Джонатан Келлерман

Крушение

Jonathan Kellerman

BREAKDOWN

© 2016 by Jonathan Kellerman

© Шабрин А.С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

«Познания Келлермана в области психологии и его темное воображение – мощная литературная смесь».

Los Angeles Times

Глава 1

Шум был повсюду. И чтобы его избежать, по мнению Тины, нужен был выстрел в голову.

Когда они с Гарри жили на Манхэттене, спозаранку побудкой для них служило скребущее по нервам грохотанье мусоровозов и магазинных фур. Просыпаться и изводиться под их несносную стукотню приходилось Тине; что до Гарри, то ему она шла лишь на пользу: он спал как убитый, а к семи утра ему уже надо было мчаться в метро.

Здесь, в Лос-Анджелесе, среди мнимой безмятежности верхнего Бель-Эйр, по утрам было тихо. Но затем это ощущение сошло: дом местами то вдруг поскрипывал, то постанывал, с хмурой очевидностью давая понять, что базальтовое плато Нью-Йорка они променяли на зыбучие, коварные пески сейсмоопасной зоны.

Гарри, естественно, этого фактически не замечал. На нервную же систему Тины эти толчки и подергивания действовали так, будто с каждым таким мелким рывком на ней облезает кожа.

Для него лос-анджелесские вечера были «расслабленными, как все левое побережье»; на ней они, однако, сказывались сокрушительно. Она изнывала по фыркающему урчанию ночных автобусов, невнятному гудению людских голосов, неразборчивых из-за этажной отдаленности; по нахрапистой перекличке автомобильных клаксонов. По всему, что хоть как-то напоминало, что за пределами ее личного пространства существуют другие люди. После двух месяцев житья на мягком грязевом хребте, омыкающем Лос-Анджелес, Тине начинало казаться, что тягучее дремливое спокойствие вокруг норовит поглотить и удушить ее, словно трясина.

Это когда ее не изводили поскрипывания и постанывания.

Официально соседи, впрочем, существовали. Вокруг места, сданного им внаем фирмой Гарри («мечта средины века», а в действительности безликий одноэтажный дом) стояли такие же строения. Но хозяева обоих из них отсутствовали из-за своего кочевого образа жизни: редактор новостного агентства уехал на работу в Грецию, а веселая вдовушка укатила в круиз.

Насчет этих деталей Тина была в курсе: риелтор, сдавая жилье, не преминул закинуть, как же им повезло жить здесь одним в мире и покое.

Но покой, как известно, может считаться мирным лишь тогда, когда он без червоточины одиночества и непокоя на душе.

Вечера, когда Гарри работал допоздна, наполняли Тину глухим беспокойством.

Даже когда он оказывался дома к ужину, предстояло еще справляться с временем отхода ко сну, когда над кроватью гасятся бра и Гарри в считаные секунды начинает мирно посапывать. Оставляя Тину лежать на спине в тягостных раздумьях, удастся ли ей в кои веки хоть как-то отдохнуть.

Но дело не только в стонах и скрипах. Тут речь о живности.

Если Тина включала свою машинку белого шума недостаточно громко, то все те вкрадчивые шелесты и мелкие суетливые шорохи в кармашке заднего двора вызывали у нее сухость во рту, мурашки на коже и учащенное сердцебиение.

Если же шум полоскался на излишней громкости, она заплывала в зону мигрени.

Что до Гарри, то он, распластавшись на матрасе их дээспэшного ложа, к стрессам жены оставался совершенно бесчувственен. Пожалуй, мог бы продрыхнуть и Армагеддон.

Расслабон и Взвинтушка.

Так он ее добродушно называл, убеждая, что ночной жар у нее от чрезмерной взвинченности нервной системы. У Тины насчет этого имелись свои соображения, но что толку спорить? Она и так знала, что у нее тонкая конституция, а значит, дело здесь исключительно в силе напряжения.

Прежде уже не раз случалось, что, вскинувшись посреди ночи от того, что в саду теперь-то уж точно шарится дикий зверь или маньяк, она тормошила беднягу-мужа с требованием осуществить проверку. Квелый со сна, но с хохотком, тот неизменно подчинялся, однако ничего не находил. В одну из таких ночей, с особого устатку, он сказал, что ей, возможно, следует попробовать медитацию. Или медикаментацию. Реакция Тины на эту мудрость отучила его давать впредь подобные советы.

А потом была та ночь, когда глаза от тех звуков – не то щебета, не то кудахтанья – распахнулись даже у Гарри. Раздернув шторы спальни, он изумленно взирал, как возле мелкого бассейна резвится семейство енотов. Мамаша, папаша и трое детишек. Бойко плещутся, вылезают наружу, отряхиваются и спешат повторить процедуру.

Пятеро! Заражают воду микробами бешенства и бог знает чем еще…

Зачарованный этой сценой, Гарри стоял и смотрел, склабясь от уха до уха. Возмущенная Тина, напротив, требовала, чтобы он стучал по стеклу, пока нарушители не пустятся наутек. На это ушло довольно продолжительное время: наглецы-еноты не выказывали боязни и с побегом не торопились, выказывая чванливое упрямство.

Наутро Тина позвонила в службу по контролю за животными, от которой выслушала целую лекцию насчет вторжения человека в ареал обитания животных; получалось, что у енотов как бы тоже существуют неотъемлемые права.

А потому спустя четверо суток, когда из сада вновь донеслись ночные звуки, она стиснула зубы и допустила, чтобы Гарри их безмятежно проспал. Но после того как он ушел на работу, вышла с бдительной проверкой и, помимо смятой растительности, обнаружила на дворе кучку похожих на виноградины катышков. Поиск в Интернете выявил, что это олений помет.

Что ж, кормежка олененка Бэмби звучала как нечто вполне себе безобидное… Ну а если сюда вдруг возьмет и пожалует за олениной пума или, скажем, койот? О боже! Кто вообще знал, что Бель-Эйр скрывает в себе Звериное царство?

С этого дня к своей машине белого шума Тина присовокупила еще и беруши. От этого у нее при пробуждении побаливала челюсть, зато ей теперь казалось, что оптимальный выход наконец-то найден.

Как оказалось, снова ошибочно.

* * *

Это был новый уровень шума, на порядок громче и не в пример жутче стрекотни енотов. Какая-то возбужденная тварь? Или хуже того: во гневе…

Безусловно, там снаружи находится нечто; ишь как стучит. А вот теперь протяжно стонет. Как будто удар лапы или когтей по чему-то твердому. Вспышка животной ярости, своей громкостью перекрывающая и машину, и беруши. Как Гарри может при этом не просыпаться?

Тине захотелось набраться смелости и выглянуть самой. Чтобы утром, за завтраком, сообщить ему: мол, не нужно меня больше опекать. Случился прорыв, и я адаптируюсь.

Может, даже начать после этого подыскивать себе работу.

Но не нынче, не в эдакую ночь. Какая околдовывающая своим ужасом симфония… И опять этот стук.

Может, оно ранено? Или, наоборот, пришло наносить раны? Неужто у койотов такие голоса? Кто бы знал… Пальцами ступни она ткнула Гарри. Тот с судорожным всхлипом вздохнул, перевернулся со спины на бок и натянул себе на голову одеяло.

Ну и черт с ним. В самом деле, взять и взглянуть самой…

Постукиванье – тук, тук. Горестный вой, теперь уже высоким голосом. Сердце металось в саднящей груди, но появилась странная целеустремленность. Тина соскочила с кровати, даже и не пытаясь тихушничать, поскольку втайне надеялась, что Гарри все-таки проснется и придет к ней на выручку.

Но тот лишь перекатился с боку на бок и захрапел еще громче.

Хотя не настолько, чтобы перекрыть те страшные звуки снаружи.

Царап-царап-царап. И как будто что-то там заскользило. А затем… хныканье? Их там что, двое? Хищник и его жертва?

Заранее мертвея от того, что увидит, Тина заставила себя отодвинуть штору и сощурилась.

Последнее оказалось излишним: вон оно, сгорбленное в левом углу сада, во всей свой ужасающей явственности.

Голова книзу, а само с натужным придыханьем роет землю, раскидывая во все стороны земляные комья, траву и листья.

Заметить снаружи Тину оно никак не могло. Но вдруг голова поднялась, а их взгляды сомкнулись.

Зрачки зажглись мутноватыми огоньками безумия – холодящая душу смесь ужаса и ярости.

Оно истошно взвыло.

Дуэтом вместе с ним в вопле зашлась и Тина.

Глава 2

Обычно для получения сообщений психологи и психиатры делают ставку в основном на голосовую почту. Я же предпочитаю сервисную службу: если кто и должен предлагать в помощь страждущим живой человеческий голос, так это именно терапевт.

Тем пасмурным утром, в начале одиннадцатого, на меня вышел оператор связи – кто-то из новеньких, по фамилии Брэдли.

– Доктор Делавэр? У меня на линии Дойл Маслоу.

– Такого не знаю.

– Извините, такая. И судя по тону, вас знает она. Говорит, что речь идет о кризисе психического здоровья или типа того.

– Этот кризис у нее?

– Не сказала. Что ответить, доктор?

– Соединяйте.

– Как вам угодно.

В трубке возник молодой женский голос с сипотцой:

– Доктор Александер Делавэр? Это Кристин Дойл-Маслоу, специалист по вопросам психического здоровья. Участвую в проекте поведенческой и аффективной реинтеграции и услуг по округу Лос-Анджелес.

Что-то новое… А впрочем, округ прирастает программами, как гидра – головами.

– Честно сказать, я не в курсе… – начал я.

– Неудивительно. Мы на гранте Национального института психического здоровья. Можете зайти на наш сайт LACBAR-I-SP.net, ознакомиться… Собственно, я звоню насчет вашего пациента. Точнее, пациентки. Зельды Чейз.

– Моей пациенткой она не является.

– Ну как же… Судя по записям, доктор Делавэр, пять лет назад она ею была.

– Пять лет назад я проводил оценку ее…

– Сына. Овидия Чейза. Официальное заключение так и не было вынесено.

– Консультацию я проводил по просьбе психиатра мисс Чейз, доктора Луиса Шермана…

– Ныне покойного.

– Я в курсе.

– Два с половиной года назад медицинское досье от Шермана перешло к университетской клинике Рейвенсвуда. В документе вы указаны как терапевт-консультант.

– Она проходила лечение в Рейвенсвуде?

– В то время еще нет. Хотя все это к делу не относится. Важно то, что Шерман свое дело завершил, а вот вы, доктор, нет.

Два с лишним года назад Лу умер от рака. Это придавало ее словам оттенок обличительности.

Я задал вопрос:

– Каких конкретно действий вы от меня ждете?

– Свидания с вашим пациентом. Пару дней назад она все же попала в Рейвенсвуд, по коду «пятьдесят один пятьдесят»[1]. Но ее перевели к нам.

Принудительное удержание до трех суток.

– Причина задержания?

– Незаконное проникновение к кому-то на задний двор.

– Место?

– Бель-Эйр. Да какая, в сущности, разница?

– Всего за то, что она куда-то забрела, ей припаяли «пятьдесят один пятьдесят»?

– У нее признано острое психическое расстройство, с угрозой безопасности окружающим.

Зачем разъяснять, если можно сменить ярлыки?

– Прискорбно все это слышать, но мой профиль – дети.

– Доктор Делавэр, – произнесла Кристин Дойл-Маслоу так, будто мое имя звучало диагнозом, – пациентка запросила вас. Или вам предпочтительней, чтобы я сказала ей о вашей полной незаинтересованности?

– Вы психотерапевт?

– Не поняла?

Я повторил вопрос.

– Какое это имеет отношение к делу? – Она фыркнула.

«Потому что навыков работы с людьми у тебя, черт возьми, ни на понюх».

Вслух я сказал:

– Какую помощь мисс Чейз получает через ваше агентство?

– Мы – не агентство. Мы – исследовательская программа, нацеленная на выяснение и оценку фактов. Сюда входит и полномочие присваивать код «пятьдесят один пятьдесят», потому что он относится к оценочной категории. Как и те, кому его присваивают.

– А выяснение фактов?

– Хорошо, мистер Делавэр. Я сообщу ей, что у вас нет желания…

– Где вы располагаетесь?

– В Уилшире, возле Вестерна. И чем раньше вы приедете, тем лучше. Она не из разряда беспечных туристов.

Глава 3

Полистайте как-нибудь бульварный журнал пятилетней давности – и, возможно, там вам встретится фото Зельды Чейз в сексуальном наряде, экземпляр элитной породы Actressa gorgeousa[2].

Ногастая, фигуристая, блондинистая, вся в стиле и глянце, готовно бликующая на камеру своей высокомерно-томной улыбкой, полной осознания своего генетического превосходства.

Проведите с Зельдой Чейз какое-то время – и все это отшелушится эмоциональной перхотью.

Приплюсуйте сюда ранимого ребенка – и откуда ни возьмись начнут усугубляться проблемы.

* * *

Консультациями по опекунству я занимаюсь вот уже сколько лет, и многие судьи мне доверяют, но то предложение работы поступило мне от психиатра Зельды.

С Лу Шерманом мы уже не один год состояли в профессиональном знакомстве – обычно родители в ходе процесса отсылались к нему, а их отпрыски – ко мне. Когда он позвонил мне тем июньским вечером, я ожидал чего-то примерно из той же оперы.

– Здесь все не так однозначно, Алекс, – поведал мне Шерман.

– Как это понимать?

– Дело тонкое. Может, пообедаем вместе?

Офис Лу находился в Энсино, но меня он пригласил в «Муссо и Франк» на Голливудском бульваре – замшелый панегирик голливудской славе, храбро держащийся на плаву среди рифов изменчивого, а местами и опасного миража, именовавшегося когда-то Городом Кино.

Прибыл я, по своему обыкновению, вовремя, застав Лу в угловой кабинке на северном конце большого, украшенного по периметру фресками обеденного зала. Перед ним стоял уже изрядно початый бокал мартини, наверняка лучшего во всем Лос-Анджелесе.

Не награжденный от природы высоким ростом, Лу делал себя крупнее на свой манер: сидел с бесстрастным лицом и прямой, как шомпол, со слегка приподнятым подбородком – то ли заслуга армейской выучки, то ли пережиток непокорности притеснениям на школьном дворе.

Казалось, что центром его круглого бронзоватого лица в лучиках морщин служит монументальный нос. Над лысой в крапинках макушкой венчиком пушились жидкие седые прядки.

Рожденный в Нью-Мексико полуеврей-полуиндеец, из всей своей родни Лу был первым, кто пошел в колледж. Отслужив в морской пехоте, он в тридцать пять лет поступил в Колумбию[3], по окончании которой остался в интернатуре Лэнгли Портера и окончил ее с дипломом психоневролога.

Там же, в заведении Сан-Франциско, интерном числился и я; мы вместе посещали одни и те же семинары, пересекались на разных мероприятиях, перебрасывались шутками. Спустя годы встретились снова, теперь уже в почтенном колледже медицины на другом конце города. Лу состоял там на должности; ну а я, по молодости, подвизался ассистентом. Здесь связь между нами окрепла и углубилась: мы оба прониклись друг к другу уважением за успехи в клинической работе.

Для Лу всегда были характерны невозмутимость и спокойная уверенность – черты, исконно необходимые психиатру. Однако, рассказывая мне о Зельде Чейз, он заметно нервничал. Я заказал себе виски «Чивас Ригал» и ждал, когда причина его нервозности разъяснится; может, он озвучит ее сам.

Процедура затянулась до прибытия моего виски и очередного мартини, вслед за которыми на стол церемонно подал салат «Цезарь» престарелый официант.

Наконец, мощно хрустнув гренком и отерев рот салфеткой, Лу сказал:

– Пятилетний мальчик – тебе, психопатка-мать – мне. Кушайте на здоровье.

Для него бокал был третьим по счету; поглядев, он отодвинул его от себя и объявил:

– И, что еще хуже, она – актриса. Не в плане театральности; ее-то она в силу возраста психологически переросла; во всяком случае, я на это надеюсь. А в смысле буквальном: сейчас она играет в телесериале, и за ней стоит студия. Так что на кону весьма и весьма многое.

– Психотик с сохранением дееспособности, – заключил я. – Себя контролирует?

– Как я уже говорил, Алекс: все неоднозначно. Хотя да, пока держит себя в руках. И кто знает, может, в этом бизнесе некоторая эксцентрика даже на руку… Зельда Чейз. Не слышал про такую?

Я повел головой из стороны в сторону.

– Я догадывался, что ты большой любитель ситкомов[4]. У нее сериал, именуется «Субурбия». Уже отснято два сезона и планируется третий, то есть полпути до выхода в прайм-тайм и отбива денег – и больших денег, надо сказать. Для чистоты эксперимента одну серию я все-таки высидел. Суть, если коротко, в следующем: комедия семейного уклада по-голливудски, со швыряниями салата, фриками и нарциссистами; стайка двинутых на всю голову обитает вместе неведомо зачем. Плюс, само собой, извраты, безбашенные питомцы, ну и дубль-трек со смехом – куда же без него. Для моральной поддержки.

– В общем, классика жанра.

– Шекспир от зависти корчится в гробу. – Лу медленно повращал бокал за ножку. – Ты ведь, Алекс, частенько имеешь дело с публикой от шоу-бизнеса? То есть, в твоем случае, с их чадами?

– Скажем так: доводилось.

– Аналогии не напрашиваются?

Я в ответ улыбнулся.

– Изумительная сдержанность, мой юный друг. Ну а я уж лучше сразу нырну вглубь, потому что всего такого понавидался изрядно. У меня ведь страховые договоры со студиями – отдача, кстати, неплохая, – и наличие определенных шаблонов здесь неоспоримо. Приходит к тебе новый пациент и говорит, что пишет или ставит комедию. Сразу можно ставить на то, что перед тобой тип в состоянии депрессии. Иногда присутствует элемент биполярности, но в клоунах обычно преобладает именно депрессивная сторона. Отсюда, сами понимаете, попытки самолечения, а там и пагубная зависимость, да не одна, и бог весть что еще. Если брать так называемых драматических исполнителей, то у них как на подбор инфантилизм, мнительность, «мама, полюбуйся на меня», плюс еще размытые личностные границы. Диагностически более причудливый набор кунштюков, но если приходится на что-то ставить, то адресуемся к пунктам оси номер два, а именно к «глубоко укоренившемуся расстройству личности».

Такая грубоватая прямолинейность для Лу была нехарактерна, и мне подумалось, осознает ли он это. Похоже, что да, – судя по тому, как он неожиданно смолк и мрачновато посмотрел на свой бокал.

– Меня, наверное, несет, Алекс… Скажу одно: мисс Зельда будет поинтересней. Перепады настроения и задумчивости. Но, несмотря на это, она держится. Уже сорок с лишним серий за плечами.

– Что-то, наверное, изменилось, коли она пришла к тебе.

– Со мной связался ее агент, – пояснил Лу. – Насчет имени и цепочки не пытай: вопрос конфиденциальности. Лучше сразу о конкретике. С неделю назад, на ночь глядя, Зельда очутилась под дверью своего старого бойфренда; учинила дебош, терроризировала его семью… Хотя они не встречались уже несколько лет и у него всё слава богу: жена, детишки…

– Тоже актер?

– Нет. Оператор, с которым она встречалась, когда еще снималась в эпизодах. Ты никогда не занимался детьми вспомогательного персонала – скажем, пиротехников, рабочих сцены, каскадеров?

– Приходилось.

– Эдакие мужественные работяги-мачо. Получают хорошо – чек не на «мерс», но на тройку «Харлеев» уж точно. Вот и этот парень из таких. Я ему звонил: душа-человек; не гений, но вполне себе соль земли. И небольшое ранчо у него в Санленде, с лошадями и собаками. Понятно, что не волкодавы, иначе вряд ли среди ночи наша мисс Зельда перелезла бы через забор и стала ломиться в кухонную дверь с воплями, чтобы он перестал быть трусом и вышел к ней; что она знает о его к ней немеркнущей любви, а значит, пора воссоединиться, и точка.

– И это основание диагностировать психоз?

– Хм… Ты думаешь, я кое-что упустил и всё это – эротомания или иное проявление синдрома сталкера? Если б на этом всё, ты был бы прав. Но, к сожалению, налицо были и характерные клинические телодвижения – покачивание, моргание – с периодами избирательного мутизма[5], за которыми шли такие полеты фантазий, что голова кругом. С навязчивой бредовой идеей, что этот самый бойфренд на протяжении лет пробирался к ней ночами, шпарил в анал с пристрастием, а затем уливал шампанским и предлагал жениться, бросить все и двинуть с ним в Европу. Так что назвать ее сумасшедшей язык у меня вполне поворачивается… Ах да, и еще командные галлюцинации: когда копы брали ее в наручники, она им твердила, что это голос матери велит ей «сделаться наконец-то честной женщиной». Матери, которую она именовала не иначе как «кинозвездой», что тоже явно из области иллюзий. А после этого еще и укусила одного из полицейских за руку.

– Я понимаю, о чем ты, Лу.

– Спасибо. Но что это именно – шизофрения или тяжелая маниакальная фаза, – я до сих пор не понял. Может, даже и то и другое разом: ты же знаешь, какими «пушистыми» могут становиться диагнозы. Тем временем на меня давят, чтобы я подобрал нужный медикаментоз: у нее, видите ли, контракт, и вывести ее так просто нельзя, не сломав сюжетных дуг. Третий сезон, не жук чихнул… А тебя я, собственно, позвал ради ее сынишки. Веришь, нет – ей удавалось растить его одной; кто отец, неизвестно. И надо, как видно, для мальчонки что-то предпринять, пока я провожу оценку его матери и, дай-то бог, подыщу ей нужный коктейль для поднятия серотонина. Отдельный вопрос – сохранение за ней статуса родителя. Если б ты присмотрелся к ребенку и вынес какие-то рекомендации – возможно, поработал с органами опеки, если до этого дойдет, – я был бы безмерно благодарен. За компенсацией дело не постоит. Страховая служба телевизионщиков платит действительно не скупясь, и этого же я с гарантией добьюсь и для тебя.

– Договорились.

– Ну вот, собственно. – Шумно вздохнув, Лу развел руками. – Что приятно, с тобой всегда можно сойтись. Я знал, что смогу на тебя положиться… Ну что, еще по одной? Навести, так сказать, лоск на настроение.

* * *

Позднее возле парковки, где на вип-зоне в окружении полосатеньких конусов стоял его белый «Ягуар», Лу подал парковщику двадцатку, а мне сказал:

– Еще раз спасибо, Алекс. Мы – не лекарство, а всего лишь лекари, но, может, что-то доброе у нас и получится. Завтра я позвоню тебе с деталями, а пока еще один интересный нюанс. Настоящее имя у нее не Зельда, а Джейн. Причину смены имени она не называет, но я вот подумываю: а не из увлеченности ли это женой Фрэнсиса Скотта Фицджеральда? О которой ты наверняка и сам знаешь.

– Она сошла с ума.

– О. В точку.

Глава 4

Впервые Зельда предстала передо мной спустя два дня – в уютном, с деревянными панелями кабинете Лу Шермана, где мы с ним в удобных креслах сидели к ней лицом. И у него, и у меня за спиной были десятилетия опыта и взаимодействия, так что выглядеть расслабленными и доброжелательными нам ничего не стоило. Только если она считала нас за трибунал, безумия для этого не требовалось.

Не сказать чтобы Зельда замечала меня; пока скудного зрительного контакта она удостаивала исключительно Лу. Глядя на него, как смотрят на отцов подростки при попытке объяснить, откуда на машине вмятина.

– Зельда, – в очередной раз обратился к ней он, – доктор Делавэр – опытный детский психолог…

– Он думает помочь удержать мне Овидия?

– Никто и не сомневается, что он останется у вас.

– Да? – отстраненно спросила Зельда. – Вы знаете…

Лу призывно повернулся ко мне.

– Доктор Шерман попросил меня ознакомиться с Овидием, – пояснил я свое присутствие, – чтобы, если вам насчет него понадобится помощь, я мог бы ее обеспечить.

По-прежнему избегая на меня глядеть, Зельда Чейз сказала:

– У Овидия нет никаких отклонений.

– Уверен в этом. – Лу кивнул. – Но нам нужно задокументировать, что доктор Делавэр будет заниматься Овидием и отчитываться в этом мне.

Зельда Чейз оглядела меня впервые с того момента, как я вошел в кабинет. Под моей улыбкой она невольно моргнула.

– У него… вид у вас приятный, доктор Делавэр… благодарю вас, доктор Лу. Я понимаю, что вспылила с Лоуэллом, но он сам на это напрашивался. Не забывайте, что… Так или иначе, мой ребенок заслуживает, чтобы о нем заботилась родная мать, и так оно и будет, что бы ни случилось.

– Этого мы все и хотим достичь, Зельда. А пока вам, разумеется, нужно держаться с Лоуэллом порознь.

– Да, конечно, это все в прошлом, – сказала она через вздох. – Я – хорошая мать, доктор Лу, вы это знаете. А может быть, и плохая…

Обхватив себя руками, актриса нервно вскинула их и уронила себе на колени.

– Своего мессии я не заслуживаю, – усмехнулась она одной щекой. – Не волнуйтесь, я не об Иисусе. Не такая уж я сумасбродка. Я о своем персональном спасителе. Он спас меня от одиночества.

– Овидий? – уточнил я.

– Ови спас меня, когда сделал мамой. – Лицо у нее мучительно исказилось. – Мамой, но, наверное, не такой хорошей… Ах, как я все испортила!

Лу взял ее ладони в свои.

– Зельда, сейчас не время для негативных мыслей.

– Разве? Ну а когда? Я все безнадежно загубила! Его у меня отнимут!

Потекли слезы. Лу нежно погладил ее по плечу и подал салфетку. Эту слитную в своей последовательности процедуру я сам проделывал множество раз.

Не удержавшись на квелой ладони Зельды, газовый лоскуток спорхнул на ковер. Лу поднял салфетку, кинул в мусорное ведро; следом он подал еще одну, на этот раз вдавив пациентке в пальцы, чтобы удержалась. Зельда комком ткани неуклюже промокнула себе глаза. Луи вынул третью по счету и бережно подтер на ее лице оставшиеся слезинки.

Свободная рука Зельды держала его за запястье. Подавленно сгорбившись, она лбом уткнулась ему в предплечье. Волосы текучей волной закрыли лицо. При этом дыхание было медленным и ровным.

– Не дайте им забрать его, доктор Лу.

– Конечно же, нет, Зельда.

Какое-то время он терпеливо сидел, не меняя позы, затем осторожно отстранился. Поместив палец Зельде под подбородок, нежно поднял ей голову, пока их глаза не встретились.

Она позволяла сгибать и разгибать себя, словно пластмассовая кукла. С подбородка свесилась свежая слюнка. В ход пошла салфетка номер четыре.

– Зельда, – сказал Лу, – я хочу, чтобы вы сконцентрировались на поправке, не изводя себя мыслями об Овидии. Потому сюда и приглашен доктор Делавэр. Детского психолога лучше, чем он, не найти во всем городе. Вы же сможете наконец успокоиться и заняться собой, а в итоге вас с Овидием никто не разлучит.

– Как скажете, доктор Лу… Вы ведь всегда правы… Но я все равно буду беспокоиться, вы же меня знаете: я всегда, всегда беспокоюсь. – Снова кривенькая улыбка: – Все-таки у непорочного зачатия есть свои издержки, правда, доктор?

Он цепко посмотрел на нее.

Зельда Чейз с неожиданной развязностью рассмеялась:

– Да забавляюсь я. Прикидываюсь. А вы уж подумали, что я умалишенная или типа того?

Лу натянуто улыбнулся.

– Зельда, я рад, что вы можете шутить, но крайне важно, чтобы вы все это воспринимали всерьез…

– Ой, какие мы тут все серье-о-о-зные…

Актриса с подмигом цокнула языком, а затем вздохнула так, что бюст чуть не вылез из декольте, и пригоршней откинула волосы.

– Хорошо, хорошо, – сказала она, подавляя смешок, – всё, серьёзнею. Уже в норме.

Потом она еще раз прослезилась, приняла салфетку номер пять и уже твердой рукой размашисто вытерлась. Придирчиво изучая ее, насупила брови:

– Грязь. Надо же, как замаралась…

Мы с Лу посмотрели: ткань была абсолютно чистой.

– Грязь, – повторила Зельда. – Вы не видите, но она здесь. Токсичные отходы. Из-за этой гребаной больничной еды я, наверное, вся сочусь ядом… Доктор Лу, знали б вы, как мне там было тошно. Бе-е-е… Как будто с бодунища слезла с ночного авиарейса, а надо еще читать реплики. Поэтому спасибо вот такущее, что меня выручаете.

Она повернулась ко мне:

– Значит, он лучший… А вот вы, скажу я вам, просто милашка. Будь Ови девочкой, он бы на вас, наверное, запал.

– Зельда… – чутко повысил голос Лу.

– Да понимаю, понимаю, – отозвалась она, по-прежнему изучая меня взглядом. – В башке у меня всё наперекосяк, но человек я неплохой, а вы пытаетесь мне помочь, и за это я вас люблю, дорогой мой доктор Лу. Но вот этому доктору я хочу сказать… Доктору… как там его?

– Делавэр, Зельда. Как штат.

– Как штат, – безупречно пародируя Лу, повторила она. – Штатный расклад с башкою не в лад… Так вот что я хочу вам штатно заявить, доктор Делавэр; прямо-таки реально выразить, втиснуть в вас то, что вам просто необходимо знать… Имейте в виду: неважно, что собой представляю я, но у Овидия с головой всё в порядке, и он абсолютно нормальный мальчик. Вы меня слышите? Уловили?

– Еще как, – ответил я.

– Если даже вы говорите это просто для красного словца, то обязательно будете иметь это в виду, после того как познакомитесь с Ови и скажете: «Вау, какой прекрасный мальчик! Абсолютно собран, сбалансирован и настолько счастлив, что, видимо, проделал огромную работу, а потому обязательно должен остаться при ней, и отнять его никоим образом нельзя, он ее сын, и никто не смеет забирать его к себе – вот вам образчик того, как должна выглядеть психологическая оценка хорошей мамы». Я сейчас вы, слышите, доктор Делавэр?

Она изобразила перелистывание страниц.

– Даже когда пациент Зельда отлучилась выяснить отношения с Лоуэллом, потому что между ними кое-что было и ее в этом обвинили, она заслуживает сострадания и понимания, потому что – послушайте – даже тогда она вначале убедилась, что за Ови обеспечен уход на всех уровнях: при нем все время была няня, а он во время отсутствия матери спал. Вот почему она задержалась там так поздно – чтобы не будить его, чтобы быть хорошей мамочкой. Вот почему она была вынуждена сделать это, пока Ови спал. И ребенок не был ни брошен, ни оставлен без присмотра, доктор… штат Делавэр, и вы, доктор Лу, тоже это знаете, ведь вы же мудрец, магистр всего подряд, вы же меня понимаете – я не какая-нибудь там тупая или нерадивая. Чарующе странная – да. Причудливая – тоже да. Но не тупая и нерадивая, а любой другой с моим крошкой всяко обращался бы хуже, ведь так? Я вас обоих спрашиваю, – голос взвился до крещендо, – ведь так?! Я ясно изъясняюсь с медицинской точки зрения?

Лу вздохнул.

– Мы сделаем для вас все возможное, Зельда.

– Мне нужно большее! Мне нужны заверения!

Он снова взял обе ее ладони. Фыркнув, та попыталась вырваться, но Лу держал крепко.

– Послушайте меня, Зельда: себе вы можете помочь только фокусировкой. Это понятно?

Колебание. Медленный кивок.

– Сфокусируйтесь на настоящем моменте, Зельда. Здесь и сейчас. Больше ни на чем.

Она закусила губу. Отвернулась. Лу поместил ей под подбородок палец и нежно повернул ее лицо к себе, принуждая к глазному контакту.

При такой нестабильности жест достаточно рискованный. Но, вероятно, Лу знал о ней что-то не известное мне: различимое теперь лицо было кротким, как у агнца. Можно сказать, безмятежное.

– Хорошо, доктор Лу. Ваша мудрость не знает границ, вы всегда такой, настоящая фигура отца. Мне просто хотелось увериться, что все будет хорошо. Так себя чувствует Коринна, когда я играю ее на площадке. Я так за нее чувствую. Ей нужно, чтобы все в мире складывалось благополучно.

Сведя плечи, она опустила голову.

– Мне нужно знать, что в конце нас ждет хеппи-энд.

– На все воля божья, – произнес Лу.

Раньше набожности в нем я, надо сказать, не замечал.

* * *

Вдвоем мы сопроводили ее на стоянку, что позади небольшого офиса Лу на Вентуре, возле Бальбоа. Жест вежливости, хотя на самом деле нам заодно хотелось ее пронаблюдать.

С каждым шагом сбивчивая походка Зельды становилась все уверенней, и вот уже она форменной кинозвездой подошла к черному «Линкольну» (люкс-кар от щедрот продюсеров «Субурбии»), тихо пофыркивающему на местах для инвалидов. С водительского сиденья выскочил шофер в униформе, услужливо распахнул перед Зельдой заднюю дверцу, после чего сел обратно за руль, и «Линкольн» вальяжно тронулся к выезду на шоссе. Между тем заднее стекло приопустилось, и Зельда Чейз на прощание одарила нас воздушным поцелуем.

Когда люкс-кар укатил, Лу удрученно вздохнул.

– И это назначенный пациент, Алекс…

– Давно ты ее лечишь? – полюбопытствовал я.

– Да вот с той поры, как позвонил ее агент. За это время успел снять с нее код «пятьдесят один пятьдесят» и довел связность изложения до получаса.

– Ощущение такое, будто у вас за спиной уже немалая история. Судя по тому, как она себя с тобой ведет.

– Правда? А ты обратил внимание, с какой стоической мудростью психолога я воздерживаюсь от дебатов с ней?

Мы направились обратно в офис.

– Теперь ты понимаешь, с чем я имею дело, дорогой мой Алекс, – сказал Лу. – Непродолжительными периодами общаться с ней можно вполне сносно, и все равно дела идут наперекос, и в когнитивном, и в аффективном смысле. Она упорно отрицает всякое знание об отце, а мужчинам в ее жизни нет места вот уже несколько лет. У меня подозрение, как бы ее псевдопривязанность, приведшая к разрыву с ее бывшим, не спроецировалась на меня. Разница, пожалуй, в том, что я к ней готов, – он улыбнулся, – и профессионально обучен.

– Маг и чародей. – Я усмехнулся. – Вот она на твои чары и запала.

– Запала?.. Мне это нравится. В ординатуре не мешало бы вывесить подобие инструкции: пациентам свойственно невзначай западать. А ты заметил, как она пыталась тебя эдак обаять? Мистер Милашка, всякое такое…

– Доктор Милашка.

– Ну а что, – Лу оценивающе прищурился, – ты и вправду недурен собой. Может, у нас тут налицо некое тестирование реальности? – Вынул из ящика стола бутылку скотча и два стакашка. – Составишь мне компанию для прочистки сосудов?

– Спасибо, воздержусь.

– Рановато для приема внутрь? При обычных обстоятельствах я был бы с тобой солидарен. Но уже одно присутствие на этой эпической драме действует на меня иссушающе.

Плеснув в стаканчик, он сделал мелкий глоток.

– Ну что, коллега: есть ли соображения по диагностике?

Я покачал головой.

– А прогнозы?

– Ей уже два года удается стабильно работать в высокострессовом бизнесе. И ребенок для нее действительно важен. Если ей следить за собой и фокусироваться на мыслях о себе… В принципе, не вижу для нее препятствий.

– Верно, – согласился Лу. – Ей будут давать реплики, она будет их озвучивать, играть. Ты слышал, как она имитировала мой голос? Это дар, сомнения нет. Но убери от нее сценарий и разговори на энный промежуток времени, и ее начинает нести, завьюживать. И чем дальше, тем круче пурга. Поэтому, полагаю, мой план лечения будет таков: свести болтовню к минимуму и сосредоточиться на препаратах.

– Мне кажется, характер ее работы тоже в каком-то смысле тому способствует. И даже подразумевает некоторую «отсебятину».

– То есть, в переводе, сумасшедшину. Я вот рекомендую тебе как-нибудь набраться терпения и посмотреть хотя бы одну с ней серию. Ее персонаж – Коринна – эдакая безбашенная неуемная болтушка, которой сценаристы суют в рот всевозможные словесные ляпы. Непонятно даже, было это там до того, как она попала в игровой состав, или уже постепенно обросло их стараниями. Поймали, так сказать, нужный типаж.

Он допил скотч.

– Сейчас моя цель – выстроить по ранжиру ее дефициты. Если главная проблема у нее в шизе, попробую применить халдол[6]. Если дело в настроении, буду добавлять литий, пока маниакальный синдром не уйдет или, во всяком случае, не сгладится до минимума. Посмотрим.

– А она, по-твоему, не взбунтуется против лечебной дозы?

– На литий – не исключено. Ты же знаешь, как оно бывает: многие с этим прибабахом начинают сетовать. Оно их, дескать, тормозит, опресняет жизнь. Все им становится серым, скучным. А в ее лице перед нами возможный маньяк, для которого, кстати, разыгрывать экзальтацию и глупость – професьон де фуа[7]. В некотором извращенном смысле логика на ее стороне.

Он пристукнул дном стаканчика о столешницу:

– Вижу прямо как наяву: она восстанавливает рассудок, но Коринна из нее уже не получается, и тут мой дом с факелами и вилами обступает камарилья из ее продюсеров, юристов телеканала, всяких там агентов – ату его, ату! Или другое: она не подчиняется указаниям и заблаговременно слетает с катушек, ну а я перестаю получать предложения о работе в своей сфере. Потому, Алекс, буду признателен, если ты посмотришь ее мальчика. Чтобы мне хотя бы этим не заниматься. Даже если б у меня был опыт в этой области, то все равно не было бы времени.

Я поскреб себе щеку.

– А мы как, помещаем его в какое-то другое место, или акцент на том, чтобы помочь ей его у себя оставить?

– Вот ты займись, а потом разберемся.

Ознакомившись с какой-то распечаткой поверх стопки бумаг на столе, он сказал:

– Кстати, один плюс в нашу пользу: в съемочном процессе у них на пару недель затишье, хотя работа со сценариями продолжится. А это значит, что Зельда будет по-прежнему занята, но все же не на полную катушку. И, пока я титрую ее дозу, будет жить отдельно от мальчика.

– Она в курсе?

– В курсе. А еще она знает, что ей нужно следовать указаниям, иначе все развалится. Уговор такой: я ее выравниваю, и как только ты даешь «добро», она возвращается в родное гнездышко.

– Где она останавливается?

– Ну а ты как думаешь? Конечно же, в коттедже отеля «Беверли-Хиллс», под фиктивным именем и заботливым оком медработницы, которой я доверяю. Две тысячи за ночь, но фирма платит. Им нужно, чтобы все было шито-крыто: на кону, сам понимаешь, третий сезон сериала.

– А мальчик, значит, дома?

– С ассистенткой режиссера того же сериала, – Лу сверился с распечаткой, – Карен Галлардо. Это, кстати, твой экземпляр. Тут мои предварительные заметки, адрес, сотовый Галлардо. Все, что нужно для начала, только батарейки, извини, не входят.

Я со смехом взял бумагу, сложил вдвое, и Лу проводил меня к двери, держа в руке наполненный стакан. Не пойму: то ли у него выработалась такая доза, то ли просто это дело его настолько доставало.

– Еще раз тебя благодарю, Алекс.

– Рад помочь, – ответил я. – В чем-то даже интересно.

– В самом деле? – Он прицокнул языком. – Вроде китайского проклятия: «Чтоб ты жил в интересные времена»?

Глава 5

За время, что я провел в офисе Лу, мой старенький «Кадиллак Севилья» припорошило пылью из долины Сан-Фернандо. В надежде, что машину дорогой обдует ветерок, я бульваром Вентуры поехал на восток, но надежды мои не оправдались. Тогда в итальянском ресторанчике – сразу за Сепульведой – я поел пасты, запил ее чаем со льдом, а попутно прочитал заметки Лу.

Как и я, писаниной он себя не перегружал, а потому, помимо уже сказанного им, я ничего нового для себя не открыл; разве что скупые детали задержания Зельды Чейз. Истцы (имена не указаны) свое заявление в полицию отозвали и согласились не давить при условии, что обидчик пройдет курс «консультаций».

В плане правосудия – счастливая развязка. Хотя, по сути своей, те «консультации» – нечто совершенно бессмысленное, опошленное судебными телепроцессами и объемлющее все, от интенсивной психотерапии до бормотаний новоявленного лайф-коучинга.

В данном случае под «консультациями» подразумевалось, что судебная система с радостью спихивает ответственность за недостойное поведение Зельды Чейз на Лу Шермана, доктора медицины.

Лу за работу взялся, но ему хватало и ума и опыта для понимания, что о панацее здесь речи не идет. Потому как даже четко диагностированный психоз для вылечивания – откровенный вызов, поскольку никто толком не знает, что он собой представляет на самом деле. Или каким образом срабатывают антипсихотические препараты, помимо расплывчатого понятия о их воздействии на нейромедиаторы (химикаты мозга вроде серотонина или допамина, обеспечивающие исправность умственной магистрали).

Умножая пазл, многие люди с серьезными расстройствами вовсе не вписываются в ячейки диагностики так гладко, как нас пытаются убеждать гиганты фарминдустрии и их пишущие фантастику штафирки. Если мозг – это Эверест, то наш самолет в Непале еще и не садился.

Так что Лу оставалось лишь пожелать удачи. А тут еще пятилетний ребенок, так или иначе соотносящийся с делом…

* * *

Разобравшись с фузилли[8] и влив в себя пару стаканов чая со льдом, я решил позвонить Карен Галлардо. Позвонил: ни ответа, ни автоответчика. По окончании своей трапезы я вернулся в «Севилью» и на слиянии Ван-Найса с Беверли-Глен взъехал вверх на Малхолланд, быстрый спуск с которого вел к моему дому у подножия западной оконечности Глена.

К трем часам я был уже на месте; залитый солнцем дом встретил меня тишиной. На столе Робин оставила для меня записку – художественная каллиграфия на лоскутке синего стикера:

«Милый, отбыла с Джули на ланч, вернусь ок. 2:30. Би со мной».

Джули – это Джулиетт Чармли, ее школьная подруга, прибывшая на семинар стоматологов возле аэропорта Лос-Анджелеса, а Би – это Бланш, наш белый французский бульдожек. Значит, обедают где-то на площадке, куда разрешен вход с животными, – по всей видимости, кафе на Олд-Топанге, с видом на искристую говорливую речку. Когда мы с Робин наведывались туда последний раз, там учила плавать своих детенышей мамаша-койотиха, и тот из них, что помельче, оскалился на нас по-волчьи.

Бланш – создание миролюбивое, на первый взгляд, больше обезьянка, чем волк. Но все равно чувствуется, что собака: постепенно стала узурпировать наш сад у всех живых существ. Интересно было бы поглядеть, как она отреагирует на койотов, если те снова появятся.

Если я прав, ланч у Робин обещает быть насыщенным. Любопытно.

Я подчистил почту, проверил входящие и попробовал еще раз прозвониться к Карен Галлардо.

Десять длинных гудков, без намека на автоответчик. Я уже собирался вешать трубку, когда на том конце неожиданно прорезался молодой запыхавшийся голос:

– Резиденция Чейз!

– Мисс Галлардо?

– Кто звонит?

Я объяснил.

– А, да. Меня предупредили, что вы позвоните.

– Предупредили?

– Извините. В смысле, я ждала вашего звонка. Сэр.

– Обещаю вам, что не кусаюсь, – успокоил я.

– Что?.. Ах да, конечно. Извините. То есть, вы хотите встретиться с Ови? Он до половины четвертого в подготовишке, я за ним туда скоро поеду. Но пока мы доедем домой, он уже может порядком утомиться.

– Как насчет завтра, часа в четыре?

– Прекрасно. Только если до вас далеко ехать, он может устать еще сильнее. Вы где находитесь?

– Давайте лучше в половине пятого, чтобы у Овидия была возможность отдышаться. И к вам приеду я.

– Вы будете осматривать его прямо здесь? – спросила она.

– Так, кажется, удобней всего.

– М-м-м… ну ладно, хорошо. А что мне сказать Ови?

– Сегодня не говорите ничего. А завтра, когда привезете его домой… Он у вас обычно полдничает?

– Здоровое питание, – поспешила сказать Карен Галлардо. – Органический протеиновый батончик и виноград, если он хочет. Или несколько долек апельсина.

– Сначала покормите его, затем усадите, дайте успокоиться и тогда скажите, что с ним заедет поговорить дядя доктор – без уколов и прививок, друг его мамы. Ну а дальше я сам.

– А если он забеспокоится?

– Он легковозбудимый?

– Да вообще-то, нет…

– Если спокойны вы, то и он будет в порядке.

– Ну хорошо…

– Как он ведет себя без мамы?

– Да ничего, – ответила Карен Галлардо, – хорошо ведет. Сегодня, правда, сказал, что немного о ней беспокоится, но не плакал, не капризничал, а я ему сказала, что ей скоро полегчает. Или что-то не так? Я не должна была это говорить? Понимаете, это не совсем мое. Я изучала кино, а не психологию.

– Вы всё говорили правильно, Карен.

– Надеюсь… мне, когда вы будете его смотреть, нужно находиться здесь?

– В доме – да, в комнате – нет.

– Вы какую комнату хотите использовать?

– Давайте мы уточним это по моем приезде.

– То есть мне ничего заранее не готовить?

– Ничего, Карен. Просто будьте там с Овидием.

– Вам указать, как доехать?

У меня было уже помечено: Голливудские Холмы, сверху Сансет, к востоку от Лорел-Кэньон.

– У меня все есть, Карен. Увидимся завтра в половине пятого.

– Мальчик очень славный… Вы хотя бы примерно не знаете, когда вернется домой Зельда? Ови как раз об этом спрашивал.

– Пока точно не знаю. И постараюсь ему как следует все разъяснить.

– Ну хорошо… А вам комната понадобится с диваном или без? Или там с кушеткой?

– Ничего не надо, Карен.

– Еще раз, как вас зовут, сэр?

* * *

Я сидел у себя в кабинете и раздумывал над подходами, которые мне применить к Овидию Чейзу, когда послышался звук открываемой входной двери и голос, который я так люблю, приветливо пропел:

– А вот и мы-ы!

Я вышел в гостиную, где моя милая стройняшка Робин, в облегающих черных джинсах и того же цвета майке, помахала мне, подошла и нежно чмокнула. Бланш тоже подсеменила, положила мне передние лапы на лодыжку и так стояла, глядя при этом на входную дверь и часто дыша. А возле двери молчаливым столбом застыла Джули Чармли – высокая, рыжая и веснушчатая.

При каждой нашей встрече она напускала на себя скрытно-застенчивый вид; сейчас же он был конкретно неприветливым. И отстраненным. Ей явно не хотелось здесь находиться.

– Джули? Рад тебя видеть.

– Аналогично. Ну я, наверное, пойду.

Робин проводила ее, закрыла следом дверь, а когда вернулась, мы с ней вышли в сад и сели на тиковую скамейку напротив японского прудика. Бланш, блаженно растянувшись у наших ног, в считаные секунды забылась сном праведника.

– Ну вот, разводятся, – со вздохом сообщила о подруге Робин. – Пятеро детишек. Брайс требует полную опеку.

– А что случилось?

– Она ему, как выяснилось, изменяла. Да какая, в сущности, разница?

Муж Джули, пародонтолог, в общении со мной всегда держался с прохладцей и дистанцией. Ни он, ни Джули, при всем своем профессионализме, на звание Родителей Года никак не тянули. Пусть даже с пятерыми детьми.

– Смотря как будут судить. Там долгий роман – или так, на одну ночь?

– Два года. Еще с одним дантистом из клиники Брайса. Даже если б тот и проявил отходчивость, Джули сама себя считает недостойной прощения. Я пробовала как-то взбодрить ее, но получалось только хуже, так что я потихоньку заткнулась.

– Забавный обед, – сказал я. – Кафе «Солар»?

– Ты-то откуда знаешь?

– Разрешен вход с животными. Койоты не показывались?

– Да уж лучше б они, – Робин вздохнула, – хоть какое-то отвлечение. Я потому и прихватила с собой Бланш, когда Джули появилась с таким каменным лицом. Думала: пускай у нас в компании хоть один будет улыбаться. Как это называется у психологов?

– Предусмотрительность.

* * *

Назавтра во второй половине дня я подошел к дому, который снимала Зельда Чейз, – глинисто-коричневый оштукатуренный короб, торчащий в полумиле над помпезным «Шато Мармон».

Отель этот известен тем, что стремится потрафить самым прихотливым вкусам знаменитостей. Для этого, наряду с прочим, здесь имеются эстетические изыски вроде искусственных газонов в некоторых номерах. Видимо, из соображений практичности: после гульбища накануне уборщица заходит сюда с садовым шлангом, и все дела.

От бара «Шато» до входной двери Зельды оказалось пять минут пешего хода (мне невольно подумалось, что этот выбор был сделан неспроста). Нужная мне дверь представляла собой облезлый щит из фанеры; неплохо хотя бы подкрасить. Перед входом никакого газона, просто асфальт в паутине трещин. Номерные цифры, и те висят косовато. Выше по узкой подъездной дорожке припаркован «Фольксваген»-«жук».

Н-да, таким жильем читателей «Пипл» и «Вог» не прельстишь. Хотя в этом, собственно, и суть Голливуда: на самом деле его не существует. Разумеется, звезды крупного калибра, которым хватает ума держать и взращивать свой капитал в банках, могут позволить себе жизнь небожителей до самой своей смерти. Ну а личики разрядом поменьше, которым сегодня «катит», – у них успех в карьере длится не дольше экстаза мотылька.

Коричневый короб – это все, чего Зельда Чейз достигла на своем пике. Что же произойдет с женщиной, страдающей серьезным психическим расстройством, когда агент перестанет реагировать на ее звонки?

Что станется с ее сыном?

Лу Шерман сказал, что Овидию пять, но дата его рождения в карте, оказалось, отстоит всего на месяц от шести. Будет ли в метриках зафиксирован день рождения, проведенный с мамой?

Ребенок, открывший дверь на стук, едва смотрелся на пять – возраст выдавала лишь осмысленность в глазах. В одной руке он держал кружку с молоком.

– Вы доктор, который не делает уколов? – спросил он с порога.

Голос слегка в нос, дикция четкая. Закрыть глаза, и можно представить, что перед тобой семи- или восьмилетка.

Моя мысленная камера четко фиксировала детали.

Для своего возраста мелковат, худой, ноги короткие, центр тяжести понижен. Длинные темные волосы почти скрывают лоб и костлявые плечики. Возможно, к его чертам причастен латинос.

На нем была черная майка с логотипом какой-то группы, о которой я слыхом не слыхивал. Оливково-серые пятнистые штаны, шнурки высоких кед ослаблены. Совиные очки в черной оправе пришвартованы к голове оранжевой резинкой. Глаза за линзами темнее, чем у Зельды; почти черные, широкие от любопытства.

– А ты – Овод, – сказал я.

– Не Овод, а Овидий. – Он рассмеялся в ответ, подражая моим словам и моей интонации с той же необычайной точностью, что и его мать. Чего-то еще он у нее поднахватался?

– Алекс Делавэр. – Я протянул свою руку. Тонкие хрупкие пальчики схватили ее, энергично сжали и выпустили. Пятилетний аналог крепкого мужского рукопожатия.

– Точно без уколов? – прищурясь, спросил он.

– Точно.

– Крутоооо.

Мальчик ощутимо расслабился, но с места при этом не сошел.

– Гм, Овидий…

– Я спросил у нее, а что за доктор? А она говорит, какой-то там «лог».

– Психолог.

Овидий губами повторил незнакомое слово, беззвучно усваивая.

– Она говорит, не знает, что это такое.

– Она – это кто?

– Карен. Работает с моей мамой. Вы мою маму знаете?

– Совсем недавно виделись.

– А где?

– В кабинете у ее врача.

– Она была в больнице. Ей скоро будет лучше.

– Можно я войду? – спросил я.

Он посторонился.

– У нее сейчас грусть. Но не из-за меня. А просто так, своя.

Именно так поучают детей сочувственные взрослые. Ребенок произносил это вполне осмысленно.

Я хотел было ответить, но меня отвлек окрик откуда-то из глубины дома:

– Ови, бог ты мой! Сколько раз тебе говорить: не открывай посторонним двери!

– Карен, да это психолог!

Затормозившей за спиной у ребенка женщине было лет под тридцать – ширококостная, с полным бледнотным лицом (сгодилась бы, пожалуй, на роль ирландской буфетчицы в сериале, что мелькают на Пи-би-эс). В остальном же вполне двадцать первый век: фиолетовых волос ровно столько, чтобы собрать сзади в ершистый пучок, в ушах примерно семь колечек, над ноздрей искусственный брюлик, на руках непременные тату.

– Вот, была в ванной, – заполошно выдохнула она. – Сказала ж ему подождать, пока выйду… Ови!

Мальчик пожал плечами.

– Алекс Делавэр, – представился я Карен.

– Доктор Алекс Делавэр, – поправил Овидий.

– Уверяю вас, сэр, – никак не унималась Карен Галлардо, – раньше он так никогда не делал! Овидий, пока здесь распоряжаюсь я, надо, чтобы ты меня слушался.

Мальчик хлебнул молока, отчего запачкал подбородок, и, шмыгнув, утерся.

– Ну вот, теперь тебе салфетка нужна, – бдительно заметила Карен.

– Не нужна, – снова используя руку, сказал мальчик. – Он ко мне пришел, разговаривать.

Карен Галлардо поглядела на меня.

По моему кивку она удалилась, а Овидий хозяйски указал:

– Нам туда.

* * *

Через утлую прихожую он провел меня в гостиную, приподнимающую, казалось, дом над окрестными кротовыми кучами. А всё за счет вида.

В местах вроде Тосканы и Санта-Фе, где архитектурная сдержанность увязана со здравым суждением, основанным на традиции, дома и строения органично сливаются со склонами холмов. В Лос-Анджелесе, напротив, посыл состоит единственно в утверждении своей индивидуальности. Панорама за западным окном Зельды Чейз, от пола до потолка, представляла собой сплошное подернутое дымкой нагромождение бассейнов, угнетенных засухой садов и непомерных числом строений на ограниченной площади.

За это зрелище, по всей видимости, еще и накручивалась втрое аренда, несмотря на то что пол здесь устилал дешевый бурый ковролин, потолок был весь в пупырышках, а разномастная мебель – стянута отовсюду.

Несмотря на это, в доме было прибрано и чисто, какая ни на есть мебель расположена с умом, а на ворсе ковра – полоски от свежего прохода пылесосом. Посредине небольшого обеденного стола стояла чаша с яблоками и грушами (судя по бисерным каплям влаги, недавно помытыми). Неужели стараниями горничной? Или, может, Карен Галлардо позвонили со студии и распорядились создать вид? Если так, то Овидий, открывая дверь, сдал свою няню со всем ее враньем насчет отлучки в ванную. Впрочем, не будем строги. Я ведь сюда прибыл не для придирок, а чтобы как можно больше узнать о мальчике.

– Это я все сделал, – сказал он и пристроился на полу возле причудливого строения из многоцветных полупрозрачных плашек и конусов. Что-то вроде постмодернистской версии средневекового замка с множеством башенок, шпилей, пристроек, пропорциональных дверей и окон, а в придачу еще и горизонтальным отростком спереди – видимо, мостом через невидимый ров.

В совокупности это сооружение занимало весь центр комнаты. Среда, отданная под ребенка? Если так, то малыш воспользовался ею как следует.

– Здо́рово, – похвалил я.

Мальчик без комментариев потянулся к коробке с неиспользованными плашками, ухватил пригоршню и начал что-то добавлять и убавлять, приостанавливаясь лишь затем, чтобы оценить свою работу.

– Овидий, и в самом деле красиво.

– Да это конструктор на магнитах, – пояснил он. – Тут все легко-прелегко, надо только прилеплять и отлеплять.

В качестве примера мальчик в одном месте отодрал конусовидную крышу и двойной шпиль преобразовал в подобие готической арки.

– Как легко ты справляешься, – заметил я.

Еще одно пожатие плеч, чтобы сдержать улыбку, но наконец уголки губ у него приподнялись.

– Ты много времени проводишь за этим строительством? – спросил я его.

– А мне только это и нравится, – ответил Овидий. – Ну еще поесть…

Снова смешок, похожий на фырканье; как будто ему необходимо высвободить некий внутренний жар. Вот он пригасил его и посерьезнел.

Сдержанный ребенок… Глядя за его занятием, я вбирал все больше деталей: одежду без единого пятнышка, чистые ногти. Шнурки на кедах, и те подвязаны. С одинаковой аккуратностью.

Может, это Карен Галлардо так его вышколила за пару дней? Хотя нутро подсказывало, что он привык ухаживать за собой самостоятельно. На уровне инстинкта.

За работой Овидий начал вполголоса напевать; все неспешно, обдуманно, взвешенно.

Психически неорганизованная мамаша, а ребенок застегнут на все пуговицы?

– Овидий, ты тут сказал про еду… А какая еда тебе нравится?

– Такос, буррито. Фо.

– То есть мексиканская и вьетнамская?

– Какая-какая?

– Суп фо, он из Вьетнама.

– А я и не знаю, откуда… Нам готовое привозят. Мне больше всех нравится.

– Фо?

– Нет. То, что привозят. Оно как… вот оно р-раз, и ты его уже ешь.

В тот момент, что он тянулся за очередными плашками, между губ у него высунулся кончик языка.

– Амбар, – сам себе вполголоса сказал он. – Для животных. Будто там животные.

– А какие? – поинтересовался я.

Он насупленно посмотрел снизу вверх.

– А вам какие нравятся?

– Мне? Собаки нравятся.

– Ха. Собаки-то в амбарах не живут.

– Верно подметил, – улыбнулся я. – Тогда как насчет лошадей?

– А может, лучше верблюд? Он харкается. Плохо себя ведет. – Овидий медленно расплылся в улыбке: – Если харкается, значит, его надо держать в амбаре.

Следующие полчаса я сидел, а он все строил. Изумительная концентрация внимания, с растущей потребностью к порядку и деталям. А еще сложности.

Из коробки он вынул все неиспользованные плашки, разложив их на три соразмерные кучки. Наконец, пустив в ход все, задал вопрос:

– Как теперь быть: сломать или просто перестать?

– Решай сам, Овидий.

– Так она мне говорит.

– Карен?

– Мама. Разрешает мне делать, что я хочу, если только я ее слушаюсь.

– Слушаешься в чем?

– Ну-у, – он начал загибать себе пальчики, – чищу зубы, не балуюсь с зубным эликсиром, принимаю ванну, хожу в подготовишку, не делаю проблем.

– Тебе нравится в подготовишке?

– Ну так, ничего. Только я там все уже знаю. Ну почти.

– Молодец. Готов пойти в первый класс?

– Ну да. Наверное.

– Точно не знаешь насчет первого класса?

– Да я там, наверное, тоже все знаю.

– Значит, в школе тебе скучно?

– Да почему. А мама когда домой вернется?

– Пока не знаю, Овидий.

– А узнаешь?

– Как только она будет готова, ее доктор обязательно мне об этом скажет, а я сразу тебе.

– Как его звать?

– Доктора? Шерман. Доктор Шерман.

– Он ставит уколы?

– Да вообще-то, нет.

– Ну хоть иногда?

– Редко. Не думаю, что твоей маме будут ставить уколы.

– А тогда что?

– Ну, может, таблетки.

– Чтобы она стала счастливая?

– Чтобы она в целом чувствовала себя лучше.

– Она обо мне заботится.

– Я знаю.

– А как?

– Когда мы с ней познакомились, по ней сразу было видно, что она тебя любит и о тебе заботится.

Повернувшись к своему сооружению, Овидий сдвинул крышу, смел одну башню. А затем, помедлив, проломил всю середину.

– Ну вот, – объявил он. – Теперь начинать сначала.

* * *

Из пяти дней, что Зельда Чейз жила в отеле на Беверли-Хиллс, я ежесуточно наведывался к ее сыну. На четвертый день Овидий выглядел усталым. Лишь после полутора часов работы с конструктором он признался, что скучает по маме и «очень, очень готов, чтобы она вернулась». Я вышел наружу, набрал Лу Шермана и сообщил, что результатами осмотра доволен, так что если Зельда в состоянии…

На что он оживленно сказал:

– Представляешь, завтра-послезавтра я сам думал тебе звонить. Халдол дает хорошие результаты. Четкого диагноза у меня все еще нет, но умеренная доза действует на нее благотворно. Если у тебя есть время, то можно обсудить планирование выписки… да хоть завтра, за ужином, часов в девять. А? Сможешь подтянуться в Сан-Фернандо? Жена у меня в отъезде, а студия все еще платит по счетам, так что подыщем местечко посолидней.

– Мысль хорошая. Тогда я скажу Овидию, что через денек-другой его мама вернется домой?

– Ну если не будет каких-нибудь резких перемен… Да, конечно, скажи. Если что, я убавлю дозу или подыщу что-нибудь другое. Нет смысла разлучать их, если он, по-твоему, в порядке; ну а она на свое чадо надышаться не может. Как у него вообще дела?

– Оптимально, – ответил я. – Сообразительный, собранный мальчик, с хорошими внутренними ресурсами.

– Что ж, это обнадеживает. А что за ресурсы?

– Склонен к художественному творчеству, уравновешен, хорошая концентрация внимания… Впрочем, давай-ка я тебя лучше за ужином проинформирую, если ты хорошенько раскошелишься.

– Ресурсы, говоришь? – Он рассмеялся. – Они еще ох как понадобятся…

* * *

На пятый день я сообщил Овидию приятное известие.

– Хорошо, – невозмутимо сказал тот и продолжил свое строительство.

И лишь затем улыбнулся и начал работать быстрее. Через несколько минут встал и обогнул свой новейший шедевр – нечто, по виду ничуть не хуже дипломной работы Фрэнка Гери[9].

Дойдя до меня, он сунул для пожатия ладошку:

– Поздравляю.

– С чем?

– Вы были здесь, когда я сделал свое самое лучшее здание.

* * *

Договоренность была завершена за ужином в «Бистро Гарден». Я буду привлекаться по мере необходимости, а Лу продолжит лечение Зельды, регулируя ее курс антипсихотических препаратов с постепенным включением сеансов психотерапии.

– Может, разговоры что-нибудь привнесут; честно сказать, Алекс, я о ней ничего так и не узнал. Даже первичную структуру ее семьи. Она упоминает единственно, что ее мать бесследно пропала и, вероятно, мертва. А затем умолкает или меняет тему разговора. Это адекватно? Да кто его знает… Главное, что хоть не слетает с катушек и не дебоширит.

Прояснились и планы по догляду за Овидием: Карен Галлардо, у которой при мне был всегда измочаленный вид, вернется на свою студию, а Лу через рекомендованное мною агентство организует сиделку с опытом ухода за детьми, которая будет находиться дома в часы работы Зельды. Если есть деньги на оплату, можно и ночного сменщика, который бы оставался на ночь.

– На случай, если ее опять куда-нибудь занесет? Имеет смысл. Я обеспечу, чтобы на это тоже выделили сумму. Стимулов тьма: третий сезон уже вот-вот начнет сниматься. Совсем скоро. Ты из любопытства хоть одну серию глянул?

– Да пока нет.

– Умён. Хитришь, отлыниваешь за слушанием Баха, «Дорз» или чего там еще… А вот и твой чек. – Он подал мне конверт. – Взгляни, чтобы не было вопросов.

Я поглядел: вдвое больше, чем я ожидал.

– Лу, тут даже более чем.

– Вот и держи, далай-лама. Студия считает, что у нас сделка. К тому же ты это заслужил. Мы с тобой. Ну а я, если что, буду на связи, как ты и просил.

Вообще-то просил не я, а он. А я лишь говорил, что буду доступен, если ситуация как-то поменяется. Но на данный момент Овидий ни в каком лечении не нуждался, оказавшись на поверку ярким, талантливым и легко адаптирующимся. Учитель подготовительной группы охарактеризовал его как «редкостно смышленого, особенно в том, что касается строительных дел. Есть у него, правда, склонность играть наедине с собой, но у талантов такое бывает».

Что примечательно: в конце пятого сеанса, за несколько часов до возвращения его матери, я спросил, нужно ли ему, чтобы я пришел к нему еще раз. В ответ Овидий пошерудил свои плашки, отстранился от меня подальше и сказал:

– Вы не делали мне уколов и давали делать то, что я хочу.

– Ну так мы договаривались.

– Теперь я вам верю. – Он перевел взгляд вниз, на плашки. – А теперь можно я буду строить? Со мной всё в порядке.

Более грациозной отставки я еще не получал.

– Договорились, Овидий, – сказал я ему. – Но если я когда-нибудь понадоблюсь тебе, то могу прийти.

– Мне – нет, – рассеянно сказал он. – Может, к маме когда придете… Если будете ей нужны.

– Ты думаешь, она все-таки может меня позвать?

В ответ – пожатие плеч.

– Иногда ей бывают нужны люди.

Приступая к работе над башней, самой высокой из построенных до сих пор, Овидий произнес:

– Люди, они как бы ничего, но я в них не нуждаюсь.

* * *

Больше Лу мне никогда не перезванивал. Ни насчет Овидия, ни насчет Зельды, ни по каким другим пациентам. У меня даже закралась мысль: может, то дело как-то повлияло на наши отношения? Или ему просто перестал быть нужен детский психолог. А может, он ушел на пенсию?

Спустя месяц-полтора, все еще любопытствуя насчет состояния Зельды, я набрал ее в «Гугле» и выяснил, что сериал «Субурбия» в начале третьего сезона приказал долго жить. Труппа артистов распалась, кое-кто канул в безвестность.

И лаконичный коммент Зельды: «Это случилось».

Я продолжил поиск, но о продолжении ее актерского ремесла ничего не нашел. Впрочем, как и сведений о ее финале как личности.

Впасть в безвестность: извечный кошмар для актера. Как может с этим справляться такая ломкая натура, как Зельда?

Мою голову осаждали мысли одна хуже другой, и я отметал их как мог. В конце концов, она лечилась у Лу, а не у меня; остается надеяться, что его курс как-то ее выровнял.

Лучший из вообразимых раскладов: его психотерапия все же пошла ей на пользу и он поставил ее на ноги настолько прочно, что разочарование не может ее повалить.

Если б какая-то проблема возникла у Овидия, он дал бы мне знать. На этом и успокоимся.

Вскоре после этого стартовал бракоразводный процесс у супругов Чармли, которые взялись дербанить друг друга на части. Оба – и Джули, и Брайс – делали мне предложения с целью заполучить меня свидетелем в суде на своей стороне. Я со всей возможной тактичностью отказал. Результатом стало ледяное молчание со стороны обоих, а Робин никогда больше не слышала от Джули ни ответа ни привета; мы даже как-то раз из-за этого повздорили.

Вот вам и скромные радости бесчеловечных отношений.

Между тем после оценки Овидия Чейза прошло два с половиной года. И однажды, за беглым просмотром бюллетеня нашего медицинского факультета, я вдруг наткнулся на некролог Лу Шермана. В семьдесят три года, после продолжительной болезни (вот она, причина обрыва нашей профессиональной связи), вдова по имени Морин, детей нет, похоронной церемонии тоже, вместо цветов – пожертвования в фонд борьбы с раком.

Я позвонил с соболезнованиями на его домашний номер, надеясь, что абсолютно не знакомая мне женщина не сочтет меня навязчивым.

Автомат сообщил, что данный номер не обслуживается. Видно, не судьба. После этого я попытался забыть Лу, хотя про Овидия мне время от времени вспоминалось. Умненький, слегка замкнутый мальчик, эксперт-самоучка по строительству своего собственного мира. Может, и цельный как раз из-за того, что его мать была на грани распада.

Или же это все психологические бредни, а мальчугану просто нравилось возиться с конструктором…

В конце концов и он выпал из моей памяти. Пять лет без новостей – само по себе хорошая новость.

И тут все в одночасье переменилось.

Глава 6

Резиденция «ЛАКБАРа» напоминала ровно то, чем это строение было раньше, – комиссионка в спальном районе убогого пригорода.

Фасад состоял преимущественно из закрашенных окон – не очень разумно для заведения с психически больными людьми в этой разномастной округе. Знак у входа предупреждал, что здесь ведется круглосуточное видеонаблюдение, хотя камера явно отсутствовала. Еще одним курьезом была закрытая, но крайне хлипкая дверь со звонком.

Мне открыли без всякой проверки, и я вошел в пустой вестибюль с еще одним окном, за которым находилась регистратура. Это окно было не закрашено, а лишь припорошено пылью, и за ним виднелась согнутая над клавиатурой компьютера пожилая женщина. Слева от нее находилась дверь с надписью «Вход запрещен». Мое появление женщина заметила, но от работы не отвлекалась.

Я постучал по стеклу, и она отодвинула окошечко.

– Доктор Делавэр, – представился я, – к Зельде Чейз.

Задвинув окошечко, она взялась за телефонную трубку, а затем снова занялась печатанием.

Через какое-то время в регистратуре появилась тощая молодая брюнетка в белом халате и стала о чем-то говорить с регистраторшей.

Вновь прибывшая отличалась короткой стрижкой под машинку и челкой бронзового цвета. Халат был ей велик и обвисал мешком поверх майки и джинсов. Эту особу я видел впервые, но уже знал и имел о ней подробное представление, так как она любила внимание, а ее персональные данные были разосланы по всему киберпространству.

К своим двадцати пяти годам Кристин Дойл-Маслоу успела окончить Вассарский балакавриат в области городских исследований. Единственный ребенок отца, практикующего гештальт-терапию в Ньютоне, штат Массачусетс; мать живет в Бруклайне и преподает биопсихиатрию в университете Тафтса. Любительница экологически чистых коктейлей. Список любимых групп «открывает новые горизонты в неизвестности». Любит эфиопскую кухню, в частности «леф с тыквой»; придерживается убеждения, что государственная политика – это «контактный спорт». Последние пару лет стажируется в Управлении городского развития, занимаясь «разработкой и внедрением позиционных документов по связям с общественностью». Опыт в области психологии или какой-либо другой области психического здоровья отсутствует.

Продолжая разговаривать с печатающей регистраторшей, она повернулась и окинула меня взглядом. Молодая, но уже с отяжеленным, зажатым лицом, которое быстро старится. Не помогают и очки в металлической оправе а-ля «конторские служащие пятидесятых».

Просмотрев несколько распечаток на столе регистратуры, через белую дверь она наконец вышла в вестибюль. Под белым халатом на майке проглядывала зеленая надпись «ЛАКБАР – Служим обществу со стилем» (ну а как же иначе).

К груди был пришпилен непомерно большой бэйдж со всей предназначенной миру информацией, но тем не менее она представилась голосом, соперничающим в звучности с тромбоном:

– Кристин Дойл-Маслоу.

– Очень приятно, – отреагировал я. – Как она там?

– Под словом «она» вы имеете в виду мисс Чейз?

Подавив в себе соблазн ответить что-нибудь вроде «нет, Марлен Дитрих» или «нет, Мэрилин Монро», я ответил:

– Да, ее.

– Особых проблем не возникало.

Веским, демонстративным жестом она извлекла связку ключей, отперла белую дверь и впорхнула в нее, оставляя мне ловить рукой дверное полотно.

Следом за Дойл-Маслоу я прошел в сквозистое безлюдное пространство, разделенное на кабинки, но без всякой мебели или офисного оборудования. В нос шибал запах свежей краски. На задах помещения обнаружилась еще одна белая дверь с табличкой «Посторонним вход запрещен».

– Ваш проект начался недавно? – поинтересовался я.

– Сейчас мы на стадии разработки.

– Но вместе с тем у вас есть стационар?

Дойл-Маслоу остановилась, поправляя очки.

– На данный момент там всего один пациент. Ваш, – бросила она и продолжила свое шествие.

– Постойте, – окликнул я, стараясь говорить спокойно, но тайные пружины противодействия все равно сказались на громкости и жесткости тона.

Плечи Кристин Дойл-Маслоу на ходу вздрогнули, хотя сам ход не сбавился.

– Мне нужно объяснение, что здесь происходит. И немедленно, – припечатал я.

Она остановилась ко мне вполоборота.

– Вы же психолог. Значит, объяснять – это ваша работа.

– Ну а ваша, извините, в чем?

– Я исполнительный директор «ЛАКБАРа»…

– Это что?

– Концепты и организация.

Челюсть у нее выпятилась, но твердости в голосе убыло, а глаза за стеклышками очков беспокойно ерзнули.

– Тогда потрудитесь объяснить, каким образом у вас оказывается человек под грифом «пятьдесят один пятьдесят», а вокруг словно болото. Ничего не делается.

– Не вижу, как это соотносится. У нее обострение, она спрашивала вас, и я связалась.

– С кем?

– Я же говорила. Больница Рейвенсвудского университета. Нетворкинг с местными юр- и физлицами, осуществляющими уход, – один из наших основных рабочих постулатов.

– Ее что, судебным решением перекинули к вам?

– Нас сочли идеальными для данной ситуации.

Я оглядел триста квадратных метров пустующего пространства.

– Я здесь потому, что пять лет назад проводил оценку сына Зельды Чейз, и меня волнует, всё ли с ним в порядке. Где сейчас Овидий?

– Понятия не имею. Единственное о нем упоминание – имя в справке Шермана о переводе.

– Что он указывал про мальчика?

– Только то, что он существует. Ну что, теперь мы можем…

– Мне нужна копия.

– Там в основном даты… Начало проведения, окончание. У вас, кстати, окончания не было.

В ее устах это прозвучало как тяжкое преступление.

– Все равно, мне нужен экземпляр.

– У меня его нет. Всё в электронном виде на сайте головной организации.

– Это где?

– В Бостоне.

– Значит, можно легко найти.

– Можно, – согласилась она, – только там ничего нет.

– Ну а ваш экземпляр справки из Рейвенсвуда?

– Она нам не нужна: ее там не лечили, а просто приняли. И вообще, в дальнейшем не вижу смысла в…

– С того времени, как мисс Чейз поступила сюда, она ни разу не упоминала про Овидия?

– Да она вообще не разговаривала.

– Вы же сказали, что она спрашивала меня.

– В Рейвенсвуде, – Кристин отмахнулась. – И вообще, при чем здесь я? Ну так что, мы можем приступать?

– Когда я сориентируюсь. Я, кстати, до сих пор не понимаю, зачем ее прислали сюда, когда вы – всего лишь сетевая структура.

– Ничего мы не сетевая. Мы – полностью самостоятельная, полномочная организация.

– Меня это почему-то не убеждает.

– Мы полностью квалифицированы и уполномочены федеральным правительством и сотрудничающими местными органами на то, чтобы предлагать комплексные услуги в области психического здоровья. И будем добиваться своих целей, если что-то в этом городе потребует улучшений в данной области.

Бледные веки дрогнули. А с ними и бледные руки.

«Добро пожаловать в Эл-Эй».

– Бюрократия у вас на уровне? – как бы невзначай осведомился я.

– Худшее из зол, – ответила она без тени иронии.

– Сочувствую. В Википедии сказано, что вы сейчас на втором году трехгодичного гранта, то есть начинаете ощущать давление со стороны Национального института здоровья. Ваш мандат затрагивает в основном амбулаторных больных, но для этого вам нужно развить «сеть направлений внутри сообщества», а этого пока не произошло: впечатление такое, что город пытается осложнить вам жизнь. Но не чувствуйте себя ущемленными: нынче в Лос-Анджелесе все, кто пытается начать бизнес, проходят через это.

– Мы – не бизнес, мы…

– Без разницы. Дайте-ка я угадаю: вы арендовали это помещение как раз для того, чтобы привлечь к себе внимание строительного отдела, отдела зонирования, целого списка специальных общественных советов и комитетов, оценщика, плюс с вами наверняка активно взаимодействует департамент здравоохранения. Ну а в какой-то момент вам, с вашим профилем, придется организовывать питание для своего персонала и пациентов, а значит, предстоит пройти регистрацию как учреждение, связанное с общепитом, и сейчас вас прогоняют через все эти бюрократические препоны. Как вы, кстати, пока решаете этот вопрос? Берете еду навынос?

– Навынос, но высокого качества, – не преминула акцентировать Дойл-Маслоу. – Ладно. Могу ли я…

– Из-за волокиты вы вынуждены довольствоваться «краткосрочными кризисными госпитализациями», а лучший способ обеспечить их – это принимать не столь прибыльных «пятьдесят первых», освобождая местных врачей-практиков, нужных вам как источники получения направлений, от малоприятной возни с буйными.

«А при всей конкуренции за денежки министерских фондов, если вы не сдюжите к тому времени, как федералы нагрянут к вам с проверкой, ты лишишься своей титулованной работы, схваченной благодаря связям твоей матери с местным конгрессменом. Который и спроворил тебе должность в службе городского развития. Вуаля».

Кристин Дойл-Маслоу перешла в контрнаступление:

– Если вы отказываетесь в оказании услуги, давайте закончим с этим прямо здесь и сейчас.

– Почему же. Услугу я оказывать буду. Ведите.

Смерив меня подозрительным взглядом, она тронулась дальше.

– А как зовут доктора, который направил ее к вам? – поинтересовался я.

– Неру.

Я оторопело посмотрел.

– Ну что еще? – нетерпеливо воскликнула она.

Ладно, хватит пытать их еще и на предмет мировой истории.

– Спасибо за информацию, Кристин.

* * *

Зона ограниченного доступа была широкой, не мелкой и подразделялась на сестринский пост и стационарные палаты «A», «B» и «C» – каждая заперта на засов, а в двери глазок с миниатюрной заслонкой. Я прислушался, пытаясь по звуку определить, в которой из них содержится Зельда.

Всюду тишина.

Сестринская смотрелась скорее по-домашнему, чем по-больничному: на месте стойки деревянная столешница, возле журнального столика пара стульев с обивкой, а еще черный диванчик на пузатеньких ножках, еще обернутых магазинной пленкой. Правую стену занимал белый металлический стеллаж с красным крестом по центру. Слева за пустующим столом читал книжку мужчина в белой униформе. На его легкий взмах рукой я тоже ответил взмахом, а Кристин Дойл-Маслоу – нет.

– Вот и доктор, – сказала она. – Наконец-то соизволил прибыть.

Санитар встал и подошел к нам. Вид неброский: лет тридцать пять, лысоватый, с усиками. Бэйдж вдвое меньше того, что у Дойл-Маслоу, но информация на нем правдивая.

«Кевин Брахт, дипломированный медбрат».

Мы обменялись именами и рукопожатием.

– Рады вас видеть, док, – сказал Брахт. – Она сейчас спит. В основном только этим и занимается. – Он поглядел на дверь «А».

Кристин Дойл-Маслоу засобиралась уходить, попутно инструктируя:

– Выставление счета обсудите с Иветтой, на выходе. Вашу пациентку выпустят завтра утром. Оплата вам поступит в течение шестидесяти дней. Если понадобится продлить код «пятьдесят один пятьдесят», то здесь этого сделать не получится.

– Почему?

– Лимит наших полномочий.

– Она находится здесь уже два из трех отведенных дней?

– Полтора. Наш срок удержания – сорок восемь часов, а не семьдесят два.

– Вот как?

– Всего семьдесят два, но этот срок она уже частично отбыла в Рейвенсвуде, так что на удержание нам отводится всего двое суток, а там уже переход к комплексным амбулаторным услугам.

«Оказывать которые ты не обязана. Спасибо, Джозеф Хеллер»[10].

Кевин Брахт вежливо возвел брови.

– Нет проблем, Кристин, – сказал я. – Теперь делом займемся уже мы с мистером Брахтом.

Тишину разбила грохнувшая дверь.

– «Мистер Брахт» – это уже лишнее, – со смехом сказал медбрат. – Лучше просто Кевин. Ну вот, теперь вам посчастливилось составить знакомство с нашей Цаплей.

– Работать с ней, должно быть, сплошное удовольствие.

– Почти такое же, как иметь занозу в глазу. Как только мисс Чейз выйдет, я уйду сразу следом.

– Так быстро все бросите?

– А я и не нанимался. Для меня это временная сделка. Агентство перед трудоустройством ничего толком не разъяснило.

– Вы – фрилансер?

– Я – парень, которому нужна подработка. Три дня в неделю работаю в доме прикладного поведенческого анализа для взрослых аутистов. Недавно купили с женой дом, так что приходится суетиться сверхурочно. В основном сижу со стариками, за которыми нужен догляд по выходным, когда их обычные сидельцы уезжают. Дежурю также где по домам, где по хосписам.

