Ян Мортимер

Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Моим детям и всем моим потомкам.

Я родился, чтобы написать эту книгу.

Это, конечно, не значит, что вы родились, чтобы ее прочитать, но это тоже поможет.

Ian Mortimer

THE CENTURIES OF CHANGE

© Ian Mortimer 2014

© Перевод. Захаров А., 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Введение

Книгопечатание, порох и компас – эти три изобретения изменили облик и состояние всего мира.

Фрэнсис Бэкон, «Новый Органон» (1620)

Однажды вечером в конце 1999 г. я сидел дома и смотрел по телевизору новости. После того как ведущая рассказала о главных новостях дня, она объявила подведение итогов; я решил, что она перечислит важнейшие события последних двенадцати месяцев, как обычно бывает в конце декабря. В тот день, однако, подводили итоги всего XX в. «Мы подходим к концу века, в котором случилось больше перемен, чем в каком-либо другом…» – сказала ведущая. Я запомнил эти слова и всерьез о них задумался. «Что мы на самом деле знаем о переменах? – спросил я себя. – Почему она так уверенно заявила, что в этом веке изменений случилось больше, чем, скажем, в XIX, когда железные дороги преобразили весь мир? Или в XVI, когда Коперник предположил, что Земля вращается вокруг Солнца, а Мартин Лютер расколол западную христианскую церковь?» Вскоре на экране появились кадры из черно-белых фильмов, облако ядерного взрыва, космические ракеты, автомобили, компьютеры… Утверждение ведущей, что в XX в. случилось больше перемен, чем в каком-либо другом, явно основывалось на предположении, что «перемены» – это синоним технического прогресса, а инновации, появившиеся в XX в., нельзя сравнить ни с чем.

За многие годы, прошедшие с того самого дня, я обсуждал перемены со множеством людей. Когда им задавали вопрос «В каком веке произошло больше всего перемен?», почти все соглашались с ведущей BBC: конечно же, в двадцатом. Некоторые даже смеялись над самим фактом того, что я мог предположить, что это мог быть любой другой век. Когда я просил их объяснить почему, они обычно называли одно или несколько из пяти великих достижений XX в.: полеты, атомную бомбу, высадку на Луне, Интернет или мобильный телефон. Они, похоже, искренне считают, что эти современные изобретения делают все, что существовало до них, примитивным, и по сравнению с этим перемены в предыдущие столетия были практически незаметны. Мне кажется, что это иллюзия – с точки зрения предположения, что современные достижения представляют собой самые значительные перемены, а эпоха до Нового времени была по большому счету статичной. Если какое-то явление достигло своего апогея в XX в., это еще не значит, что именно в этом веке оно быстрее всего менялось. Иллюзия дополнительно подкрепляется тем фактом, что мы инстинктивно отдаем приоритет тем событиям, которые видели своими глазами, либо лично, либо на экране телевизора, а не тем, у которых уже не осталось живых свидетелей.

Лишь весьма малое число людей сразу называли не XX в., а какой-нибудь другой. Обычно такие люди – специалисты в разных областях, которые сразу понимают, какие последствия несли за собой предыдущие достижения технического прогресса, будь то стремена, плуг на конной тяге, печатный станок или телеграф. Я не вел точных подсчетов, но можно с достаточной уверенностью сказать, что, когда я задавал вопрос «В каком веке произошли самые большие перемены?», 95 процентов отвечали «в двадцатом», приводя вышеупомянутые технологические доводы. Большинство оставшихся называли какой-нибудь другой век, тоже ссылаясь на какое-нибудь изобретение, и лишь небольшая горстка респондентов упоминали «нетехнологическое» событие, произошедшее до 1900 г., например, наступление эпохи Возрождения или борьбу за права женщин. Насколько я помню, никто вообще ни разу не назвал событий до 1000 г., хотя, конечно, вполне можно было бы назвать V в., в котором пала Западная Римская империя.

Некоторые люди отвечали на вопрос вопросом: «А что вы имеете в виду под переменами?» С одной стороны, ответ очевиден. С другой – весьма любопытен. Все знают, что такое перемена – изменение состояния. Тем не менее, когда людей просят назвать столетие, в котором произошли самые большие перемены, они словно забывают, что означает это слово. Коллективный человеческий опыт, накопленный за столетия, слишком огромен, чтобы мы могли учесть множество случившихся за это время перемен – абсолютно все факторы просто не поддаются исчислению. Мы можем высчитывать определенные изменения, случившиеся за века: ожидаемую продолжительность жизни при рождении, рождаемость, долголетие, рост, калорийность пищи на душу населения, среднюю зарплату рабочих, а в течение примерно последней тысячи лет мы также можем оценивать такие параметры, как посещаемость церквей, уровень насилия, относительное богатство и грамотность; но, чтобы измерить любой из этих параметров в точности, мы должны изолировать его от всех остальных аспектов нашей жизни. Мы не можем измерять разницу в образе жизни. Это все равно, что измерять любовь.

На самом деле это даже куда сложнее, чем измерять любовь. Любовь хотя бы можно поместить на некое подобие шкалы – например, от «я думаю, не послать ли ей открытку на День святого Валентина» до «я отправлю тысячу кораблей, чтобы вернуть любимую». Образ жизни невозможно привязать к какой-либо шкале. Любому числовому изменению к лучшему, которое можно назвать «самым важным», можно противопоставить другое числовое изменение. Например, в XX в. наблюдался самый значительный рост ожидаемой продолжительности жизни при рождении: в большинстве европейских стран она выросла более чем на 60 процентов. Но, с другой стороны, потенциальная продолжительность жизни большинства мужчин и женщин по сравнению с предыдущими столетиями практически не изменилась. Даже в Средние века некоторые люди доживали до 90 и более лет. Святой Гильберт Семпрингхемский умер в 1189 г. в возрасте 106 лет; сэр Джон де Салли умер в 1387 г. в 105 лет. Сегодня до этого возраста тоже доживают весьма немногие. Да, в Средние века было куда меньше людей старше восьмидесяти лет – 50 процентов умирали в детстве, – но вот с точки зрения максимально возможной продолжительности жизни за целое тысячелетие не изменилось практически ничего. Как только мы находим какой-нибудь измеряемый факт, чтобы ответить на вопрос о «самых значительных переменах», нам тут же начинают мешать другие цифры. Почему мы выбираем именно эту цифру, а не другую? Пример с ожидаемой продолжительностью жизни и максимальной продолжительностью жизни показывает нам, что это вопрос личных предпочтений.

На этом основании можно предположить, что мой вопрос – всего лишь салонная игра, любопытный вопрос для развлекательных дебатов, что-то вроде «Кто был величайшим королем Англии?» Но на самом деле вопрос очень серьезен. Как я попытался показать в «Путеводителях путешественника во времени», понимание человеческого общества в разные временные периоды дает нам более глубокий взгляд на природу человечества, чем сравнительно поверхностные впечатления, которые мы получаем, наблюдая за современной жизнью. История помогает нам увидеть весь спектр того, что мы умеем и не умеем как биологический вид – это не просто ностальгический взгляд на то, «как все было раньше». Вы не можете посмотреть на настоящее со стороны, не зная прошлого. Лишь оглянувшись на XIV в., например, мы узнаем, насколько стойкими можем быть перед лицом даже самой катастрофической опасности вроде «Черной смерти». Лишь посмотрев, например, на Вторую мировую войну, мы поймем, каких высот новаторства, организованности и производительности мы можем достичь, борясь с сильнейшим кризисом. Изучив историю западных правительств за последние сто лет, мы видим, насколько близорукой и краткосрочной является наша современная западная демократия, в которой политики потакают капризам общества и ищут мгновенные решения всех проблем. Только диктатор может планировать на тысячу лет вперед. Именно история расскажет нам, каким жестоким, сексистским и склонным к насилию было общество – и каким оно снова может стать. Цели исторических исследований бывают самыми разными – от «понять, как и откуда появился наш современный мир» до «узнать, как мы себя развлекаем». Но самое глубокое предназначение любого исследования – узнать что-нибудь новое о природе человечества во всех ее крайностях.

Эта книга – мой слегка запоздалый ответ на вопрос, заданный той телеведущей в декабре 1999 г. Однако я должен сразу сказать, что, пытаясь определить, в каком столетии случилось больше перемен, чем в любом другом, я задал определенные параметры. Во-первых, я намеренно оставил двусмысленное, расплывчатое определение «перемены», чтобы оно охватывало максимальное число явлений, проявившихся в каждом столетии. Лишь в заключение я попытаюсь как-то распутать их и расположить на шкале. Во-вторых, я рассматриваю только десять столетий – тысячелетие, которое завершилось 2000 г. Я вовсе не собираюсь отрицать важность более ранних периодов: я просто хочу сосредоточиться в первую очередь на западной культуре. Я не хотел, чтобы эта книга превратилась просто в еще один перечень «поворотных точек» всемирной истории. В-третьих, эта книга посвящена переменам в культуре Запада, которая по большей части была создана странами, составлявшими в Средние века христианский мир. Я расширяю рамки исследования только в тех столетиях, в которых наследники пишущего латиницей мира добрались за океан. Таким образом, в этой книге «Запад» – не географическая единица, а расширяющаяся культурная сеть, зародившаяся в христианских королевствах средневековой Европы. Естественно, я не хочу принижать средневековые культуры, находившиеся вне Европы: эта книга о переменах, а не о том, «кто выше». Если бы я задал себе вопрос, в какой период произошли наибольшие изменения за всю историю вида Homo sapiens, в книге бы много говорилось об Африке. Если брать точкой отсчета последнее оледенение, то заметную роль сыграл бы Ближний Восток. Если бы я попытался составить график всех значительных взлетов и падений человеческой цивилизации, то нужно было бы учитывать такие факты, как использование инструментов, применение огня, изобретение колеса и лодки, развитие языка и религии. Но это другие истории, которые лежат вне рамок данной книги.

Эта книга не является трудом о всемирной истории; не является она и полной историей ряда стран или региона. Здесь не упоминаются многие величайшие события из истории наций – или упоминаются лишь вскользь. Некоторые вторжения, бесспорно, привели к значительным изменениям в жизни стран – например, завоевание Англии норманнами или прибытие коммодора Перри в Токийский залив в 1853 г. – но они все равно остаются сравнительно локальными событиями. Некоторые специфические географические элементы могут быть частью общей истории (например, итальянское Возрождение или Французская революция), но по большей части они находятся на периферии моего главного вопроса. Объединение Германии мало интересовало, скажем, португальцев, а норманнское вторжение в Англию не было важным для сицилийцев – они в это время сами отбивались от такого же норманнского вторжения. Точно так же, например, рабство в Америке и странах Карибского бассейна упоминается лишь в главе о XVII в. Все потому, что возрождение рабства состоялось на самой периферии тогдашнего Запада. Европейцы XVII в. непосредственно испытали на себе воздействие менее масштабной белой работорговли: сотни тысяч жителей Западной Европы были похищены берберскими пиратами и проданы в рабство в Северной Африке. Но даже это не подействовало на западную культуру так же сильно, как пять других значительных перемен, выбранных для этой главы. Возвращение рабства и многие национальные сражения, конечно, должны упоминаться в любом труде о мировой истории, но эта книга – не о мировой истории. Это синтез различных представлений о развитии Запада, выполненный с целью ответа на конкретный вопрос.

Главное значение придается именно ответу на вопрос, так что некоторым личностям и темам будет уделено значительно меньше внимания, чем в обычных книгах по истории. Друзья и коллеги спрашивали меня: «Как ты можешь игнорировать Леонардо да Винчи?» или «Как ты можешь не упоминать музыку?» Леонардо, конечно, был потрясающе талантливым человеком, но его технологические находки не оказали практически никакого влияния ни на кого при его жизни. Очень немногие читали его дневники, воплощать его изобретения тоже никто не стал. Единственным по-настоящему важным его наследием стали картины, но, если честно, я не могу сказать, что мой образ жизни сильно отличался бы от нынешнего, если бы один-два художника эпохи Возрождения вообще бы не родились. Если бы портреты не писал вообще никто, это уже, конечно, был бы другой вопрос, но влияние одного конкретного художника сравнительно мало́ по сравнению с влиянием, скажем, Лютера или Коперника. Что же касается музыки – она распространена во всех странах намного дольше, чем последнюю тысячу лет. Инструменты, мелодии и гармонии менялись, и можно даже сказать, что способность записывать музыку – это по-настоящему значительное изменение, но сочинение и исполнение музыки – это одно из неизменных занятий человечества, и оно более интересно своей повсеместной распространенностью, чем способностью менять жизнь окружающих.

Кажется очевидным, что самые важные изменения – те, которые выходят за пределы национальных границ, развлечений и духовных ценностей. Самые значительные изменения по силе воздействия выходят далеко за пределы своих отраслей. Ученый, который повлиял только на других ученых, в контексте этой книги будет малозначимым, равно как и историк, который повлиял только на наши представления о прошлом, или великий философ, чьи идеи повлияли лишь на других мыслителей. Один мой друг, который разбирается в философии намного лучше меня, сказал, что ему было очень странно читать книгу, в которой уделяется столько внимания Вольтеру и Руссо, но лишь походя упоминаются Юм и Кант, которых он считает намного более важными. Но, как он сам признает, это не книга об истории философии. Просто так случилось, что идеи Вольтера и Руссо непосредственно повлияли на политические представления XVIII в. Кант почти не упоминается по той же причине, по которой я почти ничего не сказал о Моцарте: его наследие не легло в основу ни одной из ключевых перемен, случившихся за последние три века. Парижские революционеры, штурмуя Бастилию в 1789 г., не требовали от аристократов подчинения кантовскому «категорическому императиву»; их лидеров вдохновлял общественный договор Руссо.

В процессе написания этой книги я постоянно сталкивался с одной проблемой. Многие важнейшие явления западной культуры невозможно аккуратно вписать в границы одного века. К какому периоду стоит относить то или иное явление: к тому, когда оно зародилось, или к тому, когда оно наиболее сильно повлияло на жизнь? К какому периоду относить изобретение: к тому, когда оно появилось, или к тому, когда оно получило повсеместное распространение? Простого ответа на этот вопрос не существует. С одной стороны, изобретение, очевидно, не может изменить мир, пока не получит широкого распространения. Таким образом, двигатель внутреннего сгорания описывается применительно к XX, а не к XIX в… С другой стороны, если описывать явление только после того, как оно получит широкое распространение, вы упустите из виду его раннее воздействие. Большинство жителей Запада до XIX в. не умели читать, но будет серьезнейшей ошибкой игнорировать более ранние периоды развития образования, в частности, в XIII и XVI вв. Кроме того, если рассматривать некоторые явления только после того, как они получат повсеместное распространение, они накапливаются, создавая ложное ощущение внезапных прорывных изменений в следующем столетии и такое же искусственное чувство застоя – в предыдущем. Например, если описывать Промышленную революцию только как явление XIX в., мы принизим значение промышленных изменений в XVIII. А еще мы упустим из виду то, что люди знали о происходящих вокруг технологических изменениях, причем задолго до того, как сами стали носить одежду, произведенную с помощью машин. В общем, я применял довольно гибкий подход. Отвечая на утверждение телеведущей, прозвучавшее в конце 1999 г., я считаю, что более важным будет дать читателям представление о самых разных переменах, происходивших в течение столетий, а не устанавливать какие-либо произвольные правила, приводящие к неверному пониманию прошлого.

В 2009 г. меня пригласили произнести речь в честь 1100-й годовщины основания Эксетерской епархии на юго-западе Англии. Главной темой речи стал вопрос, лежащий в самом сердце этой книги: в каком из прошедших одиннадцати веков произошло больше всего перемен? Я решил, что в данном случае нужно не только проиллюстрировать разнообразные изменения, произошедшие в нашей жизни с 909 г. н. э., но и сделать какой-то вывод. Готовя книгу, я заметил в своем исследовании закономерность, которая приводит к следующему выводу: в течение рассматриваемого промежутка времени мы преодолели некий порог, который всегда будет влиять на человечество. В заключении этой книги идея раскрывается более подробно. Я считаю, что если человечество проживет еще тысячу лет, то изменение, которое я назвал самым глубоким, займет свое место в ряду архетипических моментов истории вместе с древними изобретениями, сформировавшими нашу культуру: языком, письменностью, огнем, лодкой, колесом и религией.

Обдумывая этот вопрос после 2009 г. и ходя по коридорам и читальным залам библиотек, чтобы провести более тщательный сбор информации, я чувствовал себя раздавленным исторической наукой нашего общества, особенно трудами последних 60 лет. В одной библиотеке меня поразило ощущение, что я никогда не смогу узнать достаточно, чтобы написать подобную книгу. Несколько столетий угрожали раздавить меня, возвышаясь надо мной, подобно гигантским теням. Я стоял перед целой стеной книг о крестовых походах и чувствовал себя таким же безымянным и незначительным, как и люди, которых убивали на улицах Иерусалима в 1099 г. Потом я прошел в зал с книгами о Франции XVII в. и едва не впал в отчаяние. Любой историк, который не сохраняет смирения перед лицом такой обширной информации, обманывает себя, а любой, кто не признает своей неспособности авторитетно рассуждать о человеческом прошлом в таких масштабах, – просто жулик. Конечно же, мне бы очень хотелось знать все, чтобы дать как можно более подробный и информированный ответ на поднятый мной вопрос, но человеческий разум способен усвоить не так много информации. У меня было определенное преимущество: я изучаю историю Англии с подросткового возраста – сначала как любитель, потом как студент, как архивист и, наконец, как профессиональный историк и писатель. Поскольку я тридцать лет занимался именно английской историей, в книге вас неизбежно ждет дисбаланс: в большинстве случаев статистика, которую я привожу, относится к Англии, но перемены я выбирал не только те, которые напрямую касаются этой страны. Скорее я рассматривал те перемены, которые оказали влияние на всю западную жизнь, и использовал английские факты и цифры там, где они иллюстрируют практические аспекты изменения, или для того, чтобы передать масштабы. Это показалось мне более удачным вариантом, чем полностью отбросить сферу, в которой я компетентен, ради исправления географического дисбаланса.

Возможно, вы не согласитесь с моим выбором века, в котором произошли наибольшие изменения. Возможно, вы по-прежнему сохраните твердую уверенность в том, что никакая война, голод, чума и социальная революция прошлого не сравнятся с тем, что вы теперь можете пользоваться мобильным телефоном и покупать продукты через Интернет. Неважно. Цель этой книги – вызвать дискуссию о том, кто мы такие и что сделали за тысячу лет, а также о том, что можем сделать, а что находится за пределами наших возможностей, и оценить, что невероятный опыт последних десяти веков значит для человечества. Если еще хотя бы несколько человек станут обсуждать подобные вопросы и, соответственно, в долгосрочной перспективе поймут кое-что о человеческой природе и смогут применить эти знания в будущем, значит, книга достигла своей цели.

Ян Мортимер

Мортонхэмпстед, Девон

Июль 2014

1001–1100

Одиннадцатый век

Я пишу эти слова на верхнем этаже трехэтажного дома в маленьком городке под названием Мортонхэмпстед – или Мортон, как его называет большинство местных жителей, – который находится на восточном краю Дартмура в Девоне, на юго-западе Англии. Точно так же – Мортон («город на болоте») – он назывался и в XI в. Однако единственное, что в нем не изменилось за этот период – это название и, пожалуй, гранитные породы, на которых он построен. Тысячу лет назад здесь не было никаких трехэтажных домов. И даже двухэтажных. Около десятка семей, обитавших в этих местах, жили в маленьких прямоугольных хижинах из камня и земли. Единственная комната отапливалась центральным очагом, дым из которого поднимался к почерневшим стропилам. Дома располагались у подножия холмов, чтобы спрятаться от непогоды, приходящей с болот, а крыши сооружали из папоротника или соломы. Жителям Мортона приходилось туго: питались они в основном овощами, сыром и стойкими злаками, которые росли на кислой почве, – рожью, овсом и горохом. Никто не умел ни читать, ни писать; здесь не было ни священников, ни приходской церкви. В доме королевского бейлифа, возможно, стояла грубо высеченная гранитная купель, а у креста на дороге бродячие проповедники пересказывали истории из Нового Завета, но на этом все. В Девоне в то время существовало около двадцати религиозных общин, но двумя ближайшими были скромный собор епископа в Кредитоне, в 13 милях к северу, и маленький монастырь в Эксетере, в 13 милях к востоку. Оба они представляли собой всего лишь небольшие часовни, где жили несколько священников. Визит священнослужителя в Мортон был большой редкостью. Такой же редкостью были праздники.

Разница между тогдашним и нынешним образом жизни станет особенно очевидной, когда вы обратите внимание на все, что сейчас принимаете как должное. Например, практически все, чем я владею, в какой-то момент было куплено – либо мной самим, либо моими друзьями и родными. А вот наш далекий предок, живший в Мортоне в 1001 г., вполне возможно, вообще ни разу в жизни не видел денег. Они, конечно, существовали в форме серебряных пенни – король Этельред Неразумный отчеканил немало этих монет, чтобы выплатить дань датским викингам, – но вот домовладельцу в Мортоне в 1001 г. покупать было практически нечего: он должен был делать все сам. Если ему нужна была миска, он должен был вырезать ее из дерева. Если был нужен плащ, то надо было настричь шерсти с местных овец, вручную сплести из нее пряжу, соткать полотно, скроить и сшить одежду. Если ему хотелось еще и покрасить новый плащ, то нужно было приготовить краски из натуральных пигментов, например, из вайды (синяя) или корней марены (красная). Если за что-то из этого нужно было платить, то, скорее всего, совершался натуральный обмен: он предлагал животных, шкуры, мясо или яйца – или ту самую миску, которую с таким трудом вырезал из дерева. Деньги просто не требовались: большинству домовладельцев они были нужны лишь для выплаты ренты местному феодалу или покупки вещей вроде котла, ножа или топора, которые нельзя было изготовить самим. Из-за редкости наличных денег кладов этого периода в западной части Британии практически не находят. Монеты и в целом по Европе чеканили не очень активно, но в Девоне их почти не было[1].

Единственное место, где вам могли понадобиться серебряные пенни, – торговый город. В начале XI в., впрочем, во всем Девоне было всего четыре таких города: Эксетер (20 километров от Мортона), Тотнис (35 километров), Лидфорд (на другой стороне топкого болота, через которое не было брода) и Барнстапл (62 километра). Даже преодолеть сравнительно короткую дистанцию до Эксетера, ближайшего из четырех торговых городов, было трудно. В одиночку ходить через лес небезопасно: на вас могут напасть разбойники или волки, которых в Англии в те времена было еще немало. Дороги плохие, а еще вам придется переходить вброд реку Тейн, которая зимой вполне могла течением сбить человека с ног. Оставлять семью и имущество без присмотра тоже было опасно: их вполне могли ограбить. Соответственно, простолюдины в 1001 г. далеко от дома не отходили. Общественных структур, которые требовали от их потомков путешествий на далекие расстояния, – королевского двора, Парламента, ярмарок, религиозных орденов – практически не существовало. Люди, жившие на отшибе христианского мира, держались среди своих, где чувствовали себя в безопасности: соседи и родственники были единственными, кто может защитить их семьи, кто точно будет торговать с ними честно и кто поможет в голодный год.

Итак, мы слегка затронули разницу между моим образом жизни и жизнью моих предков в Мортонхэмпстеде. Человечество в 1001 г. было не просто неграмотным, суеверным, невежественным и лишенным духовного руководства: ему приходилось постоянно бороться с трудностями и опасностями. Голод и лишения были широко распространены. Общество было жестоким, и, чтобы защититься, приходилось отвечать силой на силу. Вдобавок к местным ворам и убийцам на Англию в течение последних двух веков периодически нападали викинги. В 997 г. они сожгли маленький торговый городок Лидфорд на северо-западе Дартмура и разрушили Тавистокское аббатство на юго-западе. В 1001 г. они вернулись в Девон и сожгли Эксетер, после чего повернули на восток (к счастью для Мортона) и разрушили деревни Бродклист и Пинхоу. Но не было никакой гарантии, что на следующий год они не вернутся снова, чтобы подняться по реке Экс до Эксетера и попытать счастья на западе. Король Этельред не смог бы провести свою армию по полуразрушенным римским дорогам до самого Девона, а потом по лесным тропам до Мортона, чтобы спасти жителей деревни от подобного нападения, даже если бы захотел. Если бы викинги вернулись, то жителям Мортона ничего не оставалось бы, кроме как собрать детей и спрятаться на болоте или в лесу.

Насколько репрезентативно подобное описание для других частей христианского мира? Как вы наверняка понимаете, даже в разных регионах Англии жили по-разному. Если бы вы проехали 20 километров через холмы от Мортона до Кредитона, то увидели бы более густонаселенное поместье, которым владел епископ Девонский. В его доме вы бы даже нашли пару рукописных книг: одну – о древних христианских мучениках, другая же была энциклопедией, составленной французским ученым IX в. Рабаном Мавром. Покинув Кредитон и добравшись до Эксетера, вы увидели бы купцов и священников, живущих в пределах старинных римских стен. В центре города был рынок, но вас все равно поразил бы деревенский вид этого места, где тогда жило меньше тысячи душ. Население Винчестера, бывшего тогда столицей Англии, составляло около 6000 человек. В Лондоне, крупнейшем городе королевства, жило более 10 000 человек, многие из которых проживали в Ланденвике или Олдвиче, порту в западной части города. В юго-восточных графствах было больше людей, больше церквей и, соответственно, больше священников, чем в Девоне. Там чаще использовались деньги, а рынки были более распространены. В Кенте, например, было десять «боро», или рыночных городов (3,5 на 500 квадратных миль, то есть около 1300 кв. км, в сравнении с 0,8 в Девоне); соответственно, более активным было и движение населения. Кто-то пускался даже в далекие путешествия: в лондонском таможенном уставе упоминаются торговцы из Нормандии. Но, хотя нападения викингов не полностью уничтожили международную торговлю, угрозу с их стороны ощущали все. Равно как и страх перед насилием.

Если двигаться дальше, вы найдете еще большее разнообразие. Разница в экономическом процветании и урбанизации наблюдалась по всей Европе. Что касается религии, то в 1001 г. христианство уже практически приобрело знакомую нам панъевропейскую форму. Уэльс, Шотландия и Ирландия были независимыми христианскими странами, но с еще более жестокими внутренними противоречиями, чем в Англии. Скандинавия обратилась в христианство лишь частично: некоторые регионы Норвегии отчаянно сопротивлялись. Что же касается Восточной Европы, то королевство Польша стало христианским в 966 г. Литовское королевство оставалось языческим, как и славянские племена, но княжество Киевское, которым управляли русы – племя викингов, даровавшее свое имя России, – приняло христианство в 988 г. Мадьяры жили на территории современной Венгрии. За век до этого они вторглись в Западную Европу, с боями пройдя Священную Римскую империю и добравшись до Бургундии и Франции, где продолжали совершать набеги вплоть до 955 г. В 1001 г. их уже начал обращать в христианство недавно коронованный король Стефан (Иштван) I, победивший дядю-язычника. На севере Испании христианские королевства Леон (включавший в себя Кастилию) и Наварра (включавшая в себя Арагон) и независимое графство Барселона начали Реконкисту – процесс отвоевывания нынешней территории Испании и Португалии у мусульманского халифата Кордовы, который продолжался вплоть до конца XV в. Таким образом, христианский мир быстро распространялся по Северной, Восточной и Южной Европе – правда, не без ежедневных нарушений заповеди «Не убий».

В центральных землях христианского мира господствовала Священная Римская империя, простиравшаяся от северного побережья Германии на юг вплоть до самого Рима и включавшая в себя Австрию, Северную Италию и Лотарингию (которая состояла из Нидерландов, Восточной Франции и Рейнской области). Управлял ею император Римской империи, который нередко одновременно являлся правителем одного из многочисленных герцогств, маркграфств, графств или королевств, входивших в ее состав. В качестве императора, однако, он был избранным духовным монархом, которого выбирала коллегия архиепископов и светских аристократов. Западным соседом империи, христианским королевством Францией, правила недавно установившаяся династия Гуго Капета. Но ее площадь равнялась лишь примерно половине площади современной Франции. К юго-востоку располагалось независимое христианское королевство Бургундия, простиравшееся от Осера до Швейцарии и к югу, до средиземноморского побережья Прованса.

Именно в средиземноморских королевствах жизнь наиболее заметно отличалась от английской. Кордова была одним из самых богатых и передовых городов мира, намного превосходившим по уровню торговли и учености любой христианский город; возможно, там жило до полумиллиона человек. Архитектура была потрясающей – это можно увидеть на примере Великой мечети, которая стоит и по сей день. Говорят, что в библиотеке халифа хранилось более 400 000 книг. В Италии люди жили примерно в таких же городах, как и во времена Древнего Рима. Именно здесь находились крупнейшие торговые города западного христианского мира: в Павии, Милане и Амальфи проживало примерно по 12–15 тысяч жителей, чуть поменьше – в приморских городах-государствах Венеции, Пизе и Генуе.

Единственной частью христианского мира, способной тягаться в богатстве и изысканности с Кордовой, была Византийская империя, в частности ее столица – Константинополь, в начале XI в. находившийся на пике процветания. По разным оценкам там жило около 400 000 человек. Кроме того, Константинополь мог похвастаться развитой судебной системой, экономическими связями с Ближним Востоком и невероятным богатством. Василий II, который был императором в 1001 г., из Большого дворца управлял огромной территорией, включавшей в себя почти все северо-восточное побережье Средиземного моря: юг Италии, почти все Балканы, Грецию и Анатолию (современную Турцию) вплоть до границы с Палестиной. Кроме того, он владел греческими островами – Кипром, Критом – и частью северного побережья Чёрного моря. Рядом с Большим дворцом стояла церковь Святой Софии с огромным куполом высотой 55 метров – это было крупнейшее здание всего христианского мира. Римский император Константин в IV в. собрал лучшие произведения античного искусства, чтобы украсить город, который решил сделать столицей. Древнегреческие бронзовые скульптуры соседствовали с древнеегипетскими обелисками. В 1001 г. Рим, первая столица империи, по сравнению с Константинополем был незначительным городком: его стены окружали вполовину меньшую площадь, многие произведения искусства были разрушены или украдены, а среди развалин на знаменитых холмах паслись овцы и коровы. Что же касается остальной части христианского мира, просвещенные византийцы относились к ним, как к обычным варварам.

Учитывая такой разброс – от горстки крестьян на самообеспечении, которые с трудом выживали в землянках на мокрых холмах Мортона, до золотого блеска мусульманской Кордовы и огромных богатств христианского Константинополя, – найти явления, которые изменили весь зарождающийся западный мир, кажется почти нереально. Тем не менее, несмотря на все различия, у тогдашних людей было больше общего, чем, возможно, они сами осознавали. Когда епископ Барселонский решил купить у еврея две редкие книги в 1043 г., он заплатил не серебром, а домом и земельным участком – выходит, натуральный обмен существовал даже среди просвещенных и богатых жителей Средиземноморья[2]. Если в Европе наступал голод, страдали все – в том числе и византийцы, которые, видя высокие цены, ограничивали торговлю. Если по христианскому миру распространялась болезнь, она не щадила ни бедных, ни богатых. И никто нигде не был защищен от насилия, свойственного той эпохе. Герцог Вильгельм Нормандский в 1066 г. завоевал Англию; другой норманн, Роберт Гвискар, в 1060–1068 гг. оккупировал византийские владения в Южной Италии. В полном соответствии с пословицей «Чем выше поднимаешься, тем больнее падать» византийский император Роман Диоген попал в плен в битве при Манцикерте в 1071 г., и после этого Анатолию завоевали тюрки-сельджуки. Пока император был в плену, в Константинополе произошел государственный переворот, и Роман лишился власти. Позже его ослепили, и он умер от ран в монастыре. Знаете, по-моему, даже в Мортоне ему жилось бы лучше.

Рост влияния западной христианской церкви

Большинство историков, несомненно, называют рост влияния римско-католической церкви самой большой переменой, случившейся в XI в. Это стало последствием (по крайней мере, отчасти) того, что государства, находившиеся на периферии христианского мира, обратились к римской церкви. Географическая экспансия превратила папство в панъевропейский институт власти, имевший широкий политический и нравственный авторитет. Кроме того, это привело к усилению власти церкви в целом и запустило целую серию изменений, повлиявших на жизнь всего общества. Без этого Средневековье бы не стало таким, каким мы его знаем.

Между 955 и 1100 гг. западная часть христианского мира удвоилась в размерах. Преображение было не мгновенным: многие земли десятилетиями сопротивлялись христианской вере, но в этот период практически вся Западная Европа стала жить и молиться под знаком креста. Причины этого довольно сложны; несомненно, немалую роль сыграл проповеднический фанатизм, но другим важным фактором стало желание правителей либо укрепить владения, защитив от воинственных соседей, либо расширить свою власть, завоевав новые земли. Чтобы добиться того или другого, им требовалось вступать в союзы, а католическая церковь обеспечивала им нравственный «каркас», на котором можно было устанавливать доверительные связи. Чем больше правителей принимали католическую веру, тем больше власти и популярности получала церковь – начался эффект лавины, и местные языческие религии утратили значимость. Кроме того, правители отлично понимали достоинства религии, по сути, представлявшей собою диктатуру. Католическая церковь укрепляла личную власть монарха и с помощью своей иерархической философии помогала ему стабилизировать и контролировать королевство.

В свою очередь, стремительно растущие владения естественным образом увеличили политическую власть папы, хотя это и привело к усилению соперничества с патриархом Константинопольским. Номинально папа римский, будучи наследником первого римского епископа, святого Петра, стоял в иерархии выше, но об этом редко говорилось в открытую, и, соответственно, верховенство могло подвергаться сомнению. Чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос, папа Лев IX в 1054 г. отправил делегацию в Константинополь; ее члены потребовали от патриарха Керулария признать верховенство римского понтифика. Хрупкий политический баланс прошлых лет оказался нарушен, а Керуларий разгневался. Он заявил, что римская церковь не имеет никакой власти над Византийской империей. Римские делегаты тут же отлучили его от церкви, Керуларий в свою очередь отлучил от церкви их. С этого момента дороги римской католической и греческой православной церквей разошлись, а 1054 г. считается важнейшей датой в истории христианства. На самом же деле это стало лишь формальным признанием раскола, существовавшего уже несколько веков. Папа римский немало обрадовался, когда влияние патриарха пошатнулось после потери Византией земель в Италии в 1060-х гг. и Анатолии в 1071 г.

Растущая власть папы привела к столкновению и с императором Священной Римской империи. В 1001 г. еще не существовало официального механизма назначения нового папы. Иногда богатые семьи Рима избирали папу самостоятельно, иногда – соглашались с кандидатурой, предложенной императором. Император имел право назначать на пост папы человека, которого считал наиболее подходящим, – либо непосредственно, либо с помощью «выборов» с заранее определенным результатом. Из-за этого часто возникали конфликты; временами папу смещали с трона и заменяли императорским подхалимом. В 1046 г., когда Генрих III занял германский трон и прибыл в Рим, чтобы получить императорское звание, он нашел там сразу трех претендентов на титул понтифика: Бенедикта IX, который продал папский титул, но затем отказался уступить его, Григория VI, купившего этот титул, и, наконец, Сильвестра III, чью кандидатуру поддерживала местная знать. Не желая, чтобы его императорский титул подвергали сомнению, Генрих III созвал синод в Сутри, на котором все трое пап были низложены, после чего император назначил новым папой своего духовника, который принял имя Климент II. Но вскоре проблемы с назначением возникли снова. В 1058 г. двое соперничавших пап, Бенедикт X и Николай II, пошли друг на друга войной. На следующий год Николай II победил и издал буллу In nomine Domini, согласно которой все будущие папы должны избираться тайным голосованием коллегии кардиналов, без вмешательства императора Священной Римской империи.

In nomine Domini стала лишь первой из серии реформ, продвигаемых кардиналами церкви, самым выдающимся из которых был Гильдебранд, будущий папа Григорий VII. Эти реформы отделяли духовенство от всех остальных людей. Католическим священникам – от приходских попов до епископов – запретили вступать в брак. Они должны были выглядеть точь-в-точь как священники-латиняне – носить тонзуру и ходить гладко выбритыми – и говорить, как они, проводя службы только на латинском языке. Им запретили продавать и покупать церковные должности – эта практика была известна как симония. Их вывели из-под юрисдикции светских судов и судили только в епископских судах, причем в этих судах их не могли приговорить к смерти. И, что самое важное, реформы запрещали светскую инвеституру. Это означало, что, в теории, никакой светский правитель не имел права назначать церковнослужителей: старшее духовенство, в том числе епископов и архидьяконов христианского мира, должен был назначать лично папа. Григорий VII даже распространил свою власть на императора Священной Римской империи: он дважды отлучал Генриха IV от церкви и однажды заставил его пересечь Альпы босиком, одетым в власяницу, чтобы просить прощения у папы в Каноссе. Реформы были приняты не сразу – многим очень не понравился запрет на вступление в брак, а некоторые правители вовсе не хотели отказываться от права назначать священников, – но их влияние оказалось огромным. К 1100 г. церковь стала независимой политической и религиозной силой, распространившей влияние на все королевства от Норвегии до Сицилии и от Исландии до Польши, и которая имела немалую власть, как тогда говорили, над «латинским миром».

Рост папской власти сопровождался укреплением авторитета церкви на низовом уровне. Священники превратились в постоянных полномочных представителей религии в поселениях. Точки религиозного фокуса – которые, как мы видели в Мортоне, в 1001 г. иной раз представляли собой просто крест для публичных проповедей и купель для крещения в господском доме, – все чаще превращались в церкви в полном смысле слова, при финансовой поддержке общины, желавшей поклоняться Богу. Мы уже видели, что в начале XI в. епископ Девонский, номинально обслуживавший площадь в 6700 кв. км, на деле имел власть максимум над двумя дюжинами поселений со священниками. Епископ Падерборнский в Лотарингии тоже управлял всего лишь 29 церквями в епархии с территорией 3000 кв. км[3]. К 1100 г., однако, их преемники на должностях управляли уже сотнями приходов. В некоторых частях Англии процесс парохиализации к концу века практически полностью завершился. В Книге Судного дня (1086) упоминается не менее 147 церквей в одном только графстве Кент. Однако из коллекции документов того времени – «Монахорума Судного дня» – становится ясно, что их было по крайней мере вдвое больше и что приходская система к тому времени уже полностью сформировалась[4]. Практически то же самое можно сказать и о Суссексе, в котором к 1100 г. было уже построено не менее 183 из 250 средневековых приходских церквей[5]. В богатых густонаселенных графствах Норфолк и Суффолк церквей было еще больше.

Реформы были приняты не сразу – многим очень не понравился запрет на вступление в брак, а некоторые правители вовсе не хотели отказываться от права назначать священников, – но их влияние оказалось огромным.

Кроме священников, служивших в этих конгрегациях, была назначена целая иерархия старшего духовенства. Архидьяконы подчинялись епископам и были духовными администраторами региона. Настоятели управляли коллегиальными церквями. Североевропейские епископы переезжали из глухой сельской местности в города, подражая своим южноевропейским коллегам. В Англии епископ Кредитонский в 1050 г. перебрался в Эксетер, епископ Дорчестерский в 1072 – в Линкольн, епископ Сельсейский в 1075 – в Чичестер, епископ Шерборнский в 1078 – в Олд-Сарум (ныне Солсбери); наконец, епископ Эльмгемский в 1072 г. переехал в Тетфорд, а около 1095 – в Норидж. К 1100 г. все английские епископы обосновались в городах, где инфраструктура была лучше, а связь – быстрее. Можно даже сказать, что если в 1001 г. священник был редким зрелищем, к 1100 г. от них уже некуда было деваться.

Кроме приходских священников, архидьяконов, епископов и архиепископов, папа римский руководил монахами, число которых росло невероятно быстро. В начале X в. герцог Аквитанский основал монастырь в Клюни, известный своими революционными взглядами. Как и другие монастыри тех времен, он следовал Уставу св. Бенедикта; в отличие от других монастырей, однако, он следовал ему с величайшей строгостью. Клюнийским монахам запрещались половые связи и любые формы коррупции, в том числе симония и кумовство, и они находились под непосредственным управлением папы римского. Впрочем, самым важным элементом клюнийского образа жизни стало возвращение к молитве как к главному виду деятельности монахов. Для обработки монастырских полей нанимали батраков, что давало монахам больше времени для литургии. Новая монашеская модель понравилась членам знатных семей, которые считали ручной труд недостойным занятием, так что Клюни не испытывал недостатка ни в новых монахах, ни в богатстве. А еще монастырем управляли очень способные аббаты. Вскоре были основаны новые монастыри, связанные с главным домом Клюни, и в XI в. клюнийцы стали первым настоящим христианским монашеским орденом. На пике могущества орден клюнийцев управлял почти тысячей монастырей по всей Европе. Этот проект показал, насколько мощной может быть организация религиозных домов под управлением одного лидера. Вскоре были основаны еще более строгие монашеские ордена – картезианцев (в 1084) и цистерцианцев (в 1098).

Если вам показалось, что армия монахов и священников пришла в движение, возглавляемая верховным главнокомандующим-папой, то вы недалеки от истины. В 1095 г. во французском Клермоне папа Урбан II устроил собор, который стал важной вехой для роста влияния римской церкви. Византийский император Алексей Комнин был уже не в силах сдерживать натиск тюрков-сельджуков в Анатолии и попросил Урбана II повлиять на западную аристократию, чтобы та отправила военную помощь своим христианским братьям на Востоке. Вот это поворот! В начале XI в. Константинополь считал Рим нецивилизованным; в 1054 г. патриарх Константинопольский отлучил от церкви папских легатов; а вот в 1095 г. Византия уже видела в папе потенциального спасителя. Урбан II, который хотел снова объединить греческую православную и римскую католическую церкви и надеялся наконец-то распространить папскую власть на весь христианский мир, с удовольствием согласился помочь. 27 ноября он прочитал проповедь перед большой толпой, в которой призвал мужчин-христиан перестать сражаться друг с другом и отправиться в Иерусалим, чтобы освободить святой престол Господа Иисуса Христа из-под власти халифа из династии Фатимидов. Его призыв вызвал экстатическую реакцию и запустил несколько волн вооруженного паломничества в Святую землю, в частности Первый крестовый поход. Эта экспедиция франкских и норманнских аристократов пронеслась через Анатолию и Сирию; они завоевали большой город Антиохию и отправились к Иерусалиму, который пал под натиском их армии 15 июля 1099 г. Это уже само по себе невероятно. Просто представьте, как вы сегодня отправляетесь пешком из Франции в Иерусалим. У вас нет никаких путеводителей, разговорников и денег, и вам приходится бороться с сильнейшей жарой и многочисленными хорошо вооруженными врагами. А теперь представьте, что вы сделали все это, хотя раньше не отходили от родной деревни и на несколько миль. Мы просто не можем сейчас себе представить, насколько невероятным событием тогда был крестовый поход. Зато мы можем представить, насколько сильной и влиятельной стала церковь – она призвала людей пойти в поход на край земли, и они пошли.

То было потрясающее столетие для католической церкви. В начале века папу мог в любой момент нанять и уволить император. Папа не мог полагаться на королей и герцогов христианского мира, которые в основном воевали между собой. Он не мог проявить власть, потому что необходимые административные и коммуникационные структуры были в зачаточном состоянии или вообще не существовали. Священники часто нарушали религиозные предписания: пользовались собственным языком и обычаями, покупали и продавали должности, женились и в целом вели себя как обычные светские мужчины. Однако к концу века католическая церковь уже была единой, централизованной, организованной, влиятельной и все больше расширялась. Она могла заставить императора перейти босиком через Альпы и даже отправить армию на завоевание Святой земли. Она стимулировала развитие грамотности, сочинение книг и интеллектуальную деятельность на всем континенте. Но самым главным триумфом стало влияние, приобретенное на низовом уровне. Именно в XI в. католическая церковь превратилась из простой веры, в которую людей обращали крещением, в огромную организованную систему, управляющую всей человеческой жизнью от рождения до смерти.

Мир

Есть определенная ирония в том, что сразу после описания Первого крестового похода я говорю, что одной из главных перемен, случившихся в XI в., стала более мирная жизнь. Еще ироничнее – то, что одной из причин этой более мирной жизни (или, если точнее, отсутствия конфликтов) стала деятельность церкви, которая в 1095 г. призвала своих прихожан на войну. Тем не менее если сравнить Европу 1001 г. с Европой 1100-го, то вы увидите, что насилия в последней стало настолько меньше, что мирную жизнь без всяких оговорок можно назвать одной из главных перемен, случившихся в XI в.

Чтобы разобраться в этом кажущемся противоречии, насилие нужно рассматривать в определенном контексте. Да, в XI в. произошла целая череда войн, но само слово «война» здесь очень важно. Когда в 997 и 1001 гг. викинги нападали на Девон, они не вели войну: они проявляли ежедневную агрессию, которая прославлялась в обществе, где насилие считалось общепринятым образом жизни. Точно так же, когда мадьяры вторглись в Священную Римскую империю, а мусульманский генерал Аль-Мансур (Альманзор) напал на королевство Леон, это было всего лишь частью продолжавшихся межкультурных конфликтов. Каждая сторона естественным образом считала себя смертельным противником другой. Когда языческие княжества по периметру Европы тоже обратились в христианство, они сменили откровенную враждебность на культурное братство и осторожное сосуществование. Они, конечно, все равно могли развязать войну – как мы видели, друг с другом воевали даже римские папы. Но это уже были политические войны с целью разрешения конкретных споров, ограниченные по времени; конфликты больше не были частью повседневной жизни. Норманнское завоевание Англии (1066–1071) и Южной Италии (в течение XI в.) стали одними из последних вторжений в христианские королевства «в стиле викингов». Постоянные, регулярные убийства, которые когда-то были неотъемлемой частью жизни в христианском мире, удалось вытеснить на периферию, в земли неверующих язычников: кордовских мусульман, тюрков-сельджуков, литовцев, славян.

В основе процесса, благодаря которому европейское общество отказалось от старой культуры всеобщего насилия, лежало не только превращение старых врагов-язычников в новых друзей-христиан. Он был вызван и изменениями в социально-экономической системе, в частности, появлением феодальной системы. Во времена вторжений викингов и мадьяров европейские армии сражались в пешем бою; они не могли сравниться с быстрыми, мобильными морскими или конными разбойниками. Чтобы сохранить свои земли и людей, правители Европы создали специализированные войска из всадников, чьи доспехи, маневренность и способность к быстрому перемещению могли успешно сдерживать непрошеных гостей. Но боевые кони были невероятно дороги, равно как и рыцарские доспехи. Более того, для конного боя требовались годы подготовки, начиная с самого детства. Соответственно, великие аристократы Европы наградили этих рыцарей и их семьи значительными состояниями; чтобы поддерживать эту армию в боеспособном виде, был создан новый привилегированный класс. Феодальная система – это своеобразное двустороннее соглашение: местные общины кормят и экипируют своих лордов-военачальников, а те за это их защищают. Этот процесс, который в 1001 г. уже набрал ход, значительно затруднил незваным гостям возможность грабить и убивать до этого весьма плохо защищенных европейских крестьян. В современном мире слово «феодализм» имеет негативный оттенок, но в 1100 г. оно означало, что христианская Европа защищена так надежно, как никогда раньше.

Необходимо отметить, что создание класса феодальных лордов, которые защищали христианский мир от внешних врагов, привело к насилию нового типа – стычкам между самими феодалами. Норманнский летописец Вильгельм из Пуатье противопоставлял частые кровопролития в феодальной Нормандии, где соседствующие феодалы постоянно враждовали друг с другом, сравнительно мирной англосаксонской Англии до 1066 г. Однако на феодальных лордов давили определенные обстоятельства, которые заставляли их по большей части сосуществовать мирно. Некоторые из них были созданы церковью, весьма изобретательной в создании способов противодействия насилию. Например, на феодала можно было наложить епитимью, если он совершал нечто неописуемо жестокое. Одним из тех, кто прославился в истории именно своей жестокостью, стал Фульк Нерра, граф Анжуйский. Узнав, что жена изменила ему с крестьянином, он сжег ее на костре, нарядив в свадебное платье. Потом он устроил резню – настолько ужасную, что церковь не могла оставить ее без наказания: графу приказали совершить паломничество в Иерусалим. После еще одного ужасного деяния его заставили построить новый монастырь, где священники будут молиться за его душу. До своей смерти в 1040 г. Фульк успел совершить два паломничества в Иерусалим и построить два монастыря. Церковь, конечно, не смогла умерить его склонность к насилию, но ей, по меньшей мере, удалось выставить его черную репутацию на всеобщее обозрение, заставив его публично каяться. Остальные, несомненно, это заметили. Нельзя не задуматься и о том, сколько еще злодеяний мог бы совершить Фульк, если бы его нрав вообще ничего не сдерживало. По иронии судьбы, благодаря паломничествам и построенным монастырям некоторые историки считали его благочестивым.

Вторая стратегия, с помощью которой церковь боролась с насилием, – движение, известное как «Мир Божий», основанное во Франции в конце X в. Это движение использовало мощную религиозную пропаганду, в частности процессии с мощами святых, которая призывала феодалов заключить мир между собой и защищать женщин, священников, паломников, купцов и крестьян от ужасов войны. Мы, конечно, можем смотреть на такие меры с известной долей цинизма, но в XI в. люди еще искренне верили, что святые мощи могут нанести непоправимый ущерб человеку, нарушившему религиозный обет. Особенно важное значение «Мир Божий» приобрел около 1033 г., который считался тысячелетним юбилеем смерти Христа. Еще одним похожим движением было «Перемирие Божье». Оно запрещало любые боевые действия с ночи пятницы до восхода солнца в понедельник, а также в дни почитания главных святых. В 1040-х гг. правило было ужесточено: мужчинам старше двенадцати лет запрещалось драться с вечера среды до утра понедельника, а также во время Великого поста и Адвента. Стоит сказать, что оно не очень тщательно выполнялось: битва при Гастингсе состоялась в субботу, так что «Перемирие Божье» нарушили и саксы, и норманны. Тем не менее о нем постоянно упоминалось на церковных соборах. Соответственно, феодалам постоянно напоминали, что церковь не поддерживает междоусобиц между христианами. Как сказал папа Урбан в своей проповеди в Клермоне в конце века, если уж христианам так хочется сражаться, то пусть они направят свою энергию против врагов христианского мира.

Нам легко смеяться над церковниками, которые считали, что могут запретить военные действия от ужина в среду до завтрака в понедельник, но эти движения поддерживались не только церковью: в них были весьма заинтересованы и короли. Если вассалы короля тратили ценные ресурсы на вражду друг с другом, это явно не способствовало интересам страны. По этой причине и Вильгельм Завоеватель, и император Священной Римской империи Генрих IV поддерживали «Перемирие Божье». Кроме того, у светских правителей были и свои методы сохранения мира. В Англии Вильгельм умышленно расположил поместья своих вассалов в маленьких, отдаленных уголках страны, лишив их возможности контролировать большие участки земли как «королевства в королевстве». Кроме того, каждое поместье выдавалось лично королем, так что вассалы вынуждены были поддерживать мир из лояльности. Эта клятва верности также означала, что нужно придерживаться правил приличия, определенных королем. Неважно, утро понедельника сейчас или вечер субботы: правила войны действовали всегда, и нередко включали в себя и предписания церкви. Начался медленный процесс сдерживания и контроля христианского насилия.

Отказ от рабства

Французский историк Марк Блок утверждал, что исчезновение рабства стало «одним из самых глубоких преображений человечества за всю его историю»[6]. Несомненно, отказ от рабства действительно стал значительной переменой в европейском обществе в 900–1200 гг., но то был довольно сложный процесс. Первое, на что указывают временные рамки, – «отмена» не была единовременной и полной: на Западе рабство сохранялось еще в XIII в., а в Восточной Европе – еще несколько столетий спустя. Кроме того, не все рабы содержались в одинаковых условиях: в разных странах были разные законы об обращении с рабами. Кроме того, не всегда ясно, где заканчивается рабство и начинаются другие формы подневольного труда, например, крепостного или несвободного крестьянина. Тем не менее в XI в. были сделаны важные шаги в сторону ограничения рабства, которые привели к его постепенному исчезновению на Западе – поэтому мы обсуждаем тему именно в этой главе.

Рабство – это древний институт; средневековое рабство ведет свое происхождение от Римской империи. Римский юридический принцип dominium гласил, что владение вещью не ограничивается только правом собственности на нее: вы имеете право делать с вещью все, что вам заблагорассудится – и этой «вещью» может быть и человек. После того как в V в. пала Западная Римская империя, новые королевства, возникшие на ее обломках, ввели различные ограничения этого принципа; и рабы, и рабовладельцы подчинялись в первую очередь законам королевства. Появлялись различные правила, например: становится ли свободная женщина, вышедшая замуж за раба, сама рабыней, и наоборот; или может ли мужчина, который женился на женщине, не зная, что она рабыня, свободно развестись с ней. В некоторых регионах мужчина имел право продать жену в рабство, аннулируя тем самым брак. Если мужчина продавал в рабство самого себя, из этого еще не следовало, что его жена и дети тоже станут рабами, ибо родились они свободными; но в то же время свободы им это тоже не гарантировало. В некоторых королевствах человек, убивший своего раба, должен был выполнить епитимью, тяжесть которой зависела от того, совершил ли раб какой-то серьезный проступок или же хозяину просто захотелось. Некоторые законы требовали от мужчин отпустить на волю рабыню, родившую ему двух детей. В некоторых регионах рабы имели право оставить себе заработанные деньги и постепенно выкупиться из рабства. Ине, король Уэссекса, издал свод законов, который позже перенял Альфред Великий; там, в частности, говорилось, что, если хозяин заставит раба работать в воскресенье, его автоматически отпускали, а хозяина штрафовали на тридцать шиллингов.

Среди всех этих вариаций просматривается одно важнейшее отличие, которое отделяет раба от несвободного крепостного крестьянина в феодальной системе. Помещик мог накладывать ограничение на деятельность своих крепостных: с кем они могли вступать в брак, куда ходить, на какой земле работать, – но лишь потому, что они были прикреплены к его поместью. Крепостной был привязан к земле, и все его обязанности передавались по наследству или покупались вместе с этой землей. Соответственно, это была косвенная форма служения, которая подразумевала еще несколько важных различий. Власть феодала ограничивалась обычаями, и, соответственно, крепостные крестьяне имели определенные права. А вот раб был просто собственностью. Его можно было покупать или продавать отдельно от супруга или супруги – или же семейную пару можно было сохранить. Раба или рабыню можно было избивать, калечить, кастрировать, насиловать, заставлять работать постоянно (не считая, как уже говорилось выше, воскресений в некоторых королевствах) или даже убивать без каких-либо последствий для владельца. Рабы были не просто гражданами второго сорта. Гражданами второго сорта были крестьяне – рабы вообще не считались за людей.

Вы, наверное, подумали, что христианская церковь должна была искоренить рабство. Но ее позиция не так однозначна. С одной стороны, известны взгляды папы Григория Великого, изложенные в конце VI в.: человечество было создано свободным, и, соответственно, с точки зрения морали и справедливости всем мужчинам и женщинам нужно вернуть свободу, для которой они рождены. С другой стороны, есть и люди вроде святого Геральда Аврилакского, который жил три века спустя; незадолго до смерти он освободил многих своих рабов, но при жизни считал их своей собственностью, о чем говорят вовсе не подобающие святому угрозы искалечить их за недостаточное послушание[7]. Частью проблемы, как мы уже видели, было то, что влияние церкви в начале XI в. было довольно ограниченным, и у нее не было никаких реальных способов призвать к ответу недобросовестных феодалов. Но главный вопрос все равно состоял в том, что рабы являлись собственностью. Если церковь не особенно стремилась расставаться со своей собственностью, как она могла заставить богачей расстаться со своей? В городах вроде Камбре, Вердена или Магдебурга епископу даже платили налог с продажи каждого раба. Чтобы развиваться и укреплять свою власть, церкви требовалась помощь обеспеченных людей, чье благосостояние во многом зависело от рабского труда. Они не станут поддерживать церковь, которая хочет отнять у них богатство. Таким образом, церковь оказалась в ловушке – между своей нравственной миссией и стремлением к деньгам и власти.

Так что же изменилось в течение XI в.? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сначала понять, почему люди вообще попадали в рабство. Начнем с того, что в рабство нередко продавали взятых в плен на войне мужчин и женщин. То была стандартная практика и в христианском мире, и за его пределами. Английских рабов-христиан в правление Кнуда Великого продавали Дании. Пираты продавали захваченных в плен англичан в Ирландии. Ирландскими и валлийскими рабами торговали в Англии. Английское слово «slave» происходит от «Slav» («славянин»): славян тогда еще не обратили в христианство, и они были весьма уязвимы для набегов христианских работорговцев. Но не всякое рабство было результатом войны: некоторые люди сами продавали себя в рабство. То, что в рабство можно было пойти добровольно, сейчас, конечно, шокирует, но иногда у людей просто не оставалось выбора: они продавали себя или членов семьи, чтобы спастись от голодной смерти. Для третьих рабство было формой наказания. Вора, пойманного с поличным, могли сделать рабом его жертвы вместо того, чтобы казнить. В некоторых королевствах рабство было наказанием за государственную измену. Священники, пытавшиеся оправдать рабство, утверждали, что более милосердным будет обратить преступника или побежденного солдата в рабство, чем повесить его. На это упирал, в частности, Рабан Мавр, автор одной из двух книг, которую вы нашли бы в 1001 г. в доме епископа Кредитонского.

С этой ситуацией в конце концов покончили несколько социальных явлений. Во-первых – деятельность церкви по продвижению мира. Конфликтов стало меньше, а вместе с ними – и возможностей обратить своих врагов в рабство. Кроме того, случился продолжительный период экономического роста: расчищались пустоши, осушались болота, строились новые поместья, люди в целом стали активнее торговать друг с другом. Если учесть, что двумя главными причинами существования рабства были межкультурные конфликты и крайняя нищета, а в Европе стало меньше и того и другого, то логично, что пошло на убыль и рабство. Обогащение общества привело в конце XI в. к росту урбанизации в Германии, Франции и Италии; рабы теперь могли сбежать в большой город и продавать свой труд там. Кроме того, феодалам не очень хотелось кормить рабов, которые плохо работали; крепостной крестьянин, привязанный к земле, который работал на феодала бесплатно, но добывал пропитание сам, был куда более экономичной трудовой единицей. И, помимо всего прочего, с ростом богатства и власти церковь постепенно усиливала свои нравственные позиции. В числе правил движения «Мир Божий» было следующее: рабы, которые сбегали на собраниях и шествиях, навсегда становились свободными. Преступников тоже стали куда реже наказывать обращением в рабство. Наконец, определенное влияние оказала и политика отдельных правителей. Несколько писателей-современников сообщают, что Вильгельм Завоеватель твердо верил, что рабство – это варварский обычай, и предпринял конкретные усилия в борьбе с работорговлей[8]. Под конец его правления 6 из 28 жителей поместья Мортон все еще считались рабами (servi), но в целом по стране рабы составляли лишь около 10 процентов населения. После смерти Завоевателя церковь подхватила его антирабовладельческие послания. В 1102 г. Лондонский синод объявил, что «никто и никогда больше не должен заниматься таким постыдным делом, распространенным в Англии, как торговля людьми как скотом». К этому времени рабство уже практически исчезло во Франции, центральной Италии и Каталонии[9]. В кельтских странах оно сохранялось еще целый век, а в Восточной Европе – и того дольше, но практика торговли людьми на рынке, которая была на Западе нормой с доисторических времен, быстро подходила к концу.

Строительство

Четвертая великая перемена XI в. остается характерной и для городов, в которых мы живем сегодня. Если говорить в общем, то в 1001 г. здания в Западной Европе были маленькими и не очень амбициозными в архитектурном плане; их стиль и масштабы ничем не отличались от римских зданий, оставшихся со времен античности. Большинство соборов не превышали по размерам современную небольшую приходскую церковь, у них были деревянные крыши, а высотой они редко превышали 12 метров. К 1100 г., однако, архитекторы и инженеры-строители сильно превзошли своих пращуров-римлян, создав стиль, известный ныне как романский. Сотни огромных зданий, некоторые – со сводчатыми потолками высотой более 20 метров и башнями почти в 50 метров, выросли по всей Европе, и еще сотни достраивались. В 1001 г., опять же, было очень мало оборонительных строений, которые мы могли бы назвать замками; к концу века их появилось буквально десятки тысяч. В XI в. европейцы научились возводить крепкие стены и высокие башни – причем во всех уголках христианского мира.

Вы, наверное, уже не удивитесь, узнав, что во многом на эти достижения повлияли растущие амбиции церкви. Перестройка Клюни, бургундской церкви – сердца быстро набиравшего влияние клюнийского ордена, началась в 955 г. К моменту освящения в 981 г. она была огромной, а для своего времени так и просто потрясающей: семь эркерных окон в нефе и боковых проходах. В начале XI в. она продолжала расти и усложняться, приобретя, в частности, нартекс и цилиндрический сводчатый потолок (подходящая акустика для хорового пения). Еще одну огромную церковь с цилиндрическим сводом в это время строили в аббатстве св. Филиберта в Турню, в 20 милях от Клюни, а в 1001 г. началось строительство церкви св. Венигна в Дижоне, в 80 милях к северу. Скорее всего, первые величественные романские церкви появились именно в Бургундии потому, что после набегов мадьяров в середине X в. там решили строить прочные, устойчивые к пожарам каменные здания. В целом, впрочем, стремление к новому строительству всегда сводится к деньгам, а в Клюни денег было много. Через этот район проходили торговые пути из Италии в Северную Францию, где всегда было много купцов и паломников – а у них водились деньги. Так или иначе, эти три церкви, достроенные в начале XI в., оказали огромное влияние. Клюни постоянно посещали приоры других монастырей клюнийского ордена. Однажды побывав там, они решали построить себе новую церковь, похожую на Клюни, а потом вести разошлись уже и за пределы клюнийской семьи.

Еще одним религиозным вдохновением для новой архитектуры стала Реконкиста – отвоевание Испании у мусульман. Город Сантьяго-де-Компостела (королевство Леон) стал популярным местом паломничества еще в IX в., но в 997 г. его разорил Аль-Мансур, военачальник мусульманской Испании. Аль-Мансур умер в 1002 г., и Кордовский халифат так и не смог восстановиться от последовавших за этим междоусобиц. Христианские королевства Испании увидели в этом свой шанс и перешли в наступление, оттесняя границу вглубь Испании и строя на новообретенной христианской земле замки и церкви. Они призывали рыцарей принять участие в их религиозной войне. Паломники снова могли путешествовать в Сантьяго-де-Компостела в относительной безопасности. На основных паломнических дорогах из Франции в Испанию выросло множество впечатляющих романских церквей: в Туре, Лиможе, Конке и Тулузе, а также в конечной точке паломничества. Эти города собирали деньги с посетителей и вкладывали их в укрупнение церквей, чтобы будущие рыцари и пилигримы восторгались Божьими чудесами. Век шел своим чередом, успехи Реконкисты привлекали еще больше паломников, и благодаря их пожертвованиям строительство церквей пережило настоящий бум.

Романский стиль распространился из центра Франции с невероятной скоростью: строители и их богатые покровители во всех странах увидели, как теперь можно строить из камня. В Нормандии в 1067 г. герцог Вильгельм лично наблюдал за строительством аббатства Жюмьеж и вместе с женой заложил две крупных аббатских церкви в Кане. Священная Римская империя тоже с энтузиазмом отнеслась к новому стилю, перейдя от каролингских церквей к строительству огромных соборов в романском стиле, в том числе Шпейерского собора, заложенного в 1030 г. и ставшего местом захоронения императоров. Огромные богатства, накопленные итальянскими торговыми городами-государствами – Пизой, Флоренцией, Миланом и Генуей, – помогли и Южной Европе не остаться в стороне. В 1063 г. был заложен Пизанский собор; 49-метровая девятиэтажная башня аббатства Помпоза датируется тем же годом. Венеция, которая всегда искала вдохновения в Константинополе и на Востоке, а не во Франции, тоже начала быстро застраиваться. Базилика Святого Марка была заложена в 1063 г., и, несмотря на то, что она делалась по византийским лекалам, масштабы явно говорят о влиянии новых церквей Франции и Германии. К концу XI в. даже Англию охватила лихорадка строительства соборов и аббатских церквей. До норманнского завоевания ни одной значительной церкви построено не было, но после этого поворотного события началось строительство и перестройка многих важных зданий. Клюнийцы заложили свой первый монастырь в Англии в Льюисе около 1079 г. Не считая церкви Эдуарда Исповедника в Вестминстере, все соборы и аббатские церкви королевства были перестроены в течение пятидесяти лет после вторжения норманнов[10]. Среди заметных свидетельств этого преображения – части аббатства Святого Альбана (ныне собор, заложен ок. 1077), Глостерского аббатства (ныне собор, заложен в 1087), Винчестерского собора (заложен в 1089), Даремского собора (заложен в 1093) и Нориджского собора (заложен в 1096).

И что, спросите вы, в этом такого? В конце концов, смену одного стиля строительства другим трудно назвать значительным изменением в образе жизни. Но важен здесь даже не символизм строительства более высоких церквей, а технология, благодаря которой это строительство стало возможным, – инновации в строительной технике. Технология строительства высоких каменных церквей, своды которых выдерживали нападение свирепых мадьяров, сжигавших все на своем пути, имела очевидное военное приложение. Так что не стоит удивляться, что развитие крупномасштабной романской архитектуры идет рука об руку с развитием строительства замков.

Замок стал физическим олицетворением феодализма. Когда король наделяет феодала поместьем, он возлагает на него ответственность за жизнь и безопасность живущих там людей. А чтобы защитить свой народ, землю и ее плоды, примерно с окончания X в. феодалы начали строить укрепленные резиденции из камня и дерева. Самый первый известный нам замок – Дуэ-ла-Фонтен, который был укреплен примерно в 950 г., скорее всего – из-за вражды между графами Блуа и графами Анжуйскими. В начале XI в. Фульк Нерра построил Ланже и больше десятка других замков в своем графстве Анжу. То были в основном квадратные каменные донжоны с крепкими стенами и входами на уровне первого этажа, позволявшие выдержать вражескую осаду. Неприступный замок означал, что феодал не утратит контроля над своей территорией, даже если ее захватят враги. Все, что ему нужно сделать, – дождаться, пока у них не закончится еда (после чего они свернут осаду) или пока они не потеряют концентрацию (после чего их можно будет победить неожиданным нападением). Таким образом, замки быстро превратились в «гвозди», которыми короли и феодалы укрепляли контроль над регионом и тем самым гарантировали его долгосрочную безопасность и стабильность. В течение XI в. технологии строительства все улучшались, позволяя возводить более высокие и прочные башни, так что феодальные связи помещика с его землей лишь укреплялись.

Понять, насколько замки были важны для Европы, можно, посмотрев на регионы, которым приходилось обходиться без них. В 711 г. вестготское королевство Испания было просто сметено вторжением мусульман; у них не было замков, где могло бы укрыться население. Как мы видели, при нападениях викингов и мадьяров в IX и X вв. маленькие поселения тоже оставались беспомощными. А норманнские хроникеры пишут, что англичане не смогли удержать страну в 1066 г. потому, что у них не было замков. Единственные оборонительные укрепления, с которыми пришлось иметь дело Вильгельму Завоевателю, – древние бурги (города, окруженные крепостными стенами), но их было мало, да и встречались они редко. В Эксетере в 1068 г. перед Вильгельмом закрыли ворота, но в городе было недостаточно жителей, чтобы охранять длинную стену и справляться с атаками его войск. Вскоре после сдачи Эксетера Вильгельм построил там замок, чтобы контролировать город. В Лондоне он в знак своей власти построил три замка (Тауэр дожил до наших времен), а в Йорке – два замка для охраны города. В целом к 1100 г. в Англии построили более 500 замков. Страна превратилась из практически беззащитного королевства в государство, ощетинившееся башнями. То же самое произошло по всей Европе. Например, в каждом итальянском городе высокие башни самых богатых семей возвышались над землей, словно пытаясь достать до неба. Одному королю становилось все тяжелее завоевать земли другого лишь только грубой силой. Завоевание Нормандии французами в 1204 г. и находившейся под контролем Англии Гаскони в 1453 г. говорят нам, что это не невозможно, но в большинстве регионов земли были так надежно защищены замками, что успех зависел не только от военной силы как таковой: нужно было, чтобы местные феодалы перешли на вашу сторону. Таким образом, физическое олицетворение феодализма сделало Европу безопаснее и укрепило мир, который начал распространяться по христианским странам.

Заключение

Мы увидели, как некоторые ключевые черты, которые мы связываем с периодом Средневековья и которых практически не существовало в 1001 г., – верховная власть папы, организация церковных приходов, монашеские ордена, замки, огромные соборы – почти полностью сформировались к 1100 г. Но старый мир закончился и в других отношениях. В XI в. произошли глубокие изменения в природе и масштабах войны и насилия, и начался период отказа от рабства. Впрочем, самое невероятное, пожалуй, – то, какую огромную роль во всем этом играла церковь. Даже окончание викингских набегов в конечном итоге можно связать с влиянием церкви: христианство добралось и до Скандинавии.

Что все это значило для моих предков в Мортоне? В течение этого века священники стали регулярнее наведываться в деревню и около 1100 г. построили там первую церковь. То было маленькое здание, темное внутри, с грубо выточенным гранитным фризом снаружи, на котором были изображены древо жизни, абстрактные спирали и мифические чудовища. Гостю из Византии, которого каким-то чудом занесло бы туда, все это показалось бы ужасно примитивным, но церковь навсегда связала Мортон с христианским миром. Как и в остальной христианской Европе, прихожане слушали проповеди о морали и набожности как важной части образа жизни. После того как в 1050 г. епископ переехал в Эксетер, и там построили новый собор, в регионе с беспрецедентной скоростью стал расти уровень образования. С самого основания собора в его библиотеке содержалось не менее 55 книг, подаренных епископом Леофриком. Строительство королевского замка не только установило норманнский контроль над городом, который осуществлял королевский шериф: оно еще и поставило на городе печать королевской власти. У всех крупных норманнских феодалов с землями в Девоне были дома в Эксетере, а в 1087 г. там построили новый бенедиктинский монастырь. Городской рынок тоже увеличился в размерах, чтобы обслуживать выросшее население, а это, в свою очередь, привело к вырубке лесов и осушению болот под новые пахотные земли. Если вы шли из Мортона в Эксетер, вам уже не нужно было бояться викингов, да и город стал настолько богат, что путешествие на 20 километров до него выглядело куда привлекательнее. Добравшись туда с новенькими серебряными пенни в кошельке, вы поняли бы, что уже не просто пытаетесь выжить на самых дальних границах христианского мира: вы теперь часть огромного целого.

Главный агент изменений

Кардинальные перемены в обществе редко бывают порождены одним человеком и никогда не реализуются кем-то единственным. Большинство великих перемен прошлого произошли благодаря не одинокому гению, а множеству людей, которые мыслили примерно одинаково и видели схожие возможности. Соответственно, увязать изменения в обществе с каким-либо единственным принятым решением почти невозможно. Как и природа самих перемен, которым легко дать определение в небольшом масштабе, но почти невозможно, когда приходится учитывать множество факторов, влияние одного человека на целый континент в течение целого века поддается оценке с очень большим трудом. Тем не менее будет весьма интересно обдумать вклад отдельных личностей в эти перемены – хотя бы для того, чтобы убедиться, насколько он на деле мал, и насколько перемены на самом деле зависят от решений, принятых одновременно тысячами людей.

В 1978 г. популярный американский писатель Майкл Харт выбрал сто человек, которые, по его мнению, были самыми влиятельными личностями всех времен. Список был довольно произвольным, да и особой проработанностью не отличался (например, во втором издании Харт утверждал, что пьесы Шекспира были на самом деле написаны графом Оксфордом).[11] Тем не менее мне в детстве этот список показался весьма воодушевляющим, и, скорее всего, именно это и было замыслом автора. XI в. в книге представлен двумя знаменитыми личностями: Вильгельмом Завоевателем и папой Урбаном II. Решение Вильгельма вторгнуться в Англию в 1066 г., конечно же, делает его главным агентом изменений для всех жителей этой страны, но вот для остальной Европы его действия имели куда меньшие последствия. Кроме того, не стоит забывать, что он оставил большинство англосаксонских институтов власти без преобразований: жизнь изменилась совсем не так радикально, как многие считают. Что же касается папы Урбана II, он, конечно, запустил механизм крестовых походов и поддержал Реконкисту, но в Европе крестовые походы были важны скорее своим символизмом, чем реальными достижениями. Опять же, королям Наварры и Леона вовсе не требовалась какая-либо дополнительная поддержка, чтобы сражаться с разваливающимся Кордовским халифатом. И Вильгельм I, и Урбан II, бесспорно, были выдающимися личностями, но если говорить обо всей Европе XI в. целиком, они не идут ни в какое сравнение с еще одной исторической фигурой, которую Майкл Харт проигнорировал, – Гильдебрандом, известным как папа Григорий VII.

Еще до принятия папского сана, будучи архидьяконом Римской церкви, Гильдебранд сыграл важнейшую роль в установлении верховенства папы римского над императором Священной Римской империи. Он был инициатором Григорианских реформ, которые стали определяющими для католического духовенства. Его представление о священнослужителях как об отдельной от светского мира организации и стремление установить папскую власть над правителями стран и простыми жителями навсегда изменили христианский мир. Вы можете представить себе средневековую Европу, в которой папа – простой назначенец императора, а церковь не имеет политического влияния? То, что Урбан II добился такой восторженной реакции, проповедуя в Клермоне в 1095 г., скорее всего, связано с его выдающимися ораторскими способностями и религиозным рвением, а также привлекательными возможностями для новых завоеваний, которые он описал, но он должен благодарить Григория VII за то, что тот дал ему такую прочную платформу для выступлений. Именно Григорий в 1074 г. впервые обсуждал идею вооруженной экспедиции для помощи восточным христианам. Соответственно, Урбан II должен занять второе место вслед за Григорием VII. Под конец жизни император изгнал Григория из Рима, и через год, в 1085-м, тот умер, но это нисколько не умаляет его достижений. Не все великие жизни заканчиваются хорошо, а уж то, как именно человек умер, вообще не должно сказываться на оценке его деятельности при жизни. Григорий превратил папство в самый важный институт христианского мира и поднял статус духовенства над теми, кто сражается, и теми, кто работает, придав веса учености и умению вести дебаты, а без них европейское общество вообще не стало бы таким, какое есть.

1101–1200

Двенадцатый век

В сочельник 1144 г. государство крестоносцев Эдесса пало под натиском мусульманского военачальника Занги. Все захваченные в плен христианские рыцари были перебиты, а их жен и детей продали в рабство. Это событие нанесло тяжелую травму христианскому миру. Пораженный папа Евгений III попросил своего старого друга и наставника Бернарда Клервоского произнести проповедь в поддержку нового крестового похода, чтобы отвоевать Божью вотчину. Бернард начал свою жизнь монахом-цистерцианцем, но позже выяснилось, что он еще и первоклассный дипломат. 31 марта 1146 г. он зачитал папскую буллу Евгения в церкви Везеле и обратился к собравшейся толпе в своей неподражаемой манере. Вскоре люди стали кричать: «Кресты! Дайте нам кресты!» и поклялись сражаться за Христа. Даже французский король, бывший среди собравшихся, сам отправился в Святую землю. Вдохновленные его примером и риторикой Бернарда, многие аристократы последовали за ним. В последующие недели, когда Бернард поехал в Германию, чтобы прочитать проповедь императору Священной Римской империи, люди стали сообщать о чудесах, случавшихся везде, где он бывал. Религиозный пыл только рос. Бернард написал папе: «Вы приказали; я послушался… Я заговорил, и крестоносцев сразу появилось несчетное множество. Целые деревни и города стоят заброшенными. Вы не найдете одного мужчины даже на семь женщин. Везде можно встретить вдов, чьи мужья еще живы». Наконец добравшись до Шпейера, Бернард воспользовался всеми своими навыками, чтобы убедить и императора присоединиться к крестовому походу. После двух дней уговоров он раскинул руки, изображая Христа на кресте, и возопил: «Человече, что я должен сделать для тебя, чего я не сделал?» Пораженный император поклонился и поклялся вступить в бой, чтобы отвоевать Иерусалим.

В XII в. полно подобных драматичных моментов и невероятных персонажей. То был век влюбленных Пьера Абеляра и Элоизы, аббатисы-композитора Хильдегарды Бингенской и величайшего рыцаря Средневековья Уильяма Маршала. Он видел таких колоритных личностей, как Фридрих Барбаросса, Генрих II и Томас Бекет. В этом веке на передний план вышли королевы: императрица Матильда, Алиенора Аквитанская, грузинская царица Тамара. В этом столетии было немало правителей с «львиными» прозвищами: Вильгельм Лев, Генрих Лев, Ричард Львиное Сердце, а еще короли с весьма неожиданными эпитетами: Давид Строитель, Гумберт Блаженный, Людовик Толстый. Названия военных орденов, особенно тамплиеров и госпитальеров, помнят и по сей день. То была первая великая эпоха рыцарства, столетие, в котором изобрели геральдику и турниры. В то же время оно подарило нам крепкую, приземленную культуру – например, писавших на латыни поэтов Архипииту Кельнского и Гугона Примаса Орлеанского, а также трубадуров, которые сочиняли свои трогательные поэмы, чтобы порадовать и соблазнить своих дам (или, что случалось чаще, чужих).

Поразительно, сколь многие истории и фразы этого периода до сих пор сохранились в нашей культуре. Самая знаменитая фраза – это, скорее всего, вопрос Генриха II: «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?» Тот уже был сыт по горло своим канцлером Томасом Бекетом, архиепископом Кентерберийским. Не менее крылатой стала фраза, обращенная магистром тамплиеров к магистру госпитальеров у родников Крессона в 1187 г., когда последний сказал, что вести в атаку 600 рыцарей против 14-тысячного войска Саладина – глупость: «Вы слишком любите свою белокурую голову, которую так хотели бы сохранить». И кто может забыть браваду Вильгельма Льва, короля Шотландии, который бросился в совершенно безнадежную атаку на англичан в битве при Алнике, крича: «Теперь посмотрим, кто из нас хорошие рыцари». Учитывая все это кровопролитие, вы сразу поймете, почему летописец XII в. Роджер Ховеденский писал, что «не готов к битве тот мужчина, который никогда не видел, как льется его кровь, не слышал, как хрустят его зубы от удара врага, не чувствовал на себе полного веса противника»[12].

Эти персонажи и истории дают нам представление об эпохе: кровопролитная, смелая, самоуверенная, своенравная, страстная. Тем не менее все они очень мало связаны с самыми значительными переменами, случившимися в тот период. Самое большое влияние на XII в. оказали скромные крестьяне, юристы и ученые. Вы, конечно, можете сказать, что крестовые походы привели к контакту Запада и Востока и культурному обогащению Запада. В определенной степени это верно, но отношения Запада и Востока были куда более продуктивны в городах, где ученые-христиане могли более-менее мирно работать над арабскими и греческими манускриптами. И, хотя государства крестоносцев Антиохии, Эдессы, Триполи и Иерусалима были лидерами в строительстве замков и оказали немалое влияние на Европу, они мало изменили базовую функцию замка как таковую – помогать гарнизону выдерживать осаду. Более глубокие изменения в обществе нужно искать в других местах.

Рост населения

Примерно с 1050 г. в Европе начался значительный экономический рост. Огромные леса и пустоши расчищались, болота осушались, так что пахотной земли стало заметно больше. Если бы мы могли посмотреть на континент с высоты птичьего полета, то увидели бы, что в Европе, ранее преимущественно покрытой лесами, стали преобладать поля. Расчистки стали результатом значительного роста населения, причины которого до сих пор обсуждают историки. Одна из возможных – изобретение сбруи, что позволило пахать на лошадях. В отличие от волов, которые могут тянуть огромный вес даже в обычном ярме, лошади в таких условиях работают значительно хуже: крепления колют им шею и перекрывают артериальное кровообращение. Так что требовалась куда более сложная упряжь, чтобы использовать для пахоты лошадей. Эта технология, известная в Древнем мире, но потом утерянная, была заново открыта в XII в. Впрочем, распространялась она довольно медленно: даже в XV в. в Англии волы все еще составляли около двух третей всех тягловых животных[13]. Тем не менее использование и лошадей, и волов хотя бы в некоторых местностях, несомненно, расширило возможности для расчистки и возделывания земли.

Более важная причина роста населения – так называемый Средневековый климатический оптимум. Средняя температура в X и XI вв. росла очень медленно и к началу XII была всего на градус выше, чем до 900 г. Разница кажется не очень большой – изменение температуры на один градус мы едва замечаем. Но вот рост ежегодной средней температуры на один градус – это очень значительное изменение. Как указал историк Джеффри Паркер, в областях с умеренным климатом «падение средней весенней температуры на 0,5 °C продлевает риск последних заморозков на десять дней, а падение средней осенней на те же полградуса – продлевает риск первых заморозков на десять дней. И того и другого достаточно, чтобы убить весь урожай»[14]. Из этого следует, что повышение температуры всего на 0,5 °C приводит к обратному эффекту. Более того, опасность меняется в зависимости от высоты над уровнем моря. По словам Паркера, падение температуры на 0,5 °C вдвое повышает риск гибели урожая в низинах и вшестеро – риск гибели двух последовательных урожаев, а вот риск гибели нескольких последовательных урожаев на высоте 300 м над уровнем моря увеличивается в тысячу раз. Соответственно, разница температур на 0,5 °C для многих людей является разницей между жизнью и смертью. Меньше суровых зимних дней – меньше урожая погибнет от холода. Больше теплых летних дней – меньше вероятность, что урожай погибнет, а со временем урожайность даже вырастет. Соответственно, в среднем у людей стало больше еды, и умирало меньше детей.

Небольшое снижение детской смертности на первый взгляд не кажется событием настолько значительным, чтобы считать его одной из величайших перемен, когда-либо случившихся в истории Запада. Но если это явление экстраполировать на всю Европу и на целых два с половиной века Средневекового климатического оптимума, то его важность сразу становится очевидной. Выжившие дети заводили семьи, многие их дети тоже выживали; они, в свою очередь, расчищали больше земли и собирали достаточно богатые урожаи, чтобы прокормить еще большее население в следующем поколении. Без избытков зерна не было бы никакой культурной экспансии. Не было бы «лишних» работников, которых можно было отправить на постройку монастырей, замков и соборов, а ученым пришлось бы работать в полях, а не читать книги. Несколько исходных дополнительных жизней оказали экспоненциальный эффект – просто потому, что в Европе плодородных почв было в изобилии. Они нуждались лишь в людях, которые будут их возделывать.

Расчистка земель начиналась одним из двух способов: либо индивидуально, по инициативе отдельного крестьянина, либо коллективно, по приказу поместного бейлифа. В индивидуальных случаях мужчина, имевший надел в пять-шесть акров (2–2,5 га), понимал, что не сможет прокормить растущую семью, имея так мало земли. Даже в урожайный год у него не будет излишка, который можно продать на рынке или отложить на случай будущих неурожаев. Обозначив один-два акра заросшей или лесной земли неподалеку, он просил поместного бейлифа вырубить деревья и кусты и засадить землю культурными растениями, после чего получал ее в собственность в обмен на увеличение барщины. Подобное развитие событий устраивало всех: крестьянин получал больше земли для обработки и мог лучше обеспечивать семью, а поместный бейлиф и феодал-помещик радовались дополнительной барщине. Когда вырастали сыновья крестьянина, они помогали расчистить еще четыре-пять акров. И так далее.

Коллективные расчистки обычно были связаны с крупномасштабными проектами по осушению болот и ирригации. Бейлиф в определенные дни отправлял арендаторов поместной земли рыть канавы и строить плотины. По завершении работы новую землю распределяли либо среди старых, либо среди новых арендаторов. В некоторых поместьях, принадлежавших монашеским орденам, землю расчищали даже сами монахи, трудясь в настоящем духе Устава святого Бенедикта. Тысячи акров европейских лесов и болот были срублены и осушены одними только цистерцианцами в течение XII в.

Масштабы этих расчисток очень трудно измерить. Грамотных людей все еще было настолько мало, что феодалы и их писари не занимались даже регулярной записью границ поместья, не говоря уже о том, чтобы обозначать конкретные границы территории отдельных арендаторов. Несколько поместных хартий, в которых разрешается расчистка земли под обработку («assarting»), сохранились, но эти индивидуальные разрешения вряд ли дадут нам представление о подлинных масштабах процесса. Так что лучшей меркой для нас останется рост населения как таковой. Но даже его рассчитать довольно сложно. Самые полные имеющиеся у нас цифры относятся к Англии, благодаря уникальной сохранившейся «Книге Судного дня» (1086), единственной полной переписи населения и богатств государства в XI в. По оценкам, основанным на данных «Книги Судного дня», население Англии составляло около 1,7 миллиона человек. Отчеты о сборе подушного налога в 1377 г. показывают, что население к тому времени выросло до 2,5 миллиона, а до голода 1315–1322 гг. и «Черной смерти» 1348–1349 гг., скорее всего, было намного выше. Из этих и других обрывочных данных можно предположить, что население Англии выросло с 1,8 миллиона человек в 1100 г. почти до 3,4 миллиона в 1200. Из этого можно сделать вывод, что английские пахотные земли в 1200 г. были почти вдвое продуктивнее, чем в начале века. Единственное возможное объяснение подобного роста населения – огромные территории королевства впервые пустили под плуг. Больше земли – больше пищи, соответственно, больше людей чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы вступить в брак, а их дети лучше питаются. Каждое поколение, в свою очередь, возделывало все больше земли, и население росло дальше.

Как шли дела у остальной Европы в XII в., историки приводили весьма контрастные цифры. По недавним оценкам Паоло Маланимы, в XII в. население Европы в целом выросло на 38 процентов. Однако если взять три страны с наиболее хорошо сохранившимися документами – Англию, Францию и Италию – и составить модель для всей Европы, опираясь на их данные по населению, то, зная, что в 1500 г. население Европы составляло около 84 миллионов человек (эта цифра никем не оспаривается), то путем обратной проекции мы получим совсем другую картину для XII и XIII вв.: у нас получится, что население Европы выросло, соответственно, на 49 и 48 процентов и к 1300 г. превысило 100 миллионов. Впрочем, каковы бы ни были точные цифры, не стоит сомневаться, что в период с 1050 по 1250 г. была расчищена бо́льшая часть земли, обеспечившей подобный рост. Обычно двенадцатое столетие представляется веком одетых в кольчуги крестоносцев, разбивающих вражеские шлемы могучими ударами палиц, но настоящим двигателем социальных изменений в XII в. стали поместья этих крестоносцев с безымянными трудолюбивыми крестьянами, от которых остались только расчищенные, вспаханные и возделанные поля.

Расширение сети монастырей

Сам факт того, что папа Евгений III обратился к Бернарду Клервоскому, чтобы тот прочитал проповедь о Втором крестовом походе, намекает нам на еще одно важное изменение, произошедшее в XII в. Бернард был монахом и, соответственно, должен был отрешиться от мира и посвятить жизнь созерцанию. Однако здесь мы видим, что он активно путешествует, встречается с королями и проповедует перед огромными толпами. Более того, куда бы он ни ехал, репутация опережала его. Когда на выборах папы в 1130 г. возникли разногласия, Бернарда спросили, какого кандидата поддерживает он. Он выбрал Иннокентия II, а потом несколько лет разъезжал по Европе, пытаясь убедить правителей, поддерживавших другого кандидата, изменить свое решение. В 1145 г. Евгению III удалось стать папой в основном потому, что он дружил с Бернардом. Кроме всего прочего, влияние и популярность Бернарда очень помогли его религиозному ордену. Люди тысячами вступали в орден цистерцианцев, основанный в 1098 г., и монахи которого поклялись вести аскетичную жизнь, строго подчиняясь Уставу святого Бенедикта. К 1152 г. у ордена было более 330 монастырей, рассеянных по Европе, а во второй половине века он добрался до Восточной Европы, Шотландии и Ирландии. К концу столетия у ордена было еще и несколько десятков женских монастырей.

Цистерцианцы были не единственным орденом, набиравшим популярность. Картезианцы избрали для себя еще более аскетичное существование – они жили в тесных кельях. Появились и ордена религиозных клириков, например, орден регулярных каноников (августинцев), чей образ жизни весьма напоминал монашеский. Гильом из Шампо организовал орден каноников св. Виктора (викторинцев) в 1108 г.; друг Бернарда Клервоского Норберт Ксантенский основал орден премонстрантов в 1120 г.; наконец, Гильберт Семпрингхемский в 1148 г. основал орден гильбертинцев. Вкупе с крестоносным пылом монашеский дух привел к образованию военных орденов, обязанности которых включали в себя молитвы и защиту паломников. Орден госпитальеров возник благодаря успеху Первого крестового похода. Орден тамплиеров, основанный в 1118 г., пользовался горячей поддержкой Бернарда Клервоского. В 1150-х гг. в Кастилии цистерцианцы основали собственное военное «крыло», орден Калатравы, а ближе к концу века появился Тевтонский орден. Это лишь самые известные из орденов; для защиты паломников, идущих в Святую землю, основали и много других.

Масштаб монастырской экспансии становится понятен, если мы посмотрим на доступные цифры по Англии и Уэльсу. В 1100 г. в стране было меньше 148 религиозных построек, включая около 15 женских монастырей. Всего за два десятилетия, с 1135 по 1154 г., их количество увеличилось с 193 до 307: строили в среднем по 6 монастырей в год. В 1216 г. религиозных зданий было уже около 700, не считая еще 60–70, принадлежавших госпитальерам и тамплиерам[15]. Количество монахов, каноников и монахинь увеличилось еще больше – с 2000 до почти 12 000. Если из этих данных экстраполировать общие цифры для всей Европы, то к концу XII в. в западном христианском мире было от 8 до 10 тысяч религиозных зданий и около 200 000 монахов, монахинь и каноников. Однако если учесть, что Англия и Уэльс в те времена были довольно малонаселенными окраинами христианского мира, станет ясно, что на самом деле служителей церкви и самих церквей в 1200 г. было намного больше.

Почему это случилось? Почему люди отдавали огромные богатства на постройку новых религиозных зданий? Чтобы понять их мотивацию, нужно рассмотреть доктрину о чистилище – католическую теорию о том, что души мертвых не отправляются прямиком в рай или ад, а попадают в своеобразный «отстойник», в котором проводят некоторое время, прежде чем отправиться дальше в одном из направлений. До того как появилась эта доктрина, аристократы и аристократки, основывавшие монастыри, делали это в надежде, что за благие дела их души после смерти отправятся прямо в рай. А если они не будут творить добрых дел, то проведут всю вечность в аду. Однако примерно в середине XII в. вопрос о том, попадет ваша душа в рай или в ад, приобрел новые нюансы. В какой именно момент душу приговаривают к адским мукам? Случается ли это в момент смерти, или же, если помолиться за умершего, можно все-таки помочь его душе попасть в рай? Богословы разрабатывали древнюю идею искупления через молитву и приняли весьма удобное решение: молитвы после смерти действительно могут помочь усопшим. В 1150-х гг. Петр Ломбардский объявил, что молитвы помогают как умеренным грешникам, облегчая их страдания, так и достаточно добродетельным, облегчая им дорогу в рай[16]. Люди стали верить, что такие души не попадают прямо в рай или ад. К 1200 г. разработали сложную доктрину чистилища, и все больше и больше людей стали жертвовать деньги монастырям и часовням, надеясь, что молитвы, прочитанные за них после смерти, ускорят путь к вечному блаженству.

Вы можете подумать, что, поскольку все эти новые монахи и монахини были отрезаны от общества и жили в закрытых коммунах, они практически не оказывали влияния на внешний мир – как же тогда их можно назвать важным явлением в развитии западного мира? Но давайте посмотрим на XII в. с точки зрения связности. Мы считаем, что в нашем чудесном мире интернет-общения методы поиска и передачи информации радикально отличаются от тех, что были в распоряжении наших предков. Сейчас существуют такие способы хранения и передачи информации, каких предыдущие поколения не могли себе даже представить. Монастыри, однако, обеспечивали похожую связность. Это была прослойка, обеспечивающая взаимосвязь в христианском мире, монашеская «сеть», тесно переплетенная со светским миром приходских священников, придворных писцов и епископов-политиков. От Исландии до Португалии, от Польши до Иерусалима монахи, каноники и священники пересекали границы королевств, распространяя знания и участвуя в дебатах. Благодаря латинской ортодоксии, введенной в предыдущем веке папой Григорием VII, они вели все эти дебаты на одном языке, который приобрел международное значение – примерно такое же, какое имеют стандартные языки разметки страниц для Интернета.

Раскинутая по всему христианскому миру монашеская сеть не просто распространяла знания: она еще и создавала их. Представьте, сколько различных ролей мог играть монастырь. Строительство требовало работы мастеров-каменщиков, камнерезов и плотников, так что монашеские ордена были покровителями дизайна и архитектуры, строительства и искусства XII в. В монастырях нужны были монахи и каноники, умеющие читать, так что они распространяли грамотность; некоторые монастыри открывали школы для обучения мальчиков (а иногда и девочек) – либо в рамках благих деяний, либо для того, чтобы заработать денег. В монастырских библиотеках сохраняли работы прежних писателей, там же писали и новые книги: информацию и хранили, и распространяли. В нормандском монастыре Ле-Бек, например, в начале XII в. хранилось 164 книги, а в 1164 г. по завещанию он получил еще 113 книг; кроме того, там открылась платная школа. Описывая ее, летописец Ордерик писал, что «почти каждый монах Ле-Бека казался философом, и даже наименее ученый из них мог многому научить любого глупого детского учителя»[17]. Если монастырь входил в состав собора, что было обычным делом, монахи занимались перепиской с королевской администрацией, что способствовало созданию архивов и написанию летописей. Сами монахи тоже путешествовали, разнося новости между монастырями по всей Европе. В садах они выращивали лекарственные растения, а в монастырях с собственными лазаретами довольно неплохо лечили. Некоторые монашеские ордена распространяли свои технологии по всему континенту – в частности, именно так по Европе разошлись водяные мельницы, тяжелые плуги и передовые методы виноградарства; таким образом, монастыри еще и способствовали освоению недавно расчищенных земель.

Конечно, не во всех монастырях Европы были библиотеки, полные потрясающих книг, не во всех монастырях были и школы. Но во многих было и то и другое. В то время даже бытовала пословица: «Монастырь без библиотеки – что замок без арсенала»[18]. Монастыри открывали глаза, обучали разум и вдохновляли молодежь, посещавшую школы, стремиться к новым знаниям не только в монастырских библиотеках, но и на практике.

Интеллектуальное возрождение

Если бы вам довелось играть в ассоциации с историками Средних веков, то в ответ на «XII в.» они бы, несомненно, сказали «возрождение». Оно не связано с итальянской эпохой Возрождения, которая длилась с середины XIV по XVI в.: это более ранний феномен, идентифицированный в 1927 г. американским медиевистом Чарльзом Хомером Хаскинсом. Он показал, что в XII в. произошло беспрецедентное возрождение научной деятельности. Для нас особенно важны два направления: во-первых, диалектический метод, родившийся из передовой философии Пьера Абеляра и переоткрытия работ Аристотеля; во-вторых, многочисленные переводы с арабского языка, благодаря которым удалось восстановить множество знаний Древнего мира.

Пьер Абеляр был старшим сыном бретонского рыцаря, который призывал своих детей научиться читать еще до того, как они смогут поднять меч. Вдохновленный несколькими текстами Аристотеля, сохранившимися благодаря переводам Боэция, выполненным в VI в., Абеляр быстро продвинулся в изучении логики. Вскоре он «не пользовался более никаким оружием, кроме слов». Но это вовсе не означает, что Абеляр был пацифистом: его слова были острее и опаснее, чем мечи большинства воинов. Он учился у Гильома из Шампо в школе Святого Виктора в Париже, но вскоре победил учителя в дебатах. Его слава как ученого быстро распространилась, и в 1115 г. он уже читал лекции в соборной школе Нотр-Дама, на них собирались сотни людей. Абеляр был академической звездой своей эпохи.

Именно тогда, в зените славы, он влюбился в Элоизу, племянницу служившего в том же соборе каноника Фульбера. Он соблазнил ее, и Элоиза забеременела. Фульбер не очень обрадовался новости: он приказал варварски оскопить Абеляра. Униженный Абеляр удалился в аббатство Сен-Дени на севере Парижа. Там, в свободное от препирательств с собратьями-монахами время, он написал свою первую богословскую книгу о святой Троице. К сожалению, после этого в 1121 г. его обвинил в ереси провинциальный синод в Суассоне. Когда его признали виновным и заставили сжечь книгу, он решил стать отшельником. Он выстроил себе часовню, которую назвал Параклетом, и отрешился от мира. Но мир не отрешился от него. Вскоре вокруг Параклета стали ставить палатки ученики. Через двадцать лет после первого обвинения в ереси, когда ему было уже за шестьдесят, Абеляр резко выступил против Бернарда Клервоского, который хотел искоренить его опасное учение. По предложению Абеляра, надеявшегося восстановить свое доброе имя, в Сансе организовали дебаты между двумя великими ораторами. Но в ночь перед дебатами Бернард тайно обратился к епископам, входившим в совет, который был собран для оценки выступлений. После этого Абеляр вообще отказался говорить в свою защиту. Его снова признали виновным в ереси, и на следующий год он умер под защитой аббата Клюни.

Абеляр приводил в ярость стольких церковников не только потому, что был воинственным и однажды соблазнил племянницу каноника. И не потому, что применял логику Аристотеля. Все из-за его собственных достижений в логике и диалектике и из-за того, что он использовал эти формы рассуждения, рассматривая вопросы веры. В то время господствовало мнение, что логические рассуждения – это хорошо, но только в том случае, если не применять их к религии. Абеляр бесстрашно выступал против этого предрассудка. В своей книге «Да и нет» он рассмотрел 158 противоречий в трудах отцов церкви, изучая их с двух противоположных точек зрения и поднимая множество радикальных тем для обсуждения. Например, первый же принцип в «Да и нет» таков: «вера поддерживается разумом или не поддерживается им». Задаваясь вопросом, поддерживает ли логика веру или подрывает ее, он в открытую выступает против библейского мнения, что «без веры не существует понимания». Для нас подход Абеляра кажется прямолинейным: мы считаем, что наши мысли рациональны; соответственно, мы с недоверием отнесемся к тому, кто говорит, что нечто является рациональным только потому, что он в это сильно верит. Но до времен Абеляра вера сама по себе была способом понимания. Именно Абеляр сформулировал принцип «сомнение ведет к любопытству, а любопытство ведет к истине». А еще он дал своему приложению логики к религии имя – «теология»[19].

«Да и нет» показывает, насколько бесстрашен был Абеляр и как далеко был готов выйти за границы ортодоксальности. Используя свою диалектическую технику – рассматривая проблему с двух противоположных точек зрения, чтобы обнаружить и разрешить противоречия между ними и, соответственно, точнее ответить на исходный вопрос, – он выдвинул несколько идей, которые для того времени были просто опасными. Например, выдвигая предположение: «Бог может знать все», он подразумевал, что Бог, возможно, знает не все. В том же духе он предположил: «Все возможно для Бога или не все». Заявить в XII в., что Бог может быть не всемогущим – это, скажу я вам, весьма эпатажно. В «Да и нет» было даже такое предположение: «Бог может быть причиной или творцом зла или не может». Обычно Абеляр не становился полностью на сторону божественной непогрешимости, как сделал бы Бернард Клервоский; он оставлял вопрос открытым, чтобы люди делали собственные выводы. Более того, он заявлял, что все взгляды, даже почитаемых отцов церкви, являются просто мнениями и, соответственно, могут быть ошибочными. Даже такой рационализм в XII в. казался многим чрезмерным: ставить под сомнение труды святых отцов – это фактически ересь. Но Абеляр не остановился и на этом. Традиционалисты уходили от вопроса, является ли Бог делимой или неделимой троицей существ, говоря о мистическом союзе, а он лишь насмехался над ними. Утверждать, что Бог-Отец – это то же самое существо, что и Бог-Сын, просто глупо, настаивал он, ибо как любое существо может родить само себя? В то время когда большинство комментаторов пытались примирить противоположные взгляды отцов церкви, создавших средневековое богословие, Абеляр решил эксплуатировать эти разногласия.

Если говорить об этике, то воззрения Абеляра были не менее опасными. Он заявил, что самый важный фактор при определении виновности – намерение. Короче говоря, если вы совершили злодеяние случайно, то вы менее виновны, чем человек, совершивший то же злодеяние сознательно. Ваша (малая) вина – в вашей небрежности, а не в преступных намерениях. Более того, в некоторых обстоятельствах намерение может быть единственным фактором, отделяющим виновность от невиновности. Если брат и сестра, которых разлучили при рождении, и они никогда не знали друг друга, познакомились во взрослом возрасте, поженились и родили ребенка, то, несмотря на явный инцест, их нельзя за него наказывать, потому что они даже не подозревали о своем преступлении. Проблема состояла в том, что согласно принципу, лежащему в основе этой точки зрения, выходило, что феодалы, епископы и судьи не могут наказывать за все преступления одинаково, не творя несправедливости. Абеляр не только косвенно, но и прямо выступал против моральных кодексов, продвигаемых церковью. Например, он рассуждал следующим образом: удовольствие от сексуальных отношений в браке – такое же, как вне брака. Следовательно, если это удовольствие вне брака грешно (как утверждает церковь), значит, в браке оно тоже грешно, потому что таинство брака грех не убирает. Но, поскольку половые отношения в браке необходимы для человечества, не мог же Бог сделать его выживание зависимым от греха? Соответственно, грешность внебрачного секса можно и нужно ставить под сомнение. Еще более неоднозначным стало его утверждение, что те, кто распяли Христа, не были грешниками, потому что никак не могли знать о божественной природе Христа и действовали в соответствии с тем, что считали правильным. Полагаю, вам понятно, почему у него начались проблемы.

Абеляр был не единственным, кто искал новые истины. Ученые в Южной Европе узнали, что сокровищница знаний Древнего мира не погибла вместе с Римской империей, как они считали до этого, а сохранилась в арабских библиотеках Испании и Северной Африки. Реконкиста не только медленно забирала территорию у мусульман, но и обеспечивала доступ к литературе и знаниям далекого прошлого. Христиане захватили Толедо в 1085, а Сарагосу – в 1118 г… Вскоре небольшая армия переводчиков со всей Европы, работавших в городах Испании и Южной Франции, начала искать истины, спрятанные в арабской литературе, – со всем рвением банды копателей, дорвавшихся до гробницы с сокровищами. Нам известны имена Аделарда Батского, Роберта Кеттонского и Роберта Честерского (Англия); Герарда Кремонского и Платона из Тиволи (Италия); Германа Далматинского (Австрия) и Рудольфа из Брюгге (Нидерланды), которым помогали многие испанские евреи. Поддерживаемые Раймондом, епископом Толедским, и Михаилом, епископом Тарасонским, они переводили целые библиотеки философских, астрономических, географических, медицинских и математических трудов. Как мы уже видели, после перевода на латынь эти тексты могли быть прочитаны и переписаны любым ученым или монахом Запада. Вместе со знаниями Древнего мира христианский мир получил еще и работы великих мусульманских математиков. В 1126 г. Аделард Батский перевел «Астрономические таблицы» аль-Хорезми, познакомив Запад с арабскими цифрами, десятичными дробями и тригонометрией. В 1145 г. Роберт Честерский перевел «Китаб аль-джабр ва-ль-мукабала» того же автора, назвав книгу на латыни Liber algebrae et almucabola («Книга об алгебре и аль-мукаболе»); он стал изобретателем слова «алгебра» и познакомил европейцев со способами решения квадратных уравнений. Самым выдающимся из всех переводчиков был Герард Кремонский, который до смерти в 1187 г. успел перевести на латынь не менее 71 древнего текста, в том числе «Альмагест» Птолемея, «Начала» Евклида, «Сферику» Феодосия и множество философских и медицинских трудов Аристотеля, Ибн Сины, Галена и Гиппократа[20].

Кроме городов Испании и Южной Франции, где трудились вышеупомянутые переводчики, было еще два важных центра, которые сделали давно утерянные тексты доступными европейским ученым. В Константинополе многие древние труды уцелели в греческих оригиналах. Именно там в 1136 г. Джакопо из Венеции перевел «Вторую аналитику» Аристотеля – «новую логику», названную так, чтобы отделить ее от «старой логики», переведенной несколько столетий назад Боэцием. В норманнском королевстве Сицилия были найдены греческие свитки, сохранившиеся с тех времен, когда остров контролировала Византия. Нашли там и арабские книги – тех времен, когда Сицилия была под властью мусульман. Чтобы ублажить сицилийских королей-интеллектуалов, Рожера II и его сына Вильгельма I, придворные переводчики в Палермо перевели на латынь диалоги Платона «Менон» и «Федон», «Метеорологию» Аристотеля, различные работы Евклида, а также «Оптику» и «Альмагест» Птолемея. Кроме того, они перевели фундаментальный географический труд Мухаммада аль-Идриси, включавший в себя карту мира, которая простиралась от Исландии до Азии и Северной Африки.

