психика человека не могла воспринять быструю смену ярких цветов[4].

Директор школы, опознанный по парадному кителю с сиреневым позументом, был застрелен у своего кабинета.

Несколько педагогов пытались построить баррикаду, но были сражены шумо-паррализующей гранатой.

— Мы у генератора, — сообщили бойцы Пашке.

«Минута семь секунд на штурм», — машинально отметил, в боевом планшете, Пашка.

Все шло отлично. Но тут к нему привели какую-то трясущиеся тетку.

— Она говорит, что она здесь старшая, — тихо пробубнил боец по личной связи.

— А остальные, — поинтересовался Пашка.

— Директор и три медбрата холодные, остальных приводим в сознание. Вроде они не сильно пострадали. Сейчас у них шок.

Тетка, которую подвели к Пашке неожиданно рухнула.

— Черт, — закричал по личной связи Пашка, — отключите цветовой камуфляж. Они теряют сознание от очень быстрой смены цветов.

— Все уже отключили, кроме тебя командир, — весело ответил один из бойцов.

— Хорошо, хорошо, я дурак. Признаю. Приводите их в чувство.

Тетку вскоре поставили на ноги. Она смотрела достаточно осмыслено. Хотя и моргала очень и очень часто.

— Ты кто? — отрывисто спросил Пашка потягивая немеющую, от тяжести штурмовой винтовки, руку.

— Я? Заслуженный педагог второго ранга Ирина Вострикова, — ответила перепуганная женщина.

— Ну и хорошо. Педагог Ирина Вострикова, — Пашка перевесил винтовку на другое плечо, — сейчас мы взорвем генератор школы и быстро уйдем. Зла мы вам не сделаем. Вы выводите детей из здания, чтобы они не пострадали при взрыве. Подрывные заряды у нас точечные. Но береженного бог бережет. К тому же мы взорвали шлюзовую верь и здание быстро остывает. Скоро здесь будет сильный мороз.

Ирина Вострикова смотрела на Пашка пустыми глазами.

— Как только вы отойдете на двести метров, мы взорвем генератор школы, — громче попытался заговорить Пашка, — Поэтому, вам надо как можно быстрее идти. Ваши коллеги в шоковом состоянии. Приводите всех в чувство. Успокаиваете детей. И быстро уходите. Чем быстрее, тем лучше. Это лучше и вам и нам.

— Это невозможно, — неожиданно тихо ответила Ирина Вострикова и зарыдала.

— Почему? — не понял Пашка.

— Вы обрекаете их на смерть.

— Ты что такое городишь? — просипел, через забрало боевого шлема, Пашка, — мы их отпускаем. Перестрелка закончилась. Федералы подойдут минут черед сорок. Вы сможете спокойно уйти. Мы перекроем перекрестки, куда подойдут войска. Вы сможет спокойно пройти к своим. До ближайшей школы тридцать пять минут ходьбы.

— Нет, — Ирина Вострикова зарыдала сильнее, — не обращайте внимание. Это нехватка таблеток, их стали сильно лимитировать после начала войны с Антарктидой. Не хватает даже заслуженным педагогам. Нехватка таблеток вызывает умственную слабость. А детей нельзя выводить. Есть совершенно секретный циркуляр номер двести двадцать семь, он приказывает уничтожить всех учителей и учеников в случае захвата школы.

— Зачем? — оторопело спросил Пашка. Полиграф, встроенный в управление его боевого комбинезона показывал, что педагог не врет. Ирина Вострикова сильно напугана, но говорит правду.

— Только для того, чтобы показать бесчеловечность бандитов, — еще громче, совсем по-бабьи, зарыдала Ирина Вострикова, — я его сама подписывала. Нас всех с этим протоколом ознакомили.

— Твою мать.., — ругнулся, но вовремя осекся Пашка, — так вот почему после рейдов террористов не остается живых заложников?!

Рыдающая Ирина Вострикова кивнула головой.

— Командир, — вышел на связь боец с западной стены, — есть шевеление в моем секторе. Два взвода пехоты на подходе. Три БТР на воздушной подушке. Но эти еще далеко. Есть движение и по крышам. До взвода пехоты.

— Понял, — резко ответил Пашка.

Библиотекарь немедленно связался с Седовым, который был уже в здании телестанции:

— Седов здесь такое дело. Детей уничтожат, если мы их отпустим. Есть какой-то секретный циркуляр на это счет. Федералы начали стягиваться к моему сектору. Блокируют школу. Если упустим время, то без потерь уже не уйдем.

— Ясно, — после короткой паузы ответил Седов, — что думаешь делать?

— Выход один — отвести детей в подземелье. Это не предусмотрено планом, но другого выхода я не вижу. А уже потом мы вернемся к вам. Если надо будем прорываться с боем.

— Решение одобряю, — сразу же ответил Седов, — действуйте. Удачи.

— Что там? — спросил Артемов методично настраивавший ПНВ.

— Пашка взял школу. Его уже окружают. А он решил уводить детей из школы в подземелье. Я разрешил.

Артемов криво усмехнулся:

— Ты думаешь, он понял, что ты спас его?

— Поймет. Потом.

— Ну и хорошо, — Артемов сверился с личным монитором, — генератор на станции пневмоавтобуса мертв. Чен уже идет к нам.

— Школьный генератор тоже скоро заткнется. Пашка спешит. На пятом этаже нашей телестанции какой-то газ пошел. Отравляющий, наверное.

— Хороша шутка, — Артемов уже опустил забрало шлема с ПНВ[5], он подключил индивидуальное питание и стал похож на космонавта, — они на четыреста лет отстали.

— Ладно, — Седов обозначил рубеж атаки, — кончай с верхними этажами. А нам с электронщиками надо быстро наладить передачу.

Чен успел к штурму седьмого этажа телестанции.

— Пропасть здесь секретчиков, — расстроено покрутил головой Седов, — каждый этаж с боем берем. Трупов масса. Их оттаскиваем в комнаты, но коридоры завалены жмурами. Никто не сдается. Несколько попытались, но немедленно взорвались. Ты Чен держишь все входы на первом этаже.

— Но это, же рубеж для Пашки, — отметил Чен, — а где Пашка? Опаздывает? А все трещал, что школу влет возьмет. А до дела дошло и он обделался.

— Нет Чен, — ответил Седов, — Пашка уводит детей из школы. Он сказал, что иначе их убьют, согласно какому-то секретному циркуляру.

— Он к нам придет?

— Думаю, Чен нам надо рассчитывать только на свои силы.

Перед сообщением Чена появился смайлик улыбки:

— Ты знал! Вот поэтому я с тобой Седов. Ты еще человек.

— Займись охраной, — не выдержал Седов, — и не ной как беременная школьница.

Седов резко обернулся к оператору телеаппаратуры:

— Ты еще долго?

— Практически все. Трансляция начнется с минуты на минуту. Здесь модуляция каменного века. Мне надо адаптировать наш материал к сигналу. А тут так все убого, все на соплях. Все разваливается. Что ни тронь, все сыпется. То это, то это сыпется…

— Ладно, не ной, работай.

Седов вызвал на связь Артемова.

— Сколько мы сможем продержаться? — деловито спросил Седов.

— По боеприпасам, — Артемов был очень серьезен, — часов десять — двенадцать. Плюс минус час.

— Хорошо.

— Мы перевезли четыре десятка комплектов с боезапасом, — подметил Артемов, — и этого хватит даже если подойдут все части Российской Армии расположенные рядом. Но они не смогут быстро маневрировать силами. В лучшем случае они подведут их по частям. Прямо под расстрел.

— Десять часов достаточно для трансляции на все часовые пояса России. Более чем достаточно, — сказал Седов, — успеем захватить и тех, кто идет на работу и тех, кто идет с работы. Десять часов нам вполне хватит.

— Мы наладим передачу, — в визир было видно, как Артемов счищал с ботинка грязь и окалину, — а если они начнут ее глушить?

— Не успеют, — быстро ответил Седов, — мы зашифровали исходящий сигнал. Он идет импульсами. Все телевизоры его принимают, но глушить его невозможно. Сначала пусть пройдут частотную калибровку. Это федерал будет значительно сложнее, чем мне запустить эту херову станцию. Они могут остановить передачу, только взорвав генератор станции. А после взрыва генератора сигнал начнут передавать сами телевизоры, используя наш алгоритм.

Артемов громко заржал:

— Хороший ребус!

— Вот поэтому они бросят на нас все, — улыбнулся Седов.

— Все, что соберут. И атаковать будут неистово. Долго.

— И безуспешно.

Бой за телестанцию длился уже несколько часов. Федеральные войска подходили по всем улицам, попадали под фланговый огонь, несли потери. Разбегались. Собирались вновь. И шли. Шли пока не оставались на седом асфальте неряшливыми серо-голубыми пятнами.

— На дистанции три — восемь наблюдаю четыре взвода пехоты. Пробираются держась у стен, конфигурация неправильная «елочка», — пропел информатор боевого комбинезона, — тип противника не идентифицирован. Вооружение не определено.

— Артемов, у меня сдох боевой компьютер, — утомленно включился на передачу Седов, — несет какую-то пургу. Если я вырублюсь. Ты продолжишь. Как договорись. До конца.

— У тебя все в порядке, — ответил несколько секунд спустя Артемов, — телеметрия не дает сбоев в твоем комбинезоне. Чего паникуешь, командир?

— Компьютер не определяет тип противника и тип его вооружения.

— Так у меня тоже.

— Кто на нас идет? Что это за вояки?

— Подожди, — тихо сказал Артемов, — это не вояки… Это урки.

— Какие урки?

— Урки это особая гвардия российских отморозков. Есть специальные заведения для совершенно неисправимых. Тех, что убили жену, тещу, тестя и съели их. Что они там, в лагерях, делают неизвестно. Но я как-то слышал, что урки используются как заградотряды. Ну, чтобы заочные герои России не разбежались по домам. Для их ублажения даже придумали миф, что урки выиграли древнюю Великую Отечественную войну. Урки и попы у нас главные победители были.

— А, это про ту древнюю войну с Наполеоном? Ее, говоришь, урки выиграли? — с интересом переспросил Седов.

— Нет, тогда победили без урок, комитетчиков и заградотрядов. А в другую Отечественную войну Сатану и Гитлера одолели урки. Те, что лезут сейчас. Вот смотри, как резво идут.

— Напористо лезут, — включился в передачу Чен.

— Хороший кокаин был, — сморкнулся Артемов.

— Они что с пластиковыми ножами? — не поверил Седов, внимательно присмотревшись к визору.

— Наверное, ведь генераторы Д-Х поля сейчас не покрывают эту территорию. А технику они не бросают уже. После того, как мы сожгли их БТР и БМП на перекрестках, боевая техника не может пройти. Оттащить ее они не могут. Без генераторов Д-Х поля с БМП и БТР энерговинтовки даже хрюкнуть не смогут. Вот российские генералы и бросили проверенную пехоту. Свою отборную гвардию.

— С ножами? — рассмеялся Чен.

— Как-то странно.

— Что? Что ты видишь здесь странного? Что странно? — неожиданно окрысился Артемов, — что эти подонки опять бросают в бой стариков и детей? Или что урки им ближе своего народа? Чего в этом странного?

— Совсем глупо, — тихо проговорил Чен.

— Для тебя глупо, а не для российских генералов. У них приказ — взять телестанцию, — уточнил бывший военный планерист, — и как всегда любой ценой. Подумай за обычного российского генерала. Тупого болвана с огромным нажранным пузом, фиксированной зарплатой и государственной пенсией. Эта атака займет минут сорок-пятьдесят. Потом можно доложить о ее провале. Попросить еще войска. Получить их. Подготовить новую атаку. Провалить ее и начать все сначала. Люди здесь лишние. Они материал у наших непобедимых генералов.

— Внимание, — вновь пропел боевой информатор, — не идентифицированный противник на дистанции 6/2. Сектор четыре. Огонь.

Треск универсальных штурмовых винтовок не был слышен в боевых шлемах. Только на боевых мониторах быстро гасли теплые точки.

— Атака отбита, — Артемов боевой перчаткой вытер перемазанное маслом и сажей лицо, — если они хотят укладывать солдат штабелями, то пусть сначала разгребут завалы трупешников. Мы держим красную линию. Прорыв федералов не возможен. Но они будут атаковать и атаковать. До последнего человека.

— Это хорошо, — улыбнулся Седов, — но там, в подземелье нужна не победа. Они слишком слабы и им нужны герои. Простите друзья.

Заслуженный воспитатель Алексей Потапов узнал о мятеже поздно. Бои на поверхности уже кончились, когда ему, по каналу правительственной связи, сообщили о готовности «А-2». Это означало — «Повышенная готовность в условиях бунта дегенератов и подонков».

Алексей Потапов рутинно перевел энергопистолет в боевой режим. Достал дополнительные энергобатареи. Сверился с данными коммуникатора и усилил режим охраны воспитательного дома.

Неожиданно на его коммуникаторе загорелся неопознанный сигнал. Алексей Потапов открыл и прочитал сообщение:

«Ленин. Партия. Комсомол».

Он широко улыбнулся. Эта бредятина означала только одно — великий час «В».

Алексей Потапов рывком выхватил энергопистолет из кобуры и решительно пошел по длинному коридору воспитательного дома. По сигналу А-2 воспитанники были заперты в своих комнатах, в коридоре могли встретиться только воспитатели. Один из них появился из ближайшей двери. Алексей Потапов автоматически вскинул пистолет и выстрелом срезал воспитателя. Тот грудой мяса сполз по серой стене.

Еще несколько воспитателей встретились Алексей Потапову, на пути к пультовой, все они остались лежать безобразными кучами мяса и мусора. Войдя в пультовую Алексей Потапов закрыл и заблокировал входную дверь. Пунктуально набрал на генеральном компьютере систему сложных кодов. Генератор Д-Х поля, расположенный в глубоком подвале воспитательного дома, перешел в повышенной режим работы.

После этого Алексей Потапов аккуратно достал изящный титановый пульт. Это был совершенно секретный пульт регулирующий энергоснабжение генераторов Д-Х поля. Эти пульты доверяли только лучшим воспитателям. Наиболее проверенным и заслуженным. Тем, воспитателям, в личном деле которых напротив должности было отмечено специальной невидимой краской — «Истинный директор воспитательного дома № ****».

Алексей Потапов решительно перевел все регуляторы режимов электропитания на максимум. Легко повертел пульт в руке, усмехнулся и нажал кнопку.

Сильнейший скачек напряжения выжег ротор генератора Д-Х поля. Температурная атака была такова, что обмотка расплавилась, а ротор вплавился в статор.

Одновременно с Алексеем Потаповым эту манипуляцию проделали семь тысяч воспитателей по всей России. И на территории Российской Федерации поле Д-Х волн погасло.

Навсегда.

Глава 4

Среди ночи, его поднял совершенно безумный, сигнал коммутатора. Академик вскочил и бросился на центральный пост. Штрек был забит народом.

Подземелье гудело как улей. По штрекам неслись безбожно гудящие электромобили. Толпами ходили люди. Останавливались, что-то кричали, показывая на огромные уличные экраны.

В сравнительно небольшой комнате известной посвященным как центральный пост уже были двое. Назовем их просто: Второй и Другой в Сером. Они о чем-то быстро переговаривались, рассматривая огромную объемную карту стационарного визора.

— Что случилось? — настороженно спросил, вбежавший Академик, — зачем экстренно собрали Координационный совет?

— Все та же проблема, с группой твоего любимого Седова, — ответил Второй.

— У них было несколько камер, и они транслировали все, в прямом эфире, — сказал Другой в Сером, — и теперь у нас что-то вроде… общественного движения. Патриотической направленности.

— Ситуация очень не устойчивая, — с упреком заметил Второй, — с того времени, как ты ушел спать, ситуация накалилась. И накалилась очень сильно. Проспал ты все царствие небесное.

— Ты знаешь, — недовольно ответил Академик, — я не спал трое суток. Контролируя этот поход.

— Конечно, это мы помним, — погасил вспышку недовольства Другой в Сером, — но сейчас обстановка требует твоего участия. Возможно, нам продеться принимать скорые решения. А они должны быть грамотными.

— Хорошо, я затем и пришел. Хотя и не выспался. Глаза режет и голова болит. Но сейчас и правда не до этого.

— Мы были правы, когда не пусти этого библиофила Пашку обратно, — высказался Второй, — выпустить его было невозможно. Он притащил толпу голодных детей, по пути они сильно поморозились. Пришлось поднимать всю медслужбу. Вакцинировать, кормить, лечить. Отпусти мы Пашку, он привел бы всех граждан России. В такой момент нам не нужна спасательная операция. Медики могут пригодиться и в другом деле. Но теперь Пашка собрал огромную толпу. И рассказывает всем о гуманности Седова.

Другой в Сером согласился:

— Поход Седова это нарушение статуса кво. Но с Правительством России можно было бы договориться. А вот систематическая эмиграция привела бы к полному и немедленному разрыву отношений.

— Думаешь, сейчас будет иначе? — быстро спросил Академик.

— Нет. Но Пашка делает нам одолжение — поднимает людей. Кричит, что нельзя хорошо и беззаботно жить, когда рядом беда. Показывает по кабельным сетям видео захваченной им школы. Школьные карцеры, комнаты пыток. А, посему, инициативных товарищей становиться все больше и больше.

— Возможности мирного урегулирования пока не исчерпаны, — вскользь заметил Второй, — но они падают с каждым часом. В России сейчас главный Матвеев. Это какой-то мелкий бюрократ, занимавшийся национальными проектами в России. Он так ничтожен, что его и оставили сторожить место Президента России. Но сейчас он обезумел и скрылся. Найти его не могут. Ни свои, ни чужие. Российская Федерация, скорее всего, уже не управляется…

— Как всегда, — кисло пронудел Другой в Сером.

— Мы пытаемся связаться с Правительством России воюющем в Антарктиде, — продолжил Второй, — это наш последний шанс на мирное решение данной проблемы.

— И как?

— Пока безуспешно.

— У них очень старая и очень плохая связь, — участливо отметил Академик, — пробуйте, может они выйдут на связь. Не сдох ли же они в антарктических льдах.

Визор автоматически сменил картинку.

— Пашка лепит из Седова и прочих героев и мучеников, — хрипло хмыкнул Другой в Сером.

На объемном мониторе в половину центрального поста внезапно вспыхнула пурпурная надпись:

«К оружию граждане!»

— Связаться с отрядом Седова можно?

— Нет, — растроенно покачал головой Второй, — связь потеряна три часа назад. Восстановить ее не удалось. Наши датчики показывают, что они все погибли. Визуальная разведка это подтвердила.

— Кончились боеприпасы? — тихо спросил Академик.

— Видимо, нет, — пояснил Другой в Сером, — наши эксперты считают, что Седов сам взорвал боезапас у всей группы. Взрывы убили их всех.

— Фанатик, — зло скрипнул зубами Академик.

— Нет. Он сыграл наверняка. Нам были нужны герои. Вот именно такие безответные храбрецы. Жившие ради человечества.

— Ты знаешь, — тихо сказал Второй, — а уже формируются боевые дружины.

— Совсем нет, — ответил Другой в Сером, — они уже сформированы. Многие склады открыты. А на поверхность доставляется оружие. Все пневмодороги забиты составами с оружием и боеприпасами. Лифты еле справляются. Вот смотри в левой части 1/5 визора. Это контейнеры с тяжелым вооружением. За ними состав с продовольствием. И так далее. Бесконечная вереница составов. И все идет на поверхность.

— Какова возможность захвата власти военными в России? — поинтересовался Академик, — вы уже переоценили ее. После нынешних событий?

— Переоценка идет каждые два часа — пояснил Второй, — возможность захвата власти военными очень мала. Практические все боеспособные и небоеспособные части в Антарктиде. Несколько тысяч уложил отряд Седова. Остались милиция и секретный комитет зачистки.

— Оставались, — поправил Другой в Сером, — в сообщении Седова есть фамилии, имена и должности всех сотрудников секретного комитета зачистки. А так же всех стукачей и завербованных. Фамилии идут на телевизионных экранах сбоку. Их можно записать в память телевизора.

— Значит и это не бойцы.

— Нет.

— Увеличь левую 2/5 часть. Да так, — решительно указал Другой в Сером, — смотри бой уже идет за наземные плацдармы.

— Да. Уже все выходы на поверхность захвачены. Теперь боевые дружины захватывают плацдармы. Россия тоже стягивает войска. Но исход наземного боя фактически решен. Даже не понятно, кто отдает приказы российским войскам. Там же полная анархия. Может, действует какой-нибудь секретный военный план? — спросил Академик.

— У них два плана на случай войны с нами, — объяснил Другой в Сером, — «Гроза» и «Метель». Оба составлены дураком Сенкевичем. Их последнюю версию мы купили у министра иностранных дел России Петренко год назад. Вся военная часть плана сплошь призывы умереть за Россию, воспоминания о победе на Куликовом поле и под Полтавой. Указание на руководящую роль партии и правительства. Восхваление гениальности Президента России. А так же государственной демократии Великой России.

— А невоенная часть, — насмешливо поинтересовался Второй.

— Невоенная? Полная титулатура Президента Российской Федерации, Министра бороны Российской Федерации. Это для подписи. А секретная часть — номера счетов, на которые переводить откаты с военных поставок Правительству России. Секретная часть самая информативная. И объемная.

— Ты знаешь, мне доложили, — сверился с коммуникатором Второй, — что федералы взяли телестанцию. И взорвали генератор. Но телепередача не прекращена. Телевизоры, по всей России, в автономном режиме транслируют сообщения Седова. Выключить телевизоры федералы не могут. Там применена какая-то сложная штука с модификацией внутренней архитектуры российских телевизоров. Вроде все работает как всегда, а алгоритм функционирования телевизора иной. Сигнал принимается один, а транслируется совсем иной. Телевизоры работают даже при отключенном питании. При этом функция поддержки Д-Х поля полностью уничтожена. Д-Х поле в России исчезло. Мы его инструментально не фиксируем уже несколько часов.

— Скорее всего, модификация функции поддержки Д-Х поля и позволяет телевизорам работать автономно, — предположил Другой в Сером, — если это так, то телевизоры могут работать автономно очень долго. И показывать то, что хотелось Седову.

— А чего они хоть показывают? — с интересом спросил Академик.

— В том-то дело, что ничего особенного. На первый взгляд. Идут совершенно обычные передачи. Официального телевидения. Но произвольно меняется текст сообщений. Какие-то вставки в видеоряд. Переключаешь передачу, а на экране вспыхивает «Президент России дурак». Пытаешься глушить, а там уже горит «Жаров мудило». И полный набор таких шуток. Картинки при этом появляются соответствующие. Наши электронщики уже надорвались со смеха. Иногда дикторы начинают танцевать голышом. Плеваться друг в друга, играть в снежки. Представляются так: «С вами первый самый лживый и вонючий передальный анал». В одном из эпизодов, принятых нами, милая бабушка подробно объяснила схему получения денежных откатов министром Сергеевым. В другом сообщении детский хор дружно пел: «Правительство кыш, на Запад брысь, а Президент России мышь». И такие передачи по всем федеральным каналам.

— Жестоко для виртуальной российской власти, — покачал головой Академик.

— Грамотно сработанно, очень изящное решение, — согласился Другой в Сером.

— Российская телевизионная диктатура рухнула, — тихо констатировал Второй.

Академик кивнул.

— Самая последняя информация, — Второй оперативно увеличил один из участков, — в России начались мятежи.

— Народные восстания, — поправил Академик.

— А это зависит от их результата, — усмехнулся Второй.

— Мятежники, — Второй поймал взгляд Академика и поправился, — восставшие вступили в переговоры с карантинными зонами. Они стали требовать оружие от нас. И военную помощь. Сигналы с поверхности растут лавинообразно. На контакт с нами идут лидеры различных групп. Они передают сообщения на разных частотах. Нам сложно им отвечать. Даже трудно дешифровать. Но ясно, что в России всеобщее народное восстание.

— Скоро начнутся стихийные расправы с чиновниками, ментами, судьями и работниками заготконтор, — предположил Академик.

— Уже начались, — ответил Другой в Сером, — толпы вооруженных палками, арматурой, обломками мебели стали врываться в государственные учреждения. И убивать всех. На юго-западе Москвы горит заготконтора. Остатки Российской Армии отходят к Садовому кольцу. Видимо, это последний рубеж обороны. Они примут смертельный бой там.

— Восстаний, — отметил Второй, увеличив одну из частей экрана визора, — все больше и больше. Множество электронных судей разбито. Растет число убитых ментов. Тепловизоры показывают массовые поджоги правительственных и муниципальных зданий. Идет стихийная расправа с представителями павшего режима.

— Нам пора вмешаться, — заявил Академик, — нельзя допустить стихийного буйства толпы. Надо уменьшить число жертв и масштаб разрушений. Немедленно вызывайте службу охраны покоя.

Вскоре Другой в Сером сообщил:

— На связи второй плацдарм развертывания.

В увеличенном участке визора появилось изображение подтянутого человека холодные глаза, которого строго смотрели с худощавого лица:

— На связи Советник желтого звена службы охраны покоя Абельсин. Мы получаем все более тревожную информацию. В России развернулось народное выступление. Служба охраны покоя готова вмешаться. Настроение единое: идти на помощь россиянам и спасать их от варварской тирании. Только за последний час в службу охраны покоя вступило сорок тысяч человек. Мы ждем ваших распоряжений.

Пауза.

Она затянулась.

— Приказаний, а не распоряжений, — неожиданно четко выговорил Академик, нарушив молчание, — Приказов генерал. Вы не ослышались. Приказов. Да теперь вы генерал Абельсин. Начинайте исполнять протокол номер девять и одиннадцать директивы «Т». Вы дождались. Теперь вы Армия Обороны. Поздравляю.

Генерал Абельсин легко усмехнулся, склонил голову и пропал с экрана.

— Развертывание проведено, — спокойно сообщил Другой в Сером, — войска находятся на позициях уже трое суток.

— Три дня на позициях была служба охраны покоя, — снова поправил его Академик, — наша армия только выступает.

— Это прямое нарушение первой статьи Богородицкого договора.

— Со стороны России его все равно уже некому соблюдать.

— Это война, — коротко бросил Второй.

— Революция, — ответил Академик.

— Дождались?

— Да.

— Осталось только повернуть ее в нужное русло, — скептически улыбнулся Другой в Сером.

Глава 5

Между тем война с Антарктидой заканчивалась. Четыре колонны русско-казанской армии успешно продвигались по территории Антарктиды. Потери союзников были весьма незначительны.

Линия обороны антарктических войск была удачно прорвана. Бомбардировка и длительный обстрел парализовали Мирный.

По уверениям Ермака оставалось лишь несколько очагов сопротивления, на уничтожение которых потребовалось бы буквально несколько дней. Поэтому Президент России совершенно не удивился когда ему сообщили, что Антарктида выслала парламентеров. В сообщении антарктидов переданном на частоте международных переговоров говорилось о желании вести переговоры о капитуляции.

Узнав об этом, Жаров запретил сообщать что-либо Ермаку. Президент России решил принять парламентера на своем флагманском буере. И под российским флагом принять капитуляцию разбитой Антарктиды.

Через несколько часов появился парламентер — высокий и статный человек в черно-белом боевом комбинезоне. Парламентер откинул визор боевого шлема, но не отключил автономное питание боевого комбинезона и над его плечом шел пар от работающего вентилятора.

— Каковы ваши полномочия, и какие ваши предложения? — настороженно осведомился Жаров. Президенту России лицо парламентера показалось очень знакомым.

— Мы предложили бы вам сдаться, — коротко и решительно заявил парламентер.

— Нам? — не понял Сенкевич, — сейчас, когда первая линия ваших укреплений прорвана и вот мы захватим командный пункт. И сейчас нам сдаваться?

— Конечно, а когда же еще, — мило промурлыкал статный парламентер, — потом будет поздно. Потом сдаваться будет некому.

— Стоп, — рявкнул злой, не спавший несколько дней, Жаров, — стоп, переговоры могу вести только я. Только я Президент великой России.

— вот и прекрасно, — собеседник из Антарктиды улыбнулся.

— Кто вы собственно такой? — задал вопрос Жаров.

— Я? Я Генеральный контроллер Антарктиды, — спокойно ответил статный, — зовут меня Мельцер Фрис.

— Хорошо, — кивнул Сенкевич.

Жаров бешено посмотрел на Сенкевича и промычал:

— То-то, мне ваше лицо знакомо. Это вы предательски вели трансляцию на Евросоюз?

Мельцер Фрис поклонился.

— Не будем уточнять Мельцер Фрис это фамилия, кличка или имя, — совершенно не к месту, хихикнул розовощекий Петренко, безмерно довольный после очередной инъекции.

Президент России, под столом, сильно лягнул ногу Петренко. Министр иностранных дел обиженно замолчал и начал растирать ушибленную ногу.

— Вы имеете полномочия вести переговоры? — резко спросил Георгий Константинович.

— Конечно, — Мельцер Фрис слегка склонил голову, — вот верительные грамоты моих полномочий.

Фрис аккуратно положил пухлую бордовую папку перед Президентом России. Жаров быстро раскрыл ее. Стал перебирать бумаги.

— Надеюсь что это предложение о капитуляции, — не выдержав длительной паузы, заявил Сенкевич.

Жаров толкнул Сенкевича локтем.

— Конечно, — Мельцер Фрис оценивающе посмотрел на собеседников, — о капитуляции, о вашей капитуляции.

— Да что несешь! — огромная туша министра обороны Сенкевича стала вылезать из скрипящего кресла. Сенкевич судорожно хватался рукой за ремень комбинезона — где у боевых офицеров висел энергопистолет. У Сенкевича там была пустота.

Президент приподнялся, схватил Сенкевича за ворот комбинезона и рывком усадил в кресло.

— Сидеть, — прошипел Жаров министру обороны, — сидеть.

— Я хотел бы поговорить с Президентом России, — не смутился Мельцер Фрис, — а он еще пока один. Я правильно понимаю?

— Да, еще один, и это я, — Жаров еще раз осмотрел антарктического наглеца, — ваши грамоты датированы несколькими столетиями назад. В них сказано, что податель сего является легитимным представителем Антарктиды. Грамоты визированы ООН, Евросоюзом, США и Российской Федерацией образца 2079 года. Странно, но я ничего о подобном не слышал.

— Но документы подлинные, — сказал Петренко, внимательно разглядывавший их через плечо Жарова, — на них есть специальные знаки. Вот посмотри, Жора, здесь вместо точки запятая, а здесь буква «С» напечатана наоборот. Это особые опознавательные опечатки. Они намеренно делаются в документах. Это подлинник. Хотя и очень старый.

— Грамоты подлинные, — тихо, но уверенно подтвердил Мельцер Фрис, — можете не сомневаться.

— Будем считать, что вы полномочны вести переговоры с нами. Пожалуйста, присаживайтесь, — Президент России указал на зеленое кожаное кресло напротив себя.

Мельцер Фрис элегантно сел. Положил ногу на ногу. Президент России сжал зубы, но промолчал.

— Но вам не кажется, что ваши требования, мягко говоря, не совместимы с реальным положением вещей, — наконец, сказал Жаров Мельцеру Фрису.

— Нет. Не, кажется, — ответил тот и снова улыбнулся.

— Коллега правильно сказал, что еще несколько часов и наши войска ворвутся на ваш командный пункт. После его разгрома начнется агония всей вашей свободной республики и наголову разбитой армии.

— Конечно, — охотно согласился с Жаровым Генеральный контроллер Антарктиды, — это мы не отрицаем. Наше военное положение, практически, безнадежно. Мы проиграли войну. Это факт. И этот факт мы не будем скрывать. Мы совершенно согласны с вашей оценкой нашего военного положения.

— Тогда почему именно мы должны сдаться? — в упор спросил Георгий Константинович Жаров, — почему бы нам не добить нашу знойную республику? Прихлопнуть ее как назойливого саботажника!

— Хорошо, — Мельцер Фрис свободно откинулся в кресле, — а что будет дальше?

— Дальше, — зло выкрикнул министр обороны, который никак не мог успокоиться, — дальше мы перебьем всех ваших умников, разрушим, передатчики и вернемся домой. С победой.

— Правильно, пра-виль-но, — пропел улыбающийся Мельцер Фрис.

— Так чего ты нам голову морочишь!? — выкрикнул Сенкевич.

— Мне просто интересно как вы вернетесь домой? — Мельцер Фрис переставил ноги под столом. Стол немного качнулся.

Российские представители молчали.

Петренко быстро вытер салфеткой лицо — уж он-то стал понимать, куда клонит этот черный, статный дьяволенок.

— Все просто, — старший контроллер Антарктиды внимательно всмотрелся в лица Жарова, Сенкевича и Петренко, — вы победите нас. В этом уже нет сомнений. Это вопрос нескольких часов. Но победа достанется Ермаку с его головорезами. Он давно метит на место владыки Европы и Азии, а Антарктиду он и так захватил. Ему сейчас до победы рукой подать — несколько часов, может быть дней. И все: он великий полководец, стоящий во главе непобедимой армии. Далее — если Ермак и не решит перерезать вас сразу, то отложит это на пару — тройку дней. Но если он так хитер, что и не вздумает вас вырезать, как вы вернетесь домой?

— Как пришли, так и вернемся, — мрачно буркнул Сенкевич.

— Оно конечно так, — Мельцер Фрис снова широко улыбнулся, — но у вас колоссальные потери в транспорте. И в последнем штурме и в преследовании вы потеряли множество транспортных машин. И если Ермак оставит вас в покое, то сможете ли вы пересечь бандитскую Азию? На долгом пути отбиться о китайцев, бандитов и вернуться домой?

— А об этом мы подумаем на твоей могиле, — пискляво выкрикнул агрессивный Сенкевич.

Георгий Константинович тоже понял, мысли Мельцера Фриса. Президент России спокойно спросил:

— К чему вся эта демагогия?

— Просто это попытка достичь обоюдно выгодного компромисса, — Генеральный контроллер Антарктиды стал серьезным, — повторю обоюдно выгодного компромисса. Который спасет и вас и нас.

— А подробнее, — Жаров положил локти на стол.

— Для вас поход на Антарктиду ловушка, — Мельцер Фрис придвинулся к столу, — и многие из вас поняли это с самого начала. Но уклониться вы не могли. Вас слишком затерзали спонсоры и всякие европейцы. Впрочем, такова была российская политика, целиком завязанная на выполнение требований иностранцев.

Сказав это, старший контроллер Антарктиды насмешливо посмотрел на Петренко. Министр иностранных дел России, к своему глубокому уважению, не смутился.

— И вы вынуждены были пойти на эту ненужную вам войну. А Европа просто сдала вас этому кровавому псу — Ермаку. И все, — Мельцер Фрис, величественно-медленно, обвел взглядом российское правительство секвестрированного образца, — но расчет был глубже. И если вас не убьет Ермак. В чем я, почему-то, сомневаюсь. То вам зарежут какие-нибудь бандиты, тысячами гуляющие на просторах Евразии. Им поживиться ослабленной армией, без транспорта, припасов и оружия самое милое дело. Но и это не все. Если вы вернетесь в Россию, а это очень мало вероятно, то вас встретит восставшая Россия. Ваши министры, все эти Сергеевы, Матвеевы, Фомченко или не смогли подавить народное восстание или сами спровоцировали его. Сейчас Россия уже не принадлежит вам.

Жаров испуганно посмотрел на Сенкевича, Петренко обхватил руками голову.