– Непросто. Но всё лучше, чем здесь, – заметил я.

– Со смертью, док, я ладить могу. Это нормально, ожидаемо. А вот здесь, наоборот, сидишь как на вулкане. В психиатрии – да и во всем прочем, если на то пошло – наша Цапля ни ухом ни рылом. И вот как только до меня дошло, что случись какой-нибудь острый кризис, то я здесь окажусь наедине с собой, меня словно током прошибло. Врача-то я вызвать смогу, но что толку? В таких случаях все происходит моментально, и не хватало мне еще, не дай бог, оказаться в такой ситуации крайним.

Он снова указал на дверь «А».

– Пока проблем, тьфу-тьфу-тьфу, не возникало, только я все равно то и дело проверяю, как бы она ничего с собой не учудила. На ней та же одежда, в которой она к нам поступила, только обувь я у нее забрал подальше: тут вон гвозди в каблуках.

Из ящика стола Брахт извлек пару туфель – когда-то черных, теперь грязно-серых.

– Одно хорошо: палата для припадочных оборудована с умом. Так просто там ни обо что не ушибешься. Хотя…

– Спасибо, что пытаетесь держать ее в безопасности.

Улыбка возвратилась на его лицо.

– Мы с вами называем это «безопасность». А Цапля, пожалуй, употребила бы термин «оптимальное сопротивление повреждениям». Словом, пока мисс Чейз ведет себя сравнительно сносно.

– Есть ли какие-то симптомы, которые мне следует учитывать?

– Да в общем-то, нет, не считая беспрерывного сна. Такое, видимо, наблюдается у острых. С выходом всей этой дурной энергии они обычно впадают в спячку. Она действительно поступила к нам в сильном возбуждении – рвалась из своих пут, скрипела зубами, так что я ожидал худшего. Ну а потом тихонько с ней заговорил, и она поуспокоилась, а там вскоре отключилась, как лампочка. Как будто ей нужно было всего лишь услышать человеческий голос.

– Во сколько примерно она прибыла?

– Вчера утром, около восьми. В шесть утра звонят мне из агентства. Жена у меня – она тоже медсестра – как раз собиралась на дежурство в Кайзер, ну а я должен был отвезти сына в подготовишку. И вот они мне говорят: «Кевин, мол, давай собирайся резко». Я им: «Вы чё, мол, с дуба рухнули?» И тут они называют мне ценник, по которому работать, и я тогда ноги в руки: «Сына, а ну рвем в подготовишку прямо сейчас!»

– Щедрое вознаграждение?

– В три раза выше обычной ставки, да еще и питание ресторанное. Только теперь есть ощущение, будто это меня упекли в темницу. Вы только гляньте: это же форменная одиночка! Хорошо хоть, вы тут мне в напарники подоспели.

– А питание – это которое навынос из ресторана?

– Вы здесь видели плиту или хотя бы микроволновку? Здесь вокруг полное смешение народов, кухня на любой вкус, и Цапля во всех таких местах держит открытые счета, что очень даже здорово. У меня может быть марокканская еда на обед, корейская на ужин; сегодня на завтрак, например, были свежие круассаны из пекарни. Я заказал еще и для мисс Чейз, но она всё проспала, и мне в итоге пришлось их выбросить: холодильника здесь нет, а кому нужно пищевое отравление? Если очнется и надумает, я добуду ей свежих. Мне, кстати, удалось влить в нее немного воды – вводил медленно, вливая сквозь губы. Процесс был долгий – вы же знаете, какими дряблыми они становятся после своего буйства; приходилось к тому же остерегаться, как бы ей не попало в дыхательное горло.

– Она пила без сопротивления?

– Сначала немного стонала, но я все говорил ей, что она в порядке, и вроде помогло. Мне подумалось, насыщение влагой пойдет ей на пользу.

– Все верно.

Похоже, медбрат воспринял это с облегчением.

– В какой-то момент мне приходится принимать решения самому. При обезвоживании единственным вариантом для нее была бы капельница, хотя, спрашивается, кому надо до такого доводить? И, кстати, вы здесь хоть где-нибудь видели приспособления под капельницу? Цапля говорит, только по конкретному заказу. То же самое и шприцы, и трубки, и холодильник, и вообще все, что действительно могло бы превратить эту берлогу в медучреждение.

Я указал на шкаф с красным крестом.

– А там у вас что?

Кевин Брахт подошел и отодвинул металлическую дверцу. Помимо коробки с бинтами и пакета с резиновыми перчатками, там было шаром покати.

– Запаса медикаментов тоже нет? – спросил я.

– Даже аспирина. Все должно быть «под конкретного пациента»; то есть лечащий врач должен заказывать даже те препараты, что отпускаются без рецепта. К счастью, мисс Чейз поступила уже под медикаментозом, а фельдшеры оставили мне ее таблетки, они у меня в столе.

Подойдя к столу с другой стороны, он вынул из ящика флакон.

«Ативан, 3 мг, дважды в день».

– Вот. Фельдшер сказал, доктор в Рейвенсвуде предложил при возбуждении нарастить ей дозу в три раза, но мне все эти словесные указания из третьих рук как-то сомнительны.

– Доза чересчур большая, – рассудил я. – Два раза в день – и то серьезно. Пять лет назад она была довольно хрупкого сложения. Сейчас масса тела у нее прибавилась?

– Да нет, худышка. Может, потому и в себя до сих пор не приходит. Значит, этот медикамент свести к минимуму?

– Я – доктор не того профиля, чтобы на это отвечать. – Показал Кевину свою карточку.

– Психоло… Детский психолог? – изумился он. – А Цапля знает?

– Конечно, знает.

– Прошу простить, док, но… как так?

– Она выслуживается перед начальством, документируя лечение. А меня сюда зазвала, сказав, что меня спрашивала лично мисс Чейз. Ты что-нибудь такое слышал?

– Ни слога. Как она вообще вас разыскала?

– Пять лет назад я проводил оценку сына Зельды. Сейчас ему одиннадцать; мать, как видишь, не в себе, а Цапля заявляет, что в медицинской карте про мальчика не значилось ничего, кроме имени. Потому я и решил приехать.

– Дурдом какой-то…

– Согласен. Фельдшер, когда ее доставили, сообщил какую-нибудь информацию?

– Ничего, только лекарство передал.

Кевин подошел к Двери «А», отодвинул с глазка деревянную заслонку и, заглянув в комнату, скрестил пальцы.

– Все спит и спит.

Я подошел и сам приник глазом. Отверстие было небольшим и обзор ограничен, но в целом можно было разглядеть укрытый одеялом силуэт, ничком лежащий на простецкой кровати. Стены горчичного света, из окна на высоте струится дневной свет.

– Что будем делать, док? – спросил за спиной Кевин Брахт.

– Заходить.

Глава 7

Кевин Брахт отпер дверь и дал ключ мне. Переступив порог, я по возможности бесшумно прикрыл ее, но та все равно стукнула тяжело и гулко, по-тюремному. Сразу видно, что помещение для изоляции.

Фигура на кровати лежала лицом к стене, скрытая одеялом; наружу выбивалось лишь несколько беспорядочных прядей.

– Зельда? – осторожно подал я голос.

В ответ тишина. Я позвал еще раз, чуть громче. Приподнял волосы – сальные, спутанные. От теплой шеи чуть повеивало уксусом. Я нащупал пульс – медленный, ровный.

Отступив на шаг, оглядел изолятор.

Возле кровати располагался стул – сиденье и спинка мягкие, виниловые, а каркас из прочного коричневого пластика. Светодиодные светильники в потоке давали мягкий рассеянный свет. К ним прибавлялся свет солнца, сеющийся из окна наверху. Через припорошенное пылью чумазое стекло апатично, как на любительских акварелях, синело небо.

Я прошелся по периметру. Пол устлан линолеумом под дубовый паркет. Стены для мягкости покрыты слоем пеноплена, какой можно встретить только в подобных учреждениях, а поверх него – обои горчичного цвета, в тон которым и пушистое одеяло.

Поверх кроватных пружин – ортопедический матрас, на удивление добротный и упругий. Кровать, само собой, привинчена к полу.

В левом углу унитаз без крышки и умывальник размером с салатницу – оба из нержавейки, с закругленными краями. Нигде ни единой заостренной поверхности, что, в принципе, не панацея. Для того, кто жаждет самоуничтожения, даже рулон туалетной бумаги или зубная щетка на раковине могут при нужных обстоятельствах сыграть роковую роль.

Подняв глаза, на высоте, доступной разве что тренированному баскетболисту, я разглядел репродукцию в рамке – кустарного качества пейзаж. Спасибо, что хотя бы не мунковский «Крик»[11] (а то с Кристин Дойл-Маслоу, пожалуй, станется).

По больничным меркам место вполне себе приличное, хотя, как и все места заточения, через пару дней после использования оно начинает вонять казематом.

Я нагнулся, чтобы получше разглядеть новоиспеченную узницу. Пряди немытых волос напоминали сточную воду с проседью. Тридцать пять лет; остается лишь догадываться, как у нее после потери работы складывалась жизнь.

Где эта женщина обреталась? Как и чем жила? Что толкнуло ее повторить ту же проделку, после которой она очутилась в «обезьяннике» Санленда? Тот задний двор в Бель-Эйр тоже принадлежал кому-то из ее бывших? Или она его просто себе измыслила?

И где ее сын?

Я уселся на коричневый стул и попробовал подтянуть его к кровати. Не тут-то было: тоже привинчен.

Зельда продолжала спать, а мне невзначай подумалось, каково это – застрять здесь надолго.

Внезапно грудь словно стянуло обручем, а пульс пошел на разгон. Хотя я считал, что с этим вопросом покончил еще годы назад.

Это была клаустрофобия, которую я рассматривал в себе как скверный пережиток детства. Все те часы, проведенные мной в потаенных щелях и сараях, на корточках за кустами или между камней в попытках избежать непредсказуемых вспышек гнева пьяного отца.

С той поры тесные пространства вызывали во мне скрытую неприязнь, хотя я и считаю, что сколь-либо заметное волнение по этому поводу – дело прошлое. Об этом не знает даже Робин. Ей незачем.

И вот опять… Ничего серьезного, я вполне мог с этим совладать. Как и годы назад, когда для этого мне приходилось заниматься самовнушением, прибегая к когнитивным поведенческим приемам.

Для этого я пытаюсь избегать всего, что хоть как-то напоминает заточение, – быть может, потому что не хочу окончательно изгонять свои воспоминания из боязни, что эта свобода смягчит меня, когда вдруг нагрянет следующая волна угрозы.

Я выстроил для себя мир, дающий мне максимум свободного пространства. Я живу в просторном, не загроможденном мебелью доме с видом на каньон, а в погожие дни с террасы виден и лоскуток океана. Моя работа – временная опека и судебная травматология, консультации по убийствам с моим лучшим другом, опытным детективом – позволяет приходить и уходить, когда это нужно мне самому.

Для поддержания формы я бегаю, выбирая время, неурочное для других.

Много времени я провожу наедине с собой, ну а когда начинают донимать непрошеные мысли и мне надо отвлечься от себя, всегда могу себе позволить роскошь помощи другим.

И вот сейчас, в этом абсурдном сюрреалистичном месте человек, которому я пришел помочь, лежит напичканный седативами, а я рвусь отсюда на волю.

Глубокий вдох и выдох. Фокусировка.

Несколько раз проделав это упражнение, я, сидя, склонился над Зельдой и коснулся ее щеки. Разумеется, в этом был определенный риск.

Зельда не шевельнулась. Я тронул ее еще раз, на этот раз легонько похлопав.

Моя третья попытка заставила ее нахмуриться.

– Зельда? – окликнул я.

Она что-то бормотнула, не открывая глаз. А затем села, повела плечами и мутно огляделась. Одеяло скатилось, открывая, как мне показалось, желтую казенную робу, но то оказалась дешевая блузка «тихуана» с грубыми черными швами в рубчик.

– Зельда.

Она снова улеглась, отодвинулась от меня и ушла в сон.

Я сидел, закрыв глаза и делая глубокие вдохи. В уме я пытался создать какую-нибудь приятную картину. В итоге сложился образ маленького мальчика, который строил из плашек замки. Что, впрочем, порождало новые вопросы.

Видение с меня стряхнул женский голос:

– Ты.

Не обличение; просто местоимение, брошенное без всякой интонации. Словно этот возглас существовал в вакууме.

Зельда Чейз снова сидела, собрав вокруг себя одеяло. На этот раз ее глаза были открыты и уставлены на меня.

– Ты, – повторила она.

– Зельда, вы знаете, кто я?

Смятение.

– Я доктор Делавэр.

Ее губы скукожились в куриную гузку. Она поскребла себе подбородок, затем щеку, затем лоб. Громко рыгнула, поскребла себе шею, вращая головой, захрустела суставами пальцев.

Эти пять лет состарили ее на десятилетия: некогда породистый овал лица из-за поведенной скулы и подбородка превратился в скособоченный топорик. Рот ввалился, из чего следовало, что зубы повыпали. Цвет лица сделался землистым (пресловутый «уличный загар»), губы в пузырьках волдырей иссохли и пожухли. Белки глаз сделались розовыми. Неужто ей тридцать пять лет? На вид как минимум пятьдесят пять.

– Зельда…

Она приподняла руки в оборонительной позе, но вяло и неуверенно, как разучившийся боксер.

Я отсел от нее на стуле как можно дальше.

– Я – Алекс Делавэр. Мы с вами виделись несколько лет назад.

Молчание.

– Мне говорили, вы меня спрашивали.

Руки чуть приопустились. Смятение на грани ступора могло объясняться душевным расстройством, однако у меня складывалось мнение, что причиной здесь происки Кристин Дойл-Маслоу. Зельда в таком состоянии позвать меня вряд ли могла. А вот проекту Цапли явно был нужен официально зафиксированный пациент, и я, сердобольный болван, своим визитом совести на это купился.

Тем не менее надо было пробовать.

– Зельда, мы с вами встречались пять лет назад. Когда вы наблюдались у доктора Шермана.

Взгляд без тени мысли.

– Лу Шерман, – напомнил я. – Он был вашим психиатром.

Она кругло моргнула.

– Я – детский психолог. И одно время занимался вашим Овидием.

Моргание.

– С Овидием я работал, пока вы лечились у доктора Шермана. Вы тогда жили в отеле в Беверли-Хиллс.

Понимания во взгляде не больше, чем у обоев за ее спиной.

Я продолжал тараторить как одержимый:

– Мы с доктором Шерманом организовали Овидию няню, чтобы вы могли возвратиться к работе. Точнее, это сделал я. Через агентство по найму.

На губах блуждающая растерянная улыбка, как у больных афазией[12], которые чувствуют, что что-то не так, но не поймут, что именно.

– Зельда, вы знаете, где находитесь?

В ответ – мучительно сдвинутые брови. Я повторил вопрос, уже мало чего ожидая.

– Здесь, – произнесла она.

– «Здесь» – это где, Зельда?

– Это…

– «Это» значит что? Вы знаете?

Она сощурилась. Сплела пальцы и уронила руки перед собой. С одной стороны, хорошо, что она не буянит, но… вообще, что я ей могу сказать? Что она подопытная крыса в грантовом проекте?

«Где же может быть мальчик?»

– Вчера, Зельда, вы были в клинике, – произнес я. – Оттуда вас перевезли сюда, но всего на два дня.

Реакции никакой.

– Вы знаете, какой сейчас день?

– Сейчас.

Мой следующий вопрос был буднично-идиотским:

– В смысле, какой день недели?

Эту фразу я с таким же успехом мог произнести на албанском.

– Вы помните, из-за чего оказались в больнице?

Она закрыла себе ладонями глаза. Сжатые кулаки смотрелись небольшими дугами.

– Зельда, прошу прощения, если эти вопросы…

– Исчезла, – неожиданно громко и резко бросила она.

– Кто исчез, Зельда?

– Мамуля.

– Ваша мать…

– Нет, нет, – сорванным шепотом заговорила она, – нет нет нет нет нет нет…

Все это монотонно, без гневливости; звучало больше как усталая мантра.

Скрючившись, она прижала ладони к вискам.

– Мамуля… – произнес я как подсказку.

– Ушла.

– Когда?

Молчок.

– Вы искали вашу маму.

Она шумно засопела.

– И не нашли.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего:

– Я бы искала, но они меня сюда.

– Конечно. Вы искали вашу маму, когда…

В отчаянии зарычав, она откинулась на матрас и натянула себе на голову одеяло.

– Зельда…

Одеяло приподнялось. Я ждал. На этот раз ее сон перемежался агрессивным, колючим похрапыванием.

Следующие полчаса я провел в ожидании, подавляя в себе напряжение все той же приятной умозрительной образностью. В которую, однако, нередко вторгались тревожные мысли.

«Одиннадцать лет».

Когда дыхание у Зельды замедлилось и стало ясно, что она заснула крепко, я пустил в ход ключ и покинул это узилище.

* * *

Кевин Брахт поднял глаза от книги.

– Можно с чем-нибудь поздравить?

Я покачал головой.

– Тогда что будем делать, док?

Я дал ему свою визитку.

– Буду здесь завтра перед ее выпиской. Если возникнут какие-нибудь проблемы, дай мне знать.

Он подошел к двери.

– Что же с ней, такой вот, будет?

– Попробую пристроить ее куда-нибудь, где безопасно.

– Но ведь это только с ее согласия. Таков порядок.

Я понимал, о чем он. Правила принудительного удержания категорично гласят: если пациент так или иначе угрожает себе или окружающим, врач обязан это зафиксировать. Если нет, тогда полная свобода без всяких исключений. Это вызывало невольный вопрос: что Зельда сделала такого, что ей изначально присвоили код? Я спросил Брахта, есть ли у него какие-то соображения на этот счет.

– Да нет. Ее просто доставили и сказали, что она была задержана.

– Лично я не видел на ней ни ссадин, ни каких-либо следов борьбы.

– Так ведь и я тоже. Кроме самого эпизода задержания, когда ее брали в наручники, вид у нее был такой же, какой вы только что видели. Мне, кстати, попробовать ввести ей дополнительно еще какой-нибудь препарат? Само собой, неофициально.

– Нет, просто приглядывай за ней.

– Ну а как же, док. Может, даже найду повод, чтобы вернуть ее обратно.

Я покачал головой:

– Не надо. Если в этом будет необходимость, оно само проявится.

– Согласен.

Когда я направлялся к двери, Кевин сказал:

– Надеюсь, я не показался вам самоуправным козлом. Насчет повторного удержания. Мне просто подумалось о ее безопасности. Куда ей, бедняге, деваться, ежели что? Ведь черт-те где окажется.

– Я это именно так и понял, Кевин. И рад, что ты здесь.

– Спасибо, док. – Он рассмеялся. – Мне б так радоваться…

* * *

На обратном пути я прошел через соты офисных кабинок. Возле ближнего сестринского поста находилась Кристин Дойл-Маслоу, занятая сейчас своим «Айпэдом». Моего приближения она, похоже, не заметила, а потому, когда я был от нее уже в двух шагах, вздрогнула и поспешила выключить планшет. Хотя то, что у нее на экране, я успел заметить. Кино – со щитами, копьями и кровищей.

Я прошел, не сбавляя хода.

– Как там статус? – спросила она.

– Кво, – ответил я.

– Что?.. А, ха-ха… Когда вы думаете вернуться?

– А когда ее выпустят?

Она уже снова была занята «Айпэдом»:

– Завтра в три часа дня.

– Вот я и буду к этому времени.

– А если инцидент?

– В каком смысле?

– Ну какая-нибудь проблема?

«Скажу, пожалуй».

– У вашего санитара есть мой номер. У вас есть какие-то планы на период после выписки?

– А это ваша забота?

Я пошел дальше.

– Это всё? – в спину спросила она.

– А чего еще? – бросил я, не оборачиваясь.

– Если вы знаете других пациентов, подпадающих под нашу программу, то скажите: пусть обращаются.

* * *

Из своей «Севильи» я набрал медицинский центр университета и спросил доктора Неру.

– У нас их трое. Вам которого?

– Который из психиатрии.

– Прошу подождать. – С минуту в трубке артачилась испанская гитара. – Есть доктор Мохан Неру. Вам дать номер?

Я пометил себе автоответчика отделения психиатрии, а затем снова вышел на оператора и попросил доктора Неру.

– Если вы пациент, то у нас действует строка сообщений…

– Я коллега. Доктор Алекс Делавэр. Речь о нашем общем пациенте.

– Прошу подождать… Да, вы есть в списке… Александер… А, так вы не из нашего района, но… Хотя у вас до сих пор сохранены привилегии. Минутку.

Через пару инструменталов фламенко:

– Спасибо за ожидание. Сегодня у него приемный день, но на звонки он не отвечает.

– Какие именно услуги он оказывает?

– Информацией такого уровня мы не располагаем.

* * *

Вествуд находился как раз по дороге домой. Через главный южный въезд я свернул на территорию кампуса и возле административного здания медцентра взял влево. От него в обе стороны тянулись лечебные корпуса. Как и свойственно мини-городку, в этот час здесь всюду кипело движение.

Психиатрическая больница Рейвенсвуда располагалась в одном из самых новых и импозантных зданий комплекса – шестиэтажный архитектурный изыск из известняка и меди, проспонсированный и названный в честь магната, чья дочь умерла от осложнений анорексии. Машину я припарковал по своему факультетскому пропуску, на грудь пришпилил корпоративный бэйдж «Западной ассоциации педиатров» и, поднявшись в лифте на пятый этаж, нажал красную кнопку запертой двери с табличкой «Стационар взрослой психиатрии».

Всего в медцентре около тысячи койко-мест, из которых восемьдесят числятся за Рейвенсвудом. Из них двадцать отведены педиатрии, десять – пациентам с Альцгеймером, давшим согласие на подопытность в обмен на надежду, а остальные тридцать входят в университетскую программу для лиц с расстройствами пищевого поведения (услуга, приносящая немалые дивиденды).

Остается пятнадцать коек под общую психиатрию. Они, в свою очередь, подразделяются на восемь в палате добровольцев, не особо отличающихся от своих соседей-реабилитантов, и семь для тех, у кого клеймо «5150».

Неудивительно, что когда сюда привезли Зельду, здесь все было уже под завязку.

«ЛАКБАР» был местом не ахти, но за неимением оного ее, вероятно, переправили бы на другой конец города в психушку окружного подчинения. Так что, может, все сложилось и к лучшему. Если мне удастся пристроить ее туда, где она сможет прожить завтрашний день. Чтобы она там оклемалась, пришла более-менее в адекват и все-таки рассказала, где сейчас находится ее сын.

Пять лет назад она была преданной, обеспокоенной матерью. Вскоре после этого карьера Зельды потерпела крах, а сама она оказалась на улице. Один положительный нюанс: ее продолжал опекать Лу Шерман, возможно, даже после того, как она лишилась страховки. И никуда ее не переводил, пока сам не оказался серьезно болен.

Но ко мне он не обращался…

С той стороны к двери никто не подходил, и я позвонил снова. Спустя некоторое время через дверное окошечко меня оглядела молодая медсестра и сама вышла ко мне наружу.

– Чем могу помочь?

– Мне нужен доктор Неру.

Она взглядом изучила мой бэйдж.

– Майк сейчас в кафетерии.

– Спасибо. Вы прошлой ночью дежурили?

– Нет. А что?

– Я только что от пациента, который поступал сюда под кодом «пятьдесят один пятьдесят», а затем его переправили в другое место, ближе к центру. Процедуру оформлял доктор Неру, и мне хотелось бы заглянуть в сопроводительную карту, посмотреть, не даст ли он мне каких-нибудь клинических советов.

– А в центре что, есть больница?

– Не совсем, – ответил я. – Что-то вроде центра психического здоровья, а при нем небольшой стационар.

– Вон оно что… В общем, Майк сейчас на обеде.

* * *

Кафетерий, словно улей, гудел ордой людей в белых халатах и зеленоватых хэбэшных «двойках». Все спешили поскорее обслужиться. Бросалось в глаза обилие выходцев из Индии, как минимум десятка два.

Шаг первый: сконцентрируйся на докторах.

Шаг второй: сфокусируйся на тех, кто помоложе, из расчета что у Мохана («Майка») Неру есть американское гражданство.

Всего набиралось пять кандидатур. Взяв себе чашку кофе, я начал неторопливо проходить мимо каждого, стараясь не привлекать к себе внимания чтением их бэйджей.

«М. М. Неру, д. м.» оказался вторым по счету – гладколицый, чисто выбритый мужчина лет тридцати. За столиком он сидел один, рассеянно поедая большущий буррито и запивая его колой из баночки. При этом еще и успевал поигрывать со своим «Айфоном».

Я пристроился напротив. Он заметил меня не сразу; совсем как Дойл-Маслоу со своим фильмом. Все подсаженные на киберзабавы так или иначе слегка «тормозят».

Наконец Неру поднял глаза, а я представился и рассказал, зачем я здесь. Он кинул взгляд на мой бэйдж.

– Да, конечно, я ее помню. Та, которую мы перевели. Как там она?

– По большей части спит. У вас есть время поболтать?

– Разумеется.

Он отодвинул тарелку с недоеденным буррито.

– Не хотелось бы прерывать ваш обед.

– Да я уже поел. На такую дрянь и времени тратить не хочется. Значит, вы работаете с тем администратором… Кирстен, или как там ее? За которой крупные фонды нашей медицины?

– Не совсем так.

Я изложил ему свою историю знакомства с Зельдой Чейз, случившегося стараниями Лу Шермана, а также то, какими судьбами в итоге оказался в «ЛАКБАРе».

– Значит, она и вас обработала. – Он усмехнулся. – Доктора Шермана я знал по медколледжу: хороший преподаватель. А когда увидел ту карту с отметкой, что его больше нет, расстроился. Он ведь, кажется, умер?

– Да, два года назад.

– Вот-вот. Кажется, я про это еще от кого-то слышал.

– А можно мне как-то ознакомиться с его записями?

– Можем подняться и сделать копию, только никаких откровений не ожидайте. Никаких особых комментариев о ней он не оставил. Лишь расписал курс медикаментов.

– И что там?

– Начал с халдола, пару раз повышал дозировку, затем по истечении года переключился на ативан, от чего я и стал отталкиваться. Перед отправкой дал ей серьезную дозу, чтобы она поутихла и при транспортировке вела себя спокойно. – Он посмотрел на меня. – Так, по-вашему, нормально?

– Переезд обошелся без эксцессов, и она мирно спит.

– Ну вот и славно. А у вас какой план?

– Честно сказать, никакого, – ответил я. – Завтра ее выписывают, и пока она не сделала ничего, чтобы продлять ей «пятьдесят один пятьдесят».

– Значит, ее просто выпнут на улицу. История старая как мир.

– Кстати, а каким образом ее вообще задержали?

– Хороший вопрос. Начать с того, что стволами и ножами она ни перед кем не размахивала. По словам копов, «создавала беспорядок» на чьем-то там заднем дворе, а их прибытие встретила агрессивно. И копы – цитирую дословно – «почувствовали перед собой угрозу»; как вам нравится такой вздор? Эдакие великорослые дитяти, которым всюду мерещится спусковой крючок… Они сказали, что дело возбуждать не будут, если только мы ее угомоним; ну я и решил оказать ей услугу. К тому же у нас имелось койко-место, что бывает далеко не всегда. – Неру отхлебнул колы. – Ну и как там то место, куда она перешла?

Я описал ему «ЛАКБАР».

– Вот же показушница. – Майк-Мохан презрительно покачал головой. – А ведь вещала с таким видом, будто у них там как минимум ВИП-центр…

– Из шкурных интересов, – пояснил я. – Хотя палата там довольно сносная, к тому же с толковым дежурным санитаром.

– То есть свое она все же урвала, – рассудил Неру. – Ладно, пусть в следующий раз хотя бы сунется с какой-нибудь просьбой. Я ей сразу укажу, куда ее засунуть.

– Ничто не сравнится с наглядным уроком анатомии.

Он осклабился. А затем посерьезнел.

– Значит, завтра в три часа дня ее выпроводят, и она станет беззащитной. Был бы рад сказать, что удивлен… Я сейчас на последнем курсе, подумываю о магистратуре в медицине или бизнесе. А может, направлю стопы и в социальную политику…

– Лучше быть молотком, чем гвоздем?

– Главное, чтобы эффективно.

Откусив очередной кусок буррито, остальное он с гримасой отодвинул в сторону. Мимо прошла пара его темноглазых соплеменников. Неру рассеянно проводил их взглядом.

– На врача я выучился не для того, чтобы быть тюремщиком, но давайте будем откровенны: кое-кто из людей нуждается в защите от самих себя. Ночь, когда сюда поступила мисс Чейз, выдалась бурной: некоторые из принятых пациентов вели себя беспокойно. И тут ко мне подлетает эта птица и давай втирать, что у нее есть полномочия, бла-бла-бла, и сует мне всякие бланки от официальных инстанций, в том числе и от Института здравоохранения. Там помещение и в самом деле пригодное?

– Если на пару дней, под должным наблюдением.

– Один-единственный пациент в каком-то облезлом заведении… – Майк Неру задумчиво покачал головой. – Ну что, идемте смотреть ту выписку?

* * *

Пока он разыскивал у себя в компьютере файл, я задал вопрос:

– Когда доктор Шерман начал заниматься Зельдой, он не был четко уверен в ее диагнозе. В его записях он проясняется?

– Нет, но, учитывая назначаемые им препараты, я решил, что он концентрировался больше на тревожности, чем на биполярном… ага, вот оно. Сейчас распечатаю.

Из принтера вылез всего один лист. Имя-фамилия Зельды, без телефона, с давно устаревшим адресом, плюс указание на наличие восьмилетнего ребенка, некогда обследованного мною. И, наконец, в самом низу – правовое заявление, что он более не может нести медицинскую ответственность за пациентку и надеется, что она будет придерживаться назначенного им курса лечения, который начнет проходить с кем-то при университете. В том числе продолжение приема медикаментозных средств: халдол с дальнейшей заменой на ативан.

«Продолжение» подразумевало, что в какое-то время она его прервала – возможно, в нарушение рекомендаций. Упоминание первого медикамента наводило на мысль о предположении Лу Шермана, что пациентке он снова понадобится.

Выбор халдола обычно приходится на случаи, когда на горизонте маячит перспектива тяжелого расстройства.

Нет ничего, что так или иначе подтверждало бы соблюдение Зельдой прописанного ей курса. Единственная причина, по какой она в итоге оказалась в университетской клинике, – это территориальная близость к Бель-Эйр.

– Примечателен адрес, – указал Майк Неру. – Бульвар Сансет, Беверли-Хиллс. Дома там не каждому по карману, а у нее вид явно не богачки.

– Отель «Беверли-Хиллс», – конкретизировал я. – Она там жила в коттедже.

– Вы шутите? Ого… То есть когда-то она в самом деле была при деньгах. Удивительно: я-то думал, это описка… К нам она поступила как «бездомная».

– Сейчас-то она, похоже, ею и является. Как установили ее личность?

– Копы идентифицировали ее по отпечаткам пальцев и указали имя. Опираясь на него, мы подняли наш архив и нашли учетную запись.

– Здесь упомянут ее сын. Она что-нибудь говорила о нем?

– Ничего. Просто голосила, чтобы ее освободили. Как и все, кто подвергается подобному приводу. Тогда я ввел ей ативан, и она подутихла. В отличие, кстати, от некоторых других. Ночка выдалась еще та.

Глава 8

На пути домой я заехал к себе в офис и разыскал там свои записи по Овидию. В них я нашел название его подготовительной школы, а также имя учительницы – Джанет Робер, – и позвонил.

Мне повезло: она по-прежнему работала там, да еще и сразу нашлась (я попал как раз на перемену). Кто я такой, она понятия не имела, но в ее голосе зазвучали теплые нотки, стоило мне сказать, что я когда-то был психологом мальчика.

– Овидий? Конечно, я его помню: яркие ученики остаются в памяти. Если не секрет, в чем причина вашего звонка?

– Я его ищу.

В общих чертах я описал ей причину, упомянув, что Зельда испытывает проблемы эмоционального плана, о которых я распространяться не могу.

– Проблемы? – Джанет Робер вздохнула. – Честно сказать, доктор Делавэр, меня это не удивляет. Школу она посещала лишь несколько раз, а когда появлялась, у меня было ощущение, что она старается… казаться нормальной. Но это, как бы сказать… не вполне выходило. Вы меня понимаете?

– Ее старание бросалось в глаза.

– А заканчивалось нервозностью. Как будто она сердилась на то, что у нее не получается… Кто-то говорил, что она актриса.

– Да, она действительно ею была.

– Что ж, в таком случае ее исполнительское мастерство меня не впечатляло. Не скажу, чтобы в ней было что-нибудь угрожающее; скорее наоборот. Хрупкое, уязвимое. Красивая и очень ранимая женщина. Вы хотите сказать, что Овидия у нее забрали? Если так, то зачем вам его искать?

– Я не знаю, что с ним, кроме того, что он теперь не с матерью. А сама Зельда не в состоянии ничего мне рассказать.

– Даже так? – Джанет Робер встрепенулась. – Звучит посерьезней эмоциональных проблем.

– Вскоре после того, как я осмотрел Овидия, Зельда лишилась работы. Она дала своему сыну у вас доучиться?

– По всей видимости, да. Но как у него все складывалось после того, как он нас покинул и пошел в первый класс, я вам сказать не могу. Такой уж у нас уклад. Контакты обрываются.

– Вы отправляете ребятишек в какие-нибудь конкретные школы?

– Вовсе нет. Дети поступают к нам отовсюду и расходятся кто куда. Кто в частные школы, кто – в государственные. Если у них есть младшие сестренки и братишки, которые потом тоже приходят к нам, родители иногда шлют нам промежуточные отчеты. Вас, наверное, беспокоит, не привели ли проблемы Зельды к домашнему насилию?

– Вообще-то, намеков не было.

– Намеков, – задумчиво повторила Джанет Робер. – Я надеялась, вы скажете: «Это исключено».

* * *

Следующая попытка: «Городской центр присмотра и ухода за детьми». Ни телефона, ни ссылок в Интернете. Лос-Анджелес в чистом виде: всё с ограниченным сроком годности.

Перспектива набирать подряд десятки разных школ и что-то врать тяготила, да и успех выглядел сомнительным. Пора было прибегнуть к высшим силам.

* * *

Майло Стёрджис находился где-то в западной части Лос-Анджелеса; офисный коммутатор соединять меня с ним отказался. Пришлось набирать по сотовому.

– Привет, Алекс.

– Мне нужна твоя помощь.

– Вот это поворот! А какая?

– Давай встретимся?

– Чую, нужен круто… Через пару часов я освобождаюсь. У меня в офисе нормально будет?

– Шикарно.

Без всяких расспросов.

Вот что значит «друг в беде».

* * *

Статус Майло в полиции Лос-Анджелеса – одна из тех ярких проблесковых точек, которые, сыграв всем на руку, благополучно соскальзывают с экрана.

Несколько лет назад он заключил сделку с шефом полиции – гладким и гибким, как уж, политиканом, метящим в отставку. Условия простые: взамен на повышение в лейтенанты (звание, обычно подразумевающее офисную работу) Майло получает себе свободу действий. А также надбавку к зарплате и пенсии, плюс мандат на продолжение работы в убойном отделе.

Новый шеф – рефлекторный антагонист и властолюбец – к той договоренности относился терпимо при условии, что она не сказывалась на фактически безупречной раскрываемости преступлений, которой мог похвастаться Майло. Ситуация, безусловно, нетипичная, хотя применительно к моему другу вполне себе к месту: он и так всегда значился особняком.

В те дни, когда Стёрджис еще лишь начинал карьеру, офицеров-гомосексуалистов в отделе попросту не существовало, а его коллеги устраивали облавы на гей-бары и размазывали их завсегдатаев по стенке. Самосохранение требовало держать свою частную жизнь глубоко за пазухой; вот Майло и застегивался на все пуговицы в своем психосоциальном гетто.

Когда же общественный уклад начал понемногу меняться, он, соблюдая сдержанность, перестал маскироваться и делать вид, так что вскоре все вышло на поверхность. Тот период был, пожалуй, самым сложным – ехидные усмешки, ядовитые взгляды; его чурались, а иногда откровенно унижали.

Сегодня в департаменте действуют правила против любой дискриминации, и полицейские-геи работают без притеснений. Но Майло по-прежнему держится особняком; думаю, так обстояло бы и в том случае, если б он в своей ориентации был «традиционщиком».

Наряду с прочим, уговор с тем ушлым шефом предусматривал создание «креативного» рабочего пространства. Большинство детективов Западного Лос-Анджелеса обретаются в едином большом помещении, нашпигованном шкафчиками и кофейными автоматами – колготня и скученность, пропитанные пыльным духом службизма, рутины и черного юмора.

Что до Майло, то его владения – это бывшая бытовка без окон; тесный каземат без таблички на двери, расположенный в конце узкого как лаз коридорчика рядом с допросными, где потеют, отпираются и сознаются правонарушители всех мастей.

Честно сказать, незавидная квадратура для человека, ведущего столько важных дел. Тем более что ростом он под метр девяносто, с пивным брюшком и сложением линейного футболиста, перешедшего на сидячий образ жизни. Для такого даже хорошие потягушки чреваты задеванием стен.

Лично я от такой обстановки с ума бы сошел. А ему нравится.

* * *

На момент моего прибытия дверь у моего друга была распахнута, а сам он, согнувшись перед компьютером, тюкал по клавиатуре, как прилежный носорог. На столе дыбились кипы бумаг, они же занимали соседний стул и топорщились вдоль стен на полу. Майло, не оборачиваясь, смахнул со стула какие-то листы, устелившие линолеум дополнительной снежной заметью.

Я сел.

– Новое дело?

Пальцы перестали настукивать.

– Если бы. Семинар по профразвитию. То есть по колено в словесном поносе.

Снова тюканье, а за ним пауза.

– С восьми утра торчал на семинаре по менеджменту. Для руководства отдела, к которому я, получается, тоже отношусь.

– Поздравляю.

– Да? Ужасно тронут. А виню единственно тот эффект, который твои коллеги налагают на общество.

– Логорея?

– Она самая. Бесчисленные часы словесной межличностной белиберды и трепотни насчет чувствительности. Они к нам даже прислали социальную работницу, рассказать, что, в принципе, мы неплохие существа, несмотря на свои агрессивные замашки. Когда она разбила нас на мелкие группки, я сделал ноги. Но все равно вынужден заканчивать этот компьютерный тест в доказательство, что я присутствовал. – Он нахмурился. – Ты как считаешь, эмпатия в эффективном управлении необходима всегда?

– М-м-м, – протянул я в ответ.

– Не мекай, а то будешь заполнять сам.

– Если там нет варианта «зависит от», лучше пиши «да».

Он тюкнул по клавише.

– Идем дальше: «Является ли разнообразие обогащающим и стимулирующим фактором в связи с культурными изменениями, повлиявшими на правоохранительную деятельность в XXI веке? Или для хорошо функционирующей организации это было выгодно всегда?»

– Тут я ни на шаг не отклонялся бы от «может быть».

Майло рассмеялся, пригнулся ниже и с нарастающим азартом принялся колотить по клавишам. Скоро под компьютером уже с дребезгом дрожала столешница; мне же оставалось единственно сидеть и выжидать, когда он все это завершит.

Выглядел мой друг в целом так же, как и всегда: черные волосы прилизаны, но непослушны; седые баки а-ля «привет полоскам скунса» взлохмачены и неровны по длине – левый на полсантиметра длиннее правого.

Лампы дневного света садистски высвечивали каждую складку, морщину и оспинку на ухабистых просторах его тяжелого лица. Сегодня замах на моду у Майло состоял из некогда белой безрукавки, оранжево-синего галстука без причастности шелкопряда, мятых слаксов с накладными карманами и всегдашних ботинок-дезертов мутно-лилового цвета (вроде туч за больничным окошком Зельды Чейз).

«А что, дезерты нынче в моде», – подумал я, но вслух сказать не решился.

На полу валялась оливковая ветровка со спутанными рукавами. Я поднял ее с пола и перекинул через руку. При резком одновременном вдохе мы с Майло вполне могли стукнуться друг об дружку.

Очистив экран, он с лихостью стритрейсера развернул ко мне свой офисный стул и, охватив взглядом меня и ветровку, воскликнул:

– Персональный слуга? Браво! А окна ты тоже моешь?

– Поможешь – почему бы и нет.

До странности яркие зеленые глаза впились в меня с такой цепкостью, будто мы с Майло были едва знакомы. Когда он так делает, мне становится не по себе, но я с этим свыкся.

– Рассказывай, – сказал Стёрджис.

Слушал он вдумчиво, не перебивая. А затем спросил:

– Стало быть, актриса? Что-то я о такой не слышал… Ладно, найти не составит труда.

Возвратившись к клавиатуре, он открыл базу данных, запретную для всех, кроме правоохранителей и двенадцатилетних хакеров. Бряцая по клавишам, носом нахмыкивал какую-то мелодию.

Полисовский «Каждый твой вздох»…[13] Надо же, как символично.

Экран начал заполняться мелким шрифтом.

– Ну, вот… О, так у твоей девицы есть криминальное досье? В самом деле. Первое правонарушение: четыреста пятнадцатая, плюс пять лет назад незаконное проникновение в Санленде. Дело прекращено. После этого она, похоже, взялась за ум и пару лет не лезла на рожон, пока ее не взяли за нахождение в нетрезвом виде в общественном месте Центрального округа – Бродвей, возле Пятой авеню… Дело опять же прекращено.

Я осторожно заметил:

– Как видно, статья о бродяжничестве не была применена.

– Ты сам знаешь, Алекс, как с этим обстоит. Когда реально на статью не тянет, ограничиваются царапками. Я полагаю, какой-нибудь домовладелец или спонсор-девелопер поднял скулеж насчет побродяжек, вот департамент под видом здравоохранения и борьбы с наркоманией и произвел подобие профилактики… Как бы то ни было, в тюрягу твоя мисс Чейз не попала, и после этого она снова уплывает из поля зрения, пока… э-э… год и три месяца назад не учиняет пьяный дебош снова, и также в Центральном – на Олив-стрит, возле Четвертой авеню. То есть ближе к Скид-Роу[14].

– Вероятно, она обитала где-то в центре.

– Я бы тоже так сказал… Ничего более, пока буквально несколько дней назад, уже в Бель-Эйр… оп! Опять дело замяли. Ты гляди-ка. – Майло повернулся ко мне. – Явно не королева преступного мира. Возможно, свое жилье она сменила на улицы Вестсайда, иначе зачем ей было кочевать из центра аж до Пубаленда всего лишь с тем, чтобы там залезть к кому-то на задний двор. Не иначе как она решила заделаться «дитём природы», облюбовав себе подножье гор?

– Первый раз в Центральном она попала через несколько месяцев после того, как умер ее психиатр. Если б никто не пришел ему на смену, она быстро сошла бы на нет.

– Логично. С полицейского ракурса замечу: как сумасшедшая она ведет себя неплохо. В ее ситуации я видал и таких, на ком аресты висят пачками.

– Там в протоколах о задержании не значатся адреса? – поинтересовался я.

Майло крутнул экранное изображение назад.

– Первый раз, в Санленде, ее взяли на Голливудских Холмах, в Корт-Мадере. Второй раз – на Сансете.

– В Беверли-Хиллс?

– Да ну. Как она могла там очутиться?

– Психиатр договорился со студией, чтобы та оплачивала Зельде коттедж при отеле «Беверли-Хиллс». Может, она соврала, что до сих пор живет там.

– Нет, этот адрес где-то в Восточном Голливуде… Может быть, Эхо-парк.

Майло зашел на интернет-карту и пальцем обозначил место:

– Формально Голливуд, но прямо на границе. Глянем, что нам говорит ОТС…[15] Действующих водительских прав или зарегистрированных транспортных средств не зарегистрировано. Как и удостоверений личности, выданных на основе лицензии. В чистом виде человек с улицы. Дети в документах тоже не фигурируют; видимо, мать утратила права опеки. А отец у ребенка вообще зарегистрирован?

– Насчет этого она не распространялась.

– Понятно. Давай-ка лучше переключимся на поиски ее чада. Твой ум через это успокоится и перейдет на помощь мне в составлении всей этой муси-пусечной хрени.

Майло прошерстил несколько сайтов соцуслуг, включая саму Службу соцобеспечения, для точности дублируя свои поиски звонками. Ни о Зельде, ни об Овидии Чейзе в системе не значилось ровным счетом ничего.

– Ишь ты… – Он озадаченно повел головой. – Ладно. При отсутствии хорошего зайдем от плохого.

* * *

Я внутренне напрягся: Стёрджис зашел на сайт коронера[16].

Слава богу, ничего.

То же самое по базе данных пропавших детей Лос-Анджелеса, Сан-Диего, Сан-Бернардино, Вентуры и Санта-Барбары.

Затем он прошелся по списку правонарушителей Калифорнийского управления по делам молодежи.

– По крайней мере, плохим парнем он не кажется. Давай теперь в национальном масштабе.

Море пропавших одиннадцатилетних мальчишек по всей стране. Сплошь полудетские лица – из них многие пропали так давно, что уже давно перешагнули порог указанного в файле возраста.

Мука для столь многих семей.

Но Овидия Чейза среди них нет.

Майло, ерзнув резиной колес по линолеуму, совершил подъездной маневр на стуле.

– Тебе, вероятно, приходила мысль, что психическое заболевание может быть и генетическим? В таком случае как насчет педиатрических отделений психбольниц?

– Само собой. – Я безрадостно развел руками.

– Извини, – сказал мой друг, – но тут обзвон уместней делать тебе, а не мне.

Он нашел мне пустующую допросную, откуда я позвонил в педиатрию Рейвенсвуда и отрекомендовался – с нулевым, впрочем, результатом. То же самое ждало меня и в окружной клинике, и во всех прочих государственных больницах, где есть детские психиатрические стационары.

Когда я вернулся и сообщил об этом Майло, тот сказал:

– А нельзя основать на этом вывод, что отсутствие новостей – уже хорошие новости? Что он, например, живет и бед не знает в образцовой приемной семье?

– Если только в совершенном мире… Единственное место, о котором мне думается, это частная психушка, но доступ к их записям нам заказан.

– Частная стоит целое состояние, Алекс. Не представляю, чтобы это мог позволить себе ребенок бездомной женщины. Если только он не в заведении, живущем за счет правительства. Но если б так, его имя по-любому всплыло бы в каком-нибудь списке социальных услуг. То же самое и в государственной школе: его зарегистрировали бы для получения субсидий. Ну а навороченные интернаты я уж и в расчет не беру, верно?

– Верно.

– Тогда что дальше?

На это у меня ответа не было.

Майло задал вопрос:

– Сегодня на вашем свидании она про ребенка не упоминала вообще?

– Я упомянул про него сам, но ненавязчиво. Не думаю, что она вообще могла свободно разговаривать. Единственно, что удалось вытянуть из Зельды, это что у нее исчезла мать. При этом она пришла в возбуждение, и я пригасил тему.

– Это, по-твоему, всплеск безумия или ты задел нерв?

– Понятия не имею.

– Мама исчезает… Слушай: учитывая, что она была актрисой, как насчет какого-нибудь сайта типа «Где они теперь»?

– Пробовал, – ответил я. – «Субурбия» продержалась два с половиной сезона. Там выложены все серии, и Зельда в составе, но ее биографических выкладок нет.

– Может, из них никто дальше и не работал.

– Это наталкивает меня на мысль, здоровяк. Попробую-ка я отыскать ее коллег по съемкам. В любом случае спасибо тебе. – Я встал. – Не подкинешь мне заодно тот адресок в Эхо-парке?

– Лучше я сам с тобой поеду.

– У тебя что, есть время?

– Есть, нет… Все одно лучше, чем сидеть за этим.

Мой друг убрал с экрана тест и, взяв у меня свою куртку, вделся в рукава.

– Большой побег, – назвал это я.

– Расстановка приоритетов, амиго, – поправил Майло. – Как раз этому нас на семинарах и обучали.

Глава 9

Дорога в Эхо-парк заняла сорок пять минут, на протяжении которых я обзвонил несколько частных психбольниц и диспансеров в слабой надежде, что кто-нибудь там проявит гибкость и отойдет от правил. Эффект нулевой, но я хоть чем-то занимался, а не сидел, погрязнув в пессимизме, в то время как Майло с тихой руганью лавировал в транспортном потоке.

Протокольный адрес Зельды в Восточном Голливуде на поверку оказался облезлой трехэтажкой в зигзагах лестниц столетней давности – один из старожилов спального района, обросшего стрип-моллами, почтовыми ящиками и ресторанами в стиле «латино».

Что это за место, можно было понять безо всяких дипломов и пояснительных надписей. На скамейках у тротуара покинуто сидели люди. Пустые глаза, обвислые рты. При виде анонимно подчалившего авто сонная стайка вздрогнула и зашевелилась. К тому моменту, как мы с Майло вышли из машины, все они скрылись внутри.

На открытой двери три замка. Возле нее – плакат о том, что вход после девяти вечера воспрещен. Вестибюль скудный и унылый, несмотря на бодрые аквамариновые стены; здесь же на подставке доска с правилами и распорядком для обитателей приюта «Светлое утро». Табличка на стене перечисляла источники финансирования: дюжину церквей и синагог.

Пациентов видно не было, хотя с верхнего этажа доносилось шарканье шагов. Резной орнамент на обшарпанном прилавке регистратуры выдавал, что когда-то здесь было, вероятно, вполне приличное заведение вроде отеля.

Я изготовился к штурму очередной неприступной стены и тут обратил внимание, что лицо за прилавком мне, похоже, знакомо.

Может, в этот раз сложится как-то по-иному.

Юная невеличка лет двадцати с небольшим, занятая карточками. Утонченное боттичеллиевское лицо в обрамлении темных кудрей украшено большущими карими глазами. Изящные, по-детски тонкие пальчики. Вся серьезная, сосредоточенная.

Выпускной курс колледжа, где я преподавал. Пару лет назад читал там лекции по детской психологии, а она задавала вопросы, причем по существу. Усердно записывала. Джудит… фамилии не помню.

Наше приближение отвлекло ее от работы (кажется, составление графика питания).

– Доктор Делавэр? – сразу узнала она меня.

Я успел разглядеть ее бэйджик: «Дж. Марс».

– Джудит? Привет. Какая встреча. Ты здесь на стажировке?

– Да нет, просто подрабатываю. Ипотека и всякое такое… Да еще и диссертацию пишу.

– Молодчина. И как продвигается?

– Да так, движется помаленьку. – Она с улыбкой пожала плечами.

В эту секунду ее взгляд упал на Майло.

– Это лейтенант Стёрджис, из лос-анджелесской полиции. Майло, а это Джудит Марс.

– Здравствуйте, лейтенант. Кто-то из наших что-нибудь учудил?

– Да нет, всё в порядке, – успокоил ее я. – Мы пытаемся найти женщину по имени Зельда Чейз. Этот адрес она указала как свое место пребывания.

– Вот как? Похоже, что эта информация слегка устарела, доктор Делавэр. По программе, полтора года назад у нас ввели разделение по полам, и женщины теперь размещаются в Санта-Монике.

– Дистанцирование мужчин от женщин. – Майло понимающе кивнул.

– Я тогда еще не работала, – пояснила Джудит, – но, насколько могу судить, совместное проживание здесь провоцировало вполне понятные проблемы.

– А у вас остались записи с времен до разделения?

– Боюсь, что нет, лейтенант. Все, что относится к женщинам, перешло туда вместе с ними.

В то время как она выписывала нам адрес и телефон приюта в Санта-Монике, с лестницы, держась за перила, начал валко, чуть не падая, спускаться какой-то доходяга. Изможденный, с загнанными, уставленными в никуда глазами. Дряблые губы шевелились, но не произносили ни звука. На вид ему было лет сорок, а может, и все сто. Не обращая на нас внимания, он прошел мимо и пошаркал куда-то вправо.

Джудит Марс подала мне листок с информацией и вздохнула:

– По крайней мере, они получают здесь необходимый уход.

– А какой здесь, интересно, контингент пациентов? – поинтересовался я.

– На лечение у нас нет полномочий, поэтому они не пациенты, а скорее жильцы. Но у всех серьезные умственные заболевания – не врачебный диагноз, а просто наблюдение, констатация. Отчасти это то, чем я здесь занимаюсь, хотя технической данную работу назвать сложно.

– Вы определяете их на вид, – сказал Майло.

– В основном да. – Джудит кивнула. – Цель – обеспечить теплое, по возможности безопасное место тихим невротикам, а также кухню со сносным питанием.

Я поинтересовался:

– Кто-то из них приобретает медикаменты где-нибудь в других местах?

– В идеале, они получают и лекарства, и медпомощь в различных амбулаторных клиниках. Когда у нас есть свободные водители, они их туда отвозят, хотя здесь в пешей досягаемости есть и несколько амбулаторий.

– Послушание пациентов – не вопрос?

– Вопрос, да еще какой. Стараемся быть обходительными, но, сами понимаете, без борьбы ничего не обходится. В целом не давим: этот принцип у нас основополагающий.

– Фондирование у вас частное?

– На сто процентов, – ответила Джудит. – Религиозные организации проявляют себя с наилучшей стороны. Если б не они, ничего не было бы. Одно время тёк мелкий ручеек из госдотаций, но он пересох. «Непростые времена», – песня, которую я от чинуш слышала множество раз.

«Чем меньше вам, тем больше перепадает Кристин Дойл-Маслоу».

– А с ненасилием здесь всё в порядке? – осведомился Майло.

– В целом да.

– Что значит «в целом»?

– Лично у меня проблем не возникало ни разу. Ребята здесь изначально проходят проверку на неагрессивность, а многие из них обо мне пекутся. Или им кажется, что они меня оберегают.

– Даже так?

– По большей части они очень нежны, лейтенант. Для меня это работа по совместительству, и до темноты я здесь не задерживаюсь: в пять за мной приезжает муж. У него в Голливуде работа, так что все удачно срастается.

– Скажите еще, что он вышибала и габаритами может потягаться со мной, – ухмыльнулся Майло.

Джудит рассмеялась.

– Представьте себе, может. Он юрист в «Кэпитол рекордз». И сложения, надо сказать, не мелкого.

Я пожелал ей удачи, и мы тронулись к выходу.

– Вы спрашивали насчет насилия, – сказала вслед Джудит. – Та женщина, которую вы ищете: она совершила что-то криминальное?

– Нет, – ответил я. – На самом деле нас интересует даже не она, а ее сын. Дело в том, что ее нашли одну, на отшибе и в состоянии серьезного психического расстройства. А ее сына, которому сейчас одиннадцать, мы пока найти не смогли.

– В таком возрасте очутиться на улице? – Джудит нахмурилась. – Я наведу справки. Может, кто-то из ребят что-нибудь вспомнит… Но, как вы можете догадываться, большинство из них с памятью дружат не очень, а ее саму из-за давности могут и подзабыть.

– Любые шаги, Джудит, даже небольшие, будут для нас неоценимой услугой.

– Одиннадцать лет… Она отказывается говорить, где он?

– Сейчас она настолько не в себе, что даже вряд ли что-нибудь знает.

– Вот черт… Но мы-то здесь хоть на что-то годны, доктор Делавэр?

* * *

Мы поехали в Санта-Монику. «Светлое утро – Вестсайд» представляло собой бывший мотель на Пико – подковообразное расположение белых домиков с синими дверями, отделенных от улицы прокаленной солнцем асфальтовой стоянкой. Некогда белая разметка времен мотеля износилась и выцвела, превратившись в шероховатую серую щетину. Соседями парковке приходились магазинчик уцененных шин и склад слесарного оборудования.

Политики открытых дверей здесь не наблюдалось; вход блокировали решетчатые электрические ворота. Майло позвонил и представился. Дверь центрального строения приоткрылась, и из нее наружу высунулась женщина; спустя пару секунд дверь снова закрылась. Прошло около минуты, прежде чем решетчатые ворота заскользили в сторону.

– Наверное, проверяла мою личность, – сказал вполголоса Майло. – Да, атмосфера здесь несколько иная.

К тому моменту как мы выбрались из машины, та самая женщина уже шагала к нам. За пятьдесят, широкоплечая, с военной выправкой и бежевым «ежиком» на голове.

– Шерри Эндовер, – коротко представилась она.

На бэйдже две ученые степени: «магистр социального обслуживания» и «магистр здравоохранения».

– Приятно познакомиться, мэм, – сказал Майло. – А это доктор Делавэр, психолог.

– Я в курсе. Джудит из Голливуда сообщила, что вы заедете навести справки о Зельде Чейз. Она что, опять попалась на чьих-то задворках?

– Она здесь уже была? – осведомился я.

– С месяц, сразу после того как мы открылись. Год с небольшим назад.

– Ее бзиком были задние дворы? – поинтересовался Майло.

– Она действительно исчезала с территории, раза три или четыре. Далеко не убредала, в основном обнаруживалась за жилыми домами южнее Пико. Особых проблем тоже не создавала – ну подумаешь, выкопает несколько корешков, которые можно снова закопать. Положит их перед собой в рядок и заснет, а кто-нибудь поутру заметит ее и вызовет полицию. В отделении Санта-Моники ее знали уже так хорошо, что сразу отвозили сюда к нам.

Справа открылась синяя дверь, и наружу показались две женщины. Одна была болезненно тучной и передвигалась с помощью двух тростей. Второй на вид было едва за двадцать, и она припадала на одну ногу. Шерри Эндовер помахала им, и они вернулись обратно в помещение.

– А где Зельда на этот раз? – спросила Шерри.

– До завтрашнего утра на ней гриф «пятьдесят один пятьдесят».

– Вот как… То есть под замком? Сотворила что-то опасное?

– Попытка незаконного проникновения, только теперь в Бель-Эйр.

– Ах, Бель-Эйр, – женщина понимающе усмехнулась. – Престижный район. На это система, само собой, реагирует по-иному. Но ничего буйного она все-таки не совершила?

– Да вроде бы нет. Завтра ее выпустят.

– И вы хотите пристроить ее сюда?

«Заметьте, не я это предложил».

– А почему бы нет, если у вас найдется место.

Шерри подумала.

– Как раз недавно освободилась пара коек, – сказала она. – По негативным причинам. Одна из наших дам угодила под машину, со смертельным исходом. Другая с неделю назад ушла и напоролась на нож в Лонг-Бич; убийство с особой жестокостью. Долгая семейная драма с жестоким бойфрендом. И что она первым делом вытворяет? Направляется прямиком в проулок, где он ошивается…

– Как они у вас выбираются, при запертых воротах? – спросил я.

– Посредством этой вот кнопки. – Шерри указала на черную точку посередине правого столба. – Мы – учреждение не закрытого типа. Каждый может выходить и приходить когда заблагорассудится. Ворота запираются только снаружи, чтобы удерживать наших постояльцев от проблем.

– В мужском заведении такого нет.

– Если б я командовала, как раз и ввела бы там такой режим. Но при нехватке финансирования руководство распорядилось так. Все психически тяжелобольные люди уязвимы, но быть женщиной – это еще и дополнительный фактор.

Майло сказал:

– То есть женщины уходят когда захотят, но по возвращении вынуждены набирать вас, чтобы их впустили.

– Рассчитываем на это как на сдерживающее средство от того, чтобы уйти. Хотя отдаем себе отчет, что имеем дело с не вполне разумным населением.

– Гребете вверх по течению, – сказал Майло. – Могу это понять.

– Уповаю на ваше понимание, – она повернулась ко мне, – и на ваше тоже. Зельду мы, конечно же, возьмем, если она захочет здесь быть и действительно не представляет опасности для себя и окружающих. Единственная помеха – это если к завтрашнему утру те места забронируют. В таком случае удача, увы, пролетит мимо нее.

– А если такое произойдет, вы не можете подсказать, куда мне лучше ее отвезти?

– Отвезти? Вы что, думаете сделать это лично?

– Похоже, это самый простой способ.

– Она когда-то была вашей пациенткой?

– Моей – нет. Но я консультировал ее психиатра.

– А что же он в этом всем не участвует?

– Ушел из жизни.

– Ах вон оно что… Ладно, я прослежу, чтобы для нее нашлось место. Если вы уверены, что с ее стороны не будет агрессивных действий.

– Гарантировать что-то я, понятно, не могу, но и на подобный риск пока ничего не указывает.

– Ценю вашу честность, доктор. Пойдем старым проторенным путем.

– Вы же сказали, она у вас провела целый месяц.

– Относитесь как хотите, но мы не храним клинических или личных данных.

– Кстати, а почему она вообще ушла?

– Понятия не имею. В один прекрасный день просто взяла и исчезла. Как и многие из них.

– Какие-нибудь проблемы с алкоголем или наркотиками?

– Я бы не сказала. А что, сейчас они есть у нее?

Я покачал головой.

– Есть ли за ней еще что-нибудь, кроме проникновения на территорию?

– Да вроде нет.

– В данный момент она получает какие-то медикаменты? В нескольких кварталах отсюда есть психиатричка, и если понадобится, я могу прикрепить ее туда.

– Врач, который ее принял, ввел ей сильную дозу ативана и прописал недельный курс. Сейчас она в полусонном состоянии. Не знаю, как она себя поведет, когда препарат перестанет действовать.

– История знакомая. – Шерри Эндовер вздохнула. – Ну что, Зельда, добро пожаловать обратно… Приятно познакомиться с вами обоими. Вон ту кнопочку нажмите и сразу выйдете.

– Еще один нюанс, – сказал я. – Зельдой я занимаюсь потому, что по профессии являюсь детским психологом, а ее психиатр в свое время попросил меня провести оценку ее сына. У вас нет никаких соображений, где он может быть?

Шерри Эндовер нахмурилась.

– У нее есть сын? Когда она была здесь, никакой информации на этот счет не имелось. И вообще, мы по профилю детей сюда не принимаем, так что его, наверное, поместили куда-то еще.

– При этом я никак не могу его найти.

– А вас это, извините, волнует потому, что…

– Просто хочу знать, что с ним всё в порядке.

– Не хочу быть мисс Всезнайкой, но вы пробовали обращаться в социальные службы?

Я с ходу перечислил несколько агентств, с которыми созванивался.

– Ничего к этому добавить не могу. – Она развела руками и, глубоко вздохнув, спросила: – Вы ведь не думаете, что она могла применять к нему насилие? Поскольку если да, то на повестку автоматом выносится вопрос. В виде красного восклицательного знака размером с Аляску.

– Пять лет назад она была заботливой любящей матерью, – сказал я, – которая никого пальцем не трогала. Не говоря уже о насилии. Теперь она обитает на улице, и дать ей крышу над головой будет уместнее всего. Мне просто хотелось в этом удостовериться.

– То есть пять лет назад Зельда уже была не в ладу с рассудком, но при этом хорошей мамой?

– У нее получалось работать в полную силу да еще и заботиться о том, чтобы мальчик получал хороший уход. Затем работу она потеряла, а обо всех ее передвижениях известно лишь то, что она гостила в том другом заведении, а затем какое-то время у вас.

– О ребенке она ничего не рассказывала?

– Она и сейчас о нем не заговаривает. Единственно, о чем упоминает, это об исчезновении своей матери. Эта деталь здесь не всплывала?

– Лично я ни о чем таком не слышала. Хотя, может, она делилась этим с кем-то другим из наших дам… У всех наших постоялиц, знаете ли, есть свои истории. И при этом нельзя сказать, что все они сплошь вымышленные, – а вдруг она, скажем, потому и вторгается в чужие дворы, чтобы в каком-то смысле, символически, вернуться к себе домой или еще что-нибудь в этом роде? Ого, как вам моя популярная психология? Может, мне уже пора начать вести свое ток-шоу?

Я ответил улыбкой.

– Шутить не следует, но определенный смысл в этом есть, – сказала она. – Просто я – дурёха, поступившая на эту работу из-за того, что приказало долго жить мое преподавание в Нортридже.

– Вовсе нет, – подал голос Майло.

– Что «нет»?

– Дурёхой, мэм, вы мне вовсе не кажетесь. А что вы преподавали?

– Государственное управление. Вообще я организатор, терапию не практиковала ни минуты. Во всяком случае, официально.

– И все равно вечерами отправлялись домой со знанием, что сделали за день что-то важное.

Шерри Эндовер распахнула на него глаза, а затем зарделась.

– Это наиприятнейшее, что мне от кого-нибудь доводилось слышать. Исключение составляет предложение о замужестве – и я не скажу, чем обернулось оно. Вы сами женаты?

Майло с улыбкой качнул головой.

– Ладно, ставлю зачет, – улыбнулась и она. – А теперь хорошие манеры предполагают, чтобы я ответила, что то же самое относится и к вам. А ведь и в самом деле относится. К вам обоим. – Рассмеялась жестковатым смехом. – Полюбуйтесь на нас, компашку святых.

* * *

Когда мы отъехали, Майло спросил:

– Зачем ты спрашивал ее о бухле и наркоте?

– Зельду дважды брали именно за пьяный дебош в общественном месте. И меня посещают мысли, не забурится ли она со всей своей неуемностью в какую-нибудь пивнуху.

– Или на чей-нибудь задний двор.

– И это тоже.

– Я бы над этим не парился. Как я уже сказал, правоприменение – форма политики, и людей вроде нее не просят дыхнуть в трубочку, а сразу хвать за шкварник и в обезьянник. Копам, что ее вязали, нужно было лишь обвинение, которое можно на нее навесить, вот они и назвали ее пьяной.

– Значит, по барам мне ошиваться смысла нет?

– Тема отдельной беседы. – Майло рассмеялся. – Какие еще будут предложения, мой собрат по компашке святош?

Глава 10

Уже по возвращении в участок мы сошлись во мнении, что сделать остается не так-то много.

Майло свяжется с Центральным отделом и попробует выяснить, есть ли там что-нибудь насчет Зельды и Овидия; ну а я двинусь «гламурным маршрутом» в попытке выйти на кого-нибудь из прямо или косвенно связанных с «Субурбией».

После этого останется только отступиться.

Майло говорил начистоту; я слегка кривил душой.

Через считаные минуты после того, как он меня высадил, я принялся составлять список из калифорнийских школ-интернатов, принимающих детей дошкольного возраста. Список получился ничего себе: тридцать девять учреждений с образовательными функциями, начиная от вундеркиндов до детей с «особыми потребностями» (читай, неспособных к обучению) и (или) испытывающих проблемы с весом.

Последних я откинул, что сократило перечень на пятнадцать пунктов.

Почти каждая из школ располагалась там, где земля обильна и живописна. Опубликованные цены за обучение вполне могли потягаться с Лигой плюща[17]. Быть может, Зельда до своего срыва сумела создать некий образовательный фонд и даже наняла для защиты сыновнего благосостояния попечителя?

Или…

Я взялся за работу, прокручивая от администратора к администратору одну и ту же пластинку: дескать, я дядя Овидия Чейза, а его мать только что госпитализирована в связи с острым заболеванием («Овидий знает, каким»), и мне необходимо поговорить с ее сыном. Реакция была неизменно сочувственной, но затем, когда поднимались записи, а имени Овидия не высвечивалось, растерянность сменялась подозрением, и я сразу вешал трубку, благо мой домашний номер пробить было нельзя.

Два с лишним часа полной безнадеги. Я набрал Кевина Брахта и спросил, как там Зельда.

– Да все так же, док. Были бы изменения, я б вам позвонил. Можно было зайти и попробовать заговорить с ней, но уж пусть лучше пациент спит, пока спится.

– Согласен. К завтрашнему утру я подъеду забрать ее в другое место, которое я подыскал. Что-нибудь еще из того, о чем мне следует знать?

– Да так, ничего. Просто жутковато торчать здесь одному ночами. Цапля со своей секретаршей в четыре сматывают удочки, и здание запирается на замок. Ключ у меня есть, но ощущение такое, будто я здесь и есть «пятьдесят один пятьдесят». Поэтому прошу вас, док, выручайте.

– Выручим, – подбодрил его я. – Ну а пока вкусного тебе ужина.

– С этим проблем нет, – сказал Брахт. – Нашел тут в списке несколько ресторанов с едой навынос. Так что будут мне нынче стейк и лобстер, заботами федерального правительства.

– Приятного аппетита.

– Есть вещи и поприятней.

* * *

Эпизоды «Субурбии» были раскиданы по всему Интернету. Один из них я как раз собирался посмотреть, когда в кабинет вошла Робин и ласково взъерошила мне волосы.

– Могу я тебя немного отвлечь, на ужин?

Я глянул на настольные часы: начало девятого.

– А куда мы идем?

– Десяток метров от дома. Я пожарила курочку на гриле.

– Вот это да! Спасибо. А чего ты меня не позвала? Я бы с удовольствием помог.

Робин улыбнулась.

– Я заглядывала к тебе с час назад, но увидела эдакого одержимого творца.

Честно признаться, я ее не видел и не слышал.

– Уместней сказать не «творца», а «ловца».

– Ловца чего?

– Прогресса.

Фраза больше из лексикона Майло, но у Робин хватило такта на это не указывать. Я встал, привлек ее к себе и поцеловал. Наконец, отстранившись, она, неровно дыша, со смехом произнесла:

– Оценка, конечно, приятная, но может, тебе лучше приберечь ее для курочки?

* * *

Ужин был отменным, за что я с демонстративным усердием убрал посуду и зарядил ее в посудомойку, а затем приготовил нам по «Сайдкару»[18].

– Давай выпьем возле пруда, красавчик мой. Вечер такой дивный…

Все еще пытается сгладить во мне остроту. Вероятно, подаст перед сном идею насчет расслабляющей ванны. Единственный человек, который настолько обо мне заботится. В ее коктейль я добавил больше сока, а в свой плеснул чуть побольше коньяку.

Мы пристроились возле прудика, потягивая коктейли и наблюдая, как по воде нежно расплываются создаваемые рыбами круги.

Я держал Робин за руку, говорил правильные слова, делал правильную мимику.

По возвращении в дом она сказала:

– А ведь я еще не принимала ванну…

* * *

Назавтра в восемь утра я поймал Майло на дому и попросил, чтобы он добыл мне детали задержания Зельды в Бель-Эйр.

– Зачем тебе?

– Да вот, как-то въелись вопросы Шерри Эндовер о насилии… Хотелось бы чувствовать под собой твердую почву.

Через час он перезвонил мне.

– Хозяйка дома услышала у себя на заднем дворе шум. Пошла посмотреть и обнаружила там в углу Зельду Чейз. Та сидела на корточках, а затем встала, начала размахивать руками и вопить «как ненормальная». Это разбудило мужа женщины, и он скрутил Зельду, которая пыталась вырваться, в то время как его жена вызывала «девять-один-один». Это что-то меняет?

– Могло быть и хуже, – ответил я, – хотя в сравнении с ее предыдущими арестами это шаг в плохом направлении.

– Кстати, насчет предыдущих: в Центральном ее никто не помнит, и нет никаких сведений о том, чтобы при ней был ребенок. А вот насчет отсутствия проб на алкоголь я ошибался. Во второй раз у нее брали кровь, и результат показывает отметку «два и один».

– Средняя степень опьянения.

– И не только. Она, кроме того, была на «позитиве» по героину и метамфетамину. Судя по отсутствию следов от иглы, нюхала их. Для умственного состояния комбинация скверная.

– Я позвоню Шерри и все ей расскажу. Если она откажется от Зельды, придется подыскивать ей какое-нибудь другое место.

– Не слишком ли ты сильно о ней печешься, Алекс? Может, дело здесь не столько в ребенке, сколько в ней самой?

– Да нет, больше в ребенке, – сказал я. – Но и в ней тоже. Как можно было из той, кем она была, превратиться в то, что она представляет собой сейчас? Вид у нее был шикарный, а теперь Зельда выглядит как старуха.

– Вот что делает из людей улица.

– И что мне теперь, выйти из боя? – спросил я.

– Может. Если ты выяснишь, что с мальчишкой всё в порядке, то оно не так уж плохо.

– Пока получается не очень.

Я рассказал ему о своем обзвоне интернатов.

– Я догадывался, что ты поступишь примерно так, – сказал Майло, – но это не мое дело. Просто учти, что ты проводил поиски в Золотом штате, а ведь есть еще сорок девять остальных. Не говоря уже о заморских странах типа Швейцарии – знаешь, сколько у них там изысканных écoles[19]? Или взять Англию со всеми ее древнезамшелыми грудами кирпича, где учеников для науки хлещут по задам розгами, а потом из них вырастают всякие сэры и пэры с мазохистскими наклонностями.

– Понимаю, звучит нелепо, – сказал я со смехом. – Но ребенку понадобился бы трастовый фонд.

– Это ты говоришь, что нелепо. А думаешь, что Зельда, перед тем как слететь с катушек, обеспечила свое чадо финансово. Всегда можно пофантазировать.

– Я не делал бы на это упор.

– Ну вот. Мое мнение что-то изменит? Короче, удачи.

* * *

В Википедии «Субурбия» подавалась как «пошловатое шоу для средних умов, с вкраплениями скабрезного юмора». Посредственные рейтинги в течение первого сезона не помешали, впрочем, отснять продолжение, потому как в Сети был спрос на «острую комедию, направленную на привлечение более молодой аудитории». Зрительская аудитория немного расширилась с началом второго сезона, но начала сужаться в его конце. Отмена случилась без предупреждения со стороны Сети.

Сюжет разворачивался в квартире анонимного городишки на Среднем Западе. Сама квартира являла собой мезальянс из разношерстной компании: сварливого вдовца по имени Гораций и двух его чад – борзого недоросля по имени (как бы вы думали?) Хорнер и не по годам заумной семнадцатилетней отвязи по имени (ни больше ни меньше) Вирджиния. Колорит дополняли домашние питомцы, о которых рассказывал Лу Шерман: апатичный бассет-хаунд, вещающий за кадром голосом мудрости, и золотая рыбка, обожающая всплывать в аквариуме вверх брюхом («вы меня так достали, что я тут у вас сдохла»). Дополнительный шарм вносили соседи: нигерийская парочка Марвис и Булски, всегда в чопорных костюмах и толкующая обо всех и вся на свой лад, а также карикатурный пожарный-гей Чэд-Майкл-Энтони, сон которого постоянно разбивался ночным сигналом тревоги. У себя в доме Чэд установил флагшток, чтобы «практиковать ножной замок».

Платоническая соседка гея (непременно заложенная в сериал бомба) – Коринна, которую играла Зельда Чейз – рядилась в костюмы с перекосом в сторону нижнего белья. В каждом эпизоде она проецировала одну и ту же триаду черт: притуманенную яркость остекленелого взора, змеистые телодвижения и идиомы в одно-два слова. Все это делало ее персонаж наиболее частым объектом для колкостей.

Ей же приходилось практиковаться и на флагштоке.

Отсмотрев сцену с участием Зельды, я нашел ее жалкой и вызывающей брезгливое сочувствие; отсмотрев еще одну, испытал примерно то же самое и вышел из Сети. К списку актеров добавил еще и продюсерскую компанию «Х—С Партнерс», а также ассистентку Карен Галлардо, которая сидела с Овидием.

Не распространяясь о дальнейшей судьбе актеров, партнеры «Х—С» пошли дальше и создали более удачный сериал о некоем чокнутном мире, где все вращается вокруг уничтожения вредителей; сериал именовался «А ну опрыскай». Туда оказался перенесен и один из персонажей «Субурбии»: золотая рыбка.

Управляли компанией всё те же «Х» и «С»: Джоэл Хайсон и Грир Стрикленд, а их штаб-квартира в настоящее время располагалась в Калвер-Сити, неподалеку от площадки «Сони». Начав обзвон в алфавитном порядке, я попросил соединить меня с Хайсоном.

– На встрече, – прогнусавил в трубку администратор (судя по голосу, еще подросткового возраста).

– Нет проблем. А с Грир я могу поговорить?

– О чем?

– О Зельде Чейз.

– О ком?

– Она снималась в «Субурбии».

– В «Прыскалке» такой нет.

– Знаю. Просто я один из ее докторов и провожу кое-какие наблюдения.

– Дайте еще раз имя. Я оставлю информацию.

* * *

Поиски прочих адресов не задались, и только Стивенсон Бил – актер, что играл Чэда-Майкла-Энтони – горделиво всплыл в бизнес-каталоге в своем новом амплуа: риелтор в Энсино.

Его голосовая почта с жаром убеждала, что он реально заинтересован в любом интересном предложении. Артистизм явно тянул на «Эмми», а вот соответствие избранному поприщу – не очень. Воистину мир несправедлив.

Расширив свой поиск до пяти других штатов, я безуспешно продолжал сватать тамошним интернатам свою фиктивную историю. Приберегая лучшее напоследок, в перерыве позвонил Шерри Эндовер и сообщил ей о деталях задержания Зельды в Бель-Эйр.

– Н-да, – вздохнула она, – звучит агрессивнее, чем раньше… А был ли какой-то физический выплеск?

– В полицейском протоколе не отмечено.

– Ладно, так и быть: я ее приму. Но смотреть буду в оба. А вам, доктор, спасибо.

– Это я вам благодарен, Шерри.

– Да перестаньте. Если б я излишне ужесточала критерии, у меня бы здесь было совсем пусто. А это уже безработица.

* * *

После несколько затяжной пробежки, приняв душ и позавтракав, я поехал в «ЛАКБАР». На этот раз регистраторша Иветта расщедрилась на кивок.

– Босс на месте? – спросил я.

– Ох уж этот мне босс, – страдальчески завела она глаза, – зла не хватает.

И повела меня в глубь помещения.

За зоной кабинок на складном стуле восседала Кристин Дойл-Маслоу, колдуя над группой из шести человек. При виде меня она широко взмахнула рукой. По вольности жеста можно было подумать, что мы с ней на короткой ноге. Я притворился, что не замечаю, и двинулся дальше. Тогда она выкрикнула: «Доктор!» – настолько громко, чтобы исключить мою притворную глухоту.

Я остановился, а она поманила меня пальчиком – мол, иди сюда, мальчонка.

Пришлось глянуть на Дойл-Маслоу как на клоунессу из балагана. Это заставило ее досадливо поморщиться, а в следующую секунду она вскочила со стула и размашисто направилась ко мне.

Когда счет между нами пошел на сантиметры, Кристин натруженным сценическим шепотом выдала:

– Это они. Руководство здравоохранения округа. Контролеры. Они нам нужны. Для продвижения программы. Чтобы мы могли задействовать амбулаторные службы.

– «Мы» – это кто?

– Врачебное сообщество. Подойдите и представьтесь. Говорить ничего не нужно, только меня не облажайте.

Я посмотрел недоуменно.

– Ну прошу, – тихо прорычала Дойл-Маслоу, уничтожая всякий этикет, какой мог быть у этого просительного слова. – Как мы можем помогать пациентам, если не сможем их заполучать?

– Я по должности не могу рекомендовать…

– Да какие, к хренам, рекомендации! Вы только подойдите, а говорить буду я.

На меня пристально взирали шестеро. Следом за Кристин я подошел, улыбнулся и молча слушал, как она витийствует насчет общественных нужд, преимуществ амбулаторного лечения в наступающей новой среде, вызванной к жизни слиянием победной поступи медицины, бюджетного финансирования, а также спонсорства частных лиц, объединяющих свои усилия в «борьбе с психическими заболеваниями, так же как и все мы взаимодействуем и сотрудничаем для того, чтобы адаптировать уход за больными в зависимости от конкретных потребностей на местах».

Затем Дойл-Маслоу вальяжно улыбнулась мне, и я понял, что свое слово она сейчас нарушит.

– Перед вами доктор Делавэр, один из наших местных практиков. Он вызвался сотрудничать с нами в краткосрочном лечении серьезно больного человека, который просочился к нам с улицы и наконец-то получает уход, в котором так нуждается. А все потому, что доктор Делавэр понимает суть нашего общего дела. Фактически он сейчас здесь для того, чтобы вникнуть в общие психосоциальные потребности больного, и я от души надеюсь, что в дальнейшем мы сможем сотрудничать с ним по оптимизации мультимодальной помощи, перспективы которой мы сегодня обсуждаем. Может, у вас есть какие-то вопросы к доктору?

– Что за пациент? – спросила со стула женщина. – Каков его типаж?

– Это я обсуждать не могу, – ответил я.

– А как насчет этнической принадлежности? – задал вопрос мужчина по соседству. – У вас в самом деле многообразный подход?

– И это я не могу обсуждать.

– Скажу одно: речь идет о женщине, – ответила за меня Кристин Дойл-Маслоу. – Она серьезно больна, и да, наши подходы многообразны.

– Она из цветных?

– Не могу сказать.

– Помимо пичканья медикаментами, вы делаете что-нибудь еще? Присутствует ли в лечении элемент культурной сензитивности?

