Марина Суржевская

ВОСПОМИНАНИЯ

Я ничего не чувствую.

Для людей чувства — мерило их человечности, способ познания добра и зла. А для меня? Не знаю. Теперь мне кажется, что они лишнее. Они — боль. Дориций говорит, что потеря чувств опасна, что так я не смогу отличить истинное от мнимого. Старик просто выжил из ума.

Я смотрю на оплывающие свечи. В этом зале из тысячи. Я приказал сделать их красными, мне нравится смотреть на чернеющий багровый воск, текущий на бронзовую подставку.

Подо мной женщина. Очередная. Их много в этом зале, некоторые теряют сознание, и их заменяют другими. А может, они умирают, я не знаю. Мне наплевать.

Мой верный камердинер Жером говорит, что по окрестностям ползут слухи о кровавом румынском князе, в замке которого творятся невиданные бесчинства. Я смеюсь, слушая его. Жером обеспокоен, я вижу это по его глазам. И еще там гнездится ужас — он боится меня, того, кого знает столько лет. Хотя таким он меня не видел. Никто не видел.

Женщина издает сдавленный стон, и я смотрю на нее почти с интересом. Почти — здесь ключевое слово. Она брюнетка.

Длинные косы растрепались, глаза затянуты дымкой, в неровном свете пламени я даже не понимаю, красива ли она.

Хотя это тоже не слишком важно. Я совершаю механические движения, вбиваюсь в податливое, распятое подо мной тело, с холодным равнодушием рассматривая лицо. Кажется, ей даже приятно. Возможно, я сверну ей шею в конце.

И я ничего не чувствую. Ни удовлетворения, ни желания продолжать.

Я знаю, что нужно для того, чтобы ощутить взрыв. Чтобы кончить яростно и болезненно. Надо повернуть голову и посмотреть на серую каменную стену, в которой темнеет окошко. Одного камня в кладке не хватает. Этого достаточно, чтобы видеть все творящееся в этом зале.

Первые дни я смотрел туда. Мне даже доставляло удовольствие видеть ее лицо — бледное, с запавшими глазами, в которых раньше плескалась небесная лазурь, а сейчас стыла ледяная боль. Я испытывал извращенное и больное наслаждение от своей безумной мести, от того, что творил на ее глазах. Перед внутренним взором все еще стояла та картина: она и Аргус. Два тела, сплетенные на кровати, сбитое покрывало, стон… Зеркало Сущего показало мне это. Какое-то время я даже пытался убедить себя, что вижу лишь отголоски своего страха, мучающий ночами кошмар. Вот только забыть не смог. Ни забыть, ни успокоиться… Они скрывались, но кто хочет найти, обязательно найдет. Особенно, если этот кто-то столь древний и могущественный, как я.

Всегда есть те, кто что-то знает, что-то видел, что-то таит…

А огонь и нож отлично развязывают языки.

Нория… Та, к которой я боялся даже прикоснуться.

Боготворил. Готов был целовать краешек ее шелкового платья.

Любоваться, как недоступной звездой. Мое солнце, моя земная ось…

Какой глупец.

Болван, проклятый придурок, решивший сделать все по правилам. Ухаживание, помолвка, свадьба. И лишь потом – ночь любви. Я мечтал о ней.

Да, любовь творит чудеса и превращает в идиотов даже древних. Дориций считает, что это влияние мира людей. Иные влияют на мир, мир — на нас. Все взаимосвязано. Невозможно прожить так долго в мире, где правят чувства, и не научиться чувствовать. К сожалению, я не смог избежать этой чумы.

К счастью, все закончилось. Больше никаких чувств. Только инстинкты и разум. Я никогда не попадусь в эту ловушку снова, лучше сдохнуть. Правда, сдохнуть в моем случае не такто просто…

Женщина подо мной протяжно застонала и выгнула спину.

Не помню, когда перевернул ее и заставил упереться ладонями в спинку дивана. Светлый велюр залит красным вином и закапан воском. В зале давно пора проветрить и убрать — от запаха разврата, остатков еды и хмеля уже нечем дышать.

— Нравится? — я потянул за темные косы.

— Да-а-а….

— Назови мое имя. Давай.

Она подчиняется. Тело дрожит подо мной, и имя вырывается из ее горла на последнем стоне, ударяется в каменные стены болезненным эхо. Я выпускаю из ладоней женские волосы и поднимаюсь, ногой откидываю штаны. Хватаю со столика бокал и одним махом осушаю его.

И лишь потом смотрю туда.

Серая стена. Черный провал вместо одного камня.

Я хочу увидеть ее лицо. Проклятое, ненавистное, убивающее меня. Я все еще хочу его увидеть. Скулы сводит от этого желания, нутро переворачивается. Я не видел ее уже несколько дней. Три. Три дня, как я не вижу ее. Нория больше не смотрит на меня.

И я не знаю, как к этому относиться.

— Ландар.

Дориций остановился в дверях, с отвращением осмотрел зал.

— Что ты творишь, Ландар?

— Убирайся. Я тебя не звал сюда.

Потряс графин, надеясь обнаружить там спиртное. Моя проблема в том, что и оно почти не влияет на меня. Слишком быстрый обмен веществ, хмель сгорает моментально.

Приходится пить безостановочно.

— Ландар, остановись, — Дориций за этот месяц постарел на век. Еще недавно — статный, седовласый и величественный, сейчас он похож на сморщенную развалину.

— Не собираюсь. Лучше уйди, Дориций.

— Ландар, — он вцепился в мою ладонь холодными пальцами, пытаясь поймать взгляд. — Ты слишком жесток.

Она ошиблась, слышишь? Все ошибаются. Иногда. Она человек, Ландар, всего лишь человек, слишком юная и неопытная. Человек, Ландар! Хотя эфира в ней почти столько, сколько в страннике… Нория…

— Не смей. Произносить. Это имя.

Я сам не понял, как сжал горло того, кто был единственным родным существом. Моим отцом. Посмотрел в глаза, затянутых дымкой боли и слез. И ничего не почувствовал. Медленно разжал пальцы.

— Никогда не произноси его, — тихо сказал я.

Дориций бессильно уронил руки.

— Ты изменился, сын. Ты не можешь найти в себе силы, чтобы простить…

— Простить? — Давно я так не смеялся. — Что я должен простить, отец? Измену? Предательство? Венчание в это проклятой часовне? Или кинжал, который она сделала под руководством Аргуса?

— Но она не ударила… — безнадежно возразил Дориций.

— Это лишь случайность, что не ударила. — Я отвернулся.

— Я думаю, ты ошибаешься, сын. — Древний схватил меня за руку. — Поговори с ней! Ты еще можешь все изменить!

Отпусти девочку… Ты достаточно мучил ее, слышишь?

