Семь рек Рима

Марк Олейник

© Марк Олейник, 2018

ISBN 978-5-4493-0815-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Глава первая

— Рим — прекрасное русское слово, — сказал я. — Оно легко превращается в «мир». Война и Рим.

— «Рома» — тоже прекрасное и тоже русское, — засмеялась моя девушка. — Прекрасное имя.

— Именно, — согласился я. — Ведь если читать его наоборот, то получится не менее русское слово «амор». Название города, анаграмма слова «любовь» — что может быть романтичнее?.. а они всё про свой Париж.

— Туда ездят смотреть и умирать.

— Рано еще умирать, — я поцеловал ее. — Пора выходить. Такси внизу.

* * *

История, которую я хочу рассказать, в сущности, совсем простая. Это касается описаний и сравнений — они часто банальны. Едва ли стоит обращать внимание на отдельные детали, которые могут показаться необычными. Странным чаще всего кажется то, чего не видело большинство, а большинство много чего не видело. Убедиться в этом просто — надо всего лишь вспомнить, что приключалось с вами. В случае такого эксперимента вы скоро обнаружите, что вся ваша жизнь от самого ее начала — вещь странная, ведь она совершенно никем и ничем не предусмотрена. Совпадения и повороты ее могут быть поистине волшебными, но это видно только вам. То есть большинство здесь — не оценщик. Впрочем, как и всегда.

Это будет история про любовь. Про обычную любовь. Тем, кто скажет, что обычной любви не бывает, я приведу аналогию с драгоценными металлами. Например, с золотом. Которое именно является самым обычным. И странно будет называть его «великолепным», «ошеломляющим» или, возвышая, еще как-то. Про золото и так все понятно. Так же и возвышать любовь я не вижу никакого смысла. Любовь сама по себе высшая степень.

Я обещаю быть откровенным, и если что-то в повествовании покажется вам неприятным или слишком физиологическим, то это не из-за того, что мне хотелось шокировать. Такую задачу я перед собой не ставил. Лишь есть разноцветные ленты, а есть только прах на губах. Я всего лишь хочу рассказать историю. Она, скорее всего, вас ничему не научит, но такой задачи тоже не было.

Глава вторая

Моя юность выпала на то время, когда быть женатым означало возможность легально заниматься плотской любовью. Препятствия к половой жизни до женитьбы или замужества выглядят сейчас странными, но, говоря откровенно, эта нелепость чрезвычайно усиливала и без того почти безграничное желание. Доступность губит желание — мысль может выглядеть банальной, но в семнадцать лет она показалась бы мне оскорбительной.

Раньше, то есть еще при царе, женились из имущественных видов, и, как ни странно, к этому же вернулись. Моя знакомая Мишель, проживающая в городе Париже, была матерью-одиночкой, выражаясь прежним языком. У нее был любимый с таким же именем — Мишель. Она жить без него не могла. Однако не выходила за него, так как в этом случае сильно теряла в деньгах. О матери-одиночке заботилась Франция, а выйди она за Мишеля, груз ответственности пришлось бы нести ему — ему, который на своих плечах ничего тяжелее зимней куртки никогда не носил.

Он легкомысленно бросил ее ради дочери владельца табачного киоска; ту, в свою очередь, — ради барменши старше его на пять лет. Потом Мишель перестала следить за его судьбой. Друзья звали их МиМи.

Не исключено, что когда он окончательно сядет на финансовую мель, то вновь к ней приползет.

Я женился в очередной раз, когда все проблемы, связанные с деньгами, были уже позади. Сексом мы занимались непрерывно, что совершенно нормально, когда ты только что сильно влюбился. Потерял голову. Опилки в голове загорелись и превратились в искры и взрывы.

Среди трав и лесов, в кабинке для примерки в импозантном берлинском универмаге, естественно — на берегу моря. Мы даже несколько раз проделали нечто гимнастическое и достигли оргазма в позах, которые обычные люди не принимают никогда. Разве что артисты цирка.

Зачем же я тогда женился? У меня было все, я был счастлив и влюблен до такой степени, что мог позволить себе просто так, без всяких сомнений, сделать свою новую девушку богатой. Она это прекрасно понимала.

Ах да — остаются еще дети. Утешение старости. В сорок лет о ней еще не думаешь, и, будучи врачом, я хорошо понимал, что роды могут погубить или изуродовать мою избранницу.

Она выглядела настолько младше меня, что в момент знакомства я уверенно подумал, что это всего на пару раз. Если девушке двадцать пять, а тебе сорок, ты, конечно, можешь с ней переспать, но что делать дальше — не знает никто. Разве что влюбиться.

Когда я влюбился, выяснилось, что ей тоже сорок, и я обрадовался. Так мы стали жить вместе. Кроме перечисленных причин, люди женятся, чтобы просто объявить миру, что они влюблены и счастливы вместе. Когда так много счастья — нормально им делиться. Вот мы и поделились. Банальность, конечно.

Она тоже несколько раз была замужем, что делало ее еще более восхитительной в моих глазах. Необыкновенным образом мы пришли к одним и тем же выводам и стали ценить одни и те же вещи. Я говорю «необыкновенным» потому, что женщина и мужчина все-таки по-разному делают открытия и уверяются в чем-то основательно.

Самым простым примером может служить щедрость. Я с детства обладал этим качеством и не видел ничего странного в том, чтобы отдать другому то, что ему сейчас было нужно больше чем мне. Это качество позволяло мне всегда легко начинать знакомства, мне нравилось отдавать, но иногда я отдавал больше, чем собирался — кажется, по этой причине я потерял одну из своих жен. Хотя, может быть, она даже стала счастлива.

Отдавать, не раздумывая — мужская черта, женщины всегда казались мне склонными к собиранию чего-то личного, неразделимого. Вероятно, именно это традиционно называют тягой к сохранению семьи.

Традиции очень изменились на моих глазах, но это не значит, что они стали какими-то неестественными, как если бы у пса выросла пятая нога. Традиции все время меняются потихоньку в разную сторону, но вот эта тяга к личному богатству, устойчивости всегда представлялась мне очень женской.

Она оказалась лишенной этого качества. Я уверенно и твердо знал, что она никогда не будет удерживать меня, если я захочу уйти. Может, из большой гордости. Я предпочитаю думать, что из щедрости. Нас вместе держала любовь — и только. И она, и я думаем, что, вообще-то, никому ничто не принадлежит. Тем более другой человек.

Вот прошло уже пять лет, как мы живем вместе — я могу уйти в любой момент, но не хочу. Она тоже не уходит — я очень рад этому.

Когда мы познакомились, она показалась мне высокомерной, чрезмерно независимой, она словно не замечала моих шуток, а уже через несколько дней под вечер, когда за окном в Мадриде неожиданно пошел снег, я целовал ее. Одинокая девушка может легко сняться с места и, как птица, отправиться в Мадрид, чтобы что-то переводить там, работать и внимательно смотреть в поисках важного поворота жизни.

Я в то время сам много работал, в отпуске оказался случайно, не брился и был толст. На грани, так выглядят киты, то есть плотными, но, кажется, еще немного, и они лопнут, разбрызгивая пятна жира и воды. Поэтому киты должны опускаться на большие глубины, где огромное давление сжимает их, формируя фигуру.

Словом, я себе не казался некрасивым, но выглядел ужасно. Влюбившись, я сильно похудел и иногда стал думать о проблемах хрупких женщин, которые принимают на себе крупных, толстых, волосатых и глупых мужчин. Почему-то традиционно толстые кажутся всегда глупее худых. Очевидная и недостоверная банальность.

Влюбившись, я стал читать книги, которые прежде никогда не читал, хотя невеждой ни разу не был. Берроуз мне не понравился, но ужасно понравился Буковски — его цинизм радовал, как потеря девственности. Голый человек на голой безразличной земле — это было очень свежее умственное ощущение, умственное и приятное вдвойне, потому что у меня с моей удивительной красоткой было полно денег и времени.

Я едва не потерял ее после снежного вечера в Мадриде, когда мы зажгли свечи и болтали невесть о чем, потому что было непонятно, о чем говорить. Произошла авария — в доме пропало электричество, поэтому пришлось зажечь свечи. Они сыграли свою обычную несложную роль. Они да крепкое вино, которое скрепляло наши губы и языки.

Мне надо было уехать через два дня, которые мы провели вместе — путешествовали на трамвае, ходили по улицам, ели хамон, в котором я как тогда, так и сейчас ничего не понимаю — то есть не отличаю дорогие сорта от самых дешевых. Она отпросилась с работы — там все было как-то необязательно, хотя и в очень красивом здании. Пили вино и целовались. Я еще не знал, что люблю ее.

Через два дня мой отпуск закончился, она проводила меня до автобуса, который должен был отвезти мои пожитки, мои внутренние органы, мой мозг и даже душу в аэропорт. Она осталась на остановке в красном пальто и плакала, глядя мне вслед. Автобус свернул за поворот, она исчезла, и на душе у меня стало легче — я не мог понять, почему она плачет. Тогда я еще был эгоистом. Который хорошо провел время.

Быть эгоистом не скучно и не противно. Ты так думаешь до тех пор, пока не перестаешь им быть.

Любовь — это когда ты обнаруживаешь яркий источник радости. Настолько яркий, что твоя привычная жизнь начинает казаться блеклой. Тобой овладевает беспокойство, которое заканчивается только тогда, когда ты вновь окажешься рядом с источником. Пока ты не войдешь в него. Я приехал домой. И понял, что со мной что-то неладно: передо мной лежала моя плоская жизнь — ничего плохого. И ничего хорошего.

Было много работы после отпуска, и это помогало мне некоторое время держаться на плаву, потому что невозможен роман с девушкой, которая живет так далеко, а я так занят. Кончилось все очень просто, когда она прислала сообщение. Она спрашивала, когда я приеду, я ответил, что завтра, и назавтра вылетел в Мадрид. Можно не верить в существование моря, но если ты его видел, никто не убедит тебя, что его нет.

Когда я прилетел, то понял, что она меня любит. Это было очень лестно. Не то чтобы меня никогда не любили красивые девушки, но это был первый раз, когда она оказалась еще на редкость разумна, независима. У нее было выраженное чувство собственного достоинства — словом, я нашел настоящий бриллиант. Когда в первый вечер по приезду сказал себе все это и смотрел, как она спит, стало ясно, что я пропал. На все сто процентов.

Наш роман состоял из встреч и расставаний. Мы смогли выдержать такой режим несколько лет, хотя это было тяжело — каждый раз от нас как будто отрезали по куску кожи. Было очевидно, что если мы поженимся, то она сможет переехать ко мне, получить вид на жительство в Евросоюзе. Но была еще ее работа. Так и тянулось, пока она наконец не сказала «стоп» и не уволилась. Теперь круглосуточно и круглогодично она находилась в моем распоряжении. Наступило счастье.

Денег от полученного после смерти отца наследства хватало на все. Тем более что я много оперировал и много зарабатывал. Отец в свое время, ни разу меня не спросив, бесцеремонно решил, что я должен стать врачом. Я стал врачом и благодарен отцу, хотя при жизни я его не любил — можно сказать, на дух не переносил. Было пару раз, когда я убил бы его, так я его ненавидел. Теперь он умер, а я остался с профессией, которую он навязал мне, и с его деньгами. Спасибо, папа.

Работа не тяготила меня, но обязательно несколько раз в год мы отправлялись в разные страны. Курортов избегали, там было слишком скучно. Мы объездили всю Азию, а когда пресытились, то стали ездить в Европу, где тоже было скучно. Положение спасали алкоголь и длинные прогулки по старым кварталам вдали от туристов. В Европе полно старых кварталов, где нет туристов.

Несколько раз мы ездили в Ниццу, хотя поначалу само название вызывало у меня отвращение. В Ницце оказалось великолепное море, которое все оправдывало. Такое море бывает только в мечтах. Я бы с удовольствием снова туда поехал, но в этот раз мы решили отправиться в Рим. Я уже не помню почему. Нет, помню. В тот момент, когда мы познакомились и я влюбился, в воображении родилась шикарная картинка — я с такой девушкой именно в Риме. Он удивительно подходил к ней.

Это было эстетически совершенно оправданно — красивая девушка в красивом городе.

Двадцать девятое сентября. Светило солнце, отражаясь от невысохших после дождя гладких лужиц. Я вынес чемоданы и закрыл дверь. Ключ положил поглубже. Мы вернемся через несколько дней, и все это время он не понадобится.

Мы спустились на лифте, машина уже ждала нас.

— В аэропорт, — сказал я, и мы тронулись.

Мою девушку зовут Патриция. Коротко — Пат.

Глава третья

— Конечно, ты мне это уже сто раз рассказывала, — сказал я. — Но почему?

— А тебя почему? — спросила она в ответ.

— У меня обычное русское имя.

— В шестидесятые, когда родители придумывали, как меня назвать, был популярен Ремарк.

— Ах, ну да, — я кивнул. — «Три товарища».

— Хотя если бы выбирала я, — сказала она упрямо, — я бы выбрала имя Люся.

— Ты слишком красивая для такого имени. У тебя вообще иностранная внешность. Пришлось бы называть тебе Люси.

— Все равно лучше, — она отвернулась и стала смотреть в окно.

Из аэропорта Фьюмичино можно выбраться несколькими способами.

На такси — 48 евро за всю машину до центра.

На электропоезде «Леонардо» за четырнадцать евро за билет. Это быстрее всего — полчаса до центрального железнодорожного вокзала Термини. Гарантированно не будет пробок — этот способ еще подходит тем, кто пугается и не ориентируется.

За шесть евро можно доехать на автобусе. Если же вы совсем не спешите — есть еще один способ.

Людей в аэропорту было мало. Здание выглядело рано состарившимся снаружи — как будто это был аэропорт безвестного южного города, а не столицы Итальянской Республики. Мы сели в автобус фирмы «Котрал», который тут же заполнился до отказа.

— Куда едем? — спросила Пат.

Как это обычно бывает, на выезде и въезде в аэропорт автобус сделал сложный пируэт, вроде бы даже вернулся на прежнее место, но вырвался, замелькали крыши, и почти сразу все кончилось, потому что мы встали в пробке на мосту. Под мостом была вода и тянулись вдаль пришвартованные яхты со спущенными парусами.

— Мы едем в Лидо-ди-Остию, — ответил я наконец. — «Лидо» — это то же самое, что «коста», «литораль» или «ривьера».

— Неужели? — удивилась она ровно в тот момент, когда мы снова покатили. — И что же все это значит?

— Взморье, побережье, — я невнимательно следил за бесконечными коричневыми крышами Фьюмичино. — А «остия», тут можно догадаться по созвучию, это «устье», «уста». Тут Тибр впадает в Тирренское море.

— То есть Лидо-ди-Остия — это «Уста на взморье»? Ты очень образованный. Ты и дальше планируешь рассказывать мне занимательные факты?

— Нет, — сказал я и посмотрел на ее губы. — Я планирую с тобой целоваться.

— Неплохо бы, — Пат мечтательно улыбнулась. — А теперь скажи — зачем мы едем в Уста? Ты ведь не жадный — могли бы поехать на такси прямо до дома.

Сидевшему напротив человеку было на вид лет тридцать пять. У него было подчеркнуто безразличное лицо, да и вся внешность была как будто стертой. Иногда он исподволь бросал на нас настороженный взгляд, но в ту же секунду лицо его вновь мертвело. Это был удобный сосед.

Я сходил к водителю, чтобы узнать, правильно ли мы едем, а когда вернулся, то услышал на чистом русском языке:

— Не волнуйтесь. Вам надо до «Лидо-Чентро».

— Здорово! — обрадовалась Пат, которая всегда, не стесняясь, заговаривала с людьми. — Вы здесь живете?

— Я даже не помню сколько, — протянул незнакомец и словно захлопнулся. Мне было непонятно, зачем он с нами заговорил.

— В Рим приехали? На отдых? — продолжил он так же неожиданно, как и замолчал. Я кивнул. — Правильно, — совершенно без интонаций продолжил он. — Выгоднее всего из аэропорта ехать до Лидо — это полтора евро. А там сядете на электричку до Рима — это еще евро тридцать. Билет действует сто минут. Успеете.

— Куда? — серьезно спросила Пат. — А вдруг мы не успеем?

Пассажир не поддержал шутку. Автобус покружил по улицам, проехал мимо «Бургер кинга», повернул направо, потом налево и встал рядом со зданием, в котором угадывался вокзал. Вместе с нашим безликим попутчиком мы выбрались под ласковое садящееся солнце.

— Если вам нужен магазин, — сказал он и махнул рукой, мы послушно посмотрели в указанную сторону.

— Ага, — сказала Пат. — Я вижу «Карфур».

— Спасибо, — мы обернулись. Ни вблизи нас, ни на расстоянии, которое можно было окинуть взглядом, никого не было.

— Оказывается, мы разговаривали с пустым местом, — Пат тряхнула короткими рыжими волосами.

Не могу сказать, что именно я почувствовал, но ощущение было неприятным. У меня как будто исчез живот. Кости остались на месте, но все мышцы, кожа, внутренние органы пропали, и ветер теперь дул сквозь меня. Я провел рукой — естественно, все было как обычно. Ветра тоже не было.

— Ты сейчас думаешь? — спросила Пат. — Не надо. Пойдем лучше купим вина.

Если вы любите вино, то вам всегда будет чем заняться в путешествии по Европе. Европа любит вино. Глупо отрицать, что Европа любит крепкие напитки или пиво, но именно вино делает Европу Европой.

В индийском Дели нам попадался отличный ром, в китайском Даляне — отличное пиво, выпивку можно найти даже в Пешаваре, и необязательно на Территории Племен, где можно найти вообще все что угодно. Просто зайдите в вайнбар при дорогой гостинице. Это будет настоящее пойло, но вас утешит и оно — это будет привет с родины.

— Видишь ли, дионисийский, вакхический культ, по сути, создал Европу. Любовная страсть, жизненная сила, толкавшая европейцев в самые дальние уголки планеты, мужественная витальность воинов и, по сути, вся европейская философия — все это взялось из корня виноградной лозы. Хотя ради справедливости скажу, что изначально это был общий средиземноморский культ как к северу от моря, так и к югу с востоком и западом. В общем, со всех сторон.

— Давай решим, что лучше — красное или белое.

— Я еще не закончил, — сказал я, тоже разглядывая бутылки.

— Даже если ты это все сам придумал, — Пат взяла в руку бутылку просекко, — все равно звучит ужасно занудно.

На просекко мы в конце концов и остановились. Это была внушительная полуторалитровая бутылка ценой чуть больше четырех евро. Когда мы вышли на улицу, жарко было даже в майке — самое подходящее вино для такой погоды. С ним может соревноваться португальское винью-верде, но просекко газированное, поэтому в споре выигрывает. Естественно, лишь на мой взгляд.

Мы шли по улице, за нами шла праздная собака, белая с черными пятнами, потом отстала, когда мы свернули к морю.

— Просекко, — сказал я, — происходит от названия деревни на севере Италии.

— Летом здесь должно быть по-настоящему жарко, — проговорила Пат, разглядывая закрытые зеленые деревянные ставни в больших окнах.

— Ледяное просекко льется рекой в жару, — подтвердил я. — А название деревушки происходит от славянского слова «просека».

Пат остановилась и внимательно посмотрела на меня. Я в очередной раз подумал, что таких красивых лиц не бывает.

— Врешь, — сказала она. — Ты все время придумываешь на ходу.

— Но ведь неплохо придумываю, — я поцеловал ее. — Смотри — море.

Берег в Остии выглядит по-свински — сплошные заборы и частные пляжи. Мы пошли на бесплатный городской. Он оказался чистым, с крупным песком и почти пустым. Подальше от воды сидела компания мальчиков и девочек лет семнадцати. У них было много разных бутылок, и им было очень весело. Я хорошо помню, каково это. У воды расположился джентльмен с дредами. У него кроме полной бутылки граппы была еще палатка и расстеленное на песке одеяло. Вечер на берегу Тирренского моря.

— Как будет на итальянском «добрый вечер»? — спросила Пат

— Не знаю, — я снимал джинсы и замешкался с ответом. — Кажется, «буона ноче».

— Эй! — Пат махнула рукой бродяге с дредами. — Как вас там! Буэно…

Бродяга завозился на своем одеяле, косматые, грязные на вид волосы зашевелились, как чьи-то многочисленные пальцы.

— Буоно, — сказал он по-русски. — Я тоже без конца раньше путал. И вам того же, барышня. Очень уж вы красивая. Прямо сердце радуется.

— Завидую я вам, — серьезно сказала ему Пат. — Будете ночевать под звездами на берегу синего моря.

— А вы присоединяетесь, — бродяга похлопал по крутому боку здоровую бутылку с граппой. — Вместе с вашим другом. Места на всех хватит.

— К сожалению, не можем, — сказал Пат с сожалением. — Мы буржуи. И у нас снята дорогая квартира прямо на Эсквилине.

— А тяжело быть буржуем? — заинтересовался дядька.

Я не стал слушать дальше и с восторгом вошел в синюю тирренскую воду.

Вода в Тирренском море в конце сентября — самый первый сорт. Я с удовольствием поплавал, вышел на берег, теперь отправилась купаться Пат. Она отлично плавала и легко обгоняла меня на любой дистанции.

Бродяга оживленно беседовал с двумя неизвестно откуда взявшимися девицами. Они говорили по-итальянски, он удачно шутил — девицы смеялись как ненормальные. Как видно, он твердо решил организовать компанию себе на ночь и явно преуспевал в этом.

Он быстро стал мне неинтересен, я отвернулся и стал любоваться Пат. Она медленно плыла к берегу и улыбалась. Я помог ей выйти из воды.

— Смотри, — сказала она. — И этот исчез.

Я обернулся — действительно, ни бродяги с дредами, ни девиц, голоса которых я слышал все время, не было. На месте была бутылка с граппой. Я заглянул в палатку — там лежали мятые тряпки, но и всё.

— Но ему же негде здесь спрятаться?

— Ты расстроился? — удивилась Пат. — Брось. Открывай вино. Очень хочется пить.

Глава четвертая

Электричка, по виду — длинный единый вагон метро, шумела ярким светом. Стемнело, и время от времени мы ныряли под землю. Дальше мы пересели на трамвай, забитый людьми, и покатили по римским улицам. Было не очень хорошо видно, но ощущение возникло сразу: Рим — один из немногих городов, где, куда бы ни ехал по его центру, ты словно находишься на экскурсии — все виды красивые.

Наконец мы добрались до Эсквилина — холма, где нам предстояло жить, — прошли под бывшей городской стеной, которая до этого была акведуком, и принялись разыскивать нужный дом.

Собака выбежала из темноты и залаяла так неожиданно, что я немного испугался. В высоком освещенном окне дома показалась круглая голова с блестящей лысиной.

— Это вы?! — с легким восторгом на плохом английском сказала голова. — Я бежать! Я уже бежать!

И правда, через секунду обладатель круглой головы уже стоял рядом с нами. Итальянцу было на вид лет шестьдесят, он был маленького роста, и глаза у него были под стать голове — такие же круглые и блестящие. Он открыл дверь.

По лестнице мы спустились вниз, и только теперь я понял, что мы сняли в Риме подвал. А на фотографиях все было так красиво. Спустившись, мы оказались в спальне, соседняя комната была кухней и гостиной одновременно. И первая, и вторая комнаты были украшены множеством картин, керамики, оружия, вышивки явно экзотического происхождения.

— Си, си, — Адриано, так звали хозяина, лучисто улыбался. — Я много работать Южная Америка.

— Здорово! — сказала Пат. — А это что за дверь?

За дверью из кухни оказался сад! Я видел его на фотографиях, но не представлял, что здесь так уютно. В темноте виднелись силуэты деревьев, сразу под стеной была площадка со столом и стульями.

— Годится, — Пат опустила вещи на пол. — Пойду вымою руки.

Когда она вышла, Адриано восхищенно подмигнул мне.

— Очень красивый, — и зацокал языком.

Когда Пат вернулась, его уже не было.

— Испарился? — с иронией спросила она.

— Может быть, это качество римлян, о котором наука еще не знает? — кухня была выкрашена в интенсивный голубой цвет, и я думал, что все-таки странно, что такие яркие цвета используют на юге — там, где сама природа яркая. А не в Салехарде, например.

Мы уселись за стол под римским небом и долго пили вино, пока на нас не напала сонливость. Счастливые и спокойные, мы забрались в постель и мирно заснули. Мне снилась вода, которая быстро ушла, и я остался стоять один в большом, кремового цвета зале, освещенный ярким светом и совершенно голый.

На завтрак мы купили свежий хрустящий багет за семьдесят центов, за евро сорок девять — литр апельсиново-лимонного сока. Двести граммов бумажной тонкости, так она была нарезана, прошутто котто, это вареная ветчина, встали в три евро. Рикотта, оливковое масло к которой и бальзамический уксус мы купили еще в Лидо-ди-Остии.

Так настал первый день. Солнце приветливо освещало наш садик, который, получалось, находился метра на три ниже уровня тротуара. Сквозь листву апельсинового дерева, занимавшего центральное положение на участке, обходя взглядом еще зеленые, но уже крупные плоды, можно было обнаружить, что дальше есть садики гораздо ниже нашего — прямое подтверждение того, что мы расположились на склоне холма.

— А может, это культурные слои? — предположила Пат и выпила стакан сока. — Может быть, чем дальше, тем глубже?

— Увлекательно звучит, — согласился я. — Когда стемнеет, включим фонарик и отправимся на разведку.

— Не выйдет, — Пат открыла баночку с джемом, комплемент от хозяина квартиры. — Смотри, кажется, это из ежевики! — Она слизнула джем глубокого фиолетового, почти черного цвета с половины ложечки и протянула остаток мне. — Ничего не выйдет с твоим планом, — Пат показала подбородком. — Там собака.

И правда, на площадке коротенькой наружной лестницы, ведущей на первый этаж дома, который замыкал пространство с противоположной стороны, на фоне ярко-синей стены стоял огненно-рыжий сеттер. Дверь, ведущая с площадки внутрь апартаментов, была открыта; за ней, кажется, была жилая комната. Виднелся бок комода старого дерева. Над дверным косяком было приклеено белое гипсовое украшение в виде женской головы с развевающимися волосами.

— Действительно, собака, — сказал я. — Там еще и горгона Медуза есть.

— Медуза — это из греческой мифологии, — засмеялась Пат. — Не такая уж я необразованная.

— Из римской тоже. Но это неважно, — сказал я быстро, чтобы она не успела возразить. — Варенье, например, тоже сливовое. А вовсе не ежевичное.

В Риме у нас не было особого плана. Просто гулять. Куда-нибудь ехать. Мы купили проездные на неделю за двадцать четыре евро на каждого — безграничное количество перемещений было теперь у нас в руках.

— Едем на Палатин, — предложил я. — Остановка называется «Чирко Массимо» — «Большой цирк». Там недалеко есть рынок Кампанья Амика.

— Кажется, я знаю итальянский, — слегка удивилась Пат. — «Рынок друзей», правильно? Мы обязаны посетить это место.

Спешить было некуда, и когда мы вышли из метро, то свернули не туда и, ничуть не расстроившись, стали подниматься на Палатин — вокруг были руины. Кланялись макушками пинии, как будто не могли держать голову, не то хлебнув лишнего, не то засыпая от усталости. Целая череда автобусов выстроилась вдоль дороги, но туристов видно не было — их, видимо, увели в какое-то местечко.

— Как ты думаешь, — спросил я у Пат, — не существует ли тайного общества экскурсоводов? Они могли бы приносить жертвы своему богу по имени Гид.

— Ты имеешь в виду, закалывать их зонтиком и зажаривать? Самых упитанных, да? — спросила она серьезно.

— Ну да, — сказал я тоже серьезно, — зажаривать на костре из путеводителей.

— Странно, — отозвалась она, — смотри, там, вроде, устье реки, но воды не видно.

— Ты имеешь в виду русло, — Пат иногда путала слова. — Но ты оговорилась самым прекрасным образом — как раз тут недалеко находится Бокка делла Верита — Уста истины.

— Действительно прекрасно, — она взяла меня за руку. — Как я посмотрю, здесь уста на каждом шагу, — она поцеловала меня в щеку. — А на этом твоем рынке нам дадут поесть? Вроде бы недавно завтракали, а очень хочется есть.

Над входом на рынок была вывеска — ошибиться было невозможно. В не очень большом по размеру, но с высоким потолком помещении стоял шум. Голосили продавцы и покупатели — от последних было не протолкнуться. Мед, сыр, ветчина, овощи. Фрукты, цены на которые всегда меня удивляли что в Италии, что на Лазурном берегу. Цены были большими, как слезы, плакать хотелось, все-таки не Аляска. Я бы развернулся сразу, но Пат уже деловито пробиралась сквозь толпу.

Когда я ее догнал, то она уже стояла перед прилавком, наполненным разной ветчиной и бутербродами-панини. Венчала сооружение успевшая потерять половину запеченная в виде рулета свиная туша — поркетта. Ярко зажаренная свиная шкура пузырилась, и было ясно, что она соленая и хрустящая.

— То что надо, — сказала Пат. — Дайте мне, пожалуйста, — она показала пальцем и получила здоровенный сэндвич из разрезанной напополам свежей булки со щедрой начинкой из поркетты внутри. — Три с половиной евро, — сказала она, — здесь явно на двоих. Хотя, я попробую справиться одна.

Вблизи выхода продавали вино. Белое сухое спуманте стоило три с половиной евро бутылка.

— Как у них тут все справедливо устроено, — мы уселись на скамейку рядом с церковью святой Анастасии, и Пат принялась за еду. Рыжий сеттер, хозяин которого безучастно курил трубку на краю площади, медленно подкрадывался к стае голубей. — Если еда, — сказала она, откусывая большой кусок, — стоит три с половиной евро, не может же вино быть дороже?

Я вытянул пробку.

— Дай мне скорее, — Пат слизнула с губ крошки, — я от жадности чуть не подавилась. — Она протянула сэндвич мне, — твоя очередь. А спуманте — это просто «газированное»?

Поркетта действительно была очень вкусной. Сеттер подкрался почти вплотную, но голуби вспорхнули — надо было начинать все сначала. Я забрал бутылку и сделал несколько глотков холодного шипучего вина, так что оно ударило мне в нос.

— Есть еще фризанте, — поделился я. — Но у спуманте — более высокое давление в бутылке.

— Ясно, — Пат поднялась. — Пойдем купим еще одну. Эту вкусную штуку с высоким давлением. Заодно проведем эксперимент.

Пробившись сквозь шум и толкотню, мы добрались до бочки, на которой были выставлены бутылки.

— Очень вкусно, — обратилась Пат к молодой женщине в зеленой блузке за прилавком — во что она была одета ниже, видно не было. — Мы купим еще спуманте.

Женщина улыбнулась и протянула руку за деньгами.

— Теперь не оглядывайся, — скомандовала Пат. — Делаем три шага и потом… сразу оборачиваемся.

Раз, два, три — готово! Мы обернулись — все было на месте. Отсутствовала только молодая женщина вместе с блузкой.

— Я так и знала, — Пат потянула меня к выходу.

Когда мы оказались на улице, я немного помотал головой, было такое ощущение, что я оглох.

— Это и был твой эксперимент?

— Да, — сказала Пат. — В этом городе исчезают люди. Интересно знать куда.

— А куда? — спросил я глуповато.

— Понятия не имею. Главное — следить за тобой. Ты — моя самая большая ценность.

Мы шли, осенью вокруг еще и не пахло, то есть не пахло как у нас, шли, пока неожиданно не оказались рядом с Устами истины. Я почувствовал, что Пат что-то тревожит.

— Понимаешь, — сказал я. — Все исчезновения совершенно спокойно объясняются самыми материальными причинами. Мы ведь не вертим головой вокруг, чтобы найти этих так называемых исчезнувших. С ними все в порядке, просто они находятся по сравнению с нами под другим углом. Я даже не исключаю, что они сами сейчас за нами подсматривают.

— Хорошо, — согласилась Пат, рассматривая Уста — большой, в рост человека мраморный барельеф на основании из капители античной колонны. Мрамор состарился, и вместе с ним, казалось, состарилось лицо мужчины, теперь старика, с растрепанными волосами и длинной бородой. Вместе глаз у старика были круглые провалы, вместо рта — прямоугольная щель.

— Но если это не так, а мы знаем правду? — серьезно сказал Пат. — Я имею в виду то, что мы догадываемся, куда они пропали, и обманываем себя?

— Это легко проверить, — я рассмеялся. — Зря, что ли, эта штука называется Устами истины. Вот смотри, я уверен, что ничего не знаю про них. Сейчас я засуну руку в рот этому гражданину, ты задашь вопрос, и если я солгу, он откусит мне руку. Только не отказывайся, — Пат развернулась, и я едва удержал ее.

— Глупая затея, — сказала она, но кисть моей правой руки уже была внутри щели.

— Честное слово, — произнес я торжественно, — я не знаю, куда пропали все эти люди. Ни тот, что ехал с нами в автобусе, ни тот, что приставал к тебе на пляже. Ни Адриано, хотя он, скорее всего, дома. А продавщица вина… вероятно… отошла в туалет! Вот видишь, — я вынул руку. — Ничего не произошло. Я только дотронулся до чего-то холодного — вот и все.

Я улыбался, но Пат продолжала хмуриться.

— Ты знаешь, — сказал она. — Но не хочешь себе признаться.

— Это очень сложно, — я обнял ее. — Пойдем лучше еще немного выпьем. Я видел подходящую скамейку.

Глава пятая

В этот день мы много ходили, и как ни старались, нам не удалось миновать ни Колизей, ни площадь Навона, ни фонтан Треви. На Кампо-деи-Фиори — еще одном разрекламированном туристическом месте, якобы самом старом римском рынке — мы снова подкрепились вином и добрались до Меркато-делле-Стампе — рынка гравюр. Там мы купили вполне приличную копию известной работы Пиранези и, сев на третий трамвай, вернулись к себе на Эсквилин к Порта-Маджоре.

— Честное слово, — сказала Пат, когда мы вышли на мостовую. — Меняю свои ноги на пару других, помоложе и помускулистей.

— Ну уж нет, — возразил я, — твои ноги нужны прежде всего мне. Зачем мне ноги чужой юной штангистки?

— Плевать, — мы снова прошли под бывшим акведуком и медленно двинулись к дому. — Я хромаю, — с возмущением произнесла Пат, — я устала как лошадь, а тебе жалко ничтожной замены.

Наконец мы добрались до нашей тяжелой, металлической, украшенной массивной решеткой двери. Я щелкнул ключом в замке.

— Уж очень я к ним привязался, — я опустил рюкзак на пол. — Иди искупайся скорее.

— Ладно, — Пат сбросила платье и, не успел я ею полюбоваться, прошла в душ, соединенный дверью прямо со спальней.

— Достань из холодильника спуманте, — раздался ее голос. — Я сейчас умру, если ты мне не дашь спуманте. Обожаю большое давление в бутылках.

Было четыре часа пополудни, когда мы заснули, а когда я проснулся через два часа, то увидел, как Пат смотрит на меня, и немедленно притянул ее к себе. Можно заниматься сексом много, смело или неумело — дело не в этом, дело в радости. Когда мы закончили, мы оба улыбались.

— Что дальше? — спросила Пат и натянула на себя простыню.

Исследовать город сегодня больше не хотелось, и я предложил просто поужинать в нашем саду.

— Я читал, что в Риме на первом месте паста, рецепт которой у нас совершенно неизвестен. Называется качо-е-пепе, «сыр и перец», — я поднялся и пошел в душ. — Только потом карбонара и аматричиана. В принципе, я могу сходить в магазин сам. А ты пока еще немного поваляешься.

— Нет, — Пат потянулась и откинула простыню. — Ну вот, — сказала она уже совсем другим, недовольным голосом, — начинается. Эта штука называется «месячные». Вся постель в крови. Может, ты действительно сам сходишь в магазин?

Ужин удался. Я приготовил аматричиану из макарон с названием «баветти номер тринадцать», восемьдесят центов за пачку в полкилограмма, пармезана, 15 евро за кило, но нам понадобилось всего грамм пятьдесят-семьдесят, гуанчиале — вяленых свиных щек, — десять евро килограмм, хватило тех же пятидесяти грамм, и полубутылки пассаты за 60 центов за пол-литра. Еще я купил много белого вина. Белое совершенно не подходило к такой пасте, но так было приятно вернуться от дождя и плотных красных вин к теплому солнышку и пузырящемуся белому слабенькому винцу.

Стол в садике стоял на выложенной коричневой плиткой площадке. Четыре стула вокруг и скамейка вдоль стены, которую сразу выбрала себе Пат. Собственно в саду — апельсиновое дерево, старая небольшая липа, трава, кадки с большими кактусами. На соседнем участке росла пальма. По бокам площадка была ограничена стенами, в одной из которых было две двери — высокая синяя и пониже зеленая. Между ними висела лампочка, и когда стемнело, я зажег свет.

Как описать счастье? Вы можете сказать, что я всего лишь сильно опьянел, если меня посетило такое сильное чувство, но нет — это было отдельно. Это чувство было где-то на уровне моей головы справа, и, скосив глаз, я и видел самый его сияющий краешек.

Я давно знаю, что если ты почувствовал счастье, то ни в коем случае нельзя шевелиться, потому что счастье — это когда все песчинки в мире собираются в определенном порядке для того, чтобы оно родилось. Счастье — не котлета, его нельзя разглядывать. И все-таки я спросил Пат, которая с мечтательным видом сидела, держа стакан в тонкой руке:

— Ты видишь?

— Ты о чем? — она нехотя повернула голову. — Про кактус?

— Нет, я про счастье.

— Ах, вот ты про что, — протянула Пат и одним глотком выпила вино. — Мне кажется, ты напился. Пойдем спать.

Не дожидаясь ответа, она встала и, слегка покачиваясь, прошла в комнату. Она исчезла, но тотчас в проеме двери из-за занавески показалась ее встрепанная голова.

— Не забудь закрыть дверь, когда все закончится.

Она пропала. Я повернулся, поставил подальше второй стул, положил на него ноги, сделал глоток и закурил сигарету. Было здорово сидеть и потихоньку пить. Я уставился на лампочку между синей и зеленой дверью, и через некоторое время вокруг нее появился оранжевый искристый круг.

«Почему она выразилась так странно?» — неожиданно подумал я. — «Почему Пат вместо того чтобы сказать „когда ты закончишь“, сказала „когда все закончится“?»

— Наверное, мне просто показалось, — произнес я вслух и почему-то очень развеселился.

Тем не менее я встал и решил пойти посмотреть, как спит моя девушка. Мне стало чрезвычайно важно увидеть ее прямо сейчас.

Я довольно долго добирался до спальни в темноте. Делая маленькие осторожные шаги, все-таки пару раз налетел на мебель, но свет не включил. Я приблизился к кровати и медленно опустил руку. На кровати с той стороны, где обычно спала Пат, было пусто.

«Какое свинство», — подумал я, — «что она легла с моей стороны. Ведь она отлично знает, что я ненавижу спать слева от нее!»

Следующую мысль я не успел ухватить — она промелькнула очень быстро, оставив тревожный след. Я пустился в длинное путешествие вокруг большой, неэкономной величины кровати, и когда наконец, приблизительно через пять часов, дошел до противоположной стороны, там тоже никого не оказалось.

«Значит, теперь она снова лежит на своем месте». Придя к такому выводу, удивительно резво на этот раз, я вернулся в садик. Странным образом сигарета, которую я оставил, пустившись в путешествие, еще тлела. Думать об этом я совершенно не мог, просто упал на стул и налил себе еще.

Ночь была теплой. Вероятно, я задремал, а когда очнулся, то даже не головой, а всем телом ощутил ужасную мысль. Я всем существом, до самой последней клетки, до самой последней капли крови понял, что Пат умерла.

Слеза всплыла из глубин глаза, я моргнул, и она медленно поползла по щеке. Следующая застряла на мгновение, и свет лампочки тотчас разбился на сверкающие разноцветные сегменты, словно в калейдоскопе. От этого мне почему-то стало легче, я вытер лицо и принялся думать.

«Если Пат умерла, то моя жизнь теряет смысл». Некоторое время я не думал, обессиленный страхом и тяжестью свалившейся на меня беды. Когда мне удалось поднять голову, то лампочка над дверями вдруг моргнула.

Я пошарил под столом и нащупал еще одну непочатую бутылку. Удивительно легко обнаружился штопор. Так же удивительно легко я понял, как надо действовать.

«Если Пат умерла, это не значит, что она исчезла совсем. Это совершенно невозможно. Значит, я просто должен ее найти. На так называемом том свете». Я попытался представить себе предстоящее путешествие, и у меня ничего не получилось. Потому что с чего начинается путешествие?

Наметив точку, куда вы хотели бы попасть, вы первым делом покупаете себе билет и, может быть, бронируете гостиницу. Собираете чемоданы и так далее. Где же мне купить билет на тот свет?

Лампочка вновь моргнула, и меня посетило озарение. Билет мне был не нужен. Двери были прямо передо мной.

«Предположим, — подумал я, — что зеленая ведет в рай, а высокая синяя — в ад. Мне надо решить, где вернее всего находится Пат. Потому что если я попаду в ад или в рай, неизвестно еще, смогу ли я оттуда вернуться, чтобы сделать еще одну попытку».

Следующая мысль взволновала меня: «А что», — подумал я, — «если меня не пустят? Ведь если не всех подряд пускают в рай, то и в ад, вероятно, тоже не так легко попасть. Это ведь не парк культуры и отдыха».

Тут было над чем поразмыслить. Мне было очевидно, что Пат должна была попасть в рай. Не было ни одной причины, чтобы она оказалась в аду. Но существуют ли на самом деле эти подразделения? Сложно представить себе загробный мир. Может, его и не существует вовсе, как бы мы все этого ни хотели. «Но, — поддержал я себя тут же, потому что сердце мое дрогнуло жалобно, — Пат исчезла, а просто исчезнуть она не могла».

Конечно, надо было вернуться и просто включить свет в комнате, убедиться, что все на самом деле в порядке, но заставить себя я не мог. Боялся, что действительно обнаружу пустую комнату.

«Она просто переместилась», — сказал я себе. — «Я отправлюсь туда и верну ее, как Орфей Эвридику». На самом деле, я не помнил финал этого мифа, но это было и не важно — я твердо понимал, что другого пути нет.

Итак, предстояло выбрать дверь. Я выпил еще стакан вина, встал и подошел вплотную. Сначала я решил ощупать двери, но нет, никакой разницы не было — обе были железными, холодными и влажными. Тогда я приложил ухо к синей двери и стал слушать. Тишина. За зеленой дверью тоже было тихо, но вот мне показалось, что сначала почти незаметно, а потом сильнее зазвучал равномерный гул.

Я постучал в дверь. На что я рассчитывал? Что мне откроет святой Петр или кто-нибудь в этом роде? Откроет и вежливо так спросит, что мне нужно. Я все расскажу, и он в одно мгновение решит мое дело. Глупости. Я просто боялся, что дверь будет закрыта.

Наконец я решился. Опустил ладонь на скользкий металл, сжал крепко и медленно повернул. Рукоятка туго пошла вниз, замок щелкнул, и дверь приоткрылась. Я подождал немного и потянул ее на себя, хорошо понимая, что, скорее всего, увижу грабли, ведра и другой садовый инвентарь. Лопату.

Внезапно из-за двери подул холодный ветер, словно я вернулся назад. В осень. Я открыл дверь до конца и увидел ее. Это действительно была осень. Настоящая, не здешняя. Капал дождь. Мимо меня проехал автомобиль, обклеенный палыми листьями. Остановился и дал задний ход. Поравнявшись со мной, водитель выключил двигатель — я понял, что это его шум я слышал из-за двери. Стекло опустилось, и я увидел знакомый круглый и лысый череп нашего хозяина Адриано.

— Простите, — чувствуя себя донельзя странно, сказал я. — Я хочу вас спросить… где я нахожусь? В смысле, где это мы с вами сейчас находимся? Неужели… я действительно попал на тот свет?

— Ха! — отреагировал итальянец. — Какая разница, как называется место, куда ты попал? Главное — что у тебя за дело в этом месте. Вот у вас что за дело?

— Мне кажется, что моя девушка умерла. Поэтому я должен ее найти. Вы знаете, где она?

— Понятия не имею, — Адриано блеснул лысиной, порылся в темноте и достал из пачки сигарету. — Огонька не найдется? — спросил он.

Он с удовольствием затянулся и откинулся на спинку сиденья так, что оно слегка взвизгнуло.

— Я вам так скажу, — произнес он. — Шли бы вы лучше спать. Как там говорится — утро вечера мудренее.

Глава шестая

Я проснулся, открыл глаза и уперся взглядом в старинный резной шкаф, который стоял практически вплотную к кровати. Лежал я на животе и при первой попытке пошевелиться понял, что пролежал так, скорее всего, всю ночь — шея затекла и болела. Поворачиваться сразу я не стал. Если все то, что происходило вчера вечером, было просто сном — тем приятнее будет убедиться в этом, остыть от кошмара. Если же Пат действительно пропала — лучше, если я узнаю об этом позже. Хотя бы на несколько секунд.

* * *

В Дели мы решили поселиться в районе Маджну-ка-Тилла — Тибетской деревне. Это не в самом центре, но предполагалось, что там будет менее шумно и грязно в сравнении с Мэйн Базаром, где все традиционно останавливаются.

Тибетский район обнесен стеной, в которой есть лишь несколько входов. Внутри — одна большая и длинная улица, от которой расходится множество узких переулков. Когда мы вошли, то в первый момент действительно показалось, что стало гораздо тише и пыль куда-то делась. Но это только вначале. Дели — место не романтическое.