Действительно ли все эти открытия изменили христианский мир в целом? Как интеллектуальные достижения XII в. повлияли на среднего крестьянина из Центральной Франции? Непосредственно – не очень сильно, по крайней мере, не в такой степени, как способность расчистить несколько дополнительных акров земли и прокормить большую семью. Однако считать, что любая важная перемена должна напрямую и немедленно влиять на все население, было бы одновременно нереалистично и примитивно. Это все равно, что спрашивать, как специальная теория относительности Эйнштейна повлияла на фабричных рабочих XX в.: возможно, она не была важной в 1905 г., когда ее опубликовали, но в 1945 г. она потрясла мир – взрывные выводы из нее покончили со Второй мировой войной. Если говорить об интеллектуальном возрождении XII в., то новая логика Аристотеля медленно просочилась даже в самые нижние слои общества. Появился новый подход к знаниям. Логика научила людей, которые до этого лишь составляли все более и более толстые энциклопедии, что знание – это не просто вопрос накопления большого количества фактов, не менее важно и качество этих фактов. Писатели вроде Иоанна Солсберийского, который посещал лекции Абеляра в 1136 г. и в конце концов стал епископом Шартра, был лишь одним из многих интеллектуалов той эпохи, на которых новая логика оказала огромное влияние. Перефразируя одно из самых его знаменитых изречений: неважно, какие три места паломничества заявляют об обладании головой Иоанна Крестителя – важно только то, в какой церкви находится настоящая голова. А еще просто вспомните, что цифры, которыми мы сегодня пользуемся для расчетов, – арабские, и вы поймете, в каком огромном долгу находитесь перед мусульманскими математиками, чьи работы были переведены в XII в. Вы пробовали умножать или делить римскими цифрами? Можете себе представить, как умножать число π (3,1415926536…) римскими цифрами? Что еще важнее, до переводов арабских трактатов не существовало концепции нуля. Но нуль – это огромная круглая дыра, из которой со временем вышло множество других математических концепций. Поиски новых знаний, возможно, не сильно интересовали крестьян в полях и очень медленно доходили до среднего человека на улице, но без них будущее Европы было бы совсем другим.

Медицина

Одна из отраслей науки XII в., все-таки оказавшая непосредственное влияние на жизнь людей, – медицина. Конечно, сама по себе медицина была явлением не новым. Врачи были и в Древнем мире, а медицинские идеи в той или иной форме передавались сквозь века. Англосаксонские «лечебники» и их континентальные аналоги были вполне доступны, равно как и траволечение. Рабан Мавр посвятил медицине целую главу своей энциклопедии, а писатель VII в. Исидор Севильский вставил около дюжины текстов Галена, врача II в., в свою книгу знаний. Но вот систематического набора медицинских текстов не существовало. Врачей было очень мало, хирургов вообще не было. Не было и формального медицинского образования. Более того, многие верили, что медицинское вмешательство – это попытка пойти против воли Бога. Христианские писатели раннего Средневековья, например Григорий Турский, делали особый акцент на аморальности медицины: врачи пытались изменить Божий приговор. Он приводил примеры того, как мужчин и женщин справедливо наказывали за то, что они искали медицинской помощи, – и того, как других исцелял святой елей после того, как врачи оказались бессильны. Такие взгляды сохранились и в XII в. – свидетельством этого является, например, заявление Бернарда Клервоского, что «обращаться к врачам и принимать лекарства не соответствует религии и противоречит чистоте»[21].

Резкое заявление Бернарда станет чуть более понятным, если мы посмотрим на некоторые медицинские процедуры, которые применяли в X и XI вв., и увидим, что большую роль в медицине играли суеверия. Рецепты лекарств, в частности, включали в себя экскременты или фрагменты тел животных, а также заклинания или обереги. Думаю, достаточно будет одного примера из англосаксонского «лечебника»:

Против рака возьмите козью желчь и мед, смешайте в одинаковых пропорциях и приложите к ране. [Или же] сожгите свежую собачью голову дотла и приложите пепел к ране. Если рана после этого не уйдет, возьмите кал мужчины, хорошо высушите его, растолките в пыль и приложите к ране. Если же и этим способом вы не смогли вылечить пациента, вы не сможете его вылечить никак[22].

В таком контексте слова Бернарда о том, что медицина «противоречит чистоте», кажутся вполне оправданными.

В XII в. медицинские знания оказались систематизированными, появился научный подход, врачей и хирургов стали централизованно обучать, и, что важнее всего, удалось искоренить многие суеверия, которых до этого в дисциплине было более чем достаточно. Да, в медицинских знаниях все равно осталось немало астрологии, но даже ее систематизировали и стали относиться к ней как к науке, избавившись от заклинаний и оберегов, которые до этого часто использовались при лечении.

В монастырях XII в. медицина тоже активно развивалась. Главный пример – большой сборник медицинских рецептов, составленный аббатисой Хильдегардой Бингенской, хотя он, конечно, не так знаменит, как ее музыка. Однако по большей части новые методы, которые стали доступны на Западе, были завезены из арабского мира – в том числе труды древнегреческих врачей Гиппократа и Галена и влиятельных арабских медиков, развивших их учения: Ибн Сины (Авиценны), ар-Рази (Разеса), аз-Захрави (Альбукасиса), Хунайна ибн Исхака (Иоанниция). Гиппократ, «отец медицины», жил в V в. до н. э. и известен множеством медицинских трудов; даже сейчас большинство врачей, заканчивая обучение, дают клятву Гиппократа в ее модифицированной версии. Гален, живший во II в. н. э., расширил теорию Гиппократа о четырех жидкостях в организме: черной желчи, желтой желчи, крови и флегме. Считалось, что поддержание баланса этих влаг обеспечивает здоровье. Около 17 его малых работ были доступны на латыни в XI в., но в XII в. перевели десятки других[23]. Авиценна был арабским ученым XI в., который усвоил учения Галена и Гиппократа и написал энциклопедию медицины в пяти томах, названную им «Каноном врачебной науки». Эту энциклопедию перевел Герард Кремонский, и ее долговечность в качестве учебника потрясает: в знаменитой медицинской школе Монпелье по ней учили вплоть до 1650 г. Разес, персидский врач, умерший в X в., написал огромное количество медицинских книг, в том числе две важных энциклопедии («Медицинскую книгу, посвященную Мансуру» и «Всеобъемлющую книгу по медицине»), работы по отдельным болезням, а также общую критику Галена. Альбукасис был выдающимся автором арабских книг по хирургии. Иоанниций перевел 129 трудов Галена на арабский язык, сохранив их для потомства. Кроме того, он написал влиятельное предисловие к трудам древних врачей, которое перевели на латынь под названием «Исагогика».

Эти переводы появлялись параллельно с развитием систематического медицинского образования. К 1100 г. город Салерно в Южной Италии уже обладал репутацией центра медицинского образования – в основном благодаря инициативе епископа Альфана, организовавшего сотрудничество с Константином Африканским из Туниса; тот в конце XI в. перевел немало важных медицинских трактатов. В первой половине XII в. в Салерно составили программу обучения студентов-медиков. Она называлась «Артичелла» и состояла из «Исагогики», гиппократовских «Афоризмов» и «Прогностики», «Об урине» Теофила и «О пульсе» Филарета; к 1190 г. в него также добавили предисловие к Галену. Выпускники Салерно могли рассчитывать на денежные должности в королевских семьях Европы. Но феодалы более низкого ранга тоже могли воспользоваться присутствием медиков при дворе: по выражению Иоанна Солсберийского, у врачей «есть две максимы, которые они ни за что не нарушат: не обращайте внимание на бедняков и никогда не отказывайтесь брать деньги у богачей»[24]. Для менее богатых вскоре были разработаны специальные методы поддержки здоровья – режимы, – и им тоже стали учить в Салерно и распространять в форме поэм и назидательных текстов. Таким образом, хотя еще в 1100 г. мало кто достаточно разбирался в медицинских текстах, чтобы взять на себя ответственность за понимание и лечение болезней, к 1200 г. уже появилась небольшая, но растущая прослойка квалифицированных врачей, которые заявляли, что разбираются в системах, управляющих здоровьем организма, и готовы лечить тех немногих, у кого есть деньги на их услуги.

Навыки хирургов улучшались вместе с развитием медицины. В начале века хирургия на Западе ограничивалась кровопусканием, прижиганием больных мест, вскрытием гнойников, перевязыванием сломанных конечностей, обработкой ран и ожогов с помощью трав и ампутацией конечностей, пораженных гангреной или раком. Дальнейшему развитию европейской медицины помогли встречи христиан с евреями и мусульманами на Святой земле: солдат и паломников лечили врачи всех религий и национальностей. Был описан знаменитый случай, когда врач-сириец лечил рыцаря с абсцессом на ноге и женщину, которую беспокоила лихорадка. К ноге рыцаря он приложил небольшую припарку, и рана начала заживать. Женщина тоже начала выздоравливать благодаря его усилиям (он прописал ей определенную диету), но потом за ними ухаживать взялся врач-христианин, который не верил, что сириец может им помочь. Этот врач спросил рыцаря, хочет он жить с одной ногой или умереть с двумя. Получив очевидный ответ, врач взял топор и отрубил ему ногу. Понадобилось два удара, после которых «мозг истек из кости, и пациент немедленно умер». Что же касается женщины, то после лечения от врача-христианина она вернулась к прежнему рациону питания, и лихорадка вернулась. Увидев, что ее состояние ухудшилось, врач вырезал у нее на коже головы крест, добравшись до кости, и втер в него соль. Что неудивительно, она тоже вскоре после этого умерла[25]. Если даже эти рассказы сильно преувеличены, совершенно ясно, что в Святой земле, где мусульманские и христианские врачи лечили одних и тех же пациентов, более системный подход арабов явно произвел впечатление.

Хирургия тоже развивалась благодаря образованию. Из переводов Разеса, Альбукасиса и Авиценны в 1170 г. составили корпус хирургических знаний. В работах Альбукасиса, в частности, описывались инструменты, необходимые для выполнения операций, так что хирурги получили возможность делать что-то большее, чем просто обрабатывать раны и ампутировать конечности. К этому времени хирургию преподавали как отдельную дисциплину не только в Салерно, но и на севере Италии – в частности, этим занимался Руджерио Фругарди. Его книга «Хирургическая практика», вышедшая под редакцией его ученика Гвидо Аретино около 1180 г., стала первым научным трудом западного ученого о хирургии.

Фармакологию, третью медицинскую науку, тоже стали изучать в XII в. в Южной Европе. Некоторые лекарственные рецепты сохранились с древних времен: рыльца шафрана, например, были известным средством от подагры. Но в травниках предыдущих столетий содержалось довольно мало по-настоящему эффективных лекарств. Ситуацию опять-таки изменили арабские ученые. Благодаря переводу «Канона врачебной науки» Авиценны, сделанному Герардом Кремонским, удалось заложить основу теории фармакологии, где использовались не только травы, но и минералы. Мы до сих пор используем арабские слова «алкоголь», «алкалин» (щелочь), «алхимия» и «эликсир» – одного этого достаточно, чтобы увидеть, насколько глубоким было влияние арабского мира на наши научные знания. К 1200 г. латиноязычные писатели уже начали составлять собственные фармакопеи. Примерно в это время был издан «Антидотарий Николая» – скорее всего, в Салерно. В этих книгах мы видим медицинский подход к болезням, свободный от суеверий, заклинаний и оберегов. И, поскольку большинство знаний были получены из переводов с арабского, они не содержали христианских догм.

Как мы увидим в этой книге, распространение медицины в западном обществе проходило в несколько этапов. В 1100 г. медиков в Европе практически не было, а вот к 1200 г. появились сотни врачей, которые умели лечить болезни и травмы – или, по крайней мере, считалось, что умели. Конечно, лишь очень немногим были по карману их услуги; тем не менее именно в XII в. начался процесс, благодаря которому мужчины и женщины стали доверять свое физическое спасение другим людям, а не Богу, и начали систематически применять медицинские стратегии для борьбы с болезнями, а не рассчитывать на молитвы или колдовство. В целом это можно считать одной из самых серьезных перемен из всех, которые мы рассматриваем в этой книге.

Верховенство закона

В предыдущем столетии законы в Европе были весьма разнообразными. В некоторых итальянских городах-государствах сохранились искаженные версии древнего гражданского права Римской империи, известного как римское право. Другие следовали ломбардским феодальным законам. На севере сохранялись старые племенные франкские и германские законы. Не существовало ни статутного права, ни тем более международного. Кроме всего прочего, своды законов в разных регионах довольно сильно разнились: читать умело так мало людей, что законы не распространялись в письменной форме, и судьи полагались в основном на свою память – и собственное мнение. Когда Англию завоевали в 1066–1071 гг., законы страны лишь отчасти изменились на основе норманнского феодального права: некоторые старые «суды» (законы) и обычаи англосаксов сохранились. В некоторых местах для слушания дела собирали присяжных; в других обвиняемому приходилось проходить тяжелые мытарства: испытание водой (его связывали и бросали в реку), испытание огнем (он должен был нести раскаленную докрасна подкову) или испытание боем (доказательством правоты была победа в поединке). Испытание боем иногда также применялось для разрешения судебных тяжб между истцом и ответчиком, например по поводу того, кто должен владеть землей. Даже законы, управляющие церковью, – каноническое право – разнились в разных регионах: местные епископы сами определяли, какие именно ограничения должны действовать в их епархиях. Учитывая сложившуюся ситуацию, неудивительно, что законы никто толком не изучал: юриспруденции как таковой не существовало.

Ситуация начала меняться в конце XI в. на севере Италии. Торговля между городами-государствами требовала надежных, стандартизированных законов. В 1076 г. в Болонье была найдена копия «Дигесты», сборника лучших юридических практик Римской империи. Это была лишь часть более крупного сборника трудов о римском праве, Corpus iuris civilis, составленного Юстинианом, византийским императором VI в. Но вскоре удалось обнаружить уже весь свод Юстиниана, и его стали активно изучать. В начале XII в. Ирнерий, замечательный преподаватель права из Болоньи, объяснил своим ученикам смысл каждой части «Свода» с помощью серии пояснений и комментариев. Кроме того, он написал трактат «Вопросы о тонкостях права», благодаря которому начались дебаты о противоречиях среди юридических авторитетов. В следующем поколении группа юристов, известных как глоссаторы, продолжила работу Ирнерия, постоянно пересматривая «Дигесту» и адаптируя ее к реалиям XII в. Болонская юридическая школа становилась все более знаменитой и важной, и в 1155 г. был издан декрет, помещавший ее под личную защиту императора. Ирнерий не только сделал Болонью крупным центром изучения законов, но и восстановил юриспруденцию на Средиземноморском побережье и в южных регионах Священной Римской империи. К концу века римское право стало международным юридическим языком континентальной Европы.

Около 1140 г. монах Грациан, который почти наверняка читал лекции в Болонье, составил авторитетный сборник канонов – законов, подпадавших под юрисдикцию церкви. Результат, формально носивший название «Согласование несогласованных канонов», но более известный как «Декрет Грациана», был попыткой избавиться от разногласий между крупными сборниками канонов, циркулировавшими в Европе. Для этого он применил диалектический метод Пьера Абеляра, впервые использованный в «Да и нет»: он составил список разногласий и привел аргументы за и против каждой интерпретации. Вскоре «Декрет» стал самым авторитетным изданием по каноническому праву, и его начали расширять с помощью декреталий, или религиозных законов, издаваемых папами, в частности папой Александром III, занимавшим апостольский престол с 1159 по 1181 г. Важность этого для всего христианского мира очень трудно переоценить: теперь всей церковью и всеми, кто к ней принадлежал, управлял единый свод законов. Ибо церковное право рассматривало не только правила поведения духовенства (в частности, симонию и браки священников) и преступления, совершаемые духовенством, – оно еще и регулировало нравственное поведение всех христиан: сексуальное поведение, коммерческие отношения и труд, жульничество, взяточничество и подлог, крещение, брак и похороны, церковные праздники, составление завещаний и принесение клятв. Под церковное право подпадали абсолютно все.

Кроме римского права и канонического права, в XII в. появилась и законодательная деятельность. Если, будучи главой государства, папа римский издает декреталии, которые имеют законную силу для всех его «подданных», то короли тоже могут так делать. Император Фридрих Барбаросса издавал статуты для поддержки мира с 1152 г.; к концу века издавать законы стали также короли Франции и графы Фландрии. Одним из практических результатов стало распространение смертной казни. Послание было простым и однозначным: соблюдай закон – или умрешь.

Англия пошла по другому пути. Вакарий, эксперт по римскому праву, был приглашен в страну архиепископом Кентерберийским в 1143 г., но король Стефан решил, что этот новый вид права угрожает королевской прерогативе, и заставил его замолчать. Таким образом, в стране сохранились старые англосаксонские законы и обычаи, подкрепленные норманнским правом. Но право в Англии тоже не стояло на месте. Следующий король, Генрих II, произвел настоящую революцию в праве благодаря административным актам королевского совета. В 1164 г. Кларендонские постановления провели границу между юрисдикцией светского и церковного суда. Через два года была издана Кларендонская ассиза: от шерифов каждого графства потребовали разузнать, кто убивал, грабил и воровал в графстве с тех пор, как король взошел на трон в 1154 г., и кто укрывает преступников, совершивших эти преступления. Вне зависимости от индивидуальных привилегий феодалов и местных обычаев преступников нужно было доставить в суд, собрать присяжных, а обвиняемых подвергнуть испытанию водой. Впервые по всей Англии потребовали собрать суды присяжных, чтобы осудить преступников. Королевские судьи ездили по стране и выносили приговоры на выездных сессиях. В Нортгемптонской ассизе 1176 г. Генрих II потребовал от шерифов отслеживать и некоторые другие преступления: фальшивомонетничество, подделку документов и поджоги. Кроме того, он разработал систему, согласно которой судьи должны были ездить по шести «округам» страны и судить всех преступников, пойманных местными властями, – отсюда происходят современные окружные судьи. Коронеры должны были конфисковать имущество виновных в пользу короны. К концу века шерифы председательствовали в судах всех графств наравне с помещиками и сотниками. Кроме того, в Вестминстере располагались центральные суды для отправления правосудия, где частные лица могли разбирать свои дела. Эта юридическая революция вдохновила Ранульфа де Гленвиля на написание «Трактата о законах и обычаях Английского королевства», изданного около 1188 г.; эта работа легла в основу гражданского права Англии, из которого, в свою очередь, выросло право Соединенных Штатов Америки, Канады, Австралии и Новой Зеландии.

Заключение

Вопрос о переменах в XII в. особенно ярко показывает, насколько относительно наше историческое восприятие. Если бы мы могли спросить человека из XII в., какое событие из произошедших в его время было самым важным, он бы, скорее всего, назвал завоевание Иерусалима Саладином в 1187 г. То была переломная точка в отношениях между христианами и Богом: те, кто считал, что Бог всегда стоит на стороне христиан, пережили кризис доверия. Но с нашей точки зрения потеря Иерусалима и последовавший за ней Третий крестовый поход – это довольно малозначимые события. Равно как и большинство технологических открытий той эпохи. Моряки уже начали применять магнитный компас (впервые его описал в этом веке Александр Неккам) и астролябию, но никаких великих географических открытий не совершили. Эти инструменты в XII в. еще не успели широко распространиться.

Рассматривая пять вышеописанных изменений – рост населения, расширение сети монастырей, интеллектуальное возрождение, развитие медицины и верховенство закона, – мы можем с уверенностью сказать, что первое из них стало фундаментом для всех остальных. Да, жизнь простолюдинов, обрабатывавших землю, в 1200 г. наиболее заметно отличалась от жизни их предков век назад благодаря появлению сводов законов и их систематическому применению. Если вы считаете, что изобретение мобильного телефона стало одной из самых значительных перемен в истории человечества, задайте себе вопрос – так ли это важно, как обеспечение закона и правопорядка? В каком обществе вы предпочтете жить – там, где не действуют законы, или там, где не действует мобильная связь? Но я считаю, что даже вопросы закона и правопорядка второстепенны по отношению к росту населения. На самом базовом уровне жизнь в 1200 г. отличалась от жизни столетием раньше тем, что у людей стало больше земли, больше излишков урожая и повысилась вероятность того, что они смогут обеспечить себе и детям пропитание и пережить следующий год.

Главный агент изменений

Ни одна великая перемена XII в. не была результатом деятельности одного-единственного человека. Демографический рост был обусловлен погодой и распространением новых методов земледелия, а не политикой какого-либо правителя. Генрих I и Генрих II оказали большое влияние на правоприменение в Англии, но в масштабах Европы их деятельность была довольно незначительной. Ирнерий сыграл большую роль в развитии юридического образования и возвращении юриспруденции, но он был лишь первым из многих учителей. То же самое можно сказать и о переводчиках арабских текстов, благодаря которым случился интеллектуальный ренессанс. Герард Кремонский намного опережает остальных по значимости и количеству переводов, но так или иначе даже он был лишь одним из многих переводчиков; интеллектуальное развитие XII в. продолжилось бы и без него. Грациан был, по сути, компилятором: если бы он в тот момент не представил свою коллекцию канонов, то церковь приняла бы чей-нибудь другой сборник. И, как бы ни соблазнительно было назвать главным агентом изменений Аристотеля, это будет как-то лицемерно. Если бы ученые XII в. не обнаружили его трудов и не поняли их ценности, то они бы так навсегда и затерялись в арабских библиотеках и не оказали никакого влияния.

Основные кандидаты на «должность» главного агента изменений – это два великих соперника начала XII в. Бернард Клервоский вдохновил тысячи людей принять крест и присоединиться ко Второму крестовому походу. Тысячи других людей он призвал в орден цистерцианцев, влиял на выборы папы римского и поспособствовал развитию того, что я назвал «монастырской сетью». Но Второй крестовый поход в результате ни к чему не привел, а многие короли отказались принять кандидатуру Иннокентия II. В попытке нанести поражение рационализму Пьера Абеляра он показал себя полной противоположностью «агента изменений» – он стремился тормозить интеллектуальное и социальное развитие. Соответственно, почетное звание получает гениальный, но невыносимый, неуживчивый и высокомерный Пьер Абеляр. Его рационализм был новаторским, и очень трудно предположить, что кто-то другой мог разработать такие же идеи. Настоящее влияние его теологии (которую Бернард Клервоский называл «глупологией») проявилось в следующем веке, когда Фома Аквинский вывел рационализм на новый уровень, но даже в XII в. Абеляр изменил многое. Грациан использовал его диалектический метод в своем «Декрете». Во всех университетах открывались факультеты богословия – они отдали предпочтение рассуждениям Абеляра, а не призывам Бернарда к безоговорочной вере. Представьте, что бы получилось, если бы сегодняшние университеты, по примеру Бернарда, не ставили под сомнение получаемые знания, даже если они противоречат сами себе. Благодаря тому, что он сделал Аристотеля самым выдающимся философом в глазах ученых XII в., благодаря созданию богословия, своей этике, критическому методу мышления и косвенному влиянию на нравственные законы всего христианского мира посредством «Декрета Грациана», именно Пьер Абеляр кажется мне главным агентом изменений в XII в.

1201–1300

Тринадцатый век

В 1227 г. Ульрих фон Лихтенштейн, рыцарь из Штирии (регион в Австрии), отправился в путешествие, переодевшись богиней Венерой; костюм включал в себя в том числе две длинные светлые косы. И везде, где бы он ни оказывался, от Италии до Богемии, вызывал встречных рыцарей на бой. Потенциальным противникам он обещал в дар золотое кольцо, если они выйдут против него три раза; если же он победит, то они должны поклониться на все четыре стороны в честь его дамы. По словам Ульриха, он «преломлял копья» 307 раз в месяц. Однако случались и неудачи: например, однажды он рухнул с большой высоты, когда корзина, в которой его поднимали к окну башни его возлюбленной, порвалась. Тем не менее даже такие происшествия не помешали ему повторить приключение 13 лет спустя. В 1240 г. сорокалетний фон Лихтенштейн переоделся королем Артуром и вместе с шестью спутниками отправился в новое путешествие, разрешая всем, кто готов «ломать копья» с ним, присоединиться к их компании Круглого стола. На склоне лет он написал роман, в котором сокрушался об упадке куртуазной любви. Удивителен контраст между его беспечным романом, где он практически насмехается над предпочтениями того времени, и битвами не на жизнь, а на смерть, в которых участвовали рыцари XII в., привычные к хрусту собственных зубов от удара палицы противника по шлему.

Самоироничная, донкихотская, воинственная, но романтическая фигура Ульриха фон Лихтенштейна символизировала новое направление в европейской культуре. Мы вспоминаем сладкозвучные арфы и флейты менестрелей XIII в., юмор «Игры Даниила» (своеобразного религиозного мюзикла, написанного в соборе Святого Петра в Бове), игривых горгулий и мизерикордии, украшавшие церкви по всей Европе. Есть что-то провокационное и в любви Ульриха к переодеванию, хотя из других записей он известен нам как ответственный и весьма эффективный региональный администратор. На какое-то мгновение можно даже представить тринадцатое столетие ярким, приятным летом удовольствия, полным оптимизма, выраженного в английских народных песнях того периода – «Весело, пока длится лето» («Miri it is while summer y-last») и «Лето настает» («Sumer is i-coming in»). Но потом придется напомнить себе, что в начале этого века мы видели вершину папского могущества – в те годы, когда трон занимал бескомпромиссный Иннокентий III (1198–1216). В том же веке случилось не менее шести крестовых походов, в том числе и печально знаменитый Четвертый крестовый поход, проповедь о котором произнес Иннокентий III, но направленный против христианского Константинополя по наущению жадных венецианцев. После призыва Иннокентия возобновить сражения в Испании королевства Арагон, Наварра, Кастилия и Португалия объединились, чтобы разгромить династию Альмохадов в битве при Лас-Навас-де-Толосе в 1212 г. Под натиском христианских армий в 1236 г. пала Кордова, а в 1248 – Севилья; к 1294 г. весь Пиренейский полуостров, не считая Гранады, был в руках христиан. Иннокентий III также издал буллу, санкционировавшую Ливонский крестовый поход: немецкие и датские войска отправились в Ливонию и Эстонию, чтобы силой обратить в христианство последних язычников Европы. Тот же самый папа стоял и за Альбигойским крестовым походом, в котором Симон де Монфор во имя христианской праведности уничтожил тысячи «еретиков»-катаров на юго-западе Франции. Когда в 1209 г. де Монфор полностью вырезал население Безье, сопровождавший его папский легат, как говорят, приказал ему не разбираться, кто здесь катары, а кто – невинные католики. «Убивайте всех, Господь узнает своих», – сказал ему клирик. И наконец, но не в последнюю очередь, это столетие увидело ужасные зверства монгольских армий Чингисхана, которые в итоге можно посчитать самым страшным геноцидом в истории человечества. Мы не знаем, сколько точно человек было убито, но, по некоторым оценкам, около 30 миллионов – а все население мира в ту пору не превышало 400 миллионов.

Даже развлечения в этом веке отличались жестокостью. Турниры, конечно, были весьма торжественным зрелищем, где рыцари в роскошной геральдической одежде защищали свою честь, но схватки зачастую оканчивались смертью участников. Аналогии с современным регби или американским футболом, которые проводят некоторые историки, совершенно неуместны. Посмотрите хотя бы, что случилось с правящим домом Голландии. В 1223 г. на турнире погибает граф Голландии, в 1234 г. – его сын и наследник, а спустя четыре года – младший сын, бывший регентом во время малолетства его внука. Если бы три поколения какого-нибудь европейского королевского дома погибли во время игры в регби, сравнение было бы более-менее обоснованным, но по степени опасности рыцарские турниры XIII в. намного превосходили любое современное развлечение. В 1241 г., через год после веселого путешествия Ульриха, переодетого королем Артуром, на одном-единственном турнире в германском Нойсе погибло более 80 рыцарей[26]. Чем дольше мы размышляем над XIII в., тем труднее сопоставить кровопролитие с фривольностью рыцарских романов, веселыми песнями о приходе лета и дуэлями в женской одежде.

Но если отойти чуть подальше, то вы поймете, что эти непримиримые вроде бы крайности словно обрамляют более широкую линейку общественных явлений. Расцвет культа рыцарства начался после изобретения геральдики в третьей четверти предыдущего века. Ульриховский стиль стихосложения следует жанру куртуазных романов в артуровской традиции, но вместе с тем напоминает и автобиографическую трубадурскую поэзию, зачинателем которой стал Вильгельм, граф Аквитанский, а самым ярким представителем – Бернарт де Вентадорн, творивший в конце XII в. С другой стороны, возможности церкви отправить христиан на войну с мусульманами начали ослабевать. Когда император Священной Римской империи Фридрих II в 1228 г. возглавил Шестой крестовый поход, он рассматривал его не как повод убивать иноверцев. Император всю жизнь принимал при дворе мусульманских мудрецов; более того, он был о них более высокого мнения, чем о папе. Он договорился с мусульманами о возвращении Иерусалима под контроль христиан, просто подкупив их, вместо того, чтобы сражаться. Таким образом, Шестой крестовый поход стал первой и единственной экспедицией в Святую землю со времен Первого крестового похода, которой удалось добиться заявленной цели – вернуть Иерусалим в руки христиан. Город оставался христианским до 1244 г. – и, в отличие от Первого крестового похода, не пролилось ни капли крови. Девятый крестовый поход 1271–1272 гг. был последней военной попыткой Запада отстоять государства крестоносцев. После потери последней христианской крепости, Акры, в 1291 г. «крестоносный дух» превратился в фигуру речи. Соответственно, Ульрих писал в то время, когда рост популярности светских романов и путешествий совпал с упадком крестоносного пыла и ослаблением феодальной системы. Фривольность его произведений довольно необычна, а длинные светлые волосы и вовсе делают его уникальной фигурой, но на самом деле больше всего поражает то, что он был свободен духом, сам выбирал себе судьбу и смело говорил о своих чувствах

Торговля

В предыдущей главе мы видели, что население Европы с 1050 г. неуклонно росло: к концу XIII в. оно превышало 110 миллионов. Периоды голода в 1225–1226, 1243, 1258 и 1270–1271 гг. незначительно замедлили рост населения. В Англии цифры показывают, что быстрее всего население росло около 1200 г. – на 0,83 процента в год. Это продолжалось до 1220-х гг.; население достигло четырех миллионов. После этого рост замедлился примерно до 0,25 процента в год, и население достигло пика в 4,5 миллиона в 1290 г. В некоторых районах страны мы можем подтвердить этот уровень роста с помощью независимых данных. Епископы Винчестерские взимали подушный налог в размере одного пенни с мужчин старше 12 лет в своем поместье Таунтон в Сомерсете: в 1209 г. в этом поместье жили 612 мужчин, а в 1311–1488 гг. (рост населения составил 0,85 процента в год)[27].

Все звучит очень позитивно: больше детей выживают и заводят семьи. Но вместе с тем население Англии приближалось к своему максимальному потенциалу. После двух столетий расчисток вся доступная пахотная земля была уже разобрана. Феодалы не могли позволить вырубить абсолютно все леса – особенно учитывая, что дома тогда строились в основном из дерева. Недостаток земли начал постепенно сдерживать прирост населения. Беднякам снова перестало хватать еды, чтобы прокормить многочисленное потомство. Количество бедных росло, а состояние на душу населения снижалось. Еще одной проблемой были богатые любители мяса: скотоводство – очень неэффективный метод использования земли, если вы хотите прокормить много людей. Землю, на которой можно было выращивать урожаи, отдавали под пастбища для коров или овец. Неизбежным результатом стали ограничение роста населения в сельской местности и миграция безземельных крестьян в торговые города, где они надеялись заработать себе на жизнь.

Города, с их гильдиями и рынками, школами и купеческими домами, готическими церквями, высокими стенами и величественными воротами, стали самой большой новостью XIII в. На севере Италии и во Фландрии около 18 процентов населения к 1300 г. жили в городах с населением 10 000 или более человек. Однако количество французов, живших в городах, было намного меньшим, на всю Англию приходилось четыре или пять городов с такой численностью населения, а в Уэльсе, Шотландии и Скандинавии и вовсе не было ни одного. Подавляющее большинство торговых городов, основанных в Северной Европе в XIII в., были маленькими: поселения чуть больше деревни, выстроенные феодалами вокруг базарной площади в надежде привлечь торговцев. Однако их тоже нужно учитывать в общей картине урбанизации, потому что важность города как центра торговли зависит не только от численности его собственного населения, но и от количества людей, которые приходят туда, чтобы что-то продать или купить на рынке.

В XIII в. в Англии было основано около 1400 новых торговых городов в дополнение к существующим тремстам. Не все новые города оказались успешными – более того, большинство бесследно исчезли. Но 345 из них сохранились, и в 1600 г. они составляли более половины из существующих в то время 675 торговых городов[28]. Таким образом, именно в XIII в. Англия по-настоящему перешла к товарному хозяйству. Похожий процесс урбанизации шел по всей Европе. В Вестфалии, например, где до 1180 г. было всего шесть городов, к 1300 г. их количество дошло до 138[29]. В целом количество городов в Европе увеличилось со 100 в X в. (половина из них тогда находились в Италии) до почти 5000 к 1300 г.[30] В XII в. европейские феодалы основывали монастыри, чтобы спасти свои души, а в XIII в. стали основывать торговые города, чтобы наполнить свои кошельки.

Основание новых городов в Центральной Европе и разрешения на строительство новых рынков в Англии, 20-летние периоды, 1200–1500[31]

Эти новые рынки не только еще больше обогатили феодалов: они приносили пользу и обществу в целом. К концу XIII в. практически все англичане жили не дальше 12 километров от ближайшего торгового города; единственным исключением оставались малонаселенные области. Средняя дистанция составляла 5 километров – около часа пешего пути. Неважно, когда устраивали базарный день – раз в неделю, два раза в неделю или каждый день: люди могли спокойно прийти в город, продать свои излишки или купить свежие продукты. Коров, коз и овец приводили на рынок; кур, гусей и других птиц возили в деревянных клетках на тягловых лошадях; наконец, куски бекона перевозили на тачках. Там же люди имели возможность купить вещи, которые не могли сделать сами или которые было просто невыгодно производить в небольших количествах: пряжки для поясов, кожаные кошельки, ножи, половники, горшки, чайники, гвозди, упряжь, подковы, стремена. На рынке можно было купить рыбу и сыр – главные источники белка в условиях, когда церковные правила запрещали есть мясо три дня в неделю и в течение Рождественского и Великого постов. Некоторые люди разбогатели, возя на рынок единственный товар, например, яйца или угрей. Другие ловили белок, зайцев, кроликов, кошек и лис и продавали шкуры купцам, которые, в свою очередь, перепродавали их на рынках горожанам на отделку верхней одежды. Некоторые весь год запасали зерно и продавали его под конец сезона по высокой цене вместе с тщательно хранившимися яблоками, грушами и орехами. Рынки стимулировали общины по всей Европе объединять ресурсы своего региона и предлагать их тем, кто больше всего в них нуждается, – естественно, за деньги.

Основание новых городов в Центральной Европе

Не стоит удивляться, что большинство из построенных в Англии 1400 рынков погибли. Города, у которых не было близлежащих конкурентов и которые поддерживались обширной периферией, привлекали больше продуктов и товаров и, соответственно, больше покупателей, доминируя в регионе. А вот города, стоявшие близко друг к другу, не могли расти, потому что соперничали за один и тот же пригород. Как писал историк Фернан Бродель в своих «базовых правилах» экономики, «доминирующий капиталистический город всегда лежит в центре»[32]. Соответственно, успешные торговые города возникают в центрах окружающих земель, примерно в 20 километров от ближайших соседей. Тот же принцип относится и к крупным городам. Город, в котором можно получить разные товары и услуги, в том числе административные функции (например, суды) и профессиональную экспертизу (например, юристов), привлекает людей, живущих даже на еще более далеких расстояниях. Самые крупные и успешные города обслуживают максимально большую периферию, до 50–70 километров во всех направлениях. Если город портовый, он все равно подчиняется правилу Броделя, потому что является центром и внутренней торговли (с наземной стороны), и международной (со стороны моря). Лондон стал настолько мощным экономическим центром не только благодаря географическому положению: он стал центром торговли с растущим регионом, Нидерландами (в частности, Фландрией), и крупным портом для купцов из Ганзейского союза, что связывало его с торговыми городами Прибалтики, Рейна и Северного моря.

Главным продуктом в международной торговле Северной Европы была шерсть. Огромные количества шерсти перевозились из Англии в города Фландрии, в частности Брюгге и Гент. Торговая сеть на севере получила свое зеркальное отражение на юге благодаря процветающим североитальянским торговым городам – Генуе, Венеции и Флоренции. Их главным товаром были шелка и пряности, закупаемые в Константинополе или получаемые от итальянских купцов, торговавших в Азии, и продаваемые по всему Средиземноморскому побережью. Главным центром торговли между Средиземноморьем и Востоком стала Венеция, подобно тому, как Лондон и Брюгге были крупными центрами торговли шерстью и тканями. Пряности и шелка перевозили в Геную, а оттуда – на север во Францию, где важным торговым узлом служило графство Шампань. Шесть ярмарок в четырех городах – Ланьи-сюр-Марн, Бар-сюр-Об, Провансе и Труа, длившиеся по два месяца, – обеспечивали непрерывный цикл международной торговли между Северной и Южной Европой. На эти ярмарки привозили товары из таких далеких мест, как Любек на Балтийском море, Валенсия на Средиземноморском побережье Испании, Сантьяго-де-Компостела на побережье Атлантического океана и Аугсбург на юге Германии. Туда добирались купцы даже из Рима и Палестины[33].

Ярмарки в Шампани не были изобретением XIII в. – они появились еще в конце XII, – но наибольшее влияние оказали именно после 1200 г. Ствол огромного дерева европейской коммерции, корни которого лежали в Северной Италии и Южной Франции, разделялся в Шампани: главные ветви тянулись в Лондон, Париж, Брюгге и Любек, побочные – в Северную Англию, Бретань, Нормандию, Фландрию, Данию, Германию и Польшу. Из этих ветвей росли маленькие веточки, которые расцветали и плодоносили, – множество маленьких рынков; в большинстве городов хотя бы раз в год проводилась ярмарка. В Англии к 1300 г. появилось более 1500 новых ярмарок в дополнение к тем 146, что существовали в 1200-м[34]. Как и в случае с рынками, выжили далеко не все из этих ярмарок, но многие. Большинство городов с еженедельным базарным днем проводили не менее одной ярмарки летом, а многие – даже больше одной. Они обычно длились три дня и были потрясающим зрелищем в том числе и для тех, кто не мог ничего продать. Там выступали жонглеры и музыканты, собирались толпы, встречались купцы, обмениваясь новостями. Продавались редкие товары как оптом, так и в розницу. На большой ярмарке можно было купить гранаты, которые нравились богачам, потому что те успокаивали боль в животе, и опиум, которым пользовались в качестве болеутоляющего. Благодаря международной торговой сети до Северной Европы добрались апельсины и лимоны, сахар, гвоздика, перец, шелка, лекарственные средства, ковры. В 1200 г. эти предметы роскоши были практически неизвестны в регионе, а в 1300 г. их можно было свободно достать в крупных городах, хоть и за довольно приличную цену.

Вся эта рыночная торговля покончила с прежней эпохой натурального обмена: на рынке невозможно работать, если вы рассчитываете обмениваться по бартеру. Соответственно, потребовались огромные объемы новых монет. Монетные дворы укрупнялись, маленькие провинциальные и частные монетные дворы закрывались, чтобы государство могло эффективнее контролировать эмиссию денежных средств. Главной денежной единицей христианского мира в 1200 г. был пенни, который писался на латыни как denarius (именно поэтому пенсы в английской денежной системе обозначают как «d»). Во Франции пенни называли денье, в Италии – денари, в Испании – динерос, в Португалии – диньерос, в Венгрии – денары, в Нидерландах – пеннинги, в Германии – пфенниги. Но пенни были пережитком старой системы, в которой деньги были исключением, а не правилом. Ко времени появления ярмарок в Шампани некоторые сделки заключались на весьма значительные суммы, так что купцу, скажем, из Генуи было вовсе не с руки тащить мешки серебряных денари через Альпы. Поскольку единственная доступная тогда золотая монета – номизма, или солид Византийской империи, – была в дефиците, некоторые королевства стали чеканить собственные, более дорогие монеты, как серебряные, так и золотые. Венецианцы стали выпускать серебряные гросси («толстые») с 1200 г. В итальянском Бриндизи в 1232 г. начали чеканить золотые монеты. Во Флоренции в 1252 г. появились первые золотые флорины, а на следующий год Генуя начала чеканить золотые дженовини. В Англии Генрих III экспериментировал с «золотым пенни», который стоил 20 обычных пенсов, но монета оказалась дешевле золота, из которого ее отлили, так что большинство золотых пенни тут же переплавили. Знаменитый венецианский дукат начали чеканить в 1280-х гг. Франция и Рим ввели собственные серебряные гросси во второй половине столетия, а в Нидерландах дорогие серебряные монеты получили название гроты. Это название разошлось широко: в Германии оно превратилось в грош, а в Англии новые монеты Эдуарда I, поступившие в обращение в 1279 г., включали в себя в том числе грот, стоивший 4 пенса. Стали чеканить и более дешевые монеты: раньше полупенни и фартинги делали, разрубая пенни на две или четыре части, теперь же появились отдельные монеты с тем же номиналом. К 1300 г. денежные расчеты стали в Европе нормальным – а во многих местах и единственным – средством ведения бизнеса.

Для посетителей ярмарок в Шампани даже мешки дорогих монет были тяжелым грузом и обузой. Вместо того чтобы обмениваться драгоценными металлами при каждой заключенной сделке, купцы начали использовать письменные документы: кто кому должен денег. А потом, собираясь после окончания ярмарки, расплачивались друг с другом по этим распискам. Но уже тогда стало понятно, что есть альтернативы немедленному наличному расчету: купцы могли выписывать векселя и передавать их агентам, обещая, что такой-то человек в такой-то день по ним расплатится. Отсюда ведут свое происхождение банки: эти агенты начали выдавать подобия кредитов надежным купцам. Они сидели на скамейках, называвшихся «banche», от которых и произошло слово «банк». Вместе с кредитами и векселями эти банковские агенты изобрели двойную запись: приход и расход записываются отдельно, а затем сводится баланс. К 1300 г., возможно, они даже изобрели методы страхования перевозимых товаров; в следующем веке, по крайней мере, купцы уже точно давали транспортные расписки. Крупные банковские компании стали знамениты: Риччарди (из Лукки), Бонсиньори (из Сиены), Фрескобальди, Буонаккорси, Скали, Барди, Аччаюоли и Перуцци (все из Флоренции). Их бизнес был международным: Фрескобальди и Риччарди, например, в XIII в. давали кредиты Эдуарду I, королю Англии. Немалая часть описанного выше коммерческого древа появилась благодаря их изобретательности. В следующий раз, открывая кошелек и доставая оттуда кредитную карточку, вспомните добрым словом купцов XIII в.

Образование

1200 г. стал настоящим водоразделом в исторических документах. Со времен до правления Ричарда I в Англии (1189–1199) и Филиппа II Августа во Франции (1180–1223) осталось очень немного систематически создаваемых записей. В Англии не сохранилось ни одного епископального реестра или поместного документа, составленного до 1200 г. Не считая трубных свитков – сборников долговых расписок между королем Англии и его вассалами и шерифами, датирующихся с 1130 г., – нет и никаких регулярных королевских записей. За исключением итальянских городов-государств, для написания истории Европы до 1200 г. нам приходится пользоваться только частными хрониками и другими обрывками свидетельств, например, королевскими письмами, жалованными грамотами и частными хартиями, скопированными в монастырских реестрах.

Все начало меняться в 1190-х гг. Создается впечатление, что количество документов пережило взрывной рост. Во Франции Филипп II приказал Великой канцелярии создать в королевском дворце Хранилище хартий, в котором сохранялись все записи о королевских делах. Английское правительство тоже проводило похожую политику. Копии всех писем и хартий, отправленных от имени короля, записывались на свитках – по меньшей мере один свиток на год правления – и тщательно хранились. Многие из них дожили до наших дней. Соответственно, на свитках утверждения мы найдем тексты всех старых хартий, утвержденных королем после 1189 г., а на свитках хартий – тексты всех хартий, изданных после 1199 г. С 1199 г. велись также штрафные свитки, содержавшие тексты жалованных грамот, с которых королевскому двору платилась пеня: на попечительство, свободы, привилегии, официальные позиции. Если письмо отправлялось запечатанным в открытом («patent») состоянии, то копировалось на открытые свитки, сохранившиеся с 1201 г.; если же письмо было закрытым, то его копировали на закрытые свитки, которые стали вести с 1204 г. В начале правления Генриха III (1216–1272) существовали записи о посмертных расследованиях – в них расследовались смерти всех, кто умер, имея земельный надел, полученный непосредственно от короля. К 1300 г. появились также свитки договоров, либерационные свитки (в них записывались королевские платежи), римские свитки (письма римским папам), шотландские свитки, нормандские свитки, гасконские свитки, валлийские свитки, статутные свитки и так далее. И это лишь верхушка огромного айсберга записей. В архивах английского Министерства финансов вы найдете описи королевской сокровищницы и драгоценных камней и отчеты о ежедневных расходах королевской семьи. Записи о местных землевладельцах по всему королевству составлялись для того, чтобы получать финансовую помощь или взимать дополнительные налоги в пользу короля – в частности, так были составлены Книга налогов (1198–1292) и Книга феодальной помощи (1284). В 1279 г. Эдуард I приказал провести перепись королевских поместий, пожалованных лордам, чтобы остановить посягательства на королевские земли. Получается, именно в XIII в. центральное правительство действительно перешло «от памяти к письменным записям»[35].

Эта революция не ограничивалась только центральным правительством. В епархиях по всей Европе епископы стали хранить записи о своей деятельности в епископальных реестрах. Вельможи и прелаты тоже стали составлять архивы. Трубные свитки епископа Винчестерского мы уже упоминали выше: из них мы узнаем обо всех расходах, долгах, пенях и прочих доходах епископа, которые он получал со своего огромного поместья, начиная с 1209 г. Феодалы стали составлять судебные свитки, чтобы хранить информацию об арендаторах, их участках земли, сроках аренды и пенях. Поместные писцы стали вести отчетность по барщине, подсчитывая зерно и домашний скот, которые арендаторы земли отдавали феодалу. Этим же веком датируются и самые древние сборники местных правовых норм (custumals) – записи о том, какие подзаконные акты и обычаи соблюдаются в поместье, например, обязан ли лорд оплачивать работникам завтрак во время сбора урожая, или можно ли крестьянам собирать хворост на земле лорда. Самые ранние гражданские записи вне Италии тоже датируются этим периодом: свитки с именами свободных горожан, судебные записи, городские сборники правовых норм. И в светской, и в религиозной жизни от самых больших городов до самых отдаленных поместий в сельской местности начали систематически создавать и хранить документацию.

Все эти записи вызывают очевидный вопрос: откуда внезапно взялось столько грамотных людей? Если предположить, что к 1300 г. все монахи и священнослужители были грамотными, а в каждом поместье было по писцу, то получается, что в одной только Англии около 40 000 человек умели читать и писать. Одних, скорее всего, научили этому в монастырях. Другим – особенно отпрыскам благородных семей, для которых грамотность была одним из символов классового достоинства, – нанимали частных учителей. Пьер Абеляр и его братья – примеры подобной традиции. В 1179 г. на Третьем Латеранском соборе издали указ, по которому каждый собор должен был содержать школу; этот указ подкрепили и на Четвертом Латеранском соборе (1215), где председательствовал Иннокентий III. На Четвертом соборе было решено, что не только все соборы, не имеющие школ на содержании, должны открыть школу, в которой будут учить детей горожан читать и писать на латыни, это же обязаны сделать все церкви христианского мира, у которых есть на это средства. Таким образом, школы должны были появиться в каждом городе.

Настоящей движущей силой образования стал рост спроса на грамотных людей. Во время резкого экономического и демографического роста в Европе феодалам и землевладельцам показалось, что их традиционные права находятся под угрозой. Составляя документы, они сохраняли информацию, которую можно потом использовать в суде, чтобы подтвердить владение землей и прочими активами. Если вы в XIII в. получали земельный участок или некую привилегию, вы старались получить письменное подтверждение. Если вы занимались бизнесом в городе, то, договариваясь о чем-то с другим купцом, вы шли к нотариусу и составляли коммерческий контракт. Именно из-за этой потребности в ведении документации церковные школы, организованные после собора Иннокентия III, были всегда полны. Даже десятка новых школ было достаточно, чтобы изменить очень многое: за несколько лет один учитель мог обучить грамоте сотни юных горожан.

Грамотность – лишь один аспект образовательной революции XIII в. Другой – основание университетов, ставшее плодом интеллектуального развития в предыдущем столетии. Болонский университет, например, ведет свое происхождение от юридической школы Ирнерия. Иногда говорят, что школы Парижа тех времен, когда там преподавал Абеляр, были «университетом». Университет Салерно датирует свое основание XII в., потому что там располагался уникальный центр переписывания и распространения медицинских текстов. На самом же деле в XII в. концепция университетов лишь зарождалась. Ученики Абеляра следовали за ним, куда бы он ни отправился: если он покидал Париж и удалялся в Мелюн, Корбель или Параклет, ученики уходили с ним. Для них важен был учитель, а не школа. Появление университетов в начале XIII в. ознаменовало собой новую форму обучения – институциональную, с правилами поведения, набором стандартов и экзаменов и чувством общественной ценности.

Первое официальное использование слова universitas для обозначения высшего учебного заведения датируется 1215 г.: папский легат Роберт Курзон тогда издал специальный декрет, чтобы разрешить спор в Парижском университете. Споры в первые годы существования университетов были нередким делом: Кембриджский университет был основан после того, как в 1208 г. почти все преподаватели и студенты ушли из Оксфордского университета. Однако, несмотря на ранние проблемы, к 1250 г. университеты стали неотъемлемой частью образовательной жизни Европы. Студенты получали степени магистров искусств, изучая семь «свободных искусств», разделенных на тривиум (грамматика, риторика и диалектика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). С 1230-х гг. степень магистра искусств давала право преподавать где угодно без получения дополнительных лицензий. Если же студенты хотели стать юристами, медиками или богословами, то должны были продолжать образование. К 1300 г. университеты открылись в Севилье, Саламанке и Лериде (Испания); Лиссабоне (Португалия, позже перенесен в Коимбру); Оксфорде и Кембридже (Англия); Тулузе, Монпелье, Анже и Париже (Франция); Верчелли, Болонье, Виченце, Падуе, Пьяченце, Реджо, Ареццо, Сиене, Неаполе и Салерно (Италия). К этому времени любой священник, желавший добиться высокого поста в церкви, предварительно получал степень магистра искусств в университете. Методы ведения дебатов, обучения и получения знаний были систематизированы и распространились по всему христианскому миру. Образование было стандартизировано и дошло до всех европейских королевских дворов, а множество учителей обучали следующее поколение писцов и ученых.

Ответственность

В наши дни мы принимаем превосходство грамотного общества как должное, но вот в 1200 г. ценность образования не казалась такой очевидной. Для начала – оно было дорогим. Составление документов тоже было недешевой услугой. Возникает вопрос: если центральное правительство и без того ведет реестр жалованных грамот, зачем вам иметь собственную копию? Ответ прост: к законам в то время относились с определенной настороженностью. Монастыри и благородные семьи держали у себя копии королевских хартий на случай, если их будет оспаривать сам даритель или третье лицо. По похожей причине появилась и финансовая отчетность. Сохранившиеся средневековые отчеты – это не просто обычные финансовые документы: в них часто объясняется, почему необходимо потратить деньги, потому что с составителя тоже могли спросить. Средства на трубных свитках епископа Винчестерского, например, были задокументированы не для того, чтобы епископ точно знал, сколько у него денег в казне, а для того, чтобы его казначея не обвинили в каких-либо непогашенных обязательствах. Таким образом, отчетность стали вести из-за осторожности, недоверия и желания быть более уверенными. Документы составлялись, чтобы люди могли привлечь друг друга к ответственности перед законом.

Сама по себе подотчетность была явлением не новым. Короли веками приносили торжественные клятвы при коронации или обещали соблюдать определенные права. Другие люди тоже регулярно давали торжественные обеты. Однако существовала фундаментальная разница между клятвой на священной реликвии – в этом случае за нарушение клятвы должен был покарать Бог – и обещанием сделать что-то в рамках закона. Если у вас есть текст хартии или письма короля, вы могли призвать его к ответственности. До этого правители составляли законы для подданных, но сами им не подчинялись. Теперь же изменились даже сами отношения короля и его народа. В 1190-х гг. Филипп II Август начал называть себя «король Франции» вместо традиционного «короля франков». В это же время Ричард I тоже назвал себя «королем Англии», а не «королем англичан». Это вроде бы малозаметное изменение подчеркивало, что король правит всеми людьми в своем королевстве, включая иностранцев, и он составляет законы для всех жителей страны, а не только для своих подданных. Кроме того, новый титул подразумевал, что король обязан защищать границы страны от вторжения и несет ответственность за церковь и иностранцев на своей территории.

Первым правителем, которого призвали к ответственности подданные, стал император Священной Римской империи. В 1160-х гг. Фридрих Барбаросса попытался установить непосредственную императорскую власть в больших городах на севере Италии. Когда те стали сопротивляться, он разрушил Милан. Итальянские города в ответ объединились в Ломбардскую лигу и победили императора в битве при Леньяно в 1176 г. В последовавших за этим Венецианском (1177) и Констанцском (1183) договорах они добились права на самоуправление, оставаясь при этом частью Священной Римской империи. Императору пришлось составлять договоры со своими подданными и, соответственно, они могли привлечь его к ответственности.

В англоязычном мире, конечно, куда более известна Великая хартия вольностей, составленная, когда королю Иоанну Безземельному пришлось сесть за стол переговоров. Иоанн никогда не был популярным королем. Из-за того, что он слишком мало внимания уделял Нормандии, французы завоевали ее в 1204 г., и большинство ведущих аристократов утратили свои наследственные земли. Более того, его отказ утвердить Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским привел к прямому противостоянию с папой Иннокентием III. В 1208 г. папа наложил на всю Англию интердикт, запретив священникам проводить церковные службы и хоронить мертвых. На следующий год он отлучил короля от церкви. В 1213 г. Иоанн сдался. Он согласился принять Лэнгтона и отрекся от королевской власти в Англии и Ирландии в пользу Иннокентия, который вернул их ему обратно в качестве лена. Кроме того, Иоанн должен был выплачивать ежегодную дань в 1000 марок (666 фунтов 13 шиллингов 4 пенса) и отправиться в крестовый поход.

Получив поддержку папы, Иоанн двинулся против своих врагов. Он вступил в союз с графом Фландрии и императором Священной Римской империи и отправился во Францию в надежде отвоевать Нормандию. Но, как и большинство его стратегических планов, это предприятие завершилось ужасным провалом. Его союзники были разгромлены французским королем Филиппом II Августом в битве при Бувине в 1214 г., и Иоанн вернулся в Англию с пустыми руками. Он утратил последние остатки популярности, и многие крупные феодалы отреклись от вассальной верности королю. В июне 1215 г. его заставили подписать Великую хартию вольностей, которая восстанавливала древние законы Англии и даровала народу Англии и церкви права и свободы, служившие для сдерживания королевской власти. Был создан совет лордов, которые имели право отменять королевские указы, если они не соответствовали хартии.

Идея, что короля могут призвать к ответственности его подданные, в Европе была встречена не очень хорошо. Старый враг Иоанна, Иннокентий III, выразил свое неприятие в весьма бескомпромиссной форме. Он объявил, что Великая хартия вольностей «не только постыдна и низка, но и незаконна и несправедлива», затем продолжил:

Мы отказываемся закрывать глаза на подобную бесстыдную дерзость, ибо апостольский престол будет обесчещен, королевское право поражено, английский народ опозорен, а весь план крестового похода окажется в серьезной опасности… Мы полностью отвергаем и осуждаем этот договор, и под угрозой отлучения от церкви приказываем королю не сметь соблюдать его, а баронам и их сообщникам – не настаивать на его соблюдении. Хартию, со всеми ее начинаниями и гарантиями, которые либо подтверждают ее, либо являются ее следствиями, мы объявляем полностью недействительной навсегда[36].

Протесты папы ни к чему не привели. С 1215 г. короли Англии уже не имели полной свободы действий. Великую хартию вольностей в последующие годы несколько раз переиздавали, а в 1237 г. ее признали постоянной. В 1297 г. Эдуард I включил ее в свод законов.

Версии менялись, но два важнейших пункта хартии оставались без изменений. Первый пункт: «Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен… иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны». Второй: «Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их». В последующие столетия английским королям постоянно напоминали об этих пунктах – особенно о том, что они не имеют права бросать людей в тюрьму без суда и следствия. Конечно, они все равно так делали, но сторонники любого незаконно лишенного свободы лица теперь могли сослаться на Великую хартию вольностей и обвинить короля в том, что он действует незаконно и, следовательно, является тираном.

В большинстве других европейских королевств аналогов Великой хартии вольностей не было. Но это не значит, что она не оказала на них никакого влияния, подобно тому, как остальным странам не понадобилось переживать эпоху Террора, чтобы оценить значение Великой Французской революции XVIII в. В данном случае их стремление призвать королей к ответственности, а также стремление самих королей вовлечь больше людей в процесс принятия решений выразилось в создании парламентов.

До этого времени короли в Европе правили, консультируясь с королевскими советами, которые формировались из ведущих вельмож и прелатов страны. Исключением было испанское королевство Леон: Альфонсо IX призвал представителей крупных городов, а также феодалов и высокопоставленных священников в кортесы еще в 1188 г. В XIII в. это стало более распространенным явлением. Шотландские короли с 1230-х гг. стали собирать группы простолюдинов и советоваться с ними. Короли Португалии стали призывать горожан в свои кортесы с 1254 г. Позже на Пиренейском полуострове образовались и другие парламенты, контролировавшие законодательство и налоги: в Каталонии (1218), Арагоне (1274), Валенсии (1283), Наварре (1300). Во Франции Генеральные штаты, ближайший аналог парламента, впервые собрались в 1302 г. Во всех этих ассамблеях представители и юристы заседали и рассматривали дела; составлялись записи о жалованных грамотах и правах, рассматривались жалобы королю на злоупотребление властью со стороны чиновников. Обсуждались конкретные моменты, по которым требовались советы королю. Все чаще поднимались дискуссии, стоит ли исполнять требования о повышении налогов, чтобы идти на войну. Таким образом, Великая хартия вольностей стала не отдельным случаем сдерживания власти монарха, а показателем общей тенденции: народ хотел принимать более живое участие в управлении страной.

В Англии благодаря Великой хартии вольностей роль парламента стала особенно значительной. В 1258 г. Симон де Монфор – младший сын военачальника, устроившего резню в Безье, – заставил Генриха III согласиться на Оксфордские постановления, которые обязывали короля регулярно созывать парламент. Парламент включал в себя избранных представителей городов и графств, а также феодалов и высокопоставленных церковников. Таким образом, представители «общин» получили возможность общаться с королем и обговаривать условия, на которых они согласятся на повышенное налогообложение, обычно необходимое королю для финансирования военных кампаний. Часто парламентарии требовали от короля в обмен на повышение налогов подписать новый закон. Важнейшей вехой для истории конституционной монархии стал 1297 г., когда Эдуард I объявил, что для любого повышения налогообложения требуется одобрение парламента. На практике это означало, что парламент мог не пустить короля на войну, просто отказавшись одобрить финансирование. Если вы оглянетесь на начало книги и вспомните, насколько бессильны были простолюдины в эпоху вторжений викингов, то поймете, как далеко продвинулось общество всего за триста лет.

Нищенствующие монашеские ордена

Пожалейте бедного старика Пьетро Бернадоне! Он был трудолюбивым, преуспевающим торговцем тканью из городка Ассизи в Умбрии и регулярно ездил на ярмарки в Шампани, где очень полюбил все французское. В одной из поездок он даже женился на француженке из прованской аристократии и привез ее в Ассизи. Позже из любви к Франции он переименовал своего сына, которого крестили под именем Джованни, во Франческо (Франциска). Но Франциск разочаровал его. Сначала он жил на широкую ногу, проматывая богатства отца с друзьями. Потом решил стать солдатом в Апулии. Потом, когда ему было чуть за двадцать, он снова сменил курс. Вдохновленный видением, в котором ему поручили восстановить полуразрушенную церковь Святого Дамиана близ Ассизи, он стащил сверток ткани из отцовского дома, продал его и отдал деньги настоятелю церкви Святого Дамиана. Священник отказался принять деньги, полученные от продажи краденого, и Франциску стало очень неловко. Отец, узнав, что натворил Франциск, очень разгневался. Он доложил о сыне властям и лишил его наследства.

Франциск жил в отшельничестве, занимался ремонтом местных церквей и оказывал помощь прокаженным, а потом, в конце 1208 или начале 1209 г., услышал, как кто-то читает десятую главу Евангелия от Матфея, в которой Христос призывал своих апостолов: «Ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха…» В этот самый момент он решил жить в полном соответствии с этим библейским текстом. Он стал проповедовать свое послание о полном нищенстве и покаянии в окрестностях Ассизи. Вскоре он побывал в Риме, где встретился с Иннокентием III и изложил ему свое видение ордена братьев, или frères (отсюда английское слово «friars»), которые будут проводить жизнь в нищете. Впечатленный папа дал Франциску свое благословение. Так появился орден францисканцев, известный также как орден миноритов, меньших братьев или, в Англии, орден серых братьев (по цвету облачения).

Доминик де Гусман, росший в Калеруэге на севере Испании, не доставлял родителям подобных проблем. Родители тоже были зажиточными, «благородного происхождения», что в Испании XII в. означало, что они были из семьи воинов. Гусманы, однако, были глубоко верующей семьей. Доминик учился в Паленсии, а когда в Испании начался голод, он продал свои книги и остальное имущество, чтобы помочь беднякам. Дважды он предлагал свои услуги как батрака, чтобы выкупить людей из рабства у мусульман. Его готовность подтвердить свою веру действием вдохновила многих, и вскоре он стал каноником-августинцем в соборе в Осме.

Когда Доминику было чуть за тридцать, он отправился в дипломатическую миссию в Данию вместе с епископом Осмы. По возвращении он решил попросить у Иннокентия III разрешения отправиться миссионером в Восточную Европу. Но папа дал ему более сложное задание: разобраться с еретиками на юго-западе Франции. Доминик отправился в графство Тулузское и попытался убедить катаров вернуться к ортодоксальному католичеству. Его, несомненно, шокировали некоторые верования катаров – например, осуждение брака и отказ признать телесное воскрешение, – но в то же самое время его очень вдохновляли их обеты бедности. В 1206 г. он построил дом в Пруйле, где женщины, недовольные тем, что им не позволяют вступить в брак и относятся к ним, как к наложницам, могли жить в собственной религиозной общине. В следующие годы он создал миссию, опиравшуюся на обе эти нити веры: проповеди против ереси и пропаганду бедности. Ему несколько раз предлагали сан епископа, но Доминик отказывался, настаивая, что главная его задача – основать проповеднический орден. В 1215 г. он сумел воплотить эту мечту в жизнь: один богатый житель Тулузы подарил ему большой дом, где разместились его уже довольно многочисленные в то время последователи. Позже в том же году он побывал на Четвертом Латеранском соборе и предложил Иннокентию III основать новый религиозный орден. Папа умер, не успев дать согласие, но его наследник, Гонорий III, все же дал официальное папское благословение Ордену братьев-проповедников, или доминиканцев, известных в Англии как черные братья.

Ордена серых и черных братьев расширялись с невероятной быстротой. Гонорий издавал буллы от имени доминиканцев, по сути, рекламируя орден среди западных христиан, и одобрил Устав, написанный в 1223 г. святым Франциском для францисканцев. На волне их успеха появились и другие нищенствующие монашеские ордена. В 1226 г. Гонорий одобрил основание ордена монахов-кармелитов, или белых братьев. Его наследник Григорий IX в 1231 г. благословил орден монахов-августинцев. Идея о священнослужителях, которые берут на себя обет абсолютной нищеты, воздержания и послушания и проповедуют простолюдинам в своих общинах, оказалась весьма привлекательной. Образ жизни нищенствующих орденов ассоциировался с образом жизни Христа, так что в них потянулись тысячи людей. Францисканцы и доминиканцы принимали в свои ряды и женщин: у францисканцев был сестринский орден клариссинок, основанный Кларой Ассизской в 1212 г., а у доминиканцев – собственная сеть женских монастырей, выросшая из первой общины в Пруйле. Нищенствующие монахи стали играть важную роль и в образовании. Доминиканцы начали преподавать в Парижском университете еще в 1217 г., в Болонье – в 1218, в Паленсии и Монпелье – в 1220, а в Оксфорде – в 1221. Францисканцы основывали богословские факультеты по всей Европе, в том числе в университетах Парижа, Оксфорда и Кембриджа.

Что же такого важного в появлении братьев-монахов? Новые нищенствующие ордена прорезали общество, строго разделенное на религиозную и светскую часть, и создали промежуточную организацию людей, обладавших многими добродетелями религиозной части общества и всей гибкостью светского. Они были образованны, как монахи: умели читать и писать и знали международный язык – латынь. Они были дисциплинированны, как монахи, следовали набору правил и подчинялись церковной иерархии. Они несли с собой доброе имя, благонадежность и честность церковнослужителей. Однако в отличие от монахов и других церковников они могли свободно путешествовать: их не связывало обязательство оставаться в каком-то одном доме, общине или приходе. Они жили в городах, общались с людьми, а еще не требовали десятин или пребенд, чтобы молиться или украшать свои облачения. Если монашеские ордена предыдущего столетия создали сеть, которая создавала, хранила и распространяла знания, то братья-монахи помогли этой сети распространяться намного дальше, глубже и быстрее, чем раньше. Нищенствующие монахи работали дипломатами и у светских правителей, и у лидеров церкви. Как образованные посланцы, путешествующие по миру и ведущие беседы с людьми во имя Бога, они становились отличными администраторами и переговорщиками. А еще из них вышли отличные инквизиторы: папы и епископы часто обращались к доминиканцам, чтобы те допрашивали еретиков, а после 1252 г. даже пытали их.

Нищенствующие ордена показали, что церковь умеет меняться со временем – в том смысле, что братья-монахи свободно путешествовали, проповедовали не только феодалам, но и купцам, и разбирались в новых вопросах веры, – в то же время сохраняя дух смирения и бедности, характерный для раннего христианства. Если бы церковь не могла пользоваться услугами этой многофункциональной группы святых мужей, то ересь, несомненно, вышла бы из-под контроля. Возможно, вслед за Альбигойским крестовым походом последовали бы Английский и Немецкий, а испанскую инквизицию основали бы намного раньше XV в. Так или иначе, после 1215 г. в течение трех столетий еретические верования в Европе носили лишь мелкий локальный характер. Судя по всему, нищенствующие монахи, особенно доминиканцы, сыграли важнейшую роль в том, что папа римский еще на триста лет сохранил полноту власти над христианством.

Наконец, не стоит забывать и об интеллектуальном влиянии отдельных братьев-монахов. Поскольку нищенствующие ордена сторонились личного богатства, но ценили ученость, они привлекали множество духовных лиц, участвовавших в самых передовых интеллектуальных дебатах того времени. Среди францисканцев выдвинулись великолепные богословы, например, Александр Гэльский, Бонавентура, Дунс Скот и Уильям Оккам. Но самым выдающимся интеллектуалом-францисканцем XIII в. был, конечно же, ученый и философ Роджер Бэкон, который читал лекции об Аристотеле в университетах Оксфорда и Кембриджа, изучал греческие и арабские труды об оптике, выступал за обучение наукам в университетах и написал множество работ по естественным наукам, философии, богословию, лингвистике, математике, оптике и экспериментальной науке. Он был первым человеком на Западе, описавшим порох, дал первое описание очков, выдвинул теорию, что медный шар, наполненный «жидким огнем», может летать, и в целом отличался невероятной широтой ума. Например, он считал, что можно построить огромный корабль, которым даже без весел может управлять один-единственный человек, что можно изобрести колесный транспорт, который будет двигаться с «неисчислимой» скоростью, не требуя тягловых лошадей; что люди смогут передвигаться в машинах, «словно птицы в полете»; что над широкими реками можно строить подвесные мосты «без быков и опор» и что водолазы смогут опуститься на морское дно с помощью особых подводных костюмов.

Среди доминиканцев тоже было немало интеллектуальных тяжеловесов: мистик и богослов Майстер Экхарт, ученый, философ и богослов Альберт Кёльнский (известный как Альберт Великий) и, конечно, величайший из всех богословов Фома Аквинский. Именно Фома Аквинский последовал примеру Абеляра, применив аристотелеву логику к религии, и изменил его максиму «сомнение ведет к любопытству, а любопытство ведет к истине» на «удивление ведет к исследованию, а исследование ведет к знаниям». Абеляр был готов принять, что некоторые вещи, например природа Бога, находятся за пределами рационального понимания, а вот Фома Аквинский считал, что все должно быть исследовано и рационализировано. Он вывел существование Бога из природы, заявив, что поскольку все, что движется, было приведено в движение чем-то другим, то в начале этой цепочки должен быть некий «первый движущий» элемент. Другой его аргумент регулярно цитируют до сих пор: раз мир выглядит упорядоченным и постоянно обновляет себя, значит, он был создан в результате разумного замысла Бога. Мы можем, конечно, предположить, что Фома Аквинский написал бы свои труды, сделавшие его самым выдающимся богословом Средневековья, даже если бы не был монахом, но нельзя сомневаться, что и его, и многих других поддерживали в их начинаниях ресурсы и информационные сети нищенствующих орденов, а интеллектуальное любопытство вдохновило их на еще более высокие достижения.

Путешествия

Широко распространено мнение, что до появления железных дорог в XIX в. люди не уезжали далеко от места рождения. Это предположение вроде бы подтверждается нашими родословными: до середины XIX в. наши предки обычно вступали в брак с людьми из своего или соседнего прихода. Но в этом аргументе есть очевидное слабое место: из того, что мы не готовы ходить на длинные дистанции сейчас, не следует, что люди не были готовы делать то же самое тогда. А из того, что люди искали себе пару в своей общине, где могли рассчитывать на поддержку или, может быть, наследство, не следовало, что они больше нигде не бывали.

Еще один часто повторяемый контраргумент, в котором тоже есть большой изъян. Викинги, пересекавшие океан, саксы, плававшие по морям, и римляне, строившие дороги, – чем не доказательство, что люди все же путешествовали на большие расстояния? Камни, из которых выстроен Стоунхендж, например, привезены из гор Пресели в Южном Уэльсе, которые находятся от него в 250 милях. Таким образом, получается, что люди всегда могли путешествовать, если хотели. Но историк обязан на это ответить: да, люди могли путешествовать – но не большинство людей. До XIII в. в путешествия на большие расстояния пускались в основном отдельные люди и группы, обладавшие политическим влиянием и способные себя защитить – например, римские армии, викинги или крестоносцы. Официальных лиц государства повсюду сопровождала королевская стража. Крупные феодалы путешествовали в сопровождении всего двора, в том числе множества вооруженных слуг. А вот простолюдины редко уходили от дома дальше, чем до поместного суда, пастбищ или церкви. Как мы видели в главе об XI в., уходить далеко от дома было слишком опасно. Для этого требовалась очень веская причина.

В XIII в., однако, у многих людей появилась веская причина путешествовать: посещение ярмарок и крупных рынков далеко от дома, получение жалованных грамот от короля или решения в центральном суде, посещение парламента. Кроме того, можно было поехать в город, чтобы получить услуги врача или хирурга. Люди могли пересечь всю Европу, чтобы поступить в университет, или каждую неделю ходить пешком по несколько миль в школу. Для братьев нищенствующих орденов путешествия были частью обязанностей. В XIII в. особенную популярность приобрели паломничества: тысячи людей шли пешком целые сутки до ближайшей местной религиозной достопримечательности или даже отправлялись в одну из трех главных святынь христианского мира – Сантьяго-де-Компостелу, Рим или Иерусалим. Для итальянских купцов путешествия, как наземные, так и морские, были частью обычной повседневной жизни. Венецианцы организовали торговые посты по всему Средиземноморью, а генуэзцы построили несколько крепостей в Крыму. Уголовное право тоже делало путешествия обязательными для многих людей. Судьи, которых отправляли вершить закон или проводить расследования, обычно пускались в долгую дорогу. Преступников перевозили в города, где их собирались судить. Присяжные, которых привлекали к рассмотрению дела, должны были ехать туда, где заседал суд. После Грациана по каноническому праву архидьяконы и епископы были обязаны следить за нравственными устоями своей паствы, так что прихожанам приходилось посещать консисторские или архидьяконские суды. Их могли призвать туда как за нравственное преступление, например двоеженство, адюльтер или ересь, так и по совершенно обычному делу – например, доказать правильность завещания. А чем больше людей путешествовали и чем дольше они оставались далеко от дома, тем бо́льшая возникала потребность в гонцах, которые сообщали им важные новости из родного города. Путешествия приводили к новым путешествиям.

Чем больше людей выходило на дороги, тем легче становилось это делать. Крепостное право, которое привязывало крестьян к поместьям и лишало права покинуть территорию без разрешения феодала, начало потихоньку расшатываться – крестьяне стали посещать рынки и ярмарки. Появились первые таверны и монашеские гостевые дома, обслуживающие путешественников. Деревянные мосты перестраивали в камне, делая пересечение рек намного более безопасным. Вдоль дорог вырубали подлесок, чтобы в нем не могли спрятаться воры и разбойники. Само то, что путешественников стало больше, сделало путешествия безопаснее. Например, люди собирались в гостинице и выходили вместе группой, так что могли защитить себя в случае нападения. Естественно, чем дальше вы уходили от дома, тем больше был риск. Но даже купцы-иностранцы на чужой земле чувствовали себя в большей безопасности. Благодаря улучшившемуся правоприменению, о котором мы уже говорили выше, они могли обратиться в суд, если все же их грабили, ранили или обманывали во время путешествия.

И, наконец, нельзя рассказывать о путешествиях XIII в., не упомянув вояжей на Дальний Восток. В более ранние периоды географические познания ограничивались тем, что сохранилось из рассказов о походах Александра Македонского в Индию, летописей Плиния и Солина и трудов античных географов. Херефордская карта мира иллюстрирует географические познания этого века: на ней почти ничего не изображено восточнее Иерусалима, не считая Красного моря (с перешейком, обозначавшим место, где его пересек Моисей), Тигра, Евфрата и Ганга. Дальние края карты украшены изображениями странных существ. Однако за этой очаровательной наивностью прячется глубокое беспокойство об угрозе с Востока. В конце 1230-х гг. Угэдэй, сын Чингисхана, привел монгольскую армию на территорию современной России; вскоре после этого его родственники частично завоевали Германию, Польшу и Венгрию. В 1243 г. только что избранный папа Иннокентий IV решил установить контакт с лидерами монголов и обратить их в христианство. Через два года он отправил с этой целью две миссии: одну возглавил францисканец Джованни Плано Карпини, другую – доминиканец Аскелин Кремонский. Сын Угэдэя Гуюк потребовал от папы римского прибыть к нему и поклясться в верности. Папа, естественно, отказал, но позже отправил еще две миссии на Восток – их возглавили доминиканец Андре де Лонжюмо и францисканец Гильом де Рубрук. В 1254 г. Гильом добрался до Каракорума, столицы Монголии, и с удивлением обнаружил там родившегося в Венгрии сына англичанина, а также француженку (тоже родом из Венгрии) и племянника епископа из Нормандии; все эти люди совершили очень далекие путешествия, но нам о них практически ничего не известно[37].

Через десять лет после этих экспедиций венецианские купцы Никколо и Маффео Поло отправились в первое большое путешествие на Дальний Восток. Во второе путешествие они взяли с собой сына Никколо, Марко. Но, возможно, самым значительным путешествием XIII в. стала экспедиция монаха-францисканца Джованни де Монтекорвино, которого в 1289 г. отправили послом к Хубилай-хану, завоевателю Китая. Он добрался до Пекина в 1294 г., вскоре после смерти Хубилая, остался там и стал обращать китайцев в христианство, став в 1307 г. первым архиепископом Пекинским.

В XIII в. путешествия стали не только обычным делом для большинства людей; именно тогда христианские путешественники добрались до мест, которые раньше были известны только по древним легендам. К 1300 г. два самых удаленных друг от друга уголка христианского мира разделяли почти 8700 километров – от Гардара в Гренландии на западе до Пекина на востоке. Долго, впрочем, это не продлилось: христиан изгнали из Пекина в XIV в., а ухудшение климата покончило с Гардаром в начале XV в. Но воображение западного мира совершенно изменилось, и лучшее доказательство этого – путешествия Марко Поло. Надиктованная в тюрьме соседу по камере книга Поло содержала в себе потрясающую информацию об огромном населении и богатствах Китая и Индонезии. Его живые описания азиатских обычаев, настолько отличных от европейских, привели христиан в сильнейшее возбуждение. Когда этими историями стали сопровождаться шелка и пряности, все регулярнее появлявшиеся на рынках и ярмарках Европы, люди стали совершенно иначе думать об Азии и остальном мире. Ехать на Дальний Восток, когда думаешь, что он полон драконов и прочих чудовищ, – большая глупость; а вот ехать туда, когда знаешь, что там богатейшие города, а в Пекине даже есть христианский архиепископ, – уже куда более заманчивая перспектива.

Заключение

Нет никаких сомнений, что величайшей переменой в XIII в. стала торговля. Все сделали один шаг вверх по космополитической лестнице: крестьянин ближе познакомился с соседним торговым городом, бюргер из торгового города стал чаще ездить в большой город, а богатые купцы из больших городов все чаще и дальше путешествовали даже на международные ярмарки. Мне представляется следующая картина: скромный крестьянин сидит в своем домике и вырезает из дерева тарелку. В дверь стучат. Он открывает; на пороге стоит купец, который предлагает ему серебро в обмен на тарелку. За первым купцом идет второй и тащит за собой козу, которую хочет продать за серебро, только что заработанное крестьянином. Третий купец тут же сует ему под нос металлическую тарелку, куда более красивую и удобную, чем те деревянные, что наш крестьянин всю жизнь делал своими руками, и предлагает обменять на нее козу. Внезапно нашего крестьянина обступает целая толпа людей – одна часть хочет купить его товары, другая – продать ему свои. Тишина сменилась шумом и криками. Потом эти крики перекрывает звучный голос проповедника, который призывает крестьянина отказаться от земных богатств и встать на путь нищеты и самоотречения. А после всего этого приходит писец и протягивает ему список прав, которыми он пользуется как житель поместья, и отчет о зерне, которое он отложил на зиму. Внешний мир вторгся в его жизнь и явно не собирается никуда уходить.

Поразительнее всего в этих переменах – их всеобщность. Жизнь полностью изменилась даже в Мортоне. В 1207 г. земли лорда рядом с церковью превратили в рыночную площадь, а по периметру отвели дюжину участков для застройки. Древний дом, в котором я сейчас живу, стоит на дороге, когда-то служившей южной границей этой рыночной площади. В 1290 г. в нем жил капеллан Адам де Мортон, который, несомненно, ходил среди рыночных лотков в сопровождении слуги, покупая яйца и мясо, ткань и свечи. В базарные дни в Мортоне собирались жители окрестных деревень, а когда там устраивали пятидневную ярмарку, приуроченную ко дню Святой Маргариты, – и жители более отдаленных поселений. На рынке, скорее всего, проповедовали братья-монахи. В 1300 г., когда Адама де Мортона назначили викарием Сент-Меричерча, в 19 милях от Мортона, он продал дом местному жителю Генри Сатеру. Была составлена купчая, и, хотя Сатер, скорее всего, был неграмотен, его потомки тщательно хранили эту купчую до тех пор, пока не продали дом в 1525 г. В XII в. подобная сделка вообще не была бы скреплена письменным документом.

Протоколы поместных судов в Мортоне стали хранить на свитках с 1280-х гг., как и в соседнем поместье, Доккомбе (эти свитки сохранились и по сей день). Мортонцев, обвиняемых в нравственных преступлениях, отправляли в архидьяконский суд в Тотнисе, находившемся в 24 милях от города, в сопровождении свидетелей, которые должны были доказать их невиновность. Обвиняемых в тяжких преступлениях этапировали в Эксетерский замок, где они сидели в ожидании суда. Епископ Эксетера посещал приход, когда объезжал свою епархию, освящая алтари церквей, заново построенных благодаря доходам от торговли шерстью. Даже в таком тихом и удаленном местечке, как Мортон, где никто даже не слышал о Гильоме де Рубруке или Марко Поло, повседневная жизнь изменилась навсегда.

Главный агент изменений

Если бы это была книга о мировой истории, то имя главного агента изменений не вызывало бы никаких сомнений. Личность Чингисхана, омывшего кровью целый континент от Китая до Каспийского моря, не сопоставима с другими. Разрушения, начатые им и продолженные его сыном и внуками на территории Восточной Европы, непосредственно привели к установлению прямой связи между Западом и Востоком. Его геноцид лишил Восток возможности играть активную роль в установлении торговых связей с Западом. Таким образом, он, сам того не желая, расширил горизонты христианского мира и создал для его купцов новые торговые возможности. Однако в нашей истории перемен западного мира Чингисхан – всего лишь периферийный игрок. Куда более влиятельная фигура прячется в сердце Европы – это Лотарио, граф Сеньи, известный также как папа Иннокентий III.

Иннокентий III стал одним из последних пап, непосредственно влиявших на правителей и принятие решений на всех уровнях общества по всему христианскому миру. На высшем уровне он не только был тверд в своем противостоянии с Иоанном Безземельным: своими указами он аннулировал несколько европейских королевских браков и издал декрет «Venerabilem», который наконец-то упорядочивал отношения между императором Священной Римской империи и папой. На низшем уровне он отлично понимал склонности масс, над которыми имел духовную власть. Хороший пример – то, как он принял Франциска Ассизского: если бы он решил, что это просто какой-то сумасшедший бедняк, то отправил бы его восвояси и назвал целую группу страстных проповедников еретиками. В этом случае католическая церковь лишилась бы францисканского ордена, который стал одним из самых действенных ее инструментов. Примерно то же самое можно сказать и о том, как он поступил с Домиником де Гусманом. Доминик поначалу собирался обращать в христианство язычников на окраинах Европы, но Иннокентий отправил его на обращение еретиков, поручив тем самым «черным братьям» одну из главных их миссий. Призывы Иннокентия к испанским королям действовать вместе ради Реконкисты принесли плоды в виде победы при Лас-Навас-де-Толосе, после чего до конца века удалось отвоевать обратно почти всю Испанию. Его стремление заставить каждую крупную церковь христианского мира учить людей писать и читать еще более ускорило распространение грамотности. Не стоит и сомневаться, что он был самым влиятельным христианином XIII в. С другой стороны, в некоторых отношениях Иннокентий был невероятно консервативен: он выступал против эрозии королевского абсолютизма, о чем говорит его осуждение Великой хартии вольностей. Но, как мы уже видели на примере Бернарда Клервоского, человек, который активно сопротивляется переменам, может стать их причиной (к этому мы еще вернемся в конце книги). Особенно характерной в этом плане стала роль Иннокентия в отношении катаров: его твердое негативное отношение к еретикам не только поддержало гегемонию католической церкви, но и привело к появлению инквизиции. По всем этим причинам я не могу назвать больше ни одного конкурента Иннокентию III в качестве главного агента изменений в XIII в.

1301–1400

Четырнадцатый век

В Средневековье люди не знали, что такое общественная история. Когда художники изображали сцены из Библии или древнеримской эпохи на витражах, скульптурах или в иллюминированных рукописях, на них были люди в средневековой одежде, живущие в средневековых домах и плавающие на средневековых кораблях. Однако давайте представим, что какой-нибудь невероятно информированный и обладающий живым воображением монах перечитывает все исторические источники, доступные ему в монастыре, в 1300 г. Он, несомненно, сделает вывод, что в последние три века человечеству невероятно везло – или, если выражаться религиозным языком того времени, Бог был добр к христианскому миру. С экономической точки зрения Западная Европа становилась все сильнее и сильнее. Население невероятно выросло. Города, жители которых когда-то пребывали в постоянном страхе нападения, теперь хорошо защищены, да и сельской местности больше никто не угрожает. Этот монах решит, и его мнение будет недалеко от истины, что церковь стала главным архитектором и пособником этих изменений. Церковь играла роль миротворца, расширяя границы христианского мира и стараясь успокоить воюющие стороны внутри него, сосредоточивая христианскую воинственность на определенных целях на периферии и за пределами христианского мира. Она научила многих людей читать и писать. Она разработала моральный кодекс, которому должны были следовать все христиане, и суды накладывали наказания за нарушения этих нравственных законов. Наш воображаемый монах был бы уверен, что Бог заботится о благополучии всего христианского мира всеми возможными способами. А вот если бы он жил сто лет спустя, уверенности у него было бы куда меньше.

К 1300 г. ситуация начала меняться. Несколько неурожаев подряд в последнее десятилетие XIII в. привели к острому дефициту пищи на севере Франции и в Нидерландах. В 1309 г. из-за сильнейших дождей начался голод по всей Европе. А потом все стало еще хуже. В прошлом, конечно, голод тоже случался, но население быстро восстанавливалось благодаря высокой урожайности зерновых. Однако теперь урожайность тоже ухудшилась. Из-за десятилетий интенсивного возделывания почвы в ней осталось так мало азота, что уже не получалось восстановить плодородность, просто оставляя поле под паром. Урожайность пшеницы, которая в 1200 г. составляла до 6:1 (шесть собранных зерен на одно посаженное), к 1300 г. упала до 2:1; урожайность ячменя и ржи упала с 4:1 до 2:1[38]. Когда плодородность почвы такая низкая, население не может быстро восстанавливаться. Предположим, что у крестьянина есть 25 акров (чуть больше 10 гектаров) земли – это довольно много для арендатора поместной земли в Англии начала XIV в. Теперь предположим, что у него есть достаточные запасы зерна от предыдущего хорошего урожая, чтобы посадить 50 бушелей (примерно 1350 кг) с урожайностью 5:1, то есть со своих 25 акров он получит 250 бушелей. В конце года, если предположить, что он был уверен, что и в следующем году его ждет урожайность 5:1, он мог отложить 50 бушелей на посадку, столько же на корм тягловым животным и 75 бушелей для себя и семьи, и у него оставалось еще 75 бушелей, которые он мог продать на рынке[39]. Однако если в следующем году урожайность составит, допустим, всего 3:1, он соберет всего 150 бушелей. На рынке ему продавать будет нечего. После того как он накормит себя, семью и животных, у него останется всего 25 бушелей на посадку – половина необходимого объема. Если на третий год урожайность даже снова составит 5:1, то он сможет накормить себя и животных, но после этого у него вообще не останется зерна на посадку.

В реальности условия были еще тяжелее, чем в приведенном примере. У большинства крестьян было меньше 25 акров земли, урожайность упала до еще меньших цифр, чем 3:1, а погода наносила куда больший ущерб, чем один не очень хороший урожай за три года. Когда случался неурожай из-за ранних или поздних заморозков – а средняя температура в это время начала снижаться, что привело к ужасным последствиям для регионов, расположенных высоко над уровнем моря, – люди тысячами умирали от голода. А когда неурожаи случались несколько лет подряд, это было настоящей катастрофой. Таким образом, население Европы начало сокращаться еще до ужасного голода 1315–1319 гг. По некоторым оценкам, от этих природных катастроф погибло 10 процентов населения: более 10 миллионов человек в христианском мире умерли либо от голода, либо от болезней, связанных с недостатком питательных веществ[40]. Так закончились три века практически непрерывной демографической и коммерческой экспансии.

Но по сравнению с тем, что случилось после, это было только легкой разминкой.

«Черная смерть»

Объяснить, насколько убийственным событием была «Черная смерть», очень трудно. Когда я читал лекции о средневековой Англии и подчеркивал, насколько катастрофическими стали 1348–1349 гг., всегда находился какой-нибудь слушатель, который настаивал, что это просто не могло быть так же ужасно, как Первая мировая война или бомбардировки Лондона во времена Второй мировой. Я объяснял, что смертность в Великобритании в Первую мировую войну составила 1,55 процента населения за четыре года, или, в среднем, 0,4 процента в год. «Черная смерть» убила около 45 процентов населения Англии за семь месяцев, волной пронесшись по всей стране, т. е. годовая смертность составила 77 процентов[41]. Таким образом, смертность в 1348–1349 гг. была в 200 раз выше, чем в Первую мировую войну. Или, если уж сравнивать с бомбардировками во Вторую мировую, то выходит как-то так: чтобы повторить такой же уровень смертности, как во время чумы, пришлось бы сбросить на Японию не две атомные бомбы (которые убили примерно по 70 000 человек), а 450. Две атомные бомбы каждый день, на разные города, в течение семи месяцев. Если бы подобное произошло, никто бы не сомневался, что это худшая катастрофа в истории человечества. Но чума произошла настолько давно, а мы настолько далеки от культуры ее жертв, что просто не можем оценить масштабы смертности. Нам куда легче понять боль родителей, потерявших любимых сыновей в Первую мировую войну, чем судьбу целых деревень и городков, сгинувших в XIV в.

«Черная смерть» стала первой волной второй пандемии энзоотического заболевания, которое часто называют бубонной чумой из-за черных бубонов, которые вырастают в паху и подмышках жертв. Патогеном для этой болезни является бацилла Yersinia pestis, которую переносят блохи, обычно живущие на грызунах, но она может передаваться и через человеческих блох. В определенных обстоятельствах она передается и воздушно-капельным путем. Сейчас считается, что если во время развития болезни начинается пневмония, то бациллы с выдыхаемым воздухом могут передаваться непосредственно от человека к человеку. Это уже не бубонная чума, а намного более опасная легочная болезнь.

Первая подобная пандемия случилась за 800 лет до того, начавшись в 541 г. Эта предшественница «Черной смерти» сохраняла свою убойную силу в течение всего VI в., но постепенно ослабевала и наконец полностью исчезла в 760-х гг. К 1347 г. чумой в Европе никто не болел уже лет 600. Соответственно, никто не был готов к ее повторному появлению, впервые отмеченному в Китае в 1331 г. С купцами она по Великому шелковому пути добралась в 1347 г. до Крыма, где ее жертвы пересели на генуэзские корабли, направлявшиеся в Константинополь. Оттуда чума распространилась по Сицилии, Греции, Египту и Северной Африке, Сирии и Святой земле. К концу 1347 г. она уже появилась в торговом сердце христианского мира – городах Венеции, Пизе и Генуе, – причем в своей самой опасной легочной форме. В пораженных городах быстро росли горы трупов: смертность в районе 40 процентов была нормой.

Новости о чуме распространялись даже быстрее, чем сама инфекция. Заранее предупрежденные города закрывали ворота от любых путешественников, но вот сдержать такое маленькое существо, как блоха, практически невозможно – а ворота все равно приходилось периодически открывать, чтобы впустить транспорт с едой и другими припасами. Чума не щадила никого: умирали и богатые, и бедные, и женщины, и дети, и христиане, и мусульмане. В Тунисе Ибн Хальдун писал, что «голос бытия словно призвал к забвению… и мир ответил на этот зов». Аньоло ди Тура описал, что ему довелось пережить в Сиене:

Смерть пришла в мае. Она была жестокой и ужасной, и я не знаю, с чего начать описывать ее безжалостность… Отцы бросали детей, жены – мужей, брат – другого брата, ибо эта болезнь, казалось, поражала через дыхание и зрение… Члены семей относили мертвых ко рву, без священников, без церковных обрядов… А я… похоронил пятерых моих детей своими руками… Умерло столько народу, что все считали, что настал конец света.

Флоренция пострадала едва ли не сильнее всех в Европе: там умерло 60 процентов населения. Один свидетель, живший тогда в городе, писал:

Горожане не занимались ничем, кроме переноски мертвых тел для захоронения; многие умерли, не исповедавшись и не причастившись; многие умерли в одиночестве, многие от голода… Во всех церквях вырыли глубокие ямы до самых грунтовых вод, и бедняков, которые умирали ночью, быстро собирали и бросали кучами в эти ямы. Утром, когда в яме находили много тел, брали немного земли и набрасывали на них сверху; а позже на них бросали другие тела, а на них другую землю – подобно лазанье, которую готовят из слоев пасты и сыра[42].

Поэт Джованни Боккаччо был поражен обращением с покойными. Он отмечал, что «большинство соседей, движимых страхом заразиться от гниющих тел не меньше, чем милосердием к усопшим, выносили трупы из домов на руках и выкладывали их перед дверями, где их мог заметить любой стражник, совершавший обход»[43]. Флорентийский писатель Джованни Виллани и сам умер от чумы. Последние слова его хроники: «И чума продлилась до…» Болезнь зажала ему рот черной рукой до того, как он успел дописать дату.

В январе 1348 г. чума добралась до французского порта Марселя. Оттуда она распространилась на север по Франции и на запад в Испанию, нисколько не теряя в пути смертоносности. В Перпиньяне умерли 80 из 125 нотариусов, 16 из 18 цирюльников и 8 из 9 врачей[44]. Процветающий ростовщический бизнес в городе полностью погиб. Во французском Авиньоне, где находилась папская резиденция с тех пор, как в 1309 г. туда переехал Климент V, умерла треть кардиналов. В Лангедоке и Провансе умерла половина населения. А болезнь шла все дальше, распространяясь во всех направлениях. В Живри в Бургундии, где приходские архивы велись еще с 1334 г., количество похорон увеличилось с 23 в год до 626 всего за четыре месяца – что говорит о смертности в районе 50 процентов. В Англии в каждом приходе умерло более чем 40 процентов священников; в Эксетерской епархии погибло более половины священнослужителей[45]. Средняя смертность крестьян в Вустершире составила 42 процента, но эта цифра прячет за собой как довольно удачливые поселения вроде Хартлбери (19 процентов), так и ужасно пострадавшие поместья вроде Астона (80 процентов). В двух крупнейших городах Англии, Лондоне и Норидже, смертность составила 40 процентов. В начале июля 1349 г. корабль из Лондона нашли дрейфующим возле норвежского порта Берген. Когда на него высадились представители власти, они обнаружили, что вся команда мертва. Они в ужасе бежали с корабля, но было уже поздно: один из них подхватил болезнь. Вот так чума добралась до Норвегии[46].

Сколько человек умерло во время «Черной смерти»? Официальные лица церкви подсчитали, что погибло около 24 миллионов христиан, что составляло, как они думали, около трети всего христианского мира. Недавние исследования показали, что на самом деле смертность могла быть намного выше: 60 процентов населения в большинстве регионов Франции, возможно, чуть выше 60 процентов населения в Англии, Каталонии и Наварре и между 50 и 60 процентами в Италии[47]. Очевидно, такая массовая гибель людей нанесла выжившим тяжелейшую травму, потому что те, кто выполняли важнейшие повседневные дела – священники, слуги, повара, пастухи, сборщики урожая, матери маленьких детей, – просто исчезли из жизни. Еще в 1340 г. сложно было представить себе что-то хуже, чем голод 1316–1319 гг. Но вот с 1347 г. европейцы всерьез готовились к смерти. Причем снова и снова, потому что «Черная смерть» стала лишь первой волной пандемии: чума вернулась в 1361–1362, 1369 и 1374–1375 гг., а в следующие три века эпидемии вспыхивали в среднем каждые восемь-двенадцать лет. И, хотя последующие эпидемии были не такими ужасными, как самая первая, они все равно убивали миллионы людей. Эпидемия 1361–1362 гг., например, менее чем за год убила еще около 10 процентов населения Англии. Век спустя в большой эпидемии 1478–1480 гг. погибло еще от 10 до 15 процентов населения. Даже через 300 лет после «Черной смерти» эпидемия чумы все еще могла убить 15 процентов жителей города средних размеров, а в больших городах все было намного хуже. Более 20 процентов населения Лондона умерло в 1563 г., еще больше – в Венеции в 1576, в Севилье в 1649, в Неаполе в 1656 и в Марселе в 1720–1721 гг. Таким образом, в XIV в. началась эпоха страха. Люди ложились спать, отлично понимая, что следующая ночь может стать для них последней.

В контексте этой книги, впрочем, смертоносность чумы – не самая значительная ее характеристика. Важно понимать, что общество не рухнуло. Смерть более чем половины населения не привела к тому, что люди отказались от соблюдения правил владения собственностью или бросили сеять зерновые и собирать урожай. В некоторых местах закон и правопорядок все же рухнули, но ненадолго. В Флоренции беккини (гробокопатели) грабили пустые дома, вымогали деньги у жертв, слишком испуганных, чтобы покинуть дом, и насиловали беззащитных женщин, но беззаконие продлилось лишь несколько недель. Несмотря на то что многие прелаты и вельможи умерли от чумы, их быстро заменили. А европейские правители вели себя весьма храбро. В Англии Эдуард III публично объявил, что собирается отправиться во Францию, несмотря на бушевавшую там чуму, и он действительно туда поехал, пусть и ненадолго. В 1349 г. он устроил в Виндзоре турнир, на который собралось множество зрителей и на котором он завершил учреждение ордена Подвязки – в то время от чумы страдала и сама Англия. Его послание было предельно простым: он считал, что находится под защитой Бога. Более того, он всячески демонстрировал свою уверенность в божественном одобрении своим подданным – это очень смелый поступок, особенно если учитывать, что одна из его дочерей уже умерла от чумы.

Но самыми важными стали долгосрочные последствия «Черной смерти» – и светские, и духовные. Средневековое общество было невероятно негибким; люди считали, что их общественное положение назначено сверху самим Богом. Владелец поместья родился, чтобы носить оружие и вести в бой солдат. Сапожник должен быть сапожником, ни больше, ни меньше. Крепостной крестьянин, обрабатывающий восемь акров земли помещика, всегда будет крепостным. Именно этого хотел от них Бог. Но после резкого снижения численности населения жесткая структура пошла огромными трещинами. Прежде всего, стало просто не хватать рабочих рук. Крестьянам, у которых умерла вся семья, больше незачем было смиряться с пожизненной службой: им было нечего терять, так что они могли просто уйти в ближайший город и найти там кого-нибудь, кто будет платить им за работу. Пахарь, дети которого голодали, уже не обязан был довольствоваться возделыванием узкой полоски земли для своего помещика, если землевладелец по соседству предлагал работникам хорошую плату. Если феодал хотел сохранить его, то должен был либо предложить больше денег, либо дать ему больше земли.

«Черная смерть» – это самая четкая граница между ранним и поздним Средневековьем. Из-за голода, упомянутого в начале главы, оптимизм, преобладавший в XIII в., развеялся задолго до 1347 г., но чума потрясла самые основы представлений людей о своем месте в мире. Кому-то пришлось пережить практически полную гибель своей общины, и такие люди задавались вполне резонным вопросом: почему Бог обошелся с ними так жестоко, а в соседней деревне умерло намного меньше народу? Можно ли по-прежнему считать, что Бог стремится к лучшей доле для человечества, если он убивает детей в колыбелях такой мучительной, ужасной болезнью? Разрушив хрупкую основу общества, эпидемия чумы подняла глубокие вопросы о причинах болезни. Многие начали рассуждать об упадке папской власти после Бонифация VIII, который занимал престол с 1294 по 1303 г. С его времен верхушка церкви все чаще ассоциировалась с коррупцией и стяжательством. После того как папа римский попал под влияние светского монарха, короля Франции, институт папства потерял немалую часть уважения в глазах христианского мира. Люди начали сомневаться, действительно ли римская церковь ведет их в верном направлении. Кое-кто считал, что чума – это божественное наказание всему человечеству за то, что их религиозные лидеры поддались коррупции.

Кроме того, чума изменила восприятие смерти. Вы, скорее всего, считаете смерть одним из великих неизменных явлений человеческой жизни, но на самом деле представления о ней могут меняться довольно радикально. Смерть сама по себе не существует: у нее нет вещественного воплощения, поэтому она имеет смысл только в глазах живущих – как отсутствие жизни и как вера в то, что после смерти наступает какая-то иная форма жизни. Именно последнее представление сильно изменилось. По всей Европе в XIV в. прокатилось увлечение смертью. Литература была полна дьяволов, чистилищ и загробной жизни. Мотив черепа все чаще появлялся на религиозных картинах и скульптурах. В Англии религиозная секта лоллардов выступала за более усердный, духовный образ жизни. В завещаниях лоллардских рыцарей и прелатов в конце века часто подчеркивалось отвратительное, грешное состояние человеческой плоти авторов. В церквях и соборах размещались вырезанные из камня memento mori – материальные напоминания о гниющих трупах, которыми мы все когда-нибудь станем. Люди стали намного больше жертвовать на часовни и другие благочестивые дела: строительство мостов, школ, богаделен и больниц для путешествующих. Под всеми этими индивидуальными актами благочестия и ненависти к себе мы видим нечто еще более глубокое: пугающий вопрос о положении человечества в глазах Божьих. Что, если Бог решил полностью уничтожить человечество? После 1348 г. гибель человеческого рода казалась вполне реальной перспективой.

Для некоторых выживших, впрочем, «Черная смерть» открыла совсем другие перспективы. Как мы уже видели, среди выгодоприобретателей оказались крестьяне, которые обнаружили, что могут продавать свой труд дороже, чем в прежнем поместье. И в Англии, и во Франции были изданы законы с целью помешать свободному рынку диктовать размеры жалований, но эти меры мало к чему привели. Крестьяне поняли, что их труд ценен для хозяев, и могли настаивать на более достойном обращении, чем раньше. А в противном случае они могли и восстать. Ранее крестьяне не были особенно склонны к восстаниям, но благодаря эпидемии чумы они обрели чувство собственного достоинства. Это привело к нескольким восстаниям: французской Жакерии (1358), восстанию чомпи во Флоренции (1378), крестьянскому восстанию Уота Тайлера в Англии (1381). Весьма характерно, что на протяжении всей истории массовая гибель людей приводит к тому, что важность работающих мужчин и женщин начинает ощущаться гораздо острее – как ими самими, так и теми, кто стоит выше них в общественной иерархии.

Значительно изменились даже те аспекты общества, которые мы обычно никак не связываем с чумой. Хороший пример – брачное право. В 1332 г. крепостная крестьянка из Доккомба по имени Агнесса из Смоллриджа решила выйти замуж за Роджера Ширмена, свободного жителя Мортона. Просьбу донесли до приора Кентербери (приорат владел землей, на которой находился Доккомб). Приор отказал ей, потому что, выйдя замуж, Агнесса лишилась бы статуса крепостной и не обязана была больше работать в поместье. Но, хотя в 1332 г. крепостное право все еще могло встать на пути к человеческому счастью, к 1400 г. эта система оказалась разрушена практически по всей Западной Европе. Барщина, которую арендаторы земли обязаны были платить феодалу, уменьшилась после четвертой эпидемии чумы в 1374–1375 гг., потому что арендаторов стало меньше, а земли не убавилось. Некоторые феодалы, которые заняли значительные средства, оказались в долгах, и им пришлось сдавать в аренду или даже продавать целые поместья предприимчивым горожанам. Женщины вроде Агнессы из Смоллриджа теперь могли спокойно выходить замуж за кого хотели, предварительно заплатив помещику пеню. Феодальные связи, привязывавшие работников к земле, сменились финансовыми обязанностями. Деньги заняли место навязанной верности. Капитализм, уже победивший в городах, начал вытеснять феодализм и в сельской местности.

Мы можем лишь вкратце упомянуть здесь о значительных переменах, вызванных «Черной смертью». Тем не менее если говорить об оценке этого периода с точки зрения нашей книги, годы с 1347 по 1352 стали, пожалуй, самыми важными для формирования западного общества. Наверное, с ними могут сравниться только годы двух мировых войн – из-за быстрых общественных изменений и технологических достижений, которые их сопровождали. Но даже они бледнеют в сравнении с эпохой, когда каждый второй человек умирал в мучениях – и никто не мог понять, почему.

Война с применением стрелкового оружия

Побывав в сувенирной лавке любого средневекового замка, вы наверняка подумаете, что средневековым рыцарям не терпелось напасть друг на друга при любой возможности. Некоторые источники того времени поддерживают это мнение. В гасконских хрониках XIV в. говорится о сражениях практически каждый сезон. Анналы средневековой Ирландии полны историй о том, как один лорд угнал скот у другого лорда или убил из засады его сына из мести за похожее нападение в прошлом году. В реальности, однако, военные мощности двух королевств очень редко встречались в битве. Это было слишком рискованно. По большей части армии сражались только при крайней необходимости – и обычно «крайняя необходимость» наступала только тогда, когда один король считал, что его преимущество перед врагом настолько подавляющее, что проиграть он не может. Если вы знаете, что враг плохо экипирован, устал, голоден, малочислен, страдает от болезни, пал духом или уязвим для внезапного нападения, все эти факторы могут повлиять на принятие решения, но даже в этом случае полномасштабные битвы начинались далеко не всегда. Короли знали, что все зависит от того, выживут ли они сами. Гибель или пленение короля в бою означало не только разгром: это еще говорило и о том, что Бог поддерживает врага, и, соответственно, армия сражается не за правое дело. Даже деморализованная, плохо оснащенная армия могла победить в бою, если ей везло, и она убивала вражеского командира.

