Андерс Рослунд, Стефан Тунберг

Сделано в Швеции-2: Брат за брата

Roslund & Thunberg

Made in Sweden. Part II. En Bror Att Dö För

© Anders Roslund & Stefan Thunberg, 2017

© Е. Тепляшина, перевод на русский язык, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© «Издательство АСТ», 2019

Издательство CORPUS ®

Черные люки

* * *

Кровь.

Он и не знал, какая она красная.

Сколько ее помещается в женском теле.

Хватит окрасить всю кухню, всю прихожую и все лестничные ступени до самой двери подъезда. И еще останется достаточно для бегства.

Тряпка в его руке становится все темнее; он напрягает спину, упирается коленями, всем весом надавливает на кухонный линолеум, оттирая последнее пятно, полощет тряпку в ведре, в тепловатой воде с пузырями, пятится к порогу, к тому липкому, затекшему в щели.

Случившееся должно остаться здесь. В семье.

Мама, поскуливая, как раненое животное, ни разу не обернувшись, выбежала из квартиры. После нее остались кровавые следы, которые он намерен тереть, пока они не обратятся в ничто.

Лео поднимается, разминает затекшие ноги. Просто удивительно. Он должен был устать. Но чувствует себя возбужденным, встревоженным и спокойным одновременно. И невероятно сильным. Мысли отчетливы. Он точно знает, что делать. Это чувство ни с чем не сравнимо; разве только с тем первым опьянением. Но нынешнее чувство лучше: внутри мягко, снаружи – жестко.

На кухонном окне полосатые занавески, оно выходит на улицу. Лео выглядывает, ищет маму. Но ее нет, остались только пятна.

И папа.

Неужели он еще здесь? Сидит в машине, как будто ничего не случилось, – зачем? Чего ждет? Полицейские же могут заявиться в любую минуту.

Приехал сюда прямо из тюрьмы, ворвался в квартиру и готов был убить маму. Старший сын прыгнул ему на спину, стиснул руками шею, принудил остановиться.

С кухней покончено – ни пятнышка, пахнет чистотой.

В прихожей хуже. Здесь мать несколько раз поскользнулась, и остались пятна побольше, как лужицы. Но теперь они уменьшились; он доскребся до лестничной площадки, а вода из прозрачной превратилась в красно-мутную.

Он снова крадется к занавеске.

Желтый «фольксваген»-фургон все еще стоит внизу. Отец на водительском сиденье, передняя дверца открыта, левая нога выставлена наружу – серую штанину треплет ветер, коричневый ботинок постукивает по асфальту.

Папа, наверное, кого-то ждет. Иначе какого черта ему тут делать?

Уверен, что мама вернется?

Или он злится, разочарован, что я помешал ему, когда он схватил мать за голову и несколько раз ударил коленом в лицо? Может, решил снова подняться в квартиру на третьем этаже? И теперь моя очередь? Это же из-за меня она сбежала и осталась жива.

Но то нервное, неровное, почти счастливое – помогает справиться со страхом. Он не боится. Даже отца.

В ванной валяется мамина зеленая медицинская сумка – перевернутая, на махровом коврике, крышка с красным крестом откинута – кто-то в ней рылся. Он оставляет сумку на полу; сначала надо затолкать половую тряпку поглубже в мусорное ведро и смыть с себя мамину кровь.

Горячая вода убирает с кожи скользкое, красивым светло-красным водоворотом уходит в слив.

Феликс разнервничался – он часто нервничает, но на этот раз было особенно видно, как ему плохо. А Винсент, самый младший, не сказав ни слова, просто закрылся у себя в комнате.

Третий контрольный взгляд через кухонное окно. А, вот. Приехала полиция. Черт, папа просто сидел и дожидался их! Они и раньше его забирали. Четыре года назад. Когда он швырял бутылки с коктейлем Молотова и спалил дом бабушки и дедушки, потому что там пряталась мама, но тогда было с точностью до наоборот – в тот раз полицейские ждали папу, а теперь папа ждал полицейских.

И вот один из них уже стоит на площадке, звонит в дверь. Высокий, довольно молодой – это видно в глазок. И когда полицейский делает шаг на коврик в прихожей, он ни фига не замечает, кровь вытерта до последнего пятнышка.

– Привет, меня зовут Петер Эрикссон. Я только сказать, что сюда уже едут из социальной службы. Ты не бойся.

– Я не боюсь. Чего мне бояться?

– Как тебя зовут?

– Лео.

– И сколько тебе лет?

– Мне хватает.

– Сколько лет?

– Четырнадцать.

Легавый осматривается. Оглядывает прихожую, тянется вперед – заглянуть в кухню. Но там замечать нечего, все как было: стол снова на месте, оба стула задвинуты, даже тряпичный коврик, который он перевернул, чтобы скрыть кровавые разводы, лежит между ножками стола без единой морщинки.

– Это произошло здесь?

– Что?

– Твой папа уже признался, так что я все знаю. Я приехал осмотреть место.

– Здесь.

– Где именно?

– Началось в прихожей. Продолжилось на кухне.

Взгляд легавого скользит по квартире – вдоль коридора, через порог, на кухню.

– Я вижу, ты прибрался, даже чувствую запах моющего средства. Но сейчас это неважно. А скажи-ка, твой отец бывал здесь раньше?

– Он не живет с нами уже несколько лет.

– Значит, он никогда не бывал в этой квартире?

– Нет. Мы переехали сюда из Стокгольма четыре года назад. Когда папу посадили.

Рука легавого на дверной ручке. Кажется, собрался уходить. Больше никаких вопросов, зачем ему лезть не в свое дело.

– Еще кое-что.

– Ага?

– Женщину из социальной службы, она уже едет, зовут Анна-Лена. Она проследит, чтобы вы с братьями не остались без присмотра.

– Нам не нужна помощь.

– Всем когда-нибудь бывает нужна помощь.

И он уходит. Ни словечка о том, что случилось с мамой. Папа сдался – может, поэтому.

Феликс все еще прячется за диваном в гостиной.

Но вылезает, как только Лео машет ему.

– Она… умерла? Лео? Если да, то так и скажи.

– Нет, конечно. Не умерла.

– Тогда где она? Где, Лео? На ней, наверное, живого места нет.

– Она медсестра и знает, что делать. И куда идти.

– Куда ей идти? А вдруг он и там ее найдет?

– Не найдет. Полицейские забрали папу.

– Я не понял.

– Чего ты не понял?

– Зачем он сюда приехал. И хотел убить.

– За то, что мама разрушила семью.

– Ты это просто повторяешь за папой.

– Нет. Но я папу знаю лучше, чем ты. Он такой. Он так живет.

– Но если она…

Лео ловит взволнованные, мечущиеся руки братишки, поток движений, который следует остановить.

– Феликс, я понимаю, что ты волнуешься. И тебе страшно.

– Я…

– Но я знаю, что она жива. Я видел. А теперь, Феликс, надо, чтобы ты мне помог – с Винсентом. Окей?

Лео отпускает обе руки, которые, кажется, все поняли – они больше не обхватывают плечи, не машут.

– Окей.

Братья вместе идут к закрытой двери.

– Винсент?

Младший не отвечает. Лео осторожно поворачивает ручку. Заперто. Он заглядывает в замочную скважину. Ничего не видно – ключ мешает.

– Винсент, открой.

Оба прислушиваются под дверью, слышат, как Винсент сопит в запертой комнате.

– Сумка.

– Я тоже ее видел. В ванной, на полу. Лео, а вдруг он поранился, вдруг…

– Я разберусь.

Лео уже идет. Куда-то. По коридору, на лестничную площадку.

– Ты куда?

– Водосточная труба.

Феликсу не улыбается остаться одному. Он смотрит на запертую дверь Винсентовой комнаты, на деревянную поверхность, в низу которой стерлась краска, и на неподвижную дверную ручку, словно желая поднять ее взглядом. Он понимает, что задумал Лео. Знает, что тот сбежит по ступенькам и бросится во двор, на зады многоквартирного дома. Именно так они залезают на балкон, когда забывают ключи. Но теперь это не поможет, ведь заперта дверь Винсента. Лео полезет по другой трубе – той, что тянется к небу между маминой спальней и комнатой Винсента, возле окна, которое Винсент не любит закрывать. Этот путь гораздо сложнее. Вдоль балкона тянутся железные перила, за которые можно ухватиться, чтобы перебраться на балкон, а у окна Винсента только узкий отлив, опасно скользкий, его краем легко порезать пальцы. Лео придется одной рукой держаться за трубу, второй – за отлив. А потом рывком перебросить себя через подоконник. Это нелегко. И вдобавок… на улице вроде дождик? Тогда труба окажется скользкой, как мокрые бурые листья осенью. Феликс и сам не знает, чего боится больше. Что Лео полезет по трубе и свалится – или что Винсент поранился за запертой дверью.

Феликс пинает дверь и тут же жалеет об этом – вдруг он напугал Винсента.

Надо просто смотреть на дверную ручку. И все. Уставиться и не сводить глаз. Считать секунды. Потом она повернется, в проеме покажется Лео, и он войдет.

Двести сорок восемь секунд.

Потом ручка и правда подается, дверь открывается.

Он никогда не видел ничего подобного.

Нигде.

Винсент лежит на кровати, и Феликс не знает, можно ли его коснуться. Не касается. Вместо этого он ищет взгляда Лео.

– Что… В смысле – Винсент… Зачем он забинтовался?

По полу, среди машинок и солдатиков, раскиданы бумажные упаковки из-под бинтов из маминой медицинской сумки. Винсент вкривь и вкось обмотан белоснежными бинтами. Все тело замотано. От лодыжек до живота, до плеч, до горла, до лица. По-детски, кое-как – между слоями бинта видны трусы, футболка и голая кожа, нарочно оставлено отверстие для рта, сетчатые края увлажнились от дыхания.

– Кровь там… Черт, Лео… она же… мамина? Или как?

– Да.

– Только мамина? Клянешься?

– Только мамина.

Лео опускается на корточки перед постелью Винсента и берется за край бинта, свисающий с запястья.

– Мы здесь, Винсент, с тобой. А папа далеко.

Одна рука – на повисшем конце бинта, другая – на забинтованной щеке Винсента.

– Так что, думаю, можно размотать эту фигню.

Он не успевает размотать даже первый слой. Винсент изо всех силенок вырывает бинт из рук брата, и крик его приглушен, как бывает, когда кричишь в подушку.

Феликс все еще стоит на пороге, не понимая хорошенько, что же он видит. В дверь звонят. Еще раз. По ту сторону глазка ждет женщина, о которой говорил полицейский. Тетка из социальной службы. Он точно, точно знает, что будет. И кидается обратно, к старшему брату.

– Лео, если она увидит этого, мелкую мумию, все полетит к черту.

– Тогда займись им. И говори потише. Я открою, а ты посиди с Винсентом.

Винсент уже успел сесть в кровати, схватить красный фломастер и наставить красных точек на забинтованной левой руке. Феликс слышит, как Лео открывает дверь, как соцтетка входит, как скрежетнула вешалка – тетка сняла пальто, и шепчет Винсенту, который как раз приступил к изображению особо крупной точки посреди живота:

– Ты должен лечь. Слышишь? Притворись, что спишь.

– Я не устал. И вы не спите.

– Эта, в коридоре, Винсент, слышишь ее, а? Она не должна тебя увидеть.

– Кто?

– Неважно. Но если она тебя увидит… со всем вот… увидит тебя такого замотанного, она уведет тебя с собой, понимаешь?

Расправить простыню, отогнуть одеяло.

– Да ложись ты, дурак!

Перевернуть подушку, чтобы скрыть пятна от пота. Может, тогда Винсент ляжет.

– Она уже идет!

Винсент ложится. Он сдался, скрючился, и Феликс почти полностью накрывает его, одеяла хватает, чтобы спрятать забинтованную голову.

– А теперь дыши, как когда спишь. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Медленно.

Он выскакивает из комнаты, встречает в прихожей Лео и соцтетку; здороваются, она улыбается.

– А младший? Где он?

– Спит. Весь залез под одеяло. Так классно.

Они дают соцтетке заглянуть в комнату, и она видит то, что должна увидеть: ребенок крепко спит, будить не надо. Ну и хорошо, говорит тетка, глянув на Феликса, после чего объявляет, что хочет побеседовать с Лео с глазу на глаз.

– Только скажите сначала, как там мама.

– Феликс? Ты Феликс, да?

– Да. Как, блин, она себя чувствует?

– Ей больно, Феликс. Но она в больнице, а там знают, как позаботиться о людях в таком состоянии.

Оставшись с Лео – Феликс сидит на диване и смотрит телевизор, – тетка приступает к объяснению.

– Я навестила вашу маму. В палате. Врачи каждый час проверяют, как она, ей придется задержаться в больнице на пару дней.

Тетка кладет руку ему на плечо; Лео дергает плечом, рука соскальзывает.

– Твоя мама хочет, чтобы вы оставались здесь. Но так нельзя. Верно? Нельзя, чтобы вы жили одни.

Лео не кивает, не качает отрицательно головой. Он слышал слова тетки, но не собирается уходить из квартиры. Не сейчас. Винсент. Что делать-то с этой мумией? Если они попытаются снять бинты насильно, он поднимет рев. Лучше ни хрена не станет.

– Феликсу одиннадцать. А Винсенту семь. Понимаешь, о чем я?

Понимаю. И помню, что сказал папа.

С этой минуты вся ответственность на тебе.

– Я могу позаботиться о младших братьях.

– Тебе четырнадцать лет.

– Слушайте, с четырнадцатилетними и хуже бывает. Я читал, как один парень, кажется, в Бразилии, ловил гарпуном рыбу, чтобы добыть деньги для своей семьи, но попал гарпуном себе по ноге…

– Послушай меня. Я долго говорила с твоей мамой.

Ее рука снова на его плече – и остается там, хоть он и пытается вывернуться.

– Лео, как ты себя сейчас чувствуешь?

– Ну, не знаю…

Он точно знает, каково ему. Но не знает, правильны ли его чувства.

– …вроде неплохо.

Он чувствует себя чертовски сильным. Почти счастливым. Это же неправильно? И что будет, когда внутри вспыхнет картинка – мама бежит, истекая кровью?

– Твоя мама все рассказала.

Голос социальной тетки. Решила докопаться. Теперь начнутся вопросы.

– Я не хочу говорить об этом.

Никому ни слова о том, что случилось. Будет только хуже.

– О чем ты не хочешь говорить?

– О том, что вы хотите знать. Что сделал папа.

Рука. Так и лежит на его плече.

– Твоей маме не нужно было рассказывать, что он сделал. Я сама все видела. Видела ее раны. Но она рассказала, что сделал ты. О твоем мужестве. Рассказала, что смогла убежать благодаря тебе.

Отпускает, внезапно.

А он совсем не готов.

Приятное постукивание в теле словно выключается, смывается, радость покидает суставы, мускулы, мысли. Ему хочется заплакать. Черт, грудь напряглась, вся эта хрень рвется наружу. Но он не позволит просочиться ни капле. Заплакать сейчас, перед теткой – ну уж нет.

Лео почти бежит на кухню. Тетка упорно прется следом. Еда, которую они так и не съели, остыла. Он берет с круглого стола тарелки, одну за другой, открывает дверцу микроволновки. Ста пятидесяти градусов достаточно.

– Где папа?

Его голос не дрожит, слез и близко нет.

– Он не вернется.

– Я понимаю. Я спросил, где он.

– В полиции.

– Его арестовали?

– Да…

Он видит ее взгляд. Они обычно так и смотрят. Люди, которые считают, что ему не надо знать таких слов.

– С ним уже это было. Его арестовывали.

– Не бойся, что он вернется. Процесс дело небыстрое.

– Я не боюсь. Чего мне бояться? Я просто не понимаю, почему мы не можем пожить дома сраных несколько дней.

– Потому что тебе четырнадцать лет. Потому что тебе и твоим младшим братьям пришлось столкнуться с тем, с чем детям сталкиваться нельзя.

Ты, блин, понятия не имеешь, что мы перенесли. И какую хрень видели.

Сказать бы это вслух, ответить ей.

Но это не слишком умно.

– Послушай, Лео. Это важно. Если твоя мама пробудет в больнице дольше – мы ведь пока не знаем, сколько? – вам придется пожить в другой семье.

– Что за… другая семья?

– Для вашего переселения потребуется время. Так что пока все устроится, сюда будет кто-нибудь приходить, приглядывать за вами.

– Приходить сюда? Кто?

– Пока не знаю. У нас есть список дежурных – хорошие люди, они помогают как раз в таких случаях. Вечером выяснится, кто.

Другая семья. Лео поправляет заждавшуюся их вилку – наверное, съехала, когда папа бил маму коленом в лицо. У нас есть мама, даже если она сейчас в больнице. Он достает стаканы и пластмассовый кувшин с водой со льдом, которые она не успела поставить на стол. У нас есть папа, даже если он в тюрьме. И, отрывая от рулона, обстоятельно раскладывает бумажные полотенца, проводит по ним тыльной стороной ладони, разглаживает. И решения сейчас принимаю я.

– Эй?

Он замечает, что социальная тетка глядит на него.

Социальная тетка?

Он не запомнил, как ее зовут – потому что ему наплевать, как ее зовут.

– Да?

– Ну так как? Может Агнета заглядывать к вам?

– Кто это – Агнета?

– Она живет на втором этаже. Мамина подруга. Часто бывает здесь. И она хорошая, как те, из нашего списка дежурных.

* * *

Винсент сидит в кровати, вернее – полулежит, спина дугой; едва социальная тетка удалилась на второй этаж, как он помчался в туалет. Потом ему пришлось заново обматывать бинтами живот.

Феликса, кажется, отпустило – он дышит спокойнее, привалился к кровати. Младшему – забинтованному – похоже, уже не так страшно.

– Лео, ну что там? Она убралась? Как будто да.

– Она скоро вернется.

– Сказала что-нибудь про маму?

Лео опускается рядом с братьями, тоже приваливается к жесткому краю кровати.

– Феликс, ее не будет еще несколько дней.

– Сколько?

– Несколько.

– Сколько?

– Я не знаю.

– Сколько?

– Я не знаю.

Феликс недоволен. Лео замечает на лице брата знакомое выражение: тот собирается задавать вопросы, пока не получит ответа. Сейчас ответа нет. И Феликс как будто понимает. Он больше не твердит «сколько?», он начинает смеяться – такого смеха никто из них еще не слышал. Хихиканье, которое образуется не внутри, как обычно, а рождается прямо на губах, приходит из ниоткуда и ни с чем не связано. Постепенно сила его нарастает, и Феликс, подхихикивая, начинает говорить о мумии в кровати, о легавом и соцтетке, потом – о кровавых лужах на полу, блин, Лео, кровь же брызгала прямо фонтаном! Феликс хихикает, и у Лео больше нет сил его слушать, он залезает в кровать к Винсенту.

– Все хорошо, братишка?

С животом покончено. Забинтован полностью. Белые бинты, новые, тщательно уложенные слои. Но пальцы правой руки свободны, и Винсент подносит их ко рту, прежде чем ответить. Он тянет бинт на верхнюю губу.

– Да.

А потом опускает бинт под нижнюю губу.

– Нет.

И еще, выше. И еще, ниже.

– Да. Нет.

Выше, ниже, маленькое отверстие, где рот, закрывается и открывается.

– Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет.

Лео осторожно гладит его забинтованную щеку.

– Хорошо, братишка. Молодец.

В этот момент в дверь звонят, снова.

Лео плотно закрывает за собой дверь комнаты и бежит на звук однообразных трелей.

Соцтетка. А за спиной у нее – Агнета.

Улыбаются.

– Мы сделали, как ты предложил.

Соцтетка улыбается шире, говорит-то она.

– Агнета приглядит за вами. По крайней мере – вечером, ночью и утром. Все, с этим разобрались.

Ее пальто висит на крючке; она застегивает пуговицу за пуговицей и долго смотрит на Лео, который надеется, что обе они стоят достаточно далеко, что не слышат хихиканья.

– Но остается еще кое-что.

– Что?

– Агнета может приходить столько раз, сколько ей понадобится. И мы с ней будем постоянно на связи. Окей, Лео? Окей, Агнета?

Он кивает, и они оба ждут, чтобы Агнета тоже кивнула. Но она медлит. И они быстро понимают, почему. Она не может отвести взгляда от того места на лестнице, где мама поскользнулась и ударилась сильнее всего. Одно-единственное пятно, которое он не оттер как следует. Там было больше крови. А он торопился.

Он дожидается их ухода.

Ведро все еще в ванной, где он его оставил.

Лео наливает в ведро горячей воды, добавляет моющее средство, макает туда тряпку и всей своей тяжестью, направленной на каменный пол, трет последние засохшие капли, пока они не исчезают.

Теперь точно все.

Он открывает дверь, за которой двое братьев – один истерически хихикает, второй спрятался в бинтах, – и опускается, как до этого, на пол, спиной к кровати.

– Я все еще не знаю, сколько дней, Феликс. Но мы все устроим.

– Как это – «устроим»?

– Я все продумал. А ты мне поможешь.

– Да ну?

– Синяя сумка у тебя? Та, где карты?

– Да.

– Принеси.

– Зачем?

– Социальная тетка вбила себе в голову, что нас надо забрать отсюда. Но этого не будет.

Феликс хихикает уже меньше, он поднимается медленнее, чем обычно, чтобы показать, насколько неохотно он это делает.

– Феликс, просто принеси сумку – и все.

Синяя сумочка не больше открытки, но толстенькая, как плитка шоколада; описав красивую дугу, она летит с порога, от Феликса, к кровати и жестко приземляется, чуть не попав в Лео и Винсента.

– Доволен?

В открытый наружный кармашек засунут компас, и он немного мешает. Лео разворачивает карту, на которой в масштабе 1:5000 в сжатом виде представлены все велосипедные дорожки, проселки и тропинки Фалуна.

– Смотри сюда.

Лео тычет пальцем куда-то в середину карты, Феликс пытается смотреть, но не понимает, на что.

– На что?

– На дороги от центра к лесу.

Палец Лео скользит вниз, на окраину Фалуна, не особенно далеко, туда, где угловатые буквы образуют слово С-Л-Э-Т-Т-А. Феликс точно знает, как карта выглядит в реальности – он был в этом районе пару раз, там никуда не годная футбольная команда.

– И? Зачем мне это?

– Я все объясню, потом. Когда мы придем туда.

– Куда?

Лео торопливо складывает карту, и Феликс почти физически ощущает, как на ней образуются новые сгибы.

– Куда, Лео? И это… потом верни мне ее. И не испорти. Она пятнадцать крон стоит.

– Когда я доведу дело до конца, ты сможешь купить десять таких говнокарт. Пошли. Я все покажу.

– Что покажешь?

– То, что тебе надо увидеть.

– А мумия?

– Он сказал, что хочет сидеть один. Ну и пусть сидит один. Мы скоро вернемся.

* * *

Наблюдательный пункт. Это явно наблюдательный пункт. Холмик за обрамляющими площадь колючими кустами. Братья сидят на корточках на его вершине, ветер раздувает волосы, опавшие листья пляшут над голым асфальтом.

На несколько минут братья почти забывают этот жуткий день.

– Лео!

– Да?

– Что мы здесь делаем?

– Сейчас увидишь.

Щеки у Лео напрягаются: он сосредоточился, и окружающее перестало для него существовать – иногда он вот этак уходит в себя. Феликс следит за его взглядом. Какая-то женщина, мамина ровесница, шагает через площадь. Ее-то Лео и изучает. Точнее, кожаную сумку, которую женщина несет в правой руке.

– Видишь?

Сумка. Коричневая, на вид не особо тяжелая.

– Да.

– Знаешь, что в ней?

– А ты знаешь?

– Мгм.

– Что?

– Двадцать пять тысяч. Иногда сорок. Иногда даже пятьдесят.

– Пятьдесят тысяч… чего?

– Крон.

Женщина направляется из универмага в банк, расположенный на другой стороне площади, – широкие решительные шаги, кожаные сапоги на высоких каблуках, каблуки стучат, ветер доносит стук до самого наблюдательного пункта.

– Она так ходит каждый день. Когда магазин закрывается. Одно и то же расстояние. Через площадь с сумкой в руке. Доходит до банка и засовывает все это дерьмо вот туда, видишь?

Из кирпичной стены банка женщина вытягивает металлический ящик, устанавливает его под углом и отпускает, беззубый рот проглатывает кожаную сумку.

– Деньги, выручка. Которые уходят на счет.

– Откуда ты знаешь?

– Сын владельца хвастался в курилке.

Женщина закончила – идет назад, без сумки, в самый большой магазин «ИСА» в этом районе.

– А мы тоже? Закончили? Я хочу домой.

– Ты хоть понимаешь, зачем мы здесь?

– Винсент дома один. Пошли, Лео.

– Сумка. Я ее прихвачу.

Феликс уже успел подняться. Теперь он снова опускается на землю.

– Прихватишь… ее?

– Да.

– Как это… прихватишь?

– Стащу. Хайст.

– Хайст?

– «Грабеж» по-английски.

– Ни капельки не умно. Ничего не выйдет.

– Выйдет. Я знаю, как украсть сумку. Выхвачу, когда тетка будет класть деньги в ящик.

– Но…

К женщине на каблуках, маминой ровеснице, кто-то подошел. Феликс замолкает. Охранник. В форме. Которого наняли охранять торговый центр и который с утра до вечера марширует кругами, а теперь вот встретил женщину в центре площади.

– Черт. Старший брат Роббана. Это он охранник.

– Я разберусь.

– Клик. Так его прозвали: Клик с дубинкой. Клик с большой рацией. Блин, он же тебя знает!

– Я и с этим разберусь.

Феликс долго смотрит на охранника, на старшего брата Роббана.

Если Лео рванет сумку к себе… Если он попытается вырвать сумку, Клик его догонит. В два-три шага.

– Не выйдет. Лео! Знаешь, как быстро Клик бегает? А если он и не добежит… он тебя узнает.

– Я ему ни за что не дамся.

– Откуда ты знаешь, придурок?! С чего такая уверенность?

– Я же сказал – разберусь. Сказал? Маскарад. Вот что там будет. Не успеют сообразить, в чем дело, как уже пойдут по ложному следу.

Охранник, кажется, увеличился в размерах. Или же Феликс просто видит только форму, дубинку и рацию. А Лео, кажется, вообще его не видит.

– Я хочу домой.

– Еще немного.

– Лео, пошли. Охранник. Брат Роббана. И…

– Еще чуть-чуть.

Феликс тянет Лео за рукав куртки.

– Ты сейчас точно как… тогда! Когда ты…

Опять тянет.

– …дрался с Кекконеном. Когда ты взял папин нож. Когда ты никого не слушал, будто был не со мной. Будто был только сам с собой.

Феликс встает и идет прочь. Вскоре он слышит шаги. Лео бежит следом.

– Феликс… ну постой!

Наконец он догоняет Феликса, и оба идут рядом, бок о бок.

– Ты должен быть со мной.

– Вот уж нет.

– Это же ты будешь отвлекать охранника!

– Ты что, не понял? Я не хочу участвовать в твоем хайсте! Не собираюсь!

Лео хватает младшего брата – не жестко, а по-дружески – за плечи, и оба останавливаются. Лео улыбается, даже смеется, так знакомо.

– Феликс! Мы с тобой горы свернем. Нам только надо держаться вместе. И вместе мы уведем Клика с поля боя. Отвлекающий маневр. Так это называется. Этот дурак и не поймет ничего.

– Я не хочу. Не хочу. Не хочу.

– Послушай, я все продумал, тебе…

Феликс отворачивается, зажимает уши, снова идет вперед. Лео – за ним.

– …не надо бояться. Ни капли. Эта площадь – наша. Видишь…

И он указывает – всей рукой.

– …ту бронзовую дуру на краю площади, между скамейками? Видишь, Феликс? Эта статуя – мы, когда все будет сделано! Мы будем стоять там и сверкать.

Феликс крепче прижимает ладони к ушам.

– А самое лучшее знаешь что, Феликс? Что одним разом – все. Тридцать или даже сорок тысячных бумажек. За один раз.

Лео искоса глядит на Феликса – тот, кажется, не слушает, продолжает идти. Каждый раз одно и то же – если Феликс что-то решил, так уж решил.

Пора применить другую тактику.

Наверное, он… поторопился. Наверное. Ведь столько всякого произошло; наверное, надо сначала все подготовить.

Соцтетка. Легавый. Список дежурных. Кровь. Арест. Другая семья.

День, в котором слишком много слов; он не ожидал, что их придется растолковывать кому-то, кто зажал уши. Слова, которые – если их попытаться понять – все вместе означают «очень долго».

«Очень долго» для трех братьев, которые остались в квартире одни.

«Очень долго» для мамы, которая будет лежать на больничной койке и лечиться. И значит, Феликс станет еще тревожнее, еще печальнее.

Но также «очень долго» для папы, который будет сидеть в тюремной камере – и значит, Феликс станет спокойнее.

А Лео нужен младший брат – для того, чтобы исполнить задуманное.

«Если с умел измениться я, cумеешь измениться и ты»

* * *

Метров через двести его приветствовал небольшой щит. Установленный на двух металлических прутьях, он настойчиво указывал налево.

«Исправительное учреждение, 2 км».

Притормозить, повернуть. Он откинулся на продавленном, слишком мягком водительском сиденье; вдавившемуся в него тяжелому телу оно показалось бездонным.

Изменение маршрута.

Когда бежать дальше невозможно. Когда ты заплутал по дороге к дому и даже не знаешь, где он.

Рано или поздно двигаться дальше ты сможешь, только изменив маршрут – в этом он был крепко уверен.

А это извилистое ответвление дороги, по которому он сейчас ехал, совершенно точно закончится стеной в семь метров высотой. Толстый бетон, который так долго не выпускал его, этим утром должен обернуться следующим этапом их общей жизни.

Он остановил машину подальше на гостевой парковке и опустил окошко, чтобы впустить свежий воздух. Мало. Ему хотелось большего; он распахнул переднюю дверцу и выставил левую ногу; штанина вычищенных в химчистке плотных костюмных брюк хлопала на легком апрельском ветру, свеженачищенный ботинок постукивал по сухому асфальту.

Назойливая музыка пробивалась из заикающегося автомобильного динамика с провисшими проводами; он наклонился к приборной доске и выключил радио. Медленно и тяжело дыша, зажмурился, и искры под веками наконец пропали. И правда: где, если не среди этого покоя, он мог послушать щебет птиц на опушке, начинавшейся там, где кончалась стена.

08.22.

Осталось тридцать восемь минут.

В этой развалюхе многое дышит на ладан, но часам доверять можно.

И время, которое в другие дни преследовало, беспокоило и сбивало в толку, сегодня было во главе всего – он даже решился приехать заблаговременно. Заблаговременно? Ну и словцо. Благое время – 09.00, третье апреля. Самое главное время за много, много лет.

Солнце ранней весны светило с каждой минутой все ярче, заставляя одинокую машину в сорока километрах к северу от Стокгольма отбрасывать резкую тень. Свет пробивался сквозь немытые окна, сквозь пленку. Иван опустил щиток и взглянул на стену с колючей проволокой. Исправительное учреждение Эстерокер. В таких тюрьмах отбывают остаток срока особо опасные преступники.

Чем дольше он глазел на стену, тем отчетливее осознавал: и правда – ну и мерзость. Бесконечно длинная поверхность, серая со всех сторон, кроме фасада, выкрашенного ярко-красным. Как будто это обрадует посетителя. Наплевать ему на цвет. Железные ворота – вот что действительно имеет значение, ведь через них выйдет его старший сын. Заключенный начинает принимать решения в ту минуту, когда делает свой первый шаг на свободе, а не сидя там, за стеной, ибо когда сидишь взаперти, мыслить ясно невозможно. Сам он в тюрьме пил мезгу, отдававшую дрожжами и мочой: апельсиновый сок с гнилыми яблоками и черствым хлебом, месиво сбраживалось за батареей. Но когда он два года назад сделал свой первый шаг на свободе, то принял решение. Больше ни капли. И сдержал данное себе обещание. Без всяких там чудо-методик и дурацких встреч, где сидят в кружок, взявшись за ручки, и распевают хором.

Тюремщики лишили свободы Ивана Дувняка, но не то, что у него внутри. И если сумел измениться отец, то сумеет и сын. И это вот-вот произойдет. Как только Лео откроет железную дверь в красной стене. Папе не повезло, когда сын был маленьким. Но у них получится теперь, когда они оба – взрослые.

Звук мотора. С идущей под уклон, петляющей боковой дороги.

Звук едва-едва перекрывает птичий щебет, скорее даже смешивается с ним. Что-то маленькое, японское. Не вполне новая, но вполне голубая и вполне чистая. Окна, в которые можно смотреть без того, чтобы солнце резало глаза. Машина остановилась на другом конце парковки; вглядевшись, он различил на переднем сиденье женщину и мужчину. Тоже посетители, тоже с нетерпением ждут кого-то, кто сейчас выйдет на свободу – их обычно выпускают в это время. Его-то никто не ждал – две последние стервятницы даже не матери трем его сыновьям.

У женщины на пассажирском сиденье был на голове шарф, голубой в белый горошек. Солнечные очки. Вроде бы, пальто. Силуэт на водительском сиденье казался темным, мужчине бы подстричься, волосы длинноваты – сейчас у многих так.

Часы на приборной доске. 08.33. Осталось двадцать семь минут.

Благое время.

Иван запустил пятерню в волосы, растопырил пальцы гребнем, покосился в зеркало заднего вида. Он не старался выглядеть хорошо, но то, что началось внутри него, перемена, наверняка угадывается по его внешнему виду.

Наконец дверца другой машины открылась. Женщина. Она подошла к стене и встала там, ожидая, скрестив руки на груди. Устойчивая поза, взгляд направлен на ворота, смотрит решительно, не отводя глаза.

И вдруг он понял.

Даже при том, что она осталась в солнечных очках.

Он понял, кто это. И кого она ждет.

Восемнадцать лет. Столько времени прошло с тех пор, когда ему было все равно. Восемнадцать лет – и ее ноги все так же сильны, и взгляд сильный… так она смотрела на него, когда он открыл дверь ее дома и прошел мимо их общих детей, когда пытался забить ее до смерти.

Бритт-Мари.

Чувства не исчезли. Ненависть тлела под спудом, словно злобный вирус, чтобы при малейшем дуновении взвиться и развиться. Две мысли в голове.

Он тогда стоял на лестничной площадке, палец на черной пластмассовой кнопке звонка, и у него был выбор. Он выбрал не повернуться, не спуститься по ступенькам. Но сегодня он повел бы себя по-другому. И задавался вопросом, повела ли бы себя по-другому она.

Иван потянулся, потер пленку с внутренней стороны, чтобы хоть немного отскрести ее. Мужчину стало видно получше; Ивана словно ударили между легких. Ненависть. Ее надо контролировать. Он уже давно не ощущал такой ненависти – настолько сильной, что все тело приготовилось выбраться из машины, подойти к Бритт-Мари, к мужчине, который по-прежнему сидел, ожидая Иванова сына. Он хотел увидеть лицо этого хмыря, понять, кем стала Бритт-Мари – выбор партнера многое говорит о чело веке.

Снова зеркало заднего вида и растопыренные пальцы в волосах. Поправить воротник пиджака. Черную рубашку заправить в брюки как следует.

Что бы ни случилось тогда, что бы ни случилось в будущем – они связаны.

Они в одной упряжке.

Люди навсегда связаны общими детьми.

Ответственность, внутри. Доверие, внутри. Против мира, внешнего.

Он вылез из машины и зашагал к ним. Если мать стоит у стены, то и отец встанет поближе к калитке, ближе, чем новый мужчина в чистенькой японской машине. Новый мужчина? Зачем она его сюда притащила? Разве этот хлыщ знает, что тюрьма делает с человеком? Сколько раз ему случалось расписываться в квитанции за личное имущество, перед тем как шагнуть в изменившуюся реальность?

Ничего он не знает. Трус, который спрятался в машине.

Иван устремился было к стене с калиткой, но ему тут же пришлось замедлить шаг – чтобы идти более размеренно. То, что поднялось внутри, нельзя выпускать на поверхность, шагать надо не слишком быстро, не слишком агрессивно, ногу ставить спокойно. Соответствовать себе нынешнему.

Ему хотелось немного повернуть голову и заглянуть в машину, но нельзя дать ей понять, насколько ему есть до этого дело. Может, этот длинноволосый засуетится, когда увидит, как бывший муж разговаривает с ней – она наверняка рассказывала, кто он или кем она его считает.

Бритт-Мари.

Стоит так уверенно там, у железных ворот, которые отъедут и выпустят их сына. Иван подошел ближе, но не слишком близко, пока не слишком, и встал напротив, хотел посмотреть, как она среагирует.

Ни единого слова.

Ни единого взгляда.

Она стояла, как восковая кукла, молчала, отвернувшись от него.

– Я… изменился, Бритт-Мари.

Словно его не существует. Словно всех этих лет молчания недостаточно.

– И тебя не было там, Бритт-Мари, тебя не было в доме, когда нас взяли.

Метель. Фургон, беспомощно съехавший в кювет. Дачный домик, окруженный полицейским спецподразделением.

– А я был там. Когда это случилось. Слышишь, Бритт-Мари? Если бы я не… В первый раз в жизни, Бритт-Мари, я оказался в неправильном месте в неправильное время, но поступил правильно.

Я замедлил развитие событий. Замедлил.

– Лео не сдался бы. Ты это знаешь. Наш старший сын бы не выжил. Слышишь, Бритт-Мари?

– Иван?

Она говорила с ним. Он снова существует.

– Так… так вот, значит, что ты навоображал?! Чтобы выносить себя самого? Иван, ты не предотвратил ничего! Если бы, когда они росли, ты был другим… Лео никогда не стал бы грабить банки! И не оказался бы в пустом доме, окруженном спецназом – в твоей компании!

Она так и не сняла очков, но он был уверен – Бритт-Мари наблюдает за ним.

– А Феликс и Винсент не попали бы в тюрьму. Не попали бы.

Он подошел ближе, теперь их разделяла только половина ворот. Между стальными столбами решетки угадывался главный пост, вход, выход.

– То, что случилось тогда, Иван, в первые годы, когда мальчики были маленькими – это… обстоятельства, в которых они сформировались. Ты создал клан, вот что ты сделал!

Пока она говорила, он подошел еще ближе, теперь их разделяли несколько метров, не больше.

Она не выказывала страха. Твердость. И только.

– Но ты не отступился! Ты решил продолжать, ты следовал за нами по пятам, вторгся в мою новую жизнь! И тогда, именно тогда, Иван, когда ты попытался забить меня до смерти на глазах у своих собственных сыновей, – тогда обстоятельства превратились в акт творения.

– Акт творения? Вот это да! Так, значит, ты теперь выражаешься?

– Он здесь из-за тебя!

– Да ну? Неужели мы торчали бы возле тюрьмы в ожидании сына, если бы ты не разрушила семью?

Трудно было понять, все ли еще она красива, постарела ли достойно. Шарф закрывал лоб, а солнечные очки – бóльшую часть щек. Губы так и остались узкими, губы, которые она поджимала, когда злилась или бывала жестоко разочарована.

– И ты… взяла сюда своего нового мужа?

Он покосился на чистенькую машинку, придвинулся ближе к ней. Это не слишком помогло. Очертания головы оставались нечеткими, человек за тонированными стеклами виделся бледно-синим. Длинные волосы, подбородок без бороды. Даже возраст невозможно определить из-за бликов на стекле.

– Неужели это правильно по отношению к нему, Бритт-Мари? Лео знает, что его ждет еще кто-то?

Мерзкая улыбочка. Глумливая. Все, что у нее осталось от губ, превратилось в черту. Ей это нравится, она наслаждается тем, что мне не безразличен этот хмырь на водительском сиденье.

Он еще раз попробовал рассмотреть, кто это.

Невозможно.

Но глаза за чисто вымытым лобовым стеклом явно изучают его, следят за ним. И вот – тело согнулось, рука поднялась. Спутник Бритт-Мари осмелел, открыл дверцу и вышел.

– Что-то не так?

Голос молодого мужчины. Вот черт. Не верится.

Ростом с него самого. Темный – такой же, как когда-то он сам. Широкие плечи, примерно как его собственные.

Черт возьми, да она просто выбрала копию поновее! Никакой фантазии.

– Мама, все в порядке?

Сначала Иван не понял.

Мама?

Значит… Тогда это… Неужели – он?

– Мама! Мама, все в порядке?

Тело двигается, как тело самого Ивана – руки раскачиваются, жесты уверенно-широкие. Феликс. Направляется сюда, чтобы встать между ними. Такая большая пустая парковка – а они вот-вот соберутся все вместе на маленьком пятачке, странном месте притяжения.

– Феликс? Ты? Как же…

Теперь он ясно видит. Его второй по старшинству сын не такой высокий – сам он выше. И даже шире.

– …почему бы, ну, не встретиться как-нибудь… нам с тобой, Феликс?

Столько лет. Столько же, сколько и с Бритт-Мари. Если не считать того позднего вечера, когда Феликс и Винсент стучали в дверь Лео, пытаясь уговорить его не совершать последнее ограбление. Когда дверь открылась, за ней оказался грабитель, который собирался заменить соскочивших братьев. Их отец.

– Встретиться?

– Было бы… здорово, ну, узнать, как ты там, все такое. Как ты вообще.

– Как я вообще, тебя не касается.

Он знал еще до того, как задал вопрос: то, что случилось однажды, так и осталось на пути. Он увидел это по лицу Феликса.

– Слушай, это же было так давно.

– Иван, если я и захочу поговорить с тобой, то не здесь.

Сын замолчал, но его сомкнутые губы словно процедили: папа, тебе нечего было лезть в тот банк, это стоило нам с Винсентом нескольких лет тюрьмы.

Сын стоял там и судил его. Стоял, как преграда между бывшими супругами, которые никогда больше не станут говорить друг с другом.

Иван посмотрел на часы, в этот раз – на тикающие наручные. Может, чтобы не встречаться с презрением, может, чтобы время, которого он не понимал, наконец стало бы кое-что значить.

Что осталось восемнадцать минут до того, как его старший сын станет свободным человеком.

Что прошло два года, а он не выпил ни капли.

Что если он сумел измениться, то сумеет измениться и Лео.

* * *

Его конвоировали через весь подземный коридор в сотни метров длиной – прямая, как палка, без единого окна транспортная линия под покрытым пыльным гравием тюремным двором. На этот раз он даже не чувствовал, что жесткая ткань рубашки и брюк натирает кожу. Каблуки охранников стучали, стук эхом отдавался от бетонных стен – в этот день он не слышал стука.

Через равные промежутки коридор делили запертые металлические двери. Возле очередной, слева, лестница вела в отделения корпуса В. Но ему полагалось идти вперед; взгляды обоих охранников обратились к потолку, к жужжащим камерам наблюдения, пара секунд ожидания, потом дежурный на центральной вахте со щелчком открыл замок.

В это самое время у них над головами заключенные направлялись на дневные работы. Кто-то – в мастерскую, кто-то – на небольшую фабрику, сортировать зеленые и красные кубики или шурупы.

Вот этим он и занимался. День за днем, неделя за неделей – все пять первых лет попеременно в Кумле и Халле, шведских тюрьмах для особо опасных, и последний год – в Эстерокере. В компании убийц, киллеров, наркоторговцев и грабителей он сортировал кубики. Пока не наставал вечер, час, когда заключенных запирают по камерам. Тогда он читал. Сначала – материалы дела, с которым работало обвинение: отдельно – предварительные расследования по каждому ограблению и каждому угону машин, отдельно – по бомбе на Центральном вокзале Стокгольма, отдельно по тому, что квалифицировали как шантаж полицейских властей. Шесть тысяч страниц ходульного полицейского текста. Наконец он выучил наизусть допросы и перечень доказательств и перешел к чтению книг. В его случае чтение и сортировка кубиков были одним и тем же – попыткой не дать мозгам делать то, что в противном случае он делал всегда: думать о времени. Ведь он всегда знал время. До секунды. Часы тикали у него внутри. Но взаперти, в первый раз без дней и времен года, ни одна из этих проклятых секунд не навестила его.

Следующая железная дверь.

Еще несколько взглядов на камеры; жужжание, щелчок.

И они продолжили идти по подземному ходу, который впадает в свободу, ведет в ту область мира, где время движется вперед.

Теперь он снова вольется в этот мир. Станет его частью. Сможет чувствовать секунды и вдохи. Он знал, что сделает, пройдя через большие решетчатые ворота в стене.

Вернет себе кое-что.

Вернет себе то, чего не существует.

Еще одна дверь. Но эта – прямо в бетонной стене, она не ведет дальше, вверх по лестнице, ею не управляют с центральной вахты. Это – дверь в хранилище личных вещей. Джутовые мешки, наваленные кучей и пахнущие земляным подвалом, – для тех, кто сел ненадолго; картонные коробки с от руки заполненными этикетками с именами – для тех, кто сидит долго, чей единственный дом – исправительное учреждение Эстерокер.

– Дувняк?

– Да.

– Твое имущество – дальше, левая стена.

Символический дембель. Найти чертову коробку среди сотен других, распаковать ушедшее время, путь назад, ко дню, который держит тебя. Вот. 0338 Дувняк. Он сорвал серебристый скотч, отогнул края картонки.

Сверху лежали часы, которые были тогда на нем – четверть пятого, батарейка давным-давно села. Он застегнул их на правом запястье. Потом – кошелек, пара мятых сотен в одном отделении и просроченные водительские права в другом. Так планировалось последнее из ограблений: обычная семья за день до Рождества едет на машине, полной подарков, к родственникам, отмечать праздник. В дело вмешались вьюга и кювет. И – легавый по имени Джон Бронкс.

И вот в глубине вороха одежды – джинсы. Грязные, все еще пахнущие илом озерца, в которое он провалился, когда в разгар бурана проломился лед.

Запах неудачи.

– Можете выкинуть это дерьмо. Есть новые.

Он бросил джинсы назад, на дно коробки, на такие же дурно пахнущие свитер, трусы, носки, ботинки и подождал, пока один из охранников пороется в другой куче посреди подвала.

– Вот.

Пластиковый пакет описал дугу через комнату, Лео поймал его, вытряхнул. Одежда, которую мама принесла в свое последнее посещение. Он сорвал с себя мерзкий тюремный наряд; шесть лет упали на пол.

– Я видел, там вся семья собралась.

Охранник, бросивший ему пакет с одеждой, – один из немногих, с которыми можно перекинуться словечком, когда никто не смотрит.

– Так и бывает между братьями. Особенно моими.

– Вы ведь… какое-то время не виделись?

– Два года. Им теперь почти столько же, сколько мне. В тюрьме мы не становимся старше.

– Тогда они избежали худшего. Двое из троих. Понимаешь? Двое из троих оказываются в тюрьме всего через пару месяцев. Частота рецидивов, сам знаешь. Сделай милость, не попади в эту статистику.

Новые джинсы, носки, трусы. Чистая рубашка. Легкая ветровка, черные «рибок». Каждая вещь – того размера, какой у него был, когда он сел.

Лестница наверх, к центральной вахте. И последняя дверь. Он покосился на «стакан», где женщина в полицейской форме пристраивалась поудобнее на конторском стуле, в обрамлении маленьких четырехугольных мониторов, громоздящихся от пола до потолка – черно-белые изображения, трансляция с шестидесяти четырех камер. Заключенный по имени Лео Дувняк больше не был объектом наблюдения ни одной из них.

Еще несколько метров.

К серой, мерзкой, семиметровой высоты бетонной стене. К тем, кто стоит по ту сторону и ждет. Объятия – тело уже ощущает их. Крепкие горячие объятия. Так они всегда встречали друг друга. Его братья, Феликс и Винсент.

Шесть лет в этом мире.

Дорога на свободу, к семье, что пришла к тому, кто пока еще в тюрьме.

Он сделал еще несколько шагов. Что-то не так.

Феликс – вот он, посредине, словно пограничник между двумя островами, они столько лет не виделись, но это он – темные волосы, широкие плечи. А слева от него – рыжевато-светлые волосы немного поседели, чуть согнулась, мама, в пальто, похожем на другие ее пальто. Но по другую сторону от Феликса, справа, серый костюм, даже отглаженный… отец? Какого черта он здесь делает? А Винсент – почему Винсента здесь нет?

Ворота широко раскрылись, их негромкий скрип прекратился; они снова начали закрываться, когда он сделал первые шаги за ограду, повернувшись спиной к тому, что оставлял навсегда.

Сначала обнять маму. Какая же она маленькая в его объятиях.

– Мамочка, спасибо за одежду.

– Как я рада, Лео, просто безумно рада, что ты здесь.

Они постояли обнявшись. Обниматься на свободе – совсем другое чувство. Теперь не только она отдавала силу; теперь он тоже отдавал силу.

Потом – Феликс.

– Как же я рад!

Медвежьи объятия. Как всегда.

– Я тоже, братишка.

Потом… Лео повернулся раз, другой, поискал взглядом на парковке.

– А Винсент где?

– Он… работает. Не смог выбраться.

– Шесть лет, Феликс, и – не смог выбраться?

– Какой-то сложный клиент. Сам знаешь, как это бывает.

Остался еще один. Отец. Стоит, протянув вперед руки. Он, никогда никого не обнимавший, увидел, как это делают другие.

– Лео, сынок.

– Ты? Вот не думал… что ты приедешь.

Руки – все так же протянуты.

Иван сделал последний шаг и обнял его.

– Если смог измениться я, Лео, сможешь измениться и ты.

Объятия через силу. Отец прошептал эти слова. И сказал еще раз, громче.

– Если смог измениться я, то сможешь и ты.

– Папа, что за чушь ты несешь?

Две вытянутые руки обернулись двумя поднятыми вверх пальцами.

– Два года, сынок.

– Что «два года»?

– Два года, как я завязал. Ни единой капли.

Объятия. От отца совсем не пахнет. Его всегдашний слабый запах красного вина исчез.

– Лео, послушай-ка, мы теперь…

– Потом.

– Потом?

– Папа, мне некогда.

– Но ты же вышел!

– Именно. Надо кое-что утрясти.

Отец не двигался с места.

– Послушай, Лео, я ж ни черта не знал, что Феликс и… она приедут, я заказал столик, но только для нас двоих, ты и я, обед в твою честь, нам надо поговорить…

– Вечером.

Ни капли?

Лео изучал отца – он не был уверен, что это его успокоило. Когда они виделись в последний раз, отец тоже не пил, Лео потребовал, чтобы Иван перед ограблением был трезвым.

И все равно все полетело к чертям собачьим.

Так что в ближайшее время надо держать отца на расстоянии. Не отталкивать его. Но и не пробуждать в нем отцовский инстинкт, который иногда вдруг проявляет себя.

– Ты сказал – вечером?

– Да. Вечером увидимся. До вечера мне… надо кое-что сделать. Окей?

Лео, уходя из-под разочарованного взгляда, прошел мимо маленького грязного «сааба», на который указал ему отец, предложив подвезти, зашагал прочь от стены, от тюремных ворот и дней, проведенных в заключении. Он направляется в другое место.

К шоссе в нескольких милях к юго-западу от Стокгольма.

К совершенно обычной придорожной стоянке.

Чтобы похоронить прошлое, а потом – вернуть себе то, чего не существует.

* * *

Ему бы чувствовать себя счастливым, всю дорогу, самым нутром. Свободен. После шести лет он волен наконец делать все, что хочет, даже остановить машину и отлить ровно тогда, когда пожелает. Но он не ожидал такой компании там, у ворот. Три человека, да. Мама, Феликс. Все правильно. Однако третьим должен был быть не отец. Какой-то сложный клиент. Сегодня, когда после стольких лет Винсент мог наконец встретиться со старшим братом?

Лео направлялся на юг, через Стокгольм, которого так давно не видел. Мимо съездов, ведущих в пригороды, в Вестерторп, Фруэнген, Бредэнг. Оказавшись там, где старая дорога тянется параллельно новой, он невольно повернул голову на промельк леса, где вечер за вечером лежал на мохе, среди жужжащих комаров, следя за военным проверяющим. В дни, когда он был еще невидимкой без записи в реестре судимостей. Когда у него не было уголовных знакомых ни в пределах, ни за пределами тюремных стен. Когда он опустошил военный склад, двести двадцать один автомат, – и остался незамеченным.

Теперь они знали, кто он.

Теперь ему придется думать и действовать по-новому.

Долгая дорога через леса и поля, которые, казалось, никогда не кончатся, вид, не ограниченный дверями камер и бетонными стенами с двойной, бритвенной остроты колючей проволокой. Лео миновал Салек, Рённинге и помахал съезду на Халль… Халль, самая суровая шведская тюрьма, не считая Кумлы, место, в котором он побывал в общей сложности трижды, пока отсиживал срок. Так работала система: ярко-синие машины без опознавательных знаков уезжали на рассвете, чтобы заключенный не узнал, каким будет следующий день, не успел завязать знакомства. Лео был фактором риска с высоким уровнем опасности. Если человек может пробраться на склад оружия, то сумеет и выбраться из тюремной камеры.

Мост Сёдертелье. Он и забыл, каким прекрасным может оказаться такая простая вещь, как автодорожный мост и вид на канал под ним. Узкий съезд направо, на Е-20, шоссе, оканчивающееся где-то на западном побережье Швеции, оно ведет прямо к морю, открывающему дорогу в остальной мир. Так далеко ему не надо, пока не надо; он затормозил у щита, на котором было обозначено расстояние до Эребру и Стренгнэса, потом еще раз притормозил возле следующего, поменьше, синего с черным, с изображением скамейки под елкой и цифрой три. Придорожная стоянка и его первая промежуточная цель.

Длинная фура с польскими номерами. Два туалета. Несколько скамеек, рядом – урны.

Все.

Здесь его склад, здесь он устроил тайник.

Стоянка на большом шоссе, малолюдная – ни киоска, ни автозаправки. После долгого тюремного срока такие места кажутся одинаковыми.

Он заглушил мотор прокатной машины и вылез под солнечные лучи, зевнул, потянулся, огляделся. Один-единственный человек. Жидкие волосы, неопрятная борода, в углу рта – сигарета без фильтра. Шофер. Всю жизнь – за пухлым рулем большегрузных машин.

Лео кивнул ему, получил ответный кивок и повернулся спиной к ничего не значащему человеку. Рядом одна за другой проносились машины; он вгляделся в лес по ту сторону дороги – в основном сосны и пара-тройка берез с тяжело свисавшими ветвями, там и сям – белые пятна снега.

Где-то между седьмым и восьмым ограблением. Стоя на этом самом месте, он высмотрел высокий и почти круглый валун в тридцати двух шагах от придорожной канавы. Первый знак. Тогда была осень, раннее утро, пахло компостом – теперь пахло талой водой, жухлой травой и выхлопными газами.

Он переместился к багажнику и прежде чем открыть его, убедился, что водила большегрузной фуры все еще курит, выпуская дым старомодными колечками. Лео открыл багажник. Все на месте. Арендованная машина, которая с полным баком ждала его на автозаправке «ОК» в Вестерберге, была экипирована согласно его инструкциям – дорожная сумка, пластмассовая бадья и складная лопатка слева, картонная коробка с непромокаемыми ботинками, компасом и двумя телефонами с заранее занесенными в память номерами – справа.

Он переобулся, свернул куртку и подождал, пока тяжелая фура не уедет, не исчезнет на внутренней полосе оживленной магистрали – надо было убедиться, что рядом нет ни единого живого существа. Потом, с сумкой на плече, перепрыгнул заполненную мелким гравием канаву и углубился в еловый лес. Ботинки вязли в мокрой траве и сыром снеге, но он ощущал себя легким, сильным – последние полгода заключения он усердно качал мускулатуру. Не массу, как другие. Он тренировался, используя вес тела: отжимания, растяжки, приседания, он учил свое тело не мешать собственным движениям. Если за Лео еще когда-нибудь погонятся двадцать пять полицейских из элитного подразделения, он будет двигаться быстрее преследователей.

Лео не помнил, чтобы камень был таким большим. Он поводил рукой по шероховатой поверхности на уровне груди; наконец пальцы нащупали трещину. Рыхлый тяжелый снег отвалился и ссыпался вниз, но именно здесь Лео и должен встать – спиной к трещине, – чтобы увидеть знак номер два.

Раздвоенное дерево.

Одна половина давно иссохла, зато другая тянется к ломкому весеннему небу – он еще в прошлый раз предположил, что в дерево ударила молния.

Пройдя чуть дальше, он повернулся спиной к оставшемуся стволу, приложил прозрачный компас к глянцевитой карте, повернул компас так, чтобы вспомогательные линии оказались параллельны линиям на карте. Северная стрелка указывала на север, курсовая стрелка – косо, на запад; он сделал первый из девяноста двух шагов последнего отрезка пути.

В день, когда их отправили по разным тюрьмам, они были друг для друга всем – а теперь один из них даже не появился, когда им предстояло воссоеди ниться.

Раздражение. Раздражение грызло, давило, не отпускало.

Четырнадцать шагов.

Все это время в разлуке – и младший брат, которому он менял подгузники, которому готовил завтрак – не приехал!

Двадцать два шага.

Два мобильных телефона в нагрудном кармане. Один с шифровальной программой, один – обычный, карточка без абонента, по нему он сейчас набирал номер, заранее введенный в память. Подождал, пока сигнал передастся от опоры к опоре. Один, другой, третий. Никто не отвечает.

Двадцать семь шагов.

Он позвонил еще раз. Еще сигналы.

Или… двадцать восемь?

Этот черт так и не ответил.

Может, двадцать девять?

Лео остановился, сделал несколько вдохов и выдохов. Не помогло. Он сбился со счета. Раздражение скользнуло по коже, вошло в тело медленно, как игла. Воткнулось, убралось, опять воткнулось, опять убралось.

Винсент не приехал. А теперь – даже не отвечает!

Лео вернулся назад. К точке номер два. Раздвоенное дерево, спиной к здоровому стволу, компас – на блестящую бумагу карты. Он пошел, снова считая шаги и одновременно набирая номер в третий раз.

Долгие гудки. Потом – голос, по которому он так соскучился.

– Алло?

Тогда это был голос подростка, теперь голос принадлежал мужчине, которому могло быть и двадцать, и тридцать лет.

– Алло-алло, братишка.

Которому теперь столько же, сколько было ему, когда их взяли.

– Лео?

– Да.

– Это ты… Черт, я не узнал твой номер.

– Ты сегодня не приехал.

– Я…

Пятнадцать шагов.

– …черт, Лео, мне так жаль…

Теперь счет пошел легче.

– …работа, знаешь, клиентка никак не могла решить, каким, блин, кафелем хочет облицевать камин.

Раздражение понемногу унималось, уже не так пронзало тело.

– Работа? Мама говорила. Винсент, да у тебя своя фирма!

– Мгм.

Шесть разговоров по телефону в шумном тюремном коридоре. По одному в год. Вот и вся связь. А теперь – по звуку, кто-то открывал там рядом банку краски – все стало совершенно ясно. Его младший брат находился в гуще ремонта, жил взрослой жизнью с упорядоченными буднями.

– Так когда увидимся?

– Увидимся?

– Да, Винсент. Увидимся. Я хочу повидаться со своим младшим братом.

– Да понимаешь, тут так много… Черт, не могу сказать точно, я…

– Может, завтра? Или у тебя там сложный клиент?

– Ну… может, я…

– Винсент, ты пытаешься избежать встречи со мной?

– Нет. Нет, черт. Ты же понимаешь. Я только…

– Тогда так. Завтра, у мамы. Окей?

– Сто процентов. Увидимся завтра.

Тридцать два шага. Лес, неподвижный и спокойный. И солнце – пробивается сквозь плотную сетку еловых ветвей, упрямые лучи греют по-апрельски. Сорок четыре шага. Он перешагнул яму с жидкой грязью, огляделся, в последний раз сверился с компасом. Пятьдесят семь шагов. Красная стрелка дрожала под прозрачным пластиком, указывая на магнитный северный полюс, а другая стрелка – та, что в корпусе – указывала на его будущее.

Осталось тридцать пять шагов.

Винсент еще подержал телефон в руке, закрыл крышку. Беседа осталась там. Слова, которые он не хотел снова выпускать, не хотел давать им покрасоваться – так бывает, когда тебе стыдно.

Отключить звонок. Положить телефон на красную крышку банки со шпаклевкой, дисплеем вниз.

Телефон зазвонит снова.

Но – не слыша звука, не видя засветившегося экрана – он об этом не узнает, и отвечать на звонок не придется.

Он стоял на коленях в ванной, облицованной обычным белым кафелем. Если не считать тонкой полосы золотистой мозаики вокруг зеркала-сердечка. Цвет выступал из стены, будто гной из раны.

Он попытался улыбнуться своему отражению в зеркале.

Не вышло. Губы просто неуверенно растянулись.

Винсент, ты пытаешься избежать встречи со мной?

Если его голос был таким же виноватым, как глаза, глядящие сейчас на него из зеркала, то Лео все понял. Ложь. Один брат лгал другому.

Остался один стык, липкая белая масса – и кафельная стена готова. А из кухни – влажный шорох малярного валика: там заканчивают белить потолок. Еще день – и эта квартира готова, новые владельцы могут въезжать.

Тревога.

Он попытался выбросить ее из головы.

Он сейчас рад любым мыслям, чем больше их вертится, тем лучше – лишь бы они снова пинком запустили мозги и пинком же выгнали проклятое беспокойство, которое пробралось в него пару недель назад и распространилось по всему телу. Когда он внезапно осознал, что старшего брата выпускают, готовят к освобождению.

Винсент шагнул из ванной в коридор – звук прокатился эхом по пустому пространству – и оглядел то, что было теперь его работой, его жизнью. Он создал эту фирму через полгода после того, как сам вышел из тюрьмы. Чтобы никаких начальников с вопросами о его прошлом. Дело быстро пошло на лад, один заказ сменялся другим, один довольный клиент сменялся другим таким же довольным.

Работа, которой ему хватало впритык. Доход позволял сводить концы с концами, не более. Но он, идиот, еще нанял человека себе в помощь; тот самый влажный шорох валика, белившего потолок на кухне.

Не желая ни с кем больше связываться, они работали бок о бок – красили, забивали гвозди, клали кафель. Он не рассказывал об этом никому, ни Феликсу, ни маме. Как рассказать, если он даже себе не мог объяснить, зачем? Зачем он позвал еще две руки, если вполне хватало своих собственных? Как вышло, что нанятый на один раз маляр все помогает и помогает ему?

– Закончишь здесь – на потолке ванной тоже осталось несколько пятен.

Он встал на пороге кухни, следя за точными уверенными движениями мастера.

– Скоро закончу. Видал, Винсент? Матовое эти идиоты хотят, не блестящее. Придурки. Матовое, на кухонном потолке.

Высота потолка – три с половиной метра. Он старался изо всех сил, работа спорилась, черенок валика был словно продолжением грубых пальцев маляра.

– И еще, Винсент. Кто это был? С кем ты разговаривал?

Зачем.

Он знал, зачем.

Стать ближе. Ближе к смутным воспоминаниям.

Ему семь лет; папа протиснулся в прихожую – бешеный, трезвый, со сжатыми кулаками, которые принялись методично молотить мать.

Вот зачем он его нанял.

Он надеялся.

Но несмотря на пару месяцев среди банок с краской и плиткорезов он не слишком-то приблизился к пониманию.

– Винсент!

– Что?

– Кто это был?

Недавно нанятый маляр смотрел на него. Квартира была маленькая, между ванной и кухней – не больше двух метров, звук легко переносился через пустое пространство. Маляр, наверное, слышал весь разговор и понял, кто звонил.

– Ты про кого?

– Про того, с кем ты разговаривал.

– Ни с кем.

Он сказал про Лео – никто.

– Ни с кем, Винсент? А разговаривал-то с кем? Или ты торчал в сортире и трепался с кафелем?

– Ты знаешь, кто это был.

Никто.

– Лео. Это был Лео. Мой старший брат. Твой старший сын.

Никто.

Винсенту было стыдно, как тогда, когда он заглянул на кухню и встретил взгляд отца, взгляд их отца. Валик в грубой руке опустился, капли упали на жесткую бумагу, защищавшую пол от краски.

– Я ездил туда, Винсент. Сегодня утром.

Капли краски на бумаге. Он ненавидел такие брызги – они быстро застывали, чтобы потом, когда на них наступишь, лопнуть, как яйцо всмятку, и оставить липкие точки на полу соседних помещений.

– Когда открылись ворота. Когда он вышел.

Теперь он и видел, и не видел эти капли, трудно тревожиться из-за краски на подошвах, когда мир вот-вот рухнет.

– Ты был… там?

– Да.

– И ничего мне не сказал?

Отец поместил валик в поддон, прислонил длинный рифленый черенок к стене и удобно устроился на банке с краской.

– Да. Так было лучше всего.

– Так… лучше всего?

– Потому что мне показалось – тебе не слишком-то хотелось говорить с ним.

Иван откинулся на невидимую спинку, вытащил из нагрудного кармана пачку табака и еще одну, поменьше, красную, с бумагой для самокруток «Рисла», насыпал светло-коричневый табак на тонкий листочек.

– Или я ошибаюсь? Каждый раз, когда я пытался поговорить с тобой о твоем брате, о Лео, ты… или полировал, или шпаклевал, или делал что угодно другое, лишь бы не отвечать.

Иван поднялся, широко распахнул окно, взял с подоконника широкого эркера зажигалку, затянулся.

– Вы мои сыновья, вы держитесь вместе, я, черт возьми, научил вас этому. И самое важное для вас теперь – научиться держаться вместе, не грабя банки.

– Значит, ты был там? У стены?

– Да.

– Ты стоял там, с мамой и Феликсом?

– Да.

Винсент беспокойно задвигался, нога опасно приблизилась к каплям краски.

– Вы разговаривали, ты рассказал, что… работаешь со мной?

– Нет. Я не хотел вмешиваться. Вы теперь взрослые.

Еще затяжки; Иван сплюнул табачные крошки в весенний воздух.

– Итак. Этот телефонный разговор. Почему ты не приехал?

– У меня не было времени.

– Было у тебя время, Винсент.

Отец смотрел на него, сквозь него, набычившись, выдвинув челюсть, взгляд колючий, как шило – так, по рассказам Лео и Феликса, он смотрел на них иногда. Сам Винсент был слишком мал, чтобы помнить это.

– Не отталкивай его, Винсент. Ты нужен ему. Понимаешь? Лео может измениться. Как я. Как ты. Вы все еще братья, несмотря ни на что.

– Я его не отталкиваю.

Винсент сделал шаг, приблизился к отцу. Оба одинаково высокие, обоих венчают одинаковые копны волнистых волос.

– Я просто не мог приехать туда. Не мог опять уткнуться в эту проклятую стену. Я не хочу больше видеть тюрьму! Понимаешь, папа? Мне было семнадцать, когда мы начали. Семнадцать! И за решеткой тюрьмы Мариефредс я вдруг осознал. Что это я. Я, семнадцатилетний, перепрыгнул кассовую стойку с пистолетом-пулеметом через плечо. А теперь – все. Больше никаких тюрем.

Злость. Она пришла, но только с последними словами. Так что он дал ей улетучиться. Он научился этому. Злость надо стравливать малыми дозами, как пар. Если слить сразу слишком много, она не уйдет – напротив, возрастет, потребует больше места.

– Я увижусь с ним. Завтра. Мы обедаем вместе.

– Вы с Лео?

– Мы с Лео, Феликсом и… мамой.

– И с ней тоже?

Черт. Он не собирался рассказывать, что мать собирает сыновей у себя дома. Лишнее это. Может даже пойти во вред.

– Да, это она предложила… ну знаешь, у нее дома.

Равнодушие во взгляде. Вот как отец попытался посмотреть на него, прежде чем взяться за длинный рифленый черенок, чтобы положить новый слой побелки. Но отец не был равнодушен. В глубине души – нет. Винсент был в этом уверен. Каждый раз, когда он пробовал приблизиться (что и было его целью) к другому, прежнему папе, которого ему так не хватало, слова точно замерзали внутри тяжелого отцовского тела, окуклившиеся, несформулированные. Единственное, что Винсент усвоил – это что отец не хочет подпускать его к себе, не хочет говорить о себе самом.

Вот и теперь ничто не пробилось на поверхность. И пока Иван раскатывал матовую краску по оставшейся половине кухонного потолка, Винсент повернулся к мойке и крану, наполнил жестяное ведро водой, замесил затирку для швов. Лео может измениться. Широкие, мягкие движения – стоя на коленях на жестком полу, он заполнял швы между кафелем вязкой массой. Как ты. Как я. Несколько дней назад ванная была до середины стен выложена блестящим коричневым кафелем. Выше, до самого потолка, были водоотталкивающие обои в желто-оренжевый цветочек. Теперь все тут стало белоснежным. Простое и красивое изменение. Но в мире, из которого только что вышел Лео, среди рутины, где течение времени структурировано несколькими простыми правилами, оно выглядело бы отвратительно. Перед тобой стена, над тобой – колючая проволока, позади тебя – время. Каждое утро ты просыпаешься, погружаешься в однообразную обыденность и знаешь, что все это дерьмо – просто тонкий слой, прикрывающий насилие, царящее на лестнице, по которой все норовят взобраться. И ты тоже здесь, крепко держишь руку, она извивается, чтобы освободиться, пинки сыплются на стукача, он не сможет потом ни стоять, ни сидеть, ни мочиться. Он прошел через это – как и Лео, конечно. Старший брат, которого он так любил, который был для него всем, дольше просидел за бетонной стеной, да еще и в более суровой тюрьме – в тюрьме для тех, кто поднялся по лестнице насилия выше всех.

Да. Он только что солгал по мобильнику. Не чтобы отвертеться, а из-за страха. Он боялся, что Лео, выйдя из тюрьмы, опять станет планировать ограбления, которые потребуют участия его братьев.

Компас – красная дрожащая стрелка указывает на магнитный северный полюс, другая стрелка указывает на его будущее – лежал в вытянутой ладони. Осталось двенадцать шагов. Он уже видел, узнавал это место. Трава и мох; красивая, одиноко стоящая ель и две низенькие березы образуют треугольник вокруг метровой высоты валуна.

Лео дышал спокойно, и в груди – в глубине – было мягко. Встать вот так, тридцать два шага плюс тридцать семь шагов плюс девяносто два шага в глубину леса, от придорожной стоянки в северном Сёдерманланде, где-то между Сёдертелье и Стрэнгнесом, – и словно не было всех этих лет, так хорошо он все помнил, знал даже, где и как копать.

Руку на землю. Влажноватая, холодная. Он отгреб траву, мох, бурые листья. Острый край лопатки рубил корни, извивающиеся в черной земле. На тридцать сантиметров вглубь. Не больше. Наконец он наткнулся на нее – крышку под защитной пленкой. Муфтовый замок тщательно обернут уплотнителем и тканевой клейкой лентой. Несколько минут – и лопата рассекла все слои почвы. Саму крышку следовало открутить. Изнутри емкость была круглая, гладкая серая пластмасса, обычная труба ПВХ, сточная, как они ее называли, когда трубка подтекала и вонь распространялась по дому. Сейчас она не пахла ни сточными водами, ни экскрементами, ни илом. Она пахла машинным маслом.

Рядом еще одна трубка – такая же. Пластик, замок, липкая лента. Он тогда зарыл в землю две трубки вертикально.

Его собственный safe house[1]. На случай, если все пойдет к черту. Всегда оставлять себе возможность уйти. А оно и пошло к черту. Провалившееся ограбление и полицейский, у которого позже оказалось имя – Джон Бронкс.

Лео лег на живот и сунул руку в одну из серых трубок. Нащупал черный мешок для мусора, рука попала в потекшее машинное масло. А потом – что-то металлическое. И круглое. Так он их тогда поставил – дулами вверх.

Он вытащил оба мешка. В каждой тубе было по автомату, каждый смазан, завернут в несколько слоев пленки. Потянулся, пошарил ниже, нащупал сначала коробки с боеприпасами, по двадцать патронов в каждой, вакуумная упаковка спасает от перепадов температуры, от конденсата, который мог сделать порох бесполезным, а потом, под ними, еще пакеты: деньги, теплая одежда, бритва, ножницы, краска. Пересчитал деньги, взял половину, остаток положил назад, к одежде и тому, что должно было изменить его внешность. Помочь ему уйти от погони. Потом вернул землю, траву, листья и мох в яму и веткой повозил по земле туда-сюда, чтобы затереть следы ботинок.

Торопливо глянул на часы. Осталось четыре часа и двадцать три минуты.

Надо торопиться.

Брат того легавого уже интересовался, где его носит.

* * *

Назад через едва проснувшийся весенний лес, сумка режет плечо, десять кило автоматического оружия, боеприпасов, денег. Последний отрезок пути до стоянки он крался с осторожностью – не быть увиденным, не оставить следов. Еще два большегруза завернули на парковку, пока он бродил по лесу и копал землю, теперь они стояли на парковке у европейской магистрали, припарковавшись перед его арендованной легковой машиной. Лео подобрался ближе, спрятался за двумя елочками. Фуры с литовскими номерами. Двое молодых водителей курили, болтали, смеялись. Он дождался, пока они закончили и отъехали, как тот поляк, подальше по левой полосе, торопливо прошел к своей машине, открыл багажник, сумку и положил полиэтиленовые пакеты с оружием в пустую пластиковую емкость.

До следующего городка ехать недолго. Стрэнгнес. Население кормят автомойки самообслуживания. Приветливая женщина с милой улыбкой, сидевшая за кассой автозаправки «ОК», объяснила, что за заправочной станцией есть три одинаковые мойки, разделенные основательными стенками, что одна из них скоро освободится и что минимальное время бронирования мойки – час. Он заплатил за четыре часа и уже ушел было, но вернулся.

– Еще мне понадобится смазочное масло. Обычное 5-56 подойдет.

– Что-то заедает?

– Скорее для профилактики. Чтобы ничего не заедало.

– Да, это масло почти для всего годится, я сама им велосипедную цепь смазываю и…

– Спасибо.

Три одинаковые прямоугольника, размером приблизительно с гараж. В окошке двери слева он заметил такси, таксист, стоя на невысокой лестнице, шваброй намывал синюю крышу автомобиля; справа помещалась легковушка постарше, с дальним светом и противотуманными фарами, с двойной выхлопной трубой. На номерном знаке красовалась наклейка «Жирный вольвовод». Эту машину тщательно поливал из шланга очень молодой человек в повернутой козырьком назад желтой бейсболке. Бокс посредине оказался свободен, и Лео задним ходом ввел машину туда, скрыв багажник от чужих глаз. Стены с обеих сторон, как и обещала кассирша, были настоящими, а не невнятным подобием занавесок, которые больше показывают, чем прячут.

Для начала Лео вымыл жестяной кузов, не то чтобы тщательно, однако с прицелом на то, что его машина должна быть мокрой, блестеть и выглядеть достаточно чистой, когда он выведет ее из бокса. Проверил еще раз: автомобиль немного виден с одной стороны, остальное – под защитой трех стен. Он открыл багажник, вытащил пластмассовую емкость с черными мешками, мешки положил на асфальт. Два АК-4. Прежде чем зарыть автоматы, он тщательно смазал металл, покрыл оружие толстым слоем машинного масла, автоматы должны в нем купаться; потом завернул оружие в пленку. Не для того, чтобы масло не высохло, а для того, чтобы оно не утекло в воду. Жир и масло не дали автоматам заржаветь. Завернуть их в мешок, засунуть в трубку – и они простояли бы так вечно. Если упаковка герметична, глубина ямы не имеет значения.

Теперь все это следовало удалить.

Лео размотал пленку, слой за слоем, утопил оружие в бензиновом и в щелочном жирорастворителях, дал составам подействовать, а потом смыл их из такого же шланга, из какого поливал свое «вольво» желтокепочный парень в соседней секции. Но в полную силу. Оружие – вещь не такая ломкая, как автомобильный мотор. Он хорошенько продул автоматы сжатым воздухом, вытер последние капли тряпкой, висевшей на крючке над шлангом, обрызгал оружие машинным маслом из распылителя.

Покинув автозаправку, Лео выехал на шоссе номер 55 и покатил на север; с моста Стрэнгнесбрун открывался фантастический вид на неподвижную блестящую воду озера Меларен. В багажнике лежали два готовых к бою автомата. Двадцать один километр, если верить Сэму. От этого красивого моста до переправы с паромами, ходившими раз в час. Автомобильная поездка по исконной Швеции, в здешних лесах таятся рунические камни и захоронения бронзового века, на обочинах мелькают щиты с предложением bed and breakfast и объявлениями о блошиных рынках. Потом повернуть направо возле деревенской лавки и остаток пути проехать немного медленнее по извилистой, скверной, забытой богом дороге.

Сэм.

Друг.

Тот, на кого он мог бы даже положиться.

Он, который никогда не полагался ни на кого, кроме своей семейной банды. И вот теперь он попробует сделать это. Несмотря на бешенство и ненависть, которые испытал при первом разговоре с Сэмом.

Сонное утро, еще одна рабочая смена с деревянными кубиками и шурупами. Он поднялся, распрямил спину, посмотрел в окно. У тюремных ворот остановилась машина. А когда с водительского места вылез мужчина лет сорока, что-то порвалось в груди, взорвалось, волной хлестнуло к горлу, едва не перешло в крик. Так ощущается слепая ярость. Тот самый легавый! Бронкс даже выглядел, как в последний день суда. Будь я проклят, если на нем не та же самая одежда – джинсы, кожаная куртка, ботинки. Какой-то заключенный с другой стороны коридора, из камеры номер семь. Его звали Сэм Ларсен, и он отсиживал пожизненное; охранники забирали его на свидание, о котором не было заявлено заранее. Легавый Бронкс – и Ларсен в тесной комнате для свиданий! Бронкс явился, чтобы добыть информацию! Следователь Бронкс, который засадил в тюрьму трех братьев и их отца, но у которого не было ни сведений о тайнике с оружием, ни доказательств по ограблениям, хотя именно на ограбления и нацелилось обвинение. И вот теперь он, значит, явился на свидание к Сэму Ларсену, этому главе целевого фонда тюремных сплетен.

После обеда Лео в первый раз без приглашения шагнул в камеру соседа.

Готовый к конфликту.

Он говорил о правилах чести, о тюремных старожилах, о тех, кто совершил сексуальное преступление и находился в самом низу, рядом со стукачами; на местную этику притворства ему было наплевать – это лишь подобие иерархии для тех, кто сделал тюрьму стилем жизни, а такие его не интересовали. Он не был настоящим уголовником, свои вопросы он задавал, руководствуясь собственным расчетом, его занимало только, как защититься самому и защитить братьев.

Сэм смотрел на него в упор, ждал.

– Ты закончил?

– Нет.

А потом подошел ближе.

– Тогда постарайся закончить. Если хочешь выйти из моей камеры до того, как я переломаю тебе ноги.

– Стукач? И угрожает? Обычно бывает наоборот. Тем более – вести здесь разносятся быстро.

Так близко, что лицо стало нечетким.

– Слушай.

– Ну?

– Легавый, о котором ты говоришь… приехал сказать, что моя мать умерла. Так прояви немного уважения и уйди, дай мне оплакать ее спокойно.

Больше не было угроз. Не было громких голосов.

Ничего этого не требовалось.

Заключенный, вломившийся в камеру номер семь, почувствовал себя дураком и ушел, устыдившись.

Лишь потом, когда их заперли по камерам на ночь, Лео задумался, с чего бы это инспектору из уголовного отдела вдруг сообщать заключенным о смерти матерей? И он решил, что такие вещи не входят в обязанности уголовного инспектора. Что Сэм сказал ему не всю правду. Что утром придется опять навестить ту камеру и не уходить, пока все не разъяснится.

Извилистая, узкая, ухабистая дорога наконец кончилась. После крутого поворота и поляны, по которой пробежали две косули, Лео встретили красивая синяя вода и ярко-желтый канатный паром. Арнё угадывался на другой стороне залива, расстояние от озера до моря всегда высчитать трудно, но он предположил – несколько километров, не больше. Он взглянул на дисплей мобильного телефона; время шло к часу, паром скоро отчалит от пристани с красным домиком, шлагбаум поднимется, и заработает мотор, начнется пятиминутное путешествие между материком и одним из островов озера Меларен, пять минут, которые отделят тишину от еще большей тишины. Двенадцать местных и несколько приезжих отпускников – так Сэм описал этот остров, и потому Арнё был идеален для того, чтобы без помех произвести необходимые приготовления, а потом так же без помех убраться оттуда. Лео въехал на палубу, ответно помахал паромщику, а когда паром отчалил, вылез из машины – подышать морским воздухом, посмотреть на воду, поглазеть на белые бурунчики, игравшие по обе стороны парома.

Он сделал новую попытку вторгнуться в камеру номер семь, когда Сэм Ларсен стоял спиной к двери и стелил постель. Запрещенную попытку. Несмотря на условный сигнал – красный шнурок, которым Сэм обмотал дверную ручку и который в этом отделении тюрьмы означал «не входи, мать твою, не мешай мне!» – решил войти незваным. Вторая попытка дала ему преимущество. Он застал обитателя камеры врасплох. Лео осторожно открыл дверь и стал рассматривать широкие плечи; он отдавал себе отчет, что этот человек значительно крупнее его самого, сильнее, последние двадцать лет он преобразовывал свое отчаяние в мускулатуру в тюремном спортзале. Один-единственный удар. Вот что его ждет, если Сэм решит действовать. Если диалог сменится дракой, целить надо будет в кадык. После правильного удара именно в это место стукач не сможет разговаривать с легавым.

– Ты вчера соврал.

Сэм торопливо обернулся. Но не напал.

И когда ответил чуть погодя – даже не повысил голос.

Беспричинная агрессия между ними, невысказанные, висящие в воздухе угрозы, общая ненависть и враждебность, наполнявшие каждый вдох и выдох на семи квадратных метрах камеры, – их все равно не скроешь.

– Уверен?

– На многих донес? Разгуливаешь по отделению, навострив ушки, ловишь все, что услышишь, да еще нассал мне в мозг, захотел прикрыть свое дерьмо идиотским объяснением – легавый-де приходил к тебе, чтобы рассказать про умершую маму.

– Сдай-ка назад. В коридор. Сейчас же.

– Еще раз. Бронкс – легавый. Вы с ним – в комнате для свиданий. Что он хотел узнать от своего персонального крысеныша? Где оружие? Как найти добычу и доказать, что ограбления – наших рук дело?

Кто угодно другой из всего отделения, из всей тюрьмы.

Окажись тогда в этой камере кто угодно другой – и стены засочились бы кровью.

– Слушай.

– Ну?

– Вот что… да, весьма печально, что именно ты не проявил уважения к шнурку, вошел в мою камеру без стука. Я думал о тебе лучше. Ты долго водил за нос Бронкса-легавого. Пару лет. И мне это нравилось.

Уже тогда между ними словно существовала какая-то странная близость. В разгар ненависти, угроз – они как будто были связаны.

Поэтому Сэм продолжил.

– Видишь ли, его мама – она тоже умерла.

– Что?

– Ты меня слышал.

Лео его слышал. Но сначала не понял.

Отвращение, дистанция между Сэмом и тем, о ком они говорили.

– Он твой… брат?

– Да.

– Легавый, который приходил на свидание – мы о нем сейчас говорим? О Бронксе?

– Да.

– Бронкс – твой брат? У вас разные фамилии, но ты БРАТ легавого, который засадил меня сюда?

– Да. Полицейский. Но и мой брат тоже. Полицейский, брат. Ты, Лео, знаешь, как оно бывает между братьями. Только мама нас и связывала. А теперь она умерла, и нам с Джоном больше не о чем говорить.

Там и тогда. Самый первый разговор, то, что понемногу превратилось в дружбу, в глубокое доверие. Ведь у них оказалось столько общего.

Оба ненавидели легавого по фамилии Бронкс.

Оба сидели в тюрьме строгого режима.

Оба были старшими братьями в мирах, устроенных по одному образцу: мать соединяет семью, отец ее разрушает.

Три извилистых километра. Еще более прекрасная, еще более деревенская идиллия. Он проехал через густой лес, через просторные поля, мимо церкви тринадцатого века, мимо усадьбы и крепости восемнадцатого века и свернул – как проинструктировал его Сэм – возле старой школы, которая некогда была полна шумных детей, но в пустоте которой теперь звучало только эхо. Сбросил скорость, когда снова заметил воду, а потом – красный забор; да, он проехал через весь остров, чтобы добраться до красного, в цвет забора, домика, что прятался за сучковатыми неухоженными яблонями.

И вот он на месте. Все такой же огромный, тяжеловес чертов, могучие шаги через лужайку к остановившейся машине. Они обнялись, как было заведено в тюрьме. Два с половиной месяца. Столько они не виделись, столько прошло с тех пор, как Сэм освободился. Время после этого потекло иначе – только когда их общение прервалось, Лео понял, как ценил то, что воспринимал как должное, и как отчаянно, как сильно человеку за решеткой может не хватать настоящего друга. Только когда Сэму после двадцати трех лет отсидки заменили пожизненное на срок, а потом выпустили.

Несколько глубоких вдохов-выдохов. Насколько же вкуснее лесной воздух. Муха, упрямо жужжащая у лица, пара хищных птиц кружит высоко в небе, в остальном – тишина и спокойствие. Ни одного человека.

– И легавые сюда точно не доберутся?

Сэм улыбнулся.

Оба знали, кого Лео имеет в виду.

– Самое безопасное в смысле легавых место в стране. Мой брат ненавидит этот дом. Сам понимаешь, почему. Ты ведь многое знаешь про меня. Про нас.

Сумку на плечо, и они зашагали по траве к заросшему яблоневому саду, который, когда Лео подошел ближе, показался ему еще меньше. Дверь стояла нараспашку; Сэм провел его в спальню, потом еще в одну, они явно вошли с заднего двора.

– Здесь сортир. Это маленькая гостиная. А это кухня. Всего сорок семь квадратов.

Сэм указал на спальни.

– Тесные. Как две камеры. Мать с отцом в этой комнате, мы с Джоном – там, на двухэтажной кровати. Каждое лето. Пока мне не исполнилось восемнадцать. Потом я поменял эту камеру на другую и летом стало меньше солнца и озера.

Лео медленно оглядел бывшую родительскую спальню, разобранную двуспальную кровать.

– Ты спишь здесь?

Сэм поколебался. Не ответил. Словно Лео это не касается. Но наконец все же проговорил:

– Других кроватей здесь нет.

– Черт возьми, так это значит, что дом ненавидишь ты. А не твой брат-легавый.