Завизжал станок, гурьбой пробежали дети, громко крича, заиграла музыка. Стоявший в воздухе липкий жар, который исчез было, вернулся и обжег лицо. Мы выбрали номер в гостинице на окраине квартала. Из его окон открывался вид на реку Ямуна. Вяло вращался вентилятор, зато вода в душе была холодной.

Я достал бутылку, мы забрались в душ. И прямо там, под освежающими струями, выпили рома. Это было счастье.

В этот первый вечер мы устали, и ехать осматривать достопримечательности, даже просто бродить по городу, не хотелось.

Пат предложила прогуляться к реке. Потихоньку темнело, опускался оранжевый пыльный закат. Каменистый берег пересохшей Ямуны был совершенно безлюден. Я опустился на большой булыжник прямо рядом с водой и закурил.

— Смотри, — сказала Пат. — Может быть, это морж?

Я проследил взглядом за ее рукой и действительно увидел в воде нечто странное. Два круглых глаза на круглой блестящей голове, которая торчала из воды в паре метров от нас.

* * *

— Здесь не может быть моржей, — сказал я и снова проснулся. «Определенно», — подумал я, — «получается, что во время той индийской поездки мы уже видели Адриано». Я резко повернулся — кровать рядом со мной была пуста.

Обыскать эсквилинскую квартиру много времени не потребовало. Вещи Пат, ее маленький серебристый чемодан, документы, деньги — все было на месте. Телефон лежал на столике рядом с кроватью. «Конечно», — подумал я, — «если она умерла, то все это ей ни к чему».

Голоса двух мужчин прошагали мимо двери, и это вернуло меня к реальности. Я вышел на площадку в саду и подергал двери за ручки. Все было заперто. Надо было решить, что делать дальше.

Я автоматически собрал бутылки в пустой пакет, их оказалось не так уж много, вытер стол и налил себе сока. Чувствовал я себя неплохо, светило солнце, рикотта с оливковым маслом и бальзамическим уксусом была вкусной как всегда. Я почти успокоился — ведь Пат могла выйти, хотя бы в магазин, и вот-вот должна была вернуться.

За стеной залаяла собака, я постучал в дверь, которая вела в квартиру Адриано из нашей кухни, — лай усилился. Наконец заскрипел замок, но вместо Адриано на пороге показалась старая высохшая женщина со сгорбленной спиной. У нее был крючковатый нос и щеки, впалые до такой степени, что, казалось, за ними нет ни одного зуба. Она открыла рот, чтобы прокаркать что-то по-итальянски, и я увидел, что все они на месте — длинные и желтые.

— Адриано, — сказал я, — Где Адриано?

Старуха сверкнула на меня глазами, двинула обеими руками так, что мне показалось, что за ее спиной зашевелились большие кожаные крылья, и пронзительно проверещала:

— Но Адриано, но!

Дверь захлопнулась. Наш хозяин хотя бы немного говорил по-английски и мог дать мне совет. Теперь он куда-то делся. «Ничего», — поддержал я себя мысленно. — «Во-первых, Пат сейчас вернется, а во-вторых», — я уселся на красный диванчик, — «…она сейчас вернется».

Сидеть в бездействии было невмоготу. Я побрился, принял душ, еще немного побродил по квартире, выкурил сигарету и решительно вышел на улицу.

Что мне было делать? Что бы вы предприняли на моем месте? Самое простое — сидеть и ждать — было для меня невозможным. Дело в том, что у меня воображение труса. Это когда в голове в случае возникшей опасности или неприятности вспыхивает такой фейерверк самых гнусных предположений, что хоть под кровать залезай.

Я начал бороться с этим еще в юности и достиг некоторых успехов. Рецепт, который пусть не всегда, но помогал мне, сводился к тому, что я начинал действовать. Могу и вам рекомендовать тоже. Страх, растерянность — это прежде всего бессилие, это потерянное время, в конечном итоге — это материализованная жалость к себе. Которая может породить только жалость. Разрушительная жалость к себе привела к совершенной импотенции многих из моих знакомых. Они просто предпочитали ничего не делать и медленно покрывались седыми волосами и жиром.

Вы можете возразить и сказать, что нет хуже зрелища, чем деятельный дурак. Но, во-первых, жалость к себе — хуже, во-вторых, думать — это тоже действовать.

Если Пат ушла в магазин, то ненадолго. Она захлопнула входную дверь, второго ключа у нас не было. Следовательно, если она пошла, например, за свежим хлебом, то вот-вот должна была вернуться. Магазин находился от нашего дома на прямом отрезке улицы. Значит, я мог смело двинуться по нему — никакого другого пути у нее просто не было.

Мимо меня шли по своим делам люди. Несколько раз попадались китайцы, которых я уверенно отличаю от японцев внешне, и несколько негров, которых я между собой вовсе не отличаю и не знаю, отличают ли они друг друга сами. На улице преобладали европейцы, и понять кто из них коренной римлянин, кто француз, поляк или русский не было никакой возможности. Пат, например, всегда принимали либо за француженку, либо за итальянку.

Ее не было видно. Я дошел до магазина, где рядом с входной дверью на стене были крючки на металлических пластинах в виде собачек, пригляделся — к одному из крючков была привязана собака Адриано. Она приветственно зарычала на меня.

Я опешил — ведь собаку я видел только что. Нет, не только что, я ведь вышел не сразу. Дело налаживалось. Я представил, что Пат встретила в магазине Адриано и они заболтались. Небольшая ревность возникла во мне, я толкнул дверь и быстро обежал все ряды. Ни Пат, ни Адриано. Еще один круг, и когда я вышел наружу, где напротив из массивной, с узорами чугунной водяной колонки беспрерывно текла вода, собаки уже не было.

Удивительно невезение! Значит, они ушли, пока я искал их внутри! В голове всплыл давешний сон про Дели, Ямуну и голову моржа. Становилось жарко. Еще перед отъездом Пат сказала, что в Риме первого октября будет двадцать пять тепла. Купив пол-литра пива «Перони» с красной этикеткой, я захватил также пакет чипсов с солью без всяких добавок. За все я заплатил два евро двадцать три цента.

Солнце светило так ярко, что когда я шагнул за порог нашей квартиры, то почти ослеп — так там было сумрачно. Внутри квартиры кто-то был — это всегда можно определить, даже если совсем тихо. Вне воли мой рот растянулся в улыбке — Пат вернулась.

Я осторожно притворил дверь, решив накинуться на нее врасплох, спустился по мраморным ступенькам вниз, опустил покупки на пол, снял туфли и на цыпочках пошел к кухне.

Мне оставалось сделать пару шагов, как ощущение кого-то живого в квартире неожиданно пропало — я вдруг понял, что в комнате ничего не изменилось, обувь стояла на прежнем месте, постель была не убрана. Прежние складки на смятом одеяле.

Быстро заглянув в ванную комнату, я прошел через кухню в сад. Ни о чем не думая, я открыл пиво, разорвал пакет с картошкой, но есть не стал, просто сделал несколько больших глотков из бутылки.

Какое красивое солнце небрежно бродило по головам всех тех небольших садиков, что виднелись с моего места, как уютно, зелено и прихотливо было смотреть на все это! Холодное неприятное ощущение возникло в животе, и я тут же вспомнил Лидо-ди-Остию. «Как странно», — подумал я, — «что сначала пропали все эти люди, а теперь пропала Пат».

Пора было бить тревогу, но я не знал как, поэтому решил привести в порядок кровать.

Итальянцы и французы, в чем я не раз убеждался, застилают кровать особым, не принятым у нас образом. Простыня, которой укрываешься вместе с одеялом, заправляется по бокам и в ногах так, что образуется нечто вроде спального мешка. Разгадка тут, кажется, в том, что они, в отличие от нас, не используют пододеяльников и вся эта конструкция создается с целью устойчивости. Словом, чтобы вы не оказались только под простыней, только под голым одеялом, и так далее.

Мне никогда не нравилось спать в мешке, и поэтому сразу же мы с Пат освободили одеяло из плена. Все сбилось в ком, и теперь на кровати лежала настоящая куча мала.

Я сбросил одеяло на пол, взялся за простыню, взмахнул ею, и простыня безвольно опустилась, как флаг на палубу сдавшегося корабля. С той стороны, где спала Пат, было большое, длиной примерно в метр и шириной сантиметров в сорок, пятно чего-то красно-черного.

Можно было не гадать — это была кровь.

Много крови, с оставшейся посередине полоской чистой материи. При небольшом воображении пятно напоминало глаз с узким зрачком.

Ужас вспыхнул во мне, как пламя перед тем, как угаснуть. Я потрогал пальцем кровь — врачи брезгливыми не бывают, — она была совершенно высохшей. Была ли это кровь Пат, я, конечно, определить не мог. Мысль эта поразила меня — получается, что это могла быть кровь чужого человека! Кого?! Но с другой стороны — не может же быть так, что мою любимую девушку убивали в той же постели и в то же время, когда я спал рядом.

«Вот!» — вдруг сообразил я, — «вчера утром Пат осталась в постели, и я пошел в магазин один — у нее начались месячные». Месячные у Пат были очень обильными — она страдала от этого. Я снова посмотрел на черное поблескивающее пятно — слишком много крови, не говоря уже о том, что Пат убрала бы испачканную простыню тут же.

На улице было то же яркое солнце и беззаботные люди. Я шел, чувствуя себя тенью, почти ничего не замечая, и даже себе кажущийся незаметным. Вот уже привычный магазин остался позади, стали попадаться мелкие лавки, в которых преобладали китайские. В одной из них я купил и тут же выпил большую бутылку пива «Циндао» за один евро пятнадцать центов.

Улица была переполнена пешеходами словно в выходные, но я не мог вспомнить, какой сегодня день. Может быть, и в самом деле даже выходной.

Начав свой путь по улице Порта-Маджоре, на очередной табличке я увидел, что название ее поменялось — теперь это была улица принца Евгения. Я знал, что не перестаю думать, но это происходило где-то глубоко внизу головы, в верхней же ее части царила пустота и даже покой. Я вертел головой как игрушечной. Так мне попала улица Мраморная, не пройтись по которой я попросту не мог. Да и к чему было отказываться, потому что она привела меня на Эсквилинский рынок.

Он назывался «Новым», но внутри, конечно, все было так, как и положено во все времена — горы всякой зелени и фруктов, внушительные куски отборного мяса, самая свежая рыба с самыми красными жабрами, сыр, ветчина — что может быть лучше? В голове всплыл вчерашний рынок и девушка, у которой мы покупали вино. Может быть, она здесь, может быть, она знает, где Пат? Словно завороженный, я стал кружить по длинным переходам рынка, и было ощущение, что ни разу не прошел прежним путем. Девушка в зеленой блузке так мне и не встретилась.

В какой-то момент меня вынесло наружу. Вскоре я опять оказался на прежней улице, теперь носившей название Наполеона Третьего, далее — Фарини. Именно там, на Фарини, мне бросилась в глаза вывеска полицейского комиссариата.

Мысли, которые гнездились в глубоком подполье моей головы, наконец вырвались, и я, не медля ни секунды, перешагнул порог заведения. Дежурный по-английски не говорил. К нему присоединился второй человек в форме, а потом еще двое.

— У меня пропала жена, — повторил я громко и по слогам.

Итальянские молодые парни переглянулись.

— Dice che ha perso qualcosa[1], — сказал один из них.

— Окей, — произнес парень, на вид которому, несмотря на форменные брюки и голубую рубашку, можно было дать лет пятнадцать от силы.

— Вы говорите по-английски? — спросил я его.

— Окей, — повторил он уже менее уверенно.

— Понятно, — устало вздохнул я. — А кто говорит по-английски?

— Andiamo da Pino. Pino parla inglese[2], — они загалдели, и подросток, крепко взяв меня за локоть, повел внутрь здания.

Пино оказался толстым, похожим на нашего хозяина, лысым дядькой, который в одиночестве сидел в кабинете с абсолютно голыми стенами.

— Ti ho portato un inglese, — сказал подросток и подтолкнул меня к столу. — Ha perso una cosa e non la trova più[3].

— Sei un cretino, — коротко прорычал Пино. — Non lo sai che gli stranieri idioti portano solo guai e mal di testa?[4]

— Почему вы меня назвали идиотом? — спросил я спокойно.

Толстяк вздрогнул и остро ткнул в меня взглядом.

— Синьор понимает итальянский? — быстро проговорил он. — Нет? Это я его назвал идиотом, — он махнул рукой в сторону «подростка», — и сказал, что ему надо учить английский. Конечно, мы поможем найти ваш фотоаппарат, или что у вас там пропало.

— У меня пропала жена, — я посмотрел в зарешеченное окно.

Из-за стекла круглым красным глазом меня изучал голубь.

Глава седьмая

— Вот все говорят: «Париж», — Пино ободрил меня взглядом. — А Париж — дешевка, просто туристическая открытка. Рим — вот западня.

Я с недоумением посмотрел на него.

— Поймите, — полицейский заговорил задушевным хриплым шепотом. — В этом городе слишком много соблазнов для красивых женщин. Как и для мужчин вроде вас, — кажется, он хотел поддержать меня.

— Я не понимаю, — мой собеседник все больше казался мне похожим на Адриано. — Простите, у вас в Риме нет брата?

— Полно! — Пино откинулся назад и махнул рукой. — Мы тут все братья, особенно если дело касается красивых баб, выпивки и жратвы.

Коридор комиссариата за стеной кабинета, где мы разговаривали, то оживал, грохоча ботинками и голосами, то затихал так, что, казалось, мы в целом здании одни.

— Поймите, — полицейский придвинулся ко мне поближе, толкнув стол животом. — Итальянские мужчины — это что-то невероятное. Это как вулкан, которые исторгает не сажу и пепел, а исключительно лепестки роз, вкусное вино, сладости и такие умелые комплименты, что растает практически любая женщина. Если итальянец видит красотку, а как я понимаю, ваша — из этой породы, то его таланты удесятеряются.

Вспотев после произнесения такой длинной тирады, Пино запыхтел и окинул меня довольным взглядом. Он явно считал, что ему удалось все объяснить.

— То есть вы хотите сказать, что моя жена в кого-то влюбилась и ушла к соблазнителю?

— Да, — Пино рассмеялся. — Я понимаю, что вам может быть неприятно. Но поймите, когда она вернется, а она вернется, ведь вы говорите, что ее документы и деньги остались дома… Вернее, когда она притащится, мучимая виной, у вас будет колоссальное преимущество. Вы сможете позволить себе все что угодно.

— Например? — несмотря на всю мою тревогу, меня стала забавлять его самоуверенность.

— О господи! — щеки у Пино раздулись, глаза заблестели. — Вы сможете проводить все свое время с друзьями, пьянствовать, играть в карты, не приходить домой ночевать. Заведете себе любовницу или даже двух — при этом никаких вопросов по поводу того, куда деваются деньги или почему ты пришел только утром. Согласитесь — это рай.

— Если бы моя жена изменила мне — это был бы ад, — я посмотрел в окно — голубя уже не было. — Но, к счастью, это никак невозможно. Мы не расставались весь день, ни у кого не было шанса познакомиться с ней.

— Дорогой мой, — Пино подмигнул мне заговорщицки, — неужели не было ни разу, чтобы вы клеили девушку, когда у вас было только несколько минут? Достаточно написать записку или попросить номер телефона. Годится визитная карточка. Главное — придумать подходящую фразу, заинтересовать, а как я уже сказал, римляне в этом просто мастаки. Здесь есть целый промысел — красивые парни знакомятся с иностранками, чтобы обобрать их или просто поразвлечься. Я знаю, что кто-то с ней познакомился вчера — могли же вы отойти хотя бы в туалет? А вечером, когда вы, как сами сказали, напились, она воспользовалась этим и ушла.

— Какая чушь, Пино, — мне стал надоедать этот разговор. — Я хочу, чтобы вы приняли у меня заявление о пропаже человека.

Лицо полицейского молниеносно изменилось — только что круглое и лукавое, оно теперь больше напоминало кулак. Он как-то по-новому взглянул на меня, и хотя бояться мне было, очевидно, нечего, тем не менее, я почувствовал озноб на спине.

— Хорошо, — сказал он. — Вот бумага, пишите. Когда закончите, я вас допрошу. И не называйте меня Пино, мы с вами не приятели.

— А как же вас зовут? — опешил я.

— Джузеппе. Для хорошо знакомых — Джузеппино. Для друзей и сослуживцев — Пино. Для вас — господин майор.

Допрос длился два часа, и я уже изнемогал от усталости. Майор неизменно ровным голосом задавал, как мне казалось, одни и те же вопросы, когда неожиданно возникла пауза.

— Ну вот, — сказал он. — Кажется, на сегодня можно закончить. Итого, у нас есть две версии. Первая — соблазнитель, здесь нам остается только ждать. И вторая — ее бывший муж.

Это было удивительно, но я совсем забыл про него и вспомнил только через час после начала допроса. Бывший муж Пат был бизнесменом. Он купил в Италии страховую компанию и жил вначале в Милане, потом переехал в Рим. Пат много рассказывала мне о нем, знала его обстоятельства — у них сохранились общие знакомые.

— Ну вот, — произнес майор. — Если это его она встретила случайно на улице, когда вы отошли, то все становится совершенно ясно. Вы точно не знаете, где он живет?

— Нет, — я покачал головой, — но, — я пододвинул листки, где написал его имя, фамилию и примерный возраст, — я думаю, что в Риме не так уж много русских.

— Вы и не представляете, сколько, — майор поднялся. — До черта. Хотя еще больше этих, украинцев. Бабы у них красивые. Была у меня одна, — Пино вновь вернул на секунду легкомысленный тон, но тут же себя одернул. — А вы идите домой и ждите. Через пару часов к вам заедут парни. Посмотрят, как и что. Сделают копии документов. Никуда не уходите.

* * *

— Здесь не может быть моржей, — сказал я тогда, повернувшись к Пат после того, как круглая голова исчезла под водой.

Выражения ее лица видно не было — только черный силуэт на оранжевом закатном фоне.

— Тогда кто это? — спросила она. — Хотя нет, молчи, я сама знаю ответ. Это был демон.

— Ну, какой такой демон! — возмутился я. — Тут так грязно, жарко и… совсем не темно.

— Ага, — рассмеялась Пат, — значит, по-твоему, любой демон любит чистоту, прохладу и появляется, только когда его не видно. Стеснительный чистюля.

— А по-твоему, это грязный вонючий оборванец, который так и лезет в глаза.

— Ближе к истине, — отрезала Пат. — Ну, и потом — это же Индия, а не Стокгольм. Может, шведские демоны более ухожены.

— Знаешь, — я поднялся с камня и бросил окурок в воду, — наверное, действительно не важно, какой это был демон, самое главное, что он есть. — Закат почти завершился, и лишь несколько его ярких обрывков плавало в медленной воде. — Понимаешь, — я нащупал талию Пат и обнял ее, — если есть демоны, значит, есть загробный мир.

— Нет никакого загробного мира, — вместе с ее словами гасли последние искры, и мы торжественно погружались в густую темноту. — После смерти есть только темнота, такая вот, как сейчас. А больше ничего нет.

— Но я не хочу расставаться с тобой! — воскликнул я.

Пат вырвалась, и буквально через секунду ее голос прозвучал неожиданно издалека:

— Тогда найди меня!

* * *

Когда я вернулся домой, то первым делом решил перестелить постель. Я видел в шкафу рядом с кроватью чистое белье и, даже не сняв туфлей, приступил к простыне и сорвал ее. Жуткий кроваво-черный «глаз» вновь глянул на меня, и я поспешил закрыть его.

Наскоро постелив новую простыню, я положил старую в мешок из супермаркета и отправился к мусорным контейнерам. Их было четыре, и в предназначении всех я так и не разобрался. Один был для пластика, второй — для пищевых отходов, два других — непонятно для чего. Я заглянул в них — внутри был самый обыкновенный смешанный мусор. Выбрав контейнер для пластика, я затолкал туда пакет и поспешил вернуться. Оказалось, вовремя.

Полицейские приехали на двух машинах и перегородили улицу. С ними был переводчик, и мне снова пришлось отвечать на вопросы, которые я слышал от Пино. Первым делом они попросили паспорт Пат — я без труда нашел его. Полицейские сделали снимок первой страницы, в сотый раз поинтересовались, на месте ли деньги и не пропало ли что-нибудь, после чего уехали. Зачем приезжало сразу семь человек — так и осталось непонятным, разве что на меня посмотреть.

Они ушли, а я вышел в сад, сел и задумался. Штука в том, что вместе с паспортом в кармане чемодана у Пат обычно лежала идентификационная карточка, удобная пластиковая вещица — теперь ее не было. Я еще раз обыскал вещи. Не было платья, в котором она была вчера, не было ее зеленых легких туфель, а через некоторое время я обнаружил, что кроме карточки не могу найти один проездной.

Я попытался сосредоточиться. Вчера вечером Пат попрощалась со мной и отправилась спать — это было совершенно определенно. Без сомнения, я перебрал вчера и не могу быть уверен, что когда пришел спать, она была в постели. Теоретически она могла дождаться, пока я засну, а потом одеться и отправиться куда-то. Куда? Версии Пино казались мне совершенно притянутыми за уши, но больше всего меня тревожило и разбивало эти версии без остатка найденное пятно крови. Большое количество черной крови.

Солнце обожгло мне лицо, когда я поднял его к небу. То, что я спал в тот момент, когда кто-то неизвестно зачем и непонятно как забрался в наш дом и зарезал мою Пат, а потом похитил тело с кое-какими ее вещами, представилось мне полной немыслимой нелепости пузырем. Колыхаясь боками, он поднялся над садом, взлетел и почти сразу лопнул.

Значит, она ушла, а кровь имеет другое объяснение.

Пришло время обеда. Есть не очень хотелось, но я все-таки решил сходить в магазин еще раз, смутно понимая, что делаю это в попытке найти там Пат. Я совсем сошел с ума.

Людей в супермаркете практически не было, я купил итальянскую дыню за евро килограмм, прошутто, двести граммов за три евро, и большую бутылку просекко за пять евро девятнадцать центов. Как уже говорил, я довольно много зарабатывал, получил после смерти отца приличное наследство, но привычки тратить много денег так и не приобрел. Во многом благодаря Пат — она удерживала меня от лишних трат, что я находил очень трогательным. Сама Пат говорила, что постоянное наличие денег — это очень хорошая штука, и я с ней соглашался. В результате мы могли поехать в любое место на земном шаре — на это деньги были всегда.

Я шел домой с дыней в руке и думал об этом, а еще о прошлом муже Пат, который в это же самое время находился вместе со мной в одном и том же городе.

Попробовать дыню мне не удалось. Под дверью остановилась машина, и энергично задребезжал звонок — за дверью находился кто-то чрезвычайно напористый. Догадаться было не сложно — это был Пино.

— Привет! — рявкнул он мне в лицо. — Просиживаете в печали штаны, а я потею как проклятый раб! Быстро собирайтесь. Мы нашли бывшего вашей жены. Сейчас мы к нему поедем.

Глава восьмая

В следующий раз это произошло в Кабуле. Гулять после наступления комендантского часа там считалось неразумным, тем более что Кабул — это город, где с закатом жизнь действительно замирает полностью, все погружается в темноту.

Мы засиделись в туземном ресторане, ели крошечные кусочки баранины, изжаренные на таких же крошечных шампурах, глазели на улицу, где кроме явно старых и новых, потрепанных и не очень машин, бежали по асфальту ослики.

В ресторане работал телевизор, на экране которого мелькали танцовщицы в разноцветных одеяниях. Музыка могла бы помешать разговору, но мы с Пат давно уже молчали — она смотрела на осликов, а я разглядывал ее.

Бессмысленно описывать совершенство девушки, в которую ты влюблен. Что толку пытаться объяснить форму носа, ямочку на щеке, изгиб шеи или сделать другую заранее проигранную попытку найти новый эпитет для глаз или волос. Все это не надо — просто когда красивую женщину любят, а она любит в ответ, то солнце, переливающееся в ней, будит даже слепых.

Я смотрел на Пат и испытывал восторг, который волнами сменялся грустью — я вдруг понимал, что все это не вечно и мы рано или поздно расстанемся. «Я тоже иногда чувствую это», — как-то призналась мне Пат, — «боязно, когда так хорошо. Не может быть, чтобы вот так».

Наконец улица совсем опустела, мы попрощались с афганцами, к которым ходили ужинать каждый день, и отправились в гостиницу. Темные улицы сменялись, пока мы не поняли, что заблудились.

* * *

— Только не вздумайте там болтать, — приказным тоном обратился ко мне Пино, когда мы сели в машину и тронулись. — Я буду говорить с этим типом по-английски, чтобы вы могли все понимать, хотя не исключено, что он знает итальянский. L’italiano è la miglior lingua del mondo![5] Это известно еще со времен Данте. Вы знаете, кто такой Данте?

— Знаю, — я даже мысленно не мог заставить себя называть Пино «господином майором», — но если мне нельзя участвовать, зачем я понадобился?

Пино сощурил глаза и посмотрел на меня с деланным недоверием. Потом он принялся барабанить себя по крылу носа указательным пальцем правой руки и только после этого произнес:

— Русские слишком агрессивны. Простите за откровенность, но вы — гунны. Вы паршиво относитесь к жизни, вы не цените ее. Ей богу, нашим парням надо свечки ставить святой деве Марии, что с вами воевали немцы, а не мы. Я читал в одной книжке, что у вас только таких как Алессандро Матросов было больше чем пятьсот человек. Подумайте, — загремел Пино, — больше чем пятьсот! Настоящие античные воины! Мы, римляне, точно такие же, — закончил он, сбавив тон.

— Вы меня запутали, — я глядел в окошко и думал, что первый раз любуюсь Римом сквозь решетку. — Но даже если русские одновременно и гунны, и античные воины, то почему я должен молчать во время встречи?

Пино серьезно посмотрел на меня.

— Вы безумно любите свою жену.

— Я знаю.

— Самое главное, что это знаю я, — Пино похлопал меня по коленке. — А что, если этот бывший снова увлек ее? Что, если вы зададите ему прямой вопрос и он решит похвастаться — я лично не удержался бы. Что тогда произойдет?

Я постарался, чтобы мой смех прозвучал естественно.

— Это невозможно.

— Я об этом и говорю, — Пино по-прежнему был очень серьезен. — Это невозможно. Но если, спаси нас святая Мадонна, это внезапно окажется возможным, вы тут же слетите с катушек и покалечите этого несчастного. Или даже убьете. Мне это не нужно. Так что дайте мне слово, или я вас высажу.

— Не понимаю, зачем вы вообще заехали за мной.

— Скажу вам правду — я не знаю, как русские врут. Я знаю, как врут итальянцы, французы, албанцы, даже цыгане, но про русских ничего не знаю. Только не говорите мне, что русские не врут. В конце концов, все мы одинаковые. Особенно, — глубокомысленно добавил он, — если дело касается женщин.

Полицейский автомобиль остановился рядом со старым домом, стены которого были окрашены в ту великолепную сиену, которая делает Рим таким чувственным, таким таинственным, таким удивительно красивым. В арке, куда мы вошли, стояло апельсиновое дерево в гигантском горшке, рядом с ним высился обломок колонны, на верхушке которой стояла мраморная голова мужчины с закрытыми глазами и отколовшимся носом.

Лестница, ведущая из подъезда наверх, была великолепна. Плавным единым движением она поднималась вдоль стен, оставляя внутри себя большое пространство, заполненное воздухом и светом, что падал сквозь стеклянный купол в крыше. До блеска натертые дубовые ступени и перила выглядели очень старыми — дому явно было больше ста лет, — но ни одна паркетная доска не скрипнула, пока мы поднимались на третий этаж. Перфетто! — как сказали бы итальянцы.

Старая лакированная дверь с латунными украшениями открылась тоже без всякого скрипа. Человек на пороге был высоким и плотным. Короткие светлые волосы и сонное выражение лица. Голубые глаза.

— Что вам нужно? — недовольно спросил он. — Кто вы такие?

Пино ловко оттолкнул меня своим круглым боком и приветливо улыбнулся.

— Синьор Влад? — сладко произнес он. — Я — майор полиции, который звонил вам примерно час назад. Речь идет о вашей бывшей жене.

— А, — коротко отреагировал Влад, и некоторое оживление появилась в его глазах. — Я понял. Проходите, господа.

Пат упоминала, что ее предыдущий муж был богатым человеком, но я не ожидал, что настолько. Квартира, в которой мы оказались, скорее напоминала дворец, нежели обычное жилье. Большая прихожая была отделана деревом, а камин украшен мраморным порталом. Комнаты были огромны, богато и даже пышно обставлены, повсюду висели картины, стояли скульптуры. Мы прошли через целый ряд таких комнат, пока не оказались в кабинете, как его назвал сам хозяин. Он предложил сесть в кожаные кресла, и, следуя тому, что сам Пино присел на самый краешек, я сделал то же. Было видно, что майор потрясен.

Я тоже был неприятно удивлен. Вряд ли Пат могла увлечь роскошь, тем более что она уже жила в подобной обстановке, но изменить среди всех этих гобеленов и золота, как мне представилось, любому было бы проще, чем в безликой квартире — здесь все было немного не по-настоящему, как в декорациях. Потом я еще подумал, что бывшие супруги могут сразу перейти к делу, ведь они хорошо знают друг друга. Во всех смыслах.

Пока я предавался этим нелепым и грустным размышлениям, Пино приступил к беседе. Назвать это допросом язык не поворачивался — Джузеппе вел себя как на приеме у понтифика.

— Скажите, — осторожно начал он, — как давно вы видели свою бывшую жену в нашем замечательном городе?

— В Риме? — удивился Влад. — Пташку я уже сто лет не видел.

— Простите? — удивился Пино, а я опустил лицо, якобы делая в блокноте заметки, так мне было проще не выдать себя. — Вы сказали про птичку?

— Нет, — было слышно, как Влад улыбнулся. — Я сказал «Пташка». Домашнее прозвище. Ее идиоты-родители дали ей это несуразное имя — даже не выговорить. Ну, представьте, — он пожевал губами, — что вашу жену зовут… ну, например, Крокифисса. Если я не ошибаюсь, есть такое замысловатое женское итальянское имя?

— Да, — Пино одним движением скользнул вглубь кресла и теперь расположился в нем удобно, даже вольготно. — Так звали мою покойную бабушку.

Влад не смутился.

— Ну и ладно. Так зачем вам понадобилась Пташка? Неужели она кого-нибудь обокрала? — он засмеялся. — Почему бы вам не поговорить с тем дураком, которого она подцепила, когда я бросил ее? Вряд ли она приехала одна. Или одна?

— Ну что вы, уважаемый синьор, — Пино не переставал улыбаться. — Конечно, она никого не обокрала. Скажем так — мы просто пытаемся выяснить ее настоящее местонахождение. Простите, — быстро спросил он, — а она способна на преступление? Ей свойственна тяга к риску? Она может принять быстрое и безрассудное решение? Она расчетлива? Хладнокровна?

— Сколько вопросов, — удивился Влад. — Но ничего, у меня хорошая память. — Он размял пальцы, большие и розовые. — Конечно, она способна на мелкие преступления, как и любой из нас. Ведь верно, господин майор, вы тоже можете стянуть что-нибудь? — он рассмеялся. — К риску она не тянется, но рискнет, особенно если это касается близкого ей человека. Она как-то просто спасла меня. В горах, на лыжах. Тащила километра два, хотя начиналась метель. Так что способна, — Влад достал из шкатулки полированного дерева сигарету и, не предложив нам, закурил. Кольца сизого дыма умело завращались в воздухе. — Быстрое решение — да. Безрассудное — нет. Она очень умная и быстрая.

— Вероятно, вы любили ее, синьор? — спросил Пино участливо. — Может быть, и по-прежнему любите?

— Она не расчетлива, но хладнокровна… что? Что вы сказали? — Влад закашлялся, и лицо его сразу стало красным как у всякого блондина с тонкой кожей на лице. — Вы ненормальный? — в голосе послышался гнев. — Я прожил с ней достаточно, чтобы снять все сливки. На кой мне черт жить с женщиной, которая, скорее всего, постареет раньше, чем я. Я же сказал — я ее бросил! Любовь! — фыркнул он и глубоко затянулся. — Что-нибудь еще?

Незаметно подняв глаза, я бросил на него взгляд, который он каким-то чудом заметил. Сделав вид, что увлеченно стенографирую беседу, я задумался над тем, каким образом Пат могла оказаться женой подобной самовлюбленной сволочи.

— Ну, так что же? — спросил Влад. — Это все? Тогда объясните мне, в чем дело. У меня не очень много времени.

— Ваша бывшая жена пропала, — просто сказал Пино.

— А я здесь при чем? — Влад вздрогнул и погасил сигарету. — Или вы решили, что это я… хотя нет, — он рассмеялся натянуто, — значит, вы решили, что мы случайно встретились и только что закончили трахаться в соседней комнате? — смех его стал бархатистым и свежим, как молоко.

— Простите, — быстро спросил Пино, — а вы женаты сейчас?

— Да, — Влад приосанился, — в смысле, я как раз собираюсь снова жениться. На итальянке. Между прочим, — обратился он ко мне, — почему вы все время молчите, и вид такой, словно у вас несварение…

— У него не все в порядке, — мягко сказал Пино. — Так что ваша нынешняя жена?

— Ах да, — Влад отвел от меня взгляд. — Она внешне очень похожа на Пташку, только в два раза моложе — наверное, это моя судьба, выбирать одинаковых женщин.

— Мы закончили, — Пино, а вслед за ним и я, поднялись из кресел. — Последняя просьба — не найдется ли у вас фотографии вашей бывшей жены?

Влад усмехнулся.

— Какого черта… — было похоже, что какая-то мысль внезапно пришла ему в голову. Он бросил на меня насмешливый взгляд и тоже поднялся. — Как ни странно, одна могла затеряться, — и решительным шагом вышел из комнаты.

— Ну, как? — тихим голосом спросил Пино. — Он врет? Она здесь?

Я не успел ответить, Влад вернулся.

— Полюбуйтесь, — сказал он. — Я не зря сказал про одинаковых женщин. Я сделал такую же фотографию моей невесты — у них совершенно одинаковые фигуры.

Прежде это фото мне не попадалось. Полностью обнаженная Пат лежала на покрывале, ярко-красном, цвета шелковой крови, ноги ее были скрещены, руки раскинуты, глаза закрыты — казалось, она спала. Или умерла только что.

* * *

Мы шли по кабульским переулкам, без конца сворачивая, и я понимал, что это может продолжаться бесконечно — спросить дорогу было просто не у кого. Можно было попробовать найти какой-нибудь закоулок и просидеть там до утра — но нет, это было совершенно невозможно, в октябрьском Кабуле ночью по-настоящему холодно.

— Такое ощущение, что мы на том свете, — сказала Пат. — Только что было полно людей, а теперь поверить в это невозможно. Их как будто забрали всех разом.

— Мы же вроде договорились, что никакого «того» света нет, — ответил я, пытаясь придумать, что делать дальше. — Смотри — свет!

Наверное, это был вход в гостиницу — поэтому над входом горел фонарь и стояли два бородатых дядьки с автоматами. Один встретил меня лицом к лицу, второй замер вполоборота и не сдвинулся с места, даже когда я подбежал к ним.

— Куриная улица?

Афганцы не среагировали. Следующая попытка:

— Калаи-Мург, Чикен-стрит? — вопросил я и жестами показал, что мне нужно хотя бы направление.

— Ты кто? — неожиданно спросил на русском языке второй афганец, до этого стоявший боком. В речи слышался сильный акцент, но не было сомнения — круглолицый полный мужчина с глазами, формой повторявшими овал лица, владел языком свободно. — Почему ты ходишь здесь один? Здесь Афган, а не Самара.

— Вы хорошо говорите по-русски, — удивился я.

— Учился в России, — просто ответил он. — Это еще можно понять. Сложнее понять, что ты делаешь в Кабуле ночью, один на этих улицах.

— Почему один? — удивился я. — Нас же двое. — Я обернулся — Пат нигде не было видно. Но…

— Испугался, — афганец раздвинул губы, зубы блеснули и вокруг круглых глаз разбежались морщины. Вдруг подумалось, что я определенно уже где-то его видел. — Беги, — сказал он. — Твоя гостиница вон там, — он показал рукой. — Если ты хочешь найти то, что пропало, ты должен искать, не теряя времени.

Глава девятая

Когда наш роман с Пат только начинался, самым сложным была вынужденная разлука. Подчас мы могли видеться лишь раз в месяц, и я — было и такое — приезжал к ней на один день, с тем чтобы на следующий уехать. Радость от встречи компенсировала мучительное время в одиночестве.

Мы ездили друг к другу на автобусе, летали на поездах, стремились на самолетах. Тянулась разлука, потом время начинало двигаться быстрее, еще быстрее, и, наконец, вспыхивал свет — объятия, первый поцелуй. Все, что я говорю, звучит банально, но в одиночестве у меня даже сердце билось медленнее.

При встрече, когда рот с трудом прерывался от поцелуев, я рассказывал ей про себя, и от того, что она внимательно меня слушала, жизнь наполнялась новым, свежим смыслом — становилось ясно, что все, что было до сих пор, просто вело к Пат. Она тоже что-то рассказывала, но реже. Мы пили вино и снова забирались в постель.

Я смутно понимал, что если мы начнем жить вместе и прекратится мучительный цикл встреч и расставаний, страсть наша должна поуменьшиться, но этого не произошло. Случилось другое. Если раньше душевная мышца, отвечающая за то, чтобы держать себя в узде, была натренирована и готова, как натянутая струна, то в постоянной неге она расслабилась. Расставаться, даже на короткое время, стало тяжелее. Когда Пат уезжала повидать подруг в чужие города и страны, у меня возникало ощущение, что она исчезала совсем. Я начинал мертветь, и даже кожа у меня на лице натягивалась — я как будто высыхал.

Это печальное недоразумение кончалось с ее появлением. Расставание равно ожиданию: в этом уравнении есть одна важная переменная — длительность ожидания. Я один раз подумал, что если ожидание длится слишком долго, то расставание может стать бесконечным. Превратиться в «навсегда». Мне хотелось, чтобы меня минуло подтверждение этой догадки.

Пино неожиданно и без объяснений высадил меня у Колизея. Я брел среди сонма в основном черноволосых людей и искал среди их истомленных лиц рыжеволосую прекрасную голову Пат. Добравшись до станции метро, я спустился, выбрал, как мне показалось, нужное направление и покатил.

Быстрое движение успокаивает, и я подумал, что никогда не ревновал ее. Мысль эта почему-то преисполнила меня уверенностью в себе и даже гордостью. Как будто не ревновать — это по определению делать что-то замечательное, выигрывать у кого-то.

Не успел я войти в наш темный и прохладный подвальчик, раздеться, принять душ и налить себе первый стакан холодного белого вина, как в дверь позвонили. Это был сюрприз. На пороге стоял Влад.

— Это я, — сказал он. — Можно зайти? Мне надо с вами поговорить.

Он изменился, превратился в другого человека. Невозможно было поверить собственным глазам. Из плотного, надутого, розового, упакованного, как толстая мортаделла, в модный летний костюмчик с животом, запонками и самодовольной миной, бывший муж Пат превратился в сдутый серый мешок.

— Я с ней много раз ездил в Италию, — проговорил он, когда мы прошли через комнаты и расположились в садике с видом на деревья, кусты и кактусы в горшках. — Но почему-то в Риме ни разу не были. Были в паршивой мокрой Венеции, в ненормально дорогом Милане сто раз. Ездили на Сицилию, в Неаполь… а в Рим никогда. И вот, вы знаете…

— Что вам нужно?

Я смотрел на него, на лицо незнакомого мне мужчины, и вдруг подумал, что между нами, вероятно, должно быть какое-то сходство. Ведь, так или иначе, мы действительно выбираем каждый раз кого-то, кто хоть в какой-то степени походит на предыдущего партнера. Или кто-то выбирает нас. Я вспомнил других своих жен и понял, что это не так.

Я смотрел на него и думал, что бывшие муж и жена не должны больше встречаться, потому что все, что они могли сказать и сделать друг для друга плохого или хорошего, они уже сделали, и ворошить золу незачем. Кроме этих банальностей я думал, что если бы так не устал за утро, то с удовольствием бы затеял сейчас скандал и заехал Владу в его пухлое розовое ухо.

— Вы мне неприятны, — сказал я ему и достал бутылку из-под стола. — Будете вино?

Он посмотрел на меня жалобными глазами.

— Зачем вы это пьете это дерьмо? Мне говорили, что вы не бедный. Ладно уж, давайте, — он толчком пододвинул стакан.

— Кто говорил? — солнце должно было пройти зенит, но, видно, зацепилось за что-то наверху и беззаботно не двигалось с места. В этот раз Влад посмотрел на меня не только жалобно, но и изучающе. У него что-то болело — это было очевидно.

— Пат, — сказал он. — Мне сказала Пат.

Я набрал холодного вина в рот и вспомнил, как в школе, а потом в институте нас обучали начаткам философии — в частности, одной теории под названием субъективный идеализм. Из нее следовало, что весь мир вокруг есть лишь создание нашего мозга. Закрыв глаза и проглотив вино, я решил, что когда их открою, то Влада не будет — в конце концов, если я его только что выдумал, то в моей власти его стереть.

Он был на месте и терпеливо ждал, пока я закончу свои эксперименты.

— Вы общались с Пат? — спросил я лениво. Все было как обычно — Пат уезжала и, как будто, исчезала вообще. Потом обязательно возвращалась, и я мог ее осязать — быть уверенным, что она существует на самом деле. Подобная практика полностью укладывалась в другую теорию под названием объективный идеализм.

— Нет, конечно, — Влад дернул толстой щекой. — Я имею в виду, что сказал правду вашему менту — я действительно не видел ее сто лет.

— И что, — я смог улыбнуться, — случайно встретили вчера на улице?

— Нет, — Влад залпом выпил вино и покачал головой. — Она мне позвонила.

* * *

Третий раз произошел в Дамаске, еще до последней войны. Мы путешествовали по Сирии — это было очень интересно. Накануне мы побывали в Маалюле и Саеднае, особенных планов на сегодня не было. Я предложил погулять по городу.

— Мечеть Омейядов, рынок Аль-Хамидия, Прямая улица — она так и называется «Ректа», там крестили апостола Павла, пещера Первой Крови… тебе интересно что-нибудь из этого? — спросил я Пат, которая стояла у окна в удивительном номере, где нас поселили. Потолки в нем были высотой метров семь, окна с деревянными рассохшимися резными ставнями — около трех. За окном виднелся старый город, звучал призыв к молитве, силуэт Пат как будто купался в медового цвета древнем воздухе.

— Нет, — сказала она, не повернувшись, — мечети похожи друг на друга, на базаре будут толкаться и кричать в ухо. Можно было бы прогуляться по улице, но пещера мне кажется интереснее. Расскажи.

— Видишь ли, — я тоже подошел к окну и теперь вместе с Пат любовался видом, — Дамаск якобы самый старый город на земле. Настолько старый, что на горе Касиюн — отсюда ее не видно — якобы находится пещера, где Каин убил Авеля. А поскольку до этого еще никто никого не убивал, то получается, что в пещере пролилась самая первая человеческая кровь. Пещера вскрикнула… словом, там много всяких красивых деталей.

— Ого, — протянула Пат задумчиво, — на такое, конечно, следует посмотреть.

Когда мы добрались до места, где начиналась улица, ведущая к пещере, стало понятно, что своими силами нам понадобится несколько часов, чтобы добраться до нее. Угол, под которым улица поднималась наверх, был очевидно больше сорока пяти градусов.

— Ты же знаешь, — сказала Пат, — бегун или альпинист из меня никогда не получится. Давай-ка поищем машину.

Машина — крошечный грузовичок — нашлась тут же, и за доллар и десять минут нас домчали до места почти что по вертикальной стене. Пат не пожелала сидеть в кабине и стояла рядом со мной в кузове, с восторгом оглядывая стремительно мелькающие дома и людей.

Смотритель был одет в зеленый бархатный халат на белые широкие штаны с длинной свободной рубашкой, туфли с загнутыми концами и белую чалму. На носу у него были круглые очки, вокруг рта — круглая короткая бородка. Он остановил нас у входа в пещеру.

— Вы должны сейчас сосредоточиться, — сказал он серьезно. — Ведь это была самая первая кровь.

— Вы правда верите в это? — также серьезно спросила его Пат. — В Каина с Авелем, в Адама и Еву, в рай и ад?

— Это не имеет никакого значения, — быстро проговорил мужчина, — верю я или нет. Если человек может умереть, значит, все это возможно. Это настраивает на определенный лад. Мне было бы гораздо легче, если бы я твердо знал, что верно обратное.

— Что человек, на самом деле, никогда не умирает? — спросила Пат.

Человек в чалме, как мне показалось, неуловимо быстро кивнул в ответ и улыбнулся.

— Я вижу, что мне нечего вам рассказать. Вы во всем разбираетесь сами. Пойдемте. Сейчас вы увидите отпечаток ладони архангела Гавриила.

* * *

Влад выпил еще стакан вина и сказал, что для начала октября сегодня жарко на удивление.

— Налейте, — попросил он. Мне было не жалко.

— Когда она вам позвонила? — я бросил взгляд под стол и обнаружил его ноги в босоножках, сквозь прорези в которых виднелись удивительно толстые пальцы.

— Вчера днем, — теперь он прихлебывал вино мелкими безостановочными глотками. — Я удивился, конечно. Я правда не виделся с ней после разрыва. Ну, после того, как я ее выгнал.

