Захар Прилепин

Некоторые не попадут в ад

До Бати было — рукой подать. Мы соседствовали.

Казарму нашему свежесобранному разведовательно-штурмовому батальону определили поздней осенью. Местом расположения стала разворованная в хлам ледяная гостиница, носившая имя чешской столицы и торта.

Гостиница действительно была похожа на старый, подсохший, надрезанный торт.

Скульптура солдата Швейка — слева от стеклянных дверей — располагалась почему-то посреди клумбы: словно солдат, не успевавший вернуться в расположение по нужде, побежал отлить на травку — и окаменел, настигнутый окриком небесного дежурного.

Только сейчас вспомнил — скажу, пока не забыл, потом уже не до них будет: в батальоне служили две чеха, добровольцы. Один — огромный, бородатый, совершенно бандитского вида, приписанный к группе быстрого реагирования, еле по-русски говорил, я поначалу думал — чечен; но нет, мне сказали: чех. Комбат назначил его следить за порядком, потому что наша ГБР реагировала в основном на залётчиков внутри бата; так эта орясина била своих совершенно безжалостно. Другой — мелкий, молчаливый, немного, кажется, бестолковый. Я всё собирался, встретив их на улице, пошутить: ваш, мол? — кивая на Швейка и показывая тем самым, что в курсе их национальных героев.

Это было бы трогательно, накоротке, интернационально. Я бы себе нравился в эту минуту; хотя делал бы вид, что хочу нравиться им, чешским ополченцам. Они бы потом, годы спустя, на самом склоне отседевших и осыпающихся лет, рассказывали бы своим веснушчатым чешским внукам, заметив портрет Швейка в учебнике по литературе: «…а вот у нас был командир — знал Швейка, подмигивал: “…мол, ваш?” — да и сам командир что-то писал, стишки то ли прозу, фамилию только его забыл, на Ленина похожа…»

«Командир погиб, дедушка?»

«Да, внучок, мы все погибли, я тоже погиб».

Хотя чехи Швейка, кстати, не очень любят — считают пародией на себя.

Но глядя на этих двух — чеха-громилу и тихого чеха, — ничего хоть отдалённо напоминающего солдата Швейка ни в одном из них разглядеть не мог. Если пародия — то не похожая.

…Многие месяцы проползали как ночные поезда — вроде, шум был, но тьма ж вокруг, ничего толком не разглядишь, только тревога, запах мазута, плохой сон; теперь оглянулся и вижу: так и не выказал чехам свою осведомлённость, начитанность, а заодно человечность.

Два батальонных года был занят, как ощенившаяся собака: метался, принюхивался, что-то вечно тащил в зубах, бессмысленно глядя скисшими от натуги глазами себе под ноги.

Собственный батальон оказался зверской заботой.

Чехи не помню, когда появились; сразу их не было.

Бо́льшую часть батальона составили луганские ребята. Многие пришли из личного спецназа Плотницкого — луганского главы, похожего на внебрачного ребёнка северокорейского генерала и заведующей продмагом брежневских времён.

Луганских я мало знал; а костяк батальона был нацбольский — нацболов знал получше, я сам был в молодости хулиган, нацбол, размахивал красным знаменем и кричал «Смерть буржуям!».

(Буржуи делали вид, что не слышат команды; не умирали. Нацболов сажали за решётку и при смутных обстоятельствах умертвляли куда чаще.)

Остальных в наш бат мы добрали из осколков других донбасских подразделений, перебитых либо разогнанных. Получился красивый, разномастный букет, я держал его в охапке: пахло русским полем, по которому прошёл беспощадный табун, всё сжёг, всё вытоптал, лютики-мои-цветики, одолень-трава.

Не воевавших среди нас почти не было; может, три, может, два человека — случайных. Это уже потом, краем уха, я слышал разговоры, что попадаются дурни, не умеющие разбирать автомат.

Но по большей части бойцы у нас служили духовитые, идейные; хотя многие, как положено ополченцу, беспутные — одна жена в Луганске, вторая в Ростове, третья на той, за линией разграничения, стороне, а вообще: пошли бы все эти бабы к чертям, надоели.

Ополченец, весело убегающий от перепутавшихся баб, — частый случай. Но без убеждённости в том, за что стреляешь, на одной распре с потенциальной вдовой, — много не навоюешь. Женщины были далёким фоном; на фон не оглядывались; о женщинах почти не говорили.

Россиян среди бойцов было мало: я, комбат — позывной Томич, командир разведки — Домовой, дюжина нацболов, казак Кубань с Кубани, несколько бывших ментов, и ещё два гэрэушника на подходе к пенсии, с позывными Касатур и Кит, — здоровенные мужики, один вроде русский, другой восточный (может, якут, может, башкир, — я на глаз не отличаю). У каждого из гэрэушников — по триста прыжков с парашютом. Зачем они пришли в ополчение, я так и не спросил; потом начштаба Араб просветил, что им вроде бы на работе (где? в ГРУ?!) сказали, что день за три пойдёт, если до пенсии дотянуть на донбасских фронтах. Забыл уточнить, правда ли это, — а то до сих пор кажется ерундой: чего они, со справкой отсюда туда поехали бы, в свой отдел кадров? — «Давайте пенсию, мы дослужили!»

Кит теперь не знаю где, а Касатура убили; спросить не у кого. Батальона тоже нет, гостиницы нет, республики той, в запомнившемся, как на лучшем фото, виде, нет. Швейк один стоит, ледяной.

…Но это сейчас, а тогда ещё всё было.

Помню день: оружия наспех испечённому батальону, хоть и причисленному уже к полку спецназа, — не выдали, формы тоже ещё не выдали; я заявился через неделю-другую после подписания приказа о создании нашего подразделения, заглянул в гостиницу, в смысле в казарму: по ней ходили серые от холода, тоскливые от голода мужики, смотрели волками, страдали от недокура — нет такого слова? — ну, пусть будет, очень нужное слово: когда человеку хочется курить, а он не накуривается, потому что нечем. Было бы чем — накурился бы.

Денег вообще ни у кого не имелось. До первой зарплаты оставалось три недели.

Меня никто в лицо не узнавал.

Я прошёлся по бывшим номерам гостиницы, — даже батареи смотрели так, словно хотели загрызть кого-нибудь и сами замёрзли больше людей.

На кроватях лежали бойцы, не открывавшие глаз и не шевелившиеся при нашем с комбатом появлении.

— Они мёртвые? — спросил я всерьёз. — Или муляжи?

— Устали, — ответил комбат. Он даже самые маленькие слова произносил быстро. Словно разгонялся, чтоб сразу сказать много слов, но они тут же кончались.

Промёрзшие занавески выглядели увесисто: в них можно было трупы заворачивать и бросать хоть в море, хоть в шахту, хоть в кратер — ничего трупу не будет: сохранится как новенький.

На подоконниках стояли пустые, примёрзшие банки из-под консервов, со вдавленными в них чинариками, докуренными до размера ноготка.

Кто-то из бойцов, ещё не заснувших до весны, смуро спросил у меня: «А нет покурить» — безо всякой надежды, без знака вопроса на конце фразы; я вытащил из кармана сторублёвку, дал, — боец на полмига ошалел, но тут же собрался, хватанул купюру (я почувствовал пальцы подсохшего утопленника), спрятал в карман, пока никто не видел; но заприметили тут же ещё двое-трое стоявших в коридоре без движения: словно зависших в бесцветной паутине, — и когда первый вдоль стены пошёл-пошёл-пошёл (в Донецке на сторублёвку можно было купить четыре пачки чудовищных, табака лишённых, убивающих кентавра, сигарет) — эти двое-трое, спутавшиеся до неразличимости друг с другом, похожие на ходячих, зыбучих мертвецов, потянулись за ним.

Ещё одну сторублёвку у меня никто спросить не решился. Я выглядел пришлым, что-то проверяющим, явившимся из тёплого мира.

Форма на мне была отличная, непродуваемая, красивая: «Бундесвер»; в моём кармане лежали пачка сторублёвок, пачка тысечерублёвок, пачка пятитысячных. Я был обеспечен — но только до той степени, чтоб подобным образом рассовать по карманам купюры. Вообще же при мне была едва ли не четверть всей налички, заработанной к сорока годам.

Всю недвижимость — две квартиры, дачу и машину, — уезжая насовсем, я переписал на жену: ей нужнее; меня убьют, а они будут жить, повесят папин портрет на стену: семья.

Из признаков роскоши имелась только собственная машина: мой бодрый, непотопляемый «круизёр».

Когда эти — серые, ходячие, трое — вышли из расположения, они увидели на улице большой, чёрный, тогда почти совсем новый джип: номер — три пятёрки, а буквы — НАХ. Случайно такие номера попались, клянусь первой прочитанной книжкой.

Помимо моего «круизёра», на целый батальон к тому моменту приходилось всего две легковушки: ржавые, побитые, доживающие последнюю зиму. На одной из них возили комбата, Томича.

Короче, я посмотрел на всё это, отщипнул комбату половину одной из пачек, чтоб батальон хотя бы до первого построения дожил, и в тот же вечер снял себе дом.

Дом был нужен.

Помимо забот со свежеобразованным батальоном пристылых мертвецов, у меня имелось множество других дел; в казарме эти дела было не порешать. К тому же я собирался уговорить, уломать свою женщину, мать своих детей, приехать, наконец, ко мне, жить со мной: сколько можно одному мыкаться в этом прекрасном городе, пронизанном канонадой (ничего тут поэтического нет: стреляли каждый день).

Сделал звонок — прямо в секретариат Главы Донецкой народной республики: никем не признанной, но существующей страны, где я уже год на тот момент жил и служил, в которую верил как в свет собственного детства, как в отца, как в первую любовь, как в любимое стихотворение, как в молитву, которая помогла в страшный час…

…забыл, о чём речь.

А, сделал звонок. Да.

Говорю: дом хочу снять, надоело мыкаться по вашим ведомственным гостиницам, хочу обживаться, фикус перевезу из большой России.

Мне скинули номера; набрал первый же, попал на риэлтора.

Привычно удивился: война, а риэлторы всё равно существуют. Все мирные профессии в наличии, просто некоторые держатся в тени.

Риэлтор подъехал ко мне в кафе, — я там пил водку с каким-то знакомым офицером, полевым командиром, вёл разговор о том, где мне раздобыть оружия на целый батальон; тот хитрил, лукаво косился, но дал пару наводок.

Сел за руль; риэлтор показывал дорогу, я особенно не обращал внимания, куда еду; делал вид, что слушаю риэлтора, а сам думал: собрал ты, брат мой, под триста мужиков, теперь тебе их надо накормить, потом вооружить, потом сбить в единый, чёрт, коллектив, чтоб получились такие дружные ребята, которые идут и умирают как один, если есть на то подходящий приказ.

«Вот зачем ты это сделал?»

Отвлёк меня от этих мыслей гостевой домик, куда я сам себя каким-то кривым путём, по чёрным проулкам, привёз.

А что, три комнаты, чистенько. Шкафы, посуда, вешалки. Тумбочка. Широкая кровать.

Ну-ка, ещё раз на воздух выйду. Большой двор, во дворе большой стол, мангал, рядом кран с раковиной — можно мясо жарить, овощи мыть. Справа коттедж хозяев — но у них выход на другую сторону, так что, пообещали мне (обманули), видеться мы будем редко. Коттедж основательный: отлично зарабатывали люди до войны, — но теперь живёт одна хозяйка; «…проверяла пищевую продукцию всего Донбасса», — шепнул риэлтор; муж умер, а зять — бизнесмен — уехал в Киев.

Про зятя сама сказала. Даже с некоторым вызовом.

Уехал и уехал, всё равно.

Ещё раз осмотрелся. Забор высокий. По обе стороны от нас и на другой стороне улицы — такие же коттеджи, но, судя по всему, совсем пустые: ни одного огня.

Высоток вокруг нет, выискивать в ста окнах стрелка не придётся, и на том спасибо.

До центра, как я понял, пять минут. Просто прекрасно.

«До вас тут жил тренер английской футбольной команды», — докладывала мне хозяйка; но мне и без рекомендаций предыдущего жильца уже всё понравилось, к тому же — водка внутри, грамм триста, к тому же — я только вчера вернулся в Донецк из большой России, проехав полторы тысячи километров в один заход, к тому же — я спал часа два, к тому же — холод… В общем, говорю риэлтору: не поеду другие дома смотреть, тут останусь, спать лягу прямо сейчас, уходите.

Достал из кармана стремительно худеющую пачку с тысячерублёвыми, — он распахнул портфель, вывалил готовые бланки, — я поскорей, не читая, расписался, и тут же расплатился.

Хозяйка всё норовила что-то дорассказать — я говорю: завтра, завтра.

Лёг спать, форма у кровати, пистолет (ТТ, наградной, Захарченко вручил, за проявленное) на столике. Рядом с пистолетом — мобильный.

Где-то — кажется, в районе донецкого аэропорта — жутко громыхало; хотя, может, и не там — я всё равно не очень понимал, где, посреди Донецка, улёгся, какие мои координаты.

Мне было ужасно хорошо. Начиналась новая жизнь. Новая жизнь сулила новые открытия, новые встречи, смерть. Много всего.

В невидимом мне небе клокотала артиллерийская перестрелка.

Что за жизнь у меня, вообразить вчера было нельзя, — а сегодня в ней застрял, как дурак в болоте: так думал блаженно.

Сладко спалось.

Утром проснулся свежий, полный сил, довольный. Проспал восемь часов — по моим меркам это много. На улице — звук метлы.

Выпил чаю. Покурил один на кухне — наслаждение во всём теле не покидало меня.

Вышел на улицу. Там хозяйка ходит с метлой, что-то метёт то в одну сторону, то в другую. На самом деле — пытается на метле ко мне подъехать, хочет со мной поговорить, но ещё не знает, о чём.

Зато я знаю, что ни о чём не хочу.

Выбежала мелкая, омерзительная — какого-то гнусного окраса, как ожившая половая тряпка, — собачка, завизжала на меня. Хозяйка стала её зазывать к ноге. Имя собаки удивило: я бы так лебедь белую назвал. А она — эту визгливую тряпку.

Открыл ворота, выкатил машину на улочку, лживо переживая о собачке: как бы не задавить, — и только здесь заметил: вот так я заселился!

Слева, сто пятьдесят метров, — особняк, где живёт Батя: Александр Владимирович Захарченко, Глава Республики; а я его советник, солдат, офицер, товарищ.

Справа, двести метров, — бывшая гостиница «Прага», где определили расположение придуманному мной батальону.

И посредине живу я: меж Главой и батальоном.

Только спьяну так можно было заселиться — наобум, наугад.

Многие местные министры, командиры, чиновники искали дом в том же районе, где я свой выхватил без проблем, — и никто ничего не нашёл. А они так хотели прибиться поближе к Главе.

Со мной всегда всё так. Само в руки падает.

Все были уверены, что Батя нарочно меня к себе подселил.

Пару раз рассказал любопытствующим реальную историю: про то, как напился, сделал один звонок риэлтору, заехал, спать хотел, ничего толком не посмотрел, даже названия улицы не спросил, расплатился и упал замертво… В ответ слушавшие меня, все как один, хитро, на хохляцкий манер, улыбались: ага, заливай нам, а то мы не знаем.

Не верили.

* * *

Называл его: Батя, Александр Владимирович, в зависимости от. И здесь буду так же. Ещё: Захарченко, командир, Глава.

…Мне позвонили, сказали: командир вернулся из Москвы, когда сможешь у него быть?

На улице начиналось лето, его последнее, а моё нет.

«На Алтае или у себя?» — спросил я; Алтаем называлась одна из его ставок.

«Дома, ждёт», — сказали мне.

«Пять минут», — ответил я.

Личка Главы, стоявшая на перекрёстке возле его дома, передала коллегам на дому: «Захар». Там помолчали несколько секунд, потом ответили бесстрастно: «Пусть заходит».

— Заходите, — сказали мне. А то я глухой и рации не слышу. С другой стороны, если охранник просто головой кивнул бы — мол, иди, — меня б это ещё больше выбесило: раскивался, словами скажи.

От перекрёстка — пятьдесят метров до его дома, вход через гараж. Там тоже охрана, смотрит на меня. Положено сдавать оружие, хотя я мог и не сдавать, мне разрешалось входить вооружённым к Главе; таких людей на всю республику было не более десяти, если не считать его собственной охраны. Но всё равно я сдавал пистолет — чтоб лишний раз не злить его личку. Им же не нравится, что я прусь к нему с оружием, — ну и зачем пацанам переживать?

— У себя? — спросил.

— В бане. В баню спускайся.

Тем более: что я буду в бане с пистолетом делать.

Ещё на подходе услышал его голос, и неподражаемый смех: заливается как ребёнок. Ей-богу, так только дети могут смеяться.

Батя был в тельняшке и в камуфляжных штанах. Курил, естественно: он курил не переставая.

Я попал как раз к началу его истории. Он прервал рассказ и поднялся мне навстречу, за ним Ташкент и Казак, ближайшие его товарищи; их обоих, между прочим, тоже звали Сашами.

Можно было б загадать: пусть его не убьют этим летом. Вдруг глупая примета хотя б один раз сработала. Но никому и в голову не могло прийти, что его убьют.

Захарченко затянулся и продолжил историю.

Пересказать могу только в общих чертах.

Поздним вечером, после всех положенных переговоров, Батя оказался в центре Москвы и загулял в компании одного генерала. Вышли покурить из кабака на улицу — и увидели одинокую лошадь.

Она задержалась на работе, шла домой.

Батя сообщил генералу, что может верхом произвести некий трюк, — какой именно, я забыл; мог бы соврать, но зачем. Генерал нисколько не сомневался в мастерстве Захарченко, но это уже не имело значения. Батя позвал лошадь. Лошадь подошла вдвоём с девушкой (оказывается, они шли вместе).

Ловко вспрыгнул, безупречно исполнил трюк. Редкие прохожие были обрадованы, узнав Главу воюющей республики; раздались аплодисменты. Лошадь сделала что-то вроде книксена.

Появились хозяева лошади. Их было несколько, кажется, четыре, и все они происходили с кавказских гор или предгорий. Быть может, им не понравилось, как используют их лошадь, быть может, какие-то ещё маловажные, ныне совершенно забытые и не подлежащие восстановлению в памяти вещи (в силу отсутствия этой памяти: в неё попало железо, и всё поломало).

Глава был с охранником. Генерал — один.

Люди с кавказских гор или предгорий обладают способностью увеличиваться в числе: кажется, только что их было четверо, но вот уже восемь — и все жестикулируют, у них сложная моторика пчёл, они оказываются сразу и везде, и в какой-то момент кто-то из них очень неожиданно делает подсечку и роняет тебя на пол, на асфальт, на камень. Глава не стал дожидаться подобного развития событий: оставаясь в седле, он врубился в рой, в родоплеменной строй, в самую гущу.

Одномоментно на ярко освещённой московской улице происходило множество событий.

Охранник Бати был профессионалом, и успешно справлялся с рядом спонтанных задач.

В свою очередь, генерал обладал мощным генеральским голосом, сбивавшим часть неожиданных собеседников с ног.

Глава продолжал топтать живую силу, лошадь была за него, но её всё-таки схватили под уздцы сразу восемью или уже двенадцатью загорелыми, волосатыми руками.

Руки решительно потянули вниз седока.

В тот миг у генерала нашёлся пистолет. Он его извлёк. Находка возымела действие. Все были удивлены и тронуты.

Воцарилась временная тишина.

Показалась полицейская машина.

Собравшиеся решили разобраться в казусе сами.

Когда полиция подъехала, уже началось братание.

Полиция посмотрела сквозь стекло и улыбнулась.

Генералу пришлось некоторое время держать пистолет за спиной.

Люди с кавказских гор или предгорий оказались добрыми, солнечными ребятами.

Всем сразу расхотелось прощаться.

Кавказские люди начали угощать своих новых друзей. Они это умеют.

Генерал раскрылся и зачем-то поведал, что пистолет у него был не заряжен. Всех это особенно развеселило. Генерал ходит с пустым магазином — смешно, если вдуматься.

Друзья пили, пускали шутихи, смешили лошадь.

Более всего из числа новых друзей Глава не хотел расставаться с лошадью, и под утро её приобрёл. По символической цене, на память о встрече.

Некоторая проблема заключалась в том, что Глава не мог лошадь взять в самолёт, а ему уже пришла пора улетать. Поэтому он приобрёл лошадь вместе с девушкой. Которая, впрочем, и сама не хотела расставаться со вверенным ей животным: они были как сёстры. Для девушки и лошади пришлось снять отдельный вагон в следующем на Ростов поезде.

Вернувшись в Донецк, Глава лёг спать часа на два, может, даже на четыре; но едва раскрыл глаза — подчинённые, будучи уверенными, что пришла шифровка, доложили Главе: лошадь в Ростове и ждёт приказа зайти в Донецкую народную республику.

Мы все смеялись, и Захарченко хохотал больше всех, откашливая остатки смеха, и снова заливаясь, как самый голубоглазый и лобастый ребёнок, которого щекочут.

Жизнь щекотала и веселила его.

В бане мы умеренно выпивали — по нашим меркам умеренно; иные сказали бы — без жалости к своим бренным телам, — но мы считали, что всё нормально. Пили на двоих, я и он: два других Саши категорически не употребляли.

Еда на столе всегда была сомнительной. Когда всё съедобное кончалось — а кончалось всё очень быстро, — Батя звал кого-то из лички и просил съездить на ближайшую заправку, купить какой-нибудь отравы — гамбургер, чизбургер; ужас, в общем.

В доме никогда не водилось никаких красных рыб, икры, мяс, колбас, — к пище насущной он относился спокойно; при доме Главы целого государства не было никого, кто занимался бы подобными вопросами.

Вообще, быт был обычный, мужицкий.

Пили всегда тоже что-то простое, из местного магазина. Редко, когда Глава коньяк подарочный привезёт — ну, и его выпьем. Потом всё равно на местную водку переходили.

Делали три-четыре захода в баню; потом один из Саш уезжал — позывной Ташкент (бывший танкист: в Ташкенте учился на танкиста), кум Главы, он же вице-премьер, он же министр налогов и сборов, он же глава оборонной промышленности республики, он же глава каких-то сельхозведомств, огромный мужичина. Ташкент мало того, что не пил, но и баню ценил не очень, — а близость дружеская и семейная позволяла ему спокойно отбыть, когда подходило личное время.

За полночь разговор становился серьёзней.

Глава вкратце рассказывал мне — то, что ушедшему куму, по совместительству вице-премьеру, наверняка уже раньше рассказал, — про иные, помимо лошади, результаты Москвы.

Встречался в Москве вот с этим — Глава называл одну фамилию, — и вот с тем, — называл другую. Я эти фамилии знал: их все в России знают, кто знает хоть что-то.

Самая главная российская фамилия не звучала.

Император с Захарченко так и не увиделся, ни разу.

Всё, что было между ними за четыре года войны, — один звонок. Короткий, менее минуты. Человек с той стороны незримого провода (с той стороны реальности) задал какой-то, не самый важный, но человеческий вопрос, — выслушав ответ, коротко сказал: «Работайте».

Всё свелось к этому слову. Можно было б его положить на мелодию и петь: в нём содержалась великая сила благословения.

Донбасские люди не могли иначе относиться к верховному, чем так, как относились: с замиранием сердца. От него в прямом смысле зависела их жизнь.

Они знали: если он отвернётся — их придут убить.

Сотрут в порошок, порошок сдуют со стола.

Но пока император на них смотрит, или хранит их образ даже на периферии зрения, — донбасские имеют терпкий, еле пульсирующий шанс однажды победить.

Боец с нашего батальона, позывной — Злой, сказал как-то про императора: «Вот бы его увидеть! Просто на него посмотреть! хотя бы минутку!» — я оглянулся по сторонам, оглядел бойцов, слышащих нас: нет, ни у кого и намёка на иронию не было на лице, хотя потешались эти грубые, смелые люди над чем угодно, над самым святым.

Но не над этим.

Глава, Батя, — был частью своего народа, и все общие иллюзии (и не иллюзии) — разделял.

Оттого его непонимание было таким болезненным, детским: если император столь велик — отчего он не расслышит то, что кричат отсюда?

Нет, даже не о войне — войну донецкие готовы были тащить и дальше, — зов был о другом.

Все годы донецкой герильи шла невидимая для большинства, но беспощадная давка: республика навоевала себе многое, от огромных заводов до копанок, и не желала делиться ни с кем — но от неё требовали, чтоб делилась.

Возвращаясь из Москвы, Захарченко из раза в раз матерился и закипал:

— …я им говорю: предлагайте мне российского олигарха хотя бы! Что вы мне киевского навяливаете! У вас своих нет? К чёрту мне украинские?

Звучала обычная малороссийская фамилия — поначалу я на неё даже не реагировал; у одной известной актрисы была такая же: Гурченко, что ли, или как-то так. Этому, как его, «Гурченко» отдельные кремлёвские распорядители отчего-то желали передать, передарить то, за что здесь — умирали.

Не в тот раз, а в другой, раньше, Захарченко, словно вдруг разом утерявший надежду на справедливость в переговорах с империей, поднял на меня глаза — мы сидели за столом, вдвоём, в донецком ресторанчике, была ночь, — и попросил (никогда ни до этого, ни после ни о чём другом меня не просил):

— Заступись за нас?

* * *

Иногда по утрам мы с моей личкой завтракали в ресторане «Пушкин».

В личке попарно работали четыре бойца: Граф, Тайсон, Шаман, Злой; они менялись каждую неделю.

В республике ежемесячно случалось по два, по три покушения на первых, вторых, третьих лиц. Каждые два, три месяца покушение — удавалось; но не обо всех говорили.

Получали непонятно откуда явившуюся пулю, подрывались (возле казармы, по дороге к дому, в самом доме), пропадали, а потом находились в ближайшем палисаднике порезанными на куски самые разные персонажи: знаменитые командиры, порученцы по особым вопросам, даже после гибели не нуждавшиеся в огласке заезжие офицеры, просто близкие к Бате люди. Близких пропалывали осознанно.

И всё равно Донецк заново расслаблял маревной, умиротворяющей своей внешностью — опять и опять казалось, что всё плохое уже случилось… разве возможно в такое лето умереть. Ладно ещё осенью, зимой, ладно, пусть даже весной, — но летом-то?..

Возле ресторана, на углу, сидел молодой каменный Пушкин. «Как ты, брат Пушкин?» — «Да так как-то всё…»

Ресторан был отделан под старину. Официанты обращались к посетителям: «Сударь».

Мои бойцы поначалу прыскали со смеху и даже чуть краснели. «Э, сударь…» — начинали пихаться, едва официант отходил; по спине было видно, что он отлично всё слышит, — но персонал был вышколен и вида не подавал.

Напротив ресторана располагалась резиденция Главы — Алтай, а в том же здании, где «Пушкин», на верхних этажах работали какие-то министерства и ведомства, — поэтому на перекрёстке у ресторана постоянно дежурили многочисленные люди в форме, и на углу всегда стоял дорожный страж: проезд к ресторану был запрещён. Моей личке здесь можно было немного расслабиться, и поесть вместе со мной, а не только глазеть по сторонам.

В «Пушкине» едва ли не ежедневно сидели первый Саша, который Ташкент, и второй Саша — главный советник Александра Захарченко, позывной Казак: умница, очаровательный тип, три телефона на столе, все три гудят, звенят, переливаются, ни на один звонок не отвечает сразу же, кроме звонка Главы.

Заходил ещё один Саша — позывной Трамп, министр внутренней политики, тоже, как и Ташкент, вице-премьер.

И Ташкент, и Трамп были действующими офицерами и руководили собственными воинскими подразделениями.

Но все они заявлялись позже, а в полдень ресторан был почти всегда пуст.

Сегодня какая-то пара — с веранды их было видно через огромные стеклянные окна — расположилась внутри; скорее всего, жених и невеста обсуждали скорую свадьбу.

У Графа напарником был Тайсон. Граф был белокожий, молочный, деревенский. Тайсон — тёмный, смуглый, городской. Граф — большой, Тайсон — невысокий, сухощавый. Граф — ариец, наполовину немец, наполовину казак, Тайсон — вроде как сложного типа нацмен, хотя говорил, что украинец (но я подозревал — монгол).

Граф часто улыбался, но сам шутил редко. Шуток над собой не терпел.

Тайсон смеялся мало, но сам острил замечательно.

Они были не-разлей-вода-друзья; оба моложе меня на двадцать лет; но я не чувствовал ничего такого, не знаю, как они.

По дороге сюда я добивал какую-то ночную философическую тему, — они же работали, неотрывно глядя по сторонам: сидящий справа Граф отвечал односложно или кивал, Тайсон вообще помалкивал.

Они не расслаблялись.

Не так давно бойцы гоняли без меня на «круизёре» за хозяйственными покупками, — кто-то из мелкашки зарядил им прямо в лобовуху. Лобовуха не разбилась.

Мою машину все, кому надо, в Донецке знали: многие месяцы на одних номерах.

Это, кажется, был символический жест кого-то из местных: знай, мы тебя видим, и вместо мелкашки можем взять в руки что-то другое.

Едва ли они видели, когда стреляли, что за рулём не я, а Граф.

При желании можно было обнаружить другой смысл: эй, парень, понаехавший на Донбасс, мы тебе добра не хотим, но и зла не желаем: имей в виду, тебя могут убить, и уже скоро; поэтому — берегись.

Наконец, простейший вариант: выстрелил фрик или дурковатый пацан — не зная в кого, просто в чёрный джип; на чёрных джипах здесь всегда перемещалось начальство.

Бойцы вылетели тогда из зоны обстрела, повыскакивали из машины — но что там разглядишь… сто окон, сто балконов, много крыш — нажал человек на спусковой крючок, сбросил ствол, и сидит себе под подоконником, спиной к батарее, дальше радио слушает. Весна уже наступила: открытых окон было предостаточно, а форточек — тем более.

На стекле, с правой стороны, остались выщербленная вмятина и длинная красивая трещина от неё.

— Короче, Граф, — вспоминал я, — на чём мы остановились?..

Вчера мы гоняли туда-сюда кое-какие сомнительные максимы. Если первую половину жизни жить правильно, вторую можешь прожить как угодно. Если первую половину жизни жить неправильно, второй половины может не быть. Если первую половину жизни прожить правильно, то потом уже не хватит сноровки и желания жить неправильно. Если первую половину жизни прожить неправильно, правильно жить уже никто не научит.

Граф время от времени иллюстрировал верность или ложность этих утверждений — историей, случившейся с ним или вокруг него. Он поразительно прожил свою четверть века, но главное — за воспоминаниями Графа иной раз остро чувствовалось, что он различает рисунок судьбы: своей ли, нашей, неважно.

С Графом мы проговорили многие часы.

Тайсон изредка поглядывал на нас и улыбался. Если я переводил взгляд на него, он несколько раз кивал, в том смысле, что — понимаю, понимаю, понимаю.

Они находились в первой половине жизни и до второй могли не добраться. Я находился во второй, и пока не мог решить: если первую половину жизни я провёл, в целом, правильно — что делать теперь с оставшимся сроком?

Или это не моё дело?

На ближайший день имелись некоторые планы; не дальше.

Бойцы заказывали себе всё время одно и то же: солянку, жареную картошку или пельмени.

Я смеялся: когда вы ещё будете в ресторане, товарищи мои, тем более в таком дорогом! Смотрите, тут котлеты из щуки, жульены из белых грибов, расстегаи, гусаки под фруктовым соусом — а вам всё солянка да картошка.

Тайсон ещё раз брал меню, почти по слогам читал несколько названий, и бережно откладывал приятную на ощупь и виньетками украшенную книжицу обратно.

— Проверенные вещи надо есть, — рассудительно резюмировал он.

Граф посмеивался, но тоже предпочитал проверенное.

— Возьму? — спрашивал он, кивая на мои, привезённые из России, сигареты, изящные, с белым полупустым фильтром.

Он спрашивал это уже тысячу раз, я тысячу раз отвечал: «Конечно!» — но он никогда не брал сигареты без спроса.

Сам я в это время суток предпочитал чашку кофе (который, на самом деле, терпеть не могу), стакан свежевыжатого апельсинового пополам с грейпфрутовым и рюмку коньяка. Есть давно не хотел, только закусывал.

Они сметали заказанное. Смотрел на них, как на собственных детей.

Расплачивался, и мы усаживались в машину.

Официант — безупречные балетные движения, белые брюки, белая рубашка — собирал посуду с непроницаемым лицом. Он тоже когда-то служил в ополчении, я знал. Был грязный, контуженный, с ошалевшими глазами; теперь сменил амплуа; вот мельком, навскидку, судьба — для рассказа, для кинофильма по этому рассказу. Можно в этой точке остановиться, свернуть, и прожить целую чужую жизнь, пойдя боковой тропкой.

Но мы двигались дальше, дальше, под Горловку.

Очередные наши позиции были в районе Пантелеймоновки, через дорогу от этой деревушки. Мы называли своё месторасположение — Пантёха. Кто-то из бойцов вскоре давал всякому населённому пункту, куда нас бросало, цепкое прозвище: и оно приживалось насмерть. (Можно с лёгкостью метать слова, можно лепить из того, что наметал, поразительные штуки и жарить их на весёлом огне — желающим в угощение, но: «Пантёху» я всё равно не сумею.)

Попали туда так.

Подъехал Глава к воротам нашего гостевого домика, — стоит кортеж из трёх джипов, он в первом, за рулём; вызванный личкой, я выскочил за ворота, Глава кивнул: «Садись!»; сел позади, молчу, даже не гадая, куда мы, — не моё дело.

Закатились на передовую под Донецком.

Выгрузились под сползшим набок, покорёженным мостом, — Глава: «Здравия желаю!» — в ответ: «Здравия желаю, товарищ Главнокомандующий!» — и тут же, старший из местных, шёпотом ему на ухо: «Комкор на позициях!».

Батя сразу развеселился:

— Комко-о-о-о-ор? Самолично? Прежний комкор месяцами на позициях не появлялся. Ну-ка, пойдём к нему…

По пересечённой местности, сквозь изуродованный, обгорелый лесок, затем по длинным, изгибистым окопам поспешили к самому пятачку на передке.

Посвистывало: постреливали, — но так, по деревьям.

Сейчас расскажу про секрет, который давно не секрет.

Ополчение было разделено на две части: армейский корпус и гвардия Главы.

В ту половину, что подчинялась Главе, помимо прочих подразделов, входил полк спецназначения: его составной частью был наш разведывательно-штурмовой батальон.

Другой половиной, корпусом, командовал армейский генерал, явившийся из одной соседней северной страны.

Возможно, генерал был уже на пенсии, кто знает, кто знает.

Скажем, добрые люди посоветовали ему дослужить здесь, добрести к законному покою, креслу-качалке, собаке у кресла, соседским детям, подглядывающим за грозным дедом в щель забора, тяжеловесным и немного скучным мемуарам: всю правду не опишешь, постоянно не хватает яркого мазка кистью, сведённых счётов с одной штабной сукой, последнего смертного откровения.

Комкоры время от времени сменялись. На смену одному являлся другой, тоже, наверное, пенсионер — хотя по виду и не скажешь.

(На стороне нашего несчастного неприятеля была та же картина: целые этажи в их военных ведомствах заселяли спецы в погонах и без, — такие же пенсионеры, только англоязычные.)

Генерал сюда заявлялся, естественно, не один, но с компактной группой уполномоченных и управленцев (нужно добавлять, что пенсионеров, или уже запомнили?).

Принимали их поначалу с щемящим чувством.

В объявившихся вдруг русских местные вглядывались как разномастные сибирские партизаны, загнанные в непроходимую дебрь, в стройных конников Блюхера, Унгерна или Колчака.

Донецкие верили: русские советники — умные, от русских толк будет; у русских есть белый император, который смотрит на мир прозрачными глазами, и мир тоскует.

Потом чувство удивления прошло: оказалось, что кровь у редких пришлых тоже мокрая, что они пугаются, глупят, блядствуют. На одного толкового заехавшего сюда офицера приходилось три залётных, которые там, на севере, всем надоели — и теперь были сосланы в донецкие степи, чтоб дома их не расстреливать.

Но, несмотря на обидные разочарования в некоторых из северян, каждый местный служивый по-прежнему знал, что самую большую думу думает про них комкор: мало кем виденный человек с огромными звёздами на погонах.

Встретить комкора было большой удачей, — но мы встретились.

У комкора не было никакой свиты. Сопровождал его один человек.

(Свиту может высмотреть снайпер с той стороны и опытным глазом вычислить, кто в этой толпе самый основной: кому то и дело докладывают и, объясняясь, указывают на что-то.

И тогда: завозите следующего комкора, этот закончился.)

Перед нами стоял не такой генерал, каких привыкли воображать: сто двадцать килограмм веса, бордовое лицо, желваки, челюсти, закалённый бас, беспощадный кабаний пригляд, — всё не то.

Этот, показалось, несколько даже смутился при нашем появлении.

Мы пожали друг другу руки.

Протянутая рука была суха, спокойна, в меру крепка.

У комкора было интеллигентное лицо инженера или учителя старших классов, по совместительству директора школы: седеющий блондин с тонкими пальцами человека, в юности неплохо игравшего на пианино.

Он был немного выше меня и Захарченко.

Мы стояли за насыпью; до позиций нашего несчастного неприятеля было метров двести.

— Товарищ комкор! Беспилотник! — доложил подбежавший, из местных, офицер.

Все посмотрели на небо.

— Сейчас накроют! — сказал офицер.

Он был явно взволнован — но, конечно, не своей судьбой: мало ли их тут накрывало, — а здоровьем невиданных гостей: впервые здесь объявились сразу комкор и Глава республики.

Комкор, не глядя на офицера, еле заметно кивнул, но не двинулся с места; стоял, красиво прислонившись плечом к дереву.

Захарченко выждал с полминуты, и начал что-то говорить комкору. Некоторое время тот внимательно молчал. Затем несколько раз ответил: коротко, очень тактично, по интонации — скорей, задумчиво.

Я стоял рядом и не особенно слушал разговоры взрослых, пока Захарченко не сказал, качнув в мою сторону головой:

— …а на Пантелеймоновку батальон Захара зайдёт.

Комкор поднял на меня глаза и снова едва заметно кивнул: пусть так, хорошо.

Отношения между корпусом и гвардией Захарченко были в меру деловыми: корпус удерживал основную часть позиций, оставшееся куски фронта ушли под Батиных офицеров.

Полноценное наступление Захарченко устроить не мог — корпус, как Главнокомандующему, подчинялся ему номинально: отчитываться о происходящем комкор обязан был, увы, не здесь, — иначе: никакого кресла-качалки и никаких мемуаров.

Глава мог позволить себе почудачить на отдельных направлениях.

Но ссориться Главе и комкору было совершенно ни к чему.

Они оба входили в сложное положение друг друга.

Разговор наш носил характер ритуальный. Я был частью ритуала: вовремя подвернулся.

Местный офицер — нарушая субординацию — взмолился, чтоб мы ушли, наконец. Глаза у него были совершенно несчастные.

Ещё раз пожав друг другу руки, мы попрощались с комкором и направились в разные стороны: комкор и его сопровождающий налево, а мы направо и назад.

На другой день Глава вызвал меня к себе в резиденцию. В своей манере изложил самые трудные из возможных перспективы: будет танковая атака, — он назвал какое-то несусветное количество танков, я даже в кино столько не видел, — примерно показал на карте, где лучше всего занять позиции, на которых батальон будут давить, — и напоследок спросил для проформы: «Всё понятно?».

— Так точно.

Я вышел на улицу и посмотрел на солнышко.

Сел, покусывая губы, в машину.

Граф привычно скосился на меня, не выдавая любопытства, но уже любопытствуя.

Тем временем я не столько думал, сколько спрашивал сам себя: это со мной? это уже где-то было? а где?

* * *

Батальон наш расположился в дачном посёлке Донбасс, метров за пятьсот от Пантёхи. До украинских позиций был километр с гаком.

Мы прокопали вокруг посёлка, на расстоянии двухсот-трёхсот метров, несколько линий обороны, и тем самым сократили расстояние до нашего несчастного неприятеля.

Сами расположились прямо в домиках: смешных теремках и покосившихся коробках летнего типа.

Из местных на весь дачный посёлок оставалось немногим более десятка гражданских: в основном старики.

Плюс мы — рота сепаратистов, разведка, миномётчики, повара, прочие.

Другая рота батальона сидела на располаге в Донецке, стерегла Швейка, патрулировала район, охраняла городскую вышку связи, которую несколько раз пытались подорвать специально подосланные люди.

Роты сменялись.

Третья рота просматривалась пока только в перспективе.

Очередь желающих устроиться в наш батальон была ещё в два батальона длиной, — со всей большой северной страны писали, как под копирку: «Возьмите к себе служить, люди добрые, жена совсем заколебала», — не без мстительного чувства, я никого не брал: заколебала — мирись.

Причины, однако, были другие: нам не давали расширяться. В полку на батальон наш смотрели косо.

Командир моего полка встречался с Главой при самых лучших раскладах раз в месяц, а меня вызывали постоянно: обсудить всякие новости, почудачить на передке, прокатиться по республике, выгулять почётных гостей — кто-то ж должен был общаться с французскими депутатами, российскими политологами, американскими артистами; тем более что каждый третий из них вкрадчиво спрашивал по приезду: «А правда, что у вас служит здесь солдатом русский писатель?» — «Не солдатом, а офицером… Казак, набери Захара, где он, пусть приедет…»

Комполка за два года даже не пытался что-то мне приказать — по одной должности, в качестве замкомбата, я был его подчинённым, но как советник Главы — уже нет; кому такое понравится. Батальон наш жил в своей располаге, стоял на отдельных позициях и, в сущности, подчинялся Главе напрямую.

Операции, которые комбату, начштаба или мне приходили в голову, — мы ни с кем не согласовывали.

Если операция была палевной (а все операции были палевные, потому что действовали своеобразные — не-мира-не-войны — международные соглашения, позволявшие в ежедневном режиме убивать, но не позволявшие наступать или убивать за раз слишком много, тем более из тяжёлого вооружения), — я говорил: ничего, сделаем, как задумали, а перед Главой прикрою. Хорошо получится, он похвалит. Плохо — призна́ю, что виноваты; но потом скажу, что нас оболгали.

Сегодня после завтрака мы как раз собирались заняться чем-то подобным.

Четыре дня назад наш несчастный неприятель, пропалив, что у нас миномётный расчёт перебрался по своим причинам жить в самый крайний домик посёлка, выкатив БТР, отработал по миномётчикам.

Итог: трое «трёхсотых», один тяжёлый, инвалид на всю жизнь — перебит позвоночник. (Заскакивал последним в домик — в его двери оказалось ближе, чем до вырытого во дворе блиндажа, — на миг, пропуская другого бойца, замешкался — и вот).

С утра я заезжал поболтать с миномётчиками. По должности мне было положено работать с личным составом, без устали поясняя им поставленные республикой задачи, — но за всё время службы я ни разу ничем подобным не занимался; какие-то журналы вела специально для этого взятая в штат умная девушка — но и в журналы эти я не заглядывал никогда, в батальоне будучи по очередности всем: командиром, «крышей», корешом, консультантом, «кошельком», но точно не замполитом; однако мимо ехал, миномётчики позвали на чаёк, и остановился.

Граф всё это время едва заметно нервничал — он воевал уже четыре года, выживая там, где выжить было маловероятным, — и наработал себе чутьё. Ничего не сказал тогда, но я видел, что ему не нравится ни костерок во дворе, ни беззаботность миномётчиков.

Успокоился, только когда мы укатили обратно в свой домик в глуби посёлка.

…Сегодня даже не заехали к себе.

На въезде в дачный посёлок стоял начальник штаба, Араб. Привычно спокойный, красивый, с будто подведёнными восточными глазами.

(При знакомстве первым делом спросил у него про национальность — он ответил: «Хохол». Я: «Мы тут все хохлы, — а если вглубь времён всмотреться?» Он: «Из венгров. Но вообще — луганский хохол».)

Из машины я не стал выходить: спросил, приспустив стекло: «Всё готово?»

— Да, тебя ждём, — ответил Араб.

— Кофе пили, — пояснил я.

Араб без улыбки кивнул.

— Ты где будешь? — спросил.

— На передок проеду. Пусть меня встретят.

Араб потянулся к рации.

Мы проехали посёлок насквозь и стали в самом низу, за разлапистыми деревьями, — не на «круизёре» же мне выкатываться к окопам. Нас ждал заведённый «козелок».

За посёлком, на лугу, как ни в чём не бывало, паслись козы. Нас разделял протекающий в глубокой низине ручей.

Открыв багажник, достал броник, шлем; быстро надел всё это на себя, подтянул, попрыгал: готов.

Когда «козелок», полный вооружённых мужиков, тронулся, громыхая по железному настилу проложенного через ручей мостика, — козы, словно нехотя, чуть-чуть пробежали вперёд.

По буеракам, через луг, скрываемые взгорьем, мы проехали ещё двести метров. Оттуда уже пешком, бочком, пригибаясь, — к позициям, где только-только начал работать в ту сторону «Утёс».

Долбил как в стену; убедительный звук.

С-под куста, выбежав на открытый участок, сделал выстрел гранатомётчик.

Всё вокруг было весело, словно на пикнике, где люди готовят мясо. У бойцов — привычно небритых, но сегодня как-то даже получше приодетых, — были с виду смурные, но, если присмотреться, — собранные, сияющие лица. Никто ни о чём не волновался.

Мы стояли в окопе. Я, чуть улыбаясь, смотрел, как все работают.

На краю окопа росла какая-то поебень-трава, я оборвал стебелёк, засунул в зубы. Всегда так делал, если находилась травка: личная примета.

Расчёт был банален, но верен: мы хотели дождаться ответа с той стороны на раздражающий огонь.

— «Сапог» выкатили! — сообщил, наконец, наш наблюдатель. (Станковый противотанковый гранатомёт, СПГ-9: вещь!)

Ага, купились.

— Арабу передай, — сказал я радисту.

Арабу передали, что выкатили «сапог».

Сейчас они будут нам отвечать.

«Слева прилёт! Миномёт!» — крикнул кто-то; Граф резко потянул меня за броник, чтоб я присел, не торчал, и сам тут же сменил позицию, встав слева от меня, прикрывая.

…уже отвечают, но мы их опередим.

На вооружении нашего батальона имелись особые ракеты, получившие в батальонном народе имя «вундер-вафля»: я б и такое тоже не придумал.

Весила, как снаряд «Града», — девяносто. Внутри имелись: движок от того же «Града» и взрывчатка, придуманная в недрах оборонных ведомств, управляемых кумом Главы — тем самым Ташкентом.

Во всей армии Донецкой республики «вундер-вафли» имелись на вооружении только в подведомственном Ташкенту подразделении — и у нас: Батя подогнал, за красивые глаза. Сегодня решили истратить две из оставшихся двенадцати. Разведка три дня подряд пасла неприятельские позиции и уточняла цели.

Говорили, что радиус поражения «вундер-вафли» — до трёхсот метров; думаю, что создатели подвирали, меньше; но и сто пятьдесят — много.

Имелась единственная проблема: ракета могла отклониться далеко в сторону от намеченного маршрута.

Лететь они будут почти через нас — это представлялось, пожалуй, даже более неприятным, чем стрельба в нашу сторону. Кто знает, что у этой ракеты на уме — может, в движке закисли контакты, и ей придётся упасть куда-нибудь поближе к нам. Тогда здесь никто не выживет, даже я.

Другая опасность: случится перелёт. За позициями нашего несчастного неприятеля находился посёлок Троицкое, который мы однажды собирались освободить. А не убить.

Пока я гонял в голове мысль, какой вариант предпочтительный: сейчас угодить в ад, но с правом на адвокатуру (явный недолёт), либо чуть позже, но стопроцентный, не подлежащий пересмотру (явный перелёт), — сзади хлопнул выстрел.

Было ощущение, что летящая сначала позади нас, в нашу сторону, потом над нами, потом дальше, прочь от нас, ракета накручивает воздух, как рыбацкую сеть на пропеллер, — со всеми рыбами, птицами, звёздами и облаками.

Сейчас меня подхватит и понесёт вослед.

Это было жутко — и я не в силах вообразить чувства тех, в чью сторону она летела.

Могу угадать два слова, которые произнесены.

Выставим их отдельной строкой, воткнём колышки по четырём краям: тут умирают. Вот они, эти слова.

«Ебать, мужики».

Возможно, потом прозвучали ещё два слова, плюс частица.

Ещё четыре колышка, чтоб никто глупый на заступил, не натоптал.

«Ну, всё, пиздец».

Но тогда я об этом не успел подумать, оттого что ракета — будто бы заметив что-то любопытное — повела себя как живая, разумная, внимательная рыба, и резко пошла вбок.

Я высунулся из окопа; во-первых, мне было всё равно, что убьют: если она упадёт на посёлок — самое малое, что со мной можно сделать, это убить; во-вторых, с той стороны никто уже не стрелял: воцарилась тишина.

Наши тоже сидели, щурясь и всматриваясь вперёд.

Ракета ушла за пределы видимости и жахнула, грохнула, грянула где-то там, вне пределов видимости.

Расстояние было точно не меньше километра — но ударная волна дохнула с огромной силой, качнула поле, придавила травы; даже хаки на мне, штаны и рукава, на миг прилипли к телу.

— …херасебе, — сказал кто-то рядом в одно слово.

Где-то там, где случился взрыв, располагались позиции наших корпусных соседей, — и окраина деревни тоже лежала поблизости: всё впритык.

«Господи», — подумал я.

Сплюнул поебень-траву и крикнул водителю:

— Поехали к чёрту! — мне надо было срочно узнать, куда это попало.

Напоследок обернулся к бойцам, — «Утёс» молчал:

— А чего не работаем? Работаем!

Мы уселись в «козелок» — я на переднее сиденье, и рванули вниз, к посёлку; по дороге было метров тридцать, когда мы находились в зоне видимости с той стороны, а дальше пропадали, — тридцать метров пролетели в миг; на лугу водитель сбавил скорость, чтоб не развалить машину о выбоины и расколдобины, — и тут же, совершенно обыденно, почти не слышные за стрельбой с наших позиций и за надрывом мотора, — в травке, метрах в тридцати, не больше, от нас, подбросив безобидный столб пыли, — жахнул взрыв, и следом ещё один, ближе к нам.

«Наугад накидывают из АГС», — подумал я отстранённо.

Это всё чепуха — по сравнению с тем, что мы уронили только что неведомо на кого.

Я оглянулся назад: как там пацаны мои? Граф, сидевший за водителем, судя по лицу, даже не заметил ничего; поднял на меня вопросительные глаза: что? — я махнул головой: всё в порядке!

Только водитель заметил, что нас кроют, и чуть пригнулся к рулю, словно это могло спасти.

Фигня не фигня, а если б это упало нам на крышу — нас бы тут всех размотало.

— Стой, — вдруг увидел я.

Водитель с недоумением посмотрел на меня; я пояснил:

— Коза вон…

По нам вроде бы больше не накидывали. Зато коза, подбитая и пробежавшая сколько-то на раненой ноге, неподалёку от нас утратила силы и завалилась, как бы присев.

Остальное стадо, сбившись в кучу, топталось поодаль; вернуться домой они могли только по железному мостику, но туда уже заехали мы. Опыт предыдущих перестрелок ничему коз не научил: забывали пережитое на другой же день. Память хуже, чем у людей.

Раненая коза безуспешно пыталась поднять себя.

— Тайсон! — окликнул.

— Я! — как всегда молодцевато, отозвался он.

— Иди козу прихвати, свезём на кухню.

— Есть, — бесстрастно ответил Тайсон.

Я взял рацию и запросил Араба.

— На приёме, — ответил тот ровным голосом, как будто вообще ничего не происходило.

— Как у нас дела? — поинтересовался я, уверенный, что он понимает, о чём речь.

— Пока причин для паники нет, — ответил Араб после секундного молчания.

— А чего по мне тут стреляют тогда? — спросил я.

В эту секунду Тайсон выстрелил козе в голову; так совпало.

— Уже исправляем, — ответил Араб, причём последний слог слова «исправляем» был оборван: раньше отпустил тангенту — что-то отвлекло.

Понятно что: услышали ещё один выход «вундер-вафли».

Пронзая воздух, стремительная, как воплощённая злоба, она пронеслась над позициями и на этот раз прошла прямо до верхней точки параболы — а потом, гонимая чудовищной инерцией, вниз.

Разрыв, казалось, качнул «козелок».

Я смотрел куда-то туда, в сторону, откуда пришёл тугой и огромный звук, — но видел только Тайсона, волочившего козу: в момент взрыва он остановился, чуть нагнув голову. Отпечаток этого кадра вклеен в меня навек: поле, трава, грязное стекло «козелка», мёртвое животное, живой боец.

— Ко мне, что ли, — посетовал водитель тоскливо.

— Раненых возишь, у тебя и так всё в крови, — сказал я.

— То ж люди, — ответил он моляще.

— А то ж коза, — сказал я. — Сам её жрать будешь.

— Не буду, товарищ майор, — сказал он.

Я выскочил из «козелка»:

— Тайсон, давай в нашу, у него всё равно места нет. На кухню её свезём… Надо только хозяина найти, компенсировать.

До «круизёра» дошли пешком — оставалось метров тридцать.

Граф сдвинул в багажнике «эрдэшки», вещи, развернул клеёнку — у нас при себе имелась. Забросили козу.

Помчались к штабу, — у кухни, по пути, тормознули, взметнув пыль: «Э! товарищи женщины! — поварихами у нас служили сердечные и волевые молодухи. — Мясо привезли!». Ещё через минуту я был в штабе.

Сразу вперился глазами в Томича — тот кивнул мне: привет, мол; ощущения катастрофы в воздухе не витало.

— Что с первой? — спросил я.

Томич кивнул на радиста: вон, связывается.

— Ещё никакой инфы нет? — спросил я чуть громче, чем надо.

Томич поднял на меня озадаченные глаза — и вдруг понял, о чём я.

— Всё нормально, всё нормально, — в своей быстрой манере заговорил он. — Попала куда надо.

— Не по деревне? Не по нашим соседям? — спрашивал я уже напрямую.

— Нет-нет, — поспешил меня успокоить и радист тоже. — Всё нормально. Соседи очень довольны. В укропский укреп-район вроде попало.

— Мы даже туда и не целились, — сказал Томич и засмеялся.

* * *

После того, как упала вторая «вундер-вафля», ответка с той стороны сразу же затихла.

Через полчаса явился командир разведки, Домовой.

Спрашиваю: «Что там?» — он потешно изобразил, как, находившаяся чуть в стороне от взрыва, дорабатывала своё пулемётная точка нашего несчастного неприятеля: «Сначала быстро, пару очередей, — “Тыг-дыг-дыг, тыг-дыг-дыг…”, — потом вдруг сбавив ритм — “Тыг-тыг… Тыг-тыг… Тыг…”, — а затем совсем уже медленно, из последних сил: “Тыг… Т-т-ты-ы-ы-ыг…”— и брык, бай…»

«Дошло, что убиты…» — Домовой смеялся; чернявый, невысокий, похожий на цыганёнка, всегда в отличном настроении, москвич, кстати, из Люберец; недавно был ранен в ногу, месяц выздоравливал, томился, даже глаза погрустнели — «когда опять за работу…», мне всё время хотелось его шоколадкой угостить, или там салом, чтоб развеселился.

Ещё он писал стихи; но я ни разу так и не попросил его почитать вслух, чтоб не огорчаться; мне он и так нравился.

Один раз позвал его поужинать с нами: сидели я, Араб, Граф.

Домовой чуть удивлённо нас оглядывал, улыбался, посмеивался, изредка шутил; быстро съел салат, котлету, и, выждав минуту, попросился: «Пойду, товарищи командиры?» — ему было будто не по себе; он прошёл «срочку», отслужил по контракту, потом приехал сюда, — кажется, у него в крови было: нечего среди офицеров лишний раз крутиться.

Теперь Домовой выглядел счастливым.

Мы десять раз покурили; кто-то из остававшихся при кухне забавно рассказывал, как, едва рванула в небеса первая ракета, и потом прошла взрывная волна, — качнув кроны и перелистнув страницу на оставленной кем-то раскрытой книжке, — тут же местные поселковые граждане, оседлав велосипеды, поспешили из деревни вон: люди опытные, приученные к тому, что ответка может не заставить себя ждать.

Мы смеялись. Мы выглядели как циники и были циниками.