— Не лезь! — стряхнул ладонь старика, которой он пытался меня удержать. — Не лезь! Аргус получит свое. Даже не сомневайся. — Я снова рассмеялся. — От него не останется ничего, даже пепла. Даже эфира.

— Нет… — прошептал Дориций. — Ты хочешь вызвать его на поединок?

— О да, — с предвкушением произнес я. И повернул голову.

Сейчас Аргус был похож на кусок мяса, висящий на цепях. Но он восстанавливался. Конечно. Он древний, и убить его можно лишь в кругу странников. — Уходи, Дориций. И не пытайся меня остановить. Скоро все закончится.

— И для тебя тоже, — с мукой сказал старик. — Разве ты не понимаешь? Ты убиваешь не только их. Ты губишь себя. Кем ты становишься, Ландар?

— Богом? — усмехнулся я. — Или демоном. Все едино, отец.

А теперь уходи. Я принял решение, и ты ничего не изменишь.

Дориций мигнул, склонив голову. Для древнего он всегда был слишком мягок. Верил в созидание, пытался помогать людям.

Надеялся на что-то…

Я мотнул головой, отгоняя мысли, и поманил пальцем одну из женщин.

— Займись делом, — приказал я, усаживаясь на диван.

Обшивка оказалась неприятно влажной, поморщился. И стена с отсутствующим камнем — прямо передо мной. Лица там не было.

Но я смотрел. Все время, пока между моих ног старалась очередная служанка. А может, и родовитая, хрен их разберешь… Мне на это наплевать. Я смотрел туда, где темнело отверстие, смотрел, не отрываясь. Надеялся? На что?

Не знаю. Я ненавидел ту, что была замурована между стенами.

Ненавидел так сильно, что не мог дышать. И в то же время…

Увидеть бы. Еще раз.

Оттолкнул девушку и пошел к стене. В ноги впились осколки графина и фарфоровых тарелок, вчера здесь было весело.

Остановился. Сердце стучало где-то в горле — сухом, наполненном вязкой желчной горечью. Я положил ладонь на сырой серый камень. Имя билось внутри, норовя соскользнуть с языка. Но я заталкиваю его внутрь, я давлюсь им, не позволяя ему вырваться сквозь сжатые губы.

Я больше не назову это имя. Нет дороги назад.

Камень отзывается молчанием. Камень безмолвен, в нем нет тока жизни, лишь тлен. Я закрываю глаза и вдыхаю его. Тлен, наполняющий мое тело, останавливающий сердце, перехватывающий дыхание. Там внутри — тлен. Я больше не чувствую ее. Я знаю все до того, как увижу.

Жером позже скажет, что я кричал. Что ломал эту стену руками, разгребал камни и кричал. Не верю ему. Да и плевать…

Я помню, как вытащил ее из того разлома. В светлом свадебном платье, такая хрупкая и бледная. В ее руке зажат клинок, к которому я не могу прикоснуться. Все тлен… Все тлен…

* * *

Я смотрю на эту девочку и не могу оторвать взгляда. Стражи доложили, что в этом городке на краю Румынии зафиксировали выброс эфира. Ехать не хотел. Хаос настоял, сказал, что мне пора развеяться, я стал слишком цивилизованным. Не знаю, что он имеет в виду. Возможно, век войн, произошедших во многом по моей вине. Или моему желанию? Мне хотелось крови, и я получил ее сполна…

Да, я стал цивилизованным, как и все мы. Надели дорогие костюмы, обзавелись быстрыми автомобилям и личными самолетами, выстроили комфортные дома. Оболочка меняется, но не суть. Хаос практикует древние ритуалы, за это его сожгли бы в средневековье, Хэндар — социопат и убийца, а я…

Когда-то я был кровавым румынским князем.

Усмехнулся, рассматривая свои ладони с профессионально обработанными ногтями и массивным перстнем из платины.

Да, мы все примерили новую жизнь, вот только не всем она нравится.

Дориций уже несколько лет не появляется, я лишь чувствую, что старик жив. Но в Башне его видят лишь изредка, когда древний зависает в воздухе, пугая служанок, или рассыпает песок в коридорах.

Я устал. Меня ничто не держит в этом мире, он не нужен мне. Стремительно изменяющаяся реальность, железо и стекло новой цивилизации. Все это мне чуждо. Хочется содрать с себя дорогой костюм, хочется… другого. Того, чего я уже никогда не получу.

Городок мне кажется серым и совершено неинтересным.

Здесь нет ничего, что могло бы привлечь туриста, здесь нет ничего, что могло бы вызвать у меня хоть толику любопытства.

Но эфир действительно есть, я ощущаю его в разряженном воздухе, словно крохотные, жалящие льдинки. Он ведет меня к единственному красивому зданию — местному храму. Я усмехаюсь, когда вхожу внутрь. Если бы прихожане знали, кто стоит рядом с ними, их улыбки не были бы столь благостными.

Кинул банкноту нищему на ступенях и прошел внутрь, внимательно оглядываясь. К кому вел эфир? Порой он собирается хаотично и ничего не значит. Может, и здесь лишь обман, пустышка…

Горло сжалось, а в глазах потемнело, когда я увидел ее. Мне показалось, что я брежу, что солнечный свет, льющийся сквозь витражные окна и слепящий глаза, сыграл со мной злую шутку, нарисовав эти черты.

Я моргнул. Несколько раз.

Нет… она была. Совсем юная, почти девочка. Светлые волосы, задорная улыбка, глаза цвета небесной лазури. Так похожа, что невыносимо смотреть. Больно настолько, что я очнулся только на улице, когда тот самый нищий окликнул, поинтересовавшись, не нужна ли мне помощь.

Помощь?

Я вновь обернулся на дверь храма, откуда лились чистые детские голоса. Надо уходить отсюда. Надо убираться как можно дальше и выбросить из головы эту девочку, столь сильно похожую на ту, другую. Да, ее волосы другого оттенка, да, нет родинки, но все остальное… как две капли воды. Как близнец. Как новое воплощение.

— Эй, приятель, ты точно в порядке? — сипло поинтересовался со ступеней забулдыга.

Я не повернул головы. Сжал кулаки и пошел прочь. Так быстро, как только мог.

* * *

Я вернулся. Вечером, когда в храме уже не было прихожан.

Священник все рассказал мне, конечно. Девочку зовут Диана, живет неподалеку с родителями и младшим братом. По воскресеньям поет в хоре, в остальные дни ведет жизнь обычного подростка…

Потом я сидел на ступенях, размышляя. Мне хотелось вновь увидеть эту девочку, заглянуть в глаза цвета лазури, увидеть улыбку. Это казалось наваждением. Я ведь считал прошлое тленом. Все похоронено, все забыто… Так отчего же так больно? Словно еще вчера я разбивал кулаками ту сырую стену, которую сам же и воздвиг.

