Василий Щепетнёв

Гамбит Смерти

Гамбит (от итальянского dare il gambetto — поставить подножку), — общее название дебютов, в которых одна из сторон жертвует материал с целью скорейшего развития, получения позиционных выгод или создания атаки на короля соперника.

«ШАХМАТЫ», энциклопедический словарь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Понедельник, 15 часов 10 минут.

Я тщательно осмотрел печенку. Хорошая печенка, что нынче редкость. Развелось паразитов — во всех смыслах слова.

Крохотные комочки я поместил в голубиные тушки. Чудесное превращение на счет «Три». Узкое лезвие ножа срезало изумительно тонкие ломтики сала, длинные, полупрозрачные. — Раз!

Запеленав голубей, я разложил их на противень. Два!

Лепо. Но то ли будет.

Духовка жаром объяла будущий шедевр.

Я подумал, подумал, и добавил топленое масло. На очереди — овощи.

— Олежек, душа моя, потерпи. Морковь натощак притупляет ясность вкусовых переживаний, и ты не познаешь истинного блаженства.

Чернов отдернул руку.

— Я не нарочно. Просто привык. Люблю, когда зубы работают.

Время неумолимо приближалось к назначенному часу, но график выдерживался. Наступил важнейший этап — сок заструился на дно противня, и я непрерывно окатывал им голубей, выжидая момент.

Три!

Снятые ленточки сала легли в подогретую глиняную миску, голуби распускались в духовке. Счет шел на мгновения. Немного сладкого молотого перца, духовка прикрыта, сало укладывается на тарелки, духовка распахивается, и поверх сала водружаются румяные голубиные тушки в окружении маленьких овощных пирамидок.

Десять секунд на перемену халата и колпака.

Олег раздвинул створки двери, и я покатил сервировочную тележку по галерее, поглядывая на часы и приноравливая собственный шаги к бегу времени.

Под бой часов мы с Олегом вошли в обеденный зал.

Юра с Иваном томились в ожидании, а первая четверка спускалась по лестнице.

Порядок, как в армии. В немецкой армии.

— Милостивые государи, прошу к столу!

— Потрясающе, просто потрясающе! Петро, ты неисчерпаем! — Анатолий не сдержался. Его можно понять.

С сервировкой Олег справился удовлетворительно. Пусть учится, пригодится. Мне ж пригодилось.

Мы медленно погрузились в обед. Собственно говоря, погрузились они; я держался на поверхности, проверяя реакцию остальных.

Анатолий Борисович посмотрел на свою крохотную рюмочку. Золото, четыре девятки. Нимисов кивнул, и Стачанский поднес ее ко рту. Эх! Таинственный состав неведомым мне образом воздействовал на сосочки языка. Работаю на черный ящик.

Сам Нимисов на сей раз воздержался от снадобий и неспешно, с отрешенным видом поглощал пищу. Ничего, ему по должности положено хранить невозмутимую таинственность.

Анатолий же блаженствовал. Ценитель. Просто смотреть приятно. Да и манеры, нахватанные по Европам, способствовали образу гурмана.

Аркаша ел жадно и быстро. Не обтесался пока, все впереди, прорвется и он в Европу.

Вторая четверка, люди крепкие, в теле, наслаждались неосознанно, инстинктивно, чувствуя, что еда — правильная, и дает счастье желудку, покой душе и силу мышцам.

Юра деликатностью поведения не уступал Анатолию, тоже заграниц навидался. Перехватив мой взгляд, он поднял большой палец:

— Класс!

А мне приятно. Такова уж моя натура. Люблю, когда хвалят.

Иван, погруженный в одному ему лишь ведомое пространство, тем не менее, лучился довольством. Немного напоминает аккумулятор на подзарядке.

Олег грыз морковку. Рад, дорвался сегодняшний мой помощник по камбузу.

Напольные часы лениво виляли маятником. Вторая четверка, как всегда, окончила трапезу раньше. Люди действия. А шахматисты не торопились, вели беседы о гороховом супе — гвозде какого-то турнира, фирменных цыплятах, особенном кофе.

Ровно в половину четвертого все поднялись.

— Спасибо, Петр Иванович. Вы, как обычно, на высоте, — Нимисов отодвинул стул. — Собираемся через час.

Первая четверка поднялась наверх. Время сиесты.

Олег сложил посуду и покатил на кухню.

Юра достал расчесочку, встал перед зеркалом и провел по идеально уложенным волосам.

— Мы с Иваном у моста побродим.

Я вышел вслед. Солнышко крепкое, горное. Тысяча восемьсот шестьдесят над уровнем мирового океана. Внизу шипел Средний Желчуг, окрашенный небом в нефритовый цвет. Как бранзулетка Стачанского. Нефрит, он, говорят, счастливый камень. А шахматисты — люди с причудами.

Я прикинул меню на завтра. Наловить бы форели… Надо с Юрой потолковать. Нимисов одобрит.

Славный, однако, домик. В горах ныне желающих отдыхать мало. Кавказ, однако, хоть и северный. До Чечни добрых двести километров по карте, а ногами и вся пятьсот, если не больше, но все же… Зато — покой и тишина. Место нашел Крутов и убедил, что здесь жизнь куда безопаснее, чем в Москве или Петербурге. Роскошное шале в заповедном месте по демпинговой цене. Мастер, он везде мастер, Юрий наш Михайлович Крутов. Знает, что, где и почем.

Три недели, как мы прибыли в эти безлюдные места. Не знаю, до чего додумались гиганты шахматной мысли, надеюсь, в коней корм. И в королей. Стачанский пробился в гросс-турнир первенства мира, Анатолий с Аркадием — его тренеры-секунданты, а Нимисов — духовный пастырь. Гуру. Психологическая поддержка и тренинг.

А мы — обслуга, охрана. Я, например, повар. Почему бы и нет. Доллары на дороге не валяются. Врачевание нынче не кормит. Меня.

Хватит напрасно тратить цветы своей селезенки.

Я двором прошел на кухню. С шале ее соединяла галерея. Пятнадцать метров — дабы не тревожить отдыхавших ранее представителей трудящихся.

Олег раскладывал вымытую посуду на сушилку.

— Держи морковку, богатырь!

Мы сели за столик.

— А то! Морковь да горох — самая здоровая еда. Царем горох величали. Запамятовали… — прекрасные у Олега зубы. Не скажешь, что боксер.

— Согласен. Идея интересная. Взбитый горох, форель…

— Да уж не химия. Нероболил, суперболил, хренаболил.

— Не понял.

— Да дураком я был. Мне тренер предложил, поколись, ничего, кроме пользы не будет. Я тогда чемпионом стал, к Олимпиаде готовился. До этого — никакой дряни на дух не подпускал. Силы хватало. Вот и покололся.

— Попался на контроле?

— Нет. Тренер схему знал, никакой контроль не страшен. Но на Олимпиаду другого взяли, получилось, зазря я травился, — он помрачнел. — Каждый на нашем горбу в рай едет. Добро бы только на моем, выдюжу, а и скинуть могу тоже. Знать бы, чем обернется, прибил бы я тренера. Сейчас он в Штатах, а дочь — калека.

— Причем тут дочь?

— Родилась с врожденным пороком. Сказали, из-за меня, из-за того, что химией пользовался.

— А ты был в Америке? — попробовал я сменить тему.

— Конечно. На матчи ездил, один раз во втором раунде негра вырубил. Теперь тот негр в миллионерах ходит.

— Миллионером хочешь стать?

— Дочь лечить нужно, а в тех клиниках рубли не берут. Операция дорогая…

— Ты бы с Нимисовым посоветовался, — не удержался я.

— Не верю я. Перевидал, — он поперхнулся, закашлялся. Я хлопнул его по спине.

— Спасибо. А вдруг и поможет? Я бы на все пошел…

Зазвенел колокольчик, серебряный. Нимисов одаривал нас целебными вибрациями. Предстояла вечерняя зарядка природной энергией. Что делать, Стачанского должен окружать энергетически полноценный коллектив, чтобы не перетекала из него в хилых и немощных по крупицам собранная вселенская сила.

Выполнение шаманских обрядов Нимисова — обязательное условие работы в команде.

Мы собрались на берегу Желчуга.

— Вдыхаем насыщенный, богатый энергией воздух, вдыхаем глубоко и задерживаем дыхание, чтобы кровь восприняла энергию пространства, — Нимисов говорил негромко, властно, зная, что и шепот его должен ловить каждый.

После дыхательных упражнений перешли к омовению. Холодный Желчуг — не лучшее для купания место, но бодрит необычайно. Зайдя по колено в несущийся поток, мы ладонями черпали воду и обливали друг друга. Нет, действительно бодрит.

Солнце, хоть и клонилось к вечеру, а кожу припаливало. Близкое солнышко-то.

Вообще, до сих пор ритуалы Нимисова не выходили за рамки разумного. Утренняя гимнастика, солнечные и воздушные ванны, купания — это советуют сотни лет. Да кто следует этим советам без понуждения?

Одевшись, мы вновь окружили гуру.

— Теперь уединяемся и размышляем о сущем.

Тоже придумка Нимисова. Мы поднимались на скалы, нависавшие над Желчугом, — невысоко, метров на тридцать. У каждого был свой пятачок, на котором, не видя других, он мог предаваться медитации.

Под ногами зашевелились камешки. Я, хоть и страховался за ствол дерева, отпрянул от края. Валуны, обточенные рекой, гладкие, но очень твердые. А сверху такие безобидные.

Я снял штормовку, постелил и сел, прислонясь спиною к дереву. Солнце приятно греет, речка шумит, листья шелестят — что еще надо?

Дорога сверху смотрелась совсем тоненькой; от шале шла она к мосту, теперь разобранному. Реконструкция. Рядом висел хлипкий временный мостик, аттракцион для любителей острых ощущений. Как только я носил по нему поклажу? Невероятно.

За рекой дорога уходила вправо вдоль подножия гор. Двадцать пять километров национального парка, а дальше — Харыз. Ближайшее селение. Идея Нимисова — забраться в горную глушь, подальше от вампиров энергии, и готовиться к турниру.

Тишина. Безлюдье. Полный покой.

Я задремал. Гармония с природой перешла в новое качество. Виделся мне Кишинев. Комсомольское озеро с водой, столь же чистой, что и здесь. Какой спрос с дремы? Я плыл на лодке, легко помахивая веслами, а чайки кричали и кричали, сначала радостно, а потом вдруг тревожно. Вода из небесно — голубой стала серой и плотной, как силикатный клей, лодка завязла, и, в довершение всего, перед ее носом вспучился водяной бугор, набряк и прорвался взметнувшимся в небо фонтаном вишневой венозной крови и коротким резким воплем.

Я проснулся, а крик из сна протянулся в явь, эхом отзываясь из ущелий.

Спуск вниз короток, но и тут можно подвернуть ногу. Или шею. Я берегся.

У берега Аркадий с Юрием о чем-то говорили вполголоса.

— Это не ты орал? — Юра чуть опух. Тоже, должно быть, дремал.

— Орал? Я думал, приснилось мне.

— Нет, кто-то действительно крикнул, — Аркадий напрягся, всматриваясь за мою спину. Нужно ему очки носить, а стесняется.

Я обернулся. Подходили остальные. Кто тот безумец, прервавший нирвану наставника?

— Все собрались? — голос у Валерия Васильевича тихий, но укоризненный.

— Комова нет, — Юрий смотрел на тропу.

— Сходите за ним.

Воцарилось молчание провинившегося класса перед строгим учителем.

Минута.

Вторая.

Из-за поворота тропы выбежал Юрий.

— Он разбился! Он разбился!

Олег первым шагнул навстречу.

— Что с Иваном?

— Насмерть, — Юрий остановился, повернул назад. Тропинка узкая, шли по одному, я сразу за Олегом. Несколько поворотов — и вот нависающая скала, место Ивана, крайняя, самая дальняя, а внизу, на каменистом берегу Желчуга — он сам.

Иван успел сгруппироваться в падении, но — двадцать метров. Семь этажей по городским меркам. И — камень. Эксперт не требовался.

Брызги речного потока долетали до нас и морозили кожу.

— Как же это он? — Аркадий отвел взгляд. Зрелище не для шахматиста.

— Упал. Сорвался, наверное, — Юрий кинул взгляд на скалу.

— Не следует ли сообщить властям? — Александр Борисович, Александр Борисович! Вот тебе и концентрация.

— Каким властям? Где они, власти?

Да. С властями в горах сложно. И не в горах тоже. Военные патрули или самооборона — это есть. Но на падение со скалы они не приедут.

— С властями я улажу, — Юрий знает, что делает. — Составим акт о несчастном случае. Вот с телом проблема. Придется доставить в поселок. Я думаю, в Харыз идти смысла нет. Сегодня поздно, а выйти завтра — доберусь к ночи, опять дела не будет. Вот послезавтра машина придет, на ней и отправлюсь. Деньги понадобятся.

— Разумеется, — Стачанский разгладил лоб.

— Олег, принеси носилки. Они у входа в чулане.

— Хорошо.

— Может быть, подняться наверх, посмотреть? — подал голос Аркаша.

— Зачем? Впрочем, давайте. Только осторожно, и не все. Петр Иванович, вы пойдете со мной?

Ничего необычного наверху мы не обнаружили. Юрий осторожно подошел к самому краю.

— Наверное, голова закружилась. Все-таки горы. Или просто слишком близко подошел и потерял равновесие. Давай осторожно вниз.

— Нашли что-нибудь? — Аркаша нервничал.

— А что мы могли найти?

— Следы борьбы, например. Вдруг на него напали?

— На Ивана? К нему невозможно незаметно подойти. А одолеть он мог любого, даже не вспотев. Ну, может, кроме Олега.

— Вы говорите ерунду, — оборвал его Нимисов. — Олег находился от него дальше всех. И мимо меня незамеченным пройти не мог никто.

— Я не в том смысле… Бесспорно, произошел несчастный случай. Бывает с самыми опытными людьми.

— Вот именно, — отрезал Нимисов.

Показался с носилками Олег. Я помог уложить тело. Комов был тяжелым, очень тяжелым.

Меняясь, мы дошли до шале.

— Я думаю, тело надо поместить в холод, на ледник, — Юра вытер пот. — Днем жарко, и вообще…

— Там же продукты!

— Нет, Петр Иванович, не на твой. Тут есть еще, рядом с сараем. Зимой заложили, я знаю. Для трофеев охотничьих.

— Правильно, — Нимисов согласно кивнул. — Тело может вызывать фрустрацию биополей.

Второй ледник был в метрах пятидесяти от дома. Я не пошел туда.

Разумеется, трудно рассчитывать на почетный караул и всенощное бдение, но вот так — куда-то в погреб одинокий труп, а сами — продолжать подготовку? Жестокая штука — большой спорт.

Совсем без настроения сидел я на кухне, отказавшись от помощи Олега. Керосиновая лампа не казалась такой уютной, как прежде. Даже чистка картофеля, занятие сродни вязанию, не успокаивала.

После весенних оползней линию не восстанавливали, не до того, и сидели мы без телефона и электричества. По Нимисову, это и требовалось — низкочастотный ток-де притупляет мышление.

Коренчатым ножичком я нарезал картофелины на четвертушки, набрал в кастрюлю воды и бросил щепоть соли. Хорошо, с водой нет проблем — умная система подводила ее из горного источника самотеком.

Заглянул Анатолий.

— Сочку попьешь?

— Обязательно.

Он всегда пьет томатный сок по вечерам — заботится об остроте ночного зрения.

— Будешь и сегодня комету искать?

— Да. Небо ясное. Луна, правда, мешает.

Вода закипела, я убавил огонь.

— Как развивается шахматная мысль?

— Помаленьку. Жалко парня, дурацкая смерть. Стачанский с Аркашей разбирают вариант.

Он посмотрел на кастрюлю.

— Что на ужин?

— Скоро узнаешь.

— Ладно, пойду.

Я смотрел в темное окно. Ни огонька, ничего, одно тусклое отражение кухни. Я прибавил света, покрутив фитиль.

Картофель почти сварился. Я слил воду, добавил два стакана сметаны, ложку топленого масла, на кончике ножа соли и вернул кастрюлю на плиту. Через пять минут она зафырчала, и я увез ужин в обеденный зал.

Ели без вдохновения.

Скверно что-то на душе.

2. Вторник, 21 час 50 минут.

— Дома у меня есть порошок. Судомой называется. Незаменимая штука для холостяка. Или вот «Фэйри».

— На любителя, — я подал Юре полотенце. — Химия. Горчица проверена веками.

— Горчица кусается, — он вытер руки и подсел к столику.

Я выложил яичницу по-американски.

— Простому человеку без калорий невмочь, — Юра, отставив благоприобретенные манеры, обходился одной вилкой. Дикий пионер на Диком Западе.

По настоянию Нимисова первая четверка перешла на вегетарианское питание. Андив, скродола, рагу из кольраби, взбитый горох. Успокаивает астральное тело. Но ребятам хотелось что-нибудь поосновательнее. Только что Олег умял банку тушенки — не хватило терпения ждать, пока я готовлю. Вот Юре двойная порция и досталась. Он парень выносливый, справится.

— Тебе надо что-нибудь в городе?

Ему везти тело Комова.

— Нет, ничего. Ты когда вернешься?

— Послезавтра. Самое позднее — в пятницу.

Он остановился перевести дух. Или продлить удовольствие.

— У меня есть в прокуратуре хорошие парни. Дело-то ясное. С семьей Комова, думаю, утрясется. Выделена единовременная помощь. Плюс — после турнира. Они сообразят, что не нужно волновать Александра Борисовича. Хорошо еще, что Комов — здешний. Я, когда место определяли, сразу о нем вспомнил. Мы одно время были близко знакомы, вместе начинали. В разных весовых категориях, разумеется. Потом Иван на карате переключился и как-то ушел из круга. А я в судейство подался. И в нашем деле не последнее вовремя смыться, — пустая тарелка легла в раковину мойки. Он постоял, глядя на льющуюся тоненькой струйкой воду, потом закрыл кран.

— Очень вкусная была яишенка, просто отличная. Пойду вершить дела большого дня.

Вот такие дела. А чудилось мне, не в простых отношениях они были — Юра и Иван. И Анатолий любил небеса обозревать вместе с Комовым. Напраслина? Теперь неважно.

Я смел крошки со стола, протер его начисто. Кухня свою работу заканчивает.

Окунул палец в ведро на плите. Теплая водичка. Колпак и халат легли в таз. Я взял пакет, отмерил стаканчик порошка и полюбовался потрясающей надписью: «NO EAT!».

По-русски написано глаже: «Внутрь не употреблять!».

Таз я вытащил на кухонную веранду. Отмокнет и здесь.

Кухня — для священнодействия, коим является кулинарное искусство.

Ветерок-то свежий. Я прохаживался перед домом в лучах выглядывающего из-за пика Риз луны. Гало знатное. И дымка подтуманила небо. Немногочисленные звездочки едва сумели пробиться сквозь нее.

Прохладно и неуютно. Раньше было не так.

Я вернулся на кухню. Веник и швабра звали достойно окончить день. Не рановато?

Анатолий в черном кожаном плаще, с биноклем на шее, шел по галерее. Напрашивался глагол «перемещался». Прямо хоть в кино снимай. Эпизод — «генерал фон Браухич на рекогносцировке».

Я открыл бутылочку сока, поставил стакан.

— Благодарю, — он снял бинокль и положил рядом со стаканом, расстегнул плащ, из-под которого выглянул толстый свитер-самовяз. Экипировался на совесть. Только сейчас я понял, как похолодало.

— Не хочешь посмотреть на небо? В час восемнадцать астрономический феномен: покрытие Марса Луной.

— Как-нибудь в другой раз. Спать охота.

— А меня небо успокаивает. Отдыхаю.

Бинокль — мощный, дорогой прибор. Фирма. Двадцатичетырехкратное увеличение берег кожаный футляр. Beati possidentes.

— Да и погодка неважнец.

— Знаю, — вздохнул он. — Авось, развиднеется. Кстати, как тебе задачка?

Я принес с подоконника карманные шахматы. Третий день место занимают. Не до них было. Я вообще-то не охотник до задач, даже шахматных. Но автора отказом обижать не хотелось.

— Не гроссмейстерское это дело задачки придумывать. Тем более неправильные.

— Сказочные, — поправил он. В голову лезут идеи, лезут и лезут. Не пропадать же. А решается так, — он задвигал фигурки, с трудом умещавшиеся на крохотных полях. — Правда, неплохо? А последний ход? — он потер руки. — И умер бедный раб у ног непобедимого владыки!

— Впечатляет, — поддакнул я. От меня не убудет. — Хорошая, на мой непросвещенный вкус.

— Я их тут дюжину сочинил. Воздух стимулирующий. Издам брошюрку, пожалуй.

Я долили остатки сока. — Издавай. Одну куплю, если подпишешь.

— Твой бестселлер жена каждодневно читает. Я ей письмо написал, заверяю, что на практике у тебя получается еще вкуснее. Завтра с Юрой отправлю.

Это он о моей книжице «Кухня современной России, или искусство выжить, не отказываясь от невинных радостей».

— Будто раньше не знал.

— Ну, милый, одно дело разовым обедом поразить, а другое — месяц ублажать довольно привередливый народ. Нет, ты мастер большой. Кстати, железно сказать не могу, но, похоже, Александр Борисович не прочь взять тебя в Мехико. Ты попроси Нимисова замолвить словечко, и тогда — сто процентов.

С прицелом на Мехико я и согласился ехать сюда. Но сейчас прилива счастья не ощущал. И не потому, что дело до конца не решено. И даже не потому, что предстоит кланяться Нимисову, мало ли я за жизнь накланялся, дело привычное. И в Мехико не расхотелось. А копошится червячок на дне души, не сомнения червячок, а… Нет, и слов не нахожу.

— Твой прогноз на Мехико?

— Извини, дурацкий вопрос. Прессу читай. Одно скажу — Стачанский за год прибавил очень сильно. Вторая волна роста — в тридцать девять лет. Удержится на этой волне — не будет ему равных.

Он отодвинул стакан, взглянул на часы.

— Пойду, пожалуй. Глазам нужно дать адаптироваться.

Я драил пол. Толя, Толя, все ищешь свою звезду. Мир повидал, семья, трое детей, работа уважаемая, в турнирах за бугром играет, а мало. Не то. И смотришь в бинокль на небо, ищешь комету, в глубине души зная, что это попытка с заранее негодными средствами. Смешно. Недалеко отсюда — Большой Азимутальный телескоп, БАТ, шестиметровое зеркало которого стережет небо, — и ты со своим Цейсом.

Чья б корова мычала…

Устыдясь, я достирал халат, натянул на веранде веревку и повесил сушиться. Утром поглажу. Повар обязан держать себя в белоснежной неприступности. Не отечественный докторишка в замызганной спецовке без половины пуговиц.

Закрыв кухонные двери, я галереей прошел в шале.

Юра с Олегом сидели за столом и щелчками гоняли по шахматной доске шашки.

— В чапаевцы играете, господа?

— Лично я — в колчаковцы! — шашка упала под стол, и Олег полез за ней.

— По настоянию трудящихся старинной русской игре возвращено ее первоначальное имя, — усмехнулся Юра.

Я отправился в свою комнатушку, разделся и лег. Стук шашек вскоре стих. Нарубились, станичники…

Приглушив лампу до минимума, я лежал, вслушиваясь в скрип дома.

Сверчка не хватает.

Барабанная дробь первых, крупных капель дождя. Оловянные солдатики маршируют по крыше.

Дробь слилась в сплошной шум.

БАТ не работает в связи с неблагоприятными погодными условиями. Теперь Анатолий с ним на равных. Зеро — зеро.

Но судья не зафиксирует ничьей.

Засыпая, я думал о принцессе Ки-Еве.

3. Среда, 6 часов 15 минут

Балмуш для меня — воспоминание о детстве и готовится всегда приятно, но и с легкой грустью. Давно это было. В Молдавии места Денисову нет.

Размышления на печальную тему прервал Аркашка — ранняя пташка. Не способен человек начать день, не потравившись кофеином.

— С добрым утром, Петр Иванович! — а сам, как бы машинально, вертит джезвей в руках.

— И тебе того же. — Ветер порывами бросал дождь в окно.

Льет и льет.

— Мне бы водички вскипятить.

Я освободил на плите местечко.

— Спасибо, Петр Иванович.

Он с нарочитой неловкостью примостился на краешке табурета. Скромняга. Труженик шестидесяти четырех полей готовится к уборке урожая.

— О чем задумался, земеля?

Мы с ним и в самом деле земляки. Я родился в Кишиневе, он в Бендерах. Но он, а, вернее, его мама, почувствовали неладное раньше и спокойно перебрались в Питер.

— Да вот, о доме беспокоюсь. Мама одна, скучно ей. И за рыбками ухаживать сложно. У меня аквариум большой, двадцативедерный. Двести сорок литров ровно.

— Домой хочется?

— Немного. Плохо, позвонить отсюда нельзя. На почту надежда слабая. Письмо бы получить…

Мобильники здесь не работают. Горы.

— Если машина придет — получишь, — я опустил мешалку в котел и закрутил между ладонями. Индеец племени Сиу добывает огонь трением — спички забыл взять.

— Может не придти?

На вынутой мешалке остались комочки мамалыги. Не готова.

— Горы есть горы, душа моя. По такой погоде и доллар не тянет.

Вода в джезвее закипела. Аркаша высыпал в него ложку чая. Индийского, гранулированного. Варвар.

— Молочка бы капельку, Петр Иванович.

— Изволь, — молоко в чай? Последователь Оруэлла. Я отвернулся.

По галерее — шаги. Несет еще кого-то нелегкая. Всех гнать пора!

— Простите за вторжение. Анатолия Яковлевича нет у вас?

На подобный вопрос всегда хочется в ответ пошарить по карманам, вдруг да завалялся. Но с Нимисовым шутить вредно.

— Нет, — Аркаша отхлебнул пойло.

— Мы всегда в это время занимаемся медитацией — Александр Борисович, он и я. Некоторые — Нимисов посмотрел на Аркашу, — пока до этого не дозрели. Но Анатолия Яковлевича нет. Я заглянул в его комнату — никого, и постель заправлена. Надеялся, он тут.

— Нет. И не было. Я вчера его видел, поздно вечером, с биноклем, — пора убавить огонь под котлом.

— Странно. Где ж ему быть?

— Вдруг плохо стало? Сердце? — Аркаша отложил кружку. — Я поищу его, — он кивнул на окно. — Плащ надену и пойду.

— Я тоже, — Нимисов покинул кухню.

Нехорошо. Совсем нехорошо. Я заглянул в кладовую, снял с гвоздя дождевик, обулся в сапоги.

Вода скатывалась по склону вниз, сливаясь в грязные ручейки. За дождем, едва угадываемый, рокотал Желчуг.

Из шале показались Нимисов с Аркашей. Я присоединился к ним.

— Саблецов как-то брал меня на свои астрономические обсервации. Вдруг он там? — из-за шума приходилось почти кричать.

Ненадолго хватит дождевика. Ветер дул в спину, и сырость уже холодила меж лопаток.

Опрокинутый стул, исхлестанный дождем, растопырил беспомощно ножки, а рядом в траве лежал человек, лежал лицом вниз, вытянув вперед руку, а другую подвернув под себя. Посиневшее лицо и широко раскрытые глаза с белесыми зрачками.

— Что с ним?

Кто спрашивает? Не узнаю голоса.

Я попытался отыскать пульс. Бессмысленно — окоченение успело сковать мышцы. И, перечеркивая шею — темная борозда.

— Он мертв, — я и свой голос не узнал.

— Я будто ждал этого, — верно, Аркаша. — Он раньше на сердце жаловался.

— Сердце не виновато. Он задушен, — я поднялся.

— Вы уверены? — Нимисов смотрел на мое плечо.

— Уверен.

Я осмотрелся. Вот он. Огромные объективы уткнулись в грязь, отвернувшись от нечистого неба.

— Вероятно, Саблецова удавили ремнем собственного бинокля.

Мы стояли, не решаясь двинуться и тем самым признать свершившееся.

— Надо позвать остальных, — Аркаша не выдержал первым.

— Иди, — я поднял стул, сел. Мокрая одежда липла к телу.

Не спас дождевик. Ничто никого не спасает. Не вставая, дотянулся до бинокля.

— Осторожно! Там могут быть отпечатки пальцев!

— Дождь идет много часов, — я не смотрел на Нимисова, не смотрел на Анатолия. Не смотрел никуда.

Когда Саблецова укладывали на носилки, из руки отделился и упал на землю темный предмет. Я подобрал его. Пешка. Пластмассовая черная пешка. У меня был когда-то такой комплект. Подарок на день рождения в пятом классе.

С биноклем в одной руке и со стулом в другой я плелся за всеми.

В обеденном зале Олег и Юра замешкались в нерешительности.

— Кладите на пол, — распорядился Нимисов.

Я замерз. Дрожь пробирала, откатывалась в глубь и замирала, не исчезая.

— Я полагаю, нам необходимо обсудить, что следует предпринять, — голос Стачанского — единственное, что осталось сухим вокруг. — Для начала переодеться и согреться. Петр Иванович, желателен крепкий кофе или чай.

Ох, как желателен.

Я переменил белье на шерстяное, поверх — тренировочный костюм.

Запах гари стелился из галереи. Пропала мамалыга. Я снял котел, поставил на стойку. Не Ватель, переживу.

Заварив крепчайший кофе, я вытащил из шкафа узкую бутылку «Молдовы». Действие сухого закона приостановлено.

В обеденном зале уже ждали.

— По тридцать граммов, — рука тряслась, как у киношного алкоголика.

— Нас с Александром Борисовичем увольте, — Нимисов вытащил из кармана куртки золотое яйцо, развинтил, свинтил — получились две крохотные рюмки. Их другого кармана явился хрустальный флакон. Острый запах разнесся по комнате.

Вместе со Стачанским они приняли снадобье. Suum cuique.

Коньяк согрел — и только. Дрожь звенела внутри, но тело освободилось от нее.

Мы сидели за столом — шесть человек. Седьмой лежал в углу, и каждый избегал смотреть в ту сторону.

— Итак, произошло убийство, — Стачанский говорил ясно и твердо.

— Или два, — я добавил граммов пятнадцать. — В свете новых событий гибель Комова выглядит не такой простой.

— Следовательно, среди нас убийца, — Александр Борисович не стал спорить из-за количества.

— Убийца может быть один, или их несколько. Он или они могут быть здесь, а могут и вовне, — коньяк привычно развязал мне язык.

— Вовне? — Стачанский поднял бровь.

— Почему бы и нет? Мы не на необитаемом острове. В округе может укрыться полк.

— Но зачем? — Олег задал главный вопрос.

— Не знаю. Развлекаются, тренируются. По злобе. Просто так. Сейчас для убийства не требуются глубинные мотивы.

— Для нас важнее решить, что нам делать, — Александра Борисовича всегда отличало умение отделять главное от второстепенного.

Подал голос Юра:

— Уходить нужно. Срочно. Где бы ни был убийца, среди нас, снаружи — оставаться опасно.

— Я тоже так считаю, — согласился Стачанский.

— Тогда остается решить, как уходить. Придет машина — все просто: грузимся и уезжаем. Но ее пока нет. Может, и не будет — оползень на дороге, или еще что-то в этом роде. Мы здоровые люди. Даже по такой погоде часов за десять дойдем до Харыза. Сейчас восемь утра. Если выйдем в девять, успеем пройти путь засветло. По крайней мере, наиболее сложную часть. В Харызе сообщим о случившемся властям — мне кажется, Петр Иванович прав, убийца может быть местный.

— Бежать от убийцы? — Олег, опершись о стол, навис над Юрием.

— Я не меньше твоего хочу узнать, кто он и где. Но рассуди — если он в горах, мы его никогда не возьмем. А он нас в любой момент. Если же он среди нас, то — кто? Ты знаешь? И сидение здесь на пользу не пойдет. Перегрыземся, подозревая друг друга.

Верно изложил. Невысказанным, правда, осталось то, что главная, вернее, единственная цель нашего пребывания здесь — подготовка Александра Борисовича к матчу. И шале теперь попадает в список абсолютно непригодных мест.

Совсем бредовая мысль — а вдруг это любовь? Любовь и ревность? Ухлопал неверного возлюбленного и его… как там они называются, а теперь — ходу. Пусть парни в горах отвечают.

На девяносто девять процентов — чушь.

Стачанский подвел черту:

— Я думаю, это верное решение. Придет машина — отлично.

Нет — дойдем сами. В самом неблагоприятном случае — если из-за оползня дорога непроходима — вернемся.

— И что тогда? — Олег с трудом сдерживал злость. Ему привычнее встречать опасность лицом к лицу. Только где у нее лицо?

— Тогда и подумаем.

— А что делать с… с телом? — Аркаша сделал крохотный глоток, поморщился.

Ответ у Юры был.

— Необходимо сохранить. Поместим туда же, куда и Комова. Предстоит следствие — в той или иной форме.

Вот именно — в той или иной. Вряд ли приходится ожидать действий по всем правилам криминалистики. Не те времена.

Юрий подошел к носилкам:

— Олег, помогай.

Нимисов придержал дверь, выпуская ребят. Двери в шале могучие, толстые, дубовые, с металлическими лапчатыми полосами. И окна забраны узорными решетками. Сейчас привычно и даже приятно, безопасность, а прежде… Предусмотрительными были хозяева.

— Я приготовлю завтрак на дорогу.

— Постарайтесь что-нибудь попроще, у нас нет времени.

Кофе, омлет, тушенка, молоко — на все ушло двадцать минут. Пора собираться.

Одежда. Книга — одна.

С рюкзаком я вернулся на кухню. Ножи — обязательно. В порядке конверсии мне их смастерил один пациент. Уверял, что космическая сталь. Острые — невероятно. Трехслойная кастрюля.

Ну, залезай же…

Через четверть часа, обескураженный, я не собрал и половины желаемого. Невозможно.

— Петр Иванович, ну зачем вы это берете? В любом случае, мы все вывезем, не сейчас, так потом.

Вывезем. Куда? Где мой дом? Виноградник, пусть крохотный? Чемодан — вокзал — Россия.

— Позовите остальных, Александр Борисович. Сухой паек получать.

Термос — пять литров кофе с коньяком, — я вручил Нимисову. Отказаться он не решился. Кое-какие пустячки захватили Олег с Аркашей. Осталось так много всего — сковороды, котел, кастрюли…

Холод, дождь и ветер разбудили дрожь. Ничего, разойдусь и согреюсь.

Сзади, замыкающим, шел Олег. Не позавидую тому, кто захочет подкрасться.

Серо-коричневый Желчуг варикозной веной выбухал из русла. Мостик трепетал над ним, как бельевая веревка на заднем дворе.

Шествие стало.

— Погодите, я первый, — Юра двинулся по полотну.

Ударил ветер — резко, жестоко, мост приподнялся, щелкнул, изгибаясь, пастушьим кнутом, и — разорвался.

Пологой дугой падал Юра в Желчуг. Его желтая нейлоновая куртка то исчезала, то вновь показывалась средь пенных потоков. Я бежал вдоль берега, стараясь не потерять ее из виду, далеко отстав от Олега. Сброшенный им на ходу рюкзак попал под ноги, и я упал, распоров о камень вытянутую руку.

Теперь и мне пора снять рюкзак.

Когда я поднялся, все стояли на берегу. Юру выбросила река, круто поворачивающая здесь на восток.

Олег с Нимисовым делали искусственное дыхание, бестолково, неслаженно.

Я заменил Олега — Нимисов, как-никак, имел отношение к медицине. Врач-психолог. В Москве в подземных переходах дипломов много…

Дыша за Юрия, я следил за его зрачком, надеясь, что сузится, оживая. Сердце не запускалось. Три толчка — вдох, три толчка — вдох. Еще и еще.

Бесполезно. С самого начала бесполезно. Он умер еще в реке, похоже, ударился головой о подводный камень, и течение несло безжизненное тело.

Мы переглянулись с Нимисовым.

— Кончено, — остановился я.

— Да, смерть необратима, — Нимисов поднял руку, помогая встать.

— Неужели вы не можете ничего сделать? — Олега трясло от бессильной ярости.

Нимисов пристально посмотрел ему в глаза, слегка раскачивая головой и беззвучно шевеля губами. Прошло несколько секунд — и Олег обмяк, с лица сползла напряженность.

Я подставил руку под дождь. Кровь вяло сочилась, смываемая водой.

— Что с вами?

— О камень поранился. Пустяки, вернемся — перевяжу.

— Ключ у Юры в кармане, — Олег говорил вяло, блекло.

— Достань, — просто скомандовал Нимисов.

Олег наклонился, пошарил в кармане куртки. — На булавке пришпилен, — бесстрастно комментировал он. — Мешает что-то, — он вытащил пластмассовую фигурку. — Шахматный конь, — снова полез в карман и достал, наконец, ключ.

Я взял фигуру здоровой рукой. Черный конь. Из того же комплекта, что и пешка.

— Я посижу пока, — Олег опустился прямо на мокрую землю.

— Сиди, — Нимисов посмотрел на меня, сказал вполголоса:

— Скоро он восстановится.

На ходу я подобрал свой рюкзак, повесил на одно плечо. Неудобно, но идти недалече.

В коридоре перед обеденным залом лежали носилки.

Аркадий засмеялся — сначала тихо, повизгивая, но смех набирал силу, и вскоре он перегибался от хохота, вытирая тылом кисти выступающие слезы.

— Таскать нам, не перетаскать! — сумел выговорить он и снова зашелся смехом, — таскать — не перетаскать!

Я взял его под локоть.

— Пошли.

Он подчинился, продолжая хохотать.

В кухне я налил стакан воды, подкапал валерианки.

— Н-не перетаскать, — зубы стучали о стекло, жидкость струилась по подбородку, но он сумел допить остаток, после чего затих.

Промыв рану, я положил гемостатическую салфетку и натянул сетчатый бинт. Заживет — если успеет.

Аркадий овладел собой.

— Не пойму, что на меня нашло. Истерика, наверное.

— Точно. Случается. Идем переодеваться. Осталось во что?

— Осталось.

В обеденном зале одиноко сидел Александр Борисович.

— Нимисов понес носилки. Решили сразу — на ледник.

Я достал из кармана фигурки — пешку и коня.

— Не ваши, случайно?

— Нет.

— Мы пользуемся Стаунтоновским комплектом, — добавил Аркаша.

Я положил фигурки на стол.

— Неплохо бы растопить камин. Под навесом я видел дрова.

— Я принесу, — Аркаша боялся остаться без дела.

— Давайте вместе, — неожиданно предложил Стачанский.

— В южной стороне, под пленкой, — объяснил я.

Одиночество меня не прельщало, и я выглянул наружу, полагая, что больше вымокнуть некуда.

Оказалось — есть куда.

Нимисов с Олегом возвращались. Я пошел за ними.

Подвал-ледник располагался на бугорке, входом на север.

Ручьи огибали его стороной, дренажная канавка не давала воде проникнуть внутрь.

Низкая дверь, крутые каменные ступеньки — и холод, дыхнувший навстречу.

В полумраке я увидел, как в дальнем углу на стлани из опилок лежали два тела — Комова и Саблецова, рядом укладывали третье.

— Петр Иванович? — Нимисов поднял голову. — Мы сами управимся.

— Посмотрите, нет ли у Комова в кармане чего-нибудь.

— Документы его в селении, мы знаем.

— Все-таки гляньте.

Нимисов отодвинул глыбу льда.

— Вот — спички, брелок, игрушка какая-то. А нет, шахматный конь.

— Оставим носилки здесь, внутри, — предложил я. — Не будем беспокоить Аркадия.

— Он успокоился?

— Совершенно.

— Что вы надеялись найти в карманах Комова?

— То, что и найдено.

— Небогато.

Дом встретил дымом. Дрова занимались неохотно.

Нимисов сразу заметил фигурки на столе.

— Вот как… — он поставил рядом коня. — Да…

— Я пойду готовить обед.

— Не до обедов сейчас, Петр Иванович, — Аркаша махнул рукой.

— Именно до обедов. Необходимо придти в себя, голодный человек слаб. Мужество проистекает из желудка, утверждают индейцы.

— Я с ними согласен, — подтвердил Нимисов. — Нельзя поддаваться течению событий, это разрушает наши возможности влиять на будущее.

Опять начал не говорить, а вещать.

Олег вернулся с рюкзаками — своим и Юриным.

— Я запер дверь и заложил засов. Хватит беспечности, — он явно восстановился.

На кухне я снял одежду, развесил на веранде. Высохнет когда-нибудь. Смена в рюкзаке, завернутая в пластиковый пакет, не промокла. Повезло.

Каждую вещь — ножи, кастрюли, утварь, — я разместил аккуратно и основательно.

Больше я ничего не брошу. Никогда. Благое намерение.

Жар от плиты грел.

Сегодня Нимисов впервые забыл одобрить меню. Придется пройти в его святая святых. Тоже впервые.

4. Среда, 21 час. 30 мин.

— У нас нет никаких доказательств того, что смерть Крутова — результат злого умысла, — Александр Борисович говорил четко и уверенно.

Мы сидели у камина — Нимисов совсем близко, остальные поодаль. Дым давно вытянуло в дымоход, стало тепло, дождь за окном оттенял уют комнаты. Керосиновый свет висевшей над столом лампы схлестывался на стенах с нетерпеливыми огненными отблесками каминного пламени.

Как славно было всего три дня назад: сидели, разговаривали, подкидывая изредка в пламя полешки да сосновые шишки, шевеля угли кочергой и ведя речь о возвышенном, добром и вечном.

— Все произошло на наших глазах, и я не могу утверждать, что этот, с позволения сказать, мост не разрушился от естественных причин.

— Я ходил смотреть, — Олег сидел, настороженно подобравшись, готовый в любой миг вскочить на ноги. — Течение измочалило канаты, не разобрать, подрезаны они или сами лопнули от ветра.

— Три смерти подряд. Таких случайностей не бывает. — Нимисов развернулся лицом к нам. — Саблецова убили, и никуда от этого не уйти.

Тут он точно подметил. И хотели уйти, а — не вышло.

— Но остальные случаи, не исключено, совпадения. Редкие, крайне маловероятные, но совпадения. Несчастные происшествия, никак не связанные с убийством. Это принципиально. Если все три смерти — убийства, то угроза для нас сохраняется, мало того — возрастает. Если же убийство одно, то, каковы бы не были его мотивы, не обязательно, что за ним последует другое. — Стачанский уверенно вел свою партию. — Давайте разберем единственно бесспорное преступление — убийство Саблецова. Кто мог его совершить? Любой из нас, — он спокойно обвел всех взглядом. — Есть ли у кого-либо алиби? Спим мы каждый в своей комнате, и ни для кого не составило бы сложности покинуть шале, подойти к безмятежно созерцающему небо Анатолию Яковлевичу и… — он остановился.

Олег невнятно заворчал.

— Вы хотите возразить?

— А другие, не мы — разве не могли совершить убийство?

— Могли. Более того, после гибели Крутова версия убийства извне выглядит предпочтительнее. Если мостик был действительно поврежден заранее, в ночь смерти Саблецова, то убийца не мог знать, кто на него ступит первый. Следовательно, цель — не отдельная личность, а вся наша команда.

— А находки Петра Ивановича? Шахматные фигурки? — подал голос Аркадий.

Стачанский сплел пальцы кистей. Волнуется.

— Вы думаете, это подпись, вроде «черной кошки»? Знак преступника?

— Да. И тогда он среди нас. Юре никто другой не мог подкинуть коня, — Аркаша пододвинулся поближе к камину. Рефлексы первобытных веков — в опасности быть у огня.

— Аркадий Иосифович, допустим, допустим, вы прогуливаетесь, и на скамейке перед домом видите фигурку. Скорее всего, вы положите ее в карман, а потом забудете за иными делами. Это, конечно, только пример, но я не стал бы придавать шахматным фигурам слишком большое значение. Играли в «чапаевцы» и машинально рассовали по карманам лишние фигуры.

Пора и мне сказать что-нибудь умное.

— Мы будем метаться от одной догадки к другой, пока не выясним мотива: кому выгодна смерть Комова, Саблецова, Крутова? В чем смысл происходящего?

— Вы сами, Петр Иванович, утром заметили, что в наше время глубоких мотивов не требуется, — в голосе Стачанского мне послышалась ирония.

— Мотив может быть неявственен для окружающих — из-за неочевидности, нелепости, дикости. Но для самого убийцы он ясен и логичен, — попробовал оправдаться я.

— Я с вами согласен, — опять поддержал меня Нимисов. Начинаю к этому привыкать. — Мы проходим мимо мотива в силу ограниченности, обыденности мышления. Приземленности — в переносном и прямом смысле этого слова. Мы выбираем: убийца либо один из нас, либо человек извне. А если допустить, что он извне, но — не человек?

— Как это? — Александр Борисович и не пытался скрыть удивления.

— Давно идет спор о существовании снежного гоминоида. Имеются достоверные свидетельства, фотодокументы. Но есть и серьезные возражения: малые популяции нежизнеспособны, а будь они большими, кого-нибудь давно бы поймали. Ведь прочесывали подозрительные районы, но — никого. Противоречие исчезает, если допустить, что снежный человек — не постоянный обитатель Земли, а визитер. Инопланетянин. И на Земле находится в кратковременной экспедиции. Привязанность его к высокогорью, где разреженный воздух и низкая температура, наталкивает на мысль о марсианах, хотя пришельцы могут быть и из иных, неведомых нам миров. По определенным причинам снежные люди не используют технические средства — скафандры, оружие. Возможно, это особенности их мышления, религии или этики. Земля для них вроде заповедника, где недопустимо использование оружия. Неспортивно. Поэтому наши товарищи и погибли по земному.

— Но зачем им убивать людей?

— Зачем убивают лис и куропаток? Предположим, это эквивалент охоты. Но я думаю, они хотят завладеть не физическим, а астральным телом человека. Существование такового признала даже официальная наука. Астральное тело покидает физическое и первые дни после смерти — до сорокового — остается поблизости, уже свободное от плоти. Этим я и хочу воспользоваться.

— Как? — Аркаша с ужасом и восторгом смотрел на Нимисова. Нашел-таки вождя.

— Завтра утром я постараюсь установить контакт с астральными телами погибших и выяснить, кто убийца. Если это пришелец, я заблокирую астральные тела, привяжу их к Земле и тем самым сделаю бессмысленными попытки дальнейших покушений. Если же это обычный человек, мы примем меры предосторожности.

— Вдруг убийца — кто-то из нас? — Аркаша нервно оглянулся вокруг.

Нимисов подошел к камину, протянул, греясь, ладони к огню.

— Тогда нам предстоит тяжелое решение.

Я почувствовал себя неуютно. Легкий скепсис Александра Борисовича, тревога Аркадия, настороженность Олега не перевешивали главного — они верили! Или хотели верить, что в данном случае одно и то же.

Неудивительно. Синдром Распутина-Лаутензака. Колдуны стали повседневным явлением — изгоняют по телевизору бесов, заряжают воду, оживляют мертвецов, ищут разбившиеся самолеты. Готовят к чемпионату мира гроссмейстеров.

— Предлагаю установить дежурство на ночь. Мало ли, — предложение мое было не ахти, но все же…

— Верно, Петр Иванович. На нас могут напасть и в нынешнюю ночь, — в раздумье проговорил Нимисов.

— Дежурить будем по два часа — с полуночи до шести утра. Нужно три человека.

— Я хочу начать первым, — с готовностью ответил Аркаша.

— Олег, ты как?

— Безразлично… Тогда с двух до четырех. А я последний.

— Отлично, Петр Иванович, — утвердил график Стачанский. — А следующую ночь начнем мы — я и Валерий Васильевич.

Я подумал, что никто, кроме него, не называет Нимисова по имени-отчеству. Нимисов, и Нимисов. А чаще — он. Или вообще старались промолчать.

— Во время дежурства дом не покидаем ни в коем случае. Главное — слушать и смотреть. При малейшем намеке на опасность поднимать всех на ноги.

Никто не возражал. Я посмотрел на часы. Двадцать два восемнадцать. Стоит приготовить какао и бутерброды. Ночью иногда очень хочется кушать.

На кухне я зажег конфорку. Запасной баллон газа ох как пригодится.

— Петр Иванович, вы позволите воспользоваться спиртовкой? — Нимисов стоял на пороге с колбой и пакетом в руках.

— Пожалуйста, Валерий Васильевич, — я достал спиртовку.

Он налил в колбу воды.

— Когда мне сказали, что ваша основная профессия — медицина, признаюсь, я ждал вашей неприязни и противодействия. Медики скептически относятся к непонятному. Отрицать легче, чем признать некомпетентность. Правда, среди сторонников неортодоксального врачевания действительно хватает бездарей и шарлатанов, — в ожидании, пока вода закипит, Нимисов решил поговорить. — Вот настой. В его приготовлении первостепенное значение играют вода и огонь. Если вместо горной, ледниковой воды взять речную, или, того хуже, мертвую артезианскую, а вместо открытого огня пламени использовать электрическое тепло, то препарат потеряет часть свойств, — вода закипела, Нимисов снял колбу с огня, бросил в нее несколько сухих листьев. — Или другой пример. Вы, наверное, задавались вопросом — что я и Александр Борисович принимаем перед едой. Ответ прост настой из рогов оленя, пантов. Но не фабричный минмедбиопромовский. Я готовил его по древним рецептам: долго искал оленя — обязательно нервного, чуткого; сам спиливал панты — по живому, вместе с частью черепа, захватывая мозг. Животное в муках гибнет, но как раз выброс гормонов перед смертью делает препарат действительно целебным, пробуждающим все резервы организма. Хранить надо обязательно во флаконе горного хрусталя, иначе препарат быстро потеряет силу, и принимать — из золотой посуды. Официальная медицина таких тонкостей не знает и не желает знать.

Я резал хлеб.

— Здесь я не врач, а повар.

— Вы прекрасный повар, Петр Иванович. Но я вам предлагаю ехать в Мехико в качестве врача. Мы можем сотрудничать. Александр Борисович дает согласие, более того, он заинтересован в вас. Не спешите принимать решение, определитесь по приезде в Москву. Но знайте — вы в команде, — он покачал колбу. — В Китае эту траву называют «уши ушедшего мира». Собирать ее следует только во время майского полнолуния на могиле повешенного. Иначе получится просто желчегонное средство, — он испытующе посмотрел на меня. — Нас ждет интереснейшая работа. Не только во время турнира, турнир — эксперимент, неплохой гроссмейстер становится чемпионом. Но главное — потом. Подумайте, — он притворил за собой дверь.

И откуда только берутся корифеи парамедицины? Самозарождаются, мутируют под влиянием климатических и пищевых факторов или выпекают их в подпольных пекарнях?

Термос и блюдо с бутербродами я разместил на подносе.

Я шел, оставляя за собой запертые двери. Борьба за живучесть продолжается в каждом отсеке.

Поспел к моменту расставания. Марш, марш по палатам. Отбой.

— Постараемся выспаться. Завтра потребуются неутомленный мозг и ясность сознания, — напутствовал нас Нимисов.

Сладких снов всей честной компании.

Аркаша налил какао в чашку.

— Дождь на убыль пошел.

Я прислушался. Похоже, так и есть.

— Идите спать, Петр Иванович.

— Недалече, успею.

С чего это Нимисов такой ласковый? Бдительность притупляет, а сам засапожник точит? Или гораздо банальнее — расплюемся мы, пойдет следственная канитель, и прости — прощай, Мехико? Времени осталось всего ничего, не месяцы — недели. Вот он и сплачивает команду посулами. Что он другим обещал? Он или Стачанский?

— Чего от будущего ждешь, душа моя, на что надеешься?

— Александр Борисович решил заканчивать подготовку в Москве. А дальше — Мехико.

— Нет, лично твои планы.

Он улыбнулся.

— Александр Борисович обещал устроить в хороший турнир, в Гастингс. Знаете, как трудно туда попасть?

— Трудно? Я думал, наоборот — легко теперь.

— Приехать в Гастингс легко, а в главный турнир попасть — ой-ой. Труднее, чем раньше. Таких, как я, в Европу пропасть хлынула — мастеров с невысоким рейтингом. Отхватят призы, отгрызут коэффициент и ходу дальше. С деньгами западники расстаются неохотно, а с коэффициентами и того тяжелее. Препоны ставят, отборочные «опены», просейся через них. Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко. Опять же взносы, проживание… А секунданта Александра Борисовича пригласят персонально, а уж там я им покажу!

Угадал. Аркаша тоже на крючке обещания.

— Я рад, что оставляю тебя в столь светлом расположении духа. Покойной ночи!

Дверь из комнаты в общий зал тоже могучая. Через решетку окна пробиться без ацетиленового резака невозможно. Да и вообще, в доме пока никто не погибал.

Я настроил будильник и улегся.

Допустим, дождь прекратится — когда за нами приедут? Или придется ждать, пока спадет вода в Желчуге и переправляться самим?

Гуси-гуси! Га-га-га! Есть хотите? Так летите!

У меня в запасе есть очень недурной гусик. Надо подумать. Он у меня — ultima racio.

5. Четверг, 5 час. 40 мин.

Вершина горы розовела. Мировой слет фламинго. Небо чистое. Жаль, я не художник, впечатляет. Изобрести, что ли, торт с длинным названием: «Снежная вершина горы Риз в лучах утреннего солнца», на японский манер.

Нимисов показался на пороге:

— Я готов.

Мы благоговейно молчали. Предстояла схватка за астральные тела, и Валерий Васильевич — единственная наша надежда.

— Помните, вы должны быть мысленно рядом. Я очень рассчитываю на вашу ментальную поддержку.

Чрезвычайно экстравагантный метод сплочения команды.

Мы направились к погребу.

Олег открыл дверь ледника:

— Проверю, нет ли кого.

Слышно было, как он зажигает внутри спички, звякает «летучей мышью».

Мы стояли в пяти шагах от входа.

— Когда я войду внутрь, прошу всех отойти на сорок метров, — отрешенный голос Валерия Васильевича, надо признать, производил впечатление. Веяло от него потусторонним, таинственным.

Олег вернулся.

— Ни единой живой души, — криво усмехнулся он.

Нимисов загасил фонарь. Никталоп. Не оборачиваясь, он скрылся в проеме двери. Олег прикрыл ее, и мы почтительно удалились. Там, во мраке ледника-склепа решалась наша судьба.

Я отошел в сторонку, сел на пенек. Сыро.

Люди хотят чуда — их право. Я портить компанию не стану.

Отдает трагедией голубого Отелло. Никаких доказательств. Но так славно укладывается: изменники наказаны, а в финале — самоубийство на мосту, замаскированное под несчастный случай.

Подошел и Олег, устроился на корточках.

— Думаете, у него что-нибудь выйдет?

— Как знать… Что-нибудь всегда выходит.

— Если и есть тут пришелец, так это он сам, — огорошил меня Олег. — Гипнотизирует, видения вызывает.

— Так уж и видения?

— Я видел, знаю. Только говорить не хочется, — он сорвал травинку, разглядывая ползущую по ней гусеницу.

— Дождя не будет. К вёдру.

— Ты уверен, что русские приметы действительны здесь, на Кавказе?

Но сбылось бы. Очень хочется вернуться в город, оставить позади колдовство в набитом трупами погребе, озверевший Желчуг. В горы больше ни ногой. До будущего лета.

Дадут летом отпуск, нет? Вряд ли. Или плюнуть на больницу и окончательно перейти в «Нистру» шеф-поваром? Ионел давно зовет.

Как же я про Мехико забыл, я ведь теперь — основная команда. А за Мехико — Кейптаун, Токио. Личный повар чемпиона. Личный ассистент великого Нимисова. Личная фистульная собака академика Павлова. Разбогатею. Обзаведусь частной собственностью. «Каса Марэ» господина Денисова. Только по предварительной договоренности. Я такой!

Деньги сыпались к деньгам, и лишь открывая шикарный ресторан в кратере Тихо на пару с Денисом Тито, я спохватился. Полтора часа сижу на пеньке, солнышко успело одарить ультрафиолетом сверх всякой меры. А Нимисова нет.

Блицкриг затягивался.

Олег дремал, Александр Борисович переговаривался с Аркашей. Заметив мой взгляд, они подошли.

— Валерий Васильевич говорил мне, что ему понадобиться минут сорок пять.

Олег открыл глаза.

— Я пойду, гляну.

— Вам не стоит. Лучше я.

Не быть мне богатеньким. С каждым шагом Стачанского рушилась моя кулинарная империя, пропадали рестораны, закрывались котлетные. Последней канула Каса Марэ. Ларивидери.

Скрипнула дверь, и Александр Борисович сошел вниз, в холод и мрак, сошел для того, чтобы через несколько секунд предстать извергнутым и растерянным.

— Опять, — меланхолически вторил моим мыслям Олег.

Стачанский жестом призвал нас.

— Он… лежит… не шевелится… — произнося эту короткую фразу, Александр Борисович дважды проглотил слюну.

Со вновь зажженным фонарем Олег нырнул в проем первым, я за ним. В кильватере.

— Они победили, — глухой голос Олега отозвался мурашками по коже. Или просто холодно?

Взяв фонарь из его рук, я осветил Нимисова. Багровое, налитое кровью лицо, синюшно-красный язык, пальцы, зарывшиеся в опилки. Пламя отражалось в бездонных зрачках.

Никаких признаков жизни. Тело быстро остывало — ледник же. Во всяком случае, он мертв не менее часа. А то и все полтора.

Рядом с Нимисовым лежали золотая рюмка и хрустальный флакон, раскупоренный, опрокинутый, но сохранивший часть содержимого.

— Олег, одолжи носовой платок.

Своим я осторожно заткнул пробочкой флакон и переложил его и рюмку в платок Олега. Вещественные доказательства.

Нагрудный кармашек льняной рубахи Нимисова оттопыривался. Не было этого, когда мы шли сюда. Обреченно обернув руку платком, я вытащил черного слоника. Еще один любитель игры в чапаевцы. В остальных карманах пусто.

Я опустил веки на глазах Нимисова. Больше для него ничего нельзя сделать.

Холодная рука легла на мое плечо. Я вздрогнул, но это был только Стачанский.

— Ужасно.

Я не ответил. Повезло, что ледник вместительный. Заложили льдом в расчете на охоту. Но сей сезон — охота на людей.

— Идемте отсюда.

Я поднимался последним. Оглянувшись, бросил взгляд назад. Обернешься — не вернешься.

Солнечный, ослепительный свет, теплый, ласковый воздух.

Облегченный вздох Аркадия.

— Я боялся, вы все…

Стачанский не выказывал ни малейшего следа давешней растерянности.

— Ваше мнение, Петр Иванович?

— Какое мнение. Умер. Как спустился вниз, так и умер.

— Причина?

— Пришельцы достали, — саркастически ответил за меня Олег.

Аркаша нервно посмотрел на дверь погреба. Уж как повылазят, такое начнется!

— Давайте пройдем в дом, — предложил он.

— Я кое-что нашел, — я поднял руку с узелком. — Посмотрим в спокойной обстановке.

В спокойной — значит, в обеденном зале, светлом, просторном. За столом — четыре человека. Половины уже нет.

Я поставил узелок на стол.

— Не прикасайтесь, пожалуйста, я сейчас вернусь.

На кухне у меня были перчатки — латексные, хирургические. Восемь с половиной, мой любимый размер. В них пол удобно мыть. Но по такому случаю я взял новую пару. И — глоток-другой коньяка, мягкого, нежного. Дева босиком по душе прошла.

На левую руку перчатка налезла с трудом — мешал бинт.

— Вот мои находки, — я развернул узелок. — Шахматный слон черного цвета, флакон с таинственной жидкостью и рюмка. Натюрморт. Почти каламбур, — коньяк ударил в голову.

Никто не откликнулся на шутку. Не каждому доступна соль.

Аркадий сидел в печали, Олег — хмурый и злой, и лишь Стачанский с интересом наблюдал происходящее.

— Версию о людях из леса пора выбросить на помойку. Причина смерти — отравление, причем отравление классическое. Цианид. Об этом свидетельствует картина смерти.

— Никто отравить Нимисова не мог. Он нас и близко не подпускал к своим склянкам, — буркнул Олег.

Аркадий согласно кивнул.

— Я рассчитываю, что на флаконе, рюмке и фигуре сохранились отпечатки пальцев убийцы. Мы сбережем их для следствия.

Стачанский улыбнулся — улыбкой человека, выздоравливающего после тяжелой операции.

— Похоже, Петр Иванович, вы разгадали загадку.

Странно. А я и не заметил. Наоборот, моя версия рассыпалась. Хорошо, хватило ума держать ее при себе, не клеветать на покойников.

— Рискну предположить, что будут найдены отпечатки одного человека — Валерия Васильевича, — продолжил Стачанский.

— Ага. Убийца тоже был в перчатках, — понимающе молвил Аркаша.

— Нет. Он в них не нуждался, — Александр Борисович сделал паузу.

— Пришельцы? Силой биополя?

— Оставим пришельцев газетам. В данном случае убийца совершил самоубийство.

Я чувствовал себя зрителем спектакля, и жалел, что сделал два глотка коньяка, а не три. Восемь.

— Я подозревал, что кто-то работает против меня. Но кто?

— Зачем кому-то работать против вас? — невежливо перебил Стачанского Олег.

— Мы искали мотив. Он самый банальный, потому сразу и не пришел в голову. Деньги. Большие деньги. Я, объективно оценивая шансы, фаворит. В конце концов победителя ждут миллионы, и кое-кто решает убрать меня с дороги и подкупает человека из моего окружения. Самого, по его мнению, доверенного. Я имею в виду Валерия Васильевича Нимисова.

Нимисов — очень хитрый человек. Он мог бы своими зельями попытаться притупить мой интеллект, но это противоречит его далеко идущим планам. Духовному наставнику негоже, чтобы его подопечный проигрывал. И он решается убить несколько человек, чтобы все мы, и я в том числе, попали под следствие. С помощью шахматных фигур создается образ маньяка-убийцы. Не удивлюсь, если бы он сфабриковал против меня улики. Матч срывается, и я отстранен от борьбы в самом начале. Потом бы он подкинул и другие улики, более веские, против любого из присутствующих. Я, обеленный, на свободе, но вне игры, и он выполняет свое задание, не компрометируя себя в глазах возможных последователей.

— Не верю, чтобы Нимисов мог одолеть Комова, — твердо сказал Олег.

— Он с ним и не сражался. Просто подошел и попросил посмотреть вниз со скалы. И столкнул. Неожиданно, вероломно можно справиться с любым гением карате. Мы не насторожились, и он убивает Саблецова. Третью смерть мы обсуждали. Кстати, он и подложил фигурку Крутову во время массажа сердца.

— Для чего? И вообще, зачем ему кончать с собой, если все у него получалось? — наконец, вставил слово и я.

— Вчера вечером я зашел к нему в комнату. Он отсутствовал.

— Наверное, готовил у меня на кухне отвар.

— Может быть. Так вот, я случайно задел шкафчик, и сверху свалилось вот это, — он достал из кармана полиэтиленовый пакет.

— Фигуры, — разглядел Аркадий.

— Да, пешка и король из того же набора, что и найденные на убитых. Думаю, он готовился подбросить их кому-нибудь — как ложную улику. Мне, например. Я их перепрятал. Вернувшись и обнаружив пропажу, он понял, что разоблачен. Человеку его самомнения крушение планов перенести невозможно, и он решил уйти красиво и таинственно, обставив смерть, как очередное загадочное убийство.

Лицо Аркадия посветлело.

— Это логично.

— Это правда, — Александр Борисович опять улыбнулся, ясно, широко.

Мы прошли сквозь серьезные испытания, но вышли из них, обретя силу и мужество. Петр Иванович, сберегите вашу находку. С ее помощью, я уверен, мы без труда подтвердим истинность случившегося.

— А вдруг, — медленно начал Олег, — Нимисов подсыпал яда в продукты? Мы обедаем и дружно умираем. Концовочка!

— Я всегда закрываю кухню на ключ.

Стачанский на секунду задумался.

— Открыть ее — не проблема. Учитывая обстоятельства, нам стоит ограничиться консервами. Не хмурьтесь, Петр Иванович, я надеюсь, мы не раз еще будем иметь возможность наслаждаться вашим искусством. Итак, наваждение кончилось. Аркадий Иосифович, не стоит терять времени, я хочу вернуться к нашим занятиям.

Как в добрые недавние времена они поднялись на второй этаж.

Я сложил узелок в пакет и снял перчатки. Пора менять повязку. Кровит.

Олег покачал головой.

— Складно-то оно складно. Но советую быть начеку.

Я промолчал, но про себя согласился. Крайне сомнительно существование пришельцев — убийц. Но мне казалось абсолютно невозможным, чтобы Нимисов совершил самоубийство.

Я вспомнил вчерашний день.

Легче поверить в восставших мертвецов.

6. Четверг, 17 часов 40 минут

Бросок — и палочка, мелькнув, исчезла в грязных потоках бешеной реки. Любимая игра Винни-Пуха.

Вчера, кажется, воды было больше. Или нет? Никто не замерял.

Полчаса сижу, развлекаюсь. Смотритель уровня Среднего Желчуга.

На том берегу — никого. Не спешат зарабатывать доллары.

Скорее, не могут. Пройдет контрольный срок — придут горноспасатели, Юра успел договориться. То-то удивятся мужики.

— Подлец этот Нимисов, — прервал молчание Аркаша. — С самого начала я его подозревал. Завел нас на погибель — ни телефона, ни рации. «Деформирует естественную структуру биополя», — непохоже передразнил он. — Батарейки ему мешали, при свечах да лампах живем, провоняло все керосином. Нет, чтобы фонарик включить, чиркай спички.

Ай-ай- ай. Вчера смотрел на бедного Валерия Васильевича, как на мессию, а сегодня — смело кроет правду-матку в лицо.

Покойнику.

— Не гневайся, Аркадий. Оглянись вокруг, в городе тосковать будешь по красоте.

— Затоскуешь, — он поднял камешек, швырнул на другой берег. Долетел.

— Успешно потрудились? — мне, безработному, до всего есть дело. Консервы каждый открыть способен.

— Нормально. У Александра Борисовича нервы стальные. Такого человека подвести хотел, козел паршивый!

Фу! Распустился Аркаша.

— Есть хочется. А после консервов изжога мучит, соды попить нужно. У вас не найдется?

— Найдется, почему не найдется. Не боишься, что он в нее калия цианистого подмешал?

— Он способен, мерзавец. Одно доброе дело сделал — подох на месте. Таскать не пришлось, — Аркаша хихикнул. Пунктик у него формируется насчет таскать.

— Никто не приедет сегодня. Поздно. Пойдем, пройдемся. Я шел вдоль берега, а рядом бубнил Аркаша, обнаруживая у Нимисова новые и новые отвратительные качества. В конце концов, мне это надоело.

— А вдруг он возьмет и придет к нам, Нимисов?

— Шутите, Петр Иванович, — он побледнел прямо на глазах. — Шутите…

— От него всего можно ждать. Впал в летаргический сон, мнимую смерть. На Востоке и не то умеют. Ты избавлению радуешься, а он лежит и копит злобу, — говорил я убедительно, серьезно, самому страшно стало.

— Надо связать его, Петр Иванович. Или разрубить. Верно, разрубить на куски.

— Вот тогда нас наверняка посадят.

— Ну, связать покрепче.

— Для такого от оков освободиться — раз плюнуть. Про Гудини слышал?

— Что же делать? — он остановился, не решаясь идти дальше.

— Меньше говорить о нем. Мозг его от охлаждения чувствительнее стал к биотокам, явление биологической резонансной сверхпроводимости. Кто о нем думает, того он и чует, — ладно, вру я от безделья, но зачем пугаю? И, главное, отчего пугаюсь сам?

Аркадий неуверенно засмеялся:

— Сочиняете, Петр Иванович.

— Сочиняю. Да и замок на двери ледника висит надежный.

— А вдруг вы позабыли его закрыть?

— Давай посмотрим.

Идти — всего ничего. Вот мы и на месте.

Ноги сами замедлили шаг. Сердце забилось, обрело звучание. Не может быть! Галлюцинация!

Аркаша вцепился в мою руку:

— Стойте!

Дверь раскрыта, а из погреба доносился шум шевелящихся тел.

Я высвободился и, с трудом отрывая ноги от земли, направился к леднику. Накликал на свою голову, теперь расхлебывай.

Ближе и ближе. Если что — я бегать горазд, ого!

Я попытался разозлиться. Вот я тебе, падаль поганая!

В три прыжка подскочив к двери, я захлопнул ее и трясущимися от спешки и волнения руками начал навешивать замок.

Топот, удалявшийся по направлению к шале, я отметил автоматически. Аркаша дал деру.

— Эй, кто там! — голос изнутри. — Что за игрушки!

Олег. Конечно, Олег.

— Откройте же дверь! Темно!

А это Александр Борисович.

Я распахнул дверь.

— Петр Иванович, это вы?

— Кому же еще быть.

Стачанский вышел, держа в руке лампу. Темно, темно… Страшно, а не темно.

За ним показался Олег.

— Нам пришла в голову идея повнимательнее осмотреть ледник. Записку искали. Вдруг все же Нимисов оставил ее, это бы упростило дело. Днем не сообразили, не до того было.

— Нашли?

— Увы, нет.

Олег дважды повернул ключ в замке.

— Аркадий Иосифович с вами гулял?

— Только что назад пошел.

Мы брели неторопливо, дневное оживление покинуло нас. Не удивительно: Александр Борисович с Олегом опять посетили мертвецов. О себе и не говорю.

Дверь в шале оказалась запертой.

— Странно, — Олег подергал ее. — На засов заложено, — он постучал кулаком. — Аркаша, открывай! Свои!

— Я попробую через кухню, — дурак, кретин, нашел объект для шуток. Я прошел галереей, вышел в обеденный зал, отодвинул засов и впустил остальных.

— Что это с Аркадием Иосифовичем?

— Нервы шалят. Мы порассуждали, не мог ли Нимисов впасть в мнимую смерть с помощью своих снадобий. Подходим к леднику, слышим — внутри кто-то ворочается. Он и испугался.

Стачанский покачал головой:

— Ну и фантазии же у вас!

Я громко позвал:

— Аркаша, где ты?

— Сюда, сюда, Петр Иванович! — голос доносился сверху. Я поднялся на второй этаж. В приоткрытой двери белело лицо Аркадия. — Быстрее!

— Отбой тревоги. Это Александр Борисович с Олегом ревизию в погребе делали.

— Аркаша, спускайся! — зычный зов Олега подтвердил мои слова.

— Иду, — он приоткрыл дверь, на цыпочках подошел к лестнице. — Его нет?

— Кого?

— Его… Нимисова, — он с трудом произнес имя.

— Нет, конечно. Нимисов умер. Навсегда.

— Я так и знал, — Аркаша порозовел, смело ступил на лестницу.

Помедлив, я пошел за ним.

— Петр Иванович, чего бы покушать? — Аркаша, забыв про изжогу, развалился за столом, горделиво поглядывая по сторонам.

— Самое время, — поддержал Олег.

Я принес сосиски, картофельные чипсы, томатный сок — все консервированное. Как заказывали.

Олег вздохнул. Сам напросился.

— Ох, как я испугался! — нездоровая бодрость Аркаши грызла мою совесть. — Мертвецы ожили! Умом понимаю, что ерунда, а ноги сами несут.

Стачанский отложил консервный нож.

— Давайте сменим тему, поговорим о более приятном.

— Погода хорошая. Скоро домой вернемся. Я рыбок покормлю. Они красивые. Молчат все время, а меня понимают. Когда я приз на турнире беру, радостны-радостные меня встречают. Я им всегда корм живой покупаю, он полезный, — Аркаша зевнул. — Я спать пойду.

— Восемь всего, — удивился Олег.

— Волновался. И ночью не выспался.

— Разумеется, Аркадий Иосифович, отдыхайте. На сегодня программа исчерпана, — Стачанский сочувственно следил за Аркашей.

Тот, сгорбившись, шаркая ногами, побрел наверх.

— Нервная система Аркадия Иосифовича совсем истощена. Происшедшее очень сказывается на нем. Надо с ним повнимательнее, поосторожнее… — он посмотрел на меня.

Я собрал остатки ужина со стола и отнес на кухню. Отоспится — войдет в норму. Взрослый парень, девятнадцатый год. Пора взрослеть. Про Нимисова я зря придумал, но кто же знал, что Стачанский с Олегом в ледник полезут. Впрочем, началось у Аркаши все раньше. Четыре смерти — любая психика истощится.

Моя тоже.

— Морковку не уделите? — Олег не усидел в обеденном зале.

— Сколько угодно. Вымой, бери ножик и чисть. Хочешь, пару яиц сварю всмятку.

— Можно, — он обстругал большую оранжевую морковь.

Я поставил песочные часы.

— Аркаша-то пугливый стал. Дергается. Надо и ему подкормиться.

— Понесло вас в ледник. Станешь пугливым, — вода закипела, и я засек время.

— Я и сам через силу шел, но Александр Борисович настаивал. Давай проверим, говорит, вдруг утром в панике просмотрели записку, — он отправил в рот остатки моркови. — Не люблю мертвых. Щемит душу среди них. Да и Александр Борисович, как ты дверь захлопнул, тоже… — он поднялся. — Потом съем яйца, сейчас расхотелось. Прилягу. Шумни, если что.

Его спина, широкая, надежная, скрылась в дверях. Успеть бы шумнуть.

Я взял тяжелый секач, взвесил. Неплохо бы держать при себе. Не поймут, перепугаются, нехорошее подумают.

С сожалением я положил нож на место.

Вообще-то у ребят есть ружья. Мало ли, время такое. Только в кого стрелять? В мертвецов?

До позднего вечера сражался я с мерзостью запустения — скоблил, чистил, мыл, стирал. Последние два дня приходилось манкировать уборкой. В одиннадцать часов и меня потянуло в сон. Заслужил. Я оглядел кухню. Можно санитарную инспекцию принимать.

Стачанский с кочергой возился у камина.

— Выставлять караул на ночь, думаю, лишнее. Важнее выспаться.

Он потянулся, — усталый беззаботный спортсмен. Я пожелал ему приятных сновидений.

А меня сон бежал. Минувший день перемалывался в голове, и я смотрел в неплотную темноту комнаты, чтобы не видеть сумятицы души. Таблеточку элениума принять? Луна полная. Неблагоприятная пора для поиска комет.

За дверью раздался треск. Сердце, как и давеча, стуком напомнило о себе. Я сел. Полено в камине, должно быть.

Босиком, бесшумно я прокрался к двери. Тихий звук сдерживаемого дыхания. Или просто игра воображение.

Бронзовая ручка двери под пальцами несколько секунд оставалась неподвижной, а затем повернулась. Кто-то пытался открыть дверь. Не выйдет.

Через пятнадцать минут замерзли ноги. Я вернулся к постели, ощупью нашел вязаные носки.

Тихо. Даже сердце замолчало. Я пошарил по столику. Подсвечник удобно лег в руку. Граммов семьсот, чугунный. Каслинское литье.

Кто? Олег, Аркаша, Стачанский?

На часах — два пятнадцать. Я вернулся к двери. Стою дурак дураком, жду, когда придут убивать.

Отодвинув запор, я рывком распахнул дверь. Никого, только потрескивает в камине толстая коряга. Но ручка двери не сама же поворачивалась!

Пойду, возьму секач. С ним надежнее.

Дверь в галерею приотворена. Самое простое объяснение — кто-то проголодался. Хотел разбудить меня, но не решился и сам тайком вторгся на кухню. Но ключи — у меня. Дубликат? Возможно. На поиски — вперед!

Ободряя себя подобной ерундой, я пробирался галереей, невидимый во тьме, неслышимый в носках.

Дверь на кухню тоже открыта — настежь. Внутри — полная неподвижность. Я ждал, пытаясь уловить хоть что-нибудь.

Ничего.

Пришел, пожрал и ушел, не потрудившись закрыть двери.

Я направился к плите — за спичками.

Попью чайку и пойду спать. Крепко-крепко.

Спичка зашипела, вспыхнула, я потянулся за свечой — и понял, почему стало тепло ногам. Я стоял посреди лужи крови.

У плиты лежал Олег, и, как маленькая скала, у края лужи черная ладья.

Спичка обожгла пальцы. Пришлось зажечь вторую. Оставляя за собой следы, я подошел к лампе. В ее свете привиделся легкий дымок над кровью.

Шея Олега была почти перерублена. Тем самым секачом из космической стали.

Сейчас секач лежал на краю плиты.

Убийство произошло совсем недавно. Минут пятнадцать назад. Удар нанесен сзади и сверху. Убийца зашел за спину сидевшего Олега и рубанул — сильно, точно, хладнокровно. Если он был в перчатках — на секаче только мои отпечатки пальцев.

Интересно.

Полотенцем я обтер рукоять. Снял носки, налил в таз воды и вымыл ноги. Можно звать остальных. Один из них — убийца.

Или оба.

Со свечой я пошел по коридору. Вдруг еще где кровь? Но сквозняк дунул, и я опять оказался во тьме. Ничего, дойти до камина, там огоньком разживусь.

Ноги заледенели, горло першит. Ангина грядет…

Сильные цепкие руки обхватили меня. Я рухнул на пол и покатился, пытаясь освободиться. До воли оставалась самая малость, когда в ногу вцепились зубы — больно и глубоко. Вурдалак проклятый. Я ударил наугад, подсвечником, удачно, челюсти разжались, но на этом мое везение и кончилось. Шея оказалась в захвате. Я немного побарахтался для приличия, пока тьма ночи не слилась со тьмой моего сознания.

7. Пятница, 2 часа 43 минуты

— На, получай! — Аркаша бил неумело, непрофессионально, но старательно.

— Прекратите, Аркадий Иосифович. Возьмите себя в руки, голос Александра Борисовича раздавался из прекрасного далека.

Я открыл глаза. Перспектива поразительная — толстые резные ножки стола и крепкие мускулистые ноги в импортных кроссовках. Рибок, спонсор олимпийской сборной.

— Очухался, гадюка! — в своем негодовании Аркаша, на мой взгляд, переусердствовал.

Я попробовал подняться. Не вышло. Руки связаны за спиной, так же по-дилетантски, зато туго.

— Помогите ему сесть.

Не скажу, чтобы помощь была оказана вежливо, но — своевременно.

Аркаша, пылая ненавистью, отошел и расположился рядом с Александром Борисовичем. Мы сидели по разные стороны, разделенные столом — и пятью трупами.

Не так представлял я себе финал. Где свечи? хрустящие накрахмаленные салфетки? серебряные (а хоть и мельхиоровые) приборы, мейсенский фарфор? где, наконец, омары и шампанское от вдовы Клико? Один Александр Борисович не подкачал. Среди ночи — в пиджаке, под которым белоснежная рубашка, и безукоризненно завязанный галстук. Как всегда.

— Сколько вам заплатили? — Стачанский с сожалением смотрел на меня.

— Пока ничего. Обещали триста долларов и неясные, но манящие перспективы.

— Триста долларов? — Александр Борисович, похоже, обиделся. — Кто обещал?

— Вы и обещали. Вернее, Юра Крутов от вашего имени. За месяц поварской работы — очень недурно.

Стачанский досадливо поморщился.

— Думал, вы не станете отпираться. Причем здесь Крутов?

Я имел в виду, сколько вам заплатили за убийство?

— Дайте, я ему еще врежу, — порывисто поднялся Аркаша.

Стачанский успокаивающе взял его за руку.

— Убийство? Вы хотите сказать, что всех убил я?

— Именно.

— Такие обвинения доказываются.

— Резонно, Петр Иванович, вполне резонно, — Стачанский незлобиво улыбнулся. — Имеются доказательства. Хотите, я расскажу по-порядку, как все было?

— С интересом послушаю.

— Смерть Комова, допускаю, действительно была несчастным случаем.

Ага. Все-таки одним убийством меньше. Осталось четыре.

— С Анатолием Яковлевичем вы порой проводили время в астрономических забавах. И той ночью вам не составило труда совершить то, что вы совершили. Затем вы поработали с мостом и вернулись к себе. Отдельный ход через кухню гарантировал незаметность. Кто станет третьей жертвой, вам было безразлично, но требовалось подтверждение, что это дело рук одного и того же человека, например, меня. Поэтому вы расставляли опознавательные знаки — шахматные фигурки. Они остались от комплекта, которым тут играли многие годы. Задним числом Комову. Саблецову. А Крутову — в момент, когда отстранили Олега и принялись проводить искусственное дыхание. Валерий Васильевич пытался осуществить ментальный зондаж погибших. Верили вы в это и испугались разоблачения, или просто по плану пришла пора очередной смерти — но вы подсыпали отраву в средство Нимисова, благо оно готовилось у вас на кухне. Спустившись к умершему, вы опять пометили труп фигуркой, а несколько других накануне подкинули Нимисову, чтобы навлечь на того подозрение.

Должен сказать, что я действительно считал, что Валерий Васильевич покончил с собой. Но вам не повезло — Олег заподозрил вас. Он видел, как вы заходили в комнату Нимисова накануне и рассказал нам об этом, — Стачанский говорил спокойно, выполняя свой долг, а я пытался ослабить узлы веревки. Не получается. Руки начали неметь — нарушилась циркуляция крови.

— Прямого нападения я не боялся, — Александр Борисович вытащил из внутреннего кармана пиджака тупорылый револьвер. А я гадаю, жабу он греет, что ли, — Еще в Москве, по совету Крутова, я обзавелся оружием. С некоторых пор приходится беспокоиться о личной безопасности. Но вот отравить нас вы могли.

— Это не доказательства, а рассуждения, — болела прокушенная голень, саднила растревоженная ладонь.

— Будут и доказательства. Этой ночью я не спал, и слышал, как внизу открылись двери, и кто-то вышел из своей комнаты. Я разбудил Аркадия Иосифовича. Ни вас, ни Олега на месте не оказалось. Возможно, вы предложили ему объясниться, а он недооценил вас, понадеявшись на свои кулаки. Мы заглянули на кухню и увидели вас, вытирающего рукоять ножа. Иных доказательств и не требуется.

— Что с ним разговаривать, — Аркаша подошел и пнул меня. Молодость, пылкая, увлекающаяся молодость.

— Спокойнее, Аркадий Иосифович.

За моей спиной часы пробили три раза. Стачанский потянулся в другой карман. Опять револьвер? Нет, он достал флакон и рюмочку-яичко. Режим суров, но он режим.

— Мы сдадим вас властям. А до тех пор придется вам терпеть некоторые неудобства.

Он собрал рюмку, отмерил дозу из флакона. Я напряженно следил за ним. Неужели…

— Не отравлено, Петр Иванович, — он проглотил снадобье. — Живой, как видите.

— У вашей версии один дефект. Ее можно приложить к каждому.

— Никто из присутствующих, кроме вас, не мог подложить фигурку Юрию Крутову, — холодно ответил Стачанский. — И мы не убивали Олега.

Я пошевелил пальцами рук. Пока послушны.

— Давеча, Александр Борисович, вы убедили всех нас, что убийца — Нимисов. Давайте предположим, что это — правда. Но не вся. У Нимисова есть сообщник. Первые три убийства они совершили вместе, а потом сообщник убивает Нимисова и несет эстафету смерти, простите за высокопарность, в одиночестве.

— Любопытно, — вежливо протянул Стачанский. — Кто же тот таинственный сообщник?

— Вернемся к фигурам. Мы считали, что преступник оставляет их, чтобы навести на ложный след. А если нет? Если фигура — оценка, эпитафия? Саблецова пешкой обозначить могли и вы — потому что цените себя на три головы выше. Из презрения. И ты, Аркаша, считал его пешкой, так и не превратившейся в ферзя. Насчет Комова и Крутова ясно — рабочие лошадки. Но вот гибнет Нимисов, и мы находим слона. Что это значит?

— Что это значит? — эхом отозвался Аркаша.

— Сначала я решил, что слон — это епископ. Духовный пастырь, так сказать. Но, кажется у французов, эта фигура обозначает сумасшедшего, безумца. Все, что произошло здесь — результат безумия. Валерий Васильевич помогал вам, но на свой манер. Ему казалось, что биополе убитых войдет в вас и укрепит, передаст лучшие качества жертв. Дикари в тех же целях пожирали врагов.

— Валерий Васильевич — сумасшедший? — Аркаша подался вперед.

— Не он один. Его сообщник тоже. Безумие заразно порой буквально.

— Кто же из нас, по-вашему, сумасшедший? — устало спросил Стачанский.

Аркаша неотрывно смотрел на огонь за моей спиной.

— Если бы только сумасшедший! Упыри и вурдалаки — не выдумка, во всяком случае, легенды о них имеют реальную основу. Амок, знаменитое состояние, удесятеряющее силы, возникает из-за болезни мозга Куру, губчатый энцефалит — может быть, слышали о таких? Куру болеют люди, энцефалитом чаще коровы, лоси, олени. Передается с кровью и при поедании зараженного мозга. Я работал в Уганде и видел таких больных. Они теряют человеческий облик, становятся одержимыми. Вирус перестраивает разум, заставляя работает его в бешенном, сжигающем ритме, резко возрастает агрессивность — и люди превращаются в упырей и людоедов. Убийство — способ существования для них. Даже если несчастная жертва и вырвется из лап людоеда, она обречена — вирус, переданный при укусе, сделает свое дело.

— Даю слово, что лично я ничьей крови не пил, и мою сосали только комары да чиновники, — усмехнулся Александр Борисович. — Что насчет вас, Аркадий Иосифович?

Аркаша молчал.

— Нимисов готовил препарат, включающий мозговое вещество оленя. Если тот был поражен вирусом губчатого энцефалита, то в вашем флакончике яд страшнее синильной кислоты. В первой фазе происходит резкая стимуляция умственной деятельности, но потом наступает время зла. Агрессивность, деградация и распад.

— Пора и честь знать, Петр Иванович, — Стачанский поднялся. — Мы вас запрем, извините великодушно, а сами поспим. Попытайтесь сочинить что-нибудь попроще и поубедительнее — для следствия.

— Вместе с Нимисовым вы убили Комова, Саблецова и Крутова. А потом, в минуту просветления, пытаясь отделаться от жуткого наставника, подмешали яд в его флакончик — вас-то он не опасался. Вы первый вошли в ледник и подложили Нимисову слона. Вчера вы хотели и Олега убить — там же, в леднике, да я пришел и помешал. Но вы от своего не отступились — заманили на кухню, зарубили, вернулись, поскребли в мою дверь и пошли готовить Аркадия. Результат вы просчитали — и вот я в качестве убийцы. Вам кажется, что вы вольны остановиться в любой момент. Вот убьете еще одного, и все, хватит. Ошибаетесь. Болезнь захватила вас. Вы пытались остановиться, но не можете. Вас тянет убивать. Скоро вас потянет пожирать убитых. Кстати, кто укусил меня? Симптомчик!

— Идемте, Аркадий Иосифович!

— Разум покидает вас, остаются инстинкты — убить и съесть, — я почти не чувствовал рук. Плохо.

— Меняется не только психика, но и физиология. Посмотритесь в зеркало! Вы не управляете собой! — я провоцировал кризис. — Аркаша, ты же видишь! Беги!

— Нет, я… Я не хочу! — Александр Борисович схватился за ворот рубашки Оторвавшаяся пуговица упала на стол и покатилась мимо револьвера, под висевшей лампой, на другой край стола. Прямо мне на колени.

Аркадий с ужасом смотрел на то, что миг назад было воплощением интеллекта. Иная последовательность лицевых мышц — а результат!

— Беги же!

Верхняя губа Стачанского дернулась, поднялась, обнажая клык.

— Беги!

Аркаша отшвырнул стул, метнулся к двери. Поздно. Расставив руки, Стачанский преградил путь.

— Ххха!

Оставался второй выход — кухня. Аркадий, увернувшись от Стачанского, бросился в галерею.

Мы живем среди иллюзий. Одна из них — что человек со связанными сзади руками беспомощен.

Лишь бы слушались пальцы!

Я обошел стол и взял револьвер. Я почти ничего не чувствовал. Оставалось уповать, что пальцы выполнят приказ.

Хриплое рычание донеслось из галереи. Рычание, и крик отчаяния. Я бросился туда. В галерее никого. Повезло, тучи разошлись, луна светила в окно. В темноте у меня шансов еще меньше.

Я очутился на кухне, и когда Стачанский оторвал от Аркадия свое окровавленное лицо, сомнения покинули меня. Я, наконец, оказался прав.

Я нажал на курок. Первые две пули — мимо, но остальные достались Стачанскому. Он свалился и пополз, пополз, не замечая меня, к одному ему ведомой цели.

Кровь пульсирующим фонтаном выходила из разорванной шеи Аркадия. Можно было пережать артерию — но не связанными руками.

Пока я пристраивал нож, перерезал путы, высвобождаясь, фонтанчик превратился в струйку, а струйка — в ничто.

Непослушными руками я взял секач и свечу.

Кровавая дорожка тянулась через галерею в обеденный зал.

У лестницы силы покинули Стачанского. Он лежал на боку, поджав ноги к животу, царапая руками пол.

Я наклонился. Он нашел меня взглядом.

— Вы были правы… — тихий, прерывистый шепот слышится мне до сих пор. — Этому бесполезно противиться. Я пытался… — со мной говорил человек, страдающий от боли и тоски. — Даже лучше, что все кончилось… — он всхлипнул и замолк.

Зрачки дрогнули, расширяясь.

Я остался один.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Александр Александрович смотрел хмуро и безрадостно. Впустую были и толстая сигара с голубоватым дымком, и шикарная золотая цепочка с золотыми же брелками. Еще бы, такое событие, а он — в стороне. Виси на стене и любуйся, как люди съезжаются играть, загребать деньги, и какие деньги! Деньжищи! Досадно. Оттого и не в настроении господин Алехин кисти местного любителя шахмат и живописи.

Наскучась портретом, я вернулся в уголок, к мягкому засасывающему креслу.

Секретарша терзала двумя пальчиками «Олимпию-Зупертайп», а вентилятор качал головой, не одобряя надругательства над импортной техникой.

Заветная дверь тихонько приоткрылась, выпуская опередившего меня посетителя. Маленький, аккуратный старичок улыбнулся дамочке за пишмашинкой, рассеянно скользнул взглядом по господину Алехину и мне. Для него мы оба были явлениями бесплотными, нереальными. Пожалуй, процентов на семьдесят пять он прав.

Старичок просеменил к выходу, а я вопросительно уставился на секретаршу. Она старательно не замечала меня, но загорелась на столе зеленая лампочка, и она осчастливила:

— Заходите, директор ждет вас.

Зайду, как не зайти.

Директор очень мило попытался привстать при моем появлении.

— Ваши документы признаны оргкомитетом, — сразу порадовал он, — следовательно, вы имеете право участвовать в турнире. Но… — он сделал паузу, подготавливая меня, — видите ли, участник с вашим коэффициентом должен уплатить турнирный взнос.

— В положении указано, что наличие международного коэффициента освобождает от взноса, — попытался поторговаться я.

— При условии, что он не ниже двух тысяч трехсот пятидесяти. Это мы решили позднее.

— Какова же величина взноса?

Он назвал сумму.

— Естественно, в рублях.

Конечно, в рублях. Будь у меня столько долларов, только бы ты меня, мил друг, и видел.

— Платить через банк?

— Да, разумеется. Впрочем, — он наморщил лоб, — сегодня истекает срок приема заявок, боюсь, вам не успеть.

— Что же делать?

— Вы отдайте деньги прямо мне, а я вам выпишу квитанцию.

— Извольте.

Рубли произвели свое обычное действие: с невольным вздохом он пересчитал купюры — так кошка с голодухи грызет, морщась, на огороде огурцы. Кажется, это сказал Черчилль. Вот какой я образованный.

— Сейчас заполню квитанцию, — денежки исчезли в сейфе, а вместо них у меня в руках оказалась бумажонка, девять на восемнадцать, с печатью.

— Пройдете в комнату четыре, там объявление на двери, оформитесь — и успехов вам.

В коридоре я еще раз осмотрел бумажку. Сколько их прошло через мои руки — контракты «АМИТР», акции му-му-му, сторублевки в кубышке, волею Павлова обращенный в мусор, кредитная карточка очень устойчивого банка. Правда, Русская Недвижимость шиш от меня получила. Опытный я стал.

Бумага еле-еле пахла горьковатым ароматом. Наверное, у директора в сейфе стоит бутылка шотландского виски. Хотя, если честно, теперь я не отличу «Двин» от «Нистру», кажется, все теперь делают на мебельной фабрике Урюпинска. Времена меняются, и коньяки вместе с ними.

Полчаса спустя я вышел из шахматного клуба полноправным участником опен-турнира «Аэро», первый приз пять тысяч долларов, сумма призовых — двенадцать. А подковерные мне не положены. Я же не знаменитость.

Весь вечер впереди. Свобода!

Роскошный клен багровел среди зеленых собратьев. Зрение шалит, или локальная осень? Я зажмурился, затряс головой.

— Плохо себя чувствуете? — мягко спросил кто-то. Я открыл вежды. Добрый самаритянин лет шестидесяти внимательно смотрел на меня, в руках авоська с бутылками. Пустыми.

— Нет, ничего. Скажите, у этого дерева цвет….

— Дерева? А, это порода такая особенная, до войны их сажали, помню. Последний остался клен, остальные порубили.

Успокоил. И, чтобы удержать прохожего, я поинтересовался:

— Не подскажите, как на улицу Никольского пройти?

— Никольскую? Да мы на ней стоим. Какой дом нужен?

Я сверился с направлением оргкомитета:

— Десятый.

— Совсем рядом, вон, двухэтажный, желтенький. Видите?

— Спасибо.

Поспешил по делам самаритянин, побрел к домику вещей окраски и я. Ну, что делать, сегодня грустные мысли беспрестанно осаждают меня.

Гладкий с фасада, домик щерился полудюжиной дверей с тыльной стороны. Похоже, строился на одного хозяина, да уплотнили в бурях истории. Я прикинул, где прикрепят доску: «Здесь останавливался П. И. Денисов».

Нужная квартира — на втором этаже. Музыкальный звонок пропел что-то из Россини. Хорошо, не Бетховен.

— Что вам угодно? — на пороге стояла дама бальзаковских лет, приятная во всех отношениях.

— Меня направили из оргкомитета — я протянул квиток.

— Заходите, пожалуйста, — она провела меня в квартиру. — Надеюсь, комната вас устроит. Центр города, а тихо, будто в лесу.

Я огляделся. Быт помещика девятнадцатого века. Пузатенький комод, причудливый шкаф, горка, этажерка.

— Дед с войны привез, — пояснила дама. — Карельская береза.

Я притворился знатоком.

— Как насчет соседей? не шумят?

— Сейчас я живу одна, — нехотя ответила она.

— Мне подходит, — я глянул в окно. По газону с лаем бегал дурашливый пудель, пытаясь привлечь внимание шикарной колли.

— Хотите отдохнуть? — любезно осведомилась хозяйка.

— Нет, пройдусь по городу. Вещи взять нужно из камеры хранения.

— Погода прекрасная, — согласилась хозяйка. — Если меня не будет дома, ключ возьмете в шестой квартире, я предупрежу.

Славный летний вечер — зной ушел, дома вызолочены низким солнцем, и люди неспешно фланируют по главной улице. Я влился в этот ленивый поток и постарался беззаботно прошествовать до перекрестка. Получилось неплохо. Другой квартал. Здорово. Но не стоит злоупотреблять. Скверик, зеленый и чинный, соблазнил меня. Я уселся на скамье, окруженный приторно пахнущими цветами. Сзади зашумело, забурчало. Оказывается, включился фонтан. Забавно. Совсем как в далекой Африке. В обеденный перерыв, когда коллеги-французы тратили франки в ресторане, наслаждаясь европейской кухней и кондиционированным воздухом, мы, русские, экономили. Садились вокруг фонтана и вяло притворялись сытыми. Нищета преследовала везде, и за границей укусы ее были не менее болезненными, чем в России. Платили нам вполовину против французов, но на руки получали едва пятую часть. Остальное переводилось в банк — растите, проценты, большие-пребольшие. Потому и блюли диету, поражая всех в госпитале стройностью фигуры и замкнутостью поведения. А куда с нашими грошиками пойдешь после работы? Бассейны, бары и клубы трудящимся русским не по карману, надо же что-то прикопить на новенький «Форд», предел желаний. Купить, ввезти беспошлинно в Россию и тут же продать. Особо упорные мечтали о московской квартире, но кончали язвой толстой кишки из-за дрянной местной еды. Не каждый способен на подвиг. Я не выдержал режима, вступил в шахматный клуб — он дешевле прочих — и вечерами гонял партийки как с африканскими друзьями, так и со скрытыми агентами спецслужб, пытавшихся расставить капканы в дебрях ферзевого гамбита. На безрыбье я оказался порядочным раком. Даже защищал цвета клуба в дюжине матчей с шахматистами сопредельных стран, заработал международный коэффициент — казенную бумагу, оформленную и заверенную по всем правилам мировой бюрократии. Вот, пригодилась. Банк-то тю-тю…

Из журчания фонтана стали складываться обрывки фраз. Я поспешно встал. Нет, это всего лишь транзистор: на соседней скамейке бабушка крутила ручку настройки. Напрасно, старушка.

Я обошел фонтан; за ним оказалось кафе. Блины в сметане, кофе со сливками. За соседним столиком зашелестели разворачиваемой газетой. Со своего места я разглядел эмблему турнира — самолет, взмывающий в небо с шахматной доски. Интересно, отмечен ли факт пополнения славной когорты профессиональных шахматистов Денисовым Петром Ивановичем? Конечно, нет. Ха-ха.

Я покинул славного преемника общепита, росток будущей экономики, недовольный сам собой.

Перед входом в парк у стенда «Аэро-турнира» собралась кучка знатоков.

— Семнадцать гроссмейстеров, семнадцать! — горячился почтенного вида эксперт. — И какие имена — он, полуприкрыв в экстазе веки, перебирал фамилии. Именно таким я представлял царя Кощея над златом. — Какие имена…

— Песок из твоих гроссмейстеров сыплется, — непочтительно возразил пятнадцатилетний интеллектуал. — Идет новая волна, и победит вообще кто-нибудь, никому не известный. Что имена, нафталин.

Потрясенный столь глубокой прозорливостью, я отошел от спорящих. Неизвестный шахматист. Могила неизвестного шахматиста.

Я изо всех сил старался сохранить бодрое настроение: покатался на карусели, выиграл флакон одеколона в тире — вонючего, противного, — но свежесть покидала меня еще быстрее, чем капитал Россию. Пришлось идти на вокзал, вызволять чемодан.

За те десять минут, что мы добирались до моего пристанища, таксист успел сообщить последние новости открывающегося турнира. Сбылся проект вдохновенного пророка О. Бендера. Все флаги в гости к Васюкам.

Хозяйки не было. Я не спеша распаковал чемодан. На стене отыскал незанятый гвоздик, повесил фотографию, на стол поместил книгу и бювар. Уселся на диван. Устроился.

В больнице сейчас — время процедур. В нашем «тихом» отделении — покой. Никакого шума, все лежат чинно, благолепно. Доктор Дима неслышно ходит по коридору. «Никто не знает своей судьбы — напутствовал он меня на прощание. — Каким бы серьезным не было ваше состояние, нельзя отчаиваться. Мы мало знаем об этой болезни, и еще меньше — о возможностях человека. Препарат приостановит развитие вируса, дальнейшее — непредсказуемо. Прислушивайтесь к себе, организм подскажет, что делать…»

Укус Стачанского не прошел даром. Вирус попал в кровь, в мозг и множится, множится…

Я открыл коробочку с давудином, выкатил на ладонь капсулу, прислушался. Глотать? Организм молчал. Значит, глотать.

Отдохну. Мне отдыхать полезно. Назойливая муха неосторожно пролетела рядом. Цап — и в кулаке. На это я теперь мастер — мух ловить.

Щелкнул замок. Хозяйка вернулась. Я подремывал. Деликатный стук в дверь — и Зоя Федоровна заглянула в комнату:

— Я не помешала?

— Нет, нисколько.

— Идемте чай пить, я мигом заварю.

Мы прошли в кухоньку.

— Я даже не познакомилась с вами как следует. Кроме фамилии ничего и не знаю.

Я пожал плечами:

— Незначащий червь мира сего и недостоин внимания великодушных особ.

— За правду пострадали? — подхватила Зоя Федоровна.

Я рассмеялся. Приятно встретить образованную особу.

— Вы на турнир приехали?

— Точно.

— Играть или судить?

— Играть, играть, дражайшая Зоя Федоровна. Выигрывать.

— Вы сильно играете?

— Самому страшно, как сильно.

— Мастер спорта?

— Берите выше.

— Неужели гроссмейстер?

— Эх, сударыня, что гроссмейстер. Я — третий призер Президентского клуба.

— Какого-какого?

— Президентского. В одной африканской стране президент шахматы любит. Хобби номер два. Лучший друг шахматистов. Никто больше так шахматы во всей Африке не любит.

— Умный, наверное, человек. А первым номером у него что?

— Бомбометание. Садится за штурвал самолета и — напалмом по деревням. Справедливый человек, не только повстанцев жег, а и своих, кто подвернется.

— Какие вы страсти рассказываете, — загрустила она.

— Увы… В поисках покоя я и прибыл в ваш город. Счастья искать.

— Город у нас хороший. Жизнь плавно идет, почти по старому.

— Спасибо за чай, Зоя Федоровна. Я пойду, отдохну. Завтра игра, знаете ли.

Душ, лампа под зеленым абажуром, «Телефункен» мурлычет на подоконнике, верно, тоже дедушкин трофей. Уют.

Зачем я здесь? Скучный, насквозь искусственный, мысли вычурные, засахаренные немилосердно. Делайте мне красиво.

Лампа мягко погасла. За окном — щедрая августовская россыпь звезд. Я пригляделся. Сатурн, опоясанный кольцом, висел над городом, спирали галактик оживляли небосвод. Не хватало подписи под созвездиями.

Никуда не деться. Изъеденный вирусом мозг бредил наяву. Я лег на хрустящую простыню, вслушиваясь в прибой кровотока в ушах. Море. Я гулял по Куршкой косе в кривом сосновом лесу, а рядом в редком кустарнике мелькала серая волчья спина.

2

Зал гудел роем злобных не по сезону мух, яростных, кусачих.

Распорядитель сверился со списком.

— Денисов, Денисов… — он водил пальцем по строчкам, укоризненно хмурясь. — А! Зайцев — Денисов, столик семьдесят три, — он победно поднял голову. — Семьдесят три, верно. Вас проводят, — распорядитель подозвал мальчугана с красной повязкой на рукаве.

Разгороженное шнурами пространство походило на испытательный лабиринт. Лабораторной крысой плелся я за мальцом, а тот уводил меня куда-то в угол, за колонны. Отыскав моего томящегося соперника, он оставил нас.

Часы оттикивали седьмую минуту моего времени. Белая королевская пешка с вызовом стояла впереди всех.

Я извинился, сел, внимательно осмотрел соперника. Эффектного кроя белый костюм, на лацкане пиджака — мастерский значок. Для него турнир — работа, хлеб. То-то расстроится…

Очень улучшенная защита Стейница. До восьмого хода я отдавал отчет в своих намерениях…

…Моросящий дождь заставил искать укрытия. Беседка, увитая темно-зеленым плющом, манила запущенностью. Я осторожно глянул внутрь. Тихие-то мы тихие, а вдруг?

Одинокая фигура шевельнулась в плетеном креслице.

— Не потревожил? — спросил я.

— Чего уж там, — приветливо кивнул он. Бесформенная больничная пижама не могла скрыть худобы. На коленях — раскрытый блокнот. — У вас ручки не найдется?

— Нет.

Дождь брызгал на коротко стриженые газоны.

— Незадача, — он озабоченно защелкал языком и с ожесточением зацарапал шариковой ручкой по бумаге. — Не пишет, совсем не пишет, — он порывисто встал, подошел к выходу, выглянул.

— Дождик славный, грибы пойдут, — я попытался завязать спокойную беседу.

— Боюсь, погода нелетная, — он вглядывался в беспросветную пелену туч. — Мне нужно отправить письмо авиапочтой. Обязательно сегодня. Обычной не могу. После гибели «Титаника» не доверяю я пароходам. А какой ход пропал!

— Ход? — некстати удивился я. Нашел место для удивлений — в психиатрической лечебнице. Ну ладно, в лаборатории патологии мозга, если угодно. Сути это не меняет.

— Тихо! — он перешел на шепот. — Могут подслушать! Я играю матч с Джеймсом Робертом Фишером на звание чемпиона мира по переписке! И если срочно не отправлю ход, у меня будет просрочка, поражение — в абсолютно выигранной позиции! Теперь вы понимаете, как необходима ручка. О! Есть способ! — он подобрал на полу спичку, чиркнул об обложку блокнота, поднес к пламени острие ручки. — Сейчас распишется!

— Николай Егорович, Николай Егорович! — Санитары шли по саду, заглядывая под мокрые кусты. Собеседник скривился:

— Прихвостни Фишера! Помешать хотят! Не выйдет! — и он отчаянно попытался начертать что-то в блокноте.

— Не пишет! Не пишет! — он со злобою уставился на ручку и вдруг резко, твердо воткнул ее острием в собственный глаз. — Получай, скотина!

Вбежавшие санитары подхватили его под руки и, не обращая на меня внимание, поволокли под ливень.

— Я! Я — чемпион мира! Мне нет равных! — кричал больной, задирая к небу лицо с торчащей из глазницы шариковой ручкой.

То, что я принял за блокнот, лежало на дощатом полу беседки — небольшая книжечка в мягкой обложке. Я поднял ее. «Этюд глазами гроссмейстера» господина Надераишвили. Опасное чтиво. Я сунул книжку в карман курточки. Здесь очень долгие вечера…

…Соперник сидел, обхватив голову руками, то ли оберегая ее от распиравшей изнутри мысли, то ли пытаясь эту мысль выдавить. Наконец, он остановил часы.

Не он первый. Пустые столики зияли в зале, словно первые воронки Черной бомбежки.

На эстраде — кумачовый плацдарм. Независимые наблюдатели, надежа и опора.

Я протянул бланки партии. Судья рассеянно улыбнулся, покивал головой и полез в папку. Взор его ясно говорил: «Какой Денисов? Почему — Денисов?» — и, вслух:

— Жеребьевка завтра в десять утра, — ему жаль было расходовать чернила на мою шальную единичку.

Я покинул зал. Половина восьмого. Буфет с надписью на дверях: «Исключительно для участников турнира» — по-русски, немецки и английски.

Полезно быстро играть: людей мало, бутербродов много. Кета по цене кита — для людей с хорошей памятью. Ну её… Салатик «Оливье», бутерброды с воронежским окороком в пику напрочь забытому премьеру Рыжкову, стакан томатного сока и — в уголок зала, опять за колонну. Заколонный синдром просто.

Люди постепенно перетекали из турнирного зала сюда, спеша восполнить затраченные силы — не остывшие от перипетий борьбы, розовые, бодрые «вампиры» и бледные, с мелко подрагивающими руками «кормильцы». У «вампиров» аппетит побольше.

Я покачал в руке стакан. И сок нынче другой — без осеннего солнца, без легкой грусти по ушедшему году, так — малокалорийный напиток.

Шумно становится. Прекрасный пол появился. Где мои семнадцать лет…

Умеренно упитанная блондинка шла с подносиком по залу, выглядывая местечко для посадки.

Я прикинул свои шансы. Неплохие: кругом сидят сам-три, четыре, а я — как перс, потерявший букву «т».

Угадал — блондинка ближе и ближе, ресницы вскидываются и темно-голубые, лишенные защитного озонового слоя глаза смотрят на меня.

— Beg your pardon, — я едва разошелся с ней в узком проходе. Свой переход на архаичный английский я отнес на счет чрезмерного волнения, и лишь на выходе из буфета дошло: на карточке, болтавшейся на шее, выведено: «Элис Маклин, Великобритания». Язык и на сей раз опередил мысль.

Ходу, ходу! Иначе сердце не выдержит избытка положительных эмоций.

По лестнице — широкой, парадной, — я спустился в фойе. Редкие любители вяло переходили от монитора к монитору. В углу, вокруг книжного развала, народу погуще. Листают, разглядывают. Даже покупают. Прицениться?

Я подошел к прилавку. Три квадратных метра шахматной литературы. И, рядом — «Камасутра», издание, переработанное и дополненное. Берут активно, жадно. Провинция.

Привидением бродил я по дворцу культуры, скромным вечерним привидением, которого обыватели не только не пугаются, а, напротив, жалеют, относя бледность и худобу на дороговизну продуктов питания.

У кабинки международного телефона — очередь. Кабина новая, оббитая рифленым пластиком «под золото», наискось надпись: «Интернет-телефония. Фирма „Эхо“ экономит ваши денежки!» Сэкономить, что ли? Некому мне звонить. Совсем некому.

Вернувшись на второй этаж, я прошел на балкон. Приподнятость над действительностью, соцреализм. Результаты обсуждались спокойно и рассудительно. Первый тур, избиение младенцев. Кому положено — выигрывают, кому положено — проигрывают. Исключения подтверждают правило, один раз и палка стреляет. Главное — впереди.

У них всегда главное — впереди. У них. Раньше и я был — они.

Потянуло ветерком с реки. Какой реки — моря! Видно, приспичило жене головы стать и морскою владычицей, потому и расстарались, превратили речку в окиян.

Дворец культуры стоял на пологом восточном берегу водохранилища, а на высоком западном парил старый город. Трамваи выезжали на длинный-предлинный мост и катили чуть не вприпрыжку, весело позванивая, дразня усеявших парапет рыболовов. Ловите удачу в мутной водице, господа!

Приятный мятный холодок распустился в голове. Альба Регия. Дурманный запах ее струился по морщинам мозга, баюкая, навевая грезы. В полусне глотал я давудин, ловил такси, поднимался в свое пристанище на улице Никольской. Аутоанестезия. Несколько миллионов маленьких серых клеток менялись необратимо, а остальная, пока борющаяся часть мозга отвечала на метаморфоз выбросом внутренних наркотиков-эндорфинов.

Милейшая Зоя Федоровна звала чаевничать, но я, отговорясь усталостью, избежал беседы, звона ложечки о стакан, света лампы. Подушка присосала голову. Отсюда, с кровати, я видел кусочек вечернего неба, темнеющего, меркнущего, и, растворяясь в нем, погружался во тьму и я.

3

Изнутри трамвай звенел не так уж и весело, скорее, истерично-злобно, моськой набрасываясь на заполнившие дорогу грузовики и с моськиным же успехом.

Долгий, до полудня, сон, тяжелый обед в вокзальном ресторане, а в нагрузку и уличные заторы. Я не правительство, дефицита бюджета позволить не могу, вот и трясусь в муниципальном транспорте. Экономлю.

Наконец, трамвай выкатил на мост и понесся вольно, счастливо, стремясь стереть гнусность последнего часа. Вперед, в Москву, в Москву! — но завернет на кольце и поплетется назад, в убогость настоящего.

Ударившись в философию, я едва не проехал остановку. Опаздываю, ах, опять опаздываю, что скажет герцогиня, бедные мои ушки-усики!

Сей раз жребий швейцарки отвел мне правую, «чистую» половину зала. Публики побольше, и вообще… солиднее. Лишь парвеню вроде меня смазывают картину. Пройдет тур-другой, и все окончательно сядут на свои места.

Молодой боец смотрел укоризненно. Каюсь, каюсь, заставил ждать, часы отмерили четверть часа моего времени. Я уселся, поправил фигуры, придвинул к себе бланк…

… Дубовая, низкая дверь на вершок вросла в плотную селитряную почву. Киркой я долбил, рвал, кромсал слежавшуюся землю, а сзади наползал тошнотворный дым газовой гранаты. Отпугнет на полчаса, не больше, а потом — одна надежда на «калаша», висевшего на груди. Выстрелы со стороны Ивана смолкли, пропал друг, но скорбеть будет время, если сам выберусь. Пара ударов по замку, и путь в погреб свободен. Выложенные известняком стены на удивление сухие, на потолке — паутина, кого они ловят? Свет фонаря упал на стеллаж с брезентовым свертком. Нож трудно распорол ткань, часы на руке пищали, предупреждая о рое рентгенов, и, наконец, тускло отсветил нетронутый ржавчиной цилиндр, маленький, с молочный, бидончик.

Наверху заскрипели петли, похоже, газовый барьер не остановил мертвецов, и я с сожалением отвел взгляд от находки. Ничего больше не имело значения, раз я отыскал ее — атомную бомбу образца одна тысяча девятьсот восьмого года…

…Холодное, мокрое прикосновение перевело во внешний мир — реальный, вещественный, где можно вернуться на прежнее место и застать прежних людей — иногда.

Супротивник отпустил мою руку.

— Я бы хотел, — как-то робко предложил он, — разобрать нашу партию, пройтись по ней вместе…

Я глянул на доску. Да, дайте мне пару деньков, и я отвечу — чья взяла. Может быть, правильно отвечу. Зато со временем вопросов нет: у меня прибавилось двадцать минут, у соперника — просрочка. На тридцать третьем ходу.

— Не в моих правилах анализировать наспех, — я вложил в голос высокомерие всех виденных киногероев. И — удалось, обидел человека. Вот какой я нехороший.

Подходя к судейскому столику, я решился взглянуть на бланк. Почерк чужой — наклон влево, буквы крупные, корявые. Проблемы с чистописанием, ко всему прочему.

Зрителей поприбавилось — окружили монитор в фойе, шумят, подсказывают. Я протолкнулся к экрану. А, это компьютер. Доска на экране, угловатые фигурки и пульсирующая надпись: «Программа Садко».

— Стольник, — уговаривал собравшихся бритоголовый владелец чуда, — стольник за уникальный шанс сразиться с лучшей отечественной программой! Победителю — пятьсот!

Очередной храбрец уселся перед сонитором.

— Дешевка, наперсточники, — буркнул кто-то у меня над ухом. — В лучшем случае этот металлолом тянет на первый разряд.

— Сыграл бы сам, — подзуживал другой.

— Сыграю, не бойся. Спорим, прибью железяку!

Ох, к чему это мне? Я выбрался на волю.

— Простите, вы — Денисов? — порывистый юноша вгляделся в карточку на шнуре.

— Он самый.

— Я — корреспондент газеты «Левый Берег», хочу взять у вас интервью, если не возражаете.

— Интер… простите, что?

— Интервью. Побеседовать, то есть. В пресс-центре ваша партия с Поповым произвела сенсацию.

Ура. Я знаменит. Рановато, ну да свинью в мешке не утаишь.

— «Левый Берег»? Из Приднестровья, что ли?

— Нет, местная, городская газета. Тираж семьдесят тысяч, весьма популярная, — он настойчиво вел меня под сень кадковых пальм.

— Нет, нет, — воспротивился я. — Какое интервью?

— Всего несколько вопросов, — он включил диктофон. — Вы как, профессиональный грибник?

— Что? — удивился я непритворно.

— Ну, часто ходите по опята?

— Не понимаю.

— В прошлом номере мы дали статью мастера Максимова-Черного. Он образно пишет, профессионалы — что грибники на опен-турнирах. Понимаете, каламбур: опен-турнир и опенок.

— А-а… Смешно, — протянул я. — Используя вашу левобережную терминологию я, скорее, опенок.

— Опенок, смертельный для грибников! — рассмеялся корреспондент. — Ложный опенок.

— Бледная поганка, — подсказал я.

— Не обижайтесь, я в хорошем смысле. Вы давно играете в шахматы?

— С трех лет.

— И когда пришел первый успех?

— Год спустя. Второе место первенства двора, улица Фрунзе, дом двадцать восемь. Мама долго гордилась.

— Часто потом вы радовали маму?

— Боюсь, не очень.

— Ваши цели в «Аэро-Турнире»?

— Подзаработать.

— О! Хотите разбогатеть?

— Разумеется, — я встал. Репортер меня не удерживал.

Разболтался, старый Мазай, растаял. Распустил язык. Девятый час, пора лекарство принимать. Три раза в день, после еды. Следовательно, придется есть. В буфете, взяв свои бутерброды и салат, я застыл в нерешительности. Все места заполнены, одно лишь свободное — в компании трех благодушных мушкетеров тридцать лет спустя.

— Не стесню? — я поставил свою ношу на столик. — Очень неудобно, что жеребьевки утром проводят, вы не находите?

Старший, Атос, буркнул неразборчиво под нос, а остальные вообще не реагируют. Спесьевато. Я жевал бутерброд, а троица пила кофе — крепкий, пахучий.

— Это вам не Амстердам, — уронил Портос, а Арамис закивал согласно:

— Никаких сомнений, Николай Николаевич, не Амстердам.

Я, прячась за бутербродом, прочитал их бэджики. Ого! Известные люди, а Атос — вообще кумир моего детства. По его партиям я пытался освоить премудрости эндшпиля.

— Не Амстердам, — подтвердил и Атос, кладя на блюдце чашечку вверх дном.

Они одновременно поднялись и гуськом промаршировали вон. Красиво отшили выскочку. Пренебрегли. Я уткнулся в салат. Тоже мне, мушкетеры. Поросята-перестарки, вот вы кто. Наф-Наф, Нуф-Нуф и Ниф-Ниф.

Пойду я отсюда. Туда, где ждут. Лишь узнаю, есть ли такое место.

Внизу — маленькая группа избранных у монитора.

— Слон на е три с ничьей — тонкий голос Ниф-Нифа комаром влетел в ухо. Назло подойду, парвеню, так парвеню. На экране — давешняя иностранка, Элис Мак-как-то. Она спокойно смотрела, как белый слон противника переместился на предсказанное место. Толстенький джентльмен явно заграничного вида, засунув руки в карман пиджака, невозмутимо попыхивал сигарой. Братцы-поросята одобрительно закивали:

— Элементарно.

Заставим себя уважать, даже ценой тысячи-другой клеток. Не пришлось и отключаться, разве чуток:

— Выигрыш, — бросил я, — единственным способом, конь Анна шесть.

И, словно услышав, Элис взялась за коня.

— Ерунда, — мэтр Ниф-Ниф по-прежнему не смотрел в мою сторону. — Ладья анна три, и полный отлуп.

Соперник Элис, южный парнишка, моментально сходил по Ниф-Нифовски.

— И что теперь? — наконец-то одарил меня взглядом мэтр.

— Что-что… — я прикрыл глаза, вспоминая ответ. Легонько, легонько, один только ходик. — Пешка эф четыре.

Джентльмен даже вздрогнул от моей непочтительности, как с гроссмейстером разговариваю. Зато Элис последовала моей рекомендации. Славная девочка.

— Дальше действительно элементарно, — процедил я. Тщеславие. Дешевые эффекты дорогой ценой. Сам себе противен.

Юнец на экране монитора задумался. Ниф-Ниф тоже наморщил лоб, а милый джентльмен нервно передернул плечами.

Такова жизнь, ребятки. Я вышел на улицу. И пятнадцативаттная лампочка может гореть ярче сотки, если напряжение поднять. Правда, перегорит быстро. Слишком быстро. Но если она в себе невольна…

После того, как я обнаружил способность нечувствительно решать этюды из книги Надераишвили с результатом, намного превосходящий мой скромный уровень кандидата в мастера, и родилась идея — поиграть в турнире. Сублимация агрессии, как объяснил доктор Дима. Чем на людей кидаться… И на лекарства подзаработаю.

Час я ждал трамвая. Такси выдергивали из толпы более состоятельных горожан, но я крепился. Не выйду из сметы, тресну, но не выйду.

Раздраженный ожиданием, я решил пойти пешком. Мост — километра три, пустяк. Давно бы был на правом берегу, пил бы чай с медовыми пряниками.

Фонари не горели. Разбиты или обесточены. Вода по обе стороны моста отражала звезды. Покой. Штиль. Марс злобно светил из созвездия Тельца, яркий красный диск небесного светофора. А дружок Сатурн — все нахлобучивает кольцо на лоб?

Я обернулся. Картина любопытнее Сатурна: заехав двумя колесами на пешеходную дорожку и оттого накренясь, приглушив мотор и погасив фары, на меня накатывала «Тойота».

Иномарку отрядили, с дурацкой гордостью отметил я, запрыгивая на парапет. Осторожно, купания лучше избежать. Удерживая равновесие, я смотрел, как проплывает мимо машина — медленно, солидно, подмывало прыгнуть на крышу, выдать чечетку, но благоразумие одержало верх. Спасибо нейронам, растянувшим секунду вдесятеро. Сейчас они, лопаясь от напряжения, пьянили сознание предсмертным весельем.

Опять запахло мятой. «Тойота» скрылась во мраке, а я брел по бесконечному мосту, раздумывая, кому понадобилось сократить мои и без того считанные дни.

4

Нуф-Нуф невозмутимо пожал мою руку. Причуды жребия не раздражали его, спокойствие и уверенность — отличительная черта профессионала. Не успею стать таким. Но будем играть…

…Ничего — ни фотографически четких воспоминаний, ни туманных видений деревни мертвецов. Я падал, падал в бездонный колодец, испытывая одну лишь усталость, ибо падение было бесконечным…

…Снегопад, славный рождественский снегопад — безветренным утром, когда, смягчась, отступают морозы, а всякая дрянь исчезает под снегом будто навсегда.

Я затряс головой. Снежинки поредели, исчезли, показались черные и белые квадраты, сложились в шахматную доску.

Нуф-Нуф тоже исчез, подпись его, роскошный росчерк на бланке фиолетовыми чернилами, успела высохнуть. Сорок ходов. Как в аптеке.

Ручка, задетая локтем, покатилась по столику и упала. Даже мысль подхватить ее оказалась непосильной. Я наклонился за ней — и опять снег обрушился на меня, но иной, пурга, ночная, недобрая.

Нащупав ручку, я стал ждать, пока распогодится. Скисаю прежде времени. Надо выбираться, а то потеряюсь в бесовской круговерти.

Улеглось. Руки дрожат, подпись получилась — словно за проведение референдума о сухом законе. Я встал. Ноги держат. А идти не хотят. Левая нога вперед — марш! Давай, давай, милая. Вот и ладненько. Правая, не отставай! Как организовать соревнование! Шаг вперед — два шага вперед! Поправив классика, вкусив плоды свободы, от счастья вопиют блаженныя народы.

К финишу — судейской платформе — я подошел в сносном виде.

— Господин Денисов! — директор турнира Шпагин собственноручно принял бланки. — Вам придется задержаться до окончания тура.

— Что так? — пытаясь унять расходившиеся ноги, поинтересовался я.

— Сюрприз. Приятный сюрприз.

Любо. Я опрометчиво изменил воронежскому окороку ради «колбасы докторской, жареной, с яйцом». Обмылком легла еда в желудок, мало ему лекарств, бедному.

Чашка кофе утешила — слегка. Я отыскал небойкий уголок, сел на диван. Забытая кем-то газета ядовито пахла краской. Вечерний номер «Левого Берега». Я развернул газету.

«Аэро-турниру» отвели две полосы. Интервью спонсора — президента авиационного завода, пропустил сразу. Сверхзвуковые самолеты второго поколения, мне на вас не летать. А, кажется, здесь: «Сенсация турнира». Прочитаю о себе.

Как бы не так. Облизнись. На скверной фотографии — Элис Маклин, Великобритания. Две рядовые победы, последняя — над мастером из Баку, где «очаровательной мисс Маклин удалось найти единственное, как впоследствии выяснилось, продолжение, ведущее к выигрышу.» Далее — сто восемьдесят строк дурацких вопросов: нравится ли вам город, ваше отношение к движению «За бездетную семью», и прочая, и прочая… И прочая.

Подвал отдан труду бакалавра местного отделения ордена колдунов: «Шахматы как мост в параллельный мир». Рожденное из заклинаний демонов ночи (черные фигуры) действо носило культовый, эзотерический характер, но после гибели Великой Цивилизации шахматы остались как игра — для непосвященных. Шахматные поля суть не пространство, а время, путь пешки — человеческая жизнь, восьмая горизонталь — грань метаморфоза, за которой каждому, сумевшему пройти положенное, воздастся.

Писать — не пахать. Я отложил газету. Метаморфоза. Кому темная вода… Во облацех.

Оставшееся время я бродил по залу, глядя, как заклинают демонов жрецы Каиссы.

Прозвенел гонг.

— Прошу внимания! — с эстрады в микрофон проговорила симпатичная девушка. — Директор турнира Михаил Иванович Шпагин сделает важное сообщение.

Директор откашлялся. — Сегодня завершена первая треть турнира, так сказать, дебют. На мой взгляд, он удался. Исключительно насыщенная борьба…

Я слушал невнимательно, как и остальные. Стоило оставаться.

… приятный сюрприз. Страховое общество «Дон» учредило приз «За самый неожиданный старт», который присуждается участнице из Великобритании Элис Маклин и, — он запнулся, дама шепотом подсказала, — да, Петру Денисову.

Вялым аплодисментам не спугнуть и воробья. Я поднялся к директору, а дама перекладывала из чемоданчика на поднос деньги, деля строго пополам: пачку налево, пачку направо, пачку налево, пачку направо. Пять тысяч — пятерками!

Мисс Маклин в сопровождении полного джентльмена, последовала за мной. Джентльмен знакомый, вчера виделись у монитора. Оба приветливо улыбнулись.

Элис сказала что-то на ухо спутнику.

— Мисс Маклин, — акцент джентльмена был, скорее, американским, — благодарит фирму «Дон» за приз и просит отнести причитающуюся ей часть… э… в пользу бедных.

Девушка в подтверждении наклонила голову. В пользу бедных! Я сам — бедный, беднее некуда! Однако ни гроша сверх половины я не получил. Рассовав пачки по карманам, я поспешил удалиться. А то и меня попросят облагодетельствовать кого-нибудь. Шпагин говорил что-то возвышенное, но меня манил буфет. Нежданные деньги изводили меня, как вши привокзального нищего. Скорее, скорее! Большую пачку «Липтона», банку лучшего кофе и гигантскую коробку конфет. И еще осталось. Хорошо быть богатым, ура!

Держа добычу перед собой, я пошел к остановке.

— Садитесь, подвезу! — окликнули сзади. Я вздрогнул от неожиданности. Любезность непривычна.

У вишневой «Нивы» стоял, приветливо подняв руку, седовласый горожанин, во всяком случае номер автомобиля — местный.

— Не признали? А я вас помню, я перед вами у директора турнира был, тоже хотел участвовать, хе-хе, старый хрыч. Конечно, до вас мне далеко, — он приглашающе открыл дверцу. — Федором меня зовут, Федором Николаевичем. Знаете, никогда не думал, что будет в нашем городе турнир со знаменитостями, в сравнении с которыми я кто? любитель, пижон. Сын подарил деньги на взнос, по случаю шестидесятипятилетия, он у меня коммерсант, решил побаловать отца — отставника, да я одумался вовремя, а то набрал бы картох людям на смех. Вам куда? — мы выкатили на правый берег.

Я назвал адрес.

— По пути, я рядом живу, через два квартала, в новом доме, огромном, никто никого не знает, все чужие. Вы на завтрашнюю экскурсию собираетесь?

— Экскурсию?

— Сегодня объявили, организаторы турнира в день отдыха устраивают. В Графский заповедник. Место исключительное, запросто не попадешь, ни-ни. Вы, наверное, и не такие места видели, а я… Отправление в десять от шахклуба, — он затормозил. — Приехали.

Я поблагодарил добродея. Ничего, еще полсотни призов подобных сегодняшнему, и вишневая «Нива» будет моей.

Предаваясь дурремарским мечтам, я пересек улицу, зашел в темный подъезд, поднялся на второй этаж, доверенным ключом отпер дверь.

Зоя Федоровна похлопотала на кухне, и до позднего вечера мы пили чай, кушали конфеты и беседовали — о старом и новом кино, о толстых и тонких журналах, о теперешних законах и прежних деньгах.

Перед сном я настроил «Телефункен» и под звуки сырбы продолжал попытки склеить из кусочков прошлого что-нибудь пригодное для нынешнего дня — и только для личного пользования.

5

В этом городе поливают мостовую. Мокрая штанина не раздражала, открытие, право, стоило того. Покуда работают дворники, у мира есть шанс.

Купив ворох газет, я поплелся к автобусу. Знакомство с увлекательнейшими уголками нашей Родины. За счет приглашающей стороны. Разве удержишься.

Большинство удержалось. Автобус, свежевымытый «Икарус», заполнен едва наполовину. Однако поросята-мушкетеры соблазнились, присутствуют.

Я устроился у окошка. Что пресса сообщает? Вот и я попал в Историю: «П. Денисову вручают специальный приз». И пятно, долженствующее обозначать фотографию.

Видела бы маменька…

— Вы не против, если я сяду рядом? — я не сразу понял, что обращаются ко мне.

— Пожалуйста, — опять выручил язык. Разговор-то шел на английском, а рядом со мной расположилась защитница бедных, мисс Маклин. — Прекрасная погода, не так ли?

Заглушить мою пошлую фразу мотору не удалось. Автобус тронулся.

— Замечательная погода, — согласилась сенсация турнира. — Меня зовут Элис.

Пришлось представиться. На переднем сидении, вполоборота к салону, живописная дама бойко тараторила в микрофон: — Экскурсионное агентство «Ариадна» радо приветствовать участников шахматного турнира «Аэро». Вы совершите незабываемую поездку в чудесное место, изумруд нашего края — Графский заповедник. Экскурсия продлится четыре часа, во время которой мы… — но тут динамик взвыл и намертво смолк, прервав поток благоглупостей.

Дорога не бархатная, то и дело подкидывало на колдобинах, но мою попутчицу это не смущало.

— Мы не встречались раньше? В Брюсселе? — развивала она диалог.

— Вряд ли. Никогда не был в Брюсселе.

— Быть может, вы приезжали в Гастингс?

— И это сомнительно. Доведись мне увидеть вас, я бы не забыл никогда, — во, какой я галантный. Поросята, чай, обзавидовались.

Автобус покинул город, замелькали телеграфные столбы. Быстро едем. Сельский пейзаж вызывал восторг у Элис.

— А это — Тихий Дон?

Я уверил, что да, и, указав на рыбаков, начал объяснять, в чем заключается главное отличие монастырской ухи от мирской, вспоминая былое. Тема нашла отклик, и не успела Элис исписать половину блокнота рецептами кухни Войска Донского, как мы остановились у шлагбаума.

— Уже приехали? — удивилась она. — Как жаль, — печаль, похоже, непритворна. Эмансипация — явление противоестественное, кухня возьмет свое. — Вы так интересно рассказываете, просто потрясающе.

— Нам предстоит и обратный путь, — утешил я ее. Действительно, наболтался всласть. И, что ценно, ни слова о шахматах.

Миновав полосатое бревно, мы подъехали к двухэтажному зданию кремлевского кирпича, с башенкой, окнами-бойницами, а перед домом бездельничал фонтан-Самсон, скопированный с Петергофского. Только без воды.

Неизвестного вида птица, сидевшая на золоченой голове, озадаченно смотрела на нас: неужели и эти купились, приехали на водопой?

Дама-экскурсовод взяла реванш за молчание в дороге:

— Мы находимся на территории одного из старейших российских заповедников мирового значения, ведущего свою историю с конца девятнадцатого века, с райского парка принцессы Ольденбургской…

Я отошел в сторонку. Удачная скамейка, чистая и в тени. Панно на стене выглядело прелестно, а экскурсовод старалась и за себя, и за фонтан, информация с клекотом вылетала из нее и назойливо носилась по округе: «с этого года заповедник работает в режиме заказника, выдача лицензий на отстрел основана на строгом научном расчете, количество их ограничено и стоят они весьма дорого, отстрел животных благоприятно сказался на здоровье оленьей популяции, а кабанье поголовье держится на оптимальном уровне, все добытое мясо идет в благотворительную столовую, по-прежнему запрещена охота на реликтовых представителей животного мира».

Олешки, наверное, рады, что их убивают за настоящие деньги — доллары, марки, фунты. Это так благородно…

Экскурсия перешла в дом, один я манкирую. Нельзя. Свежая вывеска: «Музей охоты». Порубили все дубы на гробы… Внутри — таксидермистерская вакханалия, мечта моли: волки, олени, лоси, бобры, медведи, кабаны — мохнатые, лохматые, с флюоресцирующими глазами, окружили нашу шахматную группу, обнажили зубищи и наставили рожищи. А дама все поясняла:

— В нашем заповеднике получила распространение охота с применением исторических видов снаряжения: луков, арбалетов, рогатины. Это привлекает зарубежных клиентов, придает охоте неповторимый русский шарм. Оружейная мастерская «Стрелец» готовит малые, номерные партии, стоимость одного арбалета доходит до пяти тысяч долларов. Простота в обращении, экологическая чистота, оптический прицел, бесшумность, оригинальная отделка выгодно отличает арбалет от ружья.

Ниф-Ниф потянулся к экспонату.

— Нет-нет, руками не трогать. При музее работает тир, у вас будет возможность ощутить прелесть настоящей стрельбы, — экскурсовод повела нас дальше, к рыбацким трофеям — толстому печальному сому Ерофеюшке, двухметровой щуке Цене и другим, уже безымянным рыбинам.

Люминесцентные лампы превращали зал в подводное царство. Импортные Садко, наторговавшись, выбирали здесь способ отдохновения, прельщаясь или не прельщаясь возможным уловом.

Мерцание светильников утомляло.

— Сейчас вы можете пройтись по Райскому парку Ольденбургских. В настоящее время он полностью восстановлен и имеет первоначальный вид — такой, каким он был столетие назад. Во время прогулки нельзя сходить с дорожек, курить, кормить и дразнить животных, громко разговаривать, — напутствовала нас экскурсовод.

— А также играть на музыкальных инструментах, — тихонько добавил Ниф-Ниф.

Заманчиво посетить историческую родину. Я остановился у плаката-схемы. Полтора гектара рая. Дождавшись, пока последний Адам скроется за поворотом, я вступил на дорожку желтого кирпича, воображая, что я — один. Старые замшелые деревья — как заветные бутылочки выдержанной коллекционной массандры урожая тридцать второго года, приберегаемые до невесть какого праздника, который так и не наступит.

Впереди вольер с оленями, а рядом — люди. Я сошел в сторонку. Скученность сгубила Эдем. Никуда Адама и Еву не изгоняли, рай сам исчез — с рождением Каина.

Крохотная полянка, необитаемая, уединенная — если забыть о доме в полусотне шагов, отсвечивающем на солнце множеством окон. Отсюда, с тыльной стороны, он смотрелся огромным подарочным тортом — с кремом розовой черепичной крыши, мармеладом окон и бисквитом старинной кладки.

Кушайте, гости дорогие.

Я отвернулся.

Бабочка порхала над поляной, раздумывая, на какой цветок сесть. При избытке предложения возникает проблема выбора, непосильная и для насекомых.

Негромкое басовое жужжание сзади, со стороны музея. Сердитый шмель гонит безвалютную нищенку с поляны спецобслуживания. Бабочка зависла над цветком, взмахи крыльев медленные, сонные. В голове у меня обманчивая дремота, сумрак под сводами черепа, который мне виден — изнутри. Спокойно, головка, не напрягайся, давай лучше отдохнем до завтра, побережем клеточки.

Жужжание стало громче, грознее. А как укусит шмелюга?

Я повернул голову и едва успел отскочить в траву, освобождая путь. Потому, что летел не шмель. Не сработай мозг в режиме пережога — лежать мне пронзенным изделием предприятия «Стрелец», арбалетной стрелой штучной работы.

Окна дома смотрели отрешенно, мертво; часть их открыта. Лето, жара. Стрелять могли из музея. Чучело понадобилось? «Денисов П. И., сто семьдесят четыре сантиметра (в обуви), шестьдесят шесть килограммов, кулинар, шахматист, псих-инвалид.»

Нет уж. Когда умирать — дело мое и болезни. Третьих лиц просят не беспокоиться.

Я не озаботился поиском стрелы. Улетела — и прощай. Пугало иное — внутри заворчала, пробуждаясь, тупая, бессмысленная ярость. Полегче, полегче. Я проглотил капсулу давудина, добавил пару таблеток элениума. Зубы стучали, словно не на солнцепеке я, а в леднике-кадаверной.

Альба Регия готовилась распустить новый бутон. Я вернулся на дорожку, потащился к выходу.

Погулял, примерился к раю. Меня обгоняли другие экскурсанты.

— О, Питер, где вы потерялись? — Элен коснулась моей руки. — Здесь так чудесно, спокойно, я отдыхаю душей. Вы идете в тир?

— Уже был, в некотором роде, — хватило сил пробормотать.

— Вы совсем раскисли.

— Перегрелся на солнце.

— Это опасно. Солнечный удар — плохо. Идемте в тень.

Превосходный совет. Держаться в тени, не высовываться, не возникать, и, может быть, все образуется. Кого это я так интересую? То задавить хотят, то подстрелить, не соскучишься. И ведь веду себя смирно, разве что выиграл несколько партий, но из-за этого не убивают. Или убивают? Кому я нужен, право. А, получается, нужен. Вот и мисс Маклин принимает участие. Так говорит паранойя.

Тень ли действовала благотворно, лекарство ли, но, когда я забрался в раскаленный автобус, уныние испарилось, напротив, поднял голову давно забытый энтузиазм, и мы даже продолжили беглое знакомство с холодными закусками атаманского стола.

— Знаете, Питер, я поговорю с одним человеком дома, в Лондоне. Он связан с издательством, и, если заинтересуется, вы сможете написать и опубликовать книгу. Поваренная литература всегда распродается, можно хорошо заработать.

— Стоит ли беспокоиться?

— Какое беспокойство, сегодня я позвоню. Лучше, если вы будете рядом. Зайдите ко мне вечером, часов в восемь, ладно?

— Зайти к вам?

— Да, из номера можно поговорить по телефону. Я остановилась в гостинице «Брно», десятый этаж, номер тысяча семнадцатый.

— Ладно.

Год назад я бы визжал от восторга. Опубликовать книгу, получить гонорар — фунтик фунтов стерлингов, о, радость, о, счастье! Поздно. У меня уже есть одна книжица.

Автобус замедлил ход. Оказывается, мы успели вернуться в город, и водитель притормозил у гостиницы.

— До вечера, Питер!

— До… До вечера, — голос пресекся, выдавая полную мою неподготовленность к такого рода предложениям. Кто их разберет, англичанок, Вдруг и правда — деловой интерес? В зеркало посмотрись, в зеркало. Видик-то не самый презентабельный, господин Денисов. Учти.

— Всего вам доброго, — попрощалась экскурсовод, высаживая остаток экспедиции у шахматного клуба. И за это пожелание простил я ей и словоохотливость, и жару, и свое настроение, и свои печали. Доброго — и побольше!

6

«Шалишь, брат, шалишь! Ни на что ты, шаромыжник, не годишься, старый скукоженный шампиньон, как ни прихорашивайся» — шипела, издеваясь, электробритва «Харьков», изделие времен дружбы народов.

Горько слышать правду о себе, но я терпел, не торопился, и был вознагражден — бархатистость щек вышла необыкновенной. Никакого одеколона, хватит и водички. Я суетился, прихорашивался, цеплял и сбрасывал со стола всякую дребедень, а потревоженный китайский болванчик укоризненно качал головой:

— Э, батенька, опомнись. Полно школьничать! — но я не внимал увещеваниям.

Будильник зазвенел пронзительно, отрезвляюще. Я завел его, думая соснуть, но так и не прилег, все хлопотал, хлопотал.

Мартовский заяц в июле. Пора остепениться и думать о вечном, а я скачу да прыгаю.

Задор, глупый юношеский задор обернулся тоской. Отбой. Сейчас лягу в кровать, попытаюсь свернуться калачиком, колени к подбородку, и уйти в дальнее плавание по волнам меланхолии в поисках острова Буяна.

Я шагнул к кровати. Ладья Харона, рокировка через Стикс. И все труднее найти повод для возвращения. Чего ради? Корни подрублены, листья опали. Скрипеть на ветру, дожидаясь бури, когда не стыдно будет рухнуть или переломиться, явив на обозрение трухлявую рассыпчатую сердцевину?

А хоть и скрипеть! Вволю, до зубовного свербежа, до замирания сердца, не слыша ритмичных ударов, семьдесят восемь в минуту, растворяющих бытие в сладкое ничто.

Пользуясь душевным разладом, я устремился на улицу. Развеюсь, разойдусь, уцеплюсь за действительность.

В двери провернулся ключ. Хозяйка воротилась, живая душа.

— Уходите, Петр Иванович?

— Нужда гонит. Неигровой день, а хлопотливый — везде поспей, за всем догляди…

Из авоськи, поставленной на пол, выкатилось яблоко, желтое, с красными клиньями меридианов, и нехотя легло под низкую скамеечку. Я подал его Зое Федоровне.

— Спасибо, это я вам принесла, сейчас вымою, — она скользнула мимо меня. — Поздно вернетесь?

— Как получится. Малый гроссмейстерский совет, то да се… — пришлось соврать для поддержки авторитета.

— Редкий сорт, — она протянула яблоко, в каплях воды. Будто в саду дождик прошел. — Я пробовала, понравилось. Вы кто по гороскопу?

— Я? Овен, кажется. Баран.

— Тогда сегодня вас ждут сюрпризы, не всегда приятные, — она указала колонку в газете, местной брехушке.

— Если бы только сегодня, — я спустился во двор.

На удивление, господин Денисов пользуется несомненным успехом. Просто невиданным. Победителя любят все?

Мякоть яблока, сочная, ананасовая, с пикантной горчинкой, взывала к добросердечным чувствам. Зачем подозрительность, не так уж плох я снаружи.

На углу — цветочный ряд: розы, гладиолусы, гвоздики. И в мыслях не держу. Чисто деловая встреча.

Троллейбусы торопились в депо, с сегодняшнего дня после заката по четным дням отключают трамвайные линий, по нечетным — троллейбусные. Из газет вычитал, не зря грамоте учился.

Мне троллейбус не понадобился, пешком дошел. Гостиница в стиле «чемодан на попа» отбрасывала длинную прохладную тень на асфальтовую, без травинки, площадь. Зря спешил, полчаса еще до назначенного времени. Пришлось слоняться, рассматривать залепленные объявлениями стены да столбы. Собачья привычка.

Загорелась надпись. Из короткого названия «Брно» светились лишь первые две буквы. М-да…

В вестибюле — обычные среднерусский социум: гости с юга выбирали местных подруг.

— Куда? — перегородил дорогу охранник.

— Меня ждут.

— Если ждут — выпишите пропуск у портье.

— А где портье?

— Должен же человек поужинать, а? — и, спрятав купюру:

— Последний раз без пропуска пускаю.

Чувствительным да гордым тут делать неча. Дежурная по этажу приняла эстафету:

— Вы к кому? Пропуск! Эй, пропуск! — но я шел вдоль коридора, холодный, как вода в душе. Не дать злобе властвовать собой, наплевать на все и жить дуб дубом. Наплевизм как способ существования масс в условиях перехода от чего-то к чему-то.

Я отыскал нужный номер. На мой робкий стук приоткрылась дверь.

— Заходите, Питер, — просто пригласила Элис.

Цепочка — забота гостиницы о безопасности постояльцев, звякнула протестующе, но поздно, я вошел.

У менее закаленного человека дух бы захватило от роскоши, а я — ничего, спокоен.

— Садитесь, Питер, то кресло наиболее прочное. Хотите выпить?

— Э-э… Воды, если можно.

Элис открыла холодильник (Полюс-2, 1970 года выпуска, инвентарный номер 01480012 выписан коричневой краской на боковой стенке) и достала пластиковую бутыль.

— Я жду разговора с минуты на минуту.

Кресло подо мной затрещало, а вместе с ним и все мои надежды. Встреча действительно деловая.

— Питер, как с вами можно будет связаться? Я имею ввиду, после турнира?

— Не знаю. Зависит от обстоятельств.

— Собираетесь куда-нибудь?

— Не то, чтобы собираюсь, но — придется, видно, — я попробовал воду. Виши. Нарзан лучше. Привычнее.

— На турнир поедете? Какой?

— Никакой. Хорошего понемножку, — мне стало скучно. Что я тут потерял? Тоска вновь наползла на меня, медленно, неудержимо. И я поддался. — Я вообще случайно играю. Редкая болезнь мозга. Месяца два умным побуду, если повезет — полгода, а потом сбешусь.

Она сочувственно посмотрела мне в глаза.

— Наверное, вы устали. Хотите аспирин? Солнечный удар — штука коварная.

Вот так всегда. Лучший способ что-нибудь скрыть — резать правду-матку. Не поверят, еще и обидятся, издеваюсь, мол.

— Не надо аспирина. Знаете, я, пожалуй, пойду. А это вам на память, — я положил на стол свою книжицу «Кухня современной России, или искусство выжить, не отказываясь от невинных радостей».

— Постойте, Питер, — но я покинул кресло.

— Прощайте.

Тьма хлынула снизу, поднялась до колен, груди, головы. Тонкий, непрерывный звон. Я упал на спину. Что-то новое. Ортостатический коллапс? Неудобно перед мисс Маклин, успел сконфузиться я…

…Едва вмещаясь в пространство меж театром и банком, над улицей висел Сатурн, висел, обратясь к Земле толстой осью, коротко торчащей из полюса, и широкие его кольца, гамма малярных колеров, превращали все в клоунаду. Но — смертельную клоунаду.

Батальоны Гражданской обороны, выстроясь на проспекте, вбирали в себя новые и новые отряды, распухая, наливаясь человеческой гущей, оплотневая, и — сохраняя ритм, слаженность, порядок.

Камуфлированный «Пазик» подъехал неторопливо, почти торжественно, притягивая к себе взгляды, словно блестящий шарик в руке гипнотизера. Вышедшие из него степенно образовали кружок, ожидая Пастыря, и напряжение ожидания струилось вдоль проспекта, заполняя каждого истерическим восторгом.

— Город, смирно! — гулкий металлический голос пророкотал из репродукторов, усыпавших столбы.

Великий Пастырь-Комиссар показался в дверях автобуса и, не теряя ни слова, ни жеста, вместе со свитой поднялся на трибуну. Здесь, в непривычном месте, перед гастрономом, она маячила сиротливо и нелепо, но свита, неколебимая, твердая, уверенно растеклась по чинам вокруг центра — Пастыря-Комиссара.

Пастырь щелкнул ногтем по микрофону, треском отозвался город. Все, все стояли теперь в колоннах Гражданской Обороны, в защитных комплектах, с лопатами в руках и противогазами на лицах.

— Сограждане! Дети мои! В эти дни, нет, часы, будущее зависит от нашего единства, преданности, верности! Сатурн угрожает Земле! Чудовищный газовый пузырь хочет погубить идеалы, принципы, ради которых умирали отцы и деды наши. Только собравшись в армию Гражданской Обороны, мы можем противостоять ему. Смотрите! — он протянул руку вперед и вверх и чуть набок, — смотрите, дети мои, вот он, ваш общий враг!

Подул ветерок, и полотно затрепетало. Я пожалел, что нет солнца, словно лучи его смогли бы отрезвить, рассеять паморок людского сознания.

— Армия покидает город, Задонским трактом продвигается до линии Галкино-Рамонь и окапывается на фронте десять километров. Остальные указания каждый получит от своей двойки. Ура!

Войско дружно хакнуло в ответ, и колонны потянулись мимо трибуны, сначала кадровый полк ГО, с автоматами через плечо, звучно отбивая шаг, затем — заводские и фабричные дружины, студенты, школьники, кто и в самодельных комплектах, пошитых из брезента, сукна или даже простыни, но выкрашенных одинаковой серок краской и тем похожих неразличимо.

Вожди спустились к автобусу, торопясь на вокзал, где стоял наготове поезд с впряженным паровозом, пыхтящим и изводящим округу пронзительными свистками.

Я улучил разрыв в людском потоке и перебежал к драмтеатру. Сатурн полностью перегородил проход, пришлось делать крюк.

Сзади полотно, растянутое на кружевном каркасе, смотрелось неясно, нефокусно, яркая красная краска проступала лучше остальных и превращалась в похабный овал.

Белка, сидя на дереве, недоуменно осматривалась, пытаясь проникнуть в происходящее. Куда ей…

Начался дождь — слабый, моросящий. Я поднял капюшон штормовки.

— А ты что здесь делаешь?

Я обернулся. Двое, в армейских плащах-палатках, со старыми, знакомыми по кино пэ-пэ-ша на груди, радостно улыбались мне.

— Я? Ничего.

— Тогда можешь пойти с нами.

— С вами — это с кем?

— Мы резерв-двойка. Отец-комиссар и мать-комиссар.

Женщина подмигнула обещающе: давай к нам, мужик, не пожалеешь!

Что она могла обещать? Грустно.

— Я остаюсь в городе.

— В городе нельзя! — руки отца-комиссара легли на автомат, в голосе — простосердечное непонимание. — Опасно.

— Что делать, — я вздохнул, и, упреждая последнее движение комиссара, достал из кармана черную бляху.

— А, вы из санитарного отряда, — лица двойки озарились пониманием, они зеркально развернулись и бросились догонять арьергард. Тихое, пришаркивающее эхо отчаянно цеплялось за стены домов в безнадежной попытке удержаться пусть лишь на миг.

Я миновал пустынный сквер. На главной площади — россыпь сотен легковушек, брошенных по весне, в дни Уравнения Народа. Белые, голубые, зеленые машины — и на всех красными пятнами листья ржавчины.

Я прошел квартал в тишине, лишь временами скрип битого стекла под ногами. Дождь едва крапал, но тучи, тяжелея, спускались ниже и ниже.

То, что прозвучало, было не крик, не звук, а — осколки звука, пробившиеся сквозь расстояние. Я поворачивал голову, искал — откуда и, сначала неуверенно, а потом быстрее и быстрее зашагал, до конца не веря удаче.

Несвободный, узкий переулок, закупоренный танком, оливковым ящером, приползшим сюда и подохшим, подохшим от жажды после того, как в мучениях исступленно требовал бочку, потом канистру, потом хоть глоток горючего. Я свернул мимо, в арку. Двор гигантской раковиной рассеивал звук. Чудилось, кричат отовсюду, из каждого зияющего окна, из каждого подъезда, разбитыми дверьми вымаливающего прощение за бессилие оградить, оберечь.

Я вбежал по лестнице, толкнул незапертую дверь в кровати, багровея лицом, плакал ребенок, маленький, месяцев шести. Больше — никого.

— Успокойся, малыш, успокойся, — я поискал кругом, завернул младенца в чистую пеленку и взял на руки. — Сейчас пойдем домой, там и накормят, и согреют.

Лампочка не загоралась. В телефонной трубке — пустота. Город умер. Дом наполнился писком, возней, мельчайшей дробью коготков. Справлялся пир с главным и единственным блюдом, приготовленным и оставленным людьми.

Теперь я двигался быстро, плавно, невесомо летя над стланью неубранной листвы, не заботясь о патрулях, чувствуя, зная — нет их, разбежались из города, расползлись, как вши, покидающие коченеющего покойника; вороны кружились над глаголями, хрипло жалуясь на обман, только-только привыкли к кормушке, и — пусто, голодно, одна села на памятник, тщась отклевать чугунную плоть, ребенок захныкал, но мы уже пришли, звонок не работал, я стучал, стучал в дверь, и когда она открылась, не стало сил, на подгибающих ногах я вошел, Анна подхватила ношу, радостно ахнув, а я, опершись спиной о стену, сидел, слушал, как галдят дети, единственные дети, оставшиеся в городе, родители которых ослушались Великого Пастыря и не убили тех, кто стал помехой в исходе, детей до двенадцати лет включительно, теперь их у меня пять, с этой девочкой, а остальные, дети послушных, лежат мертвые, и мне опять идти в город, искать живую душу, покинутую, но не убитую, сейчас встану и пойду, зиму переживем, кружка горячего какао, вкус прочности и уверенности хорошего завтра, забытый и нежданно явившийся, чудом сыскался неотравленный склад, комиссары снебрежничали или просто не знали о нем. Тогда-то я и решился, понял, что есть шанс, крохотный, но есть, а, может, все началось, когда задумался, отчего перестали одевать детей в матросские костюмчики, у меня был такой, и у отца, и у деда, я помню фотографии, но об этом будет время вспомнить, сейчас нужно спешить, но ноги, бедные исхоженные ноги подломились, и черный туман опять окутал меня…

…Скверно. Такого прежде не было. Переход в новое качество, диалектический закон.

Муравей полз по предплечью прямолинейно, упорно. Может, и не муравей, не было сил смотреть. Опустошенность. Изношенность. Раздавленность. Эпитеты россыпью, на выбор. Солоноватый вкус во рту. Язык закусил, припадочный?

Открывать оба глаза разом — нерационально. Начну с левого. Полежу чуть-чуть и открою. Это так просто. Поднимите мне веки.

Муравей успел добраться до ладони, когда я собрался с силой. Не муравей, даже не таракан. Красная дорожка из неглубокой царапины на плече кончалась крупной каплей крови.

Я по-прежнему сидел в кресле, свесясь набок, подлокотник упирался в ребра, не давая глубоко вдохнуть.

Неловкое движение — и я упал вместе с отлетевшим подлокотником. Разор, а не гость. Я поднимался, бормоча извинения, обещая поправить, прикрутить, но — напрасно.

Элис Маклин не нуждалась в извинениях. Она вообще вряд ли в чем-либо нуждалась — теперь.

Сбившийся коврик, на котором она лежала, впитал в себя кровь, не давая ей растечься по полу. А крови должно было быть немало, яремная вена — на пальчик порезать.

Я склонился над Элис, цепляясь за надежду, что происходящее — продолжение видения. Нет, слишком верны детали — следы зубов, разорванные ткани и туман в широко раскрытых глазах.

Почему так мало крови? Я оглядел комнату. Опрокинутый стул, пластиковая бутылка на полу, пустой стакан.

Из зеркала платяного шкафа на меня смотрел испуганный старик, подбородок, щека и губы которого — в запекшейся крови. Вот почему ее мало на полу.

Значит, свершилось. А чего ждал? Лекарство, нравственные тормоза, сублимация агрессии — а я и поверил. Хотелось поверить. Авось обойдется, это другие звереют, а я — никогда. Поиграю в шахматишки, разряжусь мирным путем, перехитрю болезнь.

Не вышло. Я подошел к окну. Десятый этаж. Внизу оранжевым светом горел фонарь. Посадка разрешена.

Оконная задвижка не поддавалась. Разбить стекло? Я поискал на полу подлокотник. Поднять его не успел: спазма желудка бросила к туалету. Выброс, другой, третий, совсем уже скудный, липкой, тягучей слюной. Лоскутки яблочной кожуры плавали в зеленоватой жиже.

Полегчало. Из крана — свист, воды ни капли.

Я вытер лицо полотенцем, смоченным лосьоном. Следы сошли. Не все — рубаха, джинсы оставались мечеными, но ведь это уже не я.

Элис, распростертая на полу, бледная даже в свете розового абажура, опять звала меня к окну.

Не сейчас.

Я снял с дивана линялую накидку и укрыл тело.

Пустой коридор, отключенный лифт. Никто меня не видел. Охранник куда-то ушел, пришлось самому открывать наружную дверь.

Три часа ночи. Время цепных собак. Асфальт, твердый, отдавший дневной жар, в щербинах первых недружно павших листьев матово-серой рекой нес меня по городу. Постоянная, верная лунная тень и шаткая, безразмерная и ненадежная — от редких фонарей.

Пегая жучка-побродяжка протрусила навстречу из-за мусорного бака но, не дойдя пары метров, заскулила, отшатнулась и нелепым расхлюстанным галопом кинулась прочь.

У трамвайного пути ремонтники сосредоточенно ковыряли ломами землю, кто-то колдовал с ацетиленовым агрегатом, засыпая карбид, едкую пыль разносило ветром по улице, смешивая с запахами подъездов и подворотен.

Остановилось такси.

— Поехали?

— В другой раз, — обертка от мороженного прилипла к подошве, и я шаркал, пытаясь освободиться.

— Водка нужна? Сигареты?

— Обеспечен.

— Девочку хочешь? — не отставал шофер.

— Не хочу.

— Счастливчик, все у тебя есть — и таксист отправился на поиски страждущих.

Стайка маленьких лягушат резвилась на тротуаре, покинув черноту газонов. Я сбился с шага, пересекая нежданное препятствие, а они, не обращая внимания на полуночного Гулливера, продолжали подлунные резвости.

Лампочка, тлеющая вполнакала, помогла попасть ключом в скважину. Скинув туфли, во тьме я пробрался в свою комнату, боясь потревожить густую тишину. Забиться под одеяло и замереть. Тихое оцепенение жука-притворяшки. Я очень мертвый, не трогайте меня, брошенную на пустыре старую, разлагающуюся падаль, источающую миазмы, смертельные для путника, неосторожно оказавшегося рядом.

7

— Молоко, молоко, кому молоко! — утренний безжалостный крик вместе со свежим ветерком падал из форточки на стол и оттуда разлетался по комнате, отскакивая от стен и увязая в сползшем на пол одеяле.

Голова безвольно каталась по подушке, в одну сторону, в другую, но оторваться от нее не могла.

Откуда-то издалека двигалась моя рука — левая, с часами, двигалась кружным путем, с привалами и отступлениями, во время которых я трижды возвращался в сон, пока не подползла к лицу. Скосив глаза, я увидел ее, запястье с черным ремешком часов, и сразу пожалел, что проснулся. Не из-за времени, четверть восьмого — вздор, ерунда. Перчатка высохшей крови — иное дело.

Я встал у кровати, разглядывая себя. Руки, отдельные пятна — на груди и, зеркало показало — кровь на губах и вокруг рта.

Стигмы? Не надейся.

На подушке, простыне — тоже кровь. Откуда?

Вывод очевиден. Накинув халат, я прошел в спальню хозяйки. Наверное, хозяйки. Ибо в том, что лежало на кровати, распознать Зою Федоровну я не мог.

8

Я уложил электробритву в футляр, футляр — в чемодан. Что еще осталось в комнате моего? Ничего. Я чист. Последний час прошел не без пользы. Вымыт, выбрит, слегка надушен. Ответработник семидесятых не смог бы придраться.

Свежая рубашка молочной голубизны — в тон лицу. Я пригладил подсыхающие волосы.

— Иду сдаваться. В милицию.

А голос подкачал. Голос выдавал человека, повинного в двух смертях. И, если не сдаться, их будет больше. Много больше.

Чемодан я оставлю здесь. Пусть стоит. Последняя прогулка и без того тяжела.

Девять утра. Крайний срок. Я сам себе его установил.

Нехотя я вышел во двор. Голуби расклевывали оброненный творожный сырок, а рыжая кошка, припадая к земле, подкрадывалась к ним короткими перебежками.

— Кыш, — отогнал я птиц, а кошка, укоризненно мяукнув, стала обнюхивать сырок. Жестокие люди сентиментальны. Начинайте утро с доброго дела. Тимуровскую выучку не выковырять, дождем не смыть.

В какую, собственно, сторону идти? Или туда ведут все дороги?

Томясь, я стоял посреди улицы, отсчитывая десятого прохожего, у которого спрошу путь.

— Петр Иванович! Петр Иванович, доброе утро! Вам куда? — тормознула вишневая «Нива». Старичок-фанат Федор Николаевич зазывно приоткрыл дверцу.

— В тюрьму.

— Шутить изволите. Вы завтракали?

— Нет.

— Как удачно! Не откажите, примите приглашение — давеча на прудах вечерял, карасей набрал отборных и с утра в сметане пожарить решил. Да, кстати, слышали? — он помрачнел.

— Что именно?

— Маньяка поймали. Год в страхе весь город держал. Вчера в гостинице двух женщин убил. Не слышали? По городскому радио сообщили, я как раз рыбу чистил. Да садитесь, садитесь, лучшего завтрака в городе не сыскать, честное слово!

Я покорился. Поймали? Год ловили? Ничего, еще один придет. Поест карасей и придет. Или все-таки случилось невероятное совпадение? Смерть Зои Федоровны тоже на нем?

Не стоит обманываться.

— Видите, совсем рядом живу, — кормилец-доброхот остановился у громадного, в квартал, дома. — Седьмой этаж, седьмое небо.

Лифт, в надписях до потолка, насквозь пропахший русским духом, поднял нас к темному короткому коридору.

— Мои хоромы, — Федор Николаевич поколдовал над замком, — заходите.

Рама стальная, двери — тоже. Крепко живет.

— Самая ценная вещь в квартире, — поймал мой взгляд хозяин. — Сын поставил. Мало ли, говорит, на всякий случай, — он провел меня в комнату. — Я мигом.

Обеденный стол, шесть стульев, «стенка», отечественный телевизор, палас на полу. И все равно — не живут здесь. Запах не тот. Засохший кактус у окна — подтверждение. Некоторые по наивности считают кактусы неприхотливыми растениями. Я потрогал его колючки, ломкие, неживые.

— Конспиративная квартира, — разъяснил хозяин.

Я обернулся. Он стоял в проеме, держа в руке пистолет с несуразной дулей на конце ствола.

— Отойдите от окна, там дует. На стульчике устраивайтесь, — он прикрыл дверь в прихожую.

— А караси? Караси-то будут? — стол гладкий, пустой, ни пепельницы, ни вазы. Зачесалось горло, раздраженное после бритья.

— Караси? Увы, смета не предусматривает. После как-нибудь, — он вздохнул с сожалением.

— Тогда я пошел, — мне и вправду стало обидно. Рыбки пожалели.

— Полноте, Петр Иванович! Не притворяйтесь, что не понимаете, вам не идет.

— Чего притворяться? Не понимаю, совершенно не понимаю. Глуп, видно.

— Ладно, растолкую, — Федор Николаевич пододвинул свободный стул, сел, не сводя с меня глаз. — Имеете право знать. Более того, обязаны знать. Как вы их, а? Иностранку и хозяйку вашу? — он хихикнул. — Опасный вы человек, Петр Иванович, с вами ухо держи востро!

— Опасный, — согласился я. Пыль на столе трехдневная.

— Просто злодей, кровожадный злодей! — поклонник шахмат улыбался, но морщины на лице — резкие, напряженные. Нервничает. — Ладно, успокойтесь, не вы убивали, не вы, — он склонил голову на бок, продолжая улыбаться. — Полегчало? Не замечаю, может быть вы, напротив, разочарованы?

— Я знал, что никого не убивал.

— Каким образом, позвольте полюбопытствовать? Уверенность в себе?

— Кровью меня перемазали, а в желудок не закачали. После рвоты я в этом убедился.

— Да, накладка. Учтем. Ну, раз вы спокойны, я расскажу вам все по порядку, с самого начала, согласны?

— Говорите, если необходимо, — ночной недосып проявился зевком — откровенным, глубоким, с мявом. Я не стеснялся.

— Именно необходимо. Вы, я вижу, не выспались? Сочувствую и обещаю — отоспитесь вволю. Но — к делу. Вернее, к слову. Дошло до нашей конторы, какой — не спрашивайте, все равно не скажу, даже вам и даже сейчас, так вот, дошло, что некая американская фирма «Икс» задумала завоевать рынок любопытным рекламным трюком. Выпускает эта фирма суперкомпьютеры и свою новую разработку она решила подать оригинальным способом: добиться выигрыша компьютером звания чемпиона мира по шахматам, и не просто выигрыша, а с вывертом, сенсацией, скандальчиком. Для этого подбирают малоизвестную шахматистку, и делают из нее чемпионку — среди мужчин. Быстро, очень быстро, за год — как раз к появлению на рынке новой продукции. Потом ее разоблачат, шахматам — смерть, компьютеру — слава. Сама машина, вы понимаете, не здесь, а в Штатах, а система связи — в кармане так называемого тренера этой шахматистки. Он следит за игрой подопечной, нажимает в кармане нужную кнопку, сигнал через спутник идет на компьютер, оттуда — назад, в карман тренера, откуда через микротелефон на ушко дамочке. Один турнир выиграет, другой, гран-при и первенство!

У фирмы «икс» есть конкуренты — «игрек». Они обращаются в нашу контору за подмогой. Проще всего поставить глушилку, опыт есть. Но результат? Не выиграет турнир малоизвестная шахматистка, и только. Придумают другую систему связи или просто мы их не достанем где-нибудь в Австралии. Нет, был придуман ход посильнее: подпустили слушок, что и у «Игрека» появился суперкомпьютер, еще сильнее «Иксового». И они тоже выставляют игрока-марионетку. Идея созрела, витает в воздухе, так почему бы двум фирмам не напасть на нее одновременно? Одна беда — нет у «Игрека» такого компьютера. Но ведь наше главное богатство — люди, и кандидатура подходящая нашлась. Вы эта кандидатура, Петр Иванович, вы.

Коли так сложилось, заболели, то послужите в болезни нужному делу. В нашей конторской лечебнице довели мы вас до кондиции, болезнь — штука капризная, не доглядишь — не туда приведет, может, вы стихи бы стали писать или оперы разные, но есть у нас мастера большие, направили по нужному пути, и вот вы в турнир включаетесь, как бы по своему хотению, но выполняете веление наше, конторское. И выполняете отлично, непосвященные затылки чешут, фирма «Икс» в панике, ведь кто вы для всех — ноль, призер клуба Мумбо-Юмбо. Особенно здорово обставили вы «иксистов» в третьем туре, когда нашли выигрыш раньше ихнего компьютера, ход за ходом опережая его там, у монитора, помните? Блестяще, просто блестяще, позвольте вам выразить искреннюю признательность от имени «Игрека». Вы породили у фирмы «Икс» комплекс неполноценности, а это дорогого стоит. Тут бы вам и удалиться, мало ли чего болезнь выкинет, вдруг покинет вас шахматный талант и просадите бездарно партию. Хотели вас немножечко задавить — не вышло, подстрелить — опять вы увернулись, а напрасно, право, напрасно. Представляете: раненый стрелой подлого соперника, вы падаете в высокую траву, но наши врачи ставят вас на ноги. Или не ставят, это уж как получится, не обессудьте. Не думайте, что вас не ценят, напротив, лично я за вас — горой, но обстоятельства… Все по плану, разработанному и утвержденному. Есть у нас мастера домашних заготовок, чистые Ботвинники. И решили они, что мыслите вы, Петр Иванович, расколоться, проболтаться. Потому подстраховались библейским фруктом, помните, яблоко? Вы его скушали и отключились в положенное время, оставив нам всю грязную работу, англичанка-то вас со смыслом вызывала, — упиваться своим красноречием Федор Николаевич упивался, но пистолет держал правильно.

— Вы убили Элис? — язык мой немел и еле слушался. Плохо. Не ко времени. Или наоборот?

— Что вы! Не я. Сейчас время разделения труда, узкой специализации. Имеем профессионалов. Он же, профессионал, и кровью вас вымазал. Требовалось изучить вашу реакцию. Дамочку-то вы приговорили, придя к ней. Испытание выдержали, в окно не бросились, молодцом. Пришлось поработать нашему специалисту, прекрасный семьянин, между прочим, дети к нему так и липнут. Поработал он и с Зоей Федоровной, нашим старым помощником.

— Ее-то за что?

— Ради вас. Чтобы вы в себя поверили. Поверит человек — и все сможет. А вы сдаваться собрались. Нехорошо.

— Зачем вы мне все рассказываете?

— Положено по плану. Реакция ваша записывается, затем изучаться будет, на будущее. И в конторе диссертации пишутся, кипит наука. Кажется все, ничего не упустил, — он пожевал губами. — Не упустил. Теперь финал. При задержании гибнет маньяк-убийца. Куда делся шахматист Петров — останется тайной. Вы ведь человек одинокий, не правда ли? Напоследок должен еще загадку загадать: когда вас взяли в работу, как думаете? И не потому ли вы одиноки, что так было нужно?

Альба Регия раскрылась. В густом аромате цветка я подался влево, со страхом ступая на внезапно онемевшую ногу; отброшенный стул падал спинкой вниз, словно погружаясь в мед, руки отзывались неохотно, с задержкой, туго проходя сквозь упругий воздух; я стелился у края стола, но Федор Николаевич продолжал смотреть прямо перед собой; низкий хлопок заложил уши, брызнуло пламя из ствола пистолета и истаяло, глаза конторщика поплыли в сторону в поисках цели, но я, прежде чем раствориться во тьме беспамятства, успел ударить его в грудь, хрупкую, ломкую, точно тончайший хитиновый панцирь гигантского насекомого.

9

Я сидел на краю ванны, левая рука болталась безвольно, а правая крутила ручку крана, блестящую, хромированную, оставляя на ней следы.

Напор слабый, струйка в ниточку. Время истекает. Ладонь — в горсть, собирая то, что можно собрать, но вода уходила сквозь пальцы и падала на белую эмаль, расползаясь по ней багровым пятном, а в ушах нарастал рокот штормового прибоя.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Двигатель фигур

1

«Ксюша-Ксюша, прошлогодний снег,

Ксюша-Ксюша, славный человек,

Ксюша-Ксюша, нет тебя милей,

Ксюша-Ксюша, будешь ты моей!

Ей-ей!

Ей-ей!

Ой-ей-ей!!!»

— надсаживался исполнитель, пожелавший назваться Владигором.

Батюшка беспроволочного вещания Александр Попов, верно, ворочался в гробу. Стоило изобретать, ночами не спать…

Я тоже ворочался, но — в койке. Впрочем, велика ли разница? Из койки путь вел только туда, на два метра ниже уровня поверхности земли. Или на сколько нынче зарывают?

Откричав, Владигор смилостивился, ушел. Три минуты рекламы, а затем — ужасно познавательная передача о пользе бальзама Ща. «От всех болезней нам полезней бальзам „Ща“ с красной книжечкой на шнурочке».

Я встал. Что ж еще делать? Либо слушаешь радио лежа, либо сидя, либо стоя.

Еще, правда, можно ходить. Шесть шагов к окну, шесть — обратно к двери. Утренняя порция — пять тысяч шагов. Как ученый Морозов в Шлиссельбурге.

Где-то на половине пути радио, наконец, смолкло. Ай-ай, что-то я запозднился. Все потому, что терпел концерт по заявкам. Нет, чтобы после утреннего туалета пойти маршрутом — поленился, лег назад. А зачем?

За дверью послышалось звяканье. Я взял со стола миску и кружку, сунул их в ящичек двери, что-то вроде шлюза.

С той стороны потянули, а через минуту вернули назад. Каша перловая и грушевый компот.

Ел я медленно, очень медленно, поскольку иного дела до обеда просто не было. Разве что вымыть посуду.

Вымыл.

Опять улегся.

Наверное, по сегодняшним меркам положение мое можно расценить, как невероятную удачу. Тюрьмы переполнены, в каждой камере на одно наро-место до пяти человек, а тут — одиночка, метров пятнадцать площади. Койка. Унитаз. Умывальник. Даже душ, и раз в неделю дают горячую воду. Мойся, стирайся, наслаждайся гигиеной. Радио, за проволочной сеткой, увы, без ручки, хочешь, не хочешь — слушай. Работает непредсказуемо.

Дважды в неделю приносят книги — без выбора, что дадут. Со штампом:

«библiотека

ИМПЕРАТОРА

австрiйскаго полка»

который был похерен, и рядом — другой штамп:

«Учреждение номер шесть»

На книгах поновее — только последний. Но сегодня в изголовье лежал томик с надписью «„Трудъ“, вестник литературы и науки, девятый том за январь — март 1891 года». Предлагал сей вестник роман «Немудреное счастiе» г-на Круглова, «Рыцари зеленаго поля» Афанасьего-Чужбинского, роман Зола «Деньги», стихи и массу научно-популярных очерков — о пользе кремации, о железных дорогах и телеграфах, о таинственном материке…

В который уже раз попытался угадать свое месторасположение и я.

Где я? В неволе, понятно. Тюрьма? Но странная. Климат? Похоже, обыкновенный, средняя полоса России. Похоже — потому, что окно в камере крохотное, зарешеченное и с намордником. Виден кусочек неба, то голубой, то серый. Часто идет дождик, но какой-то робкий.

Везли меня сюда в вагоне почтовом. Почтальоны, понимаешь. Печкины. В купе окон не было, так что ни направления, ни тем более, названия станций не знал. Впрочем, дорога со всеми остановками заняла не более суток, а чистой езды было и того меньше, часов четырнадцать-шестнадцать, из них большая часть по бархатному пути, без стука и тряски. Хотя, возможно, я и ошибаюсь, часов у меня нет, равно как и галстука, ремня, шнурков, бритвы.

Радио передавало общероссийский канал, тоже не вычислишь.

Возможно, Подмосковье. Или где-нибудь неподалеку от Николаевской чугунки. Или это психиатрическая больница? Тоже не рядовая, а — особенная? Я уже в одной лечился…

Не знаю. Поначалу часто водили в кабинет с голубоватыми кафельными стенами и запахом эфира, где люди в белых халатах взвешивали, измеряли давление, светили зеркальцем в глаза и снимали энцефалограмму. Брали кровь, верно, для анализов. Трижды испытал на себе спинномозговую пункцию. Ничего…

Задавали самые разнообразные вопросы, преимущественно по поводу снов, вкусовых пристрастий, но сами ни на один мой вопрос не отвечали. Зато давали ножницы — обстричь ногти. Сейчас водят пореже, неделю вообще не беспокоят, и ногти растут вольно.

Здоровьишко же — в пределах нормы. Никаких отключений, мигреней и шизофрений. Так мне кажется. Зато сны… Сны видел я необычайно связные, продолжающиеся из ночи в ночь. Занятные — с рыцарями, магами, вампирами и драконами. Во снах казалось, что они и есть настоящее, подлинная явь, а остальное — глупый морок.

Просыпаясь, я какое-то время соображал — кто я? где? И вздыхал, видя вокруг голые стены. Замок Иф какой-то. На одну персону. Других узников я не встречал. И где? Коридоры серые, длинные, дверей две дюжины — до хитрого кабинетика. Никто не шумит, а, если и шумит, за громкими звуками радио не услышишь.

И вот еще что: никаких прогулок под солнышком. Совсем, абсолютно. Второй месяц, как я либо взаперти, либо на медосмотре. Никаких допросов. Никаких избиений. Хотя — человек я смирный, не балую, не бунтую, распорядок соблюдаю неукоснительно — тем более, что и выполнять особенно нечего. Хочешь лежать — ложись и лежи. Хочешь читать — читай. Умные мысли записывать вот нельзя, вернее, нечем — нет ни ручки, ни карандаша, ни писчей бумаги. А туалетная есть. Культура.

На стенах никаких надписей. Скучная темно-зеленая краска еще пахла, когда я вселился; выше двух метров — побелка. Потолок высокий, лампочка в круглом матовом плафоне. Пол дощатый. Рукомойник старинный, «Раковина». Унитаз зато — «компакт», без цепочки. Таково краткое описание местоположения.

Обитают же здесь… Туземцы не приветливы, но и не злобны. Скорее, безразличны. Клопов нет. Тараканы порой наведываются.

Да, вот еще загадка для ума: питание. Диета исключительно вегетарианская. Я понимаю, времена тяжелые, мясо дорого, но чтобы совсем, без «костного бульона», без молекулы животного белка? Каши, пустые щи, хлеба вволю. И еще — по два банана каждодневно, без пропуска. Компот, компот, три раза в день компот. Вполне, между прочим, приличный.

Биохимики утверждают, что в человеческом организме углеводы могут переходить в жиры. Непохоже. Зеркала у меня нет, но штаны сваливаются.

О судьбе своей я долго ломал голову. В итоге — ноль. Выводы можно делать любые, да только пользы никакой абсолютно. Потому я неспешно, в самом неторопливом прогулочном темпе завершил утренний моцион. Пять тысяч и еще тысячу сверху. Для поддержания формы. Хотя зачем она мне? Иллюзий я не питал. Наверное, понаблюдают — понаблюдают, да и убьют. А что еще с таким делать? В заведение имени Сербского, сиречь дурдом? Навечно? Хлопотно и накладно. Проще — пиф-паф. Небось, не Рауль Валленберг. Денисова Петра Ивановича, человека одинокого и незнаменитого, никто искать не станет. Исчез, и исчез. А разве он когда-то был?

Вот так я расхаживал по камере и пережевывал постные, слабосильные мысли. Не возбранялось, конечно, и мечтать: вот поведут меня в очередной раз к людям в белых халатах, а я — оки-аа! — одного конвоира пяткой в челюсть, другого — в живот, бегу по коридору, ногтем отпираю замки, проламываю стены, пока не выбираюсь наружу, и… Тут наступала полная, беспросветная тьма. Что делать-то? Делать-то что?

Не дает Русь ответа.

И, как назло, сна не в одном глазу. Отоспался я здесь — и за все прошлые годы, и за будущие тоже.

Опять. Какие будущие? В будущем меня как раз Самый Долгий Сон и ждет.

Хоть бы в стенку кто постучал. Почему это в романах узники сутками предаются утехам перестукивания, а мне не удается?

Опять заверещало радио. Эксперты — обозреватели комментировали правительственный кризис, обильно уснащая речь профессиональным жаргоном политологов: «крыша», «наехать», «опустить», «откат», «семья», «стрелка», «по жизни», и в который раз я подумал что рваться, действительно, некуда.

Да и как — рваться?

Обозревателей сменил концерт по заявкам. Ликуй, душа!

Едва слышно сквозь потуги очередного певца, кажется, Веспесиана, хрюкнул замок, и дверь растворилась. На пороге… не знаю даже, как их и назвать: конвоиры? санитары? совершенно вневедомственная охрана? короче, Фобос и Деймос — так я прозвал парочку, что регулярно водила меня в хитрый кабинетик.

Любые фантазии «пяткой в челюсть» испарились моментально. Дело даже не в том, до челюсти я доберусь только если они на четвереньки встанут. Просто взгляд что у одного, что у другого такой, что имена им — Фобос и Деймос — придумались сами. Моментально.

Фобос — он был повыше, а так — словно по шаблону лепили, — кивнул, поднимайся, мол, пошли.

Я встал — медленно, резких движений эти ребята не любят. А я сердить их, тревожить и вообще беспокоить смел только в мечтах. Такой вот я смелый.

Шел я обыкновенно. Даже руки за спиною не держал. Фобос направлял меня словесно:

— Прямо. Направо. Прямо…

Странно, дверь кабинетика мы миновали.

— По лестнице…

Мы поднялись на три пролета.

— Направо. Еще направо.

Никогда не водили меня столь далеко. Просто Афанасий Никитин, право.

— Стоять.

Я подчинился. Почему бы и не постоять, если велят?

Деймос вышел из-за спины, толкнул дверь, зашел, чтобы через минуту завести и меня.

Ничего необычного я не ждал, и потому разочарован не был.

Кабинет начальничка средней руки. С непременными столами, составленными «твердо», рядом стульев, стены обшиты деревом, но не мореным дубом, и даже не орехом, а так… то ли шанхайская береза, то ли мексиканский палисандр. Опилки прессованные, артикул такой-то.

Из-за стола поднялся и вышел навстречу очень добрый и очень милый человек. Во всяком случае, лицо его имело выражение самое сладкое и приветливое.

— У меня для вас, Петр Иванович, две новости: хорошая и очень хорошая. С какой прикажете начинать? — он самолично отодвинул стул для людей близких, доверенных, своих.

Провожатых — как водой смыло.

— С хорошей, — я сел на краешек стула.

— Позвольте сначала представиться — Николай Кузнецов, — он протянул руку, пухленькую, мягкую, такие руки положено надевать дядюшкам на рождество.

— Очень, очень рад, — пробормотал я.

— И я, Петр Иванович, рад! За вас, прежде всего — за вас, — это «прежде всего» таило в себе новость третью. Ладно, дойдет черед и до нее. — Следствие по вашему делу практически завершено.

— По моему делу? У меня — дело?

— Ну, разумеется. Конечно, оно проводилось в особых условиях. Так всегда бывает, когда расследуются обстоятельства гибели сотрудников спецслужб, даже если они, эти сотрудники, сами совершают противоправные действия, как в вашем случае.

Я тупо кивнул. Сложносочиненное предложение? Или сложноподчиненное? В общем, сложное для моих мозгов.

— Он просто сошел с ума. К такому заключению пришло следствие. Между нами, я склоняюсь к мысли, что его перевербовала та сторона. Перевербовала, а он от напряжения и рехнулся. Страшно перебегать дорогу на красный свет, а уж к врагу перебегать… Как бы там ни было, решено трактовать ваши действия, как допустимую и, я смею добавить, необходимую самооборону.

Необходимую. Сошел с ума, и все. Годится. Хотя…

Словно прочитав мои мысли, Николай Кузнецов помахал рукой:

— Все, постарайтесь выкинуть случившееся из головы. Прошлое, оно пусть в прошлом и остается. Тем более, что вторая новость…

Интересно, что за вторая?

Он не торопился — достал папочку, средней упитанности, страниц на пятьдесят, полистал.

— Мы вас тут не сколько свободы лишали, сколько обеспечивали безопасность. И лечили. Звучит, конечно, малоправдоподобно, но именно так оно и есть. Ваше заболевание, знаете ли…

Я знал. Что-то вроде коровьего бешенства. Оленьего. Спонгиозный энцефалит, синдром Крейфильда-Якоба-Барра. Со специфическими проявлениями.

— Должен вам сказать, все анализы, а мы их самым тщательным образом перепроверяли, показывают отсутствие вируса в вашем организме. Полное отсутствие. Организм переборол инфекцию. Иными словами, вы — здоровый человек. Совершенно здоровый.

Не знаю, ждал ли он от меня бурных восторгов или скупой мужской слезы, но единственное, на что я сподобился — это шаркнуть ножкой по полу.

— Наши ученые доктора до сих пор спорят, что послужило причиной выздоровления — лекарства, диета, покой, или, напротив, пережитый стресс. Болезнь у вас редкая, данных мало. Теперь у вас иммунитет. И славненько.

— Очень хорошо, — наконец вымолвил я.

— Да, — согласился он. — Очень.

Мы помолчали. Первым не выдержал, разумеется, я.

— И что дальше?

— Дальше? Дальше, Петр Иванович, вы вольны полностью, неограниченно распоряжаться своею судьбой. Как и остальные сто пятьдесят миллионов россиян.

— Я могу идти?

— Разумеется. Сейчас вам вернут документы и… А куда, собственно, вы собираетесь идти?

— Как и сто пятьдесят миллионов россиян, куда глаза глядят. Нельзя?

— Помилуйте, отчего ж нельзя? Вы действительно свободны, все обвинения с вас сняты.

Разве их выдвигали, обвинения? Не помню. Впрочем, мне достало ума не высказать мысль вслух.

— Свободны, но у нас есть для вас предложение.

Вот я и услышал «но». Коротенькое слово, две буквочки, а сильнее архимедова рычага. Переворачивает мир безо всякой точки опоры.

— Какое же предложение?

— Съездить на юг. В служебную командировку. Море, солнце… Конечно, помимо отдыха придется немного поработать но, уверяю вас, оно того стоит.

— В командировку? А кто меня командирует? Я вроде как вольна пташка. Лицо весьма свободной профессии.

— Мы и командируем, Петр Иванович. Управление безопасности информации и связи.

— Никогда не слышал о такой службе.

— Грош нам цена была бы, кабы слышали. Нет, не подумайте, ничего джеймсбондовского мы вам не предлагаем.

— А что предлагаете?

— Поработать э-э… как бы сказать поточнее… В общем, человеком при машине. Оператором компьютера.

— Не понял.

— Да ничего мудреного. Вот, посмотрите, — он протянул мне буклет.

— Чемпионат мира среди шахматных компьютеров, — прочитал я.

— Именно. Начнется через три недели. Будете передвигать фигуры. Машина хоть и умная, а безрукая. Вам придется ходы вводить, пешки двигать…

— Но почему я? Да я в компьютерах разбираюсь еще меньше, чем в выращивании апельсинов. У вас что, других операторов нет?

— Операторов, Петр Иванович, у нас предостаточно. У нас нет другой машины. Только вы.

— Я что-то… Мне послышалось…

— Нет. Не послышалось, — он перебирал листы в папке, наконец, отыскал нужный. — Часто болезнь оставляет следы. Оспа — на лице, язва — в желудке. А ваша… Как это получилось — можно только догадываться, но ваш мозг работает по типу аналогового компьютера. Вообще-то, у нас у всех мозги так работают. Никакая супер ЭВМ не справится, например, с вождением автомобиля в условиях интенсивного потока транспорта на незнакомой улице. Мощности не хватит. А мы — запросто. Успеваем и автомобилем управлять, и радио слушать, и бутерброд жевать, и речь готовить… Вот, посмотрите, — он протянул мне бумагу.

Лист оказался чистым.

— В крестики-нолики играли? Играли-играли, уверен. Поле три на три, — он расчертил бумагу, — я ставлю крестик, вы — нолик. Выиграет тот, кто выстроит в ряд три крестика или три нолика — по вертикали, горизонтали, диагонали — неважно. Сыграем? — он нарисовал крестик в центральной клетке.

— Что-то не хочется, — попытался отнекаться я.

— Ну, разочек только. Пожалуйста…

— Разве что разочек, — я поставил нолик. Он — крестик, я — еще нолик.

— Вот, видите — ничья! А вы отказывались…

Действительно, все клетки были заполнены, а вожделенного результата — три в ряд — не получилось.

— И, как не мучайся, крестикам, при правильной игре не победить. Как и ноликам. Истину эту первоклашки познают быстро, игра приедается почти мгновенно, голова не участвует, раз, раз — и ничья.

— Ничья, — покорно согласился я.

— Так вот, шахматы, конечно, посложнее, но не намного: шестьдесят четыре клеточки, тридцать две чурочки. Если начать считать, тогда, конечно, вариантов много. Но шахматный гений не сколько считает, сколько чувствует, хорош ход, или плох, как велосипедист держит равновесие без вычисления составляющих сил. Вы и обрели это чувство равновесия.

— Вы думаете?

Вместо ответа добрый дядюшка улыбнулся еще ласковее и подал другой листок, с распечатанной шахматной диаграммой.

— Оцените, пожалуйста.

Я пригляделся.

— Только не задумывайтесь, а — так, по наитию.

— При ходе белых выигрыш, при ходе черных — ничья, — бухнул я наугад. Почти наугад, все-таки кое-что я разглядел.

— И каким ходом белые выигрывают?

— Пешка на е пять, — рискнул я вдругорядь.

— Отлично, — потер ладошки дядюшка. — Шахматная программа «Chessmaster 7000» на новейшем компьютере решала этот этюд семнадцать минут. Понимаете?

— Нет, — честно ответил я.

— Это я виноват. Юлю и увиливаю, — загрустил дядюшка. — Не хочется признаваться, но… Придется. Только и вам придется потерпеть мою лекцию. Самую коротенькую, но без нее — никак, — он кашлянул. — Видите ли, Петр Иванович, наше ведомство стремится к информационной безопасности России. Информация, связь — все сейчас основано на западных продуктах и западных технологиях. Компьютеры — западные, программы — западные. В случае чего, придет недобрый час «Ч», шепнут западные разработчики петушиное слово — и останемся мы у разбитого корыта. Я не армию имею в виду, не силовые, так сказать, органы — там преимущественно техника наша, да и то… А обыкновенные учреждения — фискальные, торговые, банковские — все сплошь в пентиумах. Все это — маскарад на елке. Вата, марля… Красиво, блестки сверкают, хороводы, Дедушку Мороза славят, да только не приведи Господь, искра… Вот мы и решили восстанавливать отечественное компьютеростроение.

— Восстанавливать?

— Именно, — он кивнул благосклонно, словно ожидал мою реплику. — Мы в шестидесятые годы, да и в семидесятые шли с американцами ноздря в ноздрю. «Эльбрус» — та еще машинка была… Они нас массовостью превзошли, верно. Ну, а потом науку променяли на тряпочку, кинулись иномарки мыть, в надежде разбогатеть. Надежный банк, устойчивый… Вот, теперь приходится догонять.

— Я-то чем помочь могу?

— А в карты вы играете?

Сначала крестики-нолики, потом шахматы, теперь вот карты…

— Нет, не играю. И не хочу учиться.

— Учиться не нужно. Просто, если и не играете, то выражение «блеф» наверняка слышали. Нету карты, не идет, а — улыбочка на лице, спокойствие, уверенность. Лопни, но держи фасон, глядишь, фортуна переменится. Вот и мы — держать фасон обязаны. Заминка вышла с «Секачом» — так наш процессор «СЕК-4» прозвали журналисты, может быть, слышали, читали?

— Я про немудреное счастье все больше читал последнее время. А слушал про Ксюшу…

— Ну да, ну да… Мориту-терапия. Выборочная сенсорная депривация, так доктора велели. И не ошиблись — вы ведь выздоровели. Шинкайшицу-личность. Так вот, заминка с созданием «Секача» не по нашей вине случилась — очередной обвал рубля, банки, как пузыри в луже, лопались, установку, требуемую для изготовления процессора, пришлось разрабатывать самим. Оно, конечно, нет худа без добра, научились, пригодится, да время ушло. Раньше, чем через полгода «Секач» из свинарника не вылезет. И то — если получим новые средства. Мы ведь как с западом боремся — на ихние же капиталы. И тут нам Бог послал…

— Кусочек Денисова, — прошептал я.

— Мы и на кусочек согласны, но предпочитаем целенького. Просим вас постоять за державу. Хитрость, она вполне допустима, а ля гер ком а ля гер, как говорил Наполеон. Мы посылаем на чемпионат якобы «Секача», оригинальную русскую вещь неслыханной мощи. Вот вы ее и проявите. Буржуи заграничные нам денежку и дадут, им пуще жизни хочется свои триста процентов прибыли получить. На ту денежку мы завершим разработку всамделишного «СЕК-4» и потесним буржуев. Ну, дальше всякие высокие слова, говорить их всуе не хочется, но… — тут он встал и я невольно тоже поднялся, — но есть такое слово — надо.

— А вдруг… А вдруг — не получится? Этюды, они… Там же машины, новейшие программы… Я в компьютерах профан, но слышал, и Каспаров проигрывает им.

— Порой проигрывает, порой — выигрывает. Но Каспарова мы, увы, пригласить не можем, он слишком известная фигура. А вы… Конечно, вы заработали в определенных кругах определенную репутацию.

— Вы говорите о…

— О том злосчастном турнире. Дело замяли, но слушок о том, что Денисов пользовался помощью суперкомпьютера, пополз. Вот и сыграем на этом. Теперь вы открыто будете работать компьютером, но то, что машина пользуется услугами Денисова Петра Ивановича, никому и в голову не придет.

— Вы думаете?

— Послушайте, — он провел ладонью по лицу, и я увидел, какое это лицо на самом деле, за всем радушием и улыбками — усталое, очень усталое. Это лицо человека на грани отчаяния. Поверьте, по отчаянию я специалист. — Послушайте, я все понимаю. Вы можете проиграть, вы можете просто рассказать обо всем журналистам, все так. Вы всего лишь соломинка, согласен. Но мы тонем, вся страна тонет, тонет стремительно, миллион жирных ворюг сядут в шлюпки и поплывут к другому берегу, ста сорока девяти миллионов простых людей предстоит просто утонуть, захлебнуться во вшах и крови. Шанс у нас с вами призрачный, но неужели мы не попробуем сделать все, что в наших силах?

Я сглотнул слюну.

— По… Попробуем.

1989–2005 гг

Content

Василий Щепетнёв
Гамбит Смерти

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