— Если вы хотите оправдаться, то у вас плохо получается.

— Оправдаться? — Влад скривился. — Неужели вы еще не поняли, что я за человек? Мне абсолютно наплевать на окружающих. Вот и на вас тоже.

— Тогда какого черта вы здесь делаете? — Я начинал сердиться. Первое ощущение, что мой визави чем-то сломлен, глубоко поражен, вдруг показалось мне ошибкой. Похоже, я просто терял время.

— Понимаете, — сказал он, — она так внезапно позвонила вчера и сказала, что если не перезвонит сегодня, то я должен зайти к вам и все рассказать.

— Бред какой-то, — раздражение накатывало все сильнее. — Вы хотите убедить меня в том, что Пат, с которой вы поступили по-свински, через много лет решила обратиться к вам за помощью? Что вы должны мне что-то рассказать? Так начинайте, ради бога!

Вначале Влад покраснел, а потом заговорил, задергался ртом так, что у него полетели наружу вино и слюни.

— Я уже сказал все! Она мне не нужна! Я ее давно не видел! И не видел бы еще сто лет! И не слышал! Но как вы не понимаете?! — он зачем-то схватил себя за уши и сразу сделался похож на беловолосую обезьяну. — Вчера она опасалась, что не сможет мне перезвонить, а сегодня ко мне приходят из полиции и говорят, что она пропала! Какой вывод я могу сделать?!

— Какой? — злость под напором его нелепых эмоций отступила. — Какой вывод? — спросил я.

— Но это же очевидно, — пролепетал Влад и неожиданно побледнел. — Она определенно знала свое будущее. И это будущее с ней произошло. Она умерла, — выдохнул он. — Наверное, это она просила вам передать. Хотя нет. Какую-то чепуху — вроде того, что будет ждать вас.

* * *

— То есть неприятности начались у них сразу, — утвердительно сказала Пат, с удовольствием разглядывая пещеру. — Смотрите, тут зубы.

— Да, — торжественно подтвердил наш провожатый. — Пещера была так потрясена, что хотела на месте уничтожить братоубийцу.

— Это было бы опрометчиво, — рассмеялась Пат, — тогда Адаму и Еве пришлось бы начинать все сначала. Кто знает, смогла бы Ева снова родить. Если нет, тогда и нас с вами не было бы.

— Там, — наш кругленький провожатый показал наверх, — знают все, что было и что будет. Аллах поэтому и послал Джабраила, чтобы он остановил пещеру — Каин остался жив.

— Все-таки странно, что первый человек, которого смогли создать сами люди, оказался таким негодяем. Наверное, это потому что зачали его в раю, а родился он уже здесь.

В пещере было тихо и холодно. Я провел рукой по стене пещеры — она была гладкой, словно вылитой из стекла.

— А все-таки, — спросил я человека в зеленом халате, — зачем там, — я точно также показал пальцем вверх, — решили оставить Каина в живых? Устранили бы сразу — все бы запомнили, что хулиганить нехорошо.

Круглый человечек засмеялся.

— Здесь была другая мысль, — проникновенно произнес он. — Он, — жест вверх, — оставил Каина живым и наложил ему на лоб клеймо из одной буквы своего имени. Если бы не это — мы не знали бы, что есть преступление и что тот, кто его совершил, не избавится от печати.

Мы вышли к теплому воздуху. Провожатый предложил нам выпить чая, а когда мы отказались, церемонно попрощался.

— Вы созданы как единое целое, — сказал он напоследок. — Постарайтесь не терять друг друга.

* * *

От выпитого вина мне захотелось есть. То есть на месте злости теперь поселился голод.

— Все равно не понимаю, что это вы так разнервничались, — сказал я и закурил. — Вы грубиян, которому на всех плевать. Чем вас могла взволновать смерть бывшей жены? — я был очень хладнокровен. — Если с ней действительно что-то случилось.

Солнце, внезапно сорвавшись со своего места на самом верху, неожиданно быстро покатилось вниз. Казалось, оно сейчас шлепнется на землю и как резиновый мяч станет подпрыгивать на линии горизонта. Я рассматривал лицо Влада, который замер в прострации. Лицо его исказилось, на лбу собрались морщины.

— Вы знаете, — спросил я его, — что такое Каинова печать?

Влад встрепенулся и посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Нет, — он дернул плечом. — При чем здесь…

— Это буква «шин», — проговорил я. — Она выглядит примерно как русская «ш», а происходит от финикийской «син», которая выглядит как английская «дабл ю».

— Ну и что? — процедил Влад. — Самое время умничать…

— Каинова печать — это печать преступления, — спокойно продолжил я. — Прямо как морщины на вашем прекрасном лбу. Может быть, это вы убили Пат?

Глава десятая

Отделаться от Влада оказалось непросто. Мы еще добрых полчаса просидели в садике, он то вспыхивал в раздражении, то угасал совершенно — я вдруг вспомнил, что Пат отзывалась о нем как о человеке очень неуравновешенном, иногда даже необузданном. Но, тем не менее, он помог мне. Я потихоньку начал представлять, как все могло произойти. Нужно было время и кое-какие сведения. Утром можно было начинать действовать — хотя в глубине души я надеялся, что когда мой незваный гость уйдет, Пат возьмет и просто появится.

Она не появилась.

Вы наверняка замечали, как меняется почерк из-за того, что мы теперь постоянно пользуемся компьютерной клавиатурой. Мой, например, изменился до неузнаваемости — как будто я снова вернулся в первый класс. Тогда мне казалось, что буквы — это картинки и каждую надо рисовать, высунув язык.

Стараясь быть разборчивым, я сочинил записку для Пат, где сообщал, что вернусь из магазина примерно через полчаса.

Я стал узнавать продавщиц, а они улыбаться мне — хотя, скорее всего, это были лишь профессиональные улыбки. Дома были остатки сыра, но я решил купить еще и не разоряться на настоящий пекорино романо, а приобрести нечто, что лежало валом в большой корзине. Сыр назывался итальянский твердый — «итальяно дуро» — и по виду напоминал пармезан или грана падано. Разница в цене была значительной — четырнадцать евро за пекорино и шесть за дуро. Вина я купил побольше, вместе с упаковкой яичных тальятелле — один евро девять центов за полкилограмма.

Когда я взял в руки пачку макарон, в животе вновь возникло это странное ощущение — он словно пропал. Холод обтек голый позвоночник остро и исчез. Я узнал его — привет из Лидо-ди-Остии, но тогда я еще был в неведении. Сейчас все было очевидно — холодный ветер был ощущением смерти, предупреждением, что все может внезапно закончиться.

Пат не вернулась, да я и не ждал этого, если честно.

Качо-е-пепе — «сыр и перец» — готовится просто. Надо отварить пасту не только не до готовности, и даже не до почти готовности, а практически оставить ее неготовой — так, чтобы оставалось три-четыре минуты до времени, указанного на пачке. За это время, взяв четверть чайной ложки черного перца горошком (это если на одного, на сто грамм пасты), прогреть его на сковороде. Когда появится ореховый запах, снять, перец размолоть и вернуть на сковородку. Немного сыра — в идеале пекорино романо — натереть. Грамм двадцать-тридцать — вообще-то, чем больше, тем вкуснее.

Полуготовую пасту вывалить на горячую сковородку, добавить половник воды, в которой она варилась, высыпать сыр и начать перемешивать. Если вода впитается — добавить еще. Это все. Через пару минут еда готова.

Я сел за стол и не остановился, пока не съел все. Потом с удовольствием выпил вина. В доме напротив над лестницей и стенным украшением в виде головы с развевающимися волосами включили свет. Кто-то быстрый спустился в свой сад, вскоре оттуда ветер принес звяканье посуды — неведомые мне римляне начали ужин. Из-за балкона над моей головой раздалась музыка — это был Фредди Меркюри. Я представил себе Адриано, который в трусах и майке, развалившись в кресле, слушает его — картина не получалась. С другой стороны — почему нет?

Картина. Пат пропала вчера вечером или сегодняшней ночью. А может быть, утром, пока я спал. На кровати остались следы кровотечения. Убить ее в тот момент, когда я был рядом — нет, это выглядело слишком невероятным. Тем более что исчезли ее платье, карточка и проездной по Риму.

Влад. Она якобы позвонила ему и попросила передать мне что-то, если она не перезвонит. Что передать? Что она умерла? Чушь. Другое дело, если он рассчитывал увидеться с ней, а вместо этого появилась полиция. Ему есть чего опасаться? Самое главное — зачем Пат понадобилось связываться с этой образиной?

Среди густых веток взвизгнула птица, я вздрогнул, испугавшись, и не я один. Собака из синего дома с горгоной Медузой тоже выскочила за порог и разлаялась. Зачем Пат передавать мне что-то через Влада? Она могла сказать мне все сама. В крайнем случае, оставить записку. Послать сообщение.

Вернувшись на кухню и включив свет, помыв посуду и обыскав квартиру в очередной раз, никакой записки, понятно, я не нашел. Может быть, случилось что-то неожиданное — вот мысль, которая пришла мне в голову, когда я разговаривал с бывшим мужем Пат. Если это случилось, когда я спал пьяный, а действовать надо было быстро — Пат, конечно, не стала меня будить, она, вероятно, рассчитывала вернуться до того момента, когда я проснусь. Поэтому — никакой записки.

Понятно. Второе — Влад явно расстроился (если, конечно, все это не было игрой), когда Пат не появилась сегодня. Значит, он сильно хотел ее увидеть. Зачем? Может быть, их все еще что-то связывало?

Здесь я запутался. Получалось, что в исчезновение вовлечен Влад, а он с Пат не встречался.

Вино помогло мне расслабиться и настроиться на другой лад. Может, вся эта история имеет другой смысл? Но какой? Чертовски таинственный смысл.

Мой сухой смех прозвучал как скрип, и собака снова разлаялась. Издалека казалось, что она внимательно следит за мной.

Я отвлекся, хлебнув темного теплого воздуха, в котором пиликали сверчки и изредка пролетали огненные искры — свет от включенной над двумя разновеликими дверьми лампочки бил мне в глаза. Тот вариант, что Пат была сбита, например, машиной и ее тело лежало сейчас в римском морге, я отмел как невозможный. Хотя, собственно, почему?

— Вставайте! Просыпайтесь, черт вас подери! — услышал я, проснулся, увидел перед собой резной шкаф и понял, что настало утро. В дверь барабанили, одновременно безжалостно терзая кнопку звонка. — Вы умерли?!

За дверью, естественно, находился Пино. Кто же еще.

— Поехали, — скомандовал он. — В трех разных покойницких нашли похожие трупы. Три красавицы. Одна из них может быть вашей. Нужно опознание.

Каждый готовящийся стать врачом почему-то представляет себе изучение медицины как ощупывание трупов. Чуть ли не целование их. По-крайней мере, я когда-то думал именно так. Попутно виделись латинские названия лекарств, виды хирургических зажимов, но помимо клизм, горчичников и настойки от кашля — трупы были самым существенным. Смогу ли я, выдержу ли — спрашивал я себя тогда с легким отвращением.

Странно, конечно, думать, что внутри тебя есть что-либо кроме души. Или сердца. Душа и сердце — достойное содержимое. Про остальное обычный человек редко думает. Ну, разве что при нем разделывали корову или хотя бы курицу. Если нет, то представить себе общую картину он никогда не сможет. Думаю, чтобы даже не подступать к этому темному предмету, многие не едят ни печенки, ни куриных желудков, ничего из внутренностей. Спокойнее думать, что курица состоит исключительно из ножек, крыльев и грудки. Гузку, кстати, тоже лучше отрезать — так будет совсем красиво.

То есть брезгливость — это просто страх перед некрасивым. Что не значит, что любой небрезгливый человек — певец прекрасного.

Рим был удивительно красив утром.

— Вилла Борджиа, — Пино ткнул большим пальцем через плечо, когда мы проезжали мимо какого-то парка. — Все сплошь убийцы и отравители. Будь я полицейским в то время, с удовольствием бы их арестовал.

— А кто бы тогда построил парк? — спросил я невинно. — Была бы по вашей вине помойка на этом месте.

Пино насупился, и чтобы разрядить обстановку, я спросил:

— Какого дьявола вы меня вчера высадили, так и не поговорив? Вы таскаете меня как куклу. Мне это не нравится!

— Не нравится? — Пино угрюмо посмотрел на меня и тут же расхохотался. — На куклу вы не очень похожи. А беседовать мне с вами было просто некогда.

— Что же, — вежливо согласился я. — Тогда давайте поговорим сейчас.

За окнами полицейской машины продолжали мелькать деревья. Один парк сменял другой. Я некстати подумал, что если мне понадобится остаться в Риме на бесконечно долгое время в поисках Пат, то я с удовольствием это сделаю.

— Этот ваш Влад — скользкий тип, — Пино хлопнул ладонями по коленям. — Нет, он не то чтобы мафиозо, как многие русские, — он укоризненно посмотрел на меня, — нет. Кое-какие махинации с налогами — это все, что я обнаружил. Но это нормально. Если платить правительству все, то можно остаться без…

— Так в чем дело? — прервал я его.

— Понимаете, — доверительно, нагнувшись ко мне, прошептал Пино, — по некоторым признакам он показался мне вруном, каких мало.

Очередной парк, и мы переехали через Тибр. Я подумал, с чего мне лучше начать, чтобы рассказать о вчерашнем визите. Мне надо было рассказать об этом, ведь я и так утаил от полиции кровь на кровати.

— Вчера… — начал я.

— Минуту, — Пино остановил меня. — Привычка врать для бизнесмена — тоже ничего особенного, если бы не еще кое-что. Дело в том, что девушку, на которой он собирается жениться, зовут… так же, как и вашу жену. Sorprendente, non è vero?[6] Так что вы хотели мне сказать?

— Патриция? — не поверил я своим ушам.

— Да, — рявкнул Пино, — и они чертовски похожи между собой.

Машина остановилась. Пино быстро выскочил наружу, громко хлопнув дверцей.

— Вылезайте, — скомандовал он. — Это госпиталь святого Петра. Может быть, мы найдем вашу жену здесь. Как для вас было бы лучше? — полицейский пронзительно посмотрел на меня. — Найти ее мертвой или узнать, что она ушла к другому?

* * *

Как-то мы заговорили с Пат о ревности.

— Мне кажется, — сказал я тогда, — что ревность возникает из-за того, что ты не доверяешь своему мужу или жене. Ну, то есть это такая форма недоверия.

Мы лежали на пляже в испанской Тарифе, где через узкий Гибралтарский пролив отчетливо проступала Африка. Пляж, на котором мы оказались, был одним из нескольких самых известных среди виндсерферов — это те, которые катаются по высоким волнам на досках с парусом.

Гибралтар — место, где Средиземное море соединяется с Атлантическим океаном. Никаких признаков этого видно не было, кстати, как и высоких волн. Досок тоже не было. По пляжу бродил десяток загорелых парней и в три или четыре раза больше девиц в одних плавках.

Девицы фотографировали друг друга в полураздетом виде и счастливо смеялись. Некоторые из них кокетничали с парнями — смеялись и строили им свои черные глазки. Я пристроился сбоку от живота Пат и внимательно следил, как под ветром, прилетевшим из Африки, трепещут крошечные выгоревшие волоски на ее коже. Поцеловал и перевернулся на спину.

— Что ты думаешь об этом? — спросил я.

— О чем? — лениво произнесла Пат.

— Как о чем? — удивился я. — Неужели ты ни разу в жизни не ревновала?

— Не знаю, — вполне искренним тоном произнесла она. — Я не помню.

— А если я тебе изменю? Хотя бы вон с той…

Пат нехотя приподняла голову.

Девица стояла в полосе прибоя к нам спиной. Мелкие волны набегали на ее ступни, ее рост вряд ли превышал метр шестьдесят пять. Неожиданно примерно метрах в десяти от берега вода забурлила, как будто огромная рыба спала там, а теперь проснулась и вздрогнула всем свои похожим на длинное и толстое бревно телом.

Рябь на воде усилилась и вдруг вспенилась волной. Сначала совсем невысокая, волна выросла стремительно, вскинулась — в это невозможно было поверить, но уже в пяти метрах от прибоя она шла стеной. Тихий ветер дул по-прежнему ласково, ничего не изменилось. Девушка не успела сдвинуться с места, когда волна на всех парусах подкатила выше ее раза в два и с пушечным гулом упала вниз.

Девица исчезла — казалось, волна съела ее. Вновь мелкий прибой, ветер — как будто ничего не было. Из воды показалась рука — испанка вынырнула, поднялась на ноги и засмеялась.

— Тогда я от тебя уйду, — сказала Пат и снова опустила голову на песок.

* * *

Госпиталь святого Петра производил приятное впечатление. Много зелени, тишина — такое ощущение, что в этом месте просто отдыхали. Морг оказался на первом этаже, что было неожиданностью — все те, в которых я бывал до этого, находились в подвалах.

Сквозь цветную нижнюю часть стекол в окнах морга свет проникал совсем уже карнавальными пятнышками — кружочками и треугольниками.

— Я вам советую, — кашлянул Пино, — подумайте о приметах. Татуировки, шрамы, еще что-нибудь. У вас может закружиться голова, вы разнервничаетесь и все сорвете.

— Не закружится, — сказал я спокойно. — Кажется, я вам говорил, что работаю хирургом.

Труп был прекрасен. Прекрасное белое тело с коротко постриженными рыжими волосами на лобке лежало на прозекторском стальном столе и было удивительно. Я видел много трупов и хочу сказать, что в умершей человеческой плоти есть особая красота. Она не живая и не мертвая. Это не мрамор, но и не холодная резина. Над мертвой человеческой плотью как будто таится дымкой остывающий дух. Именно он придает телам неотразимость. Трупы животных по сравнению с ними — просто сломанные игрушки. С мехом или перьями.

— Красивая, — жарко прошептал Пино. — Ваша?

Глава одиннадцатая

Мы возвращались и как раз снова проезжали через Тибр, когда я сказал:

— Высокие на прозекторском столе становятся длинными…

Пино быстро взглянул на меня, сумев одним взглядом выразить смесь восхищения с отвращением.

— Я понимаю, все дело в том, что вы врач, но все-таки вы негодяй, как и все русские. Что вам помешало выбрать хотя бы одну из трех? Например, номер два мне очень понравилась. Хотя и шлюха, конечно, — Пино почесал голову. — А где найти порядочную?

Я почему-то был уверен, что майор очень любит свою жену.

— У вас нашлось время погулять по Риму? — спросил он. — Шикарный город. Обязательно пройдитесь по Трастевере. Белиссимо! Это не район, а конфета. Нравится всем иностранцам, — сказал он утвердительно.

— Хорошо, — согласился я. — Всем так всем. А где это?

— Fermati! — скомандовал Пино водителю. — Portiamo indietro questo scemo. Facciamogli vedere quanto è bella la nostra città.[7].

Водитель обернулся, и я удивился — у него были такие же круглые и черные глаза, как у Пино.

Район действительно оказался неплохим. Думаю, Пат бы здесь понравилось. По-моему, неожиданно для себя самого, Пино предложил прогуляться вместе, и мы отправились, отпустив машину.

Старых городов много на земле. И выражение «ходить по истории» можно применить ко многим. Рим выделяется. Это очевидно, потому что, выражаясь вычурно, это наша колыбель.

Когда мы с Пат были в Пакистане, я узнал о Хараппской цивилизации, которая существовала три тысячи лет до Рождества Христова, но это не наша история. Рим — наша. Вот, собственно, об этом я совершенно не думал, когда, не торопясь, мы с Пино шли по Трастевере.

Я думал, что Пат могла потерять память. Такие случаи известны. Человек выходит из дома и следует неизвестно куда. Идеальный странник совершает идеальное путешествие, какое только может совершить живой человек. Идеальное — потому что это путешествие неосознанное. Есть лишь направление — вперед! И это всё.

Можно было предположить такую штуку.

— Только не говорите мне, что она потеряла память, — насупился Пино и остановился. — Я читал в учебнике по криминалистике, что такие вещи бывают раз в сто лет.

— Может быть, они как раз прошли, — сказал я. — Присядем где-нибудь?

Заведение называлось «Остерия номер шесть». Скатерти в черную и белую клетку. Графин воды. Пино заказал вино, я не возражал.

— Здесь готовит сама хозяйка, — доверительно сказал он. — Я ее хорошо знаю. Качо-е-пепе здесь восхитительные. Вы знаете, что это такое?

— Да, — сказал я, — знаю.

— Да ну? — чистосердечно поразился Пино. — Значит, русские цивилизованнее, чем я думал.

— Не все.

— Слава богу, — Пино с облегчением выдохнул. — Так значит, вы думаете, что ваша девушка забыла и вас, и свое прошлое?

Заказ был несложным — две тарелки пасты и две порции артишоков по-римски. Пино немного поразмыслил и заказал еще креветок, изжаренных во фритюре. Помидоры с оливковым маслом.

— Признаться, — сказал Пино, — я тоже на долю секунды предположил нечто подобное. Но ведь есть еще синьор Влад. Помните мое первое предположение?

— Да, конечно, — я вертел в руках вилку и никак не мог остановиться. — Но люди, которые разошлись, очень редко сходятся опять.

— Ваша правда, — Пино с восхищением посмотрел на солнце сквозь стакан с вином. — Ваша правда, — он опустил стакан. — Только иногда это случается.

— Предположим, — я изо всех сил пытался представить, что все это происходит не со мной. — Тогда следует предположить, что это заранее придуманный план, да к тому же глупый.

Принесли еду. Пино ел быстро и без остановки. Закончив, ни мало не смущаясь, он облизал тарелку. Выпил полный стакан холодного вина.

— Очень вкусно, — сказал он. — Почему вы так медленно едите? Только не говорите, что вам не нравится, я вас убью.

— Вкусно, — я тоже сделал глоток. — Не надо меня убивать. Лучше расскажите вашу версию.

Пино расправился с артишоком и принялся за креветки.

— Все очень просто, — разламывая хрустящий розовый панцирь, произнес он. — Она вас просто пожалела. Понятно, что они сговорились заранее, еще до вашего приезда сюда. Понимаете, по ее расчету, вам не должно быть обидно. Ваша девушка пропала. Сошла с ума. Ее сбила машина. Да мало ли еще что. Финал — она остается со своим мужем… и не спорьте, все-таки он был раньше, чем вы. А вы — что вы?.. Вы спокойно возвращаетесь домой, напиваетесь пару раз в стельку, потом спите с десятком баб. И успокаиваетесь. Вы же молодой человек, — Пино ткнул меня в плечо. — Обзаведетесь кем-нибудь получше.

Наверное, он прочитал что-то в моих глазах.

— Но-но! — произнес Пино торопливо. — Незачем заводиться. Что вам не нравится?

— Мне не нравится, что вы пытаетесь мне морочить голову, — сказал я. — Он выгнал Патрицию. Она не считает его хорошим человеком. Чего ради им сходиться вновь?

Пино развел руками.

— Ну, вы как маленький, — он погрозил мне пальцем. — Как будто не знаете, что кроме сердца и головы есть другие органы, которые толкают нас друг к другу в объятия. Вы знаете конец их истории, но, понимаете, они ведь много жили вместе, они любили.

— Чепуха, — и я рассказал ему про визит Влада.

С недоверчивым видом Пино молчал целых пять минут.

— Я хочу попробовать помидоры, — сказал он наконец, — вы не против?

Мимо шли люди, и я вдруг понял, что вот уже который день сосредоточенно думаю только об одном, а вокруг продолжается жизнь. Опять банальность.

— История усложняется, — Пино закончил и снова выпил. — Они умнее, чем я думал.

— Да? — усмехнулся я.

— Да, — в его голосе прозвучала озабоченность. — Теперь их на чистую воду не вывести. Смотрите, — Пино поставил свой стакан рядом с моим. — У вас пропадает жена, а у синьора Влада появляется невеста. Выглядят они одинаково, зовут их одинаково — ловко, правда? Вы можете сто лет искать вашу барышню, а она — как у Эдгара По — всегда будет на самом видном месте. А?!

Я посмотрел на него с ненавистью.

— Вы хоть понимаете, что говорите?

— Я понимаю! — в свою очередь рассердился Пино. — Что, вам в первый раз изменяют? Женщина — это живой трофей, ее не смущает переход в чужие руки.

— Но где, когда?

— И слава Мадонне, что вы этого не знаете, — тон Пино стал умиротворяющим. — Сколько вам еще жить в Риме? Завтра последний день?! Послезавтра улетаете?! Наслаждайтесь! Слишком мало времени, чтобы быть привязанным к одному человеку. Сходите в Колизей, наконец.

— К черту, — сказал я. — Этого не может быть, и я вам это докажу.

Почему-то принято считать, что голуби украшают старые города. Мне лично так не кажется. Шумные, неуклюжие, жирные и нахальные птицы вряд ли могут быть украшением. Другое дело — чайка. Неожиданно у нас над головой пролетела чайка.

— Не понимаю, — с сожалением произнес Пино. — Я вас не понимаю. Может быть, конечно, у русских так принято. Анна Каренина, Достоевский — все эти кошмарные страсти. Зачем? — спросил он меня, и я увидел у него в глазах неподдельный интерес. — Зачем вам именно эта женщина? У вас с ней дети? У вас общее имущество? Может быть, в этом дело?

— Нет, — сказал я. — У нас ни детей, ни общего имущества. Пат станет богатой только после моей смерти.

— Вы написали завещание? — живо заинтересовался майор. — Ваша девушка знает о нем, да? Ну вот, пожалуйста — вот вам и мотив! — радостно воскликнул он.

Чайка вновь пролетела над нами, крик ее прозвучал, как короткая ржавая молния.

— Мотив чего?! — разозлился я. — Вы пытаетесь убедить меня, что моя девушка, которую я люблю и которая любит меня, замыслила мое убийство? Ну, так почему не начать с него? Почему бы ей не подсыпать яд, или как там еще это делается? Зачем вообще надо было сюда приезжать — прекрасно можно было меня убить и дома. В конце концов, никаких родных у меня нет.

Майор как зачарованный смотрел на мои пылкие жесты и рассерженное лицо.

— Русские прекрасны, — произнес он с тихим восторгом, когда я наконец смог остановиться. — Я думал, что все это только в книжках. Оказывается, нет. Столько искренних эмоций, браво, мой друг, — если можно, именно так я вас буду теперь называть. Англичанин, француз или немец на вашем месте первым делом подумал бы о деньгах, а подумав, не писал бы такого завещания или уж, во всяком случае, не говорил бы о нем ничего. Неужели русские не знают ту старую истину, что не следует ничего проверять? В особенности если дело идет о женщинах. Минуту, — не дал он мне ответить. — Минуту, — Пино успокаивающе поднял руку ладонью вперед. — Согласитесь, но вы сами поставили себя в дурацкое положение. Предположим, только предположим, что ваша жена снова закрутила с бывшим мужем. Тот — бизнесмен, но только предположим, что дела его в последнее время пошли плохо. Если коротко, то он на грани разорения. А тут так удачно подворачиваетесь вы со своим завещанием. Ну, это же прелесть просто — он получает вашу жену и ваши деньги! Брависсимо!

Я слушал его, и уже не злость, а какое-то бесконечное разочарование поднималось во мне. Когда над поверхностью оставался один нос, я остановил Пино.

— Простите, но вы несете околесицу. Может быть, я действительно комично выгляжу в ваших глазах, но никогда не поверю, чтобы вы не слышали, не видели, не чувствовали — я имею в виду настоящую любовь.

— Боже мой! — Пино расплылся в широкой улыбке. — Что вы такое говорите?! Я специалист в любви! Я чемпион! У меня были сотни романов. Две дуры даже подрались между собой на ножах из-за ревности. Вы только вообразите — они не могли решить, с которой из них я буду спать первым, — Пино зашелся в смехе. — Каких только у меня не было! Юные козочки, зрелые роскошные женщины, артистки, но, — майор понизил голос, — самые лучшие — это замужние, — он причмокнул. — Это высший класс. И главное, никаких хлопот. Сначала ты ее дерешь, пока она не начинает молить о пощаде, потом надевает платье, шляпку, улыбку и отправляется к своему рогоносцу. Да, — раскрасневшийся Пино выпил махом очередной стакан вина, — замужние шлюхи — самые лучшие.

Хозяйка принесла счет. Полная, уже начинающая увядать женщина улыбнулась майору, и я подумал, что, может быть, он говорил и о ней тоже. Качо-е-пепе — шесть с половиной евро за порцию. Креветки — пять евро, два с половиной — помидоры (я пожалел, что не заказал себе такие же — уж очень аппетитно они выглядели), литр вина — шесть евро. Да, были еще артишоки по-римски — три евро за артишок. Каждый расплатился за себя, за вино — поровну, Пино оставил несколько монет сверх того.

— Я сейчас отвезу вас домой, — сказал он. — Но перед этим я дам вам совет. — Пино выдержал паузу. — Как другу.

Я к этому моменту уже встал из-за стола и, держа в руке стакан с остатками вина, смотрел через его плечо на проходивших мимо людей. Красивых девушек не было.

— Слушайте, — Пино взял меня под локоть. — Я отвезу вас сейчас домой, хотя было бы лучше арестовать, чтобы вы не наделали глупостей. Но я надеюсь на вас. Даже несмотря на то, что вы русский. — Я допил вино, и мы как два старых приятеля потихоньку пошли по улице. — Дома вы соберете свои вещи, — майор сильно сжал мой локоть. — Упакуете, так сказать, чемоданчик, доберетесь до Фьюмичино, Чампино — разницы нет — и быстро улетите. Делать это надо тотчас же, пока они не пустили план в исполнение.

— То есть вы продолжаете настаивать на том бреде, который пришел вам в голову, — остановившись, я вырвал руку и стоял теперь напротив Пино, который был ниже меня на полголовы.

— Вы — тупица, — в голосе майора не было злости. — Ваши каникулы длятся и без того недолго, а четыре дня из них уже прошло. Если считать точно, то у вас еще около двух дней жизни. Немного солнечного света и сияния луны. После чего вы должны были бы улететь, но нет — вы останетесь здесь, в Риме. Останетесь навсегда. Вы собираетесь поменять целую прекрасную жизнь на эти неполные двое суток? Понимаете, — с искренней задушевностью произнес он, — я не хочу, чтобы Рим стал вашей могилой. Удирайте во все лопатки — потом пришлете мне открытку с благодарностью.

— Я никуда не уеду, пока не найду Пат. Так или иначе, а я ее разыщу.

— Два дня, — повторил Пино и посмотрел на меня с идиотской непонятной жалостью.

Глава двенадцатая

В Восточном Туркестане мы с Пат оказались на острове среди высохшей реки, где был расположен заброшенный средневековый город. Весь остров до отказа был испещрен узкими улочками между глиняных толстых стен — казалось, что кроме этих улочек и стен в городе больше ничего нет.

Указатели встречались часто, и мы добрались до самого дальнего конца, с тем чтобы осмотреть святилище. Надо было возвращаться — спустились сумерки настоящего сиреневого света, это было очень красиво. Указатели куда-то неожиданно пропали, и мы поспешили, лишь примерно представляя направление.

Сначала пятнышки желтого света мелькали вдалеке.

— Красивые какие, — рассмеялась Пат и поторопила меня. На ее часах было восемь без десяти, следовательно, у нас было только десять минут, чтобы добраться до выхода и избежать ночлега в глиняных развалинах.

Я держал Пат за руку, и мы почти бежали, улицы были слишком узкими, чтобы двигаться быстрее. Желтое пятнышко пролетело мимо моего лица так быстро, что я не успел его рассмотреть. Следом было второе и третье.

— Подожди! — остановил я Пат. — Ты видишь?

— Что? — нетерпеливо спросила она. — Бежим скорее.

Желтые светлячки. Сиреневый воздух теперь был полон ими. Они мелькали позади нас, в боковых улицах — повсюду. Желтый фонарик вынырнул и повис на углу, за который, я уверен, мы инстинктивно бы свернули, если бы не остановились.

Сиреневый сумрак сгустился прямо у нас на глазах, и на том же углу появился силуэт. Это был невысокий круглый человечек с круглой же головой и с ермолкой на ней. Вначале силуэт был недвижим совершенно, но фонарик тронулся, и человечек сделал попытку поймать его, комично подпрыгнув.

Попытка не удалась, желтый светлячок медленно поплыл в сторону, и вот следующий, а за ним еще и еще, один за другим стали всплывать силуэты, подобные первому. «Призраки!» — мелькнуло у меня в голове, но я ничего не знал о призраках.

— Видишь? — в этот раз прошептал я.

— Вижу, — так же тихо ответила Пат. — Но, похоже, они не собираются на нас нападать. Смотри! — воскликнула она. — Он показывает нам дорогу.

Силуэт человечка, который уже почти растворился в сиреневой дымке, повернулся и взмахнул рукой прямо — и в самом деле будто указывая направление. Мы побежали.

Светлячки вспыхивали, все новые призрачные силуэты возникали на мгновение, некоторые из них были так близко, что можно было даже разобрать черты лица. «Вам туда», — как будто шептали они и показывали нужный поворот на очередной развилке.

Мы выбежали к выходу в тот момент, когда двое китайцев медленно и старательно закрывали ворота.

— Всё! — мы были уже снаружи. — А вы знаете, — сказал я ближайшему к нам сторожу, — что у вас там полно призраков?

— Это легенда, — рассмеялся он. — Я там никогда никого не видел. Правда, я холостяк, а люди говорят, что призраки появляются, только если видят влюбленных.

— А если они сейчас по отдельности? — спросила Пат. — Если так сложилось, что влюбленные расстались?

— Не знаю, — сказал китаец. — Тогда, наверное, им придется искать друг друга.

* * *

Я расстался с Пино и с удовольствием закрыл дверь, попрощавшись. Он вывел меня из себя своими самодовольными, ни на чем не основанными рассуждениями. Раздевшись, я долго стоял в душе под горячей водой, несколько раз вслух назвав его индюком. В конце концов я успокоился.

Необъяснимая уверенность, что я найду Пат, не покидала меня. Мне очень не хватало ее, чтобы решить, что делать дальше. Я уселся в дворике с бутылкой вина, пачкой сигарет и задумался.

Конечно, меня смущало, что никакого логичного объяснения ее исчезновению у меня не было. Именно поэтому я злился на майора, который так уверенно изложил мне совершенно литературную, выдуманную от самого основания историю… но, надо признать, историю в смысле канвы вполне логичную.

Я не мог объяснить, почему и куда пропала Пат, я не мог объяснить, откуда кровь на кровати, но твердо знал, что так или иначе, но Пат я найду. Это глубокое чувство жило во мне, как уверенность спящего человека в том, что сон рано или поздно закончится и все станет на свои места.

Вы можете спорить и утверждать, что именно спящий человек не знает, что он видит на самом деле — сон или явь, отчего пугается или радуется, ощущает восторг или кошмар. Я основываюсь здесь на личном опыте — мне кажется, что даже во время самого липкого ночного ужаса, так или иначе, ты чувствуешь приоткрытую дверь, куда и ускользаешь, когда увиденное становится непереносимым. Иначе количество умерших во сне давно превзошло бы все мыслимые пределы.

Вино придало вес моим рассуждениям, и я даже решил, что могу отвлечься как следует впервые за эти несколько дней и вспомнить что-нибудь особенно приятное. Так, словно Пат сейчас выйдет в дворик из комнаты, а я ей скажу: «А помнишь?»

Картины нашей жизни вдвоем, всякие мелочи, все то обожание и счастье, которое я ощущал в ее присутствии, хлынули на меня, я закрыл глаза и словно забылся. Пустился в плавание по безбрежной реке.

Разные страны, эпизоды из наших поездок живо всплывали передо мной, пока отчего-то из всей череды внимание мое не сосредоточилось на четырех из них. Непонятное существо в мелкой и грязной Ямуне, пуштун в переулках центра Кабула, мулла из пещеры Первой Крови и призраки из заброшенного глиняного города недалеко от Турфана в Восточном Туркестане — я вдруг ясно понял, что все они выглядели до странности одинаково. Круглый живот, круглая голова, круглые быстрые глаза. Они выглядели как Пино.

Сделав это открытие, я расхохотался — это было безумно, бессмысленно и очень весело! Потом я вспомнил, что Пино показался мне копией нашего хозяина квартиры, и мое веселье стало безудержным. Я хохотал до колик в животе, до мурашек в пальцах, до дрожи в коленях, до слез. Мне никак не удавалось успокоиться. «Значит, это были знаки! Значит, кто-то хотел меня предупредить! Но о чем?!» Я попробовал смеяться тише, но у меня ничего не получилось.

Истерика продолжалась неизвестно сколько, пока вдруг не завыла собака. Тот самый рыжий сеттер из синего дома напротив. Он стоял под алебастровым медальоном в виде головы горгоны и выл, вытянув шею. В открытой двери за ним, как обычно, никого не было. «Удивительные соседи», — подумал я и вдруг ясно понял, что за все это время действительно ни разу не видел обитателей соседних садиков. Их было четверо, я слышал звуки, которые доносились от них — звон столовых приборов, стаканов и другой посуды, — но ни один человек ни разу не попался мне на глаза.

«Призраки», — сказал я себе и окончательно успокоился. Тем более что в бутылке оставалась еще примерно половина — на два-три стакана.

В этот раз мне не удалось опьянеть до обычного за последние пару дней состояния. На твердых ногах я вернулся в одинокую спальню, снова принял горячий душ и после быстро уснул, думая, надеясь, что осталось недолго.

Звук, который разбудил меня, был странным — кто-то словно стучал внутри комнаты железом по железу. Не придав этому никакого значения, я перевернулся на другой бок, как звук повторился. Теперь я понял, что это было — чем-то небольшим вроде ключа или монеты стучали во входную дверь.

«Пат!» — была первая мысль. — «Но почему она не звонит в звонок? Наверное, потому что боится меня разбудить», — от этой нелепой мысли я окончательно проснулся. Тихий стук по металлу умолк. Почему-то мне стало страшно. Я представил себе, что сейчас выгляну в глазок и увижу Пат. Воображение живо нарисовало зеленоватый уличный свет, ее бледное лицо в обрамлении рыжих волос, молчащие губы.

Отогнав видение, я опустил ступни на холодный мрамор, встал, цепляясь за перила, поднялся по лестнице и выглянул в глазок. За дверью никого не было. Виднелась ставшая знакомой кадка с пышным растением на другом краю тротуара… и тут в дверь снова тихо постучали. От неожиданности я отпрянул и едва не свалился в комнату.

— Кто здесь? — собственный голос придал мне уверенности.

Тук, тук-тук, тук — раздалось в ответ. От страха и холода волосы на руках и ногах встали дыбом, но мне не пришло в голову включить свет. За дверью был кто-то, кто хотел войти — мне даже показалось, что я слышу его дыхание.

— Пат, это ты? — спросил я, но ответа вновь не последовало.

Красная машина оказалась в переулке неожиданно, скользнула лучами, они ударили по моим по глазам, и тут же я решил, что могу безбоязненно открыть дверь. Спустившись, я натянул джинсы и майку, после чего уверенно взбежал по лестнице и щелкнул ключом.

Никого не было. Я вышел и осмотрел улицу — совсем никого. Над головой — темные окна, за которыми спали Адриано и старуха с кожаными крыльями. Никого. Потом я не увидел, но почувствовал движение у своих ног. Белое пятно несколько механически двигалось то вперед, то сразу назад. Я нагнулся — это был белый голубь.

Он не улетел, даже когда я опустил руку, чтобы дотронуться до него. Голубь только замер, став похожим на белый камень, но когда мои пальцы уже чувствовали тепло его округлого тела, неожиданно и сильно клюнул меня, затрещал крыльями по лицу и был таков.

Я зажег свет повсюду в квартире. Палец болел и сильно кровил — я никогда бы не подумал, что голубь может так сильно ударить. Надо было продезинфицировать ранку — не хватало еще нагноения. Порывшись в нашем багаже и исследовав аптечку, ничего кроме пластыря я не обнаружил — как нормальный врач, я не думал о таких мелочах. О зеленке, например.

Решив обыскать кухню, я открывал один ящик за другим, пока вдруг не наткнулся на початую бутылку граппы. Это было дьявольски неожиданно и приятно. Несколько раз ополоснув палец водой с мылом, я засунул его в стакан с виноградной водкой и уже через десяток секунд перестал чувствовать жжение. Оставалось наклеить пластырь.

Граппа пахла очень вкусно, и я не смог удержаться от пары рюмок и сигареты в дворике, пока не решил, что хватит. Вернувшись внутрь, закрыл за собой дверь, запер ее на засов.

Звук раздался в тот же момент, когда я нажал на выключатель.

Тук, тук-тук, тук — кто-то тихонько постучал по двери, от которой я только что отошел. Гадкое чувство страха вернулось и охватило меня целиком, будто я моментально промок всем телом. Ведь я только что был там, снаружи, где провел добрых десять минут при включенной лампочке, сиявшей над синей и зеленой дверями. Вокруг были лишь пустынные садики, где даже насекомые, как видно, уснули. Или умерли.

— Будь ты проклят, — прошептал я, подойдя к двери вплотную.

Глазка в этой двери не было, но можно было попробовать увидеть что-нибудь через окно рядом. Осторожно, почти танцевально, на кончиках пальцев я сделал два коротких шага и, слегка отодвинув занавеску, выглянул.

На только что покинутом мной стуле, на фоне черных деревьев виднелся силуэт человека в профиль. Он сидел неподвижно, совсем неподвижно — плоский черный силуэт не двигался и наполнял меня совсем уже непереносимым страхом.

Глава тринадцатая

— А как вы обычно боитесь? — спросил меня с интересом Пино. — Ведь существует много видов страха, вы знаете?

Мы сидели в его кабинете, куда в этот раз без конца заходили другие полицейские. По взглядам, которые они бросали на меня, я понял, что моя история стала широко известна. Это не раздражало меня. Для меня итальянцы были все равно как инопланетяне.

— Я лично, — продолжил Пино, — знаю девять основных и около шестнадцати дополнительных видов страха. Необразованные и нелюбознательные люди думают, что «справиться со страхом» означает избавиться от него вовсе. Потому что он один. Это не так, — Пино закурил сигару и стал похож на владельца неких сокровищ, про которые он может наконец рассказать подходящему слушателю.

— Я не до конца понимаю, — сказал я откровенно.

— Но это же просто, — Пино выпустил облако дыма, очертаниями похожее на раздавленный глобус. — Смотрите, — майор показал на него. — Невежды думают, что страх — это нечто сродни дыму. Он приходит, уходит, и его можно победить. Разогнать. Никто из них не думает, что победить можно только один вид страха. Сильные способны победить два, очень сильные — три или четыре, герои — до восьми, но победить все, — Пино ткнул в меня сигарой, — не способен никто из живых!

— Вы имеете в виду страх за жизнь родных, страх опоздать, страх перед змеями, страх высоты — это вы называете видами?

— Ну что вы! — Пино укоризненно посмотрел на меня. — А еще дотторе… Виды страха — это как ступеньки вниз. — Видя мой недоуменный вид, он рассердился. — Но это же просто, черт побери! Вам когда-нибудь приходилось ампутировать ногу или руку?

— Да, конечно.

— Ну вот, — Пино от возбуждения даже привстал. — Что чувствует пациент, который знает, что у него завтра не станет руки? Отвечаю вам — страх! Операция проходит, руки нет — ему ужасно жаль себя, но он приспосабливается, побеждает страх. Дальше! Лечение не помогло, и ему теперь надо ампутировать другую руку — это ужасно, но с этим тоже можно жить.

— Правильно ли я понимаю, что дальше речь пойдет об ампутации всего остального?

Пино кивнул.

— Ну, и что же такое девятый страх? — спросил я.

— После того как человек его побеждает, он становится мертвым, — дым над головой Пино скапливался словно грозовые розы. — Только мертвый не боится вообще ничего из того, чего боятся живые.

— Логично, — согласился я. — Боюсь, я нахожусь на самом первом уровне. Этот тип довел меня сегодня ночью до состояния настоящего ужаса.

— Не переживайте, — Пино разогнал тучи над своей головой. — Те, кого все считают смельчаками, на самом деле способны не намного больше тех, кого считают отъявленными трусами. Так вы говорите, он попытался открыть дверь? Дергал за ручку?

— Это было самое противное, — я вспомнил, даже почувствовал все как наяву. — Он стал двигать дверной ручкой, а когда я взялся за нее, чтобы остановить, он меня пересилил.

— Вы все время говорите «он». Этот «он» случайно не был похож на Влада?

Я задумался, а потом рассмеялся.

— Он был похож на вас.

Пино загрохотал в ответ.

— Вы еще скажите, что мы с вами раньше встречались!

— Вот именно, — у меня почему-то стало легко на душе. — Я как раз вчера сидел и вспоминал разные случаи в наших с Пат поездках. Вообразите, мне показалось, что я действительно видел похожих на вас людей в самых разных городах мира.

— Перестаньте, — укоризненно произнес майор. — Какие к черту города, если только в этом все время воруют, грабят, мошенничают и исчезают, между прочим. Мне иногда тарелку пасты съесть некогда. Край света, где я был, называется Лидо-ди-Остия. Значит, это был не Влад?

Это был не Влад. Черный плоский силуэт был неподвижен бесконечно долго — у меня даже ноги замерзли, но я не мог отойти от окна. Потом незнакомец встал и подошел к двери, которая единственная отделяла теперь меня от него. Кто это был? Что ему было нужно? Я мог бы выкрикивать эти вопросы, но знал, был уверен, что ответа не будет.