Дориций сказал бы, что я ищу прощения, но он ошибается. Я ничего не ищу. Я лишь хочу посмотреть в глаза цвета лазури.

И именно поэтому вновь ухожу, не позволяя себе двинуться в направлении, указанном священником. Нет ничего для меня.

Все тлен…

* * *

Алин позвонил, отвлекая от важного совещания.

— Занят, — бросил я, коротко улыбнувшись мужчине, чье лицо знал весь мир.

— Та девочка, за которой ты велел приглядеть, — глухо сказал странник. Внутри пропасть…

— Что с ней? — я не узнаю свой голос.

— Авария, Ландар.

— Где?

Выслушал координаты, уже зная, что сделаю дальше. Лидеру крупнейшей мировой державы придется подождать, у меня нашлись дела поважнее. Я давно не телепортировался на такие расстояния. После того взрыва, что прозвали тунгусским, я почти утратил эту способность, меня хватает лишь на радиус в километр. Но в этот раз я превзошел сам себя, «прыгнув» в карпатские горы. Чуть не сдох, но сделал это. Машина горела на голом склоне, с неба срывались снежинки. Я шагнул в огонь, отшвырнул пылающий кусок обивки. В воздухе висел густой, удушающий запах гари, плоти и плавящегося железа. На передние сидения, вернее, то, что от них осталось, не смотрел, там родители девочки. На заднем — два тела, одинаково маленькие… но вытащить обоих я не успею, да и бесмыслено… Мальчик уже мертв. А Диана дышит. Она все еще дышит, хотя ее кожа превратилась в сплошной ожог.

Вытащил. Пиджак загорелся, пришлось скинуть. Тело местами тоже, но для меня это мелочи, не стоящие внимания.

Девочка дышала, но так тяжело…

— Нужен вертолет, — сказал я стоящему на скале Алину.

Опустил девочку на землю. Красок, конечно, не было, так что пришлось прокусить палец. Единственное чистое место нашлось на шее, под волосами, которые чудом не сгорели. Там я и начертил первый знак. Этого хватит, чтобы она дожила до Башни. Алин уже рядом, а вдали шумит вертушка. Мои приказы исполняются быстро.

— Повезло, что в ней есть эфир, — сухо сказал стиратель.

Я усмехнулся. Судьба любит игры. Конечно, в ней есть эфир.

Кто бы сомневался… И еще я ощущаю присутствие того, кого хочу убивать медленно и мучительно, кого не могу найти уже целый век. Аргус. Он был здесь. Его эфир оставляет след с привкусом тлена, который я чувствую. Алин проведет расследование и узнает, почему случилась авария, но я уже предвижу ответ. Здесь не обошлось без моего заклятого друга.

Почему он хотел погубить эту семью? Смотрю на девочку в своих руках.

Все дело в ней, конечно. Я хмурюсь, прислушиваясь к дыханию Дианы. Такая схожесть с Норией, появление Аргуса… Я давно живу на свете и не верю в случайности.

— Алин, — поднимаю голову. — Есть работа…

* * *

Ее кожа вновь совершенно здорова, ни следа того страшного ожога, от которого на теле девчонки надувались багровые пузыри.

— Твоя сила впечатляет, — я пожал руку Иону, тот лишь хмыкнул. — Почему она не приходит в себя?

— Диана очнется, — целитель отошел за дверь, вымыл руки.

— Не торопи, Ландар, даже с твоими знаками ее организму нужно время. Чтобы выросла новая кожа, чтобы срослись кости. И лучше, чтобы это произошло в беспамятстве, сам понимаешь, — его голос звучит глухо сквозь шум воды. — Всетаки это не самый приятный процесс…

Я смотрю на гостью. Ее глаза закрыты. А мне так хочется заглянуть в них.

Диана, в башне уже знают ее имя.

— Будешь оформлять опекунство? — Ион вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. — Я так понял, у малышки никого не осталось? Как ты оказался в том ущелье?

Я повернул голову. Опекунство? Остальное пропустил мимо ушей.

— Да. У нее никого не осталось.

* * *

Диана выздоравливала мучительно медленно. Мне пришлось уехать, я не мог себе позволить сидеть у постели больной. Дела бизнеса и мира требовали моего присутствия. Улетел в Европу — Барселона, Лондон, Мадрид… За сменой городов я почти забыл о девчонке.

В Башню вернулся утром, на машине, мне осточертели самолеты. Я не спал уже почти семь суток, я, конечно, древний, но все же и мне надо иногда отдыхать. Усталость заставляла мечтать лишь о том, как я вытянусь на кровати.

Звонкий голос привлек мое внимание, и я остановился на полпути к своим комнатам.

— Я хочу домой! Я не останусь здесь! Не подходите ко мне!

Голос надрывный, почти детский. В Башне никогда не было детей, я их не переношу. Так откуда взялся ребенок?

Я умудрился забыть о своей новой проблеме.

Толкнул дверь в комнату, откуда раздавались голоса, вошел.

Девчонка стояла спиной, косички растрепались, тонкие ручки сжаты в кулачки. Бойкая… Услышав хлопнувшую дверь, она развернулась, взметнув подол синего платья, и уставилась на меня.

А я — на нее.

Так и стоял, пытаясь вдохнуть резко закончившийся воздух. В глазах девочки плескалась небесная лазурь. Наверное, я изменился в лице, потому что Дориций (надо же, старик даже соизволил собрать свое тело), встал между мной и гостьей.

Я посмотрел ему в глаза, моргнул и отодвинул с дороги.

Присел перед Дианой.

— Кто вы? — она все еще сжимала свои кулачки, смотрела настороженно.

— Твой опекун, — никогда не умел общаться с детьми.

Девочка сдвинула бровки.

— Мне не нужен опекун! — выкрикнула она. — У меня родители есть! Я хочу домой!

— Твои родители погибли, — сухо сказал я, Дориций издал какой-то возмущенный звук. Но я не собирался растягивать агонию этой малышки. По мне так лучше все сказать сразу.

— Произошла авария, никто не выжил.

— Вы врете! — она побледнела, отчего лазурь ее глаз стала ярче. — Вы все врете! Я вам не верю!

— Успокойся, — я взял бледную тонкую ладошку. — Я позабочусь о тебе, малыш.

Нет, она не успокоилась и ладонь выдернула. Пришлось звать Иона и еще кого-то. Мне красноречиво посоветовали удалиться. Тогда я ушел в мастерскую и достал тот первый холст. Внутри жгло каленым железом — не успокоиться. Первая линия легла на ткань — черная. Вторая — красная. А потом я забыл себя, найдя, наконец, столь желанное забвение. По крайней мере, на те несколько часов, когда в моей руке была кисть…

* * *

Девочка растет, и мне все труднее смотреть на нее. Каждое появление отзывается внутри ноющей болью, я все чаще ловлю себя на том, что хочу избавиться от Дианы. Я уже миллион раз пожалел, что забрал ее из того ущелья. Она не избавление, она вечное напоминание. Живое, дышащее, убивающее меня напоминанием о другой женщине. Я смотрю в лицо Дианы и вижу Норию. Это сводит с ума.