Мельцер Фрис сделал длинную паузу:

— Той страны, что вы оставили уже нет. Россия восстала. Телевидение показывает то, что происходит, а не то, что нужно вам. Многие ваши продажные журналисты казнены. В прямом эфире. О сопротивлении милиции и речи не было. Ее как не бывало. Наиболее храбрые милиционеры попрятались, а трусы и слабаки покончили жизнь самоубийством. Армия разбежалась. Правда, не вся. Некоторые солдаты перешли на сторону революции. И теперь режут ваших чиновников и заготовителей…

— Этого и следовало ожидать, — сипло проскрипел Михалкин, — мы уродам страну оставили. Знал бы об измене…

Мельцер Фрис не обратил никакого внимания на слова Михалкина. Генеральный контроллер Антарктиды спокойно продолжал говорить:

— Ваш главный сатрап Сергеев уже сдался восставшим. И призвал секретные службы прекратить сопротивление. Сдаться. И сдаться как можно быстрее.

— А как же Матвеев? — с надеждой в голосе спросил Жаров.

— Министр Матвеев сделал гильотину из подручных средств. И убил себя. Его тело с отрубленной головой найдено в его личном блоке. Блок был закрыт изнутри. Найдена и записка Матвеева, где он капитулирует перед высадкой марсианских пришельцев. А свое самоубийство объясняет виной за личную слабость в области горла. В записке был, так же, призыв отказаться от выдачи водительских прав диабетикам и пьющим подросткам.

— Каков исход! — ошеломленно произнес побледневший Михалкин.

— А что вы хотели? Нельзя назначать министрами людей больных прогрессирующим маниакально-депрессивным психозом, — злобно огрызнулся Жаров.

— Еще был какой-то министр Фомченко, — продолжил рассказывать старший контроллер Антарктиды, — или Фоменко. Он куда-то исчез. Его до сих пор найти не могут.

— Партизанит? — высказал предположение Сенкевич.

— Заткнись, — зло оборвал его Жаров, — замолчи убогий. Ты уже допартизанился! Ишак в погонах! Тебе козел только откаты за военные поставки получать! Заткнись, а то я тебя сейчас кончу!

— А я чего, — панически закричал министр обороны России, — это Петренко нас в засаду завел! Он нас слил! Петренко виноват во всем! Он вон и сейчас спрятался! Смотрит на край стола отодвинулся! Ох, прав был святой Владыка — нехристь он!

— Молчи урод! С Петренко особый спрос! А сейчас о тебе паскуда! Это ты провалил мою модернизацию, основанную на инновациях, — грозно заорал на Сенкевича Жаров.

— Это потому, то вы мне инноваций не дали, — всхлипывая, зарыдал Сенкевич, — даже самых маленьких. Ну, самых крошечных инноваций мне не досталось. Таких маленьких, милипусеньких инноваций! Инноваций иноваторских!

— Ой, молчи! Молчи мудак, ты еще нанотехнологии вспомни, — выкрикнул Петренко.

— Не при делах я. Не виноват я в ваших нанотехнологиях, — еще сильнее зарыдал Сенкевич, — я себе только дом в Гаграх хотел. Построить. Виноват только в том, что должность себе купил. В этом виноват. Да не хочу я воевать. И не умею. Но должности доходной, кроме этой не было. Пощадите меня, я хороший! Я мебелью могу спекулировать. Мебель знаю. Отпустите меня домой! Отпустите!

— Так заткнись уж, — бешено крикнул Президент России, — иначе зашибу! Насмерть зашибу!

Мельцер Фрис спокойно смотрел на всю эту правительственную канитель.

— Не обращайте на него внимание. Он три дня без кокаина. Нервы совсем сдали, — любезно обратился к Фрису Петренко.

Сенкевич тем временем сполз под стол и заплакал:

— Домой хочу! Домой! К маме! Ыыыы!

— Нужен кокаин, — с надеждой посмотрел на Генерального контроллера Антарктиды Петренко, — хотя бы искусственный. По сходно цене, разуметься. Вы не могли бы мне посодействовать. Гешефт пополам. Я даже скидки не буду просить. По твердой цене возьму.

— А! Аааа! — как резанный заорал из-под стола министр обороны России.

Михалкин тяжело вздохнул и полез под стол. Раздалось несколько глухих ударов.

Михалкин медленно вылез из-под стола:

— Я его вырубил. Оглушил.

— Не убил, надеюсь, — прошипел Жаров.

— Да нет, — вытер руки о комбинезон Михалкин, — министр обороны у нас живучий. У него жир вокруг головы на три сантиметра. Такого сразу не убьешь. Надо сначала жир срезать. А потом уже убивать.

— Продолжим? — мило поинтересовался Мельцер Фрис.

— Конечно, конечно, — быстро согласился Жаров, — вы не подумайте, что это у нас постоянно. Нашелся один слабонервный. Но это скоро пройдет.

Президент России осекся.

— Тогда продолжим. Ситуация для вас безвыходная, — весело заговорил Мельцер Фрис, — может вам и удастся избежать уничтожения Ермаком и бандитами. Но Россию вы захватить не сможете. Для этого вам нужна помощь со стороны. Наша помощь.

Слушая его Жаров, неосознанно кивнул тяжелой головой. Петренко умело прятал глаза. И только Михалкин налился кровью и зло смотрел на гордого наглеца из Антарктиды.

— Рассудим, здраво, — сказал Мельцер Фрис наслаждаясь произведенным эффектом, — для вас эта операция это конец. Но и для нас тоже. Нам ваша война уже стоила тысяч солдат и колоссальных разрушений. Дальше будет тяжелее, и скоро вы нас разобьете. Чем подпишите себе приговор. В Россию вы не попадете, а отчаявшийся российский народ пригласит к себе на княжение мудрого и опытного полководца — Ермака. Ермака поддержит Евросоюз, которому нужна сильная власть в России. А спонсорам и вовсе все равно кто сидит в Кремле и кричит о великой России. Россиянам и Ермак подойдет. Хотя он известный педераст. В конце концов, это вопрос живота, а не разума.

Мельцер Фрис замолчал.

Георгий Константинович смотрел на старшего контроллера Антарктиды тяжелым немигающим взглядом. Президент России слишком давно понял всю сложность положения и безысходность борьбы.

— Что ты предлагаешь, — с трудом, разжал сухие губы Жаров.

— Все просто, — Мельцер Фрис сделал легкий жест, — услуга за услугу. Вы поможете нам, а мы поможем вам. Все просто.

— И в чем будет ваша помощь, — едко спросил Михалкин, все еще мечтавший разгромить и уничтожить крошечное войско наглецов, — в чем заключается помощь наголову разгромленных врагов.

— Враг моего врага мой друг, — Мельцер Фрис прямо смотрел на Жарова, — вы формально нам сдадитесь. Согласен, что это неправильно, но надо именно так. Это единственный выход. А потом мы вместе вернемся в Россию и раздавим ваших врагов. Мы сможем отремонтировать вашу технику, пополним ряды армии наемниками. Боеприпасы и амуниция у нас есть. И есть в достатке. Тогда мы вместе победим. Альтернатива же проста: или мы победим вместе или погибнем.

— Но, — спросил парламентера Петренко, — что вы потребуете от нас за помощь? Ведь вы осознаете, что возврат контроля над Россией стоит дорого.

— Ничего, — старший контроллер Антарктиды Мельцер Фрис весело помотал головой, — мы не ваши азиатские спонсоры. И не Евросоюз. Это они за подавление каждого мятежа требовали от Правительства России все больших и больших уступок. Мы другие. Вам только и надо будет официально признать нас и подписать пакт о ненападении. Вам нечего делать здесь, а нас не интересует Европа и Азия. Мы торжественно откажемся от территориальных претензий друг к другу. Откажемся вести пропаганду друг против друга. И постараемся быстрее забыть все происшедшее.

Мельцер Фрис закончил речь и нервно сглотнул.

Петренко с надеждой посмотрел на Жарова:

— Господин Президент это аналог Богородицкого договора. Он очень выгоден для нас. Как очень был выгоден Богородицкий договор. Вы же помните, я докладывал…

Жаров молчал.

— Единственный выход, — Мельцер Фрис вновь стал очень серьезным, — это неожиданно переменить планы и выиграть. Сорвать банк, в последний момент, пользуясь победным упоением противника. Вашего и нашего противника — Ермака.

— Хорошо, — Георгий Константинович навис над столом на локтях, — но как нам остановить Ермака?

— А вы его не контролируете? — усмехнулся, в ответ, Мельцер Фрис.

Теперь даже боевой Михалкин растерянно развел руками.

— Это тоже просто, — Мельцер Фрис широко улыбнулся, теперь как довольный хищник, — у вас есть частоты его позывных и свои радисты. А у нас есть еще несколько групп штурмовиков. Их хватит для точечных ударов по основным боевым группам Ермака. Даже не по группам, а по флагманским буерам. Мы уничтожим командование казанской армии, а ее остатки сдадутся в плен сами. Если вы нам поможете, то мы разом решим казанскую проблему.

Мельцер Фрис резко махнул ладонью параллельно поверхности стола как-бы снося буйную голову Ермака.

— А как же наблюдатель спонсоров? — растерянно спросил о больном Петренко.

— А этот уголовник Уи На? — Мельцер Фрис успокаивающим взглядом посмотрел на министра иностранных дел, — нам до него нет дела. Мы хорошо знаем, что он вредитель и двойной агент. На всех работал. Поэтому мы его уничтожим. Немедленно. Конечно, у него были некоторые обязательства перед Правительством России. По всем известным поставкам специальных медикаментов. Мы сможем компенсировать отсутствие этих поставок препаратами, которые не хуже. Поверьте мне наши препараты не хуже, а даже лучше. Вы это сразу поймете, как только их попробуете.

Петренко успокоился, заулыбался, а Мельцер Фрис невозмутимо поправил локон своей прически.

— Ладно, — Жаров посмотрел в поверхность стола, с которого должна была слететь голова Ермака, — а зачем нам сдаваться?

— Это формальность с одной стороны, — быстро пояснил Мельцер Фрис, — а с другой Европа и Россия будут считать, что вы вышли из игры и поэтому неопасны. Вас перестанут бояться, и наш совместный неожиданный удар принесет быстрый успех.

Петренко неожиданно выхватил коммуникатор, прослушал сообщение и заявил:

— Звонил Патриарх и сказал, что наступает день Большой Осы. И нам всем крышка.

— О господи, как не к месту это! — нервически потер виски Михалкин.

— Аллилуйя нах, — задорно крикнул Петренко.

— А когда вы планируете начать поход на Москву, — Жаров уже мысленно сдался и думал о своем политическом будущем.

— Как только разгромим Ермака. Починим транспорт. Так сразу и выступим, — Генеральный контроллер Антарктиды прикинул в уме цифры, — авангарды могут выйти уже через пять-семь дней. Основная масса армии двинется через две недели. Но эти сроки зависят сейчас только от вас. И сроки, и количество войск. И сама операция.

— Хорошо, но войска не очень-то надежны, — уже робко сказал Петренко, — много в них недовольных и просто всяких разных. Их ведь с миру по нитке собрали.

— Вот поэтому, — Мельцер Фрис улыбнулся, — мы и планируем их пленение по частям. Чтобы избежать провокаций и шума. Нам важно, чтобы потери были как можно меньше. Надеюсь, что стремление снизить потери у нас обоюдное?

— Конечно, — согласился Михалкин, — в нашем гуманизме вы можете совершенно е сомневаться.

— Это на будущее, это на будущее, — сипло сказал Президент России, — а сейчас нам хотелось бы, что бы на первое время вы оставили нам небольшой гарнизон. Пока мы не создадим новую армию. Надежную и политически корректную армию.

— Наверное, это можно устроить, — мягко кивнул головой Мельцер Фрис.

— Тогда, — Жаров неуклюже поднялся, — от имени Российской Федерации я капитулирую.

— Мы тоже капитулируем, — Михалкин и Петренко медленно поднялись из кресел.

Старший контроллер Антарктиды что-то быстро набрал на панели своего коммутатора.

Сенкевич громко застонал под столом:

— А. Оооо! О!

— Он тоже сдается, — торжественно заявил Президент России, правильно истолковав стоны министра обороны.

— Теперь, когда сдался и министр обороны, наша капитуляция отвечает всем международным нормам, — возвышенно объявил Петренко, — правительство России официально капитулировало!

Мельцер Фрис снова улыбнулся широко и весело:

— Приятно иметь дело с умными людьми. Передайте нашим частям караулы у орудий, у оружейных погребов, в машинных отделениях буеров. А так же частоты вашей связи. Если вы не против, то радиорубки мы немедленно опечатаем. Так же нам необходимо получить списки вашего личного состава.

— Конечно, — сразу согласился Георгий Константинович Жаров, — это нормально.

— Вот и отлично, — Генеральный контроллер Антарктиды Мельцер Фрис наконец поднялся из кресла, — считайте, что вы наши гости. И не просто гости, а желанные гости.

В каюту буера вошли трое солдат в одинаковой черно-белой форме. Они деловито заняли место у раздвижной двери, деликатно стараясь не греметь оружием.

— Здесь господа вас никто не потревожит, — завершил разговор с пленниками Мельцер Фрис, — можете спокойно отдыхать. Наверное, вы этого заслуживаете.

Глава 6

Флагманский буер Ермака стоял на левом фланге боевой линии. Ремонтировался. Европейцы умудрились впихнуть Ермаку рассыпающеюся на ходу боевые машины. Сражения с антарктидами надежности древним буерам не добавили. Ходовые генераторы потеряли половину мощности. Электроника большей частью отказала. Орудия главного калибра расстреляли свои стволы. А вспомогательные орудия, на большинстве буеров, были сняты еще до похода, что бы снизить нагрузку на умирающие генераторы.

Рассмотрев бесконечные ремонтные ведомости, Ермак долго бушевал, но на текущий ремонт согласился. Иначе главный инженер казанской армии предсказывал окончательный выход буеров из строя.

И сейчас на казанских буерах шли спешные ремонтные работы. Не имея запчастей, казанские инженеры старались заставить работать хоть какие-нибудь механизмы.

Ермак отдыхал в адмиральской каюте своего линейного буера. Его радовала спартанская обстановка и строгость этой каюты. Его радовало и то, что он не возгордился от громких побед блестящего Антарктического похода. А на то, что подчиненные стали низко кланяться перед ним Ермак предпочитал не обращать внимания. Он воспринимал это как закономерное внимание к себе — великому полководцу. Война подходила к концу, и Ермак чувствовал это. Чувствовал… мозгом.

— Товарищ командир, важное сообщение, — сухопарый сексуальный радист с низким поклоном подал Ермаку Романову розовый бланк телеграммы.

— Что там? — мимоходом поинтересовался генералиссимус Ермак.

— Президент России, этот Жаров, — радист скривился при упоминании имени, — просит принять его для обсуждения сроков операции по штурму последней линии обороны Антарктидов.

— Он что не знает, что мы в ремонте, — спесиво бросил Ермак, — благодаря ему, и его европейским дружкам у нас отказывает вооружение и ходовые механизмы.

— Московит не знает об этом, — радист поклонился еще ниже, — он желает обсуждать окончание нашей славной войны.

— А чего обсуждать, — оскалился Ермак, — завтра начнем операцию. Сейчас инженеры латают наши буера. Завтра они их починят или эти тупые инженеры будут уничтожены. Но я знаю, что завтра буера будут в исправности. Потому, что никто из инженеров не захочет сдохнуть в буерном трюме. И этому российскому идиоту не удастся отложить атаку. Мы начнем ее или с ними или без них. Сами тоже справимся. Не впервой.

— Нет, — снова поморщился радист, — Жаров предлагает обсудить как раз ускорение штурма. И он предлагает начать атаку сейчас. В телеграмме говориться, что Российская Армия может передать нам запасные части, ремонтные материалы, помочь механиками. Жаров еще, хотел бы присутствовать на вашем командном пункте во время последней атаки.

Ермак хмыкнул.

«Ну и дурак этот Жаров Мало того, что передал мне командование, оказался заложником. Так он еще добровольно лезет в плен. А его еще великим политиком считали. А он так — фуфло надутое, дурак. Дурак. Ладно, если ему так хотеться, то пусть сам сдастся. Нам же меньше хлопот».

— Ладно, — ответил Ермак через мгновение, — передай, что мы готовы его принять. Пусть подгоняет транспорты с запасками. Мы примем в дар некоторые запасные части. А так же несколько орудий.

— Есть, — ответил радист и неслышно удалился.

Адъютант бесшумно наклонился к генералиссимусу:

— Товарищ, командир, что-то подозрительно. Раньше у Жарова не наблюдалось такого желания воевать. Как бы ни было чего…

— А, — махнул рукой Ермак, — этот козел и в жизни не решиться ни на что храброе. Конечно, это странно, что он решил поделиться с нами материалами. Странно. Но еще более странно, что он согласился на мое назначение генералиссимусом. Я тоже тогда ждал подвоха. А потом понял, что это из-за трусости Жарова. И сейчас он примазаться просто решил к нашей славе. Ему хочется постоять на мостике атакующего линейного буера. Посмотреть на огонь главного калибра и атаку морской пехоты. Пусть постоит. Пусть посмотрит.

— Но меры предосторожности? — тихо напомнил адъютант, положив руку на кобуру.

— Хорошо, — согласился с разумным советом Ермак, — вызовете усиленную штурмовую группу морской пехоты на мостик. Усильте караулы на переходах. Раздайте ручное оружие машинной команде. Отмените часы отдыха. Объявите всем повышенную степень боевой готовности. А ты главное не ревнуй. Этот жирный московит не может изменить мое отношение к тебе. Понятно?

— Понятно.

— Тогда исполняй!

— Есть, — четко щелкнул каблуками адъютант.

Дверь каюты открылась.

Вошел радист и низко поклонился.

— Товарищ командир, Жаров ответил, что прибудет через пятнадцать минут. Транспорты с запасными частями придут немногого позже. Жаров так же запросил список необходимых материалов для ремонта наших буеров. Он нам предложил несколько новых генераторов.

— Добро, — генералиссимус кивнул головой, — мы согласны принять эту дань московитов.

Радист неслышно скрылся.

— Я же говорил тебе, милый, что он трус. Трус и пидор. Пидоры они все трусы. Но наша игра должна быть тонкой. Поэтому мы должны его встретить хорошо, — обратился к адъютанту Ермак, — я его буду ждать на батарейной палубе. Отзови штурмовую группу, много чести для этого урода. Я его встречу один.

Ермак уловил взгляд адъютанта:

— С тобой, конечно. Вместе с тобой. Встречу его как солдат солдата. И очень надеюсь, что увижу этого вонючего русского педрилу в последний раз.

— Есть, товарищ командир — принял к исполнению приказ адъютант.

Ермак, как он и задумал, ждал Президента Жарова на батарейной палубе. За генералиссимусом в двух шагах слева, точно по уставу, стоял адъютант. Этим Ермак проявил свое презрение к московскому правителю — вместо свиты с телохранителями у казанца был только один верный адъютант. Да и только потому, что этого требовал устав. Ермак искренне верил в свою скромность и хотел, что бы в нее верили и другие.

— Президент России Жаров, — прогудел динамик на батарейной палубе.

— Открыть шлюзовые люки, — громко приказал адъютант.

Входные люки открылись. Оранжевые лампы, предупреждающие об открытии люков зажглись.

Все было, так как должно быть. И скоро на небольшом винтовом трапе перед Ермаком должен был появиться Жаров. А Ермак, уже входивший в роль отца народов, хотел, увидев российского Президента спуститься к нему. И просто, просто по-солдатски обнять. Сжать в объятиях. А потом провести на мостик, показать панораму последнего боя. Пусть проклятый московит потешиться последними часами своего мнимого величия.

Трап тяжело загремел.

Слишком поздно Ермак отвлеченный видением своего триумфа понял, что по трапу не поднимаются неуклюжие московские вельможи, а бегут выдрессированные на полосах препятствий и ледяных полигонах черные солдаты.

Генералиссимус успел отскочить от горловины трапа, когда на нем показались бойцы в черно-белой форме.

— Тревога! Предательство! — истошно закричал в боевой ларингофон адъютант.

Ермак вырвал из бортовой укладки энерговинтовку, сорвал предохранитель и выстрелил.

Антарктиды открыли ответный огонь. Но сразу на боевом трапе могло стоять не более двух человек. Это отсрочило гибель Ермака. Он стал быстро отступать вглубь буера и отстреливаться.

Антарктиды потеряли нескольких солдат, но вскоре они оказались в широком коридоре. Это позволило штурмовой группе развернуться и открыть очень плотный огонь. Несколько зарядов взорвалось около Ермака, но и генералиссимус меткими выстрелами подбил нескольких солдат противника.

— Командир, гранатомет! — закричал адъютант.

Из — за спин штурмовиков Антарктиды показался солдат с громоздкой трубой плазменного гранатомета.

Ермак попытался его снять, но только сбил прикрывавшего гранатометчика солдата.

Адъютант бросился к Ермаку и прикрыл его своим телом. Это было в традициях великой казанской армии. И ярко-красный шар размером с баскетбольный мяч метнулся в Ермака.

Взрыв.

— Добить, если живы, — энергично приказал офицер Антарктидов, которого, большего всего, заботила скорость захвата флагманского буера.

Штурмовики рассыпались по буеру. Они врывались в кубрики, орудийные площадки, в машинное отделение. Везде гремели взрывы, скрипели переборки, валил удушливый дым горящего пластика и плавился металл.

Не смотря на то, что командующие Антарктической армии бросили на захват флагманского буера Ермака лучшие штурмовые части бой длился более пяти часов.

Так же отчаянно сопротивлялись и другие буера казанской армии.

Эти штурмы дорого, очень дорого обошлись Свободной Армии Антарктиды.

Среди преданных Президентом России был и рядовой Василий Акушкин.

Его «Дмитрий Донской»[6] — тяжелый буер, был в бою с первого дня кампании.

«Дмитрий Донской» строился для великих дел, еще в эпоху Попытки возрождения Империи. Но не сложилось. Ни у русских, ни у американцев. И вероятные противники «Донского» — могучие «Аляски» и «Миссури» уже разобраны для домашних нужд ушлыми чукчами, осевшими в центральной Мексике. А российский буер спокойно гнил в редких поездках вдоль западной границы страны — самой безопасной и мирной.

И вот по сугубо военной необходимости этот старый и заслуженный буер был наскоро починен на российских заводах. Кое-как перевооружен европейцами и отправлен покорять Антарктиду.

«Дмитрий Донской» побывал в нескольких горячих делах и сейчас в его бортах тускло светились пробоины, в машинном отделении до сих пор гудел пожар. Буер потерял треть состава убитыми и ранеными. Но не вышел из боевой линии, за что был трижды отмечен в приказах главного командования.

Вася терпеливо ждал в кубрике. Заданий у его отделения было мало. Только раза два или три они ходили в атаки. И всегда успешно. Запомнилась лишь одна атака, когда они захватили продпаек Антарктидов. Вася сражался хорошо. И Акимыч намекнул ему, что его срок сократили на целый год.

Сейчас все было тихо. Несколько дней «Дмитрий Донской» стоял без движения. Генератор запускался только для поддержания жизнеобеспечения корабля. На корабле было душно, вода выдавалась по сокращенным нормам. По буеру ходили слухи, что потеряна связь и, что готовиться решительный штурм Антарктиды.

С вечернего совещания в кубрик вернулся неожиданно злой Акимыч.

— Готовьтесь, — проскрипел он, — скоро пойдем наверх.

— Зачем? — поинтересовался Виктор, штурм?

— да нет. Все веселее. Говорят, сдаваться будем, — сухо отрубил Акимыч.

— Да ты, что? — не поверил Василий.

— Все! — рявкнул Акимыч, — я знаю не большем вашего. Готовьтесь к бою. Хорошо готовьтесь. Что будет, не знаю. Но на приказы можно и наплевать.

Сказав это, Акимыч присел в углу и стал осматривать свою вылизанную энерговинтовку.

Федька разложил на палубе гранаты и проверял запалы, а Василий резво стучал пальцем по бронежилету.

Пожилой Виктор стал точить штык для своей энерговинтовки. Он бубнил под нос:

— Совсем, наверху, помешались, еще удар и победа, воевать разучились. Мы же уже победили. А тут такое удумали…

Ворча и точа штык, Виктор нервно кусал свои отросшие за время похода усы.

В отупении они просидели, наверное, с полчаса.

Грянул ревун вызова и кубрик залил слепящий свет:

— Тревога! На боевую палубу! Марш!

— Отделение! — громко подал команду Акимыч, но все и так были на ногах.

Гуськом они быстро поднялись по трапу и выскочили на боевую палубу.

Строевой офицер быстро указал им место вдоль борта буера.

Посреди палубы стоял командир буера — старый и сгорбленный капитан. Месяц назад его зацепило несколькими осколками и белые пятна пластырей и бинтов отчетливо выделялись на фоне синего капитанского мундира.

В нескольких шагах перед капитаном стоял офицер Антарктической армии, которого стройнил строгий черный мундир. За офицером пять или шесть солдат с неизвестным оружием в руках.

Офицер терпеливо дождался, когда развернется отделение Акимыча.

— Я парламентер непобедимой армии Антарктиды. Мы предлагаем вам сдаться, — коротко предложил он капитану.

— А почему я должен это сделать, — так же лаконично ответил раненый русский капитан.

— Ваш буер окружен со всех сторон, превосходящими силами, — офицер Антарктидов был спокоен, — ваше командование сдалось, и их сообщение о сдаче мы вам передали еще час назад. Ваше сопротивление бесполезно. Оно только приведет к новым жертвам. Сдавшись, вы избежите уничтожения. Мы гарантируем вам жизнь, медицинскую помощь раненым, сохранение чинов и званий. Питание, соответствующее нормам нашей армии. Каково ваше решение?

Российский капитан не думал и секунды:

— Нет! — высоким голосом старика выкрикнул он, — никогда «Дмитрий Донской» не сдастся! Он не спустит флага, пока им командую я!

— Может, опросим офицеров и рядовых? Им умирать за российских плутократов не хочется, — предложил офицер Антарктиды.

Российский капитан не успел задать вопрос, как Виктор громко выкрикнул:

— Даже не интересуйся! Среди нас сук нету!

— Это плохо только для вас, — и парламентер легко поклонился капитану.

И тут солдаты, стоявшие за его спиной открыли беглый огонь.

— Осторожнее! — закричал офицер — парламентер, — больше берите живых! Живых берите!

Капитан, насквозь прострелянный несколькими энерговыстрелами, тяжело рухнул на палубу.

— Огонь, — выкрикнул строевой офицер, приведший отделение Акимыча и размашисто выхватил кортик.

Василий вскинул винтовку, но резкая боль пробила левую руку, а мощный удар в грудь обрушил Акушкина на палубу.

Вася увидел, как Федька припал на одно колено и метко обстреливал штурмовиков.

Акимыч стоявший ближе всех к борту, закричал:

— Не сдаваться! Слышь, вы курвы, не сдаваться!

Виктор еще в начале стычки отпрыгнул в сторону и аккуратно обстреливал цепь штурмовиков, пытаясь пробить их защиту.

Теряя создание, Василий отметил, что штурмовики откатились к дальнему борту, а их офицер ползет по палубе волоча отстреленную ногу.

— Вася! Вася, надо идти!

Акушкин очнулся мгновенно. Как будто резко включили яркий свет.

Виктор бил его по щекам и давал нюхать тампон с едкой жидкостью.

— Он в порядке, — грозно спросил стоящий рядом солдат в черном.

— Да, да, да, — поспешно ответил Виктор.

— Хорошо, скоро пойдем, — солдат еще раз внимательно посмотрел на Акушкина и отошел.

— Как бой? — слабо спросил Вася.

— Все кончилось, — Виктор протер лицо Василия, — нас взяли в плен.

— Как? — убито, спросил Василий.

— К ним подошли подкрепления, — глубоко вздохнул Виктор, — очень сильные подкрепления. Сейчас они зачистят машинное отделение и поведут нас в плен.

Акушкин подавленно молчал, по рукам текла клейкая масса, а в голове крутились яркие разноцветные прожектора.

— Мы честно дрались, — поправил голову Васи Виктор, — Акимыч и Федька погибли. Погибли как солдаты. Стреляя.

— Иначе не могло и быть, — простонал Вася.

— Да, — Виктор осмотрелся по сторонам, — но нас предали.

— Хватит лежать! — к Виктору и Акушкину подошел солдат в черном, — пошли. Поднимайтесь и пошли!

Виктор нехотя поднялся и помог подняться Васе.

— Держись за меня, — Виктор подставил Васе плечо.

Только сейчас Вася отметил, что все лицо Виктора залито кровью, одна рука висит, а на ноге наложена неуклюжая самодельная шина.

Палуба «Дмитрия Донского» была изрыта воронками и опалена. Несколько неузнаваемых тел лежало в разных позах. У самого борта лежал Федька с оторванной рукой и взорванным, выстрелом в упор, животом. Офицер, приведший сюда отделение Акимыча даже мертвый сжимал кортик и ручной кластер. А сам Акимыч неаккуратной кучей примостился у зарядного орудийного ящика. Василий присмотрелся к нему и мгновенно отвернулся — у Акимыча не было ни головы, ни плеч — одна сплошная рыжая воронка.

— Зато их-то сколько, — поддержал Васю на трапе Виктор.

Это была правда и по всей палубе черными тушами мертвых пингвинов валялись штурмовики. Уцелевшие Антарктиды зло и коротко переговаривались и постоянно оглядывались на маленькую группу пленных.

Василия и Виктора вывели из буера. Поставили в общую колонну пленных.

Длинная колонна российских пленных нелепой вереницей неслась вдаль. Конвойные, неуютно чувствовали себя в этой роли. Они гортанно покрикивали на пленных держась на почтенном расстоянии.

С каким-то садистским удовольствием Василий отметил, что среди пленных их буера все ранены, а некоторые так тяжело, что их несли или волокли.

— Честь, честь спасли, — тихо сказал Акушкину Виктор.

Колонна степенной серо-бурой змеей потекла в тисках антарктического конвоя.

Несколько часов они шли молча. За это время сделали пару привалов, а наиболее тяжелых раненых забрал санитарный буер.

— Смотри, — резко толкнул Василия Виктор.

Акушкин повернул голову и сквозь серую дымку различил громаду линейного буера.

«Петр Великий», — громко сказал кто-то из конца колонны.

Действительно это был лучший российский буер — флагман Президента России «Петр Великий». Внешне он почти не пострадал, только отключенная электронная маскировка и свет, нарушавший боевой камуфляж делал его обыденно-гражданским.

За флагманом можно было различить черные махины «Александра Невского», «Георгия Победоносца», «Михаила Кутузова», «Дмитрия Долгорукого»[7]. Все они замерли на льду огромными колоссами мощи и силы. Но и на этих линейных буерах не было видно следов пожаров или повреждений.

— Они просто далеко, — с надеждой прокричал кто-то впереди.

— Далеко, далеко, далеко, — тоскливо зашумела колонна.

Василий еще раз взглянул на «Петра Великого». Линейный буер был совершенно цел и только на освещенной боевым ИК — прожектором грот-мачте яростно развевался черный флаг с ярким белым ромбом. Флаг Антарктиды.

— Не мы сдались, а они нас сдали, — зло скрипнул зубами Виктор.

Глава 7

Генерал Абельсин сильно волновался. Ему впервые предстояло делать доклад перед Координационным советом. Делать особый доклад о начале большой войны. Генерал сильно волновался. Да и кто бы на его месте смог сохранить спокойствие?

Объемный визор на центральном посту осветился. Напротив генерала было трое: Академик, Второй и Другой в Сером.

— На связи генерал Абельсин.

— Мы слушаем вас генерал, — отозвался Академик.

— Господа руководство, Координационный совет, представляю вам сводку за первые сутки боевых действий. Нами заняты все шлюзовые выходы на поверхность. Захвачены все станции регулирования давления и температуры. Взяты под контроль пункты развертывания в главных городах России. Наши разведывательные дозоры прочесывают территорию вокруг шлюзов. Враг не оказывает сопротивления. Он стремительно отступает. Благодаря поступку героев группы Седова…

Абельсин посмотрел на руководство и осекся.

— Правильно, генерал, — сказал Другой в Сером, — оценка действиям Седова еще не дана. Поэтому нет необходимости приписывать Седову громкие эпитеты.

— Безусловно, она будет высокой, — вкрадчиво уточнил Второй, — но надо немного подождать.

— Конечно, генерал Абельсин, не надо использовать громкие слова, — добавил Академик, — хотя бы первое время. И вам и нам следует сохранять хладнокровие. А это значит надо забыть о ярких эпитетах и прилагательных. Обстановка требует действий, а не оценок. Вы должны правильно нас понять.

— Я вас понял. Я все понял, — кивнул Абельсин, — нами установлено, что группа Седова вывела из строя систему генераторов Д-Х поля. Эта система отключена на всей территории России. Энергетическое вооружение Российской Армии вышло из строя. Система контроля военнослужащих, основанная на использовании персональных браслетов, так же, вышла из строя. Система управления Российской Армии полностью рухнула, так как без Д-Х поля браслеты контроля не работают. Российская Армия бросает вооружение и массово сдается в плен. На этот час имеем восемьдесят тысяч пленных. Сдался даже известный мясник — генерал Востриков. Те, кто не сдался, разбегаются по домам. Несколько пограничных пунктов, с которыми нам удалось наладить связь согласились сдаться. Он очень ждут наших представителей для оформления капитуляции. Наши фильтрационные пункты забиты пленными, а поток пленных пребывает. Армия просит решить вопрос о правовом статусе военнопленных. Сейчас мы не знаем, как к ним относиться. Эти процедуры не были отработаны до начала войны.

— Хорошо, генерал, — отозвался Академик, — мы решим эту проблемы в максимально сжатые сроки. Проинформируйте нас о ходе боевых действий.

Абельсин бегло сверился со своим коммуникатором:

— На поверхности нами развернуты 1, 2,3 штурмовые бригады. 6 и 8 штурмовые бригады заканчивают сосредоточение. Наша транспортная сеть справляется с большим трудом. Отсюда и задержка в сосредоточении. Мобильные штурмовые бригады только получают вооружение. Сборка боевых машин идет по плану. Но мобильные силы еще не готовы.

— Хорошо, согласился Академик, — а как долгосрочные планы?

— 4 штурмовая бригада, усиленная 2, 3 ударными батальонами и 4 дивизионом тяжелой артиллерии развернута на кавказском направлении. 1, 5, 6 и 7 штурмовые бригады с частями усиления развернуты на европейском направлении…

— Генерал, — перебил речь Абельсина Второй, — мы с вами условились не использовать громких слов.

— Конечно, конечно, — спохватился генерал Абельсин, — 1, 5, 6 и 7 штурмовые бригады с частями усиления развернуты на прибалтийском направлении.

— Европейским оно станет позднее, — улыбнулся Академик.

Генерал понимающе кивнул и продолжил доклад:

Наступление на Казань нами успешно готовиться. Для него мы планируем 1, 2,3 и 8 штурмовые бригады. К ним присоединиться 11 мобильная бригада, как только она будет укомплектована и получит боевую технику. По данным нашей разведки в Казани нет значительных сил. Падение династии Романидов очевидно. Но в Казани сейчас главным является младший воспитанник Ермака. Авторитетом он не пользуется. Войск у него практически нет, так как они задействованы в антарктической капании. Мы можем наступать немедленно. Но наступление развернуть невозможно, пока нет политического решения. Это наиболее значительная проблема, в настоящее время…

— Оно будет, — подбодрил генерала Другой в Сером, — решение по Казани нами будет принято в сжатые сроки. Вы должны понять, что нам приходиться учитывать широкий круг проблем. И проблема Казани не самая главная. На сегодня есть и более актуальные вопросы. Но решение по Казани будет скоро. Ждите, генерал.

— Как только будет решение, — отчеканил генерал Абельсин, — мы сможем перейти в наступление на казанском, прибалтийской и кавказском направлениях одновременно. Наступательные операции уже подготовлены. Разведка проведена. Значительных сил противника нами не обнаружено. Наши удары будут быстрыми и эффективными.

— Когда вы сможете начать наступление? — поинтересовался у Абельсина Второй.