Дверная ручка задвигалась. Я попытался удержать ее, остановить — невозможно было смотреть, как она равномерно двигается так, словно мой противник знает, что рано или поздно он настоит на своем и войдет внутрь. Мне не удалось его побороть. Ручка выскользнула из моих пальцев и задвигалась быстрее.

Горло высохло и заболело, затылок стал холодным, даже ледяным, пот потек из подмышек и ослабели колени. Я мучительно чувствовал, как изо всех сил сжимается анус. У меня возникло ощущение, что глазные яблоки становятся постепенно пустыми, как электрические лампочки. Оттуда уходило содержимое, и я переставал видеть. Безудержно захотелось лечь прямо здесь на пол и заснуть.

Ручка вертелась теперь так быстро, словно это был металлический вентилятор. Ужас достиг апогея.

— А-а-а! — закричал я так громко, что почти оглох сам, повернул задвижку и резко распахнул дверь.

— Там, конечно, никого не было? — спросил Пино.

— Да, — кивнул я. — Никого.

— Но-но! — ободрил он меня. — Утешайтесь тем, что по крайней мере один страх вы в состоянии побороть. Большинство даже этого не могут. Чем думаете заняться сегодня? По тому, что вы здесь, я заключаю, что вы решили пренебречь моим советом уехать.

Я вышел из участка и ощутил, что сейчас на шумной римской улице кошмар, в особенности после того, как я рассказал о нем, будто растворился, стал чем-то несущественным, небывалым. Пино так и сказал мне — «приснилось», дескать, но как бы то ни было, на душе стало легче.

Я решил дойти до Нового Эсквилинского рынка — купить что-нибудь из еды. Удивительным образом буквально в следующем квартале от большой, проходящей через весь Эсквилин улицы обнаружилось множество примет живущих тут мигрантов. Я видел такое в центре Палермо, в Марселе, Париже, но мечеть в Риме — это было по-настоящему экстравагантно.

Кафе, где предлагали кашмирскую еду, соседствовало с китайским заведением.

— Видите, — сказал мне Пино. — Вот какое дело. Слишком много азиатов, арабов, африканцев. Я, как и все, ума не могу приложить, зачем их пускают в нашу страну. Наверное, в правительстве кто-то имеет от этого выгоду — другой причины я не вижу. Для меня, как для полицейского, выгода обратная. Сегодня мы с вами не поедем любоваться на трупы — ничего похожего на вашу жену не нашли. Как вы думаете, могла ей придти в голову фантазия выйти прогуляться, когда вы заснули? Когда было уже темно? Если да, то у многих из приезжих нож в рукаве — обычное дело. Предположим, что ее захотели ограбить, она стала сопротивляться…

— Вряд ли, — я покачал головой. — Конечно, теоретически это возможно, но зачем? Нет, было слишком поздно.

— Ладно, — Пино захлопнул папку. — Оставим пока эту версию.

По мере приближения к рынку азиатских и африканских лиц становилось все больше. Я откровенно сказал майору, что не верю в то, что Пат могла погибнуть от рук мигрантов. Я верил, но, тем не менее, пристально всматривался в их лица, будто мог узнать кого-нибудь.

Много их было и на самом рынке. Я ходил мимо рядов с салатом, артишоками и прочей зеленью, мимо витрин мясников, мимо бакалейщиков, продавцов рыбы, пряностей, сыра. Проходы шли по кругу, и я так фланировал довольно долго, пока не почувствовал, что, возможно, больше не увижу Пат.

Это было прежнее и очень неприятное чувство, не связанное ни с чем реальным. Ощущение, впервые возникшее в Лидо-ди-Остии, теперь охватило меня целиком. Облетевшая плоть оставила один скелет, пролилась на мокрый каменный пол рынка, и я моментально почувствовал холод и горе.

Я остановился у витрины, за которой работали сразу три мясника. Они виртуозно резали, разделывали, укладывали. Вблизи в витрине лежали несколько кусков говядины — спинная мышца вместе с позвоночником. На ценнике было указано, что это кьянина стоимостью 22 евро за килограмм. Позади этих здоровых кусков мяса стояла бутылка, наполненная красным.

— Вино? — показывая на нее, спросил я у ближайшего ко мне мясника.

— No, è sangue[8], — перевел он. — Очень полезно.

— Нет, спасибо, — сказал я, отошел от прилавка, обернулся и увидел в дальнем конце зала Пат.

Склонив голову, она складывала что-то в сумку — какую-то зелень. Потом она повернулась, сделала несколько шагов и исчезла за поворотом.

«Жива!» — вспыхнуло в голове, и опрометью я кинулся через зал.

Я должен был ее догнать — нас разделяло метров десять-пятнадцать, но, пробегая через зал, где на льду была выложена рыба, я налетел на один из прилавков, и дорада посыпалась на пол. В спину мне кричали, но я не остановился, ведь и так было потеряно несколько секунд.

Распахнув пластиковые шторы, я вылетел на улицу — дорогу мне преградил грузовик, из которого грузчики вынимали ящики с персиками и авокадо. Улица, на которой я оказался, носила имя Филиппо Турати — оно было написано на большой мраморной доске, красовавшейся на стене напротив. Пат нигде видно не было.

Выбежав на середину улицы, я завертел головой — прохожих было немного, они, не торопясь, шли по своим делам. Пат, конечно, могла свернуть в переулок, могла сесть в машину, зайти в соседний магазин. Наверное, она все-таки села в машину — когда через полчаса, оббегав все вокруг, я остановился наконец, стало ясно, что я ее потерял.

Я тяжело дышал и пытался проанализировать положение, в котором оказался. Пат была жива — это, конечно, было самым главным. Еще я подумал, что, несмотря на то, что все эти дни я грезил о ней непрестанно, тем не менее, увидев ее, я ощутил, что немного отвык от нее. Получается, начал прощаться, не до конца, конечно. Но если это была не она?

Вернувшись в павильон, я первым делом направился к продавцу дорады и предложил ему пятерку за то, что рыба оказалась на полу. Это был римлянин. Который говорил по-английски.

— Какого черта? — нахмурился он, но тут же разулыбался. — Вы помчались за той красивой рыжей синьорой? Если бы не торговля, я посоревновался бы с вами, и еще не известно, кто бы выиграл. Если речь идет о таких красавицах, я бегаю быстрее всех в мире. — Он ловким движением выхватил банкноту у меня из пальцев, неуловимо свернул бумажный кулек, бросил туда горсть креветок и протянул мне. — В расчете, — сказал он.

Я поговорил с продавцом зелени: да, красивая рыжая девушка сегодня покупала у него сельдерей, он ее хорошо помнит — второй свидетель, значит, я не сошел с ума. Или сошел? Если это была Пат, то, возможно, Пино был прав. Она зачем-то вернулась к прежнему мужу.

Сияло солнце, я стоял посреди улицы, в очередной раз покинув рынок, так ничего и не купив. Постояв немного, я развернулся и пошел домой. «Что для вас было бы лучше: чтобы ваша жена умерла или ушла к другому?» Пат не могла уйти к Владу, потому что постель была залита кровью с ее стороны. Значит, она умерла.

Я пришел домой и, не снимая обуви, подошел к кровати. Сбросил на пол покрывало, одеяло, простыни. Кровь никуда не делась — черные полосы на белом матрасе. Включив свет, я опустился на колени и скоро обнаружил то, что прошло мимо моего внимания в первый раз. Дело в том, что в некоторых местах слой крови не выглядел однородным. На нем виднелись тонкие полоски. Некоторые из них перекрещивались. Так, как будто по крови проходили пальцами. Размазывали ее.

Глава четырнадцатая

Времени было мало, и поэтому я решил ничего не готовить и съесть что-нибудь на ходу. Аккуратно застелив кровать и закрыв входную тяжелую дверь, ровно в час пополудни я тронулся в путь. Вначале я вышел к Порта-Маджоре, где двинулся по Виа-Статилии вдоль очень высокой стены, за которой, если верить карте, находилась вилла Волконской — сейчас резиденция британского посла.

Здесь когда-то Гоголь обдумывал сюжет своей книги, но сейчас внутрь было не попасть, да и сюжет у меня был совсем другой. Свернув, я вскоре оказался вблизи площади Сан-Джованни в виду самой главной католической церкви Рима и мира. Я хорошо ее запомнил, во-первых, потому что я уже здесь был когда-то, а во-вторых, из-за того что именно мимо нее провез меня на полицейской машине Пино, когда мы отправились домой к Владу. После этого машина повернула направо.

Я развернул карту, вокруг на площади таких людей было много — туристы со всего света смотрели в карты, это было совершенно естественно. Итак, получалось, что свернув направо, мы двигались бы в сторону метро «Витторио Эмануэле» — почему же мы, тронувшись от моего дома, сразу не поехали туда? Мелькнула странная, легкая мысль, что майор с самого начала решил меня запутать — лишить ориентиров по дороге к дому бывшего мужа Пат. Но с его стороны это была тщетная, даже глупая попытка.

Свернув направо, мы могли проехать мимо нашего района, и тогда, скорее всего, я увидел бы что-нибудь знакомое. Второй вариант — мы могли довольно быстро свернуть влево и проехать мимо Колизея. Выбрав средний путь, мы могли избежать известных мне зданий и улиц, двигаясь в направлении метро «Кавур». Пройдя до метро «Мандзони», я сел в вагон.

Метро в Риме удобное — не очень глубокое, не очень шумное, и расстояния между станциями короткие. Конечно, не такие, как в Париже, где вход на следующую станцию можно увидеть от предыдущей. Не так, но все-таки и не как в Москве или Пекине.

Я сильно нервничал и, когда вышел на Кавуре, разнервничался еще больше — ни одного знакомого вида вокруг. Почему я не спросил адрес у Пино? Он бы просто не дал мне его. Так я стоял в растерянности — меня толкали проходящие люди, но я как будто заснул и спал до тех пор, пока снова не спустился внутрь и не доехал до площади Испании.

Наверное, я подспудно все это время вспоминал детали и вот, наконец, вспомнил. Корсо! Мы определенно проезжали по какому-то отрезку этой улицы. Корсо невозможно спутать с другими улицами — бесконечные магазины, бесконечные люди, вывески и суета круглый год.

Корсо не очень длинная, по карте получалось что-то около двух километров, и я решил пройти ее всю. Только вот очень хотелось есть, а магазины в Риме, самые обычные продуктовые магазины, надо сказать, большая редкость. Заплатив четыре евро, я купил кусок пиццы в первом попавшемся кафе, съел его и почувствовал себя лучше.

Я наткнулся на этот перекресток примерно на середине пути. Ошибки быть не могло: с одной стороны улицы — банк, с другой — гостиница. Покрутив головой, я вспомнил, что мы повернули налево. Дальше должно было быть проще, и я приободрился. Я решил, что если найду дом, то найду Пат. В смысле, найду сегодня. Другого дня у меня просто не будет. Держа в голове эту мысль, следующие три часа я ходил по римским улицам, пока окончательно не выдохся.

О чем я думал? Как представлял себе то, что случилось, и как это могло произойти?

Мимо шли люди, много людей, и несложно было догадаться, что это группы туристов, которых экскурсоводы перегоняют самыми короткими между достопримечательностями маршрутами. Я подумал, что для удобства обычных людей можно было бы составлять карты с указанием таких опасных мест. Туристы шли колонной. Гид с поднятым закрытым зонтиком выглядел как тамбурмажор. Он нес в руке восклицательный знак.

Мое воображение тоже двигалось короткими восклицательными перебежками. Ничто не указывало на то, что Пат может пропасть. Если бы она чувствовала, подозревала что-то неладное, она обязательно предупредила бы меня. Если, конечно, она меня не разлюбила.

Вместо этого прозвучал звонок Владу (если это правда), а на следующий день он разыграл целое представление, чтобы убедить меня, что его поразило до самой глубины души возможное исчезновение Пат.

Фото его невесты и одинаковое имя — тут сложно не согласиться с Пино, это очень подозрительно. И, наконец, следы пальцев на засохшей крови в постели. Я вздрогнул, увидев себя со стороны — сидящего на краю тротуара на римской улице, бледного, с сильной щетиной на щеках. Я дошел до того, что представил себе, что Пат решила симулировать собственное убийство, размазав кровь своих выделений. Бред! Бред! Крови было слишком много.

Поджигая сигарету, я невольно подумал о гуманности итальянцев — здесь еще можно было свободно курить на улице.

Бредовость моего предположения была прежде всего в том, что крови было слишком много — как врач, я мог утверждать это. Я проследил за очередной группой экскурсантов. Если это заговор, то кровь легко можно было купить на рынке у мясников — вот стремительный вывод, к которому я пришел самым коротким путем. То есть кровь на кровати могла не принадлежать Пат. «Надо сказать об этом майору».

Оставалось несколько неувязок. Даже если это был план и Пат — моя возлюбленная и единственная, как мои собственные глаза или правая рука, Пат — решила изменить мне, бросить и убить, то зачем эта кровь вообще понадобилась?

Зачем нужно было появление Влада? Зачем вообще вся эта чертовщина с пропажей? Ведь куда проще и понятней было просто убить меня, а потом зажить долго, весело. Душа в душу. В этом была какая-то тайна, и получить ответ на нее я мог только от Пат. В любом случае я предпочитал живую, но ушедшую от меня возлюбленную возлюбленной мертвой. Значит, так или иначе мне надо было найти квартиру.

Завтрашний день и мой отъезд настанут уже очень скоро. Докурив сигарету, я устало подумал, что слишком много думаю о смерти. Надо было выправить положение дел.

Дом вынырнул передо мной, как найденная на улице десятка. Столько людей прошло мимо — и вот чудо, никто ее не подобрал, не заметил. Значит, она ждала именно меня, значит, это моя законная добыча.

Кадка с апельсиновым деревом. Обломок колонны с бюстом древнего римлянина. Дверь на парадную лестницу была незаперта — удивительное легкомыслие. «Я иду», — прошептал я. — «Я иду».

Лакированная дверь с латунными украшениями. Нажав кнопку звонка, я долго не отпускал ее. До тех пор, пока изнутри не раздались торопливые женские шаги.

Девице было лет двадцать пять. Темные, гладкие, как полировка, волосы, темные глаза. Скромная, похожая на форменную одежда, даже маленький белый фартучек. Я и не думал, что мне придется объясняться с прислугой.

— Синьор Влад? — вопросительно произнес я. — Он дома? — добавил я по-русски и коротко выругался — девушка молчала. — Влад дома? — я показал пальцем вглубь квартиры.

— Нет, — ответила она на хорошем русском языке без малейшего акцента. — Его нет. Он вернется примерно через час. Если ничего не поменяется. Он обычно возвращается к ужину.

— Мне надо с ним поговорить. Можно, я подожду его внутри?

— Нет, — безо всякого выражения ответила девушка. — Это невозможно. Я вас не знаю.

— Вы могли меня видеть, когда я приходил с полицейским. Пропала моя жена, — я продолжал настаивать.

— Да, может быть, — ее тон не изменился. — Но если я пущу вас, то меня уволят. Найти хорошее место не так просто.

— Послушайте, — я попытался придать своему лицу простодушный вид. — Я очень устал. Заприте меня где-нибудь под замок — я обещаю сказать Владу, что ворвался в квартиру силой, а вы стояли до последнего. Кроме того, — порывшись, я достал купюру в сто евро, — может быть, это вам когда-нибудь пригодится.

— Почему вы не хотите подождать его на улице?

Действительно, почему? Очень просто — ответил я себе тут же. Крупный и плотный Влад просто не пустит меня внутрь и моментально вызовет полицию — все сорвется.

— Потому что если вы меня не пустите, то я сейчас вызову полицейских. Думаю, ваш хозяин не будет в восторге, если вернувшись, он их здесь застанет.

Девушка в строгом наряде красиво смотрелась в проеме двери.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Не приближайтесь ко мне ближе чем на метр, я провожу вас на кухню и запру.

— Отлично, — я протянул деньги. — Берите.

— Сначала я вас закрою.

В этот раз я не увидел анфиладу роскошных комнат. Девушка открыла неприметную дверь, за которой из холла длинным узким коридором мы оказались вначале в помещении, похожем на склад, а потом на кухне.

— Большая, — произнес я, — оглядывая белые кафельные стены, целый ряд подвешенных медных кастрюль и сковородок, длинную плиту с восемью конфорками, — и красивая. — Девушка забрала купюру и спиной ловко шагнула за порог. Щелкнул замок.

— Что же, — произнес я вслух, — похоже, я в ловушке. — Но я сам этого хотел.

Прошло примерно полчаса, и я понял, что снова очень хочу есть. До этого я обследовал всю кухню, начав с того, что подергал ручку второй двери, гораздо более импозантной — вероятно, именно этим путем приготовленная еда поступала в столовую. Я потрогал посуду, разные кухонные приспособления и, конечно, заглянул в гигантский двухдверный холодильник, в котором чего только не было. Я сдерживался еще минут десять, а потом, решив, что Влад не обеднеет, если я сделаю пару бутербродов из его запасов, раздобыл упаковку мортаделлы и стал нарезать хлеб. Именно в этот момент из глубины квартиры раздался первый звук, нарушив слонявшуюся до этого тишину.

Два голоса приближались, пока один из них не исчез, напрочь похороненный другим. Это был Влад. Я стоял спиной к двери, в которую он вот-вот должен был войти, и хладнокровно продолжал резать хлеб.

Итальянский хлеб — вкусный. Тот, что я нарезал, был с толстой твердой пропеченной коркой и белым нежным мякишем. Под ножом он хрустел и скрипел резиново одновременно.

Дверь открылась так резко, что меня обдало потоком теплого воздуха.

— Кто это?! — рявкнул Влад, как видно, обращаясь к горничной.

Я успел повернуться с ножом в руке в тот самый момент, когда он сделал шаг, вероятно, собираясь схватить меня за плечо. Длинный и широкий нож уперся в пуговицу на его животе. Серо-синий костюм хорошо гармонировал с его красным от гнева лицом. Опешив лишь на миг, он заорал:

— Какого черта?! Что вы здесь делаете?!

— Я хочу поговорить с Пат, — спокойно сказал я.

— С кем? — опешил Влад. — Уберите нож.

— Нет, — так же спокойно продолжил я. — Вы еще наброситесь на меня с кулаками. А так еще подумаете.

— Ладно, — неожиданно остыл он. — Берите свой бутерброд, а заодно сделайте и мне. Я не думал, что вместо ужина получу вас.

— Хорошо, — я посмотрел в его слегка налитые кровью голубые глаза, и во мне зашевелилось какое-то сомнение. Почему девушка пустила и заперла меня на кухне, когда здесь должны были готовить ужин? И где же кухарка? Или горничная и кухарка в этом доме — это одно и то же?

— Он угрожал мне, — звонко произнесла горничная, которая по-прежнему стояла за спиной у Влада.

— Неправда!

— Да какая разница, — Влад совсем успокоился. — Правда, неправда. Тащите бутерброды, я пока налью нам выпить. Мы поговорим — и покончим со всем этим.

Девушка улыбнулась неизвестно чему и быстро ушла. Влад прикрыл дверь и ушел вслед за ней. Что-то было не так, но я не мог понять, что. Механически делая бутерброды, открывая банку с вялеными помидорами в оливковом масле, я пытался понять, что меня беспокоит. Может быть… — я не успел поймать мысль, и она сорвалась — донесся звук звонка во входную дверь.

Пат?! Схватив тарелки, я выбежал в соседнюю комнату, свернул в одну сторону, в другую, не очень понимая, куда мне дальше, пока ноги сами не привели меня в кабинет Влада. Уже без пиджака он сидел за столом и наливал в широкие хрустальные бокалы виски.

— Ставьте на стол, — не поднимая глаз, скомандовал он. — И садитесь, — он поставил графин с темно-янтарным виски на стол. — У меня есть тост. За хороший конец. Вы же завтра улетаете?

— Знаете, — сказал я, усаживаясь и делая глоток, — сначала конец, а потом я уеду. Я хочу увидеть Пат.

Влад тем временем уже ел. Жадно, как голодный человек.

— Пат? — переспросил он задумчиво. — Она красивая. Видите, я вот уже второй раз точно такую же выбрал. Очень красивая.

Я допил виски, и Влад тут же наполнил мой стакан.

— Знаете, — его интонация стала доверительной. — Я наконец сообразил, что вы решили, что моя невеста и ваша жена — это один человек. Так вот знайте — это не так. Они похожи, но… очень разные.

— Давайте в этом удостоверимся, — я чувствовал, что виски очень хороший, но пить его медленно не мог.

На этот раз он сразу налил мне полстакана.

— Ладно, — как видно, решившись, кивнул он. — Валяйте, убеждайтесь.

Он позвонил в колокольчик. Почти тотчас высокая дверь в углу кабинета отворилась, и в комнату вошла она.

Глава пятнадцатая

Над яванской Джокьякартой шел дождь. Мы с Пат только что вернулись с длинной, на весь день экскурсии, побывав в храмах Прамбанана и Боробудуре. День был жаркий, мы очень устали и теперь с удовольствием сидели на веранде, где под крышей висели клетки с птицами, смотрели на потоки дождя, что заливали улицу, и пили ледяное пиво. В Индонезии хорошее пиво.

Я курил, мы болтали, когда, материализовавшись из дождя, появился он — невысокий толстяк с круглой лысой головой и глазами навыкате. Мы приветственно помахали ему. Почему-то я решил, что он итальянец. Может быть, из-за лакированных узконосых туфель.

Взяв из холодильника пиво, незнакомец расположился в кресле напротив нас, иногда бросая на нас пристальные взгляды.

— Вы итальянка? — неожиданно спросил он Пат. — Parla italiano?[9]

— No[10], — ответила Пат.

— Наверное, вы обманываете меня, — сказал незнакомец и добавил, обращаясь ко мне, — ваша жена совершенно особенная и…

— Знаю, — ответил я, не дав ему закончить. — Я не собираюсь ее терять ни при каких обстоятельствах.

* * *

Пат вошла в комнату и присела на кресло примерно в двух метрах от меня. Свет в комнате исходил из нескольких источников, одним из которых был торшер, стоявший у нее за спиной. Я хорошо ее видел.

Влад неожиданно рассмеялся.

— Такое ощущение, что вы ей не рады.

— Привет, — сказал я. — Как дела?

Пат недоумевающе посмотрела на Влада и ответила мне на английском:

— Я вас не знаю, кто вы?

Я закрыл глаза и почувствовал, что, оказывается, все то время, пока она отсутствовала, внутри меня жил холод. Она говорила еще что-то, но я не вслушивался, просто отдался тому теплу, что стало подниматься внутри.

Когда я открыл глаза, она никуда не исчезла. Красивая рыжая девушка в незнакомом мне платье сидела в кресле и с легким удивлением смотрела на меня.

— Привет, — повторил я.

— Я ведь уже сказала вам, что не понимаю русский, — в голосе Пат прозвучало недовольство. — Скажи ему, — обратилась она к Владу.

Тот с гадкой улыбкой взирал на сцену, откинувшись в кресле и отпивая виски маленькими глотками.

— Ну что? — наконец процедил он. — Вы видите, что это не она? Это моя невеста, она итальянка. Дорогая, — обратился он к Пат, — ты не могла бы немного поговорить с нами на своем красивом итальянском?

— Non so cosa dire. Non so perché mi hai chiamato. E ti prego di concludere più presto possibile quel che hai da fare con quello strano personaggio, non ha un aspetto sano. In fretta, o arriveremo in ritardo a teatro![11]

Вероятно, я вздрогнул. Я знал, что Пат свободно говорит на английском, испанском и немецком, но итальянский? Могла ли она утаить от меня это? Но главное было в другом — до этого я узнавал ее голос, а когда Пат заговорила на итальянском, в нем появился намек на что-то чужое, интонации, акцент, словом — то, чего я прежде никогда не слышал.

— Видите? — успокаивающе кивнув Пат, обратился ко мне Влад. — Вы пережили шок, я вас понимаю. Помните, когда я пришел к вам домой? Я был не в себе.

— Кстати, — прервал я его. — Откуда вы узнали, где я живу? Вам сказала Пат? Она? — я показал на фигуру в глубоком кожаном кресле.

— Да нет же, — Влад жестом предложил мне еще виски, и я согласно протянул тяжелый стакан. — Я просто следил за полицейской машиной. А потом за вами. Кто вы такой, догадаться было нетрудно. Ах да, — хлопнув себя ладонью по лбу, Влад состроил гримасу, которая, вероятно, должна была демонстрировать сожаление. — Я ведь так и не передал вам толком то, что просила Пат. Слишком разволновался. Сейчас, — Влад вперил в меня взгляд. — Она просила передать, что очень вас любит и будет ждать.

Когда он закончил, произошло сразу несколько вещей. Вероятно, испугавшись выражения моего лица, Пат вскочила и опрометью бросилась из комнаты. Произошло это в тот самый момент, когда я бросил стакан с виски в голову Влада и попал.

Удар был сильный. Хрустальное стекло разлетелось вдребезги, кровь брызнула из ран и тут же, смешавшись с виски, залила Владу все лицо и рубашку. Он закричал страшно и схватился за голову. Я же вскочил и кинулся вслед за Пат.

Когда я подбежал к двери, ключ в замке повернулся — она успела закрыть дверь. В ярости и отчаянии я схватился за ручку и стал ее трясти, желая сломать замок, разворотить дверь и, наконец, обнять ее.

Массивная старая дверь не поддавалась, и тогда я стал просить:

— Милая моя, хорошая, не пугайся, я просто очень соскучился по тебе. Я думал, что ты умерла, исчезла, пропала, и я больше никогда тебя не увижу, — шептал я в замочную скважину, опустившись перед дверью на колени. — Я за эти несколько дней чуть с ума не сошел. Я был в нескольких моргах — мне показывали мертвых девушек, это было очень страшно. Я не знал, что смерть близкого человека может быть так страшна. — Когда я остановился, чтобы перевести дыхание, я услышал, как она плачет в комнате. — Да что же это такое! — закричал я в неистовстве, вскакивая. — Что они сделали с тобой! Что сделал с тобой этот боров! — я кричал очень громко. — Подожди! — я стукнул в дверь, и за ней заплакали громче. — Сейчас я чем-нибудь сломаю этот чертов замок!

Каким-то чудом я быстро добрался до кухни, порылся было в ящиках, но ничего более подходящего, чем тот самый большой нож, которым я нарезал хлеб, не нашел. Я спешил, почему-то мне казалось, что надо спешить изо всех сил, и, схватив нож, назад я бросился бегом.

У двери стоял Влад. Кровь продолжала сочиться из порезов на лице, рубашка была вымазана — выглядел он ужасно. Мне не было его жаль.

— Отойди! — крикнул я, приближаясь. — В сторону, мерзавец!

— Нет! — Влад выставил вперед руки. Стало понятно, что драться он совсем не умеет. — Я не пущу вас!

— Пошел к черту! — я ударил его ногой по колену, и он закричал так же страшно, как в первый раз. Я оттолкнул его от двери, он упал и возился теперь на полу как толстый, голубой, в красных пятнах жук. Я видел его краем глаза, пока проталкивал лезвие в щель между створками двери.

Очередной крик, на этот раз женский, так ударил меня, что я буквально подпрыгнул. Эта была черноглазая горничная, которая, как видно, только что появилась. Она всплескивала руками, по лицу у нее бежали слезы, она кинулась к Вадиму и тщетно стала помогать ему подняться.

— Это не ваша жена! — крикнул он. — Вы сошли с ума! Поймите, они лишь немного похожи! Вы просто сошли с ума! Остановитесь!

— Отвяжись! — рявкнул я на него и снова стал пытаться открыть дверь. Она не поддавалась. — Пат! — крикнул я. — Открой же замок! Хватит ломать комедию, что бы этот тип ни наговорил тебе! Вернись ко мне скорее, и мы тотчас уйдем! Пожалуйста! — никакого ответа. Я поднажал, и замок, кажется, начал поддаваться.

Влад подполз ко мне и попытался ухватить за ногу. Я в ответ лягнул его в лицо, и он с мучительным стоном снова упал. Дверь заскрипела, показалась собачка замка, оставались считанные миллиметры. Сейчас! Нож выдержал и не сломался — дверь отворилась. Пат стояла в глубине комнаты у окна. Моя прекрасная Пат. Как же она была красива. Как же я любил ее. Я сделал шаг внутрь комнаты, ощутил странную боль в затылке и потерял сознание.

* * *

Первым моим ощущением было умиротворение. Я лежал с закрытыми глазами и думал, что видел длинный и несуразный, пугающий сон. Сейчас я открою глаза, и он закончится. «Да здравствуют плохие сны», — сказал я себе, — «они поднимают настроение».

Под головой у меня была подушка, одна рука лежала на животе, вторая была почему-то поднята наверх. Рядом с кроватью на стуле сидел Пино. Мой друг.

Майор приветственно помахал мне рукой, я же не смог повторить этот жест. Моя правая рука была прикована к спинке кровати наручниками.

— Как голова? — спросил майор. — Ничего? Это я вас шандарахнул. Дубинкой.

— А зачем? — в свою очередь спросил я. — Зачем вам понадобилось лупить меня по голове?

— Все дело в том, — улыбнулся Пино, — что к этому моменту вы уже избили прежнего мужа вашей жены, в руках у вас был нож, и вы думали, что перед вами Пат. Которая почему-то не очень-то спешит к вам в объятья.

— То есть вы хотите сказать, что это была не она?

— Конечно.

— Тогда зачем вы меня убеждали в обратном?

— Слушайте, — я огляделся вокруг и понял, что я у себя дома, на Эсквилине, — я же всего-навсего полицейский, а не господь бог, — Пино почесал лысую макушку. — Как версия — это предположение годилось. Я имею в виду, годилось до тех пор, пока я не понял, в чем дело.

— Не могли бы вы меня отцепить? — попросил я.

— Нет, — Пино погрозил мне пальцем. — Даже не думайте. Видите ли, правда в том, что не вас хотели убить. А вы, — он показал на меня рукой, — именно вы и убили свою жену.

Мне показалось, что я еще не очнулся. «Я сплю», — подумал я, и мне сразу стало легче. — «Я точно знаю, что может присниться сон, в котором ты якобы проснулся, но на самом деле…»

— Вы не спите, — сказал Пино. — Вы же сами навели меня на правильный путь. То есть, с одной стороны, вы уверяли, что между вашей женой и синьором Владом уже много лет нет никакой связи — и я в конце концов был вынужден поверить в это. А с другой стороны, вы упорно не хотели уезжать, что говорило в пользу вашей уверенности в том, что ваша жена жива.

— Все, что вы говорите, — произнес я, — это чушь собачья. Неужели вы думаете, что я не смогу отличить свою жену от другой женщины, даже похожей?

— Не знаю, — вздохнул майор. — Точнее, не знал. А теперь знаю. Я ведь не видел прежде вашей жены. Фото из паспорта маленькое. Оставались отпечатки пальцев. Старые добрые отпечатки. Мои ребята взяли кое-что из вещей вашей жены. Потом я сравнил их с пальчиками невесты Влада. Поверьте, эта девушка — не ваша жена.

— Я вам не верю.

Неизвестно почему ко мне вернулось хорошее настроение. И я, кажется, догадывался почему.

— Верю, не верю, — проворчал Пино. — Как там написал этот англичанин? «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал». Помните?

— Помню. Но за каким дьяволом мне убивать Пат?

— Слушайте, — Пино слегка рассердился, — откуда я знаю, что там было на самом деле? Для меня важны мотив, возможность и улики.

— Согласен, — лежать с поднятой рукой было неудобно. Я чувствовал, как она затекает. — Ну, и какой же мотив?

— Ревность, — Пино поднялся, и следующая его фраза раздалась уже из кухни. — Ваша жена звонила Владу? Звонила. Я не психиатр, но, по-моему, это называется вымещением. Вы искренне ничего не помните. Но в данном случае это вам не поможет. Хотите выпить?

— Да, — попросил я. — Там где-то была бутылка граппы.

— Ага, — отозвался Пино. — Граппа — это прекрасно. А с вами ничего не будет после виски?

— Нет, — твердо сказал я. — После того, как тебя бьют по голове дубинкой, а потом сообщают, что ты убил собственную жену, как-то невольно трезвеешь.

В дверях появился Пино с двумя стаканами в руках и отдал один мне. Сделав глоток, он поцокал языком от восхищения.

— Возможность! — торжественно провозгласил он. — Я имею в виду не то, что вы, без сомнения, могли остаться с жертвой без свидетелей. Нет. Главное, могли бы вы это сделать вообще?

— Зарезать собственную девушку?! Да вы полоумный! — выкрикнул я.

— Ничего не полоумный, — отпил майор. — В результате той маленькой постановки…

— Конечно, — сообразил я. — То-то мне все показалось таким ненастоящим. И то, что меня пустили в дом, и то, что заперли на кухне. И даже если бы я не стал делать бутерброды, Влад попросил бы сделать их для него. Правильно?

— Правильно, — глаза Пино теперь испускали лучезарную доброту. — Я хотел, чтобы в руках у вас оказался нож. Нож и зрелище вашей жены должны были вызвать у вас агрессию.

— Ну и как? — спросил я.

— Он еще спрашивает! — почти что с восторгом произнес майор. — Признаюсь, — он склонился к кровати. — Кроме всего прочего, я хотел, чтобы вы проучили этого невежливого русского синьора. Он мне совсем не понравился. Но послушайте, — Пино взмахнул рукой, и часть граппы выплеснулась на пол, — я не ожидал, что вы проделаете все с такой скоростью. Мы с ребятами были в засаде внизу, но пока добежали, вы уже успели наделать дел. Синьор Влад сейчас в больнице. Я звонил туда — сотрясение мозга, разрыв связок колена и одиннадцать швов на морде. Вывод?

— Простой, — я допил граппу и протянул стакан Пино. — Может быть, у Влада была не моя жена, но я все равно найду Пат.

— Ясно, — сокрушенно покачал головой полицейский. — Не хотите признавать очевидного. Не хотите признать, что вы агрессивный, ревнивый тип. Ладно. Тогда перейдем к уликам. Желаете видеть?

Что-то еще? Мое предположение укрепилось, но я решил дождаться самого конца и поэтому попросил еще граппы. Пино принес бутылку в комнату.

— Сорок евро за литр, — разглядывая этикетку, довольно произнес он. — Ну, слава мадонне, вы сделали глоток и можно приступить.

Он откинул простыню на матрасе, где было все то же — след просочившейся крови, формой похожий на глаз.

— Это все? — спросил я спокойно.

— Нет, — со вздохом произнес Пино. — Во-первых, на крови следы пальцев. Ваших, скорее всего. Кровь могла остаться у вас под ногтями — это легко проверить. Кроме того, мы нашли вещи вашей жены. Помните, вы говорили, что пропало ее платье, туфли и проездной билет с идентификационной карточкой?

— Да.

— Они были спрятаны в ванной за стиральной машиной.

Моя уверенность в том, что я понимаю суть происходящего, в этот момент стала гаснуть. Я почувствовал, как кожа на лице холодеет и ее стягивает — каким-то образом всегда понятно, что ты сейчас услышишь гадость. Особенно большую. С полнеба.

— Что это значит? — спросил я.

— Ничего, кроме того, — заявил майор, — что вы зарезали собственную жену в собственной постели. Потом хладнокровно выспались, спрятали труп и ее вещи, после чего пришли ко мне с заявлением, что она пропала.

Глава шестнадцатая

Пино молчал, и я молчал тоже, но молчали мы по-разному. Я думал, а он ждал, пока я тоже не начал ждать. Кто-то должен был начать первым. Если вы играли в эту игру хотя бы в детстве, то знаете, как сильно хочется заговорить, когда нельзя.

Пино поднял бутылку, как бы спрашивая, желаю ли я еще — я кивнул в ответ. Мы молча пили, изредка посматривая друг на друга. Мой первый вопрос был очевиден.

— Почему я здесь, а не в полицейском участке? — мне показалось, что он обрадовался.

— А почему вы должны там быть?

— Не валяйте дурака, Пино, — сказал я серьезно. — Я — подозреваемый в убийстве и в попытке совершить по крайней мере еще одно. Вместо того чтобы сидеть в камере или подвергаться серьезному допросу, я почему-то нахожусь у себя дома, распивая с вами граппу. В чем ответ?

— Очень просто, — майор опрокинул стакан. — Перед вами классический «добрый» полицейский. Видите, как мы славно сидим с вами, как старые друзья, и болтаем о всякой всячине. При этом — обратите внимание — находимся мы прямо на месте преступления. Следовательно, мой план прост. Вы рано или поздно размякнете, я расколдую вашу память, и завтра с утра вас разбудит совесть. Она лучше любого допроса вывернет вас наизнанку, и вы сами будете умолять о наказании. Подождите, — не дал он мне возразить. — Никто не требует, чтобы вы спешили. Давайте вы мне что-нибудь расскажете, я тоже расскажу какую-нибудь забавную историю — так мы двинемся потихоньку вперед.

— Никуда мы не двинемся.

— А это как вы захотите, — Пино улыбался. — Или мы сдвинемся с места здесь. Или же действительно я вызову машину для транспортировки вас в тюрьму. Наши тюрьмы, конечно, не русские, но тоже так себе санатории. Давайте лучше болтать.

Не знаю, как это произошло, но прошло пять минут, и мы действительно стали вполне дружелюбно разговаривать. Бутылка понемногу пустела, и я стал рассказывать, как мы с Пат жили. Как нам было хорошо. Как мы были счастливы.

— Так все и есть, — согласился Пино, когда я закончил свой, наверное, получасовой монолог. — У меня тоже есть жена. Я тоже ее любил, и мы были счастливы вместе. Сейчас мне кажется, что если я ее убью, то сделаю хорошо не столько себе, сколько ей. Женщины тоже устают.

— Вы ни черта не поняли, — я рассмеялся и махнул свободной рукой. — Понимаете, — я никак не мог подыскать нужные слова, — я не то чтобы люблю Пат так, как никто никогда не любил. Так все говорят.

— Ну, так в чем же дело? — удивился Пино.

— Понимаете, — повторил я. — У меня к ней особенное чувство. Я попался. Я просто физически не могу разлюбить ее, и самое главное — жить без нее. Мне надо ее найти — иначе я просто умру.

— Точно? — серьезно спросил Пино. — Так тоже все говорят.

— Я все равно ее найду.

— Вы упрямый, как сицилиец. Или как русский, — Пино повертел головой, и в глазах у меня зарябило от искр света, отразившихся от его лысины.

— Может, и так, — я протянул руку за очередной порцией. — А кроме того, у вас нет тела, которое я неизвестно куда дел. На полу и в других местах нет следов крови — чего не может быть. У пятна крови — странная форма, как будто кого-то облили сверху кровью и она затекла под тело. Далее — зачем мне прятать документы и вещи Пат, достаточно было их выбросить на другом конце города…

— Стоп. Хотите сигарету? — спросил Пино. — Вы просто прирожденный сыщик, хотя, может быть, просто не дурак. Так хотите?

— Да, очень.

— Тогда, — сказал он, — предлагаю переместиться на свежий воздух. Ведь хозяин просил вас не курить в доме, так?

— А как же мои кандалы?

— Ничего, — усмехнулся майор. — Найдем к чему вас там приковать.

И правда — он приковал меня к ножке скамьи. Я с удовольствием откинулся и оперся на стену. Руку отпускало, по ней побежали мурашки, и она начала теплеть. Лестница и вход в квартиру напротив с синей наружной стеной и медальоном с горгоной были, как обычно, освещены и, как обычно, безлюдны. Вырезанные из черной жести силуэты деревьев и трав стояли неподвижно. Чего не было — так это звезд на небе. Вероятно, ночью собирался дождь.

— Хорошо жить, — со вздохом произнес Пино, поднес спичку, и мы с ним с удовольствие затянулись.

Дым от сигарет поднимался спиралями, а потом, несмотря на то, что было совсем безветренно, его как-то странно стало относить в сторону. Я не сразу обратил на это внимание, тем более что Пино сказал следующее:

— А что будет, если я вас отпущу?

С каждым глотком граппа казалась все вкуснее, и я немного подержал ее во рту прежде чем ответить.

— Отпустите убийцу и хулигана? За это вас не погладят по вашей плешивой голове.

— Голова как голова, — не обиделся майор. — Не самая глупая, между прочим, голова. Так что скажете?

— Ничего, — я начинал пьянеть, но до настоящего опьянения было еще очень далеко. — Какой реакции вы ждете? Я даже руку не могу вам пожать из-за наручников.

— Вы идиот, — констатировал Пино. — Упрямый русский идиот. Кажется, такой роман пользуется у вас популярностью?

— Есть еще «Преступление и наказание». Давайте допьем бутылку и отправимся в тюрьму. Вы ни черта не докажете. Владу я заплачу штраф с пачкой извинений. Все будет в ажуре.

— Все-таки, — Пино мягко настаивал, — я вас отпущу и замну все это дело, если вы пообещаете сесть завтра на самолет. Иначе я сделаю виноватым вас. Вы же не мальчик, знаете, что у полиции есть разные способы испортить человеку жизнь. Ну, так как?

— Да нет же, — я смотрел в его круглые грустные глаза, и мне было смешно. — Я найду Пат. И вы это знаете, и я это знаю. Так зачем ломать комедию?

— А кровь?

— Постановка, — я почти любил его в этот момент, так настойчив он был. И так неубедителен. — Очередная комедия. Автор, возможно, тот же, что и у Влада. Кровь продается на Новом Эсквилинском рынке. Крови полно везде. Кровь раздобыть не проблема.

— Ладно, — согласился Пино. — Раз такое дело, давайте выпьем по полной. За бессмысленность.

— Какой дурацкий тост, — я расхохотался. — За какую такую бессмысленность?

— Например, за мои бессмысленные попытки победить вашу настойчивость. Ваше здоровье!

Мы чокнулись стаканами, и я не отрывался от своего, пока не осушил.

— Когда я ее провожал, — сказал Пино, и огонек сигареты осветил его лицо, — она так и сказала, что вы ужасно настырны.

— Кого? — я покрутил головой и подумал, что переоценил свои возможности — голова сильно кружилась.

— Ее, — печально и строго произнес Пино, — вашу Пат.

На площадке перед открытой на синей стене дверью показался рыжий сеттер. Он внимательно посмотрел в нашу сторону, как мне показалось, а потом вытянул шею к небу и завыл. Вой был коротким и таким страшным, каким бывает только звук сирены, возвещающий о бомбардировке или урагане.

— Она умерла, — Пино отстегнул мою руку. — Все очень просто. В ту самую ночь у нее пошла горлом кровь. В полном соответствии со своим именем ваша девушка болела туберкулезом. Она ничего не знала об этом. Узнала, если, конечно, успела что-то понять, в тот момент, когда в ее легких лопнул сосуд и она моментально захлебнулась. Так что на постели ее кровь. Она текла из горла и затекала под тело, пока сердце не остановилось.

— Откуда вы знаете? Это…

— Даже не пытайтесь, — Пино затянулся. — Все равно не догадаетесь. Мы с ней немного побеседовали, по пути на тот берег. Дело в том, друг мой, что я — Харон.

Часть вторая

Глава первая

— Париж, Париж, вот все говорят: «Париж», — сказал мой собеседник, лицо которого я не мог разобрать из-за тумана. — Можно подумать, что умереть можно только в Париже. Рим ничем не хуже. В смысле, Рим гораздо удобнее. Ведь все реки текут под ним.

— Какие реки? — туман неузнаваемо искажал голос. — Я знаю только Тибр.

— Все-таки у классического образования были свои плюсы, — вздохнул невидимый собеседник. — Видите, вот и вы не знаете главные реки. А ведь их всего только шесть: Амелет, Стикс, Ахерон, Лета и Флегетон с Коцитом.

— Ладно вам заноситься, — воздух был наполнен чем-то без вкуса и запаха. — Лучше скажите — я сплю?

— Игры человеческого сознания, — в голосе невидимки прозвучала язвительная ирония, — одна из самых смешных и примитивных вещей во вселенной. Вы действительно считаете, что имеет какое-то значение, спите вы или нет?

— Конечно, — удивился я, — как я еще могу понять, что мне только кажется, а что есть по-настоящему?

— Настоящему, ящему, самоящему, — голос стал удаляться, я остался один. Было ощущение, что я лежу на облаке. Ну, или, по крайней мере, моя голова лежит на нем как на подушке.

* * *

Некоторое время я думал, открывать мне глаза или нет. Череда странных римских событий пролетела внутри головы в образе стаи пестрых птиц, и я вернулся к изначальной точке. Пат.

Я подумал, что сейчас открою глаза и увижу ее. Потом мне пришло в голову, что я могу очнуться в тюремной камере, потом — что я заснул на скамье под синим небом и мой сон стережет майор Джузеппе. Были еще какие-то идеи, но, так или иначе, я хотел увидеть Пат. Сильно хотел.

Ее не было. Я лежал на мягкой ласковой поверхности. Вокруг никого. Было светло, но розовые солнечные лучи падали отчего-то не как обычно сверху, а проникали снизу. «Значит, я все-таки на облаке», — подумал я, привлекая недавний сон.

Я не понимал, что делать дальше, и, поднявшись, попробовал пройтись. Это оказалось несложно — ноги словно ступали по мягким и упругим кочкам, страха, что я сейчас провалюсь, не возникало.

Облако пружинило, и вскоре я не смог побороть желания и стал прыгать, разом перелетая на несколько десятков метров. Это было упоительно, и я никак не мог остановиться, не чувствуя никакого утомления — только радость. Словно на гигантском батуте. Который тянулся до самого горизонта без всяких изменений.

Стоп! — он вынырнул передо мной из ниоткуда и, прерывая полет, схватил меня за руки. Его ладони были крепкими и холодными как клещи. Его нос картошкой был буквально в пяти сантиметрах от моего, а круглая голова, вся в мелких букольках волос, укоризненно покачивалась из стороны в сторону как у китайского болванчика.

