Елена Усачева

Большая книга ужасов — 73

(сборник)

© Усачева Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

* * *

Дом Трех Смертей

Глава I

Сумасшедшее Тарлу

Никиту обманули. Сказали, что летом он поедет в совершенно сумасшедшее место. Мама подчеркивала — су-ма-сшед-ше-е. И добавляла: «Как ты любишь».

Это было мамино слово — «сумасшедший». Она и Никиту так называла:

— Никитос, ты сумасшедший!

Потому что он любит забираться в заброшенные дома. Вы думаете, таких в городах не осталось? Что это только в деревнях да умирающих военных городках? Ха! Заброшенные дома есть везде. Никита составил карту своего района, где значками отмечал изученные заброшенности — где было интересно, а где обитают агрессивные бомжи. Впрочем, с бомжами всегда можно разойтись. Во второй половине дня они обычно выходят из убежищ, и вот тогда дом оказывается в твоем распоряжении.

— Тебе понравится в Тарлу, — уверяла мама. — Там есть заброшенный завод.

Никита был на покинутых заводах, в бывших ремонтных мастерских — ничего интересного. Огромные заводские цеха, гулкие и холодные, щербатый кирпич, крошки цемента под ногой. Каждый звук неприятным шуршанием расползается по полу. От этого начинает казаться, что ты не один. Что здесь есть кто-то еще. Обитатель былых времен, например.

Старые дома, где еще сохранились вещи, — это совсем другое дело! В них можно найти давно умершие предметы — битые тарелки, древние журналы, застывшие, как мумии, пиджаки и пальто.

Короче, много уже где побывал. И всегда ему говорили, что это опасно. Опасность только притягивала! Он ходил в недостроенную больницу — бетонные стены, шершавые проемы окон, незаделанные швы плит на полу. Парни, с которыми он пошел, уверяли, что это самое проклятое место. Что многие приходившие сходили с ума и выбрасывались из верхних этажей в колодец между корпусами. Даже место показывали, куда обычно падают. Сверху пятачок чистого бетона выглядел зловеще. Все заросло травой и кустами, трудолюбивая зелень взорвала прочное покрытие, оставив нетронутым светлый участок асфальта. Словно кто-то специальным порошком посыпал — чтобы всегда было видно, куда приземляться.

В мистические истории и призраков покинутых мест не верилось. Если больница так сносила людям крышу, что все кончали со своей жизнью, — то кто об этом рассказывал? Откуда столько свидетелей?

Так что никакой мистики. Один обман.

Во всех заброшенных домах когда-то жили люди. Теперь живут в другом месте. Бывшие жильцы оставили после себя вещи. Для них это было старое и ненужное, для Никиты — новое и интересное.

Мама обещала Никите новое.

— Поселок так и называется — Сумасшедшее Тарлу.

Никите бы сразу заподозрить недоброе. Мама никогда не одобряла его прогулок по заброшенностям. Пару лет назад ходила с ним, боясь, что ее мальчика обидят. Безропотно забиралась на подоконники, лезла в завалы. В их районе тогда ломали старые пятиэтажки, и Никита пропадал в чужой выкинутой жизни. Потом мамины нервы сдали. Она устроила пару скандалов и взяла с Никиты слово, что он никуда больше не полезет. Никита пообещал. Но как раз в это время закрыли детский сад в соседнем квартале и надо было торопиться, пока не заколотили окна на первом этаже.

Это была самая счастливая неделя в его жизни.

Мама все узнала, опять его отругала, опять взяла с него слово. Никита пожал плечами, пообещал, что больше никогда… Смотрел в окно, прокручивал в голове план: в общежитии около метро в подвале сломан замок, и пока никто не знает…

А потом мама как-то вдруг поверила в Никиту. Молча стирала перепачканные джинсы, зашивала куртки. Сохранялось одно условие — тщательно мыться после таких вылазок.

И вот эта мама, недовольно поджимающая губы каждый раз, когда Никита говорит «Я все сделал, пойду поброжу по улице»; эта мама, с таким брезгливым лицом рассматривающая его кроссовки после возвращения; именно эта мама сказала:

— Место просто сумасшедшее! Называется Тарлу. До войны там жили финны. Потом осталось нашим. Представляешь, сколько там заброшенных домов! А еще старый ЦБК. Финны строили! И плотина. На ней электростанция стоит. Еще там несколько озер. А в семи километрах метеоритное озеро! Представляешь?

Представил. Очень хорошо представил. Бескрайний город после ядерного взрыва. Множество заброшенных домов. Над всем этим нависает бумажный комбинат. Он огромный. Невероятно огромный. Из голых окон струится туман. Обломки кирпичей как будто только что упали, клубится пыль. Еще он представил широкую реку. Она шумит, она бурлит. Эту реку преграждает высокая плотина. Такая же высокая, как комбинат. Вода бесшумно падает с высоты. В гробовой тишине начинает стучать гидростанция. Город темен. Город ждет…

Сам не понял, почему все это именно так увидел, почему думал, что ему дадут целыми днями где-то лазить, что плотина и гидростанция непременно большие. Что все бурлит. Что все потрясает. Он никогда не видел гидростанций. И целлюлозно-бумажных комбинатов тоже никогда не видел. Даже на картинках.

Теперь увидел.

Но главное, что он упустил в своих мечтах, а мама мудро не напоминала, — это баба Зина. Двоюродная бабушка. Он же к ней ехал. И то, что он не включал ее в свои планы, было большой ошибкой.

О том, что у него есть двоюродная баба Зина, говорилось постоянно. В основном из-за ее мужа. И обязательно добавлялось, что они «су-ма-сшед-ши-е».

Дядя Толя был родом из Ленинграда, отучился там на школьного историка, по распределению попал в Казахстан. Позвал с собой невесту, бабу Зину. Она поехала.

— Вы представляете? В дикие края! К монголам! — неизменно разбавляла свой рассказ комментариями какая-нибудь родственница.

Почему к монголам, если в Казахстане живут казахи, Никита не спрашивал. Из Казахстана молодая семья уехала на Камчатку. Тогда жителям Дальнего Востока платили большие деньги. С Камчатки несколько лет назад они вернулись в Питер, а оттуда поехали в Тарлу. Хотели остаться в Сортавале, но там не нашлось места учителя. А в Тарлу было. И для дяди Толи, и для бабы Зины. Комбинат в поселке работал вовсю, что делало Тарлу самым богатым районом Карелии. Но вот комбинат закрыли, взрослые разъехались, детей в школе стало мало. К этому времени сын дяди Толи и бабы Зины отучился в летной школе Люфтганза и уехал жить в Германию.

— Су-ма-сшед-ши-е… — вздыхала мама.

Про бабу Зину вспомнили после похорон родной бабушки Никиты. Тогда Никита впервые и увидел родственников, о которых шли такие веселые разговоры. Дядя Толя был высокий, крупный, с седой головой, с маленькими торчащими усиками. Из-за роста казалось, что он чуть надменно смотрит на всех сверху вниз. Улыбки его были снисходительными. А баба Зина была невысокой, черноволосой, полной и очень улыбчивой. Говорила она быстро, успевая одновременно делать множество вещей. Это Никиту с его спокойной мамой тогда сильно удивило.

Бабу Зину с дядей Толей в своих мыслях о лете и постапокалиптических фантазиях Никита не учел. А ведь ехал именно к ним. Баба Зина настояла. Прямо-таки зазывала в гости, рассказывала о красотах края, о том, какая малина там растет, какая картошка вкусная, какое озеро замечательное. А ребята? Какие там ребята! Чистый воздух, тишина, птички. Еще развалины, да, развалины. Это уже добавляла мама, которая вдруг решила с подружкой ехать в пансионат:

— Представляешь, как все удачно складывается?

Никита не представлял, но согласился поехать. Тем более развалины… Поездом до Петрозаводска, оттуда автобусом до Сортавалы, а потом на такси.

— Извини, старик, встретить не сможем, — гудел в телефонную трубку дядя Толя, кидая внуку странное обращение. — Но мы ждем. С нетерпением! Возьми такси. Или на автобусе до Питкяранты, попроси высадить на повороте. Там пять километров всего по грунтовке пройти. Извини еще раз. Мы очень ждем! Все готово. Твой приезд — это замечательно!

Никита посмотрел на свой рюкзак — не то чтобы большой, но все же рюкзак — и решил, что такси проще.

Машина бодро пробежала расстояние до того самого поворота, откуда было «пять километров всего по грунтовке».

— А тут ездят? — с сомнением спросил водитель, парень с худой шеей и оттопыренными ушами.

— Ездят, — уверенно соврал Никита.

А может, не соврал. Откуда он знает, ездят тут или нет. Дорога выглядела приличной. Широкая. Похоже, недавно по ней прошлись грейдером. Было странно, что водитель спрашивает. Он же сам видит — все нормально. Или нет? Может, там какие провалы? Или зыбучие пески: наедешь колесом — и через минуту от машины ничего не останется, только след будет тянуться от поворота.

Никита сморгнул. Сыпучие пески в Карелии… Скорее сыпучий гранит. Его здесь много.

Машина мягко перевалила через откос и покатила вниз. Слева и справа тянулись поля, заросшие высокой травой. Изредка то тут, то там среди поля появлялись деревья — елки и что-то лиственное. Вдалеке около дерева стоял человек. Именно стоял, не шел. Прирос к месту и на дорогу смотрит. Никита обернулся на водителя, но тот старательно тянул шею, чтобы из-за руля лучше видеть дорогу — что-то он в ней все-таки подозревал.

Никита вздрогнул, когда понял, что, оглянувшись, не видит стоящего человека. Он не мог уйти, чтобы его совсем не было видно. Спрятался? Или показалось?

— Черт! — выругался водитель, объезжая рытвинку и тут же вписываясь передним колесом в заросли чертополоха. Чертополох тут правил: огромный (выше человека), разлапистый.

Машина вильнула. Под колесами зашуршали мелкие камешки. Справа появилась табличка «Тарлу». И совсем неожиданное «Добро пожаловать». За табличкой Никита приготовился увидеть те самые разрушенные дома, которые обещала мама, и комбинат. Тоже сильно подразвалившийся.

Но за табличкой ничего нового не появилось. Плотная стена деревьев отгородила убегающую влево накатанную машинами дорогу. Справа все еще тянулись заросли очень высокой травы. Дорога, по которой они ехали, стремилась к горизонту. Он был близко — забраться на недалекий взгорок — и ты в другой части мира. Мотор натужно гудел. Из-под колес полетел щебень. Никита задержал дыхание.

В другой части мира была все та же дорога, по сторонам нарисовалось больше кустов.

На обочине мелькнул человек. Черный длинный пиджак, черные прилизанные волосы. Он стоял чуть в глубине зелени. Как памятник. Прятался.

— Чего это? — Никита вывернулся на сиденье.

— Чего? — Водитель весь ушел в дорогу.

— Человек!

— Да какой тут человек! Мертвое место!

Никита медленно сел ровнее. Странно. Ему опять показалось?

Он резко обернулся, но они уже уехали далеко, за деревьями ничего не видно.

Водитель крепче взялся за руль. Ему тоже что-то кажется? Куда они едут? Что это за дыра?

Дорога вильнула. Справа непроходимая чаща кустов. И то ли из-за того, что Никита начинал злиться, то ли из-за того, что и кусты, и высокая трава ему надоели, он не сразу разглядел среди зелени крышу дома. А когда заметил, то увидел и сам дом — двухэтажный, деревянный, вход по центру, два крыла в три окна.

Вот и сумасшедшее Тарлу началось. Дорога стала ухабистой, появился разбитый асфальт.

Теперь дома выступили уже и слева. Деревянные двухэтажные коробки, темные от времени, даже как будто немного покосившиеся. От водоразборной колонки тетка несла ведра.

Вот это да! Вода из колонки! Заметил, что рядом на крючке висит зеленая кружка. Проплыло еще два таких же двухэтажных монстра. А дальше провал, как выбитый зуб: курились обуглившиеся балки, нелепо торчали высокие, на два этажа, печи.

Никита ничего не успел сообразить.

— О! Недавно горело, — обрадовался водитель. — Еще до конца не раскидали.

— Что? — не понял Никита.

— Барак.

Никита выкрутил шею, чтобы увидеть то, что называется таким странным словом. Так вот что это за деревянные дома. Это бараки. Он их по-другому представлял. Думал… думал… что они на землянки похожи.

— Давай я тебя здесь высажу, — предложил водитель. — Чего-то дальше дорога мне совсем не нравится.

И словно подтверждая его слова, из ближайшего переулка выбрался, сильно переваливаясь с борта на борт, «Лендровер», ухнул передними колесами в ямину, натужно загудел, выбираясь обратно на дорогу.

— Ну давай, мне пора, — торопил водитель.

Такси уехало, оставив Никиту… оставив Никиту…

Это было похоже на большую автобусную площадку. Но никаких автобусов здесь, конечно, не было. Справа торчал стенд с обрывками объявлений. За ним была детская площадка. Впереди виднелся длинный одноэтажный магазин. Половина его была заколочена, над крыльцом другой половины висела табличка «Продукты». Около крыльца мелкая девчонка в сапогах и растянутой кофте на велосипеде старательно, одну за одной, засовывала себе в рот конфеты. Фантики летели на асфальт. На багажнике велосипеда сидела девчонка помельче, держа перед собой белый пакет. Вид багажная девчонка имела отстраненно-равнодушный. Словно она всегда тут сидит и никогда с багажника не слезает. Слева торцом к… к… пусть будет к тому, на чем стоит Никита, не к автобусной остановке, а к площади, центральной площади стоял барак. Теперь Никита знал это слово. Дверь барака распахнута. Около нее на лавочке устроился дед и замершим взглядом смотрел на Никиту.

Чтобы прогнать странное чувство, что в спину ему тоже смотрят, Никита вскинул рюкзак и отправился по дороге туда, куда не отважился заехать таксист.

Шел и понимал — обманули. Месяц в этом захолустье, где даже автобусов нет, если захочется сбежать — то пять километров пехом до трассы. Деревянные бараки…

Бараки он видел в Суздале. Они с мамой приехали туда зимой на Масленицу и провели там несколько дней. Вместе бродили по заброшенностям. Попадались все больше как раз бараки. Меньше местных и совсем ветхие. Из каких-то выехали, где-то еще жили древние старушки. Комнаты были полны никому не нужных вещей — поломанных диванов, вытащенной из шкафов одежды, рассыпанных журнальных листов. Связка писем. Потрепанный мишка с опущенной головой. Шутник развесил на стенах большого размера бюстгальтеры. Они с мамой ходили по расшатанным ступенькам, заглядывали в крошечные комнатки с провалившимся потолком, представляя, как тут жили, что где стояло. В одной квартире нашли сундук. Большой. Он еще сохранил зеленую краску обивки. Никита долго ковырялся, чтобы открыть его. Внутри оказались старые пальто, тяжелые, негнущиеся. От них неприятно пахло.

На площадке заскрипели качели. Две девчонки пытались оживить древнюю конструкцию. Занятие привычное — они не отвлекались, сосредоточенно раскручивая карусель. Из кустов выглядывал угол дома — «Почта».

Сильно! Еще не совсем край света, есть почта. Люди куда-то отправляют письма и открытки. А что тут с Интернетом? Никита достал телефон, связь была. Была и эсэмэс от дяди Толи с сообщением, что внука ждут, что от площади надо ехать прямо. Вот он и «едет».

Слева подряд несколько каменных двухэтажных домов. Крыльцо по центру… А вот и обыкновенные деревенские домики. Рядом с одним три трактора разной стадии разборки. На колесе последнего сидела светло-рыжая кошка.

— Никита! — громко сказала кошка, удобней подбирая под себя лапки. — Что же ты не звонишь?

Никита застыл.

— Никита! — тявкнула собака на крыльце, лениво почесала себя задней лапой и посмотрела в глубь огорода. Там около будки сидела на цепи огромная псина и равнодушно смотрела на собрата. Рядом с будкой на кривом ящике пристроился бюст Ленина. Свеже-серебряный, недавно подновленный.

— Никит! — строго сказал Ленин. — Ты чего не отвечаешь?

На плечо легла рука, и Никита чуть не присел от неожиданности.

— Старик, ты чего тут застыл? — Дядя Толя запыхался. — Я за тобой бегу, бегу… Не догоню никак.

Никита посмотрел на трактор, на собак, на Ленина. Дядя Толя двумя руками развернул его к себе:

— Это не наш дом. Ты поворот прошел. — От торопливости усы дядя Толи топорщились.

Никита не смог сдержаться и еще раз оглянулся — больше никто с ним не заговаривал. Опять показалось?

— Пойдем! — Дядя Толя крепко его обнял, заставляя забыть о говорящем Ленине. — Ты чего такой задумчивый? Не узнал, что ли? Зина блинов напекла, чай заварила. Это хорошо, что ты приехал. А машина где? Уже отпустил? Тебе у нас понравится! Обязательно.

Он повлек внука обратно, решительно ведя его за плечо. Через несколько домов свернули направо. За спортивной площадкой виднелась школа. Эти здания имеют какой-то свой, особенный вид, с ними не ошибешься.

Увидев дом бабы Зины, Никита еще больше загрустил и снова подумал про обман. Мало того что ничего сумасшедшего в этом Тарлу не было — так, обыкновенная всеми забытая дыра, — еще и жить придется в старом доме в три окна.

Дом был деревенский: скатная крыша, крыльцо с резными перильцами, занавески на окнах. И все бы ничего, но к дому прилагался весьма внушительный огород. Всячески ухоженный, с геометрически-ровно разлинованными грядками.

— Вот хорошо! Вот славно! — запричитала на крыльце баба Зина. — Какой помощник ко мне приехал! Вот славно!

Славного не оказалось ничего. Потому что после чая с блинами Никиту повели в огород. Он пытался увидеть разницу между грядками с репой и редисом («Отменный редис! Мы уже едим!»), отличить зелень огурцов от зелени кабачков, постичь необходимость прямо сейчас начать окучивать картошку. Но прежде чем все это сделать, надо было срочно бежать с ведрами на колонку и натаскать в бочку воды. До вечера она погреется, можно будет поливать.

— Зачем? — окончательно запутался в сложных отношениях бабы Зины с ее посадками Никита.

— Чтобы росло быстрее!

Никита покосился на пасмурное небо. Быстрее, значит…

— Ты смотри! — басил дядя Толя. — Не хочешь — не носи. Это так, для разминки! Ты, главное, тут отдыхай побольше! Воздухом! — Он шумно вдохнул. — Воздухом дыши! Он тут живительный. С народом общайся. У нас отличные ребята! Пара дней на акклиматизацию — и забудешь, что жил еще где-то, а не здесь.

За калиткой послышался характерный всплеск и шуршание — так велосипед проезжает по неглубокой луже. Обернулся.

На велосипеде ехал высокий крепкий парень, темная челка падает на глаза. Смотрит перед собой. Делает вид, что едет здесь просто так.

Никита усмехнулся. Вот и местные подтянулись.

Порадоваться этому событию он не успел, потому что дядей Толей ему было выдано ведро.

— Вон туда! Видишь колонку? — с улыбкой показывала баба Зина. — По тропке, через канавку досочка. Выжимаешь рычаг — вода льется.

Льется, значит… Он был совсем не против поносить воду. Почему бы не размяться после долгого сидения. Заодно и местность можно осмотреть. Под благовидным предлогом.

Никита подхватил сразу два ведра — что он, с двумя ведрами не справится? Видел он, как бабка лихо их несла. Но дядя Толя мягко забрал одно ведро, мягко похлопал по плечу: «Старик, ты начни…» Никита недовольно сопел всю дорогу до колонки — не верят в него. А потом забыл про обиды, потому что нести полное ведро оказалось не так просто. Вроде десять литров, они же десять килограммов, не так много.

Но вода оказалась тяжелой. От ходьбы она важно колыхалась в алюминиевых стенках, мягко обнимала края, все время норовя выплеснуться. Идти приходилось чуть отклонившись. А тут еще «досочка» через канавку, тропинка, будь она неладна, такая кривая, что одно неверное движение — и нога съезжает в мокрую траву.

Когда Никита пришел второй раз, около колонки на корточках сидела девчонка. Показалось, что он ее уже видел. Ну да, это же она, оседлав велосипед, одну за другой жрала конфеты. Это она с мелкой подружкой издевалась над скрипучими качелями. Теперь заявилась сюда. Ведро девчонки под носиком колонки было уже полным, но хозяйка его не убирала, а смотрела, как падают последние капли. Они сотрясали ровную поверхность, рождая круговые волны. Девчонка была сосредоточенна.

Она не могла не видеть и не слышать, что подошел Никита, но упорно смотрела в свое ведро. Вода больше не капала, но мелкая продолжала смотреть. Никита качнул ведром, предупреждающе скрипнув. Что делать с такой малолеткой, он не знал. Была бы кошка…

Но вот наконец девчонка тяжело вздохнула, поднялась, подхватила ведро и как-то подозрительно легко понесла его прочь.

— Приехал, — буркнула она.

— Что? — удивился Никита. Впрочем, после истории с собаками и Лениным он решил больше ни на что не обращать внимания. Сумасшедшее — так сумасшедшее, что с них взять?

На третий его приход около колонки нарисовались две девчонки постарше. Высокие, с распущенными волосами. Эти волосы им очень мешали пить воду из ладоней. Одна, наклоняясь, давила на рычаг, волосы сползали, она заправляла пряди за уши, другая подставляла под струю воды руки, но растрепавшаяся прическа заставляла ее выливать набранное, чтобы закинуть непокорные локоны за плечи. Напор был сильный. Вода в ладонях расплескивалась. Девчонка морщилась. Волосы были в водяных брызгах. Никита ждал. Скрипнул дужкой.

Понятно было, что пришли они специально. Посмотреть. Это же деревня. Но вредные девчонки не торопились. Пили, трясли волосами. Та, что держала рычаг, глупо хихикала.

Никита глянул по сторонам. Колонка тут наверняка не одна. Есть еще за площадью. Но идти туда… Весь поселок насмотрится.

Надо отсидеться дома. Часа через три аборигенам надоест караулить его здесь и он спокойно наберет воды.

Никита снова качнул ведром, вздохнул, собираясь идти обратно. И увидел через дорогу неожиданный знак — белый треугольник с черным силуэтом паровоза. В красной рамке.

— Тут есть железная дорога? — От удивления он не сразу заметил, что спросил вслух.

— Была станция, — выпрямилась та, что пила, прядь прилипла к мокрой щеке. — Но она давно закрыта. Станцию растащили. — Она утерла губы, размазав помаду. У нее было бледное лицо и такие же бледные глаза. — Она там, по Березовой аллее идти надо.

Название аллеи Никиту удивило отдельно, потому что никаких берез он здесь не видел. Елки и кусты. Еще сосна была. Но это на въезде в поселок.

Пока он смотрел в указанном направлении, девчонки ушли. Никита поставил ведро на камень под носиком.

Сумасшедшие…

На пятом ведре он устал. Вот если бы эти десять килограммов в охапке носить, было бы легче… а с дурацким ведром тяжелее. Еще эти невинные развлечения местных: проходы по дорожке туда-сюда. Словно им срочно надо из одного конца улицы в другой.

— Ладно, отдохни, — смилостивилась баба Зина, выглядывая из парника с чем-то сильно разросшимся. Что может расти в парнике? Арбузы? — Походи по поселку, с ребятами познакомься. Они у комбината околачиваются.

Никита сдержался, чтобы не сказать, что он с ними уже познакомился и больше всего ему понравился Ленин.

За калиткой снова проехал на велосипеде давешний черноволосый парень. Это понятно. Улица в поселке одна. Ездить можно только здесь.

Ни с кем знакомиться Никита не собирался. Заряда в телефоне хватит до вечера, за Интернет он заплатил вперед. Сейчас заберется куда-нибудь, усядется поудобней и «отдохнет». Хорошо бы это место оказалось позаброшенней. Что там говорили про комбинат?

Улица являла все ту же хмарность.

Не сказать, чтобы поселок любил движуху. Улицы не были запружены людьми. Проехал в обратную сторону уже знакомый «Лендровер». Почта была закрыта. На площади перед магазином никого. Дед все так и сидел на крыльце барака. Около входа в магазин нарисовалась ободранная кошка. Мысль о том, чтобы зайти внутрь ознакомиться с ассортиментом, у Никиты пропала — рано еще до такой степени погружаться в суровую действительность. Кошка проводила его равнодушным взглядом.

Никита пошел дальше, миновал колонку, почувствовал тяжесть в плечах. С водой — это он попал. А еще ведь огород надо вскапывать, рыхлить, пропалывать. Откуда у него эти знания?

За соседней колонкой чадили останки дома. Вдоль дороги росли кусты, как будто еще мокрые после дождя, и вполне логично было ожидать за ними чего-то мирного, но там валялись головешки. Дом сгорел полностью, стен не осталось, торчали обгоревшие бревна. И печки. Двухэтажные. Печка с плитой на первом этаже, дальше труба, печка с плитой второго этажа. Четыре таких столбика. Восемь квартир. Сильно. На втором этаже на плите печки все еще стояла кастрюля. Даже крышкой, кажется, прикрыта. Отсюда не очень видно. Кастрюля Никиту поразила.

— Это Аэйтами сжег, — произнесли рядом с Никитой.

Никита всмотрелся в кастрюлю. Если здесь кто и знал правду, то это кастрюля, единственный оставшийся свидетель.

— Аэйтами. А перед этим всё дождило.

Опять девчонка. Мелкая. Сегодня они все были для Никиты на одно лицо. Видел, не видел — непонятно. В сапогах по голое колено. Это самое колено девчонка сосредоточенно чесала. До красноты уже отработала место, но не останавливалась, жмурилась от наслаждения.

— Что? — осторожно переспросил Никита.

Тут главное — не нарываться. Могут быть буйные. За что-то ведь такую кличку поселку дали.

— Аэйтами… — Девчонка еще и жвачкой чавкала. — Гореть не должно, потому что дождь. А тут Васька жил. Он теперь у тетки.

Девчонка оторвалась от коленки и уставилась на Никиту. Ничего у нее во взгляде не было. Просто посмотрела и пошла прочь. Никита потянул из кармана сотовый.

Это же понятно… Если что горит, так это Аэйтами виноват. И Васька.

Сфоткал кастрюлю. Выбрал получше ракурс, с задымлением, повесил в соцсеть.

Никита ничего не понимал в пожарах, не видел их никогда раньше. Головешки чадили, как будто огонь только-только погас. Но людей не было, как не было и вещей. Их растащили, а значит, прошло уже какое-то время. День, пара дней.

Никита ходил по головешкам, перешагивая обгоревшие балки, боясь наступить на гвоздь. Тут их почему-то много торчало. Он приблизительно вычислил, где находилась входная дверь. К ней вела хорошо утоптанная дорожка. И даже железная решетка у порога сохранилась. Справа от нее торчал невысокий столбик. По щиколотку. Никита забрался на него, побалансировал. Столбик… А! Это же остатки лавочки! Ну конечно! Все вокруг истоптано, земля утрамбована до каменного состояния, а около столбика даже травка торчит. И в этой травке как будто что-то застряло. Никита присел, ковырнул землю.

До этого он никогда ничего не копал руками. Если только песок, и то в детстве. Земля оказалась твердой. Песчинки набились под ногти.

— Пойдешь в прятки играть?

В этот раз Никита велосипеда не услышал, а он стоял рядом, и на нем восседал черноволосый хозяин. Он и спросил. Про игру.

— Илья, — протянул руку велосипедист.

Никита протянул свою в ответ и, увидев, какая она грязная, поискал, обо что вытереть. Илья терпеливо ждал, положив локти на руль.

— Не копай здесь. Не надо, — произнес он, пожимая протянутую наконец руку.

— Место нехорошее, — поддакнула не ушедшая еще девчонка.

— Иди отсюда! — замахнулся на нее Илья.

Больше никто ничего объяснять не стал.

Глава II

Комбинат

К целлюлозно-бумажному комбинату шли недолго. Вернее, шел Никита, а Илья медленно ехал, выкручивая руль велосипеда, чтобы не упасть на отсутствии скорости. Следом старательно шлепала сапогами девчонка. По центральной улице мимо дома с Лениным, потом чуть на пригорок, через липовую аллею. Деревья здесь стояли удивительно для окружающего бардака неправильным ровным строем. Илья рассказал, что когда-то тут был парк. Теперь лес. За аллеей тянулась ветка железной дороги. Той самой, по которой поезд уже не ходит. А за ней после резкого поворота вдруг открылся мост. Из-под моста вырывалась вода и падала в спокойное озерцо.

— Вот и он, — сказал Илья, сползая с велосипеда.

Мост упирался в ворота с будкой охранника. На воротах красовалась старая, почти стертая некогда красная табличка «STOP». К проржавевшим прутьям крепились тонкие циркулярные пилы. Ворота были приоткрыты. За ними обнаружилась просторная площадка, заваленная чем-то деревянным, вяло прикрытым целлофаном и даже во что-то упакованным. Площадка заканчивалась многоэтажным изрядно побитым зданием, обшитым синим сайдингом. Несколько окон в правом крыле выглядели вызывающе новыми. Остальные были заколочены фанерой или затянуты пленкой. Слева за зданием виднелись деревья, дальше что-то возвышалось. Темная каменная махина. Справа из-за деревьев торчал подъемный кран. Его длинная стрела нависала над сложенными упаковками досок.

Из сторожки вышел невысокий худой мужик в кепке. Никита приготовился к тому, что их сейчас погонят. Причем погонят по всем правилам — мужик был не какой-нибудь алкаш, а вполне приличного вида дядька, деловой такой. Но сторож совершенно равнодушно посмотрел, как они входят в ворота, и зашел обратно в домик.

Оказавшись на площадке, Илья свистнул. На штабелях с досками шевельнулись. Девчонка. Длинноногая и тощая. В руке книга, страницу заложила пальцем.

— Остальные где? — крикнул Илья.

— На вышке. — Тощая смотрела на Никиту. Странно смотрела. Прямо-таки вылупила глаза.

— Играть будем? — Илья пристроил велосипед в кустах.

— Они тебя уже видели. Сейчас прибегут.

И опять смотрит. Никита улыбнулся. А что еще делать, когда так смотрят?

— Он к бывшему историку приехал, — рекомендовал Никиту Илья.

Ничего не оставалось, как представиться:

— Никита.

— Хельга.

Девчонка спрыгнула со штабелей. Высокая. В футболке, хотя уже немного прохладно.

— Надолго?

— На месяц.

Лицо Хельги болезненно дернулось, словно именно этот срок что-то для нее значил.

— Он успеет! — выдала она неожиданно.

— Заткнись, — пошептал Илья, отворачиваясь. — Не слушай ее, — обратился он к Никите. — Она любит всякий бред. Вон и книжки читает про такую же галиматью. О призраках и привидениях.

Девчонка сунула книжку под мышку. Ее эти слова не задели. Она продолжала с любопытством изучать Никиту.

Топот ног, и вот из-за деревьев показались «остальные». Они уже вели себя нормально. Радостно познакомились: пара мелких пацанов в красной и синей ветровках — их имена Никита тут же забыл, — еще девчонка и довольно взрослый парень, представившийся Олегом, Илья к нему сразу обратился «Легыч». Каждый подходящий первым делом спрашивал, надолго ли Никита приехал.

— На месяц, — отвечал он.

Дальше они играли в прятки. В самые обыкновенные прятки.

Всю дорогу до комбината Никита думал, что словом «прятки» будет называться что-то другое. Потому что по возрасту из этой игры он вышел давным-давно.

Но это была именно та самая игра. С простыми правилами. Ведущий отходил к воротам, закрывал глаза и считал до двадцати, завершая счет всем известным «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват». Дальше нужно было искать разбежавшихся по площадке. Прятались за деревянными штабелями, в кустах, за углом корпуса. Если ведущий отходил далеко, то игроки могли добежать до ворот и освободиться. Мелкий в синей куртке один раз залез в собачью будку около ворот. Его подвела цепь. Никита стоял около штабелей, когда услышал грохот — синий уже почти вылез из будки. Но Никита успел раньше.

Освободившиеся от игры садились на потрескавшийся асфальт площадки и начинали резаться в карты. Колода нашлась у Легыча. Пока всех искали, успевали пройти по два-три круга.

Никита в прятки проигрывал. Местные знали все закоулки, а он слишком заметно прятался, еще и мелкие оказались шустрыми — очень быстро бегали. Игра неожиданно захватила, и уже хотелось оказаться последним ненайденным. Чтобы совсем не нашли, чтобы звали и восхищались талантом.

Хельга смилостивилась и согласилась вести.

— Один, два, три, — неспешно считала она.

Никита решил так закопаться в зелень, чтобы уже наверняка. Он все продирался и продирался сквозь кусты, торопясь залезть подальше. Но вот кусты закончились, и перед ним оказался покатый деревянный настил. Он вел через небольшую канавку к сильно разрушенному корпусу комбината — массивному зданию из темно-красного кирпича. Настил перегораживала еле заметная нитка колючей проволоки. Проволока удивила, и Никита ее сфотографировал.

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват, — послышалось издалека. Хельгу на самом деле звали Аней. Кто-то в пылу игры ее так назвал.

Под настилом сидел человек. Волком взглянул на подошедшего Никиту и вновь принялся ковыряться в земле. У него все для этого было — лопатка, щетка, железные заступы.

— Ну, чего встал? Проходи! — буркнул землекопатель.

— Так это ж… нельзя, — отозвался опешивший Никита. — Копать.

— А-а-а, — протянул человек, его светлые волосы были собраны в длинный хвост. — Новенький. Ну, добро пожаловать в наш ад. Неделю продержишься — считай, повезло.

Никита попятился. Неприятно смотрел этот незнакомец. Тяжелый взгляд исподлобья. Словно отмерял оставшуюся жизнь.

Надо было делать ноги — и Никита побежал, продрался сквозь кусты и, забыв про игру, вывалился на площадку, где был тут же замечен Хельгой.

— Ты чего такой? — рассмеялась она, отталкиваясь от ворот, застолбила.

Никита пожал плечами. Сказать, что увидел что-то странное? Да он каждую секунду странное видит. Вот сейчас сядет на асфальт, сложив ноги по-турецки, — и это будет странно. Перемешает колоду. Начнет сдавать. И все это будет одним сплошным бредом. Так что пожелание продержаться как можно дольше — это еще цветочки.

Сдавать он начал на троих. Следом пришел мелкий в красной куртке — его засекли на штабелях, потом Илья — Хельга его обогнала. Они одновременно помчались от угла синего здания, но Илья тут же перешел на шаг, потому что Хельга на пару корпусов его уже сделала.

— Какой козырь? — спросил Илья, нагибаясь за картами.

— Пики, — буркнул насупленный красный.

Они с синим были жутко обидчивы и, если можно было доказать, что игрок мухлевал или был не прав, орали до хрипоты. Молчаливый Илья тогда давал им пенделя, потом равнодушно наблюдая, как мелкие летят по заданной траектории.

— Опять тебе, Ромочка, щелбаны собирать, — хмыкнул Илья.

— Сам соберешь, — фыркнул красный, оптимистично выкидывая на подброс козырь.

Илья козырь забрал и спросил:

— А ты чего не играешь?

Никита не сразу понял, что спрашивают его. Что это он сидит и смотрит на идущую по площадке Хельгу и не замечает накиданных ему зловредных шестерок.

— Да как-то странно все, — честно признался он. — Вы тут бегаете, прыгаете… Копать у вас почему-то нельзя. Видел мужика, он сказал, что я дольше недели не продержусь. Что здесь ад…

— А ты ничего не знаешь? — удивился красный, опуская руку с картами. Из козырей у него был туз, из больших карт — дама червей, остальное мелочь. — Ты же к деду приехал!

— И чего? — связи Никита не уловил.

— Из-за комбината! — Красный опустил глаза, заметил открытые карты, прижал их к себе. — Его наши у финнов после Великой Отечественной отобрали. А финны обиделись и прокляли тут всё.

Илья кашлянул, не давая красному договорить.

— Это тебе лучше Хельга расскажет, — сказал он, — она у нас по мифам и легендам. Но ты особенно в голову не бери. Это все так, сказки. Считай, что ты попал в историю про ведьм и колдунов. Они любят в развалинах жить. Вот и у нас… живут. Может, ты с ними и не встретишься.

Красный что-то прошептал и тут же получил от Ильи по затылку. Никита не расслышал. Да и не собирался слушать — он во все глаза смотрел на развалины комбината: за деревьями возвышалось что-то кирпичное с темной крышей. Краем глаза заметил, что красный привстает, пытаясь заглянуть к нему в карты. Щелкнул по любопытному носу:

— Не ночуй в чужом доме! — Сбросил карты. — Я там мужика видел. — Он встал. — Волосы длинные, в хвост собраны. А сам на орангутанга похож.

— Это Паша. — Илья тоже поднялся.

К ним шел надутый синий. Хельга громко кричала в кустах: «Вижу! Не прячься! Вижу!» Кусты с треском раздвинулись. Из них выскочила девчонка. Добежать до ворот первой она не успела. Хельга еще немного похрустела кустами и выскочила к воротам сразу за будкой.

— Ты меня обманула! — на выдохе орала девчонка. Никита пытался вспомнить ее имя. Что-то простое… Аня, Таня, Маня… — Ты меня не видела! Если бы ты не кричала!

— Еще Легыч. — Хельга пропустила возмущение подружки мимо ушей. — И Полинка.

— И чего Паша? — напомнил Никита.

Илья посмотрел в сторону кустов и промолчал.

Сумасшедшее, говорите? Да вообще дурдом!

Никита пошел вдоль синего здания налево, завернул за угол. Здесь корпус превращался в низкий белокирпичный аппендикс. Перед ним стояла ржавая конструкция с конусовидными приспособлениями. Что-то тут, вероятно, должны были ссыпать. За ним нечто высокое и узкое, из красного кирпича. Башенка. Заметно старее здания с сайдингом. Дальше шел длинный корпус, крытый черной полукруглой крышей. Такой же краснокирпичный. Такой же старый.

Никита почувствовал знакомое жжение в кончиках пальцев. Место было давно и безнадежно необитаемо, из окна тянулась тонкая березка. Лет двадцать надо, чтобы такая вытянулась. Он прибавил шаг. Бетонные плиты под ногами закончились, началась утоптанная тропинка с лужами. Сначала широкая — машина проедет, — но быстро сузилась, заболотилась. Вывела к углу красного корпуса.

Здание выглядело так, будто его слегка погрызли снаружи. Кому-то в организме не хватило штукатурки, и он восполнил нехватку. Окошки в стене были разнокалиберные — пара круглых, два маленьких квадратных, ряд прямоугольных. На мгновение в душу Никиты закралось разочарование — по опыту он знал, что в таких зданиях ничего интересного нет. Но вот он прошел дальше, и сердце его ухнуло в пятки, толкнулось в горло и узнаваемо заколотилось в ожидании нового.

— Ух ты!

И почему он решил, что комбинат — один новый синий корпус? Комбинат был огромный, он состоял из множества старинных массивных, сложенных из красного кирпича зданий. Здесь были кирпичные трубы, башни с деревянными «головами», с глазами-окошками. От одной башни к другой вел длинный полуразрушенный наклонный пандус, обшитый деревом. Наверное, из одного здания в другое по этой крытой галерее что-то ссыпали или скатывали. Деревянные подгнившие ребра позволяли на просвет видеть пустоту внутренностей. Свисали верхние балки. Боковые щиты — там, где сохранились, — покачивались от ветра.

— Мощно, — прошептал Никита. Кажется, время в Тарлу он проведет неплохо.

— Ты туда особо не суйся, — предупредил идущий следом Илья. — Рухнуть может. Если наверху хорошенько попрыгать — точно обвалится. Пацаны как-то пробовали раскачать — чуть не навернулись.

Никита покивал. Он уже понял, что приезжих здесь принято пугать. Под ногами оказалось что-то пружиняще-мягкое, оно уводило в небольшой овражек.

— Что это?

— Целлюлоза. Здесь бумагу делали. Целлюлозу получали из щепы, ссыпали в контейнеры. Там еще стружка, она занозистая.

Объем разрушений вдохновлял на подвиги. Хотелось срочно все тут изучить.

— Чего вы там копаетесь? — засмеялись сверху.

Хельга. Она как-то ухитрилась их обойти. Вроде мимо не проскакивала. Обманула опять.

— Она по лестнице, — скривился Илья. — Ты не ведись. Это она хочет на тебя впечатление произвести.

— Ой-ой, что застыли? — издевалась Хельга.

— Она всегда такая, — пробормотал Илья.

— А чего тут все бросили? — Никита вытянул телефон, сделал пару снимков. Надо маме показать, пусть порадуется. — Ведьмы прокляли?

— Гринпис в конце девяностых закрыл, — буднично и неинтересно объяснил Илья. — Говорят, природу портил сильно. А был самым богатым в районе. Сюда все ехали деньги зарабатывать.

— А теперь?

— А теперь все едут отсюда.

— Другое бы чего тут построили…

Они пересекли овражек, под ногами оказалась не пружинящая целлюлоза, а вполне себе нормальный рубероид — им был выстлан пандус к низкой пристройке. Войти в нее можно было справа или слева — и там и там тянулись лесенки с перильцами.

— Другое тут построить нельзя.

— Почему?

— Место проклято.

Никита усмехнулся. Начинаются знакомые страшилки.

С заброшенными местами всегда что-то связано. То убили кого-то неудачно — а он потом призраком в четырех стенах мечется, выталкивает из окон всех неугодных, то клад в кирпичи вмурован — а при кладе охранник, злой нетопырь с четырьмя глазами, по ночам воет, камешки бросает, бумагой шуршит, чужих отпугивает. Или бомжи. Еще могут крысы и гадюки ползать. В брошенных домах часто сыро, змеи любят такие места. Влажные, где золото закопано.

Ни одной из подобных историй Илья делиться не стал. Ну и ладно. Хотят темнить — их право.

Никита огляделся. Пандус был прикольный. Непонятные дыры в полу, ходы, перелазы. Первые шаги делал осторожно, дальше двигался веселее. Все, конечно, скрипело и норовило провалиться, но вроде держало.

— Основные цеха не здесь были, а там, — Илья показал на далекую зелень, из которой торчала полукруглая длинная крыша.

— Ночью вы сюда ходите?

— Ночью сюда нельзя! — крикнула Хельга, вновь ухитрившаяся обогнать их. Рядом с ней стояла забытая Аня-Маня.

— Привидения? — Никита дошел до конца пандуса.

— Проклятие Аэйтами, — тихо произнес Илья.

Никита почесал в затылке. Что ни возьми — везде Аэйтами мелькает. Дом сгорел — его работа, комбинат развалился — он же постарался. Веселый мужик, видать, был!

С площадки башенки было почти все видно — вон синий корпус, вон башня и корпус с полукруглой крышей, вон высокий домик с деревянной «головой», а вон река и что-то там на этой реке… Далекие дачные домики… И за ними — деревья, деревья, деревья.

— Туда зайти можно? — Никита показал на полукруглую крышу.

— Тут везде можно, — поморщился Илья. — Только осторожно. Были здесь любители ходить везде. Теперь…

— Теперь что?

— Теперь они на кладбище.

Бодрые ребята в Тарлу живут!

Внизу зашуршало, посыпался камень. Никита, накрученный собственными фантазиями, вздрогнул.

— Ого! Легыч! — обрадовался Илья.

В полу была хорошая дыра. Из нее вниз тянулась железная арматурина. По ней пытался забраться Легыч. Сопел, дрыгал ногами, но упорно подтягивал себя все выше. От напряжения запрокинутое лицо побледнело. Илья сразу куда-то сбежал, но скоро появился этажом ниже, ухватился за другую свисающую арматурину. Легыч перекинул себя через край ямы, полежал, набираясь сил, и выбрался окончательно.

— Круто! — оценил Никита. — А зачем?

Илья сорвался с арматурины, задумчиво посмотрел на содранные ладони.

— Чтобы было! — хмыкнул Легыч.

Он был невысок, крепок, низколоб. Коротко стриженные волосы подчеркивали этот низкий лоб.

Легыч сунул руки в карманы и сбежал по пандусу. Шаткая деревянная конструкция заметно задрожала. Спрыгнул на землю. Смело. Этот дурацкий пандус выглядит так, будто готов развалиться от сильного ветра.

— Здоров! — с кем-то поздоровался Легыч.

Никита прибавил шагу и увидел мрачного копателя Пашу. Сейчас он был особенно суров — сдвинутые брови, крупный нос с раздутыми ноздрями, пухлые, недовольно поджатые губы. Рядом застыл Легыч.

— Нашел?

Паша на вопрос Легыча нахмурился, медленно опустил голову, с сомнением потряс мешком. Звякнуло. Паша прислушался.

— Нет, — отозвался хрипло. — Так, ерунда. — И в упор посмотрел на Никиту.

Никита растерянно кивнул.

— Уезжай отсюда! — рявкнул Паша.

— Как? — прошептал Никита.

— Как приехал, так и уезжай. Хоть пешком иди.

Паша снова тряхнул мешком и прошел прочь. Было слышно, как его приветствуют ребята около элеватора.

Легыч хмыкнул:

— Ты его особенно не слушай. Это он так… пугает. У нас все хорошо со страшилками. Есть о ком рассказывать. О духах уехавших финнов, что до сих пор тут бродят и утаскивают с собой особо зазевавшихся. Паша с ними частенько встречается. Потому что клады ищет.

— Что ищет? — Никите захотелось еще раз увидеть этого большого и сильного человека, который, как оказалось, занимается такой ерундой.

— Клады, — повторил Легыч и легко топнул ногой. Никита зачарованно следил за ним. — Если покопаться — здесь столько всего найти можно! После войны финнов выгнали, они и взять ничего не успели. Что-то в землю ушло, что-то сгорело. Остальное люди находят.

Легыч усмехнулся и полез на гору битого кирпича, оттуда забрался в оконный проем большого корпуса и скрылся на втором этаже.

Никита смотрел на развалины. Ведьмы, значит… И призраки. Отлично! Ночью они здесь не гуляют, потому что кто-то уже выпал из окна. А еще есть проклятье местных финнов. Просто замечательно! Интересно, это они на полном серьезе или на новенького его разыгрывают?

Второй этаж — гигантские гулкие помещения. Пол подминает под себя мох, тянутся к свету тоненькие годовалые березки, кое-где еще виднеется трескучее под ногой черное покрытие. В полу неожиданно обнаружились огромные круглые дыры. Никита постоял на границе одной из них. Высоко. И там такое же каменное пустое пространство.

— Здесь чаны стояли. — Легыч оказался с другой стороны отверстия, плюнул вниз, с любопытством проследил за плевком. — Железные котлы. В них целлюлозу варили. Чаны на металлолом сдали.

Сунув руки в карманы, он пошел вдоль окон. Было слышно, как хрустит кирпичная крошка под его ногой, что-то с грохотом повалилось.

Никита успел удивиться, потому что не видел, что тут еще можно разбить — все, что можно, унесли и разбили двадцать лет назад. Надо было спускаться, там посмотреть. И попробовать залезть на башни.

Поискал лестницу. Ага, вон какая-то. Ступеньки как будто специально освещены из оконного проема.

Почти дошел до лестницы, когда увидел, что по ней кто-то спускается.

Ничего себе у Легыча скорость… Вроде бы только что этажом ниже шумел…

Но это был не Легыч, а кто-то другой. Шел медленно. Ноги как будто в рейтузах. Черных. Обтягивают икру, петелечкой перекидываются через ботинок. Ботинок черный, блестящий, узкий мысок. На идущем было что-то длинное, похожее на пиджак. В руке трость. На шее тонкая черная лента. Стоячий воротник белой рубашки. Волосы словно приклеены к голове — такими невозможно ровными они смотрелись. Волосы… Они удивили больше всего. Глядя на них, Никита понял, что человек не местный. И, поняв это, вскрикнул.

— Чего у тебя? — позвал Легыч от дальнего угла, где за круглым отверстием ломал пяткой подвернувшуюся палку.

— Там! — показал Никита.

— Пацаны пришли? — Легыч сломал наконец палку и ленивой походкой направился к Никите.

— Таааам, — неловко растянул слово Никита, потому что других слов почему-то не нашлось.

На ступеньках никого не было. Никита почувствовал неприятный холодок в груди, дыхание перехватило.

— Там стоял мужик, — прошептал он, пытаясь вспомнить лицо. Он так хорошо рассмотрел ноги в облегающих брюках, длинный пиджак, трость, прилизанные волосы, а вот лицо… Глаза странные.

— Какой мужик? — Проходя мимо отверстия, Легыч снова плюнул.

— Такой… — Никита растопырил пальцы, пытаясь показать длинный пиджак. — И волосы еще такие. — Пальцы свел.

Легыч застыл, не дойдя до Никиты нескольких шагов. Пнул камешек, тот улетел в дыру. Руки в карманах, ссутулился. Присвистнул:

— Так это ты самого хозяина видел. Аэйтами. Хреново дело.

Он собрался снова плюнуть в дыру, но тут что-то зашуршало. Словно потащили по полу большой лист гофрированного железа.

Но это было не железо. Пошел дождь. Капли падали на листву, она глухо отзывалась на удары. Недовольно шуршала.

— Это который все жжет? — Неприятный холод полз по плечам, стекал в пальцы. Захотелось их сжать в кулак. Он ведь уже видел этого мужика… в поле. — И из окон выбрасывает?

— Хреново… — повторил Легыч. — Пойдем. Тебе Хельга все расскажет. Она книжек начиталась.

Глава III

Похороны кротика

Дождь нудел. Не сильный, не слабый. Противный. Лето, а зябко.

Мама прислала эсэмэс: «Как отдыхается?» Никита отбил ответ: «Треш». На что мама отозвалась смайликами и радостным «Я же обещала!».

Нет, мама, даже ты такого пообещать не могла.

Рядом с крыльцом дома бабы Зины стояло множество разнокалиберных бочек, баков, чанов и ведер. Странно, что Никита этого раньше не видел. И вроде днем он таскал воду куда-то в другое место.

— Вот! Никитка! Где ж ты был? А я уж волноваться стала. Первый день. Ушел. Мест не знает. Тут еще дождь. Тебя, никак, Обидин к дружкам утащил? Видела я его, шлялся он со своим велосипедом. На комбинате были или дальше, на плотине?

Баба Зина выстреливала слова не хуже пулемета. При этом бодро сновала по кухне, готовя стол к ужину. Никита стянул мокрые кроссовки. Сапоги он с собой не взял. Были шлепанцы. Если дожди зарядят всерьез, то ходить ему по улице босиком.

— А я тебя жду-жду, все в окно смотрю. Думала, помощник приедет — и за водой, и в магазин. За хлебом вот пришлось самой идти. А в баки воду так и не налила, все ждала, ты вернешься. А Обидина я этого поймаю — уши надеру. Ведь знает, чертяка, все знает. Я еще с его отцом поговорю!

Носки тоже были мокрые. Никита поморщился, ступая на пол — ногам сразу стало холодно. Мама так же на Никиту ворчала, когда он поздно приходил с прогулок. А если еще и испачкался или куртку порвал, то тут причитаний на весь вечер. До ночи звучит один голос, мамин. Возражать или что-то доказывать бесполезно. Поэтому он и молчит. Ему бы сейчас, конечно, в свою комнату побыстрее попасть, посмотреть, что там ребята на его фотки написали, новые повесить…

— А грязный-то какой! Это где ж ты так изгваздался? Это где ж твои глаза были? Вроде взрослый парень. Можно ведь лужу обойти.

Джинсы его и правда выглядели так себе. Но это ничего. У него чистые есть. А эти высохнут, он потом ототрет. Или сейчас ототрет, пока мокрые…

Поковырял пальцем травяную зеленку на колене и, вклиниваясь между воспоминаниями об отношениях с родителями Обидина и проклятиями в адрес самого Обидина, произнес:

— Мне про Аэйтами рассказали.

— Так, — остановилась баба Зина, прижимая к себе крышку от сковородки. — Они тебе уже и голову задурили. И кто ж там такой разговорчивый?

— Правда, что старый хозяин, уезжая, проклял тут все? Что закрыл дом свой заклятьем на четыре угла, да на густой лет, да на большу воду, да на свою кровь?

Вспомнилась Хельга, ее распахнутые глаза, разметавшиеся по плечам волосы, как она шептала в уже наступавших сумерках: «И взял Аэйтами свечу, и капнул воском в четыре угла, брызнул заговоренной водой на все стороны света и замкнул свое заклятие на птицу, на зверя, на пот свой да на живую душу. И проклял каждого, кто переступит порог его дома — а дом его вся Финляндия. И полоснул по руке так, что все вокруг залилось кровью…»

— Тут каждый, уезжая, проклинал! — Баба Зина выставила сковородку на стол. Жареная картошка. Со шкварками. Никита почувствовал, что желудок у него сейчас выскочит из горла и сам, без участия хозяина, накинется на еду.

— «Семьдесят три года все на этой земле будет гореть. Ничего не удержится» — так он сказал. — В точности цитаты Никита не был уверен. Хельга рассказывала сбивчиво — то про финнов, то про войну, то про русских, то опять про отъезжающих финнов, а то вдруг начинала шептать какие-то заклятия про бел-горюч камень Алатырь, которым все здесь запечатано.

— То-то, я смотрю, все полыхает. — Баба Зина громыхнула банкой с воткнутыми в нее столовыми приборами. — Иди мой руки и за стол садись. Лучше бы ты этого Обидина в глаза не видел.

— А комбинат закрыли, чтобы он не сгорел?

— Тьфу на этого Обидина! — Баба Зина села за стол, отвернулась к окну, обиженно поджала губы. — Мозги у него горят.

Никита заторопился в свою комнату, но на пороге все-таки спросил:

— А Обидин — это кто?

Тут баба Зина заговорила о глобальном поглупении молодежи — мол, что никто никого не слышит и скоро все провалится к чертям, — и Никита понял, что разговор про легенду они завершили. Жаль. Никаких сомнений — мужчина в странном костюме на самом деле спустился с третьего этажа и недовольно на него посмотрел. А чего смотрел, что хотел сказать? Никита потом поднимался по ступенькам, делал там фотографии. Ничего не нашел. И если это призрак… Если он пришел за ним… Нет-нет, Никита не стал дальше думать — все это было неприятно и даже страшно.

Снимая джинсы, выронил телефон. Аппарат ударился, засветился экран. Мама звонит? Нет. Открылся файл с фотографиями. Кирпичные стены, кусты, размытые лица.

Никита водил пальцем по экрану, заставляя картинки сменяться быстрее. Мелькнуло странное. Вернулся. Сгоревший дом. Печки. Тянутся вверх трубы. Одинокая кастрюля. Вьется дымок.

Увеличил кадр. Дымок. А это что? Похоже на поднятую руку. Кто-то стоял за печкой в тот момент, когда Никита сделал кадр. Шел мимо?

Тревога колотнулась внутри. Никто тогда мимо не шел. Он бродил среди головешек, мелкая стояла в стороне. Илья еще не подъехал. Никита бы заметил человека. Но он его не видел.

Никита пролистал оставшиеся фотографии. Ничего. Хмурый Паша, у Ильи челка закрывает глаза, насупленный красный. Развалины. Самые обыкновенные развалины.

— А ты, значит, на комбинат ходил? — начал вечернюю беседу за ужином дядя Толя. — И как тебе, старик, здешние места?

— Красиво. — Поджаренная картошка на вилке хрустела, хотелось ее есть, а не разговаривать.

— Ты прав, места потрясающие. Комбинат когда-то был мощный. При финнах он еще больше бумаги выдавал, чем в наши лучшие дни! Вот ты тут освоишься, оглядишься, и мы с тобой на Щучье озеро сходим. Великолепное место, старик, с прозрачнейшей водой. А рыбалка какая! Финны знали, где дома строить. Вот ты ехал, видел вокруг поля — трава одна. А ведь раньше там усадьбы стояли, по-фински — хутора. В каждом жила семья, вели свое хозяйство. Друг друга могли месяцами не видеть. Заметил: поле, поле — и вдруг деревья? — Никита кивал. Деревья его не волновали. Он думал о другом. — Так вот деревья — это остатки садов, которые были около хуторов. Туда до сих пор за яблоками ходят да за ягодами. Какие-то странные сорта у финнов были. Столько лет, а все не вырождаются.

— Давай еще и ты детские сказки вспомни! — проворчала баба Зина, роняя вилку на тарелку. Вилка возмущенно звякнула. — Что все здесь заколдовано и ждет не дождется, когда настоящие хозяева придут. Для них и сохраняется.

— Для кого что сохраняется — не знаю, — бодро отозвался дядя Толя. — А вот есть настоящие истории, задокументированные, так сказать. После того как финнов выгнали, некоторые возвращались в дома, чтобы хозяйства свои проверить.

Баба Зина фыркнула. Никита положил себе на тарелку еще картошки.

— На самом деле было. Стали в доме новые хозяева жить. И вдруг дед древний приходит. Говорит, что дом этот его, что он перед войной пол перестелил, а две половицы сменить не успел. И что новая хозяйка как раз на эти половицы воду льет, он видел. А они уже старые, половицы-то. Сгниют быстро, если так и дальше делать. Посоветовал эти две доски поменять.

— Ха! — не выдержала баба Зина. — Так этого деда через границу и пустили. А то пограничников там не было. Ходи — не хочу!

— Ну, Зин, — протянул дядя Толя, с удовольствием откидываясь на спинку стула. — Они же местные. Им никакие границы не мешают. Они здесь все как свои пять пальцев знают. И через два-три года в лесах находили людей — жили они, уходить не хотели… Родная же земля… Деды, прадеды…

Никита посмотрел в окно. Низкая занавесочка оставляла большую часть окна открытой. В нем Никита видел свое отражение и двоящееся отражение растения с блеклыми розовыми цветками.

Если бы сейчас с той стороны к стеклу прислонилось лицо или ладонь, Никита бы не удивился. Это было бы даже нормально. Для сумасшедшего Тарлу.

После ужина Никита сидел в своей комнате и слушал дождь. Дождь шуршал, погружая дом в воду, делая все вокруг сырым. Комната наполнялась водой. И звуками.

— Не спишь? — спросил дядя Толя.

Ага, поспишь здесь! Целый день пугали, сказок нарассказывали, а потом предлагают пожелать всем спокойной ночи и улечься в постель. Никита готов прямо сейчас отправиться на комбинат. Пускай страшно, но зато как интересно!

— Старик… ты на бабку-то не сердись. — Дядя Толя пристроился на краешке кровати, откинув простыню. — Она ворчит… Поворчит-поворчит, да и перестанет. Ведь не со зла. А ты, значит, про проклятие узнал. Это хорошо… это местные легенды… Колорит, так сказать… Их тут много. Вот пойдем к Щучьему озеру, я тебе волшебную сосну покажу. Если ее обнять и загадать желание — непременно сбудется.

Про сосну и желание было неинтересно.

— А правда, что с тех пор, как прозвучало проклятие, каждый год кто-нибудь тонет?

— Вот уж не знаю про каждый год. — Дядя Толя прокашлялся. — Тут же река Янисйоки, пацанов много — понятно, что тонут. А если вот дальше поехать, за поселок, река порожистой становится, так там и на лодках переворачиваются.

Про лодки тоже было неинтересно. Дядя Толя почувствовал это, помолчал. В темноте было слышно, как он тяжело дышит.

— Тут и тонуть не надо, — бодро отозвался он. — Вот в прошлом году на комбинате лазали пацаны — крыша обвалилась. Одного пришибло.

— Местного?

— Нет. Туристы были, — с явным облегчением в голосе произнес дядя Толя. — Местных-то осталось всего ничего. Раньше школа была большая, пятьсот детей. В какие походы ходили! А сейчас и ста не наберется.

— А когда это произошло?

— Да вот как комбинат закрыли в девяностые, так народ отсюда и поехал.

— Я не о том… — Никита хотел напрямую спросить про задавленного, но зачем-то стал подбирать другие слова, искать подходящие выражения, и у него это не получалось… — Ну о том… которого крышей.

— Да когда ж! — Дядя Толя поерзал на кушетке. Была она узкая и скрипучая. Никита только-только помещался, ногами немного упираясь в низкую спинку. — Да как раз где-то в это время. Лето было. Туристы. У нас же здесь завод и порог Леплякоски, на котором плотина стоит с ГЭС. Ты вот лучше на развалины-то эти не ходи, ну их. Ты на плотину сходи. Вот где красота и мощь! И видно далеко. А потом как-нибудь мы на машине дальше проедем. Там и метеоритное озеро есть. Рядом с Хямекоски. Тебе понравится…

— Дождь тут надолго?

— А что дождь? Никому не мешает. Идет и идет, а мы своей жизнью живем. Куртку надел — и никакой дождь не страшен. Вот поедем на озеро…

Никита уставился в темноту над головой. Никакого потолка он, конечно, не видел, все окутала непроглядная серость. И из этой серости вдруг выступило хмурое лицо искателя Паши. Паша посмотрел тяжело и грозно сказал: «А ты что здесь делаешь? Иди отсюда!»

Никита вздрогнул.

— Дождь тут частенько… Однажды шел дождь из ракушек. Знаешь, бывает град. Это замерзшая вода. А тут падали крупинки извести. Они еще так загнулись. Как ракушки. Где-то, наверное, ветром подхватило да в облако унесло…

Никита мысленно прошелся по комбинату, постоял наверху пандуса, забрался по арматурине наверх, спустился по ступенькам и оказался около ворот с циркулярными пилами.

Около них кто-то стоял, Никита никак не мог понять кто.

«Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! — сказал водящий. — Кто не спрятался, я не виноват!»

Закончил — и стал медленно поворачиваться. Никита вдруг страшно испугался того, что сейчас должен был увидеть, качнулся на кровати, ударился затылком о стену и проснулся.

Дядя Толя сидел на кровати, раскачивался и молчал. Тишина нарушалась движением и на кухне — баба Зина что-то еще убирала.

— Хозяина этого кто-нибудь еще видел? — хрипло спросил Никита, звуками голоса прогоняя неприятный осадок от дремы.

— А ты видел? — Дядя Толя повернулся.

То ли тень так падала, то ли поворот был удачный — дядя Толя показался тоньше и выше.

Никита заворочался — говорить или нет о встрече? Что на это скажут дед с бабкой? Высмеют? Скажут, маленький, в сказки веришь, а домовой к тебе по ночам не заглядывает?

— Да я… — начал Никита, так ничего не решив, и вдруг осекся.

На кровати сидел не дядя Толя. К нему медленно поворачивал свою прилизанную голову Хозяин.

— Вот мы и встретились, — шепеляво произнес он. — Ты следующий!

И ринулся на Никиту. Под руками Никита почувствовал жесткую старую ткань. В нос ударил пыльный запах. Пыль сразу забилась в горло, перебив дыхание, тяжелая ткань сдавила.

«Крышей завалило, — мелькнуло в голове. — Обрушилось, и одного прибило».

Но это не крыша, не крыша! Никита дернул ногами, сбрасывая с себя тяжесть, завопил, дернулся в сторону и упал. Тяжесть все еще лежала на нем, прижимала. Он высвободился, сел.

— Никитос? Что такое?

По глазам ударил свет. Никита сидел на полу, рядом с ним лежало старое пальто. В дверях застыл дядя Толя в пижамных штанах и вытянутой майке.

Никита огляделся. Он уснул, брыкнул ногами, и со стены сорвалось старое пальто… Такой вот сон выдал…

Коснулся щеки. Горячо. Еще и ударился.

Утро началось с воды. Баба Зина ждала заспавшегося внука. Сидела на кухне, сложив руки на коленях, смотрела в окно. Молчала, пока Никита ел оладьи с вареньем. Чай отдавал какой-то травкой. Синяк на скуле зрел, чуть постреливая неприятной болью.

Сон или не сон?

Никита вздрагивал. Сон. Иначе он и правда будет следующим.

— Воды принесешь? — напомнила баба Зина. И смотрит так, что можешь, конечно, не носить, но я была бы очень рада, если ты это сделаешь. Никита женщинам никогда не отказывал. Надо — принесет. А потом на комбинат рванет. Сумасшедшее место!

Дождя не было, но ощущение влажности осталось. Кроссовки не высохли. Помнилось об этом первые несколько шагов, потом температура ног и кроссовок выровнялась и стало все равно.

Как и вчера, в первый свой приход около колонки Никита никого не встретил. О давешнем трудовом подвиге плечи напомнили ноющей болью.

Никита отнес первое ведро. Вернулся.

Мелкая.

Сапоги на босу ногу, непонятный сарафан, вытянутая кофта, постоянно сползающая с плеча — девчонка дергала рукой, поправляя ее. В полное ведро нехотя падает последняя капля.

— Привет. — Никита сегодня чувствовал себя почти местным жителем. Можно было наводить мосты. Налаживать связи.

— Пойдем кротика похороним, — прошептала мелкая, низко склоняясь к своему ведру.

— Что?

— Кротика, — подняла лицо мелкая.

Никита молчал. Он вообще не понял ни слова.

— Ой, да ну тебя! — выдала мелкая, легко подняла ведро и ушлепала в своих сапогах.

Третий раз к колонке Никита шел осторожно. Поймал себя на том, что хочет выглянуть из-за ивы. Если там кто-то есть, лучше, конечно, подождать.

Никого. Никита подбежал к колонке, нажал на рычаг.

Засмеялись. Никита напряг спину, замирая.

— Эй, ты! — послышался девчачий голос и снова смех.

Ведро наполнилось. Никита подхватил его неудачно — плеснулось через край. На кроссовку.

Опять засмеялись.

Обернулся. Вчерашняя Аня-Маня. С девчонкой. Тоже вчерашней, но не Хельгой. Эти с распущенными волосами все на одно лицо. Цирк, одним словом.

— Ой, а кто это тебя так разрисовал? — Аня-Маня показала на скулу. Никита сжал зубы. Тут главное — не поддаваться. Они первые сломаются, первые отстанут.

Хмурый Паша появился неожиданно. Если бы Никита смотрел по сторонам, заметил бы его раньше. А так оп — и вот он, Паша, в зеленой брезентовой куртке, в зеленых брезентовых штанах, в ботинках с высокой шнуровкой и с кепкой на голове. На плече рюкзак. Из рюкзака торчит рукоять чего-то… Может, и топора.

— Уезжал бы ты, парень, — четко произнес Паша, проходя мимо.

Никита вздрогнул, рычаг колонки в руке дернулся. Вода фыркнула, плеснулась.

— Что?

Звук скребанул по душе. Чего его все время гонят? Он только приехал.

Паша уходил. Никита подался вперед окликнуть, но засомневался, говорил ли ему этот странный Паша вообще что-нибудь.

В очередной приход к колонке опять появилась мелкая в сапогах и кофте. Дергала плечом, поправляя сползающий рукав. Никита в нее уже готов был ведром запустить.

— Ну что? — по-деловому спросила она. — Пошли.

Спокойная уверенность, что сейчас все так и произойдет, Никиту доконала. Никогда с ним мелкие так не разговаривали.

Никита посмотрел по сторонам. Что говорил дядя Толя? Сколько жителей в поселке? В школе меньше ста, значит, взрослых вряд ли тысяча. Куда все делись? Бабки с дедками на лавочках. Джип вчера все рассекал. Какая-то еще машина, кажется, была. Мужик на охране. Ну еще баба Зина с дядей Толей. Баба Зина говорила что-то про библиотеку и клуб. Библиотека… Ладно, это вычеркиваем. Мелкие вот эти. Пара призраков.

Девчонка дернула плечом, не давая тяжелой кофте сползти.

— Последнее ведро отнесу, и пойдем, — согласился Никита.

Особой радости на лице мелкой не отразилось. Другого ответа она не ждала.

Шли по улице независимо друг от друга. Никита сразу сунул кулаки в карманы. Раньше с мелкими не общался, но помнил, что такие любят ходить за руку. Подавать свою руку этой не хотелось.

Мелкая и не думала претендовать на чью-либо руку. Она торопливо бежала по дорожке, странно переставляя ноги в сапогах. Сапоги были слишком высокие и неудобные.

Бег ее затормозился около огородов. Линия грядок, огороженных невысокими заборчиками.

— Наш вон тот, — показала мелкая.

Никита ожидал, что его приведут к такому же дому, как у бабы Зины. Но дома тут не было. Были огороды и сараи. И туалет. Будку туалета никогда ни с чем не спутаешь.

— Мать вчера в огороде копалась, нашла, — сообщала мелкая. — У нас ловушки на кротов стоят, их тут много. Как расшуруют грядки, ничего потом не растет. Вчера сразу два попалось. Одного мать увидела, а я второго забрала. Он у меня в земле сидел. А потом сдох.

Никита передернул плечами. Так… сдох… отличное начало дня.

— Это же хорошо? — Девчонка смотрела на него, сильно запрокинув голову. Лицо у нее сейчас было похоже на блин.

— Что хорошо? — смутился Никита.

— Убивать не пришлось.

— Знаешь что!.. — Никите вдруг все надоело.

— Идут!

Девчонка смотрела мимо. Чертовщина какая-то. Никита почувствовал неприятные мурашки, захотелось обхватить себя за плечи.

Мелкие. Синий и красный. За ними бежала еще одна горошина. Вроде бы та, что вчера была на велосипеде, а может, и другая.

— А ты говорила, что не придешь! — радостно крикнул красный мелкой в сапогах.

— Все равно не сработает, — отозвался идущий за ним синий.

— Я тебе сейчас в рожу! — все с той же радостью сообщил красный.

Никита начал закипать. Что за детский сад?!

— А я говорю, получится! — кинулась на синего мелкая в сапогах и с лету врезала ему кулаком по голове. Тот и не подумал защититься.

— Крота покажь! — потребовал синий.

Драка закончилась. Мелкая весело — жизнерадостный ребенок какой-то — глянула на Никиту, кивнула ему: мол, пошли. Никита остался стоять. Сопливая гвардия потянулась вдоль грядок.

Пожалуй, надо уходить. Никита потер почему-то вспотевшие ладони. И правда сумасшедший поселок. И жители его все немного сдвинутые. Кротиков по утрам хоронят. А по вечерам садятся у окна и смотрят кошмары с продолжением. Весь поселок — одно сплошное похоронное агентство.

— Иди! — позвала мелкая в сапогах. — Мы сейчас быстро.

— А давайте одни, — предложил Никита. — Я мимо.

— Так это для тебя! — искренне возмутилась мелкая.

— Что для меня? — Вот так живешь-живешь, никого не трогаешь, а потом ради тебя зверушку хоронят.

— Пойдем.

Она все же вцепилась в его руку. Ладонь у мелкой была горячая.

Крот лежал на газете. Никита никогда не видел кротов. Может, они все такие, а может, это специальный вид. Ритуальный. Огромные лапы — по сравнению с самим кротом просто нереально огромные — с длинными белыми когтями. Тупоносая мордочка. Свалявшийся грязный мех. Глаз не видно.

— За кустом похороним и табличку поставим, — командовала мелкая в сапогах.

— А я вот еще принес. — Красный зашуршал пакетом.

Это была селедка. Небольшая, но на вид вполне съедобная.

— Ты чего? — толкнула его в плечо мелкая в сапогах. — Ты чего?

Селедка чуть не полетела на землю. Красный бережно ее прикрыл пакетом.

— Чего? — наступала мелкая в сапогах.

— Так она же тоже мертвая! — сдавал позиции красный, пятясь. — Не сама умерла — ее убили. То, что надо! Чем твой крот лучше?

— Крот — это зверь! А это…

— Это тоже зверь, только из моря. Еще неизвестно, что больше подойдет. — Красный повернулся к Никите. — Я курицу хотел стащить. Но за курицу мать убьет. А селедку, может, не заметит.

Никита кивнул. Уходить расхотелось.

— А я принес вот, — оживился синий и вытащил из кармана куриную ногу. Жареную. С прилипшей спичкой.

— Ты чего? — переключилась на синего мелкая в сапогах. Она переложила крота в банку и теперь старательно прижимала ее к груди.

— Пригодится, — остановил повтор спектакля Никита. — Где твой куст?

Он ничего не понимал, поэтому затягивать действо не стоило.

— Это сработает, — убежденно сообщил красный. — Мы и табличку сделаем. Нам только твоя фамилия нужна.

Мелкая в сапогах торопилась вперед, прижимая банку к груди. Никите стало интересно, чем они будут копать. Руками?

— Что? — не понял он красного.

— Твоя фамилия, чтобы уже точно сработало.

— Что сработало?

— Что мы тебя похоронили.

Никита остолбенел. В свете ночного кошмара утренние похороны смотрелись в самый раз. Они его здесь точно ухайдакают.

— Вот, вот! У меня есть! — заверещала вторая мелкая и протянула сразу три таблички. Пластиковые, на невысокой ножке, под прозрачной пленкой вставлены бумажки с названиями: «петрушка», «укроп», «редис».

— Чего-то я не понял, — пробормотал Никита.

— Тебе же вчера говорили! — по-бабски всплеснул руками красный.

Если вспоминать вчера, то ему много чего говорили. Одна баба Зина затмила всех своим выступлением.

— О проклятии. Аня рассказывала…

Для начала надо было соединить имя «Аня» с информацией о проклятии. Пока не вспомнил, что Аня — это Хельга, в голове стояла приятная взбаламученность, туда-сюда носились мурашки. Внутри черепной коробки зачесались мозги.

Горюч-камень Алатырь. В ушах зазвучали воспаленные слова: «В добрый час молвить, в худой промолчать. На густой лет, на большую воду, на свою и вражью горячу кровь, на живу душу слово намолвлю…» Аня-Хельга… это она так говорила. Вчера. Или позавчера? Никита сжал кулак. За два дня он натер ладонь, волдырь лопнул, кровавит. Такие игры, значит, да? Кто не спрятался, я не виноват.

— И что?

Невероятно серьезные лица мелких не вызывали сомнения в том, что сейчас происходит важнейший разговор. Для них, по крайней мере.

— Проклятие Аэйтами! — со значением произнес красный. Но Никите это не помогало. Его не оставляло ощущение, что над ним издеваются. Что мелкие вот прямо сейчас разводят его как новенького, а где-нибудь за туалетной будкой сидят Илья с Легычем и ухахатываются.

— Поздравляю, — буркнул Никита. — Не всем так везет.

Красный оглянулся на мелкую в сапогах. Та смотрела на мальчишек сурово.

— От меня-то вы чего хотите? — спросил Никита. — Нужно помочь похоронить крота? Давайте помогу. Только по-быстрому. У меня дел много. Дальше играть с вами я не буду. Других ищите.

— Ты что? — завела знакомую мелодию мелкая. — Это же для тебя!

Никита покосился на курицу в руках синего. Куриная ножка уже пару раз падала и теперь была немного в земле.

— Я не голодный.

— Проклятие! Пошли! Сейчас сделаем, и все закончится.

Никита вяло покивал. Если после этого «все» закончатся непонятки, он будет только рад. А то собрался полный поселок психов. Газы у них тут какие всех медленно сводят с ума?

— Аэйтами сказал, что все тут сгорит, если пришлые не уйдут. Что каждый год будут люди умирать, пока не освободится место для истинного народа. Каждый год! — Мелкая в сапогах со значением подняла вверх грязный палец.

Почему-то вспомнилась обвалившаяся крыша. Задавило пацана. Никиту тоже попыталось задавить старое пальто.

— Я ничего не понял, — признался Никита, не давая себя увести.

Мелкая повернулась к нему с невероятно серьезной миной. С такой учительница по алгебре сообщает классу, что карьера ученого никому не светит.

— Ты новенький. Он тебя убьет. Он всегда убивает новеньких. А так — назовем кротика твоим именем, похороним. Он ошибется. Решит, что ты уже умер.

— Почему меня-то?! — возмутился Никита. Хотел добавить — вон сколько вас тут ненормальных, любого бери, не жалко. Но сдержался. Все-таки в дурдоме надо держать себя в руках. Из памяти запоздало вынырнуло «Ты следующий», но тут же выветрилось. Не до ночных кошмаров сейчас.

Красный толкнул мелкую в плечо, сбивая и без того неустойчивую кофту.

— А я говорил… — прошипел он. — А ты говорила… А все ерунда!

Сунул селедку в пакет и обратно в карман.

— Не ерунда! — крутанулась на месте мелкая в сапогах. — В прошлом году приезжего крышей пришибло, в позапрошлом походник на Щучьем озере утонул. Тоже парень. Там и табличку поставили. А теперь вот этот приехал.

Красный засопел. Никита вспомнил совет Паши. Правда, что ли, уехать? Ну их тут совсем. Что он, дома один не посидит?

— Ладно, — согласился красный. — Пошли. Закопаем крота по-быстрому и разбежимся.

Ага, по-быстрому… Разбежимся…

Никита помотал головой, пытаясь утрамбовать мысли.

Около кустов мелкая в сапогах и ее подружка без велосипеда копали совком яму.

— Вам играть больше не во что? — осторожно спросил Никита.

— Мы тебя закопаем, — сообщила мелкая в сапогах. — И все, больше никто не умрет.

— И не сгорит ничего, — добавил красный, вновь доставая свою селедку.

Никита сглотнул. От всех этих похоронных приготовлений ему стало не по себе.

— Как твоя фамилия? — вцепилась в его рукав мелкая без велосипеда.

— Я все равно не понял, — высвободился из цепких пальцев Никита. — Вам-то это зачем?

— Мы его ненавидим, — печально произнес синий.

— Кого?

Синий все еще держал куриную ногу.

— Хозяина, — прошептал синий. — У меня в том доме бабка жила. А он сжег. Пускай подавится этим кротом.

Глава IV

Даты жизни

Бывают дни хорошие. Бывают дни плохие. Хорошие — когда не готовился к урокам, а тебя и не спросили. Когда у мамы настроение и вы идете покупать фотоаппарат. Когда можно весь день телевизор смотреть. Плохие — это все наоборот. Мама ругается, отбирает планшет, и сколько бы ты ни готовился, все равно спросят и попадется единственный вопрос, на который не сможешь ответить.

Никита шел, сжав кулаки. Хотелось зажмуриться. Чтобы больше не вспоминать то, что видел — свое имя, фамилию и даты жизни. Родился такого-то, умер сегодня.

«Как ты?» — спросила мама в телеграмме. Еще и картинку смешную повесила — цыпленок и озорной мышонок прыгают по кругу, взявшись за руки.

«Офигительно!» — отозвался Никита и добавил довольного призрака.

Действительно, как у него дела? Вот так все и есть.

— Сумасшедшие, — шептал он себе под нос. — Психи. Обмороженные.

Мелкая в сапогах долго объясняла, чесала коленку. Опять объясняла. Снова чесала. Прикладывала подорожник к кровоточащему расчесу. Сбивалась. Начинала заново. Тянула руку к коленке. Искала новый подорожник…

В общем остатке было — все это, конечно, не обязательно случится, но очень вероятно. Они тут давно воюют, в курсе что и как. А Никита им понравился, и они хотят…

Сплюнул. Он тоже много что хочет. Например, послать всех к черту. И чего он это сразу не сделал? Словно обварило его. Еще там, на колонке.

Кротика хоронили со всеми почестями. Вторая мелкая принесла цветы. Что-то противно-желтое, без лепестков. Синий перестал размахивать куриной ногой и раздобыл небольшую коробку. Мелкая в сапогах расщедрилась на платок. Возились долго. Чуть не подрались. Уронили и коробку, и крота. Никита сдерживался, чтобы не заржать — вот бы сейчас Хозяин повеселился. Но потом мелкая воткнула в свежий земляной бугорок табличку.

Имя. Фамилия. Дата смерти.

Старательно утрамбовала холмик пальцами. Положила… какой-то еще цветок.

Стало нечем дышать. Никогда такого не было. Он вдыхал, а воздух не проходил. И что-то было с головой. Горизонт раскачивался, словно Никита взлетел на самолете и сразу в турбулентность попал, от которой внутренности сжимаются.

— Теперь все будет хорошо, — улыбнулась мелкая в сапогах. На щеке у нее была кровь. — Вот увидишь! Это верный способ.

Красный старательно подкапывал с краю холмика свою селедку. Он хотел ее сначала положить в коробку к кроту. Но мелкая не дала. Сунул незаметно на дно ямки, но селедку выдал хвост. Тогда он дождался, когда мелкая отвернется, и проковырял пальцем ложбинку.

«Это он зря», — почему-то подумал Никита. В кротика со своим именем он еще мог поверить, а вот в селедку…

Тут его совсем уж затошнило, и он пошел прочь. Надо было потолковать с местными. Хотя бы с Ильей. Про ночные видения, про встречи у колонки, про похороны.

Вчерашний разговор о проклятиях и призраках заморочил, не заметил, кто куда ушел. Договариваться о встрече на завтра никто не стал. И правда, чего тут договариваться — пять улиц, четыре перекрестка. Место встречи неизменно. Комбинат. Все дороги вели туда. Если нужны ответы, то искать надо там.

На проходной никто не остановил. Никита прошмыгнул через приоткрытые ворота. Огляделся. Знакомая, избеганная вчера вдоль и поперек площадка была пуста. Чем еще можно заниматься в этом всеми забытом месте? Только в прятки играть… Самим прятаться. И тайны свои прятать.

Поежился. В прятки… А может, не такая это и детская игра? Спрятаться, чтобы тебя никто не нашел. Утренние похороны кротика чем не прятки? Спрятали одного, чтобы подумали на другого.

Пошел левее по тропинке. Забыл про болотце. Споткнулся, черпанул кроссовкой через край. Плевать. Мимо пандуса — ссыпали они тут что-то. Слева оставил основные цеха с гигантскими дырами в полу и призраком Хозяина.

Интересно, вчера он на новенького вышел посмотреть или сказать чего хотел? Может, он так всех приезжих приветствует? Выходит поздороваться, узнать, не надо ли чего. Это же он встретил Никиту на подъезде. Ждал в кустах. Зачем?

Никита понял, что ненавидит Хозяина. Вот так неожиданно — ненавидит. Незнакомого человека. Или не человека. Только за то, что тот постоял на лестнице. Что приснился ночью. Кулаки налились тяжестью. Захотелось ударить. Не важно кого. Когда есть противник — ты его видишь и все легко. Бей, не раздумывая, получай удары в ответ. А когда непонятно что, вроде глупо показывать, что испугался, — ведь нет никого, но тебе страшно как раз потому, что никого нет.

Справа было что-то очень сильно разрушенное — огромный провал в стене открывал три высоких этажа и противоположную стену. Словно великан с разбегу врезался.

Великан…

Никита поежился.

Не будем сейчас о великанах.

Он старательно гнал от себя все неприятные мысли — о проклятиях, о похоронах, о Хозяине. Если не думать, то ничего и не было. Совсем ничего. Все очень непонятно, а от этого словно по душе что скребет.

За разрушенным корпусом деревья скрывали утрамбованную площадку, на которой стояла одинокая машина.

Мостик через речку перегорожен шлагбаумом.

Здесь у Никиты словно прорезался слух — стал слышать реку. Она весело сбегала по камням, билась о высокий каменистый берег. Вода темно-желтая, как будто в нее ржавчины напустили.

Это было то, о чем рассказывал дядя Толя, но что не успел вчера увидеть Никита. Местная знаменитость — порог и ГЭС.

Прошел по мосту, с удивлением глядя на спокойную гладь воды слева — тут собралась ленивая толпа березовых семечек с одиноким березовым листиком посередине — и сумасшедший бег воды вниз по камням справа.

«Сумасшедший», — отметил про себя Никита. Все-таки сумасшедший.

Никита походил по противоположному берегу, порадовался березкам — наконец-то он их здесь увидел. К турбине, спрятанной в домике, не пустила закрытая калитка в сетчатом заборе. Можно было, конечно, перелезть, но совершать подвиги в одиночку не хотелось.

А захотелось вернуться на комбинат, полазить по крытому пандусу, изучить окрестности, попробовать снова встретить призрака, объяснить ему, если он еще не понял, что Никита вообще-то не местный, поэтому нечего его втягивать в свои игры. И ни в коем случае ни с кем не встречаться.

Уже выходя на мост, он заметил, что на крайнем столбе сидит Хельга. Распущенные волосы занавешивают лицо, на коленях книга. На шум Никитиных шагов она подняла голову, страницу заложила пальцем. Как вчера.

Никита уже вдохнул, чтобы сказать «Привет!» или «Как дела?» — он не был силен в общении с девчонками, как вдруг Хельга выдала неожиданное:

— Здесь девочка утопилась. Видишь, крест?

Склонилась к внешней стороне столба, провела пальцем по влажному граниту. Там и правда был выдолблен крест.

— Она в парня была влюблена. А его выбрал Хозяин. И она тогда…

Хельга посмотрела на бурную воду. За порогом река широко разливалась, властно раздвигая лес каменными берегами. Может, там, далеко, и было глубоко. Здесь же пока только высоко. И надо было очень постараться, чтобы утонуть, скатившись по камням.

Хельга прижала к себе книжку:

— Ты во все это не веришь? В наши проклятия?

Никита пожал плечами. Он мало во что верил. Лучше пощупать или увидеть.

— Что это у тебя? — Хельга коснулась его скулы.

Никита отстранился:

— В темноте на грабли налетел. Что читаешь?

Хельга развернула книгу. «Легенды Финляндии». На каменном берегу недостроенная лодка — ребра обозначают конструкцию, спиной к зрителю стоит кряжистый дед с длинными седыми волосами. В руке палка. Внушительная такая картинка.

— У нас библиотека, я там беру. Ты был в библиотеке? Обязательно сходи! Это в здании начальной школы. Недели через две квест будет. Говорят, к нам писатели приедут. Из Петрозаводска.

— Квест? — Слово не вязалось с этим диким местом, где вместо людей хоронят кротов с селедками, а девчонки по утрам сидят на мосту с книжкой легенд и рассказывают об утопленницах.

— По истории поселка. У нас есть один дом, называется Дом Трех Невест. А кто-то говорит, что это Дом Трех Смертей. Там лютеранский священник жил. У него было три дочери. Они мечтали выйти замуж, но священник не давал им это сделать. Так они и прожили в одиночестве. А когда священник умер, они уже старые были, никаких женихов не осталось. В этом доме сохранились чугунные ванны и водопровод не чета нашему.

— А что с вашим?

— Ничего. — Хельга пожала плечами, легко спрыгнула со столбика и резко повернулась, оказавшись очень близко от Никиты. Глаза ее расширились. Зрачок оказался огромным, во всю радужку. — Только ты туда не ходи. Дом проклят. Там призрак живет. Злой. Он по ночам воет, к себе заманивает. Каждого приходящего запоминает, а потом потихоньку кровь у него пьет, пока тот не умрет. Из наших никто туда не ходит. А еще говорят, что там есть одна закрытая комната. Всегда была закрыта. Там священник как раз и запер своих дочерей. Сколько времени прошло, а открытой эту комнату никто никогда не видел. Даже когда после войны в этом доме люди поселились, пытались ее открыть — не смогли.

— Весело у вас! — прошептал Никита.

— Не жалуемся, — довольно улыбнулась Хельга. Никита смотрел, как двигаются ее губы.

Грохнул звонком велосипед — из-за деревьев выехал Илья. Хмуро посмотрел в их сторону. Взгляд Никиту оттолкнул.

— Тебя дед ищет, — крикнул Илья, останавливаясь около Хельги.

Расклад в этой истории был понятен — парень приехал к девушке. Надо уходить.

— Никого больше не видел? — то ли с издевкой, то ли с вялым интересом спросил Илья.

— Тебя вот!

Никита пошел обратно, злясь, что вообще повелся на всю эту ерунду. Призраки, проклятия, кротики, дома с нехорошей историей. Дети играли, а он стоял и молчал. Он уже собирался пойти к тому злосчастному кусту и сбить табличку, но его перехватил дядя Толя.

— Пойдем, старик, — позвал он, заметив Никиту от калитки. — Нечего тебе тут скучать. А то и правда запугают всякими страшилками — ты уехать захочешь.

Никита усмехнулся — он уже хотел.

— Покажу я тебе, старик, места наши, — вещал дядя Толя, не замечая хмурого настроения Никиты. — А то ж у нас как — новенькому и рады голову задурить. Это же Карелия. Тут за каждым кустом смерть страшная стояла. Что в Зимнюю войну, что в Отечественную. Под Питкярантой какая Долина Смерти, я тебе скажу! Тридцать пять тысяч полегло! За два месяца. Шутка ли? Вот где призраки до сих пор бродят. А линия обороны у финнов какая была! Я встречался с ребятами, которые восстанавливают сохранившиеся доты и линии окопов. Там же окопы какие? Кругом камень — вот его и долбили. До сих пор все прекрасно сохранилось.

Шли медленно. Дядя Толя рассказывал с видимым удовольствием — давно у него не было слушателя. А Никите было скучно. Что ж за место-то такое! Любой разговор поворачивается на смерть. И тогда гибли, и сейчас, и его вот хотят похоронить.

Миновали площадь, где Никиту высадил таксист. Магазин, почта, детская площадка. На площади отдыхал неожиданный яркий большой автобус. Рядом с ним тесной группкой стояли броско одетые люди.

— Это финны приехали. — Дядя Толя заметил, что Никита сбавил шаг. — Они теперь часто приезжают. Родственники тех, что здесь жили, — хотят посмотреть на свои бывшие земли.

Еще несколько шагов — и стал виден вход в магазин. Около него валялся велосипед. Перед велосипедом топталась мелкая в сапогах, пытаясь вырваться от того, кто держал ее за кофту. Никита поторопился, чтобы разглядеть, кто это.

Девчонка. Из вчерашних. Чье имя Никита не запомнил. Аня-Маня. Она тащила мелкую за рукав, растягивая и без того бесформенную кофту. Эта же кофта не давала сбежать хозяйке. Мелкая сжималась в оставшемся ей рукаве, но Аня-Маня все равно доставала. Глухие удары ладонью сыпались на оголившееся плечо, на вжавшуюся в плечи голову. Рядом стоял красный. Вид имел такой, будто ему уже досталось.

Больше никто на эту сцену не обращал внимания. Все так же на лавке около входа в барак сидел дед с оттопыренной губой. Какие-то бабки шли через площадь. Ворковали на своем финны.

И Никита тоже пошел дальше. За спиной еще слышались удары, но он не оборачивался. Это была не его игра. Тут что-то происходило, что — он не понимал, да и не стоило ему туда лезть.

Дядя Толя продолжал вещать. Он рассказывал о школе и о том, что каждый год ходил с ребятами в поход на Щучье озеро. Как однажды они увидели следы медведя — и так быстро до поселка еще никогда не добегали.

Дома нескончаемо тянулись, смотрели в спину Никите десятком тусклых окон. Как будто ждали чего-то.

Послать надо всех к чертям и в одиночку все как следует посмотреть. Никита любил быть один. Он и по заброшенным домам всегда один лазил. И в школе всегда был один. Другие люди с другими интересами ему были не нужны. Это раньше он все пытался кому-нибудь объяснить, чем увлекается. Но его походы были настолько для всех странны, что идею найти компанию к шестому классу он уже забросил. Здесь, в Тарлу, ему и подавно друзья были не нужны. Зачем? Пройдет месяц. Уедет. Никто никому письма писать не будет.

— Вон там, видишь? — Дядя Толя постоянно говорил, Никита его уже и не слушал. — Видишь, крыша торчит? Это дом священника. Тут стояла большая лютеранская церковь. Он в ней служил. Называется он дом…

— …Трех Смертей, — подхватил Никита.

— Почему? Просто дом священника.

Между широко разросшимися липами виднелась коричневая черепичная крыша, уже основательно заросшая мхом. Над крышей торчали две трубы. За взметнувшимися цветками иван-чая просматривалось розовое крыльцо, украшенное ажурными столбиками. Дом, когда-то покрашенный в желтый и розовый цвет, настолько врос в зелень, что казался необитаемым.

— Там жил священник, у него было три дочери…

Черт, надоело… Уж лучше б в городе остался. Сидел бы сейчас за компом. Или по округе гулял. Дел много! А он доисторические рассказы слушает и призраков ловит. Очень интересно.

— Война, шум, гам. Девушки на выданье, а никто не сватается. Боятся брать в семью дочерей священника. Так они и просидели в девках.

— И до сих пор сидят? — хмыкнул Никита. А что? Он легко может представить.

— Нет, что ты! После войны там люди поселились. Раньше две семьи жили, теперь один владелец все выкупил. Но что-то пока не въехал. Дом пустой стоит.

А дочки так и остались там жить. Ванну принимают по ночам, смеются, бегают по этажам, включают и выключают свет, складывают в тайную комнату головы верных поклонников. Это же Финляндия была, тут наверняка уже у всех электричество провели к концу тридцатых годов. Что еще делают? Скрипят половицами. А местные потихонечку сходят с ума. Придумывают истории о проклятиях и их хозяевах.

Никита передернул плечами, прогоняя озноб. Может, не ходить больше на улицу, а сидеть у себя в комнате? Телефон есть, Интернет есть. У бабы Зины телевизор. Бочки не бездонные, натаскает воду в одну и засядет за боевик.

Дом Трех Смертей последний раз глянул на него голубыми рамами окон, показал свой розоватый бок. Ветер сомкнул ветки.

Надо будет вечерком зайти как-нибудь, познакомиться.

Подумал и фыркнул: «Докатился! В призраков поверил. В гости на чай к ним собирается. Кто бы ему это сказал месяц назад…»

— Там, где деревья, там хутора стояли. В них сначала жили, а потом людей стали выселять.

— Зачем?

— Ну как зачем? В Советской стране все должны были жить рядом, на виду. А хутор — это как бы отдельное хозяйство. Вот всех и согнали в поселок. А брошенные дома потихоньку сгорели.

Как?! И они?!

Никита остановился:

— Почему?

— Ребята бегают, хулиганят, печки топят. Покурили, окурок бросили — вот оно и загорелось.

Никита опять мысленно чертыхнулся. За поворотом показалась табличка «ТАРЛУ», перечеркнутая красным. Власть поселка заканчивалась. Рядом возвышалась ржавая конструкция из реек, на некогда красном круге еще можно было прочитать все то же неожиданное пожелание «Доброго пути».

— Нам сюда.

Они свернули направо. Дорога была не очень наезженная. Скорее натоптанная. Дядя Толя без устали показывал:

— Вон там стоял дом. И там. А тут, видишь, остался погреб? Каменный, хорошо сохранился…

Среди папоротников виднелся холмик. Никита подошел ближе. Земляной настил поддерживали длинные тонкие каменные плиты. Вход был любовно выложен кирпичом. Дверь аккуратно прислонена рядом. Внутри все было засыпано землей. Травинки успели прорасти.

Дядя Толя стал сокрушаться, что у финнов хорошие деревья тут росли. Но стоило их выкопать и пересадить в другое место — тут же чахли.

За погребом что-то зашевелилось, зашуршало. Никита сразу вспомнил все рассказы о медведях, и что-то случилось с его ногами. Они перестали слушаться. Приросли к месту.

В обалдевшем состоянии он смотрел, как нехотя поднимается кто-то большой и темный. Все выше и выше.

Сейчас зарычит. Сейчас кинется.

Но это оказался человек. Волосы собраны в хвост.

Никита выдохнул, злясь на себя за испуг.

Паша мельком глянул и отвернулся. Что-то он там делал… около погреба… Никита привстал на цыпочки, чтобы рассмотреть.

— Тебе же сказали, убирайся отсюда! — буркнул Паша. — Чего непонятно?

— Почему? — тупо спросил Никита.

— С кем это ты? — тут же оказался рядом дядя Толя. — А, Павел! Здравствуй! Никита, это Павел, местный исследователь, любитель края. Он все-все здесь вокруг исходил, занимается раскопками. Нашел на нашей горе петроглифы. Собирается написать об этом в областную газету. Павел считает, что у нас самый красивый край во всей Карелии.

Всю тронную речь в свой адрес Павел мрачно смотрел себе под ноги.

— Есть сегодня что-то интересное?

Паша вдруг оживился. Глянул на дядю Толю, кивнул, сделал шаг в сторону, показывая место, около которого копался.

За деревьями угадывался фундамент дома. Невысокие земляные насыпи, остатки кирпича. От фундамента остался четкий рисунок. Вот так шла внешняя стена, вот тут заканчивалась одна комната, тут было что-то небольшое, как будто чулан. А вот тут точно вход — разрыв в линии. Как раз около этого входа Паша и копал. На земле был разложен брезент, инструменты.

— Нашел кое-что. — Паша присел, стал перебирать что-то сваленное на брезенте. — Вот это осталось от входной ручки. — «Это» было похоже на продолговатую круглую палочку. — А это пуговица. — Если пальцем получше потереть — и впрямь окажется пуговицей. — Осколки… думаю, бутылки были. — Осколки как осколки. Если и бутылки, то стекло толстое. — Тут вот как будто кусок погона. Ну и деньги.

Монетка оказалась небольшой и на удивление чистой. На одной стороне расправлял крылья хорошо различимый двуглавый орел, как и на сегодняшних монетах, а на другой читалась цифра «25», внизу «1916», а между ними несколько иностранных букв. Над буквой «А» то ли черточка, то ли точки.

— На, возьми, пригодится.

День сегодня был… Никита еще не понял, хороший или плохой. Но точно странный. До того странный, что Никита не сразу понимал, что надо делать. Вот и сейчас — смотрел на Пашу, на его протянутую руку, на его грязные, в земле, пальцы, на отчищенную монетку и сильно тормозил:

— Зачем?

— Пригодится, — качнул рукой Паша.

— Это же ваше.

— Не мое. Хозяина. Он тут жил, — Паша кивнул на остатки фундамента. — Здесь была его усадьба. Большая. Сгорела одной из первых. И если до сих пор призраком по округе бродит, значит, что-то он здесь оставил.

— Зачем? — Никиту клинило на этот вопрос.

— Это очевидно! — Паша вскинул брови. — Чтобы вернуться можно было! Он же не так просто проклял тут все. Хозяин готовился. Он что-то сделал, чтобы его проклятие сработало. Чтобы вернуться, когда время придет.

— Что сделал? — Никита перестал чувствовать себя в реальности. Окружающее казалось дурной сказкой. Где бел-горюч камень не выдумка, а суровая реальность.

— Да что угодно! К ведьме пошел и принес от нее заговоренную вещь. Что-то другое оставил. Любой предмет, на котором сделал отметку. Эта вещь ему поможет вернуться. Если ее найти и уничтожить, то проклятие можно остановить. Я все уже обыскал. Осталась усадьба. Если ты уезжать не собираешься…

— Зачем уезжать? — вклинился в разговор дядя Толя. Он опускал в карман телефон — значит, начало разговора прослушал. — Мальчик только приехал. Мы сейчас на озеро сходим. Завтра на гору или к порогам Лястимяйе. Внук впервые бабку навестил!

— А Хозяин?

— Знаешь что, Паша! — Дядя Толя потянул Никиту за локоть к дороге. — Обидин сказки рассказывает, а вы за ним повторяете! Мало ли кто и где умирает! Дома́ в любой деревне горят. И если под это надо подложить легенду — пожалуйста. Как историк я во все это не верю. И верить не собираюсь. Не забивайте голову мальчику ерундой. Хозяин у них все здесь проклял! — Последние слова дядя Толя произнес с явной издевкой. — Если бы так было, то по всей земле города лежали бы в руинах, потому что после каждой войны кто-то кого-то выселял, а потом проклинал. И наше место ничем не лучше и не хуже других! Мальчик приехал! Кому это мешает? Пойдем, Никита!

Никита безвольно сделал несколько шагов за дедом. Почувствовал, что в ладони у него что-то осталось.

— Лучше бы ты отправил его отсюда! — уже в спину крикнул Паша. — Завтра бы и отправил! Послезавтра поздно будет!

— Не выдумывай! — Не оборачиваясь, дядя Толя поднял руку в прощальном жесте.

— Прочитай о проклятии магистра ордена тамплиеров! — пытался доказать свое Паша.

— Тебя никто не слушает! — отозвался дядя Толя. Отойдя немного, он возмущенно забухтел: — Вот ведь псих, прости господи! Какой год баламутит округу. Призраки у него тут бродят. Проклятие наложили. Да если бы это проклятие было, поселок бы давно сгорел! А он стоит. И еще столько же простоит. Подумаешь, комбинат закрыли! В то время столько всего закрывали! Куда там наш комбинат…

Он еще долго ворчал, поминая историю Финляндии и России, ругал Пашу с его фантазиями, ругал неизвестного Обидина, который всю эту кашу заварил…

Глава V

Невеста смерти

Как только они, мокрые и уставшие, потому что попали под хороший дождь, пришли после озера домой, Никита засел в своей комнате с телефоном. Тамплиеры… Что-то такое было у них по истории. Очень сильный орден во Франции, который взял власть, большую, чем у короля. И королю это не понравилось.

Нашел, стал читать. Вот люди весело жили! Французский король Филипп IV позавидовал богатству Великого магистра ордена тамплиеров Жака де Море, объявил его еретиком и сжег на костре. Забавные у них были отношения. Де Море в долгу не остался и, уже стоя на эшафоте, проклял короля и его потомство до тринадцатого колена. Проклятие тут же стало сбываться. Через полгода король умер в страшных мучениях…

В окно то ли скреблись, то ли стучали. За чтением Никита забыл, где находится. Дома в окно на шестнадцатом этаже ему никто никогда не стучал. А здесь столько звуков, так много всего вокруг происходит. Шуршал дождь, каждый шаг на улице отдавался в стекле странным эхом, ветки кустов скреблись о стены дома. Дядя Толя громко кого-то отчитывал на кухне. Бр-р… не поселок, а шкатулка с неизвестностями.

Никита вернулся к чтению.

Старший сын Филиппа умер, и ребенок его умер сразу после рождения. Другой сын тоже долго не процарствовал.

Никита почесал в затылке. Вот это дела! Какое грамотное проклятие. Сколько же оно человек положило? А здесь, в Тарлу? Тоже немало умерло. Не зря Паша так переживает, все советует уехать. Не пора ли? Очень уж не хочется попасть под чужую раздачу. Тем более он тут совершенно случайный человек.

На улице вскрикнули. Звякнул упавший велосипед. Никита посмотрел в окно. За стеклом стояли непонятные карельские сумерки, заменяющие ночь — Никита видел в стекле лишь свою растекшуюся лохматую голову. Вместо носа и глаз зиял черный провал. Он даже лицо потрогал, чтобы убедиться, что все на месте. Передернул плечами.

Фиг с ним, с отражением. Не до него. Что там дальше? Карл IV, рождение дочери вместо сына… Династия Валуа… О! Что-то знакомое! Бурбоны после Валуа. И последнего Бурбона казнили во время Французской революции.

Не, ерунда. Все короли умирали — а чего бы им не умирать? — при чем тут проклятие? Может, и тут — просто люди время от времени умирают. Прав дядя Толя. Нет никакого проклятия. Иначе его бы не позвали в гости. Вроде родственники не садисты, чтобы звать акуле в пасть.

Свистнули, как будто прямо в ухо. Мигнул свет. Никита выронил телефон. Руки неприятно дрогнули. Тело стало липким. Во рту пересохло.

Страхи целого дня как-то сразу приблизились. Показалось, что вот оно — проклятие, начинает действовать. Сейчас крыша обвалится или цунами налетит. От чего он умрет? Дизентерия, лихорадка? Что косило королей?

Из стекла на него смотрели. Сначала ему показалось, что это старый Жак де Море, убеленный сединами Магистр, пришел проверить, правильная ли о нем информация в Интернете.

Встать получилось с трудом — ноги не слушались.

Лицо еще больше приблизилось к стеклу. На мгновение Никита увидел в нем черты Хозяина, его зализанную челку. Но потом это уже без сомнения оказался Илья. Он ткнулся лбом в стекло, отчего переборка отозвалась нехорошим гулким звуком. Илья что-то показывал руками.

— Да ты войди, — кивнул на дверь Никита. Тело было непривычно ватным, словно вместо мышц оказался поролон. Ладони влажные, пришлось их вытирать о джинсы.

— Не могу, — глухо отозвался Илья. — Открой!

Никита с готовностью протянул руку и замер, озадаченный. Здесь не было привычной большой ручки. Окно делилось на две части. Небольшие полукруглые железные ручки, привинченные к раме, поворачивать было нельзя. Никита подергал. Створки податливо скрипнули.

— Шпингалет! — тыкал пальцем Илья.

— Что?

— Никита! Ты спишь? — Дядя Толя сначала спросил из-за двери, а потом только постучал.

Илья сделал страшные глаза, замотал головой и скрылся.

— Что? — Никита смотрел в пустоту стекла.

— Что ты делаешь? — Дядя Толя был привычно вальяжен.

— Окно хочу открыть, — ляпнул Никита и замолчал. Что-то он, видимо, не то делает и тем более говорит.

Обернулся. Ильи в окне уже не было.

— Разве душно? — осторожно спросил дядя Толя.

— А тут как-то… ручки нет. — Никита показал на раму.

— Шпингалет надо поднять.

Дядя Толя коснулся железного запора внизу рамы. Палочка со стопором нехотя поднялась. Такая же оказалась и вверху. Без запоров рама распахнулась. Дядя Толя постоял, облокотившись на верхнюю часть окна.

— Хорошо-то как… — пробормотал он. — Дождь.

— Чего ж в нем хорошего? — буркнул Никита, вспоминая, что сегодня они успели капитально промокнуть.

— Все дома сидят, книжки читают, — весело повернулся дядя Толя к Никите. — Ты давай заканчивай свои чтения и ложись. Завтра на гору пойдем. Силы нужны. А окно лучше закрывай на ночь. Комары.

Никита дождался, пока дядя Толя выйдет. Представил, как тот проходит кухню, как закрывает за собой дверь большой комнаты. Вспыхнул и пропал звук работающего телевизора.

Никита настолько углубился в фантазии, как там сейчас в комнате, что вздрогнул от неожиданности, когда над подоконником возник Илья, устроив локти между цветочными горшками:

— Разговор есть. Можешь выйти?

— Выйти? — Никита обернулся на дверь.

— Не, через окно давай! Там твой дед не пускает.

Вспомнился громкий голос… Наверное, Илья пытался пройти к Никите легально, но не проскочил мимо «охраны».

Никита глянул на свои шлепанцы, кивнул и перегнулся через подоконник. Невысоко. Дождь из сильного стал мелко-рассеянным. Капюшон толстовки вполне спасал. Один цветок в горшке упал на улицу.

Бурно разросшиеся кусты сирени обрушили водопад. Пришлось немножко лезть через забор. Никита поцарапался.

Сумрачные фигуры на улице сразу придвинулись. Звякнул велосипед.

— Здоров! — вышел вперед Легыч, протягивая руку. Руку тянет, сам в глаза смотрит. А в его глазах словно ночь отражается. — Тут такое дело…

Никита неуверенно ответил на рукопожатие. Ничего хорошего от тайной встречи ждать не приходилось. Местные. Вызвали. Смотрят странно. Сейчас начнутся претензии.

Но местные не торопились. Рядом с Легычем мялся мелкий красный. Голова его была опущена. Он шмыгал носом, еще и кулаком по щекам постоянно тер. Плакал. Мелкая в сапогах была словно облита из ведра водой. Мокрые волосы облепили ее маленькую голову, кофта обвисла, и уже было непонятно, как она держится на узких плечах. За ней стояла Аня-Маня. Стояла так, как будто следила, чтобы мелкая не сбежала. Вспомнилось, как мелкую днем били.

— Чего она? — спросил Никита.

— Ты пойми, тут такое дело… — вновь заговорил Легыч, чуть запрокидывая голову, словно так ему было лучше видно.

— Ну давай, — пнула коленом мелкую Аня-Маня. Мелкая качнулась, поджала губы.

— Мы как лучше, — выдавил из себя красный. — Оно бы помогло…

— Я тебе сейчас дам — помогло! — Аня-Маня мгновенно перегнулась через мелкую и отвесила красному звонкий подзатыльник. Тот втянул голову в плечи. — А ну, говори! — снова пнула она коленом мелкую в сапогах.

Мелкая отвернулась. Красный шагнул вперед, открыл рот. Легыч коротко занес руку, показывая кулак. Красный выдохнул, опуская голову.

— Да что произошло?! — окончательно запутался Никита. Бить его не собирались, и то хорошо.

— Короче. — Легыч потер руки. — Они извиняются.

— Ну? — пнула мелкую Аня-Маня.

— Извиняемся, — поддакнула в сапогах.

— Похороны эти — чушь, короче, — вновь заговорил Легыч. — Фигню устроили. Напугали небось.

Никита неопределенно пожал плечом. Мелких он и не думал бояться.

— Ну вот, — вдруг улыбнулся Легыч. — Балбесы. Разыграли новенького. Ты ж небось после этого и уехать мог.

Вопрос с его приездом и отъездом волновал не только Пашу. Весь поселок скоро начнет ставки делать.

— Я тут недели на две, — буркнул Никита, скашивая себе половину срока. Услышал себя и вдруг понял, что это все равно много, что очень хочет уехать прямо сейчас. Как есть. В шлепанцах. Выбраться на дорогу, пройти ее всю, темную и раскисшую после ливня, оказаться на трассе, остановить машину. И чтобы она везла его куда угодно, лишь бы подальше от этих сумасшедших.

— Оставайся, — напомнил о себе Илья — весь разговор он стоял в стороне. — Это погода такая, дожди. Здесь, когда солнце, очень даже хорошо. Скоро квест. На Щучьем озере купаться можно. У тебя есть велосипед?

Про велосипед можно было и узнать. У дяди Толи наверняка есть. Второй раз до озера десять километров пешком топать не хотелось. Хотя о чем он? Не поедет он вообще никуда!

— Я сегодня купался, — неуверенно отозвался Никита. — Вода такая… прозрачная.

— Ну вот, — чему-то все еще радовался Илья. — Ты, короче, давай тут обживайся. А если надо, заходи.

— Куда?

— К Ленину. Видел в палисаднике? Вот там я и живу. А по вечерам мы все на комбинате. Я как освобождаюсь, сразу туда иду. Завтра придешь?

Никита почувствовал себя странно. Он никогда не был в центре внимания. Причем такого, когда настойчиво куда-то зовут. Он привык быть один. Один за себя и отвечать.

— А на малышню не злись, — напоследок сказал Илья, уже усаживаясь в седло велосипеда. — Игры у нас здесь такие.

Он поехал. Легыч тоже как-то быстро растворился в сумерках.

Аня-Маня последний раз пнула мелкую и пошла прочь. Мелкая гордо вскинула подбородок.

— Они все раскопали и кротика выбросили, — жестко произнесла она. — Но я думаю, помогло.

— Дождь идет, — буркнул красный.

— Пройдет. — Мелкая дернула плечом, но от влажности кофта словно приклеилась к ее телу. — Это же они не из-за него, а из-за Илюхи. Все думают, что если не ты, то он. Это не так! Если не ты, то никто!

Побрела прочь, шлепая большими сапогами. Красный тоже слился с сумерками.

Завтра все станет ясно. Всем. Но не Никите.

«Все хорошо?» — написала мама и прислала звездное небо. Никита глянул наверх. Сплошные облака. Он заходил сегодня в соцсеть — никого, народ словно растворился, словно никого и не было в этом мире, даже одноклассников.

«Сплю», — ответил Никита и отправил лежащего на боку енотика.

Влага пробила прочную ткань толстовки, мурашками пробежала по спине, родив ощущение, что на него смотрят.

Точно! Смотрят!

Никита резко повернулся. От движения родилась злоба. Да что они все тут — за дурака его держат?! Рассказали сказку и теперь ждут, что он начнет бояться, кидаться ко всем за помощью? Или быстренько соберется, вызовет такси и умотает домой?

Они именно этого и хотят! Чтобы он уехал. Пугают, а потом ждут. Не получится у них ничего. Не поедет он. Сдались ему местные психи! Хотят кротов с селедкой хоронить — пожалуйста! Мечтают клад откопать — сколько угодно! Грохнуться башкой с моста в водопад — дайте два! Он тут ни при чем. Он отдыхать приехал. Хочет бабка, чтобы он воды таскал в дождь — потаскает. Час-другой с водой — и он свободен. На комбинате местные вечером, а он будет днем. Там, говорят, есть еще одна разрушенность, чуть в стороне от общей свалки. Да и сам комбинат — дня три лазить можно.

Никита сунул руку в карман, нащупал монету. Ту самую, что незаметно отдал ему Паша. Холодная. Шершавая.

Может, его и правда за наивного держат, но он-то не такой. Пусть кто-то когда-то проклял Филиппа IV, но так то за дело! Нечего на чужое добро зариться. Прокляли эту никому не нужную дыру — и правильно сделали! Никита тут ни при чем!

Он швырнул монету в темноту. И эта темнота тут же соткалась фигурой.

Никита почувствовал, как от удивления у него отвисает челюсть, и еще в волосах шевельнулось что-то неприятно, словно они попытались подняться.

Фигура была с прилизанными волосами, с белым лицом, в длинном пиджаке. Черные брюки в сумерках делали его безногим. Правая рука медленно пошла вверх, сгибаясь в локте, пальцы сжались, подбородок уперся в кулак. Призрак как будто думал о чем-то. Но потом лениво махнул рукой, отвернулся и не спеша двинулся прочь.

Нет, это что? Это куда? Если призрак пришел за ним, то куда уходит? Никита же здесь стоит!

Хотя уже не стоит. Сам не заметил, как невольно пошел следом.

Призрак не ускорялся и не останавливался. Никита шел за ним по середине улицы. И все пытался заметить, как призрак переставляет ноги. Он отлично помнил, что Хозяин спустился по ступенькам в развалинах комбината. Но сейчас он как будто не шевелил нижними конечностями. Плыл в вязком воздухе, никак не давая понять, знает ли, что за ним идут.

Никита прибавил шагу, но расстояние между ними не уменьшалось. А потом призрак исчез. Распался на темноту. Никита прошел еще несколько шагов. Остановился.

Они почти вышли из поселка. Справа за деревьями угадывался дом священника. Дом Невест… Дом Смерти…

Страх накатил внезапно. Вот ведь дурак! Ой, дурак! Призрак его за собой поманил — он и побежал, и теперь этот дом… Тут же все что угодно может быть. Доски пола провалятся, крыша съедет, дверью прихлопнет, в окно какая сила толкнет, сквозь стены злодей выглянет. Черная рука протянется, зеленые зубы покажутся, фиолетовый глаз подмигнет…

Треснула ветка.

Кто здесь?

Сразу стало холодно, по волосам погладил ветер. Никита перестал чувствовать собственное тело.

Зашуршало, словно кто-то лез сквозь кусты. Стихло.

Зрение сузилось. Никита вертел головой, вглядываясь в каждый предмет на дороге, и видел только фрагменты — вот ветка дерева, вот склонились кусты, вот на дорожке лужа, вот ветер согнул березу и теперь ясно видно розовое крыльцо дома, вот словно по крыше мелькнула тень.

Пробежали. Песок прохрустел под ногами. Никита крутанулся. Успел заметить — длинные волосы, что-то светлое.

Дом Трех Смертей! Вот как называла этот дом Хельга. У священника было три дочери!

Не выгонял его призрак, нет! Наоборот! Привел к нужному месту.

Все стало предельно четко и ясно. Сейчас он все поймет!

Никита рванул по еле заметной тропке к дому. В стороне затрещали ветки. Черт! Их же трое! Сестры.

Повернулся.

Шелестят мокрые тяжелые листья. Ветер над головой гоняет туда-сюда тяжелые туши крон. Светлый дом в темноте видится призрачным кораблем. Вот сейчас оторвется от земли и поплывет. Поплывет на Никиту.

Это было настолько явственно, что Никита попятился. Шлепанцы. Наступил сам на себя и упал.

Засмеялись.

Дом нависал, дом пялился на него тусклым окном.

Стекла звякнули, щелкнули задвижки. Невидимая рука толкнула створки окна. Никита увидел, как из темного еще потолка вывалилась люстра. Огромная. Стеклянные висюльки. Вспыхнула, ослепив. Свет прокатился по стенам, прогоняя мрак, встряхнул обои, делая их яркими. Словно недавно наклеенными. Распахнулись двери. Вдалеке мелькнула фигура в светлом. Раздался смех.

— Смотри, смотри! Целуются! Ханна.

Взревела музыка. Простучали каблучки.

— Что же ты сидишь? Заходи!

Никита не сразу понял, что говорят ему. Из окна свешивалась девушка, круглолицая и румяная, темные волосы собраны в тугую прическу.

— Смотрит!

Засмеялась, откидываясь назад. Она кого-то там, в коридоре, заметила. Чуть нахмурила брови.

— Давай через окно, — шепотом предложила она, и Никита стал подниматься. Он уже ничего не помнил и не чувствовал. В груди сидело одно желание — из темноты и сырости, из грязи и непонятности попасть туда, где чисто и светло, где весело и ему рады. — Скорей, скорей, — манила девушка. У нее была полная белая рука. Рука…

Неправильно эта рука изгибалась. Не в локте, а как-то всеми костями от плеча к запястью.

Взгляд девушки застыл. Но из распахнутого рта еще лился смех. Неестественный. Жуткий.

Поначалу от звона в ушах показалось, что смех переливается как колокольчик. Но вот фыркнули, и смех превратился в самый обыкновенный.

— Ты что здесь делаешь?

Обернулся. Хельга. Волосы распущены, белая ветровка, узкое лицо будто светится. Взгляд пронзает. Ну чистое привидение!

— А ты?

Никита оглянулся на дом. Неужели она не видит, что в нем происходит?

Ничего не происходит. Дом был темен. Окно закрыто. Ни девушки, ни музыки, ни люстры. Никита коснулся ушей, словно проверяя, на месте ли.

— Я рядом живу, — Хельга показала в темноту. — Через дорогу. Услышала, что тут кто-то ходит.

Никита сел.

— Мне здесь нравится. — Она опустилась на корточки рядом и посмотрела на дом. — Он такой таинственный.

— А призраки?

Хельга в ответ засмеялась, прикрыв лицо рукой. В руке книга.

— Что это? — тупо спросил он. В голове стояла странная пустота, тела не чувствовал — где он, что с ним?

Хельга повернула книгу обложкой. Гора и летящая птица. Цапля. Шея длинная. Названия не видно.

Никита тупо смотрел на книгу.

— «Страна аистов». В библиотеке взяла. Вставай.

Она протянула руку, но Никита поднялся сам. Не хватало еще помощь от девчонки принимать. Стоял, отряхивался, искал потерянный шлепанец.

— Говорят, — улыбнулась Хельга, — что тебя сегодня мелкие напугали.

— Так сразу и «напугали»! — Страх ушел, в душе было пусто и слегка обидно — чего он повелся на все эти рассказы? Вот дурак! — Я ж вас не знаю. Может, вы тут каждый день кого-нибудь хороните. Правила такие.

Хельга пошла к дороге. Никита в который раз заметил, что у нее легкий шаг. Как у птицы.

— Нет никаких правил, — тихо произнесла она. — Все боятся проклятия. Вот и все.

Повернулась и неожиданно оказалась совсем близко. Почувствовав ее дыхание, Никита вдруг испугался, что Хельга его поцелует. Но девушка только пристально посмотрела ему в глаза и опять пошла вперед. Спросила:

— Ты не боишься?

Никита пожал плечами, фыркнул, спохватился, что всех его ужимок никто не видит. Ответил:

— Не знаю. Вроде оно и есть, а вроде и нет. Вам виднее. Оно ваше.

Хельга опять остановилась.

— А знаешь, — нерешительно начала она, — сила проклятия скоро закончится.

— Да? Так, может, больше никто и не умрет? — обрадовался Никита.

— Возможно. Но этого пока никто не знает.

Никита откашлялся. Что там она читает? Наверное, опять какие-то легенды.

— Пойдем, — позвала Хельга.

Никита никак не мог шевельнуться, ноги разучились сгибаться, в шлепанцах стало холодно.

— А эти… дочери священника — они тоже призраки? — спросил он, заставляя себя сдвинуться с места.

— Почему? Ты их видел?

— Раз хозяин комбината тут все проклял… может, их тоже?

Никита обернулся, но в темноте уже ничего было не разглядеть. Только ветер шумел листвой, недовольно что-то шепча.

— Нет, они просто умерли. — Хельга помолчала. — От старости. Говорят, что если пожить в этом доме, то никогда не выйдешь замуж.

Никита закатил глаза. Какая же глупость волнует девчонок! Тут вопросы жизни и смерти решаются, а они все об одном…

— Пришли.

Они остановились около колонки. Той самой, которую Никита увидел из такси. Она его еще тогда поразила. Теперь нет, теперь все было правильно. Через грязь перекинута доска, клонится намокшая крапива. За крапивой стоит барак. В двух окнах горит свет.

— Спасибо, что проводил, — улыбнулась Хельга. — Ты же не собираешься уезжать?

Никита хмыкнул. Когда захочет, тогда и…

Додумать не успел. Хельга быстро шагнула к нему и коснулась его губ своими холодными губами. От прикосновения Никите стало жарко.

— Не уезжай, — ворвался в уши голос Хельги. Сама она уже оказалась среди крапивы. Прошла так, что тяжелые кусты не покачнулись. Скрылась за бараком.

— Что? — запоздало спросил Никита. — Конечно!

— Конечно! Приходи, конешшшно…

Последнее слово было произнесено со странным шипением. Со змеиным шипением.

Никита оглянулся. Кусты. И за ними темнеет махина Дома Трех Смертей.

— Не уезжай, — прошелестел ветер губами листьев.

Никита вглядывался то вправо, то влево — и вдруг увидел. Точно! Светлая фигура. Около дороги. Распущенные волосы. Девчонка. Или тетка. В длинной как будто ночнушке. Тянет руки.

— Не уезжай, — с подвыванием позвала она. — Иди сюда!

Никита похолодел. Две минуты назад он был там, где стояла тетка. Ей ничего не стоило сделать несколько шагов…

— Мальчик… Помоги!

Он представил ее холодные руки на своих плечах, ледяное дыхание на шее, стеклянный взгляд. Вспомнился поцелуй Хельги. Непонятным ужасом стрельнуло от макушки к коленям. И Никита побежал. Чуть не потерял шлепанцы. В какой-то момент испугался, что в темноте не найдет дом. Что дочь священника догонит его.

Никто не догнал. Хотя он успел напридумывать, что тетка могла с ним сделать. Почему-то решил, что она его непременно защекочет… или привяжет к стулу и навечно оставит в доме. Или тоже решит поцеловать, как Хельга. И вот это было самое страшное.

Через бесконечное мгновение он стоял около знакомой калитки. Руки на штакетинах неприятно подрагивали, перед глазами все прыгало. Сердце стучало в горле. Он тяжело перевел дыхание и опустил лоб на шершавое дерево калитки.

А может, он и правда спит, как час назад написал маме?

Глава VI

Крыша поехала

Вода. Никита стоял около бочки с водой. Вчера она была полная. Полдня шел дождь. Ночью моросило — толстовка до сих пор мокрая. Бочка стоит под желобом водостока с крыши.

Пустая.

Никита сделал шаг назад.

Если бочку опрокинули — такую махину в пятьсот литров — или сколько тут? — останется след. Если дырка в самой бочке, то на земле должна быть вода — все мокрое, быстро не впитается.

Дорожка. Утоптанная. Кусты чего-то там… Все чисто.

Если дырка, то вода бы вытекала весь день. А она держалась, чтобы в таинственный момент исчезнуть. Когда он вернулся, дорожка была нормальная, не размытая. Шел в шлепанцах, под ногами не чавкало.

Ладно. Никита отошел от бочки, скептически посмотрел на нее еще раз. Переложил ведро из одной руки в другую. Тонкая дужка привычно легла в ладонь между мозолями. Он успел натереть подушечки на пальцах. Наверное, дома без утренних походов за водой ему будет грустно.

Телефон в кармане чирикнул. Мама интересовалась: «Что нового?» Никита огляделся. Да все по-старому — призраки, привидения, драки, ночные стрелки, похороны кротика…

«Воду в бочку таскаю», — отбил Никита и добавил недовольную мордочку.

«Держись!» — посоветовала мама.

Так он и держится. За ведро.

— Привет!

Мелкая. Кофта высохла. Ведро полное. Последние капли падают, разгоняя по поверхности воды веселые круги.

— Опять кротик? — не сдержался Никита. Девчонку было жалко. Какая-то жизнь у них тут кривая — играют в похороны, прячутся.

— Нет, — жизнерадостно улыбнулась мелкая. — Я другое придумала. А почему ты не уезжаешь?

— Не хочу. — Говорить с мелкой было неловко. Мелкая она была.

Девчонка вытащила свое ведро из-под носика колонки.

— А было бы хорошо. — Она вздохнула.

Никита качнул ведром, заставив его скрипнуть.

Мелкая… Она всего лишь мелкая. А бить мелких нельзя. Даже пустым нельзя.

— Полинка, подожди!

По дороге несся красный. Пропыхтел мимо Никиты, догнал мелкую. С жаром заговорил. Полинка обернулась на Никиту и широко улыбнулась.

Никита вздрогнул. Такими улыбками обычно награждают мумии в фильмах ужасов. Так улыбался Фредди Крюгер, когда являлся в снах своим жертвам. Так улыбались маньяки в сотнях ночных кошмаров.

Вода перелилась через край ведра, намочив кроссовки. Никита медленно опустил рычаг.

И кто же это сказал, что маленьких бить нельзя? Догнать, нахлобучить ведро на голову, повалить. А потом пускай ревет и все рассказывает родителям. Что это у них за игры такие…

Мария Егоровна… Его первая учительница. Вот кто настойчиво повторял, что маленьких бить нельзя. Никита был самый старший в классе. Драться хотелось постоянно.

Никита смотрел по сторонам. Помимо мелких в поселке много взрослых. Ходят, встречаются на перекрестках, разговаривают. Вроде люди нормальные. В кого дети такие психи?

Никита отнес воду, вернулся.

Хельга.

Чуть ведро не уронил.

В руках стопка книг.

Никита остановился.

— Хочешь со мной в библиотеку? — Сверху книжка в черной обложке: по центру парень и девчонка в длинном платье, вокруг них ветвится что-то колючее.

Никита посмотрел на свое ведро. Еще час, и тогда от него все отстанут.

Хельга вдруг оперлась о колонку, наклонилась, приближаясь к Никите. Глаза серые, как хмурое небо. И снова это произошло настолько неожиданно, что Никита качнулся назад.

— Давай проведем с тобой весь день, — прошептала она.

— Что?

Звякнул велосипедный звонок. Или это у Никиты в ушах звенит от всего происходящего?

— Здоров!

На дорожке стоял Илья. Бровь хмурит. Хельга прикрепила свои книги к багажнику его велосипеда.

— Вечером придешь?

Илья был лохмат, словно всю ночь не спал, а просидел в засаде.

Никита кивнул. А что ему оставалось? Заметил, что ведра в руке нет. Поискал вокруг и вдруг услышал:

— Никитк! Что ж ты ведра бросаешь?

Как только появился дядя Толя, Илья сразу уехал. Никита подумал, что Хельга еще что-нибудь скажет, но она пошла прочь, не оглянувшись.

— Смотри, испачкалось. — Дядя Толя провел рукой по ободу ведра, смахивая грязь. — Ты поосторожней. Это кто ж был-то?

— Местные. — Никита медленно приходил в себя. Словно наваждение накрыло: все вокруг стало происходить слишком быстро, он не успевал замечать — Илья приехал, дядя Толя подошел, Хельга очень шустро пристроила свои книги на багажник. — Зачем вам столько воды?

— Как зачем? — Дядя Толя набрал побольше воздуха, собравшись объяснять. — Огород поливать. Еду готовить. Руки мыть. Да ты не хочешь — не таскай! Это бабка так, для общественной пользы. Привыкла всеми командовать, вот и с тобой тоже. А тут-то — всего пару ведер принести. Сколько лет справлялись и сейчас справимся.

— Вчера бочка была полная, а утром словно выпил кто.

— Ха! — Смеясь, дядя Толя тяжело качнул грузным телом. — Выпил. — И резко помрачнел. — А может, и выпил. Тут лучше пить, чем гореть. — Он деловито отдал ведро. — Мне надо сегодня съездить кое-куда. Бабушке на огороде поможешь? А на гору мы тогда завтра сходим. Договорились? И кстати, куда это ты ходил ночью? Под окном натоптано. Цветок разбит.

Цветок… Сразу все вспомнилось — и темнота, и белая фигура, и холодный поцелуй. Метнулись по спине противные мурашки. Что же у них тут так напутано! Все что-то скрывают, знают, но ничего не говорят.

Чтобы прогнать неприятные мысли, Никита выжал рычаг. Хлынула вода. Проходили они в этом году про водяные колонки и гидравлические прессы. Система поршней. Когда вода идет вверх, клапан закрывается и что-то куда-то…

Мимо проехал Илья. Без книг. И без Хельги. Покосился на Никиту. Что-то в его взгляде было такое… жесткое…

Вода полилась через край. Никита отпрыгнул.

Как у них там в считалке? «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать».

А не сходить ли и правда в библиотеку? Где тут культурная жизнь?

— Библиотека? — удивилась баба Зина. — Есть библиотека. В начальной школе. Хорошая. Книг много. На школьную программу всегда хватало. Пушкин, Толстой…

Баба Зина собралась перечислить всех, известных ей — и, что забавно, Никите тоже, — писателей, но ему сейчас нужно было другое.

— Далеко? — Ладонь после ведра ныла. Он тер ее, разглядывал намятый волдырь, дергал задравшуюся кожицу.

— Так вот до Обидиных и налево.

Никита кивнул. Имя Обидиных у бабы Зины звучало традиционным проклятием.

— Ты книгу хочешь взять? — с умилением спросила баба Зина.

— Да, надо по программе. Лермонтова, — вытащил из памяти имя.

— Иди, иди. Лене привет передавай.

Леной оказалась полная веселая женщина, еле помещавшаяся в узком проходе между стеллажами.

— Никита? Бабы-Зинин? — обрадовалась она. — А я жду-жду, когда придешь! Анюта про тебя все уши прожужжала. Рассказывала, что ты книги любишь. Я видела, ты уже с ребятами задружился. Это хорошо. Ребята у нас хорошие. Столько тебе про наш край расскажут. С Пашей познакомился? Вот с кем всегда интересно. Поселок у нас дружный, веселый, скучать некогда…

С этим Никита спорить не стал — очень веселый поселок. Прямо обхохочешься. Тут не только скучать — спать некогда.

Лена продолжала говорить, ввинчиваясь между стеллажами, что-то ставя на полки, что-то забирая.

Стеллажи начинались сразу за дверью. На первом красовалась табличка «МОЙ РОДНОЙ КРАЙ — КАРЕЛИЯ». Комната была меньше их класса. Или такая же. Нет, меньше. На столе лежала стопка книг. Сверху — книга в черной обложке: парень и девушка в длинном платье, что-то колючее вокруг. Пришлось изогнуться, чтобы прочитать название на корешке. «Тристан и Изольда». Изольдой звали кошку в школе. Директриса кошку гоняла — нельзя, а нянечка ее прятала. Иногда кошка заходила в классы, срывая уроки.

Книжка тонкая. Без картинок. И почти без диалогов.

— Почитать хочешь? — отозвалась на Никитино движение Лена. — Бери-бери, хорошая. Чем еще летом заниматься, как не книги читать? Приходи к нам на квест. Очень интересно будет.

Никита посмотрел по сторонам. Хельги не было. Илья привез ее в библиотеку, а потом утопил? В бочке с водой.

— Я на карточку Зины напишу, — не стала дожидаться ответа Лена. — Привет ей передавай.

Постукивая книгой о ладонь, Никита вышел на крыльцо. Деревянное двухэтажное здание имело длинную террасу вдоль всего фасада, над дверью висела табличка «НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА». Налево библиотека. Школа, значит, направо. А впереди заросшая спортивная площадка. В дальнем ее конце баскетбольный щит с погнутым кольцом. В двух домах отсюда был дом с Лениным. Но Никита прошел мимо него, старательно делая вид, что дома не видит. Сначала прятался за тракторами, потом побежал. Не хотелось ему сейчас сталкиваться с Ильей.

Потому что Илья, как и все, игравшие тогда на площадке, что-то знает о своем поселке и Никите, как непосвященному, не говорит.

Тут есть тайна. Связана она с проклятием. С тем, что кто-то должен умереть. Кто-то…

Никита сглотнул неприятный комок в горле, прогоняя из памяти табличку с датой его рождения… и несостоявшейся смерти, которая была вчера.

В то, что умереть должен он, Никита не верил. Не потому что был такой бесстрашный или имел заговоренный плащ. Не мог он умереть — и все. Кто другой — пожалуйста, хоть три раза. Но вот так, чтобы приехать к бабке, а тут вдруг вляпаться в историю… Вспомнилось, как машина, на которой он сюда ехал, перевалила границу асфальта и проселочной дороги. Это что — была граница мира живых и мира мертвых? Как в сказках? Вот поле, а вот темный лес, в котором живет Баба-яга.

Никита передернул плечами.

Нет-нет, все не так! Духи мест обязаны эти места охранять. Они не могут никого убить. Они равновесие поддерживают. Чтобы никто просто так туда-сюда не шастал, чтобы все было правильно.

Никита почесал затылок. Судя по всему, этот дух был отменно зловреден. Ничего не может, только ходит и пакостит. Отбирает души живых, чтобы отправить их в Дом Смерти.

— Уф. — Никита потер лоб. Вот ведь напридумывал. Еще немного здесь поживет — сказки писать начнет.

Но все равно темно стало на душе. Заболела голова.

Два ощущения. Темно и больно.

Могилу кротика разрушили, табличку выкинули. Значит, Никита не спрятался? И что сделать, чтобы не попасть на чужой зуб? Мелкие считают, что достаточно вместо человека убить кого-то другого. Старшие… Так. Паша сунул Никите монету и посоветовал уезжать. Мелкие тоже за это. А вот старшие — те все делают, чтобы Никита остался. Назначают встречи, вчера вон какую толпу собрали, чтобы извиниться. А значит что? Настало время убегать?

Никита любил наблюдать. Не бежать и драться, а смотреть, чем история разрешится. Сама. Он знал, что многие дела заканчиваются сами собой. И для этого не надо ничего делать, кричать или что-то доказывать. Загадка тут точно была. В чем она? Если немного подождать, посидеть тихо и незаметно, то, может, само все и выяснится?

Он постоял, постукивая книгой о ладонь. А потом пошел и сам не заметил, как оказался около колонки. Крапива все так же клонилась, доска на тропинке была замызгана грязью.

— Иди сюда! — громко крикнули от Дома Трех Смертей.

Никита вздрогнул и уронил книгу. Удачно уронил — жестким уголком корешка на голую ногу.

— Сюда!

Женский голос. Громкий, требовательный.

— Что встал? Убью сейчас!

Стараясь не делать резких движений, Никита наклонился, подобрал книгу. Бросил взгляд на дом.

— Быстро, я сказала!

Он уже был готов кинуться бежать, когда кусты зашуршали, выпуская здоровенную псину.

Никита закрыл глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Дурдом. Все как в том анекдоте.

Собака с чавканьем зевнула и вновь ушла в кусты.

Тьфу на вас всех. Пойдет-ка он на комбинат, пока там толпа не собралась. Чего они, кстати, все днем делают, что только к вечеру освобождаются? Коров пасут?

Ворота комбината были все так же приоткрыты. На них все так же висел сильно выцветший знак «STOP».

Площадка, справа штабеля пиленых досок. Слева развалины.

Интересно увидеть, как тут все было еще при финнах. Чистенько и аккуратненько, наверное. Мерный стук машин.

Грохнуло, словно что-то тяжелое уронили. Земля под ногами дрогнула.

Никита побежал к старым корпусам. Ноги вдруг стали легкие, он еле касался земли. Ему было хорошо и весело. Пусть пугают! А ему не страшно!

Темно-красные корпуса настороженно смотрели провалами огромных окон. В воздухе словно разлился гул.

Проклятие, значит… Был у комбината хозяин. После войны всех выгнали… Хозяину не хотелось расставаться со своим добром. С собой забрать комбинат он не мог, а оставлять не собирался.

Никита обогнул домики с пандусом, спустился в овражек с пружинящим от старых опилок дном. Задрал голову. Отсюда наклонная конструкция выглядела устрашающе — торчащие доски, провисшая крыша, подкосившиеся опоры.

Никите показалось, что пандус заваливается. На него. Отбежал. Сердце колотнулось в горле. Внимательно оглядел кусты, деревья. Серые липы. Точно! За ними кто-то прячется. Ветер шелестит листвой кустов, будто скрывая звуки шагов.

— Эй!

Никого. Знакомое чувство тревоги. Никита улыбнулся. Что ему больше всего нравилось в заброшенных домах — так это неизвестность. Школа, квартира, занятия по часам, пораньше ложиться спать, вставать по будильнику — это все было привычно и скучно. Там, где законы времени уходили, рождалась настоящая жизнь.

Хозяину нужны жертвы… Возможно! Все семьдесят лет? Если бы тут каждый год кого-нибудь убивали, дядя Толя бы знал, и баба Зина ни за что не позвала бы внука в гости. Значит, никакой закономерности. Местные резвятся, запугивают новенького.

Никита переложил книгу из руки в руку — пришлось ее отклеивать от вспотевшей ладони. Поднялся по ступенькам к кирпичной будочке, отсюда начиналась наклонная часть элеватора.

Вид отсюда — в самый раз фильм ужасов снимать. Убегающий вверх коридор из ломаных досок. С крыши кусками свисает рубероид и остатки настила. Деревянные балки с трудом держат шаткую конструкцию.

Что ж, если неприятности ждут, то самое время пойти им навстречу.

Пискнуло. Никита поспешил к проему между боковыми досками. Никого. Ветер гонит зеленую волну крон. Надо сфоткать сверху и выложить в Сеть. Это будет мегакадр…

Под ногой треснуло. От треска пошла вибрация. Конструкция охнула. Никита глянул наверх, туда, где пандус переходил в башенку.

Хозяин. Его не очень хорошо было видно за повисшей доской, но это был он. Черные брюки. Черный длинный пиджак. Да чтоб его уже нечистый прибрал! Вот навязался!

Треск повторился. Теперь уже звук шел по всему элеватору, отзываясь тут, там, везде. Посыпалась труха.

— Беги!

Это крикнули или ему показалось?

Хотел прислушаться, но треск не давал сосредоточиться.

Никита заторопился наверх. Падать вся эта чертова конструкция наверняка начнет с нижних опор, там самые гнилые балки.

Пандус дрогнул и стал крениться.

— Вниз! Сюда! Ай!

Теперь точно кричали. Никите показалось, что он узнал голос мелкой. Следом послышались характерные удары — так ладонь опускается на оголенную кожу. Опять мелкую бьют?

Никита замер. Пол кренился, готовый сбросить с себя все неустойчивое. И первым в этом списке был Никита.

С уханьем и стоном что-то повалилось с верхней площадки. Пыль ворвалась в легкие, перебив дыхание. На глаза навернулись слезы, размывая действительность. Никита во что-то врезался. Потерял равновесие.

Не упал, но успел представить, как он это сделает. А потом развернулся и побежал вниз.

На голову падала не только труха. В плечо больно ударил камень, резко поднявшаяся из-под ноги доска заставила на мгновение ослепнуть от боли. Нога провалилась в пустоту. В мыслях оборвалось прощальное «Попал!». Что-то холодное вцепилось в запястье, а ноги еще продолжали бежать, уже ничего под собой не чувствуя.

— Успел!

Неподалеку стояла Хельга, смотрела на него. Волосы у нее были в опилках и пыли, по лбу словно грязной пятерней провели.

Никита с удивлением перевел взгляд на свои ноги в рваных кроссовках. Он стоял на земле. Эта земля не дрожала, не пыталась наклониться или перевернуться. Все было устойчиво. На земле перед собой он обнаружил книгу в черной обложке. Парень и девушка по-прежнему грустно смотрели друг на друга. Никиту слегка трясло от пережитого, но в остальном он был цел.

— Ты туда читать, что ли, полез? — Хельга тоже заметила книгу — очень странную для развалин вещь.

Вопрос был настолько нелеп, что Никита смог лишь кивнуть, а потом рассмеялся. Громко, нервно. Попытался закрыть рот — не получилось. Смех рвался наружу.

По тонким губам Хельги мазнула слабая улыбка.

— Бежим! — вдруг крикнула она, взглянув в сторону старых корпусов. — Скорее, пока они не пришли!

Пока Никита соображал, чего от него хотят, Хельга успела подхватить книгу, дернуть его за руку и хорошо взять с места. Она не бежала, а как будто летела над землей. У Никиты, наоборот, с ногами творилось что-то непонятное. Они стали тяжелыми и поначалу категорически отказывались двигаться. Казалось, что от каждого шага трясется земля и ноги вбиваются в эту землю по щиколотки, поэтому так тяжело их выдергивать и заставлять делать следующий шаг.

Но они все-таки бежали.

— Почему оно упало? — крикнул Никита, чувствуя, как бег вытрясает из него истерику. — Я ничего не делал. А оно взяло и упало. Я думал — прибьет!

— Старая была, — отозвалась Хельга. — Или потому что ты пришел.

— Я опять его видел! Это он уронил, да? На меня?

Хельга обернулась и несколько шагов пробежала, не глядя на дорогу:

— Значит, проклятие все-таки работает!

Они добрались до моста над речным порогом, свернули налево по берегу. Остановившись, Хельга рассмеялась:

— А быстро мы!

— Ага, — Никита кивнул, ничего не понимая. После пережитого хотелось лечь и закрыть глаза. — Что произошло?

— Там наверняка уже дядь Саша пришел, — радостно сообщила Хельга, не отвечая на вопрос. — Грохот такой!

— Грохот… — Никита с трудом перевел дыхание. — Там еще кто-то был…

— Ты уже всю книгу прочитал? — Хельга пропустила вопросы мимо ушей. — Так быстро? Я только утром сдала.

— Всю.

Воздух болезненно входил в легкие, скреб по горлу наждаком.

Надо же! А ведь он, Никита, там чуть не погиб! Кто же кричал? Может, Хельга?

— И как тебе?

О чем это она? Ах, о книге…

Никита нахмурился. Хельга вдруг хитро глянула на него и… поцеловала.

Губы ее опять были холодные.

Никита закашлялся. Не от поцелуя, нет — от того, что забыл вдохнуть.

Затрещали кусты. Раздалось громкое:

— Туда! Куда ты?

Хельга толкнула Никиту в кусты. От неожиданности он безвольно опрокинулся на спину. Хельга опустилась рядом, ладонью закрывая Никите рот.

На площадку перед мостом вылетел Илья на велосипеде. Резко ударил по тормозам, выворачивая руль. Велосипед упал, протащив седока до шлагбаума.

— Не туда! — выбежал следом Легыч.

— Он задел его хотя бы? — Илья запутался в раме, бестолково дергая ногами.

— Нет! Но они встретились!

— Черт! — Илья шарахнул кулаком по рулю, заставив железо тонко зазвенеть. — Куда она его повела? Куда?

Легыч смотрел по сторонам. Он даже в кусты посмотрел, но Никиту с Хельгой не увидел.

— Может, за станцию?

— Быстро!

Илья справился со своей техникой, снова устроился в седле. Нога несколько раз соскочила с педали. Илья чертыхнулся.

— Не переживай ты так, — уже с моста крикнул Легыч. — Все еще получится!

— Да пошел ты! — буркнул Илья.

Через мгновение оба скрылись.

Хельга убрала ладонь и осторожно выглянула. Поманила за собой.

— Чего это они? — прошептал Никита, окончательно теряясь в происходящем.

— Пошли, — торопила Хельга. — Быстрее!

И они пошли. Даже побежали. Вдоль реки, прижимаясь к кустам — Никита исцарапал руки, ветки постоянно дергали Хельгу за волосы, но она не замечала этого, повторяя «Скорее! Не отставай!».

А потом они оказались на дороге. И поначалу дорогу эту Никита не узнавал, но вот справа мелькнул знакомый холмик с дверью — недавнее место встречи с Пашей, а слева показалось «дерево желания» — так его назвал дядя Толя.

Вчера они долго шли по высокой траве, в которой, по словам дяди Толи, водилось много змей. И вдруг появилось странное дерево. Сосна. Тройная. Внизу единый, в двух метрах от земли ствол разделялся натрое: тонкие стволы закручивались, обнимая друг друга. Дядя Толя уверял, что если к дереву прижаться и загадать желание, то оно непременно сбудется. Никаких желаний, кроме как поскорее оказаться дома, у Никиты не было. Или он тогда про Хельгу подумал? Про поцелуй? Второе точно сбылось, а с первым все непонятно.

— И как тебе история? — Хельга покрутила перед собой книгой — оказывается, она всю дорогу держала ее в руке. Пара на черной обложке косилась друг на друга с неудовольствием.

Поговорить Никита, конечно, хотел о другом. О Илье с Легычем. Куда они так торопились? Чего хотели? Почему оказались здесь? Знали заранее? Кого искали? Его? Хельгу? Это они подстроили, чтобы на Никиту обрушилась старая конструкция?

— Непростая история, — уклончиво ответил он.

Так у них в классе отвечал Димка Щелоков, когда его вызывал историк. Въедливый Павел Петрович сыпал вопросами: «Итак, реформа церкви. В чем она заключалась?» «Это непростая история», — тянул время Димка. «Согласен, а если подробнее?» — «Вопрос сложный и требует всестороннего рассмотрения». — «А подробней?» — не сдавался учитель. — «Реформа церкви назрела». Пауза. «Так, хорошо. Переходи ближе к Лютеру», — не терял оптимизма Павел Петрович. «А вот с Лютером я не согласен, — вдруг с азартом выкрикивал Димка. — Да! А вы как думаете? В такое непростое время… Лилась кровь… А страдал кто?» «Кто?» — терялся в ответе ученика историк. «Крестьяне! — выдавал Щелоков. — А вы не согласны?» — Учитель щурился, прикидывая возможные варианты развития событий. «Почему же? — вступал он в дискуссию и тут же выдавал новое имя, чего Димка и добивался: — А тебе кто ближе? Может, Кальвин?» «В историческом плане мы не можем говорить о своих пристрастиях. Вот нравится вам Иван Грозный. И что? Тогда вы оправдываете все, что он сделал?» Такой разговор мог длиться пол-урока, пока Павел Петрович не уставал и не отпускал Димку с четверкой.

Хельга не была искушенной в спорах на исторические темы, поэтому сразу подхватила:

— Еще как! Они же не любили друг друга.

— Да? — Никита удивился, что книга оказалась о любви. Вот угораздило ее взять!

— Тристан был верен своему королю, он вез ему невесту… — чуть захлебываясь словами, заговорила Хельга. — Он за нее на турнире бился. Он бы ее ни за что не полюбил. Это все любовный напиток, который дала ведьма. Если бы они не ошиблись и не выпили его вместе…

— Тоже мне король! — фыркнул Никита. — Мог бы и сам на турнир за невестой пойти.

— Он не мог! Он король! — возмутилась Хельга. — А Тристан был верным другом. Он испугался, когда понял, что влюбился. И сразу уехал. Но это было проклятие. Поэтому он согласился умереть, чтобы проклятие снять.

Остановилась и очень внимательно посмотрела на Никиту.

— Вопрос сложный… — выдал тот заготовленную фразу.

Брови Хельги взлетели под челку:

— Думаешь?

Никита кивнул, хотя в эту секунду он вообще ни о чем не думал:

— Но это же правильно, когда один спасает другого!

Никита скосил глаза и заметил вдоль дороги спелую малину. Сорвал несколько ягод. Красный сок на пальцах смутил.

Хельга бежала, рассуждая о любви и предательстве, рассказывая, как страдал Тристан и как не могла ничего сделать Изольда. И какой был благородный король — в конце концов он их понял…

Голова у Никиты шла кругом. Ни одна девчонка с ним так не разговаривала, да и сам он никогда не думал на такие странные темы. Он ни за что бы не стал умирать из-за чужого человека.

Щучье озеро началось незаметно. Вчера с дядей они все шли и шли, и Никита никак не мог дождаться появления берега. А тут и получаса не прошло, как вот оно — плещется. Они проскочили несколько подходов к воде. Первые два были заняты рыбаками. Дальше стояла палатка. С грохотом юзом с пригорка скатилась «Нива», крутанулась, развозюкивая дорогу, и, буксуя, поползла наверх. Судя по изрытому косогору, тут любили собираться знатоки ухабов и ям.

Пришли.

Берег зарос травой, из воды торчали ушедшие под воду кусты. Дальний берег был покрыт лесом. Деревья красиво отражались в чистейшей воде. Казалось, подойди ближе к краю — увидишь дно. После бурой реки, которая, как говорил дядя Толя, вымывает где-то болотистый торфяник, поэтому такая грязная вода, озеро казалось волшебным. Сразу захотелось в него нырнуть.

— Давай купаться! — неестественно бодро предложила Хельга и потянула через голову свитер.

Глядя на нее, стало зябко. «Все-таки не май месяц», — как любит шутить его мама. Совсем не май, а вполне себе июль. Над огромным озером, над далекими лесистыми холмами тянулось туманное облако. Было пасмурно.

Никита стянул толстовку. Остался в футболке. Вроде ничего, жить можно. Хельга в купальнике — знала, что они пойдут на озеро? — уже стояла по колено в воде и, наклонившись, водила рукой, разгоняя мелкие волны. Налетел ветер, прогнал отражение деревьев. Заскрипело протянувшееся к воде дерево.

— А ты бы мог полюбить меня?

Хельга смотрела на Никиту через плечо. Улыбка у нее была жалкая — вот-вот заплачет.

Никита невероятным усилием сдержался, чтобы не ляпнуть: «Этот вопрос требует всестороннего рассмотрения».

Хельга ждала ответа. Никита молчал. Хельга отвернулась и пошла на глубину.

Никита потянул через голову футболку, и вдруг его накрыло — накатил страх. Он ударил по голове, холодом пополз между лопаток. Никита сдернул футболку и огляделся. Неужели Хозяин здесь?

Вода набежала на берег легкой волной — Хельга поплыла. Она делала короткие сильные гребки, высоко держа голову.

Никита стянул кроссовки. Оглядел извилистые берега. Озеро сверху, наверное, выглядело кляксой — неровные берега вычерчивали огромные зигзаги. «Языки» выводили к пологим местам, где можно было купаться. Слева все заросло травой и кустами. Дальше линия берега опять вдавалась в озеро. На оконечности «языка» торчал мшистый камень.

Никого. Легко плещется вода за уплывшей Хельгой.

Никита потащил с себя джинсы, но руки и ноги вдруг стали непослушными.

— Эй! — запрыгал на одной ноге Никита. — Подожди! Я сейчас! Аня! — Тревога шарахалась в душе. Что-то сейчас должно было произойти. Что? — Аня! Подожди! Я отвечу! Я знаю ответ! Да! Да!

Да, он, конечно, полюбит Хельгу, если ей этого хочется. Но что же не так?

Бросив джинсы на землю, он снова посмотрел на камень — и похолодел. Странно, что не увидел раньше — за камнем торчал крест.

«Походники в позапрошлом году стояли, парень у них утонул, — всколыхнулось в голове. — Ну так что? Бывает, что люди тонут».

— Эй!

Он поискал Хельгу. Где, где?! Взгляд метался. Ветер поднял рябь, стирая с озерной глади следы присутствия человека.

— Эй! Аня!

Никита бросился в воду:

— Аня!

Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать…

Хельги не было.

Глава VII

Монетка на удачу

— С дороги!

Илья мчался на велосипеде с явным желанием въехать в воду, но в последний момент спрыгнул. Еще не приземлившись, ухитрился сбросить кроссовки. Куртку расстегивал, стоя по колено в воде.

— Где?! — проорал так, что Никиту качнуло.

— Там!

Холод и жар мгновенно встретились в его груди, Никита кинулся в воду. Отбил колени о камни — было еще мелко, чтобы плыть. Но руки уже заработали, погребли. Он отплыл прилично, когда понял, что забыл про дыхание. Поднял голову. Рядом вынырнул Илья:

— Где?!

Никита крутанулся. На воде было непонятно, в какую сторону поплыла Хельга. На глаза опять попался камень, а за ним могила с крестом.

Он же не успел ей сказать! Чертов Хозяин! Почему Хельга, если он охотится за ним?! Ослеп?!

Нырнул раз-другой. Вода и правда оказалась прозрачной. Он хорошо видел плывущего Илью. Вынырнул. Вскинул себя повыше, вдохнул, пошел вперед головой.

Да, это была она. Тело странно висело в воде. Глаза открыты.

Илья оказался быстрее. Дернул ее за руку вверх.

Никита опять забыл про воздух. Вода колыхалась, взболтанная ногами. Снизу наступала озерная мгла. Из этой мглы показался Хозяин. Волосы у него были противно прилизаны, белое лицо запрокинуто, словно он искал кого-то на поверхности. У него была жертва, и он только что ее упустил.

Или не упустил?

Хозяин глянул на Никиту, и тот почувствовал, как холод хватает его за ноги, как немеют руки… Глаза Хозяина округлились. Он удивился? Почему?

Воздух в легких закончился. Никита заметался, путая, где верх, где низ.

Хотелось вдохнуть. Легкие наполнились раскаленными угольками. Они кололи, взрывались изнутри. В животе поселился огонь. Он сделал пару гребков. Показалось, что плывет не туда, что перед ним дно. Рванул обратно, но и тут не было просвета. В голове застучали молоточки, а тело стало невесомым, словно из него сразу ушла вся кровь. Никита последний раз дернулся, больно ударился пяткой о камни и разогнулся, выкидывая тело из воды.

Вдохнул. Этого показалось мало. Он хотел вдохнуть больше, но сначала надо было выдохнуть, отдать уже забранный воздух. Это сделать не получалось, словно он разучился дышать. Никита упал на спину, падением освобождая легкие. Вдохнул. По телу пробежала дрожь. Голове стало холодно, рук-ног не чувствовал, но потом все стало как обычно.

Никита встал и побрел к берегу. Воды здесь было по плечи.

На берегу Хельга уже пришла в себя. Она сидела, обхватив колени руками, на плечи ее была накинута толстовка Никиты.

— Я хотела как лучше! — вскрикнула она.

— Дура, — устало бросил Илья.

— Он ошибся! — Хельга подняла лицо, чтобы посмотреть на Илью, но тот отвернулся и повторил:

— Дура!

— Он стал ошибаться, — булькнула Хельга и закашлялась. — Полинка права. Он стал ошибаться! Мы тебя спасем!

— Эй! — позвал Никита. Ему сейчас было до того хорошо, что срочно захотелось этим «хорошо» с кем-нибудь поделиться. — Ты как?

Хельгу загородил велосипед. Илья склонился к ней:

— Вставай!

— Эй! — заторопился Никита.

— Близко к ней не подходи! — рявкнул Илья. Мокрые черные волосы прилипли к его щекам и лбу, он стал похож на инопланетянина. Взгляд бешеный. — Понял?! Убью! Ошибаются они тут!

— Психи! — с обидой крикнул Никита. — Сумасшедшие!

Илья усадил Хельгу на раму велосипеда. На земле остались затоптанные джинсы и футболка. Толстовка уехала.

— Психи, — бормотал Никита, натягивая мокрые штаны. — Сумасшедшие. — Футболкой он попытался обтереться, но она комкалась, вырывалась из руки. — Сумасшедшие! Все! Все сумасшедшие! Дурдом Тарлу!

В раздражении родился вопрос, как Илья их нашел. Они же разминулись! Выследить он не мог. А значит, Илья тоже, как и призрак, почуял, что они здесь. В него бы кол осиновый всадить.

Никите захотелось домой, в город, в родную комнату, где все понятно и привычно. В городе жизнь правильная и нормальная. А если и происходили какие-то непонятки, то быстро все объяснялось.

Одна кроссовка куда-то делась, и Никита ее долго искал. Нашлась в озере. Вылил воду, постучал о колено. Какой же он сейчас был злой! До горячих мурашек в кулаках. Хотелось ударить. Сильно. До костеломной боли. Боль убрала бы злобу.

Еще раз стукнул кроссовкой о колено и вдруг почувствовал, что ему все надоело. Домой! Завтра же уедет домой! И чего он не уехал сразу?! Зачем он вообще сюда прикатил?!

Никита шагал обратно с четким убеждением, что как только придет, начнет собирать вещи. Игры в покойников он больше терпеть не будет. Пускай местные сами разбираются со своими проклятиями и призраками. Они тут все, все сумасшедшие. Вчера около сосны надо было загадать, чтобы это Тарлу провалилось в тартарары.

Вдруг он понял, что солидарен с Хозяином: тоже теперь мечтает, чтобы округа полыхала и рушилась.

Злобы у него было столько и до того он был в нее погружен, что не сразу заметил, когда из-за кустов слева выступила темная фигура. Он успел разглядеть в ней Хозяина, заорал, поскользнулся и брякнулся в малинник.

Было больно попе, оцарапанным голым рукам, да еще в голове что-то сотряслось. Успел крикнуть: «Не подходи!» — и зажмурился.

Ничего не происходило. Боль медленно растеклась по телу, уходила, царапки зачесались. Открыл глаза.

На него с сомнением смотрел хмурый Паша.

— Ну что? — спросил он, протягивая руку.

И Никита сказал «что». Развернуто сказал, как просят отвечать на уроках географии. И даже в красках расписал, как глубоко стоит провалиться этому поселку.

Паша мрачно оглядел Никиту, зачем-то задержал взгляд на джинсах.

— Монета с тобой? — спросил хрипло.

— Монета тут ни при чем! — От крика Никита согрелся. Даже футболка высохла. — Это вы тут все ненормальные! Сами себе придумали игру, а теперь бегаете пугаете новеньких и сами пугаетесь.

Паша кивнул, повернулся и ушел в зеленя. Никита узнал знакомый холмик погреба. Это он хорошо успел на своей злости пройти. Еще немного — и большая дорога к поселку. А там собрать вещи и…

— Держи.

Паша открыл ладонь. С монетой.

Никита закатил глаза и повалился в кусты. Малиновые колючки радостно вцепились в него, треснула футболка. Вспомнилась обложка книжки. Там было что-то колючее… может, героев тоже в кусты бросали, когда плохо себя вели?

Никита ворочался в малине. Паша стоял, ждал.

— Возьми, и пусть будет при тебе. Ты же видел графа?

— Больше не увижу! Я уезжаю. — Никита полез на дорогу. Протянутой руки старательно не замечал.

— Увидишь. — Паша не отходил. — Его видят только те, кого он выбрал.

Чтобы встать, надо было либо обратно в кусты упасть, либо оттолкнуть Пашу, вставшего на пути. Никита тяжело вздохнул.

— Я уезжаю, — повторил он.

— А ту монету ты куда дел?

Никита опять полез из кустов. На этот раз Паша отошел.

— Выкинул… — Как же давно была вчерашняя ночь! В прошлом году. Прошептал: — Вы мне надоели.

— Этот год должен быть последним. — Паша опять протянул руку. Теперь Никита ее взял, с невероятным трудом выдернувшись из колючек.

— Меня угробите, дальше заживете спокойно? — буркнул он.

— Аэйтами все тут проклял на семьдесят три года.

— Почему на семьдесят три?

— Был уверен, что финны вернутся как раз к этому сроку.

— Так возвращаются уже!

— Они приезжают и уезжают. А надо, чтобы насовсем остались.

Ветер стал какой-то неприветливый. Дождь, что ли, опять будет?

Никита посмотрел по сторонам. Выдохнул.

— И что мне делать? — спросил он. — Сам советовал уезжать.

Паша качнул рукой, напоминая о подарке:

— Теперь уже поздно. Теперь не отпустит. Держаться надо.

— Тут фиг продержишься. — Никита стиснул кулаки. — На меня сегодня половина вашего комбината упала. И не сама! Там Илья был. И Хельга, которая Анька. Они все подстроили!

Паша слушал, кивал. Подтверждать не стал. Как не стал и защищать местных. Снова протянул монету:

— Возьми, я сказал! — Насильно ввинтил подарок в кулак. — О проклятиях местного Хозяина знали все. Священник попытался ему помешать. Провел в церкви службу. Тогда граф и его проклял. В первые три года дочери священника умерли.

Никита вздрогнул. Он уже сжился с мыслью, что они умерли старыми девами. Оказывается, Хельга все романтически переврала. Как и дядя Толя. Они постоянно врали. Нельзя им верить.

— Как будто проклятие такая простая штука!

Сколько они ни проклинали учителя физкультуры, садиста из садистов, никогда ничего с ним не происходило. А тут раз — и чуть ли не на век. Еще и люди мрут.

— Здесь же камень, — Паша топнул ногой. — Гранит. Первооснова. Гиперборея. Из него сама планета сделана.

— Бел-горюч камень Алатырь?

— Можно и так, — поморщился Паша. — На любом граните заклятие произнеси — сработает. А Хозяин, видать, еще и силой владел. Вроде бы его прабабка ведьмой была.

Ведьмой… Жила в избушке, варила зелья, а прислуживал ей филин. И десяток мышей.

Порыв ветра ударил в лицо, заставив зажмуриться. Никита почувствовал, что все-таки сильно оцарапался. Еще и мокрая кроссовка ногу натерла. А перед ним стоит здоровый такой мужик, стучит пяткой по земле и говорит о ведьмах.

Ну да… все так… Шаманы, бубны… Стоит найти любую каменюку, стукнуть по ней — и желание сбывается. Наверное, в местной школе все отличники.

В памяти вдруг вспыхнуло — озеро, берег, трава торчит из воды, какая-то коряга, кусты. Под ногами неудобные булыжники. Скользкие. И валун на берегу. Огромный. Словно специально сюда выбрался, чтобы следить. Чтобы топить.

В голове появился странный заговор, вроде никогда не знал их. «Океан-моря не обойти, бела Алатырь-камня не своротить, чада Божия не осудить, не опризорить ни колдуну, ни колдунье».

Тьфу, ерунда какая. А вот еще привиделось, что сидит мелкая в сапогах над ямкой, куда собиралась кротика закапывать, тычет в ямку пальцем и требует, чтобы Никита туда все свои беды, обиды и страхи прокричал: «Как начнешь кричать, слезы польются, так все и закончится».

— Держи монету при себе, — ворвался в мысли Никиты голос Паши. Никита замотал головой, чтобы прогнать наваждение. — Я еще тут покопаюсь. Он проклял на что-то, заклад оставил. Заклад этот надо найти. Я ищу. А монета пригодится. Он за тобой охотится. Его вещь сделает тебя своим. И он ошибется. Потеряет тебя. Если он совершит ошибку — тогда все: считай, ты спасся. Я кое-что выяснил. Финны свои дома побросали, им ничего забрать с собой не разрешили. Граф тоже чуть ли не пешком ушел. Вещи из усадьбы подрастащили. Сейчас они почти в каждом доме есть, их легко узнать. Граф большим собственником был. Все свои вещи отмечал. Вензель «А» и «Л». Лехтонен. Антти.

— Почему Антти? — Царапины чесались. Никита провел по руке раз, другой, цапанул успевшую подзажить ранку ногтем. — Там же как-то по-другому говорили. Ай… какой-то.

— Его тут все зовут Аэйтами, это «дух земли» по-фински. Потому что опасность от земли идет.

— Ага, — кивнул Никита и машинально лизнул кровоточащий палец. Хотя в душе у него было никакое не «ага», а полный кавардак.

— С монетой не расставайся, — повторил Паша. — А я тут покопаю еще. Потом найду тебя, если понадобится.

Он отступил с дороги ближе к погребу. Никита опять чесанул руку, почувствовал под пальцами неприятную влагу — из ранок сочилась кровь.

Монетку, наверное, тоже можно бросить в ту ямку, куда он прокричит свои беды. И засыпать. Сверху каблуком примять. Чтобы ничего уже не выбралось.

Интересно, расскажет ли Хельга Илье про поцелуй? Наверное, расскажет. И что будет потом? Ничего хорошего. Во-первых, он разозлится и побьет Никиту. А во-вторых, прибьет Хельгу, потому что они с ней не совпадают в действиях. Это же видно! Илья делает одно, а Хельга ему в пику наоборот. Если Илья приложил руку к тому, чтобы пандус завалился, то Хельга прибежала спасать Никиту. Или если не спасать, то болела она явно за него. Как же у них тут все запутано! Одно слово — Карелия!

— Привет! Я тебя жду!

Нет, Никита не испугался. Кажется, ему скоро станет все ровно, как горизонт. Он уже вошел в поселок, миновал Дом Трех Смертей, дошел до пожарища. А тут мелкая Полинка. Все в тех же сапогах, в той же кофте, лицо чумазое, но довольное.

— Опять кротик сдох? — устало спросил Никита.

День сегодня какой-то… длинный. Сначала обвал, потом озеро, теперь вот мелкая с очередной идеей.

Полинка тянула к нему руку, собираясь повести куда-то. Никита сильнее сжал кулаки в карманах.

— Нет. — Полинка выковыривала его руку из кармана. — Теперь все надежно. — Она настойчиво тащила его за расцарапанный локоть.

— Шли бы вы, мелкие, играть без меня, — прошипел Никита, задирая руки повыше. — Ты была на комбинате? Ты видела? Обвал специально устроили!

Полинка замерла. Что-то в глазах у нее промелькнуло. То ли упрямство, то ли злость.

— Ты не думай! Он сам упал! Сам! — вдруг заверещала она. — А тебе мы сейчас поможем. Верное средство! Идем!

— Надоели вы мне! Поняли? — рявкнул Никита. — Как прокляну вас тут всех на первой же каменюке, будете знать!

Никита заметил колонку с зеленой кружкой. Захотелось пить. По хорошему радиусу обошел Полинку, чтобы даже не думала хватать. Рычаг у колонки был приятно-холодный.

Убегался он сегодня. Пора домой.

Вода отдавала железом. Странно, что кружку еще не стащили… Или тут все свои… для своих и повесили…

— А Ромке золотых рыб подарили, — сообщила Полинка.

— Поздравляю. — Никита не представлял, кто из этой палаты умалишенных был Ромкой, и уточнять не собирался.

— Ты видел золотых рыбок?

Никита медленно вылил остатки воды и повесил кружку на крючок:

— В мультфильмах.

— Пойдем покажу. Тебе понравится.

Никита не шевельнулся. За кустами торчали горелые развалины барака. Третий день миновал, дожди лили, а угли все еще курились, что-то там пыталось тлеть.

Интересно, кастрюля все так и стоит на печке второго этажа? За деревьями было не видно.

— Полинка! Полинка! — взвыли за кустами, что-то там затрещало. Никита сразу представил, что это падает высокая печка.

Мелкой рядом уже не было.

Печка падает… На кого в этот раз?

Не выдержал, подошел ближе.

Мелкие в чем-то копались. Сидели на корточках около обгоревшей стены, гнилым зубом торчащей вверх. Даже не стены, а щербатых кривых бревен, бывших когда-то стеной.

— Шли бы вы оттуда! — крикнул Никита.

Ему показалась, что гнилой зуб качается.

— Смотри! — вскочил мелкий красный. На голове у него была неожиданная зеленая кепка.

Стена наклонилась сильнее. Кто-то как будто крикнул «Еще раз!».

— Уйдите, говорю! — махнул рукой Никита.

— Смотри!

Красный поднял руки. В ладонях он держал небольшой круглый аквариум.

— Смотри! — Красный поставил аквариум на землю, склонился.

Там плавала золотая рыбка. Большая и пузатая. Она лениво разворачивала свое круглое тело, дергала хвостом, который, казалось, вообще жил своей жизнью.

— Мне папка подарил, — с гордостью сообщил красный. Была у него какая-то любовь к рыбам. Вчера с селедкой носился, сегодня — с золотой рыбкой.

Никита заглянул в аквариум. Рыбка выпустила пузырик изо рта. Дернулась, вписываясь в поворот.

— А зачем вы ее сюда-то притащили?..

Договорить не успел. Мрачная обгоревшая стена стала падать. Балка задела высокую кладку печки, сбила кастрюлю. Падение кастрюли было феерично.

— Давай! — гаркнули рядом.

Никита успел обернуться, и в него тут же врезалась хорошо разбежавшаяся Полинка. Сильно толкнула. Он взмахнул руками и упал, обо что-то больно (в какой раз за сегодня!) ударившись спиной.

Стена рухнула, с противным хрустом погребая под собой аквариум. Сквозь щели брызнула вода. Над всем этим перепачканный в саже синий являл миру счастливую улыбку.

Зашелестело. Никита с трудом оторвал взгляд от синего, который только что зачем-то уронил на них стену.

Рыбка.

Она билась, изгибаясь на горелых досках.

— Не надо! — заорал красный, в ужасе закрывая лицо ладонями.

Но Никита уже подхватил рыбку. Она была холодная и скользкая. Отшвырнув ногой подвернувшуюся кастрюлю, побежал к колонке. Сорвал кружку, сбросил на эмалированное дно скользкое тело.

В воде рыба изобразила мертвое изумление — стояла на месте и быстро-быстро работала жабрами.

— Зря.

Никита чуть кружку не уронил.

Красный Ромка. Лицо недовольное.

— Вы тут все психи?! — рявкнул Никита. Эх, пнуть бы сейчас этого Ромку, да рыбка из кружки выпасть может…

— Ему мать все равно не разрешит, — вынырнула из кустов Полинка. — Выбросит.

— Не получилось, да? — радостно прыгал по лужам синий. За ним шла вторая мелкая.

Никита взвыл:

— Ненормальные! Вы! Вы… — Он хотел подобрать правильное злое слово. Не получалось.

— У него отец приходящий, мать никакие подарки не берет, — сообщила Полинка, и Никита, уже готовый вручить Ромке кружку, остановился.

— Ну и что? — выдохнул он.

— Все равно погибнет, — равнодушно объяснила Полинка.

— А стену зачем ломать?

Со стороны пожарища послышался шум — на грохот упавшей стены стали выходить люди.

— Чтоб вас этой же стеной! — зло бросил Никита. Больше сдерживаться не хотелось. Ух, с каким удовольствием он бы сейчас кому-нибудь врезал!

Вышел на дорогу. Куда идти в этом дурдоме? Где у них палата поспокойней?

— Это должно было сработать, — бежала за ним Полинка. Большие сапоги шлепали задниками. — Убивают как будто тебя, но вместо тебя — рыбу… Она же рыба, ее не жалко.

Рыбка выпустила изо рта пузырик.

— Все равно выкинут, — поддакнул красный Ромка, забегая с другой стороны.

Никита на мгновение зажмурился, пережидая приступ ярости. Крикнул:

— Отстаньте от меня! Жаль, что тебя вчера не прибили у магазина. Увижу, что снова бьют, подойду помочь.

— Подожди, подожди! — выбежала вперед мелкая подружка Полинки, чье имя еще ни разу не называли. — Ты просто не понимаешь!

— И понимать не хочу! Вы тут резвитесь? Так и резвитесь без меня!

— Нельзя без тебя, — притопнула подружка. — Ты же проклят.

— Да блин! Все вы тут башкой прокляты! — Никита больше не мог сдерживаться. Собирался уже кружкой запустить в это чумазое лицо, но вовремя вспомнил, что в кружке пассажир с хвостом, и остановился.

— Но мы же хотим тебе помочь!

— Аэйтами выбрал тебя, — доверительно зашептала Полинка, опираясь на Никиту как на стенку, чтобы привстать на мыски. — Но мы сделаем так, чтобы он ошибся. Наш метод верный. Он тебя ни за что не найдет! Если бы вчерашние похороны зачлись, то тебе не пришлось бы умирать. А Бэлка — это Анькина подруга — драться полезла, зачем я мешаю тебе умереть. Ты умрешь — впереди у них спокойный год. Если не ты, то он другого заберет.

Никита обнялся с кружкой. Ну и пускай забирает другого! Ему не жалко!

От всего этого стало холодно. Что он там собирался? Уехать? Считайте, он уже на пути домой.

— Ладно, уговорили, уеду я от вас!

— Никуда ты не уедешь, — буркнул Ромка. — Он не отпустит.

Где-то подобную угрозу он уже слышал. Ах да, Паша! Сначала все уезжать советовал, а потом стал искать защитные обереги.

— Не отпустит… Это мы посмотрим, — прошептал Никита. — Дальше что?

— Аэйтами нужно, чтобы кто-то умер. — Полинка заплакала. — Чтобы жертва была принесена. Иначе его проклятие перестанет действовать. Такое у нас каждый год происходит.

Что-то Никита плохо соображал, особенно после сегодняшнего купания и беготни по комбинату.

— Какая разница, кто за кого умрет! — Полинка грязным кулаком размазывала по щекам слезы, сбивалась с шага. — Крот тоже подошел бы. А Бэлка драться сразу начала. Еще и Илюха врезал. Они думали, ты из-за нас уедешь. Испугаешься и уедешь.

Никита зажмурился. Открыл глаза. Нет, перед ним все те же перепачканные сажей лица, все так же сурово сведенные брови. Они не шутят. Они это все на полном серьезе.

— А если не я, то кто должен умереть? — прошептал Никита.

— Не знаю, — соврала Полинка. Видно было, что врет. Слишком быстро ответила, еще и глаза отвела. Что-то у них тут свое творится, внутренняя игра, о которой не говорят.

Неужели это все-таки Илья подстроил падение пандуса?

— Теперь понятно, да, понятно? — с волнением выспрашивала мелкая.

Никита кивнул. Ничего он не понял. И главное — не было никаких доказательств, что все именно так, как рассказали. Вруны они тут отменные. До правды надо самому докапываться.

Он прибавил ходу. Ребята отстали. Полинка резво взяла в сторону, уводя за собой гвардию. А ведь эта мелочь опять что-нибудь придумает. Загонят с сотню комаров в одном месте да прихлопнут одним ударом. Грозу какую им на голову, чтобы дома сидели, носы на улицу не показывали! Чем они тут целыми днями занимаются? Рыбок выпасают?

Рыбок… Размеренный шаг не плескал воду в кружке. Никита нес ее ровно, как свои мысли.

Дошел до тракторов, пристроил кружку на высокий капот. Кошка заинтересованно взглянула на подношение. Никита погрозил пальцем, провел рукой по мятому подкрылку. На ладони осталась ржавчина — такого цвета на нем сегодня еще не было. Эта мысль взбодрила. Многого в его жизни еще не было!

Никита только вышел из-за коллекции тракторов, еще только стал искать глазами бюст Ленина, когда на крыльцо выскочил Илья. Застыл, держась за столбик, подпирающий крышу. Сделал шаг, но руку не отпускал, словно столбик его удерживал.

Никита встал около калитки. Кулаки спрятал в карманы, но плечи уже болели.

— Хорошо, что ты пришел, — спустился к калитке Илья.

Никита молчал. Илья дернул запор, давая воротине свободно открыться.

— Ты гад! — крикнул Никита и бросился на противника.

Он не умел драться и даже не представлял, как это делается. Поэтому зажмурился и стал колотить куда доставали руки. Получил болезненный удар в бок. Резануло в колене. Он согнулся, но снова рванулся вперед, собираясь хотя бы сбить соперника с ног.

— Дурак! Ты ничего не понял! — уклонился от удара Илья. Они оба врезались в забор, заставив его сильно покачнуться. Взвизгнула собака на цепи, зашлась лаем.

— И понимать не хочу! — Никита отбежал, готовясь к новой атаке.

— Дай сказать! — Илья перехватил его руки, и тогда Никита ударил головой. В глазах потемнело.

Через мгновение он сидел на земле. К синяку на скуле добавилась разбитая бровь.

— Говорю же — дурак! Ты чего так взвился-то? — склонился над ним Илья.

— Вы все хотите, чтобы я умер! Кто на меня пандус уронил? Кто в реке хотел утопить? Кто не дает мелким жертву принести?

— Чтоб тебя!

Нервный стал Никита. На крик сначала втянул голову в плечи и только потом обернулся. Кружка упала. Следом за ней метнулась светло-рыжая кошка.

Никита приподнялся, но понял, что все равно не успеет.

— Ты чего с кружками гуляешь? — Илья поднял посудину, заглянул в пустое нутро. Кошка с добычей скрылась под трактором.

— Да идите вы! — Никита завалился на бок. Все, теперь могут его убивать. — Надоели! Психи!

— Тут никто не виноват. Это судьба. Если выбор пал, то уже ничего не сделаешь. Они все пытаются, но это бесполезно.

— Мог предупредить! Вы же специально меня потащили на комбинат, чтобы я с Хозяином встретился!

Крикнул — и сразу вспомнил, что видел Хозяина еще раньше. На подъезде в поселок. Уже тогда Аэйтами все решил.

— Да он бы с тобой все равно встретился! Это же Аэйтами! Он своего не упустит.

— Все равно! — Злоба поставила Никиту на ноги.

— Это проклятие! От него никуда не деться.

— Так пандус ваша работа? — не хотел успокаиваться Никита.

— Повторить, что дурак? Это охота. Кто кого! Мы ничего сделать не можем!

— Отвалите вы от меня! Разбирайтесь сами! — Никита толкнул Илью, потому что злоба еще сидела в его кулаках. — Хельга у вас совсем с крышей распрощалась? Она могла утонуть!

Илья отступил, сплюнул:

— Хельга не права. Остановить это нельзя. Надо смириться. Мы тут все так живем. Надо попробовать переждать.

Ага, все! То-то Полинка с синяками. А вот не будет он ничего ждать! Когда это люди добровольно в гроб ложились?

— Приходи вечером! — в спину уходящему Никите крикнул Илья. — Поговорим! В прятки поиграем!

Не поворачиваясь, Никита раскинул руки, отметая от себя этот бессмысленный разговор.

— Кружку забери! — напомнил Илья.

— Сам заберешь, — прошептал Никита. Он уже придумал, что и когда сделает. Нужно было дойти до телефона. В Интернете на все есть ответы.

Глава VIII

Любовная записка с того света

Никита тяжело поднялся на крыльцо. Организм сообщил, что устал и больше ничего делать не может. Тугая дверь не открылась. Оставалось только упасть на ступеньки и закрыть глаза.

«Кто не спрятался, я не виноват».

Сел на ступеньки. Свесил руку, коснулся травы.

Вода. Вдоль дома тянулась ложбинка, в ней была вода. Никита заглянул в ближайший бак — пусто. Утром полный, днем дождь, вечером пусто.

Из-за дома показался дядя Толя:

— А! Наш гулена! Мы уже волноваться начали! Звоним — а телефон в комнате. На комбинате что-то рухнуло! Хорошо, никто не пострадал.

В руках у него был ковшик. Он им тряс, сбрасывая последние капли.

— Я там был, — прошептал Никита.

Взгляд приклеился к ковшику. Что можно поливать в политом дождем огороде?

— Ты? — изобразил на лице удивление дядя Толя. — Вот это новость! Не смей туда больше ходить! Видишь, падает там все!

При этом в голосе у него никакой тревоги не было.

— Зачем вы выливаете воду?

— На Бога надейся, а сам не плошай. Времена-то нынче какие!

— Какие? — Взгляд уперся в ковшик.

— Тревожные. Лучше обезопаситься.

— Вы знаете о проклятии?

— Это местный фольклор. Не бери в голову.

Никита молчал. Ковшик летал в воздухе — дядя Толя активно жестикулировал.

— Комбинат, где крыши обваливаются, тоже не брать? А сгоревший дом?

Дверь со вздохом распахнулась.

— Зайдите! — На пороге стояла баба Зина, губы недовольно поджаты. — Вас вся улица слышит!

— Зачем выливать воду? — не сдвинулся с места Никита.

— Быстро! — категорично заявила баба Зина и тут же подхватила: — Я не понимаю, где можно ходить весь день! Такой дождь! Где твоя куртка? Что за вид? Что потом скажет твоя мать? Куда ты пошел в обуви? Что у тебя с кроссовками? Завтра весь день будешь дома сидеть! И сейчас только попробуй на улицу сунуться! Запру!

Никита наступил на задник, стаскивая обувь. Что-то в кроссовке хрустнуло, и верх пошел отдельно от подошвы. Хотелось все рассказать — все-все, что происходит в этом дурацком поселке.

— Бегаете, бегаете… А чего бегаете? — ворчала баба Зина. — Вот куда ты ставишь свои грязные башмаки? Что у тебя с одеждой? Мать небось крутится, зарабатывает, а ты не ценишь… Да чтобы вы хоть что-то ценили… Вот Обидин — как вбил себе в голову, что финны вернутся и потребуют отчета, так и носится со всеми этими легендами. Комбинат ему сохрани! Да этот комбинат тут так чадил, что дышать было нечем. Сейчас хорошо, сейчас тихо. А он все не успокоится. Вот как не выбрали его двадцать лет назад председателем, так до сих пор и бесится. Вишь, проклятие у него на поселке! Люди мрут, дома горят. Задурил девчонкам головы. А какие тут проклятия-то? Дома деревянные, вот и горят. Из камня строить надо было!

— А вы тоже боитесь, что сгорит?

Баба Зина грохнула тарелками о стол:

— У любого пожара причина есть! Так просто не горит! — Она посмотрела в окно и замерла.

Никита проследил за ее взглядом. Ничего в окне не было. Сумерки. Кажется, опять дождь собирался.

В комнате Никита застыл перед подоконником. На мгновение показалось, что на него уставился Хозяин — прилизанные волосы, бледное лицо, холодные глаза… Но это оказался сам Никита — бледный, лохматый, взгляд… взгляд как взгляд…

Ну что? Игра в прятки продолжается! Что же у них получается? Проклятие есть? Что-то есть. Баба Зина уверяет, что в проклятие не верит, что все это выдумки какого-то Обидина, а сама каждый вечер поливает дом, чтобы он не загорелся. Не загорится — так сгниет.

Поежился, натянул на плечи одеяло.

У Хельги свои планы, как сделать так, чтобы Хозяин ошибся. Вот он попал — одни делают все, чтобы он умер, другие спасают. Услышала ли она, что он согласен в нее влюбиться?

Никита покраснел и скинул с себя одеяло.

Не то… Мелкие придумали замену, но старшие их за это побили. Почему? Ведь если бы замена сработала… Да та же самая сегодняшняя рыбка…

Хозяин, конечно, не слепой, никакой кротик в зачет не пойдет. Если ему нужна жертва, то это должна быть ЖЕРТВА. Илья это понимает, поэтому мешает мелким. Пусть лучше Никиту крышей прибьет, чем за него в речку прыгнет Хельга.

Он вспомнил, как пошатнулась деревянная конструкция, как посыпалась труха, как заохало, застонало. Могло само упасть, а могли и подтолкнуть…

Распахнулась дверь.

— Ты чего сидишь? — спросил дядя Толя. — Хватит мечтать! Мой руки, ужинай и ложись спать! Бабка права — не для того мы тебя пригласили, чтобы ты тут угрохался. С местными я поговорю, чтоб тебя не трогали. Иди есть.

— Иду, — буркнул Никита.

Как все сложно. Как запутанно. Не собирался он заменять себя кротиком. Этот способ не работал. Если уж ему суждено умереть… Интересно, кого они так защищают? Кто погибнет, если спасется Никита? Уж не Илья ли? Или Легыч? Хотел было подумать на мелких, но сразу отказался от этой мысли — все-таки маленьких обижать нельзя. Да вообще никому помирать не надо. Может, это все только розыгрыш? Злая шутка?

«Уф!» — Даже рукой по лбу провел — как от всех этих размышлений закипели мозги. Это же надо было так попасть!

Что там в окне? Ничего. Хоть здесь хорошо. Посчитаем, что получается. Увидел призрак на лестнице — это раз. Встретил его вечером на улице, бросил монету — это два. Когда падала крыша, вроде бы тоже кого-то увидел. Еще на озере — точно Хозяин был. Четыре.

Никита полез в карман — монета. Иностранные буквы, на обороте герб. Паша уверяет, что если у кого-то есть вещь Хозяина, то его не тронут. А местные твердят, что Хозяина видит только тот, кого он сам выбрал. Так что, монетка спасет?

Оглядел комнату. Кровать, обои, коврик на полу, шкаф — все это выглядит вполне современным. Дядя Толя с бабой Зиной сюда приехали лет двадцать назад, никаких вещей Хозяина у них быть не может.

Подсвечник на окне. Покрутил его в руках. Потом достал телефон. Мама в телеграмме: «Все норм?» Постучал аппаратом о ладонь. Вариантов ответа было много. «Держусь», — отозвался Никита. «Осталось всего ничего», — обрадовала мама. Ага, совсем ничего — победить мировое зло и спасти Землю.

В задумчивости проверил, что пишут одноклассники на его фотографии. Ничего не пишут. Ни одного коммента. Никто не понимает этих кастрюль, проволоки, прозрачных озер. Сидят там у себя в городе и ничего не понимают. Он здесь тоже — ничего.

Поискал про Тарлу, задал вопрос о проклятиях и призраках. Советовали разное, но все было не то. Зато он узнал, что заклад на бел-горюч камень Алатырь очень сильный. Из смешного откопал загад на избавление от невзгод. Для этого надо было идти в глухой лес, в одиноком месте выкопать ямку и выкрикнуть в нее все свои обиды и страхи. Потом закопать ямку и сразу уйти домой, не оглядываясь. И никогда не возвращаться.

— Не вернусь, — пообещал Никита, натягивая свитер и перекладывая монету в карман. С ногами ничего не поделаешь — кроссовки порвались, поэтому остался в шлепанцах. — Звать будете — не дозоветесь!

Делать все равно что-то было надо. И не сидя в доме, а на улице. Все решится там.

Когда дядя Толя зашел в комнату второй раз, он обнаружил распахнутое окно и упавший на пол подсвечник. На донышке подсвечника был выдавлен вензель «А» и «Л».

Никита перелез через забор, огляделся. Ночь, но в Карелии летняя ночь и не ночь вовсе, а нескончаемый вечер.

Постоял около кустов, прислушиваясь.

Днем поселок выглядел вымершим. Редкие бабушки шли из магазина. Рассекал настойчивый «Лендровер». Мелькали неуверенные фигуры. Но все это было неверным, словно идущие сомневались, стоило ли им вообще здесь находиться.

Сейчас улица была полна звуков и шорохов. Ходили. Негромко переговаривались. Проехал велосипед. Никита вжался в забор. Илья торопится отдать толстовку? Прошли, шушукаясь, девчонки. Кто-то пробежал, крикнул «Подожди!». Сумерки поглотили всколыхнувшуюся за криком тревогу. В ответ зашипели.

Кричать нельзя. Кричать опасно. Поселок вышел на улицу. Поселок ждал. Чего? У кого первого загорится? Или где вскрикнут, поняв, что проклятие настигло именно его? Вот вам и «все вместе», собрались и надеются, что пронесет.

Странно, что они отсюда не уезжают. Что их держит? Каждый год радуются, что в этот раз не они, что беда обошла стороной. И думают, что завтра так же повезет?

А они тут хорошие. Совсем не злые. Вон мелкие как стараются, спасти его хотят. Старшие их бьют, а они все равно. Рыбку притащили. Догадливые — придумали, как сделать. Он помешал вроде бы, а рыбку все равно сожрали. Интересно, это поможет? Конечно, нет.

По дороге, не таясь, шла высокая фигура. Шла, неся в себе ночь.

Вот и пятая встреча.

Аэйтами. Никита успел взглянуть — это по-фински «дух земли», «первооснова», «вещь в себе». Паша был прав.

«Вещь в себе» прошустрила мимо куста, где прятался Никита, и поплыла к выезду из поселка. На комбинате он уже побывал, разрушения изучил. Пошел проведать свою бывшую усадьбу? Полчаса, и он на месте.

А что от его жилища осталось? Ничего. Погреб и затянувшийся землей фундамент… Что ему там делать? Только если посидеть на холмике, погрустить. Но это и днем можно сделать. А сейчас он именно что шел, куда-то специально топал. Куда? На встречу с агентами? Заклад проверить?

Заклад… А что, если последить? Не он за Никитой, а Никита за ним. Еще ведь неизвестно, кто кого.

Вензель «А» и «Л», буквы, соединенные в круг, чуть накладываются друг на друга, словно танцуют. Такой вензель был на подсвечнике, он есть еще на десятке предметов. Где-то Никита его еще видел.

Зажмурился. Чуть не застонал от желания вспомнить. Ахнул. Ну конечно! Он его видел! Где жил священник. Дом Трех Смертей. Священник там жил, но принадлежал дом графу.

Никита выбрался из кустов. С трудом выбрался, потому что ветки не хотели его отпускать. Зацепились за крупную вязку свитера, попытались раздеть. Никита шевельнул плечом, возвращая свитер на место.

Шорохи и звуки исчезли. Поселок притих, ожидая решения Хозяина.

Монета крутанулась в пальцах. Чуть не выпала. Никита подавился воздухом. Сейчас он и эту монету потеряет, тогда его Хозяин сожрет.

«Там царь Кощей над златом чахнет…»

А чего, правда, он в этот дом таскается? Чахнуть. Но не над златом. А над закладом!

Бежать! Скорее! Сумерки эти противные. Самое коварное время суток. Когда светло — все видно, и это нормально. Когда темно — ничего не видно, и это тоже нормально. А в сумерках — то ли видно, то ли нет. Не разберешь: то, что видно, — это видно на самом деле или только кажется. Границы предметов размываются.

Никита чуть не налетел на кого-то. Этот кто-то ахнул и шарахнулся в деревья. Или не шарахнулся и все показалось?

Переждал, пока успокоится сердце. Может, они тут все родственники совам? Или летучим мышам? Те тоже ночью предпочитают летать.

Сгоревший дом. Угадал его по запаху — столько времени прошло, а все еще воняло. Где-то здесь должна быть колонка, но ее на фоне темных кустов не видно. Значит, дом близко. Вроде дядя Толя говорил, что там кто-то живет. Или не живет? Ванны и трубы остались с финских времен. Об этом знают, значит, внутрь заходили. Нет такого жилища, куда не залезут хорошие люди.

Дорога сама бросалась под ноги. Каждый шаг рождал ощущение, что земля вот-вот встанет стеной, это заставляло торопиться. Справа зашуршало. Кто-то шел рядом с ним, свернул — стало тихо. Никита выставил вперед кулак с монетой. Почувствовал себя глупо и выпрямился. В руках появился неприятный холод. Между кустами светлым пятном — розовое крыльцо.

Пришел.

Тропинку в сумерках не нашел, полез напрямик. Ветки трещали так, что слышно было, наверное, на другом конце поселка.

Темные окна отражали темноту. Никита обошел дом, потрогал теплый, еще не остывший после дня шершавый бок. Смахнул с влажной ладони чешуйки краски.

Он любил старые дома. Еще больше любил старые заброшенные дома. Самое приятное — угадывать их тайны. Здесь этих тайн было предостаточно.

Никита встал на приступок, потянулся к окну, железо подоконника жалобно скрипнуло. За окном таился все тот же сумрак. Когда предметы кажутся призрачными — то ли есть они, то ли их нет.

Никого нет.

Призрак девушки не появлялся. Не манил, не звал. Может, показалось в прошлый раз? И свет из окон, и музыка. И люстра. Большая яркая люстра со звенящими подвесками.

Звякнуло. Мелькнула фигура.

Никита сорвался с приступка.

Никого. Никита выдохнул. Знал он эти страхи. Сначала сами придумываем, потом сами же и пугаемся. Нет ничего.

Потрогал раму. Через дверь в такие дома не заходят. Тут надо либо окно найти открытое, либо через крышу лезть. Через крышу — это по дереву, а он в шлепанцах.

Толкнул раму. Держалась плотно. Как там сказал дядя Толя? Шпинга… шпанга… штанга… фигулька, что раму крепит, ее так просто снаружи не отожмешь.

Он еще раз обошел дом, проверяя окна. За каждым углом виделся призрак, но пока обходилось.

Закрыто.

Споткнулся, больно отбив палец. Ухватился за что-то, чтобы не упасть. Понаставили тут… лестниц.

Задрал голову. Деревянная лестница вела к чердаку.

Вот она — удача спелеолога!

Никита огляделся, хотя смотреть тут было не на что — сумерки, а под деревьями так настоящая ночь. Любопытство было сильнее страха. Если сейчас удастся разрешить эту загадку…

Чердак был закрыт на деревянный крутящийся запор. Закрыт с улицы — значит, по лестнице сегодня никто в дом не проникал. Никита потянул на себя дверь, отворил, и она вырвалась у него из пальцев, словно кто специально подтолкнул, привалилась к стене. Глухо ударило дерево о дерево. Никита замер. Вот теперь если кто-то еще был не в курсе, что в дом лезут, то можно вставать, хватать дубинки, звонить в полицию.

Мгновение постоял, слушая ответную тишину, и нырнул в темноту чердака. Вялый свет фонарика в телефоне запрыгал по углам и взметнувшейся пыли.

Странный это был чердак. Почти пустой. Одинокая стопка книг, сундук с распахнутой крышкой, из него комом вывалились пальто. Никита прижался к низкому стропилу, перевел дух. В доме ничего не двигалось. Он и правда был нежилой.

Темноту чердака рассеивал мягкий свет — шел он из люка вниз. Открытого. Либо его никогда не закрывали, либо ждут кого-то.

Никита спрятал телефон и сунул голову в лаз.

Когда мама ругала его за вечные исчезновения и любовь к диким местам, он оправдывался тем, что ничего с ним случиться не может.

«Побьют», — выдвигала аргументы мама.

«Да кому там бить? Все от шорохов шарахаются».

В худшем случае — поймает полиция. Поймает, но не съест. Отведут в отделение, позвонят маме.

Вот и сейчас — что произойдет? Ну, поймают… В груди неприятно скребануло. Тут другое. Тут если поймают… Решил не додумывать. Зачем? Вот когда поймают, тогда подумает. Если успеет.

Лестница с перильцами выглядела очень скрипучей, поэтому Никита не столько спустился по ней, сколько соскользнул, больше опираясь на руки, чем на ноги.

Мелькнула светлая тень. Женщина.

Никита вжался в стену.

По коридору мазнул свет. Этого только не хватало! Значит, он своим грохотом кого-то все же растревожил!

Выглянул.

Коридор темен и пуст. Направо-налево — двери комнат. Одна дверь приоткрыта. За ней виден свет.

— Я прошу тебя, пожалуйста! — с отчаянием произнес мужской голос.

— Я не могу, — выдохнул женский.

— Вы тут умрете! — грохнул мужской.

— Я не могу! — взмолился женский.

Никита снова выглянул. Говорили за приоткрытой дверью. Никита переложил монету в другую руку, чтобы вытереть вспотевшую ладонь о штаны. Жарко у них тут.

Стена, к которой он прислонился, дрогнула — дверь захлопнули.

— Ну и умирай! Умирай! Вы тут все умрете! Сгорите заживо! — рявкнули в коридоре. Раздались тяжелые чеканные шаги. Никита отшатнулся к лестнице. Почувствовал, что рядом кто-то стоит. И чуть не заорал.

— Помогите, — шепнул женский голос.

Кто-то в светлом стоял между ним и лестницей. Лицо — белое пятно. В панике Никита никак не мог заставить глаза смотреть в одну точку, все хотелось отвернуться или зажмуриться. А шаги сзади приближались.

— Возьмите! Все боятся, а вы, я смотрю, нет. Мы давно ждали — и вот пришли вы!

Белая рука в летящей легкой ткани протянулась к Никите, дала сложенный лист бумаги. Никита безвольно взял. Вяло подумал: «Чего сама-то не передала? Только что ж говорили».

Запрыгала, заскакала по полу выпавшая монета.

Монета!

Она зигзагом выкатилась в коридор, зацепилась за неровные доски пола, запрыгала, проскочила между черными ботинками стоящего за углом в коридоре человека, закрутилась на одном месте. Успокоилась.

Никита со всхлипом втянул воздух. Глаза приморозило к черным ботинкам. Идеально начищенным.

Надо было уже выдыхать, но воздух застрял. Он словно превратился в кирпич внутри легких.

Не чувствуя ни рук, ни ног, Никита прижал хрустнувший лист бумаги к груди и поднял глаза. Хозяин смотрел мимо него. Больше того — он Никиту не видел.

Никита обернулся. Около лестницы никого не было.

И тут раздался жуткий хохот. Стены дома дрогнули. В глаза ударил яркий свет.

Никита знал, откуда появится люстра. Успел заметить, как она с тысячью висюлек летит на него. Вроде бы даже успел увидеть раскрытый рот.

Люстра вспыхнула, ослепив. А потом и проглотив.

Глава IX

Проклятие Хозяина

Показывают дуракам фильмы ужасов, показывают, примеры дают, истории разжевывают — нет, не работает. Что бывает с компанией, если она отправится в заброшенную лесную избушку? Правильно — все умрут. Что бывает, если зайти к ведьме в гости, исключительно чаю попить? Через год найдут стол, уставленный чашками, покрытыми патиной высохшего чая.

Но что делать, если так хочется все-таки залезть туда, куда нельзя? Как что? Спасаться!

Оглушенный, Никита сидел на земле. Он все время отряхивался, чувствуя на себя осколки стекла. Но ничего не было. Ничего. Его просто вышвырнули из дома. Определили, что не свой, и выкинули.

— Ты был в доме?

Склонившуюся к нему Хельгу Никита принял за привидение и в первую секунду сильно испугался. Заорал бы, но в горле пересохло.

— Ты его видел? — допытывалась Хельга.

Никита встряхнул рукой, словно приводил в чувство градусник. Выдавил из себя хрипло:

— Ты что здесь делаешь?

Обернулся. В памяти была только люстра. Она на него набросилась, распахнула хрустальный рот, утыканный острым стеклом. Дальше была темнота. Его выкинули или он все же сам выскочил?

Окно перед ним было цело. И даже плотно закрыто.

— Жуть, скажи! — выдала Хельга.

Никита скривился. Если жуть, то чего она тогда около этого дома вертится? Порцию адреналина перед сном получает? Сама говорила, нельзя сюда ходить.

— А ты видела?

Хельга улыбнулась, кивнула, а потом отрицательно замотала головой:

— Это видят только те, которые… ну… которые… Поэтому ходить нельзя.

— Почему? — Вроде головой не ударялся, но состояние — ничего не понимает.

— Чтобы не стать теми, кто увидит.

Логично.

Одной ноге было колко. Отлично — шлепанец исчез. Поднялся. Переступил с ноги на ногу. Ну вообще красота. Теперь еще и хромает. Наклонился, разглядывая темноту, — обувка не находилась.

Да подавитесь!

Сбросил оставшийся шлепанец.

— …граф был влюблен в одну из дочерей священника, — шептала Хельга. Начало истории проскочило мимо Никиты. — Звал ее поехать с ним. Но она не оставила отца. В ярости граф проклял здесь все и уехал.

Никита поперхнулся воздухом. Сколько версий одной и той же истории! Прямо с ума сойти. Или он уже сошел? Может, сумасшествие заразно? Как бы это проверить? Ведь не грипп, внешне непонятно…

— Ты мне веришь? — прошептала она, делая стремительный шаг.

Произойди это вчера, Никита бы не шевельнулся. Но теперь он был ученый — отступил.

— Ты лучше классику в библиотеке бери, — буркнул он, отходя. — Лермонтова. А то читаешь всякую фигню…

— Приходи завтра на плотину, — уже в спину попросила Хельга. — В двенадцать.

— Отвали от меня!

Никита полез через кусты к дороге.

— Я буду ждать.

— Илью своего жди!

Он запутался. Совсем запутался и ничего не понимал. И от этого на душе становилось мутно. Наверное, впервые его жизнь перестала зависеть от него. Раньше как? Забрался в дом — твоя ответственность. Порвал джинсы, перепачкался или получил упавшим шкафом по голове — виноват только ты. Ругает мать, грозит отобрать кроссовки, чтобы не мог никуда пойти, — тоже твои дела. А тут? Кто во всем виноват? Никита? Так ведь нет. Он послушно таскает воду.

Надо было в этой истории кого-нибудь обвинить и непременно найти крайнего. Илья, Хельга, мелкие, дядя Толя… По всему выходило, что виноватых нет. Он приехал, они обрадовались. Ну и Хозяин тоже… обрадовался.

— Где ты был? — Дядя Толя встречал на крыльце. — И почему ты босиком?

В руке у дяди Толи ковшик. Никита зажмурился. Что-то он устал. Вообще от всего. Сколько можно? Опять поливают!

— Вы знаете о проклятии, иначе бы не поливали дом, — прошептал Никита, прислоняясь к перилам крыльца. — Вы знаете о проклятии и все равно меня пригласили. — Хоть один виноватый нашелся — уже хорошо. — Хотя всем приезжим грозит опасность. Сами мне рассказывали.

— Что у тебя за вид? — не смутился дядя Толя.

— И вот теперь меня хотят убить, люстра кусается, дом вышвыривает, местные топят.

Дядя Толя поджал губы. Никита подумал, что брякнул что-то не то. Пожалуй, надо было остановиться на «убить».

— Это фольклор, не больше! Поверь мне как историку. Нет ничего. Про Бабу-ягу ты тоже читал сказки, но в лес тем не менее ходишь. И молоко пьешь, не боясь превратиться в козленочка. И даже вон в понедельник из дома поехал, хотя есть примета, что в понедельник пускаться в путешествие нельзя. Мы тебя пригласили, потому что любим и хотим, чтобы ты отдохнул. Не в городе, а на природе. Бак и огород — это так: не хочешь — не делай. И уж извини, такие у нас порядки — запасаться водой. Не зачем-то, а чтобы было.

Не те слова. Плечи заломило от недовольства. Потому что все это было неправильно. Но правильные слова не находились. Вошел в дом. Оказывается, он здорово исколол подошвы — даже по ровному полу идти было больно.

— Никита, подожди! — Баба Зина сидела на кухне с прямой спиной. Губы поджаты. Кулак на столе собран. От напряжения побелели костяшки пальцев. — Это все Обидин, да? Он тебя в это втянул? В эти глупые ночные игры!

Никита пожал плечами. Он не понимал, кого все время обвиняет бабушка. Мифический Обидин уже виделся Барлогом с горящими глазами и длинной многохвостой плеткой. Вроде бы такие по поселку не бегали.

— Что за игры у вас, а? — настаивала баба Зина.

Никита пошевелил пальцами ног. Завтра спать будет до вечера. Никакая сила его с кровати не поднимет.

— Никита! Не темни! — вскрикнула бабушка. — Я отвечаю за тебя перед твоей матерью! Что у вас там происходит? Где твои ботинки? Что у тебя с лицом? Тебя били?

— Кроссовки порвались. — Про лицо лучше не рассказывать. Долго.

— Толя! — крикнула баба Зина в глубину комнат. — Да что вы меня мучаете! Найди ему сапоги!

Стукнула кулаком по столу. На этом разговор закончился.

Пораненные ноги гудели, голова была тяжелой, руки чесались — то ли от сегодняшних царапин, то ли от желания кому-то надавать по шее. По телу бегали противные мурашки, предвестники паники, но было не до них. Голову кружило от бесконечных мыслей. Вспомнил про отданную ему в доме бумажку, потянулся к карману, но движения не завершил — не было сил.

Он задремал, когда показалось, что за окном что-то затрещало. Неужели Илья лезет с разборками? Или Хельга напоминает про завтрашнюю встречу? Странные люди — весь мир давно пользуется телефонами и соцсетями, договориться о встрече ничего не стоит, а они все еще лазают в окна и бегают друг за другом. Сумасшедшие…

Но он во всех этих историях ни при чем. Совсем ни при чем. Приехал, отдохнул, уехал.

Уехал…

В позапрошлом году парень не уехал. Его, наверное, тоже предупреждали, чтобы он никуда не лез, чтобы держался остальных. И он, наверное, тоже не верил. Смеялся у костра с отцом, рыбу ловил. К нему приходили Илюха с Легычем. Интересно, видел ли он Хозяина?

Никита спустил ноги с кровати. Сна ни в одном глазу.

Вспомнилось, как в первый день Илюха нарезал круги на своем велосипеде. Он уже знал, что приедет новенький. Тот, кого выберет Хозяин. Весь поселок каждый год ждет спектакля. Ждет новеньких.

Опять треснуло. Точно, Илья. Хельга рассказала своему парню, что видела Никиту в Доме Трех Смертей, и он пришел выяснять отношения.

За окном стало как будто светлей.

Еще и фонариком светит, гад.

Никита приподнялся на руке.

За окном горело. Блики начинающегося пожара играли на затертом подсвечнике.

Хромая, Никита дошел до окна, щелкнул шпингалетами, взял подсвечник и кинул в огонь.

За дверью что-то упало, зашаркали шаги. Дверь распахнулась.

— Что ты тут роняешь? — На пороге стоял дядя Толя.

— Душно. — Никита лежал в кровати — все это ему приснилось.

— Спи, — не очень убедительно посоветовал дядя Толя. — Утро вечера мудренее.

Но Никита уже знал, что будет утром. Утром его будет ждать колонка, к которой он пойдет сразу после завтрака. И возле колонки его непременно встретят…

Мелкие. Всей компанией. Полинка с традиционным ведром. Последние капли падают из носика колонки, гоня волну к переполненным бортам. Мелкая сидит на корточках перед ведром и грязным пальцем пытается из него что-то выудить. Суровый Ромка стоит с синим приятелем. Оба серьезно смотрят в разные стороны. У Ромки на скуле красуется синяк. От этой фиолетовой красоты вверх идут царапины, словно Ромка проехал физиономией по асфальту. Вторая мелкая тоже сидит на корточках около ведра.

— Чего на этот раз? — как можно бодрее спросил Никита, хотя голос его дрогнул. Теперь от окружающих можно ждать чего угодно. Да хотя бы того, что Полинка одним мощным рывком запустит в него полное ведро.

Гвардия молчала. Полинка опустила в ведро всю руку. Мелкая подружка засопела. Пацаны продолжали изучать заборы в разных сторонах улицы.

— Кроты… Рыбы… На подходе бобры? — криво усмехнулся Никита, пристраивая ведро около колонки.

Полинка подняла голову, снизу вверх зло посмотрела на Никиту и вдруг резким движением опрокинула свое ведро ему на ноги.

— Дура, — сухо отозвался Ромка. — Он в сапогах.

Теперь все смотрели на сапоги Никиты, которые ему выдал дядя Толя. Неплохие сапоги, непромокаемые. Как оказалось.

— Раньше не мог сказать?! — вскочила на ноги Полинка.

— Да он вообще босиком ходит, — выдала мелкая подружка. — Ему все равно.

— Дура! — Полинка обрушила на нее свой кулак.

Дальше должна была произойти потасовка, потому что Ромка с приятелем придвинулись к разошедшейся Полинке, но около колонки появилась старшая девчонка. Длинные распущенные волосы. Та самая, что била Полинку около магазина. Как ее там… Аня-Маня. Нет, как-то по-другому.

— А ну, брызнули, — с презрением произнесла она.

Никита поднял свое ведро. Сам не понял зачем — на всякий случай. Вдруг отбиваться от кого придется.

Мелкая подружка первая сообразила, что надо бежать. На четвереньках выбралась из-за колонки и скрылась в кустах.

— Пошли, Колян, — позвал Ромка и тоже зашагал прочь. Сунув руки в карманы. Весь такой независимый.

Полинка с ненавистью смотрела на девчонку. Казалось, еще чуть — и она на нее бросится. Обратится в вампира и вопьется в горло. Было в ней что-то от оборотня.

— А тебе дополнительно сказать надо? — нависла девчонка над Полинкой.

— Дура, — выплюнула любимое ругательство Полинка и, не вставая с корточек, как говорили в школе — «гусиным шагом», отправилась за укатившимся ведром.

— Брысь отсюда! — притопнула девчонка.

— Не видишь, я воду набираю! — сообщила вернувшаяся Полинка, поставила ведро ровно, провела ладонью по испачканному краю. Часть земли обвалилась внутрь. Дернула вниз рычаг. От сильного напора воды ведро покачнулось. Полинка соскользнула с рычага.

— Я кому сказала! — уперла руки в бока девчонка. — Пошла отсюда!

Удар мыском — и ведро опять катится по земле. Никита переступил с ноги на ногу, пропуская поток воды. Хорошие сапоги, надежные.

— Бэлка! Не надо!

Девчонка с дурацким именем Бэлла (как сейчас выяснилось) наступала на Полинку. Та пятилась на корточках, так и не поднявшись на ноги. Потеряла равновесие, завалилась боком в лужу.

— Убирайся! — Бэлла коротко замахнулась. Полинка втянула голову в плечи. Удар получился глухой. Никита вздрогнул. Вспомнилось — была у них в классе какая-то Бэлла, дура полная. Может, имя накладывает отпечаток? Эта Бэлла ему совсем не нравилась. Вот как увидел, так сразу понял — не, скучная.

— Оставь ее!

— Пошла! — Бэлла пнула лежащую в грязи Полинку. Девчонка не сопротивлялась, только возила руками в жиже, словно искала что-то.

— Не ходи с ней! — закричала Полинка Никите. — Мы другое сделаем! Надежное. — Она вскинула руки вверх, кинула в Бэллу комком грязи. — Не ходи!

— А ну! — Бэлла разбежалась, занесла ногу, но Полинка извернулась, и удар прошел мимо. Бэлла чуть не упала, что разозлило ее еще сильнее. Она подхватила ведро. Полинка вскочила на ноги. Подпрыгнула, пропуская ведро под собой.

— Пакость мелкая! — выдохнула Бэлла.

— Не ходи! — уже от кустов крикнула Полинка. — У меня способ есть!

— Катись! — В ярости Бэлла вырвала ведро у Никиты, собираясь бросить. Но Полинка была далеко. Девушка шарахнула ведром о землю. Ведро покорно приняло удар, погнулось и вяло опрокинулось набок.

— Эй! Тормози! — запоздало кинулся на защиту собственности Никита.

— Ой, извини! — Бэлла резко сменила гнев на милость. Подхватила укатывающееся ведро, ловко развернула его немятым боком и подала Никите. Мгновение она улыбалась, глядя на него, а потом улыбка сползла с ее лица.

Никита никогда такого не видел. Вот стоит человек, тянет губы от радости. Очень даже такой приветливый человек. И вдруг сразу приветливость испаряется. В глазах появляется злоба. Сейчас кинется и начнет так же кулаком по голове стучать. И ведра гнуть.

— А ты здесь чего стоишь? — строго спросила Бэлла.

— Я за водой, — так же, как и Полинка, беспомощно отозвался Никита.

— Какая вода! Тебя Хельга ждет!

Никита покосился на ведро, на кусты. Полинки не было. Если она и собиралась прыгнуть…

— Бежим! — дернула Бэлла Никиту.

Ведро опять упало.

— Да иди ты! — вырвался Никита. — Бегайте сами!

Он поднял ведро, обтер ладонью бок, заглянул внутрь. Удар не только погнул ведро, но, кажется, еще и дно оторвал. Отлично! Водочерпием ему сегодня не быть.

— Какое «сами»! — возмутилась она. — Ты меня слышишь?

Никита ее не только слышал. Еще и видел. И то, что он видел, ему совсем не нравилось.

— Сумасшедшие вы все! — заорал он, отталкивая Бэллу. Ее волосы от резкого толчка взлетели, Никита в них чуть не запутался. — Психи! Ты чего устроила? Зачем Полинку била?

— Потому что она слов не понимает! — заорала Бэлла. — Она думает, что можно по-другому. — Девчонка попыталась схватить Никиту за руку. — Идем!

— Что «по-другому»? — снова отпихнул ее Никита.

— Она думает, обмен сработает! А вот и нет!

Бэлла утомилась орать, согнулась, уперев руки в колени. Опустила голову. Никите захотелось на эту голову надеть ведро, треснуть по нему для звона и пойти домой.

Не сделал. Кто б сомневался, что не сделает. Все-таки плохому его научила Мария Егоровна — девочек не всегда надо уважать и защищать.

Отставил ведро, чтобы не думать о плохом.

Бэлка смотрела на него и не понимала, почему он никуда не идет.

— Анька! — выдохнула она. — Она там что-то придумала, на плотине! Ее надо спасать! Прямо сейчас.

Никита огляделся. Никого. Вернее, кто-то где-то ходит. Какая-то бабка пропылила стороной. Хозяина нет. Прыгающей Аньки тоже. Кстати, через что она собирается прыгать?

— Зачем?

— Ты чего такой непонятливый? — рявкнула заметно отдохнувшая Бэлла. — Тебе же объясняли — он тебя выбрал. Потому что ты новенький. А она не хочет. Она считает, его можно обмануть!

Не «через что», а «откуда». Интересно.

Никита не шевелился. Руки-ноги стали холодные. Умом он понимал, что надо бежать на плотину. Который сейчас, кстати, час? Внутренний голос ему говорил, что здесь что-то не сходится.

Хозяин сто раз мог его убить, если бы хотел, — на комбинате в первый день уронить кирпич на голову, поточнее рассчитать траекторию падения пандуса, оба раза около Дома Трех Смертей устроить ему «ночь длинных ножей». Да и на озере ничего не стоило дернуть Никиту за ногу и немного подержать под водой. Короче, не очень он был уверен, что охотятся именно за ним.

Не то чтобы он успел подумать обо всем этом, но картинка сложилась. И тут же стерлась. Бэлла завизжала:

— Ты что стоишь?! Бежим!

Он испугался. Крика. Того, что все они тут придумывают непонятное.

И они побежали.

— Который час? — выдохнул Никита, когда они с Бэллой брали очередной поворот. Бэлла, как заправский ковбой, выхватила из кармана сотовый, развернула экраном к Никите. Половина одиннадцатого.

— Мы ж с ней на двенадцать договаривались! — крикнул он, поскальзываясь и пропуская Бэллу вперед. Сапоги — очень неудобная вещь для бега. Скользят.

Бэлла не ответила, только сильней заработала локтями. Они пролетели мимо дома с Лениным, вскарабкались на пригорок к бывшей липовой аллее. Никита споткнулся на железнодорожных путях. Уронил ведро.

Почему-то расставаться с ним было тяжело.

— Гони! — гнала вперед Бэлла. И Никита гнал.

Они скатились с холма, пробежали мост. Около ворот опять никого не было.

«Отлично!» — мелькнуло в голове. Хотя глубоко в душе Никита надеялся, что их кто-нибудь остановит. После вчерашнего тут должно стоять оцепление, должна быть натянута колючка и еще стоять рота пулеметчиков! Хорошо, пусть без пулеметчиков, достаточно сторожа с ружьем.

Не остановили. Они пересекли площадку, опять заскользили на повороте, нырнули в кусты и выбежали к плотине.

— Ах! — выдохнула Хельга, сидящая на столбе. — Ты пришел!

С колен скатилась книга. Сидящего у соседнего столба Илью Никита заметил не сразу. Если бы не Хозяин — мог и вообще не заметить. Черный истукан — как дополнительный столбик на плотине — был здесь. Клонился к Илье.

Хельга заметалась, словно ее застали за чем-то неправильным.

— Да подожди ты! — воскликнул Никита.

Илья поднял голову.

— Оглянись! — Никита показал на Хозяина. Илья кивнул.

А дальше… дальше Никита не понял, что произошло. Он еще немножко бежал к Хельге, а потом уже не бежал, а скользил, словно кто подножку поставил. Его перекинуло через низкую загородку и потянуло вниз. Увидел свои вытянутые руки, попытался смягчить удар, проехался пузом по мокрым камням, кувыркнулся, прикрывая локтями голову.

Все смешалось калейдоскопом.

Было больно.

Было мокро.

Вокруг вихрилась вода. Пытался вдохнуть. Барахтался. Ноги сначала стали неподъемно-тяжелыми, раскаленными, как угли. В голове путалось. Никак не получалось определить, где верх, а где низ. Руки пронизывали иголочки. Пару раз больно ударился спиной.

Дальше все было тоже под знаком «больно». И даже в какой-то момент «БОЛЬНО». Самое страшное — больно в легких, которые никак не могли впустить воздух.

Везде была вода.

Вода была в глазах, и Никита перевернулся, чтобы вылить ее. Закашлялся. Желудок скрутило, его вырвало. Потом он глубоко вдохнул и понял, что жив.

Руки и ноги мгновенно стали ледяными. Никита еще немного отполз по берегу. Уперся взглядом в чьи-то сапоги.

Какое-то время он тупо на них смотрел. Смущал цвет — голубой. Не черный. Разве Хозяин станет ходить в сапогах? Или станет? Человек богатый, а тут постоянно дожди. Ботинки промокли, вот он и…

Никитиным ногам стало как-то совсем холодно. Он пошевелил пальцами. Они чувствовали себя вольно. Их даже ветерок обдувал. Приятно.

Сапоги!

Никита сел, взглянул на свои ноги. Сапог не было. Носки были, а сапог нет. В воде остались.

Дурная мысль отобрать сапоги у Хозяина заставила обернуться.

Полинка. Перекидывает из руки в руку что-то небольшое, коричнево-непонятное.

— Поздравляю, — сообщила мелкая. — Ты умер.

И бросила в воду свой комок. Комок открылся, оказавшись большой лягушкой. Или жабой. Кто этих хладнокровных разберет.

Глава X

Гори-гори ярче!

Никита был городским человеком. Грела его всегда батарея, кипяток был только из электрического чайника, фарфоровые чашки мылись в посудомоечной машине. Что еще? А, да — хлеб жил в магазинах. Больше ему негде было обитать. Под ногами всегда было твердо. Потому что миром правил асфальт.

Здесь же миром правил хаос. Хаос был коллективный. Имя ему было — вечное сумасшествие.

Горел костер. Сучья трещали и плевались искрами, языки пламени грели. Если поднести руку — приятно. Оказывается, и так бывает.

Какое-то время Никита видел только свои руки. Грязные и в царапинах. Никита смотрел и не шевелился. Под ногами было мягко — это пружинили старые опилки. Мокрые от дождей.

— Короче, Аэйтами охотится конкретно за Илюхой, — как-то очень по-взрослому говорила Полинка. — Это еще в начале лета стало понятно. Но дом он сжечь не может — там Ленин. А финны Ленина уважают. Если бы не он, Финляндии бы не было.

Полинка шерудила палкой в костре, отчего во все стороны летели искры. Красиво. И тепло. Никита потянул на плечи толстовку. Переставил удобней пятки. Тепло. Хорошо. Других мыслей не надо.

— Все знают, что Илюхин дед отбил у Аэйтами невесту. Одну из дочерей священника. Они должны были с Аэйтами пожениться. Но кончилась война, и финнов прогнали. Хозяин звал невесту с собой, но пастор не отпустил. Сказал, что дочь умрет там, где родилась.

Четвертая версия. Отлично! Сколько еще сказок у них тут сочинили?

Хотелось спросить, откуда мелкая все это знает, но шевелиться было лень. От каждого движения по телу пробегали неприятные мурашки, как будто организм заранее сопротивлялся возможному холоду. Такому, что был в реке. Сейчас тепло, но холод может вернуться. Никиту опять бросят в воду. Поэтому лучше было замереть. Чувствовать тепло от костра, жмуриться, глубоко дышать. И даже улыбаться. А вопросы задавать — нет, не надо. Говорит себе человек и говорит.

— Финны ушли, сюда заселили народ со всей России. Илюхин дед тоже приехал. Он увидел дочку пастора и влюбился. Она согласилась выйти за него замуж. Но вскоре умерла. И другие ее сестры умерли. И пастор тоже.

Поумирали — ага, правильно, должны же были призраки откуда-то взяться. Поумирали, но далеко не ушли. Тут остались. Хранят семейную тайну. Так бывает. Бдят проклятие. Записочки друг другу пишут.

Записки! Кто-то передал ему в Доме Трех Смертей записку. Шевельнулся. Тело мгновенно отозвалось мурашками, дрожью. Мурашки ударили в мозг. Начав было движение — хотел дотянуться до висящих на ветке джинсов, — Никита снова вернулся в сложенное состояние: обхватил рукой подтянутые к подбородку колени, а нос уткнул в кружку с горячей водой. Кружка металлическая, помятая. Ее Полинка вытащила из кустов. А еще в кустах жила такая же помятая кастрюля. Тоже из тусклого металлического материала. Через ручки кастрюли была продета проволока.

Впервые такое видел. Он привык, что все окружающие его предметы более-менее новые. Дома если что-то надкалывалось или гнулось — сразу выбрасывалось. А тут, значит, хранилось и дальше использовалось.

Полинка посмотрела на шевельнувшегося Никиту, подождала — может, что скажет. Не дождалась, поэтому вновь начала тыкать палкой в костер — в огонь подбрасывались куски дерева от рухнувшего пандуса. Поправила кастрюлю, подвешенную к вполне качественной железной треноге.

Видно было, не первый раз здесь костер жгли. И не второй. И не третий. Кастрюлю кипятка Никита уже выпил. Вода была на удивление вкусная, даже как будто сладкая. Вот не думал, что простой кипяток может приносить столько удовольствия!

— А потом тут стали дома гореть. — Полинка задумалась над закипающей водой. — И первой сгорела усадьба Аэйтами. А в ней новый председатель — брат деда Ильи. Так каждый год: горит дом и кто-нибудь погибает. И только дом Илюхиного деда ничего не брало.

Она покопалась в костре палкой, словно хотела что-нибудь найти. Не нашла. Уставилась на Никиту. Никита покивал. Не брало так не брало. Бывает.

— Погоди… Так Обидины — это…

— Это Илья. Ну, семья его.

Стало немного обидно. Нет никакого Барлога с семихвостой плеткой.

Полинка уперла свою палку в землю, опустила подбородок на кулак:

— Бумажный комбинат стал разрастаться, народ новый приехал — вроде бы как нормально, что люди умирают. На это и внимания не обращали. А потом комбинат закрыли, народ уехал, смерти стали заметней.

Полинка замолчала. Никита опять кивнул.

Заметней… И это бывает. Никита читал, что в мире за минуту умирают больше ста человек, из них двое погибают в автокатастрофах. А рождаются двести младенцев. Никита тогда еще удивился: куда же такая толпа девается? Что-то там еще было про землетрясения. Их, кажется, две штуки за минуту происходит… Чего пугаться ежегодно умирающим в заброшенном поселке? Нормальное явление. Вот если бы не умирали…

Хмыкнул, представив целый поселок вечных зомби.

— Больше всего умирало людей в Доме Трех Смертей. Там три или четыре семьи жили. И каждый год — то девчонка в лесу заблудится, то с крыши кто навернется, то замерзнет кто зимой. Приезжие еще много помирали.

С приезжими всегда так — сначала приедут, потом помрут…

Никита прикрыл глаза. Было тепло и местами даже хорошо.

— А что дом? — спросил и сразу чихнул. Лучше бы и дальше молчал. Чихал потом минут пять.

— А ничего, — пожала плечами Полинка, кофта традиционно сползла на локти. — Его купил кто-то. Только пока не живет.

Никита еще раз чихнул, прогоняя по телу неприятный рой мурашек. Не живет, потому что знает — пока тут бродит Хозяин, кирдык ему в этом доме.

— Паша заклад ищет, — хрипло произнес Никита. — Говорит, что проклятие на заклад делалось. Заклад в Доме. Поэтому Хозяин там бродит.

Полинка вздохнула:

— Бродит… Он пока своего не добьется, будет ходить. А потом исчезнет. До следующего лета его никто не увидит.

Пришла очередь Никиты вздыхать. Веселая у них тут жизнь.

— В кипяток бы смородиновый лист, — вдруг сказала Полинка, глядя в пламя. — Но за ним идти далеко. Или малину.

Никита почесал локоть, сбрасывая с плеча толстовку. После «водных процедур» Полинка заставила его снять мокрое и отдала толстовку. Его родную любименькую толстовку. Слегка грязную, но вполне еще живую.

За локтем зачесалось плечо, а потом сразу напомнили о себе все вчерашние царапки. Никита сжал кулак. Стоп. Хватит. Вчера уже все расчесал.

Полинка решительно вогнала палку в огонь.

— Мы уже какой год волнуемся, что следующим будет Илья! Он же Обидин. Так во всех книжках написано. Про месть. Что она должна быть отложенной. На детях или внуках.

— Куда отложенной?

— Ты чего, Пушкина не читал?

Вопрос заставил Никиту замереть. Пушкин-то тут при чем?

— Мы в школе проходили. Эту… — Девчонка потерла кулаком лоб, оставляя на нем черные следы. — Как его… Ну, где вишню ели… а потом стрелялись.

— Черешню. — Никита внимательней посмотрел на мелкую. Они года два назад проходили «Повести Белкина», Никите было двенадцать. Мелкой сейчас гораздо меньше. Ей лет восемь. Или десять… Или здесь школа вундеркиндов? Сумасшедших вундеркиндов…

— Да не важно. Как там? «Дуэль»? Нет, не «Дуэль». А! «Выстрел». Герой хотел отомстить и специально ждал несколько лет, чтобы застать врага врасплох.

Никита закрыл глаза. Как же звали главного героя?.. странное имя… Сольфеджио… Сальери…

— Ну помнишь? — Полинка приняла Никитины закрытые глаза за попытку уйти в сон. — Они стрелялись, но гад этот ел черешню, и главный герой не стал стрелять…

Никита кивнул. Сколько же лет Полинке? Выглядит как будто еще в началке учится.

— Вот и тут так же! — радовалась мелкая. — Аэйтами дождался, когда все в Илюхиной семье станет хорошо, и решил сделать плохо. Ленин только его останавливает.

Конечно, Ленин такой. Он очень плохо на призраков действует. Как посмотрит на них своим фирменным прищуром, так они сразу врассыпную. В смысле рассыпаются в прах.

Никита вытянул ноги, пошевелил пальцами. Все, он почти согрелся. И джинсы, висящие на кустах, похоже, подсохли. И вода в кастрюле опять закипела. Все вкусно, все хорошо — жить бы да жить дальше тут, на бревнышке около костра.

— У нас все про Аэйтами знают. В год, когда умер дед Илюхи, лета вообще не было. Дождило. Кладбище размыло, дедову могилу затопило. Гробы вымыло. Его так и не нашли.

— И дед стал к вам являться? — фыркнул Никита. Нет, джинсы еще были мокрые, но лучше надеть такие, чем сидеть без всего.

Полинка шарахнула Никиту кулаком по плечу:

— Илюха мой брат!

Брат… А рассказывала так, словно и не брат вовсе. И не про Илюху он спросил, а про деда.

— Сводный, — уточнила Полинка. — Его отец на моей мамке женился. Мы раньше в Сортавале жили.

Никита с трудом натягивал на себя мокрые штаны и кивал. А чего не кивать? Все бывает в этом мире. Даже так бывает, что из красивой Сортавалы матери едут в сумасшедшее Тарлу и селятся в самом ненормальном доме. Где тебе как на заказ — призраки, проклятия и ежегодный костерок из соседских домов.

— Знаешь, как страшно было! Дед помер в прошлом году, а в этом Аэйтами стал вокруг дома ходить, Илюше на дороге попадаться. Он сам рассказывал. Поначалу очень пугался. А потом… потом…

Полинка всхлипнула. Резво у нее получалось — то была сурова, то дралась, то вот уже слезы на глазах.

— Что потом?

— Ты приехал, и Илюху словно подменили. Времени мало осталось!

— Почему мало?

— Так ведь полнолуние скоро! Последний срок!

Никита покивал. Конечно, он очень удачно приехал. Прямо в день раздачи слонов. Увидели его призраки, обрадовались — и давай готовить приправу, чтобы обед вкуснее был.

— Чего ты башкой мотаешь постоянно?! — взвилась Полинка. И прыгнула на него. Со сжатым кулаками. Нервные все: чуть что — драться. Никита пригнулся, принимая удары мелкой на спину. Хорошо она ему по ребрам врезала, жарко стало. — Мы с Ромкой все придумали, — верещала Полинка. — Вместо тебя пошла бы любая жертва. Колян щенка предлагал. У него породистый!

Про щенка Никита ничего сказать не мог. А лягушку, совершающую свой финальный кульбит над водой, запомнил. Только она не умерла. Чего ей от воды будет?

— Бэлка кричала, что мы только мешаем! — надрывалась мелкая. — А мы не мешали. Мы помогали. Я ведро специально на тебя вылила. Думала, промочишь ноги, домой пойдешь. А у тебя сапоги. Если бы кроссовки… В мокрых кроссовках по улице не походишь.

Выдохлась, опустила руки. Уставилась на Никиту, ожидая поддержки. Поддержки Никита не оказал, потому что не был уверен, что Полина его именно спасала, а не гробила.

— А чего вы сразу-то не сказали? Зачем все эти прятки, игры в похороны? Объяснили бы с самого начала, я бы вам помог.

— Никто не знал, что ты такой… — Полинка лукаво ухмыльнулась, — хороший. Ты бы мог все испортить.

Никита зажмурился. Ему как раз этого сейчас и не хватало — услышать, что он хороший! Такой хороший, что утопить его — самое милое дело.

— Ты бы не утонул. Тут мелко, — заверила его Полинка.

— Это мне просто повезло! Не утонул, так убился бы!

— Ты думаешь, он специально это делает?! — завопила Полинка. — Его заставили.

— Ну конечно! Шкуру свою спасает!

— Какой-то ты непонятливый. — Полинка скорчила недовольную мину. — Хозяин придумал, как отомстить — он сначала зачаровал Илюху, потом Бэлку, сейчас к Легычу подбирается. Они для него жертву принесут — тебя. А Хельга… она так не хочет.

— А на нее-то почему не подействовало?

— Влюблена потому что.

Никита не ожидал, что так покраснеет. С головы до ног его обдало жаром, лицу стало горячо. Даже уши загорелись. Пришлось прятать лицо в сгиб локтя, делая вид, что чешет лоб. «А ты бы мог полюбить меня?» Вот наивный-то! Еще кричал что-то в ответ. Сильнее вжался в локоть. Кретин! А как она его поцеловала? Еще ноги потом не шли. Размечтался! А это она… с какими-то своими мыслями сделала.

— Ты чего? — удивилась Полинка. — Комар укусил?

— А ты? — нарочито грубо спросил Никита. — Тебе-то что в этой истории?

— Илья мой брат. Я не хочу, чтобы он слушался Хозяина. Илюха тогда страшный становится. Сам не свой. И взгляд еще такой… не его.

Никита кивнул. Эк у них все сложно-то. Кстати о сложностях.

— У меня тут кое-что есть, — Никита полез в карман.

— Что? — вытянулась Полинка.

Она опять мгновенно сменила настроение. Секунду назад кричала, сейчас в глазах любопытство, через секунду рыдать будет. Как же с девчонками тяжело!

Бумага расползлась. Еще можно было прочитать значки, но все это больше походило на фиолетовую кашу.

— Что это?

— Из того дома, — раздраженно отозвался Никита. Надоело, что его постоянно пугают и ни о чем не предупреждают. Прямо не люди, а вурдалаки чистой воды! — Тетка шла по коридору, отдала записку. Просила передать.

— Кому?

Никита посмотрел по сторонам. Кому? Ясно кому. Тут один адресат. Его проклинают, его боятся, его, может быть, даже любят. Вернее, любили… когда-то.

— Эх ты!

Полинка сгребла остатки записки, попыталась разгладить. Бумага расползалась под ее пальцами.

— Это же дочь пастора писала! Мы бы могли все узнать.

Никите было плевать, что там семьдесят лет назад один покойник писал другому покойнику. Хотят переписываться — пускай «Почтой России» пользуются. Самая надежная связь!

— Дальше-то что делать будем? — спросил он.

Полинка присела, пытаясь разложить на коленях бумажный комок. Забормотала под нос:

— Ав… нет… Ар… или Аб…

— Там не по-русски, — предупредил Никита.

— Это финский, — вскинулась Полинка. — Его здесь многие знают.

Никита пожал плечами — знают так знают.

— Слушай, может, твоего брата можно как-то по-другому расколдовать? Может, его по голове чем тяжелым стукнуть?

Ответить Полинка не успела. Кусты за ее спиной подозрительно зашевелились, затрещали. Никита напрягся — опять начинается!

Но к костру вывалился Колян в синей куртке. Тащил тяжелое — топал спиной вперед, спина была согнута и напряжена. Помогал ему Ромка. Неудобное тащили. Громоздкое. Ромка отдувался. Кепка съехала набок.

Никита закашлялся — они тащили гроб! Через мгновение с облегчением выдохнул. Шкаф. Хотя от этих деятелей всего можно было ожидать. И гроба, и маленького оркестра с похоронной музыкой. Чистые партизаны! Сами все придумали, сами все разыграли!

— Вы чего? — Полинка кинула так и не прочитанные ошметки записки в кусты и вытерла руку о штанину. — Вы чего приволокли? Совсем, что ли? Вы чем думали? Вас же все видели! Мозгов нет?!

С последним утверждением Никита спорить не стал. Он выбил о колено вывернутые носки. Мокрые. С трудом натягивались на холодные ноги. Как там любит говорить мама? «Надень носки! Не ходи босиком!» Он не будет ходить босиком. Мама сейчас была бы довольна.

— Это вещь! — оправдывался Ромка. — На помойке нашли! Как гроб!

Никита хмыкнул. Угадал — гроб.

— Мы его положим туда, и все будет взаправду. Как помер.

— Дурак! Дурак! Дурак! — с кулаками накинулась на Ромку Полинка. Удары сыпались на подставленную спину. Пару раз прилетело по голове, получилось звонко.

— Ты ничего не понимаешь! — напрыгнул на Полинку Колян. Он врезался в нее руками, сшибая с ног. — Аэйтами все видит! Нужно завершить дело! Там же все на плотине бегают! Уверены, что утонул. Илюха плачет. А прятать где? Нормально, что в гробу. Тьфу, в шкафу!

Никита встал, встряхнул ногами, прислушиваясь к себе. Состояние, конечно, забавное. Словно до сих пор в воде болтается. В спине каждый шаг отдает болью, саднит разбитое колено, плечо лучше не трогать, в голове странный звон, будто там поселилась стая дятлов с бубнами. Но жить можно. Руки-ноги слушаются. Голова скоро пройдет. Что еще? Босиком? Покойники приблизительно так и являются перед народом.

Мелкие продолжали мутузить друг друга. Никита обошел их. Заглянул в шкаф. Нормальный такой. Для одежды. Дверца на одной петле. Внутри пятна, словно там уже пожила кошка. Задняя стенка слегка продавлена. Если бросить одеяло, вполне можно в этом шкафу поспать день-другой. А то и всю жизнь. Никто ведь еще не жил в шкафу. А он бы попробовал. В этом дурдоме он где угодно продержится. Вообще, спасая Землю, надо быть готовым ко всему.

— Ты куда? Постой! — запоздало крикнул Ромка.

— Это все из-за тебя! — Судя по звуку, Полинка опять припечатала незадачливого товарища по голове.

— Я-то тут при чем? Хорошая идея! — слабо защищался мелкий Ромка.

— Погодите! — подал голос Колян. — Чего вы? Он уходит!

Никита уходил.

Ничего объяснять мелким не стоит. Они, конечно, молодцы — спасают Илью, спасают Никиту, спасают Хельгу. Всех спасают. Как могут, так и спасают. Команда спасателей, блин.

Никита шел и накручивал сам себя. До того накрутил, что забыл о своем босом существовании. Так и шлепал по камням, сучьям, по колючим деревяшкам, по грязи. Приятно было идти по асфальту. Ровно. Хотя пятка уже прорвалась, и по камешкам уже стало колюче.

— Чего там? — выглянул из будки сторож. Был это тот самый серьезный дядька, что встретил Никиту в первый день и посоветовал не озоровать.

— Да на плотине кто-то утоп, — буркнул, не останавливаясь, Никита.

— Елки зеленые! — ахнул охранник, занося руку к затылку. — Добрался-таки до парня!

Отлично — все всё знают.

— А ты чего босой? — запоздало крикнул охранник.

— Так его сапогами били, чтобы не всплыл.

— Что?!

Никита от ворот повернул направо, к железнодорожному переезду. Раз жизнь новая, то и дорога новая. Тем более напрямки через заброшенный парк с липовой аллеей мог пройти кто-нибудь, кого Никита сейчас видеть не хотел.

Дорога широким полукругом захватывала начало поселка. Деревянные домики нехотя начинали свой отсчет, держась на большом расстоянии друг от друга, упирались в высокий переезд. Пятый дом был заброшен. Давно заброшен — крыша провалилась, подход к двери зарос иван-чаем.

Никита остановился.

Это был сарай или магазин. В дверном проеме виднелась традиционная разруха. Не выдержал, зашел. Когда это он мимо разрушенного дома проходил! Маленькое узкое окошко сохранило стекло. Полочка с двумя пустыми бутылками из-под газировки. Упавшие лавки, шкаф. Деревянная лежанка. Корешком вверх лежала распахнутая веером бухгалтерская книга. Хорошие такие страницы, старые, шуршащие.

Чистые…

Послышался шорох. Сейчас начнется — да ты кто, да зачем сюда залез, да жизнь тебе не дорога, да положь что взял.

На лице Аэйтами было презрение. Его взгляд толкнул в грудь. Никита обрушился на доски — что-то стало ломаться то ли в спине, то ли в досках. На пустой как будто доске неожиданно оказалась банка. От удара она взлетела. В нос ударил резкий запах. Часть жидкости пролилась на толстовку и руки. Запах оказался… тревожный.

Аэйтами смотрел.

— Вы что?! — не выдержал Никита, пытаясь выдернуть себя из плена досок. — Что?!

Аэйтами запрокинул голову, словно вдохнул.

— Вы что?! — бился Никита.

— У тебя не осталось времени! — рокотнул призрак.

— Это не я! Я не виноват!

— Никто поначалу не виноват. Просто приходит и просто живет! А потом оказывается чужим! Проклятым! Врагом!

Перед глазами скакнули языки пламени. Стало жарко.

Откуда тут огонь? В голове взорвалась догадка. Жидкость в банке! Это был бензин!

Никита задергался. Горючая жидкость пролилась и на него, если тут что загорится, он мгновенно вспыхнет.

— Будет больно, — вкрадчиво произнес призрак. — Будет очень БОЛЬНО!

Такого страха Никита еще не испытывал. До этого все были шуточки и разговоры. Лягушки, кротики, рыбки, купания в озере. Теперь вокруг него полыхал пожар.

Он бился, рвался, орал. Исполосовал толстовку, расцарапал руку. Отбитых ног не чувствовал. Дотянул себя до подоконника, вывалился в окно. Колыхнулся над головой потревоженный иван-чай.

Раскинулся, понимая, что освободился. Когда трава перестала шуршать, прислушался. Чирикали птички. Ехала машина. Шумело… то ли река, то ли поезд шел. Еще были шаги. Все. Потом тихо.

Опять обманул. Вот черт! Обманул! Зачем? Чтобы Никита не расслаблялся? Да он и так весь на подрыве. Или надеется, что Никита помрет от испуга? А вот фиг ему и сбоку бантик! Сами помирайте!

Глава XI

Отпустить и забыть

Он плакал и кричал, а потом устал. Лежал в сочном иван-чае, глядел, как качаются розовые головки цветов, как идут по небу тяжелые облака. Странно, но он здесь еще ни разу не видел солнца. Заколдованное место какое-то.

А может, оно и правда заколдовано? Для всех неродное. Финнов выгнали, и та земля, что когда-то была их, теперь чужая. И призрак ходит чужой. Только дом ему и достался. И местные тут — сплошные обиженные, то есть Обидины, — не местные вовсе, во всем мире тоже чужие. Вот и приходится им себя защищать. Выгонять всех. Всех, кто приехал.

«Приезжие в палатках около озера стояли…»

«Крышей приезжего убило…»

Никита сел. Оглянулся на развалины сарая. Подбитое окно смотрело на него недобро.

Бежать! Прямо сейчас. Пока не поздно. Пока день.

Но бежать не получилось. Босиком не побежишь. Если ты до этого босиком особенно и не ходил никогда.

Он брел по поселку, и ему казалось, что вокруг иная реальность. Поселок — это один мир, а он — отдельно от него. Словно воздух приподнял его над землей и решил так немного подержать.

Странно было видеть те же дворы, те же дома, тех же кошек. Потому что жизнь изменилась. Совсем. Его жизнь. А тут все по-старому. Вот и Ленин смотрит с клумбы с мудрым прищуром. Уж он-то знает, что делать…

Через огород мимо Ленина идет человек. На мгновение Никита пугается, что это Илья.

Ошибся. Это взрослый. Спину сутулит.

А там за поворотом начальная школа и библиотека. Книгу он потерял. И правильно сделал. Не хочет он больше здесь ничего читать. Домой поедет. Вот только обуется…

— Это Обидины! Это все они! — трясла кулачком баба Зина, бежала за чайником, лила в таз обжигающий кипяток. Дядя Толя приварился к стулу, сидел не шевелясь. Никита шипел, вытаскивал вареные красные ноги из воды. Но под тяжелым взглядом бабы Зины опускал их обратно. В воде ногам было приятно. Ссадинки и порезы не чувствовались. — Все из-за них, охламонов. Первые лезут и первые же предают. Не смей никуда больше ходить! В комнате сиди. А в этот проклятый дом и не суйся! Ты меня понял?

Он? Понял? Да ничего он не понял!

Откинулся на спинку стула. Кухня была небольшой. Стол переходил в подоконник. Слева напирал боками старинный буфет, тяжелые дверцы с толстыми стеклами. По резным деревянным столбикам спускались гроздья винограда, сверху сидели птички. В буфете стояли тарелки, чашки, банка с приборами, лежал пакет с сушками. От края буфета в угол тянулась паутина, под потолком вяло покачивалась грязно-желтая клейкая лента с останками мух. Сверху буфета, за птичками, косо стояло несколько книг. Три еще держались, остальные завалились набок. Одна задела верхний бордюрчик буфета и жалко приоткрыла обложку.

Никита смотрел на паутину, на качающуюся ленту, на книги. Сначала буквы не читались и он мазал по ним взглядом, пока не зацепился за две точки.

Сел ровнее. Это были финские книги. Полина говорила, что здесь многие знают финский — граница рядом, можно в гости хоть каждый день ездить. Или ходить. Финские… а он вот финского не знает… И знать не хочет.

Чуть не навернулся из таза — забыл, что ноги еще в воде. Босиком прошлепал до буфета. Книги были пыльные. Грязь собиралась в жирные комочки.

— Ну куда, куда тебя опять несет?! — всплеснула руками баба Зина. — Все матери расскажу, все! Да что же это за дети такие! Никого не слушаются! Любишь вас, любишь…

— И мы любим, — буркнул Никита, уходя к себе в комнату.

Времени мало, а мыслей в голове ни одной. Надо было с кем-то посоветоваться.

Нашел чистые носки, сменил джинсы и рубашку. Кроссовки… Глянул в окно. Был все тот же бесконечный день. На столе мигал зеленым огоньком сотовый — пропущенный звонок.

Мама.

— Алло! Мама! — крикнул в трубку Никита.

— Сын! Ты жив?

От неожиданного прямого вопроса Никиту передернуло.

— Пока да, — ответил уклончиво. — Мама, а вот скажи: что делать, если тебя хотят убить? Не меня, конечно, а вообще.

Мама помолчала. Опыт с чужим желанием убить не у всех такой большой, как у Никиты.

— Парень или девушка? Если девушка, то с ней лучше поговорить.

Никита нахмурился. Это была мамина теория — всегда со всеми все обсуждать. Тогда и ссор не будет.

— А если парень?

— Поговори с его приятелем. Тот больше знает.

— А если это столетний призрак?

Мама опять помолчала.

Мимо окна проехал Илья на велосипеде. Вернулся. Постоял за кустами. Никита присел. Никто не знает, что он вернулся. Они будут искать. И пока не нашли… Пока не нашли, его вроде бы и правда нет.

— Солью его посыпь. Призраки соли не любят. А еще железа. Если на могилу призрака железный штырь положить, он из нее выйти не сможет.

— Ма-а-ам… — простонал Никита.

— А вот еще средство есть. Если выкопать покойника, ну, того, чей дух буянит, и кости сжечь, а потом пепел в полнолуние развеять — все, угомонится. Сегодня как раз полнолуние.

— Ага, спасибо. — И почему мамы бывают такими несерьезными?

— Что «спасибо»?

— Что сказала. — Никита разозлился. Он помирает, а маме все шуточки. — Пойду на кладбище, кости выкапывать.

— И черную кошку не забудь.

— Это еще зачем?

— Верный рецепт от Тома Сойера. Он на кладбище труп черной кошки брал. Бородавки выводил.

— Мама! — крикнул — и сам заткнул себе рот, потому что в окне заметно потемнело: кто-то подошел с той стороны и заглянул в комнату. Никита отполз в простенок.

— Ты чего там? — звала мама. — Никита! Эй! Алло! — Ее голос из веселого стал тревожным.

— Я все понял, — прошептал Никита.

Приподнялся к окну. Легыч. Заколдованный. Стоит спиной. Смотрит в сторону.

Стукнули в стекло. С улицы зашумели — баба Зина гнала непрошеных гостей.

Никита поднял голову — над ним на подоконнике стоял подсвечник с воткнутой свечкой. И свеча эта горела.

Шумели в доме. Гудел бас дяди Толи. А они-то знали, что все так получится? Никита хотел надеяться, что нет. Родственники все же.

Видимо, дядя Толя кого-то не пустил. Хлопнула входная дверь.

Вот и сбежал Никита, вот и спрятался. Его сейчас со всех сторон окружат — и никуда уже не денешься.

Затушил свечу. И сразу за окном захрустели кусты.

Хельга. Прокралась вдоль бурно разросшейся акации и устроилась в сумраке веток. Грамотно. Эти влюбленные вообще сообразительные.

За окном заорали. Знакомо взвизгнула Полинка. Снова бьют, значит.

Странно, что мелкая на его стороне. Она и ее отчаянная гвардия. Может, потому что маленькая? Или потому, что Пушкина читала? Пушкин — он такой, Пушкин спасает.

Что-то в комнате было неправильно. Никита поискал.

Горела свеча. Опять потушил. Взвился дымок. Серая ленточка ткнулась в стекло. На улице заплакали. Дом сотрясся от удара — хлопнули дверью.

Это вошли или вышли?

Захотелось срочно прочитать какое-нибудь стихотворение Пушкина. Для храбрости. Не вспомнилось. Только «Наша Таня громко плачет». Но это точно был не Александр Сергеевич.

Опять звякнул велосипед. Никита выглянул.

Они все стояли на улице: Игорь, Легыч, в кустах пряталась Хельга — видно не было, но тут она, куда денется. Трясли распущенными волосами две подружки, Бэлка и какая-то еще. По всему выходило, что они его не выпустят. Поселок требует жертвы.

Взвизгнули:

— Ромка!

— Гони!

Легыч исчез. Но сами кусты подозрительно зашевелились, словно там скрывалась армия.

Стекло пожаловалось на очередной брошенный камешек.

Дверь в комнату распахнулась без стука.

Никита вздрогнул, подбирая под себя ноги.

— Старик, значит, так! — Дядя Толя решительно пересек комнату и остановился около окна. — А ты чего свечи жжешь? Темно тебе?

Никита втянул голову в плечи. Свеча горела. Уверенно так, ровно.

Дядя Толя плюнул на пальцы, и фитилек, пшикнув, погас.

— Старик! — Дядя Толя стянул с кровати покрывало и завесил им окно. — Тебе сейчас лучше уехать. Я такси вызвал. Оно скоро будет. Вот тебе деньги, купишь билет до дома. — Положил на стол купюры. — А свой сдашь. Ты извини, старик. Видишь, как все получилось. Какое-то сумасшествие. Думал, милицию звать. Но тут уже не до милиции — раз пошли такие дела, безопасней быть отсюда подальше. С тобой бы поехал, но не хочу Зину одну оставлять. Боится она. Сам справишься?

Никита закрыл глаза. Посчитал до пяти, чтобы вернуть нормальное дыхание. Вспомнился таксист, который вез его сюда. Не проскочит. Не сейчас. Но деньги в карман положил. Пригодятся.

— Нас тоже поначалу здесь… не очень любили, — добавил дядя Толя и по-деловому огляделся, словно что-то искал. — Но теперь, как видишь, ничего! Да я даже представить не мог, что все так повернется. Мало ли какие слухи ходят. А я слышал, ты развалины любишь, вот и предложил. Мы же столько не успели! И в горы сходить, и на рыбалку… Я уже говорил с Ильей! Говорю, что вы парня травите, он же свой, наш родственник. А он только плечами пожимает, говорит: «Мы ничего не делаем. Мы играем». А тут такие игры, что уже не до смеха. А в милицию я схожу, я поговорю, это хулиганство! Так травить человека.

Никита смотрел на свечу, хотелось поймать момент, когда она загорится. В воздухе появится рука с зажигалкой? Кто-то чиркнет невидимой спичкой? Или Хозяин силой взгляда ее зажжет?

— Не надо в полицию. Не надо…

Что могла в этой истории сделать полиция? Поймать Хозяина и в наручниках отправить за границу? Убедить Бэлку не бить больше Полину? Да они пальцем у виска покрутят — и вся работа.

— Я поговорю! Поговорю! А то ходят тут…

— Кто ходит? — прошептал Никита.

Дядя Толя тяжело вздохнул:

— Я тебе сапоги принес. А то что ты все босиком да босиком. — У порога и правда стояли сапоги. — А ты давай, старик, собирайся. Можешь даже вещи не брать. Я потом привезу. Как только все уляжется, я приеду, извинюсь перед твоей матерью. Это же такая история… Собирайся. Скоро машина придет.

Дядя Толя вышел. По комнате пролетел сквозняк от его движения. В воздухе словно что-то сдвинулось.

Свеча горела.

Пропустил. Но зато на память сразу пришло: «У лукоморья дуб зеленый…»

Свеча задрожала, треснула искрами. Никита накрыл ее ладонью, не замечая боли, а потом и вовсе выдернул из подсвечника. Посмотрел на лунку, заляпанную воском. Вот была бы кнопка по уничтожению всей нечисти в округе! Нажал — и все закончилось. Никита утопил палец в лунке. Укололся. Сквозь воск торчал штырек, на который надо насаживать свечки.

Так, значит? И кнопка ему заказана? Ну что ж, волшебники, и на вас найдется управа.

Соль, железо и черная кошка.

В этот раз прилетел хороший камень — стекло задрожало. Эдак и разбить можно. А потом и вообще дом поджечь. И не спасут его десяток бочек, полных воды, и ежедневные дожди. Тут если что и спасет, то не вода. Зачем нужна была записка? Почему ее попросили передать именно его? Может, все дело в этом сложенном листке?

Что там такого было? Люблю, не могу? Потерпи немного, все закончится? Русские уйдут, и мы снова будем вместе? Или был описан способ расколдоваться?

— Старик, ты еще не собрался? — заглянул дядя Толя. — Поторопись. Машина вот-вот будет. Мне, правда, отзвонили, что одна машина сломалась. Но скоро, я уверен, пришлют другую. — Из кухни послышалась телефонная трель. — Ага, вот и они!

Вторая машина, судя по разговору, тоже сломалась.

— Ищите еще! — возмущался дядя Толя. — Нам срочно нужна машина!

Никита приподнял покрывало на окне. Что будет, когда он выйдет? Они сразу накинутся? Или дадут сделать несколько шагов, а потом начнется погоня? По всем правилам. Куда погонят? К плотине или к тому Дому? Два раза снаряд в одну воронку не падает — значит, не к плотине. Крышу на голову ему роняли. Что еще? Огонь?

Свеча горела. Валялась на полу и все равно горела.

Никита наступил на огонек, растаптывая воск по полу. Чтобы гореть было нечему.

— Да что ж ты будешь делать! — ругался по телефону с диспетчером дядя Толя. — Вам деньги не нужны?

Из дома надо было уходить, пока его и правда здесь не подпалили. А то ведь дверь заложат — и не выберешься.

Никита влез в сапоги, натянул толстовку и вышел из комнаты. Увидел на столе солонку. Покрутил в руках. Сунул в карман. На подоконнике обнаружился гвоздь. Большой, гнутый и ржавый. Доисторический какой-то. Нормально. В хозяйстве все пригодится. Призрак тоже не новенький. Пожил уже на свете, поистрепался.

— Собрался? — Дядя Толя что-то искал в своем телефоне.

— Хочу напоследок воды принести, — бодро отозвался Никита.

— Да сиди уже! — отмахнулась баба Зина.

— И правда, чего тебе по улице ходить? — Дядя Толя являл недовольство — телефон побеждал.

— Там уже нет никого, на улице. Пройдусь. — Никита вышел на крыльцо.

Ветер прогнал волну зелени по деревьям.

Никита перекинул ведро из руки в руку. Дужка другая. Неудобная.

Как можно беспечней спустился по ступенькам, прошел по тропинке, вышел за ворота. Так, впереди кусты, а за ними традиционная крапива, утоптанная до грязи дорожка и колонка. Покачивая ведром так, чтобы был слышен скрип, Никита дошел до кустов, бесшумно поставил ведро на дорожку и прыгнул в сторону.

Кусты! Спасительные кусты тянулись еще вдоль пары домов, а дальше — разрыв.

— Ааааа!

И грохот. Кто-то не дождался, пока Никита появится из кустов, и побежал проверять. Выкатилось ведро, зазвенел велосипед.

Илья! Навернулся. Так, один есть.

Никита на мгновение прилип к кусту, досчитал до пяти и побежал.

— Аааааа! — дрогнул воздух.

Пересек свободное пространство, упал в акацию.

— Туда!

По дороге пронеслась Бэлла. Волосы развевались, как водоросли в быстрой воде.

Затрещало:

— Здесь где-то!

Легыч. Идет по кустам.

Раз, два, три…

— Смотри дальше!

А это Илья. Звенит велосипедом. Чего он к этой технике прилип, все время на нем? Может, ему велосипед в награду за работу выдали?

…четыре, пять!

Никита выскочил на дорогу, сбил выкатившего из кустов Илью.

Завизжали.

Бэлла неслась на Никиту, выставив руки. Пальцы скрючены, вот-вот вопьется ногтями.

— Ааааа!

Полинка появилась из обочинной канавы и ринулась наперерез. Бэлла была слишком увлечена целью и не заметила, что под ноги ей что-то попало.

Теперь остались две лохматые подружки и Легыч. Но на нем с двух сторон висели мелкие, Ромка и Колян. Сбрасывая одного, он утопал в кулаках другого.

Полинка поднялась с земли. Губа разбита, на скуле синяк, волосы стоят дыбом, кофта сползла с плеча. Улыбается.

Никита поднял кулак в знак приветствия и побежал дальше.

В голове возникло четкое убеждение, что если он выберется за границу поселка, то все закончится. Там его встретит машина, и он сможет вернуться в другой мир.

Обе длинноволосые не отставали. Бэлла так вообще оказалась отменной бегуньей — Никита это еще утром отметил. А у него были сапоги. На пару размеров больше, они словно специально тормозили, не давали бежать. Никита снова нырнул в кусты, надеясь, что девчонки его потеряют.

— Где? Где? — заметно задыхалась вторая.

— Направо ушел, — голос Бэллы спокойный, словно не она дала сейчас резкий старт на двести метров.

Ветки над головой Никиты задвигались, и он сначала на корточках, потом на полусогнутых отступил к домам.

Но это были не дома, а уже до боли знакомое пожарище.

— Аааа! — завопили за спиной.

Никита проскочил по головешкам, перемахнул через забор огорода и побежал по грядкам, надеясь, что с другой стороны его не встретит двухметровое непреодолимое препятствие.

Второго забора не было. На огород сразу наступили кусты, за ними поднялись сосны и тут же начался лес.

Никита сбавил скорость, продрался сквозь валежник. Под ногами зазмеилась тропка. Оглянулся. Тихо. Совсем тихо. Лес был мертв. Никита пожалел, что раньше не догадался просто сбежать. Уйти за границы поселка, чтобы почувствовать себя свободным. Он даже успел представить, как стоят на этой самой границе Илья с Легычем, Бэлка с подругой, злятся, клацают зубами, тянут в недоступную для них сторону руки со скрюченными пальцами. Представил и усмехнулся. Не на такого напали. Сейчас он отойдет подальше, позвонит маме, и она поможет ему вызвать такси.

Тропка ожидаемо привела его к дороге. Некоторое время выглядывал. Во всех фильмах ужасов героев подводит легкомысленность. Они слишком быстро расслабляются. А надо до последнего ждать подвоха.

По дороге никто не шел. Никита выбрался из зелени и побежал направо. Горизонт был близок, но выходить на дорогу было еще опасно. Поэтому Никита пробирался стороной, оглядываясь. Наверное, поэтому не сразу заметил, что перед ним табличка «ТАРЛУ», а над ней «Добро пожаловать».

Замер. Такого не могло быть. Даже если пошел не в ту сторону, он не мог встретиться с этой табличкой.

Посмотрел назад, вперед. За табличкой начнется поселок. А если пойти обратно? Там тоже начнется поселок, потому что там он и есть. Никита из него только что вышел.

Помотал головой. Может, в лесу он сильно забрал в сторону? От волнения не заметил, что прошел не пять минут, а полчаса. Не заметил, как проскочил дорогу, еще немного поплутал и пошел обратно.

Зажмурился. Раз, два, три…

Нет, он пойдет дальше. Это морок, чушь, его пытаются запутать.

За табличкой ничего не изменилось. Никита поднялся к горизонту и увидел первые дома поселка. Мелькнул велосипедист.

Никита упал в траву, чтобы его не заметили.

Надо было досчитать до пяти, тогда у него лучше получается принимать решения. А прятаться — нет, это не его.

Держась ближе к деревьям, Никита побежал в обратную сторону. Точно — утомился, перестал замечать, что вокруг происходит.

Он бежал, бухая сапогами, когда перед ним вновь возникла табличка и мирное пожелание быть в этом месте как дома.

Остановился.

Раз, два, три…

Сунул руки в карманы. Хотелось рвануть обратно так быстро, как только смог бы. И даже сапоги ради этого можно сбросить.

…четыре, пять. Я иду искать.

Выдохнул и пошел вперед.

Можно было, конечно, еще пометаться, но результат будет таким же. Он окажется здесь. Около Дома Трех Смертей. Его сюда и гнали.

Никто на границе поселка не стоял, зубами не клацал. Если он сам придет и сдастся, все вокруг радостно запрыгают. Потому что это игра в прятки. И он опять проиграл. Его обнаружили.

Вытащил из кармана гвоздь. Хорошо бы соли в ладонь набрать, но ладонь влажная. Соль прилипнет, и никого он не обсыплет.

Дорога была пуста. Поселок вымер.

Кусты рядом зашуршали, затрещали.

«Раз, два…» — успел посчитать Никита. Перед ним возник дом. Темный. Страшный.

Из окна на него смотрел Хозяин. Как там говорила мелкая? Они его ни разу не видели. Его видит только тот, кто выбран.

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать, — проскрежетал Хозяин. — Кто не спрятался, я не виноват.

Никита резко присел. Нет, он не собирался так просто сдаваться. Если можно еще немножко поиграть, то он выбирает прятки.

И прятаться лучше в доме!

В прошлый раз как он внутрь попал? Где здесь лестница?

Что подстроил ему Хозяин, гадать можно долго. Топить, ронять крышу на голову, жечь. Но он точно ничего этого не сможет сделать в своем доме. Там, где лежит его заклад. Если заклада не станет — не станет и Хозяина.

Лестница на чердак ждала гостей. Дверь была распахнута. Если кто-то кого-то где-то ждет, то Никита пошел.

Чердак был темен и пуст. Внизу раздались шаги.

«Раз, два, три, четыре, пять».

Что будет, если его поймают? В полицию отведут? Или примутся бить ногами?

Никита склонился над люком — догадался ли Хозяин?

Отпрянул. И лицом к лицу встретился с бледной девушкой.

— Отдал записку?

Никита поискал по карманам, утопил пальцы в соли.

— Понимаете, так получилось…

— Отдай непременно. Он должен это прочесть.

Девушка резко склонилась над ним — так, что Никита шарахнулся.

— Да отдам я! Отдам!

— Ищите его! — кричали внизу.

На лестнице загрохотали шаги. Никита вжался в угол за стропилами. Легыч со света ничего не разглядел и проскочил в глубь чердака. Высунулась голова Ильи. Он мазнул взглядом по темноте, в которую превратился Никита, и отвернулся.

— Вот он!

Бэлла. Кикимора глазастая.

Никита выскочил, пихнул Илью. Тот загремел по ступенькам. Никита ринулся следом. Бэлла попыталась удержать его за куртку. Нога в неудобном сапоге подвернулась. Последние ступеньки пересчитал руками и плечом.

— Держи его!

Сверху навалились. Никита извернулся. Пнул сапогом в навалившегося, высвободил ногу и вскочил.

Бэлла сидела, обняв сапог.

Никита бросился по коридору.

— Аааааа!

Полинка, выставив руки, проскочила мимо него, в кого-то врезалась.

— Мама!

Удар, еще один.

Никита обернулся. Да что же мелкую постоянно бьют?!

— Хватит! — он остановил руку Бэллы. — Себя ударь!

На Никиту тут же навалились с двух сторон. Ноги подкосились. И он рухнул на пол.

Осалили, блин. Гвоздь-то он где уронил?

Никита попытался вывернуть голову. Взгляд уперся в ботинки. Черные, хорошо начищенные.

Илья с Легычем отступили, словно почувствовали Хозяина. Никита сел, потряс отбитой рукой.

— Я вам принес кое-что! — сказал медленно.

— Мне?

— Записку. Просили передать.

В голосе Хозяина появился интерес:

— Ах, записку?

Никита полез в карман. Один, другой. Хоть бы какой листок.

— Ааааа, понятно, — противно протянул призрак и вдруг натурально так вздохнул: — Обмануть решил. Меня не обманешь. Многие пытаются, но у них не получается.

Никита сжал руку в кармане. Если что, будет сразу бить солонкой.

— Это письмо меня здесь и держит. Она, — кивок в потолок, — его мне написала, а передать не может. И пускай. Пока есть письмо, есть и я. А вот тебя не будет. Не надо к нам сюда ездить! Никому! НИКОГДА!

Призрак сделал шаг, Никита сжался, зажмурился. Между глазами промелькнули горячие искры, в лоб ударило.

«Пока есть письмо…»

— Нет больше твоего письма! — прошептал он.

Между пальцами призрака играло пламя.

— Ты уверен?

В стороне скулили. Полинка отползала от разъяренной Бэлки.

Да что там уверен — он сам видел, как остатки письма… остатки…

Видимо, в лице он все же изменился.

— Вас так легко на это купить. Попросить передать письмо! И вы сразу бежите ко мне! Глупые… Наивные…

Под потолком разлился легкий смех.

Вот дурак! С чего он решил, что ему здесь хоть кто-то готов помогать? Разве только Полинка. И то потому, что не местная.

Полинка!

— Ну ладно, хватит разговаривать. — Призрак стиснул кулак. Вокруг сжатых пальцев промелькнула искра. — Тебя сейчас убью не я, а они. — Он кивнул на притихших местных. — Они. А потом будут переживать. И будут виноваты. Хорошую месть я придумал?

Не успел призрак договорить, как на Никиту бросились.

— Мелкая! — извернулся он.

Полинка сидела у стены, терла щеку. Смотрела устало.

— Защиты у мелюзги ищешь? — засмеялась Бэлла.

Как сказать, чтобы поняла только Полинка? Нужны очень правильные слова.

— Гроб. То есть шкаф. Помнишь?

— Будет тебе гроб! — торопил призрак. — Тащите его наверх! Оттуда сбросим.

Ага, снаряд в одну воронку не падает. Одного утопили, другого крышей придавило, а ему, значит, перелом шеи.

— Он там остался! — Полинка мгновенно переключалась. Она уже не плакала, а смотрела с интересом.

— Я достал, а ты бросила.

Никиту волокли, он извернулся, сунул руку в карман, сыпанул в лицо Легычу горсть соли. Легыч взвыл. Никита получил удар под ребра и сильный пинок в спину. Падая, выпростал из кармана вторую руку. Ничего, гвоздь и соль годятся не только против нечистой силы.

Илья дернул его вверх. Никита резко поднял руку.

— Отпусти его! — накинулась на брата Полинка, наваливаясь грудью. И зашептала: — Что?

— Письмо. Помнишь? Ты не прочитала, бросила. Его сжечь надо.

— Что?

— Уйди! — Илья легко отбросил Полинку. Вздернул Никиту.

— Гроб и похоронная музыка! — заорал Никита. — И пусть все сгорит к чертям! — Бросил гвоздь в сторону Хозяина: — Выше пламя! И чем быстрее, тем лучше!

Метнулся в одну сторону, в другую, запутался в ногах, споткнулся.

Звеняще хохотал призрак девушки.

— Пока нас помнят, мы живы! — рявкнул Никита, но сил сопротивляться уже не было. Его потащили к лестнице.

Кажется, в стекло стучали. Паша? Спасет?

Никита дернул ногой. Сапог полетел по коридору.

Ничего, не в сапогах счастье!

Оглянулся. Полинки не было. Поняла ли?

Вцепился в перекладину, не давая тянуть себя наверх. От острой боли чуть не взвыл. Вредная Бэлка впилась зубами, заставляя разжать пальцы.

— Зря упираешься, — торжествовал Хозяин. — Ничего уже сделать нельзя. Надо смириться.

— Да здравствует кротик! — крикнул Никита, и его перебросили на чердак. Теперь надо было продержаться несколько метров до люка. Никита руками ухватился за стропила и повис на них. Илья с Легычем вцепились ему в ноги.

— Не играй с огнем! — брыкнулся Никита.

Перед ним была дверь. Сейчас затащат на чердак и бросят вниз головой. Доказывай потом, что это не он сам все учудил.

Полинка! Где ты?

Сколько ей надо пробежать? Через поселок, мимо дома с Лениным, через железную дорогу, мимо ворот (если их еще не замуровали, чтобы больше никто не шастал), через все развалины ЦБК к плотине, от нее вниз, к кустам, в которых они сидели. Минут двадцать. Надо держаться.

Никита раскинулся звездой, не давая себя сдвинуть.

Дядя Толя будет уверен, что он уехал. Ведь Никита ушел и не вернулся.

Никита вжал голову, отбитыми руками из последних сил цеплялся за воздух. А его все толкали, пинали, били.

— Сейчас все случится! — выл Хозяин. — Тебя сбросят! Сбросят! Отличное завершение ритуала!

Потащили. Никита потерялся в пространстве. Сколько ему еще до люка, куда его тащат, что вокруг происходит? Рухнул на бок. Не дастся! Не сдвинете!

— Ну же! — выл ему в ухо Хозяин.

— Полина!

Повалился коленями на жесткое. Удар равнодушной болью отозвался в теле. Его снова поволокли. Толкнули в пустоту.

Все, не успела.

Глава XII

Признание в любви

Никита открыл глаза. Он лежал на мягкой земле. И ему было хорошо.

— Эй! Ты чего? — Паша суетливо ощупывал его. — Упал чего? Так и шею можно сломать!

Никита вяло кивнул, подумал, а потом помотал головой.

— Ударился? Что произошло-то?

Никита вяло шевельнул рукой. А потом сел, вдруг сразу все вспомнив. Его ведь выбросили с чердака. Но не так, как хотел Хозяин. Наоборот, Никите удалось упасть, как нужно было ему — он ухватился руками за край, повис, а там уже и до земли было недалеко. И никто уже не подталкивал, не проверял, чтобы исход был нужным.

Они с Пашей были одни.

— А там такси приехало, сказали — за тобой, — растерянно произнес Паша. — Уезжать, что ли, собрался? А как же заклад? Нам его сейчас в самый раз искать.

Голова гудела, руки ломило, в теле чувствовалась странная невесомость. Ощущение было — словно он все еще падает.

— Нет больше заклада. — Голос хриплый, в горле першит.

— Как это нет? Найдем!

С улицы погудели. И правда такси. Теперь сюда кто угодно может приехать и уехать.

— Нечего искать. — Никита поднялся, прислушался к себе. Все привычно — боль, ссадины и даже босоногость. — Это была записка, которую оставила одна из дочерей священника. Но она сегодня сгорела.

— Дочь? — растерянно спросил Паша.

— Записка.

Сигнал. Таксист ждал.

— Никита! — звал дядя Толя.

— Что-то я ничего не понял.

— А ты у Обидина спроси. Захочет — расскажет. Он теперь многое может рассказать.

Если из них кто-то вообще захочет говорить. Морок прошел. Они теперь глаз друг на друга не поднимут. А хочет ли с ними говорить Никита? Нет! Хватит! Наговорился.

Никита сделал шаг. В городе без ботинок будет туго. Но, может, он их купит. И уже больше не потеряет.

— Никита!

Кусты раздвинулись театральным занавесом, выпуская дядю Толю.

— Где же ты бродишь? Такси приехало. Я сумку твою взял. Давай скорее! А где твои сапоги?

Никита подумал, что как раз сейчас можно уже и не уезжать. Что все закончилось. Что теперь он королем должен ходить по улицам. И все от него будут прятаться.

Но ни ходить, ни вспоминать об этом не хотелось. Сумасшедшее Тарлу! И правда сумасшедшее.

Вышел к дороге. Здесь стояла знакомая «девятка» с молодым водителем.

— Никита! — неслась к нему Полинка. Не тормозя, врезалась в него, обняла, ткнувшись лбом в грудь.

— Спасибо! — Никита развел руки, не зная, что делать дальше.

— Помогло? — подняла Полинка счастливое лицо. Тяжелая кофта сползла с плеча.

— А то! Нет больше вашего проклятия!

— А ты еще приедешь?

Никита оглянулся на дядю Толю.

— Конечно, приедет, — засопел тот. — Почему бы ему не приехать? Я поговорю с ребятами, чтобы они больше так себя не вели.

Полинка отпрянула, заулыбалась, дернула плечом.

— Приезжай, — попросила она и, засмущавшись, добавила: — Ты мне очень понравился. Я буду ждать.

И сразу отпрыгнула, побежала, на ходу поправляя сползающую с плеча кофту.

— Едем, нет? — выглянул из окна ушастый парень.

Никита еще раз заверил дядю Толю, что вернется. Проверил деньги и документы и забрался в машину. В окно поглядел на притихший Дом Трех Смертей. Ему показалось, что он видит белесого призрака. Вот он стоит около закрытой двери в конце коридора. Стоит, мучительно раскачиваясь, даже как будто подвывая на одной ноте:

— Ненавижу! Ненавижу!

Но потом все это растаяло в тряске дороги. А может, и вообще растаяло. Как будто и не было.

Гость из царства мертвых

Глава I

Ночь на плотине

— «Сельская окружная школа под номером семь располагалась у самой границы пустынных и диких земель, простирающихся далеко на запад от города Аркхэма. Школьное здание было окружено небольшой рощей, состоявшей в основном из дубов и вязов, среди которых затерялись два-три старых клена; проходившая через рощу дорога вела в одном направлении к Аркхэму, а в другом, становясь с каждой милей все менее наезженной, — в глубь дремучих лесов, сплошной темной стеной маячивших на западном горизонте…»[1]

Анжи запнулась и с опаской огляделась. Над головой пронесся порыв ветра, взлохматил волосы «против шерсти» и словно подтолкнул ее в затылок: мол, не останавливайся, давай дальше. Анжи ткнулась макушкой в корявый ствол дуба, под которым сидела, прислушалась к молчаливой кроне и поежилась.

— А я все слышу! — раздался противный голос Глеба, и из темноты к ней прилетела шишка.

Вот гад!

Анжи послала «подарок» обратно, поправила свечку и пробежала глазами по строчкам.

Понаписали тут всякие, а ей отдуваться!

— «Само здание с первого взгляда произвело на меня неплохое впечатление, хотя в архитектурном плане оно ничем не отличалось от сотен других сельских школ, встречающихся здесь и там по всей Новой Англии, — несколько неуклюжее приземистое строение, стены которого, окрашенные в строгий белый цвет, издалека виднелись в просветах меж толстых стволов окружавших его деревьев»[2].

По ногам потянуло стылым холодом, что-то булькнуло в болоте, и Анжи почувствовала, как напряглась ее спина. Ей хотелось еще раз оглянуться, но темнота вдруг обступила ее со всех сторон, надавила на голову, заставив втянуть ее в плечи, коснулась ледяным дыханием ее пальцев.

— Я замерзла! — крикнула она дубу.

От этого крика пламя свечи дернулось, собираясь покинуть столь непочтительную компанию. Анжи испуганно прикрыла огонек ладошкой, отчего окружающая действительность стала непроглядно-черной. Анжи мгновенно представила, как десяток рук тянутся к ней из-под земли, как разверзается земля, и оттуда выходит ОН. ОН улыбается ей синюшными губами…

— А теперь совсем ничего не слышно!

На Анжи просыпался дождь из желудей.

— Если будешь молчать, то проиграла.

— А если ты будешь в меня всякой гадостью кидать, я домой пойду!

— Это не гадости, — голос уже звучал с другой стороны, и Анжи снова стало неуютно. Тоже мне, полтергейст недобитый! — Это глазки невинно убиенных младенцев.

Справа мелькнул сгусток мрака. Раздались быстрые шаги. Сознанием Анжи знала, что бегать здесь может только Глеб, но, когда темная фигура выскочила прямо на нее, когда мелькнули черные крылья, она не выдержала и вскрикнула.

Свеча опрокинулась, погаснув.

— У-у-у-у! — пронеслось что-то над ее головой.

Чтобы не получить по затылку чем-нибудь тяжелее желудей, она прикрылась книгой и стала отползать в сторону.

— Дурак, дурак, дурак, — быстро шептала она. — Ой, мамочки!

— Сейчас я вас настигну! Вот тогда вы и похохочете, — вовсю резвился Глеб, топая вокруг нее как слон.

Из-за этих горилльих прыжков она не сразу расслышала, что сверху, от Варнавицкой плотины, к ним бегут. Темноту разрезал свет двух фонариков.

— Ну, я так не играю, — разочарованно вздохнул Глеб и упал на землю рядом с Анжи. — Такую развлекуху испортили!

— Где они? — донеслось издалека. Черная гладь озера поглотила звуки и, казалось, утробно чвакнула, довольная подарком.

— Анжи! — раздался тоненький голосок, и Анжи недовольно нахмурилась.

Кто просил их соваться не в свое дело!

— Ну и зачем вы приперлись? — скривилась она, демонстративно закрывая ладонью лицо от света фонарика, хотя на нее-то он как раз не светил, а лупил прямо в Глеба. Но тот только ехидно усмехался и поводил своими руками-крыльями, при освещении оказавшимися всего-навсего полами огромного плаща.

— Зачем ты с ним пошла? — воскликнул Воробей и поджал губы. Кто-то когда-то сказал ему, что с такой миной он выглядит солиднее, но при этом забыл посоветовать взглянуть в зеркало. Никакой солидности, один детский сад, штаны на лямках.

— Тебя не спросили! — фыркнула Анжи и наклонилась, чтобы поднять книгу. Но Воробей оказался быстрее. Чуть не засветив фонарем Анжи в глаз, он подхватил томик и повернул обложкой вверх.

— Лавкрафт, — с презрением произнес он. — И ты веришь в эту чушь?

— Если ты не веришь, — ласково произнес Глеб, как всегда неожиданно появляясь совсем не с той стороны, с которой до этого стоял, и отбирая у Воробья книгу, — то какого вы сюда примчались? Негде гулять? Шли бы на кладбище!

— Сами вы другого места для свидания не нашли, как это чертово болото! — вспыхнул Воробей, отчего голос его стал еще пронзительнее.

— Ну ладно, хватит, пошли отсюда, — прервала разгорающийся скандал Анжи. — Вы еще подеритесь, вот мы с Серым похохочем. — И она демонстративно прошла мимо Воробья и подхватила под руку стоявшего рядом молчаливого насупившегося Сергея. — Пойдем, Сереженька, — пропела она, — пусть они здесь хоть до рассвета торчат.

Серый послушно двинулся обратно в обход пруда по еле видневшейся тропинке, которую скудно освещал свет фонарика.

— Да выключи ты свой прожектор, — капризным тоном приказала Анжи. — Из-за него вообще ничего не видно!

Серый и тут покорился. Ночь с готовностью заполнила все вокруг. Матово блеснула смоляная поверхность пруда, зашуршали потревоженные травинки.

— И как ты всего этого не боишься? — прошептал Серый, передергивая плечами. — Если бы не Воробьев, я бы давно уже спал. Он чуть окно мне не разбил, так сильно долбил в него. Я думал, мать проснется. — Серый замедлил ход. — И как там?

— Ой, да не верь ты этой ерунде, — наигранно громко фыркнула Анжи, оглядываясь, чтобы посмотреть, идут за ними или нет. Ей показалось, что она увидела за спиной две темные фигуры. Но тут в воде что-то громко булькнуло, и она споткнулась на ровном месте. Хорошо, что Сергей остановился и поддержал ее, иначе не избежать бы купания в большом пруду. — Здесь вообще ничего быть не может, сказки все это. Дела давно минувших дней!

Сергей тоже обернулся, но в отличие от Анжи ничего не увидел и в который раз поежился.

— А я бы не стал испытывать судьбу, — пробормотал он, с видимым удовольствием снова пускаясь в путь — тропинка впереди сужалась, переходила в деревянный настил, отчего идти им теперь пришлось друг за другом. Их одинокие шаги гулко отдавались в темноте.

— Ну что ты топаешь? — не выдержала Анжи, она изо всех сил старалась идти бесшумно, и ее тут же взбесила нарочитая громкость Серегиных шагов.

— Как это — топаю? — обиженно засопел Серый. — У меня мокасины на тихом ходу.

Анжи машинально глянула назад и вниз, и только сейчас до нее начало доходить, что ни от кроссовок, ни от мокасин такого топота не бывает. Звук же был такой, словно кто-то шел в тяжелых сапогах с твердыми каблуками, да еще подбитыми железными гвоздиками. Мало того, они уже несколько секунд стояли, а шаги продолжали звучать.

— Глеб, — позвала она. Больше так топать здесь было некому. — Воробей!

— Жека, ты? — Голос у Серого сорвался.

Вспыхнувший свет мазнул по притихшим деревьям, скакнул на светлые доски настила и вдруг выхватил из темноты невысокую фигуру бородатого мужика в странном одеянии — не то коротком пальто, не то длинном пиджаке с причудливым узором на месте пуговиц. Мужик недобро глянул на ребят провалами глаз и медленно приподнял руку с зажатым в ней пучком травы.

Свет фонаря дернулся вверх. Анжи пронзительно завизжала, оттолкнула опешившего кавалера и бросилась бежать. Ей казалось, что доски сами бросаются ей под ноги, специально пружинят, пытаясь сбросить ее в воду. Со всех сторон на нее навалились звуки и запахи. Вода плескалась, деревья шумели, дорога шуршала и — голоса, голоса, голоса! Они звучали отовсюду.

«Сельская окружная школа под номером семь располагалась у самой границы пустынных и диких земель…»

Эта фраза молнией сверкнула в ее голове, и стало ясно, что Анжи не выбраться отсюда. Она пропала. Окончательно и бесповоротно. Сто раз прав был Воробей — нельзя читать Лавкрафта ночью, нельзя! Дурацкий писатель с его дурацкими историями, от которых умирают!

Анжи пролетела вдоль пруда. Ноги вынесли ее на плотину. Деревья отступили. Стало заметно светлее, но ничуть не спокойнее. Ведь это была та самая Варнавицкая плотина, по которой и днем-то ходить боязно, а ночью — так верная смерть.

Идти вперед, через парк, мимо мрачных лип, к дырке в заборе, а там — поле, пруд и дом. Тихий, теплый, уютный дом. Ну почему она раньше не ценила силу деревянных стен, надежную защиту железной крыши и прочной, обитой войлоком двери со старинным чугунным крючком, который не откроет ни одна противоударная техника!

Ой, мамочки! Ей бы только добраться до окна, и останется только толкнуть незапертые створки, легко подпрыгнуть и сразу же свалиться на диван, накрыться с головой одеялом и уже никогда никуда больше не ходить.

Все эти мысли вихрем пронеслись в ее голове, и в ту же секунду Анжи поняла, что никакие силы на свете не заставят ее ступить на плотину. Пусть рушится мир и уходят под землю города — она туда не пойдет.

Анжи попятилась и прыгнула к забору. Ее уже не волновали ни высота, ни твердый грунт с другой стороны. Одним рывком она вздернула себя вверх и, не задумываясь, упала в объятия ночи.

Глава II

Тургенев, Лавкрафт и другие писатели

Настырный петух уже третий раз орал под окном, словно лишний раз хотел убедиться, что его все услышали. Как будто в этом доме живут глухие!

Нет, не глухие, а сильно уставшие, поэтому не надо устраивать концерт под окнами!

Анжи повернулась на бок, попыталась спрятать голову под подушку и тут же взвыла от дикой боли. Болели локоть и плечо вверх до ключицы, ныла выбитая кисть, саднило коленки.

Петух невразумительно крякнул и, словно набравшись сил, заголосил с новой силой.

— Вот жаркое недобитое! — недовольно проворчала Анжи, садясь на диване.

Первые секунды ей казалось, что она еще спит, потому что картина перед ее глазами предстала невероятная. В зеркале напротив кровати отражалась она, была полностью одета, вусмерть перепачканная землей, с игривыми хвостиками на голове, с которых на чистый пол сыпались хвоинки и почему-то песок. И самое ужасное — она была в кедах.

Что же это она — как примчалась с плотины, так и упала на диван? А как она вообще добралась до дома?

Анжи помотала головой, и на пол свалился крошечный желудь.

«Ну вот, мозги уже вываливаются», — машинально подумала Анжи и схватилась за голову. Ой, мамочки, в какую историю она угодила!

Дела ее были неважнецкие. Нет, конечно, ничего криминального. Но событий было достаточно, чтобы с грустью вспоминать то время, когда всего этого не было и в помине.

Третий год Анжи приезжала с мамой в село Спасское, они у бабы Ариши снимали комнату в большом просторном доме. И так же который год сюда приезжали Джек Воробей с Лентяем, а вернее, Женька Воробьев и Серега Лентяев.

Вместе они не скучали. Во-первых, лес, во-вторых, пруд, в-третьих, бесконечные поля, ну и, в-четвертых, усадьба. Всем известное место — Спасское-Лутовиново, где когда-то жил писатель Иван Тургенев. А значит, каждую субботу и воскресенье толпы народа. Словом, веселье круглый год. При усадьбе парк, опять же пруды, овраги — только успевай придумывать куда пойти.

Но в этом году их веселой жизни пришел конец. И не то чтобы кто-то им попытался помешать лазить по оврагам и купаться в прудах. Они сами себе нашли приключение. И звали это приключение — Глеб Качев. Приехал он в Спасское всего неделю тому назад, но уже успел поставить всю их компанию на уши.

Все началось в тот вечер, когда их троица решила отправиться вечером «в поля», то есть спрятаться за ближайший холмик, развести костер и при свете звезд рассказать парочку свежих страшилок. Вполне невинное занятие, тем более что Анжи, она же Анжела Бавченкова, хвасталась своей храбростью, в подтверждение чего ходила в прошлом году в полнолуние на кладбище.

Воробей вместе с Анжи готов был идти в огонь и в воду, хотя и того и другого боялся. Но вот уже второй год он страстно любил Анжелу, поэтому соглашался немного и потерпеть. Серега же шел бесплатным приложением к Жекиной любви, потому что считался его другом.

Когда сборы были закончены, костер разведен, пакет сока выпит, а остатки чипсов еще выковыривались из зубов — в этот-то момент и появился Глеб. Высокий, улыбчивый, с зачесанными назад густыми волнистыми волосами, он произвел на Анжи неизгладимое впечатление, особенно в демоническом свете костра. Она и сама не заметила, как стала слушать его, открыв рот.

Зато это тут же заметил Воробей. Заметил, нахмурился и затаил злобу.

Впрочем, искать повода для обиды долго не пришлось: Глеб вел себя очень нагло. Для начала он высмеял всю их компанию, фырчал и прихохатывал, пока Воробей рассказывал наисвежайший ужастик, от которого у всех должны были волосы встать дыбом и затрястись руки.

Но Глеб все испортил. Он хватался за живот и талдычил, что все это — тихие «сказки на ночь», что так развлекается только малышня.

— Да у меня мать таких историй ваяет по тридцать штук на дню, — презрительно бросил он, и тут открылся главный козырь, припрятанный новым знакомым напоследок. Мать Глеба Качева оказалась известной писательницей, автором триллеров и страшилок. И приехала она сюда по какой-то путевке, выписанной Союзом писателей, чтобы собрать необходимый материал для книги.

— Какой здесь может быть материал? — как можно равнодушнее бросил Воробей, чувствуя, как стремительно теряет в глазах Анжи весь свой небогатый авторитет.

— Ой, темнота, — лениво махнул рукой Глеб, — а как же призрак на Варнавицкой плотине? — Он торжественно оглядел притихших ребят. — Ну, вы совсем, что ли, из деревни? — наигранно возмутился он. — Тургенева читать надо!

На этом месте им стоило бы обидеться, потому что Тургеневым им за летние месяцы все мозги прополоскать успели — куда ни повернешься, везде Тургенев: где-то был, куда-то ходил, что-то трогал. Как-то, заскучав долгим зимним вечером по привольному лету, Анжи взяла книгу Тургенева, прочитала пару рассказов и теперь смело могла утверждать, что с жизнью и творчеством этого великого певца полей и рек была знакома.

— Ну, вы даете! — довольно хлопнул себя ладонями по коленям Глеб. — «Бежин луг» в пятом классе проходят! Его все знают! Там об этой плотине написано!

— И что там написано? — не выдержал Лентяй, не испытывавший пока к Глебу ни симпатии, ни антипатии. Ему было все равно, сидит человек — и ладно, главное, чтобы он не заставил их вспоминать всех писателей, которых они проходили в далеком пятом классе. Подумаешь, не помнят они что-то! Глеб — сын писательницы, ему и положено все помнить.

— Я «Бежин луг» в первую очередь перечел, — все больше расходился Глеб, не замечая, что слушатели его уже нервничают. — Какой смысл ехать и не знать куда?

— Что же ты знаешь? — мягко пропела Анжи, окончательно подпадая под обаяние нового знакомого.

— Ну, здрасте, — снова хлопнул себя по бокам сын писательницы. — Известная история! Дом этот старый барин строил, Лутовинов его звали, отсюда и усадьба называется Спасское-Лутовиново. Короче, самодур он был — крестьян порол, житья никому не давал. Зато усадьбу отгрохал. Она потом почти вся сгорела, только флигель остался. Парк разбил, пруд выкопал. Короче, много чего натворил, а потом взял и помер.

Воробей демонстративно хихикнул, всем своим видом показывая, насколько для него эта история необычна. Но Глеб не снизошел даже до того, чтобы бросить в его сторону взгляд.

— Помер-то он помер, да не успокоился. — Новенький сделал паузу, словно подчеркивая значимость своих слов. — Стали его с тех пор на плотине видеть.

— На Варнавицкой? — прошептала Анжи, от восторга с ходу выговаривая сложное название.

— Да, там. Ходит старик в длиннополом сюртуке и разрыв-траву ищет.

— Это еще что за пиротехника? — напомнил о себе Воробей.

— Дубина! — пригвоздил соперника к месту Глеб. — Волшебная трава, кто ее найдет, тот может клады и могилы открывать. А если покойник ее отыщет, то сможет выйти из земли. Вот он ее и ищет, снова хочет среди людей жить.

— А отчего ж не найдет, повывелась вся? — усиленно принижал значение сказанных Глебом слов Джек.

— Если бы он ее нашел, то все покойники выбрались бы наружу, а нам тогда только помереть осталось бы!

Все притихли, переваривая услышанное.

— Байда! — чересчур звонко произнес Воробей, лег на спину и уставился в пронзительно ясное ночное небо.

— Байда-то она, конечно, байда, — легко согласился Глеб, — только вот на плотину ночью ты вряд ли пойдешь.

— Делать мне больше нечего! — Воробей не выдержал и сел. Было видно, что он сильно волнуется.

— А вот я… ничего… не боюсь, — с большими паузами между словами произнесла Анжи и немного откинулась, оперевшись на руки. — Чего здесь бояться? И на плотине ночью я была.

— Ну, сходи еще раз, — развернулся к ней Глеб. — А я посмотрю.

— Сам иди! — вскочил Воробей. — И вообще — катись отсюда! — И через секунду добавил: — Мамочкин сынок!

Но Глеб на него уже не смотрел. Он нагло уставился на Анжи и демонстративно ее разглядывал. А она, как назло, надела короткий сарафан, полупрозрачную кофточку, только чтобы от комаров защититься, и открытые босоножки. Одним словом, если кому-то что-то надо было увидеть, все он увидел. От этого Джек еще больше разозлился. Не смел какой-то там непонятный Глеб, даже имея знаменитую мамочку, приставать к Анжи. Катился бы он отсюда куда подальше!

— А еще говорят, — дернул роскошными бровями Глеб, — что если ночью на кладбище читать книгу Лавкрафта, то непременно умрешь.

— Если ты будешь букварь читать ночью на кладбище, тебе уже можно будет местечко себе там присматривать, — флегматично перебил его Лентяй. — Еще то развлечение — ночью по кладбищу бегать!

— А ты книжки своей матери на могилках не пробовал читать? — попытался нарваться на конфликт Воробей. Но силы были неравны. Высокий крепкий Глеб — и тощий сутулый Джек. Исход битвы был предрешен заранее.

— А почему его читать нельзя? — Анжи подалась вперед, всем своим видом демонстрируя готовность идти за новым знакомым хоть куда.

— Потому что! — лениво протянул Глеб и начал ковырять палкой в угасающем костре.

Анжи смотрела на него, и ей вдруг показалось, что они одни во вселенной. Что никого-никого больше нет. Есть только этот луг, костер, звезды и — все! И еще ей почему-то привиделись кони. Целый табун, неспешно бредущий неведомо куда сквозь ночь. Тяжелый топот копыт тревожит темноту, храп, негромкое ржание.

Она даже глубоко вздохнула и зажмурилась — до того ей понравилась придуманная картинка.

— …его считали безумцем, впустившим в нашу жизнь богов и монстров из запредельной древности, — где-то далеко-далеко продолжал вещать Глеб. — Поэтому каждый, кто читает его книги, становится проводником для этих монстров из того мира в этот.

— Чушь собачья! — Джеку уже не сиделось на месте. — Тогда каждый, кто читает «Графа Дракулу» или «Франкенштейна», должен был бы впускать их в наш мир. Столько книжек вышло — их давно бы тут толпы ходили, а что-то ни одного не видно.

— Это легко проверить, — пропела Анжи.

— Кладбище рядом, — подтвердил Серега. Видимо, ему сейчас тоже было хорошо.

— Вот и идите, — не выдержал Воробей и принялся затаптывать костер — посиделок на сегодняшний вечер ему было достаточно. — Только потом на свои похороны не зовите! Не приду!

Он ушел, даже не предложив проводить Анжи, чего с ним никогда до этого не случалось. На следующий день Джек держался обособленно, не пошел на общественный пляж, купался в камышах, всячески показывая, что новоиспеченная парочка его не интересует.

Анжи очень хотелось произвести на нового знакомого впечатление, поэтому без долгих колебаний она согласилась на эксперимент. Десять минут страха, зато потом на все лето Глеб будет в ее полном распоряжении.

А кладбище? Подумаешь, кладбище… Что с ней может случиться? Ничего. Кладбищу сто лет, там уже давно никого не хоронят, все успокоились и мирно спят в своих гробах.

Первая неожиданность подстерегала Анжи уже вечером. Глеб притащил книгу, и оказалась она весьма внушительной.

— Ее что, всю читать надо? — удивилась Анжи, взвешивая на ладони солидный том. — Может, лучше тогда Тургенева? У него рассказики короткие.

— Тургенева будешь утром читать, пошли, — грубо прервал ее разглагольствования Глеб. Облачен он был в старую шляпу с пыльными полями и широкий плащ-дождевик, укутавший его с головы до пят.

Но направились они не в сторону кладбища, виднеющегося на пригорке, а к парку.

— Это мы куда? — забеспокоилась Анжи. А ну как юноша передумал и решил утопить ее в большом приусадебном пруду?

— Я местечко другое нашел, — бросил на ходу Глеб. — Круче, чем кладбище.

Справа от центрального входа в парк стояла церковь, а перед ней — маленький белый домик. Днем легкая и светлая, сейчас, в темноте, церковь выглядела зловеще. Она словно нависала над Анжи, предупреждая, что никуда ходить не надо. Но Анжи только плотнее сжала губы. Ничего, скоро все закончится, и она потребует от Глеба расплаты. Одним кино он не отделается. Будет весь месяц ходить с ней на пруд!

— Там ведь закрыто! — вспомнила она. — Музей до семи работает.

В ответ Глеб презрительно фыркнул и полез под кусты, густо росшие за церковью.

Анжи оставалось только удивляться — всего неделю здесь, а знает окрестности лучше, чем они с Воробьем и Лентяем, хотя их троица приезжает сюда уже третий год.

— Давай сюда, здесь дыра под забором.

И правда, корневая система кустов и веселые весенние дожди сделали под оградой небольшую ложбинку, в которую вполне мог протиснуться тринадцатилетний подросток.

По-хорошему, в этом месте Анжи стоило хотя бы насторожиться. Все-таки не каждый день она нарушает закон и проникает на закрытые территории. Но ее гнала вперед маячившая перед ее мысленным взором перспектива утереть нос Воробью, Лентяю, да и вообще всем мальчишкам, вместе взятым.

Усадьбу со всеми хозяйственными постройками они оставили слева, сразу углубившись в парк.

Знаменитая липовая аллея встретила их с неприветливой настороженностью. Старинные деревья, помнившие более достойных посетителей, поскрипывали над их головами.

— Ну что, на плотину? — спросил Глеб, останавливаясь около исторического дуба, который двести лет тому назад посадил сам Тургенев.

Глеб улыбался, предвкушая веселую забаву — в темноте были хорошо видны его белые зубы.

— Тогда уж сразу на могилу Лутовинова, — хмыкнула Анжи. Ей не нравился его тон. В конце концов она не обязана с ним никуда тащиться. Захочет — развернется и уйдет. Дырка под кустами не закрыта, пройти может кто хочет.

— На могилу так на могилу, — легко согласился Глеб и повернул от дуба налево вдоль пруда.

Большой пруд тихо спал, вздыхая в ночной тиши то гомоном потревоженных птиц, то внезапно вырвавшейся на поверхность воды стайкой пузырьков. Хорошо утоптанная дорожка провела их вдоль воды и побежала направо, они же пошли прямо. Ночная роса тут же намочила легкие кедики, и Анжи почувствовала себя неуютно.

— Если верить Тургеневу, то являлся старый барин где-то здесь…

Глеб сделал широкий жест рукой. Болотистая низина с редкими малорослыми елочками и непонятно откуда здесь взявшейся копной сена. Справа и слева вокруг низины росли деревья.

— Ну что, выбирай, где сядешь, и начинай читать.

Анжи переступила с ноги на ногу, под кедами чавкнула влажная почва.

— А на чем здесь сидеть? — жалобно спросила она, казалось, только сейчас поняв всю глупость ситуации.

— Не хочешь сидеть — стой! — легко бросил Глеб и в два широких прыжка добежал до ближайшего дуба. — А я буду наблюдать.

Анжи шагнула туда-сюда, соображая, как лучше поступить. Торчать столбиком посреди болота — глупо. Хорошо бы к чему-нибудь прислониться, тогда хотя бы со спины можно не ждать внезапного нападения.

Нападения — чего? Кого? А неважно! Чего-нибудь. Вдруг это что-нибудь (или — кто-нибудь…) вздумает прыгнуть на нее сверху? Или решит наброситься со спины?

Но, с другой стороны, показывать, что ей страшно, и метаться по сырым кустам тоже не хотелось.

Хотя что она время теряет? Пару страниц прочтет, и можно идти домой.

Анжи с готовностью раскрыла книгу и секунду тупо смотрела в еле белевшую страницу.

— Эй, а как я читать-то буду без света? — крикнула она в темноту.

Из-за дуба неожиданно возник неясный огонек и поплыл в ее сторону. Добрый Глеб спрятался в свою плащ-палатку, так что его совершенно не было видно. Только рука торчала. И в ней была зажата свечка.

М-да, сервис…

Свечка перекочевала в ладонь Анжи, а сам Глеб снова растворился в ночи.

Анжи решительно направилась к дубу.

Ладно, и за это он заплатит!

Она уселась на влажную землю, положила на колени книгу, пристроила огарок так, чтобы его свет падал на страницы, и набрала в легкие побольше воздуха.

— Говард Лавкрафт, — прочитала она. Собственный голос показался ей глухим и охрипшим. — «Ведьмин Лог»…

А потом примчались эти… рыцари! И все испортили. Собственно говоря, как-то так все и происходило, если она ничего не путает.

Анжи опять потрясла головой, словно вместе с песком пыталась вытряхнуть оттуда и неприятные воспоминания.

Если бы мальчишки не прибежали, все закончилось бы мирно. Хотя дурацкий Лавкрафт ей совсем не понравился. Нет, хорошо, что прилетел Воробей! Продолжи она читать дальше — и без всяких привидений коньки бы отбросила. Неприятная книга. Было в ней что-то… Может, и правда она границу между мирами открывает?

Анжи дернула резинку, освобождая спутанные волосы. Голове сразу стало легче.

Что же, жизнь возвращалась. Беспокоило ее одно — кого-то ведь она видела в свете фонаря! И если не верить во всяких там призраков и духов, то был это живой человек. А какому нормальному живому человеку придет в голову гулять ночью вокруг пруда на закрытой территории музея?

— Ты жива? — раздалось над ее головой, и от неожиданности Анжи подпрыгнула на диване.

Серега висел на подоконнике, перед ним лежала книга.

— Придурок, — выругалась Анжи, пытаясь силой заставить свои руки не дрожать. — Не мог нормально в дверь войти? Так и заикой остаться недолго.

— Ничего, заикой ты еще станешь, — щедро пообещал Лентяй. — Когда Жеку увидишь.

— Пусть лучше не появляется, — буркнула Анжи. — Убью при встрече! — Она и сама не заметила, как сделала виновником всех своих ночных несчастий незадачливого Воробья. — А ты зачем с этой библиотекой приперся? — ткнула она в потрепанную книгу. — Тоже решил эксперимент на кладбище устроить? Так это не ко мне, а к детям писателей.

— Ты только посмотри! — Серый бросил на диван книгу. — Это же настоящий учебник по самоубийству!

На обложке был нарисован мужчина с ружьем на плече, идущий по полю, у его ноги застыла собака. Под картинкой стояла знакомая фамилия: «И. Тургенев. Записки охотника».

— И что я тут должна читать? — лениво потянулась к книге Анжи. — Новую букву алфавита изобрели?

— Этот сын писателя вчера говорил про «Бежин луг».

Лентяй перевалился через подоконник и сполз на диван.

Увидит хозяйка, баба Ариша, — убьет! Она терпеть не может этих городских штучек — срезать расстояние и вместо двери заходить в окно. Да еще в уличных ботинках по дивану. Хотя после ночевки в кедиках Анжи уже ничего не было страшно.

— Ну да, типа, в пятом классе проходили. — Особенно напрягать мозги и вчитываться в сложные слова Анжи не хотелось.

— Что там проходить? — Лентяй отобрал у нее книгу и стал быстро перелистывать. — Как такое вообще могли напечатать? Тут все сплошняком про привидения и про леших. И о Лутовинове твоем, знаешь, сколько? Я прочитал, у меня мурашки в душе поселились, а ты, как дура, поперлась ночью! Правильно Жека этому писательскому сынку врезал. Жалко, что мало.

— Они подрались?! — ахнула Анжи.

С одной стороны — супер! Из-за нее еще никто никогда не дрался. А с другой — все, Воробей может к ней больше не подходить. Если он поднял руку на Глеба, она его близко к себе не подпустит.

— Да что там — подрались… Так, руками помахали, — пробормотал Серый, увлеченный поиском нужной страницы. — Смотри, я карандашом выделил. Вообще мрак!

Анжи нехотя пробежала глазами по строчке, но тут же зацепилась за знакомое слово — Варнавицы — и стала читать внимательнее.

«— А слыхали вы, ребятки, — начал Ильюша, — что намеднись у нас на Варнавицах приключилось?

— На плотине-то? — спросил Федя.

— Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечистое место так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие буераки, овраги, а в оврагах все казюли водятся…»

— Кто такие казюли? — перешла на шепот Анжи.

— Козы какие-то, наверное, — поморщился Лентяй девчачьему нетерпению. — Дальше читай, только громко не ори.

«— А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще был глубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так — бугорочек… Вот на днях зовет приказчик псаря Ермила; говорит: „Ступай, мол, Ермил, на пошту“. Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, а едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот и едет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарь Ермил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: „Сем возьму его, — что ему так пропадать“, да и слез, и взял его на руки… Но а барашек — ничего. Вот идет Ермил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однако он ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собой держит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что, мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, — говорит: „Бяша, бяша!“ А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: „Бяша, бяша…“»[3]

От неожиданной концовки Анжи вздрогнула и подняла глаза на приятеля.

— Это правда, что ли?

— Раз пишут, значит, правда! — Серый отобрал книгу и ласково прижал ее к груди. — А ты с Лавкрафтом туда полезла. Тут и о самом Лутовинове есть. Действительно, ходит он по плотине и разрыв-траву ищет, хочет из могилы выйти.

На мгновение Анжи забыла, как дышать. Ей вспомнился вчерашний мужик, внезапно возникший перед ними возле пруда. Уж не старый ли это барин?

— Ты помнишь?

Вопрос этот они задали одновременно и испуганно уставились друг другу в глаза.

— Вот черт! — тихо ахнула Анжи. — А может, он безобидный? — со слабой надеждой в голосе спросила она.

— А может, его вообще нет? — поддакнул Серый и резко встал. — Я знаю, где это можно узнать.

— В усадьбе!

Двойной их выкрик прозвучал так громко, что петух за окном, собиравшийся зайти на распевку по третьему кругу, поперхнулся и рванул под забор.

Часть пути Лентяй держал Анжи за руку, и выходило, словно бы он ее тащит за собой. Но около пруда Анжи вырвалась вперед и к центральным воротам подбежала первой.

Им пришлось час слоняться по аллеям и нарезать круги вокруг усадьбы, пока не собралась экскурсионная группа и усталая женщина в очках с пережженной химией на голове не повела их по парку. Анжи с Серым старались держаться так, чтобы не попадаться лишний раз на глаза лекторши — их легко могли прогнать.

Маршрут экскурсии был постоянным — усадьба с рядом безликих комнат, парк с неизменной липовой аллеей, дубом, беседкой, змеиной дорожкой и, конечно, прудом.

Сотрудница вяло рассказывала о том, как во время Великой Отечественной войны в парке вырубались деревья, о том, как восстанавливали березовую рощу. О пруде и плотине экскурсоводша упомянула мельком и повела гостей обратно к усадьбе.

— Как? И все?! — ахнула Анжи. — А как же призрак?

На ее возглас отреагировала только одна женщина, одетая в легкий сарафан, с ярким шарфом на голове:

— Какой призрак?

— На плотине! — как о чем-то само собой разумеющемся ответила Анжи. Из серии — кто ж о нем не знает?

— А вот тут дети просят рассказать о призраке, — крикнула женщина в согнутую спину экскурсоводши.

— Это не наши дети, — недовольно буркнула та через плечо.

— Хорошо, тогда мне расскажите, — мило улыбнулась женщина и сняла темные очки.

В первую секунду Анжи показалось, что она где-то видела эту женщину. Уверенный разлет бровей, насмешливый взгляд, пухлые губы… Но что-то ей мешало узнать ее окончательно. Что-то такое должно было быть еще, чтобы все встало на свои места.

— Прочитайте «Бежин луг», там все написано. — Экскурсоводша не собиралась сдаваться.

— А что там написано? — заупрямилась женщина.

— Местные предания, среди которых есть легенда о Варнавицкой плотине, — сухо ответила музейный работник. — Местные считали, что старый барин, заложивший здесь усадьбу, не успокоился после смерти и ходил по плотине в виде призрака, искал разрыв-траву. Хотел выбраться из могилы.

— Это правда? — При одном упоминании о старике Лутовинове Анжи стало нехорошо.

— Девочка, конечно, нет! — недовольно поджала губы экскурсоводша.

— Как выглядел этот старый барин? — перехватила инициативу женщина и сбросила с головы шарф. Волосы ее оказались коротко подстрижены, отчего она стала смахивать на мальчика. Мальчика! Вот откуда Анжи ее знает! Женщина похожа на Глеба, значит, это его мать, известная писательница, автор мистических книг… Приехала легенды собирать.

— Ну, как может выглядеть человек, живший триста лет тому назад? — начала выходить из себя научная сотрудница, которую работа на природе должна была сделать доброй, но почему-то не сделала. — С бородой и в кафтане. В усадьбе есть его портрет. Сходите и посмотрите.

— А в наше время его видел кто-нибудь идущим ночью по плотине? — не удержалась от вопроса Анжи.

— Не знаю, я по ночам сплю, — буркнула экскурсоводша и пошла по тропинке к усадьбе.

— А что такое разрыв-трава? — Лентяй стоял чуть в стороне, поэтому успел задать свой вопрос как раз в тот момент, когда работница музея проходила мимо.

— Вот вам разрыв-трава, — экскурсоводша сорвала первую попавшуюся травинку и сунула в руки Серому. — Несносные дети, — бросила она через плечо, удаляясь.

— Какая же это разрыв-трава? — расстроенно пробормотала Анжи, разглядывая подарок, доставшийся Лентяю. — Это же клевер!

— Это на удачу! — Женщина протянула руку и взяла веточку с тремя листиками. — Его надо носить с собой, тогда он будет способствовать продвижению всех дел. Если клевер увидишь во сне, то непременно в ближайшее время влюбишься.

Анжи стремительно покраснела и демонстративно отвернулась.

— Что за чушь? — дернула она плечом. — Разрыв-трава-то как выглядит?

— А тебе зачем? — усмехнулась женщина, возвращая на нос солнцезащитные очки. — Клады искать?

— Нельзя как будто просто спросить? — фыркнула Анжи, доброжелательный тон женщины ее раздражал. — Все равно такой травы не существует.

— Ну почему же? — Писательница глянула в спину удалявшейся лекторши и, видимо, окончательно решила изучать усадьбу без посторонней помощи. — Я даже могу сказать, что это такое.

— Ну и что? — сквозь зубы спросила Анжи.

Выглядело это настолько неучтиво, что Серый дернул ее за рукав.

— Да вон она! — Писательница ткнула пальцем в сторону густой поросли папоротника.

Анжи зайцем скакнула в ту сторону и зашарила руками в кустах, надеясь заметить что-нибудь необычное.

— Брось! — шагнул следом за ней Лентяй. — Пусть барин сам ищет свою траву. Не нарывайся.

— Тебя мне только тут не хватало! — отпихнула его Анжи и снова углубилась в заросли.

— Не ходи далеко! — раздался насмешливый голос писательницы. — Ты на ней стоишь!

— На чем я стою, если это папоротник! — отозвалась Анжи. — Разрыв-трава-то где?

Первым полез из зарослей Серый.

— Вы правда писательница? — как можно небрежнее спросил он, но в глаза собеседницы заглянул заискивающе. — Мы Глеба знаем.

— Так вот с кем он ночь провел! — усмехнулась женщина, и темные очки снова оказались в ее руке. — А я-то думаю, где он синяк такой заработал? На плотину ходили? И как, встретили барина?

— Никого мы не встретили, — насупилась Анжи. Она тоже стояла на дорожке и теперь отряхивалась от колючек чертополоха, щедро наградившего ее репешками.

— Какие вы тут легенды собираете? — продолжал светскую беседу Лентяй, не замечая сокрушенных охов Анжи.

— Плащ испачкан, Лавкрафта нет, все свечи перетаскал, сидит дома с разноцветной физиономией, боится на улицу нос показать, — легко перечислила писательница. — А за книгой, я так понимаю, мне надо на плотину идти?

— К оврагу, — буркнула Анжи, сдаваясь. — Неужели о Лавкрафте все правда?

— Ты-то жива, хоть и читала. — Взгляд у писательницы был мягким и внимательным, он словно пытался ненавязчиво протолкнуться сквозь глаза и проникнуть в мозг, узнать, о чем человек думает. — Хотя был один такой случай. Молодой человек на спор пошел на кладбище, сел читать рассказ «Извне», а утром его нашли мертвым. Что с ним произошло, никто не знает. Кстати, — она повернулась к Анжи, — у меня этого рассказа нет. И книга всего одна, так что ее стоит найти. Ну что? Пойдем, покажешь? — И она стала спускаться обратно к пруду.

Анжи покосилась на Серегу. Если бы он посмотрел на нее, то уже через секунду они вдвоем бежали бы к центральным воротам, подальше от всей этой чертовщины. Но Лентяй пошел следом за писательницей, словно она его на веревочке вела. Вот ведь балбес! Давно бы сбежали, и никаких вопросов. А теперь еще за книгу отвечать.

Она даже не помнила, куда ее дела. Сидела, читала, увидела свет фонариков, вскочила… То ли вернула она книгу Глебу, то ли нет…

За этими размышлениями Анжи не заметила, как спустилась к пруду. Серый с писательницей уже вовсю о чем-то говорили, она показывала руками то в сторону плотины, то на овраги, то на поля.

— Тургенев вообще далеко не такой простой писатель, как это принято считать…

Анжи догнала их и пристроилась в хвосте, так что теперь и ей перепал кусочек лекции.

— Ученые выделяют у него целый цикл мистических повестей. Ясно, что не все из того, о чем он писал, выдумано. Что-то он брал из жизни. Легенды, слухи, сплетни. О старом барине — легенда известная. Но где-то здесь еще есть могила утопленника, русалочье болото…

Анжи передернула плечами. Даже при свете дня слушать все эти истории было неприятно.

— Грань между миром живых и миром мертвых — тонкая. Где-то верили, что границу эту можно перейти только в определенные дни, как в праздник Хэллоуина. Кто-то считал, что сделать это можно только на кладбище или в склепах. Славяне в этом отношении были самыми раскрепощенными. В их поверьях мертвые сами могли вернуться в любой момент. Хоть днем, хоть ночью, хоть на кладбище, хоть на оживленной улице.

Анжи сглотнула неприятный комок, застрявший в горле, и поежилась. Вот черт дернул Серого обо всем этом спрашивать!

— Кстати, — писательница бросила взгляд через плечо, ни секунды не сомневаясь, что Анжи идет за ней. — Завтра знаменитая ночь на Ивана Купалу, ночь, когда разная нечисть обретает всю свою силу. Тогда-то и зацветает твоя разрыв-трава.

— Папоротники размножаются спорами, — проявила свои глубинные познания в области биологии Анжи.

— Это обыкновенные папоротники, — улыбнулась женщина. Ее скорее забавляла колючесть девочки, нежели задевала. — А волшебный папоротник зацветает только один раз в году, в колдовскую ночь. И цветет он так быстро, что не все успевают его сорвать.

— Что тут успевать? Подошел да бери. — И Анжи демонстративно пнула ногой развесистый лист папоротника.

— Если бы все было так просто!

Писательница сделала неуловимое движение, пропуская Анжи вперед, и вот уже по тропинке они шли втроем, и Анжи из просто спутницы превратилась в собеседницу. Но заметила она это, только когда они добрались до оврага. До этого она, не помня себя, слушала невероятный рассказ.

— Разрыв-траву охраняет нечисть, поэтому, придя на место, первым делом надо очертить вокруг себя круг, чтобы злые силы не могли до тебя добраться. А как увидишь ослепительно-яркий блеск цветка, его надо сорвать, сделать на пальце надрез, положить его туда и бежать прочь, не оглядываясь. Потому что, если оглянешься, цветок пропадет, а самого тебя уничтожит нежить. Ну, и не забывать чураться. То есть говорить: «Чур меня!»

— А как определить, где он расцветет? — Серый был во власти рассказа. Он даже слегка забегал вперед, чтобы заглянуть в глаза писательницы, больше смотревшей на дорогу, чем на собеседников.

— Надо найти самые большие листья папоротника, чтобы они были похожи на орлиные перья. Когда цветок расцветет, вокруг станет светло как днем, при этом прогремит гром и земля сотрясется.

— Что-то я не помню, чтобы гром без дождя гремел, — нахмурилась Анжи.

— Да? — Писательница наградила ее очередной своей странной улыбкой. — А много ты помнишь? Например, где ты была вчера?

Они остановились на краю оврага. Анжи пришлось еще раз поежиться, потому что ночные воспоминания были свежи, а вместе с ними в памяти вставал пережитый ужас.

Днем овраг выглядел мирно. Елочки, стожок, развесистый дуб.

— Ага! — Писательница что-то подняла около дуба. — А вот и свечка!

Анжи молча подошла к дереву, обогнула его.

Здесь она, значит, сидела, оттуда выскочил Глеб, от пруда прибежали ребята.

— Мы потом с Сережей туда пошли, — махнула она рукой в сторону плотины. — А Глеб с Джеком здесь остались. И, кажется, книга была у Глеба.

— Да, интересное место, — протянула писательница, с видимым удовольствием оглядывая чахлый пейзаж и даже втягивая носом воздух. — Здесь бы года два прожить, и такое можно написать…

Уже не обращая внимания на своих спутников, женщина пошла обратно к пруду, спустилась на деревянный настил и легко зашагала вокруг воды.

Днем пруд был самым обыкновенным водоемом, ничего тебе таинственного или грозного. По его голубой поверхности бежала легкая рябь, на которой, как кораблики, покачивались опавшие с деревьев листики. Местами деревья нависали прямо над водой, а там, где берег вырывался из зеленого плена, росли камыши и тянулись илистые прогалины. Щебет птиц отражался от зеркальной поверхности пруда и возвращал их песни небесам.

Тут же захотелось раздеться и окунуться в эту манящую прохладу. Но некстати на ум пришел рассказ о русалках и утопленниках, и Анжи на всякий случай отошла подальше от воды. А то кто его знает, может, стоит только руку опустить, как тебя утянет на дно! И тебе потом будет все равно, отчего ты утонул — русалки защекотали или ты сам захлебнулся.

Треснул сучок, колыхнулась ветка. Накрученная собственными фантазиями, Анжи вскрикнула и остановилась.

Ей показалось, или в кустах действительно кто-то прошел?

«Кия, кия!» — заорала птица, и, с шумом пробиваясь сквозь листву, на озерный простор вырвалась какая-то пернатая живность и исчезла в овраге.

Анжи глубоко вздохнула и закрыла глаза. Кровь бешено стучала в голове, колотилось сердце. Вот так свяжешься с придурками, потом сама заикой станешь. Кто бы ей вчера сказал, что она испугается обыкновенной утки!

Анжи отвела в сторону ветку и вгляделась в полумрак.

Ничего здесь не было. Тонкие стволы орешника, пестрые березки, осинки. В следующую секунду на нее глянули большие печальные глаза. Ей снова почудилась борода, длинный кафтан…

От ужаса она упала на колени, но никто не спешил ее схватить, затащить под деревья и съесть. Птицы все так же приветливо щебетали, сквозь листву пробивалось жаркое июльское солнце, земля не торопилась дрожать, раскалываться и поглощать некстати появившегося на этом месте человека.

Анжи подняла глаза. Перед ней был куст волчьей ягоды. Невысокое растение с тоненькими палочками и узкими листочками, щедро усыпанное крупными красными ягодами. Наверное, игра света, солнечные блики или еще что-то создали впечатление, что на Анжи кто-то смотрел.

— Глупость какая, — пробормотала она, хлопая ладошкой по растопырившимся листьям. Куст качнулся, открывая то, что находилось за ним.

На высоком пеньке лежала хорошо знакомая книга. Вид у нее был такой, словно ее только что читали и на секунду отошли, оставив открытой. Легкий сквознячок шевелил странички. Из середины книги что-то торчало. Что-то, похожее не то на перо вороны, не то на… папоротник.

Анжи забыла, как дышать. Ей очень захотелось убежать отсюда. Бежать куда глаза глядят, только бы подальше от всей этой чертовщины. Но ноги совершали обратное движение — они шли вперед, переступали через ветки. Рука уже тянулась к книге. Ветер дунул сильнее, и страницы услужливо открылись на заложенном месте. Глаза машинально пробежали по строчкам: «Внешний вид Амброза неприятно поразил меня; он сильно похудел и осунулся. Вместо бодрого румяного человека, каким я его видел в последний раз почти четыре года тому назад, передо мной стояла жалкая пародия на моего кузена. Изрядно уменьшилась и его природная живость, разве что рукопожатие было по-прежнему крепким, а взгляд ясным и проницательным, как в былые годы»[4].

Солнечный лучик скакнул, и стало заметно, что страница не только заложена. Только что прочитанный ею абзац был подчеркнут. И подчеркивание это сделано не карандашом и даже не ручкой, а ногтем. Большим и сильным ногтем, какие бывают на лапах хищников. Острые, разрывающие бумагу и вспарывающие человеческие тела.

— Ой, мамочки! — всхлипнула Анжи и попятилась. По заду ее хлестнул куст волчьей ягоды. Она взвизгнула и прыгнула в сторону, влетев в колючие ветки дикого шиповника, дальше пошли заросли крапивы. Анжи запуталась, где выход из этого бурелома. Ей казалось, что от пруда она сделала пару шагов, а вот она все бежала и бежала, и конца этому лесу видно не было.

— Помогите! — вопила она, продираясь сквозь внезапно вставшие у нее на пути елочки. — Лентяй! Воробей! Мамочка!

Еловая ветка больно дернула ее за волосы, отчего она чуть не опрокинулась на спину. Кедики скользили по хвое, и она чудом удерживалась на ногах.

— Анка! — раздалось издалека.

— Серега! — Анжи забилась в колючих объятиях кустов. — Ай! Мама!

Она шла, спотыкалась, падала, снова вставала и, уже не открывая глаз, упрямо двигалась вперед, надеясь, что когда-нибудь это мучение закончится. Потом ее кто-то хватал, она отпихивалась, брыкалась. Ей все виделось, что над ней склоняется страшный дед с бородой и протягивает ей чахлый пучок какого-то растения.

— Разрыв-трава, разрыв-трава, — воет он, распахивая черный провал рта. — Помоги!

— Помогите! — заверещала из последних сил Анжи, и на голову ей полилась вода.

— Ты книгу-то отдай, — услышала она голос и только сейчас почувствовала, что изо всех сил прижимает к своей груди что-то небольшое и плоское. И это что-то у нее пытаются забрать.

Рядом она разглядела Лентяя с кепкой в руке: из этой кепки он лил на нее воду. Писательница сидела рядом на корточках и мягко гладила ее по плечу.

— Чего ты испугалась? — с тревогой заглядывала она в совершенно очумевшие глаза Анжи. — Это кулик, птица такая. Она не страшная.

— Я… книгу… — прошептала Анжи, роняя свою страшную ношу. — Там лежало… — Она ткнула пальцем сначала в одну сторону, но указала на плотину, потом в другую — но там оказался парк с усадьбой. И только потом она обернулась.

Полоска леса, отделяющая пруд от поля, была до того узкой, что даже просвечивалась. Ни заблудиться, ни потеряться там было нельзя. Видна была и одинокая елочка, невысокая, пушистая — как в ней можно было застрять, непонятно? Анжи схватилась за голову. Волосы были растрепаны, резиночка потерялась.

Что же это получается? Она сама себя испугала? Еще этот чертов волчий куст!

Ей вдруг стало неловко. Решат, что она психопатка припадочная, и больше к ней близко никто не подойдет.

— Может, тебе голову напекло? — с сочувствием спросила женщина.

— Ага, болит, — буркнула Анжи, ощупывая голову. — Место какое-то здесь… не очень. Еще рассказы эти…

— Извини, если я тебя напугала, — растерянно пробормотала писательница, и только сейчас Анжи поняла, насколько эта женщина не похожа на Глеба. Ну совершенно не похожа! Глеб в такой ситуации сказал бы какую-нибудь гадость.

— Идем, — дернул ее за руку Лентяй. — До свидания, — кивнул он женщине. — Извините. — И потащил несопротивлявшуюся Анжи вокруг пруда, через парк, к центральным воротам. — Ну, ты совсем головой стукнулась, — ворчал он по дороге. — Это же известная писательница! Я ее по телевизору видел. Ее Светланой зовут, а псевдоним — Агния Веселая.

Они уже ступили на петляющую дорожку, похожую на длинную змейку, когда Анжи обернулась.

Писательница Светлана Качева стояла на прежнем месте и внимательно смотрела им вслед.

Очень внимательно.

Чересчур внимательно.

Глава III

Старый барин

Сумрачно было на душе у Анжи. Сумрачно и как-то стыло. Словно вынули из нее солнце и веселый плеск воды, а вложили тухлое болото. Что-то тревожное поселилось внутри. Ощущение грядущей опасности, что ли?

Хотя какая опасность? Солнце, пруд, пестрохвостые петухи, которых так весело гонять по дороге, велосипед, бесконечные тропинки и дорожки, прохлада оврагов.

Нет, не радовало все это Анжи, не радовало. Она сидела дома за столом, подперев голову руками, и наблюдала, как трудолюбивый муравей тащит по белой скатерти крошечную сахаринку. Давно тащит, уже полстола прошел. Вот только куда тащит, непонятно. Стол кончится, и ухнет этот муравей вместе со своей добычей на пол. В лучшем случае его растопчут, в худшем — помрет сам в страшных мучениях, потому что не залезть ему по обоям на подоконник, не залезть.

Анжи уже подумывала было пожалеть страдальца и раздавить его стаканом с недопитым молоком, когда в окне показалась насупленная физиономия Воробья.

Джеку невероятно шла его кличка. Воробьем он и был — невысокий, с маленьким остреньким личиком, узенькими губками, треугольным подбородком, маленьким тонким носом, серыми быстрыми глазами. И повадки у него были воробьиные — он много суетился, все норовил сразу дел двадцать замутить, а чуть что, нырял «в кусты». Но, с другой стороны, он был искренне предан Анжи. В прошлом году потратил уйму сил, чтобы завоевать ее расположение — дарил конфеты, катал на велосипеде, нырял в холодную воду за кувшинками, ловил лягушек, кормил комаров у нее под забором, ожидая, когда неторопливая Анжи выйдет из дома, и даже научился разводить костры — надо же было как-то проводить романтические вечера.

Анжи старательно капризничала. Вместо конфет «Мишка косолапый» требовала барбариски, браковала кувшинки, заставляя Джека снова и снова погружаться в противную илистую воду, часами мариновала его около забора. Однажды заставила его выпить два литра молока, и несчастный Воробей весь следующий день промучился животом.

Любой другой, не по-настоящему влюбленный, давно бы бросил Анжи, но Джек терпел и в конце концов был вознагражден осторожным поцелуем в щеку. Анжи настолько привыкла к своему поклоннику, что обрадовалась, увидев его кислый портрет в обрамлении белой рамы окна. И даже успела улыбнуться. Но потом она вспомнила, что этот самый Воробей помешал ей произвести впечатление на Глеба, и нахмурилась.

— Чего тебе? — сурово спросила она, смахивая муравья со стола.

— Купаться пойдем? — тихо спросил он и положил на подоконник руку. Рука была сильно исцарапана, локоть сбит, пленочка свежезакрытой ранки притягивала взгляд.

— И что же вы там делали, на плотине? — ехидно спросила Анжи.

— Ничего, — шмыгнул носом Воробей, пряча глаза. — Глеб в пруд свалился, я ему вылезть помогал. А потом ты заорала, я сунулся туда, но никого уже не было.

— Никого? — насторожилась Анжи. — А книгу вы зачем в кусты бросили? Не нравится, отдал бы хозяйке.

— Не трогал я книгу. — Джек еще больше помрачнел. — У меня фонарик утонул.

— Ой, подумаешь, фонарик, — дернула плечом Анжи. — А мы с Серегой привидение видели.

— Нет там никакого привидения. — Воробей сполз с подоконника и, казалось, был готов уже провалиться сквозь землю. — Сторож это. Он нас с Глебом засек, а потом к вам пошел. Дед с бородой. Глеб тоже решил, что это призрак, и чуть обратно в пруд не свалился, мы его еле поймали.

— Как нет привидений? — выпрямилась Анжи. — Я его видела еще сегодня.

— Ну, иди на хозяйственный двор, увидишь там свое привидение. Иваном Ивановичем его зовут. Он за лошадьми следит и вообще по хозяйству. Говорит, завтра праздник на лугу будет. Пойдем? Я с ним договорился, он обещал меня на лошади прокатить.

— Что это за праздник посреди лета? День Конституции?

— Да нет, что-то местное. Ночь на Ивана Купала.

Анжи застыла. А что, если весь этот бред ей привиделся с недосыпу? Зачем она тогда наказывает себя сидением дома? Все же интересное там, на улице! Конечно, следовало бы еще посердиться на Воробья за Глеба. Но сил бояться, злиться и сидеть взаперти больше не было. Ноги требовали движения.

— Ты на велике? — лениво спросила она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы тут же не сорваться с места и не броситься вон из комнаты. Воробей кивнул. Он тоже пытался сохранить на лице трагическое выражение, но в его глазах уже скакали веселые искринки.

— Здрасте, тетя Дуся! — крикнул Джек, вылетая за калитку.

— Далеко? — только успела обернуться Анжина мама, как мимо нее пронеслась сама Анжи, звонко чмокнула маму в щеку и взгромоздилась на багажник воробьевского драндулета.

Вообще-то ее маму звали красиво, Дульсинея — вот такая причуда возникла у ее бабушки и дедушки, больших ученых-лингвистов, поклонников творчества Сервантеса. Плебеи, типа Воробья, сокращали это красивое имя до примитивного состояния. Ну ничего, придется ему за это лишний раз в магазин за мороженым сгонять.

На пруду обнаружились остатки их честной компании — Лентяй, штудирующий очередной опус Тургенева, и Глеб, в больших темных очках.

— А мы с твоей мамой познакомились, — тут же выпалила Анжи. Ну что поделать, если тайны в ней не держались, а желание произвести впечатление на Глеба все еще осталось? — Она сказала, что Лавкрафт твой — полное фуфло.

— О! — задумчиво протянул Глеб, причем стало заметно, что губы у него разбиты, а темные очки даже не пытаются прикрыть огромный синяк на скуле. — Моя мамахен дама знатная. По ночам пьет кровь младенцев, а потом до первых петухов летает на метле по округе, жертву себе высматривает. Налетается, наестся, а потом садится книжки писать. Потому-то они у нее и получаются всамделишные, как с натуры списанные. Хочешь попасть в историю? Почаще общайся с моей мамахен. Она тебя под конец съест, а на обломках самовластья напишет твое имя.

— Не смешно, — скривилась Анжи. — Между прочим, мы твою книгу нашли, кто-то ее в кусты бросил, — многозначительно сообщила она, намекая на неджентльменское поведение Глеба этой ночью.

— Кто-то у меня ее стащил! — перегнулся вперед Глеб. — Я ее донес до дома и положил на подоконник. И что это за птицы вокруг летали, я не знаю, — и он бросил камешек в сторону нахохлившегося Воробья. Из-за своей тщедушности Джек постоянно мерз, особенно под палящим солнцем, на пруду. Ходил он купаться исключительно из-за Анжи. — Кстати, наш Ломоносов меня просветил, — он кивнул на Серегу. — Идем завтра искать разрыв-траву и спасать старика Лутовинова. А то что ж он двести лет ходит и страдает? Пора ему помочь!

— Ну, ты что, совсем, что ли? — крутанулся на месте Воробей. — Мало тебя искупали в пруду, надо было вообще утопить!

Анжи молчала. Она успела сжиться с мыслью, что все это фантазии, поэтому очередной Глебов заскок ее скорее удивил.

— А что? — Глеб плюхнулся на пузо и, изображая паука, пополз к Воробью. — Когда силы зла проникают в наш мир и завладевают умами миллионов… — Он резко сел и заговорил нормальным голосом: — Почему бы не порезвиться? К тому же разрыв-трава, говорят, помогает открывать клады. Заодно и разбогатеем!

— Заодно и головы лишишься, — постучал себя по лбу Джек. — Не пойду я никуда и Анку не пущу.

«Так, второе мороженое», — недовольно подумала Анжи, и в ней вновь проснулось упрямство.

— Хорошая идея, — улыбнулась она и с грациозностью кошки облокотилась на руку, подобравшись к Глебу почти вплотную. — Делать-то ничего не надо — найти подходящий куст, очертить круг, дождаться цветения и быстро убежать.

— Из всех пунктов у тебя только быстро убежать получится, — не отрываясь от книги, прокомментировал Лентяй. — Потому что бегаешь ты хорошо.

Анжи мгновенно вспыхнула и села ровно.

Вот ведь дураки! С ними никакое дело не удастся.

На этот раз она решила показать, что с ней так обращаться нельзя, подхватила полотенце и пошла прочь с пляжа. Воробей поднялся следом за ней.

— Со мной пойдешь, поняла? — сурово произнес он, отряхивая велосипед от песка. — А с ним я тебя никуда не пущу, — добавил он и, звякая звонком, укатил в сторону поселка.

Анжи осталось только удивленно открывать и закрывать рот. В подобном тоне Воробей с ней еще никогда не разговаривал!

Вся в расстроенных чувствах, Анжи решила пораньше лечь спать. Ведь и предыдущую ночь она почти не спала, поэтому уже к девяти вечера глаза у нее начали слипаться. Напрасно Воробей мелькал за калиткой и призывно звякал велосипедным звонком. Она решила доставить удовольствие своей маме и в кои-то веки посидеть с ней, попить чай. Речь опять пошла о завтрашнем празднике. Оказывается, Тургенев (наверное, скоро от этого имени у нее экзема начнется!) в свои нечастые посещения Спасского любил устраивать народные гулянья. Плелись венки, надевались самые лучшие наряды, пелись песни.

— А что делают на Ивана Купалу? — сонным голосом спросила Анжи. У нее не было никакого желания присоединяться к народным праздникам. Дискотека, тусняк в клубе — это еще туда-сюда, а пляски под балалайку с газоном на голове — явный перебор.

— Это день, когда нечистая сила выходит из своих укромных мест, — негромко говорила мама, убаюкивая и без того сонную Анжи. — Чтобы отпугнуть их, праздник и устраивался. Разводили костры, шумели, громко стучали, пели песни. Чтобы злой дух не вселился в тебя, проходили обряд очищения — прыгали через костер или купались в реке. А еще гадали. Плели венок и опускали его в реку. Считалось, что если венок долго будет плыть, то жизнь у девушки будет долгой и счастливой. Если пристанет к берегу, то вскоре она выйдет замуж. Самым главным событием праздника было сожжение чучела ведьмы. Ее делали из соломы или из бревна. А иногда просто из пучка травы…

Мама все говорила и говорила, а Анжи то ли грезила наяву, то ли уже спала. Мимо нее в медленном танце проплывали девушки в разноцветных сарафанах, у всех на головах были красивые венки. Девушки смеялись, а одна хохотала особенно заливисто.

— Голубой василек, — весело говорила она, касаясь своего венка, — цветок лета, от хворобы разной помогает, суженого приваживает. Ромашка полевая, — в пальцах девушки мелькнули белые лепестки, — любовь нагадает, беду накличет. Цвет цикория, — взметнулся вверх жесткий стебель с голубыми лохматыми цветами, — силы придаст, на правильную дорогу укажет. А это… — Девушка сняла венок и приблизила его к самому носу Анжи, она успела рассмотреть причудливую травку с лихо завернутыми тонкими листиками, из середины травки вырывался стебелек, на его кончике торчал цветок, похожий на одуванчик. Пушистая желтая головка качнулась, послышался отдаленный гром, и цветок стал наполняться светом. Он все разгорался и разгорался, так что вскоре на него стало невозможно смотреть.

— Как это? — опешила Анжи. — Говорили, что он цветет одно мгновение.

— Это и есть мгновение, — захохотала девушка, при этом став невероятно похожей на известную писательницу Агнию Веселую. — Твое мгновение!

Все вокруг затряслось. Люди на поляне попадали. Только девушка с разрыв-травой в венке продолжала стоять. Из груди ее вырывался уже не хохот, а вой. Она потрясала над головой венком, и от этого поднимался ветер, стонали и гнулись деревья.

— Будете помнить ночь на Ивана Купалу! — выла девушка.

Ветер рвал на ней цветастый сарафан, превращая его в грязное тряпье, фигура под напором стихии согнулась, кожа на лице девушки сползла вниз, став страшной маской, нижняя губа оттянулась, повиснув до груди.

— Не спрячетесь от меня! — хихикала мерзкая старуха, вокруг нее взметнулись языки пламени. — Будете моими! Я, Мара-Смерть, заберу все себе!

Она ударила венком о землю. С треском и стоном земля расступилась, повалил пар. И стали из земли выходить чудища, одно другого страшнее: козлоподобные, с бородами и копытами, медведи, кривые коряги, болотные жабы…

Их было так много, что Анжи испугалась — ведь так они могли заполнить не только поляну и усадьбу, но и добраться до них, в поселок. А там все спят и даже не подозревают о грядущей беде, и надо как-то побежать, всех предупредить. А лучше заставить петуха кричать, тогда он точно всех разбудит.

И вот уже петух, размахивая огненными крыльями, взлетает на забор. И вся нечисть при виде его падает ниц. Петух разевает свой огромный стальной клюв. Анжи понимает, что крик сейчас будет до того оглушительным, что лучше спрятаться куда-нибудь, засунуть голову под подушку, зажать уши руками…

Петух заорал.

Анжи дернулась и открыла глаза.

Уф!

Она облегченно вытянула онемевшие ноги, выпустила уголок подушки, который до этого зачем-то сильно сжимала.

За темным окном стрекотали кузнечики, из усадьбы слышались заливистые трели соловья.

Анжи набрала полную грудь воздуха и шумно выдохнула.

Похожий вздох раздался за окном.

Ну, Воробей! Ну, держись!

Она резко вскочила на колени, толкнула приоткрытую створку и от неожиданности чуть не свалилась с дивана.

— Ох, тяжко-то как, — вздохнул стоявший под окном старик. — Тяжко…

— Иван Иванович?! — икнув от испуга, спросила Анжи.

— Тяжко. — Старик глянул в сторону, мотнулась косматая борода. — Давит, — пожаловался он. — Грудь стянуло. Травки бы мне.

Он опять вздохнул и медленно запрокинулся, словно собирался упасть или совершить кульбит назад через голову. Но ни того, ни другого делать он не стал, а уронил на подоконник непослушную костяную руку. Пальцы разжались, выпуская серебряную резиночку.

— Приходи завтра, помоги, — глухо произнес старик, и уже в следующую секунду Анжи увидела его уходящим в сторону усадьбы. — Ты меченая, у тебя получится.

Заквакали лягушки, потянуло озерной сыростью, забрался за воротник рубашки промозглый ветерок. Проваливаясь в вязкий, липкий страх, Анжи поняла, что она снова находится на плотине, что за ее спиной — пруд, и ноги сами собой несут ее по гулким доскам настила, все ближе, ближе. И вот он, овраг, знакомый дуб, а перед ним — свежий холмик могилы.

«Тот, кто читает Лавкрафта ночью на кладбище…»

Земля зашевелилась, пополз вниз простой деревянный крест. Откинулась в сторону плита, ударил вверх столп света.

«На такую иллюминацию кто-нибудь обязательно должен прийти», — запоздало подумала Анжи, споткнулась и полетела головой вниз в бездонную пропасть.

Глава IV

Разрыв-трава

Все-таки этому петуху нужно было отвернуть голову. Что за наглость — орать в такую рань, да еще под самым окном! В прошлом году он вел себя скромнее. А в этом просто обнаглел. Сидит чуть ли не на самом подоконнике и вопит.

Анжи попыталась глубоко вздохнуть, но вздох этот у нее получился тяжелым, со всхлипыванием. Она вылезла из-под жаркого ватного одеяла и облегченно развалилась поверх него.

Фу-ты ну-ты, тяжело так, словно она всю ночь огород вскапывала.

Она с видимым удовольствием еще несколько раз с силой прогнала через легкие воздух и улыбнулась. Как хорошо, что ночь закончилась, забрав с собой все эти кошмары. Это надо же было так влететь! И сдался ей этот глупый Глеб, чтобы потом ночами не спать.

Она радостно потянулась, выгнула спину, ухватилась за подоконник, чтобы не свалиться с дивана, и чуть не заорала в голос.

Под пальцы ей попалось что-то мягкое и узкое. В первую секунду она подумала, что это дождевой червяк, но тут же поняла, что ошиблась.

Это была серебряная резиночка для волос. Резиночка, которую она посеяла вчера около пруда и которую сегодня ночью ей принес старый барин.

Рядом с резиночкой лежал пучок травы, перевязанный, чтобы не развалиться. Анжи смахнула траву с подоконника и задумчиво повертела между пальцев резиночку. Была она влажной, перепачканной в земле. Больше ничего сверхъестественного в ней не было.

— Все спишь? — шарахнул о подоконник ладонями Воробей. — Вставай, твоя мать в лес пошла за ягодами. Айда за ней!

Вздрогнув от неожиданности, Анжи запустила в своего кавалера подушкой.

— Достал уже со своими предложениями! — с внезапно накатившей яростью крикнула она. — Сейчас вообще лесом пойдешь отсюда!

— Ты что? — испуганно перегнулся через подоконник Воробей.

— Ничего! Болею я, — буркнула Анжи, кутаясь в одеяло. — Вообще сегодня никуда не пойду. И вечером тоже, — добавила она, стараясь придать своему голосу как можно больше убедительности, чтобы ее не начали уговаривать.

— Глеб вечером на костер зовет. На луг уже артисты приехали, петь будут, — растерялся Джек. Он старательно пытался заглянуть даме своего сердца в глаза, но она так же старательно их прятала. — Ты что, прошлой ночью простыла? — сочувственно спросил он. — Может, тебе какого-нибудь варенья принести?

Анжи зажмурилась. Куда бы его послать, чтобы он больше не приставал? На Луну, за целебным порошком?

— К тебе никто ночью не приходил? — высунула она из-под одеяла кончик носа.

— Лентяй, что ли, опять шлялся со своим Тургеневым? Ты мне скажи, я ему в лоб дам. Сыграет он у меня в Муму!

— А твой Иван Иванович — настоящий или привидение?

Спросила она зря — и так было понятно, что Воробей ни во что такое потустороннее не верит. Но очень уж хотелось убедиться, что все эти кошмары — самые обыкновенные сны, навеянные событиями последних дней.

— Да ну вас с вашими привидениями, — зло усмехнулся Джек. — Глеб тоже все с этой идеей носится — найти разрыв-траву. Это сказки!

— Сказки, — кивнула Анжи, глубже вдавливаясь в жалобно скрипнувшие пружины дивана.

Воробей еще немного повисел на подоконнике, но, не дождавшись никакого ответного движения, пошел восвояси.

Анжи действительно время от времени проваливалась в какое-то странное оцепенение: спала — не спала, бредила — не бредила. Заходила мать, трогала ее лоб, качала головой. Появлялась и исчезала баба Ариша. С луга доносились крики и пение. Пару раз заглядывал Воробей. После него на подоконнике осталась свежая, сочная, просвечивающаяся на солнце малина и банка варенья. Мелькали еще какие-то лица. Забежал Серега, принес венок, большой, пушистый. Василек, ромашка… Размахивал руками, пытался рассказать, как здорово на лугу. А потом все пропало. Анжи осталась одна. Она снова спрятала нос в одеяло.

Приснилось ей все это или нет?

Из окна прилетел прохладный ветерок. Анжи спустила ноги с дивана. На улице было тихо. Так тихо бывает только в редкие минуты заката, когда и природа, и люди, да и все остальное вдруг замирает, понимая, что все, день кончился, можно больше не бегать, не суетиться, не гнать сок по стволу. Воздух хрустально-прозрачный, от этого кажется, что можно оттолкнуться от земли и полететь — тебя уже ничто не держит. Горизонт стремительно приближается, отчетливо видны далекие деревья и мчащаяся над головой запоздалая птица. Зелень становится особенно насыщенной, словно щедрый художник брызнул на нее дополнительной краски.

Анжи стояла коленями на диване и плыла вместе с этими облаками, этим ветерком, этими головокружительными запахами далеко-далеко. Плыла-плыла, пока кувырком не свалилась на землю.

Перед ее локтем лежала резиночка, а рядом — пучок травы, уже заметно подвядший. Травинки были одной длины, собраны вместе и перегнуты пополам. Наверху, почти около сгиба, они были перевязаны тонким стебельком. Второй стебелек перехватывал часть травинок в середине, так что оставшиеся травинки составляли как будто балахончик…

— …у куколки… — прошептала Анжи и медленно отвела травинки в сторону. Если их разделить на две части и подвязать снизу, получатся ручки. Наверное, так раньше и делали кукол — брали что было под руками, перевязывали и давали играть маленьким.

Кто же это о ней позаботился? Кто подкинул игрушку?

Анжи глянула по сторонам. На комоде, прикрытом салфеткой, сидела ее старая кукла Аля, в ногах дивана пристроилась мягкая игрушка Крош. Больше она с собой ничего не стала брать. Не маленькая, чтобы таскаться с игрушками. А тут, значит, кто-то о ней вспомнил?

Или это не игрушка?

Анжи сползла с подоконника, машинально посадила резинку на запястье, взяла травяную куклу в обе руки.

А что это она так испугалась? Если сидеть дома и никуда не ходить, то ничего и не случится. Что там этот дурацкий барин говорил? «Ты меченая. Ты поможешь».

А вот фиг вам, большой привет с кисточкой! Даже с двумя кисточками! Перетопчутся как-нибудь без нее. Проклятая ночь пройдет, порезвятся русалки, побесятся ведьмы, и все успокоится. Прожили они как-то этот день в прошлом году? И в позапрошлом. Ни с кем ничего не случилось. А все потому, что никто никуда не ходил, никаких привидений не ловил, никаких цветов не искал. Меньше знаешь, лучше спишь. А завтра наступит новый день, и все будет как раньше. Она будет ходить с мамой за малиной, в августе начнутся грибы. Воробей будет дежурить около ее калитки, Лентяй — приносить новые книги, Глеб… А что Глеб? Месяц пройдет, и он уберется отсюда вместе со своей мамочкой и больше никогда не появится. Потом польют дожди, они быстро соберутся и на утреннем автобусе уедут в город.

Все будет как раньше…

Она уже почти убедила себя в том, что ничего страшного нет. Вскипятила чайник, налила себе большую чашку чаю, бухнула в вазочку Жекиного варенья. Но стоило ей поднять ложку, как руки сами собой опустились.

Не будет как раньше. И в лес она не сможет спокойно ходить, и по усадьбе будет теперь гулять с оглядкой. Потому что она знает — ЭТО существует. И самое страшное — ЭТО знает о ней.

А еще об ЭТОМ знает Глеб, и ночью он собирается отыскать разрыв-траву, чтобы помочь старому барину выбраться наружу. И вот тогда уже не отсидишься на диване, не спрячешься за окном. Если старый барин выйдет из могилы, то начнется настоящий ужас!

Анжи быстро собралась, провела щеткой по волосам, обулась и вышла на улицу.

После долгого лежания ноги были непривычно слабыми, голова странно-легкой, а окружающая действительность слегка покачивалась. Но вскоре обо всем этом она позабыла. Потому что улицы поселка оказались пусты. Совсем пусты. Было такое ощущение, что кто-то всех напугал, и люди убежали, побросав свои вещи.

И еще эта тишина…

Анжи прошла по притихшей улице и свернула к гостевому домику. Такой у них был один — нарядный, ярко-расписной, хозяйка его сдавала приезжающим на несколько дней. Здесь и жила писательница Светлана Качева, в народе известная как Агния Веселая.

— Глеб! — позвала Анжи, надеясь, что парень вертится вокруг матери. Но в доме не было никого.

Может, они все на лугу?

Внезапно раздавшийся неподалеку крик заставил Анжи вздрогнуть. Она обежала дом, и в глаза ей ударило яркое пламя. На лугу был устроен гигантский костер, он напоминал высокий шалаш. Пламя рвалось вверх, трещали дрова. Почти весь поселок стоял вокруг, люди радовались, кричали. Кто-то водил хоровод, кто-то пел песни. Анжи шла среди этого многолюдья, и у нее рябило в глазах от пестроты. Потом в костер полетели разные вещи — старые башмаки, надтреснутые глиняные горшки, сломанные метлы и веники, подняв столп искр, ухнула в костер калитка. В огонь ткнулась длинная жердина с колесом на конце. Наверное, колесо было чем-то обмазано, потому что оно мгновенно занялось. Жердина взметнулась вверх, исполинский факел поплыл по воздуху. Одетые в народные костюмы артисты затянули обрядовую песню. В костер с удвоенным энтузиазмом посыпались башмаки и деревянные плошки, небольшие чурочки с разноцветными платочками, пучки трав.

— Сколько времени прошло, а ничего не меняется, — задумчиво произнесли у Анжи над головой.

Писательница куталась в теплый свитер, как будто ей было холодно.

— Этим обрядам больше тысячи лет, человечество полетело в космос, проникло в толщу земли, а мы все верим в леших и русалок.

— А вы не верите? — робко спросила Анжи.

— Как говорит мой сын, я обо всем этом пишу. А мне тяжело верить в то, что я сама и придумала. Все это фантазии.

Пламя осело, костер стал проваливаться в центральной части, что вызвало новый всплеск веселья.

— Сжигать вещи, считая, что так они сжигают ведьму, — это по меньшей мере смешно. Какая сила в пучке травы? — Светлана вырвала несколько травинок, покрутила в руках и отбросила.

— Ух, ух, ух, ух! — пронеслось над поляной. От поселка, подскакивая и покачиваясь, поплыло чучело на высокой палке. Люди вокруг него прыгали, танцевали. Человек, несший чучело, с головой был укутан в балахон.

Чучело воткнули в землю около костра, и через минуту оно уже полыхало, возвращая поляне ушедший из-за погасшего костра свет.

Глядя на горящую куклу, Анжи вспомнила свой странный сон, Мару в костре, монстров, выходивших из земли.

— А Мара здесь есть? — Анжи ткнула в толпу ряженых.

— Мара — это божество смерти и тьмы, — лениво отозвалась Светлана, плотнее натягивая на плечи широкий шарф. — Здесь ее быть не может, она заведует зимой. Кстати, муж ее — Чернобог, он же Кощей. — Писательница печально посмотрела на догоравшую куклу. — Хотя, может, именно ее чучело и жгут. Чтобы неповадно было к людям соваться.

— А она может? — испуганно пискнула Анжи.

— Знаешь анекдот про слона? — Светлана впервые внимательно посмотрела на нее. — В зоопарке служителя спросили: а правда ли, что слон может съесть шесть ведер еды? На что служитель ответил: «Может-то он может… Да кто же ему даст?» Так и здесь — кто ей даст? А вообще все это ерунда. Ты-то что здесь делаешь? Глеб говорил, что вы все вместе пойдете искать цветок папоротника.

— Что искать?! — ахнула Анжи. — Запретите ему это делать, — кинулась она к писательнице. — Его ни в коем случае нельзя находить. Будет беда!

— Никакой беды не будет. — Светлана демонстративно зевнула. — Такого цветка не существует. И вообще, ты забываешь, в каком веке мы живем. В век Интернета и сотовой связи не место цветкам папоротника и Марам.

— Он есть! Есть! И если старый барин его получит, то все, все погибнет!

— Прямо Апокалипсис какой-то, — поморщилась Светлана. — Вы смотрите слишком много глупых американских фильмов.

— А вы не видите того, что у вас под носом! — раздраженно топнула ногой Анжи и побежала прочь.

Стоило отвернуться от костра, как ее со всех сторон обступили сумерки. После яркого света глаза не сразу привыкли к темноте. Анжи показалось, что ночь наступила слишком уж неожиданно — только что был вечер, по верхушкам деревьев гуляли солнечные блики, и вот уже ночь.

А ночь — это плохо. Если уже ночь, то она может и опоздать.

Небольшой костер был хорошо виден. И какие же они были дураки, что забирались так далеко, думая, что их никто не найдет. Хоть бы в ложбинку спустились, а то ведь как на ладони сидят.

— Анка, ты выздоровела? — обрадовался Воробей. — А я заходил…

— Где Глеб? — Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Глеба у костра нет.

Воробей сник и снова улегся на землю.

— Где Глеб? — метнулась она к Серому. — Вы понимаете, что его нельзя отпускать?

— Ничего он не найдет, — отмахнулся от Анжи, как от комара, Лентяй. — Даже до леса не доберется. Отсидится в овраге и прибежит обратно с листом лопуха. Что ты, Глеба не знаешь?

— А если найдет? Ты представляешь, что тогда начнется?

Несмотря на все страдания Анжи, мальчишки продолжали лежать.

— Эх, вы! — махнула она рукой и побежала к лесу.

Анжи и сама не могла понять, почему ее так волнует судьба старого барина и откуда у нее вдруг появилась эта убежденность, что разрыв-траву найти можно. Впрочем, убеждение ее стало стремительно улетучиваться, как только она приблизилась к лесу. Здесь уже стояла непроглядная ночь.

Анжи попятилась. Вот в такие моменты и начинаешь верить во всяких леших и кикимор. Это стоя около костра легко рассуждать, что правда, а что вымысел. А около темного леса да еще в купальскую ночь…

Глеб-то где?

— Найти большой папоротник, очертить вокруг себя круг, зачураться от нечистой силы, — бормотала Анжи, переминаясь с ноги на ногу. — Так ведь это все в двенадцать! Зачем раньше времени соваться? — оправдывала она свою нерешительность. — Тут весь лес обежишь, никого не найдешь. — Она поежилась, обхватив себя за локти. — Глеб не дурак заранее в лес соваться. А сейчас и десяти нет.

Земля под ногами дрогнула.

— Они там что, бомбы взрывают? — покосилась она в сторону поселка.

Издалека донесся гул, порыв ветра пригнул траву, зашелестели кусты.

— Вот в двенадцать и приду, — решила Анжи, поворачиваясь к лесу спиной.

Над полями пропела знакомая мелодия радио «Маяк», позывные дробью забились в воздухе.

— Я же говорила — десять.

Сигналы точного времени острыми молоточками врезались в висок.

Один, два, три, четыре, пять…

Чем дольше били часы, тем яснее становилось — не десять. И не одиннадцать. Самую настоящую полночь отбивают невидимые куранты!

Лес заволновался, застонал. Анжи попятилась, споткнулась и больно села задом на кочку. Лес тяжело выдохнул, заставив Анжи зажмуриться.

Открыв глаза, она поняла, что все вокруг ожило. Скрипели, жаловались на жизнь деревья, перешептывались кусты, подхихикивали травы.

Гром упал сверху, сотряс землю, вернулся обратно звучным эхом. Земля покачнулась, накренилась и выбросила из леса быстрый огонь.

«Пожар!» — была первая мысль.

Но огонь мчался вперед, не оставляя за собой следов.

«Фонарик?» — На секунду в ее душе поселилось спокойствие, пока огонек не подлетел ближе и не стало ясно, что это не уголек из костра, не фонарь и даже не свечка, а искрящаяся и переливающаяся шаровая молния. Анжи сразу же стало нечем дышать. Она попробовала пошевелиться, но земля словно не отпускала ее.

— Стой! — Из леса огромными прыжками бежал человек, он все пытался нагнать огонь, но веселая молния в последний момент уворачивалась из-под его рук.

— Не трогай, не трогай! — замахала ладошкой Анжи: в бегущем человеке она узнала Глеба.

— Загоняй! — В азарте погони Глеб ничего не видел и не слышал.

Опять вздохнул лес, и в панике Анжи показалось, что из-за деревьев выглядывают крючковатые существа, что из-за каждого листа за ними следят.

— О-хо-хо, — вздохнули за ее спиной. — Тяжко мне, тяжко!

И в ту же секунду огонь подкатился к Анжиным ногам. Вблизи это уже не было похоже на молнию. Это был небольшой яркий цветок вроде одуванчика, желтый, с искрящимися лепестками.

Анжи взбрыкнула, пытаясь отползти от этого чудовища подальше. Глеб рыбкой бросился на беглеца.

— Есть! — торжественно проорал он прямо Анжи в лицо, покопался где-то под своим животом и выдернул руку вперед.

По округе прокатился звон. Цветок на мгновение ослепительно вспыхнул, отчего Глеба словно приподняло над землей.

— Круг! Нужен круг! — От испуга в Анжиной голове ничего не осталось, кроме этой мысли.

Она схватила первую попавшуюся палку, ткнула ее в землю, проводя перед собой линию.

— Огонь, вода — не тронь меня! — жарко зашептала она какую-то совершенно неуместную присказку. — Огонь, вода — не тронь меня! Чур меня! Чур, чур!

— Ох, — донеслось из темноты.

— Привет, дедуля! — захохотал Глеб. — Травкой не балуешься?

Стараясь не поднимать голову, Анжи все вела и вела свою бесконечную прямую.

Старый барин, в длиннополом пиджаке, весь заросший волосами, стоял перед ее линией, и из глаз его сочилась темнота.

— Ох, — повторил он, и правая рука его медленно поднялась.

— Не давай, не давай! — заплакала Анжи, не в силах оторваться от своего занятия.

— У-у-у-у! — запротестовал лес.

— Э, э! Только без насилия! — опомнился Глеб, но было уже поздно. Руки его не слушались. Веселый огонек замигал, готовый вот-вот погаснуть.

Анжи очень захотелось бросить свою палку и помочь Глебу, но сучковатый ствол словно прирос к ее пальцам, спина не разгибалась. Она упрямо сжала зубы и побежала быстрее. Если она успеет замкнуть круг, если она успеет замкнуть, если она успеет…

— Тяжко, — вздохнул Лутовинов, и чернота из его глаз залила все вокруг. Она словно схватила онемевшего Глеба, подтолкнула его в спину и заставила сделать вперед разделявшие их несколько шагов.

— Ох!

Их руки соприкоснулись.

— Не отдавай! — завизжала Анжи.

Цветок ослепительно вспыхнул, во все стороны разлилось его невероятное сияние, зарокотали, заворчали недовольные тучи.

Цветок выпрыгнул из рук Глеба. Темнота длинным щупальцем обвилась вокруг светящейся ножки. В ту же секунду падавший вперед Глеб ударил старого барина в грудь, но не задержался, а повалился ниже, проходя сквозь Лутовинова, как сквозь тень. Цветок выскользнул из руки барина, стукнулся о Глеба и рассыпался веселыми искрами.

По опушке пронесся порыв ветра, бросил Анжи в лицо горсть песка.

Над их головами снова недовольно зарокотал гром, дрогнул воздух.

Когда перед глазами у Анжи перестали мелькать разноцветные огоньки, все уже закончилось. Среди деревьев остались они с Глебом вдвоем. Никто больше не вздыхал, не жаловался. Цветка тоже не было.

Ветер принес с собой первые капли дождя.

— Глеб, вставай! — толкнула его в плечо Анжи.

Глеб закашлялся, задергался всем телом, а потом начал кататься по земле.

— Не могу! — взвыл он, выгибаясь дугой. Под его пальцами затрещала вырываемая трава. Но вдруг он съежился в комочек и застыл.

Первым желанием Анжи было дать деру, слишком уж странным и непонятным было все вокруг. Она поднялась на четвереньки. Всего чуть-чуть ей не хватило, чтобы замкнуть круг. Как раз на границе несоединенных линий и лежал Глеб.

Анжи отползла в сторону, твердо решив бросить неудачника здесь. Пусть за ним мать приходит. Анжи не потащит тяжеленного Глеба на себе до поселка.

Не успела она об этом подумать, как Глеб дернулся, опрокинулся на спину и захохотал.

— У тебя крыша уехала? — с сомнением спросила Анжи.

Глеб поднял руки, потряс кистями.

— Э, а цветок где?

— Домой пошел твой цветок, держать надо было крепче, — проворчала Анжи, которой стали надоедать странные выходки писательского сынка. — Вставай, хватит валяться. Дождь скоро пойдет.

— Хорошо, — откликнулся Глеб, раскидывая руки и ноги. — Как же хорошо!

— Вставай, ненормальный, — разозлилась Анжи. — Или ты собираешься всю ночь здесь валяться?

— Отвали, мелюзга! — В ее сторону полетел комок земли.

— Сам ты вонюрный паскунчик! — выкрикнула она ругательство, вычитанное в книге. — Малярийный плазмодий, — это уже были познания из телевизора. — Прибрежный галечник!

Злоба придала ей сил. Она встала и решительно направилась обратно — к костру, к мальчишкам. Странно, что они еще сюда не прибежали. Грохот и фейерверк должны были их привлечь.

Ее лодыжку обхватила железная клешня.

— А ну, стоять!

Во взгляде Глеба мелькнуло что-то неприятное.

— Отстань, придурок! — крикнула Анжи, пытаясь вырваться.

— Куда это мы собрались? — нехорошо улыбнулся Глеб, сверкнув невероятно белыми зубами. — А поговорить?

— Это ты другим рассказывай, что здесь произошло, — отбрыкнулась от него Анжи.

— Я-то расскажу, а вот ты уже нет. — И он с неожиданной звериной ловкостью прыгнул вперед. Еще несколько сантиметров — и он дотянулся бы до ее горла.

— Анка!

Воробей появился, как всегда, вовремя.

«Пятая порция мороженого…» — машинально подумала Анжи, падая на руки подбежавшим ребятам. В последнюю секунду ей показалось, что Глеб от расстройства клацнул зубами, и зубы эти оказались не простыми, человеческими, а огромными, волчьими.

Впрочем, ей могло все это и показаться. Темно, пляшущий свет от горящих головней, пережитый страх.

— Ну и где ваша разрыв-трава? — ревниво спросил Джек, задвигая Анжи себе за спину.

— Ты еще не вырос из детсадовского возраста, все в сказки веришь? — огрызнулся Глеб.

— Тогда какого вы тут кувыркаетесь на земле? — рассерженно выкрикнул Воробей. — Анка, тебя мать искала, велела домой идти.

— Иди, иди, — нехорошо усмехнулся Глеб, не двигаясь с места.

— Псих, — прошептала Анжи, цепляясь за куртку Джека.

— Что произошло? — спросил Серый, как только они отошли от страшной поляны на несколько шагов.

Анжи мотнула головой, ткнулась лбом в Жекино плечо и заревела. Она и сама не понимала, что произошло. Только чувствовала — случилось что-то страшное.

Глава V

Прерванное лето

Ночью ей не спалось — все казалось, что под окном ходит кто-то, вздыхает. Она старательно отворачивалась, пыталась считать половицы на полу, сбивалась, задремывала и просыпалась лицом к окну. А за ним все скреблись, стонали, просились внутрь. Громыхал далекий гром, было душно, но дождя все не было. От этого становилось еще тревожнее. Анжи то натягивала одеяло, то сбрасывала. Наконец она не выдержала и уже на рассвете перебралась на мамину кровать. Во сне мать заулыбалась, заворочалась, машинально накинула на дочь одеяло, положила руку на ее плечо, и от этой теплой тяжелой руки сразу стало спокойно. Теперь она могла без опаски смотреть в светлеющее окно и не бояться, что кто-нибудь в него запрыгнет. Да и в спину ожидать удара не приходилось — спина была надежно защищена теплым маминым дыханием.

Проснулась она, лежа поперек маминой кровати. За окном шел дождь, ленивый, затяжной.

«Ну вот, догрохало», — подумала Анжи и блаженно закопалась носом во вкусно пахнувшую мамину подушку. Теперь и подавно можно было никуда не ходить.

Но ее идиллию с подушкой и одеялом нарушил резкий удар в окно.

Анжи секунду смотрела в пасмурное небо, соображая, снится ей это или нет, ночь сейчас или все-таки день.

Нет, день. За стенкой шаркала тапочками баба Ариша, гремела ведрами.

В стекло снова постучали, а потом в окне появилось встревоженное лицо Воробья.

— Все спишь? — затараторил он, вертя головой на тонкой шее. — Глеба в больницу увозят! «Скорая» уже приехала.

— Как увозят?

Анжи вылетела на улицу в чем была — в сандалиях и длинной футболке. Увидев ее, Воробей крякнул и снял куртку.

Дорога расквасилась, ноги скользили на глине. Поселок выглядел вымершим — все сидели по домам. Только около гостевого домика стояли вездесущие бабушки. Рядом белел бок машины «Скорой помощи».

Анжи с Джеком пробились вперед, к ним из-за калитки шагнул Лентяй.

— Его мама тоже ничего не понимает, — пожал он плечами. — Ночью у Глеба судороги начались, он все кричал, потом чуть из дома не убежал. Она к нам — у бати телефон взяла, мы потом ходили машину на перекресток ловить, чтобы мимо не проехала.

— Что с ним? — одними губами спросила Анжи, чувствуя, как неприятный холодок пробирает ее до самого сердца.

Лентяй снова пожал плечами. Но тут распахнулась дверь, появились санитары с носилками. Лицо Глеба было бледным, заострившийся подбородок упрямо смотрел вверх.

За врачами вышла Светлана. Несмотря на дождь, она опять была в темных очках, волосы прятались под шарфом, кончик носа был красным.

На секунду она остановилась рядом с перепуганными ребятами и, не глядя на них, проронила:

— Какой странный припадок! Никогда такого не видела. Может, его гроза напугала? Вот мой телефон, если что-то понадобится, звоните, — в ее тонких пальцах появилась белая картонка. — Спасибо, что вы были с Глебом. Он… сложный мальчик. — Она пошла к калитке, но снова остановилась: — Там у меня книги остались, если хотите, возьмите себе.

Хлопнула дверями машина. Зачихал, зафыркал мотор. «Скорая помощь» уехала, оставив после себя дождь и тяжелый запах выхлопных газов.

— Вот и отдохнули, — передернул плечами Воробей, так что от него во все стороны полетели брызги. — Ну что, пошли книги смотреть?

В гостевом домике все было перевернуто вверх дном, подушки валялись на полу, одеяло комом топорщилось в кресле. Рваная бумага, обрывки тряпок…

— А почему она сразу «Скорую» вызвала? — Джек лениво прошелся по комнате, оставляя за собой грязные следы. — Он у нее разве припадочный?

— Если бы ничего не случилось, Глеба не забрали бы, — оборвала его Анжи.

В голову лезли разные мысли, одна страшнее другой. Она старательно морщилась, моргала, пытаясь настроить себя на иной лад, но картинка сегодняшней ночи упорно возвращалась к ее внутреннему взору.

— А она сюда надолго приехала. — Лентяй присвистнул, оглядывая три стопки книг. — Прямо Ленинская библиотека! Как она это все доперла? Они ведь на автобусе приехали?

Никто ему не ответил, каждый был занят своим. Джек пинал ногами подвернувшийся обрывок бумаги, Лентяй перебирал книги, Анжи с ужасом смотрела на одну из кроватей, усыпанную свежесорванной травой.

— Прямо сеновал какой-то, — покачал головой Воробей, старавшийся далеко от Анжи не отходить. Он, единственный среди всех, лучился довольством. Глеб уехал, а значит, угроза лишиться дамы сердца его миновала. Теперь все могло стать как раньше.

— «Готический английский роман», «Призраки в английской литературе», «Обряды и праздники славян», — читал заголовки книг Серый. — Я от одних названий уже фигею, ясно, почему Глеб скопытился.

Анжи подняла на него глаза. Ей очень хотелось рассказать, ЧТО произошло с Глебом, — о цветке, о Лутовинове и о том, как странно он исчез. Но сейчас, в этой разворошенной комнате, среди брошенных книг, говорить об этом было неудобно. Все равно что обсуждать гадкие подробности жизни только что умершего человека.

Она отобрала у Воробья визитную карточку Светланы, покрутила в руках.

Очень хотелось уехать домой. Все бросить и сесть в автобус, чтобы уже через два часа оказаться в знакомой мирной обстановке, подальше и от Тургенева, и от его темного предка.

Дожди зарядили не на шутку, похолодало, август норовил превратиться в октябрь. На счастье Анжи, мать засобиралась в город. Пока складывался их небогатый гардероб, Анжи в последний раз обошла окрестности. Луг, где было рассказано столько историй и сожжено столько костров, пруд, усадьба. Анжи прошла вдоль забора, заглянула под куст. Яма становилась все заметнее и заметнее, теперь она была полна воды и опавших листьев. Анжи прошла в центральные ворота и сразу за церковью свернула направо, пробежала дорожкой-змейкой и выбралась на Варнавицкую плотину. На другом ее конце стояла одинокая фигура. С Анжи мгновенно слетело сонное настроение, события месячной давности тут же встали перед ее глазами. Но вот человек шевельнулся, превратившись в Лентяя.

— Тебе не кажется, что здесь что-то изменилось? — спросил он, передергивая плечами, видимо, стоял он здесь уже давно и основательно замерз.

— Что здесь может измениться? — поморщилась Анжи, видевшая это место в разные времена года. — Вода и есть вода…

Фразы своей она не закончила, только сейчас заметив, что вода действительно стала другой — серой, блеклой, невзрачной. Да и сама плотина как будто осела, словно из нее ушли последние соки. Лощина, начинавшаяся за прудом, терялась в дымке дождя.

— Я тут кое-что прочитал, — Лентяй выдернул из-под куртки книгу «Обряды и праздники славян». — Что у вас тогда произошло?

— Ничего! — отвернулась от него Анжи. Она решила все это забыть, и она забудет. Хватит с нее мистики! В конце концов последние дни в поселке прошли спокойно, никто больше ее не тревожил, никто не ходил под окнами, не таскал с ее головы резиночек. Словно все, что нужно было от нее получить, таинственные силы получили и успокоились.

— Ты, если что, звони, — буркнул Серый, снова превращаясь в дождевой столбик. — Что-нибудь придумаем.

То же самое ей сказал Воробей, когда они уже стояли на остановке.

— Сговорились вы, что ли? — буркнула она, поправляя сползавший с плеча рюкзак.

Но очень скоро, уже в городе, ей пришлось вспомнить об этом предложении. Началось все с того, что, разбирая свой рюкзак, она внезапно обнаружила на его дне куколку из травинок. Ту самую, что ей принес таинственный доброжелатель в день перед Иваном Купалой. Прошло уже больше месяца, а куколка выглядела свежей, зеленые травинки словно были только-только сорваны. На талию куколки была намотана резинка. Вместе с куколкой из рюкзака выпала карточка писательницы.

«Позвонить, что ли, узнать, как там дела…» — мелькнуло в голове, и хотя какой-то внутренний голос говорил, что делать этого не надо, но руки ее сами потянулись к телефону.

— Алло! Здравствуйте, — выпалила она, готовясь произнести заранее готовый текст о том, кто она, откуда и зачем звонит.

— Ага! — обрадованно выкрикнули на том конце провода. — Ага! Здорово, Анжи! Как жизнь?

— Глеб? — осторожно переспросила она. — Ты выздоровел?

— Еще как! — надрывался далекий голос. — Живее всех живых! Вы-то как?

— А мы все раньше вернулись. Погода…

— Да, Перун расстарался. Слушай, никуда не уходи, я к тебе сейчас приду!

— Куда придешь? — непонятно чего испугалась Анжи, но трубка уже выплевывала сигналы отбоя.

Анжи оглядела свою комнату. Смысл только что сказанных слов не сразу доходил до нее. Он придет… Куда придет? Сюда придет? Куда, куда? Сюда?

Анжи сорвалась с места. Она бестолково распихивала вещи по углам и под кровать, надеясь создать хотя бы внешнюю видимость порядка. Потом она спохватилась, что у нее ничего нет к чаю. Анжи взяла пакет, сунула в карман сто рублей и выбежала на лестничную клетку. Видимо, у нее что-то все-таки случилось с головой, потому что она даже не подумала, что в ее отсутствие гость как раз и может нагрянуть. Она ведь даже не успела спросить, где Глеб живет и знает ли он ее адрес. Она мчалась вниз по ступенькам, когда мимо нее наверх прошуршал лифт.

Потом она долго стояла около прилавка, мучительно выбирая пирожные, и все никак не могла ни на что решиться — одни ей не нравились, другие слишком дорого стоили, третьи были вообще незнакомы.

Она, наверное, проросла бы и пустила корни в магазине, но тут сзади на нее налетел Воробей.

— Анжелка! Привет!

Не то чтобы она не рада была видеть своего летнего кавалера, но все же это явление было более чем странным — жили они в разных концах города, и если после летнего безумства еще хоть как-то перезванивались, то с началом учебы теряли друг друга из виду, чтобы снова «найтись» в поселке Спасское.

— Джеки? Ты что здесь делаешь?

— Как это — что? — продолжал буйствовать Воробей. — Ты сама пригласила! Говоришь — подваливай, вспомним лето. Сейчас и Лентяй подтянется, я ему сигнализировал.

— Джеки, у тебя совсем крышу сорвало и фонтан засорился? Когда это я тебе звонила?

— Да только что! Я, как услышал, ноги в руки — и к тебе. Хорошо, автобус сразу подошел… — Он сбился. — Ты что это какая-то стаканом стукнутая?

— Воробей, — прошептала Анжи. — Я тебе не звонила.

— Ага, — рассеянно закивал Джек. — А кто же мне полчаса в трубку свой адрес диктовал, с подъездами и обходными путями?

— Воробей! — Анжи схватилась за щеку. С минуты на минуту к ней должен прийти Глеб, ей только Джека там не хватает.

Ей вдруг вспомнился лифт, медленно ползущий вверх. Рука машинально пошла к волосам. Пушистые волнистые волосы были схвачены серебристой резиночкой.

А что это она так встрепенулась? Ну, придет и придет. Соберутся вместе, вспомнят прошлое…

— Ну ладно, — буркнула она. — Бери что-нибудь, и пойдем. Где твой Лентяй?

Видеть летних друзей в городе было непривычно. Среди высоких домов и асфальта они смотрелись новыми, незнакомыми людьми. Так и тянуло повернуться и сказать: «Все ты врешь, никакой ты не Воробей, а самозванец. Воробей сейчас придет и настучит тебе по кумполу».

Кстати, о самозванцах!

Серый топтался около подъезда, возле лужи. Был он, как всегда, хмур, словно его оторвали от страшно важного дела. Хотя какие могут быть дела в августе? Последние денечки, надо отрываться по полной, а он небось опять над книжкой завис или новую «игрушку» по компу проходит.

— Сегодня, между прочим, праздник, — буркнул он, покопался в кармане и вынул большое румяное яблоко. — Держи!

— Витаминчиками решил подзаправиться? — ощерился Джек, дернувшись перехватить подарок, но Анжи оказалась быстрее. Она потянула к себе яблоко, спелый плод кувыркнулся у нее в ладони и с громким плюхом свалился в лужу.

— Яблочный Спас, — пробормотал Лентяй, равнодушно наблюдая, как красивое яблоко покачивается в грязной воде. — Сегодня яблоки надо собирать.

— Вот и отметим, — тряхнул бутылкой газировки Воробей.

Анжи смотрела, как яблоко то погружается, то выскакивает на поверхность мутной лужи, как расходятся от него круги, как маленькие волны набегают на берега, и ей вдруг вспомнилась совсем другая вода. Темная, мрачная.

— Он нашел тогда разрыв-траву, — вдруг произнесла она. — Нашел, а потом отдал старому барину. Или не отдал, но с ним что-то случилось. После этого припадок и произошел. А теперь он там. Или не он? Короче, я вам не звонила и никого в гости не звала!

Анжи задрала голову, и ей вдруг показалось, что в окне лестничного пролета видна склонившаяся фигура.

— Бежим!

Если бы ее спросили, что произошло, она бы не ответила. Просто в душе поднялся настоящий звериный страх. Она дернула за руку Воробья, так что тот от неожиданности выпустил из-под куртки бутылку газировки, и помчалась в ближайшие кусты. Лентяй не заставил себя уговаривать, он отступил назад и присел за лавочкой. В ту же минуту затрещала пружина на входной двери, выпуская Глеба.

Он медленно прошел по двору, постоял около лужи, наблюдая за плавающим яблоком, подхватил его и начал не спеша вытирать его ладонью.

Выглядел он все так же — высокий, с зачесанными назад волосами, только черты лица у него вроде как обострились, и взгляд… Впрочем, из своего куста ничего о взгляде Глеба сказать было нельзя. Анжи только показалось, что смотрит он как-то слишком пристально, медленно переводя глаза с одного предмета на другой.

Потом он поднес яблоко ко рту и звучно хрумкнул им. Анжи вздрогнула и зарылась носом в куртку Джека.

Глеб сделал еще пару больших надкусов и отправил огрызок в кусты.

Первым из-за скамейки вылез Лентяй. Глеб уже успел скрыться за поворотом, но он все равно смотрел ему вслед.

— У него заболит живот. Яблоко грязное.

— Ну и зачем ты его позвала? — мрачно спросил Воробей, отстраняясь от Анжи.

— Я его не звала, — прошептала Анжи. — Он сам пришел.

— Адрес он тоже сам себе продиктовал?

— Не знаю я, откуда у него мой адрес. Я позвонила, он и сказал, что придет.

— Что же ты за ним не побежала? Он же к тебе пришел, небось букет приволок! Иди проверь, под дверью, наверное, валяется.

— Дубина ты, Воробей! Шел бы ты отсюда лесом!

Анжи отпихнула Джека и полезла из кустов. От былого испуга не осталось и следа. Сейчас в ее душе бушевала настоящая ярость. Надо же! Приперся без спросу и еще ругается! Отдохнуть от него не успели, а он — тут как тут.

Анжи зло протопала к подъезду, пнула на ходу несчастную бутылку газировки. Надо было обоих бросить на съедение Глебу, вот бы она потом порадовалась!

— Привет, красавица!

Или сначала ее плечо сдавила сильная рука, а потом она услышала слова? А может, это все произошло одновременно?

Анжи успела только ойкнуть, но бежать уже было поздно. Из глаз Глеба на нее глянула знакомая чернота, но потом у него внутри словно что-то поднастроили, и глаза стали обычными, карими.

— Я к тебе, а ты от меня. Почему?

— К-как ты себя чувствуешь? — пролепетала Анжи, машинально оглядываясь — ни в кустах, ни за лавкой никого не было.

— Я думаю, что теперь буду чувствовать себя лучше. — Он широко улыбнулся, обнажая все тридцать три зуба. — Ты вернулась. Я скучал.

— С чего бы это? — Анжи попыталась высвободить свой локоть, но держал ее Глеб крепко.

— Пойдем к тебе, — приказал Глеб и поволок Анжи к подъезду. Она беспомощно оглянулась.

— Дверку подержать? — Лентяй материализовался из воздуха и встал у них на пути.

Анжи показалось, что Глеб издал звук, каким кошка встречает внезапно возникшее препятствие, — он зашипел. Но оскал быстро превратился в милую улыбку.

— Чип и Дейл спешат на помощь, — произнес он, проводя рукой по плечу Серого и поправляя ему воротничок. — Да, да, что-то такое было. Ты как раз вовремя. Идем.

Он, не глядя, набрал код на замке и приглашающе распахнул дверь.

В кустах появилась голова Воробья, но Анжи махнула ему рукой, чтобы не высовывался, и потянула Серого за собой.

В квартире Глеб повел себя странно. Он постоял в прихожей, покрутил головой, постучал костяшками пальцев по дверному косяку, а потом вдруг сунул руки в карманы и нахохлился.

— Кислая у вас тусовка, — поморщился он. — Пойду я.

И, не попрощавшись, шагнул за порог.

— Ну, вот и понос начался, — вздохнул Лентяй, оглядываясь в незнакомой квартире — у Анжи он был впервые. — Мыть надо яблоки и ничего не поднимать с земли.

— Откуда из тебя такие знания только сыпятся? — недовольно проворчала Анжи, проходя на балкон. С пятого этажа ей хорошо был виден двор. Через него шел Глеб. Шел быстро, не оглядываясь, словно выполнил очень важное дело и теперь торопился домой. Как только он скрылся, из кустов к луже вылез Воробей. Он зачем-то погрозил ушедшему кулаком и плюнул ему вслед.

— Эй ты, шаман! — крикнула Анжи, прерывая театр мимики и жеста в исполнении одного актера. — Поднимайся! Где там твои пирожные?

Встреча действительно получилась скучной. Они в молчании попили чаю, старательно избегая смотреть друг другу в глаза, и так же тихо разошлись.

«Кислая тусовка», — вспомнила Анжи слова Глеба и повалилась на диван. До конца лета делать решительно было нечего.

Глава VI

Убыр

Ночью ей приснился странный сон.

Ярким солнечным днем она гуляет по Варнавицкой плотине, сидит на бережку, болтая в воде ножками. И еще ее кусают комары. Она их не видела, но чувствовала постоянные болезненные укусы в шею. Ей бы как следует хлопнуть по вредным кровососам, но в нужный момент у нее оказывались заняты руки — то за цветком тянулась, то пригоршню воды набирала, то волосы поправляла. Эта борьба с комарами настолько ее утомила, что она с головой нырнула в приятную прохладу пруда.

Конечно, плавать в нем было категорически запрещено. Как-никак, историческое место, может, в нем сам Тургенев с Толстым купались! Но удержаться никак нельзя.

Вода была прозрачная, как в бассейне. Солнечный свет пробивался до самого дна, освещая все камешки и водоросли. Вскоре она набрела на кого-то, лежащего на дне. Это был Глеб. Он спал.

«Вот нашел место!» — рассердилась Анжи и потянула писательского сынка за руки. Но он был неподъемный. Тогда она подплыла ближе и неожиданно для самой себя поцеловала его в губы. Глаза Глеба тут же распахнулись. Она впервые видела их так близко. Они почему-то были невероятными. Не карими, а ярко-голубыми… Глеб улыбнулся прежней улыбкой, оттолкнулся от дна и быстро поплыл дальше, увлекая за собой Анжи. Сначала она поплыла охотно, а потом вдруг вспомнила, что находится вообще-то под водой и что не мешало бы ей вдохнуть воздуха. Как только она об этом подумала, горло ее сдавила судорога, и она начала задыхаться.

Глеб глянул на нее своими новыми глазами, одними губами произнес: «Дура!» — и исчез в глубине пруда. А Анжи медленно пошла на дно.

Проснувшись посреди ночи после этого муторного сна, Анжи долгое время никак не могла отдышаться. Она все хваталась за горло, так что к утру под челюстью у нее появились синяки.

Этот дурацкий сон стал повторяться регулярно. И теперь к тоске последних дней каникул прибавилась ее постоянная разбитость от недосыпа. Анжи совсем перестала выходить на улицу и окончательно прилипла к телевизору, медленно, но верно превращаясь в телепузика. Мама ничего не говорила — все воспитательные маневры она собиралась начинать с первого сентября.

Придя в себя после очередного кошмара, Анжи доползла до телефона и набрала номер Воробья. Просыпалась она теперь поздно, поэтому приветствие «Добрый день!» было самым уместным.

— Тебе ничего такого не снится? — спросила наконец она после нудного пятиминутного пинг-понга вопросами «Как дела?» и «Что новенького?».

— Спасское пару раз снилось, — после долгого размышления выдал Джек. — Как мы на костер ходили.

— А плотина? — уточнила Анжи, разглядывая никак не проходивший синяк на шее. Это как же она ухитрилась так себя схватить, что отметина осталась на пару недель?

— Не, плотина не снилась. Хотя мать всегда говорит, что если снится вода, то это к разговорам.

К разговорам? Тогда самое время звонить Лентяю!

— С праздником тебя! — без предисловий начал Серый.

— И откуда ты такой умный взялся с этими праздниками? — привычно проворчала Анжи.

— Книги читать надо. Праздники древних славян. У них что ни день, то веселье. Работать было некогда.

— А сегодня у нас что? — поморщилась Анжи — ей надоели все эти мифы и предания. Хотелось поскорее обо всем забыть и погрузиться в нормальную человеческую жизнь. Хотя она знала, откуда у Лентяя эти книги — от Агнии Веселой. И зачем она им только их подсунула?

— Что-то лошадиное.

— Вот-вот, скоро ржать начнем, — мрачно хмыкнула Анжи и сразу перешла к другой теме: — Тебе плотина не снится?

— Мне Глеб снится, причем постоянно, — признался Лентяй.

— Надо встретиться. — Анжи нехотя спустила ноги с кровати. — Заодно лошадей твоих отметим.

Лошадей они нашли в парке, там же на лавочке сидел Воробей, все такой же лохматый и суетливый.

— Блин, последние дни каникул, а мы фигней страдаем. Надо что-то замутить!

Анжи с Серым тускло посмотрели на него. У них не было сил ничего мутить, им и так было хорошо, на лавочке.

Так они и сидели, подталкиваемые неугомонным Воробьем хоть к каким-нибудь действиям, когда Анжи заметила, как в гуляющей толпе прошел… Лутовинов!

Сонливость с нее как рукой сняло. Она села ровно и захлопала ресницами. Лет десять назад мужик с бородой еще вызывал у прохожих повышенный интерес, сейчас растительность на щеках никого не удивляет. Вот и Лутовинов гулял по парку, не привлекая к себе особого внимания. Борода была при нем, только кафтан немного видоизменился, став более похожим на пиджак.

— Ты видишь то же самое, что и я, или это глюк?

Воробей оторвался от мороженого и завертел головой.

— А сторожа гуляют по паркам? — спросила она, приподнимаясь, чтобы не потерять темную спину из виду.

— Какие сторожа? — не понял Джек, но ответа не получил, потому что Анжи вовсю бежала за удалявшимся призраком.

Лентяй проследил взглядом за ее скачкообразными перемещениями и ленивой походкой направился в глубь парка, к озеру. Здесь-то они через десять минут и встретились. Фонари остались на асфальтовых дорожках, под ногами мягко пружинила утоптанная глина, гуляли увлеченные друг другом парочки.

— Вот он, — кивнула Анжи на противоположный берег.

Лутовинов, видимо, пытался сбежать. Он стремился спрятаться от людей, но в честь хорошей погоды и последнего дня лета народу в парке было много, остаться одному ему не удавалось. Ребята помчались вокруг парка и перехватили старого барина на одной из тропинок.

— Иван Иванович! — проявила Анжи свою повышенную культурность.

Лутовинов остановился. Изображение его качнулось, и он стал медленно поворачиваться. Анжи приготовилась увидеть что-нибудь страшное — волчий оскал, налитые кровью глаза, шерсть на лице. Но выглядел старый барин вполне обычно. И если бы не борода, его вполне можно было принять за современного человека.

— Вы что привязались к мужику? — напирал сзади Воробей, которому так и не посчастливилось столкнуться со старым барином и который все еще не верил во все эти страшные рассказы.

— Здравствуйте, — выпалила Анжи. — Который час, не скажете?

Джек за ее спиной зашелся в сдерживаемых бульках — до того нелепым показался ему вопрос.

Вместо ответа старик стал медленно поднимать руку, разжимая ее.

На землю посыпались булавки, красивые такие, с разноцветными круглыми головками. Булавки нехотя отлипали от Лутовинова и падали на дорожку, часть из них остались воткнутыми в его ладонь, отчего сочившаяся из ранок кровь закапала с них крупными каплями.

Первой завопила Анжи. В панике она налетела на хихикавшего за ее спиной Воробья, сбила его с ног и помчалась прочь. Давно она не чувствовала в ногах такой силы. Они легко несли ее вдоль озера, туда, где ходили люди, туда, где горел огонь. Сбоку от себя она постоянно видела бледное лицо бегущего Лентяя.

Говорить ничего не требовалось, здесь все было ясно без слов.

Она вывернула на освещенную дорожку, пронеслась мимо нескольких скамеек.

— Не упади!

Этот холодный окрик заставил ее замереть. На скамейке сидел Глеб. Он мельком глянул на Анжи, а потом снова занялся своим делом — то ли заматывал платок на своей правой руке, то ли разматывал.

— Ты что тут?.. — села рядом с ним Анжи и притянула его руку к себе. За короткие секунды пробежки она совсем забыла, что Глеба стоит опасаться. — А мы…

Она деловито размотала тряпку, чтобы наложить ее правильно, и вдруг остолбенела. Правая рука Глеба была вся красная — из маленьких точечных ранок сочилась кровь. Тряпка уже порядком набухла.

— Так ты помогаешь или нет? — недовольно дернул рукой Глеб.

— А к врачу не пробовал? — прошептала Анжи, от чувства отвращения ко всему происходящему чуть не выронив тряпку.

— К завтрашнему дню заживет. — Глеб недовольно выдернул у нее свою повязку. — Сама как? А вот и твои оруженосцы, — заметил он подошедших Лентяя с Воробьем. — Ну, бывайте!

И он быстро ушел.

— Вы что-нибудь поняли? — переглянулся с приятелями Воробей. Анжи машинально потянулась рукой к шее.

— Откуда у тебя эти отметины? — прошептала она, разглядывая оттопыренный воротник водолазки Лентяя. От сильного бега порядок в амуниции Серого слегка нарушился, воротник завернулся, оголяя темные пятна на шее.

— С брательником подрался, — недовольно отклонился от ее руки Лентяй. — Он мне по шее и звезданул.

— Это с какой же силой надо бить!.. — наигранно громко удивился Воробей, но Лентяй глянул на него, и тот попятился. — Стоп, стоп, стоп, — замахал руками Джек, словно пытался взлететь и тем самым оправдать свою кличку. — Только не надо разыгрывать здесь Брэма Стокера или Шелли![5] Это все — далеко, там, а никак не здесь! — Лентяй с Анжи испуганно смотрели друг на друга: получалось, что Воробей уговаривал самого себя. — Да что вы, в самом деле? Это же чушь! Мы в двадцать первом веке, а не в голимом Средневековье.

Не сговариваясь, Серый и Анжи повернулись к Джеку и начали, каждый со своей стороны, изучать его шею.

— Ничего, — прошептал Лентяй.

— Ни царапинки, — пискнула Анжи, и на ее глазах появились слезы. Она тяжело задышала и попятилась.

— Стой! — протянул к ней руку Лентяй. — Мы все исправим.

— Нет! — замотала головой Анжи, и слезы полетели во все стороны. — Не подходи!

— Погоди! Давай поговорим!

— Не трогай меня! — заорала она, продолжая отступать. Она словно боялась повернуться к ним спиной. Боялась, что они оба набросятся на нее и убьют. Убьют, потому что она поняла что-то такое, чего понимать ей не следовало.

Серый сделал широкий шаг. Между его пальцами прошуршала Анжина куртка.

— Не надо! — дернулась она и бросилась бежать. Ей вдруг показалось, что если она будет бежать быстро-быстро, а потом еще быстрее, то сможет вырваться из ужасного сегодня и попасть в замечательное завтра, которое будет не здесь и не сейчас. Где никто никогда не слышал ни о каком Иване Купале, не писал жутких рассказов о Бежином луге и не бродил лунными ночами по плотинам.

Лица, деревья, фонарные столбы… Ей казалось, что осталось чуть-чуть — пробежать вон ту дорожку, пробиться сквозь толпу, проскочить мимо кафешных столиков, и она окажется на свободе.

Но Анжи не рассчитала сил. Если она еще была в состоянии скрыться от ужасного барина, то от собственных страхов удрать не получилось. Уже через пятьдесят метров она начала задыхаться, ноги вязли в длинной мокрой траве. А потом сзади ее накрыл топот, и она повалилась на землю.

Анжи еще пыталась дергаться, вырываться и кричать. Но Серый держал ее крепко. Лицом она успела проехаться по траве, это заметно охладило ее. Вода, казалось, заменившая за прошедший месяц все вокруг, сделала свое дело — Анжи начала потихоньку успокаиваться. Сначала она почувствовала, как сквозь брюки вода просачивается в трусы, как намокают коленки, как холодит прижатые к земле локти.

Она открыла глаза и увидела над собой зеленое от страха лицо Лентяя. Он что-то говорил, но она не разбирала слов. Воспаленные веки резанули набежавшие слезы. Они веселым ручейком потекли в уши, отчего ей стало холодно вдвойне.

— Я не хочу умирать, — всхлипнула она. — Я не хочу!..

— Никто тебя не тронет! — пробился сквозь ее всхлипывания голос Сереги. — Это я тебе гарантирую.

Она в последний раз хлюпнула носом и с надеждой вгляделась в конопатое, как оказалось при ближайшем рассмотрении, лицо Сереги.

— Он вампир, да? — Ком в горле не давал ей нормально говорить.

— Нет, он — убыр. Но это ненадолго. — Лентяй поднялся с колен и начал лениво отряхивать налипшие на штанины осклизлые опавшие листья.

Из-за деревьев робко выступил Воробей. Сейчас он особенно походил на юркую птицу, только не скоростью реакции, а цветом. От испуга он стал совершенно серым. Даже его яркая куртка поблекла.

— Звони своей матери, говори, что идешь на день рождения к подруге и что останешься там ночевать, — раздавал приказы прежде такой молчаливый и тихий Серега. — А мы идем к Джеку.

Воробей пискнул от столь неожиданного поворота событий, но возражать не стал. Анжи подняла глаза в небо. Ей вдруг понравилось лежать. Пусть тут мокро и холодно — максимум, что она могла заработать, это ревматизм и воспаление легких. Но и то и другое лечится. А вот с того света еще никто не возвращался. Кроме некоторых товарищей, с одним из которых они только что виделись.

Глава VII

О чем знали друиды

Домой к Воробью они попали не сразу. Сначала заглянули к Сереге, и он нагрузил их двумя стопками книг. Среди них Анжи заметила знакомый томик: «Праздники древних славян».

Ну да, ну да, привет великой писательнице! Интересно, как она поживает в компании с сыном-оборотнем? Или это она все специально подстроила, чтобы потом писать книгу по следам реальных событий? Берет же Маринина за основу своих сюжетов реальные уголовные дела. Почему бы и Светлане не воспользоваться проверенным методом?

В доме у Джека вообще начались чудеса. Не успели они закрыться в его комнате, как Лентяй начал раздеваться. Совсем раздеваться, до трусов.

Анжи стояла около двери, ее трясло от холода и пережитого ужаса, но она не могла отвести взгляда от невероятного действа, разворачивавшегося перед ее глазами. Раздевшись, Серега принялся по миллиметру прощупывать сначала свои джинсы, потом куртку, потом рубашку. Делал он это медленно, но ни Воробей, ошарашенный от такого лихого поступка гостя в его доме, ни Анжи, которую от холода уже била крупная дрожь, не издали ни звука.

— Есть! — прошептал Лентяй, замирая с рубашкой в вытянутых руках. Потом рубашка полетела в сторону, а между его пальцами что-то блеснуло. — Помнишь, Глеб нас всех позвал к тебе в гости? — быстро заговорил он. — Ты еще сказала, что нам не звонила. И что Глеб даже не спросил, где ты живешь. Правильно, что не спросил — он все и так знал, потому что он у тебя уже был! И надо ему было от нас немного. Видишь, булавка?

Так вот что блеснуло? И правда, булавка. Портняжная, с черной капелькой на конце.

— Он через нее нас доставал, — торжественно произнес Серый, осторожно кладя ее на стол. — Я еще в парке подумал — что это он с железками бегает? А потом вспомнил, что булавка — это верный оберег от нечистой силы. Ну, а если ее сама нечистая сила использует, то через нее она пьет энергию из людей. Слабость в последнее время часто ощущаешь?

Анжи медленно кивнула, и слезы снова потекли по ее щекам.

— Такая же штучка есть у тебя. Раздевайся!

Анжи дернулась, но потом отрицательно помотала головой и для верности схватилась за ворот куртки, словно ее могли раздеть насильно.

— Я в другой одежде была, здесь ничего не может быть.

— Ладно, — легко согласился Лентяй. — Дома осмотришь свои шмотки и то место в квартире, где он стоял. Теперь дальше… — Он начал быстро одеваться, с таким видом, словно всегда, приходя в гости, он первым делом скидывает портки.

— Дальше ее надо в ванну засунуть, а то заболеет, — проявил свои джентльменские качества Воробей. — И вообще — давайте сначала чаю попьем, а то у меня от всех этих новостей уже голова пухнет.

Единственными, кто порадовал их за весь вечер, были воробьевские родичи. Они не только не были против спонтанной вечеринки в комнате сына, но даже выделили им большой матрас, на котором и расположилась вся компания, когда отмытая и отогревшаяся Анжи выползла из ванной. Время стремительно неслось к двенадцати, и азарт совместного времяпрепровождения на лицах приятелей сменился тревогой.

— Рассказывай, — приказал Лентяй, и Анжи с сожалением отставила чашку с горячим чаем, в которой плавал желтый островок лимона.

Ей пришлось снова повторить всю историю, начиная с ночи под дубом и заканчивая незавершенным кругом на опушке во время празднования Ивана Купалы.

— Ладно, Лавкрафт здесь ни при чем, — поморщился Серега, ставший после умывания еще тоньше — словно мыло сняло с него вместе с парковой грязью десять сантиметров кожи. — Просто ночью вы пришли на пруд. Этого было достаточно, чтобы вас с Глебом заметили.

— Мы тоже пришли на пруд, — напомнил Воробей, не вынимая носа из своего бокала с чаем.

— Мы пришли и ушли, а они там сидели, — покачал головой Серый. — Лутовинов не зря их выбрал. Если бы не Анжи, Глеб не нашел бы цветок. А так они вместе передали его барину. И, видимо, тот, кто передал, и поделился своим телом с духом помещика.

— А где же все эти спецэффекты? — решил вставить свое слово Джек. — Разрытые могилы, бродящие повсюду скелеты? Он же хотел сам из гроба выйти, а не в чужое тело войти.

— Как он может сам выйти из гроба, если давно сгнил? — постучал себе пальцем по лбу Лентяй.

— Со временем у него должна была кожа нарасти, как в «Интервью с вампиром», — не сдавался Воробей.

— В то время кино еще не было, и Лутовинов не знал, что можно так сделать, — нашел весомый аргумент Серый. — Поэтому он поступил по старинке: переселился в первое попавшееся тело, то есть в тело Глеба. Поэтому-то у Глеба и начался припадок — тело не уживалось с тем, что в него вошло.

— И где тебя, такого умного, взяли! — проворчал Джек — впервые он не был в центре внимания, это почетное место занял всегда незаметный Лентяев.

— Я еще думал, зачем этой писательнице такой странный набор книг, — тем временем бормотал Серый, — английские легенды, славянская мифология, обряды друидов… Видимо, она к чему-то такому готовилась.

— Ну и что говорят твои умные талмуды? Жить будете?

— Будем, — решительно заявил Серый, в ответ на что Анжи всхлипнула. После истерики в парке из нее словно вынули батарейку — не было сил даже шевелиться.

— Но хреново! — усмехнулся Воробей.

Он вообще как-то излишне суетился. Постоянно вскакивал, пролил чай и всячески привлекал к себе внимание. И без того обессиленная Анжи стала тише воды ниже травы. Она бы поселилась в ванной у Воробья — под струями теплой воды было так хорошо, двигаться совершенно не хотелось.

— Хреново вы будете жить, очень хреново, — повторил Джек, взмахнул рукой и опрокинул вазочку с конфетами. — А все из-за тебя! — Он ткнул пальцем в сторону Анжи, после чего она на мгновение проснулась. — Если бы не ты!

— Воробей! — предостерегающе поднял руку Серый.

— А что — Воробей? — Казалось, Джек почувствовал себя хозяином положения. Еще бы — Лентяю с Анжи больше некуда было податься, только к нему. И если он захочет, да что там — захочет, одно слово родителям скажет, они разгонят всю их честную компанию за пять минут, и тогда этим двоим останется только замерзать в подъезде или купаться в ближайших лужах. — Я говорил, чтобы она не ходила? Говорил? И вообще — если бы не она, мы бы до сих пор в Спасском были.

— Еще добавь, что погоду тоже она испортила, — в тон ему поддакнул Серый. — Все сказал?

— Нет! — Видимо, за прошедший месяц у Воробья многое накопилось на душе. Он повернулся к Анжи, чтобы высказать ей все прямо в лицо, но не успел.

Анжи плакала. Слезы беззвучно катились по ее щекам.

— Да ну вас, — насупился Джек, подхватил чайник и отправился долить водички.

— Считается, что разрыв-траву в руке удержать невозможно, — быстро заговорил Лентяй. — Зацветает она действительно раз в году, в ночь на Ивана Купалу. Но ее можно только увидеть, ну, еще попробовать сорвать. Все! Цветок и на месте-то не стоит, бегает постоянно. Границу обозначает. Разрыв-трава — это паспорт в другой мир. Почему все эти костры жгут, венки плетут — хотят нечистую силу отпугнуть, потому что она легко может из другого мира в наш попасть — через воду, через лес. А вот огня она боится.

— Идея! — ворвался в комнату Воробей, успевший ухватить только последние несколько фраз. — А давайте подпалим писательского сынка! Прямо на книжках его мамочки и подожжем.

Но Лентяй даже не посмотрел на него. Он буравил глазами застывшую Анжи, словно пытался впихнуть в ее голову свои мысли.

— Если Глеб взял в руки цветок, то, считай, он получил бесплатный ключ от запретной двери. И тут же ее открыл. А на пороге его встретил Лутовинов. Одному хотелось туда, второму оттуда — они просто поменялись местами.

— Так Глеб, выходит, теперь по Варнавицкой плотине бродит и местных баб шугает? — хихикнул Воробей, видимо, до сих пор не воспринимавший все это серьезно.

— А почему тогда убыр? — еле слышно прошептала Анжи.

— Это у монгол было и у татар. — Серый поморщился, словно ему неприятно было об этом вспоминать. — Чтобы стать колдуном, человек закладывал свою душу шайтану, а взамен получал убыр: он заменял ему душу. По ночам убыр может покидать тело и перемещаться самостоятельно. Но для этого ему нужна энергия. Эту самую энергию он из нас и качал.

— Женя, чайник! — позвала из коридора мама, но Воробей даже не шелохнулся, так и сидел с открытым ртом.

— А если не брать в расчет все эти фильмы ужасов? — наконец сглотнул он и часто заморгал — наверное, он еще и не дышал, но этого уже слышно не было.

— Считается, что если убыру нанести рану, то такая же рана окажется у тела, в котором убыр живет. — Спокойно так сказал Лентяй, словно на спор вспоминал сказку о семерых козлятах. «И ворвался волк в домик и съел всех козлят. Только один в печке и схоронился». — Наверное, Лутовинов искал себе новую еду — нас ему уже не хватает, вот он и ходил с иголками. Ходил да накололся. Глеб в результате тоже получил удовольствие на всю ладонь.

— Как же от него теперь закрыться? — пробормотала Анжи.

— А вы того… — Джек мотнул головой, словно эти слова не сразу проникали в его обалдевшую голову. — Не заразные? Знаешь ведь, если вампир укусит, то все, пиши пропало — сам станешь вампиром.

— Вампиров не существует, — поморщился Серый. — Потому что людей бы тогда на земле не осталось.

— Как это? — От возмущения Воробей подпрыгнул на месте. — А Дракула?

— Если бы существовали вампиры, то человечество вымерло бы. Только в сельве Амазонки какое-нибудь племя ютилось бы, да еще в Индонезии. Представь, если бы вампир каждую ночь кусал по одному человеку, то ежегодно он рождал бы по триста шестьдесят пять вампиров. Те тоже кушать хотят. Так они за пару лет всех людей в вампиров превратили бы и с голодухи перебили бы друг друга. А убыр — это так, дух бестелесный, энергетическая субстанция.

— И откуда ты такой умный взялся! — в который раз возмутился Воробей.

— Книги читать надо, — как о чем-то само собой разумеющемся сообщил Лентяй. Из серии — дважды два четыре, Земля круглая, а подброшенные вверх предметы всегда падают вниз. Ну, и где-то там еще завалялось чтение книг.

— Может, нам в церковь сходить? — встрепенулась Анжи. — А что? Если какую-нибудь молитву выучить, то можно будет ее использовать против нечисти.

— Это если она нечисть, — как китайский болванчик, продолжал качать головой Серый. — Молитвы и кресты помогают в том случае, если перед тобой порождение ада — черти там всякие. А это из другой оперы. Древние славяне к церкви не имеют никакого отношения.

— Тогда его святой водой надо полить, — резво предложил Воробей. Честно говоря, ему не очень во все это верилось. Как настоящий сын своего века, он верил только в то, что видел. А видел он вполне обыкновенные вещи — припадок Глеба, что его из-за этого хмыря бросила девушка, что в ближайшую ночь ему не спать. Все остальное — из серии «мифы и легенды Средневековья». — От святой воды любые упыри копыта отбросят.

— А вместе с ними и Глеб, — с готовностью подхватил Серый. — Как он без души-то будет жить? Хотя у некоторых это неплохо получается, — добавил он и уставился на хозяина комнаты.

— Пойду кипяток принесу. На трезвую голову в этой вашей байде не разберешься, — заявил Джек.

— Значит, убить его нельзя? — прошептала Анжи. — Ни убить, ни победить… Что же остается?

— Только не говори, что мы завтра же отправляемся в Спасское вытаскивать дух Глеба с плотины, — с порога заявил Воробей, вернувшись в комнату с чайником в руке. — Ваши рассказы послушать, так в следующем году я вообще туда не поеду! На фиг мне геморрой на свою задницу?

— Надо бы к Светлане сходить, посмотреть, как она. Не могла мать не заметить, что с ее сыном происходит неладное.

— Ну да, придешь, а там вон, ее кавалер сидит, — Воробей ткнул ложечкой, полной сахара, в сторону Анжи, — иголки направо и налево втыкает. Не знаю, как вы, а я планирую еще лет семьдесят прожить, причем желательно — счастливо. И к черту в пекло не полезу.

— Не надо в пекло. — Лентяй отодвинул чашку и плотнее закутался в выданный ему плед. — Завтра первое сентября. Глеб в школу пойдет, а мы — к его матери.

— А школа как же? — опешил Джек. К занятиям можно было относиться по-разному, можно было их не любить, можно прогуливать, но первое сентября — это святое, пропустить нельзя.

Так они и разделились. Утром Воробей полетел на призывный сигнал звонка своей школы, а Лентяй с Анжи, предварительно созвонившись, отправились в гости к писательнице — оказывается, Серый со своей феноменальной памятью запомнил не только ее адрес, но и домашний телефон.

Светлана Качева, она же Агния Веселая, с явным удивлением согласилась принять гостей в такую рань. И только когда Сергей пообещал, что вернет ей некоторые книги, она согласилась.

— А ты самое интересное прихватил, — заметила она.

Писательница провела тонким пальцем по корешкам книг, выставленных Лентяем на тумбочке. Расставался он с ними неохотно — в них и правда было самое интересное.

— А Глеба нет, — проронила Светлана, глядя уже на Анжи. — Он в школе. Странно, что вы не на занятиях… — Шелестя шелковым халатом, она поплыла в глубь коридора. — Проходите! — раздалось из недр квартиры. — Я угощу вас чаем.

Весь коридор от пола до потолка был занят книгами. Огромный стеллаж тянулся вдоль всей стены. «Веселая, Веселая, Веселая…» — смотрело с каждого корешка. Большинство книг повторялись, но все равно количество впечатляло. Было их наименований пятьдесят.

— Что вы сейчас пишете? — завел светскую беседу Серый.

— Так, ничего интересного, — медленно протянула Светлана и убрала со стола томик «Записок охотника» Тургенева. Точно такой же, какой был у Лентяя в Спасском. Анжи невольно пнула Серого ногой под столом, он понимающе кивнул.

— А вы привезли какую-нибудь историю из Спасского? — продолжал гнуть он свою линию.

— Я не за этим ездила, — мило улыбнулась писательница. — Хотелось посмотреть, как проходят славянские обряды. Мне понравилось. Еще эти легенды о старом барине… Было интересно потом заново перечитать Тургенева. Может быть, в конце октября я туда еще раз съезжу.

«Почему в конце октября?» — хотела спросить Анжи, но сдержалась. У нее было слишком много прямых вопросов, но задавать их, судя по всему, пока не следовало. Ей казалось, что в каждом слове писательницы есть какой-то свой тайный смысл.

— А что было с Глебом? — несмело вступила в беседу Анжи.

— Лихорадка. — Светлана вальяжно сидела на стуле, струями спускались складки халата. Для завершения образа ей не хватало сигареты в длинном мундштуке, как у Стервеллы де Виль в «Сто одном далматинце». — Врач сказал, что так бывает, если ходить ночью по влажному лесу.

— Сто раз была в ночном лесу, и со мной ничего не случалось, — дернула плечом Анжи и испуганно покосилась на Лентяя — все-таки она не выдержала и брякнула то, чего не должна была говорить. — Ой, это мы с Глебом ходили цветок папоротника искать… — пробормотала она, окончательно теряясь.

— И как? Нашли? — Казалось, в глазах писательницы впервые сверкнул огонек заинтересованности.

— Найдешь тут, когда сразу лешие набежали и эти… русалки приплыли, — попыталась свести все к шутке Анжи.

— Да, граница между нашим и потусторонним миром тонка, — задумчиво произнесла Светлана, откидываясь на спинку стула. Она была настолько погружена в себя, что не замечала: перед гостями стоят только чашки с чаем, ни печенья, ни конфет нет. — Но иногда она приоткрывается.

Анжи понимающе закивала: эту лекцию Светлана им уже читала.

— А Глеба совсем… это… вылечили? — вернулся к теме, из-за которой они сюда пришли, Лентяй.

— Я думаю, да, — писательница с любопытством посмотрела на своих гостей. — Дело в том, что мы с ним последнее время мало общались. Он постоянно где-то пропадает. — Она снова пристально посмотрела на Анжи. — Я думала, что он ходит к тебе в гости.

Анжи зарделась и опустила глаза в чашку, но смотреть там было не на что. Чай давно был выпит, а больше гостям ничего не предложили.

Ребята стали собираться на выход.

— А вот если бы вам предложили написать книгу, где в наш мир во время праздника Ивана Купалы, ну, когда границы открываются, пришел дух неуспокоившегося покойника? Как бы вы его отсюда обратно отправили?

— Ну, граница — вещь такая… — задумчиво протянула Светлана, глядя в окно. — Если она существует, всегда найдется кто-то, кто захочет ее нарушить. А безбилетных пассажиров отсюда всегда можно отправить тем же рейсом, которым они «приехали». В тот день, когда эта граница открывается.

— А когда она откроется в ближайшее время? — с замиранием сердца спросил Серега. Такой вариант в голову ему не пришел, поэтому он восхитился этим простым решением.

— Это, конечно, не проходной двор… — Они снова стояли в прихожей, и писательница водила пальцем по стопке книг. — Но ближайшее время — кажется, родительский день. Или нет! — Она довольно щелкнула пальцами. — Как же! Хэллоуин.

— А это-то здесь при чем? — удивилась Анжи. — Это же американский праздник. Какое отношение их тыквы имеют к нашим папоротникам?

— Это не американский праздник, а кельтский, то есть народов Ирландии и Шотландии. — Писательница перестала улыбаться и выпрямилась. Казалось, невежество Анжи повергло ее в шок. Она стремительно прошла по коридору, в противоположную от кухни сторону. Посыпались на пол какие-то тяжелые предметы. — А знаете, вы мне подали идею, — проговорила она из глубины квартиры, и это стало знаком для Лентяя и Анжи, что они тоже могут туда пройти. — Никогда не задумывалась, как славянские духи контактируют с кельтскими.

«Что тут думать! — хотела крикнуть Анжи. — У вас под боком ходит живой пример, каждый день в коридоре с ним сталкиваетесь». Но она промолчала. Светлана с Глебом могли быть и заодно, тогда им с Лентяем из этой квартиры дорога лежит только до ближайшего кладбища.

— А ведь действительно, какие похожие праздники! — Светлана выложила на стол шикарный альбом с разноцветными гравюрами и скупыми описаниями. — Вот, это рассказ о празднике Самхэйн у кельтов. Это был день, когда открывалась граница между мирами живых и мертвых. Чтобы не стать добычей тени, люди наряжались в звериные шкуры с головами, гасили огни в домах и своим устрашающим видом отпугивали привидений. Смотрите, все сходится — костер, отпугивание нечистой силы, яркие устрашающие наряды и духи, которые приходят из того мира в этот.

— И как же наши с их духами общаются? — осторожно спросила Анжи, боясь своей непонятливостью рассердить хозяйку.

— Не существует ни наших, ни их, ни чьих-то других, — легко махнула рукой Светлана. — Духи — это некая сила, живущая независимо от наций и географических понятий. А уж как их называть — лешим или дриадой, русалкой или феей — это неважно. От названия смысл не меняется. Просто у славян «День открытых дверей» был в середине лета, а у друидов — на границе сезона, когда лето переходит в зиму. Тот и другой случаи универсальны, это действует всегда! Вот, смотрите.

Она развернула в сторону гостей альбом. Там был изображен домик с башенками, стоявший на лысой горе, на переднем плане торчали два сухих дерева, на ветке одного из них сидел ворон, под деревьями устроились два надгробия. А за домиком поднималась большая, в размер его самого, луна. Внизу была подпись: «Замок Кощея».

— Все уже давно смешалось, мы — граждане мира, — непонятно чему радовалась писательница. — Друиды знали об этом заранее! Граница, духи… — Альбом захлопнулся. — Да… Назывался праздник Самхэйн, но потом он стал Днем Всех Святых, то есть Хэллоуином, и переехал в Америку вместе с ирландскими переселенцами. А оттуда уже вернулся обратно в Европу и добрался до нас. Мы должны быть в чем-то благодарны американцам — они сохранили нам этот день, а то бы он забылся. Кстати, у них там, в США, Хэллоуин не считается официальным праздником, церковь его не признает. Так что американцы резвятся по собственному почину.

Лентяй еще задавал какие-то вопросы. Анжи сразу выпала из разговора, потому что ее по всем статьям не устраивал Хэллоуин. Во-первых, праздник не местный, поэтому может не сработать. Но главное — до него надо ждать два месяца.

Два месяца рядом с мечтающим с ней разделаться Глебом! Протянет ли она такой длительный срок? Второй праздник, способный ей помочь, это родительский день, но он тоже не скоро, почти в одно время с Хэллоуином.

Глава VIII

Если хочешь быть здоров — закаляйся!

Дома Анжи обследовала всю квартиру и действительно нашла булавку. Нашла! Булавка с черной головкой была воткнута в прихожей в деревянную стойку вешалки. То-то Глеб, только войдя в квартиру, начал так активно руками размахивать. Он сразу придумал, куда подсунуть свой «адаптер».

Анжи взяла булавку и прошлась с нею по комнатам. Куда бы ее сунуть? А вдруг, если она выбросит эту штуковину на улицу или закинет ее на крышу проходящего мимо товарняка, этот чертов передатчик все равно будет действовать и даже на расстоянии в сотню километров станет качать из нее энергию и передавать ее убыру?

Нет, надо поступить радикально. Может, сжечь? Эх, жаль, она не спросила у Лентяя, как поступить с опасной находкой.

Она смяла несколько салфеток, бросила их в блюдце, сверху пристроила булавку и чиркнула спичкой.

За окном заволновались вороны. Они громко закаркали, сбивая друг друга с веток.

Странное зеленое пламя взвилось вверх, потянуло противным химическим запахом. Булавка почернела, а головка ее расплавилась.

Но тут Анжи пришло в голову, что не огнем следует бороться с иголками. Как там в сказках? Жизнь его на конце игры, игла в утке, утра в зайце, заяц в щуке, щука лежит в хрустальном ларце. И сначала надо расправиться с каждым уровнем игры в отдельности, чтобы добраться до иглы и сломать ее.

В кино и мультиках этот процесс выглядел легким. Берет Иван-царевич иголку в руки, не напрягаясь, перегибает тонкое стальное тельце, и — хрясь — все счастливы! Кощей счастлив тем, что так легко отделался, а то ведь его могли и на тысячу лет на цепь посадить. Иголке повезло, что ее только в одном месте сломали. А Иван-царевич счастлив тем, что приблизилась его свадьба с Василисой Премудрой, а следом за ней и все вытекающие из этого радости жизни.

Булавка ломаться отказывалась. Возможно, если бы на Анжи были железные рукавицы, она бы это сделала одной левой, но незащищенными пальцами сломать ее оказалось невозможно.

Анжи прошлась по квартире. Из дельных мыслей в голове крутилась одна — распилить кухонным ножом. Из не очень дельных — все остальное: стукнуть молотком, расколоть чашкой или спустить в унитаз. После долгого копания в ящике с инструментами на свет были извлечены пассатижи со специальными боковыми ложбинками, приспособленными для перекусывания проволоки.

Стоило Анжи вставить в ложбинку булавку, как затрезвонил телефон. Это было неожиданно. Вот так среди долгой умиротворяющей тишины, прерываемой только воплями ворон, вдруг услышать пронзительный сигнал телефона.

Булавка из ее дрогнувших рук, конечно, выпала, и искать ее под стульями, столами и в паласе было как-то несподручно. Да еще этот дурацкий телефон надрывался. Анжи плюнула и побежала в коридор. Не успела она поднести руку к трубке, как звонки прекратились.

— Очень интересно, — прошептала она, возвращаясь в комнату. За беготней она успела забыть, где конкретно стояла, с какой стороны стола. В сердцах она чуть не швырнула пассатижи во вновь разоравшихся птиц. Она даже сделала шаг к окну, но тут острая боль пронзила ее подошву.

Ну, конечно же! Что еще может сделать иголка, если ее бросить на пол? Воткнуться в пятку!

Анжи осторожно вынула застрявшую иголку, крепко взяла двумя пальцами и подняла пассатижи. Телефон предупреждающе звякнул.

— Перебьешься, — хмыкнула Анжи, кладя булавку в ложбинку.

Завопили, заволновались вороны.

Анжи зло усмехнулась. За все ее ночные страхи! За прерванное лето! За болезненный август! За Глеба!

Над головой что-то упало, пробежали быстрые шаги. И тут же дом сотрясся от странного грохота. Будто великан всем телом ударился о стену.

— Бейся, бейся, — прошептала Анжи и сжала пассатижи.

Воздух дрогнул от далекого хлопка. Даже сквозь закрытые окна Анжи почувствовала на своем лице порыв ветра. Ворон с дерева мгновенно сдуло. И стало тихо. Непривычно тихо. Не шумели машины, не кричали во дворе мальчишки, не подсвистывал сквозняк, не чирикали вездесущие воробьи.

Ничего и никого.

Зато Анжи стало невероятно легко и весело. Так весело, как ей последний раз было только в Спасском, до этого проклятого праздника Ивана Купалы. И спала она, как никогда до этого, — без сновидений, легко и свободно.

Но радовалась Анжи недолго. Уже утром к ее подъезду примчался Глеб. Был он бледен, на скуле расцветал синяк, словно писательский сынок несколько раз обнялся с асфальтом.

— Привет! — улыбнулся он острой злой улыбкой. — Как странно тебя видеть одну, без телохранителей.

Он раскрыл объятия, словно хотел прижать Анжи к себе, но она предусмотрительно отступила.

Секунду они смотрели друг на друга, и, видимо, Глеб, а точнее, тот, кто в нем сидел, прочел в ее глазах то, что там было написано крупными буквами: ОНА ВСЕ ЗНАЕТ!

— Все равно ты от меня не уйдешь! — прыгнул вперед Глеб, вернее, прыгнуло вперед то, что от него осталось, — высохшая озлобленная оболочка. — Мы повязаны! Твое тело станет моим!

— Сначала дотянись! — отбежала за скамейку Анжи. За ее спиной оказалась береза, длинные ветки легли ей на плечи.

— Ты коснулась разрыв-травы! Ты моя, — прорычал Глеб, вцепившись в спинку лавочки. Дальше он почему-то не шел.

— Уходи! — замахнулась Анжи. — Я буду кричать!

— С каждым днем у меня все больше и больше силы. Ты от меня не уйдешь. Все, кто знает мою тайну, умрут, не оставив потомства.

— Тогда тебе придется перебить половину человечества, — хихикнула Анжи, ей почему-то стало страшно весело. — Всех, кто читал Тургенева и кто бывал в усадьбе. Все научные сотрудники знают о тебе!

— С ними я разберусь потом. Ты — будешь первой!

Затрещало под пальцами дерево. Верхняя планка спинки сломалась в двух местах — там, где в нее вцепились руки. Анжи начала продираться сквозь кусты. На мгновение ей показалось, что под пальцами писательского сынка ломается ее шея.

— Кстати, Тургенев умер, не оставив наследников, — бросил Глеб ей в спину. — Не знаешь, почему?

Анжи не стала оборачиваться. Ей хотелось поскорее преодолеть опасный участок.

Она нырнула за угол и ахнула от неожиданности.

За углом был ее двор. На дворе стояла лавочка с ЦЕЛОЙ спинкой. А около лавочки стоял и улыбался Глеб.

— А еще я подумал, что надо себя немножечко развлечь. — Глеб лучился от удовольствия. Его холодные голубые глаза отливали металлическим блеском. — Ты сама прибежишь ко мне с просьбой о помощи.

Анжи попятилась и снова побежала прочь. Добравшись до конца дорожки, она на секунду притормозила. Чтобы попасть к школе — звонок на первый урок она уже слышала, — ей надо было свернуть направо. Но туда она уже сворачивала. Или во второй раз эту шутку он уже не провернет?

Поколебавшись, Анжи шагнула направо и чуть не выронила из рук портфель.

Глеб сидел на спинке лавочки и палочкой чистил ногти. Вид у него был самый что ни на есть невинный. Мол, я здесь сижу, примус починяю и совершенно не понимаю, что вы все так суетитесь.

— Что тебе надо? — топнула ножкой Анжи.

— «Твоя бессмертная душа!» — как сказал бы Мефистофель Фаусту, — хихикнул Глеб, отбрасывая палочку, и почему-то облизнулся.

— Подавишься! — фыркнула Анжи и снова побежала по дорожке. На этот раз она решила больше не экспериментировать и повернула налево.

Двор, лавочка, Глеб. В уголке рта зажата травинка.

— Дура! — раздраженно бросил он. — Классику читать надо — от морока ногами не убежишь.

— Да? — подлетела к нему Анжи вплотную, заведя руку за спину. — А портфелем по башке — это подойдет!

Сидевший на лавочке Глеб не успел сориентироваться — тяжелый портфель, набитый тетрадками, опустился на его макушку. Пока ослепленный ударом убыр приходил в себя, Анжи пробежала по лавке, оттолкнулась от спинки и спрыгнула в гущу березовых листьев. Портфель зацепился за тонкие ветви, захватив почти полдерева железным замком, а Анжи уже неслась дальше, самой себе здорово напоминая лошадь: слишком много препятствий ей приходилось перепрыгивать — лавочки, заборы, пеньки, кустики и просто брошенные пивные бутылки.

— Ладно, давай заключим перемирие. — Глеб возник уже на подходе к школе — на крыльце. Он больше не пытался к ней подойти, не размахивал приветливо руками. Наоборот, держался он сухо, даже с какой-то опаской поглядывал на портфель, словно боялся, что ему придется еще раз с ним столкнуться макушкой. — Ты никому не говоришь обо мне, а со всеми остальными я уж как-нибудь сам разберусь.

— Со всеми остальными? К-как это? — икнула от страха Анжи.

— Ну, небольшая война, очередной передел собственности, — отмахнулся Глеб. Легко так отмахнулся. Как от мухи.

— Перебьешься! — прошипела Анжи и шагнула вперед, все еще прикрываясь портфелем с березовыми ветками, как щитом.

Глеб увернулся от странного орудия и соскочил со ступенек.

— Ты пожалеешь, — жизнеутверждающе пообещал он. — Сама ко мне прибежишь! И я задушу тебя собственными руками!

Он отступил в сторону и быстро пошел прочь. Анжи облегченно вздохнула.

Уф, а она ведь едва не поверила, что с этого дня ей можно ставить крест на всем своем блестящем будущем. По той причине, что будущего этого у нее не будет. Но все, видимо, обошлось. Не такой уж этот убыр и сильный, раз ограничился дешевым мороком, наведенным вокруг дома.

Она перевернула портфель, вытряхивая из него застрявшие листики и ветки березы, и протянула руку к входной двери. Пальцы прошли сквозь железную ручку и схватили воздух.

Откуда-то из пяток, по ногам, все выше и выше, в самый затылок, пробрался тупой звериный страх.

Дверь была, ручка была, она даже слышала, как дерутся в кустах воробьи. Она несколько раз попыталась ухватить такую реальную и такую недоступную ручку и в сердцах шарахнула кулаком по двери. Дверь была деревянной, но удар получился таким жестким, словно стукнула она по каменной стене.

«Морок», — прошептала она себе в утешение и попыталась успокоиться. Дверь как дверь, нужно просто сосредоточиться. Вполне возможно, что в последний момент ее руку отводят.

Так она и сосредотачивалась все сорок минут урока, пока не прозвенел звонок. Прямо в стене распахнулся проход, и оттуда повалили ошарашенные после первого серьезного урока за год ученики.

— Эй, Бавченкова, ты что тут? — крикнул кто-то из ее класса, и только тогда она оторвала взгляд от двери.

Все было очень натуральным: деревянные планки окошка, ободранная краска, железная вставка от пола до уровня колен — мальчишки с разбегу часто бились о дверь ногами и успели ее изрядно искрошить. Все было на месте. Даже закрашенный старый замок с теперь уже не болтавшимся треугольным язычком, который должен прикрывать его отверстие, а на самом деле давно уже застыл в горизонтальном положении. Но ни дерево, ни планки, ни ручки не ощущались руками.

Ведя ладонью по стене, Анжи дошла до того места, оттуда выходили школьники. Под руку попался неровный выступ косяка, щель, знакомая шершавость неровного дерева.

Отворился сверху люк —

Из него течет вода.

Не волнуйтесь — это глюк,

Так бывает иногда.

Анжи кое-как протиснулась в дверь, по привычке свернула налево по коридору, щупая ногами пол, дошла до поворота на лестницу и поняла, что дальше так идти не сможет. Когда ты не уверен, что совершаешь правильное действие, что под твоей ногой именно ступенька вверх, а не провал, всякое движение теряет смысл. Пару раз споткнувшись и треснувшись плечом о несуществующий поворот, Анжи остановилась.

Над головой затрезвонил звонок на урок, но никто не спешил покидать коридор. Все так и продолжали носиться туда-сюда, толкаться. Поэтому, когда рядом с ней остановилась классная руководительница, Анжи не сразу смогла ответить на вполне закономерный вопрос, как у нее дела.

А как у нее дела? Офигительно, как идут у нее дела! Если не считать того, что она стала проходить сквозь стены, не сразу попадает на лестницу и слышит то, чего на самом деле нет, то во всем остальном — просто супер! Да, она забыла главное — за ней охотится убыр и мечтает сожрать ее с потрохами. Вот, собственно говоря, и все новости. Одним словом — ничего интересного.

— Вы знаете, — ответила Анжи первое, что пришло ей на ум, — сегодня опять дождь, давление скачет — что-то у меня с головой. А по телевизору вчера обещали ясную погоду. А у нас все дождь и дождь.

Анжи лопатками прижималась к стене, чтобы быть на сто процентов уверенной, что хотя бы относительно параллелей и меридианов она находится в устойчивом положении.

Классная руководительница с тревогой посмотрела ей в глаза и посоветовала больше уроки не прогуливать. Следующей ей встретилась завуч. Та тоже как-то странно на нее посмотрела и спросила, почему Анжи не на уроке.

— Так ведь вот, — явила Анжи всю глубину своего красноречия, обводя рукой коридор, по которому все еще носились ученики.

— И что? — не поняла ее жеста завуч. — У вас какой урок?

В душе у Анжи опять поднялась тревога, потому что она не знала, куда идти. Не к месту полезли воспоминания — псих сидит за столом, его спрашивают, какое сегодня число и день недели. Обычно псих не знает ни того ни другого. Она же докатилась до того, что, придя в школу, не знает, на какой урок явилась!

— Литература, — сквозь зубы выдавила из себя Анжи, набрала в грудь побольше воздуха и выпалила: — Тургенев, «Бежин луг», народные мистические поверья.

Завуч покачала головой и предложила ей следовать на урок, а не подпирать стенку.

— Не могу, — выдавила из себя Анжи. — Мне сейчас книгу должны принести.

В этот момент она взмолилась не только всем славянским богам, но и друидским за компанию, чтобы они прислали на помощь Лентяя. Ему всегда так хорошо удавалось выручать ее из самых трудных ситуаций.

Но, видимо, боги были слишком заняты, потому что никто не явился со спасением, зато завуч жестко взяла ее за плечо и повела вперед по коридору. Твердой уверенной походкой она шагнула в стену, увлекая за собой провинившуюся ученицу. Анжи пискнула и втянула голову в плечи. За стенкой начался такой же коридор, что и за спиной, но они не стали проходить его до конца, а свернули, норовя разбить лбы об очередное препятствие.

Но тут Анжи пришла в голову страшная мысль, что это не завуч ее ведет, а Глеб! Она вывернулась из цепкой руки, попыталась удрать, но тут же влетела в стену, заработала хороший шишак и затихла.

Завуч холодным взглядом проследила за ее попыткой к бегству и поинтересовалась, как она себя чувствует.

— Мне надо позвонить, — пискнула Анжи, сползая на пол. Она поняла, что больше не сделает отсюда ни шагу.

Завуч молча вынула из кармана сотовый телефон. Анжи взяла его в руки и поняла, что звонить ей некуда — все в школе, и Лентяй не появится дома раньше чем часа через четыре.

— А кто у нас ведет литературу? — жалобно пискнула Анжи.

— У старших классов — Зоя Константиновна, а у вас Ксения Филипповна. — Завуч и тут решила проявить терпение — в начале учебного года этого добра у нее было пока достаточно.

Анжи облегченно вздохнула — все правильно. И тут же коридор принял свой нормальный вид: исчезли топот и шум, а сам он удлинился как минимум вдвое.

— Ну да, — вскочила на ноги Анжи, отдавая завучу мобильный. — Дальше я сама дойду. — И, пока морок не накрыл ее по новой, она бросилась на лестницу.

Глава IX

День простоять и ночь продержаться

— Вот еще — смотри! — Лентяй ткнул пальцем в книгу, поворачивая ее так, чтобы можно было читать и ему, и Анжи:

«— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватил Ильюша, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельские поверья… — Но в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за кем, то есть в том году, очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому то есть умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на паперть ходила. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и не слыхала… только все как будто собачка этак залает, залает где-то… Вдруг смотрит: идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась — Ивашка Федосеев идет…

— Тот, что умер весной? — перебил Федя.

— Тот самый. Идет и головушки не подымает… А узнала его Ульяна… Но а потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться, — ах ты, господи! — сама идет по дороге, сама Ульяна»[6].

Анжи этот «театр у микрофона» в исполнении Серого только расстроил.

— А что-нибудь без смертей там есть? — потянула она к себе книгу и сразу наткнулась на отрывок, где ребята говорят о леших и мороке. Стало грустно. И даже не грустно как-то, а обреченно. Прошло уже несколько дней, в течение которых морок несколько раз нападал на Анжи. Хорошо, что ни разу это не случалось на улице, иначе внезапной встречи с машиной Анжи было бы не миновать. А так в магазине вместо молока она набрала коробок с содой. Пришла домой, выгрузила на стол… у ее матери чуть сердечный приступ не случился. Другой раз в аптеке долго и настойчиво требовала марганцовки. Много. Фармацевт перепугалась, что Анжи хочет что-нибудь взорвать. Ведь если к марганцовке добавить глицерин, получится неплохой взрывчик. От милиции ее уберегло только то, что, кроме марганцовки, она попросила огурцов. Фармацевт покрутила пальцем у виска и захлопнула окошко. Один раз морок ей здорово помог, случилось это в школе. Перед этим весь вечер она почему-то штудировала учебник по географии, хотя контрольную собирались устроить по истории. В том же замороченном состоянии Анжи пришла на урок географии и с порога начала читать наизусть весь учебник, включая названия параграфов и вопросов по теме. Когда ее выводили из кабинета, она все норовила перечислить данные всех членов ученого совета, участвовавших в рецензировании учебника, с инициалами и упоминанием заслуг. Школьная медсестра поставила ей диагноз «переутомление» и освободила от занятий до тех пор, пока она не посетит участкового психоневролога. Нужный врач в поликлинике был отправлен на стажировку в другую страну, так что пара недель заслуженного отдыха от школы у Анжи была. Поэтому днем Тайный Тройственный Союз собрался у нее: перепуганная последними событиями мать запретила дочери куда-либо выходить. Анжи и не выходила, радуясь временной передышке. Дома, как известно, и стены спасают.

Лентяю повезло меньше — вредный убыр наслал на него глобальную невезуху. Теперь он постоянно падал, все терял, бил и опрокидывал на себя горячие стаканы с чаем. Яблоки ему попадались неизменно червивые, пуговицы отрывались, а за первый месяц он успел нахватать столько двоек, сколько не получал за всю свою школьную жизнь.

— Слушайте, — суетился Воробей. — Ну, давайте мы уже что-нибудь сделаем! Давайте его самого под автобус столкнем, что ли?

— Ага, — буркнула Анжи, не отрываясь от книги. — Тело умрет, а убыр снова на свободе окажется. И знаешь, куда он переселится? В ближайшего человека. То есть в тебя. Ты же его под автобус толкнешь! Тогда я с тобой вообще разговаривать не буду, потому что вместо обыкновенного морока ты на меня сразу летающую тарелку уронишь. — Она захлопнула книгу. — Нет, ну так нечестно! Неужели вся нечисть только плохая? Есть же добрые домовые, Кузи всякие, Нафани, Мишки, спасающие Маш. Почему о них у Тургенева — ни слова? Мог бы парочку смехотунов в свои рассказы вставить или какого-нибудь сказочника придумать.

Она поправила тугой браслет на руке и почесала покрасневшую кожу на запястье. Браслеты — не единственное нововведение, появившееся у Анжи. Еще она со всех сторон теперь была увешана английскими булавками — считалось, что они спасают от сглаза. На обеих ее руках чуть ли не до локтя были скрытые под рукавами браслеты с разными символами и рунами. Из дома она не выходила без магнита — с его помощью она надеялась вовремя заметить булавку.

— Пока хорошая погода, поехали в Спасское! — предложил Джек. — Если Глеб там, мы его заберем и привезем в город, а уж тут разберемся с Лутовиновым по-взрослому.

Насчет погоды Воробей, конечно, пошутил. Назвать ее «хорошей» мог только зашкаливающий оптимист. Дождь шел, не переставая, словно небесные сферы тоже возмутились событиями последних месяцев и решили затопить землю окончательно. Дождь и ветер очень быстро превратили еще готовые простоять месяц зелеными деревья в скелеты с облетевшей листвой. От затяжных дождей поблекли все краски. По телевизору не уставали сообщать, что в той или иной местности урожай погиб на корню.

— Разобрался один такой, — фыркнула Анжи, откладывая книгу. Из всех этих историй польза была одна — она выучила «Бежин луг» наизусть и могла теперь считаться специалистом по нечистой силе в произведениях Тургенева: все книги этого автора, что нашлись у нее дома, были зачитаны до дыр.

— Ну, давайте же! Давайте что-нибудь делать! — подпрыгивал на месте Воробей. — Мы теряем время!

Для него, человека, с которым пока ничего не происходило, время действительно проходило зря. Он с удивлением смотрел на страдающих друзей и, честно говоря, подумывал, что они прикидываются. Только когда Лентяй на его глазах провалился в намертво запаянный люк — у него под ногами он почему-то открылся, — Джек признал, что вокруг происходит нечто странное.

Над их головами что-то упало. Джек уставился вверх, а Лентяй с Анжи переглянулись.

— Это он? — одними губами спросил Лентяй.

Помимо глобального невезения, у него с недавних пор развелись слуховые галлюцинации. Он слышал не то, что было на самом деле. А еще ему приходилось быть свидетелем постоянных перебранок призраков и неугомонившихся духов. В его голову словно вживили специальный передатчик. Теперь он время от времени «выпадал» из их компании, разбирая потусторонние голоса. Вот и сейчас он решил на всякий случай уточнить — слышит ли он этот грохот персонально или эту «радость» выставили для всех.

— Наверху? — удивилась Анжи, тоже еще не решившая, на самом деле все это происходит или ей снова мерещится.

Над головами пробежались, а потом пару раз ударили чем-то тяжелым.

— Ничего себе, у вас и соседи, — поморщился Джек, развеивая сомнения друзей. Оказывается, все было на самом деле. — И часто они так?

Анжи прогнала комок, застрявший в горле, и наконец отважилась поднять глаза. Наверху уже не просто топали. Там резвился как минимум слонопотам, потому что потолок заметно вздрагивал, сыпалась штукатурка.

— Они там что? — подпрыгнул Воробей, когда стало понятно, что миром это не закончится. — С ума съехали, что ли?

По потолку пошли трещины, дом качнулся, стены охнули.

— Эй, хватит сидеть! — сорвался с места Джек. — Бежим! Сейчас все развалится!

Но Лентяй с Анжи не торопились. Они с явным сомнением изучали разрушения, сделанные неизвестным великаном.

— Ты видишь то же, что и я? — тихо спросила Анжи.

— Вероятно, — склонил голову набок Серый.

— Что с вами? — в голос орал Воробей. — Надо куда-то звонить! Вызывать пожарных. Дом не выдержит!

А дом, и правда, решил сам себя проверить на прочность. Он качался, скрипел и жалобно вздыхал. Неведомая сила ходила уже не по потолку и стенам, она вихрем проносилась по окнам, распахивала форточки.

Лентяй усмехнулся.

— Находчивый какой, — пробормотал он и взял в руки блюдце из-под чашки. — Молоко есть?

Анжи кивнула и, с трудом удерживая равновесие, пошла в кухню.

— Ну, вы полные психи! — Воробей тоже еле держался на ногах. Он размахивал руками, отчего очень стал похож на одноименную птицу.

Половина молока пролилась, но часть все же осталась на донышке блюдца. Лентяй выставил его в коридор и захлопнул дверь.

— Еще бы сушка подошла! — крикнул он, перекрывая треск и грохот.

— Лови! — бросила ему баранку Анжи.

— Вы — идиоты! — Джек бросился в приоткрытую дверь, которую придерживал Лентяй. Как раз в это время он отправлял баранку следом за блюдцем с молоком. Серый захлопнул дверь прямо перед его носом.

— Тихо, — прижал он палец к губам. — А то он обидится. Тогда вообще все здесь перевернет.

Дом в последний раз вздрогнул и облегченно вздохнул — больше его никто не раскачивал, не стучал по стенам, не пытался опрокинуть.

Тишина непривычно резанула по ушам. Но среди этой тишины было явственно слышно, как в коридоре кто-то чавкает.

— А он довольно невоспитанный, — фыркнул Лентяй, отползая от двери.

— К-кто это? — У Воробья вдруг открылось временное заикание.

— Как заказывали — домовой, — прошептал Серый, с опаской косясь в сторону двери. — Только не спугните его, а то опять пойдет буянить.

— Ему одной баранки хватит? — Анжи потянула руку к пакету. — Может, еще подкинуть?

— Обойдется, а то его потом не прокормишь!

Чавканье смолкло, по коридору пронеслись быстрые шаги, и наступила тишина. Друзья выглянули в коридор.

Ни баранки, ни молока не было, блюдце было надколото.

— Действительно, никакого воспитания, — пробормотала Анжи, издалека рассматривая свою испорченную собственность. Взять блюдце в руки она побоялась.

— А весело у вас, — нервно хихикнул Воробей и стал спешно собираться.

— Да уж, у нас не соскучишься, — кивнул Лентяй. — Не удивлюсь, если из крана у тебя вылезет русалка.

