Валерий Поволяев

Три дочери (сборник)

* * *

© Поволяев В. Д., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Три дочери

Это – обычная история обычной русской семьи, чьи потомки живут ныне в Москве, повествование невыдуманное, практически документальное, – нет в этой истории ни специально разработанных сюжетных наворотов, ни оглушающих придумок, заставляющих читателя ахнуть, здесь все, повторяю, описано так, как было. И вообще жизнь часто бывает гораздо изобретательнее самых искусных выдумщиков…

Егоров относился к категории людей, к которым окружающие всегда, начиная с юношеских лет, обращались уважительно, по имени-отчеству: «Василий Егорович!» – и только так, поскольку всякий человек, имеющий дело с этим двухметровым гигантом, очень похожим на былинного героя (в его облике не хватало только меча да щита, да еще, может быть, кожаного ремешка на лбу, отличающего мастеровой люд от всех остальных), даже в мыслях не мог позволить себе назвать его Васькой, Васьком, Василем, Васильком или как-то еще… Только Василием Егоровичем.

И фамилия у него, можно сказать, была привязана к имени и отчеству – Егоров. В общем-то простая, бесхитростная, очень русская фамилия. Хотя, с другой стороны, эту фамилию носили и министры, и заводчики, и генералы, а в конце тридцатых годов был даже один Маршал Советского Союза. На Егоровых, можно сказать, половина России стоит, а может быть, и вся Россия, это Василий Егоров тоже допускал.

Жили Егоровы недалеко от купеческого города Волоколамска, славного своими мучными лабазами, тремя водочными заводами и ткацкой фабрикой, выпускавшей шерстяные ткани, не хуже английских.

За шерстяными отрезами сюда приезжали модники и из Москвы, и из Твери, и даже из сиятельного Санкт-Петербурга, поскольку волоколамский материал по качеству совсем не уступал тканям, доставляемым купцами откуда-нибудь из Манчестера или Эдинбурга.

В уезде Волоколамском жило почти сто тысяч человек, хотя сам Волоколамск был городом невеликим, но – и это было хорошо, – небедным, здесь имелось много справных домов, складов, семь церквей, несколько площадей, на которых по воскресным дням шумели, гремели ярмарки. О волоколамских ярмарках писали даже газеты, – не только уездный листок со слипшимся шрифтом, а и в Москве, и в Твери.

Огромный красавец Вася Егоров женился на девчонке конструкции очень хрупкой, изящной, из породы, что никогда не стареют. Мужу она едва доставала макушкой до подмышек: рост у Василия Егоровича был, как мы уже знаем, два метра, а у молодой жены его Солоши – метр пятьдесят пять. Сестры Василия – языкастые, глазастые, все подмечающие, – посмеивались над братом:

– Как же ты с нею по селу будешь ходить, она такая маленькая? А вдруг нечаянно наступишь?

– Зачем ходить? Не надо. Я буду ее носить в кармане, – Василий оттянул карман на воскресном рубчиковом пиджаке. Карман был солидный, мог вместить полмешка зерна. – Тогда не наступлю.

Сестры заглянули в карман, дружно перемигнулись и пришли к выводу:

– В таком кармане мы все поместимся.

– Всем не обязательно, – молвил Василий и в назидательном движении поднял указательный палец: – Чур, женку мою не обижать! Ясно, сестрицы?

Единственное, чего боялся Василий – как бы Солоша не дала им повод, не то ведь сестры сколотятся в кружок, а когда они вместе, то свернут голову кому угодно, даже племенному быку Савоське, единственному в их селе законному «мужу» всех дойных коров.

Племенной жеребец в деревне тоже был один – Рыжий, свирепый, огненного окраса, надежный кормилец бобыля Тимохи Бердичева, кривоногого шустрого мужика с буйной нечесаной шевелюрой яркого цвета – такого же рыжего, как и шкура у его жеребца-кормильца.

Наутро после свадьбы Солоша схватила тряпку и первым делом вымыла пол в обеих половинах дома, потом, поскольку был первый понедельник после недавно прошедшего Петрова поста, напекла тающих во рту оладьев, долго пребывающих в горячем состоянии, словно бы их и не снимали со сковородки… Как умудрялась Солоша держать их горячими, было неведомо – в семье Егоровых такого рецепта не знали.

Василий глотал оладьи один за другим, запивал холодным молоком, налитым из крынки, в котором обитала лягушка-холодушка, и хвалил жену:

– Мал-ладец!

На обед Солоша сварила похлебку со свежими грибами, которые собрала в недалеком лесочке, а потом в овражке за огородами нарезала рыжиков, посыпала крупной солью и оставила под гнетом на полтора часа…

Гнетом у нее был обыкновенный, старый, прокаленный до железной твердости кирпич, – тяжелый, будто отлили его из чугуна.

Через полтора часа Солоша стряхнула соль с грибов и выставила рыжики на стол. Василий не выдержал, первым подцепил один из рыжиков краем ложки и отправил в рот.

– М-м-м, – промычал восхищенно, – верно говорят, что рыжик – царский гриб.

– Мне маманя рассказывала, что рыжики у нас собирали специально и отправляли в Москву главному губернскому начальнику.

– Генерал-губернатору, значит, – промычал Василий довольно и, подцепив полную ложку грибов, с верхом, – опрокинул ее в рот.

Видно судьба ему в лице этой маленькой девочки, похожей на подростка, но никак не на женщину, и тем более женщину замужнюю, послала подарок: и ликом была хороша, и фигурка у нее – залюбуешься, и чистюля великая – в доме их отныне начало пахнуть свежевымытыми полами, и готовить умеет так, что хоть в Волоколамск на трактирские (точнее, поварские) заработки посылай – будет привозить в семью деньги…

Василий подцепил ложкой еще горсть рыжиков и, широко распахнув рот, загнал их внутрь, будто кочегар лопату угля в проходную топку.

– Хар-рашо! – промычал Василий в очередной раз.

Жизнь шла, и было в ней много такого, о чем Василий Егоров даже не догадывался, хотя деревенское бытие в отличие от городского часто бывает однообразным до обморока. Сведено оно, по сути, к одному – к добыче хлеба насущного.

И пшеницу Егоровы сеяли и убирали, и рожь, и картошку сажали, – без нее в деревне ни одна семья не выкарабкалась бы, все легли бы под ударами голода, и сад небольшой у них имелся – по четыре мешка на зиму крепкобокой антоновки, – лучшего яблока в России, заготавливали, и моченые ягоды (лесные в основном) у Егоровых не переводились. Хотя раз на раз не выпадало – разные случались годы, в том числе и такие, когда пустой живот приходилось перепоясывать веревкой.

С сахаром было туго, и стоил сахар дорого, поэтому чай зимой пили со свеклой. Выращивали на огороде, на задах, белую свеклу, резали ее потом на кубики, поджаривали – получалось вкусно. Хотя, конечно, свекла – не сахар.

Заняты были так, что на развлечения самые простые – сходить на деревенскую мотаню, попеть песни вместе со всеми, – совсем не оставалось времени. Деревня – это не город… О Москве, конечно, и думать было вредно, словно бы бывшая российская столица была запрещенной темой, а вот о Волоколамске можно было… В Волоколамске Егоров бывал много раз и готов был бывать чаще, но все упиралось в ту же стенку – не хватало времени.

Слишком короткими были дни – ну что такое двадцать четыре часа в сутках, этого мало, для того, чтобы поработать вволю, в полную силу, сутки нужно удвоить. Лишь в конце года, точнее, ближе к концу, к завершению года, у крестьян выдается небольшой промежуток времени, который условно можно считать свободным, бывает он мокрым, холодным, неуютным, серым, крестьяне собираются в хатах, занимаются домашними делами, поют песни, женщины из овечьей шерсти сучат пряжу, свивают ее в толстые нити – получается великолепная основа для теплых носков, – расчесывают, мнут шерсть для валенок…

Пора эта выпадает на предзимье, когда и хлеб и картошка убраны, все приведено в порядок, корова заперта в стойле, хрумкает там сеном – у нее тоже наступил благодатный сытый период… Но впереди, уже в весеннюю пору, в Великий пост, деревенским Звездочкам и Зорькам придется туго – сено кончится и хозяева переведут коров на сечку. Что такое сечка? Прошлогодняя солома, нарубленная мелко, – чем мельче, тем лучше, – ошпаренная кипятком и немного присыпанная отрубями.

К той поре, когда из земли полезут первые стрелки травы, а глаза прослезятся от радости – вот и еще одну зиму одолели, перемогли, остались живыми, коровы-кормилицы, без которых крестьянам не выжить, сумеют наголодаться вволю и от радости будут плакать точно так же, как и люди.

Так что жизнь в селе их по имени Назарьево или Назарьевское, кому как нравится, – была непростая, во сне если увидишь – проснешься с мокрой от слез физиономией.

В общем, Солоша впряглась в семейную лямку Егоровых в полную меру, потянула ее вместе с остальными, может быть, даже больше, чем остальные, вкладывая в работу все свои возможности и умение.

Итак, Назарьевское по меркам губернским, подмосковным – большое село, а по меркам тверским – еще больше, народ тут обитал разный, находился на виду – все до единого человека. По выходным ездили на ярмарку в Волоколамск. Не все, конечно, но те, кто накопил чего-нибудь годящегося для продажи, ездили обязательно.

И масло сладкое, русское, возили, и варенцы, и мясо – телятину со свининой, и кур – живых и уже безголовых, ощипанных, и шерсть чесаную, перетянутую на манер снопов веревками, и туеса с медом.

Деревня кормила не только такой заштатный городишко, как Волоколамск (при переписи населения тут по головам, говорят, считали не только жителей, но и кур, чтобы вышло больше), но и первопрестольную – Москву. В город везли лучшее, что имелось в крестьянских домах, отрывали от детей и отправляли на продажу, потому что и одежонку справную надо было купить, и обувку, и материала бабам на платья и кофточки, и плуг новый, и конскую борону взамен сработавшейся старой.

Надо заметить, что крестьяне той поры зарабатывали больше, чем рабочие в городах. К слову, уже в наше время были опубликованы исследования жизни крестьян и рабочих тех лет. Так вот, годовой доход крестьянских семей находился в интервале от 255 до 721 рубля и в среднем равнялся 432 рублям на «дворохозяина». Годовые заработки рабочих и городской прислуги находились в интервале 123–214 рублей: 123 – у прислуги и поденщиков в 1904 году, 214 – у фабрично-заводских рабочих в 1901 году и около 200 рублей – у прочих категорий пролетариев[1].

Но выпадали у крестьян и годы иные, – через раз, – когда везти в город было нечего, более того, сельские жители сами отправлялись промышлять в город, чтобы добыть там хотя бы пригоршню крупы или горсть гороха – детям на запущенку.

Годы те были черными и хлебнули Егоровы беды по самое горло – сполна.

От голода, от холода, от болезней у Василия с Солошей умерли дети – первый, второй, третий… Счет этот страшный ожидал продолжения.

Но на смену черному году приходил год светлый, и доверчивому народу казалось, что все выровнялось и следующий год тоже будет светлым, но не тут-то было – выпадала морозная бесснежная зима, которая выжигала все озимые, за ней – беспощадное, без единого дождя лето с раскисшей донельзя осенью, и все – люди вновь оставались без хлеба.

Тогда выли от голода старухи, собаки ели одна другую, умирали детишки, особенно малые, которые еще ничего не могли сказать, не могли пожаловаться на боль и захлебывались слезами, будто водой в пруду, синели на глазах, – откачать их не было никакой возможности…

Малышей было жалко больше всего. Улетали их невинные души в высь, и тогда в бездонном небе возникали легкие, будто сотканные из невесомого пуха облака, плыли куда-то неторопливо…

А куда именно плыли – взрослым не понять, мозги у них не доходили до этого.

Двух человек беда в селе Назарьевском обходила стороной, она словно бы боялась к ним приближаться, – это были владелец быка Савоськи, покрывавшего всех окрестных коров, и хозяин огромного огненно-рыжего жеребца, к которому тоже ходила вся округа, ибо жеребенок никогда не бывал лишним в хозяйстве. А теленок, даже самый завалящий, худосочный, тем более.

Но случалось, что и с этими счастливчиками приключались презанятнейшие истории.

Как-то Василий Егоров зашел к Тимохе Бердичеву, хозяину жеребца, – надо было покрывать кобылу и об этом следовало договориться заранее. И цену следовало обговорить заранее, чтобы не остаться без штанов.

Тимоха, слюнявя прилипший к нижней губе обмылок «козьей ножки», чистил своему кормильцу копыта – срезал ножом костяную коросту, помыкивал под нос протяжную, полную тоски песню про ямщика и думал о чем-то своем.

– Наше – вашим, – вежливо поприветствовал Тимоху Василий, стянул с головы картуз в знак уважения к владельцу племенного жеребца, но Бердичев, похоже, его даже не услышал, продолжал методично орудовать ножиком и помыкивать песню, Василий вновь поклонился еще и произнес в полный голос: – Наше – вашим… Здравствуйте, значит.

На этот раз Тимоха услышал гостя, повернул голову и приподнял одну бровь, под которой тускло засветился слезящийся глаз.

– Ну? – произнес ответно. – Наше – вашим, давай спляшем… Чего надо?

– Да вот… Гнедухе моей пора настала в очередной раз свадьбу сыграть, – смущенно пояснил Василий.

– Раз настала пора, значит, – сыграем, – Тимоха запустил пальцы в волосы, взъерошил их, – и словно бы жаркое пламя заполыхало на его голове: уж очень рыж был назарьевский бобыль.

– А еще я насчет магарыча, – Василий замялся. – Что мне вместо магарыча принести?

– Вместо магарыча – магарыч, – бобыль довольно хохотнул, опустил ногу жеребца на землю, воткнул ножик в скамейку. – Тьфу! – он неожиданно поморщился, отклеил от нижней губы размокший табачный лохмот. – Пользы никакой, а во рту словно бы жеребец с парой кобыл переночевал. Хоть навоз из зубов выковыривай…

Разговор о цене за услуги жеребца – такой же обязательный и тревожный для всякого хозяина «невесты», как и сам акт «закладки нового жеребенка». Бердичев может столько запросить, что семья продаст все ценное, что у нее имеется, и все равно не сможет оплатить «гонорарий»… По этой причине все назарьевцы старались с Тимохой дружить и при случае выпить с ним первача, закусить рукавом, пахнущим дымом и навозом, даже зажевать. А уж если у кого-нибудь в кармане завалялся сухарик.

Василий договорился, что хозяин возьмет с него цену божескую – полтора куля картошки. С других Тимоха брал больше, иногда много больше.

Шел Егоров домой и руки потирал довольно – хорошо, Тимоха в настроении был, не стал с него последнее сдирать, а мог бы ведь и три куля картошки взять. Тогда бы пришлось практически нести последнее – оставаться без жеребенка ведь нельзя…

Вечером Василий приволок на тележке полтора куля картошки. Поставил на видном месте на крыльце и, вызвав на улицу хозяина, сказал:

– Вот!

Тимоха заглянул в ополовиненный куль.

– Гнилушек мне тут не накидал?

– Да ты чего, дядя Тимоха! Считаешь, что у меня совести нет?

– Ладно, – Тимоха успокаивающе махнул рукой. – Когда у нас срок наступает-то?

– В четверг.

– Значитца, и приводи свою красавицу в четверг, приготовь ее… И сам приготовься.

– А мне-то чего готовиться? – недоуменно приподнял широкие плечи Василий.

– Да так. На всякий случай.

Гнедую, очень покладистую кобылу егоровскую вообще-то звали не Гнедухой, а Лыской – от хомута у нее на шкуре имелись потертости, которые заросли, но цвет нового волоса оказался много светлее общего тона, вот и выглядели потертости, как небольшие аккуратные лысинки.

Из-за них Гнедуха – так кобылу звали раньше – стала Лыской: Лыска, да Лыска… Гнедуха охотно начала откликаться на новое имя, и старое, просуществовав еще немного, отмерло, а вскоре и вообще забылось.

Через все село Василий повел Лыску к Тимохе, для красоты «невесте» вплел в гриву синюю ленточку, которую одолжила Солоша, расправил ее – очень красиво получилось. И сам приготовился, как и велел Тимоха, – на ноги натянул новые яловые сапоги – лучшую обувь, которая у него была, смазал дегтем, чтобы голенища были мягкими и приятными, и теперь горделиво вышагивал рядом с Лыской.

Притопал он с кобылой к Тимохе, как оказалось, рановато, – заявился он улыбающийся, довольный собою и Лыской, а у Бердичева – клиент из соседнего села верхом прискакал, – у тамошнего жеребца, оказывается, карантин – чего-то он подцепил, и коновалы запретили ему заниматься главным своим делом – мужским.

– Погоди немного, – попросил Тимоха Василия, отлепил от нижней губы размякшую, спаленную почти до основания «козью ножку», швырнул себе под ноги. Принадлежал Тимоха, судя по всему, к категории людей, которые курить начали еще в утробе матери, а может быть, даже раньше.

Был Василий человеком послушным, в душе своей, несмотря на крестьянское происхождение, интеллигентным, и, если его просили подождать, он терпеливо ждал, и вообще у людей двухметрового роста и комплекции Добрыни Никитича вздорных, вечно всему и всем сопротивляющихся, крикливых и злобных характеров не бывает. В истории такие случаи почти не были замечены.

Подождать так подождать. Василий отвел Лыску в тень, привязал к дереву, сам присел на землю, стал наблюдать за Тимохиными действиями.

Как это происходит у людей, Василий Егоров уже знал, а вот как у лошадей – знал не очень. Видел один лишь раз и только.

А Тимоха тем временем вывел из стойла своего нервно вздрагивавшего Рыжего. Жеребец, увидев кобылу, со смирным видом ожидавшую его, чуть на дыбы не поднялся, заржал обрадованно, звонко, даже птиц с ближайших деревьев разогнал своим полным любви криком, – Бердичев едва удержал его, резко рванул вниз повод:

– Но-но, разбойник с большой дороги!

Но удержать Рыжего было сложно, боевой орган его, висевший длинной метровой кишкой, приподнялся лихо, щелкнул головкой по пузу – позавидовать можно было такому знатному инструменту. К Рыжему поспешно подвели кобылу, и жеребец, продолжая нетерпеливо ржать, полез на нее.

Ситуация опасная: напористый жеребец мог запросто изувечить кобылу, такие случаи бывали, попадал своим инструментом не туда, куда надо, в отверстие рядом, и сбивал в кучу издырявленный смятый кишечник… Кобыла в муках погибала.

Отвечал за действия жеребца его владелец, это было естественно, не хозяина же кобылы подпускать к ржущему, дрожащему от нетерпения зверю, – всем должен руководить хозяин, и если жеребец начнет увечить кобылицу, он может сдавить рукой лопающиеся от натуги гениталии, и тогда «жених» осядет.

Следил Тимоха за процессом очень внимательно, вовремя подхватил тяжелый инструмент обеими руками и начал направлять его в нужную щель.

С первой попытки не получилось – инструмент воткнулся в хвост. Тимоха плечом подпер пузо жеребца, с криком осадил, пробуя подать «жениха» назад.

– Сейчас по морде кулаком засвечу, – пообещал он жеребцу. – Хочешь?

Этого жеребец не хотел и немного сдал назад.

Вторая попытка была более удачной, точнее, более меткой, но все равно попадание было не в десятку, а, скажем так, в шестерку, надо было скорректировать «направление главного удара», и Тимоха едва ли не целиком залез под брюхо жеребца и, держа, инструмент двумя руками, внес точную артиллерийскую поправку, подал из-под живота команду своему подопечному:

– Ну-ка, ну-ка, ну-ка… Давай, давай, не промахнись!

Услышав знакомую команду, жеребец и надавил, что было силы надавил, вгоняя орудие в чрево кобылицы.

Тут Тимоха сплоховал, здорово сплоховал, просчитался с мгновениями и не успел выскочить из-под брюха Рыжего. Жеребец притиснул Тимохину голову к заднице кобылы.

Натиск был страшенный, Тимоха даже закричать не смог, крик у него застрял в глотке, оглушающе громко захрустела черепушка, да еще был слышен тонкий длинный звук. Непонятно было, откуда он исходил – то ли из стиснутого рта, то ли из штанов.

Мужик, хозяин кобылы, тощий, в легких лаптях с длинными бечевками, обмотанными вокруг штанин, – запрыгал воробьем вокруг жеребца, задергал повод, чтобы сделать что-то, спасти Тимоху, но силенок и сообразительности у него было маловато, совладать с горой напружинившихся мышц Рыжего он не сумел.

– Э-э-э-э! – отчаянно заблажил, заорал мужик, задергался, повисая на ременном поводе.

Этот крик привел в чувство Василия Егорова, находившегося в состоянии некого онемения, чуть ли не столбняка, он вскинулся, прыгнул к жеребцу.

Почти на лету перехватил повод и, глядя на красный, по-разбойному налитый кровью глаз Рыжего, – ему был виден только один глаз коня с небрежно наброшенной на него челкой, что было силы потянул вниз закушенную зубами уздечку.

Жеребец захрипел и немного сдал, ослабил нажим. Тимоха вялым кулем свалился Рыжему под копыта. Василий оторвался от уздечки, поспешно нырнул вниз, подхватил незадачливого владельца «жениха» под мышки и оттащил в сторону – туда, где весело посвистывал ветерок и около свежей поленницы бродили куры, выискивая что-нибудь съестное.

– Дядя Тимоха! – выкрикнул Василий громко, похлопал бедолагу по иссиня-бледным, враз запавшим щекам. – Ты живой?

Ответа не последовало – Тимоха находился без сознания. А может, и не без сознания, может, вообще уже находился в далекой дали, куда предстоит отправиться каждому человеку – никто этой дороги не избежит. Василий тряхнул Бердичева, выкрикнул громко, прямо в ухо:

– Ты живой?

Вопрос должен был дойти до Тимохи, тот должен был услышать, но ничего не услышал поверженный владелец племенного жеребца, он даже не пошевелился.

Перепуганный мужичонка, прибывший из соседнего села, поспешно выволок кобылу из-под жеребца и вознамерился побыстрее дать деру, словно бы боялся, что его обвинять в членовредительстве.

– Ты куда? – прокричал ему Егоров, но мужичонка уже не слышал его, подпрыгнув ловко, он завалился грудью, а потом и животом, на спину лошади, развернулся лежа, будто артист из балаганного цирка, и врезал лаптями по бокам лошади, – тот еще был драгун… Гвардеец!

Кобыла послушно замолотила копытами по деревенской улице.

– Тьфу! – плюнул вслед мужичонке Василий, нагнулся над неподвижным Тимохой. – Ты погоди, я сейчас… Чего-нибудь сговорю. Ты погоди!

Медицины в селе не было никакой, для этого нужно ехать в Волоколамск, где прямо на окраине стояла плохонькая больничка с красноносым, часто пьяным доктором, еще были два фельдшера… Хоть и незавидное это было хозяйство, но все-таки было, при благоприятном стечении обстоятельств могли и запор проткнуть деревянным шомполом, и насморк вылечить двумя умелыми ударами кулака.

А в Назарьевском только соседские куры могут прискакать на помощь, да Тимохин индюк кучкой вонючего вещества, выдавленного из-под хвоста, пометить физиономию увечного… Была еще бабка Мирониха, но она ничего, кроме заговоров, не знала. Могла бородавку с носа свести или чирей с неудобного места удалить – вот, наверное, и все.

– Погоди малость! – вновь прокричал беспамятному Тимохе Василий и поспешно вымахнул на улицу.

Куда бежать? Наверное, все же к Миронихе, больше ведь некуда. Побежал к ней – хоть и не сделает она ничего, но все же подскажет, как действовать дальше. Лишь бы дома застать старуху.

Мирониха была дома, готовила корове теплое пойло – корову свою, дававшую ей каждый день целый подойник жирного молока, Мирониха любила больше самой себя, лелеяла буренку, готова была уступить ей свою кровать с пышными подушками, а сама переселиться в хлев на ее место.

– Баба Мирониха, баба Мирониха, – зачастил было Василий, но сорванное дыхание мешало ему говорить, комком застряло в горле, голос обратился в какое-то сдавленное птичье пищание. – Баушка…

Глаз у Миронихи был наметанный, она сразу сообразила: дело не абы какое, не рядовое.

– Ну чего? – Мирониха нетерпеливо притопнула ногой.

– Баушка…

– Ну, я баушка. И что?

Василий всосал птичий писк в себя, с трубным звуком выбил и заговорил нормальным голосом:

– Баба Мирониха, там жеребец Тимоху до смерти зашиб. Не шевелится Тимоха…

Мирониха всплеснула руками и разом забыла о коровьем пойле.

– Пошли!

Надо отдать ей должное: она всегда была готова оказать помощь, только не всегда могла помочь, но в такой вещи, как отзывчивость, ей отказать было нельзя. По деревенской улице, подметая пыль длинным подолом юбки, Мирониха припустила так, что Василий за ней едва поспевал.

В Тимохин двор она вбежала первой, увидев владельца жеребца, валявшегося на земле кучей смятого тряпья, кинулась к нему. Жеребец, подергивая яркой рыжей шкурой, стоял рядом и, удивленно скаля зубы, которыми он мог, наверное, запросто перекусить бревно, смотрел на хозяина: неужели это он завалил его?

Когда жеребец навис над Миронихой, словно бы хотел что-то спросить, та вскинулась и сунула ему в храп кулак:

– Прочь отсюда, окаянный!

Жеребец поспешно оттянулся к стойлу, тут его перехватил Василий, накрутил повод уздечки на кулак и затащил негодника в стойло. Свою Лыску подставлять под этого душегуба он пока воздержится.

А Мирониха тем временем колдовала над Тимохой, всплескивала руками, совершали какие-то сложные движения и бормотала про себя неведомую молитву.

– Ну чего, баба Мирониха? – не выдержал Василий, попробовал повиснуть над ней, подобно жеребцу, вместо ответа Мирониха также вскинула над головой кулак – молитву она не прерывала. Василий понимающе кивнул, присел на корточки рядом.

Сколько ни мучилась Мирониха, в сознание Тимоху так и не привела, привстала с горестным вздохом.

– Что, жеребец совсем убил его? – неверяще спросил Василий.

– Нет, еще не совсем, но близко к тому, – такой приговор вынесла Мирониха, затем, помяв пальцами верхнюю губу, добавила: – Тимоху надобно везти в Волоколамск, в больницу, там ему должны помочь. И чем быстрее отвезти, тем будет лучше. Понял, Василий?

– Понял, чем… – Василий хотел выругаться, но вслух это делать не стал, выругался про себя.

Ох, и налетел же он… На камень посреди чистого поля, где камней никогда не бывало, зацепился за него обоими лаптями, а потом еще и физиономией гвозданулся, одним ударом поставил себе синяк сразу под оба глаза.

Вместо того чтобы дело дельное справить, подвести кобылу под жеребца, он должен теперь Тимоху этого, кривым пальцем сотворенного, в уезд транспортировать. На своей несчастной Лыске, которая может без жеребенка остаться. В телегу придется беднягу запрягать…

– Поторопись, Василий, – подогнала его Мирониха, продолжая щипать твердыми пальцами верхнюю губу, – не то этот умелец может закусить губу и умахнуть на ближайшее облако.

Жалко, конечно, если Тимоха вместо того, чтобы мять лаптями землю и жевать картошку, переселится на небеса, но забота о нем будет не Василия, а деревенского «обчества», старосты Жилина и его помощника по навозно-колесной части Муранькина. Василий Егоров в дела «обчества» не полезет.

Пришлось на бедную Лыску натягивать хомут и втискивать в оглобли, сделал это Василий быстро, поскольку Мирониха покоя не давала, все подгоняла его, монотонно бубня под нос:

– Быстрее, быстрее! Поторопись, Василий!

В Волоколамске, когда Егоров прикатил в уездную столицу, пришлось не только с фельдшерами и доктором общаться, но и с полицейским, приписанным к больнице – пучеглазым, медлительным, усатым, очень похожим на мартовского кота.

Полицейский был такой важный и сам себе казался таким большим начальником, что готов был рассматривать Василия, как обычную мелочь, худосочного комара или блоху, позволившую себе укусить какого-нибудь государственного мужа, сквозь увеличительное стекло.

– Хто ты таков и почему довел человека до такого состояния? – полицейский вперил выпученный взгляд на вход в палату, растворившую в себе Тимоху. Унесли его, как покойника, ногами вперед и это был плохой признак. – Это надо же, голова у человека стала сплющенная, как банка с сапожной ваксой…

Пришлось объяснять этому носорогу, что виноват в увечье не Василий, а совсем другое лицо – жеребец Рыжий.

То, что Рыжий – жеребец, полицейский пропустил мимо ушей и грозно вздернул пучки бровей.

– Хто таков Рыжий? Как фамилия?

Пришлось подробно, едва ли не на пальцах, рассказывать полицейскому чину, что за субъект о четырех ногах по прозвищу Рыжий.

– Значит, у разбойника этого рыжего фамилии нету?

– Нету.

– Придется отвечать за него.

– Ну как я могу отвечать за чужого жеребца?

Полицейский еще больше выпучил глаза, брови загнал едва ли не под самый козырек форменной фуражки и признался откровенно:

– Этого я не знаю. Но отвечать придется обязательно.

В общем, кругом болото с квакающими лягушками, грязной задницей воняет, – не думал Василий Егоров, что попадет в такую беду.

Он считал, что полицейский препроводит его вместе с Лыской в кутузку, посадит там на голодный паек – по стакану холодной воды ему и Лыске утром и вечером и больше ничего, но пучеглазый чин все-таки понял, что не мог Василий выступить в роли парового молота и сплющить башку человеку, велел ему расписаться в казенной бумаге и, как всякий начальник, прочитал назидательную проповедь.

Хорошо, что Василий знал грамоту, сумел лихо расписаться и еще начертать в той казенной цидуле три слова: «Это не я!» После проповеди полицейский отпустил его домой.

Кобыла Лыска осталась в тот год непокрытой, полтора куля картошки пропали, поскольку Тимоха вернулся домой дурак дураком, не помнил совершенно, кто он и что он, как его звали и где живет. За жеребца «обчество» выдало ему целый червонец денег – одной красной ассигнацией, – и продало Рыжего на сторону за пятнадцать рублей золотом, – особенно рьяно тут старался помощник старосты по навозно-колесной части Муранькин, – и село Назарьевское навсегда лишилось коня-производителя.

На следующий год Лыску пришлось гнать в родное село Солоши Егоровой – Александровское, – там и жеребец имелся нормальный, и хозяин у жеребца тоже был нормальный.

Василий, жалея кобылу, только головой качал:

– Бедная Лыска, бедная Лыска! – озабоченно запускал пальцы в вихры, теребил их, мял, да вздыхал, заботясь о своем хозяйстве, с которого стало кормиться все труднее – до весны не хватало ни хлеба, ни картошки, и взаймы взять что-либо было не у кого – ни денег в Назарьевском, ни еды.

Дети, которые справно, один за другим, появлялись у Солоши, не выдерживали деревенских условий – умирали от истощения, а то и просто от голода, у Солоши пропадало молоко, в хате было холодно, поскольку дров было взять негде, любая порубка считалась незаконной и за нее сажали в тюрьму.

Из Назарьевского там тянули срок уже четверо мужиков, упаси Господь было присоединиться к ним – без мужика любое хозяйство легко заглохнет.

И хотя у всех была свежа в памяти война с японцами и потеря Порт-Артура, назревала война новая, ее запах носился в пространстве – похоже предстояла большая баталия с германцами.

Солоша плакала, уткнувшись головой Василию под мышку:

– Тебя, Вась, возьмут германца бить, что же я одна буду делать?

Василий молчал, вздыхал горестно и гладил Солошу по голове своей огромной рукой.

– Терпи, Солош, терпи…

На войну, впоследствии названную Первой мировой, империалистической, Егорова не взяли, – он был рукастый, сообразительный, мог хлипкое железо превращать в закаленную твердую сталь, а из резинового клея варить гуттаперчевые галоши, поэтому определили его на военное производство, открытое прямо в уездном центре, в Волоколамске. Чем он занимался там, на военном производстве, Василий не говорил, это было тайной, которую, не дай бог, выведают немцы, поэтому даже Солоша не знала, что делает в Волоколамске ее муж…

Да и приезжал он в Назарьевское редко, чаще не позволяло начальство. Солоша вновь находилась на сносях – ждала очередного ребенка. Часто плакала по ночам, плакала сильно – подушка промокала насквозь, хоть выжимай ее. Когда в доме появлялся Василий, прижималась к нему, оставляла на рубчиковом пиджаке сырые пятна:

– Что же с нами будет, а, Василь?

Этого Василий не знал, напряженно морщил лоб и, стиснув зубы, качал головой.

– Война ведь, затяжная война, – стонала Солоша, – тебя тоже заберут на войну, Василь Егорыч…

– Не должны вроде бы, – глухо бормотал Василий.

– Это «вроде бы» всегда оказывается не «вроде бы», – плакала Солоша. Слезы горьким горохом сыпались на пол. – В Москве слышал, что происходит?

Москву сотрясали погромы – бравые молодцы в черных картузах и красных рубахах крушили дома, где проживали зажиточные немцы – Розены, Дельберги, Мекки, Винклеры, Беккеры, заодно с ними попадали и евреи, сумевшие просочиться в Москву через черту оседлости и имевшие фамилии, схожие с немецкими – Блаунштейны, Купервассеры, Розенблюмы…

Обстановка была неприятная, лохматый сизый дым рваными клочьями долетал до Волоколамска, до мастерских, где работал Василий, московские события обсуждали по нескольку раз на день – жалко было и тех и других.

Тем более что из Петрограда, до недавнего времени бывшего Санкт-Петербургом, доносились слухи – точнее, не слухи, а высказывания царственных особ, что русские люди являются защитниками Отечества, а немецкие граждане, проживающие в России, – защитниками государя.

Разница, конечно, есть, и серьезная разница, видная невооруженным глазом – но все же бить всех подряд, а потом порванное тряпье выметать веником за порог на улицу – не дело… В каждом отдельном случае и разбираться надо отдельно.

– Что же с нами будет? – продолжала плакать Солоша. – Что будет дальше?

Этого не знал никто.

Солоша родила девочку – крепенькую, голосистую, со светлыми глазами и чистым розовым личиком, глядела на нее и печалилась. По щекам Солоши катились безмолвные горькие струйки.

– Ты чего? – не выдержав, спросил Василий.

Вздохнув, Солоша вытерла передником глаза, промокнула лицо и проговорила тускло, очень негромко:

– Если бы родился мальчик, было бы лучше.

– Почему?

– Он прожил бы дольше.

– Поясни. Что-то я ничего не понимаю, – Василий от досады, внезапно навалившейся на него, тряхнул головой, словно бы хотел сбить что-то с волос, недоумевающе пожевал губами.

– Да у мальчика нутро всегда бывает крепче. А девочка что… Пока ходить не научится, она очень уязвимая, слабенькая. Да и когда ходячая станет, то тоже в какой-то момент запросто может сковырнуться… Упадет и уже не поднимется.

Не верилось, что это говорит Солоша: ведь дочка-то еще живая. И жить будет… Зачем же она ее хоронит? Василий медленно покачал головой.

– Нет, нет и нет! – произнес он тихо, каким-то угасшим, словно бы чужим голосом.

– Эх, Василь, – Солоша вновь притиснула передник к глазам.

– Не хочу, чтобы моя девочка умирала, – он вгляделся в спокойное маленькое личико крохотного существа, лежавшего в люльке, и снова покачал головой. – Не-ет…

Ухватившись рукой за край люльки, висевшей на двух веревках, притороченных к потолку, Василий качнул уютное деревянное лукошко, тут же испугавшись, что люлька накренится, и ребенок сползет к краю, а это опасно, пальцами придержал ее. Лицо у него сделалось встревоженным.

Солоша заплакала вновь, – чутье у нее было тоньше, острее, чем у мужа, она чувствовала беду задолго до того, как та постучится в дом.

– У нас опять еды на весну не хватит, – Солоша шмыгнула мокрым носом, – зимой дожуем последнее, а весной зубы положим на полку. Сами мы сдюжим, кору будем есть, а дочка чем станет питаться? Воздухом?

Жена была права.

Недаром плакала Соломонида Егорова, как и чувствовала она, дочку Антонину весной забрало к себе небо – у Солоши от голода и слабости пропало молоко, корова еще не успела отелиться – значит, и коровьего молока не было, заменить его было нечем, подкрепить дочку тоже было нечем, – ничего не было, в общем, и Тонечку снесли на погост.

Когда Тонечку хоронили, Солоша, странное дело, не плакала – у нее кончились слезы. Что-то высохло внутри, отрубилось само по себе, в груди, там где находилось сердце, образовался твердый комок и долго не проходил. Это была боль.

Солоше казалось, что она не может дышать и никогда уже не сможет, – в таком состоянии она пребывала два дня, но потом боль отпустила.

Все события, которые касались России, касались и семьи Егоровых, ни одно из исторических «действ» не обошло их, все государственные и народные даты стали их датами, и все брали свою дань.

Без слез Егоровы эти даты не отмечали.

Когда родился восьмой ребенок, и Солоша, скорбно морща лицо, нянчила дочку, Василий отправился в церковь к новому священнику, прошедшему две войны, продырявленному немцами под Виндавой, рассудительному, спокойному, любимому всеми старухами села Назарьевское – авторитет свой новый настоятель завоевал быстро.

– Отец Илларион, – Василий поклонился священнику, поцеловал рукав его стихаря, – вот какое у меня печальное дело…

Василий рассказал о беде, которая, как проклятье, висела над его семьей – ни освободиться от беды этой, ни приглушить молитвой, ни задавить работой – ничего нельзя сделать: сколько ни рождалось детей – ни один не выжил…

Отец Илларион внимательно выслушал Василия, понимающе вздохнул.

– Я буду молиться за тебя и твоих детей, – произнес он.

– Спасибо, батюшка, – Василий положил ладони одна на другую, прося благословения, – что делать мне сейчас?

– Чтобы дети выживали, нужна хорошая еда, – сказал священник, – особенно на первых порах.

– Это я знаю, – произнес Василий печально, – только где взять хорошую еду, да еще сейчас, когда идет война? Еду не только в деревне – даже в Москве не отыщешь.

Священник согласно наклонил голову, проговорил с тихим вздохом:

– В Москве – погромы.

– У нас в мастерских, в Волоколамске, об этом только и речи, – сказал Василий. – Говорят, что есть трупы…

– Есть, – подтвердил отец Илларион.

И эту дочку спасти не удалось – ушла вслед за предыдущими детьми четы Егоровых… И опять Солоша стояла на погосте у свежей могилки прямая, словно бы выструганная из дерева, с комом, знакомо застрявшим в горле, – дышать было нечем, она что-то гулко сглатывала, сквозь зубы втягивала в себя воздух, но была неподвижной – Солоша словно бы омертвела.

И глаза у нее были мертвые – ни одной слезинки. Не то, чтобы слез, даже блеска не было, такие глаза бывают только у людей, ушедших из жизни.

Но Солоша была жива.

Когда родилась девятая дочка, названная Леной, Солоша сказала мужу:

– Василь, нам надо уезжать из Назарьевского.

Лицо у Василия потяжелело, брови сошлись на переносице.

– Как так? Зачем?

– Ты же видишь – дети умирают… Голодно здесь, холодно – не выживают они. Если не уедем, то умрем и мы.

Василий молча покачал головой, – непонятно было, согласен он с женой или нет, – пристроился на краю табуретки и долго сидел, не двигаясь, опустив большие тяжелые руки – думал. Сравнивал сказанное когда-то ему отцом Илларионом с тем, что сказала Солоша, самому себе задавал непростой вопрос: а выживут ли они сами в незнакомой ухарской Москве?

Россия была покрыта темным пороховым налетом – слишком много взрывчатки и пороха было сожжено на бескрайних ее пространствах, много сгорело и людей, и домов – того гляди, земля скоро совсем опустеет…

Война с германцами, потом революция, за революцией еще одна война, очень страшная, страшнее быть не может – Гражданская. О всех других войнах в России забудут, а о Гражданской – нет. И сто лет пройдет, и двести, и двести пятьдесят, а люди будут ее помнить, и рассказывать так, с такими подробностями, что у слушающих будет леденеть кровь в жилах и останавливаться сердце. Страшнее гражданской войны ничего не может быть – только другая гражданская война.

Солоша добила Василия, он склонился на ее сторону: права жена – в деревне им счастья не будет. И дети их не выживут, и сами они переместятся на погост – унесут ногами вперед. И дай бог, чтобы нашелся человек, который поставит на их могиле крест – общий, один на двоих.

В Волоколамске Василий сел на рабочий поезд, останавливающийся у каждого столба, и отправился в Москву – на разведку.

Настроение было подавленное, мутное, болела застуженная спина, в ушах стоял противный медный звон – не вовремя собрался он в Москву.

Но и медлить тоже было нельзя – раз приняли решение уехать из Назарьевского – значит, терзаться, мучить себя в сомнениях и тянуть время не стоит. Тянуть зайца за резинку – только причинять себе боль.

В дорогу с собой он взял полкраюшки хлеба, четыре вареных картофелины немного соли, насыпанной в жестяную банку из-под монпасье, и одну крупную смуглую луковицу… Больше ничего не нашлось.

Солоша перед расставанием всхлипнула.

– Когда хоть вернешься-то? – спросила. – Через сколько дней?

– Как управлюсь, так и вернусь, – незамысловато ответил Василий.

– А когда управишься?

– Как только решу наш вопрос.

Больно уж мудрено, заковыристо говорит Василий, научился у кого-то так говорить… Наверное, в своих мастерских в Волоколамске. Собственно, так и должно быть – там ведь корпели не только рабочие, но и инженеры, люди образованные. Они еще и не такие слова знают – и заслушаться можно, и испугаться.

В деревне так не говорят.

Покивала Солоша головой согласно, прижалась еще раз к мужу, всхлипнула расслабленно, – на том и расстались.

В Волоколамск Василий ушел пешком – можно было и на телеге прокатиться с форсом и пылью, но ни лошадь, ни телегу негде было оставить. Солоша же съездить, быстро обернуться туда-обратно не могла: на руках у нее находилась маленькая, с тонким звучным голоском Ленка.

– Первой певуньей в Назарьевском будет, – сказал, с нежностью поглядывая на нее, Василий.

Сказал, не подумав, – Солоша поглядела на него и произнесла шепотом, словно бы чего-то боялась:

– Про Назарьевское больше ни слова. Ладно?

– Ладно, – поняв свою оплошность, сказал Василий.

Проводив мужа, Солоша долго стояла на пороге дома, приводила в порядок мысли и чувства и одновременно прислушивалась, – не заплачет ли у себя в комнате Ленка?

Ленка заплакала – негромко, каким-то дрожащим, словно бы испуганным голосом. Услышав плач дочери, Солоша охнула и проворно метнулась в дом.

Вернулся Василий через четыре дня, – всклокоченный, усталый, с красными от бессонницы глазами: ночевать приходилось на вокзале, а вокзал – место такое, где не очень-то и выспишься. Бросил на лавку картуз и сообщил Солоше:

– Москва бурлит.

– Ну и что? Нам-то до этого бурления какое дело?

– Пока никакого. Но когда переедем туда, нас будет касаться все, всякая мелочь.

Глаза у Солоши обрадованно посветлели.

– Неужто работу нашел? – по-девчоночьи звонко воскликнула она, прижалась к мужу.

– Не только работу. Нам уже и жилье выделили. На троих – комнату…

Солоша вскинулась, становясь выше на голову, засмеялась неверяще, в следующий миг хрипловатые нотки неверия сменились счастливым звоном. Но и счастливый звон держался в голосе недолго – на смену ему пришла озабоченна глуховатость.

Недаром в России говорят, что один переезд равен двум наводнениям к одному хорошему пожару, голова у Солоши мигом оказалась забитой самыми разными вопросами, их набежала целая куча, того гляди, в ушах начнет звенеть.

– Какой ты все-таки у меня молодец! А в каком месте нам комнату выделили? На окраине?

– Нет, не на окраине – в центре. В самой московской середке – до Кремля десять минут пешком идти.

– А-а-ох! – вздохнула Солоша.

Ну, насчет десяти минут Василий малость присочинил, от Сретенки, где ему предложили кров в одной из комнат роскошной барской квартиры, до Кремля было не менее двадцати пяти минут хода… Впрочем, ноги у Василия были длинные, как у журавля, он мог ходить в два раза быстрее всякого нормального человека и добежать до Кремля за десять минут…

– И каков он, Кремль? – поинтересовалась Солоша, и Василий про себя удивился: есть в жене что-то от колдуньи… Иначе бы откуда ей знать, что он все-таки не вытерпел и побежал смотреть Кремль. Потом полчаса стоял с распахнутым настежь ртом, дивился неземной красоте сооружения.

Открываться, что он побывал около Кремля один, без жены, втихую съел сладкий плод, вдоволь налюбовавшись дивными строениями, не хотелось, и Василий проговорил недрогнувшим, очень спокойным голосом:

– Когда поселимся на Сретенке, то первым делом пойдем к Кремлю. Вдвоем.

Комната, выделенная чете Егоровых, была небольшой, сухой и светлой, с невиданно высокими – и по сельским и по городским меркам – потолками.

Квартира та просторная, наспех перегороженная хлипкими, похожими на картонные переборки, стенами, приютила немало народа и прозывалась интернациональной, что было модно по той революционной поре; две комнаты занимала семья евреев, имеющих отношение к музыке – из-за их дверей все время доносились тонкие, хватающие за душу звуки скрипки, две комнаты занимала семья армян, были еще жильцы, с которыми Егоровы познакомились не сразу, и самую дальнюю комнату занимала дама аристократического вида.

Как поняли Василий с Солошей, даме этой когда-то принадлежала вся громоздкая квартира, в которой поселилось так много народа, – целиком принадлежала, и дама явно тосковала по прошлым временам, грустила, может быть, по родственникам своим, уехавшим за границу, возможно, даже и по детям.

На сближение с соседями она не шла, если кто-то заглядывал к ней в комнату, то всегда заставал за одним и тем же занятием – дама сидела за аккуратно разложенным пасьянсом и о чем-то думала.

Василий Егоров не очень понимал таких людей, хотя и сочувствовал им.

На следующий день, в восемь часов утра, когда на хмуром небе ползали лохматые темные облака, а поднявшийся ветерок не мог разогнать их – силенок его детских, слабых, не хватало, – Василий вышел на работу.

Вернулся он вечером, пахнущий чем-то кислым, резким, с темными от колючего металла руками и запавшим от усталости внутрь взглядом. Солоша кинулась к нему.

– Ну, как первый день?

Василий с трудом раздвинул губы, голос у него был хриплым:

– Спину ломит.

– Это с непривычки… Пройдет, – Солоша улыбнулась. – Так всегда бывает.

– Ты-то откуда знаешь?

Солоша не стала объяснять ему, откуда ей ведомы такие тонкости, ласково огладила рукой мужнино плечо, поинтересовалась отчего-то шепотом:

– Чем пришлось заниматься?

– У нас есть старая простынь?

– Есть, – Солоша удивленно вскинула голову, – а простынь-то зачем?

– Располосуй ее на платки и подруби на «зингере». У всех на производстве в карманах платки, только я один рукавом сопли подмахивал. Нехорошо.

– Сегодня же подрублю, – пообещала Солоша, – будешь у меня, как фон барон, при платках и в хорошем настроении. А делать-то чего поручили?

– На участок, где клепают кровати, поставили. Паяльными работами занимался.

– То-то, я смотрю, от тебя кислым несет, – Солоша весело наморщила нос. – Сейчас я тебя кормить буду… Жареной картошкой. Я немного сала для жарева достала.

Василий, словно бы подражая жене, тоже наморщил нос.

– А я дурак, догадаться не могу, откуда такой вкусный дух доносится?

– С кухни, Василь, с кухни. У нас есть свое место на кухне. Наше…

– Как Ленка ведет себя? Не плачет?

– Горожанкой себя почувствовала. Молчит, как рыба.

– Молодец дочура.

– Пошли ужинать, – Солоша потянула Василия за рукав на кухню, – пошли!

– Нет, на кухню не надо, – Василий отрицательно покачал головой. – Мне вначале надо немного поспать – очень устал. А уж потом – поесть…

Он прошел в комнату и прямо с порога рухнул на небольшую, с облезшей обивкой кушетку, доставшуюся им в наследство от прежних жильцов. Солоша начала стягивать с него сапоги, – не успела снять первый сапог, левый, как Василий уснул, в горле у него завозилось, забренькало что-то невидимое, но зато очень хорошо слышимое… Она испуганно оглянулась на спящую Ленку – не разбудил бы ее этот храп.

Но Лена спала крепко, только губами во сне почмокивала, и было это настолько трогательно, что могло вызвать невольные слезы, – и муж спал. Солоша села на стул рядом с кушеткой и стала ждать, когда Василий проснется.

Но он до утра так и не проснулся. А утром снова ушел на работу. Съел вчерашнюю картошку и ушел.

Потянулись бесконечной цепочкой московские будни, похожие друг на дружку, словно близнецы-братья, и поскольку солнце почти не пробивало плотные серые облака, дни эти слились в сплошную угрюмую полосу серого цвета. И память о первом месяце пребывания в бывшей (и будущей) российской столице впоследствии услужливо извлекала из своих глубин что-то серое, однообразное, похожее на забусенный угольной пылью стог ваты.

Василий за этот месяц укрепился в цехе, из учеников был переведен в квалифицированные рабочие и вскоре принес Солоше первую зарплату – целый рулон мятых денег с напечатанными на них многими нулями.

Но более ценным, чем зарплата, было другое – муж принес домой продуктовый паек, выдаваемый тем, кто работал на вредном производстве. Невелик был паек, но Солоша чуть не заплакала, увидев его.

В пергаментную бумагу (и ведь где-то нашли на заводе такую редкую и ценную штуку, как пергаментная бумага!) была завернута тяжелая коровья кость – мостолыга с небольшим количеством мяса, из которой можно было сварить очень приличный борщ или картофельную похлебку, в другой лист бумаги был завернут кусок мяса с обрывками жира и отонков, в третьей бумаге обитали две селедки с продавленными глазами. В матерчатом кульке, сшитом совсем не для продуктов, а скорее для пороха, Василий принес пять фунтов муки, в другом кульке – полкилограмма сахара.

На месяц этого, конечно, не хватит, но пару недель продержаться можно.

Солоша ходила по комнате ошалелая, натыкалась на неудобные предметы, встававшие у нее на пути и беспрестанно целовала дочку, твердя одно и то же:

– Теперь мы выживем… Вы-ыживем!

В цеху своем Василий быстро завоевал авторитет – он мог не только склепать кровать, взрослую или детскую, мог из обрезков железа сварить симпатичную кастрюльку либо ковшик для питья воды, мог сделать кастрюлю большую и, вырезав из металла каких-нибудь симпатичных зверей, держащих в пасти кольца, припаять их к бокам посудины вместо ручек, изделие получалось – загляденье, хоть в Париж на международную выставку посылай.

Впрочем, России тогда не было хода на международные выставки, ее постарались плотно запечатать в своих границах, как в консервной банке, и сварить в собственном соку. Чтобы никогда больше о такой стране не было слышно.

С другой стороны, такое астрономическое блюдо из России старались приготовить и раньше, только никогда ничего из этого не получалось.

Наверное, при наличии материалов Василий Егоров мог изготовить даже самовар, но материалов у него не было, поэтому самоварами он не занимался.

Ему нравился цех, в котором он работал, дух, атмосфера, свежий воздух, несмотря на кислую среду производства, гуляющий вдоль стен, люди в старых, зачастую рваных спецовках, находившиеся рядом, хриплый низкий звук заводского гудка, извещающий об окончании смены…

Хорошо было на заводе!

Солоша тем временем знакомилась со Сретенкой, с нравами здешними, с народом, познавала, кто есть кто и что есть что?

Удивлялась тому, что тамбовских жителей не брали на Сретенке в дома, в прислуги, сторонились их, сретенские при встрече с тамбовскими готовы были креститься, словно бы увидели нечистую силу; Солоша как-то не выдержала, спросила у соседки-еврейки, дородной, красивой, с породистым лицом и жидкой ломаной цепочкой усиков, выросшей над верхней губой:

– А почему здесь к тамбовским так относятся?

Соседка шевельнула усиками:

– Как?

– Да даже в прислуги не берут.

– Не берут потому, что тамбовские воруют.

Ярославских жительниц, приехавших в Москву, с охотой зачисляли на работу в прачечные: лучше их никто не мог стирать белье; за прилавками аптек стояли евреи в белых халатах, – русских не было, – торговали микстурами и порошками.

Походишь так немного по Сретенке – узнаешь много нового. Солоше здесь все было интересно.

Дворниками в Москве служили исключительно татары – никого, кроме них, в первопрестольной не вооружали метлами, граждане других национальностей для этого дела не подходили. Даже если они были лично знакомы с Владимиром Ильичем Лениным.

И никто, ни один начальник в буденновском шлеме не мог преодолеть это неписаное правило.

Ходили татары в крохотных темных тюбетейках азиатского типа, украшенных таким же темным нитяным рисунком, которыми прихлопывали свои пахнущие кислым коровьим молоком головы. Волосы они мазали молоком специально – чтобы блестели.

И волосы от коровьего молока действительно блестели, будто были покрыты лаком, укладывались ровно, волосок к волоску, двумя прядками по обе стороны пробора. Свежее молоко такого эффекта не давало – только кислое.

Солоша лишь удивленно качала головой: век живи – век учись!

И она училась. У Москвы. Питалась тем, что видела, изумлялась увиденному и радовалась.

Утром и вечером молила Бога:

«Боже свитый, Боже правый, сделай так, чтобы Ленка выжила!»

Надо заметить, что когда жили в Назарьевском, Солоша молилась усерднее, чем в Москве, вечернюю молитву совершала на коленях, но Москва поколебала ее, особенно горластые агитаторы, которые умели завораживать толпу, как колдуны, могли заставить человека отказаться от чего угодно.

Отказывались люди и от икон. Солоша взяла с собой в Москву иконы, запаковала их в мешок, иконы были старые, темные, с нагаром. Молиться Солоша не любила, часто заменяла молитву рассказами о себе, о том, что было и как поступала она в том или ином случае, затем просила прощения; после таких примитивных молитв оставались сомнения, и она спрашивала, с надеждой глядя на иконы:

– Боже, скажи, правильно я поступила, а? Или неправильно?

Когда начали разрушать старый монастырь, расположенный недалеко от памятника Пушкину, – от Сретенки до него было рукой подать, – Солоша возмутилась:

– Это же наши деды построили, зачем разрушать историю?

Она была в своем возмущении не одинока, несколько дней подряд около наполовину разваленных стен собиралась целая толпа. Незамедлительно откуда-то появлялись милиционеры, взволнованные необычайно:

– Чего вы, граждане, тут глотки дерете, Москву пужаете? А ну, разойдись!

На ремнях у милиционеров висели тяжелые наганы в кожаных кобурах.

– Р-разойдись!

Почему-то именно тяжелые наганы с витыми сыромятными ремешками, прикрепленным к рукоятям, пугали толпу больше всего, иногда даже раздавался заполошный женский крик: «Бабы, разбегайся, иначе продырявят!» или что-нибудь в этом роде.

В толпе были не только бабы, полно было и мужиков, но от милиционеров бегали все очень прытко и те и другие. Проходило несколько минут, и от митингующих оставались только следы на земле, самих митингующих не было.

Как татары моют головы кислым молоком, называемым попросту кислушкой, Солоша увидела в бане, в Сандунах.

Воды горячей в сретенских домах не было, даже понятия такого, как горячая вода, текущая из крана, не существовало, поэтому помыться, попариться и растереться мочалкой ходили в баню. Раз в неделю – обязательно. Ну а работяги, такие, как Василий Егоров, имеющие дело с металлом, с пайкой и кислотой, с едкой горячей окалиной, ходили чаще. Иначе легко было занемочь, прихватить язвенную болезнь, а с такой хворью могли даже из коммунальной квартиры выселить.

Сандуны Солоше понравились, – не баня, а дворец. Не расписной, правда, без позолоты, – кафельный, но очень уж красиво сработанный.

Татары, с которыми познакомилась Солоша, были все как один чистоплюями – того наплевательства, которое могли допустить по отношению к своей внешности иные русские, у татар не было, – татары следили за собой. Наверное, потому еще тщательно следили за собой, что сплошь и рядом жили в подвалах. А в подвалы солнышко, сами понимаете, не имело привычки заглядывать. И ветер быстроногий туда не забегал.

В бане Солоша подивилась неким странным словам, которые раньше никогда не слышала – заморские какие-то словечки были, непонятные, чужие, хотя и обрамленные знакомой русской речью. Может, она засекла обычные эмоции двух мясистых баб, которые едва не подрались из-за шайки? Солоша слова запомнила, решила спросить у Василия, что это за невидаль такая?

Лучше бы не спрашивала, – тот вначале покраснел, а потом расхохотался. Хохотал долго, никак не мог остановиться.

– Ты чего заливаешься? – недоумевала Солоша, вскидывала над собой кулак. – Не смейся, иначе я тебя побью. Больно будет.

– Да побей, побей, – с трудом выдавил сквозь смех Василий, покрутил головой, сопротивляясь веселым взрыдам, рвущимся у него из груди, и снова расхохотался. Смех все равно брал верх.

– Ну чего тут такого, – с недоумением спросила Солоша, – в словах этих?

Она повторила услышанные от баб и прочно застрявшие в мозгу слова; если они не иностранные, то тогда какие же? Василий опять задохнулся в смехе.

Минут через десять он, совершенно обессиленный, перестал смеяться и, упав на стул, опустил руки. Дышал он тяжело, будто гонялся по полю за конем, пытаясь поймать его. Наконец поймал.

– Никогда не произноси этих слов, Солоша, – попросил он сдавленным сиплым голосом, – никогда.

– Не буду, – пообещала Солоша, – только объясни мне, в чем дело?

Василий объяснил. Солоша схватилась за голову обеими руками, застонала сдавленно:

– М-м-м! Это надо же, какой стыд!

– Тихо, тихо, – успокоил ее Василий, – ничего стыдного и тем более постыдного здесь нет. Вот если бы ты обратилась к соседям, попросила объяснить тогда – да, тогда было бы стыдно. А так ничего такого, что должно вогнать тебя в краску, нет. Мы же свои, Солоша, родные люди, ты и я. Мы – свои.

Солоша вспомнила белые молочные реки, текущие по полу бани в слив – чистоплотные татарские женщины тратили на себя молока много, – кислый дух, которым пропиталась даже парилка, двух мясистых, с квадратными фигурами женщин, ругавшихся из-за шайки, и чуть не заплакала – ей неожиданно сделалось обидно.

А чего обижаться-то? И на кого? На Василия, который не обучил ее матерным словам? Да он и сам не очень-то знает их… Солоша никогда не слышала, чтобы он ругался.

Она заставила себя думать о другом. Надо попросить Василия, чтобы он у себя в цеху склепал пару цинковых шаек. Или хотя бы одну… Вначале одну, а потом другую. Солоша отерла маленькими сильными кулаками глаза и заставила себя улыбнуться.

– С улыбкой ты лучше выглядишь, – сказал Василий, – улыбка тебе идет, – согнутым пальцем, сгибом, он отер ей щеки. Щеки были тугие, будто два бочка какого-нибудь маленького барабана, на котором и играть можно и любоваться которым незазорно.

…Со временем Василий склепал нержавеющие цинковые тазы для всех, кто жил в их большой квартире, и шайки эти, словно диковинные рыцарские доспехи, висели на стенках длинного общего коридора, украшая его.

Чуть позже, когда в моду вошли велосипеды, рядом с шайками на крюках стали вешать велосипеды с блестящими хромированными рулями, круто, как рога тура, изогнутыми и невероятно красивыми.

Но началом всему стали персональные банные тазы, которые жильцы их квартиры продолжали звать шайками – так было привычнее…

Жизнь продолжалась.

Удивительная штука – в Москве выжила не только Ленка, последняя дочка Егоровых, родившаяся в Назарьевском, выжила и Полина, появившаяся на свет уже в первопрестольной. Солоша не верила этому счастью и подолгу стояла у старых бабушкиных икон и шептала разные признательные слова, – молитвами она их не называла. Но в том, что она нашептывала едва слышно, было столько нежности и благодарности Всевышнему, что все произносимое Солошей можно было принимать за молитву.

– Неужели беда отступила от нас? – неверяще спрашивала она у мужа в ночной темноте, прислушивалась к чьим-то запоздалым шагам, раздающимся под окнами. – Неужели она отстала?

– Отступила, – убежденно произносил Василий, – отстала, окаянная. Спи, Солоша, мне завтра рано вставать.

– Сплю, – покорно шептала Солоша и закрывала глаза.

Она по-прежнему не верила своему счастью, не верила тому, что дети перестали умирать, не верила даже тому, что живет в Москве.

Через несколько дней она в знакомой ночной темноте, заранее немея от того, что говорит, прошептала мужу:

– У нас снова будет ребенок…

Василий, который уже спал, вскинулся на постели. Сна как не бывало. Он стиснул жену обеими руками, прижал к себе. Прошептал возбужденно:

– Солошка!

– Будет девочка, – сообщила та.

– Лучше мальчик, – попробовал сделать заказ Василий.

– Ты не в ресторане, – предупредила жена.

– Откуда знаешь, что будет девочка?

– Уж больно смирно себя ведет. Мальчик вел бы себя буйно… А девчонка – это девчонка. Девчонки обычно бывают тихие. По себе знаю.

– Солошка! – вновь возбужденно воскликнул Василий. – Я ведь до утра не засну.

– Не годится. Тебе надо спать – завтра на работу. Будешь там клевать носом – обязательно о какую-нибудь железяку стукнешься, голову себе свернешь.

– Не бойся, я под железякой проскочу, не зацеплю. А ты… Ты все-таки подумай о мальчике, – просяще проговорил он. – Если можно, а? – Ну как будто бы тут что-то зависело от Солоши.

Солоша была права – она все хорошо знала, и опыт у нее имелся, рожала много раз – на свет появилась девочка. Маленькая, непрерывно кричащая, с красным пухлым личиком, некрасивая. Но Солоше новорожденная дочка показалась самой красивой на свете – красивее ребенка нет и не будет.

Назвали ее Верой. Вера Васильевна, вот как будет. Имя с отчеством очень неплохо сочетается. Звучно. И Елена Васильевна – тоже неплохо звучит. И Полина Васильевна. В этом отношении имя у Солошиного мужа очень удобное, сочетается с любым другим, даже самым неудобным именем. Совсем другое дело – какой-нибудь Валерьян или новомодный Вилен, так стали называть мальчиков в память о скончавшемся в двадцать четвертом году Ленине. Вилен – это почти что Вильгельм.

А имя Вильгельм на Руси ненавистное. После Первой мировой войны – особенно.

Ни Василий, ни Солоша не заметили, как девочки подросли: еще вчера ползали по полу, гукали, пускали пузыри, а на праздник Первое мая, когда их квартира – номер четыре, – целиком перемещалась во двор, и там накрывался стол – один на всех, – егоровские девчонки получали в свое распоряжение песочницу, обложенную досками и с удовольствием ковырялись в ней… Сейчас сестры смотрели на нее пренебрежительно. Тем более Лена с Полинкой уже ходили в школу, – Лена училась в третьем классе, Полина в первом, а ученикам, заваленным домашними заданиями, как известно, часто бывает вообще не до песочниц. Порою они даже не помнят, что такое песок и тем более – беззаботные игры.

Хоть и училась Ленка всего в третьем классе, а уже выглядела, как невеста, была высокая, стройная, одевалась нарядно, будто взрослая девушка. Солоша научилась зарабатывать не меньше мужа, у нее оказались золотые руки, она теперь занималась тем, что шила белье и верхнюю одежду для модных дам – в основном, жен больших московских начальников, – это были фифы еще те. Василий, когда видел их, невольно морщил нос, будто случайно вместо горшка с супом залез в горшок ночной, – не любил он их. И правильно делал.

Очередь к Солоше выстраивалась на два месяца вперед, и золоторукая Соломонида Егорова никому не отказывала, как и исключений никому не делала, не передвигала жен больших начальников в голову очереди, а женок молодых фасонистых руководителей среднего уровня не загоняла в хвост – заказы брала у всех и ко всем относилась ровно.

Стол на Первое мая получался у них во дворе большой, кухни присутствовали самые разные: армянская, еврейская, русская, украинская, хозяйки соревновались друг с другом – кто вкуснее приготовит.

Так что егоровские девчонки с малых лет знали, чем маца отличается от лаваша, лаваш от поддымника, а поддымник от извозчичьей лепешки. Не говоря уже о рыбных блюдах – холодном фаршмаке, карасях, залитых сметаной, и судаке, запеченном по-севански.

В каждое праздничное блюдо было вложено много любви, умения, тепла – все хозяйки имели свои кулинарные секреты. Первое мая было у них, пожалуй, самым веселым и самым громким праздником – может быть, даже громче Нового года, отмечать который власти разрешили совсем недавно – после революции он надолго был вычеркнут из списка торжественных дат.

Не успел Василий Егоров сходить пяток раз на работу и вернуться домой, чтобы отведать томленых щей, готовить которые Солоша умела мастерски, как оказалось, что время убежало вперед с оглушающей быстротой, – оно вообще неслось стремительно, – и Ленка учится уже не в третьем классе, а в шестом, крохотная же Вера, которая еще вчера пускала пузыри, разглядывая потолок в их комнате, сама готовится пойти в школу.

М-да, как все-таки стремительно несется вперед время, мчится сломя голову, так глядишь, скоро они с Солошей станут старыми, совсем старыми, и будут люди звать их только по именам и отчествам, с прибавками «бабушка» и «дедушка», как и положено звать всякого человека, достигшего преклонного возраста.

Поскольку к Солоше наведывались самые разные дамы, не только жены начальников, но и обыкновенные сретенские девчонки, которым охота было блеснуть и новым платьем, и тонким кружевным бельем, то все они шли к золотошвейке Солоше (ее, кстати, так и называли теперь на Сретенке – Золотошвейка). Солоша тщательно обмеряла их, цифры обмеров заносила в блокнотик, чтобы в следующий раз уже не суетиться около побывавших у нее заказчиц с сантиметром в руках.

Да и память у Солоши была крепкая, ни разу еще не подвела, и глазомер такой, что один раз окинет взглядом фигуру – никакие обмеры уже не будут нужны.

На Сретенке жили две самые красивые девушки, две королевы, которые любого мужика (даже если у него в петлицах краснели, отливая ярким светом, рубиновые командирские ромбы) могли запросто бросить к своим ногами и вытереть об него туфли.

Хоть и нечасто Солоша шила «партикулярные» платья, для этих девушек она сшила по паре легких, очень нарядных английских двоек, преобразивших их. Двойка, как объясняла Солоша своим заказчицам, – юбка и жакет, очень похожий на пиджак, одежда, придающая всякой даме и женственность и строгость одновременно, а также делающая иную недоразвитую, не дотянувшую до взрослого порога девчонку таинственной, загадочной, по-неземному красивой, вобравшей в себя все, что именуется романтическим изяществом. И трудно, очень трудно было разгадать такую девчонку – вот какой недоступной она становилась, если она была одета в платье, сшитое Солошей.

Москва, как и люди, живущие в ней, преобразилась, похорошела, зализала, затерла, заштукатурила раны, оставленные революцией и Гражданской войной, в городе появилось много нарядных колясок, велосипедов, да и машин стало много больше, по Сретенке они разъезжали довольно лихо, утиным кряканьем клаксонов разгоняли пешеходов, синим дымным взваром, вымахивающим из выхлопных труб, размягчали асфальт, заставляли его выбрасывать в воздух целые облака смолы, грязи, нефтяных отходов, дух этот щипал глаза, был неприятен. Впрочем, некоторые умельцы заправляли своих железных коней техническим спиртом – получалось нисколько не хуже бензина, и дух этот невольно веселил душу.

А бензин шел на самолеты, это было достойное пойло для их капризных движков. Появилось даже понятие: авиационный бензин. Авиационный – значит, сверхчистый, таким бензином можно не только аэропланы – людей можно заправлять: залил немного бензинчика, человек взбодрился, замахал руками и полетел по направлению к Кремлю, раздвигая носом розовый воздух, а потом и в сам Кремль… На заседание Малого совнаркома. Или на площадь, где располагается Моссовет. Там тоже часто проходят заседания.

Солоша нервничала, когда ее девчонки неожиданно оказывались на улице, в боязливом онемении стискивала исколотые иголками пальцы – а вдруг они под автомобильные колеса попадут? Но и не выпускать детей на улицу тоже было нельзя – они должны привыкнуть к городу, а город к ним.

Когда привыкнут, будут чувствовать себя на опасных задымленных улицах как дома. Москва – это теперь их город, хотя городом самой Солоши Москва так и не стала.

Имелось в первопрестольной немало злачных мест, заставляющих богатых людей озабоченно вздрагивать и хвататься за карманы – не исчезло ли чего из них? Одно из таких мест располагалось совсем недалеко от Сретенки, собственно, это не место было, а целый район – Марьина Роща.

Самые лихие гоп-стопники и уркаганы жили именно в Марьиной Роще, где было полно «малин» – воровских хат, схоронок, дна, перед которым знаменитое горьковское дно выглядело безобидным детским садом… Но справедливости ради надо заметить, что Сретенка по части гоп-стопа и воровского веселья мало чем уступала Марьиной Роще.

Может, только тем отличалась, что сретенские бандиты знали, что такое Большой и Малый театры, а марьинорощинские не знали – слишком далеко были расположены территориально, – а так отличий не было никаких.

Иногда Солоша, выбегая в лавку за хлебом, видела вихляющихся, с приклеенными к нижней губе папиросками парней, чьи лица украшали косые челки, спадающие на глаза, одеты парни были довольно прилично – в неплохо сшитые пиджаки, но по тому, как они отличались от общей массы, понимала – люди эти и есть уркаганы. Сокращенно – урки.

Слово «урки» на Сретенке звучало часто, Солоша не очень понимала, откуда оно взялось, словечко это, кто его родил, относилась к нему настороженно и сравнивала с лицами, украшенными косыми челками, стальными фиксами и кепками, так называемыми восьмиклинками. Определение «урка» подходило к ним больше, чем «уркаган». Урка, мурка, журка, бурка, Нюрка, курка, сюрка, Шурка, терка… Тьфу!

В этот раз Солоша, едва выйдя из Печатникова переулка, свернула на Сретенку, как перед ней возник гибкий человек с характерной внешностью, в кепочке с крохотным козырьком и жгучими кавказскими глазами.

Но это был не кавказец – черты лица он имел ровные, красивые, губы не разрезало начищенное сверкание металлической фиксы, нос был прямой, без горбинки. Да и волосы не были черными, не имели синевы, скорее были просто темными, русыми…

Увидев Солошу, уркаган поспешно сдвинулся в сторону, освобождая тротуар и сдернул с головы кепку:

– Проходите, мадам… – в следующий миг он отбил штиблетами чечетку и пропел: – «Верните мне в юность обратный билет, я сполна заплатил за дорогу…»

Голос у уркагана был приятный, чуть растрескавшийся – то ли от простуды, то ли от природного хрипа, то ли еще от чего-то – возможно, вчера выпил лишнего. Солоша сделала вид, что не обратила на уркагана никакого внимания, и прошла мимо. Хотя лицо запомнила – память у нее была хорошая, и лица она запоминала надолго.

Когда возвращалась из лавки с двумя белыми булками в авоське, вновь увидела уркагана – он шел по тротуару под руку со сретенской красавицей, которой Солоша сшила два роскошных английских наряда – Нелькой Шепиловой.

Неля, приветливо улыбаясь, остановилась, потянулась к Солоше, чтобы поцеловаться, – Солоша все эти дежурные уличные чмоканья не любила, да и вообще к поцелуям относилась отрицательно, считая, что так разносится зараза, – но от Нельки не отшатнулась.

От юной красивой Нельки вкусно пахло одеколоном, пудрой, еще чем-то сладким, скорее всего, хорошим монпансье. Может быть, даже настоящими французскими леденцами.

– Солошечка, спасибо тебе, родная, за костюмы, – прощебетала Нелька, – ты не представляешь, как хорошо они на мне сидят…

– Если хорошо сидят, то почему не носишь? – окинув взглядом Нелькину фигуру, сухим тоном произнесла Солоша. Нелька была одета в легкое поплиновое платье с пышным красным бантом под воротником.

– Сегодня жарко, Солошечка, – сказала та, улыбаясь лучисто, – а так одеваю каждый день – по вечерам… Сегодня обязательно наряжусь, – Нелька прижала к себе руку своего спутника, – мы с Вовиком в семь вечера пойдем в сад «Эрмитаж»…

Значит, этого уркагана, вопреки правилам отказавшегося от золотой или серебрянкой фиксы, зовут Вовиком. И на руках у Вовика не было наколок. Это что, признак интеллигентности у людей, которые находятся не в ладах с законом?

– Я пойду, – сказала Солоша Нельке, – меня дома ждут.

– Иди-иди, Солошечка, – прощебетала Нелька по-синичъи тонко и крепче прижала к себе руку кавалера. – А ты, Вовик, если увидишь где Солошу, обязательно уступи ей дорогу и при случае – защити. Ладно?

Вовик улыбнулся широко, от уха до уха. Зубы у него были чистые, белые, крупные, хоть на рекламу зубного порошка их предлагай. Неужели он никогда не ставил на них коронки?

– Ладно, – произнес он охотно. – Своим я тоже скажу, чтобы при случае оберегали твою Солошу.

– Солоша – очень хорошая портниха, – сказала Нелька, – и очень хороший человек.

– Я это понял и намотал себе на ус, – Вовик шаркнул штиблетами по асфальту и, издав призывный клич, который Солоша не разобрала, потянул Нельку за собой. – Пошли, пошли, нас ждут!