Важнее всего в 1300 г. было иметь лучше вооруженных и подготовленных солдат, чем у врага – и превосходить его числом. Именно поэтому так важны были рыцари, особенно их массовые прорывы, благодаря которым, начиная еще с XI в., было выиграно множество битв. Группы великолепно тренированных рыцарей, вооруженных копьями, неслись по полю битвы галопом в четком строю на специально выведенных огромных лошадях дестриэ, снося все на своем пути; цунами остро заточенных копий прорывало любые преграды. Подобная тактика не приносила победу только при стратегических ошибках – например, когда рыцари преследовали врагов слишком далеко и оказывались отрезаны от своей пехоты, или когда земля была настолько мокрой, что рыцари просто не могли скакать быстро. К концу XIII в., однако, валлийские и шотландские армии, противостоявшие Эдуарду I Английскому, нашли эффективную защиту против массированной кавалерийской атаки. Они расставляли свои войска шилтронами: пехотинцы, вооруженные длинными копьями, становились в круг, закрывая спины друг друга. Втыкая копья в землю, они направляли их наружу, и любая лошадь, несущаяся на них, либо напарывалась на копье, либо пугалась и сворачивала в сторону. В битве при Бэннокберне в 1314 г. самопровозглашенный король Шотландии Роберт Брюс нейтрализовал массированный прорыв английских рыцарей, экипировав своих людей шестнадцатифутовыми (почти пятиметровыми) пиками и расставив их шилтронами. Благодаря мокрой земле стратегия сработала. Цвет английского рыцарства вынужден был панически бежать, спасаясь от ужасной резни.

Битва при Бэннокберне стала решающей победой Шотландии, но, по иронии судьбы, именно она заронила семена военного доминирования англичан на протяжении всего последующего столетия. Все потому, что она вызвала жажду мести у североанглийских феодалов, которые владели землями в Шотландии. Одним из них был Генрих де Бомон, опытный солдат и способный лидер. Другим – Эдуард Баллиоль, претендент на трон Шотландии, который заявил о своих правах после смерти Роберта Брюса в 1329 г. В 1332 г. эти двое возглавили группу английских рыцарей (историки называют их «лишенными наследства»), которые вошли в Шотландию, чтобы занять земли предков. Бомон участвовал в битве при Бэннокберне и точно знал, что́ должны были сделать англичане. Поскольку шилтроны медленно двигаются, плохо защищены и уязвимы для стрел, Бомон взял с собой тысячу лучников.

Вскоре после высадки в Кингхорне «лишенные наследства» оказались окружены огромной армией. Шотландские летописцы утверждают, что им противостояли 40 000 человек, английские – что 30 000[48]. У Бомона и Баллиоля в распоряжении было не больше 3000 человек, включая лучников. 10 августа 1332 г. при Дапплин-Муре они приняли бой при соотношении сил около десяти к одному. Расположенные на обоих флангах лучники не только разбили шотландские шилтроны, но и замедлили продвижение основной шотландской армии, зажав их в тиски между флангами. Шотландцы не могли отступить, потому что их товарищи давили на них сзади; они могли лишь перебираться через тела погибших, при этом становясь мишенями для смертоносных стрел. Летописец-северянин писал, что «в тот день произошло нечто удивительное, чего еще не видывали ни в одной предыдущей битве: холм из мертвых тел поднимался к небу выше, чем длина копья». И не забывайте: речь идет о пятиметровых пиках[49].

Стратегия, которой воспользовался Генрих де Бомон в тот день, стала основополагающим принципом современных военных действий. Не нужно дожидаться вражеских войск, чтобы устроить с ними рукопашный бой: нужно обстрелять их до того, как они подберутся достаточно близко, чтобы ударить вас по голове или вспороть живот. Ключевой элемент этой стратегии – массированное использование стрелкового оружия; эффект получается весьма похожим на стрельбу из пулемета. Несколько десятков лучников вполне могут разбить шилтрон, но лишь скоординированная стрельба из тысячи луков может остановить атаку хорошо экипированной кавалерии. Несмотря на то что длинный лук точно бьет на расстоянии не больше 200 метров, а доспех пробивает на вполовину меньшем расстоянии, тактика была простой: убивать вражеских всадников, когда они уже почти добрались до вас и, по сути, представляют собой статичную цель в убойной зоне. Лучник мог выпускать по стреле каждые пять секунд; соответственно, при Дапплин-Муре это была смертоносная туча из 12 000 стрел в минуту. Неважно, что не все выстрелы были прицельными: примерно в ста ярдах перед английской линией все было утыкано стрелами. Ни одна армия не могла выстоять против такого смертоносного оружия. Мы не знаем, планировал ли Генрих де Бомон все заранее, или же ему просто повезло. Тем не менее буквально через несколько дней вести о его победе добрались до Эдуарда III в Англии.

При рождении Эдуарда III ему напророчили победу в войне; новости из Дапплин-Мура дали ему инструмент, с помощью которого он исполнил это пророчество[50]. Всего через год, в возрасте 20 лет, он лично возглавил немногочисленную, но отлично оснащенную английскую армию в битве при Халидон-Хилле и отомстил шотландцам за Бэннокберн. И это было только началом. В конце 1330-х, когда французы встали на сторону шотландцев в начинавшейся войне, он разгромил их и на суше, и на море с помощью длинных луков. Но самая знаменитая его победа состоялась в 1346 г.: в ответ на призывы парламента он во главе 15-тысячной армии высадился во Франции и двинулся на Париж. Казалось невероятным, что король маленькой страны вроде Англии решился выступить против военной мощи Франции, самого могущественного королевства в христианском мире. Но при Креси 26 августа 1346 г. Эдуард спровоцировал французов напасть на него. Стрелы 5000 лучников сначала обрушились на вражеских арбалетчиков, а затем уничтожили французских рыцарей и оруженосцев. Пушки, которые он провез по неровным дорогам Нормандии, открыли огонь по солдатам и лошадям противника, осыпая их большими стрелами и ядрами. Французы доблестно сражались, но были полностью разгромлены. Битва при Креси продемонстрировала всему международному сообществу эффективность стратегии, примененной при Дапплин-Муре и Халидон-Хилле: если ваши солдаты пользуются стрелковым оружием, то с помощью даже небольшого войска можно победить превосходящее по численности. Более того, вы можете побеждать снова и снова, потому что ваши солдаты меньше рискуют получить ранения. Плохо или хорошо, но в мировой военной истории открылась новая страница.

Больше всего Эдуарду III повезло в том, что в его королевстве было множество хороших лучников. Регулярные вторжения шотландцев привели к тому, что на севере страны тренировкам с луком стали уделять очень большое внимание[51]. Кроме того, временный упадок законности и порядка в 1290–1320 гг., когда начался голод, заставил многих мужчин взяться за оружие, чтобы защищать свои поселения. На севере Англии и в Валлийской марке развилась традиция использовать в этих целях длинный лук, которым англичане учились владеть с самого детства. В других странах лучники были людьми невысокого положения, но вот в Англии их уважали. Благодаря культуре стрельбы из лука в стране также появились огромные запасы стрел. Эдуард III мог просто приказать доставить три миллиона стрел: ему не нужно было ждать, пока их изготовят. Отряд лучников, стреляющих синхронно, стал его козырем в любой битве.

Эдуард был не из тех людей, кто принимает везение как должное. Он понял, что все, что он сделал с луками, можно повторить и с пушками, которые завезли из Китая несколькими десятилетиями ранее. В 1340-х гг. он приказал организовать производство и хранение пороха в Тауэре; к 1346 г. в Англии производили по две тонны пороха в год. Короткие, округлые английские пушки могли стрелять примерно на три четверти мили (около 1,2 километра). Кроме того, он разработал специальные установки залпового огня. При осаде Кале в 1347 г. он бомбардировал стены из пушек. Позже он построил первые артиллерийские укрепления в Дуврском замке, Кале и Куинборо и оборудовал их пушками для защиты с моря. К концу века пушками активно пользовались в войне и Англия, и Франция. Их примеру последовали и другие европейские страны. В Государственном историческом музее Стокгольма можно увидеть Лосхультскую пушку, датированную началом XIV в., и пушку Мёркё (около 1390 г.). Другие пушки XIV в. можно найти в музеях Кёльна и Нюрнберга (Германия), Парижа и Прованса (Франция), Милана (Италия), Берна (Швейцария).

Несмотря на то что позже огнестрельное оружие намного превзошло луки, эффективность образцов XIV в. преувеличивать не стоит. В то время пушки применялись в основном в осадной войне. В 1405 г. замок Уоркуорт капитулировал после того, как по нему сделали семь выстрелов из большой пушки. Вскоре после этого единственный выстрел из большой пушки разрушил Башню констеблей в Берике, заставив шотландцев сдаться. Таким образом, пушки были просто еще одним видом осадного орудия – христианский мир отнюдь не чурался требушетов и других машин, которые метали тяжелые камни, чтобы разрушить стены замка. Но они были медленными, тяжелыми и не очень точными в стрельбе: тысяча длинных луков была куда проще в производстве, обслуживании, транспортировке и стрельбе. Соответственно, наибольшие изменения в военном деле произвел все-таки длинный лук. Когда Генрих V, подражая своему знаменитому прадеду, решил сразиться с французами на их земле, он использовал пушки для осады Арфлёра, но поражение французской кавалерии в битве при Азенкуре (1415) нанесли все же лучники.

После того как Эдуард III продемонстрировал эффективность массового применения длинных луков, его лучники стали намного увереннее в себе и стали вести битвы за пределами родной страны. Компании английских наемников и ренегатов действовали во Франции в 1350-х и 1360-х гг. Другие, например сэр Джон Хоквуд, отправились в Италию и заработали там целое состояние, сражаясь в войнах. В битве при Альжубаротте (1385) небольшая группа английских лучников помогла португальцам победить французскую кавалерию. В самой Англии всех мужчин обязали каждую неделю тренироваться на стрельбище, чтобы поддерживать военное преимущество страны. Лишь в XVI в. мушкеты, аркебузы и пистолеты наконец-то окончательно вытеснили длинный лук – можно вспомнить разве что эксцентричного «Безумного Джека» Черчилля, английского офицера, застрелившего врага из лука во Вторую мировую войну. Но фундаментальный принцип – одна армия систематически атакует другую на расстоянии, не сходясь врукопашную, – не делся никуда. Пожалуй, это можно назвать одним из самых значительных водоразделов, отделяющих древний мир от современного.

Национализм

У большинства из нас, включая и многих историков, национализм ассоциируется с современным миром – по большей части потому, что сейчас он важен, как никогда, а еще потому, что стал мотивирующим фактором для некоторых из величайших злодейств XX в. Обычно говорят, что средневековые монархи правили королевствами, а не странами. Тем не менее корни нашей концепции национализма лежат в Средневековье, и в XIV в. она уже существовала. Если говорить точнее, то национализм в то время проявлялся в трех формах. Во-первых, это было выражением идентичности: люди описывали себя как группу, оказываясь за границей или в окружении иностранцев. В церковном смысле термин «нация» означал группу прелатов из определенной части христианского мира. Наконец, в политическом контексте термин стали использовать, когда король и его подданные объединялись, преследуя общие интересы, а не выполняя чисто местные, аристократические или королевские задачи. Эти три типа национализма представляют собой мощную силу, которая, можно сказать, с тех самых пор влияет на формирование мира.

Еще с XIII в., когда путешествия стали куда более регулярными, а объемы международной торговли заметно выросли, немало людей стало жить за рубежом. Конечно же, они хотели проживать среди тех, кто говорил на том же языке, хранил верность тому же сюзерену и понимал их обычаи (и шутки). Когда купцы из Ганзейского союза, конфедерации немецких и балтийских торговых городов, основывали анклав в зарубежном порту, они держались вместе, и их называли «нацией». Студенты из одной страны тоже обычно жили вместе в самых популярных международных университетах. В начале XIV в. в Парижском университете было четыре признанных «нации»: французы, нормандцы, пикардийцы и англичане. В некоторых пограничных городах подданные одного королевства использовали слово «нация», чтобы отделить себя и друзей от подданных другого королевства. В 1305 г., например, горожане английской «нации», жившие в пограничном городе Берик, направили петицию Эдуарду II с просьбой изгнать из Берика жителей шотландской «нации». Соответственно, национальность использовалась уже для определения не только друзей, но и врагов.

С 1274 г. многие архиепископы и епископы, посещавшие экуменические соборы церкви, тоже собирались «нациями», чтобы обсуждать законопроекты перед голосованием. На Венском соборе (1311–1312) они разделились на восемь наций: немцы, испанцы, датчане, итальянцы, англичане, французы, ирландцы и шотландцы. Эти «церковные» нации не совпадали с политическими: королевства Испания в 1311 г. не существовало, а в германскую нацию входили прелаты из многих отдельных государств. Концепция национальности в этом контексте скорее была связана с общей культурой, языком и совместными путешествиями, а не верностью светским монархам. В 1336 г. папа Бенедикт XII уменьшил количество церковных наций всего до четырех: французы, итальянцы, испанцы и немцы (при этом англичан объединили с немцами)[52]. Впрочем, международный престиж англичан после побед Эдуарда III над Францией вырос, и их быстро перестали объединять с немцами; на Пизанском соборе (1409) прелаты признавали уже пять наций: англичане, немцы, французы, итальянцы и испанцы (последние не явились). На Констанцском соборе (1415) шли жаркие дебаты о том, что определяет нацию. Французы настаивали, что раз чехи и венгры выступают как часть германской нации, англичан тоже нужно добавить в ту же группу. Англичане всячески старались отстоять свою независимость и для этого совершенно беспардонно врали. Они, например, заявили, что на Британских островах целых 110 епархий, а Оркнеи (которыми управляла Норвегия, но с церковной точки зрения они принадлежали к английской нации) состоят из 60 островов, превышающих по площади всю Францию[53].

Причина, по которой церковный национализм стал такой горячей темой для дебатов, состоит в том, что он постепенно приобрел политическое измерение. Короли Англии, Шотландии и Франции все больше нуждались в расширении собственной поддержки и потому ценили любые заявления о лояльности. Например, в 1302 г. спор между французским королем Филиппом IV Красивым и папой Бонифацием VIII привел к тому, что папа издал буллу Unam Sanctam и пригрозил сделать себя правителем всего христианского мира и в духовных, и в светских вопросах. Филипп в ответ впервые созвал во Франции Генеральные штаты. Представители феодалов, духовенства и больших городов собрались со всей церковной французской нации, вне зависимости от того, подчинялись они непосредственно королю Франции или же были вассалами полуавтономных герцогов Бретани и Бургундии. Если всю церковную нацию можно было призвать в поддержку королю, это сильно укрепляло его авторитет. Опять же, если представителей Англии в церкви признавали как отдельную нацию, они получали право голоса, равное французам, и могли сопротивляться инициативам своих традиционных противников.

В Англии Эдуард III использовал национальные интересы для решения самых разнообразных внутренних и внешних вопросов. Он понимал, что поддержка постоянной войны с Шотландией, а потом и с Францией, соответствует национальным интересам, потому что она мешает самым влиятельным феодалам вести междоусобицы. Благодаря этому он обеспечил несколько десятилетий внутреннего мира в Англии. Парламент одобрил эту политику и поддержал войну с Францией, хотя она требовала дополнительных налогов. Продвигая чувство национальной принадлежности, короли сумели воспитать в подданных ощущение единства: те, кто платили налоги в одном конце страны, делали это, чтобы защитить тех, кто живет в другом конце. Неважно, откуда они происходили: англичане самоопределялись через враждебность к шотландцам и французам и верность всему английскому (с культурной и географической точки зрения), а не только королю. Французы и шотландцы тоже самоопределялись как нации своим противостоянием англичанам.

На политический национализм также повлияли отношения между королями и папами. В 1305 г. Филипп IV обеспечил избрание папой француза, который вступил на престол под именем Климента V. В Риме к нему отнеслись враждебно, так что в 1309 г. Климент перенес папскую курию в Авиньон. После этого папство превратилось практически во французский институт власти: все шестеро наследников Климента и 111 из 134 кардиналов, избранных до 1378 г., были французами. Церковь, естественно, оказалась втянутой в политический конфликт между Францией и Англией. После серии побед Эдуарда III над французами появилась шутка: «Папа теперь француз, а Иисус – англичанин; вскоре мы узнаем, кто победит: папа или Иисус»[54]. Эдуард еще сильнее подорвал папскую власть, издав закон, согласно которому право папы назначать английских церковнослужителей и получать доходы с английских епархий сильно ограничивалось. Кроме того, он конфисковал доходы монастырей, принадлежавших французским монашеским орденам. Английские поэты стали писать оскорбительные вирши о французах; например, в 1330-х Лаврентий Малый сочинил следующие строки: «Франция, женственная, фарисейская, олицетворение силы, подобная рыси, аспиду, лисе или волку, хитрая, как Медея, сирена, жестокая, злая, высокомерная: ты полна желчи».[55]

Ушли те дни, когда вельможи регулярно ездили между своими владениями в Англии и Франции. Ушли и те дни, когда папа римский считался наследником святого Петра как епископ Рима. Национальная напряженность, вызванная папством, еще больше усилилась в 1378 г., когда папа Григорий XI перенес святой престол обратно в Рим. Когда он в скором времени умер, и на его место выбрали итальянца, французские кардиналы, оставшиеся в Авиньоне, избрали своего папу. Теперь христианским миром управляли сразу два папы. Англичане, немцы и итальянцы подчинялись папе римскому, а французы, испанцы и шотландцы поддерживали его соперника из Авиньона. Не стоит удивляться, что на Констанцском соборе, собравшемся в 1415 г., чтобы покончить с этим расколом, вопрос «что такое нация?» обсуждался не менее активно, чем собственно вопросы религии.

В других странах верность национальным интересам выражалась по-разному. В Германии роль и власть императора Священной Римской империи подразумевала более высокий уровень верности империи. Но на деле, однако, для людей более важной была верность своему сеньору или монарху. На Пиренейском полуострове из-за культурных разногласий верность корту (двору) подчеркивала резкие различия между королевствами Португалией, Кастилией-Леоном и Арагоном. Скандинавские княжества мирно сосуществовали в рамках торгового альянса, Кальмарской унии, которая состояла из Дании, Швеции (которая тогда включала в себя Финляндию) и Норвегии (в состав которой тогда входили Исландия, Гренландия, а также Фарерские, Шетландские и Оркнейские острова). В этих странах национальность подразумевала под собой братство, а не жестокое соперничество с соседней державой. В Италии, конечно же, все было иначе. Итальянские города и аристократы еще с XII в. были разделены на две фракции, гвельфов и гибеллинов; первые поддерживали папу, вторые – императора Священной Римской империи. В XIV в. после победы над гибеллинами, гвельфы разделились на белых и черных гвельфов и стали враждовать друг с другом. В любом случае итальянцы в первую очередь хранили верность не Италии в целом, а своим городам-государствам или королевствам Неаполя и Сицилии, а во вторую очередь – гвельфам и гибеллинам. Итальянский национализм проявился в полную силу лишь в XIX в.

Несмотря на все эти различные оттенки и степени национализма, именно в XIV в. национальные интересы по-настоящему стали важнее, чем единство христианского мира или папская власть. В 1300 г. зажиточные люди были верны своему сеньору в светских вопросах и местному священнику – и, в конечном итоге, папе – в вопросах религиозных. К 1400 г. все было уже совсем не так просто. Появилась верность местного и национального толка. Религиозная ортодоксия, налогообложение, представительство в парламенте, язык, законы и обычаи включались в понятие национальности. Соответственно, можно было противостоять королю и все равно оставаться верным стране. Собственно, подчиняясь национальным приоритетам, парламент Англии в этом веке низложил двух королей: Эдуарда II в 1327 г. и Ричарда II в 1399. Под конец долгой жизни Эдуарда III шли даже разговоры о его смещении, а в начале следующего века попытались низложить Генриха IV. Европейские монархи, конечно, теряли престолы в пользу соперников и до 1300 г., но вот смещение наследственного монарха собственным народом за то, что он не действовал в интересах страны, было большой редкостью (один из очень немногих примеров – низложение португальского короля Саншу II в 1247 г.). В XIV в. все изменилось. Что же касается верности папе, то к 1400 г. национальные интересы заставляли людей со скептицизмом относиться к власти одного из двух пап, а возможно, и обоих сразу. Английский богослов Джон Уиклиф размышлял о слабости всей церковной иерархии и выступал за повиновение не папе, а непосредственно Христу. Это стало заметной переменой по сравнению с прошлым веком, когда голос Иннокентия III гремел по всему христианскому миру так, что даже короли дрожали.

Народные языки

Мы привыкли считать, что в течение нашей жизни все менялось быстрее, чем когда-либо. Это, конечно, верно с точки зрения использования электронных устройств, но вот наша речь и письменность в последнее время меняются медленно. В современном англоязычном мире миллионы людей могут читать Джейн Остин и наслаждаться языком, который мало изменился за последние двести лет. Произведения Шекспира по большей части понятны нам даже спустя четыреста лет, хотя некоторые слова с тех пор изменили значение, а некоторые грамматические конструкции вызывают затруднения. В Средневековье, однако, язык менялся очень быстро. Вы, возможно, сумеете понять даже немалую часть «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера, написанных в конце XIV в., но вот поэзию XIII в. на среднеанглийском языке разберете вряд ли. То же самое можно сказать и о французском языке, который в начале XIV в. быстро превратился из старофранцузского (ланг д'ойль) в среднефранцузский, лишившись системы склонений. Немецкий язык тоже пережил значительное развитие: средний верхненемецкий язык превратился в современный. Позже благодаря книгопечатанию стабилизировались слова и синтаксис, и появился стандарт для каждого языка, но до XVI в., когда печатные книги получили широкое распространение, никаких лингвистических «опор» не существовало, и языки менялись буквально каждое поколение. Прозвучит банально, но если вещь может быть стандартизирована, то у нее появляется куда больше шансов пережить столетия – будь то единицы измерения или используемые слова.

В контексте этой книги, однако, народные языки нас интересуют прежде всего не из-за внутренних лингвистических изменений, а из-за своего использования – так сказать, их внешняя история. Разнообразные разговорные языки Европы к XIV в. уже имели долгую историю. Самые ранние сохранившиеся документы на старофранцузском языке датируются IX в., на англосаксонском – XVII, на славянских языках – концом X в.; самые древние тексты на норвежском и исландском написаны в XII в., а на шведском и датском – в XIII. Но по всей Европе для ведения записей и литературных сочинений чаще применялась латынь. В XII и XIII вв. аристократы-трубадуры написали тысячи стихов на народных языках Южной Европы – галисийско-португальском, окситанском, прованском, – но они имели скорее чисто развлекательное значение и никак не повлияли на жизнь обычных людей. То же можно сказать и об их немецких «коллегах», миннезингерах. А вот после 1300 г. (а в Кастилии – чуть раньше) с разговорными языками Европы произошло вот что: они отлично сочетались с пробудившимся национализмом, о котором мы рассуждали выше, и правители стали объявлять их основными языками своих королевств. Латынь постепенно оттеснялась на обочину, превращаясь в язык ученых мужей и церкви. Вместе с ослаблением влияния папы и ростом национальных интересов увеличилась важность и народных языков во всех регионах.

Связь между национальной гордостью и родным языком явно заметна в английских свидетельствах того периода. В 1346 г., чтобы добиться поддержки нового налогообложения от парламента, король показал депутатам франко-нормандский план вторжения, датированный еще 1338 г.; он был, по его словам, направлен «на… уничтожение и разрушение всей английской нации и языка». Это весьма примечательное заявление: практически никто из аристократов и дворян в 1300 г. не говорил по-английски, но всего четыре десятилетия спустя сохранение английского языка назвали важнейшим фактором для выживания английской нации. В 1362 г. король подтвердил в Акте о судопроизводстве право людей подавать заявки на английском языке, назвав его «языком страны». Вскоре после этого его канцлер начал произносить речи на родном языке, открывая заседания парламента. В 1382 г. еще одна парламентская запись связывает национальные интересы и английский язык:

Это королевство еще никогда не было в такой опасности, как сейчас, как изнутри, так и снаружи, что ясно любому, кто обладает достаточной ясностью ума и суждений, так что если Бог не дарует свою благодать стране, и ее обитатели не приложат все силы, чтобы защищать себя, это королевство окажется под угрозой быть завоеванным, Боже упаси нас, и попасть в подчинение врагам; а после этого английский язык и нация будут полностью уничтожены, так что у нас остается небольшой выбор: сдаться или защищать себя[56].

К концу века английский стал доминирующим языком, и на нем говорила бо́льшая часть королевской семьи. Эдуард III составил несколько девизов на этом языке. Генрих IV в 1399 г. приносил коронационную клятву на английском. Джон Уиклиф и его последователи утверждали, что Библию нужно обязательно перевести на английский язык, чтобы непосредственно подчиняться Христу, а не папе, о чем мы уже упоминали выше. Джеффри Чосер предпочел писать на английском, а не на французском языке, сохранив структурную форму французской поэзии, но перенеся ее на свой родной язык. В XIV в. английский язык пережил расцвет как элемент национальной гордости.

Другие королевства по всей Европе пошли по похожему пути. В начале XIV в. в Португалии и Галисии был общий язык, галисийско-португальский. На нем любили писать стихи трубадуры. Но этот живой разговорный язык распался в XIV в., когда дороги португальцев и галисийцев разошлись. В конце XIII в. в Толедо был стандартизирован кастильский язык под личным контролем короля Кастилии, Альфонсо X Мудрого. Он заказал множество трудов по юриспруденции, истории, астрологии и геологии и настаивал, чтобы их написали на кастильском языке, понятном его подданным. Начатое дело продолжили в XIV в. его племянник Хуан Мануэль, князь Вильенский, и Хуан Руис, «испанский Чосер». К концу века кастильский язык полностью вытеснил галисийско-португальский в качестве языка лирической поэзии на Пиренейском полуострове. Кроме того, на этом же языке написал свои многочисленные произведения аристократ Педро Лопес де Айяла – они включали в себя хроники, общественную сатиру и книгу о соколиной охоте. Предпринимались также попытки стандартизировать арагонский язык и представить его в качестве национального. Хуан Фернандес де Эредиа, гроссмейстер ордена госпитальеров, создал целый свод арагонской литературы; в конце XIV в. арагонский язык пережил настоящий золотой век.

Старофранцузский уже в 1300 г. был престижным языком: книга Марко Поло о его невероятных путешествиях была написана на французском, а не на венецианском. Тем не менее этот язык тоже пережил значительные перемены. Вне Франции он утратил популярность, уступив другим языкам (например, английскому, итальянскому и кастильскому), но в границах Франции постепенно превратился в национальный язык, вытеснив двадцать или тридцать региональных диалектов. На севере Франции последним известным писателем, использовавшим пикардийский диалект, стал Жан Фруассар, хроникер и поэт конца XIV в. К концу века среднефранцузский язык стал посягать уже и на территорию окситанского и прованского. В городах Священной Римской империи письма, завещания и летописи все чаще писались на немецком языке. Если говорить о славянских языках, то появились первые литературные произведения на польском и чешском. Венгерская письменность тоже впервые появилась в XIV в. Во всей Европе произошел большой лингвистический сдвиг в образовании и сочинении – от латыни к родным языкам, которому способствовало новое чувство национальной гордости и покровительство монархии.

Вот мы и дошли до Италии, исключения из почти всех обобщений о средневековой Европе. Лишь здесь развитие разговорного языка не сопровождалось ростом национализма, как везде. Итальянцы поздно отказались от латыни – несомненно, по той простой причине, что Италия была родиной этого языка, и именно в Италии влияние римской церкви оставалось максимальным. Самые ранние сохранившиеся документы, полностью написанные на итальянском языке, датированы примерно 960 г., но в целом до 1200 г. письменных источников на итальянском очень мало. В XIII в. многие итальянские поэты предпочитали писать на прованском языке, а личный секретарь Марко Поло был не единственным итальянцем, писавшим по-французски: так же поступил и Брунетто Латини, учитель Данте Алигьери. Этот обширный набор романских языков, имевших хождение в Италии к 1300 г., был описан Данте в исследовании о благородстве разговорных языков, De Vulgari Eloquentia («О народном красноречии»); по иронии судьбы, трактат был написан на латыни. Великая «Божественная комедия» была написана на тосканском, языке его родной Флоренции. Это произведение получило такое признание во всей Италии, что вскоре после публикации стало эталоном для итальянской культуры, примером того, чего можно добиться, сочиняя на родном языке. Множество флорентийских писателей взяли на себя задачу расширить культурные горизонты, пользуясь дантовым тосканским диалектом итальянского языка. Флорентинец Джованни Виллани писал свои хроники на родном языке, и Данте получил немало похвал на их страницах. Вскоре после смерти Данте Боккаччо написал его первую биографию – конечно же, на итальянском, – а немногим позже Петрарка создал свои поэтические произведения, ставшие образцом для итальянского языка. В Италии, как и в других странах Европы, к 1400 г. народный язык стал основным языком общения для богатых и бедных, грамотных и неграмотных.

Заключение

Две из четырех перемен, описанных в этой главе, пропитаны смертью и трагедией. Но под темным облаком чумы и войны блестят маленькие звездочки. В Италии в начале века Джотто рисовал выразительные лица, говорившие о человеческой боли и страданиях, – он стал первым художником, использующим глубину и перспективу. К концу века спрос на итальянские картины возник по всей Европе, особенно в качестве алтарных образов. Если говорить на более приземленном уровне – в 1330-х гг. при дворах Англии и Франции появились пуговицы; благодаря им портные могли шить элегантную одежду, облегавшую тело, а не свисавшую с плеч, как в предыдущих столетиях. Золотая роза, сделанная Минуккио да Сиена в Авиньоне и сейчас выставленная в парижском музее Средневековья, показывает, каких высот достигла профессия златокузнеца. С точки зрения культуры XIV в. был эпохой блеска. Эмалированные золотые чаши в изобилии распространились по европейским королевским дворам; очарованные короли и придворные слушали своих менестрелей; именно в ту пору были написаны некоторые величайшие поэтические произведения. Но это не книга о художественных шедеврах, а об обществе в целом, а картины Джотто вряд ли видели крестьяне. Для подавляющего большинства людей XIV в. стал веком голода, чумы, войн и завоеваний. Четыре всадника Апокалипсиса въехали в город, и все жители были потрясены их явлением. Блестящие сокровища и яркие туники аристократов напоминали нам об утонченности средневековых вкусов, но европейцев XIV в. больше беспокоила близость смерти, чем культурные инновации и земные увеселения.

Главный агент изменений

Чума вызвала гораздо бо́льшие перемены, чем кто-либо или что-либо еще в XIV в. Но если все-таки выбирать человека, который своими сознательными действиями изменил мир сильнее всего, то это будет Эдуард III, король Англии.

Несмотря на то что в этой книге Эдуард стал единственным королем, выбранным «главным агентом изменений», в наши дни он практически забыт. Когда в 2002 г. BBC устроил опрос «Сто величайших британцев всех времен», в него вошли многие заметно менее значительные монархи, а Эдуард вообще не попал в список. В эпитафии в Вестминстерском аббатстве его называют «славой Англии, цветом королей прошлого, образцом для королей будущего, милосердным королем, принесшим мир своему народу… непобежденным воином, вторым Маккавеем». Даже через 300 лет после его смерти историк из Кембриджа называл его «одним из величайших королей, когда-либо виданных миром»[57]. Сейчас о нем стали забывать – в первую очередь потому, что приоритеты меняются, и со временем мы многое начинаем принимать как должное. Редко кто из нас сейчас задумывается, как английский язык стал родным для Англии и как простолюдины, а не рыцари, стали доминирующей силой на поле боя. Кроме того, достижения Эдуарда – не из тех, которые нам нравится прославлять. Он продемонстрировал эффективность стрелкового оружия на поле битвы и сделал для воинствующего национализма намного больше, чем любой его современник. Но чтобы судить о нем справедливо, нужно вспомнить, что национализм в XIV в. был совершенно другим. Создание нации, в которой король и парламент должны вести переговоры, было весьма просвещенной инициативой для Средневековья, намного опередившей абсолютистские монархии последующих веков. Не важно, как вы лично относитесь к Эдуарду: стоит выделить его как главного агента изменений благодаря вкладу в развитие военного дела, за импульс, приданный им английскому и французскому национализму, за его роль в поддержке родного языка и за то, что он начал конфликт, позже ставший известным как Столетняя война; один из современных военных историков назвал ее «возможно, самой важной войной в истории Европы»[58].

1401–1500

Пятнадцатый век

Вспомните цитату из Фрэнсиса Бэкона, которую я привел в начале книги: «Книгопечатание, порох и компас – эти три изобретения изменили облик и состояние всего мира». Все три катализатора изменений были разработаны в XV в. Книгопечатание появилось на Западе весьма эффектно: Иоганн Гутенберг выпустил полное издание Библии на латыни в 1455 г. Порох в Европе был известен уже более века, но вот технология литья пушек заметно улучшилась. «Дарданелльская пушка», отлитая из бронзы в 1464 г., весила 16,8 тонны, имела в длину 5,2 м и могла стрелять 60-сантиметровыми ядрами на расстояние более 1,6 километра. Подобной пушкой воспользовались турки, чтобы разрушить стены Константинополя в 1453 г. Компас тоже стал широко использоваться именно в этом веке: путешественники пересекли Атлантический и Индийский океаны. И, наконец, пусть Фрэнсис Бэкон об этом и не упомянул, случилась еще такая мелочь, как эпоха Возрождения, которая коренным образом изменила мировоззрение и мышление человечества. Уже на этих основаниях XV в. можно вполне назвать временем самых больших перемен за последнее тысячелетие.

Впрочем, самой главной определяющей чертой этого столетия была война. Новоиспеченная Османская империя нанесла несколько тяжелейших ударов христианскому миру. Константинополь, столица некогда великой Византийской империи, был захвачен турками, а последний император погиб в отчаянной битве, защищая город, рядом с простыми воинами. Турки захватили Сербию, Албанию, Боснию, Болгарию и бо́льшую часть Греции, а также генуэзские торговые посты в Черном море и немало венецианских владений в Средиземноморье. Для итальянцев эти потери были лишь небольшой частью общих проблем. XV в. стал золотой эпохой кондотьеров, предводителей отрядов наемников, которые продавали свои услуги всем, кто готов был заплатить, а спрос на них был немалым. Падуя потерпела поражение в войне с Венецией в 1405 г., в том же году Флоренция завоевала Пизу. Венеция 21 год воевала с Миланом, и военные действия завершились лишь в 1454 г. Генуя капитулировала перед миланскими войсками в 1464 г. Долгий конфликт Флоренции с Миланом наконец разрешился миром в 1440 г., что позволило флорентийцам сосредоточиться на войнах с Неаполем и Венецией. Неаполитанцы в 1413 г. разграбили Рим. В 1490-х гг. французы вторглись в Италию, победили флорентийцев, захватили Рим и дошли до Неаполя. Кажется, что итальянцы весь XV в. занимались только нападениями друг на друга.

При этом итальянцы не особенно выделялись среди прочих: каждая европейская страна в XV в. пережила войну, причем во многих из них войны были гражданскими – наименее благородным и самым отчаянным видом конфликта. И в 1400-х, и в 1500-х гг. Англией правил король по имени Генрих, который отнял трон у короля по имени Ричард и убил его, а затем пережил несколько восстаний, прежде чем передать престол своему наследнику, которого тоже звали Генрих. Между двумя этими парами Генрихов также было немало кровопролитий. Генрих IV конфликтовал с валлийским лордом-диссидентом Оуайном Глиндуром. Генрих V в 1415 г. агрессивно возобновил войну с Францией, чтобы доказать легитимность своей династии. После его смерти в 1422 г. его наследникам пришлось доказывать свое право на троны Англии и Франции с помощью военных побед. После того как англичан наконец прогнали из Франции в 1453 г., война просто переместилась на английскую территорию[59]. Эта фаза конфликта, известная как война Алой и Белой розы, продолжалась с перерывами с 1455 г. до битвы при Стоук-Филд в 1487 г. Практически все наделенные землей семьи в Англии потеряли либо людей, либо земли во время войны Алой и Белой розы.

В Испании военные конфликты тоже отличались разнообразием. Сначала испанцы воевали с Ганзейским союзом (1419–1443), в середине 1440-х разразилась гражданская война, а в 1475–1479 гг. – война за испанское наследство. За этим последовало десятилетнее вторжение в Гранаду, и в 1492 г. Реконкиста наконец завершилась. Голландцы тоже воевали с Ганзейским союзом (1438–1441) и пережили две гражданские войны (1470–1474 и 1481–1483). Что касается Восточной Европы, в Литве прошла гражданская война за престолонаследие (1431–1435); Польша окончательно уничтожила Тевтонский орден в 1466 г.; венгры и их союзники сражались с турками, пока не потерпели сокрушительное поражение в битве при Варне (1444); наконец, было проведено четыре крестовых похода против последователей Яна Гуса в Богемии (1419–1434), не говоря уже о десятилетней войне между Богемией и Венгрией (1468–1478). И это лишь верхушка айсберга: произошло еще немало местных, не таких заметных конфликтов.

Нельзя не задаться вопросом, что, если бы Европа XV в. была более мирным местом? Она бы изменилась больше или меньше? Это очень глубокий исторический вопрос. В современном мире конфликты, несомненно, ускоряют технологический прогресс, когда государства пытаются обойти друг друга в гонке вооружений, и это может сыграть положительную роль в развитии общества. Но наблюдалось ли то же самое в XV в.? Итальянские войны открыли новые возможности художникам эпохи Возрождения, чьи навыки оказались полезными в пропагандистских битвах между конкурирующими семьями и городами-государствами. Инженеры, чьи навыки могли пригодиться при строительстве стен и мостов, тоже превратились в привилегированный класс. Но в то же время военные действия отнимали денежные ресурсы, которые можно было бы направить на покровительство художникам, ученым и писателям. Войны и нестабильность уменьшили объем торговли и, таким образом, отрицательно сказались на жизнеспособности городов и портов, чьему существованию угрожали враги и на суше, и на море. Многие города в то время заметно уменьшились в размерах. Так что можно сказать, что в век Гутенберга и Колумба в каком-то отношении война ускорила перемены, а в каком-то – замедлила их.

Эпоха географических открытий

Одной из самых глубоких перемен за последнюю тысячу лет стало распространение Запада за границы Европы. И этому помог не компас, что бы ни утверждал Фрэнсис Бэкон. Этот инструмент изобрели на двести лет раньше, как мы видели в главе о XII в., но тогда он мало что изменил. Мореплаватели начала XIV в. добрались до Канарских островов, и, хотя новости об открытии распространились по всей Европе, а папа даже назначил «князя Счастливых островов» (как тогда назывались Канары), они не привели к дальнейшим путешествиям. Как часто бывает, главным фактором оказались не технологические инновации, а деньги и политическая воля, необходимые для организации этих путешествий, – а одно часто тесно переплеталось с другим. Технология лишь способствовала реализации этих амбиций.

Ключевым элементом для внезапного стремления к открытиям стали циркулировавшие по Европе манускрипты, где описывались богатства дальних стран. Книга Марко Поло, с его рассказами о многолюдных городах, странных культурах и несметных сокровищах, была очень популярна. Еще более популярной стала написанная в XIV в. и практически от начала и до конца выдуманная книга «Приключения сэра Джона Мандевиля». Пересказы подобных историй наверняка наводили бедных моряков на мысли, что путешествие за горизонт может принести им целое состояние. В 1406 г., после того как Якопо д’Анжело перевел на латынь восьмитомную «Географию» Птолемея, написанную на греческом во II в. н. э., начались дебаты о том, что́ лежит за пределами известного мира и можно ли будет нанести это на карту, систематически измеряя широту и долготу. Но путешествия были невероятно опасным делом, и, говоря в общем, диванные путешественники, способные прочитать «Географию» на латыни, были не из тех людей, которые могли возглавить первопроходческие экспедиции. А реальных искателей приключений в ту пору мотивировало не любопытство, а золото. Но, когда высокообразованный принц, обладавший безграничным любопытством и достаточными средствами, чтобы ежегодно снаряжать исследовательские экспедиции, познакомился с командой охочих до сокровищ моряков, мир изменился.

Этим принцем был португальский инфант Генрих Мореплаватель (1394–1460), третий сын короля Жуана I и правнук Эдуарда III Английского, которого тогда почитали как величайшего монарха-рыцаря христианского мира со времен Карла Великого. В 1415 г. молодой Генрих, желая добиться и собственной славы, убедил отца собрать большую армию и осадить стратегический порт Сеуту, располагавшийся напротив Гибралтара на самом краю Северной Африки. Экспедиция оказалась успешной. Сеута пала, и Португалия получила первый плацдарм на территории нынешнего Марокко. Но это было только начало. С 1419 г. принц Генрих каждый год снаряжал корабли для исследования Африки. Они все никак не могли обогнуть мыс Бохадор на западном побережье Сахары, печально известный своими туманами, мощным волнением и сильными течениями. Моряки говорили, что «Зеленое море тьмы» (как его называли арабы) уничтожит корабли, если они заплывут за мыс[60]. На самом же деле, проплыв много миль вдоль пустынного берега, они просто не хотели рисковать своими жизнями, отправляясь в неизвестность. Однако в 1434 г. Жил Эанеш, один из капитанов, нанятых принцем Генрихом, обошел мыс Бохадор и вернулся. Ссылаться на «Зеленое море тьмы» уже не получалось.

В 1441–1443 гг. два капитана, Афонсу Гонсалвиш и Нуну Триштан, независимо друг от друга достигли мыса Кабо-Бланко (ныне Рас-Нуадибу), которым заканчивалось побережье Сахары. Их возвращение стало стимулом для дальнейшего исследования Африки: они привезли с собой черных рабов и золотой песок. Все страхи перед опасностями Атлантического океана померкли перед возбуждением от грядущих богатств. В 1455 г. принц Генрих нанял венецианского морехода Кадамосто, который прошел вдоль берега Гвинеи и направился еще дальше к югу. К тому времени португальцы уже начали обменивать в открытой ими части Африки лошадей на рабов: одну лошадь они меняли на девять или десять рабов, если вас вдруг интересует курс. Чтобы поспособствовать подобной торговле, португальские корабелы адаптировали традиционные конструкции кораблей к условиям Атлантического океана, создав оснащенные латинскими парусами каравеллы, которые могли идти под куда более острым углом к ветру, чем все прежние суда. Португальская корона поддерживала экспедиции Генриха, гарантировав ему пятую часть всех прибылей от южных экспедиций и эксклюзивное право на одобрение путешествий, по сути, отдав ему на откуп весь исследовательский бизнес, включая работорговлю.

Португальская империя, возможно, родилась из идеалов рыцарства и крестоносного пыла, но ко времени смерти принца Генриха в 1460 г. ею руководила жажда наживы. Чем больше денег зарабатывали лидеры экспедиций, тем легче им было убедить спонсоров финансировать новые путешествия и тем смелее они продвигались на юг. В начале 1470-х гг. были открыты острова Сан-Томе и Принсипи в Гвинейском заливе у западного побережья Африки. В 1482 г. король Жуан II приказал построить форт Эльмина на Золотом берегу (нынешняя Гана), чтобы защитить португальские интересы в регионе – то был первый из многих фортов, или «факторий», которые португальцы построили, чтобы управлять своей морской империей. Через два года король собрал команду экспертов для того, чтобы разработать лучший способ измерения долготы по положению Солнца. В 1485 г. Диогу Кан добрался до мыса Кейп-Кросс к югу от устья Конго. В 1488 г. Бартоломеу Диаш обнаружил, что, если продвигаться на юго-запад, в сторону от африканского континента, можно поймать юго-западные ветры, которые помогут обогнуть мыс Доброй Надежды. Так португальцы открыли путь в Индийский океан.

Великие открытия заразительны: вдохновленные их примером, другие тоже отправлялись в экспедиции. Жуан II направил эмиссаров в Каир (по суше) и индийский Каликут (по морю), чтобы узнать, как торговать с местными продавцами пряностей. Он, конечно же, намеревался завоевать доминирующее положение на рынке пряностей, вытеснив оттуда арабских мореходов, до этого пересекавших Индийский океан, не встречая никакого сопротивления. В 1497 г. Васко да Гама обогнул на четырех кораблях мыс Доброй Надежды и добрался до Индии. В 1499 г. два его корабля вернулись в Португалию. Узнав об этом путешествии, Мануэл I, наследник Жуана II, отправил целый флот из 13 кораблей под командованием Педру Кабрала, которому помогали навигаторы да Гамы. Флот Кабрала отошел на запад от Африки, надеясь поймать те самые ветра, которые открыл Диас 11 лет тому назад. Но его флот отошел настолько далеко на запад, что высадился на берегах Бразилии. Скромные продвижения по несколько миль в год вдоль африканского побережья превратились в огромную сеть глобальной торговли – из Португалии в Бразилию, из Бразилии обратно в Южную Атлантику, через мыс Доброй Надежды, потом на север вдоль восточного побережья Африки и через Индийский океан до Каликута в Южной Индии. Всего 85 лет прошло с тех пор, как принц Генрих предложил отцу захватить Сеуту и сделать ее плацдармом в Африке.

В течение многих лет Португалия была единственной морской державой, раздвигавшей границы географических познаний Запада, так что многие итальянские мореходы, что вполне естественно, служили португальской короне. В 1482 г. генуэзский мореплаватель по имени Христофор Колумб поступил на службу к Жуану II и побывал в Эльмине. Колумб, однако, был одним из очень редких путешественников, читавших на латыни «Географию» Птолемея. В 1485 г. он сделал Жуану II предложение: если король предоставит ему три корабля, достаточно припасов, титул адмирала океанов и право управлять всеми открытыми землями, то Колумб отправится на запад из Португалии, чтобы достичь берегов Китая. По его подсчетам, расстояние составляло менее 5000 километров. Он думал, что Китай так близко, потому что следовал расчетам Птолемея, который значительно недооценил окружность Земли, посчитав ее равной всего лишь примерно 30 000 километров (на самом деле – около 40 000 километров)[61]. Король Жуан обсудил предложение Колумба со своими советниками; они хорошо знали о недостатках вычислений Птолемея и понимали, что Китай на самом деле намного дальше, чем считал Колумб. Они посоветовали королю отказать амбициозному генуэзскому капитану. Бесстрашный Колумб после этого отправился искать покровительства в Кастилию. Королева Изабелла тоже отправила предложение своим советникам, и те согласились со своими португальскими коллегами. Его родная Генуя, дож Венеции и король Англии Генрих VII тоже ему отказали.

Весь этот эпизод может показаться нам довольно глупым, но ученые были правы: Птолемей совершил ошибку, а этот генуэзский капитан слишком слепо доверял своим амбициям, чтобы осознать ее. Колумб, однако, был невероятно целеустремленным человеком. Он вернулся в Португалию, где ему снова вежливо, но твердо отказал Жуан II. К этому времени он уже знал, что Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды и нашел морской путь в Индию. Так что он отправился обратно в Кастилию, чувствуя все большее отчаяние. В 1492 г. королева Изабелла Кастильская и ее супруг король Фердинанд Арагонский захватили Гранаду и наконец завершили Реконкисту. Обрадовавшись успеху, они в конце концов приняли предложение Колумба, несомненно, считая, что он уплывет в закат и больше никогда не вернется.

12 октября 1492 г. Колумб добрался до Багамских островов. Он побывал на Кубе и Эспаньоле (сейчас этот остров разделен между Гаити и Доминиканской республикой), где построил форт и оставил в гарнизоне 39 человек. 4 марта 1493 г., пережив шторм, он пришвартовался в Лиссабоне, чтобы отремонтировать корабль – и, несомненно, чтобы посмеяться над посрамленными португальскими экспертами: он был совершенно уверен, что побывал на прославленном Дальнем Востоке Марко Поло. Он написал хвастливое открытое письмо Фердинанду и Изабелле, сообщив им и остальному христианскому миру о своем открытии; в нем он значительно преувеличил богатства обнаруженных им островов и призвал испанскую королевскую чету срочно профинансировать новую экспедицию, из которой обещал вернуться с огромными богатствами. Судя по всему, в первую очередь его волновало только собственное обогащение. В отличие от португальских первопроходцев, которые не стремились завоевать большие территории, Колумб хотел создать личную империю.

К концу года его желание вернуться было удовлетворено, и он отправился в поход во главе флота из 17 кораблей и 1200 поселенцев и солдат, которые не прочь были сделать себе состояние. Вернувшись на Эспаньолу, он обнаружил, что его форт разрушен, а гарнизон перебит туземцами. Он немедленно принялся мстить – и не останавливался. Его правление характеризовалось систематическим уничтожением коренного населения: местных жителей принуждали к труду в шахтах, пытали, обращали в рабство, казнили, разрушали их семьи, многие погибли от болезней. Бартоломе де Лас Касас, позже ставший борцом за права коренного населения Нового Света, отмечал, что из-за жестокости Колумба население Эспаньолы к 1508 г. сократилось с трех с лишним миллионов до всего 60 000 человек – за 15 лет было уничтожено 98 процентов населения. Те, кто отправились вместе с Колумбом во второе путешествие, не были склонны терпеть его зверства: они так и не получили обещанных сокровищ. К 1500 г. до Испании дошли вести о его тирании, и его лишили губернаторского кресла.

Действия Колумба шокируют. Но, возможно, не стоит удивляться тому, что первый человек, возглавивший экспедицию через Атлантический океан, оказался таким безжалостным эксплуататором коренного населения. Первые путешественники терпели лишения, несчастья и опасности в морских экспедициях не ради самого процесса открытий: их вела исключительно алчность. Чем сильнее было их стремление к золоту, тем на бо́льшие риски они были готовы пойти. Риск Колумба был самым большим из всех. Если бы он и его люди нашли что-нибудь ценное до того, как попасть в шторм и погибнуть, они бы, скорее всего, захватили сокровище, подвергли пыткам или убили его владельцев, а потом спокойно отправились дальше. Некоторые историки считают заморские экспедиции пиренейских королевств продолжением Реконкисты, и в этом есть определенный смысл. Но сам Христофор Колумб больше напоминал викинга начала XI в., чем крестоносца двенадцатого столетия.

Важность первого путешествия Колумба оказалась невероятной. Он сам всегда настаивал, что открыл земли Азии, но более проницательные умы поняли, что он обнаружил совершенно новые земли, которые назвали «Новым Светом» – и это стало катализатором множества изменений. В Тордесильясском договоре (1494) Испания и Португалия разделили этот новый мир между собой: Португалия получила право на все земли за пределами христианского мира, но в пределах линии, лежавшей в 370 лигах (1770 километров) к западу от Азорских островов. Решение Кабрала уйти настолько далеко на запад, чтобы обнаружить Бразилию, было, несомненно, вдохновлено знаниями о том, что Колумб обнаружил земли в этом направлении. В Англии Генрих VII спонсировал плавание венецианского мореплавателя Джона Кэбота (Джованни Каботто), который в 1497 г. открыл Ньюфаундленд. На востоке же дни контроля арабов и венецианцев над торговлей пряностями были сочтены. К 1500 г. европейские купцы поняли, что дешевле будет возить большие грузы перца, корицы и шелка в Европу по португальскому морскому пути, чем отправлять их в маленьких мешочках наземными торговыми путями, которые контролировали венецианцы. Последовавшие вложения в торговые корабли изменили баланс экономических сил. Португалия и Испания раньше были окраиной известного мира, теперь же превратились в самое его сердце, а, как мы уже видели, «доминирующий капиталистический город всегда лежит в центре своего торгового региона». Ведущие семьи и купцы обеих стран разбогатели. А, поскольку акцент в международном бизнесе сместился в сторону океанских путешествий, английские, французские и голландские порты оказались куда ближе к основным торговым путям, чем Венеция и Генуя.

Впрочем, важнее всего в открытии Колумба то, что он разрушил древний миф о том, что все, что достойно познания, уже открыто греками и римлянами. Это мировоззрение сформулировал Бернар Шартрский в начале XII в.: средневековые мыслители видят дальше и больше, чем античные, только потому, что «мы подобны карликам, усевшимся на плечах великанов; мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что обладаем лучшим зрением, и не потому, что выше их, но потому, что они нас подняли и увеличили наш рост собственным величием».

Переводы античных текстов XII в., в частности, показали, что античная мудрость по-прежнему лежит в основе средневекового мышления; таким же фундаментом она оставалась и в пятнадцатом столетии. Аристотель по-прежнему считался величайшим из всех философов благодаря своим диалектическим рассуждениям и научным познаниям. Галена по-прежнему считали ведущим медиком, а Птолемея – астрономом и географом. Некоторые средневековые ученые были способны к оригинальному мышлению, но лишь открытие Колумба недвусмысленно продемонстрировало всему христианскому миру, что античные знания отнюдь не абсолютны. Открытия Колумба, Кэбота и Кабрала разнесли авторитет Птолемея в клочья: если уж величайший географ Древнего мира упустил из виду целый континент, как на него можно полагаться во всем остальном? Таким образом, в последнее десятилетие XV в. состоялась настоящая когнитивная революция: внезапное полное изменение мировоззрения, которое больше не сдерживалось предыдущими знаниями и, более того, стремилось расширить их.

Измерение времени

Вы могли бы подумать, что изобретение механических часов в начале XIV в. привлекло внимание к ограниченности античного мышления еще задолго до плавания Колумба. Этот инструмент для измерения времени действительно стал водоразделом в истории человечества. Но к тому времени, когда часы вошли в повседневную жизнь большинства людей, очень немногие помнили, что когда-то было время, когда их не существовало. Шекспир упоминает часы или указывает время как «o’clock» (по часам) в «Макбете» (его действие происходит в XI в.), «Короле Иоанне» (начало XIII в.), «Цимбелине» (доримская Британия) и «Троиле и Крессиде» (Древняя Греция). В его пьесе «Юлий Цезарь» есть даже эпизод, где бьют башенные часы. Он явно не понимал (или ему было не важно), что в Древнем мире о механических часах не знали.

Первое упоминание механического прибора для измерения времени датировано 1271 г.; там говорится, что часовщики пытаются создать колесо, которое делало бы один оборот в день, «но не могут довести работу до ума»[62]. Шестьдесят лет спустя проблема была решена. Ричард Уоллингфордский, аббат Сент-Олбанского собора, работал над механическими часами под названием «ректангулус», когда в 1332 г. его посетил Эдуард III[63]. Эти астрономические часы не только измеряли время, но и показывали движение Солнца, Луны и звезд, а также приливы под Лондонским мостом. Механические 24-часовые часы были установлены в церкви Св. Готарда в Милане в 1335 г. Якопо де Донди установил астрономические часы на башне Палаццо-Капитано в Падуе в 1344 г. Через четыре года его сын Джованни начал работу над самыми знаменитыми средневековыми часами – семисторонним «астрариумом». У этих часов было семь циферблатов, которые показывали время в 24-часовом цикле, а также положение Луны и пяти известных тогда планет (Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна). К 1368 г., когда астрариум был закончен, в итальянских городах Генуе, Флоренции, Болонье и Ферраре, а также в английских королевских дворцах Вестминстера, Виндзора, Куинборо и Кингс-Лэнгли стояли башенные часы, которые били каждый час. Карл V Французский остался настолько доволен ежечасным боем часов, установленных в королевском дворце в Париже в 1370 г., что приказал всем церквям в городе тоже установить башенные часы, а еще две часовые башни поставил в своей резиденции Сан-Поль и в Венсенском замке[64].

Судя по всем этим историческим сведениям, механические часы были изобретены в предыдущем столетии, но большинство жителей сельской местности и небольших городков не слышали боя часов до 1400 г. В прологе к «Рассказу Священника» Чосер пишет, что было «десять по часам» («ten of the clokke»), показывая, что подсчет времени и «часы» были уже синонимами, – но потом говорящий признается, что на самом деле не пользовался часами для определения времени, а просто сказал наугад. В «Рассказе Юриста» поэт подробно описывает метод, обычно использовавшийся для определения времени в 1386 г.: по расстоянию, пройденному на небе солнцем, и по отношению длины тени дерева к его высоте. Сказать, что часы были основным методом измерения времени во времена Чосера, нельзя, поэтому их влияние и перемены, вызванные ими, описываются уже в разделе о XV в.

Рост спроса на часы привел к росту их производства, улучшению обработки металла и разнообразию конструкций. Все известные часы XIV в. – башенные или астрономические, но к 1400 г. на горизонте уже виднелись переносные часы. У Карла V Французского orloge portative («переносные часы») появились уже в 1377 г., а у будущего Генриха IV Английского в 1390 г. были часы, которые можно было носить в корзине[65]. Среди имущества Генриха V после его смерти в 1422 г. остались комнатные часы; пружинные часы, сделанные около 1430 г. для Филиппа Доброго, герцога Бургундского, сохранились до настоящего времени. Развитие технологии шло настолько быстро, что к 1488 г. герцог Миланский уже заказывал трое часов-кулонов с боем[66]. В это же время астрономические часы стали устанавливать в городских ратушах и герцогских дворцах, а простейшие механические часы появились в приходских церквях и поместьях. В семейном доме Эджкамбов в Кошиле в графстве Корнуолл после 1493 г. в часовне установили бесциферблатные механические часы со штыревым пусковым механизмом; они до сих пор стоят там, отбивая часы.

И что? Неужели так важно, как именно люди определяют время? Да, очень важно. Использование механических часов – это заметное улучшение чосеровского метода: делить проход Солнца по небу на 12 частей и рассчитывать, сколько из этих частей уже прошло. С этими вычислениями есть две проблемы. Во-первых, они очевидно не очень точны. Во-вторых, единица измерения плавает: летний дневной «час» может быть чуть ли не вдвое длиннее зимнего дневного «часа», потому что световой день, который делят на 12 равных частей, вдвое длиннее. Механические часы стандартизировали единицы времени, поэтому стали говорить, что сейчас «девять по часам» («nine of the clock»), что постепенно превратилось в современный термин «nine o’clock».

Как уже говорилось выше, многие средневековые часы были астрономическими. Точное вычисление времени было необходимо для точных наблюдений Солнца, Луны и звезд. Мы в XXI в. к астрологии относимся скептически, но вот до 1600 г. немалая часть медицинской, географической и научной работы зависела от точных знаний о движении небесных тел, и часы сделали эту работу намного точнее и профессиональнее. Не стоит и говорить, что стандартизация часа оказалась очень важна для научных экспериментов. Кроме того, часы поспособствовали уточнению «общественных» и «экономических» часов. Люди теперь могли назначить встречу в определенный час, а лавочники – ввести точные часы работы. Они могли эффективнее планировать свою рабочую жизнь. По всем этим причинам механические часы заслуживают признания как одно из величайших изобретений Средневековья, а их распространение в XV в. – как одна из самых важных перемен, случившихся в эту эпоху.

Есть и еще один более тонкий момент, на который повлияло широкое распространение часов. Оно привело к секуляризации времени. В Средневековье временем заведовала церковь. Мир существовал только потому, что его создал Бог, а время – потому, что Бог создал движение в рамках своего творения. Соответственно, время – это часть творения, заполняющее божественное пространство. Рядом с богословской концепцией времени существовала и еще одна, более практическая. Ежегодный цикл считался частью божественной архитектуры, в которой Бог назначал время посевной, время сбора урожая, время выпаса скота и так далее. Внутри этого божественного года некоторые дни выделялись для постов, Рождественского и Великого, а другие для празднеств. В некоторые дни почитали святых. Каждый день выделялись специальные часы для церковных служб – первый час, девятый час, повечерье и заутреня. Время не только было священным само по себе: даже его разделение имело духовное значение. Церковь контролировала восприятие времени, звоня в колокола: отсчитывала часы в городах, призывала верующих к молитве, объявляла о чьей-либо смерти и так далее.

По всем этим причинам время было не просто временем, каким его знаем мы: оно было даром Божьим. Именно поэтому средневековая церковь запрещала христианам брать проценты с денег, которые они давали в долг: взимать проценты – значит требовать деньги за время, которое принадлежало Богу, а ни один христианин не имеет права продавать принадлежащее Ему. Однако после того, как время начали измерять с помощью рукотворных машин, оно постепенно начало терять свои полумагические религиозные ассоциации. Время оказалось под контролем людей, оно было укрощено часовщиками и перестало считаться неограниченной частью Божьего творения. И, что еще важнее, рукотворные машины стали диктовать церкви, когда ей звонить в колокола и устраивать службы. Меры длины, веса и объема все еще разнились в разных местах, но час стал первой международной стандартизированной единицей измерения, вытеснившей как местные обычаи, так и церковную власть.

Индивидуализм

Зеркала из полированного металла и обсидиана существовали с древних времен, поэтому историки обычно считают изобретение стеклянного зеркала просто еще одной вариацией на старую тему. Но на самом деле появление стеклянных зеркал стало важнейшим сдвигом: они впервые позволили людям увидеть себя такими, какие они есть, со всеми уникальными выражениями лиц и чертами. Полированные медные или бронзовые зеркала по сравнению с ними были крайне неэффективны, отражая лишь около 20 процентов света; даже серебряные зеркала должны были быть невероятно гладкими, чтобы дать более-менее хорошее отражение. Кроме того, они были крайне дороги: большинство людей в средние века видели лишь приблизительное отражение своего лица в воде.

Выпуклое стеклянное зеркало изобрели в Венеции около 1300 г. – возможно, это было как-то связано с разработкой стеклянных линз, используемых в первых очках (их изобрели в 1280-х). К концу XIV в. такие зеркала добрались и до Северной Европы. Будущий король Генрих IV Английский в 1387 г. заплатил 6 пенсов за замену стекла в разбитом зеркале[67]. Через четыре года, путешествуя по Пруссии, он отдал 1 фунт 3 шиллинга 8 пенсов серебром за «два парижских зеркала» для личного пользования[68]. В покоях его сына Генриха V на момент смерти в 1422 г. стояло три зеркала, два из которых вместе стоили 1 фунт 3 шиллинга 2 пенса[69]. Эти зеркала, конечно, все еще были слишком дороги для среднего крестьянина или ремесленника, но к 1500 г. богатый городской купец уже мог себе позволить такую роскошь. С этой точки зрения человек, у которого были лишние деньги в 1500 г., заметно отличался от своего предка в 1400-м: он видел свое отражение и, соответственно, знал, каким его видит остальной мир.

Благодаря тому, что люди стали ценить свою уникальную внешность, резко вырос спрос на портреты, особенно в Нидерландах и Италии. Практически все сохранившиеся картины маслом XIV в. имеют религиозную природу – за исключением как раз нескольких портретов. Мода на портреты продолжала распространяться в XV в. и стала доминировать в нерелигиозном искусстве. Чем больше важных персон заказывали у художников портреты, тем больше людей видели эти портреты и решали заказать свои собственные. Портреты призывали «Посмотрите на меня!» и говорили о том, что на них изображен обеспеченный мужчина или женщина с хорошими связями, общественный статус которых делает их достойными портрета. А еще, посмотрев на портреты, вы начинали обсуждать этих людей, привлекая к ним внимание.

Одна из самых знаменитых картин этой эпохи – «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка, написанный в Брюгге около 1434 г. На нем видно выпуклое круглое зеркало на дальней стене, отражающее спины людей, изображенных на портрете. Если «Портрет человека в красном тюрбане» того же автора, написанный годом ранее, является автопортретом (вполне вероятно, что это так), то у художника к этому времени тоже было плоское зеркало. Из знаменитого эксперимента Брунеллески с перспективой (к нему мы вернемся позже) мы знаем, что во Флоренции к тому времени плоские зеркала уже были. После ван Эйка к концу XV в. автопортреты стали популярным жанром в Италии и Нидерландах. Дюрер написал немало автопортретов; кульминацией стало изображение себя в виде Христа в возрасте 28 лет (1500); по уровню интроспекции он вполне мог соперничать с Рембрандтом, творившим в XVII в. В руках художников зеркало превратилось в инструмент, с помощью которого человек мог узнать, каким его видят другие люди. До того времени художники рисовали только других людей; теперь же они могли поместить на картину и самих себя. А любой, кто видел, как тщательно художник разглядывает его лицо, ища в нем какие-то характерные черты, не мог и сам не задуматься о собственной личности.

Все это привело не только к появлению множества красивых картин. Само то, что человек видел себя в зеркале или становился центром внимания на портрете, заставляло его думать о себе иначе. Люди начали считать себя уникальными. Ранее параметры индивидуальной идентичности ограничивались общением с окружающими людьми и религиозными прозрениями, посещавшими человека в течение жизни. Таким образом, индивидуальности в нашем современном понимании не существовало: люди определяли себя только через отношение к группам – семье, поместью, городу, приходу, – а также к Богу. Некоторые люди иногда выделялись из толпы своими жизнеописаниями – достаточно вспомнить хотя бы «Историю моих бедствий», автобиографию Пьера Абеляра, или Ульриха фон Лихтенштейна, писавшего романы с собой в качестве главного героя, – но среднестатистический человек считал себя только частью общины. Именно поэтому в Средние века изгнание считалось настолько суровым наказанием. Ремесленник, изгнанный из родного города, терял все, что давало ему идентичность. Он не мог больше зарабатывать деньги, брать в долг или что-то покупать. Он терял доверие тех, кто мог заступиться за него и защитить в физическом, социальном и экономическом смыслах. Никто больше не заявлял о его невиновности и не вспоминал его предыдущие хорошие поступки в суде; терял он и духовную защиту церковной гильдии или братства, к которому принадлежал. В XV в. эта «общественная идентичность» не исчезла полностью, но люди начали осознавать свои уникальные качества вне зависимости от того, к какой общине принадлежат. На старое чувство коллективной идентичности наложилось новое ощущение – личного достоинства.

У этого нового индивидуализма было и религиозное измерение. Средневековые автобиографии обычно посвящались не самому автору, а его отношениям с Богом. Жития раннесредневековых святых представляли собой архетипические моральные истории о мужчинах и женщинах, которые следовали по Божьему пути. Даже в XIV в. монах, пишущий хронику монастыря, или горожанин, описывающий свой город, обязательно говорили о Боге, потому что важным элементом истории была не сама община, а ее отношения с Богом. К концу XIV в., когда люди уже стали видеть себя индивидуальными членами общества, они начали делать акцент на личных отношениях с Богом. Это преображение хорошо заметно по религиозному меценатству. Если в 1340 г. какой-нибудь богач строил часовню, чтобы в ней служили мессы ради спасения его души, он бы украсил ее картинами с религиозными сюжетами, например, поклонением волхвов. В 1400 г. его потомок, реставрируя часовню, заказал бы у художника картину, где он сам изображен в виде одного из волхвов. А вот в конце XV в. зачастую часовни украшались только портретом мецената; религиозные символы, использованные художником, считались достаточным доказательством набожности заказчика.

Новый индивидуализм повлиял и на самовыражение людей. Письма, которые они писали друг другу, приобретали все более личный характер; до этого авторы писем ограничивали себя формальностями и приказами. Появилась ярко выраженная тенденция писать о себе и рассказывать о личных мыслях и чувствах. Примеров подобных автобиографических произведений в XV в. немало: на английском языке – «Книга Марджери Кемпе», на испанском – «Воспоминания Леоноры Лопес де Кордова», на итальянском – «Комментарии» Лоренцо Гиберти. Четыре самых ранних коллекции английских частных писем – Стоноровские, Пламптонские, Пастонские и Селийские – тоже датированы XV в. Обычные люди стали отмечать время и дату своего рождения, чтобы с помощью астрологии узнать больше о себе с точки зрения своего здоровья и удачи. Новое самосознание также привело к большему стремлению к приватности. В прошлые столетия домохозяева и их семьи полностью делили между собой здание, часто ели и спали в том же холле, что и слуги. Теперь же они начали строить приватные комнаты для себя и гостей, отделенные от большого зала. Как и в случае со многими другими значительными изменениями в истории, люди в основном даже не представляли, насколько важным делом занимаются. Тем не менее наше восприятие себя как личностей, а не просто членов общества, стало важной вехой перехода от средневекового мира к современному.

Реализм и натурализм эпохи Возрождения

В какой-то степени реализм связан с ростом индивидуализма. И то, и другое знаменует собой новый подход к людям и тому, что их окружает. И то и другое акцентирует внимание на людях вне рамок взаимоотношений человечества с Богом. Но если индивидуализм можно выразить через самоощущение и чувство собственного достоинства, которые приходят после размышлений, то реализм можно назвать зеркалом, которое ученые и художники поднесли ко всему Божьему творению, чтобы объяснить всю сложность и многообразие мира.

Достаточно просто взглянуть на натурализм искусства эпохи Возрождения, чтобы увидеть в нем признаки нового мышления. Скульптуры Лоренцо Гиберти на дверях Флорентийского баптистерия, созданные в 1401–1422 гг., выглядели невероятно благодаря своей реалистичности и смелому использованию перспективы. Знаменитый оптический эксперимент Брунеллески, проведенный примерно в 1420 г., стал следующим шагом. Воспользовавшись большим плоским зеркалом с проделанным отверстием, он взял в руки собственное изображение баптистерия (в котором тоже было проделано отверстие) так, чтобы оно закрывало настоящее здание. Посмотрев на настоящее здание через два отверстия и сравнив его с отраженным изображением картины, он сумел вывести геометрические законы, управляющие перспективой, значительно улучшив тем самым первые попытки изобразить линейную перспективу, предпринятые Джотто столетием раньше. Со второй четверти XV в. флорентийским художникам уже не приходилось рисовать здания «на глаз»: они применяли систематические правила, которые делали изображения «реалистичными» для наблюдателя. В то же самое время реализм проник и в религиозное искусство. Североевропейские художники, например Робер Кампен и Рогир ван дер Вейден, начали писать масштабные, яркие религиозные картины, на которых головы персонажей уже не были окружены нимбами. Итальянские художники, в частности Гирландайо и Леонардо, тоже отказались от нимбов; другие же свели их к тонкому, почти невидимому кольцу света. Эти изменения могут показаться вам незначительными, но они отражают сдвиг приоритетов – от символического изображения мужчин и женщин к изображению их такими, как они на самом деле могли выглядеть.

Еще больший акцент на натуралистичности стали делать, изображая обнаженное тело. В Средневековье изображения наготы, похоже, не имели того эротического содержания, которое приобрели в эпоху Возрождения. Обнаженный или полуобнаженный Христос на кресте был уязвим; он не был эротической фигурой. Голые шуты, дующие в трубы из задниц, которых изображали на полях псалтырей, тоже предназначались не для стимуляции сексуальных аппетитов образованных читателей: они служили насмешкой над гордостью человечества или развлечением для читателя. Изображения Адама и Евы тоже подчеркивали постыдную, а не эротическую природу наготы. В XV в., однако, появился жанр ню – эротического изображения человеческих фигур без одежды. В 1440-х гг. Донателло изобразил библейского Давида обнаженным, за исключением шляпы и башмаков, сделав тем самым возможным открытое разглядывание тела и противопоставив его скромным фигурам из более ранних живописных и скульптурных произведений, в которых не было такой откровенной чувственности и телесности. Более того, Донателло изваял свободно стоящую скульптуру, которая не поддерживалась ни нишей, ни каким-либо другим архитектурным элементом: Давид горд, даже дерзок в своей наготе. Он напоминает античных Венер, демонстрируя не только то, что Донателло по уровню мастерства равен любому античному скульптору, но и то, что человек в своем естественном виде, каким его сотворил Бог, является подходящим объектом для внимания и восхищения широкой публики.

К концу века мужские обнаженные фигуры стали обычным делом – от рисунка Леонардо «Витрувианский человек» до «Давида» Микеланджело (1504). Обнаженные женские фигуры встречались реже; первыми из них стали «Рождение Венеры» Боттичелли (1484), «Ева» Ганса Мемлинга (1485–1490), один из эскизов Микеланджело для «Погребения Христа» (1500) и соблазнительная «Спящая Венера» Джорджоне (1508). В начале XVI в. благодаря работам Джованни Беллини и Тициана эротическое изображение женского обнаженного тела стало отдельным видом искусства. Кроме обнаженного тела, художники и скульпторы начали более открыто показывать и откровенные эмоции человека – примерами могут послужить «Пьета» Микеланджело (1498–1499) и его же «Восставший раб» (1513). Человечество теперь изображали не просто как смиренных получателей благословения или гнева Божьего: люди сами по себе стали темой для серьезного изучения.

Гуманизм эпохи Возрождения также стимулировал изучение внутренней жизни человека с помощью античных моделей образования. Падение влияния латыни в предыдущем столетии и появление университетских курсов, которые готовили молодых студентов исключительно к их будущим профессиям – преподаванию грамматики, изучению богословия, медицинской или юридической практике, – привели к реакции среди тех, кто понимал и ценил образовательные стандарты Древнего мира. Старый университетский тривиум сменился гуманитарными науками (studia humanitatis), в которых логика уже не играла большого значения, а ключевыми компонентами образования вместе с грамматикой и риторикой стали история, этика и поэзия. Возродился также греческий язык как средство изучения мудрости античного мира. Платоновская Академия стала образцом для нового образовательного учреждения во Флоренции, которое основал в 1440-х гг. Козимо де Медичи; во главе его встал гуманист Марсилио Фичино. Следующий толчок к изучению греческого языка случился в 1453 г. после падения Константинополя, когда многие грекоязычные ученые из этого города бежали в Италию. И, что важнее всего, отсутствие разделения на искусство и науку в гуманитарном образовании привело к тому, что оно расширяло горизонты, а не ограничивало их, навязывая догматическое послушание древним текстам. Таким образом, образование основывалось на ключевом достоинстве средневековой любознательности: ученые наблюдали за природными явлениями как аспектами Божьего творения – «возможно все, но ничто не происходит без причины» – и объясняли эти явления соответствующим образом.

Вы, возможно, зададите вопрос: действительно ли этот новый реализм и натурализм заслуживает эпитета «значительное изменение»? Это разве не просто замена одного способа восприятия мира другим? А что касается «внутреннего реализма», который интересовал гуманистов Возрождения, – это разве не просто смена приоритетов в образовании? В конце концов, даже очень глубокое понимание чего-либо не всегда ведет к столь же глубоким последствиям. Давайте посмотрим, например, на Леонардо да Винчи, которого часто называют величайшим человеком эпохи Возрождения и одним из самых гениальных людей, когда-либо родившихся на Западе. С точки зрения этой книги, он не имеет практически никакого значения. Крестьяне XV в., экспериментировавшие с плугами на конной тяге, и то оказали большее влияние на жизнь Европы, чем Леонардо. Его гений оставался по большей части спрятанным на страницах дневников, которые позабавили и изумили человечество в последующие столетия. Большинство его картин не сохранились, потому что он любил экспериментировать с новыми, непроверенными компонентами красок, многие из которых постепенно распались. Но вот явление, которое представляет собой Леонардо, с другой стороны, невероятно важно. У него не было университетского образования, но, тем не менее, он изучал самые разные темы – от того, как работают мышцы человека, до того, как летают птицы. И, хотя в XV в. жил лишь один Леонардо да Винчи, несколько сотен его современников, не таких гениальных, но не менее любознательных, тоже занимались исследованием окружающей их реальности. Важно даже то, что некоторые из них проводили эксперименты в весьма странных на первый взгляд областях, например, нумерологии, астрологических прогнозах, ангелологии или толковании снов. Мы считаем эти вещи антинаучными именно потому, что пытливые умы эпохи Возрождения в конечном итоге пришли к выводу, что они представляют собой тупиковые ветви науки. Таким образом, попытки обнаружить и изобразить природу всего сущего в XV в. сравнимы с путешествиями в Новый Свет: и то и другое помогло совершить открытия, разрушив прежние устоявшиеся мнения и исследуя неизвестное – будь то другой берег океана или движение крыла птицы в полете. Если выражаться кратко, то именно в XV в. жители Запада прекратили коллективное изучение абстрактной тайны Бога и пришли к выводу, что для того, чтобы понять Бога, нужно изучить Его творение.

Заключение

Некоторые читатели, возможно, удивятся, что я не включил книгопечатание в список значительных перемен, случившихся в XV в. Я не хочу принизить важность печатного станка: это, возможно, самое значительное из всех изобретений за последнюю тысячу лет. Но это еще один пример изобретения, которое появилось в одном веке, но наибольшее влияние оказало в другом. Все дело в том, что Библия, напечатанная Иоганном Гутенбергом в Майнце в 1455 г., была на латыни и, соответственно, осталась непонятной большинству людей[70]. Кроме того, большинство книг, опубликованных до 1500 г., были дороги; по стандартам производства они конкурировали с лучшими манускриптами – широкие поля, тщательно сверстанный текст. Не все, у кого были деньги на эти книги, умели читать, а многие из тех, кто умели читать, не могли их купить. Неграмотное большинство ими и вовсе не интересовалось. Таким образом, Иоганн Гутенберг изменил мир не больше, чем изобретатель компаса. Великие перемены, произошедшие благодаря книгопечатанию, запустили в действие другие люди, широко распространившие его изобретение в следующем столетии.

Самая значительная перемена XV в. описывается словом «открытие» – открытие мира и открытие себя. Тонкие изменения в самовосприятии могли остаться незамеченными, но вот открытие Колумбом Нового Света было вполне осязаемым и широко обсуждаемым явлением. Кажется невероятным, что всего за восемь лет, между 1492 и 1500 гг., европейские мореплаватели открыли два новых континента (Северную и Южную Америку) и морской путь в Азию, причем все это произошло вскоре после исследования южного побережья Африки. Представьте, что вы включаете радио, и в новостях объявляют, что путешественники обнаружили три новых баснословно богатых континента. Сравнение не так смехотворно, как может показаться на первый взгляд, ибо мы так же уверены, что этих континентов не существует, как были уверены ученые советники королей Португалии, Кастилии и Англии, отказавшие Колумбу. Как неправы они были – и как быстро исправили свою ошибку. Самый первый глобус, на котором нашу планету впервые изобразили в трех измерениях, датирован 1492 г. – тем же самым годом, когда Колумб отплыл на запад[71].

Главный агент изменений

Из всего вышесказанного, полагаю, совершенно ясно, кто из людей, живших в XV в., оказал наибольшее влияние на цивилизацию Запада. Однако вместе с тем нужно отметить, что Колумб был лишь одним из многих мореплавателей, совершавшим географические открытия. Английские моряки в первые десятилетия XV в. регулярно заходили в воды Исландии, ловя треску. Гренландия оставалась частью христианского мира вплоть до 1409 г., так что некоторые мореходы знали, как пересекать огромные просторы Атлантического океана. Моряки из Бристоля в 1480 и 1481 гг. устроили две экспедиции в поисках мифического острова Хай-Бразил. И, судя по всему, одной из главных причин, по которой Джон Кэбот отплывал из Бристоля в 1496 и 1497 гг., стало то, что эти моряки действительно нашли какую-то землю на том берегу Атлантического океана, опередив тем самым Колумба[72]. Более того, весьма соблазнительно думать что Кэбот довольно долго шел вдоль американского побережья на юг и, соответственно, его венецианско-английская экспедиция, возможно, открыла Южную Америку раньше португальцев. Правда это или нет, неизвестно, но, так или иначе, в 1480-х и 1490-х гг. дух открытий витал в воздухе, и мы не должны раздувать роль Колумба как первопроходца благодаря его позднейшей славе и умению прославлять себя. И принц Генрих Мореплаватель, и король Португалии Жуан II были еще более настойчивыми и целеустремленными, чем Колумб, и можно сказать, что они стали главными политическими и экономическими вдохновителями европейской экспансии. Колумб семь лет обивал пороги европейских государей в поисках финансирования своей экспедиции, но Генрих Мореплаватель потратил пятнадцать лет лишь на то, чтобы наконец убедить своих моряков обогнуть мыс Бохадор. Идея Жуана II о морской торговой империи, связанной сетью укрепленных факторий, помогла маленькой Португалии основать плацдарм в Индии, не неся при этом расходов на управление территориальной империей. Большим искушением будет сказать, что именно один из этих двух португальцев стал главным агентом изменений.

Но в конце концов именно открытие Колумба стало тем громом среди ясного неба, что потряс Европу сильнее всего после «Черной смерти». Именно его желание самому стать правителем новых земель помогло Испании создать огромную заморскую империю. Именно благодаря Колумбу испанский язык сейчас – второй по распространенности в мире после китайского. А благодаря таланту к саморекламе имя Колумба узнала вся Европа. Именно после его путешествий людям пришлось задать себе очень глубокий вопрос: если великие ученые Древнего мира не знали о двух огромных континентах, что еще они упустили из виду?

1501–1600

Шестнадцатый век

По современному счету, XVI в. начался 1 января 1501 г. Тогда, впрочем, это было не так – если вы, конечно, жили не в Генуе, Венгрии, Норвегии или Польше. В Венеции новый год начался 1 марта 1501 г. В Англии, Флоренции, Неаполе и Пизе – 25 марта. Во Фландрии новый год начинался на Пасху и, соответственно, каждый год приходился на разные дни. В России Новый год отмечали 1 сентября, а в Милане, Падуе, Риме и многих германских княжествах – 25 декабря. Веселее всего было во Франции: новый год там начинался в четыре разных дня – на Рождество, 1 марта, 25 марта или на Пасху – в зависимости от того, в какой епархии вы жили. Лишь после издания Русильонского эдикта в 1564 г. французский год был стандартизирован и стал начинаться 1 января – изменения вступили в силу с 1567 г. Если вы когда-либо думали, что в прошлом жить было проще, чем сейчас, посмотрите хотя бы на эту путаницу с календарем и подумайте снова.

Трудностями с определением даты Нового года, впрочем, все не ограничивалось. Все вышеперечисленные традиции основывались на древнеримском юлианском календаре. Согласно этому календарю каждый двенадцатимесячный период был на десять минут короче астрономического года – периода обращения Земли вокруг Солнца. Десять минут в год – вроде бы не бог весть какая разница, но к XVI в. 25 декабря на десять дней отклонилось от дня Рождества в год, когда, как считалось, родился Христос. В 1582 г. папа Григорий XIII предложил радикальную меру: выбросить из календаря десять дней и не делать високосными годы, которые делятся на 100, если они одновременно не делятся еще и на 400; таким образом, каждые 400 лет становились короче на три дня (этой системой мы пользуемся и по сей день). Почти все страны католической церкви перешли на григорианский календарь с четверга, 4 октября 1582 г.; следующий день стал пятницей, 15 октября. После этого, естественно, возник целый новый слой разночтений в датах: большинство протестантских стран продолжали придерживаться юлианского календаря вплоть до XVIII в. Хотя и в Англии, и во Флоренции отметили новый 1583 г. 25 марта, празднества во Флоренции состоялись на десять дней раньше, чем в Англии. Подобные вещи показывают нам, насколько же разнообразной была Европа раннего Нового времени – даже с точки зрения повседневной рутины, которую мы принимаем как должное.

Введение григорианского календаря стало лишь одной из тысяч перемен в повседневной жизни, произошедших в XVI в. В 1500 г. в каретах ездили лишь самые богатые; к 1600 г. уже говорили, что «весь мир ездит на колесах», и люди стали жаловаться на опасности дорожных аварий – причем довольно-таки оправданно. В отличие от средневековых домов, которые были обставлены довольно скромно – стол на козлах, пара скамеек, постели, сундуки, столовые приборы, – в домах XVI в. появилось множество предметов обихода из дерева и ткани: занавески, балдахины, ковры, подушки, буфеты, кресла. Что же касается приема пищи – в 1501 г. в Северной Европе завтракали очень немногие. Там сохранялся средневековый ритм из двух приемов пищи: обед около 11 часов утра и ужин около 5 часов вечера. Но когда люди начали массово переселяться в города и зарабатывать деньги, работая до позднего вечера на других горожан, время ужина смещалось все дальше и дальше. Соответственно, обед, главное блюдо дня, тоже нужно было есть на несколько часов позже – именно так он превратился в «ланч». А из этого следовало, что нужно было еще и поесть что-нибудь рано утром, чтобы дожить до ланча. Этим переменам также поспособствовало школьное образование: все больше и больше мальчиков ходили в школы, и, чтобы выдержать долгие уроки, им приходилось завтракать. К 1600 г. завтрак стал в городах обычным делом.

Еще в XVI в. после долгого застоя снова начался рост населения. Люди даже начали жаловаться на перенаселение. Сдвиг к индивидуализму быстро продолжался: зеркало в 1600 г. стоило всего половину дневного жалования обычного работника. Оформился жанр, известный нам как личный дневник: люди все чаще писали хроники событий, происходивших в их городах и деревнях, переплетая со своим личным опытом и размышлениями. Все больше и больше богатых людей стали заказывать свои портреты, так что узнать, как выглядели леди и джентльмены XVI в., для нас довольно просто, а вот облик их средневековых предков практически полностью утерян. Зажиточные люди все чаще стали застеклять окна домов, что позволяло им наслаждаться дневным светом в помещении куда дольше, чем их предшественникам. Они начали строить и поддерживать развлекательные сады с продуманным устройством, фонтанами и античными скульптурами; до этого садоводство было почти исключительно прикладным занятием, связанным с выращиванием овощей, трав и лекарственных растений. Для многих горожан жизнь уже не была такой тяжелой борьбой, как для их предшественников. Образ жизни стал темой для разговоров на пирушках и консультаций в специальных руководствах.

Жизнь низов общества, конечно, была другой. Не стоит забывать, что в 1594–1597 гг., одновременно с первыми постановками ранних пьес Шекспира, в Англии свирепствовал великий голод, от которого умерли тысячи людей. Но даже жизнь менее богатых людей изменилась. Согласно «Описанию Англии» Вильяма Гаррисона (1577), качество жизни простых людей изменилось к лучшему благодаря трем факторам. Во-первых, в городах появилось множество печных труб. Вам это вряд ли покажется чем-то из ряда вон выходящим, но вот тем, кому раньше приходилось греться у открытого огня в центре большого зала, жить стало значительно комфортнее. Дым от открытого огня постоянно витает вокруг вас; ваша одежда покрыта копотью, глаза слезятся, а внутренняя поверхность легких чернеет – так же, как и балки, стропила и стены вашего дома. Во-вторых, даже простые люди теперь спали на постелях с шерстяными матрасами, подушками и льняными покрывалами; до этого им приходилось обходиться соломенным матрасом, расстеленным прямо на полу, и одеялом, а вместо подушки использовать чурбачки. Наконец, очень многие стали есть оловянными ложками с оловянных тарелок и пить из оловянных кружек, тогда как до этого почти вся посуда делалась из дерева.

К 1600 г. большинство людей уже следовали знакомой нам ежедневной рутине: ни умывались, мыли руки и чистили зубы, вставая по утрам. В восемь часов утра завтракали и шли в школу или на работу. Ближе к полудню они обедали, потом возвращались домой и ели ужин металлическими ложками и ножами с тарелок, греясь у камина. Они ложились спать под одеялом на настоящей кровати с матрасом и клали голову на мягкую подушку. Если вас в первую очередь интересует как раз повседневная жизнь, то вы можете прийти к выводу, что сильнее всего за прошедшее тысячелетие она изменилась в XVI в. Но в тот же период произошли и куда более глубокие изменения.

Печатные книги и грамотность

В начале XVI в. в Европе было около 250 печатных станков; к 1500 г. на них было уже напечатано 27 000 наименований книг. Если предположить, что печаталось хотя бы по 500 копий каждой книги, то получается, что среди населения в 84 миллиона человек циркулировало целых 13 миллионов книг[73]. Цифра, конечно, впечатляющая, но требует определенного контекста. Из нее, конечно же, не следует, что у 15 процентов населения была хотя бы одна книга. Даже подавляющее большинство грамотных людей не владели никакими печатными книгами, не говоря уж о 90 процентах тех, кто не умел ни читать, ни писать. Большинство книг было напечатано на латыни и посвящено богословской тематике, что значительно снижало их привлекательность. С другой стороны, у богатых людей, коллекционировавших книги, было по несколько печатных фолиантов. Если в 1500 г. из 13 миллионов книг сохранилось около 10 миллионов, то они были распределены среди примерно полумиллиона владельцев, причем многими из этих владельцев были учреждения. В целом можно сказать, что печатные книги в Европе были менее чем у 1 процента населения. Популярными средствами массовой информации в 1500 г. по-прежнему оставались кафедра проповедника и рыночная площадь, а не печатное слово.

Ключевым событием, изменившим все, стала публикация Библии на языках наций. Не было ни одной другой книги, которую люди с таким нетерпением хотели бы прочитать сами. Они хотели изучить слово Божие лично, без вмешательства священника, чтобы улучшить свое положение на земле в глазах и окружающих, и Бога и повысить тем самым шансы на попадание в рай после смерти. Кроме того, они хотели помочь своим родным и друзьям, давая советы о том, как вести праведную жизнь. Таким образом, Библию можно назвать величайшей книгой о самопомощи. Библии на родных языках существовали и в средневековый период, и некоторые из них – например, французская «Историческая Библия» Гиара де Мулена, «Прованская Библия», приписываемая Петеру Вальдо, и «Английская Библия» Джона Уиклифа – оказались весьма влиятельны. Но они были доступны лишь в рукописных вариантах, то есть очень редки и дороги. Благодаря книгопечатанию Библии стали доступны в больших количествах и по куда более низкой цене. Тем не менее главной переменой стали не печатные издания Библии сами по себе, а печатные издания на родном языке. Научиться читать на латыни было почти нереально без специального образования, которое получали очень немногие, так что Библии на родном языке помогли простым людям научиться читать и самостоятельно изучать слово Божие. Таким образом, именно сочетание трех факторов – книгопечатания, использования родного языка и духовного значения Библии – бросило вызов доминированию церковной кафедры и в конце концов сделало общество Европы грамотным.

В разных странах Библию на родном языке напечатали в разное время. Первыми ее получили немецкоговорящие страны: Иоганн Ментелин перевел Библию на немецкий в 1466 г. Первая Библия на итальянском была напечатана в Венеции Никколо Малеми в 1471 г., за ней последовала первая чешская Библия в 1488 г. Новый Завет на французском языке напечатали в Лионе в 1476 г., а в 1487 г. Жан де Рели издал печатную версию «Исторической Библии» де Мулена. Эти ранние версии были переведены с латинской Вульгаты; переводы с греческого последовали лишь после того, как ученый-гуманист Дезидерий Эразм Роттердамский издал греческую версию Нового Завета в 1516 г. Мартин Лютер завершил перевод немецкой версии Нового Завета в 1522 г., основываясь на греческой версии Эразма, и поучаствовал в переводе Ветхого Завета, вышедшего на немецком в 1534 г. Новые версии Библии на французском вышли в 1523 (Новый Завет) и 1528 (Ветхий Завет) годах. Уильям Тиндейл перевел Новый Завет Эразма на английский язык и напечатал его в Вормсе в 1526 г., но попал в немилость властей из-за неудачного выбора слов и был сожжен на костре в 1536 г. за якобы еретические ошибки перевода. К тому времени он успел выпустить лишь половину Ветхого Завета; его работа была завершена Джоном Роджерсом в 1537 г., вскоре после того, как Майлз Ковердейл напечатал первую полную английскую Библию. В 1539 г. английское правительство одобрило издание Библии на родном языке, «Великой Библии», и позаботилось о том, чтобы ее копии разослали в каждый приход. Датчане и норвежцы получили Новый Завет на своем языке в 1524 г., а всю Библию – в 1550; шведы получили Новый и Ветхий Завет в 1526 и 1541 гг. соответственно, испанцы – в 1543 и 1569, поляки – в 1554 и 1563, а валлийцы в 1563 и 1588 гг. Первым памятником письменной финской литературы стал перевод Нового Завета от Микаэля Агриколы в 1548 г. Очень немногие европейские страны не получили Библию на родном языке к 1600 г., хотя в Португалии и России полные Библии на родном языке были напечатаны лишь в XVIII в.[74]

Важность того, что огромное число людей стало учиться читать, изучая Библию на родном языке, невозможно переоценить. До примерно 1530 г. почти половина книг, издаваемых в Англии, была на английском языке, а половина на латыни, но в 1530-х гг. доля книг, издаваемых на английском языке, резко возросла до 76 процентов. После публикации «Великой Библии» в 1539 г. и вовсе превысила 80 процентов. Эффект вышел лавинообразным: чем больше книг выходило на родном языке – особенно Библий, – тем больше людей учились читать и, соответственно, тем больше становился спрос на новые книги. В Англии производство книг увеличилось всего с 400 наименований в первое десятилетие века до более 4000 наименований в последнее десятилетие. Итальянский писатель в 1550 г. пожаловался, что книг стало уже столько, что у него нет времени даже читать все их названия[75]. Помимо всего прочего, отдельные книги тоже стали читать больше. Когда-то у каждой книги на латыни был всего один богатый владелец, который держал ее под замком в своей библиотеке и показывал лишь самым близким и хорошо образованным друзьям, теперь же тексты на родном языке шли по рукам, и одну книгу вполне могли прочитать человек десять.

Из-за того, что знания стали доступны в книжной форме, ценность умения читать стала очевидной для всех. Количество открываемых школ резко возросло. Университеты процветали. Книгопечатание стало естественным способом передачи и приема информации. Особенно полезным оно было для тех, кто хотел узнать или распространить новейшие научные теории. До изобретения книгопечатания научные труды копировались от руки переписчиками, которые зачастую даже не понимали описанных там концепций, из-за чего делали много ошибок. Таким образом, распространение научных идей было неполным и медленным. Печать позволила научным идеям распространяться намного быстрее и точнее, в результате чего научное сообщество в Европе, по сути, превратилось в единую организацию, рассматривавшую и критиковавшую новаторские идеи друг друга. Благодаря этому ученые стали намного влиятельнее, чем раньше. Когда в 1543 г. был опубликован труд Николая Коперника «Об обращении небесных сфер», многие астрономы получили его копии и это вызвало широкое обсуждение. Кроме того, текст не смогли скрыть церковные власти, хотя они и продолжали настаивать на том, что в центре Вселенной находится Земля.

Наука сделала несколько огромных шагов вперед не только благодаря печати наборным шрифтом. Не менее важной стала возможность печатать изображения. В 1542 г. Леонарт Фукс издал великолепный и замечательно иллюстрированный труд «Достопамятные комментарии к описанию растений». Команда профессиональных художников гравировала печатные клише, а затем раскрасила гравюры от руки по указаниям автора. Травники существовали уже много столетий, но еще никогда в них не было настолько научных описаний и таких замечательных иллюстраций, и уж точно не было другого научного труда, который был бы столь качественно и одновременно массово издан. Еще важнее печатные изображения стали для книги Андреаса Везалия «О строении человеческого тела», опубликованной в следующем году. В 1300 г. папа Бонифаций VIII запретил вскрытие трупов; соответственно, «Анатомия» Мондино де Луцци, написанная в Болонье около 1315 г. и во многом основанная на трудах Галена и арабских ученых, оставалась главным учебником по анатомии на протяжении всего позднего Средневековья. В 1478 г. появилась печатная версия, пережившая 40 переизданий и сохранившая галеновские анатомические идеи[76]. Эти идеи, конечно, были далеки от совершенства, ибо к вскрытию человеческих тел плохо относились и в античном мире – выводы Галена были по большей части основаны на вскрытии животных. Таким образом, серьезные ошибки в понимании анатомии сохранялись на протяжении веков. Большинство медицинских школ получало лишь по паре трупов повешенных преступников в год, а их вскрытия были скорее ритуальными, чем экспериментальными. В тех редких случаях, когда все-таки осуществлялось медицинское вскрытие, врач читал нужные главы галеновского текста в изложении Мондино, а хирург осуществлял необходимые надрезы. Студентам-медикам, которые наблюдали за вскрытиями, говорили, что у сердца три желудочка, а у печени – пять долей; в анатомических театрах того времени их не подпускали достаточно близко, чтобы они не могли увидеть все своими глазами и усомниться в том, что им говорят. Таким образом, вскрытие в присутствии учеников проводилось только для того, чтобы укрепить авторитет учителей, которые, по сути, обманывали их. Книга Везалия покончила со всем этим и положила начало научному изучению анатомии. Множество тщательно отрисованных и гравированных иллюстраций показывали вскрытые тела в разных позах, демонстрируя форму костей и мышц. Подобные изображения изменили отношение и к анатомии как таковой – хирурги занялись самостоятельными анатомическими исследованиями, несмотря на все запреты церкви.

Архитектура, география и астрономия тоже получили огромную пользу от печати изображений. Несмотря на то что «Четыре книги по архитектуре» Андреа Палладио (1570) вышли только на итальянском языке, они оказали огромное влияние на всю Европу благодаря изображениям архитектурных принципов Витрувия и других античных архитекторов. В том же году благодаря новейшим достижениям в печати изображений Абрахам Ортелий выпустил первый современный географический атлас, использовав проекцию Меркатора. В книге Тихо Браге «О новой звезде» (1573) содержались звездные карты того места, где годом ранее наблюдалась вспышка сверхновой. В «Механике обновленной астрономии» того же автора (1598) подробнейшим образом описывалось оборудование его обсерватории; он рассказывал, как ему удалось добиться такого высокого уровня точности при изменении неба и как другие могут улучшить его труды. Таким образом, книгопечатание не просто распространяло знание, но и служило катализатором для новых научных достижений.

Все вышеупомянутые следствия печатной революции, скорее всего, очевидны. Менее очевидны, однако, ее последствия для общества. Распространение печатного слова увеличило количество грамотных людей и одновременно повысило значимость письменного слова. Это, в свою очередь, изменило отношения между королями и их подданными. Государства стали собирать информацию обо всех, кто живет в их границах. Почти все страны Европы начали хранить информацию о крещениях, браках и похоронах. Англия начала вести подобные записи с 1538 г. Во Франции записи обо всех крещениях велись с 1539 г., а обо всех браках и похоронах – с 1579 г. В Германии, где некоторые приходы вели собственные реестры еще в 1520-х, большинство государств начали систематический сбор информации с 1540-х. В Португалии каждый двенадцатый приход вел свои реестры еще с 1520-х. На Трентском соборе в 1563 г. порекомендовали вести записи о крещениях, браках и похоронах во всех приходах, и большинство католических стран, которые еще этого не делали, подчинились рекомендации в течение 30 лет. В Италии, например, приходские реестры получили повсеместное распространение к 1595 г.

Регистрация была лишь вершиной айсберга. В Англии государство стало требовать колоссального количества письменных материалов. Каждый графский суд обязан был вести протоколы своих ежеквартальных заседаний. Церковные суды обязали вести реестр завещаний, а также хранить копии миллионов завещаний, описей имущества и отчетов, на которых основывали свои решения. Церковь экзаменовала и лицензировала школьных учителей, хирургов, врачей и акушерок. С 1552 г. чиновники стали выдавать лицензии трактирщикам и рестораторам. В каждом приходе от дорожников теперь требовали вести учет денег, собранных и потраченных на ремонт дорог. Церковные старосты вели учет приходских средств, а попечители – учет выданной милостыни. Организаторы местного ополчения записывали людей, прошедших курс военной подготовки, и вели учет налогов, взимаемых с поселений на оплату этой подготовки и военных припасов.

Государство отказалось от средневековых архивных свитков и сформировало отдельные департаменты для работы с разными аспектами управления страной. К концу века эти департаменты начали собирать статистику, оценивая такие параметры, как количество жертв каждой эпидемии чумы или количество гостиниц и трактиров, работающих в каждом графстве, а также централизованно учитывать все индивидуальные налоги. А еще правительство мешало публикации определенных книг. Книгопечатание вне Лондона разрешалось только в двух университетских издательствах, а все их публикации нужно было регистрировать в Почтенной компании торговцев канцелярскими принадлежностями в столице, так что официальные лица могли следить за всем, что выходило в печати, и запрещать любую литературу, противоречившую их интересам. Участие государства и в контроле над новой литературной культурой, и в слежке за населением благодаря этой культуре стало беспрецедентным явлением. Сегодня мы принимаем такое вмешательство как должное, но переход от фактического отсутствия записей о подданных в 1500 г. к подробному государственному наблюдению в 1600 г. стал огромным скачком.

Еще одним менее очевидным социальным последствием распространения печатных книг на родном языке стало изменение положения женщин в обществе. В Средние века очень немногих девочек учили читать. Даже если женщина умела писать, она знала, что подавляющим большинством ее читателей будут мужчины, и, если им не понравится написанное, они смогут легко заставить ее замолчать, уничтожив рукописи. Книгопечатание покончило с этим: если книга выходила достаточным тиражом, то полностью уничтожить его было практически невозможно. Кроме того, книгам все равно, кто их читает: многие учителя, конечно, даже не задумывались о том, чтобы брать девочек в обучение, но вот книга может оказаться в руках как у мужчины, так и у женщины. Умные женщины быстро поняли, что могут учиться по книгам с таким же успехом, как и мужчины. Более того, у женщин был еще и совершенно конкретный повод научиться читать. В течение столетий им твердили, что они с юридической, биологической, духовной и социальной точек зрения стоят ниже мужчин, а причина этому – яблоко, которое Ева предложила Адаму в Эдемском саду. Теперь же, когда появилась возможность научиться читать самостоятельно, они могли сами истолковать для себя библейскую историю и сформировать собственные взгляды на неравенство полов. Более того, они могли выразить эти взгляды в печати, будучи уверенными, что их слова прочитают другие грамотные женщины. Соответственно, не стоит удивляться, что в Англии, где доля грамотных мужчин за век увеличилась более чем вдвое, примерно с 10 до 25 процентов, доля грамотных женщин увеличилась еще значительнее: менее чем с 1 до 10 процентов[77].

Не удовлетворившись простым пониманием «почему существует предрассудок», многие женщины попытались исправить дисбаланс между полами. В Италии Туллия д'Арагона написала «Диалоги о бесконечности любви» (1547), заявляя, что в сексуальном влечении нет ничего безнравственного, а ассоциация женщин и полового акта с грехом – это женоненавистничество и само по себе аморально. Гаспара Стампа (ум. 1554) написала серию страстных и трогательных лирических поэм после того, как ее бросил возлюбленный, продемонстрировав литературный талант и аргументационное остроумие, каким могли похвастаться очень немногие мужчины. Отношения полов стали горячей темой в Италии в последнее десятилетие века, и на аргументы писателей-мужчин ответили несколько одаренных женщин. Лукреция Маринелла жестко выступила против писателей-женоненавистников прошлого в трактате «О благородстве и совершенстве женщин и недостатках и пороках мужчин» (1600). В диалоге Модераты Фонте «Женское правосудие, в котором ясно демонстрируется их благородство и превосходство над мужчинами» (1600) семь венецианок обсуждают, почему мужчины и брак приносят женщинам одни несчастья и насколько лучше сложилась бы их жизнь, если бы они остались незамужними.

В Англии тоже шли похожие дебаты. Изабелла Уитни стала первой английской поэтессой, издавшей свою книгу, выразив искреннюю горечь, пусть и довольно простыми языковыми средствами, в «Копии письма, написанного в стихотворном размере благородной женщиной своему непостоянному любовнику» (1567). Джейн Энгер в 1589 г. опубликовала весьма желчную «Апологию женщин», в которой спрашивала: «Был ли когда-либо [кто-то], кого так же обижали, оговаривали, ругали или с кем так же незаслуженно ужасно обращались, как с женщинами?» Замечательная Эмилия Леньер выразила мысли весьма многих, утверждая в поэме «Апология Евы в защиту женщин» (1611), что главную вину за вкушение яблока в Эдемском саду должен нести Адам. Бог сделал его сильнее, чтобы он взял ответственность за Еву, а он этот долг не выполнил – почему тогда виновата только она? И в Англии, и в Италии образованные женщины начали издавать переводы античных текстов. В 1613 г. Элизабет Кэри, леди Фолкленд, издала первую оригинальную пьесу на английском языке, написанную женщиной, – «Трагедию Мариам».

Все вышеперечисленные произведения – всего лишь вершина огромной волны женских произведений, опубликованных и неопубликованных: писем, религиозных трактатов, дневников, мемуаров, рецептов. К концу века тысячными тиражами печатались и перепечатывались книги по самопомощи, написанные женщинами для женщин – а стоили они не дороже, чем ежедневное жалование умелого работника. Они помогли женщинам сформировать свою идентичность и подкрепить растущее чувство индивидуальности. Таким образом, книгопечатание стало катализатором совершенно новых отношений между женщинами и знаниями – и, соответственно, между женщинами и мужчинами.

Реформация

Не стоит удивляться, что Реформация началась в немецкоговорящем княжестве – Саксонии. К 1517 г. Библия была доступна на немецком языке уже более пятидесяти лет, и благодаря ее различным редакциям многие люди стали читать и обсуждать слово Божье в приватной обстановке. И прочитанное их обеспокоило. Они увидели, насколько большая пропасть лежит между ранней церковью, какой ее изображала Библия, и современной им римской католической церковью. Например, в начале XVI в. вы могли купить индульгенцию – листок бумаги, который якобы отпускал некоторые или вообще все ваши грехи. Чем больше денег вы платили церкви, тем больше грехов вам отпускали. Но обоснования подобной процедуры в Библии не было. Действительно ли грехи будут отпущены, если купить листочек бумаги? Кое-кто начал подозревать, что недобросовестные священники просто выбирали те стихи из Библии, которые подходили для их целей – и скрывали те, которые им не подходили. А что насчет тех аспектов церкви, о которых в Библии вообще ни слова? В библейских текстах ничего не говорится о выплатах приходским священникам, не считая расплывчатых упоминаний десятины. Не говорится там ни о монастырях, ни о священниках-землевладельцах. В учении Христа нет ничего о какой-либо иерархической структуре церкви. Что же касается четок, обручальных колец, гимнов и священных одеяний – откуда вообще взялась эта религиозная атрибутика? К вящему недовольству многих, все эти вещи казались ненужными для настоящего предназначения религии – помогать людям жить сообразно слову Божьему на Земле.