— Как только получим приказ.

— Хорошо генерал, — умиротворенно произнес Академик, — у вас все данные?

— Да. О боевых действиях у меня все. О развитии событий в освобожденных районах вас доложит мой помощник по тылу — Тамила.

В визоре возникло изображение молодой и привлекательной женщины.

— Сколько вам лет Тамила? — не удержался от вопроса Второй.

— Двадцать восемь, — несколько смутилась Тамила.

— Мой коллега хочет отметить ваши большие способности, — сказал Академик, — эффективно руководить тылом армии, в таком возрасте, это признак выдающихся способностей.

— Спасибо. Но ситуация зависит не от моих способностей. В освобожденных районах очень сложная обстановка. Практически все россияне больны. Это и наследственные и приобретенные болезни, а так же шок от смены режима. Наблюдаются и массовые последствия отравления искусственным кокаином, который вызывает наследственные мутации. Мы начали заводить медицинские карты, определять масштаб проблем. Мы осторожно проводим вакцинацию. Вычисляем хронически больных и организуем для них госпитали. Но хроников очень и очень много. Их число в три раза превосходит наши довоенные прогнозы. Мы уже потратили семнадцать процентов запасов вакцин и двенадцать процентов запасов медикаментов. Производство не справляется с нашими заказами. Назревает кризис нашей системы медицинского обеспечения.

— Производство уже увеличено, — быстро отметил Другой в Сером, — мы обеспечим столько медикаментов, сколько необходимо для наших граждан. Для всех наших граждан. В том числе и новых граждан. Смело используете все наши медицинские резервы.

— Мы уверены в том, что никто не окажется без квалифицированной медицинской и психологической помощи, — уверено ответила Тамила, — но очень плохое положение с врачами. Тестирование показала полную непригодность наземного медицинского персонала. По результатам тестирования, только четыре проценты бывших врачей рекомендованы к переобучению. Остальные банально тупы. Они не могут производить даже простые медицинские манипуляции. Нам стало известно, что врачами становились «по-знакомству» особо доверенные граждане. Но уровень подготовки этих «врачей по-знакомству» совершенно ничтожен. Фактически на поверхности не было врачей. Не было и системы медицинского обеспечения. Наиболее используемым медицинскими инструментами были электропилы для ампутаций обмороженных конечностей. Отсюда и хронические болезни и массовая смертность.

— А как с системой образования? — поинтересовался Второй.

— Ее нет, — быстро ответила Тамила, — в школах не учили, а растили. Основой всего процесса обучения была накачка детей гормонами роста. И чем больше, тем лучше. И чем быстрее росли дети, тем лучше. Так стремились восполнить пробелы системы образования и решить демографическую проблему. Следующие ступени системы образования несколько лучше. Но и они грамотных людей не выпускали. А научной и педагогической квалификации у, так называемых, учителей нет. Наземные педагоги не учителя, а охранники на фабриках выращивания людей. Своими действиями они совершали преступление против человечества. Педагоги худший человеческий материал, встреченный нами на поверхности. Они людоеды и мучители. Их нельзя привлекать к учебной работе.

— И не будем, — решительно ответил Другой в Сером.

— Мы перевели на поверхность большую часть врачей, — уточнила Тамила, — открыли курсы подготовки врачей у нас. Но испытываем нехватку курсантов. Нелепо начинать учить больных людей. Нам их надо сначала вылечить, а уже потом учить. Поэтому на подготовку врачей и учителей уйдут годы. Первый выпуск мы сможем сделать через год — полтора. А нормально система заработает лет через восемь — десять. Такова текущая обстановка в социальном секторе. Ситуация в целом безрадостная. У меня пока все.

— Ясно, — тихо ответил Академик, — вы нас не обрадовали. Но спасибо вам. Вы свободны.

Визор ярко мигнул.

— Сообщение четверного отдела, — заметил Второй переведя надпись на визоре.

— Хорошо, давайте послушаем четвертый отдел, — кивнул Академик.

Визор ярко засветился.

— Эксперт Долгопрудный, — тихо представился лысоватый мужчина невысокого роста, — я представлю доклад отдела социальной экспертизы. Анализ социально-правовой ситуации показал, что разложение российского общества зашло очень далеко. Как организованная общность оно мертво. Система интересов в российском обществе слишком различна. Более того векторы интересов полярно противоположны. В российском обществе образовались устойчивые группы — паразиты, живущие только за счет продажи природных ресурсов. Есть откровенно преступные — бандитские группировки. Членство в них наследственное. Уклониться от него невозможно.

Долгопрудный быстро сверился с записями:

— Многие российские профессиональные группы работают номинально. Получая номинальную заработную плату. Они, фактически, тоже паразиты. К этим группам можно отнести всех чиновников и всех государственных работников, военных, сотрудников правоохранительных органов. Члены этих групп не могут самостоятельно принимать решения, они не могут даже самостоятельно размышлять. Нами протестированы российские чиновники и военные, оказавшиеся в воспитательных домах. Они, поголовно, уверены в том, что в их, конкретном случае, произошла ошибка, а в целом действия российского правительства правильны. Россиян мы отнесли к общности идеологических рабов. Как в любой рабской системе лояльность российского общества в целом исключительно низкая. Это связано с воспитанием и особенностями социальной истории России.

— Что вы можете рекомендовать? — настороженно спросил эксперта Другой в Сером.

— Очевидно то, что слияние нашего общества и российского общества невозможно. Сейчас невозможно. Во всяком случае, слияние мирное и цивилизационно сообразное. Наше мнение таково, что только путем изолирования наиболее радикальных групп можно создать условия для… цивилизации российского общества. И лишь потом можно говорить о процессе взаимной интеграции. Но это будет болезненный и тяжелый процесс. Он займет многие десятилетия.

Долгопрудный несколько замялся, потер глаза и заявил:

— Можно долго хаять Правительство России, но они действовали единственно возможным путем. В их ситуации разуметься. Их действия были правильными и даже гуманными. Разуметься, если учесть уровень культуры и образования членов Правительства России.

— Интересный вывод, — импульсивно воскликнул Второй.

Академик легонько кивнул.

— И в чем главная проблема, — поинтересовался Другой в Сером.

— Сейчас для нас наиболее опасна поляризация интересов подземного общества, — разъяснил свою точку зрения Долгопрудный, — образование профессиональных групп. Вроде, профессиональных военных, политиков. И так далее. Очень опасно и начало социогенеза. Который неизбежен при росте резком населения и сокращении общедоступных ресурсов. Тот хрупкий баланс, который вы поддерживаете сейчас, быстро рухнет. Разрастутся гедоические группы. Возможно появление вооруженной преступности, которой мы не знаем несколько столетий мы не готовы к борьбе с ней.

— Спасибо эксперт. Все понятно, — поблагодарил Долгопрудного Академик.

Долгопрудный исчез с визора.

— Кто следующий, — поинтересовался Второй.

— Следующим я предложу заслушать Чжу Дэ, — предложил Другой в Сером, — он занят вопросами восстановления и развития инфраструктуры наземной России.

Чжу Дэ оказался цветущим крепышом двухметрового роста. Визор показал его на фоне дымящегося здания, где-то на поверхности. Чжу Дэ не скрыл недовольства срочным вызовом, поэтому он был немногословен:

— Моя служба построек заканчивает мониторинг состояния наземных объектов. Но картина очень печальная. Не смотря на то, что население России постоянно падало, жилой и производственный фонд ветшал еще быстрее. Даже одна из башен исторического Московского Кремля рухнула. Сползла в Москва-реку. А потом ее растащили на кирпичи для дач. Все наземные постройки, которые мы решим использовать, нуждаются в экстренном капитальном ремонте.

— Мы ожидали такого. Это было в расчетах, — отозвался Второй.

— Ожидали, — согласился Чжу Дэ, — но масштабы были оценены неправильно. Проблема в том, что ни одно здание в России не соответствует нашим стандартам. Придется менять все от энергетики до размеров ванных комнат. Полностью менять электросети, водоснабжение. Титаническая работа. Даже не берусь оценить ее продолжительность. Это зависит от стандартов качества жизни на поверхности, которые установите вы.

— Вы сможете привлечь местные ресурсы? — полюбопытствовал Академик.

Чжу Дэ недовольно покривился, это было заметно даже через экранированное забрало боевого комбинезона:

— Строительство более простая задача, чем лечение и тем более воспитание. Мы считаем, что сможем набрать рабочие бригады на поверхности. Инженеры и организаторы работ будут наши. Первое время каждый наземный рабочий будет иметь напарника из наших рабочих. Потом они все освоят. На цикл обучения у нас уйдет три — четыре месяца. Конечно, контроль будет нужен, но в качестве рабочей силы я уверен. Первые отобранные кандидаты в инженеры уже отправлены на лечение, а потом мы переведем их в учебные блоки. Строительной и дорожной техники тоже хватит. Даже если вся она будет поставлено от нас. С материалами несколько сложнее. Мы начали исследования наземных материалов, чтобы определи оптимальные пути реконструкции поверхности. Часть мы будем производить у нас. Это наиболее сложные материалы и комплектующие. А часть сможем получать на поверхности. Соотношение частей пока привести не могу. Нужны дополнительные изыскания. Они займут несколько недель.

— Спасибо, — поблагодарил Чжу Дэ Академик.

Начальник строительства с видимым облегчение отключился.

Чжу Дэ в визоре сменил генерал Абельсин:

— Это первый круг проблем?

— Генерал вы все слышали. Ситуация очень сложная. Нам свалилась, на голову, голодная, холодная и нищая Россия, — тихо заговорил Академик, — мы работаем с исключительным напряжением. Но даже масштабы необходимых ресурсов для реконструкции еще не определены. Наши печальные прогнозы полностью сбылись. И положение даже тяжелее, чем мы думали. В такой ситуации мы не можем себе позволить серьезную войну. Если нам сваляться в руки Казань или Кавказ, мы их займем. Но воевать с Европой или Китаем из-за них мы не будем. Пока не будем. Сначала решим свои внутренние проблемы.

— Так какая — же сейчас основная задача Армии Обороны? — недовольно поинтересовался генерал Абельсин.

Академик помолчал, внимательно посмотрел на Второго и Другого в Сером:

— Координационный совет единогласно считает, что сейчас основная задача Армии Обороны это борьба с бандитизмом. Подавление карантинных зон. Там не только несчастные люди, но и настоящие бандиты. Вам, так же, предстоит провести оценку качества человеческого материала. Более того, надо изолировать потенциально недовольных и мятежников. Это первая важнейшая задача.

— Сложная проблема, — отозвался Второй.

— Наше положение вообще критическое, — заявил генерал Абельсин, — нужно время для консолидации позиций. И консолидации поверхности и подземелья в единый социальный и военный механизм. Превращения нас в единое общество. Начнись масштабная война сейчас я не могу гарантировать успешного исхода.

— Вот поэтому генерал, — внушительно заметил Другой в Сером, — сейчас мы должны стремиться к политическому решению конфликтов. Надо сначала переварить то, что есть, а уже потом идти дальше. Решительные боевые операции, в нашем положении, совершенно противопоказаны.

Генерал Абельсин кивнул.

— Именно поэтому, мы пытаемся наладить отношения с Евросоюзом, Китаем даже Кавказом, — пояснил позицию Координационного Совета Второй.

— Политика должна обеспечить нам мирную передышку, — продолжил мысль Академик, — мы должны стремиться к миру. Во всяком случае в течении ближайших месяцев. Наиболее критических и опасных месяцев. А потом мы испытаем силу наших штурмовых бригад. Повоевать вы всегда успеете. Без дела сидеть не будете. А пока решайте текущие проблемы. Готовьте мобильные бригады. Набирайте пополнение. Все это пригодиться.

— Я вас понял, — согласился Абельсин, — Координационный совет, вы поступаете как всегда мудро.

— А кстати, — заинтересовался Другой в Сером, — какова судьба Правительства России и Президента Жарова?

Генерал Абельсин недоуменно пожал плечами и четко ответил:

— Судьба Правительства России нам не известна. Пока неизвестна.

Глава 8

Свет причудливо разливался, он лениво обрисовывал предметы, но Президент России Жаров понимал окружающее с трудом. Вот, неожиданно, он различил какое-то крупное, малоподвижное тело. Пристально всмотрелся. Ничего не понял.

Почему такие странные ощущения, подумалось Жарову. Наверное, его сильно накрыло. Скорее всего, инсулин — М был бракованный. Или передозировка?

Жаров, с усилием, захлопнул нижнюю челюсть. Несколько раз тяжело выдохнул. Полегчало. Наконец, он смог различить и опознать тело перед собой. Это был министр обороны России Сенкевич. Жаров припомнил, что последний раз он видел министра обороны в президентском салоне «Петра Великого».

Но сейчас, стоявший перед Президентом России Сенкевич был голый. Его грузное тело опутано разноцветными проводами, а вместо одного глаза торчал черный куб.

Жаров осторожно потряс своей головой. Неожиданно его ударило электричеством, и мышцы сами сократились Жаров резко сел.

Сенкевич осмотрелся по сторонам и шумно развернулся. На спине министра обороны висел какой-то большой оранжевый ящик, а из задницы торчал черный-черный куб. Сенкевич, тяжело ступая, пошел к каким-то воротам.

Жаров повернулся и вскрикнул — на него смотрел Петренко.

И Петренко и не Петренко.

Как и у Сенкевича у министра иностранных дел вместо глаза был черный куб, а тело, опутанное проводами имело синий цвет.

Заметив Президента России Петренко тоже громко вскрикнул.

Георгия Константиновича ударило током, и он автоматически поднялся. Встал и Петренко. Не понимая, куда они идут и зачем Жаров и Петренко прошли ворота, в которых исчез министр обороны. Они шли по красной дорожке.

За поворотом дорожка упиралась в дверь. Ее охранял солдат в черно-белой форме. Он придирчиво посмотрел на Президента России и министра иностранных дел, сверился с каким-то бланком и открыл дверь. Жаров и Петренко прошли в дверь и оказались в большой комнате. Комната была разделена на две части массивным светло-голубым стеклом. Со стороны двери перед стеклом стояло несколько маленьких кресел. В одном из них колыхалась безобразная туша Сенкевича.

Жаров подошел и сел в кресло, за ним безропотно последовал Петренко.

Вскоре с другой стороны стекла появился Мельцер Фрис.

— Добрый день, господа, — приятно улыбнулся Генеральный Контроллер Антарктиды.

— А что собственно происходит, — еле выдавил из себя Жаров.

— как что? Вы у нас в плену, — Мельцер Фрис недоуменно пожал плечами, — вы сами нам ведь сдались. Вас никто не принуждал. Вы сделали свой выбор.

— Это я помню, — Георгий Константинович неподвижным истуканом сидел в кресле, — но что произошло потом?

— С тех пор прошло сравнительно немного времени. Но многое изменилось. Перемены значительны. Капитуляция Правительства России коренным образом изменила геополитическую обстановку. Мир изменился. А в России теперь новая власть. Изменились и частности, осколки былого мира. Например, ваша, Георгий Константинович, семья сбежала на Запад. Ей предоставил политическое убежище Евросоюз, — заявил Мельцер Фрис.

— Все сбежали? — угрюмо поинтересовался Жаров.

— Почти, — ответил старший контролер Антарктиды, — вашему тестю бежать не удалось. Он попался каким-то лицам из карантинной зоны. Судьба его почти неизвестна. Но нам удалось узнать, что его голову прислали в Администрацию Президента России.

— Как прислали?! — гортанно выкрикнул Жаров.

— Курьером, — невозмутимо проговорил Мельцер Фрис, — почта к тому времени уже не работала. Голова некогда великого Президента России была хорошо обжарена и полита синтетическим соусом.

— Понятно, — нераздельно промычал Жаров.

Сейчас Президент России подумал, что для него самого, все могло сложиться куда хуже.

— С ней, с прожаренной головой, переслали и коробку хлорерных оладий, — сдержанно продолжил Мельцер Фрис, — для закуски. А еще говорили и то, что маринованные почки вашего тестя выставлены на Интернет-аукцион. Е-Бэй, кажется.

— А вот это мне совсем не интересно, — взбесясь отрезал Жаров.

— Ну как знаете, право ваше, — по-прежнему невозмутимо отозвался Мельцер Фрис, — мне казалось у вас с тестем были близкие отношения. По настоящему теплые семейные. Не вы, ли его изжарили свой теплотой?

Президент России отвернулся от стекла. Мельцер Фрис молчал.

— Как остальное Правительство? — тихо спросил, нарушив паузу, Георгий Константинович.

— Правительство? — переспросил Генеральный контролер Антарктиды, — оно рядом с вами. То, что осталось в живых. Иные члены вашего кабинета, почему-то, стали дурить. И некоторые вышли из строя.

— Это как? — мрачно спросил Президент России.

Мельцер Фрис элегантно поправил обшлаг мундира:

— Начнем с Патриарха. Сначала он капитулировал, но, неожиданно, взбесился и убежал от нас. А потом разбился, прыгнув с командно-дальномерного поста линейного буера. Мы сделали все возможное, чтобы его поймать. Долго гонялись за ним по палубам. Но Патриарх каждый раз умело ускользал от нас. Задорно хихикал, плевался. Псалмы пел. Пел о Георгии Победоносце, восставшем из унитазных снегов, и убившем врагов единой резной дубиною. В конце-концов мы за ним не уследили. Он забрался на КДП и бросился вниз. Всмятку — девяносто метров высоты все же.

— Как Михалкин? Михалкин где? Куда этот мудак делся?! Неужто зарублен секретными урками? — встрепенулся Жаров.

— Нет урки не причем. Этих, как вы называете урок, мы схватили и перевоспитали, — охотно пояснил Мельцер Фрис.

— Уже? — хихикнул Петренко.

— У нас все делается быстро. Система перевоспитания у нас очень эффективная. Основанная на новых передовых технологиях. А вы не расстраивайтесь. Михалкин не подкачал. Он достойно закончил свою жизнь. Как настоящий кагэбэшник. Он не погиб в бою и не застрелился, а умер, изнурив себя онанизмом.

— Тогда уже были отключены генераторы Д-Х поля, — прояснил обстановку Петренко, — вот он и не смог застрелиться. А зарезаться пластиковым ножом испугался.

— Так было? — насупился бывший Президент России.

— Конечно. А ножом зарезаться нельзя. Ведь эти ножики закупил для армии ваш министр обороны. Ими тушенку не разрежешь не то, что собственное брюхо, — улыбнулся тонкими губами Мельцер Фрис.

— Это моя ошибка, — уронил голову Жаров. Его опять стало накрывать туманом.

— Не только ваша, — поправил бывшего Президента России Мельцер Фрис, — к слову господина Уи На мы не поймали. Его кто-то предупредил. Можно даже представить кто это был. Но от этого не легче. Уи На улетел на специальном планере, который он держал на случай бегства. Погнались за ним мы поздно. Да и не до него было. Так, что не все обещания мы выполнили. Уи На не убили. Простите нас.

Разум Жарова все больше мутился.

— Но что вы с нами сделали? — хриплым голосом поинтересовался Жаров.

— Ничего особенно. Пока вы спали мы вас прооперировали. Для вашей же пользы. А потом, — Мельцер Фрис почесал висок, — немного усовершенствовали, чтобы вы могли действовать в мороз и холод. Меньше потребляли влаги и меньше ели. Сделали вам закрытый тип энергообмена и водообмена. На войне, ведь, не каждый день можно обедать. А теперь вы лучше перенесете длительный поход в Россию.

— То есть? — не понял Жаров, по телу, которого прошлось несколько энергоимпульсов.

— Мы несколько модифицировали вас, — Мельцер Фрис изящно пошевелили пальцами левой руки, — в общем, сделали то же самое, что и со всеми вашими солдатами.

— Что же? — прохрипел Жаров разум, которого еще боролся с нарастающими всполохами электричества.

— В простонародном выражении вы стали киборгами, — Мельцер Фрис оценивающе посмотрел на бывшего президента России.

— Но почему вы делаете из людей киборгов, — разговор Жарову давался все труднее и труднее.

— Может потому, что время делать людей из людей еще не пришло? — риторически вопросил Мельцер Фрис.

— Но как наша, же договоренность, — уже не своим, тускло-железным голосом процедил Жаров.

— А что за договоренность, — внимательно посмотрел на Жарова Мельцер Фрис.

— Джентельментская, — неожиданно вмешался Петренко.

Мельцер Фрис весело хмыкнул:

— Джентльменское соглашение может быть только с джентльменами.

— Вы обещали, что мы вместе вернемся в Россию и разгромим восстание, — заметил деревянным голосом Жаров.

— А вы об этом, — Мельцер Фрис пожал плечами, — так все это в силе. Мы вместе вернемся в Россию. Если, конечно, вы до этого доживете. Мы обещали вместе с вами вернуться, и, конечно же, вернемся. А вот о том, в каких ролях мы и вы вернетесь домой речи не было. Правда, с вашей стороны было бы слишком опрометчивым рассчитывать на нашу снисходительность после вашего предательства.

— Предательства? — проскрипел Жаров, — но вы сами склоняли нас к нему. Вы это сделали. Вы я помню.

— Это была военная хитрость и тогда мы были врагами, — Мельцер Фрис мельком посмотрел на свои наручные часы, разговор его уже тяготил, — а сейчас, когда мы стали друзьями, мы просто не можем допустить такого же предательства с вашей стороны. И поэтому, приняли меры.

— Приняли меры, — автоматические повторил Жаров, — приняли меры, приняли меры, приняли меры.

Петренко, сидевший рядом с ним уже не мог самостоятельно говорить и присутствовал в комнате только своим, неподвижно-серым, ликом свежего покойника.

— Да, вы правы, — Мельцер Фрис кивнул и улыбнулся, — а наша встреча состоялась только потому, что мне стало интересно посмотреть, что становиться с предателями. Посмотреть пока ваши личности полностью не подавили пси-генераторы.

— Это негуманно, — пролепетал Сенкевич, — и не честно. Ведь мы вас почти разбили.

— Разбили? — криво усмехнулся Мельцер Фрис, — Неужели, разбили?

— Да разбили, — тяжело кивнул Президент России.

— Действительно ваши армии много стреляли. И стреляли по мишеням и макетам. Очумело маневрировали и героически штурмовали ложные цели. А нам было очень сложно играть с вами в поддавки. Нам было трудно, чертовски трудно, минимизировать потери. И полностью выполнить установку на минимум потерь не удалось. Несколько десятков наших молодых людей заплатили своею жизнью за нашу победу. Победу цивилизации над феодальным варварством.

Мельцер Фрис помолчал и тихо продолжил:

— Вы действительно думали, что вы нас разбили? Разбили? О нет. Если бы вы видели наши фантастические подледные города в сиреневом отраженном свете. Если бы носились по нашим скоростным магистралям в электромобилях со скоростью в четыреста километров в час. Если бы вы видели наши роботизированные заводы. Животноводческие комбинаты. Обогатительные фабрики, выдающие семь тонн золота в день. Заводы, комплексы, фабрики, на которых не работает ни один человек. Если бы вы осмотрели термоядерные станции, мощность которых превосходит всю когда-либо созданную человеком энергетику. Если бы вы охотились на морских леопардов в огромных подледных морях. Наблюдали километровые водопады пресной воды подо льдом. Или если бы вам приходилось купаться в горячих термических источниках под Полюсом Холода. И если бы вы знали об это, то тогда вы не были так самоуверенны господа.

Бывшие правители России подавленно молчали.

Мельцер Фрис устало прикрыл глаза:

— В-в-всему виной ваша глупость. Но за вашу глупость мы заплатили слишком дорого. И сейчас об этом говорить поздно. Все свершилось и все решено.

После долгой паузы Мельцер Фрис только решительно махнул рукой.

Сейчас вам выдадут комбинезоны. Конечно, мы не допустим, чтобы вы выглядели как… трясогузки, — широко улыбнулся Генеральный контролер Антарктиды.

Жаров впился в Мельцера Фриса совершенно непонимающими и пустыми глазами.

— Я сделал то для чего пришел. Посмотрел на вас, — Мельцер Фрис резко поднялся и бросил взгляд на бывшего Президента и министров бывшего правительства некогда великой страны, — прощайте господа.

Он вышел.

Приток электроимпульсов стал сильнее. Им уже невозможно было неподчиняться, они захлестывали не только тело, но и разум.

Жаров, Сенкевич и Петренко быстро поднялись, повинуясь импульсным приказам, они вышли в коридор. Солдат, пропустивший их внимательно всмотрелся в лица вышедших.

— Назовите себя, — коротко приказал он.

— АР — 412, — глухо пропел Петренко.

Солдат, не говоря ни слова, пропустил его.

В Жарове боролось две личности, его разум еще держался за какие-то воспоминания, утверждения и дальним эхом в нем звучало «Жаров», «Жаров», «Жаров»… Но рядом нарастал вал иного, мощного и страшного.

Солдат в оценил внутреннюю борьбу и прибавил мощности пси-генератора. Так в своей прошлой жизни Президент России направляя дополнительные войска для подавления восстаний или…

Металлический ливень громом ударил по остаткам сознания Жарова и быстро смыл его как легкая мыльная пена смывается со стиральной доски.

— РШ — 508, — тускло произнес бывший Жаров.

Солдат недоверчиво посмотрел в лицо бывшего Президента, сверился с индикаторами и отошел в сторону пропуская РШ — 508. Попуская на быструю и безвестную гибель.

Часть пятая. Новый мир

Глава 1

Обзор объемного визора модели 5 Ш/9

— Вот Антарктида, — обозначил площадь на визоре Второй, — она контролирует все Южное полушарие. Южную Америку, Австралию и Южную Африку. Это бедные ресурсам регионы. Гражданские войны, СПИД и лихорадка Эбола убили там очень много жителей, еще столетия назад. Это регион обезлюдел. Есть какие-то племена в горах и только. Возглавляют племена старейшины или как их там.. В общем люди каменного века. Япония, Корея и Китай объединены единой правящей олигархией. Ее можно было бы назвать финансократией. Основная забота этих денежных мешков производство и продажа. Производят они ширпотреб и сливают по всему замороженному миру.

— Китай? — поинтересовался Другой в Сером.

— Китай более самостоятелен, чем Япония и тем более Корея. Но и там сильно досаждают коммунисты из подполья. Буржуазная революция двадцать первого века в Китае осталась незавершенной и местные царьки до сих пор воюют с коммунистами. И судя по текущим результатам, воевать будут вечно. С Корей и Японией сложнее. После падения США они остались без главного кукловода. Теперь им приходиться танцевать и перед Китаем и перед Евросоюзом. Выдерживать баланс интересов. Угождая и тем и другим. Вполне возможно, что они осознают свою беспомощность.

— Просторы от Китая до Урала занимают какие-то отморозки, — Второй очертил большой участок, — Единственное серое пятно на черном фоне — Казань. Да и та в руках милитаристов-гомосексуалистов. Банды Восточной и Западной Сибири контролируют не столько территорию и ресурсы, сколько контракты. Контракты на перевозку металлов, оружия, техники, рабов. С этих контрактов они и живут. Еще работорговля и добыча оставшихся природных ресурсов. Конечно, ни о каких цивилизованных ценностях речи не идет. Мы даже не знаем имен главарей местных бандитов. Так их много и так быстро они сменяются.

— Россия — мать, — вздохнул Другой в Сером, — теперь под нашим контролем. Разделенная на двенадцать губерний и удерживаемая в повиновении мобильными бригадами генерала Абельсина. Несчастная больная, голодная и холодная территория без признаков гражданственности.

— Кавказ, — продолжил Второй, — место дикое и населенное остатками гонных народов. Теми, кого не перебили федералы, свои природные сепаратисты, не выкосили болезни и голод. Никакой рои Кавказ не играет. Это только кучка нищих горных селений.

— Но почему тогда Кавказ был нервом российской внешней политики столетия, — отозвался Другой в Сером.

— Почему? Проще сражаться за аулы, чем бодаться с регулярной армией Казани. Или пытаться навести порядок в бескрайней Сибири. Кавказ хорошая груша для битья. Все кавказские войны это чистая пропаганда.

Второй перефокусировал визор. Приблизил Европу:

— Прибалтика, Северная Европа или вся вымерла или сдалась европейскому правительству в Барселоне. По их территории Северной Европы идут транспортные коридоры. А так же остатки энергопроводов соединявших Россию и Западную Европу. Вдоль этих энергопроводов сохранились посты европейцев призванные контролировать их. И это все. Этим значение этой местности исчерпывается. С Центральной Европой все сложнее. Там мало кто был. И еще меньше кто вернулся оттуда. Считается, что в Европе есть высокие технологии, налаженное производство, высококачественная рабочая сила. Все это укрыто в колосальных подземных бункерах и штольнях. Но в действии этого никто не видел. Из Европы в Россию шли поставки какого-то доисторического оружия, масс-генераторов трехсотлетней давности и прочего барахла. Все что поставлялось европейцами было произведено столетия назад, а продавалось снятое с консервации.

— Одно то, что Европа не поставляет, а значит и не производит огнестрельное оружие говорит об их уровне деградации.

— Тем не менее, — возразил Второй, — в Европе сконцентрированы значительные финансовые ресурсы. Какие-то модные курорты. Некие-то спортивные сооружения. Есть центры производства масс-медиа продукта. И существует центр формирования мирового общественного нения.

— В общем, все то, что нам совершенно не нужно.

— Конечно. Это причуды прошлых веков.

Второй переключил визор на Северную Америку:

— Напоследок о Северной Америке. Есть такая историческая область. Государственности там уже нет. Еще недавно США оспаривали господство в мире вместе с Россией, азиатскими олигархами и Евросоюзом. Оспаривали очень рьяно. И хорошо это кончиться не могло. Против США восстали местные латиноамериканцы, издавна точившие зубы на штаты. Битва при Юкатане уничтожили вооруженные силы США. США рухнули как карточный домик. Последним Президентом США был политкоректный слепой негр-антисемит. Этот негр куда-то делся. Может, убежал куда-то, а может и не убежал. Но с политической арены он исчез. После него американцы избрали двух легитимных президентов и семь антипрезидентов. В двадцатилетней гражданской войне эти президенты уничтожили друг друга. Больше президентов США не появлялось. А официальная титулатура и название США больше не использовались. И не используются.

— Вот таков наш глобальный взгляд, — ехидно заметил Другой в Сером.

— Да вот то пространство, за которое нам предстоит воевать. И которое надо подчинить.

— Помешать нам может только Антарктида, — оборвал свою речь Второй.

— Да, — согласился Другой в Сером, — Антарктида это единственная сила, — все остальное это никчемные суверены. Нам они совершенно не опасны. Даже их союз не причинит нам вреда или неудобства. А вот Антарктида это научно-ресурсо-технический монстр. Даже представить страшно чего они там напридумывали. И что они могут устроить в мире.

— Вот поэтому для договора с ними мы должны приложить все усилия.

— Не думаю, что это возможно, — скептически заметил Другой в Сером, — будь они неуверенны в себе они не пошли бы на провокацию. Эта телепередача — прямое нарушение Богородицкого договора. А ведь Антарктида его подписала. Так же как и мы. И если Правительство России забыло о Богородицком договоре, то Евросоюз оценил его как подлинный казус белли[8]. Европа не собиралась прощать такое и оценила это как вторжение. Сначала идеологическое. Война стала неизбежной.

— Разуметься, — поддержал Второй, — никто не решиться на такую авантюру. Пусть и в информационном пространстве, если не имеет уверенности в собственных силах.

— Антарктида в себе уверена. Поэтому ее представитель срочно пребывает к нам. Вроде как для переговоров. Два обломка старой цивилизации попробуют поделить мир. Пока мирно.

— Не вовремя! Он едет. Ох, как не вовремя!

— Как всегда, — легко усмехнулся Второй.

— Его взял на себя Сам.

— Ясно. Дела…

— Надеюсь, Академик сможет отстоять нашу точку зрения. У нас никто не хочет контактов с этими.

— Конечно, эти умники только могут помешать нам, — уверено сказал Второй, — у нас действительно, никто не хочет контактов с Антарктидой. И в первую очередь военные. Они подозревают вероломство с той стороны.

— И это понимают все. Никто не хочет ни контактов, ни союза с этим, так называемым, научным сообществом Антарктиды.

Глава 2

Генеральный контролер Мельцер Фрис прибыл ранним морозным утром. Его ледолет резко снизил скорость над центральной Россией и, описывая широкую спираль начал плавно снижаться. Командир ледолета связался с поверхностью. Потом сообщил Генеральному контролеру:

— Нам дают добро на посадку, но вести нас не будут — их радар не видит нас. Ни в каком диапазоне. Садиться будем по своей авиаметрии. Может сильно тряхнуть при посадке. Приготовьтесь Генеральный контролер. Пристегнитесь.

Впрочем, командир ледолета зря волновался — посадка прошла идеально. Ледолет вертикально приземлился в подземный ангар, крыша которого сразу же закрылась.

— Сейчас они откачивают из ангара холодный воздух, выравнивая температуру и давление, — пояснил командир, — через две минуты закончат. Тогда можно покинуть машину.

Как только выравнивание было закончено, дверь ангара открылась, и к кораблю поспешил человек одетый во всепогодный комбинезон странного оранжевого цвета.

Генеральный контролер, неспеша, покинул корабль.

— Мельцер Фрис? — поинтересовался запыхавшийся встречающий.

— Да.

— Нас предупредили, что бы не было церемоний. Ваш визит деловой и мы это понимаем. Все формальности сведены к минимуму. Мы выставим охрану у вашего корабля. Предложим вашему пилоту легкий завтрак, кофе, чай, соки. Если он откажется, мы правильно поймем, и не будем настаивать. А я провожу вас к нашему представителю. Он вас ждет. Пожалуйста, будьте осторожны на переходах.

— Спасибо.

Диалог происходил на стандартном английском или одимн из его диалектов, изобретенном за несколько столетий. Мельцер Фрис и человек подземелья хорошо понимали друг друга — переводчики комбинезонов были синхронизированы еще несколько дней назад.

Встречавший поклонился, быстро повернулся и пошел к двери. Генеральный контролер последовал за ним. Они прошли несколько помещений. Провожающий остановился в небольшой комнатке, немного отстранил Мельцера Фриса от стены, и комната начала двигаться вниз. Это был лифт. Лифт остановился в хорошо освещенном коридоре с отличной искусственной атмосферой. Легкий ветер с нежными ароматами луговых трав очаровательно кружил голову.

Служитель сделал знак следовать за ним, распахнул боковые двери и осторожно вошел в зал. В зале, кроме большого стола и нескольких кресел, находился человек. Среднего роста, крупный, но не обрюзгший, с темными волосами прорезанными белыми нитями благородной седины. Крупные черты его лица были выразительны, но не резки, а зеленые глаза внимательны и умны.

— Зовите его Академик, — шепнул провожатый Мельцеру Фрису и отступил на один шаг.

Академик четко поклонился.

Генеральный контролер поклонился в ответ.

Академик повернулся к служителю и негромко сказал:

— Спасибо за заботу. Вы очень нам помогли. А теперь оставьте нас.

Служитель поклонился и быстро вышел. Двери за ним аккуратно и бесшумно закрылись.

Академик широким жестом предложил Мельцеру Фрису сесть за стол.

Их было трое.

Два человека и судьба мира.

Люди были смертны, а история неумолима и вечна.

Единственный из известных измерителей человеческой деятельности — история, оценка не человека как высшего примата или социальной единицы, но оценка результатов деятельности человека. История как мерило результатов человеческого сознания. И она фактически реально ощущалась в небольшой комнатке. И не странно, что наши исследователи прошлого называют, несколько квадратных метров этого сумрачного помещения ареной истории.

Так оно и было. В действительности.

Широкий стол черного дерева разделял Академика и Мельцера Фриса.

Академик легко раскачивался в уютном кресле, а Мельцер Фрис медленно водил пальцами по еле видным узорам черного дерева.