Нелька улыбнулась на прощание, в глазах ее мелькнуло что-то далекое и, как показалось Солоше, испуганное, и в следующий миг пара исчезла, будто ее и не было. Солоша улыбнулась ответно и двинулась в свой Печатников переулок, который понемногу становился родным.

– Не очко меня сгубило, а к одиннадцати туз, – донеслось до нее запоздалое Вовиково. Солоша резко тряхнула головой, словно бы хотела выбить из ушей хрипловатый голос Вовика, подумала о том, что у этого человека есть ведь фамилия, есть имя с отчеством, не только усеченное слюнявое «Вовик».

Имя Вовик в ее селе, в Александровском, давали новорожденным телятам, всем подряд, и бычкам и телочкам, и пока те не подрастали, так и звали Вовиками, а уж потом, когда те прочно стояли на ногах и могли самостоятельно щипать траву, подбирали подходящие имена: Звездочка, Милка, Борька, Лозинка, Урус, Зорька и так далее.

Вовик… Солоша осуждающе покачала головой и через пару минут уже забыла, что ей повстречались Нелька и Вовик.

К празднику Первого мая Солоша добыла сладкого сливочного масла. Масло действительно без всякого сахара было сладким, поскольку, как знала Солоша, это редкое масло готовили только из сливок. Сливки перетапливали в печи, затем отстаивали, подонки и вершки удаляли. Середину же – маслянистую массу – сбивали мутовкой и трижды промывали в воде.

Получалось великолепное масло, хотя и получалось его мало. Солоша слышала от своей покойной матери, что однажды в их село приехал ученый человек в пенсне – записывал разные бабкины речитативы, песни, куплеты, частушки, побасенки, – и когда его угостили сладким маслом, восхищенно почмокал языком.

Потом сообщил, что в прежние времена бывал в Европе, и там такое масло называли русским. Но это еще не все: бедные завидовали зажиточным людям, так завидовали, что даже сочинили поговорку: «Этот человек настолько богат, что может купить себе русское масло». Ученый муж слышал эту поговорку лично и записал себе в тетрадь.

Солоша решила – пусть девчонки попробуют настоящего масла, того самого, которым по праздникам питались их предки. Да и Василий пусть тоже полакомится – очень уж он выматывается на своей работе. Но носа не вешает, домой является с улыбкой, хотя и очень усталой.

Весна в том году выдалась холодная, кое-где в московских переулках еще в апреле догнивали, превращаясь в темную сукровицу, сугробы, птицы сиротливо прилипали к веткам деревьев, мерзли на ветру… А вот в первые майские дни словно бы заслонку открыли у печки, на город хлынуло долгожданное тепло, улицы разом преобразились, вместе с ним преобразились и люди…

Василий принес из цеха паек. Если раньше за пайки у него из зарплаты высчитывали деньги, то сейчас пайки начали выдавать бесплатно.

– Товарищ Сталин, между прочим, намекнул нашему государству, что жить мы будем лучше, праздничнее и сытнее, – неожиданно с пафосом заявил Василий.

– Весельчак он, твой товарищ Сталин, – не вытерпела, высказалась Солоша.

– Тс-с-с! – Василий с округленными глазами прижал палец ко рту. – Ты чего?

– Я ничего. А ты чего?

Муж, не отвечая, осуждающе покачал головой. Солоша все поняла и переключилась на другое, заговорила о том, что неплохо бы съездить в родное Васино Назарьевское, проведать дорогие могилы, а потом дотянуться и до Александровского – там лежит половина Солошиной фамилии. Василий согласно кивнул:

– Надо съездить.

– А что касается Сталина, то он сказал, выступая на съезде колхозников: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее».

У Василия невольно приподнялись брови, выгнулись домиком, он снова покачал головой, на этот раз удивленно.

– Ну, мать, ты и даешь! Образованная стала, товарища Сталина цитируешь. М-ну… м-да! – на большее его не хватило – слова кончились. Василий даже помрачнел – не думал, что так быстро выдохнется.

Солоша подала ему блюдце со сладким маслом, Василий подцепил немного кончиком ножа, намазал на кусок булки и с аппетитом сжевал.

– Недаром Сталина называют вождем и учителем, он прав: жить стало лучше, жить стало веселее.

Прошло еще немного времени (ах, как стремительно оно шагает по пространству – летит, не шагает, а летит, очень быстро и незаметно несется: вперед, не ухватить его ни за хвост, ни за крыло, – нет таких людей, которые могли бы ухватить), и Лена стала барышней, окончила школу, получила на руки аттестат зрелости.

За Ленкой начали подтягиваться и сестрички – дочери Соломониды и Василия – все три на удивление ладные, красивые, с точеными фигурами (ну будто березки), вызывающие удивление у родителей, у соседей, вообще у окружающего люда: ну бывают же такие дивы природные!

Со взрослением дочерей и новые заботы появились. Недаром среди московского населения ходила пословица: «Маленькие детки – маленькие бедки, большие детки – большие бедки». Солоша этих бедок откровенно боялась: вдруг скажут где-нибудь не то, вдруг, влюбившись в какого-нибудь хлыща, попадут в нехорошую компанию (а Сретенка по части нехороших компаний уже догоняла, похоже, Марьину Рощу), вдруг случится еще что-нибудь?

Солоше на глаза часто попадалась Нелька Шепилова, гуляющая по сретенским тротуарам под руку с нарядным Вовиком, который отказался от штиблет и ходил теперь в роскошных шевровых сапогах, собранных в гармошку, сшитых по последней моде…

Знала Солоша, кто их сшил – мастер балетной обуви, живший в их подъезде, на их же втором этаже, в квартире напротив, – усатый, с тяжелым задумчивым лицом дядя Виссарион. Дядя Виссарион тачал пуанты для всех балерин Большого театра, занимался этим делом много лет, а когда было свободное время и имелось желание, шил обувь на сторону. Обувь у него, как и пуанты, получалась такая, что ни одна фабрика не могла повторить – заглядение. Стачал дядя Виссарион сапоги и Вовику.

Вторая сретенская красавица Ольга Кинчакова была еще лучше, еще приметнее Нельки. С тонким лицом, сохранившим приметы благородной породы, когда-то – невесть когда, может быть, сто лет назад, а может, двести, затесавшейся в обычную уличную кровь кинчаковского семейства и проросшее такой вот нежной дворянской красотой. Олиной внешностью многие откровенно любовались: умеет же природа создавать удивительные творения!

Солоша и сама была недурна собою – миниатюрная, с точеным лицом и серыми, цвета дождя глазами. Василий как запал на нее много лет назад, так и не отпадает, будто из лесного ручья берет воду и пьет, пьет, напиться никак не может.

У Ольги Кинчаковой был свой поклонник, также из сретенских уркаганов, – не такой, правда, белозубый, как Вовик, но тоже ничего, – любил носить бостоновые костюмы разных цветов и кепки, сшитые из той же ткани, что и костюм.

Как его звали, Солоша не знала, да и сам он, наверное, забыл свое имя, поскольку отзывался только на кличку, то ли татарскую, то ли кавказскую – Изгеш.

Зубы он имел, конечно, не такие роскошные, как Вовик, но очень умело украсил их двумя коронками, съемными: одну коронку поставил слева, вторую справа и когда смотрел на себя в зеркало, то обязательно подмигивал изображению круглым черным глазом…

Изгеш нравился самому себе.

Если Вовик менял штиблеты на осенние баретки, либо сапоги-гармошку, то Изгеш носил обувь лишь одного вида – сапоги.

Сапоги у него имелись самые разные – и яловые, немецкого покроя, предназначенные для мокрой погоды – Изгеш густо мазал их гуталином, и тогда сапоги вообще не пропускали сырость, и выходные козловые, и высокие хромовые для поездок за город, и… В общем, по части сапог Изгеш шиковал.

Наперсники по промыслу пробовали наделить его новой кличкой, и отныне величать Сапогом, но Изгеш вставил в рот коронки, которые иногда вытаскивал для профилактики, и выдернул из-за голенища финку. Предупредил, яростно сверкая угольно-черными глазами:

– Кто первый обзовет меня Сапогом, тот тут же получит перо в пупок, понятно?

Все было понятно. Никто из наперсников не захотел продолжать этот разговор. Изгеш так и остался Изгешем. Манеры у него были похуже, чем у Вовика, но место в мире воровском он занимал повыше. Иначе бы ему не досталась первая красавица Сретенки.

Туфли на Оле – изящные лодочки также были изготовлены дядей Виссарионом. Выходит, Изгеш крепко взял сапожника за глотку, раз тот начал обслуживать его.

Был дядя Виссарион человеком богатым и важным, жену свою Маняню охотно обвешивал, будто новогоднюю елку, золотыми побрякушками, покупал ей шелковые платья и халаты… Но таким он бывал только между запоями.

Когда уходил в запой, то первым делом сдирал с Маняни все цацки и сбрасывал в таз, будто железный хлам, потом начинал срывать с несчастной женщины шелковые одежды.

Иногда Маняня успевала выскользнуть из квартиры до расправы и умчаться куда-нибудь на нижний этаж или в квартиру напротив, тогда все обходилось, если же удача отворачивалась от Маняни, то дядя Виссарион мог раздеть ее догола.

Но речь пока идет не о сапожнике, речь об Оле с ее приятелем-вором, с которым, как поняла Солоша, ухо надо держать востро. Чутье у Солоши на этот счет было развито превосходно. Иногда ей казалось, что она видит, как внутри человека бегают, стучат некие шестеренки, издающие звук работающего сердца, рождающие разные чувства и эмоции, она и сейчас видела, что происходит внутри у Изгеша…

Ох, и опасный человек, этот Изгеш, очень опасный, – как бы с ним Оля не вляпалась в какую-нибудь беду.

– Как тебя зовут, мурка разлюбезная? – спросил однажды ласковым тоном Изгеш, глядя в упор на Солошу.

У Солоши внутри что-то нехорошо сжалось – слишком неприятным был взгляд у Олиного ухажера, он словно бы протыкал насквозь чем-то острым, похожим на вязальную спицу. Солоша даже физическую боль ощутила.

На вопрос Изгеша она не успела ответить – серебристо рассмеялась Оля:

– Да это же Солоша Золотошвейка, лучше всех на Сретенке умеет шить платья и белье. Разве ты не знаешь Солошу?

– Вот что, Солоша, – голос у Изгеша сделался деловым, – сшей-ка моей мурке, – он легонько похлопал по Олиной руке, обвивавшей его локоть, – пару таких платьев, каких нет ни у кого в Москве. Сможешь сделать?

Вместо ответа Солоша неопределенно приподняла одно плечо. Оля, делано возмущаясь, встряхнула руку своего кавалера.

– Отчего же не сможет? Солоша умеет делать все.

На том и расстались. Солоша заказ этот выполнила в лучшем виде, сшила такие два платья, что Оля, прикинув их на себя, расцвела, словно яркая звезда, и пустилась в пляс.

Вечером в квартире, где жил дядя Виссарион, раздался грохот, в квартире номер двенадцать даже затряслись стенки, будто бы по ним бегали невидимые люди, до Егоровых, пивших чай, донесся далекий, женский крик.

– Сейчас начнется, – Василий не выдержал, крякнул. – Смотрите представление ограниченной части труппы Большого театра в Печатниковом переулке, – еще раз крякнув, добавил, – в доме номер двенадцать…

Крик повторился, Василий вздохнул, словно бы ему предстояло совершить что-нибудь героическое (на этот счет у Егорова даже присказка имелась соответственная: «Совершить бы чего-нибудь героическое… рубля так на три») и, осуждающе покачивая головой, выбрался в коридор.

Там, среди банных тазов, на крюке висела раскладушка – складная кровать, собранная из алюминиевых трубок, с провисшим, в двух местах украшенным заплатами брезентом, кровать специально предназначалась для приезжих гостей и была в квартире популярна – ею пользовались владельцы почти всех комнат, у которых бывали гости. Кряхтя, стараясь не сшибить чью-нибудь шайку со стены – грохотать ведь будет так, что жестяной треск этот услышат даже в Кремле, Василий снял с крюка раскладушку, перетащил ее в комнату. Установил на полу.

– Все, Солош, – молвил с сочувственным вздохом, – стели постель для Маняни.

В других комнатах Маняню так не привечали – не было у ее семьи таких добрых отношений, как с Егоровыми, поэтому, когда запивал Виссарион, несчастная жена его с всклокоченными волосами прибегала в основном к ним.

Через полминуты в дверях квартиры захрипел старый электрический звонок.

– Вот и Маняня, – сказал Василий, поправил на раскладушке одеяло, свесившееся до пола. Солоша побежала открывать дверь.

Открыв, заохала, запричитала, захлопала руками – Солоша привыкла принимать всякую чужую боль, как свою.

– И чего это Виссарион, он что, совсем у тебя свихнулся?

К оханью и причитаниям Солоши прибавились глубокие грудные взрыды Маняни. Маняня еле шла – ногами переступала с трудом, Солоша, обняв ее за талию, ввела в комнату.

Уши и щеки у Маняни были в крови: Виссарион вживую рвал украшения у нее из мочек, рычал, шипел на жену, выплевывал изо рта звериные звуки. Девочки, все трое, уставились на Маняню с испугом, глаза у них влажно блестели.

– Не бойтесь, дочки, такого с вами происходить не будет, – откашлявшись, пробасил Василий. – Если кто-то обидит вас – станет смотреть на мир через дырку в собственной заднице…

Судя по лицу Василия Егорова, так оно и произойдет, если какой-нибудь непутевый жених или даже муж – «муж объелся груш», – обидит когда-либо Ленку, Полинку или Верку. А расплющенных родственников этого человека Василий Егорович намотает на кулак. Как тряпку.

Пройдет два дня – и протрезвевший, красный от испуга сапожник Виссарион на коленях приползет в соседнюю квартиру и в рубахе, как в подоле, притащит золотые цацки, покрытые рыжими кровяными пятнами.

– Манянечка, прости! – тут Виссарион раза три обязательно бухнется башкой об пол – с такой силой бухнется, что со стенок посыпется штукатурка, а матерчатый абажур с китайскими драконами ошалело закачается на длинном шнуре. Абажур – достойное украшение егоровского жилья, потолки здесь высокие, с растительной лепниной, дышится тут легко – много пространства, воздух не загнивает. – Прости меня, Манянечка!

В этот кульминационный момент из глаз сапожника обязательно начинают литься слезы. Самые настоящие, крупные, чистые. И Маняня, сердито кряхтящая от негодования, сдается. Ведь не разводиться же ей с Виссарионом… Выйдет замуж за другого, а тот окажется еще хуже.

– Манянечка, – тряся плечами, спиной, руками, продолжает плакать Виссарион, вновь опасно бухается лбом в пол, чем изводит невольно Солошу: как бы сапожник не развалил дом, – прости меня, Манянечка…

– Виссарион, – в конце концов начинает вторить ему Маняня, также брызгаясь слезами и тряся плечами.

– Я никогда больше не буду обижать тебя, – обещает Виссарион, размазывая по лицу мокреть и по-мальчишески хлюпая носом. И хотя Маняня тоже хлюпает носом, она хорошо знает, что обещаниям мужа верить нельзя, это знают все жильцы их дома, и домов соседних тоже, – тем не менее Маняня согласно кивает головой: все верно, Виссарион никогда больше не будет обижать ее (но и меньше не будет, вот ведь как, Виссарион есть Виссарион).

В этот раз повторилось все то же самое, один к одному – по знакомому сценарию… И финал у этого спектакля был знакомый, – когда Виссарион почувствовал, что прощение уже близко: Маняня вот-вот, забыв про разорванные уши, кинется ему на шею, гордо выпрямился и произнес неожиданно строгим, хотя и не лишенным ноток душевности голосом:

– Все, Маняня, давай я тебя обниму, и мы пойдем вдвоем домой.

Виссарион действовал, как полковой командир, не терпящий возражений, менялся на глазах. Это означало, что через месяц, когда он ударится в очередной короткий, но буйный запой, снова оборвет Маняне мочки ушей.

Солоша удрученно покачала головой: бедная Маняня! Как бороться с этой бедой – с запоями Виссариона, ни Солоша, ни Маняня не знали. Может, положить сапожника в больницу, вырезать ему там что-нибудь или, наоборот, пришить и тогда он изменится?

Можно, конечно, но только вряд ли это поможет. Солоша вздохнула жалостливо: сердце все-таки болело за Маняню.

А Виссарион тем временем обнял Маняню, прижал к себе покрепче и повел к двери, приговаривая:

– Идем, идем домой, Манянечка… к себе домой. Шире шаг!

Ну действительно полковой командир, лишь гимнастерки с петлицами не хватает и рубиновые шпалы в петлицах не поблескивают…

В дверях сапожник оглянулся, распустил лицо, словно кошелку с товаром, пообещал Солоше:

– Я тебе такие туфли сошью, такие туфли… Ни у кого на Сретенке, ни у одной барышни нет и не будет. По итальянским лекалам. Я итальянские лекала достал.

Молвил это дядя Виссарион, пошевелил усами, будто гигантский таракан, вылезший из-за печки, и закрыл за собою дверь.

Жизнь в доме продолжалась, все шло своим чередом, заранее установленным и расписанным.

Получив аттестат, Лена Егорова оказалась на распутье – идти ли ей учиться дальше, либо устраиваться на работу. И о личной жизни надо было основательно подумать – вокруг нее уже вились различные друзья-товарищи, а то и целые господа со смазливыми физиономиями, жадно ощупывали девушку масляными глазами. Хорошо, что среди них бандитов не было – ни сретенских, ни марьинорощинских.

– Ну что, дочка, чего решила? – спросил у нее жарким июньским вечером отец. – Учиться будешь или работать пойдешь? – глянул потеплевшим взором: Ленку он любил больше других своих дочерей. – А? Как решила?

Вместо ответа Лена вскинула руку и медленно поводила ею из стороны в сторону, было в этом жесте что-то загадочное, непонятное, может быть, даже дворянское, идущее из далекого далека, Василий не выдержал, улыбнулся поддерживающе. Он-то любил Ленку, называл ее Лелей, Лелечкой, Лелюсиком, а вот Солоша нет, Солоша больше внимания оказывала младшим дочерям, при виде же Ленки часто фыркала пренебрежительно, будто это и не ее дочь была.

– Понимаю, понимаю, – проговорил Василий со вздохом, – не выбрала еще… Но выбор придется делать обязательно, Леля.

– Я знаю, папа… Хочется учиться, но очень уж не хочется сидеть на твоей шее – ты же не двужильный.

– Об этом не беспокойся, я вытерплю. Но об одном прошу очень, Ленок, – Василий неожиданно погрозил ей пальцем. – Ты только не вздумай раньше времени выскочить замуж. Вначале выучись, приобрети профессию, а уж потом натягивай на безымянный палец обручальное кольцо.

Василий знал, что говорил: около Ленки уже два месяца слишком уж назойливо вился музыкант со жгучими антрацитовыми глазами.

Недавно музыкант освоил саксофон и устроился «на должность» в оркестр Утесова, зарабатывал теперь неплохие деньги. Парнем он был видным, мог вскружить голову любой сретенской красотке, не то, что неопытной и очень уж дорогой Василию дочери.

– Не знаю, пап, ничего пока не знаю, – проговорила Ленка задумчиво и налила из большого заварного чайника душистого темного чая в стакан.

Василий по части заварки был большим специалистом – заваривал чай со смородиновыми листьями и почками, с мятой и чабрецом, с сухим липовым цветом и душицей, – когда Егоровы устраивали у себя чаепития, соблазнительные запахи плавали, блуждали не только по всему дому – по всему Печатникову переулку.

– А насчет того, что ты сидишь на моей шее, – об это даже не спотыкайся. Мне семья совсем не в тяжесть, я потерплю и денег на кусок хлеба и фельдиперсовые чулки всегда заработаю. Только учись, Лель… Прошу тебя!

Учиться Лена не пошла – устроилась на работу. И не куда-нибудь, а в ведомство, при упоминании которого люди тревожно втягивали головы в плечи, в НКВД, чьи сотрудники носили издали приметные красно-голубые фуражки.

– Ох, Лелечка! – узнав об этом, только и молвил отец, кадык у него подпрыгнул на шее с громким звуком, словно бы Василий хотел заплакать, но глаза оставались сухими. Он покачал головой и больше ничего не сказал – слов не было.

Лицо его, обычно светлое, доброе, – отец всегда был готов прийти на помощь, – неожиданно посуровело, в подглазья наползли озабоченные тени: он боялся за дочь.

Некоторое время он молча сидел на табуретке, опустив с колен тяжелые, в белых скобочках порезов руки, потом поднялся, натянул на голову кепку.

– Пойду, где-нибудь кружку пива выпью. Пива что-то хочется.

У Солоши на лбу возникла лесенка озабоченных морщин.

– Да ты же никогда этим не увлекался, Василь. Чего на пиво тебя потянуло, а?

– Вот именно – а! – Василий махнул рукой и, чуть сгорбившись, – дело было после работы, чувствовал он себя устало, поэтому и тяжесть давила ему на плечи, и вел он себя, словно десять лет не был в отпуске, – зашаркал ногами к выходу.

В глазах Солоши, проводившей его взглядом до дверей, возникло невольное изумление.

В мире запахло пороховым дымом, сожженным жильем, войной. Хоть и был Советский Союз повязан с германцами мирными договорными узами, а ожидать от германцев можно было чего угодно. Василий Егоров не верил немцам еще с четырнадцатого года.

Хотя сам он в окопах не сидел, но наслушался от окопников много, так что после чертей рогатых немцы находились у него на втором месте. И уж потом – все остальные.

Когда Лена принесла домой первую зарплату, и это дело, как и положено в таких эпохальных случаях, решили торжественно обмыть, Василий Егорович, которого и раньше звали в основном по имени и отчеству, а сейчас без отчества не обходились вообще, неожиданно помрачнел и сжал в кулак подбородок.

– А ведь с немцами будет война, – объявил он потускневшим голосом.

– Да ты чего, пап? – удивилась Лена, неверяще покачала головой. – У нас с ними полное согласие, любовь взаимная, тип-топ, как говорят в таких случаях, а ты… – она вновь покачала головой, в глазах ее завертелись веселые брызги, – ты неправ, папа…

В слове «папа» она сделала ударение на последний слог, по-французски, и произнесла это слово с прононсом, так лихо, что отец невольно вскинул одну бровь.

– Ты лучше выпей за меня, – предложила Лена, – ты водочки, а мы с мама, – опять ударение на последней слоге, уж не собираются ли в этих органах учить Ленку на разведчицу? – с маман и сестричками выпьем сладкого ликера.

– Так и поступим, – согласился с ней Василий, – выпьем за тебя, – потянулся к бутылке с зеленым, пахнущим мятой ликером.

Лена тем временем хотела сообщить новость, которая вертелась у нее на языке, но не решалась, хотя новость стоила того, чтобы ее обсудили: сегодня днем в милицейском управлении почти лоб в лоб она столкнулась с Нелькой Шепиловой. Та шла по угрюмому служебному коридору, будто по сретенскому тротуару, звонко цокая каблучками и гордо вскинув голову, нарядно одетая, неземная какая-то…

Увидев сретенскую знакомую, сделала такое лицо, что Лена едва не закашлялась на ходу, наклонила голову и стремительной походкой проследовала мимо…

Интересно, что делала бандитская подружка Нелька Шепилова в НКВД? Вызвали к кому-то на допрос? Скорее всего, ее Вовик что-то натворил и его ухватили под микитки. А чтобы он случайно не удрал – подстраховались, взяли за шиворот и втолкнули в камеру предварительного заключения. Сокращенно именуется КПЗ. Лена уже видела эти камеры, побывала рядом и невольно поежилась – не хотелось бы там очутиться.

Она опустила стопку с ликером на стол, помахала ладонью перед глазами – неприятно сделалось.

– Ты чего? – встревожился отец. – Чего изображаешь из себя ветряную мельницу?

– Да хочу видеть всех вас получше.

– Зачем?

Глупый вопрос. Только нежный беспокойный отец может задать его.

– Потому, что всех вас я очень люблю.

И ответ глупый. Но другим быть он не может.

Елена Егорова все-таки вышла замуж раньше, чем того хотел отец: задурил ей голову хлопец с горячим южным взглядом, задурил и окрутил девчонку, – натянула она на палец обручальное колечко.

От радости парень этот целый вечер терзал свой саксофон во дворе Лениного дома, развлекал жильцов. Развлекал до тех пор, пока из своего окна не высунулась Трындычиха – вздорная баба с крутым бойцовским характером и не прокричала визгливо:

– Эй, парень, кончай свой патефон крутить, у меня в доме уже все мухи передохли.

Ленкин избранник отлепил от губ мундштук саксофона, сплюнул себе под ноги:

– Так это же хорошо!

– Ни одной мухи не осталось, – пожаловалась Трындычиха, – было бы лучше, если б ты у теня тараканов передушил.

– Заказ принят, мадам, в следующий раз исполню, – великодушно пообещал щедрый саксофонист, – ни одного прусака не останется.

– Во-во, давай, – благословила его на подвиг Трындычиха, – а мы тебя за это пожалеем, помоями обливать не будем.

Саксофонист прижал руку к сердцу:

– Заметано, мадам!

Звали черноглазого Ленкиного избранника Ильей, но он никаких фамильярностей, общения накоротке не допускал и требовал, чтобы его величали не только по имени, но по отчеству – Ильей Мироновичем.

– Еще не хватало в моем присутствии ковыряться в носу пальцем, – говорил он, пошикивая, – да еще во время званого обеда, склонясь над тарелкой лукового супа.

– Не будет у тебя, Лель, счастья с этим человеком, – посмотрев на свежеиспеченного, яркого, как червонец, только что отпечатанный в типографии, зятя, проговорил Василий мрачным тоном – огорчен он был результатами своих наблюдений очень, у рта даже две складки пролегли, слева и справа, состарили его лицо.

– Па-па, – Лена укоризненно глянула на отца и покачала головой.

– Не каркай, Василь, – сказала Солоша.

– Да я не каркаю, – вид у главы семейства сделался виноватым.

– Слова обладают вещей силой, – Солоша не удержалась, вздохнула печально, – имей это в виду.

– Имею в виду и не выпускаю из вида… Я вообще не умею каркать, – в тоне Василия слышались возмущенные нотки. – Ты перепутала меня с вороной, а вороны – это по твоей части, твоего роду-племени.

Солоша воткнула два кулака себе в талию, – это у нее называлось «слепить кувшин» или «руки в боки» и глянула на мужа уничтожающе:

– Что-то ты осмелел, я смотрю.

Василий немедленно сделал «Хенде хох!» – вскинул над головой обе руки.

– Сдаюсь!

– То-то же, – сжалилась над ним Солоша, – а то, знаешь, – она картинно, хотя и всухую, сплюнула себе под ноги и так же картинно растерла несуществующий плевок шлепанцем, – вот бы что из тебя получилось.

– Сдаюсь! – Василий на всякий случай поднял руки выше.

– То-то же, – повторила Солоша, погрозила мужу пальцем.

У зятя она поинтересовалась, невинно пощипывая пальцами верхнюю губу знак, что Соломонида Григорьевна находится в озадаченном состоянии:

– Илья Миронович, откуда у вас такие жгучие черные глаза?

– От родителей, – не задумываясь, в тот же миг ответил Илья, он словно бы продолжил слова Солоши – перерыва не было. Интересно получилось, в общем, Илья, театральный человек, знал, что такое режиссура и какая роль отводится ему в спектакле, именуемом жизнью.

– А из каких краев будут ваши родители, – вежливо, по-прежнему на «вы», спросила Солоша.

Илья Миронович гордо вскинул голову.

– Из Одессы. Оба два.

Выражение «оба два» Солоша уже слышала, зять произносил раньше, когда еще не был зятем, теперь произнес вторично, значит, словечки эти у Ильи – любимые. Специалисты называют их мусорными, Солоша узнала это от интеллигентных соседей.

Отец у Ильи Мироновича недавно умер – сильно простудился, возвращаясь в Москву из командировки и сгорел в несколько дней, жил музыкант с матерью Ираидой Львовной.

Была Ираида Львовна женщиной величественной, как готический собор, шила себе платья очень широкие, способные накрыть грузовик вместе с кузовом и задними колесами. Солоша смотрелась рядом с ней Дюймовочкой, крохотулей, трогательным персонажем, спустившимся в жизнь со страниц известной сказки. Складки ткани, свернувшиеся в широкие и узкие стрелки, напоминали дворцовые колонны, пилоны и архитектурные подпорки, Ираида Львовна казалась могучей женщиной, не собором, а целой скалой, прочно стоящей на земле, которой ничто на свете не страшно – ни время, ни бури бытовые, ни непогода, ни наводнения с пожарами – вот такую маму «выбрал» себе талантливый музыкант Илья Миронович.

Как и семейство Егоровых Ираида Львовна с сыном проживали в обычной коммуналке, только комнат в их квартире было меньше, чем в громоздких апартаментах на Сретенке, поэтому и соседей у него с мамашей было поменьше, а дворянская квартира, где обитали Егоровы, была конечно же перенаселена.

И уж если в их квартире появлялся какой-нибудь гость и его привечали в одной из комнат, то квартира мигом оказывалась тесной для всех жильцов без исключения. В туалетную комнату обязательно выстраивалась очередь – образовывалась она стремительно, словно бы все в один момент переполнились мочой, а некоторые и кое-чем еще…

В общем, жить молодые решили на площади Ильи Мироновича – там все-таки будет посвободнее.

И обстановка была подобрана удачно, и мебели много было, только вот что засекла Елена: и мебель, и картины на стенах, и пол с потолком были основательно пропитаны табачным дымом.

Елена удивленно покосилась на мужа:

– Илья, ты разве куришь?

– Так, – небрежно махнул рукой тот, – лишь иногда к папироске прикладываюсь. – И добавил, то ли себя успокаивая, то ли жену: – На здоровье это никак не влияет.

Вместо ответа Елена выразительно затянулась тяжелым воздухом, который был насыщен не только табаком – припахивал и дегтем, и одеколоном, и нетрезвой отрыжкой, и жареной картошкой, и прокисшим молоком, и чем-то еще – это был воздух наполненной под завязку жильцами московской квартиры.

Через два дня к Лене пришли в гости сестры Полинка и Вера, с ними – две сретенских подружки: вместе в школу ходили, вместе пионерские галстуки надели – в один день, вместе до последнего времени бегали в кино.

Как и положено в таких случаях, Елена угостила гостей сладким чаем с пышными ломтями нарезного пшеничного батона под названием «Московский» и жареной картошкой. Картошка была не пустая – с котлетами. Каждой гостье Елена выдала по котлете, и сама к ним присоединилась.

Котлеты были вкусные, изготовлены Ираидой Львовной по одесскому рецепту – с луком, натолканным в фарш, и взбитыми яйцами.

Гостьям новое Ленино жилье понравилось – выглядит солидно, много дорогой мебели, горка поблескивает резными хрустальными стеклами, на окнах – тяжелые жаккардовые портьеры, Полинка не выдержала, вздернула правую руку с воинственно оттопыренным большим пальцем:

– Здорово!

Лена проводила гостей до самой Трубной площади – так рада им была. Ну а от Трубной до Сретенки рукой подать.

В пять часов вечера явился Илья – перед репетицией, за которой последует вечерний концерт, надо было переодеться, напомадиться, набриолинить прическу (Илья Миронович достал хорошего бриолина, американского, который позволял соорудить на голове из волос что угодно – от трамвая до царского дворца), поддержать собственный организм парой маминых котлет и сковородой жареной на домашнем подсолнечном масле картошки.

Приготовив вечерний костюм, Илья Миронович специально отращенным на мизинце ногтем подправил ниточку усов, которые отращивал тщательно, следил за усами, как огородница за капризными французскими травами, подмигнул сам себе в зеркало – хар-рош петух! – и поспешил на кухню, где молодая жена на керосинке разогревала чайник.

Приподнял крышку над чугунной семейной сковородой – сооружением крупного калибра, способным накормить целую казарму, – и удивленно вздернул брови. Когда он утром уходил из дома, котлет на сковороде было десять штук, сейчас же от них осталась ровно половина.

Какой враг Красной армии и Советского государства, не говоря уже об отечественном искусстве, сожрал котлеты, а? Почему за ними не уследила жена?

Жена объяснила, куда подевалась половина котлетного припаса: пришли родные сестры, ну как их не угостить?

Лицо Ильи Мироновича сделалось холодным и далеким, будто он проглотил кусок льда и теперь прислушивался к тому, как этот айсберг ведет себя в желудке, нижняя губа музыканта заплясала брюзгливо, и он, медленно цедя слова, произнес следующее:

– Запомни, Елена, все, что готовит маман, это – для нее, для меня и теперь вот – для тебя… И только. Больше – ни для кого.

– Это что, правило? – Елена не выдержала, фыркнула.

– Да, правило, – жестким тоном подтвердил муж.

– И ты каждый раз станешь заглядывать в сковородку и считать котлеты?

– Да, каждый раз стану заглядывать в сковородку и считать котлеты.

В ответ Илья Миронович не услышал больше ни слова, да и на лице Елены ничего не отразилось, хотя она подумала невольно и печально: «Ну вот, приплыли».

Действительно, приплыли.

Вскоре напомаженный, надушенный, громкоголосый Илья умчался на репетицию оркестра, – Утесов опозданий не любил, – Елена осталась дома: по служебному графику у нее был выходной, Ираида Львовна тоже отсутствовала – уехала к подруге-одесситке на партию затяжной карточной игры… М-да, приплыли!

Елена убрала, до блеска вычистила большую, небрежно заставленную дорогой мебелью комнату, в которой теперь жила с новым семейством.

Из мебели особо выделялся шкаф, сработанный лет сто двадцать назад из красного дерева, украшенный бронзовыми виньетками, камеями, полосами – явно уведенный из квартиры какого-нибудь графа или богатого промышленника – очень уж походил шкаф на богатого барина, приехавшего в Москву в гости из-за рубежа. Рядом с «барином», в простенке, висел коврик с портретом русской борзой собаки и охотничьим рогом, подвешенным на сыромятном ремешке… Это тоже было чужое – Илья Миронович вообще не знал, что такое охота, и не мог отличить длинномордую борзую от обычного дворового полкана с ушами-тряпками и глупой, но вороватой физиономией.

Ираида Львовна не вернулась – осталась ночевать у приятельницы, а вот Илья завалился с богатой компанией – коллеги-оркестранты решили расписать пульку. Не обращая внимания на Елену, вытащили на середину комнаты стол, в центр водрузили огромную, как суповое блюдо, пепельницу, рядом положили лист бумаги.

– Поехали! – скомандовал Илья Миронович и громкоголосая компания, отчаянно пыхтя, посасывая папиросы, «поехала».

Очень скоро Елена начала задыхаться в дыму, выходила из комнаты в коридор, из коридора на улицу, чтобы отдышаться, но ничего не помогало – в легких возникла боль, горло одеревенело, глаза слипались от слез, рожденных вонючим дымом.

– Тьфу! – Лена не выдержала, выругалась, – на работе она научилась ругаться, раньше не умела. – И чего, спрашивается, люди находят в картах?

Видать, находят, раз так азартно режутся, козыряют незнакомыми словечками и выражениями «шестерная игра», «марьяж», «первый ремиз золото», «сколько стоит вист», «мизер», злятся и радуются, морщат в раздумье лбы и по-детски глуповато смеются.

Разошлась шумная компания в половине четвертого ночи. Лена за это время ни разу глаз не сомкнула – пришлось не только глотать дым и дергаться от боли, стиснувшей горло, но и подавать игрокам чай, а потом, когда они вздумали выпить, и понадобилась закуска, она встала к керосинке: Утесов потребовал яичницу.

Утром же Елене надо было вставать в семь часов и идти на работу. Опоздания в ее конторе не принимались ни под какими предлогами – за это можно было угодить под трибунал, хотя она считалась сугубо штатским человеком, и воинского звания у нее не было. Но в конторе все сотрудники, независимо от того, носили они форменные гимнастерки или нет, подчинялись внутреннему уставу.

Устав этот спуска не давал никому – ни высоким начальникам, носившим в малиновых петлицах ромбы, ни юным сотрудницам, таким, как семнадцатилетняя Елена Егорова – фамилию мужа она не стала брать.

Единственное, что было хорошо – Лена прошлась по утренней Москве, влажной от того, что ее усердно чистили и поливали водой дворники-татары, розовой от неяркого, еще лишь наполовину проснувшегося солнца, – когда оно проснется целиком, покажет, что такое летний день в каменной Москве, – но когда открыла тяжелую дверь конторы, то и утро розовое, занимательное исчезло, и солнце исчезло…

Хотелось одного – спать. Но спать в их заведении было нельзя – не положено, строго запрещено.

Вернувшись вечером домой, она сказала, мужу:

– Еще одна такая ночь с дымом и игрою в карты, и я умру.

– Крепись, – вяло похлопав ладонью по рту, молвил Илья Миронович, – умирать тебе рано.

Елена посмотрела на него внимательно, будто раньше никогда не видела, и неожиданно ощутила, – первый раз за все время, – что она относится к этому человеку неприязненно.

Муж не заметил, как у нее изменилось лицо.

Ночные посиделки за карточным столом продолжились – Илья пропустил предупреждение жены сквозь себя и выплюнул в «ватерклозет», как он на морской или какой там еще лад называл туалет со смывным бачком, выговаривал это слово с особым смаком, – Лена начала чувствовать себя плохо.

– Что такое «первый ремиз золото»? – спросила она у мужа.

– Ну-у… – он испытующе глянул на Елену, – хорошее начало игры… Выигрыш, одним словом.

– А «гора»?

– «Гора» – это неудача.

– Большая или так себе?

– Ну-у… как сказать? Полный набор. «Гора» есть «гора».

– «Марьяж»?

– «Марьяж» – это когда к тебе пришли король и дама одной масти. Гарантированная взятка.

– Нелепость какая-то, азартная несуразица, – на Ленином лице возникло недоумение. – и как вы можете в это играть по нескольку часов подряд?

– Ты не представляешь, какая это увлекательная штука – преферанс.

– Не представляю, честно говоря, вряд ли когда представлю. Не хочу!

– Дура! – неожиданно грубо выпалил Илья Миронович, покрасневшее лицо его сделалось злым.

Елена горько качнула головой, затянулась воздухом, словно бы что-то обожгло ей горло – раньше таких слов от Ильи она не слышала.

С этого неаккуратного, скажем так, слова, сорвавшегося с языка Ильи, – впрочем, сам он считал это слово вполне нормальным, бытовым, – все и началось. Печально сделалось Елене, и это ощущение долго не проходило.

Через две недели Елена обнаружила, что она беременна, сообщила об этом мужу, тот с задумчивым видом отклеил прилипшую к нижней губе замусоленную папироску и молвил спокойно:

– Ну и хорошо!

Папироску он скомкал, швырнул в пепельницу, на освободившееся место определил папироску новую, фасонисто сплющенную на конце. Елена ждала от него еще каких-нибудь слов, но он больше ничего не сказал – видать, обдумывал очередную партию преферанса.

Опять горько стало Елене, что-то уж чувство это начало все чаще и чаще приходить к ней, – придет, сдавит внутри сердце либо что-нибудь еще – больно делается.

Если бы в доме этом был укромный уголок, в котором человек делается невидимым и неслышимым, Елена нырнула бы в него, выплакалась и, может быть пришла в себя, но такого угла в жилье Ильи Мироновича и Ираиды Львовны не было.

Значит, надо было терпеть.

Лена была терпеливым человеком, но не до бесконечности, – у всякого терпения когда-нибудь обязательно наступает конец. Однажды утром она едва поднялась после бессонной ночи – картежники несколько часов подряд над самой ее головой хлестали королями, дамами, десятками и тузами друг друга и орали что было силы:

– Лучше друг без двух, чем я без одной!

Что-то древнее, попахивающее войной восемьсот двенадцатого года, гусарами и терпким конским потом таилось в этих диких вскриках и было ей совсем непонятно: ну разве можно так? Она с недоумением морщилась и раз за разом задавала себе один и тот же вопрос: что происходит?

В следующий раз, когда все начало повторяться, – буквально один к одному. Лена поднялась и, не говоря ни слова, ушла в темноту, в ночь – решила пешком добраться до Сретенки.

Она находилась уже на Трубной площади, миновала два коротких темных переулка, начала подниматься на гору, застроенную хлипкими кривобокими домами, как услышала сзади хрипловатое, вызвавшее у нее невольную дрожь:

– Дамочка, стой!

Нельзя сказать, чтобы Лена была трусихой, но тут она почувствовала, что тело ее пробил холод – вот-вот, гляди, начнут подгибаться колени, она дернулась было, переходя на бег, но в то же мгновение впереди из темноты выступил человек и перекрыл ей дорогу. Елена остановилась.

– Больно ты шустрая, дамочка, – раздалось за спиной хрипловатое, несколько раздраженное, – как веник на резинке.

«Что за глупость – веник на резинке?» – мелькнула в голове нелепая мысль – нелепая и совершенно не к месту, думать надо было совсем о другом. Елена сжалась, обращаясь в пружину, обернулась. К ней подходил, нетрезво раскачиваясь на длинных тонких ногах, парень в кепке, из-под козырька которой выпрастывался на волю светлый косой чуб.

«Мода у этих гопников общая – фикса и косой чуб, – одна на всех прописана… Что за уродство?»

На какое-то мгновение возник страх, опутал ее, – Лене показалось, что сейчас она даже шага сделать не сумеет, – но потом страх прошел, он словно бы растворился в ней самой, внутри.

Бандит неспешно подходил к Елене. Она вгляделась в его лицо, пытаясь понять, видела этого уркагана на сретенских тротуарах или нет? Если видела и он был хотя бы немного знаком, то тогда есть надежда – не тронет.

Нет, она его не видела. Елена машинально прижала к себе сумочку, – в ту пору дамские миниатюрные сумочки называли ридикюлями, – собственно, в ридикюле ценных вещей у нее не было: немного денег, пудренница с черепаховой крышкой, пропуск на работу… Что еще?

Что за мелкие мыслишки лезут в голову? Не об этом сейчас надо думать, совсем не об этом. То, что в сумке находился пропуск – это было плохо. Она вдруг с ужасом поняла: если лишится пропуска, то попадет под суд – в органах такие вещи, как утеря документов, не прощались. Как она об этом не подумала раньше? Значит, главным предметом в сумке был пропуск.

Неожиданно для себя она протестующе помотала головой.

– Раскрывай, раскрывай свою кошуленцию, – скомандовал неторопливо приближающийся к ней налетчик, – не стесняйся. Лишнего мы ничего не возьмем, изымем лишь то, что должно принадлежать нам.

Собственно, пропуск у нее был такой, что невозможно было понять, куда, в какую контору по нему можно было пройти – без обозначения организации; фамилия, имя, отчество – как во всяком другом пропуске, подслеповатая фотокарточка, где Лена была больше похожа на бабушку, торгующую овощами на Трубной площади, чем на саму себя (видя такую бабушку, Лена обязательно показывала ей язык), две небольшие печати, на одной из них, треугольной, была изображена цифра 2, на другой, круглой, – цифра 6. И подпись начальника охраны здания. И штамп, естественно, с жирным текстом в две строчки «Для документов».

Такой пропуск может быть и у лаборантки, работающей в цеху, где производят клизмы, а из отходов – гуттаперчевые затычки для ушей, и у библиотекарши, и у преподавательницы физкультуры в школе плоскостопых, и у кладовщицы, командующей на овощной базе морковкой, – ничего такого, что наводило бы на мысль о принадлежности Лены к «красноперым» или «снегирям», как на Сретенке звали милиционеров, в пропуске не было. Если эти косоволосые найдут что-нибудь, что привяжет Лену к «мусорам», они ее зарежут. Это точно.

Она вздохнула, на секунду пожалела, что у нее в ридикюле нет чего-нибудь острого, и тут же поспокойнела… Ну словно бы не с ней все это происходило, а с кем-то другим. Теперь она спокойно ждала, когда налетчик приблизится. Было холодно и неприятно.

Темная фигура, возникшая было впереди, неожиданно исчезла – ну будто растаяла в темноте.

– Открывай, открывай кошелек свой, дамочка, не стесняйся, – хрипловатый голос налетчика обрел теплые нотки, такое случается, когда палач начинает жалеть свою жертву, – но в следующий миг гоп-стопник неожиданно взвыл горласто, будто ему в причинное место копытом заехал жеребец.

Елена поспешно обернулась. Налетчик корчился на земле, пытался сдержать зубами вой, но это ему не удавалось. К вою примешалось шипение, будто в бане на раскаленные камни плеснули шайку воды.

Над налетчиком стоял человек, знакомый Лене – гибкий, в хромовых, начищенных так, что они сверкали даже в темноте, сапожках и грозил поверженному гоп-стопнику пальцем:

– Никогда больше не останавливай своих, сретенских… Понял, дубина вонючая?

– Х-хэ-а-а, ах-ха-а-а, – поверженный налетчик даже слова не мог сказать, боль перетянула ему дыхание.

– Иначе зубы все повышибаю – все, до последнего корешка, который растет у тебя в глотке. Даже кашу не сможешь есть, понял? А заодно и на костыли пересажу.

Лена узнала своего спасителя. Это был Вовик, разлюбезный кавалер Нельки Шепиловой. Леля прижала к себе покрепче ридикюль и что было силы рванулась в темноту.

К Илье Мироновичу Лена больше не вернулась – обидно было, что с ней в том доме обходились, как с прислугой. Такого быть не должно.

Отец поддержал Лену, он всегда брал ее сторону, – прижал к себе, погладил по голове тяжелой рукой, – впрочем, рука эта становилась нежной, почти невесомой, когда речь шла о любимой дочери, о Лене:

– Лелечка!

Солоша же, напротив, неодобрительно поджала губы:

– Лелька!

Илья несколько раз появлялся в Печатниковом переулке, какой-то помятый, словно бы выпотрошенный, как куренок, приготовленный для супа, произносил какие-то малозначительные слова, которые от покаяния были так же далеки, как Москва от Владивостока, ходил до тех пор, пока не появилась величественная, торжественно сияющая Ираида Львовна и, не разжимая рта, произнесла всего лишь одно слово:

– Цыц!

Илья Миронович съежился, будто смятая каблуком целлулоидная игрушка, в голосе матери он различил недовольство, презрение и что-то еще неприятное – махнул рукой и покинул Еленин дом: понял наконец-то, что делать ему здесь нечего.

Тем временем живот у Елены набух, будто бочонок с соленой сельдью – продукт, который раз в неделю обязательно появлялся в продуктовом магазине на Сретенке – соленая селедка, – подоспела пора отправляться в роддом.

Родилась у Лены девочка – маленькая, со сморщенной красной кожей и слюнявым ротиком, крикливая, как все сретенские милиционеры вместе взятые.

Обретя после родов способность вставать с постели, Лена приподняла ее над собой и произнесла торжественным тоном:

– Здравствуйте, Ирина Ильинична! С появлением вас на свет!

Услышав это, крохотная Иришка не замедлила отозваться громким многослойным ревом.

– Певицей будет, – объявила Солоша, перехватывая кулек с внучкой, – голос сочный и пространственный.

Вон какие хорошие слова нашла бабушка для определения таланта будущей певицы: «сочный и пространственный». И где она, интересно, их выкопала?

Лена таких слов, например, не знала.

– В Большом театре будет работать, – добавила Солоша, махнула рукой, словно бы Большой театр находился у них в подъезде, – это недалеко…

Жизнь продолжалась. На западе громыхало разламываемое снарядами железо, умирали люди и горели дома, московский же народ на этот счет особо не волновался: здешние умники-предсказатели говорили, что война в Советский Союз не прикатится никак, не дано, с Гитлером подписан крепкий договор – бумагу ту даже топором не разрубить.

Но Егоровы этим речам не верили, хотя все газеты, словно бы сговорившись, в один голос вторили умникам, трубили, что с Германией заключен такой прочный договор, что если в него сбросить с самолета бомбу, то от бумаги, подписанной Молотовым и Риббентропом, даже клочка не оторвется – договор уцелеет. А раз это так, то можно спать спокойно. Но Егоровы спали тревожно – не было у них спокойных снов. Не получалось.

После появления на Сретенке Ираиды Львовны муж, которого Лена уже считала бывшим, затих. Впрочем, до Печатникова переулка доходили слухи, что он решил теперь бренькать на гитарных струнах и взялся за освоение нового инструмента.

Лена находилась в декретном отпуске, кормила грудью Иришку и откровенно отдыхала. Никаких планов на будущее, тем более семейное будущее, она не строила. С семьей надо завязать, пока не вырастет Ирка.

А вырастет – видно будет.

Ира росла девочкой изящной, никакой детской припухлости, отечной мягкости в ее фигуре не было – стройная получилась девочка.

– Она не только певицей будет, но и балериной, – такой вывод сделала Солоша.

– Откуда знаешь, мам? – спросила Лена.

– А ты видишь, как она ножки тянет? Вначале одну ножку, потом другую. Посмотри внимательнее.

– Ну ма-ам…

– Чую, придется дяде Виссариону шить ей пуанты, – Солоша вздохнула, окинула внучку ласковым взглядом. – Иришку она любила, пожалуй, больше, чем дочерей, и степень, силу привязанности своей менять не собиралась, – внучка для нее была дороже всех. Может, это было несправедливо, но ничего поделать с собой Солоша не могла.

Илья Миронович не исчез из жизни Елены, появился в солнечном апреле, в ясный пасхальный день, когда каждый предмет на улице источает свет, он насквозь пронизан лучами благодатного огня, а на душе играет музыка – в общем, пасхальная седмица есть пасхальная седмица.

Появился Илья Миронович в Печатниковом переулке не пустой – с собой прикатил новенький, торжественно посверкивающий никелем велосипед с красными шинами и кусочками бруснично-алого стекла, вставленного в реберные части педалей. От одного только вида этого роскошного велосипеда можно было ослепнуть.

Во дворе дома номер двенадцать незамедлительно собрались восхищенные дети. Илья Миронович отогнал их несколькими взмахами руки и, устало вздохнув, вкатил сверкающее диво в подъезд.

У двери квартиры, на которой масляной краской была выведена цифра «4», остановился и, поспешно переломив что-то в себе, надавил пальцем на блестящую черную пуговку электрического звонка.

На призывное дребезжание вышла сама Елена. Честно говоря, Илья Миронович не ожидал ее увидеть, поэтому напрягся, одернул на себе полы дорогого светлого пыльника.

– Ты? – удивилась Елена. – Что случилось?

– Войти можно?

– А зачем? – в Еленином голосе отчетливо зазвенел металл.

– Ну-у, – Илья Миронович замялся, в следующее мгновение выставил перед собой велосипед. – Видишь, какую красоту я пригнал тебе в подарок?

Хоть и звучал в голосе Елены металл, а невольную улыбку она сдержать не сумела – велосипед в Москве, да еще такой роскошный, был все-таки редкостью. Она протянула руку к призывно поблескивающему рулю – захотелось погладить его, как живое существо, но в следующий миг отдернула.

Попробовала покачать головой отрицательно, отказаться от подарка, но это у нее не получилось.

Велосипед остался у нее, Илья Миронович ушел домой, удовлетворенно кивая сам себе.

Несмотря на декретный отпуск, Елена иногда появлялась на работе, – без этого никак не могла, – сдавала Иришку на руки матери и мчалась в свою контору, в здание без вывески, расположенное в одном из лубянских проездов. Когда она долго не появлялась на работе, внутри словно бы некая пустота образовывалась, от которой портилось настроение, а иногда даже тошнило.

В этом плане Елена походила и на мать, и на отца, – те тоже без работы не могли жить, – не приспособились, как некоторые городские лентяи.

В последний раз, едва она возникла в своей конторе, как первый человек, которого она встретила, была Неля Шепилова – беззаботная, как бабочка легкая, улыбающаяся, в нарядном костюмчике под матроса Балтийского флота, с откидным воротником и белыми полосками, нашитыми на синюю ткань.

Увидев Елену, Шепилова сделала лицо, какое обычно бывает у человека, встретившегося с незнакомцем, и пролетела мимо.

Что здесь делала Нелька, с кем общалась, кто из подружек привечал ее в конторе – секрет… Елена недоуменно покачала головой и пошла в свой отдел.

Конечно, Вовик Нелькин – бандит необычный, ни на кого не похожий, но он – бандит, человек, с которым борется их контора… Есть тут нечто такое, чего Елена не понимала и не могла понять.

Вовику она была благодарна за то, что тот спас ее от ночных грабителей, уложил гоп-стопника, заходящего со спины, на землю. Но ведь Вовик сам тоже гоп-стопник и не факт, что он не занимается грабежами, вполне возможно – успешно потрошит полоротых дамочек где-нибудь в Сокольниках или в Замоскворечье.

Велосипед с успехом освоила Вера – очень быстро научилась на нем кататься и теперь лихо носилась по сретенским переулкам.

На саму Сретенку, на центральную улицу, она выезжать не рисковала – там шустро раскатывали туда-сюда «эмки», тонко пели моторами полуторки, а в переулках было тихо – машины сворачивали в них редко. Мальчишки-первоклассники радостно гоготали, бегали за ней, просили прокатиться на велосипеде, но Вера старалась не обращать на них внимания.

Лена же на велосипед почти не садилась – не ее это конек, можно шлепнуться и разбить себе лицо, а с разбитым лицом ее не подпустит к себе Иришка, зальется слезами.

После конторы Лена старалась завернуть в небольшое кафе, недавно открывшееся на углу Сретенки и улочки, круто спускающейся вниз к Трубной площади.

По улочке ходил трамвай со звонком, звяканье которого походило на склянки, внизу разворачивался и, забрав пассажиров, тихо полз вверх. Зимой, на крутизне, трамвай иногда буксовал, – слишком скользкими становились на холоде гладкие чугунные рельсы. Лене нравилось слушать трамвайные склянки, это была революционная музыка, если хотите, – музыка, от которой люди получали пользу, – в отличие от той, что извлекал из своего саксофона Илья.

В кафе подавали чай с молоком и без молока, по выбору, к чаю – булочки с изюмом, для тех, кто хотел перекусить основательнее – горячие пельмени со сметаной. Вначале заведение было безымянным – под козырьком, прикрывающим вход от дождя, красовалась лишь табличка с часами работы, а потом появилась вывеска более конкретная – «Пельменная».

Теплым летним вечером Лена зашла в «Пельменную». А там – новшество в меню, чай можно было разнообразить, появилась новая строчка – кофе. Если честно, Лена вкуса кофе не понимала, он казался ей горьким, забивал рот мокрой пылью и она невольно морщилась. К слову, большинство людей, приходивших в «Пельменную», тоже морщились: не привыкли еще москвичи к вкусу нового напитка.

Хотя напиток был старый: кофе, говорят, был завезен в Россию еще при Петре Первом, прорубившем окно в Европу.

Взяла Елена чай, взяла булочку, отошла к одинокому мраморному столику, стоявшему у окна. Отсюда было хорошо видно Сретенку, деревья, растущие в сквере, обнесенном узорчатым металлическим забором, – в середине забора было снято несколько секций, вместо них поставили деревянную ограду, видны были люди, озабоченно бегущие по тротуару, изрядную долю пространства занимало монументальное здание с роскошными балконами, когда Лена видела это здание, ей казалось, что оно обязательно должно иметь колонны, но колонн у этого большого дворянского дома не было…

Из «Пельменной» интересно было наблюдать, что происходит снаружи, – перед глазами протекала чужая жизнь, в которую Лене не было входа, но она легко угадывала ее сюжетные повороты и со школьной простотой могла определить, куда направляется человек, на работу или в магазин за буханкой свежего хлеба.

Рядом со столиком остановился военный в коверкотовой гимнастерке модного сиреневого цвета, перепоясанный новеньким командирским ремнем. В черных петлицах – серебряные молоточки и две шпалы. Черные петлицы – это инженерные войска, две шпалы – это командир средней руки. Вполне возможно, командует саперным батальоном.

– Не помешаю? – спросил военный, поставил на толстую мраморную крышку стола блюдце с булочкой и чай в тонком прозрачном стакане, втиснутом в подстаканник. Чай был крепкий, темного густого цвета, командир попросил двойную заварку – видимо, любил крепкий напиток.

– Не помешаете, – запоздало ответила Лена, отодвинула свой чай на край столика.

– Хорошая сегодня погода, – неожиданно проговорил военный, – тепло, но не жарко.

«Когда не о чем говорить, обязательно говорят о погоде», – отметила про себя Лена.

Впрочем, лицо у этого человека не было зашоренным, примитивным, какими бывают лица людей, чьи мозговые способности не распространяются дальше кустов акатника, растущих в ближайшем сквере.

Чисто выбрит – явно пользуется бритвой, сработанной из немецкой стали, только она не оставляет на щеках ни одного волоска, такой бритвой пользуется отец. Глаза темные, вот в них возникла насмешливая теплота, и это было интересно, зубы белые, словно с плаката, где улыбчивый молодец приглашает хранить деньги в сберегательной кассе… Неплохое лицо, в общем. Лене оно понравилось.

– Да, хорошая погода, – немного подумав, согласилась она.

Военный улыбнулся. Он все понял. И вообще он, похоже, относился к категории людей, которым не надо было что-то объяснять, втолковывать, им достаточно было видеть, поскольку они знали не только язык разговорный, но и язык взглядов, жестов, выражений, возникающих на лице собеседника, внешних проявлений, походок. Говорят, что языком этим владеют только разведчики, но на деле оказывается, что не только они – военные инженеры его тоже знают.

Вдруг Лена увидела Верку, свою младшую сестричку – та, длинноногая, светленькая, словно бы у нее выгорели на солнце волосы, держала за руку ладного мальчика, такого же длинноногого, в пижонских клетчатых брюках, в футболке, украшенной спартаковским ромбом, и царственной походкой двигалась в сторону сквера.

«Ну, Верка!» – едва не выдохнула вслух Лена, но сдержалась – постеснялась военного.

Тот улыбнулся вновь – кажется, и на этот раз понял, в чем дело. Хотя не должен был понять: откуда он знает, что Верка – ее сестра?

А Верка с парнем пересекла трамвайные пути и оказалась в сквере, остановилась около мороженицы, с лотка продающей круглые вафельные плошки с зажатым между ними кругляшом мороженого, похожие на спортивные шайбы.

Военный проследил за взглядом Лены и спросил:

– Что, знакомая девочка?

– Младшая сестра, – ответила Лена.

– Понимаю, – вновь улыбнулся военный, – еще вчера она сидела в кроватке и пускала пузыри в слюнявчик, повязанный на грудь, ходить не умела, даже говорить не умела, а сегодня уже разгуливает под руку с мальчиками и ведет умные беседы на тему, есть ли жизнь на Марсе и когда мы полетим на Луну?

– Ну, до таких бесед ей еще далеко.

– Это сегодня далеко, а завтра будет очень даже близко.

Лена поспешно допила чай, сжевала булочку и, небрежно попрощавшись с военным, выбежала на улицу. А Верки уже и след простыл – куда-то переместилась со своим кавалером. Может, к Главпочтамту, может, к недавно построенному диковинному зданию, которое спроектировал великий француз Корбюзье, а может, в один из светлых, но безлюдных, глухих сретенских переулков, с которыми даже московская милиция не была знакома – слишком уж много их набиралось…

– Ах, Верка, Верка! – огорченно пробормотала Лена и двинулась домой.

А с другой стороны, чего огорчаться-то? Ведь она сама была такой, как Верка, встречалась с мальчиками и выслушивала от взрослых всякие глупые слова, пока не вышла замуж. Неудачно, к сожалению, вышла. Может быть, было бы лучше, если на месте Ильи Мироновича оказался кто-нибудь другой… Например, военный с двумя шпалами в петлицах.

Она неожиданно поймала себя на мысли, что военный… военный… в общем, он понравился ей. Хотя первое впечатление, когда он заговорил о погоде, было не самым лучшим.

Впрочем, красивых мужчин в жизни встречается много, обращать внимание на всех неприлично. На многих – тоже неприлично. Мужчина должен быть один. Любимый. Только как его найти?

Хотела Лена прочитать сестре мораль насчет того, что в ее возрасте гулять с мальчиками рано, но вот пришла в свой родной Печатников переулок, и все нравоучения из головы выветрились, их словно бы ветром выдуло.

Когда Вера вернулась, возбужденная, счастливая, с одухотворенным лицом, старшая сестра не сказала ей ни слова – говорить было нечего.

Ровно через неделю Лена вновь наведалась на работу, наведалась неудачно – дверь ее отдела оказалась запертой на замок. Лена заглянула в соседний отдел.

– А где наши?

– Наши – вашим, ваши – нашим, – проворковал круглолицый крепыш Агафонов, инспектор с кубарями в петлицах, приподнялся на стуле, – давай споем и спляшем.

– Случилось что-нибудь? – обеспокоенно спросила Лена. По Москве шли аресты, то один знакомый исчезал, то второй, это рождало внутри холод, колючие мурашики будто бы из ничего рождались под одеждой, ползли по коже, причиняли неудобство, иногда даже боль, поползли востроногие мурашики по спине и сейчас.

– Хватит тебе пугать красивых девушек, – шикнул на Агафонова его сосед постарше и с большим количеством кубарей в петлицах, фамилия у него была пугающе звонкая – Перебийнос, а кубарей он заслужил уже целых три. – Леночка, ваш отдел временно переселили по другому адресу…

– Почему? – на лице Лены возникли испуг и удивление одновременно.

– Да в вашей комнате с завтрашнего дня начинают делать ремонт.

– Надолго переселили?

– Думаю, месяца на два.

– Как раз я выйду из декрета…

– И сядешь в новое отремонтированное помещение. С новым столом и новым креслом.

– Хорошо бы, – произнесла Лена и покинула соседей, впопыхах даже не узнав адреса, по которому ныне обитал ее собственный отдел, – неожиданно стало не до этого.

Улица была ярко освещена солнцем, острые лучи его резко, как прожектора кромсали пространство, делали зелень неестественно сочной, а теневые стороны домов нестерпимо синими, почти ультрамариновыми. Лена даже головой потрясла, словно бы хотела вытряхнуть из себя некий осколок волшебного стекла, добавляющего к тому, что она видела, еще больше неестественной, какой-то колдовской яркости.

Где-то недалеко скрежетал колесами на повороте трамвай, будто Гулливер, растянувшийся на земле, скрипел зубами, две «эмки» начальственно бибикали друг другу, сигналили, требуя уступить дорогу в тесном проулке, и ни одна из них не хотела этого сделать, в большом каменном дворе соседнего дома галдели пионеры, изображая что-то на асфальте мелом. В общем, жизнь шла и, как подметил один графоман, чьи стихи с большим удивлением прочитала Лена (удивилась им несказанно: разве можно такое публиковать?), «била ключом во все свои отверстия».

Интересно, выселение их отдела из помещения под видом ремонта имеет какой-нибудь подтекст или нет? Ведь пора на дворе стояла очень опасная, загудеть к следователю, легко вышибающему зубы маршалам, было проще простого, – все равно, что высморкаться в платок или даже без платка, куда-нибудь в укромный уголок, под кусты, как это любит делать дядя Виссарион, поэтому у Лены и бегали мурашики по спине, поэтому и следовало почаще оглядываться назад и опасаться буквально всего.

Уже очутившись в «Пельменной», Лена с огорчением вспомнила, что так и не записала адрес места, куда переселился ее отдел. С другой стороны, это не поздно сделать и завтра.

Она взяла себе чай и свежую, еще горячую сдобную булочку. Булочка была мягкая, словно бы внутри у нее находился пух, румяная, хорошо пропеченные темные изюмины проступали сквозь нежные бока. Лена, задумчиво глядя на пятнышки изюмин, размешала чай и неожиданно почувствовала, что рядом с ней кто-то стоит. Что-то неверящее, сложное возникло у нее внутри, и она поспешно подняла голову.

Это был все тот же военный с двумя шпалами в черных петлицах. Он держал в руках стакан чая и блюдце, на котором красовалась точно такая же, как и у Лены, воздушно-сдобная булочка.

– Вы? – Лена удивленно покачала головой.

Военный улыбнулся широко.

– Здесь рядом находится наше управление, поэтому я часто прихожу сюда выпить чашку кофе или стакан чая.

Лена машинально перевела взгляд на стакан, который военный держал в руках.

– Сегодня я, как и вы, решил отведать чая с булочкой – по вашему пути пошел… С другой стороны, хочу понять, что лучше чай или кофе?

– И то и другое хорошо, я так полагаю, – Лена не стала признаваться, что вкуса кофе она не понимает, выколупнула из булочки сладкую изюмину, отправила ее в рот, запила чаем. Проговорила неожиданно: – Умница был булочник Филиппов.

– В смысле? – не понял военный.

– Это же его изобретение – булочки с изюмом. Какая-то купеческая кухарка купила у него белых булок к завтраку и подала хозяину. И надо же было такому стрястись – тот разломил булку, а в ней оказался запеченный таракан. Разъяренный купец не поленился, лично помчался к Филиппову выяснять отношения, – голос у Лены был молодой, сильный, неожиданно заинтересованный – только вот в чем? – это человеку с инженерными петлицами на воротнике хотелось понять. – Примчался к Филиппову, сунул ему под нос разломленную булку и закричал: «Это вы запекаете в хлебе тараканов?», «Где вы видели таракана? – Филиппов спокойно выщипнул усатого из булки и отправил себе в рот. – Это изюм, сударь. И-изюм, очень вкусная штука в булках…» Купец опешил, крыть ему было нечем, таракана проглотил сам владелец лавки, на следующий день в булочной Филиппова появились белые булки с изюмом.

Увлеклась Лена своим рассказом, и военного увлекла, она смотрела на его лицо и видела, как оно меняется, становится мягким и одновременно насмешливым, добрым, как теплеют глаза, а в уголках рта возникают ямочки, в которых скапливается смех…

Наконец военный не выдержал, засмеялся. Отсмеявшись, платком стер с ресниц мелкие слезинки, проговорил:

– Вот как, оказывается, рождаются в России рецепты кулинарного искусства…

– Ну, не так, скажем… Это только один из примеров.

– Вы очень хорошо, просто захватывающе умеете рассказывать.

– А вы – слушать, – доброжелательным эхом отозвалась Лена, она неожиданно поняла, что этот статный человек, воспитанный, судя по всему, в старой инженерной семье, принадлежит к числу надежных людей. Это так важно в нынешнем обществе – надежность. Надежные люди сегодня встречаются все реже и реже. Похоже, что всех их выбили в Гражданскую войну…

Женское сердце более чувствительное, чем мужское, женщина способна уловить те нюансы, которые никогда не уловит огрубевший мужчина, она вообще способна угадывать всякую томящуюся душу на расстоянии.

– Россия всегда, еще со времен князя Александра Невского, наверное, а может быть, и раньше, с поры святого князя Владимира имела очень рациональную и талантливую кухню, которая была хороша и в походах, и на балах. Я уже не говорю о купцах – это настоящие изобретатели, которые, кстати, предпринимали меры защиты от обмана. Вам когда-нибудь доводилось бывать в «Метрополе» и компанией заказывать себе осетра?

– Нет.

– A мне доводилось. Так вот, в «Метрополе» осетров предлагают клиентам обязательно живых, они плавают в бассейне, украшенном фонтанами. Заказанного осетра достают из воды и выстригают у него из плавника кружок. Или ромбик, либо просто делают фигурную выемку… Затем отправляют на кухню. Потом, когда осетр готов, его подают на стол и клиент сравнивает вырезанную выемку с отверстием в плавнике – сходятся ли края? Вот такой был поварской порядок.

– Был? Почему был?

– Он есть и сегодня, – успокоил Лену военный, – его придерживаются.

– Интересно…

Оба они не заметили, как выпили чай и съели булочки, военный с огорченным видом приподнял обшлаг рукава, посмотрел на циферблат крупных серебряных часов – постарался проделать эту операцию незаметно, но это у него не получилось, Лена засекла ее и понимающе наклонила голову.

– Как вас зовут? – тихо спросил военный.

– Елена. Елена Егорова.

– А меня – Николай. Николай Кирсанов, – он натянул на голову фуражку и лихо приложил к козырьку пальцы…

Вот они и познакомились.

Вечером неожиданно явился Илья Миронович – принаряженный, благоухающий модным одеколоном «Красная Москва», с шелковым платком, воткнутым в нагрудный карман пиджака и подергивающимися от напряжения гладко выбритыми щеками.

С собой принес кулек, из которого торчало толстое винное горлышко, обтянутое серебряной фольгой, – в последнее время Илья Миронович полюбил шампанское, в кулек так же были насыпаны свежие, нынешнего урожая яблоки, сверху яблоки были прикрыты довольно толстым слоем шоколадных конфет в броских цветных обертках.

Увидев кулек, Лена невольно приподнялась на стуле, поинтересовалась насмешливым тоном:

– Илья, у тебя что, сегодня день рождения, совместившийся с днем ангела? Ты вроде бы родился в сентябре…

– Верно.

– Но тогда что? Ты сделал себе обрезание?

Илья Миронович не выдержал, усмехнулся:

– Ага. Как в том анекдоте, когда одна дамочка говорит: «Я знаю, что существует обряд обрезания, но не до такой же степени!» Нет, и обрезания я не делал.

– Тогда что?

– Пришел просить тебя: возвращайся ко мне!

Елена вспомнила, как Ираида Львовна (и сам Илья Миронович) запрещали ей приводить в дом подруг, как муж считал котлеты и ругал ее, если она угощала ими своих гостей, вспомнила соседа – артиста Большого театра с громоздким телом и мощным голосом, вырывающимся по утрам из глотки (от его голоса в квартире все мухи сдохли, ни одной не осталось, – сотрудники Большого театра всегда производили много шума) – вспомнила все это и отрицательно покачала головой:

– Нет.

– Хочешь, я перед тобой на колени хлопнусь?

Легким движением руки поправив на голове прическу, Лена вновь медленно покачала головой:

– Не хочу.

– Ну, Ле-ен, – умоляюще протянул Илья Миронович, – я без тебя жить не могу.

– Можешь, – обрезала его Лена, – можешь! Обсуждать эту тему я с тобой не буду.

– Злая ты, – неожиданно тихо проговорил Илья Миронович, согнулся, будто получил удар по затылку, в следующее мгновение выпрямился и поставил пакет с шампанским и фруктами на пол.

Одернул на себе фасонистый пиджак, поправил платок, всунутый в нагрудный карман, сделал сложное движение головой, словно ставил ее на место… Губы у него обиженно дернулись и застыли. Илья Миронович не мог прийти в себя от Лениных слов, в мозгу не укладывалось просто: как это могут отказаться от него, такого видного, талантливого, сладкого? Этого быть не может!

– Илюш, ты вещички-то свои забери, – Лена показала пальцем на пакет, из которого торчало серебряное бутылочное горло, – не забывай.

– Я никогда ничего не забываю, – тихо и гордо проговорил Илья Миронович и, подхватив пакет, направился к двери.

Тем временем подросла Полина, настолько подросла, что уже начала обгонять Елену.

– Вот что значит в Москве еда нормальная, не надо кусок булки отрывать от детей и прятать, чтобы завтра было, чего есть, – ворчала Солоша, измеряя рост Полинки на дверном косяке обычной школьной линейкой, провела над макушкой карандашную черту.

– Ну что, мам, я уже взрослая? – не удержавшись, спросила Полина.

– Это ты только фигурой, да длинными ногами взрослая, а вот мозгами – еще ребенок ребенком, – вздохнув, заметила мать.

В ответ Полинка только фыркнула, вздернула протестующе голову, но возразить матери не решилась.

А Солоша пригорюнилась, уселась на стул и подперла кулаком подбородок: вспомнились дети, которые не выжили, когда Егоровы обитали в селе под Волоколамском. В московских условиях они бы обязательно выжили. Подбородок у Солоши обиженно затрясся, глаза повлажнели – не хотелось ворошить прошлое, вспоминать былое, но оно ведь не отстает, лезет в голову, рождает боль, заставляет обиженно плясать губы. А в горле сидит твердый соленый комок, похожий на кол.

Полина опустилась перед матерью на корточки.

– Ну вот, родилась в диване мышь, – она погладила узловатые, измятые стиркой и кухонной готовкой руки Солоши, вначале одну, потом другую, – не плачь, мам. Перестань…

– Я ничего, ничего, – глухо пробормотала мать, захлопала короткими темными ресницами, что-то смаргивая с них.

– Как ничего, когда у тебя глаза мокрые – ты же сейчас заревешь в голос, мамуль!

– Не бойся, не зареву, – Солоша тяжело, через силу, улыбнулась дочери. – Я твердая.

– Да какая ты твердая, мамуль?

– Твердая, твердая, – упрямо повторила Солоша.

– Твердая и одновременно мягкая, как свежий пряник, – Полинка махнула рукой. – А вообще-то с тобой приятно иметь дело, ты – добрая…

– Ага, добрая, как… – она хотела вспомнить какой-нибудь момент из своей жизни, когда была жесткой, злой, но, к удовлетворению своему не вспомнила и с шумом, затяжно, сыро вздохнула.

А ведь скоро и Полинку придется отдавать замуж – оторванный ломоть она. И вообще девчонки – оторванные от матери ломти, так уж устроена жизнь. За Полинкой подтягивается и Верка – тоже будет девочка приметная, сретенские парни на тротуаре станут штабелями укладываться.

Хоть и висела на Лене дочка, занимала все свободное время, которым та располагала, а все же ей иногда удавалось встретиться с Кирсановым. Она все больше убеждалась в том, что Кирсанов принадлежит к числу людей, которые не могут не нравиться – и умный он, и говорить хорошо умеет, и знает много, и обаяния имеет целое море, такого количества на несколько человек хватит.

Кирсанов жил в очень тихом месте – в переулке со странным названием Огородная Слобода, в пятнадцатиметровой светлой комнате, украшенной высокими старыми окнами.