Я стараюсь как можно меньше общаться с новой жительницей Башни, но позволяю ей все. Не могу отказать.

Смешно, но я осознаю, что Диана и Нория — разные. Ди — дитя своего времени: дерзкая, бойкая, непоседливая. Совсем не изнеженная. Она любит драться и дружит со стражем, глупым мальчишкой, что не понимает моих приказов.

А я не понимаю, что чувствую. Я путаюсь в реальности и воспоминаниях, я теряюсь в них. Чувства двоятся, накладываются одни на другие, мучают.

Сегодня я рисовал снова. Изумрудная полянка, корзина для пикника, соломенная шляпка с синими лентами. В тот день я сказал, что люблю ее. А она улыбалась и говорила, что у меня крылья белее снега, такие прекрасные, что ей хочется плакать.

Я ответил, что не позволю ей плакать. Никогда. Что рядом со мной на ее лице всегда будет цвести улыбка, зажигая звезды в лазури ее глаз.

Я был поэтом и романтиком, я был идиотом.

Или я идиот и сейчас, оттого что рисую Норию в тот день.

Принес портрет в свою комнату и теперь провожу пальцами по холсту, на котором еще свежа краска. Мне хочется очертить овал ее лица, хочется коснуться губ. Смешно, но я никогда не целовал их. Не прикасался к телу, не ощущал наслаждения от близости. Но я хочу этого даже сейчас. Люди говорят, что время лечит, что оно стирает воспоминания и боль. Мои – живее даже некоторых людей.

Шорох за дверью заставил насторожиться. Время позднее, кому я понадобился?

За створкой стола девушка. То же лицо, что минуту назад я ласкал на картине. Тонкое тело, широко распахнутые глаза.

Полумрак окутывал ее сизой вуалью. В ее глазах — надежда, лазурь светла и не омрачена стылой стужей… такая юная…

А я такой пьяный… И совсем безумный.

Я, наверное, испугал ее. Смотрел слишком жадно, слишком пристально, слишком горячо. Мое желание очевидно для всех, кроме этой девочки, я не могу скрыть его, вытравить из своих глаз и души. Я действительно хочу получить ее. Диану или Норию? Я смеюсь над своим больным разумом, потому что не могу ответить. Я хочу получить то, чего был лишен, хочу забвения и наслаждения. Хочу того, что никто не может мне дать на этой проклятой земле.

Я обхожу девчонку десятой дорогой, понимая, что нам стоит видеться пореже. Лазурь ее глаз сводит меня с ума. Я ненавижу себя за это. И ее за то, что она — не та, но вряд ли меня это остановит…

* * *

Аргус где-то поблизости. Я чувствую тлен его эфира, как если бы в мое окно ветер приносил запах пепелища. Дориций тоже это ощущает и беспокоится, хоть и не говорит. Но я слишком давно живу рядом с ним и научился понимать даже то, что не было произнесено.

Но как я не стараюсь, не могу найти Аргуса. Говнюк прячется там, где я не могу его достать, наверняка воспользовался артефактом иных — часами. Год за годом я ищу одаренного, у которого будет власть над временем, но все бесполезно, таких не рождается. У меня есть люди, способные разорвать пространство, но не время. Даже Эльхана заглядывает туда лишь мельком, ее видения хаотичны и слишком непонятны, ведь их трактует необразованная мексиканка, что даже не умеет писать.

Иногда я думаю о том, что было бы, останься часы у меня.

Мы так давно разделили артефакты, мне — зеркало, Аргусу – часы. Дориций владел копьем судьбы, но потерял его во время взрыва. Трое древних, трое иных. Когда-то я считал Аргуса самым близким мне существом, все же мы выросли вместе, уже в этом мире. Я не знаю, что произошло в прошлом. Как ни странно, но этого не знаю даже я, отец не любит рассказывать о переходе между мирами. Лишь пояснил, что это была вынужденная мера. Но тринадцать прошедших грань навсегда остались в мире людей. Они принесли на землю эфир, как часть своей магии, часть своего существа. И я, и Аргус были детьми, прошлый мир мы почти не помним. Наш дом здесь.

Дориций воспитал нас обоих, как своих сыновей. Мы взрослели иначе, чем люди, я был ребенком целые столетия…

Наша жизнь длиннее, и каждый период в ней растянут на долгие годы. За века мы успели побывать и царями, и демонами, мы развлекались, как могли. Правда, я довольно быстро устал от глупых увеселений, захотелось чего-то другого.

Аргусу — тоже. Новое время, зарождение научно- технического прогресса — все это ему не нравилось, он желал вернуть мрачное и кровавое средневековье или времена рабства, где ему поклонялись бы, как богу. Люди больше не хотели верить в богов, они находили новые идеалы и цели, и Аргус видел это в своих видениях. Он предсказывал, что настанет день, когда мы будем жить среди людей тайно, скрывая свою суть. И это его злило. Аргус мечтал о власти и крови.

Какое-то время меня его злость веселила. Потом стала раздражать.

А потом я встретил Норию.

Выругался сквозь зубы, припоминая грязные словечки алжирских рабов. У них это возведено почти в искусство, надо признать. И мне иногда помогает. Не думать. У меня слишком много воспоминаний, это мешает.

И еще бесит девчонка, раздражает своим телом и лазурью глаз, не дает уснуть моей памяти.

Дориций беспокоится о ней. Он видит мой взгляд, чувствует мое настроение и переживает. Теперь старик постоянно в Башне, хотя не постоянно в своем уме. Путает прошлое и настоящее, и порой я вижу в нем свое отражение. Я тоже живу и не там, и не здесь…

Не знаю, с чего старик взял, что я собираюсь жениться на Диане. Думаю, он снова видит в девчонке ту, другую и вспоминает день, когда я рассказывал ему о Нории, о том, что сделал ей предложение. Даже собственноручно сотворил перстень, украсив защитными символами и влив столько эфира, что хватило бы на десяток одаренных. Я хотел, чтобы кольцо всегда напоминало ей обо мне, чтобы сияло зеленой звездой на ее тонком пальце. Моей путеводной звездой, к которой я вечно буду искать дорогу.

Боги, как я был смешон.

Я помню слезы в глазах Дориция.

— Я благословляю тебя, сын, — торжественно произнес он тогда. — И верю, что ваша любовь даст свой плод. Только у любящих друг друга родителей может появиться ребенок, если дело касается странников. Ты ведь знаешь законы эфира. Ты и эта девушка… Я верю в вас. Верю, Ландар!

Веры древнего оказалось недостаточно.

Надо прекратить об этом думать…

* * *

Диана. Я пытаюсь анализировать свои чувства к ней.