— И вам не стыдно? — сказал Пино, потому что, без сомнения, это был он.

— А вам — за ваш дурацкий парик? — быстро нашелся я.

— Нисколько, — Пино сделал шаг, отпустив меня, и теперь стоял самодовольный, пузатый, одетый в белый балахон, который спускался до самых лодыжек. — К тому же это не парик. Это волосы, — он провел по серебристым буколькам рукой. — Это там, снаружи, жарко, так что я предпочитаю лысину. Здесь же я одет по моде. По здешней, конечно.

— Здесь — это где?

— Сейчас поймете. — Он снова взял меня за руку, оттолкнулся, и мы вместе стремительно полетели куда-то.

Остановились мы неожиданно и резко. Перед нами в воздухе висели два золотых прямоугольника — один поменьше другого.

— Соображаете, что это такое? — ткнул в них пальцем майор. — И перестаньте называть меня майором. Я, кажется, представился.

— Минуту, — я оглянулся, с тем чтобы увидеть прежнюю картину, выстланную до края пуховыми холмиками. — Кажется, догадываюсь. Вы хотите сказать, что… — я заволновался, — что эти золотые штуки — это двери в моем саду?

— Правильно, — похвалил Пино. — Только с другой стороны.

Я подошел к дверям — ручек у них не было, а золото, их покрывавшее, было полированным до такой гладкости, что мои ладони тотчас оставили на нем дымные отпечатки.

— Обязуюсь не называть вас майором, — торжественно сказал я. — Но, если можно, вы для меня останетесь Пино, Харон — это имя тощего и злого старика. Словом — это не про вас.

— Ладно, — сказал Пино. — Можете называть меня Пино, хотя это и глупо. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Простите, — я попытался обогнуть двери сбоку, но у меня ничего не получилось. С каждым шагом, казалось, двери тоже поворачивались и в прежнем положении сияли предо мной. Это походило на карусель.

Пино наблюдал за моими попытками с саркастическим выражением на лице, когда после очередного круга я остановился рядом с ним.

— Какой вопрос? — спросил я.

— Сейчас не поздно вернуться. Хотите?

— Но раз я здесь, — сделал я попытку напрячь память, — значит, я хочу этого. Тем более что и вы так и не ответили, где это «здесь».

— Хорошо, — вздохнул Пино. — Я вам напомню, как было дело. — Он опустился на облако и привалился спиной к одной из дверей. — Присаживайтесь. В ногах правды нет — русские пословицы все-таки очень непонятные. Итак, — он дернул меня за руку, и я плюхнулся рядом с ним. — Прежде всего, вы напились как сапожник. После того как я рассказал вам обстоятельства смерти Пат. Кстати, наверное, она все-таки предчувствовала что-то, поэтому и позвонила своему бывшему. Продиктовала ему свое завещание.

— ?

— Вы тупой. Ведь Влад сказал вам, что Пат просила передать, что очень любит и ждет вас.

— Я не тупой, — сказал я. — И без всяких владов я знаю, что Пат меня любит.

— Опять настоящее время? — укоризненно произнес Пино. — Но я ведь вам уже докладывал, что она умерла.

— Этого не должно было случиться. Тем более от туберкулеза.

— Если бы ее раздавил поезд, вы считаете, это было бы более оправданно?

— Нет, — поправил я его. — Просто Пат не могла умереть. Тут какая-то ошибка. Я найду ее и верну.

— В психиатрии, — Пино оторвал кусок облака, скомкал на манер снежка и запустил подальше, — есть понятие «идефикс». Проще говоря, вы зациклены на одной и той же мысли. Я подскажу вам, в чем дело. Вы очень себя любите. Ваша справедливость — это ваше удобство. Ваша Пат — это красивая подпорка вашего эгоизма, с которой вы расстались не по своей воле и теперь негодуете и расстраиваетесь. А ведь сто раз было сказано, что человек смертен неожиданно. Мысли ваши смешны, дух ваш слаб. Вы любите жизнь, потому что живы. «Любит Филида орех, — пока его любит Филида».

— Ладно, — согласился я. — Кто я такой, чтобы спорить с Хароном? Вы ведь наверняка все это сто раз слышали… Но вот пока вы были майором полиции там, в Риме, вы почему-то все время пытались сделать так, чтобы я улетел, уехал. Почему? И потом — раз я здесь, то, значит, смог вас как-то убедить помочь мне, нет?

Пино скатал еще несколько облачных снежков и теперь пробовал попасть в некую непонятную для меня цель. Наконец ему это надоело.

— Прикидывал, как не задеть ваше самолюбие, — сказал он. — Хотя чего ради. Отвечаю на вопросы. На первый. Всегда приятно почувствовать себя главным. Демиургом, вершителем, так сказать, судеб. Я-то знал, что ваша Пат умерла, вот и подумал: «Запутаю этого болвана, заморочу ему голову, заставлю уехать, он мне потом спасибо скажет», — судьбе, в смысле. Ну, и красиво получилось бы. Если бы вы не были таким глупым.

— Значит, по-вашему, любить — это глупость?

— Еще бы! — возмутился Пино. — Разве имеет смысл сосредотачиваться на одной девице, когда вокруг их как вишни в саду? Как будто вы сами не были сто раз женаты.

— Тут особый случай. Значит, именно поэтому вы согласились взять меня сюда?

— Куда? — спросил Пино. — Вы понимаете, где мы?

— На том свете.

Пино засмеялся и сполз по блестящему золоту на облако.

— Мимо! Во-первых, я вас пока никуда не взял. То, что вы видите — это же просто вестибюль. Предбанник, так сказать. А двери, к которым вы так лихо подлетели, — Пино поерзал, — тот самый банальный свет в конце тоннеля.

— Подождите, — попытался я сообразить. — То есть если я сейчас соглашусь вернуться, то просто очнусь в саду?

— Лучше в саду, чем в аду, — Пино наконец нашел удобную позу. — Еще проще. Ваше тело сейчас в алкогольной коме, усиленной, так сказать, горем. Можете с ним воссоединиться. Обещаю, что кроме этого свечения, — Пино затылком стукнул по двери, — вы ничего не запомните. — Будет что рассказать друзьям. Про тот свет.

— У меня есть последний вопрос, — сказал я. — Те люди, которые бесследно исчезали на наших глазах в Риме. Парень из автобуса, человек с пляжа, продавщица…

— Считайте, что так я вам намекал. Ну так что?

— Я хочу остаться и найти Пат.

— Ладно, хотя и очень жаль, — Пино крепко взял меня за руку, и в тот же миг облака под нами разошлись. Ласковый розовый свет исчез, и мы полетели вниз сквозь сизый мрак, разбиваемый сломанными молниями. Это было так страшно, что сердце мое остановилось.

Глава вторая

Кто-то обнюхал мое лицо, и я подумал, что, как ни странно, по-прежнему жив. Собака, которая склонилась надо мной, была рыжим сеттером, в точности таким же, как из дома с горгоной Медузой. Я хорошо различал его, хотя вокруг царил удивительный свет — такой мы с Пат видели в Санкт-Петербурге во время белых ночей. Все было совершенно ясно видно, но вместе с этим царствовала нематериальность — словно вокруг были не предметы, а их приблизительные отражения.

— Как тебя зовут? — спросил я сеттера.

— Стыдно этого не знать, — он длинным розовым языком лизнул меня по носу. — Вставайте уже.

В этот раз я лежал на песке. Барханы — или дюны, как их называют англичане — не налезали друг на друга, не громоздились одни над другими, словно соревнуясь в росте, а плавными грядами одинаково тянулись во все стороны. В общем, это были Каракумы, а не Сахара.

Песок был мелкий, очень сухой и легкий, почти невесомый. Песчинки были темного цвета, но со светлой серединой. Пес залаял и побежал, вздымая облачка песка, которые не спешили опускаться. Я поднял голову и увидел метрах в тридцати какое-то строение — невысокую четырехугольную хижину, рядом с которой сидел человек, подперев голову кулаком. Надо было вставать.

— Поднимайтесь, — прозвучал прежний голос, похожий на голос Пино, но немного другой. — Идите сюда. Вы же меня видите.

Я шел, поддавая песок ногами, он взлетал, и по этим маленьким сердитым облачкам можно было измерить мой путь.

— Почему он не опускается? — спросил я и осекся, рассмотрев Пино как следует.

Это был другой человек. То есть он был еще узнаваем, но все же перемены были разительными. Из толстого, круглого, со щеками, курносым носом и короткими ручками и ножками, Пино превратился в худого с угловатыми конечностями мужчину. Щеки его впали, нос заострился, а волосы из серебристых буколек стали прямыми, черными и с сильной проседью. В его круглых глазах теперь горел тихий и холодный огонь. Он выпрямился во весь рост, оказавшись выше меня. Черный хитон скрывал все его тело, оставляя открытыми только руки.

Что-то неладное было с этими руками. Поначалу мне показалось, что кожа на них просто потемнела, став примерно такого же оттенка, как и песок, но это было не так. Кожа на руках Пино была не человеческой — это была змеиная кожа. Мускулы под ней перекатывались, заставляя чешуйки поблескивать, потом руки зашевелились плавно, и стало окончательно ясно, что это именно змеи. К кисти единое их тело разделялось на пять, и пять маленьких, с пятнышком на лбу и раздвоенными языками головок венчали тонкие шейки с каждой стороны.

— Испугались? — усмехнулся Пино. — Это называется архаической памятью. Меня так представляли когда-то давным-давно. Вы же знаете, что чаще всего то, что мы видим, есть творение даже не нашего разума, а всяких подозрительно древних вещей, из которых в основном и состоит наш мозг. Кора головного мозга — ничто в сравнении с гиппокампом. Не говоря уже о продолговатом мозге.

Я вздрогнул, и в тот же момент руки Пино приобрели самый обычный вид.

— Ну вот, видите! — сказал он.

— Вижу, — я внимательно посмотрел на него, но нет, все в нем было абсолютно человеческим, обычным. — Мне сложно и дальше называть вас Пино.

— Это интересно, — удивился он. — А почему?

— Вы стали для меня другим человеком. А у другого человека — другое имя.

— Ладно, — рассмеялся Харон. — А как вы будете называть песика? Иди сюда, — позвал он сеттера.

Красавец пес подбежал и лизнул его руку.

— Чудесный, правда? — спросил Харон, и в тот же миг сеттер превратился в чудовище. Длинная шелковистая шерсть мигом облетела с него, под кожей налились похожие на корни стального дерева мускулы. Сама кожа зардела словно расплавленный металл. Изящная собачья голова распалась, а вместо нее выросли на коротких медных шеях три разъяренные косматые львиные.

Львы озирались, исторгая агрессивную чуткость, а гривы их полыхали ядовитым пламенем, обжигая даже на расстоянии.

— Вот настоящий сторож врат подземных, — довольно проговорил Харон и погладил страшное создание. — Цербер — друг мой надежный. Мимо него ничто не проскользнет. Античные авторы описывали его по-разному, но всегда неточно. Единственно верное — это его три головы. Ума не приложу, откуда они могли об этом узнать.

— А зачем ему три головы? — поинтересовался я, чувствуя, что Цербер в одну секунду может нанести мне удивительной глубины непоправимый ущерб.

— Когда тени людей прибывают сюда, — Харон скрести руки на груди, — перед тем как перейти через реку в царство мертвых, они должны очиститься.

— Вы имеете в виду какие-нибудь специальные процедуры, вроде окуривания серой? — я попытался пошутить, чтобы справиться со страхом перед Цербером.

Харон улыбнулся.

— Ну что вы. Просто у человека на земле есть настоящее, прошедшее и будущее. Чтобы ничего из этого не попало за реку, и нужен Цербер. Средняя голова вынюхивает и уничтожает будущее, левая — прошлое, правая — настоящее.

— Ну, хоть какое-то настоящее есть у чего угодно. Даже у тени, лишенной всего, — возразил я.

— Нет, — отрезал Харон. — Цербер не пропустит ни капли настоящего у тени. Новое и окончательное настоящее она получит только за рекой. И это настоящее будет для нее вечным.

— Вечное настоящее — красиво звучит. Хотя и непонятно, — сказал я. — А что со мной?

— Вы волонтер, — туманно ответил Харон. — Вам оставят все как есть, пока вам не надоест.

— Надоест? Объясните, что это значит.

— Надоест быть живым.

Он подмигнул мне, снова присел на низкую скамеечку и положил подбородок на кулак. Время шло, но ничего не происходило. Кроме того, разве, что Цербер вновь превратился в обычную собаку. Когда я окончательно устал ждать, я обогнул словно бы задремавшего Харона и направился к хижине. Когда я подошел к ней вплотную и уже протянул руку, чтобы открыть дверь старого, изъеденного червями дерева, мне внезапно пришла в голову простая, но неожиданная мысль. Река! Где же река, за которой тени получают свое окончательное настоящее?

Сколько было можно окинуть взглядом, никаких ее признаков видно не было. Вокруг расстилалась бесконечная, с пологими невысокими песчаными холмиками пустыня. Словно калька с облачного высока, откуда мы свалились. Цербер и Харон возникли по бокам от меня одновременно.

— Вы что же, решили попробовать сделать это самостоятельно? Это невозможно.

— Что? — удивился я.

— Перейти реку, — сказал Харон.

— Перестаньте, — я в очередной раз окинул бесконечное пространство. — Тут нет никакой реки.

— Как же, — укоризненно произнес Харон и постучал по древнего вида двери. — А это что, по-вашему?

— Я думал, вы там храните какой-нибудь инвентарь. Запасные весла… Не знаю… Спасательный круг. Парус.

— Нет, — он усмехнулся. — На этой реке спасательные приспособления не работают. — Он протянул руку. — Давайте.

Не то чтобы я испугался в этот момент. Из-за необычности всего происходящего у меня все время было взбудораженное состояние, но именно сейчас я понял, что готовлюсь сделать шаг, после которого возврата у меня может и не быть. Грудь моя наполнилась смирением и тишиной — дверь представилась мне крышкой гроба. Голова похолодела, а на глаза почему-то навернулись слезы.

— Давайте, — повторил Харон и протянул ладонь.

Я порылся в кармане, вынул несколько монет и протянул ему два евро.

— А почему все не отдаете? — спросил он. — Думаете, еще пригодится?

— Я вернусь, — попытался сказать я как можно более уверенно, но, кажется, не обманул его. Да и как я мог его обмануть? — Черт с вами, забирайте, — я высыпал оставшуюся мелочь ему в руку.

— Другое дело. Пойдемте, — Харон отворил дверь и шагнул внутрь, в темноту.

Не ощущая за душой ни одной мысли, замерзший и шатающийся, я переступил порог и оказался в абсолютной темноте.

— Видите меня? — спросил Харон.

— Нет.

— Зато пока слышите. А вот когда я замолчу, вы отчетливо поймете, что чувствует человек, когда умирает. Просто пропадает все и сразу. Ну, это если повезет. Бывает, чувства отключаются не одновременно. Тогда человек может, например, слышать, как про него говорят, что он умер. Ушел.

— То есть человек оказывается в этой реке? Как ее название? Ахерон?

— Ахерон, — сказал мой провожатый, взял меня за руку и повел за собой. — И попадают люди не в него, а уж скорее на него. Есть только один способ пересечь эту реку — пешком пройти по ее черным водам.

Наши шаги были совершенно беззвучны, воздух не двигался, и если бы меня спросили, как бы я назвал это место, то я бы ответил: «Нигде». Мы шли долго, хотя здесь, казалось, даже время стерлось и пропало. Мы шли и шли, пока неожиданно я не обнаружил над головой далекое маленькое белое пятнышко.

— Звезда? — спросил я Харона.

— Нет, конечно, — ответил он. — Над Ахероном не бывает ни солнца, ни луны, ни звезд.

Тем временем к первому пятнышку добавилось еще несколько, а потом и все небо над нами покрылось мириадами таких же белых пятнышек. Светлее от этого не стало, но я приободрился.

— Так что же это такое?

— Это лица людей, — ответил Харон. — Изображения людских лиц. Каждый, кто пересекает Ахерон, оставляет здесь свое изображение. Снимок на память, так сказать. Если хотите — это наша картотека. Здесь можно найти всех с самого начала. С того индивида, который первым почувствовал себя человеком.

— Всех-всех? — удивился я.

— До единого. Правда, они у нас и так в наличии. Из-за речки выдачи нет.

— Значит, где-то здесь есть изображение Пат?

— Да, конечно, — Харон убыстрил шаг. — Ваши родители, ваши друзья, враги — все. А те, кого еще нет, рано или поздно будут.

— То есть бессмертия нет?

— Конечно есть. Только после смерти.

Глава третья

Тысячи и миллионы лиц смотрели на нас сверху, а мы продолжали спешить по черной воде, думая каждый о своем. Я попытался представить себе мысли Харона, но скоро понял, что дело это пустое. Надо было сосредоточиться на другом — у меня самого оставалось не так много времени, чтобы подготовиться к разговору. О какой большой тройке шла речь, я, естественно, не догадывался, но предполагал, что это будут судьи. В далеком детстве я читал известную книжку мифов и легенд древней Греции, но то книга — здесь боги и герои могли носить другие имена. Здесь все могло быть другим.

— Имена никакого значения, в общем-то, не имеют, — неожиданно сказал Харон. — Греки, например, считали, что есть много богов, а среди них один главный. По имени Зевс. А мусульмане вот считают, что многобожья нет, а есть просто самый главный бог. И говорят о нем — Аллах. То есть в сухом остатке мы получаем одного основного бога. А какое он при этом будет носить имя — дело тридцать пятое. Богу все равно. Вы речь приготовили?

— Я хочу найти и вернуть свою девушку.

— Знаете, — строго произнес Харон, — если вы не будете очень убедительны, вас просто вышвырнут назад.

— То есть в наказание меня оставят в живых.

— Оставьте эти дешевые шутки, — Харон пошел еще быстрее. — Эак, Минос и Радамант могут с вами сделать такое, что в мире не найдется столько слез, чтобы оплакать ваше положение. Слушайте, как вам следует себя вести…

Мы шли по черным водам Ахерона, как вдруг я почувствовал, что они стали двигаться. Гладь под нашими ногами заволновалась сначала слегка, а потом сильнее. Словно на качелях, нас стало раскачивать понемногу, пока это движение не превратилось в страшный аттракцион. Волны подкидывали нас, идти было практически невозможно — мне казалось, что мы карабкаемся вверх для того, чтобы вернуться, свалиться вниз на то же место. Харон замолчал, и если бы не его рука, я бы просто сошел с ума.

Я представил себе тени, которые невидимый, растворенный в темноте Харон переводит через реку, и мне стало невыносимо жалко всех умерших, потому что окружавшая темнота и вправду гасила, как мне представилось, любые представления о земном мире. О цветах, запахах, наслаждении.

Волна, пришедшая после тихой и длинной паузы, взметнула нас вверх, и мне даже почудилось, что еще немного, и я смогу разглядеть лица, что сияли над нашими головами, так высока она была. Я почему-то подумал о девятом вале, когда волна опала и мы полетели вниз, и летели так долго, что я успел подумать, что подземное царство находится не просто под землей. Оно устремлено к центру Земли. К его черному солнцу.

Движение остановилось, Харон открыл дверь, в которую ворвался яркий свет и ослепил меня. Сделав несколько шагов, я остановился и стоял так, пока не обрел способность видеть. Я был в одиночестве, хотя и не слышал, чтобы мой спутник удалялся. Но это совсем не испугало меня, так неожиданно оказалось то, что окружало меня теперь.

Я оказался в цветущем саду. Черная маленькая хижина с источенной червями дверью осталась за спиной. Она выглядела странно неуместной среди деревьев, лиан, трав и прочих растений, которые в изобилии росли везде, куда только можно было направить взгляд.

Настроение мое изменилось на почти ликующее — загробный мир предстал совсем иным, и я подумал, какое облегчение должны получать тени умерших, попадая на эту поляну после странствия по страшным водам Ахерона.

Мне очень хотелось пройтись, даже пробежаться по траве, пощупать ее, понюхать, но внутреннее чувство удерживало меня. Чувство это говорило, что все, что я вижу, могло лишь внешне напоминать знакомое, земное. Что я должен был быть очень осторожен.

Я пристально вгляделся — нет, в травах и цветах не было ничего необычного, более того, мне пришло в голову, что нелепо пугаться смерти, находясь в моем положении.

Сделав шаг, я убедился в том, что все не так просто. Ромашка, склонившаяся было под моей ногой, вдруг оторвалась от земли и с тонким визгом закачалась на уровне колена. В голову полезли несообразные мысли о минном поле, тем более несообразные, что минные поля обычно преграждают путь куда-то. Но куда? Я не знал, куда мне нужно.

Может быть, Харон остался в хижине? Значит, мне надо было вернуться и спросить у него дорогу. Исчезнуть в такой момент было с его стороны не очень честно.

Стараясь не задеть продолжавшую противно, хотя и тихо, визжать ромашку, я медленно попятился и вот уже упирался спиной в дверь. Она оказалась заперта. Я постучал, потом снова подергал за ручку — все без ответа. Что оставалось делать? Оставалось действовать на манер сталкера из одноименного фильма.

Подобрав камешек, я бросил его и, стараясь ступать осторожно, двинулся в ту сторону, где он упал. Ничего не произошло, кроме того что все цветы, все эти лютики и ландыши, после того как я прошел по ним, на манер первой ромашки так же оторвались от грунта и повисли в воздухе, слегка повизгивая.

Выбрав в качестве ориентира ближайшее дерево, оказавшееся пальмой, и продолжая бросать камешки, я добрался до него и не без опаски дотронулся. Пальма отреагировала. Она также поднялась в воздух, и к тонким противным звукам цветов теперь прибавился ее басовый, низкий.

Я не знаю, сколько на это ушло времени. Двигаясь от дерева к дереву, мне в конце концов удалось создать некое мощное и разнообразное звучание — оркестр наигрывал нечто бравурное, но с грустным оттенком, словно хоронили фельдмаршала и кони медленно шли, помахивая пышными плюмажами.

Сначала я слушал отвлеченно, пока не понял, что могу разобрать слова среди этой странной музыки.

— И, ах, я самый справедливый. И, ах, благочестивый самый.

Трава вокруг моих ног задвигалась, будто привлеченная звуками голоса.

— Кто вы? — спросил я, помня указания Харона.

Трава неожиданно и быстро стала оплетать мои ноги, потом тело, и через секунду я уже ощутил, как она щекочет шею. С трудом поборов желание стряхнуть, оборвать ее тут же, я ждал. Музыка и слова повторялись, цветы и деревья парили в воздухе, но далее ничего не происходило. Я уже было собрался повторить свой вопрос, как в самой близи уха услышал очень тонкий, но явственный голос — вернее, даже хор из десятка голосов:

— Сядь, скорее сядь, ведь перед тобой Иах! Несчастный, ты медленно каешься, нельзя стоять перед Иахом!

Скосив глаз, я увидел поразительную картину — травинки у моих ушей изгибались, словно узкие зеленые губы.

— Что? — оторопело произнес я.

— Нельзя стоять перед Иахом! — с удвоенной силой зашелестела трава, и я, недолго думая, опустился на землю.

Тотчас умолкла музыка, трава осыпалась, а все растения вернулись на землю. Остался только первый, вздыхающий голос.

— Ты тень или не тень? — капризно спросил он.

— Нет, — осторожно ответил я.

— Значит, ты еще смертный, — голос повеселел. — Только смертный может так глупо отвечать на простой вопрос. Но как же ты попал сюда, и чего ты хочешь? Я — судья мертвых, мне нет дела до живых.

Я сидел на мягкой траве, думал, как лучше начать, как вдруг из меня вырвалось:

— А почему вы все время вздыхаете?

— Вот что значит смертный, — произнес Эак. — Суетные пустые создания. Зачем, спрашивается, вы так переделали мое имя, что и не узнать?

— Простите, — осторожно сказал я.

— Меня зовут Иах, — голос стал плаксивым. — А не Эак. Что тут непонятного. А вздыхаю я потому, что являюсь самым справедливым судьей.

— Что же в этом плохого? — я потихоньку поворачивал голову, чтобы понять, откуда исходит голос.

— А что хорошего? — голос отдалился, потом приблизился и произнес доверительно. — Каждый судья хотел бы вершить дела по своему разумению. В том числе и несправедливо. А я не могу. Мне надоело. Смертельно надоело. Вечно быть исключительно справедливым. Так что ты здесь делаешь и чего хочешь?

Мне пришло в голову, что Харон просто не может присутствовать на суде. Почему? Может, из-за того, что какая-нибудь из теней могла ему понравиться и он стал бы хлопотать за нее. С другой стороны, ну и что — ему ведь не было нужды быть все время беспристрастным. Перевозчик — не судья.

— Я здесь, — начал я, — потому что очень этого хочу.

— И, ах, я такое уже видел.

— У меня умерла девушка, и я хочу ее найти.

— Видел, — отозвался судья.

— Я хотел бы найти ее и вернуть назад на землю. Я хочу, чтобы она жила.

— Было, — голос Эака-Иаха снова стал плаксивым. — На основе прежних прецедентов выношу решение. Если тебе, — деревья и цветы вновь поднялись, заполнив пространство погребальной музыкой, — удастся ее найти, то явитесь пред наши взоры вместе. Надо выслушать и ее тоже. Может быть, ты ей уже разонравился.

Деревья и цветы спело осыпались, превратившись в труху коричневого цвета, и роскошный разнообразный сад превратился в одинаковые гряды, переходящие одна в другую. Гряды росли некоторое время в высоту, пока не превратились в лабиринт. На всякий случай я обернулся — харонова хижина осталась на месте. Она была снаружи лабиринта, внутри которого я оказался.

Стараясь не касаться коричневых стенок, я двинулся вперед. Один поворот, потом развилка, несколько шагов — и следующая. Я понятия не имел, куда мне нужно, и решил взобраться на стенку, чтобы… чтобы сделать хоть что-то, что представилось мне осмысленным. Стенка оказалась мягкой и теплой, как медвежья лапа. Не успел я подумать о нелепости этого сравнения и высунуться над стенкой, как в непосредственной близи от моих глаз возникла чужая голова.

Она была совсем небольшой, даже маленькой, величиной с кокосовый орех, и, так же как орех, покрыта прилегающей коричневой, в тон окружающего пейзажа шерстью. На поверхности этого ореха не было даже намека на уши, глаза и рот были круглыми, удивленными, нос расползался между ними неуверенным пятном, а надо лбом виднелись пара выростов, похожие на начинающиеся рожки.

— Вы кто? — спросил я и тут же осекся — очевидно было, что это либо следующий судья, либо его представитель. Встреча с Эаком-Иахом произвела на меня определенное впечатление, но одновременно он показался мне слишком поглощенным собой, неуверенным. Это с одной стороны было неплохо, потому что не страшно, а с другой — не очень вразумительно. Самое главное, что он вроде не возражал, чтобы я отправился на поиски Пат. Почему он сказал, что уже видел что-то подобное? Орфей и Эвридика? Других примеров я не знал.

— Чего замолчал? — в свою очередь спросила голова-кокос. — Язык проглотил? Хотя, можешь и дальше молчать. Сейчас еще не время.

— Что? — удивился я отсутствию мимики: было ощущение, что голова — это только репродуктор. — Вы — Минос?

Голова перекатилась вбок и теперь стояла на рожках как на ногах. Отверстия на лице неуловимо изменились, и я вновь видел перед собой лицо, ставшее из удивленного гневным.

— Молчать! — рявкнул судья. — Я не Минос, я Минус!

— Почему… — я не договорил, потому что прямо вместе с рукавом исчезла правая рука, которой я держался за край стены.

— Почему? — голова подкатилась ближе, шерсть с нее облетела, и теперь в тридцати сантиметрах от моего лица наливалась охрой и киноварью глиняная маска. Разверстые в предвкушающей глумливой улыбке губы, торчащие, даже выходящие за пределы макушки остроконечные уши, вздыбленные брови, широкий нос — только рожки остались на месте, увившись листьями и виноградом. Отдаляясь и поднимаясь, маска быстро росла, пока, став огромной, не повисла в воздухе над бесконечными стенами лабиринта, которые, в свою очередь, из пушистых коричневых стали жесткими, белыми, мраморными.

Я смотрел на то место, где только что была моя рука, и видел только гладкую кожу, как будто я с самого рождения был одноруким. Это было удивительно гадкое зрелище, ведь если бы я чувствовал боль, текла кровь или были хотя бы швы — но нет, я был очевидно и бесповоротно ущербен, без всяких доказательств, что могло быть иначе.

Маска наконец прекратила увеличиваться. Она расположилась в воздухе несколько под углом ко мне — настоящий кипящий красным Мефистофель, — и стояли под ней белые, похожие на солдат в строю стены.

— Два! — произнес Минос, расхохотался, и тотчас моя вторая рука исчезла вслед за первой. Та же гладкая розовая кожа на месте, где она прикреплялась — вот и все. Теперь я удерживался за край стены только подбородком. — Тяжело? — спросил судья, но я не смог ему ответить — тело и ноги не давали рту открыться. — Ничего, — пустые глазницы Миноса метнули искрящееся золото света, и моих ног как не бывало.

Я почувствовал это потому, что мне стало намного легче цепляться за мрамор.

— Три, — сказал он, и тяжесть исчезла вообще. Теперь от меня осталась одна голова, которая стояла на стене. — Поэтому меня и называют Минус, — дьявольский судья снова засмеялся. — Теперь можно и поговорить. Ведь для того, чтобы говорить, нужна только голова. Все остальное только мешает. Согласен?

Глава четвертая

— Значит, ты так сильно любишь свою девушку, что решил проникнуть сюда? — спросил второй судья, и я подумал, что постоянная улыбка выглядит гораздо более зловеще, чем угрюмое или злое выражение на лице.

— Да, — коротко ответил я, стараясь смотреть на Миноса сквозь полуопущенные веки — такое жаркое свечение исходило от него.

— Ха, — усмехнулся судья с лицом дьявола. — А тебе никогда не приходило в голову, что в слове «да» кроется «ад»? Я, пока не стал судьей, тоже был живым человеком. Тоже женатым, между прочим. Но мне не повезло. Она оказалась сумасшедшей. Сначала совокупилась с какой-то скотиной и родила от него урода, а потом еще наслала на меня порчу — стоило мне овладеть какой-нибудь красавицей, красавица сразу подыхала. С одной стороны, в этом ничего плохого не было, ведь это происходило после моего оргазма. Но с другой стороны, иногда ведь хочется второй раз и сразу — ты меня понимаешь, — а вместо этого у тебя на руках дохлая девица. Потом я вылечился. А ты, следовательно, красавицами не увлекаешься?

— Я хочу найти свою девушку и вернуть ее на землю. Тогда мы сможем жить вместе. Долго еще жить.

Минус умудрился нахмуриться, продолжая улыбаться.

— Значит, ты великий герой, и тобой владеет великая любовь, так? — спросил он. — Отменно звучит, — судья пошлепал толстыми губами. — Значит, мой пример был зря, и другие женщины тебя не интересуют. Может быть, ты дефективный? Расскажи подробно, за что же ты так любишь свою жену.

— Этого не объяснить, — коротко ответил я. — Я просто без нее не могу.

— Что? — спросил глиняный красный Минос. — Чего ты не можешь? Есть? Ходить в туалет? Дышать? Спать? Ты знаешь, что во всех без исключения парах один так или иначе умирает раньше. Так на что ты ропщешь? Какой справедливости ищешь? Почему ты решил, что имеешь право на другой исход?

Неожиданно я понял, что ему действительно интересно услышать мой ответ. Судья всех умерших интересовался моими чувствами, мыслями — это было очень лестно. Я было подумал, что могу рассказать ему все с самого начала, но тут же решил, что это не то. И правда — дело ведь было не в деталях. А в чем тогда? Как можно сформулировать в паре слов смысл вещи, для меня совершенно очевидной, но… быть может, очевидной только для меня?

Я поперхнулся, потому что вдруг с необыкновенной силой осознал, где я на самом деле нахожусь. Я не был на краю пропасти — я был непосредственно в ней. Я был в необыкновенно далекой пустоте, и у меня даже не могло сжаться сердце, потому что его не было.

— Ну же, — подтолкнул меня Минус — судья рода человеческого. — Говори быстрее. Я ведь оставил от тебя голову, а мог оставить любой другой кусок.

— Я говорю, — справившись с собой, я нашел силы смотреть в провалы красных глазниц. — Я здесь, потому что от меня это не зависит.

— Что?! — изумился Минос так сильно, что даже улыбка его стала уже, отчего со щек посыпалась охряная глина. — Во имя бога безымянного — что ты несешь?

— Я говорю правду, — смело продолжил я. — Если бы я мог, меня бы здесь не было.

— Так я сейчас устрою это! — загрохотал Минус. — Сделаю так, что тебя здесь не будет!

— Это мне только поможет, — я вдруг почувствовал, что наконец могу сформулировать. — Если я стану пустотой, то буду ждать ее за любой дверью. Страсть не превращается в лед, она просто становится бескрайней, как пустыня. С этим я ничего не могу сделать. Вероятно, по-вашему — это воля богов.

— О боги, — выдохнул Минос, и перед моим лицом пробежала по мрамору трещина, словно заспешила куда-то. — О, судьба! Ты здесь и знаешь ответ. Иди, я не держу тебя.

Глиняное лицо и мрамор закрошились, посыпались, растеклись на мириады осколков, словно от землетрясения пал целый город. И тотчас исчез. Целый и невредимый, я стоял перед круглым синим прудом, окаймленным густым тростником — ничего не осталось из прежней картины. Приятно было ощутить, что тело вернулось на место. Я размялся, сделал несколько шагов вперед, а когда повернулся, то обнаружил прямо у воды два кресла на гнутых ножках, обитых серебристым шелком. Одно из кресел занимал одетый в джинсы и майку симпатичный румяный и кудрявый парень лет двадцати. Молодой Пушкин.

— Привет! — сказал он. — Ну что, напустил мой брат на тебя страха? Садись, — он показал на второе кресло. — Эак — мой сводный брат. Минос — родной. А я, — он протянул руку, чтобы поздороваться, — я Радамант. — Он пошевелил ногами, и я увидел, как лениво изгибаются виднеющиеся из штанин толстые змеиные хвосты.

— А как ваше настоящее имя? — поинтересовался я.

Парень с удивленным обаянием рассмеялся.

— Быстро учитесь, — сказал он. — А самому догадаться слабо?

— У меня есть предположение, — я опустился в кресло и откинулся. — Но это было бы слишком невероятно.

— Да бросьте, — засмеялся мой собеседник. — У нас тут невероятное — синоним обычного. Ну же!

— Этого не может быть.

— И тем не менее, — парень выпрямился и повернул голову ко мне в профиль. — Это действительно я. Я — Адам. Первый и единственный. Предок всей вашей стаи. Ну, а как вы думали, — он вернул голову на место, — кто еще может быть главным судьей во всем этом кабаке?

— А вас правда сделали из глины? — я решил и в самом деле перестать удивляться. Признаться честно — у меня просто не было на это сил.

Парень вновь засмеялся заразительно — было видно, что он в настоящем восторге от моего вопроса. Наконец он смог остановиться.

— Ну вы люди и фантазеры! — он вытянул свои ноги-змеи, и они сплелись между собой. — Взять хотя бы вот эту историю с сыном бога. Который приходит на землю, чтобы принести себя в жертву ради человечества. Я, как сын бога, говорю вам твердо — ничего подобного мне никогда не приходило в голову. Правда, у папаши, насколько я знаю, с сексуальной энергией до сих пор все в полном порядке, так что сыновей у него пруд пруди. Может быть, и получился какой-нибудь помешанный, но тогда бы мы о нем услышали. Враки, в общем. Как и то, что меня сделали из глины.

— А откуда же вы тогда взялись?

— Женщина родила. Ее, кажется, звали Ева, но это было так давно, что я уже не помню.

— А женщина откуда взялась? — настаивал я.

— О господи, — засмеялся Адам. — Ну, какая там женщина — по сути, еще обезьяна.

— То есть люди появились от бога и обезьяны? То есть мы немного боги, а немного макаки?

— Ну да, такая банальность! — Адам продолжал веселиться. — Поэтому вы так и живете — то порывы, чувства высокие, а то просто жрете и трахаетесь. Или убиваете друг друга.

— А отца вы часто видите?

— Папашу? — переспросил парень. — Иногда мне кажется, что его на самом деле нет. Я и забыл уже, как он выглядит.

— Занят? — Я почувствовал острый интерес. — Управляет судьбами людей?

— Да перестаньте, — Адам наклонился и хлопнул ладонями по резным подлокотникам. — Ничего он не управляет. Он старый. Ленивый. Похотливый, к тому же. Он только собой занимается, потому что эгоцентрик. Какие уж тут чужие судьбы!

— А кто же тогда за людьми следит?

— А никто не следит. Людям нет дела до богов, богам — до людей.

— То есть никакого общего плана нет? — спросил я.

— План очень простой, — Адам поднялся и, ловко заскользив ногами-змеями, приблизился к краю синего пруда. — Все рано или поздно умрут. Вот и весь план. Грустно, но зато справедливо. Теперь моя очередь задавать вопросы.

Зеленый тростник вокруг пруда заколыхался, хотя никакого ветра не было. Внезапно цвет его поменялся на черный, так же как и цвет воды — в мгновение ока она стала чернее мазута. Посередине пруда поплыло круглое красное пятно — словно отражалось в нем отсутствующее солнце.

Адам — последний и главный судья — вернулся в свое кресло.

— Я слышал, что ты говорил моим братьям, но я бы хотел спросить еще раз — что ты ищешь здесь, в месте, куда в своем уме никто добровольно не стремится? Люди отчего-то считают, что после смерти они могут попасть на небеса, но ты-то теперь понимаешь, что загробный мир — это подземелье мрачнее не придумаешь?

— Я вижу, — голос мой слегка дрогнул, — вижу много необычного, но пока у меня не было времени рассмотреть все подробно.

— Здесь не музей, — строго произнес Адам.

— Конечно, — сказал я. — В музее — все неживое.

— Парадокс? — усмехнулся мой визави, став в очередной раз до тонкости похожим на Пушкина.

— Я ищу мою девушку. Она умерла, и я бы хотел найти ее и вернуть на землю. К обычной жизни. Вместе с ней я был на земле как на небе.

— Понимаю, — участливо произнес мой собеседник. — Ты, наверное, читал про Орфея. Помню его. Он сумел выжать слезу из нашего старика своими песнями. А что ты можешь предложить? Ты тоже умеешь петь? Танцевать? Показывать фокусы? Чем ты способен улестить наши самые черствые в мире сердца? Постарайся. Еще раз повторяю — шансы у тебя крошечные, дым над водой.

Поверхность пруда снова поменяла цвет — теперь он был атласно-серым, а тростник вокруг приобрел фиолетовый оттенок. На отдельных стеблях расцвели похожие на маленькие громкоговорители цветы. Они как будто с интересом глядели на меня.

— Я сказал уже все, что мог, — начал я. — Но как видно, этого мало. — Радамант хмыкнул. — Я лишь готов предложить все, что у меня есть.

Цвет пруда стал желтым, тростник красным, а цветы на нем зелеными. Вместе это сочетание цветов было точно таким же, как у французского художника Гогена на таитянских картинах.

— Действительно все? — спросил он. — Мне как будто нечего у тебя взять, — Адам провел по своим черным кудрявым волосам. — Разве только вот одну маленькую безделицу.

— Назовите.

— Смешная чепуха, — одна из змеиных ног Радаманта потекла ко мне, а достигнув, обвилась вокруг моей правой лодыжки. — Ты ведь хороший хирург, верно?

— Так говорят.

— И спас от смерти много людей? А спасешь еще больше? — я почувствовал, как его вторая нога крепко спеленала мою. — Тогда ты, наверное, можешь сообразить, что здешней администрации это не по нутру.

— Что? — удивился я.

— Асклепий, — я впервые услышал в его голосе недовольство, а румянец на лице стал ярче. — Эскулап. Врачи вмешиваются в наш промысел. Лечили бы насморк или гастрит, но если приходит смерть — не лезь. Будь любезен, отойди в сторонку и постой. Имей уважение.

— Вы хотите сказать, что когда я спасаю человеку жизнь, я отнимаю ее у вас?

— Да, — подтвердил Адам, мой последний судья. — Поэтому я могу пропустить тебя, чтобы ты отправился на поиски девушки, но с одним условием. Ты никогда и ни при каких обстоятельствах не будешь больше с помощью своего ремесла отводить смерть от человека.

Я задумался. Пруд и тростник стали абсолютно белыми — лишь черные цветы плыли по воде.

— Тогда я погублю свою душу.

— Ты, кажется, сказал, что можешь отдать все за попытку, — румянец еще больше расцвел на адамовом лице. — Впрочем, я не торгуюсь. Если для тебя это слишком дорого, то скатертью дорожка. На тебя и так потратили много времени. Представляешь, сколько людей умирает каждую секунду?

— А что будет, если я не сдержу обещание?

Пруд поменял форму. Теперь он выглядел как эмблема сердца металлического стального цвета, тростник жесткими багровыми копьями застыл вокруг. Вдруг металлическое сердце стало сокращаться. Шум, возникший при этом, был похож на чье-то громкое и хриплое дыхание. Постепенно оно стало нарастать и стало тяжелым — словно у дышащего вместо воздуха вылетали и с грохотом падали оземь тяжелые ядра. Движения сердца приобрели странную амплитуду, мне показалось, что абрис его стал напоминать что-то откровенно женское, сексуальное.

— Не сдержишь?! — расхохотался Радамант, и змеи, оставив мои ноги, вытянулись еще больше и закачались перед моим лицом.

Удары сердца стали оглушительными. Сердце дрожало и изгибалось, словно ожидая некой страшной и сладостной одновременно участи.

— Только попробуй! — сине-голубые змеи отпрянули, вернувшись к своему хозяину. — Так что, согласен?!

— Согласен! — крикнул я. — Но все же?! Что будет?!

— У тебя будет бесконечность, чтобы пожалеть об этом! — голос Адама грянул, и одновременно сотни тростниковых багровых копий взлетели в воздух, застыли на мгновение и упали одновременно, пронзив стальное сердце! Оно взорвалось, выплеснуло себя словно бы холодное мерцающее облако, которое заполнило все вокруг.

Я находился внутри этого облака один. Вокруг была тишина и перламутровый покой.

Глава пятая

— Привет, — сказал Харон. — Значит, тебе все-таки удалось прорваться? Не знаю даже, стоит ли за тебя радоваться.

Пейзаж вокруг был точно таким же, как в тот миг, когда я покинул черную хижину на берегу Ахерона. Травы, лианы, ромашки и пальмы — живописный и теплый ласковый сад. Харон ободряюще смотрел на меня, и я подумал, что внешне он вновь больше напоминает майора Пино, нежели мрачного перевозчика.

— Но я тебе сразу скажу, — продолжил он. — Не задирай нос. Ты и понятия не имеешь, почему все произошло именно так.

— Я совершил сделку.

— Ты дурак, — дружелюбно сказал Харон. — Нужны им твои крохи, сто лет. Знаешь, сколько здесь всего душ? Больше ста миллиардов. И кое-кто из них отдали бы мать родную в публичный дом, только бы вырваться отсюда.

— А я сюда, — ко мне тихо возвращалась способность улыбаться.

— Да, — кивнул Харон. — Ты сюда. И у меня есть основательное предположение, почему тебя все-таки пустили. Впрочем, пойдем. Я тебе все расскажу по дороге.

Мы пошли прекрасной лесной тропинкой. Богатство растений поражало воображение. Я с детства не был силен в ботанике, и как выглядит липа, запомнил, например, только к тридцати годам. Из цветов я уверенно определял ромашки с гиацинтами, гвоздики, гладиолусы, розы и лилии. Пионы. Путал подорожник с конским щавелем. Не знал, как выглядит бук. Мог определить дуб и платан. В тропических растениях я вообще ничего не понимал. Словом, все это попадалось нам по пути и еще в сто раз больше.

Мы шли, ступая по мягкой траве, пока я не понял наконец, чего не хватало.

— Почему так тихо? — спросил я Харона. — Где пчелы, птицы, белки, ежики какие-нибудь?

— Да? — удивился он. — Но ведь это людской загробный мир. Откуда здесь возьмутся ежики?

— А куда же тогда они деваются после смерти?

— Никуда, — Харон поддел ногой шишку. — Просто умирают. Души-то ведь у них нет.

— Тогда что здесь деревья делают?

— Ну, ты скажешь! — Харон слегка возмутился. — Здесь, конечно, не Версаль, но какие-то декорации все равно нужны.

— Ладно, — я не стал спорить. — А где же души? И вообще — куда мы идем?

— Я — на работу, — Харон поддел следующую шишку. — А куда ты — не знаю. Ты хотел попасть в подземное царство, чтобы искать свою девушку — милости просим. А уж как ты ее будешь здесь искать — это, прости, твое личное дело.

Я немного растерялся.

— А вы мне не поможете?

— Вот еще, — Харон неожиданно остановился и прислонился спиной к толстому дереву с бугристой корой. — Чего ради? Я занятой человек.

— Ладно, — я сделал следующую попытку. — Тогда объясните, почему меня пропустили — вы обещали.

Он с лукавой улыбкой, к которой было подмешано презрение, посмотрел на меня.