В этой обстановке духовного недовольства на историческую сцену вышел Мартин Лютер, монах и доктор богословия из Виттенбергского университета, возмущенный поведением продавца индульгенций, который требовал огромных денег с горожан за листки бумаги. Деньги в итоге шли на строительство собора Св. Петра в Риме. Лютер решил поставить под сомнение законность действий папы. 31 октября 1517 г., по преданию, он прибил гвоздями список из 95 тезисов к дверям церкви Виттенбергского замка. В этих 95 пунктах, по сути, говорилось, что торговля индульгенциями – это просто уловка папы, который хочет получить больше денег. Лютер настаивал, что папа римский не имеет права освобождать людей от наказаний, кроме тех, что наложил сам: прощать грехи и решать, что произойдет с душами в чистилище, может только Бог. Он задал несколько острых вопросов по поводу власти папы. Если папа действительно имеет власть спасать души из чистилища, почему же он тогда просто не выпустит все души грешников вместо того, чтобы оставлять их там мучиться? Почему люди должны оплачивать мессы и за своих умерших родственников? И, прежде всего, если папа так богат, почему бы ему просто не построить новую церковь на собственные деньги?

Авторитет католической церкви пытались поставить под сомнение и до 1517 г. – катары в XIII в., лолларды в конце XIV, Ян Гус в начале XV, – но натиск Лютера оказался эффективным, потому что он точно выразил мысли многих людей по всей Европе. Более того, в отличие от средневековых еретиков, он мог широко распространить свои мысли благодаря книгопечатанию. К тому времени, как в 1520 г. его объявили еретиком, Лютер стал уважаемой и популярной фигурой, и люди даже начали адаптировать свою веру и церковные службы под его учения. То, что началось как попытка реформы католической церкви изнутри, очень быстро раскололо всю церковную структуру и единство христианского мира. Реформаторы самых разных взглядов стремились переделать церковь под свои духовные (и не очень духовные) цели. Ульрих Цвингли, Жан Кальвин, Филипп Меланхтон и Томас Мюнцер привлекли немало последователей; их учения различались, например, в таких вопросах, как «допустимо ли крещение младенцев» или «является ли причастие во время мессы подлинной манифестацией Христа или же всего лишь ритуалом в память о нем». Филипп I Гессенский, первый политический лидер, сделавший лютеранство государственной религией в 1524 г., даже обратился к Лютеру за поддержкой разрешения многоженства – хотя бы просто потому, что он сам хотел взять вторую жену. К 1530 г. Реформация распространилась за пределы германских стран – на Британские острова, в Нидерланды, Скандинавию и Восточную Европу. Последовали и другие отречения от папской власти. В Англии Генрих VIII окончательно оформил отпадение от Рима своим Актом о супрематии 1534 г., а датчане отказались от католицизма в пользу лютеранства в 1536 г. Даже в странах, где правители не отрекались от католической церкви, количество протестантов быстро росло.

Почему это так важно? Ответ во многом зависел от того, кем вы были и где жили. Сами протестанты позитивно восприняли освобождение от гнета католической церкви. Ограничивающие обычаи, старые законы и правила оказались отброшены. Граждане протестантских стран радовались, что им больше не нужно платить огромные деньги Риму за индульгенции и прочие подобные папские налоги. У кого-то камень с души падал благодаря тому, что не нужно было больше притворяться, что облатка во время мессы превращается в настоящее Тело Христово; другие радовались, что не нужно больше бояться после смерти попасть в чистилище. Но были, конечно, и недостатки. Многие церковные налоги больше не отправлялись в Рим, но это не означало, что их вообще отменили: их просто теперь получали светские землевладельцы. Это подняло новые нравственные вопросы: правильно ли платить церковную десятину помещику или ректору университета? Многие потеряли средства к существованию из-за отмены старинных ритуалов – например, владельцы гостиниц, в которых останавливались паломники, или гробовщики, которые до Реформации устраивали пышные похороны богачам. На более глубоком уровне тоже возникли определенное смятение и дезориентация. Религия была тесно переплетена с натурфилософией, или, если пользоваться современным термином, наукой; соответственно, религиозное сомнение неизбежно приводило к сомнению научному. Давайте рассмотрим эту проблему с точки зрения вашей собственной веры. Во что бы вы ни верили, вы все равно во что-то верите – будь то существование Бога или другой творящей силы или же случайное сочетание химических реакций. Вы примерно представляете себе, как появился мир и все, что с ним связано. Это не то, во что вы верите добровольно – ваши личные религиозные взгляды вполне могут сильно отличаться от того, что вы говорите публично, – а то, что вы считаете наиболее вероятным, основываясь на таких факторах, как ваше культурное воспитание, ваше понимание чужих идей и высказываний и личный опыт. А теперь представьте, что то, во что вы верите, половина известного мира просто отрицает, и готова взяться за оружие, чтобы не дать вам выражать свои взгляды. У вас, скорее всего, останется лишь два варианта: вы либо начнете сомневаться в том, правильно ли понимаете мир, либо начнете с удвоенной силой защищать то, что считаете истиной.

Не стоит сомневаться, что Реформация разделила мир. Но важно понимать и то, что она разделила мир не просто на протестантов и католиков. Понять, что именно означает термин «протестант», было довольно сложно. Тем не менее люди были искренне уверены, что взгляды, выражаемые ими на Земле, как-то повлияют на судьбу их бессмертной души. Одни наслаждались иконоборческой яростью, охватившей Цюрих в 1524 г., Копенгаген в 1530, Англию в 1540 и 1559 и Нидерланды в 1566 гг., когда радикальные протестанты с большим энтузиазмом разбивали статуи святых, сжигали кресты и замазывали побелкой изображения конца света и Страшного суда, украшавшие церкви, – других же она пугала. Даже если вам не нравилось платить деньги папе за сомнительные индульгенции, из этого вовсе не следовало, что вы хотите крушить усыпальницы святых и пускать по ветру их мощи. Особенно проблемным оказался вопрос о чистилище. В прошлом люди послушно молились за души предков и родственников; теперь же им заявили, что эти души уже отправились в рай или ад, и с этим ничего не сделать. В протестантских странах все монастыри и часовни, построенные для спасения души спонсоров строительства, были закрыты и пущены государством с молотка. Очень многие возмутились, когда усыпальницы их семей были конфискованы королем и проданы богатым купцам под снос или переделку в удобные загородные дома. Их предки не для этого завещали свои земли и богатства церкви, а не передавали их по наследству детям (и в конечном итоге им самим).

В XI в. церковь очень много сделала, чтобы обеспечить мир в Европе, сейчас же она сама разрывалась на куски. Одни страны выступали против других просто потому, что одни были католиками, а другие протестантами, а религиозные фракции внутри стран вели гражданские войны. Пожалуй, нет лучшей иллюстрации для старой пословицы «благими намерениями вымощена дорога в ад». Лютер всего лишь хотел искоренить коррупцию в церкви – это похвальное желание, с какой стороны ни посмотри, – но с него началось почти столетие непрерывных войн, преследование религиозных меньшинств по всей Европе в течение последующих трехсот лет и религиозная нетерпимость, которая в некоторых местах сохранилась и по сей день. Даже сам по себе список конфликтов XVI в. уже шокирует и отрезвляет. Первые бои начались во время Крестьянской войны в Германии (1524–1525), широкомасштабного народного восстания, вдохновленного учениями Лютера и Томаса Мюнцера. Оно было жестоко подавлено немецкими князьями – как католиками, так и протестантами, – а свирепые преследования, последовавшие за этим, предвосхитили кровавые расправы с католиками во время Благодатного паломничества (1536) и восстания Книги Молитв (1549) в Англии и протестантами в Нидерландах (с 1566 г.) и во время Варфоломеевской ночи в Париже (1572).

Напряженные отношения между национальными государствами во второй половине века лишь усугублялись религиозной подозрительностью. Появился страх перед иностранными шпионами, и государства начали следить даже за собственными подданными. В городах, которые когда-то радушно принимали любых новичков, беженцев отправляли в протестантские или католические гетто. С религиозных меньшинств брали огромные налоги и ограничивали их свободы. Когда английские и испанские корабли встречались в открытом море, они на основании религиозных разногласий считались врагами, имеющими право открыть друг по другу огонь. В Англии, где до этого редко использовались пытки в политических целях, правительство начало жестоко пытать католиков, чтобы выведать их тайны. В Испании на борьбу с протестантизмом отправили инквизицию. Трентский собор подтвердил легитимность и ортодоксию католической церкви, и было решено придать ей новых сил с помощью внутренних реформ, включавших в себя ужесточение дисциплины среди священников и запрет на еретическую литературу. Перед новым орденом иезуитов поставили задачу проповедовать, более эффективно управлять церковью и искоренить ересь. Напряженность между католиками и протестантами в XVI в. только росла; религиозные и политические разногласия объединились во взрывоопасную смесь, которая угрожала и благополучию людей на земле, и их возможности попасть в рай.

Реформация нанесла страшный удар по политической власти церкви. Высшее духовенство веками служило своеобразной неофициальной оппозицией для государей, не только давая им советы, но и ограничивая их власть. Самый известный пример в Англии – это Фома (Томас) Бекет, архиепископ Кентерберийский, который в XII в. противостоял Генриху II Английскому и в конце концов поплатился за это жизнью[78]. В большинстве стран прелаты считались одним из «сословий», наряду с аристократией и простолюдинами, и, соответственно, занимали важное место во власти. В средневековой Германии трое из семи курфюрстов, избиравших короля Германии (который после этого часто получал титул императора Священной Римской империи), были архиепископами. Теперь же во многих странах власть лидеров церкви рухнула вместе с гегемонией самой церкви. В 1559 г. все английские епископы, которых назначила покойная королева-католичка Мария I, отказались признать «елизаветинский договор», по которому им запрещалось проводить мессы и клясться в верности папе римскому. Елизавета I в ответ просто сняла их с должностей и отдала вакантные епархии священникам, которые согласились не только слушаться ее, но и отдать ей ценные церковные земли сразу после вступления в должность. Такие люди уже никак не могли ограничивать власть монарха. До 1529 г. почти все канцлеры Англии (самая высокая должность в правительстве) были епископами или архиепископами. Мария I за свое короткое правление (1553–1558) последовательно назначила на эту должность трех прелатов, но после ее смерти великую печать больше ни разу не держал в руках священник. В католических странах вроде Франции высшее духовенство по-прежнему занимало высокие должности во власти – достаточно хотя бы вспомнить знаменитых кардиналов Ришелье и Мазарини, которые в XVII в. совмещали церковную деятельность с государственной) – но теперь они стали просто государственными служащими, а не независимыми людьми, перед которыми отчитывался государь. Таким образом, Реформация уничтожила важный сдерживающий фактор королевской власти. Более того, она объединила светскую власть с духовной, сделав королей и королев одновременно главами национальных церквей в соответствии с максимой cujus regio, ejus religio (буквально «чья страна, того и вера»). Именно это стало итогом Аугсбургского соглашения 1555 г., покончившего с враждой между лютеранскими княжествами Германии и императором Священной Римской империи, королем Испании Карлом V. По этому соглашению государственной религией страны объявлялась религия ее правителя. Лютер не мог этого предвидеть или тем более стремиться к этому; сам того не желая, он запустил цепную реакцию, которая даровала королям абсолютную власть, – а сомневаясь в этой власти, вы навлекали на себя обвинения не только в государственной измене, но и в ереси.

Огнестрельное оружие

Когда Фрэнсис Бэкон объявил в 1620 г., что огнестрельное оружие «изменило облик и состояние всего мира», он говорил не о пушках XV в. Эти орудия предназначались в первую очередь для разрушения стен замков и городов. Они представляли собой технически продвинутые версии средневековых осадных орудий и, соответственно, играли роль в первую очередь в крупномасштабных конфликтах, а не мелких стычках. Их важность была отражена в развитии оборонной архитектуры. Около 1500 г. итальянские военные инженеры начали экспериментировать с trace italienne (бастионами), многоугольными звездообразными укреплениями с очень толстыми наклонными стенами, которые не только выдерживали вражеские ядра, но и позволяли защитникам прикрыть все имеющиеся подходы к крепости собственной артиллерией. Тем не менее большие пушки и бастионы в «итальянском» стиле по-прежнему представляли собой средневековое соревнование стен и стенобитных орудий. По-настоящему большой переменой стало появление ручного огнестрельного оружия. В 1500 г. даже более-менее переносное огнестрельное оружие представляло собой тяжелые мини-пушки, которые один человек едва мог даже поднять, не говоря уж о том, чтобы вести быструю и прицельную стрельбу. Нет, вы, конечно, могли держать и даже стрелять из таких пушек в одиночку, но к тому времени, как вы зарядите ее, прицелитесь и подожжете порох, враг уже вас сметет. Таким образом, старая технология по-прежнему имела заметное преимущество. Эскадрон арбалетчиков был более дешев в обслуживании, подготовке и транспортировке, чем эскадрон стрелков, экипированных первыми моделями аркебуз. Кроме того, арбалетные стрелы еще и точнее били в цель. Что же касается английских длинных луков – аркебузы не могли сравниться с ними ни в дешевизне производства, ни в мощности выстрела, ни в транспортабельности. Если бы в 1500 г. сто лучников сошлись в бою с сотней стрелков, то никакого сомнения в исходе боя не было бы. После того как первый, не очень точный залп из аркебуз убьет нескольких лучников, оставшиеся лучники перебьют всю сотню стрелков за секунды. В XVI в. баланс сил изменился. В 1600 г. при встрече сотни лучников с сотней стрелков уже первые обратились бы в бегство.

Баланс сил изменился благодаря новым технологическим прорывам. Стандартизация пуль для стволов определенного калибра позволила отливать пули дешево и в больших количествах, а солдаты могли передавать их друг другу. Колесцовый замок, пусть механизм и был весьма дорогим, позволял стрелять из пистолетов и длинноствольных ружей, не сжигая при этом километры фитиля. В 1584 г. Вильгельм I Оранский стал первым главой государства, убитым из пистолета; к концу века более половины солдат с обеих сторон конфликта Испании и Голландии были вооружены переносными длинноствольными ружьями[79]. Швейцарским наемникам, которые доминировали в европейских наземных баталиях в начале XVI в., пришлось осваивать мушкеты после серии поражений, кульминацией которых стал бой при Павии (1525). Еще одним показателем растущей важности огнестрельного оружия стало то, что полный доспех практически исчез с полей сражений: европейские солдаты по большей части теперь носили только нагрудники, наспинники и шлемы. Тяжелые пластинчатые доспехи приносили больше вреда, чем пользы, затрудняя движение и ограничивая зрение и слух. Кроме того, командиров-аристократов, которые могли себе позволить дорогие доспехи, было легко выделить из толпы и застрелить. С близкого расстояния пуля из аркебузы пробивала даже лучший пластинчатый доспех.

Некоторые историки говорят о «военной революции» в период 1560–1660 гг. Они утверждают, что в этом веке появилось налогообложение и парламентская представительная власть, необходимая для поддержки крупных армий пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, а это, в свою очередь, поспособствовало развитию современных национальных государств[80]. На самом деле военная технология и стратегия находились в постоянном развитии в течение многих столетий – по крайней мере, со времени изобретения стремян для рыцарских лошадей в начале VIII в. Соответственно, период, длящийся последние 1200 лет, лучше называть эволюцией, а не несколькими разрозненными революциями[81]. Кроме того, концепция «военной революции» того времени была выведена из изучения истории Швеции и Дании; точно такое же новаторское сочетание налогообложения, представительного парламента и больших армий пехоты, вооруженных стрелковым оружием, сложилось в Англии еще за двести лет до этого[82]. Тем не менее не стоит сомневаться, что развитие огнестрельного оружия в XVI в. действительно стало большой переменой, оставившей в прошлом рыцарский мир, в котором доминировала аристократия.

Вы можете оценить это преображение, представив себя короля на поле битвы в 1500 и 1600 гг. И в начале, и в конце века его жизнь имеет огромное значение: если король погиб, значит, битва проиграна, и, скорее всего, вместе с ней проиграна и война. Несмотря на все это, для средневекового человека было очень важно, чтобы король лично вел армию в бой – хотя бы потому, что его присутствие наиболее убедительно демонстрировало, что победа была обеспечена самим Богом. В 1500 г., если король хотел снизить риск своей гибели на поле боя, он надевал доспехи и держался подальше от вражеских лучников. Даже если он лично вступал в рукопашный бой, вероятность того, что арбалетчик разглядит его и сможет пробить доспех на большом расстоянии, была довольно мала, а телохранитель не давал слишком близко подобраться вражеским рыцарям. А вот если король отправлялся в битву в 1600 г., существовал совершенно реальный риск, что кто-то просто выхватит пистолет и застрелит его с близкого расстояния. Даже если он не выдвинется в первые ряды, его все равно может застрелить какой-нибудь смелый мушкетер. В этом столетии поле боя стало намного более опасным местом. Огнестрельное оружие превратило поля сражений в задымленные и невероятно шумные места, полные ужаса и смятения, где обычный порядок вещей мог быть перевернут с ног на голову. Простолюдин мог застрелить аристократа и короля, даже не понимая этого. Таким образом, появление огнестрельного оружия заставило королей покинуть поля битвы и передать командование опытным профессиональным солдатам. В 1500 г. король, лично командующий армией, был еще обычным делом: Ричард III Английский сражался и погиб при Босворте в 1485 г.; Людовик XII и Франциск I попали в плен, соответственно, в 1498 и 1525 гг.; Яков IV Шотландский погиб, командуя армией в битве при Флоддене в 1513 г., а король Португалии Себастьян без вести пропал в бою при Эль-Ксар-эль-Кебире (нынешнее Марокко) в 1578 г., – но вот после 1600 г. правящий монарх очень редко появлялся даже на дальних подступах к полю битвы. Это привело к определенным последствиям. Когда средневековый король вел армию в бой, он не мог никого обвинить, если что-то пошло не так. Поражение – это наказание от Бога. Если же король просто доверял армию генералу, то поражение не обязательно означало, что он больше не пользуется божественной поддержкой: он мог просто обвинить генерала в некомпетентности. Люди постепенно перестали считать, что военное поражение – наказание Божье. Конфликты окончательно приобрели светский характер.

Огнестрельное оружие преобразило и общество. Когда Эдуард III первым стал применять отряды лучников, он получил уникальное преимущество над всеми своими врагами. А огнестрельное оружие разнесло это преимущество в пыль. Солдат не обязательно было тренировать с детства, чтобы стрелять из аркебузы или мушкета: этому можно было научиться за несколько недель. Таким образом, крупные и лучше оснащенные армии снова стали доминировать на поле боя, и старое правило войны – чем больше армия, тем она сильнее – снова стало действовать. В 1470-х гг. численность армий Франции и Испании составляла соответственно 40 000 и 20 000 человек. К 1590-м во французской армии уже служило 80 000 человек, а в испанской – 200 000[83]. В начале XVII в. армии стали еще крупнее: голландцы держали под ружьем 100 000 человек, испанцы – 300 000, а французы – 150 000[84]. По всей Европе королям и князьям приходилось обкладывать население огромными налогами, чтобы оплачивать оружие, подготовку и жалование солдат для армии, достаточно многочисленной, чтобы выполнять поставленные задачи. Государства, перед которыми стояла угроза вторжения, поняли, что им нужна более эффективная система гражданской обороны, чем старинная практика «деревенские жители слышат набат, вооружаются старыми мечами или топорами и спешат в бой». Новое ополчение вооружали уже пистолетами, а для снабжения организовывались пороховые склады. У входов в заливы строили порты с низкими, широкими стенами, в стиле итальянских бастионов. Крупные страны, которые могли собирать налоги с большого числа подданных и ставить под ружье огромные армии, получили возможность просто стереть с лица земли маленькие страны, так что этим маленьким странам тоже пришлось готовиться к войне. В результате по всему континенту развернулась гонка вооружений. Война больше не была чем-то, что происходит временами: подготовка к войне стала неотъемлемой частью жизни для сотен тысяч людей, а государства использовали передышки мирного времени, чтобы укрепить оборону и подготовиться к следующему конфликту.

Появление огнестрельного оружия изменило многое и за пределами континента: оно позволило европейским странам доминировать в мировых океанах, а позже, под конец века, начать захват новых территорий. Здесь мы должны говорить точно: испанцы завоевали Южную Америку вовсе не благодаря огнестрельному оружию – им помогла целая совокупность факторов, включая пророчества аборигенов, суеверия, местные гражданские войны, оспу, а также тот простой факт, что дубины с каменными наконечниками и маленькие луки и стрелы значительно уступали толедским стальным клинкам и доспехам. Однако для защиты кораблей, идущих в Новый Свет и обратно, испанцы, конечно, использовали пушки. Английские и марокканские моряки с большим удовольствием нападали на плохо защищенные суда, груженные золотом и серебром. Это вызвало гонку морских вооружений, сравнимую с гонкой разработок стрелкового оружия. Португальская морская империя зависела от огнестрельного оружия даже больше, чем испанская. Диогу ду Коуту, португальский писатель XVI в., говорил, что его соотечественники в Индийском океане и на Дальнем Востоке вынуждены были сражаться с врагами, оснащенными почти таким же продвинутым оружием[85]. Везде, где португальцы устраивали торговые посты или «фактории», им приходилось защищать их укреплениями, пушками и стрелковым оружием. Благодаря всему этому европейские страны, которые не контролировали ни одного мирового океана к 1500 г., захватили их все к 1600. Таким образом, они стали доминировать в международной торговле на больших расстояниях, пусть и враждуя при этом между собой. А благодаря превосходству в огневой мощи они продолжали править морями вплоть до XX в.

Спад насилия среди частных лиц

Вы, наверное, подумали, что появление пистолетов привело к росту количества убийств; на самом же деле произошло нечто прямо противоположное. В Средние века жестокость была неотъемлемой частью повседневной жизни. Количество убийств обычно составляло примерно 40–45 на 100 000 человек, но иногда значительно превышало эту цифру. В университетском городе Оксфорде в 1340-х гг. оно достигло 110 на 100 000 человек – лишь немногим меньше, чем в Додж-Сити, одном из самых опасных городов американского Дикого Запада[86]. Часто насилие бывало совершенно незапланированным. Драки то и дело завязывались из-за женщин или споров в тавернах. Историк Мануэль Эйснер, специально изучавший тему, писал, что два из 145 убийств, дела о которых рассматривались в суде Лондона в 1278 г., состоялись после игры в шахматы[87]. Но в XV в. количество убийств стало снижаться, а в XVI внезапно уменьшилось вдвое. Как показывает график ниже, с 1500 по 1900 г. наблюдался четко заметный спад среднего числа убийств примерно на 50 процентов каждые сто лет.

Количество убийств (на 100 000 человек)[88]

Возникает логичный вопрос: почему? С чего вдруг люди по всей Европе перестали друг друга убивать? Есть два традиционных объяснения. Первое основано на работе немецкого историка и социолога Норберта Элиаса, который в книге «О процессе цивилизации» (1939) утверждал, что более «дикие» модели поведения людей были укрощены в начале Нового времени благодаря принятию новых социальных правил и более внимательному отношению к этикету. Насилие среди аристократов, когда-то намного более распространенное, чем агрессия среди простолюдинов, сдерживалось дуэлями и похожими кодексами поведения, которые сейчас ассоциируются с «джентльменами». Растущий класс горожан цивилизовал себя, гордясь религиозной жизнью, презиравшей насилие, и начал контролировать рабочий класс через проповеди в церквях. Постепенно все стали придерживаться одного и того же кодекса цивилизованного поведения. Второе традиционное объяснение еще проще: государства стали эффективнее наказывать преступников, так что люди перестали нападать друг на друга, боясь виселицы.

Несколько лет назад психолог Стивен Пинкер попытался разобраться в этом вопросе в книге «Лучшее в нас» (2011). Он в основном придерживался теории «процесса цивилизации» и предположил, что он был запущен двумя фундаментальными причинами: «экономической революцией» (людям стало выгодно торговать друг с другом) и усилением власти государств[89]. О первом он говорит так: «Если вы обмениваетесь с кем-то услугами или излишками продуктов, то ваш партнер по торговле внезапно становится для вас ценнее живым, чем мертвым»[90]. В книге Пинкера много интересных утверждений, но если приглядеться пристальнее, то его объяснение спада насилия в начале Нового времени не очень верно. Самое близкое к «экономической революции», о которой он говорит, произошло еще в XIII в. Более того, в XVI и XVII вв., когда количество убийств в Англии и Германии наиболее резко снизилось, подушные доходы в обеих странах остановились в росте или даже начали падать. Валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения в Англии упал на 6 процентов, а в Германии вообще рухнул на треть[91]. Английский спад особенно сильно ощутил на себе рабочий класс, доходы которого в реальном отношении упали почти наполовину[92]. Между экономикой и насилием среди частных лиц в XVI и XVII вв. корреляции просто нет.

Пинкер указывает и на другое традиционное объяснение: усиление власти государств. Впрочем, вместо того чтобы просто сказать, что государство начало с большей готовностью вешать людей, он утверждает, что сильные централизованные государства остановили вражду между аристократами и рыцарями и запустили процесс цивилизации. По его словам, «теперь лучшим способом разбогатеть стало не быть самым суровым рыцарем в округе, а отправиться к королевскому двору и втереться в доверие к королю и его окружению»[93]. Но феодалы веками втирались в доверие к королям, что вовсе не мешало им терроризировать крестьян в своих поместьях: одно вовсе не подразумевало прекращения другого. Более того, как видно на графике выше, в Италии эпохи Возрождения, на родине галантного поведения, количество убийств в это время выросло. Пинкер прав в том, что растущая власть государства привела к спаду насилия, но вот механизм, которым он это объясняет, неверен. Чтобы понять, что происходит, мы должны выйти за пределы традиционных объяснений и спросить, как и почему люди начали подчиняться государственной власти.

Давайте предположим, что у вас замечательный сад, в котором растут лучшие яблоки – настолько хорошие, что ваши соседи их регулярно воруют. Вскоре вы решаете, что воровство больше терпеть не намерены, и начинаете избивать палкой каждого пойманного вора. Большинство соседей после этого прекращают свои вылазки, но некоторые продолжают таскать яблоки, так что вы решаете сесть в засаду и размозжить следующему вору голову кирпичом. Воры как-то прознают об этом и перестают таскать яблоки, боясь встречи с вами и вашим кирпичом. Что это говорит нам о насилии? Когда вы просто терпели воровство, в саду была преступность, но не было насилия. Когда вы начали бороться с ворами, были и преступность, и насилие. А угроза кирпича на первый взгляд покончила и с преступностью, и с насилием. Если следовать Пинкеру, то последний этап нужно назвать ненасильственным, потому что никто никого ничем не бьет. Но если бы не было угрозы насилия, то воры бы вернулись. Насилие по-прежнему существует, только в латентной форме. Примерно это и случилось в XVI в.: прямого насилия стало меньше, а вот потенциального – больше.

Пинкер не рассматривает потенциального насилия. Его аргумент состоит в том, что насилия во всех его формах становилось меньше с течением человеческой истории. Это мнение в последние годы получило немалую поддержку. В недавней обзорной статье говорится, что «многие ученые одновременно и независимо друг от друга [пришли к общему согласию], что войны и насилие в целом пошли на спад в последнее время… и даже на протяжении всей истории»[94]. Эта оценка верна, если рассматривать только прямое насилие, изолированное от любых других форм применения силы. Но, как показывает моя история о саде, прямое насилие – всего лишь часть общей картины. Мы должны рассматривать силу во всех ее проявлениях, если хотим понять, что происходит, когда люди воздерживаются от нападения друг на друга.

В своем потенциальном состоянии сила может быть передана из одной компетенции в другую – например, от обиженной жертвы к судебной системе. Агрессивный человек воздерживается от насилия потому, что опасается, что его жертва может передать свое право на возмездие более влиятельной организации, например, государству, а его месть окажется куда более суровой. Если государства, способного исполнять наказание, не существует, то потенциальному преступнику нечего бояться: он может быть насколько угодно жестоким – и мы видим это по уровню насилия в примитивных обществах или крушению системы правопорядка во Флоренции во время «Черной смерти», когда беккини безнаказанно грабили и насиловали. Однако если государство готово потребовать с преступника «долг насилия», оно вполне может сокрушить его – даже если это будет богатый и влиятельный человек. Вот почему феодалы постепенно перестали терроризировать арендаторов своей земли: это было связано не с тем, что они не бывали в поместье и проводили время при дворе, добиваясь королевской благосклонности, как утверждает Пинкер, а с растущим страхом, что и их накажет государство, если они нарушат закон. То же самое можно сказать и об остальном обществе. Когда люди увидели, что государство готово жестоко наказывать убийц, им пришлось хорошенько задумываться, прежде чем прибегнуть к насилию.

Почему же государства в XVI в. оказались готовы к жестоким наказаниям? Это связано не просто с большей готовностью вешать преступников, как часто говорится в традиционных объяснениях. Еще с XII в. за воровство и другие тяжкие преступления казнили множество преступников. Изменения в первую очередь были вызваны явлением, которое мы уже обсудили, – ростом общей грамотности. Письменность улучшила коммуникацию между централизованным государством и местными чиновниками. Как мы уже видели, государство стало вести обширную документацию. И, что важнее всего, записи велись обо всех местных жителях. С течением десятилетий жертвы преступлений все больше стали доверять государству, считая, что оно разберется с преступниками по закону. Раньше узы чести заставили бы обиженного человека схватиться за кинжал, но теперь он все чаще думал примерно так: «Я не хочу рисковать головой, пытаясь отомстить самостоятельно; я позову констебля и буду добиваться справедливости через суд». Это решение объяснялось тремя главными причинами. Во-первых, наш истец больше доверял судебной системе, потому что она стала более эффективной; во-вторых, он знал, что судебная система более влиятельна, чем он сам, и лучше способна отомстить обидчику; в-третьих, он и сам боялся нарушить закон, убив обидчика из мести. С другой стороны, повышение эффективности судебной системы стало сдерживающим фактором и для преступника: вероятнее всего его бы задержали. Потенциальный разбойник с большой дороги теперь думал: «Если меня поймают, то мстить мне будет уже не моя жалкая жертва, а государство». Таким образом, улучшение передачи информации в обществе и более эффективная судебная система стали сдерживающим механизмом и для жертвы, желающей отомстить, и для потенциального преступника, замышляющего убийство.

Будет, конечно, большим упрощением сказать, что это стало единственной причиной спада насилия среди частных лиц. Еще один важный фактор – повышенное чувство индивидуальности, которое было неотъемлемой частью «процесса цивилизации». Индивидуализм, особенно во второй половине столетия, заметен в склонности людей вести личные дневники. Повышенное внимание к себе и своим страданиям явно помогло людям понять и страдания других: мы видим намного больше сочувствия в произведениях Шекспира и других писателей конца XVI в., чем в текстах их средневековых предшественников. В то же время индивидуализм и самосознание медленно меняли понятие самоуважения в обществе. Вспомните ту невероятную статистику убийств в Оксфорде в 1340 г.: одной из причин было то, что, как и в Додж-Сити, там жило много молодых амбициозных мужчин с ножами на поясах и друзьями-подстрекателями. Ножи никуда не делись и в 1577 г., когда Вильям Гаррисон в своем «Описании Англии» отметил, что почти любой молодой человек в Лондоне носит при себе кинжал. Но Гаррисон относился к этой практике с большим неодобрением. Хорошо воспитанные люди теперь выражали недовольство через суд. Весьма пуританское общество ранней елизаветинской Англии, где насилие не приветствовалось по религиозным причинам, несомненно, еще сильнее подрывало самоуверенность молодых мужчин, которые разгуливали по городу, вооруженные кинжалами. Когда-то достойным считался человек, который мстил за обиду самостоятельно, теперь же – тот, который считал подобное насилие ниже своего достоинства.

Наконец, стоит отметить, что государство продолжало бороться с насилием и непосредственным образом, перенаправляя его в общественно полезное русло, – например, на войну. Средневековые короли контролировали фракции в своих королевствах, сосредоточивая насилие на внешних врагах: они организовывали крестовые походы или шли войной на соседей. То же самое явление наблюдается и в современную эпоху: во время Второй мировой войны в середине XX в. в США резко снизилось количество убийств внутри страны[95]. Таким образом, государства помогали уменьшить уровень убийств, давая, в частности, молодым мужчинам более «респектабельные» поводы выплеснуть свою разрушительную энергию. Соответственно, на самом деле не так уж и парадоксально, что в столетии, в котором появились пистолеты и огромные армии, одновременно уменьшился уровень насилия среди частных лиц. Государство оказывало своеобразное цивилизующее влияние, направляя личные силы на общественное благо.

Основание европейских империй

За десятилетия, последовавшие за первым плаванием Колумба, европейские путешественники нанесли на карту невероятное количество новых земель. Тордесильясский договор поделил неизвестный мир между Испанией и Португалией, и обе страны, не теряя времени, воспользовались этим преимуществом. Колумб в своем четвертом путешествии в 1502 г. исследовал восточное побережье Центральной Америки. В том же 1502, а также в 1504 г. Америго Веспуччи, флорентийский банкир, и Гонсало Коэльо провели две экспедиции по исследованию Бразилии от имени португальской короны, доплыв вдоль побережья до нынешнего Рио-де-Жанейро. Васко Нуньес де Бальбоа пересек Центральную Америку и в 1513 г. открыл Тихий океан. В то же время португальцы продолжили и исследование Востока, добравшись в 1507 г. до Маврикия, в 1511 – до Малайского полуострова, а в 1513 – до Китая. Не желая проигрывать глобальную гонку, испанцы наняли португальского капитана Фернана Магеллана, и 270 человек на пяти кораблях под его командованием отправились на поиски западного пути в Китай в 1519 г. Они добрались до южной оконечности Южной Америки, обогнули ее и по Тихому океану добрались до Филиппин. Магеллан и почти вся его команда умерли в путешествии, но 18 человек на одном трещащем по швам корабле под командованием Хуана Себастьяна Элькано в 1522 г. вернулись на родину, совершив кругосветное путешествие. Всего за 30 лет европейские моряки прошли путь от полного незнания о том, что лежит на той стороне Атлантического океана, до кругосветного путешествия.

Скорость открытий не уменьшалась. Собственно, одно открытие вело к другому. Еще до того, как Элькано вернулся в Испанию, Эрнандо Кортес успел покончить с империей ацтеков. Вскоре ее судьбу разделила и империя инков. В 1536 г. испанцы основали Буэнос-Айрес. «Уже все пересечено и все известно», – объявил испанский историк Франсиско Лопес де Гомара в 1552 г.[96] К 1570 г., когда Абрахам Ортелий издал первый современный атлас, очертания Северной и Южной Америк в самом деле были известны, в том числе и немалая часть внутренних земель южного континента, а также восточное побережье Северной Америки. Европа, Азия и Африка на картах изображались практически так же, как и сегодня. Австралия и Антарктика оставались единственными еще не открытыми землями. На карте Ортелия есть континент, названный «Австралией» (он основывался на предположении, что Огненная Земля – северная оконечность антарктических земель), но довольно быстро, в 1606 г., обнаружили и «настоящую» Австралию. Таким образом, в XVI в. Европа открыла для себя почти весь неизвестный до этого мир.

Это невероятным образом изменило всю жизнь на Западе. Начнем с того, что географические границы христианского мира сильно расширились. До этого существовали довольно жесткие границы, за пределами которых католическая церковь не имела вообще никакого влияния, а путешественникам приходилось отдаваться на милость властителей, которые, в отличие от христианских королей, не имели перед ними никаких обязанностей. Атлантический океан пересекли в конце XV в., но понадобились десятилетия, чтобы новооткрытые земли стали частью христианского мира. К 1600 г., однако, Латинская Америка управлялась из Европы. На континенте были европейские губернаторы, административная работа велась на европейских языках, а золото и товары перевозились напрямую в Европу. В Африке и на Дальнем Востоке португальцы торговали с множеством разных народов (хотя там власть оставалась в руках местных правителей). Испанцы тоже создали международную торговую империю, перевозя серебро прямо из Латинской Америки в Китай через Филиппины – для этого в 1571 г. они основали там Манилу. Когда-то Венеция была рынком, где собирался весь мир; теперь испанцы и португальцы превратили весь мир в свой рынок.

Последовавшие за этим социальные и экономические перемены затронули не только Испанию и Португалию. Европа впервые столкнулась с последствиями долгосрочной инфляции: тонны золота и серебра хлынули из Латинской Америки в казну Испании, а из нее попали в европейскую экономику. Рассказы о сказочной стране Эльдорадо воплотились в реальность, когда испанцы открыли в 1545 г. серебряные рудники Потоси. Конечно, подобные рассказы и открытия побуждали к поиску приключений новых путешественников и завоевателей. Английские авантюристы последовали за своими испанскими соперниками. Джон Хокинс из Плимута возглавил три «треугольные» экспедиции: купив или захватив черных рабов в Африке, он обменивал их на золото и серебро у испанцев на Эспаньоле, а потом возвращался в Англию. Фрэнсис Дрейк, плававший с Хокинсом в его третьей экспедиции, совершил второе кругосветное путешествие в 1577–1580 гг., а Томас Кавендиш в 1585–1588 гг. возглавил третье; оба вернулись с невероятными богатствами. Но они были лишь самыми успешными из огромного числа охотников за фортуной, среди которых были как пользовавшиеся полуофициальным статусом каперы, так и откровенные разбойники. К концу века к португальцам, испанцам и англичанам в гонке за мировыми ресурсами присоединились французы и голландцы.

Путешественники привезли с собой не только золото и серебро: они вернулись со множеством образцов флоры и фауны, найденных в посещенных странах. Индейка, картофель, перец, помидоры, кукуруза и какао – это, пожалуй, самые очевидные из пищевых новинок того времени, но вместе с ними появились и новые вкусовые добавки: ваниль, душистый перец, чили. В Европу попали каучук и хлопок, а также красители, которые раньше достать было очень трудно или невозможно, – например, цезальпиния и кошениль. Появление табака подарило не курившим до этого европейцам совершенно новый способ употребления культурного растения. Пряности, которые в Средние века завозились в Европу с Востока по немыслимым ценам, – гвоздику, корицу, перец, мускатный орех, сахар – теперь привозили в таких огромных количествах, что цена на них резко снизилась. То же можно сказать и о других товарах с Востока – шелке, кокосах, баклажанах. В 1577 г. Вильям Гаррисон изумлялся тому, «сколько незнакомых трав, растений и фруктов привозят к нам из Индий, Америк, Тапробаны [Шри-Ланка], Канарских островов и всего мира». Короли, аристократы и богатые купцы коллекционировали экзотические вещи из самых отдаленных регионов, выставляя их в своих домах для развлечения гостей: индейские каноэ, индийские кинжалы, китайский фарфор, арабские музыкальные инструменты. Торговцы привозили в Европу и представителей других рас. Американских индейцев обычно выставляли как диковинки. Жителей Африки южнее Сахары продавали как рабов. Главным центром работорговли была Португалия, но Англия и Испания тоже принимали живое участие. Королева Елизавета I лично финансировала одну из работорговых экспедиций Джона Хокинса в 1560-х. Какая ирония: работорговля, которую в XI в. запретил, объявив варварской, Вильгельм Завоеватель, в XVI в. получила поддержку его наследницы.

Заключение

В XVI в. изменилось то, что и как ели люди. Изменилось то, что они читали. Многие переехали из деревень в города. В Северной Европе жить стало гораздо комфортнее, а вероятность насильственной смерти сильно сократилась. А еще шестнадцатое столетие вызвало интерес к глубочайшим вопросам человечества: как выглядит человеческое тело изнутри; какое место занимает Земля во Вселенной; насколько на самом деле огромно творение Божье; и, наконец, что делать, чтобы спасти свою душу. Впрочем, если определять самую значительную перемену столетия, то для меня основных кандидата два: рост грамотности общества и расширение границ мира. Пытаться как-то определить, какой именно из двух этих факторов больше отличает Запад 1600 г. от Запада 1500-го, почти невозможно. Сама эта дилемма показывает, насколько потрясающим выдался этот век.

Если посмотреть, что за это время изменилось в Мортонхэмпстеде, то мы поймем, что вышеупомянутые перемены были поистине повсеместными. Приходские документы считались чем-то само собой разумеющимся, а записи, связанные с Мортоном и его жителями, хранились в Эксетере и Лондоне. Весьма вероятно, что первые напечатанные книги появились в Мортоне именно в XVI в. Огнестрельное оружие, скорее всего, тоже попало туда в это время. Местное ополчение полностью реорганизовали, и в мобилизационных записях от 1569 г. говорится, что местные жители уже были вооружены длинноствольными ружьями. Что касается религии – страх, охвативший общество, когда Генрих VIII отобрал Англию у римско-католической церкви, в 1549 г. привел к восстанию Книги Молитв, которое началось в Сэмпфорд-Кортни в 14 милях от Мортона; кульминацией его стала серия сражений, в которых погибло более 5000 человек. Немало жителей Девона – графства с двумя побережьями – отправилось в Африку и Новый Свет под началом капитанов-девонцев вроде Джона Хокинса, Фрэнсиса Дрейка и Ричарда Гренвилла, вернувшись с экзотическими растениями и животными, а также черными рабами, которые стали слугами в домах богачей. Что касается домашней обстановки, в этой части Англии распространились оконные стекла и печные трубы. В доме, в котором я живу, семья Стоунингов сложила в холле огромный очаг с внешним дымоходом, чтобы похвастаться перед соседями. Следы окон-бифориев, в которых когда-то стояли стекла со свинцовыми решетками, тоже говорят нам о том, в каком комфорте они жили.

Несмотря на все это, возможно, самым значительным изменением стало само понимание того, что общество меняется. В предыдущие столетия люди знали, что Чума, Война, Голод и Смерть – это временные явления: они приходят и уходят. Но вот под конец XVI в. люди начали оглядываться назад и понимать, что жизнь изменилась фундаментальным образом и никогда больше не будет прежней. «Закрыть» Новый Свет уже не получится. Новые книги и новые открытия появлялись каждый год. На севере Европы люди видели вокруг разрушенные аббатства и понимали, что эпоха монастырей закончилась. Еще они видели заброшенные замки, ставшие ненужными после того, как пушки показали всю их уязвимость, и понимали, что эпоха рыцарства тоже ушла. Города и графства стали выпускать собственные исторические хроники, в которых описывали свои взлеты и падения. Собственно, именно тогда появилась история как наука: историки использовали множество документов, чтобы составить продуманный анализ прошлого, а не просто слово в слово переписывали цитаты из древних летописей. Таким образом, важнее было даже не то, что в XVI в. произошли невероятные перемены, а то, что люди впервые осознали, что эти перемены происходят. Понимание перемен – вот еще одна важная разница между средневековым и современным разумом.

Главный агент изменений

В XVI в. полно всем известных имен. Леонардо да Винчи написал самую знаменитую в мире картину, «Мону Лизу», в 1503 г. Через год Микеланджело создал «Давида», самую известную в мире скульптуру. Мы уже встречались с Магелланом, Кортесом, Коперником, Эразмом, Браге, Бэконом и Везалием, но еще это был век Нострадамуса, Макиавелли и Парацельса. Галилей и Шекспир родились в 1564 г. и, соответственно, прожили первые 36 лет своей жизни в этом веке. Но, хотя четыре из пяти описанных выше изменений нельзя свести только к одному человеку, пятое – все-таки можно. Раскол церкви прочно связан с именем Мартина Лютера. Более того, Лютер не просто запустил Реформацию: он непосредственно влиял на нее своими проповедями, гимнами, переводами, богословскими трудами и перепиской – а также личным примером; в частности, он стал одним из первых священников, кто женился и создал семью. Он был не единственным протестантским реформатором, но трудно сказать, могли ли идеи других стать такими же ясными, здравыми и всеобъемлющими, чтобы увлечь за собой значительную часть населения. Еще более сомнительно, что другие реформаторы смогли бы увлечь своими идеями столько светских правителей. Можно со всей определенностью сказать, что поступок Лютера в 1517 г. привел к самому драматичному религиозному перевороту за последнюю тысячу лет. По этой причине он заслуживает звания главного агента изменений в XVI в.

1601–1700

Семнадцатый век

Семнадцатый век представляет собой огромный парадокс. С одной стороны, это было худшее время для жизни со времен Черной Смерти. Голод убил миллионы людей. Многие страны раздирали внутренние конфликты. В некоторых регионах Германии смертность во время Тридцатилетней войны превысила 50 процентов. Франция потеряла миллион человек за время Фронды 1648–1653 гг. В Англии в 1643–1651 гг. бушевала гражданская война. Несколько стран вели между собой ожесточенные конфликты на море и на суше. Тем не менее, несмотря на все войны и разрушения, большинство европейских стран сейчас считают этот период своим золотым веком. Испанский золотой век начался с окончания Реконкисты (1492), и считается, что продлился вплоть до окончания Тридцатилетней войны в 1648 г. В Англии период между победой над Непобедимой армадой (1588) и смертью Шекспира (1616) тоже нередко называют золотым веком. Голландский и французский золотой век примерно совпадают с семнадцатым столетием. Во всех этих странах появились шедевры науки и искусства. Во Франции – Версальский дворец, картины Пуссена и Клода Лоррена, пьесы Мольера. Испания может похвастаться картинами Веласкеса, Мурильо и Эль Греко и литературными произведениями Сервантеса и Лопе де Веги. В Нидерландах мы находим Рембрандта, Франса Халса и Вермеера, а также множество жанровых художников. Рим пережил расцвет барокко, а Караваджо создал свои шедевры светотени. Это странное сочетание глобального кризиса и культурного процветания сразу напоминает о знаменитой фразе Орсона Уэллса из фильма «Третий человек»: «Когда Италией тридцать лет правили Борджиа, там были сплошные войны, террор, убийства и кровопролития, но при этом у них были Леонардо, Микеланджело и эпоха Возрождения. В Швейцарии царили братская любовь, пятьсот лет демократии и мира – и что они за это время создали? Часы с кукушкой». На самом деле, конечно, в Швейцарии не было никаких «пятисот лет демократии и мира», но вот идея Уэллса о прямой связи войн с культурными достижениями вполне применима к XVII в.

Возможно, мы поймем этот парадокс, если поразмыслим о контексте трудностей. Зажиточные граждане, конечно, жили в домах с печными трубами, застекленными окнами и удобной мебелью и, скорее всего, питались получше, чем недокормленные предки, но ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Париже конца XVII в. составляла всего 23 года. Если вы были сыном женевского буржуа, то могли ожидать, что проживете 30 лет, а если дочерью – 35. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Англии в среднем почти не менялась, составляя 30 лет – правда, были перепады с 24,7 в особенно плохой год (1650) до 35,3 в особенно хороший (1605). Это куда более низкий показатель, чем в предыдущем веке, когда ожидаемая продолжительность жизни иногда превышала 40 лет и очень редко падала ниже 30[97].

Фундаментальным фактором, ставшим причиной этой мрачной ситуации, стало изменение климата. Последние 40 лет историки называют XVII в. «малым ледниковым периодом», но лишь недавно воздействие погоды оценили по-настоящему. Как мы видели по XII в., падение среднегодовой температуры на 0,5 °C приводило к тому, что первые и последние заморозки случались соответственно на десять дней раньше и позже обычного, уничтожая весь урожай[98]. Риск последовательных неурожаев значительно вырастает даже при небольшом падении температуры, особенно на большой высоте. Кроме того, сильный дождь мог тоже повредить урожай, уменьшив его на треть, а то и наполовину. Как мы видели в главе о XIV в. крестьянину не обязательно было терять урожай полностью, чтобы лишиться возможности продать что-то на рынке: достаточно урожайности всего 3:1 вместо 5:1, чтобы остаться без излишков. А в чем была причина – недостатке азота в слишком активно возделываемой земле или холодном и дождливом лете, – в общем-то, неважно: если крестьянину нужно 70 процентов урожая, чтобы прокормить себя, семью и домашних животных, а также отложить зерно на посев для следующего года, то одного-единственного урожая на 30 процентов меньше обычного достаточно, чтобы ему больше нечего было продавать. Началась цепная реакция. Людям в ближайшем торговом городе стало не хватать зерна. Цена на хлеб повысилась – люди конкурировали между собой за уменьшающиеся запасы. А поскольку им приходилось больше тратиться на еду, оставалось меньше денег на необязательные вещи вроде предметов интерьера, инструментов и украшений. После падения спроса на эти вещи производившие их ремесленники стали меньше зарабатывать – а им-то как раз нужно было больше средств, чтобы тратить их на еду. В конце концов люди, находившиеся в самом низу пищевой цепочки, слабели, заболевали и умирали. И это последствия всего одного плохого урожая, половина которого погибла. Соответственно, последовательные неурожаи убивали тысячи людей, в том числе крестьян и их семьи, которым уже нечего было ни сажать, ни есть. Даже без суровых заморозков среднегодовое падение летних температур на 2 °C могло уничтожить от 30 до 50 процентов урожая – а именно это и произошло в Северной Европе в 1640-х гг.[99].

Последствия плохой погоды были ужасны. Французский историк в 1637 г. объявил, что «потомки нам не поверят: люди ели садовые и полевые растения, даже искали трупы животных. Дороги были усыпаны мертвецами… Наконец дело дошло до каннибализма». К сожалению, писатель оказался неправ: потомки ему очень даже поверили. Наблюдатель из Сент-Кентена писал в 1651 г.: «Из 450 больных, кому горожане были не в силах помочь, 200 были изгнаны [из города], и мы видели, как они умирают один за другим, лежа на обочине…» Через десять лет после этого другой француз написал, что «волчий корм стал пищей для христиан, ибо если они находят лошадей, ослов и другую падаль, то пожирают гниющее мясо»[100]. В 1692 г. во Франции случилась особенно суровая зима, за которой последовал Великий голод 1693–1694 гг.; умерло примерно 1,3 миллиона человек из общего населения в 22 миллиона. Зима 1695–1696 гг. убила 10 процентов норвежцев и около 15 процентов шотландцев. В 1696–1697 гг. от голода умерла треть населения Финляндии и десятая часть шведов.

К нехватке еды прибавились еще и изменившиеся эпидемии. В крупных европейских городах случилось несколько опасных эпидемий чумы: в Милане (1629), Венеции (1630), Севилье (1647), Осло (1654), Неаполе и Генуе (1656) и Вене (1679). Лондон пережил сразу несколько крупных эпидемий в 1603, 1625 и 1665 гг., а Амстердам – в 1624, 1636, 1655 и 1663–1664 гг. Оспа, ранее считавшаяся детской болезнью, стала куда более смертоносной примерно в 1630 г., превратившись во вторую по опасности болезнь и для взрослых, и для детей. Из-за голода и болезней смерть стала играть еще более значительную роль в жизни людей: отбирая младших братьев и сестер, родителей и детей, она заставила всех снова задуматься о Боге.

Катастрофичность отчасти объясняет парадокс этого столетия и его одновременно случившихся золотых веков. Люди ужасно страдали, но позже этот период вспоминали не по перенесенным страданиям, а по тому, что делали, чтобы их избежать. А они были готовы буквально на все. Мужчины, которые больше не могли обеспечить едой голодающие семьи, работая на земле, многие поколения кормившей их предков, бросали ее и уходили в город: количество приезжих в Лондоне ежегодно увеличивалось примерно на 6000 человек. Множество людей эмигрировали: к 1700 г. население американских колоний составляло более четверти миллиона. Пятая часть взрослых мужчин Шотландии оставила страну, причем многие из них отправились искать лучшей жизни в Польше. Примерно четверть миллиона португальцев покинула родину и отправилась искать счастья в других местах Португальской империи[101]. Многим французам и испанцам война была только на руку. Рост четверти миллиона солдат в армии Людовика XIV в 1690-х гг. едва достигал 170 сантиметров – из-за голода в детстве они росли с задержкой, – но, громя города Рейнской области, несомненно, радовались, что им не нужно возвращаться в Париж и страдать там от хронического недостатка хлеба[102]. Что же касается голландцев, то их золотой век связан не только с победой в Восьмидесятилетней войне с Испанией, но и с огромным богатством их империи.

Колоссальное неравенство в богатстве во всех этих странах тоже способствовало культурным достижениям, стимулируя конкуренцию среди всех – от бизнесменов и архитекторов до писателей и музыкантов – и благодаря ему появилось богатейшее наследие. Художники той эпохи, окруженные пустыми глазами голодной бедноты и чопорными улыбками нарождающейся буржуазии, не могли не чувствовать жалости и презрения. Последующим поколениям передалось в первую очередь чувство невероятной интенсивности жизни в тот период. В мире, где все пытаются выжить и продвинуться по карьерной лестнице, самым талантливым приходилось эксплуатировать свой талант на полную. Перефразируя знаменитые слова Эндрю Марвелла, английского поэта XVII в., люди отлично знали, что не «вечны наши жизни». Им нужно хвататься за каждую возможность, выдумывать, экспериментировать и помогать таким образом самим себе.

Научная революция

В XVI в. ученые начали понимать, что прославленные тексты древних авторов содержат ошибки. Расхождения между анатомией Галена и настоящим человеческим телом мы уже упоминали, равно как и пробелы в географии у античных географов. Обеим дисциплинам прошлось пройти через длительный процесс экспериментов, чтобы обнаружить границы древних знаний. Мореплаватели, путешествуя между континентами, поспособствовали научному прогрессу, потому что им требовались более продвинутые математические методы для определения своего положения, направления и скорости в море. Они привезли в Европу неизвестные ранее растения из Нового Света, что, в свою очередь, заставило ботаников провести новые исследования флоры. Кроме того, эти открытия поставили новые научные вопросы. Те, кто были действительно заинтересованы в понимании истинной природы вещей (а не просто ссылались на древние авторитеты), начали использовать подход, который сейчас называется научным методом: формулировали исследовательский вопрос и находили данные, которые позволяли выдвинуть гипотезу, а затем проверить эту гипотезу и отбросить ее в пользу новой, если прежняя оказалась неверной. Подобная модель исследований была изложена в Англии Фрэнсисом Бэконом в «Новом Органоне» (1620), но к тому времени ее уже применяло большинство натурфилософов по всему континенту. Историки обычно называют этот сдвиг Научной революцией.

Из всех наблюдаемых явлений, которые заставили людей мыслить по-новому, наибольшее внимание привлекли звезды, для исследования которых приходилось применять более продвинутые методы. «Новая звезда», или сверхновая 1572 г., описанная Тихо Браге, не вошла в атмосферу Земли. Из этого следовало, что она была новой, подвижной частью небесной тверди. Подобное явление прямо противоречило учению Аристотеля, согласно которому звезды формировали прозрачную сферу вокруг Земли и планет. Браге построил лабораторию и составил карту всех найденных им звезд, чтобы попытаться объяснить форму и состав небес. Незадолго до его смерти в 1601 г. к нему присоединился молодой немецкий астроном и математик Иоганн Кеплер, который и сам увидел «новую звезду» в 1604 г. Используя данные Браге, Кеплер сформулировал первые два знаменитых закона движения планет и опубликовал их в книге «Новая астрономия» (1609). Это были научно проверенные теории: данные Кеплера о движении планеты Марс помогли ему определить, что она движется по эллиптической орбите; что, в свою очередь, дало ему возможность предсказать ее дальнейшее движение. Когда-то движение планет было объектом изумления и веры, теперь же стало делом научных знаний и понимания.

Пока Кеплер работал над «Новой астрономией», Иоганн Липперсгей, изготовитель линз из голландского Мидделберга, создал подзорную трубу, которая увеличивала изображение втрое. В 1608 г. он запатентовал идею. Очень скоро слухи о его изобретении разнеслись за пределы страны. Годом позже в Англии Томас Хэрриот собрал телескоп, с помощью которого смог наблюдать поверхность Луны. В Италии Галилей сконструировал телескоп, который увеличивал в 33 раза, и с его помощью разглядел четыре крупнейших спутника Юпитера. Результаты он опубликовал в 1610 г. в книге Sidereus Nuncius («Звездный вестник»). Название очень подходящее: телескопы, подобно кораблям, дарили новые виды и знания, о которых ранее люди и мечтать не могли. Кеплер присоединился к Галилею в изучении спутников Юпитера, построив улучшенный телескоп в 1611 г. и тогда же опубликовав результаты своих исследований. В 1627 г. он издал сборник измерений более тысячи небесных тел, сделанных им и Браге, под названием «Рудольфинские таблицы». Они позволили другим астрономам самим убедиться, действительно ли планеты обращаются вокруг Солнца по орбитам, описанным Кеплером.

После этого в XVII в. начался настоящий бум астрономических изобретений и экспериментов. Обсерватории построили в Лейдене (1633), Гданьске (1641), Копенгагене (1637–1642)), Париже (1667–1671)) и Гринвиче (1675–1676). Экспериментируя с телескопами-рефракторами, Ян Гевелий понял, что чем длиннее инструмент, тем больше мелких деталей можно увидеть с его помощью. В 1647 г. он построил телескоп длиной 3,5 метра, который увеличивал изображение в 50 раз. В 1673 – 45-метровый, заключенный в деревянную трубку. Новое чудесное изобретение оказалось не слишком практичным, потому что использовать его можно было только на открытом воздухе (он свисал на веревках с 27-метрового столба), а от малейшего ветра начинал дрожать, но этот телескоп дает нам представление, на что были готовы астрономы того времени. Но для настоящего научного прорыва понадобился гений, и этим гением стал Исаак Ньютон, изобретший в 1668 г. телескоп-рефлектор: он увеличивал в 40 раз, хотя имел длину всего лишь 30 см. Имея в своем распоряжении такие инструменты, астрономы начали систематическое изучение космоса. Имена многих из них известны нам до сих пор: Джованни Кассини из Генуи, который помог оборудовать Парижскую обсерваторию и открыл спутники Сатурна; Джон Флемстид, первый английский королевский астроном, который внес в каталог втрое больше звезд, чем Браге; и Христиан Гюйгенс. Последний работал во многих отраслях, но конкретно в астрономии благодаря своей работе с линзами и телескопами первым увидел кольца Сатурна, а также измерил расстояние от Земли до Солнца, которое получилось равным 24 000 земным радиусам (ошибка составила всего 2,3 процента).

Ну и что из этого? Космос не влиял на жизнь на Земле, так что в чем была реальная ценность всех этих открытий? На самом деле, в начале XVII в. многие считали, что звезды вполне реально влияют на жизнь на Земле. Астрология была не просто суеверием тех, кто любит читать гороскопы: считалось, что звезды связаны со всем, что есть в природе. Если вы заболевали, то врач спрашивал, когда начались симптомы, чтобы проверить, какие планеты восходили в этот момент. Хирург советовал вам пустить кровь, если звезды располагались особенно удачно. При дворах европейских монархов официально работали астрологи. Даже натурфилософы относились к астрологии серьезно: Кеплер поначалу занялся изучением звезд в том числе потому, что хотел составлять более точные гороскопы. Таким образом, когда старый мир гадания по звездам столкнулся с новой наукой астрономических наблюдений, удар получился невиданной силы. Люди увидели, что звезды – это сферы, которые передвигаются по предсказуемым орбитам, а не магические вершители человеческих судеб. А еще они увидели, что Луна – большой безжизненный кусок камня. И как такие объекты могут влиять на здоровье и благополучие людей? Кто-то даже начал задавать вопрос, не живут ли на других планетах такие же люди. Распространяется ли творение Божье на другие миры? А если звезды не находятся на прозрачной сфере, то в чем еще ошибся Аристотель? Где находится рай, который вроде как располагается над звездами? Само то, что мы вообще задаем вопрос «Ну и что из этого?» в отношении астрономии, уже говорит о важном развитии научной мысли по сравнению с 1600 г.

Астрономия стимулировала научные исследования и в других областях. Изучение планет привело английского физика и врача Уильяма Гилберта к написанию труда «О магните» (1600), в котором он заявил, что космос – это вакуум, электричество – сила, а Земля – гигантский магнит с железным ядром, который ежедневно совершает оборот вокруг своей оси. Итальянца Галилея физические законы Земли интересовали в не меньшей степени, чем ночное небо. В молодости он, наблюдая за покачиванием люстры в Пизанском соборе, заметил, что маятник тратит одинаковое время на одно качание, даже когда амплитуда колебания уменьшается. Позже его исследования свойств маятника помогли ему разработать часы с маятником. Однако проект так и не был реализован, но идея дошла до Христиана Гюйгенса, который сконструировал первые подобные часы в 1656 г. Эти часы, намного более точные, чем все предыдущие, стали образцом для хронометров на ближайшие триста лет. В 1675 г. английский натурфилософ Роберт Гук предположил, что с помощью часов с маятником можно измерить силу притяжения; к тому времени эксперимент, доказывающий это, был проведен Жаном Рише в 1671 г. Гюйгенс также сотрудничал с немецким математиком и философом Готфридом Вильгельмом Лейбницем, который сконструировал первый механический калькулятор и независимо от Ньютона создал математический анализ.

Все эти люди были эрудитами. Их интересовали не только оптика, физика или математика: многие из них занимались также химией, биологией и ботаникой. Роберт Бойль в 1675 г. дополнил работу Гилберта об электричестве, показав, что электрические силы действуют в вакууме, экспериментировал с газами и сформулировал закон Бойля: объем газа меняется обратно пропорционально давлению. Достижения в конструкции телескопов сопровождались созданием микроскопов. Галилей позаимствовал идею микроскопа у Липперсгея и его коллеги Захария Янсена и разработал собственную версию, которую назвал своим «маленьким глазом». Роберт Гук привел увеличенные изображения растительных «клеток» (именно он их так назвал) и насекомых в «Микрографии» (1665). Голландец Антони ван Левенгук превзошел всех остальных в своих микробиологических исследованиях. Используя микроскопы с увеличением до 200 раз, он открыл бактерии, сперматозоиды, клетки крови, нематод, одноклеточные водоросли и паразитов. Ранее считалось, что очень маленькие существа размножаются простым делением, но теперь стало ясно, что даже самые мелкие формы жизни способны размножаться половым путем. Использование увеличительных линз коренным образом изменило восприятие природы человеком.

Все эти прорывные научные работы достигли апогея в «Математических началах натуральной философии» Исаака Ньютона (1687). Для признания понадобилось некоторое время, но позже книгу назвали одним из величайших научных достижений всех времен. В ней излагалась ньютоновская теория тяготения – которая, как гласит легенда, пришла ему в голову, когда на него упало яблоко, – покончившая со спорами о том, что́ удерживает планеты на орбитах. В книге предлагались формулы для вычисления сил тяготения, которые позволяли изучать их количественно, а не просто понимать качественно. Также там были изложены методы вычисления сравнительной плотности планет и Солнца, подтверждалась гелиоцентрическая теория Коперника, объяснялось движение Луны и ее влияние на земные приливы, а также то, почему кометы движутся по своим орбитам. Кроме того, в книге содержались три знаменитых ньютоновских закона движения. Вместе с работой Ньютона по оптике, начатой в 1670-х гг., но опубликованной лишь в 1704, эти открытия выявили большинство ошибочных суждений Аристотеля о природе и дали основу для дальнейших тщательных исследований природных явлений.

Важнейший фактор, благодаря которому все вышеописанные труды приобрели свою значимость, – то, что результаты быстро распространялись среди натурфилософов, так что один мог улучшить работу другого. За очень немногими исключениями, это были не тихие открытия мистиков-отшельников, чьи рукописи бесследно исчезли в архивах науки. Теперь ученые труды шумно публиковали и активно обсуждали по всей Европе. От образованных людей ожидали, что они будут знакомы с новейшими научными дебатами, а от энциклопедий – что будут содержать актуальную научную информацию. Серия тонко выполненных гравюр с миниатюрными организмами могла стать бестселлером, что доказала «Микрография» Гука. Ведущие натурфилософы эпохи также создали множество научных организаций. В Венеции в 1603 г. организовали Академию деи Линчеи, в которую входил Галилей. Группа натурфилософов Баварии основала «Академию природных диковинок» (позже переименованную в «Леопольдину») в 1652 г., а в 1677 она получила императорскую поддержку. Лондонское королевское общество было основано в 1660 г. и получило первую королевскую хартию в 1662. Французская Академия наук была основана Людовиком XIV в 1666 г. Эти общества стали распространять между своими членами и подписчиками регулярные публикации о новых открытиях: «Философские труды Королевского общества» стали выходить с 1665 г., а «Эфемериды» Леопольдины – с 1670. Люди стали понимать, что впереди их ждет бесконечное множество открытий, и не будет такого момента, когда после нескольких прорывов наступит новая стабильность. С этого времени научные знания находятся в состоянии вечного прогресса.

Не стоит и говорить, что научные открытия оказали огромное влияние на философию того времени. Во-первых, научный метод имел эмпирическую природу. Фрэнсис Бэкон оказался не единственным, кто понял, что эмпиризм забил последний гвоздь в гроб богословской науки, в которой причины и смысл природных явлений интерпретировались в соответствии со Священным Писанием. Не менее важным было и появление рационализма – философии, гласившей, что знания можно получить только с помощью разума. Самый знаменитый ее сторонник, Рене Декарт, и по сей день ассоциируется с дедуктивной формулой «Я мыслю, следовательно, существую». Но Декарт и более поздние рационалисты, в частности Лейбниц, были не только философами, но и учеными. Таким образом, сохранялась тесная связь между теми, кто занимался научными исследованиями, и теми, кто разрабатывал процессы, с помощью которых научные знания могут быть получены и проверены. Это помогало поддерживать связь между эмпиризмом и рационализмом – людям, естественно, хотелось эмпирически проверить любые знания, полученные рациональным образом. Лишь иногда великие мыслители ненадолго отходили от рационализма и предавались фантазиям. Последняя книга Христиана Гюйгенса, «Космотеорос» (1698), отчасти посвящена обсуждению условий жизни на Юпитере и Сатурне и тому, живут ли обитатели этих планет в домах и есть ли у них вода, растения, деревья и животные. Он рассудил, что да, живут и есть. С высоты наших 300 с лишним лет новых исследований, видя такой вывод, мы можем вполне усомниться в рационализме Гюйгенса. Тем не менее, в то время хорошо образованным людям дозволялось выдвигать предположения на научные темы, а менее образованные вполне резонно верили в эти предположения.

Вот мы и добрались до главного вопроса. Дело было не в том, что новые знания сами по себе многое изменили: произошел сдвиг в полномочиях определять истинность знаний. В средневековый период этими полномочиями обладали лидеры Церкви и распространители фольклора, но с середины XVII в. их место заняли натурфилософы. Давайте посмотрим хотя бы на Галилея. В 1613 г. его попросили написать письмо великой герцогине Тосканской, в котором объяснялась бы гелиоцентрическая теория Коперника. Письмо опубликовали, и в 1616 г. Галилей предстал перед римской инквизицией. Ему сообщили, что разговоры о гелиоцентрической вселенной – это абсурд и ересь, а идея, что Земля каждый день совершает оборот вокруг своей оси, смехотворна. В тот раз он отделался лишь выговором, но в 1633 г. его снова обвинили в проповедовании гелиоцентризма, и на этот раз папа Урбан VIII приговорил его к пожизненному заключению. Тем не менее, через несколько десятилетий мнение папы о научных вопросах уже просто никого не интересовало: люди обращались за советом к авторам научных работ, а не к богословам. Вот в чем заключалась настоящая Научная революция. В 1633 г. авторитет в научных знаниях все еще принадлежал Церкви; к 1670 г., однако, он уже полностью перешел в руки научного сообщества.

То, что из-за этой смены власти религия стала противостоять науке, часто считают доказательством того, что с этого момента они пошли разными дорогами. Это совершенно неверно. Практически все ученые, сделавшие великие открытия того времени, были глубоко религиозными людьми: они считали свой коллективный труд исследованием природы Божьего творения. Фрэнсис Бэкон написал презрительный памфлет против атеизма, а Готтфрид Вильгельм Лейбниц в своей «Теодицее» попытался примирить свою христианскую веру с научной философией, утверждая, что Бог в лице нашего мира «создал лучший из всех возможных миров». Исаак Ньютон тоже был человеком набожным и всю жизнь провел, ища научные истины в Библии, – в том числе и предсказания конца света. Это сочетание религиозной целеустремленности и научных исследований в XVII в. оказалось мощным «коктейлем», и религиозную составляющую здесь нельзя недооценивать. Особенно верно это в отношении ученых, которые пытались осознать творение через научные эксперименты: они боролись с суевериями, потому что считали их не только ложными, но и неугодными Богу. В течение столетий религия и суеверия мирно сосуществовали; теперь же религия объединилась с наукой, чтобы уничтожить нерелигиозные верования и показать жителям Европы божественную истину.

Научные знания быстро просочились в повседневную жизнь. Суеверные обычаи вроде похорон кошек в печных трубах ушли в прошлое. Люди перестали пользоваться лекарствами из толченых останков и экскрементов животных, предпочитая им средства, эффективность которых более заметна. И, что интереснее всего, они перестали верить в колдовство. В XVI в. в Англии и Уэльсе повесили десятки ведьм, а в других странах их жгли сотнями. (Лишь в Англии и Уэльсе, а также позднее в Америке колдовство считалось светским преступлением, за которое казнили повешением, а не ересью, за которую сжигали на костре.) В начале XVII в. количество убитых ведьм измерялось уже тысячами; самые суровые преследования отмечены в Германии в конце 1620-х. Ужаснее всего дела обстояли в Бамберге: тамошний князь-епископ построил специальный «дом ведьм», куда людей сажали и систематически пытали до тех пор, пока они не сознавались в колдовстве и не доносили на других. После этого жертв сжигали на костре или, если они отдавали все свое имущество князю-епископу, отрубали голову. По всей Европе были подвергнуты жутким пыткам и убиты десятки тысяч человек. Но вся инфраструктура охоты на ведьм рухнула в конце XVII в. Последнее сожжение ведьмы во Франции состоялось в 1679 г. (Перонн Гогийон и ее дочь). В Англии последних ведьм повесили в 1682 г. (Бидфордские ведьмы). Процесс над Салемскими ведьмами в 1692 г. стал последней казнью ведьм в Америке. Последняя массовая казнь за колдовство вообще случилась в Шотландии в 1697 г. (ведьмы Пейсли).

Действительно ли Научная революция поспособствовала прекращению веры в колдовство? Как выразился один историк, «очень трудно в точности сказать, каким образом мысли Исаака Ньютона о траекториях движущихся тел, изложенные в его “Началах” 1687 г., заставили окружных судей не отдавать ведьм под суд, а жителей деревень – перестать обвинять друг друга в колдовстве»[103]. Эта мысль тем более верна, если помнить, что достаточными научными познаниями для того, чтобы понять «Математические начала» Ньютона на момент их публикации, во всей Европе обладали примерно семь человек. Если научные знания действительно привели к упадку суеверий в целом и веры в колдовство в частности, как это произошло?

Ответ – в причине, по которой люди вообще верили в колдовство. Ведьмы много столетий были культурным явлением в Европе, но в конце XV в. связь между колдовством и ересью привела к тому, что все больше ведьм стали представать перед церковными судами. Чем больше слушалось судебных дел о колдовстве, тем быстрее распространялся страх перед ним. Новости сработали как пропаганда, предупреждая людей о потенциальной опасности. Хотя многие обвинения в колдовстве имели в своей основе лишь женоненавистничество или простую неприязнь, но идея, что колдовство существует, набирала популярность вместе с верой в том, что существуют невидимые и неподотчетные нам силы природы. Знания о гелиоцентрической природе, открытие электричества и другие новые научные идеи позволили людям поверить, что существует множество других вещей, недоступных человеческому глазу. Математик Джон Ди, например, верил в алхимию и астрологию и даже устраивал «экспериментальные» спиритические сеансы, чтобы понять волю ангелов. Кто на самом деле знал, во что можно верить? Скорее всего, из-за изобилия открытий люди начали сомневаться, что вообще хоть что-то знают о мире. Соответственно, их страхи стали распространяться и расти, и в конце концов поразили общественное мнение в целом. Однако в середине XVII в. научному сообществу удалось стабилизировать сомнения общества и создать своеобразное новое равновесие. Как мы уже увидели, знания о том, что планеты – не вершители человеческих судеб, а просто небесные тела, движущиеся по предсказуемым орбитам вокруг Солнца, стали преобладать, заметно принизив значимость этого суеверия. Научные организации, признанные королевскими хартиями, подарили людям стабильность, которой у них не было еще с начала прошлого века. Не обязательно было понимать «Математические начала» Ньютона, чтобы быть уверенным, что сам Ньютон и другие члены Королевского общества их понимают и могут объяснить многие аспекты устройства Вселенной, которые когда-то казались такими пугающими. Благодаря этой новой уверенности полное отсутствие эмпирических доказательств колдовства истолковать оказалось нетрудно: получалось, что даже ведьм, которые сами признавались в колдовстве, сжигали и вешали без всякой причины.

Медицинская революция

Медицинские открытия XVII в. во многом принадлежали Научной революции. Но последствия их оказались невероятно значительными. Медицинские знания необходимы всем, потому что рано или поздно недуг может настигнуть кого угодно. Дело было не только в том, верит общество в медицинских вопросах врачам или лидерам церкви; это был вопрос личной веры. Во что вы на самом деле верите? Если вы или ваши родные заболеют, вы обратитесь к врачу или будете молиться?

Как мы уже видели, хирурги, врачи и аптекари существовали еще в Средние века, а медицинское образование можно было получить, начиная с XII в. Соответственно, вы могли бы предположить, что, заболев, люди посылали за врачом, а получив травму или перелом – за хирургом. Но на деле все оказалось не так просто. Архивы английских завещаний позволяют нам в точности узнать, что именно люди делали, столкнувшись со смертельной болезнью или травмой. Большинство людей не платили за медицинскую помощь, вместо этого посылая за священником ради спасения души, а если родные не могли присматривать за ними, то платили местным сиделкам, чтобы те облегчали им страдания, стирали одежду и постель и готовили. Оказывается, в 1600 г. лишь примерно каждый пятнадцатый человек среднего достатка, находясь при смерти, платил за профессиональную медицинскую помощь. А вот к 1700 г. к медикам обращалась уже почти половина населения.

Услуги медиков и сиделок, за которыми обращались умирающие люди с движимым имуществом от 100 до 200 фунтов, в Восточном Кенте[104]

Вышеприведенный график основан на регионе, по которому сохранилось больше всего данных, но архивы Беркшира и Западного Суссекса показывают, что похожий переход от сиделок к профессиональным медикам произошел и в других регионах Южной Англии. Другое исследование показало, что богатые люди по всей стране в эту эпоху стали намного регулярнее платить за медицинские услуги[105]. Даже в далеком Мортонхэмпстеде, до которого в XVII в. еще невозможно было добраться колесным транспортом, обосновался практикующий медик: Джошуа Смит стал первым квалифицированным врачом города, получив лицензию в 1662 г.[106] Что интересно, хотя качество доступной медицинской помощи было прямо пропорционально состоятельности пациентов, регулярность медицинских консультаций у богачей – с движимым имуществом, превышавшим 200 фунтов, – была лишь немногим выше, чем изображено на графике. На другом конце спектра некоторых бедняков, у которых не было денег на медицинскую помощь, обслуживал врач, работавший в их приходе. В общем, можно с уверенностью сказать, что большинство людей, которые хотели обратиться за профессиональной медицинской помощью в 1700 г., могли эту помощь получить.

Рост доверия к медицинской помощи был связан прежде всего с переменами в самой медицине. Если вы заболевали в 1600 г., то ваша мать, жена или сиделка стали бы вас лечить, посадив на особую диету или давая лекарства, приготовленные из трав, животных и прочего, что можно достать в вашей округе. Если же болезнь не отступала, вы посылали либо за врачом, либо за приходским священником. Врач, вполне возможно, окажется непрофессионалом. Кроме того, он может прописать вам дорогие лекарства, основываясь на цвете вашей мочи и положении звезд в тот момент, когда вы почувствовали первые симптомы недомогания. Однако, как показывает вышеприведенный график, в 1600 г. более 90 процентов умирающих просто посылали за священником. Христос Врачеватель был единственным «медиком», который необходим умирающему, – по крайней мере, так считали многие. Акцент делался не на выздоровлении, а на очищении души через страдания – умирании, как тогда выражались, «хорошей смертью».

С течением столетия, однако, все начало меняться: люди все чаще стали посылать и за священником, и за врачом. Фундаментальной причиной стал заметный прогресс в медицине. Врачи больше не учились по текстам Галена: они применяли намного более научный подход к человеческому телу. Уильям Гарвей опубликовал свою теорию кровообращения, «О движении сердца», в 1628 г. – это стало важнейшей вехой для анатомии; в том же веке появились десятки других медицинских текстов. Но главным катализатором перемен стал высокомерный швейцарский гений, умерший еще в 1541 г. Его звали Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, но в историю он вошел под именем Парацельс. В начале XVI в. он путешествовал по Европе, практикуя медицину и астрологию, опубликовал несколько текстов, которые прямо противоречили общепринятым учениям, и выступал за использование металлов и химических веществ в качестве лекарств. К 1590-м гг. его идеи распространились уже по всему континенту. Все больше аптекарей в Европе стали продавать препараты металлов и натуральные лекарственные средства. Врачей стали называть «докторами», словно они все имели степень доктора медицины – это было явным выражением доверия к их знаниям. Многие из них обосновались в маленьких торговых городках, так что к 1650 г. почти все могли легко добраться до ближайшего врача. Таким образом, сравнительно небольшое количество профессионалов поспособствовало огромному росту спроса на медицинскую помощь. Они справлялись с растущим потоком пациентов, прописывая эффективные лекарства от конкретных болезней, а не выдумывая сложные методы лечения, зависевшие от астрологических наблюдений, суеверий, вкуса крови пациента и цвета его мочи.

Очень важно помнить, что умирающие посылали не только за врачом, но и за священником. Доверие к медикам не означало уменьшение доверия к Богу. Собственно, доверие к Богу было неотъемлемой частью Медицинской революции XVII в. Моральные устои лицензированных врачей и хирургов подвергались проверке, чтобы убедиться, что они – достойные проводники целительной силы Бога. Более того, когда в далеких уголках земли стали находить новых экзотических животных и растения, эти открытия породили теорию, что Бог, сотворив мир, создал лекарства от всех болезней. В 1608 г. Мария Тинн, жена сэра Томаса Тинна из Лонглита, писала больному мужу: «Помни, что совесть обязывает нас поддерживать в себе жизнь как можно дольше, и, хотя Бог способен творить чудеса, мы не должны утверждать из этого, что раз Он способен их творить, Он будет их творить, ибо иначе Он не сказал бы, что произращает зелень на пользу человека»[107]. Открытие хинного дерева («иезуитской коры») в Перу в начале XVII в., как предполагалось, подтвердило теорию: оно оказалось эффективным лекарством от малярии, самой смертоносной болезни в истории человечества. Были и другие натуральные средства: например, гранатами лечили проблемы с пищеварительной системой, а безвременником – подагру. Казалось слишком большим совпадением, что лекарства от множества болезней просто так существуют в природе. Таким образом, существовал религиозный контекст и в приеме лекарств из рук врача, и в самих этих лекарствах. Принимать прописанное врачом лекарство – это, конечно, не молитва, но при этом вы все равно отдавали свою судьбу в руки Божьи.

Соответственно, говоря о Медицинской революции, мы не имеем в виду, что люди внезапно отказались от молитв в пользу пилюль. Переход был намного более плавным: от одних только молитв – к этапу, когда пациенты и молились, и приглашали верующего врача, затем – к этапу, когда морально устойчивый врач одновременно служил инструментом Божьей целительной силы и прописывал разнообразные лекарства, и, наконец, – к этапу, когда врач просто прописывал лекарства без каких-либо религиозных отсылок. Не все переходили от одного этапа к другому в одно и то же время: некоторые люди доверяли молитвам больше, чем врачам, и в 1700 г. Однако к этому времени большинство все-таки уже было готово довериться профессиональному медику. Если вы вспомните обо всех храмах, часовнях, церквях и святилищах, построенных в надежде поправить здоровье, обо всех совершенных паломничествах и обо всех святых и мощах, которым возносили молитвы за здравие болящих, то поймете, что этот «перенос» надежды на здоровье и благополучие людей с Бога на профессионалов-медиков стал одной из самых глубоких революций, когда-либо пережитых обществом[108]. Собственно, это стало одним из самых важных этапов превращения европейцев из религиозных, коллективно мыслящих членов общин, какими они были в Средние века, в сознательных современных индивидуумов.

Заселение мира

Посмотрев на карту мира, невозможно не заметить, сколько же мест вне Европы названо в честь английских, голландских, французских и испанских городов и регионов. Нью-Йорк (бывший Новый Амстердам), Нью-Гемпшир, Новая Англия, Нью-Лондон (ныне Сент-Джордж, Бермудские острова), Новая Голландия (ныне Австралия) и Новая Зеландия совершенно не похожи на своих тезок. То же можно сказать и о множестве поселений на восточном побережье Северной Америки: Бостон, Йорктаун, Плимут, Джерси, Дувр и Дарем (и это лишь малая часть списка). Нельзя забывать и о местах, названных в честь французских и английских правителей: Луизиана (в честь Людовика XIV), Джеймстаун (в честь Якова I), Каролина и Чарльзтаун в штате Массачусетс (в честь Карла I), Чарльстон в Южной Каролине (в честь Карла II), Уильямсберг (в честь Вильгельма III) и Мэриленд (в честь Марии II). Все вышеперечисленные города и регионы получили свои названия в XVII в. Если в XVI в. европейцы еще только открывали для себя североамериканский континент, то в XVII в. они дали ему имя, заселили, юридически заявили о своих правах на собственность, огородили и стали защищать длинноствольным оружием.

На момент смерти Елизаветы I Английской в 1603 г. под ее властью находились только Британские острова. Единственным исключением было поселение Роанок в Виргинии, обитатели которого либо все погибли, либо затерялись среди индейцев, и Ньюфаундленд, впервые объявленный собственностью короны в 1497 г., а затем снова объявленный ее собственностью в 1583 г., но до сих пор не заселенный. Ее наследник Яков I выдал хартию Лондонской Виргинской компании в 1606 г., которая на следующий год основала первое постоянное поселение, Джеймстаун. Флот с припасами, шедший в колонию, потерпел крушение в 1609 г. на Бермудских островах, и выжившие основали Сент-Джордж, вторую английскую колонию. В 1611 г. в Виргинии был основан город Энрико, названный по имени старшего сына Якова I, принца Генриха. Выращивание виргинского табака стало основным родом деятельности злополучного поселения начиная с 1616 г., и этому не помешала даже резня, устроенная индейцами в 1622 г. К тому времени купцы из Бристоля основали несколько поселений на Ньюфаундленде, а община английских беженцев-пуритан (сейчас ее называют «Отцы-пилигримы») основала Плимутскую колонию. Объем экспорта виргинского табака быстро рос: в 1628 г. в Англию отправили более 250 тонн. В том же году другая группа английских поселенцев основала Колонию Массачусетского залива. В регионе, конечно, не было золота, но на добыче пушнины, земледелии и выращивании табака все равно можно было сколотить неплохое состояние.

Кроме всего прочего, Новый Свет сулил определенную свободу от ограничений, существовавших в Европе. К 1650 г. на восточном побережье Америки в автономных колониях жило более 50 000 европейских поселенцев, включая 1600 черных рабов, купленных для сбора табака. К 1700 г. цифра выросла до 250 000 человек, в том числе 27 000 рабов[109]. Самым важным фактором для тех, кто стремился к свободе, конечно же, стало наличие огромных земельных угодий. Провинция Каролина, дарованная восьми английским дворянам, «Лордам-собственникам», в 1663 г., тянулась от Атлантического океана до Тихого, а ее площадь составляла более миллиона квадратных миль (2,5 млн кв. км, в 20 раз больше Англии). Бо́льшая часть этой территории не была заселена, но, тем не менее, английские поселенцы к 1700 г. контролировали почти 200 000 кв. км восточного побережья Северной Америки[110]. Еще более крупная территория была захвачена к югу от Гудзонова залива и Ньюфаундленда. К концу XVII в. в североамериканских колониях даже было два высших учебных заведения – Гарвард (основанный в 1636 г.) и Колледж Вильгельма и Марии (основанный в 1693 г.); столько же университетов было и в самой Англии.

Англичане, конечно, были не единственным европейским народом, увидевшим в Северной Америке землю свободы и возможностей. Новая Нидерландская компания, основанная в Амстердаме в 1614 г., получила хартию от Генеральных штатов Голландской республики, дававшую ей эксклюзивные права на торговлю на три года. Они надеялись заработать на торговле пушниной на территории современной Канады. Наследница этой компании, Голландская Вест-Индская компания, получившая хартию в 1621 г., продолжила торговлю пушниной, но, кроме этого, она получила право на эксплуатацию любых деловых интересов в Атлантическом океане, от западного берега Африки до Арктики. Вскоре она захватила в собственность территории вдоль реки Делавэр в Америке, на Золотом берегу в Африке и в самой Вест-Индии. Политические проблемы на родине не позволили голландцам вложить крупные средства в оборону своих североамериканских владений, и им пришлось уступить их англичанам в 1664 г. В это же время испанцы усилили хватку во Флориде и в Нью-Мексико и вошли в Техас. Несколько французских компаний захватили бо́льшую часть Восточной Канады, включая части Ньюфаундленда, область вокруг Великих озер и центральный пояс земель, который тянулся вплоть до реки Миссисипи и Луизианы. Если добавить к этому испанские и португальские владения в Центральной и Латинской Америке, то получится, что к 1700 г. европейские государства владели намного более обширной территорией в Америке, чем в самой Европе. Задолго до того, как Гораций Грили посоветовал другу «иди на Запад, молодой человек», принцип экспансии на Запад в поисках лучшей жизни уже стал неотъемлемой частью европейского мышления.

У молодых европейцев был выбор: они могли либо начать новую жизнь в Северной или Южной Америке, либо стать торговцами и отплыть на Восток. Наибольшую выгоду от восточного направления торговли получили голландцы. Население Объединенных провинций (включавших в себя Голландскую республику и еще шесть мелких государств) составляло всего 1,5 миллиона человек; тем не менее голландцы проделали несколько брешей в Португальской империи. Главным инструментом успеха стала Голландская Ост-Индская компания, основанная в 1602 г. На следующий год они основали первый свой постоянный порт на Дальнем Востоке, на острове Ява, в 1605 г. захватили Острова пряностей. Восточная штаб-квартира открылась в Батавии (ныне Джакарта) в 1611 г., и генерал-губернаторы постепенно добились полного доминирования на рынке шелка и пряностей. Португальцы сумели удержать Бразилию и некоторые африканские порты, но вот на Дальнем Востоке у них осталось лишь несколько торговых постов: Макао, Малые Зондские острова и Гоа. Захватывая португальские порты, голландцы открыли бо́льшую часть остававшегося тогда еще неоткрытым мира: Австралию в 1606 г. и Тасманию, Новую Зеландию, Тонга и Фиджи в 1642–1644 гг. Кроме того, в 1652 г. они основали колонию в Южной Африке, чтобы пополнять припасы своих кораблей. В 1668 г., на пике могущества Голландской империи, один французский наблюдатель писал, что у голландцев под парусом 6000 кораблей, не считая маленьких одномачтовых судов. Португальский иезуит в 1649 г. оценил их количество в 14 000 и добавил, что все эти корабли крупнее, чем в португальском флоте[111]. Современные историки оценивают суммарное водоизмещение голландского флота в 1660-х гг. в 600 000 тонн – столько же, сколько у всей остальной Европы вместе взятой.

Наконец, нужно рассмотреть и экспансию Англии на восток, которой занималась Ост-Индская компания, основанная в 1600 г. Девять прибыльных торговых экспедиций вернулись в Англию к 1612 г.; в том же году компания основала торговую базу в Сурате, к северу от Бомбея. Вскоре после этого обходительный английский дипломат сэр Томас Роу добился для компании права на торговлю во внутренних землях Индии, мудро решив не применять оружие для того, чтобы добиться торговых преимуществ. Кроме того, компания в довольно тревожной обстановке работала вместе с голландцами в Индонезии; все стало еще тревожнее после того, как нескольких англичан казнили за предательство Голландской республики в 1623 г. В 1661 г. компания пережила неожиданный взлет, когда Португалия принесла Бомбей в дар английской короне в качестве приданого Екатерины Брагансской. Благодаря этому англичане получили свою первую суверенную территорию в Индии, и Бомбей быстро превратился в штаб-квартиру Ост-Индской компании. Последовательные королевские хартии предоставили компании суверенные права в Индии: она получила право чеканить собственные монеты, вершить правосудие для английских подданных и заключать договоры с местными правителями. После потери торгового поста Бантам на Яве компания перестала пытаться конкурировать с голландцами в Индонезии и сосредоточилась на торговле в Индии, привозя оттуда ситец, пряности, шелк, индиго и селитру (для пороха). В 1684 г. Ост-Индская компания закупила в Индии товаров на 840 000 фунтов и продала их в Европе за 4 000 000 фунтов[112].

Современные читатели, возможно, предпочли бы забыть этот период колониального правления, но нельзя отрицать, что он преобразил весь мир, в том числе и саму Европу. Для начала испанские и португальские территории, объединенные под одной короной с 1580-х по 1640-е гг., стали первой в мире «империей, над которой никогда не заходит солнце» с колониями на пяти континентах. Благодаря этой широкой сети поселений технологические достижения распространились далеко за пределы Европы. Война между голландцами и португальцами, военные действия которой велись в Латинской Америке, Индии, Африке и на Дальнем Востоке, а также в Атлантическом, Тихом и Индийском океанах и в которую втянули испанцев, французов, британцев, датчан и местных правителей, стала первой в истории мировой войной. Колониальная экспансия в этом веке также заложила основу под более позднюю Британскую империю, особенно благодаря приобретению суверенных территорий в Индии, Вест-Индии и Канаде. Но, что не менее важно, колонии стали предохранительным клапаном, который помогал сбросить давление, вызванное ростом населения. В течение XVI в. население Европы выросло более чем на треть, примерно до 111 миллионов – континент был так же густонаселен, как и в 1300 г. У государств не было средств, чтобы прокормить лишние рты, так что ситуация в Европе дозрела до резкого роста насилия. Когда начались неурожаи, люди впали в отчаяние и рисковали угодить на виселицу, воруя скот и хлеб. Во Франции дворяне управляли поместьями с тиранической жестокостью. В Италии и Испании феодалы командовали армиями разбойников. Революции и восстания вспыхивали по всей Европе: восстание Болотникова в России (1606–1607), крестьянская война в Верхней Австрии (1626), гражданские войны в Англии (1643–1649), Неаполитанская революция (1647–1648), французская Фронда (1648–1653). Кроме того, во многих странах преследовали католические, протестантские и еврейские религиозные меньшинства. Таким образом, возможность уплыть в Новый Свет и жить там свободно, в самоуправляемой общине, без страха голода и религиозных преследований, привлекала многих. Эта идея оказала сильное воздействие на умы людей, несмотря на то, что количество эмигрантов оставалось еще небольшим. В следующие два столетия популяционный «предохранительный клапан» открылся шире: миллионы европейцев отправились в Новый Свет и начали строить страну, которая в один прекрасный день сравнилась с теми, которые они покинули.

Общественный договор

Существование с виду куда менее развитых туземных культур в Африке и Америке подняло значительные новые вопросы для европейских интеллектуалов. Общества, в которых не было формализованных браков, денег, письменности и собственности на землю, с виду являлись доказательством библейской истории о том, что человечество когда-то существовало в примитивной форме в некоем «саду Эдема». Европейцам достаточно было посмотреть на свою историю – огнестрельное оружие, печатные книги, научные и географические достижения последнего столетия, – чтобы понять, какими темпами развивается общество. И, прежде всего, противопоставление развитых и «диких» обществ заставило европейских философов снова задуматься о вопросах закона и морали. Какой естественный закон управляет всем человечеством? Как человечеству удалось вырасти из естественного состояния, в котором, как считалось, мужчины и женщины следуют лишь собственным желаниям, до состояния, в котором появились повсеместно принятые правила социального общения?

Первым, кто выступил на эту тему, стал Томас Гоббс. В «Левиафане» (1651) он утверждал, что общество появилось исключительно благодаря человеческому взаимодействию, а не божественному вмешательству. Он выдвинул теорию, что люди в естественном состоянии обладали естественными правами, но жили в состоянии дикарства. Со временем они поступались некоторыми из этих прав, договариваясь с другими людьми для взаимной выгоды. Например, группа людей отказывалась от права убивать друг друга и вместо этого договаривалась защищать друг друга от внешнего нападения. Их понимание этого согласия является общественным договором, а общественный договор, в свою очередь, стал философской основой для государства, или «политического тела». Гоббс утверждал, что существуют лишь три типа государства – монархия, демократия и аристократия, – и что из этих трех монархия является наилучшим. Только сильное централизованное правительство, «Левиафан», может поддерживать порядок и гражданское единство и защищать отдельных граждан и их собственность. По этой причине восстание против монарха не может быть оправданным, даже если правитель действует против интересов народа. Более того, никакие аспекты религии не могут иметь большей власти, чем государство, так что никакие личные духовные взгляды не должны стоять наравне с позицией монарха или гражданскими законами.

Современники Гоббса смотрели на вещи слегка иначе, в особенности с точки зрения того, какая форма государственного устройства является идеальной и насколько далеко подданные могут заходить в деле привлечения монарха к ответственности. Но почти все были согласны с тем, что естественные права существуют. Эта концепция понравилась радикалам, которые стали жаловаться на государственных чиновников и землевладельцев, нарушавших естественные права простолюдинов. Понравилась она и другим философам. Самым значительным из них был Джон Локк, который развил идеи Гоббса в «Двух трактатах о правлении» (1689–1690). Локк утверждал, что все люди в естественном состоянии равны и имеют три естественных права: первое и самое главное – право на жизнь, второе – право быть свободным, делать все, что захочется, до тех пор, пока оно не конфликтует с первым правом, и третье – право пользоваться своим имуществом до тех пор, пока оно не посягает на первые два права. Локк не был согласен, что монархия – лучшая форма государственного устройства, и даже утверждал, что если монарх не защищает прав своих подданных, они имеют право низложить его. Он поддержал Славную революцию в Англии (1688), выразившую собой именно этот принцип. Кроме того, он поддержал и последовавший за этим Билль о правах, ограничивавший власть короля. С тех самых пор монарх больше не мог вмешиваться в законодательство и работу Парламента. Он не имел права формировать личную армию или лично собирать налоги без одобрения Парламента, а также применять или одобрять применение «жестоких и необычных наказаний». Однако Локк согласился с Гоббсом в том, что никакие личные духовные взгляды не могут стоять выше общественного договора. С его точки зрения, религиозная нетерпимость есть нарушение человеческой свободы. Никто не может доказать, что одна вера истинна, а другая ложна, так что причины религиозной нетерпимости лежат в заблуждениях.

Таким образом, открытие Нового Света заставило европейцев рассуждать вне понятий одобренной Богом иерархии и задуматься о свободе всех людей – богатых и бедных, католиков и протестантов. По иронии судьбы, одновременно с разработкой этих идей европейцы в Африке и Америке активно порабощали коренное население. Несмотря на эту трагедию, истории о богатой жизни в Новом Свете стали вдохновением для свежего, более либертарианского видения жизни в Европе. Это, в свою очередь, породило идеи, которые просочились в Северную и Южную Америку в XVIII и XIX вв., после чего началась борьба колонистов за свободу от колониальных хозяев из Великобритании и Испании.

Появление среднего класса

В 1709 г. венецианский художник Марко Риччи зарисовал с натуры три прогона оперы в репетиционном зале театра Ее Величества на улице Хеймаркет в Лондоне. Эти картины показывают, как поразительно изменилась жизнь в Лондоне за столетие. Ничего из того, что вы видите, не могло быть изображено в 1600 г. Певцы одеты по последней моде, в том числе носят длинные кудрявые парики, а не кружевные воротники, как век назад. На стенах репетиционной комнаты висят портреты и пейзажи; до Клода Лоррена (1600–1682) художники не писали пейзажей, кроме как в качестве иллюстраций к религиозным сценам, и почти никто не вешал картин на стены. Что же касается оперы, то самого жанра в Лондоне в 1600 г. еще не существовало: самую первую оперу поставили во Флоренции в 1597 г., и лишь в 1680-х Генри Пёрселл написал первую английскую оперу. На одной из трех картин Риччи изображен самый знаменитый кастрат той эпохи, Никколини, что говорит нам и о других новых явлениях: в 1600 г. певцы не ездили на зарубежные гастроли, и никто еще не кастрировал мальчиков с целью развить у них высокий голос, когда они вырастут. Аудитория, сидящая в креслах, тоже сама по себе была в новинку – индивидуальные места сто лет назад были сравнительной редкостью. Стоящий зритель на одной из картин даже держит фарфоровую чашку и блюдце и пьет чай. Наконец, картин на тему, которую изобразил Риччи, – сцена в помещении, при этом не связанная ни с религией, ни с мифологией, – в 1600 г. просто не существовало. Мир изменился – а вместе с ним изменились люди, вкусы и идеи.

Главной причиной этих изменений стало появление буржуазии. Все эти шелка и пряности, которые привозили в Европу с Дальнего Востока, покупали не бедняки, а новые арбитры вкуса, обогатившиеся представители среднего класса. В течение столетий их численность росла – в основном благодаря тому, что городские купцы удачно торговали и много зарабатывали. Но раньше не существовало «верхнего среднего класса» как отдельной социальной группы. Когда купцы становились такими же богатыми, как дворяне и аристократы, они продавали дело и покупали поместье за городом, по сути, растворяясь среди высшего класса. В Англии XVI в. самые большие состояния зарабатывали юристы и государственные служащие, но и они вкладывали полученные средства в приобретение поместья и земли. После 1600 г., однако, городской средний класс и его богатство заметно увеличились в размерах. Грегори Кинг, статистик-первопроходец, примерно подсчитал, что в 1695 г., не считая аристократии, высшего духовенства и гербового дворянства (джентльменов, имевших собственный герб), в Англии жило около 10 000 человек, зарабатывавших благодаря высокой должности (из этого количества исключены священнослужители и военные), и их коллективные доходы составляли около 1,8 миллиона фунтов. Кроме того, в Англии жило 10 000 международных торговцев, чей суммарный доход составлял 2,4 миллиона фунтов, 10 000 юристов, имевших 1,4 миллиона, и 12 000 дворян без гербов, имевших 2,9 миллиона. В то время, когда общий доход всей страны составлял 43,5 миллиона фунтов, верхний средний класс обладал почти пятой его частью – у них было примерно в три раза больше денег, чем у аристократов и гербовых дворян вместе взятых[113].

Конечно же, не все эти люди могли притворяться аристократами. Тем не менее большинство из них пытались каким-то образом продемонстрировать свое высокое положение в обществе. Они одевались по последней моде и делали все, что могли, чтобы показываться на публике – ходили в театры и в оперу, ездили на встречи и свидания в каретах. Они украшали дома всеми атрибутами современности, которые могли найти: огромными стеклянными окнами, картинами, музыкальными инструментами, настольными играми с фигурами из резного дерева или слоновой кости, книгами, зеркалами с позолоченными рамами, коврами, подушками, занавесками и балдахинами, вышитыми скатертями, серебряными канделябрами, часами с маятником, венецианскими винными бокалами, завезенной с Дальнего Востока керамикой, полированной оловянной посудой с семейным гербом и резной мебелью. Еще они гордились полученным образованием и путешествовали, чтобы расширить свои горизонты. Многие держали «шкафчики с диковинками»: предметами странного происхождения, обычно изображающими жизнь в древних или далеких странах вроде Древнего Египта и Нового Света. Кроме того, они наслаждались хорошей едой и напитками. В XVII в. в Европе появились чай, кофе, шоколад, лимонад, апельсиновый сок и крепкие напитки – бренди, аквавит, голландский джин. Популярность приобрели новые французские вина: «Шато Латур», «Шато Лафит», «Шато Марго», «Шато От-Брион». Последнее из вин пробовал лондонский хроникер Сэмюэл Пипс в 1663 г. Игристое шампанское появилось в Лондоне и Париже примерно в то же время[114].

Во многих отношениях именно этот класс горожан создал модель современной жизни. Они жили не в огромных дворцах, а в домах более скромных пропорций. Трехэтажные кирпичные дома с террасами, построенные в Лондоне после Великого пожара 1666 г., задали шаблон для градостроительства в последующие 250 лет. Эти дома делились на гостиную, столовую и спальни. Использовались маленькие, более эффективные камины, которые все чаще топили углем. Кухни, которые в прежние века нередко были отдельным помещением, тоже стали частью дома и располагались неподалеку от столовой, с отдельной буфетной для грязной работы вроде мытья тарелок и мисок, оттирания кастрюль и готовки мяса, рыбы и овощей. Идеалом был полный порядок. Жанровые картины голландских художников демонстрируют поразительную разницу между обиталищами простолюдинов – с их темными интерьерами, покосившимися досками, разваливающимися каминами, лужами на полу, разбитыми горшками и людьми в рваной, изношенной одежде, и светлыми, чистыми и аккуратными домами успешных семей среднего класса.

На всех этих голландских картинах невозможно не заметить, как часто буржуа изображают серьезными и обеспокоенными, а большинство смеющихся лиц принадлежит красноносым пьяным беднякам. Может быть, они беспокоятся из-за торговли или с трудом выдерживают тяготы работы. Или, может быть, хотят выглядеть ответственными. В конце концов, подниматься по социальной лестнице – дело трудное. А лестница, по которой они собирались лезть, в самом деле весьма высока. Хотя буржуа Англии, Голландии и Франции XVII в. уже не стремились подражать аристократам, которые держали в домах по 40 слуг, во всех остальных отношениях они стремились быть похожими на тех, кто стоял выше них. Все больше и больше семей заявляли о том, что имеют право на герб. Все чаще они отправляли сыновей в университеты для получения образования. Требовали они и других внешних атрибутов уважения. В 1650 г. один французский наблюдатель писал: «До этого столетия нельзя было и помыслить, чтобы жены секретарей, юристов, нотариусов и торговцев требовали называть себя мадам»[115]. В Англии мужчины требовали обращаться к себе «мистер», а женщины – «миссис» или, примерно с 1660-х гг., «мисс», если были не замужем. Следование моде становилось обязательным. Когда Людовик XIV в 1669 г. принял посла Османской империи, люди стали буквально одержимы всем турецким – пили кофе, читали турецкую литературу, носили тюрбаны, лежали на коврах и кучах подушек. Серьезное стремление, как говорится в поговорке, «не отстать от Джонсов» началось именно в этом столетии. Французский драматург Мольер написал язвительную сатиру на амбициозный средний класс в 1670 г. «Мещанин во дворянстве» – это история месье Журдена, сына торговца тканью, который готов на все, чтобы его признали аристократом – и постоянно выставляет себя на посмешище.

Не стоит, конечно, считать, что средний класс появился полностью оформившимся и за одну ночь. Во многих отношениях потребительство конца XVII в. стало лишь прелюдией для более мощных волн социальной мобильности в XVIII и XIX вв. Но в XVII в. структура европейского общества распухла посередине и заметно нависла над жестким поясом общественного контроля.

Заключение

Можно было бы сказать, что именно этот век по-настоящему отделил Древний мир от современного, в котором люди стали уповать на помощь других людей, а не на Бога. В нем произошел сдвиг к светскому материализму, который заметен везде – от общественного договора Гоббса до методов ведения войны. В прежние столетия результат битвы считался показателем воли Божьей; в XVII в. его стали считать следствием того, как хорошо (или плохо) командир распорядился доступными ему ресурсами. Во многих других отношениях тоже кажется, что XVII в. породил современный мир: количество суеверий стремительно пошло на убыль, научный рационализм, напротив, находился на подъеме, а уровень насилия продолжал падать.

Впрочем, не все нововведения этого века можно назвать прогрессивным движением в сторону современности. Пуританство в Англии и Америке, которое началось со стремления к моральным и богословским реформам, приняло чудовищные формы. В 1636 г. пуританский проповедник из колонии Массачусетского залива Джон Коттон составил свод законов; согласно ему семейную пару, которая занималась сексом, когда у женщины была менструация, нужно было казнить[116]. В мае 1650 г. в Англии был принят Акт о прелюбодеянии, по которому за внебрачный секс полагалась смертная казнь. Рассказ о женщине из Девона по имени Сьюзен Баунти, обвиненной в прелюбодеянии, просто шокирует. Когда родился ее сын, ей дали на несколько мгновений подержать его, после чего отобрали, а ее отвели на виселицу. А всего через шесть лет на трон взошел Карл II – женатый, но имевший не менее восьми незаконнорожденных детей от шести любовниц. Просто голова кругом идет. А еще больше она идет кругом, когда читаешь о процессе Салемских ведьм 1692–1693 гг.: девятнадцать человек повесили, а еще одного раздавили насмерть за то, что он отказался выступать в суде. А потом мы вспоминаем все гражданские войны, революции и восстания, вызванные голодом и социальной несправедливостью. Несмотря на научное мышление, естественные права и буржуазную утонченность, современный мир рождался в муках. Он появлялся с трудом, крича, как младенец, окровавленный и голодный. Если нам сейчас кажется, что главное достижение XVII в. – рациональный подход к миру, то нужно вместе с этим и вспомнить, что десятки тысяч людей в это же самое время лишились жизни в «домах ведьм», на кострах и виселицах Европы.