— Так с чего начнем коллега? — тихо спросил Академик, разрушая тишину.

Мельцер Фрис пожал плечами:

— Поздравим друг друга со встречей, что-ли.

Оба интеллигентно — сдержанно рассмеялись.

— Да, — Академик сдержанно улыбнулся, — ведь все получилось именно так, как мы и планировали.

— Не мы, конечно, — подчеркнул главный контролер Антарктиды.

— Да, конечно, — Академик повел породистой шеей, — конечно. Так как планировали до оледенения. Так хотели наши великие предки. Это была их мечта. Их идея фикс. Которая, все-таки, осуществилась. Осуществилась, не смотря ни на что.

Академик замолчал.

И Мельцер Фрис и Академик наизусть знали истинную историю Земли. Им не нужны были сказки о всемирном правительстве — они и были этим правительством. Больше, чем правительством. Они подлинными хозяевами Земли.

Хозяевами с того далекого 2079 года когда на Землю были доставлены капсулы с тритием с Луны и на Земли начал работать первый термоядерный реактор. Этот реактор был вечен. Настолько вечен насколько вечное может сделать человек.

И вот тогда человечество получило доступ к неограниченному источнику энергии и шанс начать все сначала.

Шанс на золотой век. И он был так близок.

Тогда в навсегда проклятом 2079.

Первоначально предполагалось установить генераторы искусственного климата и изменить климат Земли на идеальный для человека. Идеальный для животных и растений. Были созданы и генераторы климата. Вечные генераторы климата. Настолько вечные насколько мог сделать человек. И тысячи ученых корпели над идеальными программами грандиозного плана развития живого мира Земли. Воссоздания догреховного рая.

Но тогда правительства испугались за свою власть — как они удержат в подчинении миллиарды людей, если те получат все. Или почти все. Как заставить толпы подчиняться кучке никчемных негодяев, только и могущих, что наживаться на несправедливости.

Несправедливости распределения ресурсов.

Несправедливости абстрактного права.

Несправедливости абсурдной социальной иерархии.

Несправедливости нелепо проведенных государственных границ.

И вместо отепления правящая элита решила заморозить Землю. Заморозить только для того чтобы сохранить свою, казавшуюся вечным власть.

Заморозить, что бы сохранить ограниченные ресурсы Земли не для будущих поколений, а для вечной череды бессменных властителей.

— Вы добились много, — спокойно начал разъяснять Академик, — вам удалось поставить под контроль генераторы климата и сделать это мирно. Вы оттеснили от управления реактором всех кто имел связь с официальной властью. Вам удалось начать создание технологий нового технологического уклада. И здесь вы добились значительных успехов.

Мельцер Фрис уважительно кивнул.

— Нам, — Академик горько усмехнулся, — выпала задачка посложнее. Воспитать нового человека. Мы смогли создать систему исправительных домов на поверхности, а воспитатели этих домов были истинными героями. Героями без страха и упрека. Именно они отобрали по крупицам весь стоящий человеческий материал. Живя при этом в окружении холода, голода, секретной полиции и правящих отщепенцев. Воспитатели сделали все для спасения лучших людей. Но многие из них погибли, так и не увидев торжества нашей идеи.

Мельцер Фрис, в нетерпении, громко щелкнул костяшками пальцев.

— Но, своей задачи мы не выполнили, — произнес Академик. И замолчал.

— Как, не выполнили? — резко отозвался Мельцер Фрис.

— Так, — Академик развел руками, — изначально хотелось, что бы ученые Антарктиды создали новую технику, разработали техническую основу золотого века человечества. А мы грешные, поместились бы в подземелье, и воспитали нового человека. Такая была утопическая задумка наших прадедов. Так ведь?

— Так.

— А потом, — Академик перестал медленно качаться в кресле, — мы объединили бы технические знания Антарктиды и человеческий материал подземелья для создания нового мира. Мира свободного от власти денег, преступных правительств, лживых СМИ, низменных интересов. Так?

— Да, так, — охотно согласился Мельцер Фрис.

— Но, — усмехнулся Академик, — вы со своей задачей справились. Все делали правильно, рассчитали поведение властей и образцово провели военную кампанию. А трюк с Ермаком получился просто на загляденье. А мы? Мы поняли лишь одно — нельзя создать нового человека. Нельзя провести селекцию. Невозможно изменить человека, создав идеал для идеального мира, нарисованного учеными.

— Иначе говоря…

— Иначе говоря, и селекция, и евгеника это глупость. Человек таков, каков он есть. Каким его изобрела мать природа. Он не добр и не зол. Он человек. А ни мы, ни вы не сможете изменить миллионы лет эволюции. Все решено задолго до нашего эксперимента. Эволюцией человека обречен полный крах мечты наших прадедов.

Академик замолчал.

Мельцер Фрис усмехнулся, нервно потер пальцы:

— Вы хотите сказать, что наш план должен быть скорректирован, так? Необходимы изменения? Серьезные изменения?

— Нет, — Академик отрицающее покачал головой, — нет. Нет уже никакого плана. Если он и был. Теперь его нет.

— Как нет? — поразился Мельцер Фрис, — а как же объединение усилий? Как создание нового свободного мира?

— Не будет никакого нового мира, — убедительно сказал Академик, — это фантом. Он развеялся на суровом морозе, растаял как будто и не существовал никогда.

Генеральный контролер внимательно посмотрел на Академика:

— Вы можете выразить более конкретно?

— Могу. Я против озеленения Земли, — прямо заявил Академик.

— Вы понимаете, что говорите? — тихо выдавил Мельцер Фрис, после длительной и тягостной паузы.

— Понимаю, — как-то успокоено ответил Академик, — хорошо понимаю. Я считаю, что мы представляем разные миры. И по экономическому и по социальному укладу. Поэтому их слияние невозможно. Ваше производство сверхцентрализованно, а наше имеет сетевую структуру. Ваша экономическая модель направлена на достижение единой сверхцели, а наша на максимальное удовлетворение потребностей человека. Вы можете создать уникальное оборудование, а мы накормить всех голодных и вылечить всех страждущих. Мы принципиально полярны. Хотя и исходим из единого базиса — гуманизма.

— Это не так важно, — возразил Мельцер Фрис, — мы можем создать взаимодоплняемую систему. Она будет идеальной.

— Не будет, — покачал головой Академик, — решение о распределении ресурсов принимают люди. Поэтому вы будете тянуть к новым мирам, а мы к повышению комфорта своего дома. Такие системы не сливаются — их базисы принципиально противоречивы. Еще сложнее с политическими системами. У нас правит Координационный совет. Это представительский орган традиционного устройства. У вас сложная система назначения на участки деятельности наиболее видных ученых. Если мы их сольем, то будет с нашим политическим устройством и представить сложно. И я не вижу необходимости в изменении современной ситуации. Не вижу смысла в объединении наших усилий. Как бы заманчиво не выглядел конечный результат, я против соединения наших усилий. Иначе говоря, мы не дадим вам людей. И не пойдем на слияние наших социальных систем. В нынешних условиях слияние обернется гибелью наших обществ в гражданской войне.

— Так, вы хотите разорвать договор? — нервно выкрикнул Мельцер Фрис.

— Какой договор? — быстро отпарировался Академик, — не было никакого договора. Было разделение ученой элиты между Антарктидой и подземельем. И была мечта встретиться. Наивная, детская, очень романтичная. Но спасительная в начале жестоких заморозков. Эта мечта как огонь маяка помогла продержаться нам в самое трудное время…

— Вот мы и встретились, — отозвался Генеральный контролер Антарктиды.

— И зря встретились, — Академик замолчал.

Было очень тихо, лишь искусственный ветер нежно шевелил листья канадских кленов растущих у задней стенки зала.

— Хорошо, — Мельцер Фрис сжал губы в светлую точку, — почему вы так поступаете?

— А все потому, потому, что не будет золотого века, — Академик грузно положил локти на стол, почти бросил их, — в лучшем случае будет гражданская война. А в худшем будет всеобщая вакханалия потребления, окончательное падение нравов и всеобще разращение. А потом, живя на вечном двигателе люди, заберутся обратно на деревья, где и превратятся в мартышек. Вы, — ткнул он пальцем в Мельцера Фриса, — отберете у людей труд. А вслед за трудом исчезнет и человеческое сознание. И это закон природы. И мы его к несчастью подтвердили. То, что создали здесь мы, — Академик ткнул пальцем себе в грудь, — эта чертова модель показывает только то, что в условиях изобилия люди превращаются в гедоистов. А эти гедоисты не станут совершенствоваться, они будут только жрать, жрать, жрать и жрать.

— Уважаемый, — дернул шеей Мельцер Фрис, — вы городите ересь. Это смахивает на размышления властей перед оледенением.

— Да бросьте вы, — махнул рукой Академик, — бросьте. Те хотели сохранить свою видимую власть. Может быть, сохранить и доходы. А я думаю о сохранении человечества. С очагами, которого мы имеем дело сейчас. Поймите простую истину — без труда люди обречены. Мы это отлично проштудировали в своей подземной истории. За столетия наше население превратилось в никчемных потребителей, лишенных любых стимулов к творческой жизни. А это были лучшие, особо отобранные люди, имевшие доступ ко всем достижениям мировой культуры.

— Но, мы не говорим, что нужно отказаться от труда, — жесткое лицо Мельцера Фриса становилось все более свирепым, — об этом нет и речи. Мы только за начало озеленения Земли. За возвращение к ее нормальному состоянию. За прекращение людоедского эксперимента. И сейчас нам ничего не мешает начать озеленение.

— Конечно, — кивнул Академик, — конечно. Это ведь просто — переключил генераторы климата и все. Вы готовы включить генераторы хоть завтра.

— Даже сегодня, — едко заметил Мельцер Фрис, — даже сейчас.

— Вот вот, сегодня, — Академик криво усмехнулся, — и вы уже все просчитали, когда на Таймыре зацветут яблони и груши. Только совсем забыли о человеке.

— Ничего подобного, — Мельцер Фрис смотрел прямо на Академика, — мы спасем тех, кого еще можно спасти. На Земле еще около миллиарда людей. Их надо собрать, вылечить и они дадут импульс новому человечеству. Мы построим новые города, создадим гармоноферу, восстановим животный и растительный мир…

— А кто по вашему, — резко выкрикнул Академик, — будет управлять сем этим? Кто? Гармонолюди! Гармоносферой могу управлять только гармонолюди! А их нет! Нет, не было и не будет!

Мельцер Фрис резко дернул тугой ворот черного мундира:

— Это тоже решено и решено не нами. Прямое голосование жителей Земли сейчас возможно по любому вопросу. Это та самая интерактивная демократия, которую требуют ваши оппоненты. А что до власти, то эффективных земных правительств уже нет. Нет даже опасных правительств. Их основной властный элемент — армии уже уничтожены. Остались отдельные шайки полусолдат полуворов. Запасы оружие у нас по контролем. Тех, кто не сдадутся мы уничтожим. А потом отдадим мир людям.

— Вы действительно в это верите? — ехидно поинтересовался Академик.

— Да, верим. Эта вера создала и новые атомные реакторы и наши Антарктические города и победила в войне. Мы верим. А вы нет!

— Нет, — спокойно ответил Академик, — нет, не верим. Я не верю. Не верю в благоразумие людей. Координационный совет не верит. Наши жители не верят. Посудите сами Мельцер.

Академик степенно отодвинулся от стола.

— Мы, вернее они, — он ткнул пальцем вверх, — поставили гигантский эксперимент. Взяли, да и заморозили Землю. И что? Граждане восстали? Восстали против своих тиранов? Восстали в умирающих городах? Восстали, умирая миллионами, вымирая миллиардами? Нет! Нет! Нет! Они жили как бараны и верили в светлое будущее. Они копили свои трудодни, сдавали родственников в заготконторы, жрали синтетический кокаин. И молчали. Лишь единицы создали псевдорелигию и верили в какого-то Бога по кличке Будда-Моххамед-Христос-Биллгейтс. Но и эти лишенцы не подняли оружие. И эти вымирали и дохли и боялись подземного ада. Не замечая того ада, что был вокруг них!

Академик зло ударил по столу рукой:

— Это тупик! Поймите же это!

— Мы изменим, условия жизни, — примирительно сказал Мельцер Фрис, — а бытие определяет сознание. Все измениться.

— Нет! — Академик отрицательно мотнул крупной головой, — нет, вы только окончательно развратите людей. Только и всего. Озеленив Землю, вы создадите упадочное общество. Ваш золотой век продлиться несколько десятилетий, а потом не останется ни конструкторов, ни врачей, ни инженеров. Люди не захотят трудиться и учиться не захотят. Какое-то время вы будете их заставлять, а потом и это не будет давать эффекта. Люди будут развлекаться или апатично потреблять, мотивируя это трудным детством, подростковыми комплексами или проблемами личностного роста. Общество распадется на отдельные сегменты, изолированные и безразличные друг к другу. Эти деградирующие очаги будут медленно распадаться, веря, что идут своим путем. Ваша золотая цивилизация погаснет вместе с последним термоядерным реактором.

— Они рассчитаны на десятки тысячелетий, — вставил Мельцер Фрис.

— Вот, теперь мы знаем и приблизительную дату окончательной смерти человеческого разума на Земле, — пробурчал в ответ Академик.

Академик и Мельцер Фрис помолчали. Каждый анализировал аргументы спора.

— Впрочем, — сказал Академик, — можно подождать. Добиться самосовершенствования человека.

— Сколько же ждать? — нетерпеливо спросил Мельцер Фрис.

— А лет шестьсот, а может в сто раз больше. Оправдались наши самые грустные прогнозы, без развития человека вы не создадите нового мира. Любое изобилие это смерть для человечества.

— Это выше последнее слово? — со стороны казалось, что за время беседы Мельцер Фрис посерел.

— Да, — неожиданно громко и четко сказал Академик.

— Тогда, мы принудим вас.

— Наверное, вы попытаетесь это сделать, — грустно улыбнулся Академик, — и будете делать это целеустремленно и напористо.

— Мы начнем озеленение Земли сами.

— Конечно, ведь генераторы и реактор в ваших руках. Но вы ошибаетесь, если думаете уничтожить нашу геотермальную энергетику, созданную на принципе перепада температур. Вам надо нагреть поверхность Земли до 90 градусов Цельсия, чтобы нарушить наши энергетические коллекторы. К тому же мы создали резерв из атомных реакторов. Да и перекрыть каналы теплоносителя, идущие к нам, вы не сможете.

— Все равно, — Мельцер Фрис нервно скривился, — мы принудим вас отказаться от этой ереси. У нас есть оружие. Отличное оружие.

— А у нас люди, — Академик покачал головой, — вам потребуется время, чтобы адаптировать все эти старинные буера к новому климату, а за это время мы захватим ту часть Земли, что вы услужливо разморозите.

— Не надолго, — ответил Мельцер Фрис.

— Может и так, — уклончиво согласился Академик.

— Но неужели вы не понимаете, что мы с вами связаны, — Генеральный контролер Антарктиды сцепил согнутые указательные пальцы рук, — это неразрывная связь. Мы не можем, не должны е разорвать.

— Я знаю, — спокойно ответил Академик, — но я думаю, что вы спекулируете своим исключительным положением. Вы хотите получить преимущества, на которые не имеете морального права. Я знаю характеристики контура. И подробно осведомлен о системе. Собственно наши данные должны быть идентичны.

Мельцер Фрис кивнул.

— Поэтому я не верю в необходимость озеления Земли, — упрямо повторил Академик.

— Но это наш долг!

— Нет, — покачал головой Академик, — наш долг это соблюдение интересов своих сообществ. Общего глобального плана уже нет. И нам надо примериться с этим!

— Таким образом, — почти прокричал Мельцер Фрис, — вы отказываетесь от абсолютной лояльности человечеству. Ведь это первый принцип Клятвы!

— Нет, — усмехнулся Академик, — я не вижу в ваших интересах общечеловеческих интересов.

— Но ваше поведение это нарушение основных принципов научного поиска!

— Не надо, — махнул рукой Академик, — нет уже никакого поиска. Наша задача проще, — соблюдать интересы нашего окружения. За столетия сформировались новые элиты и им человеческие ценности не нужны. Ни вашей элите, ни нашей не нужен мир и сотрудничество. Во всяком случае, в настоящее время. А что будет дальше я не знаю. И думать не хочу!

— Вы активно действуете на поверхности, и нам интересны цели ваших действий на поверхности?

— А какая разница? — покривился Академик, — это могут быть и географическое описание мира. А могут быть и иные цели. Более значительные и амбициозные.

— Но ваши войска наступают!

— Мы только освобождаем некоторые районы. Вы не согласны с этим? По вашему, лучше оставить у власти царей-бандитов, взявших в заложники собственные народы? Для сокрушителей российской тирании вы слишком осторожны!

— Вы занимаете ту территорию, которая была подконтрольная Правительству России. По законам войны это наш трофей, — прямо заявил Генеральный контролер Антарктиды.

— Однако, — рассмеялся Академик, — и вы уверяете меня в каких-то общечеловеческих ценностях. А сами говорит о законах войны? Это лицемерно. Поверьте мне, что у нас нет желания вести эту войну. Она вынуждена. Нас заставили и заставляют вести эту войну.

— И кто же? — поинтересовался Мельцер Фрис.

— Надеюсь, что сила вещей, — спокойно ответил Академик.

— Поэтому вы и нарушили Богородицкий договор, послав группу Седова!

— Извините, первыми договор нарушили вы, начал телепередачу на Россию и Евросоюз. А когда вам намекнули об этом, вы отказались ее прекращать! И не отрицайте, это же вы подготовили и внедрили к нам Седова.

— Кого?

— Седова, романтика и бунтаря.

— А мы считаем его бунт вашей акцией, — огрызнулся Мельцер Фрис.

— Хорошо, если вам угодно, — ответил Академик, — а как быть как с передачей на Европу вашего провокационного послания. Скажете, что это тоже сделали мы? И почему вы его не прекратили?

— Потому, что не смогли!

— Не смогли?!

— Да не смогли! Был какой-то технический сбой в нашей системе. Передача шла, автономно меняя частоты. Мы даже не знали, что передает наша станция Мирного и что ретранслируют наши космические спутники. Инженеры разбираются до сих пор!

— Я не верю в это, — сдержанно ответил Академик, — это вы спровоцировали кризис. И сейчас вы решили нам навязать свои условия мира. Как будто мы группа наркоманов российского правительства раздираемых противоречиями и мелкими страстями! Вам не кажется, что вы ставите нас слишком низко!

— Это будет не долго, вам придется смириться, — Мельцер Фрис сжал кулаки, так что побелели костяшки.

— Война это путь обмана, — сказал Академик, — а ресурсов и у нас не мало.

— Люди пойдут за нами.

— Возможно, возможно, — Академик откинулся в кресле, — но мне кажется, что люди пойдут за теми, кто лучше себя подаст. Да и почему вы решили, что вам поверят?

— Нам? — пожал плечами Мельцер Фрис.

— Да, вам, — Академик усмехнулся, — мы тоже будем утверждать, что озеленяем Землю. Мы не сможем влиять на процесс, но сможем влиять на мировое общественное мнение. Мы заняли Россию — это спасательная акция. Скоро наши войска займут Европу. Это освободительный поход. Мы несем доброе и прекрасное. Вместо произвола простые и понятные законы, вместо болезней и нищеты спасение и достаток. Кому же, как ни нам верят? И поверят, когда мы заявим, что создание благоденственного климата на Земле — наша заслуга.

Мельцер Фрис молчал.

Академик добродушно посмотрел на Генерального контролера:

— Но это неважно. Уже не важно. После бунта Седова война между нами стала неизбежна. До свидания.

— Вы хотели сказать прощайте, — и Мельцер Фрис резко поднялся.

— Хотел бы, — снова улыбнулся Академик, — но я, почему уверен, что увижу вас еще. И даже не раз.

Мельцер Фрис усмехнулся, повернулся на каблуках и быстро вышел.

Два человека расстались.

А истории в очередной раз придется ополоснуться в горячей людской крови.

В коридоре Мельцер Фрис неаккуратно вытер потные ладони о выглаженный черный китель.

Служитель степенно проводил его до лифта. Войдя в лифт Мельцер Фрис не сдержал улыбки — военная выправка служителя подземелья так и бросалась в глаза.

На поверхности его ждал ледолет. В ангаре ледолет выглядел безобразной серо-графитовой призмой, с хаотически торчащим набором ребер. Он легко покачивался на изящных амортизаторах. Фрис понял, что командир уже приготовил корабль к полету.

Ледолет охраняло несколько бойцов в боевых комбинезонах с боевым оружием. Защитные визоры шлемов были подняты открывая, молодые решительные лица.

Когда Мельцер Фрис подошел ближе бойцы неспешно, освободили путь Генеральному контролеру к креслоподъемнику ледолета. Мельцер Фрис отметил, что на лицах бойцов не было ни настороженности, ни злобы. Лишь холодное равнодушие и уверенность. Это ему очень не понравилось.

Приняв на борт Генерального контролера ледолет резко взмыл. Несколько минут набора высоты и ледолет оказался в зоне спокойных атмосферных потоков. Пилот взял курс на Мирный.

Мельцер Фрис устало откинулся на спинку дивана:

— Связь.

Перед Мельцером Фрисом обрисовался куб, внутри которого появилось изображение энергичного и волевого старика.

— Генеральный контролер?

— Да, Конструктор Ти Мао, — Мельцер Фрис потер пальцем переносицу, — Я сделал все, что мог. Но переговоры сорвались. Он совершенно неумолим. Не только он, но все Подземелье готовиться к войне. А Академик отказался следовать общечеловеческим интересам. Он обвинил нас в частных интересах и разрыве соглашения.

— Даже так!

— Так.

— Это предательство! Удар в спину! Нет хуже! — потряс сжатым кулаком Конструктор Ти Мао, — это подлейшее преступление, которое не может быть прощено! Я не могу вспомнить более мерзкого поступка! И его совершили наши братья по идее!

Конструктор сурово поджал седые усы и посипел:

— Значит, мы начинаем озеленение без них?

— Да, — кивнул Мельцер Фрис, — мы меняем полярность генераторов климата, а это означает войну. Мне было это прямо сказано. Или сохранение статуса кво или озеленение и война.

Конструктор шумно выдохнул:

— Значит война! Мы не можем предать человечество, как эти отщепенцы! Они к ней готовы?

— Да, — четко ответил Мельцер Фрис.

— Тогда Генеральный контролер прибудьте ко мне в Амундсен-Скотт на подробный доклад и обсуждение текущей обстановки.

— Есть, — ответил Мельцер Фрис.

Визор погас.

Генеральный контролер вызвал командира ледолета:

— Поворачивай на Амундсен-Скотт. Мы летим туда.

— Там, очень сложные метеоусловия. Буря восемь балов. Амундсен-Скотт не рекомендован для полетов уже три дня.

— Все равно поворачивай. Конструктор вызывает. Пойдем через бурю.

— Есть, — четко ответил командир ледолета.

Академик проводил взглядом Мельцера Фриса. Вскоре на отличном столе черного дерева вспыхнула синяя сфера:

— Гость благополучно отбыл, — доложил Второй, его голос звучал настороженно.

— Хорошо, — кивнул Академик, — удачного пути ему. Он заложник ситуации, такой же, как и мы.

сфера искрилась:

— Вы уверены?

Академик тяжело положил голову на согнутую руку:

— Уверен ли я? Да уверен. Будет война. И никто не скажет когда и где она закончиться. Но иного выхода нет. Мы совершенно не понимаем друг друга. Даже российские клептократы были прозрачнее и понятливее для нас.

— Что же нам делать?

— Воевать. А сейчас собирайте наше руководство, Координационный совет, — устало произнес Академик, — собирайте всех, даже строптивых и самонадеянных генералов

Глава 3

Ледолет несся сквозь бурю. Не было видно ни Солнца, ни земли. Только свечение плазмы за бортом. И лишь гравитационный навигатор не давал машине сбиться с курса.

«Знали бы они, другие земляне, — усмехнулся про себя Мельцер Фрис, — что мы летаем в любых условиях. И летаем на шести скоростях звука».

Навигатор точно вывел ледолет к подледному городу Амундсен-Скотт. Город был назван в честь первобытной антарктической станции. Теперь это был крупнейший антарктический город, вторая столица Антарктиды, постоянная резиденция Конструкторов.

Ледолет спланировал на несколько километров, неторопливо выровнялся. Слабый толчок — вышли амортизаторы, еще толчок — ледолет приземлился. Его немедленно окружил силовой купол укрывший машину от ветра, снега и мороза. Короткий зуммер и кресло Мельцера Фриса опустилось на поверхность. Его встречал только один человек. Старик низкого роста, почти лысый с грубыми чертами морщинистого лица. Потертый цивильный костюм старика смотрелся нелепо на фоне импозантной военной формы Мельцера Фриса.

Мельцер Фрис подошел к нему и, за три шага, церемониально поклонился:

— Конструктор Ти Мао.

Старик поклонился в ответ:

— Генеральный контролер Мельцер Фрис. Поговорим в Третьей Лаборатории. Если вы не против.

Мельцер Фрис легко поклонился.

Старик, казалось, не обратил на это внимание, он резко повернулся и размашисто зашагал прочь от ледолета.

Мельцер Фрис поспешил за ним.

Третья Лаборатория размешалась на седьмом подземном этаже. Это было не так уж и глубоко. Ведь Ти Мао мог выбрать Шестую Лабораторию на семьдесят третьем этаже.

В Лаборатории Ти Мао нервно потер руки. Пробежался до сферы большого визора. И резко обернулся:

— Вы сказали, что договориться не удалось?! Они свернули все переговоры!

Мельцер Фрис медленно поклонился.

— В нашем сообществе это называется, — громко выкрикнул Ти Мао, — провалить тему! Мы рассчитывали на вас! Все наше сообщество верило вам, вашему опыту и умению! Вы готовились столько лет! И вот теперь провал!

Мельцер Фрис снова поклонился.

— Нет! — Ти Мао взмахнул руками, — нет! Я не могу понять вас! Совершенно не могу понять вас! Вы не прочувствовали всей глубины кризиса! Где ваше чувство долга!? Вы поступили как студент! Нет хуже! Как школьник! Школьник начальных классов! Я заявляю вам, что ваше поведение безответственно!

Ти Мао рывком отвернулся к визору.

— Я понимаю вас Конструктор, — тихо сказал Мельцер Фрис, — мы все разочарованы. Никто не ожидал такого. Я подвел и вас и сообщество. И моему провалу нет оправданий.

— Бросьте Фрис! — выкрикнул Ти Мао, — я знаю вас с четвертого курса Университета! Вы тогда были юношей! А я уже тогда был стариком! Не посыпайте голову пеплом! Вы один из лучших наших контролеров! Вы специализировались на варварских наземных государствах! Вы знаете их политику досконально! Вы курировали тему «Война с Россией и Казанью». И курировали ее блестяще! Это лучший наш геополитический проект. Даже лучше, чем уничтожение США! Доверие к вам безгранично! Но такой провал! Мы получили врага много сильнее, чем недавно победили! Это начало глобального кризиса! Это начало великой войны!

Ти Мао пробежал вдоль длинной стены. Тяжело вздохнул:

— Садитесь, Фрис, вы устали. Вторые сутки на ногах.

Ти Мао махнул рукой в сторону кресел, но сам остался стоять.

Мельцер Фрис тяжело опустился в кресло, немедленно принявшее очертание его фигуры.

Ти Мао помолчал, немного успокоился. Подошел к Мельцеру Фрису:

— Все сложилось хуже, чем можно представить. Дело даже не в этих тысячах пленных которых мы перешили в роботов. Мы оказались совершенно не готовы к большой войне. Ни к войне, ни к длительному противостоянию. Неизвестно, что для нас хуже.

— Мы знали это и раньше, — заметил Мельцер Фрис, — еще до войны с Россией. Расчеты сделаны, давно и они показали необходимость короткой, молниеносной войны.

— Раньше не было подземелья! — надрывно выкрикнул Ти Мао, — раньше нашим врагом были удельные князьки! Царьки! Уродливые клептократы! Генералы — педерасты! Священники — педофилы! Бандиты, сумасшедшие, воры! И прочая мразь! А сейчас против нас идеально организованная социальная и экономическая система! Она организована не хуже нас. А в чем-то и лучше. Их ресурсы велики, сейчас они прикрылись флагом спасения человечества. И пожинают богатый урожай! Каждый вылеченный человек, каждый ящик продовольствия, каждая ампула лекарства это их шаг к мировому господству! Сейчас они идут по этой дороге твердой поступью!

Мельцер Фрис подавлено молчал.

— Вы понимаете это! — отчаянно громко выкрикнул Конструктор, — фактора подземелья тогда не было! И этот фактор, сейчас, меняет все!

— Он был, — уверено сказал Генеральный контролер, — но подземелье не было врагом. Подземелье оставалось учтенным фактором с неизвестной величиной. Геополитической постоянной размер, которой неизвестен.

— В том — то и дело, — Ти Мао резво пробежался по комнате, — они воспользовались удобным моментом и захватили Россию. Теперь они могут подчинить всю Европу и Азию! Впереди их штурмовых бригад идут строители и врачи! Они несут тепло, знания и достаток. Они захватывают моральное лидерство в мире. Куда они не приходят их встречают как пророков и мессий! Султан Швейцарии отрекся от сакральной власти и бежал! Бежал, как только первые продуктовые посылки из подземелья стали поступать в Швейцарию! Такова сила морального превосходства! Эта сила ломит все преграды, стереотипы и представления!

— На всех у них продуктов и лекарств не хватит, — осторожно заметил Мельцер Фрис.

— А кто об этом думает сейчас! — Ти Мао глубоко выдохнул, — Кто из нищих и голодных думает об этом?! Предательство подземелья не укладывается в голове! Они не какие-нибудь безграмотные политиканы. Это талантливые и умные люди! Гуманисты! Почему они не хотят соблюсти договор! Чем они объяснили свой бесконечный оппортунизм!

Мельцер Фрис развел руками:

— Они правы, что соглашения не было…

— Нет! — истошно и громко закричал Ти Мао, — было! Была духовная связь! Было общее сознание ситуации! Была общая мечта! Эти ревизионисты могут не врать! Мы столетиями жили только ради одного — нового мира! Мира всеобщего блага! На этом основаны наши культуры! И наши культуры комплеметарны!

— Да, конечно, — согласился Генеральный контролер, — но прошло много времени. Разрыв не пошел ни нам, ни им на пользу. Они решили окончательно отколоться и порвать духовную связь. Их вполне устраивает современное положение вещей. Может они надеются на то, что мы физически вымрем? Не выдержим долгой войны? И они захватят наш научный и промышленный потенциал без боев?

— Мы не можем знать, — устало вздохнул Конструктор, — о чем они думают. Логика у нас одна. Но выводы мы делаем разные. Наше предложение вполне адекватное. Оно позволит спасти останки человечества. И сохранить остатки трития. Генераторы холода погашают слишком много бесценной энергии.

Мельцер Фрис согласно кивнул.

— Вы же понимаете Фрис, что озеленение нам необходимо, — Конструктор тяжело вздохнул, — Тритий заканчивается. Стремительно. Без него остановиться наши термоядерные станции. И наша цивилизация кончиться. Закончиться единственное, в человеческой истории государство, ученых. Этого нельзя допустить! Более того, нарастает противодействие планеты. Усиливается вулканическая активность. Растет температура мирового океана. А значит растут наши затраты энергии на сохранение холода. Корректировать естественный климат намного проще, чем держать в тонусе весь этот планетарный холодильник. Я поясняю вам это, потому, что вы гуманитарий Фрис. Один из немногих и один из лучших. Может, вы не видите как мы близко к краю пропасти. И как нам нужен мир.

— Но что мы можем? — недоуменно спросил Мельцер Фрис, — не принуждать, же их к миру. Это политика неоимпериализма. Ее исход нам ясен. Там тоже умные люди, их на паре финтов не проведешь? И на синтетическом кокаине они не сидят.

— Да новый противник страшнее прежнего. Но и нам надо постепенно раскручивать маховик необходимого для нас климата, — Ти Мао оперся рукой на сферу визора, — только снизив мощность генераторов холода мы уменьшим наш расход энергии. Проблему подземелья мы будет решать параллельно. Это единственное приемлемое на сегодня решение.

Визор неожиданно засветился. В сфере была отображена юная девушка:

— Конструктор? Разрешите?

— Да, что у вас? — отрывисто спросил Ти Мао.

— Я из Второй палеолаборатории. Мы клонируем ископаемых животных для зверинца.

— Хорошо, а что вам надо от меня!

— Мы клонировали множество животных. Но это в основном хищники. Нам надо клонировать всю пищевую пирамиду? Или животные будут питаться специальным кормом?

— Что значит специальным кормом? — переспросил Ти Мао.

— Это значит, что животных мы будем регулярно подкармливать. Или они будут свободно охотиться, — сорвавшимся голосом сказала девушка.

— А в чем отличие? — потерял терпение Конструктор.

— Если они будут жить свободно, то нам надо реплетировать всю пищевую пирамиду. А не только избранных животных. Это необходимо для восстановления пищевых цепей. Как нам быть?

Конструктор тяжело вздохнул и зло прошипел:

— Клонируйте все. Клонируйте всех кого можно. Зверинец задуман огромный. Места хватит на всех. А если не оставите нас в покое, то в зверинце разместим и вашу палеолабораторию. Для проверки пищевых цепей и пирамид.

— Спасибо, — пропищала девушка.

Ти Мао громким щелчком пальцев погасил визор:

— Вот вам пример Фрис. Кругом наивность и безынициативность. И все бояться. Все бояться. Все всего бояться. Эти, из палеолаборатории клонировали археоптерикса. Так он от них убежал. Носился по четвертому уровню и дико орал. Пытался покусать окружающих. А что с него взять? Динозавр. Он и есть динозавр. Так это безобразие продолжалось, пока его не схватил армейский патруль с немецкими овчарками. Вот теперь они и спрашивают у меня все. Любые глупости. Скоро меня и о цвете травы спросят.

Конструктор расстроено покачал головой.

— Переговоры, возможно, продолжить, — намекнул Мельцер Фрис, — ничего не потеряно. Академик прямо указал мне на возможность продолжения переговоров. Я могу отправиться обратно прямо сейчас. Не исключено, что нам удастся сблизить позиции.

— Переговоры нужны только им, — Конструктор зло ткнул пальцев в сферу, — они хотят оттянуть время. Видимо у них тоже не все просто. Но как только они соберутся силами, они придут к нам. Их ресурсы более ограничены, чем наши. Они не просуществуют без наших станций. Без наших фабрик и заводов. Они знают, что по отдельности наши части цивилизации бессмысленны.

— Но зачем они отказались от контактов?

Ти Мао усмехнулся:

— У них иные интересы, чем у нас. Дело, наверно, в том, что человеческое общество не может существовать без людей. А наши заводы могут работать без человека. Поэтому возникает парадокс: сейчас мы в людях подземелья нуждаемся больше, чем они в нас. Когда я говорю «нас» я имею ввиду наше научное сообщество. Нашим коллегам ясно, что потеряв нас, они потеряют несколько столетий развития техники. А потеряв своих людей, они потеряют свою власть. Вот эта власть их и пленила.

Мельцер Фрис согласно кивнул.

— Поэтому я продолжу, — высоким голосом заговорил Ти Мао, — мы не учли пути развития власти в подземелье. Мы столетия имели дело с электроникой, механикой, фундаментальными исследованиями. Наша система управления не менялась, так как не менялся состав нашего сообщества. А они работали с людьми. Естественным путем там выстроилась вертикаль власти. Не кривитесь Фрис, я знаю, что это вульгарное ругательство. Со временем произошел естественный отбор. Появились властители.

Конструктор на мгновение задумался и отрывисто спросил:

— Вы узнали, что — нибудь о поступке Седова?