– Светло-то как, – восхищенно произнесла Лена, придя к нему в гости.

– Когда выйдешь за меня замуж – эта комната будет твоя… Твоя и Иришкина.

– А ты где будешь жить?

– По соседству еще одна комната есть, свободная. Я постараюсь ее отбить в квартирном отделе.

Елена с сомнением покачала головой.

– А если не удастся?

– Посмотрим, – уверенным тоном проговорил Кирсанов, – могу с тобой поспорить, что удастся.

– Ты знаешь, кто из двух спорщиков есть кто?

– Знаю. Один из них прохиндей. Наверное, это я, – Кирсанов обнял Лену, приподнял над полом. – У меня есть хорошая пластинка Шаляпина, французская… Добыл по знакомству. Поставить?

– Конечно.

Кирсанов завел патефон, из бумажного конверта извлек пластинку и аккуратно, держа ее пальцами с обеих сторон за ребра, чтобы не коснуться игрового поля, поставил на диск.

Послышалось характерное патефонное шипение, потом – густой сильней голос, Лене дважды доводилось слушать Шаляпина, но то был совсем другой Шаляпин – трескучий, старый, заезженный, где стершиеся слова слипались друг с другом, внезапно пропадали, потом возникали вновь, а здесь можно было разобрать все до последнего словечка, не говоря уже о мелодии.

Шаляпин пел о Волге, называл реку матерью родной, пел о бурлаках и доле их, голос его проникал в душу, в уголках глаз невольно возникало жжение… Другого такого певца ни в России, ни в Европе не было… и вряд ли будет.

– Ну как? – улыбаясь, спросил Кирсанов, лицо его было мягким, загадочным, словно бы он воочию увидел Шаляпина.

Лена восхищенно развела руки в стороны:

– Нет слов.

– Гигант, правда? – Кирсанов вскинул руку, словно бы хотел нарисовать в воздухе восклицательный знак. – Жаль, что он уехал из России… Говорят, живет сейчас на юге Франции, иногда выступает в концертных залах.

– Но из-за возраста, наверное, уже очень редко?

– Все может быть. Сказывают, как-то его пригласил миллионер выступить на свадьбе дочери. Пообещал хороший гонорар – тысячу долларов, Шаляпин согласился. Спел несколько песен, собрался уже уходить. А гости не отпускают, просят: «Еще!» Миллионер показывает ему два пальца – плачу, мол, две тысячи долларов… Шаляпин спел еще. Гости в раж впали, начали бисировать. Миллионер показывает пять пальцев – пять тысяч долларов. Шаляпин спел на пять тысяч, а гости отпускать его и не думают. А Шаляпина уже время поджимает – в порту докеры ждут, он договорился с ними пива попить, поговорить о жизни, поесть копченых сосисок, понюхать, чем пахнут портовые канаты… Миллионер не хочет его отпускать. Тогда Шаляпин показал еще десять пальцев – плати, мол, десять тысяч долларов и я останусь. Миллионер поскучнел…

Из Кирсанова получился бы хороший артист-рассказчик, голос у него делался немного глуховатым, как у Качалова, наполнялся щемящими нотками – этому человеку в военной гимнастерке было жаль, что Шаляпин покинул Родину и переселился во Францию, – а еще было видно, что Кирсанов хочет увлечь Лену своим рассказом, и это желание хозяина ей нравилось.

– Поскучнел, значит, миллионер, отвел глаза в сторону: десять тысяч долларов ему было жаль. А Шаляпин развел руки в стороны – на нет, дескать, и суда нет и под грохот аплодисментов откланялся.

Ушла Елена от Кирсанова уже в темноте, когда на улице зажглись фонари.

Прошло лето, за ним осень. Наступила зима, неожиданно вьюжная, с высокими сугробами, с которыми даже трудолюбивые дворники-татары не справлялись. Старожилы в один голос твердили, что такая зима бывает в Москве раз в пятьдесят лет.

Перед самым Новым годом в морозную ночь убили Нельку Шепилову, первую среди воровских подружек красавицу.

С годами Нелька становилась все красивей, превращаясь в само совершенство, на ней невольно останавливались восхищенные, какие-то ликующие взгляда мужчин: мадемуазель Шепилова была лучшей на Сретенке.

Нашли Нельку в сквере напротив «Пельменной», в которой любила бывать Лена, сидящей на заснеженной скамейке, в ладной беличьей шубке, склонившейся, будто в раздумье, над беличьей же муфтой. В муфте грелись ее мертвые руки.

Выглядела Нелька словно живая, но воскресить ее было нельзя: в шубку был воткнут нож – точно в Нелькино сердце, гоп-стопники даже не вытащили его, оставили в убитой.

На коленях у Нельки лежал лист бумаги, выдранный из тетради по правописанию, в косую линейку, на котором было начертано крупными буквами: «Так будет со всеми, кто помогает мусорам».

Нелькина смерть встряхнула сретенских обывателей – на похороны ее собралось столько народа, что кто-то сравнил их с митингом трудового народа, бичующего врагов-троцкистов, – пришли практически все, кто знал Шепилову.

Стало понятно, почему Елена встречала Нельку в коридорах местного учреждения НКВД – Шепилова была сексотом – секретным сотрудником, помогала бороться с преступниками и, наверное, занималась бы этим и дальше, если бы ее не раскрыли.

Лена знала, что недавно в Марьиной Роще арестовали две банды, вполне возможно, что к ликвидации их была причастна и Нелька…

Придя домой с похорон, Лена заплакала, слезы рождались у нее где-то глубоко внутри, пробирались наверх, давили на горло, не давали дышать. Платток, который она прикладывала к глазам, быстро намок.

Она словно бы впала в некую прострацию, провалилась в яму и, заливаясь слезами, чувствовала себя одиноко. Было больно, и боль эту, сидевшую в ней, она ощущала почти физически.

Очнулась Елена от того, что ее обнимала мать. Солоша, обычно строгая с ней, не опускавшаяся до слабостей и сантиментов, на этот раз изменила своему правилу – стояла над дочерью, целовала ее в макушку и шептала:

– Успокойся, Лелька, не реви… Жизнь продолжается. Ты своей Нельке уже ничем не поможешь, поэтому не реви. Не ломай себе сердце.

Лена поспешно закивала и, борясь с опустошенностью, с болью и обидой, хлюпая носом, обняла мать. Та вновь поцеловала ее в макушку и проговорила с назидательными нотками в голосе:

– Эх, Лелька, Лелька… Маленькая ты еще у меня.

Во дворе к толстой нижней ветке старого ясеня дед Василий, – он теперь стал звать себя дедом и за ужином иногда подтрунивал над самим собой: «Одно теперь плохо – с бабушкой приходится спать», – прикрепил веревочные помочи и к ним пристроил прочное плетеное лукошко.

Так Иришка обзавелась своей люлькой. Ни у кого в Москве не было такой удобной, прочной и теплой люльки.

Елена могла теперь сидеть с дочерью на улице и, качая люльку на помочах, читать интересные книги, болтать с кем-нибудь из знакомых, знакомиться с чем-нибудь горячим в газетах и восхищаться мудрой политикой, проводимой советским правительством в городе и на селе, а также в международной сфере.

Впрочем, и такой вопрос занимал Лену: куда подевался Вовик, ухажер Нельки Шепиловой? Не он ли убрал свою возлюбленную? Если не он, то кто?

Вовик словно бы под землю ушел – закопался и закрыл вход в нору лопатой…

С Кирсановым она встречалась регулярно, военный инженер нравился ей очень, и Лена подумывала, что в конце концов за него можно выйти замуж.

Он здорово отличался от других мужчин, от того же Ильи Мироновича, например. Илья был болтлив неимоверно, а Кирсанов во всяком разговоре умел произносить нужное количество слов и не более того – ровно столько, сколько надо. Илья мог приврать, иногда становился хвастлив до неприличия, душился одеколоном, будто дамочка из гостиницы «Москва», и так далее… Но главное не это, главное в другом – Кирсанов был надежен, как может быть надежен, наверное, только близкий человек.

На него можно было опереться – не дрогнет, не завалится, не отойдет с безразличным лицом в сторону, всегда протянет руку, отдаст последний кусок хлеба. И вообще Лена ощущала, что может наступить момент, когда без Кирсанова она не сумеет жить. Все, пройден один участок, впереди поворот, надо будет сворачивать на другой проселок и шагать по нему с другим человеком.

…Она сидела в тающем вечернем пространстве зимнего двора, покачивала в одной руке Иришку, в другой держала журнал «Пограничник», невесть как оказавшийся в их квартире – наверное, положила на коридорный столик для общего обозрения соседка-дворянка.

Журнал был старый, напечатан на сильно пожелтевшей бумаге, издан в июне четырнадцатого года, за два месяца до того, когда Россия начала войну с кайзером Вильгельмом Вторым.

Рисованная обложка. Густой лес, из которого выходят двое контрабандистов, пограничники с карабинами, встречающие их. Стиль статей – неторопливый, словно бы специально замедленный, с раздумьями, слова с «фетями» и «ятями», статьи описательные, похожие на сказки – о декабристах и императоре Николае Павловиче, о собаках, о сыщиках, об офицерах, позорящих свое имя карточными долгами, об устройстве врачебной части в Отдельном корпусе пограничной стражи и «беспроволочном телефонировании»…

Читать старый, пахнущий пылью времени «Пограничник» было занятно, из строк выплывали неведомые воинские звания – ротмистр, младший унтер-офицер или того чище – генерал-фельдцейхмейстер. Тут не только язык – мозги можно свернуть набок. Но Елена не откидывала журнал в сторону, читала – во-первых, так время шло быстрее, во-вторых, уже привыкла читать, в-третьих, всякие печатные тексты оказывались, как манная каша с сахаром – чем больше ешь, тем больше этой каши хочется.

Иришка росла спокойной девочкой, хотя иногда и капризничала, плакала, но делала это как-то неохотно, словно бы через силу. Елена была довольна своей дочерью. Услышав, что та заворочалась в теплых своих одежках, загукала, качнула люльку один раз, другой, третий – и Иришка затихла. На свежем воздухе, под щебет воробьев, очень хорошо спится.

Она начала читать статью про Англию, про события, происходившие под Лондоном двадцать пять лет назад и словно бы наяву услышала рокот слабеньких самолетных моторов, перенесшийся в этот двор, на несколько мгновений шум прошлого заслонил, кажется, все, – когда Лена очнулась, то увидела стоявшую рядом Олю Кинчакову.

Оля легонько похлопывала рукой по длинному изящному ридикюлю, сшитому из лаковой кожи, и с интересом смотрела на Лену.

– Что, подружка, поделываешь? – спросила, увидев, что Лена очнулась и лицо у нее приняло виноватое выражение.

– Как видишь, ребенка воспитываю, – Лена привычным движением качнула люльку. – Журнальчики почитываю, воздухом дышу, о лете думаю…

– Вижу дореволюционный журнал, – Оля взяла «Пограничник» в руки, небрежню перелистала. – Завидую тебе, подружка, такой журнал читаешь… А я замуж выхожу, – неожиданно сообщила она.

– Поздравляю, – произнесла Лена обрадованным тоном, улыбка преобразила ее лицо, она помолодела. – За кого? За этого парня?

– Ага. За Изгеша.

Хотела спросить Лена про Нельку Шепилову, про причину ее страшной смерти, но не стала – не смогла просто. Да и подлинной причины Оля могла не знать.

– В общем, приглашаю тебя, подружка.

– Где состоится свадьба?

– В «Метрополе», в ресторане. Включаю тебя в список гостей. Будь обязательно.

– Я постараюсь, Оль, – искренне пообещала Лена, хотя понимала прекрасно: вряд ли она, сотрудница органов, имеет право сидеть за одним столом с гоп-стопниками.

Оля ушла, а Лена со смятенными мыслями вновь взялась за растрепанный журнал; с трудом вникая в текст, прочитала статью, совершенно не понимая, какое ей дело до Англии и осенних маневров тринадцатого года, где отличились аэропланы Блерио, Бреге, Шорта и Кордона – неведомых ей фирм. Другое дело – современные конструкторы Туполев, Поликарпов… Кто еще? Скорости древних аэропланов невольно вызывали улыбку у нынешних летчиков: пятьдесят – пятьдесят пять миль в час… Сколько это будет в километрах?

Впрочем, смотря какие мили считать, сухопутные или морские?

– Вчера встречался с однокурсниками по академии, – сообщил Кирсанов, – шумно было, водку пили, пиво по усам текло…

– В рот попало?

– Попало, – сказал Кирсанов, хотя по виду его нельзя было сказать, что вчера он выпивал: был свеж, чисто выбритые щеки отливали смутлым блеском, дыхание ровное, без алкогольных хрипов, – очень даже попало. Интересно было повидаться с однокашниками.

– Есть успешные командиры?

– Есть. У некоторых, как и у меня, – две шпалы, но есть мужики, которые имеют и три шпалы, и четыре, а у одного оказался целый ромб. Комбриг.

– Генерал, – перевела малопонятное слово «комбриг» на общепонятный язык.

– Еще не генерал, но до генерала чуть-чуть не хватает – половины вершка всего.

– А должности?

– И должности есть крупные. Один занимает пост заместителя командующего армией по технической части.

– Это с ромбом который?

– Он самый. Разве этого мало?

– Много.

В комнате Кирсанова, под его крышей, даже воздух был другим, иным, чем у Ильи Мироновича, – был суше, вкуснее, чище, в нем не плавали взболтни табачной гари, не пахло отрыжкой, да и микробов, пожалуй, было меньше. Кирсанов раскованно потянулся, достал из настенного шкафчика, украшенного резными стеклами, бутылку темного вина. Этикетка, украшавшая вино, была диковинная, с крупными готическими буквами.

– Интересно, – Лена коснулась этикетки пальцами, – откуда такая невидаль?

– Из ресторана, вестимо. Вчера пили, я одну бутылку для себя приобрел – очень уж интересное вино…

– Рейнское?

– Мозельское. Рейнские вина кислые, а мозельские – сладкие.

– Любишь сладкое?

– Грешен, – Кирсанов разлил вино по двум бокалам, сдернул салфетку с плетеного блюда, стоявшего на столе. В блюде оказались сочные желтобокие яблоки. – Выпьем… за нас с тобою.

Елена не ответила, чокнулась с Кирсановым. Тот выпил и неожиданно поморщился, будто вместо сладкого вина хлебнул разведенной горчицы. Елена встревожилась:

– Что случилось?

Кирсанов, сдержав в себе вздох, махнул рукой.

– Да разболтались мы вчера слишком уж… Наговорили много чего такого, что не надо было говорить.

– Это плохо, – серьезным тоном произнесла Елена.

– Все понимаю, но ничего поделать уже не могу. Поезд ушел, – тревожная тень пробежала по лицу Кирсанова, в углах рта образовались две озабоченные скобки. – Осталось только ругать себя…

– Много вас сидело за столом?

– Шестнадцать человек.

Елена удрученно покачала головой. Кирсанов снова поморщился, приложил пальцы к вискам, помял выемки, затем помассировал лоб и произнес спокойно, с надеждой в голосе:

– Остается одно – рассчитывать на порядочность моих однокурсников.

– Это заложено в характере у всех нас – рассчитывать на лучшее. Человек вообще построен именно так, он надеется на счастливый исход в любом случае… Впрочем, что я говорю? Все это – простая арифметика, несколько соединенных вместе обычных избитых истин, бытовой набор. – Елена не могла быть такой же спокойной, как Кирсанов, не умела этого делать… А потом она знала то, чего не знал рядовой военный инженер… С другой стороны, он прав: достаточно среди шестнадцати оказаться одному, который отправит цидулю в соответствующее место, – и сядут пятнадцать человек, которые находились вместе с ним за столом, все до единого сядут: одни за то, что позволили развязаться собственному языку (недаром в Москве в ходу была пословица «Рот открыл – и в Магадан поплыл»), другие – что не к месту упомянули имена товарищей Сталина, Кагановича и Микояна, третьи – что не успели вовремя сообщить об этом куда надо – нужно было быть расторопнее…

Выигрывал тот, кто стучал первым, все остальные оказывались в проигрыше.

Она глянула сочувственно на Кирсанова и мысленно перекрестила его: дай Бог, чтобы пронесло. Кое-что о происходящем в недрах родной организации Елена слышала… А о том, чего не слышала, догадывалась.

Кирсанов понял, что творится в душе Лены, о чем она думает, он видел, как в ее глазах возникал испуг, высветлял приметно зрачки, а потом исчезал, как озабоченно сжимались губы.

– Лена, Леночка, Елена Васильевна, – тепло и нежно шептал Кирсанов, – в конце концов просто Ленка, – слова лились из него непрерывным потоком, не останавливаясь, он жалел о том, что рассказал Лене о компании однокурсников, которая может оказаться не очень качественной, скажем так, ему сейчас важно было, чтобы Лена отвлеклась, забыла о том, что он ей говорил. – Есть еще очень хорошие производные от твоего имени: Ленусик, Ленок, Ленка – гладкая коленка…

– Мать зовет меня Лелькой, – перебила его Лена, – а отец – Леленькой.

– Лелечка, Леля, Лельчик, – добавил Кирсанов, едва слышно прикоснулся пальцами к ее щеке, погладил, – Лелюшенька, Лелюшечка, Лелюшончик, Леленька – видишь, как много имен!

– В паспорте только одно имя – Елена.

– Вот насчет паспорта я и хотел поговорить с тобой, Лен…

– Предлагаешь заменить основной документ гражданина Советского Союза на пропуск в Торгсин?

– Торгсины перестали существовать четыре года назад. Я о другом… Предлагаю выйти за меня замуж.

Это было неожиданно. Елена почувствовала, что по ее лицу растекается неконтролируемая растерянная улыбка, неверяще покачала головой.

– Но у меня же Иришка растет, – тихо проговорила она.

– Ну и что? Разве Иришка будет нам помехой? Никогда не будет, – он взял Ленины руки в свои, потом, помедлив немного, опустился на одно колено, потом на другое. Вновь поцеловал руки, вначале левую, потом правую.

Поднял голову, стараясь заглянуть Лене в глаза снизу. Та вглядывалась в него с прежним растерянным видом, смаргивала что-то с ресниц часто и растроганно, словно бы не верила тому, что видела и слышала.

– Выходи за меня замуж, – снова попросил Кирсанов.

Лена нагнулась и поцеловала его в голову, в волосы.

Войной пахло все сильнее и сильнее, взболтни черного дыма буквально плавали над головой, лица сретенских обитателей иногда делались встревоженными, очень встревоженными, но они не верили в то, что будет война.

Впрочем, не только они – вся Москва в это не верила. И страна вся – огромный Советский Союз, – тоже не верила… Не будет войны, не должно ее быть!

Но дым, стелющийся над головой, продолжал чернеть, он густел, наливался жаром, был едким, рождал слезы…

Полина, повзрослевшая, почувствовавшая себя самостоятельной, окончила морские курсы и засобиралась ехать в Кронштадт – получила назначение в эту могучую балтийскую крепость. Солоша плакала, уговаривала Полинку не ехать, но как та могла не ехать?

За это Полину Егорову запросто взяли бы под микитки и отволокли в суд.

Хлопот был полон рот. Елена пыталась в этой суматохе выбраться к Кирсанову, но все попытки так и остались попытками, не смогла: наваливалось то одно, то другое, то третье. А ведь идти-то к Кирсанову было всего ничего, рукой подать можно, но, как говорится, не судьба.

Наконец выпал ясный осенний вечер, когда она оказалась свободной от всяких дел, забот, уговоров, няньчания, приготовления каши, кипячения молока и прочего и отправилась к Кирсанову.

Вечер был великолепный – прозрачный, с тихой паутиной бабьего лета, прилипающей к стеклам автомобилей и голосом Вадима Козина, льющимся из патефонов, установленных на подоконниках открытых окон.

Изредка подавали сигналы шустрые «эмки», в скверах певчие птахи веселили людей своими концертами… Жизнь казалась безмятежной, размеренной, доброй, все в ней было продумано, взвешено, пронизано светом.

Дверь в квартиру Кирсанова открыла соседка – пожилая женщина с пучком рыжих волос, скатанных в клубок, проткнутый большой деревянной спицей, – дама эта явно начиталась увлекательных книг про жизнь туземцев и теперь подражала вождю какого-нибудь племени бубу-гугу, смерила Лену с головы до ног взглядом и молча посторонилась, пропуская ее в квартиру.

Лена поздоровалась, произнесла несколько ничего не значащих фраз о погоде и лете за окном, потеснившем осень, и прошла к двери кирсановской комнаты.

У двери остановилась – ей внезапно сделалось трудно дышать, словно бы чьи-то невидимые пальцы стиснули горло, а сердце, ударив несколько раз с грохотом в виски, внезапно замерло… Ей показалось, что сейчас она упадет на пол, но Елена не упала, удержалась на ногах.

На кирсановскую дверь была наклеена полоска желтоватой газетной бумаги, украшенная жирной темно-фиолетовой печатью. Елена хорошо знала, что означают такие полоски бумаги, наклеенные на дверь.

Внутри от них рождается холод, который потом не проходит очень долго, а у кое-кого вообще остается на всю оставшуюся жизнь, не исчезает до самой последней черты. Она закашлялась, вцепилась пальцами в горло, стараясь пропихнуть в себя холодный комок.

Наконец немного пришла в себя, спросила у кирсановской соседки:

– Что произошло?

– А вы разве не знаете? – та усмехнулась. – В компании рассказал анекдот про Сталина, в результате ночью постучали в дверь, – губы у соседки раздвинулись в осуждающей улыбке. – Вот и все.

Действительно, «вот и все», осталось только одолеть в себе боль, очиститься от коросты, победить оторопь, наладить дыхание и продолжить жизнь дальше. Ничего другого нет. Если только застрелиться, но у женщин стреляться не принято.

Опустив голову, Лена развернулась, молча проследовала мимо кирсановской соседки, едва ощущая свои внезапно ослабшие, плохо слушающиеся ноги, вышла за дверь.

Свадьба у Оли Кинчаковой с Изгешем была роскошной, опытные официанты «Метрополя» давно не видели таких широких, говорливых и очень веселых свадеб. Елена Егорова на свадьбу не пошла – послала Оле цветы с запиской, объяснила свое отсутствие тем, что была спешно вызвана на работу начальником, тем и ограничилась.

Понимала Лена: свадьба явно будет находиться под колпаком, засекут всех, кто на нее явится и возьмут на карандаш. А это все равно, что стрекозу насадить на булавку. Никогда стрекоза с нее не соскочит, не будет летать… Алес капут!

Интересно, догадалась об этом Ольга или нет? Она не знала, где работает Елена, да и знать ей это не надо.

Жених на свадьбе, от того, что стал мужем такой красотки, собрался даже поплавать в бассейне вместе с запущенными туда осетрами, но его не пустили, удержали… А вот осетров, приготовленных по-княжески, свадьба съела – всех до единого. И закусила черной и красной икрой, запила шампанским.

Целое осетровое стадо оказалось в тот вечер в желудках довольных сретенских гоп-стопников. Отсутствия Елены Оля Кинчакова даже не заметила – не до того было.

Месяца полтора, может быть, даже два, Елена прожила в беспокойстве – Кирсанов мог на допросе назвать ее фамилию, и тогда ночью в квартиру номер четыре обязательно бы позвонили…

Но Кирсанов на допросах никого не назвал, он вообще не назвал ни одной фамилии, кроме людей умерших, и к Егоровым никто не пришел. У Елены немного отлегло на сердца, а вскоре жизнь заполнили совсем другие тревоги – началась финская война.

Две небольшие войны на счету Советского Союза уже были, – точнее, не войны, а стычки, – на озере Хасан и реке Халхин-Гол. Но это происходило далеко, на Дальнем Востоке, – где-нибудь в Хабаровске или Благовещенске гром был слышен, а до Москвы он почти не доносился. По представлениям и понятиям москвичей, все происходило где-то там, за горизонтом, в пространстве, до которого из столицы никак не дотянуться. И до Москвы те события не дотянутся…

Все, что происходило там, на краю краев земли, – происходило так далеко, что в реальность тех событий просто не верилось.

А вот финская война оказалась почти рядом, и то что столица преобразилась, посуровела, обрела приметы, которые присущи только прифронтовым городам, было явью.

Половина отдела, в котором работала Елена, была переведена в другое управление, вторую половину откомандировали в Ленинград обслуживать фронт.

Елене пришлось прилаживаться к новой работе, к новому начальству, к новому режиму – на этот раз приравненному к полевому.

Иногда в голове возникала тусклая, не лишенная тоски мысль: «Как там Кирсанов? Жив ли?» – возникала мысль и тут же пропадала: Елена сознательно давила такие проявления в себе. Чтобы не расклеиться, не захлюпать случайно носом, поскольку время на дворе стояло такое, что хлюпать носом было нельзя.

Полинка уехала в закрытый морской город Кронштадт… Как она там? Как чувствует себя в прифронтовой зоне?

Три сестры, три дочери Соломониды и Василия Егоровых были похожи друг на дружку и лицом, и статью, – фигуристые были девушки, – и характером… Характер у них был золотой – отцовский, если бы природа наделила их материнским характером, было бы много хуже.

На сестер Егоровых обращали внимание все – и мужчины, и женщины, – бросали восхищенные взгляды, мужики распускали губы, размякали, женщины, наоборот, подбирались, делались строже и независимее, словно бы вспоминали, кто они и зачем находятся в этом мире…

Кронштадт Полине понравился. Понравился тем, что это был настоящий военный город с бастионами и каменными укреплениями, разломать которые было не под силу даже самым крупным орудиям, с казармами и плотинами, с угрюмыми неприступными фортами и каменными громоздкими причалами, с низким тяжелым небом, будто бы пропитанным порохом и темными мостовыми. В Кронштадте пахло водой и сгоревшим углем. Это тоже нравилось Полине.

Для начала ее определили в команду сигнальщиков, принимавших флажковые и световые тексты с моря. Работа была, как говорили сами моряки, «аристократическая». Но к аристократической работе добавлялись побочные нагрузки, к морскому аристократизму никакого отношения не имеющие, – мытье казармы, дворницкие работы по территории, строевая подготовка и занятия на стрельбище, которые привлекали внимание всех без исключения кронштадтских матросов:

– Девушки, вы команду «Ложись!» неправильно выполняете!

И смех, конечно, и грех, но обижаться на матросов было нельзя.

Командиром девчоночьей группы из десяти человек был мичман Коваленко. Некоторые девушки, особенно городские, обращались к нему по имени-отчеству – Александр Николаевич, – и Коваленко их не одергивал. Был он человеком хозяйственным, с крестьянской жилкой, – отец и мать у него жили на хуторе под Одессой, – но манеры имел не крестьянские, интеллигентные, и тянулся к тем, кто жил в столицах, в первой и второй, присматривался к ним и иногда занимался тем, как он сам выражался, что повышал их «культурный и исторический уровень».

Кронштадт был хоть и небольшим городом, а соборов имел целых пятнадцать, в том числе и самый главный, уважительно названный Морским. Но собор этот был закрыт, в одном же из приделов его устроили музей. Первым делом мичман повел девчоночью команду в этот музей.

– Там находятся личные вещи Петра Первого, – сообщил он загадочным тоном. Голос был такой, что не пойти в музейный угол Морского собора было просто нельзя, совесть не позволяла, и Полина вместе со всеми строем отправилась на главную площадь Кронштадта.

Коваленко шел рядом с дружным девчоночьим строем и командовал размеренно:

– Раз – два, раз – два!

Кто-то из девчонок не выдержал, прыснул:

– Ать – два! Ать – три!

Строй звонко и как-то счастливо рассмеялся. Коваленко не обиделся, не насупился, лишь голос повысил:

– Отставить смешки и р-разговорчики!

– Отставить с-смешки и р-разговорчики! – эхом откликнулся строй на замечание командира.

Мичман промолчал – он был добрым, понятливым человеком, прекрасно понимал, что девушки эти еще не распрощались с прежней гражданской жизнью, они еще не ощущали себя военными людьми… Хотя очень скоро ими станут.

Так в смешках и разговорчиках, – вопреки приказу командира, – дотопали до Морского собора, а на подходе к нему, почти у самых дверей, затихли, словно бы оробели. Так – необычно тихими и озадаченными – вошли в музей.

Петр был, оказывается, совсем не таким царем, каковым его изображали в школьных учебниках по истории. Полину удивили его вещи… Царь был большим, долговязым. Имел много наград. Андреевская лента, принадлежавшая ему, была жесткой, длинной, выцветшей от времени, – а может, цвет голубой от роду был таким белесым, иначе ему не удержаться на плотном шелке, – никто не знал, в чем дело. К ленте хотелось прикоснуться, взять ее в руки, ощутить шероховатость дорогой ткани, замереть не мгновение…

К царям советская власть относилась отрицательно, была бы ее воля – вообще бы вычеркнула их из российской истории, а вот Петра Первого воспринимала положительно: слишком уж неординарным он был, ни на кого не похожим, сумел укрепить страну, не чурался простого народа, построил Санкт-Петербург – нынешний Ленинград.

Кстати, ходил с щипцами в кармане и у маявшихся зубной болью строителей выдергивал изо рта гнилые корешки… Мог запросто выпить с каким-нибудь кузнецом водки, а потом взять молот и встать вторым номером к наковальне.

Таких царей, как Петр, в России больше не было, недаром советская власть смотрит на него сквозь пальцы и прощает, что он – Романов…

Девчонки из сигнальной команды в музее присмирели совсем, словно бы прошлое давило на них, рождало внутренний трепет, покорность, хотя покорными они не были. Ленту андреевскую царь получил за взятие в Финском заливе на абордаж шведских судов – принимал Петр участие и в таких налетах.

В коллекции музейной хранились еще две вещи, помнившие руки царя Петра – костяной образок Андрея Первозванного, вырезанный самим Петром, и паникадило из слоновой кости – его также вырезал сам Петр. Не ленивый был царь.

Провели девчонки-сигнальщицы в музее час, – всего один час, больше не полагалось, – и словно бы изменились, в них что-то переродилось, стало другим, головы сделались другими, лишились беззаботности, вот ведь как.

Обратно строй шел без шуток и восклицаний, молча, и дорога показалась сигнальщицам дольше обычного.

Солоша, получив из Кронштадта письмо, расстроилась, всплакнула, затем зажала в себе плач и вытерла передником глаза:

– Как она там, деточка наша?

– Мам, ничего Полинке не сделается, только умнее, взрослее, да красивее станет, – сказала ей Елена.

Отряхнув передник, Солоша вздохнула и произнесла всего-навсего одно слово:

– Ладно.

Елена собиралась на работу, металась по комнате, на лету подхватывая нужные вещи, сгребала волосы на голове под заколку, натягивая на себя то чулки, то кофту: утренние сборы в ту пору у всех были судорожно-суматошными, поскольку все боялись опоздать.

А всякое опоздание – это гарантированное увольнение, либо того хуже – суд и тюрьма.

Иришка росла не по дням, а по часам, девчушка была смышленая и артистичная, любила смотреться в зеркало и что-нибудь гугукать себе под нос.

Солоша поглядывала на нее с умиленной улыбкой:

– В отца пойдет – певицей будет…

– Но Илья-то не певец, он играет на трубе.

– Не на трубе, а на саксофоне, – поправила из своего угла Вера.

– А по мне все равно – певец, – отмахнулась от нее Солоша.

– Оркестр Утесова – джазовый. – Вера росла упрямая, умела настаивать на своем.

Вечером, идя с работы домой, усталая расслабленная Елена встретила на пороге Олю Кинчакову. Нос у Оли припух, будто ее одолел насморк, глаза были красные.

– Лен, хорошо, что тебя встретила, – она кинулась к Лене обниматься, что с ней бывало редко. Значит, Оля была расстроена. – На душе так тошно, так тошно, что… – она споткнулась на полуслове обреченно махнула рукой, – даже поговорить не с кем.

– Что случилось, Оль?

– Да Изгеш мой – не Изгеш, а зверь какой-то… Никогда не думала, что он может быть таким.

– Чего же ты хочешь… – неопределенно проговорила Елена.

Оля глянула в одну сторону, в другую, шмыгнула носом.

– Пойдем, присядем где-нибудь, я посоветоваться с тобой хочу.

Без макияжа, без пудры, без туши Оля выглядела совсем бледной, выцветшей какой-то, на себя не похожей.

– Пойдем на угол Сретенки, – предложила Елена, – в «Пельменную», я там иногда бываю, чай с мягкими булочками пью.

– Мягкие булочки вредны для фигуры, – со вздохом проговорила Оля, – талия может сравняться с задницей.

– Что у тебя стряслось, Оль?

– Да ничего хорошего. Свадьба у нас была, а вот документально свой брак мы никак не оформили.

– Не поняла…

– Я и сама не поняла. Штампа о том, что мы расписались, ни у меня, ни у Изгеша в паспортах нет.

– Еще раз не поняла, – Елена потрясла головой – не верила тому, что слышала. – Такого не бывает.

– Как видишь, бывает, – Оля вновь хлюпнула носом, отерла его по-мальчишески пальцами. – Ладно, Бог с ней, с талией, пошли в твою «Пельменную».

В «Пельменной» не было никого, лучший столик, который любила Лена, был свободен, у нее от этого даже настроение поднялось, а Оля перестала хлюпать носом. Огляделась.

– Уютное местечко, я тут никогда не была.

– А я, напротив, бываю часто.

– Изгеш такие места не признает.

– Ну, естественно, с его-то капиталами – подавай рестораны первого класса, – Лена не выдержала, усмехнулась едва приметно, – и только рестораны, – про себя подумала, что сретенские гоп-стопники промышляют уже несколько лет, и милиция знает их пофамильно, но не арестовывает. В том числе и Изгеша… Почему?

– Напрасно я это сделала – вышла замуж, – проговорила Оля сырым голосом, достала из ридикюля платок, высморкалась.

– Не убивайся, Оль, – Лена, пытаясь успокоить ее, легонько прижала к себе, – это не смертельно. Когда окончательно увидишь, что не получается ничего, – уйдешь.

Оля медленно покачала головой, губы у нее задрожали.

– С Изгешем такое не проходит, он этого не стерпит и посадит меня на перо.

Что такое «посадить на перо», Елена знала, в отделе у них была целая коллекция финских, испанских, турецких и прочих ножей, которые называли перьями. И не только Елена знала – ведал весь сретенский люд.

– Не бойся, Оль, – произнесла Елена успокаивающе.

– Как мне заставить Изгеша, чтобы он расписался? А, Ленок?

– Надо подумать, надо подумать, – проговорила Елена медленно и, жалея сретенскую красотку, дотронулась пальцами до ее руки. – Оль, а нужно ли заставлять Изгеша, чтобы он поставил в паспорте штамп?

– Н-нужно, – неуверенно проговорила Оля, добавила: – Наверное.

– Я бы не стала с этим делом торопиться. Обстановка, Оль, сложная, большая война на носу…

– Да она уже идет. С финнами.

– Это еще не война, Оль, а войнушка, а вот впереди… Впереди нас ждет что-то страшное.

Глаза у Оли невольно округлились, сделались большими, яркими, опрокинутыми внутрь.

– Да ты что, Лен?

– Будет война с немцами, – Елена оглянулась, словно бы в словах ее был спрятан большой секрет, но об этом уже судачила вся Сретенка…

– Ты чего, Ленок? У нас же с немцами – сплошной вась-вась, полное взаимопонимание по всем пунктам…

– Совсем не полное, – возразила Елена, – и не по всем пунктам. Ежели что стрясется, Москву будут серьезно чистить…

Оля округлила глаза еще больше.

– Откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла.

– Такие вести не сороки, а вороны приносят.

В ответ Елена вновь едва приметно усмехнулась: если бы Оля знала, где она работает, не стала бы спрашивать.

– В общем, мой совет – не горюй… И не торопись.

Оля задумалась, впилась зубами в мягкую булочку и неожиданно согласно кивнула.

Война не успела начаться, а история Оли Кинчаковой получила горькую развязку.

Стояла зима начала сорок первого года, не по-московски трескучая – от деревьев сами по себе отскакивали ветки и шлепались на землю, сшибали с ног пьяниц – каждое утро на улицах находили замерзших людей… Давно не было в столице таких морозов.

Январь был суровый очень, но старушки, умеющие прогнозировать погоду своими костями, убеждали соседей по домам и дворам, что в следующем месяце, в феврале, будет послабление и вообще весна придет – дружная и ранняя. Но предсказания старушек не сбылись: февраль выдался более крутой, чем январь.

В феврале оборвалась жизнь красивой девушки Оли Кинчаковой, это произошло девятнадцатого числа, ночью. Оля перед сном вдребезги разругалась со своим «залеткой», с Изгешем. Тому это дело не понравилось, он вообще не терпел людей, которые перечили ему – даже в самом малом. Он набычился, заиграл желваками, выпятил вперед подбородок.

Произнес тихо, но очень жестко, так жестко, что даже воздух затрещал, будто наэлектризованный:

– Уходи отсюда!

– Куда? – разом остывая, спросила Оля.

– Куда хочешь. Хоть на Кудыкину гору.

Оля мотнула головой, жест был непонятный – то ли согласна была с этим, то ли не согласна, – и потянулась к своей шубке, лежавшей на спинке стула.

– Оставь! – зло выкрикнул Изгеш.

– Как оставь? – Оля невольно съежилась. – На улице же холодно. Мороз!

– Оставь, кому сказали! Это не твое!

Шубку Оле подарил Изгеш, сама она никогда не накопила бы столько денег, – по ее доходам она бы даже телогрейку не осилила бы, не то, что рыжую лисью шубку.

На Оле была лишь ночная рубашка, да лифчик с трусишками, на ногах – тряпичные домашние тапочки розового цвета с большими кружевнистыми бомбонами и больше ничего.

– Подавись ты этой шубкой! – не выдержала она, добил ее Изгеш, совсем добил. Никогда не думала, что может он быть таким мелочным и таким жестоким, более того – мстительным до обморока.

На щеках Изгеша заходили крупные твердые желваки, глаза побелели, и он коротко, не размахиваясь, ткнул ее кулаком в живот. Просипел, давясь непонятно чем:

– Во-он!

Ольга как была в легкой комбинашке и тряпичных шлепанцах, так и выскочила на улицу. На улице от мороза шевелились, попискивали по-птичьи тонко, слабоголосо сугробы, в горле мигом возник и застрял, перекрывая дыхание, ком, схожий с плотной деревянной пробкой… Понимая, что долго она не продержится, Оля сдернула с ног тапки и босиком, прямо по морозу, охая от обжигающего подошвы холода, помчалась домой, на Сретенку, в тусклое, слабо освещенное фонарями марево.

Около каждого фонаря неловко лепилось мутное, почему-то перекошенное на один бок облачко… Ох, мороз, мороз! На бегу у Оли лились слезы, прилипали к щекам, превращались в ледяные струйки-полоски; очень скоро щеки сделались белыми, тугими, начали твердеть.

А Оля все продолжала бежать, – на последнем дыхании, на остатках сознания и своей собственной жизни, греясь только надеждой, теплившейся в ней и больше ничем – все-таки добежит до дома, до матери, которая живет в коммунальной квартире, в крохотной, как спичечный коробок комнатенке, отогреется там, ототрет прихваченные морозом ноги, руки, щеки, выплачется на материнском плече, а потом спокойно уснет на старой, с недавно перетянутой обшивкой кушетке…

Утром проснется и забудет прошлое вместе с бесноватым Изгешем, как дурной сон.

Не дотянула Оля до родного подъезда всего ничего, – метров триста, – решила заскочить в какой-нибудь тамбур, отогреться немного, привести в порядок осекающееся рваное дыхание и потом бежать дальше, дернула на себя одну дверь – заперта, переместилась к другой – также заперта…

Стеная, хрипя, перебежала к следующему дому – там такая же картина. И дома сами, так хорошо знакомые ей, сделались чужими, уродливыми, нехорошо искривленными, будто не Сретенка это была, а какое-то незнакомое поселение, расположенное в центре ада, но никак не в Москве.

Оля закричала. Что было силы закричала, ей казалось, что от крика этого в ушах вот-вот лопнут барабанные перепонки, но будет от громкого голоса и польза – мороз приподнимется над землей и снизу повеет теплом, разогретый воздух обдует замерзшие ноги, прибавит ей сил, съест боль, причиненную холодом, и ей действительно сделалось теплее…

Вместо того чтобы бежать дальше, к своему дому, к матери, она присела у одной из дверей, обхватила руками коленки, прижалась к ним лбом, будто к холодным камням и застыла.

Думала, что через несколько мгновений поднимется, устремится дальше – и дыхание у нее лучше сделалось, и обида на Изгеша куда-то пропала, осталось только ноги малость согреть…

Тем более на нее повеяло ласковым домашним теплом, способным согреть не только ноги, но и душу, тепло идет откуда-то из земли, сочится неторопливо, стелется над тротуаром, проникает в тело…

Она так и не поднялась, замерзла у подъезда чужого дома.

Финская кампания почти никак не коснулась Кронштадта: Балтийский флот в этой скоротечной, но трудной войне не был задействован.

А раз не был задействован, то, значит, ни артиллеристы, ни летчики, ни команды кораблей в «дымном деле» не участвовали, занимались только тем, что им было предписано по уставу.

Полина Егорова отличилась в соревновании сигнальщиков – заняла второе место. Соревновались не только береговые сигнальщики, но и корабельные – в общем, все. Народа собралось много, и отличиться было трудно. Благодарность за призовое место получила не только она, но и ее командир – мичман Коваленко Александр Николаевич.

Знай наших, в общем!

Когда началась война с немцами, Иришке было всего четыре года. В начале лета Елена отправила дочку вместе с «бабуней Солосей» в деревню под Волоколамск – родное село деда Василия, в Назарьевское.

В Москве сделалось слишком пыльно, угрюмо, тесно, а в Назарьевском – простор, свежий воздух, коровье молоко, ласково шелестящие березы под окнами, мягкая трава недалеких лугов.

Не хотелось Солоше бросать мужа своего, он ведь даже каши сварить себе не сумеет, – ни на завтрак, ни на ужин, – но Елена успокоила мать:

– Кашу деду я всегда сварю. Столько, сколько надо… И утром и вечером. А ты поезжай, мам, в деревню, отдохни немного с Иришкой.

Глянула Солоша на решительное лицо дочери, всмотрелась в глаза и сдалась:

– Ладно!

Уезжали с шумом, с гамом, дед Василий даже патефон хотел сунуть в руки жене – в деревне, мол, с патефоном будет веселее жить, но Солоша ожесточенно затрясла головой, и такая непримиримость появилась в ее взоре, что Василий только крякнул и поставил патефон на место.

– Как знаешь, мать. Не хочешь веселить свою душу – не весели. Мое дело – предложить…

Елена в своей конторе достала «эмку», как и положено, оплатила ее, служебная машина обошлась дешевле, чем такси, – автомобиль загрузили по самый верх и путешествие началось…

Вернулась Елена поздно вечером, усталая, но улыбающаяся довольно, с таким ликующим лицом, что было без всяких слов понятно – она была готова остаться в Назарьевском на все лето.

– Ну как там? – спросил ее отец, хотя можно было не спрашивать, по сверкающему Лениному лицу все было понятно без слов. Егоров сделал это скорее по привычке, чем по необходимости, – заморгал виновато: давно не был в отчем доме, хотя надо было бы побывать…

– Все в порядке, – тут Елена не выдержала, вспомнила недавнее школьное прошлое и вздернула большой палец правой руки: – Во!

– Дом стоит?

– Стоит. Крепкий еще, сколочен надежно.

– Ну, кто ставил! – Василий довольно улыбнулся. – На кладбище у деда с бабкой была?

– А как же! Почистила могилы, убрала сорную траву, песочком присыпала – у соседа взяла.

– Ну, молодец, Лелечка. Большое дело мы с тобою сделали, отправив Иришку с бабкой на летний отдых. В Назарьевском сейчас хорошо.

Дед Василий был прав – все село, даже самые глухие углы его вкусно пахли летним медом, иногда запах смешивался с духом луговых трав, который приносил ветер, в деревне по сравнению с Москвой все было другим, даже солнце было другим, не говоря уже о воздухе и просторе. Воздухом нязарьевским можно было лечить, наверное, все без исключения болезни.

Жалко только, что не было велосипеда – у Елены роскошного двухколесного коня не стало вообще. После того как в комнате Егоровых поселился роскошный подарок Ильи Мироновича и Верка прочно оседлала его, жить сделалось труднее. Кроме обычной канючащей ребятни появились подростки, которые хотели отнять велосипед у Верки, а когда это не получилось, грозились проколоть ей шины.

В конце концов Лена схватила хромированного бегуна за руль, вывела на улицу и, стоя на педали одной ногой, а второй, отталкиваясь от асфальта, отогнала велосипед бывшему мужу.

– Спасибо за подарок, – сказала она, – забирай его назад.

От удивления брови у Ильи Мироновича взлетели вверх и сомкнулись с прической.

– Чего так? – недоуменно спросил он.

– Надоело быть владелицей роскошной вещи.

– Это не для тебя – для Иришки, – тоном, не терпящим возражений, произнес Илья Миронович.

– Когда Иришка вырастет, велосипеды уже отойдут в прошлое, люди будут кататься на чем-нибудь другом.

Илья обиженно развел руки в стороны.

– Ну-у… ну-у… – он не мог найти нужные слова, чтобы достойно ответить своей бывшей жене, – ну-у… ну как знаешь, в общем.

А в деревне велосипед пригодился бы… Хотя вряд ли бабка Солоша каталась бы на нем, а местные ребятишки через пару недель превратили бы сверкающего коня в груду битого металла.

В сельской местности вообще обитают очень крупные специалисты по этой части. Сопли они еще не научились вытирать, а вот превращать новые механизмы в старый хлам научились здорово, это для них – самое желанное дело…

– Леля, пора ужинать, – громко объявил дед Василий, выводя дочь из состояния некой бездеятельной задумчивости, затем сжал в кулак подбородок. – А Солоша не только Иришку соблюдет в лучшем виде, но и сама отдохнет… Это важно. Деревня есть деревня, в ней воздух – целебный. Можно запаивать в консервные банки и продавать в городах.

– Хорошая идея, – похвалила отца Елена.

До трагических двадцатых чисел июня сорок первого года оставалось всего ничего – чуть больше месяца.

Вряд ли кто из девчонок-сигнальщиц мог состязаться с Полиной Егоровой в красоте, в умении держаться на людях, в обаянии, – и вместе с тем подружки называли ее «ШП» – «швой парень», – она умела быть душой коллектива, громоотводом от всех бед, к ней приходили поплакаться даже умудренные жизнью, с подкрашенными седыми локонами бабы, – и Полина никому не отказывала, старалась помочь – и советом, и делом, и даже деньги свои отдавала без надежды получить их когда-нибудь обратно. Хотя денег у Полины было очень немного, Полина их не жалела… Характер у нее был отцовский.

Окончание войны с финнами в марте сорокового года Кронштадт отмечал пистолетным грохотом пробок, лихо выдергиваемых из бутылок с шампанским, песнями и музыкой духовых оркестров, радостью, что балтийцев военная беда не тронула, похоронки были редкими, и никто не хотел верить в то, что может грянуть еще одна война, много страшнее и затяжнее, чем кампания с северо-западным соседом…

Увы, эта страшная война грянула.

Балтика к ней оказалась подготовленной. За две недели до начала бойни адмирал Кузнецов приказал заминировать заливы и перекрыть все подступы к Ленинграду, чтобы ни одно чужое корыто не смело уткнуться носом в питерский берег и высадить десант…

Расчет адмирала оказался верным – с моря немцы так и не сумели подступиться к Питеру – облизывались, как коты, потирали лапы, а потом поджимали хвосты, опасаясь, как бы их не поотрывало взрывами морских мин.

Большинство балтийских кораблей, готовясь к тяжелой зиме, списало экипажи на берег – в помощь пехоте, на кораблях оставалось немного народа, ровно столько, чтобы корабль не умер без людей, – лишь для поддержания жизни в нем.

Остальные моряки воевали в окопах.

В сентябре на Ленинград был произведен жесточайший налет – немецкая авиация сровняла с землей Бадаевские продуктовые склады. В воздухе летали сплющенные банки говяжьей тушенки и коробки с расплавленным мармеладом…

В Питере запахло голодом.

В окопах побывал и мичман Коваленко, но через некоторое время его с передовой отозвали, вернули в Кронштадт.

Коваленко появился в Кронштадте смурным холодным утром, когда с неба начала валить холодная, будто состоявшая из острого колотого льда, крупка, которая скоро превратилась в дождь, перемешалась со снегом, все живое залезло под крыши, попрятались даже дежурные сигнальщики, следившие за морем, не говоря уже о воронах, чайках, воробьях и прочих живых душах, обитавших в крепости.

Медленными усталыми шагами Коваленко шел по мостовой, отделявшей причал, куда его доставил катер, от казармы, где мичмана ожидала мягкая морская койка.

Неожиданно он увидел молодую женщину с растрепанными волосами, сидевшую на мокром каменном постаменте около памятника адмиралу Макарову.

Женщина не обращала внимания ни на снег, ни на крупку, ни на дождь, ни на ветер, приносивший с моря пригоршни соленой воды и пены, – сидела в горестной позе и плакала.

Слезы женские всегда пробивали мичмана насквозь, он обязательно переполнялся жалостью, отбрасывал все дела и старался помочь плачущей даме. Женские слезы действовали на него сильнее раскаленных пуль.

Он остановился, нагнулся над девушкой, спросил голосом, разом осипшим от сочувствия:

– Что-то случилось? Я могу быть полезным?

Девушка отрицательно помотала головой:

– Не-ет! – голос у нее был тихим, переполненным слезами.

– Тогда расскажите мне, что стряслось? – Коваленко, не раздумывая, уселся рядом с нею на мокрый камень постамента.

– Не-ет!

– Это не ответ, на «нет» и суда нет, а я вам хочу помочь, – проговорил Коваленко настойчиво, отер пальцами лицо, в которое влепилась целая пригоршня воды, принесенная ветром. – Что произошло?

На этот раз противное слово «нет» не прозвучало, девушка всхлипнула, перекошенные плечи ее дернулись и плач перешел в рев – какой-то некрасивый, почти мальчишеский.

– Ну вот, – мичман развел руки в стороны, такого рева он боялся больше всего, даже больше вражеской гранаты, насупился.

А в девушке что-то надломилось, она согнулась подбито и, продолжая реветь, привалилась лбом к плечу мичмана.

– Ну вот, – повторил он угрюмо и одновременно с ласковыми нотками, – для того, чтобы бороться с таким потопом, как минимум нужно ведро.

Все оказалось просто и банально: девушка забеременела, – мужа у нее не было, только жених, которого съела война, он погиб смертью храбрых в первом же бою, родных тоже не было, даже работы, и той не было, – в связи с тем, что немцы подступали к Ленинграду, многие предприятия свернули свои производства, либо вообще перестали существовать, – имелась у нее только комнатушка в общежитии, и все. Да и там у нее были три соседки.

– Как тебя зовут? – спросил Коваленко.

Девушка перестала реветь и подняла, мокрое лицо.

– Владлена, – едва слышно произнесла она.

– Вот что, Владлена, я все понимаю… – проговорил мичман и умолк, словно бы язык у него сделался неподвижным.

А что он, собственно, понимал, мичман Коваленко? Он видел только самую макушку беды, слезы этой девушки, ужас и боль, наполнявшие ее глаза. У всякого ребенка должен быть отец, иначе малыш может оказаться изгоем, должно быть обеспечение, хотя бы минимальное, но обеспечения этого не было, – много чего еще должно быть, но вместо этого – пустота, ровное место. Сплошной мрак и ни одного светлого пятна.

Но ведь он, мичман Коваленко, может спасти незнакомую девушку Владлену. В конце концов у него свободный денежный аттестат, который все равно некуда пересылатъ, у Коваленко нет жены, семьи и он легко может дать свое имя будущему ребенку этой несчастной девушки; он вообще может много сделать для нее… Он – тот самый Дед Мороз, который призван делать людей счастливыми.

Он встал, протянул Владлене руку:

– Пошли со мной!

– Куда?

– Пошли, пошли, потом узнаешь, – мичман подхватил Владлену за локоть и потащил за собой.

Ровно десять минут назад он проходил мимо небольшой конторки с открытой дверью. Рядом с входом красовалась табличка «ЗАГС». Коваленко, глянув на призывно распахнутую дверь, подивился: «Неужели в эту лютую пору еще сходятся судьбы: кто-то женится, а кто-то разводится? Не может этого быть».

Оказывается, может. Десять минут назад даже мысли допустить себе не мог, что сам выступит в роли человека, которому понадобится эта гражданская контора. На фронте аббревиатура «ЗАГС» вызвала бы лишь добрую сожалеющую улыбку и больше ничего.

Сейчас он вел Владлену к конторе, засеченной им по дороге.

В конторе он попросил расписать его с Владленой. Заведующая отделением ЗАГСа – седенькая старушка с очками, к которым была привязана черная шляпная резинка и перекинута на затылок, за пучок волос, поправила на носу два увеличительных стеколышка и произнесла скрипучим голосом:

– Невеста, ваша фамилия?

Девушка с размытыми, ничего не понимающими глазами растерялась:

– Чья? Моя?

Старушка подозрительно хмыкнула и перевела взгляд на мичмана:

– Как фамилия невесты?

Тот тоже растерялся – не ожидал вопроса, приподнял одно плечо и произнес бодро:

– Зовут Владленой… – В следующий миг споткнулся, умолк.

– А фамилия? – настырным вороньим голосом поинтересовалась старушка.

– Ф-фамилия? – Коваленко невольно покрутил шеей, будто воротник начал ему безжалостно давить на горло, перевел взгляд на девушку: – Как ваша фамилия?

Старушка сощурилась недобро:

– Ничего себе делишки в нашем магазине! Вы даже не знаете фамилии своей невесты, – старушка решительно захлопнула лежавший перед ней журнал. – Расписывать вас не буду.

– И не надо, – недрогнувшим голосом проговорил Коваленко, – мы зарегистрируемся в другом месте. – Он ухватил Владлену за руку и потащил за собой. – Пошли отсюда!

Следующая контора ЗАГСа находилась довольно далеко от коваленковской казармы, на противоположном конце Кронштадта. Мичман упрямо потянул Владлену туда.

– Пошли, пошли… Не робей, воробей!

Девушка перестала хныкать, хотя еще не очень понимала, что происходит. А Коваленко на ходу мотал головой и выговаривал ей упрямо:

– Что же ты фамилию свою забыла, а? На этом мы и прокололись, не пробили упрямую бабку. Как твоя фамилия?

– Гетманец, – наконец сообщила фамилию девушка, споткнулась об обледеневший скользкий камень, подвернувшийся ей под ногу, охнула болезненно – в своих мягких резиновых сапожках она легко отбивала себе пальцы, – другой обуви у нее, похоже, не было.

– Украинка, что ли?

– Ага, – сказала девушка.

– У меня фамилия украинская – Коваленко, хотя сам я чистокровный одесский русак, – сообщил мичман, вскинув на ходу голову. – А в конторе этих чертовых служительниц Гименея голову держи выше и веди себя смелее. Не то эти древние старушонки сядут на шею и вместо того, чтобы регистрировать брачные пары, заставят выносить на улицу свои ночные горшки. Отец ребенка в морских войсках погиб?

– В морской пехоте.

– Значит, ребенок будет кронштадтский, общий, морем пахнущий… Просоленный. Бросить его на произвол судьбы не дадим.

Холодная крупка перестала сыпаться с неба, облака хоть и были низкими, с темным, почти угольным подбоем, но ни снега, ни крупки в них уже не было – опорожнились. Подсохнет немного – сделается легче народу, и облакам станет легче, приподнимутся повыше, освободят пространство, – в мрачном каменном Кронштадте будет светлее.

В другой конторе ЗАГСа тоже сидела старушка, как две капли воды похожая на первую, в очках, привязанных к резинке, с внимательными, прощупывающими человека насквозь глазами.

Изображать из себя всевидящую строгую колдунью она не стала, без лишних разговоров занесла фамилии Коваленко и Владлены Гетманец в толстый потрепанный талмуд и отпустила гостей с миром.

Вдогонку, уже на выходе, крикнула мичману в спину:

– Не забудьте у командира части сделать отметку. Пусть он вам в воинскую книжку штамп шлепнет. Это – обязательно.

– Ладно, – беззаботно отозвался Коваленко, – сегодня же сделаю.

На улице, поежившись, он поднял воротник шинели, сказал Владлене:

– Теперь твой малец без хлеба не останется, это самое главное. Будешь получать все, что надо, по моему аттестату.

– А как же вы? – робко спросила Владлена.

– У меня одна дорога – на фронт, – в голосе Коваленко вновь послышались беззаботные нотки.

Потрясающим, тяжелым было то время, – голодным, холодным, но очень чистым; незамутненная простота отношений той поры может вызывать только восхищение, – и она вызывает, мичман Коваленко был воспитан тем временем, поэтому поступок, совершенный им по отношению к Владлене Гетманец и ее не родившемуся малышу, другим быть не мог.

Добрая половина моряков, отправившаяся из Кронштадта на передовую, под Пулковские высоты, поступила бы точно так же, как и мичман Коваленко. Так были воспитаны эти люди.

Немцы стремительно накатывались на восток. Елена обеспокоилась не на шутку – вот-вот Назарьевское, в котором находилась ее мать с Иришкой, будет захвачено…

Встревоженная, она помчалась к начальнику отдела, немолодому уже человеку с глазами, которые едва прикрывали тяжелые, воспаленные от бессонницы веки, в петлицах у него красовались три красные шпалы. По армейским меркам – подполковник. Попросила у него машину, чтобы вывезти мать с дочкой.

– Вопрос этот решить не могу, Лен, – просто, совершенно по-домашнему ответил начальник отдела, – не обладаю такой властью. Иди выше, к начальству.

Елена обреченно махнула рукой и пошла выше, дошла до начальника управления, комиссара госбезопасности третьего ранга, такого же усталого, как и ее собственный начальник, угнетенного бессонными ночами человека.

Комиссар выслушал Елену, молча помял пальцами виски.

– Товарищ комиссар третьего ранга, товарищ… – Елена, боясь, что начальник управления откажет ей, заторопилась, стала проглатывать слова, комиссар невольно поморщился, посоветовал:

– Выплюньте кашу изо рта! – глянул с интересом на Елену: женщина была красивая, не обратить на нее внимание было невозможно.

– Если в деревню войдут немцы, мои родные окажутся под врагом…

Комиссар госбезопасности снова поморщился: он хорошо понимал, что это такое. Знал и другое – его сотруднице в их конторе после этого перестанут доверять. Он повел головой в сторону, будто ему в кадык впился крючок воротника. Левая щека у комиссара невольно дернулась: когда не доверяют – это серьезно. Сочувственно качнул головой – этого ему в управлении еще не хватало.

– Завтра рано утром берите «эмку» и поезжайте, – сказал он, – иначе… вы правы – будет поздно. Вечером обязательно будьте в Москве и доложитесь дежурному. Понятно, Егорова? – в голосе начальника управления заскрипели усталые ржавые нотки.

– Так точно, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга!

Елена, как девчонка-третьеклассница, готова была от радости запрыгнуть на шкаф, совершить какой-нибудь гимнастический кульбит, спеть дурашливую песенку, но вместо этого она лишь щелкнула каблуками сапог… Хотя ликующий звонкий голос конечно же выдавал ее состояние.

Подмосковные дороги были забиты – тут можно было встретить и потрепанные солдатские части, которые чья-то сильная рука отводила на перегруппировку, чтобы потом заткнуть дыру в прогнувшемся фронте, и беженцев, уходивших под защиту московских стен – в основном, тех, у кого в столице, либо в деревнях, примыкавших к московским окраинам, жили родичи, на грузовиках вывозили промышленные станки, чтобы не достались немцам. Колоннами шли рабочие, трудившиеся на этих станках, в основном седые, обросшие серой щетиной люди непризывного возраста, к службе в армии уже не пригодные.

Навстречу отступающим тоже двигался поток, и немалый – фрицев надо было сдержать, не пустить в Москву.

На зеленую «эмку», в которой ехала Елена, люди поглядывали недобро, некоторые, наоборот, отворачивались, сплевывали на дорогу, бормотали что-то себе под нос – были видны открывающиеся рты и шевелящиеся губы, слышно же ничего не было, все заглушал шум мотора. Елена невольно морщилась, сидя впереди рядом с шофером.

Водитель «эмки» внимательно разглядывал солдат, уходящих на запад, новенькие полуторки с пушками на прицепе, трактора, волокущие орудия помощнее, и качал головой:

– Неужели вся эта сила не сумеет остановить супостата?

Елена не отвечала ему, лишь неопределенно подергивала плечами, приподнимала их, потом опускала. Наконец произнесла:

– У Гитлера техники больше – накопил, сволочь…

– Зато у солдат его такой души, как у наших бойцов, нету. Мы победим.

– В этом даже сомнений никаких нет – победа будет за нами.

– Верные слова, товарищ командир, – уважительно отозвался водитель. Елену он назвал «товарищем командиром», хотя она была наряжена в простую гражданскую жакетку и старую юбку. – Русь еще никто не побеждал – ни татары, ни поляки, ни французы, ни турки. И не победят, как бы ни пыжились… Тьфу, куда ты лезешь? – повысил он голос, глядя, как какая-то расхристанная молодайка, тащившая за собой на веревке корову, метнулась прямо под колеса «эмки». Шофер выругался снова и затормозил. – Тьфу!

От всей этой огромной движущейся массы людей веяло тревогой, такой едкой и прочной, что хотелось невольно закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого, и думать о чем-то другом, высоком, светлом, к отступлению никакого отношения не имеющем…

Волоколамск был перерыт вдоль и поперек, на дороге стояли ежи, сваренные из тяжелых двутавровых балок, между ними были оставлены проезды для машин.

С запада полз сизый удушливый дым, прижимался к земле, обволакивал дома и деревья – это был дым горящего жилья.

В проездах стояли красноармейцы с хмурыми лицами и настороженными, колючими глазами, проверяли документы.

У водителя «эмки» и Елены Егоровой документы проверили трижды – ведь мало кто из гражданских лиц устремлялся сейчас навстречу немцам. У некоторых проверяющих на груди висели автоматы с круглыми дисками – оружие по той поре встречавшееся нечасто.

«Эмку» пропускали беспрепятственно – и у шофера и у Елены при себе имелись грозные удостоверения – связываться с НКВД никто не имел желания.

Если на подступах к Волоколамску дорога была плотно забита беженцами, то по обратную сторону города людей уже не было, на запыленном сером большаке ветер скручивал в бойкие бесовские хвосты разный мусор, поля стояли блеклые, увядшие, хлеб был убран не везде – не хватило у колхозов, у сельского люда сил для уборки, – мужиков отправили на фронт, а бабы с жатвой не справились.

– Нам еще далеко? – поиграв желваками, – не нравилось ему это безлюдье, – спросил у Елены водитель.

– Совсем немного, километра три, думаю, осталось. Вообще-то дед у меня из деревни в Волоколамск пешком ходил. Как-то он посчитал, сколько будет в верстах – вышло приблизительно двадцать верст…

– Если бы я хоть что-то смыслил в верстах, – пробурчал водитель недовольно, – верста – это больше километра или меньше?

– Меньше. Двадцать верст – примерно шестнадцать километров.

– Значит, осталось три, говорите?

– Три, – Елена невольно поежилась: а что, если не три километра, а пять? Тогда ее этот дядя просто-напросто стрескает. Всухую, без всякой запивки.

– Надо было оружие с собою взять, – пробурчал водитель, вздохнул, жалея самого себя, – не дотумкал я.

Проехав с полкилометра, он остановил «эмку» и, заглушив мотор, выскочил из кабины.

– Вы чего? – встревоженно спросила Елена.

– Да земля дрожит, будь она неладна. Такое впечатление, что впереди идут танки. Не нарваться бы.

– Надеюсь, Бог поможет – пронесет…

– У нас ведь так все устроено – на Бога надейся, но сам не плошай, – шофер неожиданно сощурился колюче. – А вы что, верите в Бога?

Елена не ответила. Время было такое, что в ее конторе считали – Бога нет и если кто-то утверждал обратное, тому человеку не завидовали. Но большинство людей в Бога верило, хотя и не признавалось, – в этом Елена была уверена твердо, – сама она в Бога верила. И комсомольский значок этому не был помехой.

– М-да, жаль, что у нас нет оружия, – вновь пробормотал водитель с досадою, – это мне наука на будущее. И не только мне, – он покосился на Елену, нажал ногою на стартер, – вам тоже…

До самого Назарьевского им не встретилось ни одной машины, только редкие группы усталых, в просоленных обелесевших гимнастерках красноармейцев.

Едва «эмка» затормозила у дома Егоровых и огрузла в пыли так плотно, что ее не стало видно – накрыло с верхом, как на крыльцо выскочила Солоша, суматошно, по-птичьи завсплескивала руками. Елена, распахнув дверь «эмки», кинулась к ней:

– Ма-ама!

Солоша обхватила ее руками, постаралась прижать к себе, но куда там, дочь была на голову выше матери, такую не обхватишь и не прижмешь… Солоша заплакала.

– Ты чего, мам? Я ведь за тобой приехала.

– Нам сказали, что уже сегодня в деревню войдут немцы.

Услышав это, Елена заторопилась:

– Быстрее, мам! Давай сюда Иришку!

– Иришка уже готова. Вещи сложены и перевязаны.

– Разворачивайте машину! – велела Елена, водителю. – Быстрее! – схватила в охапку показавшуюся на крыльце Иришку, бегом отнесла ее в «эмку», усадила на кожаное сиденье позади водителя, потом хлопнула ладонью рядом: – Садись сюда, мам.

Перевязанный мешок с вещами бросила за спинку сиденья, проверила, не высыпалось ли чего из горловины, самовар, замотанный в старый рушник, поставила вниз, в ноги.

– Ну что, едем? – нетерпеливо поинтересовался шофер. – Пора уже…

– Едем, едем, – Елена глянула в последний раз на отчий дом, повернулась к Солоше, втиснулась коленками в переднее сиденье: – Мам, тебе как, удобно?

– Удобно, – пробормотала довольно Солоша, – очень даже удобно.

– Тогда вперед! – скомандовала шоферу Елена.

«Эмка» взвыла мотором, подняла столб пыли и, набирая скорость, кренясь на ухабах, покатила по длинной деревенской улице. Солоша платком промокнула выступившие на глазах слезы.

Иришка, вцепившись руками в сиденье, вглядывалась в окошко «эмки», крутила головой, охала восхищенно – на такой роскошной машине она ехала во второй раз.

– Мам, можно я к тебе пересяду, – попросилась она, – на передний диван?

– Не диван, а сиденье…

– Ага, на сиденье.

– Нельзя, маленькая.

– Почему, мам?

– Нас будут проверять патрули, дяди с винтовками, очень сердитые – ругаться будут, а тебя вообще могут забрать.

Иришка прикусила язык: с «очень сердитыми дядями» связываться не хотелось.

Дорога на Волоколамск была по-прежнему безлюдной, настороженно-тихой, такая дорога всегда вызывает у человека душевное щемление.

– Не прорвались бы немецкие танки, – опасливо пробормотал шофер, – тогда нам хана.

Он приподнимался на сиденье, заглядывал то в одно окошко, то в другое, встревоженно выворачивал голову, глядя назад, на Елену старался не смотреть – она, только она была виновницей этой опасной поездки, что очень злило водителя.

Но танков, – ни наших, ни немецких, – «эмка» не встретила. Волоколамск миновали благополучно, машину даже не останавливали для проверки документов и скоро наши путники очутились на запруженном техникой, плотно забитом людьми шоссе, ведущем в Москву.

«Эмку» провожали недобрыми взглядами, люди понимали, что в этой начальнической машине едут люди, которые сами начальниками не являются, но к начальству имеют самое прямое отношение.

Утром Елена Егорова узнала, что в село Назарьевское вошли немецкие танки – недаром водитель «эмки» так нервничал и крутил головой, высматривая, не прячется ли под каким-нибудь кустом вражеский танк со снарядом, забитым в ствол орудия.

Чутье у всякого хорошего солдата должно быть вживлено в кровь, у Елены этого чутья не было, – значит, и солдат из нее был плохой.

В поездке в Назарьевское она не танков боялась, не немцев с автоматами, а самолетов, и еще ситуации – как бы не перерезали дорогу в село.

Это – единственное, что было для нее страшно – все остальное уступало страху за мать и дочь.

Военная Москва была суровой – днем и ночью по улицам ходили патрули, заглядывали на зады магазинов, во дворы и глубокие подворотни, ловили мародеров, дезертиров, воров, расстреливали без суда и следствия, трупы выволакивали на улицы, на видное место и оставляли там.

Грузовые машины, которые регулярно ходили по городу, подбирали расстрелянных и увозили на окраину, на свалку, в общую яму, где в конце каждого дня итоги подводили два армейских бульдозера, надвигали на окоченевшие тела несколько пластов земли.

Случалось, туда же сбрасывали и дохлых животных – все станет тленом, сгниет, удобрит землю, на будущий год эта неприятная, грубо засыпанная траншея прорастет жирной травой.

Заводы, не уехавшие на восток, оставшиеся в Москве, работали круглосуточно, в три смены, выпускали продукцию для фронта: вместо совковых лопат делала мины, вместо носовых платков – рубашки для гранат и теплое белье для красноармейцев, вместо детских игрушек – снаряды к крупнокалиберным гаубицам; на ночь рабочие домой не уходили, спали прямо там же, в цехах, под станками, побросав на бетонный пол телогрейки.

В цехах было много станков неработающих – хозяева их ушли в ополчение, часть уже вообще лежала в земле, а чтобы подготовить новых рабочих, необходимо было время.

Вместо взрослых мужиков в цеха пришли школяры – старательные мальчишки с испачканными чернилами пальцами. Но они не умели управляться со станками так, как это делали мастера, по тридцать лет оттарабанившие на производстве.

Стала понятна ошибка мобилизационных властей – не всех работяг надо было брать на фронт… А, впрочем, их и не всех брали – отца Елены, деда Василия, например, не взяли, более того – вырубили из всех списков, по которым он мог угодить на войну… Хотя бы на двадцать минут или того менее.

Зима навалилась на столицу жестокая, от мороза лопались не только водопроводные трубы, но и асфальт. Впрочем, асфальт на московских шоссейках был разный, попадался такой, что не лопался, а вел себя много хуже, расползался под ногой, рассыпался, как творожная масса.

Тяжело было в Москве, нечем было кормить Иришку, но кое-что Елена доставала через свою контору – сотрудникам НКВД, как и солдатам действующих частей, старались помочь.

Приходилось дежурить на крышах во время налетов немецких бомбардировщиков и в составе патрулей выходить на улицы Москвы. Мародеров попадалось мало, а вот диверсанты встречались чаще, хотя в Москве им было непросто – засекали оставшиеся в городе жильцы и звонили в комендатуру.

Так однажды ночью такой телефонный звонок раздался во время дежурства Елены. Звонила женщина, говорила она шепотом:

– В квартире надо мною работает стеклограф. По-моему, там печатают листовки. Я сама стеклографистка и ошибиться не могу.

Три человека помчались по указанному адресу, в том числе и Елена. Дом, откуда звонили, – был темный, мрачный, состоял из пяти этажей. Старшим в группе был Агафонов – он изменился, за несколько месяцев войны постарел, в висках появились седые блестки, вторым был боец из комендантского взвода с автоматом, третьей – Елена, вооруженная винтовкой.

Агафонов поставил бойца внизу, под окнами, Елене он велел контролировать вход в подъезд – старую, косо висевшую дверь, сам, достав ТТ из кобуры, пошел наверх в квартиру, где работал стеклограф.

Нажал на кнопку звонка – звонок не работал, тогда Агафонов стукнул кулаком в косяк. В ответ – молчание. Агафонов, морщась от того, что может разбудить соседние квартиры, а то и весь подъезд, постучал сильнее. И вновь в ответ – тишина, словно бы кто-то, только что работавший на стеклографе, испарился. Ну будто бы это был дух бестелесный, а не вражеский приспешник. Агафонов, разозлившись, ударил по двери сапогом.

Через мгновение, словно бы отзываясь на этот стук, во дворе громыхнула короткая автоматная очередь.

Выругавшись, Агафонов понесся по лестнице вниз.

Под стеной дома на снегу распластался человек. Неподалеку стоял боец с автоматом в опущенной руке. Агафонов пощупал пульс у лежавшего и отрицательно покачал головой. Лишь потом спросил у бойца:

– Что случилось?

– Да этот гад вылез из окна и начал по веревке спускаться. Я его окликнул…

– А потом? – перебил бойца Агафонов.

– Потом я выстрелил.

Агафонов спичкой осветил лицо убитого. Из-под полуопущенных век на него смотрели тусклые, быстро угасающие глаза: две пули автоматной очередь пробили этому человеку шею. Елена прижала ладонь ко рту: внутри возникло что-то сосущее, выворачивающее организм наизнанку – показалось, что сейчас ее вырвет.

– Жмурик, – констатировал Агафонов, – жаль, что не удастся допросить. Выволакивай его на тротуар, – велел он бойцу, – а мы посмотрим, что у этого деятели осталось в квартире.

В квартире было холодно, пусто, на круглом обеденном столе, стоявшем посреди центровой комнаты, высился стеклограф – машинка, на которой, как на полиграфическом станке, можно было печатать листовки.

Собственно, листовками и занимался убитый десять минут назад – сидел за этим вот столом и шлепал одну прокламацию за другой. У стеклографа, по одну сторону, высилась стопка чистой бумаги, по другую – отпечатанные листовки. Стопка была солидной. Елена взяла одну из них.