Главный агент изменений

Конкурентов за этот титул в XVII в. у нас трое: Галилео Галилей, Исаак Ньютон и Джон Локк. Но нельзя забывать и о менее известных именах, в частности, Уильяме Гарвее, Христиане Гюйгенсе и Антони ван Левенгуке. Из этих шестерых наибольшую заслугу в формировании современного мира обычно приписывают Ньютону. Но мы уже увидели, что людям понадобилось немало времени, чтобы осознать ценность его работ. Смысл выбора главного агента изменений в каждом веке состоит не в том, чтобы назвать человека, влияние которого проявилось через много лет после его смерти. По этому критерию главным агентом изменений в XII в. следовало бы назвать Аристотеля, а не Пьера Абеляра. Так что я поставлю на первое место Галилея. Он не только популяризировал научный метод, но и был ведущим производителем научных инструментов, а также специалистом в основах физики, хронометраже и астрономии. Он сделал больше, чем любой другой человек, живший в его или другое время, чтобы поставить под сомнение претензии церкви на обладание абсолютной истиной. Глубоко веря в свои научные открытия, ценой собственной свободы он защищал не просто набор научных знаний. Он защищал саму истину.

1701–1800

Восемнадцатый век

В 1738 г. разбойник, мерзавец и пройдоха по имени Бампфилд Мур Карью, самопровозглашенный «король цыган», был арестован за бродяжничество. Его схватили, когда он выпрашивал деньги у путешественников, притворяясь потерпевшим кораблекрушение моряком. На суде от него потребовали рассказать, где он был; услышав ответ «в Дании, Швеции, России, Франции, Испании, Португалии, Канаде и Ирландии», судья приговорил его к депортации в Мэриленд в Америке. Карью поблагодарил его за то, что его отправили в «Веселую землю»[117], и очень просто отреагировал на перспективу провести оставшуюся жизнь в рабстве: сразу после прибытия в Новый Свет он сбежал. Вскоре его схватили и надели на шею тяжелый железный ошейник. Это его не смутило: он сбежал снова, подружился с индейцами, которые и спилили ошейник. Потом «король цыган» отправился в Нью-Йорк пешком, выпрашивая на пути подаяние, и сумел инкогнито пробраться обратно в Англию. Вскоре после возвращения, прогуливаясь по набережной Эксетера под руку с немало настрадавшейся женой, он столкнулся с капитаном того самого корабля, который отвез его в Новый Свет. Момент вышел неловкий: по закону сбежавших после депортации нужно было вешать. Предаст ли его капитан? Да, черт возьми, так и вышло. Но Карью повезло: вместо того чтобы повесить, его снова отправили в «Веселую землю». Не стоит и говорить, что он опять сбежал и по пути домой пережил немало приключений. В 1745 г., в почтенном возрасте 52 лет, он надиктовал мемуары, и они стали бестселлером по всей стране. Даже через сто лет англичане еще рассказывали друг другу о «знаменитом девонширском разбойнике и похитителе собак», сравнивая его с Робином Гудом.

Карью входит в ту же категорию персонажей XVIII в., что и пират Эдвард Тич, известный как Черная Борода, и Генри Эвери, «король пиратов», чьи подвиги пересказывались вместе с приключениями многих других преступников из книги Чарльза Джонсона «Общая история ограблений и убийств самых знаменитых пиратов» (1724). Примерно к той же категории «героических злодеев» можно отнести и разбойника Дика Тёрпина; его биография была опубликована сразу после казни в 1739 г. Сотни подобных преступников прославлялись в дешевой литературе той эпохи и в драматических произведениях вроде невероятно популярной сатиры Джона Гея «Опера нищего» (1720). Все это прославление криминала может вас удивить. В конце концов, это же был век Просвещения, политической экономии и научных экспериментов. Еще это был век элегантности, гармонии и порядка: музыки Вивальди, Баха, Генделя, Гайдна и Моцарта, архитектуры рококо, мебели Джорджа Хепплуайта, Томаса Чиппендейла и Томаса Шератона, пейзажных парков Ланселота Брауна и Хамфри Рептона, изысканных скульптур Кановы, венецианских картин Каналетто и Гуарди и французских шедевров Ватто, Фрагонара и Буше. Даже в Англии наконец-то появились художники международного значения – Джошуа Рейнольдс, Томас Гейнсборо, Джозеф Райт, Джордж Стаббс, Джордж Ромни и Уильям Хогарт. Прежде всего это была эпоха революций – Американской, Промышленной, Французской. Но то, что эти преступники XVIII в. стали так знамениты, на самом деле не так и нелогично. Современное общество точно так же превозносит изгоев, маргиналов, подлецов и иконоборцев. Да и у Джона Гея нашлись последователи: криминальный детектив – один из самых популярных жанров, а фильмы о реально существующих преступных организациях вроде мафии смотрят миллионы. Рассказы о Карью, Черной Бороде, Эвери и Тёрпине нравились публике XVIII в. – она могла только мечтать о свободе и азарте, которые символизировали собой эти люди. Собственно, есть что-то очень современное в противоречиях XVIII в.: сочетание порядка и регулирования с романтическим импульсом, желанием сбежать. Это относится к большинству аспектов жизни, от секса и преступности до религии и оперы. По сравнению со вкусом предыдущих столетий, которые бывали солеными, кислыми, горько-сладкими или просто горькими в зависимости от ситуации, вкус XVIII в. был шипучим – похожим на фейерверки и струнные квартеты, вздымавшиеся над грязью человеческих трагедий.

Транспорт и связь

До изобретения семафорных сигналов военными в конце века скорость распространения информации полностью зависела от того, как быстро люди могли передвигаться. На это влияло много факторов: сколько длился световой день в это время года, состояние дорог (которое тоже зависело от времени года), насколько богат человек, отправляющий сообщение (это влияло на количество свежих лошадей, которых можно было нанять по пути), и, наконец, от того, насколько далеко от больших дорог находится пункт назначения. Если до самой двери адресата вели хорошие дороги, гонец, переменяя лошадей, мог ехать с очень приличной скоростью – до 190 километров в день летом. Но в 1700 г. хорошие дороги были редкостью. Если пунктом назначения была сельская глубинка вроде Мортона, то зимняя трясина и усыпанные булыжниками дороги могли сильно замедлить скорость передвижения – гонец мог потратить целый день, чтобы проехать всего 30 километров. Самое большое расстояние, которое удалось преодолеть гонцу за день до 1800 г. (по крайней мере, по тем свидетельствам, что мне удалось найти) – поездка сэра Роберта Кэри, который должен был сообщить Якову VI Шотландскому о смерти Елизаветы I Английской в марте 1603 г. Сэр Роберт проехал 640 километров из Ричмонда до Эдинбурга менее чем за три дня, преодолев 260 километров в первый день и 220 во второй. Годом ранее Ричард Бойл добрался из Корка в Лондон всего за два дня (включая морское путешествие между Дублином и Бристолем), несмотря на состояние дорог в январе[118]. Должен, впрочем, сказать, что большинству путешественников на длинные расстояния и близко не удавалось достичь такой скорости – им очень везло, если удавалось преодолеть хотя бы 50 километров за один летний день.

В конце XVII в. были сделаны первые серьезные попытки улучшить европейскую транспортную систему. Началось все с разработки карет с подвесками и производства новых, не таких тяжелых экипажей. И, что еще важнее, государства улучшили состояние дорог. В Англии старое законодательство, согласно которому содержание дорог в надлежащем состоянии было обязанностью местных жителей, было отменено, сменившись другим принципом: за содержание дороги должны платить те, кто по ней ездят. Строительство новой дороги и основание соответствующего дорожного треста должно было получить одобрение Парламента в форме Акта о заставах, но после получения этого разрешения трест имел монополию на сбор денег за проезд по своей части дороги и мог тратить эти ресурсы на ремонт. К 1750 г. в Англии было уже около 150 подобных дорожных трестов, благодаря которым доступ к юго-восточным регионам и центру страны заметно улучшился. Примерно в середине столетия строительство дорог внезапно пережило взрывной рост. Между 1750 и 1800 гг. было основано более 550 дорожных трестов, и остальная часть страны тоже стала доступна колесному транспорту. В 1770 г. очередным Актом о заставе было одобрено строительство дороги из Эксетера в Мортонхэмпстед, и вскоре после этого на улицах города впервые появились колесные средства передвижения. Через десять лет построили дорогу через Дартмур. К 1799 г. мортонская гостиница «Уайт-Харт» уже предоставляла услугу найма однолошадных карет, на которых туристы могли устраивать увеселительные экскурсии по Дартмуру. Какой контраст с 1646 г., когда во время Гражданской войны в Англии армия генерала Фэрфакса так и не смогла доставить пушку на колесах в этот далекий город!

Самый важный аспект этого явления – увеличившаяся скорость распространения информации. Почтовая система в Англии существовала еще с XVI в., но у нее было всего четыре маршрута: из Лондона в Ирландию, Плимут, Дувр и Эдинбург. В 1696 г. добавили маршрут из Эксетера в Бристоль, затем, в 1735, из Ланкашира на юго-запад, и, наконец, в 1740 г. – из Бристоля в Солсбери[119]. Хордовые маршруты соединили между собой радиальные пути из Лондона, так что письма уже не обязательно было посылать через столицу, и они доходили до адресатов быстрее. Гравийные платные дороги помогали доставлять информацию до Лондона еще быстрее. Новый рекорд скорости был установлен лейтенантом Джоном Ричардсом Лапенотье, который высадился в Фалмуте 4 ноября 1805 г. с новостью, что английский флот победил французов в грандиозной битве при Трафальгаре. Он преодолел 271 милю до лондонского Адмиралтейства за 37 часов, сменив лошадей 21 раз и потратив на это 46 фунтов 19 шиллингов 1 пенс.

Обычные люди тоже ощутили на себе улучшение качества дорог. В XVI в. иной раз требовалась неделя, чтобы преодолеть 346 километров от Плимута до Лондона. В начале XIX в. конкурирующие транспортные компании размещали рекламу в местных газетах, обещая доставить вас туда за 32 часа: средняя скорость составляла 10,8 километра в час – лишь немногим меньше 11,7 километра в час, которых удалось добиться лейтенанту Лапенотье[120]. Помимо всего прочего, поездка в экипаже еще и стоила меньше, чем сто лет назад. Йомену, который отправлялся из Плимута в Лондон до 1750 г., приходилось платить за проживание и питание, а также конюшни и фураж для лошадей. За неделю набегала очень приличная сумма. В следующие пятьдесят лет цены снизились, комфорт повысился, а скорость увеличилась. Транспортные компании, возившие путешественников в Лондон в 1800 г., хвастались своей «невероятной дешевизной». Конструкция карет тоже улучшилась – особенно после того, как Джон Безант запатентовал в 1787 г. почтовый дилижанс. Дилижансы ехали и днем, и ночью, так что пассажирам не приходилось каждую ночь снимать комнаты в гостиницах, а затраты на лошадей они делили между собой.

Во Франции путешествия тоже заметно изменились. Инженер Пьер-Мари-Жером Трезаге разработал метод строительства вогнутых самоосушающихся дорог, покрытых небольшими камнями, благодаря чему качество поездок на дилижансах сильно возросло. Прогрессивный французский министр Анн Робер Жак Тюрго реорганизовал службу почтовых дилижансов в 1775 г., заметно увеличив скорость распространения информации по стране. В 1765 г. требовалось двенадцать дней, чтобы отправить сообщение из Парижа в Марсель, и пятнадцать, чтобы добраться до Тулузы; к 1780 г. для связи с обоими городами нужно было уже всего восемь дней[121]. Это было очень важно для управления такой большой страной, как Франция. Если требовалось восемь дней для того, чтобы сообщение о проблемах добралось до столицы, то потом требовалось еще восемь дней, чтобы отправить приказ, что нужно делать. Уменьшив вдвое время связи с Тулузой в обоих направлениях, удалось сократить время ожидания на целых две недели.

Распространение информации ускорилось и благодаря еще одному изобретению XVIII в. – газетам. Несколько газет выходили и в предыдущем столетии, но очень немногие из них – регулярно. Французская «Газетт де Франс» впервые вышла в 1631 г., испанская «Ла Гасета» – в 1661, итальянская «Гадзетта ди Мантова» – в 1664, а английская «Лондон Газетт» (ранее «Оксфорд Газетт») – в 1665, но все это были еженедельные издания. Первая британская провинциальная газета, «Норидж Пост», вышла в 1701 г., а первая ежедневная газета, «Дейли Курант», появилась на лондонских прилавках в следующем году. После этого количество газет по обе стороны Атлантики стало быстро расти. «Бостон Ньюслеттер», первая регулярно издаваемая газета Нового Света, появилась в 1704 г. К 1775 г. в американских колониях продавались 42 газеты. Несколько из них – в частности, «Нью-Йорк Джорнал» и «Филадельфия Ивнинг Пост» – резко выступили против британцев в борьбе за независимость: один французский визитер в Соединенных Штатах отметил, что «без газет Американская революция никогда бы не стала успешной». К 1800 г. в США выходили 178 еженедельных изданий и 24 ежедневных газеты. Еще важнее пресса оказалась для Французской революции: в последние шесть месяцев 1789 г. основали более 250 новых газет[122]. Конечно же, эти газеты доходили до читателей по улучшенным дорожным системам. Благодаря печати и транспорту медленная, нерегулярная струйка новостей, какой она была в прошлые века, превратилась в бурный поток. С этого начались массовые коммуникации между государством и народом – даже в самых отдаленных уголках. Новость о Трафальгарской битве, например, дошла до Мортонхэмпстеда 7 ноября 1805 г. из Крокернвелла, деревеньки, через которую Лапенотье проехал 4 ноября. Лапенотье добрался до Лондона так быстро, что новость успела выйти в «Лондон Газетт» от 6 ноября – и копии этой газеты добрались до Мортона 9 числа. Соответственно, через три-четыре дня после правительственного объявления оно уже было известно по всем Британским островам. Скорость распространения информации значительно увеличилась по сравнению с предыдущими столетиями, когда даже о смерти короля в какой-нибудь глубинке могли узнать лишь спустя несколько недель[123].

То, что новые дороги сделали для путешествий, водные пути сделали для транспортировки товаров. В 1600 г. самым простым способом безопасной перевозки грузов по Франции были большие реки – Луара, Сена, Сона и Рона. Проблема состояла в том, что в какой-то момент грузы все-таки нужно было транспортировать от одной реки к другой, а это задача непростая. 56-километровый Бриарский канал, соединивший Сену и Луару, с 40 шлюзами, поднимающимися на 39 метров и затем опускающимися на 81 метр, был построен в 1642 г. Еще более амбициозный 24-километровый Южный канал, соединяющий Атлантический океан со Средиземным морем, был построен в 1666–1681 гг. В Германии в начале XVIII в. каналы связали Одер, Эльбу и Везер. В Англии под руководством Джеймса Бриндли был сооружен Бриджуотерский канал, открытый в 1761 г. Заказал его герцог Бриджуотер, вдохновленный Южным каналом; он понял, насколько выгодно будет перевозить водным путем уголь из Уорсли в Манчестер. Проект оказался настолько успешным, что в следующие 50 лет в Англии построили еще 6500 километров каналов. Подобные дешевые методы транспортировки топлива, необходимого для растущей промышленности, оказались жизненно важными для экономического развития Европы. После открытия Центрального канала в 1784 г. речные системы Сены и Соны – и, соответственно, Роны – оказались объединены, сделав возможной непосредственную транспортировку тяжелых грузов из Руана, Парижа и Ла-Манша в Средиземное море.

Возможно, вас это удивит, но корни авиации тоже лежат в восемнадцатом столетии. В течение тысяч лет люди пытались подняться в воздух, и им наконец это удалось. 21 ноября 1783 г. братья Жозеф-Мишель и Жак-Этьенн Монгольфье запустили в Париже первый в мире летательный аппарат с людьми на борту. Смельчаками, решившимися сесть в гондолу воздушного шара, сделанного из мешковины и бумаги и наполненного горячим воздухом, стали Пилатр де Розье и маркиз д'Арланд. Через десять дней Жак-Шарль и Николя-Луи Роберы взлетели на воздушном шаре, наполненном водородом. Все те люди, которые бросались со средневековых церковных башен, отчаянно размахивая надетыми крыльями, прежде чем разбиться насмерть; все натурфилософы, начиная еще с Роджера Бэкона в XIII в., проектировавшие устройства, которые позволяли бы человеку летать, как птице, – все они наконец-то были оправданы в своем убеждении, что люди смогут летать, пусть и совсем не так, как им представлялось.

В Европе началась настоящая мания воздушных шаров. Имена храбрых авиаторов быстро распространялись по всему континенту. В Британии Джеймс Титлер из Эдинбурга впервые поднялся в воздух в августе 1784 г.; Винченцо Лунарди через месяц взлетел на шаре в Лондоне. В октябре Жан-Пьер Бланшар проделал 112 километров в воздушном шаре, наполненном водородом, по Южной Англии. Редактор «Лондон Мэгэзин», писавший репортажи об этих полетах, весьма скептически относился к этой мании и пришел к следующему выводу:

Насколько бы [сильно] подобные демонстрации ни радовали ленивую, бездельничающую часть общества, они приводят к очень серьезным потерям для деловых людей. Трудно даже представить, сколько же времени оказалось растрачено на разнообразные демонстрации этих крутящихся, бесформенных дымовых мешков[124].

Вскоре после этого, 7 января 1785 г., Бланшар вместе со своим американским покровителем, доктором Джоном Джеффрисом, перелетел через Ла-Манш, поднявшись на высоту около 1400 метров. Через два с половиной часа, выбросив из гондолы буквально все, кроме самих себя, они пролетели над Кале. Это было потрясающее достижение. Когда Бланшар 11 января явился в Париж, уже никто не говорил о «крутящихся, бесформенных дымовых мешках». Вместо этого сообщалось:

Явление [Бланшара] весьма напоминало триумф. Вывесили флаги, стреляли из пушек, звонили в колокола, а городские чиновники устроили для него приветственную процессию и вручили ему и его спутнику ключ от города в золотой коробочке. Вскоре после этого в Версале его представили королю, который… [вручил] нашему стойкому искателю приключений премию в 12 000 ливров (525 фунтов) и пожаловал ежегодное содержание в 1200 ливров (52 фунта 10 шиллингов)[125].

В Европе и Америке прошли сотни выставок воздушных шаров. В 1797 г. Андре Гарнерен впервые представил складной шелковый парашют для экстренной эвакуации с воздушного шара, тем самым положив начало новому повальному увлечению. Но на самом деле редактор «Лондон Мэгэзин» был не так и далек от истины. Полеты на воздушных шарах так и остались развлечением для зрителей, не имевшим почти никакого практического применения. По иронии судьбы, после стольких столетий мечтаний о полетах человечество, научившись подниматься в небо, просто любовалось своим изобретением.

Сельскохозяйственная революция

Любой читатель, добравшийся до этого места в книге, уже, думаю, понял, что самой большой трудностью, с которой приходилось сталкиваться нашим предкам, было ненадежное и недостаточное обеспечение пищей. XVIII в. тоже не решил эту проблему, но, тем не менее, в нем случилось несколько сельскохозяйственных достижений, которые привели к повышению урожайности зерновых и плодовитости скота и, соответственно, помогли значительно смягчить страх голода.

Принято считать, что Сельскохозяйственная революция началась в Англии с нескольких умных изобретателей. Первым был Джетро Талл, изобретатель сельскохозяйственного оборудования, в частности, рядовой сеялки, впервые описанной в его книге «Конно-мотыжное земледелие» (1733). Его современник лорд Тауншенд разработал систему «Норфолкской ротации», при которой в разные сезоны на полях последовательно сажали репу, клевер, пшеницу и ячмень – и заработал себе прозвище «Репа Тауншенд». Еще известны имена Роберта Бейквелла и братьев Чарльза и Роберта Коллингсов, которые выступали за селективное разведение крупного рогатого скота. Все это на первый взгляд складывается в довольно красивую картинку – прогрессивные землевладельцы изобретают новые способы возделывания земли; только вот их современникам историкам эта картинка показалась слишком красивой. По словам одного из них, это «ужасно обманчивая карикатура». От Бейквелла отмахиваются, потому что одна из выведенных им пород полностью вымерла, а от лорда Тауншенда – потому что он явно не лично начал сажать репу для обогащения почвы. Тот же самый историк принижает значение и другого знаменитого реформатора сельского хозяйства, Томаса Кока, графа Лестерского, заявляя, что он был просто «хорошим публицистом (особенно в том, что касается своих достижений)»[126].

Сельскохозяйственных реформаторов, возможно, действительно слишком расхвалили в прошлом, но они все-таки заслуживают большей благодарности, чем считают современные историки-ревизионисты. Во-первых, «хорошие публицисты» как раз были необходимы, чтобы изменить давно устоявшиеся сельскохозяйственные традиции страны. И, хотя книга Джетро Талла не заставила фермеров наперегонки заказывать машины для посевной – даже редакторы признали это в предисловии к четвертому изданию, вышедшему в 1762 г., – из нее люди хотя бы узнали, что механические улучшения возможны. Тауншенд, возможно, и преувеличивал, заявляя, что первым стал выращивать репу в Норфолке, но сам факт того, что имя пэра стало ассоциироваться с таким скромным способом улучшения плодородия почвы, стал отличной рекламой, которая помогла распространить практику среди землевладельцев и фермеров-арендаторов. Короче говоря, Сельскохозяйственная революция состоялась только потому, что целый ряд реформаторов сумел изменить понимание того, насколько доходным может быть земледелие. Если рассматривать призовых овец Роберта Бейквелла и призовых коров Коллингсов с этой точки зрения, то даже неважно, что одна из их пород вымерла. Дело не в том, что именно их достижения в селекции оказались особенно важны, а в том, что фермеры начали понимать, что животные вовсе не обязаны быть такого же размера и веса, какими оставались с тех пор, как Ноев ковчег пристал к суше. Зачем выращивать тощих овец, у которых и мяса-то почти нет, когда можно выращивать больших и жирных и продавать их задорого? Когда Бейквелл стал требовать 80 гиней (84 фунта) или даже больше за одну вязку со своим призовым бараном, об этом заговорило все фермерское сообщество. Какой замечательной рекламой это стало для улучшившихся сельскохозяйственных процессов!

Подобно путешественникам XVI в. и натурфилософам XVII, реформаторы сельского хозяйства делились своими открытиями с другими. Более того, ими даже хвастались. Зачем они раскрывали свои ремесленные секреты? Многие из них считали себя учеными; кое-кто даже был избран членом Королевского общества. Можно предположить, что некоторые из землевладельцев, которые купили поместья на средства, заработанные торговлей, посвятили себя улучшению методов земледелия, чтобы легче вписаться в ряды землевладельцев-дворян. Одним из таких бизнесменов, ставших землевладельцами и внесших немалый вклад в улучшение сельского хозяйства, стал Джон Мортимер (не родственник автора), который купил поместье в Эссексе и плотно занялся там работой. Его избрали членом Королевского общества в декабре 1705 г., за пять месяцев до лорда Тауншенда. Двухтомник Мортимера «Искусство земледелия, или Способы возделывания и улучшения земли» вышел в 1707 г., а к 1716 был переиздан трижды. Среди многих своих наблюдений он упоминает пользу репы как зимнего корма для скота и клевера – для почвы, а также рассуждает об общей эффективности смешанного земледелия[127]. Он рекомендует картофель как легкую в выращивании культуру, в особенности полезную для откорма свиней, а также очень подробно описывает лучшие способы повышения плодородности земли в каждом графстве с помощью навоза, клевера и райграса. Именно землевладельцы вроде Мортимера, применявшие системный, научный подход, способствовали успеху Сельскохозяйственной революции, сообщая о своих личных достижениях многим другим землевладельцам и фермерам.

Еще одна причина, по которой реформаторы заслуживают большей благодарности, – они заставили смотреть на земледелие как на бизнес. До этого земля обеспечивала стабильный доход, но вот большого богатства от нее было не добиться: земля была скорее способом консолидации богатства, накопленного иными способами. Землевладельцы-реформаторы хотели получать со своей земли прибыль – и готовы были делать ради этой прибыли инвестиции. Они были не просто дилетантами. Достаточно посмотреть, например, на низинные болота Ромни на юго-востоке Англии. В течение веков они служили рассадником комаров, и местные жители постоянно страдали от малярии. Землевладельцы этого региона в XVIII в. начали превращать промозглую, мрачную местность в едва ли не самые богатые пастбища Англии. Они делали это не ради спасения местных жителей от малярии, а ради прибыли. В надежде на повышение урожаев многие землевладельцы решили попробовать четырехпольную норфолкскую ротационную систему «Репы» Тауншенда. Применяя этот метод, не обязательно было оставлять поле под паром, чтобы оно восстановило утраченные питательные вещества, как раньше. Клевер возвращал в почву нитраты и одновременно являлся отличным кормом для скота; репа тоже служила зимним кормом для животных. Именно ради прибыли к концу века йомены-фермеры стали применять плуги новой конструкции[128]. Деньги не всегда являются лучшим стимулом сделать что-то, но в XVIII в. они стали весьма приятным последствием роста производства пищи.

Для фермеров, арендовавших землю, прибыль была не просто фунтами, шиллингами и пенсами: она еще и обеспечивала безопасность. С этой точки зрения, все более значительную роль начал играть скромный картофель. Он стал основной пищей для рабочих Северо-Западной Англии в конце XVII в. и начал медленно распространяться к югу, пока не набрал настоящую популярность в конце XVIII. В полях вокруг Мортона его использовали для разрыхления почвы, подготавливая ее к посадке зерновых, а также, естественно, в качестве пищевого продукта. Картофель оказался великолепной страховкой на случай неурожая злаков. Он был не только дешев и прост для выращивания, но и давал в два с половиной раза больше калорий, чем пшеница. Если вы живете у черты бедности и пытаетесь прокормить большую семью, картофель – очень даже стоящее нововведение[129].

Значение новых методов, введенных в оборот реформаторами, нужно оценивать не по репутации этих самых реформаторов, а по урожаям, которые они обеспечили. В средневековой Англии с 10,5 млн акров (4,25 млн га) ежегодно собирали 49,5 млн. бушелей (около 1,4 млн т) пшеницы; в 1800 г. 11,5 млн акров (4,65 млн. га) дали 140 млн бушелей (3,81 млн т)[130]. Кроме того, с этой земли удавалось прокормить на 133 процента больше коров, на 33 процента больше овец и на 50 процентов больше свиней. Все эти животные были еще и намного крупнее, чем их средневековые предки. Средняя корова, которая когда-то давала всего 76 кг мяса, теперь давала 272 кг; средняя овца, дававшая 10 кг мяса, теперь давала 32, а количество мяса со свиней выросло с 29 до 45 кг[131]. Побочными продуктами стали дополнительная шерсть и кожа, а также навоз, который возвращали в почву, чтобы поддерживать сельскохозяйственный цикл. Животные, выведенные с помощью селекции, быстрее достигали зрелости и, соответственно, больше и быстрее давали мясо. На каждой ярмарке графства теперь давали призы за самых крупных коров, свиней и овец. Картины, которые заказывали землевладельцы, показывают, насколько они гордились своими призовыми животными – результатами их программ выведения. Огораживания полей сделали земледелие еще эффективнее, когда за дело брался землевладелец, стремящийся улучшить производительность. Благодаря значительно улучшившемуся пищевому снабжению население Англии в XVIII в. выросло с 5,21 до 8,67 миллиона человек – почти на 80 процентов.

Сельскохозяйственная революция, конечно, не была ограничена только пределами Англии. Реформаторы-земледельцы появились по всей Европе, и население начало расти невиданными темпами. Дело было не только в том, что увеличившиеся запасы еды помогали людям переживать суровые зимы. Многим женщинам улучшенное питание пошло на пользу: возраст менархе начал уменьшаться, и, соответственно, каждая женщина могла родить больше детей[132]. Население Франции, Италии, Испании, Португалии и Дании выросло примерно на треть, Швеции и Норвегии – на две трети, а Ирландии – почти на 90 процентов. Население всего континента увеличилось более чем на 50 процентов, с 125 до 195 миллионов человек, и стало намного больше, чем когда-либо раньше. Это лишь подчеркивает важность общего комплекса идей и ценностей, которые направили и землевладельцев, и арендаторов по общему пути – к богатству для первых и к спасению от голода для вторых.

Либерализм эпохи Просвещения

Иммануил Кант называл Просвещение способностью думать самостоятельно, не завися от условностей и догм. Учитывая такое широкое определение, трудно удивляться, что термин действительно использовали весьма широко. Часто Просвещение считают синонимом всех изменений, которые отличают беззаботный, элегантный мир романов Джейн Остин от темных глубин XVII в., в котором еще жгли ведьм. Это интеллектуальная «корзина», в которую без разбора бросают научные идеи и рационалистские теории, появление политической экономии и спад суеверий. Если пользоваться таким общим определением, то эпоха Просвещения началась с Фрэнсиса Бэкона и Галилея в начале XVII в., включила в себя всю Научную революцию и закончилась лишь после падения Наполеона в 1815 г. Но это определение явно слишком расплывчато, а временной период слишком длителен. Таким образом, для целей этой книги я рассматриваю две интеллектуальные перемены, часто считающиеся важными чертами эпохи Просвещения, – либерализм и экономическую теорию – по отдельности.

В сердце эпохи Просвещения лежала 28-томная «Энциклопедия», вышедшая в Париже под редакцией Дени Дидро и Жана Лерона д'Аламбера. Это произведение, печатавшееся почти двадцать лет (1752–1771), напоминало вечный огонь, вокруг которого, словно мотыльки, собирались гении – среди них Монтескьё, Вольтер, Жан-Жак Руссо, Тюрго и Луи де Жокур (который собственноручно написал четверть всей «Энциклопедии»). Но весь проект представлял собой нечто намного большее, чем просто сумму своих частей: то была попытка поставить отношения человечества с природой на чисто рациональные рельсы, без обращения к магии, суевериям или религии. Разделив все знания на три ветви – память, рассуждение и воображение, – редакторы создали таксономию, в которой не осталось места для таких вопросов, как божественная воля или духовное заступничество. Их цель можно описать одним термином, которому посвящался весь этот титанический труд, – понимание.

В основе стремлений редакторов и авторов лежала самовоспроизводящаяся концепция общественного прогресса. Тюрго объяснил это в своем «Философском обзоре последовательного развития человеческого разума» (1750). Он начал с предпосылки деизма – что Бог являлся «первым движущимся» во Вселенной; эту концепцию впервые предложил Фома Аквинский в XIII в. в качестве доказательства существования Бога. На языке Просвещения Бог – это великий часовщик, который однажды «завел» мир, а затем оставил его в покое. Человечество постепенно вышло из естественного состояния и прошло три этапа – охотников-собирателей, скотоводов и земледельцев, – прежде чем наконец добраться до четвертого и последнего этапа – торговцев. Переходы от одного этапа к другому осуществлялись благодаря возможности накапливать все больше сельскохозяйственных и производственных излишков. Для Тюрго доказательством того, что это именно «прогресс», стал тот факт, что человечество постоянно пополняет свои запасы знаний. Таким образом, человечество будет продвигаться дальше вечно, рассуждал он, потому что любопытство заложено в нашей природе.

Прогресс можно было применить и к политической теории. Монтескьё, Вольтер и Руссо были впечатлены конституционной монархией, установившейся в Англии в 1688–1689 гг. Вольтер провел три года в Англии в политической ссылке, за это время изучил английский язык и очень полюбил страну. «Как мне нравится английская смелость! – писал он в письме о “Сказке бочки” Джонатана Свифта (1704). – Как мне нравятся те, кто говорят то, что думают![133]» К сожалению для него, он еще и очень любил английскую теорию государственного устройства и был настолько против французской абсолютной монархии, что после его возвращения во Францию королевский палач сжег экземпляр его «Философских писем» (1734). Вольтер понял намек и снова покинул Париж. После этого он получил репутацию вольнодумца и бунтаря – несмотря на то, что в 1740-х гг. работал официальным королевским историографом. В 1760-х он стал интересоваться делами различных жертв государственного притеснения, публикуя эссе и трактаты в защиту тех, кого несправедливо пытало и убивало государство. Эти акты морального возмущения вкупе с феноменальным успехом его повести «Кандид» (1759), в которой он насмехался над оптимистической философией «Теодицеи» Лейбница и жестко критиковал церковь и правительство, превратили его в заступника свободы и знаменитость национального уровня.

Еще жестче критиковал общественное неравенство современник Вольтера Жан-Жак Руссо. Как и у Гоббса и Локка в предыдущем столетии, отправной точкой для Руссо в его труде «О происхождении неравенства между людьми и о том, согласно ли оно с естественным законом» (1754) стало человечество в естественном состоянии. В отличие от Гоббса, который считал, что «естественный человек» не знал о морали и, соответственно, не мог не быть грешен, Руссо заявлял, что в естественном состоянии человек не является ни нравственным, ни безнравственным, но по сути своей добрым, потому что зла, порожденного обществом, не существовало, и оно не могло искушать его. У «естественного человека» Руссо не было языка, которым он мог выразить ненависть. «Дикаря» интересовало только самосохранение и обеспечение себя едой, сном и женским обществом. Он не понимал, что такое смерть. Соответственно, современному читателю «естественный человек» Руссо кажется довольно-таки беззаботным товарищем. Но ему приходилось бороться с плохой погодой и угрозой со стороны диких зверей – не только ради себя, но и ради других людей. Руссо сделал из этого следующий вывод:

Но с той минуты, как один человек стал нуждаться в помощи другого, как только люди заметили, что одному полезно иметь запас пищи на двоих, – исчезло равенство, появилась собственность, труд стал необходимостью, и обширные леса превратились в радующие глаз нивы, которые надо было орошать человеческим потом и на которых вскоре были посеяны и выросли вместе с урожаем рабство и нищета[134].

В своем самом влиятельном труде, «Общественный договор» (1762), Руссо попытался понять границы свободы внутри общества. Книга начинается со знаменитых слов: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах. Иной мнит себя повелителем других, что не мешает ему быть рабом в большей еще мере, чем они». Затем Руссо утверждает, что государство несправедливо, если неоправданно подавляет свободу личности. Чтобы государство было легитимным, оно должно состоять из двух элементов: суверенной власти, представляющей всех людей, выражающей их общее желание и составляющей законы, и правительства как отдельной организации, которая следит за выполнением этих законов и воли народа. Для Руссо было важно, чтобы люди участвовали в управлении страной, а не просто были в нем представлены. Все, что государство требует от человека, должно исполняться немедленно и без вопросов, но любое требование, не отвечающее воле народа, будет несправедливо. Государство обеспечивает владельцу собственности право владения. Книга оказала огромное влияние. Труды Руссо и Вольтера содержали интеллектуальную аргументацию в пользу либерализма и демократии и, таким образом, стали сильнейшим теоретическим обоснованием для Французской революции. Что интересно, оба философа умерли в 1778 г. буквально в течение нескольких недель: Вольтер – 30 мая, Руссо – 2 июля.

Неотъемлемой частью социальной теории Просвещения являлся вывод, что общество должно быть менее нетерпимым к несогласию. Не стоит забывать, что в начале этого столетия преследование религиозных меньшинств лишь усилилось. Нантский эдикт (1598), позволявший французским протестантам открыто проводить богослужения, был отменен Людовиком XIV в 1685 г. Все гугенотские церкви были разрушены, а школы закрыты; сотням тысяч людей пришлось отправиться в изгнание. За Актом о веротерпимости 1689 г., который позволял английским протестантам-нонконформистам проводить богослужения в своих часовнях, последовала целая серия жестких мер против католиков, запретившая им, в частности, селиться ближе десяти миль от Лондона. Дополнительные антикатолические меры были приняты в 1700 г. Но в середине XVIII в., когда аргументы Вольтера, Руссо и Тюрго получили поддержку во Франции и других странах, волна пошла на спад. Людовик XVI наконец даровал французам свободу вероисповедания в 1787 г. Через четыре года католикам позволили проводить богослужения в Великобритании. Им, конечно, все еще запрещали занимать государственные должности и поступать в университеты, но начало было положено.

Еще одним показателем того, что либерализм постепенно проникал в общество, стало меняющееся отношение к внебрачному сексу. Хотя после реставрации монархии в Англии в 1660 г. отменили закон, требовавший смертной казни за адюльтер, преследования за незаконные половые связи продолжались и в XVIII в. Прелюбодеев и проституток публично пороли в Лондоне, возили по городу на телегах и стыдили, расклеивая их имена на плакатах или внося в «черные списки» их приходских церквей. По воскресеньям священники читали имена «преступников» в церкви и заставляли их публично сознаться в сексуальных прегрешениях. Некоторых приговаривали к тяжкому физическому труду. В первом десятилетии XVIII в. общества, созданные для слежения за нравственностью города, выдвигали по тысяче обвинений в год[135]. Но постепенно ярость пошла на убыль. Лондонские общества не только не могли справиться с ростом столицы и ее все растущими сексуальными аппетитами: подобные преследования стали считаться несправедливыми, потому что за половые преступления наказывали только бедняков[136]. Идея свободы лишь подлила масла в огонь споров. Можно ли проститутку арестовать за поиск клиентов? Нет, поскольку предложение секса не является незаконным, ее арест противоречит Великой хартии вольностей. А как насчет адюльтера? Он противоречит естественному закону, и, соответственно, его нельзя терпеть ни в коем случае? Или же он всего лишь нарушает законы церкви и, соответственно, является тем, о чем просвещенные люди говорят lassez-faire («не вмешивайтесь»)? Сам Локк считал, что если у мужчины есть внебрачные дети от одной или нескольких женщин, это не противоречит естественному закону, но он был весьма осторожен и старался не говорить об этом на публике. Спор очень изящным образом разрешил шотландский философ Давид Юм в своем «Трактате о человеческой природе» (1739–1740): он отметил, что сексуальное желание является влечением, а «сдерживание влечения неестественно»[137]. Собственно, продолжение рода является самой основой любого общества.

К 1750 г. идея, что мужчины и женщины в приватной обстановке имеют право делать со своими телами что угодно, начала приобретать широкую поддержку. Литературное выражение этого принципа видно в романах, вышедших в Англии в 1748 и 1749 гг. Среди них – «Кларисса» Сэмюэла Ричардсона и «Том Джонс» Генри Филдинга, которые заигрывают с темой внебрачного секса. В том же году вышла «Фанни Хилл» Джона Клеланда, открыто порнографический роман, в котором описываются практически все сексуальные пороки, кроме скотоложства. Эквивалентные визуальные стимулы появились во Франции после 1740 г. на картинах Буше: он писал бесстыдно эротичные изображения обнаженных красивых молодых женщин в провокационных позах. Для тех, кто хотел непосредственно принять участие в увеселениях плоти, проституция стала намного более заметной, чем в предыдущие два столетия. С 1757 г. имена и услуги всех хороших, плохих и очень плохих проституток в модном лондонском Уэст-Энде стали указывать в справочнике – «Списке дам из Ковент-Гардена от Харриса». Королевская традиция брать фавориток, которой с таким усердием следовали Карл II и Людовик XIV, а также многие аристократы по обе стороны Ла-Манша, распространилась и среди растущего среднего класса, для которого секс был просто еще одним товаром. Южноевропейские страны всегда были немного более утонченными с точки зрения сексуального поведения. Католический город-государство Венеция всегда был сравнительно терпим к тайным любовным романам, но в XVIII в. он, пожалуй, стал даже слишком либеральным, породив Джакомо Казанову.

Либеральные идеи поспособствовали и распространению гуманизма. Елизавета, императрица России, отменила смертную казнь в 1744 г. к вящему неудовольствию большинства подданных[138]. В Италии Чезаре Беккариа издал трактат «О преступлениях и наказаниях» (1764), в котором заявил, что никаких оправданий для государства, решившего лишить своего подданного жизни, не существует; куда более эффективным сдерживающим фактором является пожизненное заключение, потому что оно длится долго. Император Леопольд II Тосканский, следуя этому совету, отменил смертную казнь в 1786 г. Вольтер перевел трактат Беккариа на французский язык в 1766 г., а английский перевод появился в 1767. Даже в тех странах, где смертная казнь сохранилась, казнить стали реже. В Амстердаме количество казней уменьшилось на одну шестую часть, а в Лондоне – на треть[139].

Влияние либерализма эпохи Просвещения еще заметнее, если посмотреть на легализованную жестокость. Мучительные наказания и официально одобренные пытки теперь больше говорили о тирании государства, чем о злокозненности преступника. В Англии запрет на «жестокие и необычные наказания» в Билле о правах 1689 г. привел к тому, что традиционные наказания вроде отрубания руки или ноги вышли из употребления. В колодки стали сажать куда реже после 1775 г., публичные порки женщин отменили примерно в то же время, а клеймение заменили штрафом в 1779 г. Последнее сожжение женщины за «малую измену» (убийство мужа или работодателя) состоялось в 1784 г., а за «большую» (государственную) измену – в 1789. Задолго до того, как сожжение на костре окончательно отменили в 1791 г., из соображений гуманности появилась неофициальная договоренность, что палач сразу после того, как разжигали костер, быстро душил казнимых женщин гарротой. Некоторых женщин оправдывали просто потому, что присяжным казалось, что такое ужасное наказание несопоставимо с их преступлением. То же самое можно сказать и о многих мужчинах, которых в ином случае повесили бы. Англичан все чаще стали депортировать в Америку (до 1776 г.) или Австралию (после 1787 г.) вместо того, чтобы вешать. В 1770 г. Джон Говард выступал за реформу британских тюрем, считая само по себе тюремное заключение жестоким и унизительным обращением. Во Франции жестокость тоже постепенно уменьшилась. Последнего француза сожгли за содомию по взаимному согласию в 1750 г., а за изнасилование мужчины – в 1783. Была даже попытка полностью отменить во Франции смертную казнь в 1791 г. К сожалению, все попытки революционной Франции стать гуманнее очень быстро сошли на нет. Впрочем, если рассматривать все в комплексе, то жестокость Французской революции была скорее исключением из общих тенденций гуманизма – она вовсе не покончила с ним.

Экономическая теория

До конца XVIII в. большинство европейских стран следовали комплексу экономических принципов, который называют меркантилизмом. В основе его лежит идея, что количество богатств в мире ограничено, и чем больше вы заберете себе, тем меньше останется соперникам. Соответственно, государства стремились ограничить количество доступных иностранным державам денег, поддерживая положительный торговый баланс; в то же самое время они обогащались, получая прибыль с торговой деятельности собственных граждан. Министры создавали монополии и франшизы – например, монополию на торговлю в Ост-Индии, – а потом выдавали или продавали эти монополии компаниям, которые получали прибыль с выделенных им эксклюзивных прав. Внутреннюю торговлю эксплуатировали подобным же образом с помощью тарифов и пошлин. Система достигла своего апогея во Франции, где до своей смерти в 1683 г. Жан-Батист Кольбер возглавлял огромный бюрократический аппарат, занимавшийся взиманием пошлин и штрафов – по сути, выдаивая досуха все отрасли торговли с помощью государственного регулирования. Вскоре после этого люди начали критиковать подобную ограничительную торговую политику. В 1690-х сеньор де Бельба предложил вместо того, чтобы тратить ценные ресурсы на войну с голландцами, пытаясь захватить их торговые монополии, конкурировать с ними в коммерции – радикальный новый подход, в котором платформой для успеха становились свобода и частные инвестиции, а не государственный контроль. Пьер ле Пезан, сир де Буагильбер, тоже выступал за свободную торговлю и ограничение государственного вмешательства. Но меркантилизм оставался тверд. Идея экономического роста, которого можно достичь через свободную торговлю, оставалась непонятной большинству политических лидеров.

Трещины в этой экономической каменной стене начали наконец-то появляться в начале XVIII в. Одной из них стала возможность увеличивать денежную массу с помощью эмиссии бумажных денег. Второй – инфляционистская теория: чем больше денег вращается в экономике, тем лучше для всех. Сочетание двух этих факторов приводило к драматическим результатам. Шотландский инфляционист Джон Ло стал главой центрального банка Франции в 1716 г.; на него возложили задачу выплатить государственный долг Франции. Воспользовавшись своим положением главы новой Миссисипской компании в Америке, он выпустил банкноты, обеспеченные огромными землями Нового Света, ожидавшими заселения. Благодаря этому ему удалось наводнить экономику наличными деньгами, которые, в свою очередь, должны были помочь правительству выплатить государственный долг. Суммы, которые держали инвесторы, оказались настолько огромными, что для их владельцев даже пришлось выдумать новое слово – «миллионер»[140]. К сожалению, схемы, основанные на нереализуемых активах, обречены, потому что опираются лишь на несокрушимую уверенность и бесконечную наивность. Схема Ло потерпела крах в 1720 г.; в том же году похожая финансовая пирамида, Компания Южных морей, рухнула и в Англии. Непосредственным следствием из этого, конечно, стал испуг спекулянтов, но другие поняли, что экономическая теория должна была сыграть какую-то роль в ограничении ущерба. Люди осознали, что без понимания происходящего в экономике далеко не уйти.

Рост интереса к экономике сопровождался развитием статистики. К 1600 г. правительство Англии начало собирать данные о количестве и причинах смертей в Лондоне и вокруг него, чтобы оценить последствия эпидемий чумы. Эти цифры публиковались ежегодно, и в 1662 г. Джон Гронт использовал их для первой в мире работы по статистическому анализу – «Естественные и политические наблюдения, сделанные на основе биллей о смертности». В то же время сэр Уильям Петти, министр и бывший личный секретарь Томаса Гоббса, написал несколько экономических трактатов, в которых говорил о «политической арифметике», или аргументах, основанных на «числах, весах и мерах». Он не только начал рассчитывать национальный доход, но и разработал примитивную версию количественной теории денег, в которой попытался объяснить отношение между денежной массой и ценами. Петти стремился описать экономический потенциал ограниченного количества наличных денег и решил, что эффективность денег зависит от того, насколько часто они переходят из рук в руки. Его статистические методы убедили не всех: Джонатан Свифт написал знаменитую сатиру «Скромное предложение» (1729), в котором, используя арифметический язык в стиле Петти, описал, как жители Ирландии смогут заработать достаточно денег, чтобы прокормить себя, ежегодно выращивая и продавая по 100 000 «лишних» детей для употребления в пищу богачами. Тем не менее Петти утверждал, что, воспользовавшись математическим подходом, проницательный экономист сможет рассчитать путь к национальному процветанию с такой же точностью, как астроном рассчитывает будущее положение планеты. В 1696 г. статистик Грегори Кинг сделал еще один шаг – составил подробное и на удивление точное описание богатства страны, разделенное по классам и регионам. Часть этого описания была опубликована в «Эссе о торговом балансе» Чарльза Давенанта (1699). Это стало первой серьезной попыткой описать капитал Британии.

На арену вышел первый крупный экономист эпохи Просвещения. Ричард Кантильон по рождению был ирландцем, а по природе – бродягой. В Париже он поучаствовал в финансовой схеме Джона Ло, покупая и продавая до смешного переоцененные акции Миссисипской компании. Но там, где Ло совершил ошибку, Кантильон провел очень хитрую игру. Он понял, к чему приведет инфляционизм, так что тайно обменял свои банкноты незадолго до неизбежного краха. Таким образом, он оказался одним из очень немногих «миллионеров», не потерявших свои деньги. Позже он переехал в Лондон и незадолго до своего убийства в 1734 г. написал «Эссе о природе торговли в общем плане», которое считается первым настоящим трактатом по экономике. Эссе много лет циркулировало в рукописной форме, прежде чем его наконец издали в 1755 г. Кантильон воспользовался методом абстракций Буагильбера, в котором экономист устанавливает серию критериев для эксперимента, после чего «при прочих равных условиях» проверяет единственный фактор в своеобразной теоретической лаборатории. Он разработал теорию определения цены на товар, утверждая, что ключевым фактором является не стоимость производства, а спрос на этот товар, – она стала предвестником наших современных «законов спроса и предложения». Он заявил о важности фигуры предпринимателя, который берет на себя рыночные риски, и предположил, что проценты прибыли – это награда за риск. Также Кантильон продолжил развивать теорию денег, которую разрабатывал Петти. С помощью всего этого он начал резать путы меркантилизма, которые так долго связывали экономику Европы.

Когда книга Кантильона наконец была опубликована (во Франции), она оказала значительное влияние на новое поколение французских мыслителей. Появилась первая «школа» теоретиков экономики, вошедшая в историю как физиократы. Эта школа, возглавляемая доктором Франсуа Кенэ, страстно проповедовала свободную торговлю и принцип невмешательства государства в бизнес. Связывая свои экономические теории с концепцией естественных прав Локка, они утверждали, что налог должен взиматься всего один – налог на землю, которая, как они считали, является источником всех богатств. Одним из их символов веры был сложный математический график, «Экономическая таблица», которую Кенэ составил в 1758 г., чтобы продемонстрировать, как работает экономика. Граф де Мирабо, ставший одной из ведущих фигур Великой Французской революции, объявил ее одним из трех величайших достижений в истории человечества вместе с изобретением письменности и денег. Большинству людей, впрочем, она показалась совершенно непонятной. Но, тем не менее, в то время «Экономическая таблица» подкрепила идею, что экономика – это то, что можно изучать систематически. Среди правителей, которые применяли принципы физиократии в управлении своими государствами, были Карл Фридрих, маркграф герцогства Баден, и Леопольд II, эрцгерцог Тосканы. Ушли те дни, когда государственные министры занимались экономикой – теперь профессиональные экономисты давали советы европейским государствам.

Адам Смит, написавший «библию» экономики свободного рынка, забил последние гвозди в гроб меркантилизма. Смит читал Кантильона и общался с физиократами. А еще он был другом Давида Юма, который и сам писал о количественной теории денег. Величайшее произведение Смита, «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776), стало кульминацией целого века экономических теорий. В книге обсуждается разделение труда и его достоинства, способы использования денег, уровни цен, процентные ставки и стоимость труда, природа экономического прогресса, экономические последствия колонизации Нового Света и различные системы политической экономики. Ключевым аргументом Смита стало то, что государству не нужно защищать себя от своекорыстия торговцев, потому что торговцы, обогащая себя, одновременно обогащают и страну. Он четко изложил аргументы в поддержку свободной торговли: высокие пошлины на импорт стимулируют контрабанду, а при низких пошлинах ввозить чай или спиртное в страну тайком просто невыгодно. Кроме того, он показал, что старые взгляды на накопление богатства просто неверны: страны не получают никакой выгоды, накапливая огромные количества драгоценных металлов и ничего с ними не делая. Его книга сразу же обрела огромный успех. И, что важнее всего, она привлекла внимание политиков. Лорд Норт, тогдашний премьер-министр, согласился с аргументами Смита о налогообложении и свободной торговле с Ирландией. Его преемник Уильям Питт-младший всей душой выступал за свободную торговлю и составил договор с Францией, воплотивший идеи Смита в реальность.

Новое экономическое мышление XVIII в. было связано не только с политической экономикой, но и с личной прибылью. Как мы уже видели в разделе о Сельскохозяйственной революции, люди начали вкладывать средства в землю, чтобы она приносила урожаи получше. Ключевым понятием в подобных инвестициях был капитал. Чтобы купить землю, оплатить ее осушение или какие-то другие улучшения, предпринимателям требовалось брать деньги в долг. Таким образом, в XVIII в. по-настоящему оформилась банковская отрасль. В 1750 г. в Англии было около дюжины частных банков, в 1784 г. – уже 120, а в 1793–280[141]. К 1800 г. в одном Эксетере было целых пять банков, которые одалживали деньги жителям Мортонхэмпстеда и прочих поселений – заметный контраст с началом книги, когда на юго-западе Англии наличные деньги вообще были практически не в ходу[142]. Кредиты, предлагаемые банками, оказали намного большее влияние на денежную массу, чем инфляционистская эмиссия банкнот, предпринятая Джоном Ло. Если несколько вкладчиков положили в банк 1000 фунтов, а банк держал в резерве 10 процентов своих депозитов, то он мог выдать кредитов на 900 фунтов. Если эти 900 фунтов были вложены, скажем, в строительство фабрики, и строитель вложил полученную сумму в другой банк, тоже держащий в резерве 10 процентов депозитов, то второй банк может выдать кредитов еще на 810 фунтов. Исходные 1000 фунтов теперь стоят на бумаге 2710 фунтов – и это всего после двух циклов «вклад-кредит». Благодаря этому механизму банки смогли приумножить капитал и помочь с финансированием огромного количества сельскохозяйственных и промышленных вложений, что весьма положительно сказалось на процветании страны.

Будет неправильным закончить раздел об экономической теории, не упомянув одного из важнейших мыслителей этого века. Томас Роберт Мальтус был английским священником, на которого заметно повлияли труды Адама Смита и Давида Юма. Реагируя на слепой с виду оптимизм таких философов эпохи Просвещения, как Тюрго и Уильям Годвин, которые считали, что прогресс не закончится никогда, Мальтус приложил принципы новой экономики к самому фундаментальному вопросу, лежащему в сердце любого общества: всем ли людям достаточно еды? Как он указал в первом издании своего самого значительного труда, «Опыт закона о народонаселении» (1798), на протяжении всей истории значительная часть общества не могла выбраться из глубокой нищеты, и в то время положение оставалось прежним – и, тем не менее, оптимисты эпохи Просвещения не могли объяснить, почему так вышло и как с этим можно бороться. Мальтус писал:

Я читал некоторые рассуждения о совершенствовании человека и общества с большим удовольствием. Очаровательная картина, которую они представляют, наполняет меня теплом и радостью. Я отчаянно желаю, чтобы мы действительно достигли такого счастливого совершенства. Но я вижу огромные и, по моему пониманию, непреодолимые препятствия на пути к нему.

Мальтус увидел, что численность человечества увеличивается в геометрической прогрессии, экспоненциально, а вот запасы пищи – в арифметической прогрессии. Таким образом, растущее население невозможно поддержать не только в голодные годы. Если страна, в которой живет семь миллионов человек, может легко себя прокормить, объяснял Мальтус, ее население продолжит увеличиваться до тех пор, пока тем же количеством еды, что раньше кормило семь миллионов, не придется кормить семь с половиной или восемь миллионов. Цены на еду поднимутся из-за спроса. Однако бедные рабочие обнаружат, что из-за того, что их число выросло, цена труда уменьшится из-за переизбытка. Таким образом, определенная часть общества лишается пищи из-за естественного процесса размножения. В реальности, однако, рост населения сдерживается определенными факторами. Оглядываясь назад, Мальтус отметил, что переизбыток населения обычно сокращается с помощью голода, болезней или насилия. Кроме того, люди могут принимать превентивные меры ограничения роста населения – с помощью откладывания брака на более поздний срок, контроля над рождаемостью, целибата или абортов. Так или иначе, прогрессисты Просвещения слишком благодушны. Мальтус утверждал, что нынешнее общество не только не способствует прогрессу, который, в свою очередь, улучшает качество жизни абсолютно всех его членов, но и совершает нечто прямо ему противоположное.

Слова Мальтуса не понравились как многим его современникам, так и их потомкам; даже сегодня скептики очень негативно реагируют даже на упоминание его имени. В свое время он пережил немало персональных нападок и обвинений в бессердечности. Те, кто верили в прогресс, считали (и были в том неправы) его препятствием на своем пути, проповедником верной гибели. Они, конечно же, просто стреляли в гонца, принесшего дурную весть: экономисты-пессимисты не виноваты в падении экономики, более того, они наносят меньше вреда, чем оптимисты. Что же касается бессердечности – Мальтус был каким угодно, но не бессердечным. Напротив, он представлял собой редкое явление – экономиста, искренне заинтересованного в участи бедняков, а не занятого исключительно вопросами прибыли. Он был совершенно прав, сказав, что нужно избавиться от ловушки бедности, если мы хотим, чтобы прогресс действительно помог всем, а не немногим. Его мрачные предсказания не сбылись не из-за того, что он был неправ в принципе, а потому, что изобретатели и предприниматели научились использовать ископаемое топливо и улучшили способы удобрения почв и транспортировки пищи, добавив, таким образом, к уравнению новые переменные. Так уж вышло, что факторы, которые не дают сбыться предсказаниям Мальтуса, по-прежнему зависят от стабильности поставок ископаемого топлива. Соответственно, он остается одним из самых важных писателей-экономистов. Его имя и концепция «мальтузианских сдерживающих факторов» часто упоминаются теми, кто пытается предсказать рост населения и экономические тенденции. Но здесь, в качестве экономиста XVIII в., которого в наименьшей степени интересовала прибыль и в наибольшей степени – беднейшие слои населения, он является символом того, насколько далеко ушла экономическая мысль со времен меркантилизма и королевских монополий.

Промышленная революция

Сейчас общепринятым считается мнение, что Промышленная революция началась в Англии в XVIII в. Так что вы наверняка удивитесь, узнав, что термин впервые был сформулирован в 1799 г. французским дипломатом в Берлине, чтобы описать процессы, происходящие во Франции. Объяснение этого парадокса простое: «революция» на самом деле была очень медленным процессом. Поначалу ее вообще не замечали; она медленно распространялась из множества разрозненных мест в Англии и не скоро еще оказала заметное влияние на Европу. Лишь в конце века ее революционный характер был признан. Как выразился историк Эрик Хобсбоун, Промышленная революция «не была эпизодом, у которого можно выделить начало и конец… ибо с этого самого времени революционные перемены превратились в норму»[143].

Сегодня мы обычно связываем Промышленную революцию с паровой энергией. Поначалу использование пара было лишь одним из многих изменений, причем далеко не самым важным. К 1800 г. в промышленности и горном деле использовалось всего около 1200 паровых машин; водяных колес было намного больше, и энергии они вырабатывали тоже значительно больше. Собственно, еще в 1838 г. вода обеспечивала энергией более трети всех промышленных мощностей Великобритании[144]. Настоящей причиной индустриализации стала коммерческая конкуренция. Если у вас есть фабрика, и вы хотите обойти конкурентов, то вам нужно уменьшить затраты на производство и сполна воспользоваться всеми доступными вам ресурсами. Вам нужно изменить методы работы, адаптироваться к новым задачам и инвестировать в людей, машины и здания, чтобы добиться максимальной прибыли. В этом отношении Промышленная и Сельскохозяйственная революции были двумя сторонами одной медали – желания обогатиться благодаря повышению эффективности методов работы.

В поисках первопричин Промышленной революции мы находим два отдельных развивающихся рынка. Первый появился из-за роста спроса на хлопковую и шерстяную ткани, а второй – на уголь и металлургию. То, что поначалу это были две отдельные «промышленные революции», позже поглощенные одной, более крупной, становится очевидно, если посмотреть на источники энергии. Первые фабрики по обработке хлопка были построены в 1740-х гг. и работали на конной или водяной тяге; паровые машины появились на них лишь в 1780 г. Почему же тогда в этом веке так выросло производство угля? Зачем потребовались паровые машины, чтобы откачивать воду из самых глубоких шахт, которые в 1730 г. достигли глубины 90 метров, а еще через тридцать лет – 180 метров?[145] Почему первый в мире железнодорожный мост (Коси-Арк) был построен для перевозки угля из графства Дарем в Тайнсайд уже в 1726 г.?

Ответ на эти вопросы состоит в том, что до 1780 г. на уголь был спрос не только в текстильной промышленности, пусть и в небольших масштабах. Кузнецам и литейщикам требовался уголь. Нужен он был и пивоварам, производителям джина и виски, соли, кирпичей, черепицы, стекла. Для всех этих ремесел требовались более высокие температуры, чем те, которые можно было получить с помощью дров. Традиционно там использовался древесный уголь, но высококачественный уголь подходил куда лучше. К тому же он был еще и дешевле: начиная с XVI в., Англия страдала от недостатка древесного топлива. Древесина требовалась для строительства домов и кораблей, производства мебели и большинства кухонной утвари, но немало лесов было вырублено в Средние века, а еще больше расчистили в XVI в., потому что для размещения стремительно растущего населения требовалась земля. Из-за недостатка древесины люди, что естественно, стали использовать в качестве топлива уголь. В домах с кирпичными дымоходами можно было жечь уголь вместо дров, чтобы подогревать воду для стирки и мытья. Задолго до 1700 г. уголь стал основным топливом в Лондоне, население которого в течение XVII в. выросло с 200 000 до 700 000. Бо́льшую часть столичного угля – 443 875 тонн – везли из Ньюкасла вдоль восточного побережья Англии; этот морской путь удовлетворял казавшиеся ненасытными потребности Лондона в топливе. К 1770 г. спрос увеличился еще вдвое. Город и его пригороды продолжали расти: к 1800 г. население превысило миллион человек. В то же время на уголь переходила и остальная страна. В 1700 г. в английских шахтах добывали около 2,6 миллиона тонн в год, а к 1800 г. – уже в четыре раза больше. Уголь еще и подешевел, потому что затраты снизились, когда добычей стали заниматься не во множестве маленьких шахт, а в нескольких крупных и глубоких. Собственники этих больших шахт сумели организовать эффективную систему поставок: стоимость доставки угля по морю, рекам и каналам составляла всего фартинг на тонно-милю[146]. Низкая стоимость стала дополнительным стимулом для использования угля, и цикл продолжился. К 1850 г. в Великобритании уже добывали более 50 миллионов тонн угля в год.

Причиной экспоненциального роста спроса на уголь в XIX в. стало широкомасштабное применение паровых машин, из-за которых он стал необходим в самых разнообразных отраслях. Но в течение почти всего XVIII в. паровой двигатель оставался всего лишь машиной для выкачивания воды из глубоких шахт – машиной, сжигающей уголь, чтобы добывать еще больше угля. Исходную идею, как считается, выдвинул Томас Севери из Модбери, Южный Девон, который запатентовал свое «изобретение для подъема воды и обеспечения движения для всякой фабричной работы с помощью двигательной силы огня» в 1698 г. Судя по этому описанию, Севери явно понимал, что его устройство окажется полезным не только для горного дела, но в своей книге «Друг шахтера» подчеркивал, что главным его способом применения будет откачивание воды из шахт. Продемонстрировав изобретение Королевскому обществу в 1699 г. и получив дополнительную защиту своей идеи, выразившуюся в парламентском Законе об огненном двигателе, он надеялся разбогатеть. К сожалению, его машина оказалась недостаточно эффективной. Более эффективным получилось другое устройство, созданное еще одним девонцем, Томасом Ньюкоменом. Два изобретателя решили работать вместе, и в 1712 г. в угольной шахте Конигри близ Дадли Ньюкомен установил первую в мире работающую и коммерчески успешную паровую машину.

Изобретение Ньюкомена не изменило мир мгновенно. Оно требовало значительных затрат на установку и расходовало огромные количества угля. Но, с другой стороны, больше всего в паровых машинах нуждались именно глубокие угольные шахты. Вопрос был только в том, что дешевле – паровая машина или упряжки лошадей. Поначалу паровые машины были лишь на 11 процентов дешевле в эксплуатации, но даже этого оказалось достаточно, чтобы убедить некоторых владельцев шахт вложиться в них[147]. Чем глубже становились шахты, тем больше становилась экономия. Машины Ньюкомена установили в сотнях шахт по всей Англии. А потом они пошли на экспорт: одну построили в Швеции в 1727 г., а к 1740 они уже стояли в Вене, Касселе (Германия), Шемнице (Словакия), Жемепп-сюр-Мёзе (близ Льежа) и Пасси (близ Парижа)[148]. К 1750 г. затраты на эксплуатацию паровых машин составляли 60 процентов от эксплуатации лошадей, а к 1770 – всего 40 процентов: экономия в 1 1/2 пенса на лошадиную силу в час. Паровые машины распространились по всей Европе, их устанавливали британские инженеры. Когда инженер Джон Смитон в 1767 г. объехал угольный бассейн на северо-востоке Англии, он обнаружил там 57 паровых машин Ньюкомена. Общая мощность, по его подсчетам, составляла всего 1200 лошадиных сил, так что он решил внести улучшения в конструкцию. Затем в 1775 г. Джеймс Уатт заключил партнерство с Мэттью Болтоном, чтобы максимально использовать потенциал изобретенной Уаттом еще более эффективной паровой машины. Благодаря изолированной камере для конденсации она потребляла на 75 процентов меньше топлива, чем машина Ньюкомена, так что привлекла внимание промышленников, у которых не валялись под ногами бесконечные запасы угля. Джон Уилкинсон заказал паровую машину Болтона и Уатта для своего сталелитейного завода. Ричард Аркрайт установил машину на хлопковой фабрике в Вирксворте, графство Дербишир, в начале 1780-х. Именно после этого паровая революция объединилась с системой фабрик, породив Промышленную революцию, какой мы ее знаем.

Хлопковые фабрики появились благодаря серии технических инноваций, с помощью которых производство ткани стало дешевле и качественнее. Челнок-самолет Джона Кэя, запатентованный в 1733 г., широко распространился среди ткачей в 1740-х и 1750-х гг., удвоив их производительность труда и повысив спрос на пряденую нить. Льюис Пол и Джон Вайетт открыли фабрику, на которой использовалась прядильная машина Пола, в Бирмингеме в 1741 г. Через четыре года фабрика закрылась, но идею Пола с барабанами позаимствовал Ричард Аркрайт для своей «ватермашины», запатентованной в 1769 г. Аркрайт, в отличие от Пола, был проницательным бизнесменом. Благодаря его деловой хватке прядильная машина для хлопка стала приносить прибыль, и к моменту его смерти в 1792 г. состояние Аркрайта составляло около 500 000 фунтов. Сравните это с 10 000 фунтами в год мистера Дарси и ежегодным доходом мистера Бингли в 5000 фунтов в «Гордости и предубеждении» Джейн Остин – неплохо для человека, у которого даже не было денег, чтобы заплатить пошлину за свой первый патент[149]. Источником дохода стали большие механизированные системы, размещенные на фабриках, которые Аркрайт открыл в Ноттингеме, Кромфорде, Бейквелле, Массоне, Вирксворте, Литтоне, Рочестере, Манчестере и других городах. Они работали двадцать четыре часа в сутки, освещая ночное небо индустриальным пламенем. Как часто говорят, Ричард Аркрайт создал конвейерное производство задолго до Генри Форда. Еще одним промышленником, сколотившим сравнимое состояние, стал Джозайя Уэджвуд, основатель фабрики высококачественных гончарных изделий, носящей его имя. Скрупулезный, осторожный человек, он составил план строительства своей усадьбы Этрурия в Стаффордшире таким образом, чтобы максимально использовать строящийся тогда канал для доставки готовой продукции. Он настаивал на самых лучших материалах и максимальной чистоте рабочего места, а также следил, чтобы все 278 сотрудников его фабрики соблюдали строгий рабочий режим[150]. Он построил для них дома на территории усадьбы и даже стал выплачивать пособие по болезни, чтобы они не ушли к конкурентам. В то же время он постоянно поднимал стандарты качества работы. Он принимал огромные заказы у королевы Шарлотты и русской императрицы Екатерины Великой; его личная промышленная революция вышла за пределы массового производства, в ней уделялось огромное внимание качеству конечного продукта.

С 1780-х гг. в Великобритании развернулась индустриализация, и она привлекла внимание бизнесменов всей Европы. В первой половине века ежегодный рост хлопковой промышленности составлял около 1,37 процента в год. В 1760–1770 гг. он уже был равен 4,59 процента, в 1770-х – 6,2 процента, а в 1780-х – 12,76 процента. Значительный рост производительности отмечался практически во всех отраслях промышленности. Производство чугуна в Британии выросло с 30 000 тонн в год в 1760 г. до 244 000 тонн в год в 1806. Началась гонка за изобретениями, которые могли принести состояние. В 1700–1709 гг. в Англии выдали всего 31 патент, а в 1800–1809 уже целых 924[151]. В следующем веке мы увидели еще больше промышленных перемен, экспоненциальный рост потребления угля и разнообразие изобретений: в 1890-х гг. в Британское патентное ведомство поступило более 238 000 заявок. Но промышленные революции XVIII в., вместе взятые, оказали «эффект Колумба»: они не только навсегда изменили мир, но и показали людям путь в будущее.

Политическая революция

Как мы уже видели, английская «Славная революция» 1688 г. оказала глубокое воздействие на политических мыслителей по всей Европе. Сама идея, что парламент, представляющий народ, может изгнать короля, выбрать другого и наложить на этого нового короля ряд ограничений, потрясла основы королевской власти. Однако «Славная революция» в основном была связана с отношениями между монархом и парламентом и между правительством и народом. Ее не интересовали отношения отдельных граждан друг с другом. Лишь после политических революций конца XVIII в. идея равенства людей была сформулирована и получила политическую силу.

Американская революция началась как попытка колонистов добиться большего представительства в правительстве. В Англии уже давно действовал принцип, что в обмен на повышенное налогообложение избранные члены парламента получают непосредственный доступ к королю и могут предлагать законопроекты. Американские колонисты не имели ни доступа к королю, ни какого-либо влияния на законодательство. У них не было представителей в Вестминстере, хотя они исправно платили налоги британскому государству. С точки зрения Билля о правах, принятого в 1776 г., это было неконституционно. Идея о том, что колонии будут избирать депутатов, заседающих в британском парламенте, часто обсуждалась, но ее всегда отбрасывали как непрактичную. Акт о гербовом сборе 1765 г., согласно которому колонии (и только они) обкладывались дополнительным налогом, встретил жесткий отпор со стороны колонистов, которые посчитали это нарушением их прав как подданных английского монарха. Чайный акт 1773 г., по которому предполагалось взимать налог с чая, доставляемого в Америку, несмотря на то, что он поступал туда прямо со складов Ост-Индской компании, минуя таможни, вызвал еще более ожесточенное сопротивление, закончившееся «Бостонским чаепитием». Попытка примирения провалилась, и Тринадцать колоний (Виргиния, Массачусетс, Мэриленд, Пенсильвания, Делавэр, Южная Каролина, Северная Каролина, Джорджия, Нью-Гемпшир, Нью-Джерси, Нью-Йорк, Коннектикут и Род-Айленд) организовали собственные правительства. Затем все колонии объявили себя государствами и сформировали Континентальный конгресс. Этот орган заявил об их независимости от Великобритании 4 июля 1776 г. Вот как начинался текст декларации:

Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы, связывающие его с другим народом, и занять самостоятельное и равное место среди держав мира, на которое он имеет право по законам природы и ее Творца, уважительное отношение к мнению человечества требует от него разъяснения причин, побудивших его к такому отделению.

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье.

Британское правительство с этим не согласилось и отправило армию, чтобы еще яснее выразить свою позицию. Последовавшая война продолжалась до 3 сентября 1783 г., когда был подписан Парижский мир. По условиям этого договора британцы уступали своим бывшим колониям, назвавшими себя Соединенными Штатами Америки, всю землю к востоку от Миссисипи и к югу от Великих озер. По отдельному договору Восточная и Западная Флорида уходили Испании.

Эти события оказались невероятно важны для Америки и ее будущего развития, но в остальном мире наибольшее внимание обратили на республиканскую природу этой революции. В прошлом уже существовали недолговечные республики – например, Английское содружество (1649–1660) и Корсиканская республика (1755–1769), – но в основном европейские республики имели очень малые размеры: то были итальянские города-государства и швейцарские кантоны. Объявление Джорджа Вашингтона президентом страны, где жило более пяти миллионов человек, стало беспрецедентным событием. Это имело последствия для всего Запада – и особенно для Франции, которая поддержала стремление американцев к независимости.

Во Франции призыв к равенству имел иной контекст и смысл. Авторы Декларации независимости США использовали термин «равенство», выражая тем самым мнение, что имеют равные права на те свободы, которыми пользуются англичане. Но это равенство относилось только к гражданам, платившим налоги; большинство «отцов-основателей» не считали, что все американцы равны между собой. Рабы по-прежнему считались собственностью, а в 1776 г. свобода пользоваться своей собственностью по-прежнему превосходила право раба на равное положение. Кое-где, впрочем, звучали первые призывы освободить рабов. В 1780 г. штат Пенсильвания принял Акт о постепенной отмене рабства, согласно которому всех детей рабов объявляли свободными, так что рабство должно было просто постепенно вымереть в течение поколения, и никому не пришлось бы расставаться со своей собственностью. Впрочем, рабовладельческие штаты американского Юга примеру не последовали. Во Франции в 1789 г. конфликта между стремлением к свободе и равенству практически не было. Люди, требовавшие свободы, одновременно хотели и равенства с теми, кто лишал их прав. Таким образом, это была фундаментально иная революция – восстание против собственной политической структуры, а не имперской диктатуры далекой страны.

Все началось с финансового кризиса. Надеясь получить одобрение для необходимых стране экономических реформ, король Франции созвал Генеральные штаты – первые за 175 лет. Когда собрались представители народа, «третьего сословия», они объявили себя членами Национального собрания и заявили, что проведут реформу правительства вне зависимости от того, будут ли на собрании присутствовать представители аристократии и духовенства. Король в попытке помешать им запер зал для собрания. Тогда 577 членов Национального собрания собрались 30 июня в зале для игры в мяч. Там все они, кроме одного, принесли клятву, что заседания будут продолжаться, пока они не заставят Людовика XVI принять конституцию. Через две недели, 14 июля 1789 г., жители Парижа взяли штурмом Бастилию – парижскую крепость-тюрьму, символ королевской тирании, – и убили ее коменданта. Ведущие аристократы бежали из страны. В столице начались беспорядки, перекинувшиеся на регионы. Попытка навязать королю и правительству конституцию превратилась в полномасштабную революцию.

В августе 1789 г. граф де Мирабо опубликовал Декларацию прав человека и гражданина. Этот документ, одобренный Национальным собранием 26 августа, немало позаимствовал из идей общественного договора и естественных прав, изложенных Руссо и его предшественниками; также на него оказали влияние недавние дебаты в Америке. Декларация состояла из 17 статей и начиналась словами: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Также там объявлялось, что «цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека… на свободу, собственность, безопасность и сопротивление угнетению», а границы индивидуальной свободы можно устанавливать только законом. Затем там говорилось, что закон «должен быть единым для всех, охраняет он или карает», и что «все граждане равны перед ним и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям». Декларация гарантировала свободу от ареста, за исключением случаев нарушения закона, запрет жестоких наказаний, презумпцию невиновности подозреваемых, свободу от религиозных притеснений, свободу печати, свободу самовыражения, подотчетность государственных служащих и соблюдение права на собственность.

Все это стало бы всего лишь кульминацией политической теории Просвещения, если бы не то, что последовало потом. Революция становилась все более жестокой. С 5 октября 1789 г., когда толпа парижан двинулась на Версаль с пушкой, заставив королевскую семью вернуться в столицу, все вышло из-под контроля. В 1790 г. была отменена аристократия, а духовенство законом подчинили власти светского правительства. Во многих местах закон и правопорядок распались вообще, и по Франции прокатилась волна массовых убийств – как официальных, так и неофициальных. Королевская власть, которая еще совсем недавно была сильнейшей в Европе, утратила полномочия. Короля судили за государственную измену и казнили. Многие аристократы, включая королеву Марию-Антуанетту, последовали за ним на гильотину. Церковные земли были конфискованы, а великий собор Парижской Богоматери был передан культу Разума. Ввели новый революционный календарь. Осенью 1793 г. началась эпоха Террора. Многие были арестованы благодаря широким возможностям, которые предоставил закон о «подозрительных», принятый 17 сентября. Анархический ужас революции распространился подобно пожару. Государство арестовало и посадило в тюрьму сотни тысяч людей и казнило десятки тысяч из них из страха, что они нарушат свободу народа.

Злоупотребления, последовавшие за законом о «подозрительных», стали национальной трагедией, но они не должны отвлекать нас от ключевого момента: Французская революция стала не просто одной из революций, она стала, так сказать, той самой революцией, в которой проверялась одна из самых далеко идущих идей всего тысячелетия: что один человек стоит столько же, сколько любой другой. Этой концепции не существовало ни в Древнем мире, ни в первом тысячелетии н. э. Происходит она из христианских рассуждений, но ни одно христианское королевство не попыталось воплотить их на практике. Тем не менее западное общество двигалось к социальному равенству в течение веков. Изменения каждого века, описанные в этой книге, оказались отражены в семнадцати статьях Декларации прав человека и гражданина. Отмена рабства в XI в. подчеркнута первой же строкой: «Люди рождаются и остаются свободными». Изменения в системе правосудия XII в. предвосхитили максиму, что единственным ограничением свободы должен быть закон, и этот закон составляется ради пользы общества. Стремление XIII в. к подотчетности отражено в принципе, что государственные служащие должны отчитываться о своих действиях, а государство не должно сажать людей под замок без причины. Активные отношения между гражданами и государством были предсказаны национализмом и парламентским представительством XIV в. Сама идея индивидуализма, которую мы впервые встретили в XV в., пронизывает весь документ. Религиозные распри XVI в. нашли свое отражение в пункте, который гарантирует свободу от религиозных преследований. Идеи Джона Локка, английского Билля о правах 1689 г. и «Общественного договора» Жан-Жака Руссо выражаются в концепции естественных прав, изложенной во второй статье. Конечно же, было бы неправильно видеть во всем этом непрерывный и постоянный марш общества к «равенству». Само по себе равенство – расплывчатое понятие; оно не имеет никакого смысла, если не дать ему определения на специфической шкале ценностей. Но если бы можно было нарисовать график прав обычного человека по отношению к правам остальной части общества на оси времени, то общая линия напоминала бы растянутую букву «S»: начиналась эта кривая с отмены рабства в Средние века, потом очень медленно поднималась от «Черной смерти» до начала XVIII в., потом дошла до точки перегиба после Французской революции, более века шла на спад и наконец остановилась в середине XX в., когда удалось добиться равенства или чего-то на него похожего.

Прямые последствия революции вне Франции оказались многочисленными и разнообразными. Чтобы сдержать революционные войска, Австрия и Пруссия объявили войну Франции в апреле 1792 г.; вскоре в конфликт оказалась втянута и Великобритания. Экстремизм, насилие и несправедливость эпохи Террора заставили сочувствующих-реформаторов из этих стран отступить на несколько шагов. Организациям вроде Лондонского корреспондентского общества, члены которого хотели распространить политическое представительство на рабочий класс, пришлось смириться с тем, что подобная филантропия преждевременна. Осуждение революции в популярной книге Эдмунда Берка «Размышления о Французской революции» (1790) и резкое возражение Томаса Пейна в еще более популярной книге «Права человека» (1791) показывают нам, насколько же разнились тогдашние мнения. Когда стало ясно, что Французская революция ничего не сделала для прав женщин, Мэри Уолстонкрафт выпустила книгу «В защиту прав женщин» (1792), подбросив новых дров в огонь дебатов о положении женщин в обществе. Таким образом, Французская революция стала лишь началом самого радикального перегиба в нашем графике равенства. Тем не менее как и многие другие явления, описанные в этой книге, она показала путь вперед и открыла людям глаза на возможные варианты. Если бы не было Французской революции, европейские мыслители в следующем столетии вряд ли подошли бы к вопросу социальных реформ с точки зрения равноценности отдельных людей для общества, а политическое равенство не стало бы моральной позицией по умолчанию в западном мире.

Заключение

Если бы вы посмотрели на Европу 1800 г. с высоты птичьего полета, ваш острый взор вряд ли заметил бы особенно большие изменения по сравнению с 1200 г. Города были бы больше, самих городов тоже было бы больше, но в целом пейзаж по-прежнему оставался сельским. Даже если бы вы сосредоточились только на Англии, то почти не заметили бы изобилия заводов и фабрик. Может быть, ваше внимание привлекли бы серебряные нити каналов, отдельно стоящая фабрика или шахта. Но самой заметной переменой осталось бы огораживание подавляющего большинства страны. Английский пейзаж больше не был пестрым лоскутным одеялом из больших полей, состоящих из отдельных полосок земли, которые возделывают арендаторы. Доминировать стала современная схема с маленькими огороженными участками. Но не стоит обязательно ждать, что величайшие изменения оставят очевидные физические следы. Подобно полетам XVIII в., некоторые великие явления в первую очередь отразились не на земле, а на человеческом воображении.

Впрочем, несмотря на все вышесказанное, о полях тоже стоит помнить, потому что они отражают собой запасы еды и, соответственно, «самую большую трудность, с которой приходилось сталкиваться нашим предкам». Зайдя далеко в борьбе с этой трудностью, XVIII в. полностью преобразил отношения между человечеством, окружающей средой и Богом. Со времен Средневековья люди строго контролировали нравственное поведение соседей, искренне веря, что аморальность в обществе приведет к коллективному наказанию от Бога – например, к неурожаю. Таким образом, если члены общины сквозь пальцы смотрят на прегрешения соседей, они тоже виновны в грехе и заслуживают наказания. Однако после того, как запасы еды увеличились, и после 1710 г. люди стали голодать гораздо меньше, эти страхи и сопровождавшее их морализаторство отошли на второй план. В это же самое время благодаря улучшившемуся пониманию взаимоотношений между человеком и окружающей средой люди стали отделять веру в Бога от причин беды. Когда в 1780-х гг. во Франции снова случился дефицит еды, люди уже винили в этом сограждан, а не Бога. С этой точки зрения сельскохозяйственные перемены XVIII в. не только поспособствовали росту населения и обеспечили таким образом рабочую силу для Промышленной революции: они еще и сделали общество более терпимым и снисходительным и менее жестоким.

Главный агент изменений

Ни одна из великих перемен XVIII в. не была обусловлена деятельностью одного-единственного человека – по крайней мере, не в той степени, как, например, прогресс в химии был обусловлен действием Антуана Лавуазье. До сих пор его имя не упоминалось, – что вроде бы исключает его из кандидатов в главные агенты изменений, – но, полагаю, справедливым будет сказать, что он и Исаак Ньютон наиболее сильно повлияли на наше понимание природы в этом столетии. Впрочем, карьера Лавуазье, что любопытно, отражала подводные течения того периода. Он провел большую работу по идентификации и системному расположению химических элементов, вытеснив старую аристотелевскую систему «земли, воздуха, огня и воды». Разлагая химические соединения на составные части и определяя отношение частицы к целому, он напоминал этим политических мыслителей вроде Руссо, который разбирал на части общество, чтобы понять отношения индивидуума к целому. Работы Лавуазье о горении и кислороде, естественно, заставили его изучить дыхание как химический процесс, и он продемонстрировал, что дыхание в самом деле является обменом газов и, соответственно, медленной формой горения. Это помогло в большой степени демистифицировать телесные процессы, секуляризировав понимание жизни, что было вполне в духе редакторов «Энциклопедии». Он сформулировал закон сохранения массы, который гласит, что в любой реакции в замкнутой системе масса составляющих элементов должна быть равна массе продуктов реакции. Этот количественный подход напоминает работы экономистов, которые примерно в то же время пытались измерить богатство народов. Работа Лавуазье придает веса принципу, который изложил маркиз де Кондорсе в своей «Исторической картине прогресса человеческого ума» (1795): прогресс в науке неизбежно ведет к прогрессу искусства, политики и этики. К сожалению, ни гений Лавуазье, ни параллели его трудов с трудами общественных реформаторов не смогли его спасти. Когда нестабильное вещество Французской революции вошло в контакт с тем фактом, что он когда-то имел долю с собираемых во Франции налогов, последовала бурная реакция. Его отправили на гильотину 8 мая 1794 г. в возрасте 50 лет: он пал жертвой робеспьеровского Большого террора. Если можно назвать точный день, когда кантовское определение Просвещения – способность думать самостоятельно, независимо от догм, – перестало работать, то, пожалуй, это будет именно день казни Лавуазье.

Так кто же был главным агентом изменений? Учитывая, что в этом веке изобрели первый новый двигательный механизм со времен ветряной мельницы, нельзя не рассмотреть кандидатуру кого-то из инженеров, благодаря которым состоялась Промышленная революция. С этой точки зрения главным агентом изменений можно счесть первого великого изобретателя паровой машины, Томаса Ньюкомена. Машина Уатта, конечно, была намного эффективнее, но Уатт лишь адаптировал около 500 машин, построенных по конструкции Ньюкомена. Влияние Ньюкомена было намного бо́льшим: он построил 1200 паровых машин в Великобритании и Европе. Более того, именно Ньюкомен показал, что паровая энергия экономически выгодна, а это само по себе большое достижение. Однако, как уже говорилось выше, большинство заводов и фабрик в 1800 г. еще получали энергию от водяных колес. Так настолько ли серьезно паровые машины изменили жизнь в XVIII в.? Как по мне, 1200 паровых машин, сменивших водяные колеса, по масштабам примерно равны пушкам, сменившим осадные орудия в XIV в. По-настоящему серьезные изменения, связанные с этой технологией, произошли позже.

И все же я считаю, что человек, в наибольшей степени изменивший жизнь в XVIII в., – это Жан-Жак Руссо. Его работы, возможно, полны недостатков, но описанными в них идеями были вдохновлены призывы к терпимости, свободе и равенству, которые превратили события 1789 г. из финансового кризиса в революцию. А того, что революция потрясла всех на Западе – от королей и аристократов до последнего нищего, – отрицать невозможно.

1801–1900

Девятнадцатый век

Где бы вы ни читали эту книгу, вы можете в буквальном смысле протянуть руку и прикоснуться к изобретению XIX в. Если вы едете в метро – этот вид транспорта появился именно в XIX в. То же самое можно сказать и об автобусах: первые омнибусы в Париже, Берлине, Нью-Йорке, Лондоне и Манчестере появились к 1830 г. Если вы едете в автомобиле и слушаете аудиокнигу, то не забывайте, что двигатель внутреннего сгорания и процесс звукозаписи изобрели в конце XIX в. Если вы лежите в постели или летите на самолете, то читаете при помощи электрического освещения, которое изобрели в 1870-х гг. Если вы расслабляетесь с книгой в ванне, можно вспомнить, что пробку для ванны тоже изобрели в девятнадцатом столетии. Равно как и унитазы: первые ватерклозеты с механизмом смыва, которые можно было запустить в массовое производство, продемонстрировали в 1851 г. на Всемирной выставке. Собственно, сама концепция ванной комнаты появилась только в XIX в.; самое первое упоминание о ванной в английском доме принадлежит Джеймсу Мэтью Барри в 1888 г.: «К чему политика, когда в ванной прорвало трубу?» Но я отвлекся. Если вы читаете бумажную книгу, то ее бумага сделана из древесной массы, которую изобрели в 1870-х гг. в качестве дешевой альтернативы хлопковой бумаге. Если вы используете компьютер с англоязычной раскладкой клавиатуры, то верхний ряд выглядит как QWERTYUIOP: эту раскладку изобрели для пишущей машинки, которая появилась на рынке в 1871 г. А если на вас надеты наручные часы, джинсы или бюстгальтер, то вы находитесь в непосредственном физическом контакте с изобретением XIX в. Пожалуй, только полностью раздевшись где-нибудь посреди джунглей, вы сможете сбежать от изобретений XIX в. Но если вы действительно стоите раздетыми посреди джунглей, я удивлюсь, что вы при этом читаете мою книгу.

XIX в. был веком изобретений – даже в большей степени, чем XX. Как мы видели ближе к концу прошлой главы, в 1890-х гг. в Великобритании ежегодно подавали заявки в среднем на 23 826 патентов; к 90-м гг. XX в. это число уменьшилось более чем вдвое – всего до 10 602 заявок в год. Среди заявок XIX в. было много инноваций, которые мы ассоциируем с современным миром, – в том числе и потому, что постоянно покупаем все более усовершенствованные их версии. Тостеры, вентиляторы, швейные машины и чайники – все эти электроприборы были изобретены в XIX в. Первые газовые плиты появились в продаже в 1834 г. благодаря Джеймсу Шарпу из Нортгемптонской газовой компании. Если выглянуть на улицу, то газовое уличное освещение впервые появилось в Лондоне в 1807 г.; к 1823 г. улицы столицы освещали 40 тысяч газовых ламп, и в большинстве европейских городов тоже устанавливали похожие системы. Комнатное электрическое и газовое освещение к 1900 г. получило широкое распространение: когда дом в Мортонхэмпстеде, в котором я начал писать эту книгу, перестроили около 1890 г. после пожара, в нем установили газовые лампы вдоль стен входного коридора и во всех главных комнатах. Не стоит забывать, какой огромной переменой в жизни людей стало искусственное освещение – не только с точки зрения безопасности в темное время суток, но и с точки зрения возможности разглядеть цвета и оценить красоту обстановки в комнатах, поскольку до этого при свечах мало что было видно. И ведь на этом важнейшие изобретения XIX в. не заканчиваются. Консервы изобрели французы в 1806 г., чтобы обеспечить пищей армию Наполеона. Пулемет придумали в начале Гражданской войны в США (1861–1865). Карл Бенц запатентовал свой трехколесный «Моторваген», первый поступивший в массовую продажу автомобиль, в 1886 г. Братья Люмьер начали снимать свои знаменитые короткометражные фильмы на улицах Лиона в 1895 г., а на следующий год в Нью-Йорке и Новом Орлеане открылись первые публичные кинотеатры. В 1805 г. адмирал Нельсон умер на палубе протекавшего деревянного судна, которое атаковало врагов раскаленными пушечными ядрами из твердого металла, но в 1890 г. он смог бы уже подняться на борт электрической подводной лодки, оснащенной торпедами.

Впрочем, как мы уже не раз видели в прошлых главах, изобретение еще не равняется перемене. Несмотря на все усилия Джеймса Шарпа, большинство людей в XIX в. готовили не на газу, а на твердом топливе. Автомобили и кинофильмы тоже далеко не сразу стали частью нашей повседневной жизни. Даже бюстгальтерам понадобилось время, чтобы хорошенько закрепиться, простите за каламбур. Чтобы оценить самые большие перемены в обществе, нужно смотреть не только на новизну и уметь отличать изобретения, которые по-настоящему изменили жизнь Запада, от тех, которые просто помогли облегчить нашу жизнь.

Рост населения и урбанизация

Вы, должно быть, подумали, что книга уже приближается к концу: мы преодолели уже восемь веков, а осталось всего два. Если так, то вы немало удивитесь, узнав, что с исторической точки зрения мы не прошли даже половины пути. Причина этого расхождения в том, что история – это не время, а время – не история. История – это не изучение прошлого как такового, а изучение людей в прошлом. Временем, отделенным от человечества, занимаются ученые и мечтатели. Если мы откроем какой-нибудь ранее неизвестный необитаемый остров, то у него не будет никакой истории: его будут изучать специалисты по естественной истории, ботанике и геологии. Мы не можем написать историю Южного полюса до того момента, как человечество осознало его важность и решило до него добраться. История неразрывно связана с тем, что мы сделали – и как биологический вид, и как отдельные его представители. Таким образом, у крупной страны вроде Италии с населением 60 миллионов человек и богатейшим культурным наследием история намного больше, чем у малонаселенного островка. Это не презрение к маленьким островкам: я лишь констатирую, что страна с 60-миллионным населением каждый день пополняет свою историю в миллион раз бо́льшим количеством человеческого опыта, чем остров с населением в 60 человек. В миллион раз больше человеческого общения, в миллион раз больше общественных течений, в миллион раз больше болезней и боли. Мы должны считать не только время, но и человеческое время – то есть объем опыта, содержащийся в одном дне или годе.

Подобный «объемный» подход к человеческому времени можно применить для сравнения и веков, и разных стран. Если сложить все дни, прожитые обитателями Европы за тысячу лет между 1001 и 2000 гг., то относительные пропорции тысячелетнего населения вы увидите на графике справа. Если бы история и время были одним и тем же, то на графике мы увидели бы 10 равных секторов по 36 градусов. Но на деле разница на графике очень заметна. Мы видим, что перемены, описанные в первой главе книги, были пережиты примерно тремя процентами всего населения Европы за тысячу лет. Со всеми поразительными переменами XVI в. имели дело менее шести процентов. Я не хочу сказать, что этим столетиям нужно было посвятить меньше страниц, – в них произошли глубочайшие изменения, которые легли в основу всего, что случилось после них, – но это в самом деле означает, что перемены, затронувшие наибольшее количество людей, произошли главным образом в последние два века. Более того, вышеприведенный график даже недооценивает перекос в сторону современности на Западе, потому что не учитывает население США, Австралии, Канады, ЮАР и Новой Зеландии, а также вестернизированных жителей Латинской Америки, Индии и Дальнего Востока. Если смотреть в мировых масштабах, то лишь треть всей истории относится к первым восьми векам второго тысячелетия. Если значительность любого изменения учитывать с поправкой на количество людей, затронутых этим изменением, то мы наконец дошли до дивизиона тяжеловесов.

Не во всех странах скачок населения в XIX в. вышел одинаковым. Население Франции увеличилось с 28,7 миллиона до 40,7 миллиона человек (42 процента) – это лишь четвертый век по росту населения, начиная с 1001 г. Население Италии увеличилось намного значительнее: с 18,09 миллиона человек в 1800 г. до 32,97 миллиона человек в 1900 – на 82 процента, это самая значительная прибавка в истории. Население Испании и Португалии увеличилось соответственно на 75 и 86 процентов, Германии – на 130, европейской части России – на 181. Население Британских островов в целом увеличилось на 153 процента, но за этой цифрой скрывается другая: население Англии, колыбели промышленной революции, выросло на невероятные 246 процентов. Подобный феномен казался немыслимым еще век назад. Когда статистик Грегори Кинг выполнял свои вычисления по Великобритании в 1695 г., он предположил, что население Лондона превысит миллион человек в 1900 г., а к 2300 г. население страны будет составлять 10,8 миллиона человек. На самом же деле население Лондона с пригородами достигло миллиона уже в 1800 г., а население страны в целом – 10,8 миллиона в том же году, за пять столетий до даты, предсказанной Кингом. Но даже этот прирост бледнеет перед Новым Светом: некоренное население Америки (в том числе рабы) за XIX в. увеличилось на 1,335 процентов, Канады – на 1,414 процентов, а недавно заселенной Австралии – на 72,200 процентов, с 5,2 тысяч до 3,76 миллиона человек.

Пропорции населения Европы во все века второго тысячелетия (в человеко-днях)

Рост населения по большей части был обусловлен сочетанием двух факторов: увеличением запасов еды и улучшением транспорта. Сельскохозяйственная революция не закончилась в 1800 г.: ее наследием стали постоянные инновации в земледелии и инвестиции в новые машины. Излишки злаков и количество доступного мяса и молока увеличились. Разрабатывались новые, эффективные методы хранения и транспортировки этих излишков по всей Европе. К 1860 г. Великобритания импортировала около 40 процентов всей своей пищевой продукции. Голод по-прежнему убивал людей тысячами – в Мадриде (1811–1812), Ирландии (1845–1849) и Финляндии (1866–1868), – но после появления поездов дальнего следования нехватка пищи в Западной Европе в мирное время практически полностью ушла в прошлое. Раньше люди заводили столько детей, сколько могли прокормить, теперь же появилась возможность заводить их столько, сколько удастся родить, а это число тоже росло благодаря постепенному снижению материнской смертности. В 1700 г. в Лондоне при родах умирали 144 женщины из каждых 10 тысяч, в 1800 – 77, а в 1900 – всего 42[152].

Всем этим новым людям нужно было как-то зарабатывать на жизнь. В прошлом многие из них работали бы на земле, поддерживая сельское хозяйство, от которого зависела их жизнь. Но быстрые перемены в этой отрасли привели к тому, что для работы в полях требовалось все меньше и меньше людей. Благодаря улучшенной ротации, новой конструкции плугов и паровым машинам фермеры, которым когда-то едва удавалось вырастить достаточно пищи для себя и своей семьи, теперь собирали такой урожай, что могли прокормить многих. В 1700 г. около 70 процентов населения Европы трудились в полях. В 1801 г., согласно переписи населения в Англии и Уэльсе, лишь 18 процентов работали в сельском хозяйстве, а к 1901 г. эта цифра упала до 3,65 процента. Люди больше не могли зарабатывать на жизнь в сельской местности. По всей Европе они уходили из деревень, отрываясь от сельских корней, и отправлялись в города, где на фабриках всегда находилась работа. То же произошло в Америке и Канаде. Иммигранты во второй половине XIX в. обнаруживали, что большинство земель уже освоено, и им тоже приходилось селиться в городах.

Растущему населению по обе стороны Атлантики нужно было где-то жить. Начали расти длинные линии городских террас, особенно в городах индустриализированной и быстро урбанизировавшейся Великобритании. Лишь в Нидерландах под конец их золотого века, в 1700 г., ранее наблюдался такой быстрый рост количества горожан. Но процент жителей в голландских городах уменьшался: в стране не было угля, так что индустриализация шла медленно. К 1850 г. Великобритания обошла Нидерланды и стала крупнейшей урбанизированной страной в мире. Еще одной важной вехой стал 1870 г.: в городах Британии стало жить больше людей, чем в сельской местности. Но даже это не дает нам полного представления о масштабах перемен. Англия превратилась из страны с 80 процентами сельского населения в 1800 г. в страну с 70 процентами городского населения в 1900. Ей наступали на пятки быстро индустриализировавшиеся Бельгия и Германия (52,3 и 47,8 процента городского населения в 1900 г. соответственно), недалеко отставали и постоянно растущие Соединенные Штаты Америки (35,9 процента).

Процент населения, жившего в городах с более чем 5000 жителей в Великобритании, Европе и других развитых странах (США, Канаде, Австралии)[153]

Растущие города поглощали не только еду и напитки, но и кирпичи и сланец, деревянную мебель и железные инструменты, уголь и газ. Инфраструктура, поставлявшая их, – железные дороги, трубопроводы, корабли, телеги, лошади, – тоже требовала огромного количества сырья, которое нужно было производить и перевозить. Города привели все в движение, и они нуждались в предпринимателях, которые заимствовали деньги у банков и тратили их, и эти циклы «займи – потрать» становились все больше и быстрее. Но чтобы встроиться в этот экономический цикл, новоприбывшим из деревни нужно было найти работу, а это значило или стать фабричным рабочим (которых и без того было в избытке), или освоить ремесло. В городах жило и работало столько людей, что тем, кто посвящал свое время конкретному ремеслу, приходилось жить в условиях жесткой конкуренции, а конкуренция заставляла их изобретать. Им пришлось брать деньги в долг и вкладывать их в машины, которые давали коммерческое преимущество перед конкурентами. Тем же, кто решил влиться в ряды фабричных рабочих, пришлось обменять перенятые от отцов навыки на одну определенную повторяющуюся операцию с машиной; по сути, они превратились в винтики огромного механизма промышленности. В 1800 г. большинство рабочих, которым требовалась новая мебель, обычно покупали древесину и обрабатывали ее сами, а вот к 1900 г. они уже шли в магазин и покупали готовую мебель, сделанную на фабрике. Начался инфляционный цикл: рост населения стимулировал урбанизацию, урбанизация стимулировала рост промышленности и транспорта, которые, в свою очередь, поддерживали дальнейший рост населения, дальнейший рост урбанизации и специализации и так далее. Рост населения и урбанизация привели к экспоненциальному росту перемен, начавшихся в результате Промышленной революции, покончив с прямыми отношениями между людьми и землей, которые существовали с тех самых времен, когда человечество в каменном веке впервые занялось земледелием. Перефразируя слова экономиста Джона Мэйнарда Кейнса, главным вопросом для растущего европейского населения стало не то, как выжить, а то, как именно жить.

Транспорт

Города не могли расти без соизмеримого роста транспортной инфраструктуры, поддерживавшей их. Соответственно, в XIX в. достижения предыдущего столетия в дорожном и канальном транспорте, которые мы обсудили в прошлой главе, еще больше преумножились. В XIX в. построили новые каналы, расширилась сеть дорог и, конечно же, появились железные дороги.

До этого рельсы использовали для транспортировки тяжелых грузов не одно столетие – в частности, рельсовыми вагонетками на конной тяге перевозили уголь задолго до 1800 г. Но в 1804 г. Ричард Тревитик первым стал использовать для рельсового транспорта паровые машины, устанавливая их в шахтах Южного Уэльса и Северо-Восточной Англии. В 1812 г. был построен паровоз «Саламанка», обслуживавший угольную шахту в Лидсе, а в 1813 г. Уильям Гедли и Томас Гекворт для Вайламской угольной шахты построили паровоз «Пыхтящий Билли». В следующее десятилетие Джордж Стефенсон, отец которого работал в Вайламе, построил несколько промышленных паровозов для перевозки угля. На знаменитом открытии железной дороги Стоктон – Дарлингтон в 1825 г. Стефенсон проехал по ней на одном из своих паровозов, «Локомотиве № 1», со скоростью 38 километров в час, перевезя вагон с пассажирами. Его еще более знаменитый паровоз, «Ракета», выиграл соревнование за право работать на 56-километровой железной дороге Ливерпуль – Манчестер в 1829 г. Линия открылась 15 сентября 1830 г. при трагических обстоятельствах: депутат парламента от Ливерпуля, недавно ушедший в отставку военный министр Уильям Хаскиссон, споткнулся на путях перед «Ракетой», и паровоз его переехал. Хаскиссон лишился ноги и потерял много крови. Стефенсон поспешно – со скоростью почти 60 километров в час, – отвез умирающего депутата в Экклз, чтобы ему оказали медицинскую помощь, но, увы, мистер Хаскиссон стал первой жертвой новой отрасли промышленности. О его смерти в подробностях сообщили все газеты Англии и многие зарубежные. Это стало еще одним «моментом Колумба», когда все увидели широко распахнутую дверь в будущее.

«Ракета» Стефенсона запустила в Англии железнодорожную манию. Тысячи людей скупали акции строительных фирм, которые собирались проводить железнодорожные ветки в их местность. А строительство железных дорог было невероятно дорого. Сначала железнодорожная компания должна была получить парламентскую хартию на строительство новой линии – это уже стоило тысячи фунтов. Затем – выкупить землю, на которой будут прокладываться рельсы, иногда у сотен разных владельцев. После этого нужно было построить подвижной состав, паровозы, депо, станции, а также нанять квалифицированных инженеров и администраторов. Тем не менее идея вдохновила многих. Когда железные дороги были построены, они не принесли ожидаемых огромных барышей, но зато обеспечили быструю и дешевую транспортировку грузов на большие расстояния. К 1840 г. на Британских островах уже проложили 2410 километров железных дорог, к 1850 – 10 655 километров, к 1860 – 16 790 километров, к 1900 – 35 185 километров. Или, если говорить о перевозках, в 1838 г. железные дороги перевезли 5,5 миллиона пассажиров, в 1842 – 24,5 миллиона, в 1845 – 30 миллионов, а после этого начался настоящий рост популярности. По Закону о железных дорогах от 1844 г., железнодорожные компании обязаны были предоставить не менее одного поезда в день пассажирам третьего класса по цене не более одного пенса за милю. В 1855 г. железные дороги ежегодно перевозили 111 миллионов пассажиров в год, а к 1900 г. эта цифра увеличилась до 1,11 миллиарда[154].

Железные дороги изменили мир, и это не преувеличение. Первая пассажирская железная дорога в Америке открылась в 1830 г. В Бельгии и Германии первые линии открылись в 1835 г., в Канаде – в 1836, в Австрии, России, Франции и на Кубе – в 1837, а в Италии, Нидерландах и Польше – в 1839. В 1841 г. открылась первая международная железная дорога, связавшая Страсбург и Базель. К 1850 г. в Париже было уже шесть вокзалов: Сен-Лазар (1837), Монпарнас (1840), Аустерлиц (1846), Северный (1846), Восточный (1849) и Лионский (1849). Наибольшую выгоду от новой технологии получили жители Северной Америки с ее огромными пространствами. В 1835 г. американцы построили вдвое больше железных дорог, чем британцы (компания «Пони-Экспресс» просуществовала недолго), а в 1869 г. наконец удалось связать западное и восточное побережья страны. К 1900 г. в Америке проложили более 220 000 миль (около 350 000 км) железных дорог – столько же, сколько в Великобритании, Германии, России, Франции и Австро-Венгрии, вместе взятых. Но Европа тоже не отставала: с 1883 г. можно было доехать на «Восточном экспрессе» из Парижа до Константинополя. Железные дороги стали соединять мир по точкам.