И, словно подтверждая его слова, в ванной что-то плеснуло.

Анжи всхлипнула.

— Его надо как-то вернуть обратно, — прошептала она.

— Ну а как же — когда грань между материальным и духовным истончается… — передразнил Светлану Серый.

— Эй! Вы что? Полные крейзи? — Джек уже напялил куртку. — Бежать вам надо! И как можно скорее.

— Нет! — Лентяй бросился к двери, перегораживая ее, чтобы Джек не скрылся. — Он именно этого и ждет. Бегущего человека проще всего поймать. Когда душа уходит в пятки, ее оттуда можно легко вытрясти. Надо ждать. С домовыми и русалками разберемся. Задобрить их — проще простого. Дотянуть бы до Хэллоуина, до дня, когда духи легко проходят через грань. Проходят сюда, пройдут и обратно. Надо только как-то вытрясти убыра из тела Глеба. Джек! — повернулся он к маявшемуся в прихожей Воробью. — Что бы заставило тебя выйти из дома?

— Хорошая компания, — неуверенно дернул плечом Джек. — Последняя серия «Индианы Джонс». А вот если ты позвонишь, я уже никуда не пойду. Стремные вы, ребята.

— Точно! — Лентяй довольно хлопнул в ладоши. — Нам нужен кто-то, кто позовет нашего Лутовинова на тусовку.

— Только не говори, что мы будем вызывать дух Тургенева, — в ужасе прошептала Анжи. Ей вполне хватило домового. Как поведет себя классик, пусть и бестелесный, она боялась даже предположить.

Глава X

По закону Менделеева

— А вы знаете, что Менделеев считал столоверчение, оно же вызывание духов предков, ересью? — Лентяй любовно выписывал на листе ватмана буквы русского алфавита.

— И где тебя, такого умного, взяли? — привычно проворчал Воробей, на этом же ватмане корявыми буквами выводя «да» и «нет».

Анжи лежала на диване и прикладывала к голове пакет со льдом.

Только что на нее упал шкаф.

Никаких предупреждающих знаков не было. Даже по потолку никто не топал.

Шкаф просто стоял, а потом он просто упал. Как раз когда мимо него проходила Анжи. А потом затрезвонил телефон, и Глеб самым милым голосом, на какой только был способен, поинтересовался, не надумала ли она помереть добровольно. В ответ Анжи пробормотала что-то невразумительное и рухнула на диван. Заботливый Серый сбегал в кухню за льдом.

Хэллоуин приближался, но как-то медленно. Середина октября выдалась особенно напряженной. Убыр разошелся не на шутку. Теперь несчастья посыпались и на голову Воробья — он не ходил в школу из-за сильного растяжения, полученного на уроке физкультуры. Мельком прошло сообщение, что усадьба Спасское-Лутовиново чуть не сгорела. Действия сторон приобретали характер затяжной войны. Квартира Анжи стала похожа на оборонительный пункт — повсюду висели фенечки и обереги, символы на листах картона разве что под ногами не валялись. Спасало то, что мать, слишком занятая в этом сезоне на работе, временно махнула на дочку рукой. Та, прикрываясь идеей о переходном возрасте и общей невменяемости подростков, творила что хотела.

Однажды Анжи проснулась среди ночи с ощущением, что в комнате кто-то есть. Этот «кто-то» явственно виднелся сквозь штору. Продрав глаза и приглядевшись, Анжи чуть не завопила от ужаса. На подоконнике стоял Лутовинов. Он тяжело вздыхал и покачивал головой.

— Опять тяжко? — без какого бы то ни было сочувствия поинтересовалась Анжи, видимо, за два месяца, прожитых в кошмарах, она успела ко многому привыкнуть.

— Ох, тяжко, тяжко, — с готовностью согласился старый барин. — Тесно мне там, тесно. — Он наклонился вперед, собираясь, видимо, просочиться сквозь стекло.

Анжи стукнула пяткой по полу. По стене простучали быстрые ножки, шурша, свалилась с потолка штукатурка, звякнуло в коридоре потревоженное блюдце. И тут же Лутовинова словно что-то отбросило от окна. Он взмахнул руками, опрокинулся на спину и растворился в вечной измороси.

«Надо его чем-нибудь капитальным накормить», — подумала Анжи о затихшем домовом. С тех пор как домовой впервые поселился в ее доме, тысячелетняя нечисть больше не буянила. По крайней мере, дом на прочность не проверял, довольствовался тем, что по ночам сыпал крупу. Из всех продуктов ему почему-то больше всего нравилась гречка. Он с большим удовольствием ссыпал килограммовый пакет в алюминиевую звонкую кастрюлю и успокаивался. Ну и блюдце молока с сушкой — это тоже обязательно. Главной проблемой было убрать блюдце до того, как встанет мама. Она, конечно, смирилась с тем, что дочка ее с наступлением осени заболела нервным расстройством, но блюдца она могла уже и не вынести.

Хуже поначалу приходилось с русалками. Они постоянно выглядывали из крана, плескали водой из туалета и все норовили защекотать Анжи. Один раз, отвлекшись, она пришла в себя на дне ванны. Видимо, у русалок были нелады с фантазией, в их программные файлы было зашито — защекотать и утащить на дно. А то, что в ванне не всегда налита вода, они не подумали, вот и треснули Анжи со всей силой о ее керамические бока.

Но и на русалок нашлась управа. Оказывается, они не выносили пения. Стоило Анжи один раз запеть под душем, как по трубам пронеслись возмущенные крики и стоны. С тех пор пение стало еще одной проблемой подросткового возраста, которые мама терпеливо заносила в свою записную книжку. Места в этой книжке у нее оставалось уже немного.

Следующую ночь Анжи проснулась оттого, что у нее под кроватью кто-то скулил и царапал пол. Конечно, это мог быть кошмар ее детства — зеленые крокодильчики. Еще в детском саду она услышала эту леденящую кровь историю о крокодильчиках, которые живут под кроватями непослушных детей и откусывают им ноги, как только те собираются встать. С тех пор Анжи совершала головокружительные прыжки через спинку кровати и сразу бежала к маме. А все потому, что она не была уверена, что ее можно на сто процентов назвать доброй и милой девочкой. И уж лучше жить с отбитыми пятками, чем совсем без них. Закончилось все тем, что Анжи купили специальный матрас, который можно было просто положить на пол, и несколько лет она прожила на полу. А потом крокодильчики выветрились из ее головы.

И вот сейчас они, видимо, вернулись. Наверное, Анжи перешла в разряд совсем уж плохих девочек, потому что тихо сидеть крокодильчики отказывались, они бесновались и требовали крови.

Сначала к ним в «подкроватье» была отправлена подушка, потом обе тапочки, но неведомый зверь продолжал скулить и проситься наружу. Тогда Анжи выбрала самый верный и действенный метод — она перепрыгнула через высокую спинку, чуть не свернув себе шею, потому что в темноте задела стоявший рядом стул, и помчалась в комнату к матери. Мама была настолько уставшей, что не заметила внезапного соседства.

— Это из Тургенева, — со знанием дела объяснил на следующий день Лентяй. — История про собаку. Хозяин очень любил свою собаку, больше у него никого не было. И вот собака померла, а через некоторое время хозяин стал слышать, как под кроватью у него кто-то скулит. Это дух собаки возвращался и, как мог, поддерживал убитого горем хозяина.

— Он что, никого, кроме Тургенева, не читал? — возмущенно всплеснула руками Анжи. — Темнота! — бушевала она праведным гневом в адрес необразованного Лутовинова.

— Скажи спасибо, что он современные книги не читает, — философски изрек Серый. — Будь он знаком с творчеством Джоан Роулинг, нас уже на второй день не оказалось бы в живых. А так — только безобидные домовые и русалки.

К Хэллоуину они стали готовиться за две недели. Была уже выбрана тыква для традиционного фонарика и заготовлены свечи. Анжи безжалостно распорола пододеяльник, выкрасила его в черный цвет, потом сверху нашила кривой рот с торчащими зубами и вырезала глаза — она решила заделаться привидением Каспером. Также был заготовлен большой мешок для подарков, ведь в эту ночь следовало ходить по соседям и клянчить угощения, обещая в случае отказа измазать ручку двери сажей.

С сажей была проблема — где ее взять, если нигде нет каминов и тем более печей? Недолго думая, Анжи сменила не только инструмент устрашения, но и его цвет, взяла зубную пасту — тоже, знаете ли, неприятная вещь, если в темноте да неожиданно — бах, и вся рука белая.

— Американцы неплохо устроились, — ворчал как всегда недовольный Воробей, спарывая с большого красного мешка звездочки из мишуры — в Новый год с этим мешком путешествовал по детишкам Дед Мороз, а теперь они с ним собирались отправиться за угощениями. — Откупаться от нечистой силы! Сунул конфетку, и тебя уже никто не тронет. С нечистой силой надо бороться, а не откупаться от нее!

— Ты гляди, какой Ван Хельсинг! — хмыкнул Серый. Он уже который день пришивал к зеленому комбинезону полоски зеленой ткани — на празднике он собирался быть то ли водяным, то ли лешим, он еще не решил. — Со злом он борется. Ты как только это зло увидишь, сразу в штаны наложишь!

— Да ладно. — Воробей оторвал бесконечно тянувшуюся мишуру. — Посмотрим, что ты будешь делать. — И он переключился на Анжи: — А ты уверена, что тебя в таком виде испугаются привидения? А если кто-то попроще подвернется? Вызовут психовозку, и ты последуешь туда же, куда увезли в свое время Глеба.

— Это еще не все, — заверила его Анжи, доставая из пакета новенький ватманский лист. — Теперь нам надо подготовиться для вызова духа Тургенева.

Она засадила ребят за разрисовывание ватмана, а потом на нее свалился шкаф, после чего она из активного участника процесса превратилась в пассивного лежателя на диване и только изредка подавала голос.

— В XIX веке спиритизм и вызывание духов было очень популярным занятием, — между тем разглагольствовал Серый. — Об этом даже у Толстого есть.

Упоминание имени очередного классика вызвало на лице Джека гримасу отвращения.

— Короче, Менделеев это дело осудил как шарлатанство и обман. — Буква «я» у Серого получилась отменной, с веселой завитушкой на выступающей ножке.

— Видел бы твой Менделеев, как этот «обман» дом ломает и людей в гроб вколачивает, я бы посмотрел, как он тогда заговорил, — проворчал Джек, потирая перепачканной в чернилах рукой нос.

— Кстати, а где мы все это провернем? — Лентяй аккуратно складывал кисточки и карандаши. — Нужно нежилое помещение.

— Только не у меня! — слабо махнула рукой Анжи, после встречи со шкафом чувствовала она себя неважно. — Мой домовой этого не переживет.

— Мне тоже лишние привидения по углам не нужны, — сразу перешел в глухую оборону Воробей. — А потом, у меня кухня жилая, там бабушка спит.

— У меня тоже не выйдет, — развел руками Лентяй. — У нас в кухне собака живет и попугай.

— Сравнил! — возмутился Джек. — Когда это они стали живыми?

— Я знаю, куда мы пойдем, — приподнялась на локте Анжи. — Мы пойдем к Светлане!

— Что? К черту в логово?! — тут же завопил Воробей. — Я знал, что вы психи, но чтобы такие полные и законченные — не подозревал. Это уже без меня!

— У нас есть защита. — Анжи села на диван и потянула к себе запылившийся за время бездействия портфель.

— Да хоть три защиты! — брызгал слюной Воробей. — В этой игре перезагрузки нет! Здесь после смерти не встают!

— Кое у кого получается, — хмыкнула Анжи.

— Я сказал — без меня!

Лентяй молча следил за тем, как Воробей собирал свои вещи — одни ронял, другие подбирал.

На ладони у Анжи лежали засохший листок клевера и травяная куколка, та самая, которую ей принес старый барин.

— Чтобы отпугнуть духа, нужно сжечь его куклу, — решительно произнесла она. — Держи. Это сделаешь ты. А еще тебе клевер — на счастье.

— Да? — Джек с сомнением покосился на подношения. — И где же твое счастье?

— Ничего, я своим счастьем готова поделиться. — И, не дожидаясь согласия Джека, она посмотрела на Серого: — Лентяй, звони Светлане!

…На длинный звонок в дверь долго никто не открывал.

— Я говорил, у нас ничего не получится, — ворчал Джек, который у писательницы еще не был, а потому не ожидал от этого визита ничего хорошего. Но не успел он договорить, как замок щелкнул и дорогая стальная дверь распахнулась.

Агния Веселая была явно чем-то раздражена.

— Вы не вовремя, — заявила она с ходу. — У меня неприятности.

Лентяй хмыкнул, выражая всю глубину своего понимания происходящего, и сразу перешел к делу.

— Хотите написать новую книгу? — с порога начал он и потянул из пакета свернутый ватман. — Вы верите в переселение душ?

— Вы собираетесь вызвать дух Пушкина? — изумилась Светлана столь старомодному подходу к делу. — Шли бы тогда к черным магам, у нас их полные ведра, в каждой газете по двадцать штук.

Она прошуршала шелковым халатом в сторону кухни.

— Существует версия, что от неприятностей можно откупиться, — зашел с другой стороны Серый. — Раньше приносили жертвы, чтобы начатое предприятие удалось. Ну, типа, бутылки шампанского били о борт корабля перед первым выходом в океан. Так и здесь — нужно принести жертву, чтобы все пошло как хочется.

— Что ты подразумеваешь под жертвой, мальчик? — усмехнулась Светлана и плеснула себе в стакан красной жидкости из бутылки без этикетки. Гостям она не предложила даже сесть. — Что ты вообще можешь знать о жертвах? Ты и твое поколение живете без жертв и без проблем!

Лентяй опять кхмекнул.

— Надо что-то отдать, чтобы получить большее, — осторожно предложил он.

— И что же ты хочешь у меня забрать? — Писательница одним глотком выпила содержимое стакана.

Лентяй уже открыл было рот, чтобы развить свой план по спасению ее сына, но тут шарахнула входная дверь, и через секунду Глеб нарисовался в дверном проеме кухни.

— Ма, у нас гости? — промурлыкал он, внимательно оглядывая присутствующих. — Фи, ма, а ты все пьешь, — ткнул он пальцем в сторону бутылки.

Светлана на появление сына отреагировала странно. Она села ровно, положила перед собой руки и уставилась в окно.

— Ну что, поговорим? — Глеб дернул к себе табуретку и уселся на нее. — Плохо выглядишь, Анжи! Не спится?

— Спится, — огрызнулась Анжи, отодвигаясь от сына писательницы вместе со стулом, а заодно как можно незаметнее поправляя на запястьях браслеты. — Причем каждый раз сны такие яркие снятся! Цветные!

Воробей вытащил из кармана травяную куклу и сжал в кулаке.

— Вы меня утомляете, — вдруг провыл Глеб, опираясь спиной о стену и запрокидывая голову. Казалось, он пытался выжать из себя чужеродную душу. — Я вас уничтожу!

Ба-бах! Дзинь, дзинь!

От резкого удара подпрыгнули все. Даже Светлана на секунду оторвала взгляд от окна и с удивлением оглянулась. Анжи подняла бубен над головой и со всей силой ударила по нему костяшками пальцев. Глеб свалился с табуретки и на четвереньках отполз в коридор.

— Прекрати! — завыл он. — Ты что, офонарела?!

Анжи потрясла бубном над головой, зазвенели металлические пластинки.

— Серый, дверь! — крикнула она, выхватывая у опешившего Воробья ватман. — Блюдце! Ремни снимайте! Не должно оставаться ничего, что связывает. — Она снова шарахнула в бубен. Светлана поморщилась, но ничего не сказала. — Ты забыл, что призраков надо пугать? — весело повернулась она к Серому. — Бери сковородку!

Джек потянулся к висевшим на стене сковородкам. Но его быстро опередил все сообразивший Лентяй. Он подхватил сковородку, вынул из ящика половник и со всей дури шарахнул им по чугунному дну. Звук получился не очень громкий, но какой-то вибрирующий. Из-за него Глеб, выползший в коридор, просто забился в припадке.

— Ага, не нравится! — Анжи придавила сворачивающийся ватман стаканами и бутылками, положила в центр перевернутое блюдце, по бокам установила несколько свечей — за окнами темнело, поэтому немного света им не помешало бы.

Снова по кухне разнеслось металлическое дрожание, а потом — кряк — половник сломался.

— Жги куклу! — крикнула Анжи застывшему Джеку.

— Открывай! — бился о дверь с той стороны Глеб и вдруг на громкой ноте запел:

Ай, люлю, ай, люлю,

Ходит гусь по полю.

Ты пройдись, пройдись, пройдись,

Только волка берегись!

Воробей странно дернулся. Кукла в его руках дрогнула, не донесенная до пламени на несколько сантиметров. Потом она упала на ватман, Джек непонимающе огляделся. Анжи первой заметила его странное поведение.

— Держи его! — крикнула она Лентяю и рванула на себя стол, придвинутый к окну. — Быстро, сели! За руку его держи! Светлана, руку!

Писательница равнодушно проследила за передвижением мебели по ее кухне и протянула холодную вялую руку Анжи. За другую руку Анжи схватила пытавшегося вырваться Джека, напротив нее сел Лентяй с каменным выражением лица.

— Сосредоточились! — прошептала она и склонила голову. Дергавшаяся в ее левой руке ладонь Воробья мешала сконцентрироваться, но она задержала дыхание, вдохнув глубоко-глубоко, так глубоко, что даже мурашки по рукам побежали.

— Дух Ивана Сергеевича Тургенева, появись! — начала Анжи, и вдруг, как эхо, за ней повторила Светлана:

— Дух Ивана Сергеевича Тургенева, появись!

— Не выйдет, не выйдет! — вопил в коридоре Глеб и вдруг разразился страшным смехом. Он смеялся и всем телом бился о пол и стены. — «Бойтеся, зайчики, деда Мазая!» — прокричал он, путая всех классиков, вместе взятых.

Джек дернулся и засмеялся.

Анжи встретилась со спокойным взглядом Лентяя. Совершенно серьезно, четко проговаривая слова, он произнес:

— Дух Тургенева, появись!

— Не получится, не получится, — стонал под дверью Глеб.

Анжи всхлипнула. На глаза навернулись слезы, и она машинально подняла руку, чтобы смахнуть непрошеные капли. На секунду освободившийся Джек рванул к себе ватман.

— Пусти! — потянулся к нему Серый, но за секунду Воробей успел превратить до недавнего ровный лист в смятую кашу. Свечки опрокинулись. Травяная куколка подлетела в воздух, пламя скакнуло по ее высохшему платьицу. Запахло паленым. Глеб перестал биться и тоненько заскулил.

Светлана удивленно вздернула брови. Сброшенное с ватмана блюдце запрыгало, затанцевало на столе, а потом вдруг прижалось к нему, словно на него сверху надавили, и явственно поползло к Анжи.

— Пришел, — прошептала она, с обожанием глядя на вздернутое вверх донышко. На столе стали медленно проявляться буквы, до этого нарисованные на ватмане. — Ой, помогите нам, пожалуйста! — быстро зашептала она. — У нас тут ваш родственник хулиганит. Ну, вы о нем еще в «Бежином лугу» писали…

Блюдце шевельнулось. Неприятно заскрипел фарфоровый край о ламинированную поверхность.

— Да, — одними губами прочитала Анжи слово, около которого остановилось блюдце. Слезы градом покатились по ее щекам. В коридоре стало совсем тихо.

— Что вы здесь делаете? — раздался возмущенный голос.

Светлана стояла посреди кухни и удивленно разглядывала весь этот бардак — перевернутые табуретки, разбросанные сковородки, натекший со свеч парафин, чадящую солому, и главное — буквы, проступившие на столешнице и не исчезнувшие с уходом духа Тургенева. Не успела она повернуться к столу, как блюдце, до этого мирно лежавшее у слова «да», вдруг треснуло, словно на него кто-то наступил. В ту же секунду Воробей, прижимавший ватман к груди и с ненавистью озиравшийся по сторонам, глухо вздохнул и рухнул под стол.

— Глеб! — подскочила на своем месте Анжи и, гремя бубном, бросилась в коридор.

Глеб лежал на полу, вжавшись в плинтус, словно пытался втиснуться в узкую щель и уйти по проводам.

— Боже! Мальчик мой! Он без сознания? — кинулась к нему писательница. — Он ударился! Помогите мне его поднять!

Лентяй, склонившийся над Воробьем, нехотя поднялся.

— Если Тургенев забрал Лутовинова, то в Глеба должен вернуться его собственный дух, — растерянно пробормотал он.

— Если этот дух знает, что место освободилось, и если у него вообще осталась хоть какая-то связь с телом…

— Что вы стоите, — билась над сыном Светлана. — У него такие холодные руки! Он умер!

— Он не умер, он без сознания, — попыталась успокоить ее Анжи. — Серый! Хэллоуин! А если душа Глеба уйдет отсюда?

— Давай ее вызывать! — шагнул обратно в кухню Лентяй. — Она должна откликнуться на зов.

Под причитания Светланы Анжи с Серым вернулись в кухню. Но, сколько они ни звали, у них ничего не получилось. Блюдце не шевелилось. Дух Тургенева тоже больше не откликался.

Глава XI

Грань

Вернувшись домой, Анжи в сердцах едва не расколошматила приготовленную к 31 октября тыкву.

Это же надо было — так нарваться!

Приехавшие врачи констатировали, что у Глеба летаргический сон или глубокий обморок. Что среди школьников это стало распространенным недомоганием — слишком много им задают в школе, слишком сложные учебные программы, нервная система не справляется и иногда дает сбой.

Глеба увезли в больницу, а друзья отправились по домам. Воробей даже прощаться ни с кем не стал, так и побрел по темной улице, предварительно выбросив из кармана засушенный листок клевера.

— Дождь кончился, — вдруг произнес Лентяй и задрал голову.

Анжи тоже посмотрела вверх: в воздухе больше не чувствовалось влаги, в нем ощущался далекий отзвук лета.

Она заплакала. Вернее, даже не заплакала — слезы сами потекли по ее щекам, тело сотрясли неожиданные рыдания, она жалобно всхлипнула и тоже побежала прочь. Лентяй остался один. Он долго смотрел ей вслед, а потом опасливо оглянулся — нет ли поблизости патруля или полиции, потому что так поздно дети без родителей не могли находиться на улице, — и свернул во дворы. Ему еще предстояло разбираться с предками, которые тоже были отнюдь не в восторге, что с их сыном творятся такие странные дела.

И вот теперь Анжи сидела в своей комнате и плакала. Она во всем винила только себя. Ведь если бы не она, никто бы не пошел ночью на пруд и не встретились бы они с духом старого барина, если бы не она, не побежал бы Глеб искать разрыв-траву! И, конечно же, она была виновата в том, что, вызвав дух Тургенева, забыла попросить его найти дух Глеба.

Она плакала и плакала, а тыква, которую она машинально подталкивала, покачивалась, кивая своим засохшим хвостиком. И тут ее осенило.

— Серый! — завопила она в трубку через минуту. — Он здесь! Он не остался в Спасском!

— Лутовинов? — шепотом уточнил Лентяй.

— Нет, Глеб! Старый барин бродил по плотине, потому что был там похоронен. То есть дух всегда находится рядом с телом. Значит, Глеб здесь, только он не может оттуда прийти сюда! Ему что-то мешает. Ты не знаешь, что приваживает духов?

— Молоко, — усмехнулся Серый. В ту же секунду в коридоре возмущенно топнули ногой. За всей этой суетой и беготней Анжи совсем забыла покормить домового.

— Ан! Потише! И без того голова болит! — крикнула из своей комнаты мама.

— Ой, мамочка! — влетела в ее комнату Анжи и повисла у мамы на шее. — Ты знаешь, я тебя очень-очень люблю, только ты ничему не удивляйся. Ладно?

— Я уже устала удивляться, — снова повернулась к телевизору мама.

— А ты знаешь, о нас книгу напишут, — призналась Анжи, уверенная, что Светлане будет о чем рассказать.

— О вас не книгу писать надо, а фильм снимать — вы же совсем чокнутые!

Анжи чмокнула маму в макушку и побежала в кухню. Выудила весь свой запас блюдец и чашек, в каждую емкость налила молока и расставила их по всей квартире, несколько штук поместила за дверью, а парочку — на улице. Еще она везде разложила свои браслеты.

— Так ты не призраков привадишь, а тараканов разведешь, — на следующее утро прокомментировал увиденное «блюдцепредставление» Лентяй.

— Это неважно. — Анжи горела своей идеей. — Нам нужно то же самое устроить в квартире Светланы! Ну, ты же сам говорил, что духов можно не только отпугивать, но и задабривать всякими вкусностями. А дух Глеба наверняка сильно проголодался. Он же не вампир и не убыр какой-нибудь, питающийся энергией других людей. Он нормальный, и ему хочется есть.

Но на этот раз Светлана им не открыла.

— Уходите, — глухо отозвалась она из-за двери. — Уходите, вы все только портите! Глеб дома, он скоро проснется, я не хочу, чтобы он вас видел.

— Мы поможем! Честное слово! — пыталась докричаться до нее Анжи, но дверь так и осталась закрытой. — Ставь прямо здесь! — приказала она, указывая на нарядный коврик у порога. — Дух догадается, что это ему!

Она налила полное блюдце молока и положила рядом с ним свежую баранку.

31 октября выдало неожиданный снегопад. Нет, конечно, не было ничего неожиданного в том, что в октябре шел снег — вполне обычное явление для наших широт. Только Анжи, наряженная в костюм Каспера, была недовольна: в тонкой тряпочке было холодно, и даже поддетая куртка не спасала — ведь на улице предстояло провести чуть ли не всю ночь.

Пугая прохожих, бодрым шагом они протопали половину города и остановились у дома писательницы.

— Ей, наверное, икается от наших постоянных визитов, — пробормотал Серый, глазами ища окна на третьем этаже. Все, кроме одного, были темными. В одной из комнат горел ночник, видимо, именно эта и была комната Глеба. С тех пор он ни разу не пришел в себя.

Анжи открыла свою тяжелую сумку и потянула за кончик пакет с угощением.

— Ничего, потом сам за нами будет бегать и просить, чтобы мы рассказали, как все было на самом деле.

Она продела нитку в баранку и повесила ее на дерево.

— А ты не боишься, что пришедшие пообедать духи нас с собой захватят? — осторожно поинтересовался Серый.

— Нас здесь если кто-то и захватит, так это полиция или родители, — шмыгнула носом Анжи и бросила на ближайшую ветку связку сушек и пряников. — Ты как от своих отделался?

— Сказал, что пойду к тебе, — вздохнул Лентяй, без дела слоняясь вокруг Анжи.

— Ну, а я — что к тебе! — хихикнула Анжи. В отличие от приятеля ее настроение было боевым. — Потом ты будешь обязан на мне жениться!

Последней из сумки показалась тыквенная голова. Сергей онемевшими от холода пальцами достал спичку, с трудом зажег свечку, вставил внутрь и прикрыл сверху «шляпкой».

— Главное в нашем деле — правильно соблюсти ритуал, — подула на озябшие ладошки Анжи. — Еда привлечет духов, огонь не даст им подойти к нам близко. Нам остается только уговорить Глеба вернуться в его тело.

— А если он не захочет? — плотнее укутался в куртку Серый. — Четыре месяца дома не был! Может, ему на том свете хорошо.

— Если бы там было хорошо, оттуда никто не возвращался бы, — покачала головой Анжи. — Зачем же они постоянно убегают?

Закончив приготовления, ребята сели на лавочку — ждать. Между ними стоял «Веселый Джек».

— А почему вы здесь, а не на кладбище? — раздалось за спиной, и Анжи, взмахнув руками, чуть не опрокинула фонарь.

Воробей вышел из-за кустов и остановился у края скамейки. На нем была детская маска волка, на плечи он накинул маленький серый меховой жилетик, к кистям рук у него были привязаны меховые варежки.

— Тебя забыли спросить, — фыркнула Анжи, отворачиваясь.

— И спросили бы! — Воробей еще пытался вернуть себе потерянный статус лидера и Анжиного кавалера, но — безрезультатно. — Все призраки сейчас тусуются там.

— Там тусуются отмороженные призраки и местные. Нам они не нужны, — отрезала Анжи.

— Ну, как знаете, — тряхнул головой Воробей, отчего маска встала дыбом, словно волк задрал пасть.

— А ты что это так вырядился? — хихикнул довольный Серый.

— Именно так одевались древние кельты, — со знанием дела отчитал его Джек. — В шкуры волков. Ну, и других диких зверей. Устрашающе выглядит.

— Смешно, а не устрашающе, — буркнул Лентяй.

Они немного помолчали, каждый глядел в свою сторону. Анжи было обидно, что их компания распадается. Даже если все закончится хорошо и они благополучно вернут дух Глеба на место «прописки», втроем им уже не быть. Да и приедут ли они на следующий год в Спасское, еще вопрос! Слишком уж много грустных воспоминаний теперь у нее связано с этим местом.

Ей стало совсем грустно. Она даже почувствовала, как на глаза вновь наворачиваются слезы. Анжи шмыгнула носом и подумала, что последнее время часто плачет. Устала, наверное, за все эти сумасшедшие месяцы. Жалость заполнила ее целиком. По щекам потекли слезы. Они текли и текли, и ничто их не могло остановить. Анжи потихоньку хлюпала носом, боясь, что мальчишки заметят ее слабость и начнут смеяться — пришла привидения пугать, а сама разнюнилась. Но мальчишкам было не до нее.

Воробей сидел на кончике скамьи, ссутулившись, маска съехала на его лоб, отчего он стал похож на маленького обиженного дошколенка.

Лентяй вертел головой, словно к чему-то прислушивался. Анжи тоже подняла лицо. Ей показалось, что из окон верхних этажей льется какая-то мелодия. Что-то старомодное, лирическое. Она поискала глазами — откуда эти звуки, но все окна были темны.

— А вы заметили, что мы сидим уже час, а в подъезд никто не вошел? — пробормотал Серый, кутаясь в свой балахон.

— Они Воробьева испугались, — хихикнула Анжи, но вместо радости в ее душе поднялась новая волна тоски.

Вот они здесь караулят непонятно кого, притащили с собой эту дурацкую тыкву — мир собрались спасать! А этому миру ничего и не надо. Он спокойно спит, даже на улицу нос показать боится. Тоже назвали — ночь Хэллоуина! А никто, кроме них, призраков пугать не идет. Все небось засели в своих клубах и на улицу не спешат. А они мерзнут, подвергают себя опасности. Может, они даже погибнут, падут в неравной битве с нечистью, но этого никто и не заметит.

Никто…

Всем плевать на них. Плевать, что трое слабых подростков встали на защиту мира от темных сил! Да, они спасут Глеба, отправят Лутовинова на место, но «спасибо» ни от кого не услышат. Даже великая писательница Агния Веселая не пустит их на порог, а при встрече она отвернется и сделает вид, что не заметила.

Анжи уже не плакала, а рыдала в голос. Казалось, еще чуть-чуть — и начнется настоящий потоп. И они поплывут на своей лавочке, как на корабле, далеко-далеко, где нет места горю и печалям.

Тоска переполняла ее, лилась через край и, наверное, разорвала бы душу, если бы рядом она вдруг не услышала странное шебуршание.

В «Веселом Джеке» кто-то сидел. Фонарь продолжал гореть, пламя свечи нервно подрагивало, но внутри явно был кто-то еще. Он скребся о мягкие бока фонаря, видимо, поудобнее устраиваясь в неудобном месте. Потом пламя свечи вспыхнуло ярче, и из «глаза» тыквы кто-то показался.

— Тише! — прошипел этот кто-то. Разглядеть его было нельзя: свет размывал все контуры. — Тише, а то она услышит!

Лучик света метнулся вверх, указывая на что-то, находившееся над ее головой.

Анжи медленно перевела взгляд и чуть не рухнула с лавки от ужаса.

Прямо над ней на ветке сидел монстр с телом птицы и женской головой. Перья на монстре переливались, как радуга — то ярко-красным, то ярко-зеленым. От такого разноцветья резало глаза. Очень хотелось отвернуться, но взгляд птицы притягивал, заставляя смотреть только на нее. Лицо птицы было девичьим, с заметными веснушками на вздернутом носу. Волосы на ее голове были собраны в высокую корону с яркими драгоценными камнями. Над короной неоновым цветом полыхали буквы, после долгого прищуривания и вглядывания сложившиеся в слово «АЛКОНОСТ».

Птица улыбалась, мягко покачивая крыльями. В ее лице было столько сострадания к рыдающей Анжи, столько понимания ее горя и одиночества, что Анжи успокоилась. Ей тут же захотелось встать и выложить этой птице все, что накопилось у нее на душе. Она даже повернулась к Джеку, чтобы показать это странное явление, когда заметила на спинке лавочки, как раз между Воробьем и прикорнувшим рядом с ним Лентяем, еще одну птицу.

Эта птица была заметно меньше той, что сидела над Анжи, но у нее тоже была женская голова. Волосы стояли дыбом и полыхали, как хороший костер. Крылья ее и хвост состояли из крупных темных перьев, переходивших на спине в красные. Она сидела, расправив крылья, и тянула одну протяжную ноту.

Едва только взглянув на нее, Анжи захотела спать. Опухшие после долгого рыдания веки отяжелели, глаза защипало, по телу волной разошлось приятное тепло. И она бы, наверное, так и улеглась на лавочке, растолкав давно уснувших Джека и Серого, если бы из темноты на нее не глянул Ужас.

Глаза третьей птицы пронзали насквозь. Они были красными, как огонь, и черными, как смерть. Они испепеляли Анжи и тут же возрождали из пепла. Птица была самой Ночью. Ее чернота была чернее любого черного цвета. Но, приглядевшись, Анжи заметила, что в ее крыльях мелькают белые перья с голубыми и красными полосами. Клюв — нежно-фиолетовый, заостренный, похожий на клинок. А глаза яркие, зеленые, цвета молодой травы. И столько в них было мудрости, столько знания, что Анжи, не задумываясь, шагнула в кусты.

Эта птица тоже пела, но ее песня была сладостной, и Анжи, наверное, непременно умерла бы, если бы эти звуки прекратились.

— Стой! Не ходи! — прошептали ей в затылок. Но она не могла отвести взгляда от колдовских глаз. Сидевшая перед ней птица наливалась цветом и уже не просто манила, а звала за собой, требовательно, настойчиво.

— Оглянись! — кричали за ее спиной.

Но зачем ей было оглядываться, когда перед ней была сама Радость?

— Посмотри под ноги! — прошипели ей прямо в ухо. И от этого контраста благости и ненависти Анжи покачнулась и машинально глянула вниз.

Наверное, о таких случаях говорят, что от ужаса у людей волосы встают дыбом. Волосы у Анжи встали дыбом не хуже, чем у второй птицы, усыпившей мальчишек. Под ногами были кости. Человеческие кости! Руки, ноги, ребра, черепа с остатками волос и щербатыми зубами. Черные провалы глаз пялились на нее. Голые улыбки. Ушедшая жизнь.

Песня в ее ушах прервалась. Анжи испуганно вскинула голову. Птица снова стала черной. Черный поглотил все остальные цвета. Птица раскинула крылья, распахнула свой страшный клинообразный клюв и заорала. В лицо Анжи ударил сильный порыв ветра. Кости под ее ногами зашевелились.

— Не мешай мне, сестра! — завопила черная птица, да так, что у Анжи заложило барабанные перепонки. — Это моя добыча!

— Сирин, птица вещая! Оставь ее! — заволновалась птица с огнем в волосах.

— Она — моя! — Черная птица взлетела вверх и, сложив крылья, камнем ухнула на землю.

— Шагни в сторону, — посоветовала огневолосая, и Анжи послушно отступила.

Сирин со всего маху врезалась в землю, уйдя в нее до половины. Подпрыгнули потревоженные кости, воздух дрогнул.

Птица с трудом выбралась из воронки, отплевываясь от земли. Перья на ее крыльях были поломаны, сквозь съехавший на сторону клюв просматривались черты женского, заметно исцарапанного лица.

— Вот ведь, — вздохнула птица Сирин, по-человечески усаживаясь на землю и обдергивая переломанные перья.

Анжи не выдержала и хихикнула.

— Смейся, смейся, — разрешила Сирин. — У меня работа такая — разгонять печаль и тоску. Пожрать только не дают, а работать — это завсегда! Кстати, тебе сегодня повезло. — Сирин встала, встряхнулась и снова превратилась в черную птицу. — А с ней, — птица ткнула крылом Анжи за спину, — связываться не советую. Затоскуешь!

— Лети, лети отсюда, — махнула крылом огневолосая. — Без тебя разберемся.

Сирин чисто по-женски фыркнула, несколько раз тяжело подпрыгнула и полетела прочь.

— Домой полетела, к властителю подземного мира, — прокомментировала отлет Сирина огневолосая. На губах ее играла веселая улыбка. — Приветствую тебя, о, счастливая!

— С чего это вдруг? — От резкой смены настроения у Анжи заболела голова.

— Одновременно увидеть трех вещих птиц мало кому удается, — воскликнула огневолосая и раскинула крылья. Вокруг нее взвился ореол света, так что Анжи прикрыла глаза ладонью. — Я — птица Гамаюн, вещая птица. Услышать меня может только тот, кому это дано, тот, кто владеет тайным, то есть — счастливым. — Она сложила крылья и сказала менее пафосно: — Ну, и всем остальным бабам. Кстати, то, что ты рыдала, — это не моя работа. Алконост постаралась. Она спец по трагедиям. Должна приносить радость, но так увлекается тоской, что обо всем остальном забывает. Это она вдохновляла Шекспира. Он рыдал, когда под ее диктовку писал «Ромео и Джульетту». Вообще-то там все должно было закончиться хорошо, но она перестаралась, и в результате великий драматург всех угробил. Если бы не Сирин со своим счастьем, ты бы уже померла. И тогда вместо нас прилетели бы обычные стервятники.

— Эй, а с парнями-то что? — забеспокоилась Анжи. Лежавшие вокруг кости наводили ее на невеселые мысли.

— А, забудь, — махнула крылом Гамаюн. — Ими займется Алконост. Пока я их усыпила. Если проснутся, то под ее пение они все забудут. Если нет, то к утру обморожение им гарантировано. У вас по прогнозам синоптиков минусовая температура.

— Нашла кому верить, — проворчала Анжи. Наваждение прошло, теперь ей хотелось поскорее отсюда уйти. Она и пошла. В сторону, противоположную от той, куда улетела Сирин.

Гамаюн оказалась на редкость болтливым созданием. Она кружила над Анжиной головой, посвящая ее во все тонкости местного мира.

— Это долина смерти. — Несмотря на казавшийся внушительным вес, летела Гамаюн легко, почти не взмахивая крыльями. — Сирин бы тебя здесь бросила. Она всегда так делает. Заводит человека в пустыню, отбивает у него память своим пением, и он вскоре помирает. Это только кажется, что она добрая. Ведьмачка — она и есть ведьмачка. Из подземных она. Я же предвещаю будущее. Хочешь, тебе что-нибудь скажу?

— Нет уж. — Анжи спрятала руки за спину, опасаясь, что птица примется угадывать ее судьбу по линиям на ладонях. — Мне бы выйти отсюда и кое-кого найти.

— Ой, можешь и не говорить, — дернула птица крылом, отчего на мгновение потеряла равновесие. — Суженого-ряженого приваживаешь, судьбу себе создаешь.

Анжи хмыкнула и густо покраснела. Нет, ей, конечно, Глеб нравился. И если бы не его закидоны в последние месяцы, они вполне могли бы подружиться. Но… Короче, так далеко она не загадывала.

— Откуда вы вообще на нашу голову свалились? — проворчала она, меняя тему.

— Здрасте, приехали! — захлопала крыльями Гамаюн, едва не упав Анжи на голову. — А кто на лавке сидел? Кто духов ждал?

— Ну, так это… — Анжи покрутила перед собой растопыренной пятерней. — А где призраки? Гоблины, сиды, вампиры?

— Эй, проснись! — Гамаюн больно стукнула ее кончиками острых перьев по лбу. — Какие гоблины в России? Их здесь отродясь не было! Если только в кино!

— А как же День Всех Святых? — Анжи остановилась, отчего Гамаюн пролетела чуть вперед и зависла в воздухе, ожидая, когда ее догонят.

— Ну, темнота, — горестно вздохнула она. — Вот именно, что это праздник всех местных святых! Все наши и собрались.

Птица пролетела прямо перед лицом Анжи, и словно кто-то распахнул новый экран. Гамаюн своим телом стирала остатки долины смерти. Вместо нее Анжи оказалась стоящей на пригорке, около кривого сухого дерева. Пригорок сбегал вниз, в лощину, и снова взбирался наверх, рассыпаясь о высокий каменный порог. Порог вел к деревянной трехэтажной избушке с башенками, резные ставни были гостеприимно распахнуты, в окнах горел свет. За избушкой тусклым светом отливала огромная луна. Смущало только то, что забор вокруг избушки был каким-то покосившимся. И покосился он явно не от времени, а из-за того, что на его колья что-то было надето. Анжи пригляделась и в ужасе шарахнулась в сторону, больно ударившись спиной о нечто каменное.

На колья были надеты человеческие черепа с еле тлеющими пустыми глазницами.

Анжи крутанулась на месте. Ей хотелось кричать, но слова застряли в горле.

Она узнала место. «Замок Кощея» — так, кажется, называлась эта картинка в альбоме Светланы. Стояла Анжи на пригорке, за ее спиной начиналось кладбище — о покосившееся надгробие она сейчас и ударилась. А там, впереди, была Смерть.

Анжи побежала к дереву, как к единственному безопасному здесь предмету, и робко позвала:

— Гамаюн, ты где?

Вещей птицы не было видно, на соседнем дереве сидел только ощипанный ворон и довольно громко храпел.

Со стороны кладбища послышались нехорошие звуки — словно камень скребся о камень. Так бывает, когда надгробие сдвигается с места и из могилы вылезает…

— Гамаюн! — заверещала Анжи, сползая на землю. — Мамочки!

Ворон на ветке заворочался, закашлял.

— А? Что? Опять осень? — хрипло спросил он, открывая мутный слезящийся глаз. — То-то человеческим духом запахло.

— Ой, мамочки! — в голос зарыдала Анжи, от ужаса не в силах сдвинуться с места. — Где я?

— Там же, где и я! — Выплюнув эту шутку, ворон довольно завозился на ветке. В воздухе закружилось несколько черных перьев. — А вообще-то все туда идут, — махнул он крылом в сторону избушки. — Правда, никто оттуда не возвращается. Но если ты расскажешь мне хорошую историю, то, так и быть, я тебе помогу.

В голове у Анжи и без того все было перемешано, руки-ноги не слушались, и даже при самом большом желании она не смогла бы ничего рассказать.

— Я домой хочу, — малодушно прошептала она.

— Все там, там, — ворон опять махнул крылом. — Так что с историей? Будет?

Анжи всхлипнула и неожиданно для самой себя запела:

Мы едем, едем, едем

В далекие края.

Веселые соседи,

Хорошие друзья…

Ворон внимательно выслушал всю песню до конца, кивая каждый раз, когда слышал упоминание о чижике.

Допев, Анжи заметно успокоилась и даже смогла встать на ноги.

— Иди туда, — грустно сказал ворон. — Там встретишь ты Мару, вестницу бед, лицо всех несчастий. Если выиграешь у нее свою жизнь, выйдешь отсюда.

— А может, как-нибудь по-другому? — робко спросила Анжи, поглядывая назад.

— Не оборачивайся! — грозно каркнул ворон. — Пути назад нет, только вперед! Жизнь зарождается из смерти, а приход смерти — это начало новой жизни. Деревья освобождаются от листьев, чтобы пережить зиму и пустить новые ростки. Перед тобой открыты ворота в прошлое и будущее. Не ошибись с выбором! Лето сменяется зимой, день — ночью, жизнь — смертью. Не ограничивай себя клеткой времени. Здесь времени нет!

Спотыкаясь на каждом шагу, падая, сбивая в кровь руки, Анжи поплелась вниз, с пригорка. В овражке под ногами что-то неприятно зачавкало. Причем это не было похоже на простую болотную воду. Жидкость была густой, пахучей, скорее она напоминала кровь, а не воду. Анжи замутило, в голову словно вполз туман. Она вяло думала о том, что не мешало бы подучить славянскую мифологию. Кажется, в сказках всегда бывает волшебный клубок, выводящий героев из чащобы.

Катится клубок вперед, катится, а герой бежит за ним и бежит. И деревья расступаются, и овраги заравниваются.

Пришла в себя Анжи оттого, что жидкость стала заливать ей рот.

Она провалилась. Провалилась в это чертово болото, и теперь оно засасывает ее!

Анжи выдернула руку, попыталась за что-нибудь ухватиться. Но вокруг была только противная маслянистая жижа. А потом она уцепилась за что-то мягкое, как водоросли. Мягкое потянуло ее — вверх, вверх. Она сумела глубоко вздохнуть. Но процесс вытаскивания на этом не закончился. Сведенные судорогой пальцы все еще крепко держались, так что Анжи потянуло дальше, телом и лицом она проехалась по кочкам и кустам, потом ее вздернуло вверх, стукнуло головой обо что-то звонкое, и движение прекратилось.

Мутными глазами она проследила, как несколько мышек бегут от нее врассыпную, огибают колья забора, к которому они успели дотянуть Анжи, исчезают за избушкой. Отдаленно заворчал гром. Дверь избушки скрипнула, выпуская на улицу звуки бодрого музончика какой-то поп-группы, на крыльцо выскочила высокая худая девица в русском костюме, быстро зыркнула по сторонам и скрылась, забирая с собой свет и музыку.

Держась за голову, Анжи села. Если бы ей кто-нибудь сказал, что путешествие в потусторонний мир окажется настолько болезненным, она отказалась бы. Будут ее тут всякие по макушке стучать!

Хватаясь за колья, Анжи прошла к ближайшему окну.

Комната выглядела вполне современной. На полке стоял музыкальный центр, по стенам висели плакаты группы «Токио Хотел», над полкой с книгами пристроилась фэн-шуйная висюлька. За круглым столом сидела та самая девушка, выбегавшая на крыльцо, справа от нее пристроился высокий тощий пацан с худым остроносым лицом, черными волосами, спадающими на глаза. Третий человек сидел к Анжи спиной, на нем была синяя футболка и джинсы.

Сидевшие за столом играли в карты.

Делая ход, девушка хохотала, задорно морщась и косясь на мрачного парня — он хмурился и недовольно грыз губы. Человек, сидевший к окну спиной, почти не шевелился. Даже лопатки его не двигались, когда он делал ход.

Анжи так хотелось разглядеть, кто это, что, забывшись, ткнулась лбом в стекло.

— Гости, гости! — захлопала в ладоши девушка, вскакивая с места.

Анжи шарахнулась в сторону, но тут же уперлась в забор, с кола на нее свалился череп, и она заверещала.

— Заходи, заходи! — крикнула ей выбежавшая на крыльцо девушка, и Анжи ничего не оставалось, как подчиниться.

— А мы тебя давно ждем! — Девушка подала Анжи руку, чтобы она не споткнулась на высоком пороге. — Чуем, ходит кто-то. Ну, думаю, к нам. Вот, Костя, а ты не верил, — повернулась она к хмурому парню. — Пойдем, пойдем, — потянула она Анжи за собой. — Нам как раз нужен четвертый игрок!

Она насильно усадила Анжи на стул.

— Знакомься, — заторопилась девушка. — Это Костя, — она снова показала на хмурого. — Меня зовут Марья. Ну, а этого ты знаешь, — махнула она в сторону парня в футболке.

Анжи повернула голову, и челюсть у нее непроизвольно поехала вниз.

Это был Глеб! Выглядел он неважно. Бледный, с бескровными синюшными губами, остановившимся взглядом тусклых глаз и какими-то словно выцветшими, припорошенными пеплом волосами.

— Вот, веселим, веселим, а он все грустный, — покачала головой Марья. — И карты, и музыка… Сидит и молчит.

— Надоело играть! — Хмурый бросил на стол карты и недовольно сложил перед собой руки. — Хочу историю. Расскажи! — И он впервые поднял глаза на Анжи. Ох, и нехороший это был взгляд — темный, тяжелый.

— Я спеть могу, — поперхнулась воздухом Анжи и, не дожидаясь разрешения, хрипло затянула:

Антошка, Антошка,

Пойдем копать картошку…

— Не пошел он, значит, с товарищами, — вынес свой вердикт хмурый, когда песня закончилась. — Молодец! — Он поднялся, захрустев всеми суставами, как дряхлый дед. — Мар, ты бы на стол, что ли, накрыла. А то гости идут, а жрать нечего!

В ответ Марья снова захохотала и метнулась вон из комнаты.

— Хорошо. — Хмурый прошелся по комнате, под его тяжелыми ногами затрещали доски пола. — Тогда давай со мной играть!

Он остановился около полки, одной рукой отодвинул фэн-шуйную висюльку, а другой стал выбирать книгу.

— Шла бы ты отсюда, — услышала Анжи шепот. — Уходи, съедят они тебя!

Она испуганно повернулась. Глеб сидел все так же ровно и даже, кажется, говорил, не размыкая губ.

— Я за тобой, — прошептала она в ответ. — Нас ждут!

— Не могу, — чуть качнулась голова.

— Надо!

Анжи разозлилась. Что же это такое? Она жизнью рискует, мальчишки там на улице зарабатывают ревматизм и воспаление легких, а он здесь расселся и «не может»!

— Кто над нами вверх ногами? — вдруг спросил хмурый. В руках у него была книга.

— Муха, — буркнула Анжи, быстро оглядывая комнату. Хозяева, судя по всему, не такие уж и злобные, скорее безобидные. Они с Глебом вполне смогут уйти.

— Лаять не лает, а в дом не пускает? — снова спросил хмурый. От волнения он даже начал грызть ногти.

— Замок. — Анжи не задумывалась над ответами, до того легкие были вопросы.

— Ладно. А вот так — сидит девица в темнице, а коса на улице?

— Морковка!

— Хм! — Хмурый перекинул книгу в другую руку и вновь принялся грызть ногти. — А вот эта. Падает — молчит, лежит — молчит, а солнце взойдет — на весь мир запоет.

— Снег. — Анжи стало интересно — когда этому здоровому парню надоест задавать такие глупые загадки?

— Сто одежек и все без застежек, — скороговоркой прочитал хмурый.

— Капуста, — весело прищурилась Анжи.

— За пнем бугорок, а в нем городок!

— Муравейник.

— Сам алый, сахарный, кафтан зеленый, бархатный.

— Арбуз.

— Не огонь, а жжется!

— Крапива.

— Без окон, без дверей, полна горница людей!

— Огурец!

— Вот ведь! — В сердцах парень зашвырнул книгу в угол. — Скучно.

— А давайте я вам помогу!

Согнувшись в низком дверном проеме, в комнату вошла Марья. В руках она несла поднос с большой супницей и стопкой тарелок. Хмурый сразу шагнул к столу, довольно потирая руки.

— Попробуй угадать, — Марья подошла к Анжи вплотную. — На море на Окияне, на острове на Буяне, сидит птица Юстрида; она хвалится, выхваляется, что все видала, всего много едала; видала царя в Москве, короля в Литве, старца в келье, дитя в колыбели; и того не едала, чего в море не достала.

Улыбка сползла с лица Анжи — слишком уж серьезно смотрела Марья, слишком нехорошие у нее стали глаза.

За ее спиной зашебуршились. Глеб широко открывал рот, но из него не вырывалось ни звука.

— Не подсказывать! — махнул в его сторону половником хмурый и приоткрыл крышку супницы. — Ай да супец! Ай да наварист. Давайте там скорее, а то есть очень хочется.

— Ну, что ж ты? — усмехнулась Марья злой, ломаной улыбкой.

— Мар, отстань от человека, давай сначала поедим. — Хмурый зачерпнул полный половник и понес его к тарелке. У Анжи глаза вылезли из орбит. Через край половника свисал мышиный хвост, а с другой стороны за него зацепился большой паук!

Тошнота мгновенно подступила к горлу. Она вспомнила болото и мышей, разбегавшихся в разные стороны. А еще она вспомнила, что Мара — это никакое не сокращение от имени Марья. Это имя самого страшного и злого славянского божества. В силу она приходит с началом зимы, а муж ее… Муж ее… Кощей Бессмертный!

Анжи быстро глянула на хмурого, налившего себе уже второй половник похлебки, и все поняла. Да, это замок Кощея, только выглядят они молодо. Оно и понятно — они только-только вступили в свои права, еще не успели набрать силу, не успели стать по-настоящему страшными и старыми.

— Мне нужна подсказка друга, — пробормотала Анжи, отступая за стол.

— Какого друга? Этого, что ли? — хмыкнула Мара, кивая в сторону хрипевшего Глеба. — Так он же немой!

Анжи схватила Глеба за плечо. Он силился что-то сказать, но не мог. Руки беспомощно скребли по столу, летели во все стороны опилки. И тогда Анжи с удивлением заметила, что скребет Глеб не просто так. Он выцарапывает на поверхности стола какое-то слово.

И слово это — «СМЕРТЬ».

— Ну, что вы? — Хмурый сидел за столом, вооружившись ложкой. — Еда стынет.

— Приятного аппетита, — улыбнулась Анжи. — А как там по правилам-то? Если все отгадки отгаданы, то наша взяла?

— Ты сначала отгадай, — сухо ответила Мара, и лицо ее на глазах начало стариться: глаза — тускнеть, щеки — обвисать, заострился нос, поредели волосы.

— Да смерть это, что же еще! — как можно беззаботнее произнесла Анжи, хотя голос ее на последнем слове предательски дрогнул.

— А-а-а-а!!! — завопила Мара, хватаясь за голову. Одним рывком она опрокинула стол. От грохота дом пошел ходуном, по стенам пробежали трещины, книги посыпались на пол, музыкальный центр обрушился.

— Ну вот, опять пожрать не дали, — сокрушенно посмотрел на свои испачканные в супе колени тощий старик с совершенно лысой головой. Вместо рубашки и брюк на нем была черная кольчуга и черные же кожаные штаны, и только хмурился он по-старому.

— Бежим! — Анжи дернула за собой Глеба и кинулась к выходу. Мара, занятая какими-то своими внутренними проблемами — она продолжала доламывать все, имевшееся в избушке, — не сразу заметила, что гости уже уходят. Ее крик достиг их уже на улице:

— Не пускай!

И тут же ожили черепа на заборе. Глаза в них засветились ярче, колья забора стали гнуться, преграждая путь.

— Куда дальше? — заметалась между жердинами Анжи.

— К реке Смородине! На той стороне они бессильны.

Анжи хотела было бежать за избушку, но Глеб потянул ее обратно в овраг.

— Давай через Калинов мост, дальше они тебя не достанут.

— Как это — меня? А ты?

Они на «мягких точках» съехали в овраг, и только сейчас Анжи разглядела, что это никакое не болото, а самая настоящая речка, узенькая, еле различимая. Слева, за пышным кустом, виднелся широкий добротный мост.

За их спинами взметнулся очередной крик. Черепа, оседлав жерди, мчались с бугра вниз.

Анжи вцепилась в подол футболки Глеба и, захлебываясь от быстрого бега, ринулась к мосту.

— Экхе, экхе! — Из-за моста не спеша поднялась змееподобная голова. Голова широко зевнула, мелькнул между острыми зубами тонкий раздвоенный язык. — Все бегаете? — голосом известного артиста Папанова поинтересовался Змей. — Все суетитесь?

— Не пройдем, — затормозил около самого моста Глеб. — Это Змей Горыныч, он мост охраняет, надо какого-нибудь богатыря ждать.

Анжи в отчаянии оглянулась. Мара верхом на метле кружила над развалившейся избушкой, на чудом уцелевшем пороге в огненно-красном свете стоял гигантский Кощей.

— Чур меня! Чур меня! — шептала Анжи, мелкими шажками пробираясь вперед.

Змей вытащил из-под моста оставшиеся две головы и для пробы дыхнул огнем. Получилось впечатляюще.

И тут Анжи услышала знакомое пение. На сухом дереве, расправив крылья, сидела птица Гамаюн, кокошник на ее голове ярко полыхал.

— Вперед! — Анжи снова вцепилась в помятую футболку духа и решительно ступила на мост.

— Экхе. — Змей выставил вперед лапу. Анжи легко перемахнула через нее, выпустив Глеба.

— Я остаюсь. — Глеб устало усмехнулся.

— Пойдем! Граница скоро закроется!

— Не надо…

Со всей злобой, накопившейся за последние месяцы, она пнула путавшуюся на дороге лапу Змея и шагнула обратно.

— Ты! Пойдешь! Со мной! — крикнула она, срывая голос, обежала вокруг и толкнула Глеба в спину. По инерции он пробежал несколько шагов вперед. Анжи догнала его и толкнула снова. На третьем пинке дух добежал до конца моста и обернулся.

— Не оглядывайся! Там не твое!

Анжи вновь схватила Глеба за футболку и поволокла его наверх. Птица пела все громче, свет от нее расходился все дальше. В его лучах четко выделялись две фигуры.

Тургенев держал Лутовинова под руку. Шел он чуть согнувшись, потому что предок был заметно ниже. Разговор заметно увлек обоих. Тургенев хмурил кустистые брови и что-то бурчал себе в бороду.

— А! Ну, наконец-то! — заметил классик вновь прибывших. — Я и не чаял. Если это все, то мы пошли.

Анжи, не в силах что-то вымолвить, только кивнула. Все получилось. Вызванный дух Тургенева увлек за собой Лутовинова, и теперь они возвращаются домой. Больше на тело Глеба никто, кроме собственного духа, претендовать не будет. Ее жизнь и жизнь ее друзей теперь тоже в безопасности.

Лутовинов с Тургеневым неспешным шагом отправились к реке.

— Да! — остановился Иван Сергеевич. — Там кое-кто остался. — Он повертел рукой, пытаясь точнее подобрать слово. — Ну, да вы разберетесь.

Анжи опять кивнула, протянула руку, чтобы привычно ухватить Глеба за футболку, и нащупала пустоту. Рядом никого не было. Перед писателем и его предком, как заяц, показывающий дорогу, зигзагом мчалась светлая фигура. Глеб бежал обратно.

— Стой!

Анжи сорвалась с места. Ярость билась в ее ногах, пульсацией стучала в голове. От крика Глеб вздрогнул и остановился. В два прыжка Анжи настигла его и сбила с ног.

— Из-за тебя! Из-за тебя все! — орала она ему в ухо.

Глеб не шевелился. Он просто лежал лицом вниз.

— Ты гад! Гад! Понял?! Из-за тебя!

В бессильной ярости она колотила Глеба по спине, понимая, что больше не сможет сдвинуть его с места.

Птица Гамаюн громко вскрикнула и сорвалась с ветки.

— Она улетает, — прошептала Анжи, глядя вслед упитанной тушке. — Улетает!

Птица сделала круг над кладбищем и повернула обратно. Сложив крылья, она камнем рухнула вниз. Прямо на лежавшего на холме Глеба.

Вместо последней главы и эпилога

Анжи пришла в себя оттого, что рядом с ней кто-то возился. В «Веселом Джеке» плясал огонь, из прорезанного глаза выглядывали.

— Извините, вы не подскажете, куда пошел Тургенев? — осведомился призрак, зябко передергивая плечами — одет он был не по сезону.

— Домой, — просто ответила Анжи.

— Как домой? А я?

— А кто вы? — Анжи до того устала, что даже удивляться не могла.

— Я его почитатель, поклонник. Я знаю все его произведения. Я читал все рукописи. Я следую за своим кумиром по всем мирам. Он не мог уйти без меня!

Анжи слабо усмехнулась. Так вот кого здесь оставил классик! Видимо, и в XIX веке здорово уставали от назойливого внимания.

— Ну, жди теперь, — хмыкнула она, расправляя плечи и с удовольствием потягиваясь. — Теперь до Вальпургиевой ночи[7] проход открыт не будет.

Она подняла голову. На третьем этаже ярко горел свет, на фоне штор мелькали тени.

Глеб вернулся, значит, Хэллоуин подошел к концу.

— Лентяй, — толкнула она в бок Серого. — Что выбираешь — радикулит или воспаление легких?

— Мне бы чаю, — пробормотал Серый, чихая и потирая замерзшие руки. — Джек! Подъем! Пираты на подходе!

Воробей тут же вскочил, словно и не спал.

— Ну и где все? — с готовностью спросил он. — Где эти ваши гоблины?

— Какие гоблины? — вспомнила Анжи слова птицы Гамаюн. — Здесь только свои летают.

Она быстро оглянулась. В кустах таял образ яркой птицы с женской головой. В это же время штора на третьем этаже дернулась, но стоявший у окна Глеб, сколько ни вглядывался в темноту своими ясными карими глазами, никого не увидел. На дворе была непроглядная ночь, как и всегда бывает в колдовское время накануне Дня Всех Святых.

Примечания

1

Лавкрафт Г. Ведьмин Лог.

2

Лавкрафт Г. Ведьмин Лог.

3

Тургенев И. С. Бежин луг.

4

Лавкрафт Г. Возвращение к предкам.

5

Брэм Стокер — автор знаменитого «Дракулы», Мэри Шелли — автор романа «Франкенштейн, или Современный Прометей».

6

Тургенев И. С. Бежин луг.

7

Вальпургиева ночь — ночь с 30 апреля на 1 мая, когда ведьмы устраивают свой самый главный шабаш.

Content

Елена Усачева
Большая книга ужасов — 73
(сборник)

Дом Трех Смертей

Глава I Сумасшедшее Тарлу

Глава II Комбинат

Глава III Похороны кротика

Глава IV Даты жизни

Глава V Невеста смерти

Глава VI Крыша поехала

Глава VII Монетка на удачу

Глава VIII Любовная записка с того света

Глава IX Проклятие Хозяина

Глава X Гори-гори ярче!

Глава XI Отпустить и забыть

Глава XII Признание в любви

Гость из царства мертвых

Глава I Ночь на плотине

Глава II Тургенев, Лавкрафт и другие писатели

Глава III Старый барин

Глава IV Разрыв-трава

Глава V Прерванное лето

Глава VI Убыр

Глава VII О чем знали друиды

Глава VIII Если хочешь быть здоров — закаляйся!

Глава IX День простоять и ночь продержаться

Глава X По закону Менделеева

Глава XI Грань

Вместо последней главы и эпилога

Примечания