Желание — однозначно. Юная, красивая, соблазнительная.

Да, я хочу ее. Или все же я хочу Норию в ее лице?

Двойственность убивает.

Я ревную. Избил мальчишку-стража за поцелуй, немыслимо.

Или я вспоминаю то предательство?

Каждая мелочь, каждое слово, каждое движение имеют двойное значение, и так действительно можно сойти с ума.

Диана — не исцеление, она вечное напоминание и укор, и мне уже хочется убить девчонку, чтобы прекратить эту агонию.

Правда, тогда я буду вспоминать уже двух девушек с лазурью в глазах.

Боги, я сам себе устроил грандиозную пытку, когда впустил Диану в свою жизнь. Зачем? За право смотреть в ее лицо я расплачиваюсь каждый день, боль выгрызает изнутри, и я не знаю, насколько меня хватит. Иногда я даже жалею, что древнего так сложно убить.

* * *

Я все-таки сорвался. Порой я думаю, что древние артефакты даны нам вовсе не в помощь, совсем наоборот. Я смотрю в Зеркало Сущего каждый день, надеясь увидеть там Аргуса. Но в этот раз оно показало мне иное. Маленькая часовня с лучами света, что скрещиваются в вышине. Двое у алтаря. На невесте простое светлое платье, ряд перламутровых пуговичек до самого горла. Я задыхаюсь, когда вижу образы в мутной и насмешливой глубине древнего стекла. Жених склоняет голову, чтобы поцеловать невесту. Она улыбается. И я вижу их лица.

Прошлое и будущее, сплетенные воедино. Часовня принадлежит прошлому. А вот пара… это не Нория и Аргус.

Возле алтаря стоит Диана и незнакомец.

Ненависть выжигает разум. Жажда мести — благоразумие.

Слишком хорошо я помню этот образ, слишком часто видел его в кошмарах.

И я не допущу повторения.

«Прыгнул» сразу на сотни километров, желая как можно скорее оказаться в проклятых Альпах, чтобы забрать девчонку.

Запру ее в башне, не позволю выходить пару лет, пока не успокоюсь. Боюсь, что сверну ей шею, если увиденное в зеркале свершится. Вряд ли я смогу еще раз пережить это.

Люди назвали бы меня проклятым эгоистом, я не стал бы спорить. Так и есть. Мне плевать на желания Дианы, я не хочу повторения истории. Прикасаться к девчонке я не собираюсь, по крайней мере, в ближайшие пятьдесят лет, но и отпускать ее — тоже. Просто не смогу.

Но я опоздал.

Алжирские рабы выучили бы много новых слов и выражений, услышав меня в тот день.

Когда я нашел этот убогий дом в горах, они уже встретились.

Я опоздал. У девчонки изменился взгляд и запах. Так смотрит и пахнет увлеченная женщина. Слишком увлеченная. Диане понравился другой мужчина. Это парадокс, но на влюбленность вовсе не нужно много времени, я наблюдал это тысячи раз. Химия случается в первый же миг. Та самая пресловутая искра, что поджигает бикфордов шнур. Я испытал это на себе. Один взгляд, легкий аромат, соприкасающиеся души… а дальше лишь узнавание, хотя все уже решено.

Это произошло с Дианой. Десять лет рядом со мной ничего не изменили в ней, а два часа в чужом доме — сделали иной.

Чувственной, женственной, мягкой. Плавящейся и готовой к соединению. Ее тело похоже на глину, уже готовую принять форму, заданную мужчиной. Когда она уезжала, я видел девчонку, а в свою машину посадил женщину. Только люди могут измерять эти категории наличием или отсутствием девственной плевы, взросление происходит не в теле и не имеет никакого отношения к физиологии.

Диана стала взрослой рядом с другим мужчиной.

Ярость застилала глаза, когда я вез ее в аэропорт. Ярость и горечь повторения. Плохо помню, что говорил ей, думал лишь о том, чтобы не сорваться и не тронуть девчонку. А тронуть хочется, утвердить мужское право на ту, что считаю своей. У меня нет никаких отеческих чувств к ней, я никогда не видел в Диане ребенка. Я видел женщину, которой она однажды станет, обретя почти полное сходство с Норией. Я ждал этого… но я ошибался, считая девочку лишь собственной забавой, послушной и исполнительной. В ней всегда была нота бунтарства, но я позволил себе забыть об этом.

— Ты трахалась с ним?

Знаю, что нет, но я хочу услышать ответ. Хочу, чтобы она говорила это и смотрела мне в глаза. Гребаная жизнь, я снова вижу в ней другую…

Диана смотрит в окно на проплывающие Альпы, а я пишу сообщение, отдавая приказ. Скоро этого писателя не станет. А Диана забудет…

Боги мироздания смеются надо мной. Я снова ошибся.

* * *

Наверное, я даже рад. Рад, что появился этот Ян, и я могу разозлиться. И сделать то, что хочу. Все-таки непомерный эгоизм — отличительная черта всех, кто обладает хоть каплей могущества.

Я хочу ее. То ли взять, то ли убить. То ли и то, и другое. Мне даже дышать больно, когда я смотрю на нее, стоящую в центре моей мастерской. Она пришла ко мне сама. Пришла просить за жизнь другого мужчины, срывая предохранители с моей ярости.

Нория тоже просила. Глупая. Она так и не поняла, что Аргус просто использовал ее. Соблазнил, наврал, очаровал словами и действиями. Он был способным. Сукин сын. И когда я вмуровывал ее в стену, рассказывая, что будет дальше, Нория просила пощадить Аргуса. Твердила, что лишь она во всем виновата, что лишь она предательница. Она была благородной, как ни странно… И смелой. Я чуть не стер все зубы, сжимая их, когда слушал ее.

Диана со своей просьбой пробудила всех моих демонов.

Иногда я думаю, что Дориций прав, и все мы немного сумасшедшие. Или — много… Аргус снова рядом, его тлен забивается в ноздри. В Башне, наверняка, есть шпион, и я опасаюсь думать, что это Диана. Но я уверен в одном — с того самого дня, когда случилась авария, мой заклятый враг рядом.

Он ждет, как и я. Мы оба играем, каждый в свою игру. И девочка с лазурью в глазах вовсе не пешка, она королева — самая важная фигура на этой доске.

Вот только играют ею другие.

Как ни важна королева, но когда окончится партия, она будет сметена с доски вместе с остальными фигурами. И это знаем мы с Аргусом. И мне жаль, что Диане не повезло родиться с глазами цветами лазури. Я по-своему привязан к ней, но… гребаная судьба! Я уже не остановлюсь. Маховик запущен, и все разрешится лишь со смертью Аргуса. Или моей, всегда есть варианты.