Последствием этой огромной экспансии стало не только удобство: железные дороги сделали общество более однородным. Ранее не было никаких причин устанавливать все часы в стране на одно и то же время: никому не было дела, что пять часов вечера в Ливерпуле не совпадали с пятью часами вечера в Манчестере. Но после того как поезда соединили два города и стали работать по единому расписанию, возникла необходимость синхронизировать часы во всей стране. Кроме того, до появления железных дорог не существовало единого стандарта написания названий многих населенных пунктов; теперь же вывески на железнодорожных станциях де-факто превратились в официальные названия. Однородность распространилась и на здания: до появления железных дорог дома строили из местных материалов; в Мортоне и Дартмуре – из гранита, в Котсволдсе – песчаника, в Суссексе – кремня, в Кенте – дерева. Благодаря железным дорогам стало возможным перевозить дешевые, прочные кирпичи в любой город страны, так что от традиционных строительных материалов постепенно отказывались, равно как и от местных стилей строительства, которые оказались заменены стандартными «современными» конструкциями. Железные дороги уничтожили локализм и многими другими способами. Когда-то дороги к городу в базарный день были заполнены фермерами, которые вели скот в город, чтобы продать его местным мясникам. После того как до Мортонхэмпстеда в 1866 г. провели железнодорожную ветку, фермеры стали продавать животных посредникам на новом рынке скота неподалеку от станции, а те перевозили их по железной дороге в намного более крупный город Ньютон-Эббот. В конце концов, фермеры избавились от посредников и стали отправлять животных прямо на бойню по железной дороге, а местный рынок закрылся. В графстве Девон, где когда-то было около 70 маленьких торговых городков, торговля теперь сконцентрировалась в 20 крупных и средних городах, связанных железнодорожным транспортом.

Длина железнодорожных путей в странах Европы в милях, 1840–1900[155]

Сегодня мы смотрим на появление железных дорог исключительно в положительном свете, как на потрясающее достижение, но нельзя забывать, что «современная жизнь» оказалась в то время травматичным опытом для многих сотен тысяч людей. Покинув деревни, в которых они выросли, многие оказались не готовы к жизни в городах, потому что их культура была основана на сложном наборе доверительных отношений внутри сельской общины. Тысячи людей так и не смогли стать частью нового общества. В Англии в 1845 г. каждое графство обязали открыть сумасшедший дом, куда семьи отправляли родственников, которые не смогли адаптироваться в новых условиях. Перечитывая реестры этих сумасшедших домов, мы видим сотни печальных историй: одни женщины просто смотрели пустым взглядом в угол комнаты, другие срывали с себя одежду и выкрикивали религиозные откровения; мужчины порой выдвигали фантастические идеи обогащения в городах, а некоторые заявляли о страстном желании переспать с королевой Викторией[156]. Даже те, кому удалось сохранить здравый рассудок, очень страдали, видя, как в деревне становится все меньше жителей, а друзья и родные разъезжаются. Посещаемость церквей между 1850 и 1900 г. уменьшилась с 40 до 20 процентов. Некоторые деревенские церкви закрылись, а вместе с ними погибли и их общины. Города высосали жизнь из сельской Англии, а «соломинками» для этого послужили железные дороги.

Для многих других, однако, железные дороги открыли целый мир возможностей. Молодые мужчины и женщины теперь путешествовали по всей стране, к их услугам открылись тысячи гостиниц и пансионатов. До 1850 г. подавляющее большинство англичан вступали в брак с представителями своего или соседнего прихода. После этого времени количество людей, вступавших в брак с жителями другого графства или даже другой страны, значительно увеличилось. Могу привести в пример свою собственную семью: моя прабабушка Кэтрин Терри как раз была из «поколения железных дорог». Ее мать родилась в 1832 г. в Стоумаркете, графство Суссекс; сама она родилась в 1863 г. в приходе Вудчерч в графстве Кент, где жил ее отец. В 1883 г. она с отцом переехала в Плимут, где вышла замуж за моего прадеда Джона Фрэнка Мортимера и навсегда обосновалась в Девоне. Люди среднего достатка впервые в жизни обнаружили, что могут ездить на большие расстояния по делам, ради удовольствия, развлечений и романтических отношений. Более того, они еще и могут потом в любое время вернуться домой. 340-километровая поездка из Плимута в Лондон в XVII в. у вас бы заняла неделю, в 1822 г. – 32 часа езды на дилижансе, а в 1883 г. вы бы провели всего шесть часов в поезде. Краткое примечание в дневнике моей прабабушки вскоре после свадьбы: «Выехала из Плимута на вокзал Ватерлоо на поезде в 16:14. Прибыла на вокзал Ватерлоо около 22:30».

Железные дороги стали не единственным результатом влияния паровых машин на транспорт. Широко известно, что первый пароход построил Уильям Саймингтон в 1803 г., а в следующем десятилетии американский «Клермонт» уже перевозил пассажиров по реке Гудзон. Первым пароходом, предназначенным для регулярного океанского сообщения, стал построенный Изамбардом Кингдомом Брюнелем в 1838 г. «Грейт Вестерн». До того времени корабли, пересекавшие Атлантический океан, передвигались исключительно при помощи ветра. Если ветра не было или он дул в противоположную сторону, им приходилось дрейфовать. Если ветер дул не совсем в нужном направлении, то капитан мог маневрировать, но продвижение было медленным. Пароходы все изменили. В 1843 г. на воду сошел пароход Брюнеля «Великобритания» – первый пароход с железным корпусом и винтом, ставший крупнейшим судном того времени. Хотя сама «Великобритания» в конце концов стала обслуживать австралийский маршрут, новаторские элементы конструкции, использованные при ее строительстве, уменьшили время пересечения Атлантического океана с 14,5 дня, как у «Грейт Вестерн» в 1838 г., до 9,5 дня в 1855 г. и 5,5 дня в 1900. Миллионы эмигрантов из Европы отправились на новые континенты и к новой жизни; они смогли позволить себе путешествие, потому что оно длилось недолго, а перевозили их на больших кораблях. В 1869 г., после открытия Суэцкого канала, путешествия из Европы в Индию и Восточную Африку тоже стали намного быстрее, безопаснее и дешевле. Подобные транспортные достижения подстегнули воображение Жюля Верна, и он написал «Вокруг света за восемьдесят дней» (1873). Главный герой книги, Филеас Фогг, заключает пари с друзьями из лондонского «Реформ-клуба», что сможет совершить кругосветное путешествие и вернуться в клуб за эти самые 80 дней; ему удается сделать это буквально в последний момент. Но к тому времени, когда роман был опубликован, подобное путешествие было вполне реалистичным благодаря связи пароходных линий и индийских железных дорог. В 1889 г. американская журналистка Нелли Блай объехала вокруг света всего за 72 дня. Это было прорывом по сравнению с трехлетними кругосветными путешествиями предыдущих эпох.

В XIX в. состоялась революция и в дорожном транспорте. Самоходная паровая повозка была изобретена французом Николя-Жозефом Кюньо в 1769 г., но популярности не обрела. В начале XIX в. были и другие попытки создать паровые дорожные транспортные средства, которые сравнились бы по эффективности с железными дорогами, но люди, достаточно богатые, чтобы приобрести себе паровую карету, совершенно не хотели лично кидать лопатой уголь. Примерно с 1860 г. благодаря ряду изобретений паровые транспортные средства стали практичнее. Паровые катки позволяли строить более ровные и удобные дороги. Тягачи перевозили по этим дорогам огромные грузы, например целые связки бревен, а паровые тракторы и локомобильные плуги позволили фермерам отказаться от лошадей.

Настоящая дорожная революция произошла благодаря не пару, а человеческим мышцам. В начале 1860-х гг. появились первые велосипеды. Поначалу их делали полностью из дерева, но вскоре появились и металлические рамы, и резиновые шины. К 1869 г. стали производить «пенни-фартинги». Их считали довольно опасными, так что они оказались вытеснены с рынка после изобретения «безопасного велосипеда», популяризированного Джоном Кемпом Старли в 1885 г. К 1890 г. появились цепная передача, защита цепи, ручные тормоза и пневматические шины. Для сотен тысяч людей велосипед стал символом свободы. Не тратя денег на содержание лошади и конюшни, они могли, крутя педали, преодолеть 50 километров в день, добираясь до мест, куда не ходили поезда. Или же могли сесть в поезд с велосипедом, а потом доехать на нем до места назначения от ближайшей станции. Соответственно, появилась возможность посетить места в сотнях миль от дома, не неся при этом значительных расходов. С точки зрения свободы путешествий самые значительные перемены произошли не в XX, а в XIX в.

Коммуникации

Мы уже видели, насколько тесно в прошлом столетии были связаны коммуникации и транспорт. Отправитель сообщения, конечно, не обязан был лично галопом скакать на лошади, чтобы доставить его, но кто-то все равно должен был везти письмо или посылку. В XIX в. эта связь оказалась разорвана. Но прежде чем мы познакомимся с миром телекоммуникаций, нужно рассмотреть инновации и в пересылке писем старым способом.

В январе 1837 г. Роуленд Хилл, неудавшийся школьный учитель, ставший мелким государственным служащим, отправил свой памфлет «Реформа почты, ее значение и целесообразность» британскому правительству. В нем он жестко раскритиковал неэффективную и дорогую почтовую службу страны: она брала двойную сумму за два листа бумаги вместо одного, повышала цену за расстояние и возлагала всю ответственность за оплату на получателя. А поскольку получатели часто платить отказывались, затраты на доставку писем возлагались на других клиентов почты. Хилл вместо этого предложил единообразную систему: один пенс за отправку письма весом менее половины унции (14 граммов) в любое место королевства, причем оплачивает посылку отправитель. Доказательством оплаты станет демонстрация почтовой марки. Отличная идея, подумаете вы. Кто возразит против такой системы? Главным оппонентом оказался Уильям Лидер Маберли, глава почтовой службы. Его больше интересовала прибыльность почты, чем легкость и дешевизна доставки писем. Хилл выиграл первый раунд их битвы: ему поручили ввести систему «почты за пенни» в действие. Его проект оправдался, когда «черный пенни», первая в мире почтовая марка, поступил в продажу в 1840 г., и им воспользовались сотни тысяч людей. В 1839 г. в среднем отправлялось по три письма на душу населения в год, а в 1860 г. это число возросло до 19[157]. Но Маберли нанес ответный удар. Несмотря на рост количества пересылаемых писем, почтовая служба понесла убытки, так что в 1843 г. Хилл потерял работу. В том же году, по счастливому стечению обстоятельств, в Цюрихе и Бразилии стали активно пользоваться его изобретением – наклеиваемой почтовой маркой. В конце концов, после смены правительства в 1846 г. Хилла вернули на прежнюю должность, и он стал национальным героем.

Пока Хилл разрабатывал новые эффективные методы почтового сообщения, различные изобретатели работали над способами мгновенной передачи сообщений на далекие расстояния. Первая успешная система электрического телеграфа была изобретена Френсисом Рональдсом в 1816 г. На заднем дворе своего дома в Хаммерсмите он проложил 12 километров проводов между двумя столбами и успешно сумел передать по ним электрические импульсы. Эти импульсы поворачивали стрелку приемника в сторону определенной буквы алфавита. Из-за того, что система нормально работала только в сухую погоду, Рональдс построил подземную версию, заключенную в стеклянную трубку. Понимая всю важность мгновенной передачи данных на большие расстояния, он написал в Адмиралтейство и предложил продемонстрировать свою систему. Ответ, подписанный секретарем Адмиралтейства Джоном Барроу, возможно, стал величайшей ошибкой в истории технологии. Барроу заявил, что «любые телеграфы теперь совершенно не нужны»[158]. Это покажется удивительным, но в Адмиралтействе считали, что недавно принятая система семафоров – если проще, люди, размахивающие флагами, – эффективнее. Рейнольдс, к счастью, сумел оправиться после этой неудачи. Он опубликовал статью о своих экспериментах в 1823 г., а затем изобрел способ автоматического снятия показаний научных приборов. Много лет спустя, когда новинка получила широкое распространение, он подал петицию с просьбой признать его изобретателем телеграфа. Долгое время к ней оставались глухи, и лишь в 1870 г. премьер-министр Уильям Гладстон признал несправедливость и даровал Рональдсу рыцарское звание.

Первого практического применения электрического телеграфа пришлось ждать до конца 1830-х гг. В Америке Сэмюэль Морзе и Альфред Вейл разработали систему телеграфа и отправили первое сообщение в 1838 г. К 1861 г. американская телеграфная система связала восточное и западное побережья. Английские изобретатели независимо от американцев произвели похожую революцию: Чарльз Уитстон и Уильям Фотергилл Кук запатентовали телеграфную систему и построили ее параллельно железнодорожным путям, которыми владела железнодорожная компания «Грейт Вестерн». В 1843 г. телеграфный провод соединил лондонский вокзал Паддингтон и город Слау. Через два года Сара Харт, мать двоих маленьких детей, была отравлена синильной кислотой в Солт-Хилле, неподалеку от Слау. Убийца спокойно прошел на станцию и сел в поезд до Лондона. Сосед, услышавший крики, обнаружил умирающую миссис Харт и позвал на помощь. Преподобный Э. Т. Чампнис последовал за убийцей на станцию, увидел, как тот садится в поезд, и тут же приказал начальнику станции отправить в Паддингтон следующую телеграмму:

«В Солт-Хилле только что было совершено убийство, и подозреваемый в убийстве приобрел билет первого класса до Лондона на поезд, который отошел от Слау в 19:42. Он одет в облачение квакера, с большим коричневым плащом длиной почти до пят; сидит в последнем купе второго вагона первого класса».

Убийцу заметили у вокзала Паддингтон и увидели, как он сел в омнибус. Вскоре его арестовали и повесили за совершенное преступление. Газеты описывали происходящее во всех подробностях, особенно подчеркивая роль телеграфа в задержании убийства. Люди в очередной раз поняли, что наступила новая эра. У военных, конечно, есть семафорные сигналы, но никакое размахивание флагами не сравнится с этим революционным изобретением. Впервые в истории обычные люди получили возможность передавать сообщения быстрее, чем могли доехать сами. Убийца, конечно, мог сесть в Ливерпуле на корабль до Нью-Йорка, чтобы избежать «длинной руки закона», но с 1866 г., когда по океанскому дну проложили телеграфный кабель, возросла вероятность, что «длинная рука» схватит его и там – сразу по прибытии. С 1872 г. телеграмму можно было отправить из Англии в Австралию, а с 1876 – в Новую Зеландию.

Благодаря растущей сети телеграфных линий информацию стало возможно передавать практически мгновенно в почти любой город мира. Последние несколько миль от телеграфа до дома все-таки требовали личной доставки телеграммы посредством почтальона, но это была лишь небольшая задержка. Выгоду от дешевой и быстрой пересылки сообщений оценили и частные лица, и бизнесмены, и полиция; но еще более очевидной она оказалась для государств. Вспомните прошлое столетие, когда Тюрго удалось сократить время путешествия из Парижа в Тулузу с 15 дней до восьми. Теперь же информация из одного города в другой передавалась моментально. Если в Тулузе случался кризис, местные администраторы могли тут же обратиться в Париж и ожидать ответа правительства. Более того, от них теперь ждали постоянного общения с центральным правительством, а если они не сообщали о чем-либо важном, то несли за это личную ответственность. Особенно это было важно для британцев, которым нужно было управлять всемирной империей: Лондон теперь мог отправлять прямые приказы вице-королю Индии, верховному комиссару Канады или генеральному агенту Южной Австралии. Правительства, став более уязвимыми к критике со стороны парламентской оппозиции, газет или публики, поняли, что необходимо управлять подчиненными непосредственно, а не доверять назначенцам принимать самостоятельные решения от их имени.

Следующий шаг был сделан в 1876 г., когда Александр Белл получил патенты в Америке и Англии на «разговоры по телеграфу» – так он называл телефон. В марте того же года Белл произнес первую в истории фразу по телефону, обратившись к своему техническому ассистенту Томасу Уотсону после того, как перевернул стеклянную банку с химикатами: «Мистер Уотсон, подойдите сюда, вы мне нужны!» В 1878 г. состоялся успешный телефонный звонок по 185-километровому проводу из Лондона в Норидж; в том же году вышла телефонная книга штата Нью-Хейвен. Через два года «Телефонная компания» выпустила первую телефонную книгу Лондона, в которой были указаны более 250 подписчиков. Вскоре после этого изобрели телефонные номера, потому что количество подписчиков росло слишком быстро, и операторы не могли помнить их всех наизусть. К 1886 г. начали строить телефонные будки, в которых брали два пенса за трехминутный разговор. К 1900 г. в США было уже 17,6 телефона на каждую тысячу человек[159]. Коммуникации пережили вторую революцию: сначала телеграф позволил отправлять односторонние мгновенные сообщения на большое расстояние, теперь же телефон сделал возможным и двустороннее общение. К 1900 г. Гульельмо Маркони отправлял радиосообщения через Ла-Манш из Англии во Францию, а к концу 1901 г. сумел передать сигнал через Атлантический океан. Первый морской сигнал SOS был принят в 1899 г. плавучим маяком Ист-Гудвин, благодаря чему команду немецкого корабля «Эльба» эвакуировало спасательное судно из Рамсгейта. А ведь меньше чем сто лет назад лейтенанту Лапенотье пришлось скакать на лошадях 37 часов, спеша изо всех сил из Фалмута в Лондон, чтобы доставить новость о победе в Трафальгарской битве.

Здравоохранение и санитария

У городов во все века были три общие черты: вонь, перенаселенность и попрошайки. Если хотя бы одна из этих черт отсутствует, то можете быть уверены: город не органично вырос, а был спроектирован по капризу какого-нибудь филантропа или диктатора. В начале XIX в. на Западе не было таких «необычно чистых» городов. Все города воняли и были переполнены нищими. Городские улицы были грязными, но запахи, доносившиеся из выгребных ям, спрятанных под домами в трущобах, были еще хуже. Целые районы страдали от болезней. Нищета порождала нездоровье, а нездоровье усугубляло нищету, утягивая городскую бедноту в трясину жалкой жизни. Средний возраст смерти рабочих в Бетнал-Грин в 1842 г. составлял всего 16 лет; у более зажиточных жителей Лондона он равнялся 45 годам[160]. Но общество, похоже, такая ситуация совершенно не беспокоила, и люди даже не пытались с ней что-то сделать. Лучшей профилактикой в глазах образованных людей было держаться подальше от мерзких запахов и трущоб, купив себе уютный домик в пригороде. Вопросы о том, как и почему нужно менять образ жизни бедняков, нисколько не интересовали широкую публику. А медицинское сообщество точно так же не интересовалось, почему они больше страдают от болезней. Французский хирург, которому стало интересно, почему у бедняков на одной парижской улице смертность была более чем на 50 процентов выше, чем у зажиточных горожан на соседней улице, пришел к выводу, что во всем виновата аморальность. Если бы бедняки были не такими морально разложенными, то жили бы дольше, да и их дети тоже[161]. Те, кто скептически относился к эффективности подобных «моральных улучшений», обращались к старому убеждению: миазмы, состоящие из газов, выделяемых гниющей плотью, создают смрадный воздух, который входит в организм и вызывает болезни. С их точки зрения, причиной болезней бедноты была неопрятность. Альтернативные объяснения, например предложенные Джироламо Фракасторо, который в своем труде «О заражении» (1546) утверждал, что недуги распространяются посредством «семян болезни», были забыты[162]. Профилактика оказалась парализованной.

Замечательным исключением из этого «паралича» стала вакцинация. В 1790-х гг. врач Эдвард Дженнер заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, получают иммунитет от «обычной» оспы. 14 мая 1796 г. Дженнер привил восьмилетнего мальчика Джеймса Фиппса коровьей оспой от больной доярки. Через шесть недель он ввел мальчику ужасный вирус Variola. Оспа у Фиппса не развилась. Ликующий Дженнер попытался убедить Королевское общество опубликовать его открытие; они не спешили, потому что доказательств было слишком мало. Дженнер провел дополнительные эксперименты в 1798 г. и опубликовал результаты в статье «Исследование причин и действия коровьей оспы» в том же году. Его работа сразу же привлекла немало внимания. К 1803 г. ее перевели на латинский, французский, немецкий, итальянский, голландский, испанский, французский и португальский языки. Карл IV Испанский сделал прививку своим детям и отправил королевского врача Франсиско де Бальмиса к 20 детям из приюта в Колумбию, где началась эпидемия оспы. Вирус коровьей оспы во время путешествия через Атлантику удалось сохранить, заражая одного ребенка от другого. Де Бальмису удалось сделать прививки более чем 100 000 пациентов в Карибском бассейне и Латинской Америке. Постепенно страны сделали прививки от оспы обязательными вскоре после рождения, хотя в самой Великобритании эту меру ввели лишь в 1853 г. Другие болезни, впрочем, продолжали убивать, как и всегда, находя огромное количество жертв в перенаселенных городах Европы и Нового Света.

На эту мутную медицинскую сцену вышел венгерский врач Игнац Земмельвейс. В 1846 г. он работал в одной из двух бесплатных акушерских клиник в Вене; некоторые беременные женщины, с которыми он работал, умоляли его отпустить их в другую клинику. Причина была проста: в его клинике смертность составляла около 10 процентов, а в другой – всего лишь около 2,5 процента. Никто не мог понять, в чем же дело. Две клиники ничем не отличались друг от друга, кроме состава сотрудников: в клинике Земмельвейса работали высококвалифицированные врачи, а в другой – только акушерки. А потом, в марте 1847 г., один из коллег Земмельвейса умер после того, как его случайно порезал скальпелем студент во время вскрытия. Земмельвейс заметил, что на трупе коллеги были заметны те же симптомы, что и у женщин, умиравших в его клинике. Он выдвинул теорию, что «трупные частицы» перешли с тела умершего на скальпель студента во время вскрытия, и именно они убили его коллегу. Земмельвейс понял, что этим можно объяснить более высокую смертность женщин в его клинике: за ними ухаживали врачи, которые в том числе и проводили вскрытия, в отличие от другой, где за пациентками ухаживали только акушерки. После этого он ввел в своей клинике строгий режим мытья рук в растворе хлорной извести. Практически сразу же смертность уменьшилась до того же уровня, что и в другой клинике.

Студенты Земмельвейса были впечатлены, и новость быстро распространилась среди медиков. Большинство первоначальных реакций на его режим оказались, однако, негативными. Врачи объявили, что это очень напоминает устаревшие теории заражения вроде «семян болезни» Фракасторо. Другие боялись, что теория «трупных частиц» слишком похожа на магическое понимание тела, и сочли ее враждебной науке. После того как договор Земмельвейса с клиникой закончился, его не стали продлевать, и клиника вернулась к прежнему, антисанитарному и опасному для жизни, режиму. На новом месте Земмельвейсу снова удалось снизить смертность среди рожениц с помощью того же режима мытья рук и дезинфекции инструментов, но медицинские авторитеты по-прежнему отказывались признать его теорию. В конце концов, в 1861 г. он издал книгу о своей работе, но отзывы оказались плохими, что лишь усилило его разочарование. Он стал одержим неприятием своей работы со стороны врачей, которых больше интересовала собственная репутация, чем помощь испуганным пациенткам. Вскоре он пережил нервный срыв, и в 1865 г. его поместили в сумасшедший дом, где он был избит охраной и вскоре умер от заражения крови. Ему было 47 лет. Лишь через два десятилетия появилась научная работа Луи Пастера, в которой было доказано, что теория Земмельвейса о «трупных частицах» была, по сути, верной.

Пока Земмельвейс пытался спасти жизни несчастных беременных женщин Вены, социальный реформатор Эдвин Чедвик посвятил себя улучшению жизни лондонских бедняков. Он стал инициатором принятия Акта об общественном здравоохранении 1848 г., по которому города должны были организовывать местные комитеты здравоохранения для улучшения трущобных поселений, канализации, городских боен и водоснабжения. Не все считали это хорошей идеей. В одной статье в Times говорилось, что «лучший реформатор санитарии – это холера»[163]. Но дело Чедвика получило неожиданную поддержку во время эпидемии холеры в 1854 г., когда лондонский врач Джон Сноу, описывая новые случаи болезни, обнаружил, что все жертвы брали воду из колодца на Брод-стрит. Сноу приказал снять с колодца рукоятку, чтобы предотвратить новые случаи болезни; источником инфекции оказалась выгребная яма, расположенная в нескольких футах от колодца. И, что важнее всего, он предоставил Отдельной комиссии Палаты общин доказательства, что холера не заразна непосредственно, не зарождается от миазмов дурного воздуха, а передается через воду. Решение, объявил он, состоит в улучшении дренажа и канализации в городе. Когда в 1858 г. на Лондон опустилось «Великое зловоние» – запах из неубранных сточных ям оказался настолько сильным, что парламент даже отменил заседания, – правительство наняло Джозефа Базелджета, чтобы тот перестроил всю канализационную систему столицы. Он занимался этим вплоть до 1875 г. В том же году приняли и второй Акт об общественном здравоохранении, по которому стало обязательным проводить проточную воду и канализацию в каждый новый дом, а в каждом комитете здравоохранения обязательно должен был работать медик. В то же время Жорж-Эжен Осман перестраивал Париж, в том числе и устанавливал новую канализационную систему под бульварами. Современным городам больше не позволяли гнить под массой человеческих отходов.

Несмотря на то что эмпирические исследования показали Джону Сноу, что холера передается через воду, он так и не понял, как именно люди заражались через колодец на Брод-стрит. В 1861 г. Луи Пастер случайно напал на след, который привел его к ответу. Экспериментируя с питательными средами в чашках Петри, Пастер обнаружил, что чашки, которые оставались на открытом воздухе, быстро покрывались плесенью, а вот в закрытых чашках плесень не появлялась. Также он заметил, что питательные среды оставались защищены от плесени и ферментации, если их держали на открытом воздухе, но закрывали пылевыми фильтрами с очень мелкой сеткой. Из этого следовало, что питательные среды заражались некими частицами из воздуха – плесень не являлась исходным свойством самой среды. Статья Пастера на эту тему вдохновила другого француза, Казимира Давена, который ранее обнаружил Bacilli anthraci в крови овец, зараженных сибирской язвой. В 1863 г. Давен опубликовал статью, в которой утверждал, что сибирская язва связана с микроорганизмом, который он обнаружил. В Шотландии хирург Джозеф Листер, прочитав работу Пастера, понял, что частицы в воздухе, возможно, могут вызывать инфекции в ранах его пациентов. В 1865 г. он стал обрабатывать карболовой кислотой надрезы и перевязочные средства, чтобы убить микроорганизмы, вызывающие гангрену, и получил положительные результаты. В Германии Роберт Кох работал над этиологией сибирской язвы, экспериментируя с бациллами, идентифицированными Давеном. В 1876 г. он пришел к выводу, что микробы создают споры, которые с дыханием или же иным способом попадают в кровеносные сосуды и размножаются в крови, что приводит к смерти животного. В 1878 г. Кох обнаружил микроб, вызывающий заражение крови, а в 1882 г. – микроб, вызывающий туберкулез, одну из самых смертоносных болезней в истории. Сам Пастер экспериментировал с прививками против сибирской язвы, куриной холеры и бешенства. 6 июля 1885 г. он сделал знаменитую прививку девятилетнему мальчику Жозефу Мейстеру, которого два дня тому назад укусила бешеная собака. Жозеф выжил, как и другой мальчик, которому сделали прививку через три месяца – его укусила собака, от которой он пытался защитить других детей. Наступила эпоха микробной теории заболеваний, как назвал ее Пастер.

Все медицинские открытия в той или иной степени являются вопросами здравоохранения, и здесь можно было бы обсудить множество других достижений. Одним из таких достижений стало использование анестетиков, впервые открытых в 1840-х гг., другим – успешное применение кесарева сечения: в начале века эта операция была средством, к которому прибегали в последнюю очередь, потому что практически во всех случаях приводила к серьезной кровопотере и смерти матери. Куда чаще врачи начала XIX в. для спасения жизни роженицы предпочитали фетальную краниотомию – разрушение черепа новорожденного и извлечение частей плода через влагалище. Одним из очень редких случаев, когда удалось спасти жизнь и матери, и ребенка, стала операция, выполненная около 1820 г. в Южной Африке британским военным врачом, доктором Джеймсом Барри, который, как выяснилось после смерти, оказался женщиной, всю жизнь притворявшейся мужчиной. С 1880-х гг., однако, операцию стали проводить более регулярно, и в большинстве случаев это сулило положительный исход и для матери, и для ребенка. В течение XIX в. ожидаемая продолжительность жизни при рождении росла по всей Европе – примерно с 30 лет до почти 50, – так что вышеупомянутые изменения действительно повлияли на жизнь многих людей. В XIX в. на Западе обнаружили причины большинства заболеваний, а также, во многих случаях, способы их профилактики, лечения и ограничения распространения.

Фотография

Недавно у меня брали интервью о Средневековье для телевизионной программы. Вскоре после этого мне позвонила редактор и спросила, где найти изображения одной из исторических личностей, которую я упомянул. Когда я ответил, что их не существует, она сказала, что в этом случае все упоминания о нем придется убрать. Этот маленький эпизод очень хорошо показывает, насколько наше коллективное понимание прошлого – и наши знания в целом – зависят от визуальных источников.

Исторические изображения подчиняются строгой иерархии: наша способность понимать прошлое тесно связана с количеством, разнообразием и диапазоном сохранившихся изображений. Нам намного легче представить себе людей XVI в., чем, скажем, XIV, потому что мы видим их лица на портретах. XVIII в. еще более узнаваем, потому что мы видим не только портреты, но и уличные сцены, и интерьеры. Но из всех доступных исторических изображений наибольший вес имеют фотографии. Одна из главных причин, по которой Первая мировая война значит для современной публики намного больше, чем наполеоновские войны, – то, что нам доступны фотографии, где запечатлены грязь, окопы и улыбающиеся солдаты по дороге на фронт. Нам знакомы и изображения усеянных трупами полей сражений. Когда мы видим цветную фотографию Первой мировой войны, например автохромную фотографию Поля Кастельнау, изображающую французского солдата в синей форме, осторожно выглядывающего из окопа, ее реализм поражает нас намного больше, чем рисованные или гравированные изображения похожих сцен в более ранних сражениях.

Впрочем, несмотря на все вышесказанное, здесь фотографию XIX в. мы обсуждаем не потому, что она стала ценным источником информации для будущих поколений историков. Дело в том, что фотография сделала намного больше, чем все другие виды иллюстрации, чтобы изменить взгляд общества на само себя. Можно сказать, что фотография сделала для общества примерно то же самое, что зеркала сделали для отдельных людей в XV в. Попробуйте рассуждать примерно так: если бы вы увидели картину с изображением жертвы наполеоновских войн, то сразу поняли бы, что художник решил изобразить этого конкретного человека не без причины. На картине почти наверняка изображен офицер, и можно с уверенностью предположить, что его изобразили потому, что он совершил какой-нибудь подвиг, о котором знают все. На написание картины ушло довольно много времени, так что она была создана намного позже «момента», который на ней изображен, – после того, как наш герой уже перестал корчиться от боли, и его рану обработали. Таким образом, вы сразу понимаете, что художник специально составил композицию картины определенным образом, решая, какую часть раны скрыть, а какую показать. Напротив, фотографии, сделанные сто лет назад, во время Первой мировой войны, показывают настоящий ужас: растерзанные трупы мирных жителей под обломками домов; земля, разлетающаяся во всех направлениях после попадания снаряда; полуобнаженная женщина, разорванная пополам вместе с ребенком после того, как выстрел из мортиры угодил в роддом[164]. На фотографиях мы видим момент смерти и то, что следует непосредственно за ним. Они показывают все, что находилось в данный момент перед объективом, включая подробности, которые фотограф не заметил или не запомнил бы, если бы не сделал снимок. Конечно, фотографии все равно оставались во многом постановочным жанром, и многие снимки делались в пропагандистских и рекламных целях, но в основном люди верили, что фотоаппарат фиксирует все как есть. После того как сработал затвор камеры, свою историю начинает рассказывать кадр. Изображения больше не проходили никаких изящных фильтров в воображении или памяти художника.

Фотография появилась благодаря первопроходцам, работавшим независимо друг от друга в разных странах в 1820-х и 1830-х гг.: Жозефу-Нисефору Ньепсу и Луи Дагерру во Франции, Генри Фоксу Тальботу в Англии и Эркюлю Флорансу в Бразилии. С 1839 г., когда французское правительство выкупило патент у Дагерра и принесло его в дар всему миру, дагерротипы стали преобладающим видом фотографий. Впрочем, дагерротип вы вряд ли смогли бы носить в кошельке – это была медная пластинка, покрытая нитратом серебра и защищенная стеклом. Время выдержки тоже было довольно длительным, так что позировать для дагерротипов было сложно. Тем не менее они сразу же обрели огромную популярность. Многие люди, которые и мечтать не могли, что кто-нибудь напишет их портреты, смогли вместо этого сфотографироваться. За дагерротипом в начале 1850-х гг. последовал стеклянный амбротип, а за ним, в свою очередь, ферротипия (около 1860) на металлической подложке и визитные карточки – несколько копий одного изображения, напечатанных на толстом картоне. Вот такие фотографии уже можно было убрать в кошелек. Многие мужчины и женщины среднего класса раздавали фотокарточки своим родным и друзьям – точно так же в прошлые века богачи позировали для миниатюрных портретов, которые дарили близким.

Изобретение фотографии, впрочем, мало бы что изменило, кроме чувства собственной значимости у среднего класса, если бы не возможность публиковать фотографические изображения. С этой точки зрения, ключевым изобретением стал не метод фотографирования людей в студии, разработанный Дагерром, а способ производства негативов от Генри Фокса Тальбота, с помощью которых можно было затем печатать сколько угодно позитивных изображений. Первая книга с фотоиллюстрациями, «Карандаш природы» Фокса Тальбота (издана в шести частях в 1844–1846 гг.), содержала изображения его семейного дома, Лейкок-Эбби, а также натюрморты и фотографии достопримечательностей, в частности улиц Парижа и моста в Орлеане. В ту эпоху еще невозможно было массовое производство высококачественных фотографий, но в учебники по ботанике уже кое-где начали вкладывать фотографии образцов вместо гравюр, сделанных с рисунков. Вскоре технология развилась до такого уровня, что позволила печатать фотографии прямо на страницах – а это уже помогло и общественным наукам. Джон Томсон, объехавший Дальний Восток в 1862–1871 гг., опубликовал виды Китая и Камбоджи; читатели-англичане впервые увидели, как выглядят китайская улица и спрятанные в джунглях развалины огромного камбоджийского храма Ангкор-Ват. Подобные изображения невозможно было заменить никаким словесным описанием, даже самым живым. Ранее, конечно, некоторые путешественники публиковали невероятно подробные и прекрасные стальные гравюры с пейзажами мест, где им довелось побывать, – в частности, вспоминается имя Уильяма Генри Бартлетта, – но эти изображения все равно подвергались художественной переработке, они были созданы не светом, отраженным от предмета и упавшим на посеребренную металлическую пластинку. Они не были такими же «настоящими», как фотография. Стальные гравюры, конечно, все еще пользовались огромным спросом у публики, что показывают крупные тиражи Illustrated London News с 1840-х гг., но это лишь подтверждает то, насколько людям хотелось увидеть любое изображение, связанное с газетной статьей: если им давали вместо гравюры фотографию, это было даже лучше. Издания вроде тех же Illustrated London News начали публиковать фотографии – сначала гравированные копии, на которых пытались подражать правдоподобию исходного изображения, а потом, когда в 1890-х гг. технология достаточно развилась, – в форме полутоновой репродукции самой фотографии. В книгах о путешествиях, выходивших в 1880-х и 1890-х гг., фотографии с изображением джунглей, разрушенных храмов и экзотических жителей далеких стран стали практически обязательными. Недостаточно было уже просто совершить экспедицию и рассказать историю путешествия: вы должны были показать читателям увиденные чудеса. Благодаря подобным публикациям европейские диванные путешественники стали визуально представлять себе остальной мир.

К 1900 г. фотография стала неотъемлемой частью издательского дела и журналистики. Возможность создавать картины, на которых изображалось именно то, что наблюдатель видел своими глазами, постепенно превращалась в обязательство. Фотографии Крымской войны, сделанные Роджером Фентоном, в 1850-х гг. были опубликованы в «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» в виде гравюр-репродукций. В следующее десятилетие Мэттью Брэди нанял небольшую группу фотографов для работы на Гражданской войне в США (1861–1865); гравюры с их фотографий публиковались в «Харперс-Уикли». Благодаря доступности изображений репортерская работа тоже стала намного более подробной и живописной. Кроме всего прочего, фотография повлияла на информирование людей и о других событиях – например, постепенной гибели культуры индейцев или условиях жизни в трущобах. Фотография и текстовая журналистика всячески старались отобразить реалии общественного неравенства и лишений. «Лондонские рабочие и лондонские бедняки» Генри Мэйхью (1851) – это подробное текстовое описание нищеты в Лондоне; Мэйхью, нисколько не сдерживаясь, рассказывает, в каких тяжелых, антисанитарных условиях существовали люди. «Уличная жизнь в Лондоне» Джона Томпсона (1878) показывала на фотографиях, как выживает беднота. «Старые трущобы и улицы Глазго» Томаса Аннана (1872) повествует о городских трущобах, какими они были до сноса, организованного властями города. «Как живет другая половина» Якоба Рииса (1890) с помощью текста и фотографий рассказывала, как живется самым бедным обитателям Нью-Йорка – от гамаков в семицентовых съемных домах до спальных мест бродяг в подвалах.

Таким образом, фотография заставила нас по-новому взглянуть на доказательства и правду. Она подорвала авторитет художника, чьи повествовательные изображения были заметно более субъективными, чем фотоснимок. Увиденный момент теперь можно было запечатлеть и поделиться им с миллионами. Неважно стало, хочет человек быть на картинке или нет. Места преступления стали фотографировать, чтобы сохранить доказательства незаконных деяний. В тюрьмах фотографировали всех, кто проходил через их ворота. В городах американского фронтира стали вешать фотографии преступников с большой подписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Полиция хранила тысячи фотографий подозреваемых. До появления фотографии преступников можно было идентифицировать только по имени, полу, цвету глаз и росту, и невозможно было доказать, что шестифутовый мужчина средних лет с голубыми глазами и редеющими русыми волосами – это тот самый человек, которого описали свидетели. С 1850 г. фотографией также стали все активнее пользоваться ученые, особенно астрономы; в 1880-х гг. им удалось сфотографировать туманности, а в 1883 – объекты, невидимые невооруженным глазом. К 1900 г. преображение стало почти полным. Процесс определения «правды», который в 1800 г. полностью сводился к восприятию свидетелей и их способности связать хотя бы пару слов, сменился системой, основанной на объективных доказательствах – благодаря в том числе и фотографии.

Общественные реформы

Мы затронули в этой книге множество разнообразных форм правления, но, за единственным исключением революционной Франции, у всех них была одна общая черта: они считали своим долгом защищать граждан от общественных изменений. Они были консервативны. В годы после Французской революции они стали еще более настороженно относиться к политическим реформам, дозволяя их только для того, чтобы в наибольшей степени сохранить текущее положение дел. В ноябре 1830 г. британский премьер-министр лорд Грей так обосновывал представленный Парламенту Билль о реформах: «Принцип моей реформы – в том, чтобы предотвратить необходимость революции… Принцип, по которому я собираюсь действовать, – ни больше, ни меньше как реформа ради сохранения, а не свержения»[165]. После своего принятия Избирательная реформа 1832 г. (неформальное название – Акт о великой реформе) лишь немного расширила избирательное право: с 516 000 человек, обладающих собственностью, до 809 000, в то время как население составляло 13,3 миллиона человек[166]. Поборникам демократии понадобилось еще немало лет и сил, чтобы сделать парламенты Европы более доступными для низших слоев общества.

Большой скачок произошел в конце 1840-х гг. Голод 1846 г., вызвавший международный финансовый кризис, привел к многочисленным призывам к реформам. Французы, у которых во время Революции действовало всеобщее избирательное право для мужчин, потребовали его возвращения. Когда в феврале 1848 г. король отменил реформистский банкет в Париже, тысячи протестующих вышли на улицы. К ним присоединились Национальная гвардия и армия – и король бежал. Волна революций прокатилась по всему континенту: в Берлине, Вене, Будапеште, Праге, Риме и многих других городах. Однако все эти восстания были подавлены: единственным реальным достижением революционеров стало то самое восстановление всеобщего избирательного права во Франции для мужчин. На самом деле профессионалы из среднего класса, которые больше всего призывали к переменам, – юристы, врачи и банкиры, – руководствовались прежде всего личными интересами и с настороженностью относились к наделению народных масс властью. И уж точно они не хотели допустить анархии после открытой революции. Стабильные монархии по крайней мере гарантировали им сохранение заработанного прилежным трудом богатства и статуса.

Впрочем, в определенном смысле революции 1848 г. все-таки не потерпели краха: они напомнили всем консервативным силам Европы, что события 1789 г. могут повториться – причем не только во Франции. Каждая волна революции оставляла новую приливную отметку, как на пляже, – напоминание, что такое же может случиться снова. Даже в Великобритании, где в 1848 г. революции не произошло, требования реформ стали звучать все громче. Самой известной радикальной группой были чартисты – популярное движение, которое призывало принять народную хартию, гарантирующую всеобщее избирательное право для мужчин. В том же 1848 г. был опубликован «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса, давший новую интеллектуальную основу для революции. В кратком, но влиятельном документе Маркс изложил свое видение борьбы между буржуазией и пролетариатом в течение всей истории и процесс, с помощью которого будет создано коммунистическое государство. В нем была выдвинута идея, что рабочая сила, а не земля, является основным источником богатства, и, соответственно, средствами производства должен коллективно владеть промышленный пролетариат. После 1848 г. многие рабочие разглядели бреши в метафорических «Бастилиях» по всей Европе.

Несмотря на все последствия событий 1848 г., самые большие шаги к общественным реформам в первой половине века сделали не революционеры, а люди, работавшие над одним-единственным вопросом. В Англии люди вроде Эдвина Чедвика посвятили себя улучшению жизненных условий бедноты. Энтони Эшли-Купер, седьмой граф Шефтсбери, посвятил бо́льшую часть карьеры тому, чтобы улучшить уход за душевнобольными и условия, в которых приходилось работать на фабриках и в шахтах женщинам и детям. Имя ирландца Дэниэла О’Коннелла всегда будет связано с Биллем об эмансипации католиков 1829 г., после которого католикам снова разрешили заседать в парламенте. К сожалению, в книге недостаточно места, чтобы описать множество различных инициатив по борьбе с жестокостью, пренебрежением и несправедливостью. Соответственно, мы сосредоточимся на четырех ключевых аспектах общественных реформ XIX в.: рабстве, избирательном праве, правах женщин и образовании; взяв их все вместе, мы поймем, как государства переключились от сопротивления общественным переменам к активному способствованию им.

Лучше всего, конечно, будет начать с самой старой и большой социальной проблемы из всех – рабства. Эпоха Просвещения показала, что рабство и естественные права совершенно противоречат друг другу. Тем не менее американцы, еще в 1776 г. объявившие, что имеют право освободить себя от службы иностранному правительству, по-прежнему держали рабов. В 1780 г. чернокожие составляли более 20 процентов населения независимых Соединенных Штатов, и подавляющее большинство из них были рабами. Правительства штатов попали в довольно-таки неловкое положение: рабы были частной собственностью, а неприкосновенность частной собственности обеспечивалась американской конституцией. Из-за точно такого же конфликта между собственностью и свободой рабство далеко не сразу исчезло в Средние века. Предложение штата Пенсильвания отменять рабство постепенно, освобождая детей рабов, не удовлетворило просвещенных мыслителей и реформаторов, которые требовали полного отказа от рабства. В любом случае предложение Пенсильвании было принято лишь несколькими штатами; на американском Юге и на других континентах люди с удовольствием продавали и покупали других людей. По этому вопросу начались весьма острые споры. В Великобритании в 1787 г. основали Общество за отмену работорговли. Революционная Франция в 1794 г. отменила рабство в своих заморских колониях, и, несмотря на то, что Наполеон снова восстановил его в 1802 г., стало ясно, что на Западе рабство вскоре останется в прошлом. В 1807 г. Великобритания и Америка законодательно запретили работорговлю, покончив тем самым с тремя столетиями трансатлантической торговли людьми. В 1811 г. Испания отменила рабство на всех своих территориях. В 1833 г. после сильнейшего давления со стороны Уильяма Уилберфорса – впервые он внес законопроект об отмене работорговли в английский парламент еще в 1791 г. – во всех британских землях отменили и само рабство, а всех рабов немедленно освободили. Парламент согласился заплатить 20 миллионов фунтов в качестве компенсации рабовладельцам. В Америке вопросы рабства стали одной из основных причин Гражданской войны 1861 г. После победы Севера и переизбрания Авраама Линкольна в 1865 г. рабство в США отменили. Через четыре года Португалия отменила рабство во всех своих колониях, тем самым покончив с официальным одобрением рабства на Западе.

Избирательное право было главной целью среднего класса большинства европейских стран. В Великобритании Избирательная реформа 1832 г. покончила с практикой, благодаря которой несколько землевладельцев могли легко избирать своих людей в Палату общин, не встречая особого сопротивления. И, как и намеревался лорд Грей, чуть-чуть поступившись властью, удалось избавиться от «необходимости революции». Закон 1832 г. подарил три с половиной десятилетия передышки дворянам-землевладельцам, а две другие реформы, последовавшие в том же столетии, расширили избирательное право. Нельзя не признать, что британские землевладельцы сделали все, чтобы до последнего сохранить свои политические преимущества. Даже после третьей Избирательной реформы 1884 г. электорат состоял лишь примерно из пяти миллионов мужчин, хотя население страны составляло 24,4 миллиона. Другие западные страны заметно опередили Великобританию по представительству на выборах. В 1820 г. все белые мужчины имели право голоса во всех штатах Америки, кроме Род-Айленда, Виргинии и Луизианы. В 1870 г. все взрослые мужчины в Америке получили право голоса, вне зависимости от цвета кожи и штата проживания, – хотя, конечно, стоит отметить, что во многих южных штатах белые нередко запугивали и избивали негров, решивших проголосовать, или как-то иначе мешали им это сделать. Как мы уже видели, все взрослые мужчины-французы снова получили право голоса в 1848 г. К 1900 г. все взрослые мужчины получили право голоса в Швейцарии, Дании, Австралии, Греции, Испании, Германии, Новой Зеландии и Норвегии. Конечно, большинство западных стран дали право голоса всем мужчинам лишь в XX в., но уже тогда было видно, к чему все идет.

А что насчет голосования для женщин? Первая петиция с требованием избирательного права для женщин в Великобритании была передана в парламент в 1867 г., но получила отказ. В то же время стали звучать призывы дать право голоса и француженкам – с похожим неудовлетворительным результатом. Некоторые страны дали женщинам ограниченное избирательное право: Швеция разрешила незамужним женщинам, платившим налоги, голосовать на муниципальных выборах еще в 1862 г. Но лишь в 1893 г. появилась первая страна, даровавшая избирательное право всем своим гражданкам: ею стала Новая Зеландия. За ней в 1894 г. последовала Южная Австралия, потом в 1902 г. – остальная Австралия, Финляндия – в 1907 г. и Норвегия – в 1913. В большинстве европейских стран женщины получили право голоса лишь после Первой мировой войны.

Почему женщины пользовались таким низким приоритетом в глазах законодателей XIX в.? Одна из причин – государства считали, что женщины представляют меньше опасности: они знали, что толпы женщин вряд ли выйдут на баррикады, а толпы мужчин – на демонстрации, требуя права голоса для своих жен и дочерей. Но есть и другая, куда более важная причина: в западном обществе доминировал сексизм. Женщины и мужчины не были равны перед законом. Соответственно, у борцов за права женщин были более важные приоритеты, чем простое требование права голоса. Женщинам запрещали учиться в университетах, иметь профессию (то есть быть юристами или медиками) или занимать государственные должности. Согласно английскому законодательству, которое также легло в основу законов Америки, Канады, Австралии и Новой Зеландии, движимое имущество замужней женщины принадлежало ее мужу, равно как и все заработанные ею деньги. Женщины должны были получить разрешение мужа, чтобы сдать в аренду или продать любой дом или землю, полученные в наследство. Им запрещалось составлять завещание без согласия мужа. Жене запрещалось приводить кого-либо в дом своей семьи без разрешения мужа, но при этом муж имел право беспрепятственно входить в дом ее родственников, чтобы вернуть ее домой, если она сбегала. Муж имел законное право бить жену, сколько ему вздумается, но не до смерти. Женам запрещалось свидетельствовать за или против мужей в суде, также они не могли законным способом развестись. В английской глубинке среди простолюдинов существовала неофициальная форма развода: муж продавал жену на аукционе, и обычно она уходила всего за несколько пенсов или шиллингов. Немало таких «распродаж» устраивалось в Девоне[167]. Когда общество всерьез считало, что мужчина может спокойно избивать или даже продавать свою жену, отсутствие права голоса казалось многим женщинам довольно незначительной несправедливостью по сравнению со всем этим.

Посмотрите на все это, например, с точки зрения миссис Каролины Нортон, в девичестве Шеридан, которая объявила: «Я не требую для себя прав. У меня нет никаких прав[168]. У меня есть только несправедливость»[169]. Вы, возможно, подумали бы, что ей повезло. Она была красивой, с живым характером, и унаследовала остроумие дедушки, знаменитого драматурга Ричарда Бринсли Шеридана. Но ее отец умер в Южной Африке в 1817 г., когда ей было всего девять лет, и семья осталась без гроша. Следующие несколько лет она жила с матерью и двумя сестрами в жалованном королем помещении во дворце Хэмптон-Корт. Когда в 21 год ей пришло время выходить замуж, из-за отсутствия приданого ее перспективы на брачном «рынке» были мрачными. Так что она приняла предложение единственного жениха, решившего за ней ухаживать: почтенного Джорджа Нортона, депутата парламента. Брак вышел не просто неудачным, а трагичным. Вскоре после медового месяца тупоумный муж начал бить ее во время ссор. Их отношения состояли в основном из ненависти и споров из-за денег. Затем муж забрал троих малолетних детей и запретил с ними видеться; один из детей вскоре умер. Небольшое наследство, полученное Каролиной после смерти матери, муж прибрал к рукам по своему законному праву. Она нашла отдушину в писательстве, за которое получала скромный доход, но и эти деньги уходили в карман мужа. Избитая, публично униженная и подвергнутая остракизму, лишенная детей и вынужденная отдавать плоды своих трудов человеку, который стал причиной всех ее несчастий, она решила выступить против системы. Миссис Нортон опубликовала серию памфлетов о несправедливом разлучении маленьких детей с матерями, и ей удалось заставить парламент в 1839 г. принять Акт о воспитании младенцев, согласно которому матери получали право присматривать за детьми вплоть до достижения ими семилетнего возраста. Добившись успеха на этом поприще, она перешла к вопросу развода.

В то время единственным способом добиться развода в Англии было аннулировать брак в церковном суде, а затем получить парламентский акт о расторжении брака. Это был невероятно дорогой процесс, который могли позволить себе лишь самые богатые: между 1700 и 1857 г. в Англии в среднем расторгали лишь два брака в год. Нортоны не только не могли позволить себе развестись: муж вовсе не собирался предоставлять Каролине свободу. В 1857 г., благодаря в том числе и ее кампаниям, лорд Пальмерстон провел через парламент Акт о причинах развода, несмотря на противодействие будущего премьер-министра Уильяма Юарта Гладстона и епископа Оксфордского Сэмюэла Уилберфорса (сына активиста, боровшегося с работорговлей). С тех самых пор брак превратился в светский договор, который можно было расторгнуть в суде по разводам за вполне доступную сумму.

Движение за облегчение страданий женщин, которое помогла запустить Каролина, вскоре набрало приличный политический вес. В 1870 г. парламент принял Акт о собственности замужних женщин, который позволял женам иметь личную собственность и самим распоряжаться полученными за работу деньгами. В 1878 г. Франсез Пауэр Кобб опубликовала важнейшую статью «Пытки женщин в Англии» в журнале «Контемпорери Ревю», в которой с пугающими и живописными подробностями рассказала, как мужчины из рабочего класса регулярно избивают жен, иногда – до смерти, по самым тривиальным причинам. Статья возымела действие. Второй Акт о причинах развода, который позволил женщинам подавать на развод в случае физического насилия со стороны мужа, был принят в том же году. К 1900 г. от многих несправедливых законов, с которыми пришлось иметь дело Каролине Нортон и бесчисленному множеству других женщин, удалось избавиться.

Будет неправильно сказать, что британский опыт здесь типичен для Запада. Американские штаты в основном действовали параллельно Великобритании, принимая законы, позволявшие женщинам иметь личную собственность (в 1840-х), самостоятельно управлять ею и получать от нее доходы (в 1870-х) и подавать на развод (в основном после Гражданской войны). В большинстве католических стран развод был запрещен до XX в. Тем не менее женщины боролись за свои права повсюду. В Америке Национальные собрания по правам женщин проводились каждый год, начиная еще с 1850-х гг. Всегерманская женская ассоциация была основана в 1865 г.; Общество требования прав женщин в том же году появилось во Франции; а на следующий год возникла Американская ассоциация равноправия, которая боролась за права всех граждан Америки вне зависимости от расы, вероисповедания и пола. В 1869 г. Элизабет Кэди Стэнтон и Сьюзен Энтони основали Национальную ассоциацию женского избирательного права, целью которой стало требование права голоса для американских женщин. Через два года Женский союз стал вести агитацию за равноправие в Париже. Анна Мария Модзони основала Лигу продвижения интересов женщин в Милане в 1881 г. В 1888 г. на собрании Национальной ассоциации женского избирательного права был созван Международный женский совет. Примерно в то время впервые было произнесено слово «феминизм». Идеи свободы и равенства, которые в последние сто лет вдохновляли реформаторов, стремившихся изменить взаимоотношения мужчин с государством, теперь использовались и женщинами в их собственной борьбе за признание.

Пожалуй, самые значительные достижения, которых удалось добиться женщинам в XIX в., – разрешение на обучение в университетах и получение профессий. Хотя несколько женщин стали хирургами и врачами еще в конце XVI в., общество стало намного нетерпимее к женщинам-профессионалам в семнадцатом[170]. Еще в 1800 г. ни один университет, госпиталь или медицинское училище в мире не принимало женщин-студенток. Ситуация менялась очень медленно. Оберлинский колледж, богословское учреждение в Огайо, разрешил женщинам посещать лекции с 1833 г. и стал выдавать им ученые степени с 1837. В 1847 г. настойчивая Элизабет Блэкуэлл сумела поступить в Женевский медицинский колледж Нью-Йорка, который окончила в 1849-м. Через шесть лет Университет Айовы стал заведением с совместным обучением мужчин и женщин. В 1861 г. 37-летняя журналистка Жюли-Виктуар Добье получила диплом бакалавра в Лионе. В 1864 и 1865 гг. две русские женщины сумели сдать вступительные экзамены на медицинском факультете Цюрихского университета; одна из них, Надежда Суслова, успешно защитила докторскую диссертацию в 1867 г. В Великобритании Элизабет Гарретт Андерсон обучалась частным порядком и сдала экзамен на вступление в Общество аптекарей в 1865 г. После этого она читала лекции в Лондонской женской школе медицины, основанной в 1874 г. Софией Джекс-Блейк. Первая француженка получила докторскую степень (по медицине) в 1875 г. Таким образом, женщины постепенно начали пробивать баррикаду, защищавшую чисто мужской институт высшего образования, в основном – в области медицины. Первые женские колледжи в Кембридже, Гертон-колледж и Ньюнем-Холл были основаны соответственно в 1869 и 1871 гг., хотя Кембриджский университет отказывался выдавать ученые степени женщинам вплоть до 1948 г. Университетский колледж Лондона стал первым британским университетом, выдавшим женщине ученую степень, в 1878 г.; в том же году открылся Леди-Маргарет-холл, первый женский колледж Оксфордского университета. Университеты Швеции и Финляндии стали принимать женщин с 1870 г., Новой Зеландии – с 1871, Дании – с 1875, Италии и Голландии – с 1876. К 1900 г. женщины составляли 16 процентов всех студентов британских и 20 процентов швейцарских университетов, причем большинство студенток швейцарских университетов приезжали из России[171].

Весь этот список прорывов вовсе не означает, что женщин в 1900 г. уже принимали на равных в профессиональных кругах. Общество аптекарей, выдавшее лицензию Элизабет Гарретт Андерсон, после этого изменило правила и перестало допускать женщин. Британская медицинская ассоциация сделала то же самое, запретив женщинам вступать в свои ряды на 19 лет. Женщинам-врачам оказалась закрыта дорога во многие госпитали и на многие должности. Соответственно, невероятно важным событием стало то, что случилось в 1903 г.: Нобелевский комитет, присудивший Нобелевскую премию одному Пьеру Кюри за опыты с радиацией, которые он выполнял совместно с женой, все же поступил правильно и вписал в приказ о награде и ее имя. Мария Кюри затем получила вторую Нобелевскую премию в 1911 г., став первым в истории дважды лауреатом. Лучшей рекламы пользе женского образования для общества придумать было невозможно. По иронии судьбы, единственной причиной, по которой Мария Склодовская отправилась учиться в Парижский университет, где и познакомилась с будущим мужем, было то, что Краковский университет в ее родной Польше не принимал на обучение женщин.

Высшее образование стало, конечно, важным «испытательным полигоном» для женщин, но нельзя не отметить, что женщины, совершившие эти прорывы, в основном принадлежали к привилегированным слоям общества и имели хорошее начальное образование. Для многих людей общественные реформы были важны не потому, что им хотелось получить высшее образование: это был вопрос доступности чистой воды и хорошего питания, обучения чтению и письму. И образование было наименее важным из этих вопросов. Вот почему еще к 1800 г., хотя письменность существовала более пяти тысяч лет, более половины населения развитых стран было неграмотным.

Моделью обязательного бесплатного образования стала прусская система, которую ввел в 1717 г. Фридрих Вильгельм I, а затем, в 1763 г., доработал его сын Фридрих II. Австро-Венгрия приняла эту систему в 1774 г. Гораций Манн ввел эту систему в Америке в 1843 г., и Массачусетс (где Манн был министром образования) в 1852 г. стал первым штатом США, который сделал начальное образование бесплатным и обязательным. Испания последовала примеру американцев в 1857 г., а Италия – в 1859. В Англии и Уэльсе по всей стране были организованы школьные комиссии после принятия в 1870 г. Акта об образовании, продвигавшегося Уильямом Эдвином Форстером, но лишь в 1880 г. посещение школы для детей с пяти до десяти лет стало обязательным. Во Франции Жюль Ферри поспособствовал принятию закона, который сделал начальное образование обязательным, в 1881 г. Благодаря всем этим мерам страны Европы и Америка буквально за время жизни одного поколения превратились из в основном неграмотных в почти поголовно грамотных. Некоторые государства, например Португалия, намного отставали от общего уровня (лишь 36,1 процентов мужчин и 18,2 процентов женщин были грамотны к 1900 г.), но Франция, в которой в конце XVIII в. процент грамотных мужчин составлял около 47 процентов, а женщин – 27 процентов, в 1900 г. добилась показателей 86,5 процентов и 80,6 процентов, соответственно. Те же цифры в Великобритании выросли с 60 процентов в 1800 г. до 97,5 процента мужчин и 97,1 процента женщин в 1900-м, в США в 1900 г. грамотных мужчин было 89,3 процента, а женщин – 88,8 процента. Это поразительное продвижение – особенно то, что к концу века количество грамотных женщин практически сравнялось с количеством грамотных мужчин. Более того, в Канаде к 1900 г. женщин, умевших читать и писать (89,6 процентов), было больше, чем мужчин (88,4 процентов)[172]. Нет сомнения, что без всеобщего образования нельзя было даже представить себе идею равенства полов в юридическом, моральном и финансовом плане или равенства возможностей для всех членов общества, не говоря уж о том, чтобы воплотить ее в жизнь.

Заключение

XIX в. – это огромная волна перемен. В свои временны́е пределы он уместил целый ряд поразительных преображений: переход от сельской жизни к городской, от неграмотности к грамотности, от сельского хозяйства к промышленности, от путешествий верхом до поездок по железной дороге со скоростью почти 160 километров в час, от письма из Великобритании в Австралию, шедшего шесть недель, до телеграммы, доходящей практически мгновенно, от слепых половых предрассудков до кампаний за равенство женщин. Преображение повседневной жизни оказалось настолько радикальным, что очень трудно выделить какую-то одну значительную тенденцию. Если и есть общий образ, к которому можно свести все эти различные факторы, то это будет пар – паровозы и пароходы, заводы и локомобили изменили мир до неузнаваемости. Но наиболее значительные последствия имели общественные реформы, или, как я уже сформулировал ранее, растущее понимание, что один человек не более и не менее ценен, чем другой.

Один аспект изменений, который мы еще не обсудили, – увеличение свободного времени. Лишь когда люди перестают отчаянно бороться за то, чтобы прокормить и одеть семью, у них появляется время, чтобы заняться играми или хобби. В конце XIX в. подушный доход в Великобритании вдруг резко вырос. Мужчины и женщины все чаще брали выходные, чтобы посмотреть или поиграть в спортивные игры днем или сходить в театр, мюзик-холл, на классический концерт или в оперу вечером. Они читали романы, играли на фортепиано и даже ездили в отпуска, в том числе и заграничные. Если вы когда-нибудь задавались вопросами, почему многие популярнейшие командные игры – футбол, регби, крикет – изобрели в Великобритании, то дело здесь не только и не столько в том, что Лондон управлял немалой частью мира, а в том, что британские рабочие стали первыми, у кого появилось достаточно свободного времени, чтобы ездить в другие города и регулярно играть с другими командами. К 1900 г. рабочие и во многих других странах Запада имели достаточно времени и денег, чтобы отложить инструменты и начать гонять мяч. Если вспомнить предыдущие века, когда люди регулярно страдали от голода, это само по себе впечатляет.

Главный агент изменений

В XIX в. выбрать главного агента изменений сложнее, чем в любом другом. В результате активных обсуждений в последние несколько лет я составил список из десяти имен: Александр Белл, Луи Дагерр, Чарлз Дарвин, Томас Эдисон, Майкл Фарадей, Зигмунд Фрейд, Роберт Кох, Карл Маркс, Джеймс Клерк Максвелл и Луи Пастер. Большинство людей вспоминают знаменитые пары соперников: изобретателей (Белл против Эдисона), ученых-медиков (Кох против Пастера), физиков (Максвелл против Фарадея). При упоминании имени Дарвина я часто слышу в ответ, что Альфред Рассел Уоллес выдвигал похожие идеи об эволюции, и Дарвина мы лучше помним только потому, что его книга «О происхождении видов» (1859) стала отправной точкой для дискуссий о религии, науке и эволюции. У Дагерра тоже есть сильный соперник – Фокс Тальбот, чей вклад в развитие фотографии, возможно, стал даже более важным. Влиятельных мыслителей в XIX в. было столько, что дискуссии о том, кто же является наиболее важным из них, приобрели довольно оживленный характер – вплоть до криков и стука кулаком по столу.

По моему мнению, два самых достойных кандидата – это Чарлз Дарвин и Карл Маркс. Дарвина я рассматриваю в первую очередь из-за его связи с вопросами веры. Как мы уже говорили в главе о XVI в., во что бы вы ни верили, вы верите во что-то – будь то творческие силы Бога или эволюция живых существ благодаря случайной химической реакции в «первичном бульоне». Но есть фундаментальная разница между верой в то, что ваше существование – следствие Божьей воли, и в то, что это результат естественного развития вещей, никак не направляемого духовными силами. Вы можете молиться Создателю, а вот случайному скоплению химических веществ в «первичном бульоне» молиться не получится. Вы можете верить, что Создатель требует послушания и поклонения, а вот силы эволюции этого не требуют. Если признать, что Дарвин сделал больше, чем кто бы то ни было, чтобы уничтожить веру в то, что можно повлиять на материальный мир, молясь некоей духовной силе, то мы должны отдать ему главную роль в социальной перемене, которая, несомненно, стала одной из самых значительных в истории. Но его заслуги в данном вопросе сомнительны. Уже в 1850 г., за девять лет до издания «О происхождении видов», лишь 40 процентов англичан ходили в церковь. Более того, читатели были достаточно искушены в своем понимании Библии, чтобы осознавать, что явно некорректная история сотворения мира, изложенная в Книге Бытия, не делает автоматически неверными все остальные книги, особенно Новый Завет. Таким образом, Дарвин повлиял на религию примерно в такой же степени, как и врачи в XVII в. Если вам стало лучше от лекарства, а не от чуда, это вовсе не означает, что Бог в этом никак не поучаствовал. А вопрос, видите ли вы руку Бога в медицине или естественном отборе, сводится к личной системе верований, намного более сложной, чем согласие с какой-то одной научной теорией.

Соответственно, я назову главным агентом изменений в XIX в. Карла Маркса. Не потому, что считаю историю человечества историей классовой борьбы, капитализм – обреченным на гибель, а пролетариат – так же обреченным на успех; все ровно наоборот, как вы увидите в последней части книги. Тем не менее Маркс сформулировал концепцию промышленного труда как исторической силы и помог создать массовое движение за освобождение рабочего класса, которое доминировало в политике с третьей четверти века. Его мысли были не просто философскими или экономическими комментариями: с ними на устах совершали настоящие революции. Маркс популяризировал социализм, который, по словам Джорджа Оруэлла, имеет определенный налет «мистики» – идею бесклассового общества, – и за эту «мистику» люди были готовы сражаться и умирать[173]. Идеи Маркса привели к политической организации рабочей силы, к бунтам на фабриках и промышленным конфликтам; а еще они привели к принятию законов об общественном обеспечении, которые, как надеялись правительства, смогут остановить волну революций. Его ви́дение истории как борьбы экономических сил убедительно, и, пусть мы и не согласны с его предсказаниями, здесь он оказался абсолютно прав. С социальной и экономической точки зрения мы связаны правилами, такими же древними, как и само общество. И это понимание оказало намного большее влияние на взгляды людей 1900 г. на общество и желаемые перемены, чем важный, но абстрактный вопрос о том, сотворено человечество Богом или же появилось в результате эволюции.

1901–2000

Двадцатый век

На фотографиях моего прадеда Джона Фрэнка Мортимера, сделанных в начале XX в., он одет в деловой костюм, очень похожий на те, что носят сегодня. Думая о нем, я понимаю, что у него намного больше общего со мной, чем с его собственным прадедом из 1800 г., фотографий которого, естественно, не существует. Он голосовал на национальных и местных выборах. В молодости проводил время на катке, играл на скачках, собирал марки в качестве хобби, женился на женщине из другой части страны, а его дети (родившиеся с 1904 по 1908 г.) играли с плюшевыми мишками и куклами. У него были велосипед и граммофон, телефон и освещение в доме, проточная вода и газовая плита. Что необычно, у него была также стиральная машина с механическим вращающимся барабаном: семья занималась окрашиванием и стиркой тканей. На улицах его родного Плимута по ночам горел электрический свет, и их патрулировали полицейские. Они с женой Кэтрин ездили в отпуск за рубеж по железной дороге и на кораблях, а по выходным ходили в походы в Дартмур. Они прочитали немало романов, посещали музеи и публичные лекции, которые читали выдающиеся и знаменитые люди. Он дожил до 72 лет, она – до 82. Конечно, моя и его жизни все-таки имеют и определенные отличия. Я не умею кататься на коньках, не хожу в церковь, не играю на скачках и не интересуюсь филателией. Я даже не представляю, как красить ткань, у меня нет слуг, а за моими детьми в детстве не присматривала няня; но в остальном наши различия – всего лишь вариации на сходную тему. Для развлечения я играю на гитаре, а не собираю марки. Вместо катка хожу в кино. Вместо телеграмм отправляю электронные письма. Баланс между работой и развлечением, потребностями и желаниями, свободой и ответственностью, одиночеством и общительностью, образованием и опытом тогда был практически таким же, как и сейчас.

Помня все это, мы задаем логичный вопрос: что же по-настоящему изменилось в XX в. – изменилось настолько, что многие люди просто представить себе не могут, что в каком-либо другом веке перемен могло быть больше? Вопрос довольно спорный. Существует история о том, как в 1960-х гг. в Сомерсете собрались ушедшие на покой фермеры и стали обсуждать, какая же перемена, случившаяся за время их жизни, больше всего повлияла на работу на ферме. Тракторы, грузовики для перевозки скота, комбайны, удобрения, пестициды, электрические водяные насосы, заборы под напряжением, зернохранилища – все это упоминалось в разговоре. Но все согласились, что наибольшее влияние оказали… резиновые сапоги[174]. Иногда больше всего влияют на нашу жизнь не самые заметные и драматичные изменения; не всегда такие изменения и говорят о величайших достижениях. Более того, в XX в. многие из тех вещей, которые действительно что-то изменили, на самом деле связаны с комфортом, эффективностью, скоростью и роскошью.

Это не должно нас удивлять. Как мы уже видели, многие самые важные и фундаментальные перемены, гарантировавшие наше выживание, случились в прошлых веках. Уровень насилия в обществе быстрее всего уменьшался в XVI и XVII вв., и с середины XVIII в. мы находимся в относительной безопасности, что бы вы ни думали, прочитав истории о Джеке Потрошителе. Что касается общественных реформ, то в конце главы о XVIII в. мы увидели, что график прав обычного человека по отношению к его современникам в западном обществе напоминал растянутую букву «S». Многие общественные перемены на Западе следовали одному и тому же шаблону: медленный градиент в начале, потом быстрое ускорение в центре и выравнивание после того, как в перемены оказалось вовлечено все общество, и дальнейшие изменения стали слишком сложными и невозможными. Подобное развитие в целом можно назвать «кривой цивилизации». Мы бы увидели похожие «кривые цивилизации», если бы составили, допустим, график изменения процента людей в обществе, которые могут позволить себе сбалансированно питаться, людей, которые живут в городах, или взрослого населения, имеющего доступ к автомобилю. Ее форма очень хорошо показана справа, на графике, иллюстрирующем строительство железных дорог. Как вы видите, хотя пиковых значений график достиг лишь в 1920-х гг., перемены в двадцатом столетии были минимальны по сравнению с теми, что случились в девятнадцатом. Точно так же, если рассматривать такие явления, как доступность еды, урбанизация, уровень грамотности или количество убийств на душу населения, то пиковых положительных значений эти «кривые цивилизации» достигли в XX в., но самый быстрый рост случился в более ранние периоды.

Общая длина сети железных дорог в Великобритании и Ирландии (в милях), 1825–1940 гг.[175]

Впрочем, несмотря на все вышесказанное, прокормить 729-миллионное население Европы в 2000 г. – это совсем не то же самое, что прокормить 422 миллиона в 1900-м. Если в 1900 г. вас отделял от семьи Атлантический океан, это было куда неприятнее, чем в 2000-м, когда самолет мог пересечь это расстояние за несколько часов. Расовая дискриминация в Великобритании была куда менее значительным политическим вопросом в 1900 г., чем сто лет спустя, потому что непосредственно страдали от нее очень немногие, а тех, кто против нее выступал, было и того меньше. Еще более очевидный пример: одно дело, что на вашу страну не сбросили атомную бомбу в 1940 г. (тогда их еще не существовало), и совсем другое – что на вашу страну все же не сбросили атомную бомбу после Карибского кризиса в октябре 1962 г., когда это было пугающе вероятным исходом. При рассмотрении XX в. главное слово – это «контекст». Изменились не наши жизни как таковые, а мир, в котором мы живем.

Транспорт

Эта книга описывает так называемый «Запад», но в XX в. «Запад» распространился по всему миру, подобно разлитым чернилам. Большинство стран восприняли определенные аспекты западной культуры благодаря огромным достижениям в скорости, размахе и интеграции международных транспортных связей. То, что мой прадедушка в 1900 г. носил почти такой же костюм, как я сегодня, совершенно неважно по сравнению с тем, что в 2000 г. костюмы ежедневно носят жители Новой Зеландии и Аргентины, Японии и Китая. То, что английский язык практически не изменился в XX в., – мелочь по сравнению с тем, что он стал третьим по популярности в мире и lingua franca для всего земного шара. Рынки, которые были чисто локальными в 1800 г. и стали национальными к 1900-му, превратились в XX в. в международные. Силы спроса и предложения, которые были международными еще до 1900 г., в 2000 г. стали глобальными. А самая главная перемена, лежащая в основе всей глобализации, – это повсеместное распространение двигателя внутреннего сгорания.

Первый двигатель внутреннего сгорания разработал Этьен Ленуар около 1860 г., и вскоре его уже установили на трехколесный велосипед. Коммерческий потенциал изобретения оказался реализован в 1886 г., когда Карл Бенц одолжил денег у своей богатой жены Берты и запатентовал трехколесный автомобиль, работавший на бензине. Карл, возможно, был отличным инженером, но вот продавец из него вышел плохой. В августе 1888 г. Берта решила исправить маркетинговые недоработки мужа. Не сказав ничего Карлу, она взяла одну из его машин и отправилась вместе с двумя детьми-подростками из Мангейма к своей матери в Пфорцгейм, находившийся примерно в 100 километрах. 200-километровое путешествие туда-обратно стало первой в истории дальней поездкой на автомобиле. Люди изумлялись, видя на дороге безлошадный экипаж. А вид женщины, управляющей им, и вовсе шокировал. Во время путешествия Берта исполняла еще и роль механика: прочищала топливную трубку заколкой и попросила сапожника улучшить тормоза, прибив кожу к деревянным тормозным колодкам. Но поездка имела огромный успех: ее экспедиция доказала, что новое изобретение надежно. В 1894 г. Карл начал выпускать четырехколесный автомобиль «Вело» – и продажи быстро взлетели. К 1900 г. его компания стала крупнейшим производителем моторизованных транспортных средств в мире, выпуская почти 500 автомобилей в год.

Рост автомобильной промышленности в первые годы был невероятным. В 1904 г. по дорогам одной только Великобритании уже ездило около 8000 автомобилей, 5000 автобусов (в том числе междугородных) и 4000 грузовых машин. В 1916 г. число мотоциклов в Великобритании превысило число автомобилей (153 000 мотоциклов на 142 000 машин), и соотношение изменилось лишь в 1925-м (580 000 машин на 572 000 мотоциклов). После Второй мировой войны производство автомобилей стало расти еще быстрее. К 2000 г. по дорогам Великобритании передвигались 23,2 миллиона машин и 825 000 мотоциклов[176].

Транспортные средства, конечно, были распределены по миру неравномерно, особенно в первые годы столетия. Но к 2000 г. цифры росли уже везде. В 1960 г. в США было 411 личных автомобилей на тысячу человек, в Австралии – 266, во Франции – 158, в Великобритании – 137, но вот в Италии – всего 49, в Израиле – 25, в Японии – 19, а в Польше – 8. Сравнимые показатели в 2002 г. – 812 автомобилей на тысячу человек в США, 632 – в Австралии, 576 – во Франции и 515 – в Великобритании. В других странах дисбаланс выровнялся: в Италии было 656 личных автомобилей на тысячу человек, в Японии – 599, в Израиле – 303, в Польше – 370. В странах Азии машин все еще оставалось заметно меньше: в Китае в 2002 г. было лишь 16 автомобилей на тысячу человек, в Индии – 17, в Пакистане – 12. В общей сложности количество автомобилей в мире выросло со 122 миллионов в 1960 г. до 812 миллионов в 2002[177].

Другой огромный сдвиг в транспорте XX в. – это, конечно, воздушные путешествия. Первый полет аппарата тяжелее воздуха (без использования газа или горячего воздуха для подъемной силы) стал результатом целеустремленных усилий братьев Райт. С 1899 по 1902 г. они экспериментировали с планерами, затем в 1903 г. установили бензиновый двигатель и сделанный в домашних условиях пропеллер на свой «Флайер-1». 17 декабря 1903 г. Орвилл Райт взлетел в воздух и преодолел 36 метров за 12 секунд. Это меньше времени, чем заняло у вас прочтение этого абзаца с начала, но, тем не менее, это были самые важные двенадцать секунд в столетии. Братья Райт оставались в авангарде разработок новых самолетов в течение десятилетия и часто рисковали жизнью на испытаниях, чтобы улучшить стабильность своих машин. К 1908 г. они сумели даже перевезти пассажира. В 1909 г. во Франции состоялось соревнование по перелету через Ла-Манш на приз в тысячу фунтов; 25 июля эту гонку выиграл Луи Блерио.

В Первую мировую войну многие государства вложили большие деньги в разработку летательных аппаратов, когда оказалось, что это лучшее средство для наблюдения за передвижениями врага и поиска его артиллерии и морских судов. Но аэропланы все еще были ненадежным транспортным средством. До самого конца войны они оставались слишком маленькими и нестабильными, чтобы их можно было нагрузить тяжелой взрывчаткой для эффективных бомбардировок. После того как боевые действия закончились, неудавшиеся бомбардировщики перевели на новую работу – перевозить почту на дальние расстояния. А еще они в конце концов преодолели огромный барьер Атлантического океана. 14–15 июня 1919 г. Джон Олкок и Артур Браун на модифицированном «Виккерс-Вими» совершили беспосадочный перелет с Ньюфаундленда в Ирландию. То был очередной «момент Колумба», показавший людям будущее: однажды они тоже смогут летать между континентами. Именно в том году открылись первые коммерческие авиалинии, устраивавшие пассажирские перелеты Лондон – Париж. Государства спонсировали национальные авиалинии, особенно когда появилась реальная угроза доминирования в небе зарубежных компаний. Впрочем, первые регулярные трансатлантические пассажирские авиаперевозки были осуществлены на немецких дирижаблях-цеппелинах. Лишь в 1939 г. открылся первый регулярный самолетный рейс между Америкой и Европой.

Технические инновации в конструкции самолетов, радиопереговорах и радарах во время Второй мировой войны сделали полеты намного безопаснее. Соперничество между американскими авиалиниями создало спрос на самолеты, которые могли бы приносить прибыль. Результатом стал 21-местный «Дуглас» DC-3, впервые поднявшийся в воздух в 1935 г. Теперь весь американский континент можно было перелететь за 17 часов, а пересечение Атлантического океана занимало ровно сутки. После этого спрос на авиационные путешествия значительно вырос. Количество рейсов британских авиакомпаний выросло с 87 000 в 1937 г. до 349 000 в 1967. В то же время благодаря значительному увеличению вместимости самолетов количество пассажиров, перевозимых авиакомпаниями, выросло еще масштабнее: с 244 000 до 12,3 миллиона[178]. В 1970-х гг. широкофюзеляжные самолеты вроде «Боинга-747», способные перевозить более 320 пассажиров, сделали полеты еще более доступными. Все больше и больше людей хотели путешествовать с максимально возможной скоростью – будь то командировка внутри страны или поездка в отпуск на экзотический остров. А еще им хотелось быстро перемещать по миру товары и ресурсы. Таким образом, для удобства были созданы соединения между различными видами транспорта: железнодорожные ветки протянулись к портам и аэропортам, аэропорты связали с крупными городами, повсюду появились автомобильные парковки. Результатом стала нынешняя глобальная транспортная сеть.

Последствия этого преображения огромны – иногда впечатляющие, иногда неприглядные, в некоторых местах даже травматичные. Мир коммерциализировался, его границы разрезались и снова складывались в соответствии с сетями торговли и путешествий. Древний баланс сил был нарушен потоками западного капитала, и его пришлось изменять. Страны, которые до этого не осознавали, что владеют ресурсами невероятной ценности – например, нефтью или ураном, – смогли их экспортировать. Страны, которые контролировали стратегически важные транспортные магистрали, стали эксплуатировать свое географическое положение. Высшие слои стран, владеющих ресурсами и удачно расположенных, становились богатыми и в международных масштабах. Даже менее обеспеченные граждане часто получали дополнительную прибыль: высшие классы сорили деньгами и дома, и за рубежом. Большинство стран улучшили благосостояние после того, как торговля раскрыла ресурсы мира.

Количество пассажиров, использующих аэропорты Великобритании в 1975–2000 гг. (в миллионах человек)[179]

Все эти транспортные связи значительно облегчили экспорт машин и механизмов. Они способствовали эффективным поставкам искусственных удобрений и пестицидов. Благодаря ним излишки урожаев стало возможным перевозить на рынок в огромных количествах. Любая страна, которая могла позволить себе импортировать пищевые продукты, больше не боялась неурожая. Последствия для населения мира оказались поразительными. В предыдущем столетии оно выросло примерно до 679 миллионов, но 45 процентов всего этого роста пришлось на развитые страны[180]. Население «неевропейского» мира, которое составляло от 307 до 356 миллионов с 1200 по 1500 г., а затем росло со скоростью лишь 31 процент в XVI в., 18 процентов в XVII в., 37 процентов в XVIII в. и 60 процентов в XIX в., внезапно выросло в XX в. на 342 процента. Грузовики и товарные поезда поддержали этот поразительный рост не только благодаря тому, что перевозили пищу, удобрения и машины: они поспособствовали быстрому распространению медицинской помощи – особенно антибиотиков – по отдаленным уголкам земного шара. Таким образом, транспорт значительно увеличил богатство и благосостояние мира. Впрочем, нельзя забывать, что многие из-за этой взаимосвязи сильно пострадали. Во времена изобилия страны, не обеспечившие себе пищевой безопасности, часто экспортировали избытки еды задешево, чтобы получить хоть какую-то прибыль. Однако во время кризисов у них не оказывалось средств, чтобы купить необходимые припасы по международным рыночным ценам, что отражало недостаток пищи в регионе. Некоторые страны, в которых уровень жизни оставался невысок, таким образом, по-прежнему страдали от дефицита еды и голода. Тем не менее многим регионам все же удалось снизить или значительно минимизировать вероятность неурожаев. В 2000 г. процент населения мира, периодически страдающего от голода, значительно снизился по сравнению с 1900 г. В абсолютном отношении голодных ртов, конечно, стало больше, но только потому, что и само население мира заметно увеличилось – с 1,633 миллиарда человек до 6,09 миллиарда.

Преображение транспортной сети мира, устроенное Западом, привело к экспорту не только капитализма и деловых костюмов. Большинство жителей западного мира считали свои светские, демократические, материалистические, эгалитаристские, морально либеральные ценности вершиной цивилизации и стремились распространить их на весь остальной мир. Бизнесмены и политики в развивающихся странах поняли, что принять – или, по крайней мере, терпеть – западные обычаи в некоторых случаях может быть выгодно. Стремительная модернизация заставила граждан этих стран пройти через тот же процесс специализации навыков, который прошли Европа и Америка в XIX в. Многим незападным странам, соответственно, пришлось буквально за несколько десятилетий пережить Научную, Медицинскую, Сельскохозяйственную и Промышленную революции. Отнюдь не совпадением является то, что с расширением транспортных сетей урожайность полей повысилась, население увеличилось, а потом вырос уровень урбанизации и грамотности. В 1900 г. лишь 13 процентов населения мира жили в городах и около 20 процентов умели читать и писать. В 2000 г. половина мира жила в городах и более 70 процентов всех людей были грамотны. Всему миру пришлось конкурировать на рынке, созданном транспортными связями и движением капитала и товаров. К маршу капитализма не присоединились только страны, в которых политические барьеры закрыли экономическую конкуренцию, а также те немногие государства, в которых развитию транспортной сети и, соответственно, присоединению к глобальной торговле мешали естественные географические преграды.

В одной из предыдущих глав описывалась вся важность транспорта для развития города. Очевидно, пищу и другие ресурсы нужно перевозить в городские центры, а чем больше город, тем больше для него нужно механического транспорта. Таким образом, транспортные магистрали получили приоритет перед пешеходами, садами, велосипедными дорожками и жилыми пространствами, что привело к драматичным последствиям для окружающей среды. Многие люди к 2000 г. прожили всю свою жизнь в большом городе и видели сельскую местность разве что в кино, или по телевизору. Половина населения мира жила в городской обстановке, борясь с шумовым, световым и воздушным загрязнением, постоянно опасаясь несущихся мимо автомобилей и фургонов, автобусов и велосипедов, мотоциклов и грузовиков, заполонивших многополосные транспортные артерии всех городов. Даже по ночам транспорт доминировал в городском пейзаже благодаря пустынным асфальтовым дорогам, разделяющим жилые кварталы, и постоянно переключающимся с красного на зеленый светофорам. Найти спокойствие в городе было очень сложно. Жителям многих крупных городских агломераций приходится ехать час или даже дольше, прежде чем они увидят хоть что-то похожее на сельскую местность, где жили их пращуры. В конце концов, людей просто перестало это беспокоить. Там, где Эдвин Чедвик когда-то нашел трущобы и лишения, люди 2000 г. нашли все, что хотели – и для работы, и для домашней жизни, – и не видели никаких причин оттуда уходить.

Транспортные системы, расширив периферию городов, привлекают большое внимание к их центрам. В XX в. цены на недвижимость в самых престижных районах взлетели. Чтобы уместить как можно больше людей в этих популярных местах, архитекторы начали строить все более высокие здания, особенно в коммерческих районах. Самым высоким зданием в мире в 1900 г. была 324-метровая Эйфелева башня – нежилая, выставочная постройка. Самым высоким жилым зданием тогда был 119-метровый «Парк-Роу-билдинг» в Нью-Йорке. К 1931 г. самый высокий офис «Эмпайр-стейт-билдинг» располагался на высоте 320 метров над уровнем нью-йоркских улиц, а знаменитая обзорная площадка была еще на 53 метра выше. За ним последовало множество зданий похожей высоты. В 2000 г. вы могли посмотреть с 375-метрового верхнего этажа «Петронас-Тауэр» на Куала-Лумпур; это лишь чуть выше, чем обзорная площадка «Эмпайр-стейт-билдинг» и множество других небоскребов. В 1970-х гг. силуэт запада Парижа совершенно изменился после строительства нескольких десятков зданий высотой более 100 метров в деловом районе Ла-Дефенс. Самым высоким зданием Великобритании в 1900 г. был «Мидленд-Гранд-отель» (80 метров) на вокзале Сент-Панкрас в Лондоне; в 2000 г. в столице появилось здание повыше – «Уан-Кэнада-сквер» (244 метра).

Транспорт преобразил не только нашу окружающую среду, но и отношения. Как объяснялось в предыдущей главе, железные дороги постепенно разрушали сельские общины. Автомобили нанесли еще более серьезный ущерб. Доступность дешевого дорожного транспорта в 1945–1960 гг. убила множество местных железных дорог и оставила тысячи маленьких городов без рынков и железнодорожной связи с ближайшим центром торговли. Многим людям в сельской местности пришлось либо перейти на более изолированный образ жизни, либо все больше ездить на автомобилях. Старикам становилось труднее продолжать жить в домах, где они провели всю жизнь. Им пришлось переезжать в города, потому что они были слишком стары, чтобы водить машину. В то же время переезжать приходилось и их внукам, потому что им нужно было искать работу. К 2000 г. большинство людей на Западе жили среди незнакомцев. Когда-то они могли знать до 300 человек, живших в пределах 10 квадратных километров вокруг их дома, теперь же родные и знакомые оказались рассеяны по разным городам, причем зачастую даже в разных странах.

Такой же процесс отчуждения произошел между поставщиками товаров и услуг и их клиентами. В маленьких поселках торговцы были отлично знакомы клиентуре и плохое качество услуг означало потерю репутации. В больших городах у людей, конечно, был более широкий выбор поставщиков, но более слабые взаимоотношения между получателями услуг и различными компаниями, которых в первую очередь интересовала только возможность переманить клиентуру у конкурентов. Это приводило к тому, что оказываемые услуги далеко не всегда были лучшего качества. Самая заметная разница здесь – конечно, в вопросах здравоохранения. В местной общине, где люди росли вместе и жили среди родственников, сети поддержки больных и немощных были гораздо крепче, чем в городах, где общественная поддержка была организована сверху – дорогая и безличная.

Наконец, транспорт не только перевозил пищу по всему миру и обеспечивал более эффективное распределение инструментов и оборудования для земледелия: он еще и привел к сельскохозяйственной специализации. Глобальные транспортные связи заставили фермеров конкурировать с зарубежными коллегами. Зачем англичанам покупать пшеницу из холмистого Девона, если ее дешевле ввезти из Канзаса? Чтобы повысить эффективность, фермеры быстро отказались от смешанного земледелия, которым занимались со времен Сельскохозяйственной революции, и перешли на производство ровно одного продукта – например, только выращивание пшеницы или разведение крупного рогатого скота. В Америке интенсивное земледелие вошло в обиход после начала массового производства тракторов в 1910–1920 гг. Во Франции многие регионы занялись исключительно производством вина. В Англии на фермах, расположенных на холмах, стали производить только мясо. В 2000 г. в пределах 30 квадратных километров от Мортонхэмпстеда не было ни одного вспаханного поля и ни одной молочной фермы, несмотря на то, что занятость в сельском хозяйстве по-прежнему занимала второе место в регионе (после туризма). Все фермы производили только говядину и баранину. Впервые в истории большинство развитых стран отказались от пищевой самодостаточности и стали ввозить более дешевые необходимые продукты из-за рубежа. В 1950-х гг. менее 40 процентов продуктов, потребляемых в Великобритании, были произведены внутри страны[181]. Это, конечно, показатель для страны в целом: города были вообще не в состоянии прокормить себя сами. Лишь после того, как в 1973 г. Великобритания вошла в Европейский экономический союз, процент продуктов собственного производства снова вырос до 70 процентов.

К 2000 г. Запад стал полностью зависим от своей транспортной инфраструктуры. Ископаемое топливо было необходимо для работы машин, которые производили продукты питания для населения, и в качестве топлива для перевозящих их транспортных средств. Судьба всех стран зависела от стабильного производства нефти и дизельного топлива примерно на десятке очистных заводов (или, в случае Великобритании, на семи). Полезно будет помнить, что если мы сейчас лишимся нефти, то, несмотря на все достижения в производстве продуктов питания, которых мы добились после Сельскохозяйственной революции, то страны Запада впервые за двести лет окажутся перед угрозой голода.

Война

Не стоит и говорить, что военное дело в XX в. изменилось до неузнаваемости. В начале столетия оно еще соответствовало традиционному определению солдат, «наступающих ровными рядами и умирающих неровными кучами». Танки, траншеи, ядовитый газ и колючая проволока вскоре изменили формы и размеры этих куч. А с появлением во Вторую мировую войну самолетов-истребителей, бомбардировщиков, подводных лодок и атомной бомбы все снова изменилось – после сражений иной раз вообще никаких куч не оставалось. Во второй половине столетия все боялись, что в лучшем случае одним ударом будут уничтожены многие города, а в худшем – все в мире постепенно вымрут от голода или лучевой болезни после всеобщей ядерной войны. К 2000 г., однако, стало ясно, что многие традиционные элементы войны никуда не делись, а в некоторых гражданских войнах мгновенное уничтожение сочли бы за благо. Зверства в войнах на территории бывшей Югославии, в частности изнасилования и пытки мирных жителей и детей, быстро дали понять, что жестокость прошлых веков на самом деле никуда не делась. Как мы видели, обсуждая спад насилия между частными лицами в XVI в., если убрать потенциальное насилие со стороны высшей власти – силу, которая мешает людям нападать друг на друга, – они вполне могут вернуться в более агрессивное, нецивилизованное состояние. Человечество потенциально остается таким же жестоким и бесчеловечным, как раньше.

Здесь мы, однако, говорим не о том, как изменилось в XX в. военное дело, а о том, как война изменила общество Запада. Нам придется рассмотреть целый комплекс изменений – точно так же, как и когда мы рассматривали последствия «Черной смерти». Некоторые технологические достижения военного времени значительно изменили мирную жизнь. Вторая мировая война, в частности, внесла вклад в такие разные технологические разработки, как компьютеры, реактивные двигатели, картонные пакеты для молока и радары, а также производство пенициллина и пестицидов. Технология, которая легла в основу немецких ракет «Фау-2», привела не только к созданию современных баллистических ракет, но и к космическим полетам и достижениям современной астрономии. Можно, конечно, заявить, что некоторые из этих технологий или даже все они так или иначе появились бы в свое время, и война стала скорее не причиной, а катализатором. Тем не менее война ускорила сразу множество разных изменений и внесла огромный вклад в преображение общества в конце XX в. У мировых войн, конечно, были и социальные, и экономические, и глобальные политические последствия, включая появление институтов, регулирующих международные отношения. Но отправной точкой для нас станет самая важная перемена из всех: фундаментальное преображение взаимоотношений между войной и обществом.

Война до 1900 г. обычно затрагивала гражданских лиц только в том случае, если они работали на оружейных фабриках, жили поблизости от линии фронта или в тех местах, где проходили армии и их обозы. Страны – участницы Первой мировой войны впервые пережили то, что историки затем назвали «тотальной войной», когда на войну направляются все ресурсы нации. Человеческие ресурсы использовались так, как было нужно для преследования военных целей. Социальные барьеры были отменены, чтобы обеспечить максимальную производительность военной промышленности. Ввели рационирование, а транспортные системы перенаправили для повышения эффективности военных линий поставок. На самом деле «тотальность» войны в XX в. зашла намного дальше, чем можно было бы предположить по этим общественно-экономическим мерам. Достижения авиации сделали любого человека потенциальной целью. Более тысячи лондонцев погибли после воздушной бомбардировки с дирижаблей в Первую мировую войну, а во время авианалетов на город во Вторую мировую погибло более 28 000 жителей. Бомбардировки Варшавы, Роттердама и многих немецких городов уничтожили сотни тысяч жизней и лишили миллионы людей средств к существованию. Из-за них центры городов превратились в пустыри, покрытые обломками, а в некоторых случаях начинались огненные бури, от которых невозможно было спастись ни человеку, ни животному, ни национальному достоянию. Особенно ужасными были бомбардировки Гамбурга и Дрездена британскими военно-воздушными силами: в двух этих городах погибло лишь вдвое меньше мирных жителей, чем в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 г. Применение атомной бомбы само по себе стало очередным «моментом Колумба». Через два года атомщики Чикаго поставили «часы Судного дня» на семь минут до полуночи, попытавшись привлечь широкое внимание к вероятности того, что человечество уничтожит себя с помощью новейших технологий. В 1953 г. часы поставили на две минуты до полуночи. Ко времени Карибского кризиса в октябре 1962 г. мировые лидеры в открытую обсуждали «бездну» ядерной войны. Красные кнопки так и не нажали, но перспектива войны всегда маячила где-то рядом. Все люди планеты рисковали стать жертвами войны – даже в случае, если жили далеко от воинственных стран.

Рост смертоносности войн – это, пожалуй, величайшая ирония в истории человеческой цивилизации. Предыдущие концепции конца света были вдохновлены библейскими историями о Всемирном потопе и Страшном суде. По иронии судьбы, наука, которая постепенно вытеснила религиозные объяснения мира и часто использовалась для подрыва религиозных учений, нашла практические способы воплотить в жизнь всеобщее уничтожение и прочие ужасы, описанные в Библии. Еще ироничнее то, что ученые придумали этот потенциальный Армагеддон умышленно, подчиняясь требованиям демократически избранных лидеров. В течение веков абсолютная власть монарха, общественная иерархия и религиозные доктрины становились причинами множества войн и зверств, но они никогда не угрожали уничтожить человечество полностью – в отличие от союза демократии и науки в XX в. Но самая большая ирония всей этой ситуации – в том, что большинству жителей Запада растущие масштабы войн оказались выгодны, потому что придали новую ценность отдельной личности. И в самом деле, тотальная война – особенно в первой половине века – принесла с собой множество социальных и экономических реформ, которые значительно улучшили политическое влияние, равенство возможностей и уровень жизни для людей Запада.

Равенство возможностей в начале века стало особенно важным для женщин, которым было по-прежнему далеко до социального и экономического равенства с мужчинами. Работа на оружейных фабриках в Первую мировую войну позволила женщинам получить намного больше свободы, чем они знали раньше. Многие впервые в жизни пошли на работу, стали главами семей в отсутствие мужа и получили возможность свободно путешествовать без мужчин-сопровождающих. Несомненно, это привело к миллиону ссор с мужьями, вернувшимися с войны, – если, конечно, они возвращались, – но в целом тогда считалось, что женщины заслужили эту большую свободу. Общественное давление, требовавшее предоставить женщинам право голоса, одержало победу. После обеих мировых войн в ряде стран принимались законы, предоставлявшие право голоса женщинам и тем мужчинам, у которых его еще не было. Великобритания в 1918 г. наделила правом голоса всех мужчин старше 21 года (или старше 19, если они участвовали в войне) и женщин старше 30 лет, которые были замужем, владели собственностью или имели высшее образование. Польша, Чехословакия, Австрия и Венгрия дали женщинам право голоса в том же году, Нидерланды последовали за ними в 1919-м, а США и Канада – в 1920-м. Британское правительство наконец наделило женщин равным избирательным правом с мужчинами в 1928 г. В 1944–1945 гг., признавая вклад женщин в период Второй мировой войны, их наделили избирательным правом во Франции, Болгарии, Италии и Японии, а в 1948 г. – в Бельгии. Эта политическая и экономическая независимость мужчин и женщин привела к упадку класса домашней обслуги. Огромные дома, в которых когда-то работали десятки слуг, закрывались и часто больше уже не открывались. Точно так же, как недостаток рабочих рук после «Черной смерти» подчеркнул, насколько ценен каждый работник, тотальная война показала обществу, что каждый человек полезен, и привела к всеобщей свободе трудиться и зарабатывать, голосовать и (в случае с женщинами) жить более независимо, чем до 1900 г.

Другим социальным последствием войны стал упадок империализма, монархии и наследственной власти в целом. В начале века шесть империй правили большей частью земного шара. Самой обширной из них была Британская империя, включавшая в себя Канаду, Австралию, Новую Зеландию, примерно две пятых территории Африки, Индию, Гайану и немало тихоокеанских островов. Французская империя состояла из огромных участков Северной и Западной Африки, Вьетнама и Камбоджи, а также колоний в Индии, Китае и Тихом океане. Российская империя лежала от Тихого океана до Черного моря. Германская империя, пусть и имевшая куда более скромные размеры, тоже могла похвастаться владениями в Африке и Тихом океане. Австро-Венгерская империя включала в себя не только непосредственно Австрию и Венгрию, но и Богемию, Словению, Боснию и Герцеговину, Хорватию, Словакию, а также части Польши, Украины, Румынии и Сербии. Османская империя состояла из Турции, Палестины, Македонии, Северной Греции и Албании. Всем этим империям так или иначе настал конец. Российская империя перестала существовать после революции 1917 г. Германская, Австро-Венгерская и Османская империи были разделены по итогам Первой мировой войны. Британская и Французская империи прошли через процесс деколонизации, ускоренный экономическим стрессом, пережитым обеими странами во Вторую мировую войну. Что же касается монархий, то в начале века Франция, Швейцария и США были единственными крупными западными странами, во главе которых не стоял наследственный правитель. Многие монархии, конечно, были конституционными, но большинство королей и царствующих королев все равно имели большое влияние на правительства. К 2000 г. королей осталось мало. Королевские семьи Бельгии, Великобритании, Дании, Нидерландов, Норвегии и Швеции все еще держались за троны, а испанская королевская семья вернулась на престол после смерти генерала Франко в 1975 г. Но даже в этих странах они подчинялись демократически избранным правительствам. Аристократическая власть тоже практически полностью ушла в прошлое: даже в британской Палате лордов после марта 2000 г. заседают в основном назначенные депутаты[182]. Долгий процесс, который начался в XIII в. с требования от наследственных правителей отчитываться перед народом, наконец привел к почти полному исчезновению самих этих правителей.

Огромные масштабы и ужасы современной войны непосредственно привели к серии попыток создания международного права и многонациональных организаций для ограничения будущих конфликтов. Еще до окончания Первой мировой войны филантропы и политики Англии, Франции и США предлагали способы ограничения конфликтов с помощью международного арбитража и наложения санкций на агрессивные государства. На мирных переговорах в Версале в 1919 г. была организована Лига Наций. По многим причинам она потерпела провал. В нее не пригласили новую коммунистическую Россию, а также многие другие страны, в том числе нарождающуюся экономическую сверхдержаву – США. У Лиги не было армии и почти не было власти: все страны, входящие в ее состав, обладали правом вето и не решались напрямую выступить против потенциальных союзников. Ее полная неспособность сделать то, ради чего ее, собственно, и создавали, – предотвратить новую мировую войну, – была продемонстрирована в 1939 г. Однако 20-летнее существование Лиги Наций и скромные успехи, которых удалось добиться за это время, все-таки дали людям понять, что международные отношения действительно можно регулировать. Наследница Лиги, Организация Объединенных Наций, была основана в октябре 1945 г. – опять же в первую очередь для того, чтобы предотвратить новые международные конфликты. На самом же деле деятельность ООН вышла далеко за рамки этой задачи; организация приняла и принимает участие в улучшении социального и экономического благополучия людей по всему миру. Кроме того, ООН содержит Международный суд в Гааге. Лига Наций не смогла привлечь больше четверти существовавших тогда стран, а вот в ООН входят почти все суверенные государства. Можно даже сказать, что война в XX в. сплотила мир. В 1949 г. была пересмотрена Женевская конвенция для защиты гражданских, медиков и других нонкомбатантов в зонах боевых действий, а также для раненых и больных солдат и потерпевших кораблекрушение моряков. Эта конвенция, изначально созданная в 1864 г., стала первой попыткой ограничить жестокость войны с помощью международного морального кодекса со времен «Мира Божьего» и «Перемирия Божьего» в XI в. Интересно было бы задуматься о том, что это говорит о стремлении человечества к миру и нашей практически неконтролируемой склонности к насилию.

Ожидаемая продолжительность жизни

Как мы уже увидели, взаимоотношения между современной войной и обществом полны иронии. Особенно очевидный пример – то, что война положительно сказалась на здоровье общества. Конечно, люди, которых застрелили, уморили голодом, отравили газом, разбомбили, сожгли или разнесли взрывом на кусочки, вряд ли с этим согласились бы, но горькая правда состоит в том, что война требует здоровых, физически крепких людей для сражения на фронте и работы на фабриках оружия, поездах и пищевом производстве в тылу. В Первую мировую войну правительства начали уделять все больше внимания здоровью рабочей силы. Профессиональные заболевания и безопасность на рабочем месте стали важнейшими вопросами; началась централизованная борьба с отравлением ртутью и свинцом, а также сибирской язвой, за ними последовали такие болезни, как силикоз и рак кожи. В ту же войну благодаря открытию первых антикоагулянтов, цитрата натрия и гепарина, удалось достичь больших успехов в деле переливания крови, а еще появились «листеровские наборы» для обеззараживания воды хлором. Тогда же впервые начали производить в промышленных масштабах аммиак, что позволило наладить производство искусственных удобрений – сначала для того, чтобы обеспечить продовольствием немецкую армию, а потом и для того, чтобы накормить весь мир. Психологическое здоровье солдат, страдавших от посттравматического синдрома, заставило власти вложить средства в исследования душевного здоровья и уход за больными. Что же касается Второй мировой войны, то перед «днем Д», высадкой союзников во Франции в 1944 г., развернули массовое производство первого антибиотика – пенициллина. Сейчас мы принимаем подобные медицинские инновации как должное, но очень важно помнить, что до появления антибиотиков простая царапина на локте или колене могла привести к заражению крови. С 1944 г. множество болезней, от менингита до гонореи, внезапно стали излечимыми. Маленький кусочек плесени, найденный Александром Флемингом в сентябре 1928 г., из которого он разработал пенициллин, стал одним из важнейших спасителей жизни в современном мире.

Медицинские открытия, совершенные во время двух мировых войн, были невероятно важны, но не менее значительными были медицинские и социальные достижения и в мирное время. В странах Запада появились национальные системы здравоохранения с огромными государственными субсидиями. Были организованы национальные системы пенсий для старых и немощных, снижая пагубное воздействие старости, в частности, для бедноты. Социальные реформы вроде пособий по безработице и инвалидности сделали качество жизни бедных намного выше, чем у их предшественников в XIX в. Сестринское дело, акушерство и гинекология прогрессировали во всем мире, благодаря чему младенческая смертность значительно снизилась. В Великобритании это, в частности, привело к уменьшению процента мертворожденных младенцев с 14 в 1900 г. до 6,3 в 1930 и всего 0,58 в 1997 г. Младенческая смертность снизилась с 3,2 процента в 1931 г. до 0,39 процента в 2000[183]. В то же самое время резко упала и материнская смертность. В 1900 г. в Великобритании умирали примерно 42 матери на каждые 10 000 поступивших в родильные дома, а в США – 80. К 2000 г. в развитых странах материнская смертность составляла примерно 2 человека на 10 000.