— Только обрывочные сведения, — Мельцер Фрис нахмурил лоб, — большая часть слухи или пропаганда. Мне стало ясно одно — это не самостоятельный поступок. Это спланированная и тщательно подготовленная провокация. Я склонен думать, что цели вылазки были очень значительны. Скорее всего, это попытка вторжения. Отряд Седова был отлично вооружен и экипирован. Они были говоры для вылазки. Когда же она сорвалась, власти подземелья раздули из пораженцев и смертников героев. Сейчас подвиг Седова очень популярен среди жителей России. И надземной и подземной. Седова считают новым мессией. Христом, Муххамедом или Буддой по выбору.

— Вот видите, — быстро заговорил Ти Мао, — эта авантюра Седова лишнее доказательство силы подземелья. Они все рассчитали. Они давно готовились! Поэтому-то они и оставили нас без человеческого материала. Качественного материала.

— Единственная возможность получения людских ресурсов в настоящих условиях это дикие племена Африки и Азии, — отметил Мельцер Фрис, — эти племена подчиняются своим вождям, нам надо убедить их отдать нам людей. Это будет сложно. Племенным вождям не нужны никакие наши войны.

— Смотря как агитировать, — энергично ответил Ти Мао, — вот например, Бержерон предложил очень эффективную систему рекрутирования местного населения.

— Я внимательно просмотрел его предложения во время полета, — отрицательно покачал головой Мельцер Фрис, — это конечно эффективная, но разовая акция. После такого, мы никогда не получим поддержки у этих племен. Я против насильственной мобилизации. Пусть и под красивым названием «наемничества». Думаю, что вождей удастся подкупить. У нас достаточно безделушек: быстрые машины, визоры, коммуникаторы, оружие. К тому, наши поставки привяжут их к нам. Не забудем и про нашу образовательную систему, мы можем предложить племенным вождям современное обучение их недорослей. Это тоже привяжет их к нам. Во всяком случае, нет необходимости прибегать к насилию, пока не исчерпаны мирные средства влияния. Насилие над племенами сейчас не рационально.

— Мы успеем обсудить это, — нетерпеливо сказал Конструктор, — сейчас наиболее актуальная проблема связана с исчерпанием запасов трития.

— Но запасов должно хватить еще лет на четыреста, — невозмутимо возразил Мельцер Фрис.

Конструктор быстро посмотрел на него и отвернулся. Пробежался по комнате и вернулся к Фрису.

— По спецификациям да. Но некоторые капсулы оказались пустыми, — выдохнул Ти Мао.

— И много?

— Пока тридцать один процент. Но возможно и больше. Проверка только началась. Не спрашиваете, почему это произошло, Фрис. Инженеры тоже не знают. Гипотезы две: утечка из капсул или доставка пустых капсул с Луны. Хищение исключено. Вы знаете систему хранения. В нее невозможно попасть после подписания Богородицкого договора.

— Ясно.

— Поэтому, я настаивал на немедленном озеленении. Вы уверены, что смогли объяснить все, что мы поручили вам?

— Я пытался. Он мне не поверил. Но почему вы скрыли от меня факт утечки трития? Это могло бы многое изменить.

— Вы должны понять, — стремительно отвернулся к визру Конструктор, — признание утечки трития делает нас беспомощными перед подземельем. Никто у нас не согласить на позорное соглашение. При доминировании подземелья. Если они там узнают, об истинном положении вещей, боюсь, мы недолго продержимся здесь.

— Я могу немедленно вылететь к Академику, — повторно предложил Мельцер Фрис, — и сообщить ему всю информацию. Это может изменить их решение.

— Нет, — выкрикнул Ти Мао, — нет! Пока возможно мы должны скрывать свою ахиллесову пяту. Поэтому провал ваших переговоров это плохо, но еще хуже, если они узнают о наших проблемах! Утечка трития будет истолковано, как наша неспособность сохранить общую энергию! Это окончательно подорвет наши моральные позиции в новом мире!

Конструктор Ти Мао стремительно пересек комнату:

— Я больше вас не задерживаю. Вы не виноваты в то, что произошло. Оставьте меня. Я должен обдумать все сложившееся.

Мельцер Фрис поднялся. Церемонно поклонился.

Ти Мао поклонился в ответ, отвернулся и пошел к визору.

Мельцер Фрис ушел, а Конструктор некоторое время быстро ходил по комнате. Бросал взгляд на визор. Наконец, он успокоился и присел к визору:

— Контролер Бержерон. Вы меня слышите?

Визор высветил крупного мужчину лет сорока.

— Да, Конструктор. Я вас слышу. Хорошо слышу.

— Вы в курсе, что наши дипломатические усилия пошли крахом. Мы оказались в состоянии войны с оппортунистами подземелья.

Бержерон кивнул.

— Нет, — сказал Ти Мао, — не вините Мельцера Фриса, он сделал се, что мог. Но дипломатия нам уже не помощник. Настало время иных решений. Какие у вас мысли? Есть зацепки?

— Зацепок нет. Пока нет. Но у нас есть перебежчик, — Бержерон улыбнулся, — некто Уи На…

Ти Мао явно заинтересовался и ближе придвинулся к визору.

Глава 4

Академик был не расположен шутить. Его улыбка погасла с того времени как подземелье объявило себя правопреемником России. Это было логично, после оккупации центральной России, но это означало восстановление России в границах 2079. России от Смоленска до Владивостока. Это означало формирование новых боевых отрядов, передачу на поверхность новых ресурсов, технологий и людей.

Две недели назад Академик уступил давлению военных и согласился на оккупацию Казани.

Вчера штурмовые бригады генерала Подшивайлова прошлись парадным маршем по казанским улицам. А уже сегодня Академику намекнули, что армия не может поручиться, за безопасность, если не будет проведена дальняя разведка в Центральной и Западной Европе. Генералам везде мерещатся враги. И военные требуют все больше людей, вооружения, амуниции. Военные уже заговорили о реконверсии экономики. Им необходимо расширение военного производства. Мало генералам лучшего в мире оружия, они считают, что оно должно быть еще лучше. Зачем? Для борьбы с вероятным врагом. Врагом, которого они еще не придумали.

Метеоспутники фиксируют рост температуры в Южном полушарии. Если Мельцер Фрис не блефовал, то Мировой океан скоро вскроется ото льда. Ледяная корка Земли растает. И надо быть готовым к этим новым условиям.

Неизвестно, что последует после озеленения Земли. Какие вирусы вырвутся наружу. И как отреагирует человечество. Хотя для нас важнее как поведет себя население России. И подземелья. И какое более важное? И для нас и для будущего?

Академик устало потер глаза. Брожение общества подземелья приобретало все более акцентированный характер. Четко определились группы интересов в ранее однородном социуме. Теперь приходило мириться с разными требованиями.

Наземная экспансия тоже сосала и сосала ресурсы. И дело не в армии, с теми все понятно. Армия закономерное зло любого государственного организма делающегося считать себя независимым.

Но сложнее были социальные и экономические проблемы. Множество строительных материалов шло на восстановление России. Море лекарств было потрачено на восстановление здоровья наземных жителей. И никто не мог поручиться за эффективность использования этих лекарств. А предстоящий освободительный поход в Европу сулил еще большие проблемы. Об этом и говорилось на вчерашнем совещании.

На нем Чжу Дэ нервно листал слайды на визоре:

— Смотрите. Вот зеленая кривая это иллюстрация нашего производства, а эта красная кривая показывает рост наших затрат. Наше производство снижается, а затраты растут. Когда две кривых встретятся, пересекутся это покажет точку кризиса. К этой точке мы приближаемся стремительно. Уже в ближайшее время мы не сможем обеспечивать наши растущие потребности.

— Какой срок до кризиса у нас есть? — вяло поинтересовался Второй.

— При современной динамики, — отрешенно ответил Чжу Дэ, — три — пять недель. Но если учесть рост затрат в геометрической прогрессии и адекватное снижение производства. То этот кризис уже наступил. Мы его не успели зафиксировать, новы расчеты покажут кризис.

— А как же наземное производство? — поинтересовался Другой в Сером.

— Я уже докладывал, — нервно отреагировал Чжу Дэ, — наземные производства нуждаются в модернизации, а их персонал в переобучении. Мы пытаемся делать и то и другое. Но результаты будут только через три-четыре месяца. И их можно ожидать при том же уровне наших инвестиций в наземную экономику. Надо учесть и то, что началось аномальное потепление. Это приводит к массовому выходу из строя наземной инфраструктуры рассчитанной на эксплуатацию в морозы.

— Вы хотите сказать, — вставил вопрос Второй, — что высокая температура вам мешает?

— Вы меня правильно поняли, — откликнулся Чжу Дэ, — все наземные сооружения строились в расчете на иные температурные режимы. При повышении температуры трескаются пластики стен и перекрытий, выходят из строя электрические кабели и водопроводные трубы. Мы отмечаем и массные оседания фундаментов, ведь при их создании рассчитывали на вечную мерзлоту.

— Понятно, спасибо, — поблагорадарил Чжу Дэ Академик, — сейчас на очереди Тамила.

— Такая же ситуация в социальном секторе, — заявила Тамила, — наши врачи не справляются с притоком больных. К тому, сейчас к ним добавились, раненые с фронта. У нас не хватает всего и врачей и медикаментов. Сейчас мы вводим систему здравпунктов на поверхности. В них больные легкой и средней тяжести будут получать лечение. А сложные случаи мы будем лечить у себя. Но это только снизит остроту проблемы.

— Получается, что мы не можем переварить Россию, — усмехнулся Второй.

— Для этого нужно много времени, — поправил его Другой в Сером.

Генерал Абельсин легко кашлянул:

— Я хотел бы уточнить некоторые аспекты. Меня интересует создание новой боевой техники.

— Генерал! Генерал! — схватился за голову Чжу Дэ, — мы делаем все возможное! Наши КБ работают круглосуточно!

— Не вижу, — спокойно ответил генерал Абельсин, — опытные образцы еще не поступили в производство. Их серийное производство постоянно затягивается. Отговорок как всегда множество.

— Это потому, что вы постоянно забираете у нас людей, — резко высказался Чжу Дэ, — инженеров и рабочих не хватает. Мы не успеваем перестроить роботизированное производство под новую продукцию. Нужно время и время!

— Вы вот говорите о людях, но боевая техника сможет заменить многих людей на фронте. Это снизить мобилизацию из промышленности. По нашим расчетам одна боевая машина заменит сорок бойцов на передовой и двести в патрулировании. Экипаж боевой машины всего три человека. Поэтому разворачивать производство боевых машин в ваших же интересах, — флегматично отметил генерал Абельсин.

— Генерал! — выкрикнул Чжу Дэ, — вы не видите, что происходит! Это кризис, у нас не хватает самого необходимого, а вы твердите о своих чудесных боевых машинах. Возможности производства ограничены. Мы не можем штамповать вам то, что вы просите!

— Действительно, генерал, — заметил Академик, — нам надо развить производство. Перевести экономику наземной части на нормальное функционирование. Вот тогда мы сможем наладить необходимое вам военное производство.

— Конечно, — согласился генерал Абельсин, — после модернизации можно наладить военное производство. Но тогда будет поздно. Боевая техника нам нужна сейчас. Мы не можем ждать, пока вы наладите снабжение наземной России ананасами и черной икрой. У меня, так же, есть вопрос о транспортной системе.

— Какой? — устало спросил Чжу Дэ.

— Почему наши составы идут так медленно, — генерал Абельсин посмотрел в электронный планшет, — за последнюю неделю мы получили семьдесят два процента от отпущенного со складов…

— Генерал, — Чжу Дэ схватился за голову, — такое впечатление, что вы живете на Луне, а воевать решили на Марсе. Я все уже объяснил. Мы в кризисе. В тяжелейшем кризисе.

— Так какое отношение это имеет к транспорту? — не понял генерал Абельсин.

— Прямое, самое прямое, — проскрипел Чжу Дэ, — наземные пневмодороги рассыпаются при росте температуры. Их надо ремонтировать. А ремонтировать нечем. Как только будет возможность, мы начнем их чинить. Но для этого тоже надо время и люди.

— Но транспорт должен работать и работать хорошо, — непреклонно заявил генерал Абельсин, — тем более в преддверии большого освободительного похода в Европу.

— Генерал, извините, — вступился Второй, — какой освободительный поход? Вы же видите, какие у нас проблемы.

— И не надейтесь выбить из нас увеличение армии, — вскользь заметил Академик, — мы отстаивали, и будем отстаивать идею вооруженного народа. Максимум на что мы можем согласиться, это на трех месячную ротацию призывников. Полностью профессиональная армия или длительный призыв исключаются.

— За три месяца бойцам сложно войти в курс дела, — нехотя заметил генерал Абельсин, — такие бойцы только обуза для ветеранов.

— Это важно, но это предельный срок обязательной службы. Если хотите, заключайте договора. Мы выделили вам квоту в семьдесят тысяч человек, — деловито предложил Второй.

— Этого очень мало!

— Это профессиональный костяк армии. Отлично вооруженный и оснащенный. Вы сами утверждали, что один наш боец равен по боевым возможностям двадцати наземным, — напомнил генералу Чжу Дэ.

— Хорошо, — холодно ответил генерал Абельсин, — я вижу, вы плохо стравляетесь. Вам не понятны все угрозы стоявшие перед нами. Опасаюсь, что транспортную проблему приодеться решать армии. А так же нам придется взять контроль, над военным производством, в свои руки.

— И когда вы реши это сделать? — поинтересовался Другой в Сером.

— Как только мы окончательно убедимся в вашей неспособности вести войну, — отчеканил Абельсин, — а теперь прошу меня извинить, мен обходимо находиться на командном пункте.

Генерал Абельсин поднялся и вышел.

Академик посмотрел на Чжу Дэ и спросил:

— Все обстоит именно так? Как сказал генерал?

— Практически. Но есть некоторые нюансы. Боевые машины мы разработали в нескольких вариантах и предусматривали модульную сборку. Эти машины находятся в нашем производстве, для них используется стандартное шасси. Производить мы можем их много. Но военные заявили, что эти машины им не нужны. Им нужны машины специальной разработки под какие-то их особые стандарты. Когда он нам предоставили нам эти стандарты оказалось, что разработать их трудно. Но мы разработали. Военные с ними согласились. Но наладить производство быстро мы не можем. Тоже и с перевозками. Генерал Абельсин сказал правду о поставках. Но он забыл, то, что военные считают опоздание от трех минут и дольше, за недоставку. Они получают все грузы, но если они задерживаются, то считают, что грузы не пришли. Как — будто боеприпасы или амуниция это взбитая клубника со сливками. Мы в первую очередь выполняем их заказы. Свои строительные поставки у нас идут значительно медленнее.

— Срывы есть и у нас, — согласилась Тамила, — и мы были бы рады, если задержки наших грузов были равны задержкам военных поставок.

Чжу Дэ отрицательно покачал головой.

— Понятно, — кивнул Академик.

— Генерал, — тихо сказал Другой в Сером, — считает, что мы должны все ориентировать на интересы армии.

— Да, — согласился Академик, — военные стремятся подмять под себя все наше общество. И экономику и управление.

— А вы знаете, — сказал Второй, — я думаю, что от освободительного похода нам не отвертеться. Слишком красиво расписывают по визорам, как нас ждут трусливые европейцы. Распространяются слухи, что наши войска там встретят толпы радостных восставших. Прямо как в России.

— И инициативные товарищи очень бояться упустить момент. Их волнует, что вторжение в Россию началось поздно, — отметил Другой в Сером.

— А Пашка соратник Седова требует наказания виновных. В первую очередь педагогов. И создания системы прямой интерактивной демократии, — ответил Второй.

— Церковь на поверхности уже распустили, — подсказала Тамила.

— Как это сообразуется со свободой совести?

— Просто. Все священны были сотрудниками секретной службы зачистки. Кого-то осудили на порку, кого-то на работы. Но церкви закрыли все. Личное служение и вера не возобраняются.

— Это не правильно, — высказал свое мнение Второй.

— Конечно, нет, — но голодным холодным россиянам нужны были жертвы, — сказал Академик, — вот и закрывают церкви, порют священников и педагогов.

— Пашка сможет провести это решение, — ответил Другой в Сером, — ему же удалось утвердить решение народа о поголовной порке педагогов. Хорошо, что мы отстояли личную ответственность. А то Пашка хотел сечь всех педагогов одинаково. Как мучителей и пособников режима преступного режима.

— Среди наших коренных жителей подземелья новое движение, — тихо заметил Чжу Дэ, — борьба с неполноценными.

— Неполноценными? — не понял Второй.

— Да, так прозвали жителей наземной России. Идея в том, что они жили в духовной слепоте и оттолкнули спасителя их душ.

— Кого? — непонимающе переспросил Другой в Сером.

— Спасителя Седова.

— Метафизика, — разочарованно покачал головой Второй.

— Метафизика, — охотно согласился Чжу Дэ, — но ведь работает. Многие верят, движение шириться.

— Еще говорят о связях Седова с нашим злейшим врагом, — вяло отметил Другой в Сером.

— Это с кем же? — повел бровями Академик.

— С Антарктидой. Это может быть правдой? Седов мог знать об Антарктиде? — прямо спросил Второй.

— Нет! Это исключено! — отрезал Академик.

— Но он видел Богородицкий договор. Его подписали и мы и Антарктида.

— Сам договор не являлся секретным, — прояснил вопрос Академик, — секретны протоколы к нему. В них расшифровываться определение «иных в подземелье». И определяются рамки взаимоотношений подземелья и Антарктиды. У нас эти протоколы уничтожены сразу. И об этом есть упоминание в архивах. Хотя копии протоколов могли быть у гарантов Богородицкого договора. В ООН, например. Может в США или в Евросоюзе. Но я сомневаюсь, что эти копии дожили до наших дней. И невероятно, чтобы их видел Седов. К тому же он не говорил, и не намекал, что знает об Антарктиде. Контакты Седова и Антарктиды это очередная сплетня. Нелепая и вредная в настоящее время.

Неожиданно Второй вскрикнул и поднял голову от визора:

— Только, что генералы выдвинули новое требование — несменяемость командования минимум по полгода. Мотивируют это трудностями освоения районов боевых действий. Генералы требуют, так же, права утверждать и выдавать офицерские патенты до капитана включительно. Выдавать эти патенты самостоятельно, без согласия Координационного совета.

— Вот определилась и военная фронда, — шумно выдохнул Академик.

— Да. Скоро они потребует контроля над производством вооружений и людскими ресурсами. И сошлются на тяжелую войну.

— Так и будет, если мы не столкнем их с Пашкой, — спокойно сказал Академик, — только он, соратник легендарного Седова сможет скоррелировать давление военных на общество. Иначе нас ждет военная диктатура. Контуры этой диктатуры уже вырисовываются. Пашка — сильный оппонент военным.

— Но это изменит всю структуру нашего управления! Изменит резко и непоправимо! — сказал Другой в Сером.

— Конечно, — устало согласился Академик, — но это неизбежно. Наша система управления уже устарела. Она была эффективна в условиях изоляции подземелья. В условиях абсолютной апатии населения и процветания гедоизма. Теперь система управления дает сбой. Общественное движение, возглавляемое Пашкой уничтожит ее. Это предсказуемо и закономерно. Дальше простой выбор: диктатура или демократия. А если демократия, то какая — представительская с классом профессиональных продажных политиков или прямая с постоянным голосованием населения и властью демагогов. Выбор невелик. Но он есть.

— Пока есть, — заметил Чжу Дэ.

— Демократия от диктатуры отличается способом смены власти, — деловито высказался Академик, — при демократии смена власти мирная, а при диктатуре кровавая. Наша задача все сделать мирно. И избежать гражданской войны.

— Вот только гражданской войны нам еще не хватало, — всплеснул руками Второй.

Глава 5

Антарктические киборги наступали широкой цепью. Вдалеке медленно барражировал тяжелый буер. Он осторожно двигался освещаемый заходящим солнцем. А на его черных башнях четко просматривались нежные паутинки антенн.

Это была знаменитая всесокрушающая атака Свободной армии Антарктиды.

— Им до нас еще минут двадцать ходу, — лениво оценил ситуацию Смирнов.

Ирина Вострикова кивнула, соглашаясь.

Со времен революции, когда нового директора их школы нашли в кладовой и повесили благодарные родители, Ирина Вострикова перестала быть педагогом. Она еще легко отделалась — получить двести плетей после стольких лет учительства было верхом милосердия со стороны революционного суда. Впрочем, говорили, что слово за нее замолвил сам Пашка — соратник Седова. Хотя, если подумать, зачем Пашке было вступаться за рядового российского педагога?

Но, как бы, то, ни было, выпоров, Ирину отпустили на все четыре стороны.

Система нейро-электрического стимулирования учеников отменена после Революции. А иначе учить Ирина не умела. А так как она была признана неспособной к индивидуальному развитию и больше ничего не умела, то пришлось Востриковой податься в армию. В ней кормили и давали обмундирование. Сама же Ирина считала, что только поменяла один парник на другой. Эта, свободная жизнь, проповедуемая революцией ее страшила.

На этом дальнем посту она оказалась в компании с бывшим рабочим — Смирновым, осужденным еще до революции за диверсию против школы и казанским солдатом. Здесь на дальнем рубеже республики они должны были отбивать атаки Антарктической армии.

Казанец — мужчина средних лет в неизменном белом камуфляже и высокой папахе с зеленым крестом деловито откинул заглушки прицела энергопушки и стал протирать их ватой.

— Вот давеча, — тихо сказал он, — старики говорили, что все прицелы протирались только беличьими хвостиками. Красота. Тогда пушки осечки и промаха не давали.

— Ага, — откликнулся Смирнов, тащивший из каземата запасную батарею, — тогда и стреляли куда лучше, чем сейчас.

— Лучше, лучше, — казанец осторожно массировал окуляр прицела, — а ты дочка не стой колом, — обратился он к Ирине, — а иди да чаю завари.

Ирина Вострикова хмыкнула и пошла, кипятить чай.

Тем временем киборги перестроились и образовали три шеренги.

— Это они минные поля проходить будут, — сам себе сказал казанец.

Смирнов ничего не ответил занятый прилаживанием батареи к патроннику. Он вообще мало общался со своими товарищами и считал, что его незаконно обошли. В последние дни Российской Федерации старого образца всех заключенных принудительно перевели в армию.

Революция освободила всех этих несчастных, они получили право выбора. Но Смирнова это как-то не коснулось. Сняли с его ноги браслет с взрывчаткой это верно, но из армии не уволили. От такой неблагодарности Смирнов почасту обижался.

Тем временем атака развивалась. Киборги стали падать, перебегать и даже постреливать в направлении бункера.

— Ага, — казанский солдат передвинул папаху на затылок, — идут соколики.

Появилась Ирина Вострикова с кружками и дымящимся чайником:

— Куда ставить кружки-то?

— А куда хошь, — отмахнулся от Иринки как от древней назойливой мухи Смирнов.

Неожиданно буер выстрелил. Комок огня вырвался из ствола одной из пушек буера и полетел в направлении бункера.

Столб жидкой грязи и сине-серого льда вырос метрах в ста перед амбразурой, но быстро осел.

— Пристрелочный, — снова пояснил для самого себя казанец рассматривая воронку от пристрелочного выстрела буера.

Противник приближался. Переливающиеся комбинезоны киборгов становились все заметнее и заметнее на фоне синего горизонта.

— Сейчас мы вас поджарим, — казанец, наконец, бросил протирать прицел и выставил на компьютерной панели силу заряда энергопушки.

Смирнов нехотя запустил протокол ловушек и маскировки — около бункера стали стрелять сигнальные ракеты и макеты энергооружия. Из специальных укрытий повалил дым.

— Огонь! — крикнул казанец.

Каземат осветился вспышкой выстрела. Рявкнула сирена выстрела. Заработали моторчики подачи масла к кожуху охлаждения пушки.

— Выстрел произведен, — томно пропел голос боевого компьютера.

Ирина поставила, наконец, кружки на столик и села в углу на откидной стульчик нежно розового цвета.

Смирнов припал к амбразуре наблюдая результаты выстрела.

Антарктиды залегли и открыли вялый ответный огонь. Стреляли они снизу верх и большинство зарядов падало недолетами. А другие заряды просто улетали в белый — белый свет.

Буер развернулся бортом к амбразуре и дал залп.

— Пять! — закричал Смирнов, — пять зарядов прямо в нас.

Все в бункере замерли. Земля дрогнула за бункером. Раздалось шипение и глухие всплески.

— Огонь! — закричал казанец и снова выстрелил.

Вспышка озарила бункер.

— Выстрел произведен, — снова пропел голос бункерного компьютера.

— А вы что ждете! — повернул к Смирнову и Ирине ожесточенное лицо казанский солдат, — они уже в дальности ручных винтовок! Бейте, их! Бейте!

Смирнов нехотя откинул бронезаслонку, придирчиво осмотрел амбразуру и взял свою винтовку. Потом он так же аккуратно изготовился и выстрелил в перебегающего киборга.

Ирина Вострикова приспособилась у другой амбразуры, она медленно перевела винтовку на боевой режим и решительно полоснула очередью по наступающим.

Один из киборгов, остановился, его комбинезон вспыхнул и киборг свалился.

— Есть! — радостно закричал казанец, — есть! Вмазали. Вот так дави сучье!

Он прицелился и выстрелил еще раз.

— Выстрел произведен, — отрепетировал выстрел, голос боевого компьютера.

Бойцы Свободной армии Антарктиды на этот раз залегли. Они даже перестали вести огонь по бункеру.

Но буер резко набрал скорость и дал залп.

— Пять! — снова заорал Смирнов.

В этот раз попадание пришлось в южную стенку бункера. Два заряда с шипением взорвались. Свет в бункере мигнул.

— А черти, — казанец передернул прицел и выставил максимальную мощность.

В это время буер выстрелил еще раз. Но залп пришелся мимо.

Ирина полоснула по киборгам еще двумя очередями, а казанец выстрелил из пушки.

В небольшом помещении бункера шипели электромоторы подачи масла и воды, свистела вентиляция, и трещали энергобатареи оружия. Вся эта какофония задавила окружающие звуки.

Цепь залегших Антарктидов вся скрылась за разрывами. Сквозь них стали пробиваться языки пламени, чад и гарь.

— Получили! Получили! — неистово кричал казанец переводя прицел пушки на близкий огонь.

Его папаха упала, а по лицу и шее катился крупный пот.

Смирнов прицелился и выстрелил несколько раз одиночными.

— Пт — фу, — промазал, — оскалился он, — они в мертвой зоне, наверное.

— Ни хрена! — заорал казанец в пылу боя. Он выхватил ручной бластер, откинул ближайшую заслонку амбразуры и полоснул очередью по врагу. Веселая дорожка разрывов пришлась точно по цепи залегших киборгов.

— О! Бей, Так и бей это говно! — клокочущее вскрикнул казанец и снова метнулся к пушке.

Смирнов быстро заменил батарею винтовки и прочесал выстрелами все пространство перед цепью киборгов. Ирина несколькими короткими очередями прервала все попытки противники подняться.

— Что за черт! — простонал казанский солдат, — все эти скоты и, правда, переползли в мертвую зону!

Тяжелый буер маневрировал все быстрее и быстрее, видимо командиры противника опасались активности оборонцев. Буер дал еще несколько залпов, но все они легли недолетами или попали в ловушки.

А Смирнов и Ирина умело обстреливали Антарктидов не давая им подняться.

Правда ловушек оставалось все меньше и меньше — некоторые уничтожил буер, другие сами вышли из строя. Это дало возможность буеру сосредоточить весь огонь по бункеру. Все чаще и чаще разрывы накрывали бункер, несколько раз гасло электричество, вышел из строя боевой компьютер. Казанец как бешенный бык гонялся по помещению переключая электросети, врубая дополнительное питание, устанавливая новые блоки в компьютер.

Антарктический буер дал зал и на этот раз точно накрыл бункер — два разряда попали в переднюю стенку бункера, а три на крышу. С треском погас свет, выключились приборы наведения, отключилась вентиляция. Только Смирнов и Ирина, увлеченные боем расстреливали окапывающихся киборгов.

— Хватит! — неожиданно закричал казанец, — они нас сейчас расстреляют!

— Да ты, что! — оглянулся на него раскрасневшийся отбоя Смирнов, — мы их скоро перебьем всех!

— Хватит! — казанец стал оттаскивать Ирину от амбразуры, — надо сделать вид, что мы уничтожены, и они уйдут!

— Да на хрен это надо!? — закричал на него Смирнов.

— Иначе этот буер нас расстреляет! — казанец попытался выхватить винтовку из рук Смирнова.

— Так и пусть стреляет! — выкрикнула Ирина.

Новый залп буера пришелся по бункеру — маскировка уже не работала, так же как и ловушки. Да и Антарктиды хорошо пристрелялись.

— Но он уничтожит весь бункер! — казанец упал на колени и подпол к Ирине, — не надо! Если бункер погибнет, то погибнем и мы! Этот бункер наш вечный дом! Смилуйся над ним!

— Да с чего ты это взял, — Смирнов дал длинную очередь по цепи киборгов, — свалим и пробьемся к своим.

— Нет! — заорал казанец, — бункер для меня как живой! Я не могу!

Он переполз к Смирнову и стал хватать его за ноги.

— Да отвяжись ты! — Смирнов лягнул казанца, — давай воевать лучше!

— Нет! — убивался на полу казанский вояка, — я боюсь открытого пространства! Я просидел в этом бункере семь лет! Я знаю его каждый уголок! Если он будет разбит, то и я долго не протяну!

— Чего это он? — обратилась Ирина к Смирнову.

— Походу он сбрендил, — заключил бывший рабочий и посмотрел в панораму прицела.

— Так что нам делать-то? — снова спросила Ирина.

— А черт его знает, — Смирнов щелчком вставил в винтовку новую батарею.

— Не надо, хватит воевать! — казанец валялся на полу и бился головой в пол, — хватит! Вы покрыли себя славой, спасите для меня бункер! Он должен жить!

Видя, что бункер больше не стреляет буер, замедлил ход и дал еще зал. Бункер вздрогнул, но качественный бетон нигде даже не осыпался. Правда, залп буера вызвал новый приступ истерии казанца:

— Хватит! Хвати! Хватит! — он стал бросаться на стены и пытаться поддержать их. Поддержать от падения.

— Да, — присвистнул Смирнов, — послал боженька помощника, — как в драку так припадок.

— Может ему укол сделать, — предложила Ирина.

— А можно и водки дать, — огрызнулся Смирнов.

Казанец разодрал на себе камуфляж и тихо ныл в углу.

Но Антарктиды прекратили атаку — они были слишком измотаны боем. Их буер одиночным огнем обстреливал бункер, а киборги стали вскакивать и отступать. Нескольких киборгов товарищи вытаскивали с поля боя волоком.

— Раз, два, три, а вот еще два, там один, — считал Смирнов, — плюс вот еще одного тащат. Всего двенадцать.

— Неплохо, — отозвалась Ирина, берясь за кружку с чаем, — только чай остыл.

— Ага, — автоматически отозвался Смирнов, не слушая ее, — всего двенадцать из них пятеро точно наповал, да и остальные долго не протянут.

Смирнов с грохотом захлопнул заслонки амбразур, откатил энергопушку. Электричество стало поступать исправно, включился боевой компьютер.

— Чего он пишет, — поинтересовался у Ирины Смирнов.

— А бред какой-то, — отозвалась Вострикова, — операционку надо переустанавливать. Старая слетела, наверное.

— Понятно, — Смирнов устало присел на откидное сиденье и посмотрел на лежавшего ничком казанца, — а с этим что?

— Очухается, — жестко заявила Ирина, — не первый раз.

— А может его врачам показать? — поинтересовался Смирнов, — страдает. Человек все-таки.

— Да нет, — длительная педагогическая практика негативно сказалась на человеческих качествах Ирины, — таблеточек попьет и будет в норме.

— Тогда ладно, — махнул рукой на казанца Смирнов, — пусть валяется как падаль. Главное чтобы не простыл на холодном полу.

— Авось не простынет, — Ирина усмехнулась и пошла в подсобку за резервным портативником.

«А пора бы и привыкнуть», — сказал сам себе Смирнов.

Этот аванпост они удерживали втроем уже несколько месяцев. И в сознании уже стирался первый удар Антарктидов по ним. Тогда они перепугались, неистово бились с киборгами четверо суток, беспрерывно отбивая атаки. А потом все стало обыденным и привычным.

Киборги атаковали раз — два в неделю. И потеряв несколько своих откатывались.

Иногда бой затягивался, и бункер получал повреждения, это вызывало истерику казанца. Тот катался по полу, звал бункер по имени, хватал своих товарищей за ноги, просил прекратить бой.

Это сначала пугало Смирнова и Ирину, а потом тоже стало будничным.

Пришла Ирина с портативником.

— Знаешь, — она подключила его к сети, — реактор говногаза как-то странно сегодня работает. Может где утечка?

— Может и утечка, — флегматично согласился с ней Смирнов, — только мастер-то лежит. Он попинал ногой казанца, — как отойдет, то зови его к реактору.

— Пусть лежит, — это шок, — в тысячный раз сказала Ирина.

— Ладно, — Смирнов затекшими руками поставил винтовку в держатель на стене.

Бункер был автономным. Ну, практически автономным — он получал энергию от ветряков и реактора работающего на человеческих экскрементах. В армии такой реактор звали просто — говногаз. Так просто решалась проблема утилизации отходов.

Единственно, что доставляли в бункеры так это синтетическую пища и людей.

Пища расходовалась по боевым нормам Люди чаще сходили с ума или стрелялись, чем гибли от огня Антарктидов. Все на аванпостах знали это.

Ирина копалась с компьютером, подстраивая программы.

Смирнов потер свои руки, только сейчас он почувствовал неприятную усталость, испитую ломоту в суставах, резь в глазах.

Казанец пошевелился.

— Вколоть ему что-ли? — спросил Смирнов.

Ирина не ответила. Она снова выключилась из реального мира. В очередной раз ей вспомнились подробности гибели ее отца легендарного генерала Вострикова. Шли уже последние дни Российской Федерации, когда генерал Востриков отбивая атаки Антарктидов погиб. Произошло это до смешного глупо — его адъютант в панике бежал и утащил с собой блок контроля браслетов. Как только генерал Востриков оказался за пределом контроля, то генеральский браслет взорвался. Хоронить было нечего. А адъютант, поддонок и пидор, представился в плену генералом Востриковым. И жрал генеральский паек, пока его не разоблачили.

Ирина закончила установку программ. Она отключила портативник и вывела боевой компьютер на оптимальный режим.

Еще при Президенте генералу Вострикову как погибшему на посту полагался бы памятник в одном из небольших городов России. Но в эпоху революции об этом совершенно забыли. Это Ирину бесило.

— Надо внешние ловушки починить, — зло сказала она Смирнову.

— Хорошо. Только отдохну, — Смирнов сгорбился на своем откидном стуле.

— Скоро стемнеет, — Вострикова щелкнула переключателем, — а у нас тридцать семь поврежденных процентов ловушек и сбито два макета пушек.

— За час уложусь, — прикинул в голове объем работы Смирнов.

— Твое дело, — Ирине надоел этот разговор с ограниченным слесарем.

«Эх, как до революции, было, — затаила дыхание Ирина Вострикова, — тогда все эти работники нас боялись. А теперь, анархию развели. Анархию. Свободу…».