А что надо было сделать? Заранее обойти эти десять домиков и сообщить: дорогие жители, сейчас будет обстрел? Здесь едва ли не у каждого второго оставалась родня на той стороне — они б через минуту могли туда отзвониться.

(Как нам с той стороны иной раз звонили.)

Ответки всё не было.

Я включил свой телефон, который на передке на всякий случай вырубал, и он тут же замигал, задвигался: Казак.

Голос у Саши почти всегда был весёлый:

— Это вы там… шалите? — спросил он.

— Откуда вестишки? — спросил я.

— Ташкенту корпусная разведка по секрету сообщила: одиннадцать двухсотых на той стороне, только в одном укреп-районе. По признакам — ракета. Вы?

— Было дело.

— Там через посёлок «скорые» туда-сюда летают. Много раненых.

— Будут ещё новости, сообщай.

— Приедешь сегодня?

— Да, наверное. Смотрю пока.

Уже темнело; я сообщил новости комбату, тот снова засмеялся.

Вышел ещё потолкаться, подышать, посмотреть на бойцов.

Народ толпился возле штаба, все зудели, как после весёлой игры.

«Беспилотник!» — подметил кто-то; я поднял голову вверх, — да, нас пасли.

Из штаба на улицу выскочил комбат:

— По домикам все! Не торчите!

Я вернулся в штаб, сел там, верней, полулёг на шконку, и закурил.

На другой стороне посёлка, по звуку — метров за триста от штаба, раздалось два взрыва: их миномёты.

Медленно выпуская дым, в который раз с удивлением вдруг увидел себя со стороны: ведь это же не реальность — а из какого-то фильма выпала плёнка, зацепилась за рукав, я её, как репейник, отодрал, разглядываю первый попавшийся кадр на свет, — а в кадре я: сижу в блиндаже, мерцает свет, лампочка под потолком без абажура, тусклая, — рядом связист, по рации перекликаются наши посты: «Пятый, наблюдаю», «Седьмой, у тебя шнурок развязался», пауза в три секунды, «А у тебя лифчик», тут же жёсткий наезд начштаба: «Отставить!» — и все молчат, — а у меня автомат на коленях, а у меня сигарета тлеет, я смотрю на её мерцающий огонёк — а в расфокусе сидит комбат; тишина.

Кажется, большого обстрела сегодня не будет.

— Так, — говорю, — я поеду. Разузнаю получше, куда от нас прилетело. Если что — звоните, вернусь.

Мы усаживаемся в «круизёр», Арабу бросаю, опустив стекло: «Буду скучать», — он молча кивает; срываемся с места — до свидания, мальчики, ма-а-альчики…

Забавно, что по трассе, в километре от Пантёхи, поворот направо и указатель: «Троицкое — 2 км»; между прочим, там стоит ВСУ, мы в ту сторону стреляли сегодня, стреляли месяц назад, и три месяца назад тоже стреляли, — а они в нашу, — но здесь чувствуется странный слом представлений о расстояниях: когда я смотрю в бинокль — мне всё равно кажется, что они где-то далеко, с той стороны стекла, и если туда пойти, то можно провалиться во временную яму, в миражный обморок, будешь идти-идти-идти — а горизонт, вернее, их окопы, и это самое Троицкое, будут удаляться, удаляться, удаляться…

Мы так давно стоим напротив Троицкого, что иногда я вообще перестаю верить, что они есть, что там кто-то живёт, дышит, думает о нас.

А с трассы — два километра! Если свернуть, и удивительным образом миновать блокпосты — наши, потом их, — чего тут ехать? — считаные минуты!

У них там сейчас шумно, суматошно, кроваво, — носятся медбратья-медсёстры с носилками, — перемешанная русская, украинская речь, — телефоны звенят, — поселковый глава приехал, стоит в стороне, — чёрт знает, что у него на уме, за кого он…

Можно подъехать, спросить: не помочь ли чем.

…пролетели мимо.

Отсюда рукой подать до Донецка, потом ещё полчаса, а то и меньше, по городу; а заскочу-ка я в «Пушкин» опять.

Ну, конечно, так и думал: сидят и Казак, и Ташкент.

И та, уже виденная мной, пара, жених и невеста. Весь день, что ли, просидели? Или позавтракали и вернулись ужинать? Никогда их тут не видел.

Я завалился в кресло. Ташкент смеющимися глазами смотрел на меня, Казак улыбался.

— Ну что, нормально? — спросил Ташкент.

— Космос, — сказал я.

Они, видимо, тут как раз ракеты и обсуждали, Ташкент рассказывал о своём ведомстве, а при мне продолжил:

— …в момент взрыва происходит резкий перепад температур: получается что-то вроде вакуума. Никакие укрытия не спасают, кроме герметичных… Могут органы полопаться. Раненые — не жильцы.

Я поискал внутри реакцию на это: её не было. Это война.

Когда с той стороны выкладывали пакет за пакетом «Града» на донецкий ядерный могильник — я находился здесь и видел: они осмысленно хотят устроить катастрофу, чтоб всё живое распалось от радиации. Могильник надёжно, в прежние времена, делали: он пережил «Грады», а потом ещё «Ураган» — «Ураган» та сторона тоже применила, и с тем же результатом: никаким.

Наконец, они военные: хочешь жить — не ходи сюда; спрячься от сборов, сбеги в Россию, сними форму, заберись под куст. Надел форму — умирай, это долг.

Я заказал рюмку коньяка, и выпил, и покурил, и кофе заказал, который не люблю, и ещё покурил, и куриный бульон — просто ради тёплой жидкости внутри.

Суп только принесли, а на телефоне высветилось: «Личка Главы». Я взял трубку.

— Личка Главы.

(Так они и представлялись.)

— Я понял.

— Глава сказал, что нужен язык. Вам нужно добыть языка. Сказал: передайте Захару: нужен язык.

— Вот как. Плюс. Принято.

Положил трубку, оглядел Ташкента и Казака.

Казак спросил умными глазами: что там?

Я мимикой ответил (дрогнув левой щекой): ничего такого. Потом словами добавил: «Да по нашим…» — имея в виду: по нашим батальонным делам.

— Вернёшься? — спросил Казак.

— Конечно, — ответил я, хотя догадывался, что сегодня уже не приеду, но мне лень было прощаться, заставлять начальство подниматься из-за стола, всё такое, — церемониал этот.

В машине думал: такого приказа ещё не было.

Вообще говоря, это могло оказаться подставой — личка в глаза улыбалась, но… там имелись люди, могущие подкинуть мне подлянку.

Потом Батя скажет: а кто тебе звонил?

А я не знаю кто: не представились. Но они и не представлялись никогда: набирали с одного и того же стационарного телефона в его доме — кроме лички, никто с него звонить не мог.

Да, письменного приказа не поступало, но для подставы слишком глупо.

Скорей, было так: возникла проблема — видимо, какого-то важного ополченца либо выкрали прямо из города, либо взяли на передке, — Бате доложили, — и Батя тут же бросил личке: «Так, позвоните тому, этому, кому там ещё, Захару, — пусть ищут языка на обмен».

Осталось придумать, как мы это сделаем.

«Круизёр» опять покатился в сторону Горловки. В машине играл рэпер Честер.

* * *

От наших окопов и почти до самого Троицкого — лежало поле: оно просматривалось и, кроме того, было минировано-переминировано.

До нас тут стояли три подразделения — и куда они дели карты минирования, чёрт их знает; последние, кого мы меняли, ситуацию изложили устно: «Туды… — широкий взмах руки, — нэ ходы…»

Разведка Домового протоптала свои муравьиные тропки, они подползали метров на сто пятьдесят к нашему несчастному неприятелю; первый раз — через пару недель после нашего захода сюда: влепили с гранатомёта в бойницу блиндажа, как в копеечку, — задвухсотили четверых и уползли, как их и не было. Но ту тропку нам пропалили и заминировали.

Другие тропки заканчивались и того дальше. В любом случае, даже если подползти на двести метров — остальные не перелетишь; сигналок, наверняка, понаставлено на целое новогоднее представление.

У Томича сразу возникли решительные планы: выкупить языка у корпусных соседей.

Неподалёку от наших позиций имелся контрабандистский лаз — по нему перегоняли сигареты. Злословили, что соседский комбат, имея долю, закрывал на это глаза. Но время от времени глаза вдруг открывал — контрабандистов обстреливал, а то и отстреливал, — и таким радикальным образом цену прохода контрабанды повышал.

С территорий, временно оккупированных нашим несчастным неприятелем, груз сопровождали украинские военнослужащие — малосильные солдатики, посланные охранять стратегическую фуру и за работу получавшие в лучшем случае блок сигарет, а то и меньше.

Барыш с одного грузовика был отменный — мне называли цифру, я испугался и забыл её навсегда.

Если сегодня одного солдатика унесёт нечистая — на неделю-другую канал закроется, солдатика спишут как беглеца или без вести пропавшего, и начнут по новой.

Но для такого варианта надо было провести срочные переговоры с тем комбатом, что соседствовал с нами, — а груз, может, уже проехал, это раз; а два: с чего бы комбату рисковать постоянным доходом ради нашего языка — мы ему столько всё равно не заплатим; и, наконец, три: с какого-то времени у нас испортились с ним отношения — его бойцы приезжали на Пантёху покуролесить, а там дежурила наша ГБР, группа быстрого реагирования, с тем самым бесстрашным и чудовищным чехом; по идее, ГБР должна была вылавливать наших бойцов, ушедших в самоволку, — но наши быстро сообразили, чем это заканчивается, и мирно, приключений не ища, торчали на позициях, — зато соседи заехали раз, заехали два, попали на нашего чеха — и были за бытовое уличное хулиганство обезоружены и биты.

Участковый на Пантёхе души в нас не чаял, на чеха смотрел как на сказочное существо — и то, что этот бородатый тип едва говорил по-русски, лишь добавляло колорита.

На словах соседский комбат нас поблагодарил, — молодцы, мол, так и надо с моими демонами, — а на деле затаился: всё-таки его бойцов замесили, это унижение; да и в другой раз, если ему самому надо ночью на Пантёху заехать — по сторонам теперь озираться?

Он был донецкий, местный — а Томич и я прибыли чёрт знает откуда, но ведём себя как хозяева.

Короче, этот вариант при внимательном разборе никуда не годился.

Томич говорит:

— Из тюрьмы можно выкрасть — залётчиков, которым ничего кроме пожизненного не светит.

Я говорю:

— И что? Он же расскажет, кто такой, на первом же допросе.

Томич:

— А он не доедет. «При попытке к бегству…»

Я никак не мог понять, валяет он дурака или нет; но, призна́юсь, меня всё это смешило.

— Ага, и мне Глава скажет: язык хороший, но мёртвый.

Томич задумался.

Араб всё это время молчал, время от времени поднимая свои внимательные совиные глаза и переводя их с меня на Томича и обратно.

Начали думать про соседей с другой стороны. Можно было попробовать зайти с их позиций: они стояли в некоторых местах едва не лоб в лоб с неприятелем. Домовому там разрешали поработать, присмотреться, даже пострелять, не жадничали.

Мы позвали (Араб выглянул и зычно крикнул) Домового, я ему в трёх словах всё изложил, он присвистнул. Вероятность удачи была невысока; погибать между тем пришлось бы конкретно ему. Но Домовой не огорчился: он был готов и к таким приключениям.

В плюс нам работало то, что мы забомбили для соседей неприятельский укреп-район: они пока были за это благодарны — завтра уже благодарность станет пожиже, а послезавтра совсем забудется; в довершение: у нашего несчастного неприятеля после взрыва могли «глаза» полопаться («глазами» называли тут наблюдателей): битых с укрепа оттащили, а других могли в полном составе не завести, опасаясь, что мы на прежнее место уроним новую ракету.

Я изложил всё это Домовому; ему расклад показался резонным.

Связались с соседями, напросились в гости, они: давайте, ждём. Выехали; а чего тут было ехать, даже кружным путём, — через двадцать минут уже сидели с их начштаба, длинным, костлявым, улыбчивым мужиком. (Тяжелораненый их комбат лечился.)

Тот выслушал, покачал головой.

— Попробовать можно. Шанс, да, только один: если по большей части все отошли или, как вы говорите, испеклись. Может, забыли кого бессознательного в неразберихе… Но у нас там секретки стоят, вы ж даже нашу сторону не проползёте тихо…

Я молчал, Араб молчал, комбат молчал. Домовой вообще не дышал.

— Глава, говоришь, приказал? — спросил длинный у меня.

— Так точно. И о совместном исполнении, если что, доложу лично, — насыпал я с горочкой.

Тот горько соединил брови: мол, не за ордена воюем; хотя, что-то мне подсказывает, хотел услышать именно это.

— Сейчас, — сказал он, — дам вам провожатого.

Он выглянул на улицу и попросил:

— Деда позови!

Покурил с нами, расписывая, чего и где спрятано у нашего неприятеля. В свой черёд я рассказал про «скорые» и нынешнюю суету в Троицком. И про то, что происходит с попавшими под «вундервафлю». Длинный слушал внимательно, пару раз криво ухмыльнулся. Я надеялся на более живую реакцию.

Явился, и правда, натуральный дед: древний, с белой бородой. В форме без знаков отличия.

— Вызывал, командир?

Длинный молча вышел к деду на улицу. Минут пять их не было.

У меня возникло противное чувство: словно кто-то живой поселился внутри, елозит там, возится, ноет, — и, сука, не выгонишь его.

Не то, чтоб я вертел в голове: ох, может, и не надо нам никакого языка, — зачем же ты ради нелепой бравады втягиваешь в свою затею живых людей, — а они ведь могут погибнуть, — и сам ты, дурак, сейчас пойдёшь с ними, — а ведь можно было б забить на всё это.

Нет, я ничего такого не думал. Я просто это знал.

Равно как и другое понимал: Батя просто так ничего просить не станет, и язык наверняка нужен, и пока у меня елозит, возится, ноет внутри, — взятого в плен нашего бойца пинают в грудь и бьют в лицо, и его надо менять, надо спасать, и нечего тут кривляться.

Но даже то, что я допускал внутри себя разноголосицу, послужило одной из причин, по которой, собирая батальон, я осмысленно увёл себя на второе место, — и предложил командовать Томичу, внешне вроде бы нисколько не похожему на комбата из песен про комбата, зато уверенно тащившему свою комбатскую ношу и на лишние рефлексии — мне так казалось, хотя кто знает! — не разменивавшемуся.

Чего стоит это его, впроброс, — «при попытке к бегству…»; я и сам мог отдавать приказы из раздела «преступления против человечности» — но, чёрт, у всего есть свои пределы.

Впрочем — где они?..

Я достал ещё одну сигарету, хотя только что забычковал выкуренную, и отчётливо понял: мне всё равно хочется, чтоб длинный зашёл и признался: «Нет, не годится ваш план!» — и тогда ответственность с меня будет как бы снята: я сделал всё возможное, но обстоятельства восстали против.

Длинный открыл дверь и сказал:

— А пойдёмте. А то досидимся, и светать начнёт.

Я поднялся и почувствовал, что ноги у меня не такие послушные, как хотелось бы.

Ничего, сейчас разгуляюсь. В такие минуты всегда знаешь: надо начать, а там пойдёт.

Дед стоял вроде в той же самой форме, но впечатление создавал уже совсем другое: он был весь утянутый, подобранный — его можно было сейчас перевернуть вниз головой, трясти изо всех сил, и ничего б у него не звякнуло и не выпало.

— А и правда — тихо сегодня, — сказал длинный. — Может, действительно, отошли?.. — он скосился на деда, но дед не отреагировал.

— Кто у вас разведчик? — спросил дед совсем неприветливо.

Домовой быстро глянул на комбата и на меня, и, поняв, что можно открыться, сказал:

— Я.

— …группа идёт до конюшен… — сказал дед, смерив Домового взглядом, и больше ни на кого не глядя.

Потом вдруг снова оглянулся на Домового:

— Ты, что ль, цыганок?

— Ну, я, дед! Не узнал?

— Темно ж! А я думаю: кого мне навесили…

Все сразу расслабились, даже длинный улыбнулся.

— …группа идёт до конюшен… А Домовой — со мной, — уточнил дед.

— Минуту, — сказал я.

Мы перекинулись парой слов с Томичом — он, естественно, остался тут, комбату ещё не хватало ходить по ночи туда-сюда, — одновременно я открыл свой «круизёр», — броник, шлем, — приоделся, попрыгал, — Араб: «Тоже с вами пойду»; он всегда, я давно заметил, чувствовал ответственность за меня, и, кроме прочего, ни черта не боялся, всё время норовя это показать.

Длинный нас не оставил, и оттого стало ещё спокойней. С ним было ещё трое бойцов, плюс дед, плюс Домовой, и нас четверо: Араб, Граф, Тайсон.

Чертыхаясь, мы куда-то шли в темноте, вокруг не столько виделась, сколько ощущалась свалка, — битые кирпичи, поломанные плиты, всякий мусор — обычные пейзажи подобных мест; до конюшен оказалось недалеко. Там нас встречали не по сезону тепло одетые бойцы.

«Здравия желаю, отцы! — сказал кто-то сипло. — Эка вас много… Не то сёдня чо покажут интересное? Какая ракета нынче прилетала — у Полтавы нос ушёл вовнутрь, назад высмаркивал целый час… В итоге глаз выпал, а нос так и остался внутри…»

Боец вглядывался в нас. Возраст его, как часто бывает у ополченцев, определить, тем более при свете луны, было невозможно: щетина по самые глаза, и больше ничего.

— Вы запускали-то? — поинтересовался он у меня.

Я ничего не ответил.

— Спросить хочу: после неё стоять будет?

— А то у тебя стоял, — ответил кто-то из угла. Наверное, тот самый Полтава.

— Так я о том и спрашиваю, может она обратного действия… — и он сипло засмеялся.

То, что назвали конюшней, — было, судя по всему, складскими помещениями, вполне себе крепкими, с оборудованными бойницами, и бойниц оказалось больше, чем бойцов, — кроме этих двоих, я пока никого не видел; может, заныкались где.

— …я себе только чай приготовил, — рассказывал сиплый своему длинному начальнику штаба, — всю последнюю заварку извёл, и эдак поставил на край, вот тут, в бойнице, — так кружку сдуло, командир, аж вон туда: где чай, где чё. Хорошо, сахарок во рту держал. Хотя и его проглотил не понял как.

За разговорами я упустил, как исчезли дед с Домовым.

— Тихо, — сказал, наконец, длинный, и все сразу смолкли.

Я немного поглазел в бойницу, ничего, естественно, не увидел, рядом стоял Араб, и всё, в отличие от меня, понимал: вон там, сказал шёпотом, укреп, вон там — посёлок, вон в той стороне у них техника стоит…

Получалось так, что я просто шёл и пришёл, — а он шёл и понимал, на какое место, если смотреть по карте, мы явились.

«Ну, на то он и начальник штаба, ему положено всё знать», — успокоил я себя.

Возле бойницы был ящик, я охлопал его руками — нет ли острых, колющих, режущих предметов, — и присел, и залип.

Было непривычно тихо.

Не прошло и десяти минут, как рация, которую держал один из сопровождавших длинного бойцов, ожила.

«В нашу сторону — движение», — прозвучало там отчётливо.

Поначалу подумал, что это дед докладывает, но через секунду понял: нет. Это длинный слушает украинскую волну — и, как выясняется, «глаза» на той стороне вовсе не полопались, а всё видят.

Все здесь отдавали отчёт в происходящем: и ещё минуту назад хихикавший сиплый, и прятавшийся в углу Полтава, и ещё кто-то, в соседнем помещении, — вдруг оказались у бойниц, и защёлкали предохранителями, и окружающее сразу приобрело другие, собранные и суровые, очертания. Образовалась жёсткая, пахнущая железом, готовность ко всему.

«Кажется, двое», — сказал тот же бесстрастный голос по рации.

Они видят! И Домового тоже видят.

Ещё через минуту, кажется, с некоторой даже ленцой, голос сообщил: «Продолжают движение».

«Наблюдайте», — ответили ему тут же.

Я не выдержал, поднялся и прошёл к длинному: надо было приказывать возвращаться нашим — и деду, и Домовому, — чего он ждал?

Длинный даже не повернулся в мою сторону, но неотрывно смотрел в темноту, словно видел там и деда, и тех, что по рации сообщались.

«Дед, поди…» — вдруг прозвучало по рации.

И сразу же, тот же голос: «Дед, я тэбе бачу. Нет грибов тут, не ищи, дед. Вы нам, сука, насыпали, — минуту тебе даю, шоб сховатися».

Дали, на самом деле, две минуты.

С той стороны начали шмалять, сначала из стрелкового, потом подключились штуки потяжелей. С этой стороны тоже пошла ответка, сразу поднялся адский грохот — но, в сущности, родной уже, душу греющий.

Я нашёл себе бойницу, секунд пятнадцать наблюдал, соображая, кто тут у нас где и примериваясь, чтоб вниз не пошло — а то прошью собственную разведку, — но дал две очереди, а Домовой уже за спиной образовался, смеётся, что-то руками показывает — понятно что: еле выползли…

Перестрелка длилась с полчаса, на голову сыпалось, в зубах скрипело, — думал при этом: «А в “Пушкине” бульон не доел…»

В образовавшееся затишье мы решили отправиться до дому. Извиняться за причинённые неудобства не стали: ушли, не прощаясь, — все здесь, вроде бы, оставались целы…

Перебегали, склоняя головы, по складским помещениям.

Я видел спину Графа, впереди Графа шёл Домовой.

Запомнил: Домовой уже шагнул в очередной, без дверей, проём, — и вдруг отпрянул назад, развернулся к нам, я рассмотрел даже его лицо. Домовой прижался спиной к стене, слева от проёма, успел маякнуть Графу, или Граф сам всё понял, уже когда Домовой выворачивал из проёма назад. Граф, сделав оборот на сто восемьдесят градусов, успел сгрести меня с зоны пролёта осколков — потому что я бежал ровно в проём, но, сбитый им, сменил траекторию и, тормозя коленом, проехал в угол помещения, а Граф, оказавшийся уже позади меня, левой рукой прихватил меня за бочину, чтоб я не клюнул головой в стену. Тайсон и без нас догадался, что к чему, куда ловчей меня приняв в сторону и присев на колено. Но самое удивительное, что всё это — движения, падения, рывки и перехваты — длилось в общей сложности не более секунды. В соседнее помещение попал заряд РПГ-9, оттуда в нашу сторону вылетел сноп пыли, и Домовой тут же в эту пыль нырнул, и мы следом.

И это всё было такое быстрое, обыденное, почти не суетливое, никого и ничем не удивившее.

* * *

Мы приехали домой очень весёлые.

Домовой успел вкратце поведать, что у этого самого деда с нашим несчастным неприятелем отношения давно сложились весьма особенные: он главный переговорщик по великому количеству вопросов, украинского комбата, и не только, мог при желании по мобильному набрать; к тому же — половине Троицкого дед приходился сватом или дядькой, потому что сам происходил оттуда родом, и всё здесь знал назубок. Ну и его, как мы поняли, знали тоже.

Сидели потом, пили чай: с Графом друг напротив друга, а Тайсон от меня по правую руку, от Графа по левую, смотрел на нас; за спиной у него была кухонная плита, чайники, чашки, соль, сахар, всё положенное, — и, если что-то нам было нужно, он тут же, одним движением с полуоборота выхватывал: «Даю!» — и подавал.

Мне вообще эта манера нравилась — до Тайсона не сталкивался с подобным: чего бы не передал я ему, — на кухне, в машине, в окопе, — он говорит: «Беру!.. Взял!.. Даю!». Полезная привычка: во-первых, точно ничего не упадёт, во-вторых, структурирует пространство, — сразу чувствуется, что порядок существует. Всё, что ты отдашь, — примут. Всё, что ты попросишь, — дадут. Бог есть. Над нами горит путеводная вифлеемская звезда.

Когда начался Майдан, Тайсон сидел в луганской тюрьме: за хранение и распространение. Потом началась война и принесла, помимо всего прочего, амнистию. В благодарность за дарованную свободу, или по каким-то ещё причинам, которые я не уточнял, Тайсон пошёл в ополчение.

Он был отличным, от природы, боксёром, — хотя занимался, конечно, понемножку, в перерывах между приводами по хулиганке, — с невероятной скоростью ухода и удара.

В батальон периодически приходил устраиваться какой-нибудь новый Тайсон — боец с тем же позывным; характерно, что ополченцы, назвавшие себя Али или Льюис, вообще не встречались, — а Тайсон, который Майк, воспринимался как наш, родной.

Но нашему Тайсону манера брать позывной, который он сам уже присвоил, казалась неприемлемой.

Бывало — является к Тайсону гонец и говорит: там, это, опять у тебя дублёр…

Тайсон — уже на ногах (только что лежал): «Номер комнаты?».

Заваливается туда без стука — в нём роста, напомню, при самом щедром пересчёте метр пятьдесят девять, — с порога интересуется: «Кто здесь Тайсон?» — кто-то нехотя, привставая с продавленной до пола (могучий вес) кровати, отвечает: «Ну, я…», — Тайсон подходит и говорит: «Тайсон — это я. Меняй позывной. Или пошли в спортзал, вставай».

У Тайсона был грубый, но, по моим меркам, обескураживающий юмор.

В личке у меня работал ещё Злой, тоже отменный типаж, — они вечно с Тайсоном сцеплялись языками. Мы как-то уехали в Новоазовск со Злым и зависли там, у самого синего моря. Тайсон заскучал, звонит Злому: «Ну, чего, не откинул ещё копыта?» — Злой, с вызовом: «Отлично себя чувствую. Готовься к моему приезду», — Тайсон, обыденно: «Я уже нагадил в твою кровать». Злой: «Переляжешь в мою, а я в твою лягу». Тайсон, бесстрастным голосом: «В свою я тоже нагадил».

Как-то расспрашивал у Тайсона о родителях и друзьях. Оказалось, что отец с матерью в наличии; есть и друг — единственный, выросли в одном дворе, и Тайсон очень тепло о нём отзывался. «Не воюет?» — спросил я. «Да нет, это не его-о-о», — в своей симпатичной манере, с добродушно протянутой финальной гласной, ответил Тайсон. Я увидел в этом что-то щемяще христианское: получается так, что для Тайсона воевать — это его, умирать — его, калекой быть — тоже его, а у товарища — другая судьба, и всё в таком раскладе совершенно нормально: какие вообще могут быть разговоры.

Как они сошлись с Графом, я не понимал, да и не особенно пытался понять.

Графа я перетащил к себе в личку с должности командира взвода.

Он был отличный комвзвода, и Томичу было жалко его снимать с должности, — но что поделать: прошу-то я.

Граф подкупил меня сразу же. В первую нашу зиму батальон подняли по тревоге — выдвигаться на одну из окраин Донецка, где случился прорыв; половина батальона стояла тогда на юге республики, я туда катался каждый день, другая понемногу прела на располаге; вечерами, естественно, отдельные экземпляры норовили нахлестаться — а чем ещё развлечься ополченцу.

Объявили тревогу, Граф встал на дверях и поставил взвод в курс: пьяные на построение не идут.

Сам знал, что датых во взводе двое — в ночи вернулись, он их слышал; оба здоровые: один с лося, другой поменьше.

Взвод повскакивал, оделся-обулся; эти двое тоже норовят в одичавшие ботинки забраться.

Который поменьше, предпринял попытку неприметно пройти первым.

— Куд-да-а? — сказал Граф, выхватил его, прятавшегося меж другими ополченцами, развернул и ладошкой в затылок указал возвратный путь на место.

Тот не понял, сделал вторую попытку прорыва, получил прямой в грудь, осел, его сдвинули с прохода, он так и сидел, даже заснул — не успел ещё протрезветь.

Настал черёд того, что с лося размером.

В Графе было за сто кг мышц и скорости, но этот был килограммов на тридцать больше, и выше на голову.

Граф поискал глазами: табуретка не понравилась своей хлипкостью, тумбочка громоздкостью; приметил кусок трубы, вроде от батареи — но благополучно обмотанной с одного конца поролоном. Взял в руки за холодный конец, стал на выходе.

Я торопился мимо, — но сразу всё понял; спрашиваю:

— Не убьёшь?

— Да не, — спокойно ответил Граф.

Лось как раз пошёл в атаку, несомый не столько ногами в незашнурованных берцах, сколько инерцией веса. Удар был точен, в равной степени бережлив и беспощаден: так бывает.

Отец Графа был станичным атаманом большого посёлка. Воспитывал сурово.

Поймал Графа за картами — малолетний сын играл на деньги, деньги стащил из-под хлебницы, — заставил съесть всю колоду, целиком, без воды.

Ту же шутку повторил с сигаретами (двенадцатилетний сын закурил): нравятся сигареты? Ешь.

На первой же сигарете вырвало: фильтр оказался невкусным.

Мать же, признался Граф как-то, за всё детство ни разу его не позвала, не обняла, в лоб не поцеловала; немецкая порода, что ли, не пойму.

Граф, думал я, глядя на него, был в детстве падкий на ласку, теплолюбивый, — и угодил к таким родителям. Господь с ним в какую-то свою игру забавлялся, лепил из белобрысого мальчугана что-то нужное себе.

Всё детство у Графа — в работе.

Рассказывает: «Трёх быков в шесть утра выводил — цепью обмотаюсь, иначе никак: то одному травки, то другой собаки испугался, — не соберёшь потом».

Сила была в нём огромная; в батальоне, из двухсот восьмидесяти человек, он за соперников считал одного-двух; на остальных смотрел, как взрослые смотрят на детей лет десяти: всегда можно за ухо взять, ухо скрутить.

«Бык побежал однажды, цепь вокруг ноги закрутилась… Сто метров по траве на спине. Волшебно».

Так и сказал: «Волшебно». Другой бы малоцензурным словом определил ощущения, но Граф ругался мало.

Граф унаследовал от отца взрывной характер.

Случай был: Граф вёл быка, бык сковырнул соседский забор, выбежал сосед, дал юному Графу по зубам, пошла кровь.

Дома отец увидел: «Кто?».

Граф не сказал, но отец догадался (сосед был пьяный, орал там в соседнем дворе за свой забор). Отец говорит: «Пойдём».

С ноги открыл дверь в чужой двор; сосед уже бежал навстречу, в руке топор. Граф остановился, отец нет — твёрдым шагом навстречу. Сосед замахнулся топором — получил прямой в зубы, жуткой силы, упал и замер: потерял сознание, зубы, память, топор.

Отец ушёл из семьи, когда Графу было шестнадцать лет. Жил неподалёку, с другой женщиной.

Граф занырнул в армию: стремился туда, хотел попасть; всю срочку дрался; службой остался доволен.

Вернулся из армии. Нашёл девушку, вроде хорошая. Оказалось: невинная.

Приняли решение, что пора. Выбрали день, время — у Графа дома, пока мать на работе.

Девушка: включи свет, я боюсь. Через минуту: выключи свет, я стесняюсь. Ещё через минуту: ты руки помыл? Граф: при чём тут руки?

Возились, возились, тут распахивается дверь в дом, входит товарищ, пьянущий, избитый к тому же. Граф забыл дверь запереть — всё-таки сам немного волновался: не каждый день…

В тёмной прихожей острым углом ко входу стоял шкаф. Друг с разлёту ударился об угол лбом, добив себя. Упал в прихожей, лежит.

Граф оставил девушку. Кровь случилась в этот день, но не её.

Облил друга водой. Друг: «Граф, родной, меня избили — надо пойти разобраться». Друзья часто заходили к Графу в поисках немедленного восстановления справедливости.

Открывшись, друг опять вырубился. Подружка тем временем оделась, молча перешагнула через друга, вышла, больше никогда не вернулась, отдала невинность другому.

Граф бросил на друга мокрое полотенце, пошёл разбираться, — весь в отца.

Примерно понял, кто это. Явился в соседний двор: так и есть — они, четверо, одна девка.

Начал бить троих, девка впуталась, ей тоже попало. Всех победил.

Вернулся домой — друг ушёл, как и не было. Эта — тоже мне — даже кровать не застелила.

Сел на кровать, пощёлкал выключателем. Свет, тьма, свет, тьма.

Битая девка, которая с тремя была, сняла побои и написала заявление.

Граф посоветовался со знающими людьми — ему говорят: тоже сними, их же трое было, с ней даже четверо, — чего на тебе ни царапины? Оцарапайся и сними побои.

Граф недолго думая пошёл в бар, там какие-то неприятные люди пьют пиво; в баре всегда есть неприятные люди, надо только присмотреться.

Сейчас неприятные люди его побьют, и можно будет снять побои.

Граф взял пиво и, проходя с этой кружкой, задел кого-то плечом, ему говорят: «Ты, блять, слепой?» — вроде достаточно, да?

Кружка была в правой, Граф левой зарядил вопрошавшему. Пиво в правой руке даже не расплескалось. Вопрошавший упал. Друзья вопрошавшего говорят: э, брат, всё нормально — извини его.

Вот что за день?..

Допил пиво, пошёл на улицу. До вечера искал: чтоб человек десять было, меньше — не резон. Нашёл-таки, сидят — зверьё, а не дети, только и ждут чтоб кого-то загрызть. Попросил мелочь — так они дали. Попросил закурить — снова дали. Как сговорились. Всю пачку сигарет в карман положил — смотрят, кривятся, но сидят на месте. Пока ботинки не попросил одного снять — терпели. Потом набросились — ну, еле-еле, кое-как, оставили побои.

Граф пошёл сдал свои побои, очень довольный. Потом, на другой день, вернулся к этим десятерым. Потом пересчитал. Нет, девять. Их было девять. Двое убежали, осталось семь. На семь голосов просили прощения, как птицы весенние.

Один из них служил в нашем батальоне, рассказывал мне эти истории. Граф слушал очень серьёзно, иногда поправлял.

Когда начался Майдан, отец Графа воспрял. Выступал на казачьем кругу, зажигая казаков, призывал их не посрамить честь казацкую.

Когда Майдан закончился, и пришла война, полетели самолёты, загрохотали танки, — отец сказал: «Кто-то должен остаться живым»; собрал вещи, жену, малое дитя, нажитое в новой семье, уехал в Россию.

Граф пошёл на войну. Из всей казачьей станицы — до двухсот казаков — воевать пошли семь человек.

Граф был воспитан в казачьих традициях, на казачью вольность едва не молился, но, сколько я ни слышал его разговоров с ополченцами, за казака себя не выдавал ни разу.

Граф служил в разведке, в спецназе, снайпером, пулемётчиком, в охране Плотницкого и ещё где-то: четыре года — не шутка.

Ходил в такую разведку боем, где оставалось пять из пятидесяти, и всех мёртвых он знал по именам. (Думаю: как потом эти имена складировать, где их использовать? Когда тебе нет и четверти века, а у тебя своё кладбище — размером со взлётку.)

Как-то прикинул прожитое Графом — и понял, что это, в сущности, вся его жизнь после детства: армия, короткая передышка и война — в целом шесть лет, а ему двадцать четыре. До этого были быки, первая пачка сигарет, первая колода карт. А, школа ещё. Четыре раза перечитывал «Тихий Дон».

Он иногда сочинял несколько четверостиший, вдавливая буквы в маленький блокнот, читал мне вслух; там была одна отличная строчка, я забыл её, но точно была; я пытался объяснить ему, что такое стихи: что это не слова, и даже не мысль, и не рассказ, — и вообще не смысл, — а только угодивший в силок дух, который вырвался и улетел, но разноцветные перья кружат.

Тогда как раз, помню, в публичном пространстве объявилась одна участница Майдана, поэтесса, некоторое время собиравшая гуманитарку для тербатов нашего несчастного неприятеля, — но посмотревшая на войну в упор, и нежданно очнувшаяся, и сказавшая вслух: «Люди! Украинцы! Мы не правы!»

Она была первой, и по сей день единственной раскаявшейся из тысяч и тысяч других, которые и не думали каяться, и не сделают этого никогда.

Я был счастлив её явлению; оно давало шанс на то, что смертоубийство обретёт однажды завершение.

Спросил у Графа, что он по этому поводу думает. Граф тут же ответил: «Хорошо, конечно».

Объяснил почему: посёлок, откуда он родом, — мы, ополченцы, так и не освободили. До посёлка оставалось пять километров от линии соприкосновения — и уже три с половиной года эти пять километров мы не в состоянии были пройти.

В посёлке половина одноклассниц Графа переженилась на понаехавших западенцах из тербатов; а ещё множество казаков, не приняв ни чьей стороны, живут как ни в чём не бывало; а ещё с десяток-другой старшеклассников поначалу бегали туда-сюда с жовто-блакитными флагами, рисовали трезубцы в соцсетях, а потом — ничего, остыли, успокоились.

И Граф говорит: «…всё, что я хочу, — вернуться в деревню и, надев медали, по форме, пройтись по улице, медленно, вразвалочку — мимо всех окон, — чтоб сидели и думали: ой, не зайдёт ли к нам. Не зайду. Но пусть видят…»

«А так — что, расстреливать их всех?» — пожал Граф плечами.

Меня удивляло: множество взволнованных и рассерженных в России людей именно эту сорокакилограммовую поэтессу из Киева с заячьими зубками избрали виновницей всего случившегося здесь, — и шли суровой толпой — папахи набок — срывать её московские поэтические выступления на пятнадцать зрителей.

Граф говорил:

— Меня, знаешь, — после этих четырёх лет и трёх контузий — иногда клинит, — он моргал, будто смаргивая что-то. — Но я не пойму, — удивлялся Граф, — а с чего их заклинивает, там, в Москве?

В ту ночь мы допили чай, или что там было, чай с коньяком, и я пошёл спать.

Засыпая, вдруг вспомнил эту пару в ресторане «Пушкин» — которую видел около полудня, а потом вечером, но, казалось, уже неделю назад: такой большой получился день.

Они пару раз смотрели на меня: сначала парень, потом девушка.

Думали, наверное, про нас так: «…сидят, отдыхают — а потом будут девкам о своих подвигах рассказывать…»

Вообще здесь часто так бывало: сидим в кафе, смеёмся, сидим, смеёмся, ещё сидим, снова смеёмся, — потом вдруг вскочили, запрыгнули в машину, исчезли из пределов видимости, — вдалеке где-то постреляли, погубили кого-то, наверное, — лучше, если нет, но могли и погубить, — потом вернулись, туда же уселись, где сидели, на те же места, можно было бы иной раз даже чайник с чаем не менять: «А подлей ещё кипяточку…» — и опять сидим.

Такая война странная.

Хотите, можете войной это не называть, мне всё равно.

* * *

Из России позвонил товарищ, музыкант: «Захар, короче, это… я приеду?»

Слово «короче» произносят, чтоб сделать фразу длиннее.

— Да, Дима, конечно, мы тебя очень ждём.

Этот парень, взявший сценический псевдоним в честь голубоглазой собаки, последний год кочевал с обложки на обложку глянцевых журналов. Он совершил невозможное — принудил недосягаемый гламурный мир принять себя, не взирая на то, что в каждом третьем интервью говорил: «…хочу всё бросить и уехать в батальон к Захару».

Его звали Хаски.

В журналах кривились, вздыхали, — но это всё лишь добавляло шарма к его образу: бурятский сыр с гнильцой; он был из Бурятии, мать у него была русская, бабушка бурятская, отец армянский — какой-то букет там сложился, — мне вообще везёт на таких товарищей; когда Хаски уже приехал, пошли в баню, сидим в парилке: Араб, Граф, Тайсон, Злой, Хаски, — заговорили про русское, про своё, про родное, — я их оглядел и захохотал: вот же нерусь, поналезли к нам в русский мир.

— Да, да, да, мы поналезли, — Хаски в своей манере кивал, что-то в этом было от движений красивого животного, кивающего при ходьбе головой: лошадь, только маленькая и хищная — бывают такие? Нет? Пусть будет кусачий жеребёнок.

Я знал его лет, скажем, семь, восемь, девять — давно; знал его, когда он не дал ещё ни одного концерта, — а теперь давал сто пятьдесят в год.

А тогда он прислал мне свои песни, рэп, сразу весь первый альбом, который слышало кроме меня десять человек, или тысяча, — я не знаю сколько; но по нынешним меркам — его никто не знал: ни один журнал о нём не писал, ни один музыкальный критик не направлял на него лорнет, а на сетевую группу о нём было подписано тридцать человек.

Я послушал и говорю: приезжай ко мне в гости, попозже ты будешь гений.

Тогда ещё не было никакой войны, тогда ещё был мир.

Он только явился из Улан-Удэ в столицу, только начал учиться в высшем учебном. Он очень любил своё Улан-Удэ, но рассказывал: мне было пятнадцать, и я понял, что умру здесь, если не сдвинусь с места; и вот, законченный троечник, оторви и выбрось, — за год натаскал себя на ЕГЭ, и получил все положенные баллы, и поступил в МГУ.

В Москве Дима нашёл отца, которого никогда не видел, но если ты не видел отца двадцать лет, то никакая химия не срабатывает: все нейроны, электроны, синхрофазотроны отмирают и осыпаются, электричество не проходит: раскрываешь рот, говоришь «Папа», — а вместо волшебного слова — яичная скорлупа: внутри никто не живёт, птенец убежал, не подышишь на его жёлтую пшеничную спинку, не отразишься в мизерном испуганном глазке.

Дима устроился в подпольную фирму, где сочинял аннотации для порнофильмов: о, эта работа, она сложна и опасна; я бы ещё подумал, прежде чем браться за такое.

Оказывается, у порнофильмов есть краткое содержание, и с ним, боги мои боги, знакомятся заинтересованные люди: «Так, о чём тут?.. Университетская вечеринка… Ага… Нет, банально, плоско, скучно… А это про что?»

Димка записал ещё один альбом, который снова никому не был нужен, как и первый, но если в первом были две поразительные песни, то во втором все оказались обескураживающе хороши.

Мир юных — мир насекомых: они, привставая на задние лапки, пошевеливая усиками, слышат одним им понятные шевеления воздуха, мельчайшие дуновения, беззвучное электрическое потрескивание; когда Хаски сделал третий альбом, они тут же его опознали, поползли к нему всеми своими бесчисленными насекомыми лапками, вращая усиками, глядя неморгающими глазами кузнечиков: к своему верховному кузнецу.

С юности я знал добрую сотню музыкантов, пил с ними, подпевал им, радовался им — но здесь сложился единственный случай, когда вертикальный взлёт вверх случился у меня на глазах.

Чувствовалась таинственная тень чуда, его касание: в огромной России читали рэп сотни подростков, там была конкуренция как в муравейнике, — одного муравья было не отличить от другого, все шли друг за другом одной муравьиной тропкой, только, в отличие от муравьёв, соревнуясь в том или ином уродстве, которое культивировали в себе: голос должен быть такой, словно тебя во младенчестве поместили в глиняный сосуд, и ты говорил только внутрь сосуда, или словно у тебя вы́резали гланды, а пришили гирлянды, или словно ты носитель словаря, где нет шипящих и свистящих, или, напротив, свистят и шипят все буквы, даже гласные.

Как среди сонма неотличимых возможно стать заметным, первым, воспарившим посреди этого картавого паноптикума, этой выставки живорождённых мутантов, объясняющихся взмахами пятипалых, сросшихся перепонками конечностей?

Это было задание, это был сценарий, написанный не известным мне сценаристом.

Я любопытствовал к Хаски.

Приехал встретить его на Успенку — контрольно-пропускной пункт. Димка, так совпало, ровно в эту минуту подал документы в окошечко.

Мы наметили с ним лёгкое полуобъятие, ударившись плечами: обниматься можно со здоровыми, мясными, мышечными мужиками, тогда это имеет смысл, — а он выглядел как ребёнок. Лицо его и телосложение были негритянского типа — напоминал он, скажем, бегуна, но бегуна чем-то заболевшего, с отсутствующим здоровьем, сидящего на обезболивающих, — тонкого, ломкого; на северном ветре побелевшего.

Лицо его, если присмотреться, оказывалось очень красивым; но только если присмотреться. А если мельком увидеть — почти пугающим, странным.

Совершенно декадентский, по нашим меркам, был у него видок. Рукава кофты свисали, колени трико свисали, внутри одежды мог поместиться кто-нибудь ещё.

Но в том и заключался парадокс, что все наши рэп-музыканты, косящие под гопарей или воистину ими являвшиеся, подчёркивавшие всяким своим жестом и самим своим небритым, медленно цедящим суровые слова, как бы всегда усталым видом природное, земное происхождение, — донбасских дорожек избежали. Эти пацаны жили ровно — и ровно обошли Донбасс сторонкой.

Для начала — тут стреляли. Кроме того, происходящее здесь слишком густо было заварено на патриотизме, а гопари — как вольный слепок с блатарей — государства не любят. Наконец, заезд в Донецк мешал мягкому вращению в шоу-бизе, где таких вещей не прощали, и могли вытолкнуть с палубы, на которую таких стараний стоило взобраться.

И они сюда не явились, а этот декадент, этот кусачий жеребёнок, этот выродок, вообще на русского не похожий, с вечно печальными глазами, изящным срезом скул, ордынской обрывочной чёрно-рыжей щетиной, — явился.

Я объяснял себе так: ему было нужно пространство, где он чувствовал себя совсем человеком, — здесь он чувствовал себя совсем человеком.

Хаски вёл себя с удивительным достоинством, — в сущности, несмотря на некоторое своё нарочитое внешнее упадочничество и некоторое даже юродство, он возрос в городской среде, знал её законы, был там своим; бойцы его приняли.

Я никак его не развлекал: оставил на доме, доверив его второй смене лички — Злому и Шаману; и уехал по своим делам, распевая по дороге, его, Димкино: «…знай, в подъезде безопасно как у Господа во рту», — я почему-то всегда пел эту строчку так: «…знай, в подъезде безопасно как у Господа в аду».

Потому что — в аду безопасно, Господь присмотрит, это его епархия, он там за главного распорядителя — без его ведома ни один волос не упадёт, внутренний орган не лопнет, глаз не выгорит.

На полпути развернулся: вызвал к себе на дом Батя.

* * *

Глава заседал с Ташкентом и Казаком, разминая одну тему; позже её сосватают мне, прицепив моё авторство, — но это не так, мне чужого не надо, у меня своих идей хватает.

Компания из трёх Саш устроилась за столом в гостевой, а младший из сыновей Захарченко ползал под этим столом. Он был единственным ребёнком от второй жены, но имелись ещё старшие сыновья от первой — они учились в соседней северной стране.

Мне нравилось, как Батя общался со своим дитём: вкладываясь в сына, имея с ним общий язык и ряд отработанных обрядов. У сына, помимо прочего, на полу лежало оружие, по-моему, даже не муляжи, — единственно что не заряженное, — и тот в свои — сколько там, три годика? — ловко с ним обращался.

Впрочем, через десять минут сына забрала няня. Больше я никогда его не видел.

Потом думал: а он запомнил отца? Хоть что-то? Один из обрядов хотя бы: когда с какой-то игровой короткой фразой отец подкидывал его на шею, причём сын не садился, свесив ножки, а вставал, как бы находясь теперь на корабле, на палубе, и пошатывался там, замерев: вот это запомнил? — как было высоко?

Я бы мог рассказать ему.

Но кому я буду рассказывать, о ком? Будет ли к тому времени эта данность, этот субъект истории, этот пароход, эта улица, этот памятник — «Александр Захарченко», — или сын к своим, скажем, четырнадцати годам привыкнет, что его фамилия никому ни о чём не говорит… вроде был такой полковник (московский однофамилец), который украл целую квартиру денег, — то есть, у него «трёшка» в Москве была битком набита пятитысячными купюрами, дверь открываешь — а они, как из переполненного шкафа, ворохом, с мягким шумом, высыпаются, — мимо поднимаются старушка, собачка, — собачка трогает купюры носом, — новые, пахнут краской, ёлкой, счастьем, — старушка подслеповато смотрит, ничего не поймёт, — сконфузившийся хозяин квартиры говорит виновато: «Только переехал… ещё не расставил вещи… бардак».

«Вот этот самый Захарченко?!» — спросят у сына раз, два, три.

«Нет, другой», — ответит в первый раз.

«А ещё есть какой-то?» — переспросят.

Нет, никакого нет.

Сын перестанет отвечать на эти вопросы.

У отца не хватило сил остаться живым после смерти.

Но по всем качествам — да просто глядя в его удивительные голубые глаза — должно было хватить, с избытком, чтоб и кое-кого из нас подтащить, зацепившихся.

Может быть, у нас кончилась память, оборвалась связь, что-то навек заклинило, — и мы больше никуда не поплывём на волнах, как её, ностальгии. Раньше была история — мелькали имена, как шары в Господних руках, — глаза замирали от восторга: Ермак, Козьма Минин, Стенька Разин, батька Махно, Чапаев, Котовский, Ковпак, — свои донские Гарибальди, свои днепровские Че Гевары, — а потом хлоп! — обрыв линии. Раньше народ мог триста лет из уст в уста передавать былину про богатыря, сказ про князюшку, песню про атамана, — а теперь информация живёт три месяца; потом скукожится в три дня, следом в три часа, — съел таблетку, испытал короткую эмоцию, — всё, до следующей таблетки свободен, у вас прогулка, пациент, развейтесь; и помните: вы живёте в эпоху информации. Раньше все были глупые, теперь вырос ты — умный. Нового человека будут звать хомо амнезикус.

И ведь даже сегодня мы древних греков откуда-то помним, а на вчерашний день обернёмся — никого не узнаём.

Но как же запомнили древних греков? Они совершали точно такие же поступки, и жили сорок своих смешных лет. Потом кровоточили на своём острие, выдувая пузырь ртом, — пузырь взрывался, — а мы до сих пор отираем кровь с лица, смотрим на ладонь: красная, — и по-прежнему жалеем македонца или спартанца.

Что поменялось? Что?

…В общем, Саша, который Казак, говорит: «Захар, мы тебя позвали как умного человека, который говорит умные вещи, — и, обращаясь к первым лицам республики, вполне серьёзно пояснил, как будто они видели меня впервые: — А Захар всегда говорит умные вещи».

Идея новой Малороссии появилась, как я понял, с подачи Ташкента, расписывал идею по деталям — Казак; вот он — умный, это его работа: быть умным.

Согласно идее, Донецк объявлял о создании нового государства: Малороссии, и себя назначал её столицей, в силу того, что Киев теперь нелегитимен.

Малороссией раньше называли всю Украину.

Я сказал, что это забавно. Сказал, что я за любую замуту.

Меня спросили: а что Москва? Как посмотрит Москва?

Я пожал плечами: да какая разница? Это весело. Надо, чтоб всегда было весело.

Захарченко сказал: «Так».

Он никогда не был политиком, и не стал бы им — потому что любил, когда весело. А настоящие политики любят, когда правильно. Им бы газоны стричь.

— Что там у тебя на позициях? — спросил Батя.

— Одиннадцать двухсотых подтверждённых. Но должно быть больше.

— Молодцы, — сказал он.

— Мы за позициями напротив наблюдаем: они их оставили. Ушли в интернат.

(На окраине Троицкого, в отдалении от него, стоял бывший интернат: огромное, укреплённое здание.)

— Берите его нахер, — сказал Глава.

(Или «сносите его нахер»? — я вышел и через минуту забыл глагол; до сих пор не вспомнил.)

Понятно было, что корпус утомлял Захарченко тем, что слишком ориентируется на Москву, и все эти — не-мира-не-войны — соглашения ему давно обрыдли: мечталось хоть о метре, хоть о километре своей земли.

Я не сказал: «Так точно».

Я сказал:

— Хорошо. Спасибо.

Вообще — мы могли. И взять, и снести. Мы к этому готовились.

Мне нужно было взять хоть один дом на Донбассе. Чтоб вернуться сюда потом и сказать: этот дом взял наш батальон.

С бойцами поднимал эту тему. Вижу: сидит Глюк — в юношах за год до войны был чемпионом Украины по боксу, широкий, тяжёлый, кажущийся — так бывает с очень хорошими боксёрами — медленным; с ним Саран — невысокий, хваткий, опасно гуттаперчевый, боевой тип, дерзкий до хамовитости, но, если с ним нормально, добрый малый; и Док — командир их роты, похожий одновременно на православного святого и на буддистского монаха, шестидесяти лет — а гибким умным телом лет будто на тридцать моложе; возраст выдаёт только голова: совершенно белый бобрик.

— Мирные, — печалюсь, — там. Как бы их предупредить… — хотя знал, что никак не предупредишь, и, если начнём долбить по интернату, густо полетит в посёлок: случатся убитые и покалеченные.

Ещё можно его брать лобовой атакой: положить половину батальона и не взять.

Глюк посмотрел на меня и, хмыкнув, отвечает:

— Сталин говорил: люди, оставшиеся на оккупированной территории, — либо коллаборационисты, либо предатели.

Док только головой качнул, и добрыми глазами посмотрел на меня, ещё раз качнул головой и ничего не сказал. Саран же согласно отхлебнул очень крепкого чаю: соглашаться можно не только поддакивая, но и отпивая чай.

Они все трое были местные — и Док, и Саран, и Глюк, — и эти мрачные шутки были им позволительны; но я бы не стал таким образом шутить.

Нежелание даже случайно губить гражданское население было частью нашей общей правоты. Лишать себя правоты не хотелось.

Но хотелось зайти в тот дом, на который я полгода смотрел в бинокль.

Посмотреть, что там за обстановка, как люди обжились.

В конце концов, они тоже на меня смотрели полгода; тоже, наверное, хотели как-то ближе сойтись, по-приятельски, крепко.

* * *

Рассказал об устном приказе Томичу и Арабу; разложили карту, хотя они и так всё знали наизусть.

По совести говоря, смысла в этой операции не было никакого, кроме символического.

Нет, если развивать наступление, то был бы, — но кто б нам, одному батальону, дал развить наступление. Положим, корпусных соседей слева и справа мы предупредили б, и они б нас прикрыли — такие варианты с ними обсуждались. Допустим, мы зачистили бы сам посёлок — там ничего серьёзного у нашего несчастного неприятеля не стояло. Но за Троицким, дальше, — боже мой, чего там только не было: отведённая арта, танки, прочая железная техника, ждавшая своего часа.

Они бы, конечно, вынесли нас из Троицкого, и всё Троицкое раскатали бы.

Но это бы они сделали, а не мы.

Мы бы снова отошли в интернат — если б от него что-то осталось после того, как он был взят, — но интернат они всё равно достаточно скоро разобрали б, и нам пришлось бы вернуться туда, где мы стоим сейчас.

Но это если далеко вперёд заглядывать, — а так далеко заглядывать не стоит, потому что там всё равно одно и то же, как ни подползай, как ни отползай. Как в детской потешке: «В ямку — бух!».

В конце концов, с этим домом могло как угодно пойти; надо было шатать ситуацию, пока Донбасс не окаменел окончательно в своих отвоёванных границах; оставалось совсем мало сил на то, чтоб пошевелиться, перевернуться на другой бок, распахнуть руки, обнять кого-нибудь.

Помимо всего прочего, на проведение подобных мероприятий у нас имелись личные причины.

…Здесь придётся открутить назад — даже дальше того дня, когда мне довелось явиться к обмёрзшему батальону в непрогретую «Прагу».

Впервые меня затащил к Захарченко его советник — Саша Казак. На тот момент — а это 15-й год, и ещё две тысячи лет от Рождества, — я полтора года крутил круги на Донбассе.

Одновременно работал военкором, поставщиком гуманитарки пострадавшим, и не только гуманитарки, и не только пострадавшим, — тогда ещё границы были дырявые, и я завозил, закатывал, закидывал в республики то, за что меня самого могли закатать.

У Томича был отдельный — в составе бригады — разведвзвод в Луганске, который я курировал, кормил, одевал, обувал.

Я всё собирался перебраться к Томичу во взвод, хоть на рядовую должность, но всё это выглядело нелепо: Томич давал понять — нам не нужен ещё один боец, нам нужны иные масштабы; Луганск уже не даёт расширяться — а надо расти вширь, надо работать на перспективу: ведь наступление случится неизбежно — мы все верили в наступление, — и что нам с этим взводом делать тогда? «Придумай что-нибудь другое, Захар».

Я смотрел по сторонам, с кем-то встречался, поджидал случая; случай сам пришёл.

Казака в своё время пригнали на Донбасс из кремлёвских кабинетов как специалиста широкого политического профиля — проследить за первыми донецкими выборами, дать совет, много советов вчерашним шахтёрам, вчерашним рисковым предпринимателям, вчерашним маргиналам пыльных, паутиной поросших, интеллектуальных клубов, — вдруг получившим в управление целую страну.