– Безусловно. – Кристин Дойл-Маслоу энергично кивнула. – Конкретно этот пациент…

– Это обсуждать нельзя, – сказал я.

– Ваше уважение к конфиденциальности, доктор, вызывает у меня признательность, – сказала мне женщина, ярясь при этом взглядом на Цаплю.

– Рад, что вы понимаете, – бросил я и ушел, чувствуя себя оскорбленным.

«Благодарю вас, сэры и херы. Может, вам еще прогавкать гимн США с мячиком на носу?»

На подходе к двери я слышал кликушество Кристин Дойл-Маслоу:

– …всё о качественном уходе! С нами работают самые лучшие специалисты этого города!

На мой звонок дверь открыл Кевин Брахт, в той же одежде, что и прошлой ночью; вид у него был помятый. На столе перед ним стояли стоптанные туфли Зельды. Я снял их.

– Ну как там цирк собак и пони, док?

– Навоз кучами.

Его губы расползлись в улыбке.

– Кстати, о навозе: до меня дошло, что еще здесь шиворот-навыворот. У пациентов в палатах отхожие места есть, а у санитаров – нет. Мне повезло, что две остальные палаты пустовали. Если б они были заняты, пришлось бы мне по нужде ковылять наружу или справлять ее через окно. Что еще раз свидетельствует: никто всерьез это место как стационар использовать не собирается. Очковтирательство в чистом виде. Просто анекдот. Так что чем скорее вы ее отсюда вызволите, тем лучше для нас всех.

– Ты прав, Кевин. Давай посмотрим, как у нее дела.

Глава 11

Зельда все так и лежала на спине в кровати; всклокоченные простыни и подушка прибились к стене. Волосы походили на сероватую паклю; дымно смотрели притухшие полузакрытые глаза.

Я остановился в паре шагов.

– Привет.

В ответ молчание. А затем улыбка – медленная, невнятная.

Я подступил чуть ближе.

– Зельда, я тебя отсюда забираю.

Она мелко моргнула; глаза стали как будто осмысленней. Но искра из них канула, сменившись оцепенением.

– Зельда, нам нужно ехать.

Ее голова, перекатившись с плеча на плечо, повернулась ко мне. С губ слетели едва слышные звуки, которые я не смог разобрать.

– Что-что, Зельда?

Она кое-как оформила из них слово:

– Кон-фет.

– Ты хочешь конфет.

– Ммм…

Детски надутые губы.

– Конечно, конфет мы тебе найдем. Но сначала давай уедем отсюда.

Она откатилась от меня.

– Я отвезу тебя туда, где ты была раньше, – сказал я ей. – «Светлое утро», помнишь?

Реакция нулевая.

– В Санта-Монике. Заведующая там тебя помнит.

– «Баунти», – промямлила Зельда, – с кокосом.

Она употребляла героин, а наркоманы бредят сахаром. Однако за время отсидки симптомы ломки у нее не проявились. Возможно, это отчасти объясняется инъекциями ативана, хотя замаскировать серьезную зависимость он не мог бы.

Быть может, тяга к сладкому – проявление сенсорной памяти?

Или же она просто была сладкоежкой…

Прижав руки к бокам, Зельда неотрывно глядела вверх. Прямоугольник окна над ней приятно голубел. В Лос-Анджелесе погожий день. Хотя вряд ли она это замечала.

– Зельда, тебе пора подниматься. Нам надо уходить.

Она оставалась немой и инертной. Но со следующим повторением этой фразы приподнялась на локти, села, выпрямила спину и выгнулась с изяществом танцовщицы. Скинув с кровати ноги и чуть качнувшись, встала и пошла, неторопливо и обдуманно ставя одну ступню перед другой.

Обратное оригами: плавное, последовательное преображение ощипанного початка в женщину.

Без единого слова Зельда прошла мимо меня босиком. Я, опередив, протянул ей туфли. Она взялась за них, но отпустила, и они шлепнулись на пол. Не успел я их поднять, как Зельда с удивительной ловкостью ступила в них и продолжила свое шествие.

Мы вышли из палаты в коридор. Здесь нас встретил несколько ошарашенный Кевин Брахт.

– Удачи, Зельда, – сказал он ей вслед.

Та, не откликаясь, шла мимо. Кевин занялся приборкой у себя на столе.

* * *

Поступь Зельды была размеренной и ровной. Я семенил сзади, как нянька за ребенком, недавно научившимся ходить.

Зона кабинок пустовала. Слава богу, обойдется без напутственных речей.

«Вот один из наших пациентов. Мы гарантируем, что все их потребности удовлетворяются клинически ответственным образом…»

Не то чтобы эта пациентка была столь уж яркой иллюстрацией излечения – с пустыми неподвижными глазами, совершенно безразличная к своему виду и окружению.

К тому времени, когда уходит любопытство, многое другое уже исчезло.

* * *

Шум на Уилшире ударил мне по нервам, но ничего не сделал Зельде. Я подвел ее к своему «Кадиллаку», а когда усадил на переднее сиденье, она безвольно обвисла, как кусок пластилина, на пристегивание ремнем не отреагировав ни единым движением.

Благополучно пристегнув ее, я с полминуты ждал, не встревожится ли она, но Зельда сидела совершенно безучастно, и я, сев за руль, направил машину в поток текущего на запад транспорта.

При езде я обычно слушаю музыку, лавируя между MP3-плеером, олдскульными компашками и даже допотопными кассетами (мой верный «росинант», выпущенный в 1979 году, снабжен кассетной декой). Предпочтения мои колеблются, и я не в ответе за то, какая композиция зазвучит следующей. Иногда ставлю свой MP3 на произвольный режим, и он выдает мне попурри из Сонни Роллинса, Баха, Майлза Дэвиса, Санто и Джонни, Вона Уильямса, Пэтси Клайн, Сати, Гершвина и иже с ними, не считая ярких вкраплений из уличного ду-уопа и породистых гитарных пассажей любого стиля.

Как на музыку реагирует Зельда, я не знал и решил выбрать что-нибудь мелодичное и умиротворяющее: переиздание старой французской записи Иды Прести (возможно, величайшей классической гитаристки всех времен) и ее мужа Александра Лагойя, а следом за ними «Лунный свет» Клода Дебюсси.

Эти несколько великолепных минут почти всегда действуют на меня успокоительно. В такие моменты я явственно чувствую, как мои кровеносные сосуды расширяются, а сердце замедляет ход.

Зельда сидела без шевелений – ни снаружи, ни внутри. Обреталась где-то в другом мире.

Вскоре она начала заваливаться, натягивая ремни безопасности; голова подпрыгивала, как игрушка на приборной панели. На выщербине асфальта ее тело пассивно всколыхнулось. Неужели так эффективно сказывается щедрая доза ативана, на которую не поскупился Майк Неру? Или это типичное для нее поведение, когда она не пробирается на чужие задворки и там пугает хозяев до обморока?

Такого рода экстремальные колебания соответствовали бы варианту биполярного расстройства, хотя шизофрению тоже исключать нельзя. Или сочетание обоих, как предполагал Лу.

А может, какой-то недиагностированный недуг, который не смог бы четко классифицировать никакой психиатр, констатируя лишь деструктивное воздействие вышедшего из строя мозга.

Какими бы ни были детали, забота о ребенке в таком состоянии для нее исключена. Была ли она в достаточно здравом уме, чтобы понять это и отказаться от опеки?

Или же…

Музыка закончилась. Зельда даже ухом не повела.

– Значит, ты любишь «Баунти»? – спросил я, абы спросить.

– Мама, – пролепетала она.

– Что «мама»?

Она зевнула и закрыла глаза.

К тому времени как мы доехали до бульвара Сьенега, Зельда уже похрапывала вольно открытым ртом. На Дохени-драйв шевеление глазных яблок под веками безошибочно указывало на фазу сновидений.

Что может сниться сумасшедшей женщине?

В случае Зельды – что-то приятное: всю дорогу до Санта-Моники она кротко улыбалась.

Глава 12

При подъезде к «Светлому утру» Зельда проснулась, увидела залитое солнцем небо и сказала:

– Спокойной ночи.

Шерри Эндовер уже была готова к нашему приезду; отомкнув ворота, она указала мне место для парковки. Зельда при извлечении наружу сохраняла квелую податливость.

– Здравствуйте, мисс Чейз. С возвращением, – приветствовала ее Шерри.

Зельда, не говоря ни слова, тронулась к зданию. Шерри припустила вперед и открыла перед ней дверь с цифрой «6».

Пространство внутри было не больше той камеры, из которой только что вызволилась Зельда, и стены были так же окрашены в желтовато-горчичный цвет. Два окна с решетками. Чистый санузел со всем необходимым, а также тумбочка и шкаф-купе; на стене репродукция на тему природы – рябчик среди вереска. На подушке кровати аккуратно выложена смена одежды. В приоткрытом шкафу гостеприимно виднелись несколько других предметов гардероба, включая новые кроссовки.

Снаружи дверь запиралась на ключ, а вот изнутри – ни-ни. Гарантии уединенности нет, но свобода, в принципе, не стеснена.

Зельда улеглась на кровать и тут же закрыла глаза. Считаные секунды – и вот уже глазные яблоки снова заходили под веками.

– Вот и хорошо, мисс Чейз. Легко устроились, – успокоительно улыбнулась Шерри Эндовер, и мы с ней вышли из комнаты.

* * *

На обратном пути к «Кадиллаку» я рассказал ей о просьбе Зельды насчет конфет.

– Думаете, отходнячок? – знающе поинтересовалась Шерри.

– В принципе, два дня у нее прошли без симптомов ломки, – ответил я. – Возможно, к этому как-то причастен ативан, но скрыть ломку он все равно не смог бы.

– Мы это тоже проходили. Ативан сглаживает симптомы, но если наркоманы всерьез сидят на игле, их все равно рвет на части. Я буду за этим присматривать.

Когда я усаживался в машину, Шерри сказала:

– Что до сластей, то мы здесь стараемся поддерживать умеренно здоровый рацион, поэтому единственные сладости под рукой – это мешок шоколадок «Херши», которые нам на прошлый Хэллоуин презентовал один хороший человек. Сейчас они, вероятно, уже не вполне свежие. Я постараюсь прихватить несколько батончиков «Баунти» по дороге домой или завтра утром. Почему бы лишний раз не сделать наш народец счастливей?

– Шерри, да вам цены нет.

– Смотрите, как заговорил, – усмехнулась она. – Я и сама люблю батончики с кокосом, иногда втихушку себя балую. Я думала, если Зельда будет вести себя как надо, я подыщу ей для комфорта соседку, но потом решила начать с нуля, как будто она новичок, хотя она уже была здесь раньше. Из того, что я только что видела, Зельда не особо в ладу с памятью.

Амнезия – еще одно возможное последствие нахождения бензодиазепина в крови. Или, в той же мере, психоза. Я сказал об этом Шерри.

– Фармацевтика – не мой конек, – сказала она. – Я связывалась с амбулаторией; может, кто-нибудь из добровольцев вызовется принять ее первые пару раз… Ну а потом она будет предоставлена сама себе.

Я еще раз поблагодарил ее и завел мотор.

– Вкусняшки и мамочка, – сказала Шерри. – Думаю, для ребенка они одинаково важны… Вот кем становятся люди вроде нее, не так ли? Если она упомянет про ребенка, я дам вам знать. Овидий – так, кажется? Назван в честь поэта любви. Для этого требуется изрядное воображение.

– Когда-то, – вздохнул я, – она им обладала.

* * *

Остаток дня я провел за обзвоном частных школ. Потеряв наконец способность убедительно нести чушь, пошел на кухню и налил себе кофе. Кофеин – последнее из того, что мне необходимо, и в конечном итоге меня пробила нервозность, а вместе с ней – желание побыстрее избыть его из организма. Затем я вспомнил, что Лу рассказывал мне о смене имени Зельды, и начал новый поиск.

На поверку оказалось, что в женщинах по имени Джейн Чейз нехватки нет, но Зельде из них не соответствовала ни одна. Затем до меня дошло, что я понятия не имею, меняла ли она еще и фамилию, так что всю эту тему пришлось похоронить.

Ну всё, хватит. Пора снова стать полезным членом общества. Я обставился всем необходимым для приготовления сносного ужина из одного блюда (плечо ягненка, овощи, израильский кускус, все обильно сдобрено тмином, кардамоном и молотым чили). К тому времени, как из студии вернулись Робин и Бланш, горшок кипел, а стол был накрыт.

– Ты просто прочел мои мысли. Тебя что, учили в школе телепатии? Пойду помоюсь, я вся в опилках… Просто сказка, а не мужчина.

* * *

Той ночью – никаких звонков от Шерри Эндовер или Майло. От всех, кроме социопатов, пытающихся всучить мне страховку, домашнюю сигнализацию или уход за газоном. Я решил истолковать это как нечто обнадеживающее.

Наутро к одиннадцати я взялся за новое дело об опекунстве в верховном суде, оценка по которому была отложена до возвращения двоих детей-фигурантов из Гонконга. Тем временем судья отправлял мне по и-мейлу фоновую информацию, и с момента ее получения начинались мои оплачиваемые часы.

Я только что закончил распечатку файлов, когда мне через оператора позвонили из «Светлого утра».

– Доктор Делавэр? Это Карлос, волонтер от Шерри здесь, в приюте. Вы не видели когда-нибудь недавно вашу пациентку, Зельду Чейз? Дело в том, что она ушла и не вернулась.

– Гм… Когда?

– Наша камера у ворот зафиксировала, как она сегодня утром в пять восемнадцать нажимает на кнопку. Постояльцы у нас могут свободно приходить и уходить, но Шерри решила на всякий случай проехаться и поискать ее, потому как за Зельдой есть история блужданий с проникновением на чужие участки, и Шерри подумала, что знает, где ее можно найти. Но Зельды там не оказалось, а Шерри потом пришлось уехать на встречи, и за рулем по телефону она не разговаривает, поэтому попросила, чтобы вам позвонил я.

– На всякий случай, можно мне номер ее мобильного?

– Шерри вам реально не ответит, доктор. ДТП и три штрафа.

– Я оставлю ей сообщение.

– Ну как хотите…

Своему оператору я поручил немедленно связать меня с Шерри Эндовер. Ровно через час двадцать ему это удалось.

– Успехи не ахти, – сообщила Шерри в трубку. – Вначале все шло сравнительно гладко: вид у нее стал более-менее ожившим, осмысленным. Она по своей воле приняла душ, переоделась в свежее. Уход за собой – всегда хороший знак, но, как видно, не в нашем случае.

– Карлос сказал, что камера засняла ее при уходе. Каково было ее эмоциональное состояние?

– Не могу сказать: дальние изображения сильно размыты, иногда сложно даже определить, кто это. Я узнала ее по одежде, так как сама укладывала ее в шкаф. Тогда и пошла проверить ее комнату. Она даже застелила постель.

– В какую сторону она двинулась?

– Угол объектива этого не фиксирует; только то, что створка ворот по сигналу отъехала.

– Понятно. Спасибо, что пробовали ее отыскать.

– Мне подумалось: если она – существо привычки, то найти ее будет несложно. Не повезло, но кто знает… Как вышла, так может прийти и обратно. Жаль, что не все пошло так гладко, но я хотя бы купила ей батончик. Оставила прямо на тумбочке, а она прихватила его с собой.

* * *

Я позвонил Майло и все ему рассказал.

– Да, недолго музыка играла, – подытожил он.

– Просить Центральный отдел, чтобы он за ней приглядел, наверное, нереально?

– В принципе, я могу им это сказать, только что толку… Деньги на автобус у нее есть?

– Нет.

– Думаешь, она пешком пройдет всю дорогу от Санта-Моники до центра?

– Психотики могут одолевать большие расстояния, и в центре ее брали уже дважды.

– Предположим, ее найдут где-нибудь возле Скид-Роу. Что тогда?

– Не знаю.

– Люблю тебя за честность. – Майло сухо рассмеялся. – Ладно, буду звонить. Возможно, у нее в башке сидит инстинкт самонаведения, и искать придется где-нибудь в другом месте. Как там последний адрес, куда она влезла, – дом в Бель-Эйр? От Санта-Моники не ближний свет, но все равно на порядок ближе, чем от центра.

– Дельная мысль, – сказал я. – Говори, куда подъехать.

– Не кошерно, амиго. Давай уж сохраним следственный процесс в надлежащем порядке.

– В смысле?

– В смысле, увидимся минут через сорок, и рулить буду я. Ты спасаешь меня от хреновой тучи бумажной работы.

Глава 13

Есть Бель-Эйр, а есть Бель-Эйр.

Зеленые, пологие улицы в паре миль ниже моего дома вмещают в себя некоторые из величайших поместий мира. Это Бель-Эйр, населенный знаменитостями, наследниками и стяжателями грандиозных состояний. Тот, где всползающие и сползающие по тенистым проулкам автобусы с открытым верхом набиты сощуренными туристами; тот, где гладкие лжецы, сжимая микрофоны, щедро потчуют публику настоем из слухов и историй с несчастным концом.

Возможно, ребята, жить здесь у вас кишка тонка, но вам определенно понравится услышать о злоключениях всех этих богатых ублюдков.

Ну а поверх всего этого располагается Бель-Эйр, что ползет по Малхолланд-драйв и переходит в долину Сан-Фернандо, – район, из которого в семидесятые-восьмидесятые девелоперы нещадно выжимали все соки, стремясь нажиться на его престижном почтовом индексе.

Верхний Бель-Эйр стоит целое состояние, но бо́льшая его часть выглядит как пригородный тракт.

Туристических автобусов видно не было: Майло начал выписывать крюк к западу от Малхолланда, и в итоге мы оказались между двух незаконченных объектов застройки, гадая, куда повернуть, – слева «Бель-Аврора», справа «Ла Бель-Эйр».

Майло сверился с адресом в блокноте, крутнул руль вправо, и мы проехали еще с полмили. Предметом нашего общего поиска была женщина с пустым взором, блуждающая в новеньких кроссовках.

Мимо скользили до безликости похожие кварталы с редкими деревьями, под которыми на узких участках виднелись белые коробки ранчо. Отсутствие тени могло сыграть злую шутку: один поворот не в ту сторону, и ваши глаза моментально отбеливаются лучом свирепого солнца. Переносные баскетбольные кольца на подъездных дорогах сулили подросткам привольный досуг, только самих подростков нигде не было видно. Да и вообще никого; постъядерная тишина – символ прекрасного района Лос-Анджелеса.

Участок, на который проникла Зельда, располагался вдоль проезда Бель-Азура – такое же ранчо, расположенное на южной стороне улицы, откуда вид на окрестности поскромней. Там рядом с масляным пятном стоял старенький серый «БМВ»; шторки задернуты.

Мы поехали дальше, добрались до тупика в нескольких кварталах и вернулись на повторный просмотр.

– Глянь, засов в воротах новый, – указал Майло. – Без него вход ничего особо не преграждает. Понятно, почему она выбрала его.

Он порулил дальше.

* * *

Мы начали с предположений, каким примерно маршрутом Зельда шла от «Светлого утра» в сторону Бель-Эйр: от Пико к Линкольну, от севера Линкольна до Уилшира, от Уилшира на восток до того самого входа в кампус, через который я попал в больницу Рейвенсвуда; ну а затем, не связываясь с подковой транспортной развязки, скорее всего, поворот на Хилгард и далее на север к Сансету.

После этого оставалось лишь гадать.

Первые несколько миль пути Майло, не чураясь, расспрашивал бомжей, лотошников и заправщиков, а также патрульных копов Санта-Моники. Любой, кто в состоянии замечать приход и уход. Успех нулевой. Пляжный город кишел бездомными; даже такая бескрылая птица, как Зельда, легко смешалась бы с ландшафтом.

При себе Майло держал стопку кэша, с целью развязывать людские языки (все это он именовал не иначе как «мой целевой фонд сбора данных»). Все время, что я его знаю, руку за деньгами он совал непосредственно в свой карман, не утруждая себя запросами о компенсации («это все равно что клянчить у моего старика ключи от машины, когда тот не в духе, а так было всегда»).

Сегодня утром он эту реплику повторил.

Я сказал:

– Согласен, но давай сегодня внесу я.

– Чтобы я потерял статус венчурного капиталиста? Да я лучше босиком пройдусь по стеклу!

Хотя вопрос спорный. Сегодня платить было не за что: Зельды никто не видел.

* * *

По возвращении в участок он спросил:

– Ну что теперь?

– Двигаться дальше.

– Рад это слышать именно от тебя. Твой ай-кью лучше тратить на реальные вещи. Вроде помощи.

– Интересно чем?

– В данный момент – ничем, но я предпочитаю, чтобы мои консультанты не отвлекались от своей важной работы.

– А, ну это само собой. Но вот если б ты попросил Центральный…

– Уже сделано. А теперь иди домой и прими лекарство от обсессивно-компульсивного расстройства.

– А я думал, виски…

– Что тебе больше по вкусу.

* * *

Прошло два дня, прежде чем Стёрджис позвонил. На часах было около половины одиннадцатого вечера. Робин уже отправилась спать. Дети – фигуранты нового дела об опеке должны были прилететь из Гонконга на следующей неделе, и я сейчас просматривал их детские и школьные записи.

– Ее нашли.

– Прекрасно.

– Ничего прекрасного. Блин, чтоб я еще хоть раз с кем-то этим занимался, не говоря уже о тебе…

Сердце у меня екнуло.

– Что там?

– Деталей пока нет. Я только что прибыл на место.

– Где оно?

– Думаешь, есть разница? Ты ведь все равно примчишься, где бы оно ни находилось.

– Ну так я поехал?

– Ишь, засобирался, – проворчал он. – А если я скажу «нет»?

Глава 14

Улочка Сен-Дени отросла как бы после раздумий на западном краю Белладжио-роуд и тянулась ночной почернелой полосой, змеясь между четырехметровых изгородей, защитных стен и монументальных ворот. Никаких уличных фонарей, соперничающих со звездами. Звезды сегодня были скупы.

Любой желающий остаться незамеченным, проходя, остался бы незаметен.

Старейшая и самая величавая часть Бель-Эйр.

Того самого, тихого как морг.

* * *

Сцену словно рекламировали синие просверки мигалок. Коп в блокирующем дорогу авто был обо мне предупрежден и махнул мне в сторону места для парковки. Уже пешком я прошел мимо еще двух патрульных машин и белого фургона коронера. Створки ворот, привинченные к колоннам из плитняка, были распахнуты. Я переступил порог и двинулся вверх по гравийной дорожке.

Кульминационной развязкой в конце двухсотметрового променада был огромный двухэтажный особняк в испанском колониальном стиле, громоздящийся наверху пары акров газона. Стоящий у входной двери патрульный обо мне не знал, и я ждал, когда он свяжется по рации с Майло. Не знаю, что именно тот ему сказал, но меня для прохода вдоль северной стороны дома снабдили персональным эскортом.

С тыла территория усадьбы упиралась в темное облако леса, о масштабах которого трудно было судить. Низковольтное освещение подсвечивало контуры ажурных изгородей, пышных цветников и многолетние цитрусовые деревья. Уровень ландшафта мягко распределялся на три террасы (сюрприз, рассчитанный на тех, кто спускался по участку). На нижнем ярусе виднелись мраморные скульптуры и бассейн с элементами архаики: доской для ныряния и шестиугольниками подстриженной травы в нишах из выветренного кирпича. Второй уровень являл собой зверинец из животных, вырезанных из зеленой лиственной массы.

Главное действо разворачивалось рядом с гарцующей топиарной лошадкой. Здесь свет был резок от белого света переносных фонарей, расположенных под наспех сооруженным брезентовым навесом. Коронер-следователь Глория, известная мне по другим сценам смерти, стояла, делая заметки, а вокруг нее, присев, трудились криминалисты в комбезах. Майло стоял в сторонке и, похлопывая о бедро зажатым в ладони блокнотом и карандашом, разговаривал с какой-то седовласой женщиной.

Завидев меня, беседы он не прервал.

Я двинулся дальше, смыкая дистанцию с последним из того, что мне хотелось бы видеть.

* * *

Зельда Чейз лежала на спине, с неестественно согнутыми руками. Рот зиял черной дырой, искаженное лицо застыло маской ужаса и боли. На ней были толстовка и джинсы – те самые, из шкафа в приюте. Дул легкий ветерок, благоухали цветы в ночи, но возле тела уже пованивало тленом.

Снизу под телом разрастались буроватые, желтые и ржавые пятна, а лицо вокруг рта усеивали беловатые сгустки, которые я принял за личинки. Наклонившись, пригляделся внимательней и различил, что эти белые образования – не личинки, а ошметки неусвоенной пищи.

Кокосовая стружка.

Батончик «Баунти», который ей дала Шерри.

Падальные мухи обсиживают труп в течение нескольких часов. Хозяйничанье насекомых не подразумевает недавней смерти. Это значит, что Зельда съела батончик не сразу. Несмотря на свое психическое состояние, она смогла отсрочить удовольствие.

Я подошел к Майло. Тот с легкой чопорностью качнул головой и произнес:

– Доктор.

Формальность была сигналом: держаться нужно официально и делово.

– Лейтенант?

Женщине было под семьдесят – высокая, худая, с прямой осанкой и породистыми чертами лица. Вблизи белые волосы оказались пепельно-седыми – чуть выше плеч, с холодной завивкой в стиле иной эпохи. Темно-зеленая шелковая блузка, черные брюки, зеленые же балетки. В двенадцатом часу, с трупом в саду, одета как для дружеских посиделок. Хотя на лице написано, что это отнюдь не посиделки. И дружбой здесь не пахнет.

– Доктор? Коронер?

Вместо того чтобы возразить, Майло сказал:

– Доктор Делавэр, это миссис Депау, владелица этого прекрасного дома. Вот, имела несчастье обнаружить у себя в саду мертвое тело. Мы как раз повели об этом разговор.

Я протянул руку, удостоившись мимолетного пожатия ухоженных пальцев.

– Энид Депау. Ощущение, скажу я вам…

– Еще раз извините, мэм, – учтиво сказал Майло. – Наверное, это было ужасное потрясение.

Энид Депау взглянула на труп и поморщилась.

– Если кого и жалеть, так вот эту бедняжку. И отвечая на ваш вопрос, лейтенант: я понятия не имею, как она сюда попала. Как сами видите, у меня вокруг и стены, и ворота.

– При всем должном уважении, мэм: стены скорее символические, декоративные, и никаких камер наблюдения я здесь не заметил.

– Их и нет, лейтенант. Я не сочла это необходимым. За все годы у нас ни разу не случалось проблем. В доме у меня есть сигнализация, а за исключением сынишки садовника, который, бывает, подворовывает инструменты, здесь все и всегда было тихо и спокойно. Заметьте, двадцать с лишним лет.

«Я рад, мэм. Но на будущее вам, вероятно, все же придется установить камеры – новые, недорогие, они легко устанавливаются».

– Раньше у меня была собака, – сказала Энид Депау. – Чайный пудель. Сторожевым псом его не назвать, но незнакомцев он не привечал. Сигнализация первоклассная, любая полиция позавидует. Мне бы крайне не хотелось портить свой сад или дом всякой этой технической дребеденью. Холодное бездушие, полный контраст знаковому качеству моего сада. Вы, наверное, не знаете, но в свое время здесь проживала не одна знаменитость, среди них и сама Джин Харлоу[20].

– Я все понимаю, мэм. А теперь не могли бы вы рассказать нам, что конкретно здесь произошло?

Энид Депау прикусила губу.

– Что ж… Я была в отъезде, на своей квартире в Палм-Спрингс, и вернулась оттуда сегодня вечером, сразу как стемнело, с моей экономкой. Как обычно, когда мы возвращаемся из пустыни, я даю моей девочке выходной. Компенсация за задержку допоздна, а потом ей еще и обратно ехать…

– То есть на момент обнаружения тела вы здесь были одна.

– Да. Как и обычно, лейтенант.

Майло оглянулся на особняк.

– Я знаю, – сказала Энид Депау. – Сейчас, с кончиной мужа, он стал для меня непомерно велик. Но проблем у меня никогда не возникало. То же самое и нынче вечером. Когда я вошла, дом был по-прежнему на сигнализации, из вещей ничего не пропало. Я занялась обычными делами. Просмотрела почту, приняла ванну – пыль пустыни, знаете ли, очень клейкая, так и липнет к коже. Что еще… гм… Ах да, сделала себе на ночь коктейль и пристроилась в библиотеке. Любимая комната моего мужа. Забавно: когда он был жив, я никогда не проводила там много времени, но теперь… Иногда жизнь окрашивается в забавные оттенки, не правда ли?

Взгляд на труп заставил ее губы дрогнуть.

– Бедняжка… Она из тех бездомных? Вон и сумочки нет… Хотя и магазинной тележки, которые они обычно с собой возят, я тоже не заприметила. Наверное, та где-то у дороги?

– Нет, мэм. Что было дальше?

– Ой, извините, что-то я разболталась… Я допила коктейль и подумала, не посмотреть ли мне телевизор после небольшой прогулки в саду. Прогулки по саду действуют на меня расслабляюще. Если вы спросите меня, который был час, я вам не отвечу, но могу сказать, что сразу после… найдя ее, я сразу поспешила в дом и набрала «девять-один-один», чтобы сообщить вам.

– Ваш звонок был сделан в начале одиннадцатого, мэм.

– Ну вот, – еще один взгляд искоса, – у нее и зубов всего ничего. Вид такой, будто ей пришлось в жизни помучиться… Как вы думаете, что с ней произошло?

– Пока не знаем, миссис Депау.

– Эти типажи склонны наносить себе увечья, нет? Впрочем, никаких ран я не видела. Хотя опять же времени на разглядывания не тратила, а просто заспешила внутрь, снова поставила дом на сигнализацию и позвонила вам.

Одну руку она опустила себе на левую грудь. Пальцы с наманикюренными ногтями проворно постукивали, словно исполняя фортепианный этюд. Наше внимание к телу привлек звук. Один из криминалистов скреб по кирпичу. Второй стоял рядом, вводя данные на планшете.

– Чтобы закончить вот так, она должна была быть… не в себе? – спросила Энид Депау. – Я имею в виду, в умственном плане.

Майло посмотрел на меня.

– Разумное предположение, – ответил я.

– Ужасно, ужасно, когда такое происходит… – Энид Депау сокрушенно покачала головой. – О таких людях нужно заботиться, а не оставлять их бродить по улицам.

– Вы, кстати, не замечали здесь в окру́ге других бездомных? – поинтересовался я.

– Только одного, пожалуй. Мужчина, черный, толкал перед собой одну из тех магазинных тележек, заваленную бог весть чем. Я уведомила патруль Бель-Эйр, но пока они приехали, его уже и след простыл.

– Как давно это было, миссис Депау? – спросил Майло

– Года три-четыре тому… Точно не припомню. Неуютное было ощущение. Прямо-таки тревожное. Когда я проезжала мимо, он так на меня зыркнул… Я потому патруль и вызвала. Но с тех пор его не видела. Здесь действительно замечательно.

Она нахмурилась.

– А сколько вы думаете здесь находиться?

– Постараемся уйти как можно скорее, но все равно это может занять некоторое время.

– Тогда я, пожалуй, лучше пойду в дом, а вы занимайтесь своими делами.

– Благодарю вас, мэм.

Отходя, она еще раз взглянула на тело.

– Жизнь порою так несправедлива…

Взойдя на верхний ярус, Энид Депау дошла до череды застекленных створчатых дверей, служащих дому задней стеной, приостановилась, еще раз оглядывая место происшествия, помахала нам и вошла внутрь.

– Прости, Алекс, что все так обернулось, – сказал Майло.

– У тебя есть какое-нибудь предположение о причине смерти? – вместо ответа спросил я.

– Что тут скажешь… Ни пулевых отверстий, ни рваных ран, ни отметин на голове от падения или удара, ни четких следов удушения. На данный момент все говорит о естественных причинах. Во всяком случае, для таких, как Зельда.

– Она ставилась героином. Может, передозировка?

– Или просто сердце от такой жизни отказало.

– Выражение лица, – заметил я. – Спокойной ее смерть не была.

– То же самое сказала и Глория; она думает, не было ли припадка. – Майло положил свою лапищу мне на плечо. – Ты езжай, наверное. Чего тебе здесь торчать.

– Мне почему-то кажется, что она умерла не так давно.

– Глория говорит навскидку, в пределах шести часов, но подождем, пока скажет свое слово патологоанатом. Для старухи Энид все обернулось бы еще гаже, вернись она домой пораньше. Представляешь: выходит на прогулку, с мартини в руке, застигает ее в конвульсиях, ее шибает удар или типа того, и в итоге у нас два тела. Представляю, как бы мы тут упирались…

Глория начала собираться. Мы с Майло подошли к ней.

– Джи, что-нибудь новенькое?

– Несколько пятнышек чего-то похожего на рвоту. – Она указала на пятачок в паре метров позади тела, чуть ниже ступеней верхнего яруса. – Как будто она шла, а тут ее вдруг стошнило, и она брякнулась.

К ней делово подбежал один из криминалистов:

– Лейтенант, если труп больше не нужен, я даю добро на транспортировку?

– Давай.

– Спокойной ночи, Майло. – Глория махнула на прощание. – Тебе, наверное, с этим делом хлопот больше не предвидится.

– Твои слова да богу в уши…

Она ушла. Техники принялись паковать свое оборудование и разбирать штативы фонарей.

Место на глазах обезлюдело. Стало тихо, а на душе как-то пусто.

Я направился домой.

Глава 15

Когда я тайком влезал в постель, Робин все-таки проснулась. Я поцеловал ее в лоб и постарался особо не шевелиться. Наутро рассказал ей о Зельде; она внимательно выслушала и спросила, не нужно ли мне что-нибудь. Когда я убедил ее, что нет, Робин отправилась к себе в студию, а я решил сосредоточиться на людях, которым реально мог помочь.

Все пошло набекрень, когда в начале третьего позвонила моя служба.

– На ваш звонок откликнулся Стивен Бил, – сообщил оператор. – В свое время он играл в сериале… названия не помню, а его самого – да.

– «Субурбия».

– Точно. Он сказал, что сейчас занимается риелторством.

– Я вижу, вы неплохо меж собой потолковали.

– Гм… Доктор, не хочу, чтобы у вас складывалось впечатление, будто я чересчур сближаюсь с вашими пациентами. Просто он очень разговорчивый, а мне было неловко его перебивать.

– Вы все сделали правильно. Вам нравился тот сериал?

– Да нет, не сказать чтобы… Поначалу вроде смотрел, а потом он как-то резко поглупел. Так оно всегда и бывает, верно? Сюжеты выдыхаются, а снимать надо.

* * *

– Стив Бил. Чем могу помочь?

Густой баритон. Никаких намеков на бабистость, которую он разыгрывал в течение двух с половиной лет.

Я сообщил ему о смерти Зельды.

– Что?! Вот черт… Зельда, бедная… вот же черт. Я думал, вас заинтересовало одно из моих предложений, а это… Это куда важнее. Она что, покончила с собой?

– Когда вы ее знали, она была склонна к суициду?

– Не хочу открыто себе вредить, но если б она это сделала, я был бы не так уж и удивлен. Ваш человек сказал, что вы психиатр. Разве ее проблемы не лежали на поверхности? – Голос Стива вкрадчиво понизился. – Если откровенно, зачем вы мне звоните?

– Я был терапевтом ее сына и сейчас пытаюсь его найти, дабы удостовериться, что он в порядке. Из родственников никто не отыскался, вот я и ищу людей, с которыми она хотя бы работала.

– Вы полагали, что мы в курсе насчет всего, потому как мы ее суррогатная семья? – Стив усмехнулся. – Да, официально всегда звучит именно так: мы неразрывно связаны. Но позвольте угадать: никто, кроме меня, вам не перезвонил.

– Честно сказать, недалеко от истины.

– Спасибо за откровенность, доктор.

– У вас есть мысли, чем Зельда могла заниматься после того, как сериал закрыли?

– Наверняка приуныла и впала в депрессию, как и все мы. Хотя, думаю, для нее все это было гораздо хуже. Из-за ее проблем… Док, извините, мне сейчас на показ в «Тарзане», надо рвать когти. Но если вы настроены, скажем, сегодня встретиться и поболтать о Зельде, почему бы и нет? Это позволит мне хотя бы мысленно вернуться к дням моей славы.

Мы договорились встретиться в четыре в кафе в Шерман-Оукс под названием «Ле Флер». Я сделал пробежку, принял душ и загрузил видео «Субурбии», мысленно отмечая лицо Стива Била, после чего влился в набирающий силу транспортный поток, ползущий вверх по Глену.

В сериале Стив был на исходе третьего десятка – стройный, с коротко стриженными смоляными волосами и бородкой клинышком. На экране он носился эдаким жеманным живчиком, то и дело срываясь на пение зонгов.

Мужчина, ожидавший меня за угловым столиком, был килограммов на двадцать массивней, чисто выбрит, с густой седеющей шевелюрой; одет в костюм овсяного цвета, шоколадную футболку и мокасины от Гуччи.

– Доктор? Приветствую, я Стив Бил.

При этом обе его руки продолжали обнимать кофейную кружку. Он подозвал официантку и спросил, что я буду пить.

– Да то же самое, – ответил я.

– Тогда еще пару круассанов, Тара, – скомандовал Стив официантке. – Мой чтобы с миндалем.

– Само собой, Стив.

– А вы не такой, как я ожидал, док.

– Вы представляли себе джентльмена с сигарой?

Стив рассмеялся.

– Хотите от меня резкости? Психиатры, которых я знал – а мне кое-кто из них знаком, – подавали себя эдакими актерами, которые еще не наигрались вдоволь в своем школьном театре. Да, это навешивание ярлыков, и прошу в этом винить мою бывшую профессию. Актерство – это всегда путь напрямик, но зачастую он не так уж отличается от окольного.

– Актеры склонны быстро принимать решения?

– Актеры телевидения – да, мы всегда под прессингом времени. Никогда не читали сценарий телеспектакля? О-о. Всё по таймеру. Сплошь аббревиатуры, втиснутые фразы, контент сосредоточен вокруг рекламных пауз; то есть чтобы сеть могла выгодней продавать рекламное время. Хотя ладно, вы же здесь для того, чтобы поговорить о Зельде… То, что вы сказали, чертовски меня расстроило. Какая зряшная, бессмысленная потеря…

– Она была талантлива?

– Где у других получалось хорошо, у нее все равно чуточку лучше. Не сказать чтобы совсем уж Мерил Стрип, но была у нее перед камерой та фишечка, с которой нужно родиться. Трансформация в мгновение ока. Люди, которым такое удается, иногда переходят на большой экран – но Зельде после ареста, как видно, было уже не суждено. Хотя другим причуды на пути к успеху не мешали, скорее наоборот. Вы, я думаю, знаете о том ее аресте.

– Да, знаю.

Прибыли круассаны, а заодно мой кофе. Стив Бил поднял свою кружку:

– За Зельду и все прочие истерзанные души, перемолотые индустрией. Звучит горько? По-моему, да, док. Мысли о ней воскресили память о моем собственном рабстве. Мне было всего полгода, когда я получил свою первую работу – ролик с рекламой мыла – ну а затем продолжил жертвовать своим детством, подростковостью и еще много чем, потому что маман у меня страдала маниакальной тягой пролезать во все закулисные двери. Я не получил почти никакого образования, поэтому когда «Субурбия» загнулась и мой агент перестал брать трубку, я стал востребован на рынке не более чем гнутый четвертак. Зато впоследствии это оказалось лучшим из того, что произошло со мною в жизни!

Он азартно щелкнул пальцами:

– Опыт-навыки приобрел, теперь пора реально чего-то достигать. Вы «Субурбию» иногда посматриваете?

– Иногда, на видео.

– Видели меня в действии?

Я кивнул.

– Тогда вы, наверное, удивлены, что я не педик. – Он стукнул себя в грудь. – Внимание, играю специально для вас! «Эксельсиооооор!»

Я рассмеялся.

– Док, мне нравится ваша спонтанная реакция. Видно, Стиви Бил еще на что-то годен… Так что вы хотели узнать насчет Зельды?

– Расскажите мне о ее психических проблемах, – попросил я.

– О’кей… Ну что сказать? Особа с прибабахом, со своими прихотями, как, собственно, и все в нашей индустрии. Но в Зельде это было более ярко выражено. Она могла опуститься ну реально низко, да так быстро, что и глазом не моргнешь. А затем – рраз! И она снова на взлете, аж до стратосферы, и опять так резко, что задаешься вопросом: а не водила ли она тебя за нос, когда была внизу?

– Это вызывало проблемы на съемочной площадке?

– В том-то и дело, что нет. Если нужно было снимать сцену, Зельда была готова на все сто. Как будто она… машина, что ли.

– Откуда вы знали, что она при этом вас не водит за нос?

Стив поставил свою кружку на стол.

– Вы намекаете, что она была кромешной лгуньей?

– Вовсе нет. – Я покачал головой. – Просто интересно. Для саморазвития. Век живи, век учись…

– Откуда мне знать? Хотя я и замечал, как она проделывала те кунштюки. В такие моменты она думала, что на нее никто не смотрит.

– Проделывала? Что именно?

– То безудержно вверх, то безудержно вниз. Как на качелях. Вниз – это когда она сидит и рыдает в гримерке; трясется трясом, как ребенок-аутист. Прячется от съемочной площадки, лицо как у зомби. Вверх – это когда мечется взад и вперед по коридору, аж искрит; глазищи полыхают, даже волосы на себе подергивает. И разговаривает сама с собой, как сбрендивший попугай. Как будто под наксом.

– А это не мог быть как раз он, тот самый накс?

– Хм… Хороший вопрос. Я в свое время знался со многими отвязями, среди них были и нарики. Но у них это протекало как-то по-иному. Хотя вы специалист, вам виднее. То, что она наркоманит, по ней заметно не было: вес стабильный, кожа атласная, да и вся она такая… аппетитная. Честно говоря, переспать с ней я был бы ой как не прочь, но только не было между нами тех самых флюидов… ну вы меня понимаете?

Я кивнул.

– А еще кто-нибудь замечал эти ее «качели»?

Глаза Стива сузились в щелки.

– Вы ищете, кто бы мог подтвердить мои слова?

– Скажем так: просто раздумываю, насколько четко это проявлялось внешне.

– Никакой четкости не было. Я видел все лишь мимоходом; пасти ее мне рабочая этика не позволяла. На съемки я приходил всегда первым, а уходил последним. Спросите кого угодно, превышал ли я хоть когда-нибудь лимит в три дубля.

– Уяснил, – сказал я. – А Зельда никогда не выказывала признаков психического расстройства? Ну там, скажем, галлюцинации, заумные рассуждения о каких-нибудь теориях или идеях…

– В смысле, мерещились ли ей летающие слоны? Лично я от нее об этом ни разу не слышал. Хотя кто знает, что творится в людских головах, – верно, док? Если вы насчет зауми, то определенно да. За ней это водилось. Иной раз всплывает на площадке с опозданием и начинает нести, что у нее, дескать, задержали рейс. Какой, к черту, рейс, если она никуда не уезжала из города? Мы же все там обитали, постоянно были в курсе. Была еще всякая религиозная хрень, много такого…

– Типа, второе рождение?

– И даже не второе, а вообще постоянное, – грустно усмехнулся Стив. – Одну неделю она буддистка, а на другую уже вся в суфизме. Затем – Каббала, и она поводит ручками по книге, чтобы впитать секреты. Назавтра опять – бабах – и она возвращается к Иисусу и ходит вот с такущим крестом. У нас на площадке даже завелась шутка: кто у Зельды сегодня бог дня. Я однажды спросил ее: мол, кто у тебя сегодня в богах ходит? А она на полном серьезе отвечает: «Меня направляет незримый дух». Я спросил: «Типа ангела-хранителя?», а она, помнится, улыбнулась, чмокнула меня в щеку и ушла. Как будто она узрела свет, а я тут дуралей, ничего не петрю…

Он заговорщицки подался вперед.

– Или вот, только что вспомнил: самое странное, что она однажды вытворила. Сказала, что у нее только что случилось озарение: оказывается, она и есть Бог. Мы как раз сидели между дублей, и Зельда это на меня обронила. Я решил, что она дурачится, и брякнул, типа: «А слабо́, Иегова, раскрыть мне выигрышные номера лотереи?» Она вот так вот на меня воззрилась, во все очи, а затем отвернулась и начала напевать что-то безумное. Мне вот с тех пор думается: может, она имела в виду всего-то навсего одну из побасенок нью-эйджа о том, что «Бог живет во всех нас»?

– А не высказывала она когда-нибудь что-то явно бредовое, но не религиозного характера?

Стив Бил хлопнул себя по лбу.

– О! Знаете, вот вы меня размотали на воспоминания, и теперь ведь они ко мне реально приходят. Может, то, что я сейчас сказал, было и не самое безумное. А безумным было другое.

Сколупнув с круассана миндалинку, он медленно ее сжевал.

– Даже не уверен, что хочу вам об этом рассказывать: вдруг подумаете, что это я сумасшедший.

– Обещаю: никаких диагнозов, – подбодрил я с улыбкой.

– Ну, хорошо. Готовы? Ей казалось, что она – ее собственная мать.

– Ого. Это что-то новенькое.

– Даже для вас, правда? Что ж, это обнадеживает: значит, не я один в ауте.

– А что именно она…

– Что ее мать была кинозвездой и исчезла, когда она была еще ребенком, а потом просто объявилась заново, вселившись в нее, Зельду. После того как она, Зельда, родила своего ребенка. Голова еще сильнее шла кругом оттого, насколько спокойно она все это рассказывает. Как омлет заказать. А затем начинает тыкать себе в другую часть живота и говорит: «Мамуля обнимает и согревает меня – здесь, здесь и здесь».

– Она ни разу не упоминала имени своей матери?

– Нет. Просто «мамуля» или «мама», точно не помню. Ах да, и еще говорила что-то о крови и грязи, с эдакими черпающими движениями. Как будто что-то выкапывала. Не буду врать, док, но я тогда струхнул. И после этого стал держать с ней дистанцию.

– Другие артисты на съемках избегали ее?

– Как сказать… Зельда вообще не была инициатором общения. Честно говоря, я не знаю, что было у кого-то из наших в голове. Как я уже сказал, сплоченной командой мы не были.

– Ее поведение никак не могло сказаться на том, что сериал закрыли?

– Конечно, нет. Она работала безупречно, сразу по команде «мотор». Оно бы и дальше все шло. Нас просто бросили, потому что сериал был дерьмом и люди перестали его смотреть, а у Сети были лучшие перспективы. Вы занимались ее ребенком, а потому, наверное, знаете, что у нее был еще и свой психотерапевт, постарше нас возрастом. Он довольно часто появлялся на съемочной площадке, просто держался в тени, ни во что не лез. Зельда никогда не говорила, кто он, но все знали. Сериал – это же одно пространство, секретов ни у кого нет. Все относились к этому с пониманием: она отнюдь не первая, кто приводит на работу своего терапевта. Вам бы, кстати, не мешало с ним и пообщаться.

– Доктор Лу Шерман, – вспомнил я про своего друга. – Как раз он и направил сына Зельды ко мне. К сожалению, Лу ушел из жизни.

– Надо же… Жаль. Получается, я для вас последняя соломина?

– Иногда, Стив, коллеги знают то, чего не знают терапевты. А Зельда когда-нибудь приводила на работу своего сына?

– Нет, ни разу. И роль для него, насколько мне известно, никогда не пыталась выклянчить. Это моя дражайшая маман ломилась во все двери. К индустрии старушка никогда не пробивалась ближе чем на выстрел – сценаристка рекламных роликов, мелкая сошка, – но себе внушила, что я у нее золотой гусь. Вот я им и был, с детства. Хотя мне за это не перепадало ни пенни.

– А как же акт Кугана[21] – не сработал?

– Акт Кугана гласит, что дети получают гарантированный процент. Но он мал, а также может быть потрачен на благо ребенка; то есть на любую хрень, которая взбредет в голову опекуну. Моя матушка решила, что пятилетнему ребенку ужас как нужны поездки на Гавайи, где он сидел один-одинешенек в отелях, пока она гуляла на вечеринках.

Я молча покачал головой.

– Жалеть меня, док, не надо. У меня фантастическая жизнь. – Стив Бил доел свой круассан и указал на мой. – Кушайте, это же ваш.

– Спасибо, не хочу.

– Ничего себе воля… Смотрите, как бы и жизнь не наскучила.

– Вы примерно не знаете, где во время съемок жила Зельда?

– Не-а. Так ведь у копов, наверное, есть ее нынешний адрес? Глядишь, ребенок там и отыщется, вместе с лицом, осуществляющим опекунство.

– Последнее время ее домом была улица, – сказал я.

– Ах вон оно что… – Стив помолчал, соображая. – Черт, вот почему вы переживаете о ребенке: сумасшедшая баба, мало ли на что она способна… Хотелось бы, конечно, сказать: «Что вы, нет, Зельда и мухи не обидит!» Но не могу. Людская душа – потемки, а уж у психов тем более.

– Вы, кстати, в курсе, что Зельдой она назвала себя сама?

– Да? Я и не знал. Хотя чего удивляться: все что-то да придумывают, по-своему себя обновляют… – Его зубы блеснули в улыбке: – Я так и вовсе урожденный Стюарт Генри Рассмайзль.

Он полез за бумажником. Я до своего добрался первым и положил купюры на стол. Судя по кивку, Стив признал, что надлежащая процедура соблюдена.

Из кафе мы вышли вместе, и когда я направился к своей «Севилье», он спросил:

– Классная тачила. Какой год?

– Семьдесят девятый.

– У моей матушки был семьдесят шестой; так она покрасила его в розовый перламутр, а верх – из винила в баклажан. Движок у него «родной»?

– Уже третий.

– Преданность, достойная уважения. – Он энергично потряс мне руку. – Надеюсь, что ребенка вы отыщете в целости и сохранности.

И, оскалясь широкой солнечной улыбкой, добавил:

– Ну а если вы подыскиваете хорошее местечко в «Тарзане»…

Глава 16

Рассказ Стива соответствовал тому, что я и так уже знал: у Зельды были налицо перепады настроения и психическое расстройство. Но он внес некоторую ясность насчет ее разговоров о маме. Пропавшая актриса, кровь и грязь. Как будто она что-то такое раскапывала. Быть может, те поиски ее давно похороненной матери – матери, чья душа, по мнению Зельды, обитала внутри нее – как раз и толкали ее на вторжение в чужие дворы? Может, ее неодолимо тянуло раскапывать? Не было никаких признаков того, что Зельда нарушила безупречность сада Энид Депау, но этому могла помешать ее внезапная смерть. Когтила ли она землю, когда ее обнаружили на проезде Бель-Азура? Казалось бы, ее первоначальный арест был результатом гораздо более мирского мотива: преследование бывшего. В таком случае какой смысл применять логику к психотическому поведению? Даже если я выдумал «причину» для проникновения Зельды, какое это имеет значение? Единственно стоящей для меня целью было найти того одиннадцатилетнего мальчика.

Шаг первый: возвратиться к корням Джейн Чейз, или как там ее настоящее имя.

Я позвонил одному из осведомителей Майло – Линусу Маккою, клерку из архива округа и известному любителю «помочь с доступом к данным» (в обмен на бутылку элитного виски, хорошего каберне или паюсной икры от Петроссиана). «Мой собрат-гурман», – называет его Майло, хотя сам при этом отдает предпочтение не качеству, а больше количеству.

Маккой сонным голосом ответил по своему офисному телефону:

– Оу? Привет, док. Как поживает Грязный Гарри? Что-то давненько от него ничего не слышно.

– Да вот, всё копает, пока мы тут с тобой беседуем…

Я вкратце изложил свою просьбу.

– Нашли чем теребить, – так же сонно возмутился он. – Это всё в информации общего доступа.

В трубке раздались короткие гудки.

Через минуту он перезвонил.

– Прошу прощения за бестактность. Я теперь с сотового.

– У тебя что, рабочий телефон под колпаком?

– Да вроде нет. Но округ для проверки агентств подсылает ученых соплезвонов, и один из них как раз сейчас проходил мимо моего стола. Стало быть, информирую: сейчас для поиска перемены имени я вам не нужен. Официальных запросов больше не требуется, и люди могут именовать себя как хотят.

– Это я знаю, Линус. Но именно эта перемена произошла еще до того.

– Понял. Новое имя и примерный день подачи заявления?

– Зельда Чейз, минимум пять лет назад. Мне говорили, изначально ее звали Джейн.

– Это когда она была замужем за Тарзаном? Ха-ха. Ладно, погодите… Так, нашел. Возраст: двадцать два года. Зельда Чейз, урожденная… Вау, док. Вас это, наверное, разочарует. Изначальное имя Джейн, инициал второго имени отсутствует, фамилия Смит. За это можете не слать даже пакетик чипсов. Право, мне будет неловко.

* * *

Мы с Робин отправились поужинать во вьетнамский ресторан. В восемь сорок вечера, заправленные спринг-роллами, супом фо и пивом, уже лежали в постели за чтением, а Бланш свернулась калачиком между нами, когда позвонил Майло.

– Я на вскрытии Зельды, оно сейчас только состоялось. Причины и способ смерти так и не выяснены. Весьма интересно.

– Слово гнусное.

– Гнуснее не бывает. Если у тебя есть время, я бы подъехал кое-что обсудить. Если поздновато, нет проблем: могу быть завтра часам к десяти. Решай, сегодня или завтра.

Я спросил у Робин разрешения.

– Тебе в самом деле нужен мой ответ? – спросила она.

* * *

Он появился в пятнадцать минут одиннадцатого – в сером костюме, пропахшем смогом и потом. Робин обняла его, после чего вернулась в спальню к своему журналу, а эстафету приветствия приняла на себя Бланш, хвостом обмахнув гостю брюки.

– Ну ты, профурсетка, – почесывая ей голову, ласково рыкнул Майло и плюхнулся на ближайший диван.

На пути к холодильнику.

– Что-нибудь выпьешь? – спросил я.

Он отмахнулся.

– Под словом «интересно» я имел в виду «вот же хрень». То есть я рассчитывал быстро все прояснить, но не тут-то было. В организме ни следа ни наркоты, ни пойла, единственно остатки ативана. По словам патологоанатома, уровень не критический, а уж тем более не смертельный. Он не смог сказать, была она в активной фазе сумасшествия или все же придавленной, потому что дело здесь не только в химии – ему еще и нужно знать ее поведенческие модели. А потому спрашиваю: ты как считаешь, она добиралась из Санта-Моники в Бель-Эйр в бреду – или так, более-менее? Может, сердце у нее обрубилось из-за какого-то маньячного выплеска? Патологоанатом сказал, что если у нее случилась аритмия, то физических доказательств можно и не обнаружить. – Майло молитвенно сложил руки. – Только умоляю: без всяких академических дебрей! Уж лучше сразу скажи, что возможно всё.

Я сказал:

– Изначально Лу Шерман предполагал, что у нее смесь биполярки и шизофрении. И ничто из того, что я видел или слышал, этому не противоречит. Когда я ее видел, она либо спала, либо была сонной, – но что-то заставило ее покинуть приют и одолеть полтора десятка километров, по всей видимости, пешком. Поэтому навскидку я сказал бы, что маниакальное состояние более вероятно, чем депрессия. Я тут составил разговор с одним из ее коллег по съемкам – Стивенсоном Билом, – и тот описал экстремальные и быстрые перепады настроения, которые у нее случались при работе.

– Пожарник-гей?

– Ты смотрел сериал?

– Боже упаси. Помню, как о том персонаже разглагольствовал Рик. Не хватало нам еще одного Степина Фетчита[22] в «голубом» исполнении… Бил еще что-нибудь рассказал?

Я описал бредни Зельды насчет бога и ее матери, а еще поделился раздумьями насчет раскопок в психотическом состоянии.

– Выкапывала на чужих дворах свою маменьку? Интересно… Это я, кстати, в буквальном смысле. А в процессе погрязания она, случайно, не съела какую-нибудь отраву?

– Патологоанатом нашел следы отравления?

– Больше вопросов, чем ответов, Алекс. Печень и кишечник у нее были в плачевном состоянии. Учитывая образ жизни, он первым делом подумал о запущенном гепатите. Но версия не срослась: анализ на токсины оказался отрицательным. Угарного газа тоже нет. Я его спросил – Билла Бернстайна, парень уже в годах, – зачем искать именно это, она ведь не была «лиловой» и умерла на открытом воздухе? Он сказал, что я не установил, где она умерла, а только где ее нашли. Я возразил: дескать, следов, что ее волокли, не найдено. А он: ну и что? Бывают случаи, когда люди на лодках гибнут от углекислоты, элементарно наглотавшись выхлопов; подход у него скрупулезный или я вижу с этим проблемы? Ну, я поклонился, шаркнул ножкой и закрыл рот. Затем он внимательно осмотрел ее кишки и не нашел никаких отдельных повреждений или обструкций, и это его напрягло, учитывая разрушенное состояние ткани. Ее образцы он отправил на дальнейший анализ. Проблема с расширенными поисками в том, что если ты толком не знаешь, чего ищешь, а в списке нет подозреваемых, то ты облажался.

– У Бернстайна есть какие-то догадки?

– Он думает на какой-то там алкалоид, но пока, собственно, и все. Если тесты окажутся отрицательными, дело останется открытым, и до правды мы, возможно, так и не докопаемся.

– Если б она была копальщицей, то могла бы проглотить какую-нибудь гадость – плесень или споры – все, что может обитать в почве.

– Ты видел какие-нибудь свидетельства, чтобы она рылась на клумбах миссис Депау? Я – нет. Там был в чистом виде журнал садоводства, весь как на стероидах.

– Ну а если б она сорвала там случайную поганку? Рытья тоже не было бы заметно. Теперь вот сиди и думай, не имеем ли мы дела еще и с геофагией: поеданием несъедобных веществ вроде стекла, земли или штукатурки. А что, среди психотиков это развито. В доме на Бель-Азура она тоже копала?

Майло почесал себе нос.

– Не знаю, досье не читал. Если она и грызла там кусты, это не причинило бы ей вреда.

– Может, проблема состояла как раз в этом, – предположил я. – Раньше ей это сходило с рук. Легко отделывалась. А теперь вот не вышло. Кстати, геофагия не идет вразрез с ее прежним родом занятий. Образность тела и проблемы с едой сюда вполне вписываются.

– Актриса с расстройством пищевого поведения. Приехали.

Майло встал и нарезал круг; вернулся к дивану, но остался стоять.

– Ладно. Спасибо за гостеприимство и извини, что подпортил тебе вечер. – Он повернулся к Бланш: – К тебе это тоже относится.

Она увязалась за ним к двери.

Я рассказал о звонке Линусу Маккою.

– Старина Линус, – усмехнулся он. – Джейн Смит, значит? Похоже на плохую шутку.

– Есть новые мысли насчет Овидия?

– Извини, дефицит проницательности. Буду мучиться во сне этой мыслью.

– Ты не помог бы мне найти еще кого-нибудь из сериала? А то обычные методы не сработали.

– Просьба о внесудебном вторжении в персональные данные законопослушных граждан? Это же статья! – Майло открыл входную дверь. – Конечно, попробуем. Но не раньше чем завтра, а то глаза уже слипаются.

Он вгляделся в кухню. Принюхался.

– У тебя там, часом, не завалялось каких-нибудь объедков? Что-то я от всех этих разговоров о ядах и геофагии проголодался…

Глава 17

Майло, верный своему слову, позвонил в десять утра.

– Выцепил для тебя кое-какую информацию о народе из «Субурбии». Ручка рядом?

– Во как. Я же не давал тебе списка актеров?

– Ёшь твою медь… А я тут открыл для себя совершенно новую вещь, Интернет называется. Ну что, готов? Продюсеров ты уже знаешь. Кстати, они супруги. Парень, что играл папашу, в прошлом году преставился: болезнь легких. Двое нигерийцев после закрытия сериала не уплатили в США налоги и оказались не нигерийцами, а уроженцами Ганы. Один из них, Роберт Адьяхо, нынче руководит Новым театром драмы и танца «Ашанти» в Лондоне. Записывай фактологию.

Я записал.

– Жену нигерийца, Диану Хумадо, найти не получилось. Джастин Лемарк – парень, игравший отморозка-сына – теперь первокурсник в Брауне. Настоящее имя Джастин Левин; единственный адрес, который у меня есть, это школьный. Оторва-сестра, Шэй Макнамара, на самом деле и есть Шэй Макнамара. Живет в Эшвилле, Северная Каролина. Там у нее хлопот по горло: занимается пиаром Билтмора, их огромного поместья. О собаке и рыбке никаких известий нет. Записывай офисный номер Макнамары.

Я выразил своему другу признательность.

– При таком уровне достижений, – ответил он, – высылаю сам себе пакетик «Доритос»[23].

* * *

Шесть двадцать вечера в Лондоне давали возможность прозвониться к Роберту Адьяхо. Но в Новом театре «Ашанти» мне ответила лишь голосовая почта с инструкциями, как покупать билеты. Следующее представление – «Возвращение к Отелло», премьера через три месяца.

По номеру Шэй Макнамары в корпоративном офисе Билтмора мне ответила женщина по имени Андреа.

– Ее сейчас нет на месте, сэр. Могу я чем-нибудь помочь?

– Я звоню насчет одной женщины, с которой мисс Макнамара в свое время работала. Ее звали Зельда Чейз.

– Продиктуйте, пожалуйста, по буквам.

О, как мимолетна слава…

– Она была актрисой, как и Шэй.

– Я все это ей передам, сэр. Всего доброго!

Я сделал вторую попытку набрать продюсеров Хинсона и (или) Стрикленда. В этот раз я едва успел произнести свое имя, как женщина на том конце провода оживленно сказала:

– Доктор Делавэр? Я так рада, что вас поймала!

– Простите?

– Доктор, это Карен Энн Джексон. Вы меня знали как Карен Галлардо.

– Няня Овидия? Вот это да… Привет.

– Тогда еще мелкая сошка из ассистентов. Секретарша сообщила мне, что вы звонили насчет Зельды, и я как раз собиралась перезванивать, да вот закрутилась. Вы, наверное, по поводу медицинской страховки? Полис-то у нее давно истек. Прошу прощения за крючкотворство, но по прошествии такого количества времени дать ей покрытие мы не можем.

– Нет, Карен, я не насчет страховки. Два дня назад Зельда умерла.

– Что?! О боже, какой ужас… Она болела?

– И серьезно.

– Она… это было самоубийство?

Такой же вопрос задавал и Стив Бил.

– Причина смерти пока не установлена.

– Да вы что… Как это воспринял Овидий?

– Насчет Овидия я и звоню. Последнее время Зельда жила на улице, а вот Овидия уже давно никто не видел.

– И вы подумали, что Джоэл и Грир могут быть в курсе? Я уверена, что нет. Они мои начальники, и почти вся их информация проходит через меня, но между компанией и Зельдой не было ровно никаких контактов с тех пор, как прекратились съемки «Субурбии». Вы, наверное, беспокоитесь, как бы чего не случилось с Ови?

– Я чувствовал бы себя спокойнее, если б знал, где он.

– Теперь я чувствую себя ужасно за то, что не связалась с вами раньше… Я просто не хотела быть поставщиком дурных новостей. Но вы меня просто убили.

– У нас сегодня не найдется времени встретиться, побеседовать?

– Признаться, я не знаю, что могу вам сказать.

– Ваши впечатления насчет Зельды – например, заданный вами вопрос о самоубийстве.

– Я единственно имела в виду… проблемы у Зельды действительно лежали на поверхности. И я вправду не вижу, чем могу помочь, но информация о пропаже Ови меня расстраивает. Он был хорошим ребенком… Теперь, когда у меня есть свой, я реально оцениваю, каким он был умницей. Его кругозор, внимательность, те фантастические штуки, которые он строил… Через несколько минут у меня встреча, продлится до полудня. Потом еще две, с трех часов… хотя, наверное, можно втиснуть сюда ланч. Как насчет часа тридцати? Если где-то недалеко от офиса.

– Где скажете.

– На Вашингтоне рядом с Моторс есть местечко, «Брассери Моска».

– Значит, в половине второго там.

– Это меньшее, что я могу сделать, – извиняющимся тоном произнесла Карен Джексон. – Боже, надеюсь, с ним всё в порядке…

* * *

Годы, столь жестокие к Зельде Чейз, с Карен Галлардо Джексон обошлись весьма милостиво. Можно сказать, с благословляющей улыбкой.

Бледная заезженная штафирка, встреченная мной в съемном доме над «Шато Мармон», вошла в ресторан упругой походкой женщины, знающей себе цену.

Худощавая, но отнюдь не тощая, она была одета в коричневую замшевую куртку, синюю рубашку павлиньего шелка и твидовые брюки, максимально льстящие ее фигуре. Оранжевые сапожки из кожи варана добавляли ей роста. При ходьбе элегантно покачивалась коричневая сумочка, которую она несла на сгибе руки.

Волосы, некогда черные и безжалостно приплюснутые машинной стрижкой, отросли в мягкое, золотисто-коричневое каре до линии скул, что добавляло ее облику деловитости и вместе с тем изысканности. На безымянном пальце мягко поблескивало платиновое кольцо с рубином. В мочках ушей мерцали гармонирующие по цвету и размеру серьги-гво́здики. Никаких следов – да что там, даже микроскопических дырочек – от стальных гирлянд, что некогда оттягивали ей мочки.

После учтивого рукопожатия она села напротив и заказала себе салат и чай со льдом. Я попросил итальянский сэндвич со стейком средней прожарки и стакан воды.

– Вы особо не изменились, – заметила она.

– А вы – да, – рискнул сказать я.

Судя по улыбке, я попал в масть.

– Таков был план, доктор Делавэр. Я однозначно нуждалась в апдейте.

– Чем занимаетесь в Хайсоне-Стрикленде?

Из сумки извлеклась коричневой кожи визитница. Карен подала мне верхнюю карточку.

«Вице-президент по менеджменту».

– Функции больше вратарские. Джоэла и Грир постоянно атакуют по всей площадке. Непросмотренные сценарии, заявки на встречи, инвестиционные проекты… Надо вовремя отфильтровать, кого именно пустить к телу, а тех, кого бортуют, не обидеть.

– Рост впечатляющий. Вы же, кажется, начинали с ассистирования? Откуда такая метаморфоза?

– Я видела, что сериал сворачивается, и буквально умолила их оставить меня. Сказала, что готова заниматься чем угодно, вот они меня на этом и подловили. Заставили ночами делать уборку офиса. Нет худа без добра: это высвободило мне дни. Я восстановилась на учебе, закончила бакалавриат, а затем еще и курсы менеджмента. Думаю, это их впечатлило, и они расширили мой круг полномочий. А заодно и ответственности. – Она сдержанно улыбнулась. – Грир также преподала мне несколько практических советов, как выглядеть и как себя подавать. Одно к другому, другое к третьему – и вот я здесь.

– А откуда вы знали, что сериал закроют? Из того, что я читал, это стало для всех неожиданностью.

– Оййй… Где вы это прочли? На каком-нибудь сайте? Все это чепуха, доктор. Все всё знали. Было ясно, что наши интермедии перестали цеплять, и Сети мы наскучили.

Принесли наш ланч.

– Мне, признаться, так и не ясно, как умерла Зельда, – осторожно заметила Карен, деликатными движениями берясь за вилочку и нож.

– Мне тоже. Ее нашли в чужом дворе, без внешних признаков насилия.

– В чужом дворе? Похоже на ее арест тогда, при проникновении в дом ее бывшего…

– Видимо, это стало шаблоном, Карен. Арест за незаконное проникновение, за несколько дней до смерти.

– Жизнь на улице, – проронила она печально. – Наверное, там может случиться все что угодно. Как долго Зельда пребывала в таком состоянии?

– Я надеялся, мне это скажете вы. Начиная с того, как у нее все складывалось после закрытия сериала.

– Я бы и рада, да не могу.

– А как насчет проблем, о которых вы упомянули? Что, как вы полагаете, могло привести к самоубийству?

– О самоубийстве – это так, фигурально, – сказала Карен Джексон. – Помнится, мне говорили, что она со странностями. Все, кто был на съемочной площадке. Когда она вернулась домой, чтобы снова жить с Ови, не сказала мне ни слова. Ни «спасибо», ни вопросов о том, как у него дела. Просто распаковала свои вещи, откровенно намекая, что мне пора. Ну я и удалилась.

– Нам не удалось найти никого из родственников. Вы не в курсе, есть ли они у нее?

– Простите, не в курсе. Вы общались с кем-нибудь из участников сериала?

– Со Стивом Билом. Он вспоминает, что у нее были сильные перепады настроения.

– Стив. – Ее глаза насмешливо оживились. – Как у него, кстати, дела?

– Нормально. Торгует недвижимостью.

– Всё как надо: он считал себя гением рекламы, особенно что касалось продажи его самого. С закрытием «Субурбии» он усердно охаживал Джоэла и Грир, чтобы те взяли его в новый сериал. – Она язвительно покачала головой: – Подход крайне ущербный: чем ты голодней и настырней, тем энергичней от тебя дают деру. Я рада, что Стив нашел себе другое применение.

– Когда вы наблюдали за Овидием, он хоть иногда упоминал про свою семью?

– Ни разу. А я хочу спросить вот о чем: при психическом заболевании Зельды есть ли реальный шанс, что она могла применять к нему насилие?

– Прямых свидетельств нет.

– Но варианты есть?

– Исключать нельзя ничего, Карен.

– Знаете что? Я думаю вам помочь. И по возвращении первым делом поговорю с Джоэлом и Грир.

– Буду очень признателен. А как остальные актеры? У них с Зельдой были какие-то отношения?

– Вы имеете в виду, романтические?

– Романтические, платонические… Я ищу того, кому она теоретически могла довериться.

– Лично я в этом никого не замечала. Зельда была одиночкой, а сериал снимался в довольно-таки сухой атмосфере, без неформального общения. Доктор Делавэр, а есть ли вероятность, что Ови тоже может быть болен? Я имею в виду, умственно. Ведь генетика – штука такая…

– Опять же, может быть все что угодно, – ответил я. – Но, как вы сами заметили, для пятилетнего он был вполне умным и общительным ребенком.

Ответ весьма обтекаемый. Однако генетика и в самом деле может накладывать свой отпечаток. При этом одни шизофреники проявляют странности уже в раннем возрасте, а другие – нет.

Но Карен Джексон нужна была доскональная уверенность.

– Бьюсь об заклад, что у него все нормально. Где бы он ни находился.

– Карен, я хотел бы заручиться вашей помощью в том, чтобы найти остальной состав актеров.

Я рассказал ей о своих звонках в Лондон и Северную Каролину; спросил, может ли быть толк от разговора с Джастином Левином.

– Джастин сам был ребенком, – сказала она. – Помню, все пытался улучать моменты, чтобы порезвиться на скейтборде. Вы говорите, он поступил в Браун? Даже не думала, что у него столько ума… Роберт был хорошим парнем. Тихий, даже робкий. Он и Диана льнули друг к дружке; тоже тема для разговорцев вне камеры. Шэй держалась хорошо, как и ее героиня; я никогда не видела, чтобы она зависала с Зельдой, но вы можете расспросить. Если она что-то знает, уверена, что умалчивать не будет.

– Как насчет других людей на съемочной площадке? Сценаристы, съемочная группа?

– Это был бы огромный список, доктор. Вы даже не представляете, сколько нужно людей, чтобы раскрутить… – Губы Карен скривила усталая улыбка искушенной. – Создавать. Но опять же сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них знал достаточно. В некоторых сериях взаимодействие между сценаристами и актерами так и кипит: постоянная доработка диалогов, увязка деталей, всякое такое… Джоэл и Грир так не работают. Вы получаете сценарий с достаточным временем на ознакомление, разучиваете ваши реплики и выдаете их.

– Держат стадо под контролем, – сказал я.

– Простите?

– Подход Альфреда Хичкока. Он как-то сказал: «К актерам нужно относиться как к скоту».

– В самом деле? – подняла брови Карен Джексон. – Что ж, он создал немало отличных картин.

* * *

Я порасспрашивал ее еще немного; несмотря на пылкие возражения, заплатил за наш ланч и проводил ее к новенькому «Лексусу», в котором она прикатила.

– Прежде всего, когда боссы будут в доступности, я поговорю с ними, – пообещала мне Карен.

Я ей поверил. Приятно, когда во что-то верится.

Глава 18

Непосредственно на входе в дом у меня запиликал мобильный. Ого: Карен Джексон. Верна своему слову.

– Ничего себе оперативность…

– Возможно. Но, к сожалению, доктор Делавэр, без особой пользы. Джоэл и Грир о частной жизни Зельды не знают ровно ничего. Грир сказала, что она была «другая», потому она на кастинге и отобрала ее как Коринну.

– Коринна – это особо эксцентричный персонаж?

– С учетом типажа нашего сериала? Не совсем так. Коринна была эдакой шлюшкой с невысоким ай-кью. Грир углядела, что Зельда умеет мгновенно перевоплощаться в дурочку, – возможно, потому, что она изначально была не вполне в себе. Поэтому они решили извлечь из этого выгоду. Я знаю, звучит цинично, но так оно и есть, доктор. Тот самый «скот», про который вы упомянули.

– Благодарю вас за старания, Карен.

– Это не всё. Я не смогла найти контракт Зельды, но набрела на ее заявление о медицинском страховании, и там она указала своего агента, некоего Стэна Геста. Я о нем никогда не слышала, и он не значится ни в одной нашей базе данных, так что, скорее всего, в нашей индустрии теперь не задействован. Грир его не помнит совершенно, а Джоэл лишь смутно припоминает, что был у них такой «старичок из юниорской лиги». Но, может, у вас получится его найти и он сможет вам что-то рассказать.

– Опять же спасибо.

– И еще одно, касательно тех тревожных звоночков. В анкете, где просят указать членов семьи, Зельда называет «отца своего единственного сына» и приводит его имя: Иосиф Вифлеемский, проживающий по ее адресу. Я на всякий случай проверила, но, конечно же, никого там не было. Получается, себя она видела как Деву Марию.

Ну вот, наконец, и Бог занял свое место.

– Она была так больна, доктор… А никто и не замечал.

* * *

Стэнов и Стэнли Гестов в киберпространстве набиралось ровно двадцать три. Из троих, что числились в Калифорнии, наиболее оптимальным мне показался Стэнли З.: 71 год, зарегистрирован в Нортридже, адрес выставлен сайтом недвижимости. Номер указан в справочнике; возможно, все еще плавает мелкой рыбешкой в море бизнеса.

– Резиденция Геста. Джамаль, – произнес человек, поднявший трубку.

– Мне, пожалуйста, мистера Геста.

– Насчет чего?

– Я доктор Делавэр. Ищу Стэна Геста, в свое время представлявшего мою пациентку. Мистер Гест когда-то был импресарио на телевидении?

Секундная пауза.

– Ну да. А что?

– Тот пациент недавно умер, и…

– Сэр. Стэн вам ничего не скажет: у него Альцгеймер в последней стадии.

– Сожалею. А нет ли каких-нибудь членов семьи, с которыми я бы мог поговорить?

– Вам дать парня, который был его партнером? Он вышел на свободу под залог, после шести месяцев отсидки.

– А вы…

– А я – работник хосписа на дому.

– То есть мистер Гест не способен разговаривать?

– Мистер Гест не способен ни на что.

* * *

«Иосиф Вифлеемский».

Лу Шерман недоглядел истинную степень заболевания Зельды, а я вернул под ее опеку пятилетнего ребенка. Дон Кихот прошептал мне на ухо: «Глупец, брось ты это всё. Дальше будет только хуже».

Я проверил сообщения. Два от адвокатов, чьи вопросы я быстро уладил. Оставляя лучшее на десерт: звонок от Майло, несколько минут назад.

– Тут есть кое-кто, с кем ты не прочь встретиться, – сообщил он. – Подъезжай в Калвер-Сити, скажем, через полчаса.

– Да я только что оттуда.

В голове у меня суммировались итоги разговора с Карен Джексон.

– Ничего, – сказал Майло. – Ради такого стоит еще раз мотнуться.

* * *

Старший патологоанатом Уильям Бернстайн – мужчина на шестом десятке, кряжистый, с широким приплюснутым лицом и шапкой курчавых грязно-седых волос. Квадратики бифокальных очков в стальной оправе смотрелись невыигрышно косметически, но исправно делали свою работу, увеличивая выцветшие синеватые глаза, сохраняющие скепсис даже во время отдыха.

Он сидел за столиком на тротуаре перед магазинчиком сэндвичей для гурманов; магазинчик назывался «Лорен» – буквально в четырех домах справа от нашего места встречи с Карен Джексон.

Лорен – симпатичная брюнетка – была женой Бернстайна, младше его на двадцать лет. В этом местечке она была хозяйкой, а за прилавком работала вместе с пареньком-латиносом. Бернстайн находился здесь потому, что машина у Лорен была в ремонте, и он ушел с работы пораньше, чтобы отвезти ее домой.

– Когда зовет Дикий Билл, тебе остается лишь подчиниться, – пояснил Майло. – Терпения на всякую хреноту у него нет.

Наш приход он встретил едва заметным кивком, минимальным в плане сжигания калорий. Компанию ему составляли полновесная пинта пива и сэндвич – впечатляющее творение из толстенной булки, проложенной мясом, сыром, маринованными огурцами и перцем. С ним он уже наполовину расправился, не озаботившись развернуть салфетку. При этом его черный костюм, белая рубашка и красный галстук были безупречны.

– Это у нас психолог, – определил он при взгляде на меня и, поглядев на Майло, добавил: – А это ты.

Стёрджис, в свою очередь, поглядел на сэндвич.

– «Кубинец»?

– Кубинский экспат: родился во Флориде, где кормил собою торседоров[24]. А она подняла его на новый уровень. Это ее апгрейд: «миксто». Вместо ветчины – телятина, а вместо языка – ломтики сладкого мяса со специями. Всё удовольствие – пятнадцать баксов. Возьми, он того стоит.

– Без вопросов, – сказал Майло, направляясь к прилавку.

Бернстайн вопросительно возвел бровь на меня.

– Я сейчас только отобедал, – пояснил я.

– Много потерял. – Он поднялся, сказал что-то парню за прилавком, вернулся, два раза смачно откусил от сэндвича и, жуя, произнес: – Она – гений.

Не успел Майло вернуться к столику, как сюда с уже готовым сэндвичем подоспел паренек, искоса нервно глянув на Бернстайна. Тот его проигнорировал, а Майло сказал «спасибо», и паренек поспешил восвояси.

– Новый работник, – пояснил нам патологоанатом. – Поглядим. – Кивнул Майло: – Ешь.

Дикий Билл командует – ты глотаешь.

Когда Майло заработал челюстями, Бернстайн как раз запил свой сэндвич пивом, жестом фокусника хлопнул салфеткой и принялся без видимой цели вытирать рот.

Майло опустил свой сэндвич.

– Не останавливайся из-за меня, – сказал Бернстайн. – Я же тебя знаю: наверняка захочешь еще один. – Улыбка была скупой и всеведущей. – Учти, на оптовые закупки скидок не делаем. Хе-хе.

Свернув салфетку в квадрат, тождественный его очкам, он изрек:

– Колхицин. Доставай блокнот, диктую по буквам.

Глава 19

В то время как Майло записывал, паренек подошел к нам для проверки.

– У вас тут все в по…

Билл Бернстайн небрежно от него отмахнулся.

– Как я и предполагал: алкалоид на растительной основе, добывается из лугового шафрана. Встречается в растительных лекформах, наряду с прочим может использоваться при подагре или другом воспалении, но лично я при боли в пальцах ног, не колеблясь, предпочел бы что-нибудь другое. Чейз не выглядела конкретным кандидатом на подагру, хотя кто его знает, поэтому я проверил. Результат отрицательный. Вы вообще не в курсе, она занималась самолечением травами? Или просто глотала всякую дрянь, абы заглотить?

Майло повернулся ко мне.

– В ее состоянии возможно все, – сказал я.

– Ответ политикана, – прокомментировал мои слова Бернстайн.

– Я тут задумывался насчет геофагии. У нее были случаи проникновения на чужие участки, во дворы, так что она вполне могла съесть что-нибудь в саду.

– Вы знаете ее настолько, что можете констатировать случаи?

– Нет, но если она ела землю…

– Несоотносимо. Колхицин в земле не содержится, для этого ей пришлось бы съесть растение. Бывает так: кретины, свихнутые на единении с природой, замечают что-нибудь похожее на вкусный лучок, приходят домой и жарят его с тофу, органическими одуванчиками или чем-то еще. – Он провел себе пальцем по горлу. – Этой дрянью можно также украсить ландшафт – она еще называется «осенний крокус» и может цвести вам на радость, если вы двинуты на цветах. Как и олеандр – ядовитый убийца, но его за милую душу высаживают для живой изгороди. Всякая гадость, какую только можно представить, имеет приятный вид.