Глава 6

Мельцер Фрис одернул черный мундир и решительно выступил на середину зала:

— Я выезжал на фронт. И только что вернулся с передовой. Мои впечатления отвратительные. Войска не управляются. Навербованные наемники ненадежны, а ветеранов практически нет. Командный состав слаб и не может вести бой. Я был свидетелем поражения под Гвадалахарой. Наши войска потерпели бездарное поражение. Они бежали, бросив всю боевую технику. Это поражение отдало подземелью всю Францию и Испанию. На обратном пути я видел, как мы атаковали одинокий пограничный пост. Даже не знаю, сколько человек его защищает — десять, пять или два. Но наши войска не смогли захватить его. И не могут захватить уже четыре месяца. Я говорил с нашими офицерами, они ссылаются на множество причин. Но они просто не хотят и не могут воевать! И не умеют воевать! Я считаю, что основная проблема — слабость наших войск, их биологического компонента.

— Можно сделать нормальные войска, — намекнул младший ассистент Барлев.

— Можно, только старейшины племен не дадут нам больше мужчин. И чем мы будем сражаться, когда перебьет последних, — коротко ответил Контролер Бержерон.

— Есть проект боевых роботов, — вальяжно заметил младший ассистент Барлев.

— Этот проект исключительно дорог. Как не крути ничего надежнее и дешевле человека еще не придумано, — отмахнулся Конструктор Ти Мао.

Мельцер Фрис громко щелкнул пальцами:

— Нам необходимы энергичные действия. По моим наблюдениям противник полностью превосходит нас в боевом оснащении. У него отличное ручное вооружение. Их ставка на огнестрельное оружие полностью оправдалась. Боевые машины, произведенные в подземелье не столь многочисленны как наши. Но они более эффективны. Они превзошли нас в технологиях. Их индивидуальные комбинезоны обеспечивают лучшую связь и лучшую защиту. Поэтому потери армии подземелья, намного ниже, а солдаты атакуют энергично и дерзко! Их бойцы верят собственным командирам, а командиры доверяют войскам. Это факт установленный практикой!

— Слова, слова, — глухо пробурчал Конструктор, рассматривая какие-то документы.

— Мы ничего не можем противопоставить электромагнитным пушкам противника. Эти пушки отличное оружие. Даже наши линейные буера не могут выдержать удары снарядов электромагнитных пушек, — продолжал говорить Генеральный контролер, — броня наших буеров рассыпается в труху при попадании снарядов электромагнитных пушек. Фактически наши линейные и крейсерские силы не могут противостоять врагу. Отсюда череда тяжелых поражений и наши постоянные отступления!

— Вы сгущаете краски Генеральный контролер, — глухо сказал Бержерон.

— Нисколько. В сражении при Матапане девять машин противника разгромили наши вторую и девятую флотилии буеров. Мы потеряли двадцать семь буеров. Большая часть экипажей погибла. Ни один из наших буеров восстановлению не подлежит. Противник не потерял ни одной боевой машины!

— Вы рассказываете сказки. Такое невозможно. У нас есть отличные энергетические орудия. Все расчеты и испытания это подтверждают, — выкрикнул Ти Мао, — а вы уверяете нс, что мы беззащитны перед оппортунистами! Этого не может быть! Теория свидетельствует, о том, что наше оружие лучше!

— Нет, я говорю правду. Эти энергопушки хлам, — громко ответил Мельцер Фрис, — они капризны и громоздки, а их заряды не могут причинить врагу серьезного ущерба. Иное дело электромагнитные пушки используемые противником. По оценкам наших офицеров электромагнитные пушки выпускают снаряды со скоростью семь — девять километров в секунду. Эти орудия просты — они состоят из генератора электромагнитного поля двух балочных направляющих. Снаряды этих пушек имеет квадратное сечение, и крушат броню наших кораблей. В лучшем случае снаряды пробивают наши корабли насквозь. В худущем они взрываются внутри корабля. Осколки снарядов превращают все в сечку. Машины, вооружение, боеприпасы, экипажи все в кашу![9]

— Но наши буера никогда не строились для таких целей. Мы не создавали машины для борьбы с электромагнитными пушками, — меланхолично пояснил Бержерон.

— В том то и дело! Но надо разрабатывать новое оружие, а не уверять себя в превосходстве нашей науки! А друг друга в собственно непогрешимости!

— Ваши выводы слишком категоричны! — зло выкрикнул Конструктор Ти Мао, — нет оснований говорить о нашем отставании в технологиях! В некоторых компонентах военной техники мы можем отставать. Но в целом мы стоим выше этих предателей и оппортунистов! Разве опортунисты смогли клонировать палеоживотных? Или создать ледолеты?

— Соглашусь с Вами Конструктор, — подобострастно закивал Бержерон, — оппортунисты не могут сделать ничего хорошего. Их видимое превосходство временное. И мнимое. Вы Генеральный контролер неправильно понимаете ситуацию.

— И его видит только уважаемый Генеральный контролер, — вкрадчиво подсказал младший ассистент Барлев.

— Ваши суеверные уверения не изменят обстановку на фронте, — отчеканил Мельцер Фрис, — сейчас надо принимать меры, а не успокаивать себя! Фронту нужны боевые машины, а не красивые слова!

— Генеральный контролер, — резко повысил голос Конструктор Ти Мао, — вам не нужно определять, что нам надо делать. Научное сообщество само может принимать адекватные решения! Вы забываете, что наша сила в объективности и единстве мышления.

— Пока вы принимаете решения, идет время. И мы стремительно проигрываем войну. Наша армия находиться в тяжелейшем положении. Вся техника, которую мы модернизировали, уже выработала ресурсы. Новые машины идут на охрану побережья. К тому же озеленение вызвало новые трудности: необходимость строительства кораблей и войну на море, — высказался Мельцер Фрис.

— А так же войну в воздухе. Которая была не возможна при низких температурах, — добавил Барлев.

Наши производственные мощности не справляются. И не могут справиться, во всяком случае, быстро, — ответил покрасневший Бержерон.

— Это слова уважаемый коллега! — Мельцер Фрис сжал кулаки, — вы говорите одно. Говорите, то, что придумали здесь. В узком кругу! Но я говорю то, что я видел на фронте! Там нужна новейшая боевая техника и люди! А не ваши умные и красивые слова! Словами нельзя выиграть войну!

— Наверное, — вкрадчиво заговорил Бержерон, — нет смысла постоянно упирать на ваше присутствие на фронте. Мы знаем, что вы регулярно выезжаете на фронт. И ценим это. Правда, целесообразность ваших поездок, Генеральный контролер, весьма условна. Об этом наш совет уже указывал вам. Вы действуете субъективно. А мы объективно. Мы собираем информацию и анализируем ее в спокойных условиях. Используя наши передовые технологии. В этом и есть научный подход. А ваши действия Генеральный контролер сильно отдают метафизикой. И ересью субъективизма.

— Я единственный из вас, — отмел доводы Бержерона Мельцер Фрис, — кто бывал на передовой, и знает настояния армии! Только я, из присутствующих здесь, был под бомбардировкой, видел атаки, раненых и убитых. А вы не видев войны, беретесь учить тому, чего никогда не видели!

— Хорошо, хорошо, — хмыкнул младший ассистент Барлев, — но к чему постоянная критика наших действий? Возникает ощущение, что критикуя нас, вы пытаетесь выгородить себя. Обелить за тот срыв катастрофический переговоров, результатом чего стала это война.

— Я бывал на фронте и до провала переговоров! Я считал и считаю это моим долгом! И не могу понять, как вы можете руководить войной, сидя в Мирном и в Амундсене! И я говорю вам то, что вижу! А не сообщаю препарированные данные фронтовых сводок.

— Вы неправильно стали понимать обстановку. Восхваляете иностранное оружие. Это ставит под сомнение вашу научную квалификацию, — по-кошачьи вкрадчиво произнес Контролер Бержерон.

— А вашу квалификацию ставит под сомнение наши поражения на всех фронтах!

— Мы, — тихо отметил Бержерон, — ориентируемся на указания Конструктора. Поэтому наша точка зрения не может быть ошибочной.

— Конечно, — картинно поклонился Мельцер Фрис, — ошибочны лишь мои наблюдения. А так же ошибочны поражения во Франции и Вьетнаме! Ошибочно и мнение полевых командиров! Почему бы вам не рассказать о своей правоте там! Под огнем, а не здесь!

— Вы преувеличиваете результаты своих поездок по фронту, — ответил Контролер Бержерон, — а они носят только ознакомительный характер. И не более того. Вы можете нам рекомендовать, но вы пытаетесь отдавать приказы. Это говорит о неправильном понимании вами своих полномочий.

— Вы знаете, Генеральный контролер, — зло выкрикнул Ти Мао, — я запрещаю выезжать вам на фронт! Займитесь своим делом. Не распространяйте слухов! Ваша миссия провалена! И провалена полностью! Неизвестно сколько времени нам потребуется для ликвидации последствий вашего позорного поражения!

— Действительно, — мягко сказал Бержерон, — Генеральный контролер вам не стоит рисковать. Нет никакого смысла в ваших поездках на фронт. К чему весь этот пафосный героизм? Полеты от фронта к фронту? Постоянная критика наших действий? Может вам немного отдохнуть?

— На вашем месте я бы сосредоточился на исследованиях в вашей Лаборатории, — резко произнес Ти Мао — геополитика ваше призвание и оно получается у вас куда интереснее, чем война.

— Это хороший выход, — горько улыбнулся Мельцер Фрис, — но вы сами забрали у меня полномочия контактов с племенами Африки и Америки.

— Это было необходимо для диверсификации управления войной, — ответил Бержерон, — потери на войне неизбежны. И представьте, что все сосредоточенно в одних руках. Результатом станет потеря контроля над обстановкой.

— Я это понимаю, но ваши действия по вербовке наемников малоэффективны. Есть простые цифры…

— Генеральный контролер вопрос решен! Фрис, мы вас не задерживаем, — громко сказал Ти Мао.

Конструктор быстро поднялся и поклонился:

— Мы пригласим вас, как только вы понадобитесь!

Мельцер Фрис поклонился. Резко повернулся на каблуках и покинул помещение Первой Лаборатории.

Клубок проблем рос час от часа. Медленно, но невосполнимо руководители подземелья теряли авторитет и влияние. Армия Обороны подчинялась только своим генералам-победителям. Генералы жаждали новых победоносных кампаний. Для чего постоянно требовали людей и оружия.

Социальные службы стонали от оттока грамотных кадров и вспышек доселе неизвестных болезней. Нехватка материалов срывала все мыслимые сроки восстановления России.

Закономерно настало время, когда правителями подземелья было выражено недоверие.

Вотум недоверия предстал в лице бывшего библиотекаря Пашки. Было известно, что свой колоссальный политический капитал он сделал на знакомстве с Седовым. В разговорах граждане шептались, что Пашка был любимым учеником и соратником Седова. Поговаривали и то, что Пашка внебрачный сын Седова. А как было на самом деле, не знал никто.

— Вам надой уйти! — прямо завил Координационному совету Пашка.

— Кто этого требует, — спросил Второй.

— Мы!

— А вы это кто?

— Народ надземной и подземной России! Я представитель нового народа! — задиристо сказал Пашка.

— И что новый народ желает сообщить нам? — спокойно поинтересовался Академик.

— Народ желает того, что бы вы оставили управление, — выкрикнул Пашка, — Бездушная и безумная система клептократии[10] уничтожена! Но почему вы не поддержали отчаянный порыв патриота Седова! Ведь все равно пришлось вводить войска на поверхность! Это страх, страх перед живой мыслью, который парализовал наше руководство. Ваша ошибка заключается и в соблюдение пустых договоренностей с преступным правительством России.

— Это слова, — апатично ответил Другой в Сером, который еще не восстановился от поездки по стройкам надземной России.

— Это не слова, как вы изволите выразиться. Это призыв к действию, — огрызнулся Пашка.

— Конечно, это очень важно. Но если бы вы осознавали все проблемы, которые стоят перед нами. Вы не были так самоуверенны, — намекнул Академик.

— Проблемы стоят перед вами. И ваша устаревшая система решить их не в состоянии.

Пашка прошелся перед руководством подземелья:

— У вас нет легитимности. Вас никто и никогда не избирал и не поручал вам кем-либо управлять. Вы самозванцы. А Координационный совет мифический орган.

— Такова традиция, — развел руками Второй.

— Традиция неудачников и пораженцев. Сейчас все меняется. Вы совершенно не готовы управлять обществом, которое вам не подчиняется. Это уже не то апатичное общество трусов и бездельников. Теперь это общество воинов и строителей, несущих свет порабощенному человечеству, — громко провозгласил Пашка.

— Пафосно, очень пафосно, — промычал себе под нос Академик.

— Для вас все пафос, — заявил Пашка, — а нас разбудил подвиг Седова и его жертвенных друзей!

— Опять, та же болтовня, — глубоко вздохнул Другой в Сером, — тебе самому-то не надоело? А?

— Это вопрос человека, который всю жизнь просидел в комнатках. Под землей, в тепле и сытости! Это вопрос человека, не шедшего в бой рядом с Седовым!

— Хоть нас не агитируй, — устав слушать Пашку, сказал Второй.

— Вас не агитирую. Вы не общество.

— А кто же мы?

— Вы куча жалких охлократов?

— Вот как? — переспросил Академик, — и с каких это пор мы переместились в охлократов?

— С тех пор, — визгливо выкрикнул Пашка, — как вы стали тормозом в развитии нашей судьбы. Сейчас вы шлагбаум перед локомотивом нового общества.

— Даже так, — растроенно покивал Академик.

— Да так! И только так! — не обратил внимание на иронию Пашка, — Вы наш тормоз.

— И в чем эффект нашего торможения, — с интересом спросил Другой в Сером.

— В том, — громко сказал Пашка, — что вы все проспали. Проспали восстание Седова и е помогли ему. Проспали народное движение за освобождение России от тиранов. Но тогда вы лицемерно к нему примазались! Но примкнув к восставшему народу, вы не смогли восстановить наземную Россию! И вы ничего не сделали для ее восстановлений! Потом вы проспали войну! Вы ничего не знали о коварной и вероломной Антарктиде. Не знали, что это наш злейший враг, который намерен нас уничтожить. И как общество и как государство! Вы это преступно проморгали! Вы оказались совершенно не готовы к войне, не знаете ее масштабов! Поэтому вы не можете ни победить Антарктиду, ни реконструировать Россию!

— Серьезные обвинения, — согласился Академик, — но я надеюсь, что когда-нибудь вы поймете наши решения и верно оцените наши поступки.

— А я надеюсь, что никогда не пойму их! И никогда не приму их! — крикнул Пашка.

— Как знаете, — тихо сказал Академик, — а чего вам нужно?

— Всегражданское правление, которое осуществиться путем прямой демократии. У нас для этого есть все возможности.

— И как это будет выглядеть? — насмешливо спросил Другой в Сером.

— Очень просто: защищенный центр голосования по всем важнейшим вопросам. Голосование по индивидуальным кодам. Код получают все наши граждане с 14 лет.

— И как вы определите граждан? — хмуро поинтересовался Академик.

— Всеобщим голосованием, — заявил Пашка, — все важные вопросы будем решать только прямым голосованием народа.

— А священников, педагогов и неполноценных вы тоже туда включите?

— Попам место в церкви. Прислужники культа нам не нужны, — Пашка завелся не на шутку, — они нам не враги. Они враги наземных граждан. А педагоги и вовсе подонки и моральные уроды. Все поголовно. Для них необходим новый Нюрнберг! Для попов-подонков и педагогов- мучителей мало регулярной порки. Их надо наказать примерно! Жестоко!

— Не сомневаюсь, — тихо заметил Второй, — что вы так и сделаете.

— Сделаем, — твердо сказал Пашка, — как только получим такую возможность. Наказать тунеядцев и подонков. Наказать их железной рукой победившего нового народа!

— Но как, же ваша демократия? — спросил Академик.

— Демократия и поповское царство это разноположенные понятия. Ублюдки-педагоги туда тоже не вписываются! Так же туда, не подходят чиновники-воры и террористы из секретных служб зачистки!

— А как же неполноценные? — наивно поинтересовался Второй.

— Неполноценные, — прочеканил Пашка, — это жертвы! Жертвы преступного режима. Правительства России, которому вы помогали. И помогали бы сейчас! Помогали бы до сих пор!

— А почему вы знаете?

— Потому, что вы бросили моего искреннего друга и соратника Седова! Вы бросили его погибать среди полчищ российских головорезов! И только давление народа подвигло вас оказать помощь страдающему российскому народу!

— Это значит из-за Седова? — переспросил Академик.

— Да!

— Опять двадцать пять, — отрешенно закрыл лицо руками Другой в Сером.

— Так как же с неполноценными? — повторил вопрос Академик, — они будут гражданами? Или вы их в попы запишите?

Пашка не заметил иронии:

— Так как решит народ, так и будет. Глас народа — глас божий!

— Тезис всех демагогов, — невзначай отметил Втрой.

— Хорошо, а как же война? — спросил Академик.

— Войну может вести только истинно народное правительство. А не кучка засидевшихся охлократов. С началом прямой демократии наша борьба приобретет новый смысл! Мы победим всех! Наши враги будут быстро уничтожены!

— И позвольте спросить за счет чего? — усмехнулся Второй.

— За счет народного единства! И стремления к общей цели!

— И с нашими военными договоритесь? — ехидно спросил Другой в Сером.

— Военные часть народа, — высказался Пашка, — часть нашего нового народа.

— В котором не будет неполноценных, попов и педагогов, — скептически улыбнулся Академик.

— Это как народ решит, — заученно повторил Пашка, — а с генералами договоримся. Они подчиняться народной воле. Если волю эту выразит избранное правительство. Противиться этому правительству генералы не смогут.

— Дай то Бог, дай-то Бог, — скептически произнес Второй.

Академик легко наклонил голову:

— Чего ты требуешь от нас?

— Только одного, — Пашка внимательно посмотрел на Академика, — уйдите сами. Распустите Координационный совет. А перед этим объявите всеобщие выборы!

— У нас есть выбор, или время на обдумывание?

— Нет! — гортанно выкрикнул Пашка, — мы не можем ждать! Народ не может ждать! Вы довели общество до страшного кризиса! Потому, чем быстрее вы уйдете, тем лучше! Впрочем, мы гарантируем вам неприкосновенность.

— Мы это кто? — вновь поддел Пашку Второй.

— Это великий новый народ.

— Хорошо, — устало ответил за всех Академик, — мы конечно уйдем. Завтра, даже сегодня мы объявим по визорам о всеобщих выборах. А так же заявим о нашей отставке и роспуске Координационного совета. Вся власть перейдет к избранному прямым голосованием правительству. Вас это устроит?

— Да, — весело рассмеялся Пашка и вышел.

Руководители подземелья помолчали.

Другой в Сером тихо пробурчал:

— Зря мы его тогда не выпустили на поверхность. К его искреннему другу…

— Правильно, — ответил Академик, — правильно, что не выпустили. Он может сделать очень и очень много. И сделает. Будьте уверены.

Он помолчал, а потом рассмеялся:

— Но каков демагог?!

Глава 7

Смирнов, Ирина и казанец жили вместе уже долго. Война постепенно стала отходить на второй план, а затем и на третий.

Проявилось это сначала в том, что темой для обсуждения стали нормы рационов, а потом и последние события в мире. Так же легко и непринужденно они умудрились забыть и о войне и об опасности грозящей этому далекому аванпосту Революции.

Ко всему привыкаешь. Тем более к постоянной, ждущей опасности. Рано или поздно психика сдается. И человек, сам того не ведая и не желая, начинает мириться с реальной угрозой. Выдуманные угрозы изжить труднее — их источник сам человек, а не его раскатанное на несколько десятилетий время.

Ирине первой надоело сидеть в тесном и душном бункере.

— Я пойду, осмотрюсь, — заявила она как-то вечером.

— Это еще куда? — встрепенулся казанец, — а если засада? Если тебя киборги подкараулят?

— А больно им это надо, — огрызнулась Ирина.

— Тогда осторожнее, — сказал ей Смирнов.

— Ты меня не учи, — Ирина захлопнула отвороты сапог, — я Вострикова! Я дочь генерала!

— Вот, вот, — тихо произнес Смирнов, — поэтому и не спеши по папиным следам.

Ирина резко обернулась и метнула на него молнийки глаз.

— Лучшее вообще сидеть тут, — казанец стал осматривать местность в боевой перископ, — зачем шляться? Здесь куда безопасней.

Ирина не обратила на его слова никакого внимания и стала собираться — взяла винтовку и походную термос-фляжку.

— Если уже так приспичило, — Смирнов с видимой натугой поднялся с койки, — если надо то я провожу.

— Фи, — Ирина перевела комбинезон в боевой режим, — если так надо, то иди. Только ко мне на пять метров не приближайся.

— Ладно, — Смирнов прикинул на вес свою винтовку, — как скажете. Ваше дело благородное, а мы сами по себе.

Ирина открыла дверь бункера и вышла.

— Я что говорю-то, — казанец подскочил к Смирнову, — если вы того не вернетесь быстро или те атаку начнут то я двери закрою. Все по инструкции. По инструкции говорю.

— Делай, как знаешь, — Смирнов пересчитал батареи в подсумке, — хочешь закрывай, а хочешь открывай. Пока.

— Пока, — отрешенно ответил казанец.

Ирина Вострикова ушла уже сравнительно далеко. Смирнов нагнал ее метрах в ста от бункера. Сухой, выбитый ветром снежный песок мерзко скрипел под ногами.

— Как несмазанная телега, — пошутил Смирнов.

Ирина не ответила.

Они прошли несколько сот метров, бункер почти скрылся из вида. Молчали.

Потом Ирина повернула к бункеру окружной дорого. Они медленно прошли через место боев. Здесь было тихо, только так и бывает на полях бывших сражений, когда рассеется последний дым. Все видимое пространство покрывали десятки, сотни, тысячи воронок. Мелких и крупных. Их было больше всего метрах в ста от бункера, с трехсот метров их становилось все меньше и меньше, а дальше были видны только редки крупные воронки от выстрелов энергопушки.

— А здесь-то как будто трактор ездил, — про себя сказал Смирнов.

Ирина неожиданно кивнула.

Они прошли еще несколько метров — стали видные неглубокие ячейки, что отрывали себе во время атаки киборги.

Они подошли ближе. Несколько десятков ячеек обозначали четкую линию, за которую киборгам удавалось пройти не часто.

Смирнов разворошил одну из ячеек и свистнул — она была вырыта неумело, грубо, замершая земля вырвана отдельными комьями.

— Они что? Руками копали? — в пустоту задал вопрос Смирнов.

Ирина прошла дальше и вдруг поскользнулась и упала. Смирнов подскочил и помог подняться. Под ногами Ирины была видна какая-то лужа темно-темно коричневого цвета.

— Кровь?! — резко спросила Вострикова.

— Похоже на то, — присмотрелся к застывшей луже Смирнов.

Ирина отошла на шаг.

— Мне холодно, — сказала она.

— И хрен этот дверь с испуга возьмет и закроет, — поддержал ее Смирнов, — пойдем — те домой.

— Хорошо, — Ирина еще раз бросила взгляд на окостеневшую на морозе кровь и побрела к бункеру.

Казанец дверь не закрыл, но разговаривать с путешественниками не стал — он забился в свой угол и сидел в нем, изредка ворочаясь и произнося какие-то странные слова.

С тех пор прогулки Смирнова и Ирины стали регулярными. Сначала Ирина гордо шла впереди, а Смирнов как хозяйская собачонка семенил сзади. Потом они стали ходить практически вровень — Смирнов держался слева и несколько поодаль.

— Вы знаете, — сказала несколько дней спустя Ирина, — а кругом не так уж и плохо. Я бы даже сказала, что мне здесь нравиться.

— И чем же, — тихо отозвался Смирнов.

— Чем? — Ирина пожала плечами, — не знаю. Может простой красотой.

— какой красотой? — насмешливо переспросил Смирнов.

— Простой, — робко отозвалась Ирина, — здесь нет пластиковых, бетонных и стальных коробок. Труб пневмоавтобуса. Здесь все просто и понятно.

— А, — Смирнов шмыгнул носом как мальчишка, — вам виднее. Вы люди ученые.

— Не говорите так, — Ирина обернулась к Смирнову, — вы не правы.

— Не прав, не прав, — Смирнов поравнялся с Ириной, — я всегда был не прав.

— Это обстоятельства, — с прежней гордостью заявила Ирина, — это такая жизнь.

— Да бросьте вы это, — огрызнулся бывший сварщик, — ты начальник я дурак, я начальник ты дурак. Да и вас корежит только то, что вы связались с быдлом и сидите вместе с нами.

— Не совсем так, — Ирина зло поджала губы, — но если начистоту…

— А иначе не порошу, — перебил ее Смирнов.

— Если правду, то я достойна большего. У меня образование и опыт работы есть. И, извините, не сварщиком. И не заводе.

— Так это понятно, — Смирнов натянуто зевнул, — а у меня нету образования и опыта работы. Как нету и папы генерала.

Ирина ненавидяще посмотрела на Смирнова и ускорила шаг:

— Не мечите бисер перед свиньями, — бросила она, — так говорил один из древних мудрецов.

Смирнов искренне рассмеялся.

После такого они не разговаривали несколько дней. Пока не пришло время прогулки. Уже у самой двери Ирина поинтересовалась:

— За что вы меня ненавидите?

— Не вас, — помедлил Смирнов, — ненавижу, наверное, жизнь.

— Не таите ожесточение в сердце, — кротко отметила Ирина, вспоминая курсы психотренинга для педагогов, — война пройдет, и вы вернетесь домой. Будет новая жизнь, все будет хорошо. Зачем думать зло?

— Война закончиться? — Смирнов умело подкинул на руках винтовку, — наверное, и закончиться. Но не я ее начал и она мне не нужна. А вам?

— Мне, — растерялась Ирина Вострикова, дочь известного генерала, — мне? Я исполняю свой долг. Так правильно. Так нас учили.

— И я исполняю долг, без лицеев, без наград. Исполняю. Я свой долг исполняю с рождения и мой долг быть пушечным мясом. А если сильно повезет, то по старости в консервы для иностранцев закатают, — Смирнов угрюмо осмотрел горизонт, — впрочем, здесь вряд ли. А вот если война закончиться, то не буду терять надежды на посмертное бытие и пищеварение.

— Но сейчас все изменилось, — сказала Ирина, — сейчас Революция. Все новое. Все заново. Открыты те пути, которые были невозможны еще год назад.

— Вы и ученикам такую же муть говорили? — зло спросил Смирнов.

— Нет, — тихо объяснила Ирина, — такую не говорила.

— Так вот, — Смирнов потер лоб, — все течет и ничего не меняется. Это другой древний мудрец говорил. Сейчас что-то сменилось. Правительство России сгинуло в Антарктиде. И хрен с ним. С правительством и с Президентом. И без них проживем. Теперь пришли умники, которые пятьсот лет под землей просидели. И никто об этом не знал. А теперь раз и нате — Координационный совет трех главарей. Они даже е под именами, а под какими-то никами были. Появились, порулили. Войну с Антарктидой продолжили и назвали ее Священной. Хорошо. Паек увеличили, браслеты со всех сняли. Перевели на контракт. Теперь можно и домой махнуть. А потом раз и нет Координационного совета. Утром проснулся — прямая демократия. Вроде у нас кривая демократия уже была. Теперь вместо всех умников один говорун — Пашка. Он и говорит и делает. А что делать ему народ говорит. Ты говоришь?

— Я нет, — смутилась Ирина, — но скоро нам привезут личные карточки граждан, и мы сможем голосовать.

— Конечно, привезут, — ответил Смирнов, — и голосовать сможем. Только посадил меня сюда Президент России. Которого сначала национальным лидером считали, а потом тираном объявили. Держал меня здесь какой-то Академик. А теперь я Пашке советы по компьютеру давать буду. Хорошо.

— Хорошо, — жалко улыбнулась Ирина.

— Хорошо, ой как хорошо, — покривлялся Смирнов, — да только мне один хрен. Стой и стреляй. Без дома, без семьи, без человеческой работы. Все за кого-то и ради чего-то делать надо.

Ирина вздохнула, этот рабочий привлекал ее простотой и каким-то мужским шармом. Наверное, таким же запахом и обаянием обладал тот военком, к которому ее сватали. И если бы у военкома были все конечности… Или хотя бы руки, то за свои добродетели Ирина не ручалась. В Смирнове ее останавливала только прямолинейность и приземленность суждений. И какой-то исконный здравый смысл, которым Ирина никогда не обладала.

— Вы пессимист Смирнов, — упрямо заявила Ирина и улыбнулась.

— Не я, — Смирнов взглянул на нее, — не я, жизнь моя такая пессимистичная.

— Как знаете.

Остаток пути они прошли молча.

С тех пор как прогулки Ирины и Смирнова стали постоянными казанец не находил себе места. Сначала он придумывал предлоги, чтобы оставить Смирнова с Востриковой в бункере. Потом смирился.

Часть шестая. Темные века

Глава 1

Лидер Нового Народа Пашка пришел к Академику сам. Еще полгода назад Пашка не поверил бы, что сила вещей заставит его посетить одинокий деревянный дом на берегу теплого подземного моря. Здесь в уединении жил Академик. После начала Эпохи всеобщих выборов он отказался занимать должности и удалился «обдумывать жизнь». Впрочем, Почетным Лидером народа Академика все-таки назначили. Это было правильно, нельзя было подорвать авторитет власти. Академик маркировал своими почетными обязанностями, даже отказался получить Орден Победы номер один. Но это было уже не важно. Легендарная история подземелья продолжалась, и это было главное.

Пашка затормозил электромобиль за триста метров до дома Академика. Песчаная дорожка деловито вела, через редкий сосновый лес, к небольшому домику. Почему-то Пашка, пожалел, что не может остаться и скромно жить в такой глуши.

Академик был занят обычным делом отставников — ловил рыбу. И не безуспешно: несколько крупных рыбин сушились на тросиках у дома.

Академик не подал виду, что удивился, увидев Пашку. Он вальяжно кивнул Лидеру Народа, смотал удочки и пошел к веранде. Академик аккуратно поставил удочки и жестом пригласил Пашку к плетеному столу:

— Жена, гостит у сестры. Так, что у меня только заказное. Домашнего нет. Не обессудь.

Академик степенно разлил чай по термочашкам, открыл упаковку печенья. Деловито предложил:

— Спиртное?

— Нет, нет, — отмахнулся Пашка, — сейчас нельзя. Не время.

— Если нельзя, то и я не буду, — отхлебнул чай Академик, — Я слежу за вашими успехами, по визору, конечно.

— Мы не имеем цензуры.

— Для меня достаточно, что у вас четырнадцать независимых визорных компаний. Думаю для конкурентного поля достаточно. А ваш визит мне нужен, — глубоко вздохнул Академик, — я здесь в глуши. Собеседники простые: книги, визор и жена. А вот нерв политики можно почувствовать только вживую. В живой беседе со знающими людьми с Олимпа. Кстати, как вам мои друзья?

— Хорошо, — серьезно ответил Пашка, — один управляет южной губернией, а второй неплохо чувствует себя во главе министерства ресурсов. Достойные люди. Деловые.

— Понятно, — мило улыбнулся Академик, — это хорошо, что они с вами сработались. Ваш радикализм меня иногда пугал. Но сейчас я вижу, не мальчика, но мужа. У вас значительные успехи на фронтах.

— После того, как мы договорились с генералами, — охотно пояснил Пашка, — на условиях взаимного невмешательства, ситуация стала лучше. Военные одерживают новые победы. Они практически перебили всех бандитов в Евразии.

— Взаимное невмешательство, — задумчиво повторил Академик, — это признание патовой ситуации. Но это не самый плохой выход. Вам удалось подтянуть уровень населения. И образовательный и жизненный. Это хорошо. Хорошо и то, что ваши лозунги о наказании попов и педагогов так и остались лозунгами. В основной массе, конечно.

Пашка встрепенулся, но жест Академика остановил его:

— Это хорошо, хорошо. Это лучше, лучше, чем выполнить тайные желания недовольных неудачников. И попы и педагоги нечем не виноваты. Они тоже игральные кости судьбы. Ваша милость к ним правильна. А вот реконструкция России дает сбои.

Пашка взял печенье. Повертел в руке. Положил обратно.

— Дело в том, — медленно произнес Пашка, — что-то неладное твориться с теплоносителем. Так говорят инженеры. И у нас нет оснований им не верить. Падает производство энергии. Падает и наше материальное производство. На оружие еще хватает. А вот реконструкцию России мы откладываем и откладываем. Чжу Дэ и Тамила меня ненавидят, но переориентировать наше производство на гражданскую продукцию я не могу. Это вопрос внутренней политики.

Пашка уловил насмешливый взгляд Академика и пояснил:

— Мы держим гражданский мир.

— Войной?

— Войной.

— А резиденцию правительства, когда думаете переносить на поверхность? — поинтересовался Академик, — это удобнее для управления.

— Боюсь, что народ еще не готов к этому. Конечно, температура на поверхности сейчас вольготная. Но для подземелья правительство наверху это тирания, а у наземных жителей воспоминания о нем еще хуже. Поэтому посидим пока в норах.

— Перенос правительства это следующий важный этап, — понимающе кивнул Академик, — для этого нужна недюжая политическая воля. Подлинная решимость, основанная на уверенности, а не самоуверенности. Знание о ситуации, а не мнение о ней. И это вопрос будущего.

— Да, — согласился Пашка, — но сейчас дело в другом. Я приехал обсудить с вами вопрос энергетики.

— Ах, это, — вздохнул Академик, — но в этом, я в этом не очень силен. Вы знаете.

— Конечно, знаю, — сжал губы Пашка, — но вы можете многое подсказать. Мы не понимаем поведение нашей энергосистемы. Падение вязкости и температуры теплоносителя мы сначала связали с озеленением. Но потом расчеты показали, что это не так. Оказалось, что при данных характеристиках температуры поверхности теплоноситель вообще не должен нести ничего. И должен застыть. То есть у нас есть энергия оттуда, откуда ее не должно быть.

— Значительное снижение мощности? — невзначай спросил Академик.

— Девять процентов, за последние три месяца. Если учесть мультипликационный эффект. И рост расходов энергии на надземную часть, где остановились ветряки, то мы лишены половины удельной энергоемкости.

— Катастрофа, — тихо выдавил Академик, — социальный, политический и экономический кризис дополнен энергетическим. Это ловушка.

— А недавно, — побелел Пашка, — ко мне на прием записался какой-то странный человек.

Академик недоуменно поднял брови.

— Нет, вы не подумайте, — смутился Пашка, — у меня мало времени. Все расписано по часам. По минутам. Я даже женщин вне очереди не принимаю. А этот человек очень настаивал.

Пашка облизал сухие губы:

— Представился он как Уи На. Вроде кореец, вроде европеец, а вроде русский. Его визит был коротким. Они пришел, поздоровался, попросил лист и ручку. Написал на листе множество формул. Поднялся, попрощался и ушел.

— Это все? — непонимающе спросил Академик.

— Все, — потерянно кивнул Пашка.

— Странно?

— Странно. Но его записи мы, то есть я, отдал инженерам. Там были интересные расчеты. А в конце стояла зашифрованная подпись.

— Какая же?

Пашка посмотрел на спокойное море:

— «Академик».

— И что же вы решили, — улыбнулся бывший руководитель подземелья.

— Расчеты очень грамотные, в них правильно описано наше современное состояние с теплоносителем и все проблемы с энергией. К несчастью, — вздохнул Пашка, — задержать Уи На мы не смогли. Он скрылся на личном планере. К тому времени, когда наши умники поняли, что к чему, Уи На исчез. Его путь тоже не проследили. Уи На испарился.

— А что вы хотите от меня? — поинтересовался Академик.

— расчеты были не полные. В них, — нахмурился Пашка, — отсутствовали некоторые вводные. Но выводы расчетов очень странные. Наши логисты пришли к мнению, что вы можете разъяснить что это.

— Я? — покачал головой Академик, — Я всегда был гуманитарием. Немного историком, немного психологом. Даже в культуре модернизма я понимаю лучше, чем в абракодабре ваших физических формул.