— Точно не знаю, — протянул он. — Но сам подумай — здесь, как я уже сказал, примерно сто с лишним миллиардов мертвых человек содержится. Во много раз больше, чем снаружи живых. Значит, во-первых, такие, как ты — это невероятная редкость, чудо чудное. А во-вторых, ты сейчас примешься делать разные смешные суетливые глупости. Искать, словом. Местное начальство получит развлечение, наблюдая за тобой. Вдумайся еще раз — сюда не каждый день такие герои заглядывают. На Луне и без кислорода. Поэтому и пустили, что шансов у тебя нет.

Закончив на этой фразе, Харон повернулся и двинулся по тропинке дальше. Мы шли, и понемногу моя грудь наполнялась радостью. Веселые нотки зазвучали в ней, как будто это был концертный зал, а я его дирижер. Как бы то ни было, а ведь я проник, просочился, смог, победил, сделал. Листья с веток по краям дорожки задевали мое лицо, а я все повторял: «Я найду тебя, я тебя найду. Как-нибудь да найду». Лицо Пат всплыло передо мной, приблизилось, и я почти поцеловал его, почти дотронулся, как оно исчезло.

Дорога взбежала на холм, и вдруг мне пришло в голову, что я понятия не имею, сколько сейчас времени.

— А сколько сейчас? Скоро обед? — спросил я у Харона.

— Нет, — ответил он. — У нас тут, можно сказать, коммунизм. Тепло, светло. Ни еды не надо, ни отдыха. Потому что впереди вечность, а вечность — она нетребовательна. Это пока человек живой, ему все надо. Здесь, конечно, не так весело, но вот видишь — есть свои плюсы.

— А откуда свет?

— Как это у вас говорят, — хмыкнул Харон, — от верблюда. Так всегда было. А научных исследований никто не проводил. Здесь, видишь ли, все довольствуются тем, что есть.

Мы стали подниматься на холм, продолжая болтать, и остановились и замолчали лишь на вершине. Лес закончился. Высокие деревья разошлись в стороны как шторы, и перед нами раскинулся обширный вид без конца и края. Большое, заросшее травой пространство было ограничено широкой рекой, вода в которой была тоже зеленой, как и берег. Множество людей стояли внизу и молча смотрели на нас. Все они были наги и неподвижны.

Я в очередной раз подумал, что в этом мире очень тихо. Хотелось любого звука, жужжания, скрипа, чириканья. Ничего.

— Почему они молчат? — спросил я.

— Потому что им нечего сказать, — ответил Харон и махнул рукой.

Люди, до этого стоявшие в беспорядке, стали быстро перемещаться, и через какое-то время перед нами встало множество колонн.

— Пойдем, посмотришь, — Харон хлопнул меня по спине. — Сейчас легионы теней будут переходить через реку Коцит. Называется «рекой сожалений». На ней происходит окончательное прощание с земной жизнью. Тени, понятно, плакать будут. Угадай, что за вода в этой реке.

— Неужели слезы?

— Правильно, — Харон споро стал спускаться по склону холма.

Я поспешил за ним. Наконец мы оказались вблизи теней. Бледные, они стояли, не шевелясь, глаза у них были открыты, и оттуда действительно без перерыва лились слезы. Тени были разного возраста, но, к моему удивлению, пожилых было совсем мало. Мы шли вдоль бесконечных рядов, и прямо на наших глазах выглядевшие до этого стариками превращались в молодых, лет тридцати-тридцати пяти, людей. Я с недоумением посмотрел на своего спутника.

— Что происходит? — спросил я его.

— Мы же не на земле, — ответил он. — Здесь не может быть старцев и младенцев, просто потому что здесь нет времени. Поэтому все приобретают средний возраст, который уже будет навеки.

Мы подошли к реке. Зеленая ее вода была прозрачной, и видно было, как на дне шевелятся длинные плети пышных трав. Харон повернулся к теням и сделал повелительный жест. После этого он ступил на воду и пошел по ней на другой берег. Я замешкался и стоял у кромки воды, не решаясь последовать за моим провожатым. Харон обернулся.

— Смелее, — крикнул он мне. — Иди смелее. Ты, конечно, еще не умер, но ты ведь со мной.

В этот момент что-то холодное коснулось моей спины, а следом обеих рук — бледные холодные рыдающие тени обступили меня со всех сторон! Ужас, который я испытал в этот момент, сложно с чем-то сравнить. Не раздумывая ни секунды, я ступил на зеленые воды Коцита и быстрым шагом, почти бегом, бросился догонять Харона.

Вот и долгожданный берег. Приблизившись к нему, я неожиданно обнаружил, что навстречу мне идет мое собственное отражение. Позади него виднелись отражения многочисленных теней. Было такое ощущение, что там, где заканчивалась вода, вдоль всего берега было выстроено гигантское зеркало.

— Это и есть зеркало, — ответил Харон, когда я спросил его. — За Коцитом каждую из теней ждет суд, отчего они, собственно, и плачут — ведь никто точно не знает свой приговор. А попасть на суд может только тот, кто навсегда распрощался с земной жизнью. Для этого тень входит в свое отражение — с этого момента она твердо знает только то, что она тень. Только тень.

Мертвые, огибая нас, подходили к зеркалу, делали шаг и как будто проваливались в зазеркалье, после чего поверхность вновь становилась гладкой. Они шли и шли, и не было им конца.

— А суд долго длится? — спросил я.

— Да нет, — Харон тронул себя за нос. — Долю секунды. Про человека здесь и так все известно.

Внезапно я обнаружил две одинокие мужские тени. В отличие от остальных, они не спешили к зеркалу, а просто стояли и озирались.

— А это кто? — поинтересовался я у Харона.

— Можно сказать, твои попутчики, — он подмигнул мне. — У них умерли жены, подруги — возлюбленные то есть. Вот они и совершили самоубийство. В расчете, так сказать, на встречу.

— И что же? — сердце мое вздрогнуло.

— Глупости все это, — отрезал Харон. — Глупости и маета. Раз ты умер — попадешь на суд, других вариантов нет.

— Но они же могут встретиться?

— Могут, — покивал Харон. — Конечно могут, если только суд не разделит их навсегда.

— Но, — продолжал настаивать я, — если умереть сразу вслед за любимой, можно ведь оказаться рядом еще на том берегу.

— Повторяю, — Харон криво усмехнулся. — На суд каждый является лично и отправляется в то место, которое укажут, безо всяких рассуждений. Здесь как во время войны — кто в эвакуацию, кто на фронт, а кто в детский дом. А встретиться, да, теоретически можно. Встречаются же люди на земле.

Он потянул меня внутрь зеркальной преграды, за которой оказалась обширная площадь, выстланная зеркалом. Невдалеке ее перегораживала еще одна высокая, до самого неба, зеркальная стена. Тени заходили в нее и пропадали.

— На комнату смеха похоже, — сказал я. — Что за стеной — зал суда?

— Суда, туда, — Харон подвел меня к следующей стене. — Действительно, смешнее не придумаешь, — сказал он. — Милости просим.

Первым моим ощущением было, что я вижу все до одной тени, которые вразнобой стояли на зеленом берегу Коцита. Харон ответил на мой вопросительный взгляд.

— Команда «вольно». Теперь каждый из них знает, что его ждет. Строем можно больше не ходить. Но и медлить нельзя.

— Но мне кажется, их столько же, сколько и было вначале, — сказал я.

— Правильно, — согласился Харон. — Их, конечно, ровно столько же.

— Вы же сказали, что каждый попадет в отведенное ему место.

— Опять правильно, — перевозчик засмеялся. — Но здесь нет самолетов или пневматической почты. Каждый сам дойдет как миленький.

— Подождите, — кое-что пришло мне в голову. — То есть те, которым выпало попасть в ад, должны идти туда своими ногами?

— А как же? — удивился Харон. — Это и есть высшая социальная справедливость. Люди все делают сами.

Тень высокого усатого мужчина подошла к нам.

— Я ищу Марию, — сказал он. — Вы не видели Марию?

Я смутился. Тень мужчины не выглядела тенью. Плоть казалась совершенно осязаемой на взгляд. Нагое тело было мускулистым, за исключением небольшого скопления жира внизу живота. Ноги его были покрыты черными густыми волосами, которые не росли только на коленях.

— Его тело не похоже на тень, — сказал я Харону.

— Это всего лишь образное поэтическое выражение, — он отмахнулся от мужчины и пошел вперед. Я последовал за ним. — Так стали говорить, потому что подразумевалось, что плоть человека умирает и от него остается только тень. Душа. Которая и попадает на тот свет.

— Я тоже был убежден в этом, — мы шли мимо умерших, которые выглядели абсолютно материально. Назвать их тенями язык не поворачивался.

Харон на ходу посмотрел на меня с веселой досадой.

— То есть по-вашему получается, что весь загробный мир — это что-то вроде киносеанса, что ли? Ничего, что можно пощупать, ничего, что можно…

— Помучить? — спросил я. — А — кажется, понимаю. Ведь в аду полагается, кажется, чтобы человек испытывал муки.

— А в раю блаженство, — строго сказал Харон. — Не забывай о блаженстве. Это не менее важно, чем мука.

Высокий черноусый мужчина догнал нас.

— Я хочу найти Марию, — лицо его было неподвижным, как дупло, но глаза выражали боль. — Она ушла на пять минут раньше меня. Я ведь все подготовил. В крайнем случае, я оказался здесь лишь десятью минутами позже. Где она?

— Вам кто-то что-нибудь обещал? — строго спросил Харон. — Ну, вот и хватит ныть, — не дождавшись ответа, закончил он. — Наслаждайтесь лучше, смотрите, — он обвел рукой зеленую долину, по которой мы шли. — Разве здесь не чудесней, чем на земле? Деревья, трава, нет докучливых насекомых. Можете общаться с кем хотите. С языками тут тоже никаких проблем, — Харон подмигнул мне. — Все понимают всех. Здорово, не правда ли?

— Мне мало этого, — мужчина молитвенно воздел руки. — Если есть бог, то он видит, как я люблю его.

— Кого? — мимо шли бесконечные люди, спешившие кто в ад, а кто в рай. — Бога? — переспросил я. — Но вы ведь ищете свою жену.

— Моя жена — это мужчина, — сказал мертвец. — Он мой бог.

— Но его ведь зовут Мария? — не поверил я своим ушам.

— Это его второе имя.

— Бог иногда любит подшутить, — осклабился Харон. — Поэтому иной раз мы любим несообразное. Страстные и слепые любовники.

Глава шестая

Мы шли, и я подумал, что все это похоже на начало школьных летних каникул. Неведомое светило пригревало сильнее, и, вероятно, именно из-за этого настроение было прекрасным. Тени тоже, казалось, прибавили шаг и сновали вокруг среди деревьев словно первобытные жители, идущие по своим неведомым первобытным делам.

Харон, погрузившись в раздумья, шагал широко, и я решил не тревожить его некоторое время. Тем более что мне и самому необходимо было решить сразу несколько вещей, которые вырастали из моей головы словно корона, оснащенная ветками-мыслями, где каждая из них сплеталась с другими. Лес рос у меня из головы.

Пат. Моя милая несравненная Пат — она была где-то недалеко. Почему мне так казалось, когда я шел равниной, равной бескрайней зеленой пустыне или океану, и где взгляд терялся в деревьях как в сетях? Ответ прост — я шел вперед, полный сил и энергии, я думал, что самое сложное уже позади и что я скоро, совсем скоро найду ее.

Она была рядом, но я не знал где. Рядом. Мы шли в окружении все тех же людей, которых увидели впервые на берегу Коцита, и среди которых ее, конечно, быть не могло. Она была где-то впереди — мой самый большой приз, и я не сомневался, что встречу ее в раю и рай станет еще более радостным местом. Уйдут остатки грусти, если им пришло в голову прятаться где-то там. В углах рая.

«Где же мы идем? Зачем мы здесь?» — подумал я, глядя на мертвецов, среди которых стал различать людей разного цвета кожи и разных национальностей. Почему мне пришло в голову, что у разных народов должен быть свой загробный мир? Снаружи это выглядело логичным, потому что разные народы верили в разное, что ждет их после гроба. Но одно дело верить, другое — оказаться здесь. Видно, богам действительно все равно, верим мы в них или нет, тем более что они видят одинаковый конец человека от начала времен.

Может быть, надо идти этой долиной и думать о боге, который ушел на охоту, и эта охота не имеет к тебе отношения. Эта неохота бога.

Но Пат! Пат! Мне все равно, думает ли обо мне бог или нет, если есть Пат. Если у меня есть шанс ее найти. И если мне скажут сделать выбор — я выберу Пат. Просто потому, что она любит меня. Я мог найти еще сотню причин, чтобы предпочесть ее богу.

Я стал рассматривать женщин, которых было примерно столько же, сколько мужчин — они шли мимо сосредоточенные, и я подумал, что нужна привычка, чтобы обнаруживать красоту в полностью раздетых женщинах. Я мысленно наряжал их в разные одежды, и тогда некоторые начинали казаться мне привлекательными, даже соблазнительными.

Куда же мы все идем?

— Куда же мы все идем? — спросил я Харона.

— К следующей реке, — ответил он тут же.

— А почему так далеко?

— География такая, — перевозчик, нагнувшись, сорвал ветку папоротника и теперь размахивал ею в такт шагам.

— А почему такая география?

— Вот зануда, — Харон, как обычно, коротко рассмеялся. — Почему, почему? Потому что здесь тоже много случайных вещей. То есть если сказать всю правду, здесь все такое же случайное, как и на земле.

— Значит, может быть, со временем все поменяется?

— Нет, — отрезал он. — Поменять можно только то, что создано по плану. Оно может развалиться в первую очередь. А бессмысленная вещь — она самая прочная, ей разваливаться некуда.

Неожиданно вдалеке показалось белое пятнышко. Оно выделялось на общем зеленом фоне, как оброненная кем-то панамка. Деревья поредели, и стало видно, что все тени это пятнышко тоже обнаружили, потому что слаженно, клином устремились к нему.

Когда мы подошли ближе, стало ясно, что белое — это сооружение с круглой симпатичной крышей. Когда еще ближе — что это крыша венчает маленькую изящную ротонду, точнее, то, что я впервые увидел в Карловых Варах. Это был бювет. Бювет в ротонде и с маленькой белой дверью сбоку. Несложно было разглядеть, что за дверью тянется точно такое же поле, как и до нее.

Когда мы вместе с Хароном подошли к ротонде, треугольник теней выстроился вершиной по направлению к нам.

— Что сейчас будет? — спросил я.

— Очевидно же, — перевозчик подошел к мраморной раковине, куда стекала струйка мутноватой воды, наполнил ею одинокий стакан с отбитым краем и протянул его мне. — Хотите попробовать?

— Не понимаю, — было жарко, но я почувствовал подвох и не принял стакан. Атмосфера как будто сгустилась, я вдруг подумал, что смерть иногда была бы милосерднее, если бы за ней ничего не следовало. Харон лукаво улыбался, и я ощутил к нему быструю, как укол, ненависть, которая прошла тут же, потому что для него тоже не было исхода. Он был обречен, как и все те несчастные, которые толпились сейчас, ожидая, когда он соизволит сделать хоть что-нибудь.

— Зря отказываетесь, — Харон вытер лоб, на котором не было ни капли пота. — Вода не очень вкусная, но замечательная в другом смысле. Смотрите, — он поманил пальцем стоявшего впереди всей массы теней ничем не примечательного, немного похожего на белку мужчину с ищущими глазами.

Тот подошел безропотно, взял стакан из рук перевозчика и выпил одним глотком. Я ожидал чего угодно, даже превращения несчастного в куст, но ничего не произошло — он смотрел по-прежнему ищуще, как человек, у которого сильно заболел живот.

— Свободен, — сказал ему Харон и стукнул основанием ладони в лоб, словно поставив печать. Тот удивленно попятился сначала, а потом, подрагивая обвисшими бедрами, мелким шагом пошел вперед.

Я проследил за ним взглядом, и вдруг на моих глазах рядом с первым бюветом возник второй. Он пристроился к узенькой дверце, образовав единое целое. В тот же момент мужчина-белка подошел к двери и протиснулся в нее.

На этом дело не закончилось. Вслед за вторым бюветом появился третий, потом четвертый, и с все больше нарастающей скоростью в линию их выстроилось множество — сотни и тысячи.

Я было подумал, что и сам Харон, может быть, размножится, подавая мертвецам стаканы с водой — не этого ли ждали многие из них от близких перед смертью? — но этого не случилось. Отделяясь от вершины треугольника, как будто они стояли в гигантской очереди, тени разбегались, стремясь каждая к назначенной точке. Все это напоминало паспортный контроль в большом аэропорту.

— Красиво, не правда ли? — спросил Харон, который, оказывается, наблюдал за мной. — Может, все-таки стаканчик? — спросил он шутливо.

— Просто олимпийские игры какие-то, — ответил я. — Рискну предположить, что раз этим несчастным перепала вода в жаркий день, следовательно, речь идет об очередной реке.

— Браво! — похвалил меня перевозчик. — Конечно это река. Только ее ошибочно называют Лета. Правильное же название — Лето.

— Выпить воды из лета, — звучит необидно.

— Глупости, — сказал Харон. — При чем тут обида — это счастье. Собственно, к этому стремятся девяносто, а может и больше процентов людей. Со статистикой у нас с самого начала не заладилось. Для простоты скажу так — Лето дарит настоящий рай.

— Звучит как рекламный призыв.

Теней становилось все меньше, пока не осталась маленькая горстка — горстка белых холодных камушков в виду длинной, белой и жаркой величественной реки Лето. Впрочем, на моих глазах река, если можно так выразиться, тоже стала убывать, и вот — остался прежний единственный бювет. С единственной дверью.

— Ну что, — приобнял меня за плечи Харон. — Пойдем и мы посмотрим?

— А как же эти? — спросил я в ответ, мотнув головой в сторону оставшихся теней.

— Им торопиться некуда, — перевозчик повел рукой, и мертвецы подняли лица кверху и так и застыли, словно силились разглядеть что-то — солнце, луну или какой-нибудь знак.

Ступая вслед моему провожатому, я не без волнения подошел к белой двери и перешагнул ее высокий порог. Бывшее у нас за спиной тотчас исчезло, и мы оказались на бескрайнем лугу. Ни одного дерева не было до самого горизонта. Невысокая травка и бесконечные цветы под ногами. Доходя примерно до колена, они источали сладкий, кружащий голову аромат. Их сложные соцветия, сами по себе как бы представлявшие маленькие, искусно созданные букеты, были двух цветов. Белые пушистые и более строгие, более причесанные — желтые с лиловыми полосками.

Больше не было ничего.

— Они самые, — довольно произнес Харон, как барин, показывающий любимую рощу. — Асфоделевые луга. Гарантировано хорошая погода — лето круглый год. Запах приятный. Здесь ничто не отвлекает.

— От чего? — удивился я отсутствию людей. — Здесь же должны быть мириады теней.

— Летом тени иногда исчезают, — перевозчик сделал движение, словно откручивал лампочку. Свет стал не таким ярким, и я увидел их.

Сколько хватало глаз, бесконечное поле с тюльпаном-асфоделем заполнилось людьми. Их было столько, что все сравнения померкли в моей голове.

— Это большинство, — еще более довольно сказал Харон. — Настоящее и полноценное большинство людей, которые когда-либо жили на земле. Миллиардов девяносто пять или сто, не меньше. Собственно — это и есть человечество. Смотри.

Тени разного цвета кожи, разной наружности, всех возможных видов двигались будто осколки стекла в калейдоскопе, создавая мириады картин, распадаясь, вновь складываясь, и в этом виделось не божественное начало, а именно человеческое. Неуправляемый человеческий хаос, истинно человеческая вселенная, лишенная одежд и цели, была передо мной. Солнечное сплетение.

— Почему они все время ходят, стоят? — спросил я. — Я не вижу ни одного, кто присел хотя бы на миг.

— А что ты делаешь, когда целый день провел на ногах и тебе хочется отдохнуть? — спросил перевозчик.

— Что делаю? Отдыхаю. Ложусь и отдыхаю.

— Вот ты и ответил на свой вопрос, — сказал он. — Они ведь все лежат. Кто в гробах, кто в оссуариях, даже те, кто развеян по ветру, все равно осели на землю, прилегли на воду. Так или иначе пали ниц. Эта работа для них бесконечна, и отдых только один — стоять, двигаться. Если они присядут хотя бы на секунду, то тут же смертельно устанут.

— Странно слышать «смертельно» по отношению к тем, кто уже умер.

— Не менее странно, чем выражение «жизнь после смерти».

— А они знают, что уже умерли? — то, что я видел, обескураживало, ведь я видел итог жизни большинства людей.

— Для них это не имеет значения, — Харон сорвал белый цветок асфоделя и дал мне. — Они знают только миг. В этот миг они верят, что происходящее с ними очень важно, что это самое главное и удивительное. Они кричат мысленно: «Остановись… остановись» или «Пройди скорей, исчезни!» И так или иначе миг проходит, и они забывают его. Дальше настает другой миг.

— Подождите, — я был потрясен. — А как долго длится миг?

Харон не ответил. Он молча подошел к ближайшей группе людей, взял одного из них за руку и подвел ко мне.

— Спроси его, — сказал перевозчик.

Мужчина с короткой стрижкой и с короткой бородкой смотрел мне прямо в глаза. На груди у него практически не было волос. Плечи покатые, бедра узкие.

— Как вас зовут? — я тоже, не отрываясь, смотрел в его глаза.

— Мне кажется, что Есикура.

— Вы не похожи.

— Он у меня внутри.

— Да, наверное. А что вы здесь делаете?

— Я ищу ее.

— Кого?

— Есикуру.

— То есть себя?

— А кто я? — он внезапно опустил глаза и задумался. — Апрель, — наконец сказал мужчина.

— Хватит, — скомандовал Харон, мертвец развернулся и пошел прочь. — Вот и минул миг, — сказал мой провожатый.

— Я ничего не понял.

— Если простыми словами, — Харон уселся среди белых, пахнущих как карамель цветов и теперь смотрел на меня снизу, — они без конца обмениваются этими штуками. Они летают из головы в голову как птички. Самое сильное, самое ужасное, самое удивительное из того, что каждый из них видел при жизни — здесь становится общим.

— Я читал, что после глотка из реки Леты человек теряет память о земной жизни.

— А тот, кто написал это, бывал здесь? — Харон, кряхтя, поменял позу и сел по-турецки. — Поймите, вы видите счастливых людей. Каждый миг для них наполнен и важен. А следующий приходит как с чистого листа. Неужели вы забыли, как это было в детстве?

В моей памяти всплыл красный велосипед. Я бежал за ним, в кадре были мои маленькие коленки, а велосипед медленно катился.

Глава седьмая

С того момента, как Харон оставил меня среди асфоделевых тюльпанов, прошло примерно семьдесят тысяч шагов. Я считал шаги про себя, иногда вслух — на это все равно никто не обращал внимания. Мне пригодились бы часы, но я их давно не носил.

Зачем мне нужен был какой-никакой отсчет? Не могу сказать точно. Наверное, это эфемерно, но привязывало меня к земле, к той, настоящей, не похожей на этот затянувшийся летний Мурманск.

Мне предстояло найти Пат, и я начал искать — ходил и смотрел во все глаза, надеясь увидеть ее неожиданно. Довольно быстро я пал духом.

Миллиарды людей, как во время переселения, двигались и двигались ручейками и каплями. Свет, тепло и движение обнаженных тел сильно утомили меня за самое короткое время.

Нет, я так же, как и все эти люди, не чувствовал физической усталости, мне не хотелось присесть, мне не хотелось спать или есть. Но вот мозг — мозг требовал того, чтобы я хотя бы иногда закрывал глаза и зажимал ладонями уши. Только чтобы не видеть и не слышать такую однообразную людскую реку.

Сначала мне пришло в голову, что если я и имею шанс встретить Пат, то это возможно где-то в самом начале — ведь Пат умерла всего несколько дней назад. Я старательно прочесывал взад и вперед белый с желтым луг, постепенно углубляясь внутрь людской массы. Отрезвление произошло в тот момент, когда я увидел существо, которое человеком можно было назвать с большой натяжкой.

Ниже обычного среднего нынешнего человеческого роста, он имел скошенный лоб, агрессивные надбровные дуги, длинные, почти до коленей руки, и тело его было покрыто густой шерстью. Я плохо знаю антропологию и не берусь судить, был ли это кроманьонец, неандерталец или еще какой-нибудь из древних людей, но точно не мой современник.

Дикарь пристально посмотрел на меня крошечными, полными злости глазами, и произошло странное — я оказался один на поляне, окруженной густым лесом. В глубине чащи раздался грозный рев, захрустели ветки словно под напором большого животного, и я понял, что на поляне вот-вот объявится тигр! Воочию я увидел клыки, торчавшие из его пасти словно две сабли — этот тигр был саблезубым.

Я ощутил дикий страх, серую слабость и отвратительную незащищенность, а тигр тем временем подкрадывался и готовился к прыжку. Задние его лапы согнулись и с силой мощных пружин должны были бросить чудовище в мою сторону. Я поднял над головой дубину — свое единственное оружие.

Ветки раздвинулись, и тигр вышел из леса. Я закричал, бросился на него и увидел, что у тигра тело человека, более того — тело женщины. Косматая голова с клыками растворилась туманом — это была она, женщина из нашего племени. Мне, кажется, даже было известно ее имя.

Облегчение и радость мои были как солнце в зените. Я отбросил дубину и повалил ее в траву.

Вспышка! Картина стремительно поменялась, но я усилием воли вырвался из нее. Так и не изменившей позы, мой далекий предок говорил. Лицо его по-прежнему было злобным, он потрясал кулаком.

— Он бесчестен, бесчестен! Я вызову его на дуэль! Он более не дворянин в моих глазах! Я должен сделать это сейчас!

Зрелище было удивительным. Его бессвязные обвинения скоро закончились, и питекантроп разразился жалким лепетом мальчишки, который оправдывается перед родителями. Потом было что-то из жизни бродячего торговца в средневековом Лангедоке — он прятался от стражи. Потом рассуждения человека, изжаренного живьем на костре и съеденного. Возможно, это был миссионер. Я смотрел на него и думал, что если он оказался здесь, то Пат может быть где угодно.

Что за миг владеет ею сейчас? Она не вспомнит меня, увидев. Что может заставить расколдовать ее? Согласится ли она пойти со мной?

Я передвигал ноги как циркуль, измеряя этот мир, как вдруг на моем пути оказалось скопление людей. Они, плотно сдвинувшись, стояли и почти не двигались, образовав кольцо, в центре которого кто-то находился.

С трудом протолкавшись поближе, я увидел полноватого мужчину, который беспрерывно говорил. Это были стихи. Он читал их взволнованно, на взводе — его слушали не меньше двухсот человек. Это был известный в шестидесятые годы двадцатого века поэт, и мне пришло в голову, что творческие люди, изобретавшие чужие реальности при жизни, логично должны были попадать именно сюда. В этот раздел. Поэт закончил читать и неожиданно закричал:

— Ку-ка-ре-ка! Ку-ка-ре-ка!

— Река! Река! — отозвалась публика радостно и стала расходиться. Концерт закончился.

Пат должна была попасть в рай, но этот рай мне не нравился. Можно было вернуться к Харону, но я решил дойти до ста тысяч шагов. Если я встречу Пат, то просто возьму за руку и попробую увести. Постараюсь передать свою маленькую любовь.

Любовь сжалась внутри меня, но не сдалась, ведь птицы поют, даже замерзая.

Лица у людей менялись поминутно. Разные выражения причудливо вспыхивали на них. Иногда они принимались делать движения — прижимать к груди ладони, устраиваться на четвереньках, прыгать, заламывать руки или открывать их в объятиях. Иные кричали, кто-то произносил речь, обращаясь к невидимой публике, но большинство совокуплялось.

Рай! Закончив один раз, рыжий мужчина с короткой шеей встряхнул свой необычно толстый раскрасневшийся уд, схватил за грудь ближайшую женщину, но она оттолкнула его. Тогда он с жаром кинулся к другим, но те женщины тоже были заняты. Я следовал за ним, когда он остановился рядом с высокой красивой брюнеткой, которая с радостью стала ласкать его.

Ее лицо стало мечтательным, она опустилась перед рыжим, и через некоторое время он закончил опять. Не обращая внимания на свою партнершу, которая так и осталась стоять на коленях, он снова встряхнул уд и бросился в толпу за следующим приключением.

Печальный и горбатый человек тем временем подошел к брюнетке, и теперь она ласкала его. Горбун втянул щеки и стал издавать странные плачущие звуки. Его орган, загнутый на конце как крючок, медленно скользил меж ее нежных губ.

Несколько индийцев столпились вокруг белой женщины, похожей на популярную киноактрису, и входили в нее сразу с двух сторон.

Эфиопки, мулатки с большими ягодицами, похожие на горгулий женщины темных неведомых народов, изумительные итальянки, шведки с волосатыми ногами и решительными лицами, смущающиеся, с мягким телом русские бабы, тренированные девицы с бритыми лобками, тьмы и тьмы женщин отдавались и исходили сладострастием до предела, потому что можно было все. Все их самые яркие фантазии вырвались на свободу.

Мужчины кричали как перед смертью, беззастенчиво и яростно. Мною овладело слепое и грозное возбуждение.

Рай! Каждый, кого я видел, без последствий переживал секунды счастья, разочарования, страстной надежды, страха, свои и чужие последние минуты, минуты триумфа и, конечно, оргазм — здесь была плотская любовь в своем высшем, поразительном, невозможном варианте, она не истощалась. Оргазм взрывался, угасал и забывался тут же только для того, чтобы тотчас потрясти, извергаясь.

Все эти люди полностью принадлежали друг другу: воспоминания, душа, тело — все было общим. Только лишь на миг, но этот миг сменялся следующим без остановки. Это был истинный рай — без начала и конца. Без сожаления, без памяти — место, где прошлое и будущее соединилось в настоящее, ставшее вечным.

Досчитав до ста двадцати или ста сорока тысяч шагов, я понял, что сбился окончательно, и побрел туда, где оставил Харона. Он словно и не уходил никуда, по-прежнему расположившись среди цветов. Людской гомон исчез, отодвинулся, словно тени сторонились перевозчика и старались держаться в отдалении.

— Ну что? — спросил он. — Нагулялся? Я думал, ты быстрее сдашься. Только ненормальный может искать кого-нибудь среди ста миллиардов. Я вообще это место не люблю. Они тут как заводные жуки. То орут, то трахаются. Кстати, ты-то надеюсь, попользовался? Все-таки давно без женщины.

— А это действительно рай? — спросил я удрученный.

Харон довольно захихикал.

— Значит, ни одной. Теперь начинаешь понимать, почему тебя сюда пустили? К твоим услугам пятьдесят миллиардов любых женщин, а ты сидишь, повесив нос. Жалкое зрелище. Ну что, будешь дальше искать?

— Вы не ответили, — я чувствовал себя опустошенным, но не сдавшимся. — Это и есть тот самый рай, о котором люди мечтают при жизни?

— А если и так? — Харон посмотрел на меня с вызовом и неожиданно поднялся. Он навис надо мной — показалось, пока меня не было, он стал выше ростом. Или я уменьшился? — Если и так? — повторил он. — Здесь есть все, о чем мечтает средний человек. Вся палитра. Может быть, у тебя есть предложения, как улучшить работу нашей фирмы? Поставить зонтики? Пустить ручейки с газированными напитками? Сколько там полагается праведнику-мусульманину? Кажется, жалкие семьдесят две гурии, у которых нет менструаций, и которым не нужна уборная — чистые и готовые к наслаждениям? — в этот раз Харон захохотал хрипло. — Ты ничего не понял. Если твоя девушка здесь, то, поверь, она всем довольна.

Я постоял немного, закрыв глаза. Перевозчик терпеливо ждал. Высокий, умный, в черной хламиде, он мог ждать бесконечно. В его распоряжении было все время.

— Ее здесь нет, — сказал я твердо.

— Ладно, — Харон покладисто согласился. — Что ты предлагаешь? Куда дальше?

— Назад пути нет, — я посмотрел на беззаботных людей на бело-желтом лугу. Ближняя к нам группа собралась в круг и запела. В этой песне не было слов. Зазвучав на маршевый веселый мотив, она убыстрила ритм, стала танцевальной, и тени пустились в пляс.

— Дионисийский культ, — проронил Харон. — Старая удалая штука. Итак?

— К следующей реке, — ответил я. — К красной реке. Такие, кажется, слова были.

— Иногда ты удивляешь меня в хорошем смысле, — улыбнулся мой черный спутник. — Впереди река действительно красная. Вот только не знаю, как она тебе понравится.

Мы тронулись, и тени неожиданно остались позади. Пропали звуки, исчезли тени. Идти было покойно.

Глава восьмая

Скальпель в моей руке соскользнул на несколько миллиметров — синяя перчатка была испачкана кровью. Скальпель скользнул, я инстинктивно сжал его и, наверное, в этот момент и совершил импульсивное движение всем телом — я испугался, что он упадет.

Лондонский сухой джин в смеси с тоником — очень вкусная и такая же опасная вещь. Пьется такой напиток как обыкновенный лимонад, и сознание отключается только тогда, когда ты вылакал уже ведро.

На следующее утро мне следовало отказаться от операции, но чем я мог объяснить свой отказ? Тем, что пил вчера в одиночестве, пока не свалился, окончательно прилипнув к дивану, на коже которого я и проснулся сегодня?

Тем не менее операция шла как обычно, мне даже показалось, что лучше, изящнее, чем всегда. Я как будто даже не смотрел в разверстый живот пациента, делая автоматические умелые движения, пока скальпель не подвел меня.

Сочетание. Это самое подходящее слово, потому что проткнуть стенку брюшной аорты таким коротким движением, почти без усилия, совершенно невозможно. Внутри аорты высокое давление, кровь брызжет из нее примерно в десять раз сильнее, чем если вы порежете палец. Кровь ударила в потолок.

Остановить такое кровотечение сразу нельзя. Можно попробовать зашить стенку, но к этому моменту вытечет по крайней мере литр крови. Или больше.

Я успел зашить стенку за двадцать семь секунд — анестезиолог засек время. Он тоже все сделал молниеносно — струйно прокапал полтора литра реомакродекса, и давление восстановилось.

Когда я разделся после операции, стоя перед зеркалом, мне показалось, что я вижу живого мертвеца. Бледный, мокрый, с остановившимся сердцем и лицом, я мог думать только об одном — не разойдется ли мой шов.

Шов не разошелся ни в первые сутки, ни во вторые. Пятые. С ним все в порядке было и на шестые сутки — по крайней мере, до того момента, когда пациента перекладывали на каталку, чтобы отвезти из реанимации в обычную палату.

Санитар утверждал, что он поскользнулся — и правда, полы были свежевымыты, но так или нет — не важно. Пациент как кукла выскользнул из его крепких рук, свалился и умер еще до того, как его успели снова взять на стол. Когда я узнал об этом, то опять напился. Это была только одна история. Об остальных случаях, если они и были, я заставлял себя не помнить.

Все это произошло до Пат. Ей я никогда об этом не рассказывал.

* * *

Мы с Хароном стояли на берегу багрово-красной реки и смотрели на вздувшиеся как мышцы волны. Река чавкала и стонала. Иногда волны распрямлялись, как потягивались, а потом снова напрягались, наполнялись — стоны становились душераздирающими.

— Хорошо бы, чтобы об этой реке рассказывали студентам-медикам еще на первом курсе, — с издевательской интонацией сказал Харон. — Зародыш врача в белом колпаке мечтает, что он будет спасать людей, а думать ему надо об обратном — чтобы никого не прикончить. Так что даже не «не навреди», а просто, по-старинке — «не убий».

— Специальная река для врачей?

— Нет, конечно, — весело посмотрел на меня перевозчик. — Это река для убийц. Но ведь именно врачи, заметьте, доживают до самой смерти в сладком мороке, что они всю жизнь делали только добро. А их нечаянные трупы — «это потому, что болезнь была сильнее». Они так многогранны и изобретательны в своей лжи, эти ваши врачи. Одна из немногих профессий, где люди лгут в два конца. Если не в три. Массовая такая профессия.

Я смотрел на красную реку и думал про Пат. Почему я никогда не рассказывал о своих разгромных поражениях? Ответ прост — когда я влюбился, мне показалось, что жизнь можно начать заново. И действительно, за все время с ней ничего подобного не случалось. Наверное, мы слишком мало прожили вместе.

— А что это вы на докторов набросились? — я обратился к Харону. — Врач все-таки не торговец наркотиками.

— Торговец наркотиками не думает, что он хороший человек, потому что торгует наркотиками. А врач думает. Но хватит болтать. Сейчас вы все сами поймете.

Зеленая трава создавала красивый контраст с красной рекой. Я банально подумал об импрессионистах, а потом с интересом о том, что же такое я сейчас увижу. Толпа сопровождавших нас теней стояла поодаль и ждала в молчании.

— Тут механика простая, — перевозчик щелкнул пальцами, и над широкой рекой, другой берег которой был практически не виден, протянулся гладкий на вид мостик без перил. — Волнуются, — он посмотрел в сторону теней — это были те, которые не влились в асфоледевый рай. — Сейчас все пойдут на тот берег. Ты с ними.

— А как называется река?

— Флегетон, — Харон был любезен как экскурсовод. — Наполнена горящей кровью. Можете не спрашивать, что там внутри происходит — не был, не знаю. Но вряд ли это похоже на ванну с душистой солью. Мое воображение подсказывает, что упор тут сделан на мучение в сочетании с бесконечностью. Когда очень больно, а ты понимаешь, что будет только хуже.

— Послушайте, — сказал я, содрогнувшись, — по реке поплыл пузырь, на поверхности которого, как мне показалось, переливались мириады измученных, страдальческих глаз. — Значит, в самом деле есть связь между тем, что делал человек на земле, и тем, что ждет его здесь?

— А почему ты решил, что нет?! — изумился Харон.

— Если богам нет дела до живых, то почему им должно быть дело до мертвых? Умер — так умер, непонятно, зачем все это вообще.

— Ого! — изумление в голосе Харона возросло еще на октаву. — Смело! То есть, по-твоему, мы тут чепухой занимаемся? И можно нас закрыть безболезненно? А как же твоя Пат? Ты что, предпочел бы, чтобы она умерла совсем, без следа и малейшей надежды?!

— Я счастлив, потому что встретил ее, — ответил я. — Я был счастлив целых несколько лет. Мало кому выпадает такое. Мы очень долго прожили вместе.

— К черту пафос! — глаза Харона загорелись. — Ты затеял интересный разговор. Согласен, твоя история — твое маленькое личное дело, но подумай — ведь кроме тебя есть еще миллиарды людей, как быть с ними?!

— Никак не быть! — он заразил меня свои азартом спора. — Если бы люди точно знали, что после смерти ничего нет, то, может быть, и жили моральнее. Знали бы точно, что конец — это конец.

— Звучит парадоксально, — перевозчик сделал знак, и тени пошли по мостику. Неуверенно, не быстро, они семенили, боясь поскользнуться. — По-твоему, боги должны были дать такой сигнал людям? Но мне сдается, нынешний сигнал гораздо лучше — ты можешь сделать выбор еще на земле.

— Какой выбор? — я не был уверен, что хорошо понял его.

— Выбор вечности.

— А если она мне не нужна?

— Ну-ну, — Харон успокаивающе похлопал меня по спине. — Нужна, не нужна… вечность все равно существует.

— Может быть, — я подыскивал слова. — Но сейчас получается, что смерть — это форма жизни…

— А ты бы хотел наоборот? — засмеялся Харон.

— Все равно не понимаю, — я следил за цепочкой теней, первые из которых, наверное, уже достигли противоположного берега. Ни с одной из них ничего не произошло. — Кто это вообще такие? — кивнул я в их сторону.

Все новые тени вступали на мостик и шли медленно — так, что казалось, что ползет длинная, без конца, бледная гусеница над красной разгулявшейся водой.

— Ну как же! — во взгляде перевозчика появилась укоризна. — Я ведь уже говорил. Часть из них в ад, часть здесь останется, — он сделал паузу. — А часть, понятно, в рай попадет.

— Еще один рай?

— Не-е-т, — протянул Харон. — То, что ты видел — это не рай. Это как в телевизоре жить. Пестрая пустота. Настоящий рай… — внезапно одна из теней вывалилась из цепочки и упала в кровавый поток.

Я ожидал моментального погружения, вскинутых рук, напряженной разогнутой шеи утопающего — ничего этого не произошло. Человек стоял на кровавой воде как приклеенный. Кровь текла, а он оставался недвижим. Потом на его теле, на ногах, руках, лице стали набухать сосуды.

Они вздулись под кожей, сделались видными, толстыми, пока один из них — сколько я мог разглядеть, это была бедренная артерия — не прорвался наружу. Человек инстинктивно хлопнул ладонью, пытаясь зажать разрыв, но это была тщетная попытка. Один за другим, сосуды упругими трубками вырывались из плоти в разных местах на ногах. Это было неприятное зрелище, но это было только начало представления. За ногами последовал живот, грудь и руки украсились артериями разной толщины.

В тот момент, когда напряженные сосуды изуродовали шею и лицо несчастного, они стали лопаться и зиять просветами. Вопреки ожиданиям, кровь не хлынула из них — хотя это было так ожидаемо. Напротив — сосуды продолжили выползать изнутри, тянуться, пока не приникли к горящей крови Флегетона.

Первая порция жара побежала по пустотелой полупрозрачной трубке. Оставалось полметра, вершок, еще меньше и вот, наконец, она исчезла внутри. Тень закричала. Это не был звук, который можно издать горлом. Этот крик могла издать только что предательски и бесповоротно, смертельно раненная душа.

Кровь вливалась в тело, и бледная тень переставала быть бледной. Кожа порозовела, потом стала красной, налилась, побагровела и наконец вспыхнула пламенем! В этот момент ноги страдающего, погибающего на моих глазах человека стали таять, растворяться, и он медленно, как парафиновый, истек вглубь реки. Флегетон застонал от наслаждения и взорвался капельками крови, которые взлетели в воздух как небывалый салют.

— Красиво! — в восторге воскликнул Харон, обращаясь ко мне. — Зрелище из лучших! Жаль, что убитые им люди этого не видят. Кстати, может быть, подумать об устройстве сидений для зрителей?

— Пока я видел только тех, которые живут чужими воспоминаниями и совокупляются. Вряд ли они поймут, что им показывают.

— Тоже верно, — несколько расстроившись, согласился Харон. — Но идея-то была неплоха, правда?

— Мертвому все равно.

— Тоже скажешь, — возмутился перевозчик. — Ты же видишь, что нет, — он показал на очередного сгорающего в кровавом огне человека.

Тени проходили, но больше никто не соскользнул в поток. Я начал рассуждать, кто по этой загробной логике может считается настоящим, достойным именно такого наказания убийцей — число людей, которые прямо или косвенно могут погубить другого человека, практически безгранично. Люди — хрупкие создания.

Видно, настоящих, истинных убийц больше не попадалось — все тени без заминки перебирались на тот берег.

— Ну, что же ты ждешь? — спросил меня Харон. — Отправляйся и ты. Если свалишься с мостков, ради бога, не хватай никого из тех, кто будет поблизости. В этой ситуации никто помочь не может. — Наверное, что-то отразилось у меня на лице, потому что перевозчик улыбнулся. — А как ты думал? — сказал он. — Думал, я все время за тебя все делать буду? Хочешь найти свою девушку — ищи сам. Впрочем, если боишься, неволить я тебя не буду. Возвращайся на лужок — там баб полно.

Каждый врач, который лечит смертельные болезни, так или иначе виновен в гибели по крайней мере нескольких людей. Которых он не смог спасти, не сделал чего-то вовремя, не проследил до конца за исполнением своих назначений. Я не исключение и поэтому могу считаться полноценным убийцей.

Медленно текла кровавая река. Я подошел к мосткам и подумал, что раз я еще не умер, то и наказания для меня не должно быть. Теоретически я был в безопасности, но что будет, если я не удержусь? Кто будет меня спасать? Никто.

Примерившись, я встал на мостик и словно очутился на катке. Я медлил, за мной выстроилась очередь, Харон с усмешкой смотрел на мою нерешительность, а я стоял и боялся. Кровь вблизи дышала жаром, и уверенность быстро покидала меня.

— Чего стоишь? — спросил меня грузный татуированный мужчина — первый за мной. — Иди. Если тебе написано — так и будет.

Татуировки, покрывавшее его тело, руки и даже ступни, свидетельствовали, что передо мной уголовник. Столпившиеся тени смотрели на меня и ждали.

— А вы… — я обратился к татуированному, но он не дал мне договорить.

— Я разбойник, — сказал он просто. — Убил больше десяти человек. Некоторых пытал. Так что лично мне перейти этот ручеек не светит. Пропусти-ка.

Он отодвинул меня здоровенной рукой и смело зашагал вперед. Его решительность произвела на меня впечатление, и я пошел следом.

Мы шли медленно, почти семеня, предательски гладкая поверхность к середине сходилась выпуклостью — хотелось сесть, а может быть, даже лечь и ползти. До конца моста оставалась еще примерно треть пути, как шедший впереди меня мужчина потерял равновесие. Он некоторое время пытался удержаться, но все-таки не смог. Он старался изо всех сил, но очутился на кровавом пламени, а когда я оказался рядом, сказал:

— Я знал, что это произойдет. Я все время знал это. Как хорошо было бы просто умереть.

Он смотрел мне прямо в глаза, и я почувствовал ту гигантскую боль, которую он начинает ощущать. Этот человек умер, но его ждали муки гораздо страшнее смерти.

— Пока, — коротко сказал он, и сердце мое не выдержало.

— Давайте руку! — крикнул я ему. — Я вас вытащу.