Казак своё отработал на выборах — получилось отлично, — можно было возвращаться в северное Отечество; но он понравился Захарченко, и тот предложил ему остаться.

Шаг за шагом Казак отвязывался от кремлёвских своих кураторов — и со временем зарплату начал получать только в Донецке. Казаку из России намекали, что он вообще может домой не вернуться, — там всё больше раздражала его донецкая самодеятельность. Но Казак заболел идеей свободного Донбасса. Нормальным людям сложно отказаться, когда можно раскрутить невиданную карусель и самому на ней прокатиться.

Казак был славный, искренний; Главу обожал; в республиканских кабинетах поставил себя так, что его слушали и слушались; Глава доверял ему безоговорочно.

О том, что Казак уже не имеет никакого отношения к отдельным кремлёвским кабинетам, мы молчали: это ударило бы по его позициям, и по Главе тоже, и даже по мне, — мы все делали вид, что у нас московская «крыша». Спасибо Москве хотя бы на том, что она не сказала, ткнув в нас пальцем: это самозванцы.

Казак познакомил меня с Главой. У Казака были свои резоны — самый главный, думаю, был прост: ему нужны были свои люди рядом с Главой, чтоб удваивать свой голос в случае необходимости; он же был совершенно пришлый, Казак, — если б против него стали собираться донецкие, ему и опереться, оглянуться было б не на кого, — а тут я, а меня уже знали здесь многие, и я кое-кого знал.

Расчёт едва не слетел в первый же день: поначалу я выбесил Захарченко. «Казак, кого ты мне привёл?» — говорил весь его вид. У Захарченко страшно болела нога, простреленная в Дебальцево, от боли он не переставая курил, лежал под капельницей, снова курил.

Тут я ещё торчу.

Но чёрт знает, что ему во мне понравилось… Казак, упрямый, мягким таким упрямством, свёл нас раз, и два, и три, — на четвёртый я прибыл в Донецк по своим делам, но Казак сказал про мой заезд Захарченко, тот вдруг: «Зови его скорей!» — я подъехал, — Батя увидел, обнял меня, говорит (я ошалел): «Брат, так рад тебя видеть!»

Мы щедро выпили в тот вечер; за столом сидели и Ташкент, и Трамп, и министр обороны, и всякое прочее начальство; мы о чём-то заспорили, я высказал своё веское, — меня начальство не пугает, я его не стесняюсь, — Батя, я видел, очень внимательно слушал, — продолжил и добил, доразвил сказанное мной, — и впроброс:

— Захар, ты где ночуешь сегодня?

— У Казака.

— Ко мне поедешь, ты сегодня мой гость.

Я коротко кивнул, опустив скромный взгляд в тарелку, и сразу же почувствовал, как все глаза быстро смерили меня: кто это? С чего это к нему так?

Так Глава познакомил меня сразу со всеми руководителями республики. Он был тот ещё византиец.

Когда начали расходиться, Глава ничего не забыл, кивнул мне: «В мою машину садись». Мы приехали в три ночи, по дороге он сказал, что в девять утра выезд на передок, — нет, лучше в 8:30, — заехали сразу в гараж под домом, из гаража поднялись по внутреннему лифту, — охрана меня даже не видела. Дома выпили ещё по рюмке — он был аномально устойчив к алкоголю, и всё ещё оставался трезвым, — я тоже держался, хотя и с трудом; лёг спать, никак не рефлексируя о происходящем: куда всё это меня вывезет. Встал в 7:45, — я был тогда ещё, естественно, по гражданке: чёрные джинсы, чёрный плащ, — умылся, и выхожу в нижний дворик на воздух.

Наверху стоит охранник из лички, с оружием, весь заряженный, нахохленный: видимо, утренняя смена только-только заступила. Смотрит на меня беспощадным взглядом, и его можно понять: из дома Главы заявляется бритый наголо, совершенно неизвестный ему человек, весь в чёрном.

— Закурить есть? — спросил я снизу.

Он молчал, ничего не выражая лицом.

В принципе, можно было б в меня выстрелить; а смысл?

Со стороны это выглядело — только в ту секунду осознал, — будто бы я сделал своё чёрное дело, и вышел на белый свет совершенно равнодушный к своему будущему: покурить бы напоследок, и растворяйте меня в серной кислоте.

Я поднялся из нижнего дворика по каменной лесенке и пошёл, через дорожку, к домику охраны: по запаху было слышно, что они там готовят кофе и уже размешивают сахар в крупных чашках.

Открыл к ним дверь: дайте, говорю, кофе, и ещё покурить.

Они тоже залипли, но через пять секунд попробовали сообразить:

— Ты с Главой приехал ночью? — спросили аккуратно.

Я пожевал ртом — они мне на вопросы не отвечают, чего мне им рассказывать про свою жизнь.

— Иди, — говорят, — на кухню в дом, там всё есть.

(Раз ты его гость, пусть он тебя кофе и угощает; мы не знаем, как с тобой обходиться, кто ты такой.)

На кухне уже был Глава: бодрый, розовый — как и не пил вчера. Мы опрокинули по кофейку.

Неделей или двумя позже сидели в клубах дыма у него за столом, и я впервые говорил Захарченко о том, что он и сам без меня знал, но тем не менее — слушал: нас, говорил я, загоняют, нас стреножат, — но, пока мы ещё в силах, надо выпутаться, навязать свою игру.

— Вообрази, Бать, пройдёт десять лет, — мы сидим, — вот с тобой, и Казак рядом, — где мы можем сидеть? — в Абхазии, например, и ты сам, ты сам говоришь: а помнишь, зимой пятнадцатого, или зимой шестнадцатого, — ведь были все возможности поломать игру, вбросить свою карту…

Он посматривал на меня, ничего не отвечал, но взгляд был внимательный.

В этот ли раз или в следующий — я делал предположительный расклад по одному городу с той стороны: как туда зайти, как всё сделать быстро.

— Понимаю, понимаю, — говорил я, — Россия заморозит пенсии, которые она доплачивает донецким пенсионерам, заморозит поставки горючего, но… — и я предполагал, как может размотаться клубок.

И снова добивал:

— Или будем сидеть, старые, в Абхазии, невыездные — думать: «А ведь могли же…» И самое тоскливое, что мы будем повторять это не раз или два, а из года в год, старея, дурея и всё сокрушаясь: как же так получилось, что мы не смогли, что мы теперь от всего отставлены…

Батя знал ситуацию лучше меня, у него была сотня неизвестных мне доводов, что так, как я предлагал, нельзя, — в конце концов, он отвечал не только за свою судьбу, но и за два миллиона человек, живущих в республике и уже настрадавшихся от души.

Но я говорил — и у него даже кровь к щекам приливала.

— Ладно, — обрывал он, — Сань, налей ещё по рюмке. Всё равно не пьёшь.

У Казака, самого старшего среди нас по возрасту, и лет, думаю, двадцать назад пережившего тяжёлый роман и не менее тяжёлый развод с алкоголем, был свой зарок: выпить бутылку водки из горла в Киеве, когда там окажемся.

Он держался. А у нас никаких зароков не было.

Мы выпили, и я сказал:

— Давай я тебе новый батальон соберу.

— Собери, — ответил он. — Только из других подразделений никого не тащи.

— Что я, с ума сошёл. У соседей с Луганска заберём самых лучших.

— И чтоб сидевших не было.

— Да откуда у меня… Я с такими не дружу.

Сказано: сделано.

Позвонил Томичу в Луганск: как ты там, не заскучал? готов перебраться в Донецк? батальон соберём с тобой?

Он говорит: «Сколько можно ждать! — да».

Следующим шагом было свести Томича с Главой.

Томича я знал лет пятнадцать; многие знали Томича: когда ещё никто и мечтать не мог о крымской весне, о донбасской герилье — Томич и дюжина нацболов захватили смотровую башню в Севастополе, раскидали листовки: «Крым — наш»; и всё такое. Это был последний год прошлого тысячелетия — видите, как давно.

Россия тогда посмотрела на это отчуждённо; Украина, что объяснимо, раздражённо; всех посадили. Томича, конечно, тоже. Сидели в украинских тюрьмах. Сидеть было сложно; но справились.

Мы оказались, неважно по какому поводу, ночью в ресторане с Захарченко, вдвоём, почти трезвые; он был злой — с женой полаялся, — я ему говорю: наш император тоже ругается с женой; он никак не отреагировал, это было в его стиле: в сложную минуту никак не реагировать внешне — но сначала подумать, — подумал, и, мне кажется, мой довод его успокоил; и тут я его подцепил: ну так что, с батальоном, с Томичом? — я ведь, Бать, вызвал из Луганска будущего комбата, он вторую неделю ждёт, когда у тебя будет минута.

— Ну, зови его, — сказал Батя. — Пусть сейчас приезжает.

Вообще, Томич не пил; то есть, я за пятнадцать лет не видел его даже в средней стадии опьянения. Он был одним из трёх главных людей в нацбольской нашей, запрещённой всеми законами на свете, серпасто-молоткастой партии; он отменно соображал, умел продумывать и принимать решения, умел отвечать за них; постоянно крутился на глазах коллектива и никогда не терял лица.

Я никак не мог ожидать, что он явится в умат, вдрызг, с мутными глазами и четырьмя расстёгнутыми на кителе пуговицами — тремя верхними и одной посередине. Видимо, заколебался ждать вызова; время было два часа ночи, а пить с кем-то он начал, думаю, часа три назад, на сон грядущий, полными стаканами, чтоб спать крепче, — кто ж знал, что Глава может вызвать в такое время? Я Томича, в сущности, не винил; но что мне было делать теперь?

Отличное начало, чтоб создать батальон: пришёл будущий комбат, аккуратно разглаживает указательными пальцами брови — потому что передвигался на бровях, они взъерошились по пути.

Я спешно подозвал официанта, сделав в воздухе семь очень быстрых кругов сложенной в щепотку кистью: бегом, бегом, бегом ко мне, горит!

Официант прибежал, я шепнул ему: ещё семьсот грамм водки, немедленно.

Надо было Батю хотя б частично довести до состояния Томича — чтоб они совпали краями.

Томич еле разговаривал. Он сказал «здравия желаю» так, словно это одно, крайне неудобное слово, которое он долго держал во рту как опротивевший, рогатый какой-то, упиравшийся в нёбо леденец, а потом сплюнул.

Я смотрел на официанта, как на ангела небесного, который должен был передать мне спасительное лекарство; завидев мой взгляд, официант перешёл на бег с графином: это очень важный вид физической подготовки, иной раз может спасти жизнь сразу нескольким людям, включая самого официанта.

Батя сразу перешёл к делу.

Спросил, где служит Томич. Спросил, как тот относится к Плотницкому.

Томич что-то — тут лучше всего, на мой взгляд, подходит слово «буробил», — но на самом деле всё-таки отвечал.

Мне всё казалось, что Батя вот-вот повернёт ко мне бешеное лицо с побелевшими глазами и спросит: «Это, блядь, твой комбат?!» Томительно, стыдно, невыносимо нудно шла самая отвратительная минута в моей жизни; знаете, когда я в бассейне, на школьных занятиях физкультурой, классе в седьмом, нырнул с бортика, и плавки у меня оказались ровно на коленях, — я чувствовал себя куда уверенней, куда спокойней, — даже из-под воды слыша хохот одноклассников и видя счастливые, чуть расплывшиеся физиономии одноклассниц, вроде как отвернувшихся, но на самом деле развёрнутых ко мне внимательными, остроносыми профилями, включая ту, которую я хотел видеть своей женой. А теперь я подливал водку Главе, мысленно уговаривая: «Выпей, Бать, выпей, пожалуйста!» — и, о счастье, он тут же подхватил рюмку, — но, о ужас, и свою, невесть откуда взявшуюся рюмку сам себе, едва я поставил графин, тут же наполнил Томич, и тоже её, чуть плеснув себе на рукав, поднял. «За знакомство!» — сказал Батя. «За знакомство!» — по кой-то хер ответил Томич, угодив своей рюмкой примерно в рюмку Главы, плюс-минус пять-семь сантиметров. Я с ним чокаться не стал — я смотрел на Томича глазами, высверливающими в его лбу дырки, над его головой уже летела костяная стружка, — но, понимая значение моего взгляда, он изобразил на лице — одной губой, одной щекой, одним глазом — что-то такое, типа, успокаивающее: да, Захар, я немного пьян, но меньше, чем ты думаешь, будь спокоен — видишь, сидим, общаемся.

Глава спросил, где Томич воевал.

Томич ответил: на Донбассе.

Плюс ответа был только в том, что он был короток, и там оказалось сложно рассыпать и спутать буквы.

— Где конкретно? — спросил Батя.

Томич подобрался и дальше — молодец! — перечислил все операции, с датами, со своими должностями; более того, когда дошёл до Дебальцево, и Глава сказал: «Я был в этом месте», — Томич спокойно (по мне — так развязно) ответил: «Я тебя там видел».

«Я!» — бля! — «Тебя!»

Между тем, лицо Захарченко по-прежнему ничего не выражало — казалось, он даже не видит, что Томич пьян; он только кивнул в ответ на полученную информацию и, разлив всем ещё по рюмке, сказал:

— Я тебя не знаю, но Захар — мой брат, и его рекомендации принимаются мной на веру безусловно.

«Нихера себе», — подумал я; трезвея с каждой рюмкой до какого-то уже хрустального — причём речь идёт о горном хрустале — состояния.

Я видел вопросительные глаза выглянувшегося из-за портьеры официанта, видел косящуюся личку Главы, пытающуюся понять, что это за странная такая компания, видел самого Главу — он деловито закусывал и говорил о том, что его не волнует, как мы будем вооружаться; нам дадут известный минимум — но не более того; всё остальное ищите, где хотите.

Томич повторял «понял» или «я понял-понял» на каждое второе слово Главы, тем самым мешая Главе разговаривать, перебивая его, — но Глава и это терпел, будто не замечая, — хотя при иных обстоятельствах затыкал людей за куда меньшие проступки и даже не различимое мной несоблюдение субординации.

Зашёл разговор о наших знакомых контрабандистах — известных и Захарченко, и мне, и Томичу, — и, немного забывшись, я сообщил, что Томич сидел: вроде как ему проще будет с этим контингентом.

— Ты же говорил, Захар, что у тебя не будет сидевших! — вдруг повернулся ко мне всем корпусом Захарченко; он всё помнил и всё сёк! — А у меня тут целый комбат — без пяти минут рецидивист…

Не торопясь, выдерживая достоинство, с некоторым даже нажимом, я изложил Бате обстоятельства получения Томичом срока: в итоге получилось так, что его даже уважить за это надо.

Глава выслушал и вдруг, обращаясь к Томичу, перешёл на феню.

Здесь я мог бы соврать и придумать их диалог — но я ничего не понял, и ничего не запомнил; они перебрасывались на воровском жаргоне таинственными и хлёсткими фразами: Захарченко атаковал, Томич ловко парировал, и, наконец, рассмеялся — несколько даже, мне показалось, протрезвев:

— Знаю я всё это, знаю. Откуда ты вот знаешь?

Этим своим «ты» он меня порядком уже бесил; но что было — то было: Томич выдержал те экзамены, которые должен был выдержать; а что он пьяный явился — ну, с кем не бывает.

Я, честное слово, оценил в ту ночь Батино — как это назвать? — государственное мышление? командирское понимание? человеческую широту? — как-то так.

Батальон собрали; мы работали. Только на пятый месяц существования бата я поддался на уговоры одного знакомого военкора: он праздновал день рождения, и элементарно раскачивал меня: «Захар, брат, уважь мою днюху, дай маленькое интервью!» — я часов восемь крутил головой: «Нет, даже не проси!» — но к ночи он, пообещав какой-то ништяк батальону, всё-таки уломал меня.

Сделали разговор минут на пятнадцать, меня сфотографировали на передке в Коминтерново — мы тогда стояли там и на Новоазовской косе, — и: я предположить такого не мог.

У меня разрывался на части и рыдал от ужаса телефон (тогда российские операторы ещё ловились в Донецкой народной республике, потом Киев нас отрубил).

Дюжина информагентств молила меня об интервью, о съёмках, о подаренном им дне.

По мне долбили густым огнём все киевские средства массовой информации. Обо мне накатали множество новостей европейские медиа.

В российскую информационную сеть бросили пачку дрожжей и пачку тротила.

В ближайшие сутки тысяча неизвестных мне людей пожелали мне погибели.

Закрутились конспирологические мельницы!

Вдруг выяснилось, что батальон создали кремлёвские думские дьяки — с целью загнать в донецкие степи и перемолоть здесь всё российское отребье, или, как вариант, лучших сыновей нашей земли; зачем перемолоть, я забыл, но там выкладывались весомые доказательства.

Только тогда, в свои сорок, я вдруг с ликованием, плотно замешанном на омерзении, понял: мировые новостные ленты время от времени дают информацию, вообще не имеющую отношения к действительности.

Берётся один элементарный факт — и на него накручиваются километры трактовок, обоснований, допущений, интерпретаций… В моём случае все они — подчёркиваю, все, повторяю, все, — были лживыми.

Всё выглядело как горячечный бред сивой кобылы.

Батальон придумал я сам, ночью, за столом; предложил Захарченко, заманивая его вылазкой на чужую территорию, расширить подведомственный ему силовой блок ещё на один подраздел; подключился Томич — и тот официант с графином. Больше никого в этой истории не было.

Зато с каким упоением я наблюдал картину в российских верхах!

За информацией о моей службе в составе армии Донецкой народной республики средства массовой информации обратились в российское Министерство обороны. «Как так, значит, Россия всё-таки поставляет своих головорезов на Донбасс? А вы говорили: гражданская война! А у вас вот там что».

Минобороны, естественно: «Да мы вообще не знаем, кто это».

Учитывая то, что звонили им из трёхсот различных мировых медиа ежедневно, они там едва ли не внутреннее расследование затеяли: что за такое, где протекло, кто этот тип, за каким ведомством числится? — сейчас император спросит, а мы ни сном, ни духом.

Полетели косяком звонки в Донецкое министерство обороны. А там тоже не знают, кто я такой: полистали документы, — да, служит пятый месяц замполит в одном из батальонов, — а в чём дело-то? Кто где накосячил? Почему такой шум?

Три дня российские чиновники высшего уровня уворачивались от журналистов и от вопросов про некоего Захара, вдруг очутившегося на Донбассе с пистолетом на боку.

Прямо скажу: я сам не в курсе, и, более того, мне этого никто не говорил, но втайне догадываюсь, что ситуацию разрешил пресс-секретарь императора, зашедший к нему на третий день скандала с распечаткой самых шумных мировых новостей, и отдельно спросивший по поводу меня.

Император прочитал новость и пожал плечами: поехал и поехал, его дело.

— И всё?

— А что ещё?

— Да нет, ничего.

— Ну так давайте, что там у нас следующее: как Османская империя себя чувствует, что Персия, Абиссиния, не провалился ли в тартарары Старый Свет, не утянул ли Новый Свет за собой.

Пресс-секретарь вышел на люди и сообщил с улыбкой: вы спрашивали про этого парня на Донбассе — наша позиция такая: поехал и поехал, его дело.

В тот же день все ответственные люди в министерских рангах выдохнули, и на весь мир дали комментарии: поехал и поехал, его дело.

Мне Казак говорит, почему-то шёпотом: «Захар, в другой раз надо как-то подготовиться к таким событиям, — ты видишь, что творится!» Я отвечаю: «Саша, милый, а что будет в другой раз? В другой раз могут быть только мои похороны!» «Тьфу!» — сказал Саша и рассмеялся.

Вечером Захарченко дал свой комментарий: сказал, что батальон создан не мной, а Донецкой народной республикой в рамках пополнения личного состава народной армии; Донбасс давно ценит мою работу и знает меня только с лучшей стороны.

Батя и сам был озадачен. Он догадывался, что я чем-то известен за пределами Донецка, — но не знал, что до такой степени. Меня это устраивало: значит, он ценил меня не за какие-то прежние заслуги — а тем, каким увидел и узнал здесь.

Сам я месяц никаких интервью не давал, всё дожидался, когда это завершится, — но никак не завершалось.

Особенно дикой мне казалась убеждённость комментаторов (в ста случаях из ста — глубоко гражданских людей), что батальон возник — после репортажа о батальоне. Ведь если в медиа ничего об этом не было — значит, ничего этого и не было; явление происходит в момент щелчка фотоаппарата: щёлк — и целый батальон стоит на передовой, даже на двух передовых; щёлк — и все одеты, обуты, накормлены и вооружены.

И майор идёт по снегу с утомлённым лицом. Майор — это я.

Менять номер телефона я не собирался; я просто его вырубал; но, время от времени включая, тут же получал звонок, где вкрадчивый голос девушки, мастерицы переговоров с такого-то телеканала, предлагал мне: «Захар, а давайте наши корреспонденты с вами поживут? Они не станут вам мешать, просто снимут ваш день, неделю, месяц».

Отвечал со стоном: в Донецке много других батальонов — поживите с ними; не надо со мной, я привык жить один, у меня плохой характер, к тому же я много курю.

Полгода я не подпускал к себе ни одного журналиста.

Однако новости сами клубились надо мною: кто-то меня проклинал, кто-то развенчивал, кто-то бился в падучей; иностранные издательства отказывались издавать мои книжки, написанные до войны, — причём даже те издательства, что никогда не издавали меня; отдельные суверенные страны запрещали мне въезд на их территорию — хотя я никогда там не был, и даже не собирался; забавнее всего было со страной нашего несчастного неприятеля, где вдруг заметили, что мои старые романы лидируют у них в списках продаж; не знаю уж, как там справились с проблемой, но как-то справились, наверное.

Прежде у меня были ровные отношения с местными командирами; половину из них я знал.

Теперь многое приобрело странный привкус.

Как-то сидели у Трампа, он обмывал свой орден; меня усадили рядом с одним усатым комбатом, мы нормально говорили, — но с какого-то момента, после одиннадцатой, к примеру, рюмки, он посчитал мне нужным сообщить: «…а я не пиарюсь».

Забыл, к чему он это сказал. Скорей всего, ни к чему.

Я посмотрел на него и смолчал. До этой минуты мы хорошо общались, чего переспрашивать у него всякие глупости.

Ещё пять рюмок он залил в себя и говорит: «…а я не пиарюсь».

Я говорю: «Братан, а ты попиарься, кто тебе не велит?»

Он: «Мне этого не надо».

Я: «Если не надо, зачем ты об этом говоришь?»

Он стал смотреть на меня. Я выловил мокрою метёлку петрушки с большого блюда и начал жевать, глядя на него.

Наконец он ответил: «Я не о тебе».

Я, вытащив петрушку изо рта и держа стебелёк вертикально: «А про кого?»

Он продолжил смотреть на меня.

Я говорю: «Что ты смотришь? Вообрази на миг, что ты решил стать известным. Расскажи мне, как ты это будешь делать? Кто приедет тебя спрашивать о том, что ты думаешь? У тебя есть какая-то важная мысль, которую ты хочешь рассказать миру? Скажи эту мысль мне, я проверю её на вес».

И он — умный оказался, спасибо ему, — нисколько не обиделся.

Выдохнул, и: «Никто не приедет, — сказал неожиданно. — Мысли никакой нет. Ты прав».

На тот вечер мы подружились.

Больше я его не видел. Ничего о нём не знаю. Он не пиарится.

Но мне — мне было проще тогда; за мной стояло что-то большее, чем я сам, — комментарии пресс-секретаря императора, дружба с отцами республики, какие-то зримые и незримые силовые линии; не знаю, говорили ли обо мне что-то за глаза, — но в глаза все улыбались; а если кому-то пришло бы в голову не улыбнуться — я бы подрезал этого человека на жизненном повороте, и поморгал бы задними габаритами, уезжая вперёд: извини, не помню как зовут тебя, но мне надо быстрее…

Томичу в этом смысле приходилось трудней.

Если б не было меня — он жил бы себе и жил, как обычный комбат, среди многих других комбатов, которые жили как жили.

Но он оказался командиром «батальона Захара» (что само по себе было странноватым: командир — он, а батальон — «мой») — и на этот батальон, сколько журналистов ни гоняй, были направлены надоедливые софиты, а всякое наше батальонное видео тут же отправлялось на экспертизу к независимым ни от чего, кроме собственной шизофрении, экспертам: «…что это за окопы? что это за блиндажи!», — тут поневоле завоешь.

У Томича, догадываюсь, был лёгкий невроз — неотвязчивая форма усталости от того, что он должен постоянно что-то доказывать. Остальные — командовали своими батальонами, а он командовал и дополнительно что-то доказывал сразу всем наблюдающим.

За месяцы и годы на Донбассе я видел даже не сосчитаю сколько комбатов. Среди них были сбежавшие на час-другой из детской книжки про героев — пока их не убили, загнав обратно под обложку: небывалые, красивые, покоряющие, — короче, не чета нам с Томичом; были хваткие, крепкие, рабочие командиры — мы могли с ними, если так уместно говорить, «конкурировать»; были, наконец, и те, кто вообще гасился где-то по тылам, их я тоже знал, — но медалей и орденов они иной раз имели как половина генсека Брежнева, — вопрос только в том, что никому до них не было дела.

Линия фронта большая, тыл вообще необъятный — кто там за кем уследит.

Зато слишком многим было дело до того, что происходит у Томича. Он тащил мою известность на себе, как колодку: да, в наш бат везли больше «гуманитарки» — снаряги, сухарей, снадобий, — чем кому бы то ни было, да, к нам всегда была очередь из желающих послужить у нас — в то время, как в половине подразделений в штатке были дыры величиной с кулак на листе А4. Но иной раз, я Томича понимаю, ему хотелось сказать: да пошли вы все нахер! — пусть очередь в бат иссякнет, пусть подарков не подвезут, — только б желание его осадить, подсидеть, спихнуть у некоторых да поиссякло.

Мне проще было не обращать внимания на эту суету — прыгнул в «круизёр», уехал, и вот уже сижу с Батей: никто не подступится, только облизываются, и запоминают на потом, — а Томич оставался с этим наедине; на нём была вся полевая работа: грязная и повседневная, с отягощающими обстоятельствами.

На Донбассе я обнаружил, что военная среда — в некоторых (отдельных, но настойчивых) случаях — обладает, помимо всех тех удивительных черт, о которых не раз говорил и скажу потом, типично женскими чертами; ну, по крайней мере, теми, что традиционно навешивают на женщин: много сплетен, склочничества, пересудов, зависти, откровенного вранья.

Томич хотел всего этого бежать, хотел любого дела. Он каждое утро просил, чтоб я устроил батальону самый опасный участок фронта. И куда б наш батальон ни загоняли, Томич тут же искал возможности врасти в землю: узнать всё и обо всём, разработать планы на все предполагаемые случаи, а также на все случаи исключительные.

Томич работал куда больше меня.

Я гордился Томичом.

Ему было сложно.

* * *

За многие месяцы Пантёха надоела уже; а с другой стороны, как пришла пора её оставлять — дрогнуло сердце.

Эх, Пантёха, дачный наш посёлок, вишни мои черешни.

Помню, как заехали туда, и местный поселковый распорядитель показал мне домик, в который можно заселиться. Коробчонка, пихни плечом — упадёт, зато в два фанерных этажа.

«Хозяин — из бандитов, — шепнули нам. — В Киеве. С инсультом в больнице лежит. Больше не вернётся, наверное».

Так себе бандит, конечно, судя по домику, — но нам много и не надо было.

Испытал тогда новые эмоции.

Я не о том, что мне было странно забраться в чужое жильё и жить там. Батя пообещал нам танковый прорыв, — в случае прорыва от этого посёлка щепки на щепке не осталось бы, — никакие раскаяния совести меня не мучили, и больше не спрашивайте об этом.

Ощущение было — сродни детскому мультфильму, где убежавший из дома пацанчик, собака, кот, ещё какая-то живность приехали в деревню и заняли пустующий дом.

Граф, походя, чуть ли не пальцами, сорвал замок на сарае. Там было всё нам необходимое: лопаты, топоры, молотки, гвозди, гвоздодёры, рубанок, даже плёнки рулон.

Личка вырыла во дворе укрытие, заложила досками, парой бревён, накрыли плёнкой, сверху уложили мешками с песком: получилось что надо.

Ещё в сарае нашлись мангал и огромный чан. В первый же вечер я сгонял на Пантёху — пока не закрылся сельский магазин — за мясом, за специями, за хлебом, за крупой, за овощами. Тайсон был прирождённым поварёнком, он восхитительно готовил, — вечером у нас был ужин всем на зависть.

Но этому предшествовало исследование дома.

Происходящее Графа и Тайсона, особенно Тайсона, по-пацанячьи веселило.

«Брат, — с почти мурлыкающим удовольствием в голосе говорил Тайсон, озираясь в коридоре домика, — да я в тюрьме сидел, я знаю, что где прячется».

Граф прошвырнулся по этажам, вышел: «Да ничего тут нет, Тайсух, только посуда да одеяла с подушками».

Тайсон, едва не подвывая от удовольствия, шарился там — и каждые пять минут являлся с находками. Бинокль. Газовый пистолет. Набор презервативов. Потом домашние альбомы.

Я стал разглядывать: а реально бандит. Симптоматичное лицо.

У бандита оказались специфические наклонности: он любил фотографировать своих девушек в голом виде; они позировали с видимым удовольствием. Я немного посомневался: не слишком ли дурно поступаю, — понятно было, что дурно, — но досмотрел, конечно, лениво оправдывая себя тем, что — а вдруг он сам где-то сфотографирован со стволом, с бандеровским флагом, в компании, например, Яроша, — это дало бы всему происходящему иную подсветку; можно было бы какие-то выводы сделать — впрочем, какие?

Яроша не было на фотках. Девки почти все оказались хороши; с некоторой даже обидой я думал: и чего они нашли в этой звериной, с поломанным носом, роже. То и нашли.

Венчал всё его позёрский снимок с пистолетом Макарова в руке. Значит, пистолет был.

Я показал пацанам и пистолет Макарова на фотке, и девок — на других фотках.

Граф картинки с девками бегло, секунды за три, веером пролистнул и скривился, как будто зуб прихватило.

Тайсон удивился на пистолет, на девок равнодушно хмыкнул, даже пару страниц не отлистал; и тут же пошёл искать ПМ.

Потом я эти альбомы положил на видное место: неужели, думаю, так и не потянутся на голое женское мясо полюбоваться? Не-а, даже не притронулись.

Убрал альбомы в шкаф. Так они там и валялись, никому не нужные.

Граф разобрал и разделил поровну подушки и покрывала; они с Тайсоном определили себя на второй этаж, меня положили на первый — он безопасней.

Я спал всю ночь, если ночь позволяла спать, а они — по очереди: один всегда дежурил внизу, на скамейке у входа.

В первый же вечер я улёгся и почувствовал себя дома. Видимо, у меня тяга к неведомым, затрапезным, чужим, пропахшим чужой жизнью углам.

Подушки я узнал по фотографиям: как минимум три из запечатлённых девок на них спали.

Я должен был испытывать — что там? стыдливость? гадливость? — а я лёжа ел вишню: Граф нарвал, принёс в ковшике; и ещё вымытую пустую тарелку, чтоб я косточки сплёвывал.

Едва темнело, начинались перестрелки; поначалу, пока обживались, мы смотрели на работу соседей: небо общее, в небе много интересного можно рассмотреть.

Граф на слух определял, из чего стреляют, точно по секундам говоря, когда будет взрыв после выхода, — он разбирался в этом лучше меня; в него стреляли из всего, в меня — нет.

Когда бат обжился и мы начали бить со своих позиций — начало прилетать в ответку; в посёлок они старались не попадать, но не всегда получалось.

Пару раз лениво спускались в укрытие, курили там, посмеивались. Вылезали, отряхивались.

Вскоре совсем обвыклись: если накидывали далеко — я спал, разве что берцы не снимал, ну и, естественно, не раздевался. Если ровно в домик не упадёт, а прилёты начнутся хотя бы с других дворов, — Граф точно успеет меня растолкать, выдернуть, выволочь.

Хорошо, когда есть, кому довериться.

По утрам иногда заходили в гости другие бойцы — но, блюдя субординацию, не открывали калитку, а приветствовали с дорожки: доброе утро, отцы! — мы им: доброе!

Притаскивали нам свежей рыбки — у посёлка обнаружился ставок. Рыбку мы жарили.

Поселковый распорядитель заглянул к нам, спрашивает:

— А вы комбат?

— А что?

— Нет, просто спросил.

Граф посмотрел на него так, что я понял: ещё вопрос, и дядьку могут прямо здесь закопать за любопытство.

Распорядитель вернулся через два часа и говорит:

— Я хозяину дома дал поиграть домино, а он не вернул. Отдадите мне? — я кивнул: отдайте; Тайсон нехотя передал. — И шахматы, — вдруг вспомнил распорядитель. — Это мои.

— Диван не давал? А то я вынесу, — сказал Тайсон с угрозой.

По всему было видно, что распорядитель врёт, но шахматы тоже отдали. Мы не играли в шахматы.

Потом у нас пошли трёхсотые — один другого тяжелей, много, я начал считать, сбился; потом один умер в больнице.

Операция прорыва из Пантёхи на Троицкое должна была готовиться в режиме секретности. С другой стороны: ну а как соблюдать этот режим? Мы же не втроём с Томичом и Арабом будем выдвигаться.

Сообщили Домовому, нарисовали ему для разведвзвода задач; на самом деле, численность там — отделение, девять человек, но числится как взвод. Девять человек что-то поняли.

Миномётчикам сообщили — в миномётке было тринадцать человек на четыре миномёта. Значит, миномётчики тоже осознали отдельные вещи.

Девять человек работали с «вундер-вафлями»: им аккуратно поставили задачи, куда они будут в следующий раз запускать свои ракеты.

Начсвязи, зампотыл тоже обо всём по косвенным признакам догадались. Командиров рот прямо оповестили.

К вечеру знало сто человек, на следующий день — весь батальон, на третий — жёны, дети.

На четвёртый — нас срочно сняли с Пантёхи.

Московские смотрящие переиграли нас, работа их такая: мирные соглашения, то-сё. Император велел соглашения исполнять — значит, так тому и быть.

Думаю, разговор был короткий: «Есть информация, что батальон этого самого Захара собрался в Троицкое заходить». — «Уберите их оттуда к чертям!» — «Они Захарченко подчиняются». — «Ну, придумайте причину, чтоб у него не было вопросов».

Приказом Минобороны ДНР нас перевели на более опасный участок линии соприкосновения: триста метров до нашего несчастного неприятеля, каждый день перестрелки. Тут мы делали что хотели, там с нами будут делать что хотят.

Но не будешь же отказываться, — а то растаращат глаза, да как крикнут: «Вы что, струсили?! Да мы Главе доложим!».

Перед отъездом навели порядок в нашем домике, даже подмели. Замки навесили на место, Граф скобы самолично прикрутил, сделал крепче, чем было.

Хозяин, если вернёшься, — у поселкового начальника твои шахматы и домино. Девки в шкафчике. Брюнетка самая красивая. Вряд ли ты сможешь с ней после инсульта.

Один топор мы у тебя забрали. Больше ничего.

Если всё растащили и свалят на нас — не верь. ПМ не нашли. С собой увёз?

* * *

В связи с новым передком озаботились тем, что осталось в багажнике.

На всякий выезд мы закидывали в «круизёр» свои идеально собранные «эрдэшки», запас пожрать, запас б/к: тугие бумажные пачки, такие опрятные, всегда напоминающие что-то школьное, что-то с уроков труда, сами патроны — праздничные, золотые, приятно их перебирать в пальцах, хочется всё время из них выложить какое-то слово, или несколько слов: «Я люблю тебя, Украина», или там «Хохол, сдавайся», — про хохла даже лучше: буква «Х» отлично получится из четырёх патронов; хотя нельзя, конечно, — Тайсон, к примеру, считает себя украинцем; многие в батальоне считали себя украинцами и воевали за Ковпака против Шухевича, за Махно против Петлюры, за Богдана Хмельницкого против Ивана Выговского, наконец, за князя Святослава, русича, праотца нам всем, из чёрного чуба которого шарлатаны, взявшие в осаду мать городов русских, надёргали волос и колдовали на манер старика Хоттабыча: «Русня, русня, чур меня, чур меня!..»

…гранаты, патроны, у каждого, кроме того, было по шесть магазинов, и даже летом — тёплую одежду брали. Всегда при себе были: лопата, верёвка, проволока, «кусачки», множество всего; да, топор вот новый появился — прежние два раздал по ротам, когда обустраивали позиции на Пантёхе.

Заступили на дежурство Шаман и Злой.

Шаману было 48, он всю жизнь жил один, хотя, вру, некоторое время при нём вроде существовала девушка из ВГИКа, режиссёр, но с ней тоже расстался; он переработал в половине сначала милицейских, а потом полицейских спецназов, — но на дядю милицанера или на айн-цвай-полицая так и не стал похож; он был именно что спецназовец: быстрый, хоть и чуть нарочито — в движениях — внимательный, наблюдательный, собранный, и в смысле комплектования запасов — самый прошаренный из нас.

Рюкзак, с которым он приезжал на Донбасс (он приезжал и уезжал сообразно внутренним ритмам; бесконечность конфликта позволяла так себя вести: отбыл на полгода, вернулся, тут то же самое, даже линия соприкосновения на том же месте, разве что похоронили кое-кого, но это дело житейское), весил, казалось, килограмм четыреста, и там наличествовало всё для кругосветного путешествия с заездом на Марс.

Позывной у него был, думаю, данью памяти увлечения всякими такими практиками — сибирскими, африканскими, индийскими; сейчас ничего подобного я за ним не замечал; да и когда б заметил — не огорчился.

Он был, как собственный рюкзак, крепко, укладисто собран из войны, чёрно-белого романтического кино эпохи веры в идеалы, отдельных советских идеологем, вынесенных из пионерии и аккуратно сохранённых, — бумага пожелтела, шрифты незнакомые, но слова понятны, — бесчисленных книжек в жанре научной фантастики (Стругацкие, конечно, — но вообще имена, которыми он жонглировал, были неизвестны мне); да, вспомнил, я как-то спросил у Шамана, любит ли он песни Гребенщикова, — он задумчиво, словно перебирая старые чётки, перечислил десять-двенадцать наиболее важных для него альбомов (надеюсь, вы понимаете, к чему я это); в другой раз я рассказал Шаману вкратце о том, как Гребенщиков поёт в Киеве «…до счастья было рукой подать, но всё испортили сепаратисты», и зал воет от восторга, — Шаман подумал минуту и сказал: «Не знал. Неожиданно. Включи ещё раз “Теперь меня не остановить”, хорошая песня», — мы ехали в машине, мелькали донецкие виды; больше этим вопросом мы не огорчались; Гребенщиков так и пел время от времени в машине, в том числе про сепаратистов, которые вечно всё портят; но втайне я думаю, что Шаман больший буддист, чем некоторые.

Каждое утро в свои выходные Шаман бегал в парке за «Прагой» какое-то неимоверное количество километров — я столько не пробегаю за год, за три года тоже не пробегаю; естественно, он не курил, выпивал — только пиво; чуть захмелев, становился спорщиком, спорил на любую тему; вообще по типу он был педант, перфекционист.

Женщин, которые не смогли с ним жить, я понимаю. Но, понимая это, я думаю: а с кем им ещё жить, как не с Шаманом, — более надёжного, более внимательного, более мужественного человека и вообразить нельзя. И по-своему красивого: глубоко прорезанные морщины на небольшом, тёмном, будто немного пропечённом, лице; он походил на высокоразвитого кроманьонца.

С вида Шаман был строгим, улыбался мало, казался нелюдимым.

Но главное про них я разгадал уже — и про Графа с Тайсоном, и про Шамана со Злым, и даже про Араба: все они, проведшие в зоне антитеррористической операции в качестве террористов месяцы и годы, вышколенные бойцы без страха и упрёка, стреляющие без рассуждений, на самом деле — ласковые дети; в каждом хлопал глазами ребёнок, которому однажды были обещаны тепло, защита, любовь навсегда, справедливость, верность, — а потом ребёнок пополз, пихая ещё мягким лбом возникающие преграды, привстал, цепляясь за всё подряд, побрёл вдоль стеночки, ища равновесие, вдруг оттолкнулся, оказалось, что можно стоять, держась за воздух, и решительно вышел на одиночную прямую, — меж предметов, пороков, порывов, — а обещанного всё не давали, — а разувериться в этом не было сил: зачем тогда полз, шёл, бежал, какой в том был смысл.

Значит, надо было найти, вылепить, отстоять когда-то обещанное, не забыть в себе дитя, защитить его. Дитя хлопает глазами. Оно ждёт чуда.

Злой вообще происходил из многодетной семьи; смеясь своим неподражаемым, очаровательным хохотком, рассказывал, как в раннем детстве хотел ночами спрятаться к матери под бок, — приходил к родителям, говорил маме: «Можно я тут посплю? Мне страшно», — на что мать спокойно отвечала: «Ты меня должен бояться», — семь детей, сами понимаете, если все они так будут ходить — когда жить, когда спать.

Отец его и мать имели высшее образование, но сам Злой учиться не любил.

«Злой, — спросил, — как ты вообще школу закончил?» — в ответ на его признание о том, что когда мы с Шаманом разговариваем, ему кажется, будто мы говорим на иностранном языке.

Злой отвечает: с класса пятого школа гоняла его на соревнования по всем видам спорта, он выступал и за свой возраст, и за старшие классы, и как угодно; привозил медали — ему прощали всё остальное.

Потом вдруг выяснилось, что Злой ещё и отменный организатор: все школьные праздники делал он; вылетали шары, взрывалось конфетти, Снегурочка садилась на колени к волной покрасневшему директору, хор мальчиков-зайчиков из числа самых отъявленных хулиганов запевал свою хоровую, учителя вытирали слёзы…

С началом войны родители Злого вывезли из Луганска всю семью в Россию, в Казань. Он тут же разработал план и, надыбав денег, сбежал обратно на Донбасс; шёл 2014-й.

И полез сразу — шестнадцатилетний пацан вообще без опыта — в самое элитное спецподразделение, где проходка была — жуть; но со второго раза всё сдал, с оружием быстро разобрался, что и как; он вообще состоял наполовину из природной смекалки; на другую половину — из очарования, замешанного с пацанским цинизмом, и, странно, добротой. Так тоже бывает.

Злым его прозвали, когда они взяли в плен наёмника-негра — конечно же, американского, а не африканского; негр справлял нужду, и был пленён. Пока его вели, Злой, видевший живого чернокожего впервые, дал ему штук тридцать не столько болезненных, сколько весёлых и обидных оплеух.

«Вот ты злой», — посмеялись ополченцы. Так и приклеилось.

Заботливей его я, со времён своего детства, никого не знал: Злой всегда сёк, чего у меня не хватает в «эрдэшке», и, не успею подумать, — закупал, находил, укладывал; за ужином вспомню: так, бойцы, то пожгли, это отстреляли, остальное сожрали… — Злой, тихим твёрдым голосом: «Всё лежит, Захар, всё лежит уже»; утром выйду — у меня то берцы на батарее, то перчатки… Иной раз чуть не расплачешься. Или ухмыльнёшься: вот ведь, родятся такие на свет — чтоб меня раньше времени разочарование в человечестве не прибило.

Любимой поговоркой Злого была: «Сложные задачи решаются немедленно, а невыполнимые чуть позже», — произнося это, он всякий раз бесподобным образом хохотал.

Шаман и Злой проявляли себя во всей красе, когда в очередной раз большие люди по секрету мне сообщали: «Захар, телефон выключен?» — «В машине оставил». — «Пятнадцатого октября (февраля, мая, июня) — наступление». — «Наше?» — «Наше».

А то вдруг не наше. Вдруг их наступление, а наше отступление. Тут важно не перепутать.

Довольный донельзя, я шёпотом сообщал своим новость, весть.

Шаман кивал: наконец-то. Злой вскакивал с табуретки и, потирая руки, по-щенячьи переливчато ликовал: «Отлично! Отли-и-ично! Нас-ту-пле-е-е-ение!»

Как будто я всем небывалый праздник пообещал.

Злой сиял и внутренне пританцовывал — ямочки на ещё припухших по-юношески щеках проявлялись; девушки при виде его таяли — а он таял, слыша такие известия.

Самое удивительное, что Злой успел крутануться в Луганске и открыть там свою мойку, — в семнадцать лет! — ему капали понемногу деньги, он вообще мог не воевать, а только ходить из клуба в клуб и подмигивать там, кому надо подмигивать.

— Не, — говорил. — Я не хочу. Неинтересно.

(Зацепил как-то милейшую блондинку, провёл с ней выходные, был очень доволен, провёл ещё выходные, и, вижу, сидит в машине недовольный, — я спрашиваю: «Чего?» — он: «Только ухожу — она мне пишет через пять минут смску: “Я скучаю”, и каждые пятнадцать минут: “Я скучаю, я скучаю, я скучаю”. Что мне ей отвечать? А я не скучаю, я на работу хочу». И больше не пошёл к ней.)

На другое утро после получения известий мы приступали к составлению списков.

— Так, — говорил Шаман деловито, доставая карандаш и блокнот.

О, это был чистейший Жюль Верн. Это была подготовка к приключению, к путешествию, к делу всей жизни.

Помните, как у Жюль Верна? — примерно, кажется, так: инструменты, предназначенные в поездку, были следующие: два барометра, два термометра, два компаса, два хронометра, альт-азимут для наблюдения за далёкими и недоступными предметами, — далее чай, кофе, сахар, соль, крупы поимённо, сухари, солонина, двадцать два галлона спирта.

И ещё на полстраницы перечислений: ваш Жюль был маньяк, господа.

Но дети любят порядок, детям нравится определённость.

У нас было не примерно, а именно так, как у Жюля.

Мы отправлялись закупаться.

Я смотрел, как заполняется багажник. Как ловко Шаман и Злой всё укладывают.

Мы находили канистры — оказывалось: редкость, мало где продаются, — заливали их дизелем («круизёр» был дизельный); должно было хватить до Киева, даже если б пришлось стоять в пробках: мало ли желающих попасть в Киев.

Чай, кофе, сахар, соль, крупы поимённо, сало, сухари и, предмет моей личной заботы, две пластиковых пятилитровых ёмкости домашнего коньяка — жена одного из наших офицеров заготавливала, — чтоб не искать палёную водку, которую всё равно будем искать, чтоб своё ждало в багажнике, ласково поплёскиваясь; консервы ста наименований: при случае могла не только личка перезимовать, скажем, в шахте, но и целый батальон протянуть недельку; проверялись и дозакупались очистители воды, свечи, сухое топливо, фонарики, батарейки всех видов, зажигалки, спички, ложки, кружки, фляжки, вилки, ножи, ножницы, нитки, скотчи, изоленты; носков было столько, словно мы сороконожки, по две пары тактических перчаток, с пальцами и без пальцев, — Шаман, впрочем, без пальцев не признавал, считал пустыми понтами.

Лекарства: если я заболею, я к врачам обращаться не стану, обращусь я к Шаману, не сочтите, что это в бреду, — потому что Шаман был готов переболеть всем, перечисленным в медсправочнике, и затравить любую заразу, не покидая окопа: окопные вши, горячка, «белочка», расстройство психики, желудка, печени, почечная недостаточность, камни в почках, в мочеточнике, куриная слепота, осколочные, колото-резаные, внутренние, внешние, лёгкие, несовместимые с жизнью на земле, с половой жизнью, с интеллектуальной жизнью ранения, насморк, кашель, коклюш, колики, — и так далее вплоть до буквы «я»; скажем, язва: её можно обезболить.

Йод, вата, активированный уголь, мази: всё имелось.

У нас были плащ-палатки и ещё общая палатка на шесть человек. Пила, молоток, лом. Шнуры, крепления, карабины — чтоб извлекать раненого, мёртвого, уставшего, пьяного товарища из-под обстрела, а не таскаться за ним самому по грязи. Сапёрные лопатки, наколенники, налокотники, сидухи, наборы всего непромокаемого, непотопляемого, в огне не горящего; лучшее термобельё. Очки; самые дельные разгрузки; обвесы — хотя этим не особенно увлекались. Бинокли, оптики, рации нескольких типов, аккумуляторы. У нас были карты не скажу каких областей. У нас были компасы. Нам не нужен был украинский разговорник, потому что Граф, Тайсон и Злой спокойно размовляли — они ж здесь в школе учились.

Наша машина становилась передвижной кухней, передвижной аптечкой, передвижным армейским ателье, передвижной заправкой, передвижным справочником партизана.

Б/к у нас имелось, если всерьёз, на один день хорошего боя — на всю нашу компанию.

Не было только лодки — просто потому, что до Днепра ещё оставалось некоторое количество пеших переходов и сухопутных переездов.

Я тайно сообщал о дате наступления комбату и начштаба.

Я был на лёгком, радостном, но свербящем психозе: как всё пойдёт? а если выдвинемся колонной, накроет арта, та самая, что прячется за Троицким, — и дура огромного веса влетит ровно в мой «круизёр», — зачем мы тогда это всё собирали? Три дня спустя ребёнок из Пантёхи, гуляя, найдёт компас в траве, спрячет в карман — а он всё время показывает только на север, только в ледяную сторону; выкинь, сынок. Или ещё флешку обнаружит, с песнями, которые я любил, — «Теперь меня не остановить», например, — хотя надо было сочинить свою песню про то, что теперь меня не собрать по кускам; кстати, можно раздать родственникам вразвес, — странно, что до сих пор никому не приходит в голову близких людей хоронить так, — не приходилось бы ехать за тридевять земель на могилку: у каждого своя.

На самом деле думал так: я ждал этого больше всего на свете, — Господи, дай досмотреть хотя бы первую серию. Если закрутится сюжет — я уже примерно знаю, чем закончится, я читал в исторических хрониках — про Петра и Мазепу, например, — я помню, как там мордатые москальские полковники-людоеды срывали целые городки, а не сообразившие вовремя, с чем имеют дело, запорожские казаки бежали — чубы полощутся на ветру, едва поспевая за головами, — к турецкому султану; первое время сидели там, хорохорились, — а чего хорохориться на страну, которая едва помещается в пять часовых поясов, на страну, где император из своих людей строит города; потом год, другой — и вот уже запорожцы просятся слёзно: «Государь-батюшка, пусти на родную землю, прости дураков, не нужен нам берег турецкий»… Всё воспроизводилось, ломаясь в кривых зеркалах, из века в век. Но первую-то серию хотелось увидеть — самому; я и в Донецк переехал окончательно в одной тайной вере: что моя ничем не объяснимая удачливость, моя неубиваемость, моя неутомляемость, мои сорок тысяч ручных ангелов за спиной, — всё это окажется тем смешным и малым вкладом в победу, которого до сих пор не хватало.

Была такая убеждённость, глупая. С другой стороны, если подобной веры нет — чего ехать, суетиться. Включил телевизор: посмотрел; там то же самое.

И я думал: ну вот. Отлично. Сбылось. Сбывается.

Потом проходила неделя (на первый раз — неделя) — и Араб с некоторым сомнением сообщал мне о том, что дату наступления знает уже весь батальон. А значит — все остальные батальоны тоже знают. А значит: знает наш несчастный неприятель.

Я пожимал плечами: да, странно.

Наступало 15-е, — я только в первый раз волновался до самого 15-го, потом уже перестал, — наступало, говорю, 15-е — и ничего похожего на хоть какое-то подобие нашей атаки не наблюдалось, никаких попыток прорыва не предпринималось.

И начиналось: мы переливали дизель ставшему по дороге на очередной наш передок «козелку», доставлявшему кухню; мы закидывали в ту же самую кухню консервов — в честь праздника, с широкой командирской руки; заезжали собратья военкоры, знакомые полевые командиры, прочая ополченская братва — шёл в расход коньяк…

Гранатомёты нескольких модификаций, которые я закупал где можно и где нельзя, и возил туда-сюда, — в конце концов передавал комбату: на́, держи, я себе ещё куплю, я знаю места.

Лекарства отсыпа́ли батальонным медикам.

Последний сухарь выбрасывался под ноги визгливой, с лебединым именем, но похожей на половую тряпку, собачке, живущей во дворе нашего гостевого домика, — на́, тварь, только не визжи.

Глядь, а багажник уже пустой. Даже носки кто-то износил, остались трое непарных, лежат в углу, как сироты.

На второй раз, когда меня отвели за угол и сообщили про наступление, — я поверил меньше; но мы всё равно закупились — с не меньшим тщанием и удовольствием.

Однако в этот раз батальон втайне слитую мне инфу знал уже не через неделю, а на третий день.

Не стоило большого труда догадаться, что корпусная разведка, получавшая информацию о планируемых действиях ВСУ, запускала в Донецке дезу, которая воздушно-капельным путём уходила за линию фронта.

Там впадали в невроз: «В то время как мы собираемся наступать тут, — украинский генерал едва не пробивал мощным пальцем карту и стол, на котором лежала карта, — они готовят наступление здесь! — Ещё один удар пальцем. — Наша операция требует немедленной корректировки».

Пока суд да дело, они своё наступление отменяли, начинали следующее готовить.

С той стороны тоже не дураки — с какого-то раза они поняли, что их дезинформируют, и перестали доверять своим источникам. Но тогда пресс-служба Донецкой народной республики вдруг появлялась в эфире одного из российских телеканалов и прямо объявляла: на мариупольском направлении противник сосредоточил такое-то количество живой силы, столько-то танков, столько-то систем «Град», столько-то больниц переоборудовал под массовый приток свежих калек.

Ссылка шла на разведку ДНР; но разведка ДНР не обладала возможностью космической съёмки; в лучшем случае, разведка ДНР могла что-нибудь сфотографировать на мобильный телефон с расстояния в десять метров. Здесь же миру предъявлялись приказы по армии о передислокации, распоряжение губернского главврача о развёртывании госпиталей, и красивое селфи российского космонавта на фоне украинской армии, задравшей по его просьбе головы вверх.

Печалило, что армейский корпус дурил не только, к примеру, меня, но даже, кажется, Главу: как минимум один раз он купился на прогон о наступлении; глаза его сияли не хуже, чем у Злого.

Тем удивительней был разговор возле «Пушкина» с одним из Саш: «Захар, оставь телефон на столике…» Мы отошли за ресторан в закрытый дворик, куда не отходили при самых секретных переговорах. Личка моя чуть озабоченно паслась в двадцати метрах.

Мне назвали дату — оставалось два месяца до веерных распланированных сюрпризов на той стороне, направленных не на людей, а на ряд объектов, остановка которых вызовет высокую степень недоумения у населения и временный хаос в системе управления.

«Что-то несусветное», — подумал я, но вслух сказал: «Да, я понял».

«Глава хочет с тобой обсудить это».

«Да, я готов», — сказал я.

* * *

Приказ о новом «передке» ещё готовился, зато на другой день в Донецке объявляли Малороссию — как правопреемницу обанкротившейся, но всё ещё дорогой нам Украины.

Всё выглядело обыденно.

Созвали местных журналистов — те собрались, послушные, покладистые, всегда будто чуть сонные: донецкий характер — он вообще такой, немного заспанный; пока гром не грянет.

Был Ташкент, был Казак — Глава отсутствовал; я поначалу сидел в зале, тоже скучал: видимо, таким образом становясь понемногу всё более донецким.

Потом меня, первого, вызвали к микрофону, я произнёс речь в стиле «I have a dream» — в сущности, никакого дела до Малороссии мне не было, но то, что мы (на словах) перенесли столицу из Киева в Донецк, меня забавляло.

В зале сидели делегаты — специально подыскали представителей от каждого украинского региона (естественно, давно живших в Донецке, — а то кто бы к нам поехал: на обратном пути — только в тюрьму). Представители поддержали донецкое предложение: переформатировать Украину. Всю.

Через час на донецких телеканалах прошли ленивые репортажи.

Краткое содержание конференции, включая моё выступление, по незримым проводам уползло в Москву.

Ещё полчаса длилась странная тишина — думаю, в день Апокалипсиса будет примерно то же самое: выйдет человек, зевая, на крыльцо… И вот. Свет погас. Или, напротив, загорелся слишком сильно.

Вдруг мне нежданная пришла смска: пробилась сквозь слои атмосферы. Взвинченное и обескураженное удивление передавалось за сотни километров в элементарной фразе: «Что там у вас происходит?»

Спрашивало лицо женского пола, в минуты роковые произносящее главные государственные новости, по совместительству то ли директор, то ли редактор одного из центральных телеканалов.

Она, в числе нескольких коллег, брала ежегодные интервью у императора.

Теперь вот меня спросила, как мы себя чувствуем, не рехнулись ли.

Видимо, кто-то спросил у неё. Наверное, тот самый пресс-секретарь, который тогда вынес от императора добрую весть обо мне.

Да ничего, вроде, у нас не происходит, — подумал я и огляделся.

Мы сидели на бульваре Пушкина, в кафе кавказской кухни, все в солнце, все красивые — Глава, Казак, Ташкент и я. Даже еду какую-то успели заказать.

Ещё через минуту у меня телефон подпрыгнул и побежал к чашке кофе её забодать. Я сбросил звонок и развернул телефон. Он помчался к Ташкенту жаловаться, что я игнорирую звонки.

Ташкент крутил спиннер.

— Ну как там? — весело спрашивал Глава у Казака.

Казак деловито листал ленту новостей на одном телефоне, а на втором посекундно вырубал входящие звонки.

— Каждую минуту появляется около тридцати новостей, — спокойно констатировал Казак.

— И что пишут? — с аппетитом хлебая шурпу, спрашивал Глава.

— Смотрю пока, — деловито отвечал Казак. — …пишут: столицу перенесли из Киева в Донецк. Пока никто ничего не понимает.

Глава захохотал, блеснули его голубые глаза.

— Как, Захар? — спросил он у меня, чтоб я разделил.

Я кивнул: хорошо. Я разделял. Я просто не умел так хохотать.

Глава снова принялся за шурпу.

Это была последняя беззаботно весёлая минута того дня.

Подошёл кто-то из лички, пошептал Главе на ухо.

Глава выслушал и положил ложку на стол.

Ташкент перестал крутить спиннер. Казак отвлёкся от телефонов и деловито, как большая птица, посмотрел на Главу.

Тот медленно, чётким армейским голосом, с ноткой бешенства, поведал:

— Позвонил Пушилин и попросил передать мне, что Москва требует всё дезавуировать. Немедленно. Я ему запретил. Он сделает какое-то заявление.

Пушилин был главой парламента Донецкой народной. Пушилин был переговорщиком на всех международных мирных переговорах. Но всё это не было основной его работой. Основной сферой деятельности Пушилина были контакты с Москвой, с разными её кабинетами, — Москва большая, иной раз сама себя в зеркале увидит — плюнет, подумает, что это чужая какая-то баба. А это она.

И не сказать, чтоб Глава на эту работу Пушилина назначал.

— Та-ак, — сказал Казак.

— А как они могут дезавуировать, если уже все, как ты говоришь, — Ташкент посмотрел на Казака, — мировые СМИ написали? Путаница возникнет.

Ташкент был несколько озадачен, отложил спиннер и взял зубочистку.

Глава сидел молча, и, по глазам было видно, напряжённо думал: как быть, как переиграть всех, кто мешает ему забавляться.

Позвал старшего из лички, приказал: «Набери Пушилина — скажи, пусть даже не думает; пусть сделает, как я велел».

Не прошло и минуты, как появился совершенно незнакомый мне тип: очки, неприветливое лицо; но все присутствующие явно его знали — и точно никто ему не обрадовался.

Тип придвинул себе стул и уселся на углу столика.

Он был похож на персонажа какого-то старого фильма; когда убийцы плохо выполняют свою работу и дело идёт наперекосяк, — является чистильщик и всё зачищает: добивает недобитых, убивает самих убийц, потом всё растворяет в соляной кислоте и уходит, аккуратно провернув ключ на три оборота.

Это был чистильщик, но только по вопросам политических несогласований.

У него было такое же бесстрастное выражение физиономии, тонкие губы, серые уши. Пиджак тоже светло-серый, рубашка какая-то помятая. Ничего выдающегося.

«Передо мной тот самый смотрящий из Москвы», — понял я. Большого ума не надо было, чтоб догадаться.

— Надо всё дезавуировать. В течение получаса, — сказал он тихим, скучным голосом.

Я никогда ещё не видел, чтоб Захарченко так молчал. Чуть набычившись и бережно подыскивая подходящее минуте слово, верную интонацию, — он Глава республики, и он будет говорить, как Глава, — но… где-то там есть император.

— Кто это передал? — спросил Глава.

— Передал кто надо, — буднично, и словно уже устав от разговора, сказал смотрящий; и снова повторил: — Надо дезавуировать. Иначе будут неприятности. У всех.

Казак молчал. У Ташкента куда-то делась зубочистка из зубов; не знаю, куда он её спрятал: на столе тоже не лежала.

Не сказать, что кто-то был растерян: Казак сидел со вполне деловым видом, Ташкент, кажется, чуть улыбался. Но это ничего не меняло.

— Есть такая история, — сказал я, так как все молчали, и молчание становилось тягостным. — Миф. Но характерный миф, — все, кроме смотрящего, показалось мне, обрадовались, что я заговорил; лишь этот тип бросил на меня совершенно не понимающий взгляд: как будто на столе стоял графин — и вдруг обрёл голос; мне было совершенно всё равно, как он на меня смотрит, я валял дурака — а это важное занятие; и я продолжал: — Когда крымская история уже завершилась, а донбасская история только разгоралась, и повеяло пожаром, — проходило большое совещание у императора. За столом собрались все самые главные государственные мужи. Император раздал им указания. Этому — подвинтить, тому — притушить, третьему — подогнать, четвёртому — заколотить. Почти каждому досталась своя работа, но что-то главное оставалось невыясненным. Между тем, император поднялся, чтоб уходить. Тогда самый смелый из государственных мужей откашлялся и торопливо спросил: «Каждый из нас понял, что ему делать, но… Нам хотелось бы понять: какова конечная цель нашей работы?» Император на миг остановился и раздельно произнёс: «Вся Украина».

Захарченко, мне показалось, даже улыбнулся — и принял пас:

— Видишь? — спросил он у смотрящего; мне показалось, что он хотел его пихнуть в плечо, но удержался. — Ты видишь? Он сказал: вся Украина. Мы сегодня присоединили Украину к Донбассу.

— Надо дезавуировать, — сказала эта заведённая машинка.

— Нельзя перечить воле императора, — сказал я, разминая плечи и потягиваясь, как от лёгкого недосыпа. — Никто ничего не будет дезавуировать. Это нелепо.

Смотрящий, наконец, добавил эмоций — и посмотрел на меня не просто как на графин, а как на графин, который плеснул в него водой, и снова стоит себе.

Тут вступили сразу и Казак, и Ташкент. Доводы их были не столь радикальны, но они прикрывали Главу, и взывали к здравому смыслу — причём не самого смотрящего, а кого-то, кто послал его к нам.

Смотрящий сидел с тихо страдающим от нашей глупости видом. Ему хотелось нас убить, сжечь, смести в совок, ссыпать в пакет, аккуратно поправить скатерть, спросить у официантки: сколько остались должны люди за этим столиком? — заплатить, тихо уйти, ничего не думая, забыв эту тщету.

…Есть смысл осознать — ведь мы не осознавали тогда, — что одновременно происходило в мире.

Немецкий канцлер почему-то испугалась больше всех. Возможно, ей позвонил американский президент, которого разбудили ночью: мистер президент, кажется, Россия захватила Киев. Вернее, ниспровергла Киев. Киев больше не владеет Украиной.

Немецкий канцлер попыталась постичь ситуацию, но не смогла. Она позвонила в Москву, но там ей ничего не ответили.

Дело в том, что Москва тоже ничего не понимала.

Тогда немецкий канцлер позвонила президенту Украины Петру Порошенко и спросила его, где он.

«Я в Грузии», — сказал он, не зная, о чём пойдёт речь, но заранее чувствуя себя виноватым, потому что действительно был виноват во многом, и только врождённое бесстыдство спасало его на переломах судьбы.

— Как в Грузии? — удивилась канцлер. — Вы уже сбежали?

— Нет-нет, я не сбежал, почему сбежал? У меня официальный визит, — сказал Порошенко.

— Вам надо немедленно выступить с заявлением по поводу Малороссии.

— Какой Малороссии? — удивился Порошенко.

— По поводу переноса столицы из Киева в Донецк, — сказала канцлер.

— Почему? — снова удивился Порошенко.

— Смотрите новости. Я не могу сделать заявление раньше вас. Сначала вы сделаете заявление, потом я. Таков порядок.

Порошенко бросился читать новости, но поначалу тоже ничего не понял. Он позвонил в Киев и спросил, всё ли там нормально, не висят ли на государственных зданиях донецкие флаги. Его собеседник выглянул в окно. Не висели.

Порошенко всё равно принял решение немедленно свернуть визит и вернуться в Киев: а то мало ли.

Сложно вообразить, сколько американских аналитиков в тот день подняли чуть свет: немедленно разобраться и дать справку по ситуации: что там задумала Москва? Стоит ли выводить авианосцы, или можно немного подождать.

…Из кафе мы, оставив смотрящего ни с чем и, кажется, даже не заплатив, — может, он и заплатил? — уехали домой к Захарченко: и я убеждал, убеждал, убеждал Главу ничего не менять, выждать день, два, три.

Заодно я догадался вот ещё о чём: Глава, деваться некуда, был зависим от Москвы — не лично, но через вверенных ему донецких людей, которым был нужен хлеб и свет; Ташкент был зависим от Главы, а на Москву смотрел как пирамиду Хеопса, в которой живёт живой фараон; Казак, хоть и отвязался от кремлёвских, благоразумно считал, что усугублять не стоит… Зато я чувствовал себя совершенно свободным. Я никому ничего не был должен. Моё имя зависело только от меня. Моё прошлое я выстроил сам. Примерно то же самое я собирался делать со своим будущим. Но вообще вёл себя так, что будущее моё могло оказаться более чем обозримым, и, если жизнь измерять алфавитом, я вполне мог оказаться сейчас где-то на букве «э».

Возможно, что я себе льстил, — но даже эта лесть весила на весах достаточно, чтоб я мог разговаривать, невзирая на лица.

Это приятное состояние: независимость. Из него можно делать воздушные кораблики и запускать их по воздуху. Больше, собственно, ничего.

Но самое главное, что выяснилось: мировая политика рукотворна.

По мне, так это удивительное открытие.

Ташкент подкинул идею, Казак продумал, я, добавив два слова и проставив три запятых, объявил вслух, Глава кивнул головой: одобряю, — и тут: боже мой, сорок тысяч курьеров, еле разобравшийся в ситуации Порошенко пролепетал нечто невнятное, только тогда, наконец, высказалась и канцлер, американские чины стучали в свои воинственные бубны, их президент не выспался и целый день третировал жену, — причём Москва продолжала задумчиво молчать, и в этом мир продолжал видеть некий замысел, подозревать начало партии, — а Москва между тем думала: вот твари донецкие, вот что за такое?

…американские генералы весь день в муках пытались запомнить и воспроизвести слово «Малороссия» — смешно же!

Вам не смешно?

Мне смешно.

Пушилин — через неделю, что ли, или около того — дезавуировал проект Малороссии: сказал, что это была идея для обсуждения — а Киев оказался не готов.

Батя, с некоторым раздражением, бросил тогда о Пушилине: «Это я ему сказал».

«Бать, — подумал я. — Всё это значения не имеет: ты, не ты». Всё получилось. Зачем утверждать своё влияние на тех незримых фронтах, где оно давало тихие сбои.

Пушилин был единственным среди первых лиц республики, кого охраняла не донецкая, из числа бывших ополченцев, личка, — а откуда-то понаехавшая. Они все ходили с «коротышами» и выглядели могучими — здоровей Графа, даже без бронежилетов.

Злой говорит как-то: да они россияне. Злой был догада.

Я посмотрел внимательней: ну, конечно, родные лица. Сразу видно — стоящие мужики, но на местные реалии всё равно смотрят озадаченно; для них что Донецк, что какая-нибудь африканская столица: они тут никого не знают и никому не верят.

Но профи, профи.

Ездили однажды всем республиканским начальством на большой праздник, в другой конец республики.

Обратно понеслись все на форсе — от премьеров и министра обороны до нашего комполка и самых видных полевых командиров. (Глава со своей личкой, путая следы, поехал другим маршрутом.)

Я хорошо вожу машину, хорошо понимаю движение в пробках, у меня нормальная реакция, и, кроме всего прочего, я очень наглый. Я всех обгонял — одного за другим; дольше всех держался адъютант Главы — тот ещё пижон, — но и его на светофоре в каком-то городке я обставил, и сразу ушёл далеко; тот плюнул, сразу сбросив скорость, изображая, что не соревновался со мной, хотя предыдущие километров тридцать такого вида не делал.

Личка моя ликовала.

Мы спокойно катили свои сто восемьдесят по трассе, больше никто у нас не маячил перед глазами, — и тут, на двухсот тридцати, пролетели, не поверите, три «Патриота»: кортеж Пушилина. Я даже не стал поддавливать на газ. Не знаю, что там у них находилось под капотами, каких самолётов движки, — но шансов не было никаких. Ни один донбасский рулевой, никто из полевых командиров на подобных скоростях не ездил; а тут было сразу три таких водителя.

* * *

Хаски выступал; я, Араб и моя личка — были единственными взрослыми людьми здесь; нас опознали на входе, местная охрана поспешила нам показать, где верхний этаж. «Отсюда отлично видно, отлично слышно», — и правда, ровно напротив сцены, над танцполом, — не соврали, хорошие места.

— У вас тут курят?

— Нет, штраф.

— Ну, принесите пепельницы — и счёт за штраф… — улыбнулся я лучшей из своих улыбок; они — без обиды — согласились; мы совсем не грубили, вели себя подчёркнуто корректно.

Второй этаж, дети внизу — дым сразу выветрится. Никто не умрёт. В конце концов, Хаски ко мне приехал — а клуб на нём зарабатывает.

…Здесь, только волю дай, брала верх — как её назвать? — местная буржуазия. Уже не раз и не два случалось, когда пацанов в форме не пускали в рестораны, в клубы, — а пацаны явились прямо из аэропорта, они только что умирали за этот город, и не умерли лишь по недосмотру, и у них денег на один бокал пива, — бокал пива и выпили бы, — неприятно, как в книжках про НЭП, когда герои Гражданской… — ну, вы поняли. Я был свидетелем случая, когда зашли не бойцы, а люди посерьёзней, в идеально чистой форме, надо сказать, безупречно подогнанной, даже ароматной, — но тут же на прямых ногах явился красивый, спесивый молодой человек (менеджер зала? — как их называют обычно? — никогда не могу прочесть, что там на бейджике значится), сделал замечание и железным, хоть и с заметным лязгом, голосом потребовал покинуть помещение; через пятнадцать минут за ним приехали и увезли копать окопы — кому-то надо копать окопы, правильно? Охрана клуба тоскливо смотрела на происходящее. Я был в той компании, но всё это прошло мимо меня, я даже и не понял поначалу причину некоторой суеты, — и, слово даю, — так поступать не стал бы; не то чтоб ушёл, если б попросили, — но попытался бы найти правильные, доходчивые, чтоб достигли сердца, слова; попросил бы — за деньги — столик в углу, чтоб нас никто не видел: «…ну, давайте вместе выйдем из положения, молодой человек?»

Пару раз у меня случались подобные переговоры — и, косясь, я видел, как у Графа идут по лицу белые, розовые, красные пятна, словно выкатилось яркое, после грозы, солнце — и Граф усердно отражает лицом его быстрое движение; Тайсон тоже был взволнован, поигрывал скулами, но терпел, лишь делал головою такие движения, словно над ним, норовя сесть на лоб, кружила настырная муха.

Потом Граф говорил, а Тайсон кивал: «Захар, ты, конечно, да… Я бы так не смог».

«Мы же вежливые люди».

…На Хаски собралось столько, сколько здесь никогда и не было, наверное. Сверху всё это напоминало большой, поставленный вертикально коробок спичек с задранной упаковкой: сотни коричневых головёнок, одна к другой, — и уже стремятся выпростать хотя бы одну руку, чтоб ей помахать: «Хас-ки! Хас-ки! Хас-ки!».

Хаски ещё был за сценой; к нему подъехали его диджей и второй вокалист; и несколько других, начинающих рэп-музыкантов, ещё не боящихся испортить себе реноме. В российском шоу-бизнесе можно было признаться, что ты в детстве откусил голубю голову, что твой внебрачный ребёнок живёт в сиротском приюте, что ты пробовал человеческую кровь, и все остальные человеческие жидкости тоже, что другие твои дети выведены искусственным путём, что у тебя три гражданства и ни одного российского, потому что это не страна, это наблевали, и её надо прибрать с порошком, порошок у тебя уже есть; что у тебя четыре соска, два пупка, а также особые присоски на теле… Но съездить на Донбасс — боже мой — это чудовищно, это невозможно.

В Донецк приезжали петь Иосиф Кобзон — но он делец, к тому же донецкий делец, — и эта, как её, Юля, — ту-лу-ла, — но она невменяемая. Нормальные люди едут в нормальные города ближнего зарубежья, а не в разверстое адище с мороками и морлоками.

Сами вы адище.

Донецкие малолетки по большей части проживали какую-то отдельную, вне ополченских забот, жизнь. Вперялись в происходящее непонимающе.

Они взрастали меж кружащихся вдалеке сечевиков, орков, комиссаров, вурдалаков, не разбирая их голосов. Бытие слабо пульсировало.

И тут вдруг — русская весна. А что было до этого? Какое время года? Какую национальную принадлежность оно имело?

Музыка — едва ли не единственное, что придавало им ощущение общности. В голове их происходило что-то вроде баттла между условным московским рэпером и условным киевским. Только их слова могли они всерьёз расслышать, только их доводы — осознать. Остальные взрослые — были едва различимы, не опознавались как свои.

И тут — Хаски. Он качнул чашу весов.

Хаски образовался на сцене — и все руки потянулись к нему. Он начал читать первые куплеты — замолкая всякий раз посредине строки, — и выяснилось, что все помнят текст наизусть: дети, которые восемь строф Александра Сергеевича или Тараса Григорьевича заучить не в состоянии.

То же самое случилось и на второй песне, и на третьей, и на десятой.

«…не хочу быть красивым, не хочу быть богатым, — я хочу быть автоматом, стреляющим в лица…»

Хаски, словно подранок, метался по сцене.

У него поминутно будто бы отваливалась голова, и её надо было придерживать руками.

У него явственно болело всё: внутри и снаружи.

Даже не понимая ничего из произносимого им, можно было догадаться об одном: с этим придётся иметь дело, это создано из человечины.

Хаски упал со сцены на вознесённые руки — его принесли обратно; поставили на помост: стой, не поскользнись. Упал ещё раз — снова вынесли. В третий раз — долго плескался на руках, пока не провалился на пол; но и там, лёжа, не перестал читать, не забыл ни одной буквы; толпа стояла над ним, как стая малолетних нянек, — хоть и сами птенцы, но уже догадались, что топтать себе подобное нельзя: надо помочь подняться, выбраться.

Не прекращая песни, странным, через весь зал кругом, Хаски вернулся на сцену и сказал: «Поехали», и взмахнул рукой.

В России говорили: это новый Есенин. Так дураки, никакой поэзии не знающие, всегда говорят: новый Есенин. Если их спросить: а почему не новый Дельвиг, почему не новый Гаршин, почему не новый Хармс? — они быстро заморгают: действительно, почему? И что это за имена? Они тоже читают рэп?

Если его и роднило с Есениным хоть что-то — Хаски был будто бы недолговечный, ломкий; и, кстати, тоже занозистый, заусенистый; хотя Есенина воображают как гладкого — чтоб гладить по волосам, и называть приторным уменьшительным именем… — а он бы на вас матом, а?.. Именно так и сделал бы, между прочим.

Многие из его собратьев по ремеслу делали вид, что они стопроцентные, что они true, — но именно за Хаски стоило бояться, как за настоящее (бойцы так и относились к нему: бережно).

Чудо, которое даровало ему удачу, он последовательно ставил под удар.

Но во всём, что он делал, была внутренняя убеждённость в огромности своего дара.

Эта убеждённость и это знание — дарили ему свободу.

На пространстве этой свободы он мог делать что угодно — петь на Донбассе, танцевать у чёрта на куличках и с чертями водить дружбу, падать в зал, выползать из-под чужих ног, не пугаясь показаться грязным и униженным, быть правонарушителем — но законодателем, рассыпаться в руках, воскресать… Свобода эта на поверку оказывалась куда огромней и устойчивей, чем хвалёные душевные просторы певчих гуру, на самом деле липко боящихся за свой шесток, за то зерно, что было им насыпано, и особенно за мнение сидящих на том же шестке разноцветных, говорливых, вращающих круглыми глазами птиц, так уверенно, так велеречиво, с таким переливчатым клёкотом возмущавшихся любому постороннему шуму, — но если войти, если ударить метлой посреди этого курятника?.. — если сделать так?

Какие перья полетят. Какие перья.

Это кто здесь забился в коровий помойник, кто накрылся крылом? — Это я. — Кто «я»? — Это я. Растаман. — Да что ты говоришь. А во рту у тебя что? — Слова растамана.

…В «круизёр» набилось немыслимое количество народа: самые преданные местные поклонники рэпа, русские поэтессы, донецкие лабухи, сопровождающие Хаски; сам Хаски — он сидел на задних сиденьях посредине — медленно курил, как маленький зверь, глядя куда-то в одну точку на лобовухе. «Куда стряхивать?» — поинтересовался, поднимая руку с сигаретой так, чтоб я её увидел в зеркале заднего вида; естественно, я ответил: «Тебе — везде». Он был чуть утомлён — но доволен, и не слишком возбуждён; просто молча сидел. Я вдруг представил, что такой же, чуть потерянный, чуть нездешний, усаженный в машину, — с африканских своих, последних, кажется, гастролей, — ехал Боб Марли; Хаски с ним был, кстати, чем-то схож — внешне, только внешне, только тем вечером, и только в зеркале заднего вида.

Злой и Тайсон умчали домой минут за тридцать до окончания концерта, и уже жарили-кашеварили на скорую радость для всех: когда мы явились — столы ломились и парили. Мы тут же разместились вкруг, тут же разлили, — некоторое время я тостовал, — а Хаски кивал, потому что речь шла о нём, — а потом он что-то говорил про Донбасс и про нас, и мы улыбались ему; всё было как надо — так редко случается, но случилось.

В какой-то момент вдруг подскакивает Злой: «Захар, Батя приехал!». Я оглянулся — а там и правда Батя, и толпа его лички, несколько озадаченной: Глава не раз и не два у меня бывал — но личка никогда не видела здесь столько специфического народа; всё-таки рэперы не похожи на обычных людей, и на донецких людей тоже не слишком похожи (даже если это донецкие рэперы; но русские здесь всё равно пребывали в большинстве).

Было уже темно, освещение оставляло желать лучшего, но Батю сразу же узнали все присутствующие; они опешили, ошалели: для них он был не просто повелитель воюющих людей и целой республики — а цезарь, полубог, которому положено передвигаться на колесницах.

Хаски внимательно смотрел на Александра Захарченко.

Все замолчали.

Я что-то негромко говорил Злому: наверное, срочно просил вынести новые стаканы из домика, или что-то такое, — не заметил щекотную, треморную паузу; вернулся к столу, уже когда Батя, весело усмехнувшись возникшему столбняку, сказал компании что-то доброе, не то чтоб отеческое — а, скорей, человеческое, — и, обернувшись, бросил мне: «Пойдём где-нибудь отдельно посидим».

Мы отошли на несколько метров, за спиной по-прежнему царила ошарашенная тишь, и здесь один из российских рэперов громко, как бы оправдываясь, но весёлым голосом, обращаясь сразу ко всем и делая вид, что его кто-то о чём-то спросил, воскликнул:

— А что? Да я сам охерел!

Повисла секундная пауза: никто не знал, стоит ли смеяться, — но Батя, уходя, хохотнул первым, — и тут же разом все вокруг стола захохотали тоже, — ну и расслабились, зашумели; потом, позже, когда он уехал, — подходили ко мне и будто оправдывались: «Никто и подумать не мог, что Глава вот так запросто явится ночью — мы потеряли дар речи, Захар, прости».

Это после, говорю. Пока же: на участке была хозяйская баня, всегда открытая на случай если я измажусь; мы сели там. Злой тут же притащил нам с Батей донецкого пива и астраханской воблы — братва подогнала, подъехавшая из России; я разлил, мы тут же о чём-то самым оживлённым образом заговорили — но я, прости, Господи, навек забыл содержание того разговора.

Просто помню, что я иногда замолкал — и подолгу смотрел на него, и кивал; а сам разглядывал его лицо: не думая о том, какой он живой, родной, удивительный, — а чувствуя это; и — опомнившись — возвращался в сознание, откручивал в уме услышанное, собирал воедино произносимое им, и восстанавливал разговор, его смысл, заново.

— А пойдём ко мне, — сказал он, и мы пешком (его чёрные внедорожники медленно покатили за нами) дошли от моего дома до его.

Свет луны, маленькая донецкая улочка, мы идём — он, я… Где теперь, в каком разделе хранится эта картинка, этот кадр?

Мы ведь и по дороге о чём-то говорили, — кого бы спросить? — может, личка помнит.

В его доме вдруг выяснилось, что у него нет пива, — а мы хотели именно пива; я позвонил своим, они притащили россыпь разливных «полторашек»; разлили, выпили, он вспомнил, что вобла была вкусная — а всю оставили в бане; я позвонил — и бегом доставили рыбу; и теперь у нас имелось всё.

(Ну, правда, это ж забавно — как из моего домика таскали президенту разливное и воблу; если вы знаете ещё одну такую страну — то скажите, я запишу в книжечку, каждую букву названия в отдельную клеточку, чтоб разборчиво.)

Есть привычка: пьянея, чтоб протрезветь, я начинаю говорить сам, — чуть громче, чем надо, но достаточно чётко, — словно приводя тем самым мир вокруг себя в порядок; а я уже стал пьяным, потому что весь концерт Хаски на своём втором этаже мы много пили, много курили, мало закусывали, и снова пили — водку, конечно.

Быть может, в тот раз, под пиво и астраханскую воблу, я говорил о том, как отсюда, с Донбасса, кажется, что ничего важнее, чем наша жизнь и наша смерть, — нет; что огромная северная страна и её император должны о нас помнить; но если сопоставить многие и многие зримые и незримые вещи, то выяснится, что мы — к несчастью, но это так, — стоим предпоследними в немалом перечне идущих противостояний; да, здесь они наглядны, слышны, катастрофичны, — но там, за их главной красной стеной, — по-иному сводят дебит и кредит: у них свои счёты, свои резоны, свои выводы.

Боль, которая здесь, — её никто не учитывает, у этой боли нет цифрового эквивалента.

Когда в один столбик вписывают прибыль, а в другом подгоняют убытки, то… понятно, что.

Быть может, в тот раз он вдруг признался, что знает: когда шарлатаны в киевских кабинетах соберутся и ближайшими рейсами разлетятся по заготовленным адресам, не оставив даже номера, чтоб позвонить и найти в случае обнаружения забытых вещей, потерянных запонок, детских фотографий в рамочках, вибрирующего на столе, подыхающего без тёплой руки хозяина, на последнем издыхании телефона, — когда все исчезнут, — он, Захарченко, не будет рассматриваться за красной кремлёвской стеной даже в первой дюжине претендентов на временное управление матерью городов русских; откуда-то явятся другие, не тащившие весь этот кровавый воз на себе; и по лицу Бати было видно, что ему, в сущности, всё равно, что он давно готов к подобному, — но только озадачен, отчего политика устроена так бесстыдно.

(Однако степеней бесстыдства мы оба не осознавали.)

Зато я точно помню, что именно в ту ночь Батя сказал:

— Ты в курсе того, что мы задумали?

И я тогда понял, что сказанное мне во дворике возле «Пушкина» не было разводкой, не было очередной дезой, — что они действительно собираются это делать.

Может, надо было в ту ночь его поддержать? Предложить своих людей? Сказать, что один из объектов — возьмём на себя?

…может, всё иначе пошло бы.

Вместо этого я сказал, как мог мягче:

— Бать, ну это невозможно. Мы технически не справимся, мы не успеем. Тут один дом на окраине Троицкого хотели взять — и всё поехало по швам; а ты говоришь про дело, в которое сотни людей будут вовлечены. Ничего не выйдет. Наверное, я чего-то не понимаю. Но то, что я знаю, — не позволяет мне об этом говорить всерьёз.

Он, чуть сощурившись, посматривал на меня. Ничего не отвечал.

* * *

У шлагбаума таможни обнимался с личкой: они на моём «круизёре» домой, в Донецк, ждать скорого, через день-другой, звонка, а я пешочком, вразвалочку, к будочке донецкого таможенника; в общую очередь — но кто-то из работников всякий раз толкал младшего по званию, молча кивая на меня головой, — тот быстро шёл ко мне, просил: «Ваш паспорт, пожалуйста», — забирал документы и на минутку пропадал. Стоявшие рядом со мной переглядывались, но спокойно: пешие очереди были уже не те, что в 14-м году, когда народ покидал республику тысячами, — теперь ехали по делам, имели понимание.

Кто-нибудь обязательно узнавал: «Захар? Спасибо, что ты с нами!»; за годы, проведённые в Донецке, я пожал тысячу рук, — ни один не сказал в лицо или хотя бы в спину: «Что вы тут делаете? Уезжайте домой, я вас не звал!»; в «паутине» — да, писали: «Я дончанин, а ты кто? Вон с моего города, гадина!» — но смотришь в статус, а там какой-нибудь Ганновер обязательно обозначен; буду в Ганновере, любезный, наберу, покажете дорогу на Берлин, как дончанин дончанину.

После донецкой таможни была российская граница, российские пограничники: настороженные, наглядно не жалующие ополченцев. Я могу их понять: с ополченцами они имели множество проблем; юная воюющая страна — постоянно кто-то забывал в походном вещмешке гранату, россыпь патронов, ДШК в багажнике; туда-сюда сновали люди с уголовными сроками, в розыске (алиментщики — самая малая проблема); всех, признавшихся в том, что они ополченцы, обязательно надо было препроводить в отдельный кабинет, где сидел уставший работник важной службы безопасности и задавал всякие грустные вопросы; я пару раз у него был, сразу надоело, — поэтому либо прямо в «круизёре» переодевался в гражданку, либо на выходе поверх формы накидывал чёрный плащ (а то, что штаны — цвета хаки, из окошечка пограничника — всё равно не видно).

Они меня не узнавали в лицо — никогда, ни разу. Я удивлялся. Потом подавал паспорт — фамилия им тоже ничего не говорила. То ли аномальное количество физиономий, мелькающих перед глазами ежедневно, затёрло элементы в распознавателе лиц, то ли в Ростовской области набирали в пограничники людей, от природы чуждых высоким искусствам, и носителей массовой информации избегающих.

— С какой целью посещали Донецкую республику? — холодно, заученно спрашивала пограничница, быстро смерив меня взглядом.

По закону она должна была говорить: с какой целью посещали территорию Украины, — но им надоело выслушивать однотипный ответ: не был я ни на какой Украине, с чего вы взяли, — и долго потом препираться.

— В гости ездил, к друзьям, — беззаботно ответил я.

— Военный? — равнодушно спросила она; они всегда так спрашивали: положено.

— Нет, конечно; гражданский.

— В каком звании? — не меняя тональности, спросила она.

— Майор, — с той же беззаботностью ответил я.

Она чуть заметно кивнула и вернула паспорт. Сколько было в этом движении головы! — ни малейшей бравады по поводу того, что она видит насквозь всех тут идущих, — а только чуть отчуждённая усталость: ясно всё с вами, уйдите, наконец, с глаз моих.

И покатился через границу как колобок, — такси до Ростова, — таксист: «Давненько не возил я ополченцев, как там?». Выслушал рассеянный, с ленцой, ответ; «…а много платят?» — «Ничего не платят», — не поверил, даже обиделся; как будто хотел витаминку, а я ему пластилин: на, пожуй, — сразу сплюнул: «Что ты со мной как с маленьким?»

За все эти годы ни один ростовский таксист не сбросил ни рубля; завышали цену в два раза — это бывало, а чтоб скинуть рублей сто — нет, увольте.

Самолёт до Москвы, там пересадка, новая таможня, — и вот я за пределами Отечества, в стране, уже пережившей свою гражданскую войну, свою оккупацию, где живут красивые люди и один мой друг, настоявший, чтоб я приехал: я ему был нужен зачем-то; но у меня была своя цель — затащить его в Донецк: Сашка Казак очень просил, и Батя был бы рад его видеть, — так что мы с обоюдной хитрецой приближались друг к другу.

Он был самый известный серб в мире, звали его Эмир.

Мы познакомились, когда уже шла война. Не помню, что я тогда делал в Сербии, — был какой-то короткий заезд, — позвонили от него, попросили его дождаться: «Эмир читал твои книги, хочет видеть тебя». (Потом выяснилось, что читала — жена; но жена — его запасная голова; а он сам ещё не читал тогда). В общем, я ушам не поверил: где я — и где он.

…Мне было лет, наверное, шестнадцать, когда я впервые увидел один его фильм.

В юности иной раз случается незапланированная впечатлительность — обусловленная половым вызреванием, бешенством всех рецепторов, приставучим зрением, собачьим нюхом, лягушачьим настроением, соловьиным запоем; какой-нибудь, скажем, фильм ляжет на душу так, что ходишь и млеешь: «Про меня, это про меня — про меня, который я потом, про все чудеса, что меня ждут, про моё бесконечное будущее»; но через двадцать лет пересмотришь: боже мой, актёры кричат, режиссёр идиот, оператор так многозначителен, что заснул, заверните, наконец, кран вашему весеннему дождю, хватит судьбоносно курить, сделайте простые лица, убейте главную героиню — в смысле, исполнительницу роли главной героини, а главная героиня пусть живёт, пусть родит двойню; да и актриса пусть родит кого-нибудь.

Его фильм — три раза пересматривал, с разницей в двенадцать лет; как раз, чтобы кожа сменилась, старые волосы выпали, а новые не выросли, чтоб всю душевность из меня повымело, чтоб остался занудный, злой переросток, смотрящий каждое новое кино, пытающееся раскачать чувственность, взглядом, направленным куда-то в край экрана: даже не смейте меня тянуть за душу, я вам не рыба, я не поплыву к вам в силки! …А у него, у этого серба, всё время как раз рыба плавала через экран — и я за ней, ничего не поделаешь, послушно следовал всякий раз, — с разницей в двенадцать лет! — ничего не помогало, не было никакого разочарования.

Надо ещё раз глянуть — девять лет осталось до двенадцати; в следующий раз уже без кожи буду смотреть — эту полностью расчешу, без слуха — этот растает, без глаз — эти высохнут; посмотрим, какой получится эффект; кажется, тот же самый.

Серб показывал нежнейший абсурд жизни — который и есть сама жизнь, обыденная и обыкновенная; никакой пародийности, ни малейшей, — только нежность и оправдание; это как если бы Лев Толстой родился в Одессе — и не оставил её привычек, это как если бы Фёдор Достоевский был цыганом и кочевал, — что-то такое, что-то такое.

Каждый третий его фильм был о гражданской войне; я никогда не мог разобраться, кто там и с кем воюет, — на лицо все одинаковые, прислушивался к фамилиям — тоже чёрт ногу сломит: окончание на — авич, — евич, — ошич у всех; это как здесь, в Донецке, пытаться понять, кто против кого: — енко и — ский против — ванов и — енин? — да ну, прекратите; у нас в батальоне — наугад выхватил — окончания фамилий: — еник, — раф, — штоп, — идзе, — анян, а на — енко вообще каждый второй.

Наряду с чехами, французами, итальянцами, представителями всех бывших республик, — среди ополчей было особенно много сербов. У нас в бате — имелись свои: улыбчивые, бесстрашные, хитрованы.

В фильмах Эмира царила несусветная кутерьма, всё время играла музыка, взлетали куры, ржали лошади, лаяли собаки, кричали ослы, — люди делили то ли землю, то ли веру, то ли прошлое, то ли будущее, — и, спасибо автору, никто не задавался вопросом: «За что воюете, люди? — всё общее!» — это мы знаем, этому учить не надо: всё общее, но я со своей любовью обитаю здесь и стою где стоял, — если всё общее, отдай мне свою правоту, — для начала только свою правоту мне отдай. Пусть у нас будет общая правота — моя. Что, сразу «нет»? Как же так?

…Мне позвонили тогда, в самый первый раз, говорят: приезжайте в такой-то ресторан к такому-то времени, там будет накрыто, — я говорю: да, да, буду.

Положил трубку и вспомнил, что уже обещал своим новым сербским товарищам, таким же дворнягам, как и я, — быть у них, и они трижды переспросили: а не соврёшь? а точно приедешь? — конечно, не совру, конечно, приеду, — я же русский. (Русские — это которые делают то, что просили, — но делают с прикидкой на глазок, примерно, и в какой-то своей последовательности; например, год спустя.)

Как быть? — думал некоторое время; потом махнул рукой: явлюсь в указанное людьми Эмира место — а там разрулим, договоримся, решим.

Прибыл по объявленному адресу — самый центр, ресторан с люстрами, огромный стол под девственно белой скатертью; уже несут какие-то кастрюли с дымком, на кухне обречённо мычит бык, катят каталки с бутылками, с которых едва сдули столетнюю пыль, возле каждой тарелки по восемь вилок и четыре ножа; ко мне подошёл человек — склонился, сообщает: Эмир прилетал из Америки, тут же сел в машину, чтоб ехать к тебе, путь займёт пять часов, — он уже на подъезде, буквально пятнадцать минут, — ничего, говорю, ничего, — пятнадцать минут я подожду.

Не обманул: через пятнадцать минут явился. Собачьи глаза его, одна бровь как-то ниже другой подвисла, щетина чуть седая, улыбается не то чтоб на одну сторону лица, а на, скажем так, полторы стороны, рост огромный, весь такой добрый, как медведь, — если б я родился женщиной, жил бы с одной мыслью: «Эмир, покачай меня», — а так: обнялись, уселись, давай друг на друга смотреть.

Он говорил по-русски.

Минут пятнадцать мы перебрасывались новостями: как там Америка? — в ответ скривился, — что там Донбасс? — я ответил коротко, — но по двум-трём его новым вопросам сразу понял: знает всё подетально, обо всём тихо болеет — как о своём, что когда-то сгорело и дымок уже развеялся.

Налили из пыльной, в налипшей соломке, бутылки, — он покачал вино, опробовал, согласился, — и тут я говорю: слушай, Эмир, меня сербские друзья позвали в другое место, не могу их обмануть, — поехали со мной?

Он в тот же миг: а поехали, конечно.

Официант, прикативший суп, уже зачерпнувший в серебряный половник божественную, переливавшуюся в сиянии электрической лампы и светившую собственным фосфорическим светом жидкость (при свете этого супа можно было бы читать), — застыл на полувзмахе; другой, наливавший мне вино, пережившее две мировые войны и несколько гражданских, остановил ток жидкости, — но я махнул ему: лей, лей, я махну сейчас на ход ноги, а то пить хочется; кажется, и быку уже объяснили, что будет Эмир; «Да ладно? — не поверил бык. — Дайте хоть посмотрю на него из-за шторки, — увидел, воскликнул: — Господи, ты есть! бей в сердце, брат!» — так или как-то так всё было; но мы встали, я махнул стакан красного (на самом деле: чёрного) уже стоя, мы выскочили на вечернюю белградскую улицу.

Его тут же начали узнавать все, каждый, и каждый кричал: «Эмир! Эмир!» — однако не лез обниматься, расспрашивать, просить расписаться на ладони, но проходил мимо, благословлённый только одним тем счастьем, что — лицезрел, окликнул, получил ответный взмах руки, улыбку на три четверти небритого удивительного лица с прищуренным собачьим взглядом.

Огромной рукой Эмир тут же остановил такси. «Залезай!» — велел мне. Кажется, это была самая старая машина в Белграде, и самое малогабаритное такси, — но Эмир подобрал ноги; сопровождающие его метались в поисках других авто — но их не было, — он открутил стекло вниз, спросил у меня: «Какой адрес?» — я прочёл в телефоне по слогам, — он прокричал, и закрыл окно: «Поехали».

Только потом я понял, что сделал.

Это как если бы Никита Сергеевич Михалков пригласил меня — да ладно меня, — югославского, неважно из какой именно страны, мальчишку лет под сорок — с одной еле различимой ролью в каком-то местном, не очень заметном, получившем поощрительный приз при показе студенческих работ кино, — на знакомство, — заказав оглушительный стол в ресторане с видом на Кремль, — а тот ему через пятнадцать минут говорит: «Меня друзья ждут в Бутово, в пивной “У Саныча”, — короче, план меняется, к ним поедем, Никит. Да, Сергеич?»

Мы укатили с Эмиром на край города, там была пивная, — в пивной последовательно упали в обморок охранник, официантка, управляющий и все, меня ожидавшие; сербские мои товарищи, такие же дворняги, как и я, осели — почти как рэперы при виде Захарченко, — но эти были повзрослей, эти хотя бы справились со своим речевым, с мимическими мышцами: смогли улыбаться, издавать приветственные звуки, потом, постепенно, начали получаться слова; за отсутствием официантки, мы думали самолично наливать себе пиво сами из-под кранов, — но и она ожила, и управляющий тоже, он бросился в пляс; начали сдвигать столы, расставлять бокалы. Ещё когда рассаживались, я залпом закинулся тёмным, чтоб сохранять градус в организме, — а едва расселись, выпил ещё бокал, чокнувшись с Эмиром за продолжающееся знакомство; к четвёртому бокалу понял, что ни черта не соображаю, хочу спать, только спать, исключительно спать, — нет сил даже приподнять веки; пытался усовестить себя: он же летел из Америки, он ехал пять часов к тебе на встречу, загнал водителя, он оставил фосфорический суп и чёрное вино, — а ты хочешь спать? — да, хочу спать.

Недолго думая я объявил об этом вслух, — кажется, мы не просидели тут и двадцати минут, дольше ехали сюда; меня моляще ухватил за рукав кто-то из моих дворняжьих товарищей — зашептал на ухо: «Эмир рассказывает о своём детстве, о своей юности, о своих драках, — мы никогда его не видели таким, он никогда про это не говорил… Ты понимаешь, что происходит? Не уезжай, брат! Он же ради тебя всё!..» — «…не, я поеду!» — мотнул я головой.

Мы обнялись с Эмиром.

Эмир остался с моими дворнягами в Бутово, или где там. Я не человек, я праздник — я устроил, чтоб всем было хорошо.

И что вы думаете? — он даже не обиделся: по крайней мере, мне так представляется.

Так и пошло: виделись то там, то здесь, я выпивал, он чаще всего нет; зачем я ему был нужен, представления не имею, — мы даже душевных разговоров никогда не вели (наверное, ему хватило первого раза), и умных не вели: чтоб я как-то обогатил его, боже мой, мир? Садились рядом, перекидывались какими-то мало что значащими фразами, смеялись иногда, гуляли где-то, — со стороны могло бы показаться, что мы просто дружим с детства — и нам уже ничего не надо обсуждать; в моём случае так оно и было — но в его?..

Я ведь как представлял: встречаются две глыбы, две эпохи, две судьбы, — один другому говорит: что, старик, переберём, пересмотрим нашу утварь — коллизии, аллюзии, диссонансы, неологизмы, — потрясём копилками: может, выпадет какая редкая монетка у тебя, может, у меня, — обменяемся, пригодится. И трясут копилками — отвернувшись от людей, загородившись сомкнутыми плечами, — скряги, старые коряги, косятся, что у кого выпало, чтоб жадными пальцами схватить, — сначала на зуб попробовать, потом к свету поднять: ай, хороша находка, даришь? — дарю, старик! — ай, спасибо, не зря повидались, дай обниму, поцелую, — я тебя три раза поцелую, и я тебя три; всего шесть.

Не, ничё такого.

Разве что девок не обсуждали; а так — если б мы в поддавки играли, приговаривая: «Вот ты чёрт сербский!» — «Вот ты русская кочерга!», — интеллектуального блеска в таком времяпрепровождении было бы много больше, чем в иных наших беседах.

— Эмир, а тебе не надоело это?

— Что?

— Всё.

— А тебе?

— Я первый спросил.

— Я первый переспросил.

И так на любую тему.

В другой раз он закатился в столицу нашей родины — чтоб помузицировать со своей забубённой командой и провести встречи на пафосе с благоухающими людьми. Мне в подобное общество и близко не было хода до сих пор, — я и не ходил, — но тут меня вызвонил, вызволил, выманил его первейший, добрейший импресарио, — чтоб я оказался рядом с Эмиром в его приезд. А у меня уже был свой батальон — может, месяца четыре, но был, и уже «трёхсотых» было в батальоне на половину больничной палаты. Но поехал; махнул рукой Томичу, Арабу, личке: «Буду послезавтра, подарки привезу», — и сгинул.

Давайте сейчас я честно себя спрошу: «Мне льстило, что звали?» — честно и отвечу: да нет, не льстило, я не ищу дружбы со знаменитостями; я многие месяцы прожил, каждый вечер разговаривая то с Графом, то с Арабом, то с Шаманом, — лучше и вообразить невозможно. Но сам Эмир мне нравился — исключительный случай, когда человек ростом со свои работы, а не мельче, ниже, нелепей их.

Помню: его команда сидит и мирно пьёт пиво, шампанское, вино — всё завезённое, согласно райдеру или просто так, в знак уважения принимающей стороной, — в гомерических количествах; все делают вид, что ничего такого не происходит, — хотя у Эмира уже должен начаться концерт, а он ещё даже не выезжал из гостиницы, — дело в том, что наш император вручал ему орден за дружбу народов (на самом деле честное название ордена: за дружбу с русским народом, — а остальные, если хочется им, пусть перегрызутся; что нам за дело до их дружбы между собой, если они с нами не дружат).

Не помню уже кто, но кто-то ко мне подходит, говорит: «Ты можешь его забрать из гостиницы?» — «Я?» — «Ну да, ты, а то всё сорвётся!» — «А ему звонили?» — «Звонили, конечно, — тысячу раз. Он выключил телефоны в номере…»

(Своего телефона у него никогда не было. Я знал за ним эту привычку и немного завидовал. Тоже к такому приду однажды.)

«Так вот же целая его команда, — говорю, — помощники, собратья, сердечные наперсники!» — мне в ответ: «Ты что. Никто не поедет к нему».

Прозвучало как: в сербском народе вообще нет склонности к самоубийству.

Сели в красную машину, — запомнил, что красная, потому что уже выпил вина с командой Эмира, был разгорячённый, на улицу вышел, как и пил — в рубашке, в пиджаке, распахнутый, — была зима, было холодно, — и я остро увидел: иду распахнутый, а на красную машину падает медленный снег: всё красиво — машина, эпоха, пиджак, снег, белое на красном.

Гостиница — я в таких и не жил: охрана внизу не сидит, а стоит, как на ринге, причём не обычный пентюх с обвисшим лицом, а три породистых, молоком вскормленных кабана, от ушей проводки к пиджакам свисают. «Нас не пустят», — успела трагически шепнуть мне провожатая, поехавшая со мной; да ну, не пустят! — в таких случаях надо не подвисать ни на миг, всё делать стремительно; я, лёгкой походкой, как будто сорок раз уже сегодня тут был, двинулся по лесенке (красивые, деревянные поручни, трогаешь — они скрып-скрып), по домашнему мягкому ковру (зимний ботинок утопал до шнурков) на второй этаж, — но боковым зрением всё равно успел заметить нервный перегляд охраны: «Был этот, нет?»; выручил распахнутый пиджак: посторонний человек с зимней улицы — откуда он сюда явится в пиджаке такой стремительный? — тем не менее, тут же послали наверх портье, скромную, благовоспитанную девушку — она догнала нас уже у дверей Эмира (благо, моя провожатая знала номер комнаты, а то не ясно, как бы мы выкрутились).

— Вы к Эмиру? — быстро спросила портье; в глазах читалось несказанное: «Боже мой, что вы делаете; вижу, что вы очень серьёзные люди, но я потеряю работу». — Посторонние не имеют права здесь находиться! — шептала она жалобно и ласково, без малейшей претензии. — Сюда никто, кроме проживающих, не может подниматься!

— Даже не представляете, как мне будет рад Эмир, — сказал я и, понимая, что времени мало: сейчас прискачет снизу этот кабан, я чувствовал его животное беспокойство со второго этажа, — ударил в дверь кулаком, носком ботинка, кулаком, носком ботинка; наверняка разбудил всех постояльцев на этаже — здесь жили исключительно гости Кремля, лично императора и, в крайних случаях, Газпрома и «Лукойла». Зато спящий Эмир сразу понял, что то ли на приёме он забыл особую подвязку к ордену, то ли, вероятней, по старинной русской традиции, за ним уже приехал воронок; в западном кино всё время так показывают: тиран, улыбаясь, прикалывает награду, бережно чокается, в бокале ликующе взрываются пузырьки шампанского, — счастливый человек («А никакой он и не тиран — всё про него врут, — об-ба-я-тель-ней-ший типаж!») возвращается в отель, падает с размаху прямо в одежде на пухлую, пружинистую кровать, жмурясь от счастья, и тут же засыпая, — снится детство, мать, стремительные спицы велосипедного колеса, — из сна за шиворот выволакивают корявые лапы опричников, следующий кадр: в морду водой из ведра, «Что, сука, думал обмануть вождя?!».

Эмир заинтересованно открыл дверь. Он был художник, он ценил повороты сюжета.

Кажется, на нём был халат. Или шорты с майкой. Короче, таким я его ещё не видел.

Он явно только что проснулся и совсем не протрезвел. Лицо у него было по-прежнему чудесное, собачьи глаза, щетина — но всё несколько асимметричное, чуть позабывшее привычное место расположения.

Всё говорило о том, что сегодня он вообще не собирался на свой концерт. Достаточно ордена и чок-чок с императором. Слишком много событий в один день.

И тем не менее, я прибыл.

Эмир улыбнулся, я клянусь, совершенно восхитительной улыбкой. Эта улыбка всё расставила на его лице по местам.

Портье в ужасе выглядывала из-за моего плеча, он махнул ей:

— Идите, идите, это мой брат. Здравствуй, брат!

…На другой день мы ужинали с Эмиром; третьей за столиком была самая красивая актриса на свете. Она исполняла в его последнем фильме.

Я, признаться, знал её имя в основном по строчке из одной рэп-композиции: «Мечта заводит пацана как Моника Беллуччи!» — но, когда она вошла, всё сразу стало ясно; это была королева; я, конечно, видел её. Ради неё (в кино) теряли состояния, её насиловали по восемнадцать минут экранного времени (вообразите, сколько это снимали), какой-то итальянский пацан времён Муссолини спал (в кино) с её ворованным бельём на лице, пока не вбегал разъярённый итальянский отец, — короче, теперь я отлично понял всех этих персонажей; ещё она шла рядом с Бондом по имени Джеймс, и он впервые казался несколько забавным и чуть растерянным на фоне женщины; зато с Эмиром они выглядели замечательно: королева — и совершенная деревенщина, простолюдин, по виду, скажем, печник, забравшийся туда, куда из его захолустья пути не было (возможно, он встретил во мне такого же: кто ж знает, какие его питали иллюзии касательно меня).

Эмир говорил на нескольких языках — а я нет, не говорил, не говорю, и не буду; с Моникой он перешёл на французский, и весь вечер так и провёл — со мной на русском, с ней на французском. Она была мила; она спокойно ела; когда он меня представлял («Это Захар, он мой брат, он великий, он приехал с войны») — она серьёзно кивала, чуть склоняя голову, причём кивала трижды, и трижды коротко посмотрела мне в глаза, так и не улыбнувшись. Я тоже ел, но одной вилкой, в отличие от Эмира и Моники; они пили вино, я водку; вокруг нас сидели за столиками глубоко приличные люди, которые непрестанно косились на нас, — и, перешёптываясь, интересовались друг у друга: «…а кто там сидит?» — «…а тот самый» — «…он? Он же на Донбассе. А почему вообще? Господи, ну, Эмир…».

Моника в тот вечер спросила у меня, о чём мои книги, — но тогда меня куда больше волновало, о чём мой батальон; я пожал плечами, ответил что-то несущественное, свалил на Эмира — он стал рассказывать, а я кивал: да, да, это всё обо мне; в ответ мне надо было спросить, о чём её фильмы? Или не надо?

Едва стало можно — когда Моника допила свой кофе и едва коснулась чашечкой блюдечка, — все эти столики разом покинули места и выстроились в очередь на совместную фотографию с Эмиром и Моникой; я не стал; у меня нет такой фотографии. У меня много других фотографий: есть школьные, есть из деревенского детства у матери на руках, есть в танке, есть на верблюде, есть с товарищами, которых потом убили, есть с несколькими женщинами, есть с гитарой, с яблоком в руке, — а этой нет.

Я люблю фото, которые отколупываешь со стены — а там, за фото, вдруг обнаруживается вытяжка, лаз, очаг: голову засунул, а тебе воспоминания оторвали башку и унесли; а фотки, которые отколупнул, а там — стена, ничего, — никакой в них необходимости нет.

…По утреннему прилёту в Белград меня встречали люди Эмира. Они повезли меня куда-то далеко, в один из осколков этой когда-то огромной, многоязыкой, разноцветной страны. Я пытался подремать, но никак не дремалось, поэтому глазел в окно; начались горы, стало понятно, где тут прятались югославские партизаны, — мысленно я перетащил сюда своих бойцов, начал укрепляться. Если в обороне — то, да, весело, а если идти вперёд — то нет, не весело: хуже чем с Троицким.

С машины меня пересадили на яхту. Была жара, было маревно в голове; на яхте собралось полно весёлого народа, сновали повара, играли музыканты; в голове моей тоже играли на все лады мои перелёты, пересадки, вчерашний Донецк, утренние горы; улыбки, рукопожатия, — где-то впопыхах я увидел Эмира — уже отчаливая, стоя, нас пихали со всех сторон, мы обнялись, он куда-то меня позвал, я не пошёл, потому что за ним тянулось длинное охвостье людей, — не хотелось толкаться; я убрёл в уголок, и уже из уголка рассмотрел, что, оказывается, на яхту прибыл целый президент местной страны, — все пошли здороваться, я опять не пошёл: думаю, потом позовут.

Яхта тронулась; было красиво: нас кормили, мы плыли, музыка играла.

Понемногу пил ракию, запивал вином, стоял на самом верху — чтоб ветер; хотелось лечь на палубу, перекатываться бесчувственно, как зарубленное дерево, — но не поймут, осудят. Тут затопотали по лестнице, сразу понял: за мной, что-то срочное, вроде тоста за меня, — и угадал, конечно: президент поднял тост за гостя из России — а где гость? где гость?! — бросились искать, выглянули за борт, — если упал, уже утонул, — хотя мог выплыть, до берега недалеко, — кто-то вспомнил: уходил наверх, — а точно, он там! — кричат сверху. Привели меня под руки, мы чокнулись, хоть и с некоторым трудом — качало, — с президентом, с Эмиром, — Эмир подмигнул: «Сейчас будет кое-что для тебя!» — и тут оркестр грянул: «Тёмную ночь», «Бьётся в тесной печурке огонь», «Ой, то не вечер…» — целый концерт; пели с акцентом, но старательно, правильно, красиво, с душой, — русскую песню надо петь так, чтоб душа подошла по размеру, — сербская подходила как влитая; я расчувствовался, даже всплакнул, — трезвый не умею, а пьяный могу набрать на одну слезу; Эмир ласково смотрел на меня.

День длился долго; всё время пело, играло, подливалось, выпивалось, прижималось к огромной сербской груди; в какой-то момент на центральной городской площади мы выступали: сначала президент, потом Эмир, а следом я — меня вытолкнули: «Иди, все ждут»; я сказал, что на той войне, откуда я приехал, много сербских братьев воюет, — так что, если у вас тут будут проблемы, русские в долгу не останутся, — мне хлопали больше всех; когда спустился по каменным ступеням к людям, бросились жать руки.

Потом, час спустя, всё разом стихло; меня пора было везти на самолёт; я вдруг протрезвел, а Эмир, кажется, и не пьянел ни на минуту, — мы сидели в тёмном ресторане, я постукивал вилкой о тарелку; он вдруг, впервые за все наши встречи, сказал без обычного нашего пересмешничества, без ухмылок и ласкового подтрунивания: «Я всегда хотел быть как ты. Воин и писатель».

Я пожал плечами. Вообще ничего не надо было отвечать. Но, промолчав некоторое время, понял, что и пауза сейчас ни к чему.

— Слушай, — сказал правду вслух. — Ты — Эмир, ты огромен, я даже не знаю, где твои границы; о чём ты говоришь вообще.

Он моргнул глазами: да? Ну, ладно. Ну, и хорошо. Все на своих местах, значит, — вот так моргнул.

— Приедешь ко мне в Донецк? — спросил я.

— Конечно, брат.

Ради этих двух слов и прилетал.

Ночью укатился обратно.

Жизнь как чудо.

* * *

Уставший, покемарил часок в самолёте, потом другой часок ещё в одном самолёте, и ещё полтора часа проспал в такси от Ростова, сразу скинув ботинки и улёгшись на задние сиденья, на сколько помещался; так что к утру вроде как и поспал, — голова чумная, зато увижу своих, родных, ненаглядных.

Смена была Шамана и Злого.

Стояли за шлагбаумом: Шаман строгий, Злой — весёлый. Я сел за руль, в машине тут же выложили новости: новый передок у нашего бата — Сосновка, Мариупольское направление; вчера зашли, сегодня всю ночь была перестрелка такая, что мама не горюй, бойцы не чаяли остаться живыми — но Бог миловал; и блиндажи крепкие.

— Кубань там… — начал Злой и тут же сбился, — …как его?

— Молебен, — подсказал Шаман.

— Да, наш Кубань молебен ночью проводил, — закончил Злой. — С миномётов садили так, что… все сползлись молиться.

Кубань был, пожалуй, единственным казаком в батальоне и, как положено у настоящих, а не ряженых казаков, истинным христианином — тоже, призна́юсь, едва ли не единственным среди всех нас, маловеров, не считая разнообразных язычников и не редких мусульман.

Кубань был постоянно обуреваем как минимум двумя желаниями: привести к Господу хоть ещё одну заблудшую душу (первое) и что-нибудь себе выкружить (второе): новые ли берцы, пистолет ли, свитер, мобильный покрепче, — за этим, естественно, он обращался ко мне. Я, признаться, баловал иных бойцов и офицеров: им, с зарплатой в шестнадцать (солдатская) и двадцать (офицерская) тысяч рублей разбежаться было некуда; не то чтоб я искал дешёвого авторитета — я давно перешагнул эту ступеньку, — а так, было приятно посмотреть, что людям хорошо и удивительно. Мне ведь ничего не стоило.

Кубань ловил меня иногда на «Праге»; мне полагалась, естественно, своя отдельная офицерская комната — иногда там останавливались мои гости, я проводил там всякие секретные переговоры, разбираясь в сложных ситуациях, которые непрестанно в батальоне возникали, как и в любом другом подразделении, — вот и с Кубанью общался, но с его почина всегда.

Он говорил, что в бойцах бесы пляшут; я соглашался с ним, горевали на пару, — хотя: бойцы как бойцы, я сам такой же.

Мы с ним ещё в первую батальонную зиму, найдя подходящее пустое помещение, открыли свою молельню в батальоне; приехал добрый батюшка, знакомый нашего Кубани, освятил; другие добрые люди, мои друзья, сделали настенную роспись с ясноокими святыми, я туда понемногу привозил иконы, а что-то Кубань всю войну возил с собою; но в молельню, помимо Кубани, и меня, изредка, — не ходил никто.

Помню Кубань таким: стоит на нулевом этаже, что твой ловец душ, — у одной нашей поварихи поранило жениха, тоже в нашем батальоне служил, другая повариха жуть как волнуется о своём муже: тот в разведке у Домового — а разведка ушла на промку, уже должна была вернуться, а всё нет парней, — Кубань обеих поварих хвать — и в молельню: молитесь, дуры, — и даже запирает их там.

Те и молятся.

Худо-бедно, но нескольких бойцов покрестил — того же Злого, скажем; тот с Кубанью говорил раз, и два, и три — и поверил ему, и послушался.

Подходил, правда, Кубань к Графу — который и так был крещён, — наставить на путь, приучить исповедоваться, причащаться, но с Графом сложней. Граф говорит: «Кубань, а у тебя как с женой твоей?» — Кубань: «Тяжело — баба», — Граф: «А сын у тебя где?» — Кубань: «В России, мыкается, казака не получилось из него», — Граф: «Ну, когда будет с женой и с твоим сыном всё хорошо — приходи рассказать, как у тебя это получилось».

Кубань не обижался никогда, ласково улыбался: «Ох, Граф, ох, Граф, суровый ты человек — немец!»

С малого расстояния — некогда было отбегать — Кубань засадил, будучи в разведке, из гранатомёта в украинский БТР, всех убил; через неделю ему опять представился подобный случай, и ещё один БТР, и он снова сделал выстрел в упор — метров с двадцати, не больше; в итоге у него лопнули ушные перепонки, и теперь Кубань в ушах всегда носил ватку.

Какое-то время, в самом начале войны, он даже был комбатом, — и, по рассказам, батальон его без молитвы и без причастия на боевые не выдвигался. То, что бывший комбат служил теперь рядовым бойцом, — являлось обычным делом: должности, особенно в первые месяцы войны, легко добывались — и потом столь же легко терялись.

Как затеем обстрел, или какое ещё дело, ведущее к смертоубийству, — Кубань меня зовёт: пойдём молитву вместе прочитаем. Говорю: Кубань, я один молюсь. (Врал, мало молился. Надо было больше.)

…В это утро мы сразу поехали на Сосновку — в машине имелся запас б/к, мой броник, шлем, — чего ждать-то.

По дороге к Сосновке, в какой-то деревне, заехал в продмаг, накупил пацанам колбасы и сигарет, «сладенькой водички» для Кубани — местной палёной «колы» (других слабостей у него не было: он не употреблял спиртного совсем и не курил, а если дымили при нём — нарочито обмахивался).

На Сосновке пообщался с весёлым Домовым, тот сразу разложил карты, полюбовались. Наш несчастный неприятель был от нас совсем близко, здесь было где порезвиться, пространство для, как это называется, манёвра имелось: надо было только примериться.

Я посмотрел, кто где расселился, нашёл себе пустующий домик посимпатичней, сказал ротному, Доку: здесь буду жить, никого не запускай.

— Пусть взводный сопроводит меня на позиции, — попросил.

Из кривого домика вылез заспанный взводный: «Ага, я щас, тащ майор». Через пять минут выбежал уже готовый.

Я тоже тем временем приоделся во всё положенное человеку, берегущему свои дни на земле.

Взводный и ещё один боец уселись к нам на задние сиденья.

— Можно поближе подъехать? — спросил я.

— Можно, куда кухня подъезжает, — сказал взводный, подумав и словно в чём-то сомневаясь, — там посадка: машину не видно. Оттуда приходится чаны на руках тащить…

Дорога к посадке состояла из ухабов.

Я выключил музыку и опустил стёкла: на случай прилёта, который можно услышать, и заблаговременно покинуть автомобиль.

На подъезде к передовой — или казалось? — воздух становился прозрачней, растения никли к земле, солнце светило тревожней.

Конечно, казалось. Всё было точно таким же, как прежде. Только трава была какой-то пожухлой, словно не желала здесь расти.

Я всучил бойцу, поехавшему с нами, два пакета с продуктами.

Мы пошли через поле наискосок — взводный, метрах в тридцати впереди, вёл нас. Следом Злой, потом я, Шаман за мной, и где-то позади несли колбасу, сигареты, сладкую водичку.

Вдоль еле заметной тропки была протянута леска: значит, поле было по обеим сторонам заминировано.

Мы о чём-то весело переговаривались, до наших окопов оставалось ещё под двести метров, боец позади весело, урывками что-то рассказывал про вчерашний бой, — и тут поодаль от нас, не слишком близко, но и не слишком далеко, из земли вырос красивый, размашистый столб пыли.

Ни взводный впереди, ни этот, с пакетами, позади — не шелохнулись, шли как шли; кажется, они просто ничего не заметили.

— Ау, бойцы, — это кто нас приветствует? — спросил я с некоторым сомнением. — Это наши нам так рады, что сдержаться не могут?

Два столба поочерёдно выросли по направлению к нам, и только тут идущий впереди взводный закричал что-то.

Ага, я и сам догадался, что пришла пора ложиться.

Я упал, привычно раскинув ноги на ширину плеч и приняв вес на правую полусогнутую, спружинившую. И понял, как глупо всё.

Похоже, по нам работал КПВТ, крупнокалиберный — 14,5 мм — пулемёт мастера своего дела Владимирова. Расстояние, судя по всему, было немалое — но он уже почти пристрелялся: пыль, как-то даже празднично, взлетала слева от нас на расстоянии уже метров в пятнадцать.

Характерно свистнуло над головами. Что это, кто? Если нормальный снайпер, с трёхсот метров, то, скорей всего, попал бы. Если плохой — у него время есть, чтоб приноровиться: мы лежали посреди поля, как чудесные дураки.

Глупо, глупо, глупо… и назад глупо — мы уже три четверти пути прошли, и вперёд далеко. И в сторону нельзя — на своих же минах и подорвёшься.

Мы поползли.

Метров через тридцать я понял, что мне всё это не нравится, что всё это мне ужасно надоело, что я прямоходящий человек, а копошусь тут.

И зачем я столько пил. И зачем я столько курил. Последние двадцать лет: зачем.

И вообще.

Почти прямо по курсу снова вырос высокий, мне по плечо, если встать, столб пыли — две длинных травины станцевали, как две птицы с тонкими длинными шеями.

Из этого ствола можно самолёты сбивать, главное — попасть, из него по броне бьют, — а я что, танк? Если пуля из КПВТ попадает в руку — рука улетает целиком. Если в голову — голова превращается в брызги. От такой дуры не бывает лёгких ранений, бывает лёгкая, но неопрятная смерть.

А вчера, между прочим, я катался на яхте, смотрел на горы, вкушал изысканную югославскую кухню, для меня пели небывалые музыканты — «…только пули свистят по степи…» — и президент вставал, чтоб чокнуться со мной, а Эмир смотрел ласково, — а теперь я ползу.

Между прочим, на четвереньках гораздо проще.

Злой впереди отлично управлялся по-пластунски, я, ленясь, встал на карачки — но тут же услышал явственный свист над своей бритой в области черепа и небритой в области скул, челюстей, подбородка головой, не очень надёжно спрятанной под шлем; и пал на живот, и лизнул землю.

«Сейчас мне всё-таки попадёт в голову, — думал я отстранённо, совершенно спокойно, буднично, ничем не взволнованный. — Попадёт в голову, и будет некрасиво».

Я задрал башку и посмотрел в сторону наших окопов. Они были по-прежнему далеко.

Подумал, что надо запросить позиции, чтоб прикрывали, хотя сам понимал: ну, как прикроешь — снайпера, если это всё-таки он, не вычислят так скоро, да и КПВТ не заткнут.

Позиции, тем не менее, догадались — с правого края заработал «Утёс», а с дальнего левого ДШК, именуемый бойцами «Дашкой».

Клали отрывисто, вдумчиво, не наводя ложного шума — а именно что пытаясь понять, где надо придавить, закошмарить. Спугнуть хотя бы.

— С АГС по нашим окопам бьют! — сообщил Злой, обернувшись ко мне; не знаю, как он там разглядел.

Вот ещё и АГС добавился.

— Надо отползать! — крикнул боец позади нас. — Надо отползать!

Я оглянулся назад: в порядке ли Шаман — я его не слышал уже пару минут. Шаман спокойно и деловито полз. Подняв на меня глаза, спросил кивком: что? — я мимикой, не без придурковатости, ответил: ничего-ничего, всё в порядке, ползём.

Шедший последним боец начал быстро сдавать назад. Я увидел разбросанные по обеим сторонам тропки пакеты: рассыпались колбасы и прочие радости — яркие этикетки были издалека различимы в пожухлой травке. Видимо, бойцу выстрел прилетел под ноги — и он от неожиданности взмахнул руками.

Я прятался от «Града» — небесная доставка «Града» занимает четырнадцать секунд, можно успеть заныкаться, если есть куда. Мне было куда. Я переживал миномётные обстрелы: тоже неприятно, цепенеешь весь, тупеешь; но пережил: главное, чтоб не 120-й на голову.

Но когда стреляют именно по тебе, из чего угодно, — всякий раз возникают особенные чувства, почти праздничные: вот, снизошли, разглядели, вот я танцую в прицеле, что ему в моём теле, что ему… в моём теле…

Некоторое время я полз по-пластунски, потом плюнул и ещё немножко не то, чтоб на четвереньках, но как-то так, по-вараньи, прополз — сам над собой успевая потешаться: до чего нелепо устроен человек — даже наглядная, слышная, ощутимая близость смерти не способна заставить его потрудиться всерьёз.

Резон на самом деле в быстром движении имелся: надо было уйти с линии огня.

Взводный, юркая сволочь, между тем оказался почти у окопов, и — я увидел — бегом, весь подсобравшись в комок, преодолел последние метров двадцать. Нам оставалось чуть менее сотни.

Ещё немного почертыхались на земле.

КПВТ старался изо всех сил.

— Злой, давай бегом, — крикнул я. — В несколько заходов. Надоело.

— Слышу, — чётко отозвался Злой и, рванув с места, сделал пробежку.

Выждав, я рванул за ним.

Кто куда стрелял, уже не видел: качалось в глазах поле, как будто я нёс его на подносе, наподобие огромного какого-то безвкусного блюда, и чудом ещё не уронил.

Упал.

Злой сделал ещё рывок, и — отлично бегает! — соскочил в окоп. Оглянулся на меня.

И я так же сделаю, и я так же.

Из последних сил поднялся, помчал, воздух стал горячим, броник вдвое утяжелился.

Спрыгнув в окоп, я не встал, а, на силе инерции, пошёл куда-то, чуть пригибаясь: затеялась перестрелка, бойцы плечами, головами вкручивались в свои бойницы, — и не столько даже по звуку, — кровь от бега прилила к голове, уши заложило, а звуков было слишком много, — сколько по спинам и плечам было видно, что — стреляют.

Мы уткнулись в блиндаж, Злой пропустил меня, и я, согнувшись при входе, шагнул внутрь.

Там сидел раздетый по пояс боец, чуть бледный, два медика уже наклеили ему на рану пластырь и готовились бинтовать плечо.

— Чего? — спросил я.

— Да вот с АГС только что прилетело. Осколок…

Я снял шлем, чтоб вытереть пот. Вдруг понял, что ужасно устал от этой пробежки, что никак не могу восстановить дыхание. Кто-то выходил из блиндажа, разминуться было трудно, пришлось выйти и мне, а обратно уже поленился: солнышко, ветерок; шлем так и остался в руке. Справа от блиндажа была пулемётная точка, возле пулемётчика сидел «комод» одного из взводов этой роты и чётко командовал: «Левей! Так! Ещё!» — они будто занимались кройкой и шитьём, ни малейшего напряжения на лицах заметно не было; быстро оглянувшись на меня, «комод» тем же тоном спросил: «Почему без каски?» — не узнал.

— Побазарь мне ещё, — сказал я, и здесь заметил, что у меня и голоса почти нет.

Но шлем, кстати, надел.

Рядом стоял Шаман: у него даже дыхание не сбилось. Посмотрел на Злого — и у того тоже. Он только чуть покраснел и пошёл пятнами — но это от возбуждения.

Заметив пустую бойницу, я шагнул к ней, с опаской высунулся: ничего толком не увидел; кто-то крикнул: «ВОГи!» — и я отпрянул, присел, сплюнул. Посмотрел на слюну.

В глотке, от горла до самого пищевода, как бывает при надорвавшем силы беге, выжжено, солёно саднило. Во рту медленно копилась противная, вязкая, горячая слюна.

Большого ума было не надо, чтобы понять: ничего страшного не происходит, рядовая перестрелка, сейчас закончится.

Командовать всем этим не было ни малейшей необходимости — тут взводный (даже два — с тем, который нас привёл), да и без него все свою работу знают.

К бойнице вернулся боец — деловой, деятельный, — я посторонился, уступил место; поднялся, кивнул Злому: пошли по окопам, посмотрим, что тут как.

Первым, кого встретил, был тот взводный, что нас вёл, — у него-то как раз лицо было чем-то озабоченное, как будто он потерял что-то, и не мог вспомнить где.

— Стой, — сказал я; он встал. — Боец, который шёл с нами, — ты выяснил, где он?

— Нет, — качнул головой взводный.

— А чего нет? — спросил я. — Может, он без ног там лежит. Может, он кровью истекает. Хули ты тут шаришься без дела — иди.

Мы двинулись дальше, и у следующей бойницы увидели Кубань.

Лицо у того было молитвенное, возвышенное. Он не стрелял: не видел пока смысла. Бойница его была оборудована безупречно. Чем-то неуловимым порядок на его боевом месте напоминал нашу молельню — где у Кубани тоже всё было разложено на удивление ладно и удобно.

— Ой, Захар, — обрадовался Кубань.

Он смотрел на меня любящими братскими глазами, подыскивая какие-то подходящие случаю слова.

— Товарищ командир, пройдите в блиндаж, — откуда-то появился местный взводный, потянул меня, — сейчас из миномёта накроют, и…

(Они себя всё время ведут так, словно прилетит только мне, а не им, — в очередной, может, в сотый уже раз отметил я, — им-то чего, им же ничего не будет; иногда эти черти в подобных ситуациях шли ещё дальше, и повышали меня в должности, зазывая: комбат, комбат, давай в укрытие! — я только посмеивался; а что мне, отчитывать их: «Я вам не комбат!» — смешно же: это ж почти детская лесть, игра.)

— Мы в наш блиндаж пойдём, в наш, — засуетился Кубань и потащил меня в другую сторону.

Я согласился на заботу — всё равно без дела тут толкаемся.

— Туда пойдём, к своим ребятам, — бубнил Кубань, шагая впереди и оглядываясь на меня. — Там хоть поговорить будет можно… Без этих всех.

Кубань намекал на младших командиров.

Когда мы расселись в блиндаже, стрельба вообще прекратилась: как и не было ничего.

Я даже не спросил, все ли целы, — и так было ясно, что если бы кого-то ещё задело или прибило, слух по окопам пробежал бы раньше вестового.

Тут же явились несколько бойцов, — я ж говорю: вести здесь распространяются с огромной скоростью, — мне в минуту соорудили чаёк, откуда-то извлекли конфетку; я снова вспомнил: «Злой, — говорю, — иди глянь, цел там наш носильщик? Может, он пакеты прихватил с собой всё-таки».

Бойцы окружили меня — и пошла обычная песня, как всегда на новых позициях: укрепить бы блиндажи, а леса нет, будет дождь — в окопах грязи намесим по пояс, поддоны бы заранее заготовить, б/к дали сегодня — по три магазина, а ночью вчера знаете что было, гранат — по две, броников у половины нет, с касками та же херня… Сигарет — и тех выдали по пачке на трёх человек!

«Как, сука? Ну вот как? Я два года тащу, тащу, тащу в батальон — куда всё это девается?»

Я кивал, кивал, кивал — на каждую просьбу.

Поискал глазами: есть хоть один младший командир среди собравшихся? — вроде не было; ткнул пальцем в первого же попавшегося: сделай список — причём поимённый, — у кого в данном взводе чего нет; отдашь взводному, он передаст мне, я всё закуплю, привезу и раздам лично.

Тут Кубань подсел рядом:

— Захар, бойцы говорят… может, тебе махнуться с Томичом — он на твоё место, а ты на его? Томич — отличный командир, отличный! Но, может, вы махнётесь?

Бойцы закивали головами.

— Так, лисица, — засмеялся я на Кубань, — отставить.

— Ну, товарищ майор… — перешёл Кубань в новый регистр, и несколько раз сморгнул.

— Отставить, я сказал.

Мне было приятно; я обычный человек — и мне было приятно; но я отлично знал, что они, эти же, завтра начнут жрать меня зубами и полоскать моё имя — как только им чего-то в очередной раз не хватит, едва задержат зарплату или выведут на очередной передок, — а там, о чудо, — ни черта нет, зато стреляют со всего подряд, и всё прилетает ровно в окопы.

Вернулся Злой с двумя пакетами.

Все развеселились.

— Вот в вас, товарищ майор, никогда не сомневались, — сказал кто-то.

Плохо я поступаю, плохо. Ну, ничего. Пусть поедят колбаски-то. Пусть покурят.

* * *

Шёл потом к Арабу: в штаб на «Праге». Тот спокойно доставал бумаги — куда что девается, давай считать вместе.

Начинал считать: ты закупил тридцать бронежилетов, ещё 52 доставили три гумконвоя, — все просили, чтоб ты сфотографировался на фоне привезённого, — ты честно фотографировался, — последние шесть бронежилетов у твоего московского товарища изъяли российские таможенники. «Скоты», — уточнил я. «Вот именно», — согласился Араб.

Хватает этого количества на весь батальон? Нет. Даже учитывая то, что часть бойцов устраивалась к нам, имея свои личные броники.

Поддоны? Да, делаем, ищем. Лес? Да, закупили.

— Теперь про магазины, — продолжал Араб. — Три на каждого. Мы им в первую ночь выдали по десять на каждого — так они всё расстреляли. Как дети малые. Дорвались. Им выдай по двадцать, и сто зарядов на гранатомёты, — они всю ночь будут шмалять по ёжикам.

— Ну — уж по ёжикам… Там вражьи окопы видно, — вступился я. — Без бинокля. Глазами. Я там три часа лазил, со всех углов всё разглядел: если присмотреться, можно заметить, как вэсэушники в нужник бегают.

— Ну, видно. И что? — долбил своё Араб.

Он был прав.

Но что-то мне всё равно не нравилось.

В первый день у нас один «трёхсотый», на второй день — ещё «трёхсотый»; когда «задвухсотят» кого-то — вопрос дней, нет, дня, а то и нескольких часов. Можно перезванивать каждый час на Сосновку и спрашивать: и сейчас все живы? Странно. А сейчас?

С АГС накидывают — едва ли не в окоп!

Позвонил Томичу: «Есть время? Зайдёшь в штаб? Или нам к тебе зайти?»

Через минуту в штабе появился комбат — вечно решающий сотню дел, всегда с таким видом, словно за ним летит рой невидимых мошек, — так достали, такой зуд, а отогнать нельзя.

Сидим-думаем: а если нашего несчастного неприятеля придавить, послать им приветственную ракету? Пусть затихорятся, пусть помнят, что у нас режим тишины, не надо новоприбывшему батальону устраивать «прописку» — мы сами вам устроим что пожелаем.

Проблема в том, что на Пантёхе можно было загонять «вундер-вафлю» через свои же позиции — ракете для полёта оставалось достаточное количество пространства (точность у этой самопальной заготовки, как мы помним, варьировалась весьма широко); на Сосновке же такая забава не проходила: здесь ракета, как только перелетает через наши окопы, уже должна падать, — но не факт, что она пролетит положенные триста метров; а если не триста, а только сто? — нас же самих накроет: будем лежать смирно, почти как живые, только зелёного цвета.

Я вообразил себе картину — как мы засаживаем «вундер-вафлю» на собственные позиции, — и засмеялся: а чего, нормально — самоистребление террористов, накрыли сами себя.

— Короче, надо всё подготовить к выпуску ракеты и покинуть позиции, — придумал я. — Делов-то. Риск есть, но я сомневаюсь, что они нас выпасут и тут же попрут в атаку, в штыковую… Или залётчиков оставить в окопах на момент пуска. У нас есть кого не жалко? — я, конечно, валял дурака; и Томич, и Араб это понимали, только Томич посмеялся, зато Араб сидел с непроницаемым лицом, в своей манере: весь вид его говорил, что залётчиками он считает весь батальон, и с удовольствием всех в окопы и усадил бы.

— Да, можно и так, — сказал Томич в ответ на мои предложения.

Он обычно сразу соглашался, но окончательное решение принимал, сто раз всё перепроверив. Томич был очень аккуратный, «продуман» тут назывался подобный тип характера, с ударением на «а».

Мы съездили на позиции несколько раз, все вместе и поочерёдно: примерились, пересчитали всё, опять примерились.

Пантёха стала забываться, как прежняя любовь, — как говорится, вчера ещё любимой звал, равнял с китайскою державою, — а сегодня уже: скучный дачный посёлок, чего мы там делали так долго… Сосновка — вот где раздолье!

Пока примерялись — как я и предполагал, у нас ещё потери: боец, фамилию забыл, а имя не могу скрыть, оно мне нравится: Мирза-Али Гусейн Оглы, — осколочное ранение головы; у другого (фамилия хохляцкая, на — ко) — ампутация ступни; у третьего — типично русская фамилия — тяжелое осколочное ранение в голову; у четвёртого — осколочное в ногу.

За четыре дня: минус шесть, и двое в строй уже не встанут.

И чего делать?

У нас всё было готово.

День недели забыл, число тоже, но своё местоположение запомнил: уже выпили с Графом по чаю в нашем съёмном домике, уже обсудили моё ли, его ли прошлое, — Тайсон кивал и посмеивался иногда, — уже я завалился на кровать, привычно повторяя: «Господи, спасибо, спасибо Тебе за Твой удивительный мир!» — уже глаза закрыл, уже заснул, — и тут звонок: как сверлом в мозг.

Российская симка у меня почти всегда безмолвствовала, работала только местная, донецкая. Ночью меня набирали только в исключительных случаях: если это ночная тревога, срочный выезд; несколько раз такое было, три или четыре.

(Один раз — впустую: мы должны были выехать в соседнюю, дружественную, Луганскую республику, чтоб взять под арест её главу Игоря Плотницкого, который всем там надоел своими африканскими замашками. В последний момент кто-то вспомнил, что у нас три четверти батальона — луганских, а моя личка прежде вообще была личкой Плотницкого — хоть не «тельниками», но вторым кругом, — посему принимающие решение люди передумали. Мои потом огорчались: «Ай, мы сами бы Плотика взяли под стволы!» — они его называли Плотиком, по старой памяти, и никаких иллюзий по его поводу не питали. Плотницкого сняли без нас; он мирно согласился отбыть в Москву. Мы с ним летели одним бортом до Шереметьево — с места я отзвонился Главе, что всё в порядке, и вылетел обратно.)

Глава ночью меня не вызывал — лишнего наговаривать не стану; Сашу Казака поднимал, да, — меня нет.

Короче, могло случиться только что-то плохое.

Взял искрящуюся нетерпением трубку.

Звонил смотрящий от Москвы — но не тот, который политической повесткой был занят, — а по военным делам: меня с ним на очередных поминках познакомил Батя, сказал: «Тебе пригодится»; я спросил, улучив минуту наедине: «А кто это?» — Глава многозначительно постучал костяшками пальцев по столу: тот, кто доносит информацию.

Смотрящий многозначительно назвал свой позывной — так многозначительно, словно я должен был сразу оцепенеть, — и тут же начал орать:

— Какого хера ты там творишь на Сосновке?! Ты думаешь, ты совсем, блядь, отвязался? Ты думаешь, ты теперь гражданин Донецкой народной?! Что тебя Глава прикроет?! Тебя отсюда вытащат хоть сегодня ночью, понял?! Мне из Москвы только что позвонили, велели тебе передать: тебе башку оторвут! Сядешь в России на тридцать лет!

— У нас на столько не сажают, у нас правовое государство, — сказал я, с хрустом потянувшись, голосом махновского атамана, пойманного на расстреле комиссара и уверенного в том, что ему ничего за это не будет.

Поискал рукой, нашёл ночник, щёлкнул. Зажмурился, медленно поднял ногу, посмотрел на пальцы. Отчего-то я совсем не был взволнован.

— Сажают, — крикнул он. — Тебя — посадят!

— Давай, — сказал я, — с самого начала. А то ты кричишь, а я повода не знаю.

— Ты не знаешь?! Всё ты знаешь!

— Ну, давай сверим информацию, — упирался я.

— Твоё РСЗО отработало по украинским позициям двадцать минут назад? Можешь считать, что срок ты уже получил.

Могу даже считать дни до окончания срока, подумал я.

Сбросил звонок, и пошёл пить чай на кухню, курить ночную, под чай, сигарету.

Тут же вышел Граф, улыбнулся своей чудесной — разом отменяющей всю его арийскую сущность — улыбкой:

— Всё в порядке?

* * *

Меня столько уже пугали. Я перебоялся.

(Кто-то романы сочиняет — а я там живу.

Такая огромная жизнь: начнёшь пересказывать синопсис двух недель, выбрасывая половину событий, должно вроде было поместиться на страничку двенадцатым шрифтом — а получается эпопея с эпилогом. При том, что я помню обычно процентов пятнадцать от случившегося, в самом лучшем случае. Слова, краски, детали, звуки, запахи — забываю напрочь; едва восстанавливаю общую канву и то, что в стакане осталось на дне: чем всё было заварено.)

В том феврале, когда стало известно, что я служу на Донбассе, что я ополченец, сепар, террорист, — у моей семьи, мирно проживающей в одном из городов империи, начались собственные приключения.

На лобовуху второй моей машине (оставил жене, чтоб управлялась с детьми) чёрной изолентой наклеили огромный крест.

Утром жена вышла с детьми — у нас четверо, — не поймёт, что за украшения.

Они уже опаздывают в школу, в садик; жена пытается достать, отлепить — но внедорожник огромный, у жены не хватает маленьких женских рук; посадила на капот самую младшую дочку — та помогла с лобовым стеклом.

Вообще дети развеселились — все перепутались с липкой изолентой, смешно же; что-то было в этом от новогодней ёлки, как её наряжают, — только здесь наоборот.

Напротив окна — окна у нас выходят в парк — росла милая такая ёлочка, всем на загляденье; в очередной вечер, только семья собралась в доме, — дети кричат: «Мама, смотри как красиво!». Жена к окнам — там ёлка пылает, огонь в два этажа высотой; и ведь дождались, когда все соберутся из школ, из садиков — чтоб никто не пропустил представления.

«Ёлочка, гори!»

На следующий день: «Мама, кто-то кетчуп уронил у порога!» — мама, то есть моя жена, выходит, — да, уронили. Разбили, и долго возили ногами, чтоб получилось кроваво, — чтоб кроффффффффь! — в итоге: красная жижа с покрошенным чесноком; противно.

Жена мне пишет: «Что делать?»

(За этим читалось: «Ты нас оставил!»)

Я едва в обморок от ужаса не упал, когда услышал первые истории.

А как быть? Собрать бат, объявить всем: «Мужики, у меня разлили кетчуп возле двери, я не могу. Ухожу».

Пишу жене: «Приезжайте ко мне, тут безопасно».

Всерьёз написал.

Она написала смс, но не отправила: «Придурок». (Уверен, что так и было, хотя жена мне ничего такого потом не рассказывала.)

Ещё через неделю залили клеем замок входной двери. Дети пришли из школы, толпятся в подъезде, хотят кушать, пи`сать, смотреть мультики, — жена ковыряет ключом в замке, в итоге и ключ застрял намертво.

Кого-то вызывали на помощь, дети грелись у сердобольных соседей; ничего, сменили замок, все вернулись домой в полночь: дом, милый дом.

Звонки в час ночи на домашний телефон — это классическая тема. Звонок — выползает в коридор только уложившая последнего из детей жена — «Алло?» — там тишина, потрескивание, похрюкивание, животная жизнь.

Наконец, она позвонила мне (у нас нет привычки созваниваться и мотать друг другу нервы, но тут не выдержала) и расплакалась.

Я говорю: это какие-то подростки, переростки, не бойся. Побалуются и отстанут.

Жена не стала обсуждать такой вариант, задала другие вопросы: как ей жить, как водить детей в школу, как водить детей в садик, как приводить их из школы, как приводить их из садика.

Ещё через несколько дней: открывает дверь в подъезд — нет, не кетчуп, — семечек нагрызли; причём такое количество шелухи, словно тут тридцать человек лузгали подсолнухи; что это символизировало, до сих пор не могу понять; ещё подумаю.

Я ей говорю: позвони в полицию. (Никак не привыкну к этому ублюдочному слову — кому, кто-нибудь в курсе, мешала милиция, дядя Стёпа милиционер? Анискин, Жеглов, Шарапов — это полицаи?)

— В полицию? — кричит жена (обычно никогда не кричала). — Да мне стыдно! Что я им скажу? Что у меня кетчуп разбили на пороге? Что у меня семечки грызли, не прибрали? Ты знаешь, что они мне ответят?

— А ёлка? — ухватился я за довод; он казался мне железным.

— Что? Что «ёлка»? У нас сгорела ёлочка, помогите?

Кетчуп потом били с фрикционным постоянством, каждые два дня.

Жена уже, как на работу, словно это обыденность, — прежде чем будить детей, открывает дверь, замывает красное пятно (один раз руку порезала)… Как в английской сказке про Кентервильское привидение, только это в России.

Телефон стала на ночь выключать.

Те обиделись — стали звонить в дверь.

Позвонят — жена лежит час, другой, третий без сна.

Один раз проснулась — дети стоят все уже одетые у кровати, собрались: «Мама, мы в школу. И ты вставай».

Встала.

Шла одна — над головой выстрелили из травмата; увидела спины — по спинам не поймёшь: точно не старики, а так — может, им по пятнадцать, может, по двадцать пять, может, по сорок пять лет.

Собрала детей — оставили садик, школу, — уехала в деревню; у нас в глухой деревне дом есть. Прятались там.

Ну, как прятались: жили людьми.

…Это уже конец февраля был. Та зима в Донецке доходила тяжело, на жестоком психозе: город трясло от ежедневных обстрелов; у нас одна половина батальона на «Праге» торчала, патрулировала район — искали каких-то диверсантов (и, действительно, троих поймали, те исчезли в недрах МГБ), другая ждала десант на Новоазовском направлении, потом ещё добавилось Коминтерново — самое острие.

Я метался каждый вечер: Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно, Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно, Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно. Все ждали наступления ВСУ; выдали бээрку (боевое распоряжение), какие позиции бат занимает в случае захода противника в город, — мы с Арабом внимательно изучили, посмотрели друг на друга, — он молча полез в сейф у своего стола, молча достал самопальный коньяк, молча разлил.

Беззвучно чокнулись и выпили.

…В очередную ночь возвращаемся из Коминтерново в Донецк, — в машине я, Араб и молодая дама из полка, возившая нашим бойцам на позиции зарплату, — ей звонок.

Выслушала, отключилась и минуту молчит.

Потом решила с нами поделиться, до города ещё час езды:

— В донецком МГБ, — медленно произнесла, — во дворе жгут документы. Готовятся ко входу ВСУ в город. Арта по нам работает — светопреставление начинается.

Здесь, как назло, навстречу колонна танков, — мы с Арабом сосчитали: двадцать восемь (десять — Т-72, остальные — Т-64), — идут со стороны Донецка в сторону Мариуполя или российской границы — в любом случае, прочь от столицы ДНР.

— Куда ж вы, милые, — чуть дурашливо пропел Араб, — вам же ж надо обратно.

В ту минуту я испытал приступ родникового, ключевого, чистейшего счастья — что моей семьи, моих детей нет в Донецке.

Пусть там у них кетчуп, пусть ёлки горят под окном, пусть клеят кресты, — но что бы я сейчас делал? Что, спрашиваю?

Вдруг наш район, нашу улочку уже бомбят? В гостевом моём домике даже подвала нет. Есть у хозяйки, во дворе, но хилый — 120-й миномёт не выдержит.

Ну, ладно, не бомбят, уже отбомбили, — заходят в город. Мне куда деваться? Заскочить к ним, сказать: садитесь в машину и вон из города, пока можно выехать!

И жена бросает полусонных детей, забивает ими полную машину, — в отчаянии, в остервенении, — и — кивнув мне? махнув мне рукой? — едва ли бы мы стали в таком состоянии обниматься, — садится в машину.

Или говорит: «Ты с ума сошёл, я не знаю, куда ехать, меня остановят на первом же посту, я заблужусь, я поеду ровно в противоположную сторону, — ты должен нас вывезти, вернуть домой, а потом умирай здесь сколько хочешь».

А мне надо строить батальон, мне надо, согласно боевому распоряжению, занимать несколько жилых объектов и обустраиваться там на предмет обороны и встречи врага.

Мне что, сказать Арабу: «Пока без меня» — и мчать к границе, как будто я дезертир?

Позвонит Захарченко, спросит: «Захар, срочно нужен, ты где?» — отвечу: «На границе. Сейчас, погодите меня».

Боже мой, какой ужас. Какой ужас, боже мой.

Я всё это вообразил тогда — и ехал дальше, разве что не улыбаясь: ах, как чудесно — в МГБ жгут бумаги, ВСУ готовятся к заходу в город, — а мои-то все дома, в лесу спрятались; играют в снежки, лепят снеговика, младшая побежала в дом за морковкой…

Счастье-то какое, Господи.

* * *

Обострение закончилось, постепенно эти чувства притупились, к маю того года нас сняли с передовых, и некоторое время мы выполняли задачи — из разряда «мёртвого не буди» — в городе.

Естественно, я опять затосковал — умеренной такой, жить не мешающей, но всё-таки тоской.

Семью заманил обманом.

Без месяца год прослужив на Донбассе, отправился на побывку. Вела меня интуиция мужа — но даже мысленно не проговорённая: сам от себя держал план в тайне.

В деревню, где прятались от городских животных мои сердечные, мои тёплые, мои единственные, закатились мы на «круизёре» ликующей компанией: Араб, Граф, Тайсон, Шаман, Злой, Кубань.

Три дня плавно, по-пластунски, перебежками переползали из бани в реку, из реки за стол, из-за стола в баню. Мои бродяги, мои стреляные, убитые, восставшие из праха, прах поправшие, — переиграли с детьми во все игры, переговорили с женою все разговоры; на четвёртый день она нас провожала — беззвучные слёзы текут по лицу, говорит: «Я приеду к вам, мои родные, и всех детей привезу».

К мужу многие месяцы собиралась — не доехала, а к этим — в три дня решилась.

Потом обронила как-то на вопрос «Почему?!» — «Я заново полюбила с ними мир и людей».

Жена если решает — сборы короткие. В августе, через неделю, они уже были у меня в Донецке.

Мы сели пообедать в «Пушкин» — мимо проходил Саша Казак (он всё время проходил так, что кажется — пробегает), — заметил, встал как вкопанный, догадался, кто это, что за табор со мной, — забежал к нам и шёпотом: «Вы здесь будете? Никуда не уходите!»

Я сразу догадался, что он задумал.

Через полчаса, а то и меньше — бежит Батина личка. Вот и он сам.

Семья у меня красивая, сыновья ничего так, жена прекрасна, а дочери — вообще не люди, а нечто сотворённое из неги, лазури и цветочной пыльцы. И глаза приделаны к этому.

Пять лет и десять лет тогда было дочерям.

Бате было важно про меня — что не просто приехал, что служу, всё бросил, ради его, а теперь уже нашей («Захар, давайте без пафоса?» — «Давайте без “давайте”») — нашей, говорю, республики, — а что детей притащил на кон: своё, — то есть, моё самое кровное, самое ломкое, самое дорогое, — понятно, что дороже себя самого: мы-то что, никакой в нас ценности нет уже.

Захарченко весь день был с нами; не со мной — чего он, меня не видел? — пацаны мои его тоже мало заинтересовали, он и так жил в мужском мире, — Батя был с моими девочками (у него-то три сына) и с моей женой; а я в придачу, сопровождающий.

Жена умеет разговаривать с умными и сильными мужчинами, давать головокружительные пасы, мягко принимать ответные, вести гроссмейстерскую партию. Глава, — сейчас впервые назову его так, как никогда не называл до этой минуты, — Саша всё это оценил, он был по этой части — серьёзный ценитель.

В Донецке, спору нет, много прекрасных женщин, — лучше не бывает, может, в Латинской Америке только, да и то вопрос, — но здесь явилась новая порода, другая закладка, иной коленкор: речь, повадки, независимость, женское остроумие по исконно русским образцам.

Глава вёл себя как самый радушный хозяин — и республика была его домом; он хотел в один день показать сразу всё: мы были на стрельбище — жена и старшая дочь без вопросов взяли в руки оружие и стреляли метко, никакого девичьего кокетства: «Ой, да что вы, мы не знаем!» — оказалось, что всё знают; он вида не подал, что оценил, — но оценил.

Дочку обнял, что-то наговаривал ей в ухо, она отвечала: «Да. Да. Поняла» — спустя миг из мишени летели бумажные хлопья.

Саша Казак мне всё подмигивал: «Видишь, да? Глава счастлив!» — когда Глава был счастлив, Казак был счастлив вдвойне.

Мы съездили к донецкому аэропорту — битому, перебитому, искалеченному, порушенному, превращённому уже после смерти в живой, продолжающий оборону музей. Мы прокатили по всему августовскому, полному цветов, начищенному, как к проезду свадебного кортежа, Донецку; вечером поужинали там, где нас, по его звонку, уже ждали, как самых невиданных гостей; еле расстались, в общем.

И мы начали жить.

Школы, садики — всё побросали. Здесь, в Донецке, — никуда не пошли, жене хватило нервных перегрузок там, в большой России; обучались на дому, чтоб под приглядом.

Это что означало: старшая дочка читает учебник по географии или, скажем, ботанике — потом пересказывает зачарованным бойцам из лички, чаще всего Злому, реже Тайсону. За полгода бойцы серьёзно подросли в знаниях. Мир открылся им с новых сторон.

Со своей стороны, бойцы делились чем могли: сборка-разборка оружия; на полигон катались через день.

Дом стал — полная чаша.

Дочка вечерами играет на скрипке: моё отцовское сердце ликует.

С моими пацанами во дворе — футбол ежедневный.

Через забор стоял пустующий дворец. Мы как-то заметили, что он стал оживать: то окно загорится, то другое. Однажды в нашем закрытом дворике, как раз во время футбола, стали подниматься гаражные ворота, которые целый год были намертво закрыты. Моя личка увидела шесть ног в гражданских брюках — и, не дожидаясь, пока появится остальное, тут же заняла позиции. Граф был старшим, рядом Тайсон и Злой.

Когда ворота полностью поднялись, там стояли три знакомых нам на лица мужика, идеально обустроенных физически; на них смотрело сразу три автоматных ствола.

Они медленно подняли руки.

Тот, что по центру, тихо и доверительно сообщил: «Мы — пушилинские».

«А, хорошо, — сказали мои. — А это наш дворик».

Центровой показал, что у него в поднятой руке пульт ворот, чуть раскрыв пальцы.

Ему кивнули: да мы видим, видим — правильно, жми кнопочку, опускай крышечку.

Так же неспешно поехали вниз ворота гаража, шесть ног исчезли под опускающимся навесом. Никто даже не переступил на месте, пока ворота не закрылись.

По пушилинской охране было видно, что всем она пригожа, и мою превосходит по любым видовым показателям. Только вот — не воевала. В ту минуту это сразу стало ясно. Они были безупречные волкодавы. Но волки-то были — мои. Если что — мои бы тут же стали стрелять.

Пацаны повесили с этой стороны замок, чтоб больше не открывали. Они и не пытались.

…Поздней осенью нас перегнали на очередной передок, закрутилась прежняя круговерть.

Помню, к примеру, такое: вечером сидим за столом, дети, дядя Араб, Домовой забежал на минутку, прочие дяди смеются-покуривают, жена на всех любуется. Утром семья проснулась, дети выучили уроки, пересказали уроки, поиграли на скрипке, — сели за стол, что-то долго сидели, гоняли чаи, — жена говорит: «А где все?» — я говорю: «Да в разведку ушли, вчера ещё», — дальше сидим; в какой-то момент вернулись Араб, другие дяди, Домовой снова забежал только на минутку, — все невыспавшиеся, чуть, как будто, оглохшие, — но бодрые, голодные, ото всех пахнет степью, камнем, железом, — видно, что рожи и руки мыли только что, долго мыли, старательно, но толком так и не отмыли.

Убили шесть человек. Сели за стол, дальше едят. Точно так же, как вчера, теми же руками.

…Ближе к новому году было награждение.

Организовали всё в столовой на «Праге».

Явились: боец, потерявший в бою руку, боец, потерявший в бою ногу, боец, потерявший в бою глаз, боец, потерявший в бою часть органов живота, другие, по мелочи, инвалиды, наконец, боец без руки и без ноги сразу, на коляске, — первое его явление, только из больнички вышел. Двоих смертельно покорёженных службой мы уже на тот момент схоронили.

Другая половина награждаемых была пока ещё целой.

Ни малейшей трагичности во всём этом не было — в такой среде сантименты не приживаются, — колясочника сразу атаковали: «А у тебя бесплатный проезд теперь? Везуха, братан. То, что экономишь теперь — даёшь в долг под проценты? Тебе похеру, а пацаны нуждаются…» — «Слушай, из вас двоих можно собрать одного и ещё запчасти останутся на складе, — возьмёте двойную фамилию, — главное не ругаться на тему: твоя нога, ты и ходи».

Колясочник смеялся больше всех.

После ранения его сразу оставила подруга. Сам он был с Казахстана — там жила мать, — но к матери вернуться не мог: его, даже без руки и без ноги, посадили бы в тюрьму как террориста.

Единственным его домом оставался теперь батальон.

Мы никого из раненых не увольняли, был у нас такой принцип — все покалеченные оставались служить на разных, не требующих полного наличия всех органов, должностях: по хозчасти, на камерах слежения при располаге, тому подобное.

Ещё год-другой службы, объявил я, и на батальон из двухсот пятидесяти человек останется порядка ста семидесяти ног, примерно такое же количество рук, глаз.

На параде будет сложно, остальное вытянем не хуже других. Неполноценная, но предельно боевая единица.

Дети смотрели на всё детскими глазами; мне хотелось, чтоб они запомнили одно: пока ты жив, нет ничего страшного. А дальше — тем более.

Младшая дочка, пять лет, после награждения и первых трёх тостов — третий не чокаясь — катала колясочника по столовой. Ей было тяжело, упиралась. Тот пел строевую и размахивал единственной рукой. На груди его сияла «бэзэшка» — медаль «За боевые заслуги».

…Декабрьским вечером, за полчаса до полуночи, позвонила личка Главы: он сейчас приедет; спасибо, хоть предупредили.

В доме было — шаром покати; всё сожрали и выпили на ужин.

Личке своей говорю: где хотите, но чтоб мясо, яйца, овощи были через пять минут, а через десять уже шипели на сковороде, в последней степени готовности.

Водка опять же. Водка не просто должна быть. Она должна быть холодной.

Набрал Томича: через семь минут у меня. Набрал Араба: через семь минут у меня.

Люди военные, к ночным тревогам приученные, — явились минута в минуту, более того: побритые, надушенные.

Про личку не знаю — даже не спросил, как они это сделали, — но над каждой сковородой через десять минут стоял ликующий фейерверк, зелень пахла, помидоры безропотно распадались на разнеженные части.

Водка возникла и смотрела на стол недвижимым, змеиным, ледяным приглядом.

Когда Батя вошёл, с ласковым подвизгиванием на стол выкатывались последние, только что вымытые и даже протёртые белым полотенцем, легкомысленные тарелки — ароматные, как из бани.

Жену мою личка даже не побеспокоила: та коротко привела себя в порядок, немного причесала дочерей — ещё не спавших, но чуть растрепавшихся в беготне по заполненному оружием и людьми в форме дому.

Дальше помню только кадрами.

Обе дочери сидят у него на коленях. Батя спрашивает младшую: «Ты чего хочешь?» — она: «Айфончик-телефончик!» — он, полуобернувшись, кому-то из своей лички: «Принеси мой телефон!»; Батя хотел стремительного счастья; принесли телефон, в три секунды развинтил, я и не заметил как, — выбил оттуда симку, передал всё тому же бойцу из лички, — «На!» — вручил моей дочке желаемое.

Старшую: «Ты чего хочешь?» — она: «Не знаю, у меня всё есть», — он: «Придумай», — «В аквапарк хочу». Батя, полуобернувшись, кому-то из своей лички: «Позвони (такому-то), скажи, чтоб открыл аквапарк, мы сейчас приедем».

Дальше шло бесконечное обсуждение всего на свете — прошлых боёв, текущих, будущих, состояния бата, грядущего наступления; я отплыл в себя и смотрел на дочерей: сидя у него на коленях, они никуда не спешили уже, — и для него это был подходящий груз, наряду с тем, что натворил, нагрешил, накрушил.

В какой-то момент рядом с Главой села моя жена; он вдруг не нарочито, а очень органично, сменив тональность, стал на тон тише, — и вскоре перекинулся на меня: «Соседний дом тебе нравится? Этот твой маленький». «Туда вроде Пушилин заехал». Батя посмотрел на меня, как будто я дурака валяю, позвал в третий раз свою личку: «Пробей номер соседнего дома, надо с утра выкупить и переписать на Захара». — «Так точно». — «Погоди… И что там с аквапарком?» — «Говорят, вода слита, заливать несколько часов». — «И чего? Ещё не начали? — не понял Глава. — Передай ему, чтоб сдал дела заместителю. Заместитель пусть выходит на работу и заливает свои бассейны. Хоть вёдрами».

Здесь очень мягко вступила жена, мотивируя тем, что девочкам всё равно пора уже спать.

Батя мотнул головой. Роль Стеньки Разина шла ему идеально — потому что не была его ролью: это он сам и был. В поведении его — можете не поверить, мне всё равно — не было ни бравады, ни злой дурости, — только нежность и задор: хорошо должно быть немедленно, потому что потом его убьют и он не сможет увидеть, как получилось; тем более, что, скорей всего, так уже не будет.

Он был прав. Не будет никогда.

Следующий кадр: мы, я и жена, на машине — Захарченко за рулём, — едем к нему домой; часа, наверное, два ночи уже. У меня мы всё выпили, даже чай — он с удовольствием пил чай из больших кружек, — но поехали не за этим, а за чем-то ещё: например, за тем, чтоб не расставаться.

У него с моей женою был какой-то необычайно важный разговор, и они его весело вели. У меня уже не было столько сил, а у них оставалось.

— Ты что-то выпьешь? — спросил Глава мою жену уже у него дома.

— Да. Ром.

Он посмотрел на каком-то столике среди бутылок, не нашёл; я говорю: сам найду, мне нужно занятие.

Я шлялся по залу, вслушиваясь в их разговор; тема — я наконец уловил — была следующей:

— Так, — говорил Глава, — берёте дочерей и переезжаете ко мне. У меня два сына, у вас две дочери. Завтра утром. Хотя, нет, сейчас переезжайте. Нижний этаж вам отдаю. Пойдёшь смотреть?

— Ты сначала сыновей покажи, Саш, — отвечала жена.

— Зачем тебе сыновья, — удивлялся он. — Вот я. Они такие же. Но сейчас их нет.

— Нет, нужен товар лицом, — не унималась жена. — Ты нам нравишься. Но вдруг с ними природа повела себя строже.

— Нет. Отлично повела себя природа с ними. Идём смотреть нижний этаж.

Появился я с бутылкой рома: наконец, отыскал. Чудо какое-то: никогда никакого рома не видел я в его доме, а тут была — как нарочно для этой чудесной, сполохами длящейся ночи.

Жене нашли бокал, Глава сказал, что ром не будет, — выпил ли он чего-то, не помню, — а я тоже хлебнул рома из горла.

Они продолжили спорить, находчиво торгуясь, разговор был уже на некоей грани, казавшейся мне опасной, — даже в пьяном виде я догадался, отчего: никогда не слышал, чтоб кто-то так долго ему противоречил.

Надо было как-то исправлять ситуацию, и я крикнул им из коридора, чуть играя:

— Нам домой пора! Там дети не уложены, жена! Домой!

От греха подальше вышел за дверь, стоял там с бутылкой рома, время от времени снова отпивая.

Голоса становились всё выше и выше.

Я расслышал только, как жена несколько раз спокойно, но громко повторила:

— Саш. Саш. Слышишь? Завтра договорим про дочерей, хорошо?

Он что-то, как мне показалось, упрямо и даже жёстко выкладывал в качестве ответа.

Через минуту она появилась, беззаботная.

Личка нас доставила обратно.

Уже возле своего домика, на улице, я спросил, протягивая ей ром:

— Вы нормально расстались?

— Ни о чём не беспокойся, — ответила она.

Утром, в девять, мне позвонила секретарь Главы: «Уточните номер соседнего дома, пожалуйста, у нас распоряжение его выкупить».

Я: «Будьте добры, забудьте об этом распоряжении. Если Глава спросит — скажите: Захару не нравится дом, и он лично объяснит, почему. Спасибо».

Мне (уже трубку клал): «А в аквапарк пойдёте? Вас там с трёх часов ночи ждут…»

(Надо пояснять, нет? Я ничего никогда не брал в Донецке. Дом мне — нравился. Это был прекрасный дом. У меня никогда такого не будет.)

Почему-то не в тот день, а много позже, я вдруг вспомнил и спросил у жены: «Слушай, а чего вы тогда обсуждали? Вы до чего-то договорились?» — она ответила: «Он перезвонил мне через полчаса ночью». — «Вы опять ругались?» — «Нет. Он был учтив. Более чем».

Больше ничего не сказала. Я и не спрашивал.

Только подумал: как он раздобыл в три часа ночи её российский телефон? Этого номера ни у кого здесь, в Донецке, не было.

…Дети и жена жили со мной почти полгода, до зимы.

Зимой — впроброс, на бегу, но строго и серьёзно — Батя говорит:

— Как раз думал про тебя. Захар, в Донецк заехали три снайпера и шесть взрывников. Все — профессионалы с отличной подготовкой. В их списке четыре человека на ликвидацию. Ты четвёртый. Я, Ташкент, Абхаз, ты.

«О, я вешу больше министра обороны», — довольно подумал я. Больше министра МГБ. Больше министра МВД. Больше всех полевых командиров, кроме Абхаза.

А что я должен был подумать? «Какой ужас!» — так?

Список был понятен.

Ташкент многое решал, контролировал экономику республики, рулил всеми основными сферами, включая оборонку, он был кум Главы, он был самый близкий к нему человек, — без него у Захарченко всё бы поехало набок, не соберёшь. Поэтому его нужно было убить обязательно.

Абхаз — из живых — был самым прославленным командиром в республике.

Так что — работали по символам.

Я был четвёртым, нормально.

Здесь не те гонки за позиции, в которых стоило бы сражаться, карабкаться на самый верх, срывая когти.

Однако минус был; примерно, как если минус сорок, а ты голый.

Объясню, это просто. Жена и дети тоже ездили на моей машине. Я зависал на передке или, напротив, торчал на «Праге», проводя совещания, — а они отправлялись кататься: не всё дома сидеть.

Будут заехавшие разбираться, кто сидит в машине? Нет.

— Вывези семью, — сказал Глава.

Он имел в виду: вывези временно, пока всех гостей не поймали.

(Одного вскоре взяли. У него была фотография Главы, курящего на балконе своего дома. Снято было с километрового расстояния — снайпер не решился бить так издалека; лучше выбрать момент получше, поближе. Пока выбирал — попался.)

Я помню, что за радость была у Главы, когда мои приехали ко мне; и понимаю, чего ему стоило сказать мне так.

Семье я в тот день ничего не сообщил. Они всё равно сидели дома и готовили со Злым — на всех — праздничный (никакого праздника не было) стол.

Съездил на границу с Луганской республикой — закупил оружия: полный багажник.

Чего только ни бывало в моём багажнике; если б «круизёр» стал сочинять мемуары, на любой стоянке четырёхколёсные коллеги уступали б ему лучшие места.

Вернулся — новость: погиб Мамай (или не Мамай был тогда? или Мамая убили позже?) — на передке, на «промке», в обычной ночной перестрелке.

Много было прощаний и похорон, могли перепутаться.

С комбатом из нашего полка Мамаем мы сидели не раз на одних полковых совещаниях. Он всегда был спокоен. Он мало говорил. Он был хороший командир, его все уважали. Он почти всегда был небрит — той небритостью, которую ровняют под машинку. Он был осетин.

Русский мир состоит из разных людей — в основном, чаще всего, русских людей, — но был особый смысл в том, что самые известные донбасские полевые командиры несли в себе каплю, четверть, половину иной крови — один всерьёз коми, другой отчасти грузин, — либо полностью представляли иные народности: этот осетин, тот абхаз.

Тут действительно сложился не загон для своих, а — мир.

На жену смерть (Мамая или нет?) подействовала отчего-то сильней всего; похороны её выбили — не в сторону депрессии, а в сторону резких откровений.

Жена спокойно говорила, как будто резала острым ножом вяленое пахучее мясо тонкими ломтиками:

— С Донбасса уходят только вперёд ногами — ты не понял?

— На войне не все гибнут, — лениво отругивался я.

— Не понимаешь, о чём речь, — говорила она. — Твоя работа — это идеализм. Идеалистов надо убивать, это закон природы, они пригодны для жизни только в таком состоянии: в мёртвом.

— Я нужен людям.

— Да что ты говоришь. Про тебя там — ты видел? — почитай! — донецкие измученные, несчастные, — великих душевных сил! — тётки кричат: чего ему тут надо, пусть едет домой, ему тут слава нужна.

— Это не донецкие. Эти тётки живут на другой стороне земли и пишут оттуда.

— Отчего ты так уверен? Если тебя не станет — многим на свете полегчает.

— Ерунда это всё. Сказанного тобой — нет. Вообще нет.

— Есть! — отрезала жена.

Возможно, жена говорила о том, что вера (во что-либо, в данном случае — в Донбасс) увеличивает площадь поражения. Если ты целиком состоишь из веры — ты вообще голый, на ладони. Такой раскрытый, что даже неприятно смотреть. Легче убить.

Вывез семью, в общем.

Не помню как. Не было особенных прощаний, чувственных расставаний, — как-то походя, как происходит многое остальное — особенно самое главное, судьбоносное, непоправимое.

Было шумно в доме, стало тихо.

Была семья — нет семьи.

Так и жизнь проходит, наверное.

Вроде только что шевелил рукой, смотрел на пальцы.

Потом смотришь: нет руки, нет пальцев, ничем не шевелишь.

«Ой, а что это со мной?»

Да ничего особенного с тобой.

Вообще ничего.

* * *

И после этого мне звонят ночью, кричат в трубку: «Ты бомбил, ты убил. Посадим».

Можно было бы сказать им: знаете, как выглядит детский гробик — на табуретках? — как будто гробовщик сошёл с ума и вместо нормального гроба сделал какого-то урода, не по росту, — хочется крикнуть: для кого это, ты с ума сошёл, подлый плотник?

Между тем, гробик полный, — он полный и к тому же закрытый — потому что смотреть на этого ребёнка нельзя, — некуда! — у него нет головы, — оттого гроб даже короче, чем детский: детский укороченный.

Когда от этого гробика отходишь — хочется не одну бомбу бросить, а жечь землю, чтоб ни одного блиндажа, ни одного схрона не осталось на той стороне, чтоб там трава не росла, птица мимо не летела; и когда очередная крашенная кукла спросит где-нибудь: а вы людей убивали? — ответить: да я их жрал.

…На самом деле: нет, не жрал.

У меня была установка: если можно кого-то не убивать — не убивайте.

Часто повторял эту фразу — как бы назвать, кому повторял? — это называется: «личный состав»; огромным, злым, с выгоревшей кожей, с почерневшими глазами людям, которые, вообще говоря, никого уже не должны были слушать, но всё-таки, кажется, слушали.

Если можно кого-то не убивать — не убивайте.

Было б желание — говорил бы ровно противоположное; и никто б с меня не спросил.

В Донецке я жил параллельно закону — да и как выглядел это закон, кто знал?

Я вы́носил свой закон, простой до такой степени, что даже скучный: делать своё дело, не красть, не совершать подлости, не злословить.

…Как-то вечером чуть озабоченно позвонил Саша Казак: «Заеду?»

По его просьбе мы прошли в мою дальнюю комнату с холостяцкой кроватью — хотя обычно сидели с ним на кухне.

Он раскрыл сумку, извлёк огромную кипу бумаги.

На первом же листе мелькнула многократно воспроизведённая в каждом абзаце моя фамилия и официальное название нашего подразделения: 4-й РШБ ПСН (разведовательно-штурмовой батальон полка специального назначения).

«Это что?» — «Твоё дело. Компромат на тебя».

Без малейшего внутреннего волнения и даже без любопытства — скорей, с лёгкой, на интуиции настоянной, брезгливостью — взял кипу бумаги в руки.

Я знал, кто я. Я до сих пор знаю, кто я.

На меня нет никакого компромата. Весь компромат на себя я рассказываю сам. Алкоголь, никотин, попранные правила дорожного движения. Никому не подчиняюсь, кроме Главы. Последовательно нарушаю мирные соглашения, но, как Томич говорил: «Я их не подписывал». Это всё.

Надо, впрочем, уточнить. На Донбассе жило и молча тянуло лямку великое множество людей, которые были несравненно храбрей меня и куда лучше знали военное дело. Которые свершали немыслимые подвиги и не всегда получали за свершённое награды и благодарность. Которые мёрзли, задыхались от жары, прели, вгрызались в землю, выползали из-под обрушившегося песка, изнывали, выли, рыдали, собирая друзей по кускам, прятали расползшиеся кишки в собственный живот, шили себя по живому суровой ниткой, стискивали зубы, умирали и не воскресали.

Я никогда не смогу так жить и так умирать. Рядом с ними я — пыль земная.

Но это ничего не меняет в том разговоре, который веду сейчас.

Я перенёс сюда прежнее имя: с ним всё росло, как на дрожжах.

(В прошлый раз Казак заходил с хитрыми таблицами: в России, на Украине, в Европе и в самой Донецкой республике — всюду я занимал второе, после Захарченко, место по упоминаниям: новости, аналитика, панегирики, бесконечные, как монолог шизофреника, разоблачения. «Сань, ты знаешь, я ничего для этого не делал», — сказал я. «Знаю, — смеётся Казак, — но давай здесь про это никому не скажем: а то некоторые — не переживут».)

Иные, при красивых погонах, считали, что я своровал их хлеб, — катаю из него шарики, кидаю их собственным птичкам, птички клюют.

«Птица счастья завтрашнего дня, выбери меня, выбери меня».

Самые обидчивые из них не умели взять в толк, что у меня огромная жизнь за пределами Донбасса. Их мир находился здесь, целиком: с прошлым и с чаемым будущим, с жёнами и родителями, брачными и внебрачными детьми, с войной, с могилами, с какими-то планами или с отсутствием оных, с Батей, наконец, воля которого являлась на то время мерилом всего. Они пытались меня разместить в тех же координатах — и не получалось: я ничего не хотел, ничего не искал, — просто жил.

Казак сказал как-то, печалясь по поводу очередной скрытой склоки: «Захар, ты пойми: здесь, в сознании кое-кого из местных, не просто просматривается периферия. Они ведь выросли даже не на периферии России. Они — периферия Украины. К тому ж Украины, которой — уже нет».

Стоит вообразить себе их координаты на глобусе — и сам этот перекошенный, словно флюсом, глобус.

Сознание некоторых людей здесь складывалось тогда, когда они были на окраине страны, которая сама по себе являлась («…это в прошлом, теперь не облизывайтесь, завидуя, москали») окраиной.

В иерархиях этих людей не было понятного места для бродяг и дворняг, подобных мне.

Если мне, наконец, в меру представлений, определяли место, то выглядело это совсем трогательно.

Шепнули раз знакомые ополченцы с другого батальона, взрослые мужики: «Тут все говорят, что тебя пригнали на замену Бате».

Хохотнул. Надо было сказать: «Да, на замену; и будете, суки, мотать мне нервы — я вас передушу потом».

Но нет, оборвал смех и сказал ласково: «Ерунда. Просто я родину люблю».

Покачали головой: «Ох, Захар, палишься ты».

Кажется, теперь всё про компромат на меня.

Чего на меня могли нарыть здесь? И кто? МГБ, МВД? А зачем?

Я перебирал принесённые Казаком бумаги минуты три — пробегая глазами по каждому листку за несколько секунд; всё-таки я прочёл тысячу книг, мне не обязательно читать всё подряд, чтоб догадаться, с чем имею дело.

Последние листов сто даже не стал смотреть: легко, без пафоса и грубости, бросил всё Казаку на колени.

Там была несусветная чепуха.

Какие-то комнатные, лишённые фантазии, умственные импотенты тянули жёваную-пережёванную, потерявшую вкус и смысл жевательную резинку из похмельного рта, пытаясь её приклеить то к стеклу, то к дверному косяку, то к собственному носу: и всё безрезультатно.

Зам командира 4-го РШБ ПСН в личных целях создал неуправляемое подразделение. В случае кризисной ситуации подразделение может инициировать переворот, направленный на свержение действующего Главы. В подразделении работают на руководящих должностях представители российской экстремистской оппозиции. Зам командира 4-го РШБ ПСН ходит на двух ногах, у него две ноздри. Он разговаривает словами. Он ест ртом, пищу помещает непосредственно в голову. Занимается закупкой оружия. Не отчитывается о поставках ему гуманитарной помощи. Вообще ничего нам не рассказывает. Не общается с нами. За людей нас не считает.

Кому, блядь? Кому мне отчитаться? Вам, шамкающие стукачи, слюнявые подбородки, скисшие в рыжую простоквашу мозги?

Приди ко мне, допотопный сочинитель доносов, приди хотя бы раз, — я отчитаюсь тебе за всё. Я перескажу тебе каждый день своей жизни. Почему тебя нет рядом, я бы делился с тобой всем. Я бы разделил с тобой хлеб, вино, печаль, ответственность, тапки.

— Откуда ты это взял? — спрашиваю у Казака.

— Батя дал, велел тебе показать, — отвечает он.

— Передай, что я хохотал.

Хотя не хохотал вовсе. Даже не улыбнулся ни разу.

Поднялся и говорю:

— Саша, я приехал в республику, ты же знаешь — сам, без кремлёвских заданий, на свои деньги, на своё здоровье. Горблюсь тут, то ползаю на пузе, то скачу скакуном, тяну жилы — на них уже можно «Кузнечика» играть одним пальцем, — всё для чего? Чтоб какие-то твари лепили на меня липовые дела? Пусть они все идут нахер, Саша.

Казак улыбнулся и обнял меня.

Я забыл в ту же минуту об этой папке. Вспомнил вот только сейчас.

Наверное, с тех пор папка стала в десять раз больше. Наверное, теперь там несколько десятков папок. Их время от времени катают на специальной каталке по коридору, чтоб они проветривались.

Никакие компроматы не пугали меня тогда и уж точно не пугают сейчас.

Да, мы, разведовательно-штурмовой батальон, мало разведывали и точно ничего не штурмовали: не было приказа; сидели на месте, там, где скажут. Зарывались, ждали, стреляли по сторонам, ждали, стреляли, зверели, тупели от ожидания.

Потом вскроются все документы — всё выяснится: сколько людей мы загубили под Троицким, сколько под Сосновкой, сколько ещё в нескольких местах, где мы, чёрт, работали. Не думаю, что это принесёт кому-то радость, а нам, мне — гордость; это всё плохо. Но это вскроется, как река, — забурлит, попрёт куда-то чёрная вода. Чьё-то объеденное тело вынесет на берег — будет неприятно смотреть, но придётся всё равно.

Кто это сделал, папа?

Это я, сынок, сделал.

Зачем ты объел ему всё лицо, папа? Кто его теперь узнает?..

Вскроется и другое; я хотел бы дожить — просто из любопытства: обязательно найдутся те люди, которые приезжали убивать меня, но не убили — по крайней мере, вовремя. Отыщутся эти приказы — где есть моя фамилия, моё имя, моё отчество. Я хотел бы посидеть за кружкой пива с этими парнями, которые меня высматривали, искали, нашли, потом снова потеряли. А так ждали встречи.

Мы не выпьем ни глотка этого пива — ни я, ни они. Никакой трагики не будет в этой встрече — просто не выпьем. Невкусно.

Это почти как разговаривать со своим патологоанатомом. «К чему ты хотел разрезать меня, человече?» — «А ты не знаешь?»

Единственное, что я хочу сказать: в тот раз под Сосновкой ракеты запускали не мы.

Это было не наше РЗСО.

Мне зря звонили и орали на меня.

Я знал, что меня не посадят, потому что в тот раз был не я.

Да и если б я — тоже не посадили бы.

Но не я, не я.

* * *

Кажется, я спутал, смешал воедино какие-то события: провёл в Донецке четыре зимы, три лета, — поневоле смешаешь. Отчего помню времена года? — просто у меня день рождения летом, и три дня рождения подряд я встречал там.

Три лета сплываются в одно.

В каком-то смысле, оно и было одно.

Кому нужно, попробуйте разложить кубики заново, я соглашусь и с вашим представлением, — но сам не буду пересказывать ещё раз.

Однажды я уже говорил, что правда — это как запомнилось.

Правда: как спето.

Иногда бывает так: историк всё разложит по датам, по этапам, вычленит, зафиксирует, классифицирует, мумифицирует.

Потом мимо плывёт лодка, в лодке сидят люди, поют песню, — слушаешь песню и понимаешь: всё было, как в песне.

Но это — если песню сложили. И если она прижилась, если поётся.

Про донецкую герилью ещё не знаем, как приживётся, — у нас нет возможности забежать вперёд, чтоб оглянуться и оттуда крикнуть: есть! помнят! поют!

Из той точки, где мы находимся сейчас, оглянешься — и снова видишь: князь Игорь закусывает губу, чтоб не закричать, а Ярославна — кричит себе со стены; город Козельск держит оборону, пока не выгорает весь, до последней потной пряди на детском виске; Марфа Посадница и слезу не проронила — взывает к людям: «Очнитеся!»; авантюрист Ванька Болотников собирает разбойничков, улыбается, глаз вот только щиплет, что-то в глаз попало — может, выколют его, тогда пройдёт; казак Некрасов, борода лопатой, уводит донских казачков за пределы звероватой Московии, чтоб выстроить на многие века старообрядческую общину; Емелька Пугачёв показывает сотоварищам царские знаки на теле — на самом деле обычные родимые пятна; крестьянин Герасим Курин, собрав шесть тысяч с вилами и косами, режет, косит и колет европейского неприятеля; барон Унгерн подозревает заговор, обдумывает казнь заговорщиков.

Даже лица можно различить за сто, за триста, за пятьсот лет.

Но кто воевал только что в Абхазии? — чуть ли не позавчера была война, а я ни одного имени не помню, лицо покажут — не узнаю! Кто, кого и с кем мирил в Таджикистане? Там такая резня была! Кто встал за свободу Приднестровья, — да и где она теперь, эта свобода, какова на вкус? А даже и Чечня: генерал «Т», генерал «К», — они живы, мертвы? — песня осталась о них? Нет? А вроде была. Или не было? Дети в них, в этих генералов, играли, помню, во дворах. Больше не играют? Да и есть ли те дети?

Далёкое прошлое населено исполинами. Ближайшее прошлое искрошили на винегрет: ковыряешься вилкой, раздумываешь: пробовать, нет? — о, бровь чью-то нашёл; мочку уха. Закажите себе три порции винегрета — соберите лицо.

Дата, которую называл мне Захарченко, — с обрушением ряда высотных, жизненно важных конструкций на территории нашего несчастного неприятеля, — прошла. Ничего не случилось. Падение града Киева отменилось.

Исподволь подступило тихое, чуть тошное ощущение, что чаемого три предыдущих года подряд — не будет. Не состоится никакого наступления, нет его в Господнем распорядке на ближайший год, а, возможно, и на очередное смурное десятилетие.

Это знание томило.

Я стал чувствовать, что из меня сосут жизнь. Стал чувствовать, что я — Аральское море. Может, мёртвые присосались?

Я разлюбил алкоголь, разлюбил никотин. Закуришь сигарету и смотришь на неё: а в чём прикол? Рюмку принесут — нервически, как вздорный ребёнок, толкаешь столик коленом: жидкость качается — хоп, выплеснулся язычок на скатерть. Всё развлечение дураку.

Как и прежде, у меня никогда не было плохого настроения. Дело в том, что теперь у меня чаще всего не было никакого настроения вообще.

Местные новости уже не были способны взбодрить меня как раньше.

В «Пушкине» обнаружили взрывчатку — в туалете. Несколько килограмм тротила. Взрыв был бы такой, что вся кухня разлетелась бы по кварталу. «Бабка, к нам на балкон заливное прилетело в тарелке. И майорский погон».

Тротил — в любимом ресторане всей донецкой верхушки! Где личка на личке катается, личкой погоняет. Ресторан — напротив резиденции Главы!

Узнал — пожал плечами.

Стали встречаться в дальнем помещении фойе центральной донецкой гостиницы.

Казак там постоянно сидел, с вечной чашкой кофе. Он их штук тридцать в день выпивал. Приносили бы сразу в трёхлитровой банке.

День этот запомнил: я и ехал не туда, а куда-то мимо, но что-то завернул, спросил у портье: «Там?» — «Да, — говорит, — там сидят».

За столиком обменивались новостями Ташкент и Казак.

Тротил, оказывается, был сразу в трёх ресторанах. Это ж надо с местными в связке работать. Это ж какой размах. Это ж сколько тут диверсантов. Каждый день мимо них проезжаешь наверняка.

На меня напал стих.

— Это всё ерунда, — говорю, — а как мы Главу спасать будем?

Казак вскинулся в своей манере, поднял умную бровь: продолжай, мол.

— Все здесь, — продолжил, как заказывали, — ждут, что однажды придёт Россия. Россия придёт — и будет порядок, мир. Но Россия так не приходит. Её ждут в одном виде — а приходит она в другом, иначе. Она приходит как асфальтоукладчик. Она приходит как мясорубка. Она жрёт всё и даже костями не плюётся: выдаёт чистый фарш.

— Красиво, — сказал Казак. — И тем не менее.

— Тем не менее вот что. Однажды сюда зайдёт Москва. Ты видел, что они делают с российскими губернаторами? Они рубят им яйца, и собирают в общее ведро. Потом приходит уборщица и содержимое ведра выплёскивает на задний двор собакам. Это ладно, ни о ком из них не печалюсь. Но есть цель: из Донецкой народной республики — сделать обычный российский регион. Мы их три года просили: дайте нам строить то, чего в России ещё нет, уже нет, и точно — не будет. Дайте, разве вам жалко? У вас есть восемьдесят восемь своих регионов. Кромсайте их на свой манер, чтоб — все стояли одинакового роста и локти не торчали. Но, бога ради, позвольте здесь вырастить своё деревцо. Может, вам самим понравится, северяне.

Я увидел медленно, почти заговорщически подошедшего к нам официанта — и попросил у него рюмку водки. Исключительно себе назло. Он ушёл.

— Нет, — продолжил я. — Они так не умеют делать. Это выпадает из их логики. Они будут делать всё ровно наоборот. Они думают и однажды придумают, как выбить всех вокруг Главы. Одного за другим. Москва выключит из розеток все ресурсы, что подпитывают Захарченко. Это не очень долгий и неоднократно опробованный в России сценарий. Исключения есть. Но они — крайне редкие, и всегда — этнически обусловленные. Это пара кавказских регионов и, может, один, может, пара, условно говоря, ордынских. Три, говорю, — четыре уже с натяжкой — региона: не больше. Включая непризнанные, как и наша, территории. Российские фейсы умело контролируют в этих анклавах их внешние контакты. И тем более не дают расти их военным амбициям. Однако независимость во внутренних делах местные там сумели отстоять. Посягающих на это северян просто вырежут: таковы правила игры. Вопрос: сможем ли мы так? Ответ: нет. Потому что мы не кавказский и не ордынский народ. Мы здесь — русские, пусть даже и с хохляцкой подкладкой. Мы не сможем зарезать русского наместника, потом, скучая, ждать, когда пришлют нового — и, едва он явится, зарезать нового тоже. Если мы так будем делать, мы почувствуем себя сепаратистами уже не Украины, а России. Если мы начнём резать российских наместников — за что здесь тогда шла война, правда?

— Даже вслух такое говорить нельзя, — усмехнулся Казак, хотя и не очень весело. Он, кажется, ожидал какого-то разрешения этой шарады. Но разрешения не было.

— Я и не говорю. Я просто называю, какие возможны варианты. И отвечаю: вариантов нет. Глава останется один. Нас не жалко, вас не жалко, никого не жалко. Просто для меня республика — это он. Не в обиду всем присутствующим. Тот компромат, что собирают местные на местных, — это всё курам на смех. А вот то, что собирает на происходящее здесь Москва, — это важно.

Ташкент, хранивший по-хорошему ироничное и внимательное молчание, чуть встрепенулся:

— Врут же всё. Спросили — мы бы объяснили.

— А они не спросят, — говорю. — Они носят, и носят, и носят императору свои доносы, и однажды он кивнёт головой: исправляйте, хватит. И вас всех съедят. И что будет делать Глава? У него не будет своей армии, своей экономики, своей команды, своих средств, своих рычагов. Его сделают технической фигурой. Потом просто смахнут с доски.

— И когда это может начаться? — спросил Ташкент.

— Да когда… Может, уже началось. Мы тут сидим, а Москва уже к нам в гости собирается. Или ещё не собирается, но завтра получившие приказ, специально подобранные, чтоб вас сожрать, люди полезут на антресоли за чемоданом на колёсиках… Понятно одно: логика их именно такова, как я сказал.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Казак.

— Гулял по Москве давеча и шепнули на ухо, — соврал я.

Никто мне ничего не шептал. Но не мог же я сказать, что выдумал всё это сейчас.

Я долбил своё:

— Партизанские движения, самопровозглашённые республики, казачью вольницу — хоть при Петре Великом, хоть при матушке Екатерине, хоть при Ильиче, хоть при Иосифе — терпят, пока идёт война. Едва война затихает — вольнице выкручивают головы. Помните, как было в Приднестровье? — совсем недавно, и двадцати лет не прошло. Там местная повстанческая освободительная армия пришла однажды в казармы — а казармы заперты. «Всё, ребята, война окончилась!» — «А наше оружие?» — кричат повстанцы. Им в ответ: «Оружейки опечатали и вывезли в надлежащем направлении». И всё.

Мне бережно поставили на стол рюмку водки. Я, не глядя на неё, опрокинул — как выкинул — в глотку, и тут же попросил другую. Всё равно официанту делать нечего.

— Ну ты и новости принёс, — задумчиво посмеялся Ташкент, достал излюбленную свою зубочистку и стал её покусывать. Ему шло. Большая хитрая башка, ироничные глаза, зубочистка болтается в африканистых губах.

Казак взял телефон и вышел, сказав: «Я на минутку».

Когда вернулся, я в очередной раз докручивал свою донецкую импровизацию:

— …два варианта, оба плохие. Первый: сделать внутреннюю экономическую перезагрузку. Чтоб когда к вам зашли и сказали: отдайте вот это, освободите вон тот пост, и сдайте те вот дела, — вы не упирались, а сдавали, что сказано, только там на поверку оказывались бы пустые чемоданы, или чемоданы с ненужным вам барахлом. Понятно, что понаедут люди умные, поумнее нас, — но у вас будет возможность поиграть, выбить себе козыри, поторговаться. Дойти до императора, наконец.

— А второй вариант? — спросил Казак.

— Военное обострение.

* * *

Саша Казак, когда отходил, звонил Главе; я сразу, ещё за столом, догадался.

Мне принесли третью, Казак — под руку — говорит: «Поехали, вызывает»; Ташкент к тому времени уже отбыл по своим. Я махнул стоя, чуть не вырвало, и пошёл к ждущему на улице коню: Граф впереди, Тайсон позади; Злой тоже был с нами — ему было скучно на располаге, и он теперь работал все смены подряд, без выходных.

Через десять минут мы с Главой сидели на Алтае, пили какую-то малоградусную китайскую водку; я не хотел уже никакой водки категорически, еле вливал в себя, Батя тоже, не в своей манере, наливал себе по полрюмки, а то и меньше; выгорели, что ли?

Какими-то другими словами я пересказал уже сказанное — на самом деле, пересыпал ту же крупу из ладони в ладонь; источники не назвал, многозначительно дёрнул на вопрос о них щекой — мол, не важно.

Глава помолчал, пожевал и спросил:

— Ты можешь поговорить с? — здесь он, по сюжету, должен был поднять глаза наверх, но это был бы не Захарченко тогда. Он не поднимал глаза, а смотрел на меня.

Он верил, что я могу поговорить. Как тогда, в самом начале: «Заступись за нас?»

Конечно, я не мог: кто я такой.

Но и ответить так было нельзя, надо было придумать другой ответ.

— О чём? — спросил я.

Минут десять мы разминали тему — о чём я могу поговорить; мне нужны были максимум три пункта, три коротких пункта, — больше меня слушать не стали бы, даже если б позвали.

Мы перебрали дюжину разных пунктов — Казак умело подсказывал, все подсказки по делу: он знал дела в республики в сто (не преувеличиваю) раз лучше, чем я (я был в республике никто, — уже можно признаться? — возделывал свою крохотную деляночку); но с каждым пунктом ситуация не прояснялась, а усложнялась — это как телега, на которой решили переезжать, но забрать можно только самое важное, — и понеслось: а вот ковёр, а бабушкины серёжки, а собачью подстилку, а сервиз, а валенки, а, а, а.

— Стоп, — сказал Захарченко, сделав мимическое движение лицом — будто прокололо в груди. — Знаешь что, Захар. Попроси его о встрече: чтоб он меня принял. Только так может что-то получиться.

Задумчивый, я вышел на улицу — во внутренний дворик «Алтая»; оказывается, и Ташкент подъехал — Глава его вызвал; ага, я знаю, что они сейчас будут обсуждать.

Машин было как на свадьбе: и моя стояла, и Казака, и Ташкента, и несколько машин Главы.

При моём появлении личка тут же разошлась, а то, было видно, вместе что-то перетирали.

По дороге домой, в машине, заметил: бойцы еле сдерживают улыбки. Но у меня вид был озадаченный, поэтому они понемногу утихли, а я не спросил, в чём дело.

Злой потом, блистая волоокими восточными глазами, поведал, как было.

Личка Ташкента, кажется, затеяла разговор, как кому живётся в личной охране. Что за обеспечение, есть ли доплаты, остаётся ли время на сон; всё такое.

Спросили у Тайсона — и тот спокойно, чуть устало, своим, богатым на пацанские модуляции, чуть распевным, на украинский манер, голосом поведал:

— А мы отлично живём. Я вообще как сыр в масле.

Да, мы видели, вы и обедаете с ним. — Ну, это мы скромно, чтоб вас не смущать. Ты ещё не видел, как мы обедаем. Мы для этого в Ростов на неделю выезжаем. И там обедаем. Официанты в обморок падают от перегрузок. — Можно представить. А чего у вас ещё? — Питание, сигареты, витамины за счёт Захара; отпуск (только санаторий): тоже за счёт Захара. Доплаты. — Доплаты? — Да, вот такие. — Такие?! — Да, а что? У вас не такие? — Нет. Форма, оружие? — Ну, ты сам видишь. У каждого по три ствола, УЗИ, «коротыши», ножи, всё в пожизненное пользование. Захар всем купил. По три комплекта формы: летней, зимней, «гражданку»: тоже всё Захаром закупается. Вплоть до смокингов. — А «гражданку» зачем? — Как зачем? Для выезда за границу. — А у вас гражданство какое? — Гражданство обычное, украинское, и донецкое, само собой, но и российское Захар тоже всем сделал. Иностранные паспорта, конечно. Шенген на три года. Всё есть. — Блин, ну так не бывает. За что такой фарт?

И тут Тайсон, не меняясь в лице:

— Да я просто сын Захара.

Вся личка — и Главы, и Ташкента, и Казака — разом вперились в него, хотя и так вроде смотрели.

Тайсон был, говорю, явным монголоидом, хотя и причислял себя к украинской нации.

Во мне с ним, сколько ни разглядывай, никто и никогда не нашёл бы ни одной общей черты.

Тайсон даже в лице не изменился, хотя Злой закусил губу, чтоб не взорваться, а Граф отвернулся и только подрагивал могучими плечами.

— Да. Я внебрачный сын Захара, — подтвердил Тайсон спокойно. — Поэтому такое доверие. И всей личке досталось с нашего родства. Я договорился с отцом.

Все покивали головами без тени сомнения — в словах Тайсона, при такой подаче, сомневаться было невозможно.

Тогда ясно, — сказали. Тогда чего хвалиться, — добавили, подумав. Сын всё-таки. Хотя всё равно приятно. Завтраки. Обеды. Шенген. Вот бы хоть раз за границу.

(Тайсон никогда не был в России. Даже в Киеве не был. Он всю свою яркую жизнь провёл на окраине Луганска, а также в луганской тюрьме.)

Тут как раз я вышел. Я ещё думаю: чего они на меня смотрят так.

Но было не до того.

…Подъехали к нашему съёмному домику, у самых ворот — снова личка Главы, но уже другая. Собачка с ними, овчарка. Сапёры со своими многочисленными сапёрными приспособлениями.

Снимают закладку. Соседский мужик то ли свой мусор выносил, то ли со всей улицы мешки собирал — обнаружил, в общем, нечто подозрительное.

Я должен был взорваться, вместе с неизвестно где нажитым ордынским сыном, и двумя другими сиротами заодно, но — спасибо соседу.

Хотел его найти на следующее утро, сказать спасибо, но некогда было — отмахнулся сам от себя: в другой раз.

До сих пор не знаю, как зовут.

* * *

Вообще закладки на нашей улице, по дороге к ближайшему мосту, за мостом, — снимали не раз (я поначалу считал, потом — забил).

Но все они были как бы «общие», и предназначались, во-первых, Захарченко (мы же, напомню, соседствовали), а только во-вторых — мне. А эта — личная была, подарочная, задуманная исключительно для меня.

Спать легли как ни в чём не бывало: ну а чего, молитву хором читать?

Поздравил бойцов с очередным днём рождения, и всё.

Утром проснулся, потянулся, — при виде объявившихся из-под одеяла ног сразу вспомнил разнообразные вчерашние события; думаю: хорошо ведь — ноги, и такие красивые, какие же замечательно красивые у меня ноги, — а могло бы не быть их; и это самое малое, чего не досчитался бы.

В общем, решил: вернусь на передок, там залипну. На Сосновке, пожалуй, безопасней.

Помню случай с одним ополченским полевым командиром — позывной ещё такой забавный у него был, Генацвале.

Ещё в ту зиму, когда наш молодой батальон получал первые свои нехитрые задачи, — утром я заехал в авторемонтную мастерскую. Работники смотрели мою машину, хозяин заполнял мой талон, сидя за столом — напротив меня, в другом конце комнаты.

Зашёл военный — тоже, как и я, без знаков различия. Вид у него был — как у сильного человека, только что получившего жуткое известие: замес расхристанного отчаяния, боли, но тут же в глазах и походке явленное осознание случившейся беды, которую не поправить: придётся принять, жить.

Военный подошёл к хозяину автомастерской, они, видимо, были знакомы. Хозяин встал, и они шёпотом, совершенно не слышным мне, обменялись несколькими фразами.

Военный обернулся ко мне. Я его не знал, и он меня тоже. Но он обратился на «ты», сказав: «Знаешь?».

Нет никакой возможности объяснить, откуда я сразу понял, что случилось. И я ответил: знаю.

Убили этого чудесного парня, любимца женщин, любителя «травки», прирождённого воина, танкиста, нёсшего в себе, помимо русской, ещё и какую-то кавказскую кровь — об истоках которой, впрочем, он забыл напрочь.

Кажется, что, разглядывая старинные грузинские литографии, однажды неизбежно найдёшь его лицо: князя, победителя, святого, мученика.

…и эти ещё его невыносимо тоскливые, всегда грустящие глаза, как будто из выхлопной трубы идёт дым — и он щурится от накипающей слезы.

Он только что, неделю назад, разгребал очередное обострение, получил очередную — восемнадцатую! — контузию, а с передка его вывозил Батя — сам, на своей машине.

Если б остался на передке — в тот раз выжил бы. Но предпочёл жить на располаге.

(Квартиры снимать тоже не хотел: уже была информация, что его заказали, — и он догадывался, что в городской зоне никакая охрана его не спасёт. Можно было б снять отдельный дом — его проще охранять, — но даже у самых знаменитых донецких полевых командиров, вопреки слухам об их доходах, таких денег никогда не водилось.)

В располаге были все свои. Ещё туда приходила, как к себе домой, его очередная любимая: дичайшей красоты баба. В тот день, когда его убили, — она была.

В новостях сказали, что очередной в бою не побеждённый командир был убит ночным диверсионным выстрелом из реактивного огнемёта в окно располаги, — соврали.

Взрывчатка была заложена в комнатке, прямо за штабом, где он отдыхал, спал. Заложила взрывчатку эта баба. Она в ту же ночь пропала. Всё у неё было готово, чтоб пропасть. Карета ждала, опытный кучер в капюшоне на самое лицо, с кнутом наготове.

Дальше — типический расклад, национальный (и обижаться тут нечего): русский — в ушанке и вдрабадан, американец — тупой наглый лоб, немец — аккуратист и солдафон, эскимос — эскимос; а хохол — это неумолимое желание надурить кого-нибудь: соседа, брата, русского, турка, поляка, финансового партнёра, сестру, отца родного, себя самого, наконец.

Баба была завербованной, отправляли её именно с этим заданием: убить одного командира с грустными глазами; убила. Обещали сто тысяч зелени. Когда убила, зелени заказчикам сразу стало жалко. Зачем бабе такое количество зелени, она и без того красивая. Баба явилась в Киев, по дороге уже расписала себе что и куда потратит, — ей дают двадцать пять, сетуют: остальное потом. «Как потом? Потом уже наступило!» — «Так, не задавай лишних вопросов; кстати, за тобой уже гонятся эти орки — они тебя вычислили, у них есть твоя фотография, — (да, вычислили, и фотография была; Батя удивлялся с некоторой даже завистью её красоте), — поэтому, милая, не подвергай свою жизнь угрозе, мы о тебе волнуемся, вылетай немедленно в Стамбул — мы уже билеты тебе купили. Машина внизу. Тебя доставят. На контроле вопросов не будет».

«А что, ко мне могут быть вопросы?! После того, что я сделала?»

Ей не ответили. Дали понять многозначительным молчанием.

За семьдесят пять штук всё что угодно можно дать понять.

И уехала с четвертным. Семьдесят пять допилили разработчики операции. (Баню уже достроили, наверное; как раз не хватало.)

А вы говорите. Страна с такими спецслужбами не пропадёт.

Им Европа шлёт деньги — вагон денег, другой вагон, — потом приезжают, смотрят: а где деньги? Им в ответ: «…деньги?» Как эхо.

Но это Европа, она всегда будет должна Украине за то, что тысячу лет не знала о такой европейской стране, — а баба? Она же работала.

Я б спросил: «Товарищ генерал-майор, как же так?» — «Риск — часть нашей профессии». — «Точно; глупости спрашиваю. Давайте напрямоту: мы вам ещё семьдесят пять, а вы нам — её адрес». — «Что вы несёте…» (Обрыв связи, кинул трубку.) Через минуту с другого телефона, другой голос, но неизбежное: «Вам перезвонят, назовут счёт».

Иногда я думаю о ней. О её морально-волевых. О каких-то деталях её службы, её будущего. Рассматриваю другие варианты её судьбы.

А если б оказалась беременна? Пока бегала, просчитывала, проносила в расположение взрывчатку, искала трусы на полу, красила губы, разглядывала себя в зеркальце, целовала его на прощанье в щёку, мчалась на карете в Киев, летела в Стамбул, обустраивалась на месте, — в общем, не заметила, что уже четвёртый месяц.

Врач, басурман, говорит: мы не будем браться, езжайте обратно — откуда вы, из Донецка? — «Нет, я из Киева». — Неважно, езжайте откуда приехали, там сделают операцию, мы не рискнём, — хотя за такую-то сумму (всё, что осталось у неё!) и под расписку о том, что ваши родственники не будут иметь претензий…

Родила, короче. Растёт ребёнок.

Однажды: «Мама, а где папа?» — «Папа нас оставил». — «Ты его любила? Расскажи что-нибудь самое интересное, самое трогательное, самое-самое».

Вообразить такие истории сложно, если вообразишь — кажутся придуманными, Дюма какой-то, — а это рядом! Я её донецкому… парню? объекту разработки? — жал руку; он был огромный, двухметровый — при том, что танкист; я думал: таких танкистов не бывает, — нет, он был; и эта тварь — она могла мне попасться на глаза…

Впрочем, нет. Если действительно такая красивая — я бы запомнил.

Привет, милая. Если ты читаешь эти строки (а ты читаешь эти строки) — знай, что тебя всё равно однажды найдут. Нас всех найдут. Мы дети Господа — и как мы можем потеряться, подумай сама. Он всех нас помнит поимённо, даже если ты сменила имя. Он раздаст всем долги. Не жалей, что всего лишь четвертной. Что деньги быстро кончились. Тебе дадут ещё. Всем нам дадут ещё. Спросишь: куда так много? Ответят: «Да ладно, дочка, чего много? Бери. Открывай рот. За па-а-апу. За ма-а-аму. За того па-а-арня».

Батя говорил про него: «Если б остался на передке — выжил бы».

…На Сосновке нас встретил Домовой — как всегда, улыбчивый, в отличном настроении; снова показывал — на карте — владения соседей и уточнённые данные по нашему несчастному неприятелю: часто, помню, ловил себя на удивительной мысли — вот досюда наше, а вот — смешные пятьсот метров — уже не наше; там для нас всё пропитано смертью, если я туда заступлю ногой — меня разорвут на части, вгонят в землю, разверзнется твердь — и оттуда черти смотрят глазами.

А на карте всё одинаковое: зелёненькое — посадки, голубенькое — вода.

— Это озеро, — поясняет Домовой. — Оно в нейтральной зоне. С нашей стороны можно подползти. Берег простреливается, но мы там уже были, нашли местечко удобное. Короче, смотри. Они там ловят рыбу. Выезжают на лодке и ловят — офицеры. С ними прикрытие. Но это фигня. Расстояние — смотря на сколько они заплывают — но метров двести может быть от нас до этой лодки. Мне нужно добро, чтоб их накрыть, рыболовов.

— Прекрасная идея, Домовой. Я с вами пойду. Там долго ползти? А то я не люблю.

— Да не, нормально.

— Что тебе нормально, для меня — смерть.

Мы посмеялись и договорились на пешую прогулку в условленный день.

Подъехали к домику, где располагалась кухня. Девушки при кухне: «Товарищ командир, будете завтракать?» — «А буду. Пацаны, будем?» Граф кивнул головой; Тайсон всегда дожидался реакции Графа — дождался и сказал: «А можно».

Мы уселись за столик под навесом, крытый клеёнкой. Как в моём деревенском детстве: там всегда была эта клеёнка. В углу висел, для красоты, рисованный на доске портрет Ленина. Наверное, в каком-то из домиков, где заселились, бойцы нашли и принесли сюда, на всеобщее обозрение.

Кубань всё время порывался в него выстрелить или выдолбить ему глаза. Он упрямо не любил вождя мирового пролетариата — это у него казачье, наследственное. Вообще, белогвардейцев в батальоне я не припомню, но и активного большевистского элемента — тоже. Не помню даже, чтоб кто-то ругался или спорил на все эти темы.

Думаю, больной раздор между непогребёнными несвятыми мощами Ильича и мучеником Николаем Романовым ещё имел значение для Кубани и для меня, но для людей лет на двадцать моложе (а таковых в бате было большинство) — уже нет. Для них они оба умерли.

Ленина, впрочем, всё-таки могли повесить на кухне, а Николая — ну, едва ли. Ленин нёс раздражающее нашего несчастного неприятеля начало — какой-то части бойцов он точно казался уместным, а другим — не мешал.

Под суровым прищуром Ильича мы отведали сначала щец, потом макарон с тушёнкой, следом чаю; даже пирог какой-то был: видимо, вчера отмечали чью-то днюху, и осталось.

Такой, из трёх блюд поздний завтрак — почти уже обед, да на летнем свежем воздухе, на ярком донецком солнышке, — неизбежно напоминал советские картины про запылённых улыбчивых комбайнёров, усаживающихся за спонтанным столиком; красный, железный, горячий бок комбайна виден в углу картины; доставила обед — полная сил, красивая колхозница в сарафане.

У комбайнёров — огромные, рабочие, со въевшейся злаковой пылью, красивые руки.

У бойцов, постоянно торчавших на передовой, руки были схожие — только почерней.

Пока ели — подъехал Араб; я знал, зачем. У нас с ним было одно запланированное дельце.

Он был отлично собран. Даже приезжая к передку на час, Араб собирал походный рюкзак на неделю; был научен горьким опытом штурма Дебальцево: тогда его роту сняли на три часа — а вернулись назад через две недели, ошалевшие не столько от обстрелов и нервотрёпки, сколько от дичайшего, многодневного холода и голода.

Араб перекинул рюкзак из своей машины в мою.

— Выдвигаемся? — спросил.

— Ага.

Подкатили поближе к передку, оставив «круизёр» метров за триста до окопов, за деревьями, — а дальше уже пешком; другой, не так как в первый раз, тропкой — не через поле наискосок, а куда безопасней, вдоль посадки; получалось подольше, но и поспокойней; только на подходе к самым окопам, метров в двадцать длиной, была открытая зона — её, согнувшись, перебегали.

Иногда с той стороны запускали пулемётную очередь — но никого это всё равно не могло заставить ползать. Понятно было, что хождения продолжатся до разу, — но мало ли кому что понятно.

Мы спрыгнули в окопы, и Араб сразу, натянув мрачную, обычную в его случае, личину, — чтоб не лезли с дурацкими вопросами, на которые начштабу приходится отвечать ежеминутно, — пошёл по всей линии, придирчиво выглядывая что-то ему, и совсем немного мне, понятное и необходимое, и на «Здравия желаю!» либо не отвечая совсем, либо отвечая носовым: «Угу».

— Что-то случилось? — спросил меня кто-то из бойцов. Двум командирам сразу на передке просто так делать было нечего — даже ротный, и тот обычно сидел в деревне со взводом смены: на позициях хватало другого взвода, его командира и двух командиров отделений.

(В отдельном месте, за позициями, стояла «миномётка» — миномётный взвод, с нарисованными специально для них задачами; я как раз на днях прикупил им по дешёвке 120-й миномёт: грозное оружие; запрещённое, к тому же, отвратительно соблюдаемыми международными соглашениями.)

— Да не, всё нормально, — ответил я, улыбаясь; не то чтоб мне не поверили, но, скорей, хотели, чтоб я обманул: в бате привыкли, что я крышую всякие дурные забавы, и каждое третье моё внезапное появление на передке — если я не живу тут неделю — нет-нет, да оборачивается чем-то шумным и задорным.

Я прошёлся взад-назад до самого конца линии; странным образом не встретил Араба — куда ж он подевался? — и вернулся обратно к тому то ли аппендиксу, то ли хвосту, нарытому метра в полтора на подходе к окопам.

Наверху, свесив ноги в окоп, сидел взводный и курил. Каска лежала рядом.

Он, видимо, хотел пойти рядом с Арабом, докладывая по пути, — но тот его услал: сам посмотрю.

Теперь взводный демонстрировал равнодушие: мол, всё у меня в порядке, я даже не волнуюсь.

Я спросил у него, чего не хватает на позициях, он ответил, что критических проблем нет.

Я тоже закурил.

Припекало. Было хорошо.

Свистнуло над головами. Выстрел был с той стороны, одиночный.

Я посмотрел на взводного.

— Тут низина, — пояснил он, — сколько ни стреляй, всё равно проходит на метр-полтора над головой.

— А ты подпрыгни, — говорю. — Может, поймаешь.

Все, включая взводного, в меру посмеялись. Впрочем, кажется, он меня по каким-то своим причинам недолюбливал.

(Такое бывает: идёшь, допустим, по коридору располаги, — кто-то сидит в коридоре, копошится в мобильном; «Здравия желаю!» — на ходу скажешь, — а то иные обижаются: командир идёт, ни с кем не здоровается, людей за людей не считает; но в этот раз сидящий боец или офицер, не поднимая головы, кивнёт, — в ответ: «Встать! — крикнешь. — Ответить по форме! Позывной?» — и уже вниз по лестнице, потому что некогда, спускаешься, пока он вскочил и что-то там отвечает…

Потом забудешь про это — а у человека на всю жизнь обида; три жизни пройдёт — а он тебя не простил.

Жизнь — такая.)

Ещё свистнуло.

Близость к смерти делает многие вещи предсказуемыми и понятными, отучает пугаться по мелочам; а то, что сюда может упасть миномётный снаряд или ВОГ, — это уж как Бог пошлёт.

Взводный забычковал сигарету и спрыгнул в окоп, левой рукой, не глядя, подхватив каску и ловко надев уже на ходу.

Через несколько минут затеялась перестрелка: отсюда, с «Утёса», будто ленясь, дали несколько пулемётных очередей, те, словно нехотя, ответили.

Минуты три поглазев на работу, я прошёл в блиндаж, и слушал звуки перестрелки, попивая из кружки тут же заготовленный дежурной медсестрой чаёк, с ей же предложенным леденцом вприкуску, и привычно раздумывая: вот у нас двести метров передка — всего-то, — сидим на своей грядке, копошимся тут, — в то время как вся линия передовой — за сто с лишним километров, и почти везде окопались какие-то мужики, и запускают друг в друга разной величины железные штуки, летящие туда-сюда на огромной скорости.

Если долго, как в детстве, думать о каких-то совершенно банальных, обыденных, ежедневных вещах — то однажды представление о них становится одновременно и прозрачным, и каким-то словно удушливым, — и возникает ощущение, что вот-вот ты поймёшь что-то ужасно важное.

Перестрелка всё никак не разгоралась на горячие обороты, будто не хватало задора.

В прошлый раз наш борзый неприятель подполз ночью почти к самым окопам, накидал гранат; не добрасывали, правда, но всё равно было очень обидно: как будто не гранаты летели, а помойной водой плеснули в самые ноги.

И пропали, как и не было.

Показали, что они тут почти хозяева.

Мы б к ним не полезли — здесь тоже было фигово с картой минных полей, поэтому любые затеи в лоб окончились бы для нас дурно.

Но на то я и купил 120-й, чтоб иметь возможность ответить: раз вы так — мы вот так.

Слева и справа у нас были корпусные соседи, с разных бригад, отношения с ними мы толком не отладили, на второй линии обороны тоже кто-то стоял, более того, помимо нашей разведки, тут искала что-то ещё и полковая — с нашего полка, но с другого бата, — так что, если б мы засадили со 120-го, долго пришлось бы разбираться, кто именно это сделал. О том, что у нас появился такой миномёт, знали Томич, Араб, я и миномётчики, но и то не все, а только те, кому с ним, с него пришлось бы работать. С миномётчиками провели разъяснительную беседу — те обещали молчать намертво.

Я вдруг вспомнил, что не вырубил свой мобильный, — старею, дурею, — по нему можно навести прилёт прямо в самое темечко, — и полез за ним в карман.

Российский оператор, неделями молчавший, спорадически ловил в самых неожиданных местах — чаще всего на высоких точках, вроде терриконов, и особенно хорошо на передке, где получал сигнал с украинских вышек; у меня насыпалось сразу с полста, летавших за мной, как комариная стая, не находящих до сих пор себе места смсок, и я, понадеявшись на авось, перебирал их: пропущенные звонки, мать с вариациями на тему «когда домой, сынок, дети растут без тебя», просьбы журналистов прокомментировать события недельной, двухнедельной давности, кольнувшее в самое сердце «папочка, как ты?» от старшей дочери — сразу захотелось написать ответ, но, потомившись с полминуты, оставил на потом: надо хотя бы с позиций выйти — а из самой Сосновки напишу; при виде подобных весточек я становился не только сентиментальным, но и суеверным.

Продолжил, сразу же удаляя, листать неотвеченные вызовы, и тут, совсем неожиданное, объявилось: «Позвони срочно» — и дальше: твой такой-то.

Человек, известней которого на Руси был только император.

Подобное послание я получал от него впервые.

Ещё раз покурил. Стрельба так же неспешно прекратилась, как началась, послышались громкие, но спокойные голоса в окопах: бойцы что-то обсуждали — то ли удачное попадание туда, то ли удачный прилёт оттуда. Нет ничего веселей, когда опять кого-то миновало. Оказалось: легко контузило бойца на другом краю.

Пришёл Араб: ему надо было понять, куда мы будем бить со 120-го, сверив то, что нам докладывала разведка, с его личными наблюдениями и прочими вводными (которыми я мог не заморачиваться, просто потому что ему доверял). Ничего не спрашивая, я на секунду задержал на нём взгляд — и увидел, что Араб примерно понимает, что мы в ближайшее время сделаем.

Он посмотрел на меня вопросительно: а какие у тебя новости?

Это неожиданно сподвигло меня к звонку: думаю, вот отсюда и наберу, а то вдруг в самой Сосновке уже не ловит.

Написавший мне человек сразу взял трубку.

Раздался этот, с бесподобными переливами, артистической роскошной хрипотцой, то густой, то неожиданно высокий, почти всегда весёлый голос всенародного режиссёра:

— Привет, Захар, ты где сейчас, как? У себя там?

— Да, тут в одном месте. Чаёк пьём.

Араб налил себе полкружки и, стоя, отхлёбывал, молча глядя то на меня, то на стоявшего на входе бойца, явившегося что-то спросить. «Потом», — сказал Араб бойцу, кивнув на меня: видишь, люди говорят, и отвернулся.

— Слушай, Захар. Тут есть одно дело. Не очень удобно по телефону. Но, раз ты далеко, скажу. С тобой не против поговорить один человек. Ты должен догадаться. Мы встречались, я вспомнил о тебе, и он говорит: а пусть придёт… Ты понимаешь, о ком я?

— Да. Думаю, да. Это очень вовремя.

— Тогда приезжай. Сразу набери меня. Приедешь ко мне — посидим, всё обсудим. Да, дорогой?

— Так точно.

— Ну, обнимаю тебя. Жду. С Богом.

Я отключился и некоторое время с улыбкой смотрел на Араба.

— Поехали домой? — сказал вдруг.

— У меня нет дома, — ответил Араб серьёзно. — Усыновишь меня?

Мы допили чай, я махнул своей личке: планы меняются, на передке ночевать не будем; а что будем делать, я пока не скажу.

Пожал руки тем, кто попались на пути, Граф и Тайсон на рукопожатия не отвлекались; пробежали — не столько пригибаясь, сколько сутулясь — эти двадцать метров; где-то стукнул одиночный автоматный, но, кажется, вообще не по нам; и уже неспешно двинулись вдоль посадки.

Метров сто я шёл спокойно, размышляя о недавнем разговоре; надо же, только Батя спросил меня, могу ли я устроить ему встречу с императором, — и тут такая возможность; определённо, Господь присматривает за нами и хочет как лучше.

В какой-то момент я глянул вправо — и вдруг увидел Араба, который нарочито неспешно шёл через поле наискосок: ровно по той тропке, где мы в тот раз ползали, глядя на красивые столбы, выбиваемые КПВТ.

По этой тропке больше никто не ходил, разумно желая продлить свои дни.

«Вот сучонок», — подумал я весело.

Затеялся совсем маленький, моросистый, как бы размазанный, несфокусированный дождик — и уверенный Араб очень красиво смотрелся в этом дождике на фоне маслянистого, отекающего солнца.

Араб нарочно показывал разом что-то и взводу, оставшемуся на позициях, и мне.

Бойцам — что имеет право отвечать им невнятное «Угу» на «Здравия желаю!», и показательно игнорировать попытки к нему обратиться с личным вопросом: потому что и так знает наперёд, что ему скажут, и что придётся отвечать; лучше даже не начинать.

А мне? Ну, не знаю что, лень искать ответ.

Араб по многочисленным показателям меня превосходил. Зарывался он так, словно отслужил пехотинцем три войны; отлично стрелял из всех видов оружия, зная назубок все ТТХ; если на располаге что-то случалось с проводкой — он, раздражённый неповоротливыми электриками, вдруг гнал их прочь и тут же чинил всё сам; то же происходило и с админом, вместо которого Араб сам устанавливал сеть; во дворе он походя ставил диагноз вставшему «козелку», определяя характер поломки и способ исправления, в пику залипшим в размышлениях механикам; ориентировался на местности, легко читал карты, мгновенно запоминал, что, где и как выставлено, выстроено и спрятано у нашего несчастного неприятеля, — естественно, понимая всё и про наших корпусных соседей, все достоинства и недостатки их позиций и нашего с ними соседства; при всякой перестрелке, принимавшей даже самые остервенелые формы, он, не пригибаясь, носился по окопам, каждую минуту зная, чем заняться и ему, и всем остальным; когда случались «трёхсотые» — орал на медиков, давая даже не советы, а именно что указания, что делать, — иной раз на бойце даже не успевали распороть штанину или задрать форму, но Араб уже разгадал, по одному ему ведомым признакам, из чего и куда именно попало.

Откуда-то он знал, к примеру, и сейчас, что стрелок на КПВТ устроил себе перекур, и «глаза» нашего несчастного неприятеля не обратят внимания на человека, неспешно идущего через поле.

Арабу я, естественно, ничего хорошего не сказал, когда мы встретились у машины. А сказал следующее:

— Вот ты идёшь посреди поля, и это твоё дело; но вообще, траектория выстрела из КПВТ — даже если минуя тебя, о чём я ни минуты не стал бы жалеть, — позволяет заряду проследовать мимо твоей головы, наискосок, — и поразить, скажем, меня. Что мне категорически не нравится. При том, что ты мог быть виден нашему противнику, а я нет.

(Вообще говоря, в нормальном подразделении начальник штаба стоит выше замполита — но не в нашем.)

Араб знал, что я в целом шучу, — и ничего не отвечал.

У нас были отличные отношения.

— Уезжаешь? — спросил Араб уже в машине.

— Как ты догадался? — спросил я.

— Так… — сказал он неопределённо. — Надоели мы тебе.

— Ты всё понял про 120-й?

— Ага, — сказал Араб. — Ждать тебя?

— Да фиг знает. Не думаю. Сами решите.

— А кто тогда наши… спины прикроет от ударов начальственной суковатой палки?

— Между прочим, Глава души в тебе не чает. Ты нравишься ему куда больше Томича.

— Это в тебе он души не чает, — мрачно сказал Араб.

Я ласково посмотрел на него в зеркало заднего вида.

У Араба не было ни военного, ни медицинского, ни какого-либо ещё высшего образования. Он был потомственным шахтёром.

* * *

До Москвы решил ехать на «круизёре»: на обратном пути подарков захватить батальонной братве.

Граф и Тайсон привычно обыскали с утра багажник на предмет нахождения там чего-то совсем не нужного российским пограничникам.

Вокруг нас бегала хозяйкина мерзкая собачка — три килограмма непрестанной истерики, две бешеные бусинки на месте глаз, крысиная мордочка; она не столько лаяла, сколько дребезжала от негодования. Едва ли возможно объяснить, как мы её за без малого два года не зашибли.

Только что проснувшийся Злой провожал нас в тапочках до машины.

Тайсон безупречно сыгранным отеческим тоном напутствовал его:

— Злой, ты за старшего остаёшься. Ты, а не собака, запомни.

Злой добродушно потягивался в ответ.

— Поедешь обратно, — цедил, — смотри, чтоб у тебя таксист оружие не отобрал. А то будешь просить: «Дяденька, оставьте хоть один патрон, я военный! В спецназе служу!» «Молчи-и, душара! — скажет тебе. — И берцы тоже снимай!» Опять в носках придёшь домой. …Ты до звонка достаёшь, я забыл? А то бросай камушками через ворота. Я услышу. Может быть.

— Собака, — не обращая ни малейшего внимания на произносимое Злым, обратился Тайсон к путавшейся в его ногах шерстяной психопатке. — Сегодня он старший. А не так, как в прошлый раз.

Я их обожал. До сих пор никто меня не может так рассмешить.

На Успенке выдал Графу и Тайсону две тысячи на обратное такси и закатился на «круизёре» под шлагбаум.

Донецкая таможня меня никогда не досматривала.

На российской — некоторое время придирчиво рылись в машине: поднимите капот, — откройте багажник, — а это что? — а бардачок ещё, — точно ничего запрещённого нет?

Я ничего не мог поделать — и за все эти годы так и не избавился от лёгкого, ненарочитого снисхождения к необстрелянным людям в форме, которые пытаются утвердить надо мной, только вчера ещё бродившим в гибельных местах, свою власть.

Они чаще всего чувствовали подобное отношение.

Это ничего.

Это всё человеческое. На человеческое сердиться не стоит.

Даже Батя — и тот проходил досмотр на своей машине (хоть и по правительственной линии — но она ничем от обычной не отличалась), и выходил с паспортом к окошку погранслужбы.

Без остановок пролетал не только донецкую таможню, но и российскую, — один Пушилин.

А мы не гордые, мы можем и потоптаться под пристальным взглядом пограничницы в будке, всегда чуть медлящей, прежде чем отдать мне паспорт.

Наконец, без малейшего чувства:

— Всего доброго!

— И вам, дорогие мои.

Тысяча триста километров до Москвы — мне нравилась эта трасса, это вдруг явившееся одиночество.

По дороге дозванивались люди, искавшие меня дольше и настойчивей всех:

— Может, всё-таки съездите на конференцию, Захар? Принимающая сторона очень ждёт, билеты вам купят. Женеву посмотрите. Окрестности. Они очень просят, правда.