— Дело не в формулах, — Пашка навис над столом, — дело в тех вводных которых не было. И инженеры божатся, что у них таких данных не было. Но расчеты Уи На идеально описывают наши проблемы. И судьбу нашей энергетики.

— Страшно? — хмыкнул Академик.

Пашка вздохнул:

— Я подозреваю, что некоторые данные исчезли. Те, что могли бы многое прояснить. И это могли сделать вы с вашими подручными.

— Не надо, — махнул рукой Академик, — не играйте в политику. Я знаю, о чем вы говорите. И заверяю вас, что тех данных, которые нужны вам попросту никогда не было. Их не было ни в компьютерах, ни на бумаге.

— Почему? — недоуменно спросил Пашка.

— А вы стали бы доверять самое ценное каким-то носителям информации. А носители программистам и архивариусам?

Пашка отрицательно покачал головой.

— Вот и другие не были столь глупы, — Академик передвинул термочашку, — я знаю, о чем вы хотите спросить. Можете немного отдохнуть. То, что я вам сообщу, изменит вашу жизнь. Как бы ни пафосно это звучало.

Пашка резко потряс головой:

— Вы скажете, почему глохнет наша геотермальная энергетика? Вы это знаете?

— Пять процентов, — пробормотал, закрыв глаза Академик, — только пять процентов дает вся эта геотермальная энергетика. Суммарно это в три раза меньше, чем ветрогенераторы наземной России.

— А остальные?

— Остальные? Это чудо. Они появляются неоткуда.

— Так не бывает?

— Бывает! Бывает! Мы используем турбины, их вращает теплоноситель. Теплоноситель нагревается чем-то. И безразлично чем. У нас это… термоядерный реактор.

Пашка как ужаленный отпрянул от стола:

— Не может быть!

— Может, — Академик открыл глаза и внимательно посмотрел на Пашку, — это тот самый реактор, пушенный в 2079 году. И если у нас падает мощность, то она падает и у них, в Антарктиде. Это глобальный процесс. Значит, он был прав. Он говорил правду, а я ему не поверил.

— Кто он? — живо поинтересовался Пашка.

— Один очень порядочный человек, — тоскливо произнес Академик, — значит Антарктида начала озеленение, потому, что не могла удерживать холодный климат. Они попытались снизить мощность климатических установок. Но только потому, что заканчивается тритий. И заканчивается лавионнобразно. Почему заканчивается наш общий тритий другой вопрос. Сейчас важно другое, что все это слишком опасно.

— Но они могут его отключить!

— Не могут. В том-то все и дело. Термоядерный реактор имеет диаметр сто сорок километров, диаметр канала восемь километров. Рядом несколько атомных реакторов. Обычных простеньких водо-водяных. Их использовали при запуске основного реактора. Они дают энергию для некоторого второстепенного оборудования. Именно для этих реакторов был потрачен весь оружейный уран и плутоний. Поэтому, при распаде государств мы избежали атомной войны. Термоядерный реактор стоит в замкнутом контуре. Теплоноситель подведен к нему раз и навсегда. Для нас это теплоноситель, для реактора охладитель. Добро и зло как всегда рядом. Так вот — тысячи километров каналов теплоносителя созданных из практически вечных изокевларовых труб. Трубы проложены на трехкилометровой глубине, там, где низкая сейсмическая активность. Наше подземелье достраивалось последним. Поэтому у нас сохранилась вся техника, кадры. Магистральных линий на Земле несколько. Если отключить одну из линий, то реактор перегреться.

— И?

— И взорвется. Небольшое солнце на трехкилометровой глубине. Приблизительная мощность шесть миллиардов мегатонн.

— Мы живем на бомбе?

— Нет, -Паша, — на Солнце. Теперь вам понятны все гарантии и ограничения Богородского договора?

— Понятны. Даже название, теперь, понятно. Значит Уи На сообщил в расчетах, что три месяца назад загрузили последние ампулы с энергией. По выкладкам это последний затухающий импульс энергии. Мы поняли расчеты именно так. И что значит?

— А все элементарно, — ответил Академик, — три месяца назад загрузили последние капсулы с тритием. Термоядерный реактор работает и сам на себя. В первую очередь на себя: поддерживает магнитное поле и систему охлаждения. Если его мощность упадет, начнется цепная реакция распада всей системы. Встанет теплоноситель в трубах, остановиться вспомогательное оборудование. Потом и реактор медленно погаснет. Это в лучшем случае. А может быть проще — ослабнет магнитное поле и вырвется плазма. Тогда взрыв в шесть миллиардов мегатонн. А может и не в шесть миллиардов мегатонн, а в пять? Кто знает? Таких прецедентов на Земле еще не случалось.

Пашка подавленно молчал.

— Наверное, вам надо выпить, — неожиданно предложил Академик, — чего — нибудь крепкого. Например, водки.

Пашка отрицательно потряс головой.

— Пойми меня библиотекарь Пашка, — грозно произнес Академик, — это не дешевая игра в политику. Это интереснее. И страшнее. Термоядерный реактор был спланирован как развивающийся проект. Он должен был увеличивать мощность. Как этого требовали запросы Земли. Поэтому, работа на максимальной мощности для него важнее и проще, чем на половинной.

— Его можно отключить?

— Все можно отключить, — нервно махнул рукой Академик, — и в лучшем случае отлететь в каменный век. По сравнению, с которым история оледенения и жизни в надземной России вам окажется сказкой. А в худшем прервать в пыль и себя и всю Солнечную систему!

— Какой же смысл был, — подавлено поинтересовался Пашка, — делать столь страшную вещь?

— Сам догадаешься или тебе разъяснить, — покривился Академик, — я был о тебе лучшего мнения. Впрочем, ты политик, что близко к понятиям проститутка и поддонок. Наверно, тебе можно простить некоторую историческую безграмотность. К 2030 году были в значительной мере исчерпаны запасы углеводородов. А иные ресурсы энергии на Земле не значительные. Ветряки дали были не многим больше, чем давали России. Ты был наверху и видел альтернативу термоядерному реактору. Не будь этого монстра, мы все давно вымерли.

— Но оледенение? — недоуменно спросил Пашка.

— Оледенение это попытка снизить температуру Земли, излишне нагретую парниковыми газами. Конечно, там приложили руку моральные уроды, вроде тебя, но идея была очевидна. Либо мы снизим температуру сами, либо нас ждал бы новый глобальный ледниковый период. Сначала бури, наводнения, разрушительные грозы, землятресения. Эти катаклизмы смели бы человечество. Я не говорю о человеческой цивилизации. Она умерла бы мгновенно. А потом извольте — минус сто двадцать и двенадцатикилометровый панцирь льда. По всей Земле. И длилось бы это всего ничего — двадцать миллионов лет. Что было делать? Проектировать корабль поколений?

— То есть, правительство России не причем?

— Почему же не причем? — задумался Академик, он медленно подвинул упаковку с печеньем, приподнял и опустил термокружку с чаем, — Хотя, наверно, они не очень — то хотели этих изменений. Я говорю про то древнее правительство России 2079 года. У России еще оставался какой-то газ, немного нефти и угля. Россия ими более — менее удачно спекулировала. Но это не могло, ни спасти Россию, ни изменить глобальную ситуацию. Мираж всеобщей ядерной войны за остатки ресурсов становился реальностью. Вот Богородицкий договор и был заключен под прямым давлением США, Евросоюза и Китая. Под угрозой ядерной войны, Россия согласилась и на термоядерный реактор и на ядерное разоружение. Правда, Россия в Богородицкой системе мира была нужна, как зона с минимальной сейсмической активностью. Все горные массивы на территории России старые, тектонические плиты почти не движутся. Идеальное место для подземных поселений. К тому же, под Россией были какие-то нерастраченные природные ресурсы. При рациональном использовании их могло бы хватить надолго.

— С Антарктидой все понятно…, — самоуверенно сказал Пашка пытаясь вернуть инициативу разговора себе.

0 Нет, не все понятно, — не согласился Академик. — локация термоядерного реактора в Антарктиде вызывала наибольшие споры. Решились на это из — за двух причин. Антарктида тоже старая, в ней нет вулканической активности, но остались природные ресурсы. А другая причина важна не меньше. Антарктида, вроде как, ничейная земля. Хотя, на нее много кто претендовал. Но в правовом плане она свободна.

— Тогда почему такой разнос: Россия. Антарктида?

— Почему? Да все просто — расстояния. Для теплоносителя нужны определенные расстояния. К тому же генераторы климата расставлены по всей планете. Теплоноситель желательно подвести ко всем. Или к большинству генераторов климата. И Россия совсем не исключение. А с нашим подземельем только стечение обстоятельств. Во время строительства в России все разворовали. Как всегда. Возникла угроза срыва всего проекта. И пришлось прокладывать магистральные линии теплоносителя в авральном порядке.

Пашка недоуменно посмотрел на Академика.

— Да, молодой человек было такое слово. В авральном, то есть срочном порядке протянули магистральные линии. Российское воровство и разгильдяйство грозило разрушить весь проект. Вот тогда США, Китай и Евросоюз послали в Россию свих представителей и ввели в подземелье свои войска. Они контролировали постройку магистральной трассы. А попутно спасли нас в самые первые неустойчивые и страшные десятилетия заморозков.

Академик медленно потер глаза и продолжил:

— Кстати, ты потомок одного из американских офицеров, оказавшихся тогда в России. А точнее под Россией. Вот, откуда гонору в тебе так много.

Пашка криво усмехнулся.

Вот так, — сказал Академик, — под Россией и осталась техника необходимая для прокладки огромных тоннелей. Горнопроходческая техника со всего мира. Самая лучшая техника. Многие машины работают до сих пор, и будут работать еще долго. А потом с неисчерпаемыми энергетическими ресурсами нам удалось расширить подземелье. Выкупить у правительства России кое-какие производства, стоящих людей.

— И завертелось? — по-детски, улыбнулся Пашка.

— Точно, — улыбнулся в ответ Академик, — завертелось. Однако в Богородицком проекте не все учли. Государства на поверхности деградировали слишком быстро. Может люди там были послабее, чем в России. А может им меньше повезло. Все-таки мы сделали многое, чтобы Россия не развалилась. И нам это удалось. Удалось, не смотря на ренегатов в правительстве, наследственных президентов и прорву сепаратистов с окраин.

— То есть Седов был прав, когда обвинял вас в лицемерии и сговоре с правительством России? — заключил Пашка.

— Нет, — после некоторого раздумья произнес Академик, — он был не прав. Сейчас я склонен думать, что мы и были реальным правительством России. Хотя афишировать, это в тех условиях, было безрассудно. Безрассудно, странно и даже нелепо. Помочь вымирающим мы все равно бы не смогли.

— Но были шансы спасать. Седов говорил об этом.

— Седов был идеалист, — громко рассмеялся Академик, — и он идеально подходил на роль мессии. Правда, до Христа он не дотянул. Остановился на роли Иоанна Предтечи. Этакий жертвенный пророк, глашатай нового времени. И как все идеалисты Седов идеализировал человека. Седов не понимал то, что люди никогда не переселились бы под землю. Если бы их не заставили. Он и сам предпочел жить в голоде и холоде, но не в неопределенности. Поэтому спаслись те, чья психика была мобильной, и они смогли перестроиться. Ни ты, ни Седов не знали статистики самоубийств в первом поколении подземных жителей. А она неприятная — треть переселенцев покончили жизнь самоубийством. Это у нас. А в Антарктиде положение было лучше. Там было реальное дело, отбор был лучше, да и переселенцев было намного меньше. Поэтому уровень их адаптации был выше. Хотя и там самоубийц хватало…

— Но почему? — спросил Пашка, — за столько лет никто не понял правды? Все верили в геотермальную энергетику? Почему никто не взял и не пересчитал эту систему? Не нашел подвоха?

— Почему? — изумленно воскликнул Академик, — потому, что профессору сложнее всего найти очки, которые находятся у него на носу! Аристотель когда-то подсчитал число лапок у мухи. У Аристотеля получилось восемь. И две тысячи лет ученые верили, что у мухи восемь лапок. А когда пересчитали… Их оказалось шесть! Наш же секрет, куда мене очевидный, протянул значительно меньше. Не забудь и того, что инженеров учили умные люди. В первом поколении, им надо было обезопасить реактор от дураков. А лучшая защита — полное неведение дураков. Тему энергетики у нас учили очень хорошо, вот поэтому никто и ничего не заподозрил. Представь ряд чисел от единицы до миллиона. А теперь то, что вы имеете информацию только о важной второй четной и каждой пятой нечетной цифре. И вам все жизнь долбили о круговой системе геотермальной энергетики. Многое вы сможете понять? А истинное знание передавалось лично. В беседах с подающими надежды людьми. Которые, разуметься, не болтали лишнего. Они только несли свечу истинного знания через столетия и ожидали подходящего момента. Для единиц-счастливчиков он наступил.

— А кроме вас об этом еще кто-то знает?

— От мгновенной смерти никто не застрахован. Поэтому есть парочка знатоков, — загадочно прищурился Академик.

Пашка долго смотрел на иронично улыбающиеся лицо Академика, а потом сокрушенно выговорил:

— Это Второй и Другой в Сером…

Академик так безудержно захохотал, что, наверно, распугал всю рыбу в теплом подземном море.

«Солнце» садилось.

— Вечерний клев особенно хорош, — невзначай отметил Академик.

— Я понимаю, — кивнул Пашка, — я скоро уеду.

— Я не о том. Хочешь, останься. Порыбачим. Ты еще не пришел в сознание?

— Нет, нет, — квело ответил Пашка, — все хорошо.

— Машину вести сможешь?

— Наверно, — Пашка закрыл глаза рукой, — лучше вызвать машину охраны. Они остались в трех километрах. Стоят у поворота, на шоссе.

— Запасливый, — усмехнулся Академик, — согласись, что власть хороша, но это бремя.

Пашка кивнул.

Помолчали.

— И что же нам делать? — устало спросил Пашка.

— Как что делать?! Договориться Антарктидой дурак!

Глава 2

Генеральный контролер Антарктиды Мельцер Фрис был занят важным делом. Он сортировал личные карточки жителей и определял степень их научной и профессиональной подготовки.

На такую общественно полезную работу Мельцер Фрис был переведен после поражения Свободной Армии Антарктиды под Азовым. Тогда было признано, что Мельцер Фрис не может возглавлять Вторую геополитическую Лабораторию, и нуждается в заслуженном отпуске. С тех пор круг его обязанностей резко сузился — никто не хотел тревожить почетного ученого.

Мельцер Фрис сортировал карточки. А мог и не сортировать. Компьютер это делал и быстрее и лучше.

За событиями в мире Генеральный контролер следил по визору. Сначала внимательно, с какой-то обидой, а потом лениво и апатично. Тем страннее выглядел сегодняшний вызов к Конструктору Ти Мао.

Идя в Первую Лабораторию Мельцер Фрис думал о том, что его заслуги оценены по достоинству. И теперь его решили назначить музейным экспонатом или почетным послом у чукчей в далеком Виннипеге.

Ти Мао полулежал в кресле. Его лицо стало еще суше, еше строже.

Ти Мао вяло махнул рукой в направлении больших удобных кресел:

— Оставим церемонии Фрис. Вы разумный человек. Садитесь. Без церемоний.

Мельцер Фрис сел.

— Ждете подвоха? — невзначай спросил Ти Мао.

— Столько времени без исследований, — Мельцер Фрис осторожно положил руки на подлокотники, — после этого экстренные вызовы научным руководителям не бывают счастливыми.

— Да, вы правы, — вздохнул Ти Мао, — правы. Но сейчас вам нечего опасаться. Не смотря на неудачный ход войны. И всю эту крысиную грызню вокруг рычагов управления.

— Мне, наверное, — точно заметил Мельцер Фрис, — не стоит высказывать своего мнения по многим актуальным вопросам нашего современного состояния.

— Вы правы. Сейчас вы не правомочны решать. Поэтому не имеет смысл дразнить гусей. Тем более, что гуси одеты в хорошо подогнанные и ладные военные мундиры.

Конструктор и Генеральный контролер помолчали.

— О чем же мне можно говорить? — наконец, поинтересовался Мельцер Фрис.

— Со мной обо всем, — потянулся в кресле Ти Мао, — но это потеря вашего времени. И моего времени. Вы некоторое время были вне исследований…

— Некоторое время, — съязвил Мельцер Фрис.

Ти Мао вздохнул:

— Некоторое время. А я держу руку на пульсе.

Мельцер Фрис язвительно усмехнулся.

— Хотя бы стараюсь держать, — подчеркнул Ти Мао, — и поверьте, знаю много больше вашего.

— О чем? О стратегическом тупике в Африке и на Урале? — вырвалось у Мельцера Фриса, — о разрыве с союзниками. Или колапсирующей экономике?

— Почему же, так мрачно, — криво улыбнулся Ти Мао, — нам удалось не допустить распада научного сообщества и глубокого экономического кризиса. Линии обороны проходят не у Мирного и не у Амундсена, а на Урале и под Парижем. А главное мы многое узнали. И в первую очередь от Уи На.

— Уи На? Это же обычный поддонок, — покривился Мельцер Фрис, — перебежчик. Продажная шкура без родины и убеждений!

— Этот поддонок предлагал выступить посредником в наших переговорах с подземельем.

— Да, что он может сделать, кроме втюхивания синтетического героина? Я жалею, что нам не удалось уничтожить его во время пленения Российской Армию, — покачал головой Генеральный контролер, — прихлопни мы его тогда, многие проблемы не возникли. И сейчас я думаю, что Уи На помогли бежать. А так же ему помогли скрыться. И кто это сделал, тот имел и имеет значительный вес в нашем академическом сообществе.

— Я с вами не соглашусь, — спокойно ответил, Ти Мао, — Уи На человек интересной судьбы: русский по национальности, европеец по образованию и кореец по паспорту. Такой вот современный космополит. Но для нас важно иное — имел доступ ко многим секретам. О которых руководители многих стран даже не догадывались. Например, он подтвердил то, что — на Луне есть контейнеры с тритием. Их сформировали во время первого полета. С тех пор они там, в безвоздушной среде с ними ничего не сделается.

— Откуда он знает это? — скептически спросил Мельцер Фрис.

— Про тритий? — улыбнулся Конструктор Ти Мао.

— Да про тритий? — недоверчиво переспросил Мельцер Фрис.

— Материалы сохранялись в Евросоюзе. Ознакомился Уи На с ними в течении обучения в Дипломатической академии Сарагосы. Вся эпопея с тритием там описана подробно. Там и полная хронология полетов к Луне. С первых разведывательных, до последних транспортных. Некоторых подробностей даже мы не знали. Подтвердил Уи На и то, что на Луну полетов в период оледенения не было. Поэтому ампулы там.

— Сказки! Метафизика и сказки! — решительно выкрикнул Мельцер Фрис.

— Нет, — ответил Ти Мао, — первоначально мы тоже ему не поверили. Но провели глубокую разведку. В Дипломатической академии Сарагосы группой наших рейнджеров обнаружены материалы, о которых рассказывал Уи На. Эксперты подтвердили их подлинность. Среди материалов были коды радиомаяка установлено у хранилища контейнеров с тритием. Мы вышли на его волну.

— И что? — нетерпеливо спросил Генеральный контролер.

— И …он работает.

— Это ничего не значит!

— Нет. Но мы проанализировали условия хранения трития и заключили, что он, должен быть, целым. Во всяком случае, контейнеры должны сохраниться идеально. Времени прошло сравнительно мало. К тому же нельзя утверждать, что радиомаяк на Луну забросил Уи На.

— Это не ловушка? — переспросил Мельцер Фрис.

— Ловушка? А для кого и зачем? — пожал плечами Ти Мао, — кто и кого решил ловить на лунный тритий?

— Мы можем их спокойно забрать?

— Можем, но небольшая закавыка, — скорбно усмехнулся Ти Мао, — открыть хранилище с контейнерами трития можно тремя ключами. Иначе все хранилище самоликвидируется. Под хранилищем есть небольшой ядерный заряд.

— Это почему? И для чего?

— Древняя мудрость, — задумчиво произнес Ти Мао, — или глупость. В ХХ веке для запуска боевой ракеты было необходимо одновременно повернуть два ключа. Скважины для ключей были в нескольких метрах друг от друга. Называлось это «защитой от дурака». В тритиевом проекте использовали три ключа. Эти ключи должны были гарантировать хранилище от его захвата кем-то из участников. Это своеобразное подтверждение Богородицкого договора. Джентельментская гарантия.

— И где они?

— Ключи?

— Да ключи?

— Один из них у нас. Это наша наследственная привилегия со времен Богородицкого договора. Один был в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке. После уничтожения США, он чудесным образом оказался у нас, — хмыкнул Ти Мао, — а еще один в есть в подземелье.

— Точно? — ошеломленно выговорил Мельцер Фрис.

— Да, этот ключ приложен к секретной папке. Где он сказать я не берусь. Но об этом нам сообщили наши оппоненты из подземелья. Когда они пошли на переговоры.

— Мне можно допросить Уи На? — поинтересовался Генеральный контролер.

— Нет.

— Вы снова что-то скрываете, — разочарованно заметил Мельцер Фрис.

— Нет, не скрываю, — как-то буднично сказал Ти Мао, — Уи На уничтожен. Наверно, поспешно. Но так потребовали наши любимые оппортунисты подземелья. Пока мы не предоставили подземелью тело Уи На, они отказывались вести переговоры. Потом охотно пошли на их. И в короткое время мы достигли отличного компромисса.

— Вы шутите?

— Нет. Уже все обговорено. Мы заключили с ними новое джентльменское соглашение. Они были совсем не против небольшого перемирия. Особенно после мятежа генеральской фронды. Им тоже нужна передышка. Поэтому все решено и обговорено.

— Что обговорено? — не понял Мельцер Фрис.

— Условия перемирия. И полета к Луне.

— Вы шутите?

— Нет, — Ти Мао тяжело вздохнул, — вопрос слишком серьезный. Какие могут быть шутки.

Конструктор устало откинулся в кресле и замолчал.

— Только заклинаю вас Фрис, — после паузы четко выговорил Ти Мао, — никогда не интересуйтесь условиями этого соглашения. Что и как отдано за него. Какова цена этих контейнеров с тритием. Вы должны понять, что все эти… бержероны и барлевы вам этого никогда не простят.

Ти Мао закрыл глаза, его губы беззвучно шевелились — он, что-то говорил про себя.

Мельцер Фрис ждал.

Конструктор наконец, очнулся:

— Вас, я позвал для особого поручения. Вам предстоит выполнить официальную миссию. Доставить к стартовому столу лунной ракеты наш ключ от лунного хранилища.

Мельцер Фрис недоуменно пожал плечами:

— Зачем?

— Мы решили поручить эту миссию вам, — негромко сказал Ти Мао, — надеюсь, с ней вы справитесь. Вам не надо ничего делать. Только наблюдать. Все условия обговорены и уточнены. Вы лишь отдаете ключ и проконтролируете взлет ракеты. Вам даже не надо будет ждать приземления корабля.

Мельцер Фрис улыбнулся:

— И это все? Отдать ключ?

— И на этом ваше участие в проекте ограничивается, — заметил Конструктор.

— Почему, такая честь? — спросил Мельцер Фрис.

— Вы заслуженный человек, и у вас установились хорошие отношения с руководством подземелья.

— Я там был один раз, — тихо ответил Мельцер Фрис.

— Этого достаточно, — заявил Конструктор Ти Мао, — тем более, что сокоординатором со стороны подземелья будет ваш старый знакомый.

Глава 3

У Генерального контролера Антарктиды было состояние легкого дежавю. Все было понятно и знакомо: старый, надежный ледолет, опытный и умелый пилот. Даже выутюженный черно-белый мундир привычно облегал тело. И лишь предстоящая миссия казалась каракатурно-игрушечной, насмешливой и издевательской.

Ледолет Генерального контролера приземлился на Байконуре вечером. Закат желтизной подсвечивал молодую траву. Ракетчик, ожидавший Мельцера Фриса, четко козырнул:

— Генеральный контролер Мельцер Фрис, командир нашего ракетодрома Фердинанд Стиг приказал мне встретить вас и доставить в жилой сектор ракетодрома.

— Сопровождать офицер, — машинально оправил ракетчика Мельцер Фрис, — доставляют крупу, кефир и туалетную бумагу. Гостей и начальство сопровождают.

— Так точно Генеральный контролер! Разрешите вас сопровождать?

— А где сам командир? Где Фердинанд Стиг?

— Он занят. Сейчас перед запуском у нас очень много работы. Но он обязательно встретиться с вами.

— Понятно. Тогда конечно, пойдемте, — Мельцер Фрис перевесил тяжелую полевую сумку на левое плечо.

— Генеральный контролер, необходимые помещения готовы. Когда прибудут ваши сопровождающие? — поинтересовался ракетчик.

— Никогда, — отрезал Мельцер Фрис, — у меня нет сопровождения. Кроме вас. Не имею вредной привычки кататься с конвоем.

— Хорошо, я вас понял, — ракетчик отступил, пропуская вперед Генерального контролера, — тогда мы можем прибыть в древний центр управления полетами на моей машине.

— Отлично.

Они подошли к новейшей машине, произведенной в Антарктиде.

Мельцер Фрис недоуменно поднял брови:

— Откуда у вас это?

— Машина? — ракетчик ловко открыл боковые двери.

— Новейшая машина. Такие только сходят с репликанов наших роботозаводов. Это не только новейшая, но и секретнейшая разработка. Как она попала к вам?

— Состав ракетодрома формировали совместно, — охотно пояснил ракетчик, — вкладывались и вы и мы. На вашу долю пришлось снабжение ракетодрома подвижными машинами. Так нам перепали ваша машины. Мы ими вполне довольны.

— Тогда понятно, — Мельцер Фрис молодцевато запрыгнул в машину.

Ракетчик аккуратно сел рядом. Он щелкнул карточкой, и машина поднялась над землей. Медленно тронулась. Противоперегрузочные ремни упруго натянулись за секунду до максимальной скорости.

— Извините, — тихо спросил ракетчик, — а вы тот самый?

— Кто? — вполоборота повернулся к ракетчику Мельцер Фрис.

— Тот самый Мельцер Фрис, в одиночку пленивший миллионную российско-казанскую армию?

— Не совсем, — несколько помедлив, ответил Мельцер Фрис, — пленных было девятьсот двадцать семь тысяч. Это по нашим подсчетам, разуметься.

Ракетчик смутился и сосредочился на управлении роботизированной машины.

Машина быстро летела над степью. Совершила четкий маневр.

— Уже пребываем, — заметил побледневший ракетчик.

Машина элегантно затормозила в воздухе и опустилась на площадку рядом с номером «2». Двери машины медленно поднялись.

Ракетчик выбрался из кресла:

— Генеральный контролер, вам сейчас надо идти прямо. По этой красной дорожке. Пока не подойдете к зеленому домику. Сокоординатор подземелья прибыл. Он ждет там, у зеленого домика.

Мельцер Фрис неспеша, подошел к маленькому деревянному домику. У его крыльца стоил Академик.

— Я же вам говорил, что мы еще встретимся, — улыбнулся Академик.

— Не ожидал, что при таких обстоятельствах, — покачал головой Мельцер Фрис.

— Вас понизили? — поинтересовался Академик.

— Нет, нет, что вы. У нас это называется, сняли с ведущей темы. А вас?

— Я? И я тоже не у дел, — растерянно развел руками Академик, — патриарх глобальной политики. Уважаемый мэтр. Который исполняет некие ритуальные функции. И к которому никто не прислушивается.

— Тем не менее, вас отправили передавать ключи, — саркастически усмехнулся Генеральный контролер.

— О, да. Командировка заслуженного пенсионера на парадное мероприятие — лишняя возможность придать вес этому событию.

Мельцер Фрис присмотрелся к невзрачному зеленому домику:

— Здесь прорва антиквариата. Не могли найти чего-то более подходящего? Какой смысл было забираться в такую глушь?

— Мельцер, это какая-то древняя стартовая площадка. По документам, до оледенения, было три стартовых площадки — Байконур, мыс Канаверал и стартовый стол европейцев во Французской Гвиане. В ремонтопригодном состоянии была только эта.

— Мыс Канаверал и Французскую Гвиану, давно продали на метал? — усмехнулся Мельцер Фрис.

— Конечно, там ничего не осталось, на мысе Канаверал тоже, — махнул рукой Академик, — поэтому, после соглашения о полете решили отправить лунную экспедицию отсюда. И ближе к нашим заводам и безопаснее.

— К тому же это фактическая граница между подземельем и Антарктидой, — заметил Генеральный контролер.

— И это тоже.

— Легенды говорят, — заметил Академик, — что это первый действующий на Земле ракетодром. Его создали русские за полтора века до оледенения. Это было еще тогда, когда у них была передовая техника.

— Не вериться, — скептически покачал головой Мельцер Фрис.

Академик быстро отыскал что-то в своем персональном компьютере:

— Вот послушайте, что писал мифический конструктор русский Королев об этом месте: «…С берега Вселенной, которым стала священная земля нашей Родины, — не раз уйдут в еще не известные дали космические корабли. Каждый их полет, и возвращение будут великим праздником нашего народа, всего передового человечества, победой Разума и Прогресса». А ведь красиво. И романтично.

— Красиво, — согласился Мельцер Фрис, — и очень наивно.

— Наивно, конечно очень наивно. И если верить мифам, то именно этот Королев сделал первую ракету способную долететь от России до Америки с водородным зарядом. И такой человек пишет о разуме и прогрессе.

— Добро и зло давно и безвозвратно перемешались, — саркастически улыбнулся Генеральный контролер.

К Академику и Мельцеру Фрису подошел ракетчик:

— Меня направили к вам прояснить обстановку на ракетодроме. И дать все необходимые вам пояснения.

— Тогда скажите, что завтра полетит, — поинтересовался Академик.

— Это система «Апполон — Селена», — четко ответил ракетчик, — за основу взяли ископаемую ракету «Апполон — 5». Такая ракета выводила аппарат для полета к Луне в ХХ веке. На ней же вывели станцию разработки трития в ХХ! веке. Такие же ракеты выводили на орбиту транспортные корабли для доставки трития с Луны. Работу бортовой автоматики, при старте ракеты, можно условно разделить на два этапа. Первые 4,5 секунды полета — стабилизация, бортовая автоматика обеспечивает вертикальную устойчивость ракеты, и только с набором достаточной скорости и тяги, обеспечивающей устойчивость ракеты, приступает к второй фазе — переход в наклонную траекторию, которая «укладывает» ракету на цель. Телеметрические показатели ракеты, поступают на модуль управления, с гиростабилизированной платформы, на которой установлены три гироскопа, в виде трех отдельных узлов, имеющих название «Горизонт», «Вертикант» и «Интегратор», обеспечивающих бортовую автоматику данными о положений ракеты в трех плоскостях и питающийся от отдельного аккумулятора, напряжением 50 вольт. Работу бортовой автоматики, при старте ракеты, можно условно разделить на два этапа. Первые 4,5 секунды полета — стабилизация, бортовая автоматика обеспечивает вертикальную устойчивость ракеты, и только с набором достаточной скорости и тяги, обеспечивающей устойчивость ракеты, приступает к второй фазе — переход в наклонную траекторию, которая «укладывает» ракету на цель. Ракета проста и надежна. Сейчас ничего лучше не придумали.

— Почему? — спросил Мельцер Фрис, — уже придумывать нечего?

— Придумать-то можно, — отозвался ракетчик, — но как проводить все испытания? Ракеты, лунного модуля? На это уйдет лет шесть — восемь. Ни у вас, ни у нас нет столько времени. Поэтому изменили только лунный модуль. Он крупнее и сможет забрать весь тритий с Луны. Все что там находиться. А экипаж сократили с трех до двух человек. Этого хватит для работы лунной экспедиции. Оставшийся лимит веса использовали для увеличения груза трития.

— Это современная разработка?

— Почти, — несколько сконфузился ракетчик, — приборы связи и компьютеры современные, а вот конструкция модулей и двигателей старые. Материалы ракеты тоже изготовлены в ХХ веке. Некоторые элементы были обнаружены в США в удобоваримом состоянии, а другие изготовлены по плазам ХХ века. Изготовлены очень точно и с соблюдением всех требований ХХ века.

Генеральный контролер усмехнулся.

Ракетчик быстро пояснил:

— У нас не было времени проводить эксперименты, испытания…

— Конечно, конечно, — оборвал ракетчика Академик, — это мы понимаем.

Странно, но за столетия конструкция ракет не изменилась, — заметил Мельцер Фрис.

— Наверно, потому, — высказался Академик, — что в космос никто не летал. Несколько сотен лет.

— Не летал, — быстро согласился офицер — ракетчик, — полетов с человеком на борту не было. А спутники запускали с орбитальных аппаратов и малых ракет. В больших ракетах нужды не было. К тому же на земле были слишком сильные ветра. Они опрокинули бы ракету на старте. Пуск лунной ракеты стал возможен только сейчас, после озеленения Земли и нормализации атмосферных потоков.

— Выходит, что вы в чем-то первооткрыватели, — искренне улыбнулся ракетчику Академик.

— В какой-то степени да, — согласился офицер — ракетчик, — мы осознаем это и для нас это большая честь.

— А полет на Луну это большое событие, — кивнул Мельцер Фрис.

— И очень серьезная проблема, — поддержал мысль Генерального контролера ракетчик, — не только взлет, но и полет. Высадка на Луне и возвращение. Многие технологии полета утрачены. Мы многое восстановили по образцам, но никто не знает, как они поведут себя в полете. И мы не имеем опыта орбитальных полетов. Будем придерживаться старых методов, они проверены на практике и должны помочь выполнить лунный полет.

— В целом система старая, но надежная, — подытожил разговор Академик, — один известный товарищ утверждал, что техника морально не стареет.

— Да, именно это я собирался сказать, — быстро согласился ракетчик, — кстати, ракета в сцепке с лунным кораблем уже установлены на стартовом столе. Сейчас завершается заправка. После заправки доступ к ракете будет строго ограничен. Будет ограничен и доступ в режимную зону. А ракету отсюда видно. Вернее не ее, а облако специальной аэрозоли, которое ее окружает. Оно нужно, чтобы не допустить перепадов температур ночи и дня. Ведь «Сатурны» никогда не взлетали отсюда.

— А кто входит в экипаж? — поинтересовался Мельцер Фрис.

Ракетчик повернул голову в сторону стартового поля:

— Экипаж составлен по пятидесяти процентному принципу. Один астронавт от подземелья, а один от Антарктиды. Мы точно не знаем, кто эти люди. И тем более я не могу… не имею полномочий что-либо вам сообщать. На эти вопросы может отметить только начальник ракетодрома.

— Конечно, конечно, — тепло сказал Академик, — мы вас не неволим. Вы честно выполняете свой долг. Нам не в чем вас упрекнуть.

Глава 4

В России, сегодня, проходило представление новейших боевых машин. Их было две. Одна предназначена для десанта, а вторая для огневой поддержки. Обе машины застыли серыми кубами на смотровой площадке. Вооружение и приборы управления были плотно закрыты специальными черными чехлами.

Согласно, новым представлениям о роли лидера народа в истории был устроен небольшой прием. Для военных, руководящих работников и правильно понимающих жизнь журналистов.

— Мы обещали, мы подготовили, и мы передаем армии новое оружие, оружие лучшее в мире, — громко заявил Чжу Дэ.

Ему вяло похлопали. Чжу Дэ взял бутылку шампанского и разбил ее о ближайшую машину. Брызги окатили присутствующих. Теперь аплодисменты, немногочисленных свидетелей торжества, были громче.

Генерал Абельсин энергично потряс руку Чжу Дэ и, ткнув пальцем в броню боевой машины уверенно сказал:

— Мы Армия Обороны сможем достойно и эффективно использовать это оружие против наших врагов. Как бы сильны и хитры они не были. И как бы далеко они не находились.