Словно не веря своим ушам, он некоторое время молчал, глядя на меня даже с каким-то страхом, а потом медленно протянул руку. Я ухватился и стал тянуть, не очень хорошо понимая, что делаю — мужчина был явно тяжелее меня. Но не мог же я его там оставить. Не мог, но в этот момент огненная кровь Флегетона стала вливаться в него.

Мужчина стал плавиться, уходить в пламень и жар, не отрывая от меня глаз. Вот он уже был в крови по пояс, по грудь — я лег на мостик, его исполненное мукой лицо было совсем близко от моего. Снаружи оставалась только голова.

— Пора, — прошептал он и истаял стоном. Я лежал, держа его одинокую руку, сжимая пальцы, которые были украшены вытатуированными перстнями. На внутренней стороне предплечья красовался крест. Вокруг креста была надпись: «Спаси и сохрани».

Глава девятая

Грозная красная река осталась позади, но пейзаж, что раскинулся перед нами, был едва ли не еще более мрачным. Ни трав, ни цветов, ни деревьев. Исчезли холмы — мы шли по пустынному полю, по которому тихий ветер носил мелкий колючий песок. Иногда невысокий смерч закручивал его, подбрасывал — песок сыпал нам в глаза и слепил на время.

Ничего не было впереди — ровная степь без полыни и ковыля, самое пустое место, какое я когда-либо видел. Несколько сотен теней влеклись по этой равнине как на убой.

— Что там? — спросил я Харона, который в черной хламиде шел за обнаженными бледными тенями как пастух за стадом.

— А? — похоже, что я отвлек его. — Впереди? — удивился он. — Впереди Стикс — черная река, а за ней ад.

— Такое большое расстояние между красной и черной рекой, — сказал я, подумав. — Зачем оно?

— Ну да, — задумчиво произнес Харон. — Красное и черное. А расстояние нужно, чтобы было время сосредоточиться. Ведь каждая из добравшихся сюда теней имеет право на привал.

— Но они же не устают, — сказал я автоматически.

— Этот привал нужен не для того, чтобы отдыхать, — ответил перевозчик. — Он нужен, чтобы задать вопросы, если они есть.

— У меня все время возникают вопросы.

— Это потому, что ты еще не умер, — Харон улыбнулся. — Большая часть твоих мыслей на самом деле являются надеждами и желаниями. У мертвых нет ни того, ни другого.

— Не понимаю, — сказал я привычно. — Ведь все тени знают свою судьбу — какие у них могут быть вопросы?

— А вот ты умри сначала, — снова улыбнулся Харон и поднял руку.

Тотчас движение прекратилось, тени повернулись и стали собираться вокруг, так что скоро мы оказались в кольце. Они молчали. Они были грустны, в отличие от тех, что выпили из Леты. Взгляды их были серьезны и обращены внутрь себя.

— Кто желает? — спросил Харон. — Кто будет первым?

— Я хочу, — подняла руку женщина с волосами до плеч и такой низкой челкой, что казалось, что у нее один длинный горизонтальный глаз. — Я хотела бы встретиться со своей матерью. И с отцом тоже. И с сестрами. И еще с артистом Янковским — он ведь тоже здесь. В смысле, здесь же все находятся, значит, со всеми можно встретиться. Как мне их найти?

Харон повернулся ко мне и подмигнул.

— Может быть, ты попробуешь? Слабо?

— Это нечестно. На слабо я в окно с третьего этажа прыгнул.

— А я знаю, — довольно сказал перевозчик. — Давай, здесь риска меньше.

— Ладно. Послушайте, — обратился к женщине, — простите, а вот вас куда распределили — в ад или в рай?

— Я не поняла, — сказала она скучным голосом. — Наверное, в рай. Я в жизни ничего плохого не делала.

— Хорошо, — я прокашлялся. — Вот вы в раю встретите артиста — что вы ему скажете?

— Дело нехитрое, — живо отозвалась женщина. — Он мне еще с молодости нравился. А в раю ведь все можно, даже с артистом, правда?

— Правда, правда, — приказывая замолчать, зыркнул на нее Харон. — Чего ты? — обратился он ко мне шепотом. — Чего ты уши развесил? Она же своего мужа крысиным ядом отравила. На поминках потом рассказывала, что он ее бил этим, как его — утюгом.

— А что, не бил?

— Да нет. Тихий человек был. Слабохарактерный. Лучше бы бил, конечно.

— У меня вопрос, — в этот раз голос подал мужчина. — Мы переходим одну реку за другой. Я сейчас не про себя говорю… но все-таки рано или поздно за последней речкой будет рай. А до этого ад. Значит, надо пройти сначала его, а потом уже?..

— Умница, — похвалил его Харон. — Вижу крепкое высшее образование — с логикой все хорошо. Доведите мысль до конца. Товарищи, — обратился он ко всем сразу, — зарубите себе на носу — рая без ада не бывает. Следующий.

Это была похожая на черную звезду пугающая мысль: тем, кому посулили рай на суде — знали ли они, что путь туда будет лежать через преисподнюю?

Тени зашумели. Они тянули руки как школьники, они пытались привлечь к себе внимание. У них были вопросы. Совершенно невозможно было понять, кто из них злодей, а кто праведник.

— Скажите, — не выдержав, крикнул мужчина с выпуклыми глазами. — Если попал в ад, есть шанс выйти оттуда?

— Как считаешь? — спросил меня Харон.

— Я тоже все время об этом думаю. Наверное, это было бы справедливо. Иметь шанс.

— А в обратном направлении? — поинтересовался Харон. — Вот побыл ты некоторое время в раю. А потом в ад.

— За что? — неприятно удивился я.

— А из ада за что освобождать?

— Как за что? Человек не может быть бесконечно виновен.

— А бесконечно невиновен?

Тени вокруг примолкли — они ловили каждый звук.

— Ладно, — Харон слабо улыбнулся. — Виновен, невиновен — сотрясение воздуха одно. А вокруг жизнь.

— То есть оттуда не вырваться?

— Скоро, — кивнул мне перевозчик, — ты получишь исчерпывающий ответ.

— А остальные? — я остановил его, схватившись за рукав. — У них же привал. Они тоже хотят знать ответ.

Тени стояли и ждали.

— Ответ? — голос Харона извергнулся словно туча вулканического пепла. — Вы хотите знать ответ?! — пепел веером прошелся над тенями. Он засмеялся откровенно. — Так знайте: ваш ответ — «нет»!

Неожиданно я подумал, что традиционно согласие считается положительным ответом, хотя для этого нет никаких оснований.

— Если ответ «нет», почему мы медлим?

— Нет, — ответил мне перевозчик, — мы не медлим. Все идет своим чередом. Смотри! — Харон взмахнул широким рукавом своего балахона.

Черная материя пролетела перед моим лицом, стирая пейзаж, а когда харонова рука опустилась, глубокий черный Стикс лежал перед нами.

— Не такой уж он глубокий, — сказал перевозчик, — но все равно, как вы будете переправляться на тот берег — понятия не имею. Тут не вода течет — чистый яд.

Ко мне подошла рыжая девушка с небольшим шрамом на щеке.

— Перенесите меня, — сказала она. — Пожалуйста. Мне в ад назначено, но я совсем не могу ждать. Очень страшно ждать.

— Как же, — растерялся я и посмотрел на Харона. — Я не могу вас перенести, потому что тогда я умру и не смогу найти свою девушку.

— Нет? — она просто смотрела мне в глаза. — А вы представьте, что вы ее переносите — с вами тогда точно ничего не случится.

Все смотрели на меня, надо было решаться, но я не мог. Собственно, даже не смерти я боялся, я боялся, что если умру, то могу попасть куда-то навеки — туда, где не будет Пат. Я молчал и думал, молчали и все остальные — мне надо было принять одинокое решение. Какой у меня был выбор?

— Давайте, — обратился я к рыжей девушке со шрамом. — Залезайте ко мне на плечи.

Черная вода Стикса оказалась холодной. Сделав только несколько шагов, я продрог насквозь. Я зашел в воду лишь до колена, но ног уже не чувствовал — их как будто отрезали. Это первое. Второе — вода была вязкой, как деготь, не было ни единого шанса идти быстрее.

Когда вода дошла до подбородка, я чуть не остановился.

— Смелее, — подбодрила меня девушка, и я послушался, погрузившись вскоре так, что над поверхностью Стикса были лишь мои глаза — я не дышал, плотно сжав губы, я шел и умирал от страха. Вода накрыла меня с головой.

В темноте было очень страшно — это было странное, удивительно неприятное ощущение, будто черная вода вокруг обладала силой эмоции. Вода ненавидела меня, а особенно гадко было то, что ненавидела беспричинно. Я не мог ее не любить, я не мог ее оттолкнуть в прошлом, обидеть как-то, отнять что-либо. Я не был с ней знаком, а она ненавидела меня, и я понял, что вот так и выглядит абсолютное зло. Оно темно, глухо, слепо и ненавидит тебя безо всякой причины. Причина ему не нужна. Оно само причина.

Ноги мои вязли в чем-то цепком, и, кажется, конца этому не предвиделось. Хотелось кричать и плакать, хотелось свободы, но ее не было. Когда я вышел на берег и опустил девушку, я увидел, что она улыбается.

— Я не могу сказать, что ты спас меня, — сказала мне девушка. — Но все равно спасибо тебе и прощай. Тебе еще предстоит перенести всех остальных. Она сделала шаг и растворилась в темноте, которая словно упала сверху и исчезла вместе с девушкой. Я пустился в обратный путь.

Тени были невесомы, физически я не уставал, но страх снова и снова разрезал меня на куски. Новое погружение отнимало у меня почти что все силы — все из-за того, что каждый раз я не был уверен, что выберусь на поверхность.

Вот и последняя тень. Чернильной каплей тьма поглотила и ее, я остался один на берегу. Харон появился у меня из-за спины.

— Молодец, — сказал он. — Теперь прямой дорогой в ад. Место неуютное, но и там люди живут. Береги себя. Минимальный срок — семь дней. Да — тебе приятно будет узнать: в аду есть время.

Он исчез, вернее, это я снова оказался в темноте, в дегтярной темноте, такой же, как на дне Стикса. Разница была только одна — в этой новой темноте явно и похоронно тикали часы.

Глава десятая

Когда я открыл глаза, то понял, что лежу на грязном деревянном полу в огромном, плохо освещенном помещении, потолка которого не было видно. Вокруг стояли и молча рассматривали меня множество мужчин. Они были наги, кожа даже у тех из них, кто от природы был смугл, выглядела бледной, даже несколько сизой, и у каждого из них была широкая красная повязка на левом плече. Они выглядели как советские дружинники, если только вы можете представить себе голых дружинников.

В комнате сильно пахло страхом. Вам может показаться, что это всего лишь литературная метафора, но это не так. Бывают запахи приятные и неприятные. Бывают отвратительные настолько, что их невозможно переносить — от них становится плохо. Но есть запах, который вызывает множество чувств, и все они отрицательные — от этого запаха хочется спрятаться, сбежать, услышав этот запах, ты готов его убить.

Страх пахнет кислым, он пахнет паленой шерстью, он пахнет аммиаком и нечистотами, но самое главное — он воняет безвыходностью.

Концентрация этого запаха в бараке, где я очнулся, была просто невыносимой. Было ясно, что все эти люди при первой же возможности готовы убить друг друга. Что все они готовы убить меня.

— Ты кто? — спросил меня верзила, стоявший слева ближе остальных. Он выглядел очень сильным — мышцы просто раздували кожу на его теле. Странным при этом смотрелся несоразмерно маленький уд, почти потерявшийся в густых волосах паха. Такие же густые курчавые волосы занавешивали его лицо, начинаясь от самых глаз будто сползшая маска.

— Доктор, — ответил я, решив, что называть свое имя в такой ситуации бессмысленно.

— Кому-нибудь нужен доктор? — оборачиваясь к толпе, спросил верзила.

Воспользовавшись паузой, я приподнялся и сел. Я озирался, пытаясь понять, что написано на красных повязках, когда раздался первый из услышанных мною даже не крик, а настоящий вой, в котором зазвучали сотни голосов, и каждый со своей мукой.

Крик черными траурными шарами стал взлетать под потолок, где лопался и лужами падал на пол. Страхом завоняло еще сильнее — я чуть не потерял сознание.

— Кто ты?! — снова и в этот раз более злобно оборотился ко мне верзила.

— Доктор! — выкрикнул я что есть сил.

— Кому-нибудь нужен доктор?!

— Да! — отозвался невидимый человек из толпы. — Я с удовольствием убью доктора.

Публика засмеялась, словно ей показали неожиданный ловкий фокус.

— Черта с два, — я нашел в себе силы и поднялся. — Ничего у вас не выйдет. Вы не сможете меня убить. Потому что я живой.

Наконец я смог рассмотреть, что было написано на грязных красных повязках. Это были имена и еще какие-то сведения; так, я разобрал на одной руке надпись «отряд №17».

— И правда, живой, — с презрением, смешанным с досадой, проговорил давешний верзила. — Живой и одетый. Такого сразу не убить.

— Никогда, — сказал я и запнулся, потому что увидел на его повязке хорошо знакомое из истории имя. — Ничего у вас не выйдет. Я здесь всего на семь дней.

— Этого достаточно, — он покивал бородой. — Мы тебя тут поводим. Мы тебе тут покажем. Ты за семь дней сам от страха умрешь. Станешь как все. Ну, а дальше… дальше понятно. Богу понадобилось семь дней, чтобы создать мир и мужчину, так? Я обещаю — за семь дней мы твой мир превратим в фарш и сделаем тебя женщиной. Самой падшей женщиной в мире.

Мученики вновь закричали неслаженно, визгливо, отчаянно.

— Слышишь, как пищат? — с удовольствием спросил меня верзила. — Сейчас ты пойдешь на экскурсию. Посмотришь на ад. На наш ад. На свой ад. Только знай, что если ты хоть на миг закроешь глаза, это будет означать, что ты согласен. Согласен на то, чтобы мы сделали с тобой все, что хотим. А теперь — иди и смотри.

Толпа сизокожих людей в красных повязках слегка расступилась, образовав коридор, и я пошел по нему, а они смотрели на меня кто с ненавистью, кто с издевкой, но все без исключения со жгучим интересом.

Неожиданно из толпы вышел и перегородил мне дорогу человек, выражение лица которого резко отличалось от остальных. Тоска плавала в его глазах как осенний лист по луже — он был худ, бледен, а на его повязке значилось имя «Гай».

— Подожди, — воскликнул он, вскинув руку. — Ты должен выслушать меня. Толпа вокруг рассмеялась довольно — как видно, они не раз уже видели это представление, но оно им не надоело.

— Что тебе нужно? — я тоже остановился, потому что не мог пройти, а оттолкнуть, дотронуться до любого из этих людей у меня не хватило бы воли.

— Я Гай из Александрии, — взволнованным голосом произнес он. — И я здесь уже целую вечность, хотя ни в чем не виноват.

Верзила, а вслед за ним остальные каторжники покатились от смеха. Их смех загромыхал так, что на время заглушил вопли и стоны истязуемых. Они стали тыкать в него пальцами.

— Он не виноват!

— Нет, вы слышали, он не виноват!

— Наверное, попал сюда по ошибке! Потому что его спутали!

— Потому что у него есть брат-близнец, а этот святой на бойне!

Они смеялись, они хватали себя за щеки и уши, а он только смотрел на меня живыми просящими глазами.

— Здесь не может быть ошибки, — сказал я ему. — Вы ведь были на суде и если попали сюда, то за дело.

— Суд ошибся! — крикнул он. — Я просто книжник! Я никого не убивал, не насиловал, не отбирал последнюю надежду, не лжесвидетельствовал, ни отнимал пищу у ребенка, не давал денег в рост, не отправлял людей на войну, да и как я мог затеять войну, если я только книжник?!

— Не знаю, — он действительно странно выглядел на фоне толпы, где из каждого лица выглядывал зверь. — Не знаю, — повторил я. — В любом случае, ты сделал что-то, из-за чего теперь страдаешь.

— Я всего лишь написал книгу, — промолвил Гай из Александрии.

— О чем она?

— Она про загробный мир. Про его владык, его устройство — словом, про все, что есть в нем. Это была чистая выдумка — я не знаю, откуда я взял все это. Может быть, мне приснилось… но сны ведь посылают боги, значит, они этого хотели.

— Я не понимаю, — сказал я. — Ты описал преисподнюю, но что с того, ведь ее картины придумывали тысячу раз.

— Все дело в том, — сказал Гай, — что мое описание совпало во всех деталях.

— Значит, тебя наказывают… не знаю, за что. Я врач, а не писатель. Может быть, в твоей книге увидели насмешку…

— Я прошу вас, — он был крайне серьезен. — Я знаю историю, я читал про живого, который спустился в царство мертвых, чтобы найти свою возлюбленную. Ты — особенный человек. Я знаю, — Гай неожиданно крепко схватил меня за руку. — Пообещай, что вспомнишь и попросишь за меня!

— Дурила! — заорал на него злодей с отсутствующими верхними резцами. — Он ведь только пока живой, а через неделю будет выть вместе с тобой! Нашел к кому обращаться!

— Прочь! — я взглядом оттолкнул душегуба. — Я еще не умер.

Я еще не умер, но мне было так страшно, что смерть вновь показалась мне привлекательной.

* * *

Часы неумолимо тикали, но неправ был Харон — их стук чем дальше, тем больше казался мне частью нечеловеческой пытки. Гай из Александрии повел меня, остальные потянулись было следом, но вскоре разошлись — ведь у каждого из них было дело.

— Понимаешь, — шептал Гай, прихрамывая рядом. — Люди думают, что на том свете, в аду, их встретят черти, демоны, горгона Медуза, лернейская гидра, Тифон, еще какой-нибудь нечеловеческий ужас… но это все, к сожалению, не так. Совсем не так.

— К сожалению? — мы шли по опустевшему бараку, в его стенах зияли темные проходы, из которых доносились страшные звуки.

— Конечно, — грустно подтвердил книжник. — Что может Медуза или Тифон? Превратить тебя в камень, сжечь. Тогда это был бы рай, а не ад. Тут все по-другому. Тут мучения конца не имеют. А пытки люди сами придумывают. Каждый день новые. И последнее — часы, которые ты слышишь, стучат здесь не просто так. По прошествии суток истязатель меняется с мучеником, и вся ярость, все унижение, вся боль оборачиваются желанием еще больших, еще более унизительных мук. И так до скончания времен.

— Получается, что все, кого я видел…

— Да, — подтвердил Гай. — Сегодня их очередь терзать. Из-за вашего появления часть тех, кого сегодня распинают, получили маленькую передышку. Хотя, конечно, это ничего не значит. А теперь пойдемте — вы должны увидеть это собственными глазами.

— Но я не хочу.

— Вы же слышали. Не дай вам бог закрыть глаза. Или вмешаться. Вы просто смотрите, или все это будут делать с вами.

— Но я ведь могу просто никуда не идти.

— Тогда они назавтра придумают для меня особо лютую муку. Потом, сейчас я могу быстро провести по подвалам, вы будете бросать взгляд и уходить. Откажетесь — всю эту невероятную мерзость устроят так, что она окружит вас без выхода — это будет еще хуже.

— Хорошо, — согласился я. — Но… вы ведь и сами должны сегодня истязать другого человека?

— С этого и начнем, — Гай взял меня за руку и повел в один из темных провалов.

Проход был узкий, казалось даже, что стены сходятся, чтобы раздавить нас по дороге — хотелось бежать, хотя бы даже в ту темноту, что была впереди. В темноту, слепленную из страха как из нечистот.

Протиснувшись, мы оказались в круглом зале с голой лампочкой на потолке. На деревянном табурете в центре сидел плотный крепкий мужчина с длинными усами и с повязкой, из которой следовало, что его зовут Осман-оглы и что он башибузук. По периметру комнаты стояли вдоль всей стены столы с различными пыточными инструментами.

Увидев нас, башибузук заскрипел зубами и закричал:

— Я убью тебя, клянусь аллахом, я тебя убью!

— Конечно, — глаза александрийского книжника сузились, вид стал сосредоточенным. — Завтра аллах тебе поможет, а сегодня я для тебя сам аллах. Ну-ка, на четвереньки, — скомандовал он грозно, и башибузук послушно опустился на пол.

Связав руки разбойника, другой веревкой Гай ловко стянул его лодыжки.

— Он очень глупый, — сказал он, — этот Осман-оглы. Самой простой вещи не может понять.

— А чего вы хотите? — спросил я.

— Ну как же! — удивился Гай. — Вы же современный человек, разве не знаете, что любимая забава всех этих османов была людей за ноги подвешивать. Кровь к голове приливает — это очень больно. Глаза надуваются как яблоки.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Чистоплюй вы, — укоризненно проговорил Гай. — А я просто хочу, чтобы он меня понял.

Он подошел к одному из столов и взял в руки что-то, напоминающее толстый короткий шнур с кисточкой на конце.

— Я проклинаю тебя! — закричал разбойник. — Я проклинаю всю твою семью до самого последнего человека! Аллах покарает тебя!

— Все может быть, Осман, — хладнокровно произнес Гай и всунул шнур в задний проход разбойника — тот задергался, повисшая кисточка стала раскачиваться.

— Что это такое? — воскликнул я, чувствуя отвращение к александрийцу.

— Ослиный хвост, — ответил книжник. — Теперь ты превратился в осла, — он нежно обратился к башибузуку, который надрывался в бессильной ярости.

— Я вырежу твои кишки! Я проткну твое сердце насквозь! Я сдеру тебе кожу с пяток!

— Все правда, — обратился ко мне Гай. — Завтра он подвесит меня вниз головой, а напоследок выполнит все перечисленное. И это после того, что я всего лишь слегка поиздевался над ним. Вот — пытаюсь приучить его не мучить меня в качестве благодарности — ничего не выходит. — Хватит орать! — он взял с другого стола кусок свиного сала и ловко заткнул им рот Османа. — Захочешь покричать, правоверный, поешь сала — оно вкусное.

— Но он же не может жевать и глотать, — сказал я, глядя, как лицо разбойника стало наливаться кровью. — Ведь на том свете никто не ест.

— Пойдемте, — Гай развернулся к выходу. — Конечно, не ест и не может, но когда человека мучают, кого интересует, что он может?

Через некоторое время мы вернулись в пустой барак, где от стенки к стенке летали стоны и крики.

— Ну что? — спросил книжник. — Какие мучения вам кажутся самыми гнусными? Осмотр лучше с них начинать. Чтобы потом перейти к казням помягче, почеловечнее.

Глава одиннадцатая

— Подождите, — остановил я Гая после того, как мы вышли из очередного пыточного подвала и я остановился, чтобы хоть немного придти в себя. — Могу я вас спросить кое о чем?

— Можете, — ответил книжник. — Только быстро. Тут все за всеми следят. Мне не хочется получить из-за вас лишнюю порцию завтра.

— Быстро, — кивнул я. — Вы сказали, что пытаетесь приучить не мучить вас, щадя Османа. То есть если все здесь договорятся, то никакого ада не будет?

— Теоретически так. Но поймите, здесь потому и ад, — сказал Гай из Александрии, — что это невозможно.

— Но почему? Они же точно знают, что ждет их завтра! Почему же не договориться?

— Потому, — ответил александриец, — что жертва никогда не договорится с насильником.

Подвалы с их темными проходами были как пропасти, куда я заглядывал и каждый раз чувствовал дикий страх от увиденного. Я не буду описывать то, что встречало меня там — это было настолько чудовищно, что если ваше воображение не может нарисовать подобных картин — это только к лучшему. Те же, кто видел пытки и казни, легко поймут меня.

На меня эти картины неожиданно оказали не только эмоциональное воздействие, но и сугубо материальное тоже. Ощупывая свое лицо, я обнаружил, что сильно похудел и что у меня стала быстро расти борода. Сначала это была просто щетина, но на третий или четвертый день я мог уже видеть ее конец. Борода была седая и жесткая.

Второе, что меня беспокоило гораздо больше, касалось моей одежды — она стала стремительно изнашиваться, ветшать, на ткани появились прорехи, и вскоре я уже разгуливал голым по пояс.

Люди в аду издевались друг над другом со сладострастием истинных садистов. Сколько мольб, стонов, криков, молений я слышал каждый час — и ничто это не действовало. Человеческую плоть рвали, жгли, уничтожали сотней разных методов. Человеческую плоть здесь не просто мучили — здесь ее лишали достоинства, и сердце мое билось все медленнее, потому что хотело остановиться, видя этот ужас.

На следующий день вместо Гая у меня был другой провожатый, и человек, оказавшийся в его власти, был подвержен им таким зверствам, что я едва не набросился на него. Но это был всего лишь второй день. Вернее, начало второго дня.

Сутки в аду длятся словно годы — я переходил из подвала в подвал, и мне казалось, что я погружаюсь все глубже, на самое дно.

Гая из Александрии я повстречал на третий день, и он не узнал меня. Ему было нелегко это сделать, потому что я застал его вниз головой, как он мне и говорил.

Подвешенный на крюке, Гай, как видно, висел уже долго — голова его распухла, кожа на ней была багрово-красного цвета еще и потому, что турок, пытавший его, бил по голове деревянной палкой. Когда я вошел, он с такой силой нанес удар, что палка сломалась — книжник получил передышку, пока его мучитель выбирал новый инструмент.

На этот раз он выбрал длинный, тонкий и, как видно, очень острый нож. Он был хищен и азартен — этот мучитель. Подойдя к александрийцу, он оттянул кожу на одной из ягодиц и быстрым движением срезал ее. Гай закричал.

Методично срезая кожу с одной стороны, мучитель обнажил мышцы на ноге у книжника. Книжник кричал так сильно и так кусал свой язык, что скоро тот распух и, черный и толстый, бессильно вывалился изо рта.

Истязание длилось и длилось, пока не обнажились мышцы на обеих ногах, и стало похоже, что александриец составлен из двух частей — красные ноги и голова, белые руки и тело.

Последним машущим, распахивающим ударом башибузук рассек живот, и внутренности вывалились, повиснув у Гая на груди. В этот момент стрелки совершили последний невидимый шаг, и вот он стоял передо мной целый и здоровый. Он улыбался — Гай из Александрии.

— Видели, что он со мной сделал? — спросил он. — Как думаете, может быть, посадить его все-таки на кол или отрезать все, что выступает, и заставить съесть?

— После увиденного, я… — пробормотал я, — начинаю думать, что кол будет самым меньшим…

— А вот и нет, — покачал головой книжник. — Значит, вы ничего не поняли. Ну-ка, на четвереньки! — скомандовал он.

Мы шли по бараку, посетив очередной подвал, и молчали. Я был подавлен, книжник весел. Неожиданно из ближайшего прохода раздался женский крик. Я вздрогнул и посмотрел на своего спутника.

— Мне показалось?

— Нет, — он покачал головой. — Хотите посмотреть?

— Нет, — сказал я откровенно. — Просто я думал, что здесь, так сказать, мужское отделение. Женщины мучаются отдельно.

— Справедливое наблюдение, — сказал александриец. — Но бывают исключения. Пойдемте.

Насильников было пятеро. Двое из них держали девушку, заломив ей руки и заставив нагнуться. Двое входили в нее с разных сторон, а последний ждал своей очереди, разгоряченный. Она наступила быстро, потому что мужчина, бывший у головы несчастной, бурно извергся, вынул уд из ее рта и вытер о щеку. Сперма потекла по лицу и стала медленно капать на пол.

Потеряв голову, я кинулся на ближайшего насильника, желая только одного — сбить его с ног и перегрызть горло. Мне на секунду показалось, что женщина похожа на Пат. Мысль двигалась быстрее, чем мое тело, быстрее которого оказался также книжник Гай. Он прыгнул, повис у меня на плечах, и я свалился под ноги насильнику.

Мужчина с усмешкой посмотрел на меня сверху, потом развернулся, подошел к девушке, взял ее за волосы и задвигался причмокивая.

— Ты что?! — яростным шепотом подгонял меня Гай, выталкивая по коридору прочь от гадкого зрелища. — Ты что?! Если бы ты ударил его, то стал бы таким же, как мы! Ты можешь ходить и только смотреть, только смотреть, — повторил он, задыхаясь от гнева — таким я его еще не видел. — Ты собрался защищать эту женщину, но ты не знаешь, кто она и почему она здесь.

— Почему? — спросил я, чтобы сказать хоть что-нибудь. Я почти не слышал ударов своего сердца.

— Она изменяла своему мужу. Она обманывала его каждый день. У нее было одновременно несколько любовников постоянно.

— Ну и что? — я и в самом деле удивился. — Если бы за банальную измену все попадали в ад, он был бы переполнен. Я думаю, что тут нужны более серьезные заслуги.

— Вы не знаете конца истории. Ее несчастный муж написал завещание в ее пользу…

— И что, она его отравила крысиным ядом? Я уже слышал здесь что-то подобное.

— Нет, — покачал головой книжник. — Она инсценировала свою смерть и стала жить с любовником. Более того, она сделала так, что несчастный обманутый муж не поверил в ее кончину и мог ее видеть. Она же притворялась невестой своего любовника, другой, лишь похожей на нее женщиной.

— Неужели такое возможно? — проговорил я сухим голосом. — Как же они рассчитывали получить деньги?

— Все просто, — сказал александриец. — Муж, сначала уверенный, что перед ним пропавшая жена, боролся, пытался уговорить ее вернуться, но потом, потом он стал сдаваться, уверился, что ему все кажется, и в конце концов и правда сошел с ума. Закончил он в лечебнице для душевнобольных в совершенном одиночестве и тоске, потому что так и не нашел выхода.

— А если бы он не сдался? Наверное, он просто слишком слабо любил ее.

— Нет, — Гай покачал головой. — В этом и заключалась ловушка. Он любил ее слишком сильно. Любовь загнала его в ад. Где он остался навсегда. Не правда ли, справедливо поместить туда и ее?

— Мне кажется, справедливо было бы спросить его об этом.

Гай остановился и с тревогой посмотрел на меня.

— Вам быть здесь еще по крайней мере четыре дня. Продержитесь до конца, пожалуйста. Не думайте о любви. Здесь ей не место.

* * *

Прошли еще сутки, и мои мысли неожиданно изменили направление. Я видел людей, которых пытали вчера, но сегодня они были свободны и вольны были пытать сами. Меня ужасало то, что они делали, но ведь у них была свобода, та свобода, которой не было у меня. Час за часом я не мог отвлечься, вынужденный как заведенный ходить и смотреть.

Несмотря на постоянно тикающие часы, я потерял счет времени и, перемещаясь из подвала в подвал, стал находить, что начинаю получать удовольствие от того, что вижу. Дикий страх, который владел мною вначале, не то чтобы исчез, а как будто замерз — он стылым бетоном залил мои внутренности, и своего сердца я уже не слышал.

Одежда моя истлела практически полностью — оставались лишь фрагменты, едва прикрывавшие бедра. Теперь я обходился без провожатых, и у меня появились подвалы, которые я облюбовал — меня возбуждало зрелище того, что там происходило.

Время шло, и мне все сильнее хотелось принять участие в мучениях. Я чувствовал, что человеческое стремительно умирает во мне, а просыпается звериное, во мне просыпалась холодная страсть. Все сложнее было удерживать себя от таких соблазнительных вещей как медленная пытка, когда истязаемый был готов пойти на все, все что угодно, чтобы избежать ее, но нет! пытка продолжалась — именно сам медленный ход заставлял загораться мои глаза и сжиматься руки.

Возбужденный сверх всякой меры после того, что я увидел в очередном подвале, я лихорадочно свернул в следующий, меня пожирало желание увидеть новые пытки, и лишь какой-то крошечной частью сознания я еще понимал, что по-настоящему близок к собственному концу.

В подвале насиловали женщину, я узнал ее. Это была та самая женщина, муж которой сошел с ума, сдавшись в тщетных попытках отыскать и вернуть ее. Я вдруг подумал — узнал ли он правду, умерев? Если оказался на летних лугах, то, очевидно, нет. В аду его быть не могло, следовательно, оставался рай, про который я ничего не знал. Я почти забыл, что есть рай, и это открытие поразило меня.

Холодный бетон, тяжко связывающий мои внутренности, неожиданно треснул, и я услышал слабый звук моего сердца — оказывается, оно было еще живо. Я очень обрадовался и испугался — я остановился на самом краю.

Женщина закричала, когда один из насильников раздвинул ее ягодицы. Остальные засмеялись, один из них повернулся, и я узнал в нем верзилу с крошечным удом, который словно воспаленная алая вишенка тонул в густых черных волосах.

— Иди сюда, — сказал он повелительно. — Я вижу, что ты уже почти готов. Ты гол перед нами.

Я посмотрел — действительно, последний клочок одежды истлел прямо на глазах. Бетон в груди давал мне прежде защиту от страха, но вот он треснул, и в образовавшуюся щель страх проник как нож. Ощущение было таким резким, как будто этот нож вошел прямо в сердце, в ту единственную точку, где еще теплилась жизнь. Я стал умирать окончательно.

— Эй! — крикнул мне верзила. — Не хочешь побаловаться напоследок? А то через пару минут все для тебя кончится, и ты никогда больше не попробуешь женщину. Последняя женщина в твоей жизни — спеши!

Я умирал от страха, с ужасом понимая, что каждый следующий удар моего сердца может быть окончательным. Женщина кричала, а из меня вытекала жизнь. Верзила подошел ко мне вплотную и стал близко, напротив.

— Смотри мне в глаза, — скомандовал он. — Я хочу видеть твой последний миг. Раз, два… — сердце дало перебой. Еще несколько ударов. Опять перебой. В этот раз он длился долго, и я решил, что, видно, все кончилось, но сердце снова пошло.

Перебой следовал теперь один за другим — каждый раз я думал, что за ним настанет конец. Верзила смотрел на меня с улыбкой хищника. В этот момент он и появился.

Вначале я подумал, что это еще один каторжник ввалился в подвал и, встав вплотную, ждет моей смерти. Это оказалось правдой наполовину.

Да, это был разбойник — достаточно было посмотреть на его многочисленные татуировки. Купола на спине, звезды на ключицах, кресты… крест! Я неожиданно понял, что у него нет одной руки! Это был он — утонувший во Флегетоне убийца!

— Я на его место, — сказал он верзиле спокойным голосом.

— Не выйдет, — ответил тот. — Осталось совсем чуть-чуть, и он наш.

— Не ваш, — покачал головой убийца. — Он хотел спасти меня. Из-за него я отпущен из огненной реки. Ты не был там. Ты ничего не знаешь о том, что такое настоящий ад. А его я спасу, и так мы будем квиты. Может, тогда я и отсюда выберусь.

— Давай, — коротко ответил насильник и засмеялся. — Пробуй. Может быть, тебя еще и в рай возьмут.

Едва живой, я смотрел на происходящее и думал, что, наверное, я все-таки умер и все это лишь формула, знак, посмертный бред.

— Послушай, — сказал вор. — Я не знаю, ради чего или ради кого ты сюда забрался, но тебе тут не место. Уходи отсюда.

— Куда?

— Не знаю, — вор оглянулся. — Может, на ясный огонь?

И я увидел огонь.

Глава двенадцатая

Я спал. Сказать, что я глубоко спал, было бы ошибкой. Напротив, я спал высоко, и звезды вокруг меня были явными, материальными скоплениями счастья. Приближаясь то к одному, то к другому, я не знал, что мне выбрать среди такого чудесного разнообразия.

Где-то вдали показался рассвет. Его ясный огонь вспыхнул сначала точкой, потом засветил сильнее, полоской, полукругом, а потом я проснулся, а он все стоял перед моими глазами — прекрасный и свежий.

Очнувшись окончательно, я рывком сел в кровати — вокруг были вещи, хорошо мне когда-то знакомые — я жил здесь когда-то. Очень давно. В соседней комнате засвистел чайник. Оттуда падал свет, и там кто-то был. Пат! Это была Пат!

Я вскочил, вбежал по кафельному холодному полу на кухню нашей эсквилинской квартиры… и не увидел никого. Меня, однако, не покидало ощущение кого-то живого рядом. Яркие голубые стены и яркое римское солнце за окном. Мне захотелось выйти наружу прямо так, не одеваясь, нагишом, и я вышел.

Он сидел на пластмассовом креслице в углу, поэтому увидеть его из кухни было невозможно — мешала стена. Круглый, лупоглазый и энергичный, он пил кофе, одним глазом посматривая на пачку сигарет — соединить удовольствия или отложить на потом.

— Русские много спят, — сказал майор Пино. — Это потому, что у вас все время зима и вы немного медведи. Когда холодно, и вправду лучше спать, чем болтаться неизвестно где с неизвестной целью. Хотите кофе?

— Да, — сказал я и провел рукой по подбородку — длинная и жесткая борода, выросшая в аду, исчезла, но щетина на лице была явной.

— Ну и морда у вас, — Пино укоризненно покачал головой. — Я хотел сказать, лицо. Словно с того света вернулись. Что, в общем, и есть самая настоящая правда, потому что вы так напились вчера, что я подумал — обязательно сдохнете. Почему русские так много пьют? — спросил он.

Я уселся и налил себе кофе. Сад с апельсиновым деревом, пальмой и кактусами, с травой яркого цвета был чудо как хорош после дождя. Мир покрасили зеленым, и я преисполнился энтузиазмом.

— Русские? — переспросил я. — А почему итальянцы так много жрут? Испанцы так много галдят? Кстати, французы тоже неплохо лопают.

— И не говорите, — Пино горестно закивал головой. — На французов больно смотреть. Хотя, — он подмигнул мне, — итальянцы тоже первостатейные пьяницы. Да и французы с испанцами тоже. В принципе, вся европейская цивилизация…

— Выросла из корня виноградной лозы? — спросил я.

— Откуда вы знаете? — слегка оторопел Пино. — Разве в России есть виноград? Впрочем, какая разница, — он махнул своей короткой ручкой. — В принципе, конечно, все мы одинаковы. Когда попадете на тот свет — убедитесь в этом.

— А разве я там не был? — осторожно спросил я.

— Стоп, — Пино отставил свою чашку с кофе. — Я слышал, как вы бредили ночью. Вам приснилось что-то страшное? И, между прочим, вы так и собираетесь сидеть без штанов?

— Не валяйте дурака, — я поежился, стало холодно. — Минуту, я оденусь.

Вернувшись в комнату и напялив на себя джинсы с майкой, я вдруг подумал, что не вижу маленького серебристого чемодана Пат. Ее обуви, вещей — ничего не было. Я откинул одеяло — пятно на кровати исчезло.

На улице по-прежнему сияло солнце, но лицо Пино сохраняло маску грустной задумчивости. Он пристально взглянул на меня, когда я опустился на стул и потянулся за сигаретой.

— О чем это вы говорили, мой друг? — спросил он. — Что вы имели в виду, когда говорили про тот свет?

— Как что? — удивился я. — Разве вы не Харон?

— Кто? — удивление майора было неподдельным. — Харон? Это что-то из сказок для взрослых. Я — Джузеппе. Для друзей — Пино.

— Может быть, вы в таком случае и не майор? — солнце светило все сильнее, становилось по-настоящему тепло, и видение загробного мира, в котором я побывал, уходило от меня как пароход.

— Как это не майор?! — возмутился итальянец так, что даже закашлялся. — Конечно майор!

— Тогда почему вы не на службе?

— Потому что сегодня суббота, дьявол меня забери! — возмутился Пино.

Я посмотрел в сторону синего дома напротив и к своему удивлению увидел, что дверь в квартиру, до этого вечно открытая, сейчас заперта и, что было гораздо существеннее, исчезло гипсовое изображение горгоны Медузы над ней.

— Перестаньте валять дурака, — строго сказал Пино. — Еще чего придумали — «тот свет», подумать только! Хотите знать, что есть на самом деле? — поинтересовался он и наконец закурил.

— Еще бы.

Мы смотрели друг на друга сквозь облака табачного дыма, майор щурился, от его глаз разбегались добродушные морщинки, которые должны были меня обмануть.

— Ну, тогда слушайте, — сказал он. — Несколько дней назад вы пришли к нам с заявлением, что приехали в Рим со своей женой, которую зовут Патриция. Это не совсем русское имя, но я вам вначале поверил, потому что вы были очень взволнованы.

— Вначале, — хмыкнул я, — что же потом?

— Потом мы вместе с вами искали вашу жену по моргам, по больницам — словом, везде, где обычно ищут пропавших. Вы показали нам обрывок ее посадочного талона — это было все, что вы могли предъявить. Ни вещей, ни документов, ни чемодана — не осталось ничего. Не перебивайте, — попросил он меня. — Все шло просто отлично, пока не пришел ответ по линии связи с полицией вашей страны. Они проверили и обнаружили, что никакой Патриции на рейсе, которым прибыли вы, не было. Понимаете теперь?

— Да, — я достал новую сигарету и обнаружил, что она сломана. — То есть мне все приснилось. Не было никакого Влада, его невесты, драки?

— Постойте, мой друг, — Пино снова закашлялся, лицо его покраснело. — Этого я не говорил. Конечно, Влад был… и есть, вы действительно с ним повздорили, напугали его невесту — кстати, отличная у нее фигура, — вот и все.

— Он еще в больнице? — спросил я.

— В больнице? — искренне удивился майор. — С какой стати? Вы покричали друг на друга, он вызвал полицию, и наряд передал вас в мои руки — руки настоящего друга. Поверьте, дорогой мой, вы мне и вправду очень понравились. Я к этому моменту знал о вас уже практически все.

— Что же? — спросил я коротко.

— Дело в том, — он сделал длинную паузу, — что ваша жена погибла ровно год назад. Вы тогда собирались поехать в Рим. Билеты уже были куплены. Но прямо перед отъездом ее не стало. Сразу после этого вы уволились с работы и стали посещать места, где прежде бывали вместе. Я предполагаю, что вы помешались на идее, что она жива и вам только надо ее найти. Коротко — у вас не все в порядке с головой.

— Не очень-то вы вежливы. Я псих? Где доказательства?

— Я могу завалить вас ими по самые уши. Но я еще не закончил. Что-то поменялось после того, как вы побывали у бывшего мужа вашей Патриции. Мне лично кажется, — Пино достал новую пачку сигарет, — что ваше подсознание наконец не выдержало и взорвалось… не знаю, как это называется у психиатров. Словом, в этот раз вы отправились искать ее на тот свет, за речку.

Он так складно все говорил. Он был так внимателен и дружелюбен. Эти два слова — они выдали его с головой.

— Вы сказали «за речку», — медленно сказал я. — За какую речку?

— Трастевере, — удивился Пино. — За Тибр. В Риме других рек нету. А «отправиться за Тибр» у римлян просто означает «отправиться куда-то очень далеко», понимаете? Там, судя по вашему бреду, вы пережили всякие приключения и вот, кажется, готовы выздороветь, я прав?

— Это все ваши доказательства?

— Нет, конечно, — Пино курил и смешно пыхтел при этом. — Улетайте домой. Я договорился, вас встретят прямо в аэропорту, позаботятся, если надо, покажут все нужные бумаги — свидетельство о смерти… мне очень жаль, — сказал он искренне. — Но баста, пора возвращаться к нормальной жизни.

— А у меня все нормально, — я вдруг почувствовал огромный голод. — Спасибо, как говорится, за все. — Я поднялся. — Пойду схожу в магазин.

Солнце сияло и отражалось от лысины майора.

— Минуту, — сказал он. — Еще раз напоминаю, что у вас сегодня самолет. Вы должны покинуть Рим.

Я рассмеялся.

— А если нет? Что? Закуете в наручники и отправите меня под конвоем? — спросил я его. — Это не ваше собачье дело. Захочу — поселюсь здесь у вас навечно.

Пино поднялся, раздавливая сигарету в пепельнице.

— Конечно, вы можете делать что хотите, — его голос был спокойным, как столешница. — Я просто стараюсь сделать все, что в моих силах.

Он уже затворял за собой дверь, когда я неожиданно вспомнил.

— Эй! — крикнул я ему. — Подождите! У меня к вам просьба — пусть отпустят Гая из Александрии. Он ни в чем не виноват.

— Кого? — Пино обернулся и недоумевающе посмотрел на меня. — Я не знаю уголовника с такой кличкой.

— Гай из Александрии, — повторил я. — Он писатель.

Пино указательным пальцем постучал себя по лбу и молча вышел.

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась, и я начал обыск, который закончил через десять минут. Можно было суетиться и дальше — но мне стало совершенно ясно, что никаких следов Пат в квартире нет. Даже намека.

Я вышел на улицу, мимо шли римляне, некоторые казались отчего-то знакомыми. Знакомой была кассирша в супермаркете. Я улыбнулся — она ослепительно посмотрела в ответ, — я чувствовал удивительную радость.

На завтрак я купил себе двести грамм прошутто за три евро, багет за восемьдесят центов, сок за евро тридцать, потом не удержался и добавил еще двести грамм мортаделлы за три шестьдесят и столько же развесной моцареллы за два евро. Вина мне не хотелось, так что, расплатившись, нагруженный всей этой снедью, я медленно добрел до дома и уж там-то насладился едой сполна.

Казалось, я не ел сотню лет — моцарелла была удивительно вкусна, и хлеб и ветчина — чистое объедение. После еды я закурил и подумал, что если остаюсь, то сегодняшний билет у меня пропадает, а покупать следующий никакого резона нет — я сказал майору правду, деньги позволяли мне провести в Риме сколько угодно времени. Пока я не найду Пат.

Я стал составлять план действий. Возможно, вас заинтересует, верил ли я в этот момент в то, что и в самом деле побывал на том свете? Отвечу вам так — если вы сидите в римском садике на склоне Эсквилина после сытного завтрака, солнце обжигает вам лицо, а птицы щебечут, то сможете ли вы поверить в существование ада? Ну, или даже если вы просто сейчас читаете эту книгу — ощущаете ли вы, что загробный мир действительно существует?

Словом, мне было все равно — есть он на самом деле или нет. Лишь сон, лишь стон, лишь явь. То, что пришло мне в голову следом, показалось мне очень рациональным — я решил поискать Пат в тех местах, где мы успели побывать в вечном городе вместе.

Я отнес остатки еды — немного хлеба и чуть-чуть мортаделлы — в холодильник и вдруг обнаружил там бутылку спуманте. Не раздумывая, я откупорил ее и сделал несколько глотков. Вино запузырилось внутри меня, энергия и радость с новой силой вспыхнули, и я подумал, что сам напоминаю бутылку с высокого давления вином внутри. Действовать!

На остановке у Порта-Маджоре я сел на трамвай и доехал до Палатина, откуда пешком примерно за полчаса дошел до базилики святой Анастасии, напротив которой виднелись открытые двери рынка. Когда я зашел внутрь, первое, что я увидел — выставленные на пузатой бочке бутылки с вином. Они выглядели точно так же, как и в первый раз, и точно так же стояла за бочкой молодая женщина в зеленой блузке. Я подошел к ней и спросил:

— Простите, примерно неделю назад мы покупали у вас вино…

Женщина с недоумением посмотрела на меня, но вот лицо ее разгладилось, и она даже улыбнулась.

— О, — сказала она, — значит, эта красивая рыжая синьора была с вами? Простите, но я запомнила только ее. Она очень… — женщина задумалась, подбирая подходящее слово. — У вас совершенно изумительная жена, это ведь ваша жена, правильно? Я вас поздравляю, — мне показалось, что она разволновалась. — Как вам повезло! — выпалила она. — Очень.

Рынок вокруг выглядел как обычно. Шумели люди, я чувствовал запах печеной свинины — огромная поркетта была на треть съедена, слева от меня торговали медом — я всегда удивлялся, что кто-то его покупает.

— Простите, — снова обратился я к молодой женщине, которая застыла, глядя на меня широко открытыми глазами. Рот у нее тоже был приоткрыт. — Простите, а вы не видели мою жену еще раз? После того случая, когда мы покупали у вас спуманте?

Женщина поморгала несколько раз и наконец произнесла:

— Наш рынок работает не каждый день, но, кажется, я видела ее в Лидо-ди-Остии. Мы с мужем ездили туда в последний раз в этом сезоне. Мы смогли наконец позволить себе абонемент — у нас был свой шкафчик для переодевания, два лежака и зонтик. Абонемент недешевый…

— Где вы ее видели?

— Я не уверена. Наверное, там, где муниципальный пляж. Мы туда не ходим, — сказала она. Там нет лежаков…

— И зонтиков, — улыбнулся я. — Спасибо. Значит, вы не умерли?

Она засмеялась.

— Вы очень забавный, — на глаза у нее от смеха набежали слезы. — Если я умру, кто же будет торговать спуманте?

— Ну да, — согласился я, кивнул ей и пошел прочь — к солнцу.

На муниципальном пляже было пусто, ни одного человека. Я мог спокойно оставить одежду и выкупаться, но это мне даже в голову не пришло. Я стоял, смотрел на воду, думал, что делать дальше, как меня окликнули.

— Привет, приятель.

Это был он, тот самый дядька с дредами, который пропал из своей палатки, но вот стоял передо мной жив и здоров.

— Привет, — сказал я.

— А где твоя барышня? Очень уж она красивая. Неужели потерял? Эх ты…

— Тихо, — я немного разозлился. — Не то я сейчас твои косички пообрываю, будешь как дурак.

— Да ладно, — бродяга перешел на «вы». — Вот и пошутить с вами нельзя. А барышню вашу я, кажется, на вокзале видел. Может, вы разминулись?

Сердце подпрыгнуло как мячик и заскакало.

— На каком вокзале?

— Как на каком? — удивился дядька. — На нашем, конечно.

Ни о чем не спрашивая, не теряя ни секунды, я побежал. Я бежал, за мной увязалась собака, потом едва не сбил парень на мотороллере пунцового цвета, потом я не туда свернул, но все равно в конце концов прибежал на площадь. Пустую привокзальную площадь Лидо-ди-Остии.

В здании вокзала не было никого, кроме одинокого молодого мужчины, который покупал билет. Как же он медленно все делал! Я уже приготовился постучать его по плечу и поторопить, как он сам повернул ко мне лицо — то самое удивительно неподвижное лицо человека, с которым мы с Пат вместе ехали в автобусе из аэропорта.

— Электричка только что ушла, — ответил он на тот вопрос, который я хотел задать.

— Вы видели ее? — спросил я прямо. — Мою жену.

Мужчина, не моргая, смотрел на меня, и я подумал, что сейчас дам ему пощечину, если он не заговорит.

— Если вы имеете в виду вашу девушку, то мне кажется, что я видел ее в Риме. Только не помню где. Я там редко бываю и совершенно не ориентируюсь.

— Но говорят, что ее видели здесь!

— Люди ошибаются, — мужчина развернулся и, не прощаясь, пошел.

Что все это значило? Встречал ли из них кто-нибудь Пат на самом деле? Очевидно было одно — сами они были живы и здоровы.

Длинный вагон электрички был почти пуст, ничто не мешало мне размышлять, и вот что я придумал. С какой стороны ни подойди к этому странному делу, так или иначе все сводилось к тому, что мне упорно внушали, что Пат больше нет, что она умерла и что я непременно и как можно быстрее должен уехать. Возможно, мне даже подмешали вчера в выпивку какое-то лекарство. Сон, который я помнил во всех деталях, был по-настоящему выпуклым — совершенная иллюзия. Может быть, они хотели, чтобы я умер во время сна? В том аду, в котором оказался?

Я рассмеялся тихо. Мне вдруг показалось очень важным узнать — существует ли на самом деле жизнь после смерти. Но это потом. Ведь пока еще я жив. Я вернулся к прежним мыслям. «Они» — почему в голове у меня появилось именно это местоимение? Но очевидно же — майор Пино и Влад были в заговоре! Но в чем его смысл?

Они могли опоить чем-нибудь мою Пат, внушить ей, что она знать меня не знает, но зачем? Внезапно я вспомнил подробность бывшего сна, когда мученик по имени Гай рассказывал историю некой женщины, сведшей своего мужа с ума ради денег. Им нужны мои деньги? И в этом замешана Пат? Поверить в это я не мог. К тому же с головой у меня было все в полном порядке. Я не сумасшедший.

Да, в этом все дело и было! Я вспомнил, как сегодня утром, еще совсем недавно, Пино пытался уверить меня, что я слетел с катушек. А это не так! Мне показалось, что я выкрикнул эти слова и на меня должны обратить внимание, но вокруг по-прежнему никого не было. Мы давно уже ехали в границах Рима, и вот-вот должна была быть конечная у метро «Пирамиде».

Когда я впервые увидел пирамиду над могилой Гая Цестия Эпулона, магистрата, я подумал, что это какая-то современная, недавно сооруженная штука. Подделка. Египетские пирамиды в Риме. В Риме привыкаешь к продуманным линиям, к величию в архитектуре, к тому, что замысел и форма сливаются в вышине, а здесь невысокая, да к тому же неправильная, да к тому же новая на вид пирамида. Надо просто знать, что она построена до нашей эры.

Меня привлекло слово «подделка». Я вспомнил якобы умерших людей, с которыми общался сегодня. Почему я их встретил одного за другим, почему они мало того что запомнили Пат, но еще и якобы видели ее? Это была подделка — вот что это было! Часть хитроумного плана, в результате которого я действительно должен был сойти с ума. Я снова тихо засмеялся — ничего у них не выйдет. Сейчас я поеду домой, подкреплюсь, высплюсь, а вечером завершу то, что не смог сделать вчера. Я отвоюю Пат.

За окнами вагона проплыла пирамида Цестия. Рядом с ней извивалась толпа подростков, которые кричали и размахивали красными флагами. Белая лошадь под полицейским, который угрюмо смотрел на демонстрацию, медленно перебирала передними ногами.

Глава тринадцатая

Мое возбуждение не пропадало. На метро я добрался до станции «Мандзони» и теперь шел по улице с одноименным названием, поднимался по ней, то и дело натыкаясь взглядом на разных людей. Всех их что-то объединяло. Все они исподволь, как мне казалось, бросали на меня взгляды, полные ехидства, и быстро отворачивались. Словно они что-то знали. Но не это было главным, главным было то, что все они все без исключения напоминали кого-то, словно я их всех уже встречал. Возможно, я их видел во сне, где мне нарисовалась картина загробного царства, и где все они без сомнения когда-нибудь окажутся. Я отогнал от себя эти мысли и зашагал быстрее.

В привычном супермаркете на углу Мандзони и принца Евгения я купил пачку макарон за восемьдесят центов, пассату, пол-литра за шестьдесят, и решил на этом остановиться, так как сыр у меня дома еще оставался. «У меня» — я впервые сформулировал так и испугался — раньше я естественно и автоматически говорил «у нас».

— У нас, — сказал я вслух, и женщина с короткой стрижкой в синем платье, что стояла рядом со мной, вздрогнула и спросила:

— Mi scusi?[12]

— Spumante, — сказал я в ответ единственное итальянское слово, которое пришло мне в голову.

— О! — она улыбнулась и жестом показала в направлении стеллажей с вином.

«У меня и в мыслях не было покупать вино, у меня и в мыслях, и ни в каких в других местах тоже не было», — говорил я про себя, шагая в направлении дома с пакетом, в котором кроме продуктов лежали четыре бутылки бароло. Они оттягивали руку как пушечные снаряды.

Стоило мне спуститься в подвал, как в дверь позвонили. В первый момент я даже решил, что это снова нагрянул Пино, но это был всего лишь его брат-близнец, а по совместительству хозяин моей квартиры Адриано. Тоже живой, и на вид вполне здоровый.

— Я хочу остаться еще на несколько дней, — сказал я ему. — Я не могу уехать сегодня.

— В самом деле? — удивился он. — А почему? Вам так понравился наш город, что вы решили здесь остаться? — Адриано округлил глаза. — Я вас понимаю, — он покивал. — Я и сам из Рима ни ногой. Дальше Лидо-ди-Остии никогда не был.

«Странно», — подумал я, — «похожую фразу я слышал от нашего славного майора».

— А у вас нет брата в Риме? — спросил я.

— Нет, — в этот раз Адриано покачал головой с грустью. — У меня только сестры, целый дом женщин. А кстати, куда вы спрятали свою красавицу?

— Мы с ней разминулись, — сказал я, спокойно глядя ему в глаза.

— В центре, конечно, я понимаю. Центр — это настоящая преисподняя. О-ла-ла, столько туристов. Они как дьявольские хищники. Там легко потеряться. Пару часов назад?

— Да, — подтвердил я удивленно. — Почему вы спросили?

— Ничего особенного, — Адриано прижал к сердцу коротенькую ручку. — Я просто проезжал примерно в это время мимо Колизея и, кажется, видел вашу жену.

— Отлично, — я взялся за ручку двери. — Так что насчет того, чтобы мы пожили у вас еще немного?

Лицо итальянца выразило сокрушение.

— Увы, синьор, только на сегодняшнюю ночь. Завтра должны приехать другие гости.

— Ладно, — сказал я. — Надеюсь, этой ночи будет достаточно. Главное — найти ее.

— Как я вас понимаю, — сокрушение на лице Адриано стало еще сильнее. — Отдохните хорошенько. Такую женщину нелегко найти.

— Что?.. — но он уже развернулся и быстро зашел в соседний подъезд.

Я решил поспать после обеда, но сон не шел. Он тянул было меня вниз, но сразу же всплывал как поплавок. Возбуждение не отпускало — это было мучительно, и я решил выпить немного вина. Бароло оказалось грубоватым на вкус — так обычно бывает с итальянскими винами, они могут быть или очень хорошими, или ниже среднего уровня.

Сидя в саду, я пил потихоньку, надеясь, что вино подействует и я наконец расслаблюсь. Мне надо было набраться сил к вечеру. Время шло, я лениво поглядывал в сторону дома напротив, как вдруг дверь его отворилась. Как обычно, я ожидал увидеть рыжего сеттера, но на этот раз из дома вышел мужчина.

В нем не было ничего особенного, кроме того, что я впервые видел, как из этого дома выходит человек. Присмотревшись, я понял, что этим дело не исчерпывается. Я его определенно где-то видел — мне вдруг ужасно захотелось вспомнить где. Это желание захватило меня с такой силой, что я даже испугался, что сейчас он развернется и уйдет до того, как я соображу, где мы сталкивались.

Мужчина не спешил. Я разглядывал его на расстоянии метров двенадцати, всех деталей было не разобрать, тем более что меня отвлекал его наряд, самый обычный, впрочем, — светлые свободные брюки и темная рубашка, прежде он был одет как-то совсем по-другому.

Мужчина закурил, и в этот момент я не выдержал, поднялся, пересек мой садик, перешагнул через низенький заборчик и вот уже шел по чужой траве. Когда я приблизился, на его печальном лице не отразилось ни капли удивления. Он просто ждал, пока я подойду.

— Простите, — сказал я. — Простите за вторжение. Видите ли, я ваш сосед уже несколько дней, но вас вижу впервые, до этого мне казалось, что в квартире живет только одинокий пес, — сделал я попытку пошутить.

Длинный столбик пепла упал с сигареты незнакомца и разбился о перила лестницы. Мужчина продолжал безо всякого выражения меня разглядывать, и я подумал, что он глухой.

— Вы слышите? — спросил я. — Дело в том, что мы с вами, очевидно, где-то встречались, а я при всех усилиях не могу вспомнить где. Даже если вы мне приснились, все равно я откуда-то должен знать вас в лицо.

— Конечно, вы могли меня видеть, — его голос также показался знакомым — я был на самом пороге узнавания. — Видите, — продолжил он, — я довольно известный писатель, иногда выступаю на телевидении. Поднимайтесь. У меня есть хорошее вино. Может быть, оно вам поможет.

В комнате с выкрашенными в красный цвет стенами было уютно. Стоял старый шкаф, открытое бюро с множеством ящичков, круглый стол орехового дерева, несколько стульев, большое кожаное кресло, куда хозяин дома усадил меня.

— Сейчас я принесу вино, — сказал он. — Я вижу, что вы уже пили сегодня. Что за сорт вы выбрали?

— Бароло.

— Если недорогое, — он покачал головой, — всегда есть риск, что оно может оказаться неважным. Я вас угощу кьянти. С ним тоже очень часто бывают всякие сюрпризы, но это мной проверено.

Когда он вышел, я тут же вскочил. Возбуждение бурлило во мне, и я в беспокойстве заходил по комнате. Ее красные стены практически сплошь были увешаны старыми гравюрами. И что это были за гравюры! Изображенное на них повергало в шок. Казалось, хозяин дома вознамерился собрать картины всех возможных пыток, изобретенных человечеством, и ему это удалось. Красные стены и эти изображения привели меня в состояние ужаса, и чтобы немного придти в себя, я вышел на свежий воздух.

— Ну что? — услышал я через некоторое время. — Как ваши успехи?

Я обернулся. Это был безо всякого сомнения он — мой первый провожатый по приснившемуся мне аду.

— Я вижу, что вы вспомнили, — он жестом пригласил меня вернуться к столу, где уже стояли муранского стекла бокалы, и разлил вино.

— Вас зовут Гай, — сказал я.

— Нет, — он с улыбкой покачал головой. — Но похоже. Меня зовут Алессандро Гаев, мои предки откуда-то с Балкан.

— Ага, — я сделал глоток. Вино было превосходным. — Вот почему вас в аду мучил турок.

— Совпадение, — он тоже взял в руки бокал и отпивал из него мелкими глотками. — В аду национальность не должна иметь значения.

— То есть вы хотите сказать, что ад существует на самом деле?

— Я не знаю. Я просто написал эту книгу. Там я изобразил все, как мне представилось. Вы утверждаете, что видели меня в аду. Расскажите, мне очень интересно. Если я прав, то ад выглядит как барак, откуда есть отдельные входы в многочисленные подвалы, где узники мучают друг друга по очереди, меняясь раз в сутки.

— Именно так. Значит, вы там были.

— Повторяю — я написал книгу, а вы — первый человек, который подтверждает, что мои догадки оказались верны.

— То есть, по-вашему, это я был в аду? — мне показалось, что образ писателя словно раздвоился на мгновение. Я помотал головой — все вернулось к обычному виду.

— Да, — писатель подлил мне вина. — Река Лето, огненный Флегетон, где кровь начинает гореть, черный Стикс — вы видели что-нибудь из этого?

Я находился в растерянности. Сначала меня пытались убедить, что вчера я просто напился и заснул, сейчас же представляли доказательства, что все происшедшее было не сном, а явью.

— Есть еще объяснение, — сказал Гаев. — Вы могли прочесть мою книгу.

— На каком языке? Я знаю только русский и английский.

— Да, — он слегка нахмурился, — тогда это догадка неверна. Книга издана пока что только на итальянском. Следовательно, вы действительно побывали на том свете.

— И я не рехнулся, — я улыбнулся и понюхал вино. — Я, кстати, пробовал рассказать эту историю — мне не поверили. У меня пропала девушка, я пошел за ней на тот свет. Теперь мне говорят, что она умерла год назад, а мне нужен психиатр.

— Я, право, не знаю ничего про вашу девушку, — Гаев закурил и предложил мне сигарету. — Повторяю — я не врач, а всего лишь писатель.

— На том свете, — возбуждение наконец отпустило меня, — вы говорили мне, что попали в ад из-за своей книги. А еще вы отказывались мучить тех, кто мучил вас.

— Может, поэтому меня и отпустили? — он засмеялся. — А может, это вы за меня попросили, ведь вы вышли оттуда, дорогой мой Орфей.

Я смотрел на его худощавое приятное лицо и думал — не является ли и он частью плана? Ведь если разобраться, он не помогал мне, а только еще больше запутывал. Если его отпустили из ада потому, что я попросил, значит, Пат действительно умерла. Именно это мне все время говорит мой друг майор римской полиции Джузеппе — для друзей Пино. Он же Харон.

— Знаете, — сказал я писателю, — я не очень пока разобрался, но не могли бы вы сказать, как в вашей книге выглядит рай? Настоящий, а не тот, который за зеленой речкой Лето.

— С превеликим удовольствием, — он поднял бокал в приветствии. — Это очень хороший вопрос, потому что получается, вы не видели самого главного. Рай, — он подмигнул мне, — он вокруг нас. Вот то, что вы видите вокруг, вся эта обстановка, этот дом, Рим, наша планета — это и есть рай.

— Но тогда чем он отличается от той жизни, которая есть до смерти?

— В том-то все и дело, — Гаев откинулся на спинку стула. — Те, кто попадают в рай, просто снова и снова проживают свою земную жизнь. Ту самую, которая сложилась так удачно.

— Вы хотите сказать, что каждый раз от рождения до…

— Именно, — писатель улыбался. — Каждый раз еще одна прекрасная жизнь.

— Минуту, — меня поразила пришедшая ко мне мысль. — То есть человек не знает, что находится в раю.

— Он иногда чувствует это, — сказал Гаев. — Именно в эти моменты люди ощущают безграничное счастье. Человек вдруг явно осознает, что все будет снова, родители будут молоды, он понимает, что встретит настоящих друзей, совершит великие открытия…

— Напишет книгу.

— И никогда не расстанется со своей возлюбленной.

Я поднял бокал. Было уже темно. Я сидел в своем садике, а на столе стояла пустая бутылка. Дверь на синей стене, ведущая в комнату, где, как мне казалось, я был только что, была закрыта. Пора было двигаться в путь.

План представлялся мне очевидным.

Глава четырнадцатая

Пат открыла дверь квартиры, как только я позвонил. Она стояла на пороге — легкая и совершенная, как внезапная радость. Рыжие короткие волосы были взлохмачены, одета она была в красное платье, которое мы купили ей когда-то в Бейруте. Я и не знал, что она взяла его с собой на этот раз.

— Здравствуй, милый, — сказала она. — Что же ты так долго? Я чуть не умерла, пока дожидалась тебя.

Именно так должно было все произойти, именно так я представлял себе, когда, не глядя по сторонам, быстро перемещался по Риму. Мне казалось совершенно ясным, что кто бы ни затеял всю эту игру — Влад, Пино, писатель Гаев, да хоть бы сам сатана, — они просчитались в самом начале. Дело в том, что если ты в своей жизни находишь такую девушку как Пат, потерять ее уже невозможно.

Я ехал в метро, задумчивый как вечер, вокруг шумели люди, но я не различал их. Перед глазами у меня стояло лицо Пат, по которой я смертельно соскучился.

Вот и знакомый дом. Я был готов натолкнуться на горничную, но дверь мне открыла невеста Влада. Она действительно была очень похожа на Пат, но все-таки только похожа. Совпадало все — черты лица, цвет и длина волос, очертания фигуры, осанка и то смелое изящество, которое превращает девушку в красавицу, но… не хватало какой-то малости. Возможно, того, что она не бросилась мне на шею тут же. Она холодно посмотрела мне в лицо, так холодно, что я поежился.

— Что вам здесь нужно? Почему вы вообще здесь? Как вам могло в голову придти появиться после вчерашнего? — она говорила без эмоций, спокойно, и я заслушался этим голосом.

— Это ты? — спросил я.

— Да, — девушка в точности как Пат тряхнула челкой. — Конечно это я, черт побери. И если вы не объясните мне тотчас, что вам нужно, я просто вызову полицию, и точка.

— Мне надо повидаться с Владом, — сказал я.

— Нет, — конечно, на ней не было красного платья из Бейрута. Это было нарядное разноцветное домашнее платье из шелка. Золотые тонкие браслеты на руках. Пат никогда не носила таких вещей.

— Я уезжаю завтра, — солгал я. — Просто хотел извиниться и попрощаться.

— Да? — спросила Пат более миролюбиво. — А вы нашли свою жену?

— Да, — мой голос не дрогнул. — Я нашел ее. И завтра мы улетим вместе.

— Как интересно, — она впервые улыбнулась мне. — Вчера вы кричали, что это я ваша жена. Значит, вы от меня отказываетесь?

— Можно, я наконец войду? — спросил я. Я был очень миролюбив.

— Обещаете… — я не дал ей закончить.

— Да, — отодвинув ее, я прошел внутрь. — Я обещаю.

Кажется, в квартире кроме нас никого не было. Шикарная огромная квартира была в нашем распоряжении. Никто не мог помешать нам — даже похожая на канцелярский прибор горничная. Никто, но я почему-то медлил. Надо было найти простое решение — например, предложить ей показать тот маленький шрам на животе — след от операции. Если бы я мог ее раздеть и осмотреть, я тут же признал бы Пат.

Она следила за мной с настороженным интересом.

— От вас пахнет вином, — сказала Пат. — Вы пьяны?

— Нет, — в этот раз не солгал я. — Так, самую малость.

— Что вы пили, белое или красное?

— Я бы выпил просекко, но почему-то купил бароло, — не скрыл я ничего.

— С бароло легко ошибиться, — она укоризненно посмотрела на меня. — Лучше бы пили просекко. Кстати, вы же русский, значит, знаете, что название вина происходит от названия деревни, которое что-то значит по-славянски?

— Знаю, — я посмотрел на нее с нежностью. — Я же тебе это и рассказал.

— Опять? — рассердилась она.

В этот момент в дверь позвонили. Это пришла горничная, и обстановка сразу стала нервозной — мне помешали в тот самый момент, когда у меня появился шанс. Я остался один, а Пат отправилась куда-то вглубь квартиры, оставив меня в гостиной — думать. Пока я думал, она отчитывала горничную — до меня долетали далекие сердитые слова. Странно было отчитывать за такую мелочь.

У меня было несколько вариантов объяснения происходящего. Получше и похуже. Можно было выбрать один, но иногда так не хочется думать. Вот и я не думал. Я не думал, я чувствовал счастье, и улыбался в этом состоянии, и тихо напевал.

Влад появился в роскошной гостиной неожиданно — вероятно, я слишком был занят, чтобы услышать, как щелкнул замок.

— Это что еще такое?! — в большом изумлении, смешанным со злостью, спросил он.

Он был абсолютно цел и невредим, как и сказал мне Пино. Тот же самоуверенный живот и нахальные розовые щеки. Что это значило? Только одно — вчера ничего не было, мне все привиделось, и Пат давно умерла. Или?..

Я встал со стула, где обшивка на сиденье была вышита вручную. Замок, скачущий на белом коне рыцарь с копьем.

— Убирайтесь, — сердито сказал мне Влад. Было видно, что он всерьез разозлился. — Немедленно.

Его обширный зад отражался в начищенной до блеска дверце старинного, очень ценного на вид шкафа, и мне стало смешно.

— Ну, и что вы мне сделаете? — смех клокотал во мне. — Если даже во сне я вчера отлупил вас, неужели я и на самом деле не смогу набить вам морду? Как вы…

Фраза осталась незаконченной, потому что Влад стремительно шагнул ко мне и ударил левой. Это был поставленный удар, поверьте мне. Он ударил корпусом, полухуком-полуапперкотом, зубы мои клацнули как мышеловка, и я очутился на полу.

Мужские драки заканчиваются, как правило, быстро. Причина проста — мужчины в массе быстро соглашаются с ролью, с порядком. Ты сильнее — я слабее. Я сильнее — ты слабее. Женские драки по определению ожесточеннее и продолжительнее. В массе женщины не считают других лучше себя. Но и хуже тоже не считают.

Я заворочался на полу и получил ногой по ребрам. Влад явно считал меня слабее. Когда я попытался сесть — мне это почти удалось, он не отказал себе в удовольствии врезать мне и по голове. Во рту хрустнул сломанный зуб.

— Пошел вон, — тихим яростным голосом сказал он.

— Подождите, — я выплюнул костяной, испачканный кровью осколок на прелестного вида паркет. — Хватит. Остановитесь. Я сейчас… пойду. Только вот заберу тут кое-что.

— Что?! — заорал он.

Она прибежала на этот крик. Не то чтобы я на это рассчитывал, но ведь в конечном итоге все закрутилось из-за нее. Скажем так — ее явно не хватало на площадке.

— Влад! — в ее голосе не было мольбы, страха или еще каких-нибудь других пустяков — она тоже была в ярости. — Мы с тобой так не договаривались! Ты не должен был его бить! Что мы теперь будем делать?!

— Делать? — гнев выпорхнул из Влада, и он слегка обмяк, хотя и продолжал злиться. — Я не понимаю, Пташка! Какого черта он опять пришел?! Ты его знаешь? Может быть, у вас что-нибудь было? Откуда он вообще взялся?

— Постараюсь объяснить, — к этому моменту я уже смог подняться, хотя мне и пришлось опереться на сиденье с рыцарем и конем. — Понимаете, — сказал я, — кажется, наконец все прояснилось.

Это была правда. Моя голова после полученной взбучки, полная гула и звона, внезапно освободилась от всего, что мешало мне прежде. И, как пишут в детективных романах, ко мне пришло озарение — все встало на свои места.

— Только не деритесь, — попросил я Влада. — По крайней мере, пару минут. И мы все вместе доберемся до истины. Готовы?

Он нервно кивнул.

— Штука в том, что вы решили, что все еще женаты на Пат, — начал я. — Но дело в том, что это все в прошлом. Вы действительно были женаты. Сейчас, понимаете, все поменялось. И ее муж — я. Как сумасшедшему, вам тяжело в это поверить. Я тут сам с вами чуть с ума не сошел. Вижу — передо мной моя Пат, а она говорит, что это не она. Так вот, дорогой мой, вы очевидно ошиблись.

Влад внимательно смотрел на меня, его светлые волосы прилипли к черепу, и он даже, кажется, перестал дышать. Зато мне, несмотря на ушибы, дышалось на редкость легко.

— Что вы имеете в виду? — наконец прохрипел Влад.

— Вы только что назвали ее Пташкой, — я показал на Пат, которая встревоженно смотрела на нас.

— Ну и что? — сказал он. — Это ее домашнее прозвище.

— Вашей невесты? Или вашей бывшей жены? Только не говорите, что вы всех своих девушек называете одинаково.

Влад неожиданно хмыкнул.

— А ведь и вправду называю. Никогда не замечал.

— Хватит, — я улыбнулся, хотя и получилось криво. — Вы просто ее запугали. Пат мне рассказывала, что у вас необузданный характер. Не знаю, что вы ей там наговорили, только она вынуждена притворяться. Может быть, вы пообещали убить ее. Или меня.

— Вот именно, — глаза Влада снова налились яростью. — И это я сейчас сделаю!

Надо быть большим дураком, чтобы в такой ситуации попасться второй раз. Я с силой толкнул ему под ноги стул с вышивкой, он проехался по начищенному паркету, и Влад шлепнулся так, как падают маленькие мальчики — прямо на свой толстый большой зад. Пока он поднимался, я был уже на той дистанции, откуда мог достать его любым ударом. Влад выпрямился и тут же получил прямым в нос — не он один занимался боксом.

К моему удивлению, он устоял, тогда я пробил двойку, левый прямой плюс хук справа, он даже не успел поднять руки для защиты, это было все равно что избивать младенца. Приятное у него было лицо — толстое и упругое, как тренировочная лапа. Он устоял и на этот раз, хотя что тут странного — он был тяжелее меня килограммов на тридцать. Два апперкота — сначала левой по печени, правой в подбородок — тоже, казалось, не сломили его, но так показалось только в первый момент — Влад покачнулся и снова упал. Как маленький мальчик.

Он сидел, как сидят плюшевые медведи, с такими же, как у них, стеклянными глазами, разве что не улыбался. На всякий случай я приготовился добавить ему ногой — вернуть должок, — как подбежавшая Пат обхватила меня, прижав к себе мои руки — она была очень сильной.

— Пойдем, — зашептала она мне в ухо. — Все кончилось. Пойдем. Не бей его больше. Он не виноват. Просто он меня любит.

Я попытался вырваться, тем более что Влад опрокинулся на бок и как-то проворно пополз прочь из комнаты, оставляя красный след, словно это живописец небрежно и бесцельно вел кистью.

— Не надо, — вновь зашептала она. — Ты ведь победил. Он ни в чем не виноват. Ты же сам сказал, что он сумасшедший.

— Я свяжу его, — ответил я в возбуждении. — Ты не знаешь всего. Он в сговоре с полицией. Ему нельзя дать возможность позвонить. Если они объявятся здесь — все начнется снова. Я не могу так рисковать.

— Нет, милый, нет, — она по-прежнему держала меня как капкан. — Никакого риска нет. Уже ничего нет. Пойдем скорее отсюда.

Правильнее было бы не послушать ее, правильнее, но не проще — ведь я столько прошел ради этой минуты. Я так волновался, что не мог даже радоваться.

— Хорошо, — сказал я. — Давай уйдем. Может быть, мы даже успеем на самолет. Ты помнишь, что мы должны были улететь сегодня?

— Конечно помню, — она гладила меня по волосам — словно жалела меня.

Мы прошли вереницей богатых комнат и оказались в обширной прихожей, где на стенах висели картины, а в камине горело яркое пламя, отражаясь от деревянных темных панелей. Оставалось только перешагнуть через порог.

— Стойте, — прозвучал голос, мы повернулись и увидели Влада, который показался из другой двери. Он как будто успел умыться и привести себя в порядок — по крайней мере, ни на лице, ни на одежде у него крови видно не было.

Он был бледен и спокоен, этот чертов Влад, он смотрел на нас без сострадания, он держал обеими руками большой кухонный нож, направив его острие себе в грудь. Это было как наваждение — мы не могли от него избавиться!

— Если она уйдет, я убью себя! — воскликнул он патетически, но это не прозвучало смешно — не до смеха было. Пламя приплясывало у него на щеках. — Я проткну себя, — сказал он спокойно. — И покоя вам не будет.

— Плевать я на тебя хотел, — я попытался разозлить его.

— Только попробуйте, — он подошел поближе, и я увидел, что лицо у него в поту. — Я люблю ее больше жизни! Я не буду жить…

— К черту, — я повернул ручку двери, когда Пат вскрикнула, а он резким движением вогнал клинок себе между ребрами.

Пат закричала так громко и отчаянно, что мне показалось, что и без того тусклый свет от камина вовсе приник, опал на пол, а потом заметался по углам. Она кинулась к нему, и я вдруг подумал, что он отправляет в ад всю мою жизнь и жизнь Пат, он был чертов себялюбец и, наверное, совсем не умел проигрывать.

Оторопелый, я смотрел, как Пат суетится вокруг него, пытается удерживать его голову, как он прежним решительным движением взял и вытянул нож из раны. Кровь не хлынула ручьем — случилось худшее.

Одно из самых распространенных анатомических заблуждений состоит в том, что сердце находится с левой стороны грудной клетки. Его там нет. Сердце находится за грудиной, и только очень умелый человек может проткнуть его ножом. Слева и справа от грудины находятся легкие, продырявить которые ничего не стоит, главное — попасть между ребрами.

Губы Влада стали синеть, это был классический пневмоторакс — при вдохе часть воздуха из разрезанного легкого оставалась внутри грудной клетки и сжимала его. Чем глубже теперь вдыхал Влад, тем меньше оно становилось — он умирал на глазах.

Пат просто смотрела на меня и уже не кричала. Кричала чернильная горничная, и я не слышал этого крика. Видел только ее разутый рот. Потом я побежал. Схватил по дороге окровавленный нож. Вбежал в ванную — до сих пор не знаю, как я ее нашел в чужой квартире — наверное, их там было несколько. Вырвал душевой шланг. Безжалостно ножом разрубил его с двух сторон. Вытянул из металлической оплетки резиновую трубку. Увидел вазу с цветами и выбросил их.

Когда я вернулся, дело было почти кончено. Лицо Влада было пустым — жизнь ушла с него и готова была закрыть за собой дверь.

Дальше все происходило медленно и беззвучно. Я ввел клинок в рану и повернул его. Влад застонал удивленно. Конец черной трубки проник внутрь его упитанной плоти и тут же с другой ее стороны засвистел воздух. Оставалось сделать последнее — опустить второй конец в воду, в вазу дельфтского фарфора.

Медленное движение моей руки почему-то остановилось. Я с интересом посмотрел вокруг. По-прежнему беззвучно кричала горничная. Моя удивительная Пат смотрела на меня так, что сердце мое разрывалось от счастья. А у дверей стоял он. И когда только он успел появиться?

— Не надо, — сказал Пино. — Оставь все как есть. Вспомни, ты заключил соглашение. Подумай о себе.

Я повернулся к Пат. И опустил трубку в воду.

* * *

Мне было очень спокойно. Собеседники тоже не торопились — так бывает, когда сидишь со старыми приятелями, вы уже немного пьяны, курите и есть время подумать, прежде чем открыть рот.

Собственно, так дело и было. Я сидел в дворике эсквилинской квартиры со своим другом — майором римской полиции Джузеппе (для друзей — Пино), и мы болтали. Третий наш собутыльник в основном молчал.

— Ну, что ты молчишь, дружище, — обратился ко мне Пино, наконец нарушив тишину. — Неужели тебе не интересно, что все это значит?

— Конечно интересно, — я отхлебнул вина. — Такой длинный путь и такой финал. Ну да ладно, — я встретился глазами с майором. — Значит, это все-таки была не Пат. Так когда же она, в конце концов, умерла? Потому что я вижу две истории — какая из них правда? Что из них сон?

Пино всплеснул руками театрально.

— Как? Но я ведь тебе говорил уже, что разницы никакой нет.

— Это, — у меня было желание спорить, — мне сказал не майор Джузеппе, а сказал Харон. На том свете, между прочим, сказал.

— Хорошая память иногда заменяет ум, — быстро парировал Пино. — Но в этой ситуации это вряд ли поможет.

— То есть вы хотите сказать, что обе истории существуют одновременно? Но Пат не могла приехать со мной в Рим, если умерла год назад.

— Вот зануда, — обратился Пино к писателю Гаеву, с улыбкой следившим за нашим разговором. — Может быть, вы ему объясните?

Гаев пожал плечами.

— Почему вас интересует именно это? — спросил он меня. — При этом совершенно не удивляет, что вы стали понимать итальянский.

— Что вы имеете в виду? — я и в самом деле удивился.

— А помните, как невеста Влада отчитывала горничную, и вы еще подумали, что ругать за опоздание в пять минут не стоило бы. Вспомнили?

— Да, но она говорила на русском…

— При том условии, что это действительно была Пат. А если это была итальянка… ну же… следовательно, вы понимали по-итальянски.

Одним движением я взъерошил себе волосы.

— Я вообще не знаю, на каком языке они говорили… Может быть…

— Нет, дорогой, — вмешался Пино. — У русских какая-то страсть все запутывать и делать из мухи слона. Скажи мне — в каком месте люди понимают все языки? Где ты уже видел такое?

— На том берегу, за речкой?

— Правильно, мальчик мой, — развеселился полицейский. — Только почему на том?

— Это же очень просто, — поддержал его писатель. — Неужели вы не понимаете, где находитесь? А ведь буквально сегодня…

— Подождите, — сказал я, замерев с сигаретой в руке. Я оглядел сад, дома, лица друзей. — Вы хотите сказать, что я попал в рай? Но что здесь делает Влад?

— Я не буду излагать вам историю Влада и той девушки, но поверьте, они много сделали, чтобы никогда не расставаться.

— Но почему?! — Мне стало в этот момент ужасно жалко и Пат, и себя. Нашу любовь. Я словно зацепился горлом за гвоздь, так сильно, что от боли на глазах едва не выступили слезы. — Как же так, — пролепетал я. — Влад — гнусный самодовольный тип, и вот он оказывается в раю со своей девушкой, а я остаюсь один. Без всякой надежды. Это чертовски несправедливо!

— Но-но, выше голову, — подбодрил меня Пино. — На твоих глазах он готов был покончить с собой, когда увидел, что его девушка уходит — согласись, мало мужчин пойдут на такое.

— Хорошо, — жалость к себе отпустила, но все равно я не мог успокоиться. — Разве нельзя было поступить так же со мной и Пат?!

— Ха, — Пино хлопнул меня по коленке. — Ты же еще жив!

— Значит, если я умру…

— Нет, — писатель покачал головой. — Это невозможно. Вы ведь помните условие третьего судьи — ни в коем случае вы не должны были спасать чью-либо жизнь. Нарушив это условие, вы должны понести наказание.

— Подождите, — сказал я. — Откуда вы знаете, что сказал Адам? — У меня появилась догадка. — В книге про загробный мир, которую вы написали… нет ли там меня?

— Отлично! — Пино восторженно опустошил стакан. — Браво! Все-таки в твоей голове есть кое-что кроме сентиментального мусора!

— Да, — кивнул Гаев. — Я написал книгу про вашу с Пат любовь и про ваши поиски ее на том свете.

— Тогда напишите, что мы встретились! Что я нашел ее и вывел наружу! Напишите хороший конец.

— Вы нарушили условие, — писатель закурил, и сразу стало видно, что совсем стемнело.

Майор поднялся и зажег свет на стене с двумя дверями — синей и зеленой.

— Есть устройство мира, которое не может изменить человеческая воля, — проговорил писатель, помолчав. — А кроме того, если я это сделаю, то попаду в ад. Нельзя пытаться исправить приговор, вынесенный главным судьей.

— Что меня ждет? — спросил я. — Какое наказание? Сейчас? Или после смерти?

— Смерти не будет, — неожиданно сказал Пино. — Потому что бог его знает сколько лет назад другой человек, живой человек, сделал то же, что и ты. Он отправился за реку в поисках своей девушки, а Харон сделал все, чтобы человек от этих поисков отказался. Харон мешал ему до последнего — таков закон. Человек оказался упорен — он очень хотел найти свою девушку. Когда все средства были исчерпаны, а он так и не сдался, этот человек по справедливости сам стал Хароном. Тем самым отпустив на волю своего предшественника. Как ты, наверное, уже догадался — этим человеком был я. Теперь, благодаря тебе — я свободен.

— А вы нашли ее, свою девушку?

— Да, — коротко сказал майор. — Она сейчас ждет меня дома.

— Значит… я новый Харон, — было странно слышать эти слова, произнесенные моим голосом. — Значит, теперь я точно найду Пат.

— У тебя будет для этого время, — писатель потушил сигарету и допил стакан.

Они сидели и смотрели на меня некоторое время. Их лица были такими родными — лица близких людей.

— В какую мне дверь? — спросил я. — В синюю или зеленую?

— Теперь уже все равно, — ответил Пино. — Прощай, дорогой мой.

* * *

На улице Фарини вблизи полицейского участка толпа из десятка зевак следила, как берут интервью.

— Ну, что вы хотите… — было видно что майор устал, что он потеет, что даже сил послать куда подальше у него не осталось.

Солнце облизывало лысину майора как мороженое. Отлипая от лысины и вспыхивая улыбкой прямо в горячий римский денек, солнце портило кадр, но журналист не сдавался и съемку не прекращал.

— Майор Джузеппе Каронте, — повторил он и попытался изобразить энтузиазм — это был последний репортаж на сегодня, дальше — стакан холодного просекко. Два стакана. А потом свидание с Франческой. Франческой, нежной и обожаемой больше жизни… — Майор Джузеппе, расскажите нам, пожалуйста, об этом таинственном происшествии, что с раннего утра будоражит наш прекрасный город. Я имею в виду пропажу сразу двух человек.

— Во время извержения Везувия в Помпее куда больше народу пропало, — проворчал майор. — А что? — блеснул его правый глаз, — вы уже снимаете?

— Итак, — журналист выжал из себя остатки бодрости, — что вы можете…

— Ничего, — в голосе майора проявилась профессиональная неприступность. — Пропали двое русских. Мужчина и женщина. Имена — пока что это закрытая информация. Жили на Эсквилине. Все документы, деньги и вещи — на месте. Хозяин квартиры говорит, что их нет уже несколько дней. Он же уверяет, что сначала пропала девушка.

— Ваши предположения?

— Идите к черту, — не разжимая губ, произнес майор. — Бдительность, — произнес он на этот раз громко, обращаясь к публике. — Гости столицы, гости нашего удивительного древнего города должны быть бдительны. Римляне, впрочем, тоже должны.

Зеваки загалдели, а журналист умоляюще посмотрел на полицейского.

— Я же сказал, что версий пока нет, — майор смахнул с лысины пот. — А вам бы хотелось сенсаций, да? Всегда одно и то же. Хорошо, — он достал платок и вытер голову. — Вот вам версия. Девушка умерла, а мужчина отправился искать ее на тот свет — годится?

— Не знаю, — силы у журналиста кончились, работали только камера и микрофон.

— А вы подумайте, — блеснул на этот раз левый глаз майора Джузеппе. — Такое событие и вправду сенсация. Ведь оно происходит не чаще, чем раз в тысячу лет.

Журналист нажал на кнопку и камера угасла.

— В тысячу лет. Конечно, — он криво усмехнулся и опустил микрофон. — Зачем все это? Чего вас понесло в мистику? Хотя, согласен — жарковато для октября, да и фамилия у вас…[13]

Майор окинул взглядом улицу Фарини и поставил ногу на ступеньку, приготовившись возвратиться в участок. Зеваки стали расходиться.

— Никакой мистики, — он так пронизывающе посмотрел на журналиста, что у того возникло странное чувство холода в животе — тот словно пропал на мгновение. — Всё есть на самом деле. Все семь рек, и последняя из них — Океан.

— Да ладно вам, — долгожданное расслабление охватывало журналиста, начиная с макушки. — Я, конечно, так себе учился в школе, но все равно океан — это не река. Это океан. Он больше всех рек мира.

— Значит, вы понимаете, как тяжело его пересечь? — строго спросил майор. — Надо очень сильно хотеть найти кого-то, чтобы переправиться через него.

— Бросьте заливать, — журналист окончательно пришел в благодушное настроение. — Вы хотите сказать, что ваш русский переплыл через такую огромную воду? И не утонул? — журналист засмеялся. — Тогда, получается, эти двое встретились? Вам бы быть писателем, господин полицейский, сочинять сказки с хорошим концом.

— Вы дурак, — в голосе майора неожиданно прозвучала неподдельная злость. — Видно, и правда плохо учились в школе. Неужели вы не знаете, что писатели, придумывающие хороший конец, попадают в ад?

Майор хлопнул дверью, и журналист наконец отправился домой. Вино и ласки Франчески не развлекли и не успокоили его в этот вечер. Спал он плохо — ему снились собаки. Он плакал во сне и повторял, что не хочет умирать. Что он хочет жить вечно.

Утром снова было по-летнему жарко.

Примечания

1

Он говорит, что у него что-то пропало (итал.).

2

Давайте отведем его к Пино. Пино знает английский (итал.).

3

Я привел к тебе англичанина. Он что-то потерял, а теперь не может найти (итал.).

4

Ты болван. Ты что, не знаешь, что от иностранных придурков одна головная боль? (итал.)

5

Итальянский язык — самый лучший! (итал.)

6

Не правда ли, удивительно? (итал.)

7

Стой! Отвезем этого болвана назад. Пусть посмотрит, в каком изумительном городе мы живем (итал.).

8

Нет, кровь (итал.).

9

Вы говорите по-итальянски? (итал.)

10

Нет (итал.).

11

Я не знаю, о чем говорить. Я не знаю, зачем ты меня позвал. И умоляю, заканчивай скорее свои дела с этим странным человеком — он не выглядит здоровым. Быстрее, так мы можем опоздать в театр (итал.).

12

Извините? (итал.)

13

Caronte — Харон (итал.).

Content

Семь рек Рима
Марк Олейник

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Примечания