Я не глуп, чтобы поверить в случайности. И я прекрасно помню, что клинок Нории может взять лишь женщина. Взять и ударить может лишь та, что готова убить. Диана… это будет она. Она родилась для этой роли, для того, чтобы вонзить клинок в тело странника. Кого именно? Не знаю. Это единственное, что я не могу предусмотреть в нашей партии.

Выбор будет за ней.

Но прежде чем сделать его, Диана должна ненавидеть, ведь Аргус не дурак… Ее ненависть будет настоящей, истовой и горячей. Лишь в этом случае древний отдаст ей клинок.

Дыхание Вечности, так Нория назвала его. Она была удивительно способной, виконтесса Чатем… Ей с легкостью удавалось столь многое, она любила жизнь… Может, поэтому клинок получился таким красивым. Я смотрел на него в женской руке, когда вытащил Норию из каменной ловушки.

В тот момент я просил небеса вернуть ее. Видимо, неумеренные возлияния и многочисленные оргазмы оказали тлетворное влияние на мой разум.

Аргус хохотал, глядя на меня со стены. Я думал, что выпустил всю кровь из его тела, но эта сволочь снова смеялся.

Регенерация древних — хреновая штука, когда надо этого древнего убить. Занятно, у меня был клинок, у меня был враг, но я не мог воспользоваться этим оружием.

Помню, как орал на визжащих от ужаса девок, требуя взять клинок и воткнуть в синий глаз Аргуса. Девки разбегались, вереща, как курицы, падали на колени, умоляя пощадить. Аргус хохотал. Лишь Нория, казалось, смотрела на все это с осуждением и покоем в глазах цвета лазури.

Да. Меня трудно было назвать адекватным в тот месяц…

Взять клинок не смог никто. Ни под угрозой смерти и пыток, ни от обещания непомерных богатств, способных сравнять с королевой даже простолюдинку. Они даже пытались — девки и благородные дамы, которых согнали в мой замок. Взять не смогла ни одна.

Дыхание Вечности не желало признавать этих женщин.

Мне казалось, что Нория улыбается.

Все закончилось, когда из верхних комнат спустился Дориций. Он простер ладонь над клинком, и оружие медленно поднялось в воздух, а потом мягко опустилось в шкатулку, оббитую черным бархатом. Да, мой отец всегда был сильнее всех нас. И дело не только в эфире. Он был мудр и добр, качества, которые не достались мне.

После взрыва я не сразу вспомнил о Дыхании Вечности.

Тогда, ослепленный болью и яростью, я жил лишь ззгеиг местью. Долгие годы комы, забвение, потеря способностей… Я восстановился. Я вернулся. Я нашел Дориция и начал собирать одаренных.

Но месть так и не свершилась… И стала единственным смыслом моей жизни. Все остальное казалось слишком бледным, незначительным, временным…

Кроме Дианы. К ней я испытывал странные чувства… и не любовь, и не ненависть. Иногда жалость. Всегда желание.

Слишком похожая и слишком другая, она стала моей Голгофой…

И сейчас я смотрю на нее, нарисованную солнечным светом, что льется через купол мастерской. Уже не девочка, женщина, что так спешит предать меня. Уйти.

Что же. Я кладу еще камень, воздвигая стену Дианиной ненависти. К тому же, с моими эмоциями это несложно. Я даже не притворяюсь, все мои чувства к ней — реальны.

Разум покинул меня в тот день. Я видел лишь лазурь ее глаз, лишь пухлые губы, лишь тело, что столько раз целовал во сне.

На этот раз — наяву. Похоть застилала глаза, я не видел ничего, кроме красной пелены. Нежная… такая нежная. И близость с ней горька, в ней ни капли желанной сладости. Очнулся, ощутив, что делаю больно, вот только не остановился… продолжил. Целовал, ласкал, трогал… облизывал ее тело, заставляя стонать. В какой-то момент это стало необходимостью — заставит ее кричать от наслаждения, в моих руках, под моим телом. Возможно, это лишь очередное проявление мужского эгоизма. Я даже забыл на какое-то время, зачем вообще нужен весь этот концерт…

Забавно, но забвения не получилось. Я точно знал, кто со мной, и не испытывал иллюзии близости с Норией. Хотя, когда Диана все узнает, она, конечно, в это не поверит. А то, что узнает — несомненно. Алин стирал ее воспоминания несколько раз, создавая пустоты памяти. А я планомерно рисую на теле Ди свои узоры, надеясь, что эфир заполнит недостающие воспоминания. Вряд ли это будут образы самой Дианы. Скорее всего — мои или Аргуса. Я надеюсь, что это поможет девочке сделать правильный выбор, когда придет время. Рассказывать бессмысленно, она уже ничему не поверит. Тем более, после этого дня. Этой ночи.

Я не могу скрыть наслаждения, что испытываю рядом с ней.

Да, оно горчит, но я глотаю его снова и снова. Мне так нравится ее тело… сильное, тренированное, в вязи черных рисунков. Мой любовно созданный шедевр. Я не хочу ее отдавать. Хочу, чтобы она была моей. Хочу, чтобы Зеркало Сущего ошиблось хотя бы раз, и у меня появился шанс. Второй?

Нет… Я смеюсь, и Ди смотрит на меня, как на безумного. Не бывает вторых шансов, даже у таких, как я.

А мироздание любит издеваться, повторяя то, что так хочется забыть.

Правда, в этот раз все по-другому. Я уже не влюбленный дурак, а Диана — не романтичная Нория. Она сможет убить, в отличие от своей предшественницы.

Я вколачиваюсь в женское тело и смотрю в глаза цвета лазури. Боги, я подыхаю на ней, я схожу с ума, я кончаю снова и снова и не могу успокоиться. Я вижу в Диане ненависть, она почти отражение моей. И задумываюсь о ее выборе. Кого ударит клинком эта девочка? Что, если меня?

Я снова смеюсь.

Почему бы и нет?

* * *

Я точно знаю, когда они встретились. Я не провидец, будущее никогда не приоткрывалось мне ни во снах, ни в алкогольном бреду. Но я давно живу и умею сопоставлять факты. Это случилось в Италии. Ловушка, вот куда мы угодили. На миг даже мелькнула мысль, что Аргус решил меня вывести из игры, но он точно знает, что подобный взрыв остановит лишь на пару часов. Но в это время Дианы не было рядом, а когда появилась, я вновь увидел в ней изменение.

Чуть более пристальный взгляд, напряженное раздумье.

Какую сказку рассказал ей Аргус? Ту же, что и Нории, или придумал новую? Я молчу и ловлю дыхание девочки, позволяю ей вариться в собственных сомнениях и тревогах. Да, это гнусно… Но такова игра…

И еще этот новый странник. Он меня дико злит. Просто бесит, хочется оторвать его башку и насадить на кол. Или цивилизованно пристрелить в темной подворотне. Нельзя.