В ответ раздались жидкие аплодисменты.

— Машины можно осмотреть вблизи, — милостиво разрешил генерал Абельсин.

Собравшиеся перешли ближе к машинам. Генерал Абельсин высмотрел среди собравшихся Народного Лидера и решительно подошел к нему.

— Не хотите осмотреть машину внутри? — предложил Пашке генерал Абельсин, — это секретная разработка, но для вас мы с радостью сделаем исключение. Вы наш лидер и должны иметь полное представление о боевой технике армии. Тем более, что это машина будущего.

— Хорошо, — быстро согласился Пашка, — я согласен осмотреть ее.

Внутри машины была приятная прохлада.

— Здесь, — указал крючковатым пальцем Абельсин, — кухонный блок и туалет. В этой части машины находиться боевое отделение, в котором места для двух членов экипажа. В случае опасности места экипажи экранируются силовым полем. Это очень надежно, защита практически стопроцентная. Основное вооружение машины — электромагнитная пушка и два дистанционно управляемых безгильзовых пулемета. Электромагнитная пушка стреляет вольфрамовыми снарядами с начальной скорость девять километров в секунду. Снаряд весом тридцать семь килограммов пробивает броню всей техники Свободной Армии Антарктиды на дистанции до восьмидесяти километров. Можно стрелять и дальше, но у нас нет таких систем управления. Пока нет и если не подкачают ученые, то скоро мы сможем стрелять на сотню километров. Все вооружение боевой машины уже проверено в боях. Отлично работает при любых температурах. Такой машине не страшны ни похолодания, ни потепления.

— А как проходимость боевой машины? — настороженно спросил Пашка.

— Это был основной вопрос при проектировании, — охотно ответил генерал Абельсин, — потепление не застало на врасплох… совсем нет. Нами предусмотрено два вида резинометаллических гусениц. Они гарантируют проходимость боевой машины по любым видам грунта, кроме болота и водоемов.

— У вас отличая, боевая машина, — живо заметил Пашка, который мало чего понял из объяснения генерала, — можно вас поздравить. Вы получил отличное оружие.

— Благодарю вас, — ответил генерал Абельсин, — а теперь разрешите задать вопрос по существу?

— Конечно.

— Когда вы собираетесь выполнять свои обещания?

— То есть? — недоуменно посмотрел на генерала Пашка, — у вас есть отличное оружие. Мы вам его обещали и сделали.

— Это, — небрежно постучал по бороне генерал Абельсин, — это? Все это сделано из старых наработок. А нового ничего не создается. А мы не хотим упустить время. Оно на войне бесценно. Если мы упустим время, то отстанем, а если отстанем, то проиграем. Мы не хотим отстать и проиграть.

Пашка смущенно посмотрел на генерала.

— Вы должны понять, что мы поддержали вас не для того, что бы слушать байки новых демагогов, которые заменили старых, — важно отметил генерал Абельсин.

— Это очевидно.

— Очевидно по вашим словам. А вот по делам мы не заметили.

— но я, же согласился на процедуру военного контроля над производством и расширение ваших функций при мобилизации, я пошел на увеличение армии, как по призыву, так и по контрактам, — недоуменно заметил Пашка.

— Это наиболее просто. Мы это могли бы выбить и из Координационного совета. Не велика уступка. Все равно саботаж как был, так и остался. Военное производство и транспорт как были никчемны, так никчемны и остались. Там не военная дисциплина, а какой-то балаган. Законопроект о военном положении на дорогах и заводах вы провалили.

— Но это было бы слишком. Общество не приучено к таким мерам.

— Наземное тоже? Тоже не приучено? — зло спросил генерал Абельсин.

— Мы стараемся слить оба наших общества. Создать единое…

— Мне это неинтересно, — перебил Пашку генерал Абельсин, — никому из нас это не интересно. Нам интересно, когда вы наведете порядок в тылу. И когда дадите обещанное нам вооружение. Как вы это сделаете, нас не волнует. Нам, военным, защитникам Родины, главное — результат. Которого мы пока е видим.

— Я могу хоть сейчас обсудить отставки в экономике. Чжу Дэ можно отправить в отставку хоть сейчас. На его место я поставлю того человека которого вы считаете наилучшим. И с которым вы сможете работать.

— Это хорошо, очень хорошо, — буднично согласился генерал Абельсин, — это никуда не уйдет. Но это не совсем то, что мы хотим.

Пашка пожал недоуменно плечами:

— Чего же вы хотите? Вас не устраивает вооружение?

— Дело не в этих стальных и титановых коробках, — генерал снова постучал по броне, — дело в людях. Нам, кажется и то, что вы не окончательно дистанцировались от Координационного совета, от его старых идей.

— Но мы отстранили от власти его членов. Кто остался, тот занимает совершенно незначительные должности. Академик удит рыбу и не появляется в городах. Его соратники работают, пока что работают. Но их полномочия так незначительны, что и говорить о них не имеет смысла. Они руководят обычными синекурами. Правда, их одновременная отставка может быть неправильно истолкована и снизит рейтинг нашего правительства.

Генерал Абельсин нетерпеливо потер переносицу:

— Нас не беспокоят те двое. Они были марионетками. Так мы думаем. А вот Академик иное дело. Мне, нам кажется, что он связан с Антарктидой.

— Что вы? — громко воскликнул Пашка, — это невозможно. Да и зачем ему это надо?

— О мотивах, он мне не докладывал, — скривился Абельсин, — но можно догадаться, что он хочет вернуть себе влияние и власть. В таких условиях заговор с врагом самое удобное для Академика. Сейчас они помогут ему, а потом он поможет им.

— Генерал, — медленно и осторожно подобрал слова Пашка, — вы уже заговариваетесь. Это настоящая шизофрения. У вас нет ни фактов, ни доказательств. Есть только ваше мнение и все.

— Если вы хотите, — генерал Абельсин в упор посмотрел на Пашку, — это не мое мнение, а мнение армии. Всей армии. Мы не можем быть уверены за тыл, пока там гуляют такие субъекты, как ваш любимый Академик. О саботажниках и тунеядцах, с которыми вы не хоти бороться я молчу.

— Мой? Мой, любимый Академик? — поразился Пашка.

— Если вы защищаете его, то ваш, — безапелляционно заявил Абельсин, — преграду надо убрать с пути. Пока есть возможность и время, а преграда не стала значительной и непреодолимой.

— И что вы предлагаете? — свистящим шепотом спросил Пашка.

Ответ генерала Абельсин был давно готов:

— Хорошо, если он погибнет в аварии. Конечно, случайной. Для блага нашей страны это будет хорошо. Сейчас есть очень, очень хорошая, удачная возможность. Я говорю о почетной миссии Академика, на дальнем ракетодроме, где мало свидетелей. Это выгодно и вам и нам. Мы уберем врага, и он перестанет заслонять вас. Как делал до сих пор.

— Вы прямолинейны. Как подобает настоящему военному, — покачал головой Пашка.

— Спасибо. Сочту за комплемент.

— Мне сложно решиться, даже не представляю, как это можно провернуть, — обескуражено ответил Пашка.

— А вам и не надо, — уверил его Абельсин, — все сделают наши люди. Люди прямые и правильные. Вас проинформировали, вы осведомлены. Этого достаточно. Я не буду вас больше задерживать. Надеюсь, что все пройдет удачно, и мы окончательно освободимся от этого диктатора.

Пашка выбрался из машины. Практически все уже разъехались. Уехал и верный Чжу Дэ. Только несколько бойцов Армии Обороны подгоняли транспортеры для перевозки боевых машин.

Пашка достал из нагрудного кармана тяжелую золотую монету. Он взял ее, из музея, в первые дни Революции. Взял на память. И теперь она стала его талисманом. Он подбросил монету, поймал на лету и внимательно посмотрел на нее. Вот так же жизнь — аверс или реверс, орел или решка. Или я или армия. Или армия или Академик. Или я? И кто тогда подскажет?

Как быть?

Громкий сигнал визора поднял Конструктора с мятой постели. Говорил Контролер Бержерон:

— Извините Конструктор, у меня строчное сообщение.

— Конечно, — сонно запахнул кимоно Ти Мао, — что у вас?

— Мне только, что сообщили, что Генеральный контролер Мельцер Фрис прибыл на ракетодром.

— Это хорошо, очень хорошо, — согласился Ти Мао, — но скажите Бержерон это настолько важно, что меня надо было поднять ночью? Поднять, используя секретный шифрованный канал связи?

— Конструктор, понимаю вас, — понизил голос Бержерон, — но эта проблема не терпит отлагательств.

— Какая проблема? Какая проблема может потребовать поднять меня среди ночи? Вы опять проиграли великое сражение? Или из палеолаборатории убежала уникальная плесень?

— Мы должны определиться с Мельцером Фрисом, — четко сказал Бержерон.

— А что с ним определяться, — зевнул Ти Мао, — мы нашли ему хорошую работу. Генеральный контролер, конечно, не очень этому рад. Но теперь у него появиться возможность написать мемуары. А потом его можно будет попробовать и на ответственной работе. Когда пройдет определенное время.

— В этом и проблема, — заговорчески заметил Бержерон, — Генеральный контролер слишком много знает. Он посвящен во многие наши проблемы. Ему известны темы, над которыми мы работаем. По возвращении он может начать мутить наше сообщество. Командировка на ракетодром может вызвать у него неадекватное представление о собственной роли в нашем научном сообществе. И он попробует вернуть себе влияние.

— Мельцер Фрис? — громко расхохотался Ти Мао, — заговорщик? Это нонсенс. И притом не научный нонсенс. Он принципиально верен научному сообществу.

— Но если он решит использовать свое знание?

— Так и пусть использует, — отмахнулся Ти Мао, — он может пригодиться на дипломатической службе. Скоро наши отношения с подземельем стабилизируются до состояния застоя. Тогда Мельцер Фрис сможет быть хорошим посланником. В любом случае таким кадрами не бросаются. У вас же нет человека с сорокалетним стажем дипломатической деятельности. Деятельности на высшем уровне. И деятельности, притом, успешной.

— Конечно, — съязвил Бержерон, — особенно его переговоры с подземельем были успешными.

— Оставьте, Контролер, — отозвался Ти Мао, — и вы, и я, и Мельцер Фрис знаем, что на него повесили ярлык пораженца. Это было необходимо в тех условиях. В обстановке нашей перманентной неготовности к большой войне. Фрис тогда сделал все, чтобы избежать катастрофы. Ни вы, ни я не смогли бы сделать больше. Даже столько же сделать не смогли!

— Я это помню.

— И хорошо, что помните. Повесьте на свой коммуникатор заставку «Генеральный контролер Мельцер Фрис спас наши задницы в начале войны» и это будет вам напоминать о роли Фриса.

— Я почтительно учту, все ваши замечания, Конструктор, — вкрадчиво заметил Бержерон, — но разве вы не считаете, что Генеральный контролер опасен. Он может обратить свое знание и умения против нас. В обстановке застоя он может быть очень опасен. Он имеет связи и в подземелье и в нашем сообществе. Такой человек очень опасен.

— И что вы предлагаете? — наконец, сон окончательно слетел с Ти Мао.

— Было бы хорошо и полезно, если бы Генеральный контролер не вернулся бы с этого задания. Он выполнил бы великую миссию и ушел в легенду.

Ти Мао стремительно вскочил и пробежался по комнате:

— То, что вы предлагаете Контролер это преступление!

— Нет, — уверенно ответил Бержерон, — это благоразумная предосторожность. Без этой предосторожности наше будущее туманно. Наличие Мельцера Фриса резко увеличивает риски. А риски и так велики. Никто не знает, как скажется подрывная работа Мельцера Фриса на нашем научном сообществе.

— Какая подрывная работа! — заорал Ти Мао.

— Возможная, — невозмутимо ответил Бержерон.

— Вы в своем уме Контролер! — выкрикнул Ти Мао, — как вы, до этого, могли догадаться! Как такие людоедские мысли вообще могли прийти к вам в голову!

— До этого смог догадаться не только я.

— И кто еще такой умный? — сурово поинтересовался Ти Мао.

— Много, много кто, — тихо сказал Бержерон, — те, кто не ослеплены длительной совместной работой с уважаемым Генеральным контролером. И кто хочет снизить опасность внутреннего путча.

— Вы горите ересь Бержерон!

— Но я все, же считаю, что мы должны послать корабль.

— Корабль для чего? — спросил Ти Мао.

— Для особой миссии, — хладнокровно пояснил Бержерон, — которая избавит нас от тлетворного влияния Генерального контролера.

— Если вы все решили, то зачем спрашиваете меня?

— Нам важно знать, с кем вы Конструктор? И за кого вы?

— Кому вам? — невнятно спросил Ти Мао.

— Нам — это наиболее энергичной и здравой части научного сообщества. И нас еще интересует ваше мнение, Конструктор.

Конструктора Ти Мао потряс этот разговор. Он осунулся и казалось, что он постарел еще больше. Хотя казалось бы, куда больше? Ти Мао бессильно опустился в большое кресло.

Бержерон спокойно ждал.

— Я? Как я отвечу я? — тихо произнес Ти Мао, — я, конечно, поддержу наше научное сообщество. Я буду действовать в интересах науки. Только в высших интересах науки.

Контролер Бержерон хищно оскалился:

— Это очень и очень хорошо. Позитивно. И не забываете, Конструктор, что сейчас особое время. И по что, по — прежнему, идет великая война.

Глава 5

В свою последнюю атаку бывший сын, бывший слесарь, бывший военнослужащий российской армии, бывший Василий Акушкин, а ныне киборг Свободной Армии Антарктиды ДП — 369 шел так же как некогда варил шлюзы на заводе или учился в школе — неистово.

Этот плевый аванпост они осаждали уже несколько месяцев. И все бестолку, — слабое пополнение было не в силах заменить погибших на Амуре и под Киевом ветеранов. Под сосредоточенным огнем из бункера молодняк расползался по полю, терял свободу маневра, терял время. Счет потерь здесь шел уже на десятки, если не на сотни бойцов. В такой обстановке командование Свободной Армии Антарктиды перебросило к необоримому бункеру несколько бывалых ветеранов. Считалось, что для них взять этот бункер равноценно полевой тренировочной игре.

Так и получилось.

Василий неутомимо шел вперед, молокососы слева и справа падали, прятались, отстреливались. Но Вася настойчиво и точно по уставу — восемьдесят шагов в минуту шел к бункеру. Он не стрелял — винтовка спокойно лежала на сгибе левой руки.

«По одному бойцу бить не будут», — правильно решил Василий, — а когда очухаются, я обойду их с тыла и всех расстреляю».

Частые разрывные не смущали его. Обветренное, обмороженное и загоревшее лицо не выражало ничего, даже в те мгновения, когда рядом рвались заряды и его обдавало копотью, грязью и крупными льдинками.

Д — 369 практически обошел бункер, когда решил на мгновение обернуться. Так и есть, остальные залегли и пытались отстреливаться, а защитники бункера обрушили на цепь бойцов рой энергозарядов.

Сзади бункер не выглядел так грозно и неприступно. От его двери была протоптана неширокая дорожка, а у самой двери стояла аккуратная лавочка.

Он припал на одно колено за небольшим возвышением. Оставалось только ждать, когда, а нем забудут и атаковать бункер. Перебить его защитников гранатами, винтовкой, тесаком, а если надо, то и передушить их руками.

Дверь бункера растворилась сама собой. В проеме стоял некрупный солдат.

Д — 369 недоуменно осмотрелся по сторонам — ловушки не было.

Солдат широко расставил ноги стал облевать на укатанный снег у задней стенки бункера.

И здесь Д — 369 усмехнувшись своим черным и задубевшим от испытаний лицом, поднял винтовку.

Неожиданно солдат закончил блевать и, распрямившись, убрал с лица волосы. Реакции этого человека мог позавидовать и иной киборг (особенно плохо обученный). Заметив Д — 369

Солдат высоко закричал и упал, вправо срывая предохранитель автоматического бластера.

Д — 369 спокойно выстрелил несколько раз — разряды накрыли этого рыжего солдата с разных сторон, но тот смог ответить несколькими очередями.

Несколько разрывов поднялось вокруг киборга.

Слишком странно для небольшого бластера, Д — 369 перевел голову на бункер — стреляли именно оттуда. Он усмехнулся — причинить ущерб киборгу вблизи нельзя. Это знали все — слишком силен индивидуальный шит и слишком сильна броня. Оптимальным решением для защитников было бы немедленно закрыть дверь и попытаться достать его гранатами, рыжий солдат при этом приносился в жертву. Одним солдатом можно жертвовать для спасения остальных. Так поступали всегда все нормальные люди.

Однако эти к ним не относились — из бункера выскочил еще один солдат и полоснул по Д — 369 из энерговинтовки. Еще один безумец появился следом — он выполз из проема таща за собой энергобатерею. Оба вышедших что-то громко орали и махали руками в сторону маленького рыжего солдата.

Д — 369 поднялся на ноги — так было удобнее вести огневой бой. Тренированно и опытно вскинул винтовку. Солдат с энерговинтовкой бросился на Д — 369 и, подскочив, ударил прикладом по винтовке киборга.

Д — 369 опешил только на мгновение и, отойдя на шаг, дал возможность нападавшему ударить. Ударить и промахнуться. А потом мощно ударил по шлему солдата, тот слетел, а солдат упал лицом вниз.

Несколько разрядов причудливыми завитками скользнули по Д — 369.

Он обернулся — рыжий солдатик, совершил очередную глупость и поднялся во весь рост, а другой продолжал ползти, таща за собой батарею.

Безумцы.

В отличии от них Д — 369 перевел винтовку на одиночный огонь — пора было кончать с этими горе-вояками. Резко повернул винтовку и выстрелил солдату, которого он сбил, с ног в голову.

Раздался истошный крик — рыжий солдат выронил бластер и снопом рухнул на землю.

Под ногой Д — 369 оказалась какая-то жижа и чтобы не скользить, он перешагнул на тело только что пристреленного им солдата — так было удобнее и правильнее. Оказавшись на твердой и надежной поверхности Д — 369 вскинул винтовку и навел ее на рыжего солдата. Тот уже сидел на коленях и кричал, закрывая рот рукой.

Киборг успел поразиться такому странному поведению и поднял винтовку ловя электронным прицелом фигурку кричавшего.

Мощный толчок сбил Д — 369 с ног и с той надежной поверхности, на которой он стоял. Киборг попытался подняться на руках и смог заметить солдата проползшего к нему от двери бункера, тот деловито переключил баланс батареи на «Взрыв» и подмигнул Васе.

Участники Революционных войн помнят, что иногда киборги вели себя как сорвавшиеся с цепи сторожевые собаки. Вдруг ни с того ни с сего один из них начинал действовать напористо и целеустремленно, шел на цель неустрашимо и сносил все на своем пути. Таких киборгов в армии Революции прозвали «бешенными».

Именно такой попался Смирнову и кампании в последний день обороны.

Все началось как обычно — цепь вяло переминающихся киборгов, огонь буера. На крайне правом фланге атаковавших какой-то умник рванул вперед, не взирая на обстрел. Видя это Смирнов ухмыльнулся, но скоро забыл о нем.

Все сорвала Ирина — от жары и напряжения ее скоро прорвало и, открыв бронированную дверь каземата она стала блевать прямо у порога. А затем раздался ее крик. Смирнов рванулся к тыловой амбразуре — Ирина упала и отстреливалась от какого-то киборга обошедшего их с тыла. Если бы не ее глупость то судьба этого «бешенного» была бы решена, но выиграть огневой бой у киборга на такой дистанции находясь вне бункера, было совершенно невозможно.

Смирнов обстрелял киборга из винтовки и бросился наружу.

— Подходи в упор! Бей его вблизи! — кричал ему казанец.

Смирнов так и поступил, он и сам понимал, что иначе эту груду железа и генераторов не одолеть.

Выскочив из каземата Смирнов заорал:

— Ирина, прячься! Уползай! Беги если можешь!

На пороге бункера появился и казанец, но сразу упал:

— Прячься дура! Не стреляй в него!

Ирина Вострикова еще могла отбиваться, когда Смирнов бросился на киборга. Однако тот был опытным бойцом — мгновенно уложил Смирнова.

От давящего внутреннего страха Ирина дико закричала.

Казанский ветеран быстро полз, превозмогая страх перед открытой местностью, где все так светло и ярко, он тащил за собой батарею пушки понимая своим пессимистическим умом, что за уничтожение этого «бешенного» киборга придется заплатить большую цену.

Тем временем киборг расправился со Смирновым — прострелив тому голову. От сильного разряда голова и плечи Смирнова просто растеклись в плотную и однородную массу серо-бурого цвета. Киборгу это не понравилось, и он переступил на тело Смирнова, вытащив свои ноги из растекшейся головы врага.

Казанец быстро полз крича:

— падай! Падай дура! Падай!

Ирина не смогла стоять и рухнула на землю. Она не последовала приказу казанца, но спасла себя на несколько секунд. Упав, она стала рыдать как деревенская баба — истошно и некрасиво закрывая рот перепачканной грязью аккуратной ручкой.

Тем временем «Бешенный» уверенно вскинул винтовку и навел ее на Ирину.

Подвиги бывают разными. Для одних это ухоженный сад и прекрасный дом, для других прожитая без подлянок жизнь, третьи к своим подвигам отнесут женитьбу или замужество, а для меркантильных лентяев подвиг — это дом — полная чаща.

Подвиг безымянного казанца не был ничем из обыденных и заранее утвержденных подвигов. Он даже не походил на подвиги из красочных историй войн. Это просто была победа над пространством и бездной неба. Когда, поняв, что он никогда не успеет спасти Ирину от выстрела киборга казанец прыгнул. Преодолев свой страх и притяжение теплой земли казанец пролетел три метра и сбил киборга с ног. Тот недоуменно поднялся, на локтях, осматривая своего врага. Жить казанцу оставалось недолго — ровно столько сколько надо киборгу чтобы отбросить своего врага и размозжить тому голову. Но казанец не стал терять времени и торопливо нажал блокиратор баланса батареи. Переставил его на «Взрыв».

О чем подумал казанец в краткие секунды своего полета, падения и мгновения до взрыва?

Наверное, корил «эту чертову беременную дуру» из-за которой он погибал.

Наверное, завидовал Смирнову.

Наверное, облегченно подумал о конце своей героической и бессрочной службы.

Наверное, вспомнил что-то затаенное, детско-раннее, теплое для души?

А может просто порадовался тому, что все-таки успел с прыжком. Обрадовался и даже успел подмигнуть черному мертвенно-испитому лицу своего растерявшегося врага.

Глава 6

Командир ракетодрома оказался невысоким подтянутым мужчиной лет за пятьдесят. Ему шел специальный комбинезон ракетчика, но Академик отметил, что гражданская одежда пошла бы еще лучше. Командир ракетодрома вежливо поклонился:

— Я коммодор Фердинанд Стиг. Командую этим ракетодромом. Извините, что прервал вас, не дал спокойно побеседовать. Но завтра запуск и я должен провести инструктаж.

— Это правильно, — ответил Академик, — а мы ждали вас.

— Ваша задача, — начал с главного Фердинанд Стиг, — решить вопрос с ключами. Ключа, как известно три. Один должен быть у вас Академик, один у вас Мельцер Фрис.

— Третий?

— С третьим поступили просто — он уже улетел на лунном модуле. Экипаж получит его, когда пристыкуется к лунному модулю на земной орбите. Ваша задача передать ключи согласно установленной процедуре.

Фердинанд Стиг неторопливо раскрыл панель коммуникатора и сфокусировал изображение на стену домика:

— В лунной экспедиции два человека. После их подготовки и посадки в специальный трейлер произойдет лотерея по принципу случайных чисел. Одному из них достанется красный жетон, а другому синий. У вас есть кейсы, в которых охраняться ключи. Вы так же поедите к стартовому столу. Только на другом трейлере. Потом такая же процедура. И один из вас будет иметь синий жетон, а другой красный.

Начальник ракетодрома настроил картинку стартового стола:

— Здесь, — и Фердинанд Стиг приблизил участок, — будет одна из зон, а здесь другая. Цвета зон будет так же выбраны лотерей по принципу случайных чисел. Это произойдет за несколько минут до вашего прибытия на стартовую площадку ракетодрома. Как вы видели, зоны разделены силовым полем. В каждой зоне будет стоять электрокар. Вас подвезут к коридору, и каждый пойдет в зону своего цвета. Отдаст ключ. После чего ракетчик поедет на электрокаре к ракете, а вы пройдете на командный пост. С поста вы будете наблюдать за полетом. От цветных зон это не далеко: семьсот метров или восемь минут пути.

— Извините, — спросил Академик, — вы это сами придумали?

— Нет, — покачал головой командир ракетодрома, — это утверждено в соглашении между подземельем и Антарктидой. Там все это приписано. Отражены все мелочи. Мы получили готовые инструкции. В них подробно описана вся процедура.

— Тогда понятно, — усмехнулся Академик, — бюрократия вечна.

— И бессмысленна, — отозвался Мельцер Фрис.

— Мое дело исполнять приказы, — сухо отметил командир ракетодрома, — а не обсуждать их. Вы будете отдыхать до утра в домиках. Они негласно охраняются смешанными патрулями. Но вас они не побеспокоят. Режима дня для вас не предусмотрено, так как вы не ракетчики. В домиках есть визоры, мгновенная связи и зоны питания. Все к вашим услугам. С вами свяжутся за двадцать минут до выезда. А теперь разрешите откланяться.

Начальник ракетодрома быстро собрал коммуникатор, планшет и вышел.

Утром, после передачи ключей Академик и Мельцер Фрис собрались у пункта управления полетами. Вдали виднелось облако аэрозоли отмечавшее место стартового стола.

Появился Фердинанд Стиг.

— Уважаемые господа, — командир ракетодрома замялся, — я просил бы вас немедленно перейти в бункер. Скоро старт. Здесь нельзя находиться.

— Что-то может случиться? — наивно поинтересовался Академик.

— Если ракета не сможет стартовать, — ответил командир ракетодрома, — то ее обломки могут достать до этого места. Такие ракеты никогда не летали с Байконура. Поэтому мы не знаем радиуса разлета осколков. Возможна и утечка ракетного топлива. При здешних параметрах влажности и скорости ветра мы не можем этого предсказать. Укрыться в бункере не помещает.

— То есть вы рекомендуете нам? — уточнил Академик.

— Конечно, конечно — быстро произнес Фердинанд Стиг, — это только рекомендация. Приказать я вам не могу.

— Если так, то я предпочту остаться на воздухе, — отмахнулся Мельцер Фрис.

— Вы знаете, — присоединился к нему Академик, — отсюда лучше видно. Но личный состав вам Стиг действительно не мешает укрыть.

Фердинанд Стиг посмотрел в сторону ракеты, мельком взглянул на часы:

— Хорошо, поступайте, как знаете. Как считаете лучше. Но если все, же случиться авария, то у бункера есть небольшой окоп. Окоп расположен рядом с восточной стенкой бункера. В нем можно укрыться от разлетающихся осколков. Химической защиты он не обеспечит.

— Спасибо, вы очень добры, — поблагодарил ракетчика Академик.

Фердинанд Стиг кивнул. Постоял несколько секунд, смахнул капельку пота с седого виска:

— Мне хотелось бы вам сообщить. Наверно, вы должны знать то, что ночью в степи приземлились два корабля. Мы не смогли установить их названия. Однако эти корабли имеют автоматические опознаватели. Один из них принадлежит Антарктиде, а второй подземелью. Но что это за корабли, кто в них находиться мы не знаем. И зачем они здесь, мы не знаем. Корабли приземлились в нескольких десятках километрах. Они и сейчас там. Сидят тихо, соблюдая полное радиомолчание, радары их тоже заглушены.

— Хорошо, — легонько пожал плечами Академик, — что нам с этого?

— Это может быть серьезно, — заметил командир ракетодрома.

— Наверно, — согласился Генеральный контролер, — просто так корабли не летают. Тем более в такую глушь. Для полетов кораблей есть планы передвижения. Все полеты согласованы с руководством. Любой полет преследует определенную задачу.

— Если вы считаете, что есть какие-то сложности, — Фердинанд Стиг пожевал нижнюю губу, которая стала бледной, — то вы можете вылететь отсюда на моем ледолете. Он принадлежит международной космической службе. И он имеет специальную идентификацию. Это будет безопаснее. Ваша миссия на ракетодром фактически закончилась, вы уже передали ключи. И вылететь можете немедленно. Мой ледолет в двух минутной готовности к старту и может вылететь немедленно.

— Спасибо, — поблагодарил Академик, — но в этом нет никакой необходимости. Зачем рисковать вашим кораблем? Мы совершенно уверены, что эти неизвестные корабли прибыли сюда с мирными намерениями. Наверно, это еще одна ступень контроля, о которой не знаем ни вы, ни мы. Обычная подстраховка бюрократов.

— Конечно, — согласившись с Академиком, кивнул Мельцер Фрис, — совершенно нет смысла рисковать вашим кораблем и его экипажем. Мы отправимся на наших ледолетах. Тем более, что у них нет пилотов, а лишь стоят системы автоматического полета.

— Я вас понял, господа, — Фердинанд Стиг отдал честь и ушел в бункер.

Мельцер Фрис аккуратно достал из полевой сумки портативный бинокль:

— Мне почему-то показалось, что оптику надо привезти собой. Здесь нам ее не выдадут.

Академик горько усмехнулся.

— Хотите, посмотреть — вежливо предложил Генеральный контролер Академику.

— Нет, спасибо, — отказался Академик, — Солнце слепит глаза. Оно низко, да и зрение у меня не очень. Вы лучше сообщайте, что происходит с ракетой.

Мельцер Фрис начал комментировать запуск:

— Зажигание. Ракета в клубах белого и серого дыма. Наконец, она тяжело оторвалась от стартового стола. Ракета пошла. Медленно. Скорость нарастает. Ракета все быстрее и быстрее. Отделение первой ступени. При разделении первой и второй ступеней все окутывается выплесками дыма и пламени. Создается впечатление, что произошел взрыв. Но вот яркий чистый факел устремляется дальше. Ракета летит.

— Летит?

— Летит, — глухо отозвался Мельцер Фрис, — а выше я уже не могу различить детали. Виден только дымный шлейф. Теперь он редеет. Вот яркая точка. Теперь будет видно только ее.

— Вот и хорошо, — сказал Академик, — будем надеяться, что запуск прошел успешно. А нам нужно собираться. Мы загостилсь.

— Надеюсь, что этот тритий не пойдет во вред человечеству, — буркнул Мельцер Фрис медленно опуская бинокль.

— Надо надеяться. Человечество страдает только от своей гордыни, — отметил Академик, — Древний поэт сказал: «Открылась бездна звезд полна, звездам числа нет, бездне дна». За последние четыреста лет человечество распахнуло врата в волшебный мир и рухнуло в глубочайшую пропасть в своей истории. И из этой бездны ему карабкаться и карабкаться.

— Долгие годы? Десятилетия? — спросил Мельцер Фрис.

— Боюсь, что дольше. Значительно дольше.

— Так у нас с вами нет столько времени, — с сомнением покачал Генеральный контролер.

— А у нас, вообще, не осталось времени, Мельцер. Нам пора уходить, оставив сцену для нового действия. Для новых страстей и новых актеров. Это непреложный закон бытия. И не нам его отменять.

Мельцер Фрис, наконец, упаковал бинокль и громко хлопнул застежкой полевой сумки.

Академик обернулся к Генеральному контролеру:

— Не переживайте Мельцер, — почетная опала после большой победы удел всех великих полководцев. Неважно чем они победили — дубиной, мечом или остротой мысли. Так было всегда. Так всегда и будет.

— А знаете, — грустно улыбнулся Мельцер Фрис, — я уже как-то привык к отставке.

— Наши дела Мельцер, наши победы принадлежат человечеству. Они уже не наши и никогда не будут их. Тех глупых и завистливых медиакратов[11], что послали карательные ледолеты, которые ждут нас в степи.

— И все же жаль, — глубоко вздохнул Мельцер Фрис.

Генеральный контролер присмотрелся и только сейчас отметил, как сдал Академик. Как выцвели его глаза, поблекли губы, шершавой и морщинистой стала кожа.

Академик, казалось, уловил мысли Генерального контролера:

— Время. Оно непобедимо Мельцер. Мы прошли свой отрезок и пора уступить место другим. Будем надеяться на успешный исход полета. На то, что капсулы с тритием доставят на Землю. И на о, что человечество сможет им разумно распорядиться. И не наделать ошибок больше, чем наделало до сих пор.

— А как же война Антарктиды и подземелья?

— Война?, — в последний раз, не моргнув, посмотрел на факел уходящего корабля Академик, — война будет продолжаться. Человечество никогда не жило без войны. И не может без нее жить. Для нашего общества война это экзоскелет, удерживающий его от распада. Таким же скелетом служит борьба с внутренними врагами. Две эти войны неизбежны. Это вечно, стереотипно, а значит банально. И все же были и есть интересные вещи, суть которых мы не узнаем никогда.

— Например?

— Например, кто такой Уи На? Откуда он? И вокруг чего он так долго и успешно водил всех нас за нос.

— А вам не кажется, что нам этого и знать не надо?

— Кажется, — согласился Академик, — ведь, лучшая защита от дурака, это его незнание.

— Выходит, все было бессмысленно, — сокрушенно покачал головой Мельцер Фрис.

— Бессмысленно? — переспросил Академик, — отнюдь. Нам удалось расшевелить человечество. Пусть и таким сложным, кружным путем. Мы пробудили его для новой жизни.

— Но зачем тогда перевороты, революции, войны? Зачем все это?

— Зачем? Зачем все это? — широко улыбнулся Академик, — но все это называлось просто: наша жизнь. Мы были.

2008—2010

Примечания

1

Коцит — ледено-мертвая река омывавшая, наряду с Летой, Стиксом и Флегетоном, царство Аида

2

Аль-Каида — террористическая организация, запрещенная на территории РФ

3

Военная игра (нем. яз. искаженно)

4

По описанию Пашка использовал модель комбинезона К — 7М. Такие комбинезоны были широко распространены в период подземелья. После Выхода на поверхность и начала Революционных войн они были оснащены оптическим анализатором 51 В, что исключало потерю сознания мирными гражданами. Не исключено, что именно рапорт Пашки №74/8 дал толчок модернизации боевых комбинезонов.

5

ПНВ — прибор ночного видения (русс. яз. устар.). В современное время визор шлема боевого комбинезона, на который выводиться вся полученная информация. Как зрительное устройство суммирует информацию видимого спектра, ИК-спектра, рентгеновского диапазона и выдает общую интегральную картинку. В модификации 2СТ, транслирующей картинку в зрительную зону мозга, используется слепыми.

6

«Дмитрий Донской» принадлежал к устаревшим линейным буерам проекта 82. К описываемым событиям линейные буера проекта 82 не представляли боевой ценности. Он были списаны российским командованием еще до начала Антарктической компании.

7

Так в было написано в отчете. «Дмитрий Долгорукий», а не «Юрий Долгорукий».

8

Повод к войне (лат.)

9

Видимо, Мельцер Фрис говорит об электромагнитных пушках ГПР-3. Он ошибается, утверждая, что снаряды этих пушек имели квадратное сечение. В действительности снаряды ГПР -3 были прямоугольного сечения — соотношение высоты к ширине было 2 к 3. Скорость снаряда составляла девять километров в секунду. Описываемый Фрисом эффект действия снарядов электромагнитных пушек соответствует действительности.

10

Клептократия — власть хапуг, воров (искаженно — лат. яз.)

11

посредственностей

Content

Посредник
Сергей Сергеевич Комяков

Часть первая. Холод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Каналами дьвола к устью Коцита

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья …На рать идучи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть четвертая. Огонь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть пятая. Новый мир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть шестая. Темные века

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания