Елена Арсеньева

Большая книга ужасов — 72

(сборник)

© Арсеньева Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2017

* * *

Колдун с острова смерти

Духов увидеть, коими наполнен воздух…

Гримуар Гонория

…Нетопырь резко спикировал и завис почти вплотную, так что Саша мог отчетливо разглядеть не только его лысую голову, на которой торчком стояли большие уши, но и жуткую острую морду. А потом нетопырь зацепился коготками за край лунного пятна — и поднял его в воздух вместе с распластавшимся на нем Сашей.

Как если бы это было не пятно света, а лоскут легкой шелковой ткани с нарисованным мальчишкой!

Нетопырь подлетел к человеку в черном, завис перед ним в воздухе, мелко трепеща кожистыми крыльями, и «нарисованный» Саша встретился взглядом с непроглядно-черными глазами.

— Имя, — прозвучал глухой, тяжелый, словно бы тоже черный голос, — день твоего появления на свет, место, где издавна властвовал вечный покой, знак смерти, который ты постоянно носишь с собой… Все совпало! Теперь ты мой помощник. Ты служишь мне, пока ночь владеет миром!

Он еще несколько мгновений рассматривал Сашино лицо, мрачно улыбаясь черным провалом рта, а потом пал на четвереньки, приник к земле — и, обернувшись черным рогатым козлом, поскакал куда-то с невероятной скоростью, почти не касаясь ни травы, ни асфальта.

Нетопырь, сжимая зубками бледный, обметанный черным лоскут, летел над ним не отставая.

* * *

— Слушайте, вот это классно! — вдруг заорал Макс, быстрым движением мышки выделяя на экране фрагмент текста. — Оказывается, какой-то греческий философ Анаксимандр уверял, будто Землю накрывает невидимая небесная сфера с дырочками, за которой всегда пылает огонь, то сильнее — днем, то потише — ночью. Это пространство называлось Эмпирей. Отсюда произошло известное выражение «витать в эмпиреях».

— Известдое? — прогнусавил Егор. Он недавно перенес сильнейший насморк (Егор славился умением простывать летом) и до сих пор гундосил. — Кобу?! Бде, даприбер, одо деизвестдо.

— Ну теперь-то известно, правда? — подмигнул ему Макс. — А еще знаете какой крутяк я нашел? Оказывается, когда греки против турок восстали в 1821 году, они содействовали неприятелю! И доставляли ему свинец для пуль!

— Как это? — удивился Егор. — Предатели, что ли, среди дих завелись?

— Да нет! — азартно возразил Макс. — Турки засели в Акрополе — ну, это такое место историческое в Афинах, самое древнее-предревнее, Санька, наверное, там был, когда в Грецию ездил?

Саша качнул головой:

— Нет.

— Как так? — удивился Макс. — Быть в Греции — и не побывать в Акрополе?!

— Греция большая, — угрюмо ответил Саша. — Мы на Крите были, а не в Афинах.

— Ага, ты рассказывал, вы еще ездили на экскурсию на этот остров… как его… ну где прокаженные жили, — вспомнил Макс. — А в Лабиринте были? Ну где Тезей с Минотавром сражались?

— Лабиринт давным-давно засыпало при землетрясении, — буркнул Саша и пересел.

Он уже несколько раз пересаживался, чтобы не лезли в глаза фотографии на стенке. Смешные такие фотографии! Вот Витек на руках у отца. Витек младенец, можно сказать, а дядя Миша еще молодой, длинноволосый, как Мик Джаггер, зато без этой его устрашающей бороды. На втором снимке Витек первоклассник с огроменным букетом белых астр в руках. Рядом его мама и папа — и бородища уже тут как тут! Хотя все геологи бородатые, это у них вроде как фейс-контроль такой: дядя Миша уверяет, что, если нет бороды, не возьмут в геологи.

А еще рядом с Витьком стоит Саша — собственной персоной. У него тоже астры в руках, только синие. А рядом с родителями Витька — Сашины родители. Мама и папа… Улыбаются! Счастливые до ужаса!

Саша весь вечер пересаживался, чтобы на эту фотографию не смотреть, но она как заколдованная лезла и лезла в глаза.

У него раньше такая же в комнате висела. Точно такая же…

Но теперь не висит. Мама ее сняла и куда-то убрала. А может быть, и выбросила.

— Так что там с Акрополем и турками? — спросил Саша, чтобы отвлечь внимание ребят от своего очередного перемещения.

— А, ну да! — вспомнил Макс про свой крутяк. — Значит, турки засели в Акрополе, греки его штурмовали. У турок закончился свинец для пуль. А в этом Парфеноне плиты и части колонн скреплены свинцовыми скобами. Турки стали разрушать колонны, чтобы доставать свинец и лить из него пули. Тогда греки перепугались, что их главная святыня будет окончательно разрушена, и послали туркам партию свинца: пускай льют пули, пускай по восставшим стреляют, только бы Парфенон не трогали. Ничего так, да?

— Хватит уже врать, Макс! — рявкнул Витек.

— Думаешь, вру? Почитай сам, это исторический факт! — обиделся Макс. — Написано вот на этом сайте — «О Греции и ее чудесной истории». Тут всякие Анаксагоры, Анаксимандры, Лукианы и прочие древние греки собраны. О, вот еще крутяк… про одного вруна-предсказателя и его змею. Это Лукиан написал. Называется «Александр, или Лжепророк». Вот слушайте! — И он мрачным, загробным голосом продекламировал: — «О Геракл, избавитель от зла! О Зевс, отвратитель несчастий! О Диоскуры-спасители![1] Лучше встретиться с врагом и недругом, чем иметь дело с человеком, похожим на Александра!» — Повернулся к Саше: — Слушай, это не про тебя написано? Ты ведь у нас тоже Александр!

И покатился со смеху. Захохотали все, даже Саша.

— В Интернете чего только не найдешь, — отсмеявшись, бросил Витек. — Но у меня уже мозги заквасились. Картинок скопировали целую флешку! Смотрите, какие гоплиты, пельтасты, экдромои, псилои![2] Какие костюмы! А кто все это распечатывать будет, чтобы в ателье портным показать? У тебя дома есть цветной принтер, Макс? Нет! У меня тоже нет. И у Егора нет — правда, Егор? Или у тебя где-нибудь спрятан цветной принтер — под кроватью или там в посудомоечной машине?

Это он так шутил, Витек.

— Дету у дас придтера! И посудобоечдой башиды тоже дету! — прогундосил в ответ Егор.

— Само собой! — воскликнул Витек. — А чтобы распечатать наши картинки где-нибудь, ну я не знаю, в каком-нибудь офисе, надо деньги платить. Вроде бы десятку стоит картинка. А у нас их тут штук двадцать минимум. Лично у меня нету лишних двухсот рублей.

— И у бедя дету, — сообщил Егор.

— И у бедя, — передразнил Макс.

Саша промолчал. Во-первых, у него тоже не было лишних двухсот рублей, а во-вторых, он уже чувствовал, к чему клонит Витек…

И угадал!

— А между прочим, у Сашкиного бати классный принтер на работе стоит! — воскликнул Витек. — И вообще — ну к кому мы ради нашей исторической реконструкции должны за помощью обратиться, если не к нему? Главный художник ТЮЗа, все такое… Василий Николаевич мог бы и костюмы для нас заказать в мастерской театральной, а в этой… как ее… реквизиторской нам бы щиты, шлемы и мечи сделали. А?

Витек, хоть и лучший Сашин друг, наглец исключительный и, что характерно, с годами все больше наглеет. Ему только дай губу раскатать!

В другое время можно было бы над этим посмеяться, но сейчас не другое время. Сейчас такое время, что вообще не до смеха.

Главное — сдержаться и никому не показать, как тебе… как тебе ужасно. Как тебе невыносимо!

— Театр на гастролях в Саратове, отец тоже там, — сдавленно проговорил Саша. — Придется нам самим выкручиваться.

Заметил кто-нибудь, что он сказал «отец», хотя раньше всегда говорил «папка», «мой папка»?

Раньше говорил, да, было дело. А теперь… а теперь папка уже не его.

Слава богу, никто не заметил ничего необычного в его голосе, никто ничего не просек. Все, не только Витек, устали от нескольких часов сидения у компьютера, от мечтаний, как их группа возьмет все призы за оригинальность замысла, от споров над каждым костюмом.

Больше всего смущал вопрос трусов.

Трусов в Древней Греции не носили. Все неприличные места прикрывали свисавшим из-под кольчуги толстым кожаным передником, который назывался «претугес» — «крылья».

— Нет, ребята, я без трусов не пойду, — заявил Макс. — Претугесы претугесами, а я без трусов не пойду!

— Да никто не пойдет, — успокоил его Витек. — Что мы, больные, что ли? Только ты не вздумай напялить какие-нибудь боксеры в цветочек — только плавки!

— Стридги! — захихикал Егор. — Дадо дадеть стридги!

Все снова захохотали. Саша тоже. Это была хоть какая-то разрядка. Но его веселья надолго не хватило. Ужасно захотелось уйти домой и забиться там в какой-нибудь угол. И сидеть одному, ни о чем не думая, не отвечая на дурацкие вопросы Егора, не ведясь на еще более дурацкие подначки Витька, не слушая Макса, который все бубнил какую-то древнегреческую чухню из Интернета…

Наверное, это погано, но Саша втихомолку радовался, что баба Люба заболела в своем Арзамасе и мама уехала к ней. Заболеешь тут, от таких-то событий… Бабулю жалко, конечно, но хорошо, что Саша с мамой могут пока не встречаться и не строить друг перед другом бодрячков и весельчаков. Потому что бодрости и веселья нет ни у кого.

Самое невыносимое было слышать, как мама плачет ночью: тихонько, чтобы Сашу не разбудить. Однако он и так почти не спит. Он и сам бы плакал, да не может. Стыдно ему. Вот если бы отец умер, было бы другое дело, тогда это было бы нормально — плакать. А так…

Нет.

Надо просто перетерпеть. Что он, единственный на свете мальчишка, которого бросил отец? Небось и другие есть. До фига их!

Вот интересно: те, другие мальчишки, — они тоже с ума от горя сходили или просто плечами пожали — и продолжали себе жить дальше?..

Вопрос такой: а жить дальше — как?

В эту минуту в комнату заглянула Ирина Ивановна, мама Витька, и, зевая, спросила:

— Гости, вам хозяева не надоели? Вообще одиннадцать уже, вы не заметили? Ваши родители, наверное, там с ума сходят. Или вы им позвонили, предупредили, что задерживаетесь?

Егор и Макс в ужасе переглянулись, потом как по команде выхватили из карманов свои оранжевые «Майкрософты», да так и ахнули: мобильник Макса вообще разрядился, а Егор у своего нечаянно выключил громкость. И у него десять неотвеченных вызовов, ничего себе! Ну, после этого, конечно, все торопливо простились, договорились встретиться завтра у Егора и полетели по домам.

То есть кто полетел, а кто побрел нога за ногу.

Легко догадаться, что брел именно Саша. Домой ему не хотелось…

* * *

Сашин телефон лежал в кармане и не звякнул ни разу. И сообщения не пришло ни одного… И дома его никто не ждал — спешить было незачем.

Саша брел и думал все про то же: как они будут жить дальше? И как объяснить ребятам, куда пропал отец? Можно продолжать отвираться: мол, он на гастролях в Саратове, но этого вранья надолго не хватит — только до конца лета, пока ТЮЗ не вернется в Нижний. Хотя можно наплести, будто отцу предложили работу где-нибудь в другом городе, но там нет нормальной квартиры, поэтому он семью пока оставил здесь. Ну да, наплести можно что угодно, но вот вернется ТЮЗ с гастролей, появится афиша с анонсом премьеры, а там будет написано: «Главный художник — Василий Денисов». Или на улице его обязательно кто-нибудь встретит, Витек или Макс…

И тогда все узнают, что Сашку Денисова бросил отец.

Но это ерунда, что все узнают. Самое главное — ничего не исправить, прошлого не вернуть! Отец не вернется. Вот это страшнее всего…

Совершенно утонув в своих мрачных мыслях, Сашка вдруг осознал, что стоит у входа в парк Кулибина, и с досадой сморщился. По привычке пошел короткой дорогой, дурак, а ведь именно в этом парке расположен ТЮЗ. До чего тяжело видеть здание, где ты, можно сказать, вырос, сидя за кулисами на репетициях или играя в огромной, с высоченным потолком мастерской главного художника и, сначала со страхом, а потом весело, как со старыми знакомыми, болтая с тремя головами Змея Горыныча (Старшая — храбрая, Средняя — умная, Младшая — глупая) — реквизитом самого любимого Сашиного спектакля «Иванушка-богатырь и Змей Горыныч»… Днем он старался обходить и ТЮЗ, и парк стороной, а сейчас вот приперся сюда на автопилоте. Но, честно, поворачивать и идти другой дорогой сил просто нет. Ладно, кругом темнотища, освещены только аллеи. Надо покруче забрать вправо, пробежать подальше от ТЮЗа, а налево вовсе голову не поворачивать, чтобы ненароком не наткнуться взглядом на бледно-серое бетонное здание…

Внезапно над Сашиной головой вздрогнула ветка ясеня: узорчатая тень на освещенной дорожке заплясала. И под ноги плюхнулся комок с крыльями.

Воробей… перебулгаченный какой-то. Наверное, спросонок с ветки сорвался. Вот он вспорхнул, метнулся в кусты, но тотчас оттуда донесся душераздирающий писк, а еще через миг на дорожку вылетели два окровавленных перышка.

Сашка остолбенел.

Что-то звучно чавкнуло в кустах, а потом оттуда раздалось протяжное, довольное, сытое:

— Ме-е! Ме-е-е!..

Сашка оглянулся через плечо. Там, сзади, освещенная улица Горького, сияющий огнями ночной клуб, в помещении которого когда-то — давно, еще до Сашкиного рождения, — находился кинотеатр «Спутник». Нужно было повернуться и рвануть туда, к свету, людскому гомону, разухабистой музыке, долетающей из окон клуба, но Сашка ни одной ногой не мог шевельнуть, как будто шнурки переплелись между собой.

Наверное, заорал бы дурным голосом, если бы язык не отсох, а губы не склеились от страха.

Откуда в парке мог взяться козел? И что это за козел, который жрет воробьев?!

В сумятице ужастиков, которые замельтешили в Сашиной голове при воспоминании о том, что парк Кулибина разбит в 30-х годах прошлого века на месте, где находилось кладбище, то есть под ногами покоятся кости мертвецов, вдруг мелькнула вполне отрезвляющая и успокаивающая догадка.

«Ну я и дурак! — подумал Саша с облегчением. — То есть реальный идиот! Да ведь на уроке краеведения рассказывали, что все останки отсюда давным-давно вывезли. Оставили две могилки: самого изобретателя, Ивана Кулибина, в честь которого парк назвали, и бабушки Максима Горького. А других мертвецов вывезли! Это во-первых. А во-вторых, никакой не козел мемекал, а кот мяукал! Это было не „ме-е“, а „мяу“! Мне просто послышалось. В кустах сидел котяра, он поймал воробья и слопал!»

Конечно, воробья жалко, но что поделать: кошки птиц, случается, лопают. А птицы, в свою очередь, питаются комариным народом, как говорил отец…

И опять при воспоминании о нем стало тошно до невозможности, зато мимолетный страх исчез. Сашка решительно шагнул вперед — и рухнул на колени.

Ноги его будто бы накрепко связали в щиколотках!

Да что ж это такое?!

Саша затравленно огляделся, чувствуя, что темнота ночного парка словно бы смотрит на него, вкрадчиво заглядывает в глаза, что деревья не просто шумят листвой под легким ветерком, а будто переговариваются на разные голоса… и совсем даже не факт, что это голоса листвы.

А чьи? Чьи тогда?!

Кто шепчется, кто бормочет, кто вздыхает там, и там, и там? Саша еле успевал вертеть головой, словно пытаясь услышать подсказку, но не понимая в ней ни слова.

Какая-то назойливая ветка наклонилась над ним низко-низко и слегка подергивала за волосы. Саша в бессмысленном раздражении все отбрасывал ее, отбрасывал, но без толку: она цеплялась снова и снова.

Впрочем, сейчас было не до ветки. Он ясно видел, как обступившая дорожку высокая трава тянется к нему, отталкивая одна травинка другую, словно каждая норовила первой дотянуться до него и впиться в его тело.

Трава — впиться?! Ну да, Саша чувствовал это кровожадное желание!

Недавно он читал одну книжку: это был ужастик о том, как ведьма, похороненная на каком-то кладбище, вселила свою мстительную ненависть в траву и та принялась уничтожать людей.

Так что от травы всего можно ожидать. Тем более что здесь все-таки раньше было кладбище! Почем знать, не похоронена ли и здесь какая-нибудь ведьма и не…

Господи боже! Саша почувствовал, как земля под ним задрожала, и его как стрелой пронзило ужасной мыслью: что, если и впрямь не всех мертвых отсюда вывезли? Что, если некоторые остались — и сейчас пытаются выбраться на свет божий, вернее на тьму?!

Спустя мгновение Саша кое-как докумекал, что это не земля дрожит, а он сам. Попытался подняться, однако ноги по-прежнему оставались связанными или склеенными. К тому же подошву правой ноги что-то отчаянно пекло. Будто наступил где-то на уголек и этот уголек теперь прожег подошву и уже добрался до кожи…

«Я не наступал ни на какой уголек! — мысленно твердил себе Саша, пытаясь обрести хоть толику здравомыслия. — Я точно знаю, что не наступал! Эта боль мне мерещится — точно так же, как мерещатся склеенные ноги, как мерещатся эти цепкие пальчики, которые то и дело подергивают меня за волосы, как мерещится, будто гаснет один фонарь за другим…»

А вот это уже не мерещилось. Фонари и в самом деле гасли во всем парке один за другим, словно кто-то невидимый выключал их волшебным делюминатором профессора Дамблдора. Наконец дорожки утонули во тьме. Похоже, во всем парке осталось только одно светлое пятно: то, в центре которого стоял на коленях Саша.

Он задрал голову: оказывается, это лунный луч, пробившийся сквозь тяжелые, сплошь черные облака, оставил на дорожке бледное пятно.

Саша перевернулся с колен на пятую точку и попытался рассмотреть, что там произошло с кроссовками.

Уж лучше бы он этого не делал!

Лунный свет был слабым, полумертвым, однако его вполне хватило, чтобы Саша увидел: рядом с белыми шнурками в его кроссовках появились черные, блестящие, похожие на тонкие скользкие провода. Нет, оказывается, это один провод, который совершенно непонятным образом зашнуровал обе кроссовки, завязался узлом, да еще и обвил свободными концами щиколотки!

Не веря глазам, Саша коснулся провода пальцем, и тот вдруг раздраженно зашипел, дернулся… и оказалось, что это вообще не шнурок, не провод: черная длинная тоненькая змейка подняла узкую голову и смотрит на Сашу злыми блестящими глазками.

— Ох, мамочка, — пробормотал он, но тотчас умолк, потому что неподалеку раздался чей-то голос:

— Александр!

С перепугу Саша даже не сразу понял, что зовут его, зато вспомнилось, как Макс совсем недавно декламировал: «О Геракл, избавитель от зла! О Зевс, отвратитель несчастий! О Диоскуры-спасители! Лучше встретиться с врагом и недругом, чем иметь дело с человеком, похожим на Александра!»

Вот ведь лезет в голову всякая чепуха, от которой еще страшней становится! А между тем кто-то зовет Сашу — какой-то человек, нормальный человек, который сейчас придет на помощь, который развеет весь этот кошмар.

— Да! Это я! Я здесь! — радостно заорал Саша, и тотчас из кустов выдвинулся какой-то силуэт.

Это был огромный рогатый козел, и в тусклом лунном свете стало видно, что к его трясущейся бороде — он непрестанно что-то жевал — прилипли окровавленные перышки.

Резко мотнув головой, так что перышки разлетелись в стороны, козел вздыбился — и через миг перед Сашей возник высокий человек, облаченный в черное. Лицо его тоже было черным, и тяжелые темные веки почти прикрывали глаза.

Он выпростал из-под своего одеяния руку и, соединив указательный и большой пальцы, сделал несколько странных круговых движений.

В то же мгновение цепкие ветки выпустили Сашины волосы. Раздался резкий шум, потом пронзительный писк, и Саша обнаружил, что перед ним, расправив широкие кожистые крылья, реет какое-то жуткое существо. Взглянув на круглую, гладкую, лишенную перьев и шерсти голову, он почему-то вспомнил смешное слово: chauve-souris. Это значит «лысая мышь». Так французы называют летучих мышей, нетопырей. Уж не эта ли тварь только что дергала его за волосы?!

Сашу от отвращения затошнило, а потом и вообще чуть не вырвало, потому что нетопырь бесцеремонно опустился ему на ногу и своей мерзкой лапкой, похожей на ссохшегося длинноногого паука, выдернул змейку из кроссовок.

Ногам сразу же стало легче; Саша дернулся было, чтобы вскочить и бежать, однако нетопырь разинул треугольную пасть и зашипел так яростно, что мальчик испуганно замер.

Нетопырь выпустил змейку из своих коготков. Она упала на пятно лунного света и принялась сновать по его краям туда-сюда, вверх-вниз, оставляя за собой четкий черный след. Саша не мог оторвать от него глаз: этот след напомнил ему шов — петельный шов, которым мама обметывала салфетки. Она покупала яркую ткань, резала ее на квадраты и аккуратно обшивала, причем нитки всегда были другого цвета: оранжевые на зеленом, синие на желтом, красные на синем, и это получалось очень красиво. Точно таким же петельным швом покрывались края лунного пятна: черным на бледно-желтом. Но этот шов выглядел не красивым, а пугающим!

Чем дольше Саша как загипнотизированный следил за движениями змейки-иглы, тем большая слабость его охватывала. Он уже не мог сидеть, а прилег, сначала скорчившись, а потом и распластавшись на светлом пятне. Странное такое возникло ощущение: как будто он уменьшается и сливается с этим пятном…

Тем временем змейка «обметала» все пятно, и Саша оказался внутри черных границ. Это его почему-то нисколько не обеспокоило. Его почему-то уже ничто не беспокоило…

Нетопырь резко спикировал и завис почти вплотную, так что Саша мог отчетливо разглядеть не только его лысую голову, на которой торчком стояли большие уши, но и жуткую острую морду. А потом нетопырь зацепился коготками за край лунного пятна — и поднял его в воздух вместе с распластавшимся на нем Сашей.

Как если бы это было не пятно света, а лоскут легкой шелковой ткани с нарисованным мальчишкой!

Нетопырь подлетел к человеку в черном, завис перед ним в воздухе, мелко трепеща кожистыми крыльями, и «нарисованный» Саша встретился взглядом с непроглядно-черными глазами.

— Имя, — прозвучал глухой, тяжелый, словно бы тоже черный голос, — день твоего появления на свет, место, где издавна властвовал вечный покой, знак смерти, который ты постоянно носишь с собой… Все совпало! Теперь ты мой помощник. Ты служишь мне, пока ночь владеет миром!

Он еще несколько мгновений рассматривал Сашино лицо, мрачно улыбаясь черным провалом рта, а потом пал на четвереньки, приник к земле — и, обернувшись черным рогатым козлом, поскакал куда-то с невероятной скоростью, почти не касаясь ни травы, ни асфальта.

Нетопырь, сжимая зубками бледный, обметанный черным лоскут, летел над ним не отставая.

Вместе с лоскутом Саша мотался из стороны в сторону, краем оцепеневшего сознания слабо удивляясь тому, как быстро мелькают под ним улицы. Вмиг позади остался парк, и улетела в сторону Ошарская с длинной цепочкой рельсов, а это уже перекресток Ванеева-Республиканской, потом улица Панина вытянулась вниз, к Полтавской, и вот уже Высоково замаячило, и большая церковь на взгорке… Но вдруг нетопырь завис в воздухе, и Саша разглядел ограду небольшого кладбища, расположенного позади церкви, и нетопырь резко спикировал на плечо человека в черном, в которого вновь обратился козел.

Человек взял у нетопыря лоскут и склонился к одному из надгробий. Оно было окружено оградкой, в которой оставалось место для еще одной могилы. В отличие от большинства других, заросших травой и явно заброшенных, этот участок выглядел аккуратным и ухоженным.

Человек в черном поднес лоскут к надгробию так близко, что Саша успел увидеть портрет пожилого мужчины. У него были лихо закрученные, совершенно мушкетерские усы. Саша прочитал имя на памятнике: Павел Алексеевич Порошин. Дату рождения и смерти разглядеть не успел: человек в черном скомкал лоскут вместе с Сашей и тщательно протер им памятник.

Саша ощутил лютый, необычайный, ни с чем не сравнимый холод и боль в сердце! Была она такой сильной, что на какое-то мгновение почудилось, что он умирает. Но вот нетопырь вновь схватил лоскут, стремительно взмыл в высоту и понесся к центру города. Внизу изогнулась темно-свинцовая река, мелькнула Верхне-Волжская набережная, призрачно-белый дворец Рукавишниковых — краеведческий музей, проплыл корпус Политехнического института, о котором втихомолку мечтал Саша — ну что когда-нибудь поступит туда, — а потом потянулась вереница красивых старинных домов, во двор одного из которых стремительно спустился нетопырь. Немного покружив, он подлетел к распахнутому окну, за которым реяли прозрачные занавески.

Нетопырь положил лоскут с черной каймой на подоконник и бесшумно канул в ночную тьму.

Легкий сквозняк шевельнул занавески и сдул лоскут с подоконника. Однако тот не упал, а медленно, плавно поплыл по воздуху в глубину комнаты, в которой сильно пахло лекарствами.

Саша узнал запах валокордина, которым часто пользовалась бабушка. Но он находился не в бабушкиной, а в совершенно чужой квартире и не мог понять, то ли он летит вместе с лоскутом, то ли идет по паркетному полу, не касаясь, впрочем, его ногами, неспешно направляясь к кровати, на которой кто-то лежал.

Похоже, этот человек то ли услышал, то ли почувствовал его приближение, потому что шевельнулся, чуть приподнял голову с подушки — и Саша увидел немолодую, очень худую женщину, в белой ночной рубашке с кружевным воротничком. Женщина смотрела на Сашу с радостным изумлением.

— Пашенька! — выдохнула она. — Неужели это ты?!

«Почему „Пашенька“? — удивился Саша. — И почему она так обрадовалась? Разве мы знакомы? Я ее не знаю! Никогда раньше не видел!»

— Пашенька, наконец-то ты за мной пришел, — шепнула женщина. — Я так измучилась от этих болей! Спаси меня от них! Забери меня с собой! Наконец-то мы снова будем вместе, как…

Ее худая рука слабо дрогнула, показывая куда-то в сторону. Саша покосился туда и увидел фотографию в затейливой рамке, которая стояла на столике около кровати. На фотографии были изображены мужчина и женщина — довольно молодые, примерно такого же возраста, как Сашины родители. У мужчины были лихо закрученные мушкетерские усы.

Точно такие же, как у того человека на надгробии!

— Все, Пашенька, — чуть слышно прошелестело рядом. — Идем. Идем скорей!

Сашка повернул голову и снова встретился взглядом с женщиной. Ее глаза были полны слез, но губы слабо улыбались. Саша смотрел, смотрел на нее… И вдруг понял, что она его уже не видит. Она умерла!

Внезапно он ощутил, что ноги его отрываются от земли, будто какая-то сила поднимает его вверх, и не сразу сообразил: это нетопырь снова вцепился в лоскут и выносит его из комнаты, поднимается в высоту, стремительно летит, взрезая воздух крыльями, над городом, снижается над парком — и внезапно разжимает зубы!

…Саша открыл глаза и долго смотрел на что-то темное, жесткое, на чем он лежал. Не сразу удалось сообразить, что это асфальт.

Приподнялся, огляделся.

Что ж такое?! Почему он лежит на дорожке в парке Кулибина? Споткнулся, когда шел от Витька, упал — и что? Сознание потерял, что ли?

Стало жутко.

Вскочил, огляделся.

Как хорошо, что все аллеи так ярко освещены фонарями! Как хорошо, что так ярко освещена Белинка! Как хорошо, что дом почти рядом!

Саша со всех ног кинулся бежать, от спешки спотыкаясь и заплетаясь ногами, изо всех сил пытаясь вспомнить, как же это умудрился упасть в парке, но ничего вспомнить не смог.

* * *

Проснулся он с тяжелой головой и противной ломотой во всем теле. Так бывало, когда начиналась простуда. Но она обычно настигала его зимой, а сейчас никакая не зима — сейчас лето, погода чудесная. Солнце вовсю светит в окно, небо сияет невероятной голубизной, пахнет влажной свежестью дворового садика. Весна в этом году грянула необычайно дружная, поэтому цвело все сразу: и сирень, лиловая и белая, и яблони, и жасмин, который, оказывается, правильно называть чубушником, но ужасно неохота такое красивое и чудесно пахнущее растение называть таким деревянным словом.

Да, лето, да, тепло… а тело ломит. Неужели Саша простыл, пока валялся вчера на асфальте? Похоже, он решил уподобиться Егору с его любимой привычкой чихать и кашлять в самую жару! И что теперь делать? Пить какие-то таблетки?

Он угрюмо побрел на кухню, выдвинул ящик стола, в котором были навалены всевозможные лекарства, и поковырялся в них. Названия ничего ему не говорили. Про них все знала мама, но мама сейчас в Арзамасе. Можно, конечно, позвонить и спросить, что делать, какое лекарство принять, но неохота. Мама разволнуется, а уж насчет Сашиного здоровья она волнуется так, как будто инопланетяне высадились на соседней крыше и чихнули на любимого сыночка. Ну а папа принципиально ни от чего не лечился, уверяя, что все само пройдет, — и оно в самом деле проходило, даже грипп, от которого остальные в лежку лежали.

Папа сейчас бы…

Нет!

Саша зло мотнул головой и задвинул ящик стола с такой силой, как будто там лежали не лекарства, а все его воспоминания об отце — такие тяжелые, мучительные… и в то же время такие дорогие и незабываемые.

Зазвонил мобильник. «Витек» — высветилось на экране.

Саша мельком глянул на часы — да так и ахнул. Ничего себе, поспал он! Уже половина двенадцатого! А ведь они договорились встретиться в одиннадцать у Егора. Ребята, наверное, все собрались, ждут его и ругаются.

— Витек, я все, я собираюсь! — завопил он, плечом прижимая трубку к уху и пытаясь в этой неуклюжей позе освободиться от майки и пижамных штанов. — Проспал нечаянно!

— Куда ты собираешься? — удивился Витек.

— Ну мы же договорились к Егору пойти, ты что, забыл? — озадачился Саша.

— А, так ты еще ничего не знаешь… — протянул Витек.

— Чего я не знаю? — насторожился Саша.

— У Егора сегодня ночью тетя умерла. Он, конечно, со своей мамой поехал туда с утра пораньше. Так что встреча отменяется.

— Ну, меня он не предупредил, — пробормотал Саша растерянно, замерев в одной пижамной штанине.

— Да он никого не предупредил, — вздохнул Витек. — Просто Макса роды сегодня с утра пораньше припахали на дачу ехать — ну, типа страшная месть за то, что он вчера практически до полночи где-то шлялся и на звонки не отвечал. Теперь будет там три дня торчать кверху попом на грядках. Он как узнал про это, позвонил Егору — сказать, что не придет, — а тот ему и говорит: такие дела, у нас траур. Макс мне перезвонил, но тоже буквально вот только что, потому что я тоже проспал, он меня уже по пути в свою Киселиху вызвонил.

— Понятно, — пробубнил Саша. — Ну, мы можем с тобой вдвоем поискать картинки или на Щелковский хутор съездить: там, говорят, купаться вполне можно.

— Не, меня не пустят, — вздохнул Витек. — Я совсем забыл — у мамы завтра день рождения, юбилейчик, тридцать пять лет, придут гости, и она сегодня решила закатить генеральную уборку: окна мыть, то да се. Отец на работе — получается, я главная боевая единица.

— Повезло тебе, ничего не скажешь! — посочувствовал Саша. — Ладно. Я тогда сам в инете полажу, картинки посмотрю, может, что-то еще выберу.

— Да хватит картинок уже! — раздраженно крикнул Витек. — Сколько можно? Их надо распечатать и браться за костюмы. Ну попроси отца, ну пусть он распечатает их у себя в театре! У них качество принтера офигенное!

— Витек, — скрежетнул зубами Саша, — я ж тебе говорил, что отец на гастролях в Саратове вместе с театром!

— Сашка, — сказал Витек, и в голосе его явственно сквозила обида, — ну чего ты гонишь? Театр, может быть, и на гастролях, но Василий-то Николаевич в городе! Ну не хочешь его просить распечатать, так и скажи, а чего врать, да еще многоэтажно? Макс, когда мне звонил, сказал, что видел твоего папу в Мещере, пока их электричка перед Борским мостом притормозила. Он мимо переезда шел.

— Кто, мост? — глупо спросил Саша.

— Сам ты мост! — окончательно обиделся Витек. — Василий Николаевич там шел! Макс говорил, он был в этой своей знаменитой серой футболке, на которой сам трафарет сделал: «Я ♥ ТЮЗ-НН!» С сердечком! Так что… Помнишь, у Драгунского: нет ничего тайного, что не стало бы явным. И это точно! Ладно, мне пора. Созвонимся потом, когда все освободятся. Может, тогда и ты врать перестанешь!

С этими словами Витек отключился.

Несколько минут Саша тупо смотрел на свой телефон, потом отшвырнул его так, что тот скользнул по кровати и завалился за нее. Но Саша за ним не полез, а плюхнулся ничком, уткнувшись лицом в подушку.

Вот, значит, как… Вот как, значит! Значит, там, в микрорайоне Мещерское озеро, который все нижегородцы для краткости называют просто Мещерой, живет та женщина, ради которой отец бросил семью. И там, значит, у него такая любовь, что он даже на гастроли с театром не поехал. Раньше такое представить было невозможно — чтобы он оставил свои драгоценные декорации и костюмы без присмотра! Каждое лето Саша с мамой навещали его то в Ульяновске, то в Казани, то в Астрахани, то в Екатеринбурге — словом, везде, где в это время гастролировал ТЮЗ. Но теперь… теперь все переменилось. Мир встал с ног на голову, и Сашка чувствовал себя так, словно свалился в какое-то нереальное гиперпространство и висит там, окруженный со всех сторон горем и обидой. Ну хоть бы что-нибудь случилось, что бы отвлекло его! Хоть что-нибудь… хоть ненадолго… Как жаль, что у Егора умерла тетя: из-за этого встреча с ребятами сорвалась, отвлечься нечем. Ну, тетю эту тоже жалко, конечно, хотя Саша ее никогда в жизни не видел, просто знал, что у Егора есть тетя, которая живет где-то на Верхне-Волжской набережной, в одном из этих красивых старинных домов…

Виски внезапно прострелило такой болью, что Саша вскрикнул. Даже в пот бросило! Боль почти сразу прошла, но от сквозняка, метавшегося между раскрытыми во всей квартире окнами, стало холодно до дрожи. Саша побрел в ванную и долго стоял под горячим душем. Потом съел кусок сыра с яблоком — греть кашу или жарить яичницу было неохота — и завалился на диван. Идти куда-то он не решался. Боялся, что не справится с собой: вскочит в маршрутку, которая идет на Мещеру. Боялся, что заявится туда и будет там шляться по улицам в надежде увидеть отца!

День прошел в тасовании телевизионных программ и пустейшем блуждании по Интернету, причем Саша дважды натыкался на этого дурацкого Лукиана с его лжепророком Александром и Зевсом — отвратителем несчастий. Будто кто-то как нарочно эту чушь ему подсовывал!

Но это еще ничего… А вот совсем худо стало, когда он случайно вышел на сайт рассказов о природе с красивыми фотографиями и прочитал статью, которая называлась «10 лучших отцов в мире животных». Оказывается, отец-пингвин сам высиживает птенца, пряча яйцо с ним под складкой брюха, гигантский водяной клоп носит яйца с будущими детенышами на своей спине до тех пор, пока они не вылупятся, морские коньки и рыбы-лягушки чередуются со своими женами, оберегая икринки, страус-нанду сидит в гнезде аж шесть недель, пока его птенцы не появятся на свет… Но самыми заботливыми папашами оказались некоторые самцы некоторых лягушачьих видов. Они вынашивают головастиков во рту! И даже отказываются от пищи, пока молодежь не вырастет настолько, чтоб выживать в суровом окружающем мире!

Почему Саша не родился головастиком? Почему отец бросил его так рано? Ведь он еще не готов к тому, чтобы выживать в суровом окружающем мире!

К вечеру позвонила мама. Тем сдержанно-напряженным голосом, каким она в последнее время говорила с сыном, спросила, как дела. Саша буркнул: «Отлично!», с трудом сдерживаясь, чтобы не начать допрос с пристрастием: все же почему, по какой-такой тайной причине ушел от них отец?! Мама, впрочем, словно чувствовала опасность и тараторила с непривычным оживлением, так что вклиниться в этот поток слов было невозможно. Бабушке гораздо лучше, но еще несколько дней придется здесь пробыть. Не забывает ли Саша есть? Осточертеет колбаса с яичницей, можно пойти в большой продуктовый магазин напротив парка Кулибина: там отличный отдел готовой еды. Прекрасные супы, блины с чем угодно, котлеты. Деньги еще остались? Ну вот и хорошо! Если закончатся, пусть зайдет к соседке, Ангелине Богдановне, она Сашу профинансирует, с ней есть договоренность. Ну пока, мой хороший, целую, держись!

Когда мама положила трубку, Саша вздохнул почти с облегчением. Этот разговор ни о чем был невыносим.

Настал вечер, стемнело, но спать совершенно не хотелось: ну еще бы, поднялся-то с постели в полдень! Может, прогуляться? Сходить в магазин и купить… не суп, конечно, но блинов с творогом, что ли. Сыр с яблоками и яичница уже и впрямь поперек горла стоят, а блины там очень даже ничего!

Саша надел кроссовки, однако что-то мешало выйти из квартиры. Стоило подойти к двери, как начинало сжиматься сердце, давил невесть откуда взявшийся страх… И при этом он совершенно не мог больше сидеть дома!

Близилась полночь, поздновато гулять, но Саша ничего не в силах был поделать с этим нетерпением, которое вдруг овладело им и оказалось даже сильнее страха.

Ноги сами понесли его к парку Кулибина.

«Ладно, пройду через парк в этот несчастный магазин, про который мама говорила, он вроде бы круглосуточный», — подумал Саша, входя в освещенную аллею. Впрочем, она мгновенно погрузилась во мрак. И тотчас и в других аллеях начали один за другим гаснуть фонари, словно… словно кто-то невидимый выключал их волшебным делюминатором профессора Дамблдора.

«Кажется, что-то такое уже было, — подумал Саша, — было вчера… Но почему я почти ничего не помню?!»

Дорожки утонули во тьме. Похоже, во всем парке осталось только одно светлое пятно: то, в центре которого стоял Саша. Оно напоминало бледно-желтый лоскут, обметанный по краю черной ниткой.

Подошву правой ноги что-то обожгло, и Сашей вдруг овладела ужасная слабость. Он прилег на этот клочок света, распростерся на нем, а в следующее мгновение у него возникло странное ощущение, будто пятно-лоскут кто-то подхватывает с асфальта и несет, несет… над Сашей резко хлопали крылья, внизу мелькали улицы, потом он почувствовал прикосновение чего-то холодного — ужасно, как бы загробно-холодного… почудилось, что лоскутом, на котором он распростерся, обтирают могильный памятник. Перед глазами мелькнул портрет молодого человека в лихо заломленном берете с кокардой, какие носят десантники, надпись «Веселов Николай Леонидович», даты рождения и смерти. Николай Веселов умер два года назад, прожив на свете всего двадцать лет. Потом опять ударил ветер, опять замелькал город внизу… кажется, проспект Гагарина, справа парк Швейцария, вот Мыза с развилкой трамвайных путей, потом поворот в глубь какого-то микрорайона, резкое снижение к приоткрытой балконной двери… и порыв сквозняка вносит лоскут внутрь.

Саша не мог понять, то ли он летит вместе с лоскутом, то ли идет по светлому линолеуму, не касаясь, впрочем, его ногами, неспешно направляясь к дивану, на котором лежал безмерно исхудалый парень с наголо обритой головой и глазами, так глубоко провалившимися в глазницы, что они казались двумя черными пятнами. Лицо его было искажено страданием.

— Кто это там? — встревоженно спросил парень, и провалы его глаз обратились к Саше. — Колян?! Ты?.. Не может быть… Но ведь ты же… я же сам твой гроб в Нижний привез из Дагестана, на твоих похоронах был…

Он задохнулся, схватился за горло и закашлялся.

— Ты остался таким же, каким был там, в горах, когда меня собой закрыл и мою пулю себе в сердце принял, — бормотал парень, комкая простыню на груди. — Ты меня тогда спас, Колян, а для чего? Лучше бы ты жив остался, а я бы погиб. Раз — и нет меня, и не будет меня заживо рак пожирать. Знаешь, сколько раз я тебя вспоминал, все думал: ну какой же смысл был в твоей смерти? Может быть, если бы ты выжил, ты жил бы счастливо, а я… а я мучился все эти два года. Знал бы ты, Колян, как я намучился! Вспоминаю вас всех, всех ребят из нашего взвода, кто в бою с той бандой полег, и каждому завидую: тебе, Вадьке Скобликову, Димке Кравченко, и старлею нашему завидую… А от меня, от Гошки Панова, которого вы Энерджайзером звали, остался живой труп. Ему давно в могилу пора, но никак он туда лечь не может.

Гошка Панов смотрел на Сашу, и в темных провалах его глаз что-то поблескивало.

«Это слезы, — понял Саша. — Он плачет! Как же он намучился, бедняга…»

— Колян, — вдруг слабо улыбнулся Гошка Панов, — я понял! Ты пришел меня спасти, да? Как тогда, в Дагестане? Колян, спаси меня от этих мучений! Забери меня с собой! Ты меня заберешь — и я снова буду с вами! Со всеми нашими ребятами!

Голос его вдруг прервался, губы приоткрылись, рука, нервно комкавшая простыню, соскользнула с кровати и повисла.

Сашка смотрел, смотрел на него… И вдруг понял: Гошка Панов уже ничего не видит. Он умер!

Тотчас Саша ощутил, что ноги отрываются от земли, будто какая-то сила подхватывает его, выносит из комнаты, поднимается ввысь, стремительно летит, взрезая воздух крыльями, над городом, снижается над парком — и неожиданно бросает вниз!

…Саша открыл глаза и обнаружил, что лежит на дорожке в парке Кулибина.

Вскочил, огляделся.

Он шел за блинчиками с творогом. Это помнил, но только это. А потом? Что было потом?

Слабо соображая, поднялся, побрел домой. Ни в какой магазин больше не хотелось, о еде и думать было тошно: желудок к горлу подпирало, как будто укачало на какой-нибудь бешеной карусели.

Какая-то жуть клубилась в воспоминаниях, но стоило сосредоточиться, как острой болью простреливало виски. Наконец Саша доплелся до дома и сразу рухнул спать.

* * *

Утром все тело снова так ломило, будто его палками били, и голова ужасно болела.

До невозможности хотелось с кем-нибудь поговорить и рассказать про все эти непонятки. Но с кем?! Мама занята больной бабушкой, а отец…

Неизвестно, чем или кем занят отец, только не своим брошенным сыном.

Он и злился на отца, и скучал по нему до нелепых девчачьих слез. А еще сильней злился на маму. Почему от нее ушел муж? Саше-то казалось, что она самая лучшая, но самых лучших мужья не бросают! Значит, она что-то делала не так…

А он сам, Сашка Денисов? Что он делал не так, если его бросил отец?! И кто мог подумать, что такое случится? Он думал, отец его любит! В марте, когда они на каникулах ездили на Крит и отправились на экскурсию на страшный остров Спиналонга, куда в прошлом веке отправляли прокаженных со всей Греции, отец держал Сашу за руку и от себя ни на шаг не отпускал. Особенно после того, как тот решил полазить по заброшенным каменным жилищам и чуть не сорвался с осыпавшейся лесенки. Саша ничуть не испугался — ведь там уже давным-давно не осталось ни следа бывших обитателей, ни самой проказы, и вообще, ее уже давно научились лечить, а остров пустой, туда только туристов на экскурсии возят, как в исторический музей. Он-то не испугался, а родители — ужас как. Особенно папа! Когда уже вернулись на корабль, он вдруг сказал: «Даже не знаю, как бы я пережил, если бы с моим ребенком что-нибудь случилось. У меня бы сердце разорвалось, наверное! Или с ума бы сошел…» Мама аж всплакнула тогда, а Саша ничего, он это воспринял как должное. Он, дурак, как должное воспринимал любовь отца… а выходит, что никакой любви и не было? Или она сдулась, эта любовь, как шарик? Лопнула, как мыльный пузырь?..

Желудок подвело от голода, но в холодильнике было пусто. Надо все же дойти до магазина.

Саша вышел на улицу. Через несколько минут он заметил, что не идет, как раньше ходил, быстро и легко, а бредет, будто бурлак в лямке. Но бурлаки тащили против течения пароход, а Саша везде тащит за собой свою тоску по отцу.

До чего же он устал от этой тоски! Чувствует себя словно отравленный горем. Нужно какое-то противоядие. Противопоставить горю можно только радость. Хочется чего-нибудь… такого! А какого именно?

Он растерянно оглядывался по сторонам, будто надеялся увидеть, как радость идет по улице и приветливо машет ему рукой: привет, мол, Сашок, вот и я! Еще бы знать, как эта самая радость выглядит…

И вдруг на глаза попался рекламный щит с надписью «Найди друга!». На щите была нарисована симпатичная, но грустная собачья физиономия. Это была реклама приюта для бездомных животных. И Саша внезапно понял, чего ему сейчас нужно, какой радости. Ему жизненно необходимо, чтобы его кто-нибудь любил, причем только его одного, все равно какого: троечника или отличника, грязнулю или аккуратиста, болтуна или молчуна — всякого! На такую любовь люди, наверное, неспособны, даже родители, которые вечно хотят сделать нас лучше, чем мы есть. На такую любовь способны только собаки! Вот сейчас Саша пойдет в этот приют: на рекламном щите указан адрес, Почаинский овраг — это совсем недалеко, туда можно и на маршрутке с площади Свободы доехать, и пешком добежать. Кстати, обратно точно пешком придется, потому что вряд ли пустят с собакой в маршрутку. Так, а интересно, в приюте дадут поводок? Ну, в крайнем случае можно взять пса на руки, чтобы не удрал, и принести домой, а потом уже заняться «снаряжением». Хотя нет, Саша ведь хочет большого пса, желательно лабрадора или ретривера. Голден ретривера! О такой романтичной и очаровательной собаке с золотистой шерстью они иногда мечтали с отцом, но мама не верила, что Саша сможет гулять с собакой утром и вечером — с его-то желанием подольше поспать! Она не хотела лишних хлопот с уборкой, то да се…

«Ну ничего! Придется маме смириться! — мстительно подумал Саша. — Сама виновата — оставила меня одного, забросила, можно сказать, отец вообще предал, а вот пес меня никогда не забросит и не предаст! Потому что я проявлю к нему милосердие! Я стану его спасителем! И он будет мне благодарен! Конечно, голден ретривера я в приюте вряд ли найду — ну а вдруг? Всякое бывает!»

Он размышлял, а ноги сами несли его через парк Кулибина, а значит, мимо ТЮЗа… Да ладно, чего ж теперь! Надо привыкать!

Саша свернул с асфальтированной дорожки и помчался по тропке, стараясь не смотреть на серое здание театра, как вдруг из кустов сбоку донесся треск, визг — и на тропу прямо перед Сашей буквально вывалился какой-то черный грязный комок.

Саша чуть не упал и даже машинально занес ногу, чтобы отшвырнуть от себя это невесть что, как вдруг комок развернулся, приподнялся — и Саша увидел, что это пес.

Зрелище он собой представлял самое жалкое. Тощий, облезлый, с обрывком веревки и кровавыми следами на шее, с куцым отростком вместо хвоста, с перебитой передней лапой, которую поджимал, еле держась на остальных трех, — так они дрожали. К тому же морда у него была какая-то перекошенная: один глаз заплыл кровью, другой нелепо косил… В общем, урод уродом, и если можно было найти пса, менее напоминающего романтичного и очаровательного голден ретривера, то он стоял перед Сашей. Но если можно было найти пса, который смотрел бы на человека с огромной мольбой, то он тоже стоял перед Сашей!

В кустах, из которых он вывалился, клубилась какая-то странная темнота, и оттуда доносилось не то глухое рычание, не то угрожающее ворчанье.

Что, еще одна собака? Нет… Что-то пугающее, что-то страшное!

Саша попятился было, но чуть не наступил на трехногого пса. Тот жалобно взвизгнул, и Саше стало стыдно.

— Эй! — крикнул он, вглядываясь в куст. — А ну пошел вон!

Он не знал, к кому обращается, но рычание на миг прекратилось, словно это неизвестное страшилище онемело от изумления. Однако тотчас оно взревело так, что Саша отшатнулся, поскользнулся и плюхнулся на траву. Схватил попавшийся под руку сук и швырнул в куст, однако рычание не утихало и сгусток тьмы словно бы подался вперед. Вот-вот выскочит из куста! Не оборачиваясь, боясь оторвать взгляд от этой надвигающейся тьмы, Саша пошарил сзади, надеясь, что попадется еще один сук, но только попусту хватался за траву.

И вдруг что-то подсунулось под руку. Саша покосился и увидел, что пес, который и так еле держался на трех лапах, решил помочь и подтащил к нему земляной ком, из которого торчит длинный стебель какого-то растения.

Это было смешно и глупо, но больше все равно обороняться было нечем. Саша неловко размахнулся, швырнул ком, с которого посыпались земля и какие-то крошечные синие цветочки, — и попал точно в середину куста! Раздался истерический писк, пошумела листва — и все стихло. Однако у Саши не исчезало ощущение, будто за ним наблюдают чьи-то недобрые глаза.

Захотелось как можно скорее убраться отсюда.

Он вскочил, бросился было бежать, но сзади раздался тихий визг, вернее стон, и Саша оглянулся.

Ах да, пес…

Тот, похоже, совсем обессилел: уже не скакал на трех лапах, а лежал на траве, часто, запаленно дыша.

Саша остановился.

Пес чуть повернул голову, и его единственный глаз уставился на Сашу.

Была в этом взгляде смертельная, безнадежная усталость. Даже мольбы в нем теперь не было — только усталость… «Я знаю, что я урод, — словно бы говорил пес. — Такой грязный, жалкий, что тебе противно даже подойти ко мне, не то что помочь. Я все это знаю… Просто умирать неохота, понимаешь?»

— Ох, — тихо сказал Саша, проглотив комок, вдруг вставший поперек горла, а потом вернулся, наклонился и взял пса на руки.

Тот был настолько истощен, что словно бы ничего не весил. Видимо, был уже на самом-самом пороге смерти. И это полумертвое существо только что помогло Саше спугнуть что-то ужасное, затаившееся в кустах! Не бросилось спасаться само, а из последних сил помогло!

Сухой, покрытый белым налетом язык вываливался из пасти. Пес был еще и обезвожен до последней степени.

Надо его напоить. Первым делом — напоить!

Саша вспомнил, что под лестницей, которая вела на внешнюю галерею ТЮЗа, есть водопроводный кран. К нему прикручивали шланг, когда поливали клумбы, окружавшие здание театра. Саша и сам сколько раз их поливал, а потом приходил в мастерскую к отцу — мокрый и чумазый с головы до ног. В таком виде, конечно, идти домой было невозможно, поэтому приходилось сушить рубашку и шорты на огромном ветродуе, которым отец обычно подсушивал краску и клей на декорациях…

Воспоминание мелькнуло и исчезло, не причинив обычной боли.

Сейчас было не до своих страданий! Сейчас надо спасти умирающего пса!

Саша кинулся к ТЮЗу прямо по газону, по еле заметной тропке. Забежав под лестницу, осторожно положил беднягу на траву и принялся откручивать вентиль крана. Кто-то закрыл его на совесть: Саша руки сбил в кровь, прежде чем вода наконец полилась. Рядом, конечно, не нашлось ни миски, ни банки, но Саша набрал воды в сложенные ковшиком ладони и подсунул к морде пса.

Тот мигом вылакал все, облизал Сашины руки — а потом пополз к крану, лег под струю воды и принялся поворачиваться с боку на бок, словно впитывая влагу всем своим иссохшим телом.

Ох, сколько грязи с него натекло!.. Веревку с шеи тоже сбило сильной струей, и кровь с морды смыло. Пес возился, то начиная вылизываться, то снова блаженно замирая под потоком воды, а Саша смотрел на него, ну вот натурально остолбенев от изумления.

Оказалось, что пес вовсе не черный, а светло-коричневый. И морда у него совершенно не уродливая, а очень даже симпатичная: широколобая, с темными, отливающими синевой глазами (да-да, второй глаз тоже открылся!), с висячими ушами. Поджатая и, казалось, перебитая лапа разогнулась, пес наступил на нее — сначала осторожно, а потом смелей, — повернулся к Саше и громко, радостно залаял, словно приглашая порадоваться вместе с ним. А потом, сильно отряхнувшись, одним прыжком оказался рядом с Сашей и прижался головой к его коленям.

«Что происходит? — изумился Саша. — Только что была какая-то жалкая страхолюдная шавка, а теперь… Конечно, это не голден ретривер, но все равно красавец. Как это могло произойти?!»

Пес поднял голову и посмотрел ему в глаза. «Да ничего особенно не произошло, — словно бы говорил его взгляд. — Я был страшно грязен и измучен, вот тебе и показалось, что я урод. А теперь со мной почти все в порядке. Только поесть бы не мешало!»

— Конечно, — кивнул Саша, соглашаясь и с тем, что ничего необычного на его глазах не приключилось, и с тем, что поесть бы не мешало. — Пошли, вон там, неподалеку, зоомагазин, купим тебе какой-нибудь сухой корм.

Пес взглянул на него с откровенным отвращением, и Саше почудилось, что тот говорит: «Знал бы ты, из чего делают эту гадость!»

— Нет, ну извини, ну не блины же с мясом тебе покупать, — растерянно пробормотал Саша.

Пес облизнулся.

Саша безнадежно пошарил в карманах. А деньги-то у него уже почти ку-ку…

— Собаку завел? — раздался рядом веселый молодой женский голос. — И правильно. Давно пора!

Саша обернулся.

Рядом стояла их соседка Ангелина Богдановна. Она была уже довольно-таки древней бабулькой с седыми пушистыми кудряшками и морщинистым личиком, однако ее синие глаза и голос были словно у какой-нибудь старшеклассницы. Если судить по этим глазам и по этому голосу, Ангелина Богдановна была в молодости удивительной красавицей.

У Саши тоже были синие глаза, но до синевы, которой светился взгляд Ангелины Богдановны, им было далеко!

— Здрасте! — радостно воскликнул он. — Ангелина Богдановна, мама сказала, что у вас для меня…

— Да-да, — кивнула соседка. — Понимаю, деньги тебе нужны, чтобы Савватистиса твоего накормить.

— Кого? — переспросил Саша.

— Ну пса твоего как зовут-то? Савватистис! — усмехнулась Ангелина Богдановна. — Как же еще?

Саша пожал плечами:

— Пока никак. Я его только что нашел и пока еще не придумал кличку. Но он никакой не этот… как его Сав… тис…

— Тогда как же его зовут, если не Савватистис? — удивилась соседка.

Саша развел руками:

— Ну, я не знаю… Рекс… Пират… Кинг… Мухтар, в конце концов!

— А давай попробуем разные клички называть, — предложила Ангелина Богдановна. — На какую он отзовется, та, значит, и его.

Саша смотрел на нее, растерянно хлопая глазами. Почему-то он не мог вспомнить ничего, кроме Рекса, Пирата, Кинга и Мухтара, но ни на одну из этих кличек пес и ухом не повел.

— Давай я попробую! — азартно воскликнула Ангелина Богдановна. И зачастила: — Арес! Атлант! Ахилл! Борей! Гектор! Геракл! Гелиос! Гермес! Дионис! Зевс! Зефир!

— Зевс! — фыркнул Саша, снова вспомнив про «Зевса — отвратителя несчастий». — Зефир! Ванильный или со вкусом вареной сгущенки? Скажите еще Пастила!

— Сам ты пастила со вкусом вареной сгущенки! — как-то очень по-девчачьи обиделась Ангелина Богдановна. — Зефир — это бог западного ветра в античной мифологии. — И снова затараторила: — Кронос, Нот, Одиссей, Посейдон, Силен, Тезей, Фосфор…

Пес стоял, равнодушно глядя куда-то в сторону.

— Не нравится ему греческая мифология, — ехидно вклинился Саша, когда Ангелина Богдановна остановилась, чтобы перевести дух. — Не отзывается!

— Нравится! — строптиво возразила соседка. — Просто он ждет, когда я назову его имя. И тогда он сразу отзовется. Вот! Савватистис!

Пес радостно гавкнул и повернулся к Ангелине Богдановне.

— Видал? — гордо спросила она, и голос у нее сейчас был как у самой довольной в мире старшеклассницы. Она даже в ладоши захлопала, и на запястье, под длинным рукавом платья, зазвенели браслеты. — Я точно тебе говорю, его зовут именно Савватистис — и никак иначе!

Саша посмотрел на пса, а пес — на него.

«Интересно, чем тебе это имя не нравится?» — словно бы спросили темные, отливающие синевой глаза.

Саша пожал плечами.

В самом деле, имя как имя… Правда, немного странное и слишком длинное, но недавно на каком-то сайте Саша прочитал, что сейчас в моде сложные собачьи клички и одного пса вообще назвали Мэд Дог Алеша Попович. Уморушка! Конечно, хозяева в обиходе называют его как-нибудь попроще — например, Лехой. Ну и ладно, Саша вполне может называть своего Сав… тисти… ну, в общем, своего пса Саша может называть просто Саввой.

Пес солидно гавкнул, словно одобрил кличку.

— Хорошо, — кивнула Ангелина Богдановна. — Пусть будет Савва.

Странно! Вроде бы Саша вслух ничего не говорил…

— Сейчас самое главное — накормить Савву, — настойчиво сказала Ангелина Богдановна. — Держи деньги, тут пятьсот рублей, иди в ближайший мясной магазин — вон он, на углу Ошарской, где раньше сберкасса была. Купи ребер говяжьих, да побольше, чтобы и самому поесть хватило. Сырьем Савву не корми: сначала свари ребра в большой кастрюле. У вас дома есть голубая кастрюлища, она задвинута на нижнюю полку буфета.

Саша смотрел на нее, слабо моргая, еле осваиваясь с этим потоком бытовой и совершенно непривычной информации.

Интересно бы знать, откуда соседке известно, где именно стоит в их буфете эта кастрюля?!

— Не забывай пену снимать, когда бульон закипит, — продолжала Ангелина Богдановна. — Савве в миску пригоршню «Геркулеса» добавь, чтобы сытнее было. Дай немного остыть, а потом корми. А теперь до свиданья, мне пора.

— До свида… — начал было Саша, но Ангелина Богдановна вдруг остановила его резким движением руки:

— Погоди, что это у тебя в волосах?

Она легонько коснулась Сашиной головы, и на ладони у нее оказался крошечный синий цветочек, слабо пахнущий ванилью.

— А, гелиотроп… — протянула Ангелина Богдановна. — Прекрасное растение! И очень полезное. Между прочим, входит в состав летательной мази.

Саша вытаращил глаза. Летательная мазь?! Что такое говорит соседка?! Фантастики начиталась, что ли?

А Ангелина Богдановна продолжала трещать:

— Правда, некоторые виды гелиотропа — например, Heliotropium europaeum или Heliotropium lasiocarpum, содержат в стеблях и листьях ядовитый алкалоид циноглоссин, вызывающий у животных поражение нервной системы. Имейте в виду! Но это, как я вижу, Heliotropium peruvianum, его вполне можно использовать. А теперь бегите, ребята, да поскорей!

Ангелина Богдановна хлопнула в ладоши, словно давая сигнал, и «ребята» побежали: Савва впереди, весело вертя головой и изредка подпрыгивая от радости жизни, а Саша за ним, озадаченно вертя головой и изредка спотыкаясь — от полной невозможности хоть что-то понять в происходящем!

* * *

Почему-то раньше Саша был уверен, что сварить мясо — это совершенно нечего делать. Положил в кастрюлю, залил водой, поставил на плиту — и все дела. Ну, еще посолить. Но оказалось, что это ужасно сложно!

Во-первых, сначала он забыл мясо помыть (ребер в магазине не оказалось, пообещали, что завтра привезут, пришлось купить кусок чистой говядины), и, когда вода закипела, кастрюля наполнилась серой грязной накипью, которая норовила вылезти (и даже вылезла!) на плиту. Пришлось надолго зависнуть над кастрюлей с ложкой и непрестанно серую пену убирать. Наконец от пены удалось избавиться. Но стоило накрыть кастрюлю крышкой, как бульон начал выливаться. Не скоро Саша нашел баланс между прикрученностью горелки и закрытостью кастрюли! Совершенно непонятно, как мама легко и просто со всем этим ужасом справлялась: во всяком случае, когда она готовила, по квартире противным духом варева не несло!

Савва сначала сочувственно наблюдал за Сашиной пляской у газовой плиты, но скоро ему это надоело, да и постоянное шипение убегающего бульона, наверное, нервировало (а Сашу, можно подумать, не нервировало!), поэтому пес ушел в коридор, улегся около полки с обувью и прикрыл глаза.

— Ну ладно, ты спи, я тебя потом позову, — сказал Саша и вернулся на кухню. Там он некоторое время экспериментировал с солью. Потом чистил лук, обливаясь слезами. Потом спохватился, что вряд ли вкус лука понравится Савве, и отлил себе бульона в отдельную маленькую кастрюльку, куда и отправил луковицу. Потом долго тыкал вилкой в мясо, проверяя, сварилось оно или нет. Наконец разложил порции: себе в тарелку, Савве в миску, сыпанул туда еще овсяных хлопьев «Геркулес», как советовала Ангелина Богдановна, и крикнул:

— Савва! За стол! То есть это… под стол! Обедать пора!

Савва не появился, однако из коридора доносились какие-то странные звуки.

Саша снял фартук (ну да, в конце концов он дошел даже до этого!), выглянул в прихожую — и заорал возмущенно:

— Что ж ты делаешь?!

Было отчего заорать! Савва по-прежнему лежал около полки для обуви, но и не думал спать, а наоборот, вел бурную деятельность: то грыз, то усердно царапал одну из Сашиных кроссовок.

Услышав гневный окрик, он мигом разжал пасть и даже лапой отпихнул от себя кроссовку: мол, я просто так лежу, никого не трогаю…

— Сдурел?! — сердито спросил Саша.

Савва уткнул нос в лапы с видом глубочайшего раскаяния.

Саше стало его жаль.

— Ладно, пошли! — буркнул он, ставя кроссовки на самый верх полки. — Для кого я варил, в конце концов?

Савва бочком, с виноватым видом, проскользнул в кухню и уставился на миску с едой. Теперь на его морде было написано почти человеческое недоумение. Впрочем, через несколько секунд он принюхался и начал быстро есть.

«Я сам виноват, — вздохнул Саша. — Слишком долго возился. Савва так проголодался, что готов был даже кроссовку грызть!»

Он тоже проголодался. Ведь вчера и позавчера толком не ел. В результате до того налопался, что его даже в сон повело.

Савва вылизал свою миску до блеска, широко, с подвыванием, зевнул и побрел в прихожую.

Саша кое-как вымыл посуду и решил на пяток минут прикорнуть. Савва уже дремал на коврике под дверью. В опасной близости от кроссовок…

«Собаки вообще любят что-нибудь грызть, — подумал Саша. — Жаль, что не было ребрышек! Ничего, куплю их завтра, а кроссовки уберу. От греха подальше!»

Он подумал-подумал, а потом решил спрятать их в платяной шкаф, который стоял в комнате родителей. Раньше там было тесно-претесно, а теперь стало куда просторней: отец-то свои вещи забрал! Однако смотреть на эту пустоту Саше не хотелось, поэтому он подставил к шкафу стул, залез на него и взгромоздил кроссовки на самый верх. Там вроде бы что-то уже лежало, вернее стояло: коробка какая-то, наверное, с мамиными новыми, еще ни разу не надеванными туфлями.

Потом Саша вернулся к себе, плюхнулся на диван — и мигом поплыл, поплыл в сон про прекрасное синее море, окружившее скалистый остров, на котором виднелись маленькие каменные домишки. Безлюден остров, и что-то пугающее чудится в этом безлюдье. Это Спиналонга, вспоминает Саша, остров прокаженных, куда они ездили на экскурсию все вместе: он, мама и папа. Как странно, что среди такой красоты властвовала смерть…

— Почему именно этот остров выбрали для прокаженных? — спросил тогда Саша у гида.

Критянин, отлично говоривший по-русски, пожал плечами:

— Точно не знаю, но, говорят, у него издавна была дурная репутация.

— Какая? — не отставал Саша.

Гид отвел глаза и предложил продолжить экскурсию.

Воспользовавшись тем, что родители отвернулись, Саша решил заглянуть в одну из опустевших хижин. Начал подниматься по неровным каменным ступенькам — и кроссовки скользнули, он поехал-поехал, скрипя гравием, но чудом удержался на самом краю крутой лестнички — только один камень с грохотом свалился вниз из-под его ног. Родители это заметили, ужасно его ругали, а потом отец сказал, что, наверное, умер бы или с ума сошел, если бы с его ребенком что-нибудь случилось…

Вдруг раздался какой-то грохот. Саша вскинулся, ужасно жалея, что сон прервался и он не успел снова услышать эти слова.

Выскочил в прихожую.

Стоп, а Савва где?

Саша заглянул в комнату родителей да так и ахнул: у входа валялась раскрытая обувная коробка, все вокруг было покрыто беспорядочно разлетевшимися фотографиями (значит, там хранились фотографии, а не мамины туфли!), а посреди этого разора возлежал Савва, сосредоточенно грызя… легко догадаться что! Сашину кроссовку!

— Ах ты приблуда несчастный! — воскликнул Саша. — Как же ты на шкаф залез?! Это мои самые любимые кроссы! Фу! Фу, тебе говорят! Отдай немедленно!

Однако Савва и не собирался слушаться. Он покосился на Сашу с самым что ни на есть зверским, даже свирепым выражением морды и продолжал терзать кроссовку.

— Да ты озверел, что ли?! — завопил Саша, замахнувшись, но пес так рыкнул в ответ, что Саша счел за благо отскочить.

— Да ты… да ты… бессовестная скотина! — простонал он потрясенно.

Похоже, Савве стало стыдно. Он выпустил кроссовку, побрел в коридор, и слышно было, как он шумно плюхнулся у входа. А Саша подобрал свою злосчастную обувку и внимательно осмотрел ее.

Очень странно! Никакого урона кроссовке причинено не было. Вот эта трещинка на подошве — она появилась еще в Греции. Наверное, Саша ее заполучил, лазая по критским скалам. Или там, на Спиналонге, когда чуть не свалился с каменных ступенек. Однако эта трещинка никак не мешала ходить, и даже в дождь вода в нее не проникала. Но сейчас трещинка несколько расширилась. Наверное, сюда и запускал зубы Савва. Но это ерунда, он ничего не успел повредить.

Теперь стало стыдно Саше. Погорячился, конечно, когда накинулся на пса! Еще хорошо, что сдержался и не стукнул его.

Выглянул в коридор. Савва лежал с закрытыми глазами, но явно не спал. Морда у него была сердито-обиженная. Такое выражение морды, в смысле лица, могло быть у человека, если бы его в чем-то несправедливо обвинили. Ну что ж, так и было!

— Ну ты и артист! — невольно усмехнулся Саша. — Ладно, извини. Я со сна не разобрался. С кем не бывает!

Савва фыркнул. Саше почудилось, будто пес хотел сказать, что с ним-то ничего такого точно не бывает, без разницы, со сна или нет! И вид у него по-прежнему был обиженный.

— Ишь какой! — буркнул Саша. — Кроссовки ты, конечно, не испортил, но фотографии расшвырял. Теперь кто их собирать будет, Пушкин, что ли, Александр Сергеевич? Нет, Денисов Александр Васильевич! А Савва будет лежать надутый!

Он сердито вернулся в комнату, начал ползать на коленях и складывать снимки обратно в коробку. Впрочем, вскоре Савва сменил гнев на милость и тоже притащился в комнату.

Помогать.

Помощь выражалась в том, что он весело возился на полу, подсовывая Саше лапой то один, то другой снимок.

Все-таки удивительно умный пес оказался, а что кроссовку грыз, так ведь такова его собачья природа!

Фотографий было много. Отец не любил смотреть снимки в мобильнике или в компьютере: всегда отдавал их распечатывать в ателье. А вот Саше разглядывать фотографии было скучно — не считая снимков спектаклей, которые оформлял отец. Они хранились в особых альбомах, которые отец забрал с собой, когда уходил. А раньше Саша их часто смотрел, втайне мечтая тоже стать художником-оформителем, но прекрасно понимая, что этого никогда не произойдет: способностей к рисованию у него не имелось ни малейших! Ну и ладно. Он и артистом не прочь был бы стать. Недаром ему так нравится историческая реконструкция, где в каждой игре чувствуешь себя воином из другого времени, живешь его жизнью…

Фотографии, сделанные во время этих игр-сражений, лежали в отдельном альбоме в Сашкиной комнате, а эти, старые… он даже не знал, что они хранятся в коробке из-под обуви на шкафу. И сейчас рассматривал их с любопытством. Среди новых, цветных, мелькали и старые черно-белые снимки. Вот баба Люба — та, которая в Арзамасе болеет. Здесь она еще совсем даже не больная, и дед Сережа, мамин отец, еще жив. Дед умер, когда Саше было четыре года. Вот они втроем: дед, бабушка и мама. А вот родители отца: они тоже давно умерли, их сын тогда еще в институте учился и был даже не женат.

Фотографии взрослых и детей мелькали перед Сашей… кого-то он знал, кого-то видел впервые. Наверное, знакомые родителей.

Савва расшалился, возил лапами туда-сюда, и к Саше подлетела фотография девчонки в зеленом сарафанчике и с эскимо в руке. Кто такая? Чья-то дочка, каких-нибудь знакомых? Снимок сделан в Нижнем, на фоне Волги и Борского моста.

Хорошенькая какая девчонка. Русая коса, а глазищи!.. Интересно, они только на фотографии получились нежно-зелеными, как молодые березовые листочки, или и в самом деле такие? Почему ни одной похожей девчонки нет в Сашином классе?! И в параллельных нет. Если бы такая появилась в школе, за ней бы все мальчишки бегали!

А может, и хорошо, что она в другой школе учится. Рядом с признанными школьными красавчиками Валеркой Черкизовым или Серегой Сапожниковым, даже рядом с Витьком или Егором, у Сашки Денисова не было бы ни единого шанса!

Он не стал убирать эту фотографию в коробку — отложил на стол. Потом еще полюбуется этой девчонкой.

Интересно, как ее зовут? Ира? Оля? Нет, наверное, как-то особенно… Камилла, например!

«Буду звать ее Камиллой, — решил Саша. — Все равно не узнать, какое у нее на самом деле имя!»

Он продолжал рассматривать снимки. Хихикнул, увидев себя: малявка в ползунках на руках у мамы. А это папа — молодой, очень веселый, держит на руках запеленатого младенца. Радуется, что у него сын родился. Хотя нет, вроде бы он не Сашку держит. Этот младенец завернут в розовое одеяльце, а так заворачивают только девчонок. У бабы Любы до сих пор хранится Сашкин первый конверт, в котором его из роддома забирали. Он голубой, как и положено мальчишечьему конверту. Папе, наверное, просто дали подержать дочку какого-нибудь знакомого.

Саша смотрел, смотрел на снимки… Среди них вроде бы чего-то не хватало, но он не мог понять чего.

Наконец разглядывать фотографии надоело. Саша сунул их в коробку, все одной кучей, и только сейчас заметил, что Савва пытается выцарапать что-то из-под дивана. Наверное, туда еще какие-то снимки залетели.

Ну, их только шваброй можно будет достать.

Только собирался пойти за ней, как зазвонил мобильник. Мама!

— Саш, ну ты там как, не голодаешь? — спросила она первым делом.

— Нет, я сегодня суп сварил. Взял деньги у Ангелины Богдановны и сварил, — сообщил он, размышляя, брякнуть маме про Савву прямо сейчас или подождать ее возвращения.

Нет, лучше ее сначала морально подготовить, а то слишком много потрясений: отец ушел, бабушка болеет, теперь вот животина в доме появилась!

— Мам, может, мы теперь заведем собаку? — спросил Саша вкрадчиво и сморщился — до того глупо и грустно прозвучало это «теперь».

Мама только вздохнула:

— Посмотрим. Главное, чтобы ты не забывал с ней гулять утром и вечером. — И тут же простилась, потому что бабушке пора было делать укол.

Гулять! Сашка начисто забыл, что с Саввой нужно гулять! Хорошо, что мама напомнила. Кстати, придется купить ошейник и поводок для прогулок. Деньги еще остались.

— Пройдемся? — предложил Саша, погладив пса, который по-прежнему лежал на полу и шарил лапой под диваном. — Да брось ты! Потом достанем. Пошли гулять! Хочешь?

Савва несколько секунд еще полежал, как бы размышляя, хочет он или нет, потом понял: хочет! — и, задрав хвост, понесся в прихожую. Саша, на ходу напяливая кроссовки, поспешил за ним.

Зоомагазин, где продавались всякие собачьи прибамбасы, находился недалеко. Саша направился к нему, не сомневаясь, что Савва послушно последует за ним. Но не тут-то было! Савва вдруг рванул через дорогу, не обращая ни малейшего внимания на светофоры, и ринулся куда-то в сторону площади Свободы. Саша, который на красный свет бежать не решился, отстал, причем порядочно, и, когда оказался на площади Свободы, успел заметить только лохматый коричневый хвост, мелькнувший у поворота на Варварку.

— Савва! — заорал Саша, но без толку.

Пришлось наддать. Вылетел на Варварку — коричневое пятно маячило чуть ли не на Ошарской. Добежал до Ошары — Савва уже на площади Минина. К счастью, Саша успел увидеть, как пес влетел под арку Дмитриевской башни кремля.

Ну, если Савва помчится вниз по склону, на набережную, собаки у Саши, считай, больше нет. Может быть, Савва раньше жил где-то неподалеку, вот и рвется теперь домой? Уж не там ли его довели до того жалкого состояния, в котором он попал в парк Кулибина? Ну и неблагодарным же он оказался! Бросил того, кто его спас, накормил, напоил, чью кроссовку он грыз…

Саша замер как вкопанный. За этими мыслями он и не заметил, как вбежал в кремль, миновал выставку военной техники и выскочил на просторную площадку над самым обрывом. Там стояли лавочки, на них сидели люди, глядевшие на Стрелку[3], над которой алое закатное солнце медленно опускалось в золотые облака. Отражаясь в реке, неистовые золотые и алые краски заката приобретали более спокойный серебристый оттенок.

Красота, конечно, неописуемая, но Саше было не до заката, потому что, как выяснилось, он чуть не наступил на… Савву, который смирно лежал посреди тротуара, умостив голову на лапы.

— Ну ты и собака! — запаленно выдохнул Саша, однако Савва даже не шевельнулся, продолжая пристально глядеть вперед.

Впрочем, отнюдь не волшебная красота заката привлекала его! Вообще где вы видели собаку, которая любовалась бы красотами природы? Вот и Савва был не из таких. Он не сводил глаз с девочки, сидевшей на садовой скамейке вполоборота к Саше и глядевшей на Волгу. У девочки была русая коса, которая ему что-то напомнила…

Рядом сидела женщина, видимо, ее мать, заботливо придерживавшая кофту на худеньких плечах девочки. Та нетерпеливо дернулась, но женщина ласково сказала:

— Тебя продует, Асенька. Совершенно ни к чему, чтобы ты еще и простудилась! О, смотри, папа идет. Мороженое тебе купил.

«Если родители не хотят, чтобы их дочка простыла, зачем же покупают ей мороженое?» — насмешливо подумал Саша, но тут девочка резко повернулась, он увидел ее лицо — да так и ахнул.

Это была та самая девчонка с фотографии! И глазищи у нее на самом деле оказались зеленые, как молодые березовые листочки! Только на фотографии она была загорелая, а сейчас ужасно бледная, но все равно хорошенькая просто до одури.

«Ася? — удивился Саша. — Значит, она не Камилла, а Ася? Нет, Камилла гораздо лучше!»

В эту минуту к девчонке подошел высокий мужчина. Он был одет в джинсы и серую футболку с надписью «Я ♥ ТЮЗ-НН!»

«Что такое? — возмутился Саша. — Откуда у этого дядьки папина майка?!»

И тут же он понял, что это никакой не дядька, а его, Сашин, отец! В своей собственной майке…

Сашин отец подал девчонке по имени Ася эскимо и ласково ей улыбнулся.

— Спасибо, папа, — сказала она Сашиному отцу, улыбаясь в ответ.

А отец даже не заметил своего сына…

Подойти? Или крикнуть отсюда «Привет, папа!»? Они сразу перестанут улыбаться!

Саша попятился на газон, проломился через кусты и бросился бежать из кремля, тупо удивляясь, почему все вокруг кажется каким-то размытым.

— Плачу я, что ли, как дурак? — пробормотал Саша, яростно, до боли проведя ладонью по глазам.

Да, ладонь оказалась мокрой.

И он побежал дальше, то и дело вытирая глаза и изо всех сил стараясь не думать о том, что видел в кремле, вообще ни о чем не думать. Он так старался, что, лишь придя домой, сообразил: Саввы рядом нет. Он не вернулся.

Вот так… И этот предал!

* * *

До позднего вечера Саша сидел на полу и снова и снова перебирал старые фотографии. Те, которые залетели под диван, он тоже вытащил. Они лежали в отдельном конвертике. На них он увидел ту самую девчонку. Асю! Ее было очень легко узнать по глазам. Вот Ася стоит под елкой в костюме Снегурочки — ей тут года три, наверное. А вот сидит на коленях у отца. У Сашиного отца! Она еще совершенная малявка — не в пеленках, но в ползунках, на шее повязан слюнявчик, и отец кормит ее с ложечки.

Саша добавил к этим снимкам ту фотографию Аси, которую видел раньше, а потом снова перерыл содержимое коробки и выискал фото отца с младенцем в розовом одеяльце. Сто пудов, что в него была завернута Ася! И отец такой счастливый…

Теперь все стало ясно. На вид эта девчонка Сашина ровесница. Она совершенно не похожа на Сашу, но это, конечно, его сестра! У них один отец. Получается, у него было две семьи. Он был… как это называется… двоеженец! Одна жена — Сашина мама, вторая — конечно, та женщина, которая сидела рядом с Асей над Волгой. И дети у них родились одновременно. Наверное, отец сначала больше любил Сашину маму, поэтому жил с ней и с сыном. Потом Саша и его мама отцу надоели, и он вернулся в ту, другую семью, которая обитает в микрорайоне Мещерское озеро, где-то неподалеку от Борского моста. На фоне этого моста сфотографирована Ася, там же Сашиного отца видел Макс. Отец вернулся в ту семью, потому что решил: мать Аси лучше, чем мать Саши. А дочка лучше, чем сын.

Чем лучше?

Наверное, отец знает чем. У взрослых своя, взрослая логика, которая помогает им находить ответы на вопросы, для которых в принципе нет ответов, и оправдывать свои самые ужасные поступки. Такие, например, как бросить одну семью и уйти в другую.

Интересно, знает мама про эту другую семью? Про девчонку Асю? Наверное, знает. Потому и плакала по ночам. Но все же ни к чему, чтобы она наткнулась на эти снимки. Опять будет плакать.

Странно, что отец их оставил. Забыл, наверное? Так спешил к другой семье, что даже фотографии забыл? А впрочем, у него теперь есть настоящая Ася, зачем фотографии?

Ему незачем, но и здесь этим снимкам делать нечего! Надо их выбросить. В помойку!

Саша сначала хотел изорвать все Асины фотографии в клочки, но потом ему почему-то стало противно это делать. Просто сунул конверт в первую попавшуюся полиэтиленовую сумку, свернул — и выскочил из квартиры. Он вдруг страшно заспешил и с трудом заставил себя запереть дверь. Хотелось избавиться от конверта как можно скорей!

Уже стемнело. Во дворе Саша подбежал к мусорному контейнеру и собрался было швырнуть конверт туда, но потом решил, что это слишком близко к дому. Вдруг сумка раскроется, снимки выпадут из конверта и их ветром разнесет по двору? Лучше поискать помойку подальше. Ага, вспомнил он, в парке Кулибина есть большущий ящик, куда подметальщики собирают парковый мусор. Вот туда и надо бросить этот поганый конверт!

Уже стемнело, но при свете парковых фонарей Саша все же нашел ящик, швырнул туда сумку, с облегчением вытер руки о джинсы, повернул было назад, понимая, что уже ночь на дворе и пора возвращаться домой… но вдруг споткнулся, ошеломленно оглядываясь.

В пустых аллеях один за другим гасли фонари, словно… словно кто-то невидимый выключал их волшебным делюминатором профессора Дамблдора.

Саше смутно вспомнилось: что-то подобное он уже видел!

Дорожки утонули во тьме. Похоже, во всем парке осталось только одно светлое пятно: то, в центре которого стоял Саша. Пятно напоминало бледно-желтый лоскут, обметанный по краю черной ниткой.

«И это я видел, — вспомнил он испуганно. — И это со мной уже было!»

Но больше ничего вспомнить не удавалось…

Подошву правой ноги что-то обожгло, и Сашей овладела ужасная слабость. Он прилег на клочок света, распростерся на нем, а в следующее мгновение у него возникло странное ощущение, будто пятно-лоскут кто-то подхватывает с асфальта и несет, несет… вместе с ним. Над Сашей резко хлопали крылья, внизу мелькали улицы, потом он почувствовал прикосновение чего-то холодного — ужасно, просто загробно-холодного… почудилось, что лоскут, на котором он распростерся, скомкали и обтирают им могильный памятник. Перед глазами мелькнул портрет красивой большеглазой женщины, надпись «Федорова Екатерина Николаевна», даты рождения и смерти… Екатерина Николаевна умерла три года назад, и было ей около тридцати пяти. Потом опять замелькал город внизу: Стрелка, здание Нижегородской ярмарки, дома, улицы, высокий мост через Волгу — Борский мост — появился впереди… потом последовало резкое снижение к приоткрытой балконной двери, и порыв сквозняка внес лоскут в какую-то незнакомую комнату.

Саша не мог понять, то ли он летит вместе с лоскутом, то ли сам идет по чуть поскрипывающему полу, не касаясь его ногами, неспешно направляясь к кровати, на которой кто-то лежал.

Рядом на стуле сгорбился какой-то мужчина. Дремал сидя.

Вдруг что-то сердито-пресердито зафырчало рядом, и Саша увидел, как из-под дивана выкатился серый комок, весь покрытый иголками. Снова зафырчал, поднял острую мордочку, потом засеменил к Саше, стуча коготками по полу и топорща иголки.

Да ведь это еж! Симпатяга какой, даром что сердитый!

— Ты что, Ахилка? — послышался с кровати шепот, и Саша невольно улыбнулся.

Ахилка! Так звали ежика в «Детстве Никиты» Алексея Толстого — в одной из самых любимых Сашиных книжек. Значит, тому, кто лежит на кровати, тоже нравилась эта замечательная книжка?

Ахилка, про которого там рассказывалось, тоже бегал, стуча по полу коготками, особенно ночами, выспавшись за день. А когда наступили холода, он натаскал тряпок и бумажек под буфет, чтобы завалиться спать на всю зиму. Интересно, этот ежик зимой тоже спит под каким-нибудь шкафом, в укромном уголке?

Саша обошел ежа — и замер, увидев лицо того человека, который лежал на кровати.

Это была Ася.

Ася! Та самая зеленоглазая девчонка с косой. Его сестра… сестра по отцу.

А мужчина, который задремал на стуле, — их отец!

Ася была бледная, ужасно бледная в этом лунном свете, ну прямо как неживая. И она испуганно смотрела на Сашу.

— Мамочка, — прошептала Ася. — Ты пришла! Ты за мной пришла, да? Ты беспокоилась, что я одна, что тетя Валя за мной плохо ухаживает? Нет, она очень хорошая! Правда, она тебя не послушалась. Она нашла моего папу и рассказала, что ты умерла, а я очень сильно болею, так, что меня никак не могут вылечить. И папа теперь живет у нас! Ты понимаешь? Он теперь со мной! И я знаю, что он меня ужасно любит! Ты зря говорила, что он меня не любит: я знаю, что я ему нужна, очень нужна, и ему будет очень грустно, когда ты меня заберешь. Мне его очень жалко, но я так устала болеть… Помоги мне!

— Ася! — раздался сдавленный голос. — Что ты говоришь? С кем ты разговариваешь?

Отец вскочил со стула и испуганно оглядывался.

Саша понял, что тот его не видит. А вот Ася видит — но не его, а почему-то свою маму.

Значит, Екатерина Николаевна Федорова, памятник которой недавно видел Саша, была матерью Аси. Екатерина Николаевна умерла. А теперь умирает Ася. Получается, отец бросил Сашу и его маму потому, что его дочка умирает. И, может быть, когда она умрет, он вернется?

Похоронит ее — и вернется!

Да, Ася сейчас умрет, Саша был в этом уверен. Умрет — так же как умерла женщина, за которой пришел ее покойный муж, так же как умер парень, которому явился его убитый друг. Саша внезапно осознал то, чего не осознавал раньше: это не они являлись умирающим — это он принимал их образы! Как-то это было связано с тем, что он оказывался на кладбище и видел их могильные памятники. Прикасаясь к ним, он словно бы вбирал в себя образы покойников, принимал их облик — и приходил к умирающим, чтобы забрать остатки их жизней, чтобы увести душу из тела, измученного болезнями.

Значит, он совершал благое дело! Ведь та женщина говорила своему Пашеньке: «Я так измучилась от этих болей! Спаси меня от них! Забери меня с собой!» И Гошка Панов просил друга: «Колян, спаси меня от этих мучений! Забери меня с собой!» И Ася только что сказала: «Я так устала болеть…» И попросила: «Помоги мне!»

Ну что же, Саша поможет ей. Охотно поможет! Еще как охотно! Из-за нее они с мамой натерпелись столько горя! А теперь… теперь надо только смотреть ей в глаза. В эти зеленые глаза, похожие на листочки молодых берез.

Она такая красивая! И она его сестра…

И нет ничего странного, что им обоим нравится «Детство Никиты»!

«Ну и что? — словно бы прозвучал в его голове чей-то вкрадчивый шепот. — Что тебе до нее? Тебе надо просто смотреть и смотреть. Ты уничтожил ее фотографии, а теперь уничтожишь и ее. Тогда отец вернется! Смотри, смотри ей в глаза, пока они не погаснут!»

— Ася! — вдруг раздался хриплый голос. — Асенька, не надо! Милая, подожди! Не умирай!

Это был голос отца, но Саша даже не сразу узнал его. Такого голоса он никогда не слышал. Как будто слова шли не из горла, а из разорванного сердца! И Саша вспомнил: «Даже не знаю, как бы я пережил, если бы с моим ребенком что-нибудь случилось. У меня бы сердце разорвалось, наверное! Или с ума бы сошел…»

— Ася! Не уходи! — прохрипел отец, и Саша вдруг совершенно ясно понял: отец тогда, на Спиналонге, на этом страшном острове, правду сказал. Он не сможет перенести смерть своего ребенка. Он с ума сойдет или умрет, когда умрет Ася!

А может быть, он это все-таки переживет? Погорюет — и вернется домой? Даже если дочь умрет, сын — это ведь тоже утешение, большое утешение!

Ася умрет! Вот сейчас. Эти зеленые глаза сейчас погаснут…

Нет!

Саша зажмурился, рванулся, ринулся куда-то… он сам не знал, куда бежит, что будет делать, — знал одно: смотреть, как гаснут Асины глаза, он не собирается! Не хочет!

Он бежал через комнаты, а сзади слышался мелкий дробный перестук. Саша оглянулся через плечо — это еж Ахилка семенил за ним! Иголки его воинственно топорщились.

Значит, Ахилка тоже его видел?

Его? Или умершую Екатерину Николаевну?..

Но сейчас было не до загадок и не до разгадок. Саша хотел одного — исчезнуть отсюда!

Смутно помнилось, что он попал в эту квартиру через балкон. Выскочил, перевалился через перила, даже не думая, с какого этажа сейчас упадет и, наверное, разобьется… Однако рядом резко захлопали крылья, мелькнула страшная рожа с гладкой безволосой головой и острыми ушами. «Chauve-souris!» — подумал Саша, пытаясь вспомнить, что эти слова значат и откуда он их знает, но не смог. Было такое ощущение, что нетопырь схватил его за шиворот и теперь несет, хлопая крыльями. Все кружилось перед глазами, нити улиц путались, и вдруг он ощутил, что его бросают вниз!

Асфальт приближался стремительно, однако удара Саша не почувствовал — он словно бы плавно спланировал на землю. И в то же мгновение что-то вцепилось в его футболку сзади и поволокло по жесткому асфальту.

Голова еще кружилась, перед глазами все мелькало, он совершенно ничего не соображал, но попытался вырваться. Футболка угрожающе затрещала, однако тот, кто его тащил, не отставал.

Постепенно мельтешение в глазах исчезло, и Саша обнаружил, что сидит в центре блеклого пятна с черной каймой, похожего на лоскут ткани, аккуратно обметанного черной ниткой. И такое впечатление, кто-то неизвестный очень хочет его с этого лоскута стащить, однако сделать это ему никак не удается.

В этом пятне с черной каймой было что-то настолько зловещее, что Саша и сам невольно попытался сползти с него, но не смог: пятно словно бы приклеилось к его джинсам и продолжало тащиться по асфальту вслед за ним.

Послышался треск веток, и в кустах близ дорожки что-то зашевелилось. Казалось, оттуда пытался выбраться некий бесформенный сгусток тьмы!

Саша взвизгнул от ужаса, вспомнив, что парк Кулибина разбит на месте старого кладбища, что сейчас ночь, глухая ночь и, веришь ты в оживших мертвецов или нет, тебе сейчас, кажется, придется убедиться в их существовании.

Сгусток тьмы вывалился из куста, мгновенно принимая четкие очертания, и Саша увидел перед собой огромного рогатого козла. Козел вздыбился — и обернулся высоким человеком, облаченным во все черное. Лицо его тоже было черным, и тяжелые темные веки почти прикрывали его глаза.

Ударило воспоминание, что Саша уже видел такое однажды, видел, но прочно забыл, а теперь вспомнил! И это воспоминание было связано с полетами на кладбища, прикосновением к холодным надгробным памятникам, с глазами, в которых постепенно угасал свет жизни…

С плеча черного человека сорвался нетопырь и метнулся вперед. Саша загородился ладонями, уверенный, что мерзкая летучая тварь сейчас вцепится в его лицо, выцарапает глаза, однако нетопырь просвистел мимо, а в следующий миг за Сашиной спиной раздался стон — и он почувствовал, что тот, кто пытался стащить его с бледного пятна, выпустил его футболку.

Сзади что-то визжало, рычало, порою громко стонало от боли, и Саша понимал, что это неведомое существо сражается с нетопырем. Повернуться он не мог, потому что от взгляда черных, непроглядно-черных глаз неизвестного человека словно бы окаменел, лишился возможности двигаться.

Шум драки сзади начал отдаляться, и Саша понял, что существо бросилось в бегство, а ведь оно пыталось спасти его, как же он сразу этого не понял?!

Теперь надеяться было не на кого, кроме себя, а сам он не мог шевельнуться.

Черный человек наклонился над ним:

— Имя, — прозвучал глухой, тяжелый, словно бы тоже черный голос, — день твоего появления на свет, место, где издавна властвовал вечный покой, знак смерти, который ты постоянно носишь с собой… Разве ты забыл, что ты мой помощник и служишь мне, пока ночь владеет миром?

Его слова прервал пронзительный визг. Нетопырь снова просвистел мимо Саши, но уже в обратном направлении, ударился в грудь черного человека и рухнул перед ним на дорожку. Вслед за ним, почти задев голову Саши и осыпав его какими-то крошками, пролетело что-то еще.

Резко запахло ванилью. Черный человек пошатнулся, и Саша наконец смог отвести — вернее, отдернуть от него взгляд.

При блеклом свете, который исходил от пятна, он рассмотрел, что осыпан землей и меленькими цветочками, а перед ним лежит какое-то цветущее растение, вырванное с корнем. Немедленно сзади прилетело еще одно такое же растение, потом еще одно и еще. Блеклый лоскут задергался словно в страхе.

Еще одно синее растение ударило черного человека в голову. Он с глухим стоном отпрянул в кусты, исчез в них, но тотчас оттуда вытянулась длинная черная рука, оканчивающаяся не пальцами, а копытом, и зашарила по асфальту. Саша хрипло завопил, подбирая ноги и понимая, что немедленно умрет от ужаса, если это коснется его. Из копыта выдвинулись два черных человеческих пальца с длинными ногтями. Одним пальцем рука подцепила с дорожки неподвижного нетопыря, другим — бледный лоскут и втащила их в куст. Затрещали ветки, зашевелился сгусток тьмы, теряя всякие очертания, словно бы растворяясь в темноте… и Саша по-стариковски тяжело, шатаясь, поднялся на ноги.

Надо было бежать, бежать, но у него подкашивались ноги, а кроме того, было страшно повернуться к кусту спиной: а вдруг оттуда опять высунется черная рука и вцепится в него. Попятился — и чуть не упал, потому что под колени ему ткнулось что-то мягкое и теплое.

Обернулся… да это Савва!

Пес резко встряхнулся — с него посыпались земля и мелкие синие цветочки, — а потом вцепился зубами в Сашину штанину и потащил за собой.

Саша, ничего не соображая, задвигал ногами — сначала медленно, потом быстрей, быстрей и через мгновение уже летел из парка во всю прыть, а сзади, прикрывая ему спину и порой грозно взрыкивая, словно отпугивая врагов, несся Савва.

* * *

Саша проснулся от яркого света, бившего в лицо, но некоторое время лежал с закрытыми глазами, вздрагивая от непонятного страха и пытаясь сообразить, где находится. Он чувствовал, что лежит одетый, на чем-то довольно мягком, но не мог понять, что это такое и почему он одет. Все произошедшее с тех пор, как он выбросил фотографии Аси в мусорный ящик в парке Кулибина, он начисто забыл.

Не без опаски пошарил вокруг. Похоже было, что лежит он на своем собственном диване, только без простыни, подушки и одеяла.

Тогда Саша наконец решился и открыл глаза.

Солнце светило прямо в не задернутое шторами окно, и он снова зажмурился.

Что происходило ночью?

Напряжение мыслей заставило его сильнее затрястись от непонятного, необъяснимого страха. И страх этот еще усилился, когда из коридора донеслись странные чавкающие звуки. Похоже, кто-то что-то грыз и давился этим сгрызенным.

Саша немедленно вспомнил читанную совсем недавно повесть известного творца ужастиков о том, как некое существо, а может быть вещество, а может быть и вообще пространство как таковое, пережевывало попавшегося ему медведя. Однако сейчас это существо-вещество-пространство, кажется, не чавкало, не давилось… и стонало!

Ну да, он отчетливо услышал стон… вернее, слабый визг, как будто собака скулила.

Саша вскочил.

Савва? Да нет же, Савва бросил его вчера в кремле. Но почему-то кажется, что потом пес вернулся и они вместе сломя голову мчались из парка Кулибина, а сзади, в кустах, осталась страшная клубящаяся тьма…

Или это приснилось?

Саша попытался мысленно отделить явь от сна, однако вновь раздавшийся слабый визг заставил его выглянуть в коридор — и замереть.

Савва! Савва лежал на полу, безжизненно вытянувшись, а из его пасти торчала… Сашина кроссовка. Правая.

Саша на миг зажмурился, отказываясь верить глазам, а потом бросился к Савве и начал трясти его, бормоча:

— Савва, ты что?! Да ты что, Савва?!

Голова пса вяло моталась из стороны в сторону, глаза были закрыты.

Саша приложил ухо к его боку. Бок был теплый, но биения сердца он не услышал.

— Савва!!!

Вспомнив, какое живительное действие совсем недавно произвела на измученного пса обыкновенная вода, Саша метнулся в ванную, набрал ковш, вернулся в прихожую и принялся брызгать на морду Саввы, набирая полный рот воды, такой холодной, что заломило лоб. Потом сбегал в ванную еще раз и еще, залил водой все в прихожей, но пес не шевелился.

Саша смотрел на него в отчаянии, ничего не понимая, не зная, что делать.

Если бы это был человек, Саша вызвал бы «Скорую». Но, может быть, они бывают и для собак?..

Рванулся было к компьютеру, чтобы выйти в Интернет и отыскать ветеринарную «Скорую» в Нижнем, но тут раздался звонок в дверь. Саша открыл — и отлетел в сторону, так стремительно ворвалась в прихожую Ангелина Богдановна, звеня браслетами, на ходу завязывая халат, из-под которого виднелась ночная рубашка в цветочек, и теряя шлепанцы, надетые на босу ногу. Ее седые кудряшки были взлохмачены.

Не обращая внимания на Сашу, соседка нагнулась над Саввой и, приподняв ему веки, заглянула в один глаз, в другой, потом в бессильно приоткрытую пасть…

— Так вот оно что… — пробормотала она, переведя взгляд на Сашу, а потом властно указала на злополучную правую кроссовку, стоявшую посреди лужи: — Дай мне! Быстро!

— Он грыз ее! — воскликнул Саша. — Но не может же быть, чтобы из-за этого…

— А из-за чего еще?! — прошипела Ангелина Богдановна. — Срочно нужно лекарство!

— Я сбегаю! — так и подскочил Саша. — Ветеринарная аптека недалеко, на Ванеева. Что купить?

— Ему нужен гелиотроп, — отрывисто бросила Ангелина Богдановна, разглядывая подошву кроссовки. — Помнишь? Синие цветочки, запах ванили… Гелиотроп растет в парке. Беги туда. Найди клумбу. Скорей!

Саша рванулся было вперед, но Ангелина Богдановна поймала его за край футболки:

— Обуйся сначала.

Он машинально сунул ноги в кроссовки, краем сознания удивившись, что в правой мокро. Ну да, сейчас она стояла посреди лужи, но ведь раньше он сто раз бегал в ней по лужам и она не протекала…

— Она протекает потому, что Савва выгрыз проклятый камень! — сказала вдруг Ангелина Богдановна. — Тот, который ты привез с Острова смерти.

Саша покачнулся:

— Что?!

— Долго рассказывать, — отмахнулась Ангелина Богдановна. — Беги!

Он выскочил из квартиры.

Саша мчался так быстро, что ноги заплетались, но ему казалось, что заплетаются они в какой-то нереальности, которой вдруг будто сорной травищей поросла его нормальная, пусть в последнее время и довольно печальная, жизнь. Нет, не только жизнь, но и память. Из памяти что-то пропадало, что-то в ней вдруг возникало — такое, какого быть просто не могло, — и от этого становилось страшно!

«Какой камень выгрыз Савва из кроссовки? При чем тут какой-то Остров смерти? Ангелина Богдановна Спиналонгу, что ли, имела в виду? Бред какой-то… А может быть, я с ума сошел? — вдруг подумал Саша. — С ума сошел от горя, потому что отец меня бросил, потому что у него есть другая семья, которую он любит больше, чем нас с мамой? Ну почему, почему они ему дороже, чем мы?!»

Саша вдруг замер, почувствовав: он знает, знает почему, точно знает почему — но не может вспомнить, не может, хоть головой об стену бейся!

Может быть, он так и поступил бы, потому что это ощущение застрявшего где-то в подсознании воспоминания было болезненным, мучительным, однако ни одной стены поблизости что-то не просматривалось: кругом стояли деревья да кусты, и Саша сообразил, что уже примчался в парк.

В парк Кулибина! Он прибежал сюда за синим цветком, который пахнет ванилью и называется «гелиотроп»! Цветок нужен, чтобы спасти Савву!

Почему его спасет этот цветок?

Неизвестно. Но так сказала Ангелина Богдановна, которая, кажется, знает кучу совершенно невероятных вещей…

Саша заметался по аллеям, дорожкам, тропкам парка, отчаянно разыскивая клумбу, на которой рос гелиотроп, но не мог найти. Клумб было немало, одна стояла вообще пустая, ничем не засаженная, на других в изобилии цвели астры, георгины, любимые цветы Сашиной мамы — космеи, еще какие-то лютики-цветочки, но только не гелиотропы.

Однако же она была, ну была же где-то эта клумба! Но ее нет. Как сквозь землю провалилась!

Или… или он видел ее во сне? И ее нет в реальности?

Есть! Должна быть! Ведь Саша отлично помнит, как Савва — тогда еще не Савва, а просто грязный умирающий пес — помогал отбиваться от какой-то гадости, засевшей в кустах.

Так. Надо сосредоточиться!

От той клумбы он понес умирающего пса к ТЮЗу, где был кран. Бежал напрямик, по газону, по чуть видной тропке.

Саша вернулся к серой стене театра, встал около крана, отыскал в траве тропку и пошел по ней в обратном направлении, надеясь, что так выйдет к пропавшей клумбе с гелиотропом.

Тропа вывела Сашу на боковую асфальтированную аллею, к той самой клумбе, около которой он сегодня уже носился как ищейка. Но на ней не росло никаких цветов вообще. Земля была вскопана и тщательно взрыхлена.

Что за бред! Ну здесь, точно, это было здесь, — но почему на клумбе нет цветов?

Чуть не рыча от злости, Саша наклонился ниже — и вдруг заметил, что трава чуть сбоку от клумбы усыпана мелкими синими цветочками.

Поднял с земли несколько штук, старательно рассмотрел, для верности понюхал.

Гелиотроп! Он самый! Значит, и клумба та самая.

Но куда же подевались цветы? Кто их вырвал и зачем?

Проследив взглядом цепочку синих цветков, которая вела к кусту, Саша осторожно раздвинул ветки, заглянул за них — и чуть не упал, увидев нечто… он не мог найти слов для описания… ни тьма, ни свет, а некое пространство, туманная пелена, в которой мелькали фигуры людей, изредка поднимая головы и взглядывая прямо в глаза Саше. Происходило это так быстро, что он не смог бы разглядеть толком ни одного лица, и все же каждый взгляд был настолько живым и выразительным, что он невольно вздрагивал.

Внезапно несколько лиц слились в одно, их черты смешались, несколько ртов образовали один огромный провал, из которого исторгся мрачный, враз оглушающий и в то же время вкрадчивый голос:

— Александр!

От неожиданности Саша отпрянул так резко, что свалился на землю.

Сел, растерянно хлопая глазами.

Куст как куст. Ветки и листья. Неведомо, как он называется, с виду самый обыкновенный, здесь, в парке, таких полно по бокам дорожек. Но только что там, внутри, Саша видел какую-то совершенно непонятную штуку.

И кто его окликнул? Или показалось?

Так уже было, вдруг вспомнил Саша. Позавчера… нет, позапозавчера он шел поздним вечером от Витька, забрел в парк, и кто-то заорал точно таким же голосом: «Александр!»

Саша откликнулся, а потом…

Что потом?

Не помнит! Он опять не помнит!

Саша снова сунулся в куст, однако там ничего не оказалось, кроме самых обыкновенных веток и листьев. Пахло землей и травой, пахло древесной корой — несколько веток были сломаны.

Значит, в очередной раз показалось?

И вдруг Саша остро ощутил, что упустил какой-то шанс. Шанс понять то, что оставалось непонятным вот уже который день. Шанс вспомнить то, что толклось в голове, не давало покоя — и никак не вспоминалось. Шанс отличить то, что чудилось, от реальности. А главное, шанс совершить… что? Он не знал, не понимал этих слов, но оно отчетливо прозвучало в голове, как если бы кто-то шепнул его вкрадчивым и в то же время мрачным голосом, как тот, который окликал его по имени. Сожаление от потерянного толкнуло Сашу вперед. Он без раздумий всунулся в куст, зажмурился, потому что чуть не выткнул глаз веткой, и заорал что было мочи:

— Александр! Я Александр!

Что-то словно бы ударило его в лицо: ударило волной ветра, солнечного жара, людского гомона. Он открыл глаза — и обнаружил, что стоит на широкой дороге, казалось сложенной из разноцветных осколков стекла, камня, разбитых зеркал… как мозаика! У Саши закружилась было голова, но это неприятное ощущение тотчас прошло, и он увидел перед собой просторную каменную площадь, окруженную развесистыми деревьями и строениями с колоннами. Солнце садилось, очертания домов таяли в тени, но Саша разглядел, что на площади кое-где возвышались беломраморные статуи, увенчанные венками. Рядом стояли корзины с яблоками и виноградом. На площади толпились люди в странных длиннополых или очень коротких одеждах тускло-белого цвета. Дети вообще бегали голышом.

Было такое ощущение, что Саша видит картинку с какого-нибудь сайта по истории… по истории Древней Греции. Ну конечно! Всяких древнегреческих картинок он нагляделся о-го-го сколько, особенно тех, которые касались одежды, и сейчас сразу распознал хитоны и пеплосы, гиматионы и хламиды[4].

Но сейчас перед ним были не картинки — сейчас перед его глазами разворачивалась живая жизнь. Некоторые люди были босы, некоторые обуты в кожаные сандалии. Саша слышал голоса, причем, как это ни удивительно, понимал каждое слово чужого языка.

Из разговоров стало ясно, что люди нетерпеливо ждут появления какого-то человека по имени Александр.

— Александр? — пробормотал Саша. — Кто это?

— Лжепророк, — презрительно проговорил кто-то рядом.

Это оказался мужчина в длиннополом гиматионе. Лицо чисто выбрито, светлые волосы уложены аккуратными локонами. Это явно был знатный человек.

— Александр очень ловко морочит народ священными именами Аполлона и Асклепия[5], — проговорил он. — Пугает своей ручной змеей. В этих местах водится много ежей, которые всех змей истребили, люди отвыкли от них, вот и смотрят на все, что им показывает Александр, как на чудо. Однако помяни мое слово: он за это рано или поздно поплатится. Я с нетерпением буду ждать этого дня, а потом напишу книгу, которую прочтут и в Элладе, и в Риме. Все будут знать, что с богами шутки плохи! Аполлон и Асклепий еще отомстят Александру за оскорбление! А ты, наверное, чужеземец, если не слыхал про этого негодяя? Позволь узнать, откуда ты прибыл? Как твое имя? Меня же зовут Лукиан из Самосаты.

Лукиан?! Уж не про него ли говорил Макс в тот вечер, когда они все собрались у Витька? И труд Лукиана именно так и назывался: «Александр, или Лжепророк»…

В это мгновение Лукиан поглядел куда-то в сторону и воскликнул:

— А вот и этот гнусный нечестивец! О Геракл, избавитель от зла! О Зевс, отвратитель несчастий! О Диоскуры-спасители! Лучше встретиться с врагом и недругом, чем иметь дело с человеком, похожим на Александра!

Саша обалдело таращился на него. Он эти слова недавно в Интернете читал, а теперь слышит их своими ушами!

Тем временем Лукиан начал проталкиваться сквозь толпу к центру площади, где появился высокий мужчина в черном гиматии. Из-под полы высовывался хвост черной змеи, волочившийся по земле. Саша вздрогнул от страха и отвращения, а собравшиеся выкрикивали приветствия и падали перед Александром ниц.

— Эти простодушные и доверчивые люди чествуют не только обманщика, но и убийцу, — раздался рядом негромкий женский голос.

Саша обернулся.

Судя по богатому синему узору на полах длинного хитона, с ним заговорила какая-то знатная горожанка. В отличие от остальных женщин, которые лишь слегка прикрывали волосы, но не прятали своих красивых лиц, она придерживала край тонкого гиматия так, чтобы он скрывал и голову, и лицо. Саша видел только блеск ее глаз. На запястье отливал тусклой медью браслет с большим синим камнем, в котором можно было разглядеть красные пятнышки.

— Он выдает себя не только за пророка, но и за врачевателя безнадежных больных, — продолжала женщина. — Однако единственное лекарство, которое он прописывает, — смерть. А между тем все его предки были истинными защитниками людей! Они были истребителями вриколасов[6] на Калидоне.

— А кто такие вриколасы? — изумленно спросил Саша, но тут же прикусил язык, испугавшись, что не знает того, о чем известно всем.

Что бы такое наврать, если его опять спросят, откуда он прибыл? Как назло, все греческие названия напрочь вылетели из памяти, кроме Спиналонги!

Но женщина ни о чем не спросила.

— Вриколасы — это ожившие мертвецы, — пояснила она. — С древних времен скалистая окраина полуострова Калидон служила кладбищем для про́клятых, самоубийц или преступников. Видишь ли, на островах, в том числе и на Крите, мало плодородной земли, и люди жалели тратить ее, закапывая в нее трупы злодеев. Поэтому их отвозили в особые уединенные места и сбрасывали в скалистые трещины или просто заваливали камнями. На Крите таким местом стал Калидон. Но если мертвец не засыпан землей, он может выйти из могилы и продолжать творить свои страшные дела: преследовать живых, мучить их кошмарами и пить их кровь. Потом, когда люди узнали об этом, они перестали свозить трупы на Калидон, но там уже появилось так много вриколасов, что постепенно они стали истинным проклятием всего Крита.

— Как же люди спасались от них? — дрогнувшим голосом спросил Саша, вспомнив фильмы про оживших мертвецов и вампиров, спастись от которых было совсем не просто!

— Единственный, кто мог справиться с вриколасами, — это Александр, — ответила незнакомка, и Саша изумленно уставился на нее:

— Вот этот?!

Женщина не успела ответить, потому что люди вокруг разразились криками, в которых восторг мешался с испугом.

Саша посмотрел туда, куда смотрели все.

Александр отбросил край гиматия с правого плеча, и стало видно: вокруг шеи лжепророка обвивалось белесое туловище змеи, которая была, получается, длины неимоверной, а рядом с его головой маячила змеиная голова… только она была не змеиная, а человечья — маленькая, но человечья! С глазами, носом, ртом и даже с всклокоченными волосами!

Это было так ужасно и отвратительно, что у Саши ноги задрожали. Он покачнулся, схватился за что-то, пытаясь удержаться… это что-то оказалось острым, колючим… все вокруг вдруг покрылось трещинами, словно старая-престарая мозаика, потом раскололось на множество разноцветных частиц — и Саша обнаружил, что находится ни в какой не в Древней Элладе, а в парке Кулибина в Нижнем Новгороде: стоит на коленях перед кустом и держится за ветки.

— Эй! — окликнул его сердитый голос. — Ты что там делаешь? Клад ищешь?

Саша обернулся. Какой-то лысый дядька в оранжевом жилете с надписью «Парковая служба» стоял перед ним, опершись на метлу, и хмурил полуседые брови.

— Я… я… — забормотал Саша, с невероятным усилием возвращая себя к реальности, — я…

Он совершенно не знал, что ответить! Он вообще мало что соображал сейчас и тупо озирался вокруг. Взгляд упал на свежевскопанную клумбу, и Саша вспомнил:

— Я искал гелиотропы, которые тут росли.

Нахмуренные брови разошлись и взлетели над изумленными глазами:

— Чего?!

— Гелиотропы, — повторил Саша.

— За каким бесом? — вопросил подметальщик.

— Ну, это… — Саша на миг запнулся, но только на миг, а потом его так и прострелило вдохновением, и вранье полилось как вода из крана под стеной ТЮЗа: — Нам на лето задали собрать гербарий, и каждому задан свой цвет. Мой гербарий должен быть синий. Я пока нашел только один подходящий цветок — гелиотроп. Вчера мимо клумбы пробежал, но было некогда, понадеялся, что сегодня сорву, а сегодня вон что! — Он махнул рукой на пустую клумбу с видом самого глубокого возмущения: — Кто цветы вырвал? Зачем?!

— Откуда же я знаю? — пожал плечами подметальщик. — Я сегодня утром вышел на работу, а на этой клумбе сущий Содом с Гоморрой. Вся она истоптана, изгажена, цветы повырваны с корнем и вокруг валяются, а половина их вон в тот куст заброшена. — Он метлой указал на куст, из которого только что вывалился Саша.

…Вокруг внезапно стемнело. Саша обнаружил, что сидит на асфальтированной парковой дорожке в центре блеклого пятна с черной каймой, похожего на лоскут ткани, аккуратно обметанного черной ниткой. Сзади кто-то вцепился в него и пытается стащить с этого пятна, но напрасно.

Послышался треск веток, и некий бесформенный сгусток тьмы вывалился из кустов. Он принял очертания огромного козла, но тотчас преобразился в человека, облаченного в черное. С плеча этого человека сорвался нетопырь и, со свистом взрезая крыльями воздух, пролетел мимо Саши.

— Имя, — прозвучал глухой, тяжелый голос, — день твоего появления на свет, место, где издавна властвовал вечный покой, знак смерти, который ты постоянно носишь с собой… Разве ты забыл, что ты мой помощник и служишь мне, пока ночь владеет миром?

Его слова прервал пронзительный визг. Нетопырь снова просвистел мимо Саши, но уже в обратном направлении, ударился в грудь черного человека и рухнул перед ним на дорожку. Вслед за ним, почти задев голову Саши и осыпав его какими-то крошками, пролетело растение с мелкими синими цветочками, вырванное с корнем. А потом еще и еще, и опять, и опять.

Черный человек исчез, канув обратно в куст и втащив за собой безжизненного, как тряпка, нетопыря. Саша попятился и чуть не упал, потому что под колени ему ткнулось что-то мягкое и теплое.

Это был Савва!

Пес резко встряхнулся — с него посыпались земля и мелкие синие цветочки, — а потом вцепился зубами в Сашину штанину и потащил за собой.

Савва, которого надо спасать как можно скорей! Савва, для спасения которого нужен гелиотроп!

— …Не мог же я такого безобразия допустить, — раздался чей-то голос, и у Саши посветлело в глазах. Вокруг тоже посветлело, и он снова увидел стоящего перед ним подметальщика, который бубнил: — Не мог допустить, само собой! Все убрал, все подмел, все выбросил, клумбу перекопал для новых цветов…

— Куда гелиотроп дели?! — прохрипел Саша, и подметальщик снова взмахнул своим орудием труда, указав на большущий мусорный ящик, видневшийся за деревьями:

— Куда ж еще? В помойку. Они там, твои цветочки. Можешь хоть все забрать. Конечно, они привяли уже, так ведь тебе для гербария их еще сильней надо высушить. Помню, я тоже пацаном был, тоже гербарии делал… Все новое — это хорошо забытое старое, понял, ботаник?

— Понял, — пробормотал Саша. — Спасибо большое! — И он со всех ног бросился к ящику, от которого и в самом деле пахло не помойкой, а ванилью.

Вот они, стебли гелиотропа, прямо сверху навалены! Саша схватил целую охапку, рванулся было бежать, но сообразил, что привядшие цветы по дороге обвалятся и притащит он домой одни будыли.

Что делать? И вдруг он заметил среди мусора край какой-то черной полиэтиленовой сумки. Вытащил ее. Сумка оказалась пустая, только какая-то белая бумага завалялась в ней. Саша не стал тратить время, чтобы ее выбросить: поскорей запихал в сумку гелиотроп и понесся домой, думая, что он будет делать, если Ангелина Богдановна скажет, что увядший гелиотроп для лечения не годится. С этими мыслями мешались вспышки воспоминаний о том, что он увидел в кусте, о том, что услышал от знатной гречанки, и о том, что ему вдруг привиделось, однако эти странные воспоминания Саша старательно отгонял, как стаю хищных ос. Он даже черным пакетом размахивал, однако толку от этого было мало: воспоминания нипочем не отгонялись!

* * *

— Вот! Я принес! — закричал он, врываясь в квартиру и заглядывая в комнаты. — Ангелина Богдановна! Я принес гелиотроп!

Ангелина Богдановна сидела на диване в большой комнате.

— А где Савва? — нетерпеливо выдохнул Саша. — Давайте его лечить. Скорей!

Соседка не шелохнулась. Глаза ее были опущены, лицо печально. Руки, лежащие на коленях, нервно стиснуты.

— Что? — прошептал Саша. — Неужели…

Ангелина Богдановна слегка кивнула.

Саша выронил пакет. Он не мог заставить себя произнести роковое слово, да и без этого все было ясно.

— А где же… где же он теперь? — наконец смог он спросить.

— Там, куда уходят савватистисы, — ответила Ангелина Богдановна.

Саша покачнулся.

— Ты лучше сядь, — посоветовала Ангелина Богдановна. — Пора нам поговорить. И разговор будет долгим.

Саша не сел, а рухнул в кресло, стоящее напротив дивана. Незаметно вытер глаза. Значит, Савва, который успел стать ему другом, близким другом, умер. Умер после того, как выгрыз камень из кроссовки. Камень со Спиналонги. Но какая была в нем опасность? Опять непонятность, которая оплела его жизнь… Саша чувствовал себя ужасно усталым, как будто в Древнюю Элладу, которая привиделась ему в парке, он и впрямь отправился пешком по той многоцветной мозаичной дороге, нагляделся там каких-то ужасов, а потом, так же пешком, вернулся обратно.

Древняя Эллада… странные разговоры, которые вела с ним женщина, закрывавшая от него лицо…

Он уставился на соседку. Ангелина Богдановна была в длинном светлом платье с синим узором по подолу и в сандалиях; обычно растрепанные седые кудряшки аккуратно причесаны. Словно подыскивая слова, с которых лучше начать разговор, она задумчиво крутила на запястье широкий браслет с синим камнем, в котором мелькали красные пятнышки.

Саша посмотрел на этот браслет — и почувствовал, что у него пересохло в горле.

— Как называется этот камень? — прохрипел он.

— Гелиотроп, — ответила Ангелина Богдановна.

— Как это… как такое… что это… — заикаясь, выдавил Саша. — Вы были там? Там, где этот… Александр?!

Она кивнула:

— Я знала, что Савву спасти невозможно, поэтому и послала тебя в парк, чтобы ты не видел, как он… как он уйдет. Но я не предполагала, что ты сразу же найдешь дромос! Пришлось срочно отправиться вслед за тобой, чтобы ты не зашел слишком далеко. Пока еще рано! Но теперь я окончательно убедилась, что мы с Саввой не ошиблись насчет тебя. И Александр насчет тебя тоже не ошибся!

— Ничего не понимаю, — безнадежно вздохнул Саша. — При чем тут Александр? Откуда он меня знает?! Ерунда какая-то! И в чем вы с Саввой не ошиблись? Как вы могли обо мне говорить с ним, он же пес?! А что такое дромос?

— «Дромос» — по-гречески «дорога», — ответила Ангелина Богдановна. — По дромосу мы переходим в иные миры. Опасное место, очень коварное! Мы приложили немало сил, чтобы ты смог туда не только пройти, но и вернуться. Многие на дромосе гибнут. Ты нас, честно говоря, поразил своей безрассудной смелостью, когда сам полез туда! Но мы старались изо всех сил, чтобы тебя защитить.

— «Вы» — это кто? — насторожился Саша.

— Мы в данном случае — это Лукиан и я. А вообще мы — это савватистисы. Те, кто сражается с вриколасами.

— Я опять ничего не понимаю! — проскулил Саша. — Савватистисы… разные миры, вриколасы, гелиотропы! У меня мозг в трубочку свернулся!

— Ничего, развернется, когда я все объясню, — хладнокровно бросила Ангелина Богдановна. — Но придется набраться терпения. Итак, там, на дромосе, я успела тебе сказать, что Александр был родом с Калидона. Однако позднее римляне назвали этот полуостров «Спиналонга», что означает «длинный шип», потому что он был длинным и узким.

— Но ведь Спиналонга — остров! — возразил Саша.

— В шестнадцатом столетии венецианцы построили там крепость. Чтобы сделать ее неприступной, они перекопали перешеек, превратив полуостров в остров. Но это место исстари было проклято, ведь там хоронили проклятых людей!

— Так вот почему гид сказал мне, что у Спиналонги издавна была дурная репутация! — вспомнил Саша. — Теперь понимаю…

— Даже после того, как в 1830-е годы Греция освободилась от османского владычества, турки продолжали владеть Спиналонгой, — продолжала Ангелина Богдановна. — И тогда туда привезли прокаженных, чтобы окончательно прогнать врагов. Да, они испугались страшной, неизлечимой болезни и бежали, но с тех пор Спиналонга на долгие десятилетия стал Островом смерти. И не было во всей Греции более подходящего для этого места: ведь над Калидоном по-прежнему витали тени вриколасов. Ветры и штормы разносили их в разные места Крита, всей Эллады, в другие страны. Но не только тени были опасны. Кости тех, кто был похоронен там, превращались в камни, и каждый такой камень оказывался опасен для людей, ибо связывал их с вриколасами.

Саша посмотрел на свою кроссовку, и Ангелина Богдановна кивнула:

— Да, именно такой камень попал в твою подошву, когда ты был на Спиналонге. Очень может быть, что вриколасы погубили бы всю Элладу и даже другие страны, однако с ними сражались савватистисы.

— Но кто они такие? — нетерпеливо воскликнул Саша.

— «Савватистис» в переводе с греческого значит «субботник», — продолжала Ангелина Богдановна. — То есть тот, кто родился в субботу! Нас еще называют колдунами седьмого дня.

— Но суббота — шестой день недели! — перебил Саша.

— Теперь — да, — кивнула Ангелина Богдановна, — но издревле неделя начиналась с воскресенья, так что суббота считалась седьмым днем. Впрочем, слово «савватистис» появилось всего несколько веков назад. А в те давние времена, когда вриколасы буквально не давали людям жить, борцов с ними называли просто Александрами. Ведь это имя значит «защитник людей». Сначала их определяли по жребию, но постепенно, с течением лет, было замечено, что самые лучшие борцы с вриколасами рождаются именно в седьмой день недели. И с тех пор каждый, родившийся в этот день и названный Александром или Александрой, должен был стать савватистисом. Нас обучали отыскивать малейший след вриколаса, различать его во тьме, ибо ночь — любимое время вриколасов, а луна — их солнце. Впрочем, они способны являться и днем, и порою их бывает непросто отличить от людей! Нас обучали защищаться от вриколасов и сражаться с ними. Нашими орудиями были заклинания, венки из гелиотропа, ибо аромат этого цветка страшен для злых потусторонних сил, и амулеты из гелиотропа-камня. Именно поэтому я ношу этот браслет.

— Погодите! — вдруг спохватился Саша. — Вы тоже савватистис, но вас зовут Ангелиной, а не Александрой. Почему?

— При рождении меня назвали Александрой. Только не спрашивай, сколько мне лет: женщинам такие вопросы не задают! — лукаво поглядела она своими синими глазами. — И вриколасы, и савватистисы проходят путь смертей и возрождений через каждые триста лет. Мы выбираем себе обличья и имена. Я выбрала этот облик. — Она привстала с дивана и с явным удовольствием заглянула в темный экран компьютерного монитора, стоявшего на столе.

— А почему Савва решил принять образ собаки? — изумился Саша.

— Это образ савватистиса-помощника, — пояснила Ангелина Богдановна. — Они являются в виде птиц и животных, иногда даже насекомых. Но слушай дальше. Я назвалась Ангелиной — по-гречески это значит «вестница», кроме того, мне кажется, что мое имя немного созвучно с названием нашего магического орудия: гелиотропа. Ан-гелина… Гелио-троп… «Гелиос» — солнце, «тропос» — путь. Идущий путем солнца — вот кто такой савватистис! Идущий сквозь темноту, сквозь царство вриколасов так же упорно, как гелиотроп поворачивает свои венчики вслед за солнцем. Красные пятнышки на этом камне — словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь ночную темноту. Многие из нас погибали раньше, чем становились взрослыми, но никто не отказывался от жребия своей судьбы. В этом жребии особая доблесть! Ты понимаешь?

Саша кивнул:

— Да. Но, наверное, это очень страшно — быть савватистисом…

— Конечно, — согласилась Ангелина Богдановна. — Александр, которого ты видел на дромосе, был рожден савватистисом, однако он оказался единственным, кто отступил от своего долга и бежал с Крита. Ладно бы еще, если бы он просто жил жизнью труса, не делая людям добра, но и не причиняя им зла, но он пошел по страшному пути! Он сам стал убийцей. Явившись в Пафлагонию, он решил заработать много денег и стяжать славу великого врачевателя. Чтобы его не приняли за обычного шарлатана, каким, собственно говоря, он и был, Александр решился на подлинное святотатство. У него была ручная змея. Он приучил ее обвиваться вокруг его тела и спокойно спать. А сам в это время выставлял напоказ искусно сделанную маленькую человеческую голову и уверял, будто это голова Асклепия, сына Аполлона. Как известно, Асклепий научился воскрешать мертвых, чем и прогневил бога смерти Танатоса и был им убит. Александр выдавал свою змею за воскресшего Асклепия.

— Какая чепуха! — не выдержал Саша. — Как можно было в это поверить?

— Люди в те времена были куда более легковерны, чем теперь, — вздохнула Ангелина Богдановна. — О новостях они узнавали только по слухам: книг, газет, Интернета не было… Да, они легко поддавались обману! А Александр был ловок. Он никогда не являлся перед толпой при ярком солнце — только в сумерках, да и то показывал своего «Асклепия» лишь на мгновение. Словом, ему поверили.

— Но ведь вы сами сказали, что он был шарлатаном, — перебил Саша. — Значит, он не умел лечить! У него не было лекарств! В конце концов люди не могли не понять, что он их дурачит, если никто не выздоравливал!

— Конечно, — кивнула Ангелина Богдановна. — Рано или поздно это стало понятно. Но к тому времени слишком многие умерли… Опасаясь мести, Александр сбежал из Пафлогании и стал странствовать по Греции. Его след был отмечен новыми и новыми смертями. И хоть он навлек на себя гнев Аполлона и самого Асклепия, за него заступился Танатос, в царство которого попадали новые и новые жертвы — стараниями Александра.

— Вы так про это говорите, — не выдержал Саша, — так всерьез, как будто верите и в Аполлона, и в Танатоса… и вообще…

— Но ведь ты уже веришь во вриколасов и савватистисов, — серьезно сказала Ангелина Богдановна. — А в богов поверить проще, ибо они были всегда — и пребудут вовеки. Вся жизнь, во всем многообразии, в борьбе добра и зла, создана волею бессмертных богов! Но слушай дальше. Александр прожил много лет, но всякая человеческая жизнь имеет конец. И вот он умер. Ненависть людей к нему оказалась настолько велика, что его труп сбросили в трещину меж скал, чтобы его склевали хищные птицы. Однако Танатос даровал ему вечное существование, лишь бы Александр продолжал отправлять в царство смерти новых и новых поселенцев. Так он сам стал вриколасом, причем необыкновенно сильным. Помощник у него — нетопырь, тварь ночная, страшная, а еще ему верно служит змея, которая когда-то помогала ему обманывать людей.

— И что он делает теперь? — настороженно спросил Саша.

— Продолжает приносить жертвы богу смерти. Однако Александр настолько ненавидит савватистисов, которые не отступили от своего долга, что теперь заставляет именно их убивать людей. Это его месть за то, что он стал негодяем, а они остались благородными защитниками людей.

— Как же он это делает? Как он может заставить савватистисов убивать?! — недоверчиво спросил Саша.

— А как он заставил тебя служить себе после того, как окликнул, — и ты необдуманно отозвался, хотя каждому разумному человеку известно, что нельзя отзываться, если незнакомый голос зовет тебя по имени в ночной темноте, вдобавок на кладбище? — воскликнула Ангелина Богдановна.

Саша онемел.

— Что молчишь? — рассердилась она. — Помнишь это?

— На кладбище — это в смысле в парке Кулибина? — кое-как справился Саша с голосом.

— Да. Это ведь бывшее кладбище! А что потом было, помнишь?

Он напряг память:

— Помню, что очнулся в парке, ничего не соображая, и побежал домой.

— А что случилось на следующую ночь? — сурово спросила Ангелина Богдановна.

— Да я в магазин вроде пошел, только потом… нет, не помню! Вроде тоже в парке Кулибина очухался, домой помчался.

— А минувшей ночью что было? — не отставала она.

— Я… это… пошел мусор выносить, — почувствовав, что краснеет, пробурчал Саша, который прекрасно помнил, что пошел выбрасывать Асины фотографии. — Ну и дошел до парка Кулибина. А потом вдруг… я помню, как Савва меня спасал от нетопыря… Я уже видел этого нетопыря раньше!

Что-то металось в памяти, мельтешило красными пятнышками в глубокой синей темноте… Саша вдруг обнаружил, что Ангелина Богдановна поднесла к его лицу свой браслет с большим гелиотропом, и чем дольше он смотрел на синий камень, тем отчетливей вспыхивали в памяти картины странных, неописуемо странных полетов над городом, причем Саша ощущал себя плоским, безжизненным рисунком на каком-то куске ткани, обметанном змеиным телом будто черной ниткой. Он видел лица на могильных камнях, он вспоминал имена, он снова встречался глазами с умирающими, снова видел, как гаснет их взгляд. Он помнил зеленые глаза Аси, он не хотел, чтобы эти глаза погасли!

И отец, отец, его горе… Теперь Саша вспомнил все!

Он вскочил с дивана и с ужасом уставился на Ангелину Богдановну:

— Вы сказали, Александр убивает руками других? Значит, я… Я что, убийца?!

— Нет, — резко качнула головой Ангелина Богдановна, — нет! Александр, отдав душу злу, приобрел великую силу. Он овладевает человеком и использует его, чтобы отправить к тому, кто находится на грани смерти. Больной может умереть, но может и выжить. И помощник вриколаса, подчиняясь ему, подталкивает в царство Танатоса того, кто мог бы еще остаться здесь. Александру нужно, чтобы его ночной помощник уверился: он убийца!

— Но я ведь ничего не помнил, как я мог в этом увериться? — удивился Саша.

— Он вернул бы тебе память, чтобы ты ужаснулся содеянным и решил, что твоя душа погибла, ты навеки в руках Александра. Обычно он возвращает память после третьей смерти…

— Чего он привязался ко мне?! Что я ему сделал? — завопил Саша, с ужасом вспоминая женщину, которая увидела своего покойного мужа, и молодого парня, за которым явился его убитый друг.

— Разве ты не помнишь его слова? — удивилась Ангелина Богдановна. — «Имя, день твоего появления на свет, место, где издавна властвовал вечный покой, знак смерти, который ты постоянно носишь с собой…» Это причины, по которым Александр избрал именно тебя. Ты родился в субботу, тебя зовут Александром, ты рожден, чтобы стать савватистисом!

— Да полно народу небось на земле родилось в субботу, и Александров среди них полно! — фыркнул Саша. — И что, они все савватистисы?!

— О нет, — покачала головой Ангелина Богдановна. — Среди предков истинного савватистиса — пусть даже самых далеких, давно забытых или вообще ему неизвестных — обязательно должны быть выходцы с Крита. И у всякого подлинного савватистиса синие глаза.

Она улыбнулась, глядя своими синими глазами в синие глаза Саши, а он вспомнил темные глаза Саввы, отливавшие синевой…

— Ты появился на свет савватистисом, который не знал о своем жребии, — снова заговорила Ангелина Богдановна. — И Александр очень хотел бы подчинить тебя себе. Однако он поторопился заявить о своей победе. «Теперь ты мой помощник, — кричал он. — Ты служишь мне, пока ночь владеет миром!» Однако в самый трудный миг ты смог противостоять ему.

— Да? — вяло пробормотал Саша. — Не припомню, чтобы я кому-то противостоял. На самом деле я был просто тряпкой! Самой настоящей тряпкой.

Он вспомнил, как им обтирали могильные памятники, и даже всхлипнул от злости и унижения.

— Жестокосердие может быть уничтожено только одним оружием — милосердием, — проговорила Ангелина Богдановна. — И это милосердие ты проявил дважды. Ты спас Савву, который где-то на дромосе попался в лапы Александра и его пособников и прорвался в этот мир еле живым. Ты спас Савву, несмотря на то, что он казался тебе сущим отвратительным уродом, тебе было даже коснуться его неприятно. А второй раз ты победил Александра, когда оставил в живых ту девочку. Та ночь была решающей. Если бы ты подчинился Александру, она бы умерла. Но ты воспротивился, ты пожалел ее — и теперь она выздоровеет!

Саша тупо смотрел в пол. Между паркетинами набился какой-то мелкий мусор. Надо бы перед маминым приездом убраться, а то нагорит…

Что-то делалось с его лицом, он не слишком понимал что именно, однако вдруг сообразил, что он улыбается. Казалось бы, чему можно улыбаться после того, что он узнал от Ангелины Богдановны?! Но он чувствовал себя счастливым оттого, что Ася не умрет. Пусть даже это значит, что отец никогда не вернется к нему…

От этой мысли в глазах защипало, и Саша поскорей, пока его улыбка не сменилась гримасой боли, спросил:

— А теперь что будет? Теперь я от Александра с его змеей и нетопырем освободился? Ну, если Савва выгрыз камень…

— Благодаря этому тебя не будет тянуть ночью на кладбище, — ответила Ангелина Богдановна. — Однако они все равно не оставят тебя в покое до тех пор, пока мы не одолеем змею Александра. Но сначала ее надо вытащить из лунного света, в который они заключили твой образ. Ни ты, ни я сделать этого не сможем. Есть только одно существо, которое может выдрать змею из колдовской обшивки.

— Это тоже савватистис? — предположил Саша.

— Нет, это рука-воровка, — ответила Ангелина Богдановна. — Рука, которая принадлежала ловкому вору.

— Да где же ее взять?! — ужаснулся Саша. — Что, мы должны поймать вора и… Нет, если кому-то надо будет руку отрубать, я не согласен! Надо что-нибудь другое придумать.

— Не волнуйся, — беззаботно усмехнулась Ангелина Богдановна. — Это должна быть мертвая рука, и даст ее нам только мертвец, причем по доброму согласию.

Саша представил себя и Ангелину Богдановну разрывающими ночью могилы на маленьком кладбище за церковью в Высокове и упрашивающими мертвецов отдать им чью-нибудь руку — и его затошнило.

— Не волнуйся, — повторила Ангелина Богдановна, словно подслушав Сашины мысли. Впрочем, теперь это его совсем не удивило! — Я найду мертвую руку сама. А ты должен найти ежа.

— Кого?!

— Ежа. Потому что только еж может сразиться с этой змеей и уничтожить ее.

«Александр пугает людей своей ручной змеей, — словно бы зазвучал в Сашиной голове голос Лукиана. — В этих местах водится много ежей, которые всех змей истребили…»

Ежи всех змей истребили… Ну теперь понятно, зачем нужен еж. Только где ж его возьмешь?

— Да ты поэт! — хихикнула Ангелина Богдановна, хотя Саша, само собой, ни слова не произнес. — Днем ты должен найти ежа. Где угодно, но найди! Даже если придется совершить то, что тебе кажется невозможным! Но до этого еще дожить надо… Имей в виду, этой ночью мне придется добывать руку-воровку. То есть защитить тебя я не смогу. Тебе придется остаться дома одному. И за тобой обязательно прилетит нетопырь Александра…

— Так мне что, под стол залезть? Или в шкаф? — угрюмо перебил Саша.

— Ты можешь сидеть за столом, на столе или под столом, в шкафу, на шкафу или за шкафом, — холодно проговорила Ангелина Богдановна. — Но он тебя все равно найдет — если, конечно, ты не станешь невидимым. А вот в этом я тебе помогу.

Она легким движением сбросила с запястья браслет, ударила им об стол — и гелиотроп выпал из своего гнезда. Ангелина Богдановна с силой крутанула его по столешнице — и рядом появился другой точно такой же гладкий синий камень с красными крапинками, только поменьше.

— Ну? — сказала Ангелина Богдановна, выжидательно глядя на Сашу и вставляя свой гелиотроп в браслет. — Чего стоишь, бери камень! Теперь он твой! Кстати, окна запри покрепче и ни в коем случае не открывай. И обязательно разложи на подоконниках цветы гелиотропа. У нетопыря превосходное ночное зрение, но это помешает ему тебя разглядеть.

— А где же я возьму цветы гелиотропа? — растерянно спросил Саша, но тут же хлопнул себя по лбу: — Ах да… я же принес его из парка! Забыл!

— В черной сумке принес, — со значительным выражением напомнила Ангелина Богдановна. — В черной сумочке!

И расхохоталась с явной издевкой, смысл которой стал понятен Саше только позднее.

* * *

Время близилось к полуночи. В квартире было темно. Лишь в большой комнате слабо светился монитор компьютера. Если бы кто-то заглянул сюда, он увидел бы только светящийся экран и мышку, которая слегка передвигается по своему коврику. Человека, который сидел перед экраном, разглядеть было невозможно. Саша и сам себя не видел! Условие невидимости было одно: держать во рту синий камень. Стоило его вытащить — эффект пропадал. Пропадал он также, когда Саша включал электричество. Но слабое свечение монитора на невидимость не влияло, так что можно было спокойно сидеть перед компьютером (главное, забывшись, камень не проглотить, иначе, как сурово предупредила Ангелина Богдановна, на всю жизнь останешься невидимкой!) и елозить курсором по экрану.

Занятие, впрочем, оказалось безнадежным. Саша вбил в строку поисковика задание «Где купить ежа в Нижнем Новгороде?» — и убедился, что однозначно ответить на этот вопрос не в силах даже Гугл. Вариантов ответов оказалось три. Первый: «Ничего не найдено. Пожалуйста, уточните свой запрос». Второй: «Продаются тапки „Ежик“». А третий — о продаже африканских карликовых ежей. Неведомо, почему их называли африканскими, ведь они были выведены искусственно. Хотя, может, искусственно их вывели именно в Африке? В любом случае Саша очень сомневался, что эти неженки, которые помещались в ладони и которых полагалось кормить консервированными или сушеными насекомыми, справятся со змеей Александра! Но даже и «карликов» не нашлось в Нижнем: их предлагали купить в Москве, Питере, Тольятти, даже в Харькове…

Реально — ежа взять негде. Хоть пиши на картонке «Срочно требуется ежик!», навешивай эту картонку на себя — и ходи по улицам, как рекламщик из аттракционов на Покровке. Хотя лучше две картонки подписать, чтоб и на спину повесить…

Вдруг раздался шорох. Саша насторожился, глядя в окно. Если прилетит нетопырь и начнет царапаться в стекло, надо успеть выключить компьютер, чтобы воцарилась полная темнота. А впрочем, можно не беспокоиться: вряд ли эта летучая тварь обладает способностью мыслить логически и сможет связать свечение компьютера с присутствием в комнате человека.

За окном было по-прежнему темно, тихо, и Саша вернулся к поискам. Теперь он шарил по сайтам зоомагазинов и вдруг на том, который принадлежал магазину «Большая крокодила» (улица Сергея Акимова, 17, а… где ж такая улица находится, интересно знать?!), обнаружил в перечне товаров ежа. Настоящего лесного ежа! Русского, а не африканского! Стоил он, правда, ужасно дорого, и это несколько охладило Сашин восторг, однако он понадеялся, что Ангелина Богдановна одолжит ему нужную сумму. Как он будет объяснять маме, почему без разрешения взял у соседки в долг такие несусветные деньги и с какого перепугу ему срочно понадобился еж, Саша предпочитал не думать.

Снова послышался какой-то странный шум. Саша взглянул в окно, однако там по-прежнему было темно, а вот в прихожей… в прихожей слабо засветилось маленькое настенное бра. Вряд ли его мог зажечь нетопырь, если бы даже и просочился через замочную скважину!

Стоп. А вдруг это мама приехала? Хотя нет, она звонила и предупреждала, что будет только послезавтра. Кто же это?

Саша привстал и, вытянув шею, попытался выглянуть в прихожую, но тотчас снова плюхнулся на стул и от потрясения даже дышать перестал. В прихожей он увидел… отца!

В следующую минуту свет погас, потом послышались осторожные шаги, и Саша понял, что отец старается остаться незамеченным.

Очень интересно… Человек приходит к себе домой среди ночи и крадется на цыпочках в темноте?

А вдруг папа решил вернуться?! Ну да, Ася ведь уже не умирает, значит, над ней не надо больше трястись и можно вернуться в семью! Но почему папа идет крадучись? Почему не включает везде свет, не заявляет о своем прибытии? Ему стыдно?..

Нет, догадался Саша. Отец просто не хочет, чтобы кто-то узнал о его приходе. Наверное, в курсе, что его жена (бывшая!) в Арзамасе, а сын (бывший!) спит так, что его и пушками не разбудишь, — вот и решил наведаться под покровом ночи в свой дом (бывший!) и забрать то, что забыл, когда уходил.

Но что же он забыл?..

И вдруг Саша сообразил: отец пришел за фотографиями Аси! За конвертом с ее снимками. Тем самым конвертом, который Саша вчера вечером выбросил на помойку в парке, а сегодня днем… притащил обратно.

Да-да, произошла нелепейшая вещь! Собрав в мусорном ящике все гелиотропы и запихав их в сумку, найденную там же, Саша даже не заметил, что это та самая сумка, в которую он положил конверт! И дома, раскладывая привядшие гелиотропы по подоконникам, снова наткнулся на этот конверт… Только тогда стало понятно, почему над ним смеялась Ангелина Богдановна! Она-то все сразу поняла, она ведь вообще жутко понятливая!

Сейчас невыбрасываемый конверт, этот непотопляемый авианосец, лежал на краю стола, и Саша, в промежутке между поисками ежа, иногда брал его, открывал и рассматривал фотографии Аси. Он старательно уверял себя, что ему ужасно противно на нее смотреть, но все-таки не мог удержаться.

Ну, предположим, было интересно понять, чем она так уж лучше его. Выходило, что в самом деле лучше: Ася такая хорошенькая, можно сказать красавица, а он довольно так себе, хоть глаза и синие.

А у нее — зеленые!

Странно, конечно: они брат и сестра, а ни капельки, ну ни единой черточкой друг на друга не похожи…

— Сашка, растяпа, опять не выключил компьютер! — раздался сердитый шепот.

Отец уже вошел в комнату!

Он был слабо освещен мерцанием экрана. Впрочем, Саша разглядел бы его даже в кромешной тьме: ведь гелиотроп не только сделал его незримым, но и наделил способностью отлично видеть без всякого света.

А что, если отец захочет сесть на стул, чтобы выключить компьютер? Саша похолодел, совершенно точно зная, что синий камень сделал его, конечно, невидимым, но отнюдь не сделал неосязаемым. Надо срочно соскользнуть на пол и пробраться под столом — но удастся ли прошмыгнуть незаметно? Отец ведь обязательно услышит шум…

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его обнаружили. Отец таится и крадется, конечно, потому, что хочет избежать выяснения отношений. Но Саша тоже не желает никакой такой выясняловки! Потому что, наверное, он разревется как девчонка и начнет просить отца, чтобы тот вернулся…

Ну уж нет! Придется все-таки рискнуть и встать со стула, но тихо-тихо… Если отец заподозрит неладное и включит свет, только и останется, что проглотить гелиотроп, чтобы не растерять свойства невидимости… И тогда что? Навсегда остаться невидимым?!

От этой мысли Саша с перепугу подавился и в самом деле чуть не проглотил камень.

Василий Николаевич изумленно уставился на стул, который вдруг неведомо почему дернулся и сдавленно закхекал, но в это мгновение что-то тяжелое ткнулось в окно, и Саша увидел нетопыря, который жался к стеклу и вглядывался в комнату. Иногда его словно отбрасывало что-то: наверное, мешал гелиотроп, разложенный на подоконнике, — но нетопырь упорно возвращался и опять начинал жаться к стеклу.

— Что за мерзкая тварь?! — громким шепотом воскликнул Василий Николаевич, бросаясь к окну и с силой ударяя по раме кулаком.

Нетопырь резко отпрянул от стекла и скрылся в темноте. Похоже, то, что в этой комнате оказался не тот, кого он искал, а другой человек, напугало мерзкую тварь.

Саша воспользовался грохотом и дребезжанием стекла и, сорвавшись со стула, выскочил из комнаты, едва касаясь пола ногами. Он влетел в свою спальню и бросился на диван, порадовавшись, что уже который день, пользуясь полной бесконтрольностью, не заправлял постель. Мигом завернулся в одеяло как в кокон, чтобы не видно было, что он одет. Сразу стало жарко, но пришлось потерпеть. Зато теперь можно было не бояться, что отец включит свет: Саша потеряет невидимость, да, но ведь он лежит в своей постели — а где ему еще быть ночью?

Его так трясло от волнения, что он каждую минуту боялся проглотить камень.

Однако Василий Николаевич не включил свет. Он осторожно вошел в комнату и остановился рядом с диванчиком. Саша почувствовал, что отец склонился над ним, почти невесомо коснулся его плеча, прошептал: «Эх, Сашка, если бы ты только знал!» — и вышел. Через несколько мгновений щелкнул замок в прихожей.

Убедившись, что остался в квартире один, Саша распутал свой кокон, поднялся с дивана и вернулся в большую комнату. Компьютер был уже выключен, но Саша сразу увидел, что конверт по-прежнему лежит на столе.

Значит, отец приходил не за фотографиями? Он даже не пытался их найти?

А вдруг… а вдруг он просто хотел увидеть Сашку? А тот как последний дурак лежал под одеялом с каменным яйцом во рту, как будто птенца высиживал! Вроде того лягушиного самца, о котором он пару дней назад читал в Интернете!

Вот уж правда — последний дурак!

Сейчас Саша думал только о том, чтобы снова увидеть отца — хотя бы издалека. Все остальное было забыто. Он выскочил из квартиры и слетел вниз по лестнице. Распахнул дверь подъезда, выбежал со двора — легкий запах бензина еще витал в воздухе, а в темноте таял силуэт автомобиля.

«Субару»! Машина отца! Он уехал!

Саша как ошалелый бросился вслед за «Субару», прекрасно понимая, что не догонит ее, но стоять на месте он не мог. И вдруг замер, увидев странное зарево, разлившееся над парком Кулибина. Ни один фонарь ни в парке, ни на улице не горел, но и без того было все видно в зловеще-красном свете.

В первую минуту Саша испугался, что это пожар, но тотчас понял: нет, это не пожар, это нечто куда более ужасное! На фоне красного, залитого кровью неба, в котором белело прозрачное пятно луны, метались огромные изломанные тени. Но это были тени не людей, а скелетов! Рядом с ними в воздухе метались отделенные от тел черепа, руки и ноги, вернее, кости. Особенно жуткое впечатление производили оторванные кисти руки со страшно, зловеще скрюченными пальцами, которые бросались туда-сюда, вонзались в пустые глазницы черепов, цеплялись за ребра скелетов или начинали тащить их в стороны за руки и за ноги, разламывая на части.

Это было так ужасно, что Саша не сдержал крика. Гелиотроп выпал изо рта и канул в траву. Саша стал видимым! И тотчас засвистели в воздухе крылья, раздался торжествующий зловещий писк, и над ним возникла жуткая морда нетопыря. В его паучьих лапах был зажат бледный лоскут, обшитый черной нитью. Коготки нетопыря начали разжиматься. Сейчас лоскут упадет Саше на голову, накроет его, и тогда…

…тогда он снова станет помощником Александра. Помощником смерти. Его снова заставят убивать — или убьют самого. И Саввы больше нет, чтобы прийти на помощь!

Саша рванулся так резко, что смог увернуться, и лоскут спланировал на землю в каком-то метре от него. Надо было бежать, но он не успел, потому что из кустов выскочил черный козел и так поддел Сашу рогами, что он взлетел в воздух и начал падать… прямо на лоскут.

Невероятным усилием изогнувшись и дернувшись так, что мышцы, казалось, вот-вот порвутся от напряжения, он переметнулся через лоскут, но не удержался на ногах и рухнул совсем рядом с ним.

Нетопырь тут же налетел, принялся бить своими жесткими крыльями, не давая выпрямиться, преграждая путь к бегству, и козел вдруг оказался рядом… один удар рогами — и Саша упадет на лоскут!

Внезапно что-то вспыхнуло — белое, яркое, ослепительное, — раздался скрип автомобильных тормозов, что-то рвануло Сашу в сторону, помогло утвердиться на ногах — и выпустило. В следующий миг он увидел рядом своего отца с монтировкой в руке: он наступал на козла, то угрожая монтировкой ему, то отмахиваясь ею от рассвирепевшего нетопыря.

Наконец козлу досталось по рогам. Взревев от боли, он бросился наутек и канул в парковых зарослях. Нетопырь без поддержки с земли струсил и немедленно убрался следом. И тут внезапно, словно его выключили, погасло красное небесное зарево, а в аллеях и на улице вспыхнули фонари.

Мирное ночное спокойствие воцарилось вокруг, и вполне можно было подумать, что все это был кошмар, все это привиделось, если бы Саша совершенно точно не знал: да, это был кошмар, но отнюдь не привидевшийся, а вполне реальный.

К несчастью…

— Сашка! — закричал отец, одной рукой продолжая сжимать монтировку, а другой стиснув его плечо. — Что творится? Что ты здесь делаешь? Ты же только что спал… я приходил посмотреть на тебя, но побоялся разбудить… Уехал, но на повороте оглянулся и увидел тебя с этими… и зарево… что это значит?!

Он говорил бессвязно, оглядываясь на парк, и, чувствовалось, не мог понять, померещилось ему случившееся или было наяву.

Но Сашу уже ничто не интересовало, никакие страхи не пугали. Вот счастье: отец его спас, держит его за плечо, беспокоится о нем… вернулся к нему!

— Пойдем, — с трудом выговорил Василий Николаевич. — Пойдем, я провожу тебя домой.

— И останешься? — выдохнул Саша с надеждой.

Отец помолчал, потом слегка качнул головой:

— Нет.

— Почему?! — крикнул Саша, вырываясь из-под его руки. Счастье сменилось волной горя и обиды, такой мощной, что он захлебывался этим горем и этой обидой: — Почему ты пришел тихо, как вор? Почему хочешь уехать теперь?

Отец отвел глаза:

— Это трудно объяснить…

— Да что ж тут трудного? — со злостью крикнул Саша. — У тебя две семьи. Ты бросил нас с мамой из-за этой больной девчонки. А ты знаешь, что прошлой ночью…

И осекся. Он чуть не ляпнул: «Прошлой ночью я мог бы убить ее!»

— Прошлой ночью она чуть не умерла, — тихо сказал Василий Николаевич. — Чуть не умерла от той же болезни, от которой умерла и ее мать. Это наследственное… очень редкое заболевание крови. Оно почти неизлечимо. Я уже думал, что потерял Асю. Но каким-то чудом минувшей ночью она преодолела кризис. Сегодня был врач. Он сказал, что теперь Ася вполне оправдала свое имя Анастасия, что значит «воскресшая». Произошло чудо, у нее появился шанс на выздоровление. У нас появился шанс!

— У вас? — прошипел Саша. — Ясно! Ну и нянчись с ней! Мы без тебя обойдемся!

Он развернулся и помчался домой, боясь и в то же время отчаянно желая, чтобы отец бросился догонять его. Но тот не бросился. Саша вбежал в квартиру и так старательно запер дверь, да еще защелку внутреннюю закрыл, про которую всегда забывал, словно боялся, что отец будет ломиться и требовать открыть. На самом деле он этого отчаянно хотел! Но в дверь никто не ломился…

Саша постоял-постоял в прихожей и уныло, нога за ногу, поплелся в свою комнату, как вдруг в прихожей раздался грохот. Обернувшись, Саша увидел, как дверь осветилась — чудилось, ее обвели чертой синего пламени! — потом выгнулась в сторону лестничной площадки и словно бы вырвалась из косяка, однако тут же встала на свое место, а из нее возникла Ангелина Богдановна, которая держала в руке какую-то кривую палку.

Она тяжело дышала, поправляя растрепанные седые волосы, с которых сыпался черный пепел… да, они явно стали гораздо короче, чем были раньше! Руки и одежда у нее были в чем-то черном и красном, и Саша с ужасом подумал, что это кровь и земля, но Ангелина Богдановна тотчас повела перед ним своим браслетом с синим гелиотропом, в его глазах на миг потемнело, потом прояснилось, а после этого Саша увидел, что Ангелина Богдановна такая же, какой была всегда: в длинном платье с вышивкой по подолу, с браслетом на руке. Правда, синие глаза ее сердито сверкали.

— Ну и натворил ты дел! — рявкнула она так, что Саша чуть не оглох, и по лицу ее было видно, что она рявкнула бы гораздо громче и яростней, если бы не боялась перебудить соседей… или, к примеру, обрушить дом.

Почему-то Саша не сомневался, что Ангелина Богдановна вполне на это способна.

— Я не… я не… — пролепетал он испуганно, сам не понимая, что хотел сказать, но слишком перепуганный, чтобы изречь хоть что-то связное.

— «Я не, я не»! — передразнила соседка, проходя в комнату, плюхаясь на диван и швыряя на стол свою кривую палку. Саша робко поплелся следом и встал в дверях. — Ты не ушел из дому, хотя тебе было велено сидеть там и никуда не высовываться? Ты не потерял гелиотроп? Ты не подверг себя опасности? Ты не стал видимым и не попался нетопырю и козлу? Ты не попал в практически безвыходную ситуацию? Да ведь если бы рядом не оказался Василий Николаевич, неизвестно, что вообще случилось бы! Но мне пришлось заставить его забыть все, что было, потому что объяснить все это нормальному человеку невозможно. А у него и так хватает хлопот, как тебе известно!

— Вы заставили его забыть? — встревожился Саша. — Что именно?

Он страшно перепугался. Колдовство — это такая непредсказуемая штука… а вдруг отец теперь забыл не только ужасную схватку с козлом и нетопырем, но и того, кого он спасал? Вдруг он вообще забыл своего сына Сашу?! Тогда не останется никакой, даже самой нелепой надежды на то, что он когда-нибудь вернется!

— Успокойся, — буркнула Ангелина Богдановна. — Ничего такого Василий Николаевич не…

Она вдруг осеклась и ахнула, уставившись на стол.

Саша повернул голову и увидел, что кривая палка, которую соседка принесла и небрежно бросила, ползет по столу, подгребая под себя бумаги, квитанции, которые там лежали, и даже конверт с Асиными фотографиями, — и все это исчезает… исчезает бесследно!

Саша в ужасе заорал. Ангелина Богдановна подхватилась с дивана, схватила палку, ударила ею о стол — и все исчезнувшее вернулось на свои места, в том числе и конверт с Асиными фотографиями.

Саша, не веря глазам своим, таращился на стол. Потом перевел глаза на палку — и ахнул: это была не палка, а… а кости, кости человеческой руки от локтя до кончиков пальцев! Грязно-желтые, изъеденные то ли временем, то ли червями, они лежали на столе и жадно скребли по нему, словно мечтали загрести все отнятое, да побаивались Ангелины Богдановны. Средний и большой пальцы были наполовину обломаны, однако прыткости руке это, похоже, не убавляло.

— Что за штука? — прохрипел Саша.

— Ты не понял? — усмехнулась Ангелина Богдановна. — Рука-воровка, что же еще?

Саша молчал, подавившись вопросом «Где вы ее взяли?!». Теперь стало ясно, чту творилось не столь давно над парком Кулибина! Ангелина Богдановна добывала руку-воровку на бывшем Петропавловском кладбище. Значит, и в самом деле далеко не все останки вывезли оттуда после его закрытия. Но как именно, интересно знать, Ангелина Богдановна добывала эту самую руку? По красному небу над парком метались тени скелетов, черепов и прочих человеческих останков, словно их кто-то расшвыривал в разные стороны… Кто?!

Саша внезапно вспомнил одну из самых любимых и самых страшных сказок Андерсена, которую читал в далеком детстве. Называлась она «Дикие лебеди». Один ее эпизод иногда снился ему в кошмарах: «Сердце Элизы сжималось от страха, точно она шла на дурное дело, когда пробиралась лунною ночью в сад, а оттуда по длинным аллеям и пустынным улицам на кладбище. На широких могильных плитах сидели отвратительные ведьмы; они сбросили с себя лохмотья, точно собирались купаться, разрывали своими костлявыми пальцами свежие могилы, вытаскивали оттуда тела и пожирали их…»

— Молчи, дурак! — рявкнула Ангелина Богдановна, хотя Саша, понятное дело, не произнес ни слова. — Не понимаешь ничего ни в жизни, ни в смерти — так молчи, понял?!

— По… понял! — испуганно проблеял Саша. — Из… извините, пожалуйста!

— Пожалуйста! — буркнула Ангелина Богдановна. — А еще савватистис!

Глаза ее уже не метали синие молнии, и, хотя дышала она тяжело и губы были стиснуты в злую нитку, Саша почувствовал, что шанс на прощение у него, пожалуй, все-таки есть.

Но тотчас выяснилось, что этого шанса придется еще подождать!

— Ты, я полагаю, смог догадаться, что борцы с вриколасами существовали во все времена и во всех странах, — проговорила Ангелина Богдановна с уничтожающей интонацией, как если бы общалась с полным дебилом и круглым двоечником.

Саша вспыхнул было, однако что заслужил, то заслужил. Поэтому он просто кивнул и продолжал слушать.

— Появлялись они и в Нижнем Новгороде — до тебя. Все считали их обычными людьми. Одного из них звали Александром Серафимовичем Гациским. Это был…

— …знаменитый историк! — обрадовался Саша. — Мы его на краеведении проходили!

— «Проходили»! — передразнила Ангелина Богдановна. — Ладно хоть не пробегали! Гациский прожил жизнь внешне обычную, но наполненную тайной борьбой с вриколасами. В одной из битв он погиб, хотя другим его смерть казалась всего лишь смертью от болезни. Его похоронили на Петропавловском кладбище. Когда кладбище закрыли, многие останки на новое место не перенесли. Их просто засыпали землей. Посадили деревья, и появился этот красивый, но зловещий парк. Но в глубине, под травой и корнями деревьев, по-прежнему покоится прах савватистиса Александра Гациского. К нему я обратилась за помощью.

— Вы умеете разговаривать с мертвыми?! — ужаснулся Саша.

Ангелина Богдановна только повела бровью в ответ и продолжала:

— Сложность в том, что рука-воровка должна была принадлежать, конечно, ловкому вору, это во-первых, а во-вторых — самоубийце.

— Самоубийце? — повторил Саша. — Но я читал, что их не разрешали хоронить на кладбищах… только за оградой…

— Пять баллов! — одобрительно кивнула Ангелина Богдановна. — Существовал такой обычай! За оградой Петропавловского кладбища был похоронен и самоубийца Шишка Ошара, один из самых ловких здешних воров, прозванный так потому, что очень уж ловко он ошаривал и дома, и карманы, и кошели.

— Шишка Ошара?! — недоверчиво переспросил Саша. — Что, серьезно?! Ну и имечко! Неужели прямо так на его памятнике написали?!

— Какой у самоубийцы может быть памятник, ты что, окстись! — фыркнула Ангелина Богдановна. — Зарыли Шишку близ ограды — вот и вся недолга. Даже крест на могиле не поставили.

— А почему он покончил с собой?

— Он влюбился в одну красивую девушку, посватался к ней, однако она предпочла другого джентльмена удачи. Шишка крепко выпил с горя и полез в Волгу, чтобы утопиться. Потом он рассказывал, что от холодной воды протрезвел и хотел выбраться, однако ногу свело судорогой — он и утонул, и был сочтен самоубийцей, ибо накануне во всеуслышание заявлял, что жить больше не желает.

— Утонул? Но как же он мог кому-то что-то потом рассказывать?! — возопил было Саша, однако Ангелина Богдановна так глянула, что он умолк на полуслове.

— Александр Серафимович сам слышал от Шишки эту историю, — пояснила Ангелина Богдановна. — Ошара проникся к нему особым почтением, поскольку был упомянут в одном из очерков Гациского, а потому, когда они встретились на просторах Петропавловского кладбища, откровенничал с ним вовсю. Поскольку Шишка был похоронен за оградой, прах его остался нетронутым, когда разорили остальные могилы. Шишка за двести лет пребывания в земле изрядно истосковался по любимому делу; к тому же он не в силах был отказать Александру Серафимовичу и с огромной охотой согласился отпустить свою знаменитую руку, как он выразился, на промысел. Правда, при одном условии: чтобы ее снова зарыли где-нибудь в парке, когда мы победим.

«А мы победим?» — хотел было спросить Саша, но заметил, что Ангелина Богдановна предостерегающе прищурилась, — и счел за лучшее промолчать.

— Правда, рука оказалась весьма прыткой, — продолжала Ангелина Богдановна. — Она учинила немалый разор на кладбище, решив пошарить в старых могилах и хоть что-нибудь украсть. Обитатели, или оставшиеся части обитателей, этих могил пытались защититься, завязалась изрядная драка… Мы с Шишкой и господином Гациским еле утихомирили руку-воровку. Как это происходило, ты мог наблюдать.

— Ага, — пробурчал Саша. — Мог. И наблюдал.

— Ну что, — с трудом подавила зевок Ангелина Богдановна, — нам с тобой осталось добыть ежа. На это у тебя завтра есть день. Целый день! А ночью предстоит бой против Александра.

— Наш последний и решительный? — промямлил Саша, пытаясь улыбнуться.

— Вроде того, — уклончиво ответила соседка. — Короче говоря, с утра занимайся ежом, потом возвращайся домой. Ближе к ночи я за тобой зайду. А сейчас надо поспать. Да, кстати, у тебя есть скотч?

Саша пошарил в письменном столе и достал увесистую коричневую бобину упаковочного скотча:

— Вот.

— Отлично! — обрадовалась Ангелина Богдановна. — Давай-ка обмотай пальцы этой неугомонной руке, да так, чтобы она не смогла ни одним пошевельнуть. А то весь дом ограбит! Редкостная бестолочь, никак не поймет: воруя что-то, можно уворовать и последствия!

Саша хотел спросить, что это значит, но не успел — Ангелина Богдановна скомандовала:

— Ну, начинай, а я ее подержу!

Было время, когда Саша думал, что самое мерзкое на свете занятие — мыть посуду. Теперь он готов был на все, только бы не возиться с Шишкиной рукой-воровкой, которая постоянно пыталась вырваться и цапнуть его за нос необычайно ловкими, хоть и обломанными пальцами. Вдобавок она жутко воняла какой-то падалью. Жутко! Саша с трудом подавлял рвотные спазмы, а Ангелина Богдановна не делала ни малейшей попытки помочь. Саша про себя возмутился было, но потом сообразил: во-первых, Ангелина Богдановна и так намучилась, общаясь с мертвецами и добывая руку-воровку, а во-вторых, для Саши это что-то вроде испытания. Как бы подготовка к тому, что ему предстоит будущей ночью.

Стало страшно. Невыносимо страшно! И желание во что бы то ни стало скрыть свой страх отняло последние силы.

Наконец Ангелина Богдановна ушла, унося жутко поскрипывающую скотчем руку-воровку, и, когда за ней закрылась дверь, Сашу вдруг осенило: а ведь еж есть у Аси! Еж Ахилка! Саша его видел своими глазами!

Конечно, нечего и думать, чтобы заявиться к ней (а где она живет, кстати? Саша знает только, что в Мещере, но Мещера огромная!) и попросить ежа взаймы. Во-первых, откуда Саша мог узнать про него? А во-вторых, как объяснить нормальному человеку происходящее, рассказать о вриколасах и савватистисах? Ежа можно было бы стащить у Аси, и тут незаменимой оказалась бы рука-воровка…

Но все же он отказался от этой мысли. Прежде всего потому, что для этого конечность знаменитого Шишки Ошары пришлось бы освобождать от скотча. Нет уж, спасибо! Оставалось только надеяться, что завтра, когда настанет «наш последний и решительный», Ангелина Богдановна возьмет разматывание скотча на себя.

* * *

Утром, кое-как позавтракав остатками позавчерашнего супа, Саша вышел из дому. Воспоминание о том, что варился этот суп в том числе и для Саввы, которого теперь нет на свете, изрядно испортило аппетит и настроение. А еще больше настроение испортило то, что Саша вспомнил, где находятся улица Сергея Акимова и магазин «Большая Крокодила». На Мещере! Там, где теперь живет отец! Совсем неохота столкнуться с ним. Еще решит, что Саша нарочно притащился, чтобы еще немножко на него покричать. Типа не накричался минувшей ночью возле парка Кулибина! Впрочем, Ангелина Богдановна говорила, что заставила Василия Николаевича об этом забыть…

Ладно! Неохота тащиться в Мещеру, но что делать, если в «Большой Крокодиле» обитает единственный доступный еж!

Когда Саша вышел со двора, ноги сами понесли его привычной дорогой через парк Кулибина, однако он решил не искушать судьбу: вернулся по Ошарской (вспомнив, понятное дело, Шишку Ошару и его неугомонную руку-воровку) на квартал, перешел на улицу Ванеева и уже там, на остановке «Оперный театр», дождался седьмой маршрутки, которая шла как раз на Мещеру. Плюхнулся на сиденье, выворачивая карманы. Денег у него оказалось как раз сорок рублей: то есть доехать до магазина, купить ежа и вернуться обратно.

Стоп!.. На математике Саша еле держался на тройках, но даже ему нетрудно было решить простейшую задачку: дорога туда — двадцать рублей, дорога обратно — двадцать, итого сорок — а ежа-то на что покупать?! Он совершенно забыл, что хотел попросить взаймы у Ангелины Богдановны. Кстати, очень странно, что она сама не предложила ему денег на ежа, если уж савватистисы такие догадливые. Или она думала, что Саша будет не в магазине ежа покупать, а искать где-то на газоне? Или пересядет на электричку и поедет в какой-нибудь лес в Борском районе? Но и купить билеты на электричку тоже не на что… Наверное, придется вернуться и зайти к Ангелине Богдановне за деньгами.

Однако Саша тут же заметил, что маршрутка уже переезжает Канавинский мост. До Мещеры рукой подать. Лучше доехать до магазина, убедиться, что еж там и в самом деле есть, а потом возвращаться за деньгами.

«Большую Крокодилу» он нашел легко, однако здесь его ожидало разочарование. Клетка с надписью «Еж обыкновенный (европейский)» оказалась пуста.

— Где еж?! — возмущенно возопил Саша прямо с порога, даже забыв поздороваться.

За прилавком стоял рыжий парень, чрезмерно длинные волосы которого были заплетены в аккуратную косичку. На его бейджике было написано «Продавец Влад Рыжов».

Саша, как ни был озабочен, с трудом сдержался, чтобы не засмеяться. Ну а кто же он еще, с такими-то волосами?! Конечно Рыжов! Лучше бы он в черный цвет перекрасился. Или в какой-нибудь пепельный. С другой стороны, если бы он перекрасился, к примеру, в черный цвет, ему бы, наверное, все советовали фамилию с Рыжова на Чернова сменить!

Продавец Влад Рыжов посмотрел на Сашу задумчиво и сказал, тоже забыв поздороваться:

— А ты знаешь, что русский язык — единственный, в котором из пяти рядом стоящих букв можно составить целое предложение?

По виду рыжему Рыжову было лет шестнадцать — наверное, какой-нибудь старшеклассник подрабатывал на каникулах, — однако интеллект из него так и выпирал, будто иголки и булавки из головы Страшилы Мудрого!

— Чего? — озадачился Саша. — Какое еще предложение?!

— Выходит, не знаешь, — опечалился Влад Рыжов. — А между прочим, ты его только что составил, когда спросил, где еж.

Саша, шевеля губами, про себя сосчитал буквы. И правда — их пять стоящих рядом! Надо же, а ему это и в голову никогда не приходило. Впрочем, искать ежей ему тоже никогда не приходилось.

Но вопрос оставался без ответа, и Саша снова спросил:

— Где еж?!

— Угадай с трех раз, — предложил Рыжов. — Даю подсказки. Сдох… — И тотчас радостно ответил сам себе: — Нет! Может быть, ушел за продуктами в ближайший магазин?.. Нет, потому что мы кормили его самыми что ни на есть свежими сушеными стрекозами.

И захохотал, вернее, заржал, очевидно, ужасно довольный своим остроумием.

Саше столь же ужасно захотелось дернуть этого рыжего клоуна за его дурацкую косичку, но он стиснул зубы, взял себя в руки и проскрежетал снова:

— Где еж?!!

— Ответ возможен только один, — вздохнул Влад Рыжов. — Продан! Последний экземпляр продан две недели назад.

— Но у вас на сайте значится в перечне товаров еж! — возмущенно вскричал Саша.

— Не может быть! — так же бурно возмутился продавец. — Я ведь своими руками его из ассортимента убирал после того, как помог его новому хозяину домой отнести. Не иначе русские хакеры виноваты!

И опять заржал. Но тотчас осекся и уставился на Сашу:

— Ты что на меня так странно смотришь? Не слышал про русских хакеров?

— Да кто про них не слышал! — отмахнулся Саша. — Нет, это правда, что вы ежа помогали относить домой?

Видимо, обращение на «вы» произвело на продавца впечатление, потому что он перестал кривляться и ответил нормальным голосом:

— Ну да. Пришел какой-то дядька в прикольной такой майке с надписью «Я люблю ТЮЗ-НН!», только вместо «люблю» сердечко нарисовано…

У Саши на какой-то миг даже сердце притормозило.

Отец! Это он купил ежа Асе!

Взрослые говорят: от судьбы не уйдешь. И это точно.

А Рыжов тем временем продолжал:

— …сказал, что у него дочка сильно болеет, хочется ее чем-нибудь порадовать, а она всегда мечтала иметь ежа. Я говорю: «Вот, пожалуйста, имеется в наличии еж обыкновенный, он же еж европейский!» Дядька очень обрадовался и купил. Душевно получилось, да? — вдруг размягченно вздохнул рыжий. — Мы в третьем классе читали книжку про одного богатого чудака, у которого дочка захотела иметь слона, и он ей купил настоящего циркового слона. Забыл, как называется книжка…

— Так и называется — «Слон», — буркнул Саша. — Ее Куприн написал. Мы ее тоже в третьем классе проходили.

— Точно, «Слон»! — обрадовался рыжий. — Я еще тогда подумал, что повезло этому дядьке, ну, который сюда приходил, что дочка его слона не захотела, ага?

— Ага, — буркнул Саша, думая, как странно, что читал папа эту книжку сыну, а ежа купил дочке… хотя, может быть, он и ей тоже читал книжку «Слон». Сегодня, к примеру, Саше читал, а завтра — Асе.

От этих мыслей так горько стало, такая тоска взяла, что Саша был бы сейчас готов в самом деле отправиться на поиски ежа в заречные леса, только бы не делать того, что ему предстояло сделать.

Но деваться было некуда, и он спросил:

— А что, ежи такие тяжелые, что их вдвоем нужно носить?

— Да прям! — отмахнулся Рыжов. — Меньше килограмма весят. Ну, конечно, к зиме европейский еж вес набирает, чтобы в спячке не обессилеть, но все равно это не критично. Мы вдвоем пошли, потому что этот дядька и клетку купил, и запас корма.

— И вы магазин оставили без присмотра? — прокурорским тоном вопросил Саша.

— Да ладно, тут пять минут все дело заняло, в соседний подъезд зайти да на пятый этаж на лифте подняться! — обиженно завопил Рыжов. — И вообще не пойму, какая твоя печаль за мой магазин?!

Саша оставил этот вопрос без ответа: вылетел за дверь и оглядел обычный серый длинный и довольно-таки уродский дом. Да, это вам не старинные здания на Верхне-Волжской набережной, и даже не «сталинка» на Белинке, где жил Саша и где раньше жил вместе с ним его отец!

Магазин находился в торце. Соседний подъезд, пятый этаж… ну сколько там квартир на площадке? Три, как в их доме? Четыре? Окна могут запросто выходить и на противоположную сторону, и во двор, где топчется Саша.

Его будто кипятком обдало. Еще не хватало, чтобы отец выглянул в окно или вышел на балкон — и увидел внизу своего брошенного сына! Нет, надо вести разведку осторожней!

Саша прилип к стене, где из окон пятого этажа его точно было не разглядеть, и начал прикидывать, как выяснить, во-первых, в какой квартире живет теперь отец, а во-вторых, дома он или нет. Решение самой главной задачи: как выпросить ежа у своей, извините за выражение, сестры, он оставил на потом.

Домофон на двери, рядом с которой стоял Саша, вдруг запищал. Кто-то собирался выходить. Вот удачная возможность проскользнуть в подъезд… однако прежде, чем эта хорошая мысль пришла ему в голову, ноги почему-то сами собой понесли его за угол, обратно ко входу в магазин. Оттуда он осторожно выглянул — и увидел отца, который быстро вышел из подъезда и почти побежал к своей «Субару», стоявшей у кучки железных гаражей.

«Во дурак я, — подумал Саша, — как же „Субару“ не заметил?!»

— Вася! — раздался голос сверху. — Вася, если хотите, я тоже поеду! Я все объясню!

Саша вжался в стену и перестал дышать. Сейчас отец обернется и заметит его!

Но отец обернулся, глядя куда-то вверх, крикнул:

— Валя, не волнуйтесь, я все улажу. Вы лучше за Асенькой приглядывайте! — махнул рукой и пультом открыл машину. Сел за руль и умчался, проскочив мимо магазина и, на счастье, так и не заметив Сашу, который успел влететь в закрывающуюся дверь подъезда прежде, чем отец мог бы обратить на него внимание.

Сначала он облегченно перевел дыхание, потом призадумался.

Что делать дальше?

Во-первых, неизвестно, в какой квартире живет Ася. Ну, этот вопрос можно решить методом научного тыка в кнопки звонков всех квартир, расположенных на пятом этаже. Хотя нет… Саша вспомнил, что голос женщины, говорившей с отцом, доносился не только сверху, но и справа. Здесь на площадке четыре квартиры, значит, это была крайняя справа квартира. Нет, она была справа, когда Саша стоял, прижавшись спиной к стене дома. И окажется слева, если повернуться лицом к площадке.

Одна проблема решена. Но по-прежнему неизвестно, как выпросить ежа у Аси. Ну в самом деле, не брякнешь ведь: «Мой папа бросил меня и мою маму ради тебя, и в возмещение морального ущерба я хочу твоего ежа». Или, к примеру: «Я тебя запросто мог прикончить позапрошлой ночью, но не сделал этого, так что ты должна быть благодарна мне по гроб жизни, а потому отдай мне своего ежа!»

Какая чушь… Ну ладно, придется импровизировать по ситуации! И, взбежав на пятый этаж, Саша воткнул палец в кнопку звонка около квартиры слева.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина, которую он видел в кремле и которую принял за Асину маму. Эта женщина и в самом деле была похожа на Екатерину Николаевну, насколько Саша помнил фото на памятнике. Наверное, сестра ее. Тетя Валя, о которой Ася говорила призраку своей мамы — в смысле Саше.

— Привет, — сказала тетя Валя с улыбкой. — Ты к кому?

— Я к Василию Николаевичу, — постарался улыбнуться в ответ Саша.

— А его нет, он уехал только что. Ты чуточку опоздал.

— Да? — постарался удивиться Саша, который об этом и сам прекрасно знал. — Странно. Он же мне встречу назначил…

— Очень жаль, — сказала тетя Валя. — Наверное, забыл.

— Как же быть? — с несчастным видом пробубнил Саша.

Он и в самом деле чувствовал себя несчастным. В этом доме жил его отец. А Саша пришел сюда как вор. Эх, если бы все оставалось по-прежнему!

— Слушай, не переживай ты так! — ласково коснулась его плеча тетя Валя. — Встреча-то по какому поводу была назначена? Скажи, вдруг мы с Асей тебе поможем?

— Что случилось, тетя Валя? — раздался вдруг слабый голос, и в дверях появилась она.

Эта, зеленоглазая. Ася.

Сестра…

Саша на нее вытаращился — и не мог оторваться.

На ней был желтенький спортивный костюмчик из «Найка» со знаменитой птичкой на груди.

Ох и бледная же она была! Но главное, что живая.

Живая!

В это время где-то вдали раздались телефонные звонки.

— Ой, это мне! — насторожилась тетя Валя. — Это срочное! Асенька, поговори с мальчиком.

И она убежала, а Саша и Ася остались вдвоем.

Он на площадке, а она в прихожей.

— Я тебя где-то видела, — вдруг сказала Ася, поглядывая на него исподлобья. — Точно — видела.

— А я тебя нет, — буркнул Саша, опуская глаза.

Где она могла его видеть? Тогда в кремле? Или… ночью, когда умирала?!

Находиться здесь вдруг стало невыносимо. Он дернулся, чтобы уйти, но послышался дробный перестук, и к Асиным ногам, обутым в махровые тапочки с кисточками, подбежал… еж.

Еж! Тот самый!

— Привет, Ахилка! — машинально выпалил Саша, и Ася даже руками своими, такими тонкими и бледными, всплеснула:

— Ой, откуда ты знаешь, как его зовут?

Вот так и засыпались шпионы!

Саша чуть язык не откусил, но толку от этого было бы мало, поэтому пришлось выкручиваться:

— Да я просто книжку одну люблю, там ежика Ахилкой звали.

— «Детство Никиты»? — оживилась Ася. — Я ее просто обожаю! Ну надо же, как странно…

— Что — странно? — настороженно глянул Саша.

— Ну, что ты ее читал. Или в школе проходили?

— По внеклассному чтению в четвертом классе — это само собой, — ответил Саша, — но мне еще раньше ее папа читал.

— А мне мама! — вздохнула Ася. — Теперь папа, а раньше мама читала. Пока не умерла.

Саша зыркнул на нее исподлобья, потом неловко пробормотал:

— Жалко… ну, что умерла. А я думал, эта тетенька, — он мотнул головой в сторону комнаты, откуда доносился голос тети Вали, оживленно болтавшей по телефону, — твоя мама.

— Это мамина сестра, — объяснила Ася. — Младшая. Она скоро замуж выходит, это ее жених позвонил. Он в командировке в Крыму, мост через Керченский пролив строит, представляешь? Тот самый мост! Они по телефону часто болтают, договариваются, когда она к нему поедет. Слушай, а что ты до сих пор на площадке торчишь?

— Так ты меня не пригласила, — пожал Саша плечами.

— Так проходи! — засмеялась Ася.

Саша уже занес было ногу через порог, но понял, что не сможет войти в комнату, куда его занесло на лоскуте лунного света, обметанном черной змеей. Не сможет войти в комнату, где он смотрел в Асины глаза и желал ей смерти!

— Нет, — буркнул угрюмо. — Я пойду. Некогда мне.

— Да погоди! — Ася схватила его за руку — Сашу будто током дернуло. — Тебе папа-то зачем был нужен? По делу?

— Ага, по делу.

— Да по какому, ты скажи! — засмеялась Ася.

И Саша понял, что надо или решаться, или уходить ни с чем.

— Я хотел у Василия Николаевича ежа попросить, — со всей доступной наглостью ляпнул он.

— Ахилку? — изумилась Ася.

— А что, у тебя другой есть? — пробурчал Саша.

— Только этот, — покачала головой Ася. — А зачем тебе еж? И откуда ты знаешь, что он у меня есть? Тебе мой папа сказал? А папу моего ты откуда знаешь?

Вопросы сыпались как град, как выстрелы. И ранили буквально до крови. Саша втянул голову в плечи. Он устал от разговора с Асей, он просто болел от разговора с ней!

— Да погоди ты, не уходи! — Она продолжала тянуть его за руку. — Не хочешь говорить — не надо. Нужен тебе Ахилка — бери. Только ухаживай за ним хорошо. Молока ни в коем случае не давай.

— Почему? — ошалело спросил Саша. Он имел в виду, почему она так спокойно отдает Ахилку, почему поняла, что еж в самом деле отчаянно нужен незнакомому мальчишке, который вдруг приперся к ее отцу и ничего не хочет толком объяснить, только бурчит что-то невнятное… Но Ася решила, будто он спрашивает, почему Ахилке нельзя молока давать! И, наконец выпустив его огнем горящую руку, болтала, вытаскивая из-под вешалки небольшую обувную коробку, ставя ее на пол, поворачивая набок и осторожно закатывая туда ежа, который мигом свернулся клубочком, выставил иголки, но не фырчал, не пытался убежать и не противился, словно ничуть не возражал против предстоящего путешествия:

— Потому что от молока у ежей болит живот! Они, конечно, его очень любят, но взрослым ежам оно вредно. Вот, я тебе дам корм, — она метнулась в кухню и через секунду выскочила с небольшим пакетом в руках. — Тут дня на три хватит. Или он тебе на подольше нужен?

— Да нет, думаю, я его через три дня точно верну, — растерянно пробормотал Саша, впервые задумавшись о том, какая судьба ждет Ахилку. Ну понятно, что бороться со змеей. А это вообще реально?! Конечно, Лукиан говорил, что ежи истребили всех змей в том городе… как его… в Пафлагонии, что ли, — но вдруг там какие-то особенные ежи были?! Вдруг Ахилка погибнет? И что Саша тогда скажет Асе?!

— А правда, что ежи могут убивать змей? — спросил он, и Ася кивнула:

— Конечно. Не так ловко, как мангусты. Но все же могут. И плавают хорошо. А помнишь, на картинках в книжках нарисовано и в мультиках показывают, будто ежи на иголках переносят яблоки и грибы?

— Ага.

— Так вот, это неправда, — засмеялась Ася. — Самое большее, что еж может на себя наколоть, это листья, и то на них надо валяться. Не будет же он на грибах и яблоках валяться! Эту легенду еще Плиний Старший выдумал, а все ее повторяют, потому что она смешная и милая такая, правда?

— Кто выдумал? — озадачился Саша.

— Плиний Старший, — повторила Ася, — древнеримский историк. Слышал про такого?

— Нет, — выпалил Саша. — Зато я про Лукиана слышал. Это такой древнегреческий писатель! Все, спасибо, я пошел!

Он подхватил с пола коробку с Ахилкой и с Ахилкиным кормом и кинулся вниз по лестнице. На повороте, на полуплощадке, обернулся: Ася стояла в дверях и смотрела ему вслед.

— Береги Ахилку, — сказала она. — Поставь ему лоток или хоть газетку на пол положи. Еще он мясо любит… Нет, ну где же я тебя все-таки видела?!

— Забей, не видела ты меня нигде и никогда! — крикнул Саша, у которого нервы окончательно пошли вразнос, и понесся вниз не оглядываясь.

Вот ужас, вот где ужас… Впервые в жизни тебе понравилась девчонка — а она твой враг. Но самое главное — она твоя сестра!

* * *

День близился к вечеру. Весь его Саша провел в уходе за Ахилкой. Лотка не нашлось — пришлось пожертвовать крышку от старой кухонной вакуумной хранилки. Саму хранилку Саша еще в далеком детстве нечаянно поставил на газовую плиту. Мама ее почти сразу сдернула, но поздно: хранилка продырявилась, пришлось ее выбросить. А крышка осталась. Ни к чему другому она не подходила, валялась просто так, а вот теперь очень даже пригодилась. Ахилка ее мигом освоил, а потом начал бродить по кухне, подергивая носом. Саша насыпал ему в блюдце сушеных стрекоз, но еж отвернул от них мордочку и потопал к холодильнику. Встал около него и начал требовательно фыркать.

— Умный какой! Все понимает! — пробормотал восхищенно Саша.

Наскреб на дне кастрюли остатки вареного мяса, нарезал сыра, яблока, положил в другое блюдце — все это было принято Ахилкой с горячим одобрением, а на десерт и стрекозы сгодились. Аппетит у зверька оказался исключительный!

Потом Саша попытался провести опыт — наколоть на ежиные иголки яблоко, но опыт не удался. Пожалуй, Ася сказала правду! Наверное, и про молоко было правдой, но тут Саша не стал рисковать и проверять.

Наевшийся Ахилка обошел, постукивая когтями, комнаты, выбирая себе место поуютней, забился за Сашин диван и захрапел. Причем довольно громко! Саша надеялся, что к ночи он выспится и проснется. Все-таки ежи относятся к ночным животным.

В отличие от человеческого (даже папиного!), ежовый храп не раздражал, а успокаивал. Саше даже спать захотелось! Улегся на диван, под которым храпел Ахилка, и закрыл глаза. И тотчас поплыл, поплыл сон…

Снился ему парк, ночь и тишина. Снилось, будто идет он по траве к тому самому кусту, где находится дромос, и вдруг слышит из-под земли чей-то слабый-слабый голос — такой слабый, что и слов не разобрать. Приглядевшись, понимает, что голос доносится из-под земли, и наконец видит откуда: из какого-то красно-черного пятна. Но вот вместо этого пятна появляется глубокая прямоугольная яма. Саша становится на колени на самом краю, заглядывает в нее и видит: на дне лежит человек, до подбородка укрытый чем-то черным. Впрочем, и волосы у него тоже очень черные, так что лицо кажется белым пятном. Внезапно человек открывает глаза — и из них вырываются две струи черного дыма, свиваясь в одну. Но это уже не дым, а змея, которая устремляется к Саше. Он с ужасом отскакивает от ямы, но змея не отстает, летит к нему, разевая пасть, а над ней парит нетопырь. Внезапно он пикирует в могилу и тотчас выпархивает оттуда, сжимая в лапках бледный лоскут, но это не лоскут, а лицо того человека, который лежал в яме! Лицо, отделенное от тела, от головы, — просто ЛИЦО!

Саша с воплем сел на диване, прижимая к себе подушку, словно надеясь спрятаться за ней от всей этой жути.

В комнате было полутемно — за окном густели сумерки.

Сопя, фыркая и кряхтя, из-за дивана выбрался Ахилка и затопал на кухню.

Саша вспомнил, что днем еж опустошил свои тарелочки, и тоже пошел на кухню. Опять нарезал ему сыра и яблок (мясо кончилось), без всякой охоты поел и сам, да еще шлифанул прошлогодним смородиновым вареньем. На самом деле варенье Саша не любил, тем паче смородиновое, но сейчас просто необходимо было срочно успокоиться. Сладкое — лучший транквилизатор, говорила мама, а уж она в сладком знала толк, недаром в их доме зефир, мармелад, шоколадные конфеты и вафли дольше одного дня не залеживались, сколько бы ни было куплено!

После варенья в желудке стало потяжелей, а на душе полегче. Саша посмотрел на часы: время приближалось к десяти. Наверное, за ним вот-вот зайдет Ангелина Богдановна. Саша переоделся в черные джинсы и черную футболку, которую пришлось искать довольно долго. Все-таки в черном он будет менее заметным в темноте, чем во всем светлом.

Время шло, но соседка не приходила. Саша забеспокоился. Не то что бы он вот так прямо рвался в бой — наоборот, его ощутимо потряхивало, но ведь известно: ожидание страшного события пугает даже больше, чем само это событие!

Наконец ждать надоело. Может быть, стоит зайти за Ангелиной Богдановной? Помочь ей нести руку-воровку и еще какое-нибудь оружие для предстоящего «последнего и решительного»?

Саша посадил Ахилку в ту же самую коробку, в которой принес его от Аси, — и внезапно сообразил, что не знает, где живет Ангелина Богдановна! Он никогда не был у нее в квартире. Может, это вообще в соседнем подъезде находится?

Хотя нет, вряд ли. Вчера утром Ангелина Богдановна примчалась в халате, надетом на ночную рубашку, вся растрепанная. Вряд ли она бежала в таком виде по двору из одного подъезда в другой! Значит, квартира ее где-то здесь. Но где?!

Пытаясь пробудить свою память, Саша прошелся по всему подъезду, поочередно замирая перед каждой из трех дверей на каждом из четырех этажей и качая головой. Вернулся к своей двери и остановился перед ней, чувствуя себя дурак дураком. Он знал всех жильцов своего подъезда. Он ведь вырос здесь! Но Ангелины Богдановны среди них не было… и в то же время она была!

Когда она тут поселилась?

Как Саша ни старался, он так и не смог вспомнить Ангелину Богдановну до того момента, когда встретил ее в парке и впервые услышал это странное слово — савватистис. Нет, еще раньше мама позвонила и сказала, что деньги на еду ему даст Ангелина Богдановна. И Саша тогда ничуть не удивился, не спросил, кто это такая, и когда увидел ее, тоже не удивился, а просто подумал, что Ангелина Богдановна иногда бывает похожа на старшеклассницу. Но только сейчас осознал, что не слышал о ней раньше, не видел ее до этого момента ни разу. Ни разъединого разочка!

Уму непостижимо… Ну ладно, ее не было раньше, но потом-то она появилась! Как же ее найти?!

Стоило Саше в полном, безнадежном отчаянии подумать об этом — и дверь его квартиры вдруг обвело синим пламенным прямоугольником, как это было минувшей ночью, а потом он обнаружил, что это вовсе не его дверь, самая обычная, металлическая, темно-бордовая, так называемая сейфовая, а совершенно другая: не железная, не деревянная, не «под мрамор», а самая настоящая мраморная, с бронзовыми, позеленевшими от времени полосками по углам и двумя тяжелыми бронзовыми ручками. В месте стыка двух створок мерцало знакомое синее пламя.

В горле мигом пересохло, Саша с перепугу чуть не выронил коробку с недовольно фыркнувшим Ахилкой, но все же набрался храбрости и сначала толкнул дверь, а потом, когда створки не сдвинулись с места, решился взяться за одно из бронзовых колец и потянуть на себя.

К его изумлению, кольцо оказалось не таким уж тяжелым, и дверь сразу открылась. Правда, за ней царило то же самое синее, блестящее, хоть и не ослепляющее свечение, и Саша помедлил мгновение, прежде чем решился переступить через высокий мраморный порог. Казалось дико странным, что вот это — неизведанное, синее, сверкающее, непостижимое — находится в двери его квартиры и, собственно говоря, в самой квартире!

За дверью никого не было, но Саше на миг почудилось, будто сквозь него что-то прошло — и в то же время его словно холодной волной окатило. Он отпрянул было, но тотчас шагнул вперед и, как бы прорвавшись сквозь синий блестящий занавес, очутился в просторном беломраморном зале с высокими окнами, которые выходили в такую же сияющую синеву. Выглянуть в окно Саша ни за что не решился бы, да и не до того ему было: он увидел, что на мраморном столе, находившемся посреди зала, лежит запеленатая в скотч рука-воровка!

Вид этого скотча, такого обыкновенного для того мира, где только что находился Саша, и такого необыкновенного для этого зала, в котором было что-то нереальное, потустороннее (хотя нет, не что-то — в нем все было нереальное и потустороннее!), потряс Сашу до глубины души — и в то же время, как ни странно, заставил его смириться со всем, что бы ни случилось в дальнейшем, каким бы странным, пугающим и опасным грядущее ни оказалось.

Рядом с рукой-воровкой лежал небольшой нож с желтой костяной ручкой, стоял маленький глиняный кувшинчик, а еще лежала плоская восковая табличка, на которой было что-то нацарапано.

Точно такие же восковые таблички Саша видел на Крите, в Ираклионе, — в Археологическом музее. В те незапамятные времена, когда до Греции еще не добрался из Египта папирус, на воске писали металлическими или каменными стилосами и хозяйственные заметки, и письма, и даже книги.

Саша не сомневался, что это все ему оставила Ангелина Богдановна. Но где она сама?!

Он осторожно взял табличку — и остолбенел при виде крючков, которыми она была испещрена: «Δορογου Αλέξανδρος, δορογου Σαββατιστής! Ιδτι προτιβ βραγα τεβε πριδετςα οδνομу…»

Ахилка в коробке часто запыхтел. Возможно, он тоже ничего не понимал. Вполне вероятно, между прочим!

Сначала зарябило в глазах от ужаса, потому что показалось невозможным хоть что-то разобрать, но, включив мозг, Саша увидел, что все не так уж страшно. Это, конечно, записка от Ангелины Богдановны. Она написала русские слова буквами греческого алфавита, вот в чем дело! Почему — можно было только гадать. Может быть, потому, что невозможно было в этом зале писать стилосом на восковой табличке иначе… В любом случае буквы эти были знакомы Саше. Во время поездки на Крит они с родителями выучили не только несколько обязательных греческих слов, вроде «калимера», «калиспера», «евхаристо» и «паракало», что значило «добрый день», «добрый вечер», «спасибо» и «пожалуйста». Они также выучили — просто из любопытства! — греческий алфавит, некоторые буквы которого были удивительно похожи на русские, а некоторые совершенно ни на что не похожи, особенно строчные. И сейчас Саша этот алфавит сразу вспомнил и практически запросто прочитал первую строчку: «Дорогой Александр, дорогой Савватистис! Идти против врага теве придетса одномо…»

Саша вспомнил, что в греческом нет букв Б, Я, У, отсюда и взялись «теве», «придетса» и «одномо». Но разобрать эту фразу оказалось куда проще, чем смириться с ее смыслом!

То есть как это: идти против врага придется одному?! Да вы что, друзья-товарищи-савватистисы?! Сначала Савва покинул Сашу, теперь его бросила на произвол судьбы Ангелина Богдановна… Но разве он справится с этой бандой вриколасов — один?!

Чувствуя, как дрожат руки, Саша так и впился глазами в вязь остальных строк, разбирая их значительно быстрее: «Не бойся. Покрой плечи мазью из сосуда, но футболку не надевай. Стилет освободит руку-воровку и защитит тебя. Смотри на врага поверх лезвия. На дромос не ходи! И не забудь потом вернуть руку Шишку Ошаре, а Ахилку — Асе».

В связи с отсутствием в греческом алфавите букв Ш и Щ Ангелина Богдановна написала «захитит» вместо «защитит» и «Хихко Охаре» вместо «Шишку Ошаре», поэтому Саша не удержался от нервического хихиканья. Но гораздо интересней было другое: откуда Ангелине Богдановне известно, что ежа он взял у Аси и что его зовут Ахилка?! А ведь она знала об этом заранее, еще когда говорила: «Днем тебе придется найти ежа. Где угодно, но найти! Даже если придется совершить то, что тебе кажется невозможным!»

Она заранее знала, что встреча с Асей будет казаться Саше чем-то невозможным…

Ладно, пора перестать удивляться тому, что с ним происходит. Пора привыкнуть к невероятному. Самое невероятное, строго говоря, впереди: битва с вриколасами. Интересно бы знать, чем все кончится… Хотя, если Ангелина Богдановна напоминает, чтобы он вернул хозяевам руку-воровку и ежа, значит, теоретически Саша останется жив…

Хорошо бы и практически!

И тут он заметил еще одну фразу. Она выглядела так: «Έβδομη ημέρα μάγος θα κερδίσει!» Попытка перевести ее привычным способом оказалась обречена на неудачу, ибо смысла в этих словах, даже будь они написаны русскими буквами, не нашлось никакого. «Евдоми имера магос тха кердизеи!» — вот что получилось.

На всякий случай Саша выучил эту тарабарщину наизусть. Как ни странно, после этого ему несколько полегчало.

Наконец он стащил с себя майку и вылил на ладонь немного масла из кувшинчика. Оно было светло-синим и приятно пахло ванилью. «И тут, конечно, не обошлось без гелиотропа!» — подумал Саша, и стало еще легче на душе. Натер маслом плечи, с удовольствием вдыхая запах ванили, потянулся было за футболкой, но вспомнил наказ Ангелины Богдановны не надевать ее и отдернул руку. Да, зря искал маскировку! Теперь его белую незагорелую грудь и спину в темноте парка только слепой не заметит. А может быть, это масло невидимости? Нет… Он себя отлично видел, к сожалению.

Ну ладно, время покажет, что это за штука.

В комнате по-прежнему было довольно светло, но сияющая синева за окнами сменилась глухой темнотой, и Саша понял, что пора идти. Окинул комнату взглядом, чтобы проверить, не забыл ли чего. Нет, все его боевые единицы налицо: еж Ахилка в коробке, рука-воровка в скотче, нож с костяной ручкой на столе.

Саша сунул нож за ремень джинсов, и это такое взрослое, ковбойское, киношное движение здорово его приободрило! Потом взял коробку с фыркающим и сопящим Ахилкой, руку-воровку, свою футболку — и пошел к мраморной двери. Нырнув в синюю мглу, очутился на лестничной площадке. Та же прохладная волна, которая встретила его, прошла через него обратно. Створки бесшумно сомкнулись за спиной, и, когда он обернулся, мраморной двери уже не было: осталась только темно-бордовая сейфовая дверь его квартиры.

Саша обреченно вздохнул, смиряясь со всем, что произошло, и со всем, что еще произойдет с ним, бросил футболку на коврик под дверью и побежал вниз по лестнице.

Перед тем как нажать на кнопку домофона и выйти из подъезда, он замер.

Надо было решить, что делать. Выработать план действий! Но в голове вертелось одно «Евдоми имера магос тха кердизеи!», что здорово мешало думать.

Саша протянул руку к кнопке, но тут его словно кто-то одернул и заставил сделать шаг назад, к той стене, где располагался выключатель. Не хотелось, чтобы его кто-нибудь увидел — голого по пояс и с очень странным багажом!

Он погасил свет, открыл дверь, шагнул через порог — и дыхание перехватило, потому что привычный дворик с маленькой детской площадкой и гаражами, которые виднелись из-за кустов сирени, вмиг исчез, а все вокруг заволокла полная и кромешная тьма.

* * *

Показалось, стемнело во всем мире, на всех материках, во всех часовых поясах, во всех городах и странах, на земле и на небе! Ничего не было видно — ни-че-го!

И входить в эту темноту, вернее, погружаться в эту темнотищу, в которой словно бы растворился мир, у Саши не было никакого желания. Он даже попятился и чуть не свалился, наступив на порожек подъезда.

Это вернуло ощущение реальности и помогло собраться с духом. Если на месте порог, а плечом ты ощущаешь холод металлической двери, значит, мир никуда не делся, а что темно — ну подумаешь, ночью всегда темно!

Подбадривая себя таким нехитрым образом, Саша прижал коробку с притихшим Ахилкой и руку-воровку к груди, чтобы не дай бог не выронить, если невзначай споткнется или оступится в темноте, а свободной рукой пошарил там, где должны были находиться перила.

Перила, на счастье, никуда не делись, так же как и ступеньки, так же как и стены дома, придерживаясь за которые Саша благополучно добрел до угла и вышел на тротуар.

Здесь дела пошли хуже. Нужно было пересечь дорогу, чтобы дойти до парка, — но как это сделать? Саша представлял, в каком направлении идти, но в тишине и темноте, воцарившейся в мире, то и дело раздавались звуки, очень напоминающие рев моторов. Да, по Белинке автомобили гоняли ночью, конечно, реже, чем днем, зато с куда большей скоростью, — и как умудриться перейти на противоположную сторону, когда не видно ни этих машин, ни светофоров, ни вообще чего бы то ни было?!

Несколько раз Саша уже готов был ринуться вперед, но почти сразу ощущал резкое дуновение и рев, означавшие, что вот только что мимо промчался автомобиль. Шагни он на дорогу — и одним савватистисом стало бы меньше…

Хотя им и сейчас меньше. Толку-то от савватистиса, который нерешительно топчется на месте! Надо идти. Во что бы то ни стало!

И в это самое мгновение от его ног протянулась вперед слабо светящаяся, но отчетливо различимая разноцветная мозаика, которую он уже видел однажды.

Дромос! Это высветился дромос, указывая ему путь!

Стоп. Ангелина Богдановна предостерегала: «Не ходи на дромос!»

Ладно. На дромос он не пойдет, но дорогу-то пересечь всяко надо. Придется сделать вот что…

Саша рванулся вперед, стараясь бежать как можно ближе к дромосу, чтобы не сбиться, но все же не наступая на него. Машины, это было слышно, пролетали и впереди, и позади, и за спиной, но он был вполне цел и жив, когда ощутил под ногами не асфальт, а траву газона.

Ага! Получилось! Еще несколько шагов — и он окажется в парке.

Оглянулся на дромос — и отпрянул: мозаичная дорожка горела мутным красно-черным пламенем, не дающим ни жара, ни дыма, однако Саша точно знал, что это пламя чьей-то ярости. Кажется, он даже слышал какой-то звук, напоминающий не то сдавленное разочарованное рычание, не то злобный приглушенный клекот…

Да, не вспомни он о предупреждении Ангелины Богдановны — что же было бы?! Даже подумать об этом страшно… а впрочем, какой смысл переживать из-за того, чего не произошло?

После того как зловещее пламя погасло, тьма показалась еще более непроглядной. Однако ненадолго. Впереди забрезжило что-то призрачно-серебристое, и чем дольше Саша всматривался в этот свет, тем отчетливей видел, что его источают довольно странные предметы, собранные в парке. Среди них были кресты, тумбы, какие-то статуи…

Стоп. В парке Кулибина ничего подобного не было! Там была детская площадка с качелями, горками и домиками. А здесь что-то совсем другое… Куда он забрел? Заблудился?

«Да ведь это же надгробия!» — внезапно догадался Саша. Он заблудился, да, но не в пространстве, а во времени: попал не в парк Кулибина, а на Петропавловское кладбище, каким оно было раньше, давным-давно!

Дрожа от прохладного ветерка и, конечно, от страха, Саша осторожно брел по дорожкам среди оградок и надгробий и растерянно вглядывался в имена похороненных здесь людей. Некоторые разбирались с трудом, но некоторые читались легко: городской голова Федор Петрович Переплетчиков, поэт Леонид Григорьевич Граве, Иван Петрович Кулибин, мастеровой, Акулина Ивановна Каширина, Федор Матвеевич Пулби, Иван Алексеевич Афанасьев, Адольф Фердинанд Стенстрем, купец второй гильдии Светлан Степанович Богров, литератор Александр Серафимович Гациский…

Гациский! Саша встрепенулся, словно доброго друга встретил! Положил руку на овальную вершину замшелой гранитной тумбы, на которой было начертано это имя, и прошептал:

— Здравствуйте, Александр Серафимович! Здравствуйте, савватистис!

Это слово произвело потрясающий эффект! Буквально под ногами вспыхнуло что-то красно-черное, и Саша обнаружил, что, сделай он еще шаг, — провалился бы в какую-то жуткую ямину. Отпрянул и смог удержать равновесие только благодаря надгробной тумбе Гациского, за которую уцепился как за соломинку. В это мгновение он отчетливо расслышал то же самое разочарованное сдавленное рычание, которое уже слышал на призрачном дромосе, и понял, что и здесь ему была расставлена ловушка. От первой его спасло воспоминание об Ангелине Богдановне, здесь — обращение к Гацискому. К савватистису!

Да, его продолжают оберегать свои, но и самому зевать не стоит.

Однако тому, кто расставил ловушку, явно не понравилось, что Саша ее избежал.

Только что рука ощущала вековой холод камня — и вдруг под ней оказалась пустота. Саша испуганно смотрел, как разрушаются на мелкие осколки, а потом и обращаются в прах окружающие его надгробия и кресты. Исчезло серебристое свечение, и снова все покрылось тьмой.

— Вот уж правда хоть глаз выколи, — пробормотал он, чтобы себя приободрить, но от звука своего голоса, который канул в плотную тьму, стало еще страшней.

Саша умолк, настороженно всматриваясь, вслушиваясь, принюхиваясь к тишине. Пахло травой, сыростью. Над головой мирно шелестели листья, но Саше казалось, он чувствует чьи-то недобрые взгляды, устремленные на него. Да, в черной футболке был бы куда менее заметным! А впрочем, лицо все равно белеет в темноте…

Он медленно поворачивался на месте, не зная, куда идти, что делать, но всем своим существом ощущая, что на него вот-вот нападут.

Откуда? Неведомо. Кто? Ну, это более или менее понятно…

Не пора ли распаковать руку-воровку? Вот только удастся ли держать ее под контролем, не вырвется ли она и не убежит ли на привычный промысел?

На всякий случай Саша вытащил из-за пояса нож — и это движение словно бы дало знак к действию!

Высоко над головой что-то слабо засветилось. Это была луна, осветившая окрестности, и Саша увидел, что опять находится в парке Кулибина. Оглядевшись и нигде не обнаружив опасности (что вовсе не означало, будто ее на самом деле нет!), Саша посмотрел на луну.

Было нечто коварное и зловещее в ее бледном свете. Чудилось, это единственный глаз какого-то существа и оно все знает, все видит, но ничего не подскажет Саше, потому что желает ему зла.

Он все смотрел и смотрел вверх как зачарованный. Казалось, лунный лик увеличивается, приближается, колышется под легким ветерком… и внезапно Саша сообразил, что это вовсе не луна приближается — это на него медленно опускается лоскут лунного света, обметанный по краям черной нитью-змейкой. И сейчас накроет его!

В то же самое мгновение нож вырвался из его пальцев и врезался в скотч, спеленавший руку-воровку. Саша от неожиданности выронил ее. В один взмах ножа липкие путы слетели с руки и упали на землю. Защелкали словно кастаньеты уставшие от безделья пальцы, быстренько размялись — а потом рука взлетела в воздух, вцепилась в бледное пятно и дернула его вниз с такой силой, что вместе с ним сверзился и… нетопырь, не успевший разжать свои коготки.

Вновь взлететь ему не удалось: одним ударом рука-воровка отправила нетопыря прямиком на валявшийся неподалеку скотч, который мигом склеил жертве лапы, и чем больше нетопырь трепыхался, тем крепче приклеивался. Нетопырь верещал гнусным хриплым писком, однако Саше было не до него!

Обломанные, но не утратившие боевых качеств пальцы руки-воровки подцепили зловещую черную обметку и дернули так резко, что вырвали одним движением! Змея несколько мгновений висела в костяных пальцах, словно не в силах понять, что произошло, но через мгновение очухалась и скользнула в траву. Однако нож взлетел в воздух и вонзился в землю перед ней. Обогнув препятствие, она устремилась прочь. Нож вырвался из земли и снова преградил ей дорогу, но змея с легкостью ускользнула.

Коробка, которую Саша в полной растерянности прижимал к себе, вдруг так и заплясала в его руках, и он вспомнил, кто там находится. Ахилка рвался в бой!

Саша поспешно поставил коробку, открыл ее — и серый колючий комок выкатился вон со скоростью дробинки, вылетающей из ствола духового ружья!

Он сразу оказался около змеи, и та, или услышав, или почуяв его приближение, развернулась к нему и, подняв голову, злобно зашипела.

Ахилка приближался медленно, свесив боковые иглы до земли. Защищает лапки, понял Саша. А вот на лбу иглы были грозно выставлены вперед, так что змее стоило крепко поостеречься, прежде чем атаковать мордочку — самую незащищенную часть ежа.

Змея взвилась, готовясь к нападению, прыгнула, но Ахилка оказался проворней и успел ускользнуть, а потом цапнуть ее за спину. Она развернулась, однако перед ней уже лежал туго свернутый комок встопорщенных игл, и как ни пыталась змея, она не смогла даже коснуться ежа, не причинив себе боли.

Она отползла, готовясь к новому нападению, но Ахилка стремительно развернулся и цапнул змею еще раз. Ее шипение показалось истошным криком, и Саша заметил, что двигается она уже не так проворно, как прежде.

«Да ведь Ахилка ломает ей позвонки!» — догадался он, и в следующее мгновение еж опять ринулся в атаку.

Исход битвы был уже предрешен. Вскоре змея стала не чем иным, как слабо шевелящимся кусочком мяса. Она пыталась грозить, разевая пасть и шипя, но Ахилка прикончил ее, перекусив шейные позвонки. Черная зловещая лента неподвижно распростерлась в траве, а еж, отряхнувшись, с таким выражением, которое нельзя было назвать иначе как брезгливостью, неспешно вернулся в коробку.

«Неужели все кончилось?» — подумал Саша ошеломленно.

Но он ошибался.

Рука-воровка, которая все это время смирно лежала на траве, словно наблюдая за битвой, видимо, заскучала и решила стащить хоть что-то, до чего могла дотянуться. Для начала она вцепилась в нож, о котором Саша совершенно забыл, — и тот вмиг исчез. А потом рука точно так же проворно прибрала и скотч, сдернув его с лапок и крыльев нетопыря.

Тот развопился от боли, но не замедлил воспользоваться свободой, прежде чем цепкая клешня руки-воровки дотянулась и до него. Он метнулся к лоскуту лунного света и вновь поднял его в воздух. Опять бледное пятно нависло над Сашей, и тут он сплоховал, решив, что, если змея убита, опасности больше нет. Наверное, он успел бы отскочить, однако замер, околдованный потрясающим зрелищем: лунное пятно повисло вертикально, забилось, вспучилось, приобрело черты безглазого человеческого лица — и потом и впрямь стало этим лицом: с черными глазами, с черным зловеще искривленным ртом… Это было лицо Александра, вриколаса Александра!

Тотчас кусок земли, над которым реяло лицо, резко поднялся, приобретая очертания фигуры человека в черной одежде, лицо прильнуло к его голове, впадина кривого рта приоткрылась, и тяжелый, словно бы тоже черный голос позвал:

— Александр!

У Саши перехватило дыхание, все ссохлось во рту, он не мог произнести ни слова — замер безмолвно.

Вриколас смотрел на него, словно ожидая ответа, и Саше вдруг показалось, что в его непроглядных глазах что-то проблеснуло, в них появилось некое живое выражение, рот исказился в ухмылке, а в голосе послышалась издевка:

— Александр?

Саша понял, что в глазах врага блеснула насмешка: да, он смотрел насмешливо, с презрительной снисходительностью на неподвижного мальчишку, который онемел и остолбенел от страха перед всесильным вриколасом, — на этого слабака и труса, который почему-то возомнил, что он может стать савватистисом!

«Савватистис! — вспомнил Саша. — Да ведь я же савватистис!»

Вспышка стыда вернула ему самообладание, и он выкрикнул — пусть хрипло, но громко и с вызовом:

— Да, я Александр! Да, я савватистис! А ты вриколас и убийца!

Вриколас Александр издал громкий рык и взмахнул широкими рукавами своего одеяния. Нетопырь метнулся к нему и словно прилип к его груди, влился в него — и вместо рук у вриколаса развернулись кожистые крылья, такие же, как у нетопыря, только размашистые, широченные, могучие. Его плащ забился, заструился — и слетел с него. Саша увидел, что у вриколаса туловище козла, козлиные ноги, вот только голова и лицо оставались прежними, но теперь не было в его взгляде снисхождения — только смертельная ненависть.

Вриколас с силой пнул руку-воровку, которая лежала на траве — возможно, тоже двинуться не могла от изумления или страха, если кости умеют удивляться или пугаться! Рука взлетела в воздух, с силой врезалась в ствол дерева и… разлетелась в прах!

Другим копытом козел так же метко отшвырнул нож, и костяная ручка при ударе о дерево сломалась. Лезвие упало в траву.

А потом вриколас одним скоком оказался рядом с Сашей. Тот увернулся, поскользнулся, чуть не упал, оперся о землю, чтобы удержаться, — и почувствовал пальцами лезвие ножа. Схватил его, чувствуя, что порезался, да сильно, кровь так и хлынула, но сейчас было не до боли: надо спасаться!

Вриколас снова кинулся к нему, низко наклонив голову, и Саша отчетливо разглядел черные рога, которые вырастали из лба Александра. Сейчас чудовище нанесет удар…

Саша отпрыгнул как мог дальше, снова потерял равновесие, начал падать — но не упал, а завис над землей. Резкая боль в плечах заставила его вскрикнуть, а потом что-то зашумело за спиной, вздернуло его в воздух…

Это крылья, у него появились крылья!

Мазь, которую оставила Ангелина Богдановна… мазь, которая пахла ванилью, как цветы гелиотропа… «Прекрасное растение! И очень полезное. Между прочим, входит в состав летательной мази», — словно бы услышал Саша слова своей загадочной соседки. Да, не зря она велела не надевать футболку: одежда помешала бы крыльям развернуться!

Говорят, что руки бывают умнее головы, — ну так вот, эти гелиотроповые крылья точно оказались умнее ошарашенной Сашиной головы! Они помогали быстро подниматься и резко пикировать к земле, помогали ловить воздушные струи и пользоваться ими, они помогали уворачиваться от врага, потому что вриколас на крыльях нетопыря тоже взмыл в воздух, но в полете чувствовал себя куда более уверенно, и если бы не умные крылья, Саша уже двадцать раз был бы пронзен рогами или сбит ударами копыт.

Но внезапно враг исчез. Саша, паря в вышине, вертел головой так, что она едва не откручивалась от усердия. Но не было, не было никого поблизости: вриколас-козел-нетопырь словно бы растаял в ночном небе или сквозь землю провалился! Однако Саша чувствовал, что опасность рядом. Но где она? С какой стороны ждать нападения? Как ни вглядывался он в небо и землю, ничего не видел, только все крепче и крепче сжимал в руке лезвие ножа, не обращая внимания на боль и струящуюся кровь.

Лезвие… Ангелина Богдановна писала, что надо смотреть на врага поверх лезвия!

Саша приставил его к переносице — и в то же мгновение с глаз словно бы пелену сорвали: прямо перед собой он увидел вриколаса.

С криком Саша метнул нож, особо не целясь — просто рефлекторно бросил свое единственное оружие в это страшилище.

Он не промахнулся: нож пронзил щеку вриколаса! Струя черной бурлящей жидкости хлынула из раны. Издав жуткий вопль, в котором смешались человеческий стон, пронзительный писк нетопыря и рев раненого козла, вриколас вскинул переднюю ногу, которая тотчас обратилась в человеческую руку, вырвал нож из раны — но сразу выронил его. Рука безвольно повисла, на глазах ссыхаясь и превращаясь в подобие обугленной головешки. Раздался еще один страшный крик. Видимо, нож оказался отнюдь не безвреден для этой нечисти!

Саша перевел было дух, но обрадовался рано: у него теперь не было никакого оружия — нож канул в траву, — а у вриколаса оставались три ноги и рога! И крыльями разъяренная тварь владела куда лучше.

Кажется, Саша уже знал небо над парком как собственный двор, но в этом просторном небе, как в том тесном дворике, спрятаться было негде: везде его подкарауливал враг.

Сил сопротивляться не осталось. Да еще и мазь, очевидно, утратила силу: крылья повиновались все хуже.

Теперь Саша понимал, что чувствует мотылек, который пытается увернуться от сачка! Вриколас нависал сверху, гнал к земле, где уже зияло что-то красно-черное… та самая яма, которую Саша видел во сне!

«Все, конец! — смятенно подумал он. — Сейчас бы какой-нибудь засадный полк, как у Дмитрия Донского, не помешал! Ну хоть бы кто-нибудь пришел на помощь!»

Но кто придет ему на помощь против вриколаса Александра?!

И вдруг осенило! Саша закричал так громко, как только мог:

— О Геракл, избавитель от зла! О Зевс, отвратитель несчастий! О Диоскуры-спасители! Помогите!

Ох как полыхнуло в небесах, как рассекло темноту разноцветными жгучими молниями: огненно-желтыми, сияюще-зелеными, пронзительно-синими, ярко-алыми! Саша никого не видел, но чувствовал чье-то присутствие в небесах, и ощущение мощной силы, которая в нужный момент явилась на подмогу, ободряло его безмерно.

Однако постепенно он понял: тут что-то не так. Происходило что-то странное. Молнии били во вриколаса, но… попади хоть одна из них во врага, она повергла бы его в прах! Она сверзила бы его наземь! Она уничтожила бы его! Однако на подлете к чудовищу молнии словно бы утрачивали свою силу, поражали его не так метко, как могли бы. Да, вриколас утрачивал силу, да, он опускался наземь, да, он проваливался в свою черно-красную могилу — но медленно, так медленно, что Саша отчетливо мог разглядеть сардоническую улыбку, в которой кривились черные губы, и расслышать последние слова:

— Твое имя… твоя кровь…

Тут вриколас канул наконец в могилу, и земля сомкнулась над ним.

Однако вздохнуть с облегчением Саше не удалось: крылья окончательно утратили силу. Более того, они снова втягивались в плечи, они исчезали! Саша падал, падал, беспомощно трепыхаясь в воздухе, но в тот самый миг, когда, казалось, он неминуемо разобьется, чьи-то руки обхватили его и помогли мягко опуститься на землю.

Перед глазами все мелькало, кружилась голова, ломило от напряжения плечи, ноги подкашивались, но вдруг раздался голос, который вмиг заставил его забыть о боли и усталости:

— Ты справился, савватистис! Ты победил!

Перед ним стояла Ангелина Богдановна: как всегда в белом платье с синими узорами по подолу, с браслетом, в котором мягко мерцал синий гелиотроп, и пахло от нее гелиотропами…

— Это вы меня поймали, когда я падал? — ошеломленно пробормотал Саша.

Она кивнула.

— Спасибо! — выдохнул он прочувствованно. — Но как вы здесь оказались?

— Я все время была тут, — улыбнулась Ангелина Богдановна. — Вроде как засадный полк Дмитрия Донского! — Она заговорщически подмигнула. — В любой момент готова была прийти тебе на помощь.

— Но почему, почему вы оставили меня одного? Почему мы сразу не могли вместе все это сделать?

— Ты должен был пройти испытание, и ты его прошел, — строго сказала Ангелина Богдановна. — Ты сам все сделал, сам сражался из последних сил, сам позвал на помощь тех, кого нужно. Впрочем, я не сомневалась, что ты справишься. Я ведь тебе так и написала: «Колдун седьмого дня победит!»

— Вы это написали?! — изумился Саша. — Я ничего такого не видел!

Она лукаво прищурилась, и Саша понял:

— А, та загадочная фраза, которую я не смог перевести…

— Да, — кивнула Ангелина Богдановна. — Έβδομη ημέρα μάγος θα κερδίσει!

Саша хотел спросить, почему сразу по-русски это не написали, но не стал. И так было ясно: Ангелина Богдановна хотела, чтобы он все делал сам, ни на кого не надеясь, только на себя.

— Вот именно, — сказала Ангелина Богдановна, словно прочла его мысли.

— Ну, я все-таки был не сам по себе, — справедливости ради возразил Саша. — У меня был стилет, и рука-воровка, и Ахилка… Ой, а где Ахилка?!

— Не волнуйся, он спокойно спит в своей коробке, — улыбнулась Ангелина Богдановна. — По пути домой заберешь его.

Саше ужасно хотелось спросить, откуда Ангелина Богдановна знала, что он возьмет Ахилку у Аси, но было неудобно прямо вот так сразу начать с этого, и он заговорил о другом:

— Вриколас разбил руку-воровку. Что же мы теперь скажем Шишке Ошаре?

— Шишка простит нас, — уверенно сказала Ангелина Богдановна. — Ведь его рука пала в честном бою. Это куда почетней, чем быть воровкой, правда?

Саша кивнул и открыл было рот, чтобы спросить наконец про Асю, но Ангелина Богдановна отмахнулась:

— Это сейчас не важно!

Она взяла Сашу за руку и озабоченно поглядела на его окровавленные пальцы:

— Так вот в чем дело…

— Что? — удивился Саша. — Да ну, ерунда, мне почти не больно. Дома чем-нибудь намажу, марганцовкой промою, что ли. А может, есть какая-нибудь мазь специальная, из гелиотропа, для заживления боевых ран у савватистисов?

Он хихикнул, надеясь, что его острота будет оценена, однако Ангелина Богдановна невесело вздохнула:

— Конечно, есть, и я тебе ее дам. Но… Вроде бы и порезы не так уж велики, однако крови твоей вполне хватило, чтобы…

Она осеклась, отвела глаза.

— Чтобы что? — не понял Саша.

Ангелина Богдановна помолчала, словно не решаясь ответить, потом неохотно произнесла:

— Возможно, не следовало об этом вообще говорить, чтобы не портить тебе радости. Ты ведь победитель! Но… ты должен быть предупрежден — просто на всякий случай. Очень может быть, что ничего плохого не случится, но…

— …но вы уверены, что это плохое обязательно случится, да? — выпалил Саша, настороженно глядя на нее.

— Да, — твердо сказала Ангелина Богдановна. — Ты помнишь его последние слова? Я думаю, он вернется.

— Кто? Александр? Вриколас вернется? — воскликнул Саша.

— Да.

— Но почему?! И при чем тут моя порезанная рука?

— Не рука, — вздохнула Ангелина Богдановна. — Твоя кровь. Стилет, которым ты поразил вриколаса, был щедро обагрен твоей кровью. Она смешалась с его кровью и придала ему новых сил. Нашим помощникам, нашим покровителям — Гераклу, избавителю от зла, Зевсу, отвратителю несчастий, Диоскурам-спасителям — удалось загнать его под землю, удалось сверзить в могилу, но я думаю, благодаря твоей крови он сможет возродиться и появиться на земле вновь.

— Когда? — прохрипел Саша, у которого вдруг перехватило дыхание.

— Не знаю, — вздохнула Ангелина Богдановна. — Может быть, скоро, может быть, нет. Но это случится. Вот, держи. — Она подала Саше синий камень с красными проблесками.

Саша узнал гелиотроп, который помогал ему стать невидимым и который он выронил, когда бежал за отцом.

— Больше не теряй! — сказала Ангелина Богдановна. — Постарайся всегда носить его с собой. Он во многом тебе поможет. Например, найдет ответы на вопросы, которые поставят тебя в тупик. — Она многозначительно прищурилась. — И, кстати, очень советую тебе завести дома цветы гелиотропы. Цветы и камень дадут знать другим савватистисам, если с одним из них что-то случится.

Может быть, эти слова должны были напугать Сашу еще больше, но он почувствовал не страх, а гордость. Он один из савватистисов… Как же это здорово!

— Твоя радость для меня лучшая награда, — улыбнулась Ангелина Богдановна. — Я тоже очень рада, что познакомилась с тобой и что именно ты стал одним из нас. Не забывай: έβδομη ημέρα μάγος θα κερδίσει! Даже если битва затянется на века, мы победим! А теперь прощай. Нет — до свиданья!

И она исчезла.

Исчезла, даже не дав Саше возможности хоть слово сказать! Он только и мог, что крикнуть в ночь:

— До свиданья, Ангелина Богдановна! Спасибо за все!

Тихо прошуршали листья над головой, но Саше хотелось думать, что это Ангелина Богдановна откликнулась ему издалека. Скажем, откуда-нибудь из «до нашей веры»…

В парковых аллеях зажглись фонари, и Белинка тоже осветилась, и все страхи остались в прошлом — пусть и не навсегда, но остались, — так что Саша вполне мог вернуться домой. Только сейчас он почувствовал, как устал… Брел, еле переставляя ноги, зевая и тупо думая, что Ангелина Богдановна забыла оставить ему мазь от ран.

Однако случайно взглянув на руку под ближайшим фонарем, Саша обнаружил, что раны уже затянулись и даже следы крови исчезли. А, ну да, ведь этой рукой он держал камень-гелиотроп…

Впрочем, Саша уже не мог ни радоваться, ни удивляться. Подобрал коробку с Ахилкой, кое-как добрел до своей двери, поднял с коврика футболку, вошел, выпустил Ахилку из коробки, нарезал ему, еле шевеля руками, сыра и яблока, дотащился до дивана, стянул джинсы, спрятал гелиотроп под подушку — и рухнул на постель. Больше ни на что сил не осталось, даже на страшные воспоминания.

* * *

Его разбудил какой-то странный звук. Очень приятный и веселый. Саша прислушался, подумал, что бы это могло быть, — и наконец догадался: смеется мама.

Мама? Она дома?! Уже вернулась из Арзамаса?

Саша резко сел, зажмурился от солнца, бьющего в глаза (забыл шторы задернуть), посмотрел на часы, не поверил глазам, увидев, что стрелки сошлись на двенадцати (!), с ужасом оглядел беспорядок в своей комнате, вспомнил, что такое же зрелище можно наблюдать во всей квартире, — и заранее ужаснулся своей печальной участи. Главное, знал же, что мама сегодня приезжает, хотел же прибраться, но начисто обо всем забыл, и то, что он боролся с вриколасом и даже победил его, пусть и с помощью Зевса, Геракла, Диоскуров и Ангелины Богдановны, ничуть его в глазах мамы не оправдает… тем паче, что у Саши скорее язык отсохнет, чем он об этом заговорит!

А может быть, все не так плохо? Мама смеется — наверное, у нее хорошее настроение, может быть, она и не заметит беспорядка.

Стоп. А почему у нее хорошее настроение? С чего? Саша уже и забыл, когда она смеялась, — в последний раз это было еще до того, как отец…

— Слушай, а не хватит ли нашему сыну спать? — услышал он вдруг голос, от которого даже в голове зазвенело, потому что это был голос отца.

И, не думая, забыв вообще про все на свете, Саша вылетел вон из комнаты. И сразу угодил в руки родителей, в их объятия, в их поцелуи и ласковые голоса. Но все же он нашел в себе силы отстраниться от отца и спросить:

— Папа, ты… ты… ты вернулся или… Или как?

— Давай поговорим, — прервал отец, вталкивая Сашу в его комнату.

— Я чайник поставлю, — сказала мама, уходя на кухню. — Бабушка пирожков напекла целую гору, надо ее срочно уменьшать!

— Ты вернулся? — настойчиво повторил Саша. — Или уйдешь?

— Я вернулся, — ответил отец. — Но я уйду. Вернее, уеду. Уеду в Москву вместе с Асей. В Москве ей сделают пересадку костного мозга. У нее редкое заболевание крови, я тебе уже говорил. Катерина, мать Аси, умерла от этого. Ей не смогли найти донора, но Асе повезло. Я ее донор! Мы думали, что уже поздно начинать лечение, но теперь мнение врачей изменилось. Если все пройдет хорошо, она будет жить… жить вместе с нами.

— Ну да, — тупо пробормотал Саша, не в силах осмыслить то, что услышал. — С нами, да. Она ведь моя сестра…

Отец несколько секунд молча смотрел на него, потом качнул головой:

— Нет.

— Как — нет? — удивился Саша. — Она ведь твоя дочь.

— Да, — сказал отец. — Она — да. Но…

И тут до него дошло!

— Но я не твой сын, так? — с трудом выговорил он. «Так вот почему среди фотографий не было такой, чтобы он держал на руках меня маленького, — с тоской подумал Саша. — Потому что он не мой отец!»

И задохнулся от горя.

— Я не твой отец по крови, но ты мой сын! — воскликнул Василий Николаевич, схватив его за плечи и сильно тряхнув. — Мой! Я вырастил тебя как родного сына и люблю как родного. Ты ж это знаешь! Знаешь, правда?

Саша слабо кивнул.

— Тебе будет трудно сейчас все понять, — сказал отец. — Но постарайся. Много лет назад я был женат. Жили мы с Катериной в другом городе. Жили плохо, часто ссорились. Катерина любила не меня, а другого мужчину. Однажды она в разгар ссоры крикнула, что Ася не моя дочь, а дочь того мужчины, и я должен уйти, чтобы отец Аси мог жить вместе с ней. Я не мог, не хотел верить, но она все же убедила меня. Я покинул тот город и уехал в Нижний. И однажды познакомился с твоей мамой. У нее был сын — четырехлетний Сашка, ровесник Аси. Ты. А мужа не было. Может быть, твоя мама когда-нибудь расскажет, что между ними произошло, почему она от него ушла. Мы с твоей мамой встречались, полюбили друг друга и поженились. Ты стал моим родным сыном, я всегда очень тебя любил. Но я не мог забыть Асю. Валентина, сестра моей бывшей жены, живет в Нижнем. Она иногда рассказывала мне об Асе, передавала фотографии. Их увидела твоя мама, но я сказал ей, что это дочь моих знакомых… И вот однажды Валентина сообщила, что Катерина умерла. Оказалось, незадолго до смерти она тоже переехала в Нижний вместе с Асей, лечилась здесь, но так и не выздоровела. Перед смертью она оставила Вале письмо о том, что Ася моя дочь, что она обманывала меня, но счастья так и не нашла. А признаться во лжи не захотела. Она запрещала Вале говорить мне правду, но та не послушалась.

Отец перевел дыхание, помолчал… Саша слушал, стиснув руки, чтобы не дрожали.

— Когда я узнал, что моя родная дочь умирает, я совершенно потерял голову. Знал одно: если бы я не ушел из семьи много лет назад, если бы не был таким глупцом и не поверил Катерине, с Асей ничего бы не случилось. Ее начали бы лечить вовремя! А так — она болела, мучилась много лет, а я жил так счастливо с вами, с тобой, с твоей мамой… Я не мог больше здесь оставаться, но и не мог сказать вам правду. Я решил просто уйти, попытаться спасти Асю или хотя бы скрасить ее последние дни. Она в самом деле была на краю смерти! Но душа моя рвалась на части. Рвалась между вами — и Асей. Я был страшно несчастен, но вот теперь, когда у Аси появился вполне реальный шанс выздороветь, я понял, что вел себя глупо и жестоко. Мы поговорили с Валей и с Асей, и они сказали, что я должен немедленно все вам объяснить. После этого разговора я вчера уехал в Арзамас и все рассказал твоей маме. Она простила меня. Она тоже хочет, чтобы Ася после выздоровления жила с нами. А ты, Сашка?.. Ты меня простишь? Ты…

Саша моргал, моргал часто-часто. Что-то попало в глаза, наверное.

Сказал каким-то чужим голосом:

— Я так рад, папка, так рад… Я так рад, что Ася…

Он чуть не ляпнул: «Я так рад, что Ася не моя сестра!» — но вместо этого пробормотал что-то вовсе несуразное:

— Я так рад, что Ахилка теперь будет жить у нас!

— Что?! — изумился отец. — Откуда ты знаешь про Ахилку?!

Саша зажмурился.

Ну вот как ответить на такой вопрос?

— Эй, ребята, откуда у нас в доме взялся еж?! — закричала в этот момент в коридоре мама, и Саша зажмурился еще крепче.

Ну вот как ответить на эти два вопроса?! И помощник-гелиотроп, как назло, забыт под подушкой…

Вот так, савватистис Александр! Выкручивайся как можешь!

Дочь мертвеца

«Куда ты глядишь? Кого ты там видишь?»

Н. В. Гоголь.

Вечера на хуторе близ Диканьки

Ближе к полуночи внезапно задул жестокий ветер, и старый лес, окружавший монастырь, заскрипел под его бурным натиском.

Клочья бледных ночных облаков неслись по мрачному небу, иногда закрывая луну.

Человек в длинном черном одеянии, который брел незримой тропой через лес, гнулся и стонал, словно тоже был старым деревом. Он что-то бормотал, но и сам не слышал своего голоса в шуме бури.

И вот наконец тропа привела его на голый, безлесный холм. Только одно дерево гнулось и трещало на вершине.

Ветер ударил в лицо с такой силой, что человек чуть не упал. Однако он заставил себя выпрямиться и раскинул руки.

Издали он напоминал черный обожженный крест. Такой крест мечтает иметь на своей могиле всякая нечистая тварь, ибо он не препятствует мертвому выйти из земли, чтобы насытиться живой кровью.

Издалека донеслись мерные удары монастырского колокола.

Колокол бил двенадцать раз.

Полночь!

Ветер неистовствовал, завывая громче и громче.

Человек поднял голову к луне, ночному солнцу колдунов, упырей и оборотней, и начал произносить проклятие. Ветер вырывал слова из его рта и разносил обрывки их по округе, словно гнилые листья:

— Аминь… бысти тебе… в керсту живьем ввержену… дондеже не грянет… тварь кобную в нощь купальскую осилит… до третьего коура на могиле высокой… развезнется удолие и разится бесследно… и не восстанет николиже…

Тот, кого он проклинал, слышал каждое слово, несмотря на то, что находился за версту от холма. И проклятие накрепко впечатывалось в его память.

Слезы катились по его измученному лицу, но не в силах он был их вытереть, потому что стоял прикованным к стене. Все, что он мог, это стенать, молиться — и ждать годы и века.

Ждать, пока не явится тот, кому предназначено разрушить проклятие, избавить его от вечных мучений… и погубить.

Уничтожить.

* * *

То, что этот дядька был мертвый, понял бы даже пацан ясельного возраста.

Нет, само собой, на мертвецов не натыкаешься в каждой песочнице или на игровой площадке! Но у всех дома есть телевизоры, по которым то и дело идут всякие нехорошие киношки про убийства, убийц и про их многочисленные несчастные жертвы, — ну и благодаря этому невольно пополняешь образование. А маленькие цифирки 12+ или 16+, которые теперь, надо или не надо, мелькают в углу экрана, могут удержать вдали от телевизора только грудничков, и то лишь потому, что те самостоятельно ничего включить не могут, разве что свою собственную кричалку. Взросление же прочего молодого поколения происходит под диктовку телеящика — так папа Сереги Сапожникова называет телевизор, — а потому все вполне подкованы в данном вопросе и живого от мертвого отличат с полпинка.

Так что если ты — без разницы, пацан ясельного возраста, 12 тебе плюс или уже 16! — вдруг обнаруживаешь в непосредственной близости от себя невесть откуда взявшегося незнакомца, испачканного сырой землей, с желто-зеленоватой физиономией, закатившимися незрячими глазами, с синими губами, с черной повязкой поперек лба (эта повязка, если кто не знает, называется «венчик», или «похоронная лента»), — ты, конечно, с первой минуты понимаешь, что перед тобой самый натуральный труп.

Мертвец, короче.

Но… но эта первая минута проходит, и ты смекаешь, что ошибся, потому что мертвец — ну, труп, без разницы! — должен где-нибудь лежать: в могиле, в гробу, просто в земле, на автостраде, где произошла авария, на каталке в морге… короче, он по определению обязан неподвижно лежать. А если этот желто-зеленоватый сидит, а не лежит и глаза у него вовсе не незрячие, а устремлены прямо в твои глаза, и сведенные судорогой пальцы тянутся к тебе, и он издает какие-то хлюпающие звуки типа такого трупного смеха, смертельно, прямо скажем, веселого! — в общем, если все это происходит, ты понимаешь, что перед тобой не обычный мертвец, а мертвец оживший. И если ты до сих пор еще не хлопнулся в обморок, как девчонка, ты орешь: «Нет! Этого не может быть!» — а потом все же хлопаешься в этот самый обморок — со слабой надеждой, что этого и впрямь не может быть, что все это глюк, а когда ты очнешься, желто-зеленого дяденьки с синими губами и похоронным венчиком в купе уже не будет.

Но знай, друг, надежда твоя — напрасная надежда! Это не глюк, это суровая реальность, и теперь неживой дяденька от тебя уже не отвяжется: ты влип в непонятную каку-бяку крепко, очень крепко, и неизвестно, вылезешь ли из нее когда-нибудь вообще!

* * *

Доктор Краев собирался уехать из своего дома навсегда и возлагал большие надежды на нынешнюю ночь. Для него очень многое должно было решиться.

Он станет богатым. Таким богатым, каким мечтал быть с тех пор, как узнал, за что на самом деле посадили в тюрьму его отца.

Он немного помечтал о том, как будет жить, когда это случится, но потом заставил себя заняться последними сборами.

Наконец он окинул прощальным взглядом комнату, куда больше не намеревался возвращаться.

Под столом валялся исписанный листок бумаги.

Человек поднял его и пробежал взглядом по строчкам:

«Аминь! За дар твой залазный бысти тебе, калугер, в керсту живьем ввержену, и стояти изъязвлену в ужах словес моих, дондеже незапу не грянет наследок твой, чадо колена седьмого, могущий зрети нежить допреж полунощи. Сей наследок мыт отвергнет, навий, упырей и прочую тварь кобную в нощь купальскую осилит без меча, без сулицы и рожна осиннаго, аще не сугнет оного орда моя, ведомая балием подхибным, отай подручником бирева нашего вельзевела.

Сие ести клятое заклятье мое нерушимое!..»

Доктор Краев поморщился. Текст довольно длинный, а читать до конца нет ни сил, ни времени.

Ну и тарабарщина!.. Сколько времени он убил на то, чтобы перевести ее на нормальный русский язык и прочесть! Ну и зачем он этим занимался?

Вот перевод, на обороте. Старинное проклятие, которое имеет значение только для того, кто был проклят. А этого опасного наследка, может, и в природе не существует!

Доктор Краев хотел выбросить листок, но тут же вспомнил, что делал на нем кое-какие интересные заметки, когда читал старинные книги по этой теме. Заметки могут еще пригодиться.

Кейс и чемодан были уже закрыты, поэтому доктор Краев сложил листок вчетверо и сунул в карман куртки.

Ну а теперь — в путь!

* * *

Есть такая пословица: «Хорошее начало полдела откачало!» Мол, если что-нибудь начинается хорошо, то и дальше все будет о'кей. При этом подразумевается: если начинается плохо, значит, и потом все пойдет наперекосяк, а то и вовсе приведет тебя к летальному исходу…

Пословицы называют народной мудростью. Серега Сапожников убедился в правоте конкретно этой мудрости на собственном печальном опыте.

Родители Сереги должны были лететь в Турцию — на международную конференцию судмедэкспертов.

Это, надо сказать, работа тяжелая и хлопотная, поэтому большую часть своей жизни Серега общался только с кем-то одним: или с папой, или с мамой. Другой родитель был в это время на дежурстве, без разницы, день на дворе или ночь, праздники или будни. Папа и мама Серегины даже друг с другом редко виделись, поэтому ужасно обрадовались, когда им выпал шанс вместе полететь в Турцию.

Сереге же предстояло отправиться в Казань, к папиной сестре тете Оле. Но он вовсе не считал себя обиженным судьбой. В Казани летом почти такая же жарища, как в Турции! Конечно, Босфора в Казани нету, и Дарданелл тоже, зато у тети Оли домик над Волгой — спустись на бережок и хоть укупайся! В саду длинные грядки клубники, заросли малины, смородины и крыжовника, яблонь и слив… И все это богатство на лето поступает в полное распоряжение любимого племянника.

Словом, Серега совсем не возражал против поездки в Казань, даже наоборот!

Отвезти его должен был отец: выпросил на службе сутки, чтобы сгонять туда-обратно и заодно повидаться с сестрой.

Сначала собирались поехать на машине, как ездили всегда сколько Серега себя помнил: до Казани от Нижнего Новгорода каких-то пять-шесть часов, — однако на изрядно потрепанном «Рено» внезапно полетела подвеска. Пришлось оставить машину в сервисе и брать билеты на поезд.

И вот, когда оба Сапожниковы, старший и младший, только вошли в свое второе купе пятого вагона, старшему позвонил его начальник.

Серегин отец выслушал то, что ему сказали, а потом остолбенел и онемел. В этом полном ступоре он пребывал минут пять, не меньше. Серега уже подустал прыгать вокруг и спрашивать, что случилось да что случилось!

Потом отец все же пришел в себя и нетвердым голосом сообщил, что в Казань ехать не может, ему приказано немедленно вернуться на работу, потому что дежурный эксперт увезен в больницу с приступом аппендицита, а необходимо срочно выезжать на место преступления.

— Вот же непруха, — вздохнул Серега, тоскуя оттого, что на неопределенный срок откладывается встреча с тетей Олей, клубникой и крыжовником, с любимой тропинкой, которая бежит от домика на обрыве к берегу Волги. Почва там глинистая, и в хорошую погоду тропинка почти горячая от солнца, а в дождик она становится невыносимо скользкой — лучше сразу плюхнуться на пятую точку и ехать, визжа от восторга и клонясь на поворотах…

Впрочем, Серега держался мужественно, ибо, имея родителей-судмедэкспертов, ты должен быть постоянно готов к перемене планов, мелким и крупным разочарованиям и всяким превратностям судьбы:

— Ну что, выходим? Теперь когда сможем поехать?

— Слушай, сын, — сказал отец нерешительно, — а что, если ты доедешь до Казани один? Переживешь это? Я Олечке позвоню, она тебя встретит… Понимаешь, я ведь свое право на служебные литеры уже использовал: если снова ехать, за билеты придется платить, а у нас с деньгами… сам знаешь, Турция эта, туда же с пустым кошельком не поедешь! Да еще в автосервисе сказали, что полетела половина агрегатов, начиная от сальников и заканчивая кулаками задней подвески… Насчитали чуть ли не полсотни тыщ за ремонт…

У отца был ужасно расстроенный голос, а Серега чуть ли не подпрыгивал от восторга.

Слов нет — эти наглые пятьдесят тысяч рублей, вычеркнутые из семейного бюджета, его тоже здорово огорчали. Однако получить такое предложение от родителя, который вечно считает тебя младенцем и шагу без «держись за ручку» ступить не дает… а тут предлагает самому доехать до Казани… это просто с ума сойти! Какой дурак откажется хотя бы в течение девяти часов — именно столько идет поезд — чувствовать себя совершенно самостоятельным, можно сказать взрослым, человеком?

Хочешь — читай, хочешь — ешь взятые из дому любимые бутерброды с котлетами и пей не менее любимую «Фанту», хочешь — спи, хочешь — просто так в окошко смотри допоздна (в июне темнеет чуть ли не в одиннадцать вечера!), хочешь — выходи на каждой станции и со взрослым и независимым видом прогуливайся вдоль вагонов…

В общем, Сереге даже неудобно стало, что он так обрадовался. Когда отец обеспокоенно спросил: «Точно не будешь Захаркиным?», сын чуть не расхохотался. «Быть Захаркиным» в их семье значило — плакать и ныть.

Захаркина — это мамина девичья фамилия. Серега в далекие детсадовские годы часто маму просил: «Расскажи, как ты была маленькая!» И мама начинала: «Когда я была маленькая, меня звали Машенька Захаркина. И я была ужасная плакса!»

Серега, надо сказать, в те минувшие, невозвратные года тоже был плаксой, потому что детский сад терпеть не мог. И папа, оставляя сына в группе и слушая его истошный рев, сердито говорил: «Да у тебя, брат, наследственность дурная! Ты у нас самый настоящий Захаркин!»

Годы шли, наследственность у Сереги значительно улучшалась, прозвище Захаркин от него постепенно отлипло и стало прозвищем для плакс вообще. А сейчас-то совсем нет повода ныть! Совсем наоборот!

Он так и сказал отцу:

— Захаркины канули в Лету!

Сереге очень нравилось говорить о чем-нибудь, что оно не просто забыто, а кануло в Лету. Крутое такое выражение! Замудреное! У собеседников глаза от изумления сразу раз — и в кучку: понятно, что перед ними не какой-нибудь несчастный нуб, а, можно сказать, профи!

Серега с отцом договорились, что немного позже они созвонятся и папа расскажет, что с ним сделала мама за то, что отпустил сыночка в Казань одного.

И вот отец ушел, а поезд тронулся.

Путешествие началось!

Впрочем, не следует забывать, что во всякой бочке меда непременно окажется ложка дегтя. Об этом предупреждает еще одна народная мудрость…

Началось все с того, что проводница, которая вошла в купе, чтобы билеты прокомпостировать, пристала к Сереге ну прямо с ножом к горлу — где пассажир Сапожников Н. И., то есть Николай Ильич? Она же видела, что в вагон вошли двое! И билеты ей показывали двое! А в купе оказался один Сапожников С. Н., то есть Сергей Николаевич!

Серега изо всех сил старался разъяснить проводнице все сложности работы судмедэкспертов, которых в любую минуту может призвать служебный долг и вынудить бросить сына одного — как во втором купе пятого вагона, так и в любом другом месте.

Немало прошло времени, прежде чем она вышла из купе, но головой качала очень недовольно.

Серега тоже недовольно покачал головой, потому что проводница оставила на полу в купе какие-то грязные следы, как будто ходила по сырой земле и не вытерла после этого ноги.

Само собой, Серега ей ничего не сказал. Он просто передвинул коврик, который лежал между полками. Запах сразу исчез, да и почище стало.

Поезд отошел от станции, и теперь можно было вовсю наслаждаться свободой — ведь в купе Серега ехал один-одинешенек.

Но как-то почему-то не наслаждалось.

Серега лениво сжевал котлету и глотнул «Фанты», поглазел в окно — ну, природа, ну, солнце тянется на закат, ну, зеркально поблескивают речки среди рощ, деревень и лесов…

Стало скучно.

Серега с нетерпением ждал первой станции, но позабыл, как же она называется. Что-то такое на С… смешное какое-то слово…

Вспомнил, что в коридоре должна быть схема маршрута поезда, вставленная в специальный пластиковый кармашек, вышел из купе — и с огорчением обнаружил, что кармашек пуст.

В эту минуту из служебного купе вышла проводница и вложила листок на место.

Серега посмотрел на листок. Сама схема и названия станций — Нижний Новгород, Суроватиха, Сечуга, Арзамас-городок, Арзамас-2, Перевозская и все прочие, до Казань-пасс., что означало Казань-пассажирская, — были отпечатаны типографским способом, но одно, примерно на середине расстояния между Нижним и Суроватихой, оказалось вписано от руки черным фломастером.

Серега вгляделся в маленькие, кривенькие буковки и прочитал: «Погости».

У проводницы в руках был черный фломастер.

— А что, — спросил Серега, — раньше этой остановки не было?

Проводница сердито взглянула на него, и Серега заметил, что у нее заплаканные глаза.

Сереге стало неловко. У нее какие-то неприятности? Может, начальник поезда отругал за то, что в вагоне едет несовершеннолетний без сопровождения родителей?!

Серега струхнул. А вдруг высадят?!

— Не было раньше, — сказала проводница. — А теперь есть. Там очень хорошо, на этой станции. Тебе надо обязательно выйти погулять. Слышишь? Обязательно!

— Хорошо, — сказал Серега покладисто, чтобы ее не огорчать. — Выйду.

— Стоянка две минуты, — предупредила проводница и ушла в служебное купе.

А Серега убрался к себе и достал взятый в дорогу сборник повестей Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Строго говоря, взять следовало «Тараса Бульбу», которого в седьмом классе будут проходить по литературе. Но Серега эту повесть уже пролистал, и ему просто ужас как не понравилось то, что он там увидел! «Вия», «Страшную месть», «Майскую ночь» и «Ночь перед Рождеством» он раз десять читал и еще столько же прочитает, а про то, как отец сына убил, — ни разу не хотел.

Конечно, этот непутевый сын связался с прекрасной полячкой и вышел сражаться против своих, но все равно… кошмар! Ну, выпорол бы Тарас этого Андрия как сидорову козу, а то застрелить своими руками… Еще бы хоть в бою, случайной пулей, а то — один на один! Зверство какое! Бесчеловечное зверство!

Между прочим, Серегины родители были с ним вполне согласны. Мама призналась, что она читала в этой повести только страницы про любовь, потому что про любовь было написано очень красиво, а самого Бульбу всю жизнь ненавидела. А отец добавил, что Тарасу не Андрия надо было убивать, а самому со стыда застрелиться, потому что это он виноват, что у него такой сын. И добавил: несправедливо заставлять детей платить за ошибки родителей!

Сереге было неохота даже думать, что эту кошмарную книгу будут изучать на уроках литературы и вдалбливать семиклассникам, мол, это так и надо: убивать детей, если они совершили в жизни ошибку. Поэтому «Тараса Бульбу» он с собой не взял.

Вдруг поезд остановился. Да так резко, будто стоп-кран сорвали!

Наверное, подумал Серега, машинист не привык, что у него появилась новая станция — Погости, — и забыл притормозить. Хорошо, если с верхних полок никто не свалился!

Серега глянул в окошко. Ну и станция! Перрона нет, вокзала тоже нет. Вдали можно с трудом разглядеть какое-то старинное здание, а рядом вроде бы развалины. Вообще такое впечатление, будто поезд встал в чистом поле!

Хотя, может, все станционные строения с другой стороны? И надо выйти в коридор и там посмотреть в окно, чтобы их увидеть?

Серега, однако, в коридор не пошел. Он немножко подумал, а потом взял да и залез под нижнюю полку!

Вообще никакого преступления в том, что человек остается в своем купе и не выходит из вагона, нет. Но проводница так настаивала, чтобы Серега обязательно вышел…

Это было подозрительно.

Если Тарас Бульба мог убить своего сына, то почему проводница не может не пустить обратно в вагон постороннего ей пассажира Серегу Сапожникова, за которого совершенно некому заступиться? Не пустить просто так — потому что она взрослая, а он пацан? Бывший шестиклассник?

Взрослые вообще о себе мнят — ужас! И ведь не поспоришь! С ними спорить — себе дороже!

Поэтому Серега припомнил очередную народную мудрость насчет того, что береженого Бог бережет, — и решил отсидеться в купе.

В смысле, отлежаться.

Вскоре выяснилось, что Серега не зря старался: едва поезд остановился, как дверь купе отъехала в сторону с каким-то особенным визгом, с каким отъезжают только двери в поездах, и проводница испуганно сказала:

— А его нет. Неужели все-таки вышел? Как же это я не заметила?

— Ну, посмотрим, — зло ответил незнакомый мужской голос, и дверь закрылась.

«Неужели начальника поезда привела? — ужаснулся Серега. — Меня высаживать?! Вот ужас!.. Что же, мне теперь до самой Казани под полкой лежать?!»

Поезд тем временем тронулся.

Надо звякнуть папе, решил Серега. Рассказать, как тяжело ему приходится.

Может, отец позвонит начальнику поезда и все ему объяснит? А то в самом деле — не может же Серега ехать до Казани не только под полкой, но и под этим, как его… каким-то там мечом… Дамокловым, вот каким! — не может же Серега все время под этим мечом ехать и на каждой станции трястись от страха, что его вот-вот высадят?

Телефон остался в кармане рюкзачка. Рюкзачок лежал на полке. Чтобы достать телефон, нужно было вылезти из-под полки.

Серега уже почти завершил этот процесс, как вдруг заметил, что он в купе уже не один.

На другой нижней полке сидел какой-то дядька… и не простой дядька, а с желто-зеленоватой физиономией, закатившимися незрячими глазами, с синими губами, с черной узкой повязкой поперек лба. От его грязной военной формы несло плесенью и точно такой же гнилостной гадостью, как от земли, рассыпанной под полкой.

«Наверное, так пахнет на кладбище, — подумал Серега. — Так пахнет разрытая могила!»

А этот… желто-зеленоватый… пахнет как мертвец.

Вернее, оживший мертвец!

Откуда он взялся?!

Неведомо…

Впрочем, Серега об этом-то не думал. Тупо смотрел на этого жуткого субъекта и слова не мог вымолвить.

Хотя, может, ему и следовало что-нибудь сказать. Например, поздороваться. И спросить, до какой станции мертвец следует. И сообщить, что сам он, Серега Сапожников, едет до Казани. А потом поинтересоваться, какая у мертвеца полка, верхняя или нижняя. И успокоить: мол, если верхняя, то Серега вполне может с ним поменяться, ему совершенно все равно, где спать…

Да, наверное, Сереге следовало завести такую обыкновенную вагонную беседу, как полагалось бы вежливому и воспитанному человеку… Но язык взял да и присох к гортани — самым натуральным образом присох! — и Серега никак не мог заставить его шевелиться. Зато у него на спине очень сильно шевелились целые полчища мурашек, просто-таки маршировали туда-сюда, вверх-вниз, вниз-вверх…

А мертвец все это время пристально смотрел на Серегу своими незрячими, как бы ссохшимися глазами, а потом разомкнул раздутые, спекшиеся, синие губы и начал весело так хохотать, причмокивая и прихлюпывая, да еще и приговаривая:

— Приехали, парень. Тебе же сказали — выходи на нашей станции! Чего не вышел? Думал, спрячешься от нас? Да разве от нас спрячешься!..

Это было уж слишком для Сереги. Он повалился на пол и закрыл глаза, чувствуя, что сознание меркнет, и тихо радуясь, что больше не будет видеть сине-зеленую заплесневелую физиономию этого железнодорожного мертвеца и слышать его страшный смех.

Напрасно радовался, между прочим! Они еще встретятся…

* * *

В это же самое время Серегин отец сидел в полиции, в кабинете своего начальника, и смотрел на компьютере некую видеозапись.

Когда начальник первый раз увидел эту запись, он немедленно позвонил своему эксперту Николаю Ильичу Сапожникову, приказав бросить все и прибыть на работу, где бы он ни находился. Находился же Николай Ильич в вагоне поезда сообщением Нижний Новгород — Казань.

Поскольку полковник в двух словах рассказал Сапожникову-старшему, что́ именно снято на видео, тот и онемел, и остолбенел. А потом взял да и обманул Сапожникова-младшего, то есть своего сына Серегу, сообщив, что нужно просто-напросто подменить заболевшего дежурного эксперта, а потому Сереге придется добираться до Казани самому.

Взрослые довольно часто врут детям (ничуть не реже, чем дети взрослым!). Для детей это, как правило, ложь во спасение — от наказания за двойку или замечание в дневнике. Взрослые врут по разным причинам, но, как правило, тоже во спасение — во спасение неокрепшего детского организма от столкновения с суровым миром. Именно с такой целью и преподнес Николай Ильич сыну свое незамысловатое вранье.

Он просто не мог сообщить Сереге, что одному кладбищенскому сторожу удалось снять на мобильный телефон, как из могилы сам собой, без посторонней помощи, выбирается труп человека, похороненного ровно сутки назад!

Сторож этот был человек молодой, учился в университете, на кладбище дежурил сутки через трое, к работе своей привык и очень дорожил этим уголком, где в любое время года царила такая глубокая тишина, какой нигде в городе больше просто не бывает. Соседство с покойниками его ничуть не напрягало. Фильмов про вампиров, зомби, злобных пришельцев, мутантов, монстров, годзилл, франкенштейнов, «чужих», оживших кукол-людоедок и разную прочую нечисть сторож насмотрелся за свои двадцать лет выше крыши, отлично знал, что все это выдумки киношников… но у него натурально волосы дыбом встали, когда он наблюдал невероятную картину, происходящую совершенно наяву, на его глазах.

Началось все с того, что ровно в полночь его старый пес вдруг залился бешеным, истерическим лаем.

Пес жил при кладбище много лет и просто так, ни с того ни с сего, лаять не стал бы.

Сторож на всякий случай прихватил старую-престарую, заслуженную, передаваемую из поколения в поколение его предшественниками, кладбищенскими стражами, берданку, которая меткостью не обладала ну просто никакой, зато бабахала устрашающе, и вышел на крыльцо.

Светила полная луна, все было отлично видно. Пес продолжал надрывно лаять.

Сторож был уверен, что пес почуял не просто воришку, который явился стащить то, что оставляют на могилках родственники усопших, а какого-нибудь вандала — проще говоря, осквернителя памятников. А то и безбожного мерзкого сатаниста, который вознамерился принести на свежей могиле в жертву бродячего кота или собачонку, чтобы снискать себе благоволение врага рода человеческого, как испокон веков называют дьявола…

В эту минуту заслуженный кладбищенский пес перестал лаять, а начал жалобно визжать, и сторож понял, что бедолаге элементарно страшно.

И было с чего! Неподалеку, над могилой, куда только вчера опустили гроб, клубился белесый туман, обвивая памятник.

Пес умолк — видимо, лишился голоса с перепугу.

Сторож, впрочем, сначала не очень-то испугался, а даже обрадовался и включил камеру своего телефона.

Ему приходилось слышать, что иногда на кладбищах происходят удивительные явления, вызванные многочисленными химическими реакциями, происходящими в кладбищенской почве. Разложение тел, соприкосновение продуктов этого разложения с воздухом определенной температуры вызывает или свечение, или появление туманных вихрей. Под действием ветерка они начинают двигаться, принимать самые причудливые очертания, до онемения пугая случайных наблюдателей — и порождая многочисленные слухи о призраках и оживших мертвецах.

Сторож такого никогда не видел и сейчас подумал, что ему здорово повезло, потому что удастся диковинное явление запечатлеть.

Через минуту он так уже не думал, а мечтал лишь не умереть от ужаса…

Туман разметало в разные стороны, а памятник вдруг закачался. Это была обыкновенная жестяная пирамидка, которые ставят на могилках, пока не осела земля. Потом их заменяют более внушительными надгробиями.

Пирамидка подергалась туда-сюда и наконец свалилась набок.

Вслед за этим земля на могиле вспучилась. Комья полетели вверх и в стороны, как будто их кто-то нетерпеливо разбрасывал. Наконец шевелящаяся земля разверзлась, и наружу показалась крышка гроба.

В первую минуту сторожу почудилось, будто весь гроб целиком непонятным образом поднимается из могилы! Однако тотчас он сообразил, что крышка служит просто орудием, с помощью которого кто-то пытается выбраться наверх.

Наконец могила разверзлась, крышка полетела в сторону, и на поверхности возник некто в военной форме и черной похоронной ленте поперек лба.

Бывший покойник медленно повернул голову в одну и другую сторону, как бы осматриваясь. Набрал несколько горстей со дна своей могилы и сунул в карманы.

Потом он перебрался через оградку и зашагал куда-то в сторону.

Потрясенный сторож машинально вел за ним камеру телефона. И смог увидеть, куда труп столь уверенно направлялся.

Оказывается, за канавой, которая отделяла кладбище от окружной дороги, его ждал белый санитарный фургон.

Задняя дверца распахнулась. Тот, кто выбрался из могилы, легко вскочил в фургон, потом высунулся, оглянулся на кладбище и… помахал рукой, прощаясь с местом своего последнего пребывания.

Дверца захлопнулась. Машина тронулась и вскоре исчезла вдали. Направлялась она не в город, а в противоположную сторону, куда-то в область.

Сторож заледеневшими пальцами выключил камеру и вернулся в дом.

Было так страшно, что сторож запер дверь и окна и даже выключил телефон, как будто боялся, что снятая им сцена оживет.

И еще он боялся, что мертвец вернется…

Тот не вернулся.

Только наутро сторож собрался с силами и позвонил в полицию.

Само собой, сначала его рассказ всерьез не приняли. Полицейские только посмеялись, а видеозапись сочли подделкой, которую сторож скачал из Интернета. Вдобавок они начали подозревать его самого в разорении могилы и похищении трупа. И в конце концов его увезли в отделение.

Сторож провел там целый день, уверяя полицейских, что на его мобильнике запечатлена истинная правда.

К вечеру о происшествии стало известно полковнику Грушину, начальнику отдела судебно-медицинской экспертизы. Под его руководством специалисты еще раз посмотрели запись и пришли к выводу, что она ниоткуда не скачана, а сделана именно прошлой ночью и никакой подделки тут нет.

После этого отношение к сторожу мигом переменилось. Его сбивчивый рассказ о происшедшем был не только запротоколирован, но и записан на диктофон и снят на видеокамеру. Телефон с записью у него изъяли, но взамен выдали новый.

Грушин взял со сторожа подписку о невыезде и неразглашении тайны, отправил домой, а потом принялся разыскивать ведущего эксперта своего отдела Николая Сапожникова.

Дело было не только в побеге этого мертвеца!

Ведь той же ночью исчез еще один покойник — с другого городского кладбища. Правда, как именно это происходило, никто не наблюдал, а тем более не снимал на видео.

Гроб остался в могиле, а его обитатель исчез. Около могилы обнаружились следы нескольких человек, которые, судя по всему, и похитили труп. Следы вели к автомобилю, который ждал неподалеку от кладбища. Очень странно, но отпечатки его протекторов совпадали с отпечатками колес «Скорой помощи», которая увезла сбежавшего покойника!

Эти два мертвеца исчезли одновременно… однако они и умерли одновременно — неделю назад!

Беглый труп служил при жизни тюремным надзирателем. Опасный преступник (это его труп похитили неизвестные), осужденный на долгий срок, подкупил надзирателя, чтобы тот помог ему бежать. Но побег раскрыли. И сообщники были схвачены в самый последний момент, когда уже не сомневались в успехе.

Это было чудовищное потрясение для обоих!

У преступника случился инфаркт, и он умер от разрыва сердца. Надзиратель пытался отстреливаться от охраны и был убит.

Трупы спустя некоторое время выдали вдовам, которые их и похоронили. Однако еще до этого, сразу после смерти, оба тела были обследованы для установления причин этой самой смерти, как и положено по закону. Для этого трупы увезли в клинику судебно-медицинской экспертизы.

В тот день дежурным патологоанатомом был Николай Ильич Сапожников.

С убитым все оказалось ясно, а вот сердце преступника, умершего от инфаркта (разрыва сердца, как это называется в обиходе), извлекли для исследования.

И вот сейчас, снова и снова просматривая видеозапись, Сапожников ломал голову, пытаясь понять: каким же образом могли сбежать стопроцентные покойники?! Ну ладно фильмы про оживших мертвецов, ну ладно фантастика, ну ладно столь любимые его сыном повести Гоголя «Страшная месть» и «Вий», — но вообще-то такого не бывает! Это невозможно!

При мысли о Гоголе Сапожников-старший вспомнил, что его сын Серега взял с собой в Казань сборник повестей этого писателя. А также Николай Ильич вспомнил и о том, что ему давно уже следовало бы позвонить сыну и спросить, как он там вообще, одинокий путешественник.

Сапожников нажал в своем мобильном телефоне на клавишу быстрого набора с цифрой 8 — Серега родился восьмого числа восьмого месяца, то есть 8 августа, — но услышал только долгие гудки.

Сын не брал трубку.

— Ну, Серега, ты где?! — нетерпеливо пробормотал Сапожников.

Он хотел перезвонить, но в эту минуту полковник Грушин сказал:

— Интересно бы знать, почему покойников увозили на какой-то загадочной «Скорой». Надеются их оживить, что ли?

Николай Ильич засмеялся, убирая телефон и решив перезвонить Сереге попозже.

Откуда ему было знать, что именно эта загадочная «Скорая» сейчас увозит невесть куда его единственного сына!

* * *

Серега очнулся, но глаза открывать не решался.

Конечно, его можно понять! А вдруг эта жуть, которая откуда-то взялась в купе, по-прежнему рядом?!

Однако он, кажется, находился уже не в вагоне. Грохота колес по стыкам рельсов слышно не было, зато раздавался ровный шум автомобильного мотора. И лежал Серега явно не на полу, а на чем-то прогибающемся и как бы клеенчатом.

Гамак?

Нет, наверное, носилки…

На таких носилках — Серега однажды видел! — несли в «Скорую помощь» внезапно заболевшего соседа.

Противно пахло клеенкой и дезинфекцией.

«Где я? — призадумался Серега. — Неужели после того, как я потерял сознание, меня сняли с поезда, вызвали „Скорую“ и теперь везут в больницу?»

Только он хотел открыть глаза и оглядеться, как рядом послышался негромкий мужской голос:

— Как думаешь, он вообще очухается когда-нибудь?

Второй, погромче и погрубее, отозвался сквозь рокот мотора:

— Откуда я знаю! Приедем, в больнице разберутся…

И вдруг заорал:

— О! Смотри! Вот урод! Даже не думал, что такое бывает!

— Откуда эта нечисть только взялась? — с отвращением проворчал первый голос. — Не подпускай ее близко — хлопот не оберешься. А ну, отвали, дурная башка! Отвали!

Издали донесся сердитый, захлебывающийся лай, и Серега понял, что урод, нечисть и дурная башка — это пес.

— Надо же, вот чешет! — сказал первый голос. — И не отстает! Прибавь газу!

— Я из этой рухляди уже все выжал, что мог, — пожаловался второй. — Давно пора новую машину получить.

— Да ты не болтай, ты газуй! — заорал первый голос. — Еще, еще!

— Отстал! — удовлетворенно сообщил второй. — Век бы его не видеть.

Некоторое время царило молчание.

Серегу разбирало любопытство, но глаза он по-прежнему не открывал. Изо всех сил уговаривал себя, что пора уже осмотреться, но — не мог решиться, хоть тресни.

— Осторожно! — вдруг взвизгнул первый голос. — Девчонка! Собьешь!

Послышался визг тормозов, машину занесло, Серегу чуть не смело с носилок. Какие-то ремни врезались в тело, и он догадался, что привязан.

Почему? Зачем?!

Осторожно открыл один глаз и вздохнул с облегчением, не увидев того ужасного мертвеца.

Рядом сидел какой-то маленький невзрачный человечек в замызганном белом халате, небрежно надетом поверх клетчатой рубахи, вылезшей из заношенных джинсов.

«Очень странно, — подумал Серега, — медики ведь уже не носят белые халаты. Это раньше было. А теперь у них такие зеленоватые робы… Хотя вроде бы у врачей „Скорой“ синяя форма. Или нет?»

Какое-то время он тупо размышлял об этом, а тем временем человек в халате продолжал кричать, высунувшись в окно и придерживая нелепую белую матерчатую шапчонку:

— Ты ее задел! Смотри! Она упала и не двигается!

— Не знаю, — неуверенно отозвался водитель. — Может, и задел! Сама виновата — нечего было лезть на дорогу!

— Она не шевелится! Не встает! — надсаживался врач.

— Ну и что?! — рявкнул водитель. — Предлагаешь остановиться и забрать ее с собой?

— Ну, я не спятил, — пробормотал врач, отодвигаясь от окна.

Серега быстро закрыл глаза.

Это как?! «Скорая» не останавливается подобрать человека, которого сама сбила?!

Происходило что-то непонятное. И Серега почувствовал, что рано еще показывать этим людям, что он очнулся.

А тем более рано начинать с ними разговор!

Это сущие субчики-голубчики. Так Серегин папа называл всяких подозрительных и неприятных особ.

Эти двое были подозрительны и неприятны. Значит, типичные субчики-голубчики!

— Вот совпадение, — проговорил врач, — псина рыжая и девчонка рыжая. Ну прям «Союз рыжих», рассказ Конан Дойла!

И он захихикал.

«Что?! — чуть не заорал Серега. — Вы сбили человека, и вам смешно?»

Может, он и заорал бы, да от ярости в зобу дыханье сперло, совсем как у вороны в басне Крылова.

Хотя у вороны вроде дыханье сперло от радости…

Да не суть важно, главное — что всяко сперло!

— Ладно, хоть целая лежит, — буркнул тем временем водитель. — А то, знаешь, я одно время работал в команде, которая убирает трупы после дорожных катастроф. Если б я до этого не побывал в состоянии клинической смерти, непременно бы со страху снова помер. Вот работка, я тебе скажу! Это мрак… По одной тетке, помню, грузовик с прицепом проехал. Вечером прихожу домой, а она такая на кухне лежит, вся плоская, и на меня смотрит… Сам не помню, как удрал от нее, но бежал быстрей гоночной машины! Только здесь очухался. Устроился в больничке шофером, а домой с тех пор не возвращался. Вдруг она меня все еще ждет на кухне?

Сереге стало очень холодно…

— Ишь ты, чудеса! — удивился врач. — Я ведь тоже в кому впадал — но как раз после дорожной катастрофы. Давно, еще мальчишкой… Ты, между прочим, правду говоришь: от некоторых жмуров и впрямь отвязаться трудно. Я раньше в городе жил. Пошел как-то раз на кладбище — соседка попросила мужнину могилку прибрать. А как раз перед родительским днем такая грязища стояла! Я напролом лез по могилам, иначе не пройти было. Даже не смотрел, куда ступаю. Ну, убрался там, возвращаюсь, оборачиваюсь ненароком — за мной идет девка какая-то. Идет и идет. А лицо все в размазанной косметике… Я такой разозлился и говорю: «Чего пристала? Я таких нерях не люблю!» — «Сам виноват, — говорит она, — это же ты мне на лицо наступил, когда по могилам шлялся!» Только тут я понял, откуда она взялась… И сбежал сюда. Тут, конечно, свои траблы на каждом шагу и свои жмуры, но они ко мне не лезут, а ее я больше не видел, и на том спасибо! Но каждый день, честно сказать, боюсь: а вдруг она меня здесь найдет?

— Я тоже боюсь, — признался шофер.

«Куда я попал?! — в тупом ужасе подумал Серега. — Кто они такие, эти субчики-голубчики?! А может, это юмор у них такой?!»

Очень хотелось думать, что это юмор… А еще больше хотелось думать, что там, в купе, был глюк.

На Серегином месте каждому небось хотелось бы думать именно так!

— Ну, приехали! — вскоре сказал водитель. — Стоп машина!

«Скорая» остановилась.

Распахнулась дверца, и носилки с Серегой куда-то поехали. Он сообразил, что его вытаскивают из машины.

От носильщиков пахло спиртным. Похоже, субчики-голубчики были любителями выпить.

— Поосторожней! — взвизгнул врач. — Землю не рассыпь! Потом хлопот не оберешься.

— Ладно, — буркнул шофер. — Сам знаю.

Потом носилки поплыли — Серегу понесли.

Куда?!

Неведомо…

В эту минуту ремни, которые держали Серегу, отстегнули. Его небрежно свалили с носилок на холодную каталку и повезли.

Вопрос «куда?» по-прежнему стоял на повестке дня, и на него по-прежнему не было ответа.

«Ну и обращение! — подумал Серега зло. — Свалили, будто какое-то бревно бесчувственное! Или вообще как труп!»

И тут его поразила ужасная догадка: «А может, я и в самом деле труп?! Может, я умер в купе со страху и меня привезли в морг?! Хотя нет, я же слышу голоса, я чувствую запахи, я думаю… а трупы не могут думать! — попытался он успокоить себя, но тут же в мозгу обосновалась холодная и беспощадная мысль: — А кто это тебе сказал, будто трупы не могут думать? А вдруг могут? Ты же сам недавно видел — они могут даже смеяться!»

Как бы проверить, жив он или нет? Надо попробовать спрыгнуть с каталки.

Если удастся — значит, он жив. Если нет…

Между прочим, «если нет» ничего не значит. Судя по тому же Гоголю, да и по личным Серегиным впечатлениям, ожившие мертвецы вовсю шляются где им заблагорассудится и даже ездят на поездах!

«Ладно, — угрюмо сказал себе Серега, которому расхотелось ставить опасный опыт с неизвестным результатом, — пока полежу. Посмотрю, что дальше будет!»

Чтобы посмотреть, следовало открыть глаза, и Серега решил это непременно сделать, когда останется один.

Каталка в это время оказалась в каком-то помещении, где стоял затхлый, неприятный запах, словно здесь не убирали и не проветривали лет десять.

А может, и двадцать. Или даже больше!

— Баба Нюра! — крикнул гулким басом шофер. — Гони лифт!

Тишина.

— Баба Нюра-а! — надсаживался шофер.

— Чего зря разоряешься? — сердито спросил врач. — Она же тебя не услышит. Скажи в стенку — монах передаст.

— А, забыл, что у тутошних свои законы! — сказал шофер и глухо пробубнил: — Монах, слышь? Бабе Нюре сообщи, что лифт нужен.

Показалось Сереге или здание чуть содрогнулось?..

Раздался пронзительный визг — видимо, это спускался лифт. Заскрипели, отворяясь, дверцы. Похоже, тут все механизмы заржавели во времена незапамятные! И никому до этого дела нет.

Серегу вкатили внутрь, причем ногами он уперся во что-то толстое, холодное и упругое. Это неведомое оттолкнуло его довольно сильно, даже каталка немножко отъехала.

Серега приоткрыл один глаз. В лифте было полутемно, в углу горела маленькая красная лампочка, но разглядеть хоть что-то в ее свете было трудновато.

Лифт остановился, Серегу выкатили, ни слова не сказав на прощание бабе Нюре. Впрочем, с ней и не здоровались.

— Ну, куда его? — спросил шофер. — В коридоре оставить?

— Ты спятил! — возмутился врач. — Сказано же было — ни в коем случае в коридоре не оставлять! А вдруг доктор задержится? Еще не хватало, чтобы вся эта братия до него добралась!

— Ладно, вот вроде пустая палата, — буркнул шофер.

Скрипнула дверь, Серегу еще немножко провезли, потом каталка остановилась.

— Ну что, пошли? — сказал врач. — Доктор велел, как освободимся, ехать его папашу караулить на перекрестке за станцией.

«Что ж там за папаша такой у этого доктора, что его надо караулить? — недоуменно подумал Серега. — От кого? Или это его самого надо караулить, чтоб не сбежал?»

— А сам доктор где? — сердито спросил шофер.

— Да не нашего ума это дело! — отозвался врач. — Нам главное — папашу не упустить. Как увидим, сразу доктору позвоним. У папаши «Рено», запомни.

«У нас тоже „Рено“», — вспомнил Серега с тоской.

Если бы их «Рено» не сломался, его бы здесь не было!

— А номер какой? — спросил шофер.

— Да на кой черт тебе номер? В этих местах «Рено» раз в год проедет! — усмехнулся врач. — Ты тут автомобили вообще видел? Наша дохлая «Газель» да «Хаммер» доктора, вот и весь автопарк!

— Есть охота, — проворчал шофер.

— Пока будем ждать — перекусим, — успокоил врач. — Там в рюкзаке бутеры лежат, я видел. И «Фанта».

— Живем! — обрадовался водитель.

Потом хлопнула дверь, и Серега почувствовал, что остался один.

И наконец открыл глаза…

* * *

Тем временем поезд сообщением Нижний Новгород — Казань остановился на станции Суроватиха. На перроне уже собрались пассажиры, ожидающие посадки. Однако тем, кто собрался войти в пятый вагон, пришлось поволноваться: двери не открывались, проводница не появлялась.

Пассажиры были вынуждены заходить через соседние вагоны.

Поезд тронулся, но никто не проверял у вошедших билеты.

Появился начальник поезда. Он прошелся по купе, извиняясь и успокаивая пассажиров.

Проводницы не было.

Начальник поезда расправил скомканный половичок в коридоре и неодобрительно покачал головой, увидев надпись «Погости», сделанную от руки на расписании движения поезда.

Удивился: почему Погости?! Погосты — вот как называлась старая, заброшенная, всеми покинутая станция, которую даже в железнодорожное расписание давным-давно не вносили!

Уж очень страшное у нее было название. Ведь погосты — это кладбища…

А теперь это название вписали, да еще с ошибкой. Почему? Зачем?

И еще начальник вспомнил, что недавно в пятом вагоне был сорван стоп-кран, чтобы остановить поезд на этой станции Погосты…

Он тогда попытался выяснить, кто сорвал стоп-кран, однако проводница клялась, что ничего не знает.

Начальник пообещал как следует наказать ее после прибытия в Казань. И вот теперь она исчезла.

Может, сбежала? Или заболела от страха?

Начальник вспомнил, что мельком видел машину «Скорой помощи», которая стояла неподалеку от заброшенной станции Погосты, а потом, когда поезд тронулся, двинулась вслед за ним по старой проселочной дороге, которая шла параллельно железнодорожным путям.

Может, эту «Скорую» проводница вызвала? Но почему ничего не сказала начальнику?!

— Уволю! — мрачно пробормотал он, вскрывая своим ключом запертое служебное купе.

И тихо вскрикнул…

Проводница лежала на полу.

Вокруг валялись комья сырой земли, от которой несло вонючей гнилью.

Проводница была холодна, недвижима, бледна, глаза закрыты.

Потрясенный начальник поезда поискал пульс.

Пульса не было…

— Она умерла! — воскликнул начальник.

— Все там будем! — пробурчал кто-то рядом.

Начальник поезда обернулся.

Никого.

Послышалось?..

Начальник выскочил в коридор и запер купе.

Его трясло. Он был в ужасе и от этой внезапной смерти, и от того, что ему показалось, будто это грязная, осклизлая земля, рассыпанная вокруг проводницы, пробурчала: «Все там будем!»

Пробурчала хлюпающим мужским голосом…

* * *

Каталка, на которой лежал Серега, стояла посреди больничной палаты, находившейся в состоянии удивительной заброшенности.

Четыре кровати, ничем не застеленные, с голыми ржавыми сетками, около кроватей — пустые тумбочки с оторванными дверцами и без полочек. Шкафа нет, телевизора нет, даже туалета и душа нет.

Больница была не только заброшенная, но и очень старая. На ее преклонный возраст указывали очень толстые, какие бывают только в старинных домах, обшарпанные стены с обнажившейся кирпичной кладкой и потолок с разводами зеленоватой плесени. Штукатурка с потолка почти вся обвалилась. Деревянный пол местами прогнил. Окно, само собой, без занавесок, краска на рамах вся облупилась, приоткрытая створка висит на одном шпингалете…

И следовало еще сказать спасибо, что уже смеркалось: в солнечном свете картина казалась бы, пожалуй, более безотрадной!

— Ужас какой, — пробормотал потрясенный Серега. — От чего же тут могут вылечить, в такой-то больнице?!

Собственно, это его не должно было волновать, потому что ни лечиться, ни вообще задерживаться здесь он не собирался.

А зачем?! Он совершенно здоров, чувствует себя отлично. Вообще по какому праву его сняли с поезда и куда-то завезли?! Причем все его вещи: и рюкзак, и сумка с подарками для тети Оли, и телефон, похоже, остались в вагоне!

Нет, пожалуй, все это имущество сейчас в «Скорой»! Не его ли бутеры собрались съесть врач и шофер? И не его ли «Фанту» вознамерились пить?

Серега остро пожалел, что не съел и не выпил все сам, пока имел такую возможность.

Да, впрочем, ладно, фиг с ними, с бутербродами и с прочими вещами, но телефон… Серега собрался было позвонить отцу и сообщить, что произошло, — а теперь как звонить?

Пока он об этом думал, внизу послышался шум мотора — это уезжала «Скорая». Потом на минутку стало тихо, потом Серега снова услышал шум мотора.

Приближалась какая-то другая машина.

И вот раздался визг тормозов, хлопанье автомобильных дверей и встревоженный мужской голос:

— Врачи! Скорей! Помогите!

Серега спрыгнул с каталки, осторожно подошел к окну и выглянул.

Он увидел серый автомобиль марки «Рено», который стоял около крыльца.

«Вот, а говорили, что „Рено“ тут не увидишь! — подумал он. — Нате вам пожалуйста! Совсем как наш, только серого цвета, а у нас вишневый!»

Рядом с автомобилем стоял высокий мужчина. Он беспомощно озирался, держа на руках бессильно обмякшее тело рыжеволосой девчонки в джинсовых шароварчиках и клетчатой рубашке с длинными рукавами.

Почему-то Серега сразу подумал именно так: «держал тело», а не «держал девчонку». Уж очень у нее вид был безжизненный!

«А ведь, наверное, это ее сбила „Скорая“, — догадался Серега. — Субчики-голубчики говорили про рыжую девчонку… Она отлетела на обочину, а этот дядька на „Рено“ ехал следом и подобрал ее».

— Эй, да есть тут кто-нибудь?! — закричал в это время мужчина совсем уж отчаянно, водя взглядом по окнам, и вдруг лицо его прояснилось: он увидел Серегу.

— Эй, парень! — позвал он. — Куда все подевались?

— Не знаю, — признался Серега. — Меня самого только что привезли на «Скорой».

— Видел я эту «Скорую», — сказал мужчина, — куда-то помчалась, водитель меня не заметил. Слушай, позови какого-нибудь врача, а? Я девчонку на обочине подобрал. Наверное, ее машиной сбило. Вроде кости целы, но не шевелится. Не то без памяти, не то… — Он перевел дыхание. — Видать, головой о бетонку сильно ударилась. Боюсь, умрет с минуты на минуту! Срочно помощь нужна! Позови врачей, слышишь, парень!

Сереге было ужасно страшно выходить из палаты, но не мог же он уподобиться тем, кто бросил сбитую девочку на обочине дороги!

Вздохнув поглубже, он приоткрыл дверь и шагнул в сумрачный коридор, освещаемый единственной лампочкой, висевшей на голом шнуре.

И невольно ахнул: в коридоре было полно народу!

Правда, народ оказался какой-то странный… Изможденные, измученные люди сидели или лежали вдоль стен, потому что никакой мебели, — ни каталок, ни лавок, ни стульев — в коридоре не было.

Сначала Серега перепугался и решил было, что все эти люди мертвы, уж очень бледный вид они имели, но потом обнаружил, что они шевелятся и на него поглядывают.

— Где найти врача? — крикнул он. — Хоть какого-нибудь?!

Люди косились на него, но никто не отвечал.

Серега перебегал глазами с одного на другого и диву давался — до чего же странно они все одеты! Один мальчишка примерно Серегиных лет — лохматый, белобрысый, бледный, босоногий — был в длинной линялой рубахе в горошек, подпоясанной бечевкой, и каких-то нелепых, закатанных до колен штанах. Рубаха мальчишки была запачкана на животе чем-то темно-красным, очень похожим на кровь.

Серега передернулся и отвернулся.

Некоторые сидевшие в коридоре люди оказались в больничных полосатых пижамах, какие Серега видел только в совсем уж допотопных киношках, но большинство были прикинуты совершенно нелепо: женщины в длинных юбках и убогих темных кофтах, на головах платки; мужчины в каких-то дурацких пиджаках… Слово «пиджак», впрочем, к этой одежде не слишком подходило. Мелькали в Серегиной голове варианты «армяк» и «сюртук» — но он затруднялся выбрать, толком не зная значений этих слов.

Местная публика в большинстве своем была босая, но на некоторых оказались сапоги или ботинки, какие только в музее увидишь. Серега разглядел даже нескольких персонажей в лаптях… вот чесслово, вот чем хотите мог он поклясться, что эти люди были в самых настоящих лаптях!

«Тут, наверное, психушка, — подумал Серега с тоской. — Желтый дом! Но с какого перепугу меня сюда привезли?!»

С какого, с какого… С самого настоящего! Наверное, там, в вагоне, при виде ожившего мертвеца он так перепугался, что с испугу сдвинулся и жутко накуролесил. Вот и пришлось вызвать «Скорую» из ближайшей психушки. Не зря он был крепко привязан к носилкам!

Кажется, это называется — зафиксирован.

Вот ужас…

У Сереги слезы подступили к глазам и уже готовы были закапать, но он героическим, просто-таки сверхъестественным усилием воли загнал их обратно.

Он хоть жив, и то ладно! А девчонка, которую сбила «Скорая», умирает!

Серега тоже находился в той «Скорой». Значит, тоже отчасти виноват! Может, эти странные врач и шофер мчались так быстро именно из-за него, чтобы его без промедления доставить в больницу!

Ага, доставить — и одного оставить…

Не в первый раз явилась мысль о том, что здесь все как-то не так, происходит какая-то ерунда, но сейчас было не до размышлений — нужно искать врача.

И Серега его искал, без дураков искал! Пометался по второму этажу, заглядывая во все двери подряд, но видел только пустые, заброшенные палаты, по сравнению с которыми та, в которой оставили его, казалась хорошо оплаченным люксом.

Люди, сидевшие на полу, даже не пытались посторониться при его приближении, он перешагивал и перепрыгивал через их странно обутые ноги.

В одну дверь Серега не попал. Она была заперта. Серега старательно ломился в нее, но никто не отворял. И никто не ответил на его крики «Тут есть врач? Врач тут есть?».

Наверное, врача там не было.

В конце концов Серега выскочил на боковую лестницу и помчался вниз.

Вылетел на первый этаж, огляделся — тут вообще ни одной двери, сплошь обшарпанные стены, но кругом та же картина полного запустения и безлюдья, что и этажом выше, — и вышел на крыльцо.

Мужчина — он был примерно ровесник Серегиного отца — стоял с выражением полного отчаяния на лице.

Девчонка по-прежнему безжизненно висела на его руках.

— Здрасте, — сказал Серега. — Знаете, тут никого нет, никаких врачей. Я бегал-бегал, но никого не нашел…

Выражение отчаяния на лице незнакомца стало не только полным, но и окончательным.

— А ты кто? — спросил он устало.

— Серега, — представился наш герой. — Сапожников. И зачем-то добавил: — Николаевич.

— Валентин, — буркнул незнакомец. — Федоров. Помолчал и уточнил: — Михайлович.

И они оба, Серега и Валентин, внимательно посмотрели на бледное лицо девчонки, усыпанное меленькими рыженькими веснушками, словно ожидая, что она сейчас откроет глаза и скажет: «А меня зовут Марина!» Или Света, Оля, Катя, Лена, Таня, Зина… ну и так далее — как там обычно девчонок зовут? Имя «Марина» Сереге больше всех нравилось, поэтому он и подумал его первым.

Девчонка, однако, глаза не открыла и не представилась…

— Надо что-то делать, — сказал Валентин. — Только что? Я вообще ни разу не врач! Я метеоролог!

Это было круто… все метеорологи, которых раньше видел Серега, жили в телевизоре на каналах Первый, Россия, НТВ и каких-то там еще и не столько предсказывали погоду, сколько рекламировали всякую ерунду — то чай, то лекарства. А Валентин был настоящий! И ничего не рекламировал!

Интересно, он как метеоролог в курсе, будет ли в этом году тепло в июле?

Но сейчас, конечно, было не время говорить о погоде. К тому же мадам Жужу, преподавательница французского в школе, где учился Серега, вбила всем в головы, что changement de temps — entretien de sot, то есть говорить о погоде — занятие глупцов.

Нет, нынче не до глупостей!

— А у вас телефон есть? — спросил Серега.

— Конечно, — кивнул Валентин.

— Так позвоните в нормальную «Скорую»! Пусть приедут! Потому что это странная какая-то больница, тут вообще никого из врачей нет! Сидят какие-то люди, пациенты, что ли, а врачей — никого. Я… мне плохо в поезде стало, мне «Скорую» вызвали, но понять не могу, зачем меня сюда привезли!

— Точно, надо позвонить, — сказал Валентин. — Как это я сам не догадался?! Очень уж разволновался! Давай войдем, девочку положим куда-нибудь. А то у меня телефон в кармане, не достать.

Серега придержал дверь и пропустил Валентина.

На счастье, в углу стояла пустая каталка. Девчонку положили.

При этом из большого кармана ее джинсовых шаровар что-то выпало. Два предмета.

Серега посмотрел вниз — и чуть не ахнул.

Одним из них была рогатка!

Если бы кто-нибудь попросил Серегу составить список того, что может выпасть из девчоночьего кармана, рогатка оказалась бы там примерно на двадцать восьмом месте. А может, ей вообще не нашлось бы места в этом списке. Тем более — такой рогатке! Практически профессиональному метательному орудию!

Серега просто-таки облизывался, на нее глядя. Это была старая, заслуженная рогатка! Симметрично расположенные рожки имели строго U-образную форму. Они были обожжены и отшлифованы, но от времени потемнели и приобрели тот благородный вид, который бывает у видавшего виды и знающего себе цену оружия. Жгут сделан из какого-то упругого серовато-желтого материала, но это был не латекс, а что-то гораздо круче! И хоть из этой рогатки явно пуляли много лет, жгут не растянулся и не ослабел.

— Резиновый медицинский бинт, — раздался восхищенный голос Валентина, и Серега увидел, что он тоже рассматривает рогатку. — Сейчас в аптеке уже не продается, но раньше можно было купить легко и просто. Самый лучший жгут из него получается. Практически вечный! А интересно, чем она пуляет? Мы камешки юзали — кругленькие. Толстую свинцовую проволоку гнули и резали. А у нее что — желуди вместо пулек?!

И правда, рядом с рогаткой на полу лежал желудь.

— Вообще, если такая штука влепится в лоб — лоб долго гудеть будет, — задумчиво сказал Валентин. — Как думаешь?

Серега только кивнул. Он просто онемел.

Вот это девчонка! Вот это оружие! Вот это пулька!

Валентин поднял рогатку и желудь и передал Сереге:

— Не потеряй, потом отдашь ей. Бедняга!.. Что ее вынесло на эту дорогу?! Эх, попался бы мне тот гад, который ее сбил и не остановился…

Серега, пряча рогатку и желудь в карман, сконфуженно покашлял, но ничего не сказал. Странно — он почему-то чувствовал себя виноватым, хотя ни в чем виноват не был!

Валентин достал смартфон и начал набирать номер. Но лицо его оставалось хмурым, и Серега понял, что дозвониться он не может.

— Наверное, тут связи нет, — сказал Валентин. — Выйду на крыльцо.

Он вышел, и Серега испугался, что Валентин сейчас бросится к своей машине и смоется отсюда. Избавится от лишних хлопот!

Вдруг сзади раздался короткий и довольно злой рык.

Серега так и подскочил!

Оглянулся — и увидел собачью голову, высунувшуюся из-за угла. Пес был лохматый, рыжий с красноватым оттенком. Необыкновенной красоты! Кажется, эта порода называлась ирландский сеттер. Красный сеттер!

Вообще-то все сеттеры гладкие, но у этого была довольно лохматая голова. Может, какой-нибудь его предок подружился с дворняжкой?

Пес сердито смотрел на Серегу своими большими карими глазами и рычал.

— Ты чего? — спросил Серега, который любил собак и ничуть не боялся их. — Чего сердишься?

Вдруг ему пришло в голову, что именно этого пса видели врач и шофер «Скорой». Они его называли уродом.

Ну и ну, слепые, что ли?! Да он же красавец!

— Иди сюда, — ласково сказал Серега, — ну иди, не бойся, я тебя поглажу! Тебя как зовут, а?

Интересно, хоть один человек получил от собаки ответ на этот вопрос?

Вряд ли… Вот и Серега не попал в число везунчиков.

Пес глянул на него с прежней неприветливостью — и вдруг уставился на стену.

Серега повернулся и тоже посмотрел туда. На стене висел старый пластмассовый градусник, которым измеряют температуру в помещении. Он был практически разбит, трубка наполовину отломана, осталась только шкала с цифрами.

Чем мог градусник так заинтересовать пса, Серега решительно не понимал.

— Ты чего уставился? — спросил он, однако пес не ответил и отпрянул за угол.

Наверное, испугался Валентина, который в эту минуту вернулся с крыльца.

По его унылому лицу Серега сразу понял, что дозвониться никуда не удалось.

— Глухо, как в танке, банке и госбанке, — буркнул Валентин. — Вообще значка сети нет! Интернет тоже не работает, а вайфай, наверное, в этих краях считается междометием, выражающим восхищение!

Серега хрюкнул.

— Что с тобой? — забеспокоился Валентин. — Тебе плохо?

— Нет, — пробормотал Серега. — Мне смешно! Понимаете, мы в школе французский учим. А по-французски wi-fi произносится не «вай-фай», а «ви-фи». И наша учительница говорит, что это напоминает междометие, выражающее неодобрение. Ви-фи, фи-фи, понимаете?

Валентин ухмыльнулся:

— Да, правда похоже на фи-фи… Ну ладно, о лингвистических тонкостях мы в другой раз поговорим, ага? А сейчас… Вот что, Серега Николаевич. Сейчас давай поступим так. Я поеду по направлению к Нижнему и буду искать зону дозвона. Вызову помощь и вернусь!

— Слушайте, а почему мы не можем поехать с вами? — так и подпрыгнул Серега. — Положим Марин… в смысле, девочку эту на заднее сиденье, а я сяду рядом, буду ее придерживать, чтоб не свалилась. Так же быстрей будет! А то пока вы вызовете «Скорую», пока она приедет…

— Эта здравая мысль мне тоже приходила в голову, — кивнул Валентин. — Но как пришла, так и ушла. Понимаешь, я просто боюсь за девочку. Вдруг у нее перелом основания черепа? Или позвоночник сломан? Тогда ей полная неподвижность нужна! Достаточно я ее таскал, возил… Лучше пусть лежит на каталке. А ты за ней присмотри, Серега. Я мигом вернусь!

Сереге послышалось собачье тявканье. На сей раз совсем не злое, а тоскливое.

Даже с подвыванием!

Если бы Серега был псом, он бы тоже сейчас тоскливо затявкал и даже начал подвывать, потому что ему ужасно не хотелось, чтобы Валентин уезжал! Но он не был псом, это первое, а во-вторых, стыдно распускать нюни перед этим человеком, который смотрел на него с надеждой, как на равного себе, как на тоже совсем взрослого.

— Ладно, — тихо сказал Серега. — Давайте поезжайте… Только возвращайтесь скорей, пожалуйста!

— Слово даю, — внушительно сказал Валентин и выскочил на крыльцо.

Хлопнула дверца, взвыл мотор, потом он затих — и Серега остался один.

* * *

Николай Ильич Сапожников, прижав трубку к уху, в очередной раз слушал длинные гудки. Телефон Сереги не отвечал, хоть тресни! Сначала Сапожников ругался на растяпу сына, потом ругаться перестал и начал потихонечку Серегу упрашивать:

— Ну Серега, ну сынуля… ну возьми трубку! Ну возьми!

Вот уже два часа Сапожников-старший не мог связаться с младшим, и ему было очень не по себе. Николай Ильич всегда посмеивался над женой, которая сразу начинала воображать всякие страсти-ужасти, если сын где-то задерживался, но сейчас почему-то было не до смеха. Ничего не мог с собой поделать: мерещилась какая-то отвратительная ерунда.

Крушение поезда, например. Или нападение террористов, захват заложников… В общем, всякие страсти-ужасти, которые очень мешали сосредоточиться на работе.

Работа состояла в том, что Николай Ильич в двадцатый или тридцатый раз перечитывал акты вскрытия трупов заключенного и надзирателя — и снова убеждался, что не ошибся: оба были безнадежно мертвы.

Мертвы… но один был похищен из могилы, а другой сбежал…

Зачем похищен? Как сбежал?!

— За-га-доч-но… — задумчиво повторил Сапожников и только протянул руку, чтобы опять нажать на цифру 8 на клавиатуре своего мобильного, как этот самый мобильный разразился звонками, а на дисплее высветился номер.

Серегин номер!

Николай Ильич сказал радостно:

— Ага!

Слава богу, нашелся! Теперь вполне можно успокоиться и изругать Серегу за то, что заставил отца нервничать.

— Ну, попадись ты мне только… — сказал он грозно, нажав на клавишу ответа.

— И что будет? — отозвался насмешливый голос.

Голос был не Серегин. Незнакомый мужской голос!

— Кто это? — быстро спросил Николай Ильич. — Почему вы звоните с этого номера? Как к вам попал телефон моего сына?

Вообще-то он понимал, что задает дурацкий вопрос. Как-как… да вот так! Растяпа Серега где-то посеял свой мобильник (между прочим, уже третий по счету!), этот незнакомец его нашел, просмотрел адресную книгу, увидел контакт под названием «Папа» — и позвонил.

Теперь последует одно из двух.

Первый вариант — незнакомец благородно сообщит, как его найти, чтобы он мог безвозмездно, то есть даром, вернуть растяпиному папе телефон.

Второй вариант — незнакомец не захочет возвращать телефон безвозмездно, то есть даром, и назовет сумму, за которую готов с ним расстаться. А растяпиному папе придется решить, стоит ли бэушная и изрядно покоцаная Серегина «Нокия» того, чтобы выкладывать за нее какие бы то ни было деньги.

Однако Сапожников ошибся.

Незнакомец предложил третий вариант!

— Этот телефон я у вашего сына забрал, — спокойно сообщил он. — Забрал именно для того, чтобы позвонить вам. Ведь это вы — Николай Ильич Сапожников, проводивший вскрытие тела одного заключенного, умершего от инфаркта во время побега из тюрьмы?

— Что? — растерялся Сапожников. — При чем тут… вскрытие? Где мой сын?

— Ваш сын у меня, — с прежним спокойствием сообщил незнакомец. — А у вас — сердце моего отца.

— Чт-то?.. — с запинкой спросил Николай Ильич.

— Сердце моего отца, — повторил незнакомец. — Меня зовут доктор Краев. Мы с вами отчасти коллеги. Вы — патологоанатом, я — реаниматор… — Он подумал и уточнил: — В некотором роде.

Николай Ильич не понимал, как можно быть реаниматором «в некотором роде». Реанимация, как известно, — меры по спасению человека, который находится в состоянии клинической смерти. Реаниматор пытается восстановить жизненно важные функции организма… Как это делать «в некотором роде»?!

Впрочем, сейчас было не до профессиональных тонкостей.

— Я ничего не понимаю, какое сердце?! — воскликнул он. — Какого отца? Вы сумасшедший?!

— Не больше, чем вы. Скажите, вы ведь захотите похоронить своего сына целиком? Вот и я хочу, чтобы трупу моего отца было возвращено сердце. Пока у него в груди пустота.

— Похоронить сына?.. — пробормотал Сапожников, чувствуя, что у него в груди тоже образуется пустота. — Я захочу похоронить сына целиком?! — И закричал, не слыша своего голоса: — Где Серега?! Где мой сын?! Он жив?! Отвечайте, вы, как вас там?!

— Доктор Краев, — спокойно произнес голос, звук которого казался Сапожникову чудовищным. — Ваш сын жив. И цел. Пока. Вы можете забрать его в больнице неподалеку от станции Погосты. Это на полпути между Нижним и Суроватихой. Вы должны успеть приехать до полуночи. На перекрестке за станцией, рядом со старым указателем, ваш вишневый «Рено» будет ждать машина «Скорой помощи». Она сопроводит вас в больницу. Я тоже приеду туда. Вы передадите мне контейнер с сердцем моего отца — и заберете сына. Но имейте в виду: приехать вы должны совершенно один. Малейшее подозрение, что привезли полицию, да кого угодно, — и вам придется долго собирать тело вашего сына. По частям. Это понятно?

Николай Ильич хотел сказать, что да, понятно, но не смог.

Прошло несколько секунд, прежде чем он смог справиться с голосом и пробормотать:

— Хорошо, я все сделаю. Я… привезу контейнер, я…

— Повторяю: вы должны успеть до полуночи. Иначе я не гарантирую жизнь ни вам, ни вашему сыну. Это понятно?

— Понятно, — отчеканил Сапожников, изо всех сил стараясь отбросить лютый страх за Серегу, попавшего в руки какого-то ненормального.

Нужно сосредоточиться только на том, как умудриться заполучить сердце покойника.

Того самого, который был похищен из своей могилы.

Да, его фамилия была Краев. Так, может быть, доктор Краев и похитил тело своего отца? И только теперь спохватился, что сердце осталось в лаборатории морга…

Ну и что?!

Сапожников вдруг вспомнил, как Серега рассказывал: его однокласснице Юлечке Комаровой дали прозвище Пугало[7], потому что она обожала позвонить кому-нибудь на ночь глядя и страшным голосом провыть в трубку: «Отдай мое сердце!»

Сапожникова передернуло…

Странно, а откуда этот зловещий доктор Краев знает, что у него именно вишневый «Рено»? Следил за ним, что ли?!

Видимо, следил…

И только тут Николай Ильич вспомнил, что его «Рено» — вишневый! — стоит сейчас разобранный в автосервисе!

* * *

Серега остался один — не считая рыжей девчонки, которая неподвижно лежала на каталке.

И не считая пса, который снова высунул голову из-за угла.

Серега вдруг заметил, что у собаки шерсть точно такая же темно-рыжая, как девчонкины волосы.

Красивый цвет. Правда красивый. Вроде бы он называется каштановый.

— Ну, может, познакомимся? — спросил Серега. — Иди, поглажу!

Но пес опять скрылся за углом. Знакомиться он явно не хотел.

Почему? Чем ему не нравился Серега Сапожников?

Да ладно, может, еще передумает!

Серега осмотрелся.

Было как-то нелепо стоять здесь посреди коридора. Тем более что этот коридор первого этажа был куда мрачнее, чем второго! Там хоть люди сидели — пусть и странные, но все же люди. И свет горел — пусть тусклый, но все же свет. Здесь же сплошь глухие стены, безлюдье, ни одной лампочки. За приотворенной уличной дверью темнело. Вот-вот долгие июньские сумерки перейдут в ночь.

Сереге не хотелось оставаться здесь, ну просто очень не хотелось. Тишина, воцарившаяся вокруг, угнетала ужасно!

И эта темнота, которая не просто сгущалась за дверью, а словно бы подступала ближе и ближе…

— Дурак же я дурак! — пробормотал Серега. — Даже не дурак, а просто балда клиническая! Почему я не дал Валентину номер папиного телефона и не попросил заодно позвонить ему, когда связь найдется?!

Со времени отъезда Валентина прошло минуты три, не больше, однако Сереге чудилось, что он стоит здесь минимум три часа. Стоит и напряженно ждет. В ушах звенело от этого напряжения!

Вдобавок начали раздаваться какие-то шаги около стены.

Медленные, усталые, словно бы стариковские… Никого не было видно, но к Сереге явно кто-то приближался.

Кто?! Откуда, с какой стороны? С улицы? От лестницы? Или в самом деле из стены?!

Он вдруг ощутил, как вспотела шея. И тут же холодные капли побежали по спине.

Да, жарко не было — было реально холодно!

И страшно.

Серега рванул к лестнице на второй этаж. И даже запрыгнул сразу на третью ступеньку, как вдруг вспомнил про Марин… ну, про девчонку.

Как ее оставить одну?

Надо уносить с первого этажа ноги и увозить девчонку. Пока он не подошел!

Кто «он»?!

Неведомо. В этом-то и заключался весь ужас.

А если вернется Валентин? Не найдет Серегу — и отправится восвояси?

Надо вот что сделать — надо завезти каталку с девчонкой в палату, где оставляли его самого. Окно как раз на крыльцо выходит, Серега будет сверху поглядывать и Валентина караулить.

Завезти… хорошее решение! Но, чтобы его претворить в жизнь, надо вызвать лифт.

Лифт был в конце коридора. Серега мимоходом удивился, что в таком заброшенном здании вообще есть лифт! И он даже работает! Правда, он был ужасно старый и больше напоминал железную клетку, болтающуюся на цепях. Да ладно, хоть такой есть подъемник, и на том спасибо! Но вот кнопку вызова найти не удавалось.

Он сначала хотел крикнуть, как кричал недавно шофер «Скорой»: «Баба Нюра!» Но вспомнил, что на крик лифтерша не отзывается.

Что посоветовал сделать врач?.. «Скажи в стену — монах передаст».

Серега недолго думая прижался губами к стене и сказал:

— Монах, передайте, пожалуйста, бабе Нюре, что…

— Ладно, — глухо отозвалась стена.

Кто это говорит? Кто?

Тот, кто ходил там, в стене?!

Есть такой смешной мультик: «Тот, кто сидит в пруду». Здесь можно снимать новый мультик под названием «Тот, кто ходит в стене».

Только это будет не смешной, а страшный мультик. Очень страшный. Можно сказать, ужастик.

Юлечке Комаровой он бы, наверное, о-очень понравился, а нормальному человеку — вряд ли! Потому что нормальный человек трясся бы от страха, размышляя: что происходит? Что здесь происходит вообще?!

И мечтал бы удрать со всех ног…

Серега отпрянул от стены и, очень может быть, все же пустился бы наутек, но в эту минуту уютный, толстый женский голос проговорил совсем рядом:

— Вот и я!

Серега оглянулся.

Двери лифта были распахнуты.

Толстенькая — голос ей подходил идеально! — низенькая тетенька в низко повязанной на лоб косынке и грязно-белом халате велела:

— Давай завози девчонку! А пса мне сюда не надо! Пшел! — сердито махнула она рукой.

Серега оглянулся.

— Нет, — сказала баба Нюра, — удрал уже, черт рыжий. Да ты не стой, завози! Лучше до полуночи все твои дела сделать и смотаться отсюда.

— А что будет в полночь? — спросил Серега.

Баба Нюра молчала, затворяя двери.

— Что будет в полночь? — повторил Серега, начиная тревожиться.

— Да я лифт только до полуночи гоняю, — ответила баба Нюра.

— А, ну ладно, за нами еще до полуночи приедут! — сообщил Серега, от души надеясь, что не выдает желаемое за действительное.

— Хозяин этой псины, что ли, должен приехать? — спросила баба Нюра. — Он приедет, не сомневайся!

Серега только глазами похлопал.

Валентин — хозяин ирландского сеттера?! А почему оставил собаку тут, не предупредив Серегу?

Нет, баба Нюра что-то напутала. Ей-то откуда это знать, если Валентин сегодня впервые в этой больнице оказался?!

Конечно, напутала! Если она до полуночи работает, неудивительно, что к концу такого длинного трудового дня у нее ум за разум заходит.

В эту минуту лифт остановился, и баба Нюра снова взялась за двери.

На сей раз — чтобы их открыть.

— Скажите, пожалуйста… — начал было Серега.

Он хотел спросить у лифтерши, где тут все же можно найти врача, но та не дала ему и слова молвить:

— Вези ее в пятый угол, понял, парень? Да не мешкай, полночь близка. Когда монах свое дело сделает, попроси, чтоб он тебя по своей лестнице отсюда вывел, иначе…

Она махнула рукой и с угрюмым выражением начала помогать Сереге вывозить из лифта каталку. Затем быстро закрыла двери, и до Сереги долетело прощальное:

— До полуночи смойся!

Лифт заскрипел и загудел — видимо, поехал вниз.

Голова у Сереги тоже скрипела и гудела.

Он даже взялся за нее обеими руками и придержал: крыша определенно съезжала, как бы не остаться совсем без нее!

Постепенно гул лифта и головы утих, и Серега вспомнил, что баба Нюра велела везти девочку в пятый угол.

Чтобы монах сделал свое дело.

А какое дело делают монахи?

Богу молятся. И… отпевают покойников!

Неужели эта рыжая девчонка уже умерла?!

Это ужас… такая хорошенькая, с веснушками… да она симпатичней всех девчонок в его классе!..

И умерла…

Серега от жалости чуть не расплакался. И вдруг его осенило: а что, если монах — это не просто слово, а фамилия? И пишется с большой буквы — Монах.

Например, это вполне может быть фамилия врача.

Тогда надо не слезы лить, а поскорей этот самый угол искать!

Серега огляделся.

Почему-то показалось, что людей, сидящих на полу, стало больше. И если некоторое время назад они смотрели на Серегу без особого интереса, то сейчас он заметил, как блестят их глаза — лихорадочно, возбужденно. Вдобавок люди потихонечку отодвигались от стен и приближались к Сереге. Но почему-то при этом не было слышно ни звука.

Стало реально жутко. И очень захотелось куда-нибудь скрыться!

Серега нашел взглядом дверь комнаты, где оставалась та каталка, на которой его сюда привезли. Она там так и стоит. Еще там есть четыре кровати и четыре тумбочки. Итого девять предметов. Если быстренько промчаться туда, можно всеми этими девятью предметами забаррикадировать дверь изнутри.

Зачем? Да чтобы эти… коридорные… до Сереги не добрались. Забаррикадироваться — и там, за этой защитной стеной, отсиживаться до тех пор, пока не вернется Валентин.

Он вернется, баба Нюра уже сказала, что обязательно вернется!

А когда Валентин приедет, Серега вполне может спуститься к нему по стенке, только чтобы не возвращаться в коридор. Наверняка на стенах такого старинного здания, как это, полным-полно кирпичных выступов, куда можно поставить ногу или за которые удастся уцепиться.

Ну да, ну да… А девчонку, которая лежит не то живая, не то мертвая и у которой, вполне возможно, перелом основания черепа, Серега, спускаясь по стене, под мышкой держать будет?

Или сам сбежит, а ее бросит на произвол судьбы?..

Он вздохнул.

Деваться некуда — придется-таки искать пятый угол. Еще бы знать, что это такое и с чем его едят!

Серега огляделся.

Коридор был прямоугольным. Прямоугольник — геометрическая фигура с четырьмя углами. Каникулы начались не так давно, чтобы Серега уже успел это забыть!

Может, за дополнительные углы сойдут углубления дверей?

Но тогда тут углов двадцать получится! Который именно из них пятый?

— Вы не знаете, где тут пятый угол? — спросил Серега севшим голосом, стараясь не глядеть на больных.

В это время один из них поднял свой костыль и с силой ткнул им в лампочку. Точно попал! Странно только, что все это произошло совершенно беззвучно. Серега думал, лампочка сейчас взорвется, вдребезги разлетится, но она только слегка качнулась — и погасла.

Самое удивительное, что темнее в коридоре не стало, скорее наоборот. Что-то как бы засветилось вокруг…

Через мгновение Серега понял, что это фосфоресцируют глаза людей.

У них, таких разных, почему-то оказались одинаковые глаза.

И вся эта толпа с зеленовато-беловатыми глазами медленно, бесшумно двигалась к Сереге.

— Вы что? — просипел он. Хотел крикнуть, но голос дал петуха. — Вы что?!

Никто не отвечал, но люди со светящимися глазами придвигались все ближе и ближе, тесня Серегу к одной из дверей.

К той самой, которая была заперта, когда Серега тут бегал в поисках врача.

Почему-то он чувствовал, что к этой двери приближаться нельзя. Никак нельзя!

Но они очень старались. Тот, с костылем, даже выставил его, чтобы подтолкнуть Серегу!

Он отпрянул назад к лифту, покачнулся — и в это время что-то тяжело упало на пол.

Серега глянул через плечо.

Оказывается, из стены рядом с лифтом вывалился кирпич. А за ним еще несколько.

Потом… потом из темного отверстия высунулась тощая рука. Длинные пальцы с обломанными черными ногтями вцепились в Серегину футболку и медленно потащили к стене.

Кричать он не мог. И дышать не мог…

Рванулся — футболка затрещала, но вырваться не удалось. Та сила, которая тащила его, во много раз превосходила его силенки!

Серега крепче ухватился за каталку, чтобы удержаться, но вместо этого подтянул ее к себе. И каталка почти прижала его к стене.

— Ты явился… — послышался из стены чей-то голос.

А потом раздался тихий довольный смех. Он становился все громче. Стена задрожала, по остаткам штукатурки пошли трещины, она начала осыпаться, потом вывалился еще кирпич и еще, еще, образовав большую дыру.

Серега разглядел, что этими кирпичами была заложена тяжелая, почерневшая от времени дверь в углу коридора.

Дверь была приотворена. На полу рядом с ней валялся ржавый засов.

— Ты явился! — выдохнула ледяная тьма, что клубилась за дверью.

* * *

— Молотов уверяет, что этой станции нет ни в одном железнодорожном расписании, — сказал полковник Грушин, кладя свой мобильный телефон под ветровое стекло и прибавляя газу. — Нигде в Интернете не нашли даже упоминания о какой-то там больнице на станции Погосты!

Молотов тоже, как и Николай Ильич Сапожников, был подчиненным полковника Грушина. Ему дали задание выяснить все, что можно, о станции Погосты и о больнице, расположенной рядом с ней.

Сапожников молчал, мертвой хваткой стиснув небольшой кожаный футляр с контейнером.

— Зря ты со мной поехал, — наконец сказал он. — Этот доктор Краев велел мне явиться одному.

— Николай, ты мне это уже третий раз говоришь, — сердито сказал полковник. — А я тебе третий раз сообщаю, что доверенности на вождение этой машины у тебя нет, а у меня есть. Еще не хватало, чтобы тебя остановил какой-нибудь ретивый гаец, который решит, что ты ее угнал! Пока будешь с ним объясняться, упустишь время. Лучше скажи спасибо, что у моей жены оказался «Рено»! Правда, не вишневый, а темно-красный, но ночью, как известно, все кошки серы. Надеюсь, и машины тоже.

— Спасибо, — тупо повторил Сапожников.

Конечно, спасибо следовало сказать не только за то, что у жены полковника оказался «Рено» и она без всяких возражений позволила им воспользоваться. Спасибо следовало сказать прежде всего за то, что именно полковник помог Сапожникову добыть контейнер с сердцем!

Совершил, можно сказать, невозможное…

Телефон зазвонил снова.

— Опять Молотов, — сказал полковник. — Ответь ему. И громкую связь включи, я тоже послушаю.

Сапожников с трудом разжал одну руку и взял мобильник.

— Товарищ полковник, — раздался голос Молотова. — Я тут кое-что вспомнил про эту станцию Погосты и про ту больничку. Мне про нее отец рассказывал. Он же врач.

— Работал там, что ли? — спросил полковник.

— На практике был после института. Лет тридцать назад. Или чуть больше. Меня тогда еще и в проекте не было.

— Ну и что он рассказывал?

— Говорил, что там творились очень странные вещи. Когда человек умирал — там почему-то часто умирали больные, — его спускали со второго этажа в подвал, в мертвецкую, на вскрытие. Спускали на лифте. Лифт работал плохо. И каталки с мертвыми ставили рядом и оставляли ждать своей очереди. И бывали случаи, когда мертвые оживали. Первым — один мальчишка, пастушок, которому бык живот пропорол. Ненадолго, правда, ожил, умер вскоре опять и уже не поднялся. Потом другие.

— Что за ерунда! — удивился полковник. — Как могут мертвые оживать? Это только в фильмах упыри, или, как теперь выражаются, зомби, шляются повзводно или даже армиями. А в жизни, извини, такого не бывает. Вот у меня тут профессиональный патологоанатом сидит — ты на сей счет что скажешь, Сапожников?

— Есть такая штука — летаргус, летаргический сон, — нехотя ответил Николай Ильич. — В тяжелой форме он неотличим от смерти. Сейчас перед вскрытием прежде всего делают энцефалограмму и электрокардиограмму, и если есть хотя бы незримые простым глазом признаки жизни, техника их фиксирует. Но тридцать лет назад в провинциальной больнице всякое могло произойти! Раньше случалось, что пациенты выходили из летаргуса во время вскрытия. Я сам этого не видел, но читал о таком.

— Отец тоже говорил: мол, из летаргического сна выходили, — подхватил Молотов. — Но самое удивительное, что это происходило только в одном месте — на втором этаже, в углу около лифта.

— Что, люди часто впадали в летаргический сон? — недоверчиво спросил полковник. — Вроде бы это очень большая редкость…

— А там как раз таких случаев много было, — продолжал Молотов. — Может, это и не летаргус был… может, мертвые оживали, настоящие мертвые! Дважды это произошло на глазах у врачей. Один с ума сошел прямо там. Другой свалился с сердечным приступом. Это как раз был мой отец. А третий врач, совсем молодой, помер от ужаса, но ожил, когда каталку с ним поставили в том самом углу. Это увидела лифтерша — и тоже со страху скончалась. В лифте двое суток пролежала — с тех пор туда никто не решался заходить. Так лифт и стоял без пользы, пока вовсе не заржавел и не перестал работать. Потом комиссия какая-то приехала из Москвы — ну, и закрыли больницу. Этот оживший молодой врач пытался бороться, чтобы больницу оставили. Но напрасно. И ее закрыли, и весь народ оттуда разбежался, и из деревни все уехали, и станции не стало.

— Любопытно, — протянул полковник. — Ну ладно, Михаил, спасибо, что позвонил. Пока!

— Погоди-ка! — вдруг воскликнул Сапожников. — Погоди, Михаил. А твой отец не называл фамилию этого как бы ожившего врача, который не хотел, чтобы закрывали больницу?

— Нет, но я могу позвонить и узнать. Может, папа еще помнит.

— Действуй, — сказал полковник.

Через несколько минут снова раздался звонок и голос Молотова:

— Вспомнил отец его фамилию! Доктор Краев его звали. Доктор Краев!

Голос раздался на весь салон, потому что громкая связь оставалась включенной.

Молотов еще что-то говорил, но тут связь прервалась.

Сапожников снова положил телефон полковника под ветровое стекло.

Оба молчали.

Сапожников крепче стиснул футляр с контейнером, в котором находилось человеческое сердце.

Покосился на полковника. Тот в это мгновение тоже повернул голову.

Они смотрели в глаза друг другу и понимали, что им обоим пришла одна и та же догадка. Догадка нелепая, неправдоподобная, невероятная, невозможная, однако они понимали, что теоретически — теоретически! — возможно все.

— Но если все это правда, — тихо сказал полковник, — мы здорово прокололись.

У Сапожникова мороз прошел по коже…

* * *

Мрак, который реял за стеной, в первую минуту показался непроглядным и бесформенным, но постепенно начинал приобретать некие очертания.

И Серега разглядел, что костлявая рука, которая не отпускала его футболку, принадлежит какому-то высокому человеку с длинными волосами и бородой, одетому в черную рясу.

Рясу носят монахи…

Монах! Тот самый монах, который передавал через стену, что нужен лифт! Монах, к которому его направила баба Нюра!

Так это не доктор…

Это и правда монах!

Монах, который живет в стене!

Живет?.. Или обитает?!

Серега пошатнулся и, наверное, упал бы, но рука держала его крепко. Вдобавок он опирался спиной на каталку, которая, в свою очередь, уперлась в стену и не сдвигалась.

Так что ни падать, ни бежать было некуда.

Захотелось зажмуриться и хотя бы на минуточку представить, что все это снится — как начало сниться в купе, так и продолжает! — но Серега не в силах был отвести взгляд от темных провалов глаз, которые неотрывно смотрели на него.

— Наконец-то ты явился… — повторил монах.

Чем дольше Серега вглядывался в него, тем лучше мог рассмотреть. Вообще как-то мимоходом стало понятно, что темнота почему-то не мешает видеть.

Конечно, можно было запросто умереть от ужаса — и Серега, кажется, чуть было не сделал этого! — но с каждым мгновением он боялся все меньше. На самом деле в монахе не было ничего пугающего!

Ну почти ничего…

Вдобавок с каждой минутой Серега все острее ощущал, что монах ему очень рад — по-настоящему, по-человечески, как другу, — и от этой радости становилось теплей и спокойней.

Вдруг вспомнилось, как прошлым летом Серега и его закадычный друг Валерка Черкизов поехали в Сормово. Это было ужасно далеко, минут сорок на маршрутке от их дома, на другом конце города, в Заречной части!

Они долго-долго там гуляли, по этим незнакомым улицам, чувствуя себя путешественниками в неведомых краях, этакими отважными львами, которые забрели в чужую саванну.

При этом они начисто забыли о времени и вообще обо всем, в том числе о том, что родители не знают, куда отправились мальчишки. Наконец, спохватившись, Серега хотел позвонить папе или маме, но оказалось, что мобильник неведомым образом выпал из кармана. А Валерка свой вообще забыл дома!

Представляя свою печальную участь, друзья возвращались уже не как отважные львы, а как побитые собаки.

Предчувствия их не обманули: Валерке разъяренный отец наподдал-таки по мягкому месту, и очень чувствительно, а Серегу встретил такой скандалище…

Но вот странно: хотя было ужасно неприятно из-за отцовских угроз, хотя Серега еле удерживался, чтобы не заплакать при виде слез перепуганной мамы, хотя ему казалось, что теперь его навсегда лишат всех радостей жизни: в тир не пойдем, в бассейн тоже, покупка нового скейтборда откладывается на неопределенный срок, очередной выпуск «Большой книги ужасов» пока останется в магазине! — все равно, Серега всем существом своим ощущал, что мама с папой не столько на него злятся, сколько безумно радуются, что он нашелся, что он дома, что он стоит тут и выслушивает с виноватым видом все упреки, что он любит родителей и точно знает: они любят его!

Практически то же самое Серега чувствовал и теперь. Все еще тряслись коленки, но страшно уже не было. Казалось, раньше, когда-то давно, он уже знал этого монаха и знал, что его не стоит бояться. Только забыл об этом. А теперь очень рад был вспомнить!

— Ты что, меня ждал? — спросил Серега удивленно.

— А то как же, — сказал монах уже не голосом клубящейся ледяной тьмы, а нормальным человеческим голосом. — Как только предрекли — мол, явится наследок неумытый, чадо из моего седьмого колена, сбросит ковы проклятия, — так и начал ждать.

Серега аж задохнулся от обиды.

Неумытый?!

Да он бы на себя посмотрел, этот монах! Судя по руке, которая вцепилась в Серегину футболку, в последний раз он мылся год назад! Если не больше!

Впрочем, Серега умывался в последний раз тоже давненько. Утром! А теперь уже почти ночь. И чего только с ним не произошло за этот длинный и тяжелый день! Так что, очень может быть, вид у него и в самом деле здорово замурзанный.

Поэтому нечего обижаться на этого монаха, а стоит попытаться понять, что он вообще изрек.

Раньше Серега думал, что у него только аудирование, то есть понимание, французской речи пробуксовывает. Нет — русской, получается, тоже!

«Чадо из моего седьмого колена…»

Это как?!

Серега опустил глаза. Насколько он мог разглядеть, у монаха было только две ноги, а значит, два колена. Не было видно не только седьмого, но даже третьего или, к примеру, пятого…

Ладно, слово «чадо» Серега раньше слышал. Это значит «ребенок».

Но чадо из колена?!

Дома у Сереги была книжка «Мифы античного мира». Из нее явствовало, что детей могут производить на свет не только женщины, но даже мужчины, только особенным образом. Например, громовержец Зевс — главный бог Древней Греции — родил Афину Палладу из головы, а Диониса — из бедра.

Про рождение из колена Сереге читать никогда не приходилось… но, видимо, это возможно, раз монах говорит!

— Седьмое колено — это значит через семь поколений, — послышался за его спиной девчоночий голос, и мальчик резко обернулся.

Рыжая девчонка сидела на каталке, свесив ноги, и шарила в карманах.

— У меня тут рогатка была, — пробормотала она, поглядывая на Серегу. — Не видел?

И сузила глаза с подозрительным таким выражением…

Серега извернулся зюкой и сунул правую руку в левый карман.

Нормально он это сделать не мог, потому что его по-прежнему крепко держал монах, да и каталка мешала.

Достал рогатку и желудь, протянул девчонке:

— Они у тебя из кармана выпали. Валентин подобрал и мне отдал. Чтоб не потерялись.

— Спасибо, — сказала девчонка. — Очень жалко было бы потерять. Рогатка мне от деда досталась. Я его никогда не видела, но отец передал, когда я только родилась. Эта рогатка какая-то историческая, только я не в курсе, что за история. Слушай, а Валентин… Вроде бы я это имя слышала где-то…

Серега смотрел на нее во все глаза, по-прежнему стоя зюкой и чувствуя себя ужасно тупым.

Вот только что эта рыжая лежала практически мертвая — и вдруг сидит как ни в чем не бывало и, кажется, подозревает Серегу в попытке хищения ее собственности, а именно рогатки (одна штука) и желудя (одна штука).

— Валентин, — наконец ответил он, — это тот человек, который тебя подобрал на дороге, когда тебя «Скорая» сбила.

Девчонка несколько раз растерянно моргнула, сморщив веснушчатый носишко, потом лицо ее прояснилось.

— Помню! — воскликнула она. — Шла по обочине, но поскользнулась, чуть не упала, а тут «Скорая» из-за поворота. Я отскочила, но машину занесло, она боком шла на меня, я, кажется, все-таки упала… Больше ничего не помню!

— Валентин сказал, ты об асфальт головой шарахнулась, — продолжал Серега. — Он тебя сюда привез, в эту больницу. А сам поехал за врачом каким-нибудь.

Девчонка снова растерянно поморгала рыжими ресничками.

— Что-то ты гонишь! — сказала она озадаченно. — Чепуховина получается. Сбила меня «Скорая», но подобрал посторонний человек, который привез в больницу, но поехал искать врача где-то в другом месте. Это как?

— Не знаю, — сказал Серега. — Как-то так. Тут вообще все странно… А самое главное — мы думали, что ты уже совсем мертвая!

— Ну, стерво… — проворчал монах и наконец-то отпустил Серегину руку, поэтому он быстренько сменил положение зюки на нормальное. — Стерво мне не по силам.

— Стерво?! — в ужасе прошептал Серега. — Как вам не стыдно! Папа говорит, что материться при женщинах могут только последние отморозки!

Но девчонка почему-то не обиделась на монаха, а захохотала:

— Это не мат! Это очень старинное слово! Стерво — значит мертвое тело.

— Истину речешь, — пробурчал монах. — Ужли оттого столь сметлива, что мужские портки нацепила? Ну и девка нынче пошла — срамно глядеть!

— Пф! — фыркнула девчонка. — А мне слушать такое срамно.

— Востра! — одобрительно усмехнулся монах. — В кого такая уродилась, в тятеньку аль в мамоньку?

— Да говорят, я на папу похожа, хоть я его совсем не помню, — сообщила девчонка довольно равнодушно. — Они с мамой давным-давно разошлись.

— Вот оно что… — молвил монах задумчиво, а потом пояснил Сереге: — Стерво — это когда душа вовсе изошла. И коли она изошла, я ее уже не верну. Тело задрыгается, даже из могилы выйти может и отправиться по свету бродить. Да что толку? Одни страсти-мордасти. А вот покуда душа за тело цепляется, с ней сладить проще. Даже к жизни человека вернуть можно. Уразумел ли, чадо?

Чадо кивнуло, хотя, честно говоря, следовало бы покачать головой. Но монах уже обернулся к девчонке:

— Тебя, дева, нарекли как?

— Меня зовут Малинка, — весело ответила она, улыбаясь темному, исхудалому, измученному и не слишком-то приветливому лицу монаха.

Серега поразился: девчонка не чувствовала никакого страха. Сам он в первую минуту чуть дуба не дал от ужаса, а девчонка болтает так спокойно, словно всю жизнь общалась с этим монахом из стены!

— То есть на самом деле меня Мариной зовут, — объясняла бесстрашная рыжеволосая особа, — но я картавила в далекие детские годы, себя Малинкой называла. Маме нравится… так и осталось.

Серега только головой покачал.

Марина, надо же! Он угадал…

И только тут до него с некоторым опозданием дошел (нет, можно сказать — дохромал!) смысл слов монаха. Про душу, которая цепляется за тело. Про ее возвращение в тело… Это что же, имеется в виду оживление мертвых?! Или монах из комы как-то людей выводит?

Наверное, про это же подумала и Малинка, потому что она уставилась на Серегу вытаращенными глазами.

Глаза были зеленые…

Глаза были зеленые, а Серегина физиономия — он это очень остро почувствовал! — вдруг стала красной.

Почему бы это?!

— Так вот, Малинка, — спокойно продолжал монах, — хоть душу у тебя перехватило от того удара, все же она не хотела тебя покидать. Алкала, чтоб ее обратно позвали. Чуяла она, как сердце твое стучит, и ждала зова. Это самое главное — чтобы стучало сердце. Хоть потихонечку! Я сей стук расслышал — и душу твою окликнул. Остановил и возвратил… Неведомо, как сие сладить способен! Но таково присно: лишь гляну на умершего, абие вижу, стерво это или просто сиромаха впал в сон, схожий с навием, и восстанет.

— Абие… сиромаха… навием… — тупо повторил Серега. — Присно…

Проблемы с аудированием продолжались!

Однако у девчонки никаких таких проблем почему-то не было.

— Это слова из старославянского языка, — пояснила она. — Его все монахи должны знать, на нем ведь Библия написана и службы в церкви на этом языке идут. Абие — скоро, сиромаха — бедняк, навь — смерть. Присно — значит, всегда.

— Старославянский язык?! — поразился Серега. — А ты откуда его знаешь? У вас в школе проходят?!

— Нет, у нас только английский, — сообщила Малинка. — Но у меня мама в педагогическом университете работает и как раз старославянский преподает. Мы вообще-то в Нижнем живем, а в Суроватихе лето проводим, у нас здесь дача. Старославянский я, конечно, не учила, это же ужас что такое, у меня уши в трубочку сворачивались, когда мама что-нибудь вслух читала, но сейчас почему-то некоторые слова легко понимаю. Может, они у меня в памяти отложились, а от удара головой вспомнились? Может, у меня вообще прорезались необыкновенные лингвистические способности? Такое бывает, я видела одну передачу… Жаль только, что не по английскому эти способности прорезались. У меня столько трояков!

— У меня тоже, — утешил Серега, но не стал уточнять, что английский у них в школе второй иностранный, а по основному языку, французскому, у него только пятерки. — Но это очень здорово, что у тебя именно старославянский прорезался. Иначе бы мы тут оба бекали-мекали. А теперь ты будешь переводчиком.

— Буду, — согласилась Малинка. — Только переводчик раньше назывался «толмач». От слова «толма» — так. Понимаешь? Переводчик говорил так, чтобы его все понимали.

— Мать честная! — вздохнул кто-то рядом. — О чем же это вы лопочете, чада?! По-аглицки они обучаются, по-франкски… Изобилен белый свет чудесами, воистину так!

Это вздыхал монах, про которого ребята совсем забыли.

— Извините, — смиренно пробормотала Малинка, — это правда, мы заболтались. Вы говорили, будто чувствуете, кто умер, а кто нет. Расскажите хоть один случай, пожалуйста! Это ведь необыкновенно интересно!

«Вот подлиза хитрая!» — чуть не ляпнул Серега.

— Ох, лиса подхибная! — проворчал монах.

— Ничуть я не льстивая! — возмутилась Малинка. — Я правду говорю!

— Так и быть, поведаю одну историю, — смилостивился монах. — Помню, одна баба чреватая разродиться не смогла, да и померла. Схоронить порешили. А муж зело по ней убивался, даже руки на себя хотел наложить с горя. Легко ли: любимой жены лишиться и чадушки долгожданного враз!

Монах по-прежнему сыпал непонятными словами, но Малинка оказалась отличным синхронным толмачом, и Серега все понимал.

— Я говорю: не спеши, подожди! Чую: и она жива, и чадо живо. Вижу: душа ее у изголовья стоит и горькими слезами заливается. Однако ни муж, ни прочая родня мне не поверили. Снесли бабу на погост, зарыли. А я покоя не знал. Спать не мог…

И не выдержал: пошел в ночь после похорон на погост, где бедняжку схоронили. Глядь — а земля словно дышит!

Схватил какую-то палку, начал ковырять землю. И вдруг прибежал муж ее — у него тоже ретивое изнылось. Он догадался заступ прихватить.

Начали вдвоем копать что было сил. Отрыли гроб, сорвали крышку — мать честная! Баба-то родила в гробу! Ребенок живой, а сама она бездыханная лежит.

Ой, как завыл, как зарыдал ее муж!.. Понял, что зря меня не послушал, жену живую похоронил. А теперь она для него словно бы второй раз умерла. Кричит: «Любушка моя ненаглядная! Воротись! Не покидай!»

У монаха прервался голос, а Малинка громко всхлипнула.

У Сереги вдруг сдавило горло.

— Ну, разозлился я, — продолжал монах, — и кричу душе: «А ну, воротись! Не можешь ты мужика и дитятко обездолить! Довольно нагулялась — поди-ка домой!» И в ту же минуту бабенка эта ожила! Глаза открыла, вздохнула… Мужик схватил ребенка, подал жене. Младенчик зачмокал, родители слезы умиленные льют…

А я оглянулся, вижу — вокруг нас на погосте чуть не вся деревня собралась, и братия монастырская, и настоятель с ними… Той ночью он меня и проклял.

— Как проклял?! — в один голос воскликнули Серега и Малинка. И тут же она вдруг взвизгнула:

— Отдай мою ногу!

* * *

— Хотя запросто может быть, что это полная ерундятина, — бодрясь, сказал полковник Грушин.

Сапожников ничего не ответил, только кивнул.

Некоторое время так и ехали — молча.

Город закончился. Вот промелькнул столб с перечеркнутым красной линией названием.

Теперь нужно было сворачивать с шоссе на боковую дорогу, идущую параллельно железной, и там искать перекресток, где доктор Краев ждет сердце своего отца.

— Останови-ка, товарищ полковник, — сказал Николай Ильич.

— А что такое? — насторожился тот.

— Ну что-что — выйти надо на минуточку, — буркнул Сапожников. — Не понимаешь, что ли?

«Рено» остановился, Сапожников вышел, сделал несколько шагов назад, встал на обочине спиной к машине.

Полковник посмотрел на контейнер, оставшийся на переднем сиденье, и вздохнул.

— Этого не может быть, — сказал он с нажимом, убеждая сам себя. — Не может!

Сапожников вернулся, машина тронулась.

— Что-то стучит, — пробормотал Николай Ильич спустя несколько минут. — Ты слышишь?

— Багажник открылся, — определил полковник. — С чего бы?

— Ты разве не знаешь? — буркнул Сапожников. — Замок на багажнике — слабое место всех «Рено». Я свой два раза менял. Закрой скорей, а то нервы измотало.

Полковник вышел, захлопнул багажник… и в это же самое мгновение автомобиль стремительно помчался вперед.

— Коля! — крикнул он изумленно. — Ты с ума сошел?!

Но вопросы задавать было уже некому и ждать ответа тоже не от кого.

Итак, Сапожников все же решил выполнить хотя бы одно условие доктора Краева — приехать одному.

Теперь Грушину придется возвращаться пешком. У него нет ни машины, ни телефона, который так и остался под ветровым стеклом.

— Вот гад! — выдохнул полковник бессильно. — Только вернись — выгоню вон со службы!

Он выругался и, сделав несколько шагов к городу, обернулся в ту сторону, куда умчался Сапожников.

— Ты только вернись, Николай! — пробормотал полковник умоляюще. — Очень тебя прошу…

* * *

Серега оглянулся — и обнаружил, что за время, пока они болтали, обитатели больничного коридора подползли совсем близко. Один из них оказался рядом с Малинкой и цапнул ее за ногу.

— Цыть! — взревел монах, взмахнул рукой — и всех размело по их прежним местам.

Он пристально посмотрел на Малинку:

— Ты их видишь?

— Ну да, — кивнула она.

Он недоверчиво покачал головой:

— Но ведь полночь еще не пробило… Чудно!

— Как же я могу их не видеть? — продолжала Малинка. — Какие-то замороченные все, бледные… Больные, что ли? Ты тоже видишь, Серега?

Серега кивнул и спросил:

— А откуда ты знаешь, как меня зовут?

Малинка растерянно моргнула:

— Но ты же сам сказал, что тебя зовут Серега Сапожников… Николаевич!

— Это я Валентину сказал, а ты слышала! — догадался Серега. — Лежала как мертвая, а слышала!

— Лежала как мертвая, а на самом деле была живая! — радостно объявила Малинка.

«Нет, это монах тебя оживил!» — Серега хотел восстановить справедливость, но промолчал, чтобы не напугать девочку.

Кому приятно знать, что он воскресший покойник?! Как бы Малинка не начала себя оплакивать!

— Живая-то живая, — сказал монах, — а на тот свет уже собиралась. Я твою душу удержал. Но это уже дело прошлое. А сейчас вам пора уходить отсюда. Не то…

— И правда, пошли скорей, — перебила Малинка, спрыгивая с каталки. — Мне давно пора вернуться. К маме должен был один человек приехать, я вышла его встретить — а тут эта «Скорая»… Мама, наверное, меня сто раз потеряла. А телефон я дома оставила. Мамочка там с ума сходит, бедная… Ой, да ведь уже совсем темно! Как же я дорогу найду?

— Утром отыщешь свою матушку, — сказал монах. — Если в ночи не заплутаешь.

Малинка покачнулась и схватилась за Серегу. Пальцы у нее стали такие же ледяные, как у монаха.

«Здорово она перепугалась!» — догадался Серега, и у него немного полегчало на душе.

Честно признаться, его здорово напрягало, что Малинка такая бесстрашная. Да еще рогатка у нее в кармане!.. В той самой книжке, где Серега вычитал, как Зевс родил Афину Палладу из головы, рассказывалось, что в древние времена жили амазонки — такие женщины-воительницы, которые были храбрее и сильнее многих мужчин.

Наверное, думал Серега, читая ту книгу, амазонки с детства были жуткие уродины, на них мальчишки смотреть не хотели, вот они и разозлились — и решили доказать, что самые крутые.

Но Малинка-то хорошенькая! Ей совсем не нужно быть амазонкой! Она должна быть просто девчонкой, которую охота защищать.

Папа всегда говорил, что сила женщины — в ее слабости. Это тоже такая народная мудрость.

Серега осторожно сжал холодные Малинкины пальцы и спокойно сказал:

— Не бойся. Он хочет нам помочь. Давай делать то, что он говорит, и все будет хорошо.

— Верно речешь, наследок, — кивнул монах. — Идите за мной, чада! По пути вам все поведаю.

Ребята послушно перебрались через поваленные кирпичи в темный провал стены.

Серега оглянулся. Коридорные обитатели снова начали сползаться со всех сторон. Их бело-зеленоватые глаза сверкали все ярче. И такой злобой веяло от них…

Серега передернул плечами: его даже зазнобило.

— Может, каталкой отверстие загородить? — предложил он.

— Каталка их не удержит, — ответил монах. — Но пока не пробило полночь, они вам вреда не причинят.

«Почему полночь? — подумал Серега. — Полночь, как говорится, время мертвецов и привидений. Но они ведь все живые! Больные, странные — но живые! Я их вижу, Малинка видит… Наверное, это все же психушка. И в полночь местные пациенты окончательно съезжают с катушек!»

Объяснение, сказать по правде, было так себе. Хиленькое такое объясненьице…

Но Сереге не больно-то хотелось обо всем этом размышлять. Довольно страшно было — размышлять о том, что тут происходит!

— Что-то я не видел тут часов, — буркнул он, — как они узнают, пробило полночь или еще нет?

— Где бы мы ни были, мы всегда услышим, как бьет полночь, ибо с ней наступает наш час! — сказал монах, и у Сереги от этих слов снова мороз по коже прошел. — Идите, идите, не медлите!

Он проскользнул в дверь.

Следом протиснулись ребята — и Серега даже ахнул, потому что в этой узкой тесной комнатушке без окон оказалось пять углов!

Два самых обыкновенных, прямых, а один острый. В этом углу валялись ржавые цепи и кандалы.

Монах посмотрел в этот угол с ненавистью, и Серега сообразил, что цепи и кандалы совсем недавно были на руках и ногах этого странного человека.

Но цепи и кандалы проржавели и истончились до дыр! Сколько же лет… или столетий — он здесь провел?

Да кто угодно уже умер бы! Почему он жив?!

Или… он не жив? Или все здесь не живы? Серега все же умер в купе, Малинка погибла на дороге?.. А все происходящее и эти разговоры про возвращение душ — их посмертный бред? И они уже на том свете? И Серега никогда не увидит родителей, а Малинка — свою маму?!

— Погоди, — сказал вдруг монах, хотя ни Серега, ни Малинка никуда не шли, а стояли и озирались. И Серега снова поразился тому, что все отлично видит в непроглядной тьме.

Да и Малинка тоже все видела!

Каким образом?!

— Погодите-ка, — повторил монах. — Сначала мне вам кое-что дать в дорогу надо.

С этими словами монах подошел к небольшому сундуку, стоявшему в углу, поднял крышку и зачерпнул оттуда горсть чего-то тусклого, вроде плоских камешков каких-то, и велел:

— Подставляйте чпаги в портках, чада.

— Он говорит, карманы подставляйте, — перевела Малинка. — В джинсах.

— С собой возьмете, — кивнул монах. — Пригодится!

— Зачем мне какую-то грязь с собой тащить? — поежившись и глядя на камешки с опаской, сказала Малинка, озвучив заодно и Серегины мысли.

— Верно говорят: у бабы волос долгий, да ум короткий, — пробормотал монах. — У девки то же самое. Хороша грязь! Это ж серебряные монеты!

— Не хочу я эту гадость брать! — сердито буркнула Малинка.

А Серега смотрел на ее волосы.

Очередная народная мудрость, которую он только что узнал, ему понравилась, однако у Малинки волосы были не долгие, то есть не длинные, а довольно короткие. Темно-рыжие, блестящие, слегка вьющиеся.

Со смешными кудряшками на висках…

— Ну, будь по-твоему, дева, — вздохнул монах. — Не хочешь портки пачкать — не надо. Поди сюда, наследок! Эй, уснул никак? — В его голосе Сереге послышалась насмешка. — Не спи, волкодлак загрызет!

— Какой волкодлак? — озадачился Серега, исключительно из вежливости подставляя карман под чумазый и довольно тяжелый груз.

— Самый обыкновенный, — пояснил монах. — Оборотень!

— Ага… — слабым голосом отозвался Серега, который очень мечтал выключить мозг, чтобы не думалось обо всем этом — непостижимом и невесть откуда взявшемся.

Знать бы только, где найти выключатель!

— Эх, что за чпага нынче пошла?! — сокрушался монах. — Одна жменька только и помещается. Да ладно, сколько ни есть, а все богачество. Береги его, не растеряй!

Захлопнул сундук и усмехнулся:

— Вот бы настоятель локти кусал, коли бы видел, как я его добро разбазариваю! Ну, он-то безвозвратно окочурился, теперь на том свете ему черти крепко пятки смолят да огнем палят!

— Слушайте, — озадаченно сказала Малинка, — я вообще не понимаю… В ад попадают грешники, так? А настоятель — он же священник, как же он может быть грешником?!

— Все верно, — кивнул монах. — В давние времена здесь стоял хороший монастырь. И настоятелем был истинно святой человек. Отец Серафим его звали. Моя матушка хотела меня в монахи отдать, а отец Серафим противился, говорил, что я не для монастырской, а для мирской жизни создан. Больно уж, сказывал, много страстей Федьку обуревает! Меня, значит… При монастыре раньше сад был — глазом не оглядишь! Тут я и садовничал, а в деревню лишь изредка хаживал. Деревня тогда называлась Гости. Потом уже ее стали Погосты звать, ибо кладбище расползлось и всю деревню поглотило.

— Погосты! — ахнул Серега. — Погосты, а не Погости!

— В гости волей ходят, а не насильно волокут, — невесело усмехнулся монах. — Но помер святой отец Серафим от морового поветрия. Он отправился в рай, а в монастырь явился сущий аггел[8].

Был он чужой человек. По крови русский, а по нраву сущий гарип, чужак-иноземец! В то время иезуиты[9] пытались овладеть нашими душами, насадить в России свою лживую веру. Матушка-императрица Екатерина их в Россию не пускала, зато сынок ее, Павел Петрович, для них готов был двери распахнуть. Некоторые из них наползли в эти края и успели кого-то в свою веру обратить. Среди таких был и наш настоятель.

Потом пришел к власти император Александр Павлович и всю эту шушеру иноземную разогнал. Кто бежал, кто покаялся, а кто и затаился. Вот и наш настоятель затаился в монастыре…

И с тех пор пришла к нам беда. Всю братию он разогнал, оставил только своих приспешников, а когда узнал, что я мертвых насквозь вижу, испугался, что я ему помешаю морок на добрых людей наводить! Оклеветал меня перед людьми — мол, я пособник дьявола, а сам-то он и был дьявола пособник!

Он страшной силой владел… Умел горстью могильной земли упыря призвать куда угодно, хоть за версту от могилы его!..

Проклял он меня, потом насильно в монахи иезуитские постриг да замуровал заживо вот в этой келье с пятым углом. Он эту келейку нарочно приказал выстроить, ибо у них, у слуг дьяволовых, пятый угол — место встречи с их господином, врагом рода человеческого! Келью запер, да еще и кирпичом заложил.

Да только позабыл настоятель тут свой заветный сундучок. Замуровал его около меня. Вот небось бесился, когда хватился!

Монах взглянул на Малинку:

— Не передумала? Может, прихватишь горсточку серебра?

— Не хочу, — отпрянула она. — Золото я бы взяла, а это нетушки!

— Ну, будь по-твоему, — кивнул монах. — Однако же заболтался я с вами, чада мои. А ведь до полуночи уже всего ничего остается. Пора нам!

Он вышел из кельи.

Серега двинулся было за ним, но Малинка схватила его за руку:

— Ты ему веришь? Ты во все это веришь?

Голос у нее дрожал.

Сереге ужас как хотелось сказать храбрым голосом, мол, все это полная чухня и сказки, но он не любил врать без особой надобности, а потому кивнул:

— Да, а ты?

Малинка вздохнула и призналась:

— Я тоже, но это такой ужас!

* * *

Сапожников проехал покосившийся указательный столб с табличкой «Погосты» и обнаружил небольшой перекресток проселочных дорог.

— Здесь, что ли? — пробормотал он, медленно разворачивая автомобиль и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. — Что-то не видать встречающих…

В это мгновение зазвонил телефон. Николай Ильич выхватил трубку из кармана.

Серегин номер!

Но он знал, что звонит не Серега.

— Слушаю.

— Вы где, Сапожников? — спросил голос, который Николай Ильич слышал только раз, но запомнил на всю жизнь.

Голос доктора Краева.

— На перекрестке, — сообщил он. — Но я тут один. Никакой «Скорой» не видно.

— То есть как? — озадаченно спросил доктор Краев. — Странно… Какая-то накладка. Ладно, стойте где стоите, я буду через несколько минут. Не выключайте фары, пока я не перезвоню.

Разговор прервался.

Сапожников откинулся на спинку сиденья, пытаясь составить хоть какой-то план действий. Но это было невозможно, пока Серега в руках этого сумасшедшего.

Ему было спокойнее думать, что доктор Краев сумасшедший, чем верить хоть одному слову из того, что рассказывал отец Молотова.

Ждать пришлось недолго — буквально через пять минут телефон зазвонил.

— Выключите фары, — приказал доктор Краев.

Сапожников послушался, и тотчас рядом оказался большой автомобиль с мощными фарами, заливающими все вокруг ослепительным светом. Кажется, это был «Хаммер».

— Отлично, что успели до полуночи, — сказал доктор Краев. — Выходите из машины. Не забудьте контейнер. Давайте быстро! Надеюсь, вы один?

— Один, — буркнул Сапожников, подумав о полковнике Грушине, который сейчас блуждает где-то в темноте на выезде из города.

Сапожников заглушил мотор, взял ключи и полез из машины. В последнюю минуту он заметил телефон Грушина, так и лежавший под ветровым стеклом, и спрятал его в нагрудный карман ветровки.

Сапожников встал около машины, ожидая, что ему сейчас скомандуют что-нибудь вроде «руки вверх».

И угадал.

Правда, поднять Сапожников смог только одну руку — другой он держал драгоценный контейнер.

— Идите сюда, дайте мне ключи от вашей машины и телефон, — приказал доктор Краев, остававшийся невидимым из-за ослепительного света. — Телефон сначала отключите. И не дергайтесь, я вооружен.

Из темноты выдвинулась рука. Рука была левая. В правой доктор Краев, видимо, сжимал пистолет.

Сапожников вложил ключи и свой телефон в протянутую руку.

Разумеется, он не стал сообщать, что у него остался телефон полковника. Только мысленно взмолился, чтобы сейчас Грушину никто не позвонил.

Ключи и телефон исчезли в темноте. Рука протянулась снова:

— Контейнер!

Сапожников передал.

Контейнер тоже исчез.

Потом что-то щелкнуло.

— Полезайте в багажник, — приказал Краев. — Я отвезу вас к сыну.

Сапожников повиновался, подумав о том, что багажник нынче за ночь выходит на сцену уже второй раз. Правда, на сей раз главную роль играл багажник «Хаммера».

Он оказался загроможден двумя большими чемоданами, но Сапожникову все равно хватило места лечь, свернувшись калачиком. Он призывал на помощь чувство юмора: никому из его знакомых и даже, очень возможно, самому полковнику Грушину не доводилось лежать в багажнике столь дорогого автомобиля.

Чувство юмора не работало, тем более что дорога была ухабистая и рессоры «Хаммера» мало помогали бокам Сапожникова.

* * *

В эту минуту монах обернулся и позвал:

— Пошли, да шибче!

Он повел Серегу с Малинкой какими-то коридорами, потом начал спускаться по лестнице, предупредив:

— Бережней ступайте, как бы не рухнуло тут все! Монастырь-то еще при Елизавете Петровне построили. Году этак в тысяча семьсот шестидесятом от Рождества Христова!

Ступеньки кончились. Теперь они шли каким-то мрачным коридором. И наконец Серега решился задать вопрос, который занимал его с самого начала:

— А с чего вы вообще взяли, что я ваш потомок? Или этот… наследник?

Монах обернулся на ходу:

— Наследок, истинно! Ведь пока ты не появился в этих стенах, цепи с меня не падали! Я шевельнуться не мог! Стоял тут, стоял годы да века — ни живой, ни мертвый. О смерти мечтал как об избавлении! Монастырь постепенно забросили, долго-долго слышал я лишь клекот гавранов да волчий вой. Ну, иной раз гости с погоста забредали молить меня их души покликать… Да только все было напрасно. А потом вновь стали долетать до меня и человеческие голоса. Понял я, что в России все наперекосяк пошло, от веры отказались, безбожие воцарилось. Монастырь разрушили, колокольню разобрали на кирпичи, колокол увезли невесть куда, а в этом здании, где прежде кельи монашеские были, устроили больницу. Старинные стены продолбили — подъемник сладили, тетя Нюра его водила вверх-вниз… Только кто ж больницу ставит на погосте?! Люди тут умирали почем зря, потому что дух нежилой. Однако в ту пору вернулась ко мне прежняя моя сила, умение мое видеть, кто из больных уже мертв, а кто еще жив! Начал я кричать в стене, биться в своих цепях. Хотел людей вразумить, чтоб не хоронили живых, да только страху необоримого на всех навел. Со страху кое-кто из больничных служителей даже помер, когда увидел, как некоторые больные поднимались. Был, помню, там один пастушок — Петькой его звали, — ему бык брюхо пропорол. Я его поднял из гроба, да, беда, ненадолго… Народ вовсе перепугался, начали больницу закрывать. Однако был там один доктор, которого я тоже к жизни вернул. Он не побоялся меня послушать. Не побоялся поговорить со мной. Я ему все рассказал — и про себя, и про настоятеля. Поведал ему проклятие, которое меня на века к месту пригвоздило. Про тайную колдовскую силу настоятеля поведал. И про свою… Он живо смекнул, что за сила у меня! Понял, что я могу позвать человека из небытия! От могильной-то земли кто был упырем, тот упырем и останется, все про себя позабывшим, а от моего зова может сердце забиться и…

Монах внезапно осекся, оглянулся:

— Эй, чада, не отставайте! Напугал я вас? Ничего, все подлинные ужасы у вас еще впереди!

Малинка споткнулась.

Ей было страшно.

— И все-таки я не пойму, — упрямо сказал Серега, стараясь не подавать виду, что ему, может, еще страшней. — Почему вы уверены, что именно я ваш потомок? Может, это Малинка! Мы ведь практически одновременно здесь появились!

Монах снисходительно хмыкнул:

— Нет, это истинно ты! Вот скажи — имя фамилии твоей какое?

Имя фамилии?! Это еще что такое?!

Но тут же Серега вспомнил, как мадам Жужу на одном уроке рассказывала про «ложных друзей переводчика». Так называются иностранные слова, которые совпадают с русскими по произношению, но имеют совсем другое значение.

Например, пижон у нас — это франт, зацикленный на своей внешности. А во Франции pigeon — голубь. Компас у нас — такая штука, которая показывает север и помогает ориентироваться на местности. А во Франции compas — циркуль. Таких слов довольно много. Ну а famille у французов значит семья, а у нас фамилия — общее название для всего семейства. Имя для фамилии, значит!

— Сапожниковы мы, — солидно сообщил Серега.

Монах нахмурился:

— Сапожниковы? Не то… А еще какие прозванья в роду встречались?

— Мамина девичья фамилия Захаркина. Дедушка, ее папа, рассказывал, что у них в роду из поколения в поколение рождались только сыновья, поэтому фамилия так долго существовала, а потом родилась мама, и ей пришлось сменить фамилию, когда она за моего папу замуж вышла. Поэтому я Сапожников, а не Захаркин.

— Захаркин! — хихикнула Малинка. — Хорошая фамилия! Только смешная.

— Конечно, смешная, — согласился монах. — Только не Захаркины были твои предки! Не Захаркины, а Знахаркины!

— Знахаркины… — повторил Серега как зачарованный, и внезапно ему вспомнился один разговор взрослых, который он слушал вполуха, ничего не понимая и почти засыпая.

Дед, мамин отец, рассказывал, будто после революции у их семьи были серьезные неприятности, потому что в их роду были знахари, а за такое непролетарское происхождение в те времена могли и к стенке поставить…

И только теперь до Сереги дошло, что это значило. Его предкам пришлось фамилию сменить! Убрали в ней одну букву — и спаслись от неприятностей, а может, и от смерти.

— Погодите, — сказала Малинка задумчиво. — Вроде бы монахам жениться не разрешается. Как же у вас могли оказаться потомки?

— Я ж не родился в рясе да клобуке[10] — меня иезуит силком постриг, — повторил монах. — А до той поры была у меня любимая… Мать ее знахарством промышляла, на всю округу славилась, Марьюшку мою так и записали в бумаги, когда чиновники приехали перепись проводить: Марья Знахаркина. Коли я женился бы на Марьюшке, она стала бы Савельева. Так и дети, и внуки наши звались бы. Но я не успел на ней жениться: заковал меня настоятель в цепи! Родился у Марьюшки сын без отца — и его стали кликать Знахаркиным. А мне заповедал злобный колдун-иезуит стоять ни живым, ни мертвым, покуда не явится наследок неумытый, чадо мое от седьмого колена, и в ночь купальскую не…

Тут монах осекся, помолчал, вздохнул и обыденным голосом сообщил:

— Пришли мы. Прощаться будем.

Они стояли перед маленькой, низенькой дверкой. Монах протянул руку — и дверка начала медленно приотворяться.

В жизни Серега не слышал такого громкого скрипа, какой издавали петли этой двери! И открылась она всего на чуточку. Наверное, отвыкла это делать за те несколько лет, а может, десятилетий, а то и столетий, пока была накрепко заперта!

Вдруг Малинка вскрикнула и согнулась, держась за ногу.

Чуть приподняла штанину шаровар и стала озабоченно осматривать левую щиколотку.

На ней была небольшая ссадина.

— Где-то поцарапалась? — спросил Серега.

— Это меня тот поцарапал, ну, который наверху за ногу схватил, — с досадой сказала Малинка. — У него не ногти, а когти! Надеюсь, никакую инфекцию не занес, а то щиплет все сильней да сильней.

— Конечно, хорошо бы пластырем заклеить, а то носком еще больше натрешь, — сказал Серега, рассматривая тонкую загорелую щиколотку. В смысле царапину на щиколотке… — Вот интересно, тут вообще лекарства есть? Аптечка, может, какая-нибудь завалялась?

— Тут ничего нет, — мрачно сказал монах. — Никакого зелья целебного. И врачи, и хворые, и служители давно разбежались, остался только доктор Краев…

— Краев? — повторила Малинка, внезапно насторожившись.

— А что? — быстро спросил монах. — Неужто ты его знаешь?

Малинка пожала плечами и отвела глаза:

— Просто слышала где-то эту фамилию, вот и все.

Серега подумал, что монах все же странные вещи говорит: как же больные и служители разбежались, когда в верхнем коридоре народищу полно, а лифт исправно гоняет баба Нюра?!

— Может, у бабы Нюры пластырь найдется? — пробормотал он.

— Нет, милок, — вздохнул монах, — нету у нее ничего. К тому ж супротив сего перечеса никакой пластырь не поможет. Теперь вам надо из монастырского леса убраться до полуночи. Со всех ног бегите!

Он вытолкнул сквозь узкую дверную щель Малинку, а Серегу на миг придержал за плечо:

— Послушай-ка, чадо ты мое родимое! Хоть ненадолго, а дал ты мне свободы. Я б за то в ножки тебе поклонился! А уж коли ты меня от жизни моей неживой избавишь, век на небесах за тебя молиться буду. Благодарен тебе останусь и за гробом, ты это запомни! Но… коли увидишь меня в лесу — беги от меня со всех ног! Спасайся! И от всех — от всех других. Всех берегись — знакомых, незнакомых… Понимаешь? Мы все вам чужие. Мы вам враги… Вот разве что животные людям верны остаются. Тем, кому служили раньше. И даже тем, с кем враждовали… Вообще у зверей там свои законы, нам непонятные! Собираются они в купальскую ночь к людям, из таких далей приходят, что ни в сказке сказать! Зверей не бойся, а людей — тех опасайся! А еще… а еще на нее посматривай… Дай-то господи, чтобы я ошибся, но…

В эту минуту Малинка громко вскрикнула, и монах, прощально взглянув своими темными, мрачными глазами в глаза Сереге, толкнул его так, что он вылетел в коридор как пробка из бутылки, практически ничего не поняв из того, что только что услышал.

Тем временем Малинка уже добежала до двери, ведущей на крыльцо, и распахнула ее. И замерла, глядя на два автомобиля, которые подлетели к крыльцу один за другим, ярко освещая фарами двор и свистя тормозами.

Первым автомобилем был уже знакомый Сереге серый «Рено» Валентина, а следом за ним примчалась не менее знакомая «Скорая», при виде которой Сереге захотелось куда-нибудь деться и сидеть там как можно дольше.

Не высовываясь…

Он дернул Малинку за руку и заставил спрятаться за дверью.

Не слишком надежное укрытие, но лучше, чем ничего.

— Ты что?! — протестующе взвизгнула Малинка. — Там врачи!

— Там «Скорая», которая тебя сбила, — буркнул Серега. — И бросила на дороге. От этих… субчиков-голубчиков лучше держаться подальше.

Захлопали дверцы автомобилей, и Валентин возмущенно крикнул:

— Какого черта вам от меня надо? Зачем вы за мной гнались? Вы меня с кем-то спутали!

— Ничего мы не спутали! — отозвался голос «врача». — Сказано было — стеречь папашу. Сказано было — папаша приедет на «Рено», будет про мальчишку говорить. Ты приехал…

— Да я никакой не папаша! — перебил его Валентин. — Я даже не женат еще! Я просто искал больницу, а вас остановил, потому что сбился с дороги и хотел спросить как нормальных людей, а вы…

— С нормальными людьми тут напряженка, — ухмыльнулся шофер. — Значит, говоришь, не папаша? И парень, которого мы с поезда сняли, не твой?.. Ну и ну!

— Да, промахнулись мы, — сказал «врач» обескураженно.

— Это ты промахнулся! — зло крикнул шофер. — Ладно хоть, что доктору еще не позвонил, не обрадовал! А то бы он быстренько отправил нас к нашим теткам!

— Ну не позвонил же! — простонал «врач». — Он и не узнает, как мы лажанулись. Только бы этот не разболтал…

Он кивнул на Валентина.

— Не разболтает, — пообещал шофер. — Заходи сзади, хватай его, пока не сбежал! А я монтировочкой приложу. Чтоб помалкивал!

— Эй вы, отвалите от меня! — закричал Валентин.

И в это время раздался свирепый собачий лай. А потом «врач» и шофер истошно заорали.

Серега не выдержал и выглянул из-за двери.

Выглянул — и ноги стали совсем ватные. Он плюхнулся на пол и зажмурился.

— Ты чего? — испуганно спросила Малинка. — Тебе плохо?

— Выгляни, — дрожащим голосом попросил Серега. — Только осторожненько, чтоб тебя не заметили. И скажи, чего видишь.

Он слабо надеялся, что ему померещилось, а эта парочка со «Скорой» орет просто так. И лают они сами.

Ну вот захотелось этим странным людям таким странным образом поразвлекаться!

Как гласит еще одна народная мудрость — у каждой пташки свои замашки.

Маринка высунулась было в дверь — и в ту же секунду взвизгнула:

— Голова! Голова!

Значит, не померещилось…

— Тише! — зашипел Серега, хватая девчонку за руку.

Впрочем, можно было не беспокоиться. Тем, во дворе, было не до них.

«Врач» и шофер носились по двору больницы, истошно вопя и пытаясь руками и ногами отбиться от того самого рыжего сеттера, которого Серега уже видел.

Конечно, это не очень-то приятно, когда за тобой гоняется разъяренный пес. Но куда хуже, когда за тобой гоняется одна его… голова!

Да, самого пса не было. Голова его, лишенная туловища, лаяла и металась туда-сюда, снова и снова цапая «врача» и шофера за все доступные части тела. Причем она обладала каким-то немыслимым проворством, в один миг оказываясь в разных концах двора, и улизнуть от нее было совершенно невозможно.

Не трогала она только Валентина, который, такое впечатление, вообще не понимал, что здесь происходит.

Он растерянно озирался, пожимал плечами, глядя на прыжки преследуемых и слушая их истошные вопли.

Или он в принципе не боялся кусающихся и лающих собачьих голов, отделенных от тела, или ничего не видел!

«Не может быть! — изумился Серега. — Но мы же все видим! И я, и Малинка, и они, эти субчики-голубчики. А он не видит. Почему?!»

Впрочем, сейчас это было не главное. Куда важнее, что Валентин здесь, что он вернулся, как обещал, и что у него есть машина, на которой можно отсюда смыться.

Пес, вернее голова, им не помешает, он, вернее она, ну, в общем, они оба слишком заняты тем, чтобы побольней цапнуть этих субчиков-голубчиков.

— Вставай! — Серега дернул Малинку за руку. — Бегом давай, ну!

Ребята выскочили на крыльцо.

Валентин их сразу заметил, но Серега приложил палец к губам, чтобы он не крикнул и не привлек внимание «врача» и шофера.

Впрочем, на счастье, у тех были острые проблемы с головой.

Вернее, острозубые проблемы!

Валентин вытаращил глаза при виде Малинки, но тратить время на ахи-охи не стал. Метнулся к своему «Рено», распахнул дверцы, прыгнул за руль.

Малинка ринулась к задней дверце.

Из кармана шаровар выпала рогатка. Серега подхватил ее и заскочил на переднее сиденье.

Хлопнули дверцы, взревел мотор — и «Рено» унесся в ночную тьму, провожаемый воплями субчиков-голубчиков и отчаянным собачьим лаем.

* * *

На счастье, путешествие в багажнике длилось минут десять, не больше.

«Серега, Серега, ты где? — непрестанно думал Сапожников. — Если нам удастся спастись до того, как этот чокнутый доктор вскроет контейнер, все будет в порядке. Мы попытаемся найти машину Грушина. Или я позвоню полковнику и скажу, где мы, и тогда он пошлет за нами кого-нибудь… Черт, полковнику-то я не позвоню, его телефон у меня! Ладно, я позвоню кому-нибудь из наших, они ему передадут, а полковник всех на уши поставит и нас выручит! Точно выручит!»

Стараясь не думать о том, что произойдет, если «чокнутый доктор» вскроет контейнер в то время, когда они с Серегой все еще будут оставаться в его власти, Сапожников вылез из багажника остановившегося «Хаммера» и огляделся, потирая ушибленное плечо.

Сапожников и Краев находились перед полуобвалившимся крыльцом старинного двухэтажного дома. Неподалеку стоял изрядно побитый фургончик «Скорой помощи».

А рядом творилось что-то невероятное! Два человека — один с монтировкой в руках, другой в грязно-белом халате, надетом поверх одежды, — метались туда-сюда, подпрыгивая и размахивая руками. При этом они пронзительно орали, а иногда лаяли.

Во всяком случае, лай был отчетливо слышен!

— Что здесь происходит?! — заорал доктор Краев. — Почему вы не на перекрестке?!

В ответ раздалась какая-то околесица про другой «Рено» и другого папашу, про какую-то девчонку, про то, что кто-то смылся, а чья-то голова помешала кого-то задержать. Все эти бессвязные и невразумительные вопли прерывались оглушительным лаем, так что Сапожников ничего не понял.

Зато понял доктор Краев. И, похоже, ему страшно не понравилось то, что он понял, потому что он вдруг вскинул пистолет и несколько раз выстрелил по этим двум нелепым прыгунам.

Стрелял он отменно…

Человек в белом халате упал, сраженный пулей в голову. Следом, уронив монтировку, свалился второй — с простреленной грудью. Однако Краев еще дважды выстрелил в разные стороны, как будто незримая мишень металась туда-сюда. Лай раздавался по-прежнему, хотя и отдалялся.

— Удрал! — в сердцах выкрикнул Краев, опустив наконец пистолет с пустой обоймой. Выхватил из кармана платок, вытер лоб.

Сапожникову показалось, будто что-то белое выскользнуло из кармана куртки Краева, вроде бумажка какая-то, но он тут же забыл об этом. Да и не все ли равно, что там выпало у этого маньяка? Не хватало еще услугу ему оказывать! Да пусть хоть все потеряет, как уже разум потерял!

— Ну, его счастье, что мне сейчас не до него, — проворчал Краев. — Откуда он только здесь взялся, вроде не было здесь такого рыжего…

Сапожников стоял столбом. Краев, кажется, совершенно не был огорчен тем, что только что убил двух человек, однако исчезновение какого-то невидимого пса его удручало!

— Чего встали? — крикнул Краев. — Заходите внутрь! Все это не ваше дело!

«Серега, Серега! — с тоской подумал Сапожников. — Что же с нами будет?!»

— Наверх идите! — приказал доктор Краев. — Вон там лестница.

Длинный коридор освещался одной лампочкой, настолько тусклой, что Сапожников едва смог разглядеть облупленные стены. В конце маячило что-то вроде громоздкого лифта, и Сапожников вспомнил рассказ Молотова о лифтерше, которая умерла со страху в этой кабине.

Было неохота ехать в этом лифте… лучше уж пешочком!

Но чем выше Сапожников поднимался, тем труднее становилось дышать. И не то чтобы здесь было жарко, скорее наоборот, откуда-то несло невероятным пронизывающим холодом, — но при этом царила страшная, леденящая духота, как будто кто-то вынимал воздух из груди.

Честное слово, даже в морге, частым посетителем которого — по долгу службы! — был Сапожников, ему не было так безысходно холодно!

Поднялись на второй этаж — и оказались в еще одном еле-еле освещенном коридоре, углы которого тонули в темноте.

— Поверните налево, — приказал Краев. — Идите вон к той двери, рядом с лифтом.

Сапожников послушался — и тут начались какие-то странности.

Около стены никого не было, однако Сапожников не мог там пройти, как будто на полу плотной массой сидели люди или громоздились какие-то вещи.

— Идите посередине, — буркнул Краев. — Осторожней! Не видите, что ли?

— Чего не вижу? — изумленно оглядел Сапожников пустой коридор.

— Ах да! — буркнул Краев и усмехнулся: — Ничего, в полночь увидите. А теперь стойте!

Он осторожно обошел Сапожникова и, не отводя от него пистолета, стал отпирать какую-то дверь.

Идиот! Он что же, решил, что Сапожников сбежит, оставив Серегу в его руках? Детей у него нет, что ли?!

Хотя на какие-то родственные чувства Краев, конечно, способен. Во всяком случае, к своему покойному отцу, которого он, кажется, намерен…

Пока Краев возился с дверью, Сапожников наконец смог его разглядеть. Краев был высок ростом, с темно-рыжими, вернее, каштановыми волосами, зеленоглазый. Он был бы даже красив, если бы не нездоровая, можно сказать — смертельная, бледность и жесткое, угрюмое выражение веснушчатого лица.

Наконец дверь распахнулась.

Сапожников остолбенел.

Перед ним открылась небольшая комната с плотно зашторенными окнами. Посреди стоял стол, а на нем находилось обнаженное мертвое тело, в котором Сапожников сразу узнал труп заключенного Краева.

Грудь его, после вскрытия милосердно зашитая, теперь была снова разверста и источала запах тления.

Покойник лежал на голом столе. Комнату освещали четыре очень толстые свечи, которые, впрочем, уже почти догорели и оплыли, образовав огромные бело-желтые восковые лужи.

Если эти свечи были зажжены прошлой ночью, когда сюда доставили похищенный труп, значит, они горели почти сутки…

— Ну? — нетерпеливо воскликнул Краев. — Что стоите? Вложите его сердце туда, откуда достали!

— Но контейнер у вас, — хрипло проговорил Сапожников.

— Ах да!

Краев подал ему контейнер.

— Я не захватил перчатки, — сказал Сапожников.

— Вы что, опасаетесь занести микробы в грудь мертвеца? — хмыкнул Краев. — Не смешите меня! Действуйте!

— Не могу, — буркнул Сапожников, изо всех сил стараясь отдалить ужасную минуту, когда раскроется обман.

— Что, клятва Гиппократа[11] не позволяет? — зло сказал Краев. — Ладно, вон там под столом лежит пакет со всякой медицинской ерундой. Бинты и все такое. Перчатки тоже есть. Действуйте! Вложите сердце на место, а потом зафиксируйте повязкой, чтобы не выпало, когда он встанет.

Сапожников с трудом перевел дыхание.

Он сумасшедший, этот Краев?! Он правда верит в возможность оживления своего отца?!

Или у него все-таки есть основания верить в это?..

— Да вы, как я погляжу, не слишком удивлены? — насмешливо проговорил Краев. — Навели обо мне справки? И об этой больничке? Превосходно!

«Навели, — подумал Сапожников. — Да слишком поздно…»

Он надел перчатки, открыл контейнер и запустил руки в формалин[12].

Давно прошли студенческие времена, когда его тошнило от этого резкого запаха. Но сейчас опять затошнило — от страха.

«Пожалуй, пропали мы с Серегой, — подумал он. — Грушин, конечно, этого мерзкого Краева рано или поздно найдет, но, боюсь, будет поздно… А жене-то я так ничего и не сказал — ни где Серега, ни куда я еду. Ох, как она все это переживет?..»

— Ну, побыстрей! — крикнул Краев, задыхаясь от нетерпения.

Сапожников достал из формалина сердце с удаленным участком омертвевшей во время инфаркта мышцы и разрезом на артерии там, где ее закупорил смертоносный тромб, и вложил в разверстую грудь трупа.

— Бинтуйте, бинтуйте!

Руки у Сапожникова настолько похолодели, что он даже не ощущал холода мертвого тела.

Наконец грудь того, кто раньше был заключенным Краевым, была забинтована.

— Берите его за ноги, я возьму за плечи, — приказал Краев. — Нужно переложить его вот на эту каталку. Потом повезем в пятый угол — и…

Сапожников повиновался. Кажется, он еще никогда в жизни не поднимал груза тяжелей, чем это тело!

Наконец труп кое-как водрузили на каталку.

— Ну, давайте! Везите!

— Погодите, — покачал головой Сапожников. — Вы требовали привезти вам сердце отца. Я привез. После этого вы обещали отпустить моего сына. Ну? Где он?

Краев, напряженно смотревший на него, вдруг вильнул глазами в сторону.

Это длилось лишь миг, но чутьем, обострившимся до невероятной степени, как оно всегда обостряется у людей, находящихся на грани смерти, Сапожников внезапно понял, почему Краев застрелил тех людей около крыльца больницы.

Потому что они упустили Серегу! Потому что Серега сбежал!

Облегчение, навалившееся на Сапожникова при этой мысли, почти лишило его сил. Однако он все же сообразил, что Краев не должен догадаться о том, что он понял. И невероятным усилием сохранил на лице выражение тревоги.

— С ним все в порядке, — буркнул Краев. — Пока. Но дальнейшее зависит от вас. Давайте везите каталку сюда, ну! — И он нетерпеливо подтолкнул каталку к лифту. И вдруг вскрикнул: — А это еще что?!

Сапожников увидел, что взгляд Краева устремлен на пролом в стене. Кучка вывалившихся кирпичей валялась на полу, из стены веяло мраком и безысходностью.

Если смертная тоска может пахнуть, то Сапожников ощущал этот запах. И жалость неизвестно к кому вдруг сжала его сердце…

В это время где-то неподалеку гулко и протяжно начал бить колокол.

Сапожников невольно стал считать удары.

— Монах! — крикнул Краев. — Отзовись!

Клуб мрака вырвался из стены, и Сапожников увидел человека в рясе и низко надвинутом капюшоне, который появился из стены с двенадцатым ударом колокола.

— Аз есмь, — глухо отозвался он. — Вот я.

— Ты сбросил цепи? Ты вышел? — бормотал Краев, и Сапожников видел, что доктор так же потрясен встречей с монахом, как он сам. — Но ведь должен был явиться наследок…

— Он явился, — кивнул монах.

— Кто он?! — крикнул Краев со злостью. — Где?! Этот? — показал он на Сапожникова.

Николай Ильич изумленно пожал плечами. Бредит доктор, что ли?!

— Эва! — злорадно ухмыльнулся монах. — Наследка моего уж и след простыл. Ищи ветра в поле! Теперь конец вам всем придет! Чует мое сердце!

— Но и тебе конец тоже придет, — мрачно процедил Краев. — Найду я этого паршивца, не сомневайся! А теперь о деле. Вот, смотри! — Он двинул каталку к монаху. — Здесь лежит мой отец. Я мог бы поднять его горстью могильной земли, но тогда он так и останется беспамятным упырем. Однако мне удалось добыть его сердце! Теперь все дело за тобой! Если ты поднимешь его, он все вспомнит и сможет открыть мне все свои тайны! Ну! Начинай! Подними его! Заставь говорить!

Монах посмотрел на труп заключенного Краева, потом пожал плечами и сказал:

— Небыль-небылица! Как его поднимешь да вспомнить заставишь?! Это ж не его сердце!

* * *

— Ты жива! — наконец воскликнул Валентин, поглядывая на Малинку в зеркальце заднего вида. — Вот здорово! А то вид у тебя был хуже некуда, мы с Серегой очень переживали — правда, Серега?

— Еще бы! — согласился тот, косясь в боковое зеркало.

Вроде бы за ними никто не гнался.

Ай да голова!..

Или он чокнулся и никакой головы не было? И Малинка тоже чокнутая? А единственный нормальный человек в этой машине — Валентин?

«На литературе рассказывали, что у Чехова есть произведение про психов — „Палата номер шесть“, — вдруг вспомнил Серега. — У них, наверное, тоже глюки были, как у нас с Малинкой!»

— Значит, там все же нашелся врач? — продолжал тем временем Валентин, который даже не подозревал, что его «Рено» стал филиалом «палаты номер шесть». — Или ты сама очнулась?

— Ее зовут Малинка, — уточнил Серега. — То есть вообще-то она Марина, но в детстве картавила, а ее маме нравилось имя Малинка, поэтому так и осталось.

Малинка на заднем сиденье хихикнула. Конечно, смешно, что Серега так подробно излагает некоторые детали ее биографии. А он просто зубы Валентину заговаривал, чтобы не отвечать на его вопрос. Потому что все случившееся объяснить было бы трудно. Вернее, невозможно.

Поди скажи нормальному человеку про монаха из стены, который простоял там практически двести лет, да еще называет тебя наследником, то есть этим, как его, наследком… неумытым, вдобавок!

Серега потер лицо краем футболки и только сейчас заметил, что сжимает в руках Малинкину рогатку.

По-хорошему, надо бы ее вернуть.

По-плохому, Серега, сам не зная почему, сунул ее в карман.

Всякий мальчишка, хоть раз увидевший эту рогатку, поступил бы так же, это точно!

Exactement[13], как говорят французы.

— Кстати, кто-нибудь мне объяснит, что там происходило, около крыльца? — спросил Валентин. — Почему эти бандюганы со «Скорой» орали, метались и хватались за задницы так, словно их кто-то кусал?

Значит, он и правда ничего не видел!

И как ему объяснить?! Опять зубы заговаривать?

Но Серега не успел придумать как, потому что Валентин сам заговорил:

— Давно-давно, когда я был еще практически пацаном и только окончил метеорологическое училище в Новосибирске — между прочим, единственное в стране, где готовят метеорологов! — меня отправили по распределению на Дальний Восток, в поселок Элга на речке Элгакан. А оттуда я уехал на маленькую метеостанцию в тайгу — наблюдать за уровнем воды в реке, за погодой и передавать по рации показания на главный пост. Мне обещали напарника прислать, но пока предстояло полгода жить одному. В дремучем, так сказать, лесу! Думаю — хорошо бы хоть собаку завести. Да где же ее взять, думаю? И вот как-то раз иду по улице поселка, а навстречу на велосипеде едет мужик. Пьяный-пьяный! Вдруг откуда-то вылетает пес и мчится за этим мужиком. И хвать его сзади то за ноги, то за штаны! И опять! И снова! Пьяный соскочил с велосипеда — и бежать. И точно так же прыгал и орал, как эти двое со «Скорой».

— А потом что было? — быстро спросил Серега, чтобы отвлечь Валентина от новых вопросов, на которые не было ответов.

— Потом я узнал, что этот пес ничей. И он ненавидит пьяных. Как почует запах спиртного — так и бросается вслед. Мужики, им покусанные, конечно, злились и собирались его пристрелить. Но мне он очень понравился, и я забрал его с собой на метеостанцию. Назвал его Гаврюшей. Славный такой был сеттер — красный ирландский, ну не чистопородный, конечно, а сеттер-дворняжка. Но очень красивый, добрый, умный, верный и смелый.

Наверное, он чувствовал, что я ему жизнь спас, и был мне настоящим товарищем. Все понимал! Ну просто мысли мои читал! Прожил он со мной до зимы, но однажды пропал.

Я долго искал его в тайге, а нашел… только его голову. Рядом на снегу — медвежьи следы. Медведи иногда зимой из берлог поднимаются — злые, голодные! Они называются шатуны. Бродят по лесу, ищут хоть какую-то поживу. Наверное, Гаврюша почуял, что медведь около метеостанции кружит, и напал на него. Ну и… погиб. Сожрал медведь Гаврюшу.

Ох, как я плакал тогда! Будто лучшего друга похоронил… А на другую ночь этот медведь ломился ко мне в избушку. Но я уже был наготове и застрелил его. Получилось, Гаврюша отплатил мне добром за добро: он как бы предупредил меня об опасности, — но не могу описать, до чего же я по нему горевал! Потом мне напарника прислали, мы, конечно, дружили, но мне до сих пор кажется, что никто меня так не понимает, как понимал Гаврюша!

Малинка на заднем сиденье сидела тихо-тихо, будто уснула. Но Серега видел в зеркальце, как блестят ее глаза.

Может, это слезы блестели? У него у самого тоже непременно навернулись бы слезы на глаза — но в другое время. А сейчас чудилось, будто он слышит голос бабы Нюры: «Хозяин этой псины, что ли, должен приехать? Он приедет, не сомневайся!»

Собачья голова была головой сеттера-дворняжки. Красно-каштанового.

Гаврюша ненавидел пьяниц. От субчиков-голубчиков, Серега помнил, разило спиртным.

Но не это главное! Гаврюша тогда, давно, погиб потому, что хотел спасти хозяина от медведя. А голова набросилась на «врача» и шофера, когда они хотели убить Валентина!

Когда Серега впервые увидел эту голову (тогда он еще не знал, что это только голова, решил, что нормальная собака), она сердито зарычала: ведь Серега подумал, что Валентин за ним не вернется. Она обиделась за Валентина! И как она смотрела на градусник, висевший на стенке…

Уж чего-чего, а градусников для измерения температуры воздуха Гаврюша на метеостанции, конечно, навидался.

Неужели это был пес Валентина? Тот самый Гаврюша? Но как это может быть?! Он же мертвый! И вообще — это одна голова!..

Серега покосился в зеркальце над ветровым стеклом.

Малинка, очень бледная, сидела, глядя в одну точку. Наверное, думала о том же, о чем и Серега.

И тоже твердила про себя: этого не может быть…

А монах выйти из стены — может?!

А баба Нюра откуда знала, что это пес Валентина, если это не пес, а только голова? Значит, она тоже видела голову?

Почему же ее не видел Валентин?!

— Что такое? — вдруг спросил Валентин, притормаживая и останавливаясь. — Слышишь?

И тут до Сереги долетел бой часов.

Впрочем, он немедленно сообразил, что часов с боем здесь никак не может оказаться. Это был колокольный звон.

Удары были мерные, гулкие, казалось, что они раздаются очень близко — и в то же время доносятся откуда-то издалека.

Валентин и Серега шепотом считали:

— Один… три… пять…

Было в этих звуках что-то безмерно тоскливое и в то же время пугающее. Они словно замораживали душу и все вокруг.

Валентин поднял стекло своей дверцы. Серега порадовался, что окно рядом с ним оставалось закрыто: было страшно даже рукой шевельнуть.

Удары стали чуть глуше, но только самую чуточку.

— Восемь… десять… двенадцать!

Полночь. Этот колокол бил потому, что настала полночь!

Колокол?.. Но ведь монах сказал: «Монастырь разрушили, колокольню разобрали на кирпичи, колокол увезли».

Тогда откуда раздавались эти звуки?

Серега замер, сжался. Казалось, сейчас произойдет что-то ужасное…

Но вокруг по-прежнему царила темнота.

Только ветер поднялся, и деревья, подступившие к дороге, сильнее зашумели листвой.

Серега оглянулся. Малинка сидела прямо и неподвижно, но теперь она зажмурилась.

Конечно, ей было страшно.

Еще бы!

Ему тоже.

И Валентину тоже. Потому что голос его дрогнул, когда он сказал:

— Поехали, поехали отсюда!

Он завел мотор, глянул в зеркальце — и вдруг дико вскрикнул.

Серега тоже посмотрел туда — и крик Валентина «Беги!» оказался лишним, потому что и без этого Серега пулей вылетел из машины, не забыв с силой захлопнуть дверцу.

С другой стороны с такой же сверхзвуковой скоростью выскочил Валентин. При этом он успел выхватить из стояка ключи и нажал кнопку на брелоке, заблокировав все двери.

Потом схватил Серегу за руку и оттащил в сторону.

Они смотрели на машину и на то, что было внутри ее, — и не верили своим глазам!

* * *

— Как не его сердце?! — изумился доктор, а Сапожников криво усмехнулся.

Конечно, это не было сердце заключенного Краева! Даже могущественный полковник Грушин не смог бы в течение какого-то часа, который был дан доктором Краевым, добыть подлинное сердце из полицейской клиники.

Но жена полковника работала в медицинском университете. Она и взяла из кабинета анатомии учебное пособие — пораженное инфарктом сердце неизвестного и давным-давно умершего человека.

Грушин и Сапожников были убеждены, что Краев просто-напросто одержим желанием похоронить отца с сердцем в груди. Но они ошиблись: он был одержим другим желанием! Однако заставить чужое, давно остановившееся сердце биться как живое не смогло бы никакое колдовство и никакая даже самая черная магия!

Так же, как и самая белая.

Короче, Сапожников смекнул, что настало время смываться.

Он осторожно попятился, от души надеясь, что Краев слишком ошеломлен, чтобы это заметить.

Надежда оказалась напрасной…

Краев обернулся.

— Так вы меня обманули, Сапожников? — просвистел он голосом, напоминающим змеиное шипение.

— Сапожников?.. — глухо повторил монах, и Николай Ильич встретился глазами с его темным, мрачным взором, в котором внезапно сверкнула последняя искра давно погасшей жизни. — Сапожников… Знахаркин… Захаркин…

Захаркин?! Откуда монах знает…

Но тут костлявая темная рука с силой толкнула Николая Ильича в плечо, и монах воскликнул:

— Беги!

Сапожников не стал тратить время на ненужные вопросы! Он просто рванул к лестнице… и вдруг заметил, что коридор, который казался пустым, заполнен людьми! Они сидели и стояли вдоль стен — странные темные фигуры с мертвенно-бледными лицами и фосфоресцирующими глазами. И все они тянулись к нему, все хотели схватить его!

«После полуночи увидите!» — обещал Краев.

Да лучше бы не видеть!

Сапожников метнулся к середине коридора, чтобы эти люди до него не дотянулись.

В это мгновение пуля просвистела мимо головы и врезалась в окно в противоположном конце коридора.

Со звоном осыпались стекла, а потом раздались задушенный вскрик Краева и громовой голос монаха:

— В окно! Давай в окно!

Сапожников с разбегу вскочил на подоконник, схватился за ветхую раму и, прежде чем прыгнуть со второго этажа, обернулся.

Черная фигура в рясе держала Краева за горло, притиснув к стене.

В это мгновение доктор вскинул пистолет и выстрелил монаху в локоть руки, которая сжимала его горло.

Вслед за грохотом выстрела Сапожников услышал сухой резкий треск, какой издает пораженное молнией старое дерево, — и рука монаха… вывалилась из рукава рясы и упала на пол, словно сломанная ветка!

Сапожников от неожиданности покачнулся — и не прыгнул, а рухнул вниз.

Впрочем, в не столь еще далекие молодые годы он служил в ВВС, а потому сгруппировался в прыжке, приземлился, перекатился, вскочил, затравленно озираясь и потирая ушибленный бок.

У Сапожникова было полминуты, не больше, прежде чем Краев успеет добежать до окна и открыть по беглецу пальбу. И, очень может быть, оставить его здесь лежать, подобно двум другим трупам — одному в белом халате, другому с монтировкой…

Можно, конечно, броситься за ворота и скрыться в темноте, однако бегать по незнакомому лесу вокруг этого несусветного места Сапожникову совсем не хотелось.

Лучше удрать на машине! Больше свободы для маневра. И легче будет смыться отсюда вместе с Серегой — когда он его найдет.

Вопрос только, где его искать…

Впрочем, Сапожников не сомневался, что найдет обязательно!

Он метнулся к «Хаммеру», но через стекло увидел, что ключей зажигания на месте нет. Зато в стояке «Скорой» ключи торчали, это было видно через распахнутую дверцу!

Сапожников помчался к «Скорой», однако зацепился за что-то ногой и растянулся на земле. Попытался вскочить — но не смог.

«За корень задел, что ли?» — с досадой подумал он, повернул голову — и увидел…

Это был не корень.

Это был труп в белом халате.

Мертвец приподнял простреленную голову и, вытянув руку, вцепился в ногу Сапожникова.

Окровавленный рот кривился в ухмылке. Веки медленно приподнялись, и Сапожников встретил мутный взгляд потускневших глаз. Но тотчас же глаза налились ледяным зеленоватым фосфоресцирующим светом, бледное лицо искривилось в ухмылке, и труп начал медленно подтягивать Сапожникова к себе.

Николай Ильич рванулся, но кто-то схватил его за плечи. Леденящий холод от этого прикосновения пронзил Сапожникова до костей! Он чуть повернул голову — и увидел рядом второй труп, который незаметно подполз к нему.

«Все кончено, — подумал Сапожников, чувствуя неодолимое оцепенение. — Упыри… вурдалаки…»

— Не упустите его! — послышался крик доктора Краева, который высунулся в окно и навел на Сапожникова пистолет.

Щелкнул боек, но выстрела не последовало: Краев уже расстрелял всю обойму.

— Укуси его! — взвизгнул Краев. — Скорей!

Труп с силой рванул Сапожникова к себе. Окровавленный рот приоткрылся… но в ту же минуту мертвая хватка разжалась, упырь издал пронзительный хрип и метнулся прочь, а Сапожников увидел рыжую собачью голову, которая вцепилась в плечо второго ожившего мертвеца.

Сапожников начал поднимать руку, чтобы перекреститься, но собачья голова так яростно рявкнула на него, что он поспешно опустил руку.

Сапожников вскочил и ринулся к машине «Скорой помощи». Краем глаза увидел, что оба упыря поднимаются и явно намерены его преследовать. Но бесшабашная собачья голова, скаля зубы, преградила им дорогу.

Этого мгновения Сапожникову хватило, чтобы запрыгнуть в кабину и повернуть ключ зажигания.

Фургончик рванул с места.

Сапожников потянулся закрыть дверцу, но в ту же секунду в кабину влетела собачья голова и повисла над пассажирским сиденьем.

Создавалось впечатление, что на сиденье сидит пес, прикрытый знаменитым плащом-невидимкой Гарри Поттера.

Почему-то при воспоминании об этом мальчишке, фильмов о котором Серега насмотрелся до полного умопомрачения, к Сапожникову вернулись соображение и силы.

А страх исчез…

Глаза головы не светились жутким бледным светом, как у оживших мертвецов, а были темно-карими и озорно блестели.

В зубах голова держала свернутый вчетверо листок бумаги и настойчиво совала его Сапожникову.

Пришлось взять и, за неимением лучшего места, сунуть под ветровое стекло.

— Это что, доктора Краева? — пробормотал Сапожников. — Думаешь, что-то важное?

Голова одобрительно тявкнула.

— Ладно, почитаю на досуге, — согласился Сапожников. — А сейчас надо позвонить полковнику!

Он достал из внутреннего кармана ветровки мобильник Грушина — и в то же мгновение телефон зазвонил.

Сапожников нажал на кнопку ответа.

— Да, слушаю, — сказал он. — Кто это говорит? Слушаю вас, что молчите?

Ответа не было.

* * *

Валентин хотел что-то сказать, но не смог.

Серега его понимал.

Еще как!..

На заднем сиденье машины металась, била кулачками в стекла и пыталась открыть дверцы Малинка. Совершенно такая же, какой она была в больнице: рыжая, кудрявая, в джинсовых шароварчиках и клетчатой рубашке с длинными рукавами.

Минуту назад, посмотрев в зеркало, Серега видел эту рубашку. Видел рукава, которые тянулись к горлу Валентина.

Это были пустые рукава и пустая рубашка.

Малинки в них не было.

Она не отражалась в зеркале!

Но сейчас, глядя, как она бьется на заднем сиденье запертого автомобиля, они не знали, что думать и чему верить.

— Может, нам просто померещилось, что ее не было в зеркале?! — простонал Серега.

— Я бы все за это отдал, — с трудом произнес Валентин. — Но… кажется, нет, не померещилось. Смотри.

Да Серега и сам уже все видел.

Автомобиль ходил ходуном так, словно его раскачивали четыре могучих здоровяка. Но внутри была только девчонка лет двенадцати… девчонка, которая вдруг обрела нечеловеческую силу!

Стекла пошли сетью трещин, багажник распахнулся и клацал при толчках, словно жадно разверстая пасть.

Одно крыло уже стояло торчком.

Боковое зеркало отвалилось и отлетело от машины.

И вдруг ужасная догадка поразила Серегу…

Он подхватил с земли это зеркало и заглянул в него.

Оттуда смотрела знакомая перепуганная физиономия.

Нет, это не считается! Сам себя он всяко видел бы.

— Валентин! — заорал Серега. — Вы видите меня?! Да нет, не здесь, а в зеркале! Видите?!

Валентин глянул через его плечо, и глаза их встретились в зеркале.

— Я тебя вижу, — сказал Валентин и даже смог улыбнуться.

— А я вижу тебя. — Серега облегченно вздохнул и тоже смог улыбнуться.

Слава богу!

Ох, никогда не понимал он истинного смысла этих слов, считая их всего лишь расхожим выражением! А сейчас — понимал…

Слава богу, он не стал таким, как Малинка! Он отражается в зеркале, а значит, он по-прежнему — человек!

— Останемся на «ты», договорились? — предложил Валентин. — Окончания множественного числа отнимают жутко много времени!

Серега кивнул. Хоть Валентин был взрослый, но со всеми друзьями отца Серега был на «ты»: и с огромным, как памятник, Молотовым, и даже с полковником Грушиным, и называл их всех запросто — Миша, Лёша… Ну а Валентина он будет называть просто — Валентин.

— Почему ты испугался? С чего взял, что не будешь отражаться в зеркале? — спросил тот.

— Потому что Малинка была не как мертвая, а, наверное, совсем мертвая, монах позвал ее душу, но, думаю, не оживил, она осталась упы… в смысле нежитью, а я… я в поезде видел бродячего мертвеца и свалился без сознания, а потом меня увезли эти, на «Скорой», и я вдруг подумал: а что, если я тоже умер и тоже стал нежитью?! — выпалил Серега одним духом и не без опаски взглянул на Валентина: понял ли тот хоть что-то? А если понял, может, перепугался и сейчас рванет от него со всех ног?!

Но Валентин стоял на месте и задумчиво смотрел на свой «Рено», от которого между тем отлетели второе крыло и два передних колеса. Автомобиль завалился на нос, задние колеса оторвались от земли.

Стекла каким-то чудом еще держались, но видно было, что из последних сил.

— Так, давай все по-новой, — приказал Валентин, поворачиваясь к Сереге, — расскажи толком, что произошло, пока меня не было. А то я пока мало что понимаю.

— Когда ты уехал, я решил увезти Малинку на второй этаж, — начал Серега.

Никогда в жизни он еще не говорил так быстро! Сбивался, запинался, пропускал слова, возвращался к пропущенным событиям…

Когда умолк, язык стал неповоротливым, а губы пересохли. И еще было очень страшно, что Валентин не поймет, не поверит…

Но тот все понял. И поверил…

— Значит, ты думаешь, там была голова Гаврюши? — спросил Валентин дрогнувшим голосом. — И он меня защищал? Но почему, почему я не видел его?! И почему вижу Мали… ну, ее? Ее ведь тоже нет!

Серега пожал было плечами, но вдруг вспомнил, как монах удивлялся, что Малинка видит обитателей больницы. Они были призраки, они были невидимы! А она видела. И монах сказал тогда: «Но ведь полночь еще не пробило!»

Вопрос «Но почему я всех их видел еще до полуночи?!» реял над ним, будто зловещий ворон, но Серега кое-как отогнал его и сказал Валентину:

— Ты видишь ее потому, что уже пробило полночь. И значит…

Он не договорил. В это мгновение разлетелось вдребезги ветровое стекло, и Малинка вырвалась из машины.

Она приземлилась на четвереньки, но тут же вскочила на ноги, откинула с лица рыжие всклокоченные пряди и уставилась на своих бывших спутников огромными бело-зелеными фосфоресцирующими глазами.

Наверное, надо было бежать, но они не могли тронуться с места.

Малинка качнулась вперед, вытягивая руки и медленно шевеля пальцами, скрюченными, будто когти. Рот ее приоткрылся. Блеснули зубы…

— Не надо! — прошептал Серега, не слыша своего голоса. — Не надо, Малинка! Ты что, с ума сошла?!

— Бежим, — велел Валентин. — Ты первый, а я прикрою. Не знаешь, что ее может остановить?

— Осиновый кол, — пробормотал Серега. — Или серебряная…

И поперхнулся от ужаса.

Что он такое говорит?! Осиновый кол или серебряная пуля в сердце ожившего мертвеца — да, всем известно, что это верное средство его остановить, но… разве он смог бы убить Малинку?

Даже такую, как сейчас. С фосфоресцирующими глазами. С этими блестящими зубами. Малинку, которая не отражалась в зеркале. Малинку, которая перестала быть собой и сделалась чудовищем!

С каштановыми кудряшками на висках и конопушками на носу…

Ударить колом в сердце?!

— Давай беги, — шепнул Валентин. — Ни осины, ни серебра поблизости не наблюдается. Да, честно, я все равно не смог бы ее ударить. Думал, самое трудное — медведя с одного выстрела уложить, ну так нет — есть кое-что потрудней. Давай на счет «три». Беги пока сможешь, а потом залезь на дерево повыше. Может, она меня сожрет и успокоится…

Серега сунул руки в карманы, чтоб они не тряслись, — и вдруг его словно молнией прошило!

Одна рука стиснула в кармане Малинкину рогатку. Другая зачерпнула горсть серебра.

Серебро, которое дал монах!

Он называл эти монетки богачеством. И советовал Сереге не растерять, беречь.

Да кому оно нужно, это «богачество» колдуна-иезуита?! Да пропади оно все пропадом!

Серега начал вытаскивать монетки, чтобы выбросить, и тут Малинка насторожилась, вскинула голову.

Да ведь она услышала звон серебряных монет!

А серебро, как известно…

Серега звякнул монетками снова, погромче.

На глазах Малинки показались слезы. Их фосфорический блеск померк. Руки упали, а скрюченные пальцы разжались.

Малинка стояла и плакала, и чем сильней звенел серебром Серега, тем более мученическим становилось выражение ее лица.

У Сереги аж желудок свело! Больше всего на свете он хотел, чтобы она убежала. Не только потому, что было страшно. Он просто не мог на нее смотреть, такую несчастную.

Было жаль ее до невозможности!

Ага, пожалей… а она тебя пожалеет, если что?!

Серегу вдруг осенило. Выхватил из кармана рогатку, вложил серебряную монетку в середину жгута, натянул его.

— Уходи! — крикнул что было сил. — Уходи, а то сейчас получишь в лоб! Сама знаешь, что с тобой от серебра будет!

Малинка громко застонала, повернулась и побрела прочь по дороге. Сделала несколько медленных, тягучих шагов, потом взвизгнула — и помчалась огромными прыжками, иногда зависая в воздухе, бестолково шевеля ногами, будто продолжала бежать, и снова опускаясь наземь…

Скоро она исчезла в темноте, и тогда Серега почувствовал, что воздух в горле спекся комом. Кое-как продышался…

Рядом так же судорожно пытался перевести дух Валентин.

— Лихо, — наконец хрипло выговорил он. — Вопрос только, совсем она ушла или вернется.

— Не знаю, — пробормотал Серега, водя вокруг себя рогаткой словно стволом пистолета. — Она не вернется — другие придут. Монах предупреждал, чтоб никому не доверяли. Чтоб бежали со всех ног…

— Мертвецы придут? — уточнил Валентин.

— Ну, типа, да.

— Что это им приспичило именно сегодня ожить?! — зло спросил Валентин. — Или они в этих краях каждую ночь шастают?

— Н-не знаю, — простучал зубами Серега. — Я тут первый раз.

— Я тоже, — вздохнул Валентин. — Ладно, двигаем отсюда. Машина, похоже, накрылась медным тазом, и, что характерно, в автосервис не позвонишь — все равно не приедут.

Серега так и подскочил:

— Позвонить! Надо попробовать позвонить отцу! Он приедет за нами! Он вызовет полицию! Он…

— Звони! — Валентин протянул ему мобильник. — Я так понимаю, нам главное — ночь продержаться?

Серега не слушал — набирал номер отца.

Сначала он слышал только глухую тишину.

Потом электронный голос сказал: «Аппарат абонента выключен или временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже».

Позже! Ничего себе! Да будет ли Серега жив позже — вот в чем вопрос?!

Хорошо, но кому позвонить? Маме?

Нет уж… маму надо беречь. Серега точно знал, что если он выберется из всего этого ужаса живым, то ни слова не скажет маме о своих кошмарных приключениях!

Может, позвонить в МЧС? С мобильного надо набрать 112.

Но поди-ка объясни, что произошло! Кто Сереге поверит?! И даже если с ними говорить будет Валентин, ему тоже никто не поверит!

Стоп! Есть человек, который поверит сразу!

Это полковник Грушин, начальник отдела, в котором работает отец. И телефон его Серега помнит! Отец как-то сказал, что у них с начальником практически одинаковые номера. Только одна цифра отличается. У отца в середине номера 796, а у Грушина — 797. И Серега это запомнил.

К счастью!

Он набрал цифры, изо всех сил молясь, чтобы Грушин взял трубку.

Гудки… гудки, гудки…

Потом раздался голос:

— Да, слушаю. Кто это говорит? Слушаю вас, что молчите?

А Серега молчал… потому что это был голос его отца.

* * *

— Папа! — раздался такой вопль, что у Сапожникова зазвенело в ушах.

— Серега! — крикнул он. — Это ты?! Ты жив?!

— Да, да! — заорал в ответ сын. — Папа, почему ты отвечаешь по этому телефону?

— Мне его полковник одолжил, — стремительно соврал Сапожников. — Серега, где ты? Около больницы?

— Ты знаешь про больницу?! — ахнул Серега.

— Только что оттуда! Меня вызвал некий доктор Краев, у которого ты был.

— Так вот он какого папашу караулил! — вскрикнул Серега. — Тебя! А я думал — своего!

— Серега, ты в порядке? — с опаской спросил Сапожников, донельзя озадаченный словами сына. — Как ты вообще сбежал?

— Меня увез Валентин, а до этого мне помог монах, а еще до этого, пап, ты представляешь… — зачастил Серега.

— Погоди, — перебил Сапожников, — сейчас не до илиад и одиссей, о своих приключениях потом друг другу расскажем. Где ты, как тебя забрать?

— Валентин, мы где? — спросил Серега у кого-то.

— Не знаю, — услышал Сапожников незнакомый мужской голос, который звучал не особенно уверенно. — Я ехал куда глаза глядят, вроде свернул от больницы направо, а может, налево… не помню…

Собачья голова тихонько заскулила и уставилась на трубку, из которой раздавался голос.

— Как же мне вас найти? — пробормотал Сапожников.

— Папа, будь осторожней! — взмолился Серега. — Здесь такие странные вещи происходят! Там был один монах… Я даже не знаю, как сказать… ты решишь, что я с ума сошел, но он был в стене! И там мертвецы оживают, в этой больнице…

— Я в курсе, — буркнул Сапожников. — Видел этого монаха. Он меня спас от Краева. А от двоих упырей я кое-как отбился и «Скорую» у них угнал только благодаря собачьей голове, которая, между прочим, сейчас находится у меня в кабине. Ты не поверишь, но…

— Верю, я знаю, она нам тоже помогла, эта голова! — воскликнул сын.

— Это Гаврюша! — снова раздался голос Валентина, и голова залилась восторженным тявканьем.

Она то подпрыгивала к потолку кабины, то снова припадала к сиденью, то валялась по нему, то пыталась лизнуть мобильник… Если Сапожников не знал прежде, как ведет себя абсолютно счастливая собачья голова, то сейчас он получил об этом полное представление.

— Сидеть! — приказал он строго. — Или лежать, сама выбирай! Ты мне мешаешь!

Голова послушалась, улеглась на сиденье, но продолжала блаженно подвывать и умильно поглядывать на телефон.

— Выпустите Гаврюшу! — крикнул Валентин. — Он меня найдет. А вы поедете за ним.

— Разумно, — согласился Сапожников, притормаживая и открывая дверцу.

Гаврюшина голова с восторженным лаем вылетела вон — и тотчас повернула назад, устремившись в обратном направлении.

— Да, я и в самом деле еду не туда, — сказал Сапожников. — Сейчас развернусь.

Дорога была узкая, и развернуть «Скорую» одной рукой оказалось непросто. А оторваться от телефона Сапожников не решался — вдруг не сможет потом связаться с Серегой?!

За спиной, внутри фургончика, что-то падало, гремело и дребезжало; даже, наверное, разлилось какое-то лекарство, потому что резко запахло чем-то противным и как бы гнилостным, но Сапожникову сейчас было не до тонкостей: боялся, что Гаврюшина голова чесанет с невероятной прытью к этому своему Валентину и он потеряет ее из виду.

Однако голова по имени Гаврюша оказалась умна! Поняв, что машина отстает, она вернулась и носилась по дороге взад-вперед, нетерпеливо ожидая, пока Сапожников снова не нажал на газ.

В свете фар Гаврюша мчался впереди со всех своих незримых лап, иногда оборачиваясь и взлаивая. Мотор ревел, Сапожников не слышал лая, но видел, как блестят зубы Гаврюши.

Чудилось, пес радостно улыбается…

А может, и не чудилось!

— Папа, ты уже едешь? — спросил Серега. — Скорей приезжай! А ты как вообще узнал, что я здесь?

— Говорю же, меня доктор Краев вызвал. Он позвонил с твоего телефона. Я так понимаю, он взял тебя в заложники, хотя на самом деле ему был нужен я, потому что именно я вскрывал тело его умершего отца. Краев хотел его оживить с помощью монаха, — быстро говорил Сапожников, — я должен был привезти его сердце…

— Чье сердце? — не понял Серега. — Отца доктора Краева?! С ума сойти!

— Такой любящий сын? — раздался издалека насмешливый голос Валентина.

— Вряд ли! — усмехнулся и Сапожников. — Отец Краева в свое время работал на закрытом прииске в Якутии, где добывались уникальные, очень крупные алмазы. Карьер был, конечно, огражден, все рабочие на выходе тщательно проверялись охраной, вплоть до просвечивания рентгеном. Казалось, вынести что-то невозможно, однако старший Краев придумал уникальный способ кражи! Он улучал момент — и отправлял камни за ограду с помощью самой обыкновенной рогатки.

— Рогатки! — вскрикнул Серега, а Валентин только ахнул. — Ну и ну!

— Он заранее набил на этом руку и стрелял с невероятной меткостью — в одном и том же направлении, попадая с большого расстояния в дупло высокой сосны, которая росла довольно далеко за оградой. Через год он собрал невероятную коллекцию крупных камней и уволился с прииска. Достал из дупла свою добычу и уехал. Вскоре его арестовали при попытке сбыть несколько необработанных алмазов, но он так и не признался, где спрятал камни. Потом получил большой срок и долгие годы провел за решеткой. У него был сын, который давно жил отдельно. Я думаю, старший Краев, у которого было больное сердце, стал бояться, что умрет в тюрьме, и пообещал сыну отдать богатство, если тот устроит ему побег. Доктор Краев подкупил надзирателя, который должен был помочь его отцу и бежать вместе с ним, однако в самый последний момент все раскрылось. Оба погибли. Но доктор Краев не успокоился…

Сапожников осекся.

Мерзкий гнилостный запах становился все отчетливей.

Сапожников покосился назад. Посреди салона была какая-то черная лужа. Хотя нет, не лужа…

— Папа, ты чего молчишь? — встревоженно спросил Серега.

— Да я тут какую-то землю нечаянно рассыпал, воняет — сил нет, — с отвращением проворчал Сапожников. — Ну натурально как разложившийся труп!

В следующее мгновение рассыпанная земля вдруг с невероятной стремительностью собралась в кучу. Поднялась под полом, образуя подобие человеческой фигуры, — и бросилась на Сапожникова.

* * *

— Папа, папа, ты где? — кричал Серега. Подул в трубку: — Папа!

Ответа не было.

Серега пожал плечами:

— Связь почему-то прервалась.

Дрогнувший голос выдал его страх.

— Да ну, ерунда, — бодрясь, сказал Валентин, стараясь скрыть, что и ему не по себе от того, как внезапно прекратился разговор. — Перезвони.

Серега снова набрал номер и проворчал с досадой:

— Все время занято.

— Значит, он сюда звонит, — успокоил Валентин. — Подожди, потом наберешь.

Серега подождал, перенабрал — все то же: короткие гудки.

— Наверное, он попал в полосу, где связи нет, — предположил Валентин. — Здесь такие полосы сплошь и рядом.

Серега кивнул. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал.

— Да ты что? — Валентин взял его за плечи, встряхнул: — Сейчас он объявится! Все будет хорошо!

— Ага, — сказал Серега, — конечно… Но только он сказал, что рассыпал какую-то землю… Когда меня везли на «Скорой», эти двое очень боялись рассыпать землю! И в моем купе была рассыпана вонючая земля! И монах говорил про горсть могильной земли…

Он умолк, чувствуя, что понять его трудно, но он неминуемо разревется, если произнесет еще хоть слово.

— Погоди! — воскликнул Валентин. — Уже слышен мотор! Вон оттуда!

Серега повернулся в ту сторону, куда убежала Малинка. Но еще раньше, чем звук мотора, до него донесся отчаянный лай, а потом на дорогу вылетела Гаврюшина голова.

Она металась из стороны в стороны, иногда оборачивалась и огрызалась на догонявший ее фургончик «Скорой». Шерсть на затылке вздыбилась.

Водитель, низко пригнувшийся к рулю, казалось, задался целью непременно сбить Гаврюшу, однако тот был неописуемо проворен.

«Что папа вытворяет?! — испуганно подумал Серега. — Ведь Гаврюша за нас!»

Завидев Валентина, голова метнулась к нему и залаяла, завыла, и в этих звуках слышалась отчаянная радость, смешанная с отчаянным страхом.

— Гаврюша, — тихо сказал Валентин да так и сел на обочину. — Ой, не могу…

Ну да, он ведь в первый раз увидел такого Гаврюшу!

А Серега неотрывно смотрел на «Скорую». Сейчас дверца откроется и выскочит папа!

Но дверца не открывалась.

Серега сунул руки в карманы и стиснул кулаки, чтобы так не трястись.

Одна рука сжала горсть серебряных монет, другая — Малинкину рогатку.

Что-то мелькнуло в голове, связанное с этой рогаткой. Малинка рассказывала, она ей досталась от деда…

Он не успел додумать.

Дверца машины распахнулась.

Гаврюша взвыл, и в этом вое собрался весь ужас тоски, безнадежности и безвозвратности из тех темных миров, куда живому человеку заглянуть не дано… к его счастью!

Валентин вскрикнул.

А Серега онемел, уставившись на выпрыгнувшего из кабины незнакомца, испачканного сырой землей, с желтовато-зеленоватой физиономией, закатившимися, незрячими глазами, с синими губами, с черной повязкой поперек лба… эта повязка называется «венчик», или «похоронная лента»…

Нет! Серега узнал его! Этого «незнакомца» он уже видел! Это был тот же самый мертвец, который возник в его купе из горсти рассыпанной земли!

Упырь!..

На долю секунды мертвец замер, чтобы распялить в улыбке свои синие, будто резиновые, губы, но этого мгновения Сереге хватило, чтобы выхватить рогатку, вложить монетку в жгут и выстрелить в чудовище.

Может статься, он и не попал бы алмазом в дупло сосны, как отец доктора Краева, однако в лоб упырю вмазал без промаха!

Лоб разворотило, и открылась чернота, из которой пахнуло тленом. Но Серега уже успел выхватить вторую монетку и отправить ее в цель. Потом третью, четвертую…

После пятой, угодившей упырю в левую сторону груди, тот подпрыгнул, с пронзительным, устрашающим стоном разваливаясь в воздухе на части. Одна рука взлетела и, зацепившись за ветку, болталась там, бессильно перебирая скрюченными пальцами. Другие куски упырьего тела рухнули наземь — и тотчас рассыпались той же самой землей, из которой мерзкая тварь была воссоздана злой магией.

Однако сейчас земля эта была подобна праху — серая, тусклая, лишенная запаха, и Серега понял, что победа осталась за ним.

Но где папа?!

Серега забрался в «Скорую», заглянул во все углы.

Отца не было. Телефон валялся на полу, около педалей управления.

Серега подобрал его и положил в карман.

Уже вылезая из кабины, заметил какой-то листок, заткнутый под ветровое стекло.

Взглянул на него — и аж голова закружилась, такая мутная невнятица предстала перед глазами:

«Аминь! За дар твой залазный бысти тебе, калугер, в керсту живьем ввержену и стояти изъязвлену в ужах словес моих, дондеже незапу не грянет наследок твой, чадо колена седьмого, могущий зрети нежить допреж полунощи…»

Серега углядел в этой сумятице парочку знакомых слов: насчет наследка и чада колена седьмого, — но сейчас было не до расшифровок какой-то ерунды, сейчас его терзало беспокойство: где папа?!

Он отшвырнул бумажку на дорогу.

— Может, твой отец успел выскочить из машины и ищет дорогу к нам? — предположил Валентин, подходя с Гаврюшей на руках.

Голова лизнула его в щеку и тихонько завыла.

— А может, он спрыгнул неудачно, ногу сломал и лежит где-нибудь беспомощный? — всхлипнул Серега. — Я пойду посмотрю! Надо его найти!

Гаврюша взвыл громче.

— Что? — спросил Валентин, глядя в глаза головы, словно в глаза человека. — Что с ним, ты знаешь? Он…

Валентин осекся.

Серега понял, что Валентин хотел спросить: «Он погиб?» — но не решился.

— Нет, папа жив! — закричал Серега сквозь слезы. — Скажи, Гаврюша, он жив?!

Гаврюша закрыл глаза, продолжая тихонько подвывать.

— Слушай… — Валентин, одной рукой прижимая к себе голову пса, другой осторожно обнял Серегу. — Сейчас надо собраться с силами. Чтобы помочь твоему отцу, мы должны быть сильными, понимаешь? Надо подумать, что с ним могло произойти. Я больше всего боюсь, что этот, — он мотнул головой в сторону серого праха, — успел его ранить. Ты понимаешь, что это значит?

— Ты думаешь, мой отец стал… — Серега не смог выговорить. — Нет, с моим папой этого не могло произойти! Не могло!

— А с Малинкой могло? — тихо сказал Валентин.

— Она была уже мертвая! Понимаешь? Ее монах оживил, а потому она…

— А может, и нет, — перебил Валентин. — Помнишь, ты рассказывал, что Малинка слышала наш разговор, она знала твое имя? Она тогда была жива, но без сознания! Может, даже в коме. Но живая! А монах ее просто подтолкнул к жизни. Но потом ее поцарапал кто-то из коридорных обитателей. А они уж точно упыри! И монах тебе сказал, что против этого перечеса ничто не поможет! Малинка именно после этой царапины стала такой страшной! И если твоего отца ранил упырь, то и он… Я, конечно, во всей этой мистике мало разбираюсь, но… давай надеяться на лучшее, а предполагать худшее, понимаешь?

Серега вздохнул.

— Давай, — прошептал он, не в силах говорить громче, чтобы не разреветься. — Но все равно надо его пойти поискать.

— Нет слов, надо, — кивнул Валентин. — Обязательно! Но пойду я один, а ты останешься.

— Ну конечно! — возмутился Серега.

— Ну конечно, — холодно повторил Валентин, и это прозвучало так, что Серега понял: его не переубедить. — Прежде чем спорить, башкой подумай, о’кей? Вместе нам трудней будет убежать, если на них нарвемся. А так я уйду — и вернусь ну, там, через полчаса.

— А если они тебя тоже цапнут? И ты придешь, а я не буду знать, что ты тоже упырь? — жалобно спросил Серега.

— Резонно, — задумчиво кивнул Валентин. — Давай сделаем так…

Он подошел к своей машине, по-прежнему стоявшей уткнувшись носом в землю, и вытащил из багажника чемодан. Порылся в нем и выдернул галстук, который немедленно заискрился в лунном свете, словно был усыпан бриллиантами.

— Ух ты… — протянул Серега. — Красотища!

— Да нет, ты не думай, я не попугай какой-нибудь, — засмущался Валентин. — Это мне невеста прислала. В подарок. Днем он просто черный, а при луне сияет — видишь как?

— Невеста? — изумился Серега. — Так ты что, на свою свадьбу ехал?!

— Ну, может, все свадьбой и кончилось бы, — усмехнулся Валентин. — Я с одной женщиной по Интернету познакомился. Она живет не так далеко отсюда — в Суроватихе. Имя у нее очень красивое — Ольга Солнцева. И она сама, по фоткам судя, красивая. Вообще я ей уже сделал предложение, но она пока не дала согласия. Решили встретиться и посмотреть друг на друга. Она боялась, мне не понравится, что у нее дочка есть. А чем это плохо, не понимаю? Я даже рад был… Ну, я к ней ехал, когда Малинку подобрал и влип в эту историю. Ольга, наверное, решила, что я раздумал приезжать. Даже не знаю, как теперь оправдываться буду.

— Ничего, — пробормотал Серега. — Главное — в ночи не заплутаться.

— Хорошо сказано, — одобрил Валентин.

— Это монах говорил Малинке, — пояснил Серега.

— Хорошо сказано, — повторил Валентин. — Слушай, если вся эта заварушка благополучно закончится и я женюсь на Ольге, пойдешь ко мне свидетелем?

— Ты что? — засмеялся Серега. — Я же еще маленький!

— Да, правда, я и забыл, — засмеялся и Валентин, повязывая на шею свой «бриллиантовый» галстук.

— Зачем это? — озадачился Серега.

— Это будет наш знак, — пояснил Валентин. — Если мне повезет, если я вернусь нормальный, то я галстук заранее сниму — договорились? Если же они меня сцапают… думаю, я про это забуду. Так что смотри внимательно, каким я буду подходить, ладно? И если я окажусь при галстуке, то, значит, я ушел и не вернулся. К тебе иду уже не я! Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Серега уныло.

До чего же ему не хотелось, чтобы Валентин уходил! Если бы еще с Гаврюшей остаться — туда-сюда, но, судя по целеустремленному виду головы, Гаврюша не собирался покидать любимого хозяина, с которым был так долго разлучен.

И вот высокий мужчина, сопровождаемый весело скачущей рыжей собачьей головой, пошел по дорожке, ярко освещенной луной, и скоро скрылся из виду.

А Серега остался один…

* * *

Накатили такой страх и такое отчаяние, каких Серега в жизни не испытывал. Он схватил телефон Грушина и начал набирать номер Валентина, который остался во входящих вызовах, но связи не было.

Серега походил по дороге, выбирая место, но связи не было нигде.

Постоял, вслушиваясь в лесную тишину.

Никогда, еще никогда в жизни ему не приходилось оставаться в лесу одному, и сейчас казалось, что это стало самым страшным испытанием за весь этот невероятный, полный самой изощренной чертовщины, фантастический и ужасный вечер.

Все время чудилось, будто кто-то хихикает сзади и тихонько, едва касаясь, ерошит ему волосы.

Серега оборачивался, оборачивался, пока шея не заболела.

Но сзади никого не было, и он постепенно успокоился.

Есть такая народная мудрость: «У страха глаза велики». Наверное, там, сзади, хихикал его страх с великими глазами.

Ну и пусть хихикает!

Серега обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

Прислушался.

Было тихо. Откуда-то издалека-издалека, словно с другой планеты, доносился свист машин, пролетавших по шоссе. Как был бы счастлив Серега, если бы этот свист слышался погромче и почаще!

Он походил по дороге туда-сюда, но шаги так громко отдавались в тишине, что снова стало жутко.

Слабый ветерок лениво шевелил посреди дороги какую-то бумажку…

Да ведь это та самая записка, которая лежала под ветровым стеклом! В которой, вспомнил Серега, есть слова про наследка и седьмое колено.

Странная бумага, странные слова… А что, если это то самое проклятие, о котором говорил монах?

Может быть, там найдется что-то полезное? Например, как избавить монаха от этого проклятия? Или какой-нибудь заговор, чтобы отогнать упырей?..

Фургончик «Скорой» так и стоял с зажженными фарами, но Сереге ужасно неохота было подходить к нему, даже чтобы просто прочитать загадочный листок. Тогда он встал посреди дороги и развернул бумагу, лишний раз удивившись, что в темноте отлично различает каждую букву.

И вдруг Серегу осенило, почему он обладает такой способностью и почему видел мертвецов до полуночи. Это родство с монахом наделило его невероятным даром! Но почему все-таки их видела Малинка, если была жива?!

Ну, может, когда-нибудь это выяснится…

Он начал читать.

Впрочем, чтением этот процесс назвать было сложно, потому что Серега запинался даже не на каждом слове, а на каждой букве.

«Аминь! За дар твой залазный бысти тебе, калугер, в керсту живьем ввержену и стояти изъязвлену в ужах словес моих, дондеже незапу не грянет наследок твой, чадо колена седьмого, могущий зрети нежить допреж полунощи. Сей наследок мыт отвергнет, навий, упырей и прочую тварь кобную в нощь купальскую осилит без меча, без сулицы и рожна осиннаго, аще не сугнет оного орда моя, ведомая балием подхибным, отай подручником бирева нашего вельзевела.

Сие ести клятое заклятье мое нерушимое!

Оче ж наследок той плищей упыриной не всполошится, оче ж клюка набдит оному гонзати нави и оный донде третьего коура на могиле высокой и нагой древо Иудино сыщет, и крестом станет, и воскличет то клятое заклятье тутним гласом от кончания оного, от остатнего глагола до первого, то развезнется удолие, идеже обитель бе, и абие, до брезгу, разится бесследно и монастырь, и стерво, и упырье, и мужи яры, и муж мудры, и мужи лют, и не восстанет сызнова николиже. Жив будет ино овый, коего смерть не имела и коего наследок сей по имени прибавит, числом три.

А зати сего леть, ино самого наследка в стерво обратити.

Рех! О ветре яр и буйен, прими те мое клятое заклятье, и разнеси словеса заветные семо и овамо, во все страны света…»

Ну, осилил наконец! Если сначала Сереге было холодно, то теперь от напряжения стало жарко. И он практически ничего не понимал, кроме отдельных слов. А общий смысл был покрыт, как говорится, мраком неизвестности.

И даже отдельные понятные слова выглядели совершенно нелепо!

Например, «высокая могила». Да как могила может быть высокой?! Ну, глубокая, ну, широкая — но высокая?!

А наследок прямо вот так неумытым не назывался. Но ему предстояло отвергнуть какой-то мыт.

То есть ему что, мыться предложат, а он откажется?!

А «семо и овамо» что за ужас?! А почему слово «аминь» написано в самом начале, хотя, всем известно, оно должно стоять в конце?!

Чушь несусветная!

Серега раздраженно перевернул листок — да так и ахнул, обнаружив, что на обороте тем же самым почерком написан тот же самый текст — на сей раз нормальным русским языком.

«Аминь! За дар твой опасный быть тебе, монах, в могилу живьем помещену и стоять измученному в оковах моих слов, пока внезапно не придет потомок твой, дитя из седьмого поколения, умеющий видеть нежить до полуночи. Этот потомок подкуп отвергнет, призраков, оборотней и прочих колдовских тварей в купальскую ночь победит без меча, без копья и кола осинового, если не настигнет его орда моя, возглавляемая колдуном лукавым, тайным пособником господина нашего дьявола.

Это проклятье мое нерушимое!

Если же тот потомок крика оборотней не испугается, если хитрость поможет ему избежать смерти и он до третьего петуха на холме высоком и пустом Иудино дерево найдет, и крестом встанет, и прокричит проклятье громовым голосом с конца, от последнего слова до первого, то разверзнется яма там, где монастырь стоял, и тотчас, еще до рассвета, исчезнут бесследно и монастырь, и мертвые, и оборотни, и храбрецы, и мудрецы, и злодеи, и не восстанут вновь никогда. Жив будет лишь тот, коего смерть не брала и коего потомок этот по имени призовет, числом три.

А спастись можно, лишь самого потомка убив.

Я сказал! О ветер яростный и буйный, прими мое проклятье и разнеси заветные слова туда и сюда, на все стороны света!»

После этого шло еще несколько заметок, сделанных тем же почерком:

«Всякий, кто действительно умер, но был поднят могильной землей или другими средствами, теперь лишен души и становится зомби (то же, что упырь в русской демонологии). Некоторые упыри подчиняются более сильным собратьям. Отдельные личности являются лидерами среди них.

Если кто-то пребывал в коме или летаргическом сне, но был разбужен, то он остается с душой и впоследствии ничем не отличается от обычного человека.

Пораженный, но не мертвый, а лишь принявший облик упыря, — безвинная жертва, а значит, может быть спасен».

Тоже, знаете, не слишком-то понятно, сердито подумал Серега. Да вообще непонятно!

Впрочем, Серегу эти заметки не слишком заинтересовали. Он глянул на них одним глазом — и снова уткнулся в перевод старинного текста.

И чем больше он в этот перевод вдумывался, тем страшней ему становилось.

Еще бы! Ведь, если верить проклятию, выходило, что именно ему, Сереге, наследнику монаха из седьмого поколения, предстояло этой ночью купальской — а ночь на Ивана Купалу, как известно, не простая, а чудесная ночь, вот почему именно нынче творятся в лесу всякие невероятные вещи и даже оживают мертвецы, про это и монах говорил! — отвергнуть подкуп и разрушить проклятие, которое тяготеет над монахом и остатками старого монастыря.

А какой подкуп? Монетки серебряные, некогда принадлежавшие игумену-колдуну? Да, Серега их однозначно отверг, на ветер, можно сказать, пустил!

И еще он сможет спасти каких-то троих, выкрикнув их имена. Но чьи имена кричать?!

А сначала следовало найти высокий холм (оказывается, слово «могила» — это холм, а сама могила — керсть, с ума сойти!) с каким-то Иудиным деревом (такого по биологии не проходили!), встать крестом (то есть руки в стороны развести, что ли?!) и прочитать проклятие задом наперед.

Что характерно, успеть все это сделать предстояло до третьих петухов.

Ладно, крестом встать любой дурак сумеет. Высокую могилу, в смысле холм, найти, наверное, тоже реально, тем более что время до третьих петухов пока что есть. С Иудиным деревом сложнее: кто знает, что это за дерево такое?! Но самое невыполнимое — прочесть всю эту несусветную нелепицу-невнятицу с конца до начала…

Если будешь стоять крестом, то заглянуть в бумажку не получится: руки-то в стороны разведены! Значит, надо выучить этот ужас наизусть?!

Да ну, глупости, это невозможно. Тут не то что до третьих петухов — тут до третьего тысячелетия не управишься!

Ладно бы еще учить на нормальном русском! Но это вряд ли прокатит! По закону всемирной подлости антипроклятие, конечно, надо произнести на этой же тарабарщине.

Каким это языком написано, что там говорила Малинка? Старославянским?

Спасибо, хоть не старофранцузским…

А может, провались оно пропадом, все это? Главное — чтобы отец был жив, а остальные…

А остальные что, пусть пропадают?!

И Валентин? И Малинка? Плюнуть на них? А потом все время вспоминать — и с ужасом отворачиваться от этих воспоминаний?! Стыдиться самого себя всю оставшуюся жизнь?

По идее, жить еще Сереге — при условии, что выберется отсюда, — довольно долго, лет шестьдесят, а может, даже и семьдесят. И все это время его будет грызть совесть?! Да она его не то что загрызет — косточки обглодает!

Нет, надо что-то делать.

Но сначала — дождаться Валентина с Гаврюшей. И, очень может быть, отца. И посоветоваться, что делать дальше. Может, и обойдется без героических подвигов Сереги Сапожникова…

Ну где же они?! Почему так долго не возвращаются?!

Серега огляделся, вслушиваясь в тишину, — и вдруг уловил в ней приближающийся рев мотора.

Серега еле успел отскочить с дороги, как небольшой светлый автомобиль вылетел из-за поворота — и резко затормозил, потому что дорога была загорожена осевшим «Рено» Валентина и фургончиком «Скорой». Машину — это была бледно-зеленая «Лада Калина» — даже занесло на обочину!

Дверца с силой распахнулась, из кабины выскочила женщина в джинсах и цветастой блузке:

— Что здесь такое?! Авария?! Мне надо проехать, срочно надо! Мальчик, где водители этих машин? Их надо убрать с дороги!

Она тараторила со страшной скоростью и, сразу видно, была ужасно взволнована.

— Здрасте, — сказал Серега. — Я не знаю, где водители этих машин. Я их сам жду.

Он старался говорить как можно спокойней, понимая, что его волнение еще больше напугает эту женщину.

— А ты давно тут? — спросила она уже чуть тише.

Серега пожал плечами:

— Ну, не очень…

— А ты не видел тут девочку? — спросила женщина. — Девочку лет двенадцати, в клетчатой рубашке и джинсовых шароварчиках? У нее волосы такие… каштановые, вернее, рыжеватые, а глаза зеленые.

Серега онемел.

— Ее Малин… в смысле Маринкой, зовут, — продолжала женщина. — Это моя дочь. У нас дача тут неподалеку, на окраине Суроватихи. Мы ждали в гости одного человека, ну, Малин… в смысле Маринка пошла на дорогу посмотреть, едет он или нет, — и пропала. И тот человек тоже не приехал…

Женщина всхлипнула.

— Я ждала-ждала… потом подумала, может, Малинка… в смысле Маринка попала в аварию и ее отвезли в больницу? Здесь есть одна старая больница… ну что же ты молчишь?!

— А вас как зовут? — наконец-то обрел дар речи Серега.

— Ольга, — сказала она. — Ольга Владимировна Солнцева. А тебя?

Серега таращился на нее во все глаза.

Ну и ну!!!

Мама иногда смотрела сериалы про любовь и всякие там встречи-разлуки. Серега их тоже поглядывал — просто от нечего делать. Так что он немножко разбирался во всяких поворотах любовных сюжетов. И понимал, что сейчас перед ним разворачивается один из них.

Ведь Валентин ехал к Ольге Солнцевой, когда подобрал Малинку!

Правду говорят, что жизнь покруче всяких выдумок.

Покруче — но и пострашней…

Как сказать Ольге Владимировне про ее дочь?!

Никак не сказать…

— Меня Серега зовут, — угрюмо представился он и хотел было соврать, что не видел никакой рыжей девчонки, но тотчас сообразил, что Ольга Владимировна отправится искать дочь в больнице. А там такое творится…

— Я видел Малин… в смысле Маринку! — быстро сказал Серега. — Примерно полчаса назад. Она как раз прошла по этой дороге, пошла вон в ту сторону!

Он указал туда, откуда только что примчался автомобиль.

— Нет, серьезно?! — просияла Ольга Владимировна. — Как же я ее не заметила?! Главное, я то и дело останавливалась и звала ее, даже на какой-то холм поднялась, чтобы лучше видно было… жуткое место, там один пень из земли торчит, старый-престарый!

— Холм? — насторожился Серега. — А дерева там не было?

— Только пень, — покачала головой Ольга Владимировна.

— Странно… — протянул Серега. И тут же подумал, что ничего странного нет. За столько лет и даже веков дерево вполне могло упасть, сгнить, а пень остался. Вопрос только, от какого дерева этот пень?!

Иудино дерево… что ж это такое?!

И вдруг Серега вспомнил старую книжку «Библейские сказания», которую мама ему когда-то читала.

Иудино дерево… Да ведь это же осина! Иуда на осине повесился! Значит, она и есть его дерево!

— А где этот холм, вы помните? — спросил осторожно.

— Да где-то недалеко, — пожала плечами Ольга Владимировна. — Зачем он тебе?

— Надо, — сурово сказал Серега.

— Ну, если надо, я могу тебя туда отвезти, только имей в виду, там очень страшно, — предупредила Ольга.

«Здесь тоже», — хотел сказать Серега, но не успел.

Рядом послышался знакомый лай.

— Господи! — взвизгнула Ольга Владимировна, а потом раздался грохот захлопнувшейся дверцы, свист колес машины, развернувшейся практически на одном месте, и стремительно удаляющийся рокот мотора.

«Лада Калина» умчалась, и Серега снова остался один.

* * *

В общем-то Серега не слишком винил Ольгу Владимировну, потерявшую собственную голову при виде Гаврюшиной головы, которая неслась по дороге, отчаянно взлаивая. Зрелище, конечно, не для слабонервных, а тем паче не для слабых женщин!

А Серега ужасно обрадовался возвращению головы.

— Гаврюша! — закричал он. — А где Валентин? Вы моего папу нашли?

Гаврюша, само собой, не отвечал. Но вообще-то он вел себя довольно странно: лаял на Серегу так, что тот невольно попятился.

— Ты меня не узнал, что ли? — спросил обиженно. — Угомонись! Успокойся!

Но Гаврюша не успокаивался — напротив, лаял все громче, все злее. Казалось, он во что бы то ни стало хотел, чтобы Серега убежал!

Но он не собирался бежать — тем более что в это мгновение увидел Валентина.

Валентин был без галстука!

— Уффф! — облегченно вздохнул Серега. — Слава богу!

Значит, с Валентином ничего не случилось! Ура!

Правда, у него какая-то странная походка. Ногу подвернул, что ли? Идет повесив голову и на каждом шагу как бы спотыкается и водит руками из стороны в сторону, будто хочет схватить Гаврюшу, а тот уворачивается и… и лает на Валентина с такой злостью, как совсем недавно лаял на субчиков-голубчиков перед крыльцом больницы и на жуткого упыря, который выскочил из «Скорой».

Почему? Почему Гаврюша на него так лает?!

Или он не на Валентина лает? Или он лает на огромного бурого медведя, который идет вслед за Валентином?

— Ой, мамочка… — выдохнул Серега, глядя на голову зверя, развороченную чьим-то метким выстрелом…

Гаврюша лаял, лаял, Серега и сам понимал, что надо бежать, да только ноги не слушались.

Медведь с окровавленной мордой, со свалявшейся, местами облысевшей шкурой, шел на задних лапах. Он обогнал Валентина и приближался к Сереге, волоча в передних лапах вывороченную из земли вместе с корнями молоденькую березку, на ветке которой болталось что-то блестящее в лунном свете, словно бы усыпанное бриллиантами…

Галстук! Это был галстук Валентина, который зацепился за ветку!

Значит, Валентин его снял не сам! Значит…

Валентин остановился и стал медленно поднимать голову.

Глаза его были закрыты, лицо — мертвенно-бледное, неподвижное, и только посиневшие губы шевелились, шевелились, словно пели, или смеялись, или кого-то звали — но беззвучно, совершенно беззвучно!

Серега почувствовал, как страх дергает его за все волоски на голове.

Невозможно было выдержать эту жуткую тишину и беззвучное гримасничанье!

Серега хотел позвать Валентина, но только что-то жалобно прохрипел.

Вдруг Валентин открыл глаза — они налились зеленоватым фосфоресцирующим светом! — и кинулся к Сереге на своих заплетающихся ногах.

Но на его пути встали Гаврюша и медведь.

Может, это был тот самый медведь, который задрал Гаврюшу и которого застрелил Валентин, но монах не зря говорил, что у зверей там свои законы, нам непонятные! И не зря предупредил, что не зверей надо бояться — надо бояться людей.

Гаврюша лаял, медведь рычал, и они вдвоем защищали Серегу, не давали Валентину приблизиться к нему.

Тем более что это был уже не Валентин…

Слезы ужаса и отчаяния жгли глаза Сереге, но сейчас у него не было времени горевать, поэтому он сердито вытер лицо локтем и достал из одного кармана рогатку, а из другого — серебряную монетку.

Медведя и Гаврюшу словно ветром размело на обочины! Как это Серега не подумал, что серебра боятся и они!

Теперь путь к нему был открыт… но, на счастье, Валентин тоже испугался серебра.

Он замер — и вдруг, широко открыв рот, завыл, глядя на луну, которая в это время забежала за белесое ночное облачко и теперь казалась тусклым пятном в вышине.

Потом Валентин умолк и поднял голову, словно вслушиваясь в какие-то звуки.

Серега тоже прислушался, держа рогатку наготове.

Начал завывать далекий ветер.

Серега мельком удивился — он не чувствовал никакого дуновения, воздух был неподвижен, и ветви деревьев, стоящих обочь дороги, не шевелились… Но ветер завывал — то низко, на буревых басах, то высоко, пронзительной вьюгой, — и постепенно до Сереги дошло, что это не ветер воет — это воют люди!

Медведь и Гаврюша метнулись к Сереге и припали к земле у его ног, прижавшись друг к другу. Им было страшно, невыносимо страшно!

Ему тоже.

Потому что они появились.

Они.

Сначала из тьмы возникло фосфоресцирующее сияние. Это светились глаза мертвецов. А потом вышли они сами: шагали в ногу, не касаясь земли, хором испуская этот странный, надрывающий душу звук — не то вой, не то пение.

Серега уже различал в толпе знакомые лица: вот баба Нюра в своем замызганном халате и низко надвинутой на лоб косынке, вот белобрысый мальчишка в линялой ситцевой рубахе с кровавым пятном на животе — там, где его пропорол рогом бык.

И монах!

Монах в своей черной рясе, в капюшоне, скрывавшем его лицо…

«Коли увидишь меня в лесу — беги от меня со всех ног! Спасайся! И от всех — от всех других. Всех берегись — знакомых, незнакомых… Понимаешь? Мы все вам чужие. Мы все вам враги…» — вспомнил Серега его слова.

Он и рад был бы последовать этому совету, но мог только стоять и смотреть на приближающиеся жуткие фигуры. У них были белесые, мутные лица, подобные белесым ночным облакам.

Субчики-голубчики со «Скорой» тоже оказались здесь: один с продырявленной головой, другой с простреленной грудью. Рядом с бывшим «врачом» тащилась какая-то бледная до синевы женщина с сильно накрашенным лицом. Вся косметика растеклась; кроме того, на лице был виден отпечаток подошвы не то сапога, не то кроссовки, и Серега понял, что это та самая женщина, на могилу которой наступил «врач». А рядом с шофером… рядом с ним тоже была женщина, но она не шла, а волочилась по земле на переломанных ногах, цеплялась за своего спутника раздавленными руками с нелепо торчащими в разные стороны пальцами.

Серега тихо вскрикнул.

Упыри насторожились и замерли. Потом, словно услышав какую-то команду, они начали расходиться на обочины дороги, а к одиноко стоящему Валентину тем временем приблизились еще несколько упырей.

В середине шел высокий человек с темно-рыжими волосами. Он держал то, что сначала показалось Сереге ярко горящим факелом… но через миг он понял, что это полуистлевшая человеческая рука, источающая то призрачное свечение, которое можно видеть в лесу над гнилушками.

Серега понял, кто был этот человек с рукой мертвеца.

Доктор Краев!

Он шел, приобняв за плечо девчонку с такими же рыжими, как у него, волосами, девчонку с веснушками, которые казались особенно яркими на бледном неживом лице.

Малинка!

Малинка, которая насторожилась, услышав фамилию доктора Краева! Малинка, которой досталась рогатка от деда — такая старая рогатка… Малинка, которая не помнила своего отца, — и теперь с ним встретилась! Сереге стало понятно, почему она могла видеть нежить до полуночи — девочка унаследовала это умение от Краева, который и сам был нежитью.

А с другой стороны от доктора Краева шел еще один упырь.

Это был отец Сереги…

* * *

Папа…

Такой же, как все остальные мертвецы!

С такими же светящимися глазами и белесым неживым лицом.

Серега захлебнулся рыданиями.

Душа его рвалась к отцу, а ноги сами собой попятились, пытаясь унести тело прочь.

— Стой! — крикнул доктор Краев голосом ледяным и пронизывающим, как зимний ветер.

Он уставился на Серегу, и тому показалось, будто кто-то бросил дартс, попавший ему прямо в горло и остановивший дыхание.

— Возьмите его! Ну!!! — скомандовал доктор Краев.

Фигуры Сапожникова, Валентина и Малинки послушно качнулись вперед, но Гаврюша стал так жалобно и вместе с тем отчаянно лаять на них, что они замерли, словно испугались или заколебались.

Тогда к Сереге двинулись баба Нюра и субчики-голубчики с их размазанными, изуродованными женщинами, но на пути встал медведь. Он расшвырял упырей в разные стороны, и они уже не поднялись. Бывшего шофера медведь подбросил вверх, и тот угодил головой в развилку на дереве. Застрял там и повис, вращая глазами и быстро-быстро перебирая ногами, словно пытался убежать.

Но Сереге было не до него, потому что доктор Краев в ярости швырнул своим призрачным факелом в медведя — и шкура зверя вмиг занялась таким же мертвенным пламенем, каким горел факел.

Через миг огонь погас, но медведя на дороге уже не было.

— Взять! — проревел Краев.

И снова жутко завыл Гаврюша, и снова качнулись вперед — и замерли Сапожников, Валентин и Малинка…

Тогда на дорогу вышел мальчишка в линялой рубахе с кровавым пятном на животе. Он шел к Сереге, расставив руки, безжизненно улыбаясь, и от этой улыбки мучительно болела голова и начиналась ломота во всех костях.

«Его зовут Петька, — вспомнил Серега. — Он такой же мальчишка, как и я. Да разве я смогу в него стрелять?!»

Гаврюша бросился на Петьку, но тот сильным пинком отшвырнул голову на обочину.

Голова осталась лежать неподвижно.

— Гаврюша! — в ужасе закричал Серега и вскинул рогатку.

Мальчишка покачнулся, услышав серебряный звон.

— Отда-ай рога-атку-у-у! — громко завыла Малинка.

— Отдай мне! — подхватил доктор Краев.

Петька бросился вперед, руки его, удлиняясь, тянулись к Сереге…

Он выстрелил Петьке в лоб, и упырь свалился наземь, страшно взвыв.

Теперь Серега уже не колебался. Он выпускал монету за монетой, и вдруг с ужасом понял, что у него осталась только одна серебряная пуля.

На счастье, Петька больше не шевелился. Но теперь Малинка, которую толкнул доктор Краев, ринулась к Сереге.

Тот навел на нее рогатку, но в последний миг рука дрогнула, и монетка ударилась о землю под ее ногами.

Малинка с воем отпрыгнула, не удержалась и упала.

Тогда вперед бросился сам доктор Краев.

Серега попятился, но поскользнулся. Его шатнуло на обочину. Он ударился спиной о какое-то дерево, и доктор Краев уже подскочил к нему и протянул к его горлу пальцы, которые показались Сереге невероятно длинными, словно подползающие черви…

Но в это мгновение с закачавшегося дерева свалилась давно уже висевшая там рука мертвеца — и угодила на плечо доктора Краева. И тотчас впилась в его горло! Похоже, этой руке было все равно, кого душить: своих, чужих, живых, мертвых…

Краев пытался оторвать ее от горла.

Серега не стал смотреть, кто победит.

Он вылетел на дорогу и обернулся.

Толпа упырей, лишившись своего предводителя, бестолково топталась на месте, а отец беспомощно поводил головой и руками.

— Папа! — не сдерживая больше слез, заорал Серега, и отец при звуке его голоса вдруг закрыл лицо руками и тоскливо взвыл, а остальные упыри насторожились и медленно, как бы нащупывая ногами дорогу, двинулись к Сереге.

Он стоял тяжело дыша, не в силах убежать от отца.

И вдруг из сдавленного воя упырей, почуявших поживу и жаждущих ее, послышался громкий стон:

— Спаси нас, наследок! Спаси души наши!

Это был голос монаха.

Серега повернулся и кинулся прочь. Никогда еще он не бегал так быстро, как в эту ночь!

* * *

Наверное, он бы задохнулся уже метров через сто, однако внезапно на его пути вспыхнули яркие огни, а через миг поперек дороги со свистом затормозил автомобиль.

«Лада Калина»!

Ольга Владимировна высунулась в окно.

— Садись быстро! — крикнула она. — Прости, что я тебя бросила! Очень испугалась, совсем обезумела! Хорошо, быстро спохватилась: что ж я делаю?! Этой собаки… головы… ну, в общем, этого больше нет?

— Нет, — всхлипнул Серега. — Его больше нет…

— Ты по нему плачешь? — изумилась Ольга Владимировна. — Что это вообще было? Может, мне почудилось?!

— Он был, — выдохнул Серега. — Он спас мне жизнь. Разворачивайте машину, пожалуйста, разворачивайтесь. Нужно искать высокую могилу.

— Что?!

— В смысле холм, — крикнул Серега. — Поехали! Вы хотите найти свою дочку?

— Ты ее видел? Где она? — недоверчиво спросила Ольга Владимировна.

— Она будет ждать вас на холме, — сказал Серега.

Не хотелось даже думать о том, что случится, если он все неправильно понял! Да и не было времени. Ночь шла и шла, и если тут, в лесу, не было слышно петушиных голосов, то это не имело ровно никакого значения. Они ведь все равно пели, эти петухи, и, наверное, время их третьего крика уже приближалось!

— Вон холм! — показала Ольга Владимировна, и Серега увидел впереди лысую возвышенность — и разлапистый пень посреди.

— Где Малинка? — спросила Ольга Владимировна, вглядываясь в белесый лунный полумрак.

— Пойдемте, — сказал Серега, — надо идти.

Они вышли из машины и поспешно поднялись на холм.

«А если это не то дерево?! — вдруг ужаснулся Серега. — Может, это береза?! И надо искать другой холм?! А где его искать? Успеем ли мы? Или они нас перехватят на дороге, и тогда мой отец… и Малинка свою маму… они превратят нас в таких же чудовищ?!»

Задыхаясь от быстрой ходьбы, он упал на колени рядом с пнем и принялся тупо осматривать его кору, пытаясь найти хоть какой-то признак того, что это осина.

Как будто он смог бы отличить кору осины от коры дуба!

И вдруг… вдруг Серега заметил тонкий-претонкий прутик, торчавший из голого старого корня, вспучившегося из-под земли. Это был молодой побег, а на нем кое-где трепетали крошечные бледно-зеленые листочки, в лунном свете похожие на серебристые монетки.

Осина! Он узнал ее листья. А этот побег — наследок осины… может, чадо ее от седьмого колена… вернее, корня!

Серега поднялся и достал из кармана бумагу с пророчеством.

— Слушайте, Ольга Владимировна, — сказал он. — Вы должны мне помочь. Вы должны мне подсказывать слова… вот отсюда и до самого начала.

Он подал ей заветную бумагу, изрядно скомканную, отчеркнув ногтем конец проклятия.

— Что это?! — ошеломленно прошептала Ольга Владимировна. — Я видела эту бумагу у своего бывшего мужа! Он страшный человек! Я убежала от него через год после свадьбы и с тех пор видела только раз, когда он появился у меня на работе и попросил перевести какой-то ужасный текст. Я так испугалась, что он решил вернуться, что быстренько исполнила его просьбу — и он снова исчез. Откуда это у тебя?!

— Пожалуйста! — жалобно попросил Серега. — Прочитайте!

— Не буду! — Ольга Владимировна отшвырнула бумагу. — Где моя…

Она, видимо, хотела спросить «Где моя дочь?» — но онемела.

Можно было, конечно, онеметь при виде рыжей собачьей головы, которая стремительно приблизилась, приветственно тявкнула, глядя на Серегу, а потом схватила зубами листок и подала Ольге Владимировне.

Женщина тихонечко застонала — и послушно взяла бумагу.

Голова пристально смотрела на нее, перекатывая в пасти негромкое, но весьма угрожающее рычание.

— С какого слова читать? — слабым голосом спросила Ольга Владимировна. — Где отчеркнуто?

— С конца, — сказал Серега и встал около пня Иудина дерева, широко раскинув руки. — Ну?!

Ольга Владимировна молчала, не в силах вымолвить ни слова. Но Гаврюша опять нетерпеливо тявкнул, и она начала читать, но так тихо, что Серега едва разбирал слова.

Он страшно боялся ошибиться и что-нибудь перепутать, но при этом точно знал, что не ошибется и ничего не перепутает!

Он просто не имел на это права. Потому что от него сейчас слишком многое зависело! Не для того монах стоял в своих ржавых цепях годы и века, ожидая спасения от проклятия, которое обрекло его на муки вечной не жизни и не смерти, чтобы его наследок, чадо седьмого колена, что-нибудь напутал в самый ответственный момент!

И Серега во весь голос, четко и раздельно говорил, стараясь даже не думать о том, что за околесицу несет:

— Нерушимое мое заклятье клятое ести сие! Вельзевула нашего бирева подручником отай, подхибным балием ведомая, моя орда оного сугнет не аще, осиннаго рожна и сулицы без…

Казалось, это никогда не кончится!

Луна крадучись ползла по небу, таращась на холм с нескрываемым любопытством случайного свидетеля удивительных, невероятных событий.

Нет, оказывается, все когда-нибудь кончается!

— …вержену живьем керсту в, калугер, тебе бысти залахный твой дар за. Аминь!

Так вот почему «аминь» стояло в начале проклятия! Чтобы потом быть произнесенным в самом конце!

Земля содрогнулась. Послышался громкий треск, и осиновый пень раскололся. Потом он вспыхнул огнем, земля содрогнулась вновь, и Серега упал.

Рядом повалилась Ольга Владимировна, и они вцепились друг в друга, словно удерживались на плоту, который плясал на гребне высокой волны.

Кругом все тряслось и грохотало. Луна панически дрожала в небе.

Гаврюша, прощально сверкнув глазами, исчез, и Серега понял, что сейчас исчезают в разверзшейся земле все призраки старого монастыря и старой больницы, удерживаемые проклятием и освобожденные в эту минуту. Монах, доктор Краев, баба Нюра, Петька… — все! Они нашли упокоение в смерти, они погребены и больше не опасны для людей.

Нет, Серега кое-что забыл! Он забыл о последней строке из заметок доктора Краева: «Пораженный, но не мертвый, а лишь принявший облик упыря, — безвинная жертва, а значит, может быть спасен».

Только теперь Серега понял смысл этих слов.

Малинка, Валентин, папа — они были живы, когда их ранили мертвецы. А значит, их еще можно спасти!

Серега кое-как поднялся на ноги и, дрожа от страха — вдруг опоздал?! — выкрикнул, пытаясь перекричать стоящий кругом грохот и треск:

— Марина! Папа! Валентин!

В ту же секунду его ожгло ужасом: а что, если нужно было назвать отца по имени?!

И он торопливо поправился:

— Николай Ильич Сапожников!

Внезапно наступила тишина — упала с небес, будто огромное темное облако. И, нарушая ее, где-то далеко-далеко прокричал петух…

— Ой, Малинка! — закричала Ольга Владимировна, бросаясь с холма. — Это ты?!

Это была не только Малинка! Они все стояли там, у подножия.

Все трое — безвинных и спасенных.

* * *

Потом, гораздо позже, когда уже закончили наконец обниматься и вытирать слезы, кто украдкой, а кто и открыто, Серега попросил:

— Пап, давай заведем собаку? А? Красного сеттера. И назовем Гаврюшей.

— Поддерживаю обеими руками, — серьезно ответил отец.

— И я заведу красного сеттера и назову Гаврюшей! — воскликнул Валентин.

— И я, — подхватила Малинка. — И мы, да, мам?

— Мне кажется, нам на троих вполне хватит одной собаки, — усмехнулся Валентин и повернулся к Сереге: — Пойдешь ко мне в свидетели?

— Да я ж еще маленький, — пожал плечами Серега.

— Маленький, да удаленький, — сказал Валентин.

Сноски

1

Геракл — герой многих мифов, известен своими двенадцатью подвигами. Согласно некоторым историям, Геракл убил страшное чудовище — Харибду, которая похитила у него быков Гипериона (десятый подвиг), и избавил от бед многих моряков, которые гибли раньше в узком проливе между Сциллой и Харибдой.

Зевс — верховное божество греческой мифологии, громовник, то есть обладатель всемогучей громовой стрелы, которая поражала злые силы и отвращала беды от людей.

Диоскуры — Кастор и Полидевк, сыновья Леды и Зевса, участники похода аргонавтов, Калидонской охоты и многих героических событий греческой мифологии. Считались воплощением воинской доблести, поэтому их и призывали на помощь.

2

Гоплит — в Древней Греции тяжеловооруженный пеший воин. Слово происходит от названия тяжелого круглого щита — гоплон. Легкий щит назывался «пельте», поэтому воины, носившие его, назывались пельтасты. Экдромои — бегуны: корпус для быстрого нападения, быстрых тайных действий. Псилои (псилы) — лучники и пращники, легкая стрелковая пехота.

3

Место слияния Оки и Волги напротив Нижнего Новгорода.

4

Хитон — нижняя одежда мужчин и женщин в Древней Элладе: два прямоугольных куска тонкой шерсти или льна, скрепленных на плечах и подпоясанных. Хитон мог быть коротким и длинным. Пеплос — женская верхняя одежда из легкой ткани в складках, без рукавов. Его надевали поверх хитона. Гиматион, или гиматий, — длинный плащ, который носили и мужчины, и женщины: прямоугольный кусок шерстяной ткани, в который можно было завернуться разными способами. Хламида — короткий плащ. Хламиду накидывали только на левое плечо и закрепляли застежкой на правом.

5

Аполлон — в древнегреческой мифологии олицетворение солнечных лучей, покровитель предсказаний и искусств. Асклепий (Эскулап в древнеримской мифологии) — сын Аполлона, бог врачевания.

6

Вриколас в переводе с греческого означает «вампир».

7

О приключениях Юлечки можно прочитать в книге Е. Арсеньевой «Большая книга ужасов. Самые страшные каникулы» («Эксмо», 2014), в повести «Ночь на французском кладбище» (Прим. ред.).

8

В отличие от ангела, служителя Бога, аггел — служитель дьявола.

9

Орден иезуитов — основанный Игнатием Лойолой орден Римско-католической церкви, печально известный своей жестокостью. После упразднения ордена в 1773 году иезуиты намеревались закрепиться в Пруссии и России, но безуспешно.

10

Клобук — монашеский капюшон.

11

Клятву Гиппократа дают все врачи перед тем, как официально приступить к медицинской практике. Она названа в честь великого врача древности — Гиппократа. Один из ее принципов гласит: «Не навреди!»

12

Особый технический раствор, который, в частности, используется для бальзамирования трупов и сохранения извлеченных органов.

13

Точно, аккуратно (фр.).

Content

Елена Арсеньева
Большая книга ужасов — 72
(сборник)

Колдун с острова смерти

Дочь мертвеца

Сноски