Кодекс. Проклятый кодекс, который я не нарушу. Это, пожалуй, единственное, что я чту. Или я чту отца в этом кодексе? Неважно. Суть в том, что Ян будет жить. Пока. К тому же он нужен мне, план уже созрел, и я дую на легкие искры влюбленности Дианы и этого ублюдка, разжигая костер.

У моей ненависти к Яну такие банальные причины, что не хочется озвучивать их даже себе. Ревность. Зависть. Ничего достойного. Да, я завидую сукину сыну за то, что он смог сохранить в себе что-то настоящее, даже пройдя через агонию и боль. В нем есть это — настоящее, живое, то, к чему так тянется Диана. Она хочет смеха и любви и нутром чувствует, что во мне нет ни первого, ни второго. И я ревную, когда вижу их. Хочу получить хоть каплю таких же чувств, хоть одну искру из этого пламени.

Но — увы.

Я стою у дольмена, с усмешкой разглядывая отпечатки рук – мужской и женской. Внутрь священного круга я даже не могу войти, гребанный дольмен не желает впускать меня. Давно пора его снести. И на отпечатки я смотрю со стороны, ощущая себя лишним. Я и есть — лишний… Демиург, которого проклянет его творение. Или просто глупец, возомнивший себя демиургом.

Злюсь и уезжаю из Башни каждый раз, когда ловлю себя на таких мыслях. Отправляюсь с Хэндаром в элитные притоны, где собираются самые отъявленные отморозки планеты и где можно расслабиться, выбивая дерьмо из всяческих уродов.

Хэнд в этом профессионал, впрочем, я тоже. Снимаю свой дорогой пиджак и выпускаю инстинкты. Кого-то убиваю, а потом отправляюсь в комнаты наверху, где уже ждут элитные шлюхи.

Наутро снова чувствую себя отвратительно и мерзко.

И хочу увидеть Ди. Она — свет. Ранящее и болезненное пламя, освещающее гнилое нутро моей души. Целый век я прожил, стараясь не заглядывать туда, а теперь вот смотрю все чаще. И все из-за этой девчонки. Или из-за цвета ее глаз…

Я давно сгнил, а Диана заставляет меня чувствовать запах разложения. Она заставляет чувствовать. И за это я опускаю ее все ниже, желая обладать и понимая, что этого никогда не будет. Ди ужаснулась бы, узнав, что творится в моей голове, когда я смотрю на нее.

…Она разрисовала полотна. Вечные боги, если вы есть – дайте мне сил! Смотрел на все эти желтые, зеленые и синие цветочки, на яркие пятна, на ужасающие мазки кистью и не дышал. Вцепился в металлический подрамник, кроша его в пальцах и не понимая, что делаю. Разноцветные брызги хороводом пестрели перед глазами, ослепляя безумной ненавистью и горечью. Сколько дней я выводил эти линии, сколько раз обрисовывал их пальцами? Все уничтожено.

Сметено в глупом и нелепом порыве женской обиды.

Выдохнул, заставляя себя успокоиться и отвести взгляд от картин. Сдернул полотно с Зеркала Сущего.

— Покажи мне произошедшее, — приказал властно, не допуская и доли сомнения. Артефакты живут своей жизнью, и порой с ними непросто совладать. В амальгаме стекла уже столько эфира, что оно почти живое, почти разумное.

Мутное отражение становится темным, и я вижу… себя.

Слишком часто Зеркало Сущего стало демонстрировать мне то, чем я стал. Я разглядываю без интереса. Черные крылья, обнаженное тело, оплетенное черной сетью набухших вен.

Глаза без белков.

Усмехаюсь, и зеркало показывает оскаленное чудовище.

— Покажи мне Диану, — рычу я, сжимая кулаки. — Немедленно!

Темное нутро отражения мутнеет, словно являет дно озера после бури — все сине-зеленое, нечеткое. Так бывает, когда Зеркало показывает прошедшие дни. События еще не свершившиеся обычно окрашены красным или желтым.

Я вижу мастерскую и робко входящую девушку. Давнымдавно я запретил ей отрывать эту дверь без моего разрешения.

Но так и не поставил более серьезную защиту. Хотел, чтобы вошла? Возможно…

Тонкая фигурка в джинсах и свитере. Сколько раз я говорил, что мне не нравится эта одежда? В платьях она так прекрасна и утонченна. Но Ди упряма. Она стоит в раздумье, луч света касается ее лица. А потом Диана резко срывает полотно с ближайшей картины. Я люблю этот портрет. И ненавижу. На нем Нория почти жива… Она улыбается там, как в тот день, когда мы только познакомились. Дерзкая юная виконтесса, впервые приехавшая в Лондон. Она учила астрономию, читала скандального поэта и улыбалась так, словно этот мир был волшебным и невероятным местом, полным чудес. Она так искренне любила этот мир…

Ди внутри зеркала плакала. Беззвучно, с упрямо сжатыми губами и вздернутым подбородком. Она всегда плачет так, если вообще делает это. А потом схватила кисть…

Я отвернулся и переместился обратно в кабинет. Она вскинула голову.

— Что. Ты. Себе. Позволяешь?

Ярость требует выхода. Чудовище просится на волю. Я почти хочу свернуть эту тонкую шею. Смотрю в глаза цвета лазури.

Смотрю внимательно, ловя малейшие изменения, самый тонкий отголосок чувств.

Никогда мне удавалось передать этот цвет на полотне. Ни разу.

Диане больно. Но почему? В ней нет любви ко мне, так отчего она плакала? И сейчас смотрит так, что я теряюсь.

Женские чувства порой слишком сложны… Дыхание Вечности почти обжигает ей пальцы, я чувствую артефакт слишком близко. Она уже готова позвать, готова ударить. Я с трудом загоняю суть внутрь себя. Не от того, что боюсь. Просто слишком рано.

Диана говорит, а я смотрю ей в лицо и хочу задать лишь один вопрос. Почему ты плакала, малыш?

— Мне тебя жаль, Ландар, — произносит она.

И я снова срываюсь в бездну. Жаль? Меня? Так вот что за чувство я вижу в ее глазах? Жалость? Это то, чего я достоин?

Хочу убить. Чтобы не видеть жалость в глазах цвета лазури.

Нория тоже смотрела так. Из своего окошка в проеме между стенами. Меня ублажали сразу несколько дев, столы ломились от еды и выпивки, а Нория смотрела с жалостью. Стояла в этом каменном мешке, голодная, с сухими потрескавшимися губами и жалела меня. Сытого, пьяного и кончающего. Эта жалость тогда довела меня до безумия… И сейчас я видел ее отражение в глазах Дианы. Что за странная насмешка судьбы? Что за прихоть мироздания, снова и снова заставляющая меня проходить один и тот же путь?

Я думал, что с Ди больно уже не будет.

А стало…

Я хочу, чтобы все закончилось.