– Клумбы там были, – припомнил Майло, – но я понятия не имею, рос ли на них шафран.

– Шафран – съедобная специя, но из другого типа крокуса. А это шафран луговой. Кол-хи-цин, запиши себе.

– Уже сделал.

– Тогда спроси хозяйку, выращивает ли она его, а если не знает, ознакомься с картинкой в инете и сходи погляди сам.

– Сделаю, – сказал Майло. – Хотя в саду никакого беспорядка не было.

– Мне сказали, сад там огромный.

– Больше похож на поместье.

– Ты мне скажи, – потребовал Бернстайн, – вы прочесали там каждый дюйм?

Молчание.

– Я так и думал, – сказал патологоанатом. – В любом случае моя работа сделана. Причина смерти – отравление колхицином, хотя самоубийство это или стечение обстоятельств, может так и остаться невыясненным, если ты не проделаешь свою работу и не обеспечишь улики.

Дверь в ресторан открылась, и наружу, непринужденно улыбаясь, танцующей походкой вышла Лорен Бернстайн.

– Привет, ребята.

Она чмокнула мужа в макушку и положила ему руку на плечо.

– Ты знаешь, – он поднял голову, – лейтенант Стёрджис просит добавку. Еще один сэндвич.

Глаза у Лорен округлились.

Как и у Майло.

Он сказал:

– Первый был больно хорош. Возьму еще и домой, для собачки.

– Все валят грех своего чревоугодия на бедных безответных тварей, в силу скудоумия не способных ничем возразить.

– Милый. – Лорен погладила мужа по голове. – Конечно, лейтенант, сию минуту.

Бернстайн проводил ее взглядом, бормоча «люблю ее», как будто на него давили, чтобы он это признал. Сняв наконец очки, сказал:

– А вот еще один каламбур вам на разжевывание. Время смерти этой Чейз – от двух до шести часов до того, как было обнаружено тело. Если она приняла большую дозу, смерть могла наступить сравнительно быстро, как раз в пределах указанного времени. Но процесс может быть и затянутым. Тошнота, рвота, диарея, длящиеся несколько дней, на протяжении которых органы постепенно отказывают. Человек словно разваливается на части – смерть крайне болезненная, вот почему у нее на лице была такая гримаса. В ее случае процесс мог протекать ускоренно, потому что, кроме частично переваренного батончика, ее желудок был пуст. Хотя если б на заднем дворе металась бездомная психопатка, ее, наверное, заметила бы хозяйка.

– Хозяйка была в отъезде. В пустыне.

– Меланому зарабатывала? – съязвил Бернстайн. – Ладно, хватит. В любом случае Чейз уходила из жизни тяжело, но все-таки она это над собой проделала, сознательно или не очень. Криминалисты в своей работе пока никак не могут склеить точную картину с растениями, просачивается всякий мусор. У меня однажды была экспертиза отравления, как раз рядом со зданием суда на пересечении Хилла и Вашингтона. Ну вы знаете, за выездом из центра, где в поле зрения ни одного приличного ресторана.

– Одни склады, – согласился Майло.

– И что за кретин построил там суд? – возмущенно спросил Бернстайн. – Однажды я там вздумал прогуляться, в ожидании вызова для дачи показаний. Смотрю, а вокруг шляются всякие идиотские банды, ищут, на ком бы кулаки почесать. И мне как-то случайно подумалось: вот место, где удобно под покровом ночи скинуть труп. В тот раз диагностика показала, что причина смерти – токсичный алкалоид. И сейчас это меня заставляет задуматься насчет бедняги Чейз.

– Та же самая отра… – попытался вставить Майло.

– Я это говорил? – вскинулся Бернстайн. – Отрава совершенно иная! Пару лет назад у меня был еще один случай: четырнадцатилетняя девчонка. Дураки-родители платят целое состояние за обучение в частной школе и покупают ей лекарство от головной боли у придурка с Венис-Бич. А потом оказывается, что в той партии мышьяка было гораздо больше, чем нужно на то, чтобы убить их ребенка. – Он сокрушенно мотнул головой. – Может, у них есть собака, на которую можно свалить вину…

Мы оставили Бернстайна стоять рядом с женой – с благоговейным видом, в то время как она что-то нашептывала ему на ухо.

– Один в своем роде, – сказал Майло.

У меня родилась сентенция:

– Пациенты, которые не отвечают, могут уйти безнаказанными.

Майло хмыкнул, а затем посерьезнел.

– То, что он рассказывал о ее страданиях… Слышать это было невыносимо.

Дураки пишут книжки о безумии как о возвышенном психическом состоянии или альтернативной форме творчества. Это не так; оно – нескончаемая гложущая мука.

Мы молча пошли к своим машинам.

Пакет со вторым сэндвичем Майло положил на пассажирское сиденье.

– Думаю, нам теперь остается единственно сосредоточиться на ребенке. Если ты так решишь.

– Я решаю.

– Надо же, удивил.

* * *

Дома я с удивлением обнаружил, что мне из Эшвилла отзванивалась Макнамара, а из далекого Лондона откликнулся Роберт Адьяхо – в весьма поздний час, из-за океана. Я решил позвонить сначала ему.

На этот раз, судя по всему, я застал его в театре «Ашанти». Голос, напоминающий Оливье[25] в погожий день, зычно гаркнул в трубку:

– Доктор? Это Роберт. Скорблю известию о Зельде, хотя и не знаю, чем могу помочь. Это было самоубийство?

Один и тот же вопрос, из раза в раз. Все они как будто знали.

– Смерть, похоже, была случайной, – ответил я.

– От чего?

– Яд.

– Она его… приняла?

– По всей видимости, съела не то растение.

– А-а, понимаю… То есть не совсем.

– Последнее время она страдала помутнением рассудка. И проглотила что-то, оказавшееся для нее фатальным. Такие вот дела, мистер Адьяхо.

– Н-да… Насчет суицида я, собственно, упомянул потому, что в период нашей с ней работы она казалась чем-то крайне встревоженной. У меня отец психолог. Не хочу строить домыслов, но, вероятно, какие-то знания от него передались и мне.

– А как, по-вашему, выглядела та встревоженность?

– Начать с того, что у нее резко колебался уровень активности. То, что казалось взлетом, в секунды сменялось упадком, и наоборот. От отца я слышал о биполярном расстройстве – он называл его «маниакальной депрессией», – и, на мой дилетантский взгляд, все это как раз соответствовало Зельде. Кроме того, бывали случаи, когда она впадала в некое оцепенение, сродни прострации. Мы с женой – она тоже снималась в том сериале – подумывали, не употребляет ли Зельда наркотики. За тем баловством мы ее никогда не застигали, но что-то явно было не так.

– А другие участники сериала разговоров об этом не вели?

– Если и вели, то мы с Дианой их не слышали. Мы держались ото всех особняком – молодая влюбленная пара и всякое такое. Хотя меж собой тайком и язвили – что с нас, тогдашних, взять?

– То есть слухов не ходило?

– Я к ним не прислушивался. Странности на работе Зельды не сказывались никоим образом, а это единственное, что учитывается в потогонном съемочном процессе. А теперь позвольте вопрос и мне: с чего бы это психологу звонить за тридевять земель – неужели только для того, чтобы пообсуждать ушедшего из жизни человека?

– Нет. Я ищу Овидия.

– Это кто?

– Сын Зельды.

Я вкратце пересказал ему суть дела.

– Понимаю вашу озабоченность, доктор, но помочь, увы, не могу. Я был в курсе, что у Зельды есть ребенок, но только и всего. Без деталей. Я его даже не видел.

– Разве она не приводила его к себе на работу?

– Если и да, то не при мне. Или я просто не обращал на это внимания.

– Вы не знаете о ком-нибудь еще из ее семьи?

– Хм… Несколько раз я замечал с ней какого-то пожилого мужчину, по возрасту годящегося ей в отцы. Но на Зельду не похож, внешность скорее азиатская.

– Небольшого роста, седоватый?

– Точно.

– Это был ее психиатр.

– Вон оно что… Значит, кто-то действительно был в курсе ее проблем. Ну и что с того? Отец у меня всегда говорил: когда налицо тяжелый психический недуг, о счастливом конце вести речь не приходится. В конечном итоге профессия стала его тяготить, и он перешел на административную должность при Минздраве. Вы, кстати, не пробовали связаться с кем-нибудь еще из того же сериала? Возможно, кто-то знает больше, чем я.

– С парой человек я уже беседовал. Стивен Бил и Карен Джексон. Зельду они обрисовали примерно так же, как и вы.

– Карен я не припомню, – сказал Адьяхо, – а вот Стива, разумеется, да. Как он там?

– Да ничего. Занимается недвижимостью.

– Продажами или девелопментом?

– Продажами.

– Ну это его. Молодец Стив. А вам удачи.

* * *

– Зельда? О боже! – была реакция Шэй Макнамары. – Это ужасно! Что именно произошло?

Я поставил заигранную пластинку повторно и, предугадывая ее следующий вопрос, сообщил, что разыскиваю Овидия.

– Конечно, я его помню, – сказала она. – Зельда приводила его редко, но мальчик был славный, умничка. Вы ведь не думаете, что Зельда могла его истязать или что-то в этом роде? Из-за ее… ситуации? То есть сама я ничего подобного никогда не видела, и вообще она смотрелась нормальной, любящей матерью.

– Когда я проводил оценку Овидия, так оно и было. Что именно вы о нем можете вспомнить?

– Не так чтобы много. Ребенок был тихий, играл в основном один, строил что-то из кубиков. Зельда подходила к нему и ворковала, улыбалась, чмокала в щечку. Выглядело так, что она действительно его любит, доктор Делавэр.

– Вы что-то говорили насчет ее «ситуации»?

– Да ничего особенного; просто у нее были кое-какие нюансы с психикой, – пояснила Шэй Макнамара.

– Когда вы с ней работали, они тоже проявлялись?

– Как вам сказать… Она бывала… да что там, реально была – гиперактивной. Я тогда была еще совсем девчонкой, и мама меня привозила и увозила с площадки. При этом, наблюдая за Зельдой, она покачивала головой и говорила: «Эта девица здесь буквально повсюду». Лично я на этот счет не задумывалась, а думала единственно, как бы мне не перепутать реплики. По тем временам я не скучаю: атмосфера сама по себе была чистый бедлам.

* * *

Жизнь Джастина Левина была во всей своей полноте развернута на «Фейсбуке». Многочисленные друзья, фотки с вечеринок, подробные списки любимой музыки и фильмов. Он вырос в симпатичного молодого человека со слабостью к бейсболкам, надетым задом наперед. На фотографиях Джастин спесиво красовался с товарищами и смазливыми подружками, в бравурном настроении и с глазами, чуть подернутыми дымкой хмеля. Специализация – физика, увлекается регби, лакроссом, лыжами, скейтбордингом. Упоминаний о былом актерстве никаких.

Я оставил ему в «личке» пост с просьбой связаться со мной насчет Зельды Чейз.

* * *

Иногда расчистка дороги к выявлению подразумевает устранение окольных путей. Но единственный мой оставшийся маршрут к поиску Овидия, похоже, был тупиковым из-за того, что основывался на бреднях: россказнях Зельды об исчезнувшей «кинозвезде»-матери. Которая была еще и божеством, угнездившимся во внутренностях дочери.

Но соблазн все бросить упирался в мою неготовность.

Возможно, сам я это отрицал, но жизненный опыт научил меня, что на самом деле безумцы и безумицы – это не умалишенные, сотрясающие решетки в низкопробных фильмах и книжках. Что переход к психозу может быть более тонок и сегментирован, чем сухой щелчок выключателя разума.

Открыл я и то, что истина подчас может гнездиться в хаотичности исковерканных эмоций, нелогичности скомканных суждений, осаждающих распадающийся ум.

Более того: истина и логика сами по себе могут служить трамплином для психоза.

В укромной палате психушки можно встретить вполне разумного на вид человека и задаться вопросом: «А что он здесь, черт возьми, делает?» Сядь с ним рядом, начни беседовать на тему, скажем, географии, и сомнения в тебе начнут лишь нарастать. Перед тобой абсолютно вменяемый, адекватный человек; не более чем узник системы, которая его сюда упекла!

И вот ты сидишь, втайне негодуешь, а в это время мозг этого субъекта начинает коротить, и разговор мало-помалу сходит с рельс, и чем дальше, тем больше, и вот он уже уходит в дебри, все более витиеватые и причудливые: теперь тебе уже вещают о планете, которая на глазах делается плоской, а по ней разгуливают гоблины или кто там еще, которые зловещей морзянкой выстукивают, передают сообщения прямо с датчиков, вживленных твоему собеседнику в голову, – «тук-тук, тук-тук».

Это клиника? Бесспорно. Перекликается ли она чем-нибудь с действительностью? Часто нет, но иногда да. Потому что сумасшедшие, при всех их закидонах, все равно люди, и изучение того, что происходит в их беспокойных умах, иногда может выходить за пределы лекарственной дозировки, что поднимает лечение на новый уровень.

Что, если мать у Зельды действительно исчезла и отслеживание семейных связей может каким-то образом вывести меня к Овидию? Потому что те скудные факты, которыми я располагаю, сопоставимы с ранним оставлением: молодая женщина без родственников.

С другой стороны…

Выяснить это существует всего один способ.

* * *

«Исчезнувшая актриса». Эта строка в поисковике оживила целую плеяду фан-сайтов и блогов о женщинах, более не задействованных в кино или на телевидении. Причины «исчезновений» варьировались от череды неудач до брака, материнства и бог весть еще каких мотивов.

Не особо перспективное начало, но прокрутка страниц в итоге вывела меня к двум актрисам, которые на самом деле исчезли. И обе в Лос-Анджелесе.

Первая, по имени Джин Спэнглер, в кино играла небольшие роли, а по жизни встречалась с несколькими криминальными авторитетами и была вовлечена в спор об опеке с бывшим мужем.

Заманчиво, но срок давности уже истек: исчезла в 1949 году.

В свою очередь, Зайна Ратерфорд вышла из своей квартиры в Западном Голливуде и растворилась в эфире двадцать девять лет назад, вскоре после своего тридцатилетия.

Зельде в ту пору было пять лет. Достаточно, чтобы помнить.

«Зайна / Зельда».

Интересно, вызвано ли изменение имени Джейн Смит ассоциацией с другой терзаемой молодой женщиной, несчастной миссис Фицджеральд? Или же это была попытка сблизиться с матерью, хотя бы по звучанию?

По имени она значилась как Джейн Смит, а не Ратерфорд. Хотя это можно было истолковать удочерением. Или принятием фамилии родственника, взявшего к себе пятилетнюю девочку.

Я просмотрел все, что удалось найти о Зайне Ратерфорд – в общей сложности отрывочное резюме об одном и том же на четырех сайтах, где перечислялись нераскрытые исчезновения. Никаких зацепок или версий, с описанием Ратерфорд единственно как «начинающей актрисы».

Я кликнул по каждой иконке обратной связи, за что тут же получил в награду четверку сообщений об ошибке.

Поиск по каталогам фильмов не выявил Зайну Ратерфорд ни в одном из титров; получается, дальше «начинающей» она не продвинулась. Вот тебе и «звезда» из галактик, о которых с маниакальным жаром твердила Зельда. Снова бред или потуги выдать желаемое за действительное? А может, она все выдумала и не имела никакого отношения к другой актрисе – ни живой, ни мертвой?

Еще одна попытка: возможно, Голливуд Зайну Ратерфорд проигнорировал, но на нее обратила внимание полиция Лос-Анджелеса.

* * *

Майло взял трубку на втором гудке.

– Только хотел набрать тебя по паре вопросов, а тут ты сам, как из-за куста… Нет, ты все-таки экстрасенс. А ну-ка быстренько: какой у меня номер кредитки?

– Что там у тебя?

– Первое: в саду у Энид Депау нет никакой мерзкой флоры. Сама она точно сказать не могла, поэтому направила меня к своему ландшафтному архитектору. По-видимому, то поместье является одним из его главных достижений, «классическим, но с обновленным акцентом на розах, азалиях, местных фруктовых деревьях с вензелями флористики», бла-бла-бла. Вероятный виновник смерти, как и полагал Бернстайн, – вещество растительного происхождения. По всей видимости, Зельда что-то не то проглотила. Та пара дней и десяток миль, что разделяют ее уход из приюта и место гибели в саду, – на самом деле масса вариантов нырнуть в мусорный бак и угоститься каким-нибудь неправильным овощем.

– Или она могла набрать лекарственных препаратов в приюте.

– И это тоже.

– Сейчас позвоню Эндовер, все ей скажу. Не хватало, чтобы по ее стопам окочурился еще кто-нибудь…

– Ну вот, на сегодня доброе дело сделано, – сказал Майло. – А что, точки космической благосклонности доступны всем. И вот еще что: я тут разговаривал с одним бывшим патрульным из центра. Сейчас он уже в годах, на кабинетной работе, а раньше дежурил на районе. Так вот, он помнит Зельду и подтверждает, что она в самом деле обитала на улицах. Я сличил время – примерно через полгода после того, как закрыли тот сериал; значит, съехала она довольно быстро. Тот коп как раз брал ее на второй ходке и сказал, что на самом деле она попадалась чаще, но он из жалости ее не брал: мол, такая молодая, а уже пробу ставить негде. Он понятия не имел, что Зельда актриса; был уверен, что концы с концами она сводит, торгуя собой, хотя ни разу ее на этом не ловил. Четкой территории у нее не было, ошивалась то тут то там между Скид-Роу и Маленьким Токио – где бордели, наркопритоны, переходы подземки. Но главное – то, что тебя интересует, – ребенка он с ней ни разу не замечал, и это, видимо, хороший знак: она чувствовала, что разваливается, и по-своему подстраховалась. Вот так. Один из светил психологии как-то сказал мне: позитивное мышление полезно для здоровья. Возьми это на заметку. Кстати, зачем ты мне звонил?

В голове плыло. Кое-как сосредоточившись, я рассказал ему.

– Зайна Ратерфорд? – переспросил он. – Никогда о такой не слышал. Скажу вот что: если она значится пропавшей без вести двадцать пять лет назад, то желаю всем удачи. Ты знаешь, сколько концов ушло в воду при переносе бумажек на компьютер?

– Но все равно, можешь проверить? Ты же сам говоришь, позитивное мышление и всякое такое?

Майло рассмеялся.

– Само собой. А сейчас иди и настраивайся на позитив.

– В смысле?

– Мне тебе рассказывать? – упрекнул он. – Иди, целуй свою хозяйку. Со своей хвостатенькой профурсеткой в придачу. Я ее, кстати, вспоминал, когда уписывал второй кубинский сэндвич из догги-бэга. Твоя плоскомордая мамзелька, кажется, без ума от телятины? Уж я-то помню, как она втихаря подбирала под столом мясные ломтики. А потом на меня же тявкала.

– Ты ей оставил чуток поживиться?

– Ага, сейчас… Ностальгия и реальность – вещи несовместные.

Глава 20

Перед самым моим уходом из кабинета компьютер пиликнул, указывая на входящий и-мейл.

justincabbalerialbrown.edu

Тема: «чё насчет зельды»

«К сожалению, она ушла из жизни»

«нет! ты ее друг?»

«Психолог. Мы можем поговорить? Я могу тебе позвонить»

«вот номер»

Минуту спустя я излагал детали молодому человеку с кротким голосом.

– Трагично, слов нет, – сказал он. – Зельда была прекрасным человеком.

– Вы хорошо знали друг друга?

– Не так чтобы очень, но она была одной из немногих, кто относился ко мне по-человечески. Чего я вряд ли заслуживал: егозил напропалую и вообще с самого начала не хотел сниматься. У меня родители в детстве были актерами – и даже не актерами, а актеришками; дальше рекламных роликов у них дело не пошло, – так они решили отыграться по жизни за счет меня. Ну а когда сериал загнулся, я решил пойти своим путем и всерьез взялся за учебу.

– Ого. Весьма своеобразное восстание.

Он невесело рассмеялся.

– Они все еще тешатся мечтами, что я стану Ди Каприо и куплю им особняк. К сожалению для них, моя специальность – теорфизика. Ну а Зельда была просто клевой; говорила приятности, подбадривала, улюлюкала, когда я врастопырку рассекал по павильону на доске… Народ орет, жмется по стенкам, а мне в кайф – понтярщик был, вытрепистый. У нее, наверное, нелады с рассудком? Я что-то такое подмечал.

– Ты улавливал признаки?

– Я в смысле, что у нее были проблемы. Хотя ничего экстремального я не наблюдал. Иногда ее просто распирало, и она несла всякую бредятину о Боге, об Иисусе… Но это же актеры, они всегда подпадают под всякую такую заумь. Я на этом вырос, научился с этим обходиться и Зельде отжигал встречно. Для меня она была горячей цыпкой, которая хоть и старше, но я у нее не в игноре. Знаете, как это клево, особенно когда тебе пятнадцать.

– Ты не был знаком с Овидием, ее сыном?

– Она его иногда приводила, но он просто сидел и играл один, я на него реально не обращал внимания. А что?

– Мы никак не можем его найти.

– Может, он со своим отцом.

– А кто это?

– Единственный мужик, которого я с ней видел, – такой уже, в летах. Он иногда приходил в павильон, о чем-то рассуждал с ней, настойчивый такой…

– Невысокий, седой, слегка азиатской внешности?

– Да, точно.

– Это ее психиатр.

– В самом деле? – удивился Джастин. – Хотя я слышал, что у нее есть доктор из психушки. Тогда понятно, почему он такой строгий…

* * *

В восемь вечера позвонил Майло:

– Ну что: хорошие дела у меня все копятся. Есть кое-что и для тебя, по Зайне Ратерфорд. Не из полиции Лос-Анджелеса, а от одного шерифа. Жила та дама в Западном Голливуде. Один из старожилов вспомнил детектива, который над всем этим работал. Парня звали Отис Отт Второй, или «Дабл-О», как его там называют. Я отправил ему сообщение, не желает ли он с тобой пообщаться. Только что пришел ответ: «Отчего бы и нет». Записывай его координаты.

– Дружище, тебе цены нет.

– На том стоим.

Глава 21

Я набрал отставного детектива Отиса Отта Второго.

– Даб на проводе. Вы тот психолог?

– Да. Алекс Делавэр.

– Насчет Зайны Ратерфорд? – уточнил Отт. – Эхо из прошлого. Никогда не слышал, чтоб у нее была дочь, так что, наверное, вряд ли вам пригожусь.

– Все равно, мы можем встретиться?

– Хотите сводить меня завтра пообедать?

Третий связанный с делом обед, и третий день кряду.

– Куда идем? – спросил я.

– Ну, скажем, «Спаго», – предложил он и со смехом исправился: – Хотя нет, это гастроном, а нам в закусочную. Лучше «Пико», возле «Робертсона». Как насчет полдвенадцатого? Для меня – разминка перед ужином.

* * *

Отис Отт прибыл туда раньше меня и занял укромный угловой столик, дающий полный обзор входа. Классический детективный ход.

Аккуратный афроамериканец на седьмом десятке, с бдительными карими глазами и широким ртом, едва шевельнувшимся, когда он с легким наклоном головы представился:

– Даб.

Как умелый чревовещатель. Для запугивания подозреваемых идеально. Одет в черный кашемировый свитер и белое поло. Перед ним стояла чашка кофе. Закусочная наполовину пустовала. В основном здесь сонно сидели над супом пожилые люди, а молодые мамаши пытались что-нибудь съесть, поминутно отрываясь урезонить своих малышей.

– Меню мне не нужно, – сказал Даб. – А вам, наверное, да.

– Как насчет мясного ассорти? Звучит неплохо.

– Лет двадцать назад оно и мне ласкало бы слух. А нынче ограничусь грудкой индейки. Здесь, по крайней мере, у нее вкус не картонный.

К столику с теплой улыбкой подошла смуглокожая официантка.

– Элизабет, радость, мне как обычно, а молодому человеку нарезочку.

– Даб, да ты и сам не стар.

– В сравнении с фараоном Тутанхамоном – всяко. Что будем пить, доктор?

– Я – крем-соду.

– Надо же, и тут мы совпадаем… Элизабет, ты глянь – сплошной унисон.

Официантка со смехом отошла.

Даб отодвинул свой кофе и цепко вгляделся в меня.

– Доктор, объясните мне, в чем ваш интерес к Зайне Ратерфорд.

Мой рассказ занял определенное время. Даб слушал не перебивая (еще один плюс для следователя). Когда я закончил, он после некоторой паузы сказал:

– Значит, психическое заболевание? Что интересно, с учетом вашего рассказа: у Зайны ведь тоже были проблемы. Но, как я уже сказал, ни о какой дочке разговоров не велось. Родственников в Лос-Анджелесе у нее однозначно не было. В розыск ее заявил некий брат из Кливленда.

– Вы помните, как его зовут?

– Какой-то Смит – не то Джон, не то Джим или Джо. А может, Боб; что-то на редкость незатейливое. Вы уж извините, времени прошло много, да и общался я с ним только по телефону.

Потянувшись вниз, Даб выложил на столик кожаную папку, из которой достал нечеткое фото.

Увеличенная копия водительского удостоверения, заметно выцветшая. Зайна Ратерфорд была хороша собой. Но даже в ущербном ракурсе полицейской камеры не шла ни в какое сравнение с красотой Зельды, когда та была еще в себе. Лицензия выдана на следующий день после двадцативосьмилетия Зайны и за два года до ее исчезновения. Откровенно говоря, тридцать лет – не возраст, но в Голливуде он считается уже «закатным».

– Можно я оставлю это себе? – спросил я.

– Это ваш экземпляр, – ответил Даб. – Я в свое время располагал единственно оригиналом, который и пустил на листовку… Ну что, напоминает вашу Зельду?

– Сходства негусто.

– Жаль. Я-то думал лицезреть момент истины. Хотя какая, в сущности, разница… Зайну все равно уже не найти. Дело было просто из рук вон. С таким же успехом ее можно было разыскивать в Пакистане, Польше или Бельгии. Или где-нибудь на пригородной свалке.

Он пристукнул кофейной чашкой о стол.

– Пропажа человека отличается от других расследований, потому что вы даже не знаете, было ли вообще совершено преступление. И подступаться приходится издали, исподволь, обычно с большим опозданием. С другой стороны, в отличие от вашего приятеля Стёрджиса, хорошие новости я приносил семьям чаще, чем могло бы показаться. У меня жена – медсестра, и, по ее словам, в полиции я был кем-то вроде акушера.

Принесли еду.

– Здоровая, – болезненно поморщился Даб и, подняв половинку сэндвича с индюшатиной, откусил и опустил на тарелку.

– Вы говорите, у Зайны были эмоциональные проблемы? – учтиво напомнил я. – Интересно, какие именно?

– Хозяйка дома говорила, что она со странностями. Брат никогда этого детально не описывал, но у меня ощущение, что она всегда была проблемным ребенком. Младшая среди своих братьев и сестер. Сам брат казался довольно консервативным.

– Семья относилась к ее актерству с неодобрением?

– Скорее просто не одобряла желания ею стать. Единственное доказательство актерской игры, которое я нашел, – это пара рекламных роликов, снятых бог весть когда; она там была просто на фоне, без всяких реплик. Полагаю, если б ей удалось пробиться, родня запела бы по-другому. Слава решает все. Я связывался с Гильдией киноактеров, и у них на нее ничего не оказалось. В газете ее назвали «актрисой» единственно с моей подачи, чтобы запустить версию. Что-либо иное не подходило для семейного прочтения.

– Она была потаскухой? – задал я вопрос.

– Может быть… Опять же по словам хозяйки дома.

– Той самой, что считала Зайну странной.

– Старая грымза. – Даб покривился. – Но, может, она что-то такое вынашивала. Рассказывала, что пыталась вызвать Зайну на разговор, но та смотрела бог знает куда пустыми глазами, как не от мира сего. Подозревала хозяйка и наркоту, но при обыске квартиры я ее не нашел. Чего не скажешь о бутылках из-под спиртного. Их там было предостаточно, что подтверждает подозрение хозяйки, будто Зайна в пьяном виде водила к себе парней.

– Свидетельство проституирования?

Даб кивнул с выражением боли, словно признавая эту возможность с крайней неохотой. Ассоциировал себя с жертвой. Что опять же выдавало в нем хорошего следователя.

– Хозяйка рассказывала, что у Зайны не было работы – и я действительно не нашел тому опровержения; что она «дрыхла весь день, а затем уходила на улицу расфуфыренная». Если Зайна действительно проституировала, это делало ее жертвой повышенного риска. Но ни в Западном Голливуде, ни в Лос-Анджелесе полиция нравов ее не арестовывала, а когда я отыскал пару местных баров, где она обычно сидела, мне лишь сказали, что она иногда позволяла себе лишку, но клиентам себя не навязывала. А чтобы ее снимали, такого точно никто не помнит. Скорее сочувствовали ей. – Он отрицательно покачал головой. – Итог, доктор: звание «актрисы» она не порочила, а ее дело попало в газету.

– Все те жалобы от хозяйки, – сказал я. – Она не имела планов ее выселить?

– Нет. При всем брюзжании этой старой грымзы, плату за жилье Зайна вносила вовремя, вела себя в целом тихо, и, за исключением ночных визитов ухажеров, жила, в сущности, одиноко. Это и было для меня основным препятствием. Ни друзей, которых можно найти, ни родни в целом городе, только тот твердолобый брат в Кливленде. Вы мне скажите: может, это и был симптом той психологической проблемы?

– Каким образом брат заявил о ее пропаже?

– Он пытался дозвониться до нее на День благодарения, но не смог. Потом еще выжидал целый месяц и лишь тогда обратился, а когда я спросил, почему так поздно, заерзал. Так что о семейной преданности речи здесь не идет. Самое худшее во всех этих поисках – временной лаг. Сродни рыбалке без наживки.

– Как звали ту хозяйку дома?

– Фрэнсис Байнум. Но о ней можно забыть. Ей уже тогда было за восемьдесят, дышала через кислородную подушку. Вечно брюзжала обо всем и обо всех.

– А соседи Зайны? Что можно сказать о них?

– Насчет образа жизни сказать что-либо сложно, но несколько человек подтвердили, что она как бы дистанцировалась. В целом жила неброско, а значит, не оставила и особого впечатления.

Даб откусил кусочек сэндвича, отер салфеткой рот.

– Миссис Байнум у меня симпатии не вызывала, но в своем предположении о занятии проституцией она, возможно, была права. Никаких записей о работе я не нашел, а текущий счет показывал частые, но нерегулярные поступления – сотня здесь, пара сотен там. Кроме того, в прикроватной тумбочке обнаружились секс-игрушки, заодно с презервативами всех цветов и размеров. Если б найти книжку с телефонами, это была бы роскошь, но не свезло. Ничего личного, и всё на этом. Квартира больше напоминала времянку, хотя жила она там уже довольно долго. Думаю, если ее кто-то убил, то все улики он забрал с собой.

– То есть вы считаете возможным убийство?

– Версия наиболее вероятная, док, но я действительно не знаю. Если это произошло у нее на квартире, то кто-то очень хорошо прибрался, не оставив следов. Может, она отправилась по вызову, да только попала не в ту кроватку, а убийца замел следы… Если б нашлась, скажем, ее сумочка, а в ней записная книжка, права да еще ключ от дома, все было бы легче легкого. И, кстати, для вас: ее никто никогда не видел с ребенком. Я понимаю, вам хочется знать, что ребенок той жертвы в порядке, но неужели вы и вправду полагаете, что какая-то сумасшедшая, что-то бормочущая о маме-кинозвезде, может вывести вас к нему?

– Возможно, что и нет.

Поизучав меня взглядом, Даб переключился на сэндвич.

– Я понимаю вас, доктор. Вы будете делать все, что только можете, пока не убедитесь, что других вариантов больше не остается. Таков был и мой подход. Иногда это срабатывало.

– Урожденное имя Зельды – Джейн Смит, – произнес я.

Он опустил недоеденный сэндвич.

– Вот как? Надо же… Ей и тому парню из Кливленда не мешало назваться Хампердинками – что ни говори, а звучит более впечатляюще. Но давайте пойдем по этому пути; скажем, что ваша Зельда действительно была дочерью моей Зайны. Что мы в итоге получаем? Все тех же двух женщин, с разницей в два десятилетия. Даже если б я мог связать вас с ее родней, чего я сделать не могу, вы вряд ли что-либо для себя открыли бы. Мы говорим не о сплоченной семье, а только о том, что мне удосужился позвонить ее брат, и то всего один раз. И когда он говорил о Зайне, это было что-то вроде… Ну совсем уж холодно. Как о посторонней. Вот почему я почувствовал, что она была для них изгоем. – Он улыбнулся. – Хотя это навевает воспоминания. Иного вряд ли можно ждать, беседуя с психологом…

* * *

Несмотря на то, что ланч как бы был на мне, Даб сделал попытку заплатить:

– Бросьте, доктор. Мои сведения не стоят выеденного яйца.

Я попросил Элизабет завернуть мне сэндвич и положил долларовых купюр достаточно, чтобы она залучилась улыбкой.

– Ладно, будь по-вашему, – сдался Даб, а я проводил его к маленькой синей «Мазде».

Мы опять пожали друг другу руки, уже несколько более сдержанно.

– Желаю удачи, доктор.

– Спасибо. А вы, часом, не помните адрес Зайны?

– Надо же, какой цепкий. Не отпускает… Уэзерли-драйв, между Беверли и Третьей, за углом «Фор сизнс». Только вы ее хибару не найдете. Пару лет назад там началась стройка, до сих пор идет.

Он озаботился проехать мимо того места.

* * *

Вернувшись, из своего кабинета я позвонил Шерри Эндовер и рассказал ей про колхицин.

– Травяные препараты? – переспросила она. – Хорошо, спасибо за подсказку. Единственное, что мы здесь находим, – это обычная наркота, а не травка в стиле яппи, но все равно проверю. Джуди до вас дозвонилась?

– Джуди? Какая?

– Джуди Марс, из мужского приюта. Она сказала мне, что хочет что-то вам передать.

– Есть соображения, что именно?

– Понятия не имею, – ответила Шерри Эндовер. – Я не из тех, кто подглядывает.

Джудит Марс на мой звонок сказала:

– Извините, затеряла ваш номер. Его мне повторно дала Шерри, я как раз собиралась звонить.

– Спасибо, ценю. Так в чем дело?

– После вашего визита я тут поспрашивала… До сегодняшнего утра Зельду никто не помнил. И тут пришел один из наших бывших, привез кое-что из одежды. Я спросила, и он сказал, что они вместе, как он выражается, керосинили. И что, наверное, важно для вас, – он утверждает, что встречал ее сына.

– Когда это было?

– Я пытала его насчет времени, но он сказал лишь, что по срокам это примерно когда он здесь жил. То есть, получается, около трех лет назад.

Вскоре после закрытия сериала. Незадолго перед тем, как коп из Центрального увидел, что она обитает на улице.

«Съехала довольно быстро».

– Как зовут того человека и как с ним связаться?

– Нам он известен как Чет Бретт, хотя сомневаюсь, что это его настоящее имя. Заявляет, что норвежец, и действительно разговаривает с деревянным таким акцентом. Найти его не так-то просто: он живет в своей машине. Я спросила, как с ним можно связаться, но он меня проигнорировал и ушел.

– Привез одежду, – повторил я раздумчиво.

– Время от времени он это делает. Подозреваю, что роется в пунктах благотворительности. Хотя альтруизм – это же всегда хорошо, правда?

– Альтруизм – это шаг, – ответил я. – Что у него за машина?

– Старая, зеленая. В марках я, извините, не очень разбираюсь.

– А где он примерно может парковаться?

– Однажды я видела его недалеко от нас, восточнее Сансета. В нескольких кварталах слева, если ехать к центру. Там возле строящегося молла есть пара свободных участков. Я ехала из кампуса и видела, как он сидит там на капоте и дует из горлышка.

– Спасибо, Джудит.

– Есть еще одна вещь, по которой его можно опознать. Он такой… для скандинава не вполне типичный по росту.

* * *

Сколько может в округе обитать бездомных иммигрантов из Норвегии – чтобы рост метр с кепкой, но при этом рвет тельник, что он служил во флоте?

Я набрал Майло и изложил ему детали.

– Чет Бретт, говоришь? – спросил он задумчиво. – Скандинав из него, наверное, как из меня зуав.

– Ты, наверное, большой ценитель лютефиска[26]?

– Ну да, непревзойденный… Сейчас, погоди. – Тюканье клавиш в трубке. – Вот, есть Честер Эрнест Бретт в Согасе, рост метр восемьдесят шесть, белый… Четли Армандо Бретт, Комптон, восемнадцать лет, черный, метр семьдесят девять… Честер Бретт-Лопес, Малибу, латинос, метр восемьдесят два. Твой парень что, по-хитрому маскируется? Может, ходит на корточках?

– Для выяснения подноготной готов внедриться в цирк.

– Неужели настолько приперло? От Даба Отта новости есть?

– Только что с ним разговаривал.

Я коротко изложил итоги встречи.

– Мясное ассорти, говоришь? – с легкой завистью спросил Майло. – Смотри не разжирей. А впрочем, отставить: ты же там, наверное, только и делал, что считал калории. Разве нет?

– Ты проницателен, как моя Бланш. Только она мастерица вынюхивать.

– Сомнительно, если ей не подкидывать кусочки… Насколько я понимаю, кроме фамилии Смит, между Зельдой и Зайной не проявилось никакой четкой связи?

– Ниточка тонкая, но она хотя бы есть.

– Я реально заинтригован.

– В самом деле?

– Называй это эмпатией, Алекс. Общеизвестный факт: идя над обрывом, будь, по крайней, мере учтив со своими друзьями. Я проверю, может Даб что-то упустил.

Трубку в карман я прятал с невеселой мыслью: пропавшая мать, пропащая дочь. И обе мертвые.

Семейная традиция в худшем из вариантов.

Глава 22

Ничегонеделание ест меня поедом и способно заводить в гиблые места. Я сидел у себя в кабинете, томясь под гнетом негативных результатов. Когда стало совсем невмоготу, оставил Робин записку и поехал в Эхо-парк, в тайной надежде найти пигмея-норвежца, живущего в горохово-зеленой тыкве под видом драндулета.

Пустырь, который описала Джудит Марс, был огорожен забором со строительной табличкой, сиротливо висящей на своей цепочке. Куда ни глянь в обе стороны Сансета, вокруг ни души и ни одной машины.

Таких выездов я больше не делал, а свою пустопорожнюю энергию переключил на ежедневные пробежки в Нижний Бель-Эйр. Маршрут доходил до Сен-Дени, мимо владений Энид Депау, после чего поворот обратно. И так три дня подряд.

Пятнистые от лиственной тени улицы и пологие склоны способствовали хорошей выкладке и позволяли собраться с мыслями. По пути мне встречались белки, кролики и одичалые кошки, раздобревшие на отходах забегаловок. На третий день мне перепала мимолетная встреча с бродячим псом – судя по всему, помесью собаки и койота. Облезлый и сварливый на вид, какое-то время он мне не уступал, и лишь при моем приближении нырнул в гущу невысоких сосен, выдавая свое присутствие единственно сухим шорохом листвы. Как легко здесь исчезнуть… Интересно, пряталась ли где-то здесь Зельда перед тем, как взобраться на стену Энид Депау?

Живя где и как придется, из пропитания имея при себе лишь батончик, быть может, она проголодалась и потянулась за аппетитной луковицей, торчащей среди зелени?

Боль внутри прорастала медленно, но верно. Сколько времени прошло, прежде чем до ее затуманенного рассудка дошло, что что-то идет до ужаса не так? Настолько, что она была вынуждена искать прибежище на чужом заднем дворе…

Сколько времени ей понадобилось, чтобы умереть?

* * *

При всем обилии фауны единственными людьми, которые мне попадались, были автомобилисты за рулем европейских машин да горничные в форменной одежде, щебечущие меж собой за выгулом пушистых собачек.

На четвертый день я остался дома, решив подзаняться растяжками, а заодно попробовать вспомнить некоторые из подзабытых приемов карате (трепещи, Чак Норрис!).

Затем, покормив в пруду рыбок, принял душ, переоделся и, оседлав свою «Севилью», снова поехал в направлении переулка Сен-Дени.

* * *

На этот раз я проехал дальше, мимо поместья Депау. Через сотню метров дорога пошла на сужение, а вместе с тем – на уклон. С продвижением на север все более под крутым углом всползали вверх и домовые участки. Через три неполных мили я уже был в нескольких минутах ходьбы от того ранчо на проезде Бель-Азура.

Те два участка, куда забиралась Зельда, отстояли друг от друга ближе, чем я ожидал. Ее что, тянуло конкретно сюда?

Учитывая ее умственное состояние, говорить о логике или о намеренной цели вряд ли приходилось.

Тем не менее я повернул в ту сторону.

Лысая полоса Бель-Азуры излучала все тот же дремотный белесый зной, от которого выцветают глаза. Я повторил по улице траекторию Майло, доехал до тупика и, сделав разворот, как и он, тронулся мимо участка, куда было совершено проникновение. В этот момент из входной двери дома вышла молодая женщина.

Судя по всему, она собиралась на пробежку: леопардовые леггинсы, черная майка, розовый солнцезащитный козырек и найковские кроссовки с розовой оторочкой. Длинные темные волосы завязаны в «конский хвост», а к лодыжке приторочен шагомер.

При виде меня она заметно напряглась и оглянулась на входную дверь, будто помышляя о побеге.

Нервничает. Оно понятно.

Я опустил окно дверцы и, улыбнувшись, выставил наружу свой давно истекший липовый бэйдж консультанта полиции. До уровня офицера, безусловно, недотягивает, но, по крайней мере, какое-то сходство. Особенно если рукой прикрывать свое имя и звание, а печать департамента выставлять ближе к людским глазам.

Женщина посмотрела куда надо, но ничего не сказала. На вид за тридцать, хрупкого сложения – эдакая ведьмочка, не лишенная приятности. Она посмотрела на бэйдж еще раз, взыскательней.

– Простите за беспокойство, – сказал я, – но мы здесь по следам того дела о проникновении на территорию.

Тоже не плюс к табели о рангах.

Рука женщины подлетела ко рту.

– Ее что, выпустили? Думаете, она может вернуться?

Голос севший, сиплый от напряжения.

Я поспешил успокоить:

– Нет-нет, тревожиться вам совершенно не о чем.

Выбравшись из машины, свой бэйдж я тайком спрятал в карман.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Дело в том, что она умерла.

– Вот как… Каким это образом?

– Трагическая случайность.

– Ужас какой… Она меня чертовски перепугала, но все равно я такого никому не пожелаю. Вы здесь затем, чтобы сообщить мне это?

– Вообще-то нет. Я не детектив. Я психолог.

Нос ведьмочки презрительно поморщился. Скрещенные под грудью руки остались на месте.

– Не понимаю.

– В некоторых случаях мы практикуем психологические вскрытия. Пытаемся собрать как можно больше информации о смерти, для базы данных. В помощь людям со схожими проблемами.

Технически это так; я сам несколько раз выносил рекомендации по подобным случаям. Но никогда для таких, как Билл Бернстайн; у него психологическая чувствительность на уровне лося во время гона.

– А-а, – подобрела она, – это действительно благое дело. Я в колледже сама была волонтером в психдиспансере. У меня просто сердце надрывалось от жалости к этим людям, настолько это было прискорбно.

Одна рука опустилась.

– Тяжесть психического состояния – само собой, но это не облегчает того, что случилось с вами, мисс… – Я снова улыбнулся. – Извините, у меня папка в машине.

– Тина Анастасиу. – Опустилась и вторая рука. – Надо же, умерла… Грустно, но, на мой взгляд, предсказуемо. Такая, как она… Знаете, я воспринимала ее как угрозу, но, по сути, ее впору пожалеть. Да, вы правы, все это ужасно. Мы только недавно переехали сюда из Нью-Йорка, и я сама до сих пор не знаю, что… В любом случае крайне печально слышать о том, как все это обернулось для нее. Так что, вы говорите, случилось?

– На пару дней ее поместили в изолятор, а затем выпустили с переводом в лечебное учреждение. К сожалению, она оттуда ушла.

– Могу себе представить, – вздохнула она. – Я видела таких людей в Бронксе: неприкаянные, ходят-бродят туда-сюда, безо всякой помощи… – Она поправила на лодыжке шагомер. – Ладно, мне пора. А то с этим делом и о пробежке забудешь.

– Тина, вы ничего не добавите к тому, что сказали полиции?

– Что именно?

– Ну что-нибудь, проливающее свет на психическое состояние мисс Чейз. Вот вы, скажем, описывали, как она вопила и рыла грязь. А при этом она что-нибудь говорила?

– Разве этого нет в протоколе? – удивилась она. – Того, что она говорила?

– Нет.

– Поразительно. Я же вроде все им рассказала. Вот так: распинаешься, а они только делают вид, что слушают… Конечно, говорила, да еще как. Одно и то же слово, по нарастающей, до истерического визга. «Мама, моя мама».

* * *

Еще одно предположение подтвердилось. Еще один нолик без единицы.

На этот раз я действительно положил то дело на полку, хотя мысли об Овидии Чейзе меня нет-нет да покалывали.

Через несколько дней (если точно, то десять после смерти Зельды Чейз) мне позвонил Майло и сказал:

– Есть кое-что. Не с водородную бомбу, но… Если ты не занят, может, пообедаем?

Начало одиннадцатого. Завтракал я всего полтора часа назад.

Не водородная бомба, но если он хочет пересечься…

– Не вопрос, – сказал я. – Говори, где.

– У тебя.

Глава 23

Майло вошел в обнимку со своим ободранным «дипломатом» из зеленого кожзама. По случаю уик-энда на нем было серое поло, бежевые полиэстеровые слаксы, висящие низко, чтобы не стеснять «бемоль», и извечные тупорылые замшевые ботинки (конкретно эта пара исшоркана до грязно-серого цвета; подошва в районе большого пальца заметно отслоилась).

– Чего? – поймав на себе мой оценивающий взгляд, чутко спросил он. – Рик говорит, сейчас это самый писк.

– При удушении?

Пробурчав что-то, Майло взял курс на кухню и занялся там всенепременным осмотром холодильника.

– Не на дежурстве? – спросил я.

– Почему. Просто день медлительный, не нужно ни с кем встречаться. Что-то их многовато последнее время…

– Скучаешь?

– Да почти в коматозе. Граждане Западного Лос-Анджелеса не выполняют свой норматив по убийствам. – Он выпрямился, пятерней смахнул со лба волосы и с укоризной повернулся ко мне. – Ходят слухи. Преступность ниже своего уровня, детективов расплодилось сверх нормы, пора подсократить штаты.

– Тебе-то что. Ты неприкосновенен.

– Ну да. До определенной точки. Выкинуть меня напрямую они не могут, но могут действовать в обход: возьмут и досрочно спровадят на пенсию. Или попытаются сломать мою и без того хрупкую психику, пихая мне всякие мелочи.

– Нападения, грабежи, кражи со взломом…

– Если бы я любил весь день строчить отчеты, то работал бы на правительство.

– А в противовес этому…

– В противовес продолжаю служить военизированной организации, которая использует мои исключительные навыки, героический характер и индуктивные таланты для привлечения плохих парней к ответственности.

Он, наклонившись, придирчиво обшаривал нижнюю полку.

– Что-то вы у меня нынче скупердяи насчет пожрать… Ага, вот с этого, пожалуй, и начнем.

* * *

Разбив пять яиц на кусочки оставшегося стейка и торопливо измельченной жареной курицы, Майло добросил туда лук, грибы, болгарский перец, сельдерей и цукини, увенчав все это стручочками кайенского перца, чесночной солью и взбитыми сливками. Этот лоснящийся желтый холм размером с кошку он не мешкая перегрузил на тарелку, заправил себе под подбородок бумажное полотенце и уселся.

– Где твой волкодав? Я – Павлов там, где речь идет о кормлении питомцев. Все лучшее детям. Пускай и ей перепадет кусочек.

– Она на задании, вместе с Робин.

– Так ты у нас, получается, одинокий холостяк? Это я удачно зашел.

– Ты там что-то говорил о «почти водородной бомбе»? Не томи.

– А. Этим я обязан Рампарту[27]. – Майло загрузил в себя кус омлета, жеванул, заглотил и изготовился продолжать. – Черт, забыл про запивку.

Я налил ему стакан воды и поставил вариться кофе.

– Сервис на уровне «люкс». Хотя ты и не актер. – Он поднял глаза. – Ой, напомнил про Зельду? Извини.

– Да не извиняйся. Живем, как-никак, под боком у Голливуда, где всё – игра. А по Зельде я настроен решительно.

– Быть оптимистом в отношении ребенка? Похвально. – Отправляя в рот очередную вилку, Майло вильнул взглядом влево. Что-то утаивает?

– Ну так что там про водород? – нетерпеливо напомнил я.

– А вот что. Я тут делаю одолжение Рампарту – помогаю искать пропавшего человека. Женщину. Пятидесяти восьми лет, зовут Имельда Сориано, живет с семьей своего сына в Пико-Юнионе. Точнее, жила. Всю дорогу работала домработницей – через агентства, чтобы больше времени проводить с внуками. Восемь дней назад отправилась на свою нынешнюю работу и не вернулась; с той поры о ней ни слуху ни духу. Лорри Мендес из второго отдела восприняла ее поиски как свой долг перед семьей; там у них какая-то связь. Мы с Лорри вместе работали; девка просто персик, уж прости за гендерный лексикон. Но в поиске она продвинулась не дальше того, что Имельда, возможно, ехала на работу в первом автобусе из двух, которые обычно туда ходят. Так считал водитель первого автобуса, хотя точно уверен не был. А водителю второго вообще все было по барабану.

Он вытер рот полотенцем.

– Зачем я тебе все это рассказываю? А затем, что работа Имельды находится на моей территории. Выйти на управляющего имением Лорри не смогла, а с агентством разговор вышел короткий: «У нас интенсивная текучка кадров, мы ее уже заменили».

– Что текучка – жизнь с семьей сына? – переспросил я.

– Это эвфемизм, Алекс.

– Чего? Незаконной миграции?

Он кивнул.

– Лорри думала, что, может, я смогу как-то повлиять на Вестсайд.

Я сказал:

– Та часть твоей территории, где сидит управляющий, – как она близко от того места, где умерла Зельда?

Под щекой у Майло вверх-вниз ритмично двигался шишак величиною с киви. А вместе с ним смещался и взгляд: вверх-вниз, вверх-вниз.

– Можно дойти пешком. А отсюда доехать на машине.

* * *

Он выдул две чашки кофе, и мы отправились, сев в анонимный «Шевроле Импала», который я прежде не видел: цвета ржави, а салон с запахом десяти тысяч елок.

Майло погнал машину к югу по Беверли-Глен, а я между делом полез к нему в «дипломат» и вытащил оттуда лист с заметками от руки и увеличенное цветное фото Имельды Сориано. Пропавшая была седовласой, круглолицей, в очках, без наличия судимости или каких-либо других отягчающих факторов. Уже два с половиной месяца она по четыре дня в неделю работала уборщицей в особняке, переданном в ведение фирмы, обслуживающей семейство неких Азизов. Управляющим там был Джейсон Клегг, тридцативосьмилетний белый с несколькими нарушениями ПДД, однажды пойманный за рулем в состоянии «алкогольно-наркотического опьянения» (данные из досье).

Адрес Майло выписал жирным шрифтом, заглавными буквами: «ПЕРЕУЛОК СЕН-ДЕНИ 1». Узкая холмистая полоса, ответвляющаяся на запад от Сен-Дени-лейн. Как раз там я последние три дня делал свои пробежки.

– Да это еще ближе, чем пешком, – заметил я. – Грудничок, и тот сможет туда доползти.

Майло потер себе лицо.

– Да, странновато. И даже по времени: всего через двое суток после Зельды. Хотя не вижу никакой связи. И если б у меня к Лорри не был должок, я бы на это и внимания не обратил.

– А что она такое для тебя сделала?

– Ха. В прошлом году я взялся за дело о перестрелке одной идиотской банды. Моментально вычислил того говнюка, запеленговал его адрес в Эхо-парке, но его самого найти не смог. Не нашли и маршалы, а это значит, что кролик был серьезный. Лорри в Рампарте не только работает, она там родилась. Оказывается, того засранца она знала еще со школы. Нашла его у троюродного брата и помогла организовать арест, как говорится, «без инцидентов».

– Полицейская взаимовыручка. Так приятно, когда детишки ладят друг с другом…

– Ну а как же, – сказал Майло. – В одном городе живем. Или делаем такой вид.

* * *

На южной стороне раскинулся особняк «под старину» – в тюдорском стиле, увенчанный коллекцией резных каменных дымоходов ручной работы. Он словно нежился на вершине мшисто-зеленого холма, окаймленного гирляндами цветочных клумб. От дороги особняк отстоял довольно далеко, но открывался взору за открытым пространством железной ограды и ворот; возврат к эпохе, когда кичливость превозмогала осмотрительность.

Поместье Азизов занимало северную сторону дороги, а также ее оконечность в форме ложки. Отсюда в той части ничего не просматривалось; к бордюру примыкал плотный пятиметровый фикус, а ворота такой же высоты вдавались внутрь на две длины автомобиля, обнажая широкий проезд, вымощенный черными шестиугольниками из камня. Ворота и боковые столбы тоже были черными и блестели, как лакированная кожа (вероятно, какой-то высокотехнологичный пластик).

На левом столбе чернела видеокамера. Там же проступал черный короб домофона с единственно красным кружком кнопки. А на коробе – резная фигурка сокола, как будто из черного оникса.

– Тепло и гостеприимно, – буркнул Майло, трижды утапливая кнопку звонка.

Зуммер пропищал восемь раз, прежде чем в динамике ожил мужской голос.

– Да?

– Полиция.

Молчание.

Майло повторил.

– Серьезно? – откликнулся голос.

– Серьезней не бывает.

– Ладно. Только смотри, дружок, потом никаких гарантий.

– У нас гарантия одна: правосудие для всех. Открывай. – В объектив Майло сунул свой бэйдж: – На, смотри.

Прошла секунда.

– Без вопросов, – сказал голос.

Створка ворот гладко отошла.

* * *

Мы поехали по черному каменному проезду, разделенному полосой безупречно подстриженной травы; до стоянки отсюда было примерно с полкилометра. На ее пространстве могло смело разместиться три десятка автомобилей, но в поле зрения были всего два – черный «Рейнджровер» и потрепанный коричневый пикап с садовым инвентарем в кузове.

Позади двора взору открывалось огромное скопление белых плосковерхих кубов – архитектура, венчающая обложки лос-анджелесских глянцевых журналов.

На фоне таких чертогов дом через дорогу казался карликовым. Поместить эту громаду в центр, и у города будет новая концертная площадка.

Майло припарковался рядом с грузовиком садовников, и мы выбрались наружу. Откуда-то из-за всей этой лепнины просачивалось жужжание газонокосилки. Акры зеленой площади перед нами были уже снивелированы до гладкости бильярдного стола. Границы имения оторачивали четырехэтажные деревья; куда ни глянь, ни единого цветка.

– Что это значит на языке психологии? – вполголоса спросил Майло.

– Наверное, «мы не любим цветы».

– Пожалуйста, напомни, зачем я тебя сюда привел.

Мы направились к входным дверям. Они открылись еще до нашего приближения.

Там, освещенный ровным белесым светом, сеющимся из окна в крыше, стоял мужчина лет тридцати пяти. Бледная щетина на голове переходила в пушистую, более светлую бороду. Снизу под ним был белый мрамор. Заднюю стену образовывало стекло из пола в потолок. Все остальные поверхности тоже были оттенками белого – мебель, абстрактные скульптуры на пьедесталах, огромные картины без рам. Тему закругляли белая сорочка, узкие джинсы и лоферы. Заодно с браслетом и циферблатом «Ролекса».

Волосы и бронзовое лицо сочетались с серыми глазами.

Роста невысокого, но накачанный.

– Вы и в самом деле полиция?

– Да, мистер Клегг, – ответил Майло.

– Манн.

– Не понял?

– Я не мистер Клегг, я мистер Штоллер. Манфред. Вот меня и называют Манном. Как Манфреда[28].

Он терпеливо улыбнулся этой своей, похоже, изрядно заезженной шутке.

– Но вы работаете же с мистером Клеггом?

– Я – ассистент Джейсона. Прошу входить. Но учтите, у меня жесткий регламент. Что именно вас интересует?

– Пропала женщина, которая здесь работала.

– Да вы что? – Штоллер поднял брови. – Кто бы это мог быть?

– Имельда Сориано. Работала почти три месяца, поступила к вам от агентства «Мадлен».

– Не сомневаюсь в этом, – сказал Штоллер. – Их услугами мы пользуемся многие годы. Но вот в чем специфика с агентствами: персонал проверяют они, и нам не нужно стоять с ними рядом, а тем более лично.

– Никаких братаний с прислугой?

– Понимаю, звучит немного снобистски. Но, ребята, у нас тут своих вопросов выше головы…

– А Джейсон Клегг не может быть знаком с персоналом ближе?

Штоллер вышел наружу. Солнечный свет его как будто приглушал, а та штуковина в крыше, наоборот, подпитывала.

– Технически этим объектом собственности управляет Джейсон, но на самом деле он всюду и везде, а на мне здесь каждодневное управление.

– «Всюду» значит…

– Он курсирует между всеми резиденциями семьи. В каждой из них по ассистенту, но Джейсон стоит над всеми.

– О каком количестве резиденций идет речь?

– О семи.

– И где, если не секрет?

Штоллер стал загибать пальцы:

– Кроме этой, у нас есть еще Аспен, Кона, Манхэттен, Лондон, озеро Комо и Сингапур.

Он улыбнулся. Без застенчивости, с толикой самодовольства.

– Я понимаю, ребята, звучит помпезно, но это уже разговор о другом мире. Три частных самолета – ангары на трех континентах – и пара яхт океанского класса, одна для Северного полушария, другая – для Южного.

– Не мешало бы еще и третью, – сказал Майло. – Для синхронизации.

– Не удивлюсь, если это уже обсуждается, – улыбнулся на это Манфред Штоллер.

– Получается, Азизы действительно возвысились над средним классом.

Штоллер рассмеялся:

– Можно сказать и так. Не спрашивайте, каким образом, вдаваться в подробности я не имею права. Скажем так: вложились с умом.

– Это надо уметь предугадывать, – сказал я.

– Надо. Мое же умение предугадывать состоит в том – так держать это место в тонусе, на случай если семья вдруг нагрянет сюда, чтобы недолго погостить.

– Когда это, кстати, было последний раз?

– Шесть-семь месяцев назад. Последнее время они предпочитают Европу.

По ту сторону стеклянной стены началось движение. Трое мужчин в хаки взялись расхаживать с газонокосилками по территории, вполне сопоставимой с посевными площадями, и даже покрупнее. Бассейн, теннисный корт, все та же строгая планировка газона и деревьев.

– Интересно, а какой у семьи временной лаг между уведомлением и фактическим прибытием? – поинтересовался Майло.

– Его как такового нет, – ответил Штоллер. – Иногда они сообщают Джейсону, чтобы тот заполнил холодильник, и он отправляет мне СМС-сообщение. Полгода назад им захотелось в «Макдоналдс».

– Получается, они в основном отсутствуют.

– Все равно техническое обслуживание должно осуществляться постоянно. Свое основное время я провожу здесь: впускаю-выпускаю людей, принимаю и делаю звонки. Приглядываю за коммерческой и промышленной недвижимостью. Не по бизнесу, а так: уборка, ремонт.

– Да, дел по горло.

– Как мост Золотые Ворота[29]. Как только заканчивают его красить, пора начинать сначала. Но не волнуйтесь, мне моя работа нравится. Нет и двух дней, чтобы были одинаковы.

– Такой громадине нужен большой экипаж, – рассудил я. – С кем у вас работала Имельда Сориано?

– На самом деле, – сказал Штоллер, – в день у нас только одна уборщица.

– А какая площадь у дома? – задал вопрос Майло.

– Девять тысяч восемьсот квадратных метров, – с готовностью ответил Штоллер. – Хотите верьте, хотите нет, но опыт показывает, что одного человека на смену достаточно. Звучит прижимисто, но семейство бравирует своей бережливостью. – Он истомленно закатил глаза. – И все так или иначе получается. Автоклининг, высокоэффективные сухие фильтры воздуха и прочие навороты в привязке к системе климат-контроля, к тому же бо́льшая часть комнат не используется.

– А насчет мисс Сориано нам поговорить, получается, и не с кем?

– Увы.

– Кроме вас, – извернулся Майло. – Вы-то видели ее регулярно.

Ровные белые зубы Штоллера закусили нижнюю губу.

– Ощущение такое, что меня допрашивают… Я иду вам навстречу, ребята. Но помочь ничем не могу.

– Манн, вы нас тоже поймите. Вот уже больше недели как исчезла мать и бабушка, а ее семья места себе не находит. Она здесь работала, и вы ведь тоже здесь работаете.

– Вообще я помню одну пожилую женщину, которая перестала появляться. Хотя мы с ней всего лишь так, «здрасьте – до свидания». Работницей она была хорошей. Если б не так, мы быстро указали бы ей на дверь.

Майло показал Штоллеру фото. Тот кивнул.

– Значит, это она пропала без вести? Вот горе-то… Когда она не явилась по расписанию, я, грешным делом, подумал, что она слиняла, и пожаловался агентству.

– Через какое время после ее неявки?

– После двухчасового опоздания.

– С мистером Клеггом разговаривал некий детектив Мендес и сообщил об исчезновении мисс Сориано.

– Может, и так, но мне Джейсон ничего не передавал, – сказал Штоллер. – Ну а теперь, за неимением других тем…

– Прошу вас потерпеть еще немного, – попросил Майло. – Как к вам на территорию попадают люди?

– Так же, как и вы. Я проверяю их и, если всё в порядке, нажимаю кнопку.

– А при выходе?

– Внутри ворот есть кнопка, которую можно использовать. Но мы обычно об этом в известность никого не ставим, и выходом заведую я.

Из кармана он вынул маленький белый пульт, усеянный красными кнопками.

– Ну а садовники?

– Они – как и все остальные. А когда что-нибудь сбоит, как, например, при увольнении мисс Сориано, я меняю на воротах код.

– Предусмотрительно.

– Лучше подстраховаться, чем потом кусать локти.

– То есть мисс Сориано могла свободно выйти, но обратно ей бы уже пришлось звонить в звонок?

То же, что и в «Светлом утре».

– Ну да, – сказал Штоллер. – Если не ставить ворота на режим удержания. Я это обычно делаю при вывозе мусора или продолжительной доставке чего-нибудь.

– Ваши камеры, наверное, подают изображение на компьютер.

– И не на один.

– Включая ваш ноутбук?

– Нет. В центральную систему дома.

– Насчет открывания-закрывания ворот: они кодируются отдельно?

Он потряс головой.

– Движение ворот само по себе не запрограммировано. Разумеется, когда кто-то выходит, камера ухватывает это изображение. Охват панорамы на воротах хоть и небольшой, но покрывает весь проезд.

– Неплохо бы посмотреть на это в действии.

– В смысле?

– Будем признательны, если вы покажете картинку нам в движении: как мисс Сориано приходит и как уходит.

– Приходов-уходов там немного. Сюда она приходила, чтобы работать.

– Разве у нее не было перерывов?

– Перерывы, конечно, были. Два на кофе, полчаса на обед. – Штоллер погладил бороду и еще раз взглянул на фотографию. – Отлучалась ли она с территории? Уверен, что да, но всегда в скором времени возвращалась. Понимаю, это, наверное, звучит обезличенно, но вы должны понять, каково мне здесь. Я ведь не сижу, любуясь красотами, а постоянно занят какими-нибудь вопросами – в основном аренды, – поэтому, когда что-то идет отлаженно, я перестаю обращать на это внимание. С точки зрения того, как часто она уходила на перерыв и куда отлучалась, сказать могу только, что о длительном отсутствии речь не идет. Тем более у нее не было машины. Здесь их ни у кого нет; я ни разу не видел, чтобы горничные здесь парковались. Думаю, она могла совершать небольшие прогулки. Вы же не думаете, что кто-то мог на нее наброситься там?

Растерянный взгляд на ворота. Как будто сама мысль о насилии в здешних пределах казалась ему дикой.

Майло сказал:

– Нам нужно охватить все базы, Манн. Так что если б вы ознакомили нас с видеосъемкой за последний месяц, было бы очень здорово.

Штоллер поцокал языком.

– И рад бы помочь, но осуществить это без разрешения никак не могу.

– А от кого нужно разрешение?

– От Джейсона. Вероятно, и ему необходимо будет заручиться чьим-то согласием сверху.

– Чую, это непросто.

– Вы даже не представляете насколько.

– Сколько, по-вашему, времени это может занять технически?

– Не думаю, что так уж долго. Извините, ребята, но это не мое дело. Как вариант можете дать мне свой и-мейл, и я, как только получится качнуть файл, скину его вам.

– Спасибо, Манн.

Вышло как-то по-хипстерски. Но Штоллеру такая манера, видимо, пришлась по душе.

– Да ладно, парни. Всего и делов-то.

– Агентство прислало кого-то на замену Имельде?

Штоллер посветлел лицом.

– О. Что ж это я сразу не сказал… Она сейчас здесь, подождите.

Он исчез за дверью.

– Ты не находишь его поведение странноватым? – тихонько поинтересовался Майло.

– Да, собственно, нет, – сказал я. – Просто человек печется о работе.

– В самом деле? Если так печься о системе безопасности, то я тебя умоляю.

Дверь открылась, и на пороге появился Штоллер вместе с молодой – лет двадцати с небольшим – женщиной в бледно-голубой униформе и с тряпкой для стирания пыли.

– Это Роза Бенитес, – представил он, словно ошарашенный своим открытием.

Мы с Майло улыбнулись ей. Глаза у женщины были огромные, карие и напуганные.

– Буквально несколько вопросов, Роза.

Никакой реакции.

– Она не говорит по-английски, – пояснил Штоллер, – но я знаю испанский. Хотите, переведу?

– Было бы здорово.

Майло показал Розе фотографию.

– Спросите, знает ли она эту женщину.

Было понятно без перевода. Роза вздрогнула и, чуть заметно поежившись, сказала:

– Имельда.

– Спросите, откуда она ее знает.

Штоллер бойко залопотал на испанском. Роза сдержанно ответила.

– От агентства, – дал ответ Штоллер. – Они несколько раз общались в офисе.

– Почему при виде фотографии она занервничала?

Та же процедура.

– Она слышала, что Имельда исчезла, – сказал Штоллер.

– Слышала от кого?

– От других женщин в агентстве.

– У кого-нибудь есть предположения, что случилось с Имельдой?

Ответ Розы был быстрый, но тихий; Штоллеру пришлось податься к ней ухом.

– Никому ничего не было сказано. Это ее и пугает. Неизвестность.

Майло посмотрел на меня.

– Спросите, есть ли у нее какие-нибудь мысли, догадки о том, что могло случиться с Имельдой? – задал я вопрос.

Пять размашистых движений головой из стороны в сторону. Глаза как блюдца.

Я спросил:

– Она может что-нибудь рассказать нам об Имельде? Каким человеком она была?

Штоллер перевел.

Роза пригладила волосы и поглядела куда-то вдаль. Глаза ее увлажнились.

– Muy amigable.

– Очень доброжелательная, – перевел Штоллер.

Роза сказала еще что-то. Штоллер повернулся к нам. Беззаботность сошла у него с лица.

– Она говорит, что это неправильно. Чтобы кого-то такого хорошего и постигла такая участь.

Глава 24

Манфред Штоллер открыл черные ворота, и мы выехали из поместья Азизов. Майло подъехал к концу квартала и остановился возле обочины.

– Ее нет уже восемь дней, – объявил он. – Кто-нибудь готов поручиться, что она в порядке? Вопрос в том, где это произошло. Что более вероятно: ее во время обеденной прогулки слямзил на Бель-Эйр маньяк – или она столкнулась с каким-нибудь подонком, пробираясь через кварталы, где пышным цветом цветет преступность?

– С точки зрения вероятности или одно, или другое, – вынес я вердикт.

– И что, совсем никаких «но»?

– Есть логика, а есть интуиция.

– Ты же у нас специалист по чуйке.

– Две мертвые женщины в считаных метрах друг от друга, с разницей в несколько дней. Не перебор?

– Я не вижу между ними ничего общего, а с Зельдой, скорее всего, вышел просто несчастный случай.

– Бернстайн пришел к такому выводу методом исключения. Что, если кто-то специально накормил ее колхицином?

– Ты гляди, какие изощренные маньяки водятся в Бель-Эйр…

– Если вникнуть, то для них здесь идеальная среда. – Я рассказал ему о своей встрече с койотом. – Секунду он был передо мной, а потом – раз, и исчез. То же самое, не более, требуется и зверю в образе человека, чтобы выскользнуть из поля зрения. По иронии судьбы, то, что это элитный район, напичканный охранными прибамбасами, делает его гостеприимным для сквоттеров. Огромные угодья с домами, многие из которых нередко пустуют. Перелез через стену, обманул сигнализацию и живи в свой кайф незамеченным, иной раз и подолгу. А если говорить о плохом парне с навыками выживания, то он может кое-что знать и о свойствах растений, для самых разных целей.

– Или он бомж с подагрой… отставить. Она ведь, кажется, удел богачей?

– Вовсе нет, – сказал я. – Болезнью королей ее раньше называли потому, что чрезмерное употребление мяса и моллюсков могло приводить к приступам, а у простонародья в рационе не было ни того ни другого. Хотя развиться она может у любого, у кого есть к ней склонность. А если вдуматься, то для того, чтобы вызвать в человеке лютость, нет ничего более подходящего, чем хроническая боль.

– Безумец, исходящий от боли в пальцах ног злобой на весь мир, – картинка что надо. – Майло побарабанил по приборной доске. – Ты заметил того койота, потому что был…

– На пробежке.

– Ну ты и выбрал себе место для тренировок…

– Место – самое то, – сказал я. – Хочу тебе кое в чем признаться. Я вернулся туда, чтобы наконец вытравить у себя из организма смерть Зельды и исчезновение Овидия. Получалось не очень, и на четвертый день я поехал на Бель-Азуру. По случайности, женщина, на чей участок забралась Зельда, оказалась снаружи возле дома. Мы поговорили, и она сказала мне кое-что, не фигурирующее в полицейском протоколе: Зельда, когда когтила грязь, кричала о своей матери.

– Значит, твоя гипотеза была верна.

– Верна, но бесполезна. В тот момент я действительно решил отойти от того дела.

– А тут звоню я, рассказываю про Имельду и везу тебя сюда. Ну а для чего, по-твоему, нужны друзья?.. Ладно, давай сматывать отсюда удочки.

– Две женщины, с интервалом в двое суток, – сказал я. – Имельда работала здесь несколько месяцев, что делало ее легкой мишенью. И вот теперь мне интересно, а не могла ли Зельда попасть под прицел, побродив здесь пару дней? У себя на одометре[30] я проверил расстояние между этим местом и Бель-Азурой. Оно короче, чем я предполагал, – меньше трех миль. Это значит, что она могла легко покрыть его пешком. Что же такое они продают в нескольких кварталах от Сансета? Карты домов звезд? На Бель-Эйр она могла зациклиться, внушив себе, что мама была голливудской звездой, а не лузершей, работавшей девушкой по вызову. К сожалению, она навлекла на себя хищника.

– Плохой парень выходит из кустов и предлагает ей мерзкий травяной чай? Быть может, кто-то в состоянии Зельды на это и повелся бы, но как на это могла клюнуть Имельда?

– Ничто не говорит, что она сделала это. Он понял, что ему нравится убивать людей, и решил повторить это дело через пару дней, на сей раз прибегнув к внезапному броску.

– Затащил ее в кусты.

– Это объясняет, почему ее тело до сих пор не найдено.

– Разлагается на одном из этих участков, – повел рукой Майло. – Если он на самом деле существует.

– Может, мы не на правильном пути, – сказал я. – И это не сквоттер с навыками выживания, а тот, кто сливается с толпой.

– Богач-извращенец, живущий за высокими стенами? Теперь мне остается одно: ходить от особняка к особняку и спрашивать у хозяев, выращивают ли они ядовитые растения… Позвоню Лорри Мендес и сообщу ей, что речь идет о сквоте.

– Исповедь без пастырского благословения.

– Принимай искупление где можешь, парень.

* * *

На следующий день Майло позвонил мне с сообщением, что Манфред Штоллер действительно скинул ему съемку с камеры.

– Я даже не ожидал. Имельда регулярно появлялась там три месяца, но я все отсмотрел. Не так уж и сложно – народ там мелькает нечасто, а она возникает у ворот строго по часам, как оловянный солдатик. Кофе-брейки у нее обычно проходили у особняка, то же самое можно сказать и про обеды. Но восемнадцать раз она брала с собой ланч-бокс за территорию и всегда возвращалась строго в пределах двадцати пяти минут. Камера ловит, как она идет вдоль проезда и поворачивает направо, что вполне логично, так как слева тупик. К сожалению, насчет ограниченного диапазона Штоллер был прав. Выяснить, как далеко она уходила, нет возможности.

– Если оборачивалась за двадцать пять минут, значит, отлучаться далеко не могла.

– Да, но все равно это никуда не ведет. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Лорри согласна. Семье она сочувствует, но свое дело продолжает. Неплохо для всех заинтересованных сторон, верно?

– Совсем неплохо.

* * *

Едва повесив трубку, я пробежался до Сен-Дени-лейн и замерил там время ходьбы от поместья Азизов до ворот Энид Депау. Даже с учетом того, что свой темп я намеренно замедлял до неспешной походки шестидесятилетней женщины, вышло всего четыре минуты. Остается уйма времени, чтобы послоняться вдоль дороги, перекусить или с кем-нибудь поболтать.

Не замечая, что за тобой вкрадчивой тенью следует провожатый.

А затем привычно возвратиться к месту работы.

До наступления рокового дня.

Опять же трусцой вернувшись домой, я принял душ, переоделся в респектабельную одежду и, сунув в карман свой бэйдж консультанта и фото Имельды Сориано, возвратился к тому месту уже на машине. Припарковавшись возле тюдоровского особняка и пройдя по южной стороне улицы, позвонил в звонок возле ворот соседнего особняка.

– Да? – послышался надтреснутый пожилой голос.

– Извините за беспокойство, сэр, но полиция расследует дело о пропаже человека, и я хотел бы показать вам фотографию. Мы можем поговорить прямо у ваших ворот.

– Кто там пропал?

– Женщина-домработница, через дорогу.

– Ну и народ, – проворчал голос. – Ждите, иду.

Спустя пару минут входная дверь особняка отворилась, и по обсаженной гортензиями дорожке начала осторожно спускаться согбенная седовласая фигура, припадая на пару алюминиевых локтевых костылей.

Потребовалось некоторое время, прежде чем взгляд вобрал детали. Редкие седые волосы, дряблое лицо, глаза в сети морщин. Несмотря на теплый день, на костлявых плечах твидовый пиджак; клетчатая рубашка, зеленый шерстяной галстук с большущим узлом и высокие тупоносые ботинки (один каблук заметно выше другого; предположительный диагноз – перенесенный в детстве полиомиелит, усугубленный возрастом). К тому моменту как старик добрался до меня, он уже тяжело дышал.

– Прошу простить за неудобство, сэр, – сказал я.

– Да нет проблем. Мне всё одно говорят, что нужно движение. Вон те владения, да? Вам удалось побывать внутри? Мне вот так и не удалось.

– Вчера, ненадолго.

– Рука закона… Ну и как там? На что похоже?

– Представьте Пентагон на гормонах роста.

Он рассмеялся:

– Современная крепость, да? А дальше что? Радиоактивный ров, компьютеризованные бойницы и ядерные крокодилы? Я даже не удивлюсь. Когда возводилось это чудище, все обстояло безумно скрытно. Сначала поставили стены и ворота, и лишь потом дом. Грузовики въезжали и выезжали, но ворота никогда не оставались открытыми настолько, чтобы подробно разглядеть, что происходит, кроме растущей кучи снежных кубов. Которые, к сожалению, не тают. Я подозреваю, именно такая скрытность имеет место, когда надругаются над землей.

Он переместил свой вес с одной трости на другую.

– Не вижу смысла сносить хорошую архитектуру… ну да вас это не интересует. – Улыбка обнажила зубы, похожие на зерна кукурузы. – Я бы пожал вам руку, но они мне обе нужны для равновесия. Чарльз Маккоркл. Чем могу вам помочь?

– Как давно вы здесь живете, мистер Маккоркл?

– Да уж сорок два годка, сорок третий пошел. До этого у меня было всего два соседа. Первый – Сидни Лэнскомб, директор фирмы. Он продал дом Эрлу Маггериджу, дилеру «Кадиллака». У обоих только деньги на уме, но семьи были вполне приличные; у Лэнскомба сын, кажется, учился в Йеле… Дети играли друг с дружкой, мы даже держали лимонадные киоски. Не то чтобы что-нибудь серьезное, а так, для потехи домочадцев. Дело в том, дорогой мой, что мы здесь действительно жили одним миром. Кроме того, дом, который теперь снесен, был классическим георгианским особняком в духе Пола Уильямса. Великолепная вещь, такая выверенная, с нормальной кованой оградой и навершиями в виде копий. Воздух свободно перемещался, все продувалось, природа вокруг была свежей. И вот понаехали эти, все запечатали… С какой целью, одному Богу известно. А может, Аллаху… надеюсь, мне так можно выражаться? Или уже есть новое ограничение в Конституции, насчет которого я не в курсе с той поры, как ушел из юриспруденции?

Я просунул между прутьями ворот фото Имельды.

– Конечно, я ее знаю, она из их домашней обслуги. Наши пути, случалось, пересекались; она всегда улыбалась и здоровалась. Я говорю «случалось», потому что на улицу выбираюсь не часто. Дайте мне мои книги, мою «Амати» – скрипка такая, старинная, – и мне этого вполне хватает. Так это ее разыскивают? И давно?

– Девять дней. Она уехала на работу, но здесь не появилась, а потом не вернулась домой.

– О боже, – вздохнул Маккоркл. – Я так понимаю, ничего хорошего не предвидится… Вы полагаете, к этому как-то причастны они?

– Вовсе нет, – ответил я. – Мы просто пытаемся проследить все ее движения.

– А где ее дом, в который она уже не возвратилась?

– В Пико-Юнионе.

– О-о, – скептически протянул Чарльз Маккоркл. – Она была на машине?

– Нет. Ездила на автобусе.

– Вот. То-то и оно. А теперь вдумайтесь, молодой человек: автобус оттуда идет сюда через трущобы, через всякие гетто, или как их там называют. Почему вы считаете, что трагедия произошла именно здесь?

– Мы не считаем, мистер Маккоркл. А просто собираем факты.

Он возвратил фото.

– Извините, помочь ничем не могу. Чертовски жаль. Впечатление она оставляла весьма приятное.

– Вы когда-нибудь замечали, чтобы она с кем-нибудь общалась, разговаривала?

– Никогда, – ответил Маккоркл. – Разве что с остальной прислугой.

Как будто это было не в счет.

– С кем-нибудь из них конкретно?

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете, на кого именно они работали?

– С чего бы? Для меня они все на одно лицо. Выгуливают собак, чешут языки с другими выгульщиками… Ее я с собакой вроде ни разу не видел. – Он поглядел на другую сторону улицы. – Их культура собак вообще допускает? – спросил он и подмигнул: – Или они их только едят?

Я спросил:

– Здесь есть какие-нибудь другие проблемные соседи?

– Кроме этих? От личных встреч меня бог уберег. Но все больше и больше доводится слышать о красивых классических домах, которые сносят лишь для того, чтобы заменить их каким-нибудь уродством. – Его выцветшие от старости глаза проплыли мимо меня в сторону той усадьбы. – Вон, полюбуйтесь на те воротца. Герметичные. Пластиковые. Вы там внутри заметили хоть что-нибудь эстетически оправданное?

– Я не специалист, мистер Маккоркл. Спасибо, что уделили мне время.

– Это я должен вас поблагодарить. Теперь я могу сказать своим надоедам-детям, что свою норму упражнений на сегодня выполнил.

Он начал медлительное восхождение обратно к своему дому, а я вернулся в «Севилью». И, лишь тронув рычаг передачи, понял, чего нам не хватало в разговоре.

Его тянуло посплетничать, но он ни разу не упомянул о смерти Зельды.