Мне было настолько хорошо сегодня, что я согласился: расскажу приличным европейцам о нашем террористическом житье-бытье.

Саша Казак всегда приветствовал эти поездки: по сути, со всей Донецкой республики я был едва ли не единственный выездной — и должен был поддерживать наше реноме не как банды отморозков, а как-то иначе. Так что это было в известном смысле ещё и моей обязанностью в качестве советника Главы.

Ближе к вечеру, заправив машину после шестисот километров пути, набрал всенародного режиссёра; он: «…едешь? Ну, молодец! Завтра жду! Адрес знаешь мой? Запиши или запомни…»

К полуночи я обычно прибывал в столицу, и падал на какую-нибудь подходящую случаю кровать. Бесконечно довольный чем-то неизъяснимым.

Из месяца в месяц меня не покидало одно и то же чувство: не то чтоб всё происходило не со мной, — определённо со мной, — но едва ли я должен быть на этом месте: меня с кем-то перепутали.

К обеду явился по указанному адресу, мне открыли ворота, приветливо показали, где ставить машину.

…Впервые он позвонил мне лет десять назад. На телефоне высветился неизвестный номер: «Привет, это…» — и он назвал свою фамилию: лёгкую, ловкую, ассоциирующуюся сразу со всем его обликом, со всей его жизнью; в фамилии умещались и слышались сразу — и его блистательная сановность, и его хохоток, и мягкость, и хватка, и барская, скорей, очаровательная, при подобающем, а иногда не вполне подобающем случае хамоватость, и словно бы щекотка, которая неизменно и незримо чуть смешила его в любых ситуациях, и хук слева, которым он, невзирая на чины и положение, мог усадить, развалить всякого, пошедшего на него лоб в лоб, и меха его шуб, и альковное что-то, и церковное.

Он был человек невероятного природного дара. И невероятной вживляемости в любые времена.

Закрывая, нет, даже не закрывая глаза, его запросто можно было представить в петровской эпохе: единственный, кто — наряду с кем там? со стариком Голицыным? и делягой Алексашкой Меншиковым? — мог пройти сквозь гнев и рёв Петра, и выйти из этого огненного смерча не опалённым, но, напротив, награждённым: за дельный совет, за ту силу, с которой он растворял в себе державную боль или блажь.

Прирождённый царедворец.

Он говорил со мной минуты полторы — и это был не голос в трубке, а целое представление, которое накрыло меня тут же; словно бы мне сказали: закрой глаза! — теперь открой глаза! — я открыл и: боже мой! — вокруг мигают чудесные фонарики, сверкают шутихи, но здесь же, чуть поодаль, пугает самим видом пустая зловещая виселица («Это не тебе, голубчик, это не тебе, не пугайся!»), и воздух полон гудом чего-то невидимого, и сладко томит предчувствие странного диковатого карнавала, где у меня тоже роль, но я её ещё не выучил, я даже её не знаю.

Когда он отключился, я ещё некоторое время хлопал глазами, видя и слыша вокруг себя всё это.

Потом прошло; но сахарок на донышке остался. Можно накарябать и подержать на языке, жмурясь.

Он звонил раз в три, или в четыре, или в пять месяцев — всегда весёлый, всегда счастливый, всегда полный очарования и сил: без труда можно было догадаться, как он умеет влюблять и покорять, и как он умеет давить — тоже.

Потом мы встретились, обнялись — мне искренне казалось, что он раза в два меня больше, что у него огромные руки, что меня прижала на миг к могучей груди сразу вся русская аристократия — вернее даже, боярство.

При таких объятиях сразу ощущалось, что род мой захудал, что предыдущую тысячу лет медок я пробовал только в гостях, да и молочка с яичком доставалось мне не всегда; но грех жаловаться всё равно — дополз же и до этого чудесного дня.

Из дюжины главных национальных фильмов мой старший товарищ сделал треть, но воспринимались они уже не как мелькание кадров на экране, но как часть общенародной и личной моей биографии.

Помимо этого, он заседал в государственных советах, владел, по слухам, алмазными копями и деревообрабатывающими производствами, присматривал за всем остальным кино сразу, и был советником императора не то чтоб по каким-то конкретным вопросам — а, скорей, по делам всего сущего, движению светил небесных и копошению гадов земных.

Наконец, он был один из самых известных и титулованных русских в мире, где-нибудь между Шаляпиным и Барышниковым, и не столь многими иными.

…Встречающий подвёл меня к дому; режиссёр — в чём-то домашнем, лёгком — вышел навстречу.

Я плавно переместился в какой-то то ли виданный, то ли нет — но давно ожидаемый фильм.

Гости съезжались.

Четверть часа спустя мы расселись за большим столом.

Закуски манили.

Хозяин — во главе.

По правую руку отчего-то усадили меня, приблудного, по левую — действующего министра. Следом, поочерёдно: православный батюшка — мудрец и, более того, не в ущерб сану, остроумец, напротив — харизматичный (глаза! нос! голос!) представитель богоизбранного народа, кажется, фотограф или фельетонист. Далее: прямой потомок одного русского классика, титана, — и, в пандан, капитан дальнего плавания, вернувшийся из кругосветного путешествия…

Это была режиссура.

На самом конце стола — сбоку припёка, поодаль, через два пустых стула от крайнего — сидела одна из дочерей режиссёра: тонкая, высокая красавица, смотрящая на всё происходящее с легко и безупречно замешанными любовью (направлена ровно на отца, остальным досталось по касательной), иронией (объект растворён в пространстве и визуально не опознан), теплотой (к миру вообще и к этому лету в частности; впрочем, в дальних комнатах кричали и боролись с присмотром нянек её, кажется, дети — возможно, что к их голосам).

В разгар вечера явились ещё несколько гостей — и они лишь дополнили эту мозаику, этот вертоград.

Обед был, в сущности, прост — но нельзя не оценить было насыщенность этой простоты: щи, гречневая каша, рыбка томлёная, пироги, свои соусы, водочки-наливочки; с боярских ли, с петровских ли времён — ничего за этим столом не изменилось.

Я мало ел, совсем не пил — не то чтоб пугался сесть после этого за руль, совсем не пугался, — а просто мне и без того было очень хорошо, и я был благодарен этому человеку: его жестам, его повадкам, его невероятному остроумию, его умению расставить предметы так, чтоб удивление было всеобщим и никто не оставался в тени.

Уже вечерело, когда я вышел покурить, — и он появился следом; его дочь тоже курила, стоя за колонной, но отец её не приметил, и, завидя нас, она сделала молящие (очаровательные, на самом деле) глаза: «Не выдавайте отцу!» — и показала дымящуюся тонкую.

Я подмигнул ей. (Мы тут были самыми молодыми — и, согласно канонам классического романа, я мог в эту минуту подмигнуть.)

— Идёшь? — спросил меня хозяин по той теме, о которой уже сообщил ранее.

— Надо идти, — сказал я.

— Придумал, о чём будешь говорить?

— Не совсем.

— Захар, милый мой, — откинулся хозяин, тут же заметил выглянувшего из-за стеклянной двери работника в белой рубашке и попросил: — А сделай-ка нам… чайку. Чайку, да? — это уже ко мне, — и снова к нему: — С травкой… Захар, кто ему ещё скажет о самом главном?

— Хорошо, — улыбнулся я. — Попробую.

Было понятно, что человек передо мной, помимо тысячи прочих дел, несколько раз совершал и это: подводил одного неразумного, но имевшего привычку размышлять вслух человека к Владимиру, Ярославу, Дмитрию, Василию, Иоанну, Михаилу, Алексею, Анне, Екатерине, Павлу, Александру, Николаю, — только забыл, чем это всякий раз заканчивалось.

Рублём одаривали?

На дыбу тащили тело молодое вздорное?

Говорили: «надоел, выйди»?

Скорей, последнее.

Печаль в том, что ничего самого главного я не знал.

Те вещи, что были сейчас самыми главными для меня, — казались ли они столь же важными там, в поднебесье?

Кто же мог мне подсказать… Никто.

Я попросил ничего пока там не говорить, не напоминать обо мне. Сказал, что позвоню сам — и скажу, когда буду совсем готов.

* * *

В Женеве мне сообщили: сядешь на такси и приедешь в такую-то точку, это соседний городок, или даже соседняя страна; в Европе такое всё аккуратное, подобранное, близкое — пока дремлешь на задних сидениях, можешь миновать три бывших империи, скукожившихся до размеров дамской перчатки. Соберутся послы, — сообщили мне, — влиятельные люди, представители медиа, будет международная конференция, посвящённая национальным отношениям и сложной роли вашей страны; для вас предусмотрена отдельная встреча со всеми желающими, и закрытый ужин будет в финале, вам передадут отдельное приглашение к ужину на месте.

День обещал быть насыщенным.

Я взял такси, показал, чтоб вообще не открывать рот, водителю адрес в присланной мне организаторами смске, и мы поехали.

Часа через полтора шофёр прижался к обочине, пробурчав: мол, выходи, приехал, тебе сюда. Куда сюда — ничего не ясно. Даже не понял, на каком языке он говорит.

Я вышел.

Увидел высокий забор: чёрные прутья, заострённые концы; с той стороны вроде кто-то толпится, но не очень много людей.

И на воротах — два высоких охранника в чёрной форме. Проверяют у всех бейджи. У меня никакого бейджика не было. Быть может, он лежал в той сумке, что мне передали, но я поленился рыться.

Не размышляя, пошёл к воротам, — обогнул нескольких людей, которые что-то торопливо объясняли охране, попутно раскрывая свои сумки, — подмигнул взглянувшему на меня охраннику, как соседу по многоквартирному дому, — он, к собственному удивлению, тоже ответил мне узнающей улыбкой, — и, не сбавляя хода, направился к официанту, который разносил шампанское.

Взял два бокала, один тут же, залпом, выпил и поставил на поднос, а со вторым отправился прогуливаться по дворику.

«Забавно, — подумал, — если таксист привёз меня куда-то не туда. Сейчас я выпью здесь всё шампанское — и пойду искать правильное место».

Минут через десять ко мне подошёл приветливый, чуть стесняющийся человек в красивом костюме и спросил, чуть сомневаясь своей удаче: «Захар?.. Мы все смотрим на вас. Как хорошо, что вы приехали. Директор Русского Дома просит представить его».

Директор был с женой. Жена его была бесподобна и необычайно приветлива ко мне. Она поздоровалась со мной, словно мы давние приятели, — хотя никакими приятелями мы не были, я видел её первый раз в жизни. У неё была чудесная гривка чёрных кудрявых волос, смуглая кожа, маленькие зубки и удивительно красивый, улыбающийся рот. Она была совсем не похожа на русскую, но при этом определённо была русской.

Разницу в возрасте между ней и директором я оценил примерно в двадцать пять лет. И пятнадцать — между ней и мною. Директор, кажется, был привычен к тому, что на его жену время от времени глазеют. Он даже не брал жену за талию, чтоб продемонстрировать её принадлежность ему. Он был в ней безусловно уверен.

Меня переводили от посла к послу, от консультантов по международным отношениям к чиновникам сложно выговариваемых ведомств; каждый давал мне визитку, я складывал их в задний карман чёрных джинсов.

В погоне за очередным бокалом шампанского меня поймал под руку ещё один, как и предыдущие, неизвестный мне человек: «Захар, на одно слово».

Мы отошли и встали чуть в стороне от собравшихся.

Он представился; я, как и прежде, сразу же забыл имя этого человека — да и к чему запоминать так много имён сразу; за последние двадцать минут я познакомился с полусотней замечательных людей, у каждого должность, имя, у некоторых ещё и отчество, а в отдельных случаях не помешает и фамилию запомнить; но куда мне, я не в состоянии.

Жену директора зовут Таисия; этого достаточно. Вообще, даже это перебор — потому что к ней подошёл парень лет двенадцати, но уже высокий, в очках, — вид отличника во всех науках сразу, занимающегося ко всему прочему ещё и греблей.

Конечно же, предполагается, что у взрослых людей, включая красивых женщин, тем более, если они замужем за директорами международных ведомств, случаются дети, но всё равно это как-то сбивает: ну, вот… Сын.

— …министр иностранных дел Украины и посол этой страны выразили официальный протест в связи с вашим приездом. Посол, обратите внимание, даже не явился сюда, — сообщал мне отведший меня в сторону человек; видимо, он отвечал за безопасность. — Надеемся, что обойдётся без эксцессов, но на всякий случай имейте в виду.

Я улыбнулся и кивнул.

— И вот ещё письмо от украинских представителей ПЕН-клуба — хотите, оставлю вам на память? Оно на нескольких языках… Кроме русского.

Я не знал никаких языков, только самый смешной минимум английских слов: чтоб заселиться в гостиницу и съесть что-нибудь в кафе, — однако и моих знаний вполне хватило; после беглого ознакомления с письмом выяснилось, что страшней меня в нынешней Европе никого нет вообще: киевские сочинители сравнивали меня с одним скандинавским выродком, перестрелявшим не так давно толпу детей из ружья, призывали задержать меня с применением грубой физической силы, запечатать в посылку, переправить им — а они уж обо мне позаботятся. В качестве обоснования для столь радикальных мер были перечислены следующие мои характеристики: террорист, убийца мирного населения, маньяк, своим поведением выведший себя за рамки человеческой морали, которая теперь в принципе ко мне не применима.

В былые времена с подписантами этого письма я вместе пиво пил, и при встрече мы обнимались.

В случае и означенных товарищей, и вообще привычного полемиста с той стороны, меня всегда поражала эта невинная, чистоглазая убеждённость в своей правоте, лишённая каких бы то ни было рефлексий. Всегда ведь можно покричать на людях, но потом выйти во дворик покурить и сказать: ну, всё понятно, чего делать-то будем?

Нет! Они не хотели во дворик.

У них всё было коротко, твёрдо, ясно: вы пришли и убили наших детей.

Нет, ну как так? Вы же сами их убили. Вы. Они из вон той пушки убиты, я могу на карте показать, где она стояла.

Это какой-то классический сюжет, я не помню, где его встречал, но он точно был: когда находят труп, а рядом — бледный человек с растаращенными глазами; у него спрашивают: «Ты зачем убил?» — он смотрит по сторонам и вдруг начинает орать: «Это Людка убила! Она! Людка всегда его ненавидела!» — тут появляется Людка, вытирает дрожащие руки о передник и: «Я? Что он говорит? Как же так?» — и беспомощно плачет.

Или: мальчишка заревновал приёмного сына к родителям, взял и оттащил его на ледяной балкон, и оставил там. Вдруг явились родители — и видят эту картину. Говорят: «Ты рехнулся, сынок?» — а он кричит: «Вы сами! Это всё вы! Это не я! Вы его там оставили! Он заплакал, я пошёл забирать его с балкона!»

Мы в этом классическом сюжете — не родители и не Людка, кто бы спорил.

У нас тоже есть пушка, и мы из неё стреляем, я даже назвал откуда: Коминтерново, Пантёха, Сосновка — я там везде был. Но это Киев пришёл на Донбасс, а не Донбасс добрался до Киева. Разница слишком заметна.

Мы, русские, уроды ещё те. Но, когда заявились в Чечню, мы не говорили: Басаев пришёл на нашу землю и убил наших чеченских детей.

С хера ли он пришёл, этот Басаев? Он там жил.

Он там жил и начал борзеть. Явились мы и убили его. Еле-еле получилось.

Да, мы это сделали.

Зачем кривляться? Зачем сочинять эти стыдные письма?

Зато европейцы вдруг стали казаться мне вполне симпатичными ребятами.

У нас принято порицать их за лукавую позицию в связи с донбасской герильей, но, стоя теперь с шампанским в руке, я веселился.

Европейцы вели себя с изысканной иронией — а по сути, они просто издевались: «О, это, наверное, возмутительно! — террорист, убийца. Как нехорошо, мы не одобряем… Что, не пускать его? Ну, не знаем. А каким образом? Мы не можем ничего поделать. Он уже приехал. Попробуйте с ним в режиме диалога?»

Европейцы могли сколько угодно носить безупречную личину цивилизованных людей — но они знали толк в убийствах, они знали толк в фарисействе, они знают толк в дипломатии. Они могут подыграть истерике — покачиванием европейской головы. Но ждать, что они впадут в истерику тоже?

Ко мне подошёл организатор конференции — солидный джентльмен: седая грива, шарфик, крепкое рукопожатие; сказал, что рад приветствовать меня, ещё какие-то подобающие случаю слова, и выверенным движением руки чокнулся со мною.

Тот, что отвечал за безопасность и по-прежнему стоял рядом, с улыбкой сообщил организатору о заявлении посла и письме ПЕН-клуба.

— Оу, — сказал организатор конференции. — Я знаю, знаю, — добавил он, и сделал совершенно безупречный жест рукой: всего один полувзмах аристократическими пальцами.

Попробую перевести этот блистательный минималистский жест, заранее понимая безуспешность попытки, — и тем не менее, вот перевод: «Пожалуй, мы не станем обсуждать этот несколько комичный, хоть и заслуживающий упоминания инцидент. Вы, друзья мои, тоже не бесспорны — и тем не менее, вы здесь: я сделал всё, что мог, не просите большего. Нет, я могу, чуть склонившись к вам, шёпотом сообщить, что с их стороны это просто глупо — выступать здесь со вздорными требованиями, — но верно ли вы истолкуете мои слова, друзья мои? Не поймёте ли вы это, как одобрение участия нашего гостя в протекающих военных действиях? Увы, я не вправе это одобрить. Мы — нейтральная сторона, готовая выслушать всех. На самом деле, скажу я вам, перейдя уже не на шёпот, но на шевеление губ, — до недавнего времени я был уверен, что Украина — это часть России. Здесь почти все были в этом уверены. Но, тссс, пора уже за работу. Встретимся на ужине».

И ушёл.

Мы двинулись к зданию, где проходила ярмарка.

У входа я увидел человека, державшего плакат с написанными на латинице двумя словами. Присмотревшись, я разобрал свою фамилию и, ниже, незнакомое мне слово «ассассин». Кажется, я слышал его в каких-то сказках, но теперь забыл.

«Надеюсь, это приличное слово», — подумал я и, поравнявшись с человеком, выглядевшим несколько дурковато (как минимум он был слишком тепло одет для такой жары), спросил у него:

— Куда вам монетку бросить?

— Что? — сказал он, глядя куда-то поверх меня, словно источник звука был там.

Ответственный за мою безопасность мягко взял меня под локоть, и грустно, как бы не мне, сказал:

— Ох, Захар.

Мы прошли на российский стенд. До моего выступления оставалось полчаса. Шампанское гуляло во мне, как молодой казак по улочке, где живёт его зазноба.

— Украинский стенд — вон там, мы соседи, — шепнул мне кто-то, возможно, мелкий бес.

В этом соседстве тоже была своеобразная европейская ирония. Организаторы могли бы проредить: рядом с Россией, на «Р», разместить Руанду, а рядом с Украиной, на «У», — Уганду; но нет, плечом к плечу поставили, забавники, шельмецы.

Едва на меня перестали обращать внимание, я ушёл к соседям. Под Сосновкой так не сделаешь, а тут пожалуйста.

На украинском стенде угощали.

Я ведь, хорошие мои, влюблён в Украину.

Одна печаль: теперь слова «Я с детства был влюблён в Украину» проходят по тому же разряду, что и «Нет, зачем вы так, у меня даже есть друзья-евреи».

Но как сказать иначе, если любишь?

Помню себя в детстве — сколько мне лет было? — девять, думаю, десять, может, одиннадцать, — совсем пацан, — и вдруг обнаружил где-то на чердаке сборник украинских стихов, без перевода.

Книжкой заболел: ходил и повторял наизусть. Почти все слова были понятны, но звучание их казалось волшебным: словно, знаете, когда долго давишь на глаза кулаками, потом отнимаешь руки — и вдруг создаётся иная оптика: мир становится плывущим, странным, тёплым, ласковым; такой же речевой казус случился со мною.

Сейчас не буду читать вслух, а если встретитесь мне, я вам нашепчу вполголоса, по памяти, покачивая рюмкой, но не проливая.

Моей бабушке, выросшей на юге нашей земли, мова была знакома, — она слушала мои чтения наизусть и поправляла иногда: это ж общий наш язык, в крови растворённый.

Запорожские казаки, гайдамаки, дейнеки — всё это кружило вокруг меня и было родным куда больше мушкетёров, индейцев или пиратов. Впрочем, запорожцы сами — те ещё пираты, страшней не придумаешь.

Они все были — родня моя. А что были: остались.

Война — она всегда за детство, за первые стихи; а вы как думали — за дураков и чью-то корысть? Нет, сначала за собственное детство. Всё остальное — потом.

За высокой длинной стойкой, ничем не покрытой, стоял молодой мужчина — усы, причёска, вышиванка — и угощал всех желающих. Рюмка хреновухи, сальце с хлебушком.

— А меня угостите? — спросил я, улыбнувшись своей, предположительно, лучшей улыбкой.

— Будьте добри… — начал он и осёкся. Он так и держал в руке рюмку, которую уже начал мне передавать; другой рукой двигал блюдечко с хлебушком и салом, и тоже остановил движение.

Мы так и стояли: он с рюмкой и я — с широко открытыми глазами.

— Ну, сам выпей, раз так, — сказал я.

И пошёл дальше по стенду. На меня косились — причём иные, покосившись, так и застывали с повёрнутой набок головой, — но никто ничего не говорил, кроме человека за стойкой: он произнёс какую-то фразу на украинском — я не понял её; в поэзии, читанной в детстве, не было этой фразы. Вроде бы он сообщил всем, что сейчас погубит меня.

Я оглянулся и некоторое время смотрел на него, но он так и стоял на своём месте, весь в красную крапину.

Наверное, послышалось.

На российском стенде уже собирались люди, их было много, они были по-европейски выдержанны и спокойны.

Меня усадили, меня объявили, — и тут же, в один миг, по не замеченному мной сигналу, в разных концах уставленной пластиковыми белыми стульями площадки поднялись люди, в количестве примерно десяти человек.

В основном это были женщины, прожившие в нашем трудном мире не менее полувека, и, вроде бы, пара мужчин, молодых, почему-то чернявых.

У всех на белых листах была одна и та же надпись про ассасина.

Я спросил у переводчика, как переводится это слово, он спокойно ответил (как если бы пояснил перевод слова «скальпель» или слова «выключатель»): убийца.

Вставшие люди, перебивая друг друга — видимо, спутав роли, — начали произносить какие-то речи; я ничего не понимал — и, кажется, не только я.

Переводчик некоторое время хмурился, вслушиваясь, потом сказал:

— У них очень плохой французский, — ещё послушал и добавил бесстрастно: — Если это вообще французский.

Дождавшись, пока они закончат, мы славно поговорили с остальными собравшимися; при всём том, что люди с плакатами так и стояли, и, думаю, у некоторых из них затекли руки.

Общение строилось так, будто ничего не случилось. Если б стоявшие люди были голыми, реакция сидевших оставалась бы точно такой же: никакой.

Только в самом конце я сказал: мы воюем не за Россию — мы воюем за Украину, — и, кажется, всем это понравилось, сидевшие стали аплодировать, найдя каламбур удачным; разве что одна половина державших плакаты вдруг резко подняла свои листки вверх, а другая, напротив, начала поспешно их складывать вдвое или даже вчетверо и прятать в сумочки.

Всё время моего выступления жена директора Русского Дома стояла справа от небольшой сцены и внимательно смотрела на меня, никак не выражая отношения к произносимому мной.

Я встал, чтобы найти себе ещё шампанского, но ко мне ещё некоторое время подходили слушатели и, через переводчика, рассказывали о своих эмоциях. Все сказанные мне слова были одобряющими и тёплыми. Добро это было обращено не только ко мне, но и к людям, которых я представлял, и которые остались сейчас, к примеру, в окопах под Сосновкой.

Невысокий, но крепкий европеец, сообщив, что он служил в Иностранном легионе, пожал руку и по-русски, словно долго готовился дома, медленно, но упрямо произнёс:

— Пе-ре-дай… прив-вет… Захарченко! — и мы оба засмеялись.

И только самый последний из подошедших ко мне — отлично одетый мужчина моего возраста, — спокойно дождавшись своей очереди, сообщил с мягким, южно-русским выговором:

— Я хочу сказать тебе только, что ты подонок и мразь.

— Ой, ну прекрасно, — сказал я. — Что-то ещё?

— Нет, просто подонок и мразь.

— Отлично. Если вы хотите продолжить разговор, то, думаю, это разумней сделать где-нибудь под Донецком, правда? Даже могу уточнить место.

— Подонок и мразь, — повторил он, как бы не слыша.

— Да-да, я понял, — ответил я.

* * *

За ужином меня посадили к директору, к его жене, к их сыну.

Мы немного поговорили с директором о том о сём.

Таисию, жену директора, я мысленно переименовал в Таю, чтоб покороче.

Смотреть на неё, тем более в присутствии мужа, было бы странно, поэтому я безболезненно для всех разглядывал их сына — к счастью, он был похож куда более на мать, чем на отца: изящные черты лица, маленькая ямочка на остром подбородке, маленькие ноздри, разрез глаз, что-то неуловимо очаровательное в облике и повадках, — всё было материнское; от отца — только слишком белая, не подчиняющаяся никакому солнцу, кожа.

Только у сына — тугая и белая, а у отца — цвета разваренного картофеля.

Мать несколько раз поймала мой взгляд, обращённый на её сына, улыбнулась, потом чуть нахмурилась, но, кажется, так и не догадалась, что именно в нём меня заинтересовало.

Мальчик, к тому же, в отличие от матери, не чувствовал взгляд, и был озабочен лишь перепиской в своём мобильном.

Отец ему сделал несколько замечаний, тот столько же раз ответил неопределённым мычанием, как бы обещая убрать телефон. В конце концов мобильный забрала мать — не меняясь при этом в лице: то есть, улыбаясь. Но когда уже убирала телефон в сумочку, несколько раз, еле заметно, мягко прикусила себе губы, — как будто вспомнила что-то важное.

Помимо директорской семьи, за нашим большим столом расположились ещё три или четыре человека, — но все они были иностранцами, что — я обрадовался заранее — избавит меня от необходимости поддерживать разговор с ними: я спокойно смогу жевать, кивать и улыбаться.

Я сообщил Таисии, что не знаю никаких иностранных языков, — она улыбнулась в том смысле, что «…ничего, бывает», хотя сама — как я заметил ещё на улице — легко говорила минимум на двух европейских.

Она тут же взялась подряд переводить мне всё, что обсуждали сидевшие за столом, — в чём я, вообще говоря, совершенно не нуждался, — но тут же, впрочем, понял, зачем она это делает: перевод давал ей возможность легально, при муже, разговаривать со мной — смотреть глаза в глаза, — чтоб я мог видеть её рот, её губы и её язык.

Муж сидел как ни в чём не бывало — большой, грузный, снисходительный, стареющий, с белыми, покрытыми пигментными пятнами, снулыми руками; хотя с приборами на столе управлялся он на удивление хорошо.

Я-то привычно в них путался, и видел, что жена директора это замечает.

«…твой сынок тоже путает приборы», — подумал я, и посмотрел ей в глаза без всякого смысла, но чуть дольше, чем нужно.

На этот раз она не улыбнулась, некоторое время выдерживала взгляд, потом дважды сморгнула, словно что-то попало на ресницы, и, опустив глаза, некоторое время разглядывала край своей тарелки.

К директору подошёл тот человек, что отвечал за охрану, и, взмахом рук извинившись перед сидящими за столом, начал что-то шептать ему на ухо. Тот кивал, а потом, сказав: «Извините, я на секунду», поднялся и отошёл — по-моему, совсем недалеко; я не смотрел.

Его жена тут же, отложив вилку и нож, снова подняла на меня глаза.

Взгляд её был строг и прям.

Я смотрел в ответ, не откладывая вилку, но, напротив, держа её почти вертикально; чуть потряхивал ей, будто внутри у меня играла мелодия, и я отстукивал по воздуху такт.

Её сын сидел рядом и размеренно жевал. Кажется, он продолжал ту переписку, которой его лишили, в голове.

Иностранцы говорили о чём-то своём, причём достаточно громко, но у меня было ощущение, что они где-то на другом берегу.

Она не выдержала взгляд и опять отвела глаза в сторону. Словно не зная, чем занять руки, взяла себя за конец кудрявой пряди, чуть натянула её, спрямив, и через секунду отпустила. Прядь снова закудрявилась. Снова взяла, натянула, но уже не отпустила, а намотала на палец.

— Что-то невозможное происходит, — сказал я.

— Я чувствую то же самое, — ответила она быстро.

— О чём ты? — бодро переспросил муж, явившись всем своим крупным телом откуда-то из полутьмы, гомона и стука тарелок.

Кажется, он слышал только её фразу.

— Захар досадовал, что европейцам сложно понять донецкие реалии, но что-то меняется, — пояснила она.

Речь её была быстра.

«Интересно, кто быстрей говорит, — подумал я отстранённо, — Томич или она? Существуют ли приборы для измерения скорости речи? Создания психологических портретов на основе этой информации…»

Директор согласился с тем, чего я не говорил; и мы немного обсудили это. К поднятой теме подключили и других сидящих за столом; они, как водится в среде воспитанных европейцев, высказались в целом согласно, но без малейшей определённости: «…это всё ужасно, хотелось бы, чтоб происходящее поскорее завершилось», — ну, ещё бы, пусть всегда будет солнце.

— Вы ведь сегодня уезжаете? — спросил директор под десерт.

— Не просто сегодня, а вот сейчас — допью кофе, и буду искать такси.

— И в Донецк сразу? — удивился директор; или сделал вид, что удивился.

— Ну а куда. В Москву, за руль, я оставил там свою машину, и в Донецк. Двенадцать часов — и на месте.

— Даже так. Не утомляет вас такая скорость передвижения?

— Не знаю. Пока нет. Не знаю. На самом деле, это отличный способ отдохнуть: за рулём.

— И я тоже хочу отдохнуть, — вдруг вступила жена. — Я отвезу Захара в аэропорт? А Егора ты заберёшь.

Стараясь не смотреть на мужа, я перевёл взгляд на сына, который включился только при известии о материнском отъезде: «Мам, а телефон? Отдашь мне телефон?»

Наверное, он работал от телефона.

Это была его первая полная фраза за весь вечер.

— Да, — беззаботно ответил муж. — Пойдёмте покурим на дорожку, и… Быть может, вы ещё хотите дижестив, Захар? Нет?.. Мы приглашаем вас в гости, — продолжал он по дороге и уже на улице. — Понимаем вашу — тут даже слово «занятость» не подходит — вашу жизнь, — но вдруг вы соберётесь отдохнуть? Мы найдём возможность разместить даже детей и супругу, если вы их привезёте. И сами выспитесь хотя бы.

Он был отличный мужик, наверное.

После разговора на тему отдыха и возможного семейного приезда, тональность нашего общения с ней сразу и, пожалуй, благополучно изменилась, — странно было бы ехать в таком же наэлектризованном, почти фосфоресцирующем напряжении до аэропорта; так можно, в конце концов, куда-то врезаться.

Мы старательно болтали. Поначалу это был почти труд.

Таисия, кажется, оставалась взволнованной — это странным образом успокоило меня, — и поэтому, когда она начала путаться в дорожных развязках, я взял навигатор в руки и начал помогать ей: левее, прямо… вот этот поворот, этот-этот, вот сюда, так… ещё семьсот метров.

Это скрасило путь и объединило нас в общем занятии. Мы стали привыкать друг к другу. Наше общение длилось более часа — что ж, это срок.

На территории аэропорта она ловко припарковалась и, совсем уже успокоившись, спросила:

— Мы будем дружить? Напишешь мне?

Я засмеялся, повернувшись к ней и разглядывая её. Она перешла на «ты». Только что.

— Только не про любовь, да? — сказала она, тоже улыбаясь, но просьба эта была, что ли, чуть серьёзней, чем могло бы показаться.

«Нахалка, вот ведь», — подумал.

— Просто дружить, — сказала она.

Я ни секунды в это не верил: в такую дружбу. Я дружу только с мужчинами.

— Конечно, напишу, — сказал, не зная ещё, вру или нет.

Мы вышли на улицу: расставаться в машине было бы странно — для пока ещё друзей по возможной переписке, но не более чем.

— Езжай, — сказал я, тоже перейдя на «ты». — А то дорого обойдётся стоянка.

— Да. Я не пойду туда, — согласилась она и, подойдя в упор, взяла меня двумя руками за голову и трижды поцеловала, по русскому обычаю: в щёки.

Откуда-то из-под её платья послышался странный вкус: как рукоятка велосипеда пахнет, на котором долго, летом, едешь, — только живое в этом было, только юность.

Потом, опустив руки, она поймала мою кисть и крепко сжала.

Она написала мне смс, едва я зашёл в аэропорт. Несколько смс, когда я сидел в самолёте.

Когда я прилетел и включил телефон, тут же упала её, летевшая за нами, смс с требованием ответить, едва самолёт сядет, что я на месте. Я подумал, стоит ли: всё-таки была уже ночь, — да и надо ли? — ведь не надо, — но ответил. Она тут же написала мне: хорошо, я рада, напиши, когда сядешь за руль.

Я сел за руль и написал ей, что уже еду.

Потом — что выехал из Москвы.

Рядом с ней спал её муж; думаю, что один раз, переворачиваясь на другой бок, спросил: «Ты чего?» — но был удовлетворён её, в духе сына, многозначительным мычанием.

За час мы обменялись ещё дюжиной смс: вполне невинного свойства. Она оказалась остроумна.

Было забавно думать, как смски летают туда-сюда: обычные слова, при перелёте обрастающие особенными смыслами — словно в них добавили немного серебра, или какого-то ещё металла.

Она заснула, как я понял, глубокой ночью.

Я остался один.

Я так любил эту дорогу: сначала густая темь, и легковых машин становится всё меньше, только прут фуры.

Трасса отличная, двух-, а то и трёхполосная; я держал очень высокую скорость, не обращая внимания на камеры; потом приходили домой оглушительные счета за штрафы — но в семейном бюджете эта строка была заложена как обязательная, наравне с детским питанием, квартплатой и тёплыми носками для всех.

Как-то раз меня остановили на посту — где-то, кажется, уже за Воронежем, — я и мимо поста так ехал, на тех скоростях, когда машина будто не катится уже, а летит с обрыва, — тормознули, метров сто сдавал задом, тихо ругаясь матом, — мрачно забрали права, минут десять ждал, проклиная этих мудаков, — вернулись, поцокивая, вдвоём — второй из любопытства привязался: на меня поглазеть. «Во всей базе вы у нас безусловный победитель по количеству нарушений скоростного режима», — я даже выглянул в окошко: может, мне какой-то подарок полагается, плюшевая игрушка? — нет; назвали какую-то несусветную цифру возбуждённых по моему поводу административных дел, — и далее, театрально помолчав, но ещё не отдавая права, один из подошедших добавил, с явным сожалением: «И всё оплачено».

То, что я мимо поста шёл со скоростью пущенного из пращи камня, ими как-то забылось на фоне моих прежних достижений.

И вот, говорю, ночь, самый дальний её закуток, самые крепкие жмурки.

Из развлечений — минимум три.

Думать одновременно обо всём, не принимая ни одного решения.

Моя донецкая жизнь неслась, грохоча и пенясь, — но выплывать приходилось, надеясь не столько на рассудок, сколько на интуицию.

Другое развлечение: выключать дальний свет, когда появляется встречная фура, и включать, как только поравняюсь с ней.

Третье: музыка, конечно. Когда ещё послушаешь столько музыки: двенадцать часов пути. И вот, подчиняясь каким-то внутренним эмоциональным перепадам, сменяются: Iggy Pop, Александр Вертинский, 5 °Cent, Александр Дольский, Roger Waters, Александр Ф. Скляр, Duke Ellington, хор им. Александрова, Marc Almond, Сергей Рахманинов, Bob Marley, песни Гражданской войны, Damian Marley, песни Отечественной войны, Bryan Ferry, «День победы», «Depeche Mode», песни на музыку Анатолия Новикова, «Portishead», Елена Фролова, Eminem, Рич, Manu Chao, «Ундервуд», «Аlphaville», Вис Виталис, Ray Charles, «Новые ворота», «Океан Эльзы», Cаграда, «Arctic Monkeys», Скептик, Post Malone, «Агата Кристи», Adriano Celentano, «Зверобой», «Gotan Project», Георгий Свиридов, «R.E.M.», Рэм Дигга, «Mando Diao», Джанго, Бранимир, «No smoking orchestra», «Калинов мост», Lulu Gainsbourg, «Аффинаж», Chris Isaak, «Сплин», Nick Cave, Михаил Щербаков, пристрастно подобранные сочинения из обширного творческого наследия Бориса Гребенщикова, Владимир Высоцкий, Patricia Kaas, казачьи песни, Asaf Avidan, Павел Кашин, «A-ha», «Наутилус Помпилиус», Mikky Ekko, Инна Желанная, 7Б, Mylene Farmer, Типси Тип, 25/17, Waldemar Bastos, «Запрещённые барабанщики», «The Doors», Григ, Глюк, Гайдн, «Cure», «Машнин-бэнд», «Dead Can Dance», Виктор Берковский, Louis Armstrong, Виктор Цой, Егор Летов, «Nirvana», Александр Башлачёв, песни на стихи Бориса Рыжего, песни на стихи Есенина…

Нет, едва ли я смогу всё перечислить.

Но если б меня звали Жюль Верн, я бы непременно составлял наряду со списками всего остального необходимого перечень любимых пластинок, которые пригодятся в поисках пропавшего капитана.

Я наматывал это расстояние, то ли подтягивая лодку к причалу за швартовы, то ли, напротив, вытягивая что-то из воды, накручивая бечёвку на локоть, чувствуя приятную тяжесть будущего. Что там у нас тянется, что там у нас упирается?

Из воды мог появиться старый ржавый умывальник, осклизлое чёрное дерево, рыба-меч, просто рыба, просто меч, дурак с поганой весёлой харей в рыжих водорослях, русалка, наконец, вся в серебре.

Ещё можно тянуть, тянуть — и вытащить самого себя с объеденным лицом. Рак въелся куда-то в шею и тоскует теперь от яркого света.

Много интересного в жизни получается, если долго стараться.

Когда навигатор показывает, что до точки прибытия у тебя одна тысяча триста километров, — это настраивает на определённый лад. Проще говоря, кажется, что ты уже устал, а пилить ещё слишком много.

Тогда надо гнать первые триста километров, отвлекая себя незатейливыми мыслями и музыкой, музыкой, музыкой, потом, в какой-то момент, опустишь глаза — а там уже 1001, потом раз, и 999 км до места, — а это уже совсем другая история, это уже обозримо. Меньше тысячи осталось!

Дальше я делал так. Дожидался, когда появлялась, скажем, цифра 798, — и говорил себе: о, семьсот километров с копейками — чего тут, даже не о чем волноваться. И так каждую сотню.

Забыл ещё одно развлечение: заправка.

В дороге пару раз заправлялся.

Пока мне заливали дизель — «До полного, под завязочку!», горсть мелочи за работу заправщику у колонки, — я нареза́л круг по магазинчику при заправке, выбирая себе всякую всячину: фисташки, шоколад, самый крепкий кофе, мороженое, сладкую воду, минералку с газом, минералку без газа, — получалось дорого, но разнообразно. Сигареты, конечно.

Всё это вываливалось на пустующее правое сиденье. Я тут же стартовал, взбодрившийся на ночном сквознячке, — и, о радость копошенья и перебирания! — начинал себя забавлять и радовать: глоток кофе, глоток лимонада, мороженое, мороженое с фисташкой, ещё кофе, ещё лимонада, ещё пару фисташек, не очень удобно есть за рулём, но мы опытные ребята, мы всё умеем, сейчас я ещё закурю, — вот уже курю, только стекло опущу, — нет, так слишком сильно дует, пепел разлетается перед глазами, — а вот уже нормально: стряхиваешь, выдувает, красиво.

Ещё глоток кофейку.

Километров на двести хватит подзарядки.

Потом начинало светать. Некоторое время я оставался почти один на трассе. На обочине попадались вереницы недвижимо застывших фур. Жёлтая, мигающая реклама, зазывающая поспать в дешёвые отели и поесть в дешёвые кафе, теряла яркость.

Иногда я проезжал малоинтересные городки с редкими горящими окнами. Вы пьёте воду на кухне, а я еду на войну.

Пару раз, не больше, чувствовал некое оцепенение во всём теле: уже третью ночь совсем не сплю толком с этими переездами и перелётами, — и всё-таки делал привал.

Там, уже ближе к Ростову, были места, мной облюбованные.

Решительно сворачивал с трассы, парковался, почти вываливался, не в силах собраться, из машины, шёл, с трудом, по частям, собирая своё тело воедино, будил тётку, спавшую в подсобной комнатке под одеялом (всё было видно в раскрытую дверь помещения за стойкой ресепшен), — выдавал ей четыре тысячи за ночь и направлялся в свою комнату, вяло играя на пальце ключом с разболтанной проволочкой кольца.

В комнате было две кровати и две тумбочки, стол у зеркала и телевизор.

Сбрасывал свои вещи на стол, доставал ноут, некоторое время читал пришедшие мне письма, стараясь не отвечать: потом, потом — хотя никакого «потом», как правило, не случалось, — так и висят сотни неотвеченных, простите, — просматривал донецкие новости: не вошёл ли супостат в пределы моего родного города? — нет, не вошёл, — ну, можно поспать.

И вдруг, на полузакрытом ноутбуке, с легчайшим звоном пришло ещё одно письмо. Подумал и открыл.

Писал человек даже не из прошлого, а из позапрошлого: мы не виделись, кажется, двадцать лет. Это был Костик, Костян, со звучной немецкой фамилией, — мы когда-то вместе наведывались на территорию чеченской республики, совсем молодые, в разгрузках, с автоматами, явно предназначенные если не для вечной жизни, то хотя бы для половины вечной жизни. У Кости до этого уже были другие командировки, в другие горячие точки, — он был восхитительный боец; всегда весёлый, хохочущий, непрестанно, но, в сущности, по-доброму стебающий всё вокруг; яркий, глазастый, белозубый, стриженный бобриком, стрелок каких поискать, рукопашник ой-ёй какой, и всё такое, всё такое. У нас с ним были прекрасные отношения. Мы оба любили, чтоб всегда было смешно. Единственно что: за разудалый его характер ему не давали даже должности младшего командира, — я же, будучи едва ли сопоставим с ним хоть по опыту, хоть по выслуге, стал командиром отделения, потом замкомвзвода, и до взводного оставалось недалеко (я сам не очень торопился: мне было 23 года), — а тот, будучи старше меня лет на пять, всё ходил бойцом; зато весь в медалях и — старший прапорщик. (Между прочим, до старшего прапорщика иной раз путь куда длинней, чем до летёхи.)

Брат, писал он, возьми меня к себе в батальон; помнишь, как мы куролесили в Грозном? — а теперь я спиваюсь, мне тошно, мне невыносимо. Я точно сопьюсь.

У меня на такие просьбы ответ всегда был один и тот же: на войну надо ехать от счастья, а если спиваешься — чего там делать, можно и дома спиваться. Нет, Кость, написал я, тебе не надо, не возьму.

Он, показалось, безропотно принял ответ, только ещё раз поскрёбся: подумай, брат, у меня навыки, я многое ещё могу.

Я не ответил. Не пообещал подумать. Мысленно сосчитал, сколько ему: а под пятьдесят уже; куда, какая служба.

Выключил ночник, лёг спать.

Спал два часа.

Встал, умыл морду, оделся, подхватил ноут, бросил ключ несколько озадаченной дежурной на ресепшен — снять номер на два часа? — и запрыгнул в свою машину.

Время не ждёт, надо успеть на свои похороны, нехорошо опаздывать.

Некоторое время медленно ехал без музыки.

Явились эти, слышанные вчера, слова: «Я чувствую то же самое».

Они воспринимались, как музыкальная фраза, — и звучали. За ними таилось великое количество предчувствий и смыслов.

Сидя в машине и выруливая на трассу, я повторил их вслух.

Определённо, это музыка. Что это за песня, откуда она, кто её поёт?

Спустя несколько часов заехал на российский пограничный пункт в отличном настроении.

— Куда направляетесь?

— В гости. Погостить.

— Военный?

— Нет, что вы.

Два здоровых бугая, погранец и таможенник, отошли от моей машины и что-то обсуждали с минуту.

Потом один из них, со вполне добродушным и чуть заговорщическим видом подошёл снова.

— Слушай, мы никому не скажем, это просто для нас. Мы пари заключили — капитан или майор?

— Майор, — ухмыльнулся я.

— А! Я выиграл! — закричал этот бугай, и тут же направился ко второму. — Гони сигареты. Початая пачка! Как «нет целой»? Уговор!

Они оба хохотали.

На донецкой таможне я честно пристроился в очередь за двумя женщинами, но меня, как всегда, заметили таможенники, тут же подошли, тихо попросили документы. Я отдал.

— Вам не стыдно? — спросила меня одна из женщин. Такого со мной ещё не было. Вторая ей что-то шептала, успокаивая.

— Да нет, не очень, — ответил я, искренне подумав.

— Оно и видно, — заметила она.

— Послушайте, — сказал. — Я честно встал за вами в очередь, хотя вообще мог этого не делать. У меня попросили документы. Не могу же я сказать: «Нет, я не дам документы!» — правда? Они побежали меня оформлять в другое окно, я вам даже не мешаю. Вон, подавайте паспорта, вас просят уже.

— Стыда нет, — упрямо повторила она.

Ну нет и нет. Где взять, если нет.

Сел в машину. Прогудела смска. Кто тут нас ищет, интересно, с утра пораньше. Ещё есть время посмотреть и даже ответить: дальше российский оператор опять пропадёт пропадом.

«Всё хорошо?» — была первая смс.

Ответил утвердительно.

«Приезжай ещё», — гласила вторая.

Желание было: спрятать мобильный куда-то подальше, а то вдруг сейчас кто-нибудь подойдёт, громко спросит: «Ну-ка покажи, что там у тебя? Быстро давай сюда, сказали тебе!»

— Привет, ассасины! — поприветствовал я встречавших меня бойцов: Араб на своей машине и моя личка. Я ещё часов десять назад придумал, что именно так с ними поздороваюсь.

Они все засмеялись. Мы обнимались так радостно, будто не виделись неделю, две, три. А мы не виделись — полтора дня.

В отличие от меня, они откуда-то знали это слово: ассасины.

«Надо же, — размышлял я по дороге, любуясь на прозрачную, тишайшую, нежнейшую донецкую погоду: — все мои друзья — убийцы; что-то я никогда об этом не задумывался».

…убийцы, а я не знаю лучше людей.

Обогнал Араба, чисто из форса.

Он отстал, потом свернул на какую-то боковую, мне неизвестную.

Минут через двадцать пять я увидел его впереди. Вот сучонок. Вот ведь. И всегда он так. Никакого почтения к старикам.

По дороге, из последних сил, догнала третья смс: «Посмотри в почте письмо. Тебе там прислала кое-что».

И на этих словах российский мобильный оператор вырубился.

В нашем съёмном домике меня ждал любовно накрытый стол: жареное мясо, сыры, колбасы, помидоры, зелень — видно, по дороге отписались Злому, чтоб выставил как раз в ту минуту, когда я буду заходить, — а также разнообразное пиво, и бутылка коньяка, уже открытая.

Наша компания тут же, гомоня, уселась жрать; мы с Арабом дали по коньяку: я — чтоб не спать текущий день, Араб за компанию. Минут через семь не вытерпел, полез за ноутом, раскрыл, забрался в почту: там была её фотография.

На фоне храма, в платке, глаза распахнуты, губы распахнуты.

Потратил три минуты — напоминали: «Захар, стынет!», — сделал коллаж из трёх фотографий: с одной стороны Моника, с которой ужинал, Беллуччи; посередине эта — у храма, распахнутая; с другой стороны присоседил первую попавшуюся «Мисс мира», латиноамериканка какая-то с огромным ртом.

Показал бойцам на предмет: кто самая красивая?

Каждый, кто привстал, жуя, со стула посмотреть, — ткнул по очереди пальцем в середину. Только не ставший завтракать и куривший в уголке Злой не подошёл, ему было всё равно. Тайсон же, подумав, добавил: «…эта Джессика тоже ничё, — и указал на Монику, — где-то я её видел».

(Всякую молодую, привлекательную женщину бойцы называли: Джессика. «Смотри, Джессики идут». Происхождение этого термина осталось мне неизвестным.)

Араб, хрустнув огурцом, спросил подозрительно, разглядывая ту, что посередине: «А кто это?».

Ответил: «Инопланетянка». И сразу тему перевёл: ну, какие новости, чего молчим-то, целый день меня не было, говорите уже.

Араб, обыденно:

— У нас двухсотый.

Я перестал жевать.

— Кто? В бою?

— В том-то и дело, что нет. Аист унёс.

Араб назвал позывной, — не молодой, но и не старый, мой, думаю, ровесник: молчун, неплохой боец, упёртый в какой-то своей тайной правоте, о которой никому ничего не сообщал.

Налив себе сока в стакан, Араб дорассказал:

— На позициях опять всю ночь кошмарили друг друга. Утром сменились. По дороге ни на что не жаловался. Зашёл в комнату на располаге, сделал шаг — и рухнул. Потрогали: готов. Сердце встало.

Я поискал подходящую реакцию внутри. Вместо ответа вдруг удалил все три фотографии, которые только что показывал товарищам.

Нечего дозревающим мертвецам живых людей беспокоить.

* * *

Последний раз мы сидели на берегу, у ставка, — Батя, Саша Казак, я… Охрана по периметру. Кажется, это был уже август.

(Надо собраться, расшевелить память — что было, чего не было, в какой последовательности, кто крайний, за кем занимать, я последний.)

Батя рассказывал, смеясь: «Мне жена сегодня с утра говорит: иди, выпей, забудь про все дела. Посиди с друзьями, отдохни как следует. Чтоб не видела тебя до полуночи».

Он сам приготовил плов: когда я приехал, ароматный чан уже дымился.

Привезли обученную девушку с кальяном.

Разлили мы, как обычно, на двоих — но вдруг Саша Казак, впервые на моей памяти, взял и махнул целую рюмочку.

Я проследил глазами происходящее: о как.

— Что-то случилось? — спросил негромко.

— Сейчас Батя расскажет.

Батя как раз накладывал нам плов.

Ему очень хотелось, чтобы плов понравился, он несколько раз спросил: как, не переварен, не переперчён, овощи хороши?

Батя отлично готовил. Ему нравилось жить, готовить, стрелять, побеждать, смеяться, пить водку.

Мы быстро выпили первую бутылку, оставшись трезвыми, нам принесли вторую, холодную.

Пока ели плов, уполовинили и её.

Точно помню: Батя говорил ласковый тост за жён, — он что-то рассказал про свою, забавное, — я тоже ответил личной историей; он заливался, довольный, — чокались, стоя, пили до дна.

«Кто мы без них? — повторил Захарченко. — Кто бы нас ещё терпел».

Установили кальян. Я никогда в жизни не пробовал курить кальян, и не очень хотел. Батя всё приставал к Сашке Казаку: «Ну, попробуй, ну, попробуй!» — тот тоже отказывался, но поддался на уговоры, затянулся; потом и я — все с одного мундштука, вроде как побратались.

Батя хохотал: «Ну как? Как?» — ему хотелось, чтоб всем нравилось, чтоб все ликовали.

У всех был праздник.

Сначала шумели. Потом тихо смотрели на воду.

Батя вспомнил: на том берегу ведь стояли в своё время ВСУ. Как забирали позиции: ночью, он даже время назвал точное — в 4:30, на лодках, беззвучно, поплыли на тот берег, — там всё проспали, заметили гостей только метрах в трёх от берега, — бах! пах! тара-бах! — нашего несчастного неприятеля перерезали, выдавили, выбили.

— Мы, — говорю, — за Сосновкой озеро нашли, с той стороны их офицеры рыбку выплывают на лодочке половить. С нашего берега — верней, с нейтральной зоны — можно их накрыть, расстояние позволяет…

— Ну? — сразу заинтересовался Батя.

— Целый день на пузе пролежали впустую. Как чуют. Не приезжают.

— Надо, надо, дожидайтесь, — оживился Батя. — Мало им рыбы в Днепре, так что нечего. У нас раки голодные, еле ползают. Ещё раз сходите. Что за озеро?

Я назвал, он кивнул.

Наконец, настало время серьёзного разговора.

— Короче, Захар, ты был прав, — сказал Батя. — Москва начала давить. Требование: убрать Ташкента и все его дела передать.

— Кому?

— Найдут кому. Одни и те же бляди сюда лезут который год. Сейчас Ташкент приедет. — Глава обернулся к Сашке Казаку. — Сказать ему про новости, нет?

Казак сыграл бровями — он всегда так делал, когда думал. Ответил: да, сказать. Обязательно надо сказать.

Глава и сам, кажется, скрывать ничего не собирался — а так, сверял ощущения. Если и не сказал бы Ташкенту — то лишь для того, чтоб поберечь ему нервы, чтоб тот не дёргался, работал, — пока Батя не придумает, как выплыть.

— Трамп, — Батя имел в виду своего министра внутренней политики, — уже в Москву поехал: на случай моего увольнения, искать новую крышу. Пушилин вообще из Москвы не вылезает…

По законам жанра, Батя должен был прошептать: «…а они у меня вот здесь — в кулаке!» — но ничего такого не говорил, только удивлённо крутил русой башкой.

Мне почему-то явственно представилось, что вместо Москвы, пока меня там не было, образовалась ставка Золотой Орды: сидят на коврах, рисуют ярлыки на княжение, разливают в подходящую посуду отравленный кумыс, вызывают визиря — тот, с поклоном, бесшумно подняв полог, является пред очи вызвавшего…

Подъехала машина: да, Ташкент.

Обнялись; он уселся: плова? — не, не хочу! — водки? — отрицательно мотнул большой головой. Он будто чувствовал что-то.

— Как дела? — спросил. — Что в Москве? — и вечную свою зубочистку приладил в зубы (я ни разу не помню, чтоб он ел при мне, — он вообще ничего не ел, кажется, сразу пользовался зубочисткой).

Батя ему коротко всё изложил.

Они начали обмениваться мнениями, как всё исправить, — и, неизбежно, ко мне: «Ты не узнал насчёт встречи?»

У меня был козырь в рукаве. Я его достал.

— Узнал, — говорю. — Я встречусь. Надеюсь, что всё получится. Я попрошу его, чтоб тебя приняли.

— Не слетит твоя встреча? — переспросил Батя. — Высока вероятность?

— Думаю, да. Думаю, высока. Я просто не решил, о чём ему сказать ещё, помимо нашей темы. Я же не могу прийти на встречу и попросить только за тебя. Он скажет: а чего приходил-то?.. Но я подумаю и придумаю.

Батя кивнул.

Мы ещё сидели с полчаса, и тут охрана передала: никем не ожидаемая, сюрпризом прибыла генеральская делегация из Москвы — прозвучало наименование одной из государственных спецслужб, имя которой само по себе должно было наводить ватный ужас на всякого, пошедшего ей поперёк.

— Пять минут до подъезда! — доложила охрана.

— Надо уехать, чтоб вас тут не видели, — сказал Батя; он был спокоен.

Его явно хотели взять нахрапом.

Он и так не захмелел ни на миг — но разом стал вообще прозрачен: собранный, ясный взгляд и лёгкая, как перед дракой, бледность на щеках.

— Банный комплекс в километре отсюда, там пересидим, — сказал Ташкент Казаку и мне.

В минуту мы сорвались, каждый на своей чёрной, внедорожной, — и вскоре уже расселись в приятном помещении за деревянным столом. Ташкент неожиданно заказал водки у прибежавшего служащего.

(Кажется, уезжая, мы даже не попрощались с Батей: не было никаких рукопожатий, ничего такого. Больше я его не видел, и никогда не увижу.)

Ташкент и Казак гадали о происходящем, — я тем временем думал только об одном: император кивнул головой или нет? — по поводу того, что сейчас происходит.

Потому что если император кивнул своим, заявившимся с очередным критическим докладом визирям: да, делайте, да, работайте, да, надо навести там порядок, — то шансов никаких нет. Они приехали с большими садовыми ножницами и отстригут здесь любые, мешающие виду, конечности: головы, уши, языки, прочее.