* * *

Я ждал ее в тот день, когда создал иллюзию с Яном. Задумка и воплощение элементарны, было время, когда меня называли великим созидателем за умением претворять в жизнь несуществующие иллюзии. Я художник… И для Дианы нарисовал почти шедевр. Лейла и Ян, возле окна, два тела, объединенных горячим сексом. Знал, что после этого Ди придет ко мне. Вот только отпускать не собирался, слишком опасно.

Но… не ожидал того, что произойдет дальше. Того, что накроет с головой от ее губ, того, что моя затяжная и больная страсть обретет воплощение. Боги свидетели, я не думал делать это с ней… но не сдержался. В ее руках я чувствую себя живым, даже почти нужным. Когда Ди произносит мое имя, я до крови прокусываю изнутри щеку, чтобы не кончить. Мне дико хорошо с ней. Ни одна женщина не давала мне такого ощущения уже долгие годы. Секс давно стал механическим и скучным, ничего нового в надоевших телодвижениях. А на этом проклятом столе я ощутил себя снова юным. Ирония.

Хотелось растянуть это. Хотелось целовать бесконечно долго.

Хотелось смотреть в ее глаза. И не видеть отражающееся там чудовище. Я знаю, каким становлюсь иногда, Зеркало Сущего показывает многое. Часто не то, что надо, но меня таким, каков я есть. Я отвратителен. Если бы знали все те, кто восхищается красивой оболочкой, как я выгляжу на самом деле. Диана знает. Она знает, что на этом долбаном столе ее трахает чудовище.

А я знаю, что в ней Дыхание Вечности. Я чувствую его, как часть Нории. Как ее создание. Ее эфир. И я снова кусаю губы, чтобы не орать, чтобы сдержать то, что рвется изнутри.

Слишком много всего — желания, ярости, боли, сожаления…

И когда сдерживать подступающие судороги уже нет сил, я прекращаю прятать суть. Я смотрю в эти глаза, цвета гребаной небесной лазури, и жду удар. Я знаю, зачем Диана здесь.

Прожитые века дали мне слишком много знаний. Конечно, я знаю. Зачем и почему она пришла, на что надеется. И я жду.

Раскрываюсь полностью, убираю любую защиту, ломаю свои щиты. Смотрю… И, наверное, хочу этого. Пусть ударит, потому что больше нет сил. Я вижу в этом закономерность и даже справедливость, ведь не зря Ди так похожа на ту, что создала клинок.

Но она медлит. И я не знаю, как относиться к этому. Диана ненавидит меня, но не призывает Дыхание Вечности. Почему?

Почему она поступает так же, как Нория, не убивает, когда может сделать это?

Я не понимаю.

Я растерян.

Я отпускаю ее, хотя и знаю, что не стоит. Но я не могу ее видеть. Не могу смотреть в ее лицо, в ее глаза. Я прошу гребанное мироздание поскорее прекратить все это. Иначе я сорвусь и уничтожу этот мир, потому что ненавижу его.

Хотя ненавижу я лишь себя…

* * *

Впервые ощутил солидарность с ублюдком. Новым странником, что роет землю носом, лишь бы найти Диану. Я вижу пламя в его глазах, оно меняет суть. Я знаю этот огонь, адские костры ничто по сравнению с агонией души. Ян боится.

От него разит страхом за километры, это дикий и животный страх за другое существо. Он боится потерять ту, что даже не обрел. Он готов на все, лишь бы вернуть ее.

О, мне знакомы и эти чувства…

Я тоже был готов на все. Но с той стороны нет возврата, а в мире не существует магии, способной вернуть умерших. Это недоступно даже древним, даже иным, даже обладателям эфира. Все конечно — рано или поздно. И если переход совершен, то вернуться невозможно.

Но этот странник готов отправиться за Дианой и за грань. Я вижу в нем эту готовность и сжимаю зубы до скрипа. Хочу убить его хотя бы для того, чтобы не видеть. И не сравнивать.

Себя с ним. Свои чувства — с его. Он как отражение, но только в кривом зеркале стою я, а не Ян. И это дико раздражает. И в то же время заставляет задуматься…

Последнее время я думаю слишком часто.

Я знаю, что Ян найдет Диану. Знаю, что отнимет ее у меня. И знаю, что не убью его, когда придет время.

Почему?

Смеюсь. Потому что через целые века этой гребаной жизни, глядя на этих двоих, я наконец хоть что-то понял…

* * *

… заключительный акт нашей пьесы. Не знаю, была ли она талантлива, не знаю, играли мы в трагедии или комедии. По большому счету- все едино и зависит лишь от точки зрения.

Проклятый круг странников, которого я ждал целый век. И меня почти не волнует, чем этот поединок закончится для меня, я хочу лишь одного- смерти врага. Хочу увидеть это и обрести покой. Даже жаль, что клинок способен убить лишь один раз.

Ян удивил меня. Он оказался гораздо сильнее, чем я ожидал.

И мне всерьез приходится защищаться, сдерживая его натиск.

Яна ведет любовь, он верит в нее. И поэтому — почти равен по силе мне, древнему.

Отшвырнул его и развернулся туда, где была Диана. Тонкая фигурка в легком платье. Она встала с колен и ударила. Аргуса.

Сделал свой выбор. Выбрала… меня? Или просто меньшее из зол — это зло знакомое?

Я не почувствовал радости. Лишь облегчение от того, что все закончится. И за это я благодарен этой девочке, благодарен понастоящему, надеюсь, она будет счастлива. Прощения? Нет, не прошу. Вряд ли я его достоин.

В детстве отец рассказывал мне, что крылья Иных обретали плоть от сильных и искренних чувств. Что они раскрывались за спиной, чтобы защитить самое дорогое, что есть у мужчины. Я всегда думал, что это лишь сказка. А теперь видел воплощение эфира воочию. Белоснежные крылья Яна, что уносили двоих от смерти.

И в этот момент понял, что рад. Действительно рад за них. За то, что выстояли, обрели друг друга, поверили в настоящее. Я смотрел и понимал, что впервые чувствую внутри тепло.

Смирение. Покой. Мне было хорошо в этом губительном хаосе, в воронке взрыва, что убивала меня. Немного жаль, что не сказал что-то важное. Диане, Дорицию… Хаосу, что стал настоящим другом и о многом догадывался.

Серебристую цепь поймал машинально, не думая. Блеснул зеленый камень на кольце, стекло часов треснуло из-за бешено вращающейся стрелки.

Нория. Навсегда.

Это ведь… Не знаю, от чего закричал — от удара или осознания.

Отец говорил, что лишь прощение освобождает душу от цепей. Еще одна байка, которой я не понимал. Я буду скучать по малышке Диане. И надеюсь, смогу быть достойным ее подарка.

Content

Марина Суржевская
ВОСПОМИНАНИЯ