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Англии, Франции, Италии и Испании

Вышеприведенный график повторяется практически во всех развитых странах мира. В 2000 г. ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляла 75 лет или выше в Австралии, Греции, Исландии, Испании, Италии, Канаде, Новой Зеландии, Норвегии, Сингапуре, Франции, Швейцарии, Швеции и Японии. В Великобритании она равнялась 74,8 года, в США – 73,9. Ожидаемая продолжительность жизни женщин превышала 80 лет во всех вышеперечисленных странах, а также в Австрии, Бельгии, Германии и Финляндии. В США она равнялась 79,9 года, в США – 79,5[184]. Родившиеся в 2000 г. в среднем проживут вдвое дольше, чем родившиеся в 1900. Конечно, младенческая смертность в начале века сильно искажает оценки возраста, до которого мог бы дожить взрослый человек, но даже с учетом этого фактора активная жизнь все равно значительно удлинилась. В 1900 г. среднестатистический 20-летний американец мог ожидать, что проживет еще 42,8 года, а в 2000 – уже 57,8. Это означает на 15 лет больше работы – на 15 лет больше опыта для каждого ученого, врача, священника, политика и учителя. А это, в свою очередь, позволило эффективнее окупать расходы на профессиональную подготовку. Люди стали доживать до пенсии, так что менее продуктивные годы – примерно последние 10 процентов жизни человека – не портили его карьеру[185]. Активная карьера врача, который в 1900 г. заканчивал обучение в 25 лет и имел ожидаемую продолжительность жизни 62,8 года, а последние 10 процентов жизни не работал или работал лишь неполный день из-за плохого здоровья, составляла 31,5 года. В 2000 г. этот же врач мог продолжать активно работать еще 14 лет – вплоть до 70. Но, с другой стороны, можно предположить, что еще более значительным изменением стало облегчение страха смерти в молодом возрасте. Кто в 56 лет не обрадуется еще 15 годам хорошего здоровья? Можно вполне оправданно предположить, что продление активной жизни – это одна из самых значительных перемен среди всех, которые мы рассмотрели.

Средства массовой информации

Возьмите газету за 1901 г., например, Times, – и сразу заметите отсутствие огромной передовицы: первая страница практически полностью занята объявлениями мелким шрифтом. Это, пожалуй, поразит вас даже сильнее, чем отсутствие фотографий. В популярных британских газетах вроде Daily Mail текст был крупнее и разнообразнее, но и на их первых страницах не было фотографий – они были заняты рекламой. К 1914 г. ситуация изменилась. На первой странице Daily Telegraph по-прежнему были одни объявления мелким шрифтом, но другие газеты отдавали приоритет большим новостям. Передовица Glasgow Evening Times за 2 августа 1914 г. покажется нам почти современной; ее заголовок гласит: «РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ ВОЙНЫ». В тексте ниже говорится: «ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА. ТЯЖЕЛАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ГЕРМАНИИ. БУДЕТ ЛИ БРИТАНИЯ СРАЖАТЬСЯ? СУДЬБОНОСНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ СЕГОДНЯ». В американских газетах к тому времени были уже не только кричащие заголовки, но и полутоновые фотографии. Переход к этим более привлекающим взгляд (и формирующим мнение) шаблонам вынудил политиков в Первую мировую войну обратить серьезное внимание на газеты и их методы выбора и представления новостей. Журналисты получали все больше доступа к политическим лидерам, которым требовалась не только поддержка газет, чтобы их выбрали на новый срок, но и определенный тон репортажей об их политике и принятии решений. Так начались близкие, хоть и нелегкие отношения властей с прессой.

Параллельно росту популярности газет развивалась и киноиндустрия, которая одновременно и развлекала, и информировала. Первые кинофильмы показали в Великобритании в последние годы XIX в., и их популярность быстро выросла: их демонстрировали на ярмарках и в мюзик-холлах. В 1906 г. в одном только Лондоне в кино ежедневно ходили 4000 человек. Первые специализированные кинотеатры открылись в Великобритании в 1907 г.; в этом же году в стране сняли 467 фильмов. Согласно Акту о кинематографе 1909 г., кинотеатры должны были получать лицензии у местных властей, но это нисколько не замедлило скорости их появления. К концу 1911 г. в Плимуте (тогда его население составляло 112 030 человек) было не менее дюжины кинотеатров, причем большинство из них – более чем на 300 мест[186]. В 1910 г. первые кинохроники донесли изображения текущих событий до городов по всей стране. В 1930-х гг. на людей налетел настоящий ураган текущих политических, социальных и моральных посланий – озвучка доставляла информацию намного быстрее, чем титры. К 1939 г. в Великобритании еженедельно ходили в кино 19 миллионов человек. 31 процент киноманов посещали кинотеатры каждую неделю, 13 процентов – дважды в неделю, 3 процента – трижды в неделю, а 2 процента – четырежды в неделю; лишь 12 процентов населения страны ни разу не бывали в кинотеатре[187]. Если это кажется впечатляющим, то вот вам продолжение: посещаемость кинотеатров выросла на две трети в течение Второй мировой войны, достигнув пика в 31,5 миллиона посетителей в неделю в 1946 г. По сути, каждый взрослый житель страны ходил в кино не менее раза в неделю. Перед многими полнометражными фильмами шла кинохроника, так что люди во всех концах страны одновременно еще и узнавали свежие новости. Но кинотеатр был не только способом более широкой и быстрой передачи информации: он создал международных звезд, чьи лица знали миллионы, а к мнениям всерьез прислушивались толпы поклонников. Вместе многотиражные газеты, журналы и фильмы привлекли внимание народа к ключевым моральным и политическим темам и вызвали ряд общенациональных дебатов. В XX в. нации оказались намного более интегрированы друг с другом, чем в любом другом, и важную роль в этом процессе сыграли средства массовой информации.

Изобретениями, которые ускорили эту интеграцию, стали радио и телевидение. Началось все в США, где местные радиостанции сообщали о результатах выборов в 1920 г.; затем радиостанции стали доставлять новости быстрее, чем когда-либо раньше. BBC, старейшая национальная радиовещательная организация в мире, была основана в 1922 г. В 1934 г. к радиопрограммам прибавились и регулярные телепередачи – хотя на время войны телевидение в Великобритании было отключено (на такую же меру пошли во Франции и СССР). В 1946 г. в более чем 10 миллионах британских домохозяйств были установлены радиоприемники. В 2000 г. домохозяйств с установленным радиоприемником или телевизором было уже 23,3 миллиона.

К 1960 г. во всех странах Западной Европы уже были регулярные телепередачи; во многих странах Латинской Америки и Восточной Европы тоже открылись свои телеканалы. Выпуски новостей шли не постоянно и не в реальном времени, но возможность прерывать передачи срочным выпуском новостей означала, что теперь можно было сообщить важную информацию всей стране практически мгновенно. События национального масштаба иногда показывали сразу по нескольким каналам одновременно. Миллионы людей смотрели одни и те же мыльные оперы и обсуждали сюжетные моральные дилеммы. Телепрограммы поднимали вопросы, над которыми приходилось задумываться всем зрителям. Забастовки, марши и социальные протесты получили всенародное внимание благодаря регулярным выпускам новостей. Этические вопросы вроде издевательств в школах, гомофобии и неравенства оплаты труда между полами стали темами национальных дебатов благодаря и новостям, и телесериалам. Даже если вы росли в глубинке, где все жители белые, телевидение доносило до вас однозначное послание: расизм наносит сильный вред, разделяет людей и нравственно недопустим. Новая столичная мода уже через несколько дней становилась достоянием всей страны. Таким образом, средства массовой информации постепенно сформировали единое информационное поле для жителей всей страны. В 2000 г. у богатого финансиста из города было куда больше возможных общих тем для разговора с бедным фермером из дальнего поселка, чем у их коллег в 1900 г.

Количество ежегодно приобретаемых лицензий на телевизоры и радиоприемники в Великобритании (в тысячах)[188]

Наконец, ближе к окончанию века все больше людей стали использовать в качестве основного источника информации, образования и развлечений Интернет. Но нужно помнить, что цифровая эпоха наступила в XX в. очень поздно – настолько поздно, что очень многих к 2000 г. едва затронула. Интернет появился лишь в 1969 г., когда четыре американских университета соединили в сеть четыре специально сконструированных компьютера. Несмотря на то что вскоре к ним присоединились десятки исследовательских учреждений, лишь после открытия в августе 1991 г. изобретенной Тимом Бернерсом-Ли Всемирной паутины (World Wide Web) стал понятен потенциал компьютерных сетей как средства массовой информации. Бесплатность системы привела к ее невероятному росту. Как и в случае с железными дорогами в XIX в., началась лихорадка, которая не принесла особых прибылей, но к концу 1995 г. по всему миру появились более миллиона сайтов. К декабрю 2000 г. Интернетом пользовался 361 миллион человек – 5,8 процента населения мира. В Великобритании доступ к Интернету дома имели 28 процентов взрослых[189]. В первые девять лет своего существования Всемирная паутина оказала значительное влияние, соединив общением весь мир – точно так же, как газеты, фильмы, радио и телевидение сделали это для отдельных стран в течение столетия. К 2000 г., правда, люди еще не так много покупали онлайн, чтобы всерьез рассуждать о конце эпохи розничных магазинов, да и такого влияния социальных сетей на политику, которое привело к «Арабской весне» 2010–2011 гг., еще не было. Тем не менее люди уже понимали, как Интернет изменит мир в недалеком будущем.

Электрические и электронные приборы

Когда я писал эту книгу, мы с семьей ненадолго поселились в старом доме в Суффолке. Однажды гроза повредила линии электропередач, и в следующие несколько дней электрические компании безуспешно пытались восстановить их. Это стало отрезвляющим напоминанием о том, насколько мы стали зависимы от электричества. Плита в доме была электрической, так что мы не могли разогреть вообще ничего – даже воду для чашки чая. Кухонные приборы были бесполезны. Мы оказались лишены всех средств развлечений и связи: телевизор и радио молчали, а вскоре закончился и заряд ноутбуков. Пылесос превратился в пылесборник. Холодильник превратился в обычный шкаф. Мы не могли принять душ или ванну. Посудомоечная, стиральная и сушильная машины не работали. И, что самое печальное, кофеварка – тоже. Я не пользуюсь электробритвой, а фен мне, к сожалению, не нужен вообще, но и их я бы тоже лишился. И, естественно, света тоже не было. Сидя при свечах и записывая идеи для книг, я размышлял об электрификации нашей жизни.

В начале XX в. у нас был ровно один домашний электроприбор – лампочка. Но даже электрические лампы светили еще не во всех домах: многие пользовались газовым освещением. После Первой мировой войны, однако, компании стали рекламировать все более широкую линейку электроприборов для дома. Электрический чайник впервые стала продавать компания Compton в 1891 г., но по-настоящему популярным он стал лишь в 1922-м, когда компания Swan разработала устройство с внутренним нагревательным элементом[190]. Как уже упоминалось в предыдущей главе, газовые плиты существовали еще в XIX в., но особого распространения не получили, потому что их нужно было подключать к газовой трубе. Когда в начале XX в. по городам распространились электросети, обитатели новых квартир и домов перешли на электроплиты. В 1930-х гг. строились жилые массивы с уже подведенным электричеством и установленной для счастливых новоселов электроплитой. Первый коммерчески успешный холодильник появился на рынке в 1927 г., что позволило сохранять еду свежей намного дольше, чем раньше. К этому времени реклама электроприборов уже была нацелена на женщин, от которых требовали готовки, уборки и прочей работы по дому. На обложке рекламного каталога, отпечатанного в январе 1935 г., изображена молодая женщина с подписью «Каждая домохозяйка хочет купить домашние электроприборы Magnet, которые помогут ей сэкономить силы». В каталоге предлагались электрочайники двух типов, тостер, утюг, фен, вертикальный пылесос, вертикальный полотер, шесть видов электрокаминов, электроплита, «котел для мытья», «стимулятор» (что-то вроде тренажера) и обогреватель для автомобильного мотора (его ставили под капот в холодную погоду, чтобы предотвратить повреждения)[191]. После этого последовал целый поток новых электроприборов. К 1970 г. практически каждый дом был полон и вышеперечисленных приборов, и многих других – аудио- и телевизионного оборудования, электрических дрелей и прочих электроинструментов, электрических одеял, соковыжималок, будильников, автоматических чайников, газонокосилок и т. д.

Большинство привычных нам бытовых приборов к 1970 г. стали достаточно надежными в применении, и после этого их лишь слегка улучшали. Но в 1970-х гг. появилась совершенно новая линейка приборов – после того, как в потребительские товары начали устанавливать микросхемы. Первый электронный прибор, с которым я познакомился еще ребенком, – микрокалькулятор. Менее чем через десять лет после того, как я в конце 70-х впервые увидел компьютер, их использование в школе стало обязательным: в 1986 г. я должен был набирать свои студенческие доклады в текстовом процессоре. К 2000 г. микросхемы устанавливали уже повсюду – от приборных досок автомобилей до детских игрушек. Кроме того, зависимость от электричества проникла и на рабочие места. В типичном офисе 1960-х гг. стояли телекс-машины и электрические пишущие машинки. В 1970-х распространение получили фотокопиры, кассетные диктофоны, факсы, шредеры, карманные калькуляторы, а под конец десятилетия – и компьютеры. К 2000 г. настольные компьютеры, принтеры и сканеры стали уже обязательны. Государства и частные компании в основном отказались от устаревшей системы картотек. А с появлением Интернета возникли и новые системы для хранения, обработки и передачи данных.

Вы, конечно, можете сказать, что все это – сравнительно небольшие изменения: электрические приборы, компьютеры и факсы не изменили самой природы того, что мы делаем, они просто позволили делать это быстрее. Включить электрообогреватель – это гораздо быстрее, чем каждое утро разжигать камин, но результат от этого один и тот же. Отправить электронное письмо – все равно что напечатать письмо на машинке, только доставят его сразу же, а не на следующий день. В чем же изменения? Как раз в скорости. Экономящие время приборы дома и в офисе позволяли уделять больше времени непосредственно продуктивной работе. Информацию стало возможно пересылать практически мгновенно: ее не нужно было заново переписывать перед отправкой. Огромные массивы данных можно было просмотреть намного быстрее, чем бумажную картотеку, особенно если вам приходится разбирать неровный почерк предшественника. В XX в. значительно изменились скорость и количество интеллектуальных задач, которые мы смогли выполнять, – в основном благодаря электронным устройствам.

Сидя в этом домике в Суффолке при свечах, я задумался и о других аспектах нашей растущей зависимости от электричества в XX в. Мы прошли в домашней обстановке такой же процесс деквалификации, как рабочий класс – на фабриках XIX в. До Промышленной революции все, кто работал в мастерских, сами делали и инструменты, и готовую продукцию, – все это входило в программу обучения подмастерьев. Колесник точно знал, что́ просить у кузнеца: от типа необходимого ему рубанка до железных покрышек для ободов колес. Большинство мужчин умели плотничать – это было необходимо, чтобы чинить двери и ставни или делать новую мебель для растущих семей. Но когда на фабриках установили поточные линии, рабочим стало нужно знать только одно – как работать на своей машине. Использование машины не требовало никакого опыта в производстве инструментов, а владение машиной – это не навык, который можно кому-то передать. Таким образом, машинная работа привела к деквалификации рабочих, мешая им приобретать какие-либо дополнительные навыки. Похожий процесс мы все пережили дома в XX в. Любая домохозяйка в 1900 г. умела печь хлеб в печи, отапливаемой углем, дроком или хворостом. Еще она умела просеивать, перемешивать и соединять ингредиенты. Вы когда-нибудь пробовали готовить консоме без электричества? Или желе – начиная с фруктов и обрезков мягких оленьих рогов? В течение XX в. мы растеряли огромное количество знаний по домоводству, причем вполне практичных и базовых – например, как развести огонь, чтобы поскорее вскипятить воду (не так, как для готовки), как гладить вещи без электрического утюга и как месяцами хранить еду без холодильника. Главное следствие из нашей зависимости от электричества – растущая неспособность обходиться без него.

Не стоит и говорить, что это же верно и для работы. Переход от картотек к компьютерным базам данных с виду кажется легко обратимым процессом. Картотека, в конце концов, – не самая сложная в мире технология. Но на самом деле все куда сложнее. С приближением 2000 г. профессиональные консультанты стали предупреждать, что многие компьютерные системы не переживут перехода с двузначной даты «99» на «00». Люди начали понимать, насколько же уязвимы на самом деле могут быть электронные системы. Только после этого стала очевидна вся реальная сложность компьютеризации: данные теперь не просто хранились в потенциально менее надежной системе – в случае, если компьютеры действительно окажутся уязвимыми, то к неэлектронным системам вернуться уже будет нельзя. Для этого вам придется снова переписать всю картотеку вручную. Компьютеризация – это улица с односторонним движением.

Очень трудно оценить значительность перемены, которая происходит повсеместно. Как мы уже видели на примере часов в XV в., мы начинаем принимать изобретения как должное вскоре после того, как они входят в нашу жизнь. Но один из способов оценить значительность любой перемены довольно прост: спросить себя, легко ли ее будет отменить. Проведя несколько дней без электричества в том доме в Суффолке, я даже начал думать, что отменить все великие перемены XIX в., описанные в предыдущей главе, – разрушить железные дороги, снова узаконить рабство и подчиненное положение женщин, лишить права голоса всех, кроме богатых мужчин, – было бы легче, чем отказаться от зависимости от электричества. От него зависит все наше делопроизводство. Оно необходимо для систем, которые поддерживают жизнедеятельность общества, от банковских счетов и оплаты пластиковыми картами до записей, которые ведут врачи, стоматологи и полиция. Без электричества современные поезда не смогли бы ходить – из-за отсутствия как сигналов, так и, собственно, топлива, – а самолеты сталкивались бы друг с другом. Фондовые рынки без электричества прекратят работу. Логистика поставок пищи рухнет. Приборы, которыми мы себя развлекаем, больше не будут работать, равно как и многие незаменимые домашние приборы. Тем не менее у всей нашей электронной и электрической системы есть врожденная уязвимость. Если мы переживем солнечную бурю такой же мощности, как «Кэррингтоновское событие» 1859 г., которое вывело из строя всю зарождавшуюся тогда телеграфную систему и погрузило мир в ауру, похожую на северное сияние, то она может вполне вывести из строя все спутники, системы коммуникации, компьютеры, фены и кофеварки. И только после этого мы наконец поймем, насколько же значительной переменой стала наша зависимость от электричества[192].

Изобретение будущего

Вы, возможно, еще помните первую строку главы о XIV в., в которой я писал, что в Средневековье люди не знали, что такое общественная история. Не стоит и говорить, что будущее они представляли себе еще меньше. Невероятный Роджер Бэкон, может быть, и предсказал в своем монастыре, что люди смогут строить автомобили, летательные аппараты, подвесные мосты и водолазные костюмы, но вот образа будущего как такового у него не было. Он исходил лишь из тех соображений, что подобные инженерные проекты не выходят за рамки возможного. Будущего и прошлого для средневекового разума не существовало – он был полностью погружен в вечно продолжающееся настоящее. В XVI в., однако, люди постепенно начали понимать прошлое. К XVIII в. ощущение постоянных изменений в западном обществе превратилось в концепцию прогресса, изложенную Тюрго и Кондорсе, а это привело к тому, что люди начали представлять себе и будущее. Гегель предполагал, что либеральные ценности по-прежнему будут торжествовать и приведут к «концу истории», когда во всем мире примут одну и ту же, самую совершенную форму правления. Для Карла Маркса, конечно, это был социализм, и он, бесспорно, не единственный, кто считал, что социалистическое государство – желаемый результат развития человечества. В конце XX в. историк Фрэнсис Фукуяма проанализировал траекторию развития Запада вплоть до падения Берлинской стены и пришел к выводу, что остальной мир тоже постепенно проникается идеями либеральной демократии.

Будущее можно было увидеть не только на страницах политической аналитики и утопической идеологии. Писатели-фантасты познакомили с будущим людей, которых не интересовали ни Маркс, ни Гегель. В 1880-х гг. вышло несколько романов о том, что нас ждет в будущем; главный герой погружался в глубокий сон и просыпался через много лет. Самыми известными из них стали «Взгляд назад, 2000–1887» Эдварда Беллами (1888), в котором Америка изображается в 2000 г. социалистической страной, и «Вести ниоткуда» Уильяма Морриса (1890), в котором автор излагает собственное социалистическое видение общества будущего. Местом действия подобных произведений был реальный мир; они были идеалистическим выражением надежд авторов на будущие изменения в их обществе. Многие комментаторы, говорившие о «прогрессе» Запада, тоже смотрели на будущее через розовые очки. Некто Джон Эльфрет Уоткинс-младший в издании Ladies’ Home Journal в 1900 г. сделал ряд предсказаний о жизни в 2000 г. Он утверждал, что поезда будут ездить со скоростью 250 километров в час, автомобили станут «дешевле лошадей», фермеры будут возить сено «автомобилями вместо телег», фотографии станут «пересылать телеграфом по всему миру», университетское образование станет бесплатным и доступным для всех мужчин и женщин, появятся «воздушные военные корабли и крепости на колесах», люди будут покупать «уже готовые обеды» в магазинах точно так же, как покупали хлеб в пекарнях, а еду будут продавать, не подвергая ее воздействию воздуха. Впрочем, другие предсказания оказались менее успешными: Уоткинс также писал, что в домах вместо угля будут использоваться миниатюрные гидроэлектростанции, комаров и мух полностью истребят, диких животных не останется, лекарственные средства больше не придется глотать, а клубника будет вырастать размером с яблоко. Политики, которые занимались неблагодарным делом предсказания будущего, тоже обычно давали оптимистические прогнозы. В 1930 г. граф Биркенхед писал, что в следующие сто лет «военное дело не станет более жестоким. Цивилизованный мир стремительно превращается в одну экономическую единицу… катастрофа одной страны скажется и на всех других»[193].

В начале XX в. определенные идеи вероятного будущего – «что может произойти» – существовали в среде образованных людей, историков, философов, политиков и их многочисленных читателей, но вот понятия, как предсказать реальное будущее – «что произойдет на самом деле» – пока еще не существовало. Самой распространенной была идея, что общество будет прогрессировать до определенного момента, а потом перестанет меняться, достигнув состояния счастья. Собственно, большинство предсказаний будущего были счастливыми. Но потом началась Первая мировая война. Она шокировала многих верующих в прогресс и лишила их прежнего благодушия. Как могут просвещенные страны и империи нападать друг на друга с такой жестокостью? После Первой мировой войны особенно обескураживающими выглядели грандиозные повествования старых историков, которые превозносили все революции, сделавшие возможными текущий мировой порядок. Ведь якобы непревзойденная современная эпоха оказалась более разрушительной для человеческой жизни, чем все суеверные, опутанные иерархическими сетями чудовищные режимы предыдущих пятисот лет. В то же время люди начинали осознавать, что социалистические революции вовсе не всегда приводят к социалистическому раю, которого ожидали Эдвард Беллами и Уильям Моррис, не говоря уж о коммунистическом обществе Карла Маркса. Был написан целый ряд романов-антиутопий, самыми знаменитыми из которых стали «О дивный новый мир» (1932) Олдоса Хаксли, а также «Облик грядущего» (1933) и «1984» (1949) Джорджа Оруэлла. Но, пожалуй, наиболее пророческим – особенно учитывая, что он был написан еще до Первой мировой войны, – оказался рассказ Эдварда Моргана Форстера «Машина останавливается» (1909). В нем Земля изображается настолько загрязненной, что жить на ее поверхности становится невозможно; людям приходится прятаться в подземных бункерах, а их жизнью управляет подобная Интернету машина, которая позволяет людям общаться между собой по видеосвязи и обеспечивает все их потребности. Постепенно они становятся настолько зависимы от машины, что теряют всякую связь с природным миром и понимание смысла жизни. Когда машина ломается, у них не остается никаких ресурсов или навыков, на которые можно опереться, и человечество гибнет.

Представления о будущем, как хорошем, так и плохом, вышли за пределы нашей планеты после того, как был запущен первый искусственный спутник Земли, и это дало старт «космической гонке» между СССР и США. Высадка двух астронавтов с «Аполлона-11» на Луну в июле 1969 г. еще подстегнула жанр космической фантастики, уходящей далеко за известные горизонты. Но ко времени этого «маленького шажка для человека и огромного шага для всего человечества» появилось и другое, куда более важное соображение о будущем. В 1956 г. геолог Мэрион Кинг Хабберт предсказал, что производство нефти будет следовать математической кривой: сначала постепенный рост производства, затем, в течение определенного периода, – резкий рост, выход на пик, а потом – резкий спад после того, как резервы нефти закончатся, и медленный уход к нулю после выработки последних ресурсов. Кривая имеет колоколообразную форму. Воспользовавшись формулой расчета для этой кривой, Хабберт предсказал, что известные к тому моменту запасы нефти будут исчерпаны в 1970 г. К счастью для нас, человечество затем обнаружило новые запасы. Но эту кривую оказалось легко перенести на другие ресурсы – природный газ, уголь, медь. Можно предсказать характер использования ресурса, оценить оставшиеся запасы и принять меры, которые не допустят его исчерпания – по крайней мере, в теории. Стоит отметить, что в конце XX в. государства нисколько не стремились сократить эксплуатацию минеральных ресурсов; они, похоже, считали, что любой дефицит приведет к повышению цен, которое, в свою очередь, заставит искать альтернативы. Тем не менее понимание, что ресурсы мира ограничены, заставили многих простых людей беспокоиться о будущем. Публикация в 1968 г. «Восхода Земли» (первой фотографии Земли, сделанной из космоса астронавтом из «Аполлона-8» с лунной орбиты) поразила многих. Смотря на это изображение Земли, вы очень четко понимаете: какой бы религии вы ни придерживались, какими бы невероятными ни были технологические достижения человечества, ресурсы этой маленькой планеты – все, что у нас есть. Ранее в том же году вышла книга Пола Эрлиха «Популяционная бомба», в которой автор предсказал, что в 70-х годах от голода умрут сотни миллионов людей, потому что против экспоненциального роста населения в предыдущих десятилетиях начнут работать мальтузианские сдерживающие факторы. Были и более точные предсказания: доклад Римского клуба, группы из примерно 80 экономистов и других интеллектуалов, под названием «Пределы роста» (1972) продемонстрировал, что вычисления имеющихся запасов ресурсов неверны, потому что использование этих ресурсов с каждым годом лишь растет. Соответственно, на самом деле ресурсы Земли исчезают быстрее, чем люди это понимают. К этому времени ЮНЕСКО уже стала регулярно давать долгосрочные прогнозы о населении мира. В 1968 г. статистики организации сделали вывод, что население выйдет на пик и стабилизируется на отметке 12,2 миллиарда человек в 2075 г.; в 1990 г. прогноз изменился: стабильность будет достигнута при населении 11,6 миллиарда, причем не раньше 2200 г. В то же время авторы признавали, что пространство для ошибки довольно широко: если сохранится нынешняя плодовитость, то население Земли в 2150 г. может составить целых 28 миллиардов, но если на нее наложить низкую выживаемость, то выйдет намного более скромная цифра в 4,3 миллиарда.

К концу XX в. предсказание будущего стало частью обычной практики для многих профессий. Кроме статистики численности населения, урбанизации, старения, бедности и образования, которую ведет ЮНЕСКО, экономические прогнозисты пытались предсказать экономические тенденции в следующие несколько месяцев или лет – с переменным успехом. Организации, наблюдающие за общественным мнением, а также исследователи-маркетологи пытаются предсказывать все – от результатов предстоящих выборов до вероятности успеха того или иного продукта на полках супермаркета. Демографы рассчитывали рост и старение населения в конкретных городах и на их основе экстраполировали будущую потребность в жилье, образовании и транспорте. Местные власти заглядывают вперед, чтобы определить места для новых жилых комплексов, мусорных свалок и приисков. Национальные власти разрабатывают будущую инфраструктурную и оборонительную стратегию. А на международном уровне ученые все пристальнее наблюдали за полярными шапками Земли в поисках признаков глобального потепления. К 1988 г. это стало серьезной проблемой: появились предсказания о повышении уровня Мирового океана после таяния полярных льдов и последующем разрушении множества прибрежных городов, не говоря уж о вымирании многих биологических видов. Век, который начинался с мечтаний о социалистических утопиях и радостных предсказаний о человеческом прогрессе, закончился миллионами тревожных взглядов в темноту неизвестного будущего.

Заключение

Решить, что именно включить в эту главу, оказалось непросто. Я выбрал шесть описанных выше перемен, которые представляют собой одновременно аспекты повседневной жизни и некоторые пугающие глубинные темы. Многие, конечно, будут протестовать, заявляя, что я должен был посвятить целые разделы космическим полетам и мобильным телефонам; другие разозлятся, что я вообще не уделил внимания Октябрьской революции в России и Великой депрессии в США; третьих разочарует, что я вообще не упомянул Элвиса Пресли и Мэрилин Монро. Уверен, некоторые мужчины точно скажут, что изгибы Мэрилин Монро оказали куда большее влияние на мир, чем все точки перегибов вышеупомянутых «кривых цивилизации». Но, как я сказал в предисловии к главе, нужно было уравновесить изменения в нашей жизни и изменения контекста самих наших жизней – а космические полеты повлияли на нашу жизнь куда меньше, чем бензиновый двигатель. Высадка на Луну – это потрясающий успех, но если бы его не было, сегодняшняя жизнь осталась бы практически такой же, а вот если бы не состоялось двух мировых войн или бензиновый двигатель не стал популярным, то жизнь изменилась бы до неузнаваемости.

На мой взгляд, в жизни Запада в XX в. произошли три огромные контекстуальные перемены: глобализация, угроза массового уничтожения и экологическая неустойчивость нашего нынешнего образа жизни. Разобравшись с глобализацией в разделе «Транспорт», с массовым уничтожением в разделе «Война», а с неустойчивостью – в двух последних разделах, я, надеюсь, привлек достаточно внимания к этим вопросам. Можно ли сказать, что именно является самой большой переменой в XX в.? Только если мы проведем черту четко на 2000 г. и исключим все события, произошедшие после него, как неважные для нашей дискуссии. В 2000 г. мир не был уничтожен в ядерной войне, электрические системы не погибли в солнечной буре, а глобальное потепление и перенаселение не привели к хаосу и массовой гибели людей. Соответственно, я не могу не сделать вывод, что самым большим изменением в мире в период с 1900 по 2000 г. стал транспорт и последствия его использования.

В реальности, однако, черту на 2000 г. проводить нельзя – если, конечно, мы хотим, чтобы это исследование было важно и сегодня. Как я уже говорил в главе о XIX в., история – это изучение не прошлого, а людей в прошлом, а самая главная задача изучения обществ в разные временные периоды – понять себя: как мы реагируем в различных ситуациях, почему ведем себя так, а не иначе, что может произойти с нами в будущем. Два других контекста важны для нас до сих пор. Нельзя сбрасывать со счетов угрозу ядерной войны только потому, что она не началась ни в октябре 1962 г., ни после него: риск так никуда и не делся. Нельзя забывать и о росте населения только потому, что к 2000 г. не начался страшный голод, предсказанный в шестидесятых и семидесятых. Собственно, сейчас мы как никогда понимаем, что наш образ жизни экологически неустойчив. Поэтому я отлично понимаю, что мой выбор транспорта как величайшей перемены двадцатого столетия довольно-таки поверхностен. Возможно, он верен с точки зрения исследования прошлого, но историческая важность перемен, состоявшихся в XX в., пока еще открыта для пересмотра. Как мы уже видели, если катастрофическая солнечная буря завтра ударит по Земле и уничтожит экономику и транспортную инфраструктуру мира, мы совершенно по-иному взглянем на зависимость от электричества, которую мы добровольно развили у себя в двадцатом столетии. И об этом нужно помнить, когда мы перейдем к заключению книги и попытаемся решить, что все эти перемены значат для нас в двадцать первом и всех последующих веках.

Главный агент изменений

За одним исключением, главные кандидатуры XX в. очевидны. Братья Райт благодаря своим настойчивым попыткам установить двигатели на планеры не просто показали миру, что полеты возможны: они развивали авиацию настолько быстро, что еще при их жизни полеты стали безопасными. Работы Альберта Эйнштейна по теории относительности делают его не только одной из самых узнаваемых фигур двадцатого столетия, но и ключевым действующим лицом в отраслях науки, которые сделали войну настолько опасной, а радиоактивные металлы такими ценными. Он был одним из тех, кто сумел убедить президента Рузвельта одобрить Манхэттенский проект, который привел к появлению атомной бомбы. Третий кандидат, которого нельзя оставить без внимания, – Иосиф Сталин. Он преследовал и терроризировал миллионы граждан собственной страны, но при этом создал огромную империю – Советский Союз, провел ее индустриализацию, обеспечил империю атомными бомбами и сыграл огромную роль и в победе над Гитлером, и в начале холодной войны.

Наименее очевидным кандидатом, который, соответственно, заслуживает определенных объяснений, является Фриц Габер. Немецко-еврейский ученый вместе со своим свояком Карлом Бошем изобрел процесс Габера, который сделал возможным производство аммиачного удобрения, обогатившего почвы всего мира. Оценка количества людей, которые живы благодаря этому изобретению, колеблется от сотен миллионов до миллиардов. Какой прекрасный дар человечеству, скажете вы, это настоящий спаситель жизней! Но этот же самый человек изобрел химическое оружие. Он не только придумал способ хранить газообразный хлор, но и лично наблюдал за его применением против англичан и французов в битве при Ипре в 1915 г. Макс Планк говорил, что изобретенные им азотная кислота для взрывчатки и аммиачные удобрения продлили Первую мировую войну на целый год. Так что история его жизни – пожалуй, одна из самых противоречивых в XX в. Он надеялся, что благодаря вкладу в военные действия его признают патриотом Германии, хоть он и был евреем. Его жена, тоже ученый, пришла в такой ужас из-за его работы над химическим оружием (не говоря уж о том, что он вообще не обращал внимания на ее карьеру), что застрелилась в день, когда его повысили в звании до капитана. Но даже это не самое худшее. После Первой мировой войны Габер возглавил команду ученых, которая изобрела инсектицид «Циклон Б» на основе цианида. С помощью именно этого вещества проводилось массовое истребление евреев в нацистских лагерях смерти во Вторую мировую войну. Мне кажется вполне уместным, что глава завершается последней военной иронией: человек, который спас больше жизней, чем кто-либо другой, также несет ответственность за миллионы смертей. Точно так же, как Лавуазье был живым олицетворением восемнадцатого столетия, Габер, похоже, является олицетворением двадцатого, со всеми его противоречиями и трагедиями. Впрочем, нужно понимать, что он не несет личной ответственности за все разрушительные последствия применения его изобретений. Он был просто ученым, который пытался исполнить желания своих хозяев – политиков. Главная активная роль принадлежала именно политикам, которые открыли ворота геноцида и смерти.

Таким образом, главным агентом изменений XX в. придется признать Адольфа Гитлера. Он несет ответственность за начало Второй мировой войны. Его агрессивная доктрина национального превосходства и ее жестокие последствия нанесли значительный вред национализму как политической силе, несмотря на то, что он веками преобладал в Европе. Гитлер выдвинул идею массового убийства евреев, холокоста, и воплотил ее на практике, а его военные действия непосредственно привели к гибели множества людей на полях сражений и невероятным разрушениям в Европе, Африке, России, на Ближнем и Дальнем Востоке. Его угроза создать атомную бомбу заставила Эйнштейна обратиться к американскому правительству с просьбой запустить Манхэттенский проект. И, поскольку даже в чем-то самом плохом есть что-то хорошее, развязанная им война привела ко множеству достижений в технологиях и медицине, которые оказали положительное влияние во второй половине века – от исследования космоса до применения пенициллина. Несомненно, мир бы сегодня был совершенно иным, если бы Гитлера не было.

Заключение

В каком веке произошло больше всего перемен?

Есть, чувствую я, такой возраст, на котором отдельный человек хотел бы остановиться: ты будешь искать тот возраст, на котором ты желал бы, чтобы остановился род твой.

Жан-Жак Руссо, «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми»

Последние десять веков прошли перед вами подобно особенно уродливым участницам конкурса красоты; все они улыбались аудитории, несмотря на нехватку зубов, язвы от чумы, голод, войны и революции. Как и на многих подобных конкурсах красоты, вполне возможно обосновать победу любого участника. Очень соблазнительна идея выстроить их в хронологическом порядке, начиная с XI в., ибо без перемен, произошедших в XI в., невозможны были бы перемены XII, без XII в. XIII в. был бы совсем другим, и так далее. Но этому искушению нужно сопротивляться по той простой причине, что достижения одного века, даже если они имели фундаментальное значение для тех, кто жил в более позднее время, не всегда представляют собой самые значительные перемены. По той же причине нужно сопротивляться и иллюзии современности – чувства, что наши последние достижения, будучи самыми сложными и ослепительными, олицетворяют собой самые большие перемены. Эта книга не о достижениях как таковых. Существование человечества – это не гонка к звездам и даже не гонка к правде. Оно подобно выступлению эквилибриста: мы идем по туго натянутому канату в надежде когда-нибудь добраться до лучшего места, и каждый шаг – это риск катастрофы. А еще мы регулярно оглядываемся назад.

Если вас интересует мое личное впечатление, для моих предшественников, обитавших в доме, где я сейчас живу, больше всего жизнь изменилась в XVI и XIX вв. Но мое личное мнение на тему здесь неважно. Я должен отбросить собственные умозаключения и возможные предрассудки, чтобы разработать критерии, на которых будет основано последнее, самое объективное решение. Эти критерии дадут не только контекст для всех дальнейших соображений по вопросу, но и помогут объяснить, почему этот вопрос вообще важен.

Определение этих критериев, однако, – само по себе непростое дело. Когда я писал эту книгу, на одном приеме в Лондоне я познакомился с инвестиционным банкиром, и тот всячески уверял меня, что самое важное изобретение последней тысячи лет – это перевод денег по телеграфу. Причина, объяснил он, в том, что без него он «бы не смог достаточно быстро пользоваться предоставляющимися возможностями для бизнеса и, соответственно, не мог бы делать то, что делает». Даже когда я сказал, что Колумб, Лютер, Галилей, Маркс или Гитлер, возможно, все-таки оказали на мир большее влияние, он не уступил. После этого мне вспомнились слова иракца – корабельного плотника, которые я услышал в августе 1990 г. в кишащем тараканами баре на задворках Сингапура. Он сказал мне, что офицеры на корабле специально посадили его на мель, потому что Саддам Хусейн только что вторгся в Кувейт, и им бы пришлось по возвращении присоединиться к его армии. Сам плотник был весьма рад, что застрял в Юго-Восточной Азии, где ему платили в американских долларах: он уже воевал в войсках Саддама против Ирана и поклялся никогда больше не участвовать в войне. Если бы он был не в Сингапуре, спросил я его, где бы он тогда предпочел быть? «В Лондоне», – не колеблясь, ответил он. «Почему?» – «Потому что там можно купить лекарства 24 часа в сутки». Приоритеты инвестиционного банкира и корабельного плотника явно отличаются друг от друга, но это отличные иллюстрации того, как мы отвечаем на вопрос «Что важнее всего в жизни?», основываясь на собственном опыте.

Стабильность и перемены

Есть распространенное мнение, что общество склонно к все более широкомасштабным переменам, которые происходят со все возрастающей скоростью. Предлагаю задуматься над тем, что, по сути, верно обратное: у любой вещи есть тенденция становиться все более и более постоянной. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, представьте, что вы оказались у родника в девственном лесу, и чуть впереди видите холм, где можно найти укрытие. Если никто и никогда еще не ходил от родника к холму, то можно выбрать любую дорогу. Первопроходец, скорее всего, выберет самый короткий или простой путь, пробираясь по мокрой земле среди упавших деревьев. Если позже окажется, что есть другой путь, еще короче, прежний путь забросят. Вскоре будет протоптана тропа. За века использования она может превратиться в дорогу. Если так и случится, то рано или поздно кто-то приобретет в собственность землю по обеим ее сторонам, после чего ее расчистят и станут возделывать или даже построят на ней дом. После этого все альтернативные пути станут непроходимыми, и всем придется ходить одной и той же дорогой. Дальнейшие перемены станут почти невозможны.

Эта простая модель применима ко многим аспектам нашего общества. S-образные «кривые цивилизации», с которыми мы встречались в XVIII, XIX и XX вв., – медленное начало, быстрое ускорение, затем долгое выравнивание очень многих перемен, которые мы обсуждали в книге, – выходят на последний этап после того, как новая модель поведения становится всеобщей. Если у 100 процентов взрослого населения есть избирательное право, дальше этому показателю расти некуда. А когда какое-то явление укореняется, его изменить уже очень сложно. Любой новоизбранный политик вынужден задумываться, как же мало у него власти на самом деле и сколько законов и обычаев его сдерживают. Эта кристаллизующая сила заметна повсюду: от унификации единиц измерения до законов и профессиональных стандартов. Со временем определенные модели поведения освящаются традицией, так что альтернативы становятся менее знакомыми, менее привлекательными или даже угрожающими для устоявшегося порядка вещей. Племя охотников-собирателей переживет определенный период нестабильности, когда стадо диких животных, на которых оно охотится, уйдет на новое пастбище в 30 милях от прежнего места, но, поскольку у них нет никаких постоянных построек, люди довольно быстро адаптируются. Стадо ушло – племя уходит вместе с ним. А вот для современного города отсутствие какой-либо пищи во всех магазинах в радиусе 30 миль – намного более серьезная проблема. Самые большие перемены происходят, когда обществу приходится отступать от общепринятых моделей поведения. Когда Новую Голландию переименовали в Австралию, а Новый Амстердам стал Нью-Йорком, процесс в обоих случаях был довольно прямолинейным. А теперь представьте, что будет, если Австралию и Нью-Йорк переименуют сейчас: вас ждут логистический кошмар, политическая шумиха и коммуникационный ад. Чем глубже укоренились наши модели поведения, тем сложнее от них отказаться. Чем меньше следы, которые мы оставляем на планете, тем менее значительны сдвиги в нашем поведении и тем меньше перемены.

Почему же тогда перемены за многие века просто не остановились? Вполне резонно будет предположить, что раз наши модели поведения имеют склонность к кристаллизации, то все вокруг должно меняться меньше и меньше. Объяснением этому парадоксу служит другой парадокс: чем больше вещи неизменны, тем больше они меняются. Сама стабильность является дестабилизирующим фактором. С точки зрения экономики, как указывал Хайман Мински, стабильность ведет к самоуспокоенности, чрезмерному кредитованию и циклам «процветание – депрессия». Что касается населения, то, как еще двести лет назад объяснил Мальтус, стабильность ведет к росту населения, что, в свою очередь, сказывается на запасах пищи. Кроме того, системная эксплуатация любого конечного актива или ресурса рано или поздно приводит к его истощению, после чего перемены становятся уже вынужденными. В традиционных рыбных местах вылавливают всю рыбу. При постоянном возделывании одного и того же участка земли он постепенно теряет азот и становится неплодородным. Когда заканчиваются богатые запасы руды, шахту бросают. Кроме всего прочего, многие люди зарабатывают переменами на жизнь. Строители, архитекторы и планировщики городов меняют ландшафт. Ученые, изобретатели и предприниматели получают зарплату за то, что меняют наш образ жизни. Стоит принять во внимание и культурные конфликты. Стабильный приток иммигрантов на маленький остров сначала могут встречать с радостью, но отношение быстро изменится, когда их станет слишком много, и они начнут разрушать культуру этого острова. Даже умышленные попытки сопротивляться переменам все равно приводят к формированию новых шаблонов поведения. Когда-то старые здания регулярно сносили, чтобы на их месте построить новые, теперь же старые здания сохраняют и вводят специальные правила, которые запрещают что-то в них изменять. Единственный способ для общества не переживать никаких социальных перемен – быть изолированным, самодостаточным, иметь ресурсы для удовлетворения всех потребностей, причем без риска их исчерпать и без необходимости защищать, не нуждаться в адаптации к новым технологиям; наконец, смертность должна полностью совпадать с рождаемостью. Очень маловероятно, что подобное общество существует сегодня – хотя, возможно, некоторые племена в тропических лесах Амазонии все еще живут по древним обычаям.

Раз мы сумели описать гипотетическое общество, в котором мало что меняется, верно и обратное: можно описать гипотетические критерии, которые вызывают перемены. Ключевое слово здесь – «потребность». Если у общества нет потребности делать что-то новое, то вероятность того, что оно изменится, уменьшается. Если сосредоточиться на этом важном определении, то можно измерить перемены в разных веках по их последствиям – или, если проще, по тому, насколько они удовлетворяли самые важные потребности общества. Таким образом, нужно узнать, что же это за потребности.

Шкала потребностей

Что вызывает серьезные перемены в обществе? Уж точно они происходят не по шаблону «у кого-то есть отличная идея, и все за ней следуют»: так прямолинейно это не работает. Даже самой хорошей идее требуется правильный общественный контекст, чтобы укорениться. Компас был известен не одно столетие до того, как его начали регулярно применять для пересечения мировых океанов; многие ставили под сомнения обычаи и практики римско-католической церкви задолго до Мартина Лютера; английское Адмиралтейство отвергло телеграф Френсиса Рональдса, и так далее. Как мы постоянно видим в книге, значительные перемены вызываются не изобретением как таковым, а распространением этого изобретения среди значительной части общества. Чтобы изобретение обрело популярность, в обществе должен быть достаточный спрос на эту перемену. Впрочем, «спрос» не всегда выражается открыто. Очень немногие люди в 1900 г. спрашивали, могут ли их с большой скоростью перевезти по воздуху на большое расстояние. Но достоинства воздушного транспорта стали ясны сразу. Военные командиры, например, могли напасть на вражескую столицу, не вторгаясь в страну. Гражданские лица получили возможность путешествовать по всему миру – и по делам, и для удовольствия. После того как изобрели подходящий двигатель для летательных аппаратов, последовала серия очень быстрых изменений и улучшений. Если бы двигатель внутреннего сгорания изобрели всего лет на 60 пораньше, в 1800 г., возможно, пассажирские железные дороги даже и не появились бы: на них бы просто не было спроса.

Что же создает достаточный спрос на одно-единственное изобретение, которое изменяет мир? Оглядываясь назад на последнюю тысячу лет, мы видим фундаментальный сдвиг, произошедший в тринадцатом столетии. Четыре всадника апокалипсиса – Чума, Война, Голод и Смерть – становились причиной перемен на всем протяжении человеческой истории, но общество было особенно уязвимо к этим угрозам в первые два рассмотренные нами века. В XI в. создание замков, сопротивление вторжениям викингов и распространение влияния церкви были тесно связаны с угрозами завоеваний и войны. В XII в. рост населения был связан с улучшившимся пищевым обеспечением, переменами в медицине и верховенством закона, которые справились с болезнями и «войной» (если понимать под ней раздоры в обществе). Но в XIII в. на сцене появились деньги. Теперь люди старались сделать все, чтобы избежать финансовых лишений (если не вступали в нищенствующие ордена). Некоторые стремились стать богатыми – самые успешные городские купцы по власти и общественному положению почти сравнялись с древними аристократическими родами. Люди стали отвергать прежнюю идею о том, что Бог создал три сословия («те, кто сражаются», «те, кто молятся» и «те, кто трудятся»); Европа пережила значительный переход к международному диалогу, в котором учитывались мнения не только королей и аристократов, но и купцов и важных фигур рынка. С тех самых пор одним из главных факторов, влиявших на перемены, стало стремление к личному обогащению. Завоеватели XVI, буржуа XVII, аграрные реформаторы XVIII и промышленники XIX вв. – всех их мотивировала мечта о богатстве. В XX в. бизнесмены превратили личное обогащение в вид искусства, словно играя в «Монополию» в реальной жизни с активами мира. В результате я составил следующий список основных сил, которые влияли на перемены в предыдущем тысячелетии: погода и ее воздействие на запасы пищи, потребность в безопасности, боязнь болезней и стремление к личному обогащению.

Этот набор четырех основных сил не приводит нас непосредственно к столетию, в котором случилось больше всего перемен, но дает нам несколько отправных точек. Все эти силы более-менее коррелируют с иерархией потребностей, которую сформулировал американский психолог Абрахам Маслоу в 1943 г.[194] Он определил эту иерархию следующим образом: физиологические потребности (пища, вода, воздух, тепло), безопасность (в том числе здоровье), любовь, уважение, самореализация. Порядок очень важен: если человеку не хватает еды, ему совершенно наплевать, ездят ли его современники на поездах или создают ли шедевры искусства. Маслоу пишет:

«Человеку, измученному голодом, раем покажется такое место, где можно до отвала наесться. Ему кажется, что если бы он мог не думать о хлебе насущном, то он был бы совершенно счастлив и не пожелал бы ничего другого. Саму жизнь он мыслит в терминах еды, все остальное, не имеющее отношения к предмету его вожделений, воспринимается им как несущественное, второстепенное. Он считает бессмыслицей такие вещи, как любовь, свобода, братство, уважение, его философия предельно проста и выражается присказкой: “Любовью сыт не будешь”. О голодном нельзя сказать: “Не хлебом единым жив человек”, потому что голодный человек живет именно хлебом и только хлебом».

Если человек обеспечен пищей и водой, после этого его начинает интересовать безопасность; только если он защищен и здоров, он начинает задумываться о любви, эмоциональной поддержке и самооценке. Наконец, когда все остальные потребности удовлетворены, его будет интересовать самореализация. Это понятие Маслоу определял многозначно – в том числе как стремление к истине, красоте, удовлетворению и осмысленности, – но для наших целей достаточно будет свести определение к его фразе «музыкант должен создавать музыку».

Иерархия Маслоу была во многом порождением своего времени и не полностью коррелирует с тем, что мы видим, оглядываясь на более ранние столетия. Многие наши пращуры ставили религиозные вопросы выше безопасности или пищи – например, люди из XVI в., которые предпочли погибнуть на костре, но не отказаться от своих верований, или средневековый феодал, отправившийся в крестовый поход вместо того, чтобы мирно жить в своих владениях. В их случае самореализация стояла на первом месте. И, хотя Маслоу считает «свободу от предрассудков» аспектом самореализации, до появления либерализма в XVII в. люди считали, что подтверждение предубеждений действием является добродетелью, так что самореализация работала совсем иначе. Тем не менее работа Маслоу ясно показывает, что одни потребности стоят выше, чем другие. Неважно, последней ли модели у вас мобильный телефон, если вы заболели чумой. Потребность в еде, питье, тепле, безопасности и здоровье стоит выше, чем в роскоши и удобстве. А вот сравнительную важность идеологических факторов оценить сложнее. Для людей, устроивших голодовку для выражения своих политических взглядов, идеология стоит выше, чем потребность в еде; для борцов с расовыми предрассудками их взгляды важнее, чем личная безопасность. С этой оговоркой о том, что место идеологии в иерархии может меняться, можно попробовать составить более исторически репрезентативную шкалу потребностей, по которой можно будет оценить перемены в обществе.

1. Физиологические потребности: достаточно ли у членов общества пищи, тепла и жилья, чтобы поддерживать жизнь.

2. Безопасность: не находится ли общество в состоянии войны.

3. Закон и правопорядок: находятся ли члены общества в безопасности в мирное время.

4. Здоровье: защищены ли они от тяжелых болезней.

5. Идеология: свободны ли члены общества от моральных требований и социальных или религиозных предрассудков, которые мешают им удовлетворить потребности, приведенные ниже, или заставляют отказаться от каких-либо потребностей из списка выше.

6. Общественная поддержка: имеют ли члены общества достаточно товарищеских отношений между собой, обеспечивающих эмоциональное удовлетворение.

7. Личное обогащение: достаточно ли обеспечены члены общества, чтобы реализовать свои амбиции или как-то иначе удовлетворить свои потребности.

8. Обогащение общества: могут ли они помочь другим членам общества с удовлетворением любой из вышеизложенных потребностей.

Говоря в общем, если ответ на любой из вышеизложенных вопросов для отдельного человека или части общества – «нет», значит, прогресс на этом останавливается (не забывайте, правда, оговорку о переменном месте идеологии). Если ответ «да», то следующий критерий определяет их потребность. Естественно, не все люди в обществе испытывают одинаковые потребности в один и тот же момент времени. В Средние века, если аристократ был здоров, а его страна жила в мире, он мог спокойно удовлетворить все восемь этих потребностей, а у крестьян, возделывавших его землю, возможно, не была удовлетворена даже первая. Тем не менее шкала подходит для каждого, где бы вы в конкретный момент на ней ни находились. Таким образом, шкала определяет коллективные потребности общества и одновременно позволяет нам оценить большое количество значительных перемен, которые иначе не удалось бы сравнить друг с другом. Измерив, например, степень удовлетворения физиологических потребностей, мы одновременно сможем оценить последствия перемен в сельском хозяйстве и транспорте, а также социальных реформ. Изменения закона и правопорядка помогают нам оценить развитие нравственности, а также эффективность системы правосудия. Если изменение не коррелирует ни с одной из этих потребностей, то оно, по выражению Маслоу, является «бессмыслицей», и его можно отбросить.

Социальные перемены по отношению к шкале потребностей

Физиологические потребности

Лучший способ проверить, достаточно ли у членов общества пищи, тепла и жилья, чтобы поддерживать жизнь, – посмотреть, увеличивается ли население. Проще говоря, если население растет, это значит, что в обществе всего достаточно. Если население сокращается, это не обязательно значит, что ему не хватает пищи – причиной могут стать, допустим, контрацепция, эмиграция, болезни или война, – но население, страдающее от долгосрочного дефицита пищи, не может увеличиваться. Таким образом, улучшение доступности пищи отследить довольно просто[195].

Данные из Приложения (с. 393) указывают, что самые большие перемены в этом плане в Европе случились в XIX в. (прирост населения составил 116 процентов). За ним идут XX в. (73 процента), XVIII (56), XII (49) и XIII (48). Не все европейские страны, конечно, подчинялись этому шаблону. В Англии наибольший прирост населения состоялся в XIX в. (247 процентов), за ним идут XVI (89 процентов) и XII (83). Во Франции наибольший прирост населения наблюдался в XIII в. (71 процент), за которым идет XII (48). Но с точки зрения доступности еды на всем континенте XIX в., конечно, вне конкуренции[196].

А как насчет периодов, когда еды не хватало? Голод случался во все века: даже в изобильном девятнадцатом столетии миллионы ирландцев умерли во время Великого картофельного голода 1848 г. Но от недостатка еды все же чаще страдали в предыдущих веках, когда транспортная инфраструктура не была развита. Мы не можем оценить масштабы проблемы до 1200 г., но после этой даты самый большой недостаток пищи наблюдался во время многочисленных эпизодов голода 1290–1332 и 1590–1710 гг. Однако, поскольку голод снижает интерес к другим аспектам жизни – как говорит Маслоу, голодному человеку раем покажется такое место, где можно до отвала наесться, – он ограничивает перемены в обществе. Голодая, вы не станете рисовать картины, чтобы скоротать время. Периоды голода были трагедиями, но они длились относительно недолго и оказали минимальное долгосрочное воздействие на общество. Победа над голодом стала главным изменением с точки зрения физиологических потребностей, так что самые значительные перемены произошли в XIX в.

Безопасность

Сравнить военную опасность, которой подвергались разные страны Европы, уже более проблематично. Можно, конечно, просто сложить количество лет, которые каждая страна провела в состоянии войны, но это не даст точной картины для ранних столетий, потому что тогда войны состояли из серии кратких кровавых кампаний, за которыми следовали периоды настороженного мира. В 1001 г. сражения во многих регионах шли постоянно. Позже начались уже более долгие и четко определенные войны, например Столетняя война Франции и Англии или Восьмидесятилетняя война Испании и Нидерландов; войны оставались объявленными в течение десятилетий, но сражения шли не постоянно. Длина этих войн в первую очередь говорит об отсутствии мирных договоров, а не о постоянных боевых действиях. С другой стороны, можно ограничить наши подсчеты только теми войнами, которые велись на территории самой страны, но тогда из обеих мировых войн придется исключать Великобританию (за исключением бомбардировок Южной Англии), что приведет к еще более нереалистичной оценке последствий войны.

На самом деле нам нужно прежде всего измерить изменения в ощущении безопасности – уязвимость во время войны, а также продолжительность войны. Для этого полезно будет воспользоваться работой социолога Питирима Сорокина[197]. В 1943 г. он попытался измерить относительные последствия войны несколькими разными способами. В одном из упражнений он подсчитал количество жертв во всех войнах, которые ему удалось обнаружить, в выборке из четырех стран и сопоставил их с общим населением этих стран, получив следующую таблицу.

Впрочем, используя цифры Сорокина, нужно знать об их недостатках. Оценки количества погибших на войне в ранних веках основываются на хрониках и летописях, которые явно неполны, а численность населения в этих столетиях кажется явно заниженной. Его цифры по XX в. включают лишь жертвы за первые 25 лет – он писал в 1943 г., так что не мог учесть катастрофические потери Второй мировой войны. Наконец, его цифры относятся только к военным, а не к мирным жителям. Впрочем, несмотря на все эти проблемы, количественная оценка Сорокина – хорошая отправная точка для обдумывания нашего вопроса.

Начнем с заниженной Сорокиным численности населения в ранних веках: если бы у него был доступ к более точным данным, то жертв войн на миллион населения вышло бы еще меньше, чем в таблице. Что касается лишь частичных данных о XX в., на это тоже можно закрыть глаза, учитывая очень большие цифры в первой половине века и сравнительно небольшие – во второй. Что же касается жертв среди мирных жителей, то вполне можно будет предположить, что в указанные Сорокиным цифры входит немало гражданских лиц: за несколькими исключениями (например, в наполеоновских войнах), в военных столкновениях до 1950 г. обычно не пытались щадить мирных жителей, а эффективные методы массового убийства солдат столь же эффективны и для убийства нонкомбатантов. Если добавить к цифрам Сорокина количество погибших во Второй мировой войне, то нет никакого сомнения, что наибольшие последствия для общества война имела в XX в. Что касается повышенной уязвимости, что полностью противоречит нашей потребности в безопасности, наличие в этом веке тотальной войны лишь подтверждает наш выбор. Второе место занимает XVII в. – не только благодаря вышеприведенным данным, но и потому, что общее количество смертей, в том числе и мирных жителей, за время Тридцатилетней войны составило от 7,5 до 8 миллионов. В большинстве германских княжеств погибло более 20 процентов населения, а в нескольких смертность составила даже более 50 процентов – такой смертоносный конфликт для того времени был беспрецедентным явлением[198].

Данные Питирима Сорокина о количестве военных жертв в Англии, Франции, России и Австро-Венгрии

Воздействие войны на общество, безусловно, многообразно, но ключевой элемент – это, бесспорно, применение смертоносного оружия. Мы, конечно, считаем Средневековье весьма кровавым временем, но в ту пору войны были очень неэффективны, потому что велись солдатами в дорогой экипировке, которые передвигались по дорогам очень плохого качества или морям, опасным своей непредсказуемостью. Этим солдатам приходилось убивать врагов собственными руками. Только мирные жители, оказавшиеся в непосредственной близости от армии, умирали от насилия или вызванных войной голода и болезней. Командиры обычно старались избегать битв, потому что не могли себе позволить больших потерь на чужой земле. Так что не стоит удивляться, что количество убитых было сравнительно малым. По подсчетам Сорокина, количество жертв войн медленно росло от 2,5 процента армий в XII в. до 5,9 процента – в XVI в… Он отметил внезапный прыжок до 15,7 процента в XVII в.: огнестрельная революция, произошедшая в предыдущем столетии, принесла свои смертоносные плоды. Смертность держалась примерно на одном уровне до XX в., после чего произошел очередной скачок – до 38,9 процента[199]. Заметна сильная корреляция между ростом численности армий и эффективностью оружия для их уничтожения. Добавьте к этому выросшие в XX в. возможности для транспортировки крупных армий, а к 1945 г. – еще и возможность доставить оружие массового поражения в любую точку мира, и не остается никаких сомнений, что самые большие перемены произошли именно в XX в. Первые два места в этой категории, таким образом, довольно очевидны.

По оценкам Сорокина, третье место по смертоносности войны занял XIV в. То было столетие длинных луков Эдуарда III и английского национализма, не говоря уже о войнах в Италии (которые в подсчеты Сорокина не включены). Однако подборка Сорокина перекошена в сторону Англии и Франции и, соответственно, Столетней войны. XIV в. мы можем противопоставить XVI: причиной того, что XVII в. стал таким смертоносным, стали огромные изменения в армиях и вооружении, произошедшие еще до 1600 г. Не стоит забывать и о не поддающемся измерению XI в.: множество замков, оборонительные войска феодалов и стабилизирующая роль церкви на всем континенте значительно повысили безопасность поселений, рисковавших войной с соседями; одновременно на убыль пошли и нападения викингов. В 1001 г. у людей не было иного выбора, кроме как убегать от нападающего войска, которое могло появиться без всякого предупреждения, а вот в 1100 г. у них хотя бы уже появились убежище и защитник. Эта перемена отражается в том числе и в значительном росте населения в XII в. Что же касается XIX в., нет никаких сомнений, что оружейные технологии сильно изменились; тем не менее, большинство войн, которые вели европейские страны, состоялись вне Европы, а сам континент пережил несколько длительных мирных периодов. Таким образом, на третье, четвертое и пятое места по переменам, связанным с улучшением или ухудшением безопасности общества, я поставлю XI, XVI и XIV вв.

Если говорить в общем, то в вышеприведенных расчетах не учтены гражданские войны. Сорокин сделал попытку измерить политические волнения: он разработал индексный метод, по которому конфликты разделялись на местные и национальные, а также длительности, после чего наносились на график, чтобы определить, ускорялись изменения или замедлялись. Однако для нас его результаты совершенно бесполезны, потому что полностью зависят от доступности источников. Что неудивительно, он обнаружил, что страны с наибольшим количеством сохранившейся документации (Англия и Франция) наиболее склонны к внутренним конфликтам, а страны с наименьшим ее количеством (Древняя Греция и Древний Рим) наиболее спокойны. Впрочем, стоит отметить, что гражданские волнения классового толка до «Черной смерти» были редким событием. Гражданские войны в тот ранний период в основном велись из-за претензий на трон. Они по определению велись внутри страны, так что с ними было связано меньше транспортных трудностей и меньше инноваций. Кроме того, войны были жестокими, потому что в проигрыше в гражданской войне не было ничего славного: командиры-победители часто подчистую вырезали побежденных. Возможно, именно по этой причине в Европе с XVII в. практически не было полноценных гражданских войн, за исключением сепаратистских – например, войны Ирландии за независимость в начале XX в. и войн в Югославии и Грузии в 1990-х. Самые важные исключения, произошедшие в прошлом веке, – Октябрьская революция в России и последовавшая за ней Гражданская война, а также Гражданская война в Испании. Бунты и беспорядки, конечно, случаются и в наше время, но большого количества жертв (превышающего один процент населения) на Западе практически не бывает, и они несравнимы с ужасами международных конфликтов. А когда гражданская война втягивает в себя всю страну, как случилось в Англии XVII и Испании XX в., факторы, которые сделали XVII и XX вв. самыми смертоносными с точки зрения войн, начинают действовать и внутри границ.

Закон и правопорядок

В большинстве стран полицейские архивы ведутся лишь с конца XIX в. Кроме того, они не подходят для наших целей, потому что разнятся по своим критериям незаконности. Некоторые поступки, которые сейчас считаются преступлениями, ранее были дозволены, а некоторые из тех, которые считались преступлениями раньше (например, гомосексуальные половые акты), разрешены сейчас. Преступления обычно определяются в соответствии с меняющимися ценностями общества. Однако существует одна категория преступлений, которая всегда была незаконной и по которой нам доступна хорошая статистика: убийства. И, хотя у нас нет никаких данных о ранних веках, можно с достаточной уверенностью сказать, что они вряд ли были безопаснее, чем XIV в.

Как уже говорилось в главе о XVI в., количество убийств на протестантском севере Европы снижалось примерно на 50 процентов каждые сто лет – с конца XV до конца XIX в… Оно оставалось низким в первой половине XX в., а затем, с 1960-х, снова начало расти. В XVI в. мы видели самое значительное снижение числа убийств за все время, на втором месте – XVII в. В XV в. одновременно наблюдались третье за все время снижение количества убийств на севере и резкий рост убийств в Италии – эта дихотомия сильно запутывает среднее значение, но вместе с этим означает сразу два изменения. На четвертом месте по статистике – XVIII в. Не стоит также забывать о систематическом исполнении закона, которое было введено в XII в.: оно не могло не оказать влияния на количество убийств, хотя бы благодаря тому, что самых безжалостных убийц удаляли из общества. Если основываться на качестве, то я считаю, его нужно поставить выше, чем маленькие флуктуации XIX и XX вв., – на пятое место.

Здоровье

Измеряя перемены, связанные со здоровьем, мы оцениваем две вещи: сравнительную вероятность заболеть и сравнительную способность выздороветь. По первому параметру, конечно, победитель очевиден: «Черная смерть» забирает все мрачные призы. Медики не были способны предотвратить смерть: они лишь могли советовать людям бежать от эпидемии. Но, хотя «Черная смерть» и имела самые заметные последствия, ожидаемая продолжительность жизни при рождении и до, и после нее осталась неизменной. Во Франции XIII в. она колебалась между 23 и 27 годами – как и в XVII в.[200] В Англии ожидаемая продолжительность жизни в конце XIII в. составляла всего 25 лет, в конце XVI поднялась до 40, а затем, к концу XVIII в., опустилась до 35[201]. Хотя, конечно, есть все основания полагать, что у людей, живших в 1348 г., ожидаемая продолжительность жизни уменьшилась наполовину, статистика для людей, родившихся до и после «Черной смерти», отличается не слишком заметно. Несмотря на то что чума возвращалась примерно каждые восемь лет, каждый раз убивая 10–20 процентов населения городов, отчасти это компенсировалось более высоким уровнем жизни и качественным питанием, которое доставалось выжившим. Соответственно, здоровье как функция продолжительности жизни больше всего изменилось именно в современный период.

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в пяти странах Европы*

Очевидно, увеличение ожидаемой продолжительности жизни на 33 года в течение XX в. намного превзошло любые прошлые изменения. На втором месте в количественном отношении – XIX в. До 1800 г. ожидаемая продолжительность жизни менялась мало, так что истерзанный чумой XIV в., пожалуй, заслуживает третьего места, с точки зрения перемен в здоровье. На основании качественных показателей четвертое и пятое места должен занять XVII в., в котором практически повсеместно стали прибегать к медицинской помощи и покончили с галеновской медициной, и XVI в., в котором переоткрыли анатомию, стали использовать химические лекарства и в целом заметно приумножили профессиональные медицинские познания[202].

Свобода от идеологических предрассудков

Четыре предыдущие потребности, которые в буквальном смысле являются вопросами жизни и смерти, можно тем или иным образом представить в цифровой форме. А вот оставшиеся четыре почти никакой оцифровке не поддаются. Идеологические предрассудки очень трудно ранжировать даже качественно из-за их количества и разнообразия. Нужно помнить о прекращении рабства в XI в., формальной его отмене в XIX и принятии законов против религиозных меньшинств в промежутке. Не нужно забывать и о гуманизме XVIII и XIX вв. и постепенном появлении законодательства, защищающего женщин и детей. В разные времена от нетерпимости страдали разнообразные меньшинства. Евреев вышвырнули из Англии в XIII в., изгнали из Испании в XVII в., а Гитлер в XX в. истреблял их с особенной жестокостью. Преследование цыган началось с их изгнания из многих европейских городов и государств в XV в. В Англии Акт о египтянах (так называли цыган англичане) 1530 г., в котором объявлялось об их изгнании из страны, дополнили вторым Актом 1554 г., по которому пребывание цыган на территории Англии наказывалось смертной казнью. Наконец, нельзя игнорировать распространенные предрассудки против бедняков, детей и женщин.

В попытке определить самые большие перемены, относящиеся к этому широкому кругу явлений, давайте рассмотрим дискриминацию на основе расы, религии, пола и класса.

• Расизм на средневековом Западе был в основном ограничен нетерпимостью к жителям периферии христианского мира и евреям; после крестовых походов бывали периоды озлобленности и особенно жестокого антисемитизма, но в целом в течение пяти веков особенно ничего не менялось. После освоения Африки расизм приобрел новое измерение, которое быстро привело к страху перед чернокожими в конце XVI в. Еще сильнее расизм стал после возвращения работорговли и обращения в рабство жителей Черной Африки. Эти расовые предрассудки начали смягчаться лишь в XVIII столетии, а затем – в XX.

• Религиозная дискриминация в Средние века тоже шла волнами – например, альбигойские крестовые походы XIII в., борьба с лоллардами в XIV или гуситские войны в XV. Но апогея достигли в XVI и XVII вв. – пытки, сожжение еретиков, религиозные войны. Она постепенно пошла на убыль в XVIII в., еще ослабла в XIX и осталась лишь локализованной проблемой на светском Западе конца XX в.

• В Средние века половые предрассудки в основном были вторичны по сравнению с классовыми. Женщина-аристократка, например, была вторым человеком в доме после мужа и, соответственно, имела намного больше власти, чем многие мужчины. Ритуализированное унижение женщин, например групповые изнасилования молодых девушек чуть ли не половиной всех молодых парней города, регулярно происходившие, например, в XV в. в Дижоне, тоже имело не только женоненавистническую, но и классовую природу. Однако, хотя общественное положение в какой-то степени и влияло на сексизм тех времен – к выгоде тех, кто находился на верху общественной иерархии, и к ущербу для всех остальных, – на бытовом уровне половые предрассудки никуда не девались. Как показывает нам история об изгнании из Эдема, сексизм был неотъемлемой частью всей системы христианских верований. В XVI и XVII вв. с подчиненным положением женщин началась борьба: грамотных женщин становилось все больше, появились первые протофеминистские трактаты. В то же время, однако, началась безумная охота на ведьм, и женщины, особенно бедные, подвергались преследованиям. В XVII в. женщины потеряли в статусе еще из-за того, что гендерные роли становились все жестче: от женщин требовали вести домашнее хозяйство, пока мужья уходили на работу. В Северной Европе и Америке пуританские взгляды на секс привели к тому, что женщин подвергали нравственному осуждению и наказаниям за сексуальные проступки, в некоторых случаях даже казнили. Ситуация изменилась к лучшему в XVIII в. и намного улучшилась в XIX: замужним женщинам разрешили иметь личную собственность, а в некоторых странах – даже разводиться с агрессивными мужьями. Но самые значительные изменения в положении женщин произошли в XX в.

• Классовые предрассудки подвергались немалым перепадам в ранние века: сначала во многих странах отказались от рабства, затем изменили положение крепостных крестьян. Развитие городов в XIII в. дало многим несвободным крестьянам возможность сбежать из услужения. Депопуляция, вызванная «Черной смертью», придала ценности рабочим рукам. В XVI в. низшие классы обеднели, и разрыв между богатыми и бедными стал более выраженным. Реальное богатство обычного работника в Англии в то время значительно снизилось (как показано в таблице внизу) и начало расти лишь в XVIII в. В конце XIX в. по всему Западу были попытки заявить о равенстве мужчин всех классов. Борьба с классовыми барьерами продолжилась и в XX в.

Индекс реальных доходов рабочих-строителей Южной Англии (за 100 процентов приняты доходы 1451–1475 гг.)[203]

Если рассматривать все эти сдвиги в совокупности, то в течение тысячелетия можно заметить небольшой восходящий тренд в положении тех, кто находился на самом дне общества: от рабства к крепостничеству, потом к вилланству и, наконец, к свободному труду, – а в XX в. нижний эшелон общества добился более высоких доходов и определенного политического влияния. Это можно счесть длительным, пусть и неровным, спадом классовых предрассудков. Однако этому спаду придется противопоставить намного более заметные расовые, религиозные и половые предрассудки, которые появились примерно после 1500 г. Этот график имеет колоколообразную форму – «дуги нетерпимости», – которая резко возрастает в XVI в., выходит на невысокое плато в XVII, потом постепенно опускается в XVIII и очень резко – в XIX и XX вв. Финансовые трудности рабочего класса тоже следуют похожей арке. Таким образом, с точки зрения последствий от идеологических предрассудков (или свободы от них) я ставлю на первое место XVI в. (самый резкий рост «дуги нетерпимости»), на второе – XIX (самое резкое снижение), на третье – XVIII, а четвертое и пятое места занимают XX и XVII вв.

Общественная поддержка

Если говорить о любви, третьем уровне пирамиды Маслоу, то есть соблазн предположить, что за века особенно ничего не изменилось. «Парень встречает девушку» – это одна из немногочисленных констант любого столетия. Впрочем, и здесь были определенные изменения: например, в Средневековье многие мужчины не женились, потому что у них не было денег содержать семью, а при феодализме крепостные крестьяне не могли свободно выбирать себе партнеров. Таким образом, можно счесть упадок феодализма в XIV в. и рост доходов крестьян в XIV и XV вв. (см. таблицу в предыдущем разделе) признаком того, что мужчинам и женщинам стало легче найти себе пару. Однако феодалу было совсем невыгодно, чтобы его крепостные не женились и не давали потомства, так что не стоит переоценивать значимость этого фактора. Некоторые люди из нижних слоев общества не могли свободно выбирать, с кем создавать семью, примерно до 1400 г., но то же самое можно сказать и о людях высокого положения: браки в богатых семьях обычно заключались по сговору родителей. С точки зрения любви, такие браки не всегда были плохими – по крайней мере, они были не хуже, чем у тех, кто женился по любви, а потом обнаруживал, что разлюбил. Настоящая проблема – это когда вы на всю жизнь прикованы к супругу, который вас ненавидит или игнорирует. Следовательно, самой значительной переменой в плане поиска эмоционального удовлетворения, несомненно, стала возможность развестись, которая появилась в XIX и XX вв. Сейчас, если вы совершите ошибку, ваша жизнь, по крайней мере, не будет полностью разрушена. Что же касается однополой романтической любви – она в христианском мире каралась смертной казнью со Средних веков вплоть до XIX столетия. Последние мужчины, казненные за содомию в Англии, – Джеймс Пратт и Джон Смит; их повесили в 1835 г. Как и в случае с разводом, самые значительные перемены случились в XIX и XX вв.

Романтические отношения – не единственный вид любви, который нужно рассмотреть: есть еще преданность и поддержка друзей, соседей и родных. С этой точки зрения за века больше всего изменилась интеграция общества. Поначалу большинство людей жили в сельской местности маленькими самодостаточными группами; им приходилось поддерживать друг друга, чтобы нормально функционировать. Горожане тоже сильно зависели от известности и уважения в своем обществе. Во многих городских сводах законов высшей мерой наказания за систематические нарушения правил поведения назначали изгнание. Это намного более серьезное наказание, чем в современном мире, потому что изгнанный терял друзей и сторонников – всех людей, которые могли поручиться за него в суде, защитить от нападения на улице, одолжить еды или денег. Подобная зависимость от общины сохранилась даже после того, как в позднее Средневековье города начали расти: ответ на вопрос «откуда вы?» по-прежнему был важной частью вашей идентичности, и неважно, в большом городе вы живете или в маленькой деревушке. В XVI в. из-за Реформации и роста популярности путешествий система начала разваливаться в больших городах, но сохранилась в маленьких городках и на селе. Однако появление в XIX в. железных дорог нанесло страшный удар по интеграции общества повсюду. Большие города не могли обеспечить такие же связи и коллективную поддержку, какие когда-то давали своим обитателям маленькие городки и деревни. Все чаще жители одной улицы большого города не росли вместе, и новое соседство не могло заменить доверия и дружбы знакомых, с которыми прожил всю жизнь. Люди стали жить все дальше и дальше от родных и друзей. В середине XIX в. они начали еще и массово эмигрировать. Таким образом, наибольшие перемены опять-таки произошли в XIX и XX вв. – разрушение общественной поддержки и создание «отчуждающих» городских агломераций. Решающим фактором для определения, в каком именно веке перемены были наибольшими, становится степень урбанизации. В большинстве стран Запада до 1900 г. в сельской местности жило больше людей, чем в городах – лишь в Англии и Голландии степень урбанизации раньше превысила 50 процентов. Таким образом, если рассматривать западный мир в целом, придется признать, что наибольшие изменения состоялись в XX в.

Как и с предыдущими элементами на нашей шкале потребностей, нужно выбрать также третье, четвертое и пятое места. Я предполагаю, что на третье место нужно поставить XVI в. – из-за роста популярности путешествий и религиозных разногласий, которые разделили общины. «Черная смерть» ставит на четвертое место XIV в. – из-за массовой смерти людей и гибели поселений, которые оказалось невозможно поддерживать после депопуляции. А на пятом месте, я считаю, должен стоять XII в. – из-за роста численности населения, безопасности поселений и совместных усилий по расчистке земли.

Личное обогащение

Богатые люди, конечно, были во всех прошлых столетиях – причем неравенство доходов в большинстве из них было даже заметнее, чем в XX в.; но нет никаких сомнений, что именно в XX в. у всего населения появилось максимальное количество свободных доходов. В исследовании Ангуса Мэддисона, посвященном мировой экономике, ВВП на душу населения в Западной Европе оценивается следующими цифрами.

ВВП на душу населения (в международных долларах по курсу 1990 г.)[204]

Как показывает таблица, покупательная способность людей в XX в. увеличилась более чем на 400 процентов. Второе самое заметное увеличение всеобщего богатства состоялось в XIX в. До 1800 г. расчеты уже становятся не такими однозначными, потому что Мэддисон просто предположил некий стандартный уровень роста (во многих случаях – 15 процентов в столетие). Однако более новые исследования историков экономики дают нам представление о переменах с 1300 по 1800 г., как показано ниже. В первой половине XIX в. рост ВВП на душу населения оказался выше, чем в любом другом столетии, так что именно XIX в. должен занять второе место. На третье место можно поставить либо XVIII, либо XIV в. Однако в XVI столетии средний ВВП на душу населения в трех из шести стран – Англии, Италии и Германии – упал на 20 процентов, больше, чем составил его рост в XIV или XVIII в.; цифры по Испании и особенно Голландии искажают картину. Переход к рыночной экономике в XIII в. тоже важен, хотя измерить его невозможно. Учитывая, какое количество рынков и ярмарок было основано в этом столетии, и тот факт, что после их появления произошел переход к товарному хозяйству, XIII в. стоит поставить на третье место по качественным критериям. Соответственно, XVI в. тогда окажется четвертым из-за резкого снижения богатства на душу населения в нескольких странах, за исключением Голландии. XIV в. нужно поставить выше XVIII, потому что в последнем изменения за пределами Англии были почти незаметны, а вот после «Черной смерти» подушное богатство крестьян выросло по всей Европе.

ВВП на душу населения (в международных долларах по курсу 1990 г.)[205]

Не все формы обогащения измеряются деньгами. Красота итальянских произведений искусства эпохи Возрождения и музыки начала XIX в. – это результат возросшего спроса на изящное искусство и романтическую оркестровку; соответственно, можно сказать, что и то и другое удовлетворяло потребность. Но мы не можем сказать, что один век нуждался в культурных ценностях другого века. Кроме того, как понятно из иерархии Маслоу, подобные высокие потребности имеют значение лишь для тех людей, чьи более низменные и жизненно необходимые потребности уже удовлетворены. Наше современное стремление к культурному обогащению сильнее, чем когда-либо, потому что сейчас меньше людей страдают от голода, холода, опасности или серьезных болезней, чем когда-либо ранее. Но не стоит и говорить, что эти высокие потребности удовлетворяются только потому, что стало больше людей, у которых есть в распоряжении свободные деньги, чтобы платить художникам, писателям, музыкантам и кинорежиссерам. Если бы у общества не было излишков, чтобы кормить творцов, то никакого искусства бы не было. Таким образом, количественные оценки изменения реальных доходов – это лучший способ изменения любых форм обогащения без необходимости субъективно сравнивать эстетическую ценность произведений, допустим, Донателло и Дали.

Обогащение общества

Способность людей обогащать свое общество сильно изменилась за это тысячелетие. В XI в. только аристократы могли позволить себе приносить дары обществу, потому что только у них были свободные активы, например поместья и мельницы, которые они могли пожертвовать церкви или госпиталям, занимавшимся призором бедняков. И только у аристократов были в распоряжении богатства и земли, которые позволяли им строить мосты или давать арендаторам земли разрешение свободно собирать хворост на своих землях. К XIII в. к списку благодетелей общества присоединились купцы; в XVI в. и общество, и национальные государства уже содержали налогоплательщики – и с той поры ничего не изменилось. В современный период общество получило огромные деньги благодаря подоходному налогу, косвенным налогам (например, на добавленную стоимость и прирост капитала), налогам на наследство и местным налогам. Не стоит сомневаться, что именно в XX и XIX вв. появилось больше всего возможностей для обогащения общества: нуждающиеся получали пособия, которых раньше даже не существовало, – пособия по безработице, пенсии по старости, пособия по инвалидности. Объемы налогов, собираемых сегодня, намного превышают объемы Средневековья и Нового времени. Таким образом, способность обогатить общество в основном зависит от роста ВВП, и перемены, которые нужно отметить в этом разделе, более или менее схожи с теми, которые мы рассмотрели в разделе о личном обогащении. Обсуждать их снова нет необходимости.

Подведем итог

С точки зрения важнейших потребностей общества, используя самые близкие возможные количественные оценки, мы видим, что по результатам несомненную победу одерживает современный мир.

Если рассматривать все потребности, которые я определил в качестве важных, XX в. занимает первое место в пяти из восьми категорий. Собственно, если за места давать очки – пять за первое место, четыре за второе, три за третье, – то тенденция будет очевидна. Согласно нашей шкале потребностей, больше всего перемен произошло в XX в. Я, конечно, не сомневаюсь, что «Черная смерть» – это самое травматичное событие из всех, что когда-либо пережило человечество, но наша способность к адаптации помогла человечеству довольно быстро восстановить большинство практических аспектов нашей жизни. В XX в. та же самая способность к адаптации отдаляет нас все дальше и дальше от предков: мы сознательно переходим к новым моделям поведения. Таким образом, мне все-таки придется признать, что телеведущая в декабре 1999 г. была права, а я – нет. Впрочем, я все равно настаиваю, что не был неправ, усомнившись в ее словах, ибо ее мнение было основано на неверном утверждении о связи технологии с изменениями в обществе. Более того, как, я надеюсь, уже поняли большинство читателей, важен в первую очередь не ответ как таковой, а то, что мы узнали, рассматривая вопрос. Разложив общее понятие «перемен» на составляющие, мы смогли увидеть динамику долгосрочного развития человечества. Не все перемены имеют технологическую природу: они включают в себя язык, индивидуализм, философию, религиозные раздоры, секуляризацию, географические открытия, социальные реформы и погоду. На самом деле, до 1800 г. фундаментальные нововведения практически не зависели от технологических инноваций, но с середины XIX в. мы, по сути, живем на другой планете. Наша жизнь и благополучие теперь зависят от экономики, а не от земли, и это совершенно другой мир.

Аспекты перемен, описанных в этой книге, в переложении на шкалу потребностей

Конец истории?

Сегодняшние жители Запада, как кажется с первого взгляда, удовлетворили практически все свои потребности. Самые бедные 10 процентов, несомненно, с этим не согласятся, но не стоит и говорить, что самые бедные 10 процентов будут существовать в любой популяции, и они всегда будут чувствовать себя обделенными. Но даже эта сегодняшняя относительная бедность выглядит невероятно привилегированной в сравнении с беднейшими 10 процентами в 1900 г. Несправедливость и неравенство, сохраняющиеся сегодня, – это побочные продукты систем, с помощью которых мы удовлетворили потребности большинства населения. Но что дальше? Если столько социальных факторов дошли до апогея своих «кривых цивилизации» к 2000 г., останется ли XX в. столетием величайших перемен?

Этот вопрос похож на тот, что поставил историк Фрэнсис Фукуяма в книге «Конец истории и последний человек» (1992). Еще со времен эпохи Просвещения различные историки, экономисты и философы заявляли, что однажды общество добьется такой степени прогресса, после которой ему будет уже больше некуда развиваться. Рано или поздно все примут для себя наилучшую форму общества, будь то либеральная демократия или социалистическое государство, после чего политическое развитие мира замедлится и остановится. Этот прогресс от охоты и собирательства к последнему состоянию общества, которое, как считал Фукуяма, будет либеральной демократией, называется универсальной историей. По словам Фукуямы, даже после окончания универсальной истории все равно сохранится история событийная. Будут по-прежнему идти войны. Болезни и изобретения по-прежнему будут терзать человечество и помогать ему, но это – всего лишь небольшие волны в спокойном море. С политической точки зрения мир доберется до идеального, неизменного состояния. Все люди получат доступ к пище, образованию и здравоохранению. С идеологической точки зрения ни у кого не будет причины уходить в оппозицию правительству, при котором страна процветает. Фукуяма считал, что падение Берлинской стены 9 ноября 1989 г. означает, что западный либерализм – это политическая парадигма, которая победит все остальные, и написал «Конец истории», чтобы поддержать эту идею.

Поскольку «кривые цивилизации» указывают на то, что множество благоприятных факторов уже дошли до своей кульминации, вполне резонным будет вывод, что концовка этой книги (а может быть, и она вся) поддерживает концепцию «конца истории». Мы проложили путь к эгалитаристской либеральной демократии, более или менее соответствующей политической модели, которая, как считал Фукуяма, будет принята везде. Как может в любом будущем веке произойти больше перемен? Если вы уже дошли до конца пути, идти дальше некуда. Но, хотя подобный вывод и резонен, он неверен. Подобно Фукуяме и всем известным политическим экономистам до 1945 г. – за исключением одного только Мальтуса, – мы рассматривали лишь одну сторону огромного экономического обмена, который лежит в основе существования человечества: спрос. То есть, проще говоря, мы рассматривали то, что мы хотим: каковы наши потребности, как сделать себя и наши страны богатыми, как распределять богатства, как радовать себя. Но любая экономика состоит не только из спроса, но и из предложения. Фукуяма – равно как и Гегель, Маркс и другие, менее важные герои универсальной истории, – не уделяет внимания этой стороне экономического обмена между человечеством и окружающей средой.

«Предложением» в этой системе является доступность ресурсов – от воды, земли, воздуха и солнечного света до древесины, угля, металлических руд, нефти и природного газа. В прошлом мы неизменно считали, что земли и природных ресурсов всегда будет достаточно, и единственный вопрос заключается в том, кто их будет контролировать. Но опубликованная в 1968 г. фотография «Восход Земли» показала – прекрасным и очень простым образом, – насколько мала Земля и насколько ограничены наши ресурсы. Так уж получилось, что непосредственной угрозы жизни в тот момент не было, и пессимизму закрепиться не удалось. Внимание мира быстро перескочило на другие вещи. Лишь несколько энтузиастов пытались предупредить политических лидеров о грядущей избыточной эксплуатации ресурсов мира. Большинство людей, занимавших ответственные посты, решили, что беспокоиться о таких вещах пока еще рано, и это отвлекает от по-настоящему важных дел: стимулирования бизнеса, международной конкуренции и, прежде всего, экономического роста.

Всем должно быть очевидно, что бесконечный рост производства товаров и пищевых продуктов на планете ограниченных размеров невозможен. Некоторые оптимистичные экономисты, впрочем, утверждают, что бесконечный экономический рост возможен, несмотря на ограниченные ресурсы. Все потому, что экономический рост измеряется валовым внутренним продуктом: бесконечный рост ВВП в теории возможен благодаря потенциально бесконечному повторному использованию ресурсов с добавлением стоимости на каждом этапе. Эти экономисты-оптимисты часто приводят в пример медь: если медь из старых электроприборов заново использовать в новейших технологических устройствах, ее ценность возрастет, и она поспособствует росту экономики. Когда новая электроника устаревает и ломается, ее тоже заново перерабатывают и используют компоненты в новых, еще более ценных продуктах, и цикл роста продолжается, не требуя новых объемов меди. Однако большинство ресурсов, необходимых миру, не подчиняются подобной модели. Как мы уже показали на примере «объемного» подхода к истории, который обсуждался в начале главы о XIX в., в Европе почти половина последней тысячи человеко-лет была прожита в последние два века. Это означает, что потребление минеральных ресурсов на душу населения стало намного выше, чем до 1800 г. Если бы мы нарисовали круговую диаграмму потребления, допустим, металла в последнюю тысячу лет, то увидели бы, что почти весь металл был потреблен уже после 1800 г. А что касается любимого примера оптимистов, считающих, что вечный экономический рост возможен, то более 95 процентов всей когда-либо добытой меди – начиная еще с бронзового века – было использовано в XX столетии[206]. Практически вся нефть, произведенная в последнем тысячелетии, была добыта и сожжена в XX в. Что же касается угля, то в XX в. его потребляли намного больше, чем в XIX, а уровень потребления до 1800 г. в сравнении с этими цифрами вообще пренебрежимо мал. Даже использование железа – и то, по большому счету, современное явление. Современное ежегодное потребление стали в Европе составляет примерно 400–450 килограммов на человека, а в некоторых промышленных странах – чуть ли не вдвое больше. До 1800 г. этот показатель вряд ли превышал 10 килограммов на человека. Соответственно, если пользоваться этими цифрами, получается, что 95 процентов всего железа было использовано после Промышленной революции. Запасы железа в мире велики, но для производства стали нужен уголь – от 0,15 до 0,77 тонны на тонну стали, в зависимости от метода производства[207]. Сталь и железо можно использовать повторно, а вот уголь – нет. И природный газ – тоже нет. И нефть. Таким образом, из-за того, что благодаря потреблению мировых ресурсов население мира становится все больше, аргумент «мы можем достичь бесконечного экономического роста, повторно используя медь и сталь» совершенно нереалистичен.

Таким образом, предложение Земли в этом отношении полностью соответствует спросу человечества. В XX в. мы не только удовлетворили больше потребностей, чем когда-либо в истории, но и эксплуатировали невозобновляемые ресурсы Земли с беспрецедентной скоростью. Соответственно, он не похож на любой другой предыдущий период. С социально-экономической точки зрения, мы жили на новооткрытой планете.

Проблема, естественно, здесь в том, что планета у нас всего одна, и использовать бо́льшую часть ее самых ценных ресурсов в одном столетии – это не очень умно, если мы хотим и дальше удовлетворять наши потребности и жить с комфортом. Политические мыслители прошлого – гегельянцы, марксисты, либералы XIX в. – даже не рассматривали важность предложения в экономической системе «человечество – Земля». Их интересовало только то, чего хочет человечество – или, если точнее, то, чего они хотели для человечества. Для Маркса социализм был вопросом контроля над ресурсами, средствами производства и рынками: если их все будет контролировать пролетариат, это будет выгодно пролетариату. Но если количество жителей на планете удвоится, то после распределения ресурсов пролетариату останется вдвое меньше ресурсов, так что рост населения приведет к обеднению пролетариата вне зависимости от того, контролирует ли он средства производства. Более того, даже если население останется прежним, не все принадлежащие пролетариату ресурсы продержатся одинаково долго. В некоторых нефтепроизводящих странах запасы закончатся раньше, чем в других, уничтожив экономическое и общественное благополучие тех, кто от них зависел. В конце концов, выйдет так, что несколько стран будут контролировать единственные оставшиеся доходные источники нефти, и они займут доминирующее положение в сравнении с теми странами, у которых ресурсы закончились. Представления Маркса, как и любая утопия, были некоей «полуночной точкой»: даже если часовая стрелка когда-нибудь до нее дойдет, затем она без всякого сожаления продолжит свое движение.

Некоторые люди все еще верят, что мы никогда не израсходуем наши ресурсы. Когда в 1492 г. завершилась Реконкиста и христианский мир достиг пределов возможной экспансии, Колумб пересек океан и открыл Эспаньолу. Через пять лет Кэбот добрался до Ньюфаундленда. Дух приключений никуда не делся, скажут эти люди, и он поможет нам долететь до звезд. К сожалению, XX в. покончил с этой мечтой. Как показала эта книга, «дух приключений» – на самом деле всего лишь эвфемизм для охоты за богатством или стремления к прибыли. Колумба и Кэбота вдохновляли мечты о богатстве, равно как и королей, финансировавших их экспедиции. Исследование побережья Африки за пределами мыса Бохадор продолжилось только потому, что Жил Эанеш нашел там золото и рабов. В XVIII в. люди начали разрабатывать новые методики земледелия не потому, что надеялись накормить весь мир, а ради прибыли. Но в XX в. мы осознали ограничения нашей экспансии: мы обнаружили, что путешествие за пределы Солнечной системы никогда не принесет прибыли. Возможно, когда-нибудь для нас будет экономически выгодно добывать на Марсе металлы, которых мало на Земле, однако я сильно подозреваю, что из-за того, что любая миссия на бесплодный, холодный, безвоздушный Марс будет стоить миллиарды долларов, державам всегда будет легче и выгоднее заключить союз с государством, богатым ресурсами, или напасть на страну, которая слабее в экономическом или военном отношении. А за пределами Марса какая-либо прибыльная экспансия невозможна в принципе. Оставшиеся планеты Солнечной системы не подходят для заселения и разработки людьми. Ближайшая к нам звезда, имеющая планеты, – Эпсилон Эридана, находится в 10,5 световых годах от нас, но ее планеты находятся вне зоны обитаемости. Самая близкая к нам планета после Марса, которую мы, вероятно, сможем освоить, – Глизе 667 C, которая находится в 22 световых годах от нас. Даже добраться туда – уже огромная проблема. Самая большая скорость, до которой нам удалось разогнать космический корабль с людьми на борту, – около 40 тысяч километров в час; на такой скорости нам потребуется 589 248 лет, чтобы добраться до этой планеты, а потом нам придется еще и возвращаться назад – получается, путешествие займет у нас более миллиона лет. Подобные временны́е сроки не привлекут никаких инвесторов, какие бы проценты с инвестиций им ни обещали. Не говоря уж о том, что гарантии возвращения экспедиции нет в принципе.

Дальше уже начинаются научные теории, граничащие с научной фантастикой. В апреле 2010 г. Стивен Хокинг заявил, что гигантский космический корабль с запасом топлива, чтобы сжигать его два года без перерыва, сможет достичь половины скорости света (540 000 000 км/ч)[208]. А если у него будет достаточно топлива на четыре года, то он разгонится даже до 90 процентов скорости света (972 000 000 км/ч). В этом случае мы сможем слетать на Глизе 667 C и обратно всего за 58,6 года[209]. Я с удовольствием соглашусь с заверениями профессора Хокинга, что благодаря свойствам пространства-времени люди на борту корабля, движущегося со скоростью 90 процентов от световой, проживут немногим больше половины времени, которое пройдет на самом деле, – 37,3 года вместо 58,6. Однако я не могу не задаться вопросом, куда можно будет поместить топливный бак, содержащий более полумиллиона тонн жидкого кислорода и жидкого водорода (чтобы хватило на путешествие туда и обратно). Собственно, сможет ли настолько тяжелый корабль вообще взлететь? Можно ли его будет заправить в космосе? Да, вот поэтому я и не ракетостроитель. И, если подумать, Стивен Хокинг – тоже. Но я точно знаю одно: прибыли от путешествия в другую звездную систему мы не получим никогда. Меня в этом убеждают даже не технологические ограничения, а совокупность других факторов: огромного расстояния, недостижимости скорости света и огромных затрат. С коммерческой точки зрения, всегда будет выгоднее торговать, вести переговоры или воевать за ресурсы Земли, чем тратить триллионы долларов на отчаянную попытку отправить нескольких людей в очень, очень далекое путешествие в другую звездную систему.

Так что космос, наша «последняя граница», не даст решения проблемы. Однако он все же направляет наше внимание на силы, которые, скорее всего, повлияют на природу человечества в будущем. Многие перемены, которые мы обсуждали в этой книге, сходны в одном: они связаны с разрушением границ. Географические границы были разрушены Колумбом, Кэботом и другими путешественниками той эпохи. Границы восприятия были уничтожены сверхновой звездой 1572 г., микроскопом и телескопом. Социальные границы разрушила Французская революция, а затем на Западе их добили реформаторы XIX в. За пределы атмосферы Земли человечество вышло в XX в. Многие эти явления укладываются в рамки парадигмы «иди на Запад, молодой человек». Вы идете на запад, находите границу, пересекаете ее, что-то там находите, приобретаете и благодаря этому богатеете. Эта парадигма лежала в основе экспансии викингов, норманнов, крестоносцев и исследователей Нового Света. Она способствовала научным открытиям, исследованию мира, экономическому росту. Но сейчас, когда ископаемые ресурсы Земли медленно подходят к концу, эта парадигма начинает устаревать. Новая задача для нас – не экспансия, а сдерживание себя: серия проблем, к борьбе с которыми мужчина-завоеватель подготовлен не очень хорошо. Мы, Homo sapiens, никогда в жизни еще не сталкивались с тем, что наши собственные инстинкты угрожают нашему существованию: они всегда приносили нам выгоду, способствуя выживанию генов. Границы, с которыми нам приходится иметь дело сейчас, лежат не на горизонте и даже не в космосе, а внутри наших разумов.

Главный агент изменений

В десяти главах этой книги мы встретились с десятью очень разными людьми, которые были названы главными агентами изменений. Собственно, такой список гостей выглядел бы впечатляюще на любом приеме: папа Григорий VII, Пьер Абеляр, папа Иннокентий III, король Эдуард III, Христофор Колумб, Мартин Лютер, Галилео Галилей, Жан-Жак Руссо, Карл Маркс и Адольф Гитлер. Четыре итальянца, три немца (один родился в Австрии), два француза и один король Англии, предки которого происходили из континентальной Европы. Кто из них был главным агентом изменений за все это тысячелетие? Или, может быть, кто-то другой – кто-то, чье влияние распространилось сразу на несколько веков? Аристотель? Или, может быть, Исаак Ньютон?

На самом деле, ответ на вопрос, кто именно был главным агентом изменений в этом тысячелетии, совершенно однозначен. Это Бог. Я в Бога не верю, но мои личные верования здесь не важны. Несмотря на то что Его не существует (по моему мнению), Он сильнее повлиял на западный мир, чем какой-либо реально существовавший человек. Ирония настолько огромна, что я безо всяких сомнений использую старомодное написание с большой буквы, чтобы обсуждать Его в пределах этой книги. Именно восприятие католической церковью Божьей воли легло в основу движений «Мир Божий» и «Перемирие Божье», а также отмены рабства в XI и XII вв. Бог был единственной международной миротворческой силой в Средние века. Именно вера христианской общины в Бога заставила Запад подчиниться авторитету папы римского. Благодаря христианским монастырям состоялся интеллектуальный ренессанс XII в., с которого начались образование и наука на Западе. До XIII в. священнослужители были едва ли не единственными стражами грамотности. После изобретения книгопечатания именно изучение Бога по Библии научило простых мужчин и женщин читать, и после этого женщины впервые получили шанс высказаться перед широкой аудиторией. Распространение грамотности повысило эффективность государственной администрации и бюрократии, что, в свою очередь, привело к снижению межличностного насилия. Именно вера в то, что они исследуют творение Божье, заставила многих ученых посвятить всю жизнь раскрытию тайн Вселенной и свойств растений, собранных со всего мира. Вера в то, что они являются проводником целительной силы Бога, придала многим врачам XVII в. уверенности, чтобы помочь больным и немощным. В XIX в. именно благодаря идее, что Бог создал всех равными, люди стали бороться за равноправие мужчин и женщин, черных и белых, богатых и бедных, считая, что это единственная по-настоящему нравственная точка зрения. Лишь в XX в. значительные перемены, рассмотренные в этой книге, не подверглись никакому влиянию со стороны Бога.

А кто же из тех, кто все-таки существовал, заслуживает звания главного агента изменений? Никто. Если вы хотите заставить меня все-таки выбрать одного человека, то я назову либо Колумба (как живое воплощение важности экспансии Европы), либо Галилея, который помог научному методу одержать победу над религией. Но это личный и во многом символический выбор; на самом деле он не важен. Еще немного – и мы перейдем к кабинетной игре во мнения, а это упражнение мы затеяли вовсе не для того, чтобы превознести кого-либо из этих исторических персонажей.

Главный агент изменений в каждой главе определялся по трем основным причинам. Во-первых, мы рассматривали влиятельность: как много может изменить один человек в течение целого века? Или, если уж на то пошло, как мало? Кто в истории мог бы остановить любую из пятидесяти перемен, которые мы обсуждали? Во-вторых, мы демонстрировали на примерах, что агентами изменений выбираются только те люди, благодаря которым что-то происходит. Если бы я назвал главным агентом изменений в XVIII в. Роберта Мальтуса – единственного крупного экономиста, который рассматривал предложение в экономической системе «человечество – Земля» до современной эпохи, – то вы бы подняли меня на смех. Он ничего не сделал. Мы предпочитаем, чтобы наши герои что-то делали сами, а не мешали нам что-то делать. Вот почему, когда речь заходит о необходимости изменить нашу природу и отказаться от парадигмы «иди на Запад», наши демократически избранные лидеры вряд ли смогут нам чем-либо помочь. Большинство выбранных нами главных агентов изменений даже не принимали никакого участия в самых заметных изменениях, случившихся в «их» века. Когда речь заходит о социально-экономических переменах, ни один конкретный человек не может и никогда не мог их контролировать.

Третья причина непосредственно вытекает из второй. Вы наверняка заметили, что в качестве главных агентов изменений я в принципе не рассматривал ни одной женщины. Если бы я назвал Изабеллу Кастильскую, Елизавету I Английскую, Мэри Уолстонкрафт или Марию Кюри, все бы сразу поняли, что я это сделал исключительно ради политкорректности. Эти женщины не оказали влияния, сравнимого с влиянием Колумба или Лютера, Галилея или Гитлера. Западное общество было по своей сути сексистским: ни у одной женщины до современной эпохи не было ни малейшего шанса глубоко изменить жизнь на Западе. Подчеркивая отсутствие по-настоящему влиятельных женщин в прошлом, я надеюсь привлечь внимание к тому, что в будущем, возможно, положение дел изменится. Выше я писал: «Новая задача для нас – не экспансия, а сдерживание себя: серия проблем, к борьбе с которыми мужчина-завоеватель подготовлен не очень хорошо». Я не зря специально упомянул здесь мужчину. Черты характера, которые мы обычно ассоциируем с женщинами, – связанные больше не с тестостероном и завоеваниями, а с воспитанием и защитой, – намного лучше подойдут для того, чтобы вести нас в будущее. Если природа мужчин меняется, то будет меняться и природа женщин – и в этом таится значительная опасность: если женщины просто переймут мужские черты, миру не будет никакой пользы. Тем не менее если у человечества есть надежда, придется, пожалуй, согласиться с тем, что лучше для всех нас будет, если главным агентом изменений в XXI в. станет женщина.

Послесловие

Почему это важно

Заключение этой книги оставило без ответа несколько вопросов. Если «Восход Земли» позволил нам с уверенностью утверждать, что ресурсы Земли ограничены, что это значит для человечества в новом тысячелетии? Сможем ли мы определить, какие из этих пятидесяти исторических перемен лишь усилят свое действие, а какие – обратятся вспять? Если впереди нас ждут не столетия либерального капитализма, сияющего на вершине «кривых цивилизации», какой же мир получат от нас наши потомки?

Первое, что я должен сказать: я не верю, что мы можем сознательно изменить свою природу, как нам вздумается. Возможно, я неправ; возможно, мы действительно сможем стать послушными, сдержанными существами со скромным характером и аппетитами, смиренно возделывающими маленькие клочки земли и не производящими больше потомства, чем нам скажут. В романе «Галапагосы» (1985) Курт Воннегут предположил, что мы сможем превратиться в покрытых шерстью водных млекопитающих с вытянутыми головами, более маленьким и примитивным мозгом и рационом, в основном состоящим из рыбы. Но я сомневаюсь, что что-либо подобное произойдет. Во-первых, наше стремление к размножению – это фундамент нашего успеха как биологического вида: в прошлом оно не раз помогало нам быстро восстановить общество после голода или чумы. Кроме того, личные амбиции – это часть нашей природы. Люди, которые хотят добиться большего, чем другие, будут существовать всегда, и, подозреваю, они будут привлекательны для немалой части населения (как в сексуальном, так и в социальном плане), так что все большему числу из нас придется конкурировать между собой. Даже если удастся заключить какой-либо международный политический договор об умеренности поведения, его вскоре отменят или просто перестанут соблюдать. Все дело в том, что люди очень не любят, когда их пытаются усмирять системами, правилами и ограничениями. Мы очень любим рассказы о тех, кто освобождается от ограничений и гнета. Наша страсть к свободе – неотъемлемая часть человеческого духа. Соответственно, подозреваю, в этом мы похожи на Венецианскую республику: мы обречены, потому что не можем вынести даже мысли о том, что придется быть кем-то другим.

Из ресурсов, которые станут менее доступными, в первую очередь у всех на устах, конечно же, нефть. Она лежит в основе всей нашей жизни – от пищи и транспорта до закона и правопорядка, обороны и развлечений. И в этом тысячелетии она рано или поздно закончится, сомневаться в этом не стоит; вопрос лишь в том, когда это произойдет. Разведанные запасы пока что примерно в 50 раз превышают ежегодное общемировое потребление, но эта цифра подвержена значительным колебаниям. Она может увеличиться с обнаружением новых месторождений: разведанные запасы по состоянию на 2012 г. значительно превышали известные в 2000[210]. С другой стороны, она может и уменьшиться: из-за роста населения и индустриализации мы начнем быстрее выбирать эти запасы. Впрочем, на сколько именно лет еще хватит нефти – 30, 50 или 70, – вопрос не самый важный. В какой-то момент объемов добываемой нефти просто перестанет хватать, чтобы удовлетворить спрос на нее – и, скорее всего, это случится уже при жизни наших детей. То же можно сказать и о природном газе, которым мы пользуемся, в частности, для производства удобрений. На момент, когда я пишу эти строки, разведанные запасы газа превышают ежегодное потребление примерно в 60 раз, но это потребление растет примерно на 2–3 процента в год. Сланцевый газ значительно увеличил эти запасы и, скорее всего, увеличит их еще больше, но эту дополнительную энергию уже продают задешево. Вы, наверное, могли бы подумать, что государствам стоило бы рационировать это внезапно свалившееся на них изобилие, чтобы мы смогли продержаться на старых запасах до тех пор, пока не найдется рентабельная альтернатива ископаемому топливу. Басня Эзопа «Муравей и цикада» (известная в России в адаптации Крылова как «Стрекоза и муравей»), в которой муравей прилежно работает все лето, готовясь к зиме, а цикада лишь веселится и поет на солнце, и у нее не остается никакой еды после смены времен года, показывает, что происходит с теми, кто не защищает себя от возможных будущих дефицитов. Однако западные правительства, подобно цикадам, сосредоточены лишь на настоящем: политики поют для тех, кто готов для них проголосовать, а не для людей будущего. Как уже говорилось в предисловии, только диктатор может планировать на тысячу лет вперед.

В этом свете перед нами открывается целая линейка возможных событий. На одном конце спектра – Устойчивое будущее. В этом сценарии мы находим способы производить всю энергию и удобрения из возобновляемых источников, так что общество остается примерно таким же, как и сейчас. На другом его конце – Всеобщий кризис: бедствие уровня «Черной смерти», которое случится, если мы так и не найдем замены ископаемому топливу до того, как оно закончится. Как мне кажется, в обоих случаях общество так или иначе станет более иерархичным и менее либеральным.

Начнем с самого приятного исхода: Устойчивого будущего. Представьте, что на всех фермах стоят миниатюрные гидроэлектростанции, в полях – солнечные батареи, а на холмах – ветряки. Все дома и промышленные здания во всех городах оборудованы фотовольтаическими (солнечными) батареями, а в каждом деревенском доме стоит нагреватель, работающий на биомассе. Огромные береговые ветряки укрощают энергию морских ветров, а каждая приливная волна приводит в движение огромные поршни, вделанные в скальную породу, и тоже вырабатывает электричество. Самолеты летают на биотопливе. Тракторы и другие сельскохозяйственные машины работают на биодизелях. Электрические фургоны перевозят зерно и животных на городские рынки, после чего их развозят на электрических поездах на мясокомбинаты и перерабатывающие заводы. Но даже в этом гармоничном мире будет намного более серьезная конкуренция за ресурсы. В частности, весьма бескомпромиссные сражения за землю.

Возьмем для примера Великобританию. Давайте предположим, что мы сделали значительные вложения в солнечную, ветряную и водяную энергии и к 2050 г. можем вырабатывать все наше электричество из этих источников[211]. Это очень смелое предположение; впрочем, чисто ради спора давайте предположим, что это возможно. Более того, давайте зайдем даже дальше и представим, что к тому времени, когда начнется нефтяной кризис (когда бы он ни начался), мы уже не просто удовлетворили все наши потребности в электричестве, но и вырабатываем из возобновляемых источников столько электричества, что можем вдвое снизить потребление газа, нефти и угля. Даже после этого останется проблема – как заменить оставшуюся половину энергии, получаемой из ископаемого топлива. Все формы биотоплива, которые сейчас пробуют – рапс, различные орехи, водоросли, кукуруза, сахарная свекла, – требуют земли для выращивания. Чтобы удовлетворить всего половину нынешней потребности английского транспорта в дизельном топливе и бензине, потребуется засадить источниками биотоплива 11,3 миллиона гектаров – почти 87 процентов всей площади Англии и больше, чем площадь всех нынешних доступных в стране пахотных земель. А мы ведь еще даже не говорили о нетранспортном использовании топлива – например, для фабрик, производства пластика, сельскохозяйственных машин и авиационного топлива[212]. Кроме того, в нашей модели не учитывается рост потребностей вместе с ростом населения. Кто-то может сказать, что для этого можно построить еще несколько десятков атомных электростанций, но даже если в той политической обстановке это будет допустимо, решение окажется лишь временным. Разведанные запасы урана сейчас примерно в 100 раз превышают ежегодное мировое потребление, а с уменьшением запасов угля, газа и нефти потребность в уране, скорее всего, значительно возрастет, так что и он не очень надолго переживет нефть[213]. Так что в долгосрочной перспективе Устойчивое будущее потребует не только астрономически высоких вложений в электричество из возобновляемых источников, но и невозможно огромного количества земли, отданного под производство биодизеля, биоэтанола или какого-нибудь другого нового топлива, что вызовет конфликт между пищевой и топливной промышленностью, который в некоторых странах уже сейчас вышел на довольно высокий уровень напряженности.

Рост населения и, соответственно, необходимость строить все больше домов лишь усугубит конкуренцию за землю. В Англии города, деревни и городская инфраструктура занимают 10,6 процента всей площади страны[214]. Еще 15,9 процента занимают леса, побережья, дюны, эстуарии, пресноводные озера, реки, горы, болота и пустыри. Оставшиеся 73,5 процента – сельскохозяйственная земля. Вроде бы на первый взгляд кажется, что места для новых домов еще вполне достаточно. Однако сельскохозяйственные земли на данный момент производят лишь 59 процентов всей необходимой нам пищи. Конечно, некоторые продукты мы ввозим, потому что они у нас не растут, но даже если не учитывать их, то мы лишь на 72 процента самодостаточны с точки зрения продуктов, производимых в нашей стране[215]. Это означает, что даже те культуры, которые мы собираем в изобилии, например, пшеница, ячмень, овес, семена льна и рапса, выращиваются в недостаточном количестве, и снизить производство мы позволить себе не можем. У нас был избыток пшеницы в 2008 г. – тогда мы собрали на 10 процентов больший урожай, чем нам необходимо. Это был хороший год. В 2012 г. вышло наоборот: урожай получился плохой, и мы импортировали больше зерна, чем экспортировали[216]. Мясом мы тоже себя обеспечиваем не полностью[217]. Строительство жилья на сельскохозяйственных землях, конечно, даст людям крышу над головой, но вот прокормить новое население в долгосрочной перспективе оно нам не поможет.

Кто-то наверняка не согласится с моим последним утверждением. Мне скажут, что строительство как раз поможет прокормить новое население: принося доходы, на которые мы сможем закупать излишки продовольствия в других странах. Но это лишь краткосрочная стратегия. После того как на земельном участке построят жилье, с него невозможно будет получить ни пищу, ни топливо. Давайте предположим, что мы будем передавать небольшое количество земельных угодий Великобритании под строительство, чтобы справиться с нынешним ростом населения. В качестве пахотной земли участок стоил 20 000 фунтов за гектар; теперь же, превратившись в строительную землю, он внезапно начинает стоить миллион фунтов за гектар или даже больше, в зависимости от местонахождения. Таким образом, цена земли в стране растет как минимум на 980 000 фунтов за каждый гектар, отданный под строительство. Дополнительные деньги попадают в экономику, обеспечивая рабочие места и улучшая прибыль. А теперь давайте предположим, что мы занимаемся этим в течение целого столетия. С нынешним приростом – 0,76 процента в год – население Англии к 2100 г. почти удвоится и составит около 104 миллионов человек[218]. Обеспечение 50 миллионов человек домами, рабочими местами и инфраструктурой потребует застройки около 6,8 процента территории страны (в зависимости от того, насколько эффективно мы сможем использовать ранее застроенные участки)[219]. Это девять процентов всей плодородной земли в Великобритании; соответственно, внутреннее производство пищевых продуктов упадет на девять процентов по сравнению с сегодняшним, если, конечно, землю не начнут возделывать более интенсивно. Но этим полям придется кормить намного больше голодных ртов. Они будут удовлетворять уже не 72 процента наших потребностей в пище, производящейся в нашей стране, а всего 33 процента. Мы станем зависимы от импорта еды, а это большая проблема, потому что в двух третях стран мира население растет еще быстрее, чем в Англии: среднемировой ежегодный прирост населения составляет 1,2 процента. Все эти страны тоже стремительно превращают свои пахотные земли из полей, где пища производится, в дома, где она употребляется. Соответственно, они тоже постепенно лишаются возможности полностью удовлетворять пищевые потребности собственного населения, не говоря уж о выращивании излишков на экспорт. В какой-то момент общий объем основных продуктов питания на мировых рынках достигнет максимума, а затем начнет быстро падать. По всему миру вырастут цены и, соответственно, продукты станут доступны меньшему числу людей. Международным благотворительным организациям придется переключить свою деятельность с жертв голода в далеких странах на борьбу с нищетой в собственной стране. Более того, в нашей модели еще и не учитываются огромные площади земли, необходимые для генерации электричества и производства биотоплива, а без огромных площадей земли, выделенных на выработку этих форм энергии, не будет ни земледелия, ни путешествий на дальние расстояния, ни продвижения к Устойчивому будущему.

В вышеописанном примере с Англией мы заглянули на 86 лет вперед. Всего на 86 лет. На идейном уровне мы здесь рассуждаем о целом грядущем тысячелетии, и многие из нас надеются, что впереди нас ждут века здоровья и процветания. Таким образом, я не сомневаюсь, что аргументы Фукуямы о грядущем «конце истории», после которого весь мир навсегда перейдет к либеральному капитализму, неверны. Ресурсов, необходимых для воплощения этого будущего в жизнь, просто не существует. Вместо этого капитализм съест сердце либерализма изнутри. С ростом спроса на землю нам придется выбирать, для чего ее использовать: для выращивания пищи, выработки энергии или возведения жилья (а не фабрик). Соответственно, мы будем производить немного еды, немного биотоплива, немного электричества и строить дома – со временем все меньше и меньше. Но всего этого окажется недостаточно, чтобы кормить, перевозить и обеспечивать жильем всех по сегодняшним стандартам. Первыми пострадают самые бедные члены обществ, включая и самых бедных жителей относительно богатых стран, так что в постиндустриальную эпоху вернется иерархический характер доиндустриального общества.

Иерархия, похоже, является главной структурой человеческого общества по умолчанию в условиях дефицита ресурсов. Как мы видели в течение всей книги, желания богатых удовлетворяются раньше, чем потребности всего остального населения; из-за этого во времена кризисов бедные погружаются в крайнюю нищету, и разница между самыми бедными и самыми богатыми становится особенно заметной. Верно и обратное: в условиях изобилия ресурсов бедным достается больше, а относительное богатство самых обеспеченных слоев общества уменьшается. В XIX и XX вв. мы безжалостно эксплуатировали нефть, уголь и природный газ, тем самым значительно уменьшив риск голода и болезней, а также имущественное неравенство. Сейчас же, когда эти незаменимые ресурсы начинают иссякать, общественная структура постепенно возвращается к форме, которую имела до того, как людям удалось укротить ископаемое топливо.

Иерархическая структура общества – это не просто результат неустойчивого экономического цикла, который подходит к концу; это еще и результат склонности богатых слоев общества к эксклюзивным моделям поведения, причем эта эксклюзивность пропорциональна богатству. Вот почему экономический рост в XX в. лишь отчасти сумел уменьшить общественное неравенство: ключевыми ресурсами по-прежнему владели богатые люди, которые вступали в браки с другими богачами, сохраняя контроль над большей частью капитала. Подобные эксклюзивные модели поведения особенно важны во времена роста населения. Если, например, население страны за век удваивается, то богатые богатеют (потому что они обычно вступают в брак сравными себе, и количество семей, владеющих активами, практически не растет), а вот состояние бедняков на душу населения значительно уменьшается (потому что небольшой объем капитала приходится распределять среди вдвое большего числа людей). В результате шкала богатства растягивается по обеим сторонам общественного спектра: богатые богатеют, а бедные беднеют, да еще и при этом становятся многочисленнее.

Брак – это не единственная форма эксклюзивного поведения, которая приводит к концентрации богатства. Привилегия работает вместе с меритократией, укрепляя классовые, имущественные и статусные границы. Люди, многого добившиеся в одном поколении, не только передают свои хорошие гены следующему поколению, но и оплачивают своим детям лучшее образование, готовят их к социальному общению с другими богатыми и успешными людьми и стимулируют их стремление к большим финансовым прибылям во взрослой жизни. Таким образом, новое поколение легко занимает место своих предшественников. Еще один вид эксклюзивного поведения – «дружеские сети»: власти предержащие обычно назначают на другие властные должности людей похожего происхождения и образования. Короче говоря, «яблочко от яблони недалеко падает». Стоит вспомнить хотя бы Россию после распада Советского Союза, чтобы увидеть, как лидер создает иерархию через награды, выплачиваемые друзьям. Недавно прошла информация, что 35 процентов всех богатств России находятся в руках 110 человек – и большинство этих людей связаны с Владимиром Путиным. В то же самое время полмиллиона жителей этой страны находятся буквально на положении рабов[220].

Эти соображения о более выраженной социальной иерархии и богатстве недавно получили дополнительный экономический акцент в исследовании Томаса Пикетти «Капитализм в XXI в.». Одной из инноваций Пикетти стал показатель, который позволяет сравнивать неравенство распределения капитала в разные периоды: отношение капитала страны к ее доходам по курсу валюты того времени. В XIX в. этот показатель для Европы превышал 650 процентов, в середине XX в. из-за двух мировых войн упал до 250 процентов, но с 1950 г. снова растет и сейчас составляет примерно 550 процентов[221]. Это означает, что сейчас, как и в XIX в., возможность заработать большие суммы находится в руках тех, кто и без того уже достаточно богат, и, соответственно, у людей, которым приходится трудиться ради выживания, таких возможностей стало меньше. Пикетти объясняет эту тенденцию к росту капитала в мирное время тем, что уровень доходности (в форме «прибылей, дивидендов, процентов, ренты и других доходов с капитала»), который он обозначает r, неизменно превышает экономический рост, g[222]. Его формула r > g означает, что доходы богатых людей, имеющих в распоряжении большой капитал, растут быстрее, чем доходы тех, кто работает за зарплату. Это, в свою очередь, позволяет обладателям больших капиталов реинвестировать все бо́льшую часть доходов, а рабочему классу приходится тратить все свои доходы на поддержание уровня жизни. Таким образом, большое богатство создает все большее богатство, и этот цикл поддерживает сам себя. Результат Пикетти называет «родовым капитализмом», потому что все бо́льшие богатства концентрируются в руках семейных династий. Более того, он считает, что в будущем разница между r и g будет только расти. По его словам, «если финансовая конкуренция дойдет до своего логичного конца – а это вполне возможно, – разница между r и g в какой-то момент XXI в. вернется на уровень XIX»[223].

Статистика Пикетти подвергалась критике со стороны тех, кто пытался поставить под сомнение его открытия, но основная формула, r > g, вполне действует. Более того, ее можно назвать главной отличительной чертой развитой экономики[224]. Если вся земля и природные ресурсы региона уже имеют владельцев и полностью эксплуатируются, то экономике сложно расти дальше. Если в то же самое время растет население, то конкуренция за пользование капиталом растет, а вместе с ним растет и r. Учитывая, что ресурсы планеты конечны, формула Пикетти r > g, похоже, будет действовать на Западе всегда, если только не случится резкого коллапса населения, и r уменьшится из-за отсутствия спроса на землю и другие основные активы. Отсюда следует, что владельцы больших капиталов будут и дальше продолжать богатеть быстрее, чем все остальные, до тех пор, пока неравенство между богатыми и бедными не достигнет точки насыщения – скорее всего, примерно эквивалентной степени неравенства, существовавшей в XIX в.

Политические последствия этого растущего экономического неравенства очевидны. Поскольку богатство обычно идет рука об руку с политической властью, богачи снова станут контролировать все общество. Восточная Европа уже движется в этом направлении: Россию, например, довольно трудно назвать страной с либеральной демократией. Похожее будущее ждет и другие страны с доминированием богатства. Научное исследование, в котором измеряли влияние различных групп интересов на политику США (оно было опубликовано примерно в то же время, что и английское издание этой книги), пришло к выводу, что «экономические элиты и организованные группы, представляющие интересы бизнеса, имеют значительное независимое влияние на политику правительства США, а средние граждане и массовые группы интересов не имеют почти никакого независимого влияния»[225]. Иными словами, США уже сейчас постепенно превращаются в олигархию. В будущем этот же шаблон распространится и на другие страны Запада, когда ограниченность ресурсов станет по-настоящему заметной. Экономическая иерархия означает не только большую разницу в доступных ресурсах между самыми богатыми и самыми бедными: она еще и подразумевает, что рабочий класс обладает минимальной властью.

Концентрация богатства и политической власти в руках сравнительно небольшого количества семей – это один из ударов, который капитализм нанесет по либерализму. Второй удар – это еще большее обеднение бедных. Главная проблема здесь состоит в том, что ту небольшую часть ресурсов, которой владеет беднейшая половина населения, приходится делить на все большее количество ртов каждый раз, когда рождается новый ребенок. Квартиры и дома в некоторых странах Европы уже настолько дороги, что стали совершенно недоступны для молодых людей. Средняя цена дома в Англии в семь раз превышает среднюю годовую зарплату, а в некоторых регионах страны – и того выше. Причину найти несложно: людей слишком много, а земли, за которую они конкурируют, слишком мало. Плотность населения Англии – 410 человек на квадратный километр: примерно в три с половиной раза больше, чем во Франции (120 человек на квадратный километр), втрое больше, чем в Китае (145) и почти такая же, как в Индии (416)[226]. Из европейских стран плотность населения выше только в Голландии (497 человек на квадратный километр). В таких густонаселенных странах, как Англия и Голландия, пострадали не только потенциальные покупатели жилья, но и те, кто его снимает: домовладельцам приходится увеличивать стоимость аренды, чтобы окупить вложения. Богатые люди, которые владеют своими домами, не страдают от этого: все доходы, находящиеся в их распоряжении, они могут спокойно тратить на что захотят, а вот съемщикам и новым покупателям приходится отдавать до трети своих доходов просто для того, чтобы обеспечить себе крышу над головой. Таким образом, ограниченная доступность земли приводит к обеднению тех, у кого никакой земли нет, – точно так же, как и в эпоху до появления искусственных удобрений и дешевого транспорта. Если вы предложите всем, у кого нет собственного дома, выбор между дешевой пожизненной ипотекой и правом голоса, многие выберут дешевую ипотеку: она обеспечит бо́льшую финансовую безопасность и личную свободу. С этой точки зрения получается, что «кривая цивилизации» социальных реформ вовсе не обязательно направлена в одну сторону. Степень политического влияния, равно как и уровень инвестиций, может как повышаться, так и понижаться.

Я подозреваю, что если дело действительно до такого дойдет, то всеобщее избирательное право еще долго – может быть, даже несколько веков – будет оставаться символом свободы, которым богатые страны Запада будут пользоваться, чтобы показать, что они все еще разделяют некие общечеловеческие ценности. Никакому государству не захочется просто взять и отменить эту модель – по крайней мере, в открытую. Вместо этого голосования окажутся неэффективны, потому что системы выборов будут контролироваться политическими партиями. Угроза для либерализма состоит в том, что политические партии будут во все большей степени управляться олигархами, которые их финансируют; они будут подстраивать свои повестки под требования этой неизбранной политической элиты. Как показывает вышеупомянутое американское исследование, у обычных людей нет никакой возможности влиять на политику правительства: они просто участвуют в работе системы, которая выбирает представителей, связанных с неизбранной политической элитой и одобряющих инициативы, выдвигаемые этой самой элитой. Отчасти вследствие этого другие социальные реформы и улучшения, случившиеся в XIX и XX вв., окажутся еще уязвимее. С уменьшением среднего подушного состояния бедняков ухудшатся их условия жизни. Рабочие, отчаянно нуждающиеся в деньгах, станут больше рисковать и выбирать более опасные, но хорошо оплачиваемые профессии. Семьям, которым не хватает денег на аренду нормального жилья, придется жить в трущобах. Во времена тяжелых экономических кризисов государства пойдут на крайние меры: урежут пособия для бедных, а также расходы на здравоохранение и другие социальные службы.

Карл Маркс бы расплакался. При жизни он обрушивался с яростной критикой на «Опыт закона о народонаселении» Мальтуса, но, в конце концов, его представления сокрушат те самые силы, которые описывал Мальтус. Многие люди, в том числе и Маркс, считали, что Мальтус совершил фундаментальную ошибку, но главным их опровержением служило то, что экономист не мог предвидеть эффекта, который окажет технология на мировые запасы пищи. Как сейчас очевидно, технологические инновации лишь отсрочили проявление мальтузианских сдерживающих факторов, а не покончили с ними. Если новые технологии позволят нам получать все бо́льшие урожаи с одних и тех же участков земли в течение 200 лет, то население будет расти соразмерно с ними, и, в конце концов, мы дойдем до критической точки, когда доступных ресурсов перестанет хватать на всех; после этого все защитительные эксклюзивные модели поведения, изложенные выше, очень быстро отделят сытых и богатых от бедных и голодных. Даже если бы население мира стабилизировалось сейчас, на отметке в семь миллиардов, оно все равно бы «росло», потому что нам все труднее и труднее удавалось бы транспортировать запасы пищи по земному шару. Но население мира отнюдь не стабилизировалось: по прогнозам, в ближайшие 40 лет оно достигнет 9,5 миллиарда. И мы вряд ли сможем остановить этот рост: население Китая, единственной большой страны, которая попыталась замедлить рост своего населения в современную эпоху, введя в 1979 г. политику одного ребенка на семью, с тех пор увеличилось более чем на 30 процентов – примерно с миллиарда до 1,355 миллиарда человек. Таким образом, мы можем быть достаточно уверены, что если в мире не случится какой-нибудь серьезной эпидемии, то население продолжит расти, средства производства будут концентрироваться в руках все меньшей его части, и социальная иерархия будет становиться все более выраженной. Скорее всего, мы увидим революции отчаяния (а не амбиций) в попытке перераспределить доходы. Но революции сами по себе не кормят людей – они лишь передают активы из рук в руки. Когда подорожает нефть, а вместе с ней и пища, самые бедные люди не смогут позволить себе нормально питаться, путешествовать и снимать жилье, не говоря уж о том, чтобы отапливать его и обеспечивать электричеством. Может быть, у них еще будет право голоса. Многим будет на него наплевать. Кому нужна демократия, если она не может обеспечить нормальный уровень жизни? Детям из бедных семей, возможно, снова с малых лет придется работать вместо учебы. Проституция расцветет пышным цветом, особенно среди бедных, так что уважение к женщинам снова упадет. В подобных условиях на Западе наверняка снова появится класс де-факто рабов. Многие люди на самом деле предпочтут лишиться свободы ради пищи и крыши над головой, чем видеть, как их семья умирает от голода. Политическая улыбка демократии, которая представляет экономический рост как «норму», постепенно превратится в перекошенную гримасу разочарованных и обманутых.

Вот почему фотография «Восход Земли» так меня поразила. Она показывает нам конечность ресурсов нашей планеты, пустоту наших карманов и нереалистичность наших мечтаний о свободе, всеобщем благосостоянии и равенстве возможностей. До 1968 г. мы могли говорить о движении вперед и бесконечном размножении. Постепенно распространилось понимание, что так не получится: ограниченный размер Земли помогает нам точно предсказать некоторые аспекты нашего будущего. У нас никогда не будет больше, чем есть сейчас. Мы никогда не увидим настоящего экономического роста такого же уровня, как в XX в. Смотря в будущее, мы должны думать о кризисном планировании, а не об оптимистичном идеализме. Утопическое мышление осталось в прошлом.

Меня все это, конечно, повергает в депрессию. Но я бы все-таки предпочел, чтобы мы направились к Устойчивому будущему – пусть мы и вряд ли до него дойдем, – а не рухнули в противоположный конец спектра, к Всеобщему кризису, в котором солнечная, водяная и ветряная энергии и биотопливо не успевают компенсировать исчезновение ископаемого топлива. В таких обстоятельствах нас ждет не упорядоченная иерархия, а беспорядочная. Экономика бедных государств погибнет. Их политическая система быстро перестанет функционировать – и воцарится анархия. В центральном ядре Запада начнется спад экспорта. Импорт пищи тоже пойдет на убыль, когда рухнет экономика стран-экспортеров. Цены поднимутся, инфляция начнет быстро расти, и люди перестанут тратить деньги на что-то, кроме самого необходимого. Компании, торгующие предметами роскоши, разорятся. Опустеют полки магазинов, еду будут выдавать по карточкам. Система правопорядка постепенно начнет приходить в упадок. Международная торговля между странами Запада постепенно иссякнет. На улицы выведут военных. Те, у кого есть возможность защитить свои запасы еды от грабителей, возьмутся за оружие – других вариантов не останется. А что произойдет потом, когда экономика окончательно развалится, и солдаты и сами разойдутся по домам, чтобы защитить свои семьи, предположить легко – и ужасно. Любой, кто хоть как-то зависит от системы здравоохранения, коммерческой помощи, пособий и так далее, окажется в очень уязвимом положении. Напротив, те, у кого есть личные запасы еды и кто может гарантировать, что прокормит других, будут обладать огромной властью – до тех пор, пока смогут сохранять контроль над этими запасами. Даже в сельской местности будет очень трудно восстановить устойчивый образ жизни. Мы утратили методы земледелия, которыми так успешно пользовались во время Сельскохозяйственной революции XVIII и начала XIX в., из-за деквалификации населения в целом и сельскохозяйственных рабочих в частности. Не будет никаких излишков, чтобы прокормить города. Подобный кризис может легко привести к смертности на уровне 60 процентов или даже больше – как во времена «Черной смерти». Оставшееся население Земли вернется примерно на уровень XVII в., отчаянно пытаясь адаптироваться к миру без автомобилей, грузовиков, тракторов, искусственных удобрений и рыболовных катеров. Единственное, что, скорее всего, точно выживет, – право на собственность: оно выжило и после «Черной смерти», и после кризисов XVII в. Когда снова восстановится стабильность (со значительно уменьшившимся населением), выжившие тут же поделят между собой все, до чего смогут дотянуться. Они начнут перестраивать общество, повторяя многие шаги, рассмотренные во второй половине книги, и, возможно, в конце концов на планете установится олигархия, похожая на ту, которую мы рассматривали выше, говоря об Устойчивом будущем. Но вот сразу после катастрофы выжившие, по сути, станут такими же вассалами, как и их средневековые предки. Независимые военачальники будут доминировать в невероятно опасной неофеодальной системе; войска будут защищать их самих, их территории и работников от нападения соперников.

Общее потребление энергии и потребление энергии из возобновляемых источников, 1965–2013 (в эквиваленте миллионов тонн нефти)[227]

Зная об этих двух крайностях, можно ли как-либо предположить, что нас ждет дальше – какой-либо вид Устойчивого будущего с миром, раздираемым иерархией и нищетой, но при этом стабильным и относительно мирным, или же нам придется пройти через горнило Всеобщего кризиса? У нас есть факты, указывающие и на то и на другое. Один из главных поводов опасаться самого худшего – самоуспокоенность общества. Люди, которые не знают историю и не могут представить себе внезапного катастрофического ухудшения условий жизни, отказываются признать, что им или их детям придется совершенно изменить представления о том, какой образ жизни считается «нормальным». Они будут требовать для себя всех привилегий общества конца XX в. – пока не станет слишком поздно.

Эта самоуспокоенность отлично видна на четырех графиках выше. Ни одна из этих стран не сможет к 2050 г. обеспечить даже половину своих потребностей энергией из возобновляемых источников. Только одна из них, Германия, вырабатывает из возобновляемых источников хотя бы 10 процентов всей своей энергии. Современные газеты и журналы часто говорят нам, что дети, родившиеся сейчас, вполне возможно, проживут меньше, чем родители, из-за нынешней эпидемии ожирения, но, судя по графикам выше, прогноз о снижении ожидаемой продолжительности жизни будет основан на диаметрально противоположной причине: недостаточных запасах пищи.

По двум причинам я уверен, что мы сможем избежать катастрофы и все-таки доползем до Устойчивого будущего. Во-первых, у нас есть еще достаточно много времени, чтобы реалистично мыслящие, ответственные люди успели составить планы на случай, если ископаемое топливо закончится. Среди них есть и очень богатые, по которым коллапс и без того перенапряженной международной экономики ударит больнее всего. Есть там и люди вроде меня, представители среднего класса, и те, кто находится намного в менее привилегированном положении. Давайте начистоту: сказав, что рост неравенства неизбежен, я не хочу при этом сказать, что нет смысла пытаться его ограничить. Даже если большой корабль либеральной демократии и всеобщего благосостояния медленно тонет и его погружение в пучину неравенства и трудностей кажется неизбежным, это вовсе не значит, что мы все должны дружно начать сверлить его борта, чтобы это произошло еще быстрее. Напротив, мы должны до последнего удерживать его на плаву. Если нам дать достаточно времени, то, возможно, нам удастся уменьшить свои индивидуальные запросы и ожидания, так что общество сможет конструктивным образом перейти к самодостаточному, устойчивому образу жизни. Мы сможем улучшить перспективы, обозначенные на четырех графиках выше. Например, если Великобритания станет увеличивать производство возобновляемой энергии ежегодно на эквивалент 2,5 миллиона тонн (чуть меньше, чем прирост в 2012–2013 гг.) и в то же время уменьшать потребление первичной энергии всего на один процент в год (меньше, чем снижение, которого удалось добиться в последние 10 лет), то ей удастся выработать достаточно возобновляемой энергии, чтобы полностью удовлетворить снижающиеся общие затраты, к 2059 г.

Вторая моя причина для оптимизма состоит в том, что человечество невероятно хорошо умеет адаптироваться. Мы справились с «Черной смертью», и наше общество не рухнуло. Мы справились с голодом и беспрестанными войнами XVII в., да еще и при этом сумели создать одни из величайших произведений живописи, архитектуры и литературы за всю историю. Если смотреть с такой точки зрения, то можно предположить, что человечество выйдет из этого кризиса еще более сильным, чем раньше. Если вернуть в общество нужные сельскохозяйственные и технологические знания и провести достаточную подготовку (выработка возобновляемой энергии, планирование сельскохозяйственных посадок, ограничение разведения крупного рогатого скота, ограничение необязательного производства), то нет никакой причины, по которой страны Запада не смогут прокормить достаточно большое население. Благодаря современным технологиям вроде гидроэлектростанций и солнечных батарей, а также производству искусственных удобрений из биотоплива вполне можно предположить, что грамотно организованный подход к выращиванию и распределению пищи вполне сможет прокормить большое население и без ископаемого топлива. Но все эти люди, конечно, не смогут жить на том же уровне, что и мы с вами сегодня. Как сказал Пол Эрлих в недавней речи перед Королевским обществом:

«Чтобы прокормить нынешнее население в семь миллиардов устойчиво (то есть ничего не меняя в устройстве жизни, в том числе современные технологии и жизненные стандарты), потребуется еще половина планеты; чтобы обеспечить всем жителям Земли такой же уровень потребления, как в США, потребуется от четырех до пяти Земель. Если добавить к этому те дополнительные 2,5 миллиарда, которые, по расчетам, будут жить на нашей планете к 2050 г., то атака человечества на системы жизнеобеспечения планеты станет еще более разрушительной, потому что практически везде люди сталкиваются с системами с нелинейной реакцией, в которых ущерб окружающей среде возрастает быстрее с каждым новым человеком, наносящим его»[228].

Из этого следует, что бедняки преимущественно будут вегетарианцами, как крестьяне в XIII в. – просто потому, что земля, засеянная зерновыми, дает более чем в 10 раз больше пищи, чем земля, отведенная под выпас скота[229]. С неконтролируемым ростом населения тоже придется покончить. Если человечество сможет адаптироваться к новой диете, бо́льшим объемам физического труда, меньшему количеству путешествий и меньшим размерам семьи, то нет никакой причины, по которой мы рано или поздно не доберемся до Устойчивого будущего.

Чтобы закончить книгу на позитивной ноте, отмечу, что некоторые достижения «кривой цивилизации», скорее всего, останутся с нами навсегда. Всеобщая грамотность отвечает интересам и государств, и самих людей. Это, в свою очередь, гарантирует, что немалая часть полезных для человечества знаний не исчезнет; например, мы вряд ли когда-нибудь забудем о базовых понятиях медицины вроде кровообращения и микробной теории. Люди по-прежнему будут пользоваться контрацепцией – ради безопасного секса и исключения нежелательной беременности. Технологические устройства, потребляющие мало энергии, например телефоны и компьютеры, позволят нам и дальше поддерживать связь. Скорее всего, государство будет по-прежнему жестко пресекать насилие между частными лицами. Некоторые отрицательные изменения даже окажутся обращены вспять. В течение этой книги мы видели, насколько универсален принцип Броделя – «доминирующий капиталистический город всегда лежит в центре». Нетрудно понять, как поменяются нынешние логистические маршруты после того, как закончится ископаемое топливо. Торговые регионы сильно изменятся – как на международном уровне, так и на местном. Будет уже невозможно задешево довезти, например, спаржу из Перу в Мортонхэмпстед. Таким образом, местные рынки снова вернут себе прежнюю важность: людям вряд ли захочется идти дальше чем на пару километров, чтобы купить еды. Общины снова станут сильнее. У людей появится больше причин укреплять свои отношения с соседями. Мы, скорее всего, даже сумеем обратить вспять процесс деквалификации. Так или иначе, истощение ресурсов не должно особенно повлиять на какие-либо положительные перемены, описанные в первых главах этой книги, да и многие технологические достижения, которых удалось добиться после 1800 г., по-прежнему будут нам помогать, хотя, конечно, не всем одинаково.

Считаете ли вы следующий пункт положительным или нет, зависит от вашего личного мнения. Мне кажется весьма вероятным то, что религия снова займет важное место в жизни Запада, когда там снова укрепятся иерархии, и множество людей обеднеют. Опрос Gallup о религии показывает, что повсюду в мире религиозность коррелирует с бедностью.

Вышесказанное не должно означать, что бедность приводит к большему религиозному пылу: взаимоотношения между деньгами и религией не настолько просты. Скорее всего, верно обратное: чем больше у вас денег, тем менее вы религиозны. Так или иначе, я считаю, что утешение в вере и в общинах, создаваемых религией, в будущем снова обретет значимость. Традиционные религии мира обслуживали и богачей, и их слуг в течение многих веков – они словно точно подогнаны под нужды иерархического общества. Когда мы снова вернемся к иерархии, как мне кажется, религии снова наберут силу.

В заключение скажу, что причина того, почему так важно, что наибольшие перемены в жизни человечества случились в XX и XIX вв., – то, что многие достижения, которых удалось добиться в двух этих столетиях, обусловлены аномальным ростом количества доступной энергии, и, безусловно, в какой-то момент в будущем они будут утеряны. Таким образом, вполне вероятно, что в этом или следующем веке общество переживет даже еще более сильные изменения, чем в XX. Возможно, на это понадобится сто лет или даже больше, но рано или поздно мы вернемся к жестким иерархиям доиндустриальной эпохи. В следующую тысячу лет мы увидим, как жизненные стандарты среднестатистического жителя Запада неуклонно снижаются, а богатые люди получают все больше власти. Мы вернемся к точке, которая, если говорить о структуре общества, больше будет напоминать 1800 г., чем 2000. Единственный вопрос – как мы доберемся до этой точки: болезненно и внезапно или все-таки постепенно.

Важность религии в зависимости от богатства, данные международного опроса, проведенного Gallup (2009)[230]

На улице светит солнце. Сидя за столом, я слышу колокола Мортонхэмпстедской церкви – точно так же они звонили в течение многих веков. Я слышу мотоцикл – кто-то до отказа выжал дроссель, проезжая последний поворот дороги, ведущей из Эксетера. Я задумываюсь о священниках, которые пришли сюда пешком тысячу лет назад и, стоя у креста, проповедовали Слово Божье, которое привязало это местечко к огромной сети человечества. Завтра в газетах мы получим новую порцию информации о современной жизни – международные кризисы, репортажи с фондовых рынков, суды над убийцами, секс-скандалы, очередной самолет, пропавший без следа в Южно-Китайском море. А потом я задаю себе вопрос: что не изменилось за последнюю тысячу лет и не изменится и в следующую тысячу? Поначалу эти вопросы кажутся огромными, подавляющими. Но потом я снова задумываюсь о них. Я представляю себе трубадура, поющего в большом зале у очага. Тысячи людей, которые идут под висящими балконами на узких улочках, чтобы посмотреть в театре пьесы Шекспира. Слышу крики пьяных крестьян в тускло освещенном свечами трактире XVII в., чьи румяные лица изучает Ян Стен, чтобы зарисовать их. Я понимаю, насколько прост ответ, и улыбаюсь. Вот что не меняется в нашей жизни: есть очень многие вещи, ради которых, как мы считаем, стоит жить: любовь, красота, дети, шутки в компании друзей, радость от совместных ужинов, истории, остроумие, смех, музыка, шум моря, тепло солнца, свет луны и звезд, песни и танцы…

Что не изменится? Все, что позволяет нам полностью раствориться в настоящем.

Все, о чем стоит мечтать.

Все, у чего нет и не будет цены.

Все, о чем стоит мечтать.

Все, у чего нет и не будет цены.

Приложение

Оценки численности населения

Численность населения Европы до 1500 г. оценить очень трудно. Паоло Маланима цитирует оценки нескольких демографов для 1000 г. в своей научной статье о росте населения в Средние века[231]. Б. Т. Урланис (в 1941 г.) оценивал население Европы в 56,4 миллиона человек; Ж.-Н. Бирабен (1969) – в 43 миллиона; Дж. К. Расселл (1973) – в 38,5 миллиона; К. Макведи и Р. Джонс (1978) – в 36 миллионов, Э. Ле Бра (1993) – в 43 миллиона; А. Мэддисон (2007) – в 39,2 миллиона; наконец, сам Маланима (2009) – в 47 миллионов. Отбросив наибольшую и наименьшую величины, мы получаем среднее арифметическое в 42,1 миллиона. Что касается населения в 1500 г., те же демографы приводят следующие цифры: 100,4 миллиона (Урланис); 84 миллиона (Бирабен); 81,8 миллиона (Расселл); 81 миллион (Макведи и Джонс); 84 миллиона (Ле Бра); 87,7 миллиона (Мэддисон); 84,4 миллиона (Маланима). Снова отбросив наибольшую и наименьшую величины, мы получаем среднее арифметическое в 84,5 миллиона. По численности населения в 1500 г. разногласий практически нет. Только Урланис, работавший раньше, чем остальные эти демографы, выходит за рамки 84 ± 3,7 миллиона. Цифра в 84 миллиона нравится и Массимо Ливи Баччи, который высчитал свою величину независимо по национальным наборам данных[232].

Учитывая невероятный разброс оценок до 1500 г., я вернулся к национальным оценкам по трем странам с наиболее полно сохранившейся документацией, чтобы разработать на их основе свои собственные оценки. К счастью, эти страны можно считать достаточно репрезентативными для всей Европы: одна североевропейская (Англия), одна центральноевропейская (Франция) и одна средиземноморская (Италия).

Англия

ТАБЛИЦА 1.1. Оценка численности населения Англии в двадцатилетние периоды (в миллионах человек)

Цифры в табл. 1.1 и 1.2 за 1086–1541 гг. основаны на ежегодной статистике роста, которую вывели Стивен Бродберри, Брюс М. С. Кэмпбелл и Бас ван Левен из Уорикского университета в своей статье «English Medieval Population: reconciling time series and cross-sectional evidence» (2010)[233]. Эти цифры говорят об уменьшении населения на 46 процентов в период с 1348 по 1351 г. Исследования, проведенные Уле Бенедиктовым, говорят о том, что смертность в Англии в те годы составила около 62,5 процента[234]. Чтобы примирить две эти весьма далекие друг от друга цифры, нужно отметить, что уменьшение количества налогоплательщиков, по данным Бенедиктова, было меньше и составило 50–55 процентов, а этот класс находится ближе к той популяционной категории, которую рассматривала группа из Уорикского университета. Разногласия по-прежнему остаются, но лишь в пределах 4–9 процентов. Если все же пользоваться цифрами Бенедиктова и принять, что население Англии уменьшилось на 55 процентов, то получается, что численность населения Англии составляла около 5,8 миллиона в 1300 г., 4,0 миллиона в 1200 и 2,2 миллиона в 1100 (используя обратные проекции), что говорит о численности населения в два миллиона человек на момент составления «Книги Судного дня», что не кажется вероятным. Но у цифр группы ученых из Уорика есть определенная целостность, которую нельзя повторить, взяв смертность одной выборки людей и наложив ее на другую. Например, выборки Бенедиктова с высокой смертностью могли до 1348 г. быстрее расти в численности, чем выборки группы из Уорикского университета. Кроме того, ученые из Уорика проанализировали производительность сельского хозяйства Англии на пике в 4,81 миллиона человек (1348) и пришли к выводу, что даже на такое количество жителей еды хватало с трудом, не говоря уж о гипотетическом дополнительном миллионе. До 1700 г. население Англии никогда не превышало 5,4 миллиона. Вероятнее всего, правда лежит где-то между двумя этими крайностями – моделью группы из Уорикского университета и 5,4 миллиона Бенедиктова, – и я решил воспользоваться цифрами ученых из Уорика «как есть», чтобы не преувеличить населения Англии и, соответственно, и всей Европы в 1300 г.

Цифра в 1,5 миллиона в 1000 г. в табл. 1.2 (на с. 398) – просто округление, основанное на предположении, что примерно до 1050 г. население росло очень медленно, затем рост постепенно ускорился и к XII столетию достиг 0,58 процента. Население в 1,5 миллиона говорит о том, что среднегодовой прирост населения с 1000 по 1086 г. составлял лишь около 0,15 процента. Источники по другим векам приводятся в сноске[235].

Франция

Цифры в табл. 1.2 за период 1000–1400 гг. первоначально были взяты из работы Дж. К. Расселла[236]. Эти высокие показатели совпадают с оценками Фердинанда Лота, согласно которым в 1328 г. население Франции составляло около 22 миллионов человек; основаны они наданных налоговых сборов на очаги. Плотность населения, высчитанная Лотом, получила независимое подтверждение в более поздних исследованиях налогов на очаги, проведенных Норманом Паундсом и Чарльзом Румом[237]. Цифра в более чем 20 миллионов совпадает и с высоким уровнем смертности по Бенедиктову (50–60 процентов) во Франции в 1347–1351 гг. На сайте Национального института статистики и экономических исследований (INSEE) говорится, что 2 411 149 очагов в 24 150 приходах королевства Франция в 1328 г. свидетельствуют о том, что в стране тогда жили 19 миллионов человек, или на три миллиона меньше, чем по данным Лота[238]. Помня все это, можно предположить, что цифра в 20,4 миллиона человек по состоянию на 1300 г. не слишком сильно выросла до времен «Черной смерти», достигнув пика в 21 миллион человек в 1340 г. Это меньше, чем максимальная жизнеспособная плотность населения в 103 человека на квадратную милю, которая оказалась пределом для Англии в 1700 г., и меньше, чем 22,6 миллиона (92 человека на квадратную милю) во Франции в 1700 г. Из этой цифры был вычислен 50-процентный спад населения в 1347–1351 гг., согласно данным Бенедиктова о смертности. Следующая сравнительно надежная цифра населения Франции – около 19,5 миллиона человек в середине XVI в.[239] Соответственно, населению в 21 миллион человек, переживших 50-процентную смертность, нужно было ежегодно расти на 0,31 процента в год, чтобы к 1550 г. достичь 19,5 миллиона. Используя этот коэффициент, для 1450 г. мы получаем население Франции, равное примерно 14,3 миллиона человек. Это очень близко к предположению Паундса и Рума, что плотность населения Франции около 1450 г. составляла примерно две трети от показателей 1328 г. Соответственно, эти данные были взяты для табл. 1.2. Источники по другим векам приводятся в сноске[240].

Италия

Применив коэффициент смертности в Италии по Бенедиктову (50–60 процентов) к цифрам, приведенным Федерико и Маланимой в их статье 2004 г., мы увидим, что население Италии до чумы 1347–1351 гг. составляло около 14,9 миллиона человек[241]. Плотность населения в 128 человек на квадратную милю значительно превышает и 103 на квадратную милю в Англии 1700 г., и 92 во Франции того же года. Более высокая плотность населения возможна при наличии достаточно развитых торговых сетей, что показывает высокая плотность в Голландии и Бельгии 1700 г. (153 и 172 человека на квадратную милю, соответственно), но очень трудно предположить, как Италии в 1300 г. удалось поддерживать население настолько большее, чем в любой другой период до 1700 г., несмотря даже на все достижения в торговле, – особенно учитывая, что очень немногие соседние страны в то время производили легко перевозимые крупные излишки пищи. По этой причине считается, что в своих расчетах по «Черной смерти» в Италии Бенедиктов ошибся в бо́льшую сторону. Тем не менее поскольку его цифры смертности еще не были опубликованы, когда Федерико и Маланима писали свою статью, выходит, что они, скорее всего, не предполагали, что население Италии в 1300 г. могло составлять 13 миллионов человек. Таким образом, я предпочел взять пересмотренные в бо́льшую сторону цифры по Италии из книги Маланимы Pre-modern European Economy (2009); в первой главе этой книги говорится, что в 1300 г. в Италии жило 12,5 миллиона человек. Источники по другим векам приводятся в сноске[242].

ТАБЛИЦА 1.2. Население Англии, Франции и Италии (в миллионах человек). Все суммы и проценты были рассчитаны до округления в большую или меньшую стороны до двух или трех знаков после запятой

Европа и остальной мир

Цифры в табл. 1.2 заставляют нас иначе посмотреть на оценки численности населения, приведенные в начале приложения. Согласно цифрам, приведенным Ливи Баччи для 1550 г., суммарное население Англии, Франции и Италии равнялось 35 процентам всего населения Европы. Цифры Маланимы говорят, что Англия, Уэльс, Франция и Италия в сумме составляли 27,5 миллиона из 84,85 миллиона всего населения Европы в 1500 г.; если вычесть из этого население Уэльса, составлявшее около 300 тысяч, получится, что Англия, Италия и Франция вместе составляли 32 процента всего населения Европы. Продолжая пользоваться оценками Маланимы, мы получаем, что население трех этих стран составляло 33 процента всего населения Европы в 1400 г., 34,9 процента – в 1300, 34 процента – в 1200, 35 процентов – в 1100 и 34,5 процента – в 1000 г… Все кажется очень последовательным: не менее 32 процентов, не более 35. Цифры в табл. 1.2 по 1500, 1600 и 1700 гг. тоже говорят о том, что эти три страны постоянно составляли 33 процента всего населения Европы вплоть до Сельскохозяйственной революции. Если население Европы можно оценить, воспользовавшись тремя этими странами как 33 процентами из всей выборки, то, умножая численность населения из табл. 1.2 на 3, можно получить примерную цифру, в табл. 1.3 обозначенную как метод А. Или же, используя цифры роста, вычисленные в табл. 1.2 для трех стран, и проецируя их обратно от 84 миллионов в 1500 г. (с этой цифрой согласно большинство историков), мы получим примерную цифру по методу Б. Цифры довольно хорошо согласуются с 42,1 миллиона человек в 1000 г., полученными в качестве среднего арифметического из данных демографов, упомянутых в начале приложения. Кроме того, они коррелируют и с расчетами Маланимы (которые по сравнению с другими источниками завышены) для 1200 и 1400 г. Однако показатели для 1300 г. получаются намного выше, чем предположил какой-либо из вышеупомянутых демографов.

ТАБЛИЦА 1.3. Оценки населения Европы в 1000–1500 гг. (в миллионах человек)

Цифры в табл. 1.2, которые лежат в основе методов А и Б, базируются на самых надежных данных, доступных в Европе. Нет никаких причин предполагать, что три эти страны лишь в 1300 г. вдруг резко отступили от пропорции и не составляли треть населения Европы. Соответственно, выходит, что население Европы в 1300 г. действительно выросло до 112 миллионов. Что интересно, в следующий раз, когда три страны снова достигли совокупного населения 37 миллионов, в 1700 г., население всего континента составляло уже 125 миллионов. Поскольку это произошло еще до Сельскохозяйственной революции, это может послужить еще одним подтверждением теории, что Европа до «Черной смерти» могла прокормить 112 миллионов человек.

Причина, по которой европейские демографы не выдвигали подобной теории ранее, скорее всего, в том, что никто по-настоящему не мог оценить, насколько же смертоносной была «Черная смерть». Данные Бенедиктова говорят о намного большем сокращении численности населения, чем могли себе представить демографы до 2004 г. Но не стоит предполагать, что мы полностью приняли выводы Бенедиктова о депопуляции за чистую монету; мы на самом деле действовали с известной осторожностью, использовав значительно меньший показатель смертности, чем в его работе. Многие историки предполагали, что население Англии в 1300 г. превышало пять миллионов, а Лот говорил о 22 миллионах во Франции. Если взять цифру в 55 процентов умерших в Англии в 1348–1351 гг. (это все еще меньше, чем 62,5 процента, предложенные Бенедиктовым), то получится, что в 1300 г. население Англии составляло 5,8 миллиона человек, что увеличивает население нашей выборки из трех стран на целый миллион. Если добавить еще миллион для Франции, основываясь на исследованиях Лота, то получается, что в Европе жило почти 120 миллионов. Таким образом, цифру в 112 миллионов человек для Европы можно считать даже заниженной, несмотря на то что она выше, чем кто-либо предполагал ранее.

В табл. 1.4 и во всей книге я использовал цифры, полученные методом Б. Для населения Европы с 1500 г. и далее я использовал цифры из Population History of Europe Ливи Баччи (с. 8–9). Цифра по 2000 г. взята из доклада ООН «World Population Prospects: The 2012 Revision» (2013). Для оценки населения мира в следующей таблице я использовал цифры Ж.-Н. Бирабена, на которые ссылается Управление переписи населения США[243]. В таблице нет поправки на более высокое население Европы в 1300 г.

ТАБЛИЦА 1.4. Население Европы и мира (в миллионах человек)

Благодарности

Для начала я хочу поблагодарить своего редактора Йорга Хенсгена за потрясающую работу над книгой. И за терпение. И за советы по богословию. Еще я хочу поблагодарить своего литературного агента Джима Гилла и моего выпускающего редактора Стюарта Уильямса за содействие и поддержку.

Особой благодарности заслуживают Джон и Энн Кассоны. Они пригласили меня выступить с речью в честь 1100-й годовщины Эксетерской епархии в 2009 г., и эта речь помогла мне сформулировать мысли, изложенные в заключении книги. А еще они продали нам старый дом, который вы увидите в заключении главы о XIII в. и еще несколько раз после. Это не только полезная точка отсчета. Жить в здании, где есть физические и документальные свидетельства о восьми из десяти описываемых веков, очень интересно.

Несколько человек давали мне советы, пока я собирал данные для этого исследования и доводил его до ума. В частности, я хочу поблагодарить профессора Джонатана Барри за комментарии к книге в целом, доктора Пола Драйбурга за рекомендации по главам о Средних веках, доктора Эндрю Хайнда за советы по тому, как подходить к оценке уровня населения, и Джонатана Кэмпа за отзывы о моих взглядах на различных философов. Кроме того, я благодарен Мартину Эмису за предложение ознакомиться с аргументами Стивена Пинкера о спаде насилия в XVI в.

Хочу поблагодарить свою маму Джуди Мортимер за рассказ о том, как электрическая бытовая техника изменила качество жизни нашей семьи в XX в. Еще я очень благодарен своим кузенам Чарльзу и Саре Ридам за то, что они разрешили мне пожить с семьей в их летнем домике в Суффолке. За время нашего пребывания там несколько раз отключали свет, и каждое из этих отключений помогало мне все лучше осознать, насколько же мы зависимы от электричества.

Еще я хочу поблагодарить всех – их слишком много, чтобы перечислять поименно, – кто за прошедшие годы терпеливо обсуждал со мной изменения и выражал свои взгляды. Этой книги не существовало бы, если бы их так не увлекла идея. В частности, я хочу поблагодарить свою соседку в Мортонхэмпстеде, Майю Холмс, которая разъяснила мне всю важность фотографии «Восход Земли». Еще я должен поблагодарить Джеймса Киднера за то, что он рассказал мне об опросе Gallup о важности религии в разных уголках мира, каноника Билла Жирара за то, что познакомил меня с некоторыми трудами папы Бенедикта, доктора Марка Морриса за его мудрые слова о норманнском вторжении и процессе «цивилизования» англичан и, наконец, Ника Хэзелла за историю о фермерах-пенсионерах, которые назвали самым важным изменением, случившимся в их жизни, появление резиновых сапог. А еще я хочу сказать спасибо ведущей BBC, которая подводила итоги XX в. поздним декабрьским вечером 1999 г. и произнесла те самые слова, которые вдохновили книгу.

И, наконец, самая моя большая благодарность – Софи.

* * *

Примечания

1

Данные по Европе см. в N. J. G. Pounds, An Economic History of Medieval Europe (1974), p. 99. На отсутствие наличных денег в Девоне и Корнуолле я обратил внимание после статьи Генри Ферберна, которую тот подал в Лондонское медиевистическое общество в апреле 2012 г.

Примечание: если не указано иного, источники в сносках изданы в Лондоне.

2

C. H. Haskins, The Renaissance of the Twelfth Century (2nd edn., 1955, 5th imp., 1971), p. 72.

3

Более полные данные по Девону вы найдете в книге Bill Hardiman and Ian Mortimer, A Guide to the History and Fabric of St Andrew’s Church, Moretonhampstead (Friends of St Andrew’s, 2012), pp. 4–5. Цифры по Падерборну – в The New Cambridge Medieval History, vol. 3, p. 46.

4

Christopher Holdsworth, Domesday Essays (Exeter, 1986), p. 56; Neil S. Rushton, «Parochialisation and Patterns of Patronage in 11th Century Sussex», Sussex Archaeological Collections, 137 (1999), pp. 133–152, at p. 134.

5

Rushton, «Parochialisation», Appendix 1.

6

Цитата по Pierre Bonassie, trans. Jean Birrell, From Slavery to Feudalism in South-western Europe (Cambridge, 1991), p. 1.

7

Цитата Григория Великого – парафраз из Frederik Pijper, «The Christian Church and Slavery in the Middle Ages», American Historical Review, 14, 4 (July 1909), pp. 675–695, at p. 676. Информация о св. Геральде Аврилакском – из Bonassie, Slavery to Feudalism, p. 55.

8

John Gillingham, «Civilising the English? The English Histories of William of Malmesbury and David Hume», Historical Research, 74, 183 (February 2001), pp. 17–43, esp. p. 36. Спасибо доктору Марку Моррису за то, что обратил мое внимание на эту публикацию.

9

Plinio Prioreschi, A History of Medicine. Vol. 5: Medieval Medicine (Omaha, 2003), p. 171.

10

Marc Morris, The Norman Conquest (2012), p. 334.

11

Michael Hart, The 100 (1st edn, 1978, 2nd edn, 1992).

12

Maurice Keen, Chivalry (1984), p. 88.

13

John Langdon, Horse, Oxen and Technological Innovation (Cambridge, 1986), p. 98.

14

Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), p. 17.

15

David Knowles and R. Neville Hadcock, Medieval Religious Houses: England and Wales (2nd edn, 1971), p. 494; John T. Appleby, The Troubled Reign of King Stephen (1969), p. 191.

16

Jacques LeGoff, trans. Arthur Goldhammer, The Birth of Purgatory (1986), pp. 222–223.

17

C. H. Haskins, The Renaissance of the Twelfth Century (2nd edn, 1955, 5th imp., 1971), pp. 38–39.

18

Ibid., p. 71.

19

Ralph Norman, «Abelard’s Legacy: Why Theology is Not Faith Seeking Understanding», Australian eJournal of Theology, 10 (May 2007), p. 2; M. T. Clanchy, Abelard: A Medieval Life (Oxford, 1999), p. 5.

20

По выражению Чарльза Хомера Хаскинса, «через руки Герарда Кремонского в Западную Европу попало больше арабской науки, чем какими-либо иными путями». См. Haskins, Renaissance, p. 287.

21

Roy Porter, The Greatest Benefit to Mankind (1997), p. 110.

22

Plinio Prioreschi, A History of Medicine. Vol. 5: Medieval Medicine (Omaha, 2003), pp. 168–169.

23

Vivian Nutton, «Medicine in Late Antiquity and the Early Middle Ages», in Lawrence I. Conrad et al. (eds), The Western Medical Tradition 800 BC to 1600 AD (Cambridge, 1995), pp. 71–87.

24

Stanley Rubin, Medieval English Medicine (Newton Abbot, 1974), p. 105.

25

Haskins, Renaissance, pp. 322–327.

26

Maurice Keen, Chivalry (Yale, 1984), p. 87.

27

Епископ Винчестерский взимал традиционный подушный налог в один пенни с мужчин старше 12 лет в своей усадьбе Тонтон в Сомерсете, и эти доходы отмечаются на трубных свитках епископа каждый год, начиная с 1209 г. Цифры увеличились с 2 фунтов 11 шиллингов в 1209 г. (612 мужчин) до 6 фунтов 4 шиллингов (1488 мужчин) в 1311 г. – прирост на 0,85 процента в год. См. N. J. G. Pounds, An Economic History of Medieval Europe (1974), p. 145.

28

Samantha Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs in England and Wales to 1516», http://www.history.ac.uk/cmh/gaz/gazweb2.html. (Дата обращения: 13.03.2014.)

29

Цит. по: Pounds, Economic History, p. 251.

30

Ibid., p. 100.

31

Fernand Braudel, Civilisation and Capitalism, 15th—18th Centuries (3 vols, 1984), III, p. 93; Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs».

32

Braudel, Civilisation and Capitalism, III, p. 27.

33

Braudel, Civilisation and Capitalism, III, p. 113.

34

Letters, «Gazetteer of Markets and Fairs».

35

Michael Clanchy, From Memory to Written Record: England 1066–1307 (2nd edn, 1993).

36

Цитата по W. L. Warren, King John (1961), pp. 245–246.

37

William Woodville Rockhill (ed.), The Journey of William of Rubruck to the Eastern Parts of the World 1253–1255 (1900), pp. 211, 223.

38

Robert S. Gottfried, The Black Death (1983), p. 25.

39

Адаптировано из примера, приведенного в Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), pp. 19–20.

40

Эта цифра основана на моих пересмотренных данных численности населения Европы в 1300 г. (см. Приложение).

41

В Ole J. Benedictow, The Black Death, 1346–1353: The Complete History (2004) приводится цифра смертности в Англии в 1348–1351 гг. в 62,5%. Цифру в 45% см. в Приложении.

42

Benedictow, Black Death, p. 283, цитата из Marchionne di Coppo Stefani, trans. in J. Henderson, «The Black Death in Florence: Medical and Communal Responses», in Death in Towns (1992), p. 145.

43

Benedictow, Black Death, p. 291 (смертность во Флоренции); Gottfried, Black Death (1983), p. 47 (Боккаччо).

44

Gottfried, Black Death, p. 49.

45

Benedictow, Black Death, p. 356.

46

История об английском корабле цитируется многими писателями; в Benedictow, Black Death, p. 156 предполагается, что это произошло в начале июля 1349 г.

47

Benedictow, Black Death, p. 383.

48

Clifford Rogers, War Cruel and Sharp: English Strategy under Edward III, 1327–1360 (2000), pp. 40–41.

49

Sir Herbert Maxwell (ed.), The Chronicle of Lanercost (1913), p. 271.

50

Ian Mortimer, The Perfect King (2006), pp. 20–21; Rupert Taylor, The Political Prophecy in England (New York, 1911; rep. 1967), pp. 160–164; T. M. Smallwood, «Prophecy of the Six Kings», Speculum, 60 (1985), pp. 571–592.

51

Часто встречается утверждение, что лучники Эдуарда III были валлийцами. Джим Брэдбери обсуждает его во всех подробностях в книге The Medieval Archer (Woodbridge, 1985; rep. 1998), pp. 83–90, и приходит к выводу, что доказательств у него нет. На самом деле первые лучники, добившиеся серьезных тактических успехов, были англичанами. Это подтверждается свидетельствами из первой части правления Эдуарда III. В 1334 г. король и его аристократы предоставили соответственно 481 и 771 конного лучника, но в то же время король вызвал 4000 лучников из Ланкашира и более 5000 из Йоркшира (см. мою биографию Эдуарда III, The Perfect King, pp. 119–120). Хотя Брэдбери и говорит, что длинный лук «не принадлежит какому-то определенному региону» (Medieval Archer, p. 84), поразительно, насколько же Эдуард III полагался на северные графства в плане поставок длинных луков в первые годы правления. В более поздние годы лучшими в стране считались лучники из графства Чешир.

52

Louise Ropes Loomis, The Council of Constance (1961), pp. 316, 456.

53

Там же, pp. 340–341. В 1415 г. в Англии было 17 архиепископов и епископов, в Уэльсе 4, в Шотландии 13 (они не были верны Генриху V), а в Ирландии 34 (большинство из них не были верны Генриху V).

54

J. R. Lumby (ed.), Chronicon Henrici Knighton, vel Cnitthon, monachi Leycestrensis (2 vols, 1889–1895), ii, p. 94.

55

T. B. James and J. Simons (eds), The Poems of Laurence Minot, 1333–1352 (Exeter, 1989), p. 86.

56

Chris Given-Wilson (ed.), Parliamentary Rolls of Medieval England (CD ROM ed., Woodbridge, 2005), Parliament of 1382.

57

Joshua Barnes, The History of that Most Victorious Monarch, Edward III (1688), предисловие.

58

Rogers, War Cruel and Sharp, p. 1.

59

Дальнейшие аргументы на эту тему см. в Ian Mortimer, «What Hundred Years War?», History Today (October, 2009), pp. 27–33.

60

C. R. Boxer, The Portuguese Seaborne Empire 1415–1825 (1969), p. 26.

61

Точные измерения окружности Земли уже существовали – Эратосфен и Посидоний еще в античный период вычислили ее с точностью до ближайшей тысячи миль, – но их работы Колумбу были неизвестны.

62

Jean Gimpel, The Medieval Machine (2nd edn, 1988), p. 153. В том же десятилетии в кастильском манускрипте описываются астрономические часы, которые работают на капающей ртути.

63

Ian Mortimer, The Perfect King (2006), p. 288.

64

Gimpel, Medieval Machine, p. 169.

65

Lynn White Jr., Medieval Technology and Social Change (OUP paperback edn, 1964), pp. 125–126; Ian Mortimer, The Fears of Henry IV (2007), pp. 92–93.

66

White, Medieval Technology, p. 127.

67

The National Archives, Kew, London: DL 28/1/2fol. 15v.

68

Lucy Toulmin Smith (ed.), Expeditions to Prussia and the Holy Land Made by Henry Earl of Derby (1894), p. 93.

69

Chris Woolgar, The Senses in Medieval England (2006), p. 139. Два дешевых зеркала стоили 15 шиллингов 5 пенсов и 7 шиллингов 9 пенсов; третье зеркало, украшенное драгоценными камнями, стоило 13 фунтов 10 шиллингов.

70

Возможно, Гутенберг не «изобрел» печатный станок, а узнал об этой идее. Как сейчас хорошо известно, литерная печать в Китае появилась на несколько веков раньше, чем на Западе, а в Корее ее начали использовать за несколько десятилетий до Гутенберга. Также говорят, что Лауренс Янсзон Костер из Харлема печатал тексты на латыни с помощью деревянных литер еще в начале 1420-х, до пожара, уничтожившего его родной город. Ксилографическая печать определенно была известна на Западе за несколько десятков лет до Гутенберга. Asa Briggs and Peter Burke, A Social History of the Media (2005), p. 31.

71

Ibid., p. 33.

72

Evan T. Jones and Alwyn Ruddock, «John Cabot and the Discovery of America», Historical Research, 81 (2008), pp. 224–254.

73

Asa Briggs and Peter Burke, A Social History of the Media (2005), p. 13.

74

Первая Библия на церковнославянском языке («Острожская Библия») была издана еще в 1581 г. Автор, судя по всему, имеет в виду «Елизаветинскую Библию» 1751 г., использующуюся и по настоящее время. (Прим. пер.)

75

Asa Briggs and Peter Burke, A Social History of the Media (2005), p. 15.

76

Roy Porter, The Greatest Benefit to Mankind (1997), p. 132.

77

W. B. Stephens, «Literacy in England, Scotland and Wales 1500–1900», History of Education Quarterly, 30, 4 (1990), pp. 545–571, at p. 555.

78

Другие примеры в Англии: епископы Херефордский и Линкольнский, активно сопротивлявшиеся Эдуарду II; Джон Стратфорд, архиепископ Кентерберийский, пытавшийся сопротивляться Эдуарду III; Томас Арундел, архиепископ Кентерберийский, противостоявший Ричарду II; Ричард Скроп, архиепископ Йоркский, противостоявший правительству Генриха IV; кардинал Бофор, который пытался устроить отречение Генриха IV.

79

William P. Guthrie, The Later Thirty Years War (2003), p. 16; Geoffrey Parker, «The Military Revolution 1560–1660 – a Myth?», Journal of Modern History, 48, 2 (1976), pp. 195–214, at p. 199.

80

Дебаты начались после выхода книги Michael Roberts, The Military Revolution 1560–1660 (Belfast, 1956).

81

Об изобретении стремян см. Lynn White Jr., Medieval Technology and Social Change (OUP paperback edn, 1964), pp. 1–39, esp. p. 24.

82

Кроме всего прочего, на примере Японии видно, что, по крайней мере, в этой стране появление амбициозного и сильного государства привело к спросу на огнестрельное оружие, а не наоборот. См. Stephen Morillo, «Guns and Government: A Comparative Study of Europe and Japan», Journal of World History, 6, 1 (1995), pp. 75–106.

83

Parker, «Military Revolution», p. 206.

84

Geoffrey Parker, Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), p. 32.

85

C. R. Boxer, The Portuguese Seaborne Empire (1969), p. 49.

86

110 убийств на 100 000 человек примерно равняется 165 убийствам на 100 000 взрослых – цифра, примерно равная показателям Додж-Сити. См.: Carl I. Hammer Jr., «Patterns of Homicide in a Medieval University Town: Fourteenth-century Oxford», Past & Present, 78 (1978), pp. 3–23, at pp. 11–12; Randolph Roth, «Homicide Rates in the American West», http://cjrc.osu.edu/homicide-rates-american-west-randolph-roth. (Дата обращения: 20.01.2014.)

87

Manuel Eisner, «Long-term Historical Trends in Violent Crime», Crime and Justice, 30 (2003), pp. 83–142, at p. 84.

88

Этот график основан на цифрах, приведенных в Eisner, «Long-term Historical Trends». Данные по Англии – среднее арифметическое между показателями 1400 и 1600 гг., а цифра по 1700 г. в Италии – среднее арифметическое между показателями 1650 и 1750 гг.

89

Stephen Pinker, The Better Angels of Our Nature (2011), pp. 77–97.

90

Ibid., pp. 91–92.

91

Stephen Broadberry, Bruce Campbell, Alexander Klein, Mark Overton and Bas van Leeuwen, British Economic Growth 1270–1870 (2011). Более полную статистику вы найдете в таблице ВВП на душу населения в Заключении (раздел «Личное обогащение»), позаимствованной из того же источника.

92

B. R. Mitchell, British Historical Statistics (1988, paperback edn, 2011), pp. 166–169.

93

Pinker, Better Angels, p. 89.

94

Azar Gat, «Is War Declining – and Why?», Journal of Peace Research, 50, 2 (2012), pp. 149–157, at p. 149.

95

Eisner, «Long-term Historical Trends», p. 107, цитата из Randolph Roth, «Homicide in Early Modern England, 1549–1800: The Need for a Quantitative Synthesis», Crime, History and Society, 5, 2 (2001), pp. 33–68.

96

Цит. по: Henry Kamen, The Iron Century: Social Change in Europe 1550–1660 (1971), p. 6.

97

Henry Kamen, The Iron Century: Social Change in Europe 1550–1660 (1971), p. 13 (Женева и Париж); E. A. Wrigley and R. S. Schofield, The Population History of England 1541–1871: A Reconstruction (1981), pp. 532–533.

98

Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), p. 17.

99

Parker, The Global Crisis, pp. 17, 57.

100

Cecile Augon, Social France in the XVIIth Century (1911), pp. 171–172, 189, цит. по: Internet Modern History Sourcebook, http://www.fordham.edu/halsall/mod/17france-soc.asp (открыто 22 января 2014 г.: «200 умерших на обочине»); Kamen, Iron Century, pp. 34–35 («гниющее мясо»).

101

Parker, Global Crisis, p. 100.

102

О среднем росте в армии – Ibid., p. 22.

103

James Sharpe, Instruments of Darkness: Witchcraft in Early Modern England (1996; paperback edn, 1997), pp. 256–257.

104

Данные в этой таблице взяты из таблиц 2.3–2.5 в Ian Mortimer, «Medical Assistance to the Dying in Provincial Southern England, circa 1570–1720» (University of Exeter PhD thesis, 2 vols, 2004), pp. 92–93. Выборка состоит из 9689 завещаний, связанных с имуществом умерших мужчин в Кентерберийской епархии. Даты, указанные в таблице, – центральные точки периодов 1570–1599, 1600–1629, 1630–1659 (1649), 1660–1689 и 1690–1719. Отметим также, что данные за 1650–1659 гг. отсутствуют, так что дата «1645» на самом деле означает данные за 1630–1649 гг. Набор графиков, основанных на этих данных, но с поправкой на общественное положение покойных, можно найти в опубликованной версии диссертации: Ian Mortimer, The Dying and the Doctors: The Medical Revolution in Seventeenth-Century England (Royal Historical Society, 2009), pp. 19–20.

105

Teerapa Pirohakul and Patrick Wallis, «Medical Revolutions? The Growth of Medicine in England, 1660–1800», LSE Working Papers № 185 (January 2014). Доступно по ссылке http://www.lse.ac.uk/economicHistory/workingPapers/2014/WP185.pdf. (Дата обращения: 29.04.2014.)

106

Ian Mortimer, «Index of Medical Licentiates, Applicants, Referees and Examiners in the Diocese of Exeter 1568–1783», Transactions of the Devonshire Association, 136 (2004), pp. 99–134, at p. 128. Джошуа не просто получил квалификацию как уроженец Мортонхэмпстеда: он жил в приходе, о чем говорит крещение здесь его сына в 1666 г. и его похороны в 1672. Его сын, которого тоже звали Джошуа, получил лицензию хирурга в 1700 г.

107

Цит. по: Ralph Houlbrooke, Death, Religion and the Family in England 1480–1750 (Oxford, 1998), pp. 18–19.

108

См.: Mortimer, Dying and the Doctors, p. 211.

109

http://www2.census.gov/prod2/statcomp/documents/CT1970p2–13.pdf. (Дата обращения: 02.01.2014.)

110

http://www.lib.utexas.edu/maps/historical/ward_1912/america_north_colonization_1700.jpg. (Дата обращения: 02.01.2014.)

111

Fernand Braudel, Civilisation and Capitalism. Vol. 3: The Perspective of the World (1979), p. 190; C. R. Boxer, The Portuguese Seaborne Empire (1969), p. 114.

112

Braudel, Civilisation and Capitalism, p. 522.

113

Joan Thirsk and J. P. Cooper, Seventeenth Century Economic Documents (Oxford, 1972), p. 780.

114

Jancis Robinson, The Oxford Companion to Wine (Oxford, 1994), p. 363.

115

Kamen, Iron Century, p. 167.

116

Faramerz Dabhoiwala, The Origins of Sex (2012), p. 43.

117

Название штата Maryland звучит похоже на Merryland – «веселая земля». (Прим. пер.)

118

Shakespeare’s England: An Account of the Life and Manners of his Age (2 vols, 1917), I, p. 202.

119

R. C. Tombs, The Bristol Royal Mail: Post, Telegraph, and Telephone (n.d.), p. 11.

120

Например, Plymouth and Dock Telegraph and Gazette за 4 мая 1822 г. Иллюстрацию вы найдете во втором фотоприложении к этой книге.

121

Fernand Braudel, Civilisation and Capitalism. Vol. 3: The Perspective of the World (1979), pp. 316–317.

122

Asa Briggs and Peter Burke, A Social History of the Media (2005), p. 81.

123

Говорят, что на Оркнейских островах об отречении Якова II узнали лишь через три месяца. J. H. Markland, «Remarks on the Early Use of Carriages», Archaeologia, 20 (1824), p. 445.

124

London Magazine, 3 (July–Dec. 1784), p. 313.

125

Gentleman’s and London Magazine, or Monthly Chronologer (1785), p. 86.

126

Mark Overton, http://www.ehs.org.uk/dotAsset/c7197ff4–54c5–4f85-afad-fb05c9a5e1e0.pdf («карикатура»); http://www.bbc.co.uk/history/british/empire_seapower/agricultural_revolution_01.shtml (принижение значения). (Дата обращения: 30.01.2014.)

127

John Mortimer, The Whole Art of Husbandry or the Way of Managing and Improving Land (2 vols, 4th edn, 1716), i, pp. 32–33, 131, 157–160; II, p. 177.

128

Liam Brunt, «Mechanical Innovation in the Industrial Revolution: The Case of Plough Design», Economic History Review, New Series, 56 (2003), pp. 444–477.

129

Выращивание картофеля, конечно, помогало, но к 1801 г. под него было выделено не более 2% сельскохозяйственных угодий. См. Mark Overton, Agricultural Revolution in England (Cambridge, 1996), p. 102.

130

E. A. Wrigley, «The Transition to an Advanced Organic Economy: Half a Millennium of English Agriculture», Economic History Review, New Series, 59, 3 (August 2006), pp. 435–480 at p. 440.

131

Wrigley, «Transition», p. 451.

132

Claude Masset, «What Length ofLife Did Our Forebears Have?», Population & Societies, 380 (2002), www.ined.fr/fichier/t_publication/474/publi_pdf2_pop_and_soc_english_380.pdf (Дата обращения: 27.01.2104.), цитата из Élise de La Rochebrochard, «Age at Puberty of Girls and Boys in France: Measurements from a Survey on Adolescent Sexuality», Population: An English Selection, 12 (2000), pp. 51–80; Peter Laslett, «Age at Menarche in Europe since the Eighteenth Century», Journal of Interdisciplinary History, 2, 2 (1971), pp. 221–236.

133

Ian Davidson, «Voltaire in England’England», Telegraph, 9 April 2010.

134

http://www.constitution.org/jjr/ineq_04.htm. (Дата обращения: 24.02.2014.)

135

Faramerz Dabhoiwala, The Origins of Sex (2012), pp. 57–59.

136

Ibid., p. 66.

137

Ibid., pp. 103 (Локк), 108 (Юм).

138

Cyril Bryner, «The Issue of Capital Punishment in the Reign of Elizabeth Petrovna», Russian Review, 49 (1990), pp. 389–416, at pp. 391 (отмена), 416 (непопулярность меры).

139

Между 1651 и 1690 гг. в Амстердаме казнили 824 человека, а между 1761 и 1800 – 839. Учитывая рост населения города (с 180 000 до 220 000 человек), это как раз дает нам уменьшение количества казней на шестую часть. См.: See Petrus Cornelis Spierenburg, The Spectacle of Suffering (Cambridge, 1984), p. 82. В Олд-Бейли в Лондоне за 20 лет (1680–1699) судьи выслушали 6244 дела и вынесли 1082 смертных приговора (17,3%). Через 100 лет (1780–1799) они выслушали 14 791 дело и вынесли 1681 приговор о смертной казни (11,2%). Цифры взяты с сайта http://www.oldbaileyonline.org/. (Дата обращения: 27.04.2014.)

140

Murray Newton Rothbard, Economic Thought before Adam Smith: An Austrian Perspective on the History of Economic Thought (2 vols, 1995; 2nd edn, 2006), I, p. 346.

141

Juliet Gardiner and Neil Wenborn (eds), The History Today Companion to British History (1995), p. 63.

142

То были Эксетерский банк (1769), Девонширский банк (1770), Городской банк (1786), Генеральный банк (1792) и Западный банк (1793). http://www.exetermemories.co.uk/em/banks.php. (Дата обращения: 27.03.2014.)

143

Eric Hobsbawm, The Age of Revolution 1789–1848 (1962), p. 46.

144

A. E. Musson, The Growth of British Industry (1978), p. 60.

145

Gregory Clark and David Jacks, «Coal and the Industrial Revolution 1700–1869», European Review of Economic History, 11 (2007), pp. 39–72, at p. 44.

146

Richard Brown, Society and Economy in Modern Britain 1700–1850 (2002), p. 58.

147

Clark and Jacks, «Coal and the Industrial Revolution», p. 47.

148

Eric H. Robinson, «The Early Diffusion of Steam Power», Journal of Economic History, 34 (1974), pp. 91–107, at p. 97.

149

J. J. Mason, «Sir Richard Arkwright (1732–1792), Inventor of Cotton-Spinning Machinery and Cotton Manufacturer», ODNB.

150

Neil McKendrick, «Josiah Wedgwood and Factory Discipline», Historical Journal, 4 (1961), pp. 30–55, at p. 33.

151

Статистика в этом абзаце позаимствована из Brown, Society and Economy, pp. 51 (хлопок), 56 (чугун), 48 (патенты). Цифра в 22 патента в 1700–1709 гг. была изменена на 31 в соответствии с официальными цифрами: http://www.ipo.gov.uk/types/patent/p-about/p-whatis/p-oldnumbers/p-oldnumbers-1617.htm. (Дата обращения: 02.02.2014.)

152

Robert Woods, «Mortality in Eighteenth-Century London: A New Look at the Bills», Local Population Studies, 77 (2006), pp. 12–23, table 2 (1700, 1800); Geoffrey Chamberlain, «British Maternal Mortality in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries», Journal of the Royal Society of Medicine, 99 (2006), pp. 55963, figure 1 (1900). Цифра по 1900 г. – средняя по всей Англии, а не конкретно по Лондону.

153

График основан на цифрах в книге: Paul Bairoch and Gary Goertz, ‘Factors of Urbanisation in the Nineteenth Century Developed Countries: A Descriptive and Econometric Analysis’, Urban Studies, 23 (1986), pp. 285305, at pp. 288, 291.

154

B. R. Mitchell, British Historical Statistics (1988, paperback edn, 2011), pp. 545–547.

155

Данные для этой таблицы были скачаны 5 февраля 2014 г. из Internet Modern History Sourcebook: http://www.fordham.edu/halsall/mod/indrevtabs1.asp. Этот источник ссылается на The Fontana Economic History of Europe, vol. 4, part 2. Статистика по Великобритании не сходится с вышеприведенной (она взята из British Historical Statistics), так что в таблице она не приводится.

156

Эта информация была получена из реестров сумасшедшего дома Св. Фомы, Боухиллаус, Эксетер, которые сейчас хранятся в Девонском управлении статистики под номером 3992F.

157

C. R. Perry, «Sir Rowland Hill», ODNB.

158

http://www.theiet.org/resources/library/archives/featured/francis-ronalds.cfm. (Дата обращения: 06.02.2014.)

159

Информация по США – из http://www2.census.gov/prod2/statcomp/documents/CT1970p2–05.pdf. Открыто 9 февраля 2014 г. Информация по Великобритании – с сайта British Telecom: http://www.btplc.com/Thegroup/BTsHistory/Eventsintelecommunicationshistory.htm. (Дата обращения: 09.02.2014.)

160

Roy Porter, «The Greatest Benefit to Mankind» (1997), p. 410.

161

Ibid., p. 407.

162

Vivian Nutton, «The Reception of Fracastoro’s Theory of Contagion», Osiris, 2nd series, 6 (1990), pp. 196–234.

163

Porter, Greatest Benefit, p. 412.

164

Эти фотографии можно найти в публикации Daily Mail под названием «Covenants with Death».

165

Эту фразу, часто вырываемую из контекста, Грей произнес во время дебатов в Палате лордов 22 ноября 1830 г. См. Hansard’s Parliamentary Debates.

166

Neil Johnston, «The History of the Parliamentary Franchise», House of Commons Research Paper 13/14 (1 March 2014): http://www.parliament.uk/briefing-papers/RP13–14.pdf. (Дата обращения: 13.02.2014.)

167

Sabine Baring-Gould, Devonshire Characters and Strange Events (1908), pp. 52–69.

168

Непереводимая игра слов: «I have no rights. I have only wrongs».

169

K. D. Reynolds, «Norton [née Sheridan], Caroline Elizabeth Sarah», ODNB.

170

В 1568 г. Мария Корнеллис из Бодмина получила лицензию на хирургические операции в Эксетерской епархии: Ian Mortimer, «Index of Medical Licentiates, Applicants, Referees and Examiners in the Diocese of Exeter 1568–1783», Transactions of the Devonshire Association, 136 (2004), pp. 99–134. Маргарет Пеллинг также сообщила мне, что женщина по имени Адриан Колмен и еще одна, по имени Алиса Глевин, получили лицензии в конце XVI в.: Margaret Pelling and Charles Webster, «Medical Practitioners», in Charles Webster (ed.), Health, Medicine and Morality in the Sixteenth Century (Cambridge, 1979), pp. 165–236, at p. 223. Кроме того, Изабель Уорик из Йорка получила лицензию в 1572 г. К середине XVII в., когда термин «доктор» превратился в синоним «врача», и для экспертных познаний в медицине стало считаться обязательным высшее образование, женщинам запретили получать квалификацию врача.

171

Deborah Simonton, The Routledge History of Women in Europe since 1700 (2006), pp. 118–119.

172

Robert A. Houston, «Literacy», EGO: European History Online, http://unesdoc.unesco.org/images/0000/000028/002898eb.pdf (Дата обращения: 13.02.2014.). UNESCO, Progress of Literacy in Various Countries: A Preliminary Statistical Study of Available Census Data since 1900 (1953); цифры по Великобритании взяты из Sixty-fourth Annual Report of the Registrar General (1901), LXXXVIII.

173

George Orwell, Homage to Catalonia (Penguin edn, 1989), p. 84.

174

За эту историю я благодарен Нику Хейзелу с фермы Вудбарн, Чу-Магна.

175

Цифры для этого графика взяты из B. R. Mitchell, British Historical Statistics (1988, paperback edn, 2011), pp. 541–542.

176

Данные за период 1904–1977 гг. взяты из Mitchell, British Historical Statistics, pp. 557–558; за период 1977–2000 гг. – из Vehicle Licensing Statistics: http://www.dft.gov.uk/statistics/series/vehicle-licensing/. (Дата обращения: 17.02.2014.)

177

Данные по количеству автомобилей в мире взяты из Joyce Dargay, Dermot Gately and Martin Sommer, «Vehicle Ownership and Income Growth, Worldwide: 1960–2030», Energy Journal, 28 (January 2007), pp. 143–170, at pp. 146–147.

178

Mitchell, British Historical Statistics, p. 561.

179

http://www.caa.co.uk/docs/80/airport_data/2000Annual/02.3_Use_of_UK_Airports%201975_2000.xls (Дата обращения: 18.02.2014.). Стоит отметить, что цифры Министерства гражданской авиации не полностью совпадают с цифрами из British Historical Statistics, приведенными выше, за период 1975–1980 гг.

180

227 миллионов в Европе, 71,1 миллиона в США, 4,5 миллиона в Канаде, 3,7 миллиона в Австралии и чуть меньше одного миллиона в Новой Зеландии.

181

David Colman, «Food Security in Great Britain: Past Experience and the Current View’, http://www.agr.kyushu–u.ac.jp/foodsci/4_paper_Colman.pdf. (Дата обращения: 01.07.2014.)

182

Акт Палаты лордов 1999 г. позволил лишь 92 наследственным пэрам остаться членами Палаты лордов.

183

http://www.parliament.uk/documents/commons/lib/research/rp99/rp99–111.pdf. (Дата обращения: 20.02.2014.)

184

Ожидаемая продолжительность жизни женщин при рождении: Австралия – 82,1 года; Австрия – 81,4; Бельгия – 80,9; Германия – 80,6; Греция – 80,8; Исландия – 81,8; Испания – 82,3; Италия – 82,4; Канада – 81,5; Новая Зеландия – 80,9; Норвегия – 81,4; Сингапур – 80,2; Финляндия – 80,9; Франция – 83,1; Швейцария – 82,5; Швеция – 82,0; Япония – 84,7. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин при рождении: Австралия – 76,6 года; Греция – 75,4; Исландия – 77,1; Испания – 75,4; Италия – 76,0; Канада – 76,0; Новая Зеландия – 75,9; Норвегия – 75,7; Сингапур – 80,2; Франция – 75,2; Швейцария – 76,7; Швеция – 77,3; Япония – 77,5. Данные взяты из: http://www.health.gov.au/internet/main/publishing.nsf/Content/FAEAAFF60030CC23CA257BF00020641A/$File/cmo2002_17.pdf. (Дата обращения: 20.02.2014.)

185

Цифра в 10 процентов взята из данных по разным странам этого графика: http://www.health.gov.au/internet/main/publishing.nsf/Content/FAEAAFF60030CC23CA257BF00020641A/$File/cmo2002_17.pdf. Он показывает, что средний возраст активной жизни составляет от 84,5 процента ожидаемой продолжительности жизни в России до 92,8 процента в Дании. Большинство стран находятся на уровне 91 процента, у Великобритании этот показатель составляет 91,3 процента.

186

В онлайн-энциклопедии истории Плимута, которую ведет Брайан Моузли, http://www.plymouthdata.info/Cinemas.htm (Дата обращения: 23.02.2014.), упоминаются следующие заведения: «Театр де Люкс», Юнион-стрит, открыт 10 апреля 1909 г.; «Эндрюс Пикчер Пэлэс», Юнион-стрит, открыт 1 августа 1910 г.; «Белгрейв-Холл», Матли-Плейн, открыт 11 сентября 1911 г.; «Синедром», Эбрингтон-стрит, открыт 27 ноября 1911 г.; «Синема де Люкс», Юнион-стрит, лицензия выдана 23 марта 1910 г.; «Синема Пикчер Пэлэс», Сент-Обин-стрит, открыт 21 мая 1910 г.; «Эмпайр Электрик Театр», Юнион-стрит, открыт к 29 июля 1910 г.; «Морис Таун энд Дистрикт Пикчер Пэлэс», Уильям-стрит, Девонпорт, лицензия выдана 20 октября 1910 г.; «Парагон Пикчер Холл», Воксхолл-стрит, лицензия выдана в декабре 1912 г.; «Пиплс Попьюлер Пикчер Пэлэс», Лоуэр-стрит, лицензия выдана 21 декабря 1910 г.; «Театр Элит Пикчер Плэйхаус», Эбрингтон-стрит, открыт 9 мая 1910 г.; «Тиволи Пикчер Театр», Фор-стрит, Девонпорт, открыт 26 января 1911 г. Кроме того, существовали также «Синедром», Матли-Плейн, открыт до 6 февраля 1914 г.; «Электрик Синема», Фор-стрит, Девонпорт, до января 1912 г.; «Пикчердром», Кэттдаун, лицензия выдана до января 1912 г.

187

http://www.screenonline.org.uk/film/cinemas/sect3.html. (Дата обращения: 23.02.2014.)

188

Mitchell, British Historical Statistics, p. 569.

189

http://www.ofcom.org.uk/static/archive/oftel/publications/research/int1000.htm. (Дата обращения: 23.02.2014.)

190

http://uk.russellhobbs.com/blog/kettles-guide/the-electric-kettle-a-brief-historical-verview/. (Дата обращения: 24.02.2014.)

191

http://collections.museumoflondon.org.uk/Online/object.aspx?objectID=object–39956&rows=1&start=1. (Дата обращения: 24.02.2014.)

192

Сэр Джон Беддингтон 18 декабря 2012 г. провел интересную оценку риска возможных последствий «Кэррингтоновского события» для Великобритании. В докладе говорится, что Великобритания рискует меньше, чем США, потому что линии электропередач в стране намного короче. По оценкам Национальной сети, может быть потеряно до 1% трансформаторной мощности, что приведет к перебоям в поставках электричества в течение нескольких месяцев, а также пострадает авиация. Возможные последствия для цифровой связи менее ясны: http://www.parliament.uk/documents/commons-committees/defence/121220-PM-to-Chair-re-EMP.pdf. (Дата обращения: 02.07.2014.)

193

The Earl of Birkenhead, The World in 2030 AD (1930), p. 27.

194

Abraham Maslow, «A theory of human motivation», Psychological Review, 50 (1943), pp. 370–396. http://psychclassics.yorku.ca/Maslow/motivation.htm. (Дата обращения: 04.01.2014.)

195

Возможно, стоит также добавить, что даже при наличии значительного иммигрантского населения сама иммиграция приводила к росту спроса на пищу, так что этот фактор не нужно рассматривать отдельно от естественного прироста населения.

196

Рост населения в XX в. ограничивался иными факторами, чем доступность пищи – например, сознательным выбором не рожать много детей, – так что корреляция между ростом населения и ростом запасов пищи оказалась нарушена. Способность обслужить всех людей и все их пищевые потребности – это, безусловно, достижение уже XX в. Но достижение и перемена – не одно и то же. Перемена, благодаря которой вместо 90 процентов потребностей людей в пище удовлетворяется 105 процентов (и, соответственно, часть пищи просто выбрасывается), с точки зрения необходимости менее значительна, чем увеличение с 75 до 90 процентов. Даже если в XX в. перемены в удовлетворении физиологических потребностей общества точно равнялись таковым в XIX в., избыток запасов в XX в. не имел отношения к потребностям и, соответственно, был «несущественен», если использовать выражение Маслоу. Однако на деле разрыв настолько значителен, что нет никаких сомнений, что в XIX в. достижения на ниве удовлетворения потребности людей в пище были намного больше. Очевидно, это относится только к Западу: обстоятельства в других регионах мира сильно отличались. Например, в развивающихся странах перемены в XX в. были намного более значительными, чем в XIX в..

197

Pitirim Sorokin, Social and Cultural Dynamics (4 vols, 1943).

198

Henry Kamen, The Iron Century: Social Change in Europe 1550–1660 (1971), p. 43.

199

Sorokin, Social and Cultural Dynamics (1962, single vol. edn), p. 550.

200

Ole J. Benedictow, The Black Death, 1346–1353: The Complete History (2004), p. 251.

201

Benedictow, The Black Death, p. 252; E. A. Wrigley and R. S. Schofield, English Population from Family Reconstitution 1580–1837 (1997), p. 614.

*** Massimo Livi Bacci, Population of Europe (2000), pp. 135, 166. В этих таблицах не приведены данные об Испании в 1750 г., так что была использована цифра 1800 г. Данные по 2000 г. – из списка в примечании 11 в главе 10, среднее арифметическое цифр по мужчинам и женщинам. Цифры по Швеции в 1950 г. – из International Health: How Australia Compares, http://www.aihw.gov.au/WorkArea/DownloadAsset.aspx?id=6442459112. (Дата обращения: 03.03.2014.)

202

Исследование данных по Англии, проведенное Э. Э. Ригли и Р. С. Скофилдом в 1997 г. (в вышеприведенной таблице использованы другие, более поздние цифры), показывает, что ожидаемая продолжительность жизни при рождении в 1591–1611 гг. в среднем составляла 38,18 года, в 1691–1711 гг. – 37,98, а в 1791–1811 гг. – 40,19, так что первоначальный эффект от профессионализации медицины в XVII в. был ничтожен по сравнению с более серьезными опасностями, подстерегавшими в жизни. Рост ожидаемой продолжительности жизни в XVIII в. был сравнительно мал.

203

B. R. Mitchell, British Historical Statistics (1988, paperback edn, 2011), pp. 166–169.

204

Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (2001), p. 264.

205

Stephen Broadberry, Bruce Campbell, Alexander Klein, Mark Overton and Bas van Leeuwen, British Economic Growth 1270–1870 (2011). http://www.lse.ac.uk/economicHistory/seminars/ModernAndComparative/papers2011–12/Papers/Broadberry.pdf. (Дата обращения: 03.03.2014.)

206

R. B. Gordon, M. Bertram and T. E. Graedel, «Metal Stocks and Sustainability», Proceedings of the National Academy of Sciences, 103, 5 (2006), pp. 1209–1214.

207

http://www.worldcoal.org/resources/coal-statistics/coal-steel-statistics/. (Дата обращения: 04.03.2014.)

208

Статья профессора Хокинга, которая служила рекламой для телесериала, была опубликована в конце апреля 2010 г. в нескольких газетах. Впервые она, судя по всему, вышла в Daily Mail 27 апреля 2010 г.

209

Цифра в 58,6 года получена следующим образом: четыре года разгона, за которые будет пройдено 1,4 световых года, столько же – на торможение и 21,3 года на преодоление 19,2 световых лет между достижением максимальной скорости и началом торможения. А затем – столько же для возвращения.

210

1668,9 миллиарда баррелей в 2012 г. в сравнении с 1258,1 миллиарда в 2000. Статистика по ископаемому топливу в этой главе, если не указано иное, – из Statistical Review of World Energy (2013) от BP: http://www.bp.com/content/dam/bp/excel/Statistical-Review/statistical_review_of_world_energy_2013_workbook.xlsx. (Дата обращения: 07.03.2014.)

211

На данный момент 14 процентов электрической энергии в Великобритании производится с помощью экологически устойчивых методов, что равняется 5,2 процента общего потребления. См. Renewable Energy in 2013, pp. 1–2: https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/323429/Renewable_energy_in_2013.pdf (Дата обращения: 28.06.2014.). Очевидно, чтобы повысить объемы экологически устойчивой энергии с 14 до 100 процентов, понадобится не просто еще 86 процентов от нынешних потребностей, но и еще 100 процентов потребностей нового населения, которое появится к 2050 г. – по некоторым расчетам, прирост может составить до 12 миллионов человек.

212

С одного гектара рапса можно произвести 1,1 тонны биодизеля в год, что соответствует 1311 литрам. С одного акра сахарной свеклы можно произвести 4,4 тонны биоэтанола, или 5553 литра (цифры взяты с сайта http://www.biomassenergycentre.org.uk. (Дата обращения:23.03.2014.) Потребление топлива дорожным транспортом Великобритании составляет 68 миллионов литров дизельного топлива и 56 миллионов литров бензина в день (http://www.ukpia.com/industry_information/industry-overview.aspx. (Дата обращения: 22.03.2014.) Так что при прочих равных условиях нам понадобится почти 18,9 миллиона гектаров земли под дизельное топливо и около 3,7 миллиона гектаров под бензин. Всего 22,6 миллиона гектаров; разделив эту сумму напополам, мы получим 11,3 миллиона гектаров из текста.

213

Текущее общемировое потребление урана составляет около 68 тысяч тонн в год. Разведанные запасы по состоянию на 2011 г. составляли 5327 миллионов тонн. http://www.world-nuclear.org/info/Nuclear-Fuel-Cycle/Uranium-Resources/Supply-of-Uranium/. (Дата обращения: 28.06.2014.)

214

Леса занимают 9 процентов (по сравнению с нашими европейскими соседями – очень мало), дюны и эстуарии – чуть меньше одного процента, пресноводные озера и реки – чуть больше одного процента, а 4,8 процента – это горы, болота и пустыри, по большей части являющиеся национальными парками или как-то иначе защищенные законом. См. UN National Ecosystem Assessment (2012), Chapter 10.

215

Статистика взята из: http://www.agr.kyushu-u.ac.jp/foodsci/4_paper_Colman.pdf. (Дата обращения: 26.06.2014.)

216

Robyn Vinter, «UK Becomes Net Importer of Wheat», Farmers Weekly (10 October 2012).

217

В 2008 г. Великобритания произвела лишь 82 процента необходимой ей говядины, 52 процента свинины, 88 процентов баранины и 92 процента курятины. Цифры – из табл. 7.4 UN National Ecosystem Assessment (2012).

218

Ежегодный прирост 0,76 процента в год выведен из численности населения Великобритании по переписям 2001 (49 138 831) и 2011 (53 012 456) гг. Цифры, опубликованные Управлением национальной статистики в июне 2014 г., уже после выполнения этих вычислений, показывают, что население Англии по-прежнему растет со скоростью 0,7 процента в год.

219

На данный момент почти 75 процентов новых домов строят на уже ранее застроенной земле. Но доступность такой земли ограничена. В этих расчетах предполагается, что в каждое следующее десятилетие на «браунфилдах» (заброшенной земле, которая ранее уже была застроена) можно будет строить на треть меньше, чем в предыдущем: то есть после 2020 г. на уже застроенной земле будет построено лишь 50 процентов новых домов, после 2030 – 33 процента, после 2040 – 22 процента и так далее, и всего 10 процентов после 2060, но после этого цифра перестанет уменьшаться. Реальные нынешние объемы строительства определить довольно сложно. Если смотреть только на жилые фонды, то, по данным Управления национальной статистики, в 2007–2008 гг. в Англии было построено 223 тысячи новых домов, или 1,1 процента от всего жилого фонда (22 288 тысяч). В 2012–2013 гг. построили лишь 125 тысяч домов – 0,54 процента от всего жилого фонда (23 236 тысяч). Среднее арифметическое этих двух чисел чуть больше, чем наш предполагаемый прирост в 0,76 процента; однако нынешнее правительство и все остальные заинтересованные лица хотят, чтобы домов начали строить гораздо больше – это следует, например, из речи королевы в 2014 г. Соответственно, ожидается, что объемы строительства значительно превысят вышеприведенные цифры.

220

Цифра 110 позаимствована из Credit Suisse, Global Wealth Report (2013); статья широко цитировалась британской прессой. Что же касается рабства, то, пусть официально оно и отменено, на деле оно существует во многих странах. В первой десятке по количеству рабов – Индия, Китай, Пакистан, Нигерия, Эфиопия, Россия, Таиланд, Конго, Мьянма и Бангладеш. По оценкам, в 2013 г. в рабстве находилось немногим менее 30 миллионов человек; несомненным лидером является Индия с 14 миллионами. См. http://www.ungift.org/doc/knowledgehub/resource-centre/2013/GlobalSlaveryIndex_2013_Download_WEB1.pdf. (Дата обращения: 23.03.2014.)

221

Thomas Piketty, trans. Arthur Goldhammer, Capitalism in the Twenty-First Century (2014), p. 165.

222

Ibid., p. 25.

223

Ibid., p. 356.

224

Чтобы проиллюстрировать этот момент, давайте пойдем от противного: представим совершенно неразвитую экономику в малонаселенном регионе. Если у человека появился излишек зерна и он хочет возделать несколько дополнительных гектаров, он может просто присвоить себе окружающий пустырь. Он не платит за пользование новой землей, таким образом, r равняется нулю. Но g нулю не равняется: его работа приводит к экономическому росту. Соответственно, пока экономика находится на начальных стадиях развития, экономический рост превышает доходы с капитала: r < g. Но после того как всю ничейную землю разберут, r превысит ноль, потому что любому фермеру, который захочет возделывать землю, придется платить ренту землевладельцу. На начальном этапе, пока за землю конкурируют не очень много людей, r останется низким, но с ростом населения и спроса на землю фермерам придется платить за аренду все бóльшую цену. Даже на этом этапе r все еще может быть меньше g, потому что открытие изобильных новых ресурсов, например нефти, может вызвать беспрецедентный экономический рост, но рано или поздно этот рост поддерживать уже не получится: либо ресурсы закончатся, либо же они еще повысят спрос на землю и приведут к инфляции r: люди станут еще сильнее конкурировать за землю и платить более высокую ренту. В конце концов, когда вся земля в регионе будет присвоена и полностью освоена, а невозобновляемые ресурсы истощатся, экономический рост станет поддерживать все труднее, так что g уменьшится, и формула r > g станет нормой.

225

Martin Gilens and Benjamin I. Page, «Testing Theories of American Politics: Elites, Interest Groups and Average Citizens», Perspectives on Politics (forthcoming, 2014).

226

Цифры для других стран, кроме Англии, взяты из статистики Всемирного банка: http://data.worldbank.org/indicator/EN.POP.DNST. (Дата обращения: 12.07.2014.) Оценка населения Англии в 2013 г. в 53,5 миллиона человек – из http://www.ons.gov.uk/ons/rel/pop-estimate/population-estimates-for-uk-england-and-wales-scotland-and-northern-ireland/mid-2011-and-mid-2012/index.html. (Дата обращения: 12.07.2014.) Площадь Англии принята равной 130,4 тысячи квадратных километров.

227

Статистика из Statistical Review of World Energy (2014) от BP.

228

Paul R. Ehrlich and Anne H. Ehrlich, «Can a Collapse of Global Civilisation be Avoided?», Proceedings of the Royal Society B, 280: 20122845: http://dx.doi.org/10.1098/rspb.2012.2845. (Дата обращения: 24.03.2014.)

229

Geoffrey Parker, The Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century (2013), p. 19.

230

http://www.gallup.com/poll/142727/religiosity-highest-world-poorest-nations.aspx. (Дата обращения: 08.03.2014.)

231

Paolo Malanima, «Energy and Population in Europe: The Medieval Growth» (2010), pp. 3–4: http://www.paolomalanima.it/default_file/Papers/MEDIEVAL_GROWTH.pdf. (Дата обращения: 12.02.2014.)

232

Massimo Livi Bacci, Population of Europe (2000), pp. 8–10.

233

http://www.lse.ac.uk/economicHistory/pdf/Broadberry/Medievalpopulation.pdf. (Дата обращения: 15.01.2014.)

234

Ole Benedictow, The Black Death 1346–1353: The Complete History (2004), p. 383.

235

Цифры в табл. 1.2 для периода 1541–1871 гг. взяты из пересмотренных данных по стране в: E. A. Wrigley and R. S. Schofield, English Population History from Family Reconstitution 1580–1837 (1997), p. 614. Цифры по 1900 и 2000 г. на самом деле взяты из переписей населения 1901 и 2001 гг.: Office for National Statistics, Census 2001: First Results on Population for England and Wales (2002), p. 5.

236

Эти цифры на самом деле позаимствованы из David E. Davis, «Regulation of Human Population in Northern France and Adjacent Lands in the Middle Ages», Human Ecology 14 (1986), pp. 245–267, at p. 252. Цифры для границ 1798 г. были умножены на 1,3, чтобы представлять всю Францию и сделать их совместимыми с дальнейшими вычислениями.

237

Norman Pounds and Charles C. Roome, «Population Density in Fifteenth Century France and the Low Countries», Annals of the Association of American Geographers, 61 (1971), pp. 116–130.

238

«Le recensement de la population dans l’Histoire»: http://www.insee.fr/fr/ppp/sommaire/imeths01c.pdf. (Дата обращения: 03.02.2014.)

239

Livi Bacci, Population of Europe, pp. 8–10.

240

Цифры по 1600 и 1700 гг. взяты из того же источника, p. 8; по 1800 и 1900 – из Jacques Dupaquier, Histoire de la population Française (4 vols, Paris, 1988), по 2000 – из переписи населения Франции 2001 г.

241

Giovanni Federico and Paolo Malanima, «Progress, Decline, Growth: Product and Productivity in Italian Agriculture 1000–2000», Economic History Review, 57 (2004), pp. 437–464.

242

Цифры по 1500–1800 гг. взяты из того же источника, p. 446; по 1900 и 2000 – из данных о переписи населения, опубликованных ISTAT.

243

https://www.census.gov/population/international/data/worldpop/table_history.php. (Дата обращения: 03.02.2013.)

Content

Ян Мортимер
Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего?

Введение

1001–1100 Одиннадцатый век

Рост влияния западной христианской церкви

Мир

Отказ от рабства

Строительство

Заключение

Главный агент изменений

1101–1200 Двенадцатый век

Рост населения

Расширение сети монастырей

Интеллектуальное возрождение

Медицина

Верховенство закона

Заключение

Главный агент изменений

1201–1300 Тринадцатый век

Торговля

Образование

Ответственность

Нищенствующие монашеские ордена

Путешествия

Заключение

Главный агент изменений

1301–1400 Четырнадцатый век

«Черная смерть»

Война с применением стрелкового оружия

Национализм

Народные языки

Заключение

Главный агент изменений

1401–1500 Пятнадцатый век

Эпоха географических открытий

Измерение времени

Индивидуализм

Реализм и натурализм эпохи Возрождения

Заключение

Главный агент изменений

1501–1600 Шестнадцатый век

Печатные книги и грамотность

Реформация

Огнестрельное оружие

Спад насилия среди частных лиц

Основание европейских империй

Заключение

Главный агент изменений

1601–1700 Семнадцатый век

Научная революция

Медицинская революция

Заселение мира

Общественный договор

Появление среднего класса

Заключение

Главный агент изменений

1701–1800 Восемнадцатый век

Транспорт и связь

Сельскохозяйственная революция

Либерализм эпохи Просвещения

Экономическая теория

Промышленная революция

Политическая революция

Заключение

Главный агент изменений

1801–1900 Девятнадцатый век

Рост населения и урбанизация

Транспорт

Коммуникации

Здравоохранение и санитария

Фотография

Общественные реформы

Заключение

Главный агент изменений

1901–2000 Двадцатый век

Транспорт

Война

Ожидаемая продолжительность жизни

Средства массовой информации

Электрические и электронные приборы

Изобретение будущего

Заключение

Главный агент изменений

Заключение

В каком веке произошло больше всего перемен?

Стабильность и перемены

Шкала потребностей

Социальные перемены по отношению к шкале потребностей

Физиологические потребности

Безопасность

Закон и правопорядок

Здоровье

Свобода от идеологических предрассудков

Общественная поддержка

Личное обогащение

Обогащение общества

Подведем итог

Конец истории?

Главный агент изменений

Послесловие Почему это важно

Приложение Оценки численности населения

Англия

Франция

Италия

Европа и остальной мир

Благодарности

Примечания