Слишком пустяковое событие, чтобы гулять на уровне местной молвы? Не сказать чтобы этот район действительно был «миром», о котором он здесь вздыхал. Как известно, уединение – наивысшая роскошь, но, несмотря на ностальгию мистера Маккоркла, сомнительно, чтобы здешний уклад когда-либо имел другое обличье.

Хотя все равно грустно.

Короткая, мучительная жизнь. Миг – и она уже оборвалась.

Глава 25

Следующие несколько дней, не питая иллюзий насчет успеха, я продолжал бегать по переулку Сен-Дени.

При двух погибших женщинах что уже может помешать спокойно оглядеться?

Само собой, истинная причина была для меня не секрет: моя хроническая хандра, обусловленная незавершенностью дела.

Помогая пациентам с оценкой их проблем, в качестве критерия я нередко использовал жизненные сбои. Если симптомы не нарушают вашу жизнь, то можете о них и не переживать.

Себя я убедил, что отлично справляюсь с поддержанием здорового баланса: уделяю время Робин, нахожу возможность поразмять Бланш, утренние прогулки с которой теперь больше напоминали занятия аэробикой.

Я рассортировал папки с документами, привел в порядок гараж, полдня провел за сменой воды в пруду (что давно не мешало сделать), взял новое направление из семейного суда.

И вроде все шло гладко, если не считать вопросов, которые я оставил при себе.

Утром во время моей восьмой ежедневной пробежки (восемнадцатый день со дня смерти Зельды Чейз) я заметил белый фургон, остановившийся у передних ворот поместья Депау. С водительского сиденья протянулась женская рука и набрала въездной код.

В фургоне как таковом ничего таинственного не было. Наоборот, его назначение наглядно демонстрировала бирюзовая надпись под мордашкой задорной красотки а-ля пятидесятые: блузка заправлена в коротковатые штаники, светлая прическа перехвачена косынкой, в одной руке метелка, в другой – совок.

КЛИНИНГ «БЕЛАЯ ПЕРЧАТКА»

ВАШЕ ЖЕЛАНИЕ ДЛЯ НАС ЗАКОН

А ниже – номер для бесплатных звонков.

Звонко стукнули, открываясь, ворота, и фургон въехал на участок, открывая взгляду дорожку, по которой я поднимался в ночь, когда увидел труп Зельды. Створки сомкнулись – и у меня в мозгу засвербело.

Может, стоит сообщить Майло? Или это просто очередной симптом невротического упорства?

На обратном пути домой я поприкидывал и так, и эдак. Прибежал, принял душ, побрился, оделся, выпил кофе, съел тост, после чего отправился в студию Робин, поболтал с ней, погладил Бланш, а затем расположился у себя в кабинете и пошерстил электронную почту.

Потратил уйму времени, проверяя, унялся в голове тот зуммер или нет.

И поднял трубку телефона.

* * *

– Клининговая служба? – переспросил Майло. – Тебе бросилось в глаза, что…

– Помнишь, Энид Депау сказала, что у нее есть горничная? Женщина, что ездила с ней в пустыню. Которой она по возвращении в Лос-Анджелес дала выходной. Так зачем ей, спрашивается, при наличии горничной клининговая контора?

– Хозяйство-то большое, – заметил Майло. – Может, помощь дополнительная требуется…

– Ну да, возможно…

– Алекс, – напустился он, – что вообще за хрень? И зачем ты туда все время возвращаешься?

– Понимаешь ли…

– Понимаю, понимаю. Что тебя гложет?

– Мы знаем, что Имельда была общительной и что в обед она иногда отлучалась из поместья Азизов. Единственные люди, которых я обычно вижу во время пробежек, – это домашняя прислуга, занятая разговорами друг с другом. Сосед через дорогу от Азизов – да, я с ним разговаривал – все это подтвердил. С Имельдой он пересекался редко, потому что по здоровью прикован к дому. И если она с кем-то общалась, так это с такой же, как она, домработницей. Там в двух шагах живет Депау, а потому есть большая вероятность…

– Что работница Депау болтала с Имельдой. Ты об этом?

– Что, если Депау вызвала сервис потому, что ее горничная взяла и не появилась? Что, если там и вправду орудует сталкер, намечающий себе женщин в униформе?

Майло издал вздох.

– Опять двадцать пять. Затаившийся псих, маньяк-одиночка… Хочешь сказать, что его вкусы распространяются и на бездомных психопаток? Я ведь говорил с Бернстайном, и тот ясно сказал мне: ему нужны веские доводы в пользу того, что смерть Зельды не была несчастным случаем.

– Да ладно, забудь. Извини, что впустую трачу твое время.

– Впустую ты его никогда не тратишь, – проворчал Майло. – И это печет меня до печенок. Ты делаешь жизнь интересней, и игнорить тебя мне просто боязно. – Он издал смешок. – А все потому, что ты случайно увидел фургон… Твой разум – страшное место, доктор Делавэр.

– Звонок к Депау может легко все прояснить. Дополнительная помощь или все-таки неявка.

– Последнее, что мне нужно, – это пугать местных жителей. У этих людей есть влияние, а их жалобы не суют под сукно. Кроме того, как я могу объяснить свой внезапный интерес к ее кадровым вопросам? Переход от убийства к трудовым отношениям?

– Хороший вопрос, – сдался я. – Надо над ним подумать.

– Как всегда, тебе есть чем заняться.

* * *

Спустя час ненавязчивый подход к Энид Депау был придуман. Майло, дескать, наводит справки, как там всё после инцидента с Зельдой, – и вот я просто интересуюсь, как идут дела. Не замечал ли кто-нибудь из прислуги что-нибудь по соседству, может, есть что обсудить?

Все во имя незыблемости общественного спокойствия.

Но вместо того чтобы сообщить об этом Майло, я по-дилетантски прикинул, когда примерно «Белая перчатка» закончит работу в доме на Сен-Дени-лейн, и в три сорок пять вернулся в Нижний Бель-Эйр, где припарковался к югу от поместья Депау.

По-дилетантски потому, что я понятия не имел, сколько в фургоне уборщиков и какой у них там фронт работ.

Я прождал тридцать пять минут. За это время вокруг не объявилось ни одной живой души, и я уже начал задаваться вопросом, не шла ли речь об элементарном коротком визите, чтобы смахнуть пыль с мебели и пола. На пять вечера я наметил отъезд и уже собирался заводить мотор, когда ворота в поместье раскрылись и оттуда вынырнула белая морда фургона, направляясь к проезжей части.

Я выскочил из «Севильи» и гуляющей походкой двинулся навстречу. Обозначившись на виду, с улыбкой взмахнул рукой.

Фургон остановился. Водительское стекло было опущено. За рулем сидела молодая латиноамериканка, а рядом – еще более юная, обе с водичкой в бутылках. На обеих розовые рубашки с логотипом, венчающим нагрудный карман: надпись «Белая перчатка» и метелка. Смоляные волосы водительницы кокетливо перехвачены банданой. Хорошенькие, обе. «Тонио» – вещала татушка на шее водительницы.

– Привет! – поздоровалась она.

– Привет-привет. А я тут рядом живу. Иду и думаю, кто бы у меня приборку сделал…

– Так это наш профиль, – сказала она с подмигом. – Делаем все влёт.

– А давно тут работаете?

– Недели две? – Девушка обернулась к своей компаньонке.

– Типа того, – подумав, ответила та.

– Дом-то не маленький, – заметил я.

– Ничего, мы привычные. – Водительница залихватски махнула рукой.

– А миссис Депау даст вам рекомендацию?

В ответ озадаченные взгляды.

– Кто-кто? – переспросила девушка с пассажирского сиденья.

– Хозяйка этого дома.

– Я такой не знаю.

Водительница потянулась назад, подняла сумочку, порылась в ней и протянула мне визитку.

Дж. Ярмут Лоуч

«Ривелл Уинтерс Лоуч Рассо»

Партнер

И адрес пентхауса в даунтауне, на Седьмой улице.

– Этот человек – владелец дома?

– Он нас сюда отправил, дал ключ.

– А миссис Депау дома нет?

– Там никого. Мы от фирмы, поэтому нам доверяют. – Солнечная улыбка. – И вы можете довериться.

Старший партнер в белых туфлях, на побегушках у важного клиента.

– Хорошо, я с ним поговорю.

– Карточку-то нашу возьмите.

Дешевенькая, бежевая. Офис в Западном Лос-Анджелесе на Пико, рядом с Сентинелой. Когда я брал карточку, пальцы девушки вкрадчиво тронули мои, а молодая шея вытянулась, отчего татушка «Тонио» сделалась заметней.

Ресницы зазывно трепетнули.

– Зовите. Не пожалеете.

Дождавшись, когда фургон отъедет, я вынул сотовый.

– Могу себе представить, – сказал Майло.

– Я снова на Сен-Дени. Прошу, воздержись от комментариев, пока я не закончу. Минуту назад я разговаривал с уборщицами из «Белой перчатки». Они здесь работают около двух недель, то есть не больше двух дней после исчезновения Имельды. Это первое. Второе: Энид здесь нет. Участком заправляет ее адвокат.

– Могу теперь я сказать? – сухо спросил он.

– Валяй.

– Может быть, горничная не захотела работать в месте, где обнаружился труп. Или она уже подумывала об уходе, и это стало последней каплей. А может, она сейчас в отпуске. Или, коли уж мы такие дотошные, возможно, Энид решила, что ей нужно развеяться, и прихватила горничную с собой. Типа, обратно в пустыню. Эти персонажи своих чемоданов не носят.

– Адвокат мог бы это подтвердить.

Секундная пауза.

– Как звать того поверенного?

– Ярмут Лоуч.

* * *

– Ох, как поэтично… Прямо-таки Томас Элиот. Ну-ка, наведем о нем справки… погоди… ага, вот он. Что и говорить, мужчина видный, вальяжный, настоящий директор… Крупная фирма в центре, он в ней старший партнер… специализируется на… доверительном управлении имений. То есть вполне может быть мальчиком на побегушках при богатой госпоже. Теперь тот же вопрос, что я поднимал насчет старухи Энид: под каким благовидным предлогом можно отзвониться?

– Я тут придумал кое-что для нашей миссис, а с ее поверенным, думаю, будет попроще.

Я рассказал.

– Лестное наблюдение. Это потому, что я такой заботливый коп?

– Ты присматриваешь за дворянами. А богатые привычны к тому, что их холят и лелеют.

– Узна́ю я, скорее всего, что горничная выметает песок из шатра своей госпожи, – но позвоню обязательно. Может, тогда уже смогу перейти к более прибыльным занятиям.

– В правоохранении есть какая-то прибыль?

– Определенно. Духовная.

* * *

Через два часа он мне позвонил.

– Мистер Лоуч оказался недоступен, но я связался с его довольно разговорчивой ассистенткой. Кто такая миссис Ди, она понятия не имела, но когда я сказал, что разыскиваю по полицейской линии ее горничную, это произвело на нее впечатление. Она подняла папку миссис Ди и нашла там имя горничной вместе с адресом. Алисия Сантос. После двух лет работы уволена, на следующий день после смерти Зельды. Причина увольнения не указана. Водительских прав нет, но есть номер телефона. Я позвонил. Трубку взяла опять же женщина, но говорила она только на испанском, поэтому я попросил одного из моих сержантов, Джека Камфортеса, перевести. Зовут ее Мария Гарсия, они вместе с Алисией Сантос снимают комнату. Так вот, она не видела Сантос с тех самых пор, как та ушла на работу в день своего увольнения. Сказала, что обратилась в полицию, но в какой именно участок, ответить затруднилась. Домашний адрес рядом с Альварадо, все в том же Рампарте, поэтому я позвонил Лорри Мендес: никакого заявления о пропаже там не зафиксировано. Может, соседка по комнате что-то сделала с Алисией и пытается скрыть следы? Исключать нельзя, но Лорри и Джек считают, что более вероятна версия нелегальной миграции. Надеюсь, девушка будет еще на месте, когда мы с Лорри к ней заскочим.

– «Когда»? Не «если»?

– За неполных три недели пропадают три женщины. И ты меня подкалываешь насчет грамматики?

Глава 26

У детектива Лорены Масиас Мендес была кожа цвета корицы, медвяно-светлые волосы, черные глаза и лицо как на ацтекских фресках. Мы встретились с ней на Шестой улице, недалеко от парка Макартура. Вдоль границы парковой зоны слонялись несколько седоватых мужчин. С нашим появлением они довольно быстро ретировались.

– Городское обновление, – выразил мысль Майло.

– Новая стратегия городского совета, – поправила Мендес. – Ну что, вводите меня в курс дела.

Все то время, что мы с Майло говорили, она смотрела на озеро, по нескольку секунд сосредотачиваясь на одном месте, а затем перемещая взгляд на новую цель.

Взгляд был цепким, как камера видеофиксации. При этом Мендес не теряла нити разговора.

Во время очередной паузы Майло спросил:

– Лорри, в парке что-то происходит?

– Что?.. Ой, извините, ребята. Высматривала по привычке наркоманов, как во времена моего здесь патрулирования. – Она с грустинкой покачала головой. – Здесь могла быть такая красота… А вот загадили все, превратили в общую свалку.

– Замечаешь что-нибудь подозрительное?

– Подозрительного хоть отбавляй, только нас сейчас это не касается.

Посередине четвертого десятка, среднего роста, крепко сбитая, Мендес носила серый твидовый пиджачок, черные брюки и красные туфли на низком каблуке, при этом не расставаясь с черной кожаной сумочкой. Одежда сидела на ней ладно, но пистолет под пиджачком все же выделялся. А может, так и было задумано.

Майло завершил рассказ, и Мендес, вздохнув, сказала:

– Кто знал, что с этой пропажей все так обернется? Обычно я так не поступаю, но двоюродная сестра Имельды знает друга кузена моей двоюродной бабушки и так далее. Как только я об этом услышала, у меня появилось дурное предчувствие. Речь идет о женщине, которая, если не работала, редко выходила из дома. Никаких пороков у нее не было, ухажеров тоже. Первым делом я, понятно, поглядела на ее сына и невестку, опросила их и вникла во всякие окольные слухи. Если они симулируют горе, то им впору дать «Оскар», а вообще никто и никогда не замечал между ними и Имельдой ничего, кроме нежной привязанности. Поэтому я действительно хотела бы дать им какой-то ответ. Но чтобы мама была частью какой-то извратной истории на Бель-Эйр… Вы действительно так думаете?

Майло пожал плечами:

– Выводы делать еще рановато, но исчезновение Алисии Сантос поднимает вероятность такого расклада на несколько румбиков вверх.

– Две дамы исчезли фактически из одного района, – сказала Мендес.

– И те дома находятся буквально в нескольких минутах друг от друга.

Мендес тихо присвистнула и еще раз оглядела парк.

– Наркоторговля прямо в открытую, позорище… Я еще могу понять, если что-то такое произошло с Имельдой возле ее дома. Но бедняжка едет в самую безопасную часть города, и там ее хватает какой-то псих? Больше напоминает фильм ужасов. Доктор, а вы усматриваете связь между теми двумя домработницами и вашей пациенткой?

– Пока еще ничего не надумал, – ответил я.

– Хотя кто знает, что движет маньяками, – заметила Мендес. – Ладно, давайте начнем с того, что попробуем вывести за скобки соседку той Сантос.

Мы втроем сели в анонимную машину Майло. Когда тот завел мотор, Лорри позвонила на патрульный пост Рампарта и указала, что им следует искать в парке.

* * *

Алисия Сантос и Мария Гарсия жили в размалеванной граффити четырехэтажной развалюхе на Хартфорд-авеню, рядом с Четвертой улицей. Просторная комната на втором этаже, которую они занимали, помимо жилой зоны вмещала также незаконно встроенную кухоньку. По закону, права входить в чужое жилье мы не имели. Но здание регулярно инспектировалось санитарным надзором, поэтому, когда Майло попросил дать нам войти, бородатый паренек-консьерж с бежевыми дредами и бэйджем «Х. Гэллоуэй» пожал плечами и дал нам свой универсальный ключ. Не пытаясь даже пригасить гангста-рэп, бубнящий басами из динамика.

Мы поднялись по лестничным пролетам и четверть пути шли по заскорузлому линолеуму коридора, пахнущего несвежими запахами. Из хлипкой двери на другом конце шла волна прогорклого табака и клопомора, вперемешку с фруктовым одеколоном и тальком. Характер запаха зависел от того, в каком месте вы сейчас находитесь.

Домом это назвать сложно, но сама комната содержалась в чистоте: израненный дощатый пол чисто вымыт, кровать безупречно заправлена перламутровым покрывалом, а посередке лежит аляповатая подушка в форме сердца. Пара шатких тумбочек надраена лимонной полиролью, флакон которой стоит тут же на комоде. Туалетные принадлежности и средства гигиены помещены в разделенной надвое нише. Слева стоит четверка фотографий в дешевых рамках.

На двух снимках между пожилой парой стояла худенькая молодая простушка. Мужчина был в раскидистой шляпе; топорща седые усы, он приобнимал женщину в мешковатом платье. На заднем фоне из плоского глинистого рельефа выглядывал глинобитный домишко. На подворье копошились куры, а позади в нескольких шагах стоял ослик с провислой спиной.

На третьем фото представала ширококостная женщина лет сорока, с короткой стрижкой и тяжелой челюстью. Прислонясь к павлиньи-синей оштукатуренной стене, в руке она держала баночку «Дос Эквис». На последнем фото – более крупном, чем остальные – обе женщины у той же стены улыбались и протягивали вперед бокалы с «Маргаритой». В отдалении на заднем фоне виднелась грубая дощатая дверь, а над ней – неоновая вывеска Cerveza[31].

Мендес сфотографировала каждую фотографию со своего телефона, проверила, как все получилось, и посмотрела на комод, а затем на Майло.

Тот кивнул.

– Ничего, мы аккуратно.

Я стоял в сторонке, а они принялись обыскивать ящики. Ничего, кроме одежды, да и ее немного. То же самое в платяном шкафу, громоздящемся слева от кровати.

– Простая жизнь, – едко усмехнулась Лорри Мендес. – Богатые заявляют, что хотели бы жить именно так. Лицемеры, от носа до задницы.

* * *

Внизу клерк, задумчиво поигрывая со своими локонами, посмотрел фотоснимки с телефона Мендес. Простушкой оказалась Алисия Сантос (она же «тощая»), «толстой» – Мария Гарсия.

– Где проводит время мисс Гарсия? – задала вопрос Мендес.

– Откуда я знаю.

– «Ха» – это что? – спросил Майло.

– Хартли.

– Ты как думаешь, Хартли? Это ее настоящее имя?

– Мне другого не известно.

– У вас должен быть ее номер соцобеспечения.

– Ну.

– У вас его нет?

– Может, у кого-то есть. Но не у меня, – хмуро произнес Хартли Гэллоуэй. – Тут никто этого не делает. Мы не обязаны.

– Где хранятся сведения о жильцах?

– В главном офисе.

– Он где?

– В Хантингтон-парке.

Майло достал свой блокнот.

– Название фирмы?

– «“Прогресс”, недвижимость и развитие», – сказал Гэллоуэй. – Корпорация.

– Управляют твои родственники?

– Если б они, я бы здесь не работал.

– А где б ты работал?

– В Вегасе.

– Значит, не знаешь, куда ходит Мария Гарсия?

– Нет. Лесбиянка она. Они обе.

– У Марии Гарсии и Алисии Сантос любовное сожительство? – уточнила Лорри Мендес.

– Ну да. Наверное.

– «Да» или «наверное»?

– Все время за ручку ходят.

– Значит, дружат крепко.

– Мне не жаловались.

– А на них? – спросил я. – На них никто не жаловался?

– Тут никто в чужие дела не суется.

Словно в подтверждение его слов, в помещение зашел какой-то человек, молча оглядел нас и поспешил вверх по лестнице. Лорри Мендес, глядя ему вслед, поджала губы.

Майло, изучив ее взглядом, возобновил разговор с Гэллоуэем:

– Мария что-нибудь говорила о пропаже Алисии?

– Тощей? Не-а.

– Ни одного слова?

– Когда тощая перестала появляться, я спросил толстую, и та сказала, что она, мол, ушла, и неизвестно куда. Я спросил потому, что они платят за аренду вдвоем, и когда тощая пропала, мне надо было знать, кто теперь будет за нее платить. Когда в квартире живут двое или трое и один сваливает, им вдруг втемяшивается, что они должны оплачивать только свою часть, а не за всех. И вот я спросил толстую, а она… ну вы знаете.

– Мы ничего не знаем, – сказала Мендес.

– Да знаете вы, – отмахнулся Хартли Гэллоуэй. – Глаза. Типа как она… томится, что ли. Типа как будто плакала. Даже она.

– Почему «даже»?

– Ну как. Хиляла типа под мужика, и тут такое…

– Крутая, но вот расплакалась, – подсказал я.

– Ага. Но я все же спросил ее об арендной плате.

– А она что?

– Сказала, что будет тянуть все сама.

– И как, потянула?

– Пока тянет.

– Ты примерно не знаешь, где она работает? – спросил его Майло.

– Да в забегаловке.

– В которой именно?

– Угол Альварадо и Четвертой. – Он неопределенно махнул рукой.

– «Армандос»? – бдительно спросила Мендес.

– Я там иногда беру жрачку. Хоть бы раз скидку сделала.

Мендес на шаг подступила к его пластмассовой стойке:

– Ты же сказал, что не знаешь, куда она ходит?

– Она туда не ходит, а работает.

– Хартли, есть еще что-нибудь, о чем ты нам не говоришь?

– Типа чего?

– Ну, например, что-нибудь нам в помощь, чтобы установить нахождение Алисии Сантос.

– Она сделала что-то, о чем мне надо знать?

– Да ничего, кроме самого исчезновения.

– Что ж, бывает. – Гэллоуэй пожал плечами.

– А люди что, прямо-таки часто здесь исчезают? – спросил Майло.

– Не проходной двор, но входят и уходят, платят понедельно.

– Людской муравейник?

– Типа того. – Гэллоуэй кивнул.

– А по часам или посуточно тоже снимают? – осведомилась Лорри Мендес.

– Это нет, категорически, – мотнул головой Гэллоуэй. – У нас тут не бордель. Только понедельно.

– Значит, Алисия с Марией тоже арендовали на недельной основе?

– Эти – нет, – сказал Гэллоуэй. – Платеж можно вносить и помесячно. Они платили по месяцам.

– И последний месяц Мария проплатила в одиночку?

– Да, пару дней назад. Пока так. Если будет тянуть с оплатой, выселим.

– А оплата только налом? – уточнил Майло.

– Нал всему голова, – изрек Хартли Гэллоуэй.

– Они вообще давно здесь живут?

– Всю дорогу, что я здесь.

– То есть…

– Вот уже года полтора. В основном.

– И за все это время никаких проблем?

– А что? – застроптивился Гэллоуэй. – Тощая что-то такое сделала? Буянов здесь нет. Что бы они раньше ни вытворяли, здесь они этого делать не могут.

– А ты молодец, Хартли, – сказал я. – Хорошо правишь своим кораблем.

Гэллоуэй нахмурил лоб.

– Какой же это корабль. Вы где-нибудь воду видите?

* * *

За прилавком в «Армандосе» дежурил толсторукий седой усач. Час был неурочный, а за столиком, набивая эсэмэску, сидел всего один клиент – рабочий-строитель в оранжевом жилете, ждущий свой заказ навынос.

Свободного места было не больше, чем в киоске, – эдакая бывшая магазинная тележка без колес. Скудное пространство заполняли деревянные вывески-таблички с рукотворными надписями «завтрак», «обед» и «ужин», висящие на цепочках под потолком. На тех и на других повторялись все те же основные продукты питания: мясо, лепешки, бобы и сыр, плюс средней руки ассортимент безалкогольных напитков из Мексики, Центральной Америки и немного из США.

В нос шибал удушливый аромат, идущий сзади, где над грилем и плитой колдовала одинокая повариха.

Когда работяга ушел с мешком толстых бурритос, его место заняла вошедшая с улицы Лорри Мендес и заговорила с усачом на испанском. Тот взмахом руки поманил к себе повариху.

Мария Гарсия вышла из своего горячего цеха, вытирая руки о фартук. По сравнению с фотоснимком волосы у нее отросли, окружив широкое лицо плотными седыми буклями. Она выглядела старше, чем на фото; глаза и рот безуспешно боролись с силой гравитации, а мясистое лицо покрывали морщинки. Под передником виднелись рубашка в красно-синюю клетку и мешковатые джинсы, закатанные снизу в широкие манжеты. На ногах были растоптанные сапожки на красной подошве.

– Привет, Мария, – поздоровалась Лорри Мендес. – Мы из полиции, насчет Алисии. Что вы можете нам рассказать?

Узкие губы Марии дрогнули.

– Solamente Español?[32] – сказала она высоким, жалобным голосом.

Мендес подошла ближе, вынуждая ее смотреть ей в глаза.

С каждым предложением Мария Гарсия словно становилась немного ниже. Имя Имельды Сориано не пробудило в ней ничего, кроме пустого взгляда, зато каждое упоминание об Алисии вызывало тихий стон. К концу недолгого разговора она шмыгала носом и негромко плакала.

Лорри Мендес начала задавать вопросы. Гарсия отирала глаза передником и отвечала без видимой утайки; сначала сбивчиво, а затем набирая скорость, страсть и громкость. При этом слезы не прекращались, а когда я взял со стойки бумажные салфетки и подал ей, она меня смиренно поблагодарила.

Навыков испанского нам с Майло хватало, чтобы улавливать суть, но обычно основное значение здесь имеют нюансы, так что когда Лорри Мендес наконец дала Гарсии свою визитку и женщина вернулась на свое рабочее место, мы изготовились слушать.

Втроем мы вернулись к машине, но остались стоять на тротуаре.

Мендес достала свой сотовый.

– Извините, ребята, могу я кое-что сделать? Мужик, что прошмыгнул в здание, – один из тех сукиных сынов, что торговали в парке наркотой, так что я сейчас кому-нибудь передам, где у него лежбище.

– Действуй, – сказал ей Майло.

* * *

Лорри сделала свой звонок, убрала трубку и сказала:

– Мне кажется, она реально в растрепанных чувствах. А вы как думаете?

– Не скажу, что я почувствовал лукавство. А ты, Алекс?

– И я тоже.

– Нас всех можно одурачить, но пока я ей верю, – сказала Мендес. – Вся ее история в том, что она любит Алисию и Алисия любит ее, такой, как Алисия, она никогда не встречала и не встретит, и они неразлучны. Она остается в той комнате и берет на себя всю арендную плату, хотя едва ли сможет тянуть долго. Тем не менее она будет делать это из надежды, что Алисия объявится. Сказала, что даже снова начала молиться.

– При разговоре вид у нее был не очень оптимистичный, – заметил Майло.

– Она эмоционально взлетала и падала, – пояснила Мендес. – То в отчаянии, то вдруг в безудержной надежде, что Алисия непременно вернется из какого-то необъяснимого «отсутствия», хотя сама понятия не имеет, какого и откуда именно. Говорит, что они никогда не расставались надолго. Я спросила, могла ли Алисия отлучиться к родителям. Мария ответила, что нет, ни за что, они насквозь заскорузлые деревенщины – фермеры-пеоны где-то в самой глубинке Мексики, непонятно даже где.

– Они – любовники, и Алисия их об этом не известила? Почему такая скрытность? – задал вопрос Майло.

– По словам Марии, Алисия отдалилась от всей своей родни, потому что уехала, предположительно, чтобы устроиться на работу, а еще потому, что ее в шестнадцать лет хотели выдать замуж. Истинной же причиной ее ухода было то, что она осознала в себе лесбийские наклонности. Так что обратно ни за что не вернулась бы, тем более ни с того ни с сего. Оно и незачем, ведь она была счастлива.

– От родни она, может, и отдалилась, но до сих пор хранит у себя семейные фотографии, – заметил я. – Может быть, это отрицание звучит со стороны Марии. Возвращение же Алисии домой могло означать, что их роман на этом заканчивается.

– Хорошее замечание, доктор. Проблема в том, что у меня нет возможности все это проверить.

– А Мария тоже родом из деревни? – поинтересовался Майло.

– Она из городка к югу от Текате. Там они и познакомились, убирали комнаты в элитном спа-салоне. Полюбили друг друга и решили вместе сменить место жительства, надеясь на большую толерантность в Штатах. При всем мачизме в Мексике, недостатка в ухаживаниях со стороны местных мужчин они не испытывали.

– Они обе незаконные мигрантки? – переспросил Майло.

– Да. Но, я думаю, Мария живет под своим настоящим именем. Честно говоря, я не чувствую в ней ума достаточно, чтобы плести большую интригу. То, что она на следующий день после невозвращения Алисии позвонила в участок, тоже кажется мне правдой. Она признается, что говорила только по-испански и с испуга повесила трубку, не дождавшись ответа. Это случается то и дело, и неважно, как часто мы им говорим, что не сообщаем в «Ла Мигру»; они все равно нервничают. Но со мной она говорила свободно, так что на данный момент исчезновение Алисии для нее важнее всего остального.

– Ходит-бродит в надежде на лучшее, – сказал я.

– Больше похоже на хватание за соломинку, доктор, – сказала Мендес. – В глубине души она должна сознавать, что ничего хорошего не предвидится. Во всяком случае, именно так это чувствую я. Ведь Алисия, как и Имельда, была домоседкой. Находясь у себя в комнате, наружу она выходила редко. Мария даже все покупки делала сама.

– В таком случае у нее нет и причин шарахаться от объяснений, – сказал Майло. – Если только у них с Марией не вышла реально крупная баталия.

– Мария это отрицает. Более того, настаивает, что они отлично ладили. Итак, у нас теперь на руках две дамы, работавшие бок о бок и исчезнувшие с лица Земли почти в одно и то же время.

– Сразу после того, как на одном из их рабочих мест была найдена мертвой Зельда Чейз, – не преминул добавить Майло.

– А утром перед своим исчезновением Алисия сказала Марии, что ей больше не нравится ее работа, но не сказала почему. Мария на объяснении не настаивала; такие выплески были для Алисии типичны. Разговорчивостью она не отличалась. Когда приходила домой с задержкой, с проблемами работы Мария это не связывала. Она до сих пор так считает, рассуждая о засилье скверных мужчин по всему городу.

– Она говорит о ком-то конкретно?

– Да нет, в общем и целом, – сказала Мендес. – Не удивлюсь, если узнаю, что в свое время она стала жертвой изнасилования.

Я задал вопрос:

– А когда ее начало разбирать беспокойство насчет того, что Алисия не пришла домой?

– Не сразу, потому что Алисия обычно приезжала поздно. Часов в девять, иногда даже в десять вечера: то пробки на дороге, то автобус сломался… Около одиннадцати Мария забеспокоилась и попыталась дозвониться до Алисии. Но даже когда та не взяла трубку, она решила, что Алисия все еще в автобусе и, возможно, не слышит звонка. Однако к полуночи она уже не находила себе места, потому как телефон у Алисии был выключен, чего раньше не бывало. К сожалению, связь у них была исключительно по предоплате. Нормальных договоров сотовой связи у обеих, в силу понятных причин, не было, а стационарных телефонов в том клоповнике не имеется. Ночью, около половины первого, Мария отправилась искать Алисию на улицу, начав с площади возле автобусной остановки. Ту ночь она описывает как сущий ад. На следующее утро позвонила в полицию. Она до сих пор расспрашивает, не видел ли кто девушку с приметами Алисии. Думаю, если б она сама призналась себе в правде, у нее случился бы нервный срыв.

– А в Бель-Эйр она искала? – полюбопытствовал я.

– Нет, – ответила Мендес. – Она бы пошла и туда, но только понятия не имеет, где работала Алисия, кроме того, что это где-то «возле Беверли-Хиллс». В городе Мария ориентируется неважнецки; не уверен, что она вообще хоть раз была к западу от Вермонта. Ну так что теперь?

– Хороший вопрос, – усмехнулся Майло.

– Мне вот что сейчас подумалось, – сказал я. – По словам Марии, они с Алисией ни одного вечера не проводили порознь. А работу Алисии Мария описывает как дневную. Однако миссис Депау говорила нам, что та была с ней в Палм-Спрингс и заслужила отгул – что у нее обычно бывает из-за времени, необходимого на возвращение в Лос-Анджелес. Больше похоже на проживание по месту работы.

– В самом деле. – Майло нахмурился.

– А ну погодите, – сказала Мендес.

Она трусцой пробежалась обратно до забегаловки и зашла в нее, а возвратилась через несколько минут.

– Мария божится, что такого никогда не было. При пересечении границы они с Алисией условились: больше никакого житья при работе, как в спа-салоне. И Мария была непреклонна в том, чтобы спали они только вместе. Если она правдива, а я думаю, что да, то ваша богачка вам солгала.

Майло поджал челюсть.

– Старуха Энид путает карты. С чего бы?

– Лично у меня напрашиваются две причины, – сказал я. – Во-первых, у нее появляется алиби: на момент предполагаемой смерти Зельды ее не было в городе. А во-вторых, это выводит со сцены Алисию, чтобы та не путала ей показания.

Лорри Мендес вдумчиво оглядела меня.

– Она увидела что-то, противоречащее рассказу хозяйки? Вы говорили, что эта вдова как-то была связана со смертью Зельды?

– Версия убийства не стопроцентная, – уточнил я. – Предположим, Зельда нашла в саду у Депау колхицин, съела его и окочурилась. Медэксперт Бернстайн сказал, что смерть могла произойти не сразу, а занять некоторое время. Депау прибыла на место раньше, чем заявила нам, и обнаружила Зельду еще живой, в конвульсиях. Поэтому Алисию Депау отстранила, пока не прояснится, что к чему.

– Что тут прояснять, доктор? Вызывайте «девять-один-один».

– По идее, да. – Я кивнул. – Но миссис Депау – женщина со средствами и связями и могла обеспокоиться насчет своей репутации. Запаниковала, переждала лишнего, а Зельда умерла. Тот факт, что Депау уехала из дома и назначила адвоката, говорит о том, что она все еще пытается отмежеваться от того дела.

– Она переживала, что на нее подадут в суд, поэтому пусть лучше кто-то умрет? А кстати, какова будет ее доля ответственности? Ведь Зельда оказалась там не по ее воле.

– Наличие ядовитого растения на ее территории – уже вещь коварная. Люди вправе судиться за что угодно, а глубокие карманы ответчика для истца – огромный стимул. Теоретически иском против Депау можно неплохо приумножить свое состояние.

Майло после паузы сказал:

– Ландшафтный дизайнер Депау сказал, что ничего содержащего колхицин на участке не было. От себя я попросил Мо и Шона сделать снимки, и они не выявили ничего подозрительного.

– Это мог быть просто элемент декора, – предположил я. – Депау могла выращивать ту штуку в горшке на своем патио. Или оно проросло в каком-нибудь дальнем уголке поместья, и она избавилась от него, прежде чем сделать звонок.

– Стоять и спокойно взирать, как в муках исходит другой человек… – Лорри Мендес покачала головой. – Насколько ледяным должно быть сердце!

– Не самая приятная смерть, Лорри, – сказал Майло. – Холодная до жути. – Он повернулся ко мне: – Надо сказать, что если изначально Энид Депау, возможно, и охватила паника, то к моменту разговора с ней она уже давно прошла. Напротив, Алекс, она была чертовски собранна.

– Может, тем промежутком времени она воспользовалась, чтобы обрести душевное равновесие?

– Лгать, чтобы скрыть свое постыдное поведение? – уточнила Мендес. – Но тогда что случилось с Алисией?

– А вот здесь и могла скрываться ее ложь во спасение, – предположил я.

– Алисия могла разрушить алиби своей хозяйки в пух и прах, и поэтому Депау от нее отделалась? При всем уважении, доктор, это чертовски… смелая версия.

– Ты бы знала, какое у него развитое воображение, – сказал ей Майло. – Я научился это учитывать.

– Бог ты мой, – произнесла Мендес. – Мы тут уже с ума сходим.

Я пожал плечами:

– Может, я и блуждаю, но факты говорят сами за себя. Депау солгала насчет Алисии, и та в тот же день сказала Марии, что ей не нравится ее работа, а сама исчезла.

Лорри Мендес переместила сумку на другое плечо.

– Старушенция никогда не нарушала правопорядка, а мы тут рассматриваем версию убийства свидетеля?

– Может, даже не одного, а двух, – сказал Майло.

– Имельда? – переспросила она. – О боже, нет…

– А что, Лорри. Рассматривать нужно все. Имельда была человеком общительным, по возрасту годилась Алисии в матери. Что, если та ей по дружбе все выболтала, а Депау про это узнала? Или просто поймала их за тем разговором и забеспокоилась?

– Мария только что сказала, что Алисия не из болтливых.

– Травма способна менять поведение, – сказал я. – Если Алисия видела смерть Зельды и поняла, что Энид ведет себя жестоко, это могло обеспокоить ее настолько, что она поделилась с Имельдой. Затем Алисия вернулась на работу, но, видимо, с намерением уволиться – вот почему она сказала Марии, что работа ее не устраивает. Подробностей она не сообщила, так уж у них было заведено. Они мало что меж собой обсуждали. Или она просто хотела оберечь Марию.

– Есть и другой вариант, – задумчиво рассудил Майло. – Она вернулась к работе, но попыталась использовать ситуацию.

– Шантаж? – напрямую спросила Лорри Мендес.

– А что. Бедная вымогает у богатой… Тем более веская причина для Депау от нее избавиться.

– А Имельда пропала, потому что оказалась не в том месте не в то время? Надеюсь, что ты ошибаешься. И что мне никогда не придется сообщить семье такое. – Она вздохнула. – Вы заметили в Депау что-нибудь скверное? Помимо того, что она лжет.

– О Зельде она говорила, в принципе, правильные вещи, – припомнил Майло. – «Бедняжка». Хотя особых эмоций там не было. Как раз наоборот: тон нарочито спокойный, даже слегка заносчивый. И ей не потребовалось много времени, чтобы спросить, как скоро мы оттуда уберемся.

– Прекрасно, – сказала Мендес. – Но если играть адвоката дьявола, то можно сказать: а чего вы еще ждали от человека с деньгами и социальным статусом? Из чего, собственно, вполне следует, что она будет выгораживать свою богатую задницу, а не убиваться по Зельде. Однако предосудительная нравственность и двойное убийство – совсем не одно и то же.

– Да, но Алисия и Имельда пропадают примерно в одно и то же время. Это тоже нельзя игнорировать, Лорри.

– Конечно. Но это может быть привязано к твоей первой гипотезе: что какой-нибудь взбесившийся хищник бродит вокруг Бель-Эйр… Бог ты мой, я начинаю звучать как моя зануда сестра – адвокат защиты, всегда со своим «а что, если?». Нет, правда в том, что для меня все это как-то слишком быстро, сумбурно. Весь сценарий зависит от того, говорит ли Мария искренне. Я ведь уже сказала: одурачить можно любого. Что, если Мария совершенно не искренна; что это она убила Алисию, а Имельда здесь совершенно никаким боком – она застряла где-то между своими двумя автобусами? Если виновата Мария, а мы возьмемся трясти какого-нибудь миллионера, не имея на то доказательств, то мы можем серьезно рисковать карьерой. По крайней мере, я; ты-то, Майло, в своем звании спокойно уйдешь на пенсию, а у вас, доктор, есть степень и частная практика. Я, наверное, рассуждаю как конченая эгоистка… боже, у меня начинается мигрень! Я сама не понимаю, что несу.

– Для гонки нет причин, – примирительно сказал Майло, – но нам нужно оперативно вникнуть в суть. Лорри, у тебя есть время взять Марию под наблюдение? Чтобы вывести ее на чистую воду?

– Можно попросить патруль, чтобы он повел ее на длинном поводке… хотя нет, извините. Шеф и без того дышит мне в спину: куча нераскрытых ограблений.

– Ты про своего лейтенанта? Если хочешь, я могу с ним поговорить.

– Э-э-э… ну уж нет. Эффект будет обратный. Он терпеть не может указок со стороны, а нрав у него покруче твоего.

Майло поддернул на себе брючный ремень.

– Но-но. Ты меня еще не знаешь. Хорошо, можем просто продолжать делиться с тобой информацией.

– Если что-нибудь появится, вы будете знать первыми.

Мы вернулись в машину и двинули обратно к парку, где Майло подъехал к авто Мендес без опознавательных знаков. Перекинув в очередной раз сумочку с плеча на плечо, Лорри открыла дверцу и сказала:

– От исчезновений до всей вашей каббалистики. По крайней мере, бумаги будут сыпаться на вашу богачку ворохом.

Глава 27

К половине четвертого мы в напряженном молчании вернулись в офис Майло, где тот изготовился узнать подробности об Энид Лоретте Депау.

– Должен сказать, – прогружаясь для входа в систему, сказал мой друг, – что ощущение у меня такое же скверное, как и у тебя, но я надеюсь, что это убережет нас от большого крена не в ту сторону. Потому что Лорри права: почтенный подозреваемый со средствами и никаких улик – это отнюдь не рецепт радости.

В криминальных базах данных «почтенному» имиджу Энид Депау не противоречило ничто. Свои первые водительские права в Калифорнии она получила тридцать два года назад, в возрасте тридцати восьми лет. Последнее обновление произошло три месяца назад, в день ее семидесятилетия. В настоящее время зарегистрировано два автомобиля: однолетний черный «Порше Панамера» и коричневый «Роллс-Ройс Силвер Клауд» 1956 года. Регистрация старого автомобиля истекла одиннадцать лет назад, а возобновилась спустя год и два месяца. Никаких взысканий, ордеров, нарушений правил движения или стоянки.

Трастовый договор на дом в Сен-Дени-лейн датирован тем же годом, когда Энид получила права на вождение. Недвижимость была приобретена у студии «Метро Голдуин Майер» и записана на семейный траст Эверилла Д. и Энид Л. Депау. Одиннадцать лет назад был создан новый траст, уже только на имя Энид. Все объясняло наличие свидетельства о смерти Эверилла Данэма Депау, датированное пятью месяцами ранее. Оно же поясняло и просрочку в бумагах на «Роллс-Ройс».

Покойному был семьдесят один год, то есть на момент смерти от «атеросклеротической болезни коронарных артерий» он был на двенадцать лет старше своей ныне вдовствующей супруги.

Майло продолжал наводить справки, ограничиваясь территорией города и округа (добраться до данных о соцобеспечении и подоходном налоге руки были коротки).

Брачное свидетельство Депау насчитывало тридцать семь лет, то есть было выдано за пять лет до покупки поместья. В то время их адресом был арендованный дом в Малибу.

Записей о детях не значилось; равно как о совладельцах, благотворительных фондах или четком источнике дохода у Энид. Войдя в директорий старых бизнес-структур, Майло нашел там несколько, начиная с основанной в шестидесятые «Эверил Депау и партнеры», расположенной вначале на Саут-Беверли-драйв в Беверли-Хиллс, а затем там же, но уже на Норт-Кэнон-драйв. Ареал обитания биржевых брокеров, управляющих активами, финансовых консультантов.

– Парень купил дом у киностудии, – озвучил Майло. – Наверное, заведовал деньгами у звезд?

– Положение вполне себе выгодное, – откликнулся я. – Помнишь, Энид рассказывала, что там жили «интересные люди», такие как, например, Джин Харлоу? В то время студии в качестве люксовых бонусов для актеров премиум-класса держали элитную недвижимость. Активы, которые при нехватке денег выбрасывались на свободный рынок. Если у «МГМ» возникали проблемы с денежными потоками, они, возможно, не хотели предавать их огласке. Частная продажа инсайдеру шла на пользу всем заинтересованным сторонам.

– Ты отслеживаешь эту механику?

– У меня были пациенты из того бизнеса.

– Ага. – Стёрджис поискал сведения о выкупах и конфискациях, но не нашел. – Впечатление такое, что старина Эв вел свои дела хорошо. Посмотрим, подавали ли на него за что-нибудь в суд.

Спустя полминуты он покачал головой.

– Надо же – ни одного искового заявления, которое бы приучило Энид к настороженности в поведении. Следующая остановка: Палм-Спрингс. Если повезет и кто-нибудь подтвердит сомнительность ее жизни в кондоминиуме, мы заставим ее пустить горькую слюну и воссоздадим эпизоды низменных деяний в кустах.

Он заклацал клавишами, сделал несколько звонков, после чего отъехал в кресле от стола.

Никаких сведений об участках, перешедших Энид Депау или ее трасту в Палм-Спрингс. То же самое и в соседних поселениях ближе к пустыне – Палм-Дезерт, Ранчо-Мираж, Ла-Кинта, Индиан-Уэллс.

– Плохо. Я уж надеялся о ней забыть.

– Дома́ она могла арендовать, – сказал я. – Или иметь долю в объекте, таймшер в отеле, где собственность зарегистрирована на корпорацию.

– Закрытый раёк с лужайкой для гольфа? Помнишь, она сказала «мое жилье»? А это на аренду не похоже.

– Как сказать. Выкладывай по месяцам арендную плату, и начнешь чувствовать себя хозяином.

– Если это так, то я облажался.

– Есть и положительный момент, – подбодрил я. – В курортах и отелях значится подробная фиксация приездов и отъездов.

– В такое время суток оптимизм неприличен.

– Конец дня должен быть обязательно мрачным?

– Для мрачности годится любое время суток. На меня тут навалили домашнее задание, так что иди гуляй и наслаждайся нормальной жизнью. Если что-нибудь откопаю, дам тебе знать.

– А давай я останусь и займемся сообща? Ты берешь под себя объекты, я пробую отели. Моя работенка много времени не займет: не думаю, что Депау ночует в дешевых мотелях. А ты можешь позвонить той говорливой ассистентке из адвокатской конторы – посмотрим, сохранилось ли в ней это качество.

– Это было бы замечательно… хотя нет, не хочу на нее давить. Вдруг старуха Энид окажется с подвохом, а ее адвокат расчухает, что я за ней шпионю, и задраит люки наглухо.

Майло повернулся к клавиатуре.

Я продолжал сидеть.

– Ладно, – сдался он. – Считай, что хлопнулись ладошками.

* * *

Мы спустились вниз, и Майло одолжился ноутбуком у одной из сотрудниц. Звали ее Канеша.

– Доктор будет вести себя прилично с ним, я обещаю. Ну а с меня пир горой, выбирай забегаловку.

– Как насчет вегетарианской кухни? – бойко спросила Канеша.

– Сделаю вид, что могу ее терпеть.

– Секрет счастливой жизни, лейтенант. Когда мы, например, говорим парням, что они идеальны. – Посмотрев на меня, она сказала: – Только осторожно, ладно? Через два часа я ухожу, мне нужно будет взять его с собой. И очень прошу: никаких загрузок макак, похожих на Гитлера. Хватит мне моих собственных оглоедов.

* * *

Майло работал у себя за столом, а я пристроился на стуле в коридоре под его дверью, шлепал по клавиатуре и перезванивал ему на мобильник.

Я и не представлял, что в пустынях столько роскошного жилья. Прошел час, совершенно безрезультатный для нас обоих.

– Никогда так усердно не работал для подтверждения алиби, – посетовал мне Майло. – Может, и впрямь придется попробовать ту ассистентку, но пока не буду; посмотрю, есть ли какой-то другой способ. Не хочешь по стаканчику? А еще лучше по два или три? В любом случае я себе потворствую. Или, как это у вас называется, самоподкрепляюсь.

Я позвонил Робин. Ее голос состязался с фоновым машинным шумом.

– Привет, солнце. Я еще только включаюсь в работу. Пришлось чинить гончарный круг, и вышла задержка. Мне бы еще побыть здесь час или два, если не возражаешь.

– В самый аккурат. Я как раз буду тусоваться сама знаешь с кем.

– Это лучшее, чего меня удостаивают? – подал голос Майло.

– Я слышу его в трубке. – Робин хохотнула. – Тусоваться неразбавленным думаете? Я-то думала, мы лучше выпьем по бокалу винца у пруда…

– Не, лучше пиво.

– Дело ваше, пижоны.

* * *

Во время последнего дела, над которым мы с ним вместе работали, Майло водил меня в бар в нескольких кварталах от участка. Однако на этот раз он позвонил в место, где я ни разу не был. С ним там поздоровались, как со своим. Я думал, что знаю все его берлоги. А оказывается – век живи, век учись.

Я думал, что мы поедем вместе, но Майло спрятал ключи от машины в карман и пробурчал: «Раздельная езда экономит время», после чего накорябал на листке адрес в южной части Вествудского бульвара.

– Как раз на пути к тебе. Если будут вопросы, все вали на меня.

Я прибыл первым; ресторанчик под названием «Боско», к северу от Пико. Неоновый триколор над дверью примерно напоминал сапог Италии. Одно из немногих заведений, уцелевших на Вествуде с приходом эры шопинг-моллов. «Счастливый час»[33] длился до трех.

Я знакомился с меню, когда в зальчик вошел Майло и галантно склонил голову:

– Buena sera, Alessandro[34].

* * *

Мы будто окунулись в мир, основанный на азоте, кислороде и маринаре[35]; укромный, тусклый, душноватый, с угнетающе низким потолком. Изогнутая решетчатая перегородка делила пространство на обитые красной искусственной замшей закутки со столиками и круглые табуреты с такой же обивкой, выстроенные у пошарпанной барной стойки. Все табуреты были заняты преимущественно пожилыми мужчинами, которые словно ждали очереди на кастинг очередного фильма про мафию. В закутках никого; исключение составили мы, заняв место в дальнем из них.

Подбрела едко-рыжая официантка в коротковатом для ее возраста платье. Рот у нее двигался так, будто она жевала жвачку, хотя на самом деле нет. За слово «прислуга» от нее, пожалуй, можно было схлопотать оплеуху.

– Хаюшки, лейтенант.

– Приветик, Мэри.

Майло заказал себе двойной виски, холодный чай и большую пиццу со всем подряд.

– Как обычно, – констатировала Мэри. – А вам?

На мой заказ «Гролша» она отреагировала подмигом и ужимкой.

– Мне так и подумалось, что «Бад» ты не пьешь. Ничего, мы и таких привечаем. – И, обернувшись к Майло: – Какой стильный у тебя друг.

– Чего не сделаешь для улучшения местной среды.

– Налогоплательщики того заслуживают.

Когда она ушла, я спросил:

– Интересно, сколько твоих лежбищ я еще не знаю?

– Да какое это лежбище? Так, привал в пути.

– Куда?

– Я же сказал: прямиком к тебе.

– Поэтому надо заправиться перед визитом?

– Не передергивай. В определенные дни не мешает слегка прочищать организм, из соображений куртуазности перед Робин и профурсеткой. А перед тобой мне все равно.

Принесли выпивку. Мой «Гролш» вкусом подозрительно напоминал «Бад».

Я сидел со своей пинтой, а Майло сделал глоток виски, развязал галстук и колупнул крест из скотча на ручке своего кресла.

Стаканчик с виски он поставил на стол, отследив глазами маслянистую кромку на стекле.

– Допустим, Энид – богатая женщина, к которой, по несчастью, влезла Зельда. Колхицин на ее территории, может, был, а может, нет. Может, она смотрела, как умирает Зельда, вместо того чтобы вызвать помощь, и теперь прикрывает себе задницу всякими сумасбродными историями, – а может, нет. Меня беспокоит следующий поворот: устранение двух ни в чем не повинных свидетелей. Ты можешь представить, чтобы она, скажем, могла транспортировать трупы? Отвезти их в своем «Порше» или «Роллс-Ройсе» и прикопать там, где их не найдут? Альтернатива классическая: Алисию убила Мария Гарсия. Но тут всплывает вопрос с Имельдой. Я знаю, Лорри предположила, что ее дело может быть не связано с Алисией. Но чтобы две женщины, на одной работе, и пропали одновременно?

Я подумал над этим.

– Может быть и еще один ракурс. Имельда и Алисия не мертвы. Они вместе скрылись.

– Имельда тоже лесби, и это вдруг вышло наружу?

– Ну да: встретились, разговорились за обедом, и что-то щелкнуло… Большинство романов начинается на работе.

– Запали друг на дружку так, что Имельда взяла и бросила свою семью, наплевав на все ее беспокойство?

– Раскрыться им показалось ей еще хуже, – сказал я. – Может, она все еще раздумывает, как это сделать.

– Знаете, детки, у мамули есть секре-е-ет… Может даже, не совсем приличный.

Майло взял свой виски и одним махом допил его.

– Эта тема с Алисией и Имельдой может завести нас еще кое-куда: что Мария все узнала и укокошила их обеих. Может даже, нагрянула к ним невзначай на работу. Мы располагаем единственно ее словом, что она не в курсе, где работала Алисия.

– У нее нет водительских прав.

– Ну так наняла машину. Или какого-нибудь подонка из парка, чтобы тот совершил для нее заказное убийство. Учитывая, что мы лишены фактов, возможно все. Черт, за то время, что мы тут с тобой паримся, могли бы уже создать мини-сериал.

Он подозвал Мэри и запросил повтор. Та поглядела на меня; я сказал, что воздержусь.

– Может пробить жажда, когда подадим пиццу. Мы кладем в нее много соли.

Через несколько минут она вернулась со стаканчиком для Майло и массивным диском пиццы, в которой я кое-какие ингредиенты угадывал, но в основном – нет.

– О, морепродукты, – одобрительно рыкнул Майло, цепляя аморфный розоватый кусок, – шикарно.

– Соль улучшает давление, – сказала Мэри. А мне: – Попробуй, посмотри, права ли я.

Я отколупнул кусочек, надкусил. Одним из неопределенных ингредиентов могли быть баклажаны. Или еще один вид океанских беспозвоночных.

– Ну? – требовательно спросила Мэри.

– Ты права.

– Золотые слова. Научи им моего бойфренда.

Когда она снова ушла, я сказал:

– Даже если Энид арендует дом, то какие-то коммунальные услуги она, возможно, оплачивает под своим именем.

– А-а-а, – простонал Майло. – Это же так чертовски очевидно! Сейчас в коммунальные конторы звонить поздно, попробую утром.

Пицца исчезла в его глотке, запитая вторым виски и холодным чаем.

– Хочешь поделиться еще какой-нибудь мудростью? Выбирай любую тему. Можешь и мой гороскоп.

– Ты чувствуешь, что вышел из космического равновесия?

– Оракул в газете говорит, что мой знак в этом месяце должен быть обаятельным и общительным, но я этого что-то не чувствую.

Я улыбнулся, хотя тоже этого не чувствовал. Мучимый навязчивой мыслью, от которой не мог избавиться.

Вне зависимости от того, что случилось с теми тремя женщинами, где-то сейчас находился одиннадцатилетний мальчик.

Так или иначе.

Я допил это паршивое пиво, специально вперемешку с водой, потому что дома готовился выпить вина с Робин. Много.

Глава 28

В голове у меня все еще пульсировало, а в глаза словно насыпали песка, когда наутро в одиннадцать двадцать пять задребезжал мой мобильник.

Майло.

– По нулям, – сообщил он. – За газ, воду и электричество она платит в Бель-Эйр, а вот в пустыне ничего нет. На случай, если платежи проходили через Лоуча, я позвонил ассистентке. Угадай, что: Бритни там больше не работает, а на подмене сидит какая-то временщица с лоботомией.

– Слишком много болтала, а босс узнал? – спросил я.

– Я решил обязательно на нее выйти. А еще я говорил с Лорри о романе Алисии и Имельды. Она говорит, исключено: Имельда была набожной и к этим вещам щепетильной. Хотя никогда не знаешь наверняка. Итог: Энид свою историю придумала, и это напрягает меня больше, чем вчера. Подозреваемой она не была. Зачем тогда лгать?

– Люди переигрывают, когда нервничают.

– Это точно. Мне также импонирует твоя идея об ответственности. При ее уровне доходов кто-то может пойти на всякое.

– Прикрывает свою за… свое достояние.

Майло рассмеялся.

– Я сегодня как чокнутый бродяга; вместо того чтобы сразу в офис, сначала объехал Сен-Дени и соседние улицы, поговорил с несколькими жителями и горничными, что выгуливают их мопсов. Все в округе счастливы и довольны собой. Один даже поблагодарил меня за мою работу. Я для верности прошерстил отчеты за целый год, о происшествиях во всем старом Бель-Эйр. Несколько краж, но ни одной выходки маньяка, и только один ложный вызов по взлому от покинутой жены, когда ее благоверный явился за своими клюшками для гольфа.

– Хлопотное, гляди-ка, утро… – Я закинул в себя третью таблетку адвила.

– Для меня так просто замечательное, – сказал Майло. – Тем более что ту бывшую помощницу Лоуча я разыскал. Уволенная, негодующая, рассказывает об этом на «Фейсбуке». На ее тираду я отправил лайк, а затем спросил, не желает ли она встретиться для разговорца. В ответ – сразу строчка счастливых смайликов. Она живет в районе Фэрфакса, любит модерновые танцы и тайскую кухню. С первым поделать ничего не могу, зато по второму нашел местечко на Мелроуз. Через пару часов встреча. Ты как?

* * *

Бритни Ли Фов была двадцати пяти лет, высокая длинноногая блондинка с розоватыми вкраплениями, крайне соблазнительная в своем черном облипонистом платье.

– Мудак, – коротко сказала она, палочками отправляя креветку в свой идеально обведенный рот. – Я этого никак не заслуживала.

– Мистер Лоуч? – уточнил на всякий случай Майло.

– Роуч[36]. В самом деле, напоминал какого-нибудь гнусного жука. Все пялился на мою задницу; думал, я этого не замечаю. Со мной почти и не разговаривал – так, через губу. Как будто я у него… декорация. Я даже не понимала, зачем ему ассистентка: в офисе появлялся раз в неделю, и то в основном дурака валял. Я думала, что все скоро сведется к этому…

– К увольнению?

– К траханью. На прежней работе у меня такого не было. А потом она возьми и умри. Моя первая начальница.

– Тоже юридическая фирма?

– Да нет. Зубная. Доктор Регина Коровник, русская. Пожилая уже, никогда не улыбалась, вся такая деловая. Я у нее начала работать сразу после универа, без малого два года назад. Не совсем то, что намечала для карьеры; по специальности я вообще-то театровед. Но если нет целевого фонда… Доктор Коровник мне доверяла. Я у нее управляла всем офисом, а если день работала допоздна, то назавтра она давала мне отгул на кастинги и прослушивания, когда мне было нужно.

– Хорошая постановка.

– А затем у нее случился инсульт, офис закрылся, и четыре месяца подряд я слонялась без дела, а затем вот попала к нему. Его козлы-кадровики взяли меня на двухмесячный испытательный срок, с окладом в шестьдесят процентов зарплаты, без страховки. А на пятьдесят девятый – три дня назад – просто вышвырнули меня. Мошенничество в чистом виде. Заставляют людей батрачить за гроши, а потом кидают их. У меня парень учится на юридическом; так вот, он говорит, я должна подать в суд. – Бритни посмотрела на нас для подтверждения.

– Лоуч огласил причину вашего увольнения? – спросил я.

– Он не сказал вообще ничего. Просто поступила отписка по «мылу» от его козлов-кадровиков. Ночью, когда они знали, что до утра я ничего не увижу. «Завтра не приходите, чек с выходным пособием вышлем вам на неделе». До сих пор его не получила.

– Нехорошо. – Майло мрачно покачал головой.

– Правда? – Она прихлебнула воды. – Сейчас вот думаю: наверное, этого стоило ожидать. Что-то такое случилось за неделю до этого. Не думала, что оно вернется и начнет меня грызть, но, как видно, это так. – Поковырялась палочками у себя в тарелке.

– Что же случилось, Бритни? – задал вопрос Майло.

Отложив палочки, она театрально вздохнула и устремила на нас свои пронзительно-синие глаза.

– Это было… грязно. Не то чтобы этим нельзя заниматься. Не хочу никого осуждать. Но вы хоть осторожность соблюдайте, верно?

– Они…

– Старики. В принципе, у меня с ними проблем нет. Доктора Коровник я уважала. Почитала и любила свою бабушку, она была классной. Я просто хочу сказать… вы хотите, чтобы я в это углублялась? Это может как-то помочь с судебным иском?

Майло обходительно ответил:

– Мы так или иначе должны знать, что вы подразумеваете.

– Хорошо. Рассказываю. На прошлой неделе мне позвонили с нижнего этажа, чтобы я обработала целую кипу документов, которые запрашивал Лоуч: отксерила, рассортировала, скрепила степлером, а затем вернула вместе с оригиналами. Тонны бумаги, тягомотина – по-моему, какие-то законы о недвижимости. Как обычно, кабинет Лоуча пустовал, и я спустилась вниз разгребать ту гору. Потратила уйму времени. Затем что-то заело в первом ксероксе; я и там провозилась, но все наладила. Наконец закончила, отделила оригиналы от копий и пошла в кабинет к Лоучу, чтобы положить их на стол. Постучала в дверь, никого не думая там застать – так, для проформы, – и вошла.

Улыбка Бритни внезапно сделалась лукавой.

– И тут, доложу я вам… О, это была сцена.

– Лоуч был там?

– Был. – Бритни кивнула. – Да еще и с женщиной. Старуха, может, даже старше, чем он. И они… вы действительно хотите это услышать? Хотя, почему бы и нет? – Со злым озорством блеснув глазами, она облизнула губы. – Короче, вхожу я и вижу перед собой картину: он стоит у себя перед столом, а она перед ним на коленях. И наяривает. Он как завидел меня, сразу побагровел и как-то даже поперхнулся, а она вскакивает и сконфуженно так оборачивается. У меня все бумаги на пол попадали, а я сама выскочила.

– Вот как, – ухмыльнулся Майло. – Пойманы с поличным. Вот и все разговоры о неловкости.

– Сумасшествие, правда? Ну захотелось тебе пошалить, минет поделать – так ты хоть дверь запри! Шон – мой парень – говорит, что это небрежность потерпевшего; готовое дело.

– Н-да. – Я вздохнул. – Лоуч, конечно же, поставил вас в непростое положение.

– Это, наверное, всегда так? Вы кого-то на чем-то ловите, а они потом обвиняют вас, потому что чувствуют дерьмово себя. Так было и с моим парнем, до Шона, – задумчиво сказала Бритни. – Шон другой.

– Поймать кого-то на шалости и оказаться из-за этого виноватым. По сути своей напоминает полицейскую работу, Бритни, – подытожил Майло.

– Да. Похоже, так оно и есть… Мне стало так противно, что я пошла в «Старбакс» и остаток дня не возвращалась. Возможно, они используют это против меня. Меня можно обвинить в нежелании быть рядом, когда он потом выходил из офиса? «Приветик, босс! Ну как, хорошо тебе та бабушка шлифанула шишку? “Шанелью” не пахнет?» Тьфу, гадость…

– Вы раньше видели ту женщину?

– Раз или два. Появлялась в офисе, и они уходили. Может, она ему подруга или типа того. «Милый, если не заперся, я не виновата». Козлина.

– Вы можете ее описать? – спросил Майло.

– Старая, с белыми волосами… А что, она в чем-то подозревается?

– Да нет, просто собираем фоновую информацию на мистера Лоуча.

– Я как раз хотела об этом спросить, – вскинулась она. – Что именно у него происходит? Пожалуйста, очень вас прошу: скажите мне, что у него какие-то серьезные проблемы, реально гадкие адвокатские подлянки!

Майло улыбнулся.

– Нам самим хотелось бы выйти на это, Бритни. Но игра еще только начинается.

Она в ответ улыбнулась идеально ровными зубами:

– По крайней мере, она есть. Хорошо, отлично. Но вы можете кое-что мне пообещать? Если то, что он наделал, как-то поможет мне с моим иском, вы дадите мне знать?

– Непременно.

– Вот спасибо! – с жаром воскликнула Бритни. – То есть если он убийца с топором или типа того, это же мне поможет? – В ее глазах играл смех. – Шон сказал мне, что я могу подать в суд на него, на его контору, а может, даже на агентство, которое меня к нему устроило. Если повезет, можно будет содрать серьезные бабки и наконец-то мотануть в отпуск.

– У вас его давно не было? – полюбопытствовал я.

– Да можно сказать, вообще никогда. Сначала школа, затем работа с учебой, и полный облом начиная со второго курса, когда умер отец.

Майло сказал:

– Вы действительно заслужили отдых, Бритни. Желаю удачно его провести. А вы можете немного подробнее описать ту женщину?

– Старая, – повторила она. – Высокая, худая. Так из себя, пожалуй, ничего; может даже, в далеком прошлом была симпатичной. Про «Шанель» – это я взаправду; в кабинете ими пахло. Белые волосы копной. А еще «лабутены»; когда она ему делала «туда-сюда», я сзади разглядела красные подошвы. Я бы даже подумала, что она его жена, но он сам сказал, что не женат. После того как я проработала там неделю. Сказал с эдаким намеком, облепив липким взглядом мою задницу.

Бритни Ли Фов огладила себе рукою талию. Запустила в волосы ладонь.

– Богатая пожилая леди, – подсказал ей я.

– Ага. Так, что еще… Я сказала именно «белые», а не седые. Такие суперблондинистые, как у элитных путан. Да, еще губищи вот такущие, кораллового цвета, – Бритни чему-то тайком улыбнулась, – помада по щекам размазана. Движения быстрые, грациозные такие, надо отдать ей должное. Может, она раньше занималась танцами? Или йогой, кто ее знает…

Майло показал ей фото Энид Депау с переснятых водительских прав. Имя он предусмотрительно прикрыл рукой.

– Вау! – вскинулась Бритни. – Это она и есть. Только выглядит хуже. – Она покачала головой. – Губы как раз под это дело: «Запри дверь, сучка». Думаю, мне повезло оттуда убраться, иначе он через какое-то время переключился бы на меня.

Она откусила кусочек креветки.

– Одно вам скажу: мне жаль следующего человека, который поступит к ним в эксплуатацию.

– Уже поступил, – сказал я. – Девушка на подмене. Умом, судя по всему, не блещет.

– Могу представить… Хотя в этой работе мозги особо и не нужны. А правда, зачем? Принимать сообщения от его шофера? От портного? Шон говорит, так себя обычно ведут старшие партнеры. Жуируют и эксплуатируют всех нижестоящих. Он называет это современным феодализмом. Они типа феодалы, а те, кто под ними, – новые крепостные. Может, мне даже повезло оттуда вырваться, а работать на Лоуча – плохая карма. У ассистентки, что была до меня, все обстояло куда хуже.

– О ком идет речь?

– Имени я не знаю, – сказала Бритни. – Даже не знаю, «он» это или «она». Но когда я еще только начинала там работать, один чувак внизу, в почтовом отделе, брякнул о колдовстве в офисе тысяча сто. Что-то типа ритуала вуду. А затем: «Удачи; надеюсь, тебе свезет больше, чем твоему предшественнику». Я ему: «Ты вообще о чем?», и он мне рассказал. Довольно по́шло шутить о таких вещах.

Мы ждали от нее продолжения.

– Смерть – это не смешно. – Бритни качнула головой. – Я была еще совсем девчонкой, когда не стало моего отца.

– Предыдущий ассистент Лоуча умер? – осведомился Майло.

– Он так сказал. Подтверждать или выяснять это я и не пыталась; все равно говорить было не с кем, я там наверху куковала, как в одиночке. А когда спускалась вниз, не могла дождаться, когда можно будет оттуда сделать ноги, из-за всех тех химических запахов – тонер, реактивы, всякое такое…

– Вы помните имя того парня?

– Антуан. Он черный, акцент какой-то французский… Или он просто дурил мне голову. Но если нет, то, вы думаете, это может быть существенно, в привязке к моему иску? – Она снова надкусила креветку. – М-м… изумительно. Приведу сюда Шона. Ой, то есть спасибо.

– Нам самим приятно, – сыграл в галантность Майло. – Только это еще не всё. Вам надо взять десерт. А лучше два, за себя и за Шона.

– Очень мило с вашей стороны, но я на десерты как-то не припадаю.

– Учитывая, через что вам пришлось пройти, вам для восстановления просто необходимо. Смелее, оплата за наш счет.

– Вау… Вы правда так думаете?

– Мы не думаем, Бритни. Мы знаем.

– Ну-у… Вообще-то я стараюсь держаться подальше от белого сахара. Хотя, может, они тут используют что-то другое…

Майло затребовал меню. Бритни стала его взыскательно просматривать:

– Кокосовый заварной крем… Кокос мне действительно нравится… Заварные яйца – это протеин; хорошо, годится. Благодарю.

– А за Шона?

– Не уверена, что он это выбрал бы, он в спортзале калории считает… Хм, а вот манго с кокосовой стружкой. Он от манго без ума. Кладет их в блендер для смузи.

Майло сделал заказ, попросив официанта упаковать его вместе с едва тронутой порцией Бритни, и рассчитался наличными.

Официант улыбнулся; улыбнулась и Бритни Фов.

Мы с Майло старались сохранять на лицах сдержанность.

Когда принесли пакет навынос, Бритни встала и невесомо тронула Майло за плечо.

– Ну пока. Вы действительно знаете, как заботиться о людях. – Голос у нее дрогнул. – У меня отец был таким.

* * *

Мы заказали еще чая. Осчастливленный официант поспешил принести кувшин и тарелку с печенюшками.

– Адвокат и клиент, расширяющие свои отношения, – после паузы изрек Майло. – Тебе это ничего не напоминает?

В прошлом году мы с ним участвовали в расследовании убийства Урсулы Кори – богатой импортерши азиатских товаров, подстреленной возле офиса ее бракоразводного адвоката, прямо на парковке. Тот самый адвокат, Грант Феллингер, помимо прочего, значился ее любовником и стал в деле главным подозреваемым[37].

– Эти двое живы, – заметил я.

– Они-то да. А вот люди вокруг них имеют свойство умирать. Давай-ка поговорим с тем Антуаном из почтового отделения. Черный парень с французским акцентом; сотрудников с такими приметами у них, должно быть, не так уж много.

Он вошел в «Гугл», вбивая имя и название фирмы по буквам. Довольно быстро в «Фейсбуке» появилась страница.

– Хвала Всевышнему за соцсети, – буркнул Майло и начал прокрутку. – Антуан Филипп Бономм. Специалист по ксероксам, но выставляет себя помощником по административным вопросам… Родом из Порт-о-Пренса, Гаити… Во Флориду прибыл ребенком, на лодке… Куча грустных фотографий… Любит мексиканскую кухню и, о-па – легкую оперу… Четыре года назад окончил Колумбийский университет по специальности «антропология»… что-то там по аллельным генам.

– Генетика? – подивился я. – Добро пожаловать в эпоху заниженных ожиданий.

– Что он, что Бритни… Нелегко быть ребенком в наши дни. А с другой стороны – старость, которая, похоже, открывает новые горизонты эротических возможностей. Энид, шалящая в «Шанели» и «лабутенах»… Кто бы мог подумать?

– Принцип удовольствия работает равно в обе стороны.

– Тебя даже не удивляет? – спросил Майло. – Так ведь и соскучиться можно.

– Потому я и принимаю звонки от тебя.

– Будем надеяться, что месье Бономм окажется столь же любезен.

* * *

Связаться с почтовым отделом юридической фирмы получилось не сразу. Кто-то из сотрудников сказал, что «Тони» Бономм отсутствует по состоянию здоровья. Пробивка через транспортную службу выявила адрес на Фуллер-авеню в Голливуде, а также фото. В телефонном справочнике отыскался домашний телефон, трубку которого никто не взял.

– Давай рискнем проехать мимо, – предложил Майло. – Если что, оставлю ему свою визитку.

Дом оказался приземистым темно-зеленым кубом. Тони Бономм был виден с обочины: сидел за чтением в шезлонге на заднем дворике. По мере приближения на земле стал виден зарядный шнур от ноутбука, стелющийся через открытую дверь более миниатюрной задней постройки. Внутри там находилась миниатюрная кухонька с тарелками, аккуратно составленными на прилавке. Рабочее помещение или гостевой дом.

Книга, которую Бономм держал обеими руками, представляла собой крупноформатный покетбук с канареечной обложкой. Удивительно, но сидящий не заметил нашего приближения.

Тщедушный очкарик с редеющими волосами, в белой майке и джинсах. Наушники, идущие к «Айподу» на коленях, заставили меня переоценить свойства покетбука. Как и его название: «Подготовка к вступительному экзамену в юридическую школу». Подчеркивая что-то желтым маркером, Бономм пожевывал губу.

Лишь когда на него упала тень от надвигающегося силуэта Майло, он посмотрел вверх. Вынул из ушей пуговки наушников, ухватил взглядом бэйдж Майло и расслабился. Не совсем обычная реакция.

– Формуляр был вам отправлен, – с вызовом сказал нам Бономм. – Я его лично пересылал по факсу. Но для согласования их сейчас здесь нет.

– А где они? – непонимающе спросил Майло.

– В Венеции, – ответил Бономм. – Не в калифорнийской, а в итальянской[38]. Только не говорите мне, что ничего не получали.

– Не получали чего?

– Да запрос же. Хорошо, я его снова продублирую.

– А кто в Венеции?

– Вы меня разыгрываете? Владельцы. Чэд и Даррен. Они каждый год ездят туда по путевке. Да бросьте, господа, к чему начинать все заново… Каждый раз, когда от вас появляется кто-нибудь еще, это все равно что по новой изобретать колесо. Притомляет, честное слово.

– Мистер Бономм, – со строгостью в голосе обратился к нему Майло.

– Хорошо, хорошо, – досадливо вздохнул тот, – можно и заново. Как вам угодно. Та печально известная вам кража со взломом. То, о чем вы, видно, не были проинформированы, – это что страховая компания продолжает чинить препоны, настаивая на подробной описи украденных предметов с официальным заверением полиции до того, как Чэд и Даррен смогут запросить внешнюю оценку. Даже если это сертифицированные оценщики антиквариата. Я все дублирую и дублирую вам свой официальный запрос, он постоянно теряется, и в итоге все буксует на месте.

– Кража произошла где – здесь? – Майло округло развел руками.

– Нет, – Бономм прямее сел в своем шезлонге, – в магазине. – До него что-то стало доходить. – Постойте, вы кто?

– Полиция Лос-Анджелеса. Мы здесь для встречи с вами.

– Насчет чего конкретно? – Бономм поднял книгу. – Обучения без лицензии?

– У вас есть проблемы…

– Ну надеюсь, что нет! Что теперь?

– Извините за вторжение, – примирительно сказал Майло. – Мы тут звонили, но никто…

– Когда я занимаюсь, то отключаю телефон. Вы хотя бы представляете, что это?

– Экзамен в юридической школе?

– Да, на следующей неделе. Поэтому мне необходимо сосредоточиться.

– Это не займет много времени, мистер Бономм…

– Бон-хомм. То есть «хороший человек». – Оставалось уповать, что это так. – Вы, видимо, перепутали меня с каким-нибудь случайным темнокожим, который…

– Мы здесь в связи со смертью, произошедшей в фирме «Ривелл, Уинтерс, Лоуч и Рассо».

– А мне об этом якобы известно в связи…

– В связи с тем, что вы сами об этом кое-кому рассказывали.

– Я? Да перестаньте.

– Вы даже шутили. О колдовских обрядах в офисе фирмы.

Бономм снял очки, прищурился, поморщился.

– Вот черт… Блондиночка-синеглазка. Да вы шутите. Она восприняла это настолько всерьез?

– Всерьез она восприняла тот факт, что кто-то умер. А ваш комментарий – как скабрезное легкомыслие.

– Легкомыслие… Ну да, именно этим оно и было. Но чтобы скабрезное? Знаете ли, на вкус на цвет…

– Так что, разве этого в действительности не было? Никто не умер?

– Вообще-то умер, – нехотя признал Бономм. – Но все это было просто глупостью… какое там «проклятие». Ерунда это все. В любом случае, просто несчастный случай. По крайней мере, я так это слышал. А над той девчонкой я просто потешался, потому что она сама на это напрашивалась.

– Какого рода несчастный случай?

– Несчастный случай, и всё. Это единственное, что я знаю. – Он сел прямее. – Вы хотите в этом усомниться?

– Как звали жертву того несчастного случая?

Тони Бономм стрельнул в нас искушенной улыбкой.

– Вы просто копаете вокруг да около, потому что блондиночка вас настропалила. Это было несколько месяцев назад. Шутка, джентльмены. Не более. И, как я уже сказал, она сама меня на нее спровоцировала, своими манерами.

– Какими, интересно?

– Эдакое натянутое превосходство во всем, куда ни ткни. Будто она слишком хороша для того, чтобы здесь находиться. Я, мол, вот какая, а вы тут… Словно специально ставила на вид, что думает стать актрисой. Драматических персонажей можно всегда распознать. Они совершенно неспособны регулировать свои эмоции. Потому я над ней и подшутил. Проклятие? Да это детский лепет, и ей нужно было в этом разбираться.

Майло указал на книгу.

– Вы, я вижу, подумываете об уходе из фирмы?

– При первой же возможности, – ответил Бономм. – И не потому, что считаю ее ниже меня. В Лос-Анджелес я переехал, чтобы получить докторскую степень по физической антропологии, но обнаружил, что ее оседлали и захомутали политкорректные придурки. Понял я и то, что не эволюционировал до такой степени, что не нуждаюсь больше ни в еде, ни в питье. К тому же на сегодня я недоволен результатами моего практического теста. Поэтому могу я спокойно перейти к учебе и стремиться к своей цели: пополнить ряды зажиточного класса?

Майло рассмеялся.

– Как вы сказали, офицер, – легкомыслие? – Бономм скептически сощурился. – Да, только им и спасаюсь. А сейчас, пожалуйста, позвольте мне вернуться к чтению «Пятидесяти оттенков занудства».

– Еще буквально один вопрос, сэр. Как вы узнали о том происшествии?

– Кривотолки в катакомбах – так мы именуем почтовое отделение и все остальное в нашем нижнем этаже. Кто именно об этом пустил, я не помню. Просто ходили шепотки типа: «Бедный парень, ишь как бывает…»

– Бедный парень, – сделал акцент Майло. – Значит, речь о мужчине?

– Хм. – Губы Бономма скривились в ухмылке. – Слово «парень» я, похоже, слышал, так что не исключено. Только не пытайтесь меня на этом подловить. Это было несколько месяцев назад.

– Сколько именно?

– Вы действительно воспринимаете это всерьез?

– Осторожность всегда оправдывается, – сказал Майло. – Если б вашей охраной занимались мы, вещи не пропали бы.

– Браво. – Бономм усмехнулся. – Как давно… Ну месяца два, плюс-минус что-то.

С испытательным сроком Бритни Фов стыковалось просто идеально.

– Опять же, не цепляйтесь к этому, – бдительно сказал Бономм. По всей видимости, он уже мыслил как адвокат.

А Майло мыслил как детектив:

– Вам встретилась Бритни, а не ассистент, который умер.

Бономм о чем-то подумал.

– Да, это интересно. Помощники старших партнеров редко спускаются к нам в подвал. Свои запросы они, как правило, шлют по электронке или в эсэмэсках. Возможно, блондинка просто не была знакома с укладом. Или ее наняли по пониженной ставке. У них это активно практикуется. Затягивание поясов. – Он разгладил книжку. – Еще одна причина заниматься поиском вакансий.

– Желаю вам с этим удачи, – сказал Майло.

– Она нам всем не помешает. – Тони Бономм подмигнул.

Глава 29

По возвращении к машине я сказал:

– Бритни спустилась туда потому, что Лоуч планировал поразвлечься с Энид, а свою ассистентку загрузил липовым заданием, чтобы она отсутствовала. К несчастью для него, она вернулась раньше времени.

– Да… инцидент. Если это не трактовать как преступление, то делать больше нечего. Но я сверюсь с буквой закона.

– Есть только один способ выяснить это.

– Сделаем, как только вернемся.

У меня соображения были иные. Хотя что толку спорить.

* * *

Майло вел машину, а я играл со своим смартфоном.

Убийства в Лос-Анджелесе регистрируются в нескольких местах. Существует реестр лос-анджелесской полиции, список коронера, а также дополнительные файлы, в основном для статистических целей, которые ведет и обрабатывает уйма местных и федеральных агентств.

Из которых каждое требует пароля или иных подтверждений официального статуса.

Любой человек с доступом в Интернет может войти в рубрику об убийствах «Лос-Анджелес таймс» – регулярно обновляемый кэш, который предоставляет историю «по каждой жертве» – и, надо сказать, отлично с этим своим обязательством справляется.

Получение имени заняло у меня меньше минуты. Я сказал это Майло и зачитал ему дословно заметку:

«Родерик Солтон (34 года, белый мужчина) был найден мертвым в складском районе недалеко от здания суда на 1945 Саутхилл-стрит, в исторической части Южного Централа. Хотя Солтон значился помощником юриста в юридической фирме в центре города, его работодатели сказали, что вопросы судопроизводства в его ведение не входили. У его семьи не нашлось четкого объяснения, что переселенец из Юты Солтон, планировавший той осенью поступить в юридическую школу, делал ночью в том складском районе. Любого владеющего информацией просим связаться с детективом Роджером Энау из Юго-Западного отдела полиции Лос-Анджелеса».