– Я думал, что ненавижу. Когда приехал сюда в первый раз, как только освободился. Но я ощутил тут… такое невероятное спокойствие. Понимаешь?

– Нет. Не понимаю. В свое детство я возвращаться не собираюсь.

Гостиная маленькая – кресло, столик шестидесятых годов, телевизор, – такую комнату гость просто минует, направляясь в кухню со скошенным шкафчиком, сосновыми стульями и черной дровяной печью. И кухонным столом – накрытым будущими ограблениями.

Свернутая в трубку карта формата А3.

Коробки для переезда – маски, ботинки, бронежилеты.

Водительские права с фотографией Сэма, но выданные на имя какого-то Юхана Мартина Эрика Лундберга.

Два рабочих комбинезона, синий и черный.

А на кухонном диванчике ждало то, черед чему придет через пару дней, во время финального туше: половинки полицейских удостоверений с фотографиями его самого – бритая голова, снято в тюрьме с год назад – и Сэма. Рядом 3D-принтер для металлических сплавов, заказанный в Шанхае и прибывший в Швецию через лейпцигскую таможню, – оборудование, нужное для изготовления удостоверений.

– И молочный фургон?

– Яри как раз сейчас паркует его возле товарного пандуса.

– И мы на него полагаемся? Все еще?

– Слушай, если кто-то ввязывается в подобное, он относится к делу всерьез.

Сэм протянул Лео водительские права, тот провел большим пальцем по пластиковой поверхности.

– Да. Настоящие. Даже рельеф на месте. Именно так они и сделают, когда молочный фургон поедет через дорожные заграждения. Они это делают бессознательно – полицейские пальцы, которые проверяют водительские права. И если фургон будет в нужном месте… что бы ни случилось, пускай даже они оцепят весь этот чертов торговый центр, машина оттуда уедет. После превращения. Это колдовство. Камуфляж. Человек за рулем будет без маски, без каких-то особых примет, и когда легавые начнут процеживать всех придурков, которые станут рваться прочь оттуда, машина с молоком благополучно пройдет все фильтры. А багажник пускай себе проверяют, ведь в нем окажется только… молоко.

Лео поставил сумку на кухонный пол. Открыл. Два чистых, свежесмазанных АК-4 и достаточное количество патронов, чтобы грабителям было чем отстреливаться, если придется. Один он протянул Сэму, второй оставил себе.

– Мы успеваем проверить только два пункта из списка.

– Не понимаю, отчего такая спешка. Лео, мы планировали это весь год. В деталях. А теперь у нас даже нет времени, чтобы пройтись по всему первому ограблению.

Год. Встречи в камере Сэма, на дверную ручку намотан красный шнурок. Вот он, эффект тюрьмы: умножение контактных поверхностей, всех местных обитателей объединяет то, что они преступники, а сама она – теплица преступности, участники будущего преступления уже на месте и даже сведены друг с другом. Они встречались ежедневно (у Сэма в камере имелись кровать и стул), извлекая пользу из каждой минуты. Рассчитывали время, маршруты обходов охранников, пути отступления, транспорт. Но когда Сэм вышел на свободу – больше уже ни слова, из-за риска утечки, и потому ему пришлось в одиночку заканчивать то, что можно подготовить только на свободе.

– Я понимаю, о чем ты, Сэм. Ты просидел в тюрьме черт знает сколько, считался особо опасным заключенным, но ты никогда не грабил банки. Ты нервничаешь. И пытаешься выпустить пар.

Лео потянулся за свернутой картой, сковырнул резиновую завязку и развернул изображение места, которое им вскоре предстояло навестить.

– Верно? Но ты знаешь, почему нам надо торопиться. И знаешь: если я планирую ограбление – оно удается. И что если мы не сделаем это сейчас, то потом будет поздно.

Сэм не ответил, отвечать не требовалось – Лео знал, что он знает.

Их совместный план.

Четыре шага за четыре дня.

Первый, которому они дали рабочее название «Молочный поддон», – всего через несколько часов. Второй, «Визит домой», – завтра. Третий, «Тест», через два дня, и четвертый, «Полицейский участок», финальное туше, в 14.00, когда уедет машина. Та, которая в последний четверг каждого месяца перевозит небольшие суммы. Сходный объем она повезет не раньше, чем через несколько лет.

Забрать назад то, чего не существует. Самое крупное ограбление всех времен. И одновременно – победа над легавым, посадившим под замок его и его братьев. А потом исчезнуть, навсегда.

– Здесь. Первый ключевой момент.

Лео поставил по стакану на каждый угол только что развернутой карты, чтобы удержать бумагу, которая упорно пыталась снова свернуться в трубку.

– Мы рассчитываем на шесть кассет с купюрами. Только пятисотки. Миллионов пять-шесть. Ровно столько, сколько нам нужно.

Он указал на крестик в квадрате, заключенном в квадрат побольше, примерно в центре карты, поднял свой автомат, нацелился на что-то, легонько похлопал по стволу.

– Наш личный мастер-ключ. Как только банкоматы выдадут «временно не работает», охранники откроют их с внутренней стороны – и мы им воспользуемся. Вот этим большим мастер-ключом. Открыть бронированную дверь, застать инкассаторов врасплох, сигнализация отключена, сейф нараспашку. Служащие укладывают деньги в банкомат, в эту минуту они чувствуют себя в безопасности. Тут мы стреляем в первый раз. Ты в синем комбинезоне – Синий Грабитель. Но стрелять прямо нельзя – пули пройдут насквозь, могут кого-нибудь ранить, а то и убить. Поэтому расстреливать замок надо наискосок. Тогда пуля не срикошетит, застрянет в бетонной стене. Вот почему мы берем шведские армейские боеприпасы – у них более толстая и жесткая оболочка. Вот почему мы берем шведское армейское оружие. Из русского АК-47 пришлось бы стрелять прямо, и тогда за дверью все было бы разнесено в клочья.

Свернутая карта скрывала, помимо всех крестиков и стрелок, два зеленых круга. Лео указал на них, кончиками двух пальцев – точно в середину кружков.

– Следующий ключевой момент. Момент, когда все решится. Смена машин, превращение, грабители перестают существовать. То, чего не предусматривают любители, то, чему мы посвятим некоторое время, потому что не хотим давать легавым преимущество.

Вот что означали зеленые круги.

Фургон № 1 и фургон № 2.

– Смена машин произойдет прямо у них на глазах.

Сколько раз он повторял это. А Сэм хотел и должен был слушать. То, о чем они говорили, не было больше отдаленным будущим – план становился реальностью.

– Как-то я перед ограблением поставил две одинаковые машины на выездах из поселка – один и тот же цвет, одни и те же модель и номера, информация пошла к легавым из двух разных точек, и твоему братцу пришлось разрываться между двумя направлениями, а мы успели улизнуть. В другой раз я после ограбления сменил первую машину всего метров через двести от банка, который мы только что ограбили (мимо нас шли люди, жевали хот-доги), и твой брат не понял, что наша машина остановилась рядом с такой же, которая уже стояла там – два фургона, каждый смотрит в свою сторону. Мы просто незаметно перешли из одного в другой. Но, Сэм, еще никогда я не менял машину прямо на месте преступления, на глазах у легавого. И никто такого не делал.

Голос звучал уверенно, и сам Лео чувствовал себя спокойным. Сейчас его задачей было вселить уверенность в напарника, сделать так, чтобы тот, кому через пару часов предстоит в первый раз целиться в людей из автомата, не волновался. Чтобы он понял: если грабители инкассаторской машины будут действовать вразнобой, из-за чего может начаться стрельба, именно он заморозит время и для тех, кто, пытаясь укрыться, бросится на пол, и для тех, кто кричит в рацию о перестрелке. Такую игру невозможно понять, она нелогична – и потому еще больше сбивает их с толку. Свободная зона. Время, когда грабитель может действовать свободно.

– И именно ты, Сэм, будешь сидеть за рулем в самый критический момент. Когда машина подъедет к полицейскому кордону. На тебя они будут смотреть. Если ты спокоен, то и легавые спокойны. Они ищут грабителя, а не «тетрапак». Они ищут черный и синий комбинезоны плюс автоматы, а если на шофере и его помощнике зелено-белая форма, если они не нервничают и водительские права у них в порядке – то полицейский просто проведет пальцем по документам, нащупает рельеф и скажет, что «с машиной вроде все ОК, обычный молочный фургон, проезжайте, мы ищем машину поинтереснее».

На полу возле печи стоял ржавый жестяной ящик с березовыми аккуратными поленьями с белой берестой, кое-где подернутой мохом. Лео взял два полена, пошарил на дне ящика, поискал мелочь на розжиг, нашел три острые березовые щепки.

– Греет?

Он открыл тяжелую латунную дверцу, она тихо скрипнула.

– Да. Отлично греет. Ее вполне хватает, так что можно не связываться с электрическими обогревателями. Зимой во всем доме тепло.

Поленья в четырехугольном отверстии печи, тонкие палочки под и между ними. Через некоторое время пламя стало ровным, улеглось, и дальше разговор пошел под знакомое пощелкивание сухого дерева.

– Вот что, Лео.

Сэм потянулся к бутылке, стоявшей на полке над печкой. Самогон, предположил Лео, – на бутылке не было этикетки. Сэм взял два стаканчика с посудной сушилки, наполнил.

– Паромщик дал. Сам варит. Всегда приправляет чем-то, что растет на острове. В этой партии – бузина и еще что-то, чего я не распознал.

– Спасибо, не сейчас. Не перед первым делом.

– Ты только что старался ободрить меня. Теперь моя очередь.

– Сэм, я сказал – спасибо, не сейчас.

– Я слышал. Но ведь речь не о том, выпить или не выпить двадцать-тридцать миллиграммов алкоголя. Речь о том, что мы теперь свободны. И можем делать, что хотим.

Лео взял стаканчик из руки Сэма, поднес ко рту. Пахло бузиной. И можжевеловыми ягодами, Лео был в этом уверен, может, еще и лапчаткой. Но пить не стал.

– Нет. Мы пока не свободны. Когда мы будем на том чертовом корабле, на пути к Риге, Санкт-Петербургу и Сбербанку России, – вот тогда, в каюте-люкс, мы выпьем. Возьмем ящик шампанского. Тогда мы будем свободны, Сэм.

Он поднял стаканчик, словно собираясь выпить за здоровье, и вылил в раковину то, что пахло бузиной и можжевельником. Потом потянулся к развернутой карте; последний взгляд на крестик в квадрате внутри квадрата побольше и на множество других квадратов в самой крупной в Швеции торговой зоне, открыл латунную дверцу печи и сунул карту в огонь, теперь уже смирный. Бумага вспыхнула и немного подымила, обращаясь в серый пепел.

* * *

Никто из покупателей, стекавшихся сейчас через парковку к торговому центру, не знал, что через четыре с половиной минуты посреди парковки будет лежать в луже собственной крови мертвый человек.

Не знал этого и никто из сотен терпеливо стоящих в бесчисленных очередях торгового комплекса. Люди собирались расплатиться за покупки и неторопливо двинуться к автоматическим раздвижным дверям с тяжелыми пакетами в руках.

Инкассаторы в бронированной машине, медленно катившей по мокрому апрельскому асфальту, тоже ни о чем не догадывались.

Не чуяли приближения смерти и двое мужчин в масках, один в синем комбинезоне, другой – в черном. Оба сидели на передних сиденьях черной «ауди-RS 7» модели этого года, припаркованной прямо перед главным входом в торговый центр. Позже полиция ошибочно определит эту машину как ту самую, на которой злоумышленники покинули место преступления.

16.14.10

Дверцы автомобиля открылись одновременно. У служащего была такая широкая спина, что швы на коричнево-черной форменной куртке едва не разошлись, когда он двинулся к квадрату, вписанному в квадрат побольше возле множества других квадратов: строительный магазин, магазин электроники, продуктовый, мебельный и еще множество других. В стратегически важных местах этих квадратов находились сине-белые скорлупки банкоматов, аппаратов для выдачи наличных, эти неотъемлемые составляющие коммерции. Второй инкассатор – женщина, форма на которой была посвободнее, цепко держала сумку для перевозки денег. И хотя случайный грабитель на коротком отрезке между машиной и банкоматом легко мог бы проделать в серебристой сумке отверстие газовым резаком, женщина знала: вор не успеет вынуть деньги до того, как взорвутся ампулы с краской.

Стеклянные двери плавно разъехались, и инкассаторы вошли в тепло, к двум банкоматам, встроенным в стену; на экранах горела надпись «вставьте карту».

Вскоре, когда охранники окажутся в сейфовой зоне и начнут менять кассеты с купюрами, текст сменится на «временно не работает». Сигнал не только покупателям немного подождать, но и двум вооруженным грабителям – начинать.

В отличие от прочих посетителей, устремлявшихся туда, где громоздились товары, инкассаторы свернули к кафе и игровым автоматам. Склонившись над вделанными в стену стойками, две молодые женщины в стеганых куртках заполняли лотерейные купоны, за сероватыми столиками пили из пластиковых чашек кофе таксист и двое папаш с детьми в колясках. Инкассаторы отодвинули тележку, загородившую дверь сейфовой комнаты; вынув связку ключей, отперли ее. По привычке оглянулись, прежде чем войти.

16.14.40

Никто из находившихся возле длинного окна кафе не обратил внимания на черную, неправильно припарковнную «ауди». Из-за тонированных стекол трудно было заметить, что Синий Грабитель – тот, что сидел на пассажирском месте – направил бинокль на экраны банкоматов.

16.15.05

В тесной сейфовой комнате места хватало только для деревянного стула и шаткого пластикового столика у тыльной стороны банкоматов, которая представляла собой дверцы сейфа. Чтобы открыть их, требовались ключ и кардридер; когда дверцы открывались, банкоматы временно переставали работать. Инкассатор-мужчина вытащил почти пустые денежные кассеты из недр банкомата, а женщина тем временем подняла крышку сумки; показались шесть сменных кассет с ровно разложенными купюрами. Когда женщина помещала третью кассету в банкомат справа, маленькая комнатка взорвалась.

Восемь выстрелов подняли облако зернистой пыли, тысячи бетонных осколков ударили в стены и потолок, раня лицо и руки, словно стекло.

Тишина, несколько секунд, не больше.

Потом еще пять выстрелов, пули сквозь замок и наискось, в стену… отрикошетили, потянув за собой еще осколки, заставили охваченных паникой людей прижаться к полу.

Следующая картинка – без звука. Вибрации. Толстые подметки шагают по бетону, что-то ломается под рифленой резиной.

Один из грабителей, в черном комбинезоне, наставил оружие на женщину, которая пыталась повернуться в направлении шагов. Глаза у нее воспалились и покраснели от пыли, она, поморгав, вызвала слезы, пыль превратилась у нее на ресницах в серую массу, от которой веки начали слипаться.

Поэтому женщина не видела, что лицо грабителя скрыто под черной маской, что синий и черный комбинезоны одинаковы, что у одного из налетчиков на плече висит большая нейлоновая сумка.

Не видела она и автомата, не видела руки, крепче прижавшей ее голову к полу.

Она не могла даже закричать.

Ей оставалось лишь издать короткий тихий стон, заглушенный лившимся из динамиков объявлением о скидках. Покупатели еще не подозревали, что оказались в эпицентре вооруженного ограбления.

16.15.45

Тонкий острый пластик обвил запястья и лодыжки.

Скотч заклеил рот.

В ушах оказались затычки.

На головы намотаны темные наволочки.

Теперь инкассаторы были полностью изолированы от окружающей действительности.

16.16.10

Черный Грабитель миновал разнесенную выстрелами дверь и направил оружие на быстро пустеющий торговый зал. Покупатели, которые не успели убежать, прятались за колоннами, полками с товаром, за кассами. Он прошел дальше, к входным дверям и парковке, к тем людям, которые в ужасе бросились на асфальт. Там он выпустил очередь поверх голов, опустошив магазин автомата; поменял, опустошил еще один. Надо было напугать их до потери сознания, чтобы никто не кинулся к тем, кто сейчас бежал сюда.

Потом налетчик принялся ходить взад-вперед, чтобы входные двери открывались и закрывались и детектор работал не переставая.

Оружие он держал обеими руками, стволом вперед; новоприбывшие покупатели могли видеть вооруженного до зубов грабителя так же отчетливо, как припаркованную неподалеку машину.

16.16.40

Картинка читалась легко.

Опустевший магазин. Грабитель на страже. Дверцы приготовленной для отступления машины открыты, мотор на холостом ходу.

Именно так обстояли дела, когда на парковку влетел первый полицейский автомобиль. Оставалось не более пятидесяти метров между еще не выпущенной пулей и бампером полицейской машины.

Между контролем и хаосом.

16.17.00

Синий Грабитель приготовился, ведь это было частью плана. И все-таки дернулся от выстрелов, которые слышались одинаково отчетливо и в сейфовой комнате, и на парковке. Налетчики знали, что ближайший полицейский участок расположен всего в паре километров отсюда, и рассчитали, что первая машина прибудет почти сразу. Задачей Черного Грабителя было стрелять, бешено стрелять. Запугивать. Полицейские должны понять, что грабители вооружены не хуже их самих и что спрятаться за машиной невозможно – пули АК-4 прошьют жесть как бумагу.

Пока на улице продолжалась стрельба, Синий Грабитель следил, чтобы инкассаторы так и лежали на полу – со связанными руками и ногами, с замотанными в наволочки головами.

Они ни в коем случае не должны видеть, что он сейчас будет делать.

На полу перед ним стояла нейлоновая сумка, в ней – шесть зелено-белых полуторалитровых молочных пакетов. Грабитель достал один и резким движением разорвал пополам. Молока в пакете не оказалось. Обе части были соединены изнутри клейкой лентой.

Грабитель сунул кассету с купюрами в нижнюю часть пакета, нажал на верхнюю – и шов стал практически не виден. Первый подготовленный должным образом молочный пакет превратился в хранилище награбленного и содержал теперь девяносто тысяч крон. Грабитель уложил его в сумку и повторил процедуру еще пять раз. Скорость стрельбы на парковке нарастала, одиночные выстрелы сменились ураганным огнем.

Синий Грабитель учуял запах еще до того, как увидел, как расползается по полу светло-желтое пятно, и рывком поднял сумку, чтобы телесные жидкости инкассатора не промочили ее.

Ремень через голову, на левое плечо, сама сумка – на правом бедре. Потом грабитель побежал к главному входу, чтобы сообщить Черному Грабителю: первая фаза окончена.

За ним потянулась цепочка подсыхающих следов: моча все же коснулась подошв.

16.18.05

Две первые полицейские машины он продырявил, как сито. Но машины остановились, блокировав выезд. Пули грабителя в черном заставили полицейских искать защиты на земле. И если прежде полицейские не видели, что машины повреждены, то теперь поняли это: когда пули прошили жестяной кузов, в салоне загорелась резина.

16.18.15

Шесть полных кассет в молочных пакетах, пакеты – в нейлоновой сумке, висящей на плече у грабителя в синем комбинезоне. Оказавшись у двери, Синий прокричал Черному «Готово!»

Они должны были снова вернуться в магазин. Так они планировали ограбление, сидя в камере номер семь в отделении Н. Чтобы полицейские, в ожидании подкрепления прижавшиеся к земле, поверили, будто грабители, отрезанные от своей машины, будут искать защиты в торговом центре.

Но грабители не рассчитывали, что подкрепление прибудет настолько быстро. Что где-то там, среди стоящих на парковке машин, восемь полицейских станут крадучись, метр за метром, занимать позиции и готовиться к штурму.

Не учли они и того, что полицейские окажутся готовы ответить насилием на насилие: несколько лет назад полиция реагировала совершенно не так.

16.18.25

Сначала правая нога подогнулась. Ткань вокруг входного отверстия затрепетала, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Потом ее мускулы отказали.

Грабитель в черном комбинезоне, упав навзничь, направил автомат в ту сторону, откуда, как ему казалось, раздались выстрелы, и ответил новой короткой очередью.

Он поднялся было, нащупав протянутую ему руку другого человека, опору, эту замену ногам, больше не державшим его. Руку, которая потащила его к главному входу. И тут его трижды ударило в живот. Пятая пуля попала пониже руки, туда, где бронежилет прилегал неплотно.

Это было последнее, что он успел почувствовать.

Потому что шестая пуля вошла в затылок и вышла через лоб.

16.18.40

Сэм держал мертвую руку.

Он ощущал это так же отчетливо, как и то, что осколки кости и кровь попали на его собственную кожу сквозь прорези в маске.

Он опустил безжизненное тело на землю, пробежал назад к входу, ожидая, что следующая пуля вопьется в синий комбинезон, в его собственное тело.

Уйти с линии огня.

Единственное, о чем он мог думать.

Туда, в торговый центр.

Он должен добраться до машины номер два, выполнить оставшуюся часть плана в одиночку.

Сэм услышал, как за спиной посыпалось стекло входных дверей, пули просвистели мимо, он уже внутри. Следуя чертежу, он побежал туда, где продавались продукты.

Перепрыгнул через хромированную оградку, приземлился среди корзин с помидорами-черри и ящиками с лимонами, блестевшими под струями пара, обрушил горку огурцов, сворачивая налево, и бросился в проход, где на полках рядом с итальянскими соусами теснились разнообразнейшие макароны. Ему предстояло форсировать раздвижные двери склада – именно туда мчался он с сумкой на плече и сжимая оружие.

Но внезапно Сэм остановился. Ненадолго, на пару вдохов-выдохов. Чтобы осознать, что происходит.

Люди бежали прочь от него.

Никто не совался туда, где он появлялся.

Он был не как другие, он пугал и отталкивал.

И если бы он сосредоточился и внимательно прислушался, то услышал бы и их вдохи и выдохи – услышал бы покупателей, которые прятались за прилавками-морозильниками. Плач, невнятное бормотание. Единственным нормальным голосом был голос из динамиков, продолжавший завлекать предложениями недели.

Три выстрела.

Раздвижные двери пошли трещинами, разбились, и Сэм вбежал в помещение склада, к поднятой роль-ставне перед погрузочным пандусом.

16.19.25

Грузовичок с изображением молочных рек на обоих боках стоял именно там, где Яри припарковал его накануне налета. Посреди свалки замороженных товаров с истекшим сроком годности. Хорошее место, незаметное, но не укрытие.

Транспортный поток, чуть поодаль, вроде бы тек как обычно. Если ему повезло, то это означает, что полиция еще не успела выставить кордоны.

И только теперь, спрыгнув с погрузочной платформы и бегом направляясь к машине, Сэм понял, как сильно дрожит, все его тело вибрировало, словно от шока. Пришлось обхватить одну руку другой так, что побелели костяшки. Потом он собрался с силами и открыл заднюю дверцу, ведущую в пространство, заполненное поддонами с молоком.

16.19.55

Одна палета вмещала восемь ящиков по шестнадцать молочных пакетов в каждом. Но в верхнем, который снял Сэм, шести пакетов не хватало. Именно туда, в эту дыру, он поставил шесть их близнецов – заранее подготовленных, содержащих теперь кассеты, полные пятисоткроновых купюр.

Он стащил с себя синий комбинезон и маску, сложил все это в сумку и затолкал ее вглубь следующего ящика – того, откуда он накануне вынул те самые шесть пакетов; сумку окружили и скрыли пакеты с молоком.

Место автоматам тоже было подготовлено заранее. Под нижней палетой, между колесами, находились металлические петли, где стволы и приклады могли спокойно лежать, не сталкиваясь друг с другом и не лязгая, когда машина едет.

Сэм спрыгнул на землю, отступил на шаг, внимательно осмотрел содержимое фургона.

Ему показалось, что он слышит голос Лео.

Когда легавые начнут процеживать всех придурков, которые станут рваться прочь оттуда, машина с молоком благополучно пройдет все фильтры. А багажник пускай себе проверяют, ведь в нем окажется только… молоко.

Сэм закрыл задние дверцы.

Предполагалось, что они сядут в машину оба, станут помогать друг другу, если их остановят.

Ничего этого теперь не будет. Заговаривать полицейским зубы предстоит только ему.

Потому что он остался один.

16.20.40

Сэм заметил это сразу, как только вывернул с заднего двора торгового центра. Автомобили двигались очень медленно. И причина тому могла быть только одна. Полицейские поставили заграждения.

Далеко впереди маячили машины. Сине-белые, с пульсирующим синим светом.

Сэм посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись. Полиция ищет грабителя, который угнал новую черную «ауди». Полиция не ищет молочный фургон. Кончики пальцев – в нагрудный карман зелено-белой куртки. Вот. Водительские права. С рельефным контуром Швеции.

И именно ты, Сэм, будешь сидеть за рулем в самый критический момент. Когда машина подъедет к полицейскому кордону. На тебя они будут смотреть. Если ты спокоен, то и легавые спокойны.

Он уже близко.

Три авто между молочным фургоном и полицейским патрулем, который проверяет каждую машину.

Сэм покосился в зеркало заднего вида, но не заметил при тусклом свете маленькие капли крови, засохшие у него на коже.

* * *

Такого большого телевизора он еще не видывал. Высокий, во всю стену, от сервировочной стойки до длинной тележки, на каких перевозят огромные миски с зеленым салатом и капустой, утопленной в растительном масле.

Иван тяжело оперся локтями о потертый ресторанный столик, что стоял во втором ряду у окна. Здесь он часто сидел с чашкой черного кофе и кучкой лотерейных купонов «Кено». Он перепробовал разные столики, но именно с этого места было видно лучше всего – ни тебе колонн, ни спин посетителей, стоящих в очереди за кружкой или вообразивших, что им обязательно нужно расплатиться на кассе. Картинка гигантского формата. За те годы, что он просидел здесь, с телевизорами что-то случилось. Похоже, их производители сохранили прежние громкость и вес своей продукции, но сделали ее плоской, проехавшись по ней дорожным катком.

Пивная на расстоянии короткой прогулки от Сканстулля располагалась в центре Стокгольма, в квартале, где он сейчас обретался в сданной через вторые руки однушке… и как только, черт возьми, он туда попал? «Драва», так назывался этот «ресторан». И Даксо, у которого брови торчали, как иголки у дикобраза, и который бегал по кухне от одной духовки к другой, владел этим заведением вместе с Сильвией, женой, довольно миловидной, но со взглядом настолько холодным, что красивое становилось отталкивающим. Оба знали, кто он такой. Отец троих грабителей, который больше не пьет спиртного. И они всегда бывали любезны с ним, почти льстивы, и как-то слишком уж часто посылали официантов подливать ему кофе. Может, это связано с тем, что он как-то мельком, еще давно, упомянул, что если бы Иван Дувняк не оказался в том домике после последнего ограбления, сын, с которым он вот-вот встретится, был бы мертв. «Между нами, родителями». То, что иногда отличает тебя от других. И дает своего рода уважение, которое тебе так нравится и от которого становишься зависимым. Но сейчас оно только раздражало. Любопытные взгляды из-за бара и мраморной стойки с пиццей мешали.

А ведь все начиналось так хорошо. Этот вечер он мог бы провести в кругу семьи, а не с неугаданными купонами «Кено». На радостях он разговорился – Лео, его сын, с сегодняшнего дня свободный человек, они будут ужинать вместе, у Даксо и Сильвии. Но потом, когда в этом гигантском телевизоре кончился первый выпуск новостей, Даксо принялся шептаться с женой, явно стараясь, чтобы его не услышали. Сколь же трусливыми и немыслимыми выглядели их попытки не показать виду, когда огромный экран заполнили кадры с инкассаторской машиной, а Отец Грабителя как раз ждал своего Грабителя-Сына всего на расстоянии двух столиков, в их собственном ресторане!

И вот они снова шепчутся возле печи для пиццы. И даже не слишком скрываются. Переключили на другой канал, на следующий новостной выпуск.

Еще больше кадров налета в южной части города, новые картинки.

Примерно тогда в нем проросло раздражение – чувство, которое каждый раз пускало корни глубоко внутри, если же оно вырастало слишком большим, то соблазняло и адски дурачило его. Если он не остережется, то может поскользнуться, съехать вниз и беспомощно упасть.

Точно так же он сидел на диване перед собственным телевизором несколько лет назад. Программа, которая называлась «Объявлены в розыск», в тот вечер запустила часовой репортаж о банде грабителей, которую СМИ уже окрестили Военной бандой из-за способа проникать в банки, напоминавшем военную операцию, столь же жесткого и точного, а также из-за невероятного ограбления военного склада; следователи считали, что это преступление совершили не известные полиции лица. У него в голове вдруг что-то щелкнуло. Что-то знакомое было в людях на экране, с оружием наизготовку входивших в здание банка. Движения. Манера идти, то, как они ставили ноги… вот рука указывает на что-то – а запястье слегка выгнуто. Он смотрел запись с камер видеонаблюдения – и распознавал все больше. Узнавал то, что связывало движения воедино, – личность. И неважно было, что на лицах у тех, в телевизоре, черные маски. Ибо то, как они двигались на экране, объединяло их с отцом; именно так они двигались всю жизнь.

Тогда никакого неприятного чувства не возникло. Только ощущение солидарности. И когда оказалось, что Лео невозможно урезонить, невозможно остановить, отец упросил сына принять его к себе, дать ему бок о бок со своими детьми ограбить очередной банк.

Сейчас неприятное чувство явно связано с содержанием новостей. Разница. Эти грабители столкнулись с полицией прямо на месте преступления. Была перестрелка. И в одного из них угодила смертоносная пуля.

– Твой парень не опаздывает? Ты ведь даже зарезервировал столик, хотя у нас не бывает особо много народу.

Даксо. Такой любопытный, что даже мальчишку не подослал. Владелец ресторана сам стоял рядом с кофейником в руке, предлагая подлить еще.

– Лео уже едет.

Дымящийся черный кофе – полчашки.

– Иван, ты попросил меня приготовить что-нибудь особенное. Для тебя и твоего сына. Я купил лучшее, что сумел найти.

Он так и стоял возле столика. Повернулся к телевизору, увидел то же, что и его посетитель. Новые кадры. Снято на камеру мобильника, изображение дрожащее, но отчетливое. Безжизненное тело в черном комбинезоне, маска на лице, у правой руки – автомат.

– Стоило изрядно. В смысле – мясо.

И кровь. Которая растекалась по земле и в которой грабитель, как сейчас сообщал репортер, скользил, пытаясь подняться, когда в него угодила пуля, пониже бронежилета. А потом еще одна – в голову.

– И если что-то случилось, если твой сын не придет…

Иван два года не пил ни капли. Примерно столько же времени он контролировал свою злость. Не нападал, не бил. Но сейчас… Он был близок. Схватить Даксо за кустистые брови. Вырвать из них клочья. Затолкать ему в глотку, чтобы заткнулся.

– Ты долго еще будешь трепаться?

– …сегодня. Его же выпустили. И я хочу сказать…

– Лео никогда больше не будет грабить. И он уже почти здесь. Иди готовь это твое драгоценное мясо.

– Говяжье филе. Сухой выдержки, аргентинское.

– Как тебе угодно. Я ем не ради вкуса. Никогда не ел ради вкуса. Иначе я бы ходил не сюда, не к тебе и не к твоей красавице жене.

Это заставило Даксо убраться. Но шептаться они с Сильвией не прекратили. Иван был уверен – сейчас он нашептывает жене очередные измышления: разве случайно такое эффектное, жестокое ограбление произошло в тот самый день, когда сына Папы-Грабителя выпустили из тюрьмы?

Лео. С которым он встречался нынче утром.

Вот почему неприятное чувство так быстро проделало эту проклятую дыру в душе.

Об этом шептал Даксо. Об этом вопили кадры по телевизору.

Ведь он уже знал что-то, там, у ворот. Что-то, что не получилось сформулировать, но что отец уловил. Недоступность. Лео отгородился, ушел в себя.

Он тогда подумал, понадеялся, что таков эффект свободы, то, что он сам переживал при освобождении – годы нетерпеливого ожидания и радость, которая разбивалась на куски в тот самый момент, когда ворота открывались, когда радость превращалась в неуверенность, растерянность. Но… дьявол, эта кровь на экране. Его кровь? Не потому ли он опаздывает?

Всего на десять минут, всего на десять. Лео не успел бы поучаствовать в ограблении на окраине Стокгольма, миновать кордоны, уйти от полиции, спрятать добычу, переодеться и после этого явиться к отцу в венгерский ресторан в центре города.

– Даксо!

Голос Ивана наполнил пустой ресторан, и шепотливый хозяин поднял голову.

– Да?

– Давай, начинай жарить мясо.

– Но если он не придет, Иван, если…

– Начинай!

Стена. Решетка. Даже Феликс и она были там.

Если бы, когда они росли, ты был другим… Лео никогда не стал бы грабить банки!

Бритт-Мари разрушила семью. А он разрушил ее саму.

И Феликс и Винсент не попали бы в тюрьму. Не попали бы.

Но сейчас он скрепит семью, отремонтирует, как разрушенный дом.

Ошибки остались позади. Впереди лежит лучшая жизнь.

Если смог измениться я, сможешь измениться и ты.

– Ты жаришь?

– Сейчас будет готово.

– Потому что – вот он!

Иван склонился к холодному оконному стеклу, чтобы лучше видеть.

Эти шаги. Точно такие же, черт возьми, как ходил всегда он сам; ну разумеется. Теперь эти шаги направлялись к ресторанной двери. Иван обнял сына второй раз за сегодняшний день.

– Даксо, черт тебя побери! Мы садимся за стол, поворачивайся!

– Я не буду есть, папа.

Иван ослабил объятия, отвел сына в сторону, подальше от любопытных ушей.

– Лео, ты не хочешь есть? Давай присядем. Что выпьешь?

– У меня нет времени, я зашел только сказать тебе об этом. Надо кое с чем разобраться.

Голоса из гигантского телевизора соскользнули со стены и легли между ними, словно тонкая пелена обвила их разговор: приглашенный эксперт заговорил об эскалации насилия между полицейскими и преступниками, другой знаток объявил AK-4 не обычным для грабителей оружием, последней выступила женщина – пресс-секретарь полицейского управления; она сообщила, что полиция еще не вышла на след оставшегося в живых грабителя.

– Послушай, папа, увидимся в другой раз, я тебе позвоню.

Красный коврик у входа. Как долго он ждал прихода Лео – и вот он уже снова уходит.

– А как же обед? Мясо? Иван, я столько наготовил для тебя и твоего парня!

Даксо поднял сковороду, словно предъявляя доказательство. Лео потянул из заднего кармана зажим для денег, в основном пятисотки, отсчитал четыре купюры.

– Хватит?

Даксо взмахнул руками, покачал головой.

– Это слишком много.

– Оставь себе. Мы с отцом пообедаем как-нибудь в другой раз.

И он вышел, тем же решительным шагом, что и вошел, и Иван двинулся за ним, он не успел даже прихватить пальто, а ведь осторожное тепло, которое прокралось в этот день, так же крадучись ушло. Было сыро, как осенью. Как, по воспоминаниям, было в той Югославии, которую он покинул ради Швеции в шестидесятых и граница которой с Венгрией проходила по реке под названием Драва. Теперь он спешил догнать старшего сына – у ресторана, носящего то же название.

– Лео, постой.

– Извини, у меня правда нет времени. Встреча.

– Но у тебя много денег.

Это заставило его остановиться.

– По-твоему, что-то не так, папа?

– Да, всего через несколько часов после освобождения – не так. Я думал…

Иван замолчал, и Лео понял, почему. К ним приближались, ежась от холода и сунув руки в карманы курток, двое мужчин лет пятидесяти. Оба кивнули Ивану, словно знали его, он кивнул в ответ, так бывало нередко, люди пытались, сами не сознавая почему, держать себя с ним дружелюбно.

– …что ты сжег все в той проклятой печке, перед нашим арестом.

– Нашел сегодня в лесу. Если правильно искать, они растут чуть ли не везде.

Быстрый взгляд на окна ресторана «Драва». Стоят там, не скрываясь, и злобно пялятся на них, Даксо и его ледяная жена, даже притворяться перестали.

– И… ради чего все это, папа?

– Что?

– Почему было так важно пригласить меня на обед? Проконтролировать? Поинтересоваться моими планами на будущее?

Позади любопытной парочки рестораторов светился голубым телевизор. Еще кадры с места ограбления.

– Я понимаю. Ты сидел, смотрел новости. Не беспокойся. Я к этому дерьму отношения не имею.

Он огляделся, в основном чтобы избежать отцовского взгляда – взгляда, который мог увидеть больше.

В столице начинался вечер. Но как поразительно пустынно, тихо.

– Папа, я сегодня вышел на свободу. Ты правда думаешь, что я сразу же пойду на ограбление? Даже тот легавый в это не верит, за мной абсолютно никто не следит.

– Ты опоздал. А теперь куда-то торопишься. Сегодня, у ворот, у меня было чувство… я как будто пытался уговорить тебя. Как в прошлый раз. Не делать этого. Тогда ты остался в живых.

Отец, убежденный, что спас сыну жизнь.

Сын, когда-то убежденный, что спас жизнь своей матери.

– Папа, не смешивай наши ковры.

Он дернулся, его отец.

– Ты это о чем, Лео?

– А ты не помнишь? Как я приходил к тебе в тюрьму?

Они помнили, оба.

И все же старший покачал головой.

– Нет.

– Не помнишь?

– Про ковры не помню.

– Не помнишь, как бывает, когда кто-нибудь верит, что спас жизнь – а потом как кто-нибудь другой просто выдергивает ее из-под него?

Гигантский телевизор за ресторанным окном. Выпуск новостей перешел к остальному миру. Виды небоскреба ООН в Нью-Йорке, смешанные с нарезкой кадров какой-то где-то войны.

Вот тут-то Лео впервые улыбнулся.

– Слушай, да не беспокойся ты так. Окажись я сегодня в том магазине, там такого не случилось бы. Когда я участвую в деле, перестрелок не бывает. Мои напарники не погибают.

– Лео, никогда больше не делай этого! Срок, следующий срок – этому не будет конца!

– Меня там не было. Я же сейчас здесь, верно?

– Никогда в жизни, ясно? Вам всем в прошлый раз чертовски повезло. Вы украли двести двадцать один автомат, ограбили до фига инкассаторских машин и банков, потом взорвали бомбу в центре Стокгольма. Но тебя, Лео, приговорили только за ограбление двух банков! Феликса и Винсента – вообще за один-единственный банк! Столько же дали и мне, мне, который присоединился к вам в самом конце. Это же невероятное везение. Прокурор работал спустя рукава. Но ты пойми одну вещь: за те годы, что вы сидели по разным тюрьмам, срок давности вовсе не истек. Горы бумаг по-прежнему лежат в толстых папках и ждут своего часа. Если ты, или вы, снова возьметесь за старое, ты, или вы, рискуете в следующий раз сесть за все. И когда тебя выпустят, тебе будет столько же, сколько мне сейчас.

Новый взгляд на окно. Прекратили шпионить. Даксо протирал бокалы, его женушка расставляла солонки.

– Посмотри на меня, Лео.

Иван поймал взгляд сына, подождал, удостоверился, что контакт установлен.

– Ты можешь измениться. Как изменился я.

– Значит, какой я есть, я тебя не устраиваю?

– Тебе не обязательно повторять… меня, Лео. Любой может измениться. Даже я! Если только ты обратишься за помощью к своей воле. Воли, которые сталкиваются, помнишь? Как я показывал тебе, когда ты был маленьким. Когда учил тебя медвежьим пляскам.

– Папа, я грабил банки, а не пьянствовал. Налет на банк – это выбор, и если все хорошо спланировать, если минимизировать риски… А пьянство – это для людей вроде тебя. Для тех, кто не в состоянии справиться с реальностью.

Ужин в тепле, кусок хорошего мяса, может быть – разговор… А вместо этого они здесь. На мокром тротуаре в полутемном квартале, так и не став ближе друг другу.

– Ничего, ничего из прежнего дерьма больше нет. Важно то, что перед нами, что впереди. Вот что важно.

– Что ж, Иван, приятно было повидаться.

Переднее колесо машины залезло на соседнее парковочное место. Как быстро все закончилось. Значит, он и не собирался оставаться. Машина, судя по наклейке на заднем стекле, арендованная. Они больше не смотрели друг на друга, не видели друг друга. Лео открыл дверцу, сел за руль, завел мотор, еле слышно заурчавший, когда машина покатила прочь.

Иван.

Так всегда бывало, когда они отдалялись друг от друга. Отец стал Иваном для своего сына.

И ощущение дурноты, неприятное, из утра, прогрызло теперь в нем еще большую дыру. Старший сын совсем отгородился от него, его здесь уже не было, достучаться не получилось.

* * *

Тьма, в которой можно утонуть.

Невероятно черная.

Но потому она еще и скрывала.

На последнем отрезке пути Лео припарковался в придорожном «кармане» для разъездов на узкой лесной дороге. Заглушил мотор. Погасил фары. Растворился в черноте.

Дышать медленно. Вдох, выдох, вдох, выдох. А сердце, кажется, бьется все быстрее. Вокруг абсолютная тишина, и поэтому ясно слышно, как оно колотится о грудную клетку.

Холод ранней весны. Здесь осталось гораздо больше снега, чем на придорожной парковке, где он днем откапывал оружие. Он не думал об этом, когда ехал сюда в первый раз, торопясь к парому, уходящему в 13.00. То, что растаяло днем, теперь подмерзло, красивая тонкая корочка льда похрустывала и прогибалась, когда он пошел на свет. Вдалеке, где дорога уходила к озеру Меларен – четыреста метров, если верить карте, – ярко горели три уличных фонаря, они раскалывали темноту, гордо высились у паромной переправы.

Он шел слишком быстро. Удары сердца, гнавшие его вперед, надо было держать под контролем, неприятное чувство подстегивало, он бессознательно ускорял шаги, но не позволял себе двигаться слишком быстро, именно он должен найти их, а не они его. Если они там, если поджидают его, у него должна быть возможность повернуться и уйти незамеченным.

Здесь все по-другому. Столица покоилась в огромной световой чаше, искусственное сияние лежало на домах мягкой шапкой, тем более яркой, чем ближе находился зритель. Здесь же были только звезды. И три одиноких фонаря – как манящий сигнал, который не позволял ему сбиться с пути.

Именно тогда неприятное чувство ушло, уступив место легкости, спокойствию. Награда за то, что он улизнул от полицейских кордонов. В этот раз он не мог ни управлять ходом событий на месте, ни отступить после. Поэтому он и опоздал на встречу с отцом. Ему надо было разобраться, разузнать! Сначала – из новостей в 16.45. Остановив машину на обочине, он слушал по радио прямой репортаж о вооруженном нападении на инкассаторов, которое закончилось перестрелкой, слушал нейтральный новостной голос:

«…по некоторым данным, один из грабителей может быть убит».

Убит?

Один из грабителей?

Кто?

Темнота вокруг него – как бездонная яма, он часто представлял себе такую – как вечное падение, или как когда он ребенком нырял все глубже, стремясь ко дну озера и спрашивая себя, сколько еще он сможет выдержать.

Что-то зашевелилось в густых кустах справа от него. Потом донесся резкий запах, признак живого существа, нескольких существ – стада лосей или диких свиней, которые отдыхали этой ночью так близко от него. И среди черноты, среди этого звериного запаха его телефон вдруг зазвонил. Беззвучная вибрация в нагрудном кармане. Сэм! Он нащупал телефон, вытащил, и вот – голос Сэма… Не тот. Черт, не тот номер! Другой. Код 08. Стокгольм. Что это значит? Сэм, но с другого номера? Сэм где-то застрял? Надо обязательно ответить. Но не здесь. Не так близко к тем, кто, возможно, ждет его. Или… это Яри? Нет. Ни Сэм, ни Яри не станут звонить на обычный телефон. А если это и кто-то из них, он не может рисковать, отвечая на полпути, звук будет идти слишком быстро, не встретит сопротивления в тишине. Он обогнул что-то, снова отыскал дорогу, двинулся вдоль края канавы, попытался разглядеть переправу, понять, стоит ли перед опущенным шлагбаумом какая-нибудь машина в ожидании переезда, не бродит ли кто-нибудь по круглой асфальтовой площадке, высматривая, карауля?

Он готов был развернуть машину уже тогда, посреди выпуска новостей, начавшегося без пятнадцати пять. Поехать прямо сюда. Чтобы знать. Но он поехал дальше и как раз успел, его видели достаточно долго и в нужное время, так что наверняка запомнили. И не только отец. Он настоял на том, чтобы заплатить за несъеденное. Четыре пятисотки – это много. Владелец ресторана такого не забудет. Если – или, скорее, когда – полицейские явятся на кухню ресторана, чтобы задать свои обычные вопросы, у Лео Дувняка будет надежное алиби, подтвержденное не только членами семьи: временные рамки явно не позволили бы ему ограбить инкассаторов в южном пригороде Стокгольма, замести следы и почти сразу войти в дверь ресторана с венгерской вывеской в центре города.

Невероятное было ощущение – стоять там, на тротуаре перед этим дерьмовым рестораном и поглядывать на телеэкран. Взволнованные голоса новостников трещали об ограблении, которое он сам спланировал – но в котором ни секунды не участвовал физически.

Четыре дня. Вот все, что у них было. Он единственный не мог участвовать в ограблении, понимая, что потом полиция обязательно явится к нему. Он был опытным налетчиком, к тому же хорошо известным и недавно выпущенным на свободу. Двое других, Сэм и Яри, сидели в отделении Н не за грабежи. А если у тебя нет времени на ненужные допросы, если ты хочешь опередить полицейских и забрать то, чего не существует, следует позаботиться о кристально чистом алиби.

Подвижная картинка с дрожащего мобильника – вот что он успел увидеть через запотевшее окно ресторана. Снимал кто-то из свидетелей. Мобильные телефоны за то время, что он сидел в тюрьме, радикально изменились, стали частью человеческого тела. Раньше им, налетчикам, достаточно было только добраться до камер видеонаблюдения. Расстрелять их сразу, лишить следователя возможности восстановить ход событий. Оставались только сумбурные свидетельства, перепутанные фрагменты картинок, которые все свидетели рисовали по-разному, потому что в состоянии шока человек видит то, что ему кажется, что он видит, – и оттого полицейским требовалось много времени, чтобы сложить кусочки пазла воедино. Теперь все осложняли моментальные снимки с мобильных телефонов, их невозможно учесть при планировании, невозможно ликвидировать, невозможно проконтролировать. Теперь дрожащие любительские кадры подтверждали, что произошло худшее, что Сэм лежит там в луже крови.

Он приблизился к трем фонарям, рядом – домик, где паромщик коротал время между рейсами. Ярко-желтый паром рядом с берегом, неподвижная и черная, как смола, вода. И тут – снова жужжание. Телефон в нагрудном кармане. Тот же номер, код 08. Он дождался, когда телефон закончит жужжать, пошел дальше. Одна-единственная машина тихо ждала, когда можно будет въехать на палубу. Подстерегают его? Полицейская машина? А если так, то кто прячется рядом с ней в темноте? Он подошел поближе. У него нет выбора, он должен знать. Сэма нельзя заменить. Сидя в камере Сэма, они двое много месяцев подряд все планировали – Яри, наемного убийцу, сидевшего за разбойное нападение и шантаж, они взяли к себе позже. Первая встреча с ним оказалась чистой торговлей – уступки с обеих сторон и наконец согласованный прайс, включавший быстрое ограбление инкассаторской машины и активное участие в финале, когда надо будет исчезнуть. Торговаться с Яри было относительно легко, как и со всеми, кто знает свои сильные стороны и берется сотрудничать; Яри не хотел знать лишнего, всегда выполнял то, что от него требовалось, и был знаменит молчанием во время допросов. Он оценил себя в пятнадцать миллионов крон. И обе стороны остались довольны сделкой. Лео рассчитывал на колоссальную добычу после всех операций, так что запрошенные Яри деньги были для уголовного мира вполне приемлемой платой за то, чтобы держать рот на замке, в другом мире понадобился бы контракт с параграфом о неразглашении информации.

Итак, если Сэм погиб. Или арестован. Тогда это крах. Потому что их план ограничен временем. Никогда ему не надо было сделать так много дел за такой короткий срок. До того, как сесть, до того, как о нем узнала полиция, он планировал и устраивал налеты один за другим, без всяких помех. Аноним, он отшлифовывал и совершал ограбление за ограблением – они должны были финансировать весь его путь к финальному меганалету. Больше так не получится. Теперь он – один из самых известных преступников в реестре судимостей, его фото отпечаталось в мозгу каждого легавого. Только он способен устроить налет такого масштаба. Вот почему у него один-единственный шанс. Риск больший, чем когда-либо, риск, на который он готов пойти, потому что куш больший, чем когда-либо. Другого такого шанса не будет.

Семичасовые новости, прослушанные по дороге сюда, не внесли ясности. Личность убитого осталась нераскрытой. И – ни слова о втором грабителе, схватили его или он все еще в бегах. Весь выпуск крутился вокруг перестрелки и убитого. Единственное, что добавилось в лившийся из радио поток слов, это голоса свидетелей с парковки и из торгового центра, сбивчивые впечатления, фразы о том, как от пуль взметались в воздух куски автомобильной жести и как все бросились на землю, ища спасения. Ужас был в этих голосах. Но – ничего о втором грабителе.

Домик паромщика. Совсем близко. Четыре окна, по одному с каждой стороны, робкий свет пробивается наружу. Лео подкрался к окошку, что было обращено к лесу, с этой стороны его скрывал густой кустарник. Подполз к деревянной стене, прижался к ней, заглянул внутрь. Одинокий человек. На столе перед ним – полная чашка кофе и развернутая газета. Тот же паромщик, что на послеобеденном рейсе.

Не другой. В этом он был уверен.

Часы на стене за спиной у старика – белые, слишком большие – напоминали школьные своими похожими на руки стрелками, показывавшими без четверти восемь. Пятнадцать минут до отправления.

Тем же путем – назад. Через кусты. Потом разворот, чтобы сзади подойти к спокойно ожидающей машине.

Мужчина на водительском сиденье, женщина на пассажирском.

Ближе стало видно, что машина старая, красная, без антенн и двойных зеркал заднего вида. Окрашена не как полицейская и не как полицейская «в штатском». Пассажиры слушали приемник, это стало ясно по позывным радиостанции «Радио Уппланд». А подкравшись так близко, что можно было положить руку на багажник, он увидел, что на женщине шляпка и пальто с высоким воротником, что у мужчины жидкие волосы, что он в кепке и стеганой куртке. Полиции здесь точно нет. Пока нет.

В последний раз – к домику. Паромщик все так же спокоен, содержимое чашки убавилось наполовину, школьные часы дотикали до без одиннадцати восемь. Единственный человек, который видит каждого, кто прибывает на остров и уплывает с него. Будний вечер, пассажиров немного. Паромщик сидел в своем желтом светящемся жилете, и казалось, что в мире для него не существовало ничего, кроме следующего рейса. Иначе он проявлял бы бдительность, обходил территорию, наблюдал из своей рубки за асфальтовой площадкой, а не прихлебывал бы сваренный на плитке кофе, не изучал бы так внимательно спортивный раздел газеты.

Лео вдохнул влажный морской воздух. То, что можно было контролировать, он сейчас контролировал. Он пересечет пролив на двадцатичасовом пароме. Не обязательно бежать к машине, чтобы проехать последний отрезок до шлагбаума, но лучше все-таки немного прибавить шагу.

Ощущение, что что-то не так.

Тот же, «его», столик в ресторане «Драва». Те же завсегдатаи за другими столиками. Тот же Даксо в белом колпаке, склонился над печкой с лопатой для пиццы.

И все то же чертово чувство – давит, проклятое, на грудь. Он не понимал, как оно распространилось так быстро, словно метастазы, беспокойные раковые клетки.

Никакого обеда не вышло. Ничего не вышло. Сосредоточенный. Вот какой он был. Странно и неприятно сосредоточенный, как тогда, перед последним ограблением, когда их взяли всех вместе.

Неприятно недоступный.

Иван какое-то время постоял на Рингвеген, глядя, как арендованная машина удаляется в сторону Гулльмарсплан, после чего в компании все возрастающего неудовольствия вернулся в ресторан и, несмотря на протесты других посетителей, увеличил громкость проклятого телевизора со всеми его проклятыми выпусками новостей и проклятыми снимками проклятой инкассаторской машины. Бросил косой взгляд на владельца ресторана и его любопытную жену, которая горбилась за стойкой – вот им-то новости были так же интересны, как и ему. Две гиены. Думают, что знают, кто его сын.

И над головами этих гиен стояли они – в рядок.

Красное вино.

В первый раз за долгое время он почувствовал это – словно зуд в ампутированной руке, вино комнатной температуры заплясало внутри, хоть он не сделал ни глотка.

Фантомная жажда. Чувство оцепенения в голове.

Нет.

К черту.

Никакой слабости. Не сейчас.

Только я могу заставить его измениться, увести с дорожки, по которой он идет.

Иван встал с неудобного пластмассового стула и в третий раз позаимствовал ресторанный стационарный, но беспроводной телефон, весь в муке от месивших тесто рук Даксо, и в третий раз получил в ответ однообразные гудки. Он сравнил номер, который набрал, с записанным от руки на бумажке номером, который он выудил из Винсента и с которого в этот день Лео уже звонил. Цифру за цифрой; правильно. Еще раз, последний, тот же номер. И оказался не готов. Не успел даже прозвучать первый гудок, как кто-то ответил.

– Да.

Голос Лео. Ну?

– Это… Иван.

Как тихо. Он попытался расслышать, где может оказаться тот, другой, голос, но ничего не услышал.

Слишком тихо.

– И чего же ты хочешь?

– Я… Ну, ты знаешь… я беспокоюсь о тебе. Понимаешь?

– И что?

– Подумай об этом. Что я есть на свете. А тебе нужна помощь.

– Откуда ты звонишь?

– Из ресторана.

– А мой номер откуда?

– Дал твой брат.

Снова тишина.

В которой ничего нет.

– Слушай, Иван.

– Да?

– Впредь звони только с номера, насчет которого мы договоримся.

И – другая тишина. Лео дал отбой.

Растерянность. Только что – неприятное чувство, неудовольствие, тревога. А теперь – злость.

Его оттолкнули.

В третий раз за сегодняшний день.

Сначала стена, потом ужин и теперь снова. «Насчет которого мы договоримся»? Да с какого номера хочу – с того и звоню!

И вдруг – это ощущение подкралось на мягких лапах, а он и не заметил. Грязь. Вот что это такое. Сплошная грязь. Я твержу, повторяю, что я есть на свете, что я беспокоюсь, а он… согласует номер?

– Дозвонился?

Даксо. Завыла гиена от своей печки с пиццей. Гиена и его гиеножена. Смотрят на него. Смеются над ним. Смех гиен.

– Какое тебе дело? Своим занимайся.

– Но это же был твой парень? Во всяком случае, звучало так.

– Значит, гиены еще и подслушивают?

– Что?

– Пеки свою говнопиццу. И завязывай слушать то, что тебе слушать не положено.

По телевизору – знакомая заставка перед очередным выпуском новостей. Он еще увеличил громкость, не обращая внимания на всех тех идиотов, которые снова подняли крик, один из них даже встал, чтобы выразить свое неудовольствие действием, но потом сообразил, кто именно сидит за столиком у окна, и потому передумал, свернул к сервировочной тележке, сделал вид, что шел за салфеткой или там за солонкой.

Начало выпуска. Мужчина-диктор серьезен, тщательно причесан и подгримирован, жесты отрепетированы, фальшиво-серьезны, руки спокойно лежат на столе, голова слегка наклонена набок, голос искусственно тихий. Над правым плечом диктора – застывшая картинка: автомат плавает в луже крови.

Иван отодвинул стул назад, чтобы лучше видеть, когда эту часть стали крутить еще раз. Пока – все та же информация, что и в более ранних выпусках. Много крови. Убитый грабитель. Инкассаторы на носилках, в состоянии шока. Он уже готов был выключить телевизор, когда новые кадры вдруг вытеснили старые. Женщина-пресс-секретарь в полицейской форме перед полицейской машиной. Женщина появилась впервые. У нее брали интервью на месте преступления, теперь ярко освещенном, словно декорация в фильме. Появление женщины в кадре выглядело продуманным, как и манеры только что бывшего на экране диктора. Даже ее голос был таким же неестественно тихим; она сообщила, что следователь полицейского управления подтвердил, что налет произведен двумя мужчинами в масках, что грабителя, погибшего в перестрелке, идентифицировали, что второй грабитель все еще на свободе, с добычей, что он серьезно вооружен, в состоянии стресса и потому очень опасен.

Иван потянулся за стаканом воды (кофе и вода, а ведь вино подавало ему знаки, манило), несколько горделиво откинулся назад – и осушил его, не отрывая взгляда от пресс-секретаря.

Женщина на экране как будто перестала думать, что это так уж увлекательно; отрепетированное перешло в незапланированное, за ее подготовленной и взвешенной речью последовали спонтанные вопросы репортеров. Она ссутулилась. Объяснила, что, учитывая сложности следствия, говорить об этом еще рано, и о том тоже рано, и о том. Но Иван видел: женщина лжет. Легавые всегда знали больше, чем заявляли. Они уже разнюхали, кто там был. Если личность одного грабителя установлена, то чтобы выйти на остальных – на него самого и троих его сыновей, – много времени не понадобится. Опыт у полицейских имеется.

Это не мог быть Лео. Он знал. Встреча в ресторане делала это невозможным.

И все же кое-что не укладывалось у него в голове.

Почему сын в первый же день на свободе вел себя с ним так странно? И где он сейчас, отчего не сидит за ужином, как условился со своим отцом?

Пять минут – паромная переправа. Пять минут – поездка на автомобиле с одного конца острова на другой. Такая же, как несколько часов назад. Но теперь по обе стороны дороги таилась дьявольская тревога. Может, все уже закончилось, не начавшись. Последний отрезок пути – с погашенными фарами. Он затормозил, остановился. Вон там, чуть выше, в плотной черноте, тоже весь темный, стоит дом, который не виден, но который теперь значит для него все.

И если Сэм там.

И если Сэма там нет.

Лео еще помедлил в машине, опустил окно. Холодный воздух. Бодрствовать. Сидеть здесь – все равно что не знать. Не знать – думать, будто Сэм еще жив и добыча в его руках.

Мобильный телефон зазвонил в третий и в четвертый раз. Упрямо, требовательно – это мог бы быть Синий Грабитель. Он решился, выдернул телефон из нагрудного кармана, нажал на кнопку, ответил. Этот голос. Отец. Из чертова ресторана. Вокруг полно народа, разговор могут подслушать, отследить.

Он снова поднял окошко, снаружи было сыро и холодно, но в машине задержалось тепло.

Путь наружу есть всегда.

Но теперь – возможно, и нет.

Что, если полицейские поджидают его в этом темном доме, они могли переправиться на предыдущем пароме в незаметной машине или заставить паромщика сделать лишний рейс, что, если они тонут в той же темноте, что скрывает его самого? Что, если они в этот самый момент наблюдают за ним? Ведь бинокль ночного видения легко обнаружит его по теплу тела, по зеленоватому сиянию…

Он открыл дверцу, твердо ступил на землю и зашагал к забору с калиткой. Постоял, прислушался. Ничего. Ни ветерка.

Их было двое, стало трое. Грабитель, убийца, киллер. Теперь один из них мертв. Их снова двое, но кто эти двое?

Лужайка была на некрутом склоне, поэтому подмерзшая земля оказалась предательски ненадежной, жесткие подметки скользили. Где-то здесь, возле ограды, когда они встречались днем, стоял автомобиль Сэма. Теперь это место пустовало. Отсутствие машины могло означать самое худшее – или попросту то, что Сэм решил спрятаться где-то еще.

Лео помнил, что на уровне лица во входной двери было квадратное окошко, из тех, через которые ничего не видно. А воспользоваться обычным кухонным окном или одним из тех, что выходили на задний двор, было рискованно: его легко могли заметить.

Дверная ручка из светлого металла слегка поблескивала; он осторожно нажал на нее. Не заперто. Первый шаг в маленькую темную прихожую, мимо печи, в которой они сожгли карту.

Вздох.

Или ему почудилось?

Два кухонных стула, одинаково пустые, как и кухонный диванчик.

Он перешагнул следующий порог – в маленькую гостиную. И… да, там. Кажется. В кресле. По ощущениям, там кто-то сидел, чуть наклонившись вперед.

Словно чья-то тень.

– Это мог оказаться я.

Сэм.

Его голос.

Лео не знал, радость ли он чувствует сейчас где-то глубоко внутри, или облегчение, или даже что-то вроде бешенства; единственное он знал наверняка: это чувство невероятно велико, больше, чем может позволить ему время.

Он потянулся за кухонным стулом, подтащил поближе к тени.

– Но это не так, Сэм. Это оказался не ты.

– Черт, я видел… как он пошатнулся. И схватился… вот здесь.

Рука Сэма-тени поднялась, указала на спину, куда-то между бедром и лопаткой.

– И я побежал. Туда. Поддержал его, хотел… Я не понимал, что он уже получил пулю в череп. Что она попала туда. Но я почувствовал, как Яри умер, почувствовал по его руке… понимаешь, мышцы больше не работали. И вот теперь я ясно понимаю – на его месте мог быть я.

Лео никогда не касался Сэма, за исключением ритуальных объятий, многие в отделении Н так встречали друг друга. Сейчас он поискал руку Сэма, положил свою чуть видную ладонь на его.

– Но ты жив. Я чувствую это по твоей руке.

Потому что он сидел перед человеком, который вообще-то (что странно, если учесть, за какое преступление он сидел) не знал о пользе насилия. Перед человеком, который прибегнул к насилию один-единственный раз, двадцать пять лет назад, чтобы избежать большего – и после никогда не возвращался к нему, не искал его.

Лео чуть пожал руку Сэма, но не почувствовал реакции, ответного рукопожатия не последовало. Он пожал еще раз, чуть сильнее, но реакции все равно не было, не было ровным счетом ничего, что означало бы контакт между ними. Тогда он поднялся, одним движением опустил шторы, закрыл оба окна в комнате. Провел пальцами по полу, нащупал провод торшера; слабого накала было достаточно, чтобы видеть и читать чье-то лицо.

Светлые волосы Сэма были одновременно слежавшимися и растрепанными, как у человека, который слишком долго ходил в «балаклаве» и вспотел в ней. Взгляд обращен в себя, Сэм все еще видел парковку перед торговым центром, одну и ту же цепочку событий. И едва заметные и вместе с тем единственно явственно различимые на лице – капли чужой засохшей крови, попавшие на его собственную кожу: возле левого глаза и левого угла рта, капли крови, которые кончались там, где начиналась ткань «балаклавы».

– Большой палец. Легавый у дорожного заграждения. В точности как ты говорил.

Первые слова, кроме «это мог оказаться я». Скрипучие. Словно связки не хотели пропускать их через себя.

– Он тер их, бессознательно. По рельефу. По ультрафиолету. Тер большим пальцем и смотрел больше на права, чем на меня.

Слова скрипели дальше, Сэм наклонился ближе.

– Шапку, комбинезон, ботинки – я все сжег, как мы и договаривались.

– А то, что было на тебе у заграждения? Форму молочника?

– И это тоже.

Лео кожей ощущал, как Сэм не решается оторваться от проклятой парковки, чтобы во второй раз уехать оттуда. Сюда.

– И молочный фургон я тоже сжег.

Глаза, ставшие спасением для потрясенного грабителя инкассационной машины, когда его опустошение сменилось спокойствием молочника, который просто развозит свежие молочные продукты.

– И еще автомат, мой автомат. Я утопил его вместе с пустыми банковскими кассетами, глубина двадцать пять метров, две минуты на лодке вниз от мостков.

Они смотрели друг на друга. И дружба, доверие крепли именно здесь и именно в эти мгновения. Человек, который не хотел больше творить насилие, согласился на него второй, последний, раз. А когда насилие обернулось против него, он, державший умирающую руку, принял решение продолжать. Действовать. Сэм, несмотря на шок, сделал все в точности, как они договорились, – превратился из грабителя в обычного гражданина и миновал заграждение, сжег одежду и машину, на которой ехал, пересел в другую, свою личную легковушку, добрался до острова, избавился от оружия, замел последние следы. И лишь оказавшись дома, среди темноты и одиночества, позволил себе распасться на куски.

Лео улыбнулся – может, гордясь тем, что выбрал правильного напарника, поднялся и прошел на кухню, к буфету, открыл его и стал откручивать металлическую крышку в стене между второй и третьей полками.

Воздуховод.

– Это же здесь?

Сэм кивнул, и Лео продолжал крутить металлическую пластину; наконец отверстие открылось и стало можно сунуть в него руку и вытащить продолговатый пакет, завернутый в полиэтилен.

– Есть чем измерить?

– Кажется, у мамы был старый сантиметр, где-то здесь.

Сэм выдвинул ящик разделочного стола, порылся в нем и вынул маленький рулончик, отливавший красным, зеленым и желтым. Лео развернул его, приложил мягкую гибкую ленту к упакованному в пластик свертку с купюрами.

– Двадцать сантиметров. Если каждый сантиметр – пятьдесят тысяч, то здесь миллион. Шесть штук такой же длины – это шесть миллионов. Хватит и на визит домой, и на карманные расходы.

Он убрал пакет с деньгами в дыру в стене, вернув к тем, что уже там лежали, закрутил крышку, закрыл дверцы шкафчика.

– А другой автомат?

– Остался на асфальте в паре метров от тела. Я не смог его подобрать.

Никогда не оставляй следов.

Единственные следы, которые останутся – это те, которые я сам решу оставить.

Они молча смотрели друг на друга. Посреди некоего подобия спокойствия. И хотя робкий свет торшера в гостиной был таким слабым, что удавалось различить только черты лица, Лео был уверен, что глаза, глаза Сэма, вернулись. О преступлении и смерти на его лице напоминали теперь только пятнышки возле левого глаза и левого угла рта.

– Завтра, Сэм. Завтра мы немного подумаем об этом. Автомат, который ты не подобрал, означает, если я правильно понимаю легавых, что я проведу пару часов там, куда не собирался возвращаться.

Второй автомат, который использовался при налете на инкассаторов и который поэтому тоже должен был сейчас покоиться на двадцатипятиметровой глубине, наверняка лежал на столе у техников-криминалистов. Лео понимал: он впервые оставил подобный след. Они выйдут на него. Вызовут на допрос. Но только для порядка, пока не проверят его надежное алиби. Ни фига у них нет, что могло бы вывести прямо на него – только скучные старые подозрения, из которых даже цепочку косвенных улик не составишь.

– А когда я закончу с твоим братцем-легавым, мне понадобится еще пара часов, чтобы заменить Яри.

Чтобы пройти последний этап: полицейский участок. С кем-то, на кого можно положиться. Хотя он никогда не полагался на людей. Не было у него времени выстраивать доверительные отношения.

Значит, выбирать оставалось всего из двоих.

Феликс или Винсент.

– Вот что, Сэм. Я хочу, чтобы ты связался с албанцами и перенес визит домой на вечер.

Может быть, Феликс – который уже сказал «нет» и который был самым упрямым человеком из всех, кого ему доводилось встречать.

Или Винсент – который тоже сказал «нет» и теперь, кажется, избегает его?

– Ты жив, Сэм. А добыча цела и лежит здесь, в этом буфете. Завтра мы на пару часов опоздаем из-за того, что… ну, случилось сегодня. Но мы успеем. И через трое суток завершим наш план.

* * *

Паника.

Вот что она чувствовала.

Не понимая, откуда она взялась.

Бритт-Мари снова заворочалась в кровати. Вся в поту, от затылка до поясницы. Будильник на ночном столике кричал ей угловатыми цифрами – 23.47.

Она легла рано, полтора часа назад, надеясь, что в темноте найдет сон – и ей не придется узнать, когда и в каком состоянии он явится домой. Может, она проснется утром – а он преспокойно лежит в ее гостевой комнате, легонько похрапывая, завернувшись в простыню, как в детстве.

Странные чувства теснились, сталкивались друг с другом, и в первые бессонные часы она все пыталась понять, нормальны ли они. Или она просто мать, которая любит своего сына и беспокоится за него, хотя он, вполне вероятно, отправился куда-то отпраздновать свой первый день на свободе после долгой отсидки.

Ее чувства нормальны. Она убедилась в этом. Любовь – вот что она ощущает. Но – вдобавок – и кое-что другое. Панику. Чувство такое сильное, такое знакомое, что каждый раз, когда она уже почти засыпала, соскальзывала в дрему, в памяти всплывала тюремная камера – это раздражало и прогоняло сон. Паника была связана с тюрьмой. С посещением убогих унылых помещений в разных тюрьмах. Постепенно эти свидания стали неотъемлемой частью ее будней. Каждые две недели, год за годом, несмотря на утомительные поездки, она навещала троих своих сыновей, сидевших за разными стенами, в разных частях страны.

Она мысленно оглядела маленький, довольно простой дом.

Но этот дом – ее.

Дом был когда-то построен в полумиле к югу от центральной части Стокгольма, в районе под названием Таллькруген, который представлял собой небольшое, но уютное пространство, где люди с разным достатком могли создать свое жилище. Ей было хорошо здесь, хотя загруженная транспортом Нюнэс-веген и тянулась прямо за окнами, образуя звуковую завесу, которую Бритт-Мари днем даже не замечала, потому что давным-давно встроила ее в свою систему. Но сейчас, когда в гости пришла ночь и машины проезжали лишь время от времени, дорогу было отчетливо слышно, дрожь от тяжелых грузовых фур отдавалась в деревянном фасаде, в деревянном полу, деревянной кровати. Она переехала сюда в дни между арестом сыновей и началом суда. Отчасти чтобы избежать разговоров в городке Фалун – из ежедневных газетных заголовков шепотки переползали и на городские улицы, и в коридоры больницы, где она работала. Отчасти – чтобы быть ближе к сыновьям, когда их рассеют по шведским тюрьмам строгого режима.

Два свидания в месяц с каждым. Они все были такими разными. Навестив впервые Винсента, она сразу поняла, что он раскаялся и никогда больше не пойдет на преступление. Мама, это в последний раз. Именно так он и сказал, дословно. В последний раз. А Феликс – в нем она пока не была уверена. Но надеялась. Феликс молчал на допросах и потом даже с ней ни словом не обмолвился о преступлении, за которое его посадили. И Лео… с ним, как и с Винсентом, ей хватило одного-единственного свидания. Она поняла: старший сын уже не остановится. Он попал в уголовный мир и не хочет покидать его. Он не изменится.

Бритт-Мари повернулась в кровати; теперь вспотели еще виски и лоб; прислушалась к светящимся часам – беззучным, но почему-то тикавшим удивительно громко.

Паника.

Паника не отпускала.

Ширилась, выталкивала из постели.

Ей бы радоваться. И даже быть счастливой! Благодарной, что все они на свободе. Когда они собирались в последний раз все вместе? Ей бы думать, что завтра они придут к ней на обед, ей бы приготовиться выдохнуть понимаете ли вы, дорогие мои мальчики, что это – начало воссоединения нашей семьи? Но она знает, глубоко внутри, что это не так. Наоборот – это, может быть, начало конца.

И снова она дала знать о себе. Паника.

Бритт-Мари поняла наконец, чем она объясняется.

Проклятая связь!

В ней все дело. Искореженная, жалкая, больная связь внутри семьи, которую создал Иван! И утром он стоял там, у ворот, напротив нее, напоминая об этой связи. Она годами выстраивала свой мир, держала дистанцию – а он все равно вторгается в ее пространство, как и прежде.

Проклятые связи, семейная банда, извращенно сплоченная – против всех!

И эта банда может теперь отменить решение ее младшего сына.

Винсент и Феликс – устоят ли они против Лео?

Хватит ли им силы воли?

Из этих мыслей и росла паника.

Вдруг Лео снова укрепит эти связи, снова потянет братьев к себе, потянет их вниз? Станет использовать братьев, как использовал их Иван? Вдруг станет действовать, как тот человек, которого ей пришлось оставить, чтобы выжить? Она не хотела, не хотела, не хотела, чтобы ей пришлось покинуть родного сына.

Машина. Слышна так же отчетливо, как остальные.

Но не на шоссе.

Звук ее мотора пришел через кухонное окно, выходившее на другую сторону: соседский дом и узкая, в форме полумесяца, улица, проходящая по их району. Машина подъехала, затормозила, остановилась. Возле ее дома. Потом шаги, их она узнала, решительные и в то же время мягкие – видно, он все еще ходит именно так.

Открылась входная дверь.

Бритт-Мари не услышала, как щелкнул замок, но пол в прихожей скрипнул, как обычно.

Теперь она знала, что это его шаги, что ей хочется посмотреть на старшего сына – увидеть, какой он, попытаться понять, где он был.

Она оправила на себе ночную рубашку и открыла дверь спальни.

Лео стоял в свете, лившемся из холодильника. Ни потолочная, ни еще какая-нибудь лампа не горела, и его бледная после тюрьмы кожа казалась почти белой.

– Мама? Ты не спишь?

Мертвец. Вот что она подумала. Именно так выглядел бы сын, если бы кровь перестала циркулировать в его тридцатиоднолетнем теле.

– Нет еще. Сейчас всего двенадцать.

Фермерский сыр. И копченая корейка. Обе десертные тарелки стоят на плите.

– Где у тебя хлеб?

Бритт-Мари вытащила из шкафчика плетеную корзинку с треугольными хлебцами.

– Где был? Куда-то ездил?

– Отмечать, хочешь сказать?

Она кивнула. Сын пожал плечами.

– Нет, мама. Я не ездил отмечать.

– А что ты тогда делал?

– Ничего особенного.

Сырный нож затупился, пластинки легли мятыми кучками, он растянул их к углам хлебца.

– В основном катался. Получал удовольствие от того, что могу делать это.

Лео отрезал толстый кусок корейки, положил на очередной хлебец.

– Так что, мама, не беспокойся.

Бритт-Мари смотрела на его белую кожу, выглядевшую теперь почти голубой. Ей хотелось бы испытать облегчение, но его слова такого облегчения не принесли. И она медлила перед ним, стоя в ночной рубашке, волосы заплетены в косу, чтобы не спутались ночью, пол холодит босые ноги.

Она казалась маленькой, но стояла уверенно, прочно.

– Что ты задумал, Лео?

Как напротив Ивана.

– Не втягивай своих братьев.

И потянулась к нему, погладила тыльной стороной ладони его небритую щеку.

Лео прислушивался. Шаги босых ног донеслись уже из темной прихожей.

Материнское прикосновение, всегда такое мягкое.

Но теперь, ладонь на щеке – почти неприятно.

Два бутерброда, два стакана апельсинового сока. Потом – гостевая комната. Разложенный диван-кровать, свежие простыни. На один из кухонных стульев она поставила лампу для чтения, положила с ней рядом новую зубную щетку, чистые трусы, чистые носки.

Его дом в первую неделю после освобождения. Скоро ему предложат место во временном жилище под названием «Клен» – комнату в десять квадратных метров, коридорная система, в соседях – такие же, как он, вышедшие из тюрем и реабилитационных клиник.

Он не станет там жить.

Ведь он направляется в другое место. И должен сделать именно то, чего она только что просила не делать.

У меня нет выбора, мама.

Видишь ли, мама, Яри надо заменить – либо Феликсом, либо Винсентом.

А потом, мама, тебе опять придется беспокоиться из-за меня.

Потому что оружие, которое держал Яри, теперь в руках полиции. И завтра об этом доложат легавому Бронксу, мама. И в обед, а может, попозже, он явится сюда, в твой дом, и заберет меня.

* * *

Элиса осторожно приоткрыла глаза – сначала один, потом второй.

Край стола. Вот что она увидела. Подальше – плита, шкаф, беленая стена.

Она была уверена, что легла.

И уснула.

Как это случилось?

Полоска кожи между кофтой и поясом брюк приклеилась к спинке. Агрессивно-красный пластик дивана давил на поясницу.

Свет.

Из окна напротив, с той стороны двора.

Она не заметила света, когда засыпала, но сейчас он бил в глаза через оконное стекло. Вот от чего она проснулась. Или от ощущения, что спит не дома, от ощущения, что она голая, хотя на самом деле она была одета.

Часы на левой руке. Почти половина восьмого. Утра, да? С задеревеневшей спиной она поднялась с жесткого кухонного дивана; шея тоже затекла от импровизированной подушки – свернутой стеганой куртки. Кухня отдела уголовных расследований полиции Стокгольма. Посреди полицейского управления, соединенного с другими полицейскими департаментами в квартале Крунуберг, в сердце шведской полиции. Она же поклялась не делать именно этого – следовать клише, ночуя на рабочем месте и обходясь чашкой черного дрянного кофе и двумя булочками на завтрак.

Туалет находился прямо рядом с кухонькой; Элиса прополоскала рот, умылась (большой кусок ничем не пахнущего мыла), провела мокрыми руками по темным волосам, смочила указательный палец и пригладила такие же темные брови. Одна из самых молодых инспекторов уголовной полиции, Элиса к своим тридцати четырем годам уже раскрыла несколько довольно крупных дел, всякий раз обещая себе, что никогда больше не будет просыпаться, как стереотипный полицейский. Не станет ни ночевать, ни заканчивать вечер в полицейском участке, ужиная фастфудом, а самое, может быть, главное – никогда, никогда не станет ссылаться на интуицию, потому что полицейское расследование – это пазл, в котором каждая деталь имеет свой смысл. Иногда надо отворачиваться от пазла, чтобы потом увидеть его свежим взглядом и сложить кусочки в единое целое. А не пытаться угадать. И никаких допущений. О чем бы ни шла речь, какими бы последствиями новый элемент ни грозил остальным или ей самой, он должен лечь в пазл.

Интуиция губительна.

Интуиция редко имеет отношение к конечному результату.

Интуиция – это для тех, кто не способен собрать достаточно доказательств.

Интуицию не примут в суде, на основании интуиции никому не вынесут приговор.

Сегодня ночью Элиса нарушила два из трех этих правил. Заснула в управлении. И ела фастфуд. Потому что когда она вчера в десять вечера – через четыре с половиной часа после того, как ее вызвали на парковку перед торговым центром, с лужей крови и убитым грабителем, – взяла в руки документ, связанный с заявлением о краже (длиной в сорок страниц и давностью в семь лет), и поняла, что это не просто ограбление инкассаторской машины, она не смогла уйти домой. Вечер перешел в ночь, а в начале шестого утра обернулся непреодолимым желанием просто лечь на диван в кухоньке и хоть ненадолго распрямить спину.

Она зевнула, выходя во все еще тихий коридор. Нарушение обещаний всегда влечет за собой последствия. И вот Элиса впервые остановилась перед торговым автоматом. Номер 41 – чашка кофе, латте. Номер 12 – два черствых куска хлеба, сцементированные толстым слоем приправленного травами мягкого сыра. Номер 23 – ванильный йогурт с шариками печенья и ложкой на крышке. Сумка с влажноватым спортивным костюмом так и стояла возле письменного стола, где Элиса оставила ее: тревога застала инспектора в разгар тренировки. И теперь, в ее кабинете, сумка встроилась в череду стереотипов. До сего утра, правда, стереотипы здесь не появлялись. В кабинете не было ни белых досок с записями и стрелочками, ни нечетких фото, скопившихся за время расследования, ни переполненных корзин для бумаг, ни шеренг пустых пластиковых стаканчиков.

Здесь царила ее собственная система. Каждое текущее расследование сосредоточивалось в трех стопках документов на письменном столе.

Сверху каждой – фотография, словно постер к фильму: если ты смотрел кино, а потом видишь постер, то благодаря ему сюжетные ходы всплывают в памяти в нужном порядке.

Три стопки. Три ключа.

Элиса еще не до конца проснулась; зевнув, она рассеянно взяла в руки фото из левой стопки – той, что она называла «Ты напал первым». Совершение преступления. Момент, когда мысль перешла в преступное деяние. Сейчас этот момент был представлен в виде расстрелянной бронированной двери. За ней – добыча, цель грабителей. Они нанесли удар в тот момент, когда инкассаторы чувствовали себя в полной безопасности. Стопку посредине Элиса назвала «Облажался». Следы, оставленные преступниками. В начале расследования эта стопка бывала самой тонкой, но к концу оказывалась самой толстой. На этот раз в ней с самого начала появился козырь. На фотографии сверху был погибший грабитель. Но не опознанный бандит заставил ее назвать стопку «Облажался». И не кровь, в которой он лежал, как и не сам тот факт, что он мертв. А его оружие. Армейский АК-4, едва ли в метре от тела. Именно оружие имело отношение к сорокастраничному заявлению о краже, изменившему ее вечер, ночь и утро. Справа располагалась третья стопка – «Тебе не отвертеться». Когда следы ведут уже непосредственно к преступнику. Наверху этой стопки помещалась фотография человека, спиной к камере шагнувшего на погрузочный пандус, в кепке и мешковатой куртке, зернистое черно-белое изображение с камеры видеонаблюдения.

Она отпила кофе – горчайшего, даже едкого, без малейшей примеси вкуса. Ему решительно недоставало завершенности. Машина, видимо, давным-давно обросла накипью, и Элиса пометила себе: позвонить установщику автомата, потребовать, чтобы автомат привели в порядок. Безвкусный тепловатый кофе, хлеб и мягкий сыр – детская утренняя кашка для взрослых.

Три стопки, еще совсем тощие. Мало фактов, свидетельских показаний, доказательств. Но Элиса едва поскребла по поверхности – и тут же отложила расследование. Обычно это представлялось ей чем-то отвратительным, но с учетом АК-4, документа, который она сейчас вытащила из второй стопки вместе с верхней фотографией, и того, кому она должна все это передать, отложить расследование было самым естественным решением.

Элиса снова вышла в коридор, второй раз за это утро остановилась перед торговым автоматом: еще один номер 41, кофе из машины, и без номера – стаканчик горячей воды. Серебряный чаек. Она знала, что он обычно появляется рано и что именно это он скорее всего станет пить. Его кабинет располагался через четыре двери, и если она, зажав под мышкой документы и ухватив стаканчики за верхние ободки, пройдет расстояние до его кабинета достаточно быстро, то сможет не обжечься.

– Тук-тук.

Дверь была открыта настежь, и она приподняла стаканчики – как объяснение своего вербального стука; он взглянул на нее, кивнул, и она вошла.

– Я подумала, нам есть что отметить. Стаканчик тебе, стаканчик мне.

Она села напротив человека, который ухитрялся всегда выглядеть одинаково, как бы ни оделся. Сегодня – синие джинсы, серый пуловер, черные ботинки; кожа бледная. Только волосы на висках отступили назад по сравнению с их первой встречей. Еще несколько лет – и он начнет брить темя, мужчины его возраста всегда так делают, когда начинают лысеть. В остальном он походил на собственный кабинет – такой же отчужденный и бесстрастный; мебель официальная, конторская, голые стены слегка поцарапаны. Никаких попыток скрыть следы прежнего хозяина. Кипы бумаг повсюду; в отличие от ее кабинета, здесь документы валялись по всему полу, все они были старые и, по крайней мере некоторые из них, являли собой незавершенные дела. Эти кипы – она знала – насквозь, с первой до последней страницы, пропитало насилие. Она всегда думала: удивительно, что ему удалось дистанцироваться от этой агрессии. Во всех других коллегах насилие присутствовало постоянно, оно читалось в глазах, окрашивало собой голоса и жесты. Он же словно решил, что насилие никак на него не подействует, не войдет в него ни сейчас, ни потом. Ей казалось, что это не то чтобы идет на пользу его здоровью – но размышлять об этом можно было только на свежую голову.

– Спасибо, Элиса… но я его уже отпраздновал. Законченное расследование. Приговор вынесен.

Он многозначительно кивнул на окно, точнее, на большой дом за ним – на старое здание суда, где рассматривалось дело, которое газетчики окрестили Ограблением века, потому что это было величайшее ограбление в истории Швеции. Сто три миллиона крон. Дело, из-за которого он весь последний год почти не спал и которое перемалывалось в допросах, суде первой инстанции, апелляционном суде. Две недели назад Верховный суд решил не возобновлять его, и дело наконец завершилось.

Приговор вступил в законную силу. Джона Бронкса славили в управлении как героя, стоявшего за обвинением – при том, что награбленное так и осталось нетронутым. Никто из преступников не истратил ни кроны – они постарались не менять своих привычек.

– Но спасибо за чай. Который я, уж прости, Элиса, предпочту выпить один – в последнее время тут многовато народу.

Он улыбнулся, отпил горячей воды, задержал взгляд на здании суда за окном.

Ограбление века, так писало большинство газет. Наиглавнейшая инкассаторская машина, твердили другие. Деньги, которые надо было доставить из основного филиала Государственного банка, что возле торгового центра «Галерея» посреди Стокгольма, в хранилища, откуда, в свою очередь, их предстояло переместить в банкоматы перед грандиозной построждественской распродажей. В такие дни торговля идет активнее всего, и именно тогда грабители напали на женщину-инкассатора и под дулом автомата заставили ее передать грабителям всю машину с деньгами. В полицейском управлении на женщину смотрели как на жертву. Пока Бронкс кое-что не обнаружил. Оказалось, что женщина состояла в интимной связи с одним из грабителей, что работу инкассатора она получила пару лет назад и что внедрялась она в организацию с одной-единственной целью – добиться, чтобы ей доверили вести именно эту машину и именно в тот день.

– Прости, Джон, я знаю, о чем ты думаешь, но праздновать вовсе не собираюсь. Я ведь, как и ты, считаю, что это просто наша работа. Не так уж это и странно – заниматься тем, за что нам платят.

Он покраснел. Элиса заметила это, хотя Бронкс сделал вид, что греет руки о стаканчик, подняв его к лицу. Он смутился при мысли, что мог подумать, будто и на нее произвело впечатление раскрытое им дело.

– Вот.

Два документа у нее на коленях. Она взяла один, положила на письменный стол, рядом со стаканчиком серебряного чая.

– Это я хотела отпраздновать.

Бронкс покосился на распечатку. Фотография. Он узнал ее – видел в новостных выпусках в вечер преступления. Тело на асфальтовой площадке.

– Яри Ояла. Киллер, выбиватель долгов. За подходящую плату сделает что угодно. На нем ответственность за пару простреленных коленок. Но – согласно предыдущим приговорам и реестрам подозреваемых – никогда прежде не бывал замешан в вооруженном ограблении.

– Значит, мы сейчас отмечаем смерть Оялы?

Обижен. Но больше не краснеет.

– Нет. Ояла нам неинтересен. А вот оружие, которое там оказалось…

Элиса потянулась вперед, ткнула пальцем в фотографию.