Листовка была составлена довольно грамотно, на так называемом дворянском языке, когда к словам бывает охота приставить яти, чтобы все выглядело, как до революции, а вот содержание заставило Елену поморщиться – стеклограф послушно отпечатал призыв к москвичам, чтобы те не ходили рыть противотанковые траншеи на окраине города и отказывались от ночных дежурств на крышах.

Но если бы люди не дежурили на крышах – сгорела бы половина Москвы: очень частыми были налеты ночных бомбардировщиков на город, – особенно частыми они стали в октябре. Елена разорвала листовку, бросила на пол. В горле запершило, внутри образовался теплый клубок – того гляди вырвет.

Раньше ей не доводилось сталкиваться с врагами так близко.

В канун Нового года квартира номер четыре засияла от радости: из Кронштадта пришло письмо – сложенный треугольником лист бумаги. Солоша даже заплакала от восторга, держа письмо в руках.

Полина сообщала, что жива-здорова, чего отцу с матерью и с сестрами желает то же, недавно получила повышение в звании – стала старшим матросом, живет в коллективе дружном и боевом, дважды была в Ленинграде и возвращалась оттуда больная – в городе прямо на улицах валяются трупы умерших от голода людей: родственники, не имея сил довезти их на санках до кладбища, оставляют мертвых на тротуарах, под ногами прохожих.

А в остальном – «все хорошо, прекрасная маркиза», не хватает, правда, еды, но у кого сейчас есть еда, кто может похвалиться тем, что он сыт? Если только какой-нибудь большой начальник, под рукой у которого находятся забитые по самую крышу продуктовые склады?

На укрепленной кровле казармы, прямо над большой комнатой сигнальщиц, установили зенитную батарею – два скорострельных, работающих, как автомат ППШ, орудия. Появление зениток, всегда здорово удивляло спесивых гитлеровских летунов.

Наткнулись летуны на забор в первую же ясную ночь, когда собрались бомбить Питер, а по дороге решили сбросить несколько бомб на кронштадтские бастионы.

В результате один бомбардировщик рухнул в море совсем недалеко от главной кронштадтской набережной. На место падения бомбовоза послали катер, и тот обнаружил среди волн двух плавающих летчиков.

Летчики были молодые, рыжие, будто волосы их выкрасили красными чернилами, очень похожие друг на друга, с надменными мучнистыми лицами. Оказалось – родные братья Кугели. Хорст Кугель и Эрнст Кугель. Хорст носил погоны гауптмана – капитана по-нашему, его брат – обер-лейтенанта.

И у одного и у другого при себе оказались документы – в личных планшетках, имевших непромокаемые прорезиненные отделения. Документы находились в целости и сохранности, ни одной размытости на страничках, ни одного влажного пятна.

Словом, сработаны планшетки были на пятерку (по нашим меркам, у немцев могут быть другие отметки, может, там высшая оценка – десять или, скажем, двенадцать), – позавидовать можно.

Когда батальонный комиссар из штаба обороны разглядывал их удостоверения, перебирал письма, изучал карты полетов, пленные молчали, но когда он взялся за бумаги, испещренные готической вязью и гербовыми знаками, пленные встревоженно переглянулись и заговорили разом, в один голос.

Батальонный комиссар поморщился, расправил дорогие гербовые бумаги, очень похожие на банковские векселя дореволюционной поры, и, усмехнувшись чему-то своему, поинтересовался у переводчика:

– Чего это они так дружно закудахтали?

– Просят эти бумаги оставить у них.

– Интересно, – батальонный комиссар вновь расправил бумаги, вгляделся в них, в затейливый готический шрифт и, недовольно покачав головой, передвинул бумаги к переводчику: – Просят оставить у них, говоришь? Ну-ну… Взгляни-ка, что это такое?

Переводчик – пожилой усталый лейтенант с сизыми ввалившимися щеками бегло исследовал одну бумагу, затем другую и не сдержал усмешки.

– Ну и фрицы, ну и умельцы таскать сахарную свеклу из коровьего навоза. Умеют пить чай с собственными слюнями, товарищ батальонный комиссар.

Комиссар спокойно выслушал сложную тираду переводчика, вскинул брови:

– Ну?

– Что-то типа сертификата на нашу землю. Одному из них, старшему Кугелю, выделили пятьдесят гектаров чернозема в Орловской области, младшему – сорок гектаров в Воронежской.

Недобро улыбнувшись, комиссар проговорил:

– Рано начали делить советскую земельку.

– Что делать с этими бумагами?

– Верни их. Пусть потешатся. Но объяви им, что земли им здесь не видать, как собственных рыжих затылков. Если только с помощью двух зеркал…

– Летуны они непростые, товарищ батальонный комиссар, – оба награждены Железными крестами второго класса.

– На этом закончим, – батальонный комиссар положил на стол ладони, – завтра отправим пленных в разведуправление штаба фронта. – Комиссар поднялся из-за стола. – Пусть заодно посмотрят, как выглядят улицы Ленинграда, которые они летели бомбить… И пусть знают, что очень скоро наступит момент, когда мы будем бомбить улицы их городов.

Елена Егорова получила в малиновые петлицы по одному кубарю и вместе с младшим командирским званием новую должность – цензора.

Надо было читать солдатские треугольники и вымарывать из них сведения, составляющие военную тайну: названия населенных пунктов, где стояла та или иная воинская часть, наименования городов, в которых шли бои, всякие упоминания о настроениях солдат, кроме одного: фашизм будет превращен в винегрет и самый главный из фашистов – тот, который господин Гитлер, – умоется собственной вьюшкой.

Безжалостно надо было вымарывать и имена командиров… С другой стороны, военная цензура, конечно, нужна, но не до такой же степени: вместе с вредными растениями выпалывались и те, которые можно есть, вплоть до помидоров с огурцами.

Но служебные инструкции велели делать то, что Елене Егоровой приходилось делать, и она подчинилась приказу. А приказы, как известно, у военных людей не обсуждаются.

Шесть дней в неделю ей приходилось корпеть над письмами – до ряби в глазах и тупого свербения в затылке, – а седьмой день, воскресный, приходилось отдавать госпиталю. Все ходили в госпитали, как на работу, – помогали обихаживать раненых, ставить их на ноги, мыть и оттирать, а затем, выздоровевших, отправлять на фронт…

Солоша взяла на себя самую тяжелую нагрузку – стирала белье, привозимое из госпиталей. Иногда выпадала работа тонкая, за которую ей платили – стирать и гладить белье для тыловых командиров.

Тыловики, сидевшие в штабах, расплачивались в основном продуктами, что было не просто хорошо, а очень хорошо для семьи Егоровых, – иногда давали деньги. Но деньги были не так ценны, как продукты и продуктовые карточки.

В московских госпиталях было тесно, шумно, пахло карболкой, надеждой на скорое выздоровление, ожиданием хороших вестей с фронта, влюбленностью и молодостью, и это было правильно: госпитали не должны источать уныние. Уныние еще никогда никого не излечивало от ран.

Уныние даже простую царапину на руке не сумеет заживить.

У Елены на новой службе обозначилась подружка, – такая же молодая женщина с одним кубарем в петлицах – Надя Терехина, темноглазая красавица южных кровей: предки ее происходили из казаков, держали оборону на черноморских рубежах, плавали на стругах в Турцию и привозили оттуда огненнооких турчанок… Капелька турецкой крови попала и в кровь Нади Терехиной.

Надя первой обратила внимание, что выздоравливающие командиры, – особенно те, кто помоложе, заводят быстрые и легкие романы с медсестрами, фельдшерицами, а то и с врачихами, – и женский персонал госпиталя охотно идет на это… Любовь на этих веселых островках выздоровления крутили напропалую, налево и направо, в коридорах стояли парочки и оживленно, очень влюбленно шушукались.

Некоторые романы были серьезными – молодые расписывались, и тогда иная медсестричка, стирая с глаз слезы, всхлипывая, провожала своего благоверного на фронт, бежала за полуторкой, увозившей его, что-то кричала вслед, а потом обессиленно садилась на краешек тротуара и плакала.

Это происходило во всех московских госпиталях, в которых Елене доводилось работать по воскресеньям – и наверняка не только в них, а и в тех местах, где ей не приходилось бывать.

Расписывались не раздумывая, и эта решительность, стремительность действий приводила Елену в восхищение – она понимала, что многие из выздоровевших «ранбольных» уже никогда не вернутся с фронта – сложат головы, – возможно, даже в ближайших боях, но это – живые люди, от которых должен остаться след на земле, и лучше всего – ребеночек.

Если Елена была удивлена госпитальной любовью, то Надя Терехина даже рот открыла восхищенно, от некой душевной вялости, в которой она пребывала, не осталось и следа.

– Вот это люди! – завистливо пробормотала она и оправила на себе гимнастерку, очень выгодно подчеркивающую точеность ее фигуры.

Она недолго ходила под пристальными взглядами мужчин, – очень скоро в сопровождение ей навязался такой же жгучий южанин, как и она сама, – испанец с горящими глазами Хулио, который охотно откликался на русское имя Федор.

Надю он величал певуче, ласково, протяжно:

– Надьюша.

И Надя от этого протяжного, произносимого нежно «Надьюша» буквально начинала светиться.

– Надьюша, вы случайно не испанка? – спрашивал он.

– Нет, – Терехина энергично мотала головой, – стопроцентная русачка, хотя где-то далеко, в глубине фамилии явно есть цыганская или чья-то еще кровь…

– Вы очень похожи на испанку из Андалузии, – Хулио-Федор прижимал ладонь к груди, к сердцу, глаза его любяще светились, Надя в ответ смеялась звонко, беззаботно, будто и войны никакой не было. – Можно я вам грязную воду в ведре сменю?

– Можно, – по-королевски снисходительно разрешала Надя, занимавшаяся уборкой коридора, и Хулио со счастливым видом хватал ведро, в которое эта удивительная девушка окунала половую тряпку и драила потертые, с облезшей краской, исхоженные доски, несся с ним на улицу к пожарному крану, из которого набирали воду.

Лейтенант Хулио Карпентьер был выздоравливающим «ранбольным», очень скоро он должен был отправиться в свою часть – воюющий стрелковый полк, где был командиром роты, о чем он радостно и одновременно грустно сообщил Терехиной:

– Скоро я увижу своих, Надьюша… Понимаешь?

– А чего ж тут не понимать? – отвечала Надя печальным голосом. – Я все хорошо понимаю.

Познакомились они с Хулио в воскресенье утром, в среду днем испанец, нарядившись в командирскую форму, сшитую из тонкой шерстяной ткани, с орденом Красной Звезды над клапаном кармана, повел Надю Терехину в ЗАГС, свадьбу устроили в общежитии, где обитала Надя, а в пятницу Хулио-Федор попрощался с нею.

При прощании Терехина жалобно сморщилась, хотя слез на глазах у нее не было, слезы застряли где-то внутри, в глотке, может быть, даже еще глубже, там, где сердце, – и неверяще потрясла головой. Ей показалось, что Хулио она никогда больше не увидит.

– Федя… Хулио… Федя… Хулио… – жалобно произносила она, вновь трясла головой, – неужели это все?

– Все, – дрогнувшим голосом проговорил испанец, лицо его сделалось потерянным, под щеками напряглись желваки.

Терехина не верила, что счастье у нее такое короткое, судьба отвела всего шесть дней. Из горла у Нади вырвался взрыд, она с трудом сдержала его – зажала зубами и сдержала, загнала назад.

Когда испанец сел в кабину полуторки, глянул в последний раз на Надю, та покачнулась и едва не упала на землю, хорошо Елена находилась в одном шаге от нее, подхватила под талию. Проговорила твердым голосом:

– Надя, не теряй сознания! Слышишь?

Терехина услышала ее и, всхлипнув зажато, выпрямилась. Жалобно покивала, стиснула зубами очередной взрыд, – стиснула неудачно, родив тихий воющий звук: «Ы-ы-ы!»

Через полторы минуты машина завернула за угол дома, и ее не стало видно, будто бы поглощенная жестоким временем, едким дымом пространства, растворилась. Растворилась без остатка. Вместе с нею – и жгучий черноглазый красавец Хулио-Федор.

Откуда-то принесся сонный ветер, приволок несколько бумажек, клочья вонючего, пахнущего горелой резиной дыма; несмотря на сонную неповоротливость он был цепким, въедался в людей, прокалывал до костей и уволакивался в ближайший переулок – образовались у него там, видать, какие-то дела.

Елена повезла Надю Терехину к себе – отпаивать чаем, приводить в чувство и вообще хотя бы немного ободрить ее, это было просто необходимо.

Находясь в морском батальоне на Невском пятачке, Коваленко попал в такую молотилку, в какую лучше было не попадать.

Батальон получил приказ выбить немцев с крохотной глинистой высотки, опоясанной колючей проволокой. Была создана штурмовая группа, в которую был зачислен и Коваленко.

Группа начала готовиться к атаке. Упускать ничего было нельзя – это могло дорого обойтись. Вооружили группу автоматами, каждому дали по паре запасных дисков, и несколько гранат, за голенищами сапог у бойцов были финки: нож ведь не пистолет, он почти не подводит, осечек у него не бывает. Приготовили и саперные ножницы, для которых колючая проволока – тьфу, перекусить одним зубом можно.

Атака началась с артподготовки. Хотя и не было у наших «богов войны» в загашнике снарядов, снаряды они все-таки нашли, по два на каждый ствол и дружно ударили по немцам, скручивая проволоку в мотки, срезая, словно ножом насыпные, до деревянной твердости утрамбованные брустверы, превращая в пыль опорные столбы и засыпая окопы. Но одного не смогла сделать артиллерия – смести вторую проволочную линию, проложенную только что, сутки назад и не нанесенную на карту разведчиками.

А раз о ней не знали разведчики, то ничего не знали и артиллеристы.

Первую линию моряки взяли легко, в ней фрицев окопалось немного, а вот о вторую линию споткнулись.

Через проволоку второй линии был пропущен ток. Едва к ней кинулись два моряка с саперными ножницами, чтобы перекусить, как громыхнул электрический разряд, по проволоке проворно побежал яркий синеватый огонь, вокруг моряков образовалась электрическая голубизна, и оба они, разом, словно снопы, ткнулись лицами в землю. У первого из них, главстаршины Серебрякова, которого Коваленко знал – добродушного хлопца, мастера играть на баяне, – мигом почернели сожженные руки.

– Стойте! – прокричал Коваленко матросам, кинувшимся было на электрический провод следом за погибшими. – Назад!

Непредвиденная заминка, никто ее не ожидал. Коваленко, лежа на боку, поспешно стянул с себя ватник, просунул ладони в рукава, примерно до середины, чтобы руки были изолированы, подхватил саперные ножницы и легким точным движением перекусил опасную проволоку у столба внизу, потом, перевернувшись, перекусил проволоку вверху.

Верхняя проволока, изогнувшись, скрутилась в несколько петель и сама себя отбросила в сторону. С недалекой высотки, которая причиняла морякам беспокойство, – ударил пулемет.

Струя свинца, хорошо видная в воздухе, – ну будто ядовитая змея просвистела в пространстве, – вышибла сеево раскаленных фиолетовых брызг и ушла в сторону. Коваленко, не вставая, вместе с телогрейкой и саперными ножницами перекатился ко второму столбу, втиснулся в мелкую воронку, оставленную гранатой. Надо было немного отдышаться, не то легкие разорвутся на куски. А о загнанном в атаке сердце и говорить не приходилось.

Но времени, чтобы отдышаться, не было, мичман отплюнулся тягучей сладкой слюной и, когда умолк пулемет, – расчет ставил свежую коробку с патронами, – примерившись, одним ловким махом отсек от столба второй конец проволоки, снова втиснулся в воронку.

Через несколько минут моряки сковырнули с высотки пулеметчиков, трескучую машинку их – «машиненгевер» вообще хотели изломать, превратить в металлические щепки, но тут обнаружилось, что к пулемету имеется три запасных железных коробки с патронами, и экзекуция была отложена.

Пулемет повернули в сторону уползавших фрицев и принялись поливать их – пусть знают, что испытали моряки, когда охватывали полукругом небольшой кусок земли. Пулемет хоть и был тяжеловат, но осечек пока не давал, ствол у него при стрельбе не задирался, хотя и грелся сильно, даже защитный кожух не спасал – слишком много в нем было дырок (вентиляционных, естественно), можно было поджарить себе пальцы.

В том бою моряки потеряли сорок шесть человек только убитыми…

Через два дня Коваленко вместе с капитан-лейтенантом Минаковым отправили в Кронштадт за пополнением – ряды батальона моряков дырок не терпели, их надо было обязательно заделывать.

В Кронштадте было сыро, угрюмо, к фортам по хорошо протоптанным ледовым дорожкам команды исхудалых, с синюшными лицами моряков подвозили на санках снаряды – пополняли запасы, а может, готовились к дальним стрельбам.

На фронте кормили лучше, чем в Кронштадте, фронту Ленинград вообще отдавал последнее, что у него было…

В казарме, где жили подопечные сигнальщицы, было холодно и тихо, – огромная казарма была почти пустой, в ней едва пахло жилым духом – обитатели казармы воевали. Пока Минаков оформлял в штабе бумаги, Коваленко прошелся по ряду залов, в которых стояли двухэтажные, тщательно заправленные койки, застеленные отсыревшими суконными одеялами, украшенные ровными подворотами простыней, и у него невольно сдавило горло – ведь это было его прошлое.

Зашел в помещение с высоким гулким потолком, где должны были находиться девчонки-сигнальщицы… Пусто. Все те же аккуратно застеленные двухъярусные кровати, похожие на маленькие корабли и – ни одного человека.

Куда же подевались девчонки? Неужели и их отправили на фронт? Горло защемило еще сильнее, Коваленко неверяще покачал головой: ну хоть их-то могли оставить в тылу – не всем же умирать, в конце концов!

В большое казарменное окно была видна улица, застеленная перекаленным камнем, забусенная жестким снегом, виднелись также металлические крыши соседних домов, окна, заклеенные полосками бумаги, нарезанными из старых газет. И так на улице было холодно, так одиноко, что Коваленко не удержался, подул себе на руки, потом натянул на пальцы серые нитяные перчатки.

Неожиданно в коридоре послышались чьи-то торопливые шаги, Коваленко вслушался в них: шаги очень легкие, вполне возможно, девчоночьи, у мужиков поступь тяжелая, обувью иной Вырвизуб грохочет не меньше танка…

Через несколько секунд шаги замерли. Коваленко оглянулся – в дверях стояла девушка в матросском бушлате и черной форменной шапке. Не узнать ее было нельзя – Полина Егорова.

– Товарищ мичман, – неуверенно начала Полина и умолкла, словно бы не знала, что сказать. Коваленко, у которого при виде Полины что-то потеплело внутри, согласно покивал головой:

– Я – товарищ мичман.

Полина неожиданно кинулась к нему, обхватила обеими руками, прижалась к груди.

– Товарищ мичман, вы живы? – сквозь внезапно навернувшиеся слезы спросила она.

– Странный вопрос. Как видишь – жив.

– А у нас прошел слух – вы убиты.

– Слух, мне кажется, Егорова, сильно преувеличен.

– Это хорошо, товарищ мичман, это очень добрая примета, когда худой слух не подтверждается.

– Дай-то бог, Егорова, – мичман не выдержал, по лицу его скользнула улыбка.

– Это означает – будете жить долго-долго… – сказала Полина. – Есть такая примета.

Она отстранилась от мичмана, подняла усталое, с полукружьями под глазами лицо. Щеки ввалились, кожа на губах и подбородке шелушилась. В голову Коваленко внезапно толкнулась душная догадка.

– Да ты никак голодная, Егорова?

Полина кулаком смахнула слезы с глаз. Пробормотала неуверенно, спотыкаясь на собственном, не самом сытом голосе:

– Нас кормят…

Коваленко не сдержал вздоха.

– Я вижу, как кормят, – сунул руку в бездонный карман бушлата, достал широкий обрезок марли, в которую были завернуты два куска хлеба и большой, спекшийся в камень, который разбивать надо было, наверное, молотком, кусок сахара.

Холстину Коваленко развернул на подоконнике.

– Ешь!

Полина гулко сглотнула слюну, мигом натекшую в рот, переступила с ноги на ногу.

– Да вы что, товарищ мичман!

– Ешь-ешь…

– А вам?

– Я еще достану, не тревожься, Егорова, – из-под бушлата мичман достал немецкий нож в кожаной кобуре, трофейный, глутку сахара уложил на ладонь, пристроил ее поладнее, – и, коротко размахнувшись, ударил по глутке ножом.

Полина не думала, что кусок каменного сахара может так легко расколоться, но он раскололся – лопнул точно посередине, обнажив синеватое искристое нутро.

Это был настоящий сахар, не эрзац, сделанный из обжаренной свеклы, – довоенный, из стратегических наркомовских запасов, очень любимый мамой Солошей и дедом Василием: с одним маленьким кусочком такого сахара, держа его во рту, можно было выпить полтора самовара чая.

Одну из половинок глутки Коваленко также рассек надвое, потом снова рассек, и затем наколол несколько маленьких кусочков, – действовал мичман ловко, ножом бил точно, аккуратные твердые кусочки возникали на его ладони, будто по мановению волшебной палочки.

– Ешь-ешь, Егорова, сахар с хлебом – лучшая пища для фронтовика, – сказал он и, встретив смятенный, какой-то сомневающийся взгляд Полины, добавил: – Поверь мне. Сам только что из окопов – знаю, в общем…

Тихо, невесомо, боясь даже дышать, Егорова взяла один кусочек сахара, положила себе на язык, заела хлебом. Сахар вкусно захрустел у нее на зубах.

– Ну, как впечатление? – спросил мичман.

– Очень даже…

– Есть можно?

– Еще как!

– Ешь, ешь, Егорова, – мичман улыбнулся неожиданно грустно, – тебе надо есть.

– Это почему же, товарищ мичман?

– Да ты светишься вся. Насквозь. Косточки видно.

Полина виновато взмахнула одной рукой, будто подбитая птица, по-ребячьи шмыгнула носом и отправила в рот второй кусочек сахара. Заела хлебом.

Всего несколько минут понадобилось, чтобы не стало ни хлеба, ни наколотого сахара, Полина виновато переступила с ноги на ногу и опустила голову: не ожидала от себя такой прыти.

– Не тушуйся, старший краснофлотец Егорова. – Коваленко взялся пальцами за подбородок девушки, приподнял, увидел серьезные глубокие глаза и чуть не зажмурился – такая в них была глубина… – Слушай, Егорова, в твоих глазах утонуть можно… Очень опасные глаза.

– Извините, товарищ мичман, больше не буду.

– А это, – Коваленко взял вторую половину глутки, вложил ее в Полинину ладонь, – это тебе. С девчонками вечером чаю попьешь.

Когда немецкие налеты на Москву прекратились, стало легче дышать, хотя жителям дома номер двенадцать по Печатникову переулку ночные бдения на крыше запомнились не только тем, что пьяный дядя Виссарион сверзнулся с верхотуры на жесткий асфальт и должен был, как минимум, сломать себе шею и копыта, но он даже царапины не получил – приземлился в кучу песка, приготовленную для тушения бомб-зажигалок.

Одно было плохо – песка наелся вдоволь. Хватанул столько, что мусор у него полез наружу даже из ноздрей.

А вот с Маняней, женой его, было хуже, точнее, совсем плохо – у Маняни случайно на крыше случился инфаркт. Чтобы не уползти вниз, она обеими руками схватилась за трубу и затихла.

Когда прозвучал отбой тревоги, Маняня во дворе не появилась. Дядя Виссарион, крепко поддавший, спал в своей комнате без задних ног, храпел так, что многие считали: это его храп отогнал гитлеровских стервятников от Москвы, а не зенитчики со своими орудиями.

Проснулся дядя Виссарион от того, что в окошко сочился жидкий розовый свет. Не свет даже, а кровяная жижка, космическая сукровица. Дядя Виссарион побулькал во рту вонючей слюной, повозил языком по нёбу, что же такое вонькое он съел вчера и отчего ему так плохо, но ответа не нашел.

Поелозил рукой рядом, стараясь нащупать Маняню, но жену не нашел, подивился этому факту – ведь вчера он не буйствовал, подъезд не оскорблял, Маняню не бил – вел себя мирно. Тогда где же Маняня?

Не было Маняни. Дядя Виссарион выматерился, поминая худыми словами Гитлера, плохую погоду, вонь во рту, головную боль, исчезнувшую жену и еще никому не ведомого Потапыча.

Он и сам не знал, кто такой Потапыч, тот возник на языке ни с того ни с сего, будто бы выпрыгнул из прошлого, поэтому дядя Виссарион заодно прошелся и по нему.

Но где же Маняня, куда она подевалась, почему не греет своим сдобным телом дорогого мужа?

Маняни не было. Дядя Виссарион выматерился снова, но это не помогло. Тогда дядя Виссарион выдернул из-под головы подушку и накрылся ею, чтобы ни о чем не думать.

Снова уснул.

Проснулся, когда было уже совсем светло, под окном, сидя на ветке дерева, о чем-то громко переговаривались две вороны.

– Маняня! – прохрипел дядя Виссарион грозно. – Ты куда, зар-раза, подевалась? А кто будет мыть ноги мужу, а?

Не отозвалась Маняня. Тут дядя Виссарион почувствовал неладное, затих на несколько минут. Мысли тупо ворочались в голове, одна перескакивала на другую, Виссарион слышал треск, от которого ломило в висках, потом все исчезало и в черепушке горячим гвоздем возникал, корячась, один вопрос: где Маняня?

Это было непонятно, и Виссарион, ощущая, как что-то душное перетягивает ему глотку, начинал рычать, колотил кулаком по спинке кровати:

– Маняня!

Жгучее чувство, схожее с ревностью, возникало в нем, некоторое время Виссарион метался, хрипел, потом подхватывал подушку, натягивал ее себе на лицо и затихал.

А Маняня продолжала лежать на крыше… Лишь через два часа немного протрезвевший дядя Виссарион сумел подняться с постели и, шатаясь так сильно, что иногда он втыкался рукою в пол, бормоча что-то глухо под нос, начал обследовать пространство. А вдруг Маняня с любовником своим прячется где-нибудь здесь, в доме? Или во дворе, в куче песка? Или около бочки с водой? А?

Нашли Маняню только в двенадцать часов дня. Она была еще жива. Лежала около трубы, перевернувшись на спину и, сипло хлопая синими, с засохшей в уголках кровью, губами, стонала.

Отвезли Маняню в больницу, расположенную рядом, – по месту жительства, как принято говорить в таких случаях, – имени Склифосовского. Дежурный доктор, майор медицинской службы, обследовав Маняню, сокрушенно покачал головой:

– Не выживет.

Дядя Виссарион, из которого мигом вытрясло хмель не только вчерашней попойки (кстати, многие люди пили потому, что боялись всего – бомбежек, патрулей, очередей в магазинах, диверсантов, боялись, что их заберут на фронт – все это было, было! – они находили спирт, водку, гнали «сучок» на примитивных самогонных аппаратах, превращали в алкоголь опилки, щепу, навоз, кору поваленных взрывами деревьев и пили, пили, пили; единственное, что хорошо было – таких людей насчитывалось в Москве не так уж много. В основном, в тех кругах, где вращался дядя Виссарион), но и всех попоек предыдущих, побледнел.

– Как не выживет? – потрясенно охнул он.

– Да так! Инфаркт случился вчера, примерно в одиннадцать часов ночи… А сейчас сколько времени?

– Час дня.

– Если бы вы привезли больную хотя в час ночи, мы бы ее вытянули… А так, дорогой товарищ, увы, – врач со вздохом развел руки в стороны, – слишком много времени она пролежала без помощи.

– Хы-ы-ы! – вздохнул и тут же захлебнулся своим вздохом дядя Виссарион. Лицо его жалобно скривилось: – Маняня!

Через три дня Маняню похоронили на Ваганьковском кладбище. Хоть и военная была пора, жестокая, трупами никого нельзя было удивить, и на похороны люди почти не ходили, а проводить Маняню в последний путь пришла едва ли не половина Сретенки – многие ее знали и любили.

Несмотря ни на что, дядя Виссарион не считался запойным человеком, хотя употреблял зелья много и, случалось, совершал героические подвиги – прямо из горлышка выливал в себя бутылку водки, и запивал ее не водой, а второй бутылкой, – сердце у него было, как у быка, совсем не реагировало на такие страсти, – затем некоторое время неподвижно сидел на табуретке, с трудом соображая, что же происходит вокруг него, через пять минут вялым кулем валился на постель – наступала пора сна.

В общем, крепкий был человек. Но, оставшись один, без жены, среди мебели, помнившей Маняню живой, упорно сохранявшей ее запахи, протянул недолго, даже до сороковин – сорока дней после смерти Маняни, которые по православным обычаям положено отмечать, не дожил.

В одно холодное утро он не вышел из своей комнаты. Когда к дяде Виссариону заглянула соседка, то увидела его лежащим поверх заправленной постели, вытянувшегося во весь рост, с восковым лицом и скрещенными на груди руками.

Соседка отпрянула от двери и закричала.

Сорок второй год и начало сорок третьего в Москве были такими же тяжелыми, как и год сорок первый – так же было голодно, так же холодно, с такими же патрулями на улицах и комендантским часом… Но все-таки это уже был сорок третий год.

И немецкие самолеты не гудели по ночам над головой, и воздух в городе был другим, и дед Василий уже не ночевал в цехе, как это было раньше, а являлся домой, на тушенную с сухими грибами картошку, которую превосходно готовила бабка Соломонида. Голод, который обрушился на другие семьи, – давил их, давил, заставлял страдать, – семьи Егоровых почти не коснулся. Благодаря, конечно, деду Василию и Елене, а грибы Солоша умудрялась находить и в Москве, практически в центре, больше всего – в пустынном и угрюмом Нескучном саду.

Дом есть дом, домашнее тепло всегда согревало душу деда Василия, а вот тепло улицы или цеха – не всегда. Чего-то в этом тепле не хватало.

Цензорская работа хоть и была муторной, иногда казалось, что от чужих писем, от неразборчивых строчек окончательно сядут глаза и Елена сделается слепой, – и все-таки эта работа была лучше, чем бдения в прежнем отделе, Елена теперь бывала дома почти каждый вечер. За исключением дежурств, естественно, – когда выпадали дежурства, это было святое – прикорнуть на пару часов в уголке жесткого служебного диванчика и в дреме думать о том, что дома ждет горячая картошка, любовно поджаренная матерью.

А подружка Ленина младший лейтенант Терехина так больше и не увидела жгучего своего испанца – черноглазый Хулио-Федор погиб смертью храбрых под Харьковом; в Москву жене его, прислали похоронку, документы, вещи и орден Красной Звезды.

Надя Терехина долго сидела над документами Хулио, над его орденом, скорбно шевелила губами, будто неграмотная, перечитывала собственные письма, которые посылала мужу в действующую армию, и печально удивлялась им, будто это были совсем не ее письма.

Во всяком случае, если бы она писали их сейчас, это были бы другие письма. Другим языком написанные и другими словами наполненные.

Внутри у нее намерзла боль, душу обжигали слезы, но глаза были сухи – ни одна слезинка не возникла. Наде казалось, что все, что происходит сейчас, происходит не с ней, а с кем-то еще, с незнакомой посторонней женщиной, либо с экранной дамой – в кино такие несчастные героини встречаются сплошь да рядом и зрители, бывает, откровенно хлюпают носами, глядя на их страдания, и она тоже хлюпала, сидя в кинотеатре, а сейчас, когда беда коснулась ее самой, слезы почему-то не могли вырваться наружу, словно бы их у Нади не было вовсе.

Кончились слезы. И любовь кончилась – убили ее. Хотя и скоротечная была любовь, но сильная… Надо было воспитывать ребенка.

Полина освоила новую профессию – чертежницы. Понадобились девушки в морском штабе, умеющие красиво, чисто и быстро чертить, – из команды сигнальщиц выделили двоих, самых опрятных и прилежных, Полину и Марину Новикову, старательную девчушку, приехавшую из Вологодской области.

Когда Коваленко в очередной раз прибыл с фронта и заглянул в родное свое отделение, то не обнаружил там ни Полины Егоровой, ни Марины Новиковой, удивился так, что даже помрачнел лицом.

Насчет Марины он не сказал ни слова, а вот по поводу Полины Егоровой устроил форменный допрос.

– Где она?

– Забрали в штаб военно-морских сил фронта.

Порасспрашивав главстаршину, оставшегося в команде вместо него, Коваленко немного поспокойнел, – не то ведь поначалу здорово испугался, подумал, что Полину убили, но она, слава богу, была жива, и Коваленко, одернув на себе новенький бушлат, выданный ему, как награда перед поездкой в Кронштадт, поправил рубиновый орден, красовавшийся на груди, поинтересовался деловым тоном:

– Так где мне ее найти?

– Нет ничего проще, – главстаршина все понял, улыбнулся широко, улыбка на его плутоватой физиономии нарисовалась от уха до уха, и подробно, будто учитель в школе, разъяснил, где конкретно сейчас находится Егорова.

Находилась она здесь же, в Кронштадте, в десяти минутах ходьбы от казармы – всего-то.

– Ладно, – отведя взгляд в сторону, удовлетворенно проурчал Коваленко, ткнул главстаршине руку, – бывай! Я загляну попозже.

Через минуту он уже находился на улице и, ежась от колючего сырого ветра, торопливо шагал к двухэтажному, с новенькой крышей бараку, в котором располагалась инженерная служба штаба. Ветер был сильный, пару раз он даже хлестнул мичмана по лицу соленой водой – умудрился приволочь ее с моря.

Бывшую сигнальщицу Егорову мичман нашел быстро – увидел ее бегущей по коридору с большим листом бумаги в руках, окликнул Полину зычно, но это ему только показалось, что голое его был зычным, командирским, на деле же оклик был слабым, каким-то севшим, жалобным, мичман неожиданно ощутил, что глотку ему закупорила какая-то странная пробка, села прочно, не протолкнуть, а на лбу выступил противный горячий пот.

Хоть и слабым был зов, а Полина услышала его, остановилась, и в ту же секунду лицо ее озарилось улыбкой.

– Товарищ мичман! – воскликнула она звонко, словно стояла на пионерской линейке. – Живы?

– Жив, – пробормотал мичман коротко, на этот раз он услышал, какой у него голос – глухой, севший, почти неслышимый… И как только Полина умудрилась его услышать?

Полина бросилась к нему.

– Товарищ мичман! – Она хотела что-то сказать, но не смогла, словно бы язык во рту у нее прилип к нёбу, – закоротило на этих двух слова, не сдвинуться, а Полина и не стала двигаться, отставив руку с чертежом в сторону, прижалась, как и в прошлый раз, к широкой груди Коваленко, втянула в ноздри сложный запах, которым был пропитан мичман, – замес пороха, окопной грязи, дыма, горелой взрывчатки, пота, она могла разложить этот запах на составные части и изъять из него каждую дольку отдельно. – Товарищ мичман!

И у Коваленко вновь тоже что-то закоротило, он так же ничего не смог сказать, все слова, которые знал, почему-то исчезли.

Но все же он одолел себя, отозвался:

– Ну, я товарищ мичман…

На большее его не хватило. Спеленутый объятием Полины, стараясь не нарушить ее мимолетное забытье, он сунул руку в карман, достал знакомую марлевую холстину, скатанную туго, прошептал, с трудом одолевая немоту:

– Я снова привез хлеба и немного сахара.

Полина откинулась от него, свободной рукой отерла глаза, затем провела ладонью по подрагивающим губам. Молча смежила глаза.

Что происходило с мичманом Коваленко, он не понимал, как и Полина не понимала, что происходило с ней, – оба они словно бы пребывали в ином, совершенно ином, может быть, даже неземном измерении, – в отличие от остальных. И оси ординат у них были совершенно иные.

А происходила ведь штука совершенно простая, которую и объяснять не надо было…

Когда очистили от гитлеровцев Крым, большую группу кронштадтцев перебросили в Севастополь – надо было срочно восстанавливать Черноморский флот.

Война еще не кончилась, на западе шли сильные бои, но мичмана на передовую больше не отправляли, он нужен был на севастопольской морской базе.

Пребывание в Севастополе у мичмана Коваленко началось со счастливого события: Полина Егорова согласилась выйти за него замуж.

На свадьбу Коваленко достал полную кружку медицинского спирта – эту алюминиевую емкость с примятостями на боках, повязанную поверху куском старой тельняшки, чтобы драгоценная жидкость не расплескалась, он так в руках и принес домой, в землянку, которую выделили им с Полиной… Севастополь был разбит, целых домов почти не осталось, поэтому кронштадтцы жили в землянках. И неплохо, между прочим, себя чувствовали.

В городке кронштадтцев имелось, скажем так, два района, – хотя полтора десятка землянок трудно было назвать районом, – район семейных пар и район холостяков.

Плюс палаточная улица, на которой жила береговая обслуга. Плавсостав находился на кораблях…

В землянке у Коваленко по вечерам жарко потрескивала, изгоняя сырость, трофейная печка, очень похожая на нашу буржуйку, только более тщательно сработанная, – на полу лежала сухая трава, поэтому в помещении вкусно пахло сеном и вообще сеновалом. Полина обладала даром любое, даже самое неуютное, глухое место превращать в теплый уютный уголок.

Спустившись по ступенькам в землянку, мичман бережно поставил кружку со спиртом на стол. Объявил торжественно:

– Поскольку свадеб без шампанского не бывает, из этого мы сделаем шампанское, – тыльной стороной ладони отер лоб: проняло до жара – боялся споткнуться и уронить кружку.

– А есть на свадьбу чего будем, Саш? – спросила счастливая жена.

– Мне пообещали живую курицу, – Коваленко гордо вздернул голову, будто ему пообещали подать на стол не жалкого заморенного куренка, а жареного кабана или тушеных уток с яблоками.

– Ты когда-нибудь в жизни резал живую курицу?

– Ни разу.

– Справишься?

– Ну, если я с фашистами справлялся, то с курицей, думаю, как-нибудь совладаю. Зажарим ее. Можем шашлык сделать. До войны в Одессе вовсю торговали куриным шашлыком, народ трескал курятину так азартно, что в море даже шторм поднимался.

– Главное, Саша, курицу зарезать, – Полина вскинула указательный палец, потыкала им в воздух, – все остальное – проще.

Она как в воду глядела.

У Коваленко имелся хороший трофейный кортик – то ли испанский, то ли португальский, не понять, из качественной стали – кортик легко рубил гвозди и от этого становился еще острее, еще безотказнее, мичман прошелся по нему корундовым оселком, которым правил бритву, проверил лезвие на собственной щеке, кивнул удовлетворенно – кортиком можно было бриться.

Курица, которую он принес, была вздорной, крикливой, вообще непонятно было, кто это, курица или петух, не говоря уже о национальности ее, – пряча кортик за спиной, приблизился к ней и, поняв, что умерщвлять всякую живую душу, за исключением фашистов, – штука нелегкая, ознобно передернул плечами.

– Цып-цып-цып, – позвал он курицу успокаивающим шепотом, но этим только насторожил ее.

Грозно, по-петушиному заклекотав, курица вздернула голову и подозрительно оглядела мичмана.

– Нет, не морячка ты, – произнес мичман заискивающе, чем еще больше озаботил курицу.

Тут Коваленко сделал то, чего, наверное, не должен был делать – извлек из-за спины кортик и лихо рассек им пространство. Попал курице точно по шее. Голова куриная с широко распахнутым клювом отлетела в сторону и проворно, будто живой мячик, заскакала по земле, само же тело, лишенное головы, деловито развернулось и помчалось от землянки прочь, в густые, облепленные зелеными мухами кусты.

Мичман обомлел: он много чего повидал на свете, но такого не видел никогда. В следующий миг спохватился, глянул на голову, шебуршавшуюея на земле и, плюнув в нее, помчался за курицей, так ловко улизнувшей от человека.

В руке он продолжал сжимать кортик.

А безголовая курица очень шустро прыгнула в кусты, протаранила их насквозь и исчезла. Коваленко сплюнул себе под ноги и почесал затылок – такого финта от хохлатки он не ожидал. Полина выбралась из землянки и, быстро сообразив, что же произошло, расхохоталась.

Мичман напрягся было, хотел выругать жену за неуместный смех, но потом понял, что это глупо, и расхохотался сам: положение его было более смешное, чем нелепое – ведь под такой кирпич, внезапно спрыгнувший с крыши, может угодить кто угодно, не только мичман – даже капитан первого ранга.

На память о сбежавшей курице чете Коваленко осталась только куриная голова с сизыми веками, наползшими на рыжие помутившиеся глаза, и голодно распахнутым клювом. Само тело, оказавшееся таким прытким, с жилистыми голенастыми ногами и плохо прикрытой жидким пером гузкой, супруги Коваленко так и не нашли.

Душистый куриный шашлык, посыпанный красным перцем, о котором так мечтал мичман, пришлось заменить американской тушенкой, что по мнению Полины, было нисколько не хуже.

Народа на свадьбе было немного, но народ собрался сплоченный, и «шампанское», приготовленное мичманом из спирта, пили дружно и хвалили напиток так же дружно, называли его «цимусом» и «вкусняшкой», и песни, глядя на рябоватый красный закат, предвещавший ветреную погоду, тоже затягивали дружно. Под гармошку главстаршины Пирогова, худого горбоносого парня из подмосковного Наро-Фоминска, способного на своем нехитром музыкальном инструменте исполнять что угодно, даже произведения Баха и Паганини…

Талантливый был человек, хотя и мрачный – главстаршина Пирогов никогда не улыбался.

Впрочем, на это имелись свои причины.

В каждой жилой комнате квартиры номер четыре имелась своя бумажная тарелка, висевшая на стене на самом видном месте – репродуктор.

Народ здешний посматривал на тарелку, склеенную из плотной черной бумаги, со страхом – разные, очень разные вести приносила она, в том числе и не самые добрые. Солоша тоже, когда стирала, поглядывала на тарелку с опаской – вдруг та объявит войну с Америкой или с этой самой… где черные люди с желтыми глазами живут? С тарелкой, как с непредсказуемым малоразумным существом, всякое может случиться, жди от нее чего угодно.

У Солоши завелась товарка – такая же труженица, как и она сама, с вечно багровыми, опухшими от стирки руками – Матрена Красных. Впрочем, для Елены она была тетей Мотей. Хотя и невелик был возраст тети Моти, а трех сыновей, семнадцати, восемнадцати и девятнадцати лет она отправила на фронт.

Двое погибли – младший и средний, старший Паша продолжал воевать, и Мотя Красных переживала за него, молила, чтобы пули и осколки облетали сына стороной.

Мотя часто заходила к Солоше – посидеть, поговорить, всплакнуть, если уж будет совсем невмоготу, она видела в Солоше родную душу, та, в свою очередь, относилась к Моте точно так же – как к родной, в общем.

Когда приходила Мотя, Солоша выпрямлялась над стиральным корытом, стряхивала с рук мыльную пену и снимала с волос косынку. Приход Моти был для нее небольшим праздником – пусть совсем крохотным, но все же праздником.

Руки Солошины были такими же, как и у Моти, – сгубила их в щелоке, в едкой мыльной пене, в каустике, в скоблении по железной стиральной доске, способной стереть пальцы до костей, в горячей воде, сменяемой ледяной для полоскания, – руки у нее были, может быть, даже хуже, чем у Моти – со вздувшимися суставами, полопавшейся кожей и ногтями, не поддающимися лечению, Солоша каждый вечер обрабатывала свои руки целебными мазями, ждала облегчения, но облегчение на приходило.

Глядели Мотя с Солошей друг на друга, на руки свои и вздыхали горько – не знали, что делать. Мотя сжимала перед своим лицом пальцы, потом разжимала, разглядывала опухшие суставы и болезненно, с тихими всхлипами и вполне понятной обидой морщилась.

Солоша морщилась точно так же, горько, слезно, по-сиротски как-то, единственное что не всхлипывала, не терла распухший от слез нос.

Мотя Красных жила в такой же большой коммунальной квартире, что и семья Солоши, – там также было много комнат, стены сухо и таинственно потрескивали, словно вспоминали свое непростое прошлое, пору, когда на Сретенке жили буйные люди, и ныне, если поискать потщательнее, под каждым домом можно найти чью-нибудь могилу.

Что удобно было – в квартире у Моти, так же как и у Солоши, имелся телефон: соседом Мотиным был сотрудник Лубянки, тихий неразговорчивый человек, который никогда не ходил в военной форме, только в штатском «партикулярном» платье, – ему и поставили телефон. Специально. Но он не стал прятать аппарат у себя в комнате и пользоваться им в одиночку, определил место телефону в коридоре – пусть пользуются все. Точно так же, как и у Солоши, где телефон поставили Елене, а пользовалась им вся квартира.

Иногда Солоша звонила Моте, – хотелось услышать голос приятельницы и перекинуться парой слов, – а Мотя, в свою очередь, тоже звонила Солоше. Связь была хорошая, телефонные аппараты в ту пору не отказывали, прослушать их, как ныне, с ближайшего столба было невозможно, поэтому народ относился к телефонам с доверием.

В тот вечер Солоша, закончив стирку и развесив госпитальное белье на веревках, уселась на стул под тарелкой репродуктора и задумчиво подперла подбородок кулаком – устала. Потом потянулась, сделала звук в тарелке погромче: Ленка по своим чекистским каналам достала современный репродуктор, в котором звук можно было сделать и погромче и потише – как захочется, в общем, в других комнатах их квартиры таких тарелок не было.

По радио передавали интервью, взятые у солдат на фронте – своеобразные устные письма с войны, где почти каждое выступление начиналось словами, которые, несмотря на свою простоту, обязательно трогали душу: «Здравствуй, моя дорогая мама!»

Передача была популярной, звуковые письма тревожили эфир едва ли не каждый день, и многие мамы плакали, слыша голоса своих сыновей-фронтовиков.

На этот раз прозвучало то же самое:

– Здравствуй, моя дорогая мама!

Солоша невольно напряглась – очень уж голос был знакомый.

– Привет с фронта тебе шлет твой сын, старший сержант Павел Красных.

Охнув, Солоша кинулась к телефону – звонить Моте: пусть послушает своего сына.

Моти дома не оказалось, ушла в магазин отоваривать продуктовые карточки. Тьфу! Солоша едва не заплакала от бессилия: это надо же такому случиться – сын обращается к матери, а мать не слышит его. Мотя же на себе волосы рвать будет. Солоша снова набрала Мотин телефон… Бесполезно – нет Моти.

– Хочу сообщить тебе: я жив и здоров, – продолжал вещать Паша, – врага мы бьем крепко и гоним в его же собственное логово. И загоним обязательно, можешь, мама, не сомневаться. Погода у нас стоит хорошая, можно загорать, только некогда – враг все время отступает, и нам приходится часто менять дислокацию.

Не выдержала Солоша, грохнула кулаком по столу:

– Мотя, ну где же ты!

Снова позвонила ей на квартиру – Моти по-прежнему не было, закопалась в продуктовой лавке, выбирает, какой горох лучше подходит для музыкального супа – с желтоватой кожицей или с зеленоватой…

– Ах, Мотя, Мотя! – Солоша застонала от досады, отерла пальцами влажные глаза. – Ну что же такое делается!

А Пашка продолжал говорить дальше.

– Техника у нас такая, что немцам даже не снилась, потому они так скоро и откатываются, будто пятки у них смазаны салом. А что, мама, вполне возможно, что Гитлер выдает своим солдатам сало для обработки пяток. Командир у нас боевой, товарищ Ефимов, трижды орденоносец…

– Ах, Мотя, Мотя, где же ты? – проговорила Солоша удрученно, набрала в очередной раз номер телефона, который уже заучила наизусть.

Не было Моти, застряла среди магазинных прилавков. Жаль, что нет у простого народа аппаратов, которые записывают голос человеческий. Такие механизмы существуют, Солоша это знала, иначе как бы записали Пашкино выступление там, в окопах? – только до рядового люда они еще не дошли.

Паша Красных говорил долго, минут семь, не меньше, на прощание он сказал:

– Мама, целую тебя. Наша часть уходит дальше, меня уже зовут… Береги себя, пожалуйста, на перетруждайся – ты мне очень нужна. А главное – живи как можно дольше.

Закончил старший сержант Красных свою речь, и Солоша застыла вновь – будто омертвела. По щекам у нее текли слезы – обидно было за Мотю… очень плохо, что ей не удалось услышать живой голос сына.

Минут через пятнадцать Мотя заявилась сама – раскрасневшаяся, потная, с растрепанными волосами.

– Ты знаешь, Солош, мне удалось гречки достать, – гречка была на Сретенке крупой очень редкой, ее не выдавали даже по карточкам, добыть можно было только по блату… А тут Моте удалось достать без всякого блата. – Я и на твою долю умудрилась добыть. Так что пляши, Солоша.

Солоша опустила тяжелые, болью наполненные руки. Мотя выговорилась и поровнее повязала на голове сбившуюся повязку. Она еще ничего не чувствовала, взбодренная «гречневой» удачей Матрена Красных – словно бы находилось в другом измерении. Но и не говорить ей о том, что Паша выступал по радио, нельзя – это будет нечестно, жестоко… А сказать – это будет еще более жестоко. Как быть? Мотя тем временем вопросительно глянула на Солошу.

– Мне соседи сказали, что ты, подруга, звонила. Случилось что-то?

В ответ Солоша мрачно кивнула:

– Случилось.

Мотя даже подалась вперед к Солоше, шмыгнула носом:

– Ну?

– Твой Павел только что по радио выступал. Я искала, искала тебя – не нашла.

– Мам-ма моя, – разом постарев и осунувшись, прошептала Мотя, скорбным движением поднесла к губам уголок платка, – мама…

– Вот, он тоже начал свое выступление словами: «Здравствуй, моя дорога мама…»

Блеклые неталые глаза Моти обрели какое-то загнанное, чужое выражение, ввалились внутрь и в следующий миг наполнились слезами.

– Паша, – Мотя едва слышно шевельнула губами, – Пашка, Пашенька мой…

Больше ничего сказать не смогла, тело ее затряслось от рыданий, губы приплясывали… Мотя опустилась на стул, дернулась один раз, другой, потом неожиданно откинулась назад и затихла – потеряла сознание.

Солоша бросилась к ней, затрясла за плечо – Мотя никак не среагировала, Солоша побледнела – не дай бог, товарка умрет, для сердца такое сообщение – штука опасная, – бросилась к аптечному шкафчику, висящему на стенке. Там и валерьянка была – главное успокоительное средство, и нашатырь.

Начала с нашатырного спирта – сильно встряхнула пузырек, выдернула пробку и поднесла к Мотиному лицу. Мотя отшатнулась и, застонав громко, вяло повозила головой, подвигала ею из стороны в сторону. Глаз не открыла. Солоша дала ей еще раз понюхать едкую нашатырную пробку и, пока Мотя приходила в себя, накапала в стакан с водой валерьянки, поднесла к Мотиным губам.

– Выпей!

Мотя послушно выпила и, застонав немощно, вновь залилась слезами. Солоша помотала головой: лучше бы она не говорила ничего Моте… Нет, делать этого было нельзя – товарка бы ей этого проступка не простила. Солоша вновь накапала Моте валерьянки:

– Выпей еще!

Хлюпая носом, Мотя послушно проглотила и эту порцию, покрутила головой, словно бы в ней что-то сломалось, и она теперь не могла поставить голову на место.

– Не реви и не дергайся, – посоветовала ей Солоша жестким тоном, – главное – Пашка жив и успешно бьет фрицев.

Мотя послушно закивала головой – да, главное Павел жив… Последний ее сынок. Живо-ой. Мотины губы шевелились немо, беззвучно, она что-то говорила, но чего именно – не разобрать.

– Так что радоваться тебе надо, а не плакать, – настырным голосом втолковывала ей Солоша. – Не плачь, дуреха!

Вместо ответа Мотя вновь немо зашевелила губами, потом кивнула – правильно сказала Золотошвейка, с этим Мотя согласна стопроцентно. Лицо у нее было бумажно-бледным, ожог от того, что она проворонила Пашкино выступление по радио, не проходил.

– Сейчас мы с тобой, подруга, чайку выпьем, – засуетилась, выставляя на стол тарелку с хлебом и небольшую вазочку с вареньем, Солоша. – Видишь какая у меня редкая радость обнаружилась – черносмородиновое варенье, довоенное.

– И какой меня черт дернул в очереди за гречкой толкаться, тьфу! Будь она проклята, эта гречка!

– Не говори так, Мотя! – окоротила подругу Солоша. – Грех!

Вздохнув сыро, как-то надорванно, Мотя согласно тряхнула головой.

– Ты права, Паша жив, и важнее этого нет ничего на свете.

В течение часа они пили чай, Мотя вроде бы успокоилась и вместе с тем никак не могла успокоиться, хлюпала носом, стянула с головы платок, и промокала им глаза, очень скоро платок набряк соленой влагой, – хоть выжимай, – а слезы не кончались, все текли и текли.

– Ты мне квартиру не затопи, – на полном серьезе попросила Солоша, – а то ремонт нам с Василием не одолеть, – она поднесла к лицу свои руки, со вздохом оглядела их – багровая зудящая кожа была безнадежно испорчена стиркой, – вздохнула вновь, – не потянем мы ремонт.

Наконец Мотя собралась уходить – поднялась со стула, выжала за окно косынку, улыбнулась слабо и одновременно счастливо:

– Пашка… Пашка жи-ив. Спасибо тебе, Господи!

Не знала еще тетя Мотя, что ее сын, гвардии старший сержант Павел Красных неделю назад погиб в боях за маленький польский городок, затерявшийся среди болот и покоится теперь в братской могиле, оставленной его родным стрелковым полком. На центральной площади городка старые, еще в царскую пору обученные своему скорбному мастерству похоронщики водрузили деревянную пирамидку, на ней черной краской вывели пятьдесят шесть фамилий.

Фамилия старшего сержанта Красных в этом списке была восьмой. В общем, выступал Паша по радио, когда его уже не было в живых: голос его был зафиксирован на специальном звукозаписывающем устройстве.

Пожалуй, это была первая весна, когда деревья на Сретенке распустились так рано, пышно и безмятежно, тополиного пуха навалило столько, что тротуары казались заснеженными – были белым-белы, а мальчишки поджигали невесомый пух спичками.

Горел он не хуже пороха. С таким же треском и высоким пламенем, достававшим до окон первых этажей. В прошлые года такого не наблюдалось.

Василий Егоров шел по Москве пешком – решил пройтись до дома. Можно было бы проехаться на трамвае со свистом, с ветерком, на хорошей скорости, можно было бы сесть на автобус, но Василию захотелось прогуляться…

Голова после ночной смены была мутной, в ушах что-то тихо позвякивало, но усталость не ощущалась. Воздух был чистым, свежим, огромный город, полный различных выбросов, вони, бензиновых испарений, бытовых запахов не испортил чистоты утра, не смог просто, листва распустившихся деревьев перерабатывала отходы жизни, насыщала воздух кислородом.

Хорошо было.

Василий свернул в неглубокий каменный проулок, вспугнул целую стаю воробьев, с азартом расклевывавшую большую лошадиную кучу, улыбнулся звуку, заполнившему пространство – треск крыльев был многослойным, рассыпающимся на лету, словно каша, стук каблуков Василия – усиленный, громкий, словно по проулку шагал великан.

А что, Егоров и был великаном.

Неожиданно он услышал глухой, будто бы стиснутый чем-то крик:

– Помогите!

Откуда кричали, непонятно, проулок был пуст, Василий остановился, обеспокоенно закрутил головой и вновь услышал сдавленное, наполненное страхом:

– Помогите!

Кричали из двора ближайшего дома, из глубины его, где росли высокие, обсыпанные снежным пухом тополя. Похоже, раздевали какую-то женщину, а чтобы крик не был слышен, ей зажимали ладонью рот. Василий кинулся на крик.

По дороге ухватил рукой кирпич – если урка вытащит ножик, кирпич против финки будет в самый раз, – влетел во двор.

Во дворе никого не было, ни одного человека. Тополиный пух, обычно плотным слоем сбивавшийся в углах, в этом дворе был спален, но след этого пала остался – горел небольшой сарайчик, в стенку которого было врезано квадратное окошко. Стекло в окошке было двойное, без рамы-оплетки, за стеклом металось бледное, плоское пятно – Василий не сразу различил в нем лицо женщины, – а с другой стороны, не нечистая же сила находилась в этом сарайчике. Вот лицо притиснулось к стеклу:

– Помогите!

Полыхали две стенки сарая – лицевая и боковая. Василий схватился рукой за скобу, прикрученную к двери, рванул на себя и тут же отскочил на несколько шагов назад – скоба уже раскалилась так, что могла обварить пальцы.

– Тьфу! – Василий стянул с себя пиджак, намотал на руку и рванул скобу снова. Успеха не достиг – скоба вылетела из двери вместе с гвоздями.

Лишь огонь, словно бы назло, начал полыхать сильнее.

Недолго думая, Василий отступил от сарайчика на несколько шагов и сделал резкий бросок вперед. Всадился плечом в дверь. Дверь оказалась крепкой, сработал ее человек, знающий, как надо делать двери.

За первой атакой Василий совершил второю, ударился плечом в край двери около самого косяка, отбил себе руку и вместе с разваленными досками влетел в задымленный темный сарай. Он стремительно поднялся с пола, но не успел ни в чем разобраться – на нем повисла молодая плачущая женщина. Василий подхватил ее за талию и спиной вывалился из сарая. Вместе о женщиной.

Имелась тогда в Москве такая мода – в хорошую погоду, в пору теплых ночей, ночевать в подсобных помещениях, в сараях и кладовках, в чуланах – в квартирах с одной стороны, было душно, с другой – мало места. Семьи живущих в коммунальных квартирах людей, несмотря на войну, увеличивались, в некоторые квартиры еще в сорок первом году подселили жильцов из разбомбленных домов, – в общем, любящий простор и свежий воздух народ перемещался на лето из квартир в сараи, как и пышноволосая, кареглазая Людмила Быченкова, спасителем которой оказался Василий Егоров.

Теперь надо было спасать этот крохотный сарайчик – всякие подсобки, дополнительные помещения в Москве той поры считались большой ценностью, в них и старые вещи хранили, и запасы картошки с капустой, и мебель, без подсобных помещений не обходилась ни одна семья, так и Людмила, она тоже не обходилась без своего крохотного сарая.

Выведя женщину во двор, на воздух, Егоров усадил ее на скамейку.

– Посиди немного, отдышись, – сказал, а сам вновь кинулся к сараю.

Про себя удивился – ну хотя бы один человек выскочил из дома на зов о помощи, выволок ведро с водой, – нет, странный дом этот словно бы вымер, ни одна занавеска не шевельнулась на окнах. Василий огляделся, увидел алюминиевый детский совок с наполовину обломанной ручкой, поспешно подхватил его.

Но одним совком-инвалидом не обойдешься, нужно еще что-то, чем сподручно будет цеплять песок, приплющенной кучей лежавший недалеко от сарая. В углу двора Василий увидел старый лист железа, уже ржавый – видать, сорванный с крыши во время бомбежек и притащенный пацанвой сюда, подхватил и лист, но нагружать его песком не стал, а взялся за края – лист сложился, будто картонный, – и со всего маху ударил им по боку сарая.

Огонь в ответ зашипел по-гусиному, – сильный точный удар умерил его аппетит, – Егоров нанес еще несколько ударов и в конце концов сбил пламя. Подскочил к женщине, продолжавшей в немом потрясении сидеть на скамейке. Просипел, вытирая тыльной стороной руки лоб:

– Сейчас бы воды ведра три-четыре и считай все – огонь сдохнет совсем.

– А? – женщина очнулась, глянула на Егорова испуганно.

– Да ведра три воды, говорю, надо, чтоб сарай не задымился вновь, – Василий вновь отер рукою лицо, оставил не щеках темные следы.

– Вода, вода… – беспомощно проговорила женщина, она находилась в состоянии, за которым обычно начинается беспамятство.

Василию сделалось ее жаль.

– Вы это самое… – пробормотал он, остановился, не зная, что сказать дальше, махнул рукой успокаивающе, – вы не тужите. Сарай, считайте, уцелел. Его немного подправить, прибить пару свежих досок – и сараюшка ваша будет как новая.

– Спасибо, – выдавила из себя женщина. Похоже, она начала понемногу приходить в себя.

– Единственное что – в нем некоторое время будет пахнуть пожаром, – Василий с шумом втянул в себя воздух, – а потом пройдет. У вас есть, кому отремонтировать сарай?

Женщина отрицательно покачала головой. Василий оценивающе скосил на нее глаза и назвал про себя «погорелицей». Погорелица была симпатичная.

– А я думал, в сарае вас муж запер.

– Муж у меня погиб. Еще в сорок первом…

– Простите, – Василий ощутил неловкость. Он всегда в таких случаях чувствовал себя неловко. – В конце концов это я сделаю сам. Выберу свободное время, приеду и починю сарай.

– Спасибо, – женщина постепенно оживала. У нее даже голос сделался другим – наполнился красками, полутонами.

– Как вас зовут?

– А? – женщина вскинулась, движение было неловким.

– Зовут как?

– Зовут? Людмилой.

– Ведро, Люда, нужно, чтобы воды набрать. Ведра три надо вылить. Чтобы сарай не задымился. А то… все, в общем, может быть.

Заохав, Людмила поднялась со скамейки, болезненно накренилась на один бок.

– Пойдемте со мной, одна я не справлюсь, – попросила она.

То, с чем не могла справиться слабая женщина, Василий Егоров справлялся в одно касание, от мокрого сарая даже пар перестал идти, лишь у основания его образовались черные, будто бы смешанные с погребальной краской лужицы, склеили песок, который Егоров бросал на дымящиеся доски.

– Не пойму только, чего вы так растерялись, когда сарай задымился? У вас же крючок на двери, достаточно было его откинуть и вы очутились бы на улице.

– Растерялась, – лицо у Людмилы сделалось виноватым и одновременно жалобным, – сама не знаю, как…

– Бывает такое, – поспешил успокоить ее Василий, – даже с очень опытными людьми бывает.

В пустынном доме, где жила Людмила, так никто и не шевельнулся, не стукнул окном, не проснулся, не отодвинул в сторону занавеску. Странный был это дом. Будто мертвый.

Когда на следующий день Василий, прихватив молоток, клещи, гвозди, ножовку и две доски, явился к Людмиле Быченковой, то совершенно не узнал ее. Это была совсем другая женщина, не та испуганная беспомощная рохля, которая даже собственными руками и ногами не могла управлять, – а именно совсем другая. Здорово помолодевшая, уверенная в себе, голосистая, с решительными движениями.

Василий даже удивленно покачал головой:

– Это вы?

– Я!

Умеют же женщины наводить на себя красоту, нафабриться, подчеркнуть в своей внешности что-нибудь такое, что заставляет мужчину задрожать… Ну, если сам не задрожит, то коленки у него точно затрясутся. Василий даже взбодрился от неясных мыслей, возникших у него в мозгу, почувствовал себя молодым – таким молодым, каким не был, наверное, никогда. Во всяком случае, вернулся в пору венчального месяца, жениховства, закончившегося свадьбой.

Он немедленно взялся за работу. Каменщицким мастерком соскреб с боков сарая обгорелости, проверил, нет ли где дырок – дырок не нашел, сарай был сколочен добротно, из крепких толстых досок, ни одна из них не прогорела насквозь, строил сарай настоящий умелец, вполне возможно, это был муж Людмилы Быченковой, – сверху Василий набил свежие доски.

В дело пошли и те, которые он принес с собой, и те, что он засек, когда тушили сарай, Людмила о них наверняка не знала, – за сараем, в щели между задней стенкой и забором были спрятаны несколько хороших прочных досок…

Рачительный хозяин рассчитывал сколотить из них что-нибудь еще, но помешала война, и доски так и не покинули свою схоронку.

Конечно, надо было бы спросить у Людмилы разрешение на использование досок, но Василий не стал этого делать – все равно женщины в ремонтно-строительных делах не смыслят совершенно ничего и решил облагородить сарай без всяких на то разрешений.

Работал он ловко, быстро и вскоре сарай стал выглядеть, как новенький, словно бы никакой беды с ним не приключилось. Людмила, выйдя из дома, только руками всплеснула:

– Быть того не может… Вот это да!

Своей работой Василий был доволен.

– В следующий раз я привезу банку краски, пройдусь кистью, вот тогда действительно будет да! – пообещал Василий.

В ответ женщина не выдержала, улыбнулась:

– Что-то вы заговорили в рифму, как опытный поэт…

Чего-чего, а поэтического дара Василий Егоров в себе никогда не замечал… Женщина эта, Людмила Быченкова, начинала нравиться ему все больше и больше.

Когда он, закончив работу, глядя на свои испачканные сажей, смолой, ржавью, еще чем-то руки, беспомощно оглянулся, Людмила сказала ему:

– А теперь пожалуйте ко мне. Умоетесь, и мы с вами будем пить чай.

Это было роскошное предложение, Василий его ожидал, не сумел сдержать улыбки, растянул широко губы и заторопился, собирая инструмент. В нем росло, распирало грудь неведомое чувство, с которым раньше он не был знаком, ему казалось, что и пространство около него посветлело, обрело некие возвышенные краски, а где-то вверху, высоко над головой, зазвенели сладкие птичьи голоса.

Раньше такого пения он не слышал…

Мотя Красных находилась в доме, когда в дверь постучали. В затылке гудел медный колокол, на тело навалилась тяжесть, руки сделались чужими, негнущимися, не руки, а крюки, – устала Мотя. Очень устала… От непрерывной стирки, от работы на госпиталь, от заскорузлых простыней, пропитанных кровью, которые ей привозили ворохами на полуторках, от неясной тоски, иногда возникавшей у нее внутри и очень неохотно отступавшей, от возраста собственного – ведь Моте, как и Солоше, лет-то было уже немало.

– Кто же это может быть? – пробормотала она недоуменно, с трудом поднялась с табуретки, на которую, чтобы мягче было сидеть, муж еще до войны постелил кусок лошадиной шкуры, приколотил по окоему, по ребрам сиденья крохотными мебельными гвоздочками. – Я никого не жду.

Дыша тяжело, держась одной рукой за горло, подковыляла к двери, просипела, стараясь, чтобы голос ее был слышен и в коридоре:

– Кто там?

– Почтальон, – донесся до нее далекий, словно бы прозвучавший где-то на улице голос, – вам тут…

Пространство перед Мотей словно бы лопнуло, наступила глухота, она поняла, с чем пришел почтальон…

– Вы, дамочка, только не волнуйтесь, – манерно проговорил почтальон, со скорбным лицом роясь в сумке. Сумка у него была полна желтоватых жестких бумажек, служитель почты ловко перебирал их пальцами, косясь одним глазом на сумку, другим на Мотю, державшуюся рукой за косяк двери, чтобы не упасть, – вы только не волнуйтесь, потому что это вредно…

Господи, какие пустые слова, и зачем только почтарь их произносит?

Хоть и действовал почтальон вслепую, – так, во всяком случае, казалось Моте Красных, а бумажку он все-таки нашел… Лучше бы он достал другую бумагу. Эх, почтальон, почтальон! Мотя не выдержала, застонала.

– Вот вам послание с фронта, – обыденно, совсем обыденно проговорил почтальон, вручая Моте жесткий волокнистый-листок, – распишитесь вот тут… – Следом за похоронкой он подсунул несчастной женщине амбарную книгу – увесистый том с разлинованными страницами, дал карандаш и пальцем показал, в какой строке надо расписаться.

Мотя Красных вслепую, не видя ничего, расписалась, подержала перед собой бумажный листок, заполненный фиолетовыми чернилами, и беззвучно опустилась на пол. Показалось Моте, что ее подхватило течение, понесло куда-то с ошеломляющей скоростью, – вначале швырнуло влево, потом вправо, от беспорядочного движения у нее закружилась голова, Мотя застонала, в следующее мгновение нырнула в красную клубящуюся глубину и растворилась в ней.

Очнулась Мотя минут через двадцать. Она лежала на полу, крепко сжимая в руке страшную бумагу размером в половину тетрадного листа, которую ей вручил почтальон. Медленно, не веря тому, что видит, поднесла бумагу к глазам и, прошептав жалобно, слезно «Па-аша», отключилась вновь.

В Севастополе установилась жаркая погода, прозрачный воздух, поднимаясь вверх, дрожал, будто его источала гигантская печка, свивался в жгуты, отвесное солнце слепило, резало глаза, теней почти не было, лишь от развалин, которые были повыше других, на землю сваливались бесформенные серые полутени, – собственно, их даже и полутенями нельзя было назвать, это были слабенькие затенения.

Около землянок морских специалистов облюбовали себе место змеи – здоровенные гадюки двух сортов: пыльно-серого цвета и бело-черного, с пятнистым рисунком; с гадюками мирно уживались крупные ящерицы.

Не думал Коваленко, что змеи с ящерицами могли уцелеть в той молотилке, которая здесь была, но они уцелели… Видать, были заговоренные, либо какой-нибудь змеиный бог им помогал, спрятал в земных недрах, в глубине, куда ни один снаряд, даже самый-самый, размером в четыре чемодана, не смог добраться, там пресмыкающиеся (или кто они еще будут, змеи с ящерицами?) и пережили ад.

А сейчас пожаловали на белый свет.

Сосед Коваленко, главстаршина Пирогов, мастер не только исполнять фуги и кантаты на гармошке, но и метко стрелять, – он имел значок снайпера, похожий на орден, пробовал отстреливать гадюк из немецкого парабеллума, оружия точного, и почти преуспел в этой охоте, но змеи то ли размножались со скоростью невероятной, то ли приползали на освободившиеся места – их, кажется, становилось все больше.

– Конец света. – Пирогов озадаченно скреб пальцами затылок и дымил трофейными немецкими сигаретками, сжигая их одну за другой десятками. – Столько змей в Севастополе никогда не водилось.

– Конец света тут уже был, – добродушно басил Коваленко, – ничего с концом не получилось.

– И я о том же, – Пирогов рассмеялся, взял на мушку здоровую мясистую гадюку, взобравшуюся на камень и теперь с видом начальника флотской базы осматривающую окрестности.

Опасность гадюка почувствовала запоздало, в последний момент, когда Пирогов уже нажимал на спуск пистолета, змея дернулась, но не успела уйти в опасную пустоту, – пуля оторвала ей голову, и та, брызгаясь красными каплями, улетела в замусоренную крапиву. Тело осталось извиваться на камне.

– Афанасий, в Азии есть племена, которые едят змей, – сообщил главстаршине Коваленко. – Не сварить ли нам из этой мадамы аппетитный супчик?

– Так она же это… ядом начинена, – засомневался Пирогов.

– А мы все потроха из нее выковырнем, выбросим птицам на расклевку, оставим только мясо, напластаем его, как колбасу и опустим в суп.

– Сань, наши женщины за это нас убьют… Или из землянок выгонят.

– А мы им не признаемся, что суп из змеи, скажем – из рыбы. Они нам поверят.

– Но мясо-то от рыбы они умеют отличать.

– Не отличат, – уверенно проговорил Коваленко, сдернул с камня по-червячьи извивающееся тело змеи, стряхнул с него липкие капли крови и потащил к бочке, которою каждый день прицепляли к артиллерийскому трактору-тягачу ЧТЗ и привозили свежую воду.

Там обмыл тело гадюки водой, поскреб ножом, острием отслоил кожу у горла, перебитого пулей, затем уцепился пальцами за надрезанный кончик и с силой потянул змеиную одежку вниз, стаскивая ее с длинного гибкого туловища.

Одежда слетела с гадюки, будто шелковый чулок с гладкой женской ноги, обнажилась бело-розовая, аппетитно выглядевшая плоть.

– Вот и все, – сказал Коваленко, – и мыть ничего не надо.

Пирогов восхищенно покачал головой – слов у него не было.

Кинув гадюку в алюминиевый таз, Коваленко налил в него воды, а сам начал аккуратно расправлять змеиную шкуру.

– А шкура тебе зачем? – полюбопытствовал Пирогов. – Сапожки жене сошьешь? Туфли?

– Ни то ни другое. Из змеиной шкурки получится первоклассный, очень элегантный галстук.

Главстаршина вновь восхищенно покачал головой.

– Нет слов – душат слезы.

– Галстучек этот я подарю тебе на день рождения – видишь, какой он модный, нарядный, пестрый, – Коваленко встряхнул шкурку, – весь Севастополь обзавидуется… Хочешь обновку? – он вновь встряхнул шкурку. – Очень хороший галстук.

В ответ главстаршина медленно покачал головой:

– Я галстуков не ношу.

– Что, вообще никогда не носил?

– Вообще никогда.

– А я грешен… Люблю помодничать, – Коваленко воткнул в землю старую лыжную палку, валявшуюся неподалеку, на нее натянул змеиное платье, тщательно расправил, – главное, чтобы какой-нибудь голодный кот не сожрал…

– Что-то я не замечал, чтобы в Севастополе было много котов.

Кота в городе можно было встретить так же редко, как, к примеру, адмирала, собирающего на проплешинах между разбитыми домами весенние цветочки.

На это Коваленко ничего не ответил, решительно подхватил таз со змеиным мясом.

– Ох, и залудим мы сейчас с тобою шурпу – весь Севастополь дрогнет. Как думаешь, Афанасий, на два супа разделить этот запас, – мичман приподнял таз, – или все съедим за один раз?

– Кидай в кастрюлю все, что есть. На новый суп мы еще настреляем. Патронов хватит.

– Надо бы голову змеиную найти, закопать ее, а, Афанасий? Не то пес какой-нибудь заполошный, с дыркой в брюхе, наткнется на нее и с голодухи сожрет…

Мичман убедил Пирогова – тот взял саперную лопатку и пошел в крапивник искать гадючью черепушку – ее действительно надо было засунуть в какую-нибудь нору, сверху присыпать землей и запечатать камнем потяжелее, – тогда уж точно ни одна собака не отравится, – а Коваленко занялся экзотическим супом.

Для супа нашлась и головка лука, и немного черного перца-горошка, найденного в брошенной полевой кухне охранного эсэсовского батальона.

Эсэсовцев гитлеровское командование подкармливало, считало этих молодчиков элитой, а элите всегда доставались сливки, и, когда другие голодали, держались за животы, икали, стараясь остановить кровяной понос, эсэсовцы вообще не знали, что это такое. В немецких запасах нашлись и другие приправы, мичман отщипнул от них пару лавровых листков.

На этом он не остановился – в одном укромном месте пару дней назад он засек зеленую лужайку, словно бы этот угол в отличие от Севастополя совсем не тронула война, на лужайке рос дикий лук, – мичман сорвал несколько плоских душистых стрелок…

В общем, суп получился с точки зрения мичмана Коваленко, первоклассный. Осталось только его съесть. Но будут ли есть суп женщины, когда узнают, что похлебка эта приготовлена из змеи?

– Давай вначале попробуем сами, а потом уж предложим дамам, – сказал Пирогов.

Мичман был сговорчив, возражать не стал. Хмыкнул с усмешкой:

– Поглядим, что с нами будет.

– Слепой сказал: «Посмотрим». – Пирогов одернул на себе китель, украшенный орденской колодкой. Китель висел на нем, как на одежной вешалке, Коваленко тоже не отличался упитанностью. Война – дело голодное. Мичман читал как-то, что даже при великом Суворове солдаты еле ноги волочили, были легкими, как пух, в Альпах во время похода ветер их свободно сдувал с камней.

Похлебку змеиную ели в землянке Коваленко: Полина находилась на дежурстве, домой должна была прийти только вечером, так что время распробовать деликатес имелось.

– Ну как? – спросил мичман у приятеля, когда тарелки были пусты.

– До войны в Белоруссии я пробовал рыбу, которая называется угрем… Так вот, – очень напоминает угря.

– Это хорошо, – взбодрился Коваленко, – женщинам нашим скажем, что суп сварен из угря.

На том и порешили. Женщины ели змеиный суп с удовольствием, ели и нахваливали, Полина вообще воскликнула с неподдельным восторгом:

– Молодцы все-таки наши мужья! Большие молодцы, раз угря в Черном море поймали…

Война ушла на запад, далеко: ушла и, как показалось Елене Егоровой, очень скоро наступило время, когда наши взяли в кольцо Берлин. Москва салютовала победам наших солдат, бравших город за городом, освобождавшим страны, о которых Елена раньше читала только в книжках по географии.

Раньше они были далекими, словно бы находились на другой планете, а сейчас, несмотря на дым пожарищ, приблизились – рукой дотянуться, конечно, нельзя, но находились очень близко.

Работы у цензоров стало меньше, из писем уже не вымарывались названия городов (прежде всего – мелких), через которые проходили наши части, среди строчек цензоры оставляли и фамилии командиров, а также сослуживцев тех, кто поддерживал связь с домом.

Из Севастополя приехала Полина вместе со своим мужем, статным кареглазым мичманом, с лица которого не сходила улыбка, а стрелки на брюках были наведены утюгом так, что о них можно было обрезаться. На боку у мичмана висел нарядный офицерский кортик – видать, моряк хотел произвести впечатление на Полинину родню.

Но на усталую, задерганную бесконечными стирками Солошу он впечатления не произвел, дед Василий вообще не обратил на него внимания, а вот Елене он понравился. Оглядев критическим взглядом своего нового родственника, она согласно кивнула и сказала сестре:

– Нормальный мужик. Поздравляю тебя, Поль. Где нашла сокровище?

Полина расцвела, будто роза после полива.

– В Кронштадте. Был командиром нашей бабьей шайки-лейки. На него пыталась вешаться едва ли не каждая из нас, но он всех отмел и выбрал меня.

Чтобы доставить Полине удовольствие, Лена достала три билета в Дом Красной армии, – впрочем, дом этот стал уже Домом Советской армии, время внесло поправку в название, – на Вольфа Мессинга.

– Мессинг, Мессинг, – мичман Коваленко наморщил лоб, – что-то о нем я уже слышал…

– Известный маг, умеет читать мысли, предсказывает будущее, занимается гипнозом – в общем, много чего делает. Знаю также, что на его личные деньги были построены два самолета и отправлены на фронт…

– Наш человек, – одобрительно воскликнул мичман, – собирайся, Полина, пойдем с Еленой Васильевной на Мессинга, – Коваленко благодарно тронул Елену рукой за плечо.

Полина удивленно глянула на сестру – ни разу в жизни не слышала еще, чтобы ту называли Еленой Васильевной, в сочетании имени с отчеством крылось что-то незнакомое и одновременно внушающее уважение.

Почти весь зал, где выступал Вольф Мессинг, был заполнен военными, гражданских было всего несколько человек – по пальцам сосчитать можно.

Пока ожидали волшебника и телепата, Елена рассказывала, каков Мессинг, что о нем известно – в общем, то самое, чего нельзя было прочитать в газетах.

– Никто не может разгадать его тайну. Говорят, когда Мессинга в Варшаве арестовали немцы и повели в застенок, он загипнотизировал их, фрицы вынуждены были взять под козырек и отпустить его.

– Так и отпустили? – неверящим тоном поинтересовался Коваленко.

– Отпустили. А вот отец и брат Мессинга погибли. Там же, в Варшаве… Немцы не отпустили их, и Вольф помочь не сумел.

– Прямо так и загипнотизировал? – запоздало спросил Коваленко.

– Прямо так и загипнотизировал. И ушел. Позже немцы, которые его арестовали, признавались, что видели перед собою эсэсовского полковника с железным крестом на мундире. Вот такой у нас Вольф Григорьевич… А в тридцать девятом году он вообще бежал из Польши в Советский Союз, стал артистом оригинального жанра. Этим он занимается и сейчас – читает чужие мысли и никогда не ошибается.

– А чего еще интересного вы знаете про Мессинга, Елена Васильевна? – вежливо и тихо спросил Коваленко.

Елена понизила голос:

– Знаю, что товарищ Сталин не поверил в способности Мессинга и велел ему выполнить специальное задание – прийти в сберкассу и, предъявив там чистый лист из школьной тетради, получить десять тысяч рублей. Мессинг сказал: «Хорошо», вырвал из тетрадки лист и пошел с ним в сберкассу. Там кассир внимательно осмотрел лист, проверил подписи и отсчитал десять тысяч рублей…

Услышав эту историю, Полина даже присвистнула и неверяще покачала головой.

– Это что, действительно было, Лен?

– Действительно было.

– А что потом? Куда он подевал эти деньги?

– Потом был суп с котом. Деньги он, естественно, вернул, тут все было в порядке, а вот с кассиром было плохо – он получил инфаркт.

Угол занавеса тем временем дрогнул, немного сдвинулся, и в образовавшуюся щель на сцену протиснулся интеллигентный человек в черном, хорошо сшитом костюме и густыми темными волосами, небрежно зачесанными назад.

Сделал несколько шагов к краю сцены, сдержанно поклонился залу. Лицо у Мессинга было замкнутым, немного угрюмым, выражение такое, что если бы не надо было говорить, он и не говорил бы… Устал от своих слов и слов окружающих.

Главный зал Дома Советской армии Мессинг, как сказала Елена Васильевна, любил, и понятно было, почему любил – здесь было легко выступать: ряды располагались широко, на сцене отсутствовала оркестровая яма, – значит, сцена не была отделена от зала, зрителей артист видел хорошо и легко определял, кто из них может быть интересен для очередного опыта, а кто нет. Пациентов для себя он находил легко.

Мессинг неторопливо спустился со сцены в зал и, произнося какие-то незначительные фразы об обычности своей профессии (хотя никто в зале не считал его профессию обычной), прошелся по одному ряду, потом по другому. Он изучал людей, сидевших в зале. Коваленко даже поежился, когда Мессинг остановил на нем свой взгляд, – по лопаткам у него пополз острекающий пот.

– Все, – произнесла Полина сердитым шепотом, – он тебя засек. Обязательно вытянет на сцену.

Так оно и произошло. Проходя в очередной раз по ряду, Мессинг остановился около мичмана и вежливо предложил:

– Не составите ли мне компанию, дорогой товарищ?

Коваленко приподнялся в кресле:

– Охотно.

– Тогда прошу со мной, – Мессинг подождал, когда мичман выберется из кресла, и взял его за руку, словно бы хотел проверить пульс, лицо артиста потемнело, неожиданно сделалось строгим. Он вел мичмана на сцену и в такт шагам произносил коротко и весомо: – Так! Так! Так!

Это напоминало некое монотонное заклинание, под которое можно было усыпить какого-нибудь грозного зверя – нильского крокодила или серого африканского носорога.

Мессинг вывел Коваленко на сцену и произнес, обращаясь к залу:

– Сейчас я расскажу вам биографию этого молодого человека. Хотите? – в ответ зал дружно всколыхнулся:

– Да-а!

– А вы, если что-то будет не так, поправляйте меня, – сказал Мессинг мичману.

– Слушаюсь!

– Вы приехали сюда из Севастополя. Правильно?

– Да, – удивленно произнес Коваленко.

– Вы женаты, ваша жена находится в этом же зале. Правильно?

Мичман пробежался взглядом по рядам и подтверждающе наклонил голову.

– Правильно.

– С вами находится и родная сестра жены. Правильно?

Изумлению мичмана не было предела, он сглотнул комок, неожиданно возникший во рту, и молча наклонил голову.

– Вы родились в Одессе, вам двадцать семь лет. Правильно?

Мичман вновь молча наклонил голову. Зал не выдержал, зааплодировал. Аплодисменты были такими громкими, что на сцене от потоков воздуха даже зашевелился тяжелый занавес. Мессинг продолжал держать в своей руке крепкую руку подопытного мичмана – пальцами своими он считывал текст… Ошибок не делал – все, что он говорил, было верно.

– Вы окончили военное училище, но звание офицера вам не было присвоено, – глуховатым голосом продолжил Мессинг, – поскольку училище было артиллерийским, а вы по воинской специальности – моряк. Вас вернули в моряки… Правильно?

Кашлянув в кулак, Коваленко выбил из горла внезапно образовавшуюся там затычку и произнес бесцветно, очень спокойно, почти сонно:

– Все правильно, – он теперь уже ничему не удивлялся, вообще считал, что колдун этот познакомился с его личным делом – буквально читает целые страницы и не делает ошибок.

Поняв, о чем сейчас думает мичман, Мессинг улыбнулся тихо и, отпуская руку Коваленко, поклонился ему:

– Благодарю вас, что согласились принять участие в опыте. Спасибо, – Мессинг поклонился еще раз. – Хочу так же, чтобы знали все: офицерское звание вам скоро присвоят. Осталось немного, потерпите… Это первое, и второе – вас переведут служить в Москву.

За десять дней, которые чета Коваленко не была в Севастополе, город изменился, стал прибраннее, улицы были расчищены, груды мусора, оставшиеся после бомбежек и артобстрелов, вывезены в карьер, брошенный еще во время Русско-японской войны, в центре города моряки комендантской роты посадили деревья – привезли их вместе с землей из Ялты, из Ботанического сада…

– Так, Поля, глядишь, мы скоро покинем нашу любимую землянку, – сказал мичман и удовлетворенно потер руки.

– Не такая уж она и любимая, – недовольно произнесла жена, и Коваленко решил на этом закончить разговор.

– А где же Пироговы? – громким голосом поинтересовался мичман. – Что-то не вижу наших друзей Пироговых. Может, они в наше отсутствие получили квартиру в центре Севастополя?

Пироговы объявились через несколько минут, запыхавшиеся, с кошелкой, в которой принесли десяток куриных яиц. Не удержавшись, кинулись обниматься.

– Сейчас сгородим королевское блюдо из десяти яиц, – объявил главстаршина, – и запьем кое-чем в честь вашего с Полиной приезда.

– Это чем же? – Полина сощурилась подозрительно.

– Ликером под названием «Крейсерский». Подарил экипаж крейсера «Москва», где я чинил кое-какое оборудование.

– Интересно, – протянула Полина негромко, с некой хрипотцой в голосе. – Из каких компонентов состоит ликер «Крейсерский»?

– Попробуешь – узнаешь.

Ликер «Крейсерский» состоял из знакомых ингредиентов – разведенного спирта, сладкого чая и молодой давленой мяты. Полина попробовала и довольно поцокала языком:

– А что? Очень даже неплохо.

И яичница получилась неплохая. Полина оценила ее одним словом:

– Недурственная.

Коваленко выпил «ликера», закусил и, поглядев по сторонам, остановил взгляд на своей землянке.

– Новое жилье нам, значит, не светит?

– Зато нам, Саня, светит другое – румынский порт Констанца.

– Извини, а это с какого перепоя? – мичман поморщился. – Кроме головной боли, ничего хорошего.

– Не скажи. Все же – Румыния, заграница, другие люди… Жизнь там иная.

– Да та же нищета, что и у нас. В Севастополе, мне кажется, лучше.

– Решение уже принято, Саня. Мне так сказали…

– Странно, а нам обещали Москву, – растерянно проговорила Полина, хотела еще добавить несколько слов насчет предсказанного магом офицерского звания, но вовремя прикусила язык. Покраснела, когда на нее бросила завистливый взгляд жена главстаршины. Это было неожиданно: во взаимоотношениях семей Коваленко и Пироговых зависть отсутствовала совершенно.

Жизнь шла. Затяжная война, которая, казалось, никогда не закончится, наконец-то закончилась, люди, радуясь и плача одновременно, отпраздновали Победу, назвали ее Великой и начали встречать фронтовиков.

Те возвратились домой светлолицые, увешанные медалями, с сухими воспаленными глазами, словно бы не знали, что такое слезы, припадали к женам и детям, по вечерам ели картошку с хлебом и, если их просили рассказать что-нибудь о войне, замыкались в себе, погружались в молчание, будто в немоту, и вытащить их из тишины, которую слышали только они сами и больше никто, не было никакой возможности.

Случалось, какой-нибудь рано поседевший дядька, исполосованный шрамами, не выдерживал, срывался, у него начинали трястись, ходя ходуном, плечи. Глаза оставались сухими, взгляд отсутствовал, лицо дергалось.

Домашние разом замолкали: понятно было, что человек видел на фронте такое, чего многим не дано перенести, – и спрашивать об этом не надо…

С возвращением фронтовиков Москва сделалась шумной, беспардонной, появилось много калек, особенно лихо вели себя безногие инвалиды – закидывали крючки на задние бамперы легковушек и с победными криками катались по улицам столицы на своих тележках.

И что еще интересно – появилось много новых шалманов, где продавали пиво. Многие засекли одну вещь – пиво не разбавляли, и около шалманов обязательно выстраивались очереди фронтовиков…

Мотя Красных появилась у Солоши вечером, в теплых сумерках долгого заката, зоркими глазами оглядела комнату Егоровых и вытерла двумя пальцами нос. Спросила бесцветным голосом:

– А твой где находится, подруга? Почему не дома?

– У него сегодня зарплата. Хотя Василий – человек непьющий, иногда все-таки с мужиками из цеха заходит в заведение, заказывает пару кружек пива. А что, собственно, тебя интересует?

– Ага, с мужиками… пиво пьет… – Мотя хмыкнула грустно и одновременно насмешливо, со злостью.

– Это как так?

– Да вот так. Ты разве не знаешь, что такое шампанское?

– Нюхала когда-то.

– Чем пахнет?

– Не помню, – откровенно призналась Солоша.

– Ладно, пусть шампанское пахнет чем угодно, хоть дегтем или нашатырным спиртом, главное не в этом, – Мотя по-детски шмыгнула носом и замолчала.

Солоша ощутила, как по спине у нее побежал холодок. Произнесла неожиданно севшим, сделавшимся угрюмым голосом:

– Раз уж начала говорить – договаривай!

– В общем, не в пивной он, твой разлюбезный…

– А где?

– В другом месте. И не с цеховыми корешами…

– С кем же?

Мотя вновь шмыгнула жалостливо носом, поглядела на свою товарку озадаченно, словно бы прикидывала, продолжить ей свою речь или не продолжать, со вздохом отерла лицо.

Солоша, которая все ощущала очень обостренно, почувствовала неладное и прикрикнула на гостью грубовато – иначе та вообще не разродится:

– Мотя, хватит жевать сопли! Говори, чего знаешь!

– Ничего хорошего я не знаю, но скажу вот что, – в голосе Моти возникли твердые, металлически звенящие нотки, – твой сейчас сидит на углу Кузнецкого Моста и Неглинки в забегаловке с одной расфуфыренной дамочкой и пьет теплое шампанское.

– Так уж и теплое, – обиделась за мужа Солоша и начала спешно собираться. Накинула на плечи вязаную кофту, на шею повязала косынку, подаренную ей младшей дочерью (вот и Верка подросла, такая красивая лосиха из нее получилась, что одноклассники бегают целыми ротами, накопила Верка денег и купила матери на день рождения трофейный платок), на ноги натянула туфли, сшитые дядей Виссарионом, и поспешила по адресу, указанному Мотей Красных.

Она вполне справедливо полагала, что в таком наряде не уступит даже писаным московским красавицам и в этом была права – хрупкая, с точеным лицом и гибкой балетной фигурой, Соломонида Егорова выглядела очень недурно.

Вот только тяжелые, красные, изувеченные каустиком, карболкой, едким жидким мылом руки портили Солошину внешность, и это нельзя было исправить никакими нарядами. Впрочем, Солоша относилась к этому спокойно – смирилась с попорченными конечностями.

До Кузнецкого Моста она долетела за несколько минут – ну будто бы сверхзвуковой самолет наняла, – о таких самолетах начали усиленно говорить газеты, – с треском распахнула дверь забегаловки, которое гордо именовалось «Кафе», и первый человек, которого она засекла разгоряченным взглядом, была красивая женщина, сидевшая за одним столом с ее мужем.

Муж сидел спиной к двери и Солошу не видел.

Гнев, сидевший в Солоше, не замедлил выплеснуться наружу, в одну секунду она подлетела к столу, ухватила за волосы ничего не подозревающую, занятую разговором Людмилу Быченкову и поволокла к двери.

– Вы чего делаете? А-а-а, – закричала Людмила, задергалась, стараясь вырваться из цепких, очень крепких рук Солоши. – А-а-а!

Солоша ей не отвечала, выволокла на улицу, потащила в сторону Трубной площади. Прохожие, понимая, что вершится нечто справедливое и вполне объяснимое, несмотря на внешнюю дикость происходящего, – только не всем дано познать, в чем суть, – уступали дорогу маленькой разъяренной женщине, которая, словно раскочегаренный паровоз, тянула за собой другую женщину, фыркала зло, бормотала что-то про себя, позади этой странной пары, спотыкаясь на ходу, едва не хлопаясь на колени, тащился здоровенный, с разлохмаченной головой мужик, выкрикивал что-то, будто председатель райисполкома на первомайском митинге, вот только что он излагал (или пытался изложить), было непонятно.

Дотащив свою жертву до Трубной площади, до трамвайного круга, Солоша бросила ее и, брезгливо отряхнув руки, словно испачкала их обо что-то неприличное, произнесла тихо и зло, как-то трескуче:

– Попадись мне еще раз, вонючка, – пожалеешь! Убью!

Василий остановился метрах в пяти от растрепанных женщин, подойти ближе боялся и кричал жалобно, с надрывом:

– Солоша! Солошенька!

Но Солоша на него внимания не обращала, словно бы мужа у нее не было вовсе; плюнув на Людмилу, она развернулась круто и зашагала в гору, в сторону Сретенки.

Перепуганный, едва не потерявший сознание Василий поплелся за нею, вскрикивая подбито:

– Солоша! Солошенька!

Но Солоша не слышала жалобного зова, Василий Егоров перестал для нее существовать. Выпрямившись гордо, она легко шла по крутой горе наверх, – кстати, крутизна тут была такая, что даже трамваи срывались, уползали вниз, особенно в зимнюю пору, когда рельсы обрастали льдом.

На бедную Людмилу красавец мужчина даже не оглянулся. Он плелся за женой следом, спотыкался, делал рывки вперед, но приблизиться к ней не решался, – лишь взывал на ходу жалобно:

– Солоша! Солошенька!

Раньше в Севастополе бутылку качественного, выдержанного (специалисты говорили «воспитанного») шампанского можно было достать легко: под боком у города находился знаменитый Инкерман с винным заводом и подземными складами благородного напитка; каждый магазин, даже самый крохотный, расположенный у какого-нибудь КПП – контрольно-пропускного пункта или слеги, к которой привязана обычная веревка, обязательно имел в своем ассортименте два-три ящика инкерманского шампанского, и шампанское это, надо заметить, не залеживалось.

Когда гитлеровцы блокировали Севастополь и не было ни воды, ни еды, – фюрер решил превратить город во второй Ленинград, уморить его, – в штольне шампанских вин разместился госпиталь. Вода ценилась выше спирта, поэтому шампанским умывались, пускали на бритье, в нем даже стирали бинты…

После изгнания немцев из Крыма город остался без прекрасного вина. Возникли новые напитки, рожденные в землянках, – «Цветок каштана», ликер «Крейсерский», «Севастопольский спотыкач» и даже «Инкерман, твою мать!», которые изготавливались не из винограда и солнца, а совсем из других материалов, хотя, впрочем, одним из ингредиентов напитков-новоделов можно было все-таки считать солнце: на солнце долгожданное винишко доходило до кондиции.

Напитки, изготовленные из спирта, были очень популярны в послевоенном Севастополе. Как и супы из шипящих и кусающихся пресмыкающихся в семьях Коваленко и Пирогова.

Если выпадали свободные полчаса (важно, чтобы и мичман и главстаршина были вольны в своих действиях и им не надо было мчаться в штаб по пустяковому вызову, – нужно было именно свободное время), то приятели отправлялись на охоту за «мясной рыбой».

Севастополь преображался на глазах, в городе без перерыва на обед работали два больших строительных соединения, в придачу к ним – специализированная часть инженерной службы флота, – так что и завалы разбирали на повышенных скоростях, и разминирование производили, и новые дома строили, и песни, чтобы лучше работалось, сочиняли.

Главное – война кончилась, а когда нет войны, – любое дело окажется по плечу и будет спориться. Приятно было пройтись по восстановленному Севастополю. Скорее бы добрались и до их землянок… Пора ведь! Хотя они должны были укатить в Констанцу.

Но и землянки продолжали оставаться на месте, словно бы о людях, живущих в них, начальство забыло, и Констанца на горизонте не возникала.

Змей стало меньше, много меньше – ушли змеи. Впрочем, Коваленко и Пирогов знали пару мест, где они еще водились, но скоро «мясная рыба» уйдет и оттуда.

О том, что есть на самом деле «мясная рыба», ни Полина Коваленко, ни жена главстаршины пока не догадывались, а мужья им секретов не открывали…

Километрах в двух от землянок кронштадтцев находилась заросшая бурьяном татарская усадьба – немцы разбили ее залпом из гаубиц, полагая, что в уютном каменном доме расположился штаб одного из пехотных полков Красной армии, – кто-то из местных донес им про это, но обманул хозяев: никаким штабом в татарской усадьбе даже не пахло.

В разбитой усадьбе так же поселились змеи.

Шедший впереди мичман неожиданно остановился и рукой придержал напарника:

– Стоп!

Пирогов ткнулся в спину мичмана и остановился.

– Ты чего?

– Тихо. Смотри! – Коваленко ткнул перед собой рукой.

Пирогов глянул и едва не обомлел. На старой ветвистой яблоне, перекинувшись через сук на манер веревки, висела мясистая, с темным, словно бы вырезанным на коже рисунком, змея. Ртом, ядовитыми своими зубами она пыталась ухватить собственный хвост, иногда ей это удавалось, иногда нет.

– Что она делает? – свистящим шепотом спросил Пирогов. – Хочет ужалить себя и умереть?

– Нет, Афанасий… Она пожирает своих детей.

– Чего-чего? – Пирогов неверяще вжал голову в плечи.

– Поедает своих детей.

– Чего-чего? – вновь прошептал главстаршина и еще больше втянул голову в плечи.

Под хвостом змеи возникали, словно парашютисты, отчаянно крутящиеся червяки и падали вниз, под яблоню. Это были гадючьи дети. Кого-то из них змее удавалось перехватить, и она мигом смыкала зубы и проглатывала детеныша, кого-то упускала. Счет был пятьдесят на пятьдесят. Половина отпрысков этой детолюбивой мамаши оказывалась в родном желудке, вторая половина отчаянно извивающихся червяков ныряла в траву и расползалась по ломинам, щелям, норкам.

Главстаршина даже вспотел от зрелища, свидетелем которого оказался, тыльной стороной ладони вытер лоб.

– Гадство какое-то! – проговорил он с одышкой. – Уродство… Тьфу! Пошли отсюда, Саня. Больше похлебки из «мясной рыбы» не будет. Наелись. Хватит!

– Хватит так хватит, – спокойно произнес Коваленко. Честно говоря, ему самому эти «угри» изрядно надоели. – Идем!

Надо было искать новые источники питания. Охотой заняться, что ли?

– В крайне случае гармошку мою съедим, – сказал Пирогов, – из нее хороший суп получится, одной кастрюлей все кронштадтские землянки можно будет накормить.

Бесцельно помотавшись часа два по Москве, страшась тех слов, которые он может услышать от Солоши, дед Василий все-таки решился, переломил себя и явился в дом на Сретенке.

Едва переступив порог, он повалился на колени.

– Прости меня, Солошенька, – простонал Василий, в молитвенном движении вскинув руки.

Солоша не ответила, даже не обернулась на стон мужа, словно бы того не существовало вовсе. Лишь по лицу ее проползла брезгливая тень, – проползла и исчезла. Василий оторопело потряс головой и на коленях двинулся к Солоше.

– Прости меня, пожалуйста, – попросил он, в голосе его зазвенели слезы. – Побей меня, выругай как следует, но только прости. И вообще это совсем не то, о чем ты думаешь. Я эту даму спас, из горящего помещения вытащил.

Молчала Солоша, по лицу ее, по бледным запавшим щекам, по угрюмым, словно бы остановившимся глазам было понятно, что Василий Егоров для нее сегодня перестал существовать. Был дед Василий и не стало его. Но дед Василий этого не понимал и на коленях тащился за женой.

– Солоша, позволь мне все тебе объяснить, – талдычил он упрямо и чистил своими брюками пол в комнате, кашлял, выплевывал что-то в кулак, пробовал обратить на себя внимание, но Солоша словно бы не видела мужа: был дед Василий и не стало деда – опалился.

Ей хотелось плакать, но она сдерживала себя, хотелось кричать, но крик застревал в горле, он, кажется, вообще замерз там – не протолкнуть, хотелось кинуться на мужа с кулаками, но она и этого не делала. Если бы кинулась, выплеснула бы наружу боль, образовавшуюся внутри, и тогда Солоше было бы легче. Но она сдерживала себя, все, что возникло в ней, наружу не выпускала, держала внутри, и ей становилось все хуже и хуже. Главное – вытерпеть, не сорваться…

Если сорвется – боль будет сильнее, в конце концов может вообще захлестнуть ее. И тогда она захлебнется, совсем непонятно будет в таком разе, чем все закончится… Может даже остановиться сердце.

– Солошенька, прости меня, пожалуйста, – продолжал ныть, ползая тенью за женой Василий, давился болью, слезами, еще чем-то, но Солоша так и не обратила на него внимания. Ни головы не повернула, ни слова не сказала – не то, чтобы слова, даже звука, запятой не произнесла…

Кончилась любовь.

До самой смерти Василия Егоровича Егорова, – скончался он в пятидесятом году, – Солоша не подпускала его к себе, не разговаривала и вообще делала вид, что главы их семейства не существует вовсе. Нет его на свете и все тут. Умер он. Умер задолго до того, как друзья проводили его в последний путь.

Умирал дед Василий трудно, – в оборот его взяла тяжелая иссасывающая болезнь: на своем непростом производстве он заработал рак.

Даже когда он лежал в постели, уже не поднимался, не мог говорить, но все понимал, находился в сознании, взглядом просил у Солоши воды, та приносила ему кружку, и дед Василий, который уже и кружку-то не мог держать в пальцах, обращал к ней умоляющий взгляд – прости! – но Солоша с каменным лицом отворачивалась от него.

Так она и не простила своего мужа: обиду тот ей причинил смертельную, переступить через нее Солоша не смогла.

Как подросла и стала настоящей красавицей Вера Егорова, население дома номер двенадцать даже не заметило. Наверное, не до того было – все заняты делами по горло, у каждого свои заботы, взгляд зашоренный, движение – только по тротуару, а что находится за пределами тротуара, уже не видно.

Что находится на тротуаре, замечают только самые любознательные.

Верка успешно окончила школу, за нею – мудреные геолого-поварские курсы и в один из летних вечеров объявила матери:

– Я уезжаю в геологическую экспедицию.

– Куда? – Солоша недовольно приподняла брови.

– На Шпицберген.

– Куда-куда?

– На Шпицберген. Есть такой остров на севере.

– Не сидится тебе дома, Верка. В Москве тоже можно найти хорошую работу.

– Но таких денег, как на Шпицбергене, в Москве не платят.

– Ишь ты, деловая какая! Денег захотелось!

– Захотелось, – лицо у Веры сделалось упрямым, каким-то незнакомым. – А тебе разве не хочется иметь фартук денег?

– Фр-р-р, – по-старушечьи фыркнула Солоша, становясь похожей на древнюю птицу, оборвала разговор: ей не понравилось, что дочь приняла важное решение в одиночку.

Через час она позвонила на работу Елене, попросила:

– Поговори, пожалуйста, вечером с Веркой.

– А чего, случилось что-то?

– Случилось. Она сама тебе расскажет, в чем дело, – голос Солоши сделался хриплым, чужим – давно Лена не слышала у матери такого голоса.

– Но что произошло, скажи хоть, мам!

– Вечером. И вообще пусть эта соплюшка с общипанным задом тебе сама все изложит. В деталях.

– Ладно, мама, не тревожься. Все будет в порядке.

Вечером Елена обняла младшую сестру, прижала к себе.

– Рассказывай, чем ты вывела мать из равновесия? Она даже на ногах стоять не может.

Лицо у Веры стало напряженным, она медленно покачала головой.

– И не думала выводить ее из себя. Просто сказала, что устроилась работать в геологическое управление, и меня направляют в экспедицию на Шпицберген.

Елена глянула на сестру удивленно, будто видела ее впервые.

– Это же где-то около Северного полюса. Так?

– Не так. Гораздо южнее. И давным-давно, еще в шестнадцатом веке, там зимовали наши поморы.

– Чего им было делать там зимой-то?

– В море били моржей с тюленями, белух…

– Может, белуг?

– Белуга – это рыба, а белуха – морской зверь. И Шпицберген тогда был не Шпицбергеном, а Грумантом. Шпицбергеном его назвали норвежцы.

– Что же ты будешь делать, Вер, на этом Груманте?

– Считается, что на Груманте, как ты говоришь, этом кроме угля есть вольфрам, олово, серебро и много чего еще вкусного для нашего государства.

– Маленькая ты еще, Верка, чтобы заниматься государственными делами.

– Какая есть, сестрица, такая и есть… Либо принимай без переделок, либо отказывайся.

Несмотря на то, что Верка превратилась в красавицу и выглядела взрослой, была она еще маленькой, и романтика ее тонконогая, прозрачная, как воздух, произрастала из детства, и ученическая убежденность в правоте своего дела, и полное незнание того, что ждет ее на севере, – все это было школьное, шаткое, способное рухнуть в считанные миги. И тогда вместо одной точки зрения возникнет другая, совершенно противоположная рухнувшей.

– Эх, Верка, – вздохнула Елена, – а об истории Шпицбергена ты что-нибудь знаешь? Кто открыл, кто чего делал, кто кому нос разбил куском льда?

– Знаю, что уголь открыл русский геолог, фамилия его Русанов, он там, кстати, поставил заявочные столбы, двадцать восемь штук. Биографию Русанова мы изучали на курсах, – Вера гордо вздернула подбородок. – Великий был человек.

– Верка, Верка, – Елена укоризненно покачала головой, – пора бы уже расстаться с детством.

Солоша, которая любила Веру больше старших дочерей и не скрывала этого, попробовала шикнуть на младшую дочь и запретить ей даже думать о Шпицбергене, но та так зыркнула на мать, такой огонь посыпался из ее глаз, что Солоша замолчала и отступилась. Больше попыток уговорить дочь она не предпринимала.

Пирогов знал, что говорил: в штабе флота Коваленко сообщили о предстоящей работе в Констанце, румынском порту.

– Жену с собой можно взять? – спросил Коваленко.

– Нет! – жестко, отметая сразу все просьбы, ответил капитан третьего ранга, в чью группу входили Коваленко с Пироговым. – А потом не факт, что мы там пробудем долго. Судя по тому, что задание, поставленное перед нами, незначительное, через две недели нас могут отправить обратно.

– Так что нам сказать своим женам?

– Пусть ждут. Как все жены моряков… Понятно?

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга.

Капитан третьего ранга имел право на жесткость – на кителе, над орденскими планками, у него поблескивала звезда Героя Советского Союза.

Вера оказалась крепким орешком – ни мать не послушалась, ни отца, который еще был жив, но уже угасал, да и постепенно терял авторитет в семье даже у внучки Ирины, которая заканчивала школу и грозилась превратиться, как и Верка, в красивую взрослую барышню (как быстро течет время, ах, Иринка, Иришка!), – и отбыла на таинственный, очень далекий Шпицберген.

Несмотря на диплом об успешном окончании курсов, геологом она не стала, – ее даже коллектором в партию не взяли, – вместо этого вручили большую суповую поварешку (на курсах ее, как мы знаем, познакомили и с поварским делом), пара поварешек разливных и штук восемьдесят алюминиевых мисок разного калибра, россыпью – шанцевый инструмент: ложки, вилки, ножики – и велели нахлобучить на голову поварской колпак.

Вера Егорова стала поваром геологической экспедиции, каждый день ходила с открытым ртом по главной улице Баренцбурга – русской столицы Шпицбергена мимо конторы треста «Арктикуголь», почты и административных домов, дивилась пейзажам, открывающимися ей: такого ни в Москве, ни под Москвой она не видела.

Когда находилась на улице, часто оглядывалась – сзади мог подкрасться белый медведь – зверь коварный, вечно голодный и людей явно недолюбливающий. И в Баренцбурге, и в Лонгьире, и в Пирамиде, и в Груманте – шахтерских поселениях можно услышать немало историй о чудачествах, – далеко не безобидных, – белых мишек.

Поваров у геологов было два – Вера (можно сказать, дипломированный специалист с картонными корочками о присвоении поварской квалификации) и тетя Кира, черноглазая, черноволосая сибирячка татарских кровей, у которой на фронте без вести пропал сын, но тетя Кира в его смерть не верила, считала, что он жив. Возможно, парень угодил в плен, но это совеем не означает, что Асхат мертв. Она чувствовала – ее Асхат жив, но только не может об этом сообщить.

Тетя Кира была в их хозяйстве первым номером, – как в пулеметном расчете, – Вера – вторым. Тетя Кира умела готовить все, начиняя от узбекского плова и сибирских пельменей величиной с пуговицу, кончая шашлыком по-карски и манной кашей по-гурийски. Вера же умела готовить только борщ.

– Ничего, девонька, научишься, – с душевным теплом проговорила тетя Кира, – все, что умею готовить я, будешь уметь и ты. Главное, чтобы душа у тебя лежала к этому… Когда готовишь с душой, то и блюда получаются вкуснее. Это подмечено давно.

Свою напарницу по имени она не звала, обращалась ласково, певуче «девонька», и сколько они ни работали вместе, все время звучало это уменьшительное, подбадривающее «девонька». Вере от тети Кириных слов на холодном Шпицбергене делалось теплее. И настроение улучшалось… Хороший человек тетя Кира, ничего не скажешь.

На остров Вера прилетела на справном, только что отремонтированном, пахнущем заводской краской «дугласе», подивилась теплу, по-летнему зеленой травке, пучками вылезающей из земли, и деревянным тротуарам, каких ранее никогда не видела, довольно потерла ладони: «А тут – хорошо-о…»

На следующий день проснулась, выглянула в окошко деревянного барака и едва не села на пол – за окном было белым-бело: ночью выпал снег.

Проснувшаяся тетя Кира тоже выглянула в окно (с Верой у них была одна комната на двоих), кулаками помяла себе глаза, изгоняя остатки сна и вздохнула горестно:

– Все, лето кончилось… Зима. Этот снег не сойдет уже до весны.

Вера посмотрела на численник: что там отрывной календарь глаголит? А календарь подводил итог последнему летнему месяцу – на листке жирной краской была напечатана цифра «31». Тридцать первое августа всего-навсего. В Москве над Сретенкой сейчас летают серебряные нити бабьего лета, прилипают к ветровым стеклам «эмок» и трофейных легковушек.

Но это осталось там, далеко-далеко отсюда, в столице, а она находится здесь, на Шпицбергене, и к этому «здесь» надо привыкать. Вера тоже, как и тетя Кира, вздохнула, вытерла пальцами нос.

В окно был виден угол сарая, прячущегося в вязкой утренней темноте, да округленный земляной взгорбок. Еще вчера на нем росла зеленая трава. Сегодня травы уже не было.

Больше ничего не было видно – день еще не наступил.

– Поднимаемся, девонька, – заторопилась тетя Кира, – завтрак скоро подавать. Если мужики не получат завтрака, они нас с тобою съедят. Вместо котлет и картошки.

Это было серьезно.

Столовая находилась на этой же улице. От барака к бараку тянулись прочные железные тросы.

– Эта проволока зачем? – поинтересовалась Вера.

– Чтобы в пургу не потеряться.

Времени было половина шестого утра.

Завтрак был простой: котлеты, зажаренные с вечера, – их оставалось только подогреть, к котлетам вместо картошки – макароны, чай либо кофе с цикорием, для любителей нежных блюд – манная каша и блинчики со сметаной. Блинчики любила сама тетя Кира, поэтому она пекла их часто.

На Веру сразу обратили внимание. Пользовались столовой не только геологи, здесь бывала добрая половина Баренцбурга – строители, портовики, шахтеры, аэродромный народ: еда в тети Кириной столовой была чистая и вкусная. А главное – недорогая.

Зимой иногда случались проблемы со свежим мясом – не хватало его, особенно в пору, когда пурга наслаивалась на пургу и за пределами троса, натянутого между домами, было опасно ходить, а иногда просто не было возможности: снег заваливал бараки по самые трубы.

Но стоило только пурге затихнуть, как тут же за пределы Баренцбурга выходили охотники.

На Шпицбергене водилась особая порода оленей, в других северных местам таких оленей нет, – это очень маленькие олени, встречаются особи размером не крупнее козы. Но зато этих оленей на Шпицбергене много.

Еще очень много полярных куропаток, в Баренцбурге их примерно столько же, сколько в Москве воробьев.

Летом, – а лето бывает на острове не более двух с половиной месяцев в году, – много уток и гусей. Одно только плохо: мясо их пахнет рыбой.

Но тетя Кира знала искусный способ отмачивания утиных и гусиных тушек, – в результате они начинали пахнуть перцем и кавказский приправой хмели-сунели. Говорят, эту приправу любил сам Сталин.

– А мясо белых медведей едят? – спросила Вера.

– Дураки едят, умные нет.

– Почему?

– Почему едят или почему не едят?

– Ну-у-у, – Вера не выдержала, покраснела: слишком уж нелепые вопросы она задает.

Все поняв, тетя Кира засмеялась:

– У медведей слишком жирное мясо. Сало можно вытапливать ведрами. Не все любят есть сало ведрами.

Завтрак прошел быстро, поварихи остались в столовой вдвоем. Вера нетерпеливо поглядывала в окно: хотелось, чтобы как можно скорее рассвело, но рассвет задерживался где-то, не спешил показываться, хотя ощущалось, что находится он недалеко, еще немного – и в воздухе замерцают золотистые нити выползающего из укрытия солнца.

Диковинно все было здесь, на Шпицбергене этом, совсем не так, как, допустим, в Волоколамске или Истре.

Если оглядеться, осмотреть все потщательнее, то на земле здешней можно найти следы пришельцев с других планет… Интересно все это было Верке Егоровой, так интересно, что сердце у нее сжималось в крохотный остывший кулачок и ей начинало казаться, что оно совсем не бьется. Вера не слышала его и с тревогой думала о жизни своей, о настоящем и будущем.

Да, интересен был Шпицберген и интерес этот у Веры не пропадал – наоборот, усиливался. Тетя Кира думала, что августовский снег и белый медведь, заглядывающий в окно барака, испугают московскую девчонку, а оказалось, нет – та только посмеивалась счастливо, да жадно вглядывалась в лица людей, в очертания обледенелых гор, пробовала на прочность трос, перекинутый к соседнему дому, убеждалась в том, что он не оборвется, и вновь смеялась легко.

Охотники на морзверя – именно так называлась профессия, существовавшая в пятидесятые годы, – каждый день, несмотря на снег и мороз, которые начал понемногу показывать зубы, – уходили на промысел.

Били в основном моржей, тюленей, белух, свежее мясо в «ресторане тети Киры» в ту пору почти не переводилось. Иногда на кухню попадало и китовое мясо. Верка пробовала это мясо в Москве, там его продавали часто, стоило оно недорого, но московская «китятина» была хуже шпицбергенской… Здешнее мясо было настоящим объедением.

Оленина – темная, сочная, без единой жиринки – попадала на плиту очень часто, оленей приносил, взгромоздив себе на закорки, охотник-литовец Николай Вилнис.

Был Вилнис высокий, белесый волосом, очень внимательный, с мягкими манерами; заметив Веру, литовец ошалело захлопал глазами – откуда здесь взялась такая красавица?

Ему ответили:

– Из Москвы.

– Из самой Москвы? – Вилнис удивился еще больше. – А Кремль видела?

– Это ты спроси у нее сам, – сказала тетя Кира.

– Надо же! – Вилнис восхищенно покачал головой.

– Что-то ты, друг Коля, больно уж оживился при виде новой поварихи, – заметила тетя Кира, отерла платком лицо. – Не вздумай сбить девочку с панталыку. Она еще маленькая. А вы, кобели северные, повидали много, пробу на вас ставить негде.

Вилнис промолчал, не нашелся, что ответить поварихе.

Обстановка в комнате, где жила Вера с тетей Кирой, была теплая, домашняя, даже мебель была домашняя, ручной работы, невесть когда и кем привезенная сюда с Большой земли. Например, сундук, прочный, как башня танка, застеленный домотканым рядном – лет сто назад его сгородил неведомый мастер, и сундук этот живет и ныне, служит людям и, наверное, прослужит еще сто лет.

Кроме сундука в комнате поварих стояла так называемая «горка» – буфет для посуды, – потемневшая от времени до того, что по углам сделалась по-негритянски черной, лишь кое-где через черноту просвечивала древесная коричнева, рядом с «горкой» гнездилась книжная этажерка – тоже старая.

Книг на ней стояло мало – два томика Пушкина, небольшая книжица в простенькой серой обложке – фронтовые стихи Константина Симонова, выпущенные в сорок втором году, и наполовину разбазаренный, со многими выдранными страницами том с ятями – Санкт-Петербургское издание Брема, увлекательные рассказы о животных. Вера увлеклась этими рассказами и, несмотря на усталость и ноющие от работы руки, читала их на ночь, перед сном.

Тетя Кира оказалась права – снег, выпавший в августе, не растаял, так и остался лежать на земле, примерз к ней прочным липким блином и обрек себя на зимовку до самого июня месяца.

Иногда тетя Кира заводила патефон – аккуратный тяжелый ящик, обитый черным дерматином и украшенный блестящим хромированным замком. Повариха каждый день стирала с патефона пыль, берегла его.

– Самая ценная вещь, что есть у меня, – сказала она как-то, взгляд у нее затуманился, стал печальным и благодарным одновременно.

– Ну, тетя Кира, у вас есть вещи поценнее патефона.

– Нет, девонька, – тетя Кира вздохнула, – ценнее этого патефона нету ничего. Мне его подарил сын, когда уходил на фронт. А сыну вручили на производстве как передовику. Видишь, что тут написано? – она показала Вере латунную пластинку, прикрепленную к боку патефона. – Читай.

Вера прочитала вслух:

– «Лучшему молодому токарю цеха № 6 Азату Мустафину», – протянула руку, огладила патефон пальцами.

Уголком шали, которая хорошо согревала в холодную пору плечи, тетя Кира отерла глаза. Всхлипнув, отерла нос.

– Жду, когда мой сынок вернется, – тихо проговорила она, – я вручу ему патефон. Скажу: голодала, но на хлеб не променяла, сохранила.

– А он жив, тетя Кира? Ведь война вон когда кончилась.

– Жив, Вера, совершенно точно жи-ив, – убежденно проговорила тетя Кира, – только в плену где-то находится, в заточении.

– А где именно? – спросила Вера и тут же прикусила себе язык – неосторожный вопрос этот мог причинить тете Кире боль.

– Если бы я знала, девонька, – горько произнесла тетя Кира, – если бы только знала, я бы тут не сидела… Самому Сталину в ноги кинулась бы.

Повариха всхлипнула, поставила патефон на стол, рукояткой накрутила пружину. Спросила:

– Ну, кого хочешь услышать, девонька? Есть пластинки Вадима Козина, есть Изабеллы Юрьевой, есть Клавдии Шульженко… Хочешь «Синий платочек»?

– Хочу.

– Ах, какая потрясающая песня «Синий платочек»! Наверное, из-за нее больше всех на фронте любили Клавдию Ивановну. – Тетя Кира извлекла пластинку из конверта, протерла ее мягкой бархоткой.

Поставила пластинку на диск. Послышалось тихое шипение, потом голос, который ни с каким другим голосом не спутаешь… На лице тети Киры возникло размягченное выражение, она прикрыла глаза, качнулась в одну сторону, потом в другую, будто совершала танец с невидимым кавалером.

Когда Шульженко кончила петь, тетя Кира опять накрутила рукоять патефона.

– Он жив, – произнесла она твердо, – сын мой… Жив, жив, жив!

В комнате снова зазвучал мягкий теплый голос Клавдии Шульженко. Тетя Кира дослушала пластинку до конца, углом платка осушила влажные глаза.

Вера прижалась к ней, к теплому плечу, погладила рукой натруженную согнутую спину.

– Все будет в порядке, тетя Кира, он жив, – проговорила шепотом, – домой вернется… Вот увидите.

Повариха согласно потрясла головой, повторила тихо и твердо:

– Он жив. Вот смотри, девонька… Смотри, – она сняла с пальца серебряное обручальное кольцо, затем, рассыпав на ладони прядь своих тяжелых густых волос, выбрала один, надкусила его посередине зубами. Подхватила волос пальцами. – Вот смотри!

Держа колечко перец собой, тетя Кира продела в него волос, будто нитку в ушко иголки, – с одной только разницей, что ушко получилось большое, не промахнешься… Очутившись в колечке, волос шевельнулся, будто знак подал и замер: никаких больше движений, никакого шевеления.

– Видишь, ничего… совершенно ничего, – констатировала тетя Кира.

– Ничего… Совершенно, – подтвердила Вера.

Тетя Кира тем временем щелкнула крохотным замочком кулона, висевшего у нее на груди. Вера увидела в кулоне темную мягкую прядку волос, сложенную колечком.

– Это волосы моего сына, – пояснила тетя Кира, – состригла, когда он пошел в первый класс школы. – Смотри дальше…

Вздохнув, она отделила от пряди одну волосину, осторожно, как на лабораторном опыте, поместила его в центр кольца.

Оказавшись в колечке, мертвый неподвижный волос неожиданно ожил и начал шевелиться, подавать тете Кире какие-то знаки. Она внимательно, не отрывая взгляда от кольца, следила за движениями темного волосяного обрывка. Сморгнула слезы с глаз и вновь продолжала следить за сигналами. Движения волоса делались то резкими, угловатыми, то сглаживались, приобретали округлость, становились плавными, словно бы волос получал откуда-то команды…

Все это было удивительно, Вера никогда такого не видела, она также внимательно следила за движением волоса и внутри у нее рождалась уверенность в том, что сын тети Киры действительно жив и подает о себе весть таким вот, очень неожиданным способом… Знать бы только, где, на какой земле этот парень сейчас находится. Но знать не дано.

Раздался сдавленный взрыд – тетю Киру прорвало окончательно, она не сдержала себя. Колечко выпало из ее руки, волос, выскользнувший из пальцев, улетел куда-то, словно бы растворился в пространстве.

Как только волоса не стало, тетя Кира успокоилась. Через минуту заговорила.

– Видишь, девонька, он жив, сигналы подает… Но вот где он конкретно, никто не знает, и я не знаю. А узнавать боюсь – вдруг ему сделаю плохо. Если бы волос не двигался, был застывший, тогда значит все – человека нет, – она вздохнула тоненько, по-девчоночьи обиженно, – а он жив. Жи-ив.

Вздохнула тетя Кира, Верка за ней также вздохнула, подумала о том, что науку эту печальную, по которой можно узнавать, живы родные люди или нет, надо познать, изучить ее – вдруг в будущем пригодится?

За окном грохотала, ярилась ночь, ничего не было видно, только в толстые стекла с пушечными ударами врубались хвосты снега, да кто-то тяжело, давясь слезами, крякал.

Прислушавшись к этому кряку, Вера изменилось в лице:

– Тетя Кира, человек кричит!

Повариха также прислушалась.

– Не просто человек кричит, а ребенок. Не может этого быть, это ж что ж такое делается – кто-то ребенка бросил, – тетя Кира засуетилась накинула на плечи полушубок и скомандовала Вере: – Девонька, за мной!

Стеная и кашляя не ходу, кинулась к двери, Вера – следом.

Дверь барачная тряслась, скрипела, голосила на все лады от напора снега и ветра. Перед тем как нырнуть на улицу, тетя Кира предупредила помощницу, ткнувшуюся ей носом в спину:

– Аккуратнее, девонька, высовывайся за дверь – может унести!

А за входной дверью действительно кто-то кричал – надорванно, обреченно, страшно, – неужели ребенок?

Перед тем как нырнуть на улицу, тетя Кира приоткрыла дверь, охнула неверяще – порыв ветра вдавил ее обратно в тамбур.

– Неплохо бы веревкой обмотаться, – прокричала она Вере, – было бы надежнее.

– Но веревки нету!

– Вот именно.

Все-таки они выбрались на улицу, немного продвинулись на крик. К стенке барака проволокой была прикручена чугунная урна – подстраховали ее жильцы, чтобы не унесло. Хотя урна была тяжелой, ее можно было только уволочь трактором, но народ все равно посчитал, что подстраховка не помешает. Из урны, из глубины ее металлической и доносился заполошный крик.

Держась за проволоку одной рукой, повариха сунула в чугунное жерло другую, рот у нее распахнулся удивленно, она чего-то прокричала, но что именно – не разобрать. Ветер уносил слова в сторону, как невесомую подсолнуховую шелуху.

В следующее мгновение тетя Кира вытащила из урны съежившегося дрожащего зверька. Это была… кошка.

– Откуда же ты взялась тут такая? – вскричала тетя Кира, прижала кошку к себе. – Ну ровно бы знамение какое-то! Из норвежского сектора перебежала, что ли? Из Лонгьира? Или из Свеагрува? – повариха сыпала сложными названиями, не спотыкаясь ни на одном из них, будто бы жила в этих поселках и знала их как свои пять пальцев. – Ну, пошли, пошли домой греться… В тепло. Молока мы тебе не найдем, но что-нибудь вкусное обязательно получишь.

Кошка быстро успокоилась, перестала дрожать, и кричать перестала, – прижалась к тете Кире.

Назвали кошку Конгсейей – как и один из островов, примыкавших к Шпицбергену, – кошка к этому имени быстро привыкла и стала на него отзываться. Но поскольку слово Конгсейя – трудное, то очень скоро имя кошачье упростили, сделали удобным для русского языка, и стала она Конгушей: Конгушка, Конгушечка, Конгушенька…

И это имя, исправленное, кошке также нравилось. Была она пятнистая, словно бы сшитая из нескольких кусков шерсти – белой, черной и рыжей, швы были ровные, словно бы отчеркнуты по линейке…

Интересное создание появилось в комнате тети Киры и ее помощницы.

Страна той порой пережила большое горе – умер Сталин.

Многие люди впали в растерянность – не знали, как жить дальше без вождя, на улицах раздавался плач.

В день похорон Сталина под боком у Сретенки – на Трубной площади – произошла давка, которую можно было сравнить, наверное, только с катастрофой на Ходынском поле в день коронации Николая II, – погибло несколько десятков человек…

Прошло еще немного времени, и из тюрем, из лагерей начали возвращаться люди, осужденные по 58-й политической статье. Елена вспомнила о Николае Кирсанове – он ведь тоже политический, тоже должен вернуться. Если, конечно, жив.

Сама она замуж так и не вышла – не подвернулся подходящий жених, а потом лучших мужиков, увы, выбила война – лежат они и в «полях за Вислой сонной», и под Харьковом, и в Белоруссии, и на окраинах Севастополя, и на Зееловских высотах, и на пенистой Эльбе – везде лежат, словом.

Целых мужиков домой вернулось мало, многие возвратились издырявленные, искалеченные, нашпигованные пулями и осколками, дергающиеся от контузий, не спящие по ночам от дурных мыслей, роящихся в голове, от приступов боли и внезапных взрывов, ломающих в тишине барабанные перепонки, от неверия в то, что война уже кончилась.

Война-то кончилась и победу уже отпраздновали, а боль военная осталась, сидит во многих очень плотно – не выковырнуть, да и вряд ли когда она будет выковырнута из сознания фронтовиков.

На Сретенке развелось много воробьев, гораздо больше, чем в других местах Москвы, – на деревьях иногда их было, кажется, много больше, чем листвы.

Многомудрые бабки, оглядывая весело чирикающие стаи, чесали затылки:

– Не к добру это… Не воскреснет ли Гитлер, а?

– Нет, не воскреснет, – отвечали им. – Это исключено.

– Слава Богу! – крестились бабки.

Елена усталая, с гудящими ногами и руками, возвращалась с работы домой. Время было еще не позднее, в тихом теплом воздухе плавала невесомая паутина, прилипала к рукам, к лицу, ее словно бы специально притягивало к коже, и народ чертыхался, соскребая налипь с щек, сплевывал на асфальт, будто имел дело с нечистой силой:

– Тьфу!

Неожиданно ее словно бы что-то толкнуло, прервало неспешный усталый шаг. Она остановилась, огляделась с недоумением и вдруг увидела… она увидела то, что романтики называют «берегом юности», – свое любимое заведение из прошлого, личное… Это была «Пельменная», считавшаяся раньше украшением Сретенки, а сейчас – какая-то состарившаяся, угасшая, сделавшаяся ниже ростом, неприметнее…

«Господи, старушка моя древняя, – мелькнуло в мозгу у Елены удивленное, она неверяще покачала головой, – еще жива… Да, жива». Елена решительно направилась к двери: интересно, как сейчас «Пельменная» выглядит изнутри? У Елены есть воспоминания, связанные с этим не самым худшим в Москве заведением.

В «Пельменной» стоял полумрак, пахло перцем, уксусом, еще чем-то, присущим, наверное, только пельменным – хорошим мясным бульоном, луком, чистотой, хлебом. Еще немного в «Пельменной», как показалось Елене, пахло кофе.

Но не тем довоенным кофе, который смешивали с цикорием, а напитком концентрированным, привезенным, скорее всего, из Германии, трофейным и, кто знает, может быть, специально сохраненным до нынешних дней в честь чьей-нибудь юбилейной даты. Елена даже зажмурилась от этого вкусного крепкого духа, ощутила, как у нее в висках возникло нежное тепло.

Как давно она не была здесь! Впрочем, в войну «Пельменная» явно была закрыта (странное дело, Лена в последние годы много раз пробегала мимо, но так ни разу не обратила внимания, работает заведение или нет), открылась где-нибудь году в сорок пятом, когда отменили продуктовые карточки, или, может, даже еще позже.

В следующее мгновение Елена Егорова поняла, почему ее так неодолимо, так сильно потянуло в «Пельменную» – даже горло сдавило что-то тугое…

Она увидела Николая Кирсанова.

Кирсанов стоял у окна за круглым каменным столиком, укрепленным на высокой металлической ножке, и, сосредоточенно глядя в окно, что-то жевал, то ли хлеб, то ли пельмень.

Узнать Кирсанова было непросто – он сильно поседел, волосы на его голове росли клочьями, спина окостлявела, под пиджаком остро очерченные, выступали худые лопатки.

Это был Кирсанов и одновременно не он, не тот самый элегантный, с великолепной командирской выправкой инженер-майор, которого она помнила по тридцать восьмому довоенному году.

Это был измученный, изрядно потрепанный жизнью, почти угасающий человек, который слепо тыкал вилкой в тарелку, безуспешно пытаясь подцепить один из трех плавающих в бульоне пельменей.

Лене стало жалко его. Она стояла в двух шагах от Кирсанова, ощущала слезное жжение в горле, жар в висках, даже слабость, внезапно возникшую в ней, молча смотрела в спину человека, в которого когда-то была влюблена.

Она сверлила взглядом затылок Кирсанова, но он этого взгляда не ощущал, лишь горбился за столом, тыкал вилкой в тарелку и смотрел в окно. Неужели он не чувствует ее взгляда?

Нет, не чувствует.

Наконец Елена решилось и тихим, едва приметным голосом произнесла:

– Коля!

Реакция била стремительной. Кирсанов выпрямился, враз становясь высоким, стройным, похожим на того давнего, ладного и сильного Кирсанова, и неожиданно замер в этой позе, словно бы внутри у него сработал некий тормозной механизм. Елена позвала вторично, уже громче:

– Коля!

Произошла обратная реакция. Кирсанов вновь сгорбился, обвял, будто из него выпустили воздух, опустил голову и так, с опущенной головой, повернулся.

Да, это был Николай Кирсанов. Хоть и поседел он сильно, и лицо его было изрыто морщинами, и рот ввалился – в лагере ему вышибли зубы – не узнать его было нельзя. Кирсанов вздохнул гулко и, помотав головой обрадованно, спросил неверящим свистящим шепотом:

– Лена?

– Да, это я, – она стерла с глаз что-то мешавшее ей смотреть, застилающее пространство, повторила: – Это я.

На худой шее Кирсанова забегал, то подпрыгивая высоко, то резко опускаясь, кадык, он отер кулаком глаза:

– Господи, ты не представляешь, сколько раз ты мне снилась там, на зоне, за колючей проволокой, – Кирсанов повел головой назад, в пространство, открывавшееся за окном, потом вновь помотал головой. – Неужели это ты, Лена?

Она подтверждающе смежила глаза.

Кирсанов молчал долго, минуты полторы, наверное, Лена тоже молчала; говорить не было сил. Наконец Кирсанов справился с собой, произнес тихо, очень тихо – тише шепота – и от бесцветности, бестелесности голоса его (свистящие нотки исчезли) у Лены вновь что-то сжало горло:

– Можно я тебя угощу чашкой кофе?

В ответ последовал разрешающий кивок – говорить Лена по-прежнему не могла.

Кирсанов, косолапя и чуть припадая на правую ногу (Елена поморщилась жалостливо: скорее всего, нога была у него сломана в заключении), переместился к стенке буфета и попросил:

– Пожалуйста, два очень крепких, очень хороших кофе.

Стойкой командовала крепкогрудая румяная женщина неопределенного возраста, глаз она имела зоркий, охотничий, к Кирсанову мигом залезла в карман, – мысленно, естественно, оценивая посетителя по одежке, – и предупредила хрипловатым баском:

– За хорошее кофе – тройная цена.

Елена хотела поправить хозяйку буфета: «Не хорошее кофе, а хороший кофе», но не стала, лишь подивилась себе самой, и чего это в голову лезут разные мелкие придирки, непонятно. Без них надо бы обойтись, без них…

– Согласен на тройную, – сказал Кирсанов. – Да здравствует простейшая азбука капитализма: хороший товар должен быть хорошо оплачен.

Вздохнул бывший инженер-майор удрученно и вернулся к столу. Тронул Лену пальцами за руку.

– Ты не представляешь, что ты значила для меня все эти годы…

Елена наклонила голову и промолчала – слова в таких случаях значили гораздо меньше, чем молчание.

Она вспомнила вечер – неяркий, тревожный, когда Кирсанов предложил ей выйти за него замуж, – тогда она не сказала ни «да», ни «нет», взяла небольшой тайм-аут для обдумывания – ведь на руках у нее была Иришка, это первое, и второе – нужно было знать мнение и отца с матерью, иначе обида могла родиться страшная, с бухты-барахты, с налета такие вопросы не решаются, а когда пришла к Кирсанову в следующий раз, тот уже был арестован.

Тогда, в далеком тридцать восьмом году, она бы вышла за Кирсанова замуж, но вот согласится ли она на это сейчас, шестнадцать лет спустя, – большой вопрос. Сейчас разрешение на столь серьезный шаг ей нужно спрашивать не только у матери, не только у самой себя, но и у выросшей, ставшей уже взрослой барышней Ирины… Согласятся ли на это все они, в том числе и она сама?

В том, что Кирсанов предложит ей вернуться к прежним отношениям, Елена не сомневалась – это произойдет обязательно.

Впрочем, дед Василий, например, если бы был жив, наверняка бы согласился, а мать… Деда Василия подрубило производство, на котором он работал, – так тяжело он болел. У Елены до сих пор стоит перед глазами его лицо – живое, измененное хворью… Болел он долго и, хотя терял силы не по дням, а по часам, поначалу самостоятельно, пешком добирался до поликлиники, позже лечащий врач стал приезжать к нему домой. Но разве можно вылечить то, что не лечится?

Присев на край кровати, врач первым делом доставал стетоскоп.

– Ну-с, голубчик, как мы себя сегодня чувствуем?

В ответ обычно бывал слышен тяжелый задыхающийся хрип больного:

– Хреново.

– А вчера как было?

– Вчера еще хреновее.

– Хреновее, чем сегодня? Значит, дело пошло на улучшение… Так-так-так, – врач поспешно приоткрывал на деде Василии одеяло, совал в уши рогульки стетоскопа. – Ну-с, изучим процесс улучшения здоровья с точки зрения современной медицины.

Это повторялось два раза в неделю. Иногда, если дед Василий чувствовал себя хуже, – три раза…

В «Пельменной» Елена пробыла час, вышли вместе, когда вечер уже сделался смуглым, на Сретенке зажглись фонари, стало прохладнее и вообще ощущалось, что на город вот-вот упадет ночь.

Немного постояли у входа. Им было, что сказать друг другу, но оба они молчали. Потом Кирсанов, вздохнув зажато, поцеловал Елене руку, поклонился и, прихрамывая, двинулся вверх по бульвару, в сторону Чистых прудов. По дороге подхватил какую-то прутинку, небрежно хлопнул ею по штанине, затем откинул в сторону.

Елена по Сретенке направилась домой. Шла быстро, опустив голову и о чем-то сосредоточенно размышляя. Глаза ее были влажными.

Вере Егоровой все больше и больше нравился Николай Вилнис – литовец, который вопреки общей молве совсем не был медлительным молчуном. Разговаривал он нормально, если надо – говорил быстро, если не надо – медленно, по-разному, в общем.

На охоте, как говорили Вере, действовал стремительно, мог завалить любого зверя: и крохотного здешнего оленя, и голубого песца, чтобы любимой женщине было из чего сшить шапку и муфту, и огромного моржа, до тушенки из которого были очень охочи норвежские горняки из шахт Лонгьира, и сшибить на лету наглую чайку, выхватившую из бака с ухой большую рыбину… Словом, это был настоящий охотник. Профессионал.

Вилнис, когда появлялся в столовой, не сводил глаз с Веры. Приятели его смеялись громко:

– Смотри, зрение не потеряй!

Охотник тоже смеялся, крутил головой, но ничего не говорил. Вере Егоровой он также нравился. В нем имелся некий заморский шарм – Вилнис не был похож ни на одного из ее московских знакомых.

Однажды Вилнис принес ей стеклянную немецкую кружку, а в кружке этой, гладкой, без единого ребра, гнездилось что-то изящное, прозрачное, словно бы отлитое из стекла; Вера пригляделась и ахнула – это был цветок. Очень изящный, прозрачный, словно бы кто-то вырезал его из горного хрусталя, либо из куска векового льда.

Вековой лед бывает тверд, как сталь. И красив, как только что изготовленный, вытащенный из горнила, чтобы немного дохнуть свежего воздуха и окрепнуть, металл. А крепче стали металла, как известно, не бывает.

Глаза у Веры заинтересованно блеснули:

– Это мне?

Вилнис молча кивнул.

Роза, родившаяся в скоплениях льда, в мерзлоте, при минусовой температуре, и жить могла только при минусовой температуре. Вера держала ее в небольшой коробке из-под неведомого норвежского товара за форточкой, на улице.

Когда надо было полюбоваться диковинным цветком, доставала коробку из-за окна, открывала, и восхищение возникало на ее лице: знал все-таки литовец, чем можно удивить, а потом и покорить женское сердце.

Напарница Верина тетя Кира тем временем начала хворать, но не годы стали допекать ее, не Шпицбергена с о его жестоким климатом, а то, что сын, который, по ее мнению, был жив, до сих пор не нашелся. Тетя Кира горбилась от неизвестности, пила лекарства, иссушала себя.

Несколько дней назад она зажгла на столе свечу, достала фотокарточку Азата, положила рядом с подсвечником. Долго вглядывалась в родное лицо, пыталась удержаться от слез, но не удержалась, слезы взяли верх, глаза наполнились, на щеках возникли мокрые дорожки.

Кое-как справившись с собой, тетя Кира затеяла очередное гадание (способов она знала много), всхлипывая и промокая глаза платком, выдернула из головы длинный темный волос, поколдовав немного, свила петельку и подвесила на него свое обручальное кольцо.

Установила кольцо прямо над фотоснимком сына.

– Ну, Азат, Азат… Отзовись, – прошептала она призывно, моляще и в это же мгновение кольцо начало шевелиться, двинулось в одну сторону, в другую, словно бы определяя, куда же устремиться, потом неспешно совершило круг над фотокарточкой. Тетя Кира свободной рукой смахнула слезы с глаз.

– Видишь, Вера, жив Азат. Но не говорит, где находится.

Направление, по которому теперь двигалось кольцо, было одно – по часовой стрелке.

– Он слышит меня, – прошептала тетя Кира, – отзывается, только не может сказать, где находится…

За окошком вскинулся ветер, с силой всадился в стекло, попробовал выдавить его, но не справился, отступил; сделалось тихо, так тихо, что у Веры зазвенело в ушах, едва слышимый голос тети Киры зазвучал сильнее.

На улице снова взвихрился ветер, пространство окрасилось в жутковатый красный цвет, задвигалось немо, беззвучно, всосало ветер в себя, родило внутри Веры ужас – ей показалось, что Шпицберген горит. Полыхает самым настоящим красным пламенем. Земля горит, лед горит, небо горит – все горит, словом.

Она втянула голову в плечи, сжалась в комок: неземное северное сияние – штука колдовская, оно всегда рождало в ней болезненный нервный трепет, ужас, парализовывало – она никак не могла привыкнуть к этому явлению.

Кольцо, подвешенное на волос, еще несколько минут ходило по часовой стрелке, творя неспешные круги, потом движение его сделалось медленнее, а потом угасло совсем.

Тетя Кира прижала к лицу руку, Вера услышала глухой зажатый стон и обняла повариху.

– Не надо, тетя Кира, не плачь… Твой Азат обязательно появится, он не бросит тебя – раз жив, то приедет непременно, вот увидишь…

Так они и сидели у горящей свечи, вздыхали горестно, размышляли – каждая о своей доле, о том, что будет. Красный огонь пространства, бушующий за окном, угас, на смену ему, словно бы разгоревшись из ничего, пришел огонь зеленый, перемежаемый белыми волнами, склеил землю с небом, превратил морозный воздух в волшебное стекло, родил в душе тревогу.

Елена встретилась с Николаем Кирсановым еще раз, уже зимой, синим студеным вечером… В «Пельменной» призывно светились окна, народу было много. Елена никогда ранее не видела здесь столько посетителей, «Пельменная» сделалась похожей на рядовую пивную (а пивных в Москве после войны появилось немеренное количество), Елена хотела развернуться и уйти, как вдруг заметила Кирсанова.

Тот стоял одинокий, по-сиротски печальный, зажатый шумными соседями, с большой фаянсовой чашкой, в которой темнел напиток – вполне возможно, качественный кофе трофейного происхождения, который они пили в прошлый раз.

– Коля! – позвала она Кирсанова. Он не услышал ее, продолжал пребывать в задумчивой немоте, опустив голову перед чашкой.

Вздохнув, Елена решила уйти – говорить с Кирсановым было не о чем, да и они были уже не те, как когда-то, – ни Кирсанов, ни Елена. Она боком протиснулась к двери, нечаянно толкнула бородача в меховой полярной куртке, тот неожиданно выругался, Елена же улыбнулась в ответ и очутилась на улице. Дохнула немного свежего воздуха, и ей неожиданно захотелось назад, в теплую шумную «Пельменную», к оживленным людям. Она была даже готова сосуществовать в одном пространстве с грубым бородачом.

Елена не знала, что бородач уже валяется на полу под каменным столом – Кирсанов не простил ему оскорбления, нанесенного Елене, одним ударом отправил под ноги присутствующих.

Сзади хлопнула дверь – из «Пельменной» вышел кто-то еще. Елена вздохнула, натянула из руки перчатки.

– Лена, – услышала она за спиной негромкий, почти лишенный красок голос.

Елена повернулась – резко, на каблуке, будто находилась в строю.

– Да, Коля.

– Почему ты уходишь? Побудь немного.

– Народу слишком уж… Перебор.

– А я стал любить, когда много народа, люди рядом шумят, курят, из рукава выпивают стопочку водки, рассказывают разные истории – мне становится теплее. А прихожу к себе домой – холодно. Очень холодно. Когда один – вообще бывает охота разжечь на полу костер и погреть на нем руки, – Кирсанов нерешительно переступил с ноги на ногу, оглянулся. – Кофе сегодня, конечно, не тот, что был в прошлый раз, но пить можно. Может, вернемся?

О человеке, вырубленном ловким апперкотом и валявшемся на полу, Кирсанов не думал – бородач заработал свое по заслугам.

– Нет, Коля, не вернемся, – Елена медленно покачала головой. – Это кусок прошлого, отломленный, – она замялась, помахала рукой болезненно, будто обо что-то обожглась, – не будем возвращаться. Ирка меня ждет – совсем стала взрослой девка… Очень уж самостоятельная. Как веник.

– А как отец?

По лицу Лены пробежала тень, это было хорошо видно в отблесках фонаря, колюче пронизывающих темноту, она проговорила быстро, скороговоркой – это была больная тема:

– Дед Василий умер. Еще до смерти Сталина.

– Прости за неуклюжесть, – негромко произнес Кирсанов, – не хотел причинять тебе… ну, в общем, ты сама понимаешь, – он вздохнул гулко, окутался неким, тонко зазвеневшим на холоде паром, – ты ведь и сама стараешься не делать людям больно.

Вместо ответа Елена покачала головой, потом согласно кивнула. Сказала:

– Мне пора, Коля. Мать ждет, Иришка ждет. Извини, пожалуйста.

Она ушла, не оборачиваясь, решительно оборвав последнюю нить, связывавшую их друг с другом и одновременно с их общим прошлым. Ей хотелось заплакать, Кирсанову – тоже, у него в глотке сделалось очень солоно… Непонятно только было, что это – то ли кровь, то ли слезы, то ли вместе с глотком кофе он отхватил у воблы бочок, либо полхвоста, посолонился…

Стоял он у «Пельменной» минут пять, не меньше, находясь в неком печальном оглушении (да и в ослеплении тоже, он не только ничего не слышал, но и не видел тоже), потом втянул голову в плечи и мелкими старческими шажками двинулся в сторону Чистых прудов, в свою остывшую, досмерти надоевшую комнату.

Надо было что-то делать, а что именно, Кирсанов не знал.

Так и ушел он в морозное пространство, в клубы снега, поднимаемые снизу ветерком, растворялся снег в темноте, и его не было видно… Как, собственно, и самого Кирсанова. Его тоже не стало видно.

Тетя Кира первая заметила, что Вилнис начал бриться, понимающе покачала головой. Штатные охотники – это ведь не заместители директора треста «Арктикуголь» – начальники, часто сменяющие друг друга, для которых ежедневное бритье также обязательно, как чистка пуговиц у армейских новобранцев перед утренней поверкой, – охотники на Шпицбергене ведут себя вольно. Тем более, что их тут немного – пять пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать.

Бороды у здешних охотников – не предмет украшательской роскоши и не дань моде, а штука совершенно необходимая, – борода прикрывает лицо от обморожения, греет его, поэтому всякий зверодобытчик согласится скорее унты скинуть с ног и по снегу пойти в носках, чем сбрить бороду.

– Кажется, все, – сделала вывод тетя Кира, – наш охотник сварился… Блюдо готово.

– В каком смысле? – не поняв намека, спросила Вера.

– В самом прямом. Жди, девонька, сватов. Очень скоро он их к тебе пришлет.

Вскинувшись напряженно, Вера сморгнула с глаз что-то мешавшее ей смотреть, – хоть и была готова она к такому повороту событий, а все-таки заключение тети Киры прозвучало для нее неожиданно.

– Ну-у…

– Никаких ну, девонька. Не вздумай отказаться.

– Да я еще ничего толком не обдумала, тетя Кира.

– И думать нечего, лучше мужика ты на всем Шпицбергене не сыщешь. Если только норвежца, директора шахты из Свеагрува. Но зачем он тебе нужен, норвежец этот?

– Совсем не нужен, тетя Кира, – Вера отрицательно качнула головой. – Да и никто не разрешит мне выйти замуж за норвежца, и мать моя Солоша – в первую очередь.

– Поэтому Николай Вилнис – самое то, – сделала логический вывод тетя Кира и с удовлетворенным выражением на лице вскинула большой палец.

За окном продолжала беситься, завывать, шарахаться из одного угла острова в другой пурга, – кряхтела натуженно, стараясь выдавить стекла в окнах или прогрызть в стенке барака дырку, но ни то ни это ей не удавалось. Пурга стихала на несколько минут, бормотала что-то недовольно, пластаясь по снегу, затем поднималась вновь и принималась за свое привычное разбойное дело.

Опытная женщина Кира Аришева неплохо знала людей и намерения Вилниса угадала точно.

Он явился в комнату поварих через двое суток, вечером, нарядно одетый – под кухлянкой у него оказался модный пиджак «в пупырышек», к пиджаку – накрахмаленная рубашка и однотонный вязаный галстук норвежского производства, – откуда-то из-под мышки Вилнис вытащил бутылку шампанского, завернутую в газету, и громко провозгласил:

– Вот!

– Чего вот? – нахмурилась тетя Кира.

– Предлагаю выпить, чтобы мы с Верой никогда не ссорились.

Глянув быстро на Веру, тетя Кира нахмурилась еще больше, покачала головой, – вид ее сделался удрученным:

– Что же ты так торопишься, милый человек? Еще ни о чем не договорились, а ты уже бутылку из-под полы выдергиваешь? А?

Смутить Вилниса было трудно, он улыбнулся широко, ликующе – стали видны почти все зубы, крупные, чистые, молодые, виновато склонил перед тетей Кирой голову:

– Детали мы с Верой обговорим дополнительно, все поставим на свои места.

– Детали, детали, – передразнила его тетя Кира, озабоченно шмыгнула носом, поежилась, когда очередной порыв пурги хлестнул по окну – даже стекла затрещали. Ветер выдавит хотя бы одну половинку окна, даже одну четвертушку – плохо будет, помещение вымерзнет. – А ты, Вер, сама чего по этому поводу думаешь?

Верины губы расползлись в улыбке, она взмахнула одной рукой, потом другой, хотела что-то сказать, но промолчала, все было ясно без всяких слов: слишком красноречивым было ее лицо.

Через десять минут они уже пили шампанское, а утром Вера начала собирать вещи, чтобы переселиться к Вилнису. Ощущала она себя на седьмом небе, летала в облаках – для нее сейчас существовал только один человек на белом свете – белобрысый светлоглазый охотник, который на расстоянии в двадцать пять шагов легко попадал в небольшую латунную монету – десять шпицбергенских копеек: на острове ходили свои деньги…

Несмотря на то, что война давно отгремела, все тяжелое, опасное осталось позади, Москва отстроилась очень основательно – даже зазубрины тех лет не сохранились, а народ начал забывать лихие беды, бомбежки, пожары и холода. Солоша по-прежнему занималась тем, что стирала белье, шила блузки, украшала их золотыми нитями, делала сказочно нарядными, тачала модные юбки – без работы, в общем, не проводила ни одного дня…

Распухшие руки у нее не то, чтобы распухли совсем, а скрючились, по ночам ныли нещадно, и Солоше казалось, что в мире нет лекарств, которые могли бы усмирить свирепую боль, допекавшую ее.

Случалось, она начинала тосковать… Тосковала по дочерям своим, которых жизнь разметала по точкам диаметрально расположенным: одна находилась на Крайнем Севере, за пределами всех мыслимых и немыслимых полярных широт, вторая на юге; тосковала по мужу своему Василию, которого она так и не простила и которого ей ныне очень не хватало, – если бы все, что произошло с ним много лет назад, произошло бы сегодня, она не стала бы его клясть; тосковала по своему прошлому, по Волоколамскому уезду с его строгими, прибранными деревнями, по кладбищу родителей, по товаркам, с которыми любила петь протяжные старые песни, когда была девчонкой, по корове Зорьке, запомнившейся с детства – корова давала больше всех в селе молока… В общем, было много чего такого, что вызывало у Солоши благодарные воспоминания.

Иногда она тосковала даже по продуктовым карточкам, отмененным после войны. Раньше хоть и голодно было, но кусок хлеба и картошка с котлетой были гарантированы каждому – карточки их обеспечивали, а сейчас только вода из крана была гарантирована, все остальное только за деньги, и то после уплаты. Хорошо, если рубли шуршат в кошельке, а если не шуршат?

В общем, получается, что московский житель во время войны был гораздо защищеннее, чем ныне.

Не выдержала Солоша, сморщилась обиженно. Верку бы сейчас сюда, Полинку – вот хорошо бы было! Но не было ни той, ни другой – только Ленка с Иришкой, да и они так мало бывали дома, что ими тут почти не пахло. Ленка постоянно находилась на работе (там она и китель с погонами держала в шкафу, хотя Солоша никогда не видела ее в форме), Иришка – в институте.

Институт у внучки какой-то уж очень форсистый, все завидуют – и с театром связан, и с кино – студенты горластые, напористые, оглушают не только своими голосами в минуты споров – оглушают даже, когда говорят шепотом.

Задумалась Солоша над жизнью своей и не заметила, как заснула. Прикорнув на краю стола, сидя на уголке стула.

Что ей снилось – не запомнила, только очнулась она от громких голосов, раздававшихся у нее едва ли не над головой. Солоша вскочила, протерла поспешно глаза и увидела рядом с собою смеющуюся Иришку.

– Прости, бабуль, – вскричала та радостно, – мы ввалились всем курсом заниматься – у нас на носу зачеты… Не ругайся, пожалуйста!

– Да ты чего, Ириш, я и не думала ругаться. Занимайтесь, мне это будет приятно. И интересно.

– А у нас, бабуль, есть чего-нибудь такое… Ну, червячка заморить, а?

Солоша оглядела громкоголосых, уверенных в себе студентов, – вот они, будущие театральные деятели, которые пойдут дальше Станиславского и Немировича-Данченко, покормить их надо обязательно, чтобы сила была в руках, иначе ведь уронят знамя лицедейского искусства на запыленный тротуар, и произнесла задумчиво:

– Есть большая сковорода и есть ведро картошки…

– Отлично! – прежним радостным тоном вскричала Иришка.

– И вам сейчас сковороду вкусной картошки приготовлю. Годится?

– Ой, бабуль! – восторженно закричала Иришка и, брызгаясь смехом, захлопала в ладоши. – Это же очень здорово!

Молодость есть молодость, ей надо так мало, чтобы быть счастливой. Солоша покачала головой – хоть и было завидно этим раскованным молодым людям, но молодости их она не завидовала, просто хотелось ей, чтобы жизнь у Иришкиных друзей сложилась на пять – так, как надо, чтобы радостей было побольше, чтобы звезды светили им ярче, чем другим людям… Дай бог всего этого!

Кухня в их большой квартире по-прежнему была местом общих сборов, площадкой ристалищ, пространством для преодоления коллективных бед, теплым углом, где можно было не только погреть руки над пламенем керосинки, которую в Москве успешно вытеснял газ, но и погреть душу.

Единственное, что было плохо – до кухни не доходили ремонтные устремления обитателей квартиры номер четыре: комнаты у всех хозяев были отремонтированы, тараканы вместе со своим потомством и скарбом выселены в канализационные трубы – плавают сейчас где-нибудь в Москве-реке, любуются небом, а вот кухня как была темной, закопченной, горестной какой-то, так такой и осталась – ничего тут не изменилось.

У каждой семьи имелась своя тумбочка, покрытая потрескавшейся клеенкой – тумбочки часто заменяли здешнему люду обеденные столы и помнили запахи многих московских вин и колбас, в большом количестве тут «маршировали», перемещаясь с места на место, и самодельные табуретки – обязательные атрибуты столичных кухонь.

Солоша выдернула из тумбочки ведро с картошкой. Сколько бульбы она очистила за свою жизнь – не сосчитать, наверное, грузовика три будет, всю Сретенку можно в туалет отправить (картошка, как однажды отметила для себя Солоша, очень неплохое слабительное средство) – вот уж повеселится публика на толчках, – начала быстро и ловко скрести картошку ножом.

Давным-давно, еще до шашней с той рыжей лярвой, Василий сделал для нее специальный ножичек, очень ладный, удобный, легкий, буквально срастающийся с пальцами. Солоша работала этим ножичком, как машина, и за двадцать минут могла очистить целое ведро картошки – сейчас она вообще показала рекордное время…

Ведь ребята пришли голодные, холодные – на улице-то морозно, в брюхе все слиплось, а у некоторых, наверное, даже покрылось паутиной – ведь на стипендию размером в наперсток с проколотыми дырками особо не разгуляешься, поэтому ребят надо было накормить. А накормить их можно было только картошкой, другой еды у Солоши не было. Имелось еще подсолнечное масло, целая бутылка.

Неплохо было бы положить в сковороду десятка полтора котлет, по одной на каждого студента, но котлет у Солоши не было, поэтому она свалила плоско нарезанные картофельные ломтики в сковороду, накрошила лука, полила эту гору домашним подсолнуховым маслом, купленным на рынке с Лениной зарплаты, и накрыла крышкой.

Огонь у всех московских керосинок был медленный в отличие от бодрых шипунов-примусов, жариться картошка должна была долго, поэтому Солоша уткнула подбородок в ладони и затихла – решила перевести дыхание. Но не тут-то было.

В дверях противно проскрипел электрический звонок. На старости лет этот «лучший друг почтальона» решил зачем-то испортиться, изменил свой чистый голос и переключился на скрип – сделал все по собственной инициативе, без всякого вмешательства извне. Солоша, кряхтя, приподняла на сковороде крышку, проверила, как идет «процесс», – время еще имелось, – она вздохнула и направилась к выходу.

Прилипнув указательным пальцем к кнопке электрического звонка и тряся нечесаной головой, в дверях стояла соседка; поселившаяся в следующем подъезде – Агеиха. Солоша ее почти не знала, но, встречая во дворе, всегда приветливо здоровалась. Агеиха была таким же неотъемлемым придатком Сретенки, как и Мотя Красных.

– Ну чего? – сухо спросила у нее Солоша.

– Стопочку подсолнечного масла мне не одолжишь? Перед получкой совсем бедная стала – масло не на что купить.

– Заходи, – Солоша посторонилась, пропуская Агеиху в дверь. – Стопка у тебя с собой?

– С собой. Как же тут без посуды? Без посуды никак. На! – Агеиха сунула Солоше граненый стакан.

– Ого! – воскликнула та. – Такой резервуар я не сумею наполнить.

– Сколько наполнишь, столько и наполнишь. Я все верну. С прибывком, – Агеиха гордо вздернула голову.

– Да ладно, – миролюбиво произнесла Солоша, – можно без всякого возврата.

– Скажи, ты умная женщина?

Вопрос поверг Солошу в смятение, никто никогда ей таких вопросов не задавал, она метнулась к сковороде и, отшатнувшись от клуба пара, выхлестнувшего из-под крышки, начала поспешно перемешивать картошку.

– Тьфу, надо же – едва не подгорела, – Солоша выругалась. – Не уследила.

– Чуть не уследила, – поправила ее Агеиха, – на Руси «чуть» не считается – так что ничего страшного не произошло… Ну как насчет того, умная ты женщина или нет?

Солоша прислушалась к шуму, доносящемуся из комнаты – что-то разошлись студенты, галдят, как попугаи в Африке, когда там наступают первые весенние дни.

– И все-таки? – Агеиха была настойчива.

– Одни говорят, что умная, другие – нет, – не стала скрывать Солоша.

– Скажи, только откровенно, – ты советскую власть уважаешь?

– К чему ты клонишь? – Солоша сощурилась жестко, будто у нее начали болеть глаза.

– Я тебя в лоб спрашиваю, так ты в лобешник и отвечай… Чтобы путаницы не было.

– Уважаю.

– А я – нет.

– Ну и что? Это твои дела и твоя кухня, – произнесла Солоша сердитым тоном, – и не мне диктовать, какой суп ты будешь в своих кастрюльках варить.

– Эх, ты, – Агеиха тыльном стороной ладони отерла глаза, – не умеешь ты сочувствовать…

Сочувствовать чужой беде Солоша умела, – хотя и не так расслабленно, слюняво, как это делали другие, а вот сочувствовать Агеихе не могла, поскольку считала, что на семье ее лежит большой грех. Хотя грех, надо полагать, искупленный.

У Агеихи было три сына, три подмастерья по части воткнуть кому-нибудь перо в бок, – до мастеров, которые разрабатывают операции, им было еще далеко, а вот в подмастерьях эти парни с косыми челками, закрывающими половину лба, ходили давно.

Впрочем, и без волосяной маскировки было видно, что под челками у них ничего нет, черепушки пусты, как банки из-под американской тушенки, вываленной в бригадный котел. Намного лучше они изучили воровское ремесло и могли через форточку вытащить из чужой квартиры диван, но однажды на воровском деянии попались.

Братья Агеевы решили ограбить ни много ни мало – церковь. И какое только жидкое вещество находилось в их пустых жестяных банках, прикрытых кепками, непонятно. А может, и не жидкое вещество это было, а густое или какое-нибудь еще, никто не знает, не узнает.

Эти нехристи ограбили небольшой, хорошо намоленный храм на Соколе. Следов после себя оставили столько, будто не люди забрались в освященное место – три тонконогих тонкогубых братана, – а стадо слонов, раскрошивших на своем пути десятка полтора посудных лавок.

То, чего не взяли с собой, – начали крушить. Отпечатки пальцев оставили везде, даже на церковном куполе – и туда забрались обезьяны с косыми челками. Арестовали их на следующий же день – всех троих.

И получили они от самого справедливого на свете суда – народного, советского, – достойную награду, так называемую высшую меру… Все трое угодили в расстрельный список. Кража церковного имущества в ту пору была приравнена к краже имущества государственного, поэтому приговор был суров. Всех троих расстреляли.

Хотя они валялись в ногах и обещали, что «больше никогда не будут»…

На обещание обратили внимания не больше, чем на полет мухи в пустом физкультурном зале.

– Тому, что у тебя сынов не стало, сочувствую, – вздохнув, проговорила Солоша медленно, чеканя каждую букву, – а насчет советской власти разговора со мной больше не затевай. Бери свое масло и иди!

Солоша демонстративно повернулась спиной к гостье, лицом к сковороде, вскинула над дымящимся жаревом крышку и вновь начала помешивать деревянной ложкой картошку. Картошка пахла вкусно, рождала невольные слюнки.

Агеиха беззвучно, задом, вдавилась в дверь кухни и исчезла. Вытянув голову, Солоша прислушалась: что там в ее комнате происходит? Шумят студенты или не шумят? Студенты шумели. Солоша покивала головой меленько, по-птичьи, словно бы была согласна с шумом, и вновь накрыла большую, рассчитанную на многортовую семью сковороду крышкой…

Когда она внесла тяжелую, одуряюще вкусно пахнущую сковороду в комнату, студенты – вместе с ними и Иришка – дружно зааплодировали, так зааплодировали, что Солоше показалось: абажур, висевший над столом, вот-вот оборвет электрический шнур и шлепнется на скатерть, а с нее на пол – уж очень здорово закачалось это шелковое изделие.

– Да здравствует бытовой материализм! – громко вскричал горластый, похожий на тощего некормленого грача студент с шапкой черных кудрей на голове, – в зарослях этих, похоже, никогда не бывала расческа. – Это вам не дырявое, запыленное временем науки, извлеченное из-под старого театрального занавеса, а то самое, на чем вырастает будущее!

– Дурак ты, Колян! – обрезала грача Иришка. – Бабушка изо всех сил старалась, приготовила картошку от всего сердца, а ты перевел благой порыв на театральные задворки. Тьфу на тебя, Колян!

Ведерная сковорода опустела ровно через шесть минут, студенты довольно облизали свои ложки и вилки, – ели и тем и другим, вилок на всех не хватило, – и сдали шанцевый инструмент Солоше. Та отправилась на кухню – мыть, Иришка попыталась остановить ее:

– Бабуль, я позже все вымою сама… Сейчас отзанимаемся и вымою.

– Не надо!

Несмотря на годы, Солоша сохранила зоркость взора – наметила, какие заинтересованные, а точнее, горячие взгляды бросает на Иришку говорливый Колян, поморщилась недовольно: этот парень с черной кучерявой копной на голове не нравился ей. Попыталась уловить ответные взгляды Иришки, засечь в них отблески тепла, соединяющего людей, но так ничего не засекла и успокоилась: хохотун Коля не нравился ее внучке совершенно.

С тех пор повелось: как только в студенческой жизни Иришки наступало тяжелое время, на носу маячил трудный экзамен или зачет у преподавателя, который никогда не ставил отметок выше «уда», они с большой, нервно галдящей компанией заваливались домой, бабушка Солоша жарила на всех огромную сковороду картошки. Это стало некой доброй приметой, знаком – «неудов» не будет. А раз «неудов» не будет, то и стипендию выдадут, из жизни улетучатся темные тона, и на душе станет веселее.

Загса на Шпицбергене не было, и вообще начальство «Арктикугля» про эту организацию совсем не думало, да и не нужна она была в дорогостоящих северных широтах – кадровики этого не предусмотрели. А руководители – тем более… Если народ не просит, то напоминать ему о различных жизненных излишествах не следует. И без того денег не хватает.

У норвежцев брачная контора, конечно, имелась, и даже магазин для молодоженов существовал, но не идти же на поклон к капиталистам. Никто этого не поймет.

В общем, зарегистрировать свой брак на Шпицбергене Вилнис не сумел и решил полететь с Верой в Москву. Заодно и со своими будущими родственниками познакомиться.

Шпицберген обслуживали два борта, два самолета «Ли-2», – так что транспортная связь с Большой землей существовала неплохая.

Вера уже была беременна.

Вилнис, думая о будущем ребенке, часто пел – оказывается, он знал много песен, и голос у него был хороший, звучный, с легкой душевной хрипотцой – тенор, однажды он разоткровенничался и признался Вере, что когда-то пел в театре, имел успех, но потом покинул сцену – слишком мало там платили, и завербовался на Шпицберген.

На Шпицбергене платили в шесть раз больше, а если считать с квартальными премиями, то выходило не в шесть раз больше, а в восемь.

– Собирайся, Верунчик, я достал два билета на самолет, – сказал как-то зимним вечером Вилнис, ввалившись в дом заиндевелым, с седыми от холода бровями, в обросшем снеговой махрой малахае, выдернул из-за пазухи две большие, размером с лист, вырванный из амбарной книги, квитанции, потряс ими в воздухе. – Пляши!

Лоб Веры украсили длинные, едва приметные морщины.

– Извини, а мне плясать вообще можно?

На лицо Вилниса наползла озадаченная тень.

– Извини, об этом я не подумал… Вот дуралей! – он хлопнул себя по лбу ладонью. – Добавил негромко: – Совсем мозги потерял.

– Когда улетаем?

– Борт уходит послезавтра.

– Хорошо как. – Вера потянулась расслабленно, губы у нее расплылись в улыбке. – Маму увидим, сестру, племянницу – всех, всех, всех!

Вилнис подобрался, поводил плечами.

– Интересно, понравлюсь я им или нет? – спросил он обеспокоенно.

– Ты понравишься кому угодно, – Вера улыбнулась еще шире, – у тебя внешность на все вкусы.

– А вдруг?

– Ну, если будет вдруг… то сварим тебя в супе и скормим сретенским котам, они такую еду любят.

Поморщился Вилнис, головой покачал.

– Ну и шуточки у тебя, – наконец произнес он, – как у мадам кенгуру, попавшей на Северный полюс.

Москва встретила их не по-зимнему теплой погодой, с неба сыпались то мягкие шелковые снежинки, то дождь – на лету снежинки неожиданно превращались в крохотные капли воды и невесомо прилипали к одежде.

– У вас всегда стоит такая погода? – удивился Вилнис.

– В первый раз сталкиваюсь. Раньше дожди шли только летом… Ну что, – Вера вопросительно подняла брови, – пошли на автобус?

– Зачем? Мы поедем с шиком – на такси.

Вера хотела отказаться – к чему лишняя трата денег, могли бы добраться и на автобусе, но потом подумала: «К дому на Сретенке надо подкатить на такси, это произведет впечатление… А хорошее впечатление, оно дороже золотых речей – об этом потом будут говорить».

– Согласна. Поехали на такси, – сказала она.

Машин с шашечками перед скромным серым зданием аэровокзала было много. Вилнис решительно подошел к первой машине, открыл дверь и спросил у жены:

– Спереди поедешь или сзади?

– Сзади. Чего мне впереди мужиков высовываться?

Такая постановка вопроса Вилниса устраивала, он улыбнулся доброжелательно, распахнул заднюю дверь и бережно усадил Веру, сам определился рядом с шофером и скомандовал:

– В город!

– Куда именно? – поинтересовался шофер вежливым тоном, он почувствовал в клиентах богатых северян, которые приезжают в Москву с туго набитыми кошельками и денег не жалеют, очень часто нанимают сразу два такси – в передней машине едет сам богач, вторая машина везет кошелку с вещами. Иногда берет третью машину – персонально для шляпы. Везет эта машина лишь головной убор дорогого клиента и больше ничего, и шофер, разговаривая по дороге со шляпою, старается обращаться к ней только на «вы».

– Сретенка, Печатников переулок, двенадцать, – запоздало встрепенулась на заднем сиденье Вера.

– Самый центр! – уважительно произнес шофер. – Кремль из дома небось видно?

– Кремль из-за зданий не виден, но до него рукой подать, – в голосе Веры обозначились звонкие горделивые нотки, глаза засветились: Сретенка, центр Москвы – это ее земля, здесь она родилась.

Они подъехали к Вериному дому в ту самую минуту, когда во дворе собралась едва ли не половина всех жильцов… А тут Вера с элегантным мужчиной! Ба-ба-ба!

Вера неторопливо, с достоинством выбралась из машины и не успела еще оглядеться, как услышала громкий удивленный вскрик:

– Вера, ты ли это, подружка моя дорогая?

К ней неслась одноклассница, жившая в соседнем подъезде. Впрочем, подъездов в их доме было всего два и оба «соседние», квартиры были длинные, словно железнодорожные тоннели, на восемь – десять комнат, раньше здесь, как мы уже знаем, жили богатые купцы и дворяне, имевшие кое-что в кошельке, сейчас живет его величество простой народ, в основном рабочие люди, одноклассница была из пролетарской семьи.

– Нинель! – Вера остановилась, качнула обрадованно головой. – А ты не меняешься, все такая же!

– И славя богу! – Нинель, широко раскинув руки, кинулась обниматься.

– Познакомься, мой муж, – Вера взяла Вилниса под локоть, – Николай Пранасович.

Вилнис, приподняв край мохнатой шапки, учтиво поклонился. Ярко блеснули его глаза.

– С приездом, – поздравила Вилниса Нинель, – вам здесь понравится.

Вечером Вилнис увидел Елену и у него внутри неожиданно возникло тоскливо-сладкое щемление – очень уж красива была старшая сестра его жены, он даже ущипнул себя пальцами за руку, оттянул кожу, постарался сделать это побольнее, чтобы прийти в себя и отвести глаза в сторону.

Не получилось.

Елена хоть и была человеком наблюдательным, этого не заметила. И Вера не заметила, она кинулась к сестре, крепко обхватила ее руками.

– Ленка, Ленка, – у Веры словно бы что-то закоротило, в горле застряло имя сестры, и она теперь повторяла его раз за разом: – Ленка, Ленка…

А Елена, в свою очередь, раз за разом повторяла имя Веры. Вилнис наблюдал за сестрами со стороны, улыбался, сверкая чистыми зубами, и откровенно любовался Еленой. Создает же природа красавиц на погибель мужикам – вот и он, удачливый охотник Николас Вилнис, угодил ногою в прочную петлю.

За ужином Елена наконец обратила внимание на Вилниса, разглядела его и пришла к выводу: Вера не промахнулась, мужика себе отхватила неплохого.

Даже тот факт, что он не из русских, – в ее пользу. Это хорошо для семейной жизни. То ли он литовец, то ли норвежец – не понять. Но во всех случаях этот Вилнис знаком с западной культурой, а раз так, то, значит, не похож на наших русских мужиков, способных закусить стакан водки парой сухих тараканов и быть сытым, спать в лукошке вместе с курами и путать Николая Островского с Николаем II. Судя по внешности, Вилнис не из таких, он из другой породы.

Если это так – Верке повезло. И в том, что Вилнис не одессит, тоже повезло. Елена улыбнулась Вилнису приветливо, а у того от этой улыбки не только сердце защемило сладко, даже во рту сделалось сладко. Он втянул сквозь зубы воздух в себя и выдохнул шумно:

– У-уф!

– Расскажите что-нибудь про себя, – попросила Елена, – про Шпицберген… Шпицберген – это же очень интересно.

Был Вилнис человеком, как мы уже знаем, не самым разговорчивым, а тут отчего-то вообще немым сделался, ну словно бы речь потерял. Он задумчиво приподнял одно плечо, по-ребячьи потерся о него одной щекой и так и застыл: ни мыслей, ни слов у него не было, все исчезло. Что с ним происходило, кто околдовал его, Вилнис не знал, не понимал просто…

А Елена смотрела на него в упор и улыбалась, она поняла, в чем дело, – слишком смеющимися, лукавыми были у нее глаза. Краска наползла на шею Вилниса, он побурел, а светлые волосы его, те стали еще светлее.

С трудом справившись с собою, Вилнис пробормотал сдавленным голосом:

– Любой рассказ про Шпицберген будет серым, остров надо видеть – только так.

– Хм, видеть, – Елена с насмешкой покачала головой из стороны в сторону, – простому человеку до Шпицбергена не добраться.

– Только так, – тупо повторил Вилнис, он, похоже, совсем не осознавал, что говорил, более того, не понимал, что происходит. Впрочем, одно он ощущал четко: он может потерять голову.

А ведь он даже не думал, что такое с ним может случиться.

– Только так, – повторив его слова, Елена вздохнула завистливо. – А я нигде, кроме Москвы и Волоколамска, не бывала. – Затем произнесла тихо, словно бы не хотела, чтобы Вилнис услышал ее: – Север – это экспедиции Рауля Амундсена, поиски пропавшего дирижабля Умберто Мобиле… Вы слышали о них? – спросила она.

Вилнис поспешно закивал головой, потом, немного придя в себя, проговорил с акцентом – он путался не только в словах, но и в запятых:

– Амундсен на Шпицбергене очень популярная личность. Он ведь – норвежец.

– А вы случайно не норвежец? – неожиданно поинтересовалась Елена.

– Я? У нас в роду есть немного норвежской крови, но я не норвежец.

– Речь у вас с акцентом.

– Я обязательно путаюсь, когда волнуюсь.

В общем, как бы там ни было, Вилнис понравился Елене. Ну а что касается самого Вилниса, то он ощущал – внутри у него все раскалено, что с ним будет дальше, Вилнис даже представить себе не мог, более того – боялся этого.

Через три дня в темнеющих сумерках Вилнис подкараулил Елену недалеко от дома, возник перед ней с полыхающим лицом.

– О, родственничек! – воскликнула та звонко. – Дышим вечерним московским воздухом или есть еще какие-то причины?

Вилнис с шумом втянул в себя колючий морозный воздух и проговорил твердо:

– Есть причины, Лена.

– Понимаю вас, – переместив взгляд на макушки сонных деревьев, проговорила Елена: город, в котором она жила, в вечернем лиловом сумраке обязательно обретал романтические очертания, становился иным, сказочным, притягивал к себе, Елена это знала, кивнула Вилнису. – Не вы один поддаетесь обаянию вечерней Москвы и не вы последний, кто испытает на себе силу этого шаманства, Николай, Москва еще околдует тысячи людей…

– На родине меня зовут не Николаем, а Николасом, – сказал Вилнис.

– Красивое имя – Николас, лучше, чем Николай.

– Лена, – Вилнис потрогал пальцами кадык, чтобы речь звучала четче, ему казалось, что это поможет. – Я понимаю, что это прозвучит нелепо, возможно, даже глупо, но… – Он снова помял пальцами горло, поправил пальцами кадык и выдохнул шумно, выбив из себя несколько трудных слов, будто свинцовый заряд: – Выходите за меня замуж!

От такого предложения Елена чуть не присела.

– А Вера?

– Я люблю вас, а не Веру. С Верой у нас счастья все равно не будет.

Елена ошеломленно покачала головой.

– Нет, так нельзя, – проговорила она, морщась, словно бы обожглась обо что-то, – счастье одним нельзя строить на несчастье других. Вы с этим согласны, Николас?

Вилнис стрельнул глазами в сторону и, помедлив немного, произнес, задерживая в себе дыхание:

– Согласен.

– Так что, Николас, постарайтесь сделать все, чтобы у вас с Верой была счастливая жизнь, одна на двоих… Я никак не могу принять ваше предложение. – Елена потянулась, провела перчаткой по плечу Вилниса, движение было невесомым, оно должно было принести успокоение, а у Вилниса словно бы душу обожгло огнем. – Всякие минутные увлечения проходят быстро, Николас, и у вас это пройдет. Поверьте мне, – Елена вновь провела рукой по его плечу.

Лучше бы она этого не делала, Вилнис почувствовал жжение в висках – сейчас ведь из глаз полетят искры, смешанные со слезами, – этого еще не хватало! Он не знал, какие слова нужно произносить в таких случаях – каяться или не каяться, хлопаться на колени или нет, свести все к шутке или, наоборот, утяжелить момент, сделать его очень серьезным, – он никогда еще не попадал в такие истории…

А с другой стороны, не сделать этого предложения он не мог, – если бы струсил, зажался, повесил на рот замок, то потом все оставшиеся годы презирал бы себя.

Он перехватил руку Елены, поднес к губам и поцеловал запястье – кусочек чистой нежной кожи, прогал между верхом перчатки и рукавом шубки, в которую была наряжена эта прекрасная женщина, произнес тихо, почти в себя:

– Простите меня, Лена, пожалуйста, я не должен был этого делать.

– Все проходит, Николас, – в голосе Елены прозвучали сочувственные нотки, – пройдет и это. Так считал библейский царь Соломон.

– Я… – начал было Вилнис, но умолк, ему было трудно говорить, – я…

– Не надо больше никаких слов, Николас, – попросила Елена, – считайте, что сегодняшнего разговора не было. Не дай бог, о нем узнает Вера – у вас тогда будет очень непростая жизнь.

Она отошла от Вилниса на три шага, поклонилась ему и двинулась в обратную от дома сторону.

На следующий день Вилнис покинул дом в Печатниковом переулке – Вере сказал, что его срочно вызывают на Шпицберген, при первой же возможности он позвонит ей, либо пришлет письмо, поскольку не знает, что там происходит (даже приблизительно не знает), и, если будет возможность вернуться в Москву, тут же вернется.

Он отправился в аэропорт, там в небольшой местной гостинничке провел двое суток, не показываясь на улице, а на третьи улетел на Шпицберген.

Ему повезло, на остров шел внеплановый борт, которому поручили доставить на север начальство, Вилнис на нем и полетел. Помог командир экипажа, с которым он однажды летал на охоту.

Мичман Коваленко после Констанцы вернулся в Севастополь, получил офицерское звание и некоторое время служил адъютантом у командующего флотом.

Поскольку он и мичманом был хорошим, и офицером оказался образцовым, и военное образование имел (во время войны был направлен в артиллерийское училище, успешно окончил его, но заветные звездочки на его погоны не легли – согласно появившемуся тогда приказу Верховного главнокомандующего Коваленко был отозван в кадровый резерв флота и довольно долго оставался мичманом), об этом он рассказывать не любил, но что было, то было, а через два года был переведен служить в Москву, в Главный штаб Военно-морских сил.

К этой поре у четы Коваленко уже было двое детей, две симпатичных кудрявых девчонки, их надо было учить, как ходить по улицам Москвы, пристраивать в школу, выводить в жизнь, рассказывать, как ориентироваться в шумной толпе: ведь «столица нашей Родины» – не провинциальный Севастополь, это совсем другая «субстанция», которую надо было осваивать.

Да и сам Коваленко освоил Москву не сразу, если честно, иногда робел – слишком уж много золотых погон вобрал в себя этот город.

Одно было хорошо – семье младшего лейтенанта Коваленко довольно быстро выделили жилье – в новом доме на Воробьевых горах, недалеко от университета – не посмотрели, что у него маленькое звание, хотя в очереди за квадратными метрами стояли капитаны третьего ранга, был даже один капитан первого ранга, – и выделили… Капитан первого ранга не получил крышу над головой, а младший лейтенант получил.

Вот что значит настоящая советская власть – не морковная, не деревянная, не бумажная, не обсыпанная пылью, а – настоящая.

Себя Коваленко старался держать в собранном, жестком состоянии – все-таки он находился в Москве, на виду у очень высоких чинов, но зажатость эта исчезала, когда он попадал на стадион, на футбольный матч. Здесь Александр Николаевич чувствовал себя, как дома, даже лучше, чем дома.

На стадионе болельщики часто скидывались на троих, приобретали пол-литровый пузырек белой, чтобы потом, поддерживая любимых игроков, кричать как можно громче. Коваленко не был исключением из правил, любил выпить и так же, как и другие, искал знакомых, привычно спрашивал у них:

– Башашкиным будешь?

В переводе на обычный язык это означало: «Третьим будешь?», поскольку весь Советский Союз знал, что у знаменитого игрока Башашкина на майке белел третий номер. Защитником он был великолепным, на поле действовал, как Бог. Быть «Башашкиным» в дружеской выпивке было приятно.

Жизнь налаживалась. Полина командовала в доме, у нее появились наклонности настоящей хозяйки, которой до всего было дело, она сумела приобрести недорогую мебель, – это была старая мебель, купеческая, очень добротная и красивая, – воспитывала девчонок, занималась кухней, а Коваленко зарабатывал деньги, пропадал на службе и, случалось, ходил на футбол. Причем чем дальше, тем чаще он выбирался на стадион. Эта страсть оказалась покрепче карточной, поазартнее, позанозистее игр в домино и лото.

Так продолжалось несколько лет, пока однажды поздней осенью, буквально в предзимье, готовом сковать землю стальными морозными скрепами, не состоялся матч между двумя очень сильными московскими командами «Торпедо» и «Динамо».

Было холодно, но игроки, сверкая красными от усилившегося морозца ногами, холода не чувствовали, носились так, будто гоняли мяч последний раз в жизни… Во время игры, минут за двадцать до окончания матча, повалил снег: тяжелый, плотный, будто бы спекшийся, в нем мало что можно было разобрать – все скрывала танцующая, косо падающая вниз серая завеса.

Матч не был прерван, но дотянули его до финального свистка с трудом. Младший лейтенант Коваленко с двумя своими знакомыми на прощание сыграл «в Башашкина» и отправился домой на горячий Полинин борщ, который очень любил. С чесночными пампушками, как это делала когда-то мама Саши Коваленко.

В повседневном языке младшего лейтенанта Коваленко были два слова, которые он употреблял часто, особенно на футбольных матчах: «албанец» и «бекицер». «Бекицер» – слово известное, в переводе с одесского «быстрее», а «албанец» в речи Коваленко означало «плохой человек».

По дороге домой Коваленко вспоминал детали последнего матча сезона, вспоминал выпивку, тяжелые, как сырой хлеб, снежные лепешки, которые они ловили на лету и ими закусывали, лелеяли свою поллитровку и посмеивались над соседней компанией, которая сумела наскрести денег только на чекушку и долго не могла разделить ее поровну.

– Что такое ни то ни сё?

– Чекушка на троих.

Ходила в народе такая хохма. В конце концов чекушечная компания обиделась на окружение младшего лейтенанта, выматерилась беззлобно и растворилась в снегу.

Когда снег перестал идти, сделалось еще холоднее, стало очень холодно. Автобусы застыли в безобразных угловатых сугробах, улицы замерли, техника могла двигаться только на буксире у более сильных машин, например, у тракторов и тех трескучих механизмов, которые имели гусеницы. На фронте эту роль выполняли танки, но пора та тяжелая прошла, возвращаться в нее не хотел ни один человек в Советском Союзе… Коваленко остановился у невысокого, густо облепленного снегом дерева, прислонился к стволу.

Людей не было видно, словно бы всех подмела под гребенку некая страшная болезнь, пространство было пустым. Коваленко поднес ко рту руки, подышал на них. Ни пальцы, ни кожа, ни обратная сторона ладоней, ни сами ладони теплоты дыхания не почувствовали. Надо было двигаться дальше. Коваленко мотнул головой, словно бы отдавал себе приказ, но с места не сдвинулся.

В голове шумел, глухо плескался морской прибой, вода накатывалась на кромку берега, подхватывала гальку и с влажным дробленым шуршанием неторопливо отползала назад. Давно он не слышал звука морского прибоя, хотя волны, бьющиеся о берег, иногда возникали во сне, и тогда Коваленко встревоженно вытягивался на постели, замирал в ожидании, что сейчас прозвучит громкий жесткий приказ, не оставляющий ни одного шанса на выбор – двигаться придется вперед и только вперед, на пули…

– Вперед, – пробормотал он едва слышно, окутался белым паркум, налетевший порыв поспешно уволок его в сторону. – Вперед, – повторил Коваленко, но опять не сделал ни одного движения, чтобы оторваться от дерева.

Людей в округе по-прежнему не было, улица пугала своей удручающей пустотой. Колдовство какое-то, наваждение, шаманство.

– Вперед, – произнес он призывно и вновь не сделал ни одного шага, даже малого.

Несколькими вялыми движениями поднял воротник шинели, руки засунул в рукава.

Морская шинель представляла собой известно что, особенно в ту пору: тоненькое сукно без всяких утеплителей и подстежек, на «рыбьем меху» – на воздухе то есть. И, кроме воздуха – ничего. Замерзнуть в такой шинельке можно было легко и главное – очень быстро. Коваленко поплотнее прижался спиной к дереву – так будет теплее, правда ведь? – и закрыл глаза.

Перед взором его высветилось море – огромное, сияющее, теплое, очень спокойное, именно такое море любила Полина, – и младший лейтенант расслабился, вздохнул освобожденно, вгляделся в недалекие волны. Ведь недаром все время он слышал звук моря.

Звук моря, влекущий, рождающий сладкую дрожь в душе, – призывный звук моря…

Наутро флотского офицера Коваленко нашли замерзшим около того дерева, где он так неосторожно остановился, чтобы перевести дыхание и согреть хотя бы немного руки…

Оставшись в Москве на попечении матери и сестры, Вера Егорова часто вспоминала Шпицберген, синие глыбы льда, сваливающиеся в черную недобрую воду, жесткий снег, похожий на металлическую окалину, способную разрезать руку до костей, недоброе небо, разрисованное широкими полосами северного сияния, охлесты пурги, способные не только выдавить стекла в помещении, но и завалить стенку барака на землю, опрокинуть целиком весь барак, вспоминала Вилниса, который так и не сумел вернуться в Москву, чтобы расписаться в загсе, тетю Киру, но больше всего почему-то – кошку Конгушу.

Жива ли она там, на этом угрюмом холодном Севере, Конгуша – диковинное животное черепаховой породы, сшитое из трех цветных лохмотов, свалившееся, судя по всему, с неба?

Раз в две недели Вера ходила к врачу, показывалась – беспокоилась, что вдруг с ребенком будет чего-нибудь не так, процесс пойдет вкривь или вкось и в результате вместо сына, которого она ожидала с нетерпением (Вилнис тоже ожидал сына), можно родить кого-нибудь еще… (Интересно, кого?)

Доктор – седенький, в древних крохотных очечках, с трясущимися пальцами, но очень опытный, – умолял Веру не волноваться, ходить в поликлинику пореже, но она волновалась, очень волновалась и появлялась здесь регулярно.

В письме Вилнис сообщил, что уходит с экспедицией в глубину Шпицбергена, когда же вернется в Баренцбург, то первое, что сделает, – ближайшим рейсом самолета отправится к жене. Вилнис называл Веру женой, хотя не был с ней расписан, это обстоятельство иногда делало лицо юной женщины озабоченным, но озабоченность, сильно старившая ее, быстро проходила.

– Доктор, скажите, кто у меня будет – мальчик или девочка? – придирчиво дергала она старичка в очечках, и тот, вместо того, чтобы сердиться и шикать на заметно потяжелевшую пациентку, озадаченно моргал глазами и произносил успокоительные речи:

– Вы знаете, милочка, медицинская наука еще не дошла до того, чтобы определять пол будущего ребенка, но судя по сильным, резким толчкам, по беспокойному поведению, это будет живой, очень подвижный мальчик.

Речи такие проливали бальзам на душу Веры, она улыбалась, пребывая в неком оторванном от реалий состоянии, хотя, когда хоронили Коваленко, плакала, наверное, больше и громче всех.

Ей было очень жаль этого большого, доброго, стремящегося всем угодить, помочь человека, – для Коваленко, кстати, не существовало плохих людей, все люди были хорошими, способными только на благие дела, – ну как не подсобить такому славному народу? Он и сам совершал поступки, которые многим казались несуразными, хотя рождены были желанием сделать добро, протянуть руку провалившемуся в топь сородичу. Или сородичице.

А как неординарно, как благородно он поступил с кронштадтской девушкой Владленой Гетманец, подобрал ее на улице и препроводил в бюро бракосочетаний!

Любил дочерей, хотел сделать их счастливыми, устроить их судьбу, – и жил ради этого, но подвела его собственная судьба, сломалась словно бы сама по себе, сердце Александра Николаевича перестало биться, и он ушел, как принято говорить на севере, к «верхним людям».

Там ему хорошо, а вот жене его Полине Васильевне, дочкам Тане и Наташке плохо – всем им очень плохо. Полина, чтобы хоть как-то кормить семью, попробовала устроиться на работу, что в Москве оказалось сделать очень непросто. Либо блат был нужен, либо пухлая пачка рублей, украдкой сунутая в лохматую лапу.

В результате Полина Коваленко, героическая женщина, удостоенная блокадной награды – медали «За оборону Ленинграда», которую выдавали за такие муки, за такие горькие испытания, что от одних только рассказов о том, что творилось в войну в Питере, можно было поседеть, – устроилась работать буфетчицей в одну невзрачную контору… Иначе девчонок было не вытянуть, на крохотную пенсию она не поставит их на ноги.

День похорон Коваленко был черным днем – и небо было черное, и воздух, и земля, и солнце – все было черным, будто присыпано угольной пылью, крошкой, даже дышать нечем было, в пространстве висела боль.

Полина не плакала, она словно бы онемела, лицо ее было неподвижным, одеревеневшим, в тусклых сухих глазах застыло непонимание – за что же ей такая кара, – больше ничего не было. А вот девчонки плакали, уже понимали, что такое смерть…

Елена помогала Полине как могла деньгами, но зарплата у нее была не бог весть, несмотря на офицерские звездочки на погонах и принадлежность к организации, которую в народе боялись. Впрочем, и Еленины крохи подсобляли Полине здорово, они давали возможность осиротевшему семейству дышать немного свободнее, смягчали бедственное Полинино положение. Соломонида Григорьевна не отставала от своей старшей дочери, также стремилась внести свою лепту в копилку помощи… Что касается Веры, то она находилась в таком состоянии, когда ей самой надо было помогать.

Перед самыми родами Вере пришло письмо от тети Киры Аришевой – мятое, в подтеках радостных слез: нашелся сын Асхат…

В сорок третьем году он был ранен, попал в плен и брошен в концлагерь, потом переведен в другой концлагерь – под Берлин, облегченный, без печей и гестаповских станков, на которых мучили людей, где немцы пытались создать татарский легион, но Асхату от легиона удалось отвертеться, помог один земляк, – и он очутился в третьем концлагере, на севере Франции.

Советских пленных там не было, только французы, да англичане с бельгийцами, Асхат остался жив и в лагере встретил всколыхнувшее душу известие: наши победили!

За колючей проволокой познакомился с француженкой по имени Мишель – чернявой, гибкой, как волжская лоза, больше похожей на татарку, чем на француженку, и прикипел к ней… В сорок девятом году женился.

Матери не писал потому, что боялся ее подставить под какую-нибудь карательную меру. Асхата предупредили: органы в Советском Союзе не дремлют, выявляют тех, кто имеет за границей родственников, поэтому матери его Кире Ахияровне Арниевой спуска не дадут и грех Асхатов не простят.

Знал бы Асхат, сколько слез выплакала его мать, да… в общем, сыновья узнают это редко, в основном только догадываются.

Во втором своем письме, пришедшем через неделю, тетя Кира сообщила, что подала ходатайство на выезд – надо все-таки съездить к сыну с невесткой, повидать их, ходатайство это принято к рассмотрению, и теперь повариху отзывают домой, в Казань – результатов рассмотрения ей надо дожидаться там.

«В следующий раз я напишу тебе уже из дома, из Казани, – сообщала она Вере, – а ты, девонька, держись, и рожай на свет белый богатыря. Если буду жива, то обязательно загляну к тебе в Москву, навещу». Прочитав это письмо, Вера расплакалась: жалко было тетю Киру – ведь с нее за сына, оставшегося за границей, обязательно спросят, а то еще и шкуру снимут.

– Не переживай, не снимут, – утешила ее Елена, – те времена уже прошли, а новые еще не наступили. А может быть, твою начальницу даже во Францию, к сыну пустят… Ныне всякое может случиться.

Пора та называлась «оттепелью», и о том, что это была «оттепель», Вера узнала потом, несколько лет спустя.

В конце письма тетя Кира сделала приписку, что кошку Конгушу она заберет с собой, оставить ее на Шпицбергене не с кем. За это Вера была благодарна тете Кире. Жизнь есть жизнь, состоит она из мелочей, сшита бывает, как лоскутное одеяло, из кусков и кусочков и отдирать ни одну из долей нельзя – будет больно… Хорошо, что сюжет с Конгушей завершается именно так.

Родила Вера Егорова сына – как и хотелось тете Кире – богатыря весом в четыре восемьсот. Первым делом отправила телеграмму Вилнису (сама пойти на почту не смогла, из роддома не выпустили), – дала санитарке несколько рублей, та сбегала на телеграф и быстро отстучала послание с коротким сообщением: «Родился сын весом четыре восемьсот», ожидала от Вилниса ответной вести, но ответная телеграмма не пришла.

Голову кольнула мысль: «А ведь он меня бросил… Точно бросил». Вера накрыла голову подушкой и заплакала. Плакала долго, горько – было так обидно, что даже не хотелось жить… Может быть, она нашла бы какой-нибудь быстрый способ отправить себя на тот свет, но одно останавливало ее – сын.

Если бы на Шпицбергене находилась тетя Кира, она бы отписала Вере, рассказала бы все, как есть, не стала бы ничего утаивать, но тетя Кира находилась в Казани.

Через месяц Вере пришло письмо, в котором неизвестный человек по фамилии Петровых (фамилия эта не говорила Вере совершенно ничего) сообщал, что Вилниса на охоте задрала белая медведица – напала сзади, исподтишка…

«Три дня мы искали Колино тело, чтобы похоронить, нашли только часть одежды и зарыли все это на русском кладбище острова. Кладбище тут старинное, лежат здесь поморы еще петровской поры, которые когда-то зимовали на Груманте, поэтому считайте, что у Коли – хорошая компания. Когда приедете на Шпицберген, то могилу Н. Вилниса найдете быстро – на ней стоит крест, который мы склепали из самолетного алюминия».

Сообщение о смерти Вилниса Вера не восприняла как трагедию – ей вообще казалось, что он жив и совсем не думал умирать, поэтому ни истерики не было, ни слез – просто она замкнулась на несколько дней и ни с кем не разговаривала, она словно бы вспоминала свое прошлое, перебирала его по листкам, перечитывала странички, одну за другой, лицо у нее было онемевшим, ничего не выражавшим – ни горя, ни скорби, ни озабоченности. Собственно, Вера – младшая из сестер Егоровых – была еще девчонкой, хотя возраст ее был совсем не девчоночьим, но дело ведь не в возрасте, а совсем в другом. Все мы это хорошо знаем…

Сына своего она назвала Василием – в честь покойного деда. Паренек родился на редкость спокойным – был, словом, таким же спокойным, как и вся порода Егоровых, очень осмысленно изучал лица своих двух тетушек Елены Васильевны и Полины Васильевны, лицо матери, что-то прикидывал про себя, напрягал небольшой свой (пока небольшой) умишко и думал, думал…

– Это хорошо, что он думает, – заметила Елена, она была из сестер самой опытной и в психологии разбиралась неплохо, – глазенки вон какие смышленые, видите? Это здорово.

Елена достала из «горки»-серванта несколько небольших, предназначенных для крепленого вина, бокалов. Следом из нижней части «горки», из шкафчика, извлекла большую черную бутылку с лаково поблескивающими боками и красной этикеткой.

– У нас что, наметилась какая-нибудь торжественная дата или ты получила повышение по службе? – спросила Вера.

– Ни то, ни другое и даже не третье.

– Тогда чего?

– Мне сегодня подарили хорошее крымское вино, марочное, – она приподняла бутылку, – хочу за вас, мои дорогие сестры, выпить.

– А ты, Лен, что, в стороне останешься? Уж лучше выпить за всех нас, за троих.

– И за меня тоже – я в стороне не останусь. А вообще-то… – Елена усмехнулась печально, глаза у нее потемнели… Водрузила бутылку в середину стола и проговорила негромко: – За нас, вдов.

Полина отрицательно покачала головой:

– Но ты-то, Лен, ты не вдова.

– Почему не вдова, – возразила Елена, – еще какая вдова. Только не настоящая вдова, а соломенная, – все остальное сходится, попадает один в один: у тебя мужика в доме нет, и у меня нет. Как видишь – доля общая… Чем мы отличаемся друг от друга?

Не сдержала вздоха Полина, подняла свой бокал, в который Елена налила вино, глянула на свет и снова вздохнула.

– Ладно, сестры, – вино было темным, почти черным, бокал пахнул старым виноградом, – за нас с вами! – Полина отпила немного, почмокала пухлыми губами: – Сладкое.

– Крымские вина тем и славятся, что они сладкие.

Тем временем в своей люльке завозился, заскулил маленький Василий, Вера отставила бокал и кинулась к нему. Зашептала счастливо и одновременно как-то сыро, озабоченно, словно бы внутри у нее скопились слезы, и она не давала им пролиться.

– Тихо, тихо, маленький, – едва она прикоснулась к сыну, как тот умолк – почувствовал мать и успокоился.

– Вот что значит настоящий мужик растет, – заметила Елена, – запах вина распознал даже сквозь сон.

Они просидели в тот вечер долго, все разговаривали – речи вели тихо, чтобы не потревожить сон маленького Василия.

Когда пришла Соломонида Григорьевна, усталая от общения со своими товарками – тетей Мотей Красных и Агеихой, – налили сладкого душистого вина и ей. Та потянулась к бутылке, взяла ее в руки, поднесла к глазам и медленно, почти по слогам, прочитала:

– «Бастардо». Что это значит?

– В переводе на русский – «Незаконнорожденный», – пояснила Елена.

– С какого языка?

– Наверное, с татарского. А может, с испанского – не знаю.

Солоша пригубила бокал, почмокала довольно:

– Вкусное вино, – перевела взгляд на Веру, поинтересовалась голосом, мгновенно ставшим сухим: – А ты чего не пьешь?

Вера не стала признаваться матери, что выпила уже два бокала, вместо этого озабоченно махнула рукой:

– Боюсь, что вино помешает ребенку, мало ли…

– Не бойся, – перебила ее Солоша, сказала, как отрезала. – Наоборот, спать будет лучше.

– Он и так неплохо спит. Спокойный.

– В деда, – улыбнулась Елена.

Солоша промолчала.

Вновь потянулись день за днем, – длинной, казалось бы, нескончаемой цепочкой, – нет вроде бы у этой череды ни конца ни края. Увы, – есть.

Менялись месяцы, следуя один за другим, менялась погода, иногда на Москву наваливалось вообще редкое бедствие – град: с неба падали такие комки льда, что на Трубной площади одна неровная, словно бы спекшаяся из нескольких кусков градина, убила собаку, которую хозяин не успел увести с улицы, на смену граду пришла жара, сделавшая асфальт податливым, как хлебный мякиш; зимой улицы заваливало, как в Сибири, снегом, и по обочинам, отделяя проезжую часть от тротуаров, вырастали насыпные сугробы.

Жизнь шла, была она разной, и цвет имела разный – всякое в ней случалось, выпадали и серые, и черные дни, – но многочисленное семейство Егоровых было ею довольно.

Запыхавшись, прикрыв рот платком, чтобы не нахвататься холодного воздуха, – по Москве ходил свирепый грипп, – Вера спустилась по эскалатору на перрон станции метро «Площадь Революции», встала у одной из бронзовых фигур, украшавших подземный зал. Вере казалось, что когда-нибудь эти выразительные фигуры оживут, вольются в поток пассажиров, надо только подождать, когда это произойдет.

Но фигуры все не оживали – видать, время не пришло.

Отвернув рукав пальто, она глянула на крохотные модные часики: опоздала или нет? Ей предстояло встретиться с приятельницей, с которой она сидела за одной партой в сретенской школе, – приятельница имела блат в ГУМе и могла достать детские трикотажные вещицы для Васьки. В магазинах трикотаж появлялся редко, добыть его можно было только по знакомству.

Часы показывали, что Вера пришла вовремя, минута в минуту, а вот приятельница запаздывала. Москва – город суетной, застрять можно где угодно, даже на дорожке перехода через улицу.

Вздохнула Вера и начала разглядывать скульптуры, плафоны освещения, каменной пол – видать, дорогой, тщательно постеленный…

Неожиданно в толпе она увидела человека, – знакомого человека, – и ее словно бы электричеством пробило, ударило так, что пространство перед нею закачалось, бронзовые фигуры накренились опасно – того гляди, лбами треснутся в исхоженные многими ногами плиты пола.

Утонченное, с белесыми бровями и ресницами лицо, косая скобочка шрама, оставшегося на рассеченной брови (шрам этот был получен при неудачной попытке прибить полку к кирпичной перегородке столовой, – Вера была тому свидетельницей), светлые, почти родниковые глаза, высокая гибкая фигура, уверенная походка…

Встретившись взглядом с Верой, человек этот дернулся невольно – его тоже, наверное, ударил ток, замедлил шаг и в следующий миг развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Николай! – не удержавшись, окрикнула его Вера.

Крик этот подогнал Вилниса, расталкивая людей локтями, он побежал от нее прочь. На бегу втянул голову в плечи по самые уши и не Николаем уже стал, а кем-то еще, человеком безнадежно старым, робким, избегающим общения с людьми.

– Коля! – Вера хотела кинуться за ним следом, желание было очень велико, но она сдержала себя – все было понятно. Все встало на свои места.

Ясно сделалось, почему тело Вилниса не нашли до сих пор (могила на кладбище с алюминиевым крестом была пустой), хотя Вера посылала письма на этот счет в разные конторы, в том числе и очень высокие, просила не бросать поиски, ответы приходили, скажем так, никакие, отписки, а потом Веру вызвали в министерство, которому подчиняются все северные шахты.

Там молодой человек в ладно скроенном костюме, специалист по технике безопасности, о чем свидетельствовала табличка, привинченная к двери его крохотного кабинета, усталым голосом объяснил, что найти тело Николаса Вилниса не то чтобы трудно, а может быть, даже невозможно.

– Это же Шпицберген, – молодой человек потер пальцами красные от напряжения глаза, – там много мест, где мы просто не имеем возможности кого-либо искать, вы понимаете? Норвежская территория, куда ни сунься – нарушение международного права, а то и территориальной неприкосновенности. Есть много причин, по которым Вилнис мог погибнуть… Ведь в тех краях пропадали великие люди, за ними стояли серьезные государства – Амудсен, например, – Нобиле… Русские тоже погибали – экспедиция Седова, Толля и других. Следы были найдены и только, а люди – нет. Кроме следов – ничего. И никого. Север умеет проглатывать людей бесследно.

– Да, – горестно согласилась с молодым человеком Вера и повесила голову: был у ее Васьки отец и не стало отца.

– Поэтому давайте договоримся так, – хозяин кабинета строго посмотрел на Веру, – вы нас больше не бомбите письмами, никуда не пишите, потому что все бумаги все равно пойдут сюда, – он выразительно похлопал ладонью по столу, – а мы потихоньку, без всякого нажима, будем продолжать поиски. Если что-то найдем, я тут же поставлю вас в известность. Договорились?

Единственное, что вынесла из разговора Вера: поиски тела добытчика оленьего мяса по фамилии Вилнис кому-то основательно надоели, хотя строгий молодой человек был с ней предельно вежлив, ситуацию объяснил доходчиво и откровенно, все остальное повисло в каком-то тумане и не видно было в нем ничего, даже расплывчатых очертаний.

Хорошо, что хоть хозяин кабинета не спросил у нее: «А вы, собственно, кем Вилнису доводитесь, а?» Отвечать на этот вопрос было бы очень унизительно.

Тело Николаса Вилниса не было найдено, и никаких следов, которые обязательно остаются после каждого человека в этом мире, тоже не было найдено, исчез Вилнис, растворился, будто вообще не существовал. Загадка какая-то.

Так вот загадка эта разрешилась на станции метро «Площадь Революции». Теперь понятно, почему тело Вилниса так и не обнаружили.

Вере захотелось заплакать. И вообще – выплакаться. Она забыла про подругу, которую ждала, про то, зачем сюда приехала, пространство перед ней потемнело, сделалось холодным, узким, бронзовые фигуры, украшавшие станцию, куда-то исчезли, и народа в длинном нарядном зале, кажется, поубавилось.

Она прижала к глазам, к уголкам, пальцы, не давая слезам пролиться, вздрогнула всем телом и неожиданно успокоилась, – ну, словно бы шла по долгой, очень неудобной дороге, полной крупных камней и ям, и обнаружила неожиданно, что дорога эта закончилась. Дальше пути не было.

Она вздохнула и, слепо ведя перед собою одной рукой, прошла в проем, отделявший центральный зал от рабочей платформы, на которую подкатывали поезда, села в один из вагонов – просто шагнула в открытую дверь и опустилась на длинное дерматиновое сиденье затертого рыжего цвета, двери закрылись, и поезд покинул станцию «Площадь Революции».

Вот так оказалась перевернутой еще одна страница жизни семейства Егоровых.

Тем временем началось расселение дома номер двенадцать в Печатниковом переулке – кто-то из высоких моссоветовских чинов приглядел этот дом для городских нужд, планировка его годилась для любой официальной конторы, начиная с Мосмусора или Росбутылки, кончая Управлением поставки кальсон в армию, не говоря уже о каких-нибудь судейских или общепитовских организациях, и очень скоро обитатели начали получать смотровые ордера.

Дом стал пустеть, в длинных гулких коридорах начали появляться озабоченные мужички в недорогих немарких костюмах, в основном серого цвета и, тряся картонными удостоверениями, назывались техниками-смотрителями и обследовали здание.

Совершали они это со знанием дела, хотя в повадках их, в движениях, в манере говорить (а точнее, в манере молчать) было сокрыто что-то блатное. Уж кого-кого, а воров и блатных и Солоша и Елена повидали на Сретенке немало. Если быть точнее – очень много.

Елена к поре переселения в совершенстве освоила профессию бухгалтера и работала теперь по новой специальности в милицейском конном полку. На кителе носила погоны с четырьмя звездочками – имела звание капитана.

Конечно, дом их был старый, в нем нужно было менять начинку – вода, например, текла только холодная, горячей не было совсем, для этого нужно было решить задачу непосильную – проложить несколько километров новых труб – имелись проблемы с газом, с электричеством, с сырой плесенью, неожиданно начавшей проявляться в углах комнат и потихоньку ядовитой сапой подниматься вверх.

У Елены была самая приличная зарплата из всех Егоровых, она и мать кормила, – та хоть и не вылезала из-за швейной машинки, но все равно и глаза уже имела не те, и пальцы – руки не чувствовали ни ткани, ни ниток, – и Иришку, помогала Вере, когда той было трудно… Несмотря на расходы, Елена скопила кое-какие деньги и на будущее, поэтому, когда уезжала со Сретенки, то с собой не взяла ничего, даже тарелок с ложками – в новую квартиру на Преображенке купила все новое…

Следом собственной жилплощадью обзавелась Полина. По своей буфетчицкой линии она здорово продвинулась, работала теперь в министерстве и во время обеда накрывала стол самому министру. Это была почетная обязанность.

Комнату, которую они с Коваленко занимали неподалеку от Московского университета, Полине удалось обменять на однокомнатную квартиру в Черемушках, куда она и переехала вместе с дочками…

Больше всех на старом обжитом месте в Печатниковом переулке оставалась Вера, все предложенные ей варианты она отклонила: то одно ей не нравилось, то другое, то третье… В конце концов Вера начала злиться:

– Да предложите же вы что-нибудь путное, ей-богу! Не предлагайте квартиру, где кухня совмещена с туалетом, чулан для швабр со спальней, а входная дверь с балконом.

Именно в пору квартирной неразберихи Вера научилась лихо материться.

Материлась она так заковыристо, так изобретательно, что даже большие мастера этого дела (например, сапожники) лишь потрясенно поджимали губы, либо вообще захлопывали рты: Вере они не то, чтобы в подмастерья – даже в ученики на годилась.

Трехэтажный мат для бывшей северянки был делом таким же привычным и приятным, как утренний кофе или мягкая булочка с горячим молоком в полдник для гурмана. Либо блюдечко с яблочным вареньем. Яблочное варенье Вера любила особенно и предпочитала его всем другим сладостям…

Дом к этой поре опустел уже почти совсем, потемнел, стал холодным, чужим – слишком быстро жилые помещения делаются нежилыми, чужими, если из них уходят люди, в стенах тогда обязательно поселяется враждебный дух… Их дом в этом смысле не был исключением.

Все тише и тише делалось в доме… В итоге наступил день, а точнее, вечер, когда в доме светилось уже только одно окно – это было окно комнаты, в которой жила Вера с сыном Василием.

Ночью, в темноте, Вера даже боялась выглянуть в черный, наполненный мраком коридор. Иногда ей казалось, что по коридору кто-то ходит, шаркает подошвами шлепанцев, хрипло дышит, кашляет.

А один раз она даже услышала тихое полувнятное бормотанье – так обычно ведут разговор с самими собою старые, уже вконец износившиеся люди, и Вера, неожиданно ощутив, как по коже у нее ползут невидимые гусиные пупырышки, подумала о дворянке, жившей когда-то в угловой комнате, отметила, что невидимая тень человека прошлепала именно в ту комнату.

Все, с этой квартиры надо съезжать. Иначе можно свихнуться. Чего-чего, а этого Вере не хотелось.

Немного поразмышляв, она махнула рукой и сказала себе: «Все, хватит сопротивляться! Так можно досопротивляться до такой степени, что нас с Васькой просто-напросто выселят из Москвы. А это ни мне, ни тем более Ваське не нужно, – совсем ни к чему».

Квартиру Вера получила далеко от центра – в Бабушкино. Был в ту пору такой район, – а может быть, даже город или поселение, примыкавшие к Москве, – где весной пели соловьи и цвела черемуха, а посреди тротуаров, в специально сделанных в асфальте выгородках для деревьев, росли каштаны. Самые настоящие каштаны со светящимися свечами, стоявшими вертикально на ветках и распространявшими царский аромат, с густыми кронами и резными листьями; осенью здешний народ лакомился жареными плодами. Или как еще можно назвать плоды каштанов? Фруктами, овощами? Орехами? Либо как-то по-иному?

В общем, жареные каштаны – это было вкусно. Вера попробовала, ей каштаны понравились, и она пригласила всех родственников к себе. Специально на каштаны.

Говорят, что индивидуальные, личные квартиры начали здорово разъединять людей; каждый человек, каждая семья под новой крышей стремилась создать свой мирок, свою «страну» и тщательно оберегала границы, посторонних допускала в новообразования эти очень неохотно…

В результате квартирное изобилие, – особенно хрущевской поры, – стало даже разбивать семьи, и многие говорливые тетушки начали тосковать по коммунальным квартирам, где на кухне можно было обсудить все новости без исключения, между прочим – а также поцапаться с соседкой и нырнуть в свою комнату с чувством достойно выполненного долга.

А на кухнях обсуждали действительно что угодно: от фултонской речи Черчилля, призвавшего студентов тыкать в нашу страну фигами (потом оказалось, что Черчилль призывал к этому не только студентов), и аморального поведения толстяка Тито, решившего стать независимым человеком, до ужасной новости, поразившей коммуналки, – в магазинах вместо обычной соленой селедки начали продавать ржавую, никуда не годную салаку, а также новостей местного значения: в соседнем подъезде юная мамаша, родившая сына в школьном возрасте (эта вертихвостка училась всего в девятом классе), совсем перестала ухаживать за своим отпрыском – тот все время ползает по двору в обгаженных штанах и портит воздух…

Прекрасное же было время!

Хрущевский принцип «Одна квартира – на одну семью» (нигде, правда, не высказанный, в газетах не пропечатанный, но он действовал, этот партийный принцип, его придерживались и исполняли) неожиданно погубил коллективизм, прочно державший Москву в дружеских объятьях, – коллективизм угас и очень скоро сошел на нет. Люди, поселившиеся отдельно от соседей, замыкались теперь в своих квартирах-крепостях и им теперь совершенно не было никакого дела до того, что там заявил Черчилль, обрушивший где-то в Фултоне на притихших студентов кучу страшилок про Советский Союз. И вообще каких пакостей ждать теперь от этого толстяка, протухшего до костей, пропитанного сигарным дымом и уж тем более не было никакого дела до какой-нибудь распутной девчонки-девятиклассницы, родившей от секретаря комсомольской организации крикливого ребенка, любителя ходить по-большому в вязаные домашние штанцы. Советский народ, передовой частью которого были конечно же москвичи, стал интересоваться совсем иными вещами.

Наступил некий грустный момент, когда разобщенное семейство Егоровых почувствовало, что дальше порознь жить нельзя, надо воссоединяться, сбегаться вновь, иначе все они, все семейство, превратятся в угрюмых нелюдей, замороченных только самими собою.

Так считали и Елена Васильевна, и бабушка Солоша, и Полина с Верой, и даже смешливая, с аппетитными ямочками и весенними конопушинами на лице Иришка, которая уже окончила институт и сделалась серьезным человеком, – начала снимать кино.

Киношные люди, особенно режиссеры, когда видели ее, то отмечали дружно: Ирина Егорова похожа на великую итальянскую актрису Джульетту Мазину.

Из разрозненных квартир надо было обязательно съезжаться в одну, хотя бы на лето. Выход, похоже, существовал один: купить домик где-нибудь в Подмосковье – пусть даже неказистый, пусть в месте, скажем так, не престижном, пусть земли около него будет с гулькин нос – пять квадратных метров, но главное, чтобы это был свой домик, с егоровским духом и обстановкой, чтобы всем сестрам он стал родным.

Отдельные дома в Подмосковье стоили дорого, сестры прикинули свои возможности и поняли – не потянут, поэтому через некоторое время начали искать такой домик в Калужской области – соседней с Московской… Там и дом можно было найти получше, и цена его была не столь оглушающей.

Вскоре сестры такой дом приглядели, понравился он им всем, хотя и находился в глухом месте, недорогой и очень приличный, побросали свои пожитки в старые фибровые чемоданы, посуду закатали в узлы и отправились «на деревню к дедушке»…

Чем только они там не занимались! И грибы собирали, сушили их на зиму и отправляли в Москву, и варенье закатывали по паре сотен банок каждый год, и картошку выращивали, не говоря уже о прочей огородной мелочи – укропе, редиске, брюкве, салате, и огурцы солили по своему собственному рецепту, который держали в секрете, огурцы сохранялись в аппетитном виде до будущего лета и хрустели на зубах, как молодые яблоки, и младших Егоровых воспитывали. Командовала парадом этим, конечно, Соломонида Григорьевна, и очень неплохо командовала.

Так вместе прожили они до самой смерти, поскольку ни одна из сестер больше не вышла замуж.

Часто вспоминали прошлое и иногда вечером за бутылкой какого-нибудь вкусного вина, купленного в райцентре, отмечали памятные для всех Егоровых даты. И тогда бывало всякое – и слезы, и смех, и песни из прошлого, и рассказы о прожитой жизни… Как обычно, Вера – моторная, буйная, – не сдерживалась, начинала материться. По любому поводу. Матерные словечки выскакивали из нее, как стройные песенные строчки, – и горькие рождались, и сладкие, – всякие, словом.

Услышав мат, первой начинала хмуриться старшая из сестер, Елена, сводила вместе брови:

– Ве-ера!

Вера мигом обрезала свой «спектакль» и вскидывала над собой руки, будто фриц, сдающийся Красной армии в сражении под Москвой:

– Все-все! Молчу, молчу, молчу!

За все годы совместной жизни в этом калужском домике сестры ни разу не поссорились – не было такого! Жили душа в душу и, появляясь зимой в Москве, иногда сходились вместе, светлели лицами, вспоминая быт той летней, ушедшей в бывшесть поры:

– Ах, как хорошо было!

А ведь верно: несмотря ни на что, было хорошо. И не только в Калужской губернии…

* * *

Старшая Егорова – Соломонида Григорьевна – дожила до 1975 года, воспитала не только внуков, но и правнуков.

До конца жизни она оставалась верна себе – не признавала ни стиральной машины, ни электрического утюга, ни иных удобных в быту вещей, стирала, кипятила и крахмалила белье вручную, гладила только чугунным утюгом, похожим на старый паровоз, украшенный клеймом едва ли не столетней давности, а может быть, и более ранней поры – завода времен царя Алексея Тишайшего.

Результат же у нее получался лучше, чем у тех, кто перешел на электрические и электронные рельсы: бабушка Соломонида, к старости сделавшаяся совсем маленькой, какой-то усохшей, душой чувствовала всякую ткань, ее фактуру, переплетения, но особенно – ткань бельевую. Она была мастером, мастерицей своего дела, из того профессионального цеха, который называли «белошвейным»…

На Сретенке ее помнят до сих пор.

Ныне в доме номер двенадцать в Печатниковом переулке, после всех переделок и реконструкций, располагается один из департаментов правительства Москвы.

Жизнь у департамента тихая, посетителей там бывает немного и вряд ли интеллигентные сотрудники этого высокого учреждения знают что-либо о событиях, «имевших место быть» некогда в стенах здешних… А ведь они были, они оставили свой след в истории Сретенки, и совсем неважно, что все это происходило пятьдесят, шестьдесят, семьдесят и более лет назад, – совсем неважно…

Главное, что все это было.

Москва – Внуково

2016 г.

Утром пришел садовник

Светлой памяти моего друга-фронтовика Евгения Григорьевича Шермана (Ананьева)

На войне случались всякие приключения. После войны, кстати, случались тоже.

Но приключение приключению – рознь.

Они прибыли в Москву вместе, в одном поезде, в одном вагоне – немецком, взятом, как трофей, у гитлеровской Германии и переставленном на русские колеса, поскольку в Европе рельсовый путь – более узкий, чем в России и на европейских колесах к нам никак не вкатиться, не встать на наши пути.

Хотя до границы они добирались врозь – майор Савченко из маленького, с нарядно-фарфоровыми домиками городка на севере Германии, а майор Мосолков – из Австрии, где его полк стоял на самом берегу Дуная. Ловили рыбу, проводили занятия по тактике и изучению армейских уставов и просто загорали. Грелись на солнышке солдаты, уставшие от походов, с огромным удовольствием.

В поезде оказалось, что едут они в одно и то же военное управление, о котором они не имели права рассказывать, хотя ничего секретного вроде не было. И едут они по одному и тому же делу – отчитаться за сделанное и получить назначение, поскольку оба оставались служить в армии, имели специальное образование и снимать с себя погоны, менять военный китель со строгим стоячим воротником на гражданский пиджак, не приспособленный для того, чтобы его подпоясывать ремнем, а через плечо перекидывать портупею, ни Савченко, ни Мосолков не считали нужным.

Оба были молоды – на двоих пятьдесят четыре года, оба имели ордена за фронт, оба весело смотрели на мир, оба хотели жить. А многим из тех, кто раньше был рядом с ними и тоже хотел жить, выпала судьба совсем иная, могилы их остались вдоль всех дорог, пройденных воинскими частями Мосолкова и Савченко.

Столкнулись два майора на одной железнодорожной станции, левая половина которой была будто бы обрублена топором – ровно, с одного удара, и валялась тут же в виде безобразной красной кучи битого кирпича, стекол, ломаного дерева и гнутых железных прутьев. Правая часть здания торжественно сияла зачищенными окнами, побеленными рамами и подправленной крышей; наверху к карнизу был прибит красный транспарант, а сбоку прикреплена деревянная будочка с крохотным, как в уборной оконцем и надписью, сделанной от руки: «Кипяток».

Мосолков запоздало вымахнул из вагона, перенесся сразу через все ступеньки на землю, внизу чуть задержался – ровно настолько, чтобы спросить у проводницы:

– Сколько будем стоять, сестричка?

Сестричка, которой было уже за пятьдесят, с мятыми железнодорожными погончиками, без знаков отличия, голос имела звонкий, будто жила в соловьиной роще:

– Пятнадцать минут!

– Все ясно. Без меня не уезжайте! – Мосолков крутнулся на одной ноге, ловя взглядом будку с кипятком – где же она может быть? С первого раза не нашел и снова предупредил проводницу: – Без меня не уезжайте! Если что – рвите стоп-кран!

– Ить, веселый какой, – пропела проводница. – За сорванный стоп-кран придется отвечать по всей строгости закона, вплоть до этого самого, – она скрестила пальцы, изобразив решетку. – Кто за меня отвечать будет?

– Я, сестричка, я! – Мосолков еще раз прокрутился на каблуке и наконец-то увидел простенькую будочку, совсем нелепую, несуразную рядом с гигантской половиной вокзала и побежал к ней.

Насчет того, чтобы проводница рванула стоп-кран, Мосолков не шутил – уже столько было случаев, когда объявляли стоянку на пятнадцать минут, а поезд стоял пять и на перроне чужой станции оставались люди. Кто мог догнать состав, тот догонял, но большинство не могло: народ-то помечен войной, у кого нога осколком проткнутая, у кого плечо прошито шрапнелью, у кого пуля осталась невытащенная в теле – у Родины были свои ордена, у войны свои, но одно они имели общее: и те и другие ордена были отлиты из металла.

Очередь у будки с горячей водой была небольшой, но у крана застрял какой-то военный в нарядном кителе с новенькими золотыми погонами, в которые он, чтобы не мялись, не гнулись, а всегда были праздничными, без поперечных морщин, вставил по твердой фибровой пластинке. Он наполнил вначале термос, потом какой-то трофейный графин с завинчивающейся пробкой, теперь подставил под струю чайник.

«Запас на половину вагона делает, – отметил Мосолов, – девиц каких-нибудь будет заморским чаем поить. Если, конечно, таковой у него имеется», – он улыбнулся довольно, поскольку у него самого такой чай был – вез с собой целых две пачки отличной английской заварки, полученной в подарок перед поездкой в Москву. Строго свел брови в одну шелковистую линию:

– Товарищ военный, продвижение дивизии к намеченной цели задерживается из-за того, что ваше подразделение застряло. Поспешите! Ваше время на исходе.

Военный отозвался не разгибаясь:

– А кто определил это время?

– Считайте, сам Верховный, – не задумываясь, ответил Мосолков.

– Не слишком ли рискованно подниматься на такую вершину? – военный аккуратно набрал воды в чайник, – налил под самую завязку, с верхом, неспешно прикрыл крышкой, которая, чтобы не терялась, была привязана веревкой к дужке, выпрямился.

Звание у него было такое же, как и у Мосолкова – майор: два просвета, одна звездочка. Мосолков скользнул по орденской планке майора – воевал товарищ неплохо. А теперь будет неплохо гонять чаи. Хотел что-то сказать, дать рецепт, как кипяток переделывать в ананасовый ликер, который Мосолков и сам-то пробовал только один раз в жизни, и то его угощали союзники, приехавшие как-то к ним в часть, либо как из охлажденного кипятка сварить пиво, но майор быстро ушел, даже не глянув в сторону Мосолкова.

Мосолков подумал, что майор обиделся – слишком уж примитивно он пытался его прогнать. У каждого человека планка шуток своя – у одного очень тонкая, сбивается сразу, человек ощущает, как его слово воздействует на других, у другого – грубая, сбить можно только кирпичом, и шутки человек отпускает тяжелые, они тоже сродни кирпичам.

Так и Мосолков: бросил в майора кирпич, и устыдился этого шага – то, что проходит с одними, с другими не проходит никак. Озадаченно потер рукою шею: надо бы как-то повиниться перед майором, исправить ошибку. С другой стороны – не бросаться же за ним вслед, не стелиться же скатертью. Повернулся, чтобы засечь, к какому вагону пошел майор.

Майор ловко перепрыгнул через шпалы, сложенные у полотна двойным рядом, пошел вдоль поезда. Движения у него были аккуратные, точные, шаг ровный: из своего переполненного чайника он не пролил ни капли.

Забрался майор в тот же вагон, в котором ехал и Мосолков, в следующий миг вагон накрыло облаком пара – по ту сторону поезда сновал маневренный паровозик, таскал чего-то, лязгал буферами, пищал, пускал пар – пару от него было, как от огромной мощной машины, видать, что-то было проедено в паровозике, в котле прогорела дырка, полетели вентили, отвалилась нужная гайка, раз одним только дыханием он мог накрыть целый состав: пару много, а толку мало.

– Поторопись, граждане пассажиры, – привычно подогнал Мосолков очередь, будто всю жизнь занимался этим, – поезд отходит. Пошустрее наливай кипяточек! Отходим, отходим!

Собственно, Мосолков и впрямь боялся, что поезд отойдет – не проводница же выделила на стоянку пятнадцать минут, кто-то другой, а тот может и передумать. С другой стороны, Мосолков оставил в вагоне полевую сумку с документами, – сумку в следующий раз надо будет брать с собою – мало ли чего! Береженого Бог бережет.

В вагоне Мосолков быстро нашел место, где сидел майор – в предпоследнем купе, если можно было так назвать жилой отсек общего вагона, – в углу у окна; майор успел развернуть книжку и углубиться в нее. Рядом с ним расположилась бабуля с бородавчатым подбородком и лихими усами, для которых бедовой старушке надо бы завести специальный гребешок, но она их расчесывала пальцами – раскарябывала, поправляла, облизывала языком.

На нос бабуля натянула очки с толстыми стеклами, отчего живые карие глаза ее так увеличились, что занимали чуть ли не четверть лица. На коленях бабуля держала объемный узел – так, похоже, и ехала, не выпуская его из рук. А сосед с золотыми парадными погонами бегал для нее за кипятком, приносил в графине с завинчивающейся крышкой.

Справа от нее, у окна, сидел, значит, майор, а место слева было забито узлами, судя по завязкам – бабулькиными. «Бога-атая бабка, – улыбнулся Мосолков, – если тряхнуть, звона много будет». На скамейке напротив сидели трое фезеушников в гимнастерках с железными пуговицами, с невзрачными незапоминающимися лицами, будь одеты они в другое – и выглядели бы по-другому, серая унылая форма обезличивала их.

Чайник с кипятком, который принес им сосед-майор, – сами они не выходили из вагона, боялись отстать от поезда, – стоял на полу, на клочке газеты. Фезеушники ожесточенно скребли себе пальцами затылки – соображали, где бы достать пару сухарей, чтобы попить чаю. Скользнув взглядом по фезеушникам, Мосолков тихо позвал:

– Товарищ майор!

Майор, углубившийся в книгу, даже не шевельнулся, голос Мосолкова вообще не дошел до него; узкое бледноватое лицо было усталым – читая книгу, этот военный словно бы жил какой-то своей, особой, параллельной жизнью, никак не смыкающейся с жизнью усатой очкарихи-бабки и серых фезеушников, и вполне возможно, что вырви его сейчас Мосолков из той, параллельной жизни, то поплатится за это. Нет, не резкой отповедью, а досадой, внутренним недоумением, осознанием собственной неловкости, которую ему придется заглаживать. Мосолков уже было отступил назад, в коридор вагона, но в последний момент сдержал себя: все-таки не привык откатываться на тыловые позиции.

– Товарищ майор! – снова позвал он, уже громче.

Майор на этот раз услышал, положил книгу себе на колени. Лицо его было беспристрастным, как у разведчика, идущего на задание, но и беспристрастность никогда не бывает одинаковой, она всегда разная, – беспристрастность этого майора была мягкой. А вообще лицо его было добрым. Увидев Мосолкова, майор приподнялся с лавки, произнес не по-военному:

– Добрый день!

– Товарищ майор, давайте сделаем так, чтобы день этот действительно был добрым, – проговорил Мосолков напористо, очень напористо произнес, как в атаке на хорошо укрепленную высоту.

Майор шагнул к двери, к Мосолкову, протянул руку:

– Савченко Юрий Николаевич.

– О! Тезка! – воскликнул Мосолков, – только по отчеству я не Николаевич, а Ионович. Чеховское отчество. И фамилия у меня, можно сказать, коровья либо лошадиная, так же, как у Чехова – Мосолков. От слова «мосол». – Он перетащил майора через невидимый порожек купе, отмеченный плоской железной рейкой. – Через порог нельзя здороваться, товарищ майор.

– Чего так?

– Плохая примета.

– Я раньше не верил в приметы, а сейчас верю. После первого ранения стал верить.

– Примета навела?

– Было дело.

– У меня тоже. Дважды был ранен и дважды заранее знал, что буду ранен. Я, знаете, чувствую себя виноватым перед вами, – Мосолков прижал к кителю руку. – Там, у раздачи кипятка…

– Полноте, полноте!

– Предлагаю вам объединить наши продуктово-питьевые возможности. Вы едете в Москву? – в ответ на утвердительный кивок, Мосолков красноречиво свел вместе ладони: сам Бог, мол, велел.

– Сейчас, только вклад свой возьму, – подумав, согласился Савченко.

– Не надо, не надо, – воспротивился Мосолков, – все есть!

Через пятнадцать минут они уже сидели в отсеке Мосолкова, разложив на маленьком откидном столике, на котором никогда не хватало места, дорожную снедь, вспоминали города и края фронтовые, искали точки пересечения, но их, похоже, все-таки не было – много раз оказывались на параллельных курсах, а пересекаться не пересекались. Мосолков выложил все, что приготовил ему в поездку ординарец: копченую курицу, буженину, твердую, почему-то попахивающую коньяком колбасу, вареные утиные яйца, достал мерзавчики – алюминиевые пятидесятиграммовые стаканчики, вложенные друг в дружку, бутылку, жирно запечатанную рыжим, явно «ненашенского» происхождения сургучом, щелкнул по ней ногтем:

– Осилим?

– Посмотрим, – уклончиво отозвался Савченко.

– Божьи слезы высочайшей крепости. Девяносто шесть градусов. Вы любите девяносто шесть?

– Очень неопределенное число, Юрий Ионович. В обе стороны смотрит.

– Какое же число вы любите? Сорок? Еще какое-то?

– Семь.

– Странно. Почему семь? А почему не три, не восемь, не четыреста?

– Семь – святое число, доказанное наукой.

– Наверняка ведь есть люди, которые смеются над этим, – Мосолков твердой рукой разлил спирт по мерзавчикам. – На фронте я так намостырился разливать, что могу делать это с закрытыми глазами. Завяжите мне глаза шарфом – стакан найду горлышком бутылки и выдам ровно столько, сколько другие наливают с открытыми глазами.

– Есть, конечно, люди, которые могут посмеяться и над этим. Но Ной сказал, что смеется тот, кто смеется последним.

– Причем здесь Ной? – Мосолков энергично потер руки, еще немного – и в ладонях у него забьется огненный воробышек. Но нет, не забился. – К черту Ноя!

Савченко в отличие от нетерпеливого Мосолкова характер имел иной, он мог ждать сколько угодно, брал если не мытьем, то катаньем; жеманиться он не стал, поднял мерзавчик, выпил, закусил и продолжил как ни в чем не бывало:

– Когда Ной строил ковчег в безгрешной равнине, вдали от воды, то над ним все потешались, тыкали пальцем – дурачок, мол. А Ной посмеивался в бороду, да строил и строил свою дурацкую коробку. А потом был всемирный потоп и вы, Юрий Ионович, знаете, что произошло с Ноем.

– Знаю. Ной смеялся последним.

– С Ноем было шесть живых душ, сам Ной – седьмой. Вот почему я люблю число семь.

– Вы верите в Бога?

– Нет. Бог сотворил мир за шесть дней, седьмой потратил на человека, сделав его своим духовным собеседником.

– Занятно, занятно. А говорите, в Бога не верите.

– Не верю. Но семь – число святое.

– А есть число для всех нас? Бытовое, кухонное?

– Есть. Четыре. Четыре – это число земное: четыре части света, четыре времени года, четыре типа характера, четыре группы крови и так далее, – Савченко вытащил из кармана крошечную записную книжку, в которую заносил многое из того, что видел, – всю войну прошел с несколькими такими записными книжками, быстро нарисовал на чистом листе цифру 4, рядом поставил 3. – Четыре, как мы договорились – число земное, а три… три – число мирское. Это число возведения. Недаром существует слово «строить». Откуда оно? Да от этой вот самой тройки! Возвести, построить, вознестись – все от этого числа.

– Забавно, забавно! – напористый, резкий в движениях Мосолков был словно бы подмят цифрами, выкладками и речью начитанного майора; то, что знал этот майор, Мосолков не знал, он вообще мог никогда не узнать ничего интересного про Ноя и его броненосец, если бы не Савченко, и восхищенно покачал головой.

Тут он неожиданно вспомнил про фезеушников с их закопченным чайником, наполненным кипятком и, предупредив Савченко: «Погоди, я сейчас», завернул в клок газеты несколько ломтей буженины, три утиных яйца, шматок сала и полковриги хлеба. Оттащил еду в отсек Савченко, выложил перед фезеушниками:

– Ребята, нечего сидеть на голодный желудок! Это вредно.

Осадил их рукой, когда они неожиданно вскочили с лавки и вернулся в свой отсек. Снова разлил спирт по мерзавчикам, глянул боком, чего там рисует Савченко в своем блокнотике, немо подивился тому, что человек, похоже, вообще не может обходиться без карандаша и бумаги. На войне от этих вещей отвыкают быстро. Значит, на гражданке майор будет ученым. Либо этим самым… Тем, кто умные книжки сочиняет. Савченко написал в блокноте «3 + 4 = 7», а в следующей строчке «3 X 4 = 12». Сказал:

– Тройка – число возведения, семь – святое, четыре – земное, три – мирское, двенадцать – жертвенное… У гроба двенадцать углов и гробовщики, сколачивая свой товар, не всегда знают, что делают, а точнее, вообще не знают, почему гроб должен иметь двенадцать углов, а не, скажем, восемь. Восьмиугольные гробы только потому не производят, что боятся греха и расплаты – а вдруг покойник поднимется и вцепится костлявыми руками в горло.

– Вот так-так! – не выдержав, выдохнул Мосолков. – Прямо как в Московском государственном университете. Давай выпьем!

Выпили. Закусили.

– Разве это неинтересно? – спросил Савченко.

– Очень интересно, – малость скривил душой Мосолков, которому не хотелось забивать голову цифирью, пусть даже и увлекательной, а с другой стороны, скажи он, что все это неинтересно – обидит Савченко. – Продолжай, продолжай! – проговорил он горячо, бросил взгляд в окно, где застеленная черным паровозным дымом, проносилась свежая, недавно нарядившаяся в зелень земля, отметил, что поезд идет ходко. Еще отметил, что землю скоро заплюют, изгадят паровозы и превратится она в обычный угольный хлам, облезет, почернеет и будет вызывать ощущение досады и даже горечи – от недолговечности всего, что должно жить, цвести и радовать глаз. Помахал рукой пейзажу, проносящемуся за вагоном. – Ну и чего я должен сказать в ответ? – спросил он.

– Ничего не надо, – Савченко в свою очередь также помахал ладонью, машинально повторив жест Мосолкова и приметливый Мосолков засек это, удивился: они ведь с Савченко слеплены из разного материала, их обжигали в разных печах, в головы им вложили разные мозги, но если покопаться, в них обоих можно найти много общего, одинакового, не только этот маскирующий жест. – Ничего, – повторил Савченко и вывел в своем блокнотике крупно «741».

– Что это? – спросил Мосолков.

– Слово «храм» в переводе на цифры, – сказал Савченко, – раньше у славян не было цифр, как, впрочем, и у арабов, цифры появились позже и пока они не появились, их обозначали буквами. Вот такими, например, – он нарисовал Х, подчеркнул дважды карандашиком, пояснил: – Буква Х означала цифру шестьсот, Р – сто, А – один, М – сорок, если все сложить, то получится семьсот сорок один, иначе говоря «храм».

– Не получится, не получится, – неожиданно возразил Мосолков, который уже вник в это дело, точнее, вник в последнее объяснение, сделав это быстро и цепко, как в разведке. – Если брать последовательно, то получится не «храм», а «хрма». Хрма – это не храм.

– А кто спорит? Вполне возможно, что церкви раньше так и звали – хрма. Но о слово «хрма» можно сломать язык и на всю жизнь остаться хромым.

– А что означает крест? – Мосолков умел задавать неожиданные вопросы, он мог бы изобразить и что-нибудь посложнее, связанное с сущностью бытия или вечностью духа, но не хотел, чтобы Савченко запнулся и развел беспомощно руки, ему доставляло удовольствие видеть, что Савченко не огрубел за войну, хотя кожа человека после двух атак на хорошо укрепленную высоту становится крокодиловой, он может плеваться железом, отдавать железные приказы, есть железо и сам быть железным, – таким, например, за войну стал Мосолков, обретя на всю жизнь твердость и такую волю, что ломать его можно было только с помощью динамита или гранаты, он сам как-то сказал одному заносчивому сослуживцу, капитану из штаба дивизии: «Ломануть меня может только динамит, подложенный во сне под голову, ты против меня – мягкая килька». Хорошо, что на войне не все закостенели.

– Крест – это обычный знак плюса.

– И больше ничего?

– А что еще надо? Крест предполагает рост до бесконечности. Вы можете назвать самое большое число, которое знаете? Назовите!

– А ведь действительно, – Мосолков напрягся – ему показалось, что он сейчас назовет это число, но не тут-то было, он не знал самого большого числа на свете, – наверное, его просто не существовало, – подивился тому, что никогда над этим не задумывался, широкое, по-монгольски скуластое лицо его сделалось озабоченным, еще более расширилось в скулах – Мосолков считал, что у него все не как у людей, все устроено совершенно по-иному. Подбородок у Мосолкова вытянулся, отвердел. – Нет такого числа! Выходит, крест – это… – он не договорил, повертел пальцами в воздухе, изображая что-то круглое, – это почти что земной шар? Так?

– Не совсем, – сказал Савченко, – крест – это знак плюса и еще, как мне кажется… – он замялся и вновь машинально покрутил пальцами в воздухе, – ну совсем, как Мосолков, подкинул в руке что-то невидимое, проговорил: – Еще – это символ добра.

– Ну-у-у! С чем я не согласен, с тем не согласен. А тевтонский крест меченосцев, а инквизиция с крестом в руке, а кресты на боках фрицевых танков?

– Я имею в виду славянский крест. Хотя возможно, возможно… Есть предмет для спора, есть.

– Да потом на войне мы разучились ценить добро, – убежденно проговорил Мосолков.

– Это смотря о ком речь? Зато как высоко ценилось самое малое проявление добра – кусок бинта, сухарь пополам, щепотка соли, запасная обойма к пистолету, немецкая сигаретка, родная отечественная самокрутка – все пополам, а? Война хотела выбить из людей чувство добра, да не везде ей это удалось, у одних она выбила, у других только укрепила. Как ни старалась война, а равновесие все равно сохранилось. В природе не бывает перекосов, несмотря на войны.

– Услышал бы нас какой-нибудь особист, – неожиданно усмехнулся Мосолков и, снова налив спирта в мерзавчики, потянулся за куском буженины, – в войну они попритихли немного… Ведь невелика была для них радость – лезть в окопы, где можно нарваться на пулю или насадиться на штык, вот они и старались отсидеться в кустах. А сейчас…

– Сейчас они уже проснулись, – неопределенно проговорил Савченко, – займутся своим привычным делом… Повторится то, что уже было. Их же ведь на фронте сидело вон сколько! И все хорошую зарплату получали… Теперь им подкинут новую работенку. Чует вот это самое… – Савченко коснулся пальцами своей груди, где у него, судя по всему, была душа, – очень даже чует. А насчет славистики, чисел, символов и прочего, Юрий Ионович, – голос Савченко сделался звонким и жестким, – в меня в институте столько вбили, что если б не война – быть мне уже кандидатом наук и как минимум – автором двух книг.

– Не боитесь, что я – особист?

– Вы не особист.

– Откуда знаете?

– А мне не надо знать, Юрий Ионович, я вижу. Для меня жест значит больше, чем речь, а характер говорит больше, чем документ с печатями.

– Знаете что, товарищ майор, – Мосолков придвинул к Савченко буженину, – давайте выпьем на брудершафт и будем на «ты».

– Я же не ресторанная дамочка, чтобы пить со мною на ты, Юрий Ионович…

Мосолков обиженно пошмыгал носом – как всякий горячий человек он быстро перегревался, а перегревшись, шел в лобовую атаку, напролом, либо обижался – реакция его была двоякой, все зависело от того, кто его зацепил. На Савченко он обиделся, по-боксерски подвигал челюстью, ловя маленькими, сажево-черными глазками деревья, проносящиеся за окном, посмотрел на часы:

– Уже давно не было остановок. Поезд идет, как курьерский – мимо всех столбов без задержки, – он снова посмотрел на часы и засмеялся, перебарывая в себе обиду и одновременно отзываясь на влажный маслянистый стук под колесами – состав проходил стрелку, а это означало, что впереди была станция.

– Не хотите брудершафта – пусть будет брудерштоф, – стараясь, чтобы голос его звучал как можно более равнодушным, произнес Мосолков.

– Давайте выпьем без всяких брудершафтов – просто выпьем и будем на «ты», – предложил Савченко. Он не умел притворяться, все воспринимал, как есть, без прикрас и дополнительных декораций, равно как понимал, что все зависит от человека, – иной может возводить перед собою целые крепостные стены и вести речь с собеседником только через бойницу.

За перестуком стрелок началось рельсовое расширение, рельсы поползли влево и вправо от вагона, набирая ширину, из маленькой речушки, почти ручейка на глазах рождалась река, – станция, у которой они собирались простоять не менее получаса, была крупной, на языке железнодорожников – узловой, потянулись красные кирпичные постройки, посеченные осколками – за такие станции бои были особенно тяжелыми, – длинный, заново отстроенный пакгауз, покрытый дранкой, будки дорожных мастеров.

– Чтобы больше не утомлять вас, Юрий Ионович, напоследок нарисую еще кое-что, – Савченко вывел в блокноте 364. – Это число дьявола, – сказал он, – все цифры смотрят в разные стороны. Никогда не употребляйте это число.

– Триста шестьдесят четыре – число дьявола, а триста шестьдесят пять – число дней в году… Триста шестьдесят четыре и триста шестьдесят пять слишком близко стоят, – Мосолков простуженно подвигал носом, потом выдернул из заднего кармана галифе большой синий платок с шелковыми метками-вензелями и высморкался. Савченко глянул на платок – это была столовая салфетка из какого-то чопорного немецкого имения, но не удивился и ничего не сказал. – Всего одна единичка – и число дьявола превращается в число дней в году. Две единички – и мы имеем с гуся триста шестьдесят шесть дней, високосный год. Годы – это же жизнь. Так каким образом совмещается число дьявола с жизнью, а?

– Год – это счет времени, это каждый раз – отщипленный клочок от шагреневой кожи. Общипают всю кожу – и время наше кончится. Более зловещего изобретения на земле, чем часы, нет, каждый раз цифры часов напоминают, что время беспощадно, счет идет, итог жизни – это смерть, и вряд ли что за ней, кроме тлена и могильных червей есть – только тлен, черви, да душная темнота. Что еще может быть? Кто возьмется ответить на этот вопрос? Вы, я, начальник этого поезда?

Нет, все-таки со странным и интересным майором свела дорога Мосолкова: вроде бы и из одного теста слеплены, и одну войну прошли, и погоны на плечах одинаковые, даже имена одни и те же, а поди ж ты – очень они разные, Мосолков и Савченко.

Мосолкова таким, каков он есть сегодня, сделала война, она мяла его и корежила, пластала на хирургическом столе и так и сяк, вырезала из него все лишнее, оставила только внутренности, работающие на войну и он до встречи с Савченко считал, что иначе и быть не может, тем более для человека, служившего в армии, а, оказывается, есть еще и Савченки, которых война и мяла, и пропускала сквозь ножи мясорубки, и взрезала от носа до пяток, а ничего поделать не смогла – человек сохранил себя в первозданном довоенном виде.

Разные все-таки они люди, Мосолков и Савченко, очень разные, но несмотря на все отличия, на разницу, они могут дружить.

В Москву приехали ранним дымным утром, когда солнце еще только одолевало притяжение крыш, крыши держали светило, плавились в его лучах, над асфальтом поднимался теплый розовый парок, дворники скребли метлами дворы и улицы, площадь перед вокзалом, косо освещенная, была пуста, она горбато уходила вверх, всасывалась в длинную гулкую улицу, в начале которой (или в конце, для этого надо было посмотреть, какие номера прикручены к стенкам домов, малые, с которых ведется отсчет или большие, где уже ни о каком начале и речи быть не может) стояли два здания – одно серое, угрюмое, сложенное из камня, схожего с базальтом, другое светлое, совершенно безликое, лишенное возраста и примет, – такие дома есть в каждом городе, и иногда их бывает так много, собранных вместе, что они способны вогнать человека в нехорошую оторопь.

Такси на площади не было. Стояло несколько «эмок», две из которых даже не были перекрашены в гражданский цвет – по тусклому защитному тону маскировки были выведены абстрактные охристые облака с зеленым подбоем и беловато-желтой опушкой, только фары были лаково-блесткими, черными, наивно посверкивали зеркальными зрачками.

– Ну что, до гостиницы пешком поскачем или собаку наймем? Мосолков подкинул в руке фибровый чемодан, в котором прозвякало что-то металлическое – вероятно, помазок с бритвой.

– Зачем же пешком? – возразил Савченко, довольный тем, что видит Москву, ворота из двух разных зданий, асфальт с розовым паром, слышит скребки дворников. – Мы поедем на метро. А если пешком, то наши чемоданы, Юрий Ионович, изрядно намнут нам хребты. Зачем нам мозоли на хребтах?

– Ах, какая роскошь! – Мосолков потыкал рукой в светлое здание, составляющее одну половинку гостеприимных уличных ворот. – Москва! Я бы за нее половину Европы, – нет, всю Европу отдал бы!

Савченко деликатно промолчал, глянул на часы.

– Через пять минут откроется метро. Такого метро, как в Москве, ни в одной Европе не сыщешь.

Они решили жить вместе, не ходить за воинским направлением в комендатуру, поселиться самостоятельно. Мосолков знал названия трех гостиниц – «Москва», «Метрополь», и «Националь» и предложил рвануть туда, но рассудительный Савченко остудил его:

– А кто нас там ждет?

– Как кто? – несколько опешил Мосолков. – Разве нужно, чтобы нас специально ждали? Ведь победителей не ждут, не судят, им не отказывают.

– Таких победителей, как мы, у Москвы сотни тысяч. И у всех претензии, а Москва претензий не любит и автомобили гвардейцам к подъезду не подает. Так же, как и гостиницы с номерами «люкс» и кофеем в постель не бронирует, Юрий Ионович! Пошли лучше в метро, там разберемся.

– Слушай, мы же на «ты», да? Так давай и без отчеств будем, а! Выкать каждый раз противно, а с отчеством еще более противно. Чем проще – тем лучше. Договорились?

Савченко предложил выбрать гостиницу попроще – ну, например, рядом с Елисеевским магазином есть такая – старая, купеческая, с медленным шагом ступеней широкой лестницы, с зеркалами на стенах, расписными потолками и замысловатыми литыми перилами. Или на тихой улице, идущей параллельно Тверской, там тоже есть хорошие недорогие гостиницы. А в центральные, во-первых, не прорваться, во-вторых, они все время находятся под микроскопом, даже ночью, в-третьих, гостиницы эти генеральские, майорам не по чину, можно нарваться на начальство, можно ни за что ни про что получить щелчок по носу…

Мосолков поставил чемодан на асфальт и, обрадовавшись чему-то своему, ему одному только ведомому, ожесточенно потер руки – от ладоней чуть дым не пошел:

– Юра, заметано!

Гостиница, в которую они устроились, растолкав сонную миловидную администраторшу с растрепанной копной соломенных волос на голове, была второразрядной; администраторша выдала им ключ с тяжелой брикетиной, приделанной к кольцу, где неизвестный мастер острием сверхпрочной стамески выгравировал название гостиницы и номер комнаты.

– Юра, я бы наше благополучное заселение отметил, – сказал Мосолков, когда они очутились в номере, – можешь, конечно, возражать, но спать уже поздно, а к начальству идти рано. А? – Мосолков подошел к буфету, стоявшему в номере, – буфет был старый, с резной деревянной вставкой, судя по качеству – изъятый из какого-нибудь торгового дома, щелкнул пальцем по толстому, с радужными гранями стеклу, за которым виднелся жидкий ряд стопок, отдельно стояли два фужера. – До сих пор мы пили из алюминиевого хрусталя, теперь перейдем на настоящий.

Савченко оценивающе глянул на буфет, глаза его довольно потеплели, а вот хрусталь впечатления не произвел, скорее всего, потому, что был «стеклянным».

– Хрусталь – великий обман, – сказал он, – сотворен при свечах и живет только при свечах. Лучше уж стекло. Стекло честнее хрусталя.

– А как же насчет моего предложения? – спросил Мосолков, маленькие черные глаза его сомкнулись в щелочки, он никак не мог попасть с Савченко в ногу – то, что нравилось ему, не нравилось Савченко, а то, что не нравилось – наоборот, привлекало благожелательное внимание Савченко; майор восхищенно пощелкивал языком, взгляд его делался мечтательным, теплым и каким-то далеким, словно бы Савченко находился не здесь, а Бог знает где, за тридевятью землями, за сорока пятью туманами.

– Пить с утра – форма бытия, – сказал Савченко. – Одни пьют чай и заряжаются бодростью на день, другие употребляют рисовый отвар и вылечивают свои дырявые желудки, третьи – парное молоко, чтобы у них щеки всегда были румяные, четвертые – кофе… но это уже порода аристократов, у них свои запросы и свои капризы, а мы, Юра, не аристократы – и слава Богу! – Савченко впервые назвал Мосолкова по имени, тот одобряюще покивал ему, – пятые стараются похудеть и пьют дистиллированную воду, в результате полнеют еще больше, шестые стремятся пополнеть и тоже пьют дистиллированную воду, но веса никак не могут набрать, седьмые, самые свободные – пьют с утра… Надо делать то, что хочется делать. Что будем пить?

– Все то же.

– В войну в Москве бывать не доводилось?

– Нет.

– Может, выпьем крепкого чаю? Кто знает, а вдруг сегодня докладываться придется?

– Вряд ли. Чифир – тоже напиток, с копыт может сбить почище водки.

– Чифир? – Савченко, оказывается, даже не слышал такого слова.

– Да. Сибирь, чалдонское словечко. На маленькую кастрюльку – две пачки заварки. После стакана чифира можно двое суток на ногах держаться.

– А как сердце?

– У кого как. В основном, выдерживает. И два стакана выдерживает. Можно пить с мясом, так легче. Опытные чифирщики обязательно бросают в заварку кусок сырого мяса. Мясо, брошенное в чифир, через десять минут растворяется, как ледышка в кипятке – ни одного волоконца не остается. А чай… Вкус такого чая непередаваем. Как тебе понравилась девочка, которая сидела внизу? – неожиданно спросил Мосолков.

– Какая? – Савченко приподнял одно плечо. Жест получился школьным.

– Ну та… администраторша.

– Принцесса со сбитой набок прической?

– Ну да, растрепанная такая солома…

– Отнюдь. Солома – это что-то обыденное, проходящее, на голове у нее было что-то другое. Маленькая такая охапочка…

– Пусть будет охапочка.

– Ничего администраторша. А что?

– Ничего. У одних на фронте были пепеже – походно-полевые жены, у других же – в лучшем случае зубная щетка, да бархотка для наведения глянца на сапогах… Вот и весь женский пол. У тебя что было, Юр?

– У меня? – Савченко неожиданно рассмеялся. – Слушай. Не считай меня лошадиным копытом или мумией из египетского музея. Я такой же живой, такой же костяной, мясной, кровяной, как и все, и мне, как и всем, тоже чего-то хочется. Внимание на администраторшу обратить не грешно, но ухлестывать за ней не обязательно. Иначе возьмет верх другое «обязательно». Обязательно это станет известно, обязательно кто-нибудь накапает наверх.

– Говорят, в Москве есть платные девушки. Ты слышал о них?

– Откровенно говоря, нет.

– Проходной вариант. Вечером подцепил – и в гости к ней. Ночь переспал, утром положил деньги на тумбочку, поцеловал на прощание даму и – гуд бай!

– Мопассановские, выходит, девочки, – задумчиво протянул Савченко, помял пальцами несуществующие усы. – В этом что-то есть. Что-то есть…

– Что? – Лицо Мосолкова сделалось мечтательным, глаза стали совсем маленькими, обратились в этакие бурятские щелочки, и сам он начал походить на бурята. Откинул назад черные, рассыпавшиеся на два крыла волосы. – Есть только одно.

– В этом что-то есть даже в смысле познания. Новое всегда новое. Значит, и у нас существуют летучие мыши… Интересно, интересно. От кого хоть слышал-то?

– Знающие люди довели до сведения, – уклончиво ответил Мосолков.

– Надо сходить, надо сходить, – прежним задумчивым тоном произнес Савченко. Честно говоря, Мосолков не думал, что все сообщенное им будет ново для Савченко. А вообще Савченко бывает непонятен только до определенного предела, а за пределом – такой же, как и все – «костяной, мясной, кровяной», наполнен такими же желаниями, слабостями и болями, как и Мосолков, как и многие другие, кто ходит сейчас по улицам, не ведая о Савченко и Мосолкове.

– Вдруг тебе для книги пригодится? – вставил Мосолков. – А?

– И для книги может пригодиться, – согласился Савченко, – почему бы не пригодиться? Я много читал у Гиляровского о старой Москве, о шалманах и притонах, о девочках со Сретенки… Очень вкусно он все это описывал.

Мосолков деликатно промолчал – Гиляровского он не читал, где находится Сретенка – не знал, о шалманах тоже ничего не слышал. Но на всякий случай спросил:

– А где находится эта самая Сретенка?

– Думаю, недалеко отсюда. Та-ак, дай сообразить… Значит, вниз из гостиницы по проулку – Неглинная, налево по ней – Трубная площадь. Если прямо от Трубной к Театру Красной армии – Цветной бульвар, а направо… Направо по трамвайной линии вверх и будет Сретенка. По-моему, это так. Если только что-нибудь не сдвинулось в моей памяти и в сорок первом ничего не разбомбило. Все-таки здесь я был давно, еще до войны. Память – штука несовершенная. Собственно, а почему тебя интересует Сретенка?

– Ты же сам сказал про Гиляровского. Название очень интересное.

– Татарское.

– Значит, говоришь, Сретенка недалеко отсюда?

– Совсем недалеко.

– Надо сходить! – решительно произнес Мосолков.

– Мораль, мораль… Мораль сей басни такова… Ты женат?

– Откуда? Когда? Война же! А после войны из Австрии так и не выезжал.

– У меня – та же самая песня, а девчонка, которую я когда-то считал своей, увы, вышла замуж.

– За тыловика, конечно. Мы гнили в болотах, головы под косу подставляли, от танковых гусениц увертывались, а они на нас капитал зарабатывали. Вот гниды! – не выдержал Мосолков. – А у меня, Юр, даже девушки такой, как у тебя, не было.

– Значит, не успел разочароваться.

– Зато успел кое-что познать, – Мосолков, вспомнив о чем-то своем, помрачнел. – Впрочем, все это ерунда, все это осталось в прошлом.

– Досужие люди, как ты выразился, говорят, что женщина сильна своим прошлым, а мужчина – будущим, – Савченко всегда умел выбирать в разговоре такой тон, что даже пошлость у него не звучала пошлостью; если красок в голосе не доставало, он подкреплял слова жестами, взглядом, он, похоже, контролировал себя и видел себя со стороны, словно перед ним было зеркало. – Займемся настоящим.

«Занятный все-таки человек – майор Савченко, – вновь, в который уж раз, отметил Мосолков. – Не рядовой. Рядовых полным полно, хоть пруд пруди: посмотри налево, посмотри направо – всюду одни неприметные, с неразборчивыми лицами рядовые, а вот чтобы с изюмом, таких – малые единицы: раз, два… ну три… а четвертый палец уже и загнуть не на ком».

– Занятный ты человек, – вслух произнес он.

– В меру сил, – Савченко не выдержал, поклонился. – Стараюсь!

На миг Мосолков ощутил внутреннее неудобство, словно бы он предложил Савченко нечто такое, что не поддерживается власть имущими, печатью, начальством, генералами и полковниками из разных политуправлений – если они засекут двоих ходоков с майорскими погонами в обнимку с непутевыми девушками – ого-го какой спектакль устроят, разбирательство на всю Советскую армию прозвучит… Впрочем, сам Мосолков никаких разбирательств не боялся – хуже того, что было, уже не будет, а вот как Савченко…

«А Савченко все это интересно с литературной точки зрения, он принял предложение с достоинством, без суеты, без нарочитой брезгливости, что всегда отличает ханжу от неханжи, хотя при случае ханжа может дать такого шороха, что ангелы на небе позабудут про свои гимны и поприкрывают свои глаза ладошками… Ведь Савченко – тоже мужик, не из камня, не из глины с навозом сотворен, тоже намаялся на войне, тоже баб лицезрел только в виде зубных щеток, бархоток, да еще на перекрестках – всамделишных, в укороченных суконных шинельках, с регулировочными флажками в руках. Вот и все.

Впрочем, еще, пожалуй, после войны в Германии – разных там фрау или как они там называются? В конце концов, Савченко возьмет и чем черт не шутит, – напишет книгу о солдатских и командирских приключениях. В том числе и о наших в Москве».

Мосолков перекосил плечи, приподняв одно, опустив другое, глянул за окно, где теплом дышала земля, попискивали какие-то городские пичуги, еще не слопанные кошками, воздух был душист и сух. Хорошая все-таки пора стоит – конец лета.

– Худых болезней не боишься?

Засмеялся Савченко, ничего не ответил.

– У нас на фронте мыло «К» давали, – Мосолков хрипловато хохотнул, – медицинское.

– Это совсем по другой части…

– Ага. От пушного зверя. Употреблять три раза в день. По воскресеньям – двойную порцию. Люди с темным цветом лица вылечиванию не подлежали.

– Зато блондины от этого мыла рисковали заболеть коклюшем.

– Что коклюш! Вот если…

– А, все едино – что блондины, что брюнеты! Все люди из одного теста слеплены: мясо, кости, жилы, нервы, чуточку мозгов.

В разговоре Сретенку больше не упоминали, словно бы стеснялись чего-то, слушали городских пичуг, гудение нечастых машин и мяуканье кошек, слушали самих себя и друг друга, понимали, что оба они – прекрасные люди, и подчинялись минуте, в которой жили и которая была для них главной, – и прошлое и будущее почему-то перестали существовать, – ими неожиданно овладели иные силы, о существовании которых они подозревали, но не знали точно, есть они в них или нет.

В другие разы им было бы стыдно, они бы отворачивались друг от друга, мучительно краснели, словно школьники, а сейчас этого не было. И смешно, если бы было – все нежное, чувствительное, тревожное было выедено войной почти до остатка, хотя кое-что все-таки сохранилось; они не стыдились ни самих себя, ни женщин, которых им надлежало встретить, ни мыслей своих. Они были людьми и ничто людское им не было чуждо.

Утро прошло в хлопотах, оба сходили в военное управление – отметились все-таки, им велели ждать вызова, в полдень наскоро перекусили в коммерческой забегаловке, съев за немыслимые деньги по невкусной свиной сардельке с капустой, от которой почему-то пахло мазутом, – только этим ясный теплый полдень им и запомнился…

– Немцы готовят это дело много вкуснее, – сказал Савченко, откусывая у полусырой жирной сардельки край, – сала меньше кладут, коптят, изобретают чего-нибудь, чесноком натирают.

– Не говори о немцах, – попросил Мосолков.

– Что, вот тут сидят? – Савченко провел пальцем по горлу, улыбнулся тихо, интеллигентно. – Как говорят отечественные остряки, наполнен ими под завязку?

– Раньше я слышал, что немцы культивируют абсолютно все на свете, кроме юмора, и думал, что это имеет только один смысл: фрицы не умеют смеяться! – лицо Мосолкова потяжелело, сделалось неприятным, подбородок упрямо выдвинулся вперед, на нем образовалась волевая раздвоина, глаза вобрались, сверху их попробовали прикрыть брови, но не прикрыли, не справились с задачей – маленькие были, редкие… Мосолков мигом постарел, взял сразу лет двенадцать, наверное, единственное что – седина в голове не появилась.

– Не все они на одно лицо. Есть лица выдающиеся.

– В любом стаде есть умные коровы. Но все это, Юр, попахивает школой, партой, изрезанной перочинным ножиком и не самой лучшей в мире минутой, когда надо выкладывать учителю знания: Гейне, Гете… Пошли-ка лучше, куда собирались пойти…

Москва кажется большой, пока к ней не привыкнешь – вон как раздвинулись, расползлись кварталы, а когда привыкнешь, то ощущение городской беспредельности пропадет: границы у Москвы есть, и от края до края не так уж и далеко. Центр сбит прочно и плотно, все рядышком: Большой театр, Малый, Неглинка – замурованная в бетон, асфальт и металл река, Трубная площадь, которую остряки прозвали Трупной и, как выяснилось позже, не ошиблись, Сретенка, Чистые пруды… И все же Мосолков и Савченко долго ходили по улицам, пытаясь найти Сретенку – не привыкли еще к Москве. Когда наконец отыскали, Мосолков невольно пробормотал:

– Столько людей – и ни одного знакомого лица.

– Это уже философия, – не замедлил отозваться Савченко.

– Философия?

– Философия человека, одинокого среди толпы. Болезнь, типичная для больших городов.

Сретенка была многолюдна и шумна. Попахивало разогретым асфальтом, цветами, зеленью и почему-то – старыми закисшими огурцами. Мосолков принюхался – запах шел от большого магазина с настежь распахнутым подвалом. Чрево подвала было темным, сырым, в него ныряла целая мостовая – были проложены прочные толстые доски, по которым в подвал закатывали бочки с соленьями.

– Чуешь родной дух? – не удержавшись, воскликнул Мосолков.

– Давно забытый, плесенный… Дух, неведомый Европе – Европа не ест соленых огурцов, а нам этот запах мил не менее запаха королевских пионов. Это запах России, – Савченко близоруко сощурил глаза – он, похоже, находился не в своей тарелке. Собственно, не в своей тарелке находился и Мосолков, он втянул ноздрями кислый огуречный дух и потащил Савченко за рукав кителя:

– Пойдем отсюда!

– Чего так? Мы никуда не спешим.

– Ну не тут же нам… – Мосолков не сумел сходу подобрать нужное слово, ищуще покрутил пальцами в воздухе, давая Савченко понять, что он имеет в виду, – не будем же мы стоять у огуречных бочек. Ни мы, ни они…

– Кто знает, кто знает, – вяло проговорил Савченко.

– Да брось ты! – Мосолков дернул Савченко за рукав так, что тот чуть не треснул по шву. – Если уж стоят девчонки Гиляровского, то не у этого подвала, а у магазина, где продают губную помаду. Ты хоть знаешь, как они, – Мосолков вновь ищуще покрутил пальцами в воздухе, – как выглядят? Чего надевают, может, у них приметы какие… Чулки или броши?

Вместо ответа Савченко неопределенно пожал плечами. Золотые погоны остро блеснули на солнце.

– Понятно, – проговорил Мосолков, – но кто сказал, что пути Господни неисповедимы? Еще как исповедимы… Может быть, у кинотеатра водятся – видишь вывеску? – Мосолков потыкал рукой в сторону угрюмого здания, украшенного фанерными щитами.

– Вряд ли, – Савченко вытянул ткань своего рукава из крепких пальцев Мосолкова: он разглядел, что кинотеатр был плотно окружен ребятишками, собиравшимися брать крепость с боем; ребятишки и лихие бабенки, готовые осчастливить фронтовиков, были несовместимы.

– Тогда где?

– Ну, может быть, действительно у магазина с губной помадой.

Магазинчик, чья темная пыльная витрина была украшена лентами, платками и катушками ниток, остановил их движение по Сретенке. Витрину не мыли со времен разгрома немецко-фашистских орд под Москвой. Мосолков недовольно поморщился, прохмыкал что-то.

– Не придирайся, – сказал ему Савченко.

– А может, не мыли со времен гражданской войны – пылью пахнет так, что аж ноздри наружу выворачивает. Раньше, наверное, все было проще на этой самой Сретенке – имелись какие-нибудь специальные заведения…

– С красными фонарями, – добавил Савченко, – чтоб не перепутать с рабочей библиотекой или с благородной гимназией.

– Да хоть с фонарями синими, все равно. Полагаю, это было так: пришел, ткнул пальцем в кнопку звонка – тебе открыли дверь, напоили, накормили и уложили спать.

– Подозреваю, что ныне происходит то же самое. Ничего нового человеки не придумали.

– Но где же эти заведения? – тут Мосолков подтянулся, набрал в грудь воздуха и обрел генеральскую осанку, майорские погоны на его плечах вдруг сделались ненужными, лицо тоже подобралось, стало незнакомым. Глядел Мосолков через плечо Савченко.

Савченко не выдержал, оглянулся.

На пороге магазина стояла худенькая большеглазая девушка со слабыми румянами, наложенными на нежные щеки, рассеянно смотрела в сторону кинотеатра. Одета она была в трикотажную кофточку с тонкими темными полосками, проложенными по ткани, узкое каплевидное горло украшала эмалевая брошка с изображением розы. Савченко невольно подумал: она! Мосолков сработал, как в бою, он не стал терять время, позвал незнакомым сладким голосом, каким, конечно же, ни в одном бою не подавал команды:

– Девушка!

Но худенькая любительница трикотажных кофточек даже не оглянулась на Мосолкова, продолжала рассеянно смотреть в сторону кинотеатра.

– Де-евушка! – снова сладким чужим голосом позвал Мосолков.

Девушка неожиданно вздрогнула, на шее у нее вздулись грубые мужские жилы.

– Ми-ишка! – прокричала она резко, с натугой и птицей соскользнула со ступеньки магазина на асфальт. – Мишка! Перестань торчать у кинотеатра! Сколько раз говорила, чтоб по дому в это время помогал, а не шалопайничал? Сколько раз требовала, чтоб из школы прямиком являлся в дом, а? Н-ну, погоди!

Проследив за блекленькой трикотажной кофточкой, Мосолков разочарованно поджал губы:

– Героиня, да не та!

Героиня выдернула из толпы подростков вихлявого нечесаного паренька и поволокла его по асфальту в проулок, сопровождаемая гоготом осаждающих:

– Эй, тетка, тормози на поворотах, чтоб не раскатало!

– Не удави цыпленка!

– А чего давить-то? Поздно. Он уже и так для супа на детали разделан.

– Вот кашалоты! – не выдержал Мосолков.

– Почему-то когда человека называют кашалотом, он обижается, а когда китом – нет, – ни с того, ни с сего отметил Савченко. Надо полагать, его несколько встряхнула увиденная картинка, вот он и пустился в детские рассуждения. – Почему, а?

– Мне бы твои заботы. Мадонна с младенцем! – Мосолков бросил прощальный взгляд в проулок, где вот-вот должна была исчезнуть «мадонна с младенцем». – Ну хотя бы поглядела на нас!

– Прощальный взгляд, прощальный миг… Она нас просто не видела. Мы находились в разных измерениях.

– Юр-ра, сделай охотничью стойку, замри и нацелься! Видишь вон тех двоих у лотка с мороженым?

Около лоточницы остановились две девушки в длинных, до щиколоток темных юбках, в одинаковых сине-белых, по-матросски нарядных клееных тапочках, в легких платках.

– Очень одинаковые, – неуверенно проговорил Савченко, – словно бы по одному шаблону сшиты, – что-то его останавливало, сдерживало, а что именно, он не мог понять.

Зато Мосолков очень быстро разобрался в напарнике, понял, что это обычная душевная квелость, смятенность, не дающая Савченко раскрепоститься – слишком уж он стеснителен, внутренне зажат.

– Сестры-близнецы, потому и ходят в одинаковых костюмах, – проговорил Мосолков и беззвучно, как в разведпоиске, одолел пространство, отделявшее их с Савченко от лотка мороженицы, вкусно пахнувшего ванилью, корицей, свежими вафлями и сливками.

– Девушки, – сиропным голосом пропел Мосолков, подобрался, делаясь еще более осанистым, чем три минуты назад – ну чем не генерал с тремя звездами на погонах? – и мужественным, будто Герой Советского Союза, – а, девушки!

На него недоуменно глянула мороженица – плотная тетка с рыхлым лицом и быстрыми бесцветными глазами, слизнула кончиком языка пот с верхней губы, затем обернулась одна из девушек с костлявыми пергаментно-воскового цвета щеками, большим горбатым носом и седыми волосами, аккуратно расчесанными по обе стороны головы. Было девушке годов не менее семидесяти. Мосолков даже присел, увидев «девушку», ярко надраенные головки его хромовых сапог невольно потускнели.

– Чего? – устало спросила мороженица.

– А где это… где кинотеатр? – Мосолков едва нашелся, что спросить.

– Вона! – мороженица ткнула пальцем в сторону ярких фанерных щитов и вновь слизнула пот с верхней губы. – Где пацанва колготится, там и показывают кино.

Мосолков, спасаясь, ринулся туда. Савченко следом. Наконец Мосолков остановился, задышал тяжело.

– «Как обманчива внешность», – сказал еж, слезая со щетки, – пробормотал Мосолков разбито и испуганно.

– Мда-а, дорогой друг! Это хуже, чем в разведке с эсесовским взводом столкнуться, – Савченко хихикнул, он хорошо понимал Мосолкова. – Действительно обманчива внешность: сзади одно, спереди другое.

– Чу-уть не влипли, – одышливо проговорил Мосолков, – вот напасть-то! Так и погибнуть не за понюх можно.

– Надо действовать, как на фронте: вначале сделать разведку, а уж потом – легкую, без всякого шума атаку.

– Проста теория, да тяжела практика, – Мосолков не выдержал, выхватил из заднего кармана галифе салфетку с монограммой, вытер ею потный лоб, затем клеенчатую изнанку фуражки, потом в эту же салфетку трубно высморкался. Сонная лошадь, тянувшая прямо посередине улицы фуру на резиновых колесах, мигом проснулась и испуганно задрала голову, ощерив желтые, словно бы прокуренные зубы.

– Н-но, падла! – заорал на нее возчик, наряженный в старую милицейскую фуражку с пропотелой вдавлиной. – Вот падла! – резко потянул правую вожжу, сбивая лошаденку ближе к обочине, та быстро очухалась и послушно взяла вправо и вновь заснула на ходу: животина умела делать то, чего не умели люди и хотела дожить до старости.

– Тяжело в лечении – легко в гробу, – добавил Мосолков. Вздохнул. – Ну, что ж, коли ты велишь воевать, предварительно сделав разведку – будем делать предварительную разведку. – Он задержал в себе дыхание, словно бы хотел привести в порядок душу и успокоиться, бросил взгляд на шумную многолюдную Сретенку, произнес только ради того, чтобы хоть что-то произнести: – Хорошая улица! Один недостаток – мало зелени!

И верно ведь: потный, припахивающий смолой и карболкой асфальт не мог заменить травяного покрова, клумб с цветами и аккуратно подстриженных кустов – скупа городская природа, но и деревенская не лучше – слишком много в ней увечного. Савченко как подумал об увечьях земли, так и сглотнул слюну, сбившуюся во рту в тугой взболток, ощутил внутри боль – взболток пополз вниз боком, оцарапывая майору горло, пищевод, перекрыл ему дыхание и Савченко похлопал себя кулаком по груди. На уголках глаз у него выступили слезы.

– Ты чего? – спросил Мосолков, не глядя на Савченко.

– Воздухом поперхнулся. Пошли-ка мы лучше в гостиницу. Плохие из нас искатели приключений.

– Нет, давай еще немного поохотимся, а уж потом в отель.

– Никого мы не ухлопаем, дичи нет, Юрий Ионович, только сапоги собьем. Не дано нам, понимаешь? Не судьба нашему теляти волка зъисть.

Они провели на Сретенке еще полтора часа, заглядывали в проулки, в магазины, побывали в пивной, всматривались в темные, пахнущие кошками подъезды домов, но не нашли там воздушно-легких веселых девушек, которых искали.

– Неправ твой Гиляровский, – мрачно проконстатировал Мосолков, разворачиваясь и беря обратный курс, – ему втерли очки, а он втер очки нам.

– Не топчись, Юрий Ионович, на костях мертвого!

– А если мертвый – обманщик?

– Все равно нельзя говорить о мертвых плохо.

– Признайся, Юр, тебя можно испугать мертвецом после всего, что ты видел на войне?

– Нет.

– И меня нет.

Добравшись до гостиницы, до темного прохладного вестибюля, они сели отдышаться под старыми пальмами, спокойно умирающими в рассохшихся деревянных кадушках. Мосолков вытянул из галифе знакомую салфетку, промокнул ею лоб.

– Жара! Парит, как в бане. Ну и погода!

Савченко вздохнул с грустью: когда не о чем говорить, обязательно говорят о погоде.

Мосолков выругался, не обращая внимания на глазастую, вооруженную сильными, с толстыми увеличительными стеклами очки, старушку, сидевшую на месте дежурной администраторши. Старушка усердно трудилась, превращая большой ком пряжи в модный пушистый свитерок.

Это сейчас в гостиницах вестибюли охраняют крепкозадые мужички с цепкими руками, владеющие и приемами самбо, и простым кулачным боем – натренировались, когда находились на работе в местах не столь отдаленных, огороженных колючей проволокой, гоняя людей сквозь строй – такой мужик мухе не даст пролететь мимо, перекусит ее зубами на лету, не говоря уже о собаке или человеке, но за рублевку пропустит в отель кого угодно, даже пса с помойки, если тот сунет ему в карман мятую кредитку, а раньше эту службу справляли милые интеллигентные бабуси, которые могли и самовар вскипятить, и конфет-подушечек из кулька отсыпать, и совет добрый дать, и папироской угостить, хотя сами они не курят и никогда не курили, но для постояльцев загашник имеют непременно…

Сидела такая старушка и в их гостинице, пальмы охраняла.

Красивая администратора, которая принимала их утром, смену уже сдала, ее кресло, отставленное в сторону, было пусто, хотя такие кресла никогда не бывают пустыми, поскольку у окошка всегда толпится нетерпеливый командировочный народ – завистливый, горластый и часто хамоватый, слушающийся только администратора, поэтому администраторы всегда сидят на месте. Но сейчас в вестибюле никого не было, ни командированных, ни администраторши, только старушка.

Мосолков выругался снова, Савченко, глянув на старушку, засек ответный взгляд – недоуменный, хотя и спокойный, опять промолчал.

– Чего молчишь-то? – спросил Мосолков. Савченко не успел ему ответить, как Мосолков выложил все, что думал про Сретенку, про известных девушек, про двух дураков-майоров и про солнышко здешнее. Савченко невольно покраснел, прижал одну ладонь к недобро запылавшей щеке, вторую к груди, пытаясь окоротить сердце, забившееся вдруг стыдливо громко, больно, стараясь остановить и Мосолкова, но того остановить было уже нельзя.

Старушка отложила вязание, клубок со спицами бросила в пустое кожаное кресло, сощурила глаза, с неким непонятным интересом глядя на Мосолкова.

– Юрий Ионович, остановись! – Савченко ткнул его кулаком в бок: ему было стыдно перед старушкой – ну хоть за кадушки с пальмами прячься или под землю проваливайся.

У Мосолкова же словно бы отказали тормоза, он все вывернул наружу, все предъявил и обо всем рассказал – и о магазине с распахнутым подвальным зевом, обозначив его «постом номер один», и о дурашке в трикотажной кофточке, выуживающей из киноочереди сынка-недоросля, и о старухе с тяжелым взглядом и юной спиной, остановившейся с такой же древней товаркой подле мороженицы… В общем, Мосолков ничего не утаил.

Замолк он только тогда, когда старуха-привратница укоризненно покачала головой и произнесла мягко, но неожиданно звучно, с актерским придыханием – вполне возможно, что она когда-то была актрисой:

– Эх, молодые люди, молодые люди…

У Мосолкова перед глазами что-то прояснело, образовалось светлое пространство, внутри у него все содрогнулось от некого внутреннего неудобства: понял он, что старая женщина все слышала и невольно заерзал в кресле всем телом, сгорбился.

– Не надо, – сказала старушка Мосолкову. Лицо ее было чуть отдутловатым, мягким, добрым, – не надо стесняться этого. Дело житейское. И меня не надо стесняться. Вы, собственно, куда ходили, молодые люди?

– Э-э, – теряя дар речи, завел храбрый фронтовик Мосолков, – э-э-э…

– Я все понимаю, – покивала старушка доброжелательно, – но таких улиц в Москве нет. На какой улице вы были?

Мосолков собрался с силами и вывинтил свое крупное тело из кожаного обжима кресла.

– На Сретенке.

– Это уже конкретно, – сказала старушка. – Но кто же сейчас туда ходит? Фельдиперсовые чулки обитали там до революции. Сейчас их на Сретенке нет – переместились.

– Куда же? – кое-как справившись с собою, спросил Мосолков. Впрочем, он довольно быстро перестал стесняться старушки, Савченко так быстро не мог, внутри у него неожиданно все ссохлось, скаталось в комок, расправить, распутать эту, извините, лохматуру не было никаких сил. Савченко по-мальчишески алел щеками, словно бы получил по оплеухе по каждой щеке, ему было стыдно, у него возникло ощущение, что старушка бесцеремонно раздела их с Мосолковым до кальсон и выставила напоказ. Они были бесцеремонны, а эта добрая домашняя бабушенция с вязанием еще более бесцеремонной.

Выходит, уже тогда, во второй половине сорок пятого года рождалось нынешнее поколение швейцаров, которые и ящик водки в ночной час могли приволочь в номер, и голенькую девочку под ондатровой шубкой доставить, и пухлую пачку рублей, перетянутую резинкой, обменять на доллары, и паспорт заграничный, если надлежало немедленно смыться из страны, оформить за два дня… Впрочем, нет, люди без стыда и совести родились не тогда, не в сорок пятом, – родились гораздо раньше. Семя их сильно, племя это бессмертно.

– Странный вопрос: к-куда? – старушка хмыкнула и Савченко показалось, что сейчас она подбоченится, словно сватья из пьесы о прошлых временах. – На Сретенке вы сейчас их не найдете… Поищите у гостиницы «Москва». Знаете такую гостиницу?

– Слышали, – не замедлил ответить Мосолков.

– Это недалеко отсюда, десять минут ходьбы.

– И про это знаем.

– Ну и в час добрый, – благодушно молвила старушка, – желаю успеха, товарищи офицеры.

– Ну ведьма, ну всевидящая, – натужно просипел Мосолков, когда они очутились в номере и прямо в сапогах повалились на кровать. – Раздела нас до портянок.

– Сами виноваты, – произнес Савченко, – ты же и виноват.

– Ясно, я, – согласился Мосолков, – что-то наехало на меня – рот никак не мог захлопнуть. А старушка шустрая, с опытом – вместо того, чтобы ничего не слышать, сразу навострила локаторы, на нашу волну настроила. Глядь – свое вязание в сторонку и уже около нас, словно подполковник из штаба дивизии стоит. Н-ну, бабка!

– Она русская душа, она права. Помочь нам захотела.

– Хорошо, денег за совет не потребовала… Хотя все еще впереди. А насчет правоты – что да, то да: она права! Надо сходить к гостинице «Москва». Сходим?

Савченко ничего не ответил.

– Сходим? – повторил вопрос Мосолков: майор был настырен, привык доводить всякое дело до конца, а Савченко эта настырность колола, он отвел взгляд от Мосолкова, заинтересовался большим рыжим пятном, проступившим на обоях: похоже, это было местом массовой гибели клопов. – Сходим? Чего молчишь?

– Давай, – наконец согласился Савченко.

– А со старушкой интересно вышло, очень даже интересно и занятно, – Мосолков покрутил на подушке головой, – хоть и пришел он в себя, но, судя по всему, до сих пор не верил в то, что было сказано старушкой, как, наверное, не верил и в нее саму. – Пхи! Вот божий одуванчик, восковая кожа, репчатые пятки. Суп, небось, из бокалов пьет. Из хрустальных.

– Почему ты так думаешь?

– А по дворянской своей принадлежности. У аристократов ведь все так: вместо алюминия – золото, вместо глины – фарфор, вместо стекла – хрусталь, вместо тарелок – бокалы. – Мосолков качнулся на кровати и передразнил: – «Эх, молодые люди, молодые люди…» Творит добро, значит, старушенция?

– Не знаю.

– Я не верю в ее добро.

– Все равно ты последуешь ее совету.

– А ты?

– Может, и я.

– Может! Еще один малахольный выискался – майор из «молодых людей». Золотая молодежь, уши с розовыми мочками. И это в пору, когда все пьют и все воруют.

– Перестань!

– Надоело! – Мосолков первернулся набок и затих – он, похоже, и сам не распознал, не понял, отчего завелся. Неужели старая бабулька с домашним вязанием выбила его из колеи? – Какое, говоришь, число у тебя святое?

– Семь.

– Семь, семь… А земное?

– Четыре.

– В школе я всю жизнь был хорошистом, получал четверки. Выходит, по вещевой принадлежности я самый что ни есть земной человек. Ты, надеюсь, не семерки получал?

– Нет.

– Значит, говоришь, четыре части света, четыре времени года, четыре типа характера, четыре группы крови?

– Гляди, запомнил, – удивился Савченко.

– На войне я был четыре раза ранен, имею четыре ордена, в живых у меня осталось четыре родственника, у дома моего – четыре стены. Эх, Юра, Юра… Хотим мы быть лучше самих себя, лучше, чем есть на самом деле, да бодливой корове Бог рог не дал и не даст – существует суд выше нас, и мы ему подчиняемся со всеми нашими потрохами. Божий одуванчик права на все сто процентов – чего нам тратить слова?

– Неудобно как-то все получилось, – Савченко невольно вздохнул, – очень неудобно.

– Неудобно только с печки в брюки прыгать.

– Собственно, а чего мы на бедную старушку взъелись? Ведь она же хотела нам помочь. От всего сердца.

– От всего сердца, – Мосолков хмыкнул. – А взъелись за то, что не в свое дело сунулись.

– Да ты распространялся так, что только глухой мог не услышать.

– Ладно, ладно, и ты туда же, – проворчал Мосолков, – чужие разговоры все равно слушать невежливо, даже если они громкие, и тем более невежливо давать советы. Ну и третье – перед старухой неудобно. Ведь все-таки мы не пальцем деланные.

– Вот то-то и оно – неудобно. Но она жизнь свою уже прожила, а мы еще нет. Старость надо почитать.

– Правильные слова, – пробурчал Мосолков, – только слишком заношенные. Ладно, хрен с ней, со старухой, – чувствовалось, что он остыл окончательно: люди, быстро раскаляющиеся, также быстро остывают, – забудем о ней.

Вечером они отправились «по адресу» – к гостинице «Москва». Мимо старушенции с вязанием они никак не могли пройти незамеченными, даже если бы беззвучно проскользили по воздуху, – а попадаться ей на глаза никак не хотелось, – ведь она-то знает, куда направляются боевые офицеры, поэтому Мосолков предложил:

– Давай в окно выпрыгнем! Подумаешь, второй этаж! Он у нас даже не второй, а полуторный, земля близко.

– Не поломать бы ноги! Обидно будет.

– Не стеклянные, не расколемся, – Мосолков распахнул окно и глянул вниз.

– Окно придется оставить открытым. Ничего?

– Авось, не ограбят. Й-эх, и не такие преграды форсировали, – Мосолков сел на подоконник, свесил ноги.

Хорошо, стенка дома, стоявшего напротив, была глухой, старой, облупленной, ее, похоже, никогда не ремонтировали, а земля внизу не была заасфальтирована. Более того, она сохранила рисунок грядок: кто-то когда-то пытался сажать здесь редиску и огурцы.

– С Богом! – сказал Мосолков и ушел вниз.

Савченко спрыгнул следом.

– Так-то оно лучше, – произнес Мосолков на улице, одернул на себе китель, поправил фуражку, становясь самим собою – удачливым фартовым офицером, победителем и командиром, которому сам черт не брат, и скорым опадающим шагом устремился по улице вниз.

Нельзя сказать, чтобы Савченко чувствовал себя так же хорошо, как и Мосолков, он был этаким нерадивым учеником, внутри все жало, мешало – идти быстро и легко не позволяли тесные щегольские сапоги, китель давил в проймах, теснил грудь, поэтому и дышал Савченко не так, как дышал Мосолков, ватные накладки в плечах, на которых так ладно сидели погоны, тоже мешали, были чужими, рождали ощущение неуклюжести, собственной неполноценности, скованности – то самое, чего никогда не было с Савченко на фронте, сердце, которое вообще не должно было ощущаться, ощущалось, хотя Савченко был молодым, до возраста Христа еще тянуть да тянуть, и легкие ощущались, и в почках что-то кололо, и в печени щемило – словом, все было не так.

Савченко мешал самому себе, зажимался, должно было явиться некое диво, чтобы спасти его – Савченко даже чувствовал приближение этого дива, его легкие поспешные шаги, но ожидание оставалось ожиданием, диво не являлось и Савченко надо было самому бороться с собою.

Он покорно шел за Мосолковым и не мог идти – ему сжимало глотку, сжимало затылок, сжимало грудь, нечем было дышать.

– Ты чего? – наконец остановился Мосолков, вопросительно сузил и без того маленькие сажево-черные глаза. Глаза у него вообще превратились в закопченные булавочные головки, обмахренные редкими прямыми ресничками.

– Дыхания не хватает, – признался Савченко, – ранение.

– Чего раньше не сказал, – Мосолков ухватил себя пальцами за нос, помял его – движение было суматошным, смятенным, – а я, дурак, бегу, бегу… Извини!

Мосолков замедлил шаг, оценивающе глянул на напарника, спросил одними глазами: «Ну что, по-прежнему легкие сипят дыряво? Не хватает дыхания?»

«По-прежнему не хватает», – также одними глазами ответил Савченко, ощущая, что сердце одуряющее громко колотится в висках, в затылке, в груди, в ключицах, – оно везде, во всем теле и совладать с ним нельзя.

– Тогда давай пойдем еще тише, – предложил Мосолков. – Куда нам спешить? На тот свет? На тот свет мы всегда успеем.

– Ты на войне убивал людей? Сам, своими руками? – спросил Савченко.

– Убивал, – скороговоркой ответил Мосолков, – я же в пехоте был, на переднем крае. Там всегда чужие глаза видишь.

– Я тоже убивал, – признался Савченко, – и каждый раз потом каялся, хотя знал – убил врага. Странное все-таки существо – человек…

– Когда видишь глаза человека, которого надо убить – убивать в несколько раз труднее.

– Нет, действительно странное все-таки существо – человек, – повторил Савченко, – век живи – век удивляйся!

Он подумал о том, что человек привыкает ко всему на свете, к подлости и благородству, к боли и наслаждению, он все принимает одинаково, как одинаково привыкает к превращениям: с зайцами человек – заяц, с волками – волк, с рыбой – рыба, с тушканчиками – тушканчик, – и все один и тот же человек! Ведь что происходит с Савченко? Ему стыдно идти к гостинице «Москва», к «фельдиперсовым чулкам», а он идет, внутри у него все стиснуто, сжато настолько, что даже дыхания не хватает, а он дышит и пытается сопротивляться внутреннему стеснению. Словно бы знает, что это только начало пути, за которым, возможно, последует остановка, а затем движение продолжится. Майору Савченко предстояло принять то, с чем он даже знаком не был, и он не возражал против этого, вот ведь как, – шел следом за Мосолковым, хотя минуту назад хотел остановиться.

Савченко втянул в себя воздух, задержал его на миг в груди, потом резко выдохнул – ему хотелось выровнять работу легких и запастись терпением.

Вечер был затяжной, легкий, солнце, повисшее над крышами домов, совсем не думало заходить, свет его был не по-августовски розовым, воздух обрел приятную глубину, контуры предметов потеряли дневную жесткость, растеклись, сделались мягкими.

Остановились наши герои метрах в десяти от входа в гостиницу «Москва». Постояльцами «Москвы» были все больше военные – озабоченные полковники в начищенных сапогах, все как один, будто бюрократы-чиновники, с папками, ниже полковника в гостиницу никто не входил, как никто и не выходил и Савченко с Мосолковым еще раз убедились, что в «Москве» обитает все-таки высокий люд. На Савченко и Мосолкова этот люд совсем не обращал внимания. Иногда какой-нибудь задумчивый полковник вообще не отвечал на приветствие.

– Не влипнуть бы, – с некой опаской произнес Савченко.

– Не влипнем, – убежденно проговорил Мосолков, – конец рабочего дня, эта публика возвращается на постой. Мы им что? Мы для них никто. Товарищи полковники среди мебели своей переоденутся в спортивные костюмчики и станут простыми смертными: без погон полковник – не полковник. Вот если вырулит комендантский патруль – тогда ой. Но и опять можно будет отбиться: скажем, что нам тут назначил свидание командующий армией.

– А если проверят?

– Кто осмелится? Кашееды из городской комендатуры? Да никогда! Давай лучше за другим следить, – Мосолков потер сапогом о сапог, убирая слабенькие пылевые следы, привычно одернул китель. – Вон чулочек стоит, в крепдешиновом платье… Не она ли?

На углу стояла крепкоплечая, с прочными ногами, уверенная в себе девушка, очень похожая на тех, с кого лепят известные скульптуры «Спортсменка с веслом» и «Бегунья рвет финишную ленту». Такие скульптуры руководители разных мастей и рангов с удовольствием устанавливали до войны у входов в парки культуры и отдыха, а также около стадионов.

В руках спортсменка держала букетик ландышей и эта трогательная деталь красноречиво свидетельствовала – не она. Савченко отрицательно покачал головой.

– Теперь повернись в другую сторону, на сто восемьдесят градусов, – тихо проговорил Мосолков, – вон та, с чемоданчиком… Не она?

Очень симпатичная, с косами, украшенными белыми репсовыми бантами девушка изящно прислонилась спиной к мраморной облицовке здания; одну ногу она подобрала под себя и уперлась ею в стенку, глаза ее были ищущими, нежное тонкое лицо с незагорелой кожей – тоже ищущим. Рядом с девушкой стоял фанерный, довольно неказисто сработанный сельским умельцем и им же покрашенный в травянистый цвет чемоданчик с железной скобой, прибитой к деревянному верху. Ищущий взгляд девушки смутил Савченко.

– Не она? – спросил Мосолков.

– Не знаю.

– Если она, то не надо теряться, – сказал Мосолков, – могут перехватить, – он вновь решительно одернул на себе китель и украдкой бросил взгляд на свои сапоги.

– Погоди! – удержал его Савченко.

– Чего годить? – Мосолков расценил движение приятеля однозначно. – Волков бояться – в лес не ходить. Не дрейфь!

Девушка вдруг сорвалась с места и по-птичьи легко стелясь над асфальтом, устремилась к седому полковнику, на кителе которого золотилась звездочка Героя Советского Союза.

– Па-па! Папка!

Мосолков досадливо крякнул и, чтобы не быть наблюдателем радостной встречи, отвернулся в сторону.

– М-да!

Обхватив отца за талию, девушка невесомым беззвучным шагом проследовала мимо наших героев в гостиницу. Отец нес ее деревянный чемоданчик и радостно улыбался. Оба не замечали ничего – для них не существовали сейчас ни люди, ни город, ни машины, ни суета Охотного ряда, ни время, – ничего не существовало, кроме радостных мигов, сопровождающих всякую встречу родных людей.

– Папка, папка, как я рада тебя видеть, если, если бы ты знал, – то ли смеясь, то ли плача, повторяла девушка и крепко держалась за отца. Более счастливых людей, чем эти двое, на свете сейчас не было. – Папка, давай больше никогда не расставаться, а? – попросила девушка. – Я больше не хочу уезжать от тебя.

Что ответил отец, не было слышно – ответ прихлопнула тяжелая гостиничная дверь.

Минуты три Савченко и Мосолков стояли молча, словно бы забыли, зачем они пришли сюда. Потом Мосолков достал из нагрудного кармана кителя деревянную австрийскую зубочистку, поковырялся ею во рту, не выдержал и швырнул под ноги.

– Интересно, какие бы слова нашел для нас Герой Советского Союза, если бы узнал, с чем мы хотели подкатиться к его… к дочери, в общем, – сквозь зубы процедил он и добавил неожиданно тоскливо, словно бы в нем что-то отмерло, высохло и обратилось в прах: – Докатились мы с тобою, Юра, ой, докатились!

Савченко не ответил – как ни странно, увиденное выровняло его, дало возможность почувствовать самого себя – он отмел сомнения и перестал стыдиться, происходящее начал воспринимать как нечто естественное, столь же необходимое, как, к примеру, сон, желание общаться с другими людьми, еда и питие, необходимость писать письма друзьям и раз в неделю ходить в баню.

В жизни человеку надлежит отведать все, что жизнью этой рождено – вплоть до смерти, а уж страшнее смерти вряд ли что будет.

Около них остановилась девушка, гибкая, высокая, в черных лаковых туфлях, надетых на босую ногу, – видать, тугих, поскольку ноги по верхнему краю туфлей чуть вспухли, с обычным лицом, которое нельзя назвать красивым, но и некрасивым тоже нельзя было назвать, – именно обычное лицо со следами незатейливой косметики, припудренное, глаза карие, спокойные – тоже обычные, и рот обычный… Вот только губы, пожалуй, накрашены излишне ярко. Но сейчас мода такая – в ходу все яркое, люди за войну соскучились по чистым звучным цветам, по раскованности, поэтому яркая помада – вещь нормальная.

– Товарищ майор, не скажете, сколько сейчас времени? – спросила девушка у Мосолкова.

Мосолков поглядел сквозь девушку, будто через стекло, он видел все, что творится на улице, через нее, – нехотя оттянул рукав кителя, обнажая хорошие трофейные часы.

Пока напарник ковырялся с часами, Савченко рассматривал девушку, рассматривал просто так, без задней мысли, засек и черные лаковые туфли, – наверное, недешевые, – и то, что они жмут ногу, и глаза, а точнее, их выражение, и яркую помаду – все детали, подумал о том, что на фронте они с Мосолковым совсем одеревянели, очурбанились, не могут даже ни с кем нормально познакомиться, мнутся, потеют, готовы грубить. Пока они воевали, жизнь не стояла на месте, подросли те ребята, которые еще вчера ходили пешком под стол… Но то было вчера.

Хотел было Савченко поправить девушку, что надо говорить не «Сколько времени?», а «Который час?», но почувствовал, что этого не надо делать, копнул носком сапога асфальт: пошлет его девушка куда подальше и будет права. Мосолков ответил девушке, добавил, что время еще не позднее, домой она успеет, девушка внимательно посмотрела на Мосолкова, тот отвел глаза в сторону, тогда девушка перевела взгляд на Савченко, но тот вовсе смотрел в другую сторону, на трофейный «опель-адмирал», подкативший прямо к дверям гостиницы – машина въехала на тротуар, видать, шофер не боялся, что его лишат водительских прав.

Из «опель-адмирала» вылез толстый генерал-лейтенант и, помахивая сложенной вчетверо газетой, проследовал в гостиницу.

«Не меньше командующего армией, – отметил Савченко, – а то и выше бери, был заместителем командующего фронтом. Осанка не генеральская, а маршальская. Имея такого хозяина, шофер не то, чтобы на тротуар – прямо в вестибюль въезжать может. Только такой генерал и нужен для отмазки, если пристанет патруль».

– Спасибо, товарищи, – певучим, чуть сожалеющим голосом произнесла девушка и, покачиваясь на непрочных высоких каблуках, ушла.

Мосолков проводил ее сожалеющим взглядом, потом зачем-то поднял глаза – его словно бы что-то кольнуло, – и увидел висящие на железном столбе круглые электрические часы. Улыбнулся наивности девушки, подумав, что проще было бы взглянуть на циферблат этого электрического таза, чем спрашивать у чужих людей время – не надо тратить слова, что-то преодолевать в себе: человек ведь по натуре своей часто бывает скован, лишний раз к другому не обратится. Мосолков недоуменно пожал плечами и сказал напарнику:

– По-моему, обманула нас гостиничная бабка.

– Погоди, еще не вечер, – Савченко и сам не знал, почему «еще не вечер». В конце концов они отдыхают – просто отдыхают, стоят у входа в гостиницу и дышат свежим воздухом. Савченко поморщился иронически: м-да, свежим… Напоенным запахом бензина, асфальта и уличной гари. Как в бою. В бою тоже пахнет гарью, бензином и потом. Еще – кровью и железом. – Пока не кончен бал, приговор выносить не будем.

Захотелось пойти куда-нибудь в музей, в театр, в школу к выпускникам, послушать, как десятиклассники, хмельные от того, что не надо теперь выслушивать нравоучения сухопарых очкастых учительниц по поводу двоек, вина и табака, молодыми лосиными голосами поют бодрые песни, захотелось пройтись до ближайшего сквера и опуститься там на скамейку, посидеть на вечернем угасающем солнце, послушать самого себя – что там внутри? – послушать город, голоса людей и желание это было таким сильным, что у Савченко поскучнело и сделалось чужим лицо. Он выругался: а как же преданный напарник, он что, один останется на боевом посту?

Нет, это не годится – Савченко не мог бросить Мосолкова на произвол судьбы, на этом прожаренном, затоптанном многими ногами пятаке. Неожиданно Савченко показалось, что на него кто-то смотрит.

Пристальный внимательный взгляд всегда бывает ощутим: в затылок, в виски, в уши, в щеки будто бы вонзаются буравчики, иногда, когда взгляд тяжелый, даже становится больно. Савченко скосил глаза в одну сторону – никого, скосил в другую – тоже никто не смотрит, потом развернулся, увидел мрачноватую, коротко остриженную девушку в строгом шерстяном костюме.

«Нарсудья, – мелькнуло в голове, – народная судья. Судьиха… Таких рисуют на плакатах про утерянную бдительность. Небось, и эта дама… судит, небось, сроки дает, считает чужие годы». По груди, по самой середке поползла холодная, как лед капля, обожгла кожу.

Был у Савченко на фронте, в батальоне, разведчик, которого за пустяк приколотила гвоздями к кресту такая вот строгая, с неумолимыми глазами судьиха, схряпала его, как заяц репу. Только судьиха та была из военного трибунала армии, форму носила, узенькие серебряные погончики майора юстиции. Все ходили с походными защитными погонами, а она – с воскресными, серебряными.

«Может, это она и есть? – Савченко напрягся. – Может, меня узнала? Слишком строго одета… Даже в штатском платье чувствуется, что она носит погоны майора юстиции». Вслед за первой каплей по груди, по ложбине поползла вторая, еще более холодная, покрупней и поувесистей, капля также нехорошо обожгла кожу. Судья не отрываясь смотрела на Савченко.

– Простите, – наконец не выдержал он, стушевался, отвел глаза в сторону. – Очень знакомое лицо. Возможно, мы с вами встречались на фронте?

– У вас закурить не найдется? – спросила строгая служительница Фемиды и Савченко чуть не вздрогнул: чего угодно ожидал, но только не этого вопроса.

– У меня, знаете, нет… Я не курю, – окончательно тушуясь, пробормотал Савченко. – Знаете, на войне бросил, – ему показалось что взгляд этой строгой женщины прожигает его насквозь, как нагретый прут прожигает доску, только дым идет. Савченко запнулся, подумал о том, что майор из армейского трибунала была постарше. У той, наверное, и внуки уже есть, а у этой, возможно, даже детей еще нет. Впрочем, кто их разберет, этих женщин? Загадочные люди. Судьиха продолжала пристально смотреть на него. – У моего друга есть папиросы, – сказал он. – Хотите?

– Хочу, – медленно произнесла служительница Фемиды, голос у нее был жестким, неженским, каким-то угрюмым, таким голосом хорошо отдавать приказы.

«Может быть, все-таки майорша? Узнала меня и не признается?» – Савченко невольно поежился от внутреннего холода.

– Юра, дай даме папиросу, – попросил он, быстро взглянул на строгую судьиху, – извините, у нас только папиросы, сигарет нет.

– Ничего, папиросы тоже хорошо, – медленно проговорила та.

– Зато папиросы хорошие, – добавил Савченко, – «Казбек».

– Пусть будет «Казбек».

– Юра, ты чего копаешься? – сварливо подогнал он товарища. – Совсем закопался.

– В папиросном деле главное что? – пробормотал Мосолков, аккуратно вынимая из галифе твердую картонную пачку с изображением гордого всадника на фоне белых гор. – Главное – дым не помять.

Он открыл коробку и протянул девушке. Та медленным барственным движением взяла одну папиросу.

– А огонек найдется?

– Конечно, конечно, – на этот раз и Мосолков заторопился, проворно выдернул из кармана руку и побрякал зажатыми в пальцах спичками. – Да возгорится пламя! – Мосолков ловко запалил спичку, прикрыл огонек ладонью. – Пожалуйста!

Но судьиха прикуривать не торопилась, она медленно разминала сигарету и смотрела на Мосолкова, Савченко для нее, похоже, на некоторое время перестал существовать.

– Пожалуйста! – повторил Мосолков.

Девушка, не сводя глаз с Мосолкова, начала разминать сигарету. Мосолков так же, как и Савченко, поежился – видать, и у того потек острекающий пот по груди, глаза у Мосолкова попытались в защитном движении прикрыться бровями, но слишком уж куцыми и детскими были у него брови – не спрятаться.

Время словно бы замерло. Судьиха продолжала разминать сигарету. Спичка в руке Мосолкова догорела, скрючилась, обратилась в черную непрочную рогульку. Мосолков дунул на подпаленные пальцы:

– Что же это вы?

Служительница Фемиды, не произнося ничего в ответ, сожалеющее качнула головой и молча ушла, оставив наших героев в растерянности. Походка у нее была чеканной, строгой, ровной. По дороге она швырнула папиросу в урну.

– Вот так стерва! – Мосолков поморщился изумленно. – Ого-го! Что за цаца?

– Сам бы хотел знать, – Савченко сунул пальцы под борт кителя, стер с груди холодный пот. – Вначале я принял ее за нарсудью, потом за майоршу из трибунала нашей армии. Была у нас одна особа, пробу ставить негде, у меня хорошего солдата чуть под вышку не подвела… Тот плакал, просил дать пистолет с одним патроном, без обоймы, чтобы застрелиться – не дали. Упекла его майорша за милую душу. Теперь, возможно, и кости уже сгнили… Потом понял, не майорша это, майорша была старше.

– Железная дама, леди из брони. И странная.

– Все женщины, Юра, странные, исключений, говорят, нет. И загадочен их характер. Многие великие люди пробовали раскусить женщину – не вышло. У Льва Толстого, например, не вышло. Ближе всех подошел Достоевский, но и он не разгадал женщину. Не дано мужчине понять характер женщины. Может понять только сама женщина.

– Айн унд цванциг, драй унд фирциг, что в переводе на русский означает: женщина женщине – рознь, – произнес Мосолков.

– Считалочка – это не аргумент в споре, – засмеялся Савченко. – Аргумент мы с тобой только что получили.

– Мда-а, – задумчиво протянул Мосолков, задумался о чем-то своем.

Прошло несколько минут.

– Товарищ полковник, как пройти к метро? – неожиданно услышал Мосолков звонкий голос, подумал, что те девушки, которых они вместе с Савченко ждут, не будут спрашивать, как пройти к метро, те девушки без подсказок знают, где находится метро, они – москвички. Вопрос про метро могут задать только провинциалки, приехавшие в столицу из городов Бердичева, Мухобойска и Кукарекова. Либо, извините, из Читы. Мосолкову Чита почему-то представлялась краем света.

Он скрипнул сапогами и показал пальцем себе за спину:

– До конца гостиницы и налево.

При этом невольно подумал, – впрочем, довольно равнодушно, – что мог бы ответить и поласковее: ведь две милые провинциалки повысили его в звании.

Легкая радость тихо толкнулась ему в сердце, придет время – и он будет полковником, все впереди. Он оглядел девушек, антрацитовые глаза его посветлели, потеряли непроницаемость, в них образовалась глубина. Приложил ладонь ко рту и зевнул; опустил взгляд – посмотреть, во что ныне обуваются провинциалки? Оказывается, не отстают от столицы: в лаковые туфельки, натянутые на яркие шелковые носочки. У одной носочки были голубенькие, нежного незабудкового цвета, у другой – белые, с землянично-алой полоской наверху.

Проводил ласкающим взглядом девушек, жалея и самого себя и Савченко – не затем они сюда пришли, с этими провинциалочками только время терять, они любят все делать по-серьезному, из них получаются хорошие жены, но плохие подруги. Спросил у Савченко:

– Юр, ну почему нам так не везет?

– Не знаю.

– Все-таки наколола нас старая дворянка из гостиничной прихожей – девушки отсюда также после революции исчезли. Но куда они переместились? Старая карга наделила сведениями своей молодости, а ее молодость приходилась на пору отмены крепостного права.

– Слушай, забыл… Повтори чертенячье число! Все цифры смотрят, как рога у стада. А?

– Триста шестьдесят четыре.

– Правильно! Столько же, сколько и дней в году. Если бы нас отпустили на неделю из Москвы, мы бы махнули на юг, в Сочи. Ты бывал в Сочах?

– Не приходилось.

– А на ЮБеКа?

– Где-где?

– На Южном берегу Крыма?

– Тоже не приходилось.

– Может, попросимся и рванем, а?

– Не отпустят.

– Ведь все равно время будет пустым, делать же нечего. Какая для них разница – тут мы будем ожидать или там?

– Все равно не отпустят! – Савченко устало вздохнул и махнул рукой: пора кончать.

Мосолков засек этот жест, тихо засмеялся:

– В конце концов, Юр, мы ничего не теряем – закатимся с тобой в ресторан, закажем отварную осетрину с хреном, тарелку красной икры и две бутылки холодного шампанского. Люблю рестораны, грешен. Музыка, душистый папиросный дым, девушки… пардон, и женщины тоже – в вечерних платьях, кадки с фикусами. Очень это удобно – фикусы и пальмы в кадках, о листья можно тушить окурки. Не в пример нашей гостинице, где фикусы не имеют на своих листьях ни одной боевой дырки, – Мосолков хотел сказать что-то еще, но споткнулся, поглядел в торец гостиницы, где пять минут назад скрылись бердичевские провинциалочки, маленькие, будто выщипанные брови его полезли удивленно вверх. Он прошептал: – Ты только, Юр, посмотри…

– Что?

– А вон, видишь двух провинциальных красавиц из города Мухобойска? Только что спрашивали, как пройти к метро…

Девушки прошли мимо наших героев, даже не повернувшись в их сторону. Шаг у провинциалок был быстрым, деловым. Девушек вели под руку два бравых морских лейтенанта – оба юные, с пушком на щеках, дипломы об окончании училища – в кармане… Нарядные золоченые морские кортики били их на ходу по худым ляжкам.

– Вот так-так, – прошептал Мосолков изумленно. – А я думал – провинциалочки из деревни Бяковки, Ленинград от Москвы не отличают.

Савченко неожиданно усмехнулся, похлопал себя ладонью по лбу: наивные они с Мосолковым люди.

– Ты чего?

– Дураки мы с тобой, Юрий Ионович.

– Тоже мне, открыл истину… Я также так считаю.

– Ты думаешь, та дамочка так просто спрашивала у тебя время?

– Над этим я не думал.

– Но часы-то вот они, вот! – Савченко потыкал пальцем в сторону электрического таза с крупным, издали видным циферблатом. Большая стрелка в тазу глухо щелкнула и передвинулась на одно деление вперед. – Чего проще увидеть время на этих часах?

– А вот над этим я думал.

– И к чему пришел? – спросил Савченко и не стал дожидаться ответа: – Да это же они были, они!

– Уверен?

– Как и в том, что курица рождена для того, чтобы у нас каждый день была свежая яичница.

Мосолков втянул в грудь побольше воздуха, словно у него там разгорелся костер, который надо было погасить, лицо у него сделалось широким, как у бурята, черты сгладились, все стало плоским, даже большой мягкий нос и тот, кажется, стал плоским – майор Мосолков и предположить не мог, что способен дать такого маху, с шумом выдохнул и выдал нечто совсем непонятное:

– Ну, Барабашкин, ну, Барабашкин!

– Что за Барабашкин? – Савченко усмехнулся неожиданно грустно: – Это мы с тобою Барабашкины.

– У меня в батальоне связист один был – козел отпущения по фамилии Барабашкин. Чуть что – виноват Барабашкин. Соня был великий. Спать умел даже, когда батальон шел в атаку, а он сзади тянул катушку с проводом. Проваливался в воронку и засыпал. Сколько раз его находили: храпит безмятежно и никаких тебе атак. Мы на КаПе мечемся, танцуем от того, что нет связи – Барабашкина, выходит, убило, а Барабашкин закатился в углубление, прикрылся полою шинели и благополучно уснул. В общем, чуть что, кричали все: «Ну, Барабашкин, ну, Барабашкин!» А Барабашкину хоть бы. Вот и я теперь голос подаю: «Ну, Барабашкин, ну, Барабашкин!»

– Небось, твой Барабашкин даже ни разу ранен не был?

– Не был. Представь себе, не был. Все связисты по три раза сменились – порубило всех, а его даже не поцарапало, – Мосолков громко, со вкусом рассмеялся, словно воспоминание о связисте Барабашкине доставило ему удовольствие.

– В каждом полку был свой Барабашкин, – сказал Савченко.

Мосолков перестал смеяться.

– Значит, так, – произнес он деловым тоном, – теперь мы знаем, где искать искомое, – Мосолков поднял указательный палец и попробовал им воздух: крепок ли, хорош ли? Лицо его было довольным – появилась надежда на реванш, то сладкое победное чувство, которое еще три минуты назад было загнано невесть куда, в закоулки души. – Следующих красавиц мы ни за что не упустим и никому не отдадим, даже генералу. Итак, Юра, поступаем как солдаты – первых же берем в плен… Договорились?

– Договорились.

На лице Мосолкова появилось досадливое выражение. Он вспомнил всех девушек, возникавших на «смотровой площадке» – всех по очереди, самых разных, но таких желанных, – и выражение досады, родившееся на его лице, сделалось еще более прочным.

– Это надо же – так лопухнуться! Мы бы уже давно могли прописаться на седьмых небесах… А что происходит вместо этого? Тьфу! – Мосолков хлопнул ладонью о ладонь. – Первые же появившиеся дамы – наши. И никаких вторых. Никаких колебаний и слюнявых рассуждений. Не то мы в нашу меблирашку вернемся ни с чем. А бабка-то права – тут действительно плешка, на которую слетаются эти самые, – Мосолков выразительно пощелкал пальцами, – эти самые! Не обманула нас с тобою дворянка, напрасно мы с тобою на нее грешили. – На Мосолкова словно бы накатило что-то: он говорил, говорил, говорил, его невозможно было остановить. – Возьмем первых же, кто бы они ни были, даже если придут в черных матросских бушлатах, – Мосолков набрал в грудь воздуха и опять обрел генеральскую осанку, стал богатырем. – Только так, майор. И чтобы их было двое. Обязательное условие – двое!

Тут на них двое и выплыли. Как в плохом литературном произведении, не имеющем счастливого конца, – а Мосолков считал, что все книги должны иметь счастливый конец, нечего страдать читающему народу, народ и так намаялся, – и не в литературе, а в жизни, – Мосолков даже зажмурился, хотел отработать задний ход, но отрабатывать назад было поздно… Да и договор был дороже денег.

На облюбованной плешке возникли две женщины. Но что это были за женщины? Они никак не походили на тех, что появлялись раньше – тех отличала некая зримая беспечность, легкость, непотревоженность душ, что хорошо просматривалось и в походке, и на лицах, и в глазах – на всем лежала именно эта печать; появившиеся на гостиничной плешке женщины были усталы и костлявы, почти напрочь лишены биения жизни.

В их облике виделось только одно – покорность. Как у лошадей, которых опускают в шахту, в темень для того, чтобы выполнять лишь одну работу – ходить по кругу, вращая ненавистный ворот подъемника.

Ступив на плешку, эти женщины словно бы сами для себя пересекли некий порочный круг, сделались покорными, застыли – и впрямь те лошади, которых опускают в шахту.

– Отступать не годится, – произнес Мосолков внезапно увядшим голосом, – раз договорились. Пошли!

Женщины были похожи друг на друга, словно сестры, но они не были сестрами. В красных натруженных руках, ошпаренных каустиком, который часто применяли дома при стирке белья, они держали по авоське – простенькой, приобретенной на рынке выцветшей сеточке, из авосек торчали мочалки – одинаковые, из лыка, что у первой женщины, что у второй, в линялые полосатые тряпицы было завернуто мыло – у каждой по одинаковому куску, полотенца покоились в промокших газетных кульках.

– С легким паром! – стараясь нагнать в голос побольше веселости, рявкнул командным басом Мосолков, Савченко даже не предполагал, что у майора может быть такой бас, – видать, действительно носить Мосолкову на своих погонах большие звездочки, в следующий миг Мосолков понял собственную неуклюжесть и галантно шаркнул подошвой сапога по асфальту. – Добрый вечер, девушки!

Та, что была постарше, с усталыми, обведенным синевой глазами, скупо улыбнулась:

– Ладно, чего слова впустую тратить? Пошли! – придвинулась к Мосолкову, тот перехватил ее авоську и они ушли, даже не оглянувшись на Савченко, сделавшегося неожиданно беспомощным, чужим самому себе.

У него возникло чувство некой ущербности, стыда и одновременно боли – так, наверное, чувствует себя человек, ни с того, ни с сего очутившийся на улице голым: надо бы какой-нибудь тряпицей прикрыть срам, а у него даже носового платка нет… Он стоял на месте, словно бы приклеенный к асфальту и старался не смотреть на женщину, находившуюся рядом с ним. Впрочем, он не видел не только ее – не видел никого и ничего, для него перестали существовать и люди, и город, и машины, он вдруг очутился в чужом, словно бы безвоздушном пространстве, в ином измерении – он был один в чистом поле.

– Ну что же вы? – укоризненно произнесла женщина. Голос у нее был низким, с глухими трещинками, словно бы грозил вот-вот порваться. – А?

В голове у женщины поблескивали первые седые волоски.

– Как вас зовут? – с трудом пересилив себя, спросил Савченко.

– Фрося.

– Хорошее русское имя.

– Имя как имя, – женщина вздохнула, – ни хорошее, ни плохое. Только давайте уйдем отсюда, а то… на нас смотрят.

– Хорошо, хорошо, – Савченко засуетился, хотел взять из фросиных рук авоську, но она не дала:

– Не надо, я сама! Носить авоськи – дело сугубо женское.

– Куда мы пойдем? – спросил Савченко, совершенно не представляя, что делать дальше.

– Ко мне, наверное. Только ко мне надо ехать… На трамвае.

– Хорошо, – покивал головой Савченко, – только давайте заедем на рынок, чего-нибудь на зуб возьмем, ладно? На Тишинский рынок, хорошо? – майор из всех московских рынков знал только Тишинский и поэтому назвал его. – Это ведь недалеко?

– Недалеко. На метро до «Белорусской», а там немного пройти пешком.

– Пройдем – не развалимся, – бодро, стараясь справиться со смущением, проговорил Савченко, пальцами смахнул пот со лба. Когда стоял у гостиницы – пот не лил, Савченко чувствовал себя нормально, а тут взмок, будто под дождь попал. – Жарко, – сказал он.

– Жарко, – согласилась Фрося.

– Вы что, действительно были в бане? – Савченко понимал, что надо говорить, о чем угодно говорить – о погоде, о разогретом асфальте улиц, о цветах, о продуктовых карточках, о хулиганах Марьиной рощи и бандитах-бендеровцах, которых судят в Москве, – о чем угодно, но только не молчать.

– Действительно, – сказала Фрося.

– Мой товарищ попал в точку, поздравив вас с легким паром.

Фрося промолчала. Савченко скосил глаза, рассматривая ее. Одета просто, в трикотажную кофту. Кофта старенькая, на локтях уже продрана, в поределостях. Поределости заделаны нитками, но поскольку у Фроси не оказалось ниток одинакового с кофтой цвета – морковного, она заменила морковные нитки оранжевыми. Юбка поновее, но тоже не первой свежести, уже несколько раз побывала в стирке. Тело худое, руки длинные, рабочие, из-под кофточки видны крупные, почти мужские ключицы.

Бледную кожу увядающего лица прорезали длинные гибкие нитки, рот тоже в морщинках, но морщинки эти исчезали, когда Фрося улыбалась. Глаз не было видно, – прикрыты большими усталыми веками, и вообще вся она, женщина эта, которую майору надлежало понять, была наполнена усталостью.

Ноги были крупные, мускулистые, ровные, словно бы достались Фросе от другой женщины, шаг – широкий, почти такой же, как у Савченко: они шли вровень, Фрося не отставала от майора.

– Вы что любите? – осторожно спросил Савченко, Фрося подняла недоуменные глаза и Савченко наконец рассмотрел, какого они у Фроси цвета: медовые, с сильным желтым оттенком, только глаза и были молоды во всем фросином облике.

– Да что есть, то и люблю, – просто сказала Фрося.

– Я в смысле, что нам купить на Тишинском рынке?

– Что хотите купить, то и покупайте. Это же от кошелька зависит.

– А что вы пьете?

– Что есть, то и пью.

– Понятно, – несколько озадаченно произнес Савченко и рассмеялся: эта увядшая, чуть грубоватая женщина начала ему нравиться. Он вновь покосился на нее и спросил: – Вы на фронте были?

– Нет. Муж у меня был. Этого достаточно.

– Муж? – Савченко удивился, хотел что-то спросить у Фроси, но она не поддержала разговора, замкнулась, тонкие паутинные морщины на щеках сделались резкими, глубокими, мужскими, и Савченко, видя, что Фрося ушла в себя, тоже замкнулся.

В Москве поговаривали об отмене продуктовых карточек, о денежной реформе, снижении цен, но разговоры эти так и оставались разговорами – ничего пока не менялось. Магазины были пусты. Купить продукты, одежду, питье можно было только на рынке, да в кооперативных магазинах по сильно завышенным ценам. Другого пути не существовало, на другое нужны были продовольственные карточки.

Деньги имелись у всех, но деньги без карточек ничего не значили. На рынке за бутылку нормальной водки-белоголовки надо было отдать портфель денег. Гораздо успешнее операций «Плачу деньги – беру товар» были обменные операции: водку меняли на мыло, бензин на мясо, рыбу на кровельное железо, масло на болты, одежду на запасные колеса к телеге и так далее.

Насчет денег даже анекдот ходил. Гуляет по белокаменной столице кавалер с барышней. Денег полные карманы, а купить нечего – все по талонам, все учтено, все расписано. Наконец кавалер увидел мусорную бадью, на которой было начертано: «Плевать в урну строго запрещается. Штраф – 5 рублей». Тут кавалера осенило. «Плюй! – сказал он барышне. – Сколько хочешь плюй! Я угощаю!»

Грустно, но факт: что было, то было.

У инвалида с честным взглядом и дергающейся правой щекой – Савченко всегда предпочитал смотреть торговцам в глаза и если что-то не нравилось ему, не брал товар, – купили бутылку красноголовой водки, у тетки, укутанной, несмотря на тепло, большую банку американской говядины, у согбенной столетней старушки с проворными руками – соленых огурцов и горячей картошки. Как всякий военный, ходивший в разведку, Савченко всегда запоминал лица. Война уже закончилась, и умение это, возможно, никогда не понадобится, но Савченко никак не мог избавиться от привычки… И вообще, старые привычки всегда держат людей прочно.

Потом они долго тряслись на трамвае мимо серых каменных домов, веселых, зеленеющих почти по-летнему скверов, по мосту проехали через черную захламленную речку с противно дымящейся водой, оставили позади пруд, на берегу которого несколько женщин шлепали вальками по белью и вылезли на неведомой, не обозначенной никаким щитком остановке. Просто трамвай тормознул у перекошенного железного столба и они вышли наружу.

– Что за пенаты? – спросил Савченко.

Фрося не поняла, отозвалась однозначно:

– Так.

Впереди, среди деревьев с темными фиолетовыми стволами виднелись длинные двухэтажные здания – крытые рубероидом бараки.

– Вы здесь живете? – спросил Савченко.

– Где же еще жить?

«Разбойное место, – подумал Савченко, – штаны снимут, кошелек отберут, очистят карманы и спустят в канализационный люк. Где мой трофейный „вальтер“, который не раз выручал на фронте?» Ничего, кроме перочинного ножа, у Савченко не было. Он шел следом за Фросей, не отставая от нее – Фрося предупредила, что сбиваться в сторону нельзя, тут сырое место, можно по щиколотку вляпаться в грязь. Комариное царство, долгоносых собирается столько, что иногда нос и рот они затыкают такими плотными пробками, что не пробить. Ни одна хвороба их не берет.

Поначалу, весной еще, жители здешние пытались бороться с комарьем, но все было безуспешно, комары побеждали, люди чесались отчаянно, стонали и ругались, а потом привыкали и зажимались до конца комариного сезона – жить-то ведь надо было!

Сквозь сырую низину были проложены темные, невидимые в вечерней мгле доски, Фрося безошибочно находила их ногой, под досками чавкала вязкая болотная жижа.

– Когда-то здесь была речка, – сказала она, – а потом ее вычерпали.

– Разве можно вычерпать речку?

– Можно. Отвести ее по ведрам на огороды, в палисадники ничего не стоит. Отвели – и речка исчезла.

– Зато грязи полный ушат.

– А что делать? Не писать же Калинину. У него и без этого дел полно.

– Может быть, и надо написать. Дел полно, но Калинин, говорят, многим помогает.

Фрося привычно вскарабкалась на светлый глиняный взгорбок, хорошо видный в темноте, к тощеньким заморенным деревцам, потянула за собой Савченко. Остановилась на миг.

– Вот и все, грязи больше не будет. Пришли.

Через минуту они очутились в узком и довольно чистом подъезде, в котором в отличие от подъездов многих московских домов не пахло кошками, – здешние жильцы следили за домом, – по ветхой голосистой лестнице поднялись на второй этаж.

– Здесь будьте аккуратнее, – предупредила Фрося, – здесь можно ноги сломать.

Прямо на ступеньках, мешая ходу, стояли ведра, горшки, старые закопченные чугуны, фанерные ящики из-под посылок – распространенная тара для картошки. Савченко отметил, что чем ближе к дому, тем разговорчивее становилась Фрося, она словно бы оттаивала, делалась качественно иной, из голоса постепенно истаивали хриплые усталые нотки, походка ее обретала легкость и женственность.

«Оно и понятно – дом есть дом» – Савченко попробовал определить, чем же, раз не кошками, пахнет подъезд, пахнет эта заставленная житейскими предметами лестница, но не определил – лестница ничем, кроме старого дерева, не пахла.

Давно Савченко не был в бараках. Жильцов-то тут, наверное, жильцов… недаром Фрося насчет жильцов предупредила. И как же она будет себя вести? При своей-то профессии? Савченко почувствовал, как у него вновь погорячело и сделалось чужим лицо.

Когда Фрося открыла дверь в коридор, из которого налево и направо выходили двери, много дверей, – Савченко увидел сразу несколько жильцов и ему стало еще жарче. Под кителем, по груди снова потек пот. Но он-то ладно – «наше дело не рожать, сунул, вынул, да бежать», – а каково Фросе? Она ведь живет здесь, живет!

«Ты понимаешь, Савченко, жи-ивет!» – майор почувствовал, что у него сами по себе шевельнулись и онемели губы, в висках возник электрический звон. Савченко понял, что не Фрося со своим более, чем сомнительным занятием окажется в центре внимания барака, а он – он, боевой майор, вот ведь как.

Мысль о том, что на него нападут, разденут и отберут бумажник, где находятся не только деньги, но и документы, пропавшая было в подъезде, удивившем его своей чистотой – разбойники ведь подъезды свои в чистоте никогда не держат, поскольку промысел их грязный и грязь для разбойника родная стихия, – возникла вновь в Савченко.

Он неловким гусиным шагом проследовал за Фросей в конец коридора, стараясь не смотреть по сторонам. И все же заметил двух женщин в бязевых халатах, схожими с больничными, жаривших что-то на больших керосиновых плитках, мальца, сидевшего на эмалированном горшке там же, на кухне – к ароматам еды малец с удовольствием добавлял свой, засек открывшуюся дверь и в ней любопытствующего школьника с серьезным бледным лицом, а за его плечами – радостно улыбающуюся бабусю с пустым розовым ртом – у нее не было ни одного зуба.

Почувствовав состояние Савченко, Фрося произнесла без всякого выражения, никого на ходу не замечая:

– Здесь все свои. Не стесняйтесь и не обращайте внимания, что бы вы ни увидели. Ладно?

Легко сказать, не обращайте внимания, а на деле? Из-под сапога вылетела опорожненная консервная банка, заскакала, словно живое существо по полу.

– Кошачья, пустая, – пояснила Фрося, – ничего страшного, – засмеялась чуть слышно и от этого смеха Савченко стало немного легче. – Кошка не обидится.

У него вдруг возникло чувство, что с Фросей он был знаком ранее, чуть ли не с поры детства, только в детстве своем он был маленьким, щенком, требующим защиты, а Фрося уже была взрослой, усталой и старой, как сейчас, она за прошедшие годы никак не изменилась, – изменился сам Савченко, опасения насчет того, что его разденут и обчистят, прошли вторично и Савченко вернулся из некой холодной пустоты, из которой он наблюдал за самим собой и краснел, как мальчишка, – в реальность.

Если раньше, у гостиницы «Москва», а потом по дороге на рынок он стеснялся Фроси, то сейчас перестал стесняться – наверное, так же бы он не стеснялся своей старшей сестры.

Комнатка, в которой жила Фрося, была небольшой, как, скорее всего, и все комнаты в этом бараке, тут все походило на птичьи клетки; в комнате имелось два окна и днем, надо полагать, было светло, но сейчас сквозь задернутые ситцевые шторки в комнату сочилась серая предночная мгла, а лампочка под самодельным, сшитым из того же занавесочного ситца абажуром, была слабой: электричество стоило денег и Фрося экономила его.

– Садитесь, – предложила Фрося майору.

Мебели в комнате было мало: прямоугольный стол, застеленный чистой, хорошо выстиранной скатертью, фанерный шкаф с легкой трясущейся дверцей, два стула и диван, неожиданно роскошный для простенькой обстановки: кожаный, с двумя пышными валиками и пухлой, словно бы накачанной воздухом спинкой, тщательно, на манер огородных грядок, простроченной швейной машинкой.

Савченко направился было к дивану, но остановился: на диване, прикрытые темным, в тон коже одеяльцем, спали две белоголовые, с коротенькими прямыми волосиками, девочки. Савченко кашлянул в замешательстве: он не знал, как быть? Может, развернуться на сто восемьдесят градусов и покинуть этот барак?

И вновь ухнул в пустоту – свою собственную, душевную, остался там один и начал рассматривать самого себя со стороны, ему было интересно – как же он поступит? И как поступит и будет вести себя Фрося?

– Садитесь на стул, – сказала ему Фрося.

– А это… – шепотом, неотрывно глядя на беловолосых девчушек – наверное, близняшек, – спросил Савченко, оглянулся испуганно: вспомнил, что Фрося еще у гостиницы проронила несколько слов о муже. Но выходит, у нее имеется не только муж?

Так и есть…

– Это мои… любимые, – ласково, окончательно оттаявшим голосом проговорила Фрося, – Катюшка и Надюшка.

– Рано еще спать-то, – проговорил Савченко и сам удивился тому, что произнес. Разве он специалист по детям, по детской жизни и детским снам? Он специалист только по собственному детству, а это и общее детство две большие разницы, как говорят в Одессе… Засек, что другой Савченко, нырнувший в пустоту и сделавшийся маленьким, совсем маленьким, укоризненно покачал головой.

– Набегались девчонки, – пояснила Фрося. – Да потом они привыкли рано ложиться. Рано ложатся – рано встают.

Она повесила авоську на гвоздь, вбитый в дверь – не стала из нее доставать ни мочалку, ни мыло, села на стул, устало свесила руки, сняла с себя кофточку и осталась в новенькой, затейливо сшитой блузке, которая, впрочем, не могла скрыть ни ее худобу, ни вздутых жил на шее и мужских ключиц. Вздохнула шумно, горько, бросила взгляд на Савченко, словно бы спрашивала. Что делать дальше?

Что делать? Этого Савченко и сам не знал, засек опять, что маленький, сидящий далеко-далеко, в неземной пустоте Савченко вновь укоризненно покачал головой. Впрочем, нет, не укоризненно – скорее сокрушенно.

– Знаете что, Фрося, давайте перекусим, – неожиданно взбодрился он и гулко сглотнул слюну. Не от того сглотнул, что хотел есть, – потребности заморить червячка он не ощущал совершенно, – а от волнения, от того, что попал в ситуацию, в какую не попадал даже на фронте, от того, что сейчас он выглядел неестественно жалко и глупо.

– Давайте, – согласилась Фрося. Она, похоже, чувствовала себя так же жалко, как и Савченко.

– Вы раскладывайте картошку, а я пока вскрою тушенку, порежу огурцы… Хлеб у вас есть?

– Нет, – Фрося качнула головой, поймала недоуменный взгляд Савченко, хотела пояснить, почему нет хлеба, но вместо этого скорбно поджала губы, окостлявела лицом и сделалась старше самой себя.

Савченко оглянулся на спящих девочек, на Катюшку с Надюшкой – они-то что ели? – Фрося засекла его красноречивый взгляд и снова ничего не стала пояснять, замкнулась в себе, в своей скорлупе.

Так они очутились каждый в своем мире, он в глубокой пустоте, из которой веяло холодом, она в скорлупе, что не поддается никакому молотку.

– Обойдемся без хлеба, – примирительно произнес Савченко, стараясь одолеть пропасть, возникшую между ним и Фросей.

Фрося молча поднялась, так же молча взяла кулек с картошкой и ушла на кухню. Савченко остался один, попробовал успокоить гулкое, не на шутку разгомонившееся сердце, но сердце не слушалось его. Савченко было муторно, паскудно – никакие падения в пустоту, никакие попытки поглядеть на себя со стороны не помогут, не спасут – он получил то, что хотел.

Стиснул зубы, сдавливая матерное слово, чуть не выскользнувшее из него, оглянулся на спящих девчушек и едва не задохнулся: горло ему сжала жалость. Что заставляет мать этих невинных существ заниматься непотребным промыслом? Ведь явно в этой убогой каморке побывал не только Савченко, побывали другие и часть тех мужчин девчушки видели, часть пропустили мимо – вот так же, во сне… Как они воспринимают чужих дядь, что говорят о них? Савченко застонал и, отгоняя от себя ответ, возникший в нем произвольно, сам собою, помотал головой. И Фросю, и самого Савченко эти девчушки могли обозвать только оскорбительными словами.

Нет, не укладывалось это у него в голове, все перепуталось, скаталось в один клубок: Фрося, эти беспомощно спящие доверчивые девочки, муж, находящийся, видать, на кудыкиной горе, барак, изопрелые доски, проложенные к жилью через гнилую сырость… Он снова резко помотал головой.

Надо было что-то делать. Савченко достал из кармана ножик, который всегда носил с собой – ножик выручал его в самых неожиданных случаях, этакая занятная австрийская поделка, с двумя нержавеющими лезвиями и набором всякой всячины: шилом, отверткой, штопором, ножничками, пилкой, открывашкой пивных бутылок, с колечком, к которому Савченко привязал прочный шелковый шнурок.

Первым делом он открыл бутылку со спиртным, понюхал, что там есть, водка или самодельная табуретовка, которую могут гнать из чего угодно, даже из опилок и коровьего дерьма. В бутылке была водка: запах исходил хоть и резкий, но спиртовой.

Подумал: австрияки штопор сконструировали так, что он обязательно вытягивает пробку из горлышка, не срывает ее, как наш – после нашего пробку приходится выбивать кулаком, шаг у нашего штопора длинный, слабо выгнутый, по существу плоский, а у австрийского рассчитан в самый раз; если сделают австрияки ножнички, то эти ножнички будут стричь, а не мять или рвать бумагу, как у нас; если сработают отвертку, то она не станет гнуться, словно жестяная скрепка… Специальным коготком, имевшимся в ноже, Савченко вскрыл консервы – шов получился идеальный, консервную банку можно было использовать под посуду.

Тихо было. Комнатенка Фросина – угловая, от кухни далеко, потому и тихо. В коммунальных квартирах главный источник шума – кухня, там происходят основные баталии. Тихо потрескивали обои на стенках – отклеиваются совсем, уже пора менять. Под полом что-то шевелилось, раздавалась едва внятная возня, – это были мыши, постоянные спутники человеческого жилья, в своих вещах мы перевозим их с квартиры на квартиру.

В комнатке, как и под лестницей, пахло старым деревом. Савченко порезал огурцы на плоские пятаки-колбаски. Больше ему заняться было нечем. Оставил огурцы лежать грудкой на газете и сложил нож.

Он сидел один в комнате и почему-то боялся пошевелиться – ему казалось, что здесь находится не только он и две спящие девчушки, находится кто-то еще… Но если этому четвертому и дано тут находиться, то он бестелесный – скорее всего дух, а не человек.

Где может спрятаться дух? Под кожаным диваном, плотно прижавшись к полу, в небольшом хлипком шкафу, наполненном одеждой, – из-за тонкой дверцы виднелся кусок юбки, – видать, девчонки забирались в шкаф и не убрали толком свои простенькие наряды… Но тогда откуда это ощущение обильной населенности маленькой Фросиной комнатенки?

Он задал себе вопрос, попытался ответить на него, но ответа так и не нашел.

Вернулась Фрося, в алюминиевой, хорошо отдраенной миске принесла красиво разложенную разогретую картошку, поставила на эбонитовый кружок, который предусмотрительно принесла с собой, для огурцов мигом нашла плоскую тарелку, добыв ее будто бы из ничего, в другую тарелку вывалила из банки говяжью тушенку. Она старалась обиходить стол, делала все стремительно, ловко и бесшумно, глаза ее оживились, зажглись. Савченко это отметил, но все равно боялся встретиться с ней взглядом: слишком уж Фрося не походила на тех дамочек, которые подходили к ним около гостиницы «Москва»… Вдруг Фрося всплеснула руками и произнесла жалобно:

– Стол какой хороший получается, а? Просто, как до войны, когда были продукты. А хлеб-то… нет хлеба! – она снова всплеснула руками. – За картошкой забыла о хлебе. Пойду к соседке, возьму у нее в долг, – Фрося неслышно скрылась за дверью комнатенки.

«Походка – только в разведку ходить, – отметил Савченко, – трава под ногой не мнется». Оглянулся назад – показалось, что близнята проснулись. Но нет, девочки, привыкшие к присутствию чужих людей в доме, спали. Савченко, например, обязательно проснулся бы, как только почувствовал чье-то присутствие в квартире. Все нервы, нервы. И война, которая многому научила даже самых распоследних неумех.

С другой стороны, в бараке много людей, все никак не могут стать близкими, и девчонки всех тоже не примут – отметят только сознанием, мозгом, мышцами и будут держаться в стороне. Они просто привыкли к частой смене лиц, потому и спят так спокойно.

Разогретая картошка вкусно дымила. Фрося присыпала ее чем-то душистым. Савченко присмотрелся – сухой укроп. Хозяйки в Австрии, – майор сам видел, – обязательно чем-нибудь посыпают еду: и картошку, и мясо, и рыбу, и макароны – то сухим луком, то толченым чесноком, то каким-нибудь терпким семенем, либо порошком. Фрося тоже где-то достала сушеный укроп.

Девочки спали, обхватив друг дружку руками и улыбались во сне – наверное, видели что-то хорошее, – простенькие лица их светились в полупрозрачной темноте – кромка света, который давала электрическая лампочка как раз проходила по краю дивана, на котором они лежали.

Шкаф был разрезан этим кругом пополам, клок зажатой дверцей юбки лез в глаза.

Майор вздохнул неслышно, сейчас самый раз быть неслышимым. Девочки могут проснуться от чего угодно – от звона водки, льющейся в стакан, от стука вилки, от шуршания газеты, от говора, как бы тих он ни был.

В следующую секунду Савченко не поверил тому, что увидел – в этой комнатенке вместе с Фросей и близнецами наверное действительно жила нечистая сила, – а может, и чистая, поди разбери, но в то, что она была сверхъестественной, поверил сразу – зажатый клок материи сам по себе вобрался в шкаф.

Савченко замер, ожидая, что же будет дальше. Правую руку он стиснул в кулак – на фронте кое-чему успел обучиться, не только стрельбе на звук. Зажал в себе дыхание, слушая комнатенку, слушая шкаф, но ничего, кроме размеренного слабого дыхания близняшек не засек.

Сердце заколотилось где-то в горле, находилось оно чуть ли не под языком, вот ведь как. Савченко беззвучно подтянул под себя ноги, чтобы можно было стремительно вскинуться, да половчее ударить налетчика. Вспомнил про перочинный ножик. Нет, этой безобидной поделкой много не навоюешь, лучше уж кулаком. Или на худой конец вилкой. Хорошо, если вилка стальная, с прочными острыми рожками… Но Фрося положила на стол три алюминиевых вилки.

Стоп-стоп-стоп! Почему три вилки, а не две? Если она имела в виду близнят, когда те проснутся, то надо было четыре вилки, а не три… Нет, одна арифметика никак не сходится с другой. Но задумываться о том, что сходится, а что не сходится, было некогда. Правую руку Савченко держал наготове, левой – пальцами, разведенными в стороны, помял себе шею с двух сторон – занемела шея. Бывали случаи, когда она у него немела и становилась деревянной в бою. Видать, это была особая реакция на опасность.

Было тихо, было так тихо, что Савченко перестал слышать дыхание девочек. Савченко ждал. Сердце чуть утихомирилось, отпустило, уползло вниз, на свое место – собственно, так оно и должно быть, – воздуха, которого не хватало, стало больше.

Савченко не шевелился. Из ватной тиши что-то проступило – послышался слабый далекий голос, образовалась порина, этакое малое отверстие, затем возникла еще одна порина и вата потекла, Савченко стал слышать то, чего не слышал раньше. Снова помял пальцами шею, разгоняя кровь – жиденькой становится она в скользкие минуты, будто не кровь это, а водица из-под крана. Не годится это для военного человека.

Все-таки, что за зверь спрятался в платяном шкафу? Савченко уперся носками сапог в пол, надавил, проверяя доски на прочность, – доски скрипнули под нажимом жалобно.

«Не-ет, тут все-таки есть нечистая сила, она и не только она» – Савченко подул на кулак, словно бы остужая его – неинтеллигентный жест, употребляемый его разведчиками на тренировках, когда отрабатывали захваты. За дверью раздались быстрые шаги – возвращалась Фрося, – Савченко напрягся, не зная, проверить шкаф до ее возвращения или нет, но было уже поздно – дверь шкафа решительно распахнулась.

Еще бы миг – и Савченко нанес бы удар прямо по шкафу, хлестанул бы кулаком, добавил ногой – и явно бы справился с нечистой силой, но успел остановить себя, вздохнул тяжело, хрипло. Из шкафа выкинул свое легкое укороченное тело изувеченный лохматый мужик. Ног у него не было, вместо ног тело завершала аккуратная деревянная тележка с четырьмя шарикоподшипниками.

Мужик хмуро прострелил снизу Савченко, сощурил глаза на слабом электрическом свету.

– Ты меня, майор, не бойся, – произнес он тягуче, – я свой!

– Ты кто?

– Фроськин муж.

– Муж? – Савченко привстал на стуле.

– Сиди! – грубо сказал ему Фроськин муж. – Не вскакивай! И меня, главное, не бойся. Я не помешаю!

Савченко хотел что-то сказать, но не сумел, язык у него одеревенел во рту, стал чужим, неподъемным, пухлым, словно бы отлитым из микропорки, дышать сразу сделалось трудно.

– Ты извини меня, майор, что не досидел, не выдержал. Емкости подвели – переполнился по пробку, опорожняться надо. Еще раз извини, майор.

– Чего там… – выдавил из себя Савченко, – чего там…

Более глупого выдавить из себя он ничего не мог. Но и в более глупое положение он никогда не попадал.

– И-и-э-э! – неожиданно услышал он возглас, стремительно обернулся: на пороге комнатенки стояла Фрося с хлебом в руках.

Инвалид виновато опустил голову.

– Извини меня, Фрось, не выдержал, – голос у инвалида дрогнул, он уперся руками в пол и задвинул тележку назад, в шкаф, рот его горько пополз в сторону, раздвоился, но в следующую секунду инвалид взял себя в руки, твердо сжал губы. – Извини еще раз, всю обедню тебе испортил.

– Да какая там обедня! – тихо произнесла Фрося. – А дочек на что кормить будем? Где денег возьмем? А продукты? Продукты где возьмем? Ты, что ли, родишь?

Инвалид, опустив голову, молчал. Пальцы, которыми он упирался в пол, сделались синеватыми, костяшки морозно побелели – от этих сильных, умелых, но сейчас казавшихся такими ненужными рук отлила кровь, голова инвалида побито дернулась. Инвалид, похоже, уже перемог самого себя и забыл, зачем вылезал из шкафа.

Фрося прошла к столу, аккуратно положила на него хлеб, – под руку машинально подставила ладонь, чтобы случайно не просыпалась пара крошек, здесь все шло в котел, даже отходы, села на старенький венский стул с изящно выгнутой спинкой.

И такая обреченность, такое горе проступило во всей ее фигуре, что Савченко захотелось вжаться в стол, в пол, в стену, исчезнуть, испариться из этой утлой комнатенки навсегда, но ничего этого он не мог сделать – только сгорбился, уносясь вновь в глубокую душевную пропасть: с одной стороны Фрося, с другой стороны инвалид…

Наступила пауза – затяжная, муторная и тоскливая, такая тоскливая, что хоть стреляйся. Инвалид обозначил себя первым, приподнялся в шкафу на руках, громыхнул тележкой, проговорил громко, резко:

– Ничего еще не потеряно, Фрось. А? Товарищ майор, еще ведь ничего не потеряно, а? Я не буду вам мешать… А? – голос у него был вороньим; резкое, почти гортанное, с каким-то дополнительным звуком, рождающимся в сильной глотке инвалида, «А» походило на карканье. Только карканье это было жалкое, без настырных требовательных ноток, которым обычно бывает наделено карканье настоящих ворон. – Я сейчас уйду, я не буду мешать вам… А? Ну простите, пожалуйста, меня!

Умолк инвалид. Молчала Фрося. Молчал и Савченко, не зная, куда деться. Иногда инвалид поднимал на него глаза и Савченко чувствовал его взгляд, тяжелый и острый, – инвалид будто бы рубил майора саперной лопаткой и майор чувствовал себя жалко. Даже если бы на фронте он попал в плен, и то себя бы так не чувствовал, хотя страшнее плена ничего, наверное, нет.

У майора сейчас не было ни одного защищенного места, он был открыт весь – только бей, и если бы сейчас его начали бить, он бы даже не смог защищаться. Куда влез, во что вляпался? Повеселился, называется, отвел душу, потешил тело! Тьфу! Почувствовав боль в руке, Савченко разжал пальцы и увидел на ладони кровь. Он стискивал руку так сильно, что ногтями пробил кожу на ладони.

Боль отрезвила его – собственно, сам он ни в чем не виноват. А вот насчет стыда – стыдно! Со всего себя содрал шкуру, весь в крови, – не только рука, сам весь в крови.

– Майор, ты не стесняйся меня, – униженно попросил инвалид, – не уходи, а? Я сейчас испарюсь. А ты исполняй свой офицерский долг, а! – Инвалид вновь выскользнул из шкафа и с грохотом прокатился по полу – не рассчитал звучную силу шарикоподшипников, оглянулся на диван, где спали девчушки и жалостливо скривился: близнята уже проснулись и молча хлопали светлыми, чистыми глазенками. – Ну вот, – произнес инвалид побито и умолк.

Боль возникла у Савченко внутри – сосущая, затяжная, чужая. Сквозь сжатые зубы он втянул в себя воздух, надеясь, что это остудит его, даст возможность утишить свое сердце, одолеть пакостную сосущую боль и перевести дух, но уловка не помогла: он словно бы попал под автоматную очередь, все у него болело, все жгло – руки, ноги, плечи, грудь, затылок. Он сам себе не завидовал – да какой там завидовал? – сам себе был просто противен.

– Ты, солдат, совсем меня, я вижу, скотиной считаешь? – проговорил Савченко чужим надтреснутым голосом, сморщился, покачал головой. – А я не скотина, нет…

Словно бы вспомнив о чем-то, Савченко вскочил со стула, подхватил инвалида под мышки и рывком оторвал от пола.

Укороченное тело инвалида оказалось на удивление легким, Савченко думал, что Фросин муж весит много больше, и рассчитывал на другую тяжесть, поэтому чуть не промахнул мимо стула. Но не промахнул, устроил тележку инвалида на стуле.

– Погоди, майор, – попросил инвалид, – мне тут надо… насчет емкостей.

– Понял, – сказал Савченко, опустил инвалида на пол.

Тот исчез. Через пять минут уже вновь взлетел на стул, придержал себя снизу рукой, чтобы шарикоподшипники не соскользнули с сидения, привычно ухватился за край стола – все, теперь инвалид не даст ей соскользнуть.

Савченко почувствовал, что у него мелко дрожит подбородок, попытался унять дрожь – бесполезно, лучше было бы, если б рот свело железной судорогой – ни раскрыть его, ни слово молвить, а дрожь – это противно. Он и сам себе был противен – сколько раз уже думал об этом.

Интересно, какие сейчас у него глаза? Сухие или предательски влажные, с мокрым блеском? Савченко оглянулся на близняшек. Девчонки уже не лежали, они сидели на диване, плотно сцепившись руками, как и во сне, составляя собою единое целое, и жадно смотрели на стол.

Савченко, словно бы опомнившись, схватил бутылку, налил инвалиду полный стакан водки, потом подцепил вилкой сочный шматок тушенки, вывалил его на хлеб, сунул в руки одной девчонке, та быстро отцепилась от сестрички и попыталась разломить хлеб с мясом, чтобы честно поделиться нежданным подарком, но Савченко остановил ее:

– Не надо! Я сейчас еще сделаю, – движение было решительным, а голос, как и подбородок, дрожал, выдавал майора, Савченко огорченно это засек, отковырнул еще один кусок тушенки, положил на хлеб, протянул второй девочке.

Потом налил водки Фросе и, уже не удивляясь тому, что и стаканов на столе было три, налил себе, проговорил скорбно, прежним дрожащим голосом:

– Ну ладно… Ну ладно… Выпьем и забудем. Что было, то было, – чокнулся с хозяевами и махом опрокинул водку в себя.

Сколько он ни пил ее, проклятую, раньше, а ни разу она так не обжигала ему нутро, как сейчас. На глазах у Савченко выступили слезы. Вот теперь точно не скажешь, что взгляд у него сухой – Савченко получил свое. Он заел водку картошкой, оказавшейся горячей, обжегся снова, попробовал картошку выплюнуть, но сдержался и пересилил ожог. Вспомнив о близнятах, взял с тарелки две картофелины, перекинул к ним.

– Осторожнее там… Горячие!

Девочки, которые до этого молчали, будто немые, на сей раз вежливо поблагодарили:

– Спасибо, дяденька!

Савченко через силу усмехнулся: если бы девчушки все знали об этой жизни до конца, – как и о цели его визита, то вряд ли бы называли его дяденькой.

Девчонки съели все, что дал им Савченко, не уронив на диван ни крошки, – сказалась мамина выучка, – дружно, в один голос попросились в уборную. Савченко они не стеснялись совершенно – сказывалось влияние барака, здешнего многолюдия. Майор отвернулся к темным, глухо и недобро вливавшим свою предночную сырость в комнату окнам. И как же его угораздило по наклонной дорожке скатиться вниз, ничего не понять, хотя все надо было понять еще там, на площадке около гостиницы «Москва»… Кто виноват в этом? Мосолков?

Нет, не Мосолков, Савченко сам виноват в этом. Он поглядел на самого себя из губительной пустоты, словно бы из далекого далека и закрыл глаза: не существует все-таки более противного и слабого существа на свете, чем человек. А мы носимся, слюнявимся, нежно похлопываем по спине друг друга: «Гомо сапиенс», «Гомо сапиенс»! Вот именно – «Гомо»…

Мать молча поднялась и вывела близнят за дверь – туалет находился во дворе, – как и положено по санитарным нормам, метрах в тридцати от барака, – девочки боялись в одиночку окунаться в глухую темень, им нужен был взрослый провожатый.

Инвалид шевельнулся на стуле. Савченко, боясь, что он свалится, придержал тележку рукой, а инвалид словно бы и не заметил этого, он пребывал в неком расстроенном онемении, вызванном виной, боязнью того, что жена поставит на нем крест, не будет больше кормить и тогда лишится он последнего, что у него есть – крова, дочек, общения.

Останется у инвалида в таком разе одна лишь тропка – в нети, – ну, а мужества, чтобы одолеть эту тропку на своей шарикоподшипниковой тележке, у него хватит. Жить трудно, а умирать… умирать всегда было легко.

– Ты на каком фронте воевал? – спросил его Савченко.

– А? – инвалид очнулся, вскинулся, глянул на майора мокрыми незрячими глазами. – Я?

– На каком фронте, говорю, воевал?

– На разных, – инвалид махнул рукой, – на разных фронтах, – пожевал губами, соображая, что сказать. – Был на Волховском, был на Ленинградском, был на Первом Белорусском, – загнул один палец, другой, третий, вспоминая что-то, в глазах его зажглось что-то мученическое, в следующий миг взгляд потух и инвалид провел ладонью по столу, словно бы сгребая с него еду: – Все!

– На Первом Белорусском я тоже был, – взял из миски картошку, уже потерявшую прежнюю горячесть, разжевал, почти не ощущая вкуса. – Может быть, там встречались?

– Может, – инвалид согласно наклонил голову.

Как часто мы не умеем в совершенно обыденных ситуациях найти нужные слова, мнемся, изрекаем прописные истины, подбираем высокопарные фразы, а нужно-то… нужно самое простое, может быть, очень немудреное, находящееся на виду слово, способное тронуть душу.

Почти всегда эти слова находятся на поверхности, взять их ничего не стоит, и почти всегда мы их упускаем: бессилен человек, бессильны его попытки… Нет бы майору успокоить инвалида, поддержать, – и пусть слова успокоения будут тщетными, но зато они станут единственно нужными, но вместо этого Савченко, ощущая, что голос его склеился вновь, избавился от прежней хриплой разбитости, сделался, как и раньше, звучным, почти командным, спросил вдруг:

– Как же ты, солдат, докатился до жизни такой?

– Как? – инвалид нехорошо дернулся, поднял лицо, виноватые влажные глаза его высохли в считанные миги, в них заплескался ясный злой огонь. – Еще, майор, может, спросишь, кто в этом виноват?

– Нет, не спрошу, – Савченко покачал головой, – не имею права.

– Конечно, не имеешь, не судья! – инвалид стукнул кулаком по столу, из груди его вырвалось что-то задавленное, тщательно скрываемое – то ли крик это был, то ли взрыд, то ли хрип, не поймешь, что, – плечи его перекосились и инвалид вновь сделался инвалидом, покалеченным человеком. – Как? А-а-а! – он рубанул рукой пространство. – Разве вы нас, целые да такие радостные, поймете?

Савченко ничего не сказал в ответ на это – все слова были лишними.

– Нет, не поймете! – убежденно проговорил инвалид. – Если бы у меня были ноги – я бы тоже не понял. Но мы не виноваты, майор, в том, что мы такие – нас такими сделали. И возможно, именно ты посылал нас на убой.

Савченко выставил перед собой руку, словно бы хотел защититься от инвалида, хотя защищаться и не надо было, коротким движением отсек что-то в воздухе, – он словно бы предупреждал удар рубаки-инвалида и произнес шепотом:

– Я, солдат, никого никуда не посылал, извини, – майор сглотнул воздух, застрявший у него в горле, и добавил: – Извини еще раз, я сам ходил…

Инвалид остыл так же стремительно, как и вскипел.

– И ты меня извини, майор, – проговорил он угасшим голосом едва различимо, словно бы в себя. – А насчет того, как доходят до жизни такой, знай, товарищ майор, что ртов в нашей семье четверо, а работает только одна жена… Фроська. На ткацкой фабрике. Ну что она там получает? Шиш, нуль без палочки. А есть-то надо… Ты знаешь, товарищ майор, как иногда хочется есть? – инвалид покрутил лохматой головой, потом сгреб в руку лицо, словно бы хотел выжать из него остатки влаги. – На фронте, когда прижимало в окопах, а подвоза не было, и то так есть не хотелось. А тут? По-звериному иногда хочется выть… Но куска хлеба за так, за красивые глаза никто не даст. Не дают люди… Ох, люди! – инвалид отнял руку от лица. – Вот и пришлось пойти на самое крайнее. Не мне – Фросе. Если бы не она – я бы сдох! При всех моих орденах и медалях.

Заметив, что в бутылке осталось немного водки, инвалид потянулся к ней, чтобы налить себе, налить гостю, но до конца не дотянулся, рука его бессильно упала на стол.

– А ты, майор, не уходи! Ты исполняй свое дело, а? – в голосе его появились униженные нотки. – Ты меня не стесняйся, я тебе не помешаю.

Савченко взял бутылку, налил инвалиду, налил себе малость, а то, что осталось на дне, самое сладкое – Фросе, подумал о том, что не позавидует другому такому, как он сам, человеку, который появится в этом доме завтра или послезавтра и с той же, естественно, целью, как не позавидует себе самому, поднял стакан и чокнулся с инвалидом:

– Будь здоров, солдат! И живи долго!

Инвалид упрямо мотнул головой:

– Долго не могу.

– Тогда живи, сколько можешь. И не ругай меня.

Майор не успел выпить – в комнату вошла Фрося с девочками, встретилась глазами с Савченко и лицо ее сделалось жалобным, глаза поплыли куда-то в сторону:

– Вы что, уходите?

– Да, – Савченко, стараясь не смотреть на Фросю, на инвалида и девчушек, кося глазами на фанерный шкаф – невероятное пристанище инвалида, – выгреб из кармана все деньги, что имелись у него, оставил лишь немного, чтобы добраться до гостиницы, выложил мятой грудкой на стол. – Вот!

– Вы чего? – прошептала Фрося. – Не надо! Мы с Павлом еще заработаем.

Савченко не сразу понял, что Павел – это инвалид, Фросин муж, да и не надо ему было ничего понимать, и тем более запоминать, всему этому суждено было пройти мимо и остаться в прошлом, хмыкнул смятенно:

– Мы?

– Да-да, мы заработаем, ничего нам не надо, – Фрося споткнулась, замерла на секунду, добавила убито: – За так.

– Вы, Фрося, считайте, эти деньги заработали, они ваши. Считайте, вам на фабрике выдали премию… Или что-нибудь еще. За высокие показатели. Деньги, в общем. Возьмите, пожалуйста!

– Нет-нет, – Фрося повысила голос, умоляюще глянула на инвалида в поисках поддержки, но тот, опустив голову, продолжал молча горбиться за столом и не видел Фросиных глаз и тогда Фрося осеклась, медленно опустилась на стул и вдруг тихо-тихо, зажато, выжигая все у себя внутри, заплакала.

Савченко понял, что с кем бы она ни была, кого бы ни приводила сюда, в это простенькое жилье, кому бы ни отдавалась, она ни разу не изменила инвалиду-мужу, в грязи, в поте, в накипи сохранила чистоту и даже то малое обстоятельство, что убогая комнатенка ее была выскобленной, выметенной с особой женской тщательностью, свидетельствовало о том, что Фрося – человек чистый, не уронивший себя до измены мужу. Ну, а что касается тела, то тело… в общем, тело и душа – понятия разные настолько, что иногда они даже не соприкасаются друг с другом.

Савченко прощально тронул за плечо инвалида, тот ничем не отозвался на дружественный жест, глянул на девочек, с укором смотревших на него – они не понимали, в чем дело и им не надо было это понимать, – горько, останавливая на этот раз собственное падение в душевную пустоту, махнул им рукой и сделал шаг к двери.

Фрося поднялась следом, приложила к глазам руку:

– Я провожу вас.

– Не надо, – в голосе было сокрыто нечто такое, что заставило Фросю подчиниться.

Тогда ожил инвалид.

– Товарищ майор, можно я провожу, а? Мне все равно в … к ветру в гости надо, в общем. А?

– Давай, – сказал Савченко, хотел развернуться в этой тесной комнатенке, попрощаться с Фросей, чья некрасивость значила для него сейчас больше, чем красота: ведь только такой она могла сохранить себя для инвалида. Узкое лицо Савченко еще больше сжалось в висках и стало совсем узким, подглазья словно бы припорошило порохом – ну будто бы майор побывал в изнурительном бою.

И верно в бою – находиться здесь он больше не мог, – решительно шагнул к двери, подивился хлипкости ее, непрочности – входная дверь комнатенки была такой же гнилой и легкой, как и дверца шкафа, подумал о том, что надо бы помочь инвалиду сползти со стула, но он опоздал, услышал, как сзади тяжело шмякнулась на пол тележка, инвалид сам справился, и Савченко, не говоря больше ни слова, вышел в коридор.

Коридор тоже предстояло одолеть и это, как понимал Савченко, задача была военная – открылись чуть ли не все двери: барак знал про Фросю все, и про нее знал и про инвалида, – и к каждому новому человеку относился, само собою разумеется, сложно.

Савченко прошел этот коридор, сзади, настигая его, громыхал на самодельной тележке инвалид. Лицо слева – плоское, съеденное сумраком, лицо справа – такое же, как две капли воды похожее на первое, а в общем-то неразличимое, лицо слева, лицо справа, все физиономии плоские, одинаковые, хотелось остановиться и крикнуть им что-то, может быть, даже обидное, но Савченко сжался, отделил себя от этих людей и одолел коридор молча.

Лишь у входной двери сказал:

– До свидания!

Ему никто не ответил и Савченко очутился на маленькой деревянной площадке, с которой круто вниз уходила лестница. Этакая дорога на эшафот. И с эшафота. Савченко подождал, когда до площадки догромыхает так и не догнавший его инвалид – не бросать же, в конце концов, человека здесь, но инвалид от помощи отказался:

– Я сам, майор, сам! – И настолько неловко, крякая, охая, задыхаясь, стал кидать тележку со ступеньки на ступеньку, что Савченко не выдержал:

– Ты хотя бы для себя горшок держал в комнате, что ли!

– А девочки? – просипел инвалид. – Они же почти все время дома! Нет, не могу!

– Тогда на этих ступенях износишься! Либо шею себе сломаешь.

Савченко помог инвалиду одолеть один марш, потом, подхватив под мышки, стащил по второму маршу вниз и оставил его там.

– Все, прощай! – прощание короткое, зажатое, но Савченко понимал, что сегодняшняя встреча долго не будет давать ему покоя, заставит еще помучаться, вынесся на улицу, сплюнул в сторону, услышал, как в спину ему толкнулся крик инвалида – почти материально осязаемый, горький:

– Не поминай нас худом, майор!

– Иди ты! – огрызнулся майор скорее на самого себя, чем на инвалида, наугад шагнул в темноту, ногами попал во что-то вязкое, засасывающее, шагнул в другую сторону – там тоже была грязь; в конце концов он махнул рукой на все, что сопровождало его сейчас, на все неудобства и, мягко говоря, сюрпризы здешнего пейзажа, и пошел в темень, в ночь, не разбирая дороги.

Бог не выдаст, свинья не съест, так, кажется, считают русские люди – он обязательно выберется на сухое место. Хотя сложнее всего будет пройти наугад замусоренное мокрое русло бывшей речки, но и это уже не страшило Савченко – не утонет!

Он на скорости свергся с глиняного крутяка, еле-еле затормозил каблуками, постоял немного, приходя в себя, приводя в порядок дыхание и сердце, – ошалелый, еще не осознал до конца все происшедшее, для этого просто понадобится время, глаза его постепенно привыкли к темноте и в вязкой струистой черноте он различил черные неподвижные полоски и смело пошел на них.

Это были доски, проложенные через гибельное место, майор угадал их; осознание того, что он еще способен принимать правильные решения, угадывать, вселило в него немного бодрости и минут через пятнадцать он вышел на трамвайную остановку, к кривому железному столбу, с которого мальчишки сорвали металлическую досочку с обозначением этой географической точки.

Запаса бодрости хватило ненадолго, горючее кончилось скоро, и он, глядя в струистую черноту ночи, в которой не угадывалось буквально ничего – ни деревья, ни дома, ни гигантский город с его сильным заревом, обреченно подумал о том, что в одиночку ему не справиться с поражением, не счистить с себя коросту, не заживить рубцы… Нужен друг, нужен врач, – пусть это будет тот же Мосолков, никого другого найти в Москве Савченко не сможет, – и вообще, пусть придет врач, пусть придет садовник…

Первый – для того, чтобы помочь Савченко выздороветь, второй – чтобы очистить землю от скверны, от гнили, от сухих корней, мешающих жить новым росткам, пусть уберет, обиходит все… Савченко действительно желал, чтобы на землю пришел садовник и в ту пору тоскливо сжимался, не зная, как ему быть.

Дурные предчувствия одолевали его, на душе было одиноко, хотелось выпить водки, заесть огурцом, но где он в этот час, в этом гнилом, Богом забытом месте возьмет водки?

Закрыл глаза от подкатившей горечи и его повело, повело в сторону, закрутило словно в вихре, он вытянул руки, чтобы не упасть и прислонился спиною к столбу.

Так стоял до тех пор, пока из темноты не выплыл длинный, хорошо освещенный, двухвагонный, везущий в себе жизнь трамвай.

Пассажиров было немного – трамвай делал неподалеку круг и не успел подобрать весь припозднившийся люд, посереди первого вагона стояла молодая кондукторша с сумкой и что-то объясняла двум фезеушникам… Савченко благодарно улыбнулся всем им – трамваю, фезеушникам, кондукторше – наконец-то жилая льдина приплыла к нему, одинокому полярнику… А может, его имя – Ной?

Он пришел в гостиницу, заляпанный грязью по самые колени. Седенькая, похожая на кубышку бабуля, сменившая давешнюю очкастую старушку, влезшую в их жизнь с ненужными советами, пустила Савченко только на порог, дальше не пустила, вынесла мокрую тряпку:

– Оботрись, родимый! Извозюкался-то как! Ты чего, товарищ, на войне снова побывал, что ли?

Не хотелось ничего говорить старушке, но не говорить было нельзя и Савченко, стараясь нагнать в голос побольше бодрых светлых красок, проговорил:

– Война – не война, бабуля, а полевые учения состоялись.

– Это какие же такие учения?

– Полевые, бабуля. Что касается остального – военная тайна!

– Военная тайна, военная тайна, – проворчала кубышка, оглядела критически сапоги майора и смилостивилась, впустила в вестибюль: все-таки перед ней находился майор, офицер, так сказать, – старший, если бы был капитан, однопросветный командир – ни за что бы не впустила… Старуха разбиралась в званиях превосходно.

Мосолков еще не вернулся. Савченко быстро разделся, улегся под одеяло и тут же отключился, ухнул в тяжелый унылый сон, – так и не услышал, когда появился напарник.

Утром проснулся – Мосолков лежит на своей кровати носом вверх, видом потолка любуется. Поняв, что Савченко проснулся, Мосолков повернулся набок, спросил скучным хриплым голосом:

– Как поход?

Савченко не сдержался, поморщился: ох, эта прямолинейность переднего края, обязательно подавай сведения! Молча выпростал из-под одеяла руку, показал два пальца. А чтобы Мосолков не спутал этот жалкий жест с общеизвестной «викторией», пояснил:

– Два балла!

– У меня хуже! – мрачно проговорил Мосолков и показал один палец. – Вляпался в такое, что хуже не придумаешь.

Догадка промельком пробила Савченко, он разжевал какую-то пакость, очутившуюся на зубах, спросил:

– А что такое «хуже»?

Мосолков рассказал. У него все было так же, как и у Савченко, почти все повторилось, только детей в той семье оказалось не двое, а трое, но количество ртов не меняло сути… Лицо Мосолкова было угрюмым, бледным, странно неподвижным во время рассказа – чувствовалось, что Мосолков переживает вчерашний поход больше и острее Савченко, и Савченко ощутил жалость к соседу.

Стало понятно, что после случившегося долго придется искать успокоение, мир, природу, деревья, имена однополчан, собственное детство, боевое прошлое, все, что составляло и составляет жизнь, да и то после такого мощного удара человек слишком долго топчется, не решаясь сделать шаг вперед, к очищению, путая это очищение с чем-то иным, с дальнейшим падением. Мосолков пострадал больше, чем Савченко.

– Пришел я в гостиницу, хотел тебя разбудить, да пожалел, – сказал Мосолков, – спал ты крепко и сладко, не то, что я, грешник…

– Я такой же грешник, как и ты, – голос у Савченко сбился, он закашлялся.

Настала очередь Савченко рассказывать. Он стал рассказывать и словно бы ухнул в провальную пустоту, понял, что увиденное не скоро отступит от него. Внутри все сжалось в комок, сделалось холодно и Савченко, превращаясь в маленького человечка, стремительно полетел вниз, благополучно приземлился на твердой площадке и с удивлением посмотрел оттуда на самого себя. Большой Савченко не понравился Савченко-маленькому. Мосолков покрутил нечесаной головой, привычно помял пальцами нос и проговорил удивленно-сдавленным голосом:

– Надо же!

– Задумываем мы одно, а получается совсем другое, не по тому рецепту, – печально произнес Савченко, – иногда не просто другое, а третье, совершенно противоположное. И не все зависит от нас самих… Выходит, что беда и счастье расположены на одной полочке. Все зависит от точки отсчета.

– Даже мы с тобою: на что уж одним целым стали, а точки отсчета у нас разные.

– Не путай точку отсчета с точкой счета.

– Пусть будут точки счета, мерки эти, – один ведь хрен, – пусть они будут разные, – Мосолков в неожиданной тоске повысил голос: – Так мне хотелось после всего вчерашнего выпить, ты представить не можешь, но не поднялась рука, чтобы разбудить тебя. Плохо мне было!

– И мне было плохо!

Замолчал Мосолков, замолчал Савченко: все, что они произносили, было, в конце концов, пустое – пустые мысли, пустые слова. На слова хлеба не купишь, к делу их не подошьешь, Фросе и ее подруге, чьего имени Савченко не знал, а Мосолков его не сообщал, не поможешь, – так и будут они тянуть свою лямку, издеваться над собою, пока не вытянут детей, а сами не ступят на край могилы…

На улице стояла осень. Громкая свежая осень, первая после войны. Радоваться бы ей, но вместо этого у двух военных людей сдавливало грудь от давящей боли, сердце теснила сильная, не имеющая выхода тоска.

Вот они и побывали в Москве, вот и окунулись в бурную столичную жизнь. Мосолков мял рукой нос, тер глаза, ощупывал свое лицо и отводил от Савченко взгляд, а Савченко отводил взгляд от Мосолкова.

Вставать им не хотелось, не хотелось выходить на улицу, на люди, не хотелось видеть Москву, а вставать надо было – им надлежало явиться в военное управление для следующей отметки.

Впереди были годы сорок шестой и сорок седьмой со знаменитой денежной реформой, впереди была отмена карточек, кооперативных цен, прочих штук, рожденных войной, впереди был год сорок девятый, потом пятьдесят первый и пятьдесят третий, но наши герои их еще не ощущали – все это было впереди, за горизонтом. Это пока не видно.

Впереди была жизнь.

Ну, а то, что осталось позади – уже не вернется. Ни Фрося, ни подруга ее, ни лохматый инвалид в самодельной тележке, ни близнята.

Но вот только как быть с памятью? В памяти ведь все это осталось.

Примечания

1

Из исследований доктора исторических наук Бориса Миронова.

Content

Валерий Поволяев
Три дочери (сборник)

Три дочери

Утром пришел садовник

Примечания