Внизу прилагалось цветное фото полнолицего молодого человека с короткими темными волосами и открытой улыбкой. Дата смерти: шестьдесят восемь дней назад.

– Удачи тебе, Энау, – пожелал Майло.

– Что, не ас?

– Ты никогда не спутал бы его с тем, кому не все равно. Я давал показания в том суде: помойка, какие поискать.

– Я там тоже выступал, в качестве свидетеля.

– Там разве слушаются дела об опеке?

– Да, когда главный суд перегружен.

– А, ну тогда ты знаешь ту окрестность, как ее корректно именуют, «промышленных и складских помещений». Если там подобным образом умирает якобы «почтенный гражданин», то это обычно от секса, наркотиков или от того и другого. Но на ночь там все вокруг закрывается. Никогда не слышал о скоплении там проституток или наркодилеров.

– Что, по логике, делало его идеальным местом для свалки трупа. Между прочим, сравнительно недалеко от работы Солтона в центре. И адвокату та местность должна быть хорошо знакома.

– Опять эта чертова контора… Скверные дела начинаются там и заканчиваются в нескольких милях к югу. Кстати, я что-то пропустил причину смерти.

Я посмотрел.

– В списке не значится. – В груди у меня напряглось. – Слушай. Сделай одолжение, позвони Бернстайну.

– Чего ради?

Я сказал ему.

Майло побелел лицом.

* * *

Голос патологоанатома мрачно гудел по громкой связи:

– Правильно, пострадавший Солтон – единственное в округе отравление взрослого неопределенным образом, помимо той вашей Чейз. Я тебе уже говорил, что это не один и тот же токсин, так что не грей голову.

– У тебя есть какие-то чувства насчет методов осуществления?

– Методами и чувствами я не занимаюсь, я занимаюсь фактами. Если б я был спорщиком, то поставил бы на вероятность самоубийства, и только потом – убийства. Но пока у меня нет хоть каких-то доказательств, те самые «методы» останутся неопределенными.

– Делом занимается Энау, а потому хоть что-нибудь близкое к доказательствам ты вряд ли получишь.

– Это я понимаю. Не моя проблема, – припечатал Бернстайн. – Как ты на это набрел?

Майло пояснил, оставляя за скобками Алисию с Имельдой и фокусируясь преимущественно на нити к Ярмуту Лоучу.

– Адвокат Депау? – спросил Бернстайн. – У тебя есть связь между ним и пострадавшей Чейз?

– У них с Депау деловые и личные отношения. В ее отсутствие он управляет ее собственностью.

– Это и есть связь? – голосом скептика спросил Бернстайн. – Ты считаешь, она отсутствует, потому что он того хочет? Мой совет: будь осторожен. Чрезмерная изощренность творчества разъедает душу.

Мы с Майло переглянулись. Такой расклад не приходил нам в голову.

– Все возможно, Билл, – осмотрительно сказал мой друг.

– Надеюсь, что нет, – сказал Бернстайн. – Вселенная возможностей – дефиниция ада. Не сказать чтобы доказательно, но, на мой взгляд, провокационно. Ты усложнил мне жизнь.

– Знал бы ты, как я усложнил свою… Ты не мог бы отправить мне дело Солтона?

– Рассылкой занимается моя секретарша, но она уже ушла домой. Мне тоже, честно говоря, пора… Ладно, закину к тебе в офис, я все равно еду мимо. Учти, везу оригинал, так что сам сделаешь копии и доставишь его обратно.

– Заметано. А когда?

– Ты сейчас у себя?

– Как раз еду.

– Я прибуду первым. Но учти, дожидаться не буду.

* * *

Майло с удвоенной скоростью рванул в участок. Там мы на всех парах взбежали по лестнице в его кабинет и открыли в инете резюме дела Родерика Солтона.

– Вот. Типичный Энау, – усмехнулся Майло, оглядывая титульный абзац. – Минимум миниморум. Он даже имя этого парня впечатал неправильно – «РОДРИК». Обрати внимание: «Е» значится строкой ниже.

На столе зазвонил рабочий телефон.

– Бегом вниз, – скомандовал в трубке Билл Бернстайн.

Машина коронера урчала на въезде служебной парковки. Сам он красовался все в том же коричневом костюме, из-под которого выглядывал огненный галстук в серебристых сабельках скальпелей; на голове белая бейсболка. Автомобиль – «Корвет» шестидесятых годов, цвет синий «электрик», белый парусиновый верх опущен, хромированные выхлопные трубы мягко пофыркивают.

– Наконец-то, – с укором сказал Бернстайн и наддал педаль газа. Вокруг заклубилось синеватое облако дыма.

Замечу: мы добрались до него за минуту.

Майло протянул ему руку.

– Сейчас все обсудим, – сказал из окна патологоанатом. – Запускайте.

Майло своей карточкой открыл шлагбаум, и Бернстайн вкатился в карман с табличкой «Зам. начальника». Бейсболку он оставил в машине, а наружу вылез с черным портфелем, напоминающим увеличенный докторский саквояж. Держа его под мышкой, продефилировал мимо нас и без всякой видимой опаски пересек проезжую часть.

– Спасибо, что нашел время, Билл, – сказал Майло.

– Вам нужно всерьез проработать вопрос с парковкой. Специальный запрос на въезд – с какой стати? Мне что, моего четырехколесного друга оставлять на улице? Еще чего!

– Классная тачка. Ты прямо вот так катаешься на ней по Восточному Лос-Анджелесу?

– А почему бы нет? У меня там выделенное место на виду у камеры. – Бернстайн поднял свой саквояж и встряхнул. Там внутри подпрыгнуло что-то увесистое. – «Глок» у меня тоже есть, получше, чем у вас, и разрешение на ношение – тоже. Пусть какая-нибудь мразь попробует покуситься на что-нибудь мое.

Майло лукаво подмигнул мне.

– Впору называть тебя Диким Биллом.

– Мои собратья по цеху тебя опередили.

Бернстайн распахнул дверь участка, взошел по лестнице и хозяйски остановился в устье коридора.

– Где здесь твои владения?

Майло подвел его к двери.

– Это? – Бернстайн поднял брови. – Кого ты обидел? Найди себе достойное место обитания.

Майло это уже сделал (в допросной через несколько дверей), но вслух сказал:

– Хорошая идея, Билл. А главное, своевременная.

– То-то, – назидательно сказал Бернстайн. – А то ты вводишь меня в дурное расположение духа.

Мы дошли до раёшника Майло. Оказавшись внутри, Бернстайн сказал:

– Три стула. Это хорошо. – Он брезгливо поморщил нос. – Запах. Недогляд с уборкой.

Обоняние в самом деле улавливало слабую привонь пота. Каким-то образом она успела расползтись по всему помещению.

Бернстайн сел, поставил перед собой черный саквояж и, выложив из него на стол ворох бумаг, придал ему упорядоченную форму.

– Потерпевший Солтон, – объявил он.

На нос водрузились очки. Бернстайн поправил узел галстука, сабельки скальпелей на котором взблеснули.

– Назначение на это дело Энау сопоставимо с дрейфом по морю миазмов.

– Он то ли Роджер, то ли Рожер, – вставил Майло.

– Он у вас фальшивая позолота; вам следует провести внутреннюю чистку своих рядов. Помимо своей обычной некомпетентности, он меня откровенно раздражал. Пытался давить, чтобы я обозначил ту смерть как суицид, а он закрыл бы дело и отправился ловить свою рыбку где-то еще… Представьте, чтобы я кому-то делал такое одолжение? Ага, бегу бегом. – Он криво усмехнулся. – Это мягко выражаясь. Ну а коли уж мы заговорили о приеме внутрь…

– Приеме внутрь чего, Билл?

– Сейчас, подхожу именно к этому. – Бернстайн разложил перед собой листы бумаги и выбрал один из них. – Вот. Аконит. Ядовитое растение. Известное также как «борец», «шлем дьявола», «волчий лютик», «женское проклятие», – он издал смешок, – в общем, кому что нравится.

Лист Бернстайн по столу придвинул к нам. Цветное фото растения с длинным стеблем и броскими лилово-синими цветками.

– Можно сказать, симпатяга, – сказал Бернстайн. – Только не вздумайте высаживать его у себя в саду, если у вас есть собака, маленький ребенок или белочка, о которой вы заботитесь. У этого цветка есть благородная история. С давних пор он слывет орудием крайне неприятной смерти. В этой роли он фигурирует, например, у Шекспира в «Генрихе Четвертом»; Медея пытается опоить им Тесея. А есть еще всякие трёхнутые колдуны, кретины, что верят в оборотней, ведьм, бесов и тому подобную хрень. Даже та детская книжка: Гарри как-там-его…

– Его же можно выращивать легально? – уточнил Майло.

– Почему бы нет? Но вы диву дадитесь, насколько велик бывает потенциал смерти в обыкновенном саду. Аконит на редкость эффективный убийца – пару часов, и пфф… ну, может, чуть дольше, если доза помельче. Принцип действия в том, как вскрываются чувствительные к тетродотоксину нервные клетки… Почему я так вдаюсь с вами в технические детали? Скажем так: он просто губит нервную систему. Вас мутит, вы исходите на рвоту, а внутренние органы кровоточат и буквально лопаются. В итоге человек выключается, на том и сказке конец.

– Похоже на действие колхицина.

– Он гораздо точнее, чем колхицин. У потерпевшего Солтона на одежде обнаружились микроскопические следы рвоты, но в целом он был довольно чистым, поэтому я подозревал, что он отдал концы где-то в другом месте. Я сказал об этом Энау. Ему, как обычно, было поровну.

– Есть ли на теле какие-то внешние следы? – поинтересовался Майло.

– Ни намека. Когда я вижу что-либо подобное, то первый вариант – это наличие не яда, а болезни. Ведь даже молодые, случается, мрут от инсультов-инфарктов, аневризма, закупорки сосудов. Но еще до того, как я его вскрыл, я заметил синюшность ногтевого ложа, а это нестыковка: речь-то идет об острой кислородной недостаточности. Конечно, теоретически что-нибудь связанное с сердечной деятельностью можно и отрезать – например, в конечном итоге рассматривать версию с угарным газом, как у потерпевшей Чейз. Но реакция была отрицательная. А когда я полез внутрь, то там обнаружился полный беспорядок, с кислородом не связанный вообще никак. Я взял сразу несколько образцов для биопсии и в срочном порядке заказал токсикологический анализ. Третья проба выдала аконит. Все это я привел в своем отчете.

– А Энау – нет. Он просто указал: «Отравление».

– Опять же, не моя проблема.

К разговору присоединился я:

– Колхицин, мне помнится, можно использовать как средство от подагры. Его вообще применять разрешается?

– Кое-кто из британских гомеопатов сватает его как диуретик, но, по-моему, это дурь несусветная. Даже в разведенном виде, который они практикуют, зачем брать на себя риск? Если я, скажем, хочу вывести из организма воду, то буду есть спаржу; пусть уж лучше припахивает моя моча, чем лопнет к чертям все тело. Колхицин также в ходу в Китае и Индии – в виде травяных отваров, – но эти ребята, напоминаю, для получения стояка у престарелых измельчают и носорожий рог, от чего пользы ровно как от молитвы, а потому стоит ли удивляться. Предугадываю ваш следующий вопрос: использовался ли он последнее время с целью убийства? Отвечаю: в США нет, а вот в Англии несколько лет назад одна индианка приготовила вкусное карри, которым прикончила своего мужика из-за того, что тот вернулся к своей жене. Пресловутое женское проклятие. Нету ярости в аду.

Он достал чистый льняной платок, вытер очки и снова водрузил их на переносицу.

– Ну ладно, хватит нейробиологии для чайников. Я так понимаю, вы предполагаете некую связь между потерпевшей Чейз и потерпевшим Солтоном через посредство одного этого адвоката? Какая у вас на этот счет гипотеза? Некий тип в белых перчатках покупает у двинутого травника два яда и заваривает на них чаек? Если да, то удачи в поисках. Торговцы дрянью нынче орудуют повсюду, от Вениса до Чайнатауна; хуже того, через Интернет. И ни один из этих идиотов вместе с другими такими же не зарегистрирован в УКПМ[39].

После долгой паузы Майло произнес:

– На самом деле мы подумываем о связи с садом Энид Депау.

Бернстайн молчал.

– Женское проклятие – а, Билл?

– Да понимаю. Но как она связана с Солтоном?

Теперь молчание уже со стороны Майло.

– Вы ничем не располагаете, но готовы усугублять ситуацию.

– Билл…

– Я предлагаю вам держать голову ясной. Единственное общее звено – это адвокат, да и то, в случае с потерпевшей Чейз, в лучшем случае опосредованное. Мы знаем, что колхицин взялся не с участка Депау. Смотрели вы, смотрели мы. – Палец Бернстайна жестко ткнул в фотографию. – А вот это вы там где-то видели?

– Это мы как-то не отслеживали.

– Может, там были какие-то растения в горшках? – неуверенно предположил я. – Или что-то выкопанное из земли?

– Может, не может… В любом случае на столь поздней стадии доказательств вам не найти. А вот вопрос еще более крупный: чего ради тому адвокату – или той женщине – убивать безумную побродяжку и помощника юриста? Какая связь между теми вашими жертвами?

Майло неопределенно пожал плечами.

– Вот именно, – сказал Бернстайн.

– А просто для забавы – это не мотивация? – спросил я.

Майло на своем стуле крутнулся ко мне.

– Вы основываетесь на психологических фактах или, так сказать, пальцем в небо? – воззрился на меня Бернстайн.

– Рассматривать нужно все, – сказал я.

– Вздор. Если б это было правдой, в мире царил бы хаос, – сказал Бернстайн. – Получается, Лукреция Борджиа живет и здравствует в Бель-Эйр? А что же дальше – глаза тритона, язык рептилии?.. Будьте логичны, сузьте фокус до точки, где есть конкретные шаги, которые можно предпринять.

– Какие именно? – спросил Майло.

Бернстайн зарделся.

– Теперь показания должен давать я? Нет уж. Ответа я не знаю. Довольны? – Схватив свой портфель, он встал. – Если узнаете что-то, проясняющее метод действия, давайте мне знать.

Вопрос задал я:

– А семья Солтона не пыталась с вами связаться?

– У вас есть не только ответы, но и вопросы?

– Вопрос уместный, Билл, – вмешался Майло, – поскольку методы все еще не определены, а Роджеру, как ты говоришь, все поровну.

– И вы думаете поступать сообразно им? У меня такого впечатления почему-то не сложилось. Во всяком случае, пока.

Он повернулся уходить.

– Извини, Билл, если моя работа тебя раздражает, – сказал ему вслед Майло, – но мне нужна осмысленность…

Остановившись на полушаге, патологоанатом медленно повернулся. Лицо его по-прежнему рдело.

– Я выше крыши загружен работой, потому что округ – прижимистая сволочь и отказывается адекватно укомплектовывать персонал. Прошлой ночью я торчал там до двух часов ночи и жрал всякую дрянь вместо изысканного ужина, приготовленного моей невестой. Тем не менее отвечаю. Да, контакт со вдовой Солтона был, но минимальный и к вам не имеющий никакого отношения. Она позвонила примерно через месяц после той смерти и хотела получить информацию. На звонок отвечал один из моих помощников, и сообщить ей мы ничего особо не смогли, так что она осталась недовольна. Версия о самоубийстве ей определенно не понравилась.

– А какие-то свои она выдвигала?

– Насколько мне известно, нет. – Бернстайн нащупал в кармане мобильник-«раскладушку», вынул, набил номер. – Энрике! Ты помнишь разговор с женой одного покойного – пару месяцев назад, плюс-минус ерунда, фамилия Солтон?… Помнишь? Отлично, Энрике. Альцгеймер твоей семье не грозит. Скажи, у нее были какие-нибудь предположения о причинах смерти ее мужа?.. Понятно. Ты об этом спрашивал?.. Я понимаю, причин нет, да и нет у нас времени языки чесать с семьями… Нет, скорей всего, нет. Нет, у тебя всё в порядке. Держи свой мозг в здравии, Энрике. Ломись оттуда бегом и прими пару «Маргарит». А еще лучше «Кровавых Мэри». Ты, кстати, знаешь, что «марджи» зародилась в Эль-Пасо? Да, твои корни… Ты так и поступил? Молодец, это тебя красит. Тебе место в команде «Рискуй!»[40].

Бернстайн убрал телефон. Багрянец сошел с его щек, но лицо выглядело скорее усталым, чем расслабленным.

– По всей видимости, она сказала, что причина как-то связана с его работой. Но даже если б мы передали это Энау, где гарантия, что он хотя бы пальцем пошевелил?

– Гарантий ноль, – сказал Майло.

– Меньше нуля, – поправил его Бернстайн.

– В пофигизме Энау есть один положительный момент: я не перейду ему дорогу тем, что свяжусь с женой самостоятельно.

Бернстайн нагнулся, расстегнул свой портфель и порылся там в бумагах.

– Пиши ее телефон.

* * *

Мы с Майло остались в допросной.

– В сравнении с Биллом я смотрюсь легким и воздушным, – сказал мой друг. – Но даже для него это было сильно.

– Столкновение жесткой личности с новыми возможностями, – рассудил я.

– Не очень хорошая черта для коронера.

– Обычно это не проблема. Ты же знаешь, как выглядит типичное убийство.

– Дырка в голове, нож в брюхе, написание рапорта.

– Смерть Зельды он пометил как случайную, Солтона – как невыясненную, хотя и считал, что тело было перемещено. Теперь Билл вынужден рассматривать оба случая как возможное убийство и задаться вопросом, не упустил ли он чего. Вряд ли, но у него высокая планка требований ко всем, включая себя самого. – Майло вздохнул. – Зельда, Солтон, те горничные… Ты в самом деле думаешь, что это могла быть чья-то забава? Надеюсь, что нет. – Его глаза опустились на телефонный номер, продиктованный Бернстайном. – Посмотрим, есть ли какие-то предположения у вдовы.

* * *

Указанный адрес Родерика и Андреа-Ли Солтон оказался квартирой в Северном Голливуде. В этот час поездка в долину выглядела бы ползаньем улитки.

Майло переключил телефон на громкую связь и позвонил. Трубку взяла женщина. Не успел он углубиться в разъяснения, как она спросила:

– Что-нибудь по Родди?

– Миссис Солтон, мы хотели бы обсудить это дело лично.

– У вас так ничего и нет.

– Мы рассматриваем его в ином ракурсе. Так сказать, свежим взглядом. Если б вы могли уделить нам немного времени…

– Свежим. – Она усмехнулась. – Ну а тот ваш предшественник был, понятно, несвежим? Хорошо, приезжайте. Почему бы и нет.

– Сейчас большое движение, мэм. Что, если мы подъедем немного позже – часов в семь, в половине восьмого? Вы еще будете на месте?

– Конечно. Я его и не покидаю.

Глава 30

Прежде чем отправляться в Северный Голливуд, Майло бегло навел справки по Андреа-Ли Солтон. Полнолицая, как и ее муж; песочного цвета волосы стрижены под «шведского мальчика». В свои сорок на шесть лет старше мужа. Машину водит аккуратно, приводов в полицию нет. Куда ни глянь, всюду благонадежные граждане; только вот четверо погибли…

Следующий шаг – надлежащий звонок в Юго-Западный отдел. Роджер Энау до конца дня был на выезде, но Майло вызнал номер его сотового у дежурного сержанта.

– Вас слушаюуут, – томным баритоном пропела трубка.

На заднем плане музыка; что-то из наследия восьмидесятых.

– Привет, Родж, это Майло. Нужно поговорить с тобой о деле.

– Рабочий день окончен.

– Да я на секунду. Родерик Солтон, помощник юриста, найден рядом со зданием суда…

– Кто? А, этот, – с ленцой протянул Энау. – Суицид. Спрашивается, чего Западному отделу здесь ловить?

– Это может быть связано с одним из моих дел.

– Опять, что ли, суицид? – Энау поперхнулся смехом. – Да там просто эпидемия. Звони сразу в карантин.

– У меня не самоубийство, Родж.

– А у меня – да. Хотя если хочешь погонять мяч в игре, которая закончена, то милости просим.

– Ты что-нибудь можешь рассказать мне о Солтоне?

– Самоубийство. Парняга был мормоном.

– А мормоны что, склонны к суициду?

– Как и все, кто двинут на боге, – сказал Энау. – Все они ждут прекрасной жизни, а она вдруг дает им отсосать, и они разваливаются, как мешок влажного дерьма.

– А что такого не сложилось в жизни Солтона, что он вдруг…

– Повторяю для тех, кто в танке: это было самоубийство. У меня сразу возникла чуйка, возникла и застряла. А я своему чутью верю.

Короткие гудки.

Майло убрал телефон.

– Бедная женщина: иметь дело с этим… Думаю, нас она полюбит.

«Травить колодец», – подумал я. Фраза из обихода таких, как Билл Бернстайн. Вслух этого лучше не произносить.

* * *

Андреа-Ли Солтон жила в престижной части Северного Голливуда, недалеко от озера Толука, где во избежание встреч со своими вестсайдскими коллегами обитали Боб Хоуп, Уильям Холден и другие голливудские знаменитости.

Дом представлял собой консервативную трехэтажку в квартале элитных многоквартирных домов. В нужных местах здесь неусыпно бдели камеры наблюдения, о чем вас предупреждали знаки, специально размещенные на виду. Входная дверь с согласия жильцов запиралась на два замка. При нажатии звонка немедленно зажужжал зуммер.

– Береженого бог бережет, – усмехнулся Майло.

По плюшевому ковролину лестницы, гасящему звук шагов, мы поднялись на второй этаж. Отсечки «A» и ««B, по одной двери с каждой стороны. Андреа-Ли Солтон ждала слева; ее открытая дверь отбрасывала на ковер узкий ромб света.

Рост метр семьдесят, пышнотелая в духе Ренессанса, Андреа стояла в белых джинсах, черном льняном топе и черных мокасинах. Безымянный палец венчало обручальное кольцо с брюликами.

– Хорошее начало, – встретила она наше появление. – Вы хотя бы не он.

* * *

Квартира была просторной, с мебелью пятидесятых годов (дорогой и, по всей видимости, оригинальной, включая стул «Имс»[41] из черной кожи). Кувшин с ледяной водой, приправленной лимоном, стоял на стеклянно-латунном столике в гармоническом ансамбле с кубками, льняными салфетками и тарелкой шоколадного печенья (по виду – домашней выпечки).

Андреа стояла перед своим «Имсом» и ждала, пока мы сядем, после чего тоже уселась, скрестив лодыжки. Непосредственно позади нее висела живопись в стиле «вестерн»: ковбои, лошади, каньоны и бизоны. Слева три фотографии в рамках: счастливая пара молодоженов, смотрящих друг другу в глаза, и еще две со скоплениями лиц – белых, смуглых, раскосых и темнокожих.

– Это все родня, моя и Рода, – перехватив мой взгляд, сказала Андреа-Ли Солтон. – На снимке едва уместилась. И да, мы из Церкви Святых Последних Дней – то есть мормоны, – но никакого отношения к смерти Рода это не имеет. А то, что мы якобы со странностями – голимый вздор, как бы к этому ни относился он.

– Детектив Энау… – начал Майло.

– Предвзятый дуралей.

– Он предположил, что к этому может быть причастна ваша религия?

– Если б только это… При одном лишь произнесении слова «мормон» он всякий раз закатывал глаза. И тут же склабился, показывая, что он хороший парень. К этому мы уже привычны. Недавний бродвейский мюзикл, основанный на нашем высмеивании, собрал немыслимую кассу. Попробуйте проделать что-либо подобное с мусульманами. – Она снова скрестила лодыжки. – Вы заново открываете дело Рода?

– Закрыто оно, собственно, никогда и не было.

– Причина смерти не установлена, а серьезного расследования не проводилось. То есть, по сути, оно было закрыто, а теперь что-то изменилось – так, лейтенант Стёрджис? Всплыло какое-то похожее убийство, которое и привело вас в действие?

Майло, откинувшись на спинку стула, вдумчиво оглядел ее.

– Что, в точку? – Солтон усмехнулась. – Я привыкла все осмысливать, делать выводы. Как-никак, работала биржевым аналитиком, а затем в инвестиционно-банковской сфере, пока не вышла на докторскую диссертацию в университете. В следующем году защита. Тема философская: качественный и количественный анализ неопределенности. А потому как насчет некоторых деталей?

– Не хотелось бы вдаваться в подробности, мэм.

– Но все же. Нашелся какой-то аналогичный случай? Не пытайтесь отрицать. Просто дайте знать, как и чем я могу вам помочь.

Майло покосился на меня.

– Расскажите нам о вашем муже, – попросил я. – Каким он был человеком?

– Честным, надежным, преданным, трудолюбивым. Если у него и были недостатки, в чем я сильно сомневаюсь, то разве что… Ну, скажем, иногда он бывал упрям. Но даже это обуславливалось крепким моральным ядром. Он был блестящим студентом, отличником. Планировал стать адвокатом, но для начала решил несколько лет поработать ассистентом, подкопить денег, чтобы не брать в долг.

– Предпочитал обходиться без кредитов? – уточнил я.

Андреа-Ли Солтон на секунду отвела глаза, а затем посмотрела на меня в упор.

– Заметьте, не брать в долг ему, а не нам. У моей семьи деньги есть, а у его – не очень. Кто-то ухватился бы за возможность воспользоваться этим. Но для Рода богатство моей семьи было своего рода препятствием, которое надо преодолеть. Я это в нем уважала, хотя нищенкой жить не собиралась. Вот почему мы поселились в этой квартире, а не в студенческой халупе. И езжу я на новом «БМВ», а не на дрянном бэушном «Додже», на котором он настаивал, хотя мой брат предлагал ему свой «БМВ», когда купил новый «Ягуар». Кстати, что вы думаете о том, как был найден «Додж»? Для меня это полная несуразица.

– Энди, вообще-то… – несколько растерялся Майло.

– Вы ничего об этом не знаете. – Она кисло улыбнулась. – Хорошо, не буду строить домыслов. Так вот, по автомобилю я услышала не от Энау, а от какого-то детектива по автоугонам, который позвонил мне и проинструктировал, как забрать его со стоянки эвакуатора. О Роде он, разумеется, понятия не имел. Мы договорились, что он свяжется с Энау. А чтобы не было «глухого телефона», я через несколько дней перезвонила ему сама, и знаете, что? Они за это время и словом не перемолвились. Не думаю, что они вообще хотя бы раз созванивались. Энау сказал, что автомобиль здесь ни при чем. Сомневаюсь, что для него вообще хоть что-то бывает «при чем», кроме себя, любимого.

– Где обнаружили машину?

– В трех кварталах от места, где был найден Род. И только три недели спустя. Кто-то бросил «Додж» на огромной промышленной стоянке за складом; потребовалось время, чтобы понять, что ему там не место. Энау говорит: времени прошло столько, что искать какие-то улики бессмысленно, и даже если б машина была помещена туда вскоре после происшествия, то это лишь доказывает, что Род туда приехал, а затем пешком отправился к месту…

С края глаза скатилась слезинка, которую Андреа поспешно вытерла.

– Мне все равно, что он говорит; он или кто-то еще. Сама мысль о самоубийстве абсурдна и отвратительна. Чтобы Род и проглотил яд? Это полностью уничтожает его духовно и бьет наотмашь по тому, кем он был. Вот вы тут спрашивали… о’кей, больше никаких разглагольствований. Род был счастливым, уравновешенным, оптимистичным и руки на себя не наложил бы никогда. Энау выспрашивал, тяготели ли мы к травяным препаратам, кристаллам, были ли приверженцами субкультуры. Я сказала «конечно, нет», а он мне, мол, «о’кей, мне просто надо было спросить». Ощущение такое, что он разговаривал со мной с покровительственным высокомерием. У него такая манера – начинает эдак непринужденно, даже дружески, а потом сходит на ехидство. Как будто каждый держит в себе гнусный секрет, а его задача – выводить всех на чистую воду и выносить суждение. Я знаю, что вы, ребята, всю дорогу сталкиваетесь с худшей стороной человечества, но Род к ней точно не принадлежал. Никоим образом. В крайнем случае мог попасться по наивности.

– Это как? – спросил я.

– Излишняя доверчивость, идеализм.

– Вы, кажется, звонили коронеру…

– Я была в отчаянии. Энау перестал отвечать на мои звонки. Ну а мне хотелось поговорить со специалистом: тема яда звучала полной бессмыслицей. Род в них совершенно не разбирался, не говоря уже о том, чтобы применять к себе. Человек, с которым я разговаривала, был не врачом, а простым лаборантом. Милым, общительным, но сказать ничего внятного мне не смог. Я оставила сообщение коронеру, передав примерно то же, что и Энау: может, им следует поискать что-нибудь у Рода на работе. Хотя просьба мне перезвонить осталась без ответа.

– Давайте поговорим о ситуации на работе, – предложил Майло.

– Давайте. – Она кивнула. – Рода изначально взяли на заведомо ложных условиях. Ему, по крайней мере, обещали стажировку по трастам и поместьям. Его интерес лежал в сфере работы с недвижимостью; он чувствовал, что она менее конфронтационна, чем большинство других аспектов права. Я тоже это поощряла. Думала, что в семье полезно иметь кого-то с такими навыками. – Вздохнула. – Род всегда называл меня наследницей. Шутил, что я наследная принцесса, а он нанят решать за меня вопросы.

Внезапно она вскочила и выбежала из гостиной в коридор; резко закрытая дверь негромко хлопнула. За время ее отсутствия Майло успел хапнуть и сжевать три печеньки. Возвратилась Андреа с нарочито прямой спиной и распущенными по плечам волосами (видно, что умывалась над раковиной). Я впервые разглядел ее глаза: серые, острые, подвижные.

– Простите, – она слабо улыбнулась, – что-то не полегчало. Хуже всего ощущение, что я уже никогда не узнаю.

После того, как Андреа устроилась и отпила глоток воды, я с осторожной участливостью заметил:

– Вы что-то говорили о ложных условиях?

– Ах да. Изначально предполагалось, что это будет стандартная работа ассистента по правовым вопросам – всякая текучка в обмен на то, что он по согласованию сможет подменять старшего юриста. И первые дни Род действительно чувствовал себя востребованным. Лоуч позвал его на ужин в «Уотер Гарден» – казалось бы, что может быть лучше… Но на следующий день не появился в офисе. Как и три последующих. А когда наконец объявился в пятницу, то пробыл всего час и не дал Роду никаких поручений. Тот с ума сходил от безделья, но Лоуч как будто ничего не замечал. Или ему не было до этого дела. Просто прошел мимо его стола, хлопнул Рода по плечу и ушел.

Другой, наверное, руки потирал бы, что ему платят за дуракаваляние. Но для Рода это была пытка. Он был вроде как из породы служебных собак, которым нельзя без дела. На вторую неделю Род попытался поговорить с Лоучем, на что тот сказал, что это временное затишье, а потом все завертится. Но этого не произошло; Лоуч продолжал без объяснений отсутствовать. Через месяц всего этого Род попытался поднять данный вопрос с другим адвокатом фирмы, но получил ответ, что поскольку он подчиненный своего начальника, то и все решения за начальником.

– Лоуч вообще виделся с клиентами?

– Только с одним, – ответила Энди Солтон.

– С кем именно?

– Род сказал единственно, что с одним, а подробностей не сообщил из-за конфиденциальности.

– Ассистенты что, связаны конфиденциальностью? – спросил Майло.

– Именно такой вопрос я и задала Роду. Он ответил, что это не буква закона, а его интенция, которая так или иначе распространяется на все происходящее в рамках фирмы. Меня это, помнится, задело, и мы даже немного повздорили. А те, кто припарковался на местах конторы, – они тоже должны тихушничать? А сантехник, который пришел починить унитаз? Род тогда рассмеялся и посоветовал мне вставить это в диссертацию.

– Тем не менее он озвучил, что «всего один клиент» у Лоуча есть.

– Однажды он проговорился, что чувствует себя отвратно. «Ты можешь представить, Энди? У него в распоряжении роскошный угловой офис, шикарная зарплата с премиальными, и все это ради одного-единственного клиента». А затем взял с меня обещание, что я об этом никому не проговорюсь. Порой он бывал чересчур… Знаю, вам это может не понравиться, но иногда я говорила ему, что он слишком законопослушный. Как если б кто-нибудь сам себя штрафовал за неправильную парковку.

– Из-за таких, как он, я сел бы на пособие по безработице. – Майло сдвинул брови.

Энди Солтон озорно рассмеялась:

– Благодарю вас, лейтенант. Впервые за долгое-долгое время меня охватило что-то вроде легкомыслия.

– Род был человеком правил, – сказал я. – Это тем более не вяжется с той нелогичной ситуацией, в которой он оказался.

– Совершенно верно.

– Почему он тогда не уволился?

– Он опасался, что если уйдет слишком рано, это не лучшим образом отразится на его резюме. Мы с ним обсуждали минимальный срок, на который он мог бы остаться, не показавшись летуном. Мне думалось, что трех-четырех месяцев достаточно, но Род считал, что нужно больше. Сошлись на полугоде: дескать, как-нибудь справимся. То время он использовал, чтобы заранее проштудировать свои книги по юриспруденции за первый год, заполучить фору, а затем, возможно, высвободиться и заняться исследованиями с профессором. – Пригладив волосы, она задумчиво покачала головой. – Шесть жалких месяцев… Которые он так и не протянул.

– Вы сказали помощнику коронера, что его смерть, возможно, была связана с работой? – спросил я.

– Конкретно так я не говорила. Пыталась довести до него, что о самоубийстве не может быть и речи: дома у нас все обстояло идеально, а единственным стрессом в жизни Рода была работа. Он усердно старался зарекомендовать себя как работника, но чувствовал, что все как-то не складывается, будто по злому умыслу. Я в шутку сказала, что, может, тем злым колдуном является Лоуч. Некто со связями, идущими на пользу бизнесу, а потому ничего предпринимать и не надо. У меня с таким парнем отец играет в гольф.

– Нам нужно знать что-нибудь еще?

– Ели б да, я с удовольствием поделилась бы. На всякий случай извините, если мое замечание о работе было вырвано из контекста.

– Извиняться не за что, – сказал Майло. – Не могу обещать, что мы распутаем это дело, но, во всяком случае, относиться к вам будем не так, как Энау.

– Я это знаю… Возьмите в дорогу печенюшек. Иначе я съем их сама, а мне этого крайне не хотелось бы.

Печеньки она пересыпала в пакет и отдала нам. Мы поблагодарили и направились к двери.

– Если появятся мысли о чем-нибудь, что могло беспокоить вашего мужа, звоните, – сказал Майло. – Да и в целом, коли на то пошло.

Неожиданно Энди Солтон замерла на месте.

– Мэм?

– Одна штука и в самом деле произошла. Только я не вижу ее в привязке к тем событиям.

– А вы попробуйте, – подбодрил Майло.

– За несколько дней до… до того события он пришел домой мрачнее обычного. Я спросила почему, ожидая, что он, как обычно, отмахнется: мол, всё в порядке. Но он вместо этого сказал, что день выдался интересный, хотя и не в приятном смысле. В приемную офиса, где сидел Род, забрела какая-то бездомная и сказала, что ей надо видеть Лоуча. Когда Род сказал, что его нет, она перешла на крик, устроила сцену. Роду пришлось вызвать охрану, и они вывели ту сумасбродку.

В конце дня, когда он вышел из здания и направлялся к своей машине, снова как из ниоткуда взялась та женщина и начала ему что-то кричать, прямо на улице. Как будто специально караулила. Он попытался ее успокоить, но она стала агрессивной, схватила его за руку и стала требовать встречи с Лоучем. Кричала, что ее мать – кинозвезда, а Лоуч-де ее убил, и теперь она требует справедливости, а если Род ее к нему не пустит, то он тоже виновен. В этом районе полно психически неуравновешенных, к Роду несколько раз бесцеремонно приставали попрошайки, но такого с ним еще не бывало. – Энди Солтон невесело улыбнулась. – Конечно, он давал деньги всем, кто просил. Иногда находил и время, чтобы с ними поговорить. То же самое пытался сделать и в тот раз. Спросил, не хочет ли она присесть, рассказать ему о себе. Но та выкрикнула, что он зря тратит ее время, а она, мол, сказала все, что ему нужно знать. Ну а потом развернулась и ушла. Это его обеспокоило. То, в каком она плачевном состоянии. Его неспособность ей помочь. В отличие от многих других, Роду было не все равно. Той ночью я застала его за компьютером; он там что-то читал о психических заболеваниях. Я пыталась увести его в постель, но Род сказал, что должен понять, что заставляет людей быть такими. Таким уж он был. Участливым. А еще богобоязненным и принципиальным.

Ее била дрожь. Она обхватила себя руками.

– Как я уже сказала, с делом это не соотносится. Скорее мне просто хочется показать вам, каким человеком был Род. Когда тот недотепа предположил, что он покончил с собой… мне было просто смешно. У него хватило даже наглости спросить, является ли это грехом в нашей религии. Думая, наверное, что я буду отрицать это, потому что не хочу видеть Рода грешником. Да, наша церковь считает, что самоубийство противоречит заповеди «Не убий». Но относиться к этому нужно с пониманием. Мы не осуждаем человека, который разрушает себя, потому что не предполагаем в его действиях намерения и осознанности. При этом Род был благоразумным и богобоязненным, а что самое главное, он верил в святость жизни. Мы с ним думали создать семью. Начали поздно, потому что я была занята карьерой, а не строила домашний очаг. Может, мы и не наплодили бы огромный клан, но сделали б все возможное, чтобы наверстать упущенное. Вам это, наверное, напоминает депрессию? Он ни за что, ни за что себя не уничтожил бы.

Глава 31

Сжимая руль обеими руками, Майло ехал на запад по Риверсайд-драйв.

– Бедная женщина… Понятия не имеет, на что вышла, а мы не могли ей сказать.

– Закинули удочку наобум, а выудили связь между Зельдой, Солтоном и Лоучем, – сказал я.

– Мать – кинозвезда… Кто, черт возьми, ожидал такого? Не то чтобы Зайна Ратерфорд была кинодивой. Иллюзия, как ты верно подметил. Или в истории Зельды могла быть доля правды?

– Думаю, особого значения это не имеет. Зельда прониклась этим убеждением, и оно побуждало ее к действиям. Пять лет назад, когда Зельда еще сохраняла рассудок и работала, она рассказывала об этом своим коллегам по цеху. Копаясь на том дворе в Бель-Эйр, вопила это вслух. А в последние свои дни, уже почти немая, произнесла мне всего несколько слов. И среди них было слово «мама». Ну а теперь мы знаем, что за всем этим, по ее убеждению, стоял Лоуч.

– И вот она попадает в поместье подруги Лоуча, где ее жизнь обрывается. Как она увязывала их двоих?

– Энид – единственный клиент Лоуча, она по-свойски навещает его в офисе. Зельда кружила вокруг здания и могла увидеть их вместе.

– И узнать, где живет Энид? – скептически спросил Майло. – Каким образом?

– Понятия не имею, но она это сделала и переключила свое внимание на поместье. И даже психическое расстройство не помешало ей цепляться за свою цель.

– Жажда справедливости, – подытожил мой друг. – Она же месть.

– Когда ативан перестал действовать, Зельда помешалась окончательно, но сонливость у нее прошла. Появилось достаточно энергии, чтобы сбежать из «Светлого утра» и пройти полтора десятка километров до Бель-Эйр. Что, если она заметила, как на территорию въезжает Лоуч, и пошла за ним? Ей даже не пришлось бы перелезать через стену; достаточно просто втиснуться между створками закрывающихся ворот. Ну а затем, как у вас принято говорить, последовала конфронтация, в которой Зельда оказалась проигравшей.

– Умалишенная нарушительница нападает на правозащитника, и он защищает себя… Можно вести речь об отсутствии обвинений, Алекс.

– В чем тогда смысл сокрытия двух преднамеренных убийств?

– Потому что речь, Алекс, не о случайном хуке слева или оборонительном выстреле. Зельда была отравлена, причем с максимальной преднамеренностью.

– Два старых изувера решили между делом позабавиться? А заодно прибрать и пару домработниц? Это уже, знаешь ли, за гранью. Ну а если добавить сюда Рода Солтона, то у меня просто нет слов. Кстати, о Солтоне: его-то с какой стати устранять? Причем за несколько недель до остальных.

– Мы только что слышали его описание как человека, готового самого себя штрафовать за парковку. Это восхитительно, если без перерастания в фанатизм. Солтона встревожила та стычка с Зельдой. Что, если он рассказал о ней Лоучу, думая посмешить его? Но Лоуч не посмеялся; он отреагировал. Может, и исподволь, но настолько, чтобы разбудить в Солтоне любопытство. А у него как у помощника был доступ к бумагам Лоуча; он в них покопался и кое-что нашел. Лоуч об этом прознал и опять же принял меры. На этот раз против самого Солтона. Отравление, – задумчиво произнес он. – Странный выбор… Почему-то к нему тяготеют в основном женщины. Из которых мы знаем одну, с фантастическим садом.

– Здесь они вместе, – рассудил я.

– Зельда умерла у Энид на участке, Алисия была у Энид служанкой.

Какое-то время мы ехали молча. Паузу прервал я:

– Все это заставляет задуматься о первичном звене между Зайной и Энид, при которой Лоуч – всего лишь верный помощник. Эврелл Депау ворочал серьезными деньгами и имел связи по отрасли. Народ в Голливуде любит поразвлечься, а что может быть лучше для вечеринки высокого класса, чем закрытое поместье в Бель-Эйр, где зажигает сама Джин Харлоу? Вечеринки, как известно, требуют развлечений. Ну а на некоторых из них в ходу и развлечения сомнительного толка.

– Неудавшиеся актрисы, развлекающие ночных гостей, – произнес Майло. – Какие у тебя, однако, извивы мысли…

– Даб Отт рассказывал, что у Зайны при отсутствии работы был доход, а домохозяйка утверждала, что она торгует собой. Телефонной книжки или свидетельств, что она работала в близлежащих барах, Даб не нашел. Хотя если ты на вольных хлебах обслуживаешь вечеринки, в них нет особой надобности. Что, если она однажды пришла по вызову в любовное гнездышко Энид и Эврелла и там что-то пошло не так? Если брать Лоуча с его многолетним стажем миньона, то тогда он был молодым амбициозным адвокатом.

– И ее по-тихому стерли с лица земли, – сказал Майло. – Дозналась ли об этом Зельда? Была ли она действительно дочерью Зайны? Бороться с нешуточными демонами и одновременно быть заправским детективом… – Он со смешком указал на меня пальцем. – Только не говори, что все заранее было известно.

– Мне это и в голову не приходило.

– А вот здесь ты, вижу, честен и правдив.

В Малхолланде мы попали на красный светофор и приостановились.

– Сколько было Зельде, когда исчезла Зайна? – спросил Майло.

– Пять лет, – ответил я. – Но Отт не нашел никаких свидетельств, что те два года, которые она жила на квартире, с ней был ребенок. Поэтому Зельда, если от нее отказались, было тогда не старше трех.

– Я верно понимаю, что дети в таком возрасте еще не имеют четкой памяти?

– Как правило, нет. Ты думаешь, кто-то должен был указать ей направление поиска?

– Это единственно логичное предположение, – сказал Майло. – Ведь она все разузнала, решила вплотную этим заняться и уже тогда пошла куролесить по Бель-Эйр… хотя нет, это не объясняет происшествия на Бель-Азуре. Пускай она была зациклена на Сен-Дени, но даже в ее диком состоянии нельзя было спутать два совершенно разных дома. Я знаю, они расположены примерно в одном районе, но все равно речь идет о милях, а не о метрах, и внешне они не имеют меж собой ничего общего. Что-то у меня в голове плывет, амиго…

Загорелся зеленый. Мы начали спуск по Глену.

– Останови у моего дома, – сказал я.

– Привет. У тебя машина в участке.

– Знаю. Хочу кое-что проверить. В смысле, чтобы это сделал ты.

– Это не может подождать минут десять?

– В это время суток может оказаться не десять, а пятнадцать-двадцать, – возразил я. – А мы тут в двух шагах. Так что сделай одолжение.

Я пояснил суть.

Майло лукаво покосился на меня.

– Гипотетически это интересно.

* * *

У себя в кабинете я притулился на пошарпанном диванчике для пациентов, а Майло тем временем колдовал за моим рабочим столом.

Вскоре перед нами было то, что мы искали: полный архив записей о собственности на дом по проезду Бель-Азура.

Исходный возраст постройки: сорок три года. Первые приобретатели – чета Макэндрюс.

Спустя восемь лет – сразу после рождения Зельды – собственность перешла к Зайне Джейн Смит (первоначальный взнос от семейного траста Дж. С. Смит из Шейкер-Хайтс, штат Огайо; погашение ипотеки лежит на мисс Смит).

Через восемнадцать месяцев – взыскание о неуплате, обращенное на агентство «Амансон: займы и сбережения».

В последующие годы дом несколько раз перепродавался. Внешне никакой привязки к фирме Ярмута Лоуча или Энид Депау.

Неожиданно Майло округлил глаза:

– Гляди-ка. Она совершала паломничество в дом своего детства – или того, что считала домом своего детства. – Он поморщился. – Вскапывала грязь.

– Вскапывала, взывая к своей матери, – дополнил я.

Стёрджис отъехал на метр от стола и повернулся в кресле ко мне:

– Ты думаешь, она считала, что Зайна погребена там? Тогда почему не вернулась туда для выяснения?

– Ее могли отпугнуть арест и принудительное лечение. Или психическое ухудшение помешало следовать намеченному плану… Я действительно не знаю и, возможно, не узнаю уже никогда.

– Я вот пытаюсь представить, каково это – быть ею, – вздохнул Майло. – Пробираться ощупью по городу, слушая гуденье головы, как в непрерывном кислотном трипе… Неужели с такими людьми действительно ничего нельзя сделать?

– Кто-то из них поддается лечению, кто-то – нет, а некоторым становится еще хуже. Оценить перспективы успехов или неудач толком не может никто.

Майло еще раз просмотрел документы о взыскании.

– Семья состоятельна настолько, чтобы иметь трастовый фонд, и допустила, чтобы Зайна лишилась жилья.

– Даб сказал, это была самая пофигистская семья, с какой он когда-либо сталкивался, – припомнил я. – Никто ей не звонил и даже не справлялся, кроме одного брата, который звякнул разок через месяц после того, как не смог связаться с ней на День благодарения. Он намекнул, что Зайна всегда была проблемным ребенком.

– Им надоело подпитывать ее финансово.

– И – или – их отталкивал ее образ жизни. В том числе внебрачный ребенок, если Зельда действительно была ее дочерью. О своем отце она даже не заговаривала. Ни разу.

– Все это, плюс ее разгульная жизнь. Я так и вижу, как гнутся носы о замочную скважину, – произнес Майло. – Мы оба со Среднего Запада; между «здесь» и благопристойным Огайо лежит огромная дистанция. – Он отложил бумаги в сторону. – Семья могла сделать ей ручкой, если б узнала, что у нее ребенок?

– Ребенок, появление которого они не приветствуют? Да кто ж его знает. Брат не выразил Дабу никакой обеспокоенности.

– Неужели Зельда в самом деле бредила? Или совсем иначе: у Зайны были проблемы, из-за которых она вместе с домом лишилась и ребенка… Ведь психоз способен охватывать целые семьи, верно?

– Генетика – не судьба, – сказал я, – но быть фактором может.

– Тогда не исключено, что серьезные проблемы с психикой могли быть у самой Зайны. Проблемная тусовщица подряжается на вечеринку, выкидывает там какой-нибудь фортель с угрозой для того, кому оскандалиться недопустимо, и исчезает. Класс. Можно продавать как сценарий. Но, убей, не вижу способа все это доказать.

– Давай-ка наведем справки о Смитах в Шейкер-Хайтс, – предложил я.

Глава 32

Сайт города Шейкер-Хайтс выдал неформальное резюме уклада местной бюрократии. Персональный просмотр доступен в рабочие часы, письменных запросов на копирование не требуется, хотя подробное описание «облегчит» процесс; запрошенная информация предоставляется «в разумные сроки». Желающим получить данные обращаться к менеджеру по архивным записям городского департамента, который, скорее всего, сохранит их учетную запись.

Телефонов и адресов электронной почты не указано.

Майло перешел на домашнюю страницу полиции Шейкер-Хайтс, вслед за чем позвонил в следственное бюро и поговорил с сержантом Антоном Бахом, который уточнил:

– То есть речь не о подозреваемых?

– Нет, просто фоновая информация.

– Если это Смиты, о которых я думаю, то ни о каких проблемах с ними не слышал.

– Траст на имя Дж. С. Смита.

– Минуту.

Через несколько секунд:

– Ага. Тут говорят, это как раз те самые Смиты, о которых я подумал. «Дж. С.» означает Джордж Сьюард; основал фирму еще во времена Гражданской войны. Мой дед работал у него во время Второй мировой. «Машиностроительный завод Смита»: детали для кранов, подвесные мосты и всякое такое. Закрылся, когда сталелитейная промышленность рухнула. Не уверен, что из семьи здесь кто-то еще остался.

– А есть какие-то конкретные имена?

– Сейчас, минуту…

Через полминуты:

– Мне тут говорят, помочь ничем нельзя. О какой именно фоновой информации идет речь, лейтенант?

– Один из их возможных потомков – жертва убийства.

– Возможных?

– Я это как раз пытаюсь прояснить.

– А, понял, – сказал Бах. – Посмотрим по именам, сможем ли мы найти этот траст.

– Было бы очень здорово, сержант.

– Можно просто Энди. Честно говоря, толком не знаю, куда с этим податься, трастами раньше никогда не занимался… Дайте мне свой номер, если вдруг займет время.

Я призывно махнул рукой.

– Да-да, конечно, Энди. Тут еще вопрос от моего партнера. Секунду.

Я сказал Майло:

– Если траст владел недвижимостью, это было бы зафиксировано в перечне налога на имущество.

Майло это передал.

– Хм, неплохая идея, – отреагировал Бах. – Сейчас ставлю телефон на паузу; если все пройдет быстро, сразу выйду на вас.

Эфир смолк.

Майло забарабанил по моей столешнице; потом вынул из стакана карандаш и завертел его между пальцами.

– Прошло вроде гладко, – рассудил я. – Сейчас бы только связь нащупать…

– Эх, выдайте мне приватную сделку на угодья для вечеринок! И я начну ощущать свою важность.

Снова всплыл голос Энди Баха:

– По недвижимости вы меня верно сориентировали. Траст владел кучей разного имущества, но не так давно все распродал. Хотя я выявил аккаунт, привязанный к определенным транзакциям – один и тот же, и в нем значатся имена. Город у нас перешел на PDF, так что давайте ваш и-мейл.

– Вот спасибо так спасибо, Энди. Приезжай к нам в Лос-Анджелес. Таким стейком угостим – своих позабудешь.

– Ха. Был я у вас года три назад, с женой и детьми. Диснейленд, «Космическая Гора», кошмарные фастфуды… У огурчиков вид, будто их мариновали в космосе. Спешка такая, что ни присесть, ни поесть спокойно. Но может, даст бог, когда и вырвусь…

* * *

Информация поступила к тому моменту, как Майло переключился на свою ведомственную электронную почту.

Шестнадцатая итерация семейного траста Дж. С. Смита была создана шестьдесят четыре года назад, на имена детей Олетты Элизабет Смит и Уэстона Осмонда Смита.

Несовершеннолетние дети: Уэстон Абель Смит (14 лет); Джеймс Финбар Смит (11 лет); Сара Олетта Смит (8 лет); Энид Лоретта Смит (6 лет).

Отдельная страница семнадцатой итерации (четыре года спустя) добавляла еще одного бенефициара: Агату Зайну Ратерфорд, новорожденное дитя Олетты и Мартина Ратерфордов.

– Ну вот, – проронил Майло. – Энид и Зайна. Наконец-то боги подустали от случайностей.

Он сделал распечатку, и мы отправились на кухню, где я заварил кофе, а он ухватил кусок холодного ростбифа и пару неубедительных крендельков, достаточных ему всего на пару жевков. Едва мы сели за стол, как в дом вошли дамы: Робин и Бланш.

Объятия, поцелуи, притворная ворчливость Майло, который, впрочем, тут же нагнулся погладить и угостить Бланш обрезками. Та приостановилась возле его брюк, пару раз нюхнула и жадно накинулась на съестное, после чего пристроила голову на ботинок Майло и блаженно прикрыла глаза.

– Совет да любовь, – подтрунила с улыбкой Робин.

– Ничего не могу с собой поделать. Меня опять пробивает животный магнетизм.

– То-то я чувствую, Земля кренится на своей оси… Что вы тут затеваете?

Я налил ей кофе, вытянул из-под стола стул и жестом пригласил садиться.

– Спасибо, солнце, я лучше постою, – сказала Робин. – Весь день сидела на скамейке.

Я начал рассказывать, а она стояла рядом, потягивая кофе и свободной рукой поглаживая мне волосы.

– Смешанная семья. Где сложности день ото дня усугубляются.

– Ну да. – Я кивнул. – А тут еще вторгается сводная сестра, на десять лет моложе самой младшей из всего потомства.

– Ребенок был перемещен из семьи?

– Если мистер Ратерфорд увел маму у мистера Смита, причин для враждебности было гораздо больше. Это также давало Энид веские основания не желать знаться с потомством узурпатора. Если Зельда действительно была дочерью Зайны. Или хотя бы претендовала на это.

– Откуда ни возьмись появляется некто и объявляет себя членом семьи, – сказала Робин. – Сюрприз, мягко говоря, не из приятных.

– Эмоции никто не отрицает, – вставил реплику Майло, – но главный разговор здесь о деньгах. Родство в этой семье подразумевало наследство. Причем такое, которое составляло серьезную сумму, пусть даже поделенную на четверых.

– А если б кто-то из них скончался, то и еще бо́льшую, – заметил я.

– Чем больше кусок пирога, – заметила Робин, – тем больше стимул им не делиться.

– Теперь, с наличием имен, выяснить, кто является нынешними бенефициарами, довольно легко. Да, мадемуазель? – Майло сверху вниз глянул на Бланш и почесал ей за ушами. Та заурчала, как кошка. – Тебе известно, как устроен Интернет?

– Пока нет, – ответила за нее Робин. – Мы сейчас осваиваем курс арифметики.

Бланш в подтверждение накренила голову и улыбчиво зевнула. Когда мы с лейтенантом пошли обратно в кабинет, она увязалась следом и опять размякла у Майло возле ног.

Свидетельства о смерти трех братьев и сестер Энид Депау подтверждали, что весь пирог в итоге достался ей.

– Не могу перестать быть психологом, – пробурчал я и влез в массивный платный архив светской хроники, где на страницах кливлендской «Плэйн дилер» поднял репортаж о бракосочетании Олетты Элизабет Барнаби с Уэстоном Осмондом Смитом. За четырнадцать месяцев до рождения Уэстона-младшего, так что все уместилось в Книгу браков № 1. Торжественный светский раут, правильный оркестр, правильные гости, церемония в пресвитерианской церкви, прием в «пышном, утопающем в цветах» саду родового поместья Смитов.

Используя в качестве ориентира дату рождения Зайны Ратерфорд, я поискал освещение союза Олетты с Мартином Ратерфордом.

По нулям.

– Время позондировать списки переписи, – сказал я.

Мартинов Ратерфордов в Огайо числилось несколько. Но сужение к Шейкер-Хайтс и оценка временных рамок выявили то, что я искал.

Мартину Филиппу Ратерфорду было двадцать шесть, когда он из Кливленда перебрался в богатый пригород. До этого успел поработать на бензозаправке и автомехаником, а после – парковщиком и водителем.

На момент корректировки траста Ратерфорд уже в течение шести лет работал у Смитов.

Его новой жене было сорок пять.

– «Роман с шофером». По-моему, звучало бы трендово, – съязвил Майло. – Клише в духе классики.

– Это объясняет глухоту со стороны прессы, – заметил я. – И это наверняка взбудоражило остальных детей. Не говоря уже о первом муже, который оказался брошен.

– Променян на жеребца, знающего толк в смазке оси… Ну где ты, Уэстон О? Покажись!

Мы вернулись к переписи. Уэстон Осмонд Смит в период после второго замужества жены в списке не фигурировал. Я прокрутил назад и наконец отыскал его, за пять лет до рождения Зайны Ратерфорд.

Спустя год после того, как Мартин Ратерфорд устроился семейным шофером.

– Даже если он умер до ее зачатия, – сказал Майло, – на шуры-муры остается еще триста шестьдесят пять дней.

Повторное погружение в газетные архивы обнаружило объемистый некролог Уэстона в «Плэйн дилер». Промышленник, спортсмен, филантроп. В возрасте пятидесяти четырех лет, от естественных причин.

– То есть он… на четырнадцать лет старше Олетты, – прикинул Майло. – Почти такая же разница, как между ней и Мартином. Поднять свой статус и бабло, выскочив за богатого перца в летах, а затем перекинуться на молодого со страстным взором и твердым жезлом. Вот это я понимаю, дать гари!

– Прибавь сюда втайне прижитого ребенка, и налицо серьезная питательная среда для измен, – в такт ему подбавил я.

– Олетта, должно быть, была дама еще та. Так и представляю себе прерывистые ахи-охи на заднем сиденье их семейного «Паккарда»… Насколько нам известно, с Олеттой Мартин познакомился еще до того, как стал у них шофером. Знакомство произошло на заправке. Вот она приезжает за маслом для… А ну, стоп.

Он смахнул со лба прядь, встал, зашагал из угла в угол, снова сел.

– Удивительно, как много можно извлечь всего из пары дат. Или у нас все же излишний полет креативности?

Я сказал:

– Независимо от конкретики, легко понять, почему Зайна в семействе Смитов не прижилась. А ее образ жизни, как уже сказано, лишь усугубил ситуацию.

– Проблемное дитя приезжает в Голливуд, – продолжил мой друг. – Хорошо, отверженность я разглядеть могу. Но как Зайна могла быть лишена права собственности и в конечном итоге вынуждена зарабатывать себе на жизнь? Ведь она была бенефициаром траста, у нее был свой автономный кэш.

– Это могло зависеть от того, как структурирован траст. Если там была оговорка – скажем, расточительство, моральная распущенность, – она вполне могла остаться на бобах.

– У Олетты в зрелые годы появляется ребенок, и она при этом допускает такую оплошность?

– Если третьей стороной присутствовал попечитель – банкир, адвокат, старый друг Уэстона, не одобрявший выбор Олетты, – то непредвиденные обстоятельства могли быть введены без ее ведома. В принципе, они изначально могли быть неотъемлемой частью траста. Такие виды рестрикций довольно стандартны в безотзывных трастах, а речь идет о документе, охватывающем несколько поколений. Для того чтобы что-то в нем изменить, Олетта должна была вникнуть в детали. А женщин в те дни часто отодвигали от финансовых вопросов. – Я еще раз взглянул на лицевую страницу траста. – Интересно то, что сюда добавлена Зайна, но не внесен Мартин. Может, для него был создан другой фонд? Или он просто недотянул до того дня?

Я проверил данные следующей переписи. Если верить федеральному правительству, Мартина Филипа Ратерфорда не существовало.

Как и Олетты.

– Они что, оба недотянули? – удивился Майло.

Записи о смерти это подтвердили: пара погибла в один и тот же день, через несколько месяцев после включения в траст малышки Зайны. Причина смерти не указана.

– Это мог быть несчастный случай, – предположил я.

– Шофер разбился на своем «Паккарде»?

– Оставив пятерых детей, от восемнадцатилетних до младенцев.

– Младенец, пришедшийся не ко двору… Да, детство у Зайны было не сахар.

Вернулись к газетным архивам. Никаких некрологов, посвященных Мартину и Олетте Ратерфорд.

– Тот же бойкот, что и со свадьбой, – отметил я. – Олетта унаследовала состояние, но социальный статус у нее обнулился.

– Если это был несчастный случай на местном уровне, в Шейкер-Хайтс все равно может быть об этом запись; попытаю Баха. Но сначала давай сосредоточимся на том, что нам известно о Зайне. Осталась ребенком на попечении людей, ненавидевших ее всеми фибрами. Скорее всего, ее передали какому-нибудь слуге. А позже, возможно, в интернат. Мне так и видится, как ее тянуло убраться к чертям из Огайо. Поэтому она переезжает сюда и строит жизнь на новый лад.

– Женщиной она была симпатичной, – продолжил я, – пыталась связать себя с кинематографом. Но вместо этого забеременела и встала на путь, который привел ее к безденежью.

– Прощай, дом в горах. – Майло вздохнул. – Таким образом, она занимается всем чем придется, чтобы свести концы с концами… Опа, а ну стой. Это же полностью ломает сценарий с домом увеселений. Ты как-то видишь, чтобы Зайна отжигала на гульбищах своей сестренки Энид? Которая, кстати, тоже перебралась на запад. Что весьма любопытно: может, у нее тоже имелись устремления в Голливуд?

– Еще одна высокая блондинка, – усмехнулся я. – Она была на десять лет старше Зайны, но все равно еще достаточно молода. Или считала себя таковой. Конечно, почему бы нет?

– На экраны ни одна из них не попала, зато Энид урвала себе мужа со связями. Думаешь, на какой-то период у сестер могли сложиться нормальные отношения? Если так, то Зайна могла там бывать в качестве приглашенной.

– Это мысль, – согласился я.

– И даже если б они не ладили, Зайна все равно могла попадать к Энид на вечеринки: скажем, прорываться в нетрезвом виде… И вот случилось это. Или же мы совсем сбились с курса, и она умерла каким-то другим образом…

Майло снова встал и принялся расхаживать, а потом остановился. Бланш какое-то время на него смотрела, а затем подлезла в расчете на ласку. Он ее не замечал, и та обидчиво засопела.

– Ничего, ничего, расслабься, тебя здесь ценят… Алекс, чего я до сих пор не пойму, так это как Зельде в ее состоянии удалось склеить все это воедино.

– Как я уже сказал, возможно, мы об этом никогда не узнаем, – ответил я. – А вот ее психическое состояние, похоже, было здесь не столь важно. Срыв Зельды был процессом, а не вспышкой. Пять лет назад при нашей встрече она вела себя странновато, но исправно настолько, что вполне справлялась со своей работой. И не просто справлялась, а была взята во второй сезон. Ну а до этого, скорее всего, ее вменяемость и вовсе не вызывала вопросов.

– То есть она была в себе настолько, что могла шпионить. Так?

– Скорее, в состоянии кого-то для этого нанять.

– Прекрасно. Но для того чтобы начать действовать, дождалась, пока свихнется и окажется на улице. А уже затем вломилась к Энид и объявила себя законной наследницей.

– Может, у нее это была не первая попытка…

– Она уже какое-то время допекала Энид? Глянь, кто пришел, тетушка. Твой худший кошмар.

– И весьма дорогой, – отметил я.

– Если от наследства оказалась отрезана Зайна, то могла ли на что-то претендовать Зельда?

– Одной угрозы подать в суд могло быть достаточно. Помимо денег, на кону оказывалась и репутация Энид. Богатая тетка в Бель-Эйр – и нищая беспомощная племянница на улице. Представляешь, если б такое попало в «Таймс»?

Майло вернулся на диван.

– Мысль здравая, но может ли это являться мотивом для серии убийств?

– Подержи кого-то под достаточно сильной угрозой, и кто знает, во что все выльется, – ответил я. – Ты и сам, наверное, понавидался цепных реакций, когда одно приводило к другому.

– Это так, но что-то можно отнести и на твой фактор развлекаловки. Для устранения сложных моментов есть ведь и более быстрые и аккуратные способы, чем пичкать кого-то ядом и смотреть, как тот издыхает. Это говорит о ненависти… Эгей, друг мой, нам ведь еще нужно выяснить, как умерли Олетта и Мартин. Помнишь, что писали газеты об их первой свадьбе? «Роскошные сады, утопающие в цветах». Если у них тогда после домашнего консоме разболелись животы, это делает всю нашу историю куда более интересной.

– Энид тогда было девять, – напомнил я.

– Ты не веришь в дурное семя? Фигурально выражаясь.

– Преднамеренное двойное отравление? Звучит как-то очень уж… преждевременно.

– Не она, так кто-нибудь из братьев. Или все дети сговорились меж собой; семейка, где вместе убивают, вместе праздники встречают…

Майло набрал Энди Баха.

– Это я, лейтенант, смогу выдать прямо здесь и сейчас, у нас все отражено.

– Энди, ты просто принц.

– Скажи это моей жене, а то она смотрит на меня больше как на лягушку. У нас хорошо поставлен учет ДТП; федеральный грант за организацию, так что сиди смирно… Ага, вот оно: ДТП с одиночной машиной, лед на дороге, основной занос… Машина врезалась в тутовое дерево. Двое погибших, водитель и пассажир. Мистер и миссис Ратерфорд.

– Автомобиль «Паккард»?

– Нет, «Линкольн».

– Вот черт, – расстроился Майло. – Я-то решил, что тяну на Пинкертона!

Он еще раз поблагодарил Баха и возвратился за компьютер.

– Ну что, время для семинара по юрисконсульту Лоучу.

* * *

Джаррелл Ярмут Лоуч – мужчина шестидесяти семи лет; любитель полихачить на своем «Ауди», но без судимостей. На сайте фирмы фото: широкое квадратное лицо в белоснежных сединах и очках без оправы. За линзами глаза с прищуром, а также кривая улыбка – когда-то, вероятно, озорная.

Майло окрестил его «господином директором». Мне показалось, что он чем-то смахивает на Кэри Гранта (брат, только более простецкая версия)[42].

Выпускник Беркли и Гастингса, вхож в адвокатуру штата. На сайте представлено портфолио с впечатляющим перечнем организаций, а также лекций на юридическом факультете.

– Ты гляди-ка, – Майло указал глазами, – вел курс «Деловая этика в имущественном праве».

– Чистой воды академизм, – сказал я. – Не знаешь практики – иди преподавать.

Налог на недвижимость в Калифорнии Лоуч выплачивал по двум адресам: дом на Тайер-авеню в Вествуде и апартаменты в Арройо-Бланко, Палм-Спрингс.

Майло взялся пролистывать свои записи.

– Черт. Так и думал. Одно из мест, куда я звонил, когда наводил справки по Энид.

Он сделал звонок дежурному менеджеру и, используя свой вкрадчиво-дружеский тон, позволяющий добиваться своего, о чем-то с ним поговорил и повесил трубку с довольным видом.

– Лоуч платит за место, но сам им никогда не пользуется. Но думаешь, что? Им пользовалась Энид. Ее имя не всплыло потому, что учет велся по книге владельцев, а постояльцы вносились в журнал гостей.

– Организованно, – похвалил я.

– Соображения безопасности и всякое такое. Гостям необходимо предварительно согласовывать это с администрацией. У них также система карт-ключей, которая подается напрямую в их центральный компьютер, поэтому они могут сказать, есть ли там кто-то и каково точное время их прихода и ухода. Последний раз Энид туда приезжала – вообще кто-то приезжал – три месяца назад. Самостоятельно, без горничной: апартаменты предоставляют свою прислугу.

– Три месяца назад – примерно то время, когда умер Род Солтон.

Майло нахмурился, перелистнул несколько страниц.

– Интересно. Энид прибыла за два дня до того, как нашли тело Солтона, а спустя два дня уехала. Думаешь, это имеет важность?

– Это обеспечивает ей подобие алиби, – сказал я. – Возможно, умысел состоял как раз в этом.

– То есть?

– Она готовит партию аконита и отдает ее Лоучу, а ее пребывание в другом месте не имеет значения. Энди говорила, что Лоуч приглашал Рода на обед. Якобы снова решил сдружиться. Лоуч точно не был с ней в тех апартаментах?

– По словам менеджера, уверенность стопроцентная. На входе и выходе фиксируется каждый человек – без исключений, жильцы сами того требуют. А Лоуч, как я уже говорил, из породы тех «отсутствующих владельцев», которые как бы и есть, и вместе с тем их нет; менеджер сидит там уже два года – и в глаза его не видел.

– Апартаменты в Палм-Спрингс, – сказал я. – Имитация реальности. Энид: вводный курс гладкой лжи. Так где эти двое сейчас?

– Насколько нам известно, опять там, у нее. Или у него: смотря как на это смотреть.

* * *

Мы отправились на Сен-Дени, подъехали к воротам Энид Депау, и я нажал на кнопку звонка. На три попытки ни единого ответа. В поисках просвета в деревьях Майло прошелся вдоль каменной стены, где нашел нишу для опоры. Приподнявшись, сорвался; ругнувшись, повторил попытку – и продержался на весу достаточно, чтобы наспех оглядеть дом.

– Свет везде выключен. Получается, их там нет, если только в восемь они не устраивают пижамную вечеринку.

Мы двинулись дальше на юг, через Сансет, в ту часть Вествуда, что огибает с востока университет. Дом Ярмута Лоуча представлял собой скромную традиционную двухэтажку. На подъездной дорожке дремал «Ауди», почты перед дверью не было, свет горел по минимуму.

Майло выбрался на обочину.

– «Порше» или «Роллс-Ройса» Энид не видно, а правдоподобной истории для ночного вторжения у меня нет. Может, ты чего придумаешь?

Я не смог.

– Ладно, – устало сказал он. – Заеду завтра с утра, постараюсь поймать его до отъезда на работу. А может, в загородном клубе или где он там еще зависает, учитывая, что работает он по настроению… Ну а ты давай забирай свою тачку, езжай домой и расцелуй там обеих дам своего сердца.

* * *

У моей двери Майло появился наутро, в восемь тридцать.

– Общался с горничной Лоуча. Señor no acqui[43], отбыл с двумя чемоданами.

Куда именно, она без понятия, но два места багажа показывают, что не на одну ночь. Я позвонил менеджеру в Аррайо Бланко, попросил уведомить, если они там объявятся. На случай, если они решили дать деру за границу, я решил задействовать свой контакт в службе нацбезопасности; попробуем выйти на следующий виток.

Плюхнувшись на диван в гостиной, он переключился на автонабор и активировал номер из списка контактов.

Сухое потрескиванье в трубке, а затем сонный голос:

– Привеет…

– Ирен? Наконец тебя изловил. Это Майло.

– Ты звонишь мне домой?

– В офис уже пробовал.

– Хм. – Она кашлянула. Прочистила горло.

– Болеешь, что ли?

– Ты, наверное, провидец. Да, какой-то вшивый грипп. Всю прошлую неделю торчала в зале прилета. У таможни была наводка на плутишек, пытавшихся пронести змей и птиц, но нас они не провели. Между тем в аэропорт прилетают целые орды бог знает кого, откуда и с какими болезнями. Надо было, наверное, ходить в маске, но я ее терпеть не могу на своей физиономии.

– Прости, Ирен. Когда у тебя появится время…

– Ты уже отвлек меня от супа. Что там у тебя?

Майло рассказал.

– Есть какая-то причина, по которой эти двое включают сигналку?

– Наоборот, – ответил Майло. – Оба пожилые, респектабельные, при деньгах. По вашей части никаких проблем, Ирен.

– То есть улица с односторонним движением. – Она хмыкнула и шмыгнула носом. – Они что, не нравятся тебе?

– Не хотел бы, чтобы они были в списке моих друзей, – уклончиво ответил Майло.

– Старые и богатые, – задумчиво произнесла Ирен. – Это дает некоторое представление. Дай-ка я приготовлю суп и тогда посмотрю, что можно сделать. – Звучно чихнула. – А вот это тебе, чтобы ты чувствовал себя виноватым.

* * *

Через десять минут она перезвонила.

– Как я и думала, они оба зарегистрированы в «Глобальном входе»[44], нашей программе для пассажиров с низким уровнем риска.

– Плата, чтобы не маяться в длинных очередях?

– А что. Тем, у кого нет симпатий к джихаду, это нравится. Иногда мы даже позволяем им оставаться в обуви. В любом случае так легче отслеживать их приезды и отъезды. Три дня назад мисс Депау и мистер Лоуч забронировали соседние места в бизнес-классе на рейс «Алиталии» в Рим. Туда и обратно, вернуться должны через шесть дней.

– Спасибо весом в тонну, Ирен.

– В переводе grazie.

Майло убрал сотовый.

– Думаю разложить все это по полочкам и глянуть, найдется ли время поболтать у Джона Нгуена. Если да, то буду уламывать его выдать ордер на обыск владений Энид.

– При отсутствии домовладельца, которого вообще нет в стране? – Я покачал головой. – Сложновато будет.

– Дом пока трогать не будем; так, ненавязчиво оглядим территорию. Джон известен своей изобретательностью.

– Можешь устроиться на полставки в «Белую перчатку» и с ними проникнуть на территорию.

– Ну да, с тряпкой и щеткой, присвистывая при работе…

Собрав свои бумаги, Майло направился к двери, по дороге и в самом деле насвистывая.

– Под «оглядеть» ты имеешь в виду поиск субстанций растительного и животного происхождения? – спросил я вслед.

– Ты забыл про минералы, – сказал он в ответ.

Глава 33

Оставшись у себя в кабинете, я предался размышлениям о Зайне Ратерфорд, рожденной в холоде враждебности и неприятия, а затем, уже вскоре, оказавшейся в положении отлученной. Можно было лишь представить ее детство. Каким-то образом она уцелела и переехала в Лос-Анджелес, чтобы начать новую жизнь, но та оказалась к ней немилостива, и Зайна, как ни барахталась, потерпела неудачу. В то время как ее старшая сестра, ни в чем себе не отказывая, жила и красовалась в Малибу, в Беверли-Хиллс, в Бель-Эйр.

Сестра, презиравшая ее настолько, чтобы погубить?

Затем Зельда, принявшая смерть от рук той же женщины.

Сломленная мать, сломленная дочь?

И вот теперь следующее поколение – сын, которого я никак не мог найти.

Знание о том, что случилось с Овидием, ощущалось чем-то далеким, вне фокуса и досягаемости; одной из тех движущихся целей, которые бесконечно и безуспешно преследуешь в снах с тревожным пробуждением.

А потом мне подумалось вот о чем. Опять о деле Урсулы Кори. Бракоразводный адвокат ее мужа Эрл Коэн – восьмидесятилетний старик с Беверли-Хиллс – нарушил конфиденциальность и тем самым помог раскрыть дело, объясняя этический провал праведным деянием смертельно больного доходяги.

Хилого и хрупкого, кожа да кости. «Мне отпущены месяцы, а не годы».

Прошел год. Это можно вычеркнуть.

Я еще немного посидел, отыскал у себя в книге номер Коэна и уже собирался его набрать, когда со мной связалась моя служба со срочным сообщением от Джудит Марс.

Я позвонил в голливудский приют «Светлое утро».

– Приветствую, доктор, – сказала в трубку Джудит. – У нас сейчас здесь Чет Бретт; говорит, что не возражает побеседовать о Зельде Чейз. Но вы же знаете, это может перемениться в любую секунду. Вы где-то рядом?

– В сорока минутах езды. Уже мчусь.

– Вау, – сказала она. – Постараюсь его удержать. Он всегда голодный – может, угощенье поможет… Только вы постарайтесь уложиться в сорок.

* * *

Я уложился в тридцать четыре. Джуди за столом работала над своим ноутбуком. В задней части вестибюля сидели в креслах двое пустоглазых мужчин, но полутораметровым норвежцем ни один из них явно не был.

При виде меня Джудит развела руками:

– Вы уж извините, но внутри он не остался. Вернулся к своей машине. Пять минут назад был еще там, на парковке. – Она указала в восточном направлении. – Приближаться лучше медленно, чтобы не всполошить его. Вашего имени он может не помнить.

Я поспешил наружу. Машина стояла на виду, но я намеренно прошел мимо. Горохово-зеленый «Плимут» был по возрасту не моложе моей «Севильи», только гораздо менее ухожен. Задний отсек по самую крышу забит сложенной одеждой и картонными коробушками. На водительском сиденье сидел мужчина. В каждой руке он держал по половинке «Орео»[45] и увлеченно слизывал с них крем. Я медленно тронулся вперед.

Несмотря на теплый день, окна машины были закрыты. Я приблизился к переднему пассажирскому окну, выжидая, повернется ли он в мою сторону. Когда он этого не сделал, я тихонько постучал по стеклу. В этот момент мужчина убрал обратно в рот загнутый язык, а затем повторно высунул его и плотоядно лизнул печенюшку. Чтобы привлечь внимание, я помахал рукой. Лишь когда постучал по стеклу еще раз, мужчина повернулся и изучил меня взглядом.

На вид бездомный был без возраста (можно дать любой, от пятидесяти до восьмидесяти); усохшая головенка с волосами, напоминающими паклю. Желтая фуфайка «Лейкерс»[46] не по размеру велика; из-под нее выглядывают лиловые мешковатые треники.

Насчет его карликового роста я был в курсе, но он сидел на водительском сиденье и смотрелся вполне нормально.

Продолжая нализывать печенюшку, он неотрывно на меня таращился.

– Алекс Делавэр, – представился я через стекло так, чтобы он услышал.

Мужчина указал на пассажирскую дверцу, а его губы беззвучно произнесли: «Открывай».

В машине было жарко, влажно и пованивало мусорным баком, полным спелых отходов. По мере того как я пристроился на сиденье, меня объяла еще одна волна ароматов. Винтажная корзина для белья и крезоловое мыло с примесью забродившей мускусной дыни. Ноги норвежца были пропорциональны туловищу, но всё в миниатюре. Зад снизу подпирали две подушки. Педали под кроссовками были нарощены (удивительный в своей неожиданности акцент высоких технологий).

На коленях у него лежали пакеты с крекерами, лакричными палочками, а также еще одна пачка «Орео».

– Спасибо, что согласились со мною встретиться, мистер Бретт.

– Полное имя Матиасс Бреккен Карлссон. Два двойных «с», одно двойное «к». У китайцев двойные буквы – символ удачи.

Голос высокий, предполагающий специфику полового созревания.

– Спасибо, мистер Брек…

– Эй-эй, не нужно формальностей. Для мира я досточтимый Четли Бретли, а меня самого вполне устраивает Чет Бретт. – Потрескавшиеся губы разъехались, обнажив беззубую пасть. – Это тебе для науки. Не хочу ни с кем бреттировать.

– Это от слова «бретёр»[47]? – поняв игру слов, вполне искренне рассмеялся я.

– Уж такой я человек, – отозвался он, – все еще сумасшедший после всех этих лет. А ты врач. И знаешь Зельду.

Усложнять тему прошедшим временем не было смысла.

– Да. – Я кивнул. – Знаю.

Он начал негромко напевать, на удивление приятным баритоном:

– Если б ты знал Зельду, как знал ее я… О-о, что за феерия… Так что там у нее?

Я на секунду замешкался, но этого оказалось достаточно.

– Что-то плохое, – сделал он вывод. – Нынче никто мне не приносит хороших новостей. Даже китайцы.

– Боюсь, у меня новости самые худшие.

– В самом деле? – Бретт перестал напевать. – Неужто? Ой как скверно… Когда?

– Несколько недель назад.

– Даже так? И каким образом?

– Съела что-то ядовитое.

– Голимый вздор! – вскинулся Бретт. – Она была стройняшкой, ела как птичка, без всякого аппетита. А уж яд и подавно.

Он сгрыз шоколадную половинку «Орео», откалывая кусочки деснами, пока та не исчезла в пасти.

– Эти актрисы, – проворчал он, – извечно следят за своим весом. Сам я был режиссером в Осло, снимал фильмы в стиле «ар нуво». Снял «Гражданина Кейна»[48], но неудачно, и тогда переключился на документальное кино. О депрессивном синдроме при королевском дворе. Нужны были серьезные деньги, поэтому я направил свои стопы в Гётеборг – Швеция, если не знаешь. После этого работал в Копенгагене. Знаешь ту скульптуру Русалочки в бухте? Моя работа.

На скандинавский акцент ни намека.

– Вау, – притворно изумился я.

– Вот тебе и «вау». – Бретт сосредоточенно оглядел оставшуюся половину печенюшки, повращал маленький шоколадный диск в пальцах и сказал: – Может быть солнцем на чужой планете. Я ж раньше астрономом был. Потом переключился на инженерию. – Правой ступней он постукал по наращенной педали газа. – Вот, сработано в Калифорнийском технологическом. Каждый пристает: «Сделай, сделай мне такую», но я держу формулу при себе.