– …вот что важно. Именно это ты искал. Долго. Теперь ты сможешь наконец выбросить вон ту гору бумаг.

И она указала на неоконченное расследование, рассыпанное по полу, огромное – в шесть тысяч страниц.

– Потому что это оружие, Джон, перекинет мостик от виновных ко всем преступлениям, которые они совершили, а не только к тем, за которые их посадили.

Она положила на стол еще один документ.

Копию одной из тех шести тысяч страниц. Выдержку из заявления о вооруженном ограблении, давшего начало уникальному грабительскому турне.

Объект: оружие; Модель: АК-4 №: 11237

Объект: оружие; Модель: АК-4 №: 10042

Объект: оружие; Модель: АК-4 №: 11534

Объект: оружие; Модель: АК-4 №: 12621

Объект: оружие; Модель: АК-4 №: 10668

Колонка за колонкой, страница за страницей – двести один автомат, украденный с секретного военного склада, а потом увезенный, и следователь по имени Джон Бронкс понятия не имел, куда именно.

– Автомат на фотографии, Джон, – один из тех, которые исчезли со склада и за которыми ты гоняешься. Серийный номер совпадает. Клеймо с тремя коронами совпадает. Ты предполагал, что это оружие находится в руках Лео Дувняка и его семьи, из него стреляли во время десяти ограблений. И в тот самый день, когда Дувняк выходит на свободу, оно снова всплывает. В новом ограблении.

Она подняла стаканчик, как во время тоста, и отхлебнула безвкусного кофе.

– Вот твой шанс, Джон. Проследи за автоматом – найдешь остальное.

Бронкс не стал поднимать свой стаканчик. Он слышал, что она сказала, слышал, но не вдумался в ее слова по-настоящему.

Дувняк?

Это вооруженное ограбление?

Он встал со стула и присел на корточки, принялся рыться в куче бумаг на полу. Он знал их содержание наизусть, помнил, что на каких страницах. Вот. Изображения подкопа под бронированной дверью склада. Они взорвали пол, извлекли один за другим автоматы. Ограбление, которое обнаружили только полгода спустя, склад проверяли ежедневно, но снаружи, а не внутри.

– Ты права. Серийный номер тот же, что в заявлении. Есть вероятность, что этот автомат может иметь отношение к Лео Дувняку. Но с тем же успехом может оказаться, что Дувняк продал его, как грозился, когда пытался шантажом получить от нас двадцать пять миллионов крон.

– Джон, ты же сам в это не веришь.

– Не исключено, что утечка всей коллекции на рынок произошла уже тогда. И оружие с твоей фотографии сейчас находится в руках какой угодно криминальной организации.

– Ты в это не веришь, потому что знаешь: прошло шесть лет. Шесть лет назад АК-4 было обычным оружием при ограблении банка. Но сейчас его не используют. Подумай об этом, Джон. Когда ты в последний раз слышал о таком? Сейчас – только «калашников». Вот что я сделала ночью. Послала к черту интуицию и проверила факты. Ни одно ограбление банка сейчас не совершают с АК-4.

Он посмотрел на нее, искоса, снизу, сел на стопку бумаг; довольно шаткая табуретка.

– Лео Дувняк. Я худо-бедно его знаю. Стрелять в людей на месте ограбления – не его modus operandi. Он стреляет по камерам наблюдения, по стенам, защитному стеклу, потолку, по чему угодно – но только чтобы напугать, подавить волю людей. Такая тактика каждый раз оправдывала себя. Даже мы, полицейские, отступали. У него в руках было мощное оружие, и он демонстрировал, что не задумываясь пустит его в ход. У Дувняка есть свое представление о насилии. Каждый выстрел как новое… слово, что ли. Палить, как чокнутый, немотивированно, не в его стиле.

Элиса тоже смотрела на него искоса, но сверху.

– Джон…

Кажется, ей было не очень удобно.

– Ты ненавидишь насилие, это твой пунктик. А у меня пунктик – сводить факты воедино. Понимаешь?

Она легонько нажала на рычаг, опустив кресло.

– Ты два года ходил со своей интуицией вокруг да около. Ты знал, что Лео Дувняк ограбил десять банков, взорвал бомбу и стоит за самым масштабным в Северной Европе вооруженным налетом, но допустил, чтобы его обвинили всего по двум пунктам. Потому что у тебя было недостаточно доказательств. Интуиция – фигня, Джон, интуиция подбивает хороших полицейских на то, чтобы не пройти весь путь до конца. А когда им потом приходится менять направление, интуиция лежит на дороге мертвой тушей и заманивает не туда – так же, как и в начале.

Она не понимала, слушает он ее или просто смотрит мимо.

– И полицейскому, который сначала последовал за интуицией, а потом понял, что ошибся, приходится преобразовывать ее… Во что, как ты думаешь? Не отвечай «в смирение», Джон, потому что это неверно. В авторитет. Но авторитет расследование не сдвинет. Послушай меня. Присмотрись к фактам. Если ты отследишь этот автомат, то найдешь и все остальное.

Она замолчала. Если он слушал, то сейчас должен отреагировать, отрефлексировать.

Он так и сделал.

– Честно говоря, Элиса, это уже моя вторая чашка сегодня.

Ее коллега потянулся за стаканчиком, сделал глоток серебряного чая, потом снова откинулся назад, насколько это позволяла табуретка из бумаг, потер глаза.

– Первую я приготовил сам, в кухоньке, как всегда, когда прихожу утром. А ты, кстати, сладко спала.

Бронкс улыбнулся ей.

И она поняла, что этим утром совершила недопустимое. Проснулась с ним. Не свет из окна напротив разбудил ее. Разбудил ее звук – кто-то двигался в помещении, где она спала.

У Бронкса был довольный вид.

Словно он только что вернул себе то, что так глупо проиграл – когда не угадал, что именно они сейчас отмечают.

Черт возьми, не покраснеть бы, как он.

– Ладно, Джон. Если для тебя этот автомат – недостаточно веское доказательство, посмотрим, как отступали грабители. Вот это случилось, пока мы думали, что грабитель номер два, в синем комбинезоне, все еще находится в сейфовой комнате за банкоматами.

Элиса достала из кармана мобильный телефон и, нажав на стрелку в центре экрана, протянула Бронксу. Подергивающаяся беззвучная запись с камеры видеонаблюдения. Разрешение очень так себе. Приемлемое для общей картинки, недостаточное для идентификации. Бронкс опустил телефон, чтобы экран не бликовал.

Погрузочный пандус. Какой-то мужчина ступает на него, спиной к камере, сумка на плече. Запись идет рывками, но видно, как мужчина соскакивает с пандуса и бежит к краю картинки, к фургону, открывает заднюю дверь и запрыгивает внутрь. Через двадцать одну секунду он прыгает на асфальт и быстро движется к водительскому месту.

Бронкс коротко глянул вверх, встретил взгляд Элисы.

Оба подумали об одном и том же.

Кого не хватает? Какую роль в ограблении сыграл погибший? Должен ли он был вести молочный фургон или совать в сумку краденое добро?

– Разные эпизоды отступления – ты всегда говорил, что это фирменный знак Дувняка – соединены друг с другом простым до смешного способом. И поэтому, Джон, на меня это произвело впечатление.

Элиса протянула руку, и он вернул ей мобильный телефон.

– Они знали, что фирма, перевозящая деньги, все еще работает с системой под названием «Generation 2»: сумка защищена, а кассеты – нет. Они знали, что, скорее всего, патрульные машины окажутся неподалеку.

Что мы примчимся туда и успеем увидеть их машину с заведенным мотором, а рядом – грабителя на стреме. И они знали, что мы знаем: в ста случаях из ста грабители покидают место преступления на той же машине, на какой приехали.

Элиса снова коснулась стрелки на экране, теперь движения мужчины в синем пошли в замедленном темпе, стало заметно, что он нервничает, переживает за того, кто остался на парковке.

– Они заставили нас глазеть на машину, а сами собрались исчезнуть на другой, которая ждала в отдалении и должна была вскоре раствориться в транспортном потоке, – а я знаю, что позавчера ночью от отгрузочного терминала «Арла» в Вестеросе был угнан фургон, а спустя всего несколько часов другая машина «Арлы», из отгрузочного центра в Калльхелле, лишилась номерных знаков.

Это действительно был молочный фургон, кадры тянулись один за другим, и теперь Бронкс видел логотип на боках кузова.

– Безжалостные налетчики превратились в естественную часть пейзажа, слились с окружающей средой. Даже с их добычей случилось то же. Они прошли через наши кордоны так, что мы их не увидели. И такие трюки, Джон, под силу одному-единственному грабителю из тех, чьи дела ты расследовал за последние годы, верно?

Бронкс так и не встал со своей импровизированной табуретки. Ему было почти удобно, неустойчивая стопка бумаг заставляла спину работать, мелкие, едва заметные покачивания помогали ей расслабиться.

Вероятно, Элиса права.

Вероятно, это был Дувняк.

Уникальная по изобретательности подмена транспорта для отхода, грабитель, пропавший бесследно, – все это было ему отлично знакомо. Гениальный план исчезновения с места преступления в сочетании с заманчивыми объектами ограбления: ими всегда бывали маленькие банки, расположенные на отшибе, с множеством путей отступления и с порядочным денежным оборотом.

– Ладно, Элиса. Я согласен с тобой, существуют три стрелки, которые указывают в одном направлении. Оружие. Побег. И тот факт, что его выпустили в тот же день.

– Четыре.

– Четыре?

Еще одна распечатка. Эта – из другого кармана ее пиджака. Выписка из реестра исправительных учреждений.

– Свой последний срок грабитель, погибший на парковке, отсидел пять месяцев назад. И знаешь, где?

– Нет. Но полагаю, что знаешь ты.

– Эстерокер. Отделение Н.

– И?

– То же отделение, из которого вчера вышел Лео Дувняк.

Бронкс торопливо поднялся, и импровизированная табуретка рассыпалась по полу. Он пытался было конструировать сомнения, но теперь всё. Нет больше никаких «вероятно, Дувняк» – это был Дувняк. И Джон Бронкс ощутил нечто вроде… головокружения. Словно вся энергия и сила, которые он когда-то носил в себе и которых лишился, снова вернулись к нему.

– Вот черт.

– Да. Вот черт. Я ночью подумала так же.

– И… ты все-таки хочешь передать дело мне?

– Да. На моем письменном столе лежат три начатые стопки.

Энергия – вот что погнало его по кабинету, он ходил туда-обратно между дверью и окном, письменным столом и ее стулом, он почти выплюнул следующие свои слова.

– Элиса!

– Да?

– Можешь забыть о них. Мне не нужны твои стопки.

– Прости, что?

– Я хочу, чтобы ты работала со мной. Чтобы мы вместе посадили этого засранца.

Бронкс резко прекратил свою энергичную пробежку и посмотрел на нее, ожидая реакции, может даже – улыбки.

Она не улыбнулась. Просто сидела, словно не поняв, что он ей сказал.

– Так что вот, Элиса, я хотел бы, чтобы ты работала со мной, и…

– Я слышала.

Она поднялась со стула для посетителей.

– Но не уверена, что хочу этого.

То, что он истолковал как отсутствие, было сопротивлением, активным присутствием.

Ее манера говорить, двигаться – все свидетельствовало об этом.

– Если я правильно тебя понял, ты не знаешь, хочешь ли заняться этим делом?

– Ты неправильно меня понял. Я не знаю, хочу ли я работать с тобой.

Элиса не спускала с него глаз. Она взвешивала каждое свое слово.

Бронкс должен был бы почувствовать обиду, но почувствовал – любопытство.

– А поточнее?

– То, что ты только что проделал – это уже второй раз. А мне и одного раза более чем достаточно.

– Второй раз? Второй раз – что?

– Ты только что применил старейший трюк: выдернуть из-под другого ковер – мне не нужны твои стопки, – чтобы я упала и, лежа на полу, с благодарностью приняла твое предложение: я хочу, чтобы ты работала со мной. А совсем недавно, когда я представила факты, которые собрала, и ты не соглашался с ними, ты попытался смутить меня, сказав, что видел, как я сплю. Ты сладко спала. Так ведут себя психопаты. И мне это не нравится.

Бронкс снова зашагал по кабинету, хотя и не по своей воле – его подгоняла энергия.

Надо было обидеться раньше.

Он не обиделся.

Сейчас впору было оскорбиться.

Но Бронкс и не оскорбился.

– Прежде чем ты выйдешь отсюда, Элиса, и передашь мне расследование, я хочу попросить тебя кое о чем.

Она остановилась на полпути к двери.

– Да?

– Чтобы ты доставила его сюда – для меня. Допросила его – для меня. Если я сейчас сяду напротив Лео Дувняка, это ни фига не даст, я пытался допрашивать его на протяжении почти шести месяцев, и мы оказались в тупике. К тому же я не хочу, чтобы он понял, что расследование у меня на столе. Пока не хочу.

– Доставить сюда – за что? Насколько я понимаю, у нас ничего нет. Мы можем задержать его максимум на пару часов.

– Да. И он это знает. Но если мы не доставим его сюда – а он знает, что у нас один из украденных им автоматов и что мы можем связать ограбление с днем, когда он вышел на свободу, – мы вспугнем его, он будет начеку. А я хочу, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Чтобы он продолжал. Я уверен, что этот налет совершен только ради денег на текущие расходы, что это первый шаг к чему-то большему. Я хочу взять его, когда он совершит то преступление. И заодно – найти остальное оружие.

Элиса, не ответив, пошла к двери.

Бронкс продолжал говорить.

– И кстати, ты просидела тут всю ночь. В этом чертовом здании. Пока не устала настолько, что вырубилась прямо на кухне. Так неужели ты искренне говоришь, что он тебе нисколько не любопытен?

* * *

Прямо в грудь.

Как долго Бронкс не чувствовал в себе этого.

Он отчетливо ощутил, как собралась внутри него энергия, как сконцентрировалась она в дуге между животом и солнечным сплетением. Именно туда она всегда попадала в первую очередь. Жжет. Горячо, жарко. Следующий толчок – в горле. Словно вся радость, и злость, и страх сплавились воедино. Словно дыхание оказалось в ловушке.

Полчаса. Потом жжение пошло на спад. Он двигал курсор вдоль временной шкалы на экране, покадрово следуя за грабителем в записи, которую прислала ему Элиса: рослый мужчина в мешковатой одежде спрыгивает с погрузочного пандуса и уезжает на молочном фургоне.

Первый след за все эти годы.

Жар в груди, который так часто пугал его в детстве, усилился, каждый мускул в животе напрягся. Как будто его могли ударить в любой момент. Ожидание худшего.

Сейчас, будучи взрослым, он научился держать этот жар под контролем, носить огонь с собой, словно первобытный человек, беречь, чтобы не погас, позволять ему разгораться, только когда сам захочешь.

Бронкс сдвинул курсор – снова, понаблюдал за мужчиной, который нес сумку – снова. Приметы во многом совпадали. Но определить, Дувняк это или нет, было трудно. Этот мужчина выглядел… более крупным. Что вообще не так уж странно. У заключенных всегда увеличивается мышечная масса. Спортзал – это не только пространство для тренировок и обмена анаболическими стероидами. Как и все прочие части тюрьмы, он – место встреч, где завязываются контакты, а идеи зреют и обретают форму.

Он наклонился ближе к размытой дерганой картинке.

Если человек, на которого он сейчас смотрит, это Лео Дувняк, то почему на парковке лежит мертвым некто по имени Яри Ояла, а не кто-то из двоих братьев Дувняка?

Бронкс ощутил некоторую трещину между братьями, когда допрашивал их по одному. Ему казалось, что он понимает, откуда пошла эта трещина: двое младших соскочили, а старший продолжил грабить банки, только вместе с отцом – и сел в тюрьму. Двое младших тоже сели – именно поэтому. Через две недели после бурана и разбитой машины Феликса и Винсента Дувняков тоже взяли, в квартире в Гётеборге. Очень буднично. Они словно просто сидели и ждали полицию. Подельники потом все расследование промолчали; двое младших были уверены, что легко отделаются. Но журналисты уделили им слишком много внимания, и от населения пошел поток информации. Благодаря ему Бронкс сумел установить, что уничтоженное оружие использовалось при двойном ограблении. Какой-то человек сообщил, что видел машину, которую несколько раз показывали по телевизору: она принадлежала строительной фирме, и ею пользовались братья. Строительная фирма. Их официальное прикрытие. Информант наблюдал, как машина въехала в лес, а потом из нее выгрузили «нечто тяжелое», что потом сбросили в озерцо. Водолазы обнаружили это «нечто тяжелое». Ящики с оружейными деталями, залитые бетоном. ДНК и отпечатки пальцев соединили Лео, Феликса и Винсента Дувняков с одним из ограблений.

Если бы тебе удалось втянуть своих братьев, ты бы постарался не допустить, чтобы кто-то из них погиб. Ты составил новое уравнение – и один из его членов мертв.

Если на молочном фургоне уехал ты, то, возможно, ты остался один.

Если это не ты, у тебя как минимум один живой сообщник.

Бронкс в последний раз проследил за человеком в комбинезоне, идущим к грузовику.

Ты, или твой сообщник, ведете себя в высшей степени хладнокровно. Ты, или твой сообщник, разгуливаете так, словно ничего не случилось. Один из вас убит, а ты, или твой сообщник, просто продолжаете начатое.

А я – я шесть лет не чувствовал себя так хорошо.

Потому что то, что пылает у меня в груди – это, поверишь ли, счастье.

Мне представился второй шанс засадить тебя в тюрьму, вернуть твою жизнь в тот же ад, из которого ты вчера вышел, хотя теперь – на гораздо больший срок, чем в прошлый раз.

* * *

Эта черная машина. Слишком новая, слишком дорогая, слишком блестящая. Она в третий раз проплыла мимо кухонного окна, замедлила скорость на выезде, но – не остановилась.

Бритт-Мари отчетливо видела обоих людей на переднем сиденье – постарше, седой, и помоложе, стриженный «ежиком». Каждый раз – они.

Нездешняя машина.

Одно окно дома выходило на широкую, рычащую, пыхтящую Нюнэсвеген, только лишь густая живая изгородь отделяла дом от непрерывного, с рассвета до сумерек, потока транспорта. А с этой стороны узкая улочка образовывала U – или V? – объединяя четырнадцать коттеджей, и Бритт-Мари видела только соседские машины. Но эта, черная, блестящая, своими крадущимися движениями наводила на мысль об осторожных повадках хищника.

В первый раз она заметила этот автомобиль, кажется, около девяти, когда, проснувшись в свой свободный день, сидела за чашкой кофе. Машина проплыла за окном в такое время, когда никто тут не ездит. Вокруг было пусто, как бывает только в районе частных домов, откуда все выбираются на работу в разное время. Наверное, тогда-то она и заметила эту машину – подумала еще, что та будто не знает, куда направиться, а потом забыла про нее, принялась готовить обед. Кастрюля с картошкой уже стояла на плите, только повернуть кран горелки, а бочок лосося лежал на разделочной доске, блестящий, розовый, словно огромный кусок малинового желе. Она выбрала мелкие прозрачные кости, это примерно как выщипывать брови, только косточки труднее удалять, чем волоски, они хрупкие, но сидят прочно, как армированная сталь. Потом поставила рыбу в жаропрочной посудине на верхнюю полку холодильника, чтобы отправить ее на двадцать минут в духовку, когда придут все трое сыновей. Соль, перец, жирные сливки и петрушка, дать постоять еще десять минут. Любимое блюдо Винсента, он уже успел навестить ее несколько раз с тех пор, как вышел на свободу – но она не знала, по-прежнему ли любит лосося Лео. Всё было так давно.

Все вместе.

Бритт-Мари невольно вздрогнула. Немного разволновалась, с ней такое редко бывало, но она и редко видела их всех вместе.

Второй раз хищная черная машина шмыгнула мимо окна через каких-нибудь полчаса. У Бритт-Мари возникло неприятнейшее предчувствие, и она не знала, почему. Она вдруг подумала про него. Про Ивана. Какое отношение он имел к хищной машине – он, который объявился возле стены и жужжал, как вонючая навозная муха? Что ему было там надо? Хотел вмешаться, опять? Лезть все с той же болтовней о том, что он изменился, что принял решение и начал все сначала? А ведь это его решение касается и других людей, которые вовсе ничего этого не хотят!

Изменить то, что залито бетоном.

Уже нельзя что-либо изменить.

Все останется неизменным.

Она сделала свой выбор – не думать о нем – шесть лет назад. На самом деле – восемнадцать. Но шесть лет назад ей волей-неволей пришлось подумать о нем: ограбление банка, суд, тюрьма… Что, черт побери, творится в голове у отца, который грабит банк вместе с сыновьями? Да еще верит, что это и есть близость, что это хороший способ снова обрести детей, которых он потерял, потому что бил их? И ему еще хватает наглости стоять у ворот тюрьмы и заявлять – если бы не я, Лео бы погиб. Со своими идиотскими идеями – конфликты, клан, сплотиться против всего остального мира! Проклятое святое семейство! Неужели эти узы снова свяжут ее сыновей друг с другом? Узы, которые Иван затянул так туго еще во времена их детства? Когда же наконец сыновья пойдут каждый своей дорогой?

Она подалась вперед, чтобы лучше видеть, коснулась щекой оконного стекла. Хищная машина, замедлив ход, в третий раз кралась мимо. Бритт-Мари, не спуская с машины глаз, ходила из комнаты в комнату, от окна к окну, пока автомобиль не свернул к Нюнэсвеген, к грохочущему транспортному потоку. Выбросить это из головы. Она все напридумывала. И знала, почему. Ночная паника. Семейные узы затягивались, делая ее тревожной и сверхчувствительной. Она разозлилась, когда позволила этому хищнику Ивану прокрасться в ее голову, с жужжанием описывать там круги и разбудить ее. И из-за этого придала увиденному слишком большое значение.

Журчащий искренний смех.

Голоса Лео и Феликса из столовой. Феликс нечасто теперь смеялся так, как в эту минуту; кажется, он рад, почти счастлив, сидеть там со старшим братом.

Смех Феликса – и дурашливый голос Лео: тот изображал кого-то, передразнивал – как всегда, когда бывал вместе с братом. Именно Лео обычно легче всех пробивал сопротивление Феликса.

Бритт-Мари прогнала дурное предчувствие. Теперь все будет отлично. Они отпразднуют то, что снова собрались вместе, как семья, отметят ее представление о семье.

Она так долго этого ждала.

Этот обед – воссоединение, все сыновья за ее столом. Картинка, которая стала ее целью, о которой она думала перед каждым тюремным свиданием, которая давала ей силы действовать.

Настенный телефон над разделочным столом звонил не слишком часто, бóльшая часть звонков была связана с арестом ее сыновей. Она жила в атмосфере стыда. И молчала сама – стыд изолирует, заставляет стыдящегося уходить в тень.

Но сейчас телефон звонил – резкие сигналы, один за другим.

– Привет, мама.

– Винсент! Как я рада, что ты звонишь.

Она перешла к холодильнику (телефонный провод потянулся следом), достала подготовленную рыбу.

– Когда ты приедешь? Поставить лосося прямо сейчас? Ты ведь знаешь – нужно время, чтобы сливки загустели так, как ты любишь.

– Я не приеду, мама.

Она остановилась посреди кухни, телефон в одной руке, другая рука осторожно потряхивает посудину с рыбой.

– Что-то… что-то случилось?

– Просто не успеваю. Квартира. Завтра придут проверять, а две плитки на полу треснули. Дорогая итальянская фигня, которая вечно трескается. Я с самого начала предупреждал хозяев…

Она слушала. Сын никогда не говорил так много. Так много и подробно человек говорит, когда лжет.

– Винсент, все так и есть? А?

– Мама?

– Что?

– Мне пора бежать. Извини.

Ей бы почувствовать себя брошенной, заброшенной. На ее картинке-цели «все вместе» не будет хватать одного из троих. Но Бритт-Мари почувствовала облегчение – она понимала, чего он боится. Уз. Тех самых уз, которые она смогла с себя сбросить. Встречать брата Винсент тоже не явился. И она была даже рада, что младший сын, кажется, понимает: узы могут затягиваться петлей, душить. Только осознав это, можно подойти к братьям поближе, встретиться с ними лицом к лицу. Даже если в процессе этого осознания придется солгать матери.

– Я оставлю тебе кусочек. Поставлю в холодильник. Заходи, когда проголодаешься.

Еще раз встряхнув стеклянную форму, Бритт-Мари открыла духовку, поставила туда рыбу. Помешала картошку. Взяла графин с ледяной водой, кружочки лимона оттеснили кубики льда, те звякнули, ударяясь о прозрачную стенку. Она пошла на заразительный смех и театрально измененный голос; Феликс и Лео, как тогда. Графин на обеденном столе, кубики льда больше не звякают. Потом она убрала одну из четырех поставленных на стол тарелок.

– Скоро можно есть. Но нас будет всего трое. Винсент не приедет.

Она заторопилась назад и успела дойти до порога кухни, когда ее настиг вопрос Лео.

– Мама!

– Да?

– Почему?

– Там что-то с… итальянский кафель треснул. И еще хозяева зайдут все проверить.

– Вот ведь черт. Работа. Снова работа.

Голос Лео ей не понравился. Она поняла: Лео услышал ее ложь, заметил, что его мать приняла участие во лжи, а не просто распространила ее дальше. Понял, что младший брат избегает его. И когда она перешагнула порог кухни, смех и веселье, такие чудесные, прекратились.

– Мама!

Они смотрели друг на друга, каждый со своего места.

– Если Винсент позвонит снова, передай ему, что я неплохо разбираюсь в строительных делах, выложил кафелем до фига ванных и хорошо представляю себе, куда смотрят люди, которые любят высматривать халтуру.

Все это время Феликс молчал, но когда мать скрылась в кухне, подался вперед и прошептал:

– Оставь его, Лео. Он свяжется с тобой, когда будет готов.

Лео не ответил; он потянулся к двери столовой и осторожно прикрыл ее, пригласив войти ту пустую тишину, какая воцаряется, когда приглушаются монотонный шум газовой плиты и кухонной вытяжки.

– Теперь у нас есть минутка для двоих.

– Для двоих? Черт, Лео, ты о чем?

– Помнишь – когда мы были маленькими, мама с балкона кричала нам, что обед скоро будет готов?

Ледышки снова зазвенели – он наливал воду в стаканы.

Закрытые двери, вода, две стороны стола.

Как на переговорах.

– Феликс!

– Что?

– Как ты хочешь жить? Я имею в виду – жить по-настоящему?

– Ну брось.

– Хочешь и дальше жить на стипендию? Чтобы тебя преследовали за долги комитету поддержки потерпевших? Чтобы ты не мог взять какой-нибудь дерьмокредит в банке? Чтобы тебя не брали на работу, потому что у тебя судимость? Или… ты хочешь иметь немеряно денег, уехать из этой сраной страны, начать новую жизнь?

Феликс откинулся назад. На переговорах так дают понять, что вопрос не нравится.

– Мы вот-вот будем обедать, говори, чего ты от меня хочешь?

– Мне нужна твоя помощь.

– Помощь? В смысле?

– Замена.

Глоток воды; кубик льда застрял у Феликса между зубами, громко хрупнул, когда Феликс разгрыз его.

– Замена? Ах да, вчера же стреляли. Я видел по телевизору.

Лео подождал, пока проклятый хруст прекратится.

– Помоги мне один раз. Не такие ограбления, как раньше. Налет.

– Один раз, Лео? Налет? Именно это я слышал черт знает сколько лет назад. Помнишь? Магазин «ИСА». Тридцать тысяч в сумке, один раз – и все. Больше нам ничего не надо. Как ты тогда назвал это… heist? Heist, брат!

– Именно. Нeist. Налет. Мы быстро забираем сотню миллионов, и никто нас не видит. Я бы никогда так не сделал, не стал бы втягивать тебя, если бы речь шла о, скажем… двадцати миллионах. Эти деньги мигом кончились бы, ведь исчезнуть – это же черт знает сколько стоит, так что бабки разошлись бы за два года. Но тут, братишка, сто миллионов. И никто даже не поймет, что это сделали мы.

Лео положил руку на руку Феликса, и тот как будто дернулся, так знакомо; оба тут же раскаялись – Лео в том, что положил руку, Феликс – в том, что так среагировал.

– И кстати, на этом – точно все. По крайней мере, на ближайшие лет десять.

– Я всегда это знал. Что ты продолжишь. Когда-нибудь. Ты… ты стал такой тогда. Когда папа избил маму. Когда ты взял все на себя.

– Психолог-любитель. В тюрьме я таких навидался.

– Да называй как хочешь. Дело же не в деньгах. Не в том, чтобы свистнуть инкассаторскую сумку с тридцатью тысячами. Дело в… в том, что ты мог. Планировал. Отступал в тень. Контролировал обстоятельства. Так же, как десять банков – это ни фига не про деньги. Сколько бы ты ни болтал про них. Одно ограбление сменится вторым, потом третьим.

И черт его знает, которым еще, если кто-нибудь тебя не остановит.

– Именно.

– Что?

– То, что я пытаюсь до тебя донести. Вот почему ты должен быть со мной. Вместе мы доведем до конца то, что кое-кто прервал. Совершим самое крупное ограбление за всю историю Швеции.

– Только потому, что ты можешь…

– Назови его как-то по-другому, если тебе от этого легче. Я это сделаю. Ты со мной или ты не со мной?

Феликс покосился на закрытую дверь, снова зашептал:

– Кровавые точки.

– Что?

– Это же намного лучше, чем черные дыры.

– Братик, с тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, Лео. Вопрос – в порядке ли ты? Ты знаешь, чего хочешь на самом деле? Куда именно держишь путь? Я-то знаю, куда иду. И всякий раз выбираю кровавые точки.

– Феликс… что за херню… ты порешь?

– В детстве… сколько лет тебе было? Девять? Десять? Вы с папой и этот жуткий медвежий танец. Который был только вашим, Лео. Эта хреновая… философия. Философия драки. Он научил тебя драться, и ты мог отлупить того, кто наезжал на нас. Я уверен, ты это помнишь – но я помню и кое-что другое. Когда отец избил мать до того, что в ее глазах появились кровавые точки. Но это снаружи. А внутри наших душ распахнулись тогда черные люки. Я помню, что краснота потом исчезла. Однако распахнутые люки остались.

Шептать было необязательно. Дверь закрыта, мать не могла ничего услышать. Но нельзя было дать словам разрастись, нельзя было позволить им поселиться здесь.

– Понимаешь? Она простая, моя философия насилия: кровавые точки лучше, чем черные дыры.

Лео улыбнулся. Глумливо.

– А, понимаю! Ты ходил к тюремному психологу, месить дерьмо…

– Зачем?

– …мол, всем хреново в этой хреновой песочнице…

– Зачем?

– …рыться, рыться в рваных игрушках…

– Зачем?

– …ты сидел и думал о том, что позади, пока я думал о том, что впереди, а потом…

– Лео, да послушай же! Зачем ты это делаешь?

Феликс встал. Он больше не шептал.

– Лео?

– Потому что это мой единственный шанс.

– Нет. У нас было несколько шансов.

– Через два дня мы сделаем то, что полиции окажется не по зубам. Легавый Бронкс останется в дураках, а мы скроемся.

– Скроемся?

– Насовсем. После такого налета тут оставаться нельзя. Вот почему мы с тобой сейчас разговариваем. Я не хочу исчезать без тебя и без Винсента.

Проще бывало ответить, когда старший брат говорил насмешливо, высокомерно. Сейчас он говорил серьезно. По-настоящему. И требовал внятного ответа.

– Мне не нужны твои ворованные деньги, Лео. Я принял решение задолго до того, как ты сел, и ты это знаешь.

Взгляд на закрытую дверь столовой. За ней как будто звонки: два высоких звука, два пониже, снова два высоких.

– Так что я не участвую. Ты и тогда говорил – один раз. Как говоришь сейчас. Но ты будешь продолжать, продолжать, продолжать. Я это знаю. И ты знаешь, Лео. А я такой жизни не хочу.

Снова звонят. Ну точно. Потом мамины шаги и шум кухонной вытяжки, пробившийся, когда она открыла дверь столовой.

– Лео, это к тебе.

Шум вытяжки в сочетании с запахом почти готовой жирной рыбы с петрушкой. Но у заглянувшей в комнату матери вид был не такой радостный, недавнее предвкушение ушло.

– Полицейские. Хотят поговорить с тобой.

Дверь приоткрыта. Можно заглянуть в кухню. Двое мужчин и женщина. В верхней одежде, в уличной обуви. Но несмотря на гражданскую одежду – явные полицейские. Обоих мужчин Лео смутно помнил – он видел их утром, они проезжали мимо в обычной черной машине: постарше, с седыми усами, и помоложе, накачанный и загорелый. Он еще тогда сообразил, что эта парочка – высланный вперед авангард, который должен подтвердить: Лео Дувняк находится здесь, в доме.

Грабителя застрелили, его оружие упало на землю, так что Бронкс наверняка явится, но неизвестно, когда. Он угадал и ход мыслей легавого: взять его в доме матери, снизить вероятность сопротивления.

Обеденное время. До вечера еще далеко.

Они вполне успеют провести второй этап – визит домой – потом. Если что-то изменится… Тогда визит домой (предположим, один из автоматов попал к Бронксу) растянется, займет больше времени, чем он рассчитывал. Но изменить план – совсем не значит ухудшить. Новые обстоятельства всегда можно, всегда дóлжно, оборачивать в свою пользу. И он знал, как. Он воспользуется дневным допросом, чтобы спровоцировать этого гада, увести Джона Бронкса в неверном направлении, добиться, чтобы через два дня, когда они нанесут последний удар, легавый оказался в совершенно другом месте, дважды одураченный.

Лео пожал плечами и поднялся; Феликс подался вперед, прошипел никогда больше не говори со мной об этом. Он улыбнулся матери, погладил ее по щеке, как она гладила его вчера вечером, прошептал все устроится, мама, и вошел в кухню. Огляделся. Посмотрел в окно. Две машины на подъездной дорожке, в одной еще один полицейский, ждет его.

Но не Бронкс. Где он, мать его?

Он повернулся к седому.

– Что надо?

И получил ответ. Но не от того, кому задал вопрос, – от женщины, не намного старше его самого.

– Меня зовут Элиса Куэста. Надо, чтобы вы поехали с нами. На допрос. Нам нужна от вас информация.

Лео посмотрел на нее: высокая, стройная, невозмутимый взгляд. Такими же глазами смотрела на него мама, не укоризненно, не печально, легкие радость и предвкушение сменились доспехами прошедшего через многое человека, которые она надевала, когда братья были маленькими – доспехами, выкованными из ничего, и оттого такими тяжелыми. Лео молча кивнул, неважно, что именно он попытается сказать ей прямо сейчас, пошел к двери, к полицейскому на подъездной дорожке.

– Мы забираем вашего сына на допрос, но обыск проведем сразу, поскольку он указал ваш адрес как место нынешнего проживания.

Бритт-Мари посмотрела на молодую женщину из полиции. Обыск? Здесь? В ее доме? В ее новом безопасном мире? Который она сама выбрала, который построила, оставив за спиной стыд, постоянные шепотки о семейке уголовников?

– Я не понимаю.

Чужие люди станут рыться в этой ее новой безопасности, а новые соседи станут смотреть?

– В таком случае я хочу видеть ордер.

Даже тогда они не рылись в ее доме. Неужели случилось кое-что похуже? Неужели Лео сделал кое-что похуже? Он вчера вернулся поздно. В основном катался, мама.

Она как раз хотела повторить свой вопрос женщине, которая, кажется, командовала этой маленькой полицейской группой, когда ощутила надежные руки у себя на плечах – кто-то обхватил ее сзади.

– Он им не нужен, мама.

Руки повернули ее, обняли. Феликс.

– В этой стране полиция может войти в дом и перевернуть его вверх дном без всяких ордеров. Достаточно, чтобы прокурор встал не с той ноги.

– Полагаю, вы Феликс.

Элиса посмотрела на молодого мужчину – выше старшего брата, как-то грубее, и настолько же темный, насколько брат – светлый.

– Да.

– В таком случае я хотела бы…

Она достала из кармана куртки бумагу.

– …чтобы вы проверили, правильно ли здесь указан…

И показала на строчки в самом низу.

– …домашний адрес.

Он кивнул:

– Да. Все правильно.

– И вот это, в самом низу… вы можете подтвердить, что это правильный домашний адрес вашего младшего брата?

– Да.

– Спасибо. Я была бы благодарна, если бы вы внизу, вот здесь, записали, где я могу найти вас в дневное время.

Она протянула ему ручку; в этот же момент Бритт-Мари открыла духовку и вынула лосося. Сливки чуть подгорели. Она тяжело опустила форму на плиту. Глухой звякающий звук.

– Я требую, чтобы мне объяснили, в чем дело! Вы уводите одного моего сына и собираете информацию о двух других! Хотя они отбыли срок в тюрьме и провели два года на свободе – и за это время не совершили ничего такого, что могло бы вас заинтересовать!

Женщину из полиции, казалось, никак не задело, что на нее кричат.

– Сожалею, но это рутинная процедура, которая – мы надеемся – покажет, что никто из ваших сыновей не попадет под следствие.

Бритт-Мари смотрела на женщину не отрываясь, но слышала совсем не то, что ей сказали. Она слышала совсем другое. Гардероб скрипел в ее спальне, вешалки позванивали, их швыряли на кровать, вот кто-то выдвинул ящики комода, в них сложено ее нижнее белье. Бритт-Мари бросилась туда. И подоспела как раз когда содержимое комода вытряхивали на пол. Ящики ночного столика уже были перевернуты, а теперь полицейские выкидывали ее носовые платки и постельное белье из углового шкафа. Бритт-Мари переступила порог, готовая протестовать, но рядом с ней возникла женщина из полиции.

– Бритт-Мари, если вы уйдете отсюда, я прослежу, чтобы с вашими вещами обращались должным образом.

Элиса подождала, пока хозяйка скроется в кухне.

– Прекратите.

Оба полицейских посмотрели на нее, но продолжили шарить среди трусов и наволочек.

– Я сказала – прекратите.

Теперь они прекратили.

– С этой минуты обыск проводится как следует. Мы никуда не торопимся. Единственное, чего вы пока добились – это свели на нет всякое доверие и желание сотрудничать с нами, а нам может понадобиться помощь этой женщины.

Элиса оставалась в спальне достаточно долго, чтобы констатировать: оба полицейских услышали и поняли ее; потом она вернулась к женщине, стоявшей у плиты спиной к ней и отскребавшей горелую корочку с лосося.

– Извините, Бритт-Мари. Я знаю, каково это. Как будто в дом вломились бандиты. И орудуют прямо у тебя на глазах.

Бритт-Мари ничего не ответила, хотя молодая женщина из полиции изо всех стал старалась быть любезной. Она даже не повернулась – у нее уже просто не осталось сил. Отковыривала вилкой подгоревшие сливки, бросала в мусорный пакет, потом оторвала кусок фольги, чтобы прикрыть посуду с лососем. Слушая, как те двое продолжают перерывать все в доме, но – поспокойнее, не так шумно… женщина, главная в группе, открывает и закрывает за собой входную дверь, идет по дорожке, к машине с Лео на заднем сиденье.

Именно в этот момент Бритт-Мари поняла: то, что она только что пыталась сделать, собрать сыновей вместе, никогда не удастся. Уз ы порвались, веревка растрепалась и перетерлась.

* * *

Стерильный кабинет. Тесный, как большой шкаф. Посредине – простой стол с монитором, 16 дюймов. Все. Голые стены. Освещение так себе.

Но – чашка серебряного чая.

Джон Бронкс обхватил руками горячую чашку, пригубил.

Серебряный чаек. Немыслимый в прежней жизни. Пока врач из полицейского управления не объяснил ему пять лет назад, что он, Бронкс, к тридцати пяти годам уже выпил всю свою норму кофе. Как странно: простейшая вещь – кофе, который просто есть в твоей жизни. И которого в твоей жизни больше не будет. Не пустота от невозможности принять двенадцать доз кофеина, абстинентный синдром ушел через пару недель; усталость, головная боль, дрожь в руках появились из-за нарушенных привычек. Не помешивать ложечкой в горячей чашке, не обхватывать ее пальцами, не ощущать, как теплеет от кофе в груди. Именно тогда он вспомнил дедушку. Этого старого седовласого человека, умного и приветливого. Дед начинал каждое утро с чашки того, что он называл «серебряный чаек». Обычной горячей воды. Позволяя себе время от времени роскошь, он добавлял в кипяток чайную ложку сливок. Когда Бронкс на следующее утро явился в управление и опять ощутил эту проклятую пустоту, он пошел в кухоньку, включил чайник и приготовил первую в своей жизни чашку собственного серебряного чая. Привычка, по которой он скучал, заменилась новой. Тоже горячее, чтобы держать в руках, тоже – чтобы распространилось тепло в груди.

Бронкс поставил чашку возле монитора и правой рукой поправил мягкую дугу микрофона, отрегулировал его так, чтобы он не съезжал от движений головы.

– Элиса?

Нет ответа.

– Элиса, ты меня слышишь?

В ухе затрещало – видимо, она, как и он, поправляла микрофон и наушник.

– Теперь слышу, Джон. Отлично.

– Тогда так. Сейчас ты войдешь – но прежде я повторю то, о чем мы договорились. Дувняк ни в коем случае не должен догадаться, что я наблюдаю за допросом. Этот допрос – только начало чего-то большего. Дувняк должен выйти отсюда спокойным, чтобы продолжить задуманное. Удачи.

Бронкс тронул настройки монитора и увидел кабинет наподобие того, в каком сидел сейчас сам. Голые стены, центральное место занимает унылый стол, только вместо монитора на нем – небольшая видеокамера. Но интересовал Бронкса не сам стол и не то, что на нем. Интересовал его человек, сидевший, уперев в этот стол локти.

Человек, которого Бронкс знал на редкость хорошо – и все-таки не до конца.

Светлые волосы, голубые глаза, тонкие неподвижные губы.

Они встречались в этой же допросной, сидели друг напротив друга, почти шесть месяцев. Дни, посвященные одной-единственной семье: допрос ходил кругами, от старшего брата к среднему, к младшему, к отцу, а потом опять к старшему брату. И ни одного случайного слова, реакция одна на всех. Надменное молчание. Смотрит в пол: провоцирует. Улыбка к «без комментариев», которая дополнила улыбку к «первый раз об этом слышу» и «не знаю, не встречал – как, вы сказали, его зовут?»

Двадцать девять часов на свободе. И вот этот мерзавец снова в допросной. Ждет, когда откроется дверь, когда отодвинут второй стул… и вопросы останутся без ответа, его отпустят на свободу.

Бронкс нагнулся ближе к экрану.

Лео Дувняк казался спокойным. Он не выглядел как человек, который вчера ограбил инкассаторскую машину и видел, как застрелили его товарища. Однако – оружие, грабитель, державший его, методы и время отхода заставляли Джона верить, Элиса сложила пазл из фактов правильно.

Я тебя вижу.

Ты это знаешь?

Дувняк выглядел не просто спокойным, он казался сосредоточенным и чуть ли не довольным. Рассматривал некрасивый казенный стол, буравил его взглядом. Бронкс еще во время прошлого тура понял, что их объединяет восторг от драматургии допроса. Лео Дувняк внимательно изучил столешницу, медленно провел по ней ладонью, повторил это движение средним пальцем.

Бережно, почти чувственно.

Словно просчитывал ходы невидимой игры, ждал, как будут одна за другой передвигаться фигуры.

Но не я буду их двигать, в этот раз – не я.

Бронкс даже не успел додумать эту мысль, когда тот, на кого он смотрел, подался вперед, глядя прямо в камеру. Глаза, полные энергии. Точно смотрят не в линзу камеры, а прямо на человека. Он улыбнулся, словно бы своему отражению, и Бронкс едва не улыбнулся в ответ.

Вот. Щелчок поворачиваемой дверной ручки, легкие шаги, которые он после двух лет в отделе расследований научился узнавать. Шаги Элисы. Еще один звук – стул проскреб по полу, когда кто-то невидимый отодвинул его и сел, в камере – промельк плеча, щеки и коротких темных волос на затылке, у левой границы кадра.

– Вы заставили меня ждать. Нарочно? Чтобы я понервничал? В таком случае знайте: это не сработало. Потому что вы и раньше проделывали этот трюк.

Голос Дувняка был сосредоточенным, как всегда во время допроса. Лео, единственный из братьев, среди молчания, между всеми этими «без комментариев» вел иногда и настоящие разговоры, участвовал в диалоге, ни о чем не проговариваясь. Дувняк демонстрировал поразительную начитанность и чувство юмора, уходившее корнями в свободу мысли.

– Ну что, дама из полиции? Мы сейчас в допросной. Я перевидал достаточно, чтобы узнавать такие места. А дома у мамы, мне показалось, прозвучало, что ты хочешь побеседовать со мной «ради получения информации». О допросе речи не было.

Элиса не ответила. Это ведь был не вопрос.

– Вы не против, если я включу камеру?

– Против.

– Против? А почему…

– Мне кажется, это было бы довольно странно. Даже несколько смешно. В смысле – включать камеру. Потому что она уже включена.

И он снова заглянул в объектив. Улыбнулся. Бронксу. Который помнил, каково это. Понимать, что человек, которого он допрашивает, который наверняка ограбил десять банков, у которого мозги взрослого ребенка – непредсказуем. Как сильно иногда Бронксу хотелось заглянуть в его голову, понять, как оно там у Лео устроено!

Стул Элисы снова проскреб по полу, но не как до этого – теперь ножки проехались по линолеуму, женщина приблизилась к микрофону камеры, поискала красную лампочку, проверила, поняла, что камера включена. И голосом ироничным, едким признала это.

– Да, вы правы, камера включена. Технику стоило бы сказать мне об этом.

Технику.

Произнося это, Элиса посмотрела прямо в камеру. На него.

И была совершенно права. Разумеется, Бронксу следовало предупредить ее, что камера включена. Но он так увлекся, его охватило нечто вроде предвкушения. Словно перед встречей со старинным приятелем. Думаешь: постарел ли он? Появилась ли в его глазах мудрость? Насколько чопорна теперь его улыбка? Тот, кто сидит сейчас там, тот, чье лицо заполнило монитор – изменился ли он, осознал ли что-то за время, проведенное в тюрьме, или будни среди самых опасных шведских уголовников, помноженные на статус удачливого налетчика, только укрепили его представление о себе как о преступнике? Это было как встретить старого приятеля, но с существенной разницей: Бронкс надеялся, что время не изменило Лео к лучшему.

Элиса исчезла с картинки, потом появилась снова – кусочек шеи, плечо и щека, как и до этого.

Дознаватель Элиса Куэста (Д): Допрос Лео Ивана Дувняка. Начат в 14.17 в полиции Стокгольма, Крунуберг.

Элиса пристукнула по столешнице папкой, как будто чтобы бумаги в ней легли поровнее. Совсем не для этого, подумал Бронкс. Снова стукнула, звук удара, который еще усилился в пустой комнате, попал в микрофон и через него ввинтился в ухо Бронкса. Она точно знала, куда угодит этот грохот. Бронкс понял: это демонстрация, но на всякий случай убавил громкость.

Элиса положила папку на стол, открыла, подтолкнула первый документ к допрашиваемому.

Фотография мужчины, лежащего на парковке.

Д: Узнаете этого человека?

Лео Дувняк (ЛД): Нет. «Балаклава» мешает.

Ни один мускул на лице не дрогнул. Ни одного бессознательного жеста.

Ни одного летучего прикосновения – пальцем к кончику носа, к виску или подбородку: так обычно касаются лица, чтобы ощутить безопасность в небезопасной ситуации. Ни секунды замешательства; взгляд направлен вверх и вправо, он конструирует ложь, вместо того чтобы быть направленным влево, что помогает рыться в реальных воспоминаниях.

А ведь он увидел сейчас фотографию убитого, с которым у него, возможно, были какие-то отношения.

Наоборот.

Лео Дувняк провел рукой по столешнице, поправил там нечто несуществующее, передвинул фигуры на невидимой доске.

Д: В таком случае… возможно, теперь узнать будет проще. Вот тот же человек – без маски.

Никакой реакции. Хотя на фотографии, которую они решили показать второй, была голова, лежащая на блестящей стальной подставке секционного стола. Безжизненные глаза. Рот застыл в угрюмом смертном разочаровании. Лоб с дырой: красные лепестки развернуты наружу, много фрагментов кости, пряди волос…

ЛД: Нет.

Д: Нет… что?

ЛД: Я не узнаю его.

Третья и последняя фотография из папки.

Д: Попробуем еще раз. Тот же человек. Он еще жив. Фотография из реестра судимостей, вы тоже там есть.

Элиса подтолкнула снимок, распечатка скользнула через весь стол и легла перед Лео.

Д: Вам известно, кто это?

ЛД: Да.

Д: Можно поподробнее?

ЛД: Да, я знаю, кто это.

Д: Окей. Тогда спрошу так. Кто это?

ЛД: Яри Ояла.

Д: Откуда вы знаете Яри Оялу?

ЛД: Мы сидели в одном отделении в Эстерокере. Вы ведь это уже проверили?

Д: Когда вы с ним познакомились?

ЛД: А насколько хорошо вы знаете его? Того, кто сидит сейчас и смотрит в монитор? Людям, которые проводят время в одном коридоре, на расстоянии всего в несколько запертых дверей, никогда не узнать друг друга настолько хорошо, верно?

Бронкс слышал – и точно знал, что имелось в виду.

Того, кто сидит сейчас и смотрит в монитор.

Лео Дувняк исходил из того, что расследованием руководит Джон Бронкс. Но они поселили в нем неуверенность. И поэтому он пытается найти подтверждение своим предположениям.

Д: Продолжайте смотреть на меня. Допрос веду я, и именно я хочу знать, были ли у вас какие-то контакты с Оялой после того, как он вышел на свободу.

ЛД: Нет.

Д: В таком случае, может быть, после вашего освобождения?

ЛД: Нет.

Д: Вообще никаких?

ЛД: Слушайте, дама из полиции, Бронксова марионетка. Если…

Бронксова марионетка.

Еще одна попытка угадать.

ЛД:…если все так, как вы говорите – что на всех фотографиях один и тот же человек, – то я не понимаю, что вы имеете в виду. Поддерживать контакты с мертвецом трудновато.

То же выражение лица, те же скупые жесты. Независимо от того, отвечает он «да» или «нет», соглашается с тем, что узнал этого человека, или не соглашается.

Бронкс смотрел, как Элиса собирает фотографии, возвращает их в папку. Запланированная пауза. Перед следующим вопросом.

Д: Я хочу знать, где вы находились вчера в 16.30.

ЛД: В машине.

Д: Где?

ЛД: Я ехал ужинать. Со своим отцом. Ресторан «Драва» возле Сканстулля. Несколько свидетелей могут это подтвердить. Мой отец, владелец ресторана и его жена (я с ними расплатился), другие посетители, которые лакали там пиво. Но я не очень понимаю, почему это вас интересует; меня в чем-то подозревают?

Д: Вопросы задаю я. Вам.

ЛД: Нет. Вопросы…

Лео перегнулся через стол и вдруг сильно щелкнул ногтем по объективу камеры.

ЛД:…задает вот этот, который сидит там, внутри.

И уставился прямо в камеру. С вызовом. Провоцируя. Бронкс подумал: хорошо, что он сейчас в другом кабинете, что оставил Элису одну в допросной – потому что выходка Лео удалась. Бронксу бросили вызов, и он поддался на провокацию, ему захотелось вскочить и закричать об этом.

ЛД: Вон там!

Лео снова щелкнул по линзе, его взгляд проник в камеру, в кабинет, где сидел Бронкс. И остался там. Беспримесная ненависть к полицейскому, который когда-то засадил его в тюрьму.

Д: Вы говорите – ехали в ресторан. Тогда я хочу знать, где вы были еще раньше. До 16.30.

Разочарование.

Бронкс был уверен в этом. Вот что мелькнуло на лице допрашиваемого.

Лео Дувняк получил не ту реакцию, которой ожидал.

Элиса, несмотря на то, что ее атаковали, что ей мешали, не клюнула, не подтвердила его предположения.

Д: Может быть, вы не поняли, что я сказала? Тогда повторю. Медленно. Где вы находились до 16.30?

ЛД: Сидел в тюрьме. Шесть лет.

Бронкс понял, что Элиса сейчас наградила Дувняка тем же взглядом, каким недавно посмотрела на него самого. Холодный взгляд, адресованный тем, кто пытался выказывать ей пренебрежение.

Д: Третий раз. Еще яснее. Вас выпустили, как подтвердили в тюрьме Эстерокер, в девять утра. Согласно камерам наблюдения через одиннадцать минут вы исчезли, уехали на машине, в сопровождении молодого мужчины, опознанного как ваш младший брат, и женщины средних лет, опознанной как ваша мать. И теперь я хочу знать, что вы делали между одиннадцатью минутами десятого утра и половиной пятого вечера.

ЛД: А почему Бронксова марионетка хочет это знать?

Д: Потому что вчера во время ограбления инкассаторской машины был использован АК-4, серийный номер 10663. Он из партии оружия, похищенной восемь лет назад. В краже подозревали вас. Вот почему я задаю этот вопрос.

Потом все пошло очень быстро. Когда Дувняк схватил микрофон, картинка померкла, его грудь заслонила свет.

Д: Будьте любезны, сядьте на место!

Тяжелое дыхание. Его рот совсем близко.

ЛД: Бронкс?

Он несколько раз хлопнул ладонью по микрофону, глухие хлопки в тесном помещении превратились в щелканье бича.

ЛД: Бронкс, мы с твоей куколкой только что выясняли, насколько близко можно узнать соседа по коридору. Люди не всегда хорошо знают соседей, за соседней дверью всегда тайна. Ты сейчас пытаешься скрыться от меня. Но тебе нужно знать вот что: в тюремных коридорах мы узнаем друг друга как следует. У нас полно времени, мы сидим вместе – грабители банков, наркобароны, даже… отцеубийцы.

Размытое лицо.

Но Бронкс этого не видел. Остался только звук, только голос Лео.

Контроль над допросом постепенно таял, план терял форму.

ЛД: Доверие, Бронкс, надо заслужить. Мне доверяли многие, кто сидел со мной.

План, согласно которому Лео Дувняк должен выйти отсюда, ни о чем не подозревая.

ЛД: Там был один заключенный, так он рассказывал, ты только представь, как зарезал собственного отца.

Но он останется при своих подозрениях, если Бронкс, которого он сейчас провоцирует, не даст о себе знать.

ЛД: Двадцать семь раз ударил собственного отца ножом в грудь.

Они оба это знали.

Про двадцать семь ударов не знал никто, кроме участников полицейского расследования.

Отец Джона Бронкса.

ЛД: Эй ты, Бронкс! Я даже подробности знаю.

Бронкс, не сознавая, что делает, поднялся, торопливо прошагал к двери, открыл ее.

Регулярные контакты с Сэмом у него были несколько лет назад.

Его брат сидел тогда в Кумле. Но заключенных постоянно переводят из тюрьмы в тюрьму. Когда он сообщил Сэму о смерти мамы, тот сидел в Эстерокере.

Неужели эти двое знакомы? Сэм – и этот мерзавец?

ЛД: Эй, Бронкс – какой-то, мать его, рыбный нож. Раз за разом, удар за ударом. Хочешь услышать еще кое-что?

Бронкс покинул свое место перед монитором и только тогда, когда осознал, что не слышит больше голос Лео в микрофоне, что Элиса удивленно смотрит на него, понял, что вошел в допросную.

– Я думаю, мы… на этом прервемся.

– Прервемся?

Элиса требовательно искала его взгляд, но Бронкс упорно смотрел на стул.

– Я провожу тебя к выходу.

Прямо сейчас.

Он сознавал, что делает.

Сознавал каждый свой шаг. Каждый их шаг.

Молча, бок о бок, по первому из коридоров Крунуберга, вниз по лестнице; еще коридоры.

Осознавал, как долго они идут. Осознавал, как сильно он отталкивается ногами – шаг зарождается в бедре, а не в стопе или пятке, как ему всегда казалось. Осознавал, как стук каблуков расходится по каменному полу, прежде чем удариться о стены и вплестись в следующие шаги. И как все вокруг именно сейчас должно увеличиться в размерах, чтобы уменьшить то, что рушится внутри него.

Мои коридоры. Мой мир.

Я должен был увидеть его насквозь, проникнуть в его мысли. Но вышло иначе – это он увидел меня насквозь, он проник в мою голову. Бронкс положил руку на холодную рифленую ручку тяжелой металлической двери, которая выведет их в предвечерний свет Берггатан, и лишь тогда прекратил рассматривать пол и смог снова взглянуть на Дувняка.

Эта сволочь знает моего брата лучше, чем я сам.

Моя история.

Я прячусь от нее, не хочу слушать, даже прерываю допрос, чтобы ее избежать. А на лице Дувняка – не просто надменная ухмылка: на нем – годами копившаяся ненависть.

– Слушай, Бронкс.

Они уже было расстались, Дувняк почти спустился по невысокой каменной лестнице, ведшей на тротуар, когда заговорил снова, снова атаковал.

– Черная нить, Бронкс.

Бронкс схватился за тяжелую дверь, не давая ей захлопнуться, и тихо ответил ухмылке, которая вся была – ненависть:

– Не понимаю, о чем ты. Но это и неважно. У меня с тобой на сегодня всё.

Лео Дувняк пошел прочь, а Бронкс все стоял там, чтобы убедиться, что он действительно уходит. Десять шагов. Именно тогда Дувняк остановился и двинул рукой, как… гребец или гимнаст. Жест, который невозможно было истолковать, потому что он ни с чем не был связан.

Дувняк прокричал нечто непостижимое:

– Сегодня, Джон Бронкс, ты вплел черную нить!

* * *

Лео обернулся в последний раз, увидел, как легавый уходит, как закрывается за ним тяжелая металлическая дверь полицейского управления.

Прогулка в робкой прохладе по Хантверкаргтан, часы на стене кафе, мимо которого он прошел, показывали четверть четвертого. Все закончилось значительно быстрее, чем он опасался. Пара кварталов в тени, ветер жалил щеки, но в меру, и это было приятно. Послеобеденный час пик как раз начался, и Лео решил пройти пешком всю дорогу. До Сканстулля. Идти пешком или ехать на автобусе в это время выйдет одинаково долго.

Где-то возле Ратуши он начал понемногу понимать, что заставило его выкрикнуть легавому «черная нить». Слова вылетели, он не успел задержать их. Сначала картинка, потом слова и вот – воспоминание. Как он, маленький, выходит из другого полицейского участка такими же легкими шагами – сейчас это чувство возникло рядом с Бронксом, тогда – с папой: шагнуть в полицейский участок, все равно, допросная это или камера следственной тюрьмы, неважно, кто рядом – Бронкс или отец. Чувство, что ты обернул ситуацию в свою пользу, победил, извлек из нее силу – чувство, всегда одинаково волнующее.

Допрос для получения информации? Тогда я, для информации, кое-что тебе объясню.

Он использует их обоих, Бронкса и отца, свяжет вместе своего антагониста того времени и антагониста нынешнего, тех двоих, кто так или иначе несет ответственность за то, что его самого и обоих его братьев арестовали и разлучили. Он купит подарок отцу и проследит, чтобы никто не стоял на пути, когда он войдет в полицейский участок, который только что покинул, – чтобы совершить финальный налет.

По железнодорожному мосту он обогнул Риддархольмен с внешней стороны, с удовольствием понаблюдал, как запоздалые льдины сталкиваются друг с другом, несомые течением, поглазел на плавучие дома у причала на Сёдер-Мальмстренд, на зажженные в них фонарики; чуть правее, со скал Сёдера, лилось другое сияние, там был купол искусственного света, которого ему так не хватало в плотной темноте Сэмова острова. Он прошел Слюссен и Гётгатсбакен, который стал пешеходной зоной, спустился по Гётгатан, мимо перестроенной и наскозь коммерческой Скаттескрапан, где срослись государство и капитал, к Рингвеген, которая разворачивалась, как взлетная полоса, от южной опоры моста Юханнесхувсбрун и ресторана «Драва».

Но ему не туда, пока не туда. Лео почти случайно завернул в «Рингенс Галлериа», в телефонный магазин из тех, куда он обычно не заходил. Телефоны, которые следовало надежно закодировать, он покупал в других местах. Тот, что лежал у него в кармане, прибыл из Японии, назывался «Quasar X» и был признан лучшим в мире телефоном для террористов. Тот, за которым он зашел сюда, должен был, наоборот, сработать как худший в мире телефон, не иметь программ кодировки и гарантированно легко отслеживаться.

Через двадцать минут он вышел из магазина с подарком в кармане и направился прямиком через Рингс-веген, мимо Оленс Сканстулль и больших голубых часов на фасаде, все так же вравших на пять минут. Вот и ресторан, который его отец избрал в качестве личного буфета. Как странно – если вдуматься – проводить здесь бóльшую часть своего времени после того, как ты решил завязать с алкоголем. Словно чтобы показать всему миру, что воля сильнее потребности.

Освещенное окно с названием «Д-Р-А-В-А», написанным буквами, меняющими цвета – зеленый, белый, красный. Перед ним было почти пусто, если не считать пары алкашей из тех, что никогда не уйдут на дно, не смешаются с отбросами. Те, кому удалось сделать регулярный прием горячительных напитков рутиной. В окно было видно, как отец перегибается через барную стойку, глядя на краны пивных бочонков. Чтобы купить большое крепкое и сдаться? Может, она уже стоит там – светящаяся желтым пивная кружка, закрытая его телом?

Вчера было по-другому.

Ни капли за два года.

Лео вошел, похлопал по ссутулившейся, но все еще широкой спине.

– Папа.

Отец едва повернул голову.

– Сегодня я, значит, папа – а вчера был Иван.

Иван перевел взгляд с одного пивного бочонка на другой, они выстроились в ряд и пахли кисло и сладко одновременно. Две большие черные мухи. Он заметил их, когда подошел к стойке в поисках Даксо. Кофе хотелось черт знает как.

– Слушай, папа, ну и дурак я, что так ответил тебе вчера.

Они по-прежнему владели его вниманием, эти черные точки, снабженные крыльями. Вниманием, которое рассеивалось все больше, хотя он мог еще наблюдать за этими беззвучными мухами, они отчего-то улучшали ему настроение, но при этом он отлично понимал, что запах, привлекавший их, означает, что Даксо не слишком заботится о чистоте своего заведения.

– У меня не было причины, чтобы… Ну, когда ты позвонил.

– Не было причины?

Иван обернулся, раздражение сдавило горло. Его старший сын лгал. Он знал это. Ложь была там, под затылочной костью, она зудела и чесалась. Она была как лезвие топора, которое должно отделить его голову от тела.

– Причина всегда есть, Лео, я знаю, в мои-то годы. Я даже знаю, что если тебе вдруг придется срочно бежать в сортир, то это не потому, что ты поел, а потому, что проглотил какое-то дерьмо.

– Сортир? Мне уже много лет не требуется помощь в этих делах. А еще я привык не спрашивать разрешения, чтобы пойти туда.

В кармане куртки у Лео лежал один предмет, твердый, это стало ясно, когда он выложил его на барную стойку. Но рассмотреть его было нельзя – Лео прикрыл предмет рукой.

– Ни одного телефонного звонка вне графика за все время. Не знаю, папа, как это было с тобой, когда ты вышел, но я напрягся черт знает как, когда телефон зазвонил, а я не узнал номер.

Лео подвинул предмет к Ивану и убрал руку. Черный мобильник с широким блестящим экраном.

– Но ты звони мне, когда захочешь. Смотри, это прямая линия между тобой и мной. Можно даже зарегистрировать его на тебя, ты просто подпишешь бумагу и пошлешь ее по почте, это будет твой собственный номер, а счета буду оплачивать я. Если ты беспокоишься или просто хочешь поговорить – звони по нему.

Иван подцепил отблескивающий черным телефон, лежащий на документе под названием «договор о передаче», покачал между большим и указательным пальцами. Узенький, как пачка сигарет, легкий, максимум – граммов двести, и всего-то сантиметров десять-одиннадцать.

– Черт, маленький какой… Потеряется у меня в кармане. Я его и не найду, если ты позвонишь.

– Подожди. Сейчас покажу.

Лео указательным пальцем нажал «горячую кнопку» на своем собственном телефоне, и в следующую секунду Иван почувствовал, как черная тонкая пластинка зажужжала в его руке, словно крохотная бормашина; звонок имитировал пение трубы.

– Ты его не потеряешь.

Иван потер шею. Боль начала отпускать. Теперь разговор шел так, как Иван представлял его себе в ту встречу, с несостоявшимся ужином.

– Когда ты позвонишь мне, я буду знать, что это ты, папа, а когда я позвоню тебе, ты поймешь, что это я и никто другой.

Иван в первый раз повернулся к сыну, ему снова стало хорошо.

– Как ты сказал? Что хочешь чашку кофе?

– Кто из моих братьев дал тебе вчера номер, папа?

– Так ты не хочешь кофе?

– Завтра, когда мы встретимся, мы обязательно выпьем по чашке кофе. Обещаю.

Сейчас иначе.

Сейчас Иван был уверен, что в словах сына нет лжи.

Лео позвонит.

– Винсент. Винсент дал мне твой номер. Кто же еще?

Лео кивнул. Он понял. У отца нет контактов Феликса. Они уже несколько лет не разговаривают друг с другом и, может быть, не заговорят никогда.

– Где мне его найти? Винсента? Где он живет?

– Понятия не имею. Но я знаю, где он работает.

И что сегодня он задержится допоздна.

– Откуда… ты это знаешь?

– Помогаю ему иногда.

Удивление – Иван заметил удивление на лице Лео. И испытал некоторое удовольствие.

– Вы… работаете вместе?

– Мгм.

– И давно?

– Пару месяцев. Точно не знаю. Я немного малярничаю.

Лео взял салфетку с сервировочной тележки Даксо, достал ручку из подставки у кассы.

– Напиши адрес. Ну, где его искать.

Иван написал адрес, вспомнил даже, что за имя значится на дверной табличке, протянул салфетку Лео, и тут Даксо наконец с грохотом выбрался из кухни в обнимку с синим пластмассовым ящиком, полным белых, испускающих пар чашек, вынутых из посудомойки. Улыбаясь, он наполнил одну из них черным кофе и поставил на стойку.

– А ты? Лео – ты ведь Лео? Налить тебе чашку? Или вы поужинаете, ты ведь уже заплатил?

– Не сегодня.

– Приходи, когда захочешь.

Лео положил руку отцу на плечо.

– Так я тебе позвоню, папа.

– На мой новый телефон?

– Обещаю. Завтра встретимся. Поговорим подольше.

Даксо принес сахарницу, насыпал туда новых кубиков, коричневатых, тростниковых, и поставил возле Ивановой дымящейся чашки.

– Вчера, Иван, я этого не заметил. Твой парень светлый, ты темный. Я подумал – может, почтальон принес письмо не туда?

Два кусочка. Даксо опустил их в чашку, помешал ложечкой – он знал, как Иван любит.

– Но сейчас я увидел его глаза. У него твои глаза, Иван. Взгляд, который все замечает. Искра! У вас обоих искры в глазах.

Иван попробовал – всегдашняя бурда, потом кивнул жене Даксо, которая явилась из распашных дверей кухни.

– Я ошибся. Вы не гиены.

– Что?

– Вы с женой.

– Что ж, звучит недурно. Кому охота быть гиеной.

– Нет, потому что вы с женой, как два фитиля. Ясно? Которые не могут дать огонь. Между вами нет искры!

Иван посмотрел на владельца ресторана – тот, кажется, был не вполне уверен, что понял его слова правильно, – взял чашку и перебрался к окну. Вечер уже начинал окружать его старшего сына. Так быстро – снаружи было светло, когда он пришел, а теперь почти сумерки.

Он встал у окна, решив дождаться момента, когда Лео обернется и помашет ему, как в детстве.

Он был убежден, что Лео избрал направление, которое приведет его назад в камеру – это виделось отцу так же ясно, как черные мухи.

Сейчас Лео шел к Винсенту. Держась избранного направления. Помня о влиянии, которое он как вечный заместитель отца имел на Винсента и которого у него, Ивана, не было никогда.

И тут, уже уйдя в сумерки, Лео обернулся и действительно взмахнул рукой.

* * *

За ним как будто наблюдали. Он обернулся и помахал, когда понял, что так и есть. Отец. Стоит с кофейной чашкой в руке между буквами А и В в окне ресторана «Драва». Отец казался непривычно мал ростом – ссутулившийся, грустный.

Полторы сигареты на остановке на Рингвеген, потом причалил автобус-гармошка, синяя «четверка», которая спустя семнадцать минут выпустила его на Санкт-Эриксплан. Придется еще метров двести прогуляться до лестницы на Рёрстрандсгатан. Лео развернул салфетку с угловатым отцовским почерком: дом номер двенадцать, код 7543, третий этаж, на двери – «Стенберг».

Лео позвонил. Звонок выглядел старым, но в глубине квартиры раздалась ясная электрическая трель. Лео понял, что Винсент снял крышку с пластмассовой коробки над входом, когда красил стену.

Приложив ухо к деревянной двери, Лео слушал, как затихает звонок. До него донеслось бренчание рекламы из радиоприемника – обязательная часть звуковой завесы каждого ремонта. Он приподнял крышку почтовой щели; музыка стала громче, в глаза ударил резкий холодный свет строительной лампы.

Лео снова позвонил.

Дважды он рассчитывал увидеть младшего брата: сначала у ворот тюрьмы, потом – на обеде у матери.

Зато Винсент не рассчитывал, что старший брат явится сюда.

Третий звонок. Лео услышал: звук радио убавили, приближаются шаги.

– Привет, братишка.

Винсент смотрел на него.

Молча.

– Ты не рад меня видеть?

Когда они вчера говорили по телефону – когда он сам звонил из леса, – он услышал перемену: подросток стал взрослым. Теперь Лео эту перемену увидел. Такое можно заметить лишь после долгой разлуки. Но изменения – это не только про то, что человек вырос и носит лицо, черты которого уже определились: этот взрослый человек теперь держался на некотором расстоянии от него, Лео, хотя они с братом стояли близко друг к другу.

– Лео?

– Войти-то можно?

– Какого черта ты делаешь… здесь?

– Ты правда хочешь говорить со мной на лестничной площадке?

Лео шел по красивым комнатам; его сопровождало гулкое эхо, которое появляется, когда ничто не останавливает звука, свободно играющего между пустыми стенами. Свежеотциклеванный паркет, декоративная штукатурка, высокие деревянные плинтусы. Больше ста безупречно отремонтированных квадратных метров.

– Послушай-ка, Винсент!

Даже в ванной.

– Это вовсе не итальянская плитка.

– Что?

Пока Лео ходил по квартире, Винсент медлил у входной двери, ладонь все еще на дверной ручке.

– Которая вчера треснула.

Лео повернулся в длинном узком коридоре, пустом, если не считать банок с краской, кафельного резака и двух ящиков с инструментами в углу.

– Так ты сказал маме.

Он провел рукой по белой дверной раме – гладкой, блестящей, отлично окрашенной поверхности.

– А проверка, кстати, как прошла?

Они смотрели друг на друга, как смотрят друг на друга братья, знающие, что вынужденная ложь существует лишь до тех пор, пока ее не видно.

– Винсент?

Лео выдвинул два ящика с инструментами, продолговатые, как дорожные сундуки, и высокие, как грузовые поддоны.

– Отцепись от ручки и сядь. Нам надо поговорить.

– Зачем?

– Затем, что я хочу спросить, какое ты знаешь самое крупное ограбление в истории Швеции? Скандинавии?

Единственное, что не изменилось между ними – это та естественность, с которой Лео говорил о своих криминальных планах.

– Ну же, Винсент. Самое крупное ограбление?

То, что в другой компании прозвучало бы абсурдно, между братьями звучало как само собой разумеющееся.

– То, что на вокзале?

– И это говоришь ты, опытный грабитель? Оно принесло всего сорок пять лимонов.

– Тогда – может, в Брумме?

– Да. Брумму до сих пор никто не перекрыл. Пятьдесят три лимона.

– Мы с тобой забыли про Ограбление века.

– Нет.

– Да. Там денег было до хренища.

– Налетчики попались. Со всей добычей. Так что это не считается.

Лео немного подвинул свой ящик, они должны быть поближе друг к другу.

– Тебе удобно сидеть, братишка?

– Говори, зачем пришел.

– Так как? Удобно? Теперь представь себе добычу, взятую в Брумме. А потом подумай о налете, где ты… удвоишь ее. Нет, больше, чем удвоишь.

– Что?

– Этот налет совершу я. В четверг. Но у меня появилась маленькая проблема. Нас было трое. Теперь нас всего двое. Так что мне нужен еще один.

Винсент поднялся с импровизированного табурета, прошелся по пустой квартире. Несмотря на мягкую, чтобы не повредить паркет, обувь, шаги простучали довольно громко.

– Винсент, сядь.

И чтобы заглушить шаги, заглушить голос старшего брата, чтобы заглушить это дерьмо, которое вечно все портило, Винсент в отчаянии ударил кулаком в красивую дверь спальни. Краска с нее посыпалась хлопьями.

– Да сядь же ты! Я хочу просто поговорить с тобой!

Он ударил снова, той же рукой; теперь потрескалась не только краска, но и дерево двери с зеркальной вставкой.

– Неужели ты не понимаешь…

Свежеокрашенное покраснело от крови – как и костяшки пальцев.

– …что этого, именно этого дерьма я так боюсь, я ведь просто… знал! И как раз потому не хотел встречаться с тобой! Я так и знал, что ты выкатишь идейку насчет продолжить!

Винсент пошел к ванной, кровь капала на пол, открыл кран, дождался, когда полилась ледяная вода, ополоснул костяшки, кисть, руку до локтя.

– Лео, я просидел четыре года. Вышел с пятью сотнями монет и билетом на поезд. Понимаешь ли ты, насколько тяжело вернуться в общество, не вламываясь туда силой? Я, мать его, попробовал. Расплатился с комитетом поддержки потерпевших. И все-таки все черт знает как осложнилось, когда одна девушка узнала, что я сделал и где сидел. Ее родители, братья-сестры и друзья захотели, чтобы она перестала встречаться со мной. Я никогда больше не совершу преступления. Пойми ты!

Винсент размотал рулон туалетной бумаги, обмотал руку в несколько слоев, чтобы кровь не просачивалась, потом вернулся и снова сел на ящик, придерживая «бинты» другой рукой.

– Закончил?

– Не понимаю, как у тебя сил хватает. Лео, ты не можешь просто перестать?

– Самый крупный в истории. И одновременно, братишка, мы отберем у Бронкса все его гордость и самомнение. Мы станем охрененно богатыми, а он станет никем.

Бумага на раненой руке размоталась, когда Винсент с отчаянием ударил себя в грудь.

– Я обещал, что никогда больше не совершу преступления. Обещал себе самому, в душе.

– Нарушь.

– Что?

– Обещание. Ты заработаешь на этом. Я беру риски на себя, но мне нужен еще один человек, чтобы свести их к минимуму.

Рука снова начала кровить, удар в грудь оказался сильнее, чем он рассчитывал.

– Лео! Ты не можешь просто… бросить, и все? Жить нормальной жизнью. Работать.

– Нормальная жизнь? Что это? Носиться высунув язык и всего бояться? Как ты? Винсент, дело не в том, что ты боишься снова сесть в тюрьму. Этот легавый приехал к тебе. Арестовал. Допрашивал. Неужели ты не понимаешь, что именно этого он и хотел – разлучить нас!

– Ты понимаешь, что я имел в виду.

– Нет.

– Папа верит тебе.

– Неужели?

– Если смог измениться я, то и Лео сможет измениться, он всегда так говорит.

– Ах да. Вы же теперь работаете вместе, так что успеваете потрепаться.

Винсент отвел взгляд, опустил глаза… может, он надеялся, что сам сможет рассказать брату об этом?

– А потом? Как тебе видится, что ты будешь делать? После этого идиотского ограбления?

– А потом, братишка, я исчезну. Вот поэтому я тут и разливаюсь. Хочу, чтобы ты был со мной. Я же тебя люблю, братишка.

– И я люблю тебя. Но речь не об этом.

– Мы исчезнем. Я хочу, чтобы ты исчез со мной. Мы с тобой против всего мира, верно?

Балкон был со стороны гостиной – Лео увидел его, когда подходил к дому. И пока Винсент в последний раз обдумывал вопрос, словно разлегшийся на полу между двумя ящиками с инструментами, Лео открыл дверь и вышел на приятно холодный воздух, прохлада покусывала щеки, открытую кожу. Опершись о перила, он думал о младшем брате, который изо всех сил старался стать обычным. В жизни Винсента не было места тайным углам. Два глубоких вдоха-выдоха; он повернулся, чтобы возвратиться в квартиру, и тут заметил банку из-под кофе, с окурками. Винсент не курил, но эти были ему знакомы. Самокрутки. Бумага «Рисла» и табак «роллинг». Отец.

– Лео!

Винсент так и сидел на ящике, подавшись вперед.

– Нет.

– Нет?

– Больше никогда.

Лео и сам это понял. Брат не передумает.

– В таком случае, малыш… мы больше не увидимся. Наши дорожки расходятся. Для меня альтернативы нет. Я не могу, Винсент – так же, как ты, – нарушить данное себе обещание.

Несколько минут. Может, больше. Потом Винсент поднялся.

– Я бы никогда не пошел грабить банки, если бы не ты.

Он посмотрел на старшего брата – спокойно, уверенно.

– Все мои знакомые ребята, кому по двадцать, хоть раз фантазировали за бутылкой пива о грандиозном налете. Но нас с Феликсом от них кое-что отличало. Ты, Лео. Потому что именно ты говоришь: «Окей, мы сделаем это» – и ведешь за собой других.

Взрослые, независимые глаза.

– Вот, например, сегодня, Лео. После долгих лет ожидания. Что, по-твоему, чувствовала мама? Обед, она ждала нас всех. Сначала не пришел я. А потом легавые забрали тебя и перевернули дом вверх дном. Все, что ты делаешь, отражается на всех нас. И не имеет значения, что мы больше ни при чем. Мы все равно при чем.

– Ладно, малыш. Договорились. Я кладу миллион на твой счет.

– Предпочитаю сам зарабатывать свои деньги.

Винсент шагнул вперед, протянул руки и не ослаблял объятие, пока оно не закончилось. Потом он долго стоял в опустевшей прихожей, бережно прижимая к щеке костяшки пальцев. Они уже распухли и начинали болеть, пульсировать в такт с сердцем.

Винсента не покидало ощущение неправдоподобия.

Если бы не боль в руке, он не был бы уверен, что только что видел старшего брата. В первый раз за шесть лет – и в последний раз в своей жизни.

* * *

Темно. Холодно. Дороги скользкие, как всегда, когда температура пляшет в районе нуля.

– Через пятьсот метров, на перекрестке, сворачиваем.

Сэм сбросил скорость, рука на рычаге переключения передач, приготовился. Они с Лео ехали через Тумбу, знакомый жилой район, их семья жила здесь когда-то. Здесь родились планы парочки безумных ограблений.

Дом среди других домов, сосед среди соседей.

– Возле вон того голубого дома сворачиваем налево. А потом, через пятьдесят метров – снова направо.

Калитка в трехметровом заборе, увенчанном кольцами колючей проволоки. Там им предстояло остановиться. Он и не думал, насколько эта ограда напоминает тюремную.

Они встали возле новенькой черной «БМВ». Остальные участники встречи были уже на месте.

– 3D-принтер, Лео. Там, сзади, в коробке как ты и хотел. Не забудь потом. Добывать еще один через таможню… не успеем.

Сэм кивнул на практически пустой багажник, где лежал он – ключ, который откроет им двери к фазам «Тест» и «Полицейский участок», к финальному налету.

– Сержант Дувняк выражает вам благодарность.

Фары фургона погасли, и темнота стала еще темнее. На этом участке, в этом доме никто не жил. Они прошли по асфальту, такому же неровному, как и в его воспоминаниях; вода в рытвинах скрылась этим вечером под тонкой корочкой льда. Миновали большой гараж, который, когда Лео купил этот участок, был шоу-румом небольшой автомобильной фирмы, но на деле служил тренировочной базой: именно там составлялись планы банковских помещений – в масштабе, с кассовыми стойками из ДСП и манекенами, изображавшими операционисток. Достаточно места, чтобы отточить движения до совершенства – те сто восемьдесят секунд, что отводились на каждое ограбление, у каждого своя роль, все отрепетировано.

За гигантским гаражом ждал домик, где жили они с Аннели и где разрабатывались планы налетов. Он выглядел так же. Лучше всего для его описания годилось слово «сжатый». Девяносто квадратных метров (по крайней мере официально, он немного расширил площадь), поделенных на два этажа.

Сигарета, глубокие затяжки. Лео бросил взгляд на соседский участок. Красивая деревянная вилла, которой так восхищалась Аннели, ее представление об их будущем семейном доме.

У каждого своя клетка. Так оно и получилось.

Через забор теперь едва ли можно было что-нибудь рассмотреть – соседские кусты разрослись в маленькие деревья. Но Лео различил свет в одном окне – комната, которую он помнил как кухню. Та же семья. Зажечь стеариновые свечи, собраться за ужином. Они тогда жили, сами того не зная, рядом с самым опасным налетчиком Швеции. Сейчас эти люди сидели за столом и даже не догадывались, что по соседству совершается сделка между тем самым грабителем и представителями албанской мафии.

Лео затоптал окурок, кивнул Сэму и шагнул к двери дома, который когда-то был его. Табличка на стене слева, все еще «Дувняк» на белом фоне, от руки, под пластиковой коробочкой звонка. И по ромбовидному окну все еще хрустальным червем пробиралась трещина – спор с Феликсом перед последним ограблением.

Он нажал на дверную ручку, открыл.

Внутри дома знаки застывшего времени имели другой характер. Вонь из сливных отверстий, не прочищенных, покрытых слизью. Застоявшийся, сухой до искр воздух царапал глотку.

Оба албанца разместились в комнате слева от входа, в гостевой. Тот, что постарше, стоял, прислонившись к подоконнику. Он соответствовал описанию – костюм, жидкие волосы и заметно вдавленная носовая кость, след нескольких нападений, однако уверенности в его взгляде это не убавило. Второй имел классическую внешность того, кто готов защитить, если то, чего не должно произойти, все же произойдет. Высокий и от природы мощный, бритое темя, серые мешковатые спортивные штаны, давно не стиранные. Вероятно, при оружии – под свободной курткой с капюшоном. Рисунок шрамов повторяется, одинаковые, косые, от запястий до локтей обнаженных рук. Человек, который не опасен только для своего окружения.

– Глядите-ка – хозяин явился, и надо же…

Только теперь, когда одетый в костюм заговорил, Лео понял, как глубоко вдавлена его носовая кость, слова звучали гнусаво и тягуче.

– …прихватил с собой маленького охранника.

Сэм, умница, ничего не сказал; проведя всю свою взрослую жизнь в тюрьме, он научился контролировать импульсы. Лео тоже, хоть и раздумывал пару секунд, не ответить ли сарказмом на сарказм. Но потом все же решил, что у них нет времени вразумлять боссов на побегушках у более важных боссов. Он здесь, чтобы спустя почти год завершить сделку, причем как можно более аккуратно.

– Ямир? Так тебя зовут? У меня есть то, что нужно тебе. А у тебя есть то, что нужно мне?

Ожидая ответа, Лео оглядел комнату, особенно пол. Все, казалось, осталось нетронутым в доме, который ему удалось сохранять за собой целых пять своих тюремных лет. Однако в последний год его срока деньги на погашение долга и выплату процентов закончились. Банк потребовал продажи с торгов, и дом, благодаря которому Лео намеревался вернуть то, чего не было, оказался почти потерян. Так что он действовал единственно возможным способом: провел переговоры с одним из тех, с кем сблизился в тюрьме.

С человеком, имеющим выходы на тех, чьим должником лучше не быть.

Но у него не оставалось выбора.

– У меня твое свидетельство о праве собственности на дом, твой договор о покупке, твои ключи от дома. А наши деньги – у тебя?

Два с половиной миллиона крон. Именно во столько обошлось этим людям приобретение дома на торгах и регистрация Сэма в качестве его официального владельца. А за проценты, еще за два с половиной миллиона, они обещали год ждать возвращения долга.

– Ровно сто сантиметров пятисоток. В пакете из торгового центра. Мы обычно там закупаемся.

Человек с вдавленным носом провел ногтем большого пальца по пластику; купюры затрещали, словно карточная колода. Он кивнул с довольным видом и отдал Лео документы и ключи.

– А теперь… Ты же хотел абсолютно надежный компьютер?

«Костюм» кивнул напарнику в мешковатых штанах, что означало: открыть ярко-красную сумку «адидас», стоящую на полу.

На дне сумки – одна-единственная вещь. На вид довольно простой ноутбук.

– Именно такой, как ты заказывал. Стоит два сантиметра твоих пятисоток. И, наверное, неплохо бы пароль? Пароль стоит еще сантиметр.

Лео дождался, пока албанцы выйдут из дома и пересекут асфальтовую площадку. Только глянув в ромбовидное окошко и убедившись, что габаритные огни «БМВ» исчезли, он вернулся в гостевую комнату.

– Помоги мне с диваном.

Он взялся за один конец дивана-кровати, Сэм – за другой, и через прихожую они вынесли его в кухню, чтобы не мешал. Когда-то Лео не закрепил четыре плитки на полу посреди гостевой комнаты, и теперь, когда он сунул в щель между двумя плитками дверной ключ и приподнял одну, поднять три другие оказалось легко. Под поднятыми плитками был такой же ширины бетонный блок с двумя металлическими ручками. Схватившись за ручки, Лео поднял его и отложил в сторону. Там, под бетонным блоком, и находилось… оно. Сейф, утопленный в полу дверцей вверх. Лео выбрал нужные цифры на кодовом замке, открыл. Изнутри сейф был выстелен черным бархатом – именно его полиция должна была увидеть, если бы обнаружила тайник. Криминалистам пришлось бы пропылесосить каждый миллиметр и в итоге найти только то, что Лео решил им оставить и что все еще лежало там – пару мятых тысячных купюр, стопку документов, которые могли показаться важными, и несколько винтовочных патронов для стрелковой экспертизы, которая ничего бы не дала.

– Сэм!

– Да?

– Подойди к окну, примерно туда, где «костюм» прислонялся к подоконнику. Видишь электрическую коробку? Открой крышку. И соедини провода.