Я сидел и ждал, пока Бретт справится с другой половиной печенюшки. Сосредоточенно, дотошно, без единой упавшей крошки. Когда он ее сгрыз, я попробовал вернуть его к нити разговора:

– Так вы с Зельдой были друзьями?

– Знакомыми, – поправил Бретт. – Два корабля, дрейфующих по улице. Как там ее мальчик? Джудит сказала, что ты знаешь мальчика, что он тебе интересен.

– Я видел его пять лет назад. Хотелось бы знать, что с ним всё в порядке.

– Ей очень не хотелось от него отказываться, но я сказал ей, что так будет правильно. А почему бы ему не быть в порядке?

– Ну как. Зельда жила на улице, а теперь вот умерла…

– Нет проблем. – Бретт махнул рукой. – Она бросила его до того, как отправиться на улицу.

– Вот как?

– Как, да так, да распротак. Я встретил ее вскоре после того, как она обосновалась на улице. Его там с ней не было, я его никогда не видел.

– И где же он был?

– Она все говорила, как она по нему скучает, думала о том, как бы его заполучить, чтобы быть с ним. А я ей сказал не делать этого, это не сработает, детям нужен телевизор, а ей некуда подключиться.

– Как давно это произошло?

– Есть такой журнал, «Тайм» называется. Он же «Время». Это было… когда она обитала на улице. Рядом с ночлежкой на Четвертой и Эл-Эй, я как раз ел бобы из банки, порезал при открывании палец, кровища попала в бобы, и все думали, что это кетчуп.

– Рядом с ночлежкой?

– Ну да, не внутри, – сказал Бретт. – Если подкопить, то там можно наскрести на комнату с клопами. Я так и делал. А Зельда никогда этого не делала, но я все равно сидел снаружи, ел красную фасоль. Она показалась, стройненькая такая, реально как актриса, и положила одеяло рядом с моим спальным мешком. Для нее это было неправильно, слишком уж она была молода и чиста для авантюрной жизни. Я когда узнал, что она актриса, то сразу сказал ей пойти на прослушивание. Мало ли что. Может, она так и сделала. Ее по нескольку дней не было, а возвращалась она с таким видом, как будто что-то потеряла.

– Вы не припоминаете, когда…

– Давай прикинем. Когда, стало быть, я построил это чудо техники? – Он даванул на педаль газа. – Где-то между двумя мировыми войнами. В Скандинавии, под всем этим Северным сиянием, мы используем другую систему календарных вычислений. Календарь не григорианский, не юлианский, а олафианский. Это затрудняет прогнозы, но одновременно смягчает в них жесткость.

– А-а-а…

– Вот тебе и «а-а», – передразнил Бретт. – По-китайски означает «а ну-ка, сёгун, дай мне двойную букву».

Он потянулся к пачке сырных крекеров и аккуратно ее вскрыл.

– Значит, с сыном Зельды вы ни разу не встречались.

– Никогда. Но он в порядке. Я это чувствую прямо вот здесь. – Бретт похрустел пустой пачкой «Орео». – По тому, как крошатся печеньки.

– Зельда когда-нибудь говорила об Овидии?

– Его так звали? – удивился он. – Она называла его просто «мой сын». Что еще должна знать мать? Иногда она плакала. Безутешно. Однажды я сказал, что ей нужно выговориться обо всем, что ее беспокоит, чтоб можно было расслабиться. Зельда сказала, что рассталась с ним, потому что у нее не было денег на его содержание, но она хотела бы его вернуть. Я сказал, что она поступила правильно: зачем обрекать ребенка на голод? Ей от этого, похоже, не полегчало. Но она слушала.

Он долго чесал голову, затем зашуршал пачками и пакетами у себя на коленях.

– Обычно я могу вызывать у людей улучшение самочувствия. В следующем году, пожалуй, стану психиатром. Может, это поспособствует.

Он занялся крекером.

– Зельда когда-нибудь рассказывала о своей матери?

– Матери? Я и не знал, что она у нее была.

– А сестра?

– И сестра.

– Она упоминала кого-нибудь из своей семьи?

– Упоминать она вообще не любила. А вот поплакать – на это была мастерица. Наверное, износилась. Эмоционально. От таких вещей смазки нет.

– Верно сказано. Больше ничего не желаете добавить?

– Мне вот нравится твоя рубашка. Подходит к цвету лица.

– Спасибо.

– Двадцать баксов.

Я потянулся за портмоне.

– Да шучу я, – отмахнулся Бретт. – Денег принять не могу. Пока не сдам экзамен. Вот в следующем году уже буду брать.

* * *

Я отъехал, мысленно принуждая себя успокоиться. При этом было ясно, что услышанные мной сейчас слова надежны не более, чем предвыборные обещания.

Пора пошевелить Эрла Коэна.

– Сумасшедший. Возможный покойник. Кто дальше?

Оказывается, я произнес это вслух. Разговариваю сам с собой. Пока не шевелишь губами и не подносишь ко рту мобильник, чувствуешь себя хоть в мало-мальском порядке.

* * *

На следующем красном светофоре я набрал номер.

– Офис Эрла Коэна, – послышался голос секретарши.

– Доктор Алекс Делавэр. Могу я слышать мистера Коэна?

– Мистер Коэн на встрече. Желаете оставить голосовое сообщение?

– Было бы хорошо. А он… в порядке?

– Простите… А, вы об этом. – Она хохотнула. – В полном.

Записанный голос Коэна, более сильный, чем год назад, произнес:

– Эрл слушает. Говорите.

Я заговорил.

Глава 34

Моя частная линия зазвонила буквально через минуту после того, как я вошел в дом.

Эрл Коэн:

– Надеюсь, вы не нуждаетесь в моих услугах?

– В браке не состою.

– Ваша выгода – моя потеря.

– Хорошо рассуждаете, мистер Коэн. Здраво.

– Намек на то, почему я не умер? Что вам сказать? Вовремя ставьте определенные запчасти. Так что вы там задумали?

– Я ищу информацию кое о каких людях, примерно тридцатилетней давности…

– Тридцатилетней? Ну и дела… Мир тогда писал на глиняных табличках. Вы что, тщитесь дотянуться до Мафусаила? Кто эти пещерные люди?

– Энид и Эврелл Депау.

– Понятно. – Тон Коэна изменился: стал более скрытным. – Никогда не представлял ни одного из них.

– Но вы же их знаете.

– Хотелось бы понять причину вашего интереса.

– Тут в двух словах не объяснишь, – сказал я. – Есть сложные моменты.

– Сложности – предмет моей работы.

– Мы могли бы встретиться? Напитки или ужин за мой счет.

– Я не пью, а в настоящее время не голоден. Вы ведете это расследование для себя или для того здоровяка из полиции, Стёрджиса?

– Это соотносится с работой полиции.

– Кто-нибудь еще замешан?

Странный вопрос.

– Нет, – ответил я.

– Я веду к тому, доктор, что как бы это не обернулось осложнениями для меня самого. Идет официальное расследование, я разговариваю с вами, и вдруг мне начинают звонить представители госслужб…

– Нет, ничего подобного. Стёрджис даже не в курсе, что я вам звоню.

– И у меня со Стёрджисом этого разговора быть не может, потому что…

– Я провожу собственное исследование. Если ничего не проявляется, то втягивать его и смысла нет.

– Вы хотите для начала убедиться, могу ли я что-нибудь предложить? Чтобы он зря не тратил свою энергию? Судя по внешности, в нем ее непочатый край… Хорошо. Помните, где я разговаривал с вами двумя в прошлом году? Я не о своем офисе, а о нашей встрече на свежем воздухе.

– Парк в Доэни и Санта-Монике. В нескольких минутах ходьбы от вашего дома.

– Какая у вас память… А ведь вам за тридцать! Я могу там быть через час с небольшим. Полагаю, наружность у вас не претерпела изменений. В отличие от моей.

* * *

Коэн появился минут через пять после того, как до парка добрался я, и так же, как в прошлый раз, шел с запада. Своему слову он оказался верен: изменился настолько, что я его, возможно, и не узнал бы.

Жидкие седины – непростая смесь смоли и меди, отчего лишь видней становились пятнышки на голове, откуда росли волосы. Коэн успел изрядно раздобреть, из костлявого став по меньшей мере средним; костистое лицо пополнело и округлилось.

Год назад он теплым днем носил пальто. Сегодня было прохладно, но на Коэне были щегольская канареечная рубашка, абрикосовые слаксы с коричневым поясом и бордовые лоферы. При каждом шаге обнажались бледные тощие лодыжки. Поступь казалась несколько шаткой, но когда он, приблизившись, с возгласом «доктор!» ухватил меня за руку, пожатие его оказалось весьма энергичным.

– Я вижу, запчасти у вас функционируют исправно.

– Медицина творит чудеса. Несколько шунтированных артерий, избавление от пары опухолей, восстановлен шейный диск, тонус подбадривают гормоны щитовидки. При такой бодрости впору подумать и о «Виагре». Жена тревожится, как бы я сослепу не начал щупать посторонних женщин.

Единственными посетителями парка, помимо нас, были две роскошные дивы в костюмах для йоги. В зазывных позах они раскорячились возле обода неработающего фонтана; неподалеку общались меж собой их собаки. Секунду-другую Коэн с тайным восторгом созерцал эти позитуры, после чего с шумным вздохом развернулся и неторопливо тронулся в сторону лужайки. Эдакий престарелый киборг в режиме экономии топлива. Чтобы он от меня не отставал, я слегка замедлил ход.

– Так вы теперь Шерлок на постоянной основе? – полюбопытствовал Коэн. – Проблемы пациентов больше не выслушиваете?

– Почему же. Выслушиваю.

– Совмещаете, значит. – Он кивнул. – Ну да, так жизнь интересней… Ладно, выкладывайте мне вашу запутанную историю.

Алисию, Имельду, Рода Солтона и Лоуча я в повествование не включил; описал лишь Зельду, не называя ее по имени. Бездомный нарушитель, проникший на территорию Энид Депау и умерший у нее в саду; причина смерти до сих пор «не установлена».

– Но вам хотелось бы ее установить.

Равнодушный, даже скучливый голос человека, которому все это не в диковинку.

Мне подумалось о странном вопросе, который он задал: «Кто-нибудь еще замешан?»

– Определенность всегда лучше, мистер Коэн.

– Вы считаете, что это может быть нечестной игрой? Со стороны Энид?

Вопрос, в принципе, логичный. Я пожал плечами.

Коэн посмотрел колким взглядом, хорошо мне знакомым по работе в качестве свидетеля-эксперта. Адвокат, готовящийся атаковать и обороняться.

После паузы он тоже пожал плечами.

– С Энид я был косвенно знаком, так как она была замужем за Эвом. А вот последнего я знал хорошо. Было время, когда нас можно было назвать приятелями. Умный парень, с юридическим образованием, но практикой никогда не занимался: ему было выгоднее крутить деньгами. Познакомились мы с ним сорок с лишним лет назад, когда он обратился по делу в фирму, где я работал перед выходом на самостоятельную стезю. Меня направили в его компанию, и мы с ним довольно быстро сошлись.

– В то время вы тоже занимались семейным правом?

– Это все, что я когда-либо практиковал, доктор.

– Дело, с которым он обратился, касалось развода богатых людей, да?

– Богатые люди, как известно, на фоне эмоций создают сложные ситуации. Слишком уж много стимулов для каверз. Для клиентов Эва я проделывал то, что сегодня именуется судебно-бухгалтерской экспертизой. Бухгалтером был еще мой отец, так что со сложением и вычитанием у меня обстояло нормально.

– Поиск скрытых активов? – уточнил я.

Коэн улыбнулся.

– Вы не единственный, кому нравится докапываться.

– Каким, по-вашему, человеком был Эв?

– Дружелюбный, общительный. Как я уже сказал, смекалистый, хотя точнее будет сказать «умный». Зная то, что ему необходимо, не трудился копать дальше.

– Поверхностный интеллект.

– Шириной в милю, глубиной в дюйм, как и все политики, которых я встречал, – сказал Коэн. – Его талантом был разговор. Говорить он мог о чем угодно, но если тема для него становилась слишком углубленной, то переходил на слушание. Или для вида поддакивал. Он мне нравился: отличная компания, всегда позитивный настрой. Мы были примерно одного возраста, в свободные деньки играли с ним в теннис в Роксбери-парке. Не в гольф: тот был делом клубным. Из языческих убеждений он играл за Уилшир, а я – за Хиллкрест. Помнится, Эв хорошо бил с левой. Встречались и по деловым вопросам, обычно за ужином с возлияниями. Тогда мажоры из Беверли-Хиллс частенько посещали одни и те же места. – Коэн поднял вверх палец. – Могу даже на память сказать, что он пил. «Московский мул»[49], в таких вот маленьких медных кружечках. Любил еще острое имбирное пиво.

Одна из роскошных див оторвалась от фонтана, плавно разогнулась и взяла на поводок свою собаку. Коэн посмотрел на нее и тоскливо вздохнул.

– Да, мой друг. Как быстро все проходит… А ведь когда-то я так пасся на наших общих водопоях… «Поло Лонж», «Чейсенз», «Скандия» – в восьмидесятых и девяностых все они позакрывались. Если б мы не были такими снобами и пофигистами, то, глядишь, что-нибудь и уберегли бы под себя. Работает же до сих пор «Трэйдер Викс», хотя там уже все по-другому… Или, скажем, «Луау» на Родео – он принадлежал мужу Ланы Тернер, но ушел в подполье еще раньше. Эврелл, помнится, щедро раздавал чаевые, не чурался поболтать с официантками и барменами. В его компании отличный сервис был тебе гарантирован. Что еще… Симпатичный парняга в духе Боба Каммингса[50].

– Какая у него была специальность?

– Идеальная для управления деньгами богатых людей. Подготовительная школа на Восточном побережье. Затем – Браун, юриспруденция в Вирджинии. Я-то сам насквозь гарвардский и всю дорогу подтрунивал над его лигой. Ну а он пошучивал, как тяжек труд под гнетом крайней плоти.

Коэн взглядом вожделенно послеживал за оставшейся принцессой йоги.

– Ты гляди, какого они нынче достигают совершенства… В общем, таким был Эврелл. Энид появилась позже; он женился на ней, когда ему было уже за сорок, а ей – за тридцать как минимум.

– Я тут узнал, что у него были связи с киностудиями…

– Вот как?

– Свой дом Эврелл купил на частных торгах у «Метро Голдуин Майер». Он действительно был плотно завязан с киноиндустрией?

– В те дни все мало-мальски заметные дельцы стремились быть впритирку с этой отраслью. – Коэн улыбнулся. – Был ли Эв действительно ас в инвестициях? Нет, просто грамотный специалист по паям и инвестициям; осторожные стратегии, сбережение богатства. Если у него и были корпоративные клиенты, то я никогда о них не слышал. Не придавайте излишнего значения частным продажам, доктор. Люди держали ухо востро, потому что студии всегда стремились по-быстрому обогатиться, сбывая недвижимость, взятую когда-то по дешевке. И не только в Золотом треугольнике. Мы говорим также об огромных площадях в Бербанке, переставших быть нужными для съемок вестернов; о Тысяче Дубов, о Долине Антилоп. Частные продажи были на руку всем: маклер мог дисконтировать на сумму брокерской комиссии, которую они сообща обходили. В итоге суммы занижались, чтобы уменьшить налог на имущество, а разница рассовывалась по карманам – кому какое дело?

– И тем не менее, – заметил я, – угодья на Сен-Дени впечатляют.

– В вас говорит возраст, доктор. – Коэн усмехнулся. – Точнее, его отсутствие. По сегодняшним меркам это и впрямь Шанду[51]. Я не говорю, что когда-то это стоило гроши, но в те дни, если у вас имелись деньги – не обязательно как у Баффета или Гейтса, а просто солидный шестизначный доход, – то вы могли приобрести действительно серьезный кус земли, потому что цены на недвижимость взлетели только с середины девяностых. Моя дочь работает со мной, поэтому я знаю, сколько она получает. Ей пришлось взять большую ипотеку, чтобы купить себе хороший, но не шикарный дом на участке в семь тысяч футов к югу от Уилшира. За три миллиона. За мой участок на Сьерра – это двадцать тысяч квадратов[52] – я в шестьдесят восьмом отдал сто тысяч.

От дуновения ветерка буроватые прядки на его черепе встали дыбом.

– Долгосрочный прирост капитала – одно из преимуществ динозавров, среди коих пока что ковыляю и я. Хотя нас таких осталось уже всего ничего.

– Значит, Эврелл купил поместье на свои деньги? – уточнил я.

– Разве я это говорил или хотя бы подразумевал? Я лишь обозначил, что человеку с приличным доходом нужно было не так уж много, чтобы обзавестись такими угодьями. Я сам мог купить участок еще более крупный, чем у него: девять акров на Белладжио. Но зачем он мне? Слишком много трат на содержание.

То, что я слышал, но не могу подтвердить, – продолжал разговор Коэн, – это что Энид вложилась по-крупному; может даже, заплатила за все из своих собственных средств. На Запад она приехала с большими деньгами. Наследственный капитал. Семья у нее производила тракторы или что-то в этом роде.

– Семья из Кливленда. Производила детали и запчасти.

– Вы, я вижу, неплохо осведомлены. Так чего же вам нужно от меня?

– Что вы думаете об Энид?

– А вы что о ней думаете?

– Я ее видел всего раз, – ответил я. – Несмотря на мертвое тело у себя в саду, смотрелась она вполне спокойной и собранной.

– Вы всерьез думаете, что она имела к чему-то отношение?

– А вы считаете это маловероятным?

Волосы Коэна снова вздыбились. Он не попытался их пригладить.

– Вы мне что-то недосказали, доктор? Если под «сложностью» имеется в виду ваш короткий рассказ, то лично моя крайняя плоть отнесется к этому индифферентно.

– То, что я вам скажу, должно остаться между нами.

– Считайте меня могилой, – Коэн рассмеялся, – пока что в переносном смысле. При прошлом нашем разговоре я, помнится, пролил сведений больше, чем пьяный кок – супа при корабельной качке. Тогдашнее мое поведение объяснялось тем, что я думал умереть в порыве альтруизма. Теперь же, поняв, что буду жить вечно, вернулся к тому, чтобы держать рот на замке.

– Женщина, умершая на участке Энид, представлялась дочерью Зайны Ратерфорд, сводной сестры Энид.

– Представлялась? – спросил он. – В смысле, бредила?

О психическом недуге я умолчал.

Не дождавшись ответа, Коэн продолжил:

– Вы доктор, вам виднее. Кто-то вон представляет, что видит зеленых человечков, розовых слонов…

По мере перечисления уверенность в его голосе убывала.

Слов Коэна я не оспаривал. А помолчав, сказал:

– У нее было психическое расстройство, но это не значит, что ее заявление было бредовым.

– Дочь Зайны, – задумчиво повторил он. – Никогда ее не встречал, а уж тем более ее дочь.

– Что за женщина была Энид?

– Первый раз я увидел ее в «Скандии», у них там в конце зала была решетчатая беседка. Мы ужинали там всем сборищем, и тут Эврелл вошел с женщиной, на которую все сразу же обратили внимание. Была ли она красавицей? Ну если вы из тех, кому нравится Бетт Дэвис[53]. Высокая блондинка, красивые плечи, шикарные бедра – на ней было такое алое платье, специально все это подчеркивающее. – Он руками изобразил песочные часы.

– Женщина-манифест, – понял я.

– Точно. В те дни каждая женщина со средствами подавала себя, проецировала класс. Как, собственно, и парни: в «Чаще роз» мы все присутствовали в костюмах и галстуках.

– Бетт Дэвис, – подумал я вслух. – Такая… с жесткой огранкой?

– Ну да, с характером. Вроде Джоан Кроуфорд, Барбары Стэнвик, Иды Лупино… Некоторые парни на это клюют, хотя у меня вкусы больше в сторону мягких, эмоционально податливых, вроде Мэрилин Монро. Мне, кстати, доводилось разок с ней встречаться. Такая хрупкая, уязвимая… – Коэн хохотнул. – Не сказать, чтобы мне попалась из этой породы. Жена у меня японка. Я-то думал, что залучаю к себе гейшу, а проснулся утром с самураем. Хотя до сих пор симпатичная. А как, интересно, нынче выглядит Энид?

– Блюдет себя. Элегантная. Есть и бойфренд.

– Вот как? И кто же?

– Ярмут Лоуч.

– Ого. Так он младше ее.

Я выжидающе молчал.

– Лет, наверное, на десять? – спросил Коэн.

– На три.

– Я думал, больше. В ту пору он смотрелся пацаном.

– Откуда он вам известен?

– Он работал у Эва. Я его считал мальчишкой, но, полагаю, ему тогда было уже под тридцать. Значит, Ярми с Энид? Что ж, по-своему логично. Он во всем подражал Эву – и узлом галстука, и словечками. Если у Эва сегодня «эскот»[54], значит, через несколько дней он появится на Ярми. Эв, бывало, посмеивался: «Если я Пит, то он Рипит»[55]. Беззлобно так. Это подражание ему, похоже, импонировало. Нравилось выдавать себя за образцового аристократа.

– Лоуч был более скромного происхождения.

– Можно судить уже по имени, – сказал Коэн. – Дж. Ярмут; что там за «дж», я и не знаю. Начинал он без всякой денежной подпорки: помню, как-то за разговором насчет «Пита и Рипита» Эв пробросил: «Гляньте, как при ладной одежонке может продвинуться простачок из Бейкерсфилда». Я тогда, помнится, призадумался, а что на самом деле он может думать про меня. Кем считать. Родители у меня всю жизнь прожили в съемном жилье; я окончил научную школу в Бронксе, поступил в Гарвард на стипендию и многое там терпел от лицемеров. При этом я твердо решил держать свою марку и ни под кого не подлаживаться. Вот почему я перебрался сюда. Лос-Анджелес исконно был открыт для всех с мозгами и драйвом. Вот вы, например, откуда?

– Из Миссури.

– Семья денежная?

– Да куда там…

– А вот гляньте на себя: симпатичный, утонченный, целитель умов. И одновременно Шерлок в своем обличье.

– Чем Лоуч занимался у Эва?

– Тоже был адвокатом, но фактически им не работал. Вместо того чтобы сидеть за рабочим столом, шнырял стажером на мизерной зарплате. Что из этого всего выросло, ума не приложу. – Словно свыкаясь с мыслью, он язвительно покачал головой. – Нет, ты гляди-ка. Малыш Ярми с мамочкой Энид. Кто бы знал…

– У него сейчас юридическая практика.

– Где?

– В фирме. «Ривелл Уинтерс Лоуч Рассо».

– Так он поименован партнером? – удивился Коэн. – Молодец Бейкерсфилд, далеко пошел. О такой фирме я не слышал и дел с ней никогда не имел. Наверное, где-нибудь в центре, не на Вестсайде?

– Седьмая улица.

– Прямо самый-самый центр… И на чем он теперь специализируется?

– Поместья и трасты.

– О. Получается, стажировка у Эва не прошла даром. Пригодилась.

– По моим данным, на работу он не налегает, – сказал я. – Больше ждет у моря погоды.

– Вы и тут провели дознание? – Коэн кольнул меня взглядом. – Подозреваете, что оба они к чему-то причастны? Что та сумасбродка действительно была отпрыском сестры? При всем своем безумии взяла и выставила Энид на серьезные деньги, а Ярми в попытке защитить свою милую переступил черту?

Я посмотрел на него испытующе пристально.

– Многолетняя дедукция, долгие годы, – сказал Коэн, отводя глаза. Бывает, что пытливости не выдерживают даже старые адвокаты.

– Дедукция и только?

– А что еще это может быть?

– При всем уважении, мистер Коэн: чертовски много информации, если она сыплется на вас с неба. Любопытным мне кажется и ваше замечание о бреде, ведь я ни разу не упоминал про психическое заболевание.

Он ответил после секундной паузы:

– Хрустального шара, доктор, у меня нет. А дедукция – лишь обыкновенная логика. Вы сказали, что она бездомная и влезла к Энид на территорию. Я воспринимаю это как безумие.

Правдоподобно, но в голосе нет никакой убежденности.

«Кто-нибудь еще замешан?»

– Мистер Коэн, у меня ощущение, что я не первый, кто задает вам такие вопросы.

– Почему вы так думаете?

– Вы спрашивали меня, замешан ли здесь кто-то еще, помимо лейтенанта Стёрджиса. И, несмотря на ваше разъяснение, этот вопрос о бреде был существенным концептуальным скачком.

– Вы вели речь о бездомной. А разве они по большей части не подвинуты рассудком, причем серьезным образом?

Я ответил улыбкой.

– И с кем я, по-вашему, разговаривал? – продолжал наседать он.

– Остается лишь догадываться, мистер Коэн. Возможно, с кем-то, кто тоже интересовался «психологическими» вопросами. Это не мог быть психиатр Лу Шерман?

Замерев на ходу, он запнулся и растопырил руки, чтобы не упасть.

Я осмотрительно подхватил его, но он сердито стряхнул с себя мои ладони.

– Бросьте, я в порядке. Это что, игра? Вы знаете ответы, но специально меня зондируете? Так поступают с подозреваемыми копы – и я – при перекрестных допросах. Сдав свой последний экзамен, я однажды сказал: «Всё, больше никаких тестов». Вам понятно?

– Я просто пытаюсь докопаться до истины, мистер Коэн.

Как раз в эти секунды на солнце нашло облако, кинув блики, под которыми крашеные волосы Коэна багряно взблестнули, как будто вся его голова была залита кровью. Но длилось это всего несколько секунд; следующее облако вернуло все на места, и его волосы опять подернулись маскировочным слоем краски.

Я сказал:

– Лу Шерман был бы определенно «за», если б мы с вами поговорили на эту тему. Мы с ним были друзьями и коллегами; именно он и познакомил меня с Зельдой. Это ее имя. Зельда Чейз. Но вы ведь уже об этом знаете, не так ли?

– Пусть доктор Шерман снимет с меня печать конфиденциальности. Тогда можно будет о чем-то разговаривать.

– К сожалению, он умер.

Коэн поежился.

– Запасные части на пользу не всем, – заметил я.

– Это я понял, – колюче бросил Коэн и тронулся дальше. – Если вы играете на моем чувстве вины выжившего, то вам это удается. Когда он умер?

– Чуть больше двух лет назад. А когда вы с ним встречались?

Коэн вздохнул.

– Хороший был человек доктор Шерман. Он производил впечатление психоаналитика, действительно заботящегося о своих пациентах. Нынче такое встретишь нечасто.

Он снова остановился и, едва удержав в резком повороте равновесие, пытливо сузил глаза.

– Вы и в самом деле были коллегами?

– Если хотите, я пришлю вам его карту на Зельду. Там мое имя. Именно через это мне удалось снова с ней встретиться.

– Да нет, я вам верю… Он приходил ко мне года четыре назад. В чем была ваша сопричастность?

– Лу попросил меня провести оценку сына Зельды. Осмотреть и на основе поведения выяснить, в состоянии ли Зельда о нем заботиться. В то время она еще могла это. Сейчас мальчику одиннадцать. Если он еще жив, мистер Коэн. С тех пор как Зельда начала жить на улице, его никто не видел. И я пытаюсь выяснить, в порядке ли он.

– А если окажется, что нет? – спросил Эрл Коэн. – Слышать такое будет малоприятно.

– Уж лучше это, чем безвестность.

– Чудесно. Теперь вы докидываете еще и вину за благополучие ребенка. Вам, безусловно, понятно мое нежелание связываться. Вы уже видели, какой люфт я допускаю в своих этических нормах, но не уверен, что хочу повторения этого. Почему-то мне не все равно, что вы обо мне подумаете.

– Я бы не…

– «Тю-тю-тю», как сказал бы Ленни Брюс[56]. Я с ним, кстати, тоже встречался. Трагичный мальчуган, весь на допинге. Люди уже забывают, каким смешным он был. Н-да, Шерман ушел… Какая жалость.

Со своей собачкой на поводке удалилась оставшаяся красавица-йогиня.

– Давайте снимем груз, – предложил Коэн и направился к фонтану. Здесь он сел ровно на то место, где отдыхал красавицын зад, а я умостился рядом.

– Что ж, – Эрл Коэн хлопнул себя по худым ляжкам, – с уходом Шермана у меня появляется возможность высказаться. Да, он приходил ко мне, потому что уже начал свое собственное исследование и, как и вы, думал, что я могу ему помочь. Почему? Потому что в газетных колонках, посвященных Энид и Эву, упоминалось в том числе и мое имя. Светская хроника – рауты, турниры по теннису, сборы средств на благотворительность. Как я уже сказал, мы состояли в приятельских отношениях. – Он широко улыбнулся. – Не то чтобы мое имя было там единственным, но все остальные, кого искал Шерман, уже откочевали на тот свет. Я ему ответил, что не знаю, чувствовать мне себя польщенным или встревоженным. Он рассмеялся, эдак от души. Он не был похож на других знакомых мне мозгоправов, большинство из которых вели себя так, будто вдоволь не нарезвились в студенческие времена. Ну а вы-то, держу пари, в свои молодые годы дамам спуску не давали.

Я улыбнулся.

– Вам известны сорта «Энигматик» или «Монте Лиза»? – осведомился Коэн и, закинув ногу на ногу, оглядел свою тощую лодыжку. – Шерман знал толк в хорошем односолодовом виски. Мы с ним присели в баре «Фор сизнс» и с удовольствием распили бутылку «Обана». Про Энид и Эва он рассказывал в привязке к личному делу, которое требовало профессиональной конфиденциальности. При этом настойчиво предлагал мне аванс, хотя я заверял, что в этом нет необходимости. Суть истории заключалась в том, что у него есть пациентка, адекватность которой нельзя принимать за чистую монету из-за проблем психического свойства. Она вбила себе в голову, что ее мать – кинозвезда, которая исчезла, и Лу хотелось знать, есть ли в этом хоть доля правды, чтобы он мог обращаться с ней соответствующим образом. Я был впечатлен, доктор Делавэр. Он действительно делал максимум из того, что мог. – Повернувшись, Коэн мне положил руку на плечо. – Я понимаю, почему вы оба ладили.

– Спасибо.

– Можете считать это комплиментом. Учтите, что я раздаю их совсем не как конфеты на Хэллоуин.

Его рука вернулась обратно на колени.

– Он спросил, знаю ли я о каких-нибудь исчезнувших звездах кино, и я развел руками. Он сказал, что и ему тоже ничего об этом неизвестно; единственным примером была некая фанатка по имени Зайна Ратерфорд, поиски которой вывели его на чету Депау; вероятно, он нашел какие-то документы из другого города.

Мы предприняли аналогичные шаги. Великие умы. Я вдруг почувствовал тоску по Лу. Можно себе представить, каково оно: быть Коэном, последним из своего племени.

– В отличие от вашей ситуации, – сказал он, – никаких предположений о нечестной игре не звучало. Единственно, насчет чего доктор Шерман пытался навести справки, это родственная связь между Зайной и Энид, которые я ему дал. Вот и всё. Доказал ли он, к своему удовлетворению, что его пациентка – та самая Зельда – была в сознании или бреду, я не имею понятия.

– Вы знали Зайну?

– Я знал о ней. Она намного младше и еще красивее своей сестры. На самом деле это произошло в тот первый вечер, когда Энид явилась в «Скандию» в своем красном платье. Кто-то тихо присвистнул и сказал, что Эв, мол, закадрил себе красотку. А кто-то еще – не спрашивайте кто, я все равно понятия не имею – сказал: «Думаешь, она действительно отпад? Тебе лучше отведать ее младшую сестренку; уверен, что Эв это уже сделал. А теперь, наверное, решил перекинуться на более зрелую».

– Эв встречался с ними обеими?

– Из того, что я слышал, обе девушки приехали в Лос-Анджелес, ставя цель прорваться в киноиндустрию. Энид полагала, что сможет пробить себе дорогу деньгами, и сумела получить несколько эпизодов без реплик, в основном чтобы потешить свое тщеславие: массовки, всякое такое… Суровая правда в том, что на четвертом десятке ей уже ничего не светило. Одной Бетт Дэвис для Голливуда было вполне достаточно.

Коэн покачал головой.

– Остряки среди нас говаривали: «Бюст бюстом, но нужен и талант». У Энид его не было совершенно. Зайна была моложе, приятней и, по крайней мере, немного компетентней. Ей выпадали мелкие роли в малобюджетках. Но и ее карьера кончилась ничем.

Зельда превзошла их обеих. Бросила ли она это Энид в лицо? Вряд ли: слишком разбита и сломлена для составления сложной мысли.

– Неудавшиеся актрисы, им бы воздвигнуть памятник, – вздохнул Коэн. – В виде бедной девушки, что бросается с вывески «Голливуд». У тех двоих, по крайней мере, были деньги, на которые можно опереться.

– У них, помимо этого, был также интерес к одному и тому же мужчине. Который в итоге достался Энид.

– В отместку. – Коэн кивнул. – Вы думаете, та злобность засела в ее душе и оказалась направлена на Зельду?

– Думаю, Зельда могла грозить ей напрямую, объявив себя наследницей.

Коэн улыбнулся.

– Вы только гляньте… Я начинаю рассуждать как психолог, а вы – как финансист.

– Это все взаимосвязано.

– Да, это так. Считаю ли я, что Энид была способна на убийство? Сложно сказать. Мы болтали с ней на вечеринках, но только и всего. Мне она помнится эдакой «снежной королевой». Ну а лицензия на анализ – это ваша прерогатива.

– Ваши компаньоны по ужину в «Скандии» о Зайне ничего больше не рассказывали?

– Вообще да, но… не на рыцарский манер, доктор. Скорее на площадной.

– Что-нибудь насчет ее сексуальных талантов? – усмехнулся я.

Коэн закашлялся, а потом сказал:

– Термин, который я, кажется, слышал, был «безумно сексуальная». А кто-то еще выразился: «Безумие и сексуальность – идеальное сочетание; по отдельности с ними можно делать все что угодно». И все как жеребцы заржали. Что я могу сказать? Времена были другие.

– Есть соображения, что случилось с Зайной после того, как Энид переманила ее парня?

– Доктор Шерман сказал, что перед своим исчезновением она уже изрядно опустилась.

– Лу ничего не говорил о том, кто воспитывал ее дочь?

– Он не был уверен, что Зельда действительно была ее дочерью. Сказал, что ее удочерили, а впоследствии она отправилась в одно из тех странствий, чтобы узнать о своих корнях, но разочаровалась, потому что не смогла воссоединиться с женщиной, которая исчезла.

– Кто ее удочерил, вы не знаете?

– В подробности он не вдавался; сказал лишь, что они тоже умерли, и не… как он там выразился… «не идеальным образом». Намек на то, что смерть женщины была тяжелой.

Коэн скорбно махнул рукой.

– Он был еще и щедрым, заплатил за всю бутылку. И вот теперь его нет… Только такие вести мне нынче и доводится слышать. Звонишь кому-нибудь, пригласить отобедать, а его, оказывается, уже и на свете нет. Наверное, я единственный, кто клеймен бессмертием.

Глава 35

Отказавшись от предложения его подвезти, старик-юрист поплелся домой.

На пути к «Севилье» я миновал пару бездомных, кативших свои магазинные тележки к сухому фонтану. Два человеческих свертка в тряпье из грязной ткани, с разбитыми ногами в измочаленных рваных кроссовках. Губы мужчины шевелились. Женщина брела с приоткрытым ртом.

Амбулаторная психиатрия в двадцать первом веке. В двадцатом это было лишение свободы и спонтанный уход.

Я представил себе Зельду после отмены ее сериала: агент болен и неизвестно где, а она ощупью пробирается через город, который ценит внешность и доступность.

«Безумие и сексуальность – идеальное сочетание; по отдельности же с ними можно делать все что угодно».

Узнав, как гнусно обошлись с матерью ее родственники, характер своих поисков Зельда изменила. Больше никаких поисков корней; лишь желание поквитаться. Чувствуя, что ум ее распадается, она изо всех сил пыталась держаться, цепенея от ужаса предстоящей разлуки со своим ребенком.

Первоклассным детективом она не стала, а всю информацию добыла через своего безмерно сердобольного терапевта.

Добропорядочный, участливый Лу понятия не имел, к чему приведет его сострадание.

* * *

Я позвонил Майло.

– Поздравь меня. Я выяснил, как Зельда узнала подноготную о своей родне.

– Да? А я выяснил, что с чертовым ордером у меня облом.

– Джон Нгуен не впечатлился?

– Хуже, – мрачно ответил Майло. – Излагая все это, не был впечатлен я. Итог: без веских оснований я не могу войти, даже если ворота там открыты.

– А что, простите, считается вескими основаниями?

– Разлагающийся труп было бы неплохо, но вообще «четкое свидетельство правонарушения» – это оперативный термин. Как будто мне для этого требовались разъяснения Джона. Я был слишком увлечен, амиго. Нам бы, дуракам, подловить той ночью Энид за выращиванием конопли… А еще лучше мака.

– Можно нанять птицу, чтобы скинула там семена.

– Ну да, ворон-вороненок, опиат-опенок… Так как Зельда стала детективом?

– Эту работу за нее проделал Лу Шерман. Он пытался выяснить, была ли ее история насчет матери достоверной или нет.

– Кто тебя в это посвятил?

– Эрл Коэн.

– Да ты что! Он еще жив?

– Чудеса медицины.

– А почему именно к нему?

– В те времена он вращался вблизи.

Я привел описание четы Депау, какими их видел Коэн. А также то, что старик слышал о Зайне.

– Пара девок, метивших в актрисы, – рассудил Майло. – Вдобавок ко всей остальной семейной хрени, еще и сестринская конкуренция.

– Ни одна из них своего не добилась, но Зайна села в лужу все же не столь явно.

– И Энид отомстила ей тем, что увела парня. Вообще довольно примитивно.

– Коэн назвал это «злобностью». Хотя мне больше глянется твое описание.

– Увела бойфренда, а заодно умыкнула наследство, если мы правы насчет пункта о запрете. И сексуально, и безумно, да?

– В те дни психическое заболевание могло стать легким спусковым крючком. И та шуточка приятелей Коэна подразумевала: Зайну считали легкой добычей. Добавить сюда выпивку, и тогда у нее можно легко отнять все, в том числе и ребенка. Шерман также сказал Коэну, что ситуация с усыновлением у Зельды была не идеальной.

– Coup de grâce[57] от сестрицы Энид, – сказал Майло. – Низведение Зайны к нулю. Она держится, барахтается, делает все возможное, но вот однажды… пуфф. Ты же знаешь, что скажет мне Джон: «Женщина с таким уровнем проблем… Есть тьма путей, способных в конце концов привести к ее исчезновению».

– Само собой, – согласился я. – Но ее дочь, скорее всего, и вправду была убита. Вместе с…

– Тремя невинными людьми. Я в курсе. Джон был этим впечатлен. Это ж столько крови. Меня он заверил, что, если дело дойдет до суда, он первым встанет на сторону обвинения. Что неудивительно: такой суд мостит карьеру, как ничто другое.

– Так чего б не пойти нам навстречу?

– Он сказал так: «Жена мне плешь проела, чтобы я свозил ее на Мауи. Отъезд через два дня: мне теперь что, билеты сдавать?»

* * *

«Четкое свидетельство правонарушения».

В голове теснились фантазии на тему, как быть.

Можно, в принципе, позвонить в «Белые перчатки» и за какие-нибудь коврижки втереться в компанию тех двух милашек.

Или, скажем, узнать, когда на Сен-Дени приезжают садовники, и как-нибудь пробраться вместе с ними.

На худой конец, просто перемахнуть через стену и порыться там чисто от себя. Назовите это фрилансом.

Хотя все это, стоит мне там найти какие-нибудь улики, обернется против дела. Официально я частное лицо, но даже адвокату третьего звена не составит труда убедить судью, что я агент полиции.

Несмотря на истекший срок моего бэйджа.

Энид Депау и Ярмут Лоуч располагают деньгами, чтобы нанять себе реального аса адвокатуры.

К черту все мысли. На замок.

* * *

Это заставило меня призадуматься о главных подозреваемых. Даже делая на пару грязные дела, семидесятилетняя бабка и ее великовозрастный мальчик вряд ли занимались бы перевозкой тел и их захоронением.

Если Алисия и Имельда стали жертвами, их, скорее всего, отвезли куда-нибудь и скинули в отдаленном глухом месте, где прикапывать нет необходимости.

Пустыня.

История Энид о Палм-Спрингс – была ли она скверной частной шуткой?

Если да, то нет смысла и вдаваться. К востоку от города на сотни миль тянулись песчаные, пропеченные солнцем овраги; альтернативная вселенная, где в яростном стремлении выжить жадно и сосредоточенно плодились хищники и мусорщики всех мастей: гиены, грифы, огненные муравьи. Любая плоть пожиралась там жадно, а кости растаскивались, очищались и выбеливались на солнце в считаные дни.

Когда мысли об этом придавили меня вконец, я вернулся к более обнадеживающему сценарию: а почему б не где-нибудь на территории поместья? В самом деле: нет необходимости вгрызаться глубоко, потому что это частные владения, к тому же защищенные отсутствием четких свидетельств правонарушений.

Я вспомнил расположение участка. Живые изгороди, террасы, ухоженные сады со скульптурами и лесистой порослью позади. Зельда обнаружилась в ухоженной зоне, без всякой попытки укрывательства.

«Можно делать все что угодно».

Если два других тела спрятаны на территории, то, вероятно, где-то сзади.

Проблема та же: серьезный вызов для пары пожилых граждан; тем более дуэта, словно сошедшего с рекламы круизного лайнера.

Разве что если орудовать с помощью тачки. Хотя само закапывание потребует изрядных физических усилий.

Я зашел на «Гугл-Землю».

И что бы вы думали?

Вот уж действительно: век живи, век учись.

Глава 36

Чудеса техники.

Считаные секунды, и я уже смотрел на полноцветные, годичной давности спутниковые снимки поместья (трехмерные, в разных ракурсах), а в задней части представала лесная зона в высоком разрешении.

Реликтовые сосны, секвойи, кедры, кипарисы – все оттенки лесной зелени. В нескольких метрах оттуда, между обхватистыми стволами, начинался центральный проход. Дополнительный доступ обеспечивали более узкие боковые отрезки. За всем этим возвышалась каменная стена (метра три, не ниже) со смещенной вправо деревянной дверью. С земли все это виделось задней границей поместья.

Но вид сверху показывал, что это не так.

За стеной взгляду открывался бежевый прямоугольник голой земли, шириной с половину участка, отороченный по бокам столбчатыми соснами с Канарских островов. А за ним еще одна стена, сплошная и еще выше.

Перед соснами полоса кустарника с соцветиями. В отличие от вылизанного сада, этим насаждениям оставлена грубоватая естественность.

Я увеличил масштаб, сделал сканы, распечатал их в нескольких экземплярах, после чего, отодвинувшись, еще на раз оценил общий вид.

Почва леса была темной и на вид влажной, а в кармашке сада бледной и сухой из-за листьев и хвои. Прямо за центром, возле двери, земля была чистой. Хорошо утоптанный вход.

На конце чистого участка в земле чуть выделялись цветом две укромные продолговатые ложбинки.

Это я тоже распечатал, сохранил в виде файлов, после чего нашел нужный адрес электронной почты и отправил сообщение с «прицепом».

Доктор Элизабет Уилкинсон, доцент судебной антропологии в медицинской школе, где я преподавал, ответила без проволочек.

Вдобавок к своему академическому званию, Лиз входила в сообщество коронеров, до сих пор консультировала полицию Лос-Анджелеса, а также была подругой детектива Мозеса Рида.

Привет, Алекс. Я в Сан-Франциско на конференции. Да, теоретически даже скрытая могила может быть видна как небольшое потемнение почвы. Но это трудноразличимо из-за естественных неровностей вроде следов рытья животных или других совершенно невинных раскопок. Время суток, когда делалось фото, тоже имеет значение. Наименьшее искажение – при раннем утреннем свете, из-за угла наклона.

«Спасибо за быстрый ответ, Лиз. Есть ли какой-то способ это выяснить, но чтобы там при этом не присутствовать и не копать?»

Речь о недавнем захоронении?

«Примерно три недели. Возможно, неглубокое».

И то, и другое в твою пользу. Мелкое по очевидным причинам, а недавнее означает, что разложение все еще будет активным, повышая температуру поверхности достаточно для того, чтобы это ловилось на инфракрасную камеру. Если необходимо углубляться, то можно использовать георадар и/или собак».

«Как я могу организовать инфракрасную фотосъемку?»

Ты сам думаешь это финансировать?

«Да».

Удовольствие не из дешевых. Я бы вместо самолета выбрала вертолет, потому что они хороши на медленных скоростях. Реактивный может стоить тысячу в час. Те, что поменьше, вероятно, обойдутся в сотни, но они тесные и имеют ограничения по весу. Это, видимо, не официальное дело?

«Может так оказаться».

Понятно. Чтобы ты знал: у полиции Эл-Эй есть классные вертолетчики, набившие руку на ИКС. В прошлом году кто-то сообщил о массовом захоронении в Чатсворте, и департамент совершил облет. Действительно оказался могильник, но, слава богу, для лошадей. Ничего зловещего, просто хозяйка терпеть не могла отправлять своих старых животных на переработку; они с сыновьями их сами стреляли и закапывали. Годами этим занимались.

«Грустная история».

Твоя, небось, еще грустнее.

«Да не просто. Трагическая. Можешь к кому-то направить?»

Навскидку приходит только одно имя – Клинт Бострум. Уволился из полиции Лос-Анджелеса, занимался в основном транспортом – пробки с воздуха и всякое такое. Теперь проводит связь на участки; не знаю, соотносится ли это с ИКС. Если хочешь, могу поговорить с ним вместо тебя.

«Было бы замечательно, Лиз. Спасибо!»

Если что-то будет срастаться, пжлст дай мне знать. Встреч здесь столько, что уже притомили; не терпится на волю из офиса, хоть немного покопаться в земле. С лицензией нет проблем, могу сама контролировать процесс: новый аспирант все еще не обвыкся, ладошки потеют. Мягко говоря.

Спустя несколько минут:

Алекс – Клинт ИКС делает. Вот его номер.

На втором гудке в трубке обозначился резкий прокуренный голос:

– Клинт.

– Алекс Делавэр. Меня к вам направила Лиз Уилкинсон.

– Да. Кое-что о вас слышал. Вы иногда работаете со Стёрджисом, верно?

– Верно.

– Он сам в этом деле не участвует? Мертвяки вроде его епархия…

– Дело его, но версия исходит от меня, – ответил я. – И мне, прежде чем привлекать департамент, нужно иметь что-то существенное.

– А в департаменте менжуются, давать ли вертолетное время без веских оснований для ордера?

– Я их пока не спрашивал.

– Умно. Даже если Стёрджис отправит запрос, его еще надо будет пробить. Я сам в департаменте двадцать пять лет отлетал. Одно дело, если кинозвезда захочет снять днюху своего ребенка – это еще может срастись. А вот у обычного чела шансы под вопросом. Координаты дадите?

– У меня есть конкретный адрес.

– Это хорошо, к нему можно привязать координаты. Теперь о деньгах. Обычно я беру тысячу сто баксов в час, два часа минимум, плюс двести за ИКС. Лиз сказала, что вы парень надежный, а от себя я думаю, что человек, готовый выкладывать такое бабло из своего кармана, должен быть или чокнутым, или со сверхвысокой моралью. Поэтому сумму урезаю до семисот баксов за все про все. Это если вы не летите со мной. У меня на борту установлена камера, которой я управляю во время полета. А вот пристегивать к себе ответственность за пассажира не хочу.

– Годится.

– И еще: никому об этих скидосах не рассказывать.

– Могила, Клинт. Никому.

– Оплата сразу, как только повесим трубку; я скину свой счет на «Пэй Пэле»[58]. Погода прояснится только через несколько дней, но я все равно уже в аэропорту, так что рискну и вылечу сегодня в ночь. Все равно заняться больше нечем: подруга уходит играть в бридж в идиотском клубе, который я терпеть не могу. Теперь скажите, что именно вы ищете. А еще – до которого часа не спите. Хотя все равно выяснится вскоре после того, как я взлечу. Можете и не укладываться.

* * *

Робин легла спать, а я следующие несколько часов провел за изучением интернетных фотоснимков, а также пообщался по телефону с другом, который подтвердил мои подозрения.

Я как раз занимался сопоставлением, когда незадолго до полуночи последовал звонок от Клинта Бострума.

– Там определенно есть две горячие точки. Пара хороших красных пятнышек, я вам их скину по и-мейлу. Не могу сказать, что это от людей, но готов поспорить на деньги: что-то там гниет.

– Спасибо, Клинт.

– Да не за что. Обращайтесь в любое время, лишь бы оплата шла. Лично мне удовольствия куда больше, чем бассейны с воздуха щелкать.

Глава 37

– На Гавайи я все-таки лечу, – отрезал заместитель окружного прокурора Джон Нгуен.

– Ты не впечатлился?

– Впечатлился. Я также думаю, что на сбор всех деталей понадобится время. И хотя штат вообще-то не выносит смертных приговоров, Шеннон за него ратует и прибьет меня, если я наложу вето. Держите меня в курсе, пока я там загораю и потягиваю «Май-тай».

– Можно рассчитывать на ордер?

Нгуен покрутил на столе бейсбольный мяч с эмблемой «Доджерс», который использовал как пресс-папье.

– Конечно, почему бы нет. Тем более с учетом, что наш гражданский волонтер отыскал тела и сделал красивые снимки растений. – И мне: – Вы действительно заплатили за вертолет из своего кармана? Надеюсь, вы не рассчитываете на компенсацию?

– Я над этим работаю, – сказал за меня Майло.

– Да? – Нгуен поглядел на него. – Ну тогда удачи. Алекс. А насколько этот ваш приятель-ботаник уверен, что эти… – он сверился со своими записями, – луговой шафран и аконит действительно там произрастают?

– На сто процентов, – ответил я.

– Прямо так, по снимкам?

– Он – профессор ботаники в университете.

– Прекрасно. А вот эти, другие? Ландыш, наперстянка, шпорник, пурпурный паслен… Они что, все ядовитые?

– Все до единого. – Я кивнул. – Можно сказать, карманный садик ядов.

Нгуен поежился.

– Н-да… И это было упущено. Дважды.

– Легко было не заметить, из-за той первой стены.

– А за второй что находится?

– Участок соседа. Финансиста из хедж-фонда.

– По расстоянию он к этому месту ближе, чем Депау.

– Джон, здесь стена три с половиной метра, и все плохое на ее участке.

– Да-да. – Нгуен торопливо кивнул. – Это я так, к слову. Хорошо, я выпишу ордер и передам его хорошему судье. Но все равно сегодня я улетаю.

Мы сидели в его офисе – гигантском инкубаторе посреди города, известном как «Центр уголовного правосудия Клары Шортридж-Фолц». Недавно Нгуен получил повышение по службе, то есть немного больше квадратов и вид на смог сбоку. Множество распакованных коробок на полу, а на казенном столе – лишь ноутбук и бейсбольное пресс-папье.

Майло сказал:

– Тогда мы пошли, а ты спокойно делай дело.

– Еще один нюанс, касается проведения обыска. Ваши подозреваемые все еще в Италии, верно?

– В Риме, – ответил Майло. – Отель «Хэсслер».

– Наверное, роскошный люкс, – сказал Нгуен. – Черт бы их побрал… На мой взгляд, проблема в том, что, если вы приведете команду копателей и об этом узнает Депау, она может остаться за границей и в конечном итоге засядет в каком-нибудь месте, где есть проблемы с экстрадицией.

– Это где? – поинтересовался я.

– В основном там, куда вам не захотелось бы ехать – Афганистан, Сомали, – сказал за него Майло. – Но в их числе есть и вполне достойные, такие как Андорра или один из островов Микронезии. Или вон Черногория, где строится большая гавань для яхт. Как раз недалеко от Италии.

– Ты и в это вник, – сказал Джон.

– У нас был случай в прошлом году: один наркоман осел на Мальдивах, вылез в «Инстаграм» и показал нам пальчик. Но даже не трогая экзотики, люди со средствами могут укрыться в Центральной Европе – и с концами. И в этом мы должны действовать на опережение.

– Есть несколько аргументов в нашу пользу, – сказал я. – Местность там нелюдная, с большим расстоянием между участками, и визуально не просматривается никем из соседей.

– Включая финансиста?

– У него шесть акров земли. Если только ему не взбредет в голову забраться на задворки и влезть по лестнице на стену…

– Он сейчас в Южной Корее, – успокоил Майло, – заключает сделки.

– Вперед, «Самсунг», – усмехнулся Нгуен. – Как нам, по-вашему, соблюсти секретность?

– Для въезда и выезда можно использовать служебные машины, – рассудил я. – Уборка, садовые работы. Удобно для прикрытия.

– Узнаем их расписание, – продолжил Майло, – убедимся, что с ними не пересекаемся, и нацепим на пару фургонов фальшивые таблички.

– Людей задействуйте по минимуму, – наказал Нгуен, – только самый основной костяк криминалистов… Честно сказать, чувство приличия во мне страдает: вы действительно платили из своего кармана, Алекс?

– Да ничего страшного, – отмахнулся я.

– Вот что значит успешная частная практика, а? Извините, просто вспомнились мои студенческие дни, когда все на вечеринку, а мне пахать на сверхурочных. Зато теперь я почтенный госслужащий. Возможно, настало время что-то менять.

– В таком случае буду по тебе скучать, Джон, – сказал Майло. – Думаешь с отставкой выйти на пенсию?

– А ты?

– Нет, черт возьми.

Нгуен подкинул мяч и поймал его.

– Как насчет того, чтобы отправиться ночью?

– На служебных машинах – нет, Джон. Это может привлечь лишнее внимание.

– Точно… Будьте осторожны, мы не можем допустить никаких ошибок. Единственное, что у вас там есть, – это некое захоронение. И если оно окажется человеческим, но при этом улику сочтут несостоятельной, я серьезно облажаюсь.

– Это как: два тела, и могут быть признаны несостоятельными?

– Маловероятно, – согласился Нгуен, – но надо предусматривать любой расклад. На данный момент мы уязвимы, потому что яд был уже дважды пропущен, а гипотетически какой-нибудь туз от защиты может заявить, что его подбросили. Ха-ха… Отстой, конечно, но присяжные у нас верят в голливудские сценарии. Когда приезжают ваши подозреваемые?

– Через пять дней.

– Люксовая прогулочка в Рим, – рыкнул Нгуен. – Крысиные выблядки, чтоб им там пармезаном подавиться…

Глава 38

В начале двенадцатого прибыл ордер: двое подозреваемых в убийствах трех жертв. Рода Солтона Нгуен исключил, сочтя его «недостаточно связанным».

Разрешение на вход и обыск внутренних помещений, а также всего участка площадью 5,23 акра.

– Так как думаешь, днем или ночью? – спросил меня Майло.

– Наверное, лучше все-таки днем. Ночная возня с большей вероятностью привлечет внимание.

– Согласен. Расписание уборщиков и садовников я раздобыл: завтра все чисто. Надеюсь, обслуга бассейна не появится. Посмотрим, сможет ли присоединиться Лиз.

* * *

Наш антрополог должна была вернуться из Сан-Франциско сегодня, попутно настраиваясь на готовность к работе.

Майло рассказал ей о плане перелепить ярлыки на гражданских фургонах.

– Сколько вам понадобится транспортных средств и о каком персонале идет речь? Вообще, чем меньше, тем лучше.

– Если удастся на денек отвлечь нового аспиранта, справиться с раскопками мы можем и вдвоем. Оснастка не тяжелая. На данной фазе речь идет о колышках, веревках, стамесках, мастерках, лопатах, камерах, щетках, дистиллированной воде и флаконах для проб. Одного хорошего фургона должно быть достаточно.

– Организуем два.

– Все это тайно: мы же не хотим возвращать все это подозреваемым.

– Да уж наверно.

– Все это нормально для начала исследования, а вот затем, если мы что-то найдем, возникнет проблема. Морг не допустит перевозки останков иначе как в своих фургонах, а вот их-то замаскировать сложно.

Майло издал тягостный стон. Видимо, представил те лайбы, так же как и я: вензеля штата, разлет голубых полос по бокам, а над ними в тон надпись «Коронер». Ну а для тех, кто не разглядел, сзади аршинная надпись: «Закон и наука на службе общества».

– Я поговорю с Бернстайном; посмотрю, проявит ли он гибкость.

– Могу и я. Думаю попросить его одолжить нам Грегора, ассистента. Иначе придется оперативно искать среди стажеров и стараться, чтобы они держали рот на замке.

– Позвольте, я это сделаю, Лиз. Надеюсь, он не пошлет нас подальше.

– Скорее всего, нет. Не из мягкотелости; просто у него тот же посыл, что и у тебя. Патологи терпеть не могут неопределенность.

* * *

Бернстайн сказал:

– Ваши гении пропустили целый, язви его, кус двора? После того как мои гении сделали то же самое?

– Там высокая стена, Билл, которую легко спутать с границей участка.

– Бла-бла-бла… Ладно, поздно ныть. Что у вас за план?

Майло его посвятил.

– Не страшно, – подвел черту Бернстайн. – Ладно, бери Грегора. Меня уже притомил его акцент, а занимается он только тем, что правит искривление в пальцах, чтобы изящней строчить отчеты о наших потрошеных гостях.

– Если мы что-то найдем, понадобится помощь с транспортом. Автомобили без спецмаркировки.

– В самом деле? – переспросил Бернстайн. – Ты что, никогда не изучал экономику? Потребностей нет, есть только предпочтения.

– О’кей, но я предпочитаю…

– Все потому, что вы не желаете вспугнуть распрекрасных граждан, которые в данный момент резвятся в Риме.

– Они богатые, социально благополучные…

– Но всё еще за тысячи миль отсюда. Я думаю, твое беспокойство ни о чем.

Майло промолчал.

– Пассивное сопротивление? – съязвил Бернстайн. – Хорошо, возможно, я могу снять твою проблему. Один из наших фургонов готовится на перекраску. Он уже ободран до грунтовки, смотрится как дерьмо, но мы его все равно используем, потому что отказаться от него нельзя: тебе это что-то говорит о нашей рабочей нагрузке и бюджете? Его мы отправляем в социально неблагополучные районы, а знаки прилепливаем на магните. Типа того, как себя именуют эти идиоты… Гот.

– Спасибо, Билл.

– Погоди. Я сказал «возможно». Может, его уже успели отвезти на покраску. Сейчас.

Через считаные секунды:

– Сегодня определенно твой день. Эта рухлядь по-прежнему на бегу, в настоящее время делает рейд по Уиллоубруку, должна вернуться через пару часов. Если нужно – приезжай, забирай. Отвратительная груда металлолома. Тебе не кажется, что кто-то в Бель-Эйр будет презрительно морщить нос?

– Это лучше, чем везти у всех на виду, Билл.

– Твой ход, – объявил Бернстайн. – Больше не желаю об этом ничего слышать, пока не будет во что вогнать скальпель.

* * *

Какое-то время ушло на то, чтобы зайти на веб-сайт «Белой перчатки», скачать их логотип и в магазинчике вывесок в Западном Лос-Анджелесе изготовить шесть увеличенных копий. Я стоял там возле входа и смотрел, как Майло, одетый в футболку и джинсы, расплачивается налом в расчете, что парень за прилавком не будет задавать вопросы.

Тот даже не поднял глаз. Люди в большинстве своем не очень подвержены любопытству – одна из черт, отделяющих неуемных и креативщиков от остальной стаи.

* * *

Назавтра в полдень белый «Форд Эконолайн», управляемый Лиз Уилкинсон, и синий «Рэм Промастер» с Майло за рулем выехали с крытой стоянки в сторону Бель-Эйр. На обоих красовался логотип «Белой перчатки». Если не замечать трех пулевых отверстий в заднем бампере синей машины, то никакой мысли в голову не придет.

Да и думать было особо некому. За всю дорогу по Сен-Дени нам встретилась единственно гувернантка, которую сопровождал мастиф размером с пони. Собака нас заметила, служанка – нет.

По прибытии к поместью Депау ребром встал вопрос, как проникнуть на участок, не привлекая внимания и не нанося заметного ущерба.

Майло первым подогнал фургон к воротам, вылез и подошел к окну Лиз.

– Я перелезу, там с другой стороны наверняка есть кнопка. Если нет, что-нибудь придумаем.

– Давайте я, – сказал Грегор Поплавский, ассистент из морга; мускулистый, с солдатским бобриком доктор философии и медицины из Варшавы.

Не успел Майло возразить, как он выскочил из машины и махнул через стену. Спустя считаные секунды створки ворот распахнулись.

Поплавский расцвел улыбкой.

– Правильная гипотеза, лейтенант. – И указал на красную кнопку справа от ворот, где крепился мотор.

– Приятно слышать, Грегор.

– Да, мне тоже нравится, – сказал Поплавский. – Мир хоть иногда бывает рациональным.

* * *

Дорожка в полторы сотни метров, по которой я поднимался в ночь смерти Зельды, для машин была дистанцией плевой. Фургоны встали перед домом, а мы вчетвером выбрались наружу и в перчатках, как уже когда-то, вошли в сад с северной стороны. Шаг первый: осмотреть заднюю лоджию дома на предмет комнатных растений. Семь больших, в синих и белых фарфоровых горшках. Четыре пальмы, три папоротника. Майло через застекленные створчатые двери заглянул в дом и сказал:

– Милое местечко. Двигаемся дальше.

При свете дня террасный сад был великолепен: безупречно четкие живые изгороди зеленели изумрудом, единообразной высоты деревья кичились апельсинами, мандаринами и лимонами. Воздух был пряным от аромата цитрусов и богатства.

Несмотря на это, где-то сзади в моих пазухах затаился прогорклый дух зла; впрочем, его вряд ли чувствовали другие.

Понятно, ничего рационального; место, где лежала Зельда, было безупречно чистым. Как будто ее там никогда и не было.

* * *

Лиз, Грегор, Майло и я медленно спускались, осматривая по дороге цветы. Шипастые чайные розы цвели на шестиугольных кирпичных клумбах, поверх бегоний и барвинок. Последние имели терапевтические свойства (есть такой противораковый препарат винкристин). Ничто здесь не было нацелено на уничтожение жизни.

Дальше путь шел мимо статуй античных богинь-воительниц, за которыми открывался неожиданно невзрачный бассейн. Топиарный зверинец был, напротив, антиподом воинственности: кролики, белочки, котята, птицы.

– Я единственная, кому это кажется извратом? – подала голос Лиз.

– Маленький Диснейленд, – отреагировал Грегор Поплавский.

– Крипиленд[59], – проронил Майло.

Продолжив путь, мы приблизились к стене леса, где с утоптанным грунтом смешивались осколки кирпича. Раздвигая ветви, выбрались к центральному проходу, который я видел в Интернете. Примерно метр в ширину. Ответвления были поуже – не дорожки, а зазоры между деревьями.

Майло сделал ладонь козырьком и вгляделся внутрь. Земля под ногами здесь была бледнее, рыжевато-серая, а нависающие сверху ветви пресекали солнечный свет. Грунт был твердый, вероятно, с примесью разложившегося гравия.

Мой друг указал рукой. Мы сгрудились у него за спиной и увидели то, что привлекло его интерес: колея, бороздой проходящая через центральный проход.

– Тачка? – произнес я.

– Доктор Уилкинсон, что скажете?

Лиз пригляделась.

– Что-то с одним колесом, но груженное так, что врезалось в грунт, это точно.

– Если только это был не циркач на моноцикле, – пошутил Грегор. – Конечно, тачка.

Лиз, опустившись на колени, указала на малоразличимые ромбики по обе стороны от колеи.

– Вот, вот и вот. Это отпечатки обуви, но слишком нечеткие для конкретных выводов.

Майло сделал снимки на телефон и что-то черкнул в блокноте.

– Лиз, вы захватили материалы для гипсовых слепков?

– В фургоне, – указала она. – Хотелось бы для начала сделать общий обзор. Если не отыщется ничего получше, то и гипс расходовать нет смысла. Хотя и можно сделать несколько, для более детального просмотра. Интересный отпечаток колеса. В идеале, он будет идти в самый конец, и тогда останется четкое свидетельство транспортировки. Если там есть человеческие останки. Давайте держаться подальше от этого участка – и попробуем один из тех окольных путей. Надеюсь, есть хотя бы один, которым последнее время не пользовались.

Мы проверили зазоры. Три неровных полосы, все на вид нехоженые. Ни у одной нет ширины достаточной, чтобы пройти не задевая ветвей.

Майло оглянулся на колею.

– Однополосное шоссе.

– Мне нравится, как земля выдает истории, – улыбнулась Лиз.

* * *

В глубину лес был примерно шестьдесят метров, становясь плотнее по мере приближения к стене, символизирующей якобы границу участка. Кусочки лазурного неба искрились сквозь черно-зеленые опахала старых деревьев. Здесь было ощутимо прохладней, а терпковатый аромат летних фруктов сменился смолистым ароматом сосен и елей, дрожжевым привкусом сухой хвои и шишек, рассыпавшихся в пыль.

Сразу перед стеной тянулся пояс из сухой глины, метра два в длину и столько же в ширину. Деревянная дверь была необычайно высокой, уходя вверх на все три метра. Крепкая, из толстых дубовых досок с тремя поперечинами. На досках шелушились следы зеленой краски.

Мощный засов из бронзы, ручная работа старого мастера.

Замка нет.

– Никаких волнений, что кто-нибудь догадается, – усмехнулся я.

– Спишем это на самоуверенность, – сказал Майло.

Он внимательней оглядел пятачок непосредственно перед дверью. Здесь борозда от колеса вильнула на полшага вправо, а затем вернулась к прежней траектории. Майло осторожно шагнул – приподнявшись, чтобы не повредить отпечатка, – и отодвинул засов. Тот скользнул гладко, без усилия. Лейтенант наклонился и понюхал.

– Машинное масло, свежее.

Он мягко толкнул дверь. Из-за нее пахнуло запахом совсем иного рода.

– А вот этот нам известен досконально, – потянув носом, сказал Грегор.

– Вернись, пожалуйста, к фургону, – сказала ему Лиз, – и захвати кофры с литерами «А» и «Б». «A» – мелкие инструменты, «Б» – камера и материалы для слепков.

– Колышки и зажимы тоже там? – спросил Грегор.

Кого-то такое гадание, возможно, поставило бы в тупик, но никак не Лиз.

– Умный вопрос, – сказала она. – Да, это часть набора для слепков.

– Слушаюсь, босс.

Грегор повернулся и двинулся тем путем, которым мы сюда пришли; раздвигая ветви, он грациозно ступал след в след. Мускулы на нем играли.

– Он был борцом на одной из Олимпиад, – сказала нам Лиз и повернулась обратно к открытому дверному проему. – Там на засове могут быть отпечатки. Забыла сказать ему про набор для отпечатков… ну да мы можем заняться ими позже. Надо будет насобирать их до съемок, чтобы никто не мог сказать, что кадры постановочные.

Стёрджис достал телефон и начал щелкать.

– Это годится для резервного копирования, Майло, но я собираюсь задействовать свою «Лейку», для максимально высокого разрешения.

– Мне очень хочется поговорить с садовниками, – произнес лейтенант. – А еще с ландшафтным архитектором, черт ее подери. Она заявляла, что ничего содержащего колхицин здесь нигде нет.

– Это могло быть правдой на тот момент, – сказала Лиз. – Повторно сюда она никогда не наведывалась?

– Нет никаких признаков, чтобы кто-то ухаживал за поместьем вне его официальных пределов. Там скопление хвои и листьев, деревья давно не стрижены. Это может оказаться вам на руку: сложнее заявить о случайном нарушителе.

Позади нас зашуршали ветки.

– Лучше, чем спортзал, – добродушно проворчал Поплавский. В каждой руке у него было по большому черному кофру, а под мышкой – коробка поменьше.

– Я еще захватил набор для отпечатков пальцев. Мало ли что там на двери, и вообще…

– Хорошая мысль, – похвалила Лиз.

– Надо же как-то проявить себя.

* * *

Десятки фотографий, снятых под разными ракурсами; липкое сладковатое зловоние становилось все сильней.

В одном из кофров были плотно сложенные белые бумажные комбезы и пинетки, которые мы вчетвером натянули на себя вместе с латексными перчатками. Цвет приятно контрастировал с шоколадной кожей Лиз. Все остальные смотрелись как призраки.

Грегор хотел опробовать свои навыки снятия отпечатков, но Майло неумолимо сказал:

– Дай я.

Он – мастер в обнаружении скрытых улик; иногда берет на себя работу криминалистов, когда те перегружены или слишком медленно шевелятся. Несколько отпечатков Майло снял с засова, но ни одного – с дверного полотна или бордюрного камня.

– Готовы, доктор Уилкинсон?

– Как никогда, – ответила Лиз.

* * *

Вблизи у прямоугольника был вид миниатюрного, обнесенного стеной кладбища. Мы начали с изучения окаймляющих кустарников, используя цветные фотографии, которые для сравнения прислал мне доктор Бен Хароюси. Изящные, похожие на крокусы сиреневые цветы лугового шафрана росли в передней части клумб, наряду с прекрасными пурпурно-синими соцветиями волчьего аконита. На обоих концах проросли эфемерные белые ландыши, а сзади надменно возвышались стебли мальвы. Встречались также наперстянка с ярко-розовыми блюдцевидными цветками и разноцветие шпорника в белых, синих и лиловых тонах.

– Красиво, – оценил Грегор. – Со вкусом обустроено.

– Ну да, садовый вернисаж, – усмехнулся Майло. – Только смотри не ешь.

Лиз, стоя посередине прямоугольника, указала на вдавленности в земле:

– Сейчас пойдет быстро.

* * *

Пара небрежных куч рыхлой комковатой грязи, раскиданной поблизости; колея из леса шла прямо к ближайшей из них. Множество отпечатков обуви, более глубоких, чем в лесу, буквально испещряли данный пятачок земли.

– Два комплекта, один крупнее другого, оба похожи на теннисные туфли, – деловито сказала Лиз. – Вот эта пара чистая, хорошо годна для слепка. Отлично!

Под ее руководством Грегор заливал и делал слепки. Как только он вошел в темп, она переключила внимание на комья. Стоило ей смахнуть щеткой землю, как вонь сделалась сильнее; Лиз сморщила нос и надела маску.

– Хорошая идея, – сказал Майло и взял сразу три.

– Я в порядке, – отказался от маски Грегор. – Хочу все испытать.

Лиз с медленной скрупулезностью начала затирать поверхность почвы.

Майло вернулся в ядовитый сад, где присел на корточки и принялся царапать в блокноте, Грегор продолжал делать слепки отпечатков обуви, лишь один я стоял без дела.

Неожиданно мой блуждающий взгляд подметил среди комьев клочок бумаги; я указал на него. Лиз потянулась и ухватила его.

– Обертка от жвачки, – сказала она, оглядывая обрывок на свету. – О, вы меня интригуете – «Луи Виттон»[60] делает жвачку?

– Свежее дыхание для привилегированных особ, – сказал Грегор.

– Что-то необычное, надо прикарманить… Упакуйте. Полагаю, бумажка могла припорхнуть сама собой, может даже, от того соседа по хедж-фонду. Хотя последнее время погода не ветреная, и ничего сюда больше не нанесло.

– Жевали при работе, – сказал Майло, беря обертку и бережно ее пакуя в пластиковый пакетик.

– Как будто им все это было фиолетово… – Грегор качнул головой. – Ну как, по-вашему?

Лиз изучила слепки следов обуви.

– Замечательно. Ну а теперь помоги мне докопаться до, так сказать, сути.

* * *

«Мелкая могила» – даже не то слово. Трупы просто прикопали на пару лопатных штыков, да так и бросили.

Два тела, оба женских. Раздутая кожа, розовато-белая пятнистость; отдаленно похоже на салями, если б не зеленушный цвет. Плоть сошла с костей и осела в отвратительных складках. Глубокое изменение цвета, до черноты, на кончиках пальцев и носу. Ноги более кожистые, особенно там, где переходят в ступни.

Темные волосы у трупа, что ближе, седые у того, что дальше. У обоих расплывшиеся бедра. Даже при всей гнилости различалось, что оба тела женские.

– Что-то личинок не видно, – заметил вслух Майло.

– Они появляются на ранней стадии, – сказала Лиз, – примерно на первой неделе. Мухи слетаются уже в первые часы. Разложение на ранней стадии. При такой сухости и температуре может занять месяцы.

– Повреждений тоже не вижу.

– Пока нет, но давай посмотрим.

Она приблизилась к темноволосому телу, с осторожной почтительностью приподняла череп.

– Вот, теперь вижу одно, в затылке. Отверстие чистое, небольшое, малозаметное. Ставлю на пулю малого калибра.

То же самое Лиз проделала со вторым трупом.

– Здесь то же самое.

– Казнь, – произнес Майло. – Столько яда, но для этих двоих они использовали ствол.

– Билеты в Рим, – сказал я, – времени в обрез.

– Или, – рассудил Майло, – с другими они позабавились уже вдоволь, но то было личное. А эти бедняги были занозой, которую надлежало вырвать быстро.

Лиз потыкала могилу колышком.

– Здесь что-то чувствуется. Если это то, о чем я думаю… Грегор, иди сюда, помоги. – Она кивнула на седовласый труп.

Под тело просунули пластиковую простыню, и антропологи без усилий ее приподняли. На свету тело выглядело мельче и очень жалостно.

Мне подумалось о родных Имельды Сориано. О том, что им скоро предстоит узнать. Эту мысль прогнало то, что произошло следом.

Под Имельдой обнаружилось еще одно тело – третье. Фактически скелет, с высохшими сухими костями, без намека на мумифицированные ткани. И пыльным колтуном желтоватых волос на черепе.

– Это, видимо, пролежало здесь довольно долго, – рассудила Лиз Уилкинсон.

– Тридцать лет, – произнес я.

– Тебе известно, кто она?

– Суть реальности одной сумасшедшей женщины, – ответил за меня Майло. – Я звоню Дикому Биллу.

Глава 39

Двое «важных подозреваемых», прибывающих через трое суток обратно в страну, значились как «сложные», а «сложные» означает, что у каждого на этот счет есть мнение.

С одной стороны давил начальник Майло, по званию капитан. То же самое и замначальника, претендующий, что он тут самый главный. Джон Нгуен хотя и был вызван с Гавайев, но выторговал себе еще несколько дней с женой («иначе мне самому светит неглубокая могила»), а связь осуществлял по телефону («Да какой, к черту, “Скайп”, Майло! У меня тут одни гавайские рубашки!»).

Результатом всего этого ажиотажа стало решение «ускорить» расследование, но никакой расшифровки того, что это означает, начальством Стёрджису предложено не было. Он делал то, что планировал все это время сам, при ворчливом содействии доктора Уильяма Бернстайна.

Тело Имельды Сориано было быстро идентифицировано с помощью дентальной карты, предоставленной ее семьей. Подлинность закрепил анализ ДНК из образца, взятого из костного мозга Имельды, а также соскоб со щеки ее убитого горем сына (результат был предоставлен лабораторией Министерства юстиции).

Мария Гарсия съехала из комнаты, где сожительствовала с Алисией Сантос. Лорри Мендес сумела ее пристроить в ночлежке Восточного Лос-Анджелеса и после своего личного вмешательства в семейный кризис выяснила, что Алисия с момента прибытия из Мексики ни разу не посещала стоматолога. Но незадолго до начала работы на Сен-Дени-лейн ее однажды видели в амбулаторной клинике, куда она пришла с вывихом запястья. Сделанный рентген показал зажившую нитевидную трещину в ее лучевой кости – дефект, выявленный и на правой руке темноволосого трупа.

Генетический материал из давно погребенного скелета под Имельдой получить было сложнее, но доктор Грегор Поплавский, в паре с опытным судебным медиком Селеной Мертон, не отступался и сумел извлечь изнутри левой бедренной кости крупицы ткани, получив таким образом небольшое количество митохондриальной ДНК. Это, а также ткань, взятая из тела Зельды – все еще невостребованного и незахороненного, – также было отправлено в Министерство юстиции.

– Результаты вернутся никак не раньше этих сволочей, но я держу пари, что это Зайна, – сказал Майло. – Если только они не убили кого-нибудь еще, а она по-прежнему там.

– А о других телах ты не думал? – спросил я.

– Да кто их знает… Кому-то все сходит с рук годами, зачем же останавливаться на трех? Я тут искал подробности о смерти брата и сестры Энид и несколько часов назад наконец-то до них добрался. Обе совершенно естественные: старший брат умер от рака легких, сестра – яичников. Однако в эпикризе Джеймса Финбара – того, что потрудился позвонить Отту – указана «кровопотеря от язвы, связанной с гастритом», а это не настолько уж отличается от того, что случилось с Зельдой. И еще Род Солтон, говоря о котором, Джон Нгуен непреклонен: в ордере на арест фигурируют только три имени; на Солтона доказательств недостаточно.

– Два отравления растительной субстанцией, найденной в саду Энид, его не впечатляют?

– Джон знает правду, как и его босс, но ты же знаешь этих адвокатов. На выпускном им вместе с дипломом выдаются комплекты для зашивания задниц. Если б колхицин применялся также на Солтоне, это, может, еще удалось бы приобщить к делу, но два разных яда – реальная зацепка для акул защиты. Сегодня позже я проведу обыск дома. Если повезет и найдутся какие-нибудь письменные рецепты Энид насчет двух сортов ее ведьмина варева, это один расклад. Ну а если нет, то сгодятся и дневники, финансовые документы, какие-нибудь письменные свидетельства.

– Четыре человека, а возможно, что и ее брат, – сказал я. – Единственный из родни, кто хоть немного сочувствовал Зайне, так что о нем надо было позаботиться.

– Или Энид просто положила глаз и на его долю наследства. У бедняги Джимми не было ни жены, ни детей; «неисправимый холостяк», как таких обычно называют.

– Его завещание не предусматривало передачу доли кому-нибудь другому?

– Завещания в доступе пока нет. Богатый парень, жил-красовался за счет трастового фонда, не чая беды… Мысли о смертном часе наверняка его не грызли, мог с ними не спешить.

– Давая Энид шанс прикончить его до оформления документов.

– Или, может, он сказал ей, что у него есть планы сделать завещание, за что и получил от нее дозу «лекарства».

– Когда он умер?

– Через несколько месяцев после звонка Отту.

– У него могли быть подозрения насчет исчезновения Зайны.

– Хотел бы я, чтобы Кливленд провел его эксгумацию? Бесспорно, когда-нибудь. Но в данный момент я сосредоточен на местных трупах. Хотя со службой нацбезопасности контакт держу.

– Насчет чего?

– Насчет того, кто защелкнет наручники на этой злобной суке.

* * *

Наутро у нас был разговор. Никаких дневников или финансовых документов при обыске обнаружено не было, однако Майло улыбался.

– Документы могут быть в офисе Лоуча или в ее сейфе; все еще ждем кого-то, кто может туда проникнуть. Но главное, предостаточно других вкусняшек. У нее в тумбочке я нашел блок жвачки «Луи Виттон», а в шкафу кроссовки «Гуччи», совпадающие с одним из слепков. Вместе с тремя сотнями других пар обуви. Старина Эврелл имел хорошую коллекцию оружия – в основном итальянские и британские дробовики, из которых давно не стреляли. А среди них я нашел старый, но недавно смазанный револьвер «Смит-и-Вессон», который только что отправил на баллистическую экспертизу. Завершающий штрих: в библиотеке обнаружилась целая коллекция книг по ядам – и романы, и спецлитература. Их было легко заметить, потому что все остальное на полках – сплошь кожаные фолианты, которые специально устанавливают декораторы, для мебели.

– Раз уж речь зашла о декораторах, от дизайнерши сада ничего не было?

– Она сейчас в Англии на большом шоу, так что сообщение ей я оставлять не буду. Что до садовников, то они утверждают, что в лес никогда не углублялись. «Белая перчатка» должна проводить уборку сегодня, так что я позаботился провернуть все за вечер. Действовал аккуратно. Если они не пересчитают свои «пушки», то даже не заподозрят, что я там был.

– С нацбезопасностью разобрался?

– Вопрос на стадии рассмотрения, – ответил он. – Ты же знаешь федералов. В процесс вовлечены все.

Глава 40

«Процесс» был выработан после интенсивного межведомственного чесания затылков и оформлен в виде двухстраничного, с интервалом в одну строку, протокола о намерениях.

Должностные лица из таможенно-пограничной охраны США (ТПО), действуя по согласованию с администрацией аэропорта Лос-Анджелеса (АЛА), в зале таможенного досмотра международного терминала Тома Брэдли будут осуществлять «операцию целенаправленного задержания и взятия под стражу» с утвержденными представителями полиции Лос-Анджелеса и окружного прокурора, при соблюдении законодательства, совместно с единым назначенным консультантом обвинения (НКО), уполномоченного полицией и окружным прокурором. После того как статус безопасности арестованных будет обеспечен, к удовлетворению ТПО, официальное содержание под стражей перейдет от ТПО полиции Лос-Анджелеса в утвержденном месте, которое еще предстоит определить.

Беспосадочный рейс № 62 Рим – Лос-Анджелес авиакомпании «Алиталия» (время прилета 13:28) задерживался на полтора часа. В два часа дня Майло, Джон Нгуен и я (имеющий честь зваться НКО) выехали в аэропорт на анонимной машине Майло, за которой хвостом следовали три черно-белых автомобиля участка Западного Лос-Анджелеса.

Полицейские машины въехали на парковку через дорогу от Брэдли и остались там. Мы втроем вошли в зал терминала, ожидая, что там нас встретит сержант полиции аэропорта Макартур Дэвис, но увидели лишь измученных путешественников, из которых кто-то прилетал, а кто-то улетал.

Несколько звонков наконец увенчались появлением офицера по имени Фред Бэрфут, который сказал, что Дэвис на больничном, и отвел нас вниз, в офис национальной безопасности, где уже находилась группа вооруженных агентов ТПО в синих униформах. Командовала ими полутораметровый сержант Мэри Доббс, фломастером начертившая на белой доске план-схему.

– Графически выглядит неплохо, – сказал Майло.

– Надеюсь. – Доббс кивнула. – Мы над этим работали.

* * *

В два тридцать два на таможне зазвонил телефон, извещая собравшихся, что самолет подкатил к рукаву выхода несколько раньше планируемого.

В два тридцать восемь пограничные «униформы» и привилегированные гости вошли в огромный зал таможенного досмотра. На ремонт здания было потрачено около миллиарда долларов, но на рабочую силу это не распространялось. Стоек работало меньше половины, а зал был забит извилистыми очередями вновь прибывших, в совокупности напоминающими отходы организма.

Исключение составляли пассажиры, которые заранее зарегистрировались и проплатили свое участие в программе «Глобальный вход», что позволяло им миновать очередь к одной из будок паспортного контроля (АПК) на специальном автоматизированном пропускном пункте, разработанном совместно с Международной компанией оборудования терминала Брэдли (МКОТБ). Здесь они предъявляли свои паспорта и прикладывали большой палец к аппарату сканирования, получая от него разрешение следовать к багажной карусели. Получив багаж, проходили далее к таможенникам, которые взмахом пропускали их без всякого досмотра.

– Надо же, какое доверие, – усмехнулся Майло.

– Это если люди ведут себя нормально, – сказала Мэри Доббс. – А если нет, то можно и под откос, с включением в черный список.

– А такое часто бывает?

– На прошлой неделе один шутник пытался провезти гитару, всю как есть отделанную слоновой костью, а это прямое нарушение Конвенции о природе[61]. – Она взмахнула ладонью, как дирижер палочкой: – Пока-пока, игрунок.

* * *

В два пятьдесят три Энид Депау в черной викуньевой шали, черной шелковой блузке и серых брюках в елочку сошла с самолета первой и двинулась скорым шагом, неся на сгибе руки маленький черный клатч с золотой застежкой. Сразу за ней спешил Ярмут Лоуч в двубортном бирюзовом блейзере, кремовых слаксах и белой шелковой рубашке; при нем был кейс «Луи Виттон» из крокодиловой кожи, а за собой он катил такой же масти чемодан на колесиках.

Лоуч был мужчиной рослым, но, чтобы не отставать от Депау, был вынужден напрягать свои длинные ноги. В движение Энид вкладывала все четыре конечности; подойди слишком близко, и почувствуешь удар локтем.

– Они, – указал Майло.

– В последний раз пересекают эту черту, – сказала сержант Доббс.

* * *

На опережение пары, притормозившей сейчас у будок паспортного контроля, выдвинулись шесть копов погранслужбы. Нам с Майло и Нгуеном велели встать от будок справа, но это выставляло нас на обозрение, и когда Майло сказал, что Энид Депау может ненароком увидеть и узнать нас, Доббс тихо ругнулась и поторопила нас вперед:

– Вон туда, там они вас не заметят.

Для наблюдения мы пристроились за каруселью по соседству с той, что обслуживала римский рейс. Лоуч, все еще нагоняющий свою спутницу, вкатил багажную тележку и уместил ее возле люка подачи багажа. Энид стояла в нескольких шагах, припудривая нос.

Несколько секунд они были единственными, кто стоял возле карусели. Затем к ним присоединились еще несколько пассажиров бизнес-класса. Первой из багажного люка выпала неброская черная сумка, которую Лоуч водрузил на тележку. Депау продолжала свое занятие, но тут опрокинулся крокодиловый чемодан, накрыв собою кейс, и тележка дернулась вперед. Энид сказала Лоучу что-то резкое, отчего тот метнулся исправлять оплошность. После этого, взыскательно оглядев багаж, она повернулась к спутнику спиной и направилась к стойке таможни.

– Крокодил, однако, – подметил Нгуен. – Не жук чихнул.

– Рептилия-убийца, расставшаяся с жизнью, – сказал Майло. – Звучит в каком-то смысле символично.

Толстый усач-таможенник, назначенный в операцию захвата, при любой проверке на обман непременно провалился бы: глаза у него бегали, а на Лоуча и Депау он избегал смотреть.

– Ишь, нервничает, – едко сказал Нгуен. – Да, мужик, это тебе не гитарки конфисковывать.

Теряя терпение от чересчур долгого разглядывания документов, Энид начала нетерпеливо пристукивать ступней и оглаживать волосы. Вот усач указал на тележку и произнес что-то, от чего она нахмурилась.

Ярмут Лоуч все это время молчал. Надо же, какая смиренность. Это делало его предпочтительной мишенью для допроса. Впрочем, об этом потом.

Сейчас он – видимо, по требованию – поднял свой кейс на стойку, а офицер взял его и потряс. Ступня Энид Депау заходила быстрее, резче. Вид у нее был разъяренный. Не привыкла ждать, а тем более кому-то подчиняться.

Наконец усач вернул кейс Лоучу, и Энид резко двинулась вперед. В тот момент, когда Лоуч укладывал кейс обратно на тележку, пару обступили подручные Доббс.

Сама сержант подошла к Энид и что-то ей сказала. За что схлопотала от нее увесистую оплеуху.

У Ярмута Лоуча отвисла челюсть. Он пассивно подставил руки под наручники. С Депау обстояло иначе. Она сжала руку в кулак и снова замахнулась на Доббс, используя свой рост на то, чтобы удар по голове был прицельным и внавес.

Доббс, все еще удерживая одну руку у себя на горящей щеке, другую оттянула и врезала Энид в живот, отчего та пригнулась к полу.

Обоих подозреваемых выволокли из зала.

Уходя, я краем уха слышал чей-то возмущенный голос:

– Чтобы со стариками, и вот так? Нет чтобы настоящих террористов ловить…

Глава 41

Одна полицейская машина повезла Лоуча в Центральную мужскую тюрьму в Лос-Анджелесе, вторая – Энид Депау в Центральную женскую, расположенную в Линвуде.

Третья, за руль которой со словами «повезло же мне» сел офицер, повезла багаж.

В считаные часы после задержания за обоих подозреваемых стеной встали маститые адвокаты.

– Большой сюрприз – большое дело, – выразился Джон Нгуен. – Но у нас есть трупы.

* * *

Осмотр багажа ничего не дал. Иное дело – обыск кабинета Лоуча, проведенный Майло.

Когда он прибыл в фирму с ордером на обыск, двумя понятыми, спецом по сейфам, а также детективами Лорри Мендес, Мозесом Ридом и Шоном Бинчи, на пути у них встал администратор, «один из тех напыщенных кретинов» Роберт Мэлли.

Он устроил шоу с блокировкой двери Лоуча, сначала настаивая на том, что вход сюда невозможен, а затем долгое время вчитывался в ордер, распинаясь при этом о вопиющем нарушении конфиденциальности клиентов.

На все это Майло сказал:

– Его единственный клиент – моя вторая подозреваемая.

– А если вы всего не знаете? – не унимался Мэлли. – Как вы можете разобрать, что здесь соотносится, а что нет?

– Разберусь я прямо сейчас, а вот вы здесь точно не соотноситесь. Ну-ка, в сторонку.

* * *

Сортировать ничего особо не пришлось: бумаги и папки в стилизованном под викторианскую эпоху бюро красного дерева имели отношение единственно к Энид и Эвреллу Депау.

Прочесывание восьми извлеченных из офиса ящиков заняло некоторое время; этот процесс Майло вершил в пустом конференц-зале участка, а я здесь выступал добровольным помощником. Большинство документов, как и ожидалось, имели отношение к вращению больших денег: ограниченная ответственность в приобретениях недвижимого имущества, проспекты эмиссий, инвестиционные отчеты, налоговые формы, приглашения к участию в корпоративных голосованиях, бланки доверенностей.

Некоторые из них излагали вполне связную историю.

За три месяца до потери права выкупа дома на Бель-Азура в суд было подано ходатайство о признании психической недееспособности Зайны Ратерфорд (заверено психиатром Робертой Уотерс, одобрено судьей высшей инстанции Артуром Эрнестом).

По закону добиться этого было не так-то просто, но все же возможно, если пациент страдал достаточно серьезным ухудшением. Или же при надлежащих связях.

Поиск доктора Роберты Уотерс выявил, что несколько лет спустя из-за проблем со злоупотреблением психотропными веществами ее лишили лицензии.

При поиске судьи Артура Эрнеста выяснилось, что через восемь месяцев после вердикта против Зайны свою судейскую мантию он поменял на должность консультанта в юридической фирме Лоуча.

Уотерс уже двадцать три года как не было на свете, Эрнеста – семнадцать. Назначенный в то время судом адвокат Зайны, новичок в юриспруденции Дональд Пкач, сейчас сам держал практику в Такоме, штат Вашингтон. Майло связался с ним в офисе и задал вопросы.

– Вы думаете, я из того что-нибудь помню? – сказал тот и повесил трубку.

По результатам решения Эрнеста, Зайну перевели в частное заведение в Денвере, долгое время закрытое. Больше о ней ничего известно не было, пока о ее пропаже не заявил брат, после чего Даб Отт сделал попытку ее разыскать.

С момента принятия того судебного решения юридическая и физическая опека над «несовершеннолетним ребенком Джейн З. Ратерфорд» перешла к заявителям Энид и Эвреллу Депау.

Майло произнес:

– Передана злой тетке. Какой кошмар…

– Пяти лет от роду. – Я вздохнул. – Возвращение на Сен-Дени не было психозом. Она там проживала.

Он передал мне еще один распечатанный лист.

– Это длилось недолго.

В пределах полугода после разлучения с матерью попечительство за несовершеннолетней Джейн З. Ратерфорд перешло к системе патронатного воспитания округа, а заявители Депау обратились с просьбой о прекращении опеки из-за «неисправимых поведенческих проблем».

На этот раз деловые вопросы супругов улаживал сотрудник юридической фирмы мистер Дж. Ярмут Лоуч.

О последующем усыновлении некими преходящими Чейзами в досье ничего не указывалось. Где-то они теперь? Поди сыщи…

Я сказал:

– Энид уничтожает Зайну, делает шоу из усыновления ее дочери, а затем, немного выждав, отбрасывает и ее.

– При этом забирая все ее наследство, – процедил Майло. – Какое мерзкое гребаное чудовище…

* * *

Вдвоем мы долго собирали цифры. Деньги, ценные бумаги и недвижимость Энид Депау, в том числе от нескольких фирм, разбросанных по пяти штатам. Набралось около ста миллионов долларов – и сорок процентов от этого имущества было вложено в Сен-Дени.

– Даже мелкая часть этого сделала бы Зельду состоятельной.

Мне свело живот. Я поднялся и выбрался из кабинета; гулял какое-то время по коридору, а затем вернулся, чувствуя, как меня льдисто покалывает озноб.

– Ты в порядке? – насторожился Майло.

– Где-то там сейчас одиннадцатилетний мальчуган… Если он жив, то был бы богат.

– Эй. Присяжные своего слова еще не выдвигали. А тот мелкий швед сказал, что ребенка она с собой по трущобам не водила.

– Тот мелкий норвег – психопат. Спецы думают вскопать ту ядовитую делянку?

– Думают, через несколько часов, – ответил он. – Там как раз будет твой приятель-ботаник. А что?

– Прежде чем отправишься, позаботься снять копии со всех этих документов, связанных с Зельдой.

– Зачем?

Я сказал ему.

– Интересно… – Майло повел головой. – Как и всегда, когда речь идет о твоих подходах.

Глава 42

Скрывать масштаб раскопок от соседей больше не было необходимости. Вытащенные из домов потоком полицейского спецтранспорта, они маячили на расстоянии поодиночке и по нескольку, таращась и обмениваясь слухами.

– Пешеходов здесь больше, чем за все времена, – сказал Майло.

– Пора бы выпить за знакомство, – отозвался я.

Публика была разношерстная: местные обыватели в дорогой неформальной одежде, прислуга в униформах, а также пестрая разнокалиберная стая собак. Из них две успели поцапаться, а их хозяева – огрызнуться меж собой.

– Идиллия в логове, – заметил я.

Мы с Майло собирались зайти в ворота, когда к нам, горя алчным любопытством, подлетела дама со впалыми щеками; бархатный черный свитер на ней переливался под килограммом золота и драгоценных камней.

– Офицеры, мне нужно знать, что здесь происходит.

– Полицейские мероприятия, – сказал на ходу Майло и прошел внутрь.

– Какой кошмар, какие манеры! – возмутилась вслед дама. – Как его зовут?

– Коломбо[62], – ответил я и поспешил войти, пока не сомкнулись створки ворот.

Бригада копателей состояла из шести аспирантов под началом Лиз Уилкинсон. Бен Хароюси, в хаки и пробковом шлеме, действовал особняком в сторонке – фотографировал растения, что-то бережно отрезал, упаковывал в мешочки, помечал. По окончании своих деяний он подошел ко мне.

– Спасибо за предоставленную возможность, Алекс. Тут тянет на целую лекцию, да еще какую…

– По смертельному садоводству?

– В садоводстве вообще многое смертельно, только я никогда это не афиширую, – сказал Бен. – Но видеть все скопом в одном месте, это, знаешь ли… аура. – Он скорбно усмехнулся. – Цитировать эти мои слова нет необходимости, не хочу слыть новатором. Но игнорировать тоже нельзя, ты как считаешь?

* * *

Тащить сюда собак не было смысла: запах из двух могил на ограниченном пятачке в считаные секунды перебил бы им нюх.

Георадар ничего не выявил. Как и визуальный осмотр почвенного слоя.

Лиз сказала:

– Если там что-то есть, то лежит глубоко. Мы начнем с исследования поверхности и пойдем медленно.

Майло и я, а также пара полицейских сосредоточились вокруг и снимали на сотовые, в то время как аспиранты помечали участок колышками, просеивали, а затем брались за свои ручные инструменты. Отработка стипендии соразмерно пролитому поту. Хотя процесс не имеет значения; важен результат. И через некоторое время бесполезность этого потения стала очевидна.

Первый метр земли не содержал в себе никаких останков, кроме скелетов мелких животных – кротов, сусликов, какой-то рассеченной костной веточки, обозначенной Лиз как землеройка.

В следующем ярусе – то же самое.

– Это уже два метра, – заметил Майло. – Идем глубже?

– Давайте еще на полметра, – сказала Лиз. – Чтоб душа была чиста.

Когда дневной свет пошел на убыль, а студенты подкрепили силы спорт-дринками, сникерсами и эсэмэсками, она провозгласила участок «чистым».

Признаться, я был в смешанных чувствах.

* * *

Энид Депау и Ярмут Лоуч оставались без связи с внешним миром в своих тюремных камерах. На отказ в освобождении под залог их адвокаты отреагировали показным возмущением, шумя о подаче иска за незаконный арест. Всем им был предъявлен лишь базовый ордер. Будь они в курсе, что за ним стоит, они, скорее всего, запели бы по-иному. В отношении Зельды Чейз и скелета, захороненного под Имельдой Сориано, Министерство юстиции подтвердило связь «мать – дочь». Лаборатория также четко удостоверила личности Имельды Сориано и Алисии Сантос; обе получили смертельные ранения пулями, нарезы на которых совпадали с нарезами в канале ствола «Смит-и-Вессона», найденного в доме Энид Депау. Единственный набор отпечатков на оружии принадлежал ей.

– Она даже не удосужилась его вытереть, – сказал Майло. – Или избавиться от тех документов на Зайну и Зельду.

– А зачем ей, собственно, было этим озадачиваться? – спросил я.

– Жить в своем обнесенном стеной мире и оставаться безнаказанной все эти годы? Ну да, пожалуй… Кстати, я позвонил в офис окружного прокурора Кливленда. Джима Смита там выкапывать не торопятся, но и «нет» не говорят.

– Для тебя это, вижу, вишенка на торте – создать для них хлопоты… А с Оттом ты не разговаривал?

– Как раз перед твоим приходом. Он сказал: «Супер», хотя сам был расстроен, что в свое время отступился, не завершил этого дела. Тем не менее разговор с ним стал одним из самых приятных, что были у меня за последнее время. Еще раз прошелся по тем семьям, вместе с Лорри. Хуже всего было с Энди Солтон. Можешь себе представить, как она восприняла то, что Рода не включили в обвинительное заключение… – Он пятерней отер себе лицо. – Между тем чувствую себя козлом за то, как вынужден себя с ней вести. Боже, ненавижу чувствовать себя бюрократом.

У него зазвонил мобильный.

– Привет, Джон… Да ты что? Шутишь! Вот это экспромт так экспромт… Хорошо, хорошо, рад, что получилось. И когда? О’кей, понял.

Майло убрал трубку в карман.

– Ну всё, карты под жилеткой держать больше не надо. Нгуен взял на себя посвятить адвоката Лоуча в суть дела. А спустя час звонок: старина Ярми просится на разговор. – Майло пожал плечами. – Видимо, желает высунуть концы из воды.

Съехавший набок галстук он подтянул к центру, зафиксировав его пуговками на воротнике; собрал документы, проверил кобуру и встал, вдевая руки в рукава куртки.

– Ну как, презентабельно?

– Просто лицо закона, – одобрил я. – Ты сейчас в тюрьму?

– У Джона, по-видимому, свой график. Если хочешь, поехали вместе. Будешь при мне типа консультантом.

* * *

Пистолет Майло сунул в один из шкафчиков, предусмотренных мужской тюрьмой, после чего нас рутинно обыскали двое скучливых помощников шерифа. Нгуен ждал, когда мы пройдем через металлодетектор и турникет, после чего радушно устремился к нам – эдаким щеголем в полуночно-синем костюме, со звездно-полосатым значком на лацкане, в броско-синей рубашке и красном галстуке с узорчиками в виде скрещенных мушкетов.

Упруго подскочив, он кулаком шибанул воздух.

– Выглядишь счастливым бодрячком, Джон, – сказал ему Майло.

– Расколол подлеца, джентльмены! Это было больше, чем импровизация. Я бы сказал, дедукция, основанная на логике.

Я подытожил:

– Лоуч взял линию на непротивление, и так как веских доказательств против него нет, вы, ввиду этого, предложили ему признать себя соучастником.

Вид у Нгуена был такой, будто я съел его именинный торт.

– На самом деле, – рассерженно оправдываясь, сказал он, – насчет признания или непризнания я ему предложений не делал: это было бы дилетантизмом, Алекс. А вот что я до него довел, так это то, что моя доказательная база с каждой минутой становится все крепче из-за неназванных биологических свидетельств, а его время, соответственно, истекает. Адвокат Лоуча начал мямлить о сотрудничестве в обмен на смягчение статей до ненадлежащего обращения с трупом и нарушения общих правил захоронения. – Он поднял и выставил средний палец. – Вот им на это!

С каждой фразой его голос звучал все звонче. Два помощника по ту сторону турникета переглянулись.

Майло подался ближе к Нгуену и что-то тихо произнес – что именно, неизвестно, но от этих слов судебный чиновник заметно напрягся.

– И когда ты об этом узнал?

– Пару часов назад.

– И ты собирался мне сказать…

– Всего лишь поделиться, Джон. У тебя было много работы.

– Ну да, оно так… О’кей, по всей видимости, это меняет ситуацию, – сказал Нгуен, играя со своим галстуком. – Ладно… хорошо… Хотя, в сущности, это не меняет общего темпа моего натиска… Это все, что мне нужно знать?

– Да, Джон. Как там Лоуч, обвыкается в тюрьме?

Нгуен надул губы и стряхнул с лацкана невидимую соринку.

– Безутешные слезы. Постоянные словесные оскорбления и унижения от здешних уголовников. Порядочному немолодому гражданину здесь, дескать, каждый день как месяц. В это я, собственно, могу поверить, хотя он все же не престарелый инвалид. Потому я и определил его на усиленный режим. Ты можешь себе представить, как долго он продержится в общей массе? А вот мадам Депау, согласно моему источнику в Линвуде, держится совсем неплохо. В «строгач» она не попала, но уже зарекомендовала себя в банде синих роб[63]. И даже пользуется там популярностью.

– Наверное, учит жизни молодых, – пошутил я.

– Да поможет нам Бог, – сказал Нгуен. – Ну ладно, давайте пообсуждаем стратегию мистера Нытика.

* * *

Через одностороннее зеркало я наблюдал, как Майло и Нгуен заходят в комнату и усаживаются напротив Лоуча и его защитника – выпускника Йеля, судебного адвоката из Беверли-Хиллс Фахриза Мофти-заде («зовите меня просто Флип»).

Майло в порядке подготовки позвонил Эрлу Коэну и запросил сведения и насчет него, и насчет защитницы Энид Депау – выпускницы Колумбийской адвокатуры, чья безупречная карьера преодолела экзотичность даже такого имени, как Шивон Маларки.

Коэн навел справки и оперативно доложил:

– Она умна, но, как правило, идет широким ходом и пропускает детали. Он как раз хорош в деталях, но иногда становится излишне самоуверен. Общий балл – пять с минусом. Ваши подозреваемые могли сделать выбор и хуже.

На встречу Мофти-заде явился в костюме индпошива с угольно-коричневой оторочкой и золочеными пуговицами, а также в сорочке со стоячим воротничком такой белизны, что даже девственный снег в сравнении показался бы грязным. А еще на нем сиял жаккардовый галстук такого великолепия, что мушкетики на красном лоскутке Нгуена, казалось, стыдливо поникли.

Его клиент сидел, сгорбившись, в не по размеру большой оранжевой робе – цвет заключенных, отличающихся буйным нравом или неуживчивостью среди общей массы. Лишение свободы сказалось на лице Лоуча, сделав его морщинистым и землисто-серым; отяжелило веки, лишило блеска волосы и скруглило плечи. Ковыряя заусенцы, он нервно качал ногой. На сходство с Кэри Грантом уже ни намека. В лучшем случае актеришка мелкого пошиба, играющий роли пьяниц и попрошаек.

– Доброе утро, – поздоровался Флип Мофти-заде. – Как насчет того, чтобы установить основные правила… Джон – это вы?

– Джон – это я, – подтвердил Нгуен. – А правило одно: клиент правдиво отвечает на вопросы, а я решаю его судьбу.

Лоуч зябко поежился.

– Позвольте уточнить, – деликатно вставил Мофти-заде. – Вы подаете обвинения, а судьбу моего подзащитного будут решать присяжные, не так ли? Вы говорили, что есть некие биологические факторы, которые…

– У меня достаточно улик, чтобы обвинить мистера Лоуча в убийстве первой степени. А учитывая фактор жестокости, я могу применить пункт «особых обстоятельств».

Мофти-заде настороженно затаил дыхание, но сумел выдавить снисходительную полуулыбку.

– Мой клиент – не жестокий человек, Джон.

– Посмотрим, как рассудят присяжные.

– Не будем усугублять, – примирительно сказал Мофти-заде. – Ведь мы собрались здесь, чтобы обменяться идеями. Посмотрим, как все будет развиваться.

Лоуч пожевал губу, одернул на себе оранжевую блузу, почесал пальцем за ухом.

Нгуен посмотрел на часы.

– Если мистер Лоуч желает что-то сказать, давайте его послушаем.

– Да бросьте, Джон, к чему нам нулевая сумма… Народ может ладить меж собой, находить компромисс даже в данном контексте.

– Народ? – Нгуен ухмыльнулся. – Звучит как предвыборная речь.

Лоуч, невзначай рыгнув, стыдливо прикрыл себе рот ладонью.

– Здешняя кухня требует привыкания, – заботливо сказал ему Нгуен. – Ничего, у вас будет уйма времени, чтобы ее расчувствовать.

– Джон, – призывно обратился Мофти-заде.

– Мы с вами были знакомы?

– Нет. Но теперь – да.

– Интересно… У меня такое ощущение, будто вы меня знаете. Фахри-и-из.

– Лучше просто Флип.

– «Флип» да, а вот легкомысленное «флип-флоп» – нет, Фахриз. Давайте без вихляний. Мы будем это делать или нет?

Мофти-заде повернулся к своему клиенту и похлопал его по руке.

– Вы готовы?

Лоуч в ответ что-то мыкнул низким голосом.

– Мне воспринимать это как «да»? – спросил Нгуен. – На тюремном жаргоне я не разговариваю.

– Джон, – сказал Мофти-заде, – я здесь, чтобы упростить вам жизнь. Мистер Лоуч составил заявление, которое я, с вашего позволения, зачитаю. Вам понравится.

* * *

Читка заявления, напечатанного на фирменном бланке Мофти-заде, заняла четыре минуты. За вычетом канцелярских оборотов с обилием наречий и причастий, суть была проста и сводилась к следующему.

Тридцать лет назад Энид Депау убила Зайну Ратерфорд без всякого ведома Ярмута Лоуча, сказав ему, тогдашнему работнику ее мужа, что ее сводная сестра в состоянии помешательства нарушила границы ее участка и попыталась на нее напасть. Полагая, что это была самооборона, Лоуч захоронил тело в задней части территории Энид.

– То есть фактически не преступление, а ошибка в суждении, – приостановившись, пояснил Мофти-заде.

Нгуен и Майло хранили каменное молчание. Мофти-заде продолжил свой нарратив.

Годы проскочили как в кино. Энид, издавна привыкшая полагаться на Лоуча (теперь ее адвоката по недвижимости), позвонила ему в панике, сообщив, что дочь Зайны – «в шокирующе психическом состоянии, до ужаса напоминающем ее мать» – «изощренно, нагло и ничем не спровоцированно» попыталась вторгнуться на ее участок и «свирепо» на нее напасть. У Лоуча не было оснований подвергать сомнению утверждения о психическом заболевании, потому как он помнил, что в детстве Зельда жила у Энид с Эвреллом, и пара «делала все возможное, чтобы адекватно и мудро осуществлять родительскую опеку», но в конце концов сдалась, потому что «ребенок демонстрировал бешено непредсказуемое поведение – истерики, вспышки гнева и разрушительное неповиновение».

Смерть Зельды, настаивала Энид, была естественной – припадок, сердечный приступ или инсульт прямо у нее на глазах. Вероятно, в результате «маниакального перевозбуждения».

На этот раз Лоуч порекомендовал другой подход: вместо того, чтобы спрятать тело, он предложил Энид позвонить и описать происшествие как незаконное вторжение на частную территорию. Представьте себе его шок, когда спустя несколько дней Энид позвонила снова – и опять в панике объяснила, что осматривала пистолет, который хранила для самозащиты, и со «случайным смертельным исходом» выстрелила в свою экономку.

Что еще хуже, подруга экономки, еще одна «латиноамериканская горничная», как раз в это время была у нее в гостях, а потому, совершив «продиктованный паникой неразумный шаг», Энид застрелила и ее.

– По одной пуле в затылок обеим – это паника? – спросил Майло. – Я уже не говорю о случайности.

Мофти-заде сохранял невозмутимость:

– Мой клиент знает только то, что ему сообщили на словах.

– Он видел раны.

– Он видел те два тела и был невероятно шокирован. Я хотел бы продолжить, Джон.

Намеренно игнорируя Майло, в попытке вбить клин между копом и окружным прокурором. Это не укрылось от Нгуена, который сказал:

– Любые вопросы лейтенанта Стёрджиса представляют для меня важность. А эти два, которые он сейчас задал, важны для вас, Фахриз. – Нгуен понюхал воздух. – Вот сижу я здесь и недоумеваю: вроде бы не конюшня вокруг. Отчего же я чувствую запах навоза?

– Джон.

– Что-нибудь еще, Майло? – задал вопрос Нгуен.

– Да нет. Я готов еще немного поразвлечься.

– Хм-м, – уткнувшись глазами в страницу, протянул Мофти-заде, – где я тут остановился?

Он дочитал историю до конца. Энид опять же обратилась к своему доверенному советнику, а тот совершил еще одну «обусловленную поспешностью серьезную ошибку в суждении», предав «этих женщин» земле. Ошибка, которую он осознал и теперь вынужден нести за нее ответственность.

Мофти-заде опустил бумажный лист.

Майло и Нгуен пытливо смотрели на Лоуча. Лоуч изучал щербинки и пятна на столешнице.

– Господа, – воззвал Мофти-заде. – У нас есть понимание?

– И это все серьезно? – перевел взгляд на адвоката Нгуен.

– Что касается моей веры в правдивость изложения мистером Лоучем его мотивов и действий, предельно серьезно. Особенно учитывая тот факт, что потерпевшая Чейз умерла от естественных…

– Ее отравили, Фахриз.

– Вы знаете, что это…

– Вне сомнения, Фахриз.

– Э-э-э… Не вижу, какое это имеет отношение…

Нгуен взял распечатку со стола, сложил и сунул в карман пиджака, после чего встал.

– Вы назначили нам встречу единственно для этого? Пойдемте, лейтенант.

Майло встал.

– Ну-ну-ну, – встрепенулся Мофти-заде. – Прошу вас, Джон, позвольте мне продолжить объяснение.

– Лучше всего, если это сделает ваш клиент.

– В сущности, я и есть мой клиент, – вывернулся Мофти-заде. – Мы пытаемся сотрудничать с вами, искать компромисс. Если предполагаемое отравление – ваш дополнительный аргумент, то мой клиент признать его таковым не может. Я в своей практике слышал доводы куда более убедительные. Самоуверенность может вводить в заблуждение, Джон.

Критика, которую слышал в свой адрес Коэн, была теперь направлена против него.

Нгуен похлопал себя по карману.

– Если вы уверены в этой кучке дерьма, то для вас это чревато большими проблемами.

Мофти-заде отвердел лицом.

– По телефону я сказал, что мы перестроили свою позицию. Вы готовы слушать или нет?

– Если к мистеру Лоучу вернулся голос. Имеет смысл услышать все это от него.

– Я не понимаю, с какой стати… Хорошо, я проявлю гибкость, Джон. Но надеюсь, что и вы ответите взаимностью при предъявлении обвинения.

Нгуен остался стоять.

Мофти-заде призывно кивнул в сторону Лоуча, и тот заговорил:

– Я был глупцом. Что верил ей. Она меня использовала, так было всегда. В данном вопросе, очевидно, это была ее вина…

– В каком именно вопросе? – спросил Нгуен.

– Ну… Насчет химического реагента.

– Давайте называть его просто ядом, – предложил Нгуен. – Колхицин. Я полагаю, вы о нем наслышаны?

– Я не садовод, – заартачился Лоуч. – Как бы то ни было, задним числом я понимаю, что те двое были убиты преднамеренно.

– «Те двое» – это кто? – безжалостно уточнил Майло.

– Прислуга.

– У них есть имена, – напомнил Нгуен. – Алисия Сантос, Имельда Сориано.

– Их имен я отродясь не знал, – махнул рукой Лоуч. – А той женщины, которая отравилась, никогда не видел. Все это, конечно, ужасно. И за всем этим стоит Энид. Когда она об этом рассказала, во мне все оборвалось. – Он нервно провел себе руками по вискам. – Я-то думал, что знаю ее, а она оказалась совсем не такой. Все это настолько разочаровывает… В моем возрасте, и быть таким доверчивым дураком…

Мофти-заде ободряюще похлопал его по руке.

– Ничего, мы пройдем через это. – И, повернувшись к Нгуену: – Мой клиент готов дать показания против миссис Депау, в обмен на рассмотрение…

– С такой историей – нет, – отрезал Нгуен.

– Это история в том виде, в каком ему ее представили. Она и сформировала его мнение. Теряет ли она достоверность при отступлении от контекста? Разумеется. Но речь идет о человеке уже немолодом. Восприятие у него затруднено. Чтобы все обдумать и отфильтровать, требуется время.

Адвокат явно сеял семена защиты человека с ограниченной дееспособностью. Дальше, без сомнения, последует выбор экспертов, готовых подтвердить, что Лоуч страдает деменцией.

Мофти-заде вкрадчиво подался вперед.

– Кроме того, сама нелепость истории миссис Депау может сыграть на руку и нам, и вам.

– Вот как? Мы теперь в одной команде?

– А разве нет, Джон? Вы хотите наказать расчетливую, вопиюще жестокую убийцу – если к кому и применим случай «особых обстоятельств», так это именно к ней. Но счеты к Энид есть и у мистера Лоуча. Он жестоко травмирован нанесенным ему моральным уроном и теперь хочет исправить положение.

– То есть он потерпевший?

– Ну а как же, Джон! Это не означает, что он совсем уж не виноват. Но он скорбит и кается.

– Скорбит и кается, – размеренно повторил Нгуен. – Даже на его взгляд, Имельда Сориано была хладнокровно убита. Но он наспех прикопал ее в ямке, а сам отправился отдыхать в Рим.

– Это не отдых, – указал адвокат. – Им нужно было снять стресс. Как-то расслабиться.

– Им, – покачал головой Майло.

– Ну а что? – не моргнув глазом сказал Мофти-заде. – Ездили-то вдвоем, так что коллективное местоимение здесь вполне уместно.

– Какой вы отменный крючкотвор, Фахриз, – усмехнулся Нгуен. – Когда вы баллотируетесь в Конгресс?

– Мне нужно было за ней приглядывать, – вставил реплику Лоуч и вскользь глянул на своего адвоката. – Признаться, это сбивает с толку. Я чувствую себя все более и более запутанным… Проблемы с памятью.

– У нас на подходе ЭЭГ, Фахриз? Не утруждайте себя ответом, мне все равно. Можете темнить и юлить сколько угодно. Мы говорим о трех убийствах – вы думаете, присяжные будут рассматривать вашего клиента как доброго дядюшку Джо? Разговор идет как минимум о последующем соучастии, и не думаю, что дело исчерпывается только этим. На самом деле ничего из того, что я слышал, не изменило моего мнения о первостатейном убийстве.

Лоуч опустил лицо.

– Я понимаю, Джон, куда вы гнете, но искренне убежден, что с вашей стороны это будет ошибкой, – сказал Мофти-заде. – Вы знаете, что происходит с парой подсудимых – особенно с подсудимыми, способными вызвать сочувствие. Она будет винить его, мы будем винить ее, присяжные будут теряться, а у вас произойдет размывание вердикта по всем статьям. Если отравление и было, то совершила его она. Она же нажала на спусковой крючок, оба раза. Ну а вы? Вам действительно хочется видеть, как ее осудят за убийство, но чтобы при этом непременно был распят и мой клиент?

Нгуен направился к двери, Майло – за ним.

– Это неправильно, Джон! – воскликнул Мофти-заде. – Взгляните на объективный расклад. Учитывая нехватку вещдоков против моего клиента, первое убийство маловероятно. Он никого не убивал, а орудовал всего лишь лопатой. Человек без криминального прошлого и вряд ли с криминальным будущим. Жертвовавший на благотворительность для городских…

Нгуен обличающе взмахнул рукой.

– А о надругательстве над трупом вы забыли? Меньшее, что я готов рассмотреть, – это пособничество до преступления.

– Опять же неточность, Джон. Он действительно был проинформирован после.

– Это его версия.

– Эта версия правдива.

Нгуен вытащил из кармана сложенную бумагу и помахал ею в воздухе.

– Вот. Ему ни в коем случае не избежать серьезного обвинения по Имельде Сориано. Даже если я поверю, что он проглотил нелепую историю Депау – а я ему не верю, – то даже по его собственным словам, он знал, что Сориано была хладнокровно убита. И не оскорбляйте мой интеллект всем этим дерьмом насчет паники. Сантос была застрелена из-за наличия компрометирующей информации об убийстве Зельды Чейз, а Сориано погибла потому, что ее видели за разговором с Сантос. Это уничтожение свидетелей – чисто и ясно. Что как раз и является особыми обстоятельствами.

– Дайте я кое-что скажу, – подал голос Ярмут Лоуч.

– Постой, – упреждающе выставил руку Мофти-заде.

– Я могу сказать вам, как и что. Первая прислужница была… она знала, что там с ней произошло. Она знала, что Зельда не скопытилась на улице. Энид заперла ее в доме и держала два дня. Внизу, в подвале. Кормила ее супом. Прислуга не должна была этого видеть, но та девица ослушалась Энид и спустилась вниз подмести ступеньки, услышала там что-то и вынула ключ.

– Значит, суп, – проронил Майло.

Лоуч кивнул.

– Овощной, консервированный. Она его… кое-чем приправила.

– Чем именно?

– Чем-то из ее сада, – ответил Лоуч. – Ей нравится этим заниматься. Разрабатывать свои собственные пестициды.

Нгуен и Майло сели обратно на стулья.

– Если мистер Лоуч готов записать то, что сейчас сказал, наряду со своей осведомленностью о том, что Имельда Сориано стала жертвой преднамеренного убийства, которое он помог сокрыть, то я отражу это как факт добровольного признания.

– Ценю ваше предложение, Джон, – криво усмехнулся Мофти-заде, – но нам в самом деле нужно больше.

– Как только он будет осужден, а вы подадите прошение о смягчении приговора в связи с нездоровьем, я не буду чинить вам препятствий. И в сравнительно короткий срок он сможет выйти на свободу.

– Годится. – Лоуч тряхнул головой.

– Ярми, – строго сказал ему Мофти-заде.

– Какого черта! Всё, принимаю. Я не могу здесь оставаться, – и он развел руками так, будто речь шла о выписке из отеля с плохим сервисом.

– У вас в кейсе еще есть листы? – поинтересовался Нгуен.

– Безусловно, Джон.

– Доставайте. А вы, мистер Лоуч, приступайте к сочинительству.

* * *

Рукописное добавление было рассмотрено и согласовано. Две страницы тряским почерком Лоуча, с датой и подписью внизу.

Исписанные страницы Нгуен сложил и сунул в карман.

– Учитывая смягчение обвинений, – приглаживая волосы, сказал Мофти-заде, – давайте вернемся к вопросу залога. Озвучьте мне что-нибудь разумное.

– Под «разумным» имеется в виду…

– Сумма, подъемная для мистера Лоуча в качестве уплаты. Это в ваших же интересах, Джон. Он будет для вас гораздо полезнее, если выйдет из этой ужасной среды.

Нгуен улыбнулся.

– Я мог бы последовать этой логике, если б жертв было только три, Фахриз.

– Простите? – не понял Мофти-заде.

– Я сказал что-то непонятное? У нас есть история вашего клиента о трех убийствах. Но ведь есть и четвертое.

– Я не по…

– Три плюс один равняется четырем, Фахриз.

Мофти-заде повернулся к Лоучу. Глаза у того полезли из орбит.

– Что, черт возьми, происходит, Джон? – спросил, накаляясь, адвокат.

– Свежее свидетельство, – сказал Нгуен. – Горячее, только что из печки. Посвятите их, лейтенант.

Слово взял Майло.

– Еще до трех других убийств, – сказал он, – погиб через отравление некто Родерик Солтон, помощник вашего клиента. Это преступление произошло вдали от поместья миссис Депау; ее самой даже не было в городе. В отличие от мистера Лоуча, который в тот день для оплаты ужина в ресторане «Уотергарден» использовал свою корпоративную кредитку. Еда на двоих, вино на одного. Оно и понятно, ведь мистер Солтон был мормоном.

– Это предположение…

– Персонал ресторана опознал мистера Лоуча и мистера Солтона как вместе ужинавших в тот вечер. Один из официантов описывает атмосферу как непринужденно дружескую в начале трапезы, но напряженную к ее концу. Учитывая склонность миссис Депау к ядам, мы проверили ее местонахождение; оказалось, что она была в отеле «Гранд Хайятт» на озере Тахо. Прилетела туда на частном самолете, а через два дня вернулась в Лос-Анджелес коммерческим рейсом.

– Конечно, она смоталась, – бросил Лоуч. – Ей нужно было алиби!

– Это был план, который вы испекли вдвоем? – осведомился Нгуен.

– Я…

– Тихо, Ярми! – гаркнул Мофти-заде.

Лоуч уткнул голову в руки и плаксиво замяукал.

Лицо его адвоката не выражало никакого сочувствия, только мрачное любопытство.

– Я уверен, что мистер Лоуч прав, – сказал Майло. – Миссис Депау отправилась в Тахо, чтобы обеспечить себе алиби, но перед этим снабдила мистера Лоуча токсичным веществом из своего сада, под названием аконит. Смертельная штука. Мистер Лоуч подсыпал его мистеру Солтону в еду. К концу дня тот был мертв, а его тело с наступлением темноты оставлено возле здания суда у пересечения Хилл и Вашингтон.

– И район, и объект хорошо известны мистеру Лоучу, поскольку он, от имени миссис Депау, не раз подавал туда документы по различным спорам о недвижимости, – сказал Нгуен.

Кадык Мофти-заде скользнул вверх-вниз.

– Не признавая этого… мифа, спрошу: чего ради моему клиенту понадобилось убивать этого самого Солтона? Каков мотив? И какие у вас есть доказательства, хотя бы отдаленно поддерживающие столь причудливую…

– Сол-тон, – произнес Майло по слогам. – Мотив, схожий с убийством Сориано и Сантос. Мистер Солтон слишком много знал. Но, в отличие от бедных горничных, он мог дать событиям определенный ход.

– Каким таким образом…

– Послушайте меня, советник. Нам досконально известно, что Зельда Чейз вошла в офис мистера Лоуча и сделала заявление о том, что мистер Лоуч энное количество лет назад убил ее мать.

– …что было принято за психотический бред, но на поверку оказалось правдой, – довершил фразу Нгуен.

– Это, – Мофти-заде задохнулся, – это абсолютная ложь. Мы просто…

– Ниточку на веретене закрепили вы. – Нгуен шутливо погрозил пальцем. – У нас это зафиксировано на бумаге.

– Это абсолютно…

– То, что Родерик Солтон узнал от Зельды Чейз, вызвало у него достаточно любопытства, чтобы вникнуть в суть ее претензий. У нас есть его отпечатки пальцев на документах, взятых из бумаг мистера Лоуча на миссис Депау. В частности, документах, касающихся Зельды Чейз. Будучи человеком высоконравственным, мистер Солтон поднял этот вопрос перед мистером Лоучем. А мистер Лоуч, будучи человеком безнравственным, предложил обсудить все это за ужином и оперативно связался с миссис Депау. Которая и выступила в роли плохого повара.

– Остальное, – сказал Нгуен, – обернулось для бедного мистера Солтона бедой. Ужасная смерть, полная страданий. Что бы ни случилось с Чейз, Сориано и Сантос, ваша клиентка озаботилась уничтожить еще и Солтона. Попробуйте скажите, что это не «особые обстоятельства».

– Вздор какой-то, – выговорил Мофти-заде, глядя на своего онемевшего, сгорбленного клиента с растерянным ужасом. – Скажи им, Ярм. Что еще за веретено? Такого в моей практике еще не случалось.

Ярмут Лоуч медленно выпрямился на стуле. Мутно оглядел каждого из нас. Рыгнул еще раз.

И заблевал весь стол.

Глава 43

Энид Депау и Ярмут Лоуч оставались в тюрьме. Последний начал отказываться от пищи, и его пришлось интубировать в медицинском отделении. Флип Мофти-заде упорно подавал основанные на различных теориях петиции для выхода под залог. На все с такой же исправностью поступал отказ.

Заключенная Депау, некогда популярная самозваная «наставница обездоленных девочек», стала ощущать, как респект к ней стремительно пополз вниз, когда стало известно, что двое из ее жертв были латиноамериканками и что одна, Имельда Сориано, была отдаленно связана с соседом бандита из «Чикас локас». На тринадцатый день своего заключения она была избита и оказалась в лазарете. После поправки ее перевели в одиночную камеру и заставили носить оранжевую робу.

Досудебные процедуры затягивались, но Джон Нгуен хранил по этому поводу безмятежность.

Майло сказал:

– Я на диете оптимизма, но скоро начну тратить деньги на еду.

Я держался на подпитке энтузиазма, но внутри ощущение было такое, будто ткани и кровь заменили сухие камни. Для Овидия Чейза наиболее вероятным исходом была трагическая участь – несмотря на то, что рассказывал мне полоумный Чет Бретт, этот ходячий призрак улицы.

Или, что еще хуже, что-то холодное и ужасное от рук Депау и Лоуча.

При любом из этих раскладов он давно захоронен там, где его никогда не найдут.

Так что нужно перестать тешить свое воображение.

* * *

Я работал над этим с переменным успехом, когда позвонил Джон Нгуен и попросил меня дать интервью репортеру «Лос-Анджелес таймс». Те четыре убийства привлекли внимание общественности, и газета хотела «быть на волне человеческого интереса».

– Это с ней разговаривал Майло? – поинтересовался я.

– Мирна Стрикленд. Она общалась с нами обоими.

– Он сказал, что ее манеры раздражают.

– Она – журналист, Алекс.

– А что конкретно ей нужно?

– Твое имя всплыло в судебной хронике, и у нее вызывает любопытство взгляд психолога – вся эта тема психического здоровья, угнетенности беспомощных… Мой тебе совет: не откажи ей, побеседуй, иначе она найдет кого-нибудь, кто наболтает ей то, что она хочет услышать. Стрикленд попросила твой сотовый, но я сказал, что сначала поговорю с тобой. Ты как в целом, согласен? Давать ей номер?

– Ну дай. А что я ей не должен говорить, Джон?

– Ничего, кроме сути дела.

– То есть?

– Постарайся не впадать в эмоции, ну ты знаешь. Газетчики – инопланетяне-зомби, которые крадут наши мысли и трансформируют их во что-то, удобоваримое для них самих.

* * *

Мирна Стрикленд позвонила мне в тот же день и сказала:

– Телефонное интервью, доктор, будет идеально.

Она пояснила свою цель: я должен буду порассуждать насчет «мажористых белых преступников на фоне жертв из цветной бедноты и инвалидов».

– А куда отнести Рода Солтона? – задал я вопрос.

Секундная пауза.

– Он же мормон? Значит, тоже из меньшинств. По крайней мере, за пределами Юты. Но я думаю сконцентрироваться на других.

Я плутал вокруг да около, что в итоге вызвало у нее скуку.

– На этом всё, доктор. Спасибо.

– Есть еще одна жертва, о которой никто не говорит.

– Какая же именно?

– Самая уязвимая из всех. Ребенок.

– В сведениях, полученных мной от прокурора, никакой ребенок не фигурирует.

– У Зельды Чейз был сын, которому сейчас было бы одиннадцать, если б он был жив.

Секундная пауза.

– Вы хотите сказать, что его нет?

– Его не видели несколько лет. Помимо всего, он считался бы наследником поместья Депау. А значит, убить его у кого-то имелись и мотив, и основания.

– Вау, – с придыханием сказала Стрикленд. – Я снова включаю диктофон.

Когда я закончил, она подвела резюме:

– Принц и нищий. Полностью соответствует моей теме.

* * *

Материал вышел через два дня, с главным фокусом на «тайне и трагедии брошенного ребенка, неоднократно становившегося жертвой системы».

А назавтра после обеда мой оператор передала мне лаконичное сообщение: позвонить Морин Болт.

Имя незнакомое, предмет разговора не указан, номер на «310». Я только что закончил сеанс с одним из детей в последнем споре об опеке и сейчас собирал мысли в попытке выяснить, что мне записать, а что можно оставить. Еще пара часов ушла на отчет. Был уже ранний вечер, когда я наконец перезвонил.

– Алло, – послышался в трубке мелодичный женский голос.

– Это доктор Делавэр, с ответом на звонок мисс Болт.

– Здравствуйте, Алекс. Если позволите по имени. Мы с вами не знакомы, но я о вас знаю. Вы работали с моим мужем, Лу Шерманом.

– О. Я действительно пытался с вами связаться. В медицинской школе вы значились как Морин Шерман.

– В клинике, где мы с Лу познакомились, я работала под своей девичьей фамилией. А теперь, с выходом на пенсию, менять ее уже нет смысла. Надо же, только теперь я вам звоню… Хотя, подозреваю, по той же причине, по которой и вы меня разыскивали. Мы можем встретиться? По времени я фактически не ограничена, а территориально недалеко от вас: Студио-Сити, сразу за холмом, в полумиле к востоку от Беверли-Глен.

– Действительно близко.

– Лу рассказал мне о вашем доме в долине; говорил, что у вас там великолепный вид. Он сам всегда хотел иметь дом с красивым видом, да вот не сложилось… Так вы не могли бы приехать, скажем, завтра?

– Могу хоть сегодня вечером, ненадолго.

– Нет, – ответила Морин, – завтра было бы лучше. Часа в четыре?

– Обязательно буду.

– Я так и думала, – сказала она. – Лу говорил, вы один из самых надежных людей, с какими он когда-либо имел дело.

Глава 44

Десять минут езды; окольный проулок, который я проезжал тысячи раз.

Пропустишь один случайный обрывок информации – и в итоге оказываешься словно на другой планете.

Окрестности начинались с неброских домиков на приятных, плавно извилистых улочках. Предоставленный Морин Болт адрес завел меня еще на милю восточней, в квартал более старых и крупных строений.

Пунктом назначения был колониальный белый особняк в два этажа, с зелеными ставнями и булыжной автостоянкой внизу. На стоянке бок о бок стояли серебристый «Порше 911» и «Вольво»-универсал в медную искру. За домом возвышалась зубчатая гряда черно-зеленых алеппских сосен, чем-то напоминающая лесистый закуток ядов Энид Депау.

Подумалось непроизвольно, но как-то сразу.

На стоявшей в дверях женщине была белая шелковая туника с розовым цветочным узором, черные леггинсы и серебристые сандалии. Лет шестидесяти; стройные бедра, лицо разрумяненного эльфа под шапкой сталисто-седых волос. Рост средний, на каблуках она возвышалась бы над Лу.

Женщина протянула руку еще до того, как я вылез из «Севильи». Кожа мягкая, но достаточно упругая на ощупь.

– Спасибо, что приехали, Алекс. Приятно видеть лицо, соответствующее имени.

Она провела меня в двухэтажный холл, увенчанный бронзовой люстрой. Тремя ступенями ниже находилась гостиная, заставленная мебелью и стульями с тростниковой спинкой – все развернуто в сторону камина с полкой, заставленной книгами. Коллекция искусства состояла из нескольких дождливых парижских пейзажей (примерно такие выдвигаются в качестве финальных лотов малопонятных аукционов). Задняя стена была задернута шторами в малиново-оливковую полоску, закрывающими единственные окна, отчего весь дом пребывал в затенении.

Несколько траурно; странный выбор для жизнерадостной женщины. Этой мыслью я задавался в то время, как Морин Болт вела меня по короткому коридору. Еще пара картин – цветы в вазах. Такая традиционность декора тоже удивляла.

Хотя чего я, собственно, ожидал? Керамики «Акома» и ханукальных светильников?

Морин остановилась у первой открытой двери:

– Ну, вот мы и пришли.

Посторонившись, она взмахом руки пригласила меня войти в кабинет с березовыми панелями и книгами, книгами. Еще один камин, облицованный зеленым мрамором, а на нем – коллекция японских ваз. Письменный стол стоял на старинном персидском ковре, а на потертой поверхности стола виднелись пресс-папье и в углу полочка для курительных трубок. Жалюзи были опущены. От двух торшеров исходил мягкий свет. Красное кожаное кресло, вальяжное и пухлое, красовалось перед бурой кушеткой вроде той, что у меня. По всей видимости, Лу принимал здесь пациентов.

Посередине кушетки сидел какой-то человек. В голове у меня мелькнула и пропала нелепая мысль, не заманили ли меня сюда, чтобы кого-то лечить.

Человек встал, посмотрел прямо на меня и изобразил улыбку.

– Алекс, это Дерек Шерман, племянник Лу, – сказала Морин Болт. – Дерек, это доктор Делавэр. Я вас оставляю.

Как только она вышла и закрыла дверь, офис словно ужался в размерах.

– Приятно познакомиться, доктор, – сказал Дерек Шерман. Короткое рукопожатие влажноватой ладони.

– Аналогично, – сказал я, оглядывая его. Уже сама его внешность давала множество ключей к догадкам.

Сорок или около того, небольшой и худощавый, как Лу, с бронзовым гладким лицом под густым смоляным пробором. За дужкой круглых очков увеличенные линзами черные глаза. Миниатюрная, подернутая проседью бородка выгодно оттеняла твердый подбородок. Высокие скулы четко очерчены. Черное поло, зауженные штаны-сирсакеры, коричневые замшевые ботинки на свежей белой подошве. На правом запястье золотые часы (судя по виду, дорогие – как и обручальное кольцо с бриллиантами на левой руке). Ладно сложенный мужчина, выглядящий опрятным и собранным без особых усилий. Сейчас, впрочем, возле носа у него виднелись бисеринки пота, а губы едва заметно подрагивали.

– Наверное, вам лучше будет в этом кресле. На нем обычно сидел дядя.

– При встречах с пациентами, – уточнил я.

– Да, но не только. Когда я был моложе и приходил сюда по семейным праздникам, он обычно шутил: «Есть проблемы, парень? А ну, снимай нагрузку, садись. Получай бесплатную терапию». У него было отличное чувство юмора.

– Это да.

Дерек Шерман поморщился.

– Он – мой единственный дядя. Был. Мой отец – его младший брат. Не врач, водитель грузовика. Теперь его тоже уже нет. Как и мамы.

Плечи его поникли, словно придавленные внезапным воспоминанием об утрате. Он сел обратно на то самое место, где находился в момент моего прихода. Я занял место в кресле.

– Звонок тети наверняка был для вас сюрпризом. Но та статья в газете привела меня к мысли, что нужно что-то делать…

Дерек сделал глубокий вдох, затем резко выдохнул.

– Я – отец Овидия. Он в порядке. Мне хотелось, чтобы вы знали.

Я сидел, но с ощущением, будто стремглав куда-то падаю. Тщетно собирая разлетевшиеся мысли, не сразу, сквозь гулкий шум в ушах произнес:

– Какое облегчение это слышать. Благодарю вас.

– Похоже, с ним все хорошо. Я имею в виду, в смысле смерти его матери. Может, я что-то упускаю. Может, вы скажете, чего мне следует остерегаться, а к чему, наоборот, идти. Я знал о вас, должен был, наверное, связаться с вами раньше, но как-то не находилось причины… все очень сложно.

Прижимая ладони одна к другой, он сел прямее.

– Дядя был верным своей профессии психиатром, но теперь вы понимаете, что его интерес к Зельде и Овидию выходил за рамки этого. Вот почему он все те годы консультировался с вами – наверное, мне следует возвратиться к этому… Если вы хотите знать всю ту историю целиком.

– Да, если вам удобно об этом говорить.

– Нормально, – сказал Дерек Шерман, – иначе бы я этого не делал. Вообще я человек достаточно замкнутый, но дядя заставлял меня рассуждать об этом спокойно. Настаивал, чтобы я справлялся взвешенно. И он был прав. Так что, конечно, я расскажу. Вам это, должно быть, довольно тяжело. Извините. Но вы заслуживаете, чтобы все это понимать.

Он встал, подошел к письменному столу, снял там с полочки вересковую курительную трубку, сел обратно и взялся натирать и без того отшлифованную деревянную чашечку и чубук.

– Раньше я приходил сюда, и он позволял мне это делать; мне нравилось чувствовать эти штуковины на ощупь. Запах самого этого места, когда дядя еще курил. Однажды – мне было тогда лет, наверное, восемь – все были на заднем дворе, а я прокрался сюда внутрь, набил трубку табаком и попытался раскурить. Когда дядя меня нашел, меня выташнивало от дыма, которого я наглотался… Ладно, коротко: я – отец Овидия, но отношений у нас с Зельдой никогда не было.

Он отвел взгляд, переложил трубку из одной ладони в другую и начал шлифовать чашечку мелкими концентрическими кругами.

– Секс на одну ночь. Как-нибудь по-иному, более благозвучно, это не назвать.

Его взгляд вернулся на меня.

– Бывает, – произнес я.

– Я ценю, что вы – профессионал. Как дядя, способный приостанавливать судебные решения.

За медленным вдохом последовал быстрый выдох.

– Я – архитектор, работал в фирме возле Залива, и вот получил назначение на проект здесь. Дегустационный зал в Малибу, для большой винодельни в Напе. Мотался туда-обратно, а когда вечерами не успевал на поезд, то оставался в одноместке в Санта-Монике, специально снятой для меня боссами. От пляжа далеко, внутри все по минимуму, довольно убого. Был я одинок и свободен. По барам никогда особо не тусовался, но здесь начал пробовать различные, так сказать, варианты. Грезил о встречах с женщинами, хотя бы просто для компании. Особым успехом я не пользовался, рисовка – не моя сильная сторона. В ту ночь, что я встретил Зельду, настроение у меня было паршивое. Перегруз по работе, нелады с самодуром-начальником, нереальный бюджет. Я решил слегка взбодриться и отправился в салон-бар отеля «Лёвс» – недалеко от моей квартирки, хотя слегка напрягает по размаху и цене. Зельда сидела за соседним столиком, тоже одна. Звучит до пошлости банально, но наши глаза встретились, и между нами проскочила какая-то искра. Она была великолепна, совсем не по моей зарплате, но что-то в ее улыбке меня расслабило. Нежность. И одета она была не как тусовщица. Простые блузка и юбка; я принял ее за офисного работника. В общем, наши глаза продолжали встречаться, и я наконец набрался смелости пригласить ее за мой столик, и Зельда не возразила. Разговорчивостью она не отличалась, а что еще лучше, не принуждала к болтовне меня. Милая и тихая, немного рассеянная – я что-то говорю, а она словно и не слышит. Но главным моментом была ее искренность. А я тогда был несколько скован. Вообще рос запуганным: отец у меня на дядю Лу похож не был, характер имел грубый…

Дерек Шерман отложил трубку на кожаную подушку кушетки.

– Впрочем, я отошел от темы. Мы с Зельдой выпили по паре коктейлей. Про себя она рассказала, что актриса, ищет работу, но не уверена, есть ли у нее необходимые данные. Я сказал, что, конечно, есть, и для нее это, судя по всему, действительно представляло важность: она вдруг обняла меня и поцеловала в щеку. Не сексуально, скорее из благодарности. Но затем мы взялись за руки, и я спросил, хочет ли она пойти ко мне, и, к моему удивлению, она кивнула. Мы… нет смысла вдаваться в подробности. Когда я проснулся, ее не было, и я ощутил разочарованность, но потом успокоился: это же Лос-Анджелес, а актрисы – народ переменчивый. Она была великолепна. Какое-то время я думал о ней, но в конце концов выкинул ее из головы.

Дерек взял трубку, повращал ее. Оттуда выпала какая-то крупинка. Он поднял ее с подушки, встал и бросил в кожаную мусорную корзину.

– Пять лет спустя она неожиданно позвонила мне. Прямо в офис – к тому времени я уже устроился здесь, управлял собственной фирмой в Энсино, в штате, кроме меня, еще два сотрудника. Во время знакомства я оставил свое имя и координаты, да и вообще меня нетрудно было найти по телефонной книге.

– Должно быть, для вас это был в некотором роде сюрприз.

– Сюрприз? Да я чуть со стула не упал. Моя ситуация была иной. Я уже два года как был женат на женщине, которую очень любил и люблю до сих пор. Энн тоже архитектор, мы познакомились с ней на торгах; начали как друзья, а со временем это переросло в нечто большее.

Он снова вдохнул и выдохнул.

– Когда Зельда позвонила, Энн была на шестом месяце. Совсем скоро нашей дочке исполнится четыре. Дороти пошла в маму Энн; мы зовем ее Долли… Что я хочу сказать, доктор: моя жизнь тогда как раз выровнялась, пошла на лад – и тут вдруг этот звонок… И хотя с Зельдой все тогда вышло случайно, мне отчего-то показалось, что она желает закрутить все по новой. Я выслушал ее рассказ, что она состоялась как актриса, играет в сериале, и сказал: «Отлично». А потом она сообщила мне, что я стал отцом. После той ночи, что мы были вместе. Мальчик, пять лет, звать Овидием, в честь античного поэта. На связь она никогда не выходила, считая, что вся ответственность лежит на ней. Но сейчас она чувствует себя не лучшим образом и переживает за Овидия, ну а поскольку я его отец…

Он отвел взгляд.

– После этого Зельда извинилась. Затем долго плакала. Я был в шоке. Как нужно себя вести с чем-либо подобным? Я ничего не сказал – был слишком ошеломлен, – и это ее расстроило; она заявила, что лучше об этом забыть, она что-нибудь придумает; и внезапно я сказал, что тоже должен взять на себя ответственность. А сам при этом думал, что она, видимо, что-то напутала; у такой красавицы ухажеров, должно быть, пруд пруди; надо просто сдать тест на ДНК, и это все разъяснит. Я взял ее номер и сказал, что буду на связи. А после этого задумался, как мне объяснить все это Энн. Решил этого не делать: зачем обременять ее, все как-нибудь само собой рассосется…

Но вести себя нормально по возвращении домой было не так-то просто, доктор. Я подождал, пока Энн уснет, и заглянул в Интернет узнать, правда ли то, что Зельда рассказала мне о своей игре в сериале. Возможно, в душе я надеялся, что она лжет. Но вот она во весь экран, да и играет неплохо. Наутро я позвонил дяде Лу, и мы отправились к нему в кабинет. Не этот, а тот, что у него в здании клиники, тоже в Энсино.

– Я там бывал.

– Знаю. Именно к дяде я всегда обращался, и он помогал мне во всем разобраться. Первым шагом он сам назвал тест на отцовство, который я должен был оплатить. Овидий напрямую не вовлекался, а дядя сказал, что обязательно добудет соскоб у него со щеки. Еще хотел, чтобы его посетила Зельда и он провел бы ее оценку. Дядя также сказал, что к ней нужно отнестись с уважением: независимо от того, каков будет результат, она прежде всего человек. Особенно с учетом того, что она, по ее словам, больна.

Дерек Шерман помолчал и добавил:

– Вот такой он был, мой дядя.

– Знаю. – Я кивнул.

– Через несколько дней дядя устроил, чтобы у Овидия на приеме у педиатра взяли соскоб – они придумали для этого какой-то предлог. Взятый образец доставили в лабораторию, где находились мы с Зельдой. Она была еще красивее, чем обычно, и очень мила, но нервничала. Честно говоря, нервничали мы оба, но нам удавалось соблюдать приличия. Мы разговаривали. Дядя Лу тоже с ней беседовал, и они как будто питали друг к другу симпатию. Он спросил, есть ли у нее фотоснимки сына; оказалось, что есть несколько на телефоне. Едва я увидел лицо Овидия, как сразу понял: тест не нужен.

Эта мысль во мне мелькнула при первом же взгляде на него.

– Сходство оказалось налицо?

– Не то слово, – воскликнул Дерек. – Было даже как-то странно видеть кого-то с такой же внешностью, как у тебя в детстве. Но все равно нам с Зельдой и дядей Лу предстояло дождаться результатов и уже тогда определяться, как быть. – Он снова надел очки. – И теперь я уже должен был рассказать Энн.

– Непростое, видимо, ощущение, – посочувствовал я.

– На самом деле сложнее всего оказалось переживать на этот счет. Сама Зельда была великолепна. Она сказала ровно то, что минуту назад сказали вы: «Бывает». Тем не менее я волновался. А она… Вот-вот должна быть утверждена принадлежность ее собственного ребенка; особый, казалось бы, момент. Но оказалось, что он так и не наступил. Из-за болезни Зельды. Кончилось тем, что родителями Овидия были признаны мы с Энн, и жена буквально расцвела от этой любви – что она теперь мать двоих детей.

– Когда вам открылась природа болезни Зельды?

– После того, как пришли результаты теста, Зельда сделала разворот на сто восемьдесят градусов и заявила, что не желает «видеть меня в кадре». Я был здорово расстроен, ведь в мыслях уже считал себя отцом Овидия. Дядя Лу сказал, что попытается это уладить. Но тут я возразил, что теперь это мои дела и с какого-то момента мне нужно самому в них впрягаться. И вот тогда он рассказал мне о болезни Зельды. Она обратилась к нему, и он, проведя с ней несколько сеансов, понял, что с ней происходит и к чему ведет. Ничего наружного; она знала, что распадается изнутри, психически. Дядя согласился и сказал, что мне нужно готовиться к возможности того, что ей станет хуже и мне в конечном итоге придется брать на себя заботу об Овидии вне независимости от того, что она говорит сейчас. Между тем Зельда была настолько хрупка, что бросать ей вызов было откровенно плохой идеей.

– То есть надежд он не питал.

– Он сказал, что сделает все возможное, что у нее есть шансы на улучшение, но вероятность просчитать нельзя. Дело в том, что в тот период, на разрыве между работой и заботами об Овидии, хлопот у нее было и так по горло; между тем битва за опеку обещала быть жестокой и бесчеловечной. Поэтому я поговорил с Энн, и мы решили сосредоточиться на собственной жизни. Честно сказать, меня угнетало, что вначале у меня был сын, а затем меня от него как бы оттерли. Но затем появилась Долли, и мы оказались заняты выше крыши: у малышки были колики.

Он сжал трубку обеими руками так, что костяшки пальцев побелели. Чубук, хрустнув, сломался пополам.

– О нет! Эта была его любимая! – Глаза Дерека были мокры от слез.

Я взял кусочки трубки, положил их на стол, придвинулся в кресле поближе.

– Да, Дерек. Пройти через такое испытание… Лу держал вас в курсе насчет психического состояния Зельды?

– Я периодически интересовался, но он отказывался отвечать: вопросы конфиденциальности. Это меня угнетало, но я знал, что он прав. – Дерек облизнул губы. – Думал я и об Овидии, но все шло прежним чередом – думай, не думай… И вот однажды дядя позвонил мне и сказал, что срок, похоже, близится.

– Когда это произошло?

– За пару месяцев до его смерти, чуть больше двух лет назад. А потом он слег и ему стало не до этого, так что насчет Зельды я ничего не слышал и не видел ее вплоть до дядиных похорон. На которые ее не пригласили: был лишь узкий круг родных, кремация. Но каким-то образом она прознала. И стояла там, откровенно чокнутая, в сторонке, обряженная в странное тряпье и бормоча что-то себе под нос. Я пробовал с ней заговорить, но она понесла околесицу. Что-то там о своей матери, о сговоре против нее злых людей чуть ли не с самого ее рождения. Я заподозрил откровенную паранойю, и это вызвало во мне тревогу о безопасности Овидия. Поэтому я сказал Энн, что мне нужно с ней разобраться, и заставил Зельду поехать со мной на другую сторону кладбища, в тихое место, где мы все же поговорили. Я думал, она взбесится, когда я расскажу ей о своих опасениях. Но она, напротив, поблагодарила меня и даже попыталась обнять и расцеловать.

От нее не очень хорошо пахло. И выглядела она не лучшим образом. Положение было нелепым, но я понимал, что не могу ее отвергнуть. Поэтому позволил ей себя поцеловать. Не в губы, а просто в щеку; от нее действительно пованивало. Мы договорились, что она приведет с собой Овидия вместе с вещами. В мой офис, на следующий день. Я хотел сделать это прямо там, но Зельда отказалась. Не хотела, чтобы я видел, где она живет, так что у меня не было выбора.

Он неловким движением вытер глаза.

– Я места себе не находил. Был уверен, что она наверняка обо всем забудет, – и что тогда? Нанимать частного детектива, применять силу? Дяди рядом больше не было, не к кому обратиться за советом. Я ждал ее у себя в офисе, и она неожиданно появилась. Это был первый раз, когда я увидел Овидия во плоти. Вещички его были в двух больших мешках для мусора. Зельда смотрелась как бездомная, но его одела в чистое. Волосенки нестрижены, растрепаны, вид такой ошарашенный; стоит, глаза округлил и ни гугу. Позже мы узнали, что зубы у него запущены, что ему нужны прививки, да еще стригущий лишай. Он попросился в туалет, и я его туда отвел. А когда вернулся, Зельды уже не было. Бедный малыш, он просто стоял там, такой маленький, напуганный… Но все же позволил мне забрать себя домой. Где и живет по сей день.

– Боже мой, – вымолвил я.

– Испытания предстояли серьезные, доктор Делавэр. Но Овидий, благослови его Господь, облегчил задачу. Никаких слез, никаких истерик, а когда он увидел Долли, то улыбнулся, а она подбежала прямо к нему – она у нас девушка общительная, вся в маму… так вот все и состоялось. Энн в первые минуты была шокирована, но очухалась быстро, как всегда. И вот теперь мы – семья. Овидий ходит в местную школу, успеваемость у него фантастическая; ум у парня действительно цепкий. Но насчет его невредимости я не обольщаюсь. Улыбается он лишь тогда, когда рядом Долли. А со мной или с Энн – ни разу. Послушный, но уж прямо-таки слишком. И с друзьями у него не особо; просто нравится быть одному, что-нибудь строить или рисовать… Хотя, помнится, и я был таким.

– Что вы рассказывали ему о смерти Зельды?

– Мы с Энн оба присаживались с ним, разговаривали. О том, что ее убили, мы не рассказывали; только то, что она заболела и умерла. Он выслушал и сказал, что она болела долгое время. Как будто он этого ожидал. Но ведь одиннадцатилетние не должны ждать такого, доктор Делавэр? Когда-нибудь он узнает о случившемся всю правду. Но когда это произойдет, я не загадываю, Энн тоже. Однако теперь, с уходом дяди… нам нужна помощь, доктор Делавэр. Дядя в вас верил, а мне надо было поговорить с вами раньше. Я упоминал про вас Овидию. Он вас помнит. Говорит, что вы ему не надоедали. А от него это высокая похвала.

– Буду рад помочь, – сказал я.

– Невероятно любезно с вашей стороны, доктор. Он же наш сын – нас обоих, – и мы любим его.

– Что ж, давайте займемся подготовкой.

– В принципе… оно уже в целом подготовлено, доктор. Если вы не возражаете.

– Против чего?

Дерек Шерман встал.

– Пожалуйста, ступайте за мной.

Глава 45

Морин Болт сидела в своей полутемной гостиной, с сигаретой в одной руке и напитком янтарного цвета в другой.

– Чуть рановато, – она с робкой улыбкой приподняла бокал, – но сами понимаете…

В голосе уже нет былого энтузиазма. Даже некоторая тревожность.

– Все хорошо, тетя, – успокоил ее Дерек Шерман.

Она поставила бокал, подошла к портьерам, драпирующим заднюю стену, и потянула за шнур, открывая застекленную створчатую дверь. Комнату залил солнечный свет, от которого я невольно сощурился.

Двор за стеклом представлял собой цементную плоскость в четверть акра; огражденный бассейн, прямоугольник газона. Одинокое абрикосовое дерево, по виду старое-престарое. Сосны, что высились над домом, принадлежали соседнему участку.

Открытое пространство, прятать нечего.

За пластиковым столом посреди двора сидел Овидий и что-то рисовал в альбоме.

Его отец, открыв дверь, окликнул:

– Эгей! Глянь, кто пришел!

Мальчик поднял глаза.

Для своих одиннадцати все еще мелковат, но черты лица упрочились, оформившись в портрет человека, которым он со временем станет. В пять лет Овидий носил длинные волосы. Теперь они были подстрижены и причесаны набок, как у Дерека. Одет тоже как Дерек: черное поло, джинсы, замшевые туфли с чистыми белыми подошвами. Нынешние дети не связаны с часами, проводя свою жизнь и досуг в смартфонах. Однако этот мальчуган носил наручные часы.

– Привет, Овидий, – сказал я.

– Привет, – ответил он с мимолетной улыбкой.

Рисунок в альбоме для эскизов был нарисован мастерски – с передачей тонов и полутонов, четкими карандашными штрихами. Автомобиль. Точнее, его фантазийный образ на основе тестостерона и мотивов ретро: парящие крылья, хвост обтекаемой формы, по бокам стелется пламя, а сзади из пушечных выхлопных труб рвется дым. Типичная фантазия мальчишки, но поднятая талантом гораздо выше среднего.

– Это потрясающе, – сказал я.

– Он сейчас весь в машинах, – с гордостью сообщил Дерек Шерман. – Мой «Порше» водит с закрытыми глазами. Думаем посетить с ним автомобильную студию в «Кэл артс». Там готовят лучших дизайнеров.

Глаза у мальчика радостно расширились, а уголки губ приподнялись.

– Можно мне присесть? – спросил я.

– Конечно. – Секундная пауза. – Только можно я буду дальше рисовать?

– Еще бы. Если б у меня так получалось, я бы ни за что не останавливался.

Он изучил свое творение, начал заполнять пространства. А затем перевернул лист и начал другой рисунок, на этот раз крупный и помпезный – идеальное исполнение нового «Роллс-Ройс Фантом».

На протяжении следующего часа Овидий увлеченно рисовал, а я просто сидел и смотрел с благодушным удовольствием. Когда поднялся уходить, он кивнул, как будто мой выход был заранее запланирован. Положив карандаш, пожал мне руку и снова обратился к своему творчеству.

Я чувствовал себя лучше, чем за долгое-долгое время.

Домой я приехал в желании поговорить с Робин. Неважно о чем, просто так. Меня ждала записка: «В магазин, скоро вернусь».

Я заварил кофе, проверил сообщения. Пара новых ходатайств на опекунство; семьи продолжали распадаться, и занятости мне последнее время прибавилось.

Одно сообщение было иного рода: звонок от доктора Салли Абрамсон, с неизвестным мне кодом города. С Салли мы вместе стажировались в Лэнгли-Портере. Она тоже знала Лу Шермана. Еще одно откровение? Увязка с делом, в котором еще предстоит разобраться?

Я набрал указанный номер.

– Алекс, спасибо, что так быстро отзвонился. Как у тебя в целом?

– Да все хорошо. А у тебя?

– Грех жаловаться: четверо ребят, универ Вашингтона, нас с Диком недавно бессрочно закрепили на кафедре.

– Класс. Так в чем дело?

– А вот в чем. Я тут консультирую по линии правительства. Национальный институт здоровья, службы здравоохранения, в основном грантовые программы. И меня попросили взглянуть на проект, территориально в твоей лесной глуши; я только что закончила просмотр их резюме. В их списке ты значишься как «клинический партнер» и некто, кто может замолвить за них словечко. Что мне немного… В общем, пишет довольно фамильярно некая…

– Стоп. Цитирую по памяти. Кристин Дойл-Маслоу, проект по поведенческой и аффективной реинтеграции и услуг округа Лос-Анджелес. Так? – спросил я.

– Ого… Так ты в курсе. Ну и каково твое мнение о ней?

Я безудержно расхохотался. И хохотал довольно долго.

А когда наконец перестал, Салли сказала:

– Я надеялась, что ты именно так и отреагируешь.

Примечания

1

5150 – полицейский код, обозначающий сбежавшего опасного психбольного.

2

Шикарная актриса (искаж. лат.).

3

Колумбийский университет.

4

Ситком (ситуативная комедия) – разновидность комедийных телепрограмм с постоянными персонажами и местом действия.

5

Мутизм – в психиатрии состояние, когда больной не отвечает на вопросы, при этом сохраняя способность разговаривать и понимать речь окружающих.

6

Халдол – нейролептик с сильным антипсихотическим действием.

7

От фр. profession de foi – жизненное кредо.

8

Фузилли – сорт макаронных изделий спиралевидной формы.

9

Фрэнк Гери (р. 1928) – один из крупнейших архитекторов современности.

10

Джозеф Хеллер (1923–1999) – американский прозаик, автор сатирического романа «Уловка-22».

11

«Крик» – знаменитая картина Э. Мунка (1863–1944) с безликим силуэтом, издающим вопль отчаяния.

12

Афазия – психическое нарушение, характеризующееся утратой способности понимать чужую речь.

13

Композиция группы «Полис» со словами: «Каждый твой вздох, каждое твое движение… я буду за ними следить».

14

Скид-Роу – один из неблагополучных районов Лос-Анджелеса.

15

Отдел транспортных средств.

16

Коронер – должностное лицо, разбирающее дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

17

Лига плюща – ассоциация восьми престижнейших частных американских университетов.

18

«Сайдкар» – коктейль из коньяка, апельсинового ликера и лимонного сока.

19

Школ (фр.).

20

Джин Харлоу (1911–1937) – американская актриса, кинозвезда и секс-символ 1930-х гг.

21

Акт Кугана – закон в США, препятствующий родителям детей-актеров присваивать их заработки.

22

Степин Фетчит (1902–1985) – американский актер-комик.

23

«Доритос» – популярный американский бренд ароматизированных чипсов.

24

Торседор – профессиональный крутильщик сигар.

25

Лоуренс Оливье (1907–1989) – знаменитый британский актер театра и кино.

26

Лютефиск – традиционное рыбное блюдо, популярное в Норвегии.

27

Рампарт – район и участок департамента полиции Лос-Анджелеса, известный своим подразделением по борьбе с уличными бандами.

28

Манфред Манн – популярный рок-композитор и музыкант; лидер одноименной группы.

29

Мост Золотые Ворота (Сан-Франциско) – самый большой подвесной мост в мире с момента открытия (1937) и до 1964 г. Общая длина 2737 м.

30

Одометр – счетчик пробега.

31

«Пиво» (исп.).

32

Только на испанском? (исп.)

33

«Счастливый час» – время действия скидок на алкогольные напитки в магазинах и барах.

34

Добрый вечер, Александер (ит.).

35

Маринара – итальянский соус из томатов, чеснока, пряных трав и лука.

36

Roach (англ.) – таракан.

37

Об этом рассказывается в романе Дж. Келлермана «Жертвы».

38

Имеется в виду Венис (что и означает «Венеция») – район на западе Лос-Анджелеса.

39

УКПМ – Управление по контролю за пищевыми продуктами и медикаментами (США).

40

«Рискуй!» (англ. «Jeopardy!») – американская телевикторина.

41

Модель дизайнерских стульев из пластика, вошедших в обиход с начала 1950-х гг.

42

Кэри Грант (1904–1986) – англо-американский актер, дважды номинант на премию «Оскар».

43

Господина нет (исп.).

44

«Глобальный вход» (Global Entry) – программа таможенно-пограничной службы США для ускорения процедуры въезда в США лиц, прошедших предварительную проверку.

45

«Орео» – марка печенья из двух шоколадных черных коржиков-дисков и кремовой начинкой между ними.

46

«Лос-Анджелес лейкерс» – профессиональный баскетбольный клуб, выступающий в Национальной баскетбольной ассоциации.

47

Бретёр – заядлый дуэлянт, готовый драться по любому, даже самому ничтожному поводу.

48

«Гражданин Кейн» (1941) – драматический кинофильм режиссера и актера Орсона Уэллса.

49

«Московский мул» – коктейль-лонгдринк на основе водки, имбирного эля и лайма; подается в медной кружке.

50

Боб Каммингс (1910–1990) – американский актер, режиссер и продюсер.

51

Шанду – легендарная летняя столица монгольского завоевателя Хубилай-хана, императора-основателя династии Юань в Китае.

52

2133 кв. м.; 6100 кв. м.

53

Бетт Дэвис (1908–1989) – знаменитая голливудская актриса.

54

Т. е. эскотский галстук со свободными концами, завязывающийся на манер шарфа.

55

От англ. repeat – «повторять».

56

Ленни Брюс (1925–1966) – американский комик и сатирик.

57

Решающий удар (фр.).

58

PayPal – электронная платежная система.

59

От англ. creepy – ползучий, вызывающий страх.

60

Французский дом моды, специализирующийся на производстве одежды, парфюмерии и аксессуаров класса «люкс».

61

Конвенция по международной торговле исчезающими видами флоры и фауны.

62

Лейтенант Коломбо – популярнейший киногерой, главный персонаж одноименного американского детективного телесериала.

63

Синие робы – в тюрьмах США одежда заключенных, совершивших незначительные преступления.

Content

Джонатан Келлерман
Крушение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Примечания