Лео достал купюры, документы и патроны и остался сидеть на корточках над открытым сейфом, пока Сэм соединял концы и замыкал электрический контур – он хотел быть рядом, слушать, знать, что все продолжает работать.

Все работало.

Раздались металлический гул и жужжание, дно сейфа пошло вниз, черная щель между стенкой и полом медленно ширилась, сливаясь с еще более черной темнотой подпола.

Все ощущалось именно так, как помнилось.

Сколько раз он опускал днище сейфа и явственный запах масла ударял ему в нос.

Удача.

Вот как это ощущалось.

– Пространство под полом. Подвал в доме, в котором не должно быть подвала, потому что весь этот район построен на дне старого озера.

Сэм через его плечо заглянул в четырехугольное отверстие, которого здесь не должно было быть; Лео нагнулся в дыру, потянулся за проводом, поймал его, подтащил вверх и вставил в одну из настенных розеток гостевой комнаты.

Злой яркий свет.

Обнаживший потайное подземное пространство.

– Знаешь, сколько кубометров глины и грязи мы выгребли отсюда лопатами?

У стены тайника стояла алюминиевая лестница; Лео подтащил ее поближе к люку и полез вниз, дождался, пока Сэм тоже спустится, молча огляделся.

– Представляешь, сколько тачек грязи мы вывезли, чтобы контролировать уровень воды, когда проклятое озеро попыталось вернуться? Или как адски трудно было подвешивать сейф на стальных креплениях, а потом еще и запихивать его в пол? И спускать сюда все по одному предмету, и красиво расставлять это на полках?

Лео описал круг по подвалу, который они с братьями вырыли лопатами. Ему не нужно было считать их. Восемьдесят два АК-4. Сто тридцать пистолетов-пулеметов. Четыре пулемета. Теснятся, теснятся аккуратными рядами на крупнейшем в стране частном оружейном складе.

– Лезь наверх, Сэм, и принимай, а я буду подавать.

Сэм взялся за первый ствол, который Лео просунул в отверстие сейфа. Второй, третий, четвертый и пятый. Столько им и требовалось. Сэм встал, потянулся, не обращая внимания на шестой, выглянувший из отверстия.

– Пять. Достаточно.

– Поднять нужно все.

– Пять. Две штуки для униформы и три – для нашего маленького налета. Мы так договаривались.

– Все, что здесь есть, надо поднять наверх и сложить в грузовик.

– Пять. У нас совместный план.

– Был совместный план, Сэм. Пока Яри не уронил оружие и твой братец не подобрал его. И не решил, что с его помощью выйдет на меня. Он даже подглядывал за мной через монитор, вообразил, что контролирует ситуацию, что оружие дает ему преимущество.

Лео держал автомат за ствол, прикладом вверх.

– Конечно, он ее получит. Целиком. Всю мою маленькую коллекцию оружия. Твой брат будет гордиться, решит, что ему повезло.

Его прервало бурчание из цементного цилиндра в полу тайника, колодца со встроенным насосом, вмонтированного во внутренную часть трубы; бурчание означало, что колодец в полном порядке, просто насос решил откачать воду, поднявшуюся до максимального уровня.

– Но когда твой братец будет стоять тут и сиять, мы заберем у него то, чего не существует. Потому что все ровно наоборот: ситуацию контролирую я.

– Послушай…

– Что?

– Я не понимаю. Сколько человек надо вооружить? В деле участвует кто-то, о ком я не знаю? Лео, до сих пор мы с тобой принимали решения вместе. Стоит продолжить. Если ты ждешь, что я и дальше буду с тобой.

– Мне жаль, Сэм, но Яри облажался, а я попал на допрос. Ты прав, такое не планировалось, но так получилось. Положись на меня, я все расскажу в машине, когда мы поедем отсюда. Окей? В начале большого ограбления так и бывает. Возникают новые обстоятельства, и ты к ним приспосабливаешься, иначе все пойдет к чертям. И тогда мы угодим туда, откуда так недавно выбрались. В тюрьму. И ты не просто приспосабливаешься к обстоятельствам, ты стараешься извлечь из них пользу. Мне следовало связаться с тобой, но не вышло, было не место и не время.

Сэм так и стоял, глядя на шестой приклад, словно висевший в воздухе между ними. Наконец он принял решение, вытащил автомат и положил рядом с пятью другими. Не успел он повернуться, как из дыры протянулся следующий, потом еще. Через двадцать четыре минуты все двести автоматов покрывали пол гостевой комнаты.

– Привет, пап.

Поднимаясь по лестнице, Лео набрал прямой номер недавно врученного отцу и гарантированно отслеживаемого мобильного телефона.

– Лео?

Подойдя к тому же окну, что и мелкий албанский босс чуть больше получаса назад, Лео начал разговор, в котором мог принять участие и Сэм, поскольку голос с того конца утекал в щель между ухом Лео и телефоном.

– Я только хотел услышать твой голос, папа.

– Мой голос? Ты хотел…

Сильный акцент, несмотря на столько лет в стране. Было ясно: отец почти гордится, что его старший сын звонит ему.

– …услышать мой голос, Лео? Всего через несколько часов после встречи? Понимаешь, как это меня радует?

Интонации отца совпадали с последней картинкой в памяти Лео: мужчина в окне ресторана «Драва» машет рукой, ссутуленный, печальный.

– Да, и мне жаль, что я снова так быстро исчез. До завтра.

Сэм слышал каждое слово этого странного короткого разговора.

– Слушай.

– Да?

– Лео, на фига? Ты это всерьез? У нас на руках оружие, которое ищет полиция. А ты болтаешь ни о чем с отцом из своего бывшего дома; легавые могут запросто отследить этот звонок, если им придет в голову заняться им!

Электрическая коробка на стене так и оставалась открытой; сунув туда большой и указательный пальцы, Лео во второй раз соединил провода, услышал гул: металлические цилиндры, закрепленные в нижней части сейфа, медленно закрыли тайник.

– Да. Именно. Они должны иметь возможность запросто отследить этот звонок. Вот почему плиты на полу останутся незакрепленными. Вот почему я не закрываю коробку как следует, оставляю приоткрытой. И вот почему я сейчас включу первую веб-камеру, спрятанную на полке для шляп в прихожей. Потому что моя коллекция оружия гарантирует: нам не помешают, когда мы нанесем последний удар – и сразу исчезнем.

Кровавые точки

* * *

Кто-то дергает его за правую руку.

Огромные челюсти, колючий бурелом. Ощетинившаяся острыми зубцами гора. А потом он беспомощно падает в потайной бездонный люк.

– Феликс, проснись.

И хотя дна не существует, он приземляется. В другие челюсти. И эти челюсти рвут его, тянут в разные стороны.

– Феликс? Эй!

– Чт-то?

В бездне всегда черным-черно.

– Подъем, братишка.

Прямо над ним. Челюсти. Светлый контур во тьме вечности.

– Кто… Пусти! Пусти меня!

– Феликс, это я, Лео. Вставай.

Светлое становится яснее. Волосы Лео. Лицо. Это он.

– Но… тут… так темно.

– Ш-ш-ш. Не так громко. Разбудишь Винсента.

– Что-то… случилось?

– Нет. Ничего не случилось. Пока.

Старший брат одет. На нем даже куртка и кроссовки.

Феликс тихо садится на край кровати.

Верхняя одежда в доме? Посреди ночи?

Ноги, руки – не действуют. Он решает подвигать руками и ногами, но у него не выходит. Застыли.

Он ощущает, как кто-то берет одну его ногу, сует в ботинок, завязывает шнурки. Потом вторую ногу. Потом его руки разводят в стороны и вдевают в рукава теплой куртки. Затем Лео исчезает на кухне, слышно, как льется вода из крана, потом Лео возвращается со стаканом, полным крови.

– Залпом.

Это не кровь. Это сок. До самых краев стакана.

– Пей. Быстрее проснешься.

– Проснусь? Зачем?

– Увидишь.

В прихожей, по пути к входной двери, Лео проскальзывает в комнату Винсента, к замотанному в бинты телу, слушает равномерное дыхание.

– Мы же не можем оставить его одного? А, Лео?

– Мы скоро вернемся. Полчаса максимум.

Лео опускает жалюзи, отключает полную луну и уличный фонарь – разбитое стекло, злобный свет.

– А вдруг… он все-таки проснется? Проснется – а он совсем один.

– Не проснется. Когда Винсент спит, он спит. А будить мумию нельзя. Тогда исполнится проклятие. Феликс, ты разве не знаешь об этом?

Последняя проверка – рот. Они расширяют дыру в бинтах, надо, чтобы воздух поступал свободно. Потом выходят из квартиры. Феликсу кажется немного странным, что у Лео на плече школьная сумка. Кто же ходит в школу ночью?

Ни следа не осталось на лестничной клетке после маминого бегства – как будто ничего и не было, Лео удалось отскрести последние пятна. Братья прошмыгнули мимо двери Агнеты на втором этаже – Агнета вызвалась ночевать у них, пока мама в больнице, но Лео убедил ее, что они сами справятся, пообещал, что даст знать, если понадобится помощь, и что он будет отправлять мальчиков спать в положенное время.

Темнота. Длинная цепочка уличных фонарей. В отдалении – музыка и машины, резко стартуют, резко тормозят. Пятничный вечер в Фалуне. Там город, жизнь. Но здесь, в другом районе, на асфальтовом тротуаре, ведущем в школу, все неподвижно, тихо.

Лео вдыхает, глубоко. На улице гораздо теплее, чем он думал. Или это он так нагрелся изнутри, что напряжение ищет выход?

Сентябрь, и кучи листьев на земле – так приятно поддавать их ногой. С начала учебного года прошел примерно месяц – Лео в восьмом классе, Феликс – в пятом. А Винсент, их большой младший брат, пошел в первый класс, так что они все теперь учатся в одной школе.

Он точно знает, что ему нужно.

Он разузнал, где продаются парики, сто двадцать пять крон за тот, с длинными волосами, который он выбрал. А объемная серая куртка с капюшоном отыскалась в «Хеннес энд Мауритц» за девяносто девять пятьдесят; ей предстоит стать грязно-зеленой от краски для ткани, а краска – в магазине швейных принадлежностей. Потом тело: оно должно выглядеть по-другому. Вату на плечи. Еще живот, но живот изваять просто – при помощи ватина, который нашелся в том же магазине, что и краска для ткани. Последнее – сигареты. Он должен курить, сигареты без фильтра, самые крепкие – «Джон Сильвер».

Курево алкашей.

Как приятно брести по улице среди ночи, когда внутренний жар выравнивается с теплом снаружи. Только в небольших городках бывают такие ощущения – улицы связаны с другими и в то же время пусты. Первый признак того, что в этом районе тоже есть люди, – велосипедистка позади них, они слышат, как динамка давит на переднее колесо, как велосипед приближается, проезжает, исчезает.

Лассе-Наркота. Хорошее имя. Так он окрестил своего персонажа.

Именно Лассе-Наркота вырвет у тетки из магазина «ИСА» сумку.

Но создать Лассе-Наркоту стоит денег. Вот почему Лео разбудил младшего брата, поднял его в два часа ночи.

– Я сегодня взял книгу. В школьной библиотеке.

– Ага. И поэтому мы на улице?

До школы здесь гораздо дальше, чем в Скугосе. Лео помнит, как папа стоял на балконе, на верхнем этаже, следил за их спинами, когда они пересекали парковку и углублялись в кустарник.

Четыре года назад. Другая жизнь.

– Нет. Но мне пришлось взять что-нибудь, чтобы все сработало.

– Не понял.

– Поймешь. А эта дурацкая книга оказалась почти хорошая. Про Америку и всякое, что там случилось. Про сухой закон и чувака по имени Аль Капоне.

– Про него я слышал.

– И я подумал про папу.

– Они про него написали? Про папу?

– Нет, естественно. Но я подумал, что… папа ведь мог бы сделать, как Аль Капоне. Ну, если бы в Швеции запретили спиртное.

– Как сделать?

– Как Аль Капоне. Он все равно продавал спиртное. Плевал на законы.

Они приближаются к полю с одинокими деревьями, худыми, тянущими ветки к ночному небу. По ту сторону поля, частично освещенного фонарями другой велосипедной дорожки, – школа.

– Нет, Лео. Вряд ли.

– Что?

– Что папа сделал бы, как тот Капоне. Папа не любит продавать. Да? Он бы все выпил сам. А потом побил бы кого-нибудь.

Крыло, где учится Лео, – старшие классы средней школы. Феликс почти никогда не бывает здесь. Сам он учится в средних классах, и это два разных мира с охраняемой границей, которую лучше не пересекать, потому что на том берегу тебя ждет разборка с теми, кто сильнее тебя. Когда они переехали сюда, он ходил в первый класс и стал новичком посреди полугодия. Абсолютно новый – вот кто он был. Большинство ненавидит менять школу и одноклассников, но ему понравилось. Не то что Юнне, он хорошо ее помнил, Юнна скалывала волосы золотой заколкой и столько раз плакала перед переездом, что учительнице приходилось прерывать урок музыки. Юнна не хотела менять действительность, чего нельзя было сказать о Феликсе. Феликс радовался переезду. Никто в его новом классе не знал, что случилось в Стокгольме, не знал, что его папа сидел в тюрьме за поджог.

Он был уверен: все проблемы кончились, когда папа исчез, а мама и тетки из социальной службы решили, что переезд за двадцать две мили – наилучший вариант. С ними все будет нормально. Не будет больше этой мерзости в животе и груди, которая давила и жгла, поднимаясь иногда к самому горлу.

И вот это как будто началось снова – как будто жжение в груди переехало сюда следом за ними.

Они дошли до школьного двора и теперь сидят на корточках, прячась за трансформаторной будкой, неподвижно, молча. Еще один велосипедист приближается, проезжает мимо.

Школа в Скугосе была из белого кирпича, а эта встречает светло-желтой штукатуркой, два крыла соединены застекленным переходом, где ученики проводят перемены.

– Твоя работа – стоять на стреме.

– На стреме?

– Сообразишь. Теперь быстро. Никто не должен нас видеть.

Лео вдруг пускается бежать. Феликс хочет спросить – куда, но не успевает и решает бежать за ним по влажному асфальту, они резко дышат, пар идет изо рта. Последний отрезок пути братья крадутся – мимо общего холла, мимо среднего крыла. Там среди больших окон есть одно маленькое, наверху, вентиляционное.

– Э-эй, Лео – что значит «на стреме»?

– Если кто-нибудь появится на велосипедной дорожке – постучишь по подоконнику. Вот этим.

Лео держит монету. Одна крона. Блестит в свете уличного фонаря.

– А потом ты должен спрятаться.

– Спрятаться? А ты…

Феликс все еще тяжело дышит после марш-броска, и каждое слово словно отрезается от других ножницами, когда он выталкивает из себя вопросы.

– …ты сам чего будешь делать?

Старший брат не отвечает, только улыбается и сует руку в школьную сумку, шарит там… похоже на отвертку. Вспрыгивает на узкий отлив окна, удерживает равновесие, встав на цыпочки, тянется к маленькому, узкому окошку наверху.

Феликсу все видится под странным углом – косо и снизу вверх; может быть, поэтому ему трудно понять, в чем он сейчас участвует. Но если происходящее происходит на самом деле, то Лео уже по пояс втянулся в окошечко и колдует с отверткой над винтом, который держит металлическую скобу – ту, что не дает любому желающему открыть окно нараспашку. Условия работы далеки от идеальных, Лео то и дело оскальзывается на жестяном подоконнике.

Все это время Феликс несет вахту, его лицо пылает, но щеки горят совсем не от нетерпеливого ожидания развязки. Он просто хочет домой.

Лео тоже жарко, даже жарче, чем только что. Напряжение рвется наружу. Он все спланировал – и план работает. За окном – общий холл с длинными столами, где он и другие из 8 «В» играют в карты или просто болтаются между уроками. В два часа, после обеда, каждый день открывается буфет-тошниловка: булочки с корицей, шоколадные шарики, марципаны с арахисовым маслом и шоколадом, бутерброды с сыром и сок в коробочках с трубочками. Сегодня на обед давали какую-то белую рыбу, так что денег в кассе должно было остаться немало.

Деньги хранятся в белой жестяной кассете, и забирают их ежедневно в двадцать минут пятого, по правилам в жестянке должно оставаться только немного мелочи на сдачу. Но каждую вторую пятницу бывало по-другому. Каждую вторую пятницу Лену-Продленку заменяла в буфете учительница физкультуры. И кассу, не опустошая, запирали на все выходные. В понедельник Лена-Продленка снова приступала к своим обязанностям.

Вот почему он сегодня задержался в школе. Несмотря на тревогу за Винсента, который все еще отказывался снять бинты. После последнего урока он прогулялся – вместо того чтобы мчаться домой – в школьную библиотеку и притворился, что берет книги, он даже почитал немного. Ту, про Капоне и сухой закон. Потому что если сесть на правильное место, в линию с задними книжными стеллажами, то можно без помех наблюдать за общим холлом. Именно это он и делал, когда украдкой отрывался от книжной страницы и смотрел, как учительница физкультуры продает шоколадки и пирожные. Часы показали двадцать минут пятого. Учительница убрала деньги в шкафчик за буфетной стойкой.

Оттуда же Лео наблюдал за школьным охранником. Во время своего обычного пятничного обхода тот проверил, чтобы все было как положено, проверил каждое окно, вернул на место стулья и столы. А потом, как и ожидалось, направился в библиотеку. К Лео. Который молниеносно пересел за другой стол – туда, куда охранник поместит его, когда ему будут задавать вопросы, за стол, из-за которого общий холл не виден.

Тебе пора домой, объяснил охранник, школа закрывается, и Лео притворился, что послушался, сложил сумку под его взглядом. И продолжил притворяться, когда цепь замкнулась: он же забыл тетрадь по математике, шкафчик четыреста сорок два. Но он прямо сейчас сбегает за ней. Пусть только вахтер посторожит сумку.

Лео побежал, но не к шкафчику, а к месту, видеть которое вахтер никак не мог. К общему холлу. Там он осторожно придвинул стул к стене и повернул обе ручки вентиляционного окошка.

Того самого окошка, у которого он сейчас находится.

Лео подтягивается, проскальзывает в открытое окно, мягко спрыгивает на пол и крадется к буфету.

И понимает, насколько другие испытывает сейчас ощущения.

Находиться в школе посреди ночи. В покинутой комнате, которая медленно наполняется его собственными движениями.

Только он. Как же чудесно сначала выдумать что-то, а потом – именно так и сделать.

И в тело вдруг возвращается то бродячее, живущее, беспокойное, радостное.

То, что сделало его мягким и счастливым внутри, а снаружи – как никогда сильным, когда он вытирал кровь, и знал, что спас маме жизнь, и даже не боялся, что папа вернется и снова изобьет маму.

Шкаф снабжен висячим замком. Вот зачем Лео положил в сумку кое-что еще, а именно – стамеску и молоток. Он не станет нападать на сам замок, слишком много шуму, он займется маленькими ломкими детальками.

Двух ударов достаточно – замок падает на пол, можно открывать дверцу шкафа.

Белая кассовая жестянка стоит на нижней полке.

Он оглядывается на темную комнату, наполненную движениями, которые – только его, и перекладывает жестянку к себе в сумку.

Он уже собрался уходить, когда его взгляд упал на большую дверь за шкафом. За ней, как известно каждому ученику, таится запах (и Лео почти физически обоняет его): шоколад и кокосовая стружка.

Раз уж я все равно здесь.

Простая деревянная дверь. Если надавить на шарнир точно возле задвижки, то можно, не прикладывая особых усилий, сломать его, отделить от дверной рамы – и никто не услышит.

Велосипедная дорожка дремлет, она пустынна – никто не появился за те минуты, что он нес вахту. Время от времени он мельком видит в окнах Лео – кажется, тот сначала взломал шкаф, а потом дверь в другую комнату.

Забрать жестянку. Так сказал Лео. Это он и делает там, внутри. Успел или нет?

Вот. Наконец-то.

Феликс видит, как старший брат приближается в темноте с черным мусорным мешком, бросает что-то через открытое маленькое окошко.

– Феликс!

Такой же мусорный мешок. Вот что он бросил в окно. Но пустой.

– Клади туда.

Он бросает что-то еще. Картонную коробку. Она падает на мокрую траву. Шоколадные шарики, судя по картинке.

На следующей коробке – другая картинка. Кокосовые шарики. Рассыпчатые. Так тут написано.

– Эй! Это же никакая не жестянка! Ты же должен был взять жестянку. Ты сам так сказал. Что ты поэтому меня разбудил.

Лео молча взглядывает на него. Потом снова исчезает. Феликс слышит, как он бежит назад, в зал за буфетом и деревянной дверью.

Полный круг. И еще один. Феликс вертится, осматривается. Ни одного человека. Но руки у него все же дрожат, когда расправляют пустой мусорный пакет и опускают в него коробку.

А если кто-нибудь пройдет мимо?

Еще две коробки. Они падают почти ему на ноги. Грушевый сок. Марципаны.

Я же могу спрятаться. Но, блин, мешок тяжеленный, придется бросить его тут.

Он поймал очередные коробки, отправил в пасть из черного пластика.

И тогда следующий велосипедист может увидеть. Остановится, поймет.

Еще коробочки сока. Еще печенье. Начинается дождь, тяжелые капли со стуком падают на землю.

– Лео! Выходи уже, черт тебя побери!

– Сейчас.

Лео улыбается, это ясно видно, и тут же опять быстро возвращается в темноту школьного здания. Ему ужасно хочется заплакать. Черт. Как же он напуган. Но хуже всего, что Лео его не слушает. Лео и раньше уходил в себя – и не достучишься.

Никогда, никогда, никогда больше я не стану ему помогать.

На землю падают последние коробки.

И когда взломщик выпрыгивает из окна, глубоко в груди Феликса перемешиваются тревога и злость. Лео, наоборот, спокойнее и радостнее, чем всегда.

– Что такое, братишка?

– Ничего.

– Целый мешок, Феликс, пойми. Винсент будет…

– Столько есть – устанешь. И без разницы, вкусно или нет.

– Феликс! Это же… хорошо, когда есть еда. Ну, на всякий случай.

– На какой всякий?

– Кто знает.

– Ну что случится? Скажи! Лео, черт, что такого должно случиться?

Они возвращаются тем же путем сквозь ту же тихую ночь. Но теперь все по-другому. Они сделали то, чего никогда прежде не делали. Вот почему Лео мешок кажется легким, когда он несет его, вот почему Феликсу мешок кажется тяжелым, когда приходит его черед нести, коробки давят на спину, или это поясница, или это одно и то же, Феликс не знает точно. Но как же хочется плакать. Или поныть. Но – нет. Ни одного слова он не скажет по дороге домой.

В окнах многоквартирного дома не горят огни – нигде, кроме самой середины, охранник всегда начеку, прямо-таки светящийся нос на сером лице-фасаде. А на лестничной клетке все двери спят. Лампа мигает на втором этаже, рычит овчарка на третьем, чужие ожидания следующего дня.

Такая же молчаливая квартира.

Оба заглядывют в комнату Винсента, и он, как соседи – посапывает, глубоко дышит.

– Я же говорил.

Лео подмигивает Феликсу.

– Мумии всегда спят долго и крепко. Я думаю, из-за бинтов.

Жестянка должна утвердиться посреди кухонного стола, он выбирает то самое место, на которое мама поставила горячую кастрюлю прямо перед… перед…

– Феликс, принеси кухонные полотенца.

– Зачем?

Он нападет на нее – совсем как мама, когда отбивает шницели деревянной колотушкой.

– Принеси – и все.

Феликс исчезает в прихожей, тут же возвращается. Лео выпучивает глаза на единственное полотенце в его протянутой руке.

– Одно?

– Да.

– Все, Феликс, неси все, что есть.

Феликс бредет через коридор к шкафу в маминой спальне. Целая стопка белых полотенец у него в руках, в углу каждого красной ниткой вышиты три буквы. БМА. Бритт-Мари Аксельссон. Так звали маму в детстве.

– Хватит?

Лео отсчитывает шесть штук, кладет их под жестянку, вытаскивает из рюкзака инструменты, а седьмым обматывает головку стамески. Потом отступает на шаг, вертит жестянку, примеривается: как проще добраться.

– Подержи.

– Жестянку?

– Руками. С двух сторон.

– А ты по ней ударишь?

– Да.

– Тогда не буду держать.

– Феликс!

– А если… ты промахнешься?

– Да ладно! Всего один раз. Одного удара хватит.

Лео взвешивает в руке стамеску, прикладывает острие к миллиметровой щели над замочком. Быстрый взгляд на Феликса: тот зажмурился, но держит жестянку, как сказано. Лео прицеливается, ударяет. Хорошее попадание – но в тот самый момент, когда молоток падает на стемеску и сила от одного инструмента должна передаться другому, Феликс ослабляет хватку. Замочек выдерживает напор силы, которая пытается проникнуть внутрь. Братья следят за скользящим падением жестянки – по столу до края… вот она опрокидывается, падает на пол. Сердитый стук отдается от кухонных стен в коридор, к Винсенту и внешней двери.

– Какого… Ты же должен был держать!

– А вдруг бы ты попал по мне. Вместо жестянки.

Лео проводит рукой по смятым полотенцам, расправляет их, подбирает жестянку и снова ставит на то же место.

– Феликс, в следующий раз Винсент проснется. Или соседи. Держи как следует.

Феликс хватается за ледяные бока жестянки, крепко зажмуривается, держит изо всех сил.

Лео прицеливается. И бьет. В середину замкового механизма.

Вот теперь удачно. Еле видная щель становится чуть пошире. Как раз войдет острие стамески. Всей тяжестью тела – на кухонный стол, Лео ломает, ломает, и наконец оба улавливают слабый щелчок.

Замок сломан.

Лео аккуратно надавливает на крышку и нижнюю часть, поворачивает, у таких кассет бывает незакрепленное отделение для монет, так что все содержимое может высыпаться кучей.

Открывает едва ли не торжественно. Коробочка с ячейками лежит, как и должна. Каждая ячейка почти полна.

Он высыпает монеты на полотенце, просматривает, ловит те, что норовят укатиться.

– Феликс, начинай сортировать. Пятьдесят эре, одна крона, пять крон – все по отдельности.

Он нарочно медлил, не смотрел, сколько там, в пластиковом отделении. Но знает, сколько примерно ему хочется, чтобы там оказалось: чтобы хватило на все. Теперь Лео все же заглядывает туда. Там, как и следовало ожидать, лежат купюры. Пятерки. Но не та сумма, что ему нужна, он почти уверен в этом. Он собирает, считает.

Двадцать семь пятикроновых бумажек.

Сто тридцать пять крон.

Не достаточно. Ведь не достаточно? Ведь этих монет не хватит на все?

Его усердные руки, раскладывая деньги, сталкиваются с медлительными руками Феликса. Три кучки. Разной высоты. Он молча считает. Сорок семь крон и пятьдесят эре.

Итого сто восемьдесят две кроны пятьдесят эре.

Он торопливо идет в свою комнату, за бумажкой, лежащей на динамике, который он сам собрал и который высотой почти с Винсента. Глубокий вздох – и он разворачивает бумажку. Куртка, 99,50. Парик, 125. Сигареты, 14. Краска, 28,50. Вата, 20. Все это он не может нигде стащить. То есть может, но хороший план подвергает преступника риску попасться всего один раз. Во время главного удара. Велосипед для бегства – это единственное, что он может взять без риска. Накануне ночью.

– Не хватает сто четыре пятьдесят.

– Не хватает?

– Да. Мне нужно двести восемьдесят семь крон.

– На что?

– На Лассе-Наркоту. Но я знаю, где взять остальное.

* * *

Молоко, пятьдесят миллилитров. Он отмеряет чуть больше, чем в рецепте. Манка, четыре столовые ложки, манку он отмеряет точнее. В конце – соль, немного, сколько захватят указательный и большой пальцы. Большой деревянной ложкой размешивает широкими кругами, помешивает все время, помешивает, помешивает в кастрюле, каша не должна пригореть, если пригорит – ни Феликс, ни Винсент есть не станут.

Феликс в это время накрывает на стол. Тарелки, ложки, салфетки, стаканы. Подтаскивает стул к мойке и шкафчику, снимает пакет с сахарным песком и стеклянную банку с корицей. Они одни – можно сыпать, сколько хочешь.

– Феликс, разбуди Винсента.

– Я уже заглядывал к нему. Он еще… Сколько он еще будет так? В бинтах? Всю жизнь?

– Нет, не всю жизнь. Я его выманю из бинтов.

Феликс идет. Но не к комнате Винсента, а к коричневой пластмассовой корзине для белья, возле входной двери, она поменьше той, что в ванной, мама носит ее вниз, в прачечную. Он шарит среди грязных трусов, и носков, и футболок и выуживает джинсы. Для него они маловаты.

– Феликс?

Лео на миг отвлекается от плиты и кастрюли, в которой надо помешивать – увидел в прихожей джинсы, которые, он уверен, принадлежат Винсенту.

– Ты чем там занимаешься?

– Я подумал… Нам же надо к маме. Сейчас можно сделать, как ты сказал – выманить его. Из мумии.

Феликс направляется в комнату к Винсенту, но Лео хватается за джинсы.

– Нет.

– Почему?

– Погодим пока.

– Все равно я хочу спросить.

Оба тянут штаны к себе, с одинаковой настойчивостью. Наконец Феликс выпускает джинсы, но из хватки за запястье ему удается вывернуться.

– Если мы… Лео, черт… если мы разрешим ему пойти с нами, он же должен снять с себя эти дурацкие бинты! Ты что, не понимаешь?

– А как, по-твоему, выглядит мама?

Феликс вдруг останавливается, словно споткнувшись. Замирает.

– В каком смысле?…

– Лицо. Из нее же кровь лилась, как из свиньи. Как по-твоему, сколько на ней бинтов? Я не хочу, чтобы Винсент видел ее. А ты?

Тут Феликс понимает, о чем говорит его старший брат. Он почти не видел, как маму избивали. Не помнит, что было, когда папа ее бил. Эти удары провалились в большие черные люки его памяти.

– Лео!

– Что?

– А как, по-твоему… она выглядит?

Феликс искоса посматривает на старшего брата, словно это все, что он отваживается сделать, словно ответ тогда будет не такой страшный.

Лео видел избиение, даже вытирал мамину кровь.

– Скоро узнаем, братишка.

Горит.

Пахнет горелым.

Каша. Сраное молоко. Лео сдергивает кастрюлю с плиты, наливает холодной воды, выковыривает деревянной ложкой бурый ком и вываливает его в мусорное ведро. Скребет и трет дно кастрюли, потом обнаруживает коробку с проволочными мочалками, и горелая корка наконец отходит полностью.

Он снова отмеривает крупу, молоко и соль, начинает мешать, по кругу, по кругу.

Открывается входная дверь. Кто-то, у кого есть ключи.

– Доброе утро.

Женщина. Не очень молодая.

Агнета.

Ей, наверное, дала ключи мама или соцтетка.

Лео бежит к окну, открывает пошире, пусть эта дура не думает, что он не в состоянии сварить кашу.

– Ну что? Уже завтракаете?

Агнета встает в дверном проеме, взглядывает на мальчика у кастрюли, на накрытый стол.

– Нет еще. Феликс собрался варить кашу, но он не умеет, ее надо все время помешивать.

– А я кое-что купила… так что будет у вас завтрак. А в другом пакете – обед и ужин.

Она открывает холодильник, распаковывает покупки, прячет их, потом ставит еще что-то в буфет.

– Завтра утром тебе не нужно будет заходить к нам, я все сделаю. Я готовлю этим двоим завтрак, после того, как… в общем, готовлю…

Тихонько стучат по дверному косяку; оба рефлекторно оборачиваются на звук.

Феликс.

– Он не хочет. Мумия ничего не хочет.

– Оставь его в покое, Феликс. Поест потом.

Первый пластиковый пакет пуст, Агнета как раз принимается за второй – и замирает.

– Так… вот это вот все еще на нем?

– Да. И по-моему, его так оставлять нельзя. А Лео со мной не согласен.

– Феликс, я такого не говорил. Я говорил, что мы не можем заставлять его. Ни снимать бинты, ни идти с нами к маме.

У каждого свое мнение, каждый уверен в своей правоте. Агнета понимает это и оборачивается к обоим попеременно.

– Я… тут я согласна с Лео. Не стоит снимать бинты, пока человек к этому не готов. Сначала надо прийти в себя. Я побуду с Винсентом, пока вы навещаете маму.

Вот теперь каша отличная, и Лео наполняет две из трех выставленных на стол тарелок.

– Но я хотела поговорить с вами еще кое о чем.

Она дожидается, пока Лео вымоет кастрюлю и сядет.

– Сегодня ночью…

Еще даже первый бутерброд не готов.

– Я проснулась. От того, что кто-то бежал по лестнице. Или мне показалось, что я проснулась от этого. По звуку – бежали мимо моей двери, вверх до этого самого этажа. Потом, как раз когда я снова уснула, я опять проснулась. От сильных ударов. Как минимум – двух. Может, трех. Как будто кто-то… стучал в стену. Больше я ничего не слышала. Или снова уснула.

Оба начинают жевать крошащиеся твердые бутерброды с сыром.

Но и у бутербродов, и у манной каши, покрытой дополнительным слоем корицы и сахара, вкус не как всегда.

– Беготня по лестнице. Стуки. Это были вы?

Лео уставился на Феликса, который уставился на Лео.

– Нет. И я ничего не слышал. А ты, Феликс?

Феликс колеблется. Это понимает Лео, но не Агнета. Феликс колеблется и тихо говорит:

– Нет. Я тоже не слышал. Я не слышал ни одного странного звука.

До больницы в Фалуне не очень далеко. Но идут они туда долго. Феликс тащится нога за ногу, с каждым метром все медленнее. И Лео понимает, в чем дело.

– Побыстрее.

Тревога. Из-за картины, которую никто из них не хочет видеть.

– Зачем? Мы разве спешим?

– Мама будет такая, какая есть.

Лео уже давно решил не думать об этом. О том, как выглядит мама. Вместо этого он думает про магазин, про площадь и охранника, который может помешать ему. Надо уговорить Феликса. Без него трудно. Может получиться, но удача может и изменить. Задача Феликса – отвлекать Клика с дубинкой. А Клик единственный, кто способен серьезно навредить предприятию.

Городская больница Фалуна светится по ту сторону парка, корпуса торчат позади деревьев. Еще пара минут… шаги Феликса становятся куда короче, куда неспешнее.

– Братишка!

– Чего?

– Если хочешь. Только если хочешь.

– Что?

– Я загляну первым. Если у мамы совсем все расквашено, я тебе скажу. И ты тогда не смотри.

Три здания городской больницы Фалуна сочетаются одно с другим, хотя они очень разные. Одно светлое, в нем четырнадцать этажей, одно потемнее, в одиннадцать этажей, и еще одно втиснуто между ними, семь этажей, если считать еще самый нижний ряд окон. По-разному высокие дома разного цвета. Совсем как трое братьев.

Они задерживаются у больничного киоска. Цветы слишком дороги. Но пакетик малинового мармелада, маминого любимого, им по карману. Лео расплачивается монетами в пятьдесят эре, которые еще совсем недавно лежали в жестянке, а теперь лежат у него в кармане штанов.

Коридоры. Лифт. Больничный запах.

Люди в белой одежде – у некоторых бейджики, они здесь, чтобы лечить, у других халаты без бейджиков, они здесь, чтобы лечиться.

Палата с тремя койками. Две пустые. И мама.

Она лежит на боку, по которому папа не бил, лицо повернуто в сторону.

– Мама, это мы.

Мама дергается – может быть, она спала.

– Винсент придет в другой день.

Лео медлит в дверном проеме, и через четырехугольник, образованный его правым плечом и дверным косяком, Феликс заглядывает в палату. Четырехугольник не очень большой и защитит, если мама вдруг повернется к нему. Как телевизор. То, что видишь в телевизоре, не очень настоящее.

– Привет, Лео.

Мама поворачивается, и Лео быстро сдвигается вправо, становится вплотную к косяку, телекартинка закрыта. Это значит, что мамино лицо выглядит совсем скверно.

– Заходите, мои мальчики.

Голос у мамы слабый. Но мамин.

Лео оборачивается к брату, который – у него за спиной.

– Пойдешь?

– Нет.

Лео мотает головой, глядя на маму, и она повышает свой слабый голос, насколько получается, даже немножко кричит.

– Феликс, я хочу, чтобы ты тоже вошел.

– Нет.

– Я хочу… просто подержать тебя за руку.

Феликс кашляет, все еще стоя за надежной спиной брата.

– Мама, тебе… больно?

– Естественно, ей больно, Феликс. Можно и не спрашивать.

– Мне больно.

Мама со стоном пытается приподняться – может, чтобы лучше их видеть.

– Но болеть может в разных местах. Иногда в невидных.

Наконец она сдается, боль слишком сильна, и мама съезжает вниз, теряя ту небольшую высоту, на которую ей удалось приподняться.

– Но как… что у тебя с лицом?

– Не важно, что у меня с лицом. Через несколько недель, может, через месяц, все пройдет.

Лео отступает назад, очищает телеэкран между плечом и косяком.

И Феликс видит мамино лицо.

Толсто забинтованный лоб. Лицо почти все заклеено больничным пластырем – полоска на переносице, другая – от скулы до скулы, белый крест, который покрывает сине-красную кожу.

– Вот, мам. Твои любимые.

Лео входит первым, он уже готов положить пакетик мармелада ей на живот, однако передумывает, выбирает пустую поверхность рядом – смятую простыню. Но мама перекладывает конфеты на выдвижной столик возле койки, соединенный с тумбочкой, на него ставят еду.

Теперь Феликс наконец решается. Он следует за братом, мальчики садятся по обе стороны койки. Мама устраивается поудобнее, сильно гримасничая, она ведь должна видеть их обоих, – гримасничает и улыбается одновременно.

– Вы мои хорошие. Мармелад. Съем потом.

Ее иногда трудно расслышать, так тихо она говорит. Губы едва двигаются, и Феликс вспоминает чревовещателя, которого видел по телевизору – тот тоже говорил так, что этого не было видно, только угол рта двигался, когда он делал вид, что говорит кукла.

Хуже всего – правый глаз. Совсем заплыл.

Ему ужасно хочется, чтобы телекартинка возникла снова, потому что если он будет смотреть на глаз слишком долго, то вдруг мама останется слепой, может, там, под отеком, вообще не окажется глаза. Только черная дырка. Феликс все еще не помнит, что происходило тем вечером; может быть, дыра действует, как один из черных люков в его памяти. Тех, что распахнулись в его голове, когда папа избивал маму.

– А Винсент, как он… хорошо?

Мама поворачивается к Лео – он старший.

– Отлично. Агнета осталась посидеть с ним, пока мы здесь.

– Ест как следует?

– Как всегда. Я за всем приглядываю.

Второй глаз понятнее. Уставший. И там, где должно быть белое, он сильно красный – как кровь. Феликс решает, что когда придет его черед разговаривать с мамой, он станет смотреть в этот глаз, с кровавыми точками, а не в другой.

Кровавые точки лучше, чем черная дыра.

– Да, Винсент – отлично. Объедается кокосовым печеньем.

Феликс знал, что именно это и случится. Взгляд Лео буровит его, но Феликс делает вид, что ничего не замечает. Надо сказать то, что он должен сказать.

– Потому что у нас под кроватью этого печенья – завались.

В первый раз мамин голос усиливается, становится чем-то, помимо шепота. И ее утомленный кровавый глаз смотрит на него так, как умеет смотреть только мама.

– Что… Феликс, о чем ты?

Носок кроссовки Лео жестко пинает его под колено.

– Ни о чем, мама. Феликс так просто болтает.

Поздно. Она – их мама. Она их знает. Она знает, почему один говорит то или это, а другой не хочет продолжать разговор. И хотя она не видела пинка, она каким-то образом и его угадала.

– Лео? Феликс? Что вы натворили?

Братья сидят и молчат, встречая отекший, налитый кровью материнский взгляд. Лео – потому, что не хочет говорить об этом. А Феликс – потому, что не знает, зачем сказал то, что сказал, оно как-то выскользнуло из него. Как когда тебя рвет: не получается ни удержать, ни проглотить.

– Полно коробок с разным печеньем. Почти сто коробочек сока. Все – у Винсента под кроватью.

И опять из него выскользнули проклятые слова, их легче сказать, чем удержать или проглотить. И в тот момент, когда он их произносит, уже неважно, как мама отреагирует. Это станет важно потом.

– Лео, Феликс – посмотрите на меня. Скажите правду. То, что под кроватью у Винсента, – вы это… где-то взяли? Украли?

– Нет.

– Да.

Они ответили одновременно. Или Лео чуть опередил Феликса. Во всяком случае, мама смотрит ему в глаза. Ее глаз – тот, в который Феликс только что не мог смотреть, – каким-то образом выбирается из-под отека и сине-красного века.

– Лео? Не воруй! Ты же знаешь. Тебе четырнадцать, ты уже не ребенок.

Голос у нее больше не слабый. Он ясный, отчетливый, и когда злость заставляет ее говорить чуть громче, Феликс понимает, что у нее недостает зуба с правой стороны. Вот, наверное, почему она не стала есть мармелад, тягучий, как резина.

– Кокосовое печенье, сок? Лео, где ты все это взял?

Старший сын встречает ее взгляд, не отворачивается – потому что решил не отворачиваться.

– Я верну все, что у Винсента под кроватью. Честное слово.

– Как?

– Положу под дверь. Ну, там, где взял. Чтобы нашли.

Вряд ли такое возможно. Но у мамы вид теперь не такой грустный, чем как был, когда они пришли.

– Этого мало. Слышишь, Лео? Ты должен еще попросить прощения.

– Мама, дверь была открыта, и я вошел. Оно просто там лежало. Я подумал, что… Винсент обрадуется.

Феликс помалкивает. Он уже сказал предостаточно. Но он знает, что брат лжет, и ощущения странные: мамино тело как будто усыхает, уменьшается – как голос, теперь едва слышный.

– Лео, ты старший. Старший. Это значит, что ты отвечаешь за происходящее дома, пока я здесь. Но это не значит, что ты можешь решать проблемы таким способом. Слышишь? Невыносимо, что ты тоже как…

Она обрывает себя посреди фразы. Но поздно – Феликс понимает, про что она подумала, про кого она хотела сказать, когда сказала, что Лео решает проблемы, как он. Лео тоже понимает: губы у него стали узкими, он злится.

– Мама, я не могу просить прощения. Тогда… неужели ты не понимаешь? Все станут болтать. Лучше оставить, как сейчас. Сейчас никто не знает. Можно же просто оставить так, как есть?

– Нет. Ты должен извиниться. Это и значит быть старшим.

Четырнадцать лет. Вот сколько ему. Это ведь не так уж много? На самом-то деле?

Ему хотелось бы убраться отсюда, прямо сейчас. Исчезнуть. Прочь от мамы, которая не понимает. Но он обещал отцу взять все на себя.

– Мама, послушай. Та тетка из социальной службы – что она тогда, к примеру, скажет?

Он как будто… бросает матери вызов. Угрожает. На самом деле он не хотел, но так это прозвучало.

Лео пытается объяснить еще раз. По-другому.

– Я только хочу, чтобы Винсент и Феликс, чтобы они… Прости. Это больше не повторится.

– Точно?

– Точно.

И у мамы вдруг снова делается ужасно утомленный вид, глаз снова скрывается в отеке, как когда они пришли.

– Мы еще поговорим об этом, потом. Когда я вернусь домой.

Перед уходом Феликс крепко обнимает маму, и она легонько целует его в щеку, шепчет, что любит его. Лео ее не обнимает, нельзя, он только бормочет: «Пока!». Потом, на протяжении всего пути по светлому больничному коридору, они не говорят друг другу ни слова, и в лифте Феликс становится в одном углу, а Лео – в другом. Между ними – несколько километров.

– Какой большой лифт. На такую длину я прыгаю на физкультуре.

Отвечая, Лео не смотрит Феликсу в глаза.

– Это чтобы можно было вкатить носилки с больными. И мертвыми.

– Мертвыми?

– Люди умирают в больнице. Труп кладут на носилки на колесах. И везут в морг.

– Мо… морг?

– Это такой ненастоящий дом. Морозильник в больничном подвале, для мертвецов. Их потом разрезают, чтобы узнать, отчего люди умерли.

Двери лифта открываются, и Лео направляется прочь широкими шагами, Феликсу трудно поспевать за ним. К тому же у него из головы не идет дом, который – морозильник с разрезанными телами. Люди в больнице должны выздоравливать, а не умирать.

– Слушай, Лео… А мама?

– Что?

– Она же не умрет?

Лео останавливается на полпути в парке, Феликс – на полшага за ним. Парк? Уже? Феликс вертится на одном месте. Он не понимал раньше, как далеко человек может уйти, не думая, что идет. До больницы – с полкилометра.

«Нет, братишка. Мама не умрет».

Как здорово было бы услышать такое. Но Лео, кажется, сомневается, и это совсем не здорово. Пусть лучше сомневается насчет денег из магазина, а не насчет умрет мама или нет.

– Она не умрет, пока ты будешь делать, как я скажу.

Лео кладет руку Феликсу на плечо.

– Феликс, не говори маме о том, что мы делаем. Никому не говори.

– Хочу – и говорю.

– Кое о чем в нашей семье не говорят. Как папа учил нас.

– Сорри, но я скажу, если захочу.

– Ты никому больше не будешь об этом трепаться, понял? Ни о магазине, ни о сумке! Никто ничего не должен знать. Знаешь, что будет, если ты разболтаешь? Соцтетка заявит на нас, и ты угодишь куда-нибудь на север в Норрланд, Винсент – на юг в Сконе, а я – посередке, в какую-нибудь сраную тюрьму для несовершеннолетних. Ты этого хочешь?

– Нет.

– И маме станет еще хуже, чем сегодня. Ты этого хочешь?

– Нет.

– Так почему ты не держишь язык за зубами? Зачем растрепал маме?

– Потому что Клик тебя поймает!

Лео убирает руку с плеча Феликса и теперь сильно обхватывает его уже обеими руками – мама бы так не смогла.

– Братишка, что ты себе напридумывал? Говорю же, я обдурю этого идиота Клика. И ты мне поможешь. Но мы должны держаться вместе.

И он широко улыбается, как когда знает, что Феликс больше не будет с ним спорить.

– Меня какое-то время не будет. Максимум – два часа. Присмотри за Винсентом. Убирай эту гадость ему ото рта, когда он пьет, ему обязательно надо пить.

– А ты куда?

– Поезжай домой, к Винсенту – и все. Я потом приготовлю поесть.

Минута, другая – и младший брат бредет домой. Сам Лео избирает противоположное направление – к автобусной остановке, к тому, что требуется для Лассе-Наркоты. Он доволен. Он поступил правильно. Несмотря на разочарование, когда Феликс начал болтать, он удержал злость в себе. Ему позарез надо уговорить Феликса, заставить его передумать. Феликс нужен ему. И ни мама, ни полиция, ни соцтетка, никто в целом мире не должен знать, что он задумал. Все может рухнуть в одну секунду, такое уже случалось.

Но он не будет, как отец. Тут мама ошибается.

Отец не стал бы готовиться заранее.

Вот почему Лео двинулся сейчас в обход – проверить парковку между невысокими многоквартирными домами и кустарником, в котором удобно прятаться. Вон они – стоят, как им и положено, шеренгой, по стойке смирно, перед каждым парковочным местом, с прямой спиной, молчащие. Парковочные автоматы. Последнее из того, что ему потребуется.

Когда стемнеет. Когда никто не увидит его, а парковка будет забита машинами.

На автобусной остановке дело идет быстро: нужный автобус уже ждет, и Лео покупает билет туда и обратно до Бурлэнге, платит монетами из кассовой жестянки, которые заранее отсчитал и положил в особый пластиковый кармашек, сплошь монеты по пятьдесят эре. Тридцать восемь минут до следующего городка, однообразное путешествие, в основном сосны да время от времени – безлюдные «карманы» для отдыха. Там, подальше от дома, он начинает с магазина косметики, оттуда, где полки с париками, собрание анонимов – безглазых пластмассовых голов. Он останавливается на одном – прическа в точности как у того парня, которому отец остриг волосы в пивной, длиной до плеч и, согласно ценнику, темно-русые – темнее, чем его собственные светлые волосы. Сто двадцать пять крон со скидкой. Потом табачный магазин, сигареты лучше покупать за пару миль от дома, чтобы избежать вопросов. Пачка «Джона Сильвера» – имя, как у одноногого пирата из «Острова сокровищ». Он снова расплачивается деньгами из кассовой жестянки. Купюры занимают меньше места, монеты оттопыривают карман куртки. Ушло почти все, а чтобы закончить Лассе-Наркоту, ему нужно больше, чем дадут парковочные автоматы.

* * *

Полная луна.

Ее яркий свет смешивается со светом уличных фонарей, пробивается сквозь опущенные жалюзи. Полчаса до полуночи. Он ждал в темноте, пока Феликс с Винсентом не засопят.

Малиновый мармелад, билет на автобус, парик, сигареты. Осталось двадцать четыре кроны, этого не хватает, надо еще сто двадцать четыре, чтобы купить остальное.

Вот эту задачу и надо сейчас решить.

Стамеску с молотком в рюкзак – они почти всегда пригождаются. Он заглядывает из прихожей в комнату Винсента – посапывание перешло в равномерное дыхание, самому младшему даже не снятся сны – он просто спит сном без сновидений, самым лучшим. Бинты вокруг рта чуть покоричневели, как после изрядного количества шоколадных шариков.

Лео перемещается сквозь полнолунную темноту в кусты, окружающие парковку, и наблюдает, скрытый листвой. Наконец удостоверяется, что он один. Крадучись выходит, ощущения – совсем как ночью в школе: слышны только его движения, мягкие подошвы кроссовок шуршат по асфальту.

Он обмотал рукоятку стамески изолентой, молоток должен сильно ударить по ней несколько раз. Каждый автомат обслуживает два парковочных места и расходится на две отдельные железные головы, у каждой – своя щель для монет. Десять столбиков становятся двадцатью отсеками, которые надо вскрыть.

Иногда он думает про автоматы. Автоматы с конфетами, газировкой и те маленькие красные, где лежат шарики с бессмысленными игрушками. Автоматы, которые дают за монету что-то взамен. Каждый раз, опуская монетку, он думает, как бы получить ее обратно. В мыслях он убирал корпус автомата и пытался увидеть механическую игру, которую запускает монета в одну крону или пятьдесят эре. Но ни в какие автоматы люди не суют столько денег, сколько в парковочные. И что они получают? Час за крону.

Он внимательно рассматривает металлическую голову автомата – зеленый каплевидный кусок пластика, который станет красным, когда время выйдет, узкие щели, куда надо бросать монеты, дверца, которую открывают, когда приходит пора опустошить автомат. Именно эта дверца и отличает парковочные автоматы от прочих – заклепки на ней маленькие и ломкие.

В этих автоматах больше всего денег. И в них проще всего проникнуть.

Стамеску зажать покрепче в одной руке, молоток – в другой.

Он делает вдох, примеривается, бьет.

Один-единственный удар – и плоская головка отделяется от тонкого тела заклепки.

Он отводит дверцу в сторону, сует внутрь правую руку. Монеты. Два полных кулака. Он считает: только однокроновые, двадцать две монеты.

За другой дверцей оказывается двадцать восемь монет, за третьей – семнадцать.

Сосредоточенный, вот он какой. Один в целом мире доступных кассовых ящиков. Вот почему он не реагирует на свет, предшествующий звуку. Автомобильные фары освещают всю парковку, их сопровождает звук мотора, который стихает, только когда машина останавливается за два места от него.

Он бросается на асфальт.

Слишком поздно?

Сдерживает дыхание, считает до десяти, по-пластунски ползет в кусты.

Он лежит, щекой прижавшись к земле, и видит, как из машины выходит водитель. Черные полусапоги. Мужчина; захлопывает дверцу, роется в карманах, ищет монетки. Три штуки. Лео слышит, как они опускаются в только что опустошенное автоматово нутро.

Сердце колотится о землю. Плечи ходят ходуном.

Потому что мужчина медлит – кажется, он что-то увидел. Наконец делает несколько шагов. Но не к домам – к кустам. К кому-то, кто залег там.

Черные полусапоги приближаются. Останавливаются в паре метров.

Проклятье.

Достаточно будет, если мужчина заметит рюкзак или стамеску с молотком.

Лео зажмуривается. Не дышит.

Пока не начинает… почти смеяться.

Струя. Жидкость с отчетливым едким запахом орошает густолистые ветки.

Так чертовски близко.

В четвертом автомате оказывается восемь крон, в пятом – двадцать девять, в следующем – двадцать.

Этого хватит, чтобы купить остальное. Куртку, вату, краску. И перевоплощение будет завершено.

* * *

Фонарь ярко светит ему в глаза. Луна висит за его окном, он забыл опустить жалюзи, и круглый шар сияет, посылая свет к земле. Но не свет разбудил его. Его разбудил запах. Который он отлично узнал.

Феликс садится в кровати.

Сигаретный дым. Пахнет папой.

Он осторожно спускает голую ступню на пол – холодно; неслышно крадется на другой свет, из кухни. На кухне папа обычно курил. Они прикидывали, сколько времени он сидел и пил то свое черное вино, как долго он будет спать на следующий день, и каждый окурок в пепельнице означал еще немного спокойствия и безопасности.

Запах, такой сильный.

Он трижды вдыхает и выдыхает, потом заглядывает в кухню.

Сигареты.

Пять штук, лежат в рядок на мамином блюдце в голубой цветочек и дымятся; на пути к потолку дым сливается в общий столбик.

Феликс тянется, чтобы заглянуть дальше.

Там кто-то сидит – он видит спину, затылок.

Но это не папа. Это… кто-то совсем незнакомый.

Ноги не знают, куда идти. Он и хочет зайти в кухню, и не решается. Он хочет вернуться в свою комнату, в постель, но застыл на месте.

Он не видит лица, не может даже угадать профиль гостя. Горит одна только лампочка на вытяжке над плитой, ее свет не достигает стола, и половина тела скрыта в тени.

Феликс пытается не шевелиться, но это трудно, когда кровь так быстро бежит в руках и ногах, несмотря на осторожное, едва заметное дыхание.

Какой-то мужчина. Довольно высокий. Длинные волосы свисают до плеч.

Вдруг он оборачивается. И они смотрят друг на друга. И Феликс бросается бежать.

Он слышит, как мужчина бежит следом, но успевает запереться в ванной.

– Феликс?

Длинноволосый сильно дергает дверь, ручка ходит вверх-вниз, вверх-вниз.

– Феликс! Эй!

Длинноволосый даже знает, как его зовут!

– Это же я. Лео.

А теперь он утверждает, что его зовут Лео.

– Выходи. Это я.

И голос у него, как у Лео.

– А это… ты?

– Я.

– А что у тебя с… волосами?

– Открой – увидишь.

Раз. Два. Три. Потом он открывает дверь. И это правда Лео. С длинными коричневатыми волосами.

– Пошли. На кухню. Я тебе все покажу.

Стол с пятью светящимися, как угольки, окурками. А рядом с ними – Феликс до этого не видел – кучка монет. Новая кучка, он уверен, из одних только однокроновых, и их значительно больше, чем было в кассовой жестянке.

– Феликс, представь себе вот это.

Старший брат указывает на волосы, которые не его, уродский парик, теперь, вблизи, это видно.

– И большая грязная куртка с капюшоном. А потом – вот это.

Дымящиеся сигареты – их Лео имеет в виду.

– Ты начал курить?

– Это ложный след.

– Ложный след? Не понял.

– Лассе-Наркота. Я брошу их на землю, когда буду ждать возле магазина. Их-то и найдет полиция.

– Какая полиция?

– Ложный след – это чтобы обдурить легавых. Представь себе, что я стою на площади, а кто-нибудь идет мимо и видит…

Он выбирает сигарету, которая испускает последний дым, и сует ее в рот, в угол рта, как в кино. Потом набычивается, ссутуливается, лохмы лезут на глаза. И голос у него делается грубый.

– Здоров, пацан, короче, я – Лассе-Наркота.

Феликс понимает: Лео думает, что это смешно, что он смешной. Но ему ни капли не смешно.

– Ну чо, Джонни-щипач, пофигачим вместе? Своруем кой-чего по мелочи?

Дурацкий парик. Дурацкий голос. Дурацкие слова.

– Лео, полиция. Тебя будут искать.

Лео распрямляет спину, голос снова нормальный.

– Нет, братишка. Полицейские будут искать Лассе-Наркоту. Мы их обдурим, мы умнее. Одному четырнадцать, другому одиннадцать. Никто на нас не подумает.

Лео кладет руку на плечо Феликса.

– Так как? Лассе-Наркоте нужен приятель. Чтобы обделать дело, ему нужен Джонни-щипач. Иначе он не справится.

Но Феликс выворачивается из-под его руки.

– В прошлую ночь ты разбудил меня из-за дурацкого мешка и дурацкой жестянки. А эти, блин, по одной кроне, откуда взялись? Ты правда думаешь, что у нас получится стащить сумку, в которой до фига тысяч? Зачем тебе это, Лео?

С этой минуты вся ответственность на тебе.

Друг напротив друга. Так он стоял перед отцом после маминого бегства. Примерно там, где расплылось самое большое кровавое пятно. Пахло едой, которую мама приготовила и которую они не успели даже начать есть, спагетти с мясным соусом, и этот запах смешивался с запахом маминой крови.

Лео помешал ему забить мать до смерти, и они стояли и смотрели друг на друга.

Когда отец сказал это.

Ты понял, Леонард? Теперь вся ответственность на тебе.

– Он так мне сказал. Но ты этого не слышал, потому что убежал и спрятался.

– А он разве говорил, что мы должны тырить деньги? Ни фига он такого не говорил. И я тоже кое-что слышал: что сказала мама. Но ты, может, не слышал, что сказала мама?

– Он сказал, что я должен обо всем позаботиться. Вот я это и делаю.

Парик сидит кое-как, его легко снять, и Лео кладет его на стол, тушит сигареты одну за другой. Спорить с ним, когда он снова стал собой, проще. Феликс чувствует, как слова льются из него, и укрепляется духом против старшего брата.

– Ладно. Винсент – мумия. Мама в больнице. А папа – в тюрьме. А ты… спалишься и тоже сядешь?

– Я не спалюсь.

– Хорошо было четыре года. Все было… нормально. Потом папу выпустили из тюрьмы. И он приехал прямиком сюда. И избил маму. И вот снова все плохо.

Когда слова вытекают до конца, настает черед слез. Он всхлипывает, все громче – он, который никогда не плачет, который не плакал, даже когда папа бил его, ни разу с тех пор, как это началось. И теперь он выплакивает все слезы сразу.

– Не буду. Слышишь? Не буду!

– Феликс, ты же знаешь – Джонни-щипач всегда помогает Лассе-Наркоте.

– Я не потому что… просто это нехорошо. Нехорошо – и все.

Он поворачивается к кухонному столу, вспоминает другой, в другой квартире. Как он лежал на полу и заглядывал через порог. А на том столе были собраны другие удивительные вещи. Бензин, разорванные наволочки, пустые винные бутылки. Папа показывал Лео, как делать «коктейль Молотова» – бомбы, которые сожгут дотла дом бабушки и дедушки. Теперь на столе лежит парик, между горкой однокроновых монет и блюдцем с пятью сигаретами.

– Всякое странное на столе. Ну и что, что это было четыре года назад – ты же тоже отлично все помнишь. Ты думаешь, что все на тебе, но мама сказала: тебе не обязательно быть, как папа.

Он плачет и плачет, слезы все текут изнутри, они величиной уже почти со щеку. Наконец старший брат берет пустой пакет из «Консума» и сует в него и парик, и пачку сигарет.

– Что… ты делаешь?

Лео крепко затягивает тесемки пакета, завязывает узел, еще один. И ставит пакет у ведра под мойкой.

– Ты прав.

Феликс вытирает слезы обеими ладонями.

– В чем, Лео?

– Ну его к черту.

Лео крепко обнимает младшего за плечи.

– Лассе-Наркоты больше нет.

– Честное слово?

И тоже обнимает его.

– Честное слово.

«Если ты втянешь моего брата, я втяну твоего»

* * *

Лопата тяжело лежит в его руке. Может быть, поэтому она так легко скользит, уходит так глубоко в землю. Или просто тут нет спутанных корней и острых камней. Стальное лезвие ударяется о деревянную крышку, встречает пористую поверхность – как бывает, когда дерево долго пролежало в земле.

Он точно знает, что в ящике.

Папа.

Он немного сдвигает крышку, открывает медленно.

Ничем не пахнет, а ведь должно бы? Папа лежит здесь совсем как во время прощания в больничной молельне. Отличный костюм. Зачесанные назад волосы. Пепельно-серая кожа.

Джон Бронкс расстегивает отцовский пиджак в тонкую полоску и белую сорочку, галстук оставляет завязанным, но сдвигает в сторону, чтобы не мешал. Наклоняясь, случайно задевает плечом земляную стенку, комок земли падает на обнажившийся отцовский живот и грудь, Джон сбрасывает его рукой, ощущает края раны под ладонью и начинает считать. Двадцать шесть. Двадцать шесть? В протоколе о вскрытии сказано – двадцать семь.

– Ищи дальше.

Папин голос.

– Ребро под левой рукой. Последний удар пришелся туда.

И когда Бронкс поднимает отцовскую руку, чтобы рассмотреть двадцать седьмую рану, он слышит, как у отца стучит сердце. Сильно. Тук, тук. Тук, тук. Словно отец сопротивляется.

Тук, тук.

Бронкс сел в кровати.

Тук, тук.

Сон. Такой странный. Но то, что ощущалось как настоящее стояние в могиле, было не на самом деле.

Облегчение – вот что он почувствовал.

Опять стук. Входная дверь.

Мобильный телефон лежал на полу – 05.57. Он не проспал и двух часов.

Тук, тук.

Какой идиот ломится к людям в такое время?

Бронкс прокрался через коридор двухкомнатной квартиры, ногами без носков по холодному сосновому полу. Глазок чуть выше ручки и замка; он нагнулся.

Она?

– Что ты здесь делаешь?

– Лео Дувняк.

– М-м?

– Нам надо поговорить о нем.

– Я думал, ты окончательно определилась, что не хочешь вести это расследование – или что это со мной ты не хочешь работать.

– Слушай, Бронкс.

– Да?

– Я хочу работать с этим делом. Мне наплевать, что ты психопат. Тот, кто сидел вчера в допросной, еще хуже.

Люди глупо выглядят, когда улыбаются в дверной глазок – он искажает линии и перспективу. Элиса тоже выглядела глупо. Ее улыбка была одновременно кривой, круглой и слишком широкой. Или, может, это и есть ее улыбка? Бронкс прежде не слишком часто видел, как Элиса улыбается. А теперь, теперь Элиса подняла что-то черное, помахала этим черным напротив глазка. Папка с делом. Во всяком случае, Бронкс так решил.

– Подожди-ка.

Он вернулся в спальню, оставил кровать незаправленной, однако натянул джинсы (подобрав их с пола) и футболку, висевшую на кресле. Наконец он открыл дверь; Элиса вошла, повесила пальто поверх его куртки; чувствовалось, что она изучает его взлохмаченные волосы и босые ноги.

– Да, все правильно – ты меня разбудила. Хочешь чего-нибудь? Воды? Кофе?

– Нет, спасибо.

– Тогда я один выпью.

Бронкс пошел на кухню, Элиса последовала за ним.

– Ты прервал допрос, Джон.

Он налил в чайник воды, зажег газовую горелку.

– Ты проводил Дувняка из участка. И не вернулся.

Кипяток. Серебряный чаек.

– После этого я пыталась дозвониться до тебя.

– Мне показалось, ты сказала, что пришла поговорить о работе. А не о том, как я провожу время.

– Я сказала, что пришла поговорить о Лео Дувняке.

Он налил кипятку в огромную чашку; Элиса со своего места могла окинуть взглядом всю квартиру. Одиночка. В этом она была уверена. Не гей, хотя он никогда не смотрел на нее так, как смотрели иногда гетеросексуальные мужчины. Дом со страницы икеевского каталога. Совершенно безликий. Никаких фотографий. На стенах ничего, чем хозяин мог бы гордиться. Дом приятный, но равнодушный. Гостиничный номер. Здесь можно провести пару ночей, а потом поехать дальше.

– Я проверила алиби Дувняка. Оно надежно, Джон. Он назвал ресторан, в котором встречался с отцом в интересующее нас время. Это подтвердили владельцы ресторана и один пьяница-завсегдатай. Обыск у матери, как мы и предполагали, ничего не дал.

– Насколько я слышал, он дал кое-что другое: недругов. Потому что делать замечания коллегам – как ты, очевидно, поступила, когда они переворачивали дом вверх дном, – это лучший способ вызвать в нашей конторе неприязнь к себе.

– Мне это все равно, если я знаю, что права. Я пришла в полицию не друзей искать, друзья у меня и так есть.

Она посмотрела на Бронкса. Только у нее одной такой взгляд.

– А вот у тебя, Джон, кажется, друзей не слишком много – так что ты сказал такого?

Он отпил воды. Горячее приятно ощущалось внутри.

– Алиби имеется. Обыск не дал результатов. Значит, ты разбудила меня из-за ничего? В таком случае иди домой. А я лягу досыпать.

Она не сделала ни малейшей попытки уйти. Выдвинула сосновый стул и села за кухонный стол.

– Джон, когда я не нахожу то, чего ищу, я продолжаю искать. Пока не найду.

Вот теперь Элиса раскрыла папку, которой махала перед дверным глазком, и первый лист, который она взяла из нее, был похож – по крайней мере сверху и снизу, насколько ему удалось заметить – на выписку из реестра исправительных учреждений.

– Нам известно, что Яри Ояла, убитый грабитель, отбывал последние семь месяцев своего срока в Эстерокере. Камера номер два, отделение H – в той же тюрьме и в том же отделении, что и Лео Дувняк. Они знали друг друга, и Дувняк вполне мог планировать и руководить как раньше, но на расстоянии от места преступления.

В верхнем углу следующего листа тоже стоял логотип пенитенциарного ведомства.

– Теперь мы знаем, что еще четырнадцать человек сидели в отделении Н, когда там находились Дувняк и Ояла. Десять все еще под замком, и никому из них не разрешены отлучки. Так что о них забудем.

– И?

– Остаются четверо. Это… назовем первого А. Хоакин Санчес. Двенадцать лет за тяжкие преступления, связанные с наркотиками. Боливийский картель. Если ты готов пересечь государственную границу с сумкой, одежда в которой пропитана кокаином, то с тебя станется и обработать инкассаторскую машину.

Четыре стопки бумаги, каждая соединена скрепкой.

– А вот этого краснолицего из следующей пачки назовем Б.

Она положила бумаги на стол, расположив их полукругом перед собой.

– Тор Бернард. Восемь лет за похищение с целью выкупа, тогда ему надо было продвинуться из кандидатов в ряды действительных членов мотоклуба. Готов сделать что угодно ради того, чтобы лидер его одобрил. Следующего, вот из этой стопки, мы назовем В. Сэм Ларсен. Пожизненное за убийство, ныне отпущен на свободу. Посадили его отнюдь не за ограбление, но он просидел достаточно, чтобы тюрьма его испортила. И последнего, вот из этой стопки, назовем Г. Семир Мхамди. Шесть лет за непреднамеренное убийство. Входит в марокканскую криминальную сеть, скорее даже – северо-африканскую, она от Марокко до Алжира. Демонстрирует крайнее презрение к полицейским и, как и покойный Ояла, известен тем, что молчит во время допросов.

Вода в чайнике пока не остыла. Бронкс налил еще одну чашку, хотя пить не собирался.

Сэм.

Снова – ты.

Мы виделись всего четыре раза за двенадцать лет, в предпоследний раз – в комнате для свиданий, когда я принес тебе известие о маминой смерти – а ты не захотел даже коснуться меня. Потом ты внезапно снова оказался в той комнате, и тебя допрашивали. Это было той ночью, когда я, проснувшись, никак не мог заснуть снова. А теперь ты – одно из имен в списке, который предстоит разрабатывать. Я знаю тебя, ты не грабитель. И в то же время – я совсем не знаю тебя.

– Так что сейчас, Джон, если ты до конца оденешься, мы навестим их. Одного за другим.

Но вот что, Сэм.

Если нам предстоит увидеться в нынешних обстоятельствах, при проверке с целью исключения из списка, я не хочу делать это в компании ищейки, которая обзывает меня психопатом.

– Элиса, давай лучше их поделим.

Ищейки, которая не знает нашего прошлого. И никогда не узнает.

– Бери двух первых, а я возьму двух последних.

– Теперь я ничего не понимаю. Джон, ты же говорил, что хочешь работать бок о бок со мной.

Потому что хватит с нас посторонних, которые роются в нашей семейной могиле.

– Так будет лучше. Дело во времени, Элиса. Если Дувняк наносит удар, едва выйдя на свободу, значит, его поджимает какой-то дедлайн. Верно?

Бронкс потянул к себе две стопки.

– Я беру вот этих… В и Г. А ты – А и Б. Идет?

И сел напротив нее.

Чтобы делать, как она – листать невысокие стопки документов: персональные данные, реестр судимостей, фотографии. Чтобы не делать, как она: пока Элиса методически листала дела, Бронкс застрял на первой же фотографии очень молодого заключенного, которого она решила назвать В и которого звали Сэм Ларсен.

Бронкс забыл, как он когда-то выглядел.

Словно детские воспоминания о старшем брате вытеснялись другим Сэмом, которого он встречал в комнате для свиданий – мускулы, и неудачные тюремные татуировки, и глаза, которые отталкивают его. Сэму, который сейчас смотрел на него с чернобелой фотографии, было восемнадцать лет – тонкая шея, длинноватые волосы на лбу взлохмачены, а глаза, глядящие прямо в камеру, очень хорошо знают, что двадцать седьмой и последний удар зазубренным рыбным ножом пришелся отцу в левый бок, прямо под руку.

* * *

Лодыжки у людей ужасно разные.

Раньше он не думал об этом. Но теперь, когда он смотрел, как люди идут по Халландсгатан, два узких и грязных окна расположены прямо под потолком подвала, при взгляде на ноги и икры становилось ясно, как выглядит остальное тело – возраст, статус, даже самочувствие.

– Лео!

Он обвел взглядом помещение, которое Фредрик Сулло Сёдерберг называл своим офисом – шестьдесят квадратных метров в подвальном этаже жилого дома возле парка Росенлунд в центре Сёдермальма.

– Лео!

– Что?

– Наверное, я зря спрашиваю, но… у тебя все с собой?

Ремень сумки скользнул с плеча Лео.

– Платежные средства двух видов. Бумага и металл, как мы и договаривались.

– Я доверяю тебе, Лео, но должен проверить, ради продавца, понимаешь?

Голос Сулло всегда звучал приятно, даже за несколько секунд до сломанной им челюсти. В тот раз все произошло так быстро, что охранники не заметили удара. Лео подтвердил версию Сулло: русский, сидевший за изнасилование, в тюремном спортзале уронил на себя блин штанги во время жима лежа. Так рождалось доверие между заключенными.

– А ты? Ты приготовил, что ты должен?

Потолок выкрашен в лаймово-зеленый, серый бетонный пол покрыт ковром типа персидского – способ сохранить тепло в ледяное равноденствие. Лео все же – основываясь на описаниях Сулло – представлял себе офис устроенным получше. Импровизированная стеллажная система выросла по стенам до самого потолка, в соответствии со слишком быстрым, неконтролируемым расширением предприятия. Картонные, бумажные и пластиковые коробки и коробочки с неупакованными мобильными телефонами, стереосистемами, проекторами, компьютерами.

– Вон там, Лео, и для тебя кое-что.

Сулло показал на дальний угол подвала и на то, что там ожидало. Лео был одним из немногих, кто имел отношение к созданию предприятия. Официальных преимуществ это не давало, Сулло отлично понимал, что взять банк и отправиться в места не столь отдаленные может кто угодно. Дело было в восьми вооруженных ограблениях, в которых полиция подозревала Лео Дувняка. Человек с таким послужным списком не станет болтать с легавыми о своих деловых связях.

– Штаны и куртки, которые ты заказал, постучались в дверь офиса ночью.

– Мой виш-лист был длиннее.

– Всё здесь. Стучались несколько раз.

Они прошли мимо двух длинных стоек с «Армани», «Живанши», «Прадо» и «Хьюго Боссом» – теснились, теснились друг к другу костюмы, упакованные в тонкий пластик; случайно выпали из какой-нибудь фуры на шоссе Е-4 между Мальмё и Стокгольмом. Эта большая комната была промежуточной станцией, где они отдыхали на пути от новых продавцов к новым покупателям. А Сулло был станционным смотрителем, который гарантировал безопасное пребывание вещей в этом зале ожидания, где все участники получали справедливую долю в какой-нибудь боящейся солнечного света сделке.

Именно это он и представлял себе, сидя в Кумле четыре года назад.

Безопасный посредник, необходимый, если покупатель и продавец не хотят встречаться, знать имена и приметы друг друга.

– Вот весь твой виш-лист.

Сулло остановился перед единственным в помещении чистым столом и поднял бурую картонную коробку, из которой торчал, как печная труба из дома, бурый тубус для чертежей.

– Ну и кирпич…

Он отогнул боковины и вынул маленькую металлическую пластинку, представлявшую собой половину полицейского удостоверения. Сине-красно-желтая. Район и номер выдавлен на прилагавшейся латунной табличке.

– …было нелегко. Я пытался объяснить тебе это. Всего один-единственный на рынке, и стоил соответственно. Даже лучшие карманные воры теперь не проверяют, что в карманах у легавых!

Лео подержал вещицу на ладони. Легкий металл. Граммов тридцать, не больше.

– Одной достаточно. Вторую я добуду сам. Уже подготовился.

Сулло с любопытством поглядел на Лео: такое бывало нечасто, ведь добывать товар – его дело.

– Как это?

– Опустим технические детали. Сейчас я хотел бы взглянуть на остальное.

Сулло достал две свернутые темно-синие куртки и такие же темно-синие брюки.

– Принятая сейчас полицейская форма. Стандарт.

Лео схватил куртку и дал ей развернуться – ощупал плечевые клапаны, продолжавшие плотный воротник, проверил молнию, застежку-липучку, нашивки.

– Брюки? Свитер? Кожаные перчатки? Ботинки? Их тоже осмотришь?

– Нет, это лишнее. А вот портупею я хочу увидеть.

Сулло выудил нейлоновый ремень с телескопической дубинкой, наручниками, перцовым баллончиком, дополнительным магазином, рацией, мононаушником и кобурой. Итого на поясе надо носить около четырех килограммов. Лео взвесил отдельно самую тяжелую единицу – пистолет, модель, принятую на вооружение в шведской полиции, «зигзауэр P226».

– Ну вот, Лео. Если ты доволен – ты знаешь, сколько это стоит.

Лео открыл спортивную сумку и протянул хозяину два пистолета-автомата.

– Бумага и металл. Начнем с металла.

Сулло принял оружие и положил его на стол, не осматривая.

– Еще кое-что. Информация для потребителей. Просто чтобы ты знал, Лео. Формы и ремней хватятся завтра утром или – если тебе повезет – послезавтра утром.

– Хватятся где?

– В полиции Эребру.

– Главное, чтобы не в Стокгольме. До Эребру дня два пути. За это время я успею переодеться.

Тубус, торчавший печной трубой, с одной стороны был запечатан белой крышкой. Сулло открыл ее и вынул сделанный от руки чертеж на листе формата А3.

– Прямиком из клининговой фирмы.

Лео просмотрел черные, отчетливые, нанесенные тушью линии. Здание, которое значило для него так много, и в прошлом, и в будущем. Поэтажный план: коридоры, лестницы, центральные помещения.

– А это – карточка-пропуск. Вход в подземный коридор из суда. Мы оба там проходили несколько раз, в наручниках, верно? Карточка – только в хранилище вещдоков. Слышишь, Лео? Там, внизу, ты не сможешь разгуливать где хочешь. Тогда все полетит к черту. До хранилища – и назад. Потому что если кто-нибудь обнаружит этот кусок пластика и поймет, откуда он…

– Успокойся. Я больше никуда. Как только заберу, что хочу, уберусь оттуда в лучшем виде.

Сулло протянул карточку, не намного больше обычной «визы», но не выпустил из рук, когда Лео сомкнул на ней пальцы.

– Я получил металл. А теперь хочу бумагу. Твой заказ стоит, как мы и говорили, семь сантиметров пятисоток, помимо двух автоматических пистолетов.

Подозрительно пухлый конверт, который Лео выложил на стол, содержал семьсот пятисоток.

На него лег еще конверт, потоньше.

– А это, Сулло, за информацию о времени перевозки на целлюлозный завод в Тумбе.

– Ну что ты. Я просто предоставил образец товара. Если клиент доволен, он обязательно вернется.

– Нет, возьми. Ты пошел мне навстречу, хотя я тогда не мог заплатить. Теперь осталась только квартира.

Сулло порылся в коробке; поиск связки ключей занял какое-то время.

– Гамла Сикла, Атласвеген, двадцать пять, четвертый этаж. Недалеко от фабрики «Дизель».

– Я пробуду там две ночи максимум. Ключи – в щель для писем, когда соберусь съезжать. Окей?

Через пару минут Лео упаковал свой заказ и покинул необычный офис, помещавшийся в обычном подвале. Вскоре он сам прошел мимо узкого и грязного окна, выходившего на Халландсгатан, откуда видны были только лодыжки. И в его случае ноги тоже давали представление об облике – но только об одном. Второй лежал в сумке, висевшей у него на плече.

* * *

Красно-белый шлагбаум пополз вверх короткими рывками, словно для того, чтобы одолеть подъем, ему приходилось брать разбег. Джон Бронкс въехал на борт небольшого парома, и шлагбаум опустился за ним. Одна-единственная машина на палубе, самый обычный день. В пяти минутах от большой земли, на пути к острову посреди озера Меларен. Он обернулся, сидя на водительском месте, и помахал паромщику наверху, в рубке, как всегда делал папа, когда они с Сэмом были маленькими, все жители Арнё так махали, привычка и обычай, и это отличало туристов от местных. Он подвел машину к пандусу для съезда, думая, что никогда больше не вернется сюда. Так бывало, когда они покидали материк, уезжая на праздники или на летние каникулы – словно уезжали в другой мир, свободный от насилия. Вот почему Сэм каждый раз шептал «Добро пожаловать в Алькатрас», когда машина переваливала колдобину между съездом и землей.

И Бронкс ощутил – совсем как тогда – дьявольскую дурноту. В самом низу живота. Взрослым он ощущал такую дурноту в груди, дурноту в виде большого черного шара, не дающего ему дышать. Но сейчас – точно как тогда – она опустилась к животу и разлеглась там, как будто он проглотил страх.

Черт возьми, я уже взрослый.

Это не помогло – он подумал или не так, или не о том. Шар так и лежал в животе, сплющивая ему нутро своей тяжестью.

Дети, которых он встретил сегодня утром, были прямой противоположностью ему. Шумные, любопытные, самоуверенные и независимые, свободные в движениях. Квартира в Фруэнгене сильно отличалась от того, что он ожидал в силу предрассудков. Г из списка – Семир Мхамди – со своей новооб-ретенной религиозностью вернулся к жене и детям и искренне начал новую жизнь. Бронкс явился как раз когда Мхамди забирал детей из школы, и дочки, сами того не сознавая, обеспечили отцу алиби, за проверкой которого явился полицейский, и вчера, и позавчера, сразу после школы, когда папа водил нас в бассейн, ну, короче, он прямо как плюхнулся в воду посреди бассейна, и брызги летели очень-очень-очень долго.

Так не похоже на его собственное детство.

Выезжая с парома, он снова помахал паромщику, как настоящий островной житель – помахал автоматически, хотя никогда не был здесь с тех пор, как стал взрослым.

Он искал брата в реестре учета населения, понятия не имея, где тот живет после освобождения. Бронкс знал, что Сэм унаследовал летний домик – мама выразила это пожелание в оставленных ею бумагах, и тут же явилось чувство неожиданной зависти, которое потом перешло в равнодушие. Если Сэм хочет этот сраный домик, пусть делает с ним что угодно. Но Джон Бронкс не мог представить себе, что брат и впрямь решит поселиться там.

Он миновал церковь тринадцатого века (белый шпиль сильно потерял в цвете), лужайки и гравийные дорожки, казавшиеся теперь не такими ухоженными, как раньше. Здесь они виделись в последний раз, не сказав друг другу ни слова ни до, ни после погребения матери. Несмотря на это, на расстоянии они выглядели бы обычной родней на обычных похоронах – если бы не два тюремных охранника, стоявшие по обе стороны Сэма во все продолжение церемонии, причем оба – в черных костюмах.

Асфальт сменился крупным гравием, луга – густым лесом, таким же красивым, как во времена их детства. На пологом склоне он заглушил мотор и неслышно проехал последний отрезок до красного деревянного забора.

Посидел в машине.

Летний домик в день ранней весны производил впечатление необитаемого.

Ты живешь… здесь?

Как мог кто-то по доброй воле переехать в свои самые темные воспоминания?

Он открыл дверцу машины и отчетливо уловил звук – топор вонзался в деревянные чурки, которые лопались и падали по обе стороны колоды.

Теперь, когда остался последний шаг, дурнота возросла. Словно он не просто ел страх, а им его насильно кормили. Вот бы выблевать все эти воспоминания.

Медленно, по замерзшей, почти свободной от снега лужайке – на звук, который все усиливался: это поскрипывали, раскалываясь, чурки. Но прежде чем увидеть заросшую сиренью беседку, Бронкс увидел его самого. Стоит спиной, топор над головой, сосредоточенная сила, острое лезвие броском – вперед. Бронкс подождал, пока половинки упадут каждая в свою кучу.

– Привет.

Сэм не дернулся, не обернулся беспокойно – словно слышал, как кто-то стоял позади него, но не придавал этому значения. Еще березовый чурбачок, топор в воздух, звук удара, лезвие упало точно туда, куда он примеривался.

– Я сказал… привет.

Тут он обернулся. Их взгляды ненадолго встретились, потом Сэм наклонился к земле, чтобы собрать поленья. Обернулся ненадолго, но Бронкс успел поймать взглядом его лицо, постаревшее после маминой смерти. Бронкс посчитал – сорок два, его старшему брату должно быть сорок два.

– Я думал, ты продал это дерьмо.

Сэм промолчал. Собрал поленья по другую сторону колоды, отнес к дровяному сараю, в поленницу возле стены.

– И все же, сколько бы оно стоило… несколько миллионов?

Полено на полено в штабель, который не должен рассыпаться; потом Сэм закрыл дверь сарая, накинул крючок.

– Ты, Джон, правда думаешь, что его можно продать? Дом убийцы? Так его и называют, до сих пор, хотя столько лет прошло.

Между сараем и домом было всего несколько шагов, Сэм вошел в прихожую, оставив дверь открытой настежь.

– Сплетни отсюда не уходят, все крутятся, трутся вдоль берега. Да здешние болтуны едва глядят на меня, убийца вернулся – вот что они говорят, когда думают, что я не слышу.

Бронкс заглянул в распахнутую дверь, в маленькую прихожую и кухню, но ноги отказывались двигаться, не хотели входить в страх, въевшийся в эти стены.

– Паромщик – единственный, кто не набит предрассудками. Помнишь его, Джон? Я даже думаю, что он мне симпатизирует. Может, это не так уж странно? Он ведь единственный видел отца насквозь.

Он все стоял и слушал голос, который – независимо от того, где находился брат – обращался к нему с некоторой дистанции, абсолютно обнаженные чувства, словно оба опять оказались в комнате для свиданий.

– Тепло выпускаешь.

Бронкс смотрел, как Сэм складывает дрова в ржавый жестяной ящик, который всегда стоял справа от печи.

– Я закрываю дверь. Хочешь – входи, хочешь – оставайся на улице.

Проклятый коридор.

В последний раз Бронкс стоял тут подростком.

Сейчас, когда он вошел, прихожая показалась ему невероятно маленькой, как и кухня, где Сэм совал поленья в печь и ворочал кочергой в красных углях. Он отчетливо видел лицо брата; сколько же морщин прибавилось под глазами с последнего раза. Как у отца. Он раньше никогда не думал об этом – что отцу было около сорока, когда его убили, примерно столько же, сколько сейчас его сыновьям.

– Значит, ты приехал, чтобы пригласить меня… вон отсюда?

Сэм улыбнулся, издевательски.

– В таком случае, братишка, ты опоздал не на один месяц.

– Нет. Раз не хочешь иметь со мной дела просто как человек, я приехал сюда как полицейский.

Бронкс достал из кармана пальто фотографию, положил на кухонный стол там, где когда-то было его место.

– Знаешь его?

Сэм даже не посмотрел на портрет, извлеченный из реестра исправительных учреждений.

– Я все еще ни на кого не доношу.

– Сэм, ты больше не в тюрьме.

– Но ты, Джон, ты-то по-прежнему полицейский.

Бронкс подвинул фотографию к Сэму.

– Я знаю, что ты с ним знаком. Потому что вы вместе сидели в Эстерокере. Яри Оялу застрелили вчера во время ограбления инкассаторов. Я уверен, что его сбежавший подельник тоже сидел в Эстерокере. Ты один из них, Сэм. Я здесь, чтобы исключить тебя из списка. Когда я это сделаю, можешь заниматься чем хочешь – мы больше не увидимся.

– Ну так исключи меня.

– Если ты расскажешь мне, что ты делал в понедельник между четырьмя и пятью часами.

– Это ж ты у нас полицейский. Узнавай.

Бронкс положил еще одну фотографию поверх предыдущей. Это лицо в точности закрыло собой нижнее, словно в реестре существовал особый стандарт.

– С ним ты тоже сидел. Лео Дувняк.

– И?

– Господи, Сэм… черт тебя подери… Мы могли бы покончить с этим, и оба, ты и я, получить, что хотим – ты спокойно останешься тут, а я уберусь отсюда – при условии, что ты поговоришь со мной.

Еще одно полено в огонь. Хотя оно там явно лишнее.

– Ладно. Говори.

Бронкс смотрел, как густой черный дым струится вверх из трещины в плите; дышать стало труднее.

– Согласно записям пенитенциарного ведомства вы с Дувняком сидели вместе больше года. С кем он сошелся близко за это время?

– А я откуда знаю.

Ты с ним разговаривал, Сэм.

– Был кто-нибудь, с кем он много общался?

– Общался, как общаются в любом отделении.

Ты рассказывал о нас, Сэм.

– Тюремный коридор не так велик – вы таскались друг к другу постоянно. Ты должен знать, с кем он сблизился.

– Никто ни с кем не сближается, там все только рвутся на свободу.

Вы хорошо знали друг друга, Сэм.

В домике стало тихо, так же тихо, как снаружи. Поленья, которые раньше слабо постанывали, теперь отчетливо и громко трещали.

– Печь дымит, видишь? Надо плиту заменить. Помню, как мама ее меняла, когда мы были маленькими.

Серый дым красиво слоился над печкой, Бронкс покоился в нем, пока дым медленно поднимался к потолку. Бронкс подошел к столу, собрал фотографии. Более подробных ответов он не добьется, сколько ни задавай с вариациями одни и те же вопросы.

Он открыл входную дверь, и дым неловко встрепенулся, потянулся за ним.

Но на каменных ступеньках Бронкс остановился, повернулся, снова вошел внутрь.

– Ты рассказывал кому-нибудь о нас, Сэм?

– Чего?

– О том, что случилось здесь?

– Кто это спрашивает? Все еще легавый?

– Понимай как хочешь.

Сэм снова глумливо ухмыльнулся.

– А если и рассказывал?

И вошел в гостиную, указал на две маленькие спальни.

– В смысле – что случилось там? Проходи, Джон, и я расскажу тебе, что случилось. Проходи же!

– Я знаю, что случилось.

– Да ни черта ты не знаешь!

Сэм исчез из поля зрения, шагнув к спальне. Бронксу пришлось шагнуть за ним, чтобы не потерять брата из виду.

– Я решил больше не чувствовать, а ты – нет. Можно, можно решиться не чувствовать боли. Просто думать я этого не чувствую, и, черт возьми, не чувствовать. Я помню, как я последний раз просто посмотрел на него и сказал – ну ударь, я все равно не почувствую, – и старик побагровел, и все бил меня, и бил, и я ничего не чувствовал. Да, это было в последний раз. Он больше меня не тронет, вот что он знал. Мы оба знали. И тогда он начал бить тебя, Джон. А ты – ты чувствовал.

Сэм кивнул на все еще висевший на прежнем месте зеленый настенный телефон.

– Вот почему ты позвонил мне в тот вечер. Ты плакал и просил меня прийти сюда.

Только дрова потрескивают.

И чугунная плита, испускающая тепло, сухое и приятное.

И дурнота, которую нельзя выблевать, рядом с человеком, который решил так и жить среди своих воспоминаний, в этом гребаном доме.

Сэм словно наслаждался тем, что в первый раз за столько лет преимущество – у него. Он свободен. Не в камере. Он здесь в безопасности, в отличие от своего гостя.

– Проходи же! Джон, черт тебя возьми, войди, полежи для пробы на кровати, на которой лежал он. Ты, который до хрена всего нарасследовал.

На полочке для украшений лежало что-то, похожее на нож, на вязанной крючком салфетке, среди фотографий и стеклянных чашечек. Сэм потянулся к предмету, взял в руки, взмахнул перед собой.

Тот нож.

Это был тот самый нож. Зубчатое лезвие, кончик отломан.

– Мне захотелось забрать его. Черт, он так и лежал как улика в архивной коробке. Видишь засохшую кровь, Джон? А кусок лезвия так и остался у него в грудной кости.

Бронкс прошел мимо дома во второй раз. В последний раз. Вниз по пологой лужайке, к забору, калитке и своему автомобилю на обочине проселка. Ведя машину, он почти ни о чем не думал, не думал он, и ожидая парома и выходя из машины во время короткой переправы – подставить лицо ветру, посмотреть на чаек, круживших над пеной.

Он знал, что дурнота составит ему компанию, пока в отдалении не покажутся очертания Стокгольма. Посещение того, чего посещать не следует, всегда имеет такие последствия.

Но каким неожиданным преследователем оказалось сомнение! Бронкс приехал на остров, чтобы исключить брата из списка, но это оказалось невозможно. И дело не в том, что происходило в этих стенах – удары, там нанесенные, отозвались в нем так же сильно, как, он знал, и должны были отозваться. Дело в вопросах о Лео Дувняке. Когда он подобрался к тому, насколько хорошо эти двое знали друг друга, Сэм с высокомерием отмел его вопросы, напал со встречными – что ж, ничего особенного. По крайней мере, он отвечал. Но когда Бронкс, стоя в дверях, задал вопрос, занозой сидевший в нем со вчерашнего допроса, – рассказывал ли Сэм их совместную историю, рассказывал ли о произошедшем в этом доме, такое ведь можно поведать только по-настоящему близкому человеку, – Сэм, вместо того чтобы ответить, обрушил на него чувство вины.

Которое, он знал, наверняка выведет младшего брата из равновесия.

Бронкс бесцельно бродил по пустому парому – от поручня к поручню, в тепло каюты и прочь из него, легонько постукивал по спасательной шлюпке, словно чтобы убедиться, что она держится прочно, взял расписание с железной стойки, а когда на секунду скосил глаза на рубку и паромщика, то увидел ее.

Камеру видеонаблюдения.

В его детстве ничего подобного на пароме не было.

И может быть, они там – ответы, которые Сэм не захотел дать.

Бронкс съехал с парома, но сразу за шлагбаумом вышел из машины и у входа в домик дождался паромщика.

– Прошу прощения.

Он протянул удостоверение, паромщик коротко глянул на него.

– Я полицейский. Хотел бы увидеть записи с вашей камеры наблюдения.

– Записи с камеры наблюдения?

– С камеры на капитанской рубке.

– Она там… уже столько лет, и никто не просил посмотреть, что там записано.

– Значит, настала ее минута славы. Записи за последние сорок восемь часов.

Паромщик зашел в дом, Бронкс последовал за ним. К компьютеру.

– Я думаю… будет проще, если вы сами посмотрите. Даже не знаю… работает ли эта чертовка.

Бронкс устроился на стуле, нашел значок камеры на экране, щелкнул по нему, щелкнул по дате.

– А… что вы ищете?

– Пока не знаю. Скорее, я ищу что-то, чего здесь не должно быть.

– Не понял.

– И пожалуйста, никому не рассказывайте, что я был здесь.

Изображения с камеры наблюдения были самыми обычными. Дерганые, мутноватые, тусклые, без звука. Внизу шла временная шкала. Бронкс мышкой поймал понедельник, потянул стрелкой.

Шестьдесят четыре рейса. Машин больше, чем обычно. Это ясно, если посмотреть на кадры в правом поле картинки.

Бронкс искал то, чего не хотел найти: что Сэм покидал остров в тот день. Так что он пропускал машины, прибывшие на переправу до 13 часов. Небольшие легковые машины, вроде «тойоты», сногсшибательно новой. Водителя нелегко было разглядеть за слегка тонированными стеклами. Паром прошел половину пути, две с половиной минуты. И тут водительская дверца открылась. Какой-то мужчина вылез из машины, подошел к перилам и уставился вниз, на воду.

И тогда Бронкс увидел.

Он.

Лео Дувняк. Который стоял там, на пути к дому детства Джона Бронкса.

Дурнота. Никогда еще она не бывала такой сильной, не сидела так глубоко, не вонзалась так остро. Пока он пытался найти приемлемые объяснения. Что это не особенно странно. Двое бывших заключенных, которые много времени провели вместе, нашли друг друга, выстроили дружбу, какая возможна при вынужденной изоляции. И что странного в том, что они захотели встретиться в первый же день, теперь уже свободными людьми?

– Эй?

Паромщик похлопал его по плечу, вгляделся попристальнее.

– Я вас узнал.

– Да? Я тут проезжал. Час назад.

– Нет, не то. Я вас узнал. Вы тогда были мальчиком. Вы… брат Сэма. Младший. Джон, да?

– Джон.

– Я читал про вас. Но не был уверен, что это вы.

Ограбление века. Сто три миллиона.

– Гм.

– И вы их взяли?

– Н-ну…

– Так вы… не сменили фамилию?

– Нет.

– Ларсон – откуда эта фамилия?

– Вы много спрашиваете.

– Иначе ничего не узнаешь.

– Мамина. Девичья. Он взял эту фамилию в день совершеннолетия.

– Я помню, как у вас было. Сущий ад.

Бронкс продолжал двигать стрелку курсора вперед. До переправы в 14.00, назад на материк. Снова увидел машину, припаркованную носом в другую сторону, посреди парома. Лео Дувняка хорошо было видно через лобовое стекло.

Потом ничего с паромом в 14.30 – ни на остров, ни назад.

А после… То, чего он не хотел видеть. Сэм. Сэм покинул остров на пятнадцатичасовом пароме.

Бронкс встал и торопливо вышел из домика, к усилившемуся ветру и чайкам, кричавшим еще громче.

Он склонился над опущенным шлагбаумом, посмотрел на остров.

Напуганный и злой одновременно.

И его вырвало. В воду.

Так выглядело воспоминание.

– Вам плохо?

Паромщик стоял в дверном проеме. Бронкс слабо мотнул головой, сделал несколько медленных вдохов-выдохов и вернулся в домик, стал смотреть дальше. Согласно цифрам в правом поле накануне вечером было перевезено еще тридцать четыре автомобиля.

– Так вы, значит, стали полицейским?

Паромщик придвинулся ближе, словно тревожился и хотел убедиться, что гостю не нужно снова выскакивать на улицу.

– Вы и правда пошли разными путями. Один сел в тюрьму. А работа другого – сажать туда.

Страх и злость, которые на самом деле были одним и тем же чувством, посетили его трижды.

В 19.00, когда Сэм вернулся на остров.

В 20.00, когда Лео вернулся на остров.

В 22.00, когда Лео уехал с острова, предпоследним рейсом.

Бронкс, поблагодарив паромщика за помощь, рассмотрел день из жизни двух мужчин, и увиденное полностью состыковалось с вооруженным ограблением, совершенным в часе пути отсюда.

Теперь он знал наверняка.

До этой минуты у него не было доказательств. Тот факт, что оба сидели в одном отделении с недавно застреленным грабителем, а потом примерно в одно и то же время, чтобы подготовиться и осуществить ограбление инкассаторской машины, прибыли и убыли на желтом пароме, не примут в суде.

Но он все равно знал. Это была интуиция, столь презираемая Элисой, и Бронксу вполне хватало этого чувства.

Сэм, черт тебя возьми, что же ты натворил?

Да еще… вместе с ним?

* * *

На полу в прихожей Лео насчитал двадцать семь рекламных брошюр и бесплатных газет, скопившихся за две недели. Конверт с окошечком, лежащий посреди нерассортированной почтовой кучи, кажется, содержал извещения о квартплате и был адресован Фредрику Сёдербергу, для Ларссона. Одна из квартир, входивших в предприятие Сулло – временные жилища для людей, которым понадобилось на несколько дней залечь на дно.

Он поставил спортивные сумки на коврик в прихожей – «пуму» с только что реализованным виш-листом и ярко-красную «адидас», которую ему чуть раньше передал албанский киллер в вытянутых тренировочных штанах. Ноутбук, стоивший сто тысяч крон, лежал на дне сумки; Лео поставил его на разделочный стол в кухне и вписал то, что стоило еще пятьдесят тысяч крон. По десять тысяч за букву. Полицейский, прежний владелец компьютера, явно был весельчак или любитель кроссвордов. Пароль читался как S-M-A-R-T наоборот- T-R-A-M-S[2].

Семь с половиной минут понадобилось, чтобы отыскать нужный документ среди каскадных меню, папок и ссылок. Шаблоны для реквизитов. Лео создал копию формуляра и принялся искать те два файла, в которых содержалась необходимая информация: расписание дежурных и список изъятого, относящийся к текущему расследованию.

* * *

Дверь полицейского управления, выходящая на Кунгхолмсгатан, распахнулась под порывом ветра, и Элиса придержала ее, чтобы та не ударилась о стену. Элиса натянула кожаные перчатки и вышла прогуляться – туда, куда путь занимал всего десять минут. Флеминггатан. Санкт-Эриксгатан. Элиса оскальзывалась на плохо почищенных тротуарах, слой льда упрямо держался на асфальте. Прошла по аллее с красными пластиковыми табличками, предупреждавшими об острых сосульках. Несмотря на подступающую весну, сосульки все еще цеплялись за водосточные трубы, были готовы в любой момент нанести смертельный удар.

Проверить и исключить из списка два имени, ставшие ее заданием, оказалось несложно. А и Б. Санчес и Бернард. Хоакин Санчес, по информации от боливийской полиции, вернулся в родную страну, отбыв наказание, и уже два месяца сидел в тюрьме Эльпеналь де Сан-Педро, ожидая суда; его подозревали в связанном с наркотиками тройном убийстве. У Тора Бернарда было алиби: несколько свидетелей подтвердили, что в момент убийства он находился на борту пассажирского парома между Гданьском и Нюнэсхамном. Теперь она ждала вестей от Бронкса, насчет В и Г. Какой жалкий был у него вид, когда он стоял у плиты в тесной кухоньке и его руки стискивали документы, которые они по его настоянию поделили. Наверное, ей не стоило будить его после двух часов сна. Наверное, не стоило называть его психопатом – в первый раз это было ярлыком, во второй – шуткой, в которой он мог усмотреть попытку обидеть его: может быть, он воспринимал насмешки еще хуже, чем до этого – упреки. И перед тем как переступить порог Бронксовой квартиры, она подумала, не обнять ли его. Но если бы она это сделала – может статься, она тут же пожалела бы об этом.

Санкт-Эриксбрун, Рёрстрандгатан. Элиса остановилась перед дверью, глянула вверх, убедилась (сосульки еще висят) в правильности адреса и открыла дверь дома, который средний Дувняк указал как рабочее место младшего.

Красивая лестница. Умиротворяюще-светлые стены, широкие ступеньки из камня, истертого временем и шагами, цветы на полукруглых окнах, выходящих в ухоженный внутренний двор. Безумно дорого. Квартиры, в которых квадратный метр стоит не меньше, чем в богатых кварталах Лондона и Парижа.

Элиса остановилась перед дверью на третьем этаже – немного приоткрыта, пустые банки из-под краски с обеих сторон, чешуйки краски на полу, по всей площадке. Она позвонила, услышала через приоткрытую дверь, как звонок тонет в радиомузыке, свободно разливающейся по обнаженному пространству. Не дождавшись ответа, толкнула дверь и вошла в прихожую. Ящики, чехлы с инструментами, белые свежевыкрашенные стены. Жилище в процессе полного обновления, место строительства, напомнившее ей замену труб в ее собственной квартире и четыре недели пыльных утр, дней, вечеров, ночей.

– Есть кто?

Ее голос заплясал вместе с музыкой по пустой квартире и приземлился, неуслышанный, у ее ног. Она вошла в, по ее предположению, гостиную. Холодно, словно батареи отключены. Комната выглядела законченной. Эта квартира недолго будет оставаться его рабочим местом.

А потом она увидела его. Точнее – их, двоих. На балконе. Через который выдувало тепло. Они стояли к ней спиной, с сигаретами в руках. И лишь когда она постучала по открытой балконной двери, оба обернулись. Молодой, лет двадцати пяти, и средних лет, около пятидесяти пяти. Молодой – в синем плотницком комбинезоне, тот, что постарше – в белых малярных штанах. Она узнала обоих. Отец и младший сын Дувняки.

– Меня зовут Элиса Куэста, я служу в отделе уголовных расследований, полиция Стокгольма. У меня несколько вопросов к вам, Винсент, – вы ведь Винсент?

Молодой, в комбинезоне, кивнул и шагнул в гостиную.

– Для начала я хотела бы узнать, где вы находились в понедельник, между шестнадцатью и семнадцатью часами.

– Здесь. Если я хочу успеть вовремя, надо работать круглосуточно.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Я. Он был здесь!

Старший, в малярных штанах, выкрикнул это с балкона и тоже шагнул в комнату.

– Мы работали тут, вдвоем.

Элиса долго рассматривала его, добиваясь, чтобы ему стало неприятно.

– Иван, верно? То, что вы говорите, звучит, честно сказать… очень странно. Потому что пара, владеющая рестораном «Драва», где вы – постоянный клиент, утверждает, что в указанное время вы были там, в обществе своего старшего сына. Что дает и вам, и ему алиби на время, о котором я спра шиваю.

– Ну да, я и говорю. Я ушел отсюда… черт, когда же это было, Винсент?… в десять, может, в пятнадцать минут пятого – так что я могу дать алиби обоим своим сыновьям!

– Владельцы ресторана утверждают, что в тот день вы появились у них уже в половине четвертого. Вы собирались поужинать со старшим сыном. Так что ваши слова не выдерживают проверки.

Элиса снова повернулась к молодому.

– Итак, Винсент, еще кто-нибудь может подтвердить, что вы были здесь?

– Я был здесь. Работа такая. Дедлайн. Впахиваешь как проклятый. Чтобы все было готово к заселению. Большие деньги – но и требования большие.

– И кто же может это подтвердить?

– Я не знаю. Папа к тому времени уже закончил. Может, в пиццерии – не помню точно, когда я туда ходил… каприччиоза, всегда ее беру. Или соседка? Она заходила где-то после обеда, опять жаловалась, что я слишком громко стучу. А где, кстати, были вы сами? Можете ответить на этот вопрос? И если да, вспомните кого-нибудь, кто вас видел?

– Итак, алиби нет. А Лео, ваш старший брат? Как, где и когда вы встретились с ним после того, как он вышел из тюрьмы?

– На хрена все эти вопросы?

Старший снова повысил голос, хотя она стояла совсем рядом. Сейчас он еще и шаг вперед сделал и выпятил подбородок и нижнюю губу, одновременно набычившись и уставившись на нее, топорща брови, – возможно, думал напугать или хотя бы заставить почувствовать себя неуверенно.

– Зачем вам все это? Вы сами говорите, что я могу дать Лео алиби – так что еще вы от него хотите? Значит, вы можете уходить, дамочка из полиции, и оставить мою семью в покое.

Элиса не испугалась и не почувствовала себя неуверенно. Злость. Вот что она ощутила.

– Кстати о семье, Иван. Вчера я встречалась с вашей бывшей женой. И она была весьма настроена на сотрудничество.

– Она всегда такая была. Любительница наболтать лишнего.

– Лишнего? Это смотря с чьей точки зрения. Я читала все ваши приговоры. И приговор за нанесение тяжких телесных повреждений тоже.

– Я изменился.

Элиса не закрыла за собой, когда уходила – оставила дверь открытой еще более широко, чем когда подошла к ней. Изменился. Когда он повторил это трижды в ответ на три новых вопроса, она поняла, что дальше не сдвинется, что визит в эту уже почти отремонтированную квартиру окончен.

Вниз по красивой лестнице. Элиса навалилась на тяжелую подъездную дверь, ведущую на Рёрстрандсгатан, окунулась в тот же ветер, который только что заглянул в квартиру с балкона.

Нет.

Ты не изменился.

А вот твой младший сын мог измениться. У него нет алиби, но ни один факт не опровергает вчерашних утверждений твоей бывшей жены – а она говорила, что ее мальчик никогда больше не совершит преступления.

Прогулка в противоположном направлении, назад, к полицейскому участку.

Сосульки над головой, ломкий лед под ногами, время года столь же сбитое с толку и непредсказуемое, как и люди в ее расследовании.

Вчера, увидев двух братьев и их мать в доме, где пахло запекавшимся в духовке лососем, Элиса подумала, что они выглядят, как любая другая семья. Теперь, когда она повидалась с третьим братом и отцом, ей пришло в голову кое-что другое. Отец был сломанной ступицей в семействе Дувняк. Он сопротивлялся ходу вещей. Даже его старший сын, которого она вчера допрашивала, казалось, был духовно выше его.

Элиса подошла к переходу на перекрестке Санкт-Эриксгатан и Флеминггатан, как раз когда мигающий зеленый человечек сменился неподвижным красным, и резко остановилась, ожидая, когда неспешно тикающий человечек снова побежит.

Иван Дувняк вторгся в разговор, когда она задавала вопросы Винсенту; он хотел защитить сына, но добился противоположного эффекта. Каждый раз, когда Иван вмешивался, Винсент отворачивался или смотрел в сторону – как ребенок, которому стыдно за поведение родителей. Словно Винсент все еще не знал своего отца, не знал, чего от него ждать, ему делалось больно и он не понимал, как реаги ровать.

Снова зеленый человечек. Элиса пересекла забитую машинами улицу и свернула, как делала иногда, когда у нее выдавалось несколько минут, налево, на Санкт-Йорансгатан, пройдя через Крунубергспаркен, мимо игровых площадок с гомонящими детьми и их мамами, своими ровесницами. Каждый раз Элиса пыталась представить здесь себя – и у нее не получалось, ей становилось скучно, это просто не ее, по крайней мере – пока, и она спрашивала себя, станет ли когда-нибудь одной из этих мамаш.

Винсент и его отец выступили, как несыгранный, не репетировавший дуэт; музыканты обнаружили, что фальшивят, лишь когда вышли на сцену, к публике. Они звучали нескладно. «Недоясно». Такого слова нет. Но оно отлично им подходило.

Она выбрала вход с Польхемсгатан и прошла через весь полицейский квартал, чтобы попасть в отдел расследований, к кабинету Джона Бронкса, располагавшемуся в самом конце.

«Недоясно».

Слово, которое годится и для ситуации, когда ты не понимаешь того, с кем сидишь в одном коридоре, не говоришь с ним – и вдруг вы начинаете сотрудничать.

Она вошла в кабинет Бронкса, не постучав.

Запись с камеры видеонаблюдения. Бронкс сидел сгорбившись перед компьютером, в просвет между его плечом и подбородком Элиса увидела ту же картинку, что и накануне – с камеры видеонаблюдения из торгового центра: разгрузочный пандус, темная машина, спина убегающего грабителя.

Элиса ждала Бронкса всю запись, кадр за кадром. Изучала его. Он выглядел жалким, когда они расставались, а сейчас – собой прежним, недоступным, обнажившаяся было готовность к общению снова скрылась, – но он улыбнулся ей. Обычно Бронкс не улыбался, улыбка тоже была… недоясной.

– Вот эта спина.

Элиса показала на экран, на человека в комбинезоне, спрыгнувшего с пандуса.

– Как раз этот эпизод его и исключает.

Теперь спина бежала к кабине фургона.

– Таким образом, Винсент Дувняк стал четвертым предполагаемым грабителем, кого я сегодня вычеркиваю из списка. А и Б – Санчес и Бернард – имеют надежное алиби, так же, как средний брат, Феликс Дувняк. У младшего, Винсента, алиби нет – но все факты говорят в его пользу. Из всех Дувняков именно он совершенно точно отказался от уголовщины, полностью возместил жертвам ущерб; у него фирма с оборотом, который каждый квартал увеличивается, он был, по словам тюремного персонала, единственным, кто не встретил старшего брата у ворот, словно старался держать его на расстоянии. У него просто-напросто нет ни мотива, ни вот этих примерно тридцати кило мускулатуры, которые есть у спины на пандусе.

Она подождала, думая, что Бронкс заговорит о своей части списка. Но Бронкс молчал, и Элиса продолжила.

– И потом, если на мгновение отвлечься от собранных фактов… младший брат кажется…уязвимым, он не как другие.

– Уязвимым?

– Да. Открытым. К нему можно приблизиться. Если нам понадобится.

Она снова подождала.

– Джон? Теперь ты расскажи мне, что ты узнал.

Снова молчание.

– Насчет В и Г.

Он писал. Элиса увидела, что один угол листа А4 плотно исписан – Бронкс, должно быть, делал пометки, просматривая кадры на экране.

Вот почему он не отвечал. Он заметил что-то важное.

Элиса подошла ближе.

Каракули.

Вот что он делал. Бесцельно водил шариковой ручкой по бумаге, какие-то штрихи, невнятный рисунок – может, цветок, может, звезда.

– Сэм Ларсен. Семир Мхамди. Джон, что насчет них?

Наконец он отложил ручку – он рисовал человечка, лицо, теперь она это рассмотрела, – остановил запись, спина застыла, когда запрыгивала в кабину фургончика.

И посмотрел на Элису.

– Алиби.

Но – какая странная улыбка. Недоясная.

– У обоих, к сожалению.

* * *

Волосы, клочками падавшие в белую раковину, не соответствовали его собственному представлению о себе. Из трех братьев именно он унаследовал материнские волосы, светлые. И словно застрял в прошлом, продолжая видеть себя блондином. Только сейчас, когда пряди падали, освобожденные, с его головы, противореча его воспоминаниям, Лео Дувняк увидел свой взрослый цвет. Он стал ощутимо темнее.

Бритва была поставлена на ноль миллиметров и оставляла после себя голую кожу. Дорожка, еще дорожка, еще дорожка через темя, и наконец отражение в зеркале почти стало отражением другого человека, если бы не голубые глаза, глаза все еще были его.

Новые лежали в пластмассовой коробочке и были карими, даже темно-карими. Две линзы, которые он, взяв на кончики пальцев, осторожно приложил к роговой оболочке, одну за другой. После этого Лео постарался не смотреть в зеркало. Он не хотел лишать себя первого впечатления от общей картины, от своего целиком изменившегося облика.

Лео вышел из ванной в прихожую, направляясь в единственную комнату квартиры. Почти лишенное мебели жилище с кухней на верхнем этаже дома в части города, именуемой Гамла Сикла и привычно ценимой за красивые виды на Накку и на центр Стокгольма. Но нынешний ее обитатель предпочитал держать жалюзи опущенными.

Кровать была единственным задержавшимся в комнате предметом мебели. Мягкий свет потолочной лампы падал на расправленную полицейскую форму и портупею, лежавшие на покрывале. В тени под кроватью стояли тяжелые ботинки.

Он оделся.

И, прежде чем вернуться к зеркалу, взялся за ручку двери, зажмурился, вслепую сделал последний шаг… остановился, когда бедро уперлось в раковину. Линзы давили и щекотали. Сейчас он откроет глаза и посмотрит, но сначала он левой пяткой нащупает высокий порожек и перешагнет через него. Правильное расстояние – это важно. Должна быть видна вся верхняя часть тела.

Он выпрямился, веки скользнули вверх.

Полицейский в зеркале улыбался. Макушка блестела, темные глаза глядели приветливо. Но именно мундир поддерживал иллюзию, создавал равновесие между головой и телом.

Он был более чем доволен своим новым отражением.

Теперь не хватало только номера 4572/56 из протокола изъятия: солнечных очков.

* * *

Я солгал ей.

Бронкс еще ниже нагнулся к экрану компьютера, уставился в него; края картинки размылись, стали мутными. Он надеялся, что Элиса не заглянет к нему, проходя по коридору.

Хорошо бы она не поняла по его внешнему виду, что творится у него в душе.

Алиби. У обоих.

А еще Бронкс надеялся, что его попытка изобразить себя обычного удалась.

Ему пришлось разыграть обычность. Целый день он отсматривал записи с камер наблюдения – и пока только он знал, что в деле замешан его собственный брат.

Бронкс потянулся, откинулся назад, и размытое стало отчетливым: застывшее изображение спины. Грабитель в маске. Избавиться от этой спины ему не удавалось. Он смотрел на нее всего пару часов назад. Топор над головой Сэма, острое лезвие на колоде.

Бронкс увеличил картинку, чтобы стать к сбежавшему грабителю еще ближе – не настолько близко, чтобы идентифицировать, этого не позволяло плохое разрешение, но достаточно, чтобы увидеть манеру двигаться. То, что нельзя ни замаскировать, ни изменить. Во всяком случае не в ситуации бегства, когда человек двигается инстинктивно и именно по движениям можно определить личность.

Он увидел то, что и так уже знал.

Сэм.

Бронкс, пока шла немая запись, уловил слабый звук – кофейные зерна размалываются в недрах торгового автомата в коридоре, горячая жидкость течет в картонный стаканчик. Он увидел, как Элиса прошла мимо него, возвращаясь в свой кабинет.

Впервые он пригласил кого-то участвовать в расследовании, решил разделить его с кем-то, чтобы работать бок о бок с другим человеком, и оказалось – когда обстоятельства полностью изменились, – что это именно тот случай, когда ему необходимо работать одному.

Я солгал, Сэм, и собираюсь лгать дальше.

Потому что в тот момент, когда выяснится, что ты мой брат, у меня заберут дело.

Я должен взять Лео Дувняка. Я должен посадить его, за все.

А чтобы сделать это, я должен взять и тебя, Сэм. Вы связаны. Я принесу тебя в жертву. Ты понимаешь, я свободен – моего гребаного долга перед тобой больше не существует.

Ты снова пытался набросить на меня эту петлю, затянуть ее потуже. Даже показал мне папину кровать! Чтобы я – как всегда – был вынужден исходить из того, что что-то тебе должен.

Ни черта я тебе не должен.

Я не виноват в том, что он сделал свой выбор – избивать меня.

Я не виноват в том, что ты сделал свой выбор – лишить его жизни.

Ни один дьявол не будет больше ковыряться в нашей истории, никто не вытащит этот долг на свет божий.

Поэтому с этой минуты я работаю – один.

Поэтому я возьму вас обоих – один.

* * *

Посылку конфисковывали четыре раза, и каждый раз она застревала на таможне в Арланда, хотя они указывали разных адресатов. Пока не поняли, что дело в выборе доставщика. Что посылку, заказанную в Шанхае и доставленную в Стокгольм через UPS – американскую курьерскую фирму, – должны зарегистрировать в приемном центре шведского аэропорта, чтобы обложить пошлиной. Когда они в пятый раз заказали тот же 3D-принтер, но выбрали доставщиком немецкую DHL, все прошло отлично.

Лео потянулся, глядя на удивительную машину, что работала перед ним на столе, бессознательно провел рукой по волосам, которых не было: он еще не привык к тому, что жест, бывший с ним всю жизнь, стал лишним, что нет больше челки и поправлять больше нечего.

Волосы.

Линзы.

Полицейская форма.

Реквизиты.

Номер из протокола изъятия.

Служебное расписание.

Оставалась всего одна деталь, чтобы осуществить третий шаг, тест. Ею он сейчас и занимался. Полицейское удостоверение.

Вот зачем ему понадобился 3D-принтер – и когда заказ в этот пятый и последний раз доставила DHL, направив его в совершенно другую сортировочную систему, в Лейпциг, пакет проскользнул через бюрократические препоны, как на санках. А посылка, одобренная в пределах Евросоюза, разумеется, поехала дальше в Швецию без всякого дополнительного контроля.

Он посмотрел на часы. Согласно инструкции машине требовалось еще полчаса. Потом новенький полицейский жетон будет готов.

Все остальное для успешного прохождения контроля уже лежало на столе.

Черная кожаная обложка.

Два удостоверения с фотографиями, на которых блондин Сэм встречается с ним самим – темноволосым. Лео улыбается в камеру – бритая голова, карие глаза. У обоих – новые имена и личные номера, слово «Полиция» большим красным курсивом и «Полиция лена Стокгольм» буквами поменьше. У Яри, до того, что оказалось его последним делом, были такие же надежные, тщательно изготовленные документы: два полицейских удостоверения и водительские права молочника.

И – один-единственный полицейский жетон. Единственный экземпляр, который Сулло сумел достать. Как раз в эту минуту жетон клонировала машинка, которая, когда Лео отправился в тюрьму, еще даже не была изобретена.

Машинка появилась всего несколько лет назад.

Лео подошел к четырехугольной железяке, которая тихонько шумела, пыхтела, жужжала.

Он отсканировал добытую Сулло настоящую эмблему, подождал, пока считывающее зD-устройство принтера проанализирует форму, размер и идентифицирует цветовые коды. Правильные оттенки красного, голубого, желтого. Это всё. Остальное машина сделает сама. Жидкометаллическая печать: принтер словно выплевывал металл по капле, создавая безупречную копию. Поразительно, но машинка даже раскрашивала эту чертовщину. Полтора часа. И теперь в их распоряжении еще один настоящий полицейский жетон. Круглая черная пластина, золоченая корона, голубой фон, даже латунное «стокгольм 4312».

Лео взял со стола кожаную обложку, вставил служебное удостоверение в пластиковое отделение слева, полицейский жетон с эмблемой – в пластиковое отделение справа, сунул корочки во внутренний карман кителя. Теперь у него имелось удостоверение – совершенно такое же и открывавшее столько же дверей, как любое другое, выданное в полицейском квартале Крунуберг.

* * *

Рулон бурой защитной бумаги. Он рос с каждым оборотом, освобождавшим новые участки красивого, в елочку, паркета гостиной. Винсент, несмотря на сильную боль в руке, энергично затолкал бумагу в мусорный пакет из грубого шероховатого пластика и выволок его на лестничную площадку. Вернувшись, чтобы скатать бумагу в другой части гостиной, и проходя мимо спальни, он увидел Ивана, который тонкой кисточкой подправлял блестящую белую краску оконной рамы. Отец и сын покосились друг на друга, но ничего не сказали – тишина, которую оставила после себя та женщина из полиции, превратилась в натянутое молчание. Отец сделал несколько попыток завязать разговор, но Винсент столько же раз от разговора уклонился. Что угодно, лишь бы отец не узнал, чем занимается его старший сын.

– Эй! Винсент!

Его снова повисший в воздухе голос перелетел в спальню, опасно отрикошетил от стен, заметался между ними.

– Тебя я тоже люблю.

Вот теперь сработало.

– Что? Как ты сказал?

– Я понимаю, в чем дело, Винсент, понимаю, почему ты разговариваешь не больше, чем эти банки с краской.

– И что же ты понимаешь?

– Сначала я не сказал тебе, что ездил к тюрьме. Потом не сказал, что встречался с ним вечером. А теперь признаюсь еще кое в чем: мы с Лео успели поговорить и по телефону. Ну, знаешь, как это бывает между сыновьями и отцом, что-то вроде: «Ты как? А я отлично!»

Иван улыбнулся, довольный.

– Так что я понимаю, почему мой младший сын немного взревновал.

Винсент молча смотрел на него. Если бы ты только знал, папа. Если бы ты только мог представить себе, как я пришел сюда в пять утра шпаклевать, зачищать и перекрашивать дверь, которую сам разбил потому, что ко мне заявился Лео.

– Но ты же знаешь, что и тебя я тоже люблю?

Иван похлопал себя по груди, все такой же довольный.

– Потому что вот здесь есть место для всех моих сыновей.

– Слушай, папа, мы работаем вместе… черт, сколько уже – почти два месяца? Этого недостаточно, чтобы я начал ревновать. Лео – больший для меня отец, чем ты, и неважно, что ты об этом думаешь. Если учесть часы, проведенные с ним, учесть то, как он заботился обо мне, был образцом мужчины. И неважно, что ты думаешь, папа.

– Это не значит, что мне все равно, как у вас дела. Как у тебя дела.

– Обо мне не беспокойся.

Боль в руке.

В тот момент он разбил свой образец для подражания. Который и всегда-то был не особо хорош, а после вчерашнего вечера и вовсе перестал им быть.

Лео, который подкатывался к Феликсу, получил отказ и после этого явился ко мне! Не как брат. А чтобы заткнуть мною дыру в очередном своем гребаном ограблении.

– Слушай, папа.

– Да?

– Ты не подумал, что он приходил в ресторан, чтобы использовать тебя? Говорил «Ты как? А я отлично!» по телефону, потому что использовал тебя? Как использует и нас, всех остальных?

– Ну о чем ты? Зачем ему меня использовать?

– Может быть, потому, что ему потребовалось алиби?

– Ну брось, Винсент. Не пытайся нас стравить. Чего ты хочешь? Поссорить нас? Как твоя сволочная мамаша?

Последний рулон ослаб, стал объемнее, и Винсенту пришлось захватить побольше бумаги, так что рука заболела сильнее, когда он уталкивал защитное покрытие в мусорный мешок. Но, работая, он имел возможность стоять отвернувшись, а они избегали смотреть друг на друга.

– Господи, папа. Когда Лео планировал наши ограбления, мы обычно сидели в гараже. Там стояли козлы с листом ДСП, что-то вроде стола, и на этот стол он клал большую карту объекта.

Потому что у него не было сил встречать этот изучающий взгляд, который преследовал их в детстве, взгляд, требующий только правды и преданности. Человек с таким взглядом мог увидеть, что его младшему сыну известно о планах его старшего сына несравненно больше, чем ему самому.

– А потом он клал на карту монету в десять крон, иногда несколько монет, они изображали банк или банки, а машинами для побега были – игрушечные машинки, которые он расставлял на дорогах на карте, а мы – знаешь, кем были мы? Зелеными пластмассовыми солдатиками, человечками в масштабе 1:72. Потому что такими он нас видел. И мы всегда будем для него такими. И ты тоже, папа. Игрушечные фигурки на плане его очередного налета.

* * *

Отсюда здание суда походит на дворец. Широкие крылья с черепичными крышами возносят вверх высокий шпиль, одетый в позеленевшую медь. Столетняя патина.

Парковка на Кунгсхольмсторг. Пара минут, чтобы дойти пешком до величественного строения. Не стоит высаживаться из машины посреди полицейского квартала, но в то же время надо поменьше светиться на улице. Лео редко беспокоился, не так он был устроен, ведь беспокойство не поможет решить проблему – но сейчас он волновался. Ему предстояло сделать первые шаги под личиной полицейского, войти в полицейское управление. На нем была правильная полицейская форма. У него были правильные удостоверение и полицейский жетон. У него была правильная квитанция, выписанная правильным дежурным, с правильным номером из протокола изъятия. Он изменил свой внешний вид. Он знал, куда идти, он запомнил чертеж и точно попадет в нужное место. Он правильно преобразился внешне. Но и действовать он должен правильно, должен создать совершенную иллюзию, что он – полицейский, в которого вырядился. Ведь он один. В соответствии с первоначальным планом, Сэм сейчас должен был шагать рядом с ним, для пущего правдоподобия, но Сэм занял место убитого Яри. Поэтому план, создававшийся год, пришлось корректировать. Потому что если на какой-нибудь из трех контрольных точек ему не повезет, то всё рухнет прямо сегодня.

Возле главного входа в здание суда, на Шлеегатан, стояли три полицейские машины и две – для перевозки заключенных. На это он и рассчитывал. В здании каждый день велись процессы, на которых либо освобождали из-под стражи, либо приговаривали к наказанию. Судьи, и прокуроры, и адвокаты, и юридические консультанты потерпевших, и легавые, и журналисты – все они собирались в разных судебных залах, чтобы кормиться на обвиняемом.

Он открыл входную дверь, тяжелую и с виду, и на самом деле, и вошел в здание, которое словно засасывало посетителя. Грубые истертые камни мрачных коридоров и лестниц; строгий храм на фундаменте из юридических книг. Каждый шаг отдавался эхом. Каждый вдох проскальзывал в легкие пыльным, лишенным кислорода.

Голос из динамика прокричал про следующее заседание где-то на нижнем этаже, и Лео бессознательно поднял ищущий взгляд к потолку: процесс начинался на пару этажей выше того зала, в котором он сам сидел во время процесса, длившегося несколько месяцев. И ни единого раза он не попадал сюда как сейчас, через общий вход. Каждый день суда он выходил вон оттуда – с лестницы слева, той, что ведет из подвального этажа, – всегда в наручниках, в сопровождении четырех охранников.

Туда он сейчас и должен попасть.

В подземелье.

К двери туннеля, который ведет в полицейское управление и из него.

Он осторожно покосился в обе стороны коридора, потом глянул прямо, в направлении канцелярии, потом – на будку охраны и длинную очередь в туалеты. Кажется, одинокий полицейский никому не интересен.

На лестнице в подвал было такое же эхо, как в остальных частях этого здания, сколь бы осторожно он ни пытался ступать ногами в тяжелых ботинках. Дверь в подземный коридор выглядела так, как он ее помнил. Всегда ее открывал кто-нибудь другой, своей карточкой-пропуском. Сейчас он вынул из нагрудного кармана то, что украл для него Сулло, протащил через считывающее устройство и подождал механического щелчка.

Нажал на ручку, и железная дверь подалась. Сработало.

Первая контрольная точка пройдена.

Дважды глубоко вдохнул. Много пыли, мало кислорода.

Потом он запустил секундомер в мобильном телефоне и вошел.

Как-то странно передвигаться здесь без двоих охранников впереди и двоих сзади. С нескованными руками. Не в тюремной робе.

До первой развилки туннеля, где он должен был повернуть направо, оставалось метров пятьдесят. И тут он услышал их. Стук. Двух, может, даже трех пар ботинок.

Поворачивая, он понял, что их больше. Ему навстречу шли двое заключенных в сопровождении четырех охранников, а замыкающим – его он встретит последним – был полицейский в форме.

Идти не быстрее, чем обычно. Не медленнее. Не смотреть в сторону. Не искать взглядов без необходимости.

Сейчас.

Еще пара метров, потом они поровняются.

Он кивнул заключенным. Те не кивнули в ответ, и на какую-то тысячную долю секунды пришло ощущение, что он допустил страшную ошибку – пока не понял, что дело в его внешности, в полицейской форме: заключенные не станут здороваться с легавым. Охранники вежливо кивнули. Теперь легавый. Который увидит в нем коллегу. Который должен увидеть в нем коллегу.

Короткий кивок.

И короткий кивок в ответ.

Только это и требовалось. Иногда разница между продолжить или перестать не так уж велика.

Во взгляде полицейского читалось колебание.

Или Лео просто придал этому взгляду слишком большое значение.

Короткий кивок человека, который не уверен, знаком ли ему коллега с бритой головой и карими глазами. Может, он даже его узнал. Уловил что-то знакомое, но не понял, что.

И отвел взгляд.

Лео хотелось обернуться, удостовериться, что они пошли дальше. Именно этого делать нельзя. Но уверенности тут же прибавилось: шаги медленно удалялись.

Те, кто ходил здесь каждый день, купились на иллюзию.

Самый опасный банковский грабитель Швеции не только переоделся полицейским – он стал полицейским, полицейские признали в нем своего.

Вторая контрольная точка пройдена.

Через шестьдесят пять метров – следующая развилка. Перед Лео оказался перекресток из четырех коридоров; следовало взять влево. В середине коридора находилось хранилище изъятого – третья и последняя, решающая контрольная точка. За этой железной дверью его документы ждет окончательная проверка, его подготовку оценят шведские полицейские чиновники. Сундук с сокровищами всегда зарыт в самом конце радуги.

Палец на звонок, развернутое удостоверение поднять к камере на стене. Ожидая, когда ему откроют, Лео покосился на секундомер в телефоне, первый раз замеряя время. Минута пятьдесят секунд от суда до хранилища. Еще десять секунд ожидания – и его решили впустить; он вошел. Сложенная вдвое квитанция лежала в широком переднем кармане.

Здесь, кажется, еще сильнее пахло пылью, было еще меньше кислорода. Подвал, связанный с верхними залами. Тысячи предметов, которые в текущих или прошлых расследованиях двигают или двигали дело вперед, являясь прямыми доказательствами. Улика подле улики, пакет подле пакета, стеллаж подле стеллажа.

Мужчина за деревянной стойкой – наверное, его глаза и смотрели на Лео через камеру: около шестидесяти, выглядит, как Лео и ожидал. Серый пиджак, клетчатая рубашка, залысины надо лбом и лишний вес, не позволяющий ему больше гоняться за бандитами. Последний приют для полицейского, который отслужил свое и вскоре переместится в мир гражданских. Так же, как и тот коричневый пакет, за которым явился сейчас этот посетитель, – так же, как и все те пакеты, которые этот посетитель, вернувшись завтра, заберет с собой.

– Квитанция на…

Лео развернул бумагу на стойке.

– …вещественное доказательство номер 2017-0310-BG4743.

Очки немолодого полицейского на лбу с залысинами; он опустил их на переносицу и стал изучать номер, вписанный Лео.

– Удостоверение?

Посетитель в полицейской форме протянул черную корочку со служебной карточкой, изготовленной Яри, и жетоном, который изготовил он сам в пустой квартире в Сикле.

– Мы ведь, кажется, раньше не встречались?

Корочка уже лежала в руке немолодого полицейского служащего, который смотрел попеременно то на фотографию того, кого, согласно удостоверению, звали Петер Эрикссон, то на совпадавшее с этим фото лицо стоявшего перед ним человека.

– Вряд ли… Я из Эребру.

– Эребру? Тогда ты, наверное, знаешь Сакке?

– Сакке?

– Да.

Лео какое-то время обдумывал ответ на вопрос, который, будь он задан в допросной, имел бы целью разоблачить ложь.

– Сакке, он… твой ровесник, да?

Но здесь, между двумя коллегами, просто ведется дружелюбный разговор, чтобы чем-то занять время, пока перебираешь бурые конверты с разными номерами протоколов изъятия.

– Да, в восьмидесятые мы часто оказывались в одной патрульной машине.

Полицейский служака, который от улиц, людей и жизни допатрулировался до бетонной комнаты в подвале без окон, скрылся в проходе между стеллажами. Лео подумал, что где-то там стоят вдоль стены и сейфы марки «Розенгренс», сейфы, в которых хранятся самые весомые улики. В каком-то из них находится и то, чего не существует – то, что можно забрать только завтра, в десятиминутное временнóе окно.

– Ну вот, быстро нашлось.

Немолодой служащий повертел бурый пакет, открытая ладонь – словно точно откалиброванные весы; наконец он положил пакет на стойку.

– И – твоя подпись.

Формуляр с тонкими линиями сетки. Дата и номер улики слева, звание и подпись полицейского – справа. Лео мельком глянул на верхние строки, заполненные приходившими раньше него, на подписи настоящих полицейских, чтобы расписаться так же. Потом вернул ручку в руку хозяину.

– Если я снова столкнусь с Сакке…

– Да?

То, что для одного было дружеской болтовней – ради того, чтобы убить время, для второго было дружеской болтовней – ради того, чтобы остаться в памяти собеседника.

– …от кого ему передать привет?

– Нет уж, никаких приветов. Незачем ему знать, что я угодил сюда.

Лео улыбнулся.

– Окей. От кого не передавать привет?

Хозяин протянул бурый конверт, легкий как перышко, с припухлостью посередине.

– От Оскарссона.

– Будь здоров, Оскарссон.

Согласно секундомеру в мобильном телефоне на то, чтобы вынести улику, понадобилось четыре минуты двадцать секунд (ему не пришлось стоять в очереди). Потом – еще минута десять секунд, чтобы ретироваться через туннель (на сей раз никого не встретив) к подземному входу в здание суда. И еще две минуты тридцать пять секунд – чтобы пройти вниз по Шеелегатан до Кунгхольмсторг и ожидающей там арендованной машины.

Возле дверцы со стороны водителя оказалась урна; сев в машину, Лео открыл конверт и достал оттуда припухлость – солнечные очки «Версаче». Очки он выбросил в мусор, они легли между парой пивных банок и банановой кожурой. Улика в текущем расследовании, которую он выбрал наугад с помощью компьютера, полученного от албанцев, и которая имела ценность, только будучи связанной с последней контрольной точкой.

Все работало, как надо.

Теперь он мог приступить ко второй части плана – оставить ложный след, услать Бронкса далеко отсюда, чтобы завтра днем, без десяти два, спокойно и без помех вынести то, что действительно было ему нужно.

* * *

Тумба, 1:21.

Результат на экране компьютера было легко прочитать, но трудно истолковать.

Но это было единственное, что Бронкс нашел за два часа блуждания в реестрах – и открытых, и закрытых.

Он ездил к Сэму – тот сначала солгал, а потом попытался возложить на него вину. Он обратился к паромщику и отследил рейсы, совпадающие по времени с вооруженным ограблением, имевшим смертельный исход. И – решив, что родственные узы в этом расследовании имеют второстепенное значение, – стал исходить из того, что уголовные пути Сэма и Лео Дувняка совпали еще в тюрьме. Что после освобождения Сэма кто-то планировал налет, находясь в тюрьме, а кто-то готовил его за ее пределами. Но тот, кто столь тщательно разрабатывал преступление, будучи вне тюремных стен, должен был рано или поздно оставить след.

Здесь, на экране, как раз был он. След. Именно на него Бронкс смотрел не отрываясь и ничего не понимая.

Документ из государственного земельного кадастра.

Земельный участок в Тумбе, в нескольких милях к югу от Стокгольма, связывал Сэма и Дувняка.

Он знал, что Сэм владеет домом на Арнё. Но не знал, что он владеет еще одним домом. И этот, Тумба, 1:21, он приобрел, отбывая срок в тюрьме.

Покупатель: Сэм Джордж Ларсен.

Продавец: судебно-исполнительный орган.

И когда Бронкс немного отлистал документ о сделке назад:

Прежний владелец: Лео Иван Дувняк.

Этот дом был не только жилищем Дувняка во время налетов на банки. Участок с домиком и большим гаражом являлся мозгом и сердцем предприятия по планированию преступлений. Скрывавшимся за фасадом строительной фирмы.

Тот же домик и тот же большой гараж Бронкс видел сейчас через окно ресторана. Картинка соответствовала скачанной из земельного кадастра. Чашка кофе перед Бронксом оставалась нетронутой – он сидел в «Роббанс Пиццерии» в Тумбе не потому, что ему хотелось кофе; он хотел удостовериться, что в доме никого нет. Через сорок пять минут наблюдения (он устроился по ту сторону широкой дороги) Бронкс убедился в этом: темнота за окнами без штор неподвижна, к дому не подъехала ни одна машина. Бронкс закрыл ноутбук, положил тридцать крон на стол возле пятнадцатикроновой чашки нетронутого кофе и вышел на парковку перед небольшим торговым центром, помещавшимся в собранном из листов синей жести строении. Компьютер Бронкс убрал под переднее сиденье машины – полицейский ноутбук, попади он в руки уголовника, стал бы даже более мощным оружием, чем пистолет с полным магазином, – и принялся дожидаться момента, когда в плотном транспортном потоке возникнет пробел, достаточный, чтобы проскочить в него и перебежать дорогу. Короткая прогулка мимо красивой виллы рубежа веков, с крашенными в зеленый цвет деревянными панелями, и – через калитку из колючей проволоки – на истертую асфальтовую площадку. Все выглядело как много лет назад, когда он явился сюда в связи с арестом Дувняков. Ворота гигантского гаража были заперты. Запрыгнув на кучу покрышек, Бронкс посмотрел в продолговатое боковое окно. Пространство на пять автомобилей было все таким же пустым и темным. Как и комнаты в доме, куда он заглянул: без мебели, за исключением поставленного не туда дивана-кровати: диван оказался на кухне перед плитой. Бронксу стало ясно: в доме уже давным-давно никто не жил.

Так почему, Сэм, ты указан как владелец?

Дневной свет преломлялся в длинной трещине на ромбовидном окошке входной двери, и именно туда Бронкс, прицелившись, ударил камнем. Еще два удара – и он убрал остатки острых осколков, просунул руку и дотянулся до замка.

А вот тесная прихожая свидетельствовала: здесь кто-то был.

Отпечатки мокрых резиновых сапог казались довольно свежими. Узоры по меньшей мере от двух разных пар. Следы, ведущие в одном направлении – в гостевую комнату слева от прихожей.

Бронкс зажег лампочку без абажура, свисавшую с потолка на закрученном шнуре. И увидел ее еще до того, как вошел. Щель. Одна из плит пола лежала неровно.

Наклонившись, он приподнял ее и обнаружил, что и соседняя сидит некрепко. И еще две рядом. Он поднял все четыре – два белых и два черных квадрата.

Под плитами оказались две тонкие металлические петли, укрепленные в бетоне. Он схватился за них, потянул вверх. И поднял бетонный блок площадью как раз в эти четыре пластины.

Бронкс посмотрел вниз.

Дверца сейфа.

Кто-то залил сейф в пол.

В прошлый раз его здесь не было. Или его просто не нашли?

Он тронул ручку.

Сейф не заперт.

Он открыл. Пусто. Бронкс провел кончиками пальцев по внутренней поверхности сейфа, по черному бархату. И услышал звук. Снизу. Короткий гул. Гул шел словно бы из подвала. В доме, где подвала не было.

Бронкс постучал кулаком по днищу сейфа. Стук остался стуком. Ничего не произошло. Бронкс надавил обеими руками, навалился всем весом. Все равно – ничего.

Пока гул не послышался снова.

Механический звук, заканчивавшийся коротким скрипучим кашлем.

Внизу что-то было.

В этом маленьком доме скрыт потайной ход. Дверь в подвал, которого здесь не должно быть. И когда Бронкс уже собирался уходить из гостевой, он краем глаза заметил два провода, свисавших из распределительного щитка на стене, повыше окна. Взявшись за пластик, чтобы не тряхнуло током, Бронкс отвел проводки в сторону и посмотрел, нет ли чего за ними.

Здесь он тоже не получил ответа.

Но когда две случайно обнажившиеся медные проволоки соединились, снова послышался механический звук. Более отчетливый… скорее жужжание, чем гул. Звук прекратился, как только проводки разъединились.

Жужжание шло от сейфа.

Бросившись к нему, Бронкс увидел, что дно сейфа немного опустилось. Сантиметров на семь-восемь. Сунув руку, он ощутил внизу пустоту, вернулся к щитку и снова соединил провода.

Снова жужжание.

Пол сейфа продолжал опускаться в темноту.

Первое, что он почувствовал, – запах. Оружейная смазка, совершенно точно.

Бронкс направил свет фонарика в мобильном телефоне в дыру и разглядел алюминиевую лестницу. На ее верхней, чуть закругленной ступени что-то висело. Провод с вилкой. Бронкс подхватил его, воткнул в розетку гостевой комнаты.

Резкий свет.

Этот свет привел его семью ступенями ниже, в подвал, где он долго стоял неподвижно и озирался.

Четыре стены были сплошь заняты деревянными полками. Чуть выше полок тянулись две рейки с зарубками, которые повторялись каждые три сантиметра. Зарубка за зарубкой, сотни зарубок.

Постепенно он понял, что же он видит.

Оружейный склад.

Значит, вот где они стояли, АК-4 рядом с АК-4, прислоненные к верхней рейке, пистолеты-пулеметы один подле другого, прислоненные к нижней рейке. Дулами в зарубки.

Мы ищем – а оно у нас под ногами.

Бронкс подумал о запахе свежей оружейной смазки. И о таких же свежих следах двух пар резиновых сапог в прихожей.

Он находился в тайнике, откуда совсем недавно забрали автоматы, которых было достаточно, чтобы вооружить частную армию.

Что, черт возьми, они будут делать с этим оружием?

* * *

Терракота. Тысячелетняя скорлупа из земли и глины, которая защищает от жара и огня. Коричневые или оранжевые пластины величиной с черепицу положены одна рядом с другой, ряд за рядом, чтобы защитить кузов грузовика, боковины и задние дверцы. А на терракотовых пластинах лежало то, чему суждено было расплавиться в шипящей термитной смеси: оружие, без которого не было бы налетов, отправивших его в тюрьму. Кузову предстояло уцелеть.

Необходимо уничтожить прошлое.

Чтобы прошлое не уничтожило его братьев, когда его самого уже не будет в стране.

Не должно остаться ни одной улики. Вот зачем ему понадобились терракотовые пластины. Они не только создадут щит, который выдержит экстремально высокую температуру, они еще и послужат ванной для трехтысячеградусного термита. Ванной, в которой сейчас лежали АК-4, пулеметы и пистолет-пулеметы. Около двух сотен автоматов, занимающих всю платформу.

Лео обошел грузовик, который он загнал в сарай, пахнущий сеном и еще чем-то, что, пока Лео работал, заставляло его вспоминать о старых марлевых бинтах.

На складном кресле, возле служившего рабочим столом верстака, лежал его мобильный телефон. Он дважды, с интервалом в пару минут, коротко пискнул, и Лео подумал – хорошо бы это оказался настоящий улов. Человек. А не чертовы птицы, которые будили чувствительную камеру среди ночи.

Он внимательно всмотрелся в маленький экран.

Это действительно человек.

Полицейский, причем один.

На движущихся кадрах, снятых снизу вверх, наискось, Джон Бронкс заглядывал в кухонное окно маленького дома. Дома, где хранилось то самое оружие, которое Лео перевез сюда. Бронкс подергал дверь; когда оказалось, что она заперта, он нашел камень, разбил ромбовидное окно и просунул туда руку, чтобы достать до замка.

Следующая камера показала легавого уже в доме. Вот он обнаруживает оставленные проводки. Незакрепленные плиты пола, открывавшие сейф. Щиток на стене.

Бронкс, как ему и полагалось, обнаружил пустое помещение.

Они все время были там, мать твою, прямо у тебя под ногами.

Лео поставил запись на паузу, чтобы оглядеться в сарае, в другой реальности.

Двух камер хватило, чтобы знать, что происходит возле бывшего тайника. Двух хватит и здесь, в новом. Одна, замаскированная, будет помещена внутри, над дверью сарая. Другая – где-нибудь над подъездной дорожкой. Если дом стал для Бронкса начальным пунктом, то сарай станет конечной точкой.

Посреди платформы грузовика, прямо на горе оружия, стоял серо-красный пакет: к обувной коробке примотан серебристым скотчем красный телефон.

Лео потянулся, опасаясь наступить на картонку, и проверил три проводка – желто-зеленый, красный и голубой, – которые вели в коробку от задней крышки телефона и через реле соединялись с батарейкой.

То, что выглядело как самодельная бомба, на самом деле было адаптером, который активировался, если набрать нужный телефонный номер. Тогда подсоединялось реле и ток устремлялся из коробки к емкости на потолке грузовика.

Пара секунд.

И клубок нитей накаливания раскалится и подожжет то, что находится в емкости: двадцать пять кило термитной смеси.

Для надежности он произвел проверку, взяв полкило термита – и результат оказался почти комическим. Не успел он пригнуться, как оба пистолета-пулемета, которые он один за другим поместил в терракотовый горшок, превратились в булькающую металлическую жижу. Термит горел, как огромный бенгальский огонь. Белое свечение брызгало во все стороны, не причиняя вреда стоящему рядом человеку.

Он посмотрел на грузовик и две сотни автоматов. Термит прольется жидким огнем и заставит криминалистов шагнуть в кошмар из спекшегося металла, полностью свободного от отпечатков пальцев.

Эта бомба не взорвется и никого не убьет. Эта бомба ненастоящая.

* * *

Подземелье.

Бронкс сидел в тайнике, на перекладине алюминиевой лестницы, уже почти час. Холодно, сыро, душно. Но он всего этого не замечал. Он пытался понять, как ему поступить с осознанием тех фактов, что Лео Дувняк несколько лет держал двести единиц автоматического оружия здесь, внизу, что этот дом перешел во владение его, Бронкса, родного брата и что, по всей видимости, несколько часов назад Лео и Сэм вместе опустошили стеллажи с оружием. Наконец Бронкс принял решение не начинать официальное расследование. Ему хотелось иметь возможность действовать самостоятельно – до тех пор, пока он не выяснит, какова роль Сэма в этой истории. Бронкс достал телефон и начал вызванивать свои контакты в крупнейших телефонных компаниях.

Мне надо, чтобы ты триангулировал телефон, по которому я сейчас говорю. Третья попытка дала ответ, который он искал. А когда ты установишь, где я нахожусь, дай знать, регистрировались ли с этого места какие-то звонки в последние несколько суток. Попадание: телефонная компания зарегистрировала сигнал точно с того места, где он сейчас находился; номер звонящего остался неизвестным. А вот телефон адресата был зарегистрирован. На человека, которого, согласно базе данных, звали Иван Дувняк и который, по информации с трех мачт сотовой связи, ответил из точки, соответствующей положению венгерского ресторана в Сканстулле.

Иван Дувняк.

Лео Дувняк звонил своему отцу – человеку, с которым он грабил последний банк, – в то самое время, когда проверял самое крупное в Северной Европе частное хранилище оружия.

Это не совпадение.

Они поддерживают друг с другом связь. Они что-то замыслили, и Сэм – вместе с ними.

Бронкс был уверен: надо прослушивать отца. Через него можно выявить перемещения Лео и Сэма с оружием. Именно так можно еще какое-то время продолжать действовать, не привлекая коллег.

В итоге – после трех разговоров с неофициальными контактными лицами в телефонных компаниях – Бронкс набрал еще один номер. Мне надо, чтобы ты сделал, как в прошлый раз: выписал постановление о прослушивании, не указывая степень подозрения и вид преступления. На этот раз он звонил в прокуратуру, разговаривал с прокурором, которого несколько лет назад ему удалось, без предоставления конкретных доказательств, убедить прослушивать инкассаторшу, отвечавшую за транспортировку денег из головного филиала Государственного банка. В тот раз ты согласился, доверился мне, и это принесло сто три миллиона и столько же благосклонных и полезных для карьеры похлопываний по плечу, так ведь?

Бронкс поднялся с алюминиевой ступеньки и, выпрямившись во весь рост, потянулся к потолку схрона. Он ждал ответа. Ждал, когда прокурор перезвонит.

И снова словно кто-то кашлянул у него под ногами.

Теперь он понял: это хрипит насос на полу рядом с ним. Вот почему все эти годы помещение оставалось сухим, вот где гарантия того, что старое озеро не вернется. Невероятно остроумная конструкция. Несмотря на острое чувство недовольства собой, Бронкс не мог не отдать ей должное.

Он вылез из тайника через дыру, бывшую спинкой сейфа, вытащил вилку и опустил вниз провод, закрыл люк с помощью проводков на щитке и вернул назад и бетонную крышку, и четыре напольные плитки. Никто не должен видеть, что он был здесь. Никто не должен копаться в том, чего он сам пока еще не знал.

– Бронкс?

Звонил прокурор.

– Да?

Бронкс вышел в прихожую, к двери, и подождал ответа, который тут же смешался с усилившимся ветром.

– Окей. Я выписываю ордер на твоих условиях. Так что ты уж соответствуй.

– Ты забьешь свой гол. Такой же полезный для твоей карьеры, как прошлый, а то и получше.

Бронкс зашагал по неровной асфальтовой площадке к выходу, который своими мотками колючей проволоки наводил на мысль о тюремных воротах. Он получил разрешение прокурора, свое право на прослушку.

Прямой путь в криминальное сознание Лео Дувняка.

* * *

Отдел прослушки позвал его практически сразу, как только пошло соединение. Бронкс пробежал через полицейский квартал, из коридоров стокгольмской полиции – в Управление уголовной полиции на Польхемсгатан, дальше – на лифте, девять этажей вверх.

– Привет, пап, это я. Есть время прокатиться?

Немолодой мужчина с ссутуленной спиной, который всегда сидел в кабинете прослушки, анализируя входящие и исходящие разговоры. На электронной карте мигал красным светодиод в районе Сёдермальма, примерно возле северной опоры моста Юханнесхувсбрун.

– Время? Время есть, я просто сижу тут с чашкой кофе. Как всегда.

Сотрудник нажал кнопку в верхнем ряду клавиатуры, поставил запись на паузу и посмотрел на Бронкса.

– Вы хотели, чтобы я сообщал вам о каждом звонке. Это первый разговор, он продолжался сорок одну секунду.

Сутулый инспектор указал на экран компьютера и черную временную линейку, которая тянулась под мигающим диодом.

– А тот, кто принял звонок, находится здесь – в какой-то развалюхе на Гётгатан.

– Ты слышал, Лео? Ни единой, мать его, капли чего-то другого.

– Хорошо. Хорошо, папа. Я заеду за тобой через пару часов.

– А куда мы…

– Я тебе кое-что покажу.

– Что?

– Наше будущее. В девятнадцать ноль-ноль возле входа.

Бронкс кивнул на экран с электронной картой.

– Он еще там?

– Кто?

– Тот, кому он позвонил. Тот, в чью жизнь мы заглядываем.

Специалист по прослушиванию, по тембрам и интонациям человеческих голосов, улыбнулся.

– Прокурорское разрешение предусматривает право слушать его разговоры. Но не узнавать, где он находится, когда не говорит по телефону.

– Но вы можете это увидеть?

– Да.

– Где?

– В другом кабинете. Оттуда я могу – если бы захотел, если бы у меня на руках было официальное требование – постоянно отслеживать передвижения конкретно этого телефона.

Бронкс улыбнулся. Он тоже улыбнулся. Так уж было заведено. Этот немолодой человек, ровесник Бронксова отца, был когда-то отличным полицейским – в той реальности, где он пока еще присутствовал благодаря наушникам, хотя и запертый в тесном пространстве без окон. Понятно было, что он страстно желает вернуться туда – со здоровой спиной и молодыми ногами.

– Кабинет через три двери слева. Если по пути назад вы случайно взглянете на экран компьютера посреди кабинета, то я ничего не видел, потому что пробуду здесь еще какое-то время.

– Разумеется, я никуда не буду заглядывать.

Бронкс прошел уже полкоридора, когда инспекторово «Удачи, Бронкс» догнало его. Слежка за Иваном Дувняком, как он и надеялся, позволила ему заглянуть в уголовные мозги Лео Дувняка, – обнаружить вход, который он так долго искал.

Чертово оружие было к нему все ближе.

* * *

Десять минут.

Одиннадцать минут.

Двенадцать минут.

Отец опаздывал, хотя время было выбрано под него. В девятнадцать ноль-ноль, перед входом. Опоздания, которое постороннему человеку могло бы показаться ничтожным, хватило, чтобы давление, проклятый черный шар в груди, поднялось до горла и глотки. Плюс этот дьявольский зуд в корнях волос, зуд под тесной шапкой, который на темени ощущался как обжигающее жжение.

Лео пытался через запотевшее стекло арендованной машины заглянуть в тускло освещенный ресторан «Драва» – любопытный хозяин был на месте, как и его столь же любопытная жена, возле столика у окна сидела молодая пара, оба жевали мясо, чуть подальше немолодой мужчина навис над сервировочной стойкой; дождался своих двух кружек пива и тут же, балансируя, понес их на столик, за которым сидел один.

Не папа.

Тринадцать минут псу под хвост, а ведь осталось меньше суток до момента, когда он заберет то, чего не существует.

Стресс.

То, чего и близко не бывало, когда он мог контролировать ситуацию.

Это и был тот черный шар в груди и зуд в корнях волос: понимание того, что на этот раз он зависит от факторов, над которыми у него нет абсолютного контроля. Вроде папы.

Он открывал их прямую линию уже дважды.

Прокладывал ложный след, активировал ложный след.

Первый раз – прокладывание – из тайника. Лео знал, что благодаря потерянному автомату Бронкс, проделав стандартную полицейскую работу, вскоре выйдет на него, Лео, через собственность Сэма. Из тайника он позвонил на зарегистрированный, идентифицируемый телефон и говорил достаточно долго, чтобы сигнал отследили наверняка. Потом Лео дождался, когда сработает камера видеонаблюдения, и смотрел, как Бронкс разбивает окошко в двери, вламывается в дом и радуется, обнаружив мало что значащие, но явные следы, которые были ему оставлены специально.

Второй раз – активация – всего несколько часов назад. Когда стало ясно, что Бронкс, делая стандартную полицейскую работу, продвинулся еще дальше и включил прослушку.

Лео покосился на цифровые часы, висевшие чуть поодаль на одном из фасадов: четырнадцать минут тикающего ожидания. Того, кто и не подозревал, что именно благодаря ему будет проложен ложный след. Бронкса-легавого надо увести подальше отсюда, пусть посмотрит, как его доказательства обратятся в ничто. Так что от человека, который сейчас опаздывал, зависела завтрашняя удача, удача, которая должна была улыбнуться – в другом месте.

И вот зуд прекратился.

Давление в груди ослабло.

Он появился. Папа. Вышел, нога за ногу, из дверей «Дравы», словно возник из ниоткуда. Пальто полощется по ветру, огонек между губ.

Лео дважды мигнул дальним светом.

Отец прищурился на яркие фары и выбросил сигарету в сток.

– Ты опоздал на четырнадцать с половиной минут.

– Кофе, сынок. Разве ты не знаешь? За него надо расплатиться, его надо отлить. Я был в сортире. После того, как этот чертов Даксо вытряс из меня свои гроши.

Иван опустился на пассажирское сиденье. Но оставил дверцу широко распахнутой над тротуаром, словно желая продемонстрировать, что вовсе не бродил тут кругами в ожидании звонка от старшего сына.

– Четырнадцать с половиной минут. Что это значит? Мы куда-то спешим?

– Закрой дверь.

– Ты хочешь встретиться с папой – отлично, папа рад, но еще больше он обрадуется, если поймет, почему время опять так дьявольски важно?

– О чем ты?

– Я о том, что сегодня одна легавая прибежала в квартиру, где работаем мы с твоим младшим братом. И задавала вопросы о тебе, Лео. Где ты находился тогда-то и тогда-то, и с кем, и… ты ведь знаешь, что после такого Винсент всегда беспокоится? А когда человек беспокоится, он становится разговорчивым.

Иван взялся за ручку, но все-таки не потянул дверцу к себе.

– А разговорчивый человек, Лео, может сказать что-нибудь неправильное. Решить, что…

– Холодно. Закрой.

– … все обстоит не так, как на самом деле. Даже почувствовать себя… скажем так, использованным. Понимаешь?

Лео перегнулся через отца, бедром через живот, схватился за раму и сам потянул к себе пассажирскую дверцу.

– Поехали.

– И, ты говоришь, тебе холодно? Но ты же в шапке. Ты сидишь в машине, и на тебе шапка! Разве я не учил тебя, что настоящий мужчина не выходит на улицу в коротких штанишках? И что он не должен находиться в помещении в шапке?

Лео пожал плечами, стянул шерстяную шапочку на затылок, обнажил голову.

– Вот. Доволен? Может, прекратим трепаться и поедем? Если, конечно, ты хочешь общаться со мной?

Иван посмотрел на него. Долгим взглядом.

– Что?… Лео, ты сбрил волосы? Мужчины в нашей семье, твой дед-хорват, твой прадед… у них у всех были густые волосы, до самой старости. Гены, Лео! Хорошие гены! Густые волосы, мы же не плешивые какие. Так люди теряют волосы только от облучения или пропаганды. Ты заболел или начитался «Майн кампф»?

Ключ на полоборота вправо, педаль газа в пол, первая скорость и поворот через сплошную двойную. Они направлялись на юг. Иван сидел молча, когда ехали по Юханнесбрун, молча – весь туннель из Гуллмарсплан. Он промолчал до самых холмов Вестерберги, где они свернули на Е4; только тогда отец перестал таращиться на голое темя сына.

– И куда мы едем, с бритым черепом?

Разговаривать. И понять неправильно.

Лео отлично понял вопрос отца еще до того, как вопрос прозвучал, тогда, когда отец просто оставил дверцу незакрытой.

– Я же говорил, по телефону.

Если бы ты только знал, насколько ты прав, папа.

– Что я покажу тебе наше будущее.

Но иногда лучше не знать.

– И что это значит, Лео? Я тоже должен обриться?

Потому что чтобы участвовать в деле, тебе не нужно знать свою роль.

– Будущее, папа. Нечто, что мы построим вместе. Поймешь, когда приедем.

Потому что твоя единственная задача в этой машине, по дороге туда, куда мы направляемся, – просто быть наживкой.

* * *

Гравий хрустнул под колесами, когда двенадцать минут спустя машина свернула на площадку. Последний отрезок пути они проделали через темноту, такая же темнота была на острове, когда он навещал Сэма. Но здесь двор перед гордо высящимся двухэтажным домом и огромным красно-белым сараем купался в мощном свете, так что ориентироваться было легко.

Несколько сотен метров до ближайших соседей.

Дикие заросли по обеим сторонам дороги.

Лео подумал, что безлюдность и заброшенность делают это место идеальным. Никто не должен пострадать, когда придет время.

– Приехали.

Короткий взгляд на отца, который смотрел в ветровое окошко, не выказывая ни малейшего желания выбираться из машины.

– Вот это я и хотел показать тебе.

– Какой-то гребаный… крестьянский двор?

– Да. Если деревянные доски, стены и потолок – это все, что ты видишь. Но если ты пойдешь за мной, я покажу тебе, что он собой представляет на самом деле.

Между усадьбой и сараем росли деревья, тесно торчали ветви груш и одной-двух слив, которые никто не обихаживал уже несколько лет. За Лео, подражая его движениям, двинулась длинная тень – его собственная. Иван медленно вылезал с пассажирского сиденья и потягивался, опираясь на крышу машины.

Лео всю дорогу чувствовал, что отец сомневается. Сомнение висело между ними, вибрировало, словно электрический барьер, разделивший два передних сиденья. И теперь медлительность, потягивание и неторопливая валкая походка были отцовским способом и дальше демонстрировать нечто вроде отсутствия интереса к тому, что, как объяснил старший сын, он сейчас увидит.

– Ну же, папа, что ты об этом думаешь?

Отец не ответил – только окинул безразличным взглядом строение, на которое указывал Лео.

– Ты и я, папа. Вместе. Как ты хотел. Объект для ремонта – именно то, что нам требуется, чтобы быть вместе.

Так он вырос. Рядом с отцом, который бывал то плотником, то маляром, то разнорабочим; это означало, что Иван, чаще всего не платя налоги, приводил в порядок дома и квартиры. В прежние времена они даже несколько лет вместе владели строительной фирмой. На такое человек, чьей задачей было втемную послужить приманкой, должен был клюнуть.

– Черт возьми, папа, ты же годами носился с этой идеей – еще до того идиотского ограбления! Нам вовсе не стоило совершать его. Отец и старший сын снова работают вместе. Вот я и купил эту усадебку, для нас. Я думал, ты обрадуешься.

Выжидательное молчание. Когда отец пил, он всегда его нарушал. Но сейчас, когда в организме Ивана алкоголя не было уже два года, это молчание разбухало, наполнялось смыслом.

– Мы с тобой восстанавливаем это дерьмо вместе. Как тогда. Потом продаем с прибылью. У меня уже есть потенциальный покупатель, который хочет встретиться с нами, убедиться, что у нас есть нужные навыки. Ты разве не чуешь хорошую сделку?

К молчанию добавилась подозрительность.

Лео посмотрел на отца.

Он не думал, что приманка может не заглотить предназначенную ей приманку. Что трезвость отца отточила его сознание до кристальной ясности.

– Сделка? Лео, что за хрень ты задумал?

– Что я задумал? Я задумал наше будущее. Ты сам говорил: если смог измениться я, сможешь измениться и ты.

Дворовый фонарь бросал резкий свет на облезлый, когда-то идеально красный сарай; отец тянул время, переводя взгляд со стены на стену, с крыши на фундамент.

– Ты, значит, притащил меня сюда, чтобы показать гребаный дом и гребаный сарай, которыми мы будем владеть несколько месяцев, чтобы… отремонтировать их?

В детстве он научился избегать взгляда этих иногда трезвых глаз, чтобы выждать и бросить вызов глазам пьяным. Научился играть с отцом. Но опыта общения с этой, новой, версией Ивана у него не было.

– В этой дыре, Лео? Где не захочет поселиться ни одна собака? И ты пытаешься мне это впарить?

Отец провел пальцами по шероховатому деревянному фасаду дома, красная краска осыпалась от его прикосновения. Доски оказались такими же запущенными, как грушевые деревья. Он свел ладони в импровизированную подзорную трубу, нагнулся к грязному окну и заглянул в дом: внутри не было штор, которые бы что-нибудь закрывали. Отец смотрел в дом, которому недоставало жизни.

– Пойдем, папа.

Гравий теперь хрустел под ботинками, а не под шинами. Оба направились к гигантскому сараю. Лео все время держался в ярком свете всех четырех фонарей – важно, чтобы они с отцом оставались на виду, и время от времени посматривал в темноту, словно задаваясь вопросом, не лежит ли там кто-нибудь, наблюдая за ними. Они должны были войти, открыть ворота сарая, привлечь взгляды.

– Иди за мной. Я хочу показать тебе все.

В его руке лежал ключ, и этот ключ подошел к большому висячему замку. Дужка, серебристо блеснув, повернулась и вынулась из двух стальных петель, державших деревянные двери. По три мощных шарнира на каждой, старой, ржавой. Сарай был построен гораздо раньше жилого дома.

– Потом мы и здесь все переделаем.

Лео обвел рукой колоссальное пространство.

– Двухэтажная квартира: лестница, наверху спальни, внизу гостиная.

Уже через несколько шагов им в ноздри ударила память о зерне и сухом сене нескольких поколений. Изнутри крыша казалась значительно выше, отчего грузовичок, стоявший посредине, зрительно уменьшился в размерах.

– Машина, Лео? За каким чертом она тут?

– Грузовик набит инструментами. Они нам понадобятся.

– Так ты, значит, уже купил инструменты? На какие же деньги? И держишь их здесь? А что, если никакой сделки не будет?

– Папа, если ты со мной, то сделка будет. Может быть, уже завтра.

В какой-то момент Иван резко остановился, и Лео спиной почувствовал его острый взгляд. Словно Иван не собирался больше делать ни единого шага ни к грузовику, ни к чему-либо другому в пустом строении.

– Когда я был мальчишкой, в моем родном городе Карловаце каждую весну поднималась вода…

Взгляд отца, упертый в спину, теперь сопровождался отцовским голосом.

– …и в реке играли сомы, вода делалась темной от скользкой рыбы. И когда сомы заканчивали играть, то могли играть мы, дети. Вода становилась теплой, и мы бросались в нее с ивовых деревьев, которые росли по берегам.

Они долго стояли так – сын и отец – в огромном деревянном сарае. Сын, который не мог объяснить настоящую причину их приезда, и отец, который страстно желал примирения и в то же время боролся с цепляющим шепотом в голове – «он тебя использует».

– Мы ныряли в зеленую воду. И каждый раз, погружаясь, мы должны были тут же выворачиваться вверх, иначе мы ударились бы о дно. Вниз – и тут же вверх. Как из ямы.

Лео почувствовал, как его отец сделал несколько шагов вперед, уловил краем глаза медленно скользнувшую в воздухе руку – вниз и вверх, как из ямы.

– Но в моем родном городе был и полицейский. Из тех, кто заправляет штаны в грязные кожаные сапоги. Шапка с нечищеной кокардой была ему велика, рубаха измята, как гриб-сморчок. Сильный, силы в нем хватило бы на двоих, но зато воля у него была никакая. И мы, дети, дразнили его. Смеялись над ним. Он гонялся за нами с дубинкой, хотел поколотить, но мы были слишком быстрыми, мы убегали и прыгали в реку, как летучие рыбы. Он стоял там, размахивал своей дурацкой дубинкой… «Нырни, нырни, вопили мы из воды, а-а, боишься, да нырни… нырни с дерева, как мы».

Еще шаги вперед; отец подошел и встал вровень.

– И однажды, Лео, он нырнул. Стащил с себя свою мятую форму, но остался в грязных сапогах, а потом взобрался на самое большое дерево, на самую толстую ветку, которая тянулась над водой, как жирафья шея.

Отец вытянул длинную руку, косо вверх.

Вечные его дурацкие истории. Они всегда служили лишь зеркалом для отражения истины. Отец рассказывал такие истории, когда трое братьев были тремя детьми, а он пытался разоблачить их ложь: разворачивал перед ними сказку, чтобы позволить удивительным картинам лишить их стойкости, снять ее с них, как скорлупу – а потом пробуравиться вглубь, обнажая ложь.

– Когда этот полицейский дурак заполз на ветку, он испугался, мы это видели. Но продолжали вопить – плавали кругами и вопили, чтобы он прыгал в воду. Вопили, что он боится, что он трус.

Иван замолчал и посмотрел на Лео – совершенно трезвым взглядом.

– И вот легавый нырнул. Только когда вошел в воду – не выгнулся вверх. Грязные сапоги остались торчать из реки, как два перископа. Он сломал себе шею, как куренок – такой большой, такой сильный. У этого дурака не было воли. Он послушался детей. Последовал не за собственной волей, а за волей мальчишек.

Лео почувствовал, что в кармане его куртки жужжит мобильный телефон. На какое-то мгновение отцовский голос улетучился из сознания, вытесненный настойчивым желанием тайком вытащить телефон и проверить, вправду ли случилось то, о чем он подумал.

– Лео, ты меня слушаешь? Я – не тот полицейский. Понимаешь?

Дало о себе знать приложение, которое принимало сигналы с камер наблюдения. Камера А. Та, что установлена на ограде возле проселка, примерно в километре отсюда.

– Лео, я не идиот.

Есть. Видно не особенно четко, снято простым объективом, но на дисплее мобильного телефона проехала какая-то машина с потушенными передними фарами.

Отлично.

Мы все в сборе.

– Так что когда ты говоришь мне «ныряй», у тебя на уме что-то еще. Так или нет, Лео?

Отцовские глаза следили за ним. Следили за его глазами. В эту минуту Лео не мог заставить себя встретить его взгляд.

– Лео, ты меня используешь?

– Что?

– Простой вопрос: ты меня используешь?

Сосредоточенный голос, обращение к отцу – вот о чем думал Лео. Надо найти верные слова.

– Папа, это ты пришел ко мне. Это ты сказал, что если ты смог измениться, то смогу измениться и я. Сейчас я пытаюсь сделать это.

Их взгляды. В эту минуту они встретились.

Верные слова.

Главное – верные слова.

– Даже Феликс. Даже Винсент. Они тоже со мной.

Наконец-то обуревающее отца сомнение прекратило изливать свою жгучую энергию – в первый раз с тех пор, как он открыл дверь сарая.

– Как ты сказал?… Феликс тоже?

– Да.

– И… Винсент?

Они продолжали смотреть друг на друга. Лео сумел не отвести взгляда.

Сумел с помощью лжи справиться с отцовским лицом.

– Да. Я спрашивал обоих – и оба со мной.

Теперь все упростилось. То, ради чего он приехал сюда, возможно, уже частично достигнуто. Тот, на компанию которого он надеялся, последовал за ним, и вскоре отец и сын Дувняк шагнут из пустынного таинственного сарая в самую середину того, что называется – «нигде». Если отец ответит «да», заглотнет наживку и сам станет наживкой, ради чего Лео его сюда и привез, то ложный след протянется в завтра.

– Так это значит… все четверо? Отец и сыновья в одной строительной фирме?

– Да.

– Не понимаю, Лео… Ты и правда так задумал?

Лео колебался, но очень недолго. Потом он протянул вперед обе руки и сделал то, в чем не был уверен – не был уверен, что делал это раньше: по собственной инициативе обнял отца.

– Да. Я и правда так задумал.

Грудная клетка, прижатая к нему, казалась такой хрупкой.

Отец усох за время отсидки.

– Папа, тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас. Подумай, пока мы едем домой.

Или он усох от этой дьявольской лжи?

Если отец как будто стал меньше, может, к нему и пробиться будет легче?

Лео смотрел на человека, который научил его плясать с медведем и побеждать медведя. Он пытался проглотить то, что колом стояло в горле.

* * *

Со своей позиции в лесу, скрытый деревьями, кустами и вечерней темнотой, он наблюдал за сыном и отцом, которые вышли из большого сарая, стоящего рядом с домом на просторном подворье. Отец с сыном тихо переговаривались. Вероятно – хотя Бронкс не слышал ни слова, – они садились в машину.

Пустынный двор посетили один из самых известных шведских грабителей и его отец; визиту предшествовал короткий, не до конца понятный телефонный разговор.

– Я тебе кое-что покажу.

– Что?

– Наше будущее.

После того как Бронкс наведался на Девятый этаж, сутулый из отдела прослушки продолжил помогать ему. Бронксу не пришлось слишком долго убеждать инспектора с дружелюбным лицом, и теперь, несмотря на отсутствие официального запроса, тот со своего места за электронной картой отслеживал телефон, лежавший в кармане у Ивана Дувняка. Инспектор провел Бронкса на съезд с Е-4 возле Нурсборга, мимо церкви Бутчюрка, а потом – какими-то неизвестными местными дорогами. Такое странное чувство: ехать по чистенькой сельской местности, среди стоящих на расстоянии друг от друга усадеб – и находиться при этом всего в нескольких километрах от шведской столицы. Тот же инспектор уголовной полиции установил владельца дома и сарая и раскопал, что они принадлежали киллеру, отбывающему наказание в Эстерокере. Дувняк явился в гарантированно необитаемый дом.

Удостоверившись, что те, за кем он следовал тенью, покинули усадьбу, Бронкс сменил наблюдательный пост в лесу на столь же незаметный автомобиль и проехал до сарая. На заднем сиденье лежала сумка, которую он собрал на тот случай, если все те полицейские технические возможности, к которым он имел доступ, станут безальтернативными.

Удивительное ощущение.

Он словно прошел за спиной у себя самого, изменив своей профессиональной роли.

Но у него не было выбора – он не мог ничего рассказать ни Элисе, ни другим коллегам. Пока. Сначала он должен узнать, связан ли его брат с Лео Дувняком.

Вытащив из кармана фонарик, Бронкс посветил вдоль длинной стены сарая, на ворота, снабженные висячим замком. Луч света зацепился за поржавевшую арматуру, лежавшую на земле в паре метров от фундамента.

Все оказалось проще, чем он себе представлял. Арматуриной он вскрыл замок и открыл ворота. Потом он снова навесит замок, скроет следы взлома.

Небольшой грузовик. Вот первое, что он увидел. Потому что кроме грузовика здесь почти ничего не было. Гигантское помещение с автомобилем, небольшим верстаком и чем-то вроде шезлонга – и всё.

Кузов грузовичка был покрыт плотным полиэтиленом. Бронкс отстегнул резиновые крепления и поднял пленку, чтобы заглянуть в кузов.

Они были там.

Ряд за рядом, один на другом.

А посреди горы краденых автоматов стояло то, при виде чего у Бронкса возникло желание выпустить полиэтилен и попятиться. Но он оставался на месте. Пока не понял точно, что представляют собой три проводка, соединенные с красным мобильным телефоном на небольшой коробке.

Бомба.

Которая взорвется, если и когда Лео Дувняк решит взорвать ее.

Джон Бронкс видел такое и раньше, в связи с крупными разборками между опасными преступниками. Гарантия продавцу, что покупатель заплатит за товар, за пароль или код.

Вот, значит, что задумал Дувняк. У него есть покупатель. Оружие сменит владельца.

Бронкс достал из сумки пару тонких резиновых перчаток.

Перед ним была уникальная возможность взять этого дьявола в момент сделки и связать его и с самой этой сделкой, и с той давней кражей оружия. А за такого рода кражу – если юристы сумеют истолковать ее как попытку теракта – Лео Дувняка, если повезет, можно будет осудить на пожизненное заключение, то есть на срок еще больший, чем он получил бы за все ограбленные банки, вместе взятые.

Бронкс был почти уверен, что две сотни автоматов, украденные у шведского государства и попавшие на рынок оружия, где полно психов, потянут на «потенциальную опасность для населения» из юридических томов.

Он прислонил фонарик к краю кузова, осторожно взял верхний АК-4 и положил его на продолговатый верстак позади машины, потом достал из сумки кисточку и коробочку с порошком из мелко истолченной сажи. Постучал кисточкой по краю верстака – очень важно, чтобы волоски кисточки разошлись, – потом окунул кисточку в сажевый порошок и провел ею по прикладу автомата, по ложу и дулу. На серо-черном отчетливо проступили отпечатки – не от одного пальца, а от нескольких, и он пригладил ладонью в резиновой перчатке кусочки пластиковой пленки. Отпечатки удвоились; через несколько часов техники-криминалисты сравнят их с образцом из сотни тысяч отпечатков, взятых у подозреваемых и зарегистрированных в папке «А».

Он вернул автомат точно на то место, откуда взял, натянул и закрепил пластиковый тент на кузове грузовика. Пара шагов назад, чтобы запомнить регистрационный номер – три буквы и три цифры.

Ты понятия не имеешь, Дувняк, насколько я близко.

* * *

Дорога в молчании.

С проселка поуже – на проселок пошире. До проселка достаточно широкого, чтобы не останавливаться перед каждой встречной машиной. До асфальтированного четырехполосного шоссе Е-4, которое приведет их в Стокгольм.

Молча рядом друг с другом на передних сиденьях; наконец Лео свернул в «карман», разросшийся до площадки для отдыха.

– Зачем мы здесь остановились?

Никого. Но очень прилично. Хорошее освещение, нормальный бетонный домик – общественный туалет, и достаточно скамеек, столиков и мусорных бачков прямо рядом с лесной опушкой.

– Здесь сортир, папа. Мне надо отлить. Я скоро вернусь.

Он уже был на полпути к бетонному строению, когда Иван опустил окошко и окликнул его.

– Лео!

Лео остановился и обернулся к отцу, который высунул голову в окно, чтобы лучше слышать.

– Да?

– Ты действительно имел в виду то, что сказал в этом проклятом сарае?

– Папа, хватит об этом. Не хочешь – значит не хочешь.

– Но я хочу.

Лео стоял слишком далеко, и было слишком темно, чтобы отец мог различить довольную улыбку на его лице.

– Я так и знал, папа.

– Вместе, Лео. Вместе мы отремонтируем эту дыру. Ты и я. И Феликс. И Винсент.

Голова отца еще больше высунулась из окна. Энтузиазм. Вот что это.

– Вся семья! Я счастлив. Счастлив, Лео!

Воздух в запущенном туалете был тяжелым от пролившейся не туда мочи. Стена скрыта резким светом, падавшим из окошка в углу бетонной глыбы.

Лео прошел мимо двух загаженных писсуаров и зашел в незапирающуюся кабинку.

Дисплей мобильного телефона еще в сарае показал, как машина с погашенными фарами проехала мимо камеры А, смонтированной на ограде у начала проселка. А недавно – отец сидел слишком близко, чтобы можно было проверить, – Лео уловил еще один сигнал, означавший, что сработала камера Б. Неплохо, подумал он тогда. Но то, что он увидел на экране телефона сейчас, стоя в вонючем туалете на площадке для отдыха, у тянущейся вдоль шоссе полосы отчуждения, превзошло его ожидания. Ловушка захлопнулась. Камера, установленная в сарае высоко на стене и потому передавшая картинку по диагонали, сверху вниз, показала, как фонарик шарит в темноте полуразвалившегося здания. Конус света приблизился к грузовику, скользнул внутрь. А потом свет случайно лег на лицо человека, державшего фонарик, Лео взглянул Джону Бронксу прямо в глаза.

И сам услышал, как фыркнул.

Как его смех заметался в тесных стенах туалета.

Бронкс больше не помешает его планам. Пока Лео будет высаживать отца у венгерского ресторана, пока заберет Сэма – легавый будет действовать как полицейский, каковым он и является. Готовить операцию. Насажает суперлегавых во все кусты вокруг скверно окрашенной крестьянской усадьбы. И будет ждать того, что, по его убеждению, должно оказаться крупнейшей в Швеции нелегальной сделкой по продаже оружия.

Только он не знает, что продавец, Лео Дувняк, привел его в этот сарай сознательно.

Что время операции назначит он – благодаря поставленному на прослушку отцу, убежденному, что сделка, о которой они говорят, касается совсем не этого.

Что настоящий налет будет совершен далеко от этого сарая.

* * *

Съезд на Вестбергу стоял неподвижно. Упрямая очередь между Е-4 и первым круговым разворотом. Один из тех случаев, когда Бронкс жалел, что сидит не в приметной полицейской машине, а в незаметном автомобиле отдела расследований. Пытаясь не упустить время, он проехал по обочине, едва не по краю кювета, вдоль озлобленных водителей, под громкие гудки очереди. Автозаправку он увидел сразу же после съезда. Остановив машину возле насоса, Бронкс выскочил из машины и направился прямиком к кассе. Еще одна упрямая очередь, но эту уже не обогнешь ни по внутренней, ни по внешней полосе. Перед ним стояли двое. Молодой мужчина, который только что выбрал в прокате диск с фильмом и теперь обстоятельно выбирал правильную – и с правильным же составом – сосиску для хот-дога. И женщина в годах, прижимавшая к животу целую кучу всего – и для ужина, и для завтрака.

Чтобы сдержаться (сердце колотилось от нетерпения), Бронкс заставил себя думать о чем-нибудь постороннем – не об очередях или спешке. Не вышло. Каждая новая мысль оказывалась старой и вертелась вокруг того, что он все эти годы искал украденное оружие не там. Он искал безликую тень – а ею оказался Лео Дувняк. Личность, которая, по убеждению Бронкса, являлась мозгом операции, и не только по причине установленной прямой связи с предполагаемой продажей оружия – преступлением, которое в суде первой инстанции квалифицируется как «злостное давление на полицейские власти». Дувняк сам тогда объявил: если полиция не выкупит у него двести единиц армейского автоматического оружия, которое он украл, то он продаст или даже пожертвует его шведским криминальным группировкам, тем самым во много раз увеличив количество доступного на черном рынке оружия.

Молодой человек в начале очереди откусил от выбранного им хот-дога – в конце концов он остановился на тоненькой сосиске с соусом чили; когда парень во второй раз попросил добавить горчицы, Бронкс потерял терпение и поинтересовался, нельзя ли, мать его так, дать расплатиться следующему покупателю. Стоявшая перед ним женщина обернулась, благодарно улыбнулась и освободила руки от масла, и хлеба, и печеночного паштета, и салфеток, и стеариновых свечей, и замороженных голубцов. Поистине, автозаправки – универмаги нашего времени.

После судебного процесса Бронкс продолжил искать украденное оружие, время от времени возвращаясь к предварительному расследованию, лежащему на полу его кабинета; судя по бумагам, до оружия можно было добраться за пару секунд, но в реальности потребовалось несколько лет. И сегодня он наконец обнаружил тайник, где, вероятно, все это время украденный арсенал и хранился! Пахло оружейной смазкой, свежие отпечатки подошв теснились один возле другого. Буквально только что он стоял в заброшенном сарае – и смотрел на стволы! Вот же они – разделенные терракотовыми пластинами, в кузове грузовика. И ощущение было… мерзейшее. Все его прежнее нетерпение, все рвение обменено на черную тучу тревоги из-за соучастия старшего брата, из-за последствий, которые эта история может иметь для них обоих. Ведь теперь он знал, что Сэм и Дувняк связаны между собой. Но неизвестно пока, насколько они связаны, насколько Сэм замешан. Вот почему Бронкс стоял тут и ждал, пока пожилая женщина расплатится, попрощается и попросит помочь донести покупки до двери; наконец подошла его очередь.

– Заправиться?

– Нет. Бензина не надо. Я бы хотел…

– Но ведь это ваша машина стоит у насоса номер четыре, верно?

– …только уточнить…

– Хот-доги? Напитки? У нас кофе по хорошей цене, плюс булочка с корицей за полцены.

– …взятый в аренду фургон, регистрационный номер BGY 397 – это одна из ваших машин?

– Простите, не понимаю. Вы хотите арендовать машину?

– Я хочу знать, ваш ли это грузовик. Здесь ли его арендовали.

– Этого я не могу сказать.

– Согласно автореестру – он ваш.

– Вы же понимаете, я не…

Во время разговора Бронкс рылся в карманах в поисках удостоверения. Найдя его наконец во внутреннем кармане кожаной куртки, он положил документ на стойку.

– Ответьте на вопрос, будьте любезны.

Продавец со скептическим видом взял корочку, внимательно изучил удостоверение личности в левом кармашке, потрогал полицейский жетон в правом. И открыл висевший позади него серый шкафчик с ключами. Крючки с ключами, крючки без ключей. И над каждым – ярлычок с текстом: регистрационным номером.

– Да, так и есть. BGY 397 – наша машина.

– Которую арендовал – кто?

– Я не имею права разглашать информацию.

Бронкс вынул удостоверение у него из рук.

– Посмотрели? В таком случае прошу вас снова – и в последний раз по-хорошему – сказать, кто арендовал эту машину.

Продавец посмотрел на Бронкса, на удостоверение, опять на Бронкса. Потом – на бумаги в лотке для писем, с двумя полочками – для входящей и исходящей почты. Бросил косой взгляд на мужчину, утверждавшего, что он полицейский, порылся в куче писем, нашел, что искал, и подтолкнул документ к настойчивому посетителю.

– Прочитайте лучше сами.

Бронкс подтянул документ к себе. Договор аренды с логотипом автозаправки наверху и текстом, занимавшим целых две страницы. Немного ниже на первой странице – та самая модель, тот самый регистрационный номер. Еще чуть ниже – знакомый личный номер, десять цифр, он его уже видел. А в самом низу, на строке пунктиром – то единственное, что было написано от руки.

Подпись Сэма, черными чернилами.

* * *

В воздухе висел слабый, но отчетливый запах дыма. И шел он от дома, сверху. На какой-то миг ему показалось, что это всего лишь игра воображения, пыльные воспоминания: запах, всегда окружавший здесь его и Сэма. Мама жжет листья и траву, отец – что-то другое, слишком громоздкое, чтобы тащить это на свалку в Стрэнгнесе.

Бронкс помедлил перед едко-красным забором. Опять все та же глухая тьма – в любой вечер этого времени года. Луч фонарика нашарил калитку – закрытую: крючок, который никогда не попадал в нужное место сам по себе, теперь основательно вдавлен в петлю.

Сэм Ларсен.

Вот что там было, в самом низу договора на аренду машины.

Подпись, которая – вместе с выпиской из реестра насчет дома в Тумбе – соединяла его брата с грузовиком, полным автоматического оружия. Когда придет пора брать Лео Дувняка, ему, Бронксу, придется арестовать и Сэма. Вряд ли он что-то почувствует – они с Сэмом не существуют друг для друга уже давно. Но – оно ощущалось. Отчаяние. Отчаяние взяло его в кольцо. Грызущее, кричащее, вонзающееся в тело отчаяние, внезапное и сильное. Он не знал точно, откуда оно явилось и что означало. Потухшую, но вновь пробудившуюся братскую любовь? Мысль, что теперь Сэма лишит свободы его собственный брат?

Уже по дороге с автозаправки Бронкс начал звонить ему – безрезультатно, каждый раз телефон оказывался выключен. На полпути – вскоре после съезда с Сёдертельебрун – он дозвонился до соседки по острову, и та сообщила, что видела, как Сэм сегодня прибирался на участке, но где он теперь, ей неизвестно. Паромщик, который любезно совершил дополнительный тур между двумя рейсами, тоже его не видел.

Весенняя уборка.

Вот о чем говорил запах дыма.

Поднявшись по склону, упиравшемуся в единственный дом их детства, Бронкс, следуя за завихрениями ветра, вышел на задний двор и увидел красный, почти оранжевый огонек в куче пепла – там, где мама когда-то жгла опавшие листья.

Дом был таким же темным, как и сам вечер.

Входная дверь не заперта.

– Сэм?

Бронкс крикнул в немую комнату, и его голос не встретил сопротивления. Он хотел зажечь свет в прихожей и на кухне, но лампочки не вспыхнули. Электричество отключено. Так тихо бывает только тогда, когда даже холодильник не гудит.

Светя перед собой фонариком, Бронкс снова позвал, и голос запрыгал между голых стен.

– Сэм! Эй! Это я, Джон.

И теперь он увидел.

Ничего не осталось.

Декоративные панели у входной двери, которые прикидывались каменными стенами и были тут испокон веку, исчезли. В прихожей царила пустота. Пропал даже столик, на котором всегда лежал красный пластмассовый рожок для обуви, – слой пыли на полу там, где он стоял, и всё.

В кухне – то же самое.

Пусто.

Не было больше сосновых стульев вокруг простого складного стола. Только светлые квадратики виднелись там, куда упирались прежде его ножки.

Треугольный стол шестидесятых годов, приземистый угловой шкаф, старый телевизор, оба торшера, кресло, тряпочные коврики и двуспальный диван, вельветовая обивка которого вытерлась с правой стороны, потому что мама сидела там, когда смотрела «Добрый вечер», «Новости» и какие-то ток-шоу – все исчезло из маленькой гостиной. Израненные обои. И пол, неравномерно заляпанный следами чьих-то ботинок.

Сначала в голову Бронксу пришло нечто нелогичное.

Дом намеревались кому-то показать.

Комнаты, которые будут заполнены чем-то значимым для будущих покупателей, для тех, кто продолжит свою жизнь – здесь.

Вторая мысль была более серьезной.

Бронкс медленно осознавал, что именно недавно жгли во дворе. Сэм сжег всю мебель. Бронкс ошибся – Сэм вовсе не собирался жить среди своих воспоминаний, он хотел только проститься с ними, оставить их позади.

Все, кроме одного.

В темной спальне остался один-единственный предмет меблировки.

Бронкс направил на него фонарик.

Отцовская кровать.

Луч света пробежался по голому матрасу – добрался до того, что лежало на нем.

Рыбный нож.

Сломанное острие, лезвие в пятнах крови.

Он увидел очертания спины Сэма – юной, мускулистой, увидел, как тот заносит нож и вонзает его отцу в грудь, снова и снова, слышно только, как рвется плоть и трещат попавшие под лезвие ребра.

Гнев. Вот что во время первого возвращения сюда обернулось дурнотой. Гнев, который он запер так надолго, который сознательно не выпускал, потому что гнев был опасен. Гнев уничтожал контроль над импульсами, гнев толкал на спонтанные поступки, с которыми тебе потом придется жить всю жизнь.

Теперь гнев вернулся, и Бронкс позволил ему остаться.

Джон Бронкс влетел в тесную спальню и так рванул деревянную раму кровати, что нож упал на пол; он подтащил толстый, рыхлый, слежавшийся матрас к дымящему костру и швырнул его туда. Вернулся в спальню, ногами разломал деревянную раму на куски – достаточно большие, чтобы подкормить огонь, который быстро проснулся.

Остался только рыбный нож.

Нож так удобно устроился на его раскрытой ладони.

Бешеные пылающие мухи метались над матрасом и деревянными останками кровати, освещенными пламенем, жар от которого ощутил на своем лице Бронкс, когда уставился на костер.

В тот день он, младший брат, просил старшего брата защитить его. Он не предлагал Сэму убивать отца, но оба брата боялись – обнимая друг друга, – что отец рано или поздно зайдет слишком далеко и изобьет младшего сына до смерти.

И Сэм принял свое собственное решение.

Убить.

Вместо того чтобы смотреть, как убивают его младшего брата.

Но после всего именно он, Джон, испугался, побежал к зеленому телефону, висевшему на стене – вон он, тоже теперь лежит в огне, зеленая трубка торчит из пепла, – и позвонил в полицию. Предал старшего брата. Не дал ему ни единого шанса. Сам того не понимая, приговорил Сэма к пожизненному заключению.

Теперь он должен сделать это.

Дать Сэму шанс избежать нового пожизненного срока.

Он обязан – еще до того, как начнется заваруха с оружием в сарае, – дотянуться до Сэма, поговорить с ним, дать ему понять, что завтра для него все может быть кончено.

И если после этого Сэм, несмотря на предупреждение, все же решит продолжать, решит не верить словам младшего брата, – то тогда останется один-единственный вариант.

Тогда Сэму придется самому отвечать за последствия. Жить с ними.

Но я должен дать ему шанс сделать выбор. Это моя ответственность. И если эта моя очередная попытка остановить брата закончилась неудачей – здесь, в этом сожженном дотла тупике, то я должен попытаться найти другой путь. Через человека, которому никогда больше не позволю себя унизить.

Рыбный нож в руке. Сжать его.

Швырнуть.

В огонь.

* * *

Симпатичный район частных домов. Зажат между центром Таллькругена и шумным шоссе на Нюнесхамн. Предместье Стокгольма, воплощение шведских пятидесятых, мечта тогдашнего шведского среднего класса. Машины на каждой подъездной дорожке, ухоженные садики, теплый свет в окнах. Ему самому хотелось бы жить в такой реальности, в среде, в которую было бы так славно погрузиться, омыться ею. Но здесь для него места не было. Он и забыл, каково это – жить, когда все расписано наперед и уложено в готовые стопки.

Бронкс позвонил в дверь с овальной золотистой табличкой, на которой значилось «аксельссон». Однообразный сигнал повторился трижды – три долгих звонка.

Бронкс прислушался. Ничего. Он заглянул в окно кухни: два серебряных подсвечника возле цветочного горшка, фарфоровая кошечка. По-прежнему – ничего.

Куча пепла на заднем дворе дома их детства. Это всё.

Сэм уехал.

Навсегда.

И никаких вестей.

Бронкс пытался сдержаться, но дрожь, терзавшая все его тело, была такой незнакомой, а одиночество, которого он никогда прежде не испытывал, – таким холодным…

Сэм применил тактику выжженной земли. Уничтожить все и оставить врагу только то, что его обессилит. Деморализует. Отравить воду в колодцах, отравить все, что питает.

Оставить рыбный нож на кровати.

Сэм был его братом. И Сэм носил в себе эту дьявольскую ненависть к нему. Бронкс не понимал этого, никогда не понимал – почему он назначил врагом собственного младшего брата.

Снова эта ледяная дрожь, словно пробивающая грудь навылет.

Но попыток Сэма оттолкнуть его – недостаточно, как и этой его дьявольской ненависти.

Бронкс знал, что они должны встретиться еще раз, что он должен использовать шанс и дать Сэму возможность сделать выбор. И ему не остается ничего другого, кроме как снова позвонить в эту дверь.

Теперь он уловил за нею шаги, хоть и слабые.

Боковое оконце у двери потемнело, когда кто-то заслонил его и повернул замок.

Женщина, светло-рыжие локоны, настороженные глаза.

– Здравствуйте. Прошу прощения, что вторгаюсь так поздно. Меня зовут Джон Бронкс, я…

– Я знаю, кто вы и что вы. Я вас помню, по суду.

Не обвинение, не оскорбление. Констатация. Именно так звучал ее голос.

– Уже поздно. Что вы хотели?

Он хотел ответить я тоже вас помню – помню, как вы каждый день сидели в зале, в первом ряду, спокойно слушали пункты обвинений, которые, один за другим, выдвигались против ваших сыновей. И добавить: я и раньше такое видел, и не один раз – как родственники преступников выбирают места спереди, чтобы не натыкаться на взгляды праздных зевак, точно спину под них подставлять легче.

– Я ищу вашего сына, Лео. Это адрес, по которому он зарегистрирован.

– Его нет дома.

– В таком случае я хотел бы попросить вас о помощи. Позвоните ему, пожалуйста. У вас ведь есть его номер? Передайте, что я хочу поговорить с ним.

Женщина, державшаяся за ручку двери, внимательно рассматривала его тем же констатирующим взглядом, говорившим: мне не нравится твое присутствие, но ты не выбьешь меня из колеи, потому что если ты, как и я, видел и пережил все, то знаешь: никто и ничто не сможет больше поколебать меня. Или это всего лишь маска? Не потому ли она сидела впереди? Потому, что уехала от мужа, который едва не убил ее – и снова оказалась в положении жертвы, которую избивают, осталась наедине с убийственным осознанием того, что трое ее сыновей – особо опасные преступники и им предстоит провести несколько лет в разных тюрьмах? На того, кто держит свои эмоции при себе, не делится ими с другими, не подействуют осуждающие взгляды. Такого не ранить, он не упадет.

– Ваши люди были здесь вчера днем, назавтра после его выхода из тюрьмы, забрали его для допроса, заодно перевернули мой дом вверх дном. А теперь что? Его в чем-то подозревают?

Сейчас она снова вела себя так же. Не кричала, не захлопнула дверь, даже не потребовала предъявить полицейское удостоверение или другие документы – просто рассматривала его, говорила ровным голосом, пытаясь выяснить, что происходит.

Отказывалась падать.

– Если бы я намеревался арестовать вашего сына, я не явился бы сюда один – ваш дом окружили бы вооруженные полицейские, чтобы обезвредить человека, которого мы классифицируем как «очень опасен». Поэтому вы, конечно, понимаете, что официальное расследование пока не начато. Сейчас я не полицейский. Я позвонил в вашу дверь как частное лицо.

Ранний апрель, поздний вечер – довольно холодно для легко одетого человека, стоящего в дверях. Но она обхватила себя руками не потому, что замерзла, в этом Бронкс был уверен.

– Как частное лицо? Тогда я тем более не понимаю, зачем вам надо, чтобы я связалась с ним. Вряд ли вы вдруг стали близкими друзьями.

Он смотрел на нее. Он понимал ее.

Хорошего ответа у него нет.

Потому что этот скоропалительный визит касался не ее сына, а совершенно другого человека – его собственного старшего брата, единственного оставшегося в живых члена их семьи.

Бронкс все еще надеялся, что его брат не связан с вооруженным ограблением. Надеялся как-нибудь дотянуться до Сэма, помешать ему участвовать в затеянной Лео Дувняком продаже оружия. Не допустить, чтобы брат снова получил пожизненный срок.

– Вот что, Бритт-Мари… Кстати, можно я буду называть вас Бритт-Мари? Если я не свяжусь с вашим сыном, если мы с ним не сможем достичь какого-нибудь соглашения, то последуют неприятности куда серьезнее тех, что доставил вам вчерашний обыск, когда речь шла всего лишь о подозрениях. После того как ваш сын совершит тяжкое преступление, которое он, как мне точно известно, намерен совершить, разверзнется настоящий ад.

– Нет. Вам нельзя называть меня Бритт-Мари. Потому что вы меня не знаете. Знали бы – понимали бы, что я не могу вам помочь. Я его мама. Я не буду помогать вам арестовать его.

– Вы не будете помогать мне арестовать его. Вы поможете мне предотвратить арест.

Он лгал, снова. Надо было заставить ее поверить, что полицейский, стоящий сейчас перед ней, пытается предотвратить арест ее сына. Он лгал ей ради Сэма, точно так же, как солгал другой умной женщине да к тому же великолепному детективу. Не хотел бы он еще раз пережить такое: настолько сильно презирать самого себя.

– Прошу вас, доверьтесь мне, Бритт-Мари.

– Я не могу доверять человеку, чьих целей не понимаю.

– Целей?

– У всех есть какая-то цель.

Отчаяние. Движущая сила, извратившая цель. Его собственная мать могла бы стоять вот так и защищать одного из своих сыновей. Но у него нет выбора. Он вынужден все-таки использовать двух других братьев. С их помощью он дотянется до нее. А она дотянется до Лео.

– Замешан еще кое-кто.

– Еще?

– Ваш сын Лео пытается втянуть в дело своих братьев. Тех, кто такого не заслуживает. Он и раньше это делал. Неужели вы хотите, чтобы все повторилось?

– Феликса?

Бронкс смотрел, как его отчаяние становится ее отчаянием. Презрение к себе ширилось, разбухало.

– Вы имеете в виду Феликса? Или нет, я… Винсента? Он…

– Братьев, Бритт-Мари. Это все, что я могу вам сказать.

Ему хотелось крикнуть ей.

«Братьев» означает «моего брата!».

Ему хотелось, но он не крикнул. И тут он увидел, как ее несокрушимость, та сила, что помогала ей выстоять, – оседает. Кажется, он проделал брешь в ее панцире.

– Позвоните ему.

Он протянул ей свой телефон.

– Позвоните, Бритт-Мари.

– Нет.

Она была обессилена. Но достаточно стойка, чтобы упрямо покачать головой.

– Послушайте меня, Бритт-Мари. Вы должны…

– Вы не слышите меня?

И она крикнула:

– Винсент никогда больше не совершит преступление! Я знаю! Я его мать, и я знаю!

Эти слова поднялись откуда-то из ее утробы, из глубины, прошли сквозь него и приземлились далеко-далеко, среди красивых домиков.

– Так что я никогда не буду звонить, подыгрывая вам!

Она взмахнула обеими руками, указывая на дорожку, ведущую к гаражу, и освещенную улочку.

– Уходите. Пожалуйста.

Ее голос больше не был криком, он стал тихим и резким.

– Или вы хотите, чтобы я позвонила полицейским, которые сегодня вечером на службе?

* * *

Двойственное чувство владело им, когда после пары часов бесцельной езды по сельским дорогам и, может быть, первого осмысленного разговора с тех пор, как они стали взрослыми, он высадил отца возле ресторана «Драва». Два чувства одновременно. Ему это не нравилось. Это был не он. Для успеха дела надо избавиться от помех. А сейчас чувства сталкивались и – мешали. Его, конечно, радовало, что Бронкс купился на хитрость, что отец купился. Но когда он потом сидел в машине, поглядывая на ресторан, ко всему прочему добавилось еще кое-что. Ощущение чего-то грязного. Отец, который легкими шагами подошел к стойке, поболтал с владельцем и заказал последнюю перед закрытием чашку кофе, выглядел таким… довольным. Надежда. Вот что он нес в себе. Надежда, которой его старший сын наполнил его – и которую скоро отнимет.

Грязь.

Та же грязь, что и в детстве. Много лет назад отец проделывал подобное с тремя мальчиками: давал надежду и отнимал ее.

Необходимо было, чтобы план сработал. Бронкс должен находиться в двадцати километрах отсюда, когда Лео Дувняк завтра ограбит его.

Отец, конечно, будет дьявольски разочарован. Обижен. Но не уничтожен. Он примет еще один звонок, а дальше его участие станет не обязательным. Он не понесет наказания, ведь все поймут, что он только пешка в игре, едва не разгаданной им там, в сарае.

Отец громко рассмеялся в ответ на что-то, сказанное владельцем «Дравы»; Лео заставил себя отвести взгляд от ресторана. Развернувшись через сплошную линию, он свернул за угол, на Рингвеген, въехал в туннель, а потом в гараж под большой гостиницей. Там он забрал ждавшего его Сэма, и они вместе поехали по старому мосту Сканстулльсбрун, к квартире Сулло в Сикле, чтобы заняться там последними приготовлениями. Вдруг в кармане его куртки зажужжал телефон, номер которого знали очень немногие. Он взглянул на дисплей. Мама. С домашнего. Он не хотел отвечать, не хотел прощаться, он ведь решил, что просто исчезнуть – легче. Но ему не хотелось, чтобы она беспокоилась.

– Привет, мама.

Если она звонит на этот телефон – значит, что-то важное.

– Лео, ты можешь говорить?

– Могу.

– Ко мне только что…

Она не напугана – не тот голос.

Нервничает.

Может, даже злится.

– …явился полицейский. Сказал, что его зовут Джон Бронкс. Я узнала его. Это он.

Бронкс?

– Он сказал, что должен поговорить с тобой, лично.

Только что?

– Что он хочет договориться с тобой, чтобы никто больше не пострадал. Братья, вот как он выразился.

Там, у нее?

– Братья, Лео, – я понятия не имею, о чем или о ком… Феликс и Винсент, если он их имел в виду. Но я думаю, ты знаешь, о чем речь.

Бронкс! Только что! У нее!

– Я разберусь, мама. Не волнуйся.

Он выключил мамин голос. Она злилась – в минуту, когда они говорят друг с другом в последний раз!

– Мама?

Сэм улыбался. Лео – нет.

– Нет. Твой братец-легавый.

Он пересказал короткий разговор. Сэм как будто не слышал, возведя стену между собой и словами Лео.

– Только мы с Джоном и остались в живых из всей нашей семьи. Единственные Бронксы. Ты знаешь это, Лео?

Словно он уже попрощался.

– И это не имеет никакого значения. Враг. Так я о нем думаю. Думал много лет.

Словно они говорят о ком-то, кого не существует.

– Враг – и единственный оставшийся. Вот кто он.

Налево, на зеленый свет. Они приближались к Гулльмарсплан, ехали по Хаммарбювеген мимо Ледового дворца и автозаправки «Статойл». Лео подумал: «Сэм очень сошелся со мной и наверняка считает, что я отношусь к нему так же. Нас связывает Бронкс. Мы бок о бок идем к следующему этапу в жизни, куда никому больше хода нет. Но Сэм кое-что забыл: как бы он ни пытался вычеркнуть Джона Бронкса из своей жизни, Бронкс Сэма явно не вычеркнул». Другого приемлемого объяснения не было. Бронкс надеялся на нечто вроде примирения. Надеялся предупредить брата об аресте, который, по его мнению, приближался. Когда придет час окружить сарай, он захватит оружие и Лео Дувняка, но отпустит родного брата.

Лео снова вынул телефон из внутреннего кармана.

Как-то нехорошо.

Она ответила сразу.

– Это ты, Лео?

– Я, мама. Я только хотел сказать, что я… заеду завтра утром. Удостовериться, что все в порядке.

Он сунул телефон в карман – вместе с тем, что не решился сказать.

А еще, мама, чтобы попрощаться по-настоящему.

Они подъезжали к Сикле, к району под названием Талльбакен, к квартире Сулло, расположенной за воротами с номером двадцать пять. Лео остановил машину в промежутке между двумя припаркованными автомобилями и сидя ждал, пока Сэм откроет дверцу и вылезет.

– Я скоро. Только проверю одну мелочь насчет завтра. Мне тоже кое-кого надо вычеркнуть из своей жизни.

Он кивнул Сэму и съехал вниз по холму. До Сёдермальма и Хёгалидсгатан было не особенно далеко. Не больше четверти часа.

Как же адски ты ошибся, Бронкс.

Он не хотел накануне грандиозного налета показывать Сэму злость, которая переросла в ярость. Чувства должны быть под контролем, но злость невозможно было больше удерживать в груди.

Ты впутал мою семью.

Она давила изнутри, рвалась наружу, и он зарычал, защищенный металлической оболочкой машины.

Ты угрожал моей матери, говорил, что разрушишь будущее моих младших братьев.

Он зарычал снова. Окна в машине были подняты, его отчаяние перекатывалось в закрытом пространстве, и это было почти прекрасно.

* * *

Там.

Если бы он слегка подвинул бампер машины впереди и немножко – машины сзади, то смог бы втиснуть свое авто туда, где, казалось, оставалось единственное свободное парковочное место во всем Сёдермальме. Одно и то же каждый раз, когда он приезжал домой поздно, незадолго до полуночи: приходится кружить по району в поисках места; улицы, где ни одного пешехода и где все забито машинами. Подходящее местечко отыскалось на самом верху Лундагатан, и когда он пешком направился домой, то после Окерманска-Мальмгорден и первых шагов по Хёгалидсгатан на него навалилась усталость. Ему отчаянно захотелось спать. Короткая, но хорошая ночь; он отдохнет и завтра утром готов будет двигаться дальше.

Здания, мимо которых он шагал, словно слиплись в один длинный фасад, все – с четырьмя этажами, набитыми маленькими квартирками, все построены в первые десятилетия двадцатого века. Было на удивление темно; он подумал о скверном освещении, лишь подходя к собственному подъезду – словно кто-то специально погасил уличные фонари. Была освещена только громада церкви с двойной колокольней на другой стороне улицы; длинные тени тянулись от этого двуглавого гиганта, несшего вахту. Раздались три удара, глухой звон колокола: без четверти двенадцать. Когда он только переехал сюда, это бряканье четыре раза в час выводило его из себя и он всегда подсознательно считал удары – а сейчас ему даже нравилась эта регулярность: величественное здание не сдавалось, оно стояло здесь, посреди большого города, и возвещало, что все как всегда.

Но было не как всегда.

Его отчаяние, перешедшее в презрение к себе, вгрызалось все глубже, все крепче впивалось клыками. Кажется, он скоро зайдет слишком далеко – а может, уже зашел. Он не был легок нравом, не был одним из тех, кому люди охотно открывают сердца, но его внутренний моральный компас указывал верное направление. Сейчас же было иначе. Бронкс угодил между двух мощных магнитных полей, между Лео Дувняком и своим собственным братом, из-за чего игла компаса начала подергиваться и наконец обрушила то, что было Бронксом. Ехать куда-то и называть себя – прятаться за – частным лицом? Оплетать других своей ложью? Ранить, заставлять тревожиться, даже угрожать ради собственной победы? Стоил ли этого Сэм, не желавший идти на контакт? Стоил ли он этого, независимо от того, кто или зачем сохранил рыбный нож?

В настоящий момент у Бронкса не было ответа. Кроме одного. Он не сможет долго оставаться в шкуре такого человека.

Связка ключей у него в кармане оказалась теплой, несмотря на холод ночи. Выбрав нужный ключ и вставив его в нужный замок, Бронкс вдруг понял, что уличный фонарь, освещавший дверь подъезда, разбит.

Бронкс замер прямо посреди движения.

Неприятное чувство.

Словно он больше не один.

Словно тот, кто стоял у него за спиной, стремительно и беззвучно скользнул вперед.

– Мы с тобой, Бронкс, никогда не будем друг для друга частными лицами.

Этот голос.

Бронкс покосился на дверь, на отражение в ее застекленной половинке.

Он.

– Так что когда в следующий раз ты будешь докапываться до кого-нибудь из моей семьи, то делай это как полицейский.

Я дотянулся до тебя. Но ты предпочел сменить мес то.

Бронкс медленно обернулся. Никаких жестов, которые могут быть неверно истолкованы. Стоять спиной к нападающему – все равно что заранее сдаться.

– Я пытался быть полицейским там, в допросной. Это ты, Лео, вторгся в частное пространство, когда не спросясь решил использовать нашу с Сэмом историю против меня.

– Не спросясь? Сэм рассказал ее мне в знак доверия. Доверия, ясно тебе?

Потом все было очень быстро.

Человек, стоящий перед Бронксом, молниеносно выхватил из-за спины пистолет и прижал ствол к левому виску Бронкса.

– И знаешь что, Бронкс? Сейчас мы – в моей комнате для допросов. Потому что вечером ты явился к моей матери, напугал ее, заставил поверить, что я втягиваю своих братьев в то… в то, чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь. Да еще сделал вид, что ты – это не ты!

И хотя круглое металлическое дуло ощутимо давило на тонкую кожу, он не чувствовал ничего – ни ужаса, ни страха.

– Не понимаю твоего вопроса, Лео. Кстати, можно я буду называть тебя Лео? Твоей маме не очень понравилось, когда по имени – тебе, может быть, тоже. А вопроса твоего я не понял, потому что вопросов ты не задавал.

Пустота. Только пустота.

Он даже не думал ни о чем – просто смотрел в глаза, которые, казалось, никак не были связаны с движениями, словно рука Лео действовала сама по себе. Это была угроза, но – не исполнение ее.

– Это то, что делают в допросной, Лео. Задают вопросы, чтобы получить ответы. Так ты не хочешь узнать, зачем я навещал твою гребаную мамашу?

Ствол крепче к виску, металл, который прежде просто давил, теперь порвал кожу, по щеке потекла кровь.

– Что? Как ты ее назвал?

– Я отвечу тебе, Лео. На вопрос, который ты не задал. Я навестил твою мать, чтобы дотянуться до тебя.

Только что пистолет давил на точку, которая сулит мгновенную смерть, если курок сдвинется всего на несколько миллиметров, – но вот давление прекратилось, оружие опустилось, рука расслабилась.

– Что ж, ты до меня дотянулся. В следующий раз я не просто оставлю красный кружок от ствола у тебя на лице. Полезешь ко мне снова – пристрелю.

Лео Дувняк улыбнулся и двинулся прочь.

– Ты знаешь, где Сэм!

Он успел дойти до середины улицы, когда голос Бронкса ударил его в спину.

– Устрой мне встречу с ним!

Он остановился. Посреди улицы.

И обернулся.

– Иди к черту, легавая сука.

Лео снова улыбнулся и снова тронулся с места.

– Позвони ему! Черт возьми, позвони ему и скажи, что…

Бронкс уже бежал за своим голосом, за удаляющейся спиной.

– …что мы с ним должны встретиться!

Бежал, пока не нагнал Лео; теперь они шли бок о бок по Лонгхольмсгатан.

– Позвони! Позвони ему! Помоги мне встретиться с ним!

– Бронкс, ты сам-то себя слышишь? Какого хрена я буду помогать тебе?

Бронкс уже понял, что утратил контроль. Безысходность и презрение к себе, ставшие отчаянием, действуют именно так. Он почти готов был прокричать:

Ты поможешь мне, потому что не знаешь, что я знаю, где твое оружие. Потому что не знаешь, что я знаю, для чего это оружие будет использовано.

Но он этого не сделал. Он не сказал, не прокричал, почему ему так важно поговорить с Сэмом, почему разговор с Сэмом стоит каждого метра этого унижения.

Потому что я собираюсь арестовать тебя. Потому что когда я приду за тобой, мне придется арестовать и своего собственного брата.

– Тогда ты ни фига не знаешь Сэма.

Бронкс чуть не споткнулся о бровку тротуара.

Горло.

Горло саднило.

Все-таки то, последнее, надо было прокричать.

– Ты не знаешь его так, как я, Бронкс. Иначе знал бы, что он лучше словит пулю, чем снова сядет в тюрьму.

Хёгалидсгатан перешла в Лонгхольмсгатан. И когда Лео свернул налево, к Хорнсплан, вместе с ним свернул и Бронкс, продолжая шагать рядом с типом, которого он, может быть, ненавидел больше всех на свете и который, вероятно, так же бешено ненавидел его.

– Ладно. Разговор окончен.

Здесь люди, здесь уши и любопытные взгляды, и Бронксу надо бы понизить голос, но – не получилось.

– Что ж, ладно… но если тебе наплевать на то, как все обернется для моего брата, – значит, тебе наплевать и на то, что будет с твоими братьями?

Вот оно.

Теперь остановились оба.

– Что за херню ты несешь?

Уличный фонарь – который, в отличие от прочих, горел – освещал асфальт перед двумя мужчинами, которые замерли на границе света и тьмы. Может, потому, что сейчас Лео, хотя и угрожал, все же не приводил угрозу в исполнение – в отличие от следующего раза, когда он станет не только угрожать, но и будет вынужден исполнить свою угрозу. Может, потому, что Бронкс очень скоро зайдет слишком далеко, нарушит границу полицейских полномочий.

– Что я несу, Лео? Если ты шагнешь на свет, чтобы я тебя видел, то услышишь, что я несу.

Бронкс сам сделал решительный шаг вперед, в свет фонаря, и взмахом руки указал на асфальт.

– Шаг вперед!

– А я-то думал, ты уже растерял все свое достоинство… иди-ка ты домой, Бронкс, тебе пора баиньки.

– Выйди на свет!

– Ну-ну. Хороший полицейский. Ступай домой, побереги силы. Потому что я загляну к тебе снова. Когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Когда я отниму у тебя то, чем ты больше всего гордишься.

Бронксу показалось, что Лео Дувняк смеялся, огибая кружок лившегося на асфальт света. Торопливые шаги; он тонул в темноте.

– Это твой выбор, Лео! Твой выбор!

Бронкс, не обращая внимания на людей, двигавшихся вокруг него, кричал ему вслед:

– И будь уверен: если ты втянешь в это дело моего брата, я втяну твоего!

* * *

Ночь за окном.

Элиса бродила от книжного стеллажа к окну, от окна к стеллажу.

Она выработала много правил, которые позволяли ей быть хорошим полицейским. В частной жизни, напротив, правило было только одно: никогда, никогда не возвращаться к разрыву, к конфликту. Женщины и мужчины, которые, касаясь один другого ментально и физически, злоупотребляют близостью и ранят друг друга снова и снова, причем раны эти все глубже.

Вероятно, это правило больше про людей, чем про больные отношения. Но для работы оно тоже отлично подходит.

Правило, о котором ее коллега Джон Бронкс даже не догадывался.

Вот почему сейчас, когда церковные часы где-то в темноте уже пробили три, она все еще бродила по рабочему кабинету, как какой-нибудь типичный полицейский, в которого она поклялась никогда не превращаться, как человек, который торчит на работе, вместо того чтобы общаться с близкими, и опасается даже во сне выпустить из рук нити расследования. Однако на этот раз дело обстояло по-особому. Речь шла не о том, чтобы посадить какого-то обычного засранца-уголовника; на этот раз дело касалось коллеги.

Элиса ходила от стеллажа к окну, огибая стол с тремя бумажными стопками, тремя столпами, на которых покоилось расследование; с каждым новым кругом тревога и раздражение росли, они донимали ее, дразнили. Алиби. У обоих, к сожалению. Он посмотрел на нее со своей сатанинской улыбкой, – недоясной. Тогда-то она и поняла, где в первый раз прозвучал этот фальшивый тон.

В допросной.

ЛД: Бронкс, мы с твоей куколкой только что выясняли, насколько хорошо можно узнать соседа по коридору.

Она остановилась возле стопки, крайней слева – той, что называлась «Ты напал первым»; именно туда она поместила распечатку своего допроса Лео Дувняка. Или, скорее, допроса, проведенного Бронксом.

ЛД: Там был один заключенный, так он рассказывал, ты только представь, как зарезал собственного отца.

Элиса снова читала о том, кто постучал кончиками пальцев по объективу камеры, хлопнул ладонью по микрофону, обратился непосредственно к человеку, сидевшему в соседнем кабинете и наблюдавшему за ними по монитору.

ЛД: Двадцать семь раз ударил собственного отца ножом в грудь.

В этот момент Бронкс внезапно ворвался в кабинет и прервал допрос. Лео Дувняку удалось спровоцировать его. Элиса несколько раз при случае спрашивала Бронкса напрямую, о чем тогда говорил Дувняк, спрашивала, что именно произошло. И каждый раз встречала улыбку глухого.

Ей это не нравилось.

Но распечатка допроса, лежавшая перед ней, была фактом.

С Джоном Бронксом что-то не так. И ее работа – выяснить, что именно.

Новый круг по кабинету, раздражение понемногу уходит, как всегда, когда принимаешь решение. С этой минуты ей придется наблюдать за Бронксом, потому что он не знает правил. Никогда, никогда не возвращаться к разрыву, конфликту. Для полицейского это как не арестовывать дважды одного и того же человека. По крайней мере, если прежде он был объектом твоего расследования серии банковских ограблений и ты несколько месяцев допрашивал его. Ты установил с ним отношения. Ты больше не объективен. Вы с этим уголовником сблизились, и один из вас готов злоупотребить этой близостью.

Элиса снова подошла к столу.

Она карандашом вписала Бронкса в число подозреваемых, рядом с Дувняком, и перенесла распечатку во вторую стопку, ту, что лежала посредине стола и называлась «Облажался».

Пока у нее не будет приемлемого объяснения тому, что произошло на допросе, Джон Бронкс полежит здесь. И если он не захочет объяснить, в чем дело, придется ей, когда ночь превратится в рассвет и утро, поговорить кое с кем, кто знает ответ. С Лео Дувняком.

* * *

Прощание.

Раньше ему это слово и в голову не приходило. Старомодное, высокопарное, держит на расстоянии. И все-таки он приехал, чтобы сказать «прощай». Не «пока», не «увидимся». Чтобы закрыть дверь, не оставить ее открытой.

Проститься – навсегда.

Лео вставил ключ в замок и уже наполовину повернул его, когда вдруг замер. По этим же ступенькам несколько часов назад взбежал Бронкс-легавый, взбежал, чтобы оскорбить пространство его семьи. Лео смотрел на закрытую дверь, прокручивая в памяти восемь отдельных моментов, вместе составлявших заключительный этап его плана под рабочим названием «полицейский участок», который должен был начаться всего через несколько часов. Восьмой момент приходился на 19.00, когда он покинет страну. А самый первый – попрощаться, независимо от мерзкого чувства внутри. Попрощаться, чтобы нейтрализовать все помехи, очиститься, избавиться от всех мыслей, кроме мыслей о том, как заполучить несуществующее.

На протяжении всей его долгой истории ограблений для него никогда не было проблемой открыть дверь банка и с заряженным оружием в руках потребовать внимания незнакомых людей, его не останавливало осознание того, что его действия означают риск и другое оружие, которое вот-вот будет направлено на него.

Но – стоять здесь.

Открыть дверь – и увидеть женщину, которая в другом мире была – любовь и безопасность; которая не знает, не понимает, что это их последняя встреча.

Торопливый взгляд на Сэма, сидевшего в машине на маминой подъездной дорожке и ждавшего его, потом – глубокий вдох… довернуть ключ в замке до полного оборота и приоткрыть дверь. Свет в прихожей и в кухне, аромат свежесваренного кофе, несмотря на ранний час. Когда они были маленькими, мама, собрав свой ланч-бокс, уезжала вечером в частную лечебницу в Шёндале, чтобы всю ночь прободрствовать там подле инвалидов, и возвращалась, когда трое ее сыновей были уже в школе. Сейчас она работала в дневную смену, и он услышал легкий шорох переворачиваемых газетных страниц. Прежде времени на себя у нее не было.

– Привет, мама.

Она сидела за кухонным столом – место у окна и батареи, всегдашнее мамино место. Уже одета на работу. Глубокая тарелка из-под овсяной каши с мороженой черникой пуста. Сдвинула красные очки для чтения на кончик носа, посмотрела на сына.

– Лео? Я не слышала, как ты вошел.

Кофеварка была еще теплая, и он налил себе полчашки.

– Можно мне допить?

– Ну конечно, я все равно ухожу минут через десять.

– Тогда и я пойду, у меня тоже кое-какие дела.

Он привалился к кухонному шкафчику – прежде он частенько стоял так, торопливо глотая кофе, но сейчас ощущение было непривычно неприятным, край шкафчика глубоко врезался ему в спину.

– Слушай, мама.

– Да?

– Мне так неловко за вчерашний вечер. Этот идиот напугал тебя.

Мать аккуратно убрала очки в черный футляр, потом рукой смела крошки со стола, ссыпала их на салфетку.

– Я не испугалась, Лео. Но я задумалась.

– Не думай больше об этом. Легавый наболтал ерунды. Слышишь, мама? Не волнуйся.

Она раскрыла газету, пролистнула раздел о культуре, пролистнула спорт и местные новости.

– Лео, ты знаешь, как я читаю теперь утреннюю газету?

Вернулась назад, к странице с местными новостями.

– Я всегда начинаю отсюда. Не с культуры, не со спорта или экономики, не с общешведских или стокгольмских новостей, не с афиши. И у меня есть на то причины. Я должна – спокойствия ради – знать, не случилось ли чего. Не произошло ли крупное ограбление. Может, перестрелка. Какое-то преступление. Страницы, на которые я раньше никогда не заглядывала. Начала, когда вас арестовали. Тогда. После ограблений.

Ее пальцы пролистнули шестую, седьмую и восьмую полосы.

– Каждый день писали что-нибудь новое. Новые пункты обвинения, новые доказательства и свидетели. Когда мне через пару месяцев наконец разрешили свидание с тобой и я спросила, правда ли все, о чем пишут, – знаешь, что ты ответил, Лео? Ты сказал: не волнуйся, мама. Так же, как сейчас.

Она протянула ему газету. Словно хотела, чтобы сын позаботился о ней, взял на себя ответственность за нее.

– Мама, с Феликсом и Винсентом ничего не случится. Обещаю.

– А с тобой?

Он потянулся к ней, улыбнулся той своей теплой полуулыбкой, которая, он знал, так нравится матери.

– Мама, я умею позаботиться о себе.

– Но тогда… посмотри на меня, Лео… почему полиция была здесь? Дважды, хотя на свободе ты всего трое суток?

– Потому что они всегда так делают.

Она как будто хотела спросить о чем-то еще, но передумала и встала, с очечником в руке. Она улыбалась своей материнской улыбкой все то время, пока выключала кофеварку, шла в сопровождении сына в прихожую, надевала там пальто и короткие сапожки на молнии.

Вот сейчас.

Ну же, давай.

Так он и думал.

– Лео, мне пора идти. Почти бежать. Уже час пик, а я начинаю в восемь.

Сейчас я это скажу.

То, ради чего пришел.

– Мама…

– Да?

– Я… ну…

– Да?

– …я тебя провожу.

Она потянулась за сумочкой на столике в прихожей, обхватила пальцами дверную ручку.

– Лео, тебе ведь тоже пора?

– Да.

– Так зачем ты заехал?

– Чтобы… я говорил тебе вчера вечером. Хочу точно знать, что у тебя все нормально.

– Нет, Лео. Зачем ты приехал на самом деле?

Она подождала ответа, но так и не дождалась его. Пальцы нажали на ручку, придержали дверь, атакованную свежим утренним ветром. Мать пропустила Лео вперед, заперла замок; ее машина, на которой она каждый рабочий день ездила в большую больницу в Худдинге, стояла на подъездной дорожке. Уже готовясь сесть, мать заметила другую машину, почти загородившую дорогу, по которой она вот-вот будет выезжать.

– Кто это?

На водительском сиденье – высокий светловолосый мужчина. Она предположила – лет сорока-сорока пяти. Посмотрела на него – он ответил осторожным кивком. Пару дней назад она наблюдала за хищной машиной с полицейскими – теми, что потом забрали Лео, когда обед был уже готов. Эта машина тоже была как-то связана с ее старшим сыном, в этом она была уверена. Так же, как в том, что сидящий в ней человек – не враг Лео.

– Лео, кто это?

– Сэм.

– Сэм?

– Мой друг.

Бритт-Мари поняла, что больше ничего не узнает. Она отключила сигнализацию, села, завела мотор. Но когда она уже хотела захлопнуть дверцу, Лео придержал ее.

– И вот еще что, мама…

Он яростно вцепился в раму окошка, повис на дверце.

– …вот что… хорошего тебе дня.

Она легонько прижимала педаль газа, чтобы мотор продолжал работать.

– И… мама, ты не волнуйся.

Она сидела в машине, посреди навязчивого гула двигателя, и смотрела на сына.

Во взгляде не было ни упрека, ни покорности.

– Лео!

– Что, мама?

Словно она откуда-нибудь знала: единственное, что ей останется завтра утром – это читать новости в газете.

– Я люблю тебя.

* * *

Две чашки черного кофе, два бутерброда с сыром и ветчиной на красивом металлическом столике. Небольшое кафе, сейчас – пустое, не считая официантки (и, похоже, владелицы) за стойкой среди пухлых булочек с корицей и яблочных пирогов. И посетителей за столиком у окна, выходящего на Бергсгатан и полицейское управление.

– Тебе надо поесть, Сэм.

– Не могу. В горло не лезет.

Сэм коснулся салфетки и нетронутой чашки кофе, словно желая продемонстрировать, что он даже поднять их не может. Таким нервным Лео его еще не видел, даже перед ограблением с участием молочного фургона.

– Я знаю, что времени мало, но уж сколько есть.

– Не в этом дело.

– Погоди-ка.

Лео поднялся, подошел к стеклянному кувшину с водой, стоящему на отдельном столике в компании белых салфеток и блестящих чайных ложечек. Отсюда вид на здание на другой стороне улицы был еще лучше.

Крунуберг. Целый квартал, пульсирующее сердце полицейской Швеции, с каждым ударом выпускающее из себя людей в форме и полицейские автомобили, чтобы наблюдать, как живет общество, главный принцип которого – верховенство закона. Всего в пятнадцати шагах отсюда. И ни один из обитателей зданий не знает, что всего через несколько часов он, Лео, будет свободно перемещаться по коридорам управления.

Он поставил перед Сэмом стакан.

– Выпей воды хотя бы.

– Нас должно было быть трое, Лео. Ты должен был найти замену Яри. Привести одного из своих братьев.

Когда-то они вместе смотрели новости об Ограблении века по тюремному телевизору. Серия репортажей, растянувшаяся на год с небольшим. Он надеялся, что процесс займет еще какое-то время. Но за две недели до освобождения стало известно, что верховный суд не забирает дело себе. И всё изменилось. Появился дедлайн. От Сулло Лео знал, что машина покидает полицейское управление только раз в две недели, каждый второй вторник, в 14.00. Сегодняшняя машина была единственной в своем роде: сегодня все деньги, конфискованные после крупнейшего в шведской истории ограбления, повезут в Тумбу, на бумажный комбинат, чтобы сжечь. Этого требовало шведское судопроизводство: купюры, послужившие доказательством при расследовании, подлежат уничтожению.

Единственный в жизни шанс.

– Они отказались. А больше я никому не доверяю. Но мы справимся.

– По плану один должен был остаться снаружи, присматривать, как там настоящие легавые. И двое – внутри. А теперь ты будешь ошиваться внутри один – черт, это как-то нездóрово.

– Вот поэтому так важно, что вчерашний тест я провел в одиночку. Вынес хреновы солнечные очки из какого-то говнорасследования. Чтобы проверить расписание и поэтажный план. Чтобы засечь время. Чтобы помелькать перед сотрудниками. Все было в лучшем виде, Сэм! Все оказалось так просто! Им и в голову не пришло, что какой-нибудь идиот завалится… прямо к ним. Прямо в управление, набитое этими мелкими сошками, которые пытаются сообразить, как люди вроде нас делают дела где-то там, и арестовать нас – тоже там.

Он перегнулся через столик, указал за окно.

– Видишь, Сэм?

Сэм влил в себя пару глотков воды, которая не пошла дальше горла. Он перевел глаза туда, куда указывал Лео, но увидел только несколько машин с несколькими полицейскими.

– Вон те две машины, Сэм, отъезжают от места, которое считается самым защищенным. А вон там, посмотри, четверо в форме выходят через главный вход. Как они смеются, погляди-ка хоть на того усатого, идет позади всех, говорит что-то о-очень смешное, а та, рядом, ржет – как же славно они себя чувствуют, а?! И знаешь почему, Сэм? Потому что они там, где им безопасно. И это ощущение безопасности мы отнимем у них навсегда!

Он опять подвинул стакан с водой Сэму, но тот только покачал головой.

Плохо.

На такую нервозность у них просто нет времени.

Слегка волноваться перед ограблением банка или инкассаторской машины – полезно, это обостряет чувства. Но нельзя перебарщивать. Стресс влияет не только на движения; он делает медлительными мысли и опустошает дух.

– Сэм, единственное, что от тебя требуется – это проверить, в машине ли пустые мешки, забрать меня с полными коробками, когда я подам знак, что уже вышел, и постоянно следить за обоими входами в управление с Кунгхольмсгатан и за главным входом в суд с Шеелегатан.

Лео положил руку Сэму на плечо – как иногда Винсенту, когда тот колебался.

– Так что ты, Сэм, ничем не рискуешь до того, как мы закончим и уберемся оттуда. Орудовать в здании я буду один.

Старый коровий колокольчик. Когда входили и выходили посетители, когда дверь кафе открывалась и закрывалась, что-то квадратное, блестящее, свисавшее с потолка на шнурке, брякало о ее верхнюю часть. Вот как раз явилась новая четверка. Те самые смеющиеся полицейские. Они покинули здание не для того, чтобы кого-то арестовать – они хотели съесть по булочке и продолжать смеяться, но уже здесь, в кафе.

– Ладно, надежности ради: мы обо всем подумали?

Лео понизил голос, хотя полицейские мундиры уселись в другом углу, прямо перед сервировочной стойкой. Он улыбнулся.

Мы сидим так близко – и я как раз проверяю список того, что надо сделать, чтобы осуществить самый дерзкий налет, о котором вы когда-либо слышали.

– Квитанция готова – с подписью настоящего дежурного офицера, расписание дежурств – из компьютера легавых. Номер взят из протокола изъятия: десять пакетов, двадцать пять сантиметров в высоту, тридцать два сантиметра в длину и тридцать сантиметров в ширину, они войдут в две большие картонные коробки для переезда, еще и немного места останется. Полицейская форма: одна на мне, а вторую ты, Сэм, вместе с настоящим полицейским жетоном выбросишь сразу после того, как высадишь меня у здания суда.

Потом они немного посидели молча, слушая хохочущих простаков и большие часы, тикавшие высоко на стене. Наконец Сэм схватил стакан и выпил сразу половину, даже пожевал немного свой сырно-ветчинный бутерброд.

– Молодец, Сэм. У нас все получится.

Кожаная куртка Лео висела на спинке пустого стула; он вынул из внутреннего кармана мобильный телефон с одним-единственным внесенным в его память номером и ненадолго вышел из кафе. Дожидаясь соединения, Лео смотрел на полицейское управление. Желтые оштукатуренные стены понятия ни о чем не имели.

В 13.45 в управлении не должно быть одного полицейского.

Ты арестовал меня, засранец.

Только ты смог бы узнать Сэма, узнать даже меня, несмотря на линзы и бритую голову.

Поэтому тебе следует находиться далеко отсюда. И сейчас я активирую ложный след.

Наконец послышался гудок. Гудки звучали через равные промежутки времени и прервались, когда ответил хорошо знакомый Лео голос.

* * *

Со своей собственной смертью Бронкс встретился впервые. С мыслью о том, что он умрет прямо сейчас. И – ничего не почувствовал. Он еще не знал точно, хорошо это или плохо. Лео Дувняк в тени церкви в темноте, под разбитым фонарем, неожиданно приставил пистолет – «зигзауэр», полицейское табельное оружие, удивительно, какие детали бросились Бронксу в глаза, – к его виску, и ствол давил на кожу настолько долго и сильно, что на ней остался красный кружок.

Бронкс потянулся; кожаный диванчик – не лучшее место для ночлега.

Нормально уснуть не получилось. Он вертелся в кровати, потел, сражался то с простыней, то с подушкой. Наконец, сдавшись, Бронкс встал, находясь на грани бодрствования. Угрозы были ни при чем, дуло пистолета не пугало. Дувняк не пугал. Но вот Сэм… Жизнь, ставшая горстью пепла. Семья, детство – в тлеющих углях. Вот что пугало. Брат отказывался общаться, не соглашался встретиться, брат ненавидел его, и это – единственное, что осталось.

Завернувшись в пропотевшую простыню, Бронкс сходил за стаканом, сел на диван и уставился в телевизор, предварительно выбрав канал с исторической публицистикой – фильмами о диктаторах, морских сражениях и царственных психопатах. И посреди сцены, в которой отрубали голову дворянину, нарушившему супружескую верность, Бронкс, который никогда не пил спиртное в одиночку, принес бутылку виски, стоявшую непочатой в баре с тех пор, как он получил ее в подарок от коллеги – после раскрытия Ограбления века. Вместо воды налил в стакан крепкого спиртного, до половины. И после еще двух отрубленных голов задремал.

Очень ненадолго. Его разбудил телефонный звонок.

Сутулый с Девятого этажа. Услужливый инспектор уголовной полиции из отдела прослушки.

Который предупредил, что прямо сейчас отправит аудиофайл: поставленный на прослушку телефон только что использовали во второй раз.

– Папа, я заеду за тобой через три часа. Окей?

Бронкс отлично узнал оба голоса.

– Сканстулль. Возле ресторана.

Старший, с раскатистыми окончаниями, с акцентом. Молодой, явно ощущает собственную силу, хотя и говорит тихо.

– Покупатель встретит нас там без четверти два. Как я и говорил, он хочет убедиться, что мы справимся.

– Подожди, Лео, не клади трубку.

– Да?

– Я только хочу, чтобы ты знал – да, поначалу мне твоя идея показалась дикой. Но ночью я повертел ее так и сяк. Это хорошая сделка. Все заработают. Вся семья.

– Хорошо, что ты больше не сомневаешься. Потому что мне и правда нужна твоя помощь.

В записи было еще кое-что. Разговор, который, согласно шкале в самом низу, начался в 09.12, продолжался в общей сложности восемьдесят семь секунд. Так что молчание, повисшее между отцом и сыном – то единственное, что сейчас слышалось, – не было электронным; это была опаска: отец и сын, которые через несколько часов продадут самый большой в стране частный запас оружия, осторожничали.

– И знаешь что, папа? Может, я и зря это говорю, но все-таки – будь на месте вовремя, не опаздывай, как в прошлый раз.

Бронкс взглянул на часы над телевизором. Без четверти десять. До встречи с «покупателем» всего четыре часа.

Время на то, чтобы понять, замешан ли Сэм, сжималось на глазах.

Время, нужное ему, чтобы составить план, который будет реализован, едва только Дувняк получит деньги.

Бронкс зевнул и потянулся.

Вечером он сядет на этот диван, зная: он навсегда потерял последнего члена своей семьи.

* * *

Когда идешь по больничному коридору, время тянется исключительно долго.

Сначала Элиса считала секунды, потом шаги, потом вдохи и выдохи.

Независимо от того, что именно она считала, ее движения выходили одинаково заторможенными, ей упорно казалось невозможным когда-нибудь добраться до конца коридора. Пункт назначения располагался где-то на границе вечности.

Может быть, из-за того, что все тут настолько одинаковое. Белые стены перетекали одна в другую, желтые листы линолеума срастались воедино. Взгляду не за что зацепиться, не на что опереться, чтобы сориентироваться. А может, все дело во внутренних точках опоры: отрезок, который надо пройти, а потом, в конце его, услышать то, чего боишься. Беспомощность, с которой ждешь новостей и в которой шансы на жизнь и смерть одинаковы. Состояние, которое когда-то изменило ее навсегда и через которое она ни за что больше не хотела бы пройти.

И все же она пришла туда.

Добралась до конца коридора-вечности.

До раздвижных дверей, которые, согласно указателю, вели в отделение ортопедии К-83. Здесь царило спокойствие, и все было не так, как в том отделении, где лежала когда-то она сама. Здесь людей чинили.

Здесь им повышали качество жизни. Чаще всего пациенты покидали это отделение в лучшем состоянии, чем прибывали в него. И почти сразу в этом гораздо более коротком, разноцветном, более обустроенном коридоре Элиса увидела женщину, которую искала – та была увлечена разговором с коллегой, обе в белых халатах и белых туфлях на толстой мягкой подошве.

– Еще раз здравствуйте, прошу прощения, что я…

Бритт-Мари сразу увидела ее, сразу услышала ее голос; она прервала разговор и шагнула навстречу Элисе.

– …пришла сюда и помешала вам, но по этому адресу вы находитесь в дневное время, а так как вас не оказалось дома и вы не отвечали по телефону, то…

– Я видела, что вы звоните. Но решила не отвечать. Потому что сейчас я на работе. Здесь никто не может досаждать мне. Это место не имеет никакого отношения к делам моего старшего сына. И я не собираюсь разговаривать ни с какими полицейскими.

– У меня всего один вопрос. И…

– Хорошо. Поговорим, пока я провожаю вас к выходу.

Они шли мимо одинаковых палат: в каждой по четыре койки на колесиках – с металлической сеткой по бокам, с костылями, защищающими их с флангов. Едва Бритт-Мари открыла раздвижные двери и обе очутились в коридоре-вечности, на первом отрезке пластикового покрытия, как женщина в белом халате голосом и взглядом дала понять, что короткий разговор должен начаться и закончиться прямо сейчас.

– Что вы хотели? Ваш единственный вопрос?

– Лео.

– Это не вопрос.

– Я должна связаться с ним. Это очень важно. Иначе бы я здесь не стояла.

Глаза – такие решительные – тут же стали усталыми.

– Я не знаю, где он.

– Когда вы в последний раз видели его? Как бы то ни было, зарегистрирован он у вас.

– Это уже второй вопрос.

Элиса пыталась понять это нежелание разговаривать.

Она понимала горькое разочарование от того, какой дорогой пошли ее сыновья, понимала горе этой женщины: вместо того чтобы ждать появления внуков, она готовилась к поездкам в тюрьму. Но Элиса не понимала, почему нежелание говорить теперь стало еще больше, чем тогда, когда они внезапно ввалились к ней в дом с обыском и перевернули там все вверх дном.

– Бритт-Мари, я полицейский следователь. Прошу вас ответить, когда вы видели Лео в последний раз.

Взгляд немолодой женщины затопила еще бóльшая усталость.

– Сегодня утром.

– Сегодня утром?

– Да. Он появился, когда я уже собиралась уходить. Вышел вместе со мной и снова исчез.

– Я правильно поняла, что утром он пришел к вам, но оставался всего несколько минут? Куда он собирался потом?

Взгляд Бритт-Мари скользнул в сторону.

Как будто искал опоры, чего-то, на что можно положиться – как недавно взгляд самой Элисы в том бесконечном коридоре.

– Бритт-Мари, посмотрите на меня. Вы знаете, куда он направился потом?

– Нет. Не знаю. И я… Может, это прозвучит странно, но я думаю… мне кажется, он не вернется. Он как будто заходил попрощаться. Сказал это, не сказав.

Белый халат, белые туфли, бейджик на груди – «Бритт-Мари Аксельссон, медсестра». Жесты, аура до этой минуты соответствовали чувству безопасности, которое излучала ее внешность. Теперь же Бритт-Мари стояла пылающая. Сломленная. Почти в лихорадке.

– А сейчас я задам вопрос вам – и требую, чтобы вы на него ответили. Имеет ли отношение этот визит к визиту, который ваш коллега нанес мне домой вчера поздним вечером? Почему вы без конца ходите ко мне?

– Визит моего коллеги?

– Да. Что-нибудь произошло? Тогда скажите!

– Бритт-Мари, кто был у вас дома?

– Бронкс. Тот самый, который расследовал ограбления. Так что произошло?

Элиса молчала.

Не потому, что не хотела отвечать стоящей перед ней женщине.

А потому, что у нее не было ответа.

– Отвечайте!

Джон Бронкс. Опять?

Ничего мне не сказав?

– Бритт-Мари, чего он хотел?

– Я задала вам вопрос!

– Помогите мне ответить на него, Бритт-Мари. Чего хотел Бронкс?

Кажется, отчаявшаяся мать немного успокоилась, красные пятна сошли со щек.

– Честно сказать… Чего он хотел, я так и не поняла. Единственное, что мне стало ясно – он хотел связаться с Лео. Через меня. Почему вы сами его не спросите? Он же работает с вами!

Удивление Элисы тем, сколь внезапно Джон Бронкс вклинился в их разговор, начало переходить в раздражение того сорта, которое потом в свою очередь сменяется злостью.

Бронкс.

Что ты, мать твою, затеял?

– К сожалению, Бритт-Мари, я не могу давать объяснений, но все же прошу вас немного помочь. Мне нужно что-то, с чем я смогу работать дальше. Я знаю, что Лео был у вас дома сегодня утром. Но как он появился? Как покинул ваш дом?

– На машине.

– Что за машина?

– Я не знаю. Ну… машина. Вроде бы не его собственная. Кто-то подвез его.

– Подвез?

– Какой-то мужчина. Он сказал – друг. Что-то вроде «Сэм».

Злости стало недостаточно.

Ярость.

Она зародилась глубоко-глубоко в груди.

Какой-то друг. Друг, которого зовут – что-то вроде «Сэм». Она сама принесла Бронксу список из четырех имен, к которым следовало присмотреться повнимательнее: четверо подозреваемых, сидевших вместе с Лео Дувняком, а теперь вышедших на свободу. Одного из них звали Сэм Ларсен. Один из тех двоих, которых Бронкс вызвался навестить сам.

– Бритт-Мари…

В телефоне у Элисы была ссылка на документы текущего расследования. Она нашла нужное изображение и поднесла дисплей к глазам Бритт-Мари.

– Взгляните, пожалуйста.

Фотография из реестра исправительных учреждений. Самая последняя из тех, что ей удалось найти.

– Это он?

Бритт-Мари надела красные очки, висевшие у нее на груди.

– Это он, Бритт-Мари? Друг из машины?

И она кивнула.

– Да. Так он и выглядел.

Когда Элиса двинулась назад по коридору-вечности, время пошло гораздо быстрее, чем по пути сюда. Во всяком случае, по ощущениям. Ведь теперь ей было о чем подумать помимо белых стен и желтого пластика. Только что она узнала три новых факта.

Что ее коллега продолжает утаивать информацию.

Что прощание с матерью – предвестник больших перемен.

И так как Элиса была убеждена, что два эти пункта связаны, она сформулировала новую истину: отложить все остальное в сторону и выяснить, как именно они связаны.

* * *

Он прижался щекой к шероховатой коре дерева. Сосна. Еще береза, елка и пара дубов. Бронкс осторожно двигался в зарослях примерно в ста пятидесяти метрах от пустынного двора с жилым домом на западной стороне участка, полуразвалившимся сараем на южной и красивым фруктовым садиком между ними.

Отсюда у него, как и в прошлый раз, отличный обзор, а его самого не видно.

Он припарковал машину на уединенной лесной дорожке в километре отсюда, последний отрезок прошел пешком и решил, что позволит себе звонить Сэму лишь каждые десять минут. Но при каждой новой попытке электронный голос монотонно сообщал, что абонент недоступен. Пять раз он звонил соседке Сэма. Та сказала, что не видела его, а когда по просьбе Бронкса женщина заглянула в дом, он показался ей пустым. Три раза он звонил паромщику, который в конце концов разнервничался не меньше его самого и все тише повторял, что Сэм в последние двадцать четыре часа ни приезжал с материка, ни возвращался на материк.

Он должен продолжать поиски.

Он должен звонить Сэму и дальше.

Потому что когда Лео Дувняк явится, чтобы провести свою сделку, будет уже поздно.

Щеку что-то царапало, и он немного сдвинулся, привалился плечом к другому дереву. Огляделся. Насколько иначе все тут выглядит при свете дня. Ощущение безлюдности заметно усилилось. Место почти рядом с городом – идеально для того, кто хочет действовать без помех.

Бронкс набрал еще один номер.

Номер шефа оперативной группы. Семь лет назад, зимой, они вместе организовали арест отца и сына Дувняков в пустующем летнем домике.

Бронкс поинтересовался, сможет ли он получить подкрепление, если операцию придется проводить сегодня же. Коллега ответил, что отряд сможет прибыть в течение получаса после сигнала тревоги, а местные полицейские тем временем выставят заграждения.

Бронкс не спеша оглядел двор, скверно крашенный сарай, который когда-то наверняка был полон инструментов, жизни, а теперь хранил в себе грузовик, нагруженный смертью. Две сотни единиц автоматического оружия. И взрывчатку – дистанционно управляемую бомбу, которую можно взорвать с мобильного телефона.

Бронкс снова посмотрел на часы.

То, чего он ждал, должно было, судя по подслушанному разговору, вот-вот начаться.

Еще один звонок – последний.

Ощущение почему-то было, как тогда, тем давним летом, когда он, перепуганный школьник, позвонил Сэму и, умоляя о немедленной помощи, заставил его себя выслушать. Разговор, приведший к катастрофе. Но сейчас, если только он дозвонится до старшего брата, результат будет иным. Сейчас он предотвратит катастрофу.

Он набрал номер, подождал, пока сигнал уплывет в воздух, и затаил дыхание.

Механический голос в который раз сообщил, что абонент недоступен. Бронкса трясло, словно от холода, – дрожь, которую можно только переждать.

Он знал, что больше ничего не может сделать.

Только надеяться.

Надеяться на то, что когда через несколько минут появятся Лео Дувняк и его отец, а за ними – оперативная группа, Сэма здесь не будет. Что Бронкс ошибся и Сэм не настолько замешан в это дело.

* * *

Судебный зал номер двенадцать, помещение номер два. Судебные заседатели, судья, прокурор, защитник – и всего двое зрителей. Он сам и немолодая дама, которая была то ли бабушкой юного ответчика, то ли одной из тех посетительниц, что бродят из зала в зал, с одного судебного заседания на другое, словно зеваки в поисках бесплатных развлечений. Он рискнул бы сделать такой вывод, даже просто глядя на ее одежду: ни острых предметов, ни кожаных сапог, ни украшений, которые мог бы засечь металлодетектор.

Лео откинулся на спинку неудобной деревянной лавки в судебном зальчике, маленьком и невыразительном, так не похожем на тот, где его с братьями несколько месяцев судили за самую масштабную в стране серию банковских ограблений. Он ведь никогда – он только сейчас это понял – не присутствовал на процессе по эту сторону барьера. На зрительском месте. Да еще в полицейской форме. Судили несчастного подростка, который угнал несколько случайно подвернувшихся машин; ему теперь не позавидуешь – этот дилетант, как явствовало из заключения экспертов, оставил свои отпечатки пальцев во всех машинах. А ведь его отпечатки уже были в базе данных после предыдущего суда – этот дурачок засветился тогда примерно в стольких же машинах.

Давящие стены, обшитые темным дубом. Большие окна выходят на Шеелегатан. Акустика, усиливающая каждое шарканье подошвы, каждое нервозное покашливание.

Идеальная позиция для ожидания.

Потому что в этом здании, в Стокгольмском суде, все и начнется.

Именно отсюда он через три минуты тридцать секунд начнет завершающую фазу плана, на разработку которого ушел год.

Мобильный телефон лежал на деревянном сиденье, возле его правого бедра. В последние несколько часов он наблюдал за местом, куда проложил ложный след. Камера А, установленная на ограде в начале проселка, зарегистрировала (теперь при свете дня) легковую машину, за рулем – Бронкс. Отлично. Все идет по плану. Не по плану было, что он до сих пор один. Ни одно спецподразделеньице не явилось, чтобы поддержать его – элитные легавые уже должны были торчать во всех кустах вокруг сарая, готовые схватить того, кто совершенно не собирался появляться в этом месте в этот час. Лео не понимал, почему. Но тянуть дальше было нельзя. Он должен начать прямо сейчас, чтобы успеть добраться до того, чего не существует, не возбуждая подозрений, и покончить с перемещением груза до того, как в 14.00 прибудет штатный транспорт.

Лео поднялся в тот момент, когда прокурор в своем завершающем выступлении потребовал двенадцати месяцев тюрьмы для подростка, запятнавшего своими пальчиками несколько автомашин, вышел в каменный коридор с его гулко-послушным эхом и направился к подвальному этажу и железной двери, через которую прошел накануне, чтобы в первый раз без наручников оказаться в туннеле полицейского управления.

* * *

В кабинете Бронкса было пусто. Ну и хорошо. Все равно еще слишком рано задавать ему вопросы. Сначала надо поискать связь. Между неким полицейским и неким бывшим уголовником. Между Джоном Бронксом, которому следовало бы сидеть здесь, в кабинете, и человеком, который только что был опознан как друг Лео Дувняка – Сэм Ларсен.

Элиса прошла к себе в таком нетерпении, что сразу шагнула к компьютеру, включила его и села за стол – пакет с бутербродом в одной руке, стаканчик свежевыжатого апельсинового сока – возле другой. Обычно она обедала в маленьком кафе на другой стороне Берггатан, поглядывая в окно на полицейское управление и в то же время находясь на расстоянии от него, что позволяло видеть вещи в перспективе. Но сегодня не до этого. Она и так плохо выносила ничем не подкрепленные ощущения, а сейчас просто была обязана превратить чувство, что один из лучших полицейских утаивает информацию, в факты. Очертить мотив, который делал Бронкса таким недоясным. Как… как когда ты подозреваешь своего мужчину в неверности и, чтобы пойти на конфликт с ним, для начала собираешь доказательства – счет из гостиницы, список телефонов, выписку со счета (ее бойфренд оказался настолько идиотом, что покупал белье в «Victoria’s Secret» – и отрицал это, даже когда она стояла перед ним в кухне с банковской выпиской в руках).

Ложью никогда не победить.

Идя на Бронкса, не стоит действовать в состоянии аффекта, как с тем болваном, который завалил любовницу кружевным бельем. Бронкса надо разоблачить аккуратно и профессионально, он не должен отвертеться благодаря ловкому вранью.

Половину бутерброда с сыром, половину свежевыжатого сока.

Медлительный компьютер открыл окно полицейского реестра судимостей, и она ввела десятизначный персональный номер Сэма Ларсена.

И подождала.

Компьютер надолго задумался.

Наконец он очнулся, и Элиса наклонилась к экрану.

Вот. В центре монитора. Единственная строчка о Сэме Ларсене в реестре.

Убийство – 3 гл § 1 уголовного кодекса

Пожизненное заключение.

Исполнение приговора: осуществляется.

Преступление.

Вся взрослая жизнь.

Заменено на срок заключения 34 года 6 месяцев.

Условно отпущен на свободу.

Оставшийся срок 11 лет 6 месяцев.

Элиса прочитала первую страницу приговора. Единственные факты, к которым удалось найти доступ. Наверху, в правом углу, текст в продолговатой рамочке сообщал, что приговор оглашен в суде первой инстанции в Эскильстуне.

Двумя строчками ниже,

Подсудимый: Ларсен, Сэм Джордж.

Еще двумя строчками ниже,

Потерпевшая сторона: Бронкс, Гунилла Эва.

Элиса не поняла сначала, что именно она прочитала. Настолько неуместно, фальшиво, настолько… неправильно выглядели эти слова. Какое-то мгновение ей казалось, что раздражение, перешедшее в злость на поведение коллеги, ударило ей в голову и имя, из-за которого она так нервничала, ей просто померещилось. Элиса перечитала.

Бронкс, Гунилла Эва.

Элиса начинала понимать.

Она это не вообразила, фамилия Бронкс ей не померещилась. Ее коллега скрыл информацию.

Сэм Ларсен, отбывавший наказание в том же отделении Эстерокера, что и Лео Дувняк, убил кого-то, кто имел отношение к пострадавшей по фамилии Бронкс.

Кого?

Почему?

Остальной приговор – как и материалы предварительного расследования – хранился, согласно пометке в нижней части страницы, в архиве стокгольмской полиции, расположенном в самом низу здания полицейского управления, в подземном коридоре, куда она ходила, когда ей требовалось что-нибудь в хранилище вещдоков.

Элиса встала.

Именно туда ей сейчас и надо спуститься.

* * *

Когда карточка-пропуск скользит в считывающем устройстве, она издает писк, который действует на нервы и заставляет передернуться.

Такой звук он сейчас и услышал.

И дернулся.

Или он покрылся гусиной кожей потому, что использовал пропуск во второй раз? Пропуск, купленный у Сулло и принадлежавший клининговой фирме, заставил замок повернуться, и железная дверь открылась в туннель, соединявший суд с полицейским управлением.

13.35.00

У него двадцать пять минут. К 14.00, когда транспортировщики прибудут к хранилищу, он должен выйти на Шеелегатан и там погрузить добычу в машину.

Он взялся за ручки и покатил тележку с двумя средней величины коробками из толстого картона, которые ждали его здесь, пока он сидел в зале суда. Первые шаги по подземному коридору, который, как и накануне, встретил его резким светом голых люминесцентных ламп и сухой жарой: здесь, внизу, времен года не существовало. Направо на первом подземном перекрестке через пятьдесят метров, налево – еще через шестьдесят метров, первый отрезок, который в истории с солнечными очками занял у него минуту десять секунд плюс еще десять секунд – перед камерой. Сегодня он кладет на коридор две минуты. Вчера перед первым поворотом он услышал стук каблуков, предупредивший, что рядом кто-то есть – двое заключенных в сопровождении четверых охранников и полицейского в форме. Теперь слышалось только повизгивание толстого резинового колеса тележки; надо было его смазать.

Осталось чуть больше сотни метров до налета, о возможности которого никто никогда даже не думал, хотя она существовала всегда. Возможность забрать деньги, которые должны были отправить на бумажный комбинат в Тумбе, чтобы уничтожить. Сжечь. Номерные серии послужили доказательством на суде, а потом Шведский Государственный банк заменил их новыми сериями, новыми купюрами. Но эти деньги все еще стоили столько же, сколько на них указано, они все еще имели хождение. Так что когда человек в иностранном банке (в его и Сэма случае это была женщина по имени Дарья из Сбербанка России) купит их по сниженной цене и, в свою очередь, продаст назад Шведскому Государственному банку, закон даст этому сотруднику Сбербанка право на сто процентов от их стоимости.

Пятьдесят метров. Первая развилка.

И ощущение нереальности.

Один из самых известных преступников страны – а до того понедельника, когда его выпустили на свободу, еще и классифицируемый как «очень опасен» – свободно передвигался в сердце шведской полиции, одетый в полицейскую форму.

Все было так близко, что ему хотелось смеяться, смех пузырился у него внутри.

Лео, так никого и не встретив, повернул на подземном перекрестке направо. Операция проходила легче, чем он смел надеяться.

Он знал, что принцип работает. Прорехи в системе только на руку тем, кто взял на себя труд немножко подумать. Соглашение о вечной стоимости денег (купюры и монеты, выданные центральным банком государства, всегда стоят столько, сколько на них обозначено) уже проверялось в Бельгии всего пару лет назад.

Бельгийский центральный банк принял для уничтожения один миллиард монет в два евро, старых кругляшей, которые следовало заменить новыми. Золотистых, с серебряным ободком. Машина выбивала середину и отбрасывала золотое направо, а серебряное – налево. Центробанк потом продал все это дерьмо как лом. В тот раз пораскинули мозгами и воспользовались прорехами в системе владельцы одного китайского предприятия. Которое купило обе партии лома. И распорядилось, чтобы его сотрудники вручную соединили части. Два миллиарда евро! Металлический лом, который купили за гроши, а потом отправили назад, в национальный банк Бельгии, с комментарием: «Мы хотим полную цену за эти разменные монеты; спасибо».

Шестьдесят пять метров и второй поворот – налево на следующем перекрестке.

Полпути до цели, до хранилища конфиската.

И тут нереальность внезапно обернулась реальностью. Потому что с другого конца к Лео приближался первый встреченный им в коридоре человек. Один-единственный. Женщина, в этом Лео был уверен. Одета в гражданское и выглядит целеустремленной – она здесь как дома. Если они продолжат двигаться с той же скоростью, то встретятся как раз под камерой возле его пункта назначения.

Лео провел руками по бритой макушке, тонкий слой щетины уже начал отрастать, несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что линзы прилегают плотно, и чтобы ослабить раздражение и давление на роговую оболочку. Наконец он покатил тележку дальше, вдоль бетонной стены. Если он хочет убраться отсюда вовремя, то должен пройти мимо этой женщины без раздумий.

Всего через несколько секунд они взглянут друг на друга, обменяются кивками и пойдут дальше. Но – в гражданском? Без каких-либо знаков принадлежности к профессии? Может, он зря нервничает, может, она не из полиции.

Он нервничает не зря.

Она из полиции.

Из всех возможных здесь людей… она?

Темные вьющиеся волосы. Серебряные кольца в ушах. И взгляд, который отказывался уйти в сторону, сколько бы его ни провоцировали в допросной.

Элиса-чего-то-там.

Он услал Бронкса далеко отсюда, он сделал все, чтобы полицейский, знавший его, причем знавший лучше всех, не мешался на пути.

Но Лео не рассчитывал встретить здесь ее. Ее, которая увела его прямо с кухни материнского дома. Ее, которая сидела напротив, когда он сознательно вел себя хамски, вызывающе, чтобы добраться до Бронкса. Он произвел впечатление… отпечатление… она отлично его запомнила.

В первый раз он усомнился в надежности своего маскарада.

Еще три, максимум четыре шага.

Что если после кивка, после цехового «привет», сказанного одним полицейским другому, она узнает его?

На что он готов пойти ради ста трех миллионов крон?

На всё.

И вот они встретились. Мельком глянули друг на друга. Она словно не заметила его. Сосредоточенная, торопится куда-то. Лео кивнул, она едва ответила.

Момент миновал.

Когда она проходила мимо, скрип колеса как раз прекратился, Лео остановился у двери хранилища, перед камерой, которая должна была изучить и узнать его.

Последний взгляд в направлении женщины.

Она тоже остановилась.

Проклятье.

И обернулась.

Проклятье. Проклятье!

Но не для того, чтобы посмотреть на него, а чтобы протащить свою карточку через устройство на соседней двери с табличкой «АРХИВ».

Не из-за него она остановилась.

Она не узнала его.

Лео дышал преувеличенно медленно и равномерно, чтобы заставить тело успокоиться, он просто пытался смотреть в камеру и держать перед ней удостоверение. Наконец послышалось жужжание дверного замка; он вошел.

13.36.40

Лео проверил часы: путь до хранилища занял минуту сорок секунд. Двадцать секунд в активе.

Помещение, где полно бурых пакетов и коробок – и нет очереди, никого перед ним, но и за стойкой выдачи – никого. Он обвел подвальное помещение ищущим взглядом: бесконечные стеллажи с вещами, конфискованными во время расследований. Так же душно, так же пыльно, как вчера. Из соседней комнаты послышался звук; комнаты было не видно, но ощущалась она как значительно бóльшая, скорее – как зал, где хранится основной объем пакетов с уликами. Звук походил на трение, но был более нежным и словно хрустящим – картон о картон, коробки задели друг друга. Звук, напомнивший, как руки обхватывают на чердаке горы старого хлама, который должен освободить место для нового хлама.

– Простите, но мне тут надо было кое-что переставить. Сегодня снова что-то забираете?

Тот же пиджак, что и вчера, красная клетчатая рубашка отлично гармонирует с потными щеками. Оскарссон. У Лео не было доступа к рабочему расписанию персонала хранилища, но он испытал облегчение и благодарность за то, что его встретил тот же человек.

– Да, сегодня снова.

– Эрикссон, да?

Лео кивнул.

– Петер Эрикссон. И у меня…

– Пусть старые преступления освободят место для новых, Эрикссон. Знаешь, сколько улик остается в наши дни после одного расследования?

– По-разному. Зависит от того, сколько выстрелов сделано. Сколько человек участвовало в преступлении. Сколько…

– Именно, Эрикссон! Именно так. Тут полно всякого барахла, потому что каждый чертов следователь считает, что оно-то и есть самое главное – барахло с места преступления, барахло из дома преступника, из дома жертвы и… сколько же времени я переставляю коробки так, чтобы освободить место для новых!

Пусть этот раздраженный, тяжко работающий человек говорит. Главное – не показать, что нервничаешь. Не рисковать, не заикаться о квитанции, распечатанной с того же краденого полицейского компьютера, что и квитанция на тестовые темные очки; она уже скользнула на деревянную стойку между ними. С именем сегодняшнего дежурного в верхнем ряду и номером из протокола изъятия – в нижнем.

– И вот, Эрикссон, при такой ежедневной рабочей загрузке – я же понимаю, что едва закончится одно расследование, как начинается следующее, – у людей просто нет времени бегать сюда и забирать старые улики.

Лео подтолкнул квитанцию к своему собеседнику, даже повернул так, чтобы тому было удобнее читать, и провел пальцем по номерам.

– Тогда – твое счастье, Оскарссон, потому что я сейчас освобожу здесь место. Десять пакетов.

Палец Оскарссона поехал по распечатке, от номера 2016-0407-BG1713, первого, до 2016-0407-BG1723, последнего. Наконец Оскарссон поднял глаза – с едва ли не виноватым выражением.

– Ну да, я тебя узнал, но… для порядка. Твое удостоверение.

Лео развернул кожаную корочку, пододвинул к нему, открытую: служебная карточка на имя Петера Эрикссона в одном кармашке, металлический полицейский жетон – в другом.

– Спасибо. Слушай, Эрикссон, оно все хранится в этих… в сейфах «Розенгренс». Видать, что-то очень ценное?

– Главное, что тут все указано правильно. Мы с тобой не должны знать, что там. Ты выдаешь мне старые улики, я их уношу и передаю дальше. И мы оба избегаем соблазна совершить какую-нибудь глупость. Разве не так?

Оскарсон наконец взял квитанцию и потащился по одному из проходов между стеллажами. Едва он скрылся в помещении, где стояли сейфы, как Лео проверил секундомер.

13.38.50

Он не отклонился от плана, время еще есть – двадцать одна минута. Но не более того. Облегчение от того, что за стойкой оказался Оскарссон, который узнал его и мог бы не спрашивать удостоверение, во время долгого рассказа о загруженности работой перешло в нервозность: Оскарссон, наоборот, задержал процесс, и то, что должно было занять тридцать секунд, стоило Лео двух с лишним минут.

В тишине, образовавшейся, когда дежурный перестал болтать, Лео прислушался к тому, что, по его прикидкам, происходило в соседнем помещении. Нежные скользящие звуки сменились тяжелыми, механическими; Лео узнал их. Толстые металлические задвижки покинули свои гнезда в сейфе – в те времена, когда он прибегал к куда большему насилию, чтобы добыть значительно меньше денег, «розенгренсы» стояли в каждом шведском банке. По мере того, как он вслушивался в металлическое бряканье – в самый символ налета, который он планировал, можно сказать, всю свою жизнь, – Лео постепенно охватывало чувство, которое он испытывал очень редко: беспримесное счастье.

Быть тем, что ты делаешь.

Восторг дышать и жить.

Контролировать адреналин, что-то высвобождать, что-то приберегать.

– Вот первый, чертовски тяжелый. Килограммов двадцать, не меньше.

Оскарссон подошел к стойке с четырехугольным пакетом длиной с новорожденное дитя. Он и держал его так же – в объятиях, осторожно.

– Эрикссон, да что же там такое?

Плотно упакованные купюры.

А ты не знаешь?

– Я же говорил. Понятия не имею.

Двадцать килограммов – если каждая пятисотка весит 0,96 грамма, то двадцать кило, соответственно, это примерно десять миллионов крон.

Чуть больше ста миллионов крон в десяти упаковках одинакового размера.

Оскарссон обрушил пакет на стойку и снова направился к стеллажам.

– Я могу носить только по одному. Еще девять ходок.

Бурая оберточная бумага основательно стянута такой же бурой пластиковой лентой.

Лео потянулся к пакету.

Подержал и забрал то, чего не существовало.

Купюры, которым предстояло сгореть и быть замененными, все же сохранили свою ценность.

Доказательство в расследовании, которое когда-то вел Джон Бронкс, за которое его прославляли.

Лео поставил пакет на дно одной из своих прочных коробок. Еще девять пакетов, ну да, он рассчитал правильно, обязательно останется немного места сбоку.

13.41.40

Часы, снова.

Еще шестнадцать минут до контрольного времени. Учитывая, что немолодой дежурный медленно двигается и болтает над каждым новым пакетом, риск оказаться рядом со штатным транспортом, задача которого – перевезти десять пакетов с вещественными доказательствами, превратился в вероятность.

А вдруг ему все-таки повезет?

В тот момент, когда поднимется тревога, он будет в туннеле – в лучшем случае с несколькими минутами форы. А ведь со скрипучим колесом тележки, на которое еще и будут давить двести килограммов купюр, он не сможет передвигаться ни быстро, ни тайно, когда за ним пустятся в погоню по подземным переходам, на пути назад, к зданию суда и внешнему миру.

* * *

Ручка походила на колесо или руль. Когда Элиса крутанула ее, секция полок разошлась и открылись две железные стены, от пола до потолка забитые оконченными полицейскими расследованиями.

Помещение с тишиной, какой нигде больше не найти.

Негромкие, приглушаемые папками, картонными коробками и связками документов, десятилетия преступлений хранились здесь в хронологическом порядке. Торец этой секции был помечен табличкой с машинописным текстом «март 1993-июнь 1993 гг.», и когда Элиса пошла по тесному проходу, ее раздражение немного улеглось – раздражение, начавшееся из-за двойной игры Бронкса и усилившееся из-за адского скрипа: какой-то полицейский катил тележку в хранилище вещдоков. Здесь, внизу, Элиса всегда чувствовала себя на месте, вся как-то подбиралась. Другие вечно жаловались на духоту, на недостаток дневного света, но она ощущала иное: гармонию. Архив полиции Стокгольма был островком спокойствия и безопасности, ряды раскрытых уголовных дел упорядочивали часто совершаемые злодеяния, насилие и хаос выглядели здесь выверенными, оцененными, исследованными.

Каждая секция была в семь полок высотой; Элиса искала номер B 347/9317 – номер Сэма Ларсена в реестре судимостей. Нужная коробка оказалась наверху, почти глубже всех. Элиса подкатила лестницу, стоявшую у входной двери, взобралась на обтянутую резиной ступеньку и сняла светло-бежевую архивную коробку, довольно-таки тяжелую. Она перенесла коробку в уголок с двумя простыми столами для чтения и принялась листать пачку бумаг, лежавших сверху, – технический отчет. На первых страницах – примитивный план дачного домика, сорок семь квадратных метров, далее – двадцать одна страница черно-белых фотографий, слегка зернистых, какими часто бывают фотографии с места преступления. Две из них привлекли внимание Элисы. Одна – с сопроводительным текстом

Фото номер пять. Северо-восточное направление, из гостиной в спальню 1. Возле дальней стены стоит кровать. Простыня, одеяло, матрас и подушка – в пятнах крови жертвы

и другая: снятый с близкого расстояния значительно меньший объект. Текст гласил:

Фото номер четырнадцать. Нож производства фирмы «Рапала». Найден на полу. На рукоятке заметен отпечаток большого пальца. Острие сломано.

Элиса сняла абажур и направила свет в нужное ей место, лампа накаливания была слишком яркой, надо бы сорок ватт, не шестьдесят. Нож на снимке напомнил ей случай в детстве, когда они после нескольких часов рыбной ловли выудили одного-единственного окуня.

Не этим ли ножом Сэм Ларсен совершил убийство?

И почему? Как он связан с жертвой, а также с пострадавшей по имени Гунилла Бронкс?

Отчет судмедэксперта был значительно тоньше – семь страниц.

Причина смерти: множественные поражения важных внутренних органов вследствие прямой режущей травмы, а также обширное внутреннее кровотечение.

Прямую речь патологоанатома дополняли иллюстрации с пояснениями.

На торсе в общей сложности 27 резаных ран, из которых 21 имеет ровные и 6 – рваные края.

Рассказ об убийце, который снова и снова повторял смерть.

В одной из резаных ран с ровными краями осталось – застряло в 6 ребре, левый бок – сломанное острие предмета, напоминающего нож. Размеры – 2,5 на 3 см.

Что в жертве привело Сэма Ларсена в такое исступленное состояние?

Полный текст приговора оказался изрядно длинным, двести тридцать страниц, и Элиса перескочила через него; ей пока хватало прочитанного в кабинете короткого резюме. А вот предварительное расследование, почти такое же толстое, могло содержать больше ответов. Элисе не пришлось читать дальше первых страниц – где была запись некоего звонка в службу спасения, – чтобы самая, может быть, поразительная неделя в ее полицейской жизни стала еще невероятнее. Элиса нашла наконец ответ на вопрос, почему ее ближайший коллега последовательно нарушал полицейский кодекс чести: лгал и сознательно затруднял их совместное расследование.

– Здравствуйте, меня зовут Джон Бронкс. Я хочу сообщить об убийстве.

Два звонка почти одновременно поступили об одном и том же инциденте – один от пострадавшей, Гуниллы Эвы Бронкс, из соседнего дома, куда она сбежала. Второй – непосредственно с места убийства, от мальчика, которому еще не исполнилось шестнадцати.

– Понятно. Я помогу тебе. С какого номера ты звонишь?

– Ноль-один-семь-восемь. Потом восемь-четыре-ноль-восемь-четыре.

– Ты уверен, что этот человек мертв?

– Да. Вся кровать в крови.

– Ты знаешь, кто убит?

– Мой папа.

Элиса на мгновение оторвалась от кипы бумаг.

Она вдруг увидела то, что ей не давалось в Бронксе.

Нейтральный взгляд, который удерживал насилие на расстоянии. Глаза, голос и жесты следователя не отражали того, с чем он работал каждый день.

В эту минуту она поняла.

Бронкс решил для себя, что никогда больше не подпустит к себе насилие и жестокость.

– Ты один?

– Мама убежала к соседке. А старший брат где-то здесь. Это он воткнул в него нож. Несколько раз.

– Слушай меня, Джон. Я хочу, чтобы ты сейчас же бежал к соседке. И подождал там, пока приедет полиция.

– Мне больше не надо прятаться. Папа мертв.

Но ему это не удалось.

Насилие приходило к нему.

Догоняло его.

Закрыв папку с материалами предварительного расследования, Элиса вернула ее в архивную коробку – вместе с приговором, отчетом судмедэксперта и отчетом криминалистов. Теперь она все поняла, теперь у нее были факты. Но они не играли никакой роли. Этот дьявол сознательно обманывал ее, саботировал их расследование. Почему – совершенно неинтересно. Мотив не освобождал Бронкса от ответственности.

Элиса забралась на лестницу и втиснула коробку на место, в глубину седьмой полки. Архивное помещение, которое ей так нравилось, в очередной раз позволило иначе взглянуть на вещи. Полицейское расследование повернулось к ней двумя сторонами: преступник, совершивший ограбление, и ее собственный коллега, совершивший другое преступление, в ее глазах столь же отвратительное: обман, основанный на предательстве.

* * *

Между седьмым и восьмым рейсами Оскарссона Элиса-что-то там прошла по коридору. Направляясь обратно. Лео видел, как она целеустремленно шагала мимо, потому что смотрел на монитор, стоящий на стуле по ту сторону деревянной стойки. Значит, закончила то, за чем приходила. Единственный человек, который, за исключением Бронкса, мог бы узнать его. И – Лео все еще был единственным посетителем в хранилище, никто пока не встал в очередь, чтобы унести что-то из тысяч улик, лежавших здесь, внизу, в бурых пакетах и картонных коробках.

Ага, вот, громкое пыхтение.

Значит – Оскарссон приближается, он покинул большую комнату с сейфами и тащит девятый двадцатикилограммовый пакет по тесному проходу, по обеим сторонам которого – переполненные стеллажи. Красный, как свекла. Виски, лоб, шея – мокрые, пот образовал блестящую пленку на коже. Даже бурая оберточная бумага промокла оттого, что ее прижимали к клетчатой рубашке. Оскарссон с глухим стуком опустил пакет на стойку, не в силах удержать его; серый пиджак он снял еще после четвертой ходки.

– Почти…

Дежурный тяжко дышал, слова рвались в сухом воздухе, которого не хватало.

– Послед… ний.

Оскарссон, несмотря на возраст и физическую форму, держал хороший ровный темп. Когда он закончил болтать о том, как тяжко ему приходится на этой работе, и действительно начал работать, каждый оборот туда и обратно занимал у него ровно минуту сорок пять секунд.

13.55.30

Из двадцати одной минуты, которые выделил Лео, девятнадцать уже были израсходованы.

– Отлично, Оскарссон. И давай сразу – десятый.

Если дежурный не будет делать внезапных пауз, если он принесет последний пакет так же быстро, что и остальные, то время – после того, как Лео распишется в нужном месте и закончит со своими, значительно бóльшими коробками, – разумеется, будет превышено, но не настолько, чтобы напороться на настоящий, явившийся по расписанию транспорт.

Налет все еще мог удаться.

– А, Оскарссон? Приволоки же его наконец! Передать пакеты дальше – это уже моя работа.

– Да. Пос… лед… ний. Де…ся…тый. Только я…

Вода в бутылке из-под кока-колы. Служащий просиял, заметив ее, так, словно встретил дорогого друга, которого не видел с самого пятого пакета.

– …сначала допью.

Он начал пить. Секунды тикали, внутри Лео стучала тревога. Нервозность, которую никак, никак, никак нельзя показать. Он подгонял Оскарссона, насколько получалось, без риска быть заподозренным. Но запретить Оскарссону пить он не мог.

– Жидкость выходит, жидкость входит. Верно, Эрикссон?

Оскарссон подмигнул и в последний раз скрылся среди стеллажей; в этот момент Лео почувствовал, как завибрировал телефон во внутреннем кармане его полицейского кителя. Он ответил.

– Лео, они идут! Они…

Сэм.

Голос нервный.

– …приехали раньше. Убирайся оттуда, Лео! Сейчас же!

В отдалении копался и кряхтел Оскарссон.

Убирайся оттуда.

Нет.

Пока нельзя.

Если он прервется сейчас, на девятой улике из десяти, не расписавшись и не попрощавшись, – Оскарссон тут же поднимет тревогу. Это риск даже больший, чем просто ждать десятого пакета. Он отвернулся от стойки, зашептал:

– Я останусь, сейчас уже получаю последний пакет.

Лео повернулся к стойке и проходам – таким же пустым, как секунду назад.

Он солгал. Сэму. Чтобы успокоить его.

– Ладно, Лео, тогда я удираю в метро.

Но он не солгал себе. Он слышал, что Оскарссон как раз добрался до сейфа, знал, сколько времени тому понадобится, чтобы вынести груз.

И все же продолжал шептать.

– Увидимся в условленном месте. Удачи.

Дальше он считал секунды. Чтобы не развалиться изнутри. Шестьдесят три. Пока не услышал тяжелое сопение. Всю дорогу до стойки; с громким стуком Оскарссон выпустил из рук двадцатикилограммовый пакет, дал десяти миллионам крон в пятисоткроновых купюрах упасть на деревянную плоскость.

– Где расписаться?

Лео торопливо схватил ручку; Оскарссон уже так тяжело дышал, что вовсе не мог говорить – только протянул белую бумагу и скрюченным дрожащим пальцем ткнул в строчку на бланке.

Петер Эрикссон.

Подпись выглядела как в прошлый раз.

Он взял со стойки последний пакет и поставил его на последнее пустое место в верхней коробке, стоящей на тележке, затем опустил и разгладил четыре картонных отворота. Быстро глянул на часы.

13.59.10

Задержался на минуту тридцать секунд. При том, что полицейский транспорт прибыл на пять минут раньше.

Надо выбираться.

– Будь любезен, выпусти меня.

Оскарссон кивнул, молчаливый, усталый, и нажал кнопку на стене, держал палец, пока не щелкнула мощная стальная дверь. Обе коробки прочно стояли одна на другой – благодаря своей тяжести; двести килограммов помогли скрипучему колесу прекратить скрипеть. Лео спиной толкнул дверь, сильный рывок – тележку через порог, и последний взгляд на Оскарссона, который отдыхал, навалившись на стойку всем телом, опершись на дрожащие руки.

Он один, наконец-то.

Подземный коридор, первый отрезок пути из трех.

Через сорок метров первый перекресток, там направо, и он больше никого не встретит в этом туннеле, потому что настоящие полицейские приближаются слева. Лео шагал легко; однажды он волок на тележке четырехсоткилограммовую плиту из квартиры, где они делали ремонт, – через сад, по буеракам, а тут – половина такого веса; к тому же хорошо накачанная шина не давала тележке вихлять на ровном бетоне. Лео казалось, что он просто летит вперед.

Пока он не услышал шаги.

Как раз перед тем, как свернуть, исчезнуть за бетонной стеной, на следующем отрезке пути.

Он обернулся. Там. В другом конце коридора.

Метрах в восьмидесяти-девяноста.

Двое полицейских в форме. Тоже с тележкой. Направляются к хранилищу.

Они будут на месте через какую-нибудь минуту. И еще сколько-то минут на то, чтобы после появления на стойке бланка с точно таким же требованием выдать десять двадцатикилограммовых пакетов, которые только что увез их коллега, поднять тревогу.

* * *

Бронкс осторожно передвинулся на три, четыре, пять деревьев вперед: он по-прежнему прятался в зарослях. Пятнадцать минут назад беспокойство, напряжение, ожидание заставляли его сердце биться неритмично, ему трудно было двигаться, в груди давило, он не мог выпустить скопившееся там неприятное чувство. Именно тогда Лео Дувняк и его отец должны были войти в облупленный сарай, набитый автоматическим оружием. И он узнал бы, замешан ли Сэм в дело настолько, насколько он боялся. Тогда он позвонил бы шефу опергруппы и запросил немедленную подмогу.

Пустота.

Вот что он чувствовал.

Разочарование.

Как ребенок, который так ждал подарка в блестящей бумаге с витым шнурком, а когда снял ее, внутри оказалось совсем не то.

Все обернулось иначе.

Лео Дувняк, за которым он так долго гонялся, который дразнил всю полицию Швеции, все шведское общество, всякий раз грабил банк в точно рассчитанный час. А в сарае находилось то, что он добыл во время самого серьезного совершенного им налета: оружие, которого хватило бы на изрядную армию и которое, если его продать, могло бы принести ворам ни с чем не сравнимый барыш. Тот Лео Дувняк, которого он изучил и допрашивал, никогда не явился бы неподготовленным и не заставил покупателя ждать.

И тут раздался писк.

У Бронкса в ухе.

Всем подразделениям.

В наушнике, соединенном с висевшей на поясе рацией.

Подозревается ограбление в хранилище вещественных доказательств в Крунуберге.

Бронкс замер.

Ограбление – прямо в здании полицейского управления?

Национальная тревога объявлена в 14.01

Пустота. Разочарование.

Понемногу они начинали обретать смысл.

Но не для него.

Преступнику около тридцати лет, рост метр девяносто, карие глаза, бритая голова.

Суперпреступление, крупнейшее ограбление всего в двадцати километрах отсюда.

Совершенное тогда, когда Лео Дувняк должен был совершить суперпреступление здесь.

Бронкс понял все мгновенно, смог даже оформить свои мысли в слова – он узнал этот modus operandi.

Преступник может быть одет в полицейскую форму и иметь при себе фальшивое полицейское удостоверение на имя Петера Эрикссона.

Так вот почему Дувняк не совершил это преступление: чтобы в это же время совершить другое! Мне позволили узнать ровно то, что он хотел, чтобы я узнал. Оружие оказалось в сарае только для того, чтобы в сарае оказался я.

Отвлекающий маневр. Ложный след. Ловушка.

Точно так же, как когда он заложил бомбу на Центральном вокзале, заманил нас туда – и в это же самое время за много километров от вокзала ограбил два банка.

А карие глаза, бритый череп, полицейская форма, полицейское удостоверение?

Маскарад. Фасад. Фокус-покус.

Как когда он поставил две машины в двух концах поселка и заставил нас заниматься поисками в двух разных направлениях.

Лео Дувняк.

* * *

Последние шаги до железной двери. Лео повернул тележку, на время опер ее ручки о дверь, и она стояла так, пока он протаскивал карточку через считывающее устройство.

Ничего.

Не мигнула зеленая лампочка, не раздался металлический щелчок замка.

Черт.

Он протащил карту еще раз, но дверь, отделявшая полицейское управление от суда, так и осталась закрытой. Он потер прямоугольный кусочек пластика о китель и повторил попытку.

Черт. Черт. Черт.

Полицейским осталось всего полкоридора, потом идентификация – и их впустят в хранилище. Потом – недоумение, потом – ошибка выяснится.

Проклятая карта, она должна с работать!

Он обернулся. За спиной пока еще никого. Его перемещение по двум последним отрезкам прошло без встреч и к тому же быстро, потому что тележка – благодаря тяжести груза – катилась по бетону бесшумно.

Новая попытка.

Карточку в устройство. В щель. Протащить.

Вот.

Мигнула зеленая лампочка.

Металлический щелчок.

Нажать спиной на железную дверь, тележку – обеими руками рвануть через порог, оказавшийся чуть шире, чем в хранилище. Теперь он там. В нужной ему стороне подземного хода в здание суда.

В небольшом лифте Лео, ехавшему в компании двух огромных коробок, было тесно, когда он стаскивал с себя полицейскую форму. Под мундиром обнаружился синий рабочий комбинезон; на фуражке, лежавшей в кармане и теперь расправленной, было выведено курсивом: КУРЬЕР.

Подземный коридор и главный вход в суд разделяли два этажа, и Лео хватило времени, чтобы там же в лифте убрать полицейскую форму в верхнюю коробку. Он вышел в мрачное, гулкое каменное здание, прошел к тяжелой железной двери и дальше, на дневной свет, на свежий воздух. Глубокий вздох облегчения; он огляделся, ища грузовик, который должен был стоять неподалеку.

Он явился в условленное место.

Но нет того, с кем он условился.

Торопливый взгляд сначала на Кунгхольмсгатан и вход в метро с той стороны, потом – на Бергсгатан и вход в метро, который находится там.

Сэм, где тебя носит?

* * *

Последние кочки, поросшие травой, потом – шаг через полную воды канаву и еще один – через примитивную деревянную ограду. На проселок.

Он попытался избавиться от мысли, которая впилась в него и теперь молотком стучала внутри при каждом шаге. Вероятное ограбление в х ранилище вещественных доказательств в Крунуберге. Мысль, связанная с этой временной точкой, четверг, 14.00, и одновременно – с тем, что было четырнадцать дней назад. Именно тогда, две недели назад, приговор по делу, названному «Ограбление века», обрел законную силу. И обе эти временные точки связаны через сто три миллиона крон, которые послужили важнейшей уликой и которые через несколько часов предстояло уничтожить.

Ах ты сволочь.

Ты забрал моего брата и обманом втянул его в преступление, за которое грозит пожизненный срок. Ты отнял у меня раскрытое ограбление, которое в какой-то степени реабилитировало меня как полицейского.

Потом ты заманил меня сюда и одним ударом разбил – притворившись полицейским, переодевшись в мою безопасность и гордость, в мою одежду – вдребезги мою семью и мою профессиональную честь.

И именно здесь и сейчас был положен предел.

Поэтому Джон Бронкс побежал.

К этому чертову сараю.

* * *

Монотонно и громко гудя, грузовик задним ходом подбирался к фасаду суда. Сэм опустил погрузочную платформу, Лео схватился за ручки тележки, вкатил ее в кузов и нажал на кнопку; платформа скользнула вверх. Две большие картонные коробки, набитые пятисоткроновыми купюрами, выглядели абсолютно так же, как другие бурые коробки, уже стоящие в кузове. Потом он снова выпрыгнул, запер задние двери и открыл пассажирскую дверцу.

– Поехали.

Медленно по Шеелегатан, налево на первом перекрестке, на Хантверкаргатан, к деловому центру города. Он предполагал, что до парковки они доедут в потоке транспорта минут за пятнадцать-двадцать, еще столько же уйдет, чтобы добраться до порта Вэртахамнен.

– Ты опоздал, Сэм.

– Я опоздал, потому что опоздал поезд метро. Один у перрона – второй стоит в туннеле и ждет. Я не мог выбросить мешок с формой, пока не уйдут оба поезда.

Перед ними битком набитый автобус, длинная очередь на остановке загибается кольцом и отнимает время: пассажиры входят, пытаются найти место. Однако Сэм сидел совершенно спокойно, как они и договорились; он выжидал, не пытаясь объехать автобус.

– Ну а ты? Как все прошло?

Наконец двери автобуса закрылись, можно ехать дальше, мимо ратуши и белых шхерных лодок, отражавшихся в воде озера Меларен.

– Так как прошло?

– Что?

– Сзади – двести кило денег.

* * *

Бронкс бежал по пустынному проселку, сознавая, что его сюда заманили, что оружие в красном сарае сыграло роль приманки в ловушке. Он снова, миновав ворота с большим висячим замком, пробежал до двери на длинной стороне. Та же арматурина валялась на обочине, где гравий уже мешался с травой; этой железякой Бронкс взломал металлическую скобу, в которой висел замок, рывком открыл дверь и вошел.

Все выглядело так же, как накануне. Кажется, ничего не изменилось.

Он приблизился к грузовику и сорвал резиновые крепления, державшие пленку. Груз тоже был не тронут. Терракотовые пластины, покрывавшие дно и стены кузова, на месте, как и двести составленных вместе автоматов; верх декорирован бомбой в коробке.

Станция метро «Ратуша» временно оцеплена.

Новое сообщение по рации.

Он вынул наушник из уха и отцепил рацию от пояса, чтобы лучше слышать.

Он ведь тут один.

На путях в конце перрона обнаружена полицейская форма.

Вероятно, преступник находится где-то в метро.

Не только его так грандиозно одурачили. Грандиозно одурачили и тех, кто нашел полицейскую форму, остановил движение поездов и теперь докладывал об этом по рации. Они не знали того, что знал он: именно так работают криминальные мозги Лео Дувняка. Не грабителя в бегах они ищут, а человека, который сбросил кожу и стал тем, кем всегда мечтал стать: величайшим вором. И ищут они там, где он хотел, чтобы они искали, там, где он позволил им найти сброшенную кожу.

Бронкс достал мобильный телефон, чтобы, как положено, известить руководство различных оперативных групп. Должны же они знать, кого ищут, должны понять, что искать надо совсем не там.

Но он не успел набрать номер. Потому что телефон зазвонил сам.

И на какое-то мгновение пустота сменилась ощущением, что его оскорбили. Дальше пришла злость, которая снова стала пустотой.

Ты? Сейчас?

Он почти выкрикнул его имя.

– Сэм!

Не получив ответа:

– Сэм, мать твою, скажи что-нибудь, я же вижу, что это ты! Если бы ты только знал, как я рад, я столько тебя искал, я…

– Я вижу. Все на экране мобильного, Бронкс. Сорок три пропущенных вызова.

Этот голос? С телефона Сэма?

– И ты до сих пор не понял, что твой брат не хочет разговаривать с тобой?

Голос Лео Дувняка.

– А если он не хочет – тогда приходится мне.

Уличный шум. Это он слышал.

Бронкс крепче прижал трубку к уху.

Дувняк звонил из машины – такой заглушаемый посторонними шумами звук бывает в плохо изолированных кабинах.

– И кстати, Бронкс. Если уж мы разговариваем, я хочу, чтобы мы и увиделись. Визуальный контакт. Если ты обернешься, полукруг влево, и глянешь вверх, в угол над дверью, то заметишь камеру.

Бронкс послушался. Обернулся. Над дверью сидел глаз очень маленькой веб-камеры.

– Хорошо. Теперь я тебя вижу. Ты как будто… похудел. И небритый, как черт. Ты себя неважно чувствуешь? Может, на тебя многовато всего свалилось?

Провокация. Бронкс не обратил на это ни малейшего внимания. Он не мог позволить себе поддаться. Надо экономить силы. Эта тварь звонит не для того, чтобы оскорблять.

– И так как ты добрался наконец до моего грузовичка, ты, наверное, понял и то, что я не приду к тебе. У меня есть другое занятие. И ты уже ничего не успеешь сделать.

Бронкс не отводил взгляда от объектива: глаз, в котором притаился другой глаз. Только теперь он заметил, что камера выкрашена красным, того же оттенка, что и стена сарая.

– Но ты не расстраивайся, Бронкс. Потому что хоть ты и не встретился со мной, ты можешь оставить себе оружие, которое я позволил тебе найти. Если я не увижу того, чего не хочу видеть, и не услышу того, чего не хочу слышать.

А может, Сэм сидит рядом с Дувняком в машине, слышит все это, тоже смотрит на него?

– А я не хочу слышать по полицейской рации ни своего имени, ни имени Сэма. Хоть что-то, похожее на объявление в розыск – и оружие будет уничтожено. Если камера отключится и мой монитор станет черным – оружие будет уничтожено. Если я вдруг замечу в сарае робота-сапера – оружие будет уничтожено.

Его голос. Спокойный, неприятный. То же спокойствие, которое описывали инкассаторы и банковские служащие, пережившие смертельную угрозу. Так к ним обращались во время ограблений.

– Так что теперь, Бронкс, ты можешь заняться своим любимым делом. Побыть частным лицом, а не полицейским.

Короткий щелчок. И пустая тишина. Дувняк отключился.

Бронкс стоял в телефоном в руке и не отрываясь глядел на стену сарая. Ему бы, наверное, чувствовать себя наголову разбитым, ведь именно это предполагал спокойный голос в телефоне.

Но Бронкс не чувствовал себя побежденным.

Потому что во время этого абсурдного монолога, когда ему ставили требования и вывешивали красные флажки, начала обретать форму некая новая мысль. Мысль о том, как ответить на вызов. Он не станет делать того, что ожидает человек, наблюдающий за ним через линзу камеры.

* * *

Грузовик почти упирался в изрисованную бетонную стену, сквозь отверстия в которой можно было заглянуть по ту ее сторону.

Коричневый фасад «Нордиска Компаниет». Если наклониться пониже – тротуар и проезжая часть.

Вот что они видели с верхнего, шестого, уровня многоэтажной парковки в сердце Стокгольма. Чем выше этаж, тем меньше машин, а значит – меньше автовладельцев, которые рисковали случайно увидеть то, что им видеть не следовало. Под прикрытием грузовика они сняли синие комбинезоны, переоделись в обычные джинсы, рубашки, пиджаки – одежда-растворись-в-толпе, чтобы отправиться дальше, через Балтийское море. Содержимое двух полных огромных коробок они еще в грузовике переложили в четыре объемистые дорожные сумки, а сумки перенесли в другую машину, серую «вольво» – машину-растворись-в-толпе, чтобы добраться из центра города до Вэртахамнена. Пока Сэм, вцепившись в руль, съезжал по узкому серпантину, который этаж за этажом вел их к наземному уровню, Лео, сидя на пассажирском сиденье, проверил веб-камеры. Пусто. Просмотрев последнюю запись, он увидел, как Бронкс тринадцатью минутами раньше выходит со двора и исчезает. Чертов легавый сделал то, что ему было велено. Не передал их имена по полицейскому радио, не повредил камеру, не вызвал подкрепление.

Наконец они выехали с бетонного серпантина в дневной свет, влились в послеполуденный поток машин и слоняющихся по магазинам туристов, что путались под ногами у нервозных офисных клерков.

Четыре с половиной часа до отбытия.

До новой жизни.

* * *

Паркетный пол со свежим лаком, по которому еще никто не ходил. Белоснежный потолок уютно рассеивает свет. Зашпаклеванные широким шпателем стены, которым еще нечего рассказать.

Винсенту нравилось это ощущение – находиться в отремонтированной квартире. Быть способным на хорошее начало. Не то что начинать в тюремной камере или, после отсидки, в переходящей от одного к другому квартире, которую тебе выделил «Свободный мир».

Он приехал сюда в последний раз, убедиться, что ничего не упустил, не забыл сделать как можно лучше. И потом так и не смог уйти, оставшись посреди того, что вскоре будет заполнено запахами, жизнью, движением. Пространство, куда еще не добрались, где еще не укоренились ни любовь, ни ссоры.

Он понимал, почему ему так трудно уйти отсюда.

Потому что там, за окнами этой квартиры, жило противоположное.

По радио он услышал, что в полицейском управлении совершено беспрецедентное ограбление – похищена большая сумма денег. Налет. То, о чем постоянно твердил, во что пытался втянуть кого-нибудь из младших братьев Лео. Он даже сидел прямо здесь, на ящике с инструментами, разглагольствуя об этом.

Винсент провел кончиками пальцев по костяшкам правой руки. Кожа все еще саднила, была неестественного цвета.

Последний взгляд на все блестящее, новое; потом он вышел и запер дверь ключом, который завтра вернет хозяевам. Спускаясь по лестнице, Винсент услышал, как кто-то поднимается навстречу, и выругался – не надо было задерживаться, теперь он нарвется на владельцев квартиры, а они, наверное, пришли смотреть, планировать, уже мысленно переезжать. Но он сейчас не настроен на болтовню. Не сегодня.

Однако это оказалась не бездетная пара средних лет. Это был сосед с «хвостиком», благоухающий терпентином и масляной краской. Они виделись каждый день с тех пор, как Винсент приступил к работе, но не сказали друг другу ни слова. Сейчас они в последний раз молча обменялись кивками.

Фургон Винсента стоял, как обычно, на парковке жилищного кооператива. Подойдя ближе, Винсент увидел, что к капоту привалился мужчина. Лет сорока. Кожаная куртка, джинсы. И лицо, которое он узнал, хотя не видел его больше шести лет.

– Привет, Винсент. Я тебе звонил. Ты не отвечал. Так что я решил – приеду-ка сюда сам.

Джон Бронкс.

Полицейский, выслеживавший банковских грабителей, которые получили прозвище «Военная банда».

– Я не отвечаю на звонки с незнакомых номеров. И ты изгадил мою машину.

– Ничего страшного. Ты все равно на ней сейчас никуда не поедешь. Ты поедешь со мной.

– Никуда я с тобой не поеду. Я свое отсидел. И с тех пор преступлений не совершал. Вы это знаете. По крайней мере, твоей коллеге, которая крутилась тут и вынюхивала насчет алиби, это точно известно.

Бронкс похлопал по фургону.

– Значит, работаешь?

– Да.

– Дела хорошо идут? У тебя? У фирмы?

Он снова постучал по жестяному кузову – на этот раз точнехонько по логотипу «В-СТРОЙ».

– Ну.

– В таком случае почему тебе так хочется, чтобы мы приехали за тобой при полном полицейском параде, на полицейских машинах? Твои клиенты знают твою историю?

Сволочь.

Оставь меня в покое.

Ему хотелось выкрикнуть это. Сесть в машину, резко сдать назад и переехать этого гада. Бронкс угрожал сделать как раз то единственное, что абсолютно недопустимо при работе, которая строится на рекомендациях. Владельцы квартиры наверняка полюбопытствуют, с кем он разговаривает и что вообще происходит.

– Слушай, так не пойдет. Какого черта тебе надо?

– Об этом ты должен был узнать еще в тюрьме. О том, что иногда приходится садиться в машину с полицейской рацией и отвечать на вопросы. Рутина. Поинтересуйся хотя бы у тех, кто тоже отбывал срок.

Сдать назад, переехать его, потом – еще раз вперед, потом – опять назад.

– Так в чем дело?

– Поговорим в машине.

– Нет. В чем дело?

– В твоем брате. Лео.

С учетом той сцены, которая может случиться завтра, прямо во время формальной передачи ключей и окончательного расчета, – это совсем не здорово.

– Я только сначала позвоню.

Винсент сделал шаг от машины и набрал один из забитых в память номеров.

– Эй, брату не звонить. Иначе окажешься соучастником преступления – ты же это понимаешь, да?

Винсент поднес мобильный телефон к лицу Бронкса, чтобы тот прочитал на дисплее слово «МАМА».

– Это тоже преступление?

Он отвернулся, дождался соединения, понизил голос.

– Мама?

– Да?

– По-моему, я не смогу сегодня приехать к тебе на ужин.

– Тебя не будет? Почему, Винсент?

– Извини.

– Но я ведь сказала, что Лео не приедет. Что будет, не как в прошлый раз на обеде. Что я все понимаю и будем только мы с тобой.

Еще шаг в сторону; теперь он шептал.

– Мама, тут дела… не очень.

Она медлила с ответом. Может, не расслышала.

– Слушай, мама, тут это…

– Что? Винсент, что там опять за дела не очень?

– Я… стою рядом с полицейским. Возле дома, где я работаю. Поэтому я не смогу приехать. Он хочет забрать меня на допрос.

– Что еще за полицейский?

– Который расследовал ограбления.

Она снова помедлила. Он слышал ее дыхание, понимал, что она разволновалась.

– Ничего не понимаю. Ты ведь сделал все, что требовалось. Выплатил компенсацию, отсидел срок. Они должны… должны оставить тебя в покое!

– Дело не во мне.

Теперь – его дыхание, он колебался.

– Дело в Лео.

Огромный пассажирский паром спокойно стоял на воде у нового причала в Вэртахамнене. Четыре часа до отплытия. Три часа – до того, как они смогут взойти на борт и на верхней палубе шагнуть в свою каюту-люкс, чтобы расслабленно наблюдать за тем, как остается позади Балтийское море. Оставшееся время они проведут в гостинице, расположенной всего в двухстах метрах отсюда; и вот они уже затормозили перед ней. У пустой в послеобеденное время стойки администратора они получили ключи от номера и пошли к лифту. Как чудесно было оказаться вместе в пространстве кабины, напоминавшей тесную камеру, где они планировали налет; они поднимались наверх в окружении четырех дорожных сумок, нагруженных купюрами, и чувствовали голод.

Машина свернула на перекрестке направо – на Фридхемсплан, на Дроттнингхольмсвеген. Не налево, к полицейскому кварталу Крунуберг, как ей следовало.

– Куда мы едем, а?

– Я же сказал. Ответишь на несколько вопросов.

Винсент обернулся, чтобы лучше видеть: он в первый раз сидел на переднем сиденье полицейской машины и в первый раз мог тут свободно двигаться. Прежде он всегда сидел сзади и притом в наручниках.

Но ощущение было такое же гадостное, ощущение чего-то неправильного.

– Верно. Ты собирался допросить меня. В полицейском управлении.

Бронкс пожал плечами. Пожал плечами, сволочь.

– Может быть, ты не в курсе, но там сегодня кое-что произошло. Там огорожено, и все на ушах стоят.

– И? Конечно, я слышал по радио. Но мы же едем из города!

– Да, мы едем из города.

Винсент завертел головой по сторонам, когда где-то за Торильдсплан они свернули на Эссингеледен, шоссе, ведущее на юг.

– По-моему, ты темнишь. Что я сделал-то? Скажи! Я смогу ответить тебе напрямую! Потому что я веду дневник, каждый свой час записываю. Мое условно-досрочное кончится меньше чем через месяц. Я и дальше буду все записывать, чтобы вы меня никогда не достали.

Он повернулся к Бронксу – неразговорчивому полицейскому, который, с тех пор как они покинули здание со свежеотремонтированной квартирой, сидя на водительском месте, не отрываясь смотрел вперед.

– Это хорошо, Винсент. Это очень умно.

Когда они выехали из первого туннеля, он прибавил скорость.

– Но это тебе сейчас ни фига не поможет. Потому что речь пойдет о тех преступлениях, которые ты совершил задолго до того, как начал вести свой дневник.

Зал ожидания. Вот чем стал этот гостиничный номер. Защищенный зал ожидания в конечной фазе плана. А потом большой пассажирский паром, который им было видно в окно, тронется с места, отплывет.

Лео сел на оранжевый диван, втиснутый между шкафом и непомерно большим торшером, вынул из внутреннего кармана растворись-в-толпе куртки оба билета на паром и положил их на журнальный столик. Имя на первом – то же, что и на водительских правах, с которыми три дня назад Юхан Мартин Эрик Лундберг за рулем фургона с молоком проскользнул через полицейские заграждения, а имя на втором билете повторяло имя на полицейском удостоверении, с которым одетый в полицейскую форму Петер Эрикссон вынес сегодня десять коробок из хранилища вещдоков в полицейском управлении. Достал сзади из-за пояса полицейский пистолет, врученный ему в подвале с голыми стенами добытчиком, называвшим себя Сулло; этот же самый пистолет прижимался к виску легавого Бронкса, когда стрелки на церковных часах приближались к полуночи, а совсем недавно был у всех на виду во время ограбления.

Пока Сэм задергивал толстые шторы, чтобы отгородиться от того, что за окном, Лео потянулся к одной из сумок и извлек полицейское радио, зажатое двумя пакетами, полными купюр. И послушал новости. Они крутились вокруг налета на хранилища. Район Кунуберга оцеплен, поиски сосредоточены в метро, где на рельсах, уходящих в южном направлении, обнаружена полицейская форма.

Время до отплытия сжималось. Расстояние, отделявшее их от парома, – тоже.

Шампанское, которое вот-вот внесут в каюту номер пятьсот семьдесят один, будет откупорено и разлито по бокалам.

– Сюда. Сюда, Винсент. Я хочу, чтобы ты стоял именно здесь.

Бронкс обеими руками помахал Винсенту, который мялся в дверях сарая.

– А теперь возьмись как следует за пленку на грузовике и помоги мне ее снять.

– Я так и не понял, что мы здесь делаем. Что ты сейчас делаешь. Что за полицейская работа такая?

– Самая лучшая. Когда у тебя наконец появляется улика и ты сажаешь преступника в тюрьму.

– Слушай, ты собрался допрашивать меня на крестьянском дворе – ну так допрашивай! И я наконец поеду назад. Вечером мне надо на ужин.

Поздний дневной свет просачивался сквозь множество проделанных временем щелей, но сарай, несмотря на игру лучей, оставался темным, и Бронкс зажег лампочку на потолке.

– Подойди же, Винсент, разве тебе совсем не любопытно, что там, в кузове? Мы приехали сюда только за этим. Хочу показать тебе то, что в кузове.

– Я что, по-твоему, рехнулся? Я не собираюсь оставлять там свои отпечатки.

Бронкс, улыбаясь, в одиночку отстегнул полиэтилен и отбросил его на заднюю часть машины, отведя занавес и открыв сцену. Винсент со своего места отлично видел грузовик, и Бронкс сразу заметил его реакцию. Он уже понял, что именно находится там, в кузове, составленное аккуратной горкой.

– Двести единиц автоматического оружия, Винсент. Которое украли вы с братьями. Но за это вас так и не судили. Однако теперь оно здесь. И подумать только! Когда я наугад выбрал пять автоматов и обработал их кисточкой, то на всех пяти оказались твои пальчики! Так что насчет отпечатков можешь не беспокоиться. Они у нас уже есть.

Тишина. Ни слова.

Тело Винсента казалось бы совершенно спокойным, если бы не глаза. Зрачок и радужка мелко подрагивали, передавая полученную информацию, – и наконец то, что он увидел, стало тем, что он осознал. Слабый запах, который он уловил, стоя в дверном проеме, был запахом оружейной смазки, предохраняющей оружие от сырости.

– А теперь, Винсент, зададим вопросы, ради которых ты сюда приехал. Но не тебе. Твоему брату.

Лео уменьшил громкость полицейского радио – голоса, бегавшие по туннелям, в которые он их отправил, основательно сбились с пути. Потом проверил камеры, приглядывавшие за другим ложным следом. Камера А засекла движение машины. По направлению к сараю. Он еще раз прокрутил запись. Машина Бронкса. Бронкс за рулем. А рядом с ним – еще кто-то.

Еще один легавый.

Черт побери, Бронкс. Неважно, скольких полицейских ты туда притащишь. Ты уже проиграл. И сейчас потеряешь найденное оружие.

Не выпуская телефона из рук, он набрал номер из восьми цифр, приводивший не к абоненту, а к телефону, находящемуся там, где был сейчас этот сволочной Бронкс, и дальше – к батарейке, которая взорвет термитную бомбу. Еще одна кнопка. Зеленый значок телефонной трубки. Но прежде чем нажать ее, перед взрывом – последний взгляд на камеру номер два, передающую картинку прямо оттуда, где двигались оба легавых. Убедиться, что они не пострадают.

Бронкс.

Бронкс стоял в центре картинки, возле грузовика, он только что отстегнул резиновые крепления, открыл кузов. И с кем-то говорил – это тоже было видно, вероятно – со вторым полицейским, который почему-то медлил в дверном проеме, там, куда не доставал объектив камеры.

Слишком близко.

Бронкс стоит слишком близко к бомбе.

Палец Лео замер; надо подождать, пока Бронкс отойдет. Всего через несколько секунд Бронкс двинулся к своему напарнику и тоже исчез с картинки.

А теперь, Бронкс, тебе предстоит увидеть, как три тысячи градусов превращают двести единиц автоматического оружия в металлолом.

Нажать последнюю кнопку… И тут телефон зазвонил.

На дисплее изображение с камеры сменилось номером, которого там быть не должно.

Ты?

Он почти ощутил долгое объятие в свежеотремонтированной квартире – с человеком, в кровь разбившим костяшки пальцев.

– Винсент?

Дыхание. Слышалось только дыхание.

– Винсент… братишка? Ну скажи что-нибудь… Почему ты звонишь?

– Это не он звонит.

Этот голос? С телефона Винсента?

– Я же сказал тебе…

Голос Джона Бронкса.

– …если ты втянешь моего брата, я втяну твоего.

Лео увидел, как Бронкс возвращается в картинку. В руке – пистолет, прижатый к спине, между лопатками, кого-то, кто тоже теперь был на экране телефона.

Винсент.

– Может быть, камера показывает тебе, Лео, что я здесь с твоим братом. Я только что арестовал его за терроризм, а это пожизненный тюремный срок.

Четыре метра. Если Лео прикинул верно. От Бронкса и Винсента до грузовика.

Достаточно, чтобы «бомба» сдетонировала.

– Видишь ли, Лео, его отпечатки – на всех автоматах. Да, и твои тоже. И вашего общего брата.

И через десять секунд никаких улик не останется.

– Другие полицейские не знают об этом сарае, не знают, что мы здесь. Я могу удалить отпечатки обоих твоих братьев и оставить только твои.

Потому что мой палец, Бронкс, снова на кнопке вызова.

– Если ты тоже приедешь сюда. Если ты сам передашь себя полиции.

– Слушай ты, падла…

– Приезжай, и я отпускаю твоего младшего брата.

– Ты ведь знаешь, что в машине бомба, да?

– Да. И ты точно не взорвешь ее, пока я стою тут с твоим братишкой.

Вот я нажимаю на кнопку. Кончиком пальца. И это, Бронкс, не простая бомба, как ты думаешь. А плавильная печь. Бомба, которая меняет, а не убивает.

Он сделал это.

Нажал зеленую кнопку вызова.

Посмотрел на изображение на дисплее телефона.

И – ничего.

Он нажал снова. И снова. Но грузовик так и стоял, не шелохнувшись. Едкое свечение термита не пролилось на оружие сверху, из емкости на потолке кузова.

Правда, кое-что все же изменилось. Лицо Бронкса заняло весь экран. Он приблизился к камере и заглянул прямо в объектив.

– Тебе надо принять решение, Лео. Твой младший – или ты.

– Лео?

Она не взорвалась.

– Лео, чем ты, мать твою, занимаешься?

Бомба. Она должна была сдетонировать. Жар от химической реакции между алюминием, гематитом и оксидом железа должен был уничтожить ложный след.

Что-то пошло не так. Проклятье.

– Эй, Лео? Мы договаривались оставаться здесь до отплытия парома.

Сэм догнал его в коротком холле, у двери номера.

– Я должен поехать туда, Сэм.

Они оба видели и слышали запись, объяснений не требовалось.

Но должно же быть объяснение тому, что сделать не получилось.

– Я должен поехать туда и взорвать бомбу вручную.

Мама так хотела, чтобы они разорвали – связь.

И ведь он сделал это, он простился с матерью, а братья избавились от прошлого еще легче.

Нет, не избавились.

– Иначе мои братья сядут пожизненно.

– Ты не можешь уехать отсюда!

– Я успею.

– Блин, я знаю, что задумал мой братец! Взять тебя. Взять тебя с оружием. Взять тебя с оружием в тот момент, когда ты собрался сбежать, совершив Ограбление века. Он без колебаний обменяет тебя на твоих братьев. Лео, если ты поедешь туда сейчас, все полетит к черту. Ты не вернешься!

Лео обернулся, поверх широких плеч Сэма оглядел номер. Там, на столе, он оставил то, что ему понадобится.

– Ты прав, Сэм.

Несколько торопливых шагов; он схватил билет, потом пистолет.

– Поднимешься на борт, как только спустят трап. Обещаю – я постучу в дверь каюты.

Сэм больше не пытался его остановить. Именно поэтому Лео обернулся – уже в коридоре. Нужно было кое-что сказать.

– Сэм!

– Что?

– Прости, но я не гарантирую, что твой брат останется в живых, когда все будет кончено.

* * *

В первый раз Лео остановился, чтобы проверить камеры, на проселке, недалеко от заброшенного подворья. Камера А, установленная на ограде возле единственной дороги, не показывала ничего; значит, полицейское подкрепление так и не прибыло. Картинка с камеры Б, установленной в сарае, была черной. Бронкс снял или чем-то прикрыл камеру. Преимущество было потеряно в тот момент, когда Бронкс предъявил Лео Винсента.

Лео вылез из машины, чтобы пройти последний отрезок пешком, по широкой дуге обогнуть обступающий подворье лесок и приблизиться к сараю сзади, убедиться, что полицейское подкрепление не прибыло и с этой стороны.

Он должен уничтожить прошлое.

Чтобы прошлое не уничтожило его братьев.

Последние метры, до глухой стены сарая. Теперь Лео точно знал, что Бронкс действует на свой страх и риск. Не только потому, что не было ни единого признака присутствия других людей, но и потому, что никто не выдал бы ордер на арест полицейскому, который взял в заложники младшего брата подозреваемого.

Снаружи тишина. А когда Лео приложил ухо к деревянной стене, то тишина оказалась и внутри.

Сейчас Бронкс совершенно точно действовал сам по себе. И окажись Лео один на один с ним, он, с оружием или без, наверняка одержал бы верх. Но с Винсентом в качестве Бронксовой страховки и бомбой, которую придется взрывать вручную, чтобы не осталось следов… плюс всё это сконцентрировано в одном помещении… нет, исход был не так очевиден, как Лео внушал Сэму. К тому же минуты бежали вперед, к отплытию парома, не оставляя времени для рациональных планов. Вот почему Лео просто обошел сарай и открыл дверь.

– Ну, я здесь, Бронкс.

Все выглядело точно как в его последний приезд сюда, когда он все тут подготавливал. Громадное помещение с чердаком, посредине – грузовик.

– А я здесь – за машиной.

И правда – тенорок легавого донесся с той стороны. Лео завел руку назад, под куртку, пальцы – на рукоять пистолета. И когда он медленно двинулся вперед, мушка – устройство, помогающее прицелиться и чуть выступающее над стволом, – оцарапала ему поясницу.

– Где мой брат?

– Обойди машину – увидишь.

Он снял пальцы с оружия, но мушка продолжала вдавливаться в кожу.

Осторожно в обход грузовика.

Сначала он увидел Бронкса – тот сидел перед верстаком в том же шезлонге, что и сам Лео, когда изготавливал термитную бомбу. Обогнув грузовик спереди, Лео увидел Винсента, стоявшего возле пассажирской двери как-то неестественно неподвижно.

От правой руки брата к ручке дверцы тянулась цепь.

Он прикован.

К машине и уликам, которые Лео намеревался уничтожить.

– Сделай, как я говорю. И все будет хорошо.

Бронкс говорил спокойно, дышал размеренно, ну да, ведь у него преимущество. Винсент же, весь подавшись вперед, уставился на истертые доски пола; глаз он не поднимал и вообще не выказывал никаких чувств.

– Руки на затылок, Дувняк. И медленно иди ко мне.

Чертов легавый держал в поднятой над головой руке пистолет. Красноречивый жест. Проинструктировать и в то же время дать понять: никаких фокусов.

– Винсент, братишка… Как ты?

Лео искал ускользающий взгляд Винсента. Наконец тот поднял глаза и посмотрел на него.

– Винсент, ты скоро выйдешь отсюда.

Покорный гнев. Вот что было в глазах Винсента, вот что удерживало слова. Гнев, не страх.

– Обещаю, Винсент.

Лео снова повернулся к Бронксу.

– А ты, Джон, как себе все это представляешь?

Ожидая ответа, он осторожно покосился на брата и грузовик. Перекусить цепь наручников без нужного инструмента трудно. А вот ручку дверцы можно легко оторвать чем-нибудь, что подвернется под руку.

Слабость. Вот что он сейчас искал.

Слабость, благодаря которой всегда можно обнаружить заложенные в моменте возможности и которую ты не увидишь, пока она не проявит себя сама.

– Ты обещал, что мой брат выйдет отсюда невредимым. Ты можешь гарантировать это, Бронкс?

Полицейский поднял пистолет, все еще молча, и прицелился Лео в грудь.

– Бронкс, мать твою, ты что… собрался застрелить меня? Тогда тебе придется убить и Винсента. Ты и так уже наломал дров. Хочешь добавить еще и два трупа?

Бронкс, кажется, улыбнулся. Поднялся, вытащил из кармана куртки еще пару наручников.

– Никакой стрельбы, если ты будешь так любезен застегнуть один браслет на своем правом запястье.

Наручники описали широкую дугу в воздухе.

– А второй – на той же ручке, к которой я пристегнул Винсента.

Двое братьев пристегнуты к машине, где лежит неразорвавшийся снаряд. Все, что нужно, чтобы провалиться в преисподнюю – это электрический импульс, который, в свою очередь, запустит химическую реакцию, а реакция породит тепло – до фига тепла, которое расплавит железо, сожжет дотла одежду и кожу.

Белая ударная волна в несколько тысяч градусов.

– Если хочешь взять меня живым, Бронкс…

Лео дал наручникам, глухо звякнув, упасть на деревянный пол.

– …отпусти моего брата прямо сейчас и объясни, как тебе удастся не впутать его в расследование.

Бронкс подошел ближе, остановился возле Винсента.

На полпути.

– Отпущу, когда ты тоже будешь пристегнут. Но он уйдет отсюда не сразу. Сначала он поможет мне разгрузить машину. Потом мы с ним протрем ствол за стволом, приклад за прикладом, курок за курком.

Кроме последнего, на котором твои отпечатки. Вот тебе мое слово, Дувняк.

– Твое… слово?

– Мое слово. И мой брат. Ясно? Ты знаешь – я здесь один. И просчитал, почему. Потому что я в глубине души верил, что оградил Сэма от твоего влияния. И совершил до фига запрещенных ходов.

– Ты хочешь сказать – ошибок?

– Да называй как хочешь.

– Ошибок, которые могут стоить тебе твоей работы и которые ты теперь хочешь обменять на моего младшего брата? Мое молчание – на твое молчание?

Лео нагнулся, чтобы поднять наручники.

– По-твоему это справедливо, Бронкс? Что я сяду на всю жизнь, а ты останешься полицейским?

Когда наручники полетели назад, к Бронксу, это была не широкая дуга, а прямая линия. Снаряд в лицо. Бронкс инстинктивно поднял руки, чтобы защититься. Этого оказалось достаточно; Лео воспользовался моментом, которого ждал с тех пор, как вошел в сарай.

Он подобрался, как хищник, и бросился под ноги полицейскому. Всем своим весом, всей внезапной взрывчатой силой сбить с ног человека, стоящего у него на пути, а самому при этом оказаться ниже линии огня.

Дальше Лео действовал инстинктивно.

Вышиб оружие из руки полицейского. Со стуком бил Бронкса головой о пол, пока тот не потерял сознание. Потом поднялся и, вытянув из-за пояса собственный пистолет, прижал ствол ко лбу отключившегося противника.

Он решился. Он будет стрелять.

– Нет!

Винсент рванулся вперед, как собака на привязи, зазвенела цепь между дверцей и запястьем.

– Прекрати!

– Его надо убрать, Винсент! Он не отступится. Никогда! А я не собираюсь сидеть пожизненно.

Винсент весь вытянулся, чтобы коснуться брата.

– Лео, это уже не важно! Все это дерьмо никуда теперь не денется! Оно нас достанет! Меня, Феликса, маму, даже Ивана! Блин, ты обделал свои делишки, а если сбежишь, отвечать за них придется нам – ты что, так до сих пор этого не понял? Все останется как есть! Ничего не исчезнет, все так и останется. Не стреляй! Иначе ты и меня втянешь, а я не хочу больше ни во что мешаться!

Винсент дернул ручку дверцы, пнул ее ногой, уперся и рванул так, что грузовик качнулся.

– Ну брось, Винсент, я никого за собой насильно не тащу!

– Мы родились в одной семье! Нас и в прошлые разы никто не тащил! Никто!

По щекам Винсента текли слезы.

– Я пытаюсь отмыться от этого говна, как ты не понимаешь?! Каждый день понемногу смываю его с себя. Но вот это, Лео, не отмоется никогда. Если ты его застрелишь.

Младший брат в очередной раз дернул цепь в попытке освободиться.

И этот раз стал для него последним.

От дверной ручки вибрация, пройдя через всю машину, добралась до двух проводков, соединенных с полюсами батарейки.

Простой звонок должен был обеспечить соединение проводков. Звонок, который по какой-то причине не сработал. Но сработали злость и отчаяние Винсента, дергавшего цепь.

Лео не сразу заметил перемену в нити накаливания внутри термитной смеси из сульфата железа и алюминия, содержащейся в емкости на потолке. Ослепительно-белое свечение взвихрилось, выплюнуло огонь, расплавивший толстый пластик всего за несколько секунд. Шипение усиливалось, бело-желтый огненный дождь лился на гору оружия внизу.

Лео бросился в сторону от горячего цунами.

Переждав волну, он поднял глаза.

Тело Винсента тяжело и неподвижно висело на руке, пристегнутой за запястье к дверной ручке. Как мешок с кишками.

Жар спал так же быстро, как возник, но задержался среди оружия, лежащего на поддоне между термитом и бензином.

Он пошарил по полу сарая. Вот под верстаком – рифленый кусок железа, бывший когда-то существенной деталью чего-то. Дверная ручка оторвалась легко, как он и думал. Лео взял младшего брата на руки и понес из сарая.

Теплая кожа Винсента. Пальцы влажные, липкие.

Лео осторожно положил его на траву, поискал пульс, увидел шею, обгоревшую, мягкую, словно бы поджаренную.

И услышал мощный взрыв.

Термит проел жесть до бензобака, свечение от взрыва на этот раз было более слабым, а пламя ниже, но громыхнуло так, словно звук яростно стремился вырваться из сарая.

Поэтому он не уловил шаги – заметил только краем глаза руку, занесенную над ним.

Руку Бронкса. Сжимавшую пистолет.

Рукоятка ударила в затылок.

Он ничего не почувствовал.

От яростного пламени до глухой темноты – за одно мгновение.

Золотая нить

* * *

Школьный коридор похож на больничный – тот, что ведет в мамину палату со стальной койкой. Раньше он никогда об этом не думал. Холодный свет, истертый пластиковый пол. Когда шагаешь, звук словно окружает тебя. Вот и теперь звук летит впереди и позади, в основном он разлетается из-под ботинок завуча, твердый стук каблуков – вот что создает его сейчас. Монах, так его зовут, половину времени работает завучем, а половину – учителем труда. Жесткий, строгий. Седой монашеский венчик вокруг голой макушки. Лео он всегда казался классным – может, потому, что в конце каждого семестра Лео оказывается в числе немногих отличников по труду. По труду и по английскому. Как-то, говоря об отметках, Монах описал ученика, у которого и руки на месте, и с трудными заданиями справляться получается, и этому ученику услышанное очень понравилось. Единственный препод, которого Лео не хочет разочаровывать. Но вот-вот основательно разочарует. Монах только что постучал в дверь класса, где шел урок физики, и попросил Лео Дувняка ненадолго выйти – его кое-кто ждет, завуч его проводит. Он знал. Знал, что один его ученик отлично распорядился и умелыми руками, и умением решать задачки, когда при помощи молотка и стамески проник в школьный буфет и стащил пятничную выручку.

Каждый новый шаг отдается эхом, за щелк следует стук, они приближаются к холлу – звуки хорошо слышны, потому что оба молчат и кругом так тихо, как бывает только в школе во время уроков.

Он встретится «кое с кем».

С полицией.

Еще утром, Лео видел, двое легавых в форме стояли возле одного из вентиляционных окошек и что-то изучали. А когда он проходил мимо в обед, сторож менял замок на двери кладовой и приспосабливал на место треснувшего косяка металлическую планку – такую не сломаешь. И еще он сообразил, что бумажка, которую Лена-Продленка прилепила на стойку, сообщает, что буфет закрыт по причине ограбления.

Но откуда им знать, что это был я?

За одним из длинных столов холла, самым дальним, сидел «кое-кто». Мужчина в сером костюме и голубом галстуке, с коричневой папкой, раскрытой на коленях. Не в форме. Лео и раньше встречал таких – вроде тех, кто расследовал поджог и посадил папу, комиссар или инспектор.

Феликс. Это он. Болтун несчастный.

– Я разговаривал с Агнетой.

Костюм протянул ему костлявую руку.

– Она сказала, что тебя можно найти здесь, в школе, хотя вас всех троих освободили от занятий. Меня зовут Пер Линд, я адвокат.

Адвокат? Мне уже и адвокат нужен?

– У меня нет денег.

– Прости?

– На адвоката.

– Об этом не думай. Мне платит государство, за то, что я представляю интересы твоего папы.

Папин адвокат? Не мой?

Значит, Феликс все-таки не сболтнул лишнего.

– Так я оставляю тебя здесь, Лео. С Пером. Чтобы вам никто не мешал. А потом тебе, наверное, лучше домой. К братьям. Тебе не обязательно ходить в школу после случившегося. На этой неделе точно не обязательно. Окей?

Лео кивнул, и Монах устукал прочь – щелк-стук, щелк-стук.

– Твой папа просил разыскать тебя.

Они были одни в большой общей комнате, каждый по свою сторону стола, за которым он на переменках играл в карты, один из многих. В «чикаго». Начали еще в седьмом классе. Сейчас здесь казалось еще безлюднее, чем ночью, когда сейф кафетерия еще не был опустошен.

– Ваш папа хочет повидаться с вами.

– С нами? Со всеми троими?

– Да. Он просил передать тебе, чтобы ты привел братьев.

– Это вряд ли. Феликс не пойдет. А Винсент так и не понял по-настоящему, что случилось.

– А ты, Лео?

Парик и сигареты. В мешке под мойкой.

– Ты сам-то хочешь? Хочешь навестить его?

И они останутся там. Потому что я обещал Феликсу.

– Знаешь, Лео, я думаю, он хочет повидаться именно с тобой. Рассказать, почему сделал то, что сделал.

– Зачем? Я видел, что он сделал. Я был там.

Адвокат Пер Линд кивнул, порылся в своей папке, словно ища что-то важное, и вскоре нашел. Упаковку жвачки.

– Хочешь?

Лео помотал головой; адвокат достал две подушечки, сунул в рот.

– Твой папа, Лео, подробно описал, что случилось, когда он приехал к вам домой. Когда он вломился в квартиру. Папа считает – это очень хорошо, что ты, Лео, оказался дома.

– Я встал между ними.

– И по-моему, именно об этом он хочет с тобой поговорить. О том, понимаешь ли ты это.

– Я ее спас.

– И если ты, Лео, хочешь услышать эти слова от него – поторопись. Потому что папу скоро переведут в другую тюрьму, в другом городе.

* * *

Здание полиции в Фалуне похоже на черную полуподкову. Снаружи. Внутри оно похоже на больницу и школу, потому что все официальные здания кажутся продолжением друг друга. Выглядят одинаково, звучат одинаково, пахнут одинаково. Там даже одинаковая температура и одинаковое, блин, атмосферное давление. Ничего не стоящее знание, отметку за него не поставят – но сегодня ему это рассказали.

Длинные светлые коридоры. Унылые двери, все куда-то ведут.

Но длинные белые халаты больницы и пиджаки и блузки школы здесь заменены другой формой. Черной. Когда его через все здание провожают в следственный изолятор, Лео понимает: тут абсолютно тихо. Ни из коридора, ни из камер, расположенных там в ряд, не доносится ни звука. Комната для свиданий, которую показал ему инспектор, тоже звукоизолированная.

Лео нравятся такие маленькие запертые пространства: там, если захочется, если понадобится, можно спрятаться, закрыться от мира.

Но – есть разница. Здесь тебя запирают снаружи, другие люди. Чтобы просто выйти пописать, надо нажать красную кнопку, инспектор специально подчеркнул это, прежде чем повернул ключ. Правила устанавливает кто-то другой, хозяин этого замкнутого пространства, а не он сам.

Тесное помещение становится по-настоящему тесным только тогда, когда не ты его выбираешь.

Лео и раньше приходилось ждать в запертых комнатах для свиданий. Дважды: когда отца посадили за поджог и когда он сидел за причинение тяжкого вреда посторонним людям, не членам семьи. Он тогда навещал отца, но в следственном изоляторе еще не бывал. Разница заметна. В следственном изоляторе темнее, больше запертых дверей. Само собой, тюрьмы окружены серой оградой, толстой и высокой бетонной стеной, но дневной свет все же проникает повсюду. А эта комната слишком маленькая, стены обшарпанные, на потолке – голые люминесцентные лампы. И поэтому здесь все по-другому. Разве что… Может, дело в том, что здесь пока еще нет осужденных? У людей надежда сильнее? А при жгучей надежде сильнее и отчаяние? Может, именно это и создает ощущение мерзости и тесноты? В тюрьме все понятно – там надо притереться и провести тягучее время.

Два пластмассовых стула. Деревянный стол. И дверь с большой стеклянной вставкой, чтобы персонал мог заглянуть в комнату. Окошко, которое не разбить. Заглянуть внутрь – но можно и выглянуть наружу – увидеть синие рубашки, что ходят мимо. Сотрудники пенитенциарного учреждения. Но он их не слышит. Не слышит, как его запирают. Не различает шагов, которые так хорошо знает – папиных шагов, а сразу вслед за ними – шагов надзирателя.

Только что побрился. Взгляд чистый, как вода. Он выглядел так когда-то давно, когда все было хорошо и он обещал маме не пить и не драться.

И от него пахнет мылом.

Но в этом ясном взгляде печаль, которая теперь стала отчетливее. Папа умеет выглядеть печальным, не становясь меньше, – большинство съеживается. И вот он стоит и рассматривает сына, который сидит за столом. Рассматривает и улыбается. И от этого – ощущение чего-то неправильного. Не подходящего этой тесноте.

– Где Винсент?

На папе синие штаны, белая футболка, рукава слишком длинные. И какие-то тапочки на ногах, которые до сих пор не знали ничего, кроме коричневых ботинок.

– Лео, где твой младший брат?

Хотя Лео договорился с адвокатом, что придет один, он все же надеялся избежать этого – и сделал последнюю попытку заманить младших братьев с собой.

Сначала Винсента, который не стал даже отвечать – просто лежал в кровати, уставившись в стенку.

– Он не захотел идти.

– А Феликс?

Потом Феликса, который на удивление разумно объяснил, что с удовольствием проведает маму, пусть хоть сколько у нее будет кровавых точек в глазу… в общем, в больницу он пойдет когда угодно, а к папе – никогда. Лео не стал тратить слов зря. Он все понимал.

– Он… Ну, ты же знаешь Феликса.

Отец смотрит куда-то в сторону. Словно он все еще там, дома.

– Я не видел его, когда я… Я не видел Винсента.

– Он прятался за мной. Потом, когда я встал между вами, убежал с маминой медицинской сумкой.

– В каком смысле «убежал с сумкой»?

– Схватил сумку и заперся у себя в комнате.

Стыд. Сейчас он пробивается сквозь печаль в этом ясном взгляде. Тот стыд, который отец всегда выказывал, когда бил – и осознавал это потом. Комната как будто стала еще меньше. Не хватает места им троим – ему, отцу и стыду. Очень трудно дышать. Железная дверь закрыта, плотно замыкает пространство. Он никогда не бывал заперт с отцом в одной комнате, где не хватает воздуха. Он запомнит это ощущение, чтобы никогда больше не оставаться с отцом в запертой комнате.

– А есть… ну, какое-нибудь другое место, где мы можем поговорить? Побольше? Тут так…

– Ко мне никто еще не приходил. Так что не знаю. А в моей камере, пять квадратных метров, нет даже окна.

Внезапно отец наклоняется и кладет грубую руку сыну на плечо.

Лео дергается, сам не зная, почему.

Но отец замечает это, передумывает, убирает руку. А Лео передумывает тоже – он не хотел дергаться.

– Сидеть под замком, Лео, нетрудно… но оказаться запертым здесь…

Отец указывает себе на грудь.

– Этого никто не хочет. Так что мне пришлось сделать то, что я сделал. Понимаешь? Почему я приехал домой к тебе, твоим братьям и… твоей маме?

– Нет. Не понимаю. Я видел только, что ты приехал, чтобы избить ее до смерти.

Лео уверен – инстинкт велит отцу разбушеваться, напасть. Потому что отец, хоть и трезвый, выдвигает подбородок и не отрываясь смотрит на Лео, набычившись, пронзительно.

– Я думал, ты поэтому хотел, чтобы я пришел. По крайней мере, так сказал твой адвокат.

Отец не нападает. Насколько быстро он изготовился, настолько же быстро и расслабляется, приглаживает пятерней прическу «под Элвиса»; лицо смягчается.

– Так ты не понял? Что мне пришлось?

Отец встает с шаткого, жалобно скрипнувшего под его тяжестью стула, подходит к дверному стеклу и изучает проходящие мимо синие рубашки. Долю секунды кажется, что он думает – не стукнуть ли по стеклу, не нажать ли красную кнопку, не позвать ли охранника, чтобы закончить свидание.

– Так, Лео.

Он ничего не разбивает, не нажимает кнопку.

– Знаешь, как ткут ковры, сынок? Не фабричное дерьмо, которое продают в Икее, а настоящие, ручной работы?

Он взмахивает рукой, указывая на невидимый ткацкий станок.

– Ты вплетаешь нити, по одной, прижимаешь их к другим нитям.

Ковер? О чем он? От него пахнет мылом, а не вином.

– Каждый день, Лео… это новая нить. Словно ты ткешь собственный ковер.

Он возвращается к столу, снова садится.

– Триста шестьдесят пять нитей, день за днем, год за годом.

И изображает процесс волнистыми движениями рук – тянет воображаемую нить, прижимает воображаемый батан.

– Часто нити серые, скучные, ничего-то не происходит. Ешь, срешь, спишь. Но иногда, Лео, у тебя выходит красная или зеленая – когда ты делаешь то, что тебе нравится. А иногда, как когда я приехал к вам домой, нити черные, как черти в пекле.

Лео смотрит на папу. Отец часто ведет такие речи, громкий голос, громкие слова; сколько Лео себя помнил, отец объяснял, что такое сплоченность, как образовать клан – говорил о диких гусях, что летят куда-то – но передумывают и приземляются к своим сородичам, о казаках, которые пляшут медвежий танец и побеждают большие армии, о тонких палочках, которые не сломать, если они соединены в пучок, о… он научился выглядеть заинтересованным, не слушая. Но сейчас все не так. Сейчас отец трезв, язык не заплетается, его голос хватает тебя и держит.

– Но иногда – очень редко – ты вплетаешь золотую нить. Чистое золото. Ты сидишь и просто ткешь свою жизнь! И перед тем как умереть, ты увидишь весь свой ковер, узор из разноцветных нитей. Представь себе ковер Гитлера, Лео, черный как уголь! И – матери Терезы, какой он золотой-золотой-золотой, так что весь ее ковер сияет! Другие же ковры – как наши. В основном серые, немного зеленого, красного, адски черного, и там-сям – золотая нить.

Рука снова на груди, теперь он бьет себя в грудь.

– Ты знаешь, что жить жизнь иногда трудно.

Лео сидит, демонстративно откинувшись на спинку, максимальное из возможных расстояние, особенно после руки на плече. Но сейчас он бессознательно подается вперед.

– А… бывают такие дни, папа, когда сразу две разные нити? Но – рядом? Или сплетаются в одну?

Продолжая говорить, он ставит локти на стол, как отец.

– Потому что, ну, твоя нить была черная. То, что ты сделал маме. Но моя нить, тогда же, может, была с золотом. Когда я… ну, говорят, что если бы меня не было дома, она бы погибла.

Странная улыбка. Как будто он не понимает. Как будто не соответствует этой комнате.

– Лео!

– Что?

– Не смешивай наши ковры.

Лео сдает назад – зря он придвинулся так близко. Комната еще немного сжимается.

– Если бы я хотел убить твою мать, я бы ее убил.

Потому что если бы он сидел как только что, с ним стало бы, как с маминым лицом.

– Ты понял, Лео? Мне пришлось сделать то, что я сделал, но я не терял контроля.

Удар. Его как будто ударили.

– Ты правда думаешь, что я забил бы вашу мать до смерти у вас на глазах? Ты слышишь, что я говорю?

Слышу. Я слышу.

И наплевать мне на твои сраные ковры. И твои сраные нитки.

Я повис у тебя на плечах, чтобы ты не мог больше бить.

– Недавно ночью.

Адски черная нить. Такую ты хотел?

– Мы с Феликсом были в школе. С большим мусорным мешком. И мы туда много чего напихали.

Как удар. Больно. Но он устоял.

– Забрали жестянку с деньгами.

Вот теперь он бьет сам. Дает сдачи. И нет больше отцовской странной улыбки.

– Я ее взломал, когда мы вернулись домой. Полно монет. И еще – бумажные деньги.

Мама рассердилась.

Но отец не выказывает никаких чувств, ничего не говорит – только подходит к неразбиваемому окошку, выглядывает.

– Полно монет, говоришь? И бумажные деньги?

– Да.

– А… кто-нибудь видел вас?

– Еще чего! У меня все под контролем.

Красная кнопка на стене. Отец тянет руку и на этот раз нажимает.

– Поезжай домой, к братьям.

Так делают заключенные, когда хотят, чтобы надзиратели отвели их назад, в камеру.

Когда они больше не хотят разговаривать. Хотя посетитель еще говорит.

– Но мама думает, что я должен все вернуть. Все, папа.

Железная дверь открывается. Двое надзирателей в синих рубашках. Отец идет к ним, мягкие туфли скользят по каменному полу.

Снова тихо.

Тут он останавливается, оборачивается.

– Лео!

– Да?

– Если тебя никто не видел, то никто ничего и не знает.

* * *

Однажды он был на похоронах и запомнил ощущение, с которым выходил из церкви. Так же ему и сейчас, когда он покидает полукруглое полицейское здание. Он делает глубокий вдох, так что кружится голова, и это ощущение жизни, противоположное гробам и черным нитям.

Если бы я хотел убить твою мать, я бы ее убил.

Что этот хрен имел в виду? Что встать между отцом и матерью, чтобы отец прекратил наносить удары – это ничто?

Если никто тебя не видел, то никто ничего и не знает.

Или это хорошо – вскрыть окно, дверь и жестянку только при помощи отвертки, стамески и молотка? Отец словно отнял у него что-то одно, а вернул другое.

Лео медленно идет по асфальту, и вдруг его ноги начинают бежать сами по себе, по мосту через речку, что разделяет Фалун; каждую весну она разливается, полнясь талой водой.

Дал? Или забрал? Адова золотая или адова черная нить?

Лео удлиняет шаги, бежит еще быстрее. Ему все равно, куда, он решил не быть как папа, решил быть лучше, лучше того, кто перебрался в тесную комнатушку, потому что не смеет оставаться в своем собственном теле.

По другую сторону моста начинается центр; Лео проносится мимо библиотеки, к пешеходной улице, туда, где расположен «H &M» с серой курткой с капюшоном, напяленной на манекен в центральной витрине.

У него есть парик. И сигареты. Сейчас он добудет остальное.

Он входит и на эскалаторе поднимается в отдел мужской одежды. Он уже знает, где она висит. В углу справа, на стальной стойке с большими ярлыками, рекламой новых осенних курток. Она еще здесь, осталось шесть штук, Лео пропускает маленький, средний и даже большой размеры, хватает вешалку с последней курткой, размера XL. Светло-серая, с капюшоном, точно как в витрине. Не какой-нибудь флис – настоящая тканевая куртка для грибников – тех, кто надвигает капюшон, чтобы защититься от мелкого дождя, кто слышит, как падают капли, а вдали гремят выстрелы, там охотятся на лосей. Он проходит мимо пустой примерочной, она не нужна, кладет куртку на прилавок у кассы и ждет, пока продавщица аккуратно складывает рукава.

– Это очень большой размер, ты же знаешь? И сама модель большая – куртка будет плохо сидеть.

Продавщица не очень старая – лет двадцать пять. Острым взглядом она обмеривает его худые плечи, нескладное тело.

– Я знаю. Это подарок.

У нее красивая улыбка.

– Ах вот как… Тогда тебе, наверное, нужна упаковка?

– Упаковка?

– Ну, если это подарок. Мне бы понравилось. Если бы это был подарок для меня.

– Да… хорошо бы.

Он следит, как ее пальцы управляются с бумагой – красной, как лак у нее на ногтях, завивают блестящую синюю ленточку.

– Девяносто девять крон пятьдесят эре.

Лео кивает, слегка обеспокоенно. Получилось ли убедить ее? Или она все еще удивлена? Но потом решает, что это не имеет значения – куртку он все равно перекрасит и подобьет ватой.

Продавщица сует куртку в пластиковый пакет, Лео расплачивается деньгами из другого пластикового пакета – он в кармане, раздулся от монет, как теннисный мяч. Отсчитывает два кулака однокроновых монет, и продавщица снова красиво улыбается.

– Копилка?

– Копилка.

Он стоит на коленях, навалившись грудью на край ванны и погрузив вытянутую руку в тепловатую воду.

Из «H &M» он направился в швейный магазин на Хольмгатан, где сообщил, что мама послала его купить ватин, сколько-то готовых отрезков для подбивки плеч и сколько-то таких, которые на ощупь как фильтр пылесоса и продаются на метры. Три метра, этого достаточно, и еще краску для ткани, темно-зеленую. Расплатился однокроновыми монетами, последними из парковочных автоматов.

Лео водит в тепловатой воде руками в маминых резиновых перчатках – она надевает их, чтобы уберечь кожу от раздражения, когда драит полы или моет посуду; на раздражение ему плевать, а кожу он хочет уберечь от краски, которую трудно отскрести и легко опознать. Он водит руками, как ложкой в манной каше – по кругу, по кругу, пока краска и вода не смешаются. В инструкции описано, как обработать вещь в стиральной машине, чтобы ткань прокрасилась как следует, но ему не надо как следует – ему надо, чтобы вещь выглядела грязной. Так что он выливает содержимое стеклянной баночки в ванну и опускает туда же светло-серую куртку, крутит ее, трет ткань, чтобы она стала пятнистой и невнятно-темной. Когда ему кажется, что ткань впитала достаточно краски, он полощет куртку под краном, выжимает, словно мокрое полотенце, вешает на надувную вешалку и сушит феном.

– Что ты делаешь, Лео? Ну и шум, выключи…

Феликс. В дверях ванной.

– … фен – я еле слышу телевизор.

– Плюнь на телевизор и принеси карту.

– Какую еще карту?

– Твою карту. Ту же самую. Принеси – и всё.

Феликс приносит карту, и Лео наконец выключает фен, но зато раскладывает на унитазной крышке бумагу, которая уменьшает действительность в масштабе 1:5000. Склоняется над ней, изучает детали.

– Что ты ищешь?

– Велосипедные дорожки.

Феликс подползает к старшему брату. В прошлый раз они стояли так на коленях на полу в комнате Винсента, тогда речь шла о велосипедных дорожках от магазина «ИСА». Путях отступления.

– Ты же не будешь. Ты обещал.

– Не беспокойся, братишка. Я сделаю это без тебя.

– Один? Против Клика?

– Феликс, помнишь, что ты сказал? «Винсент – мумия. Мама в больнице. Папа – в тюрьме. А ты – спалишься и тоже сядешь»? Все правильно. Кроме последнего. Остались только мы. И провернуть это дело можем только мы.

– Мы? Я сказал, что не хочу участвовать. Что это дерьмовая идея. Она что, вернулась к тебе, когда ты съездил к папе? Вы с ним… Вечно вы с ним что-то мутите.

Лео вдруг выходит из ванной, оставив карту на унитазе. Феликс выглядывает в прихожую, видит, как выдвигается ящик на кухне, как старший брат возвращается с фломастером в руке.

– Вот здесь.

Лео рисует крест на развернутой карте, не слишком далеко от велосипедных дорожек, в зеленом поле, обозначающем лес.

– Ладно, Феликс. Если не хочешь – не участвуй. Но не говори мне, что мои идеи – дерьмо, потому что они ни фига не дерьмо. Я это сделаю. Говори хоть что.

Он ведет фломастер от центра креста к ближайшей к нему велосипедной дорожке, продолжает синюю черту вдоль нее – до черного, до самой площади. До магазина «ИСА».

– Я расскажу маме. Если ты это сделаешь.

Лео замирает. И – он, который никогда не злится, во всяком случае на Феликса, – выходит из себя. Но не как отец; Лео от злости готов заплакать, как будто он еще и огорчен.

– Пошел ты, Феликс!

Он кричит – громко, уже не думая, что Винсент может услышать.

– Мы братья! Мы никогда, никогда, никогда не болтаем друг о друге! Ты это знаешь!

И Феликс чувствует, насколько это теперь по-настоящему.

– Ладно. Я не буду болтать.

Насколько глубоко пропитался всем этим Лео.

– Но идея все равно дерьмовая.

И Винсент; Лео действительно расшумелся. Потому что Винсент стоит и смотрит на них.

В бинтах. Коричневое, шоколадного оттенка, у рта провисло, подрагивает, и прежде-то вымазанные руки еще больше вымазаны разноцветным – он нашел еще и зеленую ручку, по бинтам тут и там протянулись зеленые вены.

– Окей. Пусть он решит, дерьмо моя идея или нет.

– Мумия? Он будет решать?

– Он нам обоим младший брат. Естественно, он будет решать.

Лео кладет руку Винсенту на плечо – как папа в тюрьме. Но Винсент не двигается.

– Как по-твоему, Винсент? Нагреть мне Клика или нет?

Обмотанный бинтами по очереди смотрит на обоих старших братьев, они ждут его ответа. И Винсент отвечает.

– Да. Нет.

Тянет бинт, подрагивающий вокруг рта, то вверх, то вниз.

– Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет.

Пока Феликс не начинает демонстративно аплодировать.

– Ну вот, ты слышал. Он сказал «нет».

– Он сказал «да». И «нет». Он просто придуривается.

Рука на плече стала объятием.

– Винсент, это серьезно. Тебе нужно сказать что-то одно. Делать мне это или нет.

Теперь младший брат медлит, словно взвешивая решение, хватается за бинт вокруг рта и тянет его вверх, к носу.

– Делать.

Теперь медлит Феликс.

Они ждут именно его слова. Что ж, пусть подождут.

Наконец он пожимает плечами.

– Ага. Ясно. Мумии любят дерьмовые идеи. Но когда все кончится, Лео, ты купишь мне новую карту. Потому что эту ты испортил своим сраным фломастером и своим сраным крестом.

«Донесешь на меня – донесу на тебя»

* * *

Запах машинного масла, на больших судах всегда проникающий даже в самые нижние помещения, казалось, полностью улетучился здесь, на верхней палубе с каютами первого класса, где вместо жесткого пола – мягкое ковровое покрытие. Но здесь оказалось так же адски тесно, тележка с багажом билась о стены коридора и вентиляционные короба, пока Сэм искал каюту под номером 571. И тут слегка покачивало, как в море, хотя паром еще стоял в Вэртхамнене и до отплытия оставался почти час.

559. 561. 563.

Еще несколько дверей – и он протащит пластиковую карту через устройство и шагнет в люкс, в последнюю фазу их плана.

Теперь его окружало удивительное спокойствие, которое просачивалось внутрь него через кожу, чтобы угнездиться в груди и заставить напряженное тело расслабиться. Спокойствие, рождавшееся из ощущения «ты сделал все, что мог, и не можешь сделать больше». Все идет так, как идет, потому что ты не можешь больше влиять на ход событий. Возбуждение, гонка, адреналин, подскочивший и заставивший торопливое сердце засбоить, когда Лео внезапно решил поехать туда – если придется, я убью твоего брата, Сэм, но я вернусь; все это вдруг куда-то исчезло, словно и не было. Случайный безымянный посетитель, которого он уже забыл. Спокойно войти в каюту-люкс, поставить на пол сумки со ста тремя миллионами и убедиться, что шампанское на столе охлаждено до правильной температуры – таким в эту минуту был его мир. Он сядет в кресло, обтянутое красно-коричневой кожей, станет смотреть в иллюминатор, выходящий на море, и надеяться, что Лео уже на пути назад. Что их совместное путешествие и закончится совместно.

Лео, в отличие от него самого, было что терять.

Вот почему он поехал туда, рискнув всем.

У Лео есть братья и родители, которые будут тосковать по нему и по которым будет тосковать он. Покинуть страну навсегда значит для Лео неизмеримо больше, чем для него, Сэма.

Сам Сэм ни по кому не скучал. И никто не скучал по нему.

Он отвернулся от морского вида ради того, что стояло на тележке, погладил указательным пальцем макушку дорогой бутылки. «Дом Периньон». Никто из них никогда не пробовал этого шампанского, но именно оно самое дорогое в здешнем меню. Нет. Мы еще не свободны. Только когда мы окажемся на этом чертовом корабле. На пути в Ригу, Санкт-Петербург, к Сбербанку России. Он сорвал блестящую бумагу с горлышка, поглубже вдавил бутылку в ведерко, чтобы лед оказался со всех сторон, перевернул красивые бокалы. Тогда, в люксе, мы и выпьем. Закажем ящик шампанского. Тогда мы будем свободны, Сэм. И вспомнил, как тяжко ему было перед первым ограблением, когда он пытался на своей кухне угостить Лео спиртным.

Дважды постучали.

Послышалось?

Сэм прислушался, затаил дыхание.

Снова дважды постучали. Как будто… в дверь каюты.

Торопливый взгляд на радиочасы на ночном столике у кровати. Семь тридцать три. Двадцать семь минут до отплытия.

Ты успел.

Сэм повернул круглую дверную ручку на полоборота, откатил дверь наполовину.

Это не Лео.

– Привет, Сэм.

Это брат.

– Твой дружок-разбойник не придет.

Это и правда его родной брат.

– Потому что в эту самую минуту он в патрульной машине едет в следственную тюрьму Крунуберг. В наручниках.

Д жон.

– В тот самый квартал, из которого он сегодня забрал сто три миллиона. И я знаю, что ты ему помогал.

Д жон?

Ничего не понимаю.

Не ты должен стоять на пороге.

– Дружок-разбойник? Ты это о чем?

Голос прозвучал твердо. Сэм был в этом уверен. Хотя детали, которые, совместившись, должны были составлять реальность, никак не подходили друг к другу.

– Сэм, ты впустишь меня в свою сраную каюту?

Где-то в дальнем конце тесного коридора слышались другие голоса, другие пассажиры искали свои номера на дверях. Сбить Джона с ног сейчас, здесь – слишком большой риск. Сэм посторонился, пропуская гостя. И заметил под расстегнутой кожаной курткой, той самой, в которой брат тогда нагрянул к нему на остров, темно-коричневую кобуру со служебным пистолетом.

– Шампанское, Сэм? Неплохо.

Каюта, несмотря на гордое звание первого класса, была не слишком большой. Теперь она стала еще меньше. Чтобы поместиться, им пришлось встать едва не вплотную друг к другу.

– Жаль только – праздновать больше нечего.

Сэм смотрел, как его младший брат ворочает бутылку, льдинки зазвенели друг о друга и о ведерко, потом – как изучает дорожные сумки на полу, пытаясь оценить, достаточно ли они велики для десяти упаковок купюр из хранилища. Одновременно он вынимал билет на паром, такой же, как у Сэма. Билет Лео.

– Я не смог остановить тебя тогда, Сэм. Перед убийством нашего отца. Но я могу остановить тебя сегодня. Потому что сегодня я решаю, каким будет конец.

Бутылка в ведерке была холодной и мокрой; Сэм выудил ее, расшатал пробку.

– Окей, Джон. И каким же будет конец?

Один-единственный удар.

Рукой покрепче за горлышко, янтарная пенящаяся жидкость полилась ему на пальцы.

Всего один раз ударить Джона толстым донышком в висок – и снова я сам решаю, каким будет конец.

– Как во всех сказках. Счастливым. Ты возьмешь свои сумки, в которых, полагаю, содержатся сто три миллиона крон, и поедешь со мной в Крунуберг.

– Ты не остановил меня тогда. Не остановишь и сейчас. Ты здесь один, Джон. Если бы ты собирался арестовать меня, то захватил бы с собой небольшую армию легавых. Так что глубоко в душе ты уже принял решение.

– Верно, Сэм. Но у меня была надежда, что все кончится… достойно. Поэтому я пришел один. Чтобы дать тебе шанс сдаться. Если ты не сдашься сейчас – армия легавых будет ждать тебя по ту сторону Балтики, и тогда все кончится совсем не достойно.

– Так ты собрался донести? На меня? Опять?

– Если ты не оставишь мне выбора.

Сэм сделал шаг вперед, и пространство сжалось еще больше.

– Ты знаешь, братишка, что я уже зарезал одного члена нашей семьи, когда у меня не оставалось выбора. И зарежу кого угодно из родни, если у меня не будет выбора, и уложу его на кровать, как уложил тогда тело отца. А потом, когда я в Риге буду спускаться по трапу, уборщица найдет тебя вот на этих белых простынях всего в крови, как отца.

– Я точно знаю, что ты не убийца. И ты сам это знаешь.

Они долго смотрели друг на друга. Дорогая бутылка оттягивала руку Сэма, была гораздо тяжелее, чем зазубренный рыбный нож.

Он не мог убить из-за денег.

Так же, как он убил тогда – не ради себя.

– Я прикончил отца, иначе ты бы погиб, Джон. Зря ты приехал сюда. Так что отвернись-ка! Ты задолжал мне. Ты должен мне двадцать три года.

Только что Сэм сделал шаг, который сжал расстояние.

Теперь ближе подошел Джон.

– Ты ошибаешься, Сэм. Да, я позвонил тебе тогда. Но это было ужасно давно, и в те дни я боялся побоев. Боялся того, кто угрожает. Да, ты старше. И тяжелее меня на тридцать кило. И если ты пойдешь со мной, то потеряешь все. И все же ты меня ни черта не страшишь. Нож держал ты, не я. Ты сам выбрал взяться за нож. И тебе от этого никуда не деться.

– Именно об этом я и говорю, Джон! Ты сам позвонил мне тогда. И от этого тебе никуда не деться! Напомнить? Приезжай скорее, Сэмми, папа меня убьет, я больше не могу. Ну ты же должен помнить! Я приехал. Ради тебя. Воткнул, мать твою, этот нож двадцать семь раз – ради тебя. А потом, Джон – черт возьми, Джон! – ты… ты позвонил. В полицию. Я тебя спас, а ты позвонил легавым. Я не ошибся Джон! Ошибся – ты. Это ты мне должен! Вот и живи с этим, братишка.

Если кто-нибудь из них сделает еще шаг, они столкнутся.

И они застыли на месте.

И не отрываясь смотрели друг на друга.

Впервые за двадцать лет. Стояли настолько близко, что каждый чувствовал дыхание другого, следил за движениями глаз.

Пока по судну не прошло содрогание – от машинного отсека вверх, пока динамик не известил, что до отплытия осталось пятнадцать минут.

– Дай-ка.

Бронкс кивнул на бутылку, повисшую в руке Сэма. Сэм не шелохнулся, и Бронкс сам потянулся к ней, вынул из руки брата. Налил в оба бокала, так, что перелилось через край, протянул один Сэму.

Вкус желтых яблок и поджаренного хлеба, чуточка цитрусов, как и положено. Шампанское даже охладилось до правильных восьми градусов, но ни один из братьев этого не почувствовал.

Напиток разделили между собой чужаки с общими воспоминаниями, он стал прощанием с прошлым.

* * *

Плоскому телевизору не хватало звука, но это было неважно; он никогда еще не видел столько погонных метров сине-белого пластика в одном новостном выпуске, и ему вполне хватало немой картинки. Мелькание событий без голосов превращалось в удивительное слайд-шоу.

Иван улыбнулся: взвинченные полицейские в касках с визирами и с автоматами в руках бежали друг за другом, и длинная людская цепочка походила на хвост огромной крысы, забравшейся в туннель метро возле полицейского управления.

Как минимум пятнадцать, может, двадцать.

Какого хрена они делают под землей?

Заваруха, кажется, происходила наверху.

Телекамеры под разными углами показывали, как оцепили весь этот хренов Крунуберг, как выставили перед въездами шлагбаумы. Легавые в форме стерегут трепещущую на ветру пластиковую ленту, и квартал похож на большой пакет, в который никому нельзя заглядывать, пока не будет раскрыто преступление.

Кстати о преступлении. На преступление Ивану было глубочайше наплевать. И вовсе не обязательно непрерывно вещать о нем серьезным голосам репортеров, пробивавшимся из динамиков над узеньким баром «Дравы». А вот на черный кофе и сахарницу ему не наплевать. Но из кофемашины за кассой разливалась только вонь дубильной кислоты, а дно стеклянной колбы покрывал черный налет. Ни Даксо, ни его жена не сварили новых порций, а теперь и вовсе запропастились куда-то. Их не было за стойкой, и никто не мелькал в круглом окошке двери, ведущей на кухню, к разделочным столам и мойке.

Никого не было и в ресторане. Если не считать женщины, сидевшей за несколько столиков от него, в углу, где потемнее. Жидкие светлые пряди на макушке почти невидимы, но вместе образуют прическу, которая не совсем подходит к апельсиново-желтому лицу с сухими губами. Женщина каждый день сидела здесь, за одним и тем же столиком, и каждый день выпивала полный графин белого домашнего вина.

Иван хотел было спросить ее, не видела ли она хозяев, но тут же передумал. Одинокие люди в заведениях вроде «Дравы» ищут случая завести пьяную беседу, и от них потом не отделаться – мелют и мелют языком. Женщина была когда-то красива, это заметно. Она приложила все усилия, чтобы разрушить красоту. Но ее представление о себе осталось прежним, в собственных глазах она оставалась красавицей – так она улыбалась, так двигалась, не сознавая, что годы ежедневных возлияний уничтожили истинную и создали ложную картину, за которую, однако, так легко было держаться. Он тоже чуть не угодил в подобную ловушку, но потом принял решение, решение о переменах.

Гигантский телеэкран. Ожидая, лучше спокойно сосредоточиться на нем. Запакованный в пластик полицейский квартал в Кунгсхольмене сменился взорванным строением на Западном берегу Иордана. Какая адская чернота, и какое голубое небо в отдалении.

Иван не выдержал войны, которая длилась дольше, чем было лет его сыновьям, и в обход кассы направился на кухню, чтобы найти Даксо и его чертовы кофейные зерна. Но тут небо в телевизоре изменилось, стало свинцово-серым. Вместо Палестины на экране появился шведский низкорослый ельник, обрамлявший ухабистый проселок.

Ощущение удара по затылку. Снова.

Падение ледяного клинка измены. Снова.

И это касалось Лео. Снова.

Иван перегнулся через стойку, поискал пульт. Он узнал этот проселок, знал, что дорога кончается заброшенной усадьбой и сараем с большими воротами, снабженными ржавым висячим замком.

Голоса.

Теперь ему небходимо услышать, что говорят голоса.

Но продолговатая дощечка с разноцветными кнопками и странными значками была так же недосягаема, как кофе и Даксо. Ивану пришлось и дальше смотреть на немой экран. Сарай – который он узнал, как и проселок – горел. Горел! Желто-красный огонь пожрал деревянные стены и черным дымом лез дальше, к небу.

Там, внутри, Лео держит свои инструменты.

Чем занимаюсь? Планирую наше будущее. Ты сам говорил: если смог измениться я, сможешь измениться и ты.

Там, в грузовике, было то, что им требовалось, чтобы построить все заново. Отец и сын. Вместе.

Хорошо, что ты больше не сомневаешься. Потому что мне и правда нужна твоя помощь.

Теперь все сгорело дотла. Лео стоял рядом с ним, показывал обеими руками, указывал, объяснял.

Пламя.

Все поглотили желто-красные волны.

Телефон, как всегда, был во внутреннем кармане пиджака. Единственная связывающая их нить. Только между ними. Он нажал на кнопку быстрого набора, как учил его Лео, и подождал… нет сигнала. Ничего. Телефон Лео был выключен. Их линия разорвана.

Лео? Неужели твой младший брат был прав?

Ты меня используешь?

Иван зажмурился, пытаясь вспомнить. Что именно ответил Лео на его вопрос? Нет, не вспомнить. Или он просто не хочет вспоминать фразу, которая тогда прозвучала так убедительно?

Да. Именно это я и хочу сказать.

– Кофе?

На экране горело, все горело и горело.

– Кофе, хочешь кофе?

Все… все вранье, и все поглощает огонь. Большая, жирная, адова ложь. Все твои попытки, все твои успехи рано или поздно сгорят.

Вот так-то. Сгорят.

Станут волнами пламени.

Станут сажей.

Вот почему ты не заехал за мной. Я пришел вовремя – а ты не приехал.

– Эй, Иван? Кофе?

– Что?

– Я как раз сварил свежий.

Даксо. Он вернулся, вынырнул откуда-то.

– Нет… не надо кофе.

Лео использовал своего собственного отца. Иван не знал как, не знал почему, но был уверен, что Винсент оказался прав: его уменьшили до фигурки в какой-то чертовой игре. Зеленый пластмассовый солдатик, пешка. Он не понимал своей роли, не видел игру целиком. Зато ощущал боль в затылке, в груди, в желудке, и положить конец этой боли можно было только одним способом. Боли, которая словно прогрызалась изнутри наружу.

– Дай мне бутылку вина.

Затылок свело. Второй раз за неделю. Как-то слишком сильно – вот почему Иван не мог больше сдерживать данное самому себе обещание.

– Но ты же не пьешь? В смысле – вино?

– Бутылку, мать твою!

Даксо пожал плечами.

– Ладно. Как хочешь. Ты клиент. Будет стоить двести двадцать пять монет.

Красивый ряд бутылок возле динамиков на полке, протянувшейся по всему бару. Даксо снял одну, бутылку красного.

– Ты уверен, Иван? Ты же бросил.

– Бутылку.

Даксо медленно выкрутил пробку и потянулся за свежевымытым бокалом.

– Двести двадцать пять. За всю бутылку. Или шестьдесят, если хочешь бокал.

Обещание, данное самому себе – что это?

Ничего.

Потому что оно не может изменить другого.

– Всю. Полную бутылку. И возьми из денег, которые ты получил от Лео.

– Я не получал от твоего сына плату за вино. Он оставил задаток за ужин.

Если смог измениться я, то можешь измениться и ты. Ложь.

Даже это.

Горит, все горит.

– Про эти деньги я и толкую. Плата за говно, которое мы не съели и не собираемся есть в твоей забегаловке. Дай сюда бутылку. И деньги, что там остались.

– Твой парень сказал, что я могу оставить их у себя, пока он не вернется.

– Мой сын не вернется!

Иван вытянул бутылку комнатной температуры из руки Даксо – лучше было наполнить бокал самому. Egri Bikavér. Бычья кровь, по-венгерски. Он знал, что это значит. Делая первый глоток нехолодного вина, он смотрел, как Даксо выкладывает на барную стойку четыре пятисотки. Деньги сына, которые он, Иван, сейчас пропьет. И такое прекрасное ощущение в глотке, во всем теле – словно старый друг, которого ты ненавидел два года, вдруг снова заставил тебя смеяться.

* * *

Снаружи и внутри.

Лишь однажды Бронксу случилось пережить это ощущение: мир движется одним образом, а я – по-другому.

В тот раз его отец лежал на кровати, с рыбным ножом в груди.

А вокруг просто продолжалось движение – молодая женщина медленно шла мимо их окна, ела мороженое, двое мужчин постарше сидели на мостках, удили окуней, пили пиво из бутылок.

То же чувство, та же раздвоенность мира: он в машине, в подземном гараже полицейского управления, а другие полицейские кружат по ту сторону автомобильного кузова, в другой реальности. В поисках ответа, который у него уже есть.

Вот почему так трудно выйти из машины.

Он должен принять решение.

Или навечно похоронить этот ответ – или открыть дверцу машины, щелкнув пальцами, заморозить движения полицейских и крикнуть – я знаю разгадку.

Только он обладает верной информацией.

Только он может направить энергию, кружащуюся вне, на двух грабителей.

Только он знает, что украденное несколько часов назад в эту минуту находится в четырех дорожных сумках на борту парома, который утром достигнет рижского порта.

Снаружи и внутри. Мир и я.

Ему не хватило духу взять Сэма самому. Но он сумеет устроить так, чтобы это сделал кто-нибудь другой.

Бронкс положил пальцы на ручку дверцы, посидел так.

Неужели он снова посадит того, кто ради него принес в жертву двадцать три года своей жизни?

Бронкс стиснул ручку, открыл дверцу, выставил ногу в другой мир, но не шагнул в него.

Неужели он выдаст того, кто спас ему жизнь?

Он медленно прошел через огромный гараж, пахнущий машинным маслом и сыростью, коротко кивнул полицейским и направился к железной двери, к лифтам и лестницам отдела расследований.

Дело не в том, что они старший и младший братья.

Дело не в крови, не в преданности друг другу.

Может быть, дело все же в долге, который не выплатить?

Слишком легко эта картина снова и снова вставала у него перед глазами.

Вот почему он перестал встречаться с Сэмом. Всякий раз, как они молчали каждый по свою сторону шаткого стола в комнате для свиданий, долг сидел между ними и шептал: Он спас тебе жизнь, но на свободу сейчас вернешься ты. И в конце концов Бронкс перестал ходить туда. Невыносимо, когда тебе каждый раз твердят одно и то же.

Бронкс открыл дверь лифта и нажал было кнопку третьего этажа, но передумал.

Лестницы. По лестницам можно подниматься долго.

Достаточно долго, чтобы удостовериться в правильности принятого решения. Оценить несуществующий долг ровно в сто три миллиона крон – и выплатить его.

* * *

От беспокойства ее и так трясло, а тут вдобавок это недвижное десятиминутное ожидание; никуда не годится. Чтобы выдержать, Бритт-Мари пришлось дважды пройтись в ранних вечерних сумерках вокруг полицейского квартала. Такого она еще не видела: здания тщательно обнесены сине-белыми заградительными лентами, какие полицейские обычно протягивают вдали от полицейского участка. Вход с Бергсгатан выглядел так же, как входы с Польхемсгатан, Кунгхольмсгатан и Полисхюспаркен. Весь полицейский квартал сделался одним большим местом преступления. Даже вход на станцию метро был огражден, и полицейский регулировал движение автобусов. От любопытных, толпившихся бок о бок с журналистами и фотографами, она дважды услышала одну и ту же версию: в полицейском управлении совершено какое-то невероятное преступление, кто-то даже возбужденно прошептал – ходят слухи, что это самое крупное ограбление в истории страны.

После второго круга Бритт-Мари остановилась возле низкой каменной ограды здания суда. Здесь у нее встреча с той молодой женщиной из полиции, которая сначала увела Лео и перевернула вверх дном ее дом, а потом в больнице (на рабочем месте, где ее должны бы оставить в покое) показывала ей фото мужчины из машины Лео. Элиса. Необычное имя. Но красивое.

И вот она вышла. Из главного входа в полицейское управление. Подняла тонкую пластиковую ленту и прошла под ней, зигзагами протиснулась сквозь стадо зевак.

– К сожалению, у меня всего пара минут. Как видите, у нас тут сегодня беготня.

Бритт-Мари кивнула и улыбнулась как можно сердечнее, одновременно пытаясь утвердиться в каком-нибудь разумном положении – ноги отказывались стоять спокойно. Руки Бритт-Мари попыталась скрестить на груди, на зимнем пальто.

– Мне звонил Винсент. Это мой младший сын, вы и с ним, может быть, встречались? Он волновался. Испуганный голос. Сказал, что к нему приехали из полиции.

Элиса повернулась к толпе зевак. Человек, пытавшийся подлезть под ленту, был мягко, но решительно отогнан назад.

– Простите, я… Что вы сказали, Бритт-Мари? К нему приехали из полиции? Кто-то из нас?

– Да. Именно так он и сказал. Вы об этом что-нибудь знаете?

– Нет. Я видела вашего сына Винсента один-единственный раз, вчера, на его рабочем месте. Тогда он выглядел спокойным. Из полиции? Винсент сказал «он» или «она»?

– Сказал только, что это как-то связано с Лео. И что его забрал с собой полицейский, который расследовал ограбления банков перед тем, как ребят посадили.

Элисе снова пришлось уделить внимание расшумевшейся толпе: двое приставленных к ленте полицейских заспорили с пролезшими вперед фотографами; и пока Бритт-Мари дожидалась ее ответа, она так и эдак вертела в голове только что услышанное.

Какой-то полицейский потребовал, чтобы Винсент сделал единственное, чего ему решительно не хотелось: стал фигурантом в расследовании, связанном с его старшим братом.

– Еще раз прошу прощения, Бритт-Мари. Это уже похоже на бунт. Репортеры требуют новостей от нас, потому что редакторы, которые их сюда послали, требуют новостей от них. Преступление, совершенное в полицейском управлении – это, конечно, очень заманчиво. Но – я вернулась.

Винсент, который решил никогда больше не преступать закон, никогда больше не иметь дела с полицией.

– Что касается вашего вопроса о Винсенте, я, к сожалению, не могу вам помочь. Сейчас у меня нет информации о нем. Обещаю, что немедленно этим займусь.

Бритт-Мари знает только это.

Винсента втянули именно в то, чего он боялся.

И он был прав: дело тут нечисто.

* * *

Он никогда не боялся темноты. Наоборот. Она защищала, как защищает тишина.

Но не сейчас.

Только теперь, приняв решение насчет Сэма, так и не включив лампы – ни на потолке, ни на столе – и потому ощущая себя одиноким среди того, что есть ничто, он осмелился вернуться к невероятному жару и ярчайшему белому свечению.

Зажигательная бомба.

Никто из них не успел даже крикнуть.

Он и не представлял, как выглядит сгоревшая кожа… сразу после этого.

Бронкс почти рывком распахнул окно кабинета, выходящее во внутренний двор полицейского управления, впустил вечернюю прохладу. Закрыл глаза. Медленно подышал. Перегнулся через подоконник, в порывы ветра.

Никакой разницы.

Жар и рев взрыва разрывали тишину, белое свечение прорезало защищавшую его темноту.

Ему никогда не случалось убивать, он даже никого не ранил. Всю свою взрослую жизнь он работал с преступлениями других, но никогда не совершал преступления сам. Каждый божий день он расследовал злодеяния, но всегда – лишь их последствия. Сейчас он как профессионал пережил собственую смерть. Насилие отняло жизнь. Оно лежало перед ним на земле.

И он знал, почему.

Впервые за время службы он действовал как частное лицо, а не как полицейский. И решение, которое принял Бронкс-частное лицо, имело последствия для Бронкса-полицейского.

А ведь всегда бывало наоборот.

Ненависть к насилию день за днем, вечер за вечером, во время каждого расследования, делала его взгляд острее, внимательнее, увеличивала его силы. И так было до тех пор, пока преступник не оказывался в следственном изоляторе четырьмя этажами выше.

Высунувшись еще дальше в окно, в ледяной ветер, в холод, Бронкс ощутил, что даже его одежда пахнет последствиями – палеными волосами, горелой кожей, фосфором, порохом. И понял: что бы он ни пытался сделать, как бы далеко из окна ни высовывался, этот день и решения, которые привели к взрыву – к смерти, – никогда его не покинут.

От этого ему теперь суждено убегать вечно.

Так же, как другие, которые должны были понести ответственность за насилие, бежали от его расследований. Он должен заново смоделировать правду, носить в себе ужас так, чтобы не показывать его. Он никогда не сможет рассказать своим сослуживцам, что случилось. Что случилось на самом деле.

Он оставил комнату темной.

И открыл второе окно. Пусть холод плещется свободно.

* * *

Элиса подняла ленту, трепетавшую на ветерке, и, поеживаясь, зашагала к восточному входу в полицейское управление. Когда кто-то из толпы крикнул ей – «что происходит в здании, когда мы получим информацию?», она обернулась посмотреть – кто, но задержалась взглядом на женщине позади зевак, на матери Лео, Феликса и Винсента.

Бритт-Мари присела на низкую каменную ограду. Она казалась сломленной.

Элиса чувствовала ее отчаяние, тревогу за сына.

Его забрал с собой полицейский, который расследовал ограбления банков.

Чертов Бронкс.

Бронксу она и должна позвонить сейчас по мобильному, который она вытащила из кармана куртки. Получить ответ на вопрос, заданный встревоженной матерью. Но подобные вопросы не выясняют по телефону, звонки отслеживаются. Придется действовать в обход. Элиса набрала совершенно другой номер.

– Дежурный.

Хотя знала, что у дежурного офицера сейчас дел невпроворот из-за катастрофы в хранилище вещдоков.

– Здравствуйте, это Элиса Куэста. Нужна помощь, я срочно разыскиваю человека по имени Винсент Дувняк, по буквам – Д-У-В-Н-Я-К. Он есть в базах данных, фотографию и особые приметы разошлите всем патрульным машинам.

– Насколько срочно? Какая приоритетность?

– Высшая.

Она еще шла к лестнице, ведущей в коридор отдела расследований, когда дежурный перезвонил ей.

– Элиса, мы получили ответ сразу.

– Да?

– Одна из наших машин час назад приняла тревожный сигнал. К югу от города.

– И?

– Человек, о котором вы спрашивали, Винсент Дувняк, обнаружен мертвым.

* * *

Отдел расследований тонул в темноте. После шести вечера он всегда выглядел именно так: следователи уже отзвонились криминалистам и экспертам по отпечаткам пальцев, обработали материал последних допросов, разложили по папкам свидетельские показания. Однако в этот вечер всех, как и ее саму, откомандировали либо вниз, в подвальный этаж и подземные коридоры, ведущие в хранилище, на место преступления, либо к станции метро, где в самом начале туннеля, на рельсах, обнаружили последний и самый важный след – полицейскую форму.

Через полкоридора темнота стала холодной, будто ветер задувал прямо в здание. Одна из дверей постукивала от сквозняка. Дверь, ведущая в кабинет Бронкса.

Бронкса, который исчез из полицейского управления во второй половине дня и до которого с тех пор никто не мог дозвониться.

Бронкса, который, теперь она это знала, действовал сам по себе.

Бронкса, тайком вышедшего на связь с человеком, которому она задавала вопросы не далее как вчера и про которого только что сообщили, что он мертв.

Элиса быстро прошагала мимо кофемашины (больше никаких серебряных чаев) прямиком к кабинету Бронкса, распахнула беспокойную дверь, даже не постучав. Бронкс сидел за письменным столом – свет не горит, оба окна настежь.

– Я хочу, чтобы мы с тобой пошли сейчас в мой кабинет. Я тебе кое-что покажу.

– Элиса, не сейчас.

– Именно сейчас.

Трудно было разглядеть его мимику, лицо тонуло в темноте кабинета, но отчетливый вздох она расслышала.

– У меня сил нет говорить о расследованиях. Не то настроение. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Не то чтобы она была уверена, но вполне могло оказаться, что, произнося это, он улыбается. Причем той самой конфузящей и оскорбительной («я-стоял-и-смотрел-как-ты-спала») улыбкой, с которой он приглашал ее расследовать дело вместе.

Она зажгла свет.

– Элиса, черт возьми, просто сгинь из моего…

– Нет.

Резкий люминесцентный свет залил обоих.

– Это ты, Джон, пойдешь со мной. Ко мне в кабинет. Нам надо поговорить. И начнем мы с человека, находящегося в самом центре нашего совместного расследования, с того, факты о котором ты от меня утаил.

Элиса оказалась права. Теперь она отчетливо видела эту его дурацкую улыбочку.

– Сэм Ларсен. Твой брат.

* * *

Вид на Биркастан. Черные крыши – как пересеченная местность, но из жести. Небо над ними было куда чище, когда электрический свет не отражался от снега, соскользнувшего днем из туч. А может, это из-за вина клетки мозга работают легче, свободнее… вот и звезды из-за вина кажутся более искристыми и не такими далекими. Иван оперся о балконные перила и поднял руку с тлеющей сигаретой – он почти касался их, нет никаких световых лет, звезды теперь на расстоянии вытянутой руки. Еще пара затяжек – и он выбросил окурок в пустую банку из-под шпаклевки; окурок упал среди других окурков, их тут штук четыреста, по пачке в день четыре недели. И даже больше, если считать и Винсента. Ивану не нравилось, что младший курит, но чувство общности, когда они оба, отец и сын, стояли здесь рядом, удерживало его от морализаторства.

Винсент уже должен быть здесь. Но не орет радио, не слышно этой поганой героиновой музыки, которую слушает нынешняя молодежь, да и свет не горит. Однако завтра въезжают хозяева, так что Винсент вот-вот появится.

Иван снова толкнул балконную дверь; как же хорошо было пройти через гостиную, осматривая со знанием дела побеленный потолок и размышляя о том, что он, Иван, работает так же быстро, как молодые, но при этом – куда профессиональнее, ведь неровно и небрежно нанесенная краска так раздражает. Иван был уверен, что Винсент захочет работать с ним и в следующий раз – не только чтобы узнать отца получше, но и потому, что хороший маляр – на вес золота.

Бутылка вина так и стояла в кухне на мойке. Он оставил ее там, потому что ожидал услышать в глубине квартиры героиновую музыку. «Бычья кровь». Прямо из горлышка. Проглотил быстро: не хотелось вкуса во рту, хотелось только жжения в груди. Когда он возвращал бутылку на жесть мойки, раздался двойной звонок.

Динь-дон. Еще раз. Динь-дон.

Входная дверь.

Кто-то позвонил в дверь.

– Заходи, гостем будешь.

Он перенес бутылку в пустой буфет. Наверное, соседка – та, что вечно жалуется. Или владельцы – хотят посмотреть, как тут теперь здорово.

– Входите, входите.

Какая-то женщина. Слышно по шагам – легкие, слегка выжидательные.

– Винсент?

Это не соседка. И не владелица квартиры.

Она?

Какого черта она делает в этой прихожей?

– Ты здесь, Винсент?

Мать трех его сыновей.

Бритт-Мари.

Он снова открыл шкафчик; три больших глотка наполнили грудь. Когда он оторвался от горлышка, она уже стояла в кухне, пристально глядя на него.

– Два года.

Столь же пораженная тем, что он здесь, как он поразился, увидев здесь – ее.

– Два года, Бритт-Мари. Но теперь конец. Я больше не трезвенник.

Четыре больших глотка. Он протянул ей бутылку.

– Хочешь, Бритт-Марри? «Egri». Бычья кровь. Это по-венгерски.

– Я ищу Винсента.

Она огляделась и словно бы прислушалась.

– Он должен работать здесь. Во всяком случае, Феликс так сказал.

– Феликс прав. Он здесь работает. Вместе со своим папой.

– В таком случае – ты знаешь, где он?

Иван развел руки, указывая на свежепобеленный потолок, такие же свежие стены, на новый кафель между мойкой и дверцами шкафчика.

– Видишь, как здорово мы все здесь сделали? Я и твой младший сын. Идеально. Винсент такой старательный и аккуратный. Помнишь, как он раскладывал карандаши в детстве? Он и сейчас такой же. Все на своем месте.

– Ты можешь ответить на мой вопрос, Иван? Где Винсент?

– А зачем ты его ищешь?

– Он звонил мне после обеда. Очень нервничал. К нему явился какой-то полицейский, сказал, что речь о Лео. И после этого я не могу ему дозвониться. Я волнуюсь, Иван.

Проклятый телевизор.

Обширный заблокированный район в двадцати километрах от Стокгольма. И одновременно – оцепление вокруг здания суда и полицейского управления в центре столицы.

Иван так и не понял, как или зачем, но он был уверен, что его использовали: он – пешка в планах Лео, пешка, о которой говорил Винсент. И это каким-то образом связано с теленовостями. Но чтобы и Винсент оказался втянутым? Нет. В это он не верил. Винсент принял решение. И вряд ли изменит его.

– Знаешь, Бритт-Мари, я узнал Винсента, пока мы работали вместе. Поверь, тебе не о чем беспокоиться. Он больше никогда не совершит преступления.

Она улыбнулась – недобро.

– Так ты тоже не знаешь, где он? Ты, как обычно, понятия не имеешь, да?

– Он скоро придет. Не волнуйся. О чем я понятия не имею? Что знала ты, Бритт-Мари, когда они грабили банки? Они ничего тебе не сказали. Лео пришел ко мне. Нас судили и приговорили вместе!

Она слегка покачала головой. Как раньше.

Печально. Словно смиряясь.

– Я думала… их пути разошлись. Искренне надеялась, что их разделение уже произошло. Что эти безумные, абсурдные узы, которыми ты связывал их маленьких, вся эта извращенная преданность семье – мы против целого мира! – что эти узы распались в тюрьме, что тюремные сроки развели их в разные стороны, что наши трое сыновей наконец начали отдаляться друг от друга.

Прежде она почти шептала, но теперь заговорила намного громче, едва не крича.

– Винсент не захотел даже приехать ко мне домой на ужин – он боялся, Иван, что Лео снова втянет его во что-нибудь. Понимаешь ты это? Я так хотела, чтобы он оказался здесь. Но его здесь нет. Значит, он едет туда – туда, куда он не хочет! Это твоя вина, Иван! Это цена твоей чертовой преданности семье! За всем, что разрушает моих детей, стоишь ты…

Ее голова показалась маленькой в его широко раскрытой ладони. Удар пришелся на всю левую часть лица. От виска – к носу и челюсти. Он даже ощутил, как его пальцы касаются кожи под волосами женщины. Если бы она не рухнула на пол, следующий удар был бы уже кулаком.

Но больше ударов не было.

Бритт-Мари не кричала, не бежала – она сидела на чистейшем кухонном полу, заливая его кровью из носа, и смотрела на Ивана.

Он потянулся за бутылкой, на дне еще оставалась пара глотков. Достаточно, чтобы побороть зарождавшееся внутри ощущение.

Один-единственный удар.

Вот, оказывается, что ему требовалось.

Чтобы разбить вдребезги все чертовы перемены и снова стать собой.

– Знаешь что, Иван?

Она, поднимаясь с пола, не сводила с него глаз.

– Когда мы виделись в прошлый раз, за тобой убирали твои сыновья. Вытирали мою свежую кровь.

Потом она направилась через прихожую к входной двери.

– Сейчас тебе придется убрать ее самому.

* * *

Номер 41.

Бронкс не знал наверняка, но предполагал, что она всегда выбирала именно эту кнопку: черный кофе с каплей молока. Для его собственного стаканчика номера не существовало: горячая вода текла из другого крана, в бойлере. Четверть часа, даже меньше. На столько ему удалось оттянуть разговор в кабинете Элисы. Надо было собраться с мыслями, чтобы быстро сформулировать ложь. Элиса теперь знала много такого, что угрожало всему его существованию – как полицейского и как частного лица.

Теперь ложь оформилась в слова, и он знал, как представить ее лучше всего. Будучи дознавателем, он выучил, что самые лучшие лжецы всегда начинают с правды, что только правдой можно прикрыть ложь. Ложь просто должна быть достаточно правдивой, чтобы противная сторона поверила ей.

Последние капли кофе в бумажный стаканчик, и по дороге в ее кабинет он сделал то, что она сделала два дня назад, направляясь к нему, чтобы передать расследование: взялся за краешки стаканчиков, чтобы не обжечься.

– Тук-тук.

Он повторил движение Элисы – поднял стаканчики, словно объясняя вербальный стук, потом вошел и поставил перед ней дымящийся кофе, между двумя стопками бумаг.

– Один тебе, один мне.

Начать с правды.

В этой лжи правда означает (если другого выхода нет) признать то, что она разнюхала. Что Сэм – его брат. И добавить, что не сказать этого было ошибкой. Но не признавать вину или тот факт, что он действовал не как полицейский. Ведь он не только отпустил своего брата, несмотря на вооруженное, со смертельным исходом, нападение на инкассаторов; он еще и позволил ему бежать с сумками, содержащими сто три миллиона крон, что были украдены тремя этажами ниже того этажа, на котором он сейчас находился.

– Ты серьезно? Кофе?

– А что?

– Кофе, Джон? Ты еще не понял, что единственное, чего мы точно не будем сейчас делать – это распивать вместе кофе?

Элиса схватила стаканчик и отнесла на полку в углу кабинета, поставила между папками.

– Выпью холодным, когда ты уйдешь.

Потом повела рукой над столом, где лежали бумажные стопки, нежно, как живых существ, погладила их.

– Эти стопки, Джон, – моя собственная система расследования. Которой ты наверняка никогда не интересовался. Потому что меня от тебя отличает вот что: я работаю с фактами, а не с интуицией. Каждая стопка построена на фактах. Например, вот эту, левую, если смотреть с твоей стороны, я называю «Ты напал первым», в ней содержится то, что привело к преступлению.

Элиса наугад вытащила лист из середины стопки. Одну из сделанных криминалистами фотографий: патроны кучей на каменном полу между двумя банкоматами.

– Например… вот, боеприпасы – непременное условие для того, чтобы вообще оказаться на месте преступления. Откуда они? Из шведской оборонки. Какому оружию они могут соответствовать? АК-4, украденному с армейского склада оружия. Что дает это мне как следователю? Факты, Джон, которые ведут к подозреваемому.

Элиса вытащила еще одну бумагу, тоже наугад.

– Другой пример, чтобы ты представил себе общую картину – вот… еще одна фотография. Совершенно обычные автомобильные номера. Согласно подтвердившемуся заявлению номера были похищены, как тебе известно, в ночь накануне преступления. И переставлены на машину, на которой уцелевший грабитель покинул место преступления. Еще одно непременное условие, а именно – молочный фургон «Арла». Факты, Джон, которые ведут к подозреваемому.

Она отложила оба своих листочка-примера в сторону и взяла с верха стопки несколько сшитых вместе документов – теперь уже не наугад; Бронкс насчитал то ли семь, то ли восемь листков.

– Удивительным образом, Джон, в той же стопке есть документы, которые ведут к… тебе.

И подтолкнула их к нему через стол.

– Приговор суда первой инстанции. Двадцать четыре года назад. Убийство: сын зарезал отца. Если ты взглянешь вот сюда…

Ее указательный палец побегал по верхним строчкам на первой странице.

– …то увидишь, что жертву зовут Джордж Бронкс. Твой отец. А здесь, вот в этой строке, Джон, ты увидишь, что осужденного убийцу зовут Сэм Ларсен, а Ларсен – девичья фамилия твоей матери. Имя, которое заменило прежнее: Сэм Бронкс.

Этот приговор.

На ее столе.

Элиса сделала именно то, на что никто не имел права. Она рылась в делах его семьи: пускающий в ход кулаки отец, мать, которая отводила взгляд, старший брат, который убил ради младшего, и младший, сдавший его полиции.

– Какое тебе до этого дело? Трясешь тут своими стопками… швыряешь бумажки мне в лицо! Они больше не имеют ко мне отношения.

Элиса, похоже, даже не заметила его пылающих щек и громкого голоса. Так сосредоточилась на том, что начала показывать, доказывать.

– Итак, ты попал в первую стопку. Условие для совершения преступления – вы с Сэмом Ларсеном братья. Если мы теперь заглянем в следующую стопку, посредине, которая в моей системе называется «Облажался» и содержит моменты появления в деле первых улик, то опять отыщем там тебя, Джон. Потому что в этой стопке есть вот что.

Этот документ тоже лежал сверху, подготовленный. Она протянула Бронксу лист, на котором было всего четыре написанных от руки строчки и который он сам исчеркал, когда они с Элисой сидели у него на кухне.

– Четыре имени, которые надо проверить. Четверо заключенных, бывших в Эстерокере в одном отделении и в одно время с Лео Дувняком. Ты поспешил обвести кружком имя Сэм Ларсен. И пояснить, что у нас мало времени и потому, мол, пусть каждый разрабатывает двоих подозреваемых. Ты ни словом не обмолвился о том, что он твой брат. Не сказал, что его особые приметы соответствуют приметам грабителя, которого мы оба видели на записях с камер. Единственное, что ты сказал, Джон, – это что у него алиби. Алиби, подтверждения которого я так от тебя и не получила.

Теперь она перенесла руку на третью стопку.

– Эта последняя называется «Тебе не отвертеться». Улики прямо указывают на преступника. И в ней, в этой пачечке, Джон, лежит вот такой отчет.

И тоже сверху.

– Подписанный патрульным из полиции Эскильстуны, которого я отправила по адресу, где зарегистрирован твой брат. Из отчета следует, что на свежем кострище на заднем дворе дома (под пеплом еще тлел огонь) обнаружены остатки мебели, одежды, книг, даже фотографий. Холодильник и морозилка пусты, электричество отключено. Хотя еще накануне соседка видела владельца дома.

Пятнадцать минут.

Вот сколько у него было, чтобы солгать.

– Ты слышишь, что я говорю, Джон? Все это вместе взятое показывает, что твой брат решил скрыться.

Бронкс израсходовал большую часть этих пятнадцати минут на то, чтобы позвонить со стационарного телефона у себя в кабинете. Человеку, который – он надеялся – станет его спасательным кругом.

– Черт возьми, Джон, как ты все это допустил?

Он откинулся назад, снова играя того, кем сейчас не был: обычного себя.

– Ты права, Элиса. Я совершил ошибку.

Хотя думал он только об одном – вот бы сбежать отсюда!

– Мне следовало, конечно, сразу сказать тебе, что мы братья. Но у нас никогда не было особо теплых отношений. За двадцать лет мы виделись всего несколько раз. Кровь для нас ничего не значит.

Перед ним все еще лежал приговор из детства. Бронкс взял его да так и оставил в руке. До сих пор он говорил ей правду. Теперь можно переключиться на ложь.

– Ты ведь читала материалы дела? В таком случае ты знаешь, что это именно я выдал его, подвел под арест. И не колеблясь сделал бы это снова, если бы он совершил преступление. Но он не совершал преступления. Потому что у него алиби.

Она сразу проанализирует его ложь, проверит на правдивость.

– Тогда я хочу послушать тебя. Расскажи мне про алиби. Чтобы я сама смогла его проверить.

Он успел позвонить.

– Помнишь, ты говорил, что с радостью поможешь, если возникнут проблемы?

Спасательному кругу.

– Помню.

– Мне нужна твоя помощь.

– Есть такой человек – Бертиль Лундин. Он работает паромщиком на переправе, которая связывает материк с островом, где мы жили во время того самого суда… ты еще размахивала тут его приговором. На этот остров Сэм и перебрался, когда его выпустили. Паром – это единственная связь с материком, он ходит туда и обратно, и Лундин подтвердит, когда ты с ним свяжешься, что Сэм находился на борту парома в 16.30 того самого дня – плыл на остров.

Бронкс, не спрашивая разрешения, порылся в средней стопке, нашел фотографию грабителя в маске, который бежит к молочному фургону, и помахал ею, как до этого – Элиса.

– В ту самую минуту, когда был сделан этот снимок.

Ему повезло – с паромщиком действительно оказалось легко договориться.

– В 16.30, ты сказал?

– Да. Этот рейс.

– В таком случае… твой брат находился на борту. И я это точно знаю, потому что он вышел из машины и помахал мне, как делал всегда.

– Спасибо. А камера наблюдения?

– Она, к сожалению, сломалась. С концами. Уже неделю как.

– Еще раз спасибо. И прошу прощения, но я не могу сказать, зачем я об этом прошу.

– Да и не нужно. Я должен был помочь вам давным-давно. Когда вы были маленькими.

Бронкс поднялся, держа стаканчик с нетронутым серебряным чаем. Он положил свою ложь ей на стол и шагнул в коридор, уходя от вопросов, на которые у него больше не было сил отвечать.

– Теперь тебе есть что проверять, Элиса, и раскладывать по своим кучкам. А я пойду к себе в кабинет, погашу свет и снова открою окна, потому что мне так больше нравится.

Он собирался уже перешагнуть порог, когда его догнал ее голос.

– Не сейчас. Есть еще кое-что. Винсент Дувняк.

Он остановился. Но не вернулся в кабинет.

– А что с ним?

Он не может больше сидеть перед ее бумажками. К этому он не готов. Ложь требует, чтобы лжец сам понимал, что происходит. А Бронкс не знал пока, хочет ли понимать это.

– Он погиб.

– Я знаю.

– Ты был там, когда это случилось.

– Да.

– Как это вышло, Джон? И, что еще интереснее, как вышло, что Винсент оказался там вместе с тобой?

– Это будет ясно из рапорта, который я завтра утром представлю руководителю отдела расследований. Приятного вечера, Элиса.

Один-единственный шаг. Как раз через порог. Далеко же он успел уйти на этот раз.

Он не видел ее. Но – услышал.

Как Элиса читает вслух еще один документ из своей третьей и последней стопки.

– Пока ты тянул время, не шел ко мне, Джон, – не могу ручаться, но мне показалось, что ты кому-то звонил, – я тоже набрала один номер. Позвонила своему контакту в одной из наших телефонных компаний. Оператору, с которым Винсент Дувняк подписал договор на обслуживание. И теперь у меня на руках есть список телефонных номеров, по которым он сегодня звонил. Самые важные – это два из них. Первый подтверждает заявление матери Винсента. Что некий полицейский – который прежде расследовал дело братьев – явился к ее младшему сыну и забрал его с собой из-за ее старшего сына.

Элиса подошла к нему, положила руки ему на плечи, заставила посмотреть на себя.

– Джон, я повторю еще раз. Третья стопка в моей системе называется «Тебе не отвертеться».

Ее глаза прожигали насквозь.

– В ней – Лео Дувняк. Он не отвертится. В ней твой брат, Сэм Ларсен, ему тоже не отвертеться, я буду искать его до тех пор, пока не найду и не заставлю говорить. Потому что теперь, Джон, ты тоже там, и я тебя, мать твою, посажу! Ты же знаешь: если я права, мне наплевать, будут у меня в этом здании враги или нет. Так что тебе никогда и никак не отвертеться.

* * *

Джон Бронкс так и не зажег свет у себя в кабинете ни в тот вечер, ни в ту ночь.

И не закрыл окна.

Потому что если ты не хочешь возвращаться в прошлое, когда все долги наконец выплачены, если не хочешь оставаться в настоящем, не хочешь чувствовать непереносимый жар и видеть ослепительное свечение бомбы, тебе остается одно – продолжать двигаться вперед.

А для этого ты должен знать, как и куда идти.

Он просидит здесь, в темноте и ледяном холоде, до самого рассвета, когда рассеется туман над Рижской гаванью.

К этому времени он должен знать. Должен принять решение.

А потом все будет кончено.

* * *

Утренний полумрак. Свет только-только начал пробираться по небу. И коридор, ведущий через следственный изолятор Крунуберг, кажется не таким мрачным.

Сейчас Бронкс заключит договор с дьяволом.

Но дьявол даже не взглянул на него. Сидел на койке в камере, взгляд пустой.

– Я открою?

Сонный молодой надзиратель со связкой гремящих ключей второй раз повторил вопрос.

– Не надо пока.

В квадрате дверного окошечка Лео Дувняк казался маленьким. Может быть, просто закрыть окошко и уйти в ответ на его пустое молчание? Но у Бронкса не было выбора. Тот, кто собрался вести переговоры с дьяволом, не должен ждать приглашения.

– Можешь открыть.

Ключи звякнули, механический щелчок – и параллельные задвижки замка вышли из дверного косяка.

– Спасибо. Закрой, когда я войду, и оставь нас вдвоем.

– Вы уверены?

Бронкс нетерпеливо кивнул.

– Да. Уверен.

– Вы останетесь там один? Без сигнализации?

– Отдай мне сигнализацию и ступай.

Охранник достал из кармана брюк черный пульт, протянул Бронксу.

– Несильно нажать на среднюю кнопку. И все.

Надзиратель оставил их, и через окошечко в закрытой двери оба услышали, как затихает позвякиванье большой связки, ключи постепенно перестают задевать и цепляться друг за друга.

Маленькая камера. Голая койка, привинченный к стене стол, раковина с капающим краном. Помещение стало еще меньше от взимной ненависти двух мужчин – шесть лет эта ненависть дремала, лежала тихо, а за последние несколько дней взлетела до втянешь моего брата – я втяну твоего.

– То, что случилось вчера…

Бронкс надеялся, что ему придется упоминать смерть Винсента Дувняка только в полицейском рапорте, он не рассчитывал делать это, находясь наедине с человеком, который сидел сейчас в этом замкнутом пространстве, неотрывно глядя на него.

– … не должно было случиться. Твой… Винсент, он…

– Не смей говорить ни слова о моем младшем брате.

Лео Дувняк не кричал. Было бы проще, если бы кричал. Потому что хотя звук – это волны и для распространения ему требуется воздух, отчаяние и горе громким эхом отзывались в этом лишенном кислорода пространстве.

– А теперь лучше нажми на гребаную кнопку. Не хочу тебя видеть.

Бронкс стоял спокойно. Стоять рядом с кем-то, кто тебе угрожает, проще, если выбора у тебя нет.

– Лео, я хочу, чтобы ты выслушал меня.

– Уйди.

– Дай мне две минуты.

– Уйди – и все.

Бронкс так и сделал. Ушел. Отступил на шаг к мощной железной двери. Приоткрыв ее, он протянул руку к квадратному окошечку и закрыл его, а потом опять захлопнул дверь.

– Этот разговор касается только нас. Это разговор не между полицейским и подозреваемым, а между двумя людьми, каждый из которых по-своему прошел сквозь эти проклятые последние сутки.

Он не отпускал ручку, словно желая подчеркнуть, что дверь закрыта как следует.

– Не то чтобы я толком понял, что это для тебя значило… но когда мы в прошлый раз встречались здесь, в управлении, когда я выпускал тебя, ты обернулся и крикнул: сегодня, Джон Бронкс, ты вплел че рную нить.

В первый раз ему показалось, что Лео Дувняк встретил его взгляд – пустые глаза наполнились чем-то, похожим на жизнь.

– И мне кажется, то, о чем мы сейчас будем говорить, и есть такая нить.

Рассматривали.

Вот что делали ожившие глаза.

Словно пытались решить, что же они видят.

– У тебя есть две минуты.

Лео Дувняк поднял руку, раскрыл ладонь.

– Если отдашь мне сигнализацию.

Бронкс понял, о чем он, что означает его требование. Но тут же сунул руку в карман, достал пульт, вложил в ожидавшую ладонь.

– И если ты не скажешь за эти две минуты ничего, что заставит меня посмотреть на тебя по-другому, Бронкс, я разобью тебе голову о бетонную стену. Вон она, сзади.

Лео Дувняк поднялся, и тесная камера стала еще теснее.

Бронкс покосился на закрытую дверь и понял: если он не утихомирит готовую перелиться через край ярость стоящего перед ним человека, то меньше чем через сто двадцать секунд в камере останется всего один живой.

– Черная нить – фигня, Бронкс. Ты использовал Винсента, чтобы добраться до меня, и все пошло к черту. Ответственность за его смерть – на тебе.

Дувняк был почти на десять сантиметров выше Бронкса. Так что, подавшись вперед, он еще и согнулся, чтобы их глаза оказались рядом.

– Ты тоже слышишь, Бронкс? Секундная стрелка. Тик-так. Тик-так.

Бронкс слышал. И чувствовал, нутром. Почти прекрасное ощущение – знать, что следующая секунда решает всё. Неважно как, или что – всё просто кончится, и не нужно будет больше ни быть вечно наготове, ни мучиться вопросами.

– Что ж, слушай: я – единственный полицейский, который знает, как связаны события последних дней.

– Тик-так, Бронкс, тик-так.

– Я знаю, что это ты спланировал ограбление инкассаторов, а осуществили его мой брат и покойный Яри Ояла. Такое ограбление квалифицируется как тяжкое преступление, это восемь лет тюрьмы. Знаю, что вы с моим братом ограбили хранилище в подвальном этаже управления – с этим преступлением разбираются сейчас все мои коллеги. Такое тоже квалифицируется как тяжкое, тянет на десять лет. Знаю, что ты держал двести единиц автоматического оружия в тайнике в своем собственном доме, квалифицируется как терроризм – пожизненное тюремное заключение.

– Тик-так, тик-так.

– Повторяю: в настоящий момент я единственный, кто это знает. Но другие полицейские – отличные полицейские – уже начали копать, они делают все, чтобы нащупать связь, которую я уже вижу. Так что у тебя есть выбор: или рассказать им все, или помалкивать о том, что известно нам обоим.

Бронкс почувствовал, что пальцы Лео Дувняка погладили его висок: человек, который ненавидел его, вдруг протянул вперед руку, словно давая понять, как легко он может исполнить свою угрозу.

– Осталась еще минута.

Теперь он поглаживал голую бетонную поверхность рядом с головой Бронкса. Красноречиво. Но Бронкс не отодвинулся, не замолчал – наоборот, оперся о стену.

– Я тоже потерял сегодня брата.

Словно желая продемонстрировать, что принимает условие: да, ты вправе убить меня, если я не смогу тебя убедить. Бронкс не двинулся с места даже тогда, когда Лео хлопнул открытой ладонью возле самой его щеки. Хлопок по бетону вышел громкий.

– О чем ты, мать твою, талдычишь?! Ты и понятия не имеешь, что значит потерять брата!

– Вчера вечером мы с моим братом сидели в каюте-люкс на пароме, который готовился к отплытию. Я пил шампанское из бокала, который он наполнил для тебя. Я мог бы устроить так, чтобы его арестовали уже тогда.

Я все еще могу распорядиться о его аресте – в Риге, сразу после прибытия парома. Но я не сделаю и этого. Если ты сделаешь по-моему.

Несколько секунд. Может, больше.

Наконец Лео опустил руку, оторвал взгляд от стены, он больше не считал секунды, не тиктакал.

– Похоже на нашу первую встречу с Сэмом – твоим братом. В Эстерокере, в камере, за закрытой дверью. Я тогда решил, что он вынюхивает что-то для тебя.

Бронкс был уверен – ему удалось на время сбить гнев собеседника.

Он успел завладеть интересом Дувняка.

– Так какого хрена тебе надо, Бронкс?

– Чтобы ты молчал об участии в этом деле Сэма.

– А почему я должен молчать? Почему бы мне и тебя тоже не посадить? На тебе смерть Винсента.

– Ничто не связывает меня с его смертью.

– Ты заманил его туда! Ты приковал его к машине своими сраными наручниками!

– Точно такие же браслеты я бросил и тебе – причем еще до появления там моих коллег-полицейских. У любого беспристрастного следователя твое присутствие в сарае вызовет больше вопросов, чем мое. Так ведь? И в моей версии есть ответ на вопрос, что за груда металла лежит там сейчас. Откуда она взялась. И куда приводит вся цепочка косвенных улик. В общем… если ты не станешь свидетельствовать против Сэма, то я не стану подтверждать твою причастность. Через пять минут мы выйдем отсюда и на улице распрощаемся навсегда. Ты сможешь отыскать моего брата и сумки, и ваш план осуществится.

Бронкс попытался прочитать взгляд человека напротив.

Не получилось.

– Ты про пятьдесят миллионов? Бронкс, мать твою, но Винсент-то все равно мертв!

Наверняка Бронкс знал только одно: его две минуты истекли.

– Но я…

И что Лео Дувняк возвращает ему тревожную кнопку.

– … сделаю это ради Сэма.

Они взглянули друг на друга, когда их руки встретились.

– А ради кого ты это сделаешь, Бронкс?

Бронкс забрал черный пульт, открыл дверь камеры, крикнул молодому охраннику, чтобы тот запер за ним дверь. А потом вышел, так и не ответив на вопрос. Потому что это было бы так мелко, так тухло – сказать: ради себя самого.

* * *

Сине-белая пластиковая лента трепыхалась в паре метров от входа в полицейское управление на Бергсгатан, такая легкая и летучая на апрельском ветру. Надвинув капюшон, Лео прошел мимо первого полицейского в форме; тот не обратил на него внимания. Когда Бронкс приподнял ленту, они посмотрели друг на друга в последний раз, обменявшись холодными торопливыми взглядами, и пошли каждый своей дорогой: Бронкс назад, в управление, Лео – медленно, вразвалку к Хантверкаргатан, к центру города.

Отойдя немного, он не удержался, обернулся и стал смотреть на полицейский квартал, обвязанный пластиком. Потому что всего несколько часов назад тут произошла крупнейшая за всю историю Скандинавии кража. И совершил ее человек, который сейчас от этого управления уходил.

Ему удалось забрать то, чего не существует.

А еще он забрал у Бронкса то, чем тот гордился, за что его славили.

Но теперь это ничего не значило.

На этой неделе он выходил из тюрьмы дважды – сейчас и несколькими днями раньше. Единственное, что связывало оба эти раза – отсутствие Винсента. Четыре дня. Вот сколько времени понадобилось, чтобы потерять все.

Он увидел перед собой маму, вспомнил, как твердо, распределив вес на обе ноги, стояла она тогда перед ним. Что ты делаешь, Лео. Так же она всегда стояла, когда спорила с Иваном. Не втягивай своих братьев. Она смотрела на него, гладила по щеке.

Он пошел дальше.

Один.

Через раннее стокгольмское утро.

Навстречу ему шагали взвинченные люди, торопившиеся на службу, вокруг злобно гудели друг на дружку машины, пробивались сквозь пробки пыхтящие автобусы. Но он никого и ничего не замечал. Наконец он сбился с шага, не в силах больше сдерживаться.

Так вот как, значит, оно бывает.

Иногда ты закрываешься потому, что любишь слишком сильно.

А когда потом открываешься, то обязательно осознаешь, что горе – это существо, которое питается воспоминаниями.

Оказалось, что все, что его окружало, как-то взаимосвязано, хотя он об этом даже не догадывался. Люди, которых его действия сводили вместе, разрывали прежние узы. Его отец и мать в пустой, только что отремонтированной квартире. Джон Бронкс и Сэм Ларсен в каюте-люкс. Он сам и его обожаемый младший брат в заброшенном сарае.

Эти люди сходились, чтобы расстаться.

И он, который никогда, ни при каких обстоятельствах не плакал, потому что – нельзя, все-таки заплакал.

Стальной глаз

* * *

Крест на карте. Место, где они стоят – точно в центре креста. В леске, отмеченном на карте как зеленое поле, рядом с велосипедной дорожкой, которая на карте – черта, что Лео прочертил синим фломастером.

Феликс удобно устроился на большом камне, похожем на великанью голову, болтает ногами, соскальзывает, вжимает пятки глубоко в мягкий мох. Он хочет подойти ближе, получше разглядеть, как Лео опустошит два пластиковых пакета.

Опоздал.

У Феликса раскаяние уже подступает к горлу, но он не может выйти из игры.

Пацан сказал – пацан сделал.

Винсент все решил. Решил, когда стоял между двумя старшими братьями, тело неплотно замотано бинтами, и говорил то «да», то «нет», а потом, когда его заставили выбрать – только «да». Дерьмоплан будет выполнен. Но под конец Лео вдруг объявил, что ему не нужна ничья помощь, что он лучше все сделает сам. И именно поэтому, как ни странно, Феликс начал спорить. Я теперь тоже хочу. Он почти плакал. Я же хочу. Он сам не понимает, как его собственное «нет» вдруг стало «да». Впрочем, не так: он понимает. Точно знает, почему передумал. Не потому, что хочет. А потому, что Лео влипнет.

Еще дома, на кухне, Лео прошелся по своему плану, объяснил, что крест на карте – это сосновый лесок, где они сейчас стоят. Лео выбрал его потому, что никто их там не заметит. Хотя велосипедная дорожка и близко. Лео уже все проверил, с той же тщательностью, с какой Лео всегда проверял всякое. В роще он повесил на дерево хоккейную толстовку, бело-синюю, клуба «Лександ» – не те цвета, которые свои для осеннего леса. Потом десять раз проехал мимо на велосипеде. Толстовка ни разу не выбилась из сентябрьского пейзажа. И лесок окончательно был избран исходным пунктом – местом, где сначала четырнадцатилетний подросток превратится в Лассе-Наркоту, а потом Лассе-Наркота – в четырнадцатилетнего подростка.

Образ, который лежит сейчас перед ними на земле. Невнятно-зеленая куртка, парик с волосами до плеч, мятая пачка «Джона Сильвера». И нарезанные и сложенные вместе куски ватина разной формы.

Самое важное – живот. Им Лео особенно доволен, четыре слоя ватина да плюс еще два – вниз. Пивное брюхо. Он сшивал куски вручную, большими стежками, примотать их надо туго, шнурком.

– Завяжи.

Пивное брюхо скрывает тощее, придает новую форму.

– Феликс! Завяжи на спине, здесь.

Младший брат завязывает. Тянет шнурок. Делает бантик. И качает головой, глядя на результат.

– Зря ты назвал его Лассе-Наркота.

– Его так зовут.

– У торчков такого пуза не бывает.

– Лассе-Наркота еще и пьет.

– Они тощие, как глисты.

– Он пьет как лошадь, в основном пиво. Много водки. До фига углеводов.

Нагрудный слой ваты расширяет Лео в глубину, а от наплечных кусков его фигура раздается в ширину. Оба бицепса тоже надо замотать, но эти куски Феликс не привязывает – закрепляет скотчем.

– Что такое?

Лео ловит взгляд Феликса. Он молчит слишком долго.

– Эй… Феликс?

И понимает, что протесты насчет пивного брюха – есть оно у Лассе-Наркоты или нет – вовсе не связаны с толщиной. Младший брат колеблется, может даже, пытается предотвратить предстоящее.

– Алло! Отвечай, что такое?

Последний слой скотча, Феликс отрывает ленту, правая рука готова.

– Я раньше никогда не воровал.

Второй заход. Попытка сделать так, чтобы ничего не было. Первая не сработала.

Как не сработают и остальные.

– Но все ведь хорошо, Феликс? Все достоверно. Ты же поедешь туда.

В кармане куртки – зеркало с деревянной ручкой; Лео держит его в одной руке, а другой, свободной, работает – совсем как мама, когда прихорашивается. Он заранее подготовился, потер дома о толстый карандаш тряпку, рваную наволочку, которую мама приберегла, чтобы мыть окна. Он трет лицо, тряпка оставляет темные карандашные следы под глазами и на щеках.

– Клик должен обнаружить тебя ровно без десяти шесть. Кради как можно глупее.

И наконец – тонкий слой грязи на подбородок. Чтобы выглядеть потасканным, беззубым.

– Потом Клик тебя зацапает и отведет в контору. Вы посидите там какое-то время. Он спросит, где ты живешь и как зовут твою маму. Смотри не отвечай, молчи – и все. Или скажи что угодно, ну, что дома проблемы – в таком роде. Ничего страшного не будет, ты несовершеннолетний. Главное – что вы оба в конторе. Он будет орать на тебя за закрытыми дверями, а я пока проверну наш план. Когда та тетка понесет выручку, Клик будет занят тобой. Ясно?

Парик на короткие светлые волосы. Потом куртка, которая теперь сидит как надо, спасибо ватину. Под конец он натягивает капюшон, скрывая голову.

И Феликс видит кого-то совсем другого. Уж точно не своего старшего брата.

Это Лассе-Наркота. Даже парик под капюшоном выглядит, как настоящие пряди.

– Блин. По… получилось.

– Я же говорил. Теперь повтори, что ты должен сделать.

Феликс демонстративно поднимает руку с часами и без единого слова направляется к площади, к магазину «ИСА». На полдороге через лесок оборачивается.

– Я должен красть так плохо, чтобы Клик забрал меня в контору.

– Молодец, братишка. А во сколько?

– Ровно без десяти. Не раньше и не позже.

* * *

Лео тормозит и одновременно спрыгивает с краденого велосипеда. Ему легко, хотя он и кажется крупным. Потому что ватные живот, грудная клетка и мускулы рук ничего не весят. Но он весь вспотел. Река и пара ручейков стекают по спине, образуя под курткой на пояснице море. И лоб под париком отвратительно чешется, особенно под лентой, которая стягивает волосы; это просто бесит.

За следующим деревом – его цель; Лео сходит с велосипедной дорожки, сучья и ветки застревают между спицами, и звук такой, как когда он был помладше и прицепил прищепкой к переднему колесу трефового короля с трефовой дамой. Уверившись, что с асфальтированной дорожки велосипеда не видно, он прислоняет его к дереву и быстро, зигзагами пробирается между кривыми березами и прямыми, как свечи, соснами; море пота стекает по ногам в ботинки.

Вот.

Именно здесь, где кончается лесок и начинается площадь.

Именно здесь, где кончаются деревья, где растительность встречается с квадратными булыжниками, Лассе-Наркота стоял и курил сигарету за сигаретой, пытаясь наскрести достаточно смелости. Лео хочет, чтобы полиция потом рассуждала именно так. Ложный след. Пять сигарет, которые дымились на кухонном столе, пока не съежились до фильтра, он отложил в пакет; сейчас он высыплет их на мох.

* * *

Зеркало «от воров» похоже на глаз мастодонта из блестящей стали; оно, повернутое к залу, висит под потолком и наблюдает за Феликсом, когда он, направляясь к полкам с конфетами, проходит мимо сока и варенья.

Глаз, который видит все.

Люди заходят порожняком и выходят с полными пакетами. Люди проходят в раздвижные двери, минуя охранника в форме, который стоит у дверей, между осенним ветром снаружи и ярким светом внутри.

Без пятнадцати шесть.

А если через пять минут – Феликс сверяет свои наручные часы с большими квадратными на стене между кассами – Клик поймает Лео? А если, что еще хуже, мимо случайно, просто так, проплывет полицейская машина – как раз когда его старший брат решит рвануть к себе кожаную сумку? У Лео не будет шанса. Вот почему Феликс так трясется. Вскоре все начнется. И никто не знает, как оно кончится.

Он бросает взгляд на зеркало и понимает, что отлично виден со всех сторон.

Стальной глаз.

Может, поэтому он думает про нее.

Когда Клик меня поймает.

Когда я буду сидеть напротив него в конторе – я должен буду сказать, как зовут маму.

Так и будет.

Он уже подошел к полке со сластями, возле первой кассы и раздвижных дверей, которые караулит Клик. Еще четыре минуты тридцать секунд. Пока надо делать вид, что выбираешь из множества плиток, которые, согласно ценнику, весят по сто граммов: молочный шоколад, с орехами, швейцарский… и еще мамин любимый – с фруктами и миндалем.

Как зовут маму. Мама все равно узнает, что я сейчас сделаю.

Завтра утром, когда я буду сидеть возле ее койки в больнице, ее глаз с кровавыми точками глубоко внутри будет смотреть на меня не отрываясь, как стальной глаз на потолке.

Я разболтал про Лео, а сейчас стану вором, и она будет смотреть на меня, как смотрела на него.

Нет.

Не будет он этого делать.

Он принял решение. Никакую из шоколадок он не стащит. Потому что не будет воровать вообще.

Оставить шоколадки на полке. Просто уйти домой. И тогда не придется сначала сидеть в сраной конторе, а потом – возле сраной койки, как тот, кем он не хочет быть.

И именно в этот момент женщина с кожаной сумкой покидает склад.

Он косится в зеркало; там все выходит перевернутым. Он сам, женщина, Клик – вверх ногами и немножко скособочены.

Стальной глаз видит все, и никто тут на себя не похож.

Феликс чувствует, как его трясет. С ног до головы. Женщина с кожаной сумкой направляется к выходу, к площади, к банку на другой стороне. Если Лео рванет сумку к себе, а Клик при этом будет на своем посту, то он схватит Феликсова старшего брата. Как папу.

Он должен. Должен стащить проклятый шоколад.

Феликс протягивает руку, зажмуривается, хватает первую попавшуюся плитку – и тут же роняет, слышно, как она падает на пол.

Руки трясутся так, что пальцы становятся бесполезными.

Еще раз. Вторую. Правой рукой. Шоколадку с цельным орехом, она еще больше, целых двести грамм. И запихнуть ее за пояс штанов. Пряжка ремня вдавливается так, что обе шоколадки ломаются посредине.

А потом – боль.

Точно слюнявая собачья пасть вцепилась в плечо.

Ужас как больно.

– А ну-ка, шкет!

Клик. Хватка просто железная, нипочем не вырваться.

– Живо расстегивай куртку, показывай, что спрятал, засранец!

Клик орет где-то над головой. А женщина с кожаной сумкой – снаружи. Именно ее крик заставляет Клика ослабить хватку и перевести взгляд на большое окно.

Когда крик раздается снова, охранник перемещается к окну, чтобы увидеть, откуда исходит крик и что вообще случилось. При этом он тащит за собой одиннадцатилетнего воришку, подошвы его ботинок скользят по полу.

Как телевизор. Как в больнице, когда Лео вставил мир в рамку между своим плечом и дверным косяком. Теперь телеэкран больше, размером с магазинное окно, но то, что снаружи, снова кажется искаженным, нереальным.

На экране – женщина.

Она сидит на земле, прижав руки ко рту, крик пробивается между пальцами, она плачет, причем звук у этого телевизора отличный, так что легко различить шесть слов, которые она повторяет: Он украл сумку. Он украл деньги.

Ближе к левому краю экрана кто-то уносится прочь. Высокий мужчина в грязной зеленой куртке, капюшон надвинут на лоб. Клик видит это не хуже Феликса; он сильно прижимает свою жертву к стене.

– Стой здесь! Понял, щенок?

– Да.

Голос дрожит так, что воришка сам себя не слышит.

– Понял.

Последнее, что видит Феликс перед тем, как экран пустеет, – это что охранник в форме выскакивает из магазина и бежит через площадь.

Следом за Лассе-Наркотой.

* * *

Ноги двигаются легко, без напряжения, несут его мимо голых деревьев и моха под листьями, он словно летит вперед и в летящей руке крепко держит ее – кожаную сумку. Но не так крепко, как держала та женщина, когда он вырывал сумку у нее из рук. Три, блин, рывка. Только потом тетка упала.

Все, что осталось – это крики, крики позади его легких шагов.

Он не мог остановить эти вопли. Так вопить из-за сраной сумки! А мама молчала все время, пока ее били.

Именно эти крики виноваты в том, что сейчас он слышит кое-что неожиданное. За спиной.

Чужое дыхание.

И ветки хрустят под рифлеными подошвами армейских ботинок.

Клик. Проклятье. Проклятье.

Как этот черт так быстро управился?

Скоро – только пробежать рощицу, миновать еще один поросший мохом камень.

Скоро – дерево и велосипед.

Лео рвется вперед, бросает себя в седло, жмет на педали. Все как в замедленной съемке.

Сломанные ветки набились в колеса; он поднимается над седлом, крутит педали, гад-охранник все ближе.

Ну же, давай, чертов велик!

Ложбина, вывернутое с корнем дерево, кустарник. Он снова косится назад. Клик вытягивает жирную руку, пальцы касаются багажника.

– А ну стоять!

Встряска легкая, но достаточная, чтобы снизить скорость: это Клик схватился за багажник.

Я попался.

Но в рывке, возникшем, когда две силы встретились и стали тянуть каждая в свою сторону, уставшие ноги охранника зацепились одна за другую, он спотыкается, разжимает пальцы, велосипед опрокидывается.

Лео мягко валится в заросли черники. А Клик дважды переворачивается, ударяется о валун, кровь стекает у него по лбу. И все-таки оба поднимаются – одновременно.

Не сдается, дьявол.

Снова схватить велосипед, крутнуть-нажать, крутнуть-нажать, пока не подбежал охранник.

Там, всего в нескольких метрах, ждет велосипедная дорожка и уклон вниз.

Его последний шанс.

* * *

Феликс тяжело упирается руками в колени. Склоняется вперед, дышит со свистом. Надо постоять у двери, отдышаться, нельзя, чтобы его заметили, пока он поднимается по лестнице, проходит мимо двери Агнеты.

Он сделал, как велел Клик – ждал возле раздвижной двери магазина, под широкой доской объявлений. Охраннику и не нужно было ничего ему говорить. Феликс все равно не мог двинуться с места – его просто парализовало, когда Клик помчался за Лео – через площадь и за деревья. Пока собиралась толпа, чтобы помочь «ИСА»-женщине, утешить ее, Феликс решил воспользоваться неразберихой и сбежать. Не чтобы отвертеться. А чтобы не видеть, как охранник вернется из леса, ведя с собой брыкающегося, извивающегося Лео.

Дом в пятнадцати минутах бега. Но хотя сердце колотится, а ступни горят, он не устал. Есть еще шанс, что Лео отвертелся. Что он уже здесь. На велосипеде же гораздо быстрее.

Он не может больше ждать – толкает подъездную дверь, на цыпочках бежит вверх по лестнице, вваливается в квартиру.

– Лео!

Проверяет за каждой дверью, заглядывает в каждую комнату.

– Ну где же ты!

Под конец – комната Винсента. Не успел он спросить, а младший брат уже мотает головой, бинты развеваются, как в ураган.

– Лео нету дома. Еще нету.

Черт, дерьмо. Клик его все-таки поймал.

И Лео теперь везут в тот же участок, в ту же тюрьму, где сидит папа.

А мамины вопросы?

Что он ответит ей, если сам ничего не знает?

Радио. «Радио Даларна», станция, которую она всегда слушает, местные новости каждые полчаса. Он бросается в ее спальню; радио стоит на ночном столике, частота 100,2.

Музыка – фигня. Но через пару минут начнется выпуск новостей. Он оставляет говномузыку, чтобы не пропустить программу, и только тут замечает, что Винсент устроил пляску мумий: забрался на кровать и прыгает на ней в своих развевающихся бинтах.

– Прекрати!

– Не!

Новости. Начинаются новости. Сначала – заставка.

– А ну кончай, придурок!

Младший брат, кажется, ужасно обижен, но Феликсу сейчас не до него.

– Заткни пасть, я слушаю!

Заставка кончилась, дикторша с приятным и серьезным голосом начинает с последних новостей.

Полчаса назад, незадолго до закрытия, был ограблен магазин в районе Слэтта. Нападение на банковскую служащую, похищена крупная сумма денег.

Феликсу теперь еще страшнее внутри, поэтому снаружи он злится еще больше. И когда Винсент снова начинает скакать на кровати, Феликс орет на него, а когда это не помогает – бьет кулаком в плечо, куда пришлось.

– Ты… ты чего, Феликс?!

– Ты же ничего не чувствуешь, у тебя бинты по всему телу.

– Больно же!

– Так намотай на себя еще бинтов. И оставь меня в покое!

Свидетели сообщают, что какой-то человек убежал с места преступления, после чего покинул район на велосипеде.

И все. Новостной голос обещает, что они вернутся к ограблению магазина в следующем выпуске, когда будут знать больше; дальше – интервью с представителем совета коммуны в Фалуне, что-то насчет дефицита бюджета. Винсент опять, уже в третий раз, возобновляет свои прыжки, высокие, шумные.

– Винсент, я же сказал…

Но когда Феликс оборачивается, чтобы треснуть его во второй раз, на него смотрит другое лицо. Отчетливые следы размазанного карандаша под глазами и на щеках.

Старший брат вошел в квартиру незамеченным.

– Ты что, дома?

– Ты что, дома?

Они не обнимаются. Но все-таки как будто обнялись.

– Да. Я сбежал, Лео. Когда Клик погнался за тобой.

– Ты сказал, как тебя зовут?

– Что?

– Ты успел сказать, как тебя зовут?

– Я бы сказал. Но она закричала. И ты удрал с сумкой.

Лео улыбается, поднимает что-то с пола спальни, кладет на кровать.

– Я ее выдернул у тетки из рук. Летел как ненормальный. И уехал от этого жирдяя, пока он валялся в канаве и скулил.

Коричневая кожаная сумка. Точно она, без дураков.

– Так почему… ты пришел домой только сейчас? Если ты на велосипеде? Если все получилось? Не понимаешь разве, что я…

Кожаная сумка. Лео ставит ее между ними.

– Погоди-ка, Феликс.

И кричит через прихожую.

– Винсент, ты тоже иди сюда! Я что-то покажу!

Там медлят. И когда Винсент отвечает, голос у него скрипучий, это значит – он обижен или злится.

– Не хочу.

А может, и то, и другое.

– Иди сюда, посмотри.

– Не хочу! Феликс дерется. Он меня побил.

– Иди же, Винсент! Ты тоже участвовал. Ты принял решение: да, мы это сделаем. Это было важно.

Шаркает ногами в прихожей. Любопытство и настороженность.

– Иди. Садись на кровать. К нам.

Винсент колеблется, сначала ловит взгляд Лео, потом – Феликса. Феликс машет ему, это означает: иди сюда, не бойся.

– Извини. Слышишь? Я не должен был бить тебя. Иди же.

Винсент рассеянно берется за размотавшийся бинт, словно хочет поправить его, завязать то, что развязалось во время пляски мумий. И прыгает на кровать.

– Отлично. Теперь мы все вместе.

Коричневая кожаная сумка закрыта на молнию;

Лео тянет замочек, обеими руками расширяет расстегнутую сумку, отодвигается так, чтобы туда мог заглянуть Феликс, а потом еще дальше – чтобы мог заглянуть и Винсент.

– Когда купюры собраны в пачки, их кажется не так много. Но я посчитал. А потом закопал одежду и парик и прикрыл место листьями.

Подчеркнуто энергичные движения губ, когда он выговаривает слово за словом.

– Тридцать. Семь. Тысяч. Сто. Пятьдесят. Крон.

Еще раз. Быстрее.

– Тридцать семь тысяч сто пятьдесят.

Трое братьев. Вместе. На маминой кровати, вокруг сумки, набитой деньгами. Слышны только дружное дыхание и местное радио, говномузыка в пустой спальне перед следующим выпуском новостей. Музыка и… шаги. С лестницы. Больше, чем двух ног. Шаги останавливаются на их лестничной площадке.

– Легавые, Лео!

В дверь звонят. Дважды, кто-то, кому некогда ждать.

Лео срывается с кровати с сумкой в руке, несется к встроенным шкафам, выбирает средний, для постельного белья и полотенец. Сумка как раз помещается между стопкой простыней и стопкой наволочек.

– Сидите здесь.

Звонок взывает в третий раз, пока Лео в ванной смывает с лица остатки карандаша, вытирается и бежит к двери; последний быстрый взгляд – в щель маминой спальни, где Феликс шепчет «легавые», так же нарочито двигая губами, как только что – Лео.

Он закрывает глаза, считает до трех, поворачивает замок.

Тетка из социальной службы.

А чуть позади нее – Агнета.

Не легавые.

Они здороваются, они явно хотят войти. Соцтетка без пальто – значит, сидели у Агнеты и уже о чем-то поговорили.

– Братья тоже дома?

Лео кивает на прикрытую дверь спальни.

– Там. В маминой комнате.

Не спрашивая разрешения, тетка идет по квартире, Агнета – за ней, а за Агнетой – Лео. Тетка заглядывает в комнату. Младший брат лежит на кровати в грязных размотавшихся бинтах. Брат постарше лежит на другой половине, прижав к уху радио, слушает местные новости. Соцтетка переходит прямо к делу, словно куда-то торопится.

– Ваша мама…

Или не очень знает, как сказать… знает только, что ей полегчает, когда она выложит все разом.

– Она пока побудет в больнице.

Феликс одним ухом улавливает ее слова. В другое ухо льется очередной выпуск новостей, который тоже начинается с известия об ограблении магазина в Слэтте. Феликсу вроде бы хочется обо всем рассказать, словно после этого ему будет гораздо легче. Но нельзя, ведь он соучастник. То, что они совершили – это уже не кокосовое печенье и сок.

Это на тридцать семь тысяч сто пятьдесят километров дальше.

– Я думаю… Она думает, в смысле – ваша мама, что задержится в больнице еще на два месяца.

Теперь он слушает соцтетку обоими ушами.

– Два… месяца?

– Да, Феликс. Понимаешь, сначала ей надо подлечиться снаружи. А потом – изнутри. Ее обследуют много разных врачей, разных специалистов. Но через два месяца, когда она вылечится и снаружи, и изнутри, она вернется домой, к вам.

Два месяца. Восемь недель. Шестьдесят дней.

Феликс думает про глаз, мамин глаз, который так утомленно смотрел на него и светился красным там, где должно быть белое. Теперь он точно знает: кровавые точки лучше, чем черные люки. Кровавые точки лечатся быстрее, чем черные люки.

– Вы будете жить в семье.

Соцтетка слабо улыбается, словно рассказывает о чем-то приятном. Не особенно искренне. Скорее она как будто сожалеет.

– Хорошие люди, они вам помогут. В Хушё. Эти два месяца вы поживете у них. Пока ваша мама не вернется домой.

Лео плевать на ее улыбку.

– Не понял. С Агнетой же вроде все идет нормально? Она может приходить сюда, когда захочет.

– Мы уже говорили об этом пару дней назад, Лео. Верно? Агнета – это временное решение.

– Временное решение? Ну и словечко.

Он поворачивается к Агнете – человеку, который хотя бы не улыбается так мерзко.

– Или… как по-твоему, Агнета? Все же нормально? Скажи ей, чтобы она поняла.

Агнета пытается смотреть и на соцтетку, и на Лео, и на обоих его братьев.

– Ну, какое-то время все было очень хорошо. Вы отличные ребята, все трое. Но я работаю полный день. Два месяца – это не так просто, Лео. Думаю, ты все поймешь, если захочешь.

Соцтетка пытается положить руку то ли на плечо, то ли на затылок Лео, и он пригибается, чтобы она промахнулась – она ведь не знает его, не знает, как он этого не любит. Так что ей остается только кивнуть в сторону прихожей.

– Выйди со мной. Нам надо поговорить, один на один.

Тетка тщательно закрывает дверь, ищет слова, которые бы наконец дали понять, перед какого рода дилеммой она оказалась. Ей сейчас предстоит решить, что делать в этом вакууме, когда оба родителя исчезают одновременно, а двое младших братьев пытаются выжить с четырнадцатилетним подростком, которого учили решать жизненные проблемы, танцуя с медведем.

– Послушай, Лео. Мне не кажется, что ты… что тебе хорошо, как бы ты ни хорохорился. Мне кажется, что Феликсу плохо, сколько бы он ни твердил, что ему хорошо. Да ты и сам вряд ли считаешь, что Винсенту хорошо. Верно? Он с головы до ног в бинтах – до сих пор. Ему нужна помощь. И этой помощи у него нет, пока он в этой квартире, с тобой.

* * *

Закат за окном. Оранжевое небо еще светится, когда Лео поднимает жалюзи.

Одежда. Учебники. Всякое разное для физкультуры. Туалетные принадлежности. И немного сотенных купюр, которым самое место в банковской ячейке, но которые сейчас лежат между простынями и наволочками.

Он укладывает два месяца жизни в одну спортивную сумку и два полиэтиленовых пакета.

– Винсент не хочет собираться.

Феликс выбрал всего одну сумку – мамину дорожную, она сейчас у него в руках.

– Отказывается даже сказать, что он хочет взять с собой, чтобы я ему сложил.

Через час. Приедет такси.

Такси приедет и увезет трех братьев на виллу в Хушё.

Лео не вздыхает, когда заходит в комнату Винсента – он понимает, почему сумки остались несобранными. Рюкзачок и что-то вроде мешка для физкультуры валяются на полу пустые. А Винсент занят тем, что мастерит из деталей лего крышу самолетика. Или это не самолетик, а… ничего. Элементы, соединенные вместе, но никак не связанные.

Лео садится рядом с ним. Старший брат и младший брат, бок о бок.

– Винсент, когда ты закончишь… ну, то, что ты сейчас строишь, надо сложить вещи. Мы с Феликсом ведь не знаем, что ты захочешь взять с собой.

Винсент продолжает прилаживать детальки лего одна к другой, образуя ничего.

– Соцтетка и Агнета. Они так сказали. Что мы поедем в другую семью. В замечательный дом.

Красную круглую на зеленую продолговатую.

– Ты сам это слышал. Потому ты сидишь тут и дуешься, да? Но два месяца пройдут быстро. И мама снова будет здесь. И все станет, как всегда.

Синюю плоскую на черную широкую. Две желтые рядом – на четыре белых.

– Винсент!

Лео кладет руку на разноцветные детальки, заставляет младшего брата посмотреть на себя.

– А, кроха Винсент?

И сидит так. Пока не получает ответ.

– Может быть.

– Что «может быть»?

– Если ты, Лео, дашь честное слово, что она вернется. Что мы вернемся. Сюда.

– Честное слово.

– Клянешься?

– Клянусь. А ты обещай кое-что другое. Что никто из них – ни соцтетка, ни Агнета, ни та другая семья, вообще никто не узнает, что у тебя под кроватью гора кокосового печенья. Или что в мамином шкафу, в кожаной сумке – куча денег. Никто-никто. Окей?

Младший брат всегда был умненький, маленькая голова соображала быстро. Но после папиной драки, после бинтов – невероятно замедлилась.

Заблудившимся мыслям нужно время.

– Договорились, Винсент? Лады?

Большой палец Винсент так и не смог забинтовать. Большой палец остался свободным. И вот он касается сперва большого пальца Лео, потом – Феликса.

– Лады.

– И еще, Винсент: такого больше не будет. Я про кожаную сумку в гардеробе. Потому что Лео обещал. Верно, Лео? Такого больше не будет?

Феликс изучает Лео, ждет, что тот скажет. И получает ответ, адресованный прямиком ему:

– Больше не будет. Я обещаю вам, обоим.

Лео словно клянется на воображаемой Библии и жестом изображает нечто вроде крестного знамения. Винсент слегка улыбается, а он не улыбался уже давно. Ну вот. Кажется, подействовало.

– И вот еще что, Винсент. Когда мы…

Лео тянется вперед, хватает обе почти целиком забинтованные руки, которые намерены продолжать строить ничего.

– …вечером постучимся в дверь этой чертовой, ну, семьи… тебе нельзя так выглядеть. Надо снять бинты. Иначе… иначе тебя отправят куда-нибудь в другое место. Не разрешат ехать с нами. Неужели ты этого не понимаешь? Ты ведь такой умный!

Он пытается заглянуть Винсенту в глаза, но взгляд, обычно осмысленный, тревожный, в последние дни провалился в глубокую дыру.

– Сейчас, Винсент, мы размотаем левую руку. Совсем немножко, чуть-чуть.

Он ловит болтающийся конец, разматывает, два оборота – и коже уже легче дышать.

– Вот так, все в порядке. Теперь правую руку. И тоже – чуть-чуть. Окей?

Вскоре с обеих рук змеиными выползками свисают размотанные бинты. Лео осторожно, очень осторожно подхватывает их. Руки мумии превратились в человеческие. Дальше – торс, покрытый в общей сложности тремя слоями бинтов, щели здесь побольше, кожа просвечивает. Еще два рулончика, чтобы добраться от верха ног до лодыжек, где бинты завязаны простыми узлами.

– Винсент, держись за меня.

– Винсент, еще немножко – вот, размотали шею, чувствуешь, как кожа дышит?

– Винсент, теперь размотаем вот это, честное слово, больно не будет.

Половина тела освобождена от некогда белых бинтов, дело идет на лад.

Винсент начинает тянуть сам, отталкивает руки старшего брата.

– Я сам размотаю.

Так же методично, как заматывался, он разматывается, сбрасывает потерявшие белизну бинты извивающейся кучей на пол.

Лео улыбается. Тому, что и есть жизнь.

И он совершенно убежден в собственной правоте.

И не фиг им было собирать сумки, чтобы ехать в другую семью на два месяца – я же сам могу со всем разобраться, я обещал. И с этим, и вообще со всем, что случится. Все можно устроить, если подумать как следует. Все спланировать. И сделать не так, как ждут от тебя другие.

Он смотрит на Винсента, который сидит рядом с ним, без бинтов. На мамину спальню со шкафом, скрывающим сумку, где больше тридцати тысяч крон. На Феликса, который поймет, когда подрастет, что чтобы вплести золотую нить, иногда приходится сначала вплетать черную. И что его старший брат именно это имел в виду, когда говорил «такого больше не будет». Если это произойдет снова, то не раньше чем через несколько лет. А если это «снова» произойдет снова – то тоже через много лет.

Вот о чем думает Лео, сидя на полу детской, бок о бок с младшими братьями.

Он еще не знает, что эти осенние дни, когда он много позже будет вспоминать их, навсегда останутся для него днями счастья.

Примечания

1

Схрон (англ.)

2

Чепуха (шв.)

Content

Андерс Рослунд, Стефан Тунберг
Сделано в Швеции-2: Брат за брата

Черные люки

«Если с умел измениться я, cумеешь измениться и ты»

Кровавые точки

«Если ты втянешь моего брата, я втяну твоего»

Золотая нить

«Донесешь на меня – донесу на тебя»

Стальной глаз

Примечания