Был шанс, что император ещё не кивнул, — но уставшие ждать кивка спецслужбы решили сыграть наудачу: заявиться и продавить свои кадровые решения, ссылаясь на волю Москвы, — в то время как никакой такой воли явлено не было.

Надо было только суметь догадаться по незримым признакам: так ли это.

Я сказал об этом вслух.

Ташкент — я видел это впервые за несколько лет — выпил водки.

Раньше я думал, что ему противопоказан этот напиток, — что-то личное, или со здоровьем, — но нет, он опрокидывал одну за другой, ещё наливал — но оставался безупречно трезвым, изъяснялся предельно чётко и вдумчиво.

И Сашка Казак тоже продолжил ту, первую на моей памяти, рюмку, выпитую ещё у ставка.

Пил он, правда, через раз, и понемножку, — но тем не менее.

«Кажется, что-то будет», — подумал я спокойно, с некоторым, совсем не трагическим предчувствием, и вышел покурить на улицу — хотя Казак дымил в помещении и мне предложил следовать его примеру.

Просто хотелось подышать.

Пока меня не было, кому-то из моих больших товарищей пришла, как им показалось, замечательная идея.

Казак мне её изложил в нескольких словах, вот они: давай мы тебя назначим главным.

— Повтори ещё раз, — улыбнулся я. — Мне кажется, ты шутишь.

— Нет, мы не шутим, — сказал Казак. — Смотри: нам нужно выиграть время. Верно? Исходя из твоих же слов. Завтра тебя — мы придумаем, какая именно общественная организация лучше подходит, — выдвинут на должность премьера Донецкой народной республики.

— У нас же Захарченко премьер.

Ничего, это неважно, поясняли мне. Важно, что ты станешь — вместо Ташкента — вторым человеком в республике. Даже бо́льшим по статусу, чем он. Почти равным Главе. Это собьёт приехавшим всю игру. Они ни за что не поверят, что мы это сделали сами. Они будут уверены, что решение приняла одна из башен Кремля. Им нужно будет выяснять, какая именно. Естественно, что они тебя не тронут. Случится примерно та же самая ситуация, что имела место, когда ты здесь создал батальон. Тогда три дня никто не мог понять, чьё это решение. Потом, как мы догадываемся, кто-то зашёл с вопросом к императору, тот в ответ на услышанную новость пожал плечами — «Поехал и поехал, его дело» — и тебя легализовали.

— Едва ли он так же отреагирует в этот раз, — сказал я.

Никто не знает, как он отреагирует, ответили мне.

В сущности, всё это меня развеселило.

Пока Захарченко о чём-то разговаривал с объявившимися генералами из спецслужб, мои товарищи сделали несколько звонков и подготовили всё к завтрашнему решению.

«Нормально танцует судьба», — думал я, усмехаясь над самим собой и относясь к происходящему с высокой степенью безучастности.

Власть меня не волновала нисколько.

Зато — какая чудная забава предстоит.

Я понимал, что это ничего не изменит.

Что с Россией такие шутки не пройдут.

Но я готов был доиграть.

Так, за компанию, отправляются в плавание люди, твёрдо осознающие, что впереди льды — и все погибнут.

Одна разница — я откуда-то знал: их всех, если что, утопят — в фигуральном смысле, но если что — и в буквальном; а меня ещё некоторое время — нет.

Не то чтоб нужен хоть кому-то — просто ещё не докрутилась моя ниточка на прялке; я её чувствовал — щекотку этой нитки — где-то под ложечкой. Пока был лёгкий натяг: чуть-чуть оставалось.

— Ну, вы тогда сообщите мне новости? — сказал я через часок. — Поеду мундир почищу.

Мне просто надоело пить водку и ничего при этом не испытывать.

Кажется, так кончается здоровье: не в тот момент, когда раз за разом ты резко, с одного запаха, с полрюмки пьянеешь, — а когда вовсе перестаёшь чувствовать присутствие, вкус, воздействие алкоголя, употребляя его ежедневно по небольшому ведру.

Мы добродушно попрощались, и я пошёл к своей машине. Сорвал травку по пути. Уж потеряла вкус — хотя вроде бы не было изнуряющей жары. Пожевал, сплюнул.

— Поздравляю, бойцы, — сказал, сев за руль. — Я возглавлю нашу республику. Можете разделить между собой министерства или учредить новые.

— Ур-ра, ур-ра, ура-а-а-а-а! — шёпотом, но слаженно прокричала личка.

— Как только вступлю в должность — а это случится уже завтра утром, — введу диктатуру, легализую пиратство, браконьерство на территории соседних стран и дуэли, вплоть до артиллерийских. По поводу дуэлей: если товарищ в опасности, допускается размещение дружеского снайпера в кустах. Женщин в течение суток соберём и выселим за пределы республики: жить будем по принципу Запорожской Сечи. Донецкие рестораны официально переименую в полевые кухни армии ДНР. На второй день объявим войну всем странам на букву… на букву-у-у… Ладно, вместе, с утра, решим на какую букву. Ничего не забыл?

* * *

— Премьер донецкий, и прочая, и прочая, вставай, вставай, тебя ждут великие дела! — ласково попросил сам себя утром.

Надо бы Злому сказать, чтоб так меня будил.

С утра и до полудня, проходя мимо зеркала, я по-прежнему видел себя в парадном мундире, — и хмыкал над собой вслух.

Лёг спать без пяти минут главой республики, и проснулся в том же качестве: тоже опыт. «Как-то я правил страной, но всё проспал».

Уже в первом часу позвонил Сашка Казак: Захар, всё вроде бы отменяется; в любом случае, на сегодня эту идею отложим; впрочем, кто знает, может, погода переменится — однако весь вчерашний вечер и всю ночь Батя отстаивал свою независимость, и Ташкента заодно, и не просто потому, что на Ташкента слишком многое было завязано, — а из принципа; и, кажется, отстоял.

(…или утром на него, как в последний раз, посмотрели внимательно, пожали руку — а то даже и обнялись с ним, — но по возвращении в Москву донецкие гости сообщили — если было кому сообщать: «Глухо…»

Так могло быть?)

Я укатил на Сосновку: выбирать между очередной рыбалкой, верней, присмотром за чужой рыбалкой, и работой со 120-го.

Выбрал последнее.

Отработали, съехали с места, чтоб не выловить ответку; сидели в Сосновке, под разлапистым деревом, на скамеечке, пили чай из ужасно горячих кружек, покуривали, посматривали на небо: может, и сюда прилетит?

Раздался иной шум: подъезжающего на высоких скоростях транспорта.

По дороге, мимо нас, прогромыхали четыре красивые незнакомые машины. Чья-то большая незнакомая башка с неудовольствием на меня посмотрела с задних сидений; я подмигнул башке.

Подождали: может, вернутся?

Нет.

Ещё кружку чаю — и уехал в Донецк.

Араб вечером рассказывает по телефону: «Ну да, явилась через час проверка, эти самые, на четырёх машинах; спрашивали, кто стрелял, — а откуда мы знаем, кто стрелял».

«Ты не стрелял?» — интересуется Араб в трубке.

«Вот ты скажешь тоже, — говорю. — Приходи лучше коньяк пить, что-то мне тошно на душе, даже коньяка не хочу, хочу только, чтоб его не было в моём доме больше».

Ладно, говорит, помогу.

В ту ночь у нас на передке загорелся центральный блиндаж: надёжный, крепкий, стольких людей спас. Горел всю ночь. Заодно с той стороны обстреливали, чтоб наши ничего не тушили, а тихо грелись у костерка.

Да и чем тушить: из котелков? Водопровода нет, пожарных не вызовешь, вода — родник — за пятьсот метров, не набегаешься.

Блиндаж выгорел.

Утром я в Сосновку вернулся: бойцы говорят, попали из чего-то такого особенного — подожгли.

Из чего? — спрашиваю. Никто не знает.

В обед наш батальон полковым приказом сняли с передка. Ротировали нежданно, негаданно, одним звонком, — да и то не мне, и даже не комбату, а начальнику штаба, Арабу.

Тот взбеленился, заорал: «А чего вы мне звоните? Я что, комбат? Звоните комбату! Хотите, Захару передам трубку — с ним поговорите!»

Но с той стороны трубку тут же положили.

Решили с Томичом: упираться не станем, съедем и отсюда.

Хотя каждый новый передок — это ж такая работа: столько денег в него вкладывается, труда; в каждый новый кусок земли вживаешься, врастаешь, корни пускаешь там.

И тут: съезжайте.

Ну, ладно.

Зашла другая рота с нашего полка.

Через час уже звонят, опять Арабу: «А чего у вас блиндаж сгорел?»

Он: «Здесь вообще-то война, такое случается».

Там: «А чего вы сдали нам позиции в таком виде?»

Он: «Ну так вы оставьте нам ещё на недельку их — сдадим с блиндажом».

Те: «Нет, спасибо».

Он: «Ну, как хотите».

Зашедшая рота начала разбирать чёрные брёвна выгоревшего блиндажа — бойцы с лопатами вылезли на бровку окопа, давай лопатить, — в итоге два двухсотых за одну минуту: снайпер.

Мы полтора месяца там проторчали: семь раненых, четверо тяжело, восьмой вот, даже не раненый — умер прямо в располаге, как его засчитывать?

С чего только не били по нам — достаточно всего одного попадания, чтоб двух, трёх, пятерых, как это называлось в Донецке, размотать, — и ничего, отвертелись: дисциплина, порядок, и, конечно, Господь присмотрел — даровал то, что именуется везеньем, а это — вполне себе чудеса.

А тут — вот так.

Подмывает сказать: на всё воля Божья, — но такое стоит говорить, только когда тебе самому голову отстрелят. Сидишь такой, смотришь на мир сквозь дыру во лбу: обозрение стало — до горизонта видно, — и говоришь: на всё воля Божья. И мозги свои с цветка у твоего колена, щелбаном — щ-щёлк!

Неделю бойцы помыкались на располаге; отмылись хоть.

На вторую вызывает Саша Казак: «Заезжай в условленное место»: в фойе всё той же центральной гостиницы.

Как и ожидал: сидят Казак (чашка кофе) и Ташкент (зубочистка).

Разговор короткий, как предчувствовал: «Ну ты что, когда к императору? Чего-то ты, знаешь, засиделся на фронте, товарищ».

Посмеялись.

Я говорю: ладно, я поеду, в отпуск заодно схожу, а то устал, но, между прочим, товарищ Ташкент, нет ли у тебя, случаем, завалящегося какого «передка» — чтоб мне Батю с этим вопросом лишний раз не тревожить.

Ташкент: «Отчего же нет, есть, поехали завтра смотреть новые позиции для тебя».

Так мы попали на Стылу и в её окрестности.

Позиций там было — на две роты сразу; раскиданы, как после бури.

Минус в том, что бензина кататься друг до друга — не напасёшься: серьёзный расход. Ну и согласование действий в сложный момент — не самое простое. Чтоб элементарно произвести совещание ротных, разведки и миномётчиков — всем надо километров пять в тыл вилюжинами добираться.

Рота Дока расположилась ближе всего к Стыле, заняв вторую линию обороны; впереди стояли корпусные, но меж подразделами двух разных бригад имелся прогал, — через него шла тишайшая, пыльная, как из песни, дорога. В случае удачного наступления и прорыва наш несчастный неприятель вылез бы неизбежно именно на эту дорогу, — и тут мы бы его приветили, прямо в бочину.

Другая рота получила длинный угол передка, — я и туда заехал осмотреться; устал, пока шёл по окопам, — а бойцы тут же начали дальше рыть: к нашему несчастному неприятелю теперь можно было приближаться только таким способом — создавая бесконечные туннели. Неделю копаешь — ещё на пятнадцать метров становишься ближе к родному и ненаглядному Киеву, по которому мы так искренне скучаем.

Томич и Араб сразу же пошли к нашим корпусным соседям: знакомиться, дружиться, предлагать свою помощь, просить у них чего-нибудь; в общем, и здесь всё заново.

Корпусные нам, от своих щедрот, ещё два небольших участка задарили: вот, говорят, у нас народа не хватает — а там дыры, хоть шары закатывай; займёте?

Мы: чего ж не занять, покажите на карте, где? — а вот. И вот.

Араб попросил сопровождающего — чтоб свои хотя бы не накрыли, — они говорят: своих предупредим, не накроют, напротив, всё покажут. Араб к ним подъехал, ему: вон, вдоль балки, даже блиндажи старые остались; валяйте, обживайтесь, там не заминировано.

— И можно доехать?

— А чего нет. Конечно.

Араб и поехал — на своей, красивой, красной масти.

По нему как начал херачить наш несчастный неприятель — не попал разве что от удивления. Взбивая пыльные облака, Араб развернулся — и назад.

— Спасибо, — говорит, — за совет, — тем, кто ему совет дал.

Те:

— Да, нехорошо получилось. Но мы тебя, между прочим, прикрывали. Знаешь, как прикрывали — ой, как.

Бойцы наши заходили туда уже вечерком, тайком, шепотком, ползком.

Мы с Томичом поехали на другой участок, мне Араб успел отзвониться: так, мол, и так, еле колёса унёс, ты тоже поаккуратнее.

Я благоразумно оставил машину, дошли пешочком — из посадки посмотрели на предоставленное нам место: а что, интересно — на самом острие, едва не нос к носу с той стороной. Камнем не добросишь, но если из рогатки — то вполне.

Спустя полчаса на вверенные позиции отправились наши, в количестве половины отделения — обживаться.

Пойти, думаю, что ли, переночевать на природе напоследок. Лето, воздух, приволье.

Потянулся руками к солнцу, похрустел костями, сплюнул, и побрёл обратно к своему «круизёру». Там у меня открытая, уполовиненная бутылка коньяка стояла — прямо в подстаканнике между водительским и пассажирским сиденьем; нагрелась уже на жаре; я из неё с неприязнью отхлёбывал.

На следующее утро бойцы с этого участка докладывают: ночью к ним в окоп самую малость не доползли солдаты нашего несчастного неприятеля, — их разведка, как оборзевшие кроты, чувствовали пространство своим, нарезали круги, принюхивались, — видимо, днём выпасли наши передвижения.

Чтоб не палить себя раньше времени, бойцы стрелять в ночных гостей не стали.

Ещё приползут.

* * *

Сказал хозяйке, что жить больше не буду, и оставил свой гостевой домик — без сожаления, не оглянувшись.

Собачка так и лаяла вослед, тварь.

Перебрался на «Прагу», перевёз туда свои вещи, свалил кое-как: «Калаш», пять пистолетов, два бронежилета, саблю (Батя подарил), клинок (Ташкент подарил), РПГ-9 (Казак подарил), несколько книг (ни одной не прочёл за три года, вообще читать разучился), форму на все времена года.

Поехал отобедать с личкой, вернулся обратно — всё развешано на стенах: пистолеты, сабля, клинок; полы пропылесосили, все вещи в шкафу на вешалках, на кровати — мягкая игрушка развалилась, на зеркале тоже — обезьянка, но повешенная, за шею.

На груди у обезьянки записка: «Захар, мы знаем, ты хочешь нас оставить. Не уезжай».

Это Араб позабавился. Он жил в соседней комнате.

Что я мог сделать в ответ?

Мы сели у него, — пили, господи прости, воду, — и я что-то разглагольствовал про то, что события начали убыстряться — но перед нами не то ускорение, которого я ждал: когда-то я заезжал сюда, чтоб праздновать следующий день рождения в Славянске, — а я справляю дни рождения на одной и той же линии соприкосновения, просто в разных местах.

Будет всё то же самое, из месяца в месяц. Перестрелки, травмы, похороны, закупки оружия и б/к, перепалки, новые инвалиды, бомбёжки, похороны, и ещё тысяч пятнадцать сигарет и литров семьсот коньяка. Однажды вернусь домой — у меня усатые сыновья, дочери беременные и каждая далеко не первым ребёнком. Внуки ползают.

Араб слушал, молчал. Ему некуда было уезжать. А то бы он тоже уехал.

Зашёл Томич: Араб нашептал ему, что я уезжаю по делам, а возвращаться не очень хочу.

Томич один из нас в Россию не хотел совсем: у него больше ничего не было там. В России он был никто, а здесь стал комбат.

Томич попросил:

— Только не увольняйся. Без тебя нас свои же сожрут — все те, кто не могут простить тебе дружбу с Батей.

— Скажу, что уволюсь. Объявлю на людях. Проверю, что будет. А сам уйду в отпуск. На месяц-полтора. Потом явлюсь обратно. Объявлю, что пошутил.

Договорились на этом.

(До сих пор я в армии ДНР должен числиться: могу приехать за своей зарплатой, напишу объяснительную, почему отсутствовал многие месяцы: «…задумался о сущем, был раздавлен осознанным».)

В последнюю ночь ворочался; открыл окно, сел в кресло, выкурил три сигареты, опять лёг, еле заснул.

Сон приснился: режиссируют почему-то сразу Эмир и Никита Сергеич, оба с усами, оба жестикулируют, а я посередине — кого-то играю, но кого — не знаю, и не стыжусь этого. Хлопаю глазами, перетаптываюсь, делаю лицо.

И Батя тут же. Батя улыбается. Батя улыбается светлей всех.

Потом все куда-то разом делись, погасли операторские огни, случилось естественное затемнение, а я оказался (верней, остался — потому что там всё и происходило) на вокзале.

В руках у меня — книга записанных в рай. Она без названия, но, как во сне бывает, я откуда-то знаю, что это такое.

Ищу там себя, тороплюсь, вожу пальцем по бумаге.

Длиннейший перечень фамилий на нужную мне букву — стада мелким шрифтом набранных людей: ФИО — полужирным, а дальше какие-то дурацкие сокращения, ни одного слова целиком. А меня нет. Может, опечатались?

Волнами подступает сильнейшее волнение, руки начинают дрожать.

Побежал с этой книжкой к окошечку — к билетной кассе — пытаюсь засунуть книгу: вот взгляните, там ошибка, я отсутствую.

— И что? — спрашивает женщина за стеклом.

— Если меня там нет, то где я? Сами посудите! — И всё пытаюсь книжку засунуть. — Да что же у вас такое окошко маленькое! Давайте я к стеклу книгу прижму! — раскрываю на нужной букве (у меня какая-то сумка в руке, и ещё паспорт вроде бы, и водительские права, и корочки советника, и удостоверение заместителя командира батальона спецназа, всё мешает, неудобно, что-то валится на пол, под ноги, но неважно, сейчас книга важнее всего). — Вот, видите? — говорю. — Нет меня на этой странице! Смотрите, — перелистываю; чёрт, так неудобно листать, опять прижимаю книгу к стеклу, сам прилипаю лбом сверху, — видите? Читайте, читайте! Меня там тоже нет!

— И что? — спрашивает женщина за стеклом.

— Вы же должны разыскать. Иначе как я поеду? Меня даже не посадят на поезд. Быть может, я прошёл под псевдонимом? Или есть какая-то отдельная книга, где, не знаю, по званиям, должностям люди собраны. Должна быть такая книга, правильно?

— Такой книги нет. Проходите. Видите, очередь. У людей тоже вопросы.

— Что значит «Проходите!», что значит «вопросы»? А это не вопрос? Хотите, я другие страницы покажу? Как не хотите, вот, смотрите. Чёрт, неудобно же, говорю, листать и вам показывать. Может, вам плохо видно из-за стекла? Давайте я вам по листку буду отрывать и засовывать.

Выдираю с хрустом листок с перечнем на свою букву — бумага тонкая, сэкономили; могли бы, в конце концов, на плотной бумаге такую книгу отпечатать, с портретами; а то вдруг полные однофамильцы, таких, между прочим, полно, — и туда ей, в окошко, листок, вдвое сложив, просовываю.

Она пытается помешать мне, выпихивает листок обратно, — я с этой стороны тоже мешаю ей, — одновременно ловко (приноровился!) обрываю следующий листок, — и туда же, ей, как в почтовый ящик, и ещё одну оборванную страницу следом.

Неопрятные бумаги слетают ей на стол.

— Тут ещё тысяча страниц, — весело ору, — а меня нет!

Она аккуратно собирает листки со стола и кидает в невидимую мне урну.

— Тогда я всех разорву — пусть здесь валяются, под ногами! — пугаю её я, и начинаю рвать листки, мять и разбрасывать.

— У нас ещё одна такая же книга есть, — говорит она бесстрастно.

— Ты сама-то там пропечатана, наверное? — кричу. — На какую букву? На «б»? На «с»? А то я гляжу, ты такая спокойная. Какая у тебя фамилия, быстро говори.

И здесь вдруг вижу, что на её бейджике — ничего нет. Белое полотно. А с кем я тогда разговариваю?..

* * *

Донецкую таможню проехал, как обычно, без проблем: по левой, выделенной для чиновников и вояк в больших офицерских званиях, полосе.

(Люди в длинной автомобильной очереди стояли справа — иной раз по пять, шесть, семь часов, — а едва начиналось обострение, очередь увеличивалась вдвое, а то и втрое, занимали уже с ночи. Дети, старики — ох…

Пешком было переходить куда выгодней; но если людям надо верхом?

Понятно было в первый год, что, пока всё вокруг грохочет и клокочет, не до лишних пропускных пунктов; их же обустраивать надо — а тут киборги туда-сюда бродят боевыми колоннами; но, когда все киборги отползли, — за следующие три года войны могли бы сподобиться, исхитриться, сделать между Успенской и Новоазовской погранзаставами хотя б ещё одну: чего людей так терсучить. А то мало они натерпелись.

И как иные смотрели на меня в этот раз, когда я проезжал мимо, меж встречной, на выезд, и попутной, на въезд, полосой!

Что-то менялось в пространстве, раз такие взгляды хоть изредка, но стали ощущаться.

А чего мне было? Встать в общую очередь? «Мужики, меня тут Батя к императору послал, можно я с вами полсуток потусуюсь, пирожков поем по пятнадцать рублей». Страшный русский вопрос: стоять ли в очереди. Ответ: я ради них жену бросил, детей оставил, голову носил вдоль и поперёк линии соприкосновения, а она стеклянная, её расколоть — только тронуть, а у меня в «Миротворце» (блядский сайт, куда недобитые «зелёные братья» кучно сваливают тех, кого мечтают повесить) рейтинг, как у двухсотлетнего коньяка, а на «Злочинце» (ещё одно их воображаемое кладбище) я вообще в первой десятке врагов незалежности, — не устраивает. Тебя никто не просил жену оставлять, детей бросать, голову носить, вставай в очередь.

Не встану… Так что — нет ответа.)

Уже на российской стороне, из последнего хулиганства на вопрос погранца: «Военный?» — ответил: «Да, военный», — мне тут же: «Пройдёмте со мной».

Завёл меня в отдельное здание, в отдельное помещение, там сидит человек в гражданской одежде: видный, с крепкими челюстями, лет тридцати трёх. Посмотрел на меня, потом на пограничника, и говорит ему: «Ты знаешь, кого ты привёл?» Тот в ответ: «Нет». — «Ну, веди обратно».

Я мысленно поблагодарил труженика российских спецслужб — в кои-то веки меня узнали на этой заставе в лицо.

На улице ещё двое в форме ко мне пристали, не унимаются: откройте капот, багажник, двери, мы посмотрим.

Обычно сделают два торопливых полукруга около машины, бардачок распотрошишь, сумку для вида распахнёшь, они для вида посмотрят, и — бывай.

Но тут что-то пошло не так.

Это подними, это поставь, кресло отодвинь, теперь задвинь до максимума, другое отодвинь, теперь задвинь до максимума, а задние кресла складываются? — складывай, теперь раскладывай, сумку вынеси вон на ту скамейку, всё из неё выложи, — всё выложил? — а это что? — скрепка? — а чего не выложил? — клади всё обратно.

Багажник. Где инструменты. Открывай. Где насос? Покажи. Что за пакет? Вытряси. Всё вынимай из багажника и на асфальт, вот сюда.

(Если бы они так проверяли каждую машину — очередь никогда бы не кончилась. Она бы стояла ровно от таможни до площади Ленина в Донецке.)

Наконец, нашли то, что искали:

— Вон тот магазин мне подайте.

— Какой магазин? — я даже не понял.

— Под сиденьями предмет.

Я сидел в багажнике, как скворец: только что показывал им завалявшиеся грязные тактические перчатки и выворачивал их наизнанку.

— Не вижу никакого предмета.

— Протяните руку. Вот туда. Да. Берите.

Протянул руку, что-то нащупал: чёрт, бляха-муха, мать вашу: реально магазин, полупустой.

Выпрыгнул на улицу.

— Так, — сказал пограничник бесстрастно. — Будем оформлять.

Я бросил магазин обратно в багажник и стоял, совершенно ошалевший.

«Охереть, — повторял мысленно. — Охереть. Просто охереть».

Через минуту подошёл тот самый, из спецслужб, с крепкими челюстями:

— Ну, Захар Батькович? Как же так?

— Да я сам охерел, — говорю. — Я на этой машине тонну оружия перевёз. Попасться с полупустым магазином — вообще смешно.

Он отвёл меня в свой кабинет.

Спрашиваю:

— У вас часто такое случается?

Он пожал плечами:

— Да постоянно.

— И что? Сажают?

— Периодически сажают, а как же.

Не, ну нормально: два года заниматься контрабандой, крышевать незаконные вооружённые формирования, создавать незаконные вооружённые формирования, стрелять по людям со всего подряд, покупать не ПМ со сбитыми номерами в лесу у озирающихся барыг — а пулемёты и миномёты, гранаты ящиками возить, — и сесть за рожок.

— Как же так? — повторил искренне удивлённый чин. — Такой опытный человек.

Я подумал и набрал Злого. Так и так, рассказал в двух словах. Злой всегда быстро соображал. Злой молчал пятнадцать секунд, потом говорит:

— Захар, это подстава. Я вчера мыл машину. Мы всегда моем машину перед твоим выездом. Моем и пылесосим. Мойщики знают, что нужно проверять на предмет наличия боеприпасов. Они специально всё перерывают. Потом я сам смотрю. Под сиденьями я точно смотрел. Утром ты ездил до Казака, а потом вернулся к Арабу на «Прагу». Ты не закрыл машину и на минуту забежал в штаб. Машина стояла в той зоне, где камеры не ловят, я тебе уже говорил, что лучше там не парковаться. Тебе точно подкинули магазин. У нас знали, что ты на Россию поехал. Кто-то из бойцов. Сто пудов подстава.

Я выслушал и отключился. Передал всё это чину с челюстями. Тот покивал головой, — мне показалось, что и сочувствующе, и сокрушённо.

— Ладно, — сказал. — Подождите на улице.

Я ждал долго. Нашёл место, где можно курить, и курил там.

Мою машину обогнали тридцать машин, шедших следом. Вся очередь, которую я объехал слева. Специально ещё раз посмотрел, как их досматривают: ну, мягко говоря, не совсем так, как меня, да.

Пошёл спросить, где тот чин, что со мной разговаривал. Мне: он сменился, ждите на месте.

Ну что, может, мне ещё года три ждать на новом месте? Начну с бойцами переписываться. Араб будет хорошие письма писать, Граф добрые, Кубань — любимые молитвы, переписанные детским почерком. Тайсон, наверное, писать не умеет, Злой, думаю, тоже. Зато Шаман писал без единой ошибки и замечательно точно излагал — он дал бы фору многим нынешним беллетристам.

Такие меня мысли навестили в те минуты.

Три года просижу, вернусь — война всё на том же месте, ничего не поменялось; наш батальон сменил сорок пятую по счёту позицию — старые бойцы уже могут водить пешие маршруты по всему Донбассу; разве что, «трёхсотых» теперь у нас целая рота. И, пожалуй, отделение, а то и два «двухсотых»: отдельный угол на донецком кладбище, есть где посидеть-подумать по возвращении на тему того, что тюрьма — не худшее место на земле.

Наконец, ко мне подошёл человек: тоже в гражданке, но незнакомый.

— Позвоните Захарченко, объясните ситуацию, попросите помочь.

Тьфу. Стыд какой.

Я никогда его ни о чём не просил.

У меня не было никаких залётов за эти годы. И тут — такая фигня нелепая.

Минут десять я думал.

Ко мне опять подошли: позвонили?

— Ладно, — говорю, — сейчас.

Набрал личке Главы: доложите, что у меня такая-то ситуация. Задали пару вопросов, ок, доложим.

Через пять минут перезвонил: доложили? Ответили: да, он в курсе.

Выкурил ещё пятнадцать сигарет, остался совсем без курева, сидел плевался, злился и тосковал.

Наконец, явились трое в форме: «Вы магазин случайно не на земле нашли?»

Я помолчал секунд пятнадцать, пожевал мысленную травинку. Дошло.

— Да. Проехал донецкую таможню — вижу, на травке валяется. Хотел вам сдать. А вы вон что. Целое расследование затеяли. А я просто побоялся — дети подберут. Хотел, как лучше.

Они:

— Мы так и подумали. Спасибо за бдительность. Давайте оформим изъятие. Сейчас понятых позовём.

Оформили: в магазине было семь патронов.

Я его сдал, всё по закону. Четыре года покупал, а тут сдал, наконец.

Ко мне снова подошёл какой-то неизвестный, без формы, без знаков отличия, человек, даже встал как-то, чтоб я его не видел. Я повернулся к нему, он тоже принял в сторону, легчайшим движением, как на крылах.

— Мы думаем, вам действительно подкинули магазин. Сделали это неглупые люди. У них, видимо, есть свои кадры в подчиняющемся вам батальоне. Уголовная статья начинается с восьми патронов. У вас семь. Вам подали знак, чтоб вы вели себя аккуратней. Я бы на вашем месте выехал из республики. Вы своё дело сделали. Нечем вам тут больше заниматься. Лучше уезжайте.

Я понимающе кивнул, даже не пытаясь посмотреть на него.

Он развернулся и пошёл. Почему-то не в сторону отдельного здания с отдельным помещением, куда меня заводили, — я думал, он оттуда явился, — а в противоположную, на выход из погранзаставы, где вечно торчали жадные ростовские таксисты.

Проходившего мимо погранца с сержантскими погонами мягко поймал за рукав:

— Слышь, а это кто?

Он был недоволен моим поведением, но оглянулся в указанную сторону, посмотрел:

— Не знаю. Первый раз вижу.

Мне показалось, что совершенно искренне ответил.

Сел в машину, подумал: догоню — подвезу.

Главное, лицо не перепутать. Вроде, брюнет. Вроде, худощавый. Рубашка в крапинку, белые пуговички. На ногах… что на ногах? Кеды какие-то, что ли.

Тот пропал, конечно.

И ещё неизвестно, кто кого хотел подвезти — я его, или наоборот.

* * *

В Москве зашёл к старику Эду, чтоб посоветоваться о встрече с императором.

Старик Эд мог дать дельные советы. А мог не дать. По настроению.

Со стариком Эдом было непросто.

Вождь радикальной лево-правой партии, воспитавшей многих из нас — явившихся потом из северной стороны в донецкую степь, — он обладал замечательным и вспыльчивым характером.

Кроме прочего, я его любил.

Такой уже, застарелой любовью, наподобие явившейся в юности жестокой, но нужной болезни, которая поначалу казалась достоинством, затем тяготила, а потом заставила вырасти в то, чем я стал, мы стали.

За свою долгую жизнь он был пять раз женат, всякий раз на ярких женщинах (раньше это было предметом гордости — теперь же любой дебил может пять раз жениться на сногсшибательных девках), сидел в тюрьме за попытку создать кусок России на севере Казахстана (в сущности, теперь мы занимались на востоке Украины тем же самым), коротко посещал пять или шесть военных конфликтов — скорей как наблюдатель, но в Сербии повоевал несколько недель в пару заездов (я всю его сербскую эпопею, чуть, в стиле старика Эда, мифологизированную, неплохо знал, потому что многократно пьянствовал с теми сербами, что были с ним рядом).

Я вообще знал и помнил его жизнь едва ли не лучше, чем он сам: я читал все его книги и помнил его стихи, бессчётное их количество.

С книгами у старика Эда были забавные отношения.

Он ненавидел литературу.

Он хотел быть диктатором, полубогом, но лучше — богом. Он был сумасшедший. Он был гений.

А тут, говорю, литература.

Сочинителей он презирал. Сочинители оскорбляли его уже тем, что у него была общая с ними профессия. Он, что ни говори, тоже писал тексты, и получал за это деньги. Это его кормило.

Может, он хотел, чтоб его кормили экспроприации; или отвоёванные в кровавых боях плантации, что-то такое; а тут — тексты. Сочинения.

Трогательно: старик Эд лет тридцать назад перестал писать стихи, — а как только старик Эд переставал чем-то заниматься, он тут же подвергал это занятие остракизму.

Лет пятнадцать он издевался над рифмующими идиотами, на всякий вопрос о том, сочиняет ли он ещё, брезгливо кривился и говорил, что такой ерундой нет смысла заниматься серьёзному человеку.

Но природа берёт своё. В тюрьме он снова начал писать стихи: и поэзия была им прощена.

Зато после тюрьмы он бросил писать романы — и теперь настойчиво повторял, что никакие романы больше не нужны. Потому что зачем ещё нужны романы, если он их бросил писать.

Заодно он считал, что и кино — не меньшая, чем романы, пошлость и глупость. Однако посещал кинотеатры. Я себе воображал иногда, как он там сидит, по-стариковски, с тремя охранниками, с подружкой, и вглядывается в экран, часто хмурясь, но иногда удивляясь, даже прицокивая; дитя, да и только.

Романы были уже не нужны, потому что — это его поляна, он в своё время там гулял, всё пометил, и покинул, — пусть там трава не растёт; а фильмы — ну, пусть пока будут. Тем более, что о нём толкового фильма ещё не сняли. Вот снимут о нём — тогда можно будет и этот жанр похоронить. В романах — слипшиеся комья слов, тут — слипшиеся кадры; тоска.

Более всего старику Эду желалось повелевать дивизиями, двигать армиями, отправлять кого-то на смерть, и самому идти — вместе со своими солдатами: у него хватало на это бешенства и ярости, он был сильный парень. Сильный старый парень.

В своих книжках старик Эд видел себя сначала молодым лейтенантом; потом полковником, которому никто не пишет; говорил, что любимый его запах — запах казармы (не помню в его биографии, чтоб он хоть раз ночевал в казарме; но смысл понятен; думаю, запах остался из детства — отец его был военным, значит, пахла его форма, его сапоги, — а детская память самая въедливая).

Если б однажды в его жизни случилось так, что генерал с тонкими пальцами сказал бы при нём: а вот там станет батальон Эда, — старик Эд описал бы это в десяти своих лучших стихах.

В Сербии, сражавшейся прекрасной Сербии, он мельком, но по праву дорогого гостя, видел нескольких её вождей, нескольких полевых командиров, жал им руки — этого хватило на многие рассказы; в стихах он писал: я знал главных bad boys века — а что знали вы, мелкие люди?

Да что там bad boys, что там дивизии и полки, что там своя и чужая смерть: в последние годы у старика Эда возникла идея найти Создателя — и съесть его, сожрать.

Вот какие у него ставки были. Он бросал вверх камень — и смотрел, ждал.

В ответ всеблагой, беспощадный Господь вгонял этот негнущийся, ржавый, гордый гвоздь в отведённую лунку: нет, старик, ты будешь просто старый русский писатель, — да, если угодно, гений, — но не больше, чем человек, — извини, старик, — потому что больше, чем человек, только я — твой Господь.

А ты — перебесившийся тип, проигравший, что положено проиграть, в рулетку, отсидевший своё, отстрелявший своё, отлюбивший своё, — и неожиданно ставший в итоге — после всех своих чудачеств, — что твой Фёдор Михайлович: законченным консерватором и мракобесом; а если точнее: честным, вдумчивым русским человеком, с национальной, свойственной нашей интеллигенции (старик Эд презирал интеллигенцию) склонностью к поучениям.

Русская классика вселилась в старика, прорастала из него, выламывалась с хрустом и скрежетом, прорывалась в его внимательных и злых глазах, в жестах, в стариковской, но подтянутой (он перерос полковника и хотел теперь походить на отставного, седеющего, уставшего генерала) походке, во всём.

Где-то есть такой персонаж: стареющий аристократ, участник крымских событий и одной из турецких компаний, по юности — картёжник, дуэлянт и бабник, теперь — мудрец и скептик, перессорившийся со всеми соседями; ему подают утром кофий, он разворачивает газеты и, к восторгу трёх-четырёх восторженных гостей и привычной ко всему дворни («барин дурит-с»), с отменным сарказмом ругается по поводу всего: Голицына, Победоносцева, прежнего императора, нового, шведской кампании, финской войны — это ничего, что они в разные времена случались: все русские вельможи и полководцы — ему современники; всякая война — его.

Комментарии за кофием, чаще всего, в точку: в этом не откажешь.

На последней странице газеты наш аристократ увидит мельком фамилию иного поэта, — кто-то из гостей опрометчиво скажет с придыханием: «Там, кажется, о Пушкине?» — и тут же услышит в ответ: «Пушкин ваш — никчемный пошляк: в букваре, с картинкой, с расставленными ударениями и по слогам — вот только там его и можно читать».

Если дети вбегают к барину (живут не с ним) — он их холодно целует и скоро гонит: шумят и пахнут. Про детей у него свои представления; но жена их не разделяет. Пустая дура. За что только любил. Любил ведь.

(Я точно читал эту книжку. Писемский, что ли? Тургенев? Лесков? Ну не Помяловский же. Точно, Писемский. Надо полистать, вспомнить.)

Между тем, старик Эд по-прежнему управлял, как он это называл, экстремистской организацией — воистину мифической сцепкой диковатых подростков, когда-то придумавших в русской политике то, что спустя двадцать лет почти стало (на самом деле — только на словах) повесткой для всего этого, что скрывать, пошлого и подлого, но такого величественного государства.

Партия пережила свои лучшие времена — и теперь старик Эд думал, как бы её перезапустить, оживить, раззадорить.

С тоской я представлял, что однажды к старику просто не явятся его телохранители (один пошёл зуб лечить, другой проспал, третий с бабой укатил в Сочи, четвёртый просто раздумал приходить, а сказать постеснялся), потому что защищать его, кажется, было уже не от кого: ещё вчера ненавидевшая нацболов власть (и подментованные дегенераты с битами) не то, чтоб смотрела в их сторону равнодушно, а не смотрела вообще.

«Старик Эд? А что старик Эд? Да нормальный старик Эд, любопытные статьи пишет».

Центр Э (по борьбе с экстремистами) вполглаза приглядывал за оставшимися при старике Эде нацболами, зная их поимённо. По совести сказать, теперь хватало с избытком других экстремистов, натуральных головорезов, — сторонники же старика Эда в рейтинге государственных ублюдков упали с ведущей позиции далеко за пределы первой дюжины.

Старику Эду более всего пошло бы теперь обратиться в доброго, как Серафим Саровский, дедушку: раскрывать руки, чтоб птицы на них садились, всех жалеть, тихо улыбаться — он ведь иногда улыбался, он умел. Он был, в сущности, по-настоящему добрым человеком.

А он всё не хотел обращаться в дедушку Серафима, он хотел обратиться в Савонаролу: призывать бури и камнепады, — и чтоб они случались, — а он, стоя посреди площади, взмыв руки, кричал что-то, неслышное за грохотом камней и ветра.

А он не был Савонаролой.

В итоге старик Эд давно бы превратился в сварливого старика, ни о чём, кроме себя самого, думать не умеющего, — но Господь всё предусмотрел, Господь не желал испортить такой великолепный образец.

Старик Эд думал о себе ровно потому, что про старика Эда стоило думать. Он был поразительный, небывалый, невесть откуда явившийся субъект. Он и сам никак не мог взять в толк, откуда он такой взялся: и всё вглядывался, вглядывался, вглядывался в своих наполовину русских, отчасти хохляцких, отчасти татарских родителей, пытаясь разгадать: откуда у них, таких обычных, — он, такой необычный.

В конце концов, старик Эд сочинил, додумал себе аристократическую генеалогию — и сам в неё уверовал: ну должно же всё это как-то объясняться, боже мой.

Он же изучил внимательно биографии всех этих великих — старик Эд в каждой третьей своей книге загибал пальцы: Сальвадор Дали — да ладно, жулик; Есенин — бесхитростный, хотя наш, да; Муссолини — ничего так, с характером; но в итоге-то что? кто собеседники? кого рядом поставим? — Платон, Врубель, Ленин… что-то такое. Хотя и к этим вопросы, и к этим.

Но и в таком подходе не было ничего смешного. Старик Эд действительно был из перечисленного ряда, или из любого подобного ряда, — можно выстроить, чтоб старик Эд не ругался, такой, к примеру: Мальтус (метко выбран стариком Эдом в качестве ровни за верное опознание причин грядущего Апокалипсиса), Мартин Лютер Кинг (он имел мечту — и старик Эд имел мечту), Иосиф Бродский (после смерти был прощён стариком Эдом за слишком громкую прижизненную славу и признан как равный).

Старика Эда можно было б осудить за самомнение — если б мы нашли, кого поставить с ним вровень.

Он был несказанно свободен. Он был очень последователен. Он обладал дичайшими амбициями. Он никогда не боялся показаться смешным.

У старика Эда был изысканный, безупречный вкус к искусству.

И ещё (Господь и это предусмотрел, подкинул качества для полноты образа): старик Эд любил Россию. (Фраза звучит как песня в стиле шансон, а это, между прочим, крест; его тащить надо.)

Когда-то старик Эд обожал своих девок, своих стервозных (специально таких находил, и страдал потом с ними) баб, — а потом прошло, закончилось: тепло вспоминая их — он, скорей, вспоминал себя; зато Россию — понимал, знал, чувствовал; и через себя, конечно, тоже, — но мог и вне себя воспринимать Россию: как едва ли не единственную признаваемую им вечность.

Старик Эд был счастлив тем, что причастен русскому роду, русскому мужику: бешеному и бесшабашному, всепобеждающему.

Невиданный индивидуалист, сумасшедший эгоцентрик, — старик Эд носил внутри, в качестве огромного, всё уравновешивающего веса, чувство нижайшей растворённости в народе.

Он — непрестанно, из строки в строку, упивавшийся своей неповторимостью, — как никто иной, мог рассмотреть, опознать, выявить главные качества русского человека: широта, терпение, неутомимость.

В этом было отличие старика Эда от десятка-другого-третьего блистательных интеллектуалов, от этих высоколобых позёров — на самом деле, никогда в жизни толком не сталкивавшихся с народом, видевших мужика — из окна поезда; «…и ещё, помнишь, катались за городом и, бляха, заблудились, кружили битый час, наконец, случайно выехали к заводу, к проходной, — а там стояли эти… в робах. Пришлось у них дорогу спрашивать».

Старик Эд десятилетиями наблюдал нацболов — отчаянных парней с городских окраин, — подпитывался от них. Хоронил их одного за другим. Это, знаете, наука.

Конечно же, старик Эд выглядел как выродок русского народа, его отмеченное странным сиянием приблудное дитя, — то ли в пруду такое утопить, то ли попу отнести: пусть, может, помолится, окропит чем-нибудь.

Но он же был и естественным, кровным сыном русского народа («…и что характерно — талантливый нееврей», — с удивлением заметил о себе старик Эд ещё в молодости; что скрывать — я думал о себе теми же словами).

Более того: старик Эд был одним из немногих поразительных оправданий нашей мужественной русской расы, не обладающей в должной мере — так повелось, причины забыты, — витаминами благословленного артистизма, аристократизма; зато у старика Эда этих витаминов в крови было столько, что он зачастую пятнами шёл, будто кто-то его горстями перекормил этими таблетками.

(Незримыми, конечно, пятнами, а то вдруг не понятно. Всё объяснять надо по два раза, и часто всё равно без толку.)

Мы познакомились с ним двадцать два года назад, и никогда не были дружны — людям с разницей в тридцать три года дружить нет никакой необходимости; кроме того, старик Эд любил мёртвых — это единственное, что он коллекционировал, — а я был живой, и перечил ему по пустякам.

Некоторое время, двадцать два упомянутых года, он прощал меня — за неглупую любовь к нему.

Но более всего он любил вкус трагедии вокруг себя — расставания, обрыва, похорон, реквиема по ушедшим; о живых он всегда говорил неохотно — мёртвых же перебирал, вглядывался в них, прислушивался к их засохшим сердцам, устам.

Подходило время нашего расставания: я уже начинал его раздражать. Я дорос до того состояния, чтоб он мог позволить себе вслух расстаться со мной: сотни других двуногих, изгнанных им из своей жизни, он вообще не замечал.

Предпоследний раз мы виделись в самом начале войны; он тогда извлёк из зелёной папки (старик Эд был аккуратист) иссохший, жёлтый, осыпающийся на сгибах листок: это была справка о его участии в сербских военных формированиях; показал мне эту реликвию, я подивился — правда же, реликвия. Взял ведь у кого-то когда-то такую справку. Возил её при себе, хранил. Показывая бумагу, старик Эд выглядел совершенно счастливым. Он был уверен, что я разделю его восхищение по-сыновьи.

В другой раз я заехал, только что принятый советником к Захарченко (это как если бы старик Эд был советником у Милошевича, которого видел один раз, но вспоминал часто), — я хотел посоветоваться о том, что мне делать в Донецкой народной республике, — и тоже показал старику Эду — не справку, но удостоверение советника Главы воюющей юной небывалой республики: мне б понравилось, если б и он разделил, по-отцовски; тот мельком глянул, скосился на меня мутным глазом старого ворона, — ничего не сказал; потом в очередной своей книжке прописал, что Захар, как маленький, гордится нелепыми удостоверениями. В книжке!

Там же оттоптался на Томиче (боевом, между прочим, офицере, заработавшем реальной службой офицерское звание, дважды награждённом) — за то, что тот плохо его встретил в Луганской народной республике: старик Эд заезжал туда на день, считал, что достоин встречи с Плотницким, — но Плотницкий, большая оловянная голова, едва ли вообще знал, кто такой старик Эд; когда б узнал, опустил бы городские ворота, сверху бы вылез пушкарь с зажжённым фитилём, прокричал бы: «Уходите! Иначе стреляю!»

Сейчас был третий мой визит к старику Эду за четыре года.

Я позвонил ему, он напомнил дорогу, назначил время. Покурил у его подъезда, чтоб зайти минута в минуту — старик Эд любил пунктуальность, — и зашёл минута в минуту.

Старик Эд был в берцах, в пиджаке, в чёрных джинсах; протянул сухую жёсткую тонкую руку.

«Вот сюда вешайте куртку, проходите», — он был со мной, как и с большинством других людей, подчёркнуто на «вы».

Я принёс ему пару бутылок дорогого вина, — он сказал: «Сейчас не пью, что-то болит в башке, но вы можете выпить, у меня есть открытая бутылка…» — и назвал какую-то марку.

А чего не выпить (помню, лет десять назад катались с ним по российской глуши с забытыми мной уже партийными целями, потом бухали, на травке, зажёвывая не очень хорошую водку такой же колбасой, старик Эд — тогда ещё совсем не старик — похвалился: «Захар, я никогда в жизни не отказывался от алкоголя!»; тогда я не оценил этого: я тоже никогда не отказывался, а пил каждый день, — но мне было тридцать, а ему за шестьдесят; теперь мне было за сорок, а ему за семьдесят, — и я уже видеть не мог алкоголь, и пил по инерции, словно давно уже утонул, и меня тянуло куда-то по течению).

Мы час, может, полтора обменивались мнениями, ни в чём не сошлись: старик Эд был категорически против любых контактов с властью; я думаю, что именно моих контактов: предполагаю, что если б его позвал император — он пошёл бы, конечно; из любопытства, отчасти из тщеславия (никогда бы в этом не признался — но написал бы потом, что смотрел на этого бледного, моложавого, недостаточно радикального для такой страны, как Россия, человека, — с позиций вечности; или что-то такое).

Расстались, едва не поругавшись, — пару раз он был близок к тому, чтоб меня выставить: «Зачем вы со мной спорите? — искренне удивлялся он. — Если вы этого не понимаете, то я вообще не знаю, о чём с вами разговаривать!»

Я смеялся, заходил с другой стороны, он недовольно слушал, потом вороний зрачок вздрагивал, старик Эд начинал отвечать, — перезапускали разговор по новой, но приезжали в тот же тупик.

Говорить с ним было — сущее удовольствие.

Никаких советов он мне не дал.

Из нашего часового общения я запомнил только одну фразу: старик Эд жёстко сетовал, что власть не легализовала нацболов, поставивших сотни бойцов на Донбасс, — я отвечал, пожимая плечами: «А зачем им? Никакой необходимости для них в этом нет. Лишние проблемы», — он ответил: «На их месте я вёл бы себя точно так же, — помолчал и добавил: — Но я не на их месте».

Ещё он отлично рассказывал, когда я курил на балконе, про деревья во дворе, про птиц, которые прилетают на эти деревья, про цветы, которые он поливает и растит, — я же говорю: русский писатель, блистательный русский писатель.

Старик Эд считал, что все они — скучные неповоротливые сундуки с рукописями; но, кажется, я получше него знал биографии русских писателей: он был из этой великолепной породы. Я могу собрать старика Эда из трёх-четырёх русских классиков первого, второго, третьего ряда, но не буду сейчас; потом, растяну удовольствие.

Через полтора часа я уходил мимо этих деревьев, откуда-то зная, что мы никогда больше не увидимся, и не оглядываясь. Рассеянно, лениво думал: «Император уйдёт, явится другой, третий. Но ничего уже не сделает нас (старика Эда, меня, Томича, нацболов) больше… Не принесёт нам счастья. Не вознесёт наверх. Впрочем, это всегда было понятно, но не помешало нам опередить время на пару десятилетий — не помешало, в первую очередь, ему, старику Эду. Мы насытили воздух заразой взрывоопасных идей — его, старика Эда, идей, — и они оживали теперь. Но сами мы были слишком непосредственны, чтоб угодить в эту игру. Эта игра — для упырей. Для упырей и людоедов. А он — не упырь, не людоед; он русский аристократ, когда-то сочинитель историй, теперь — едкий комментатор новостей; уже сидит, наверное, газету листает, смотрит, что там случилось в мире, которым он мог бы так блистательно управлять. Ну, как ему кажется: блистательно».

Я сел в маленьком кавказском кафе в пяти минутах ходьбы от дома старика Эда — мне было некуда торопиться. Открыл ноут, чтоб посмотреть почту.

Мне пришло письмо от сослуживца по прежней, давней уже кавказской кампании.

Тот рассказал, что Костя — наш хохочущий, отличный, мужественный Костя, который не так давно просился ко мне в батальон, а я лениво, свысока отказал ему, — застрелился. Лежал в квартире две недели, пока запах не стал невыносимым, — соседи вызвали милицию, те выбили дверь, и вот.

Всё это кажется литературным, ещё так бывает в кино, — но это не были ни литература, ни кино: это был мой товарищ, Господи. В сетевой паутине до сих пор висит его страничка, на страничке его портрет, на портрете он улыбается. В этой чудовищной паутине давно уже организовалось, выросло, расползлось своё кладбище — оттуда никто не выбывает, на аватарках все по-прежнему веселы, только никто уже не онлайн.

Какие же мы подростки.

Ведь все умрём.

И что останется?

Что старик Эд показывал мне свою сербскую справку, а я ему донецкие корочки, — и потом мы вышучивали друг друга? Это?

Беда (или радость? или замысел?) заключалась в том, что мы оба проиграли, чего уж тут.

* * *

Побродил туда-сюда, попинал воздух — и написал в блоге, что временно оставляю Донецкую народную республику, но вернусь при первом же обострении.

Меня нисколько не тронула история с подброшенным магазином — да и едва ли это было способно меня напугать. Меня взрывать пытались, про всё остальное умолчу, — какой ещё магазин. Машину просто проверять надо получше, и всё.

Иррационально хотелось шума: проследить какие-то реакции здесь, в моём Отечестве, и там, в республике. Что-то должно было проявиться, если бросить кислоту в жидкость.

Но ничего особенного не проявлялось. Всё то же самое. Даже заскучал.

Так долго мнил себя многодетным сепаратистским батькою — хоть и мелкой, наверное, свиристелью, которой неведомые кукушки, снимавшиеся на далёкий перелёт, натаскали в гнездо сотню-другую яиц; однажды яйца полопались, и оттуда вылезли небритые птенцы, пахнут порохом, перегаром, — и ничего: я с ними справлялся.

А нынче что?

Киевская пресса танцевала: сбежал очередной полевой командир и террорист.

Как будто, если сбежал, — они сейчас попрут в наступление.

Как будто дни сепаратистов сочтены, и осталось совсем немного, вот совсем чуть-чуть: р-раз, и парад в Донецке. И можно будет вешать, наконец, тех, кто не успел сбежать.

Я уже сбегал, если верить их новостям, пять раз минимум; ничего нового, я привык.

Было много моих фотографий, я тупо, безо всяких эмоций, бродил по ссылкам, рассматривал себя: это вот на Пантёхе, в окопе, это на Сосновке, там ещё угол «круизёра», а у Злого почему-то моя кепка в руке, нас за пятнадцать минут до этого обстреляли; а это я на располаге, стою, слева за плечом портрет императора (во всех подразделах висит обязательно, все полевые командиры делали это сами, никто не обязывал; необъяснимо — верней, да, объяснимо: рабы, хотят подчиняться диктатору), справа — портрет Захарченко (тоже вешали — не для проформы).

Позвонил Казак: «Батя нахмурился на твоё объявление об отставке. Ты серьёзно? Что ему сказать?»

(Всего лишь нахмурился: значит, сам понимал, что скорость движения к нашим целям сходила на нет; лучше б он был обескуражен.)

Ответил Казаку: «Изучаю реакцию медиа, ставлю эксперименты. На днях объявлю, что пошутил, и на самом деле ушёл в отпуск. Так и скажи ему. Я не уволился».

Действительно, объявил. Киевская пресса поперхнулась, но сделала вид, что не заметила.

Каждый день всё откладывал и откладывал звонок режиссёру — никак не мог придумать таинственного слова, которое хотел бы всерьёз сообщить императору. (Позицию старика Эда учитывать не желал: мне хотелось думать, что я повзрослел.)

Был уверен: время ещё есть. Неделя туда, неделя сюда. Всё равно я в отпуске.

Как и миллион других людей, однажды днём увидел в обыденных новостях заголовок: «Смертельно ранен Александр Захарченко».

С ним был Ташкент.

Дело было в кафе «Сепар».

Тут же позвонил Казаку. Вне связи.

Позвонил Арабу. Он говорит: «Ничего не знаем, говорят: вроде живой».

Значит, едва случилось, кто-то принял решение — и через личку сообщил по всем подразделениям, что: без паники, всё в порядке, доктора залечат.

Потому что донецким надо было дозвониться в Москву, узнать: что теперь делать? А если Киев двинет полки в наступление — тогда как? Стоять насмерть? Мы так и собирались, но кто теперь принимает решения?

Как себя чувствует Ташкент, было непонятно.

(Его увезли и спасали. Он был контужен, обожжён, но вскоре встал. Смотрел непонимающими глазами: есть фотография того же вечера, я видел её потом.)

Но даже когда Араб сказал: «…вроде живой» — я уже точно знал, что мёртвый.

Через пятнадцать минут всё подтвердилось.

Это случилось 31 августа.

Ещё в детстве 31-е казалось мутным днём (ненавидел школу), а стало — совсем пустым, будто высосанным. Ничего не хочется делать теперь в этот день. Только спрятаться, накрыться одеялом и лежать.

Тщета всё.

Так и сделал тогда: выключил телефон и лежал. Без одеяла.

Жена зашла, села рядом, подержала за руку. Долго молчали.

Потом сказала, без жёсткости, очень тихо и даже ласково:

— Больше никогда не поверю ни в одну твою затею. После такого нельзя снова искренно во что-то верить. Такой мужик — большой, здоровый, красивый, сильный. Убили, и всё. Всех там убьют. Вижу вас, как живых мертвецов. Предали его, продали, ты понимаешь? Негодяи, не хочется с ними жить на одной земле. Ненавижу весь этот порядок вещей. Грязь мира. Ненавижу. Мир плебеев торжествует.

Посидела со мной ещё минуту и вышла.

Я снова смотрел на заголовок ненавидящими глазами. Полная, ничтожная беспомощность внутри — больше ничего.

До сих пор нахожу эту формулировку (чтоб грубо не сказать) таинственной, — если смертельно, то почему ранен? — он что, как Пушкин, на дуэли получил ранение в живот, которое тогда не лечилось? — почему не убит? — те, кто давал первые комментарии, испугались применить слово «убит» по отношению к Захарченко?

Как будто, если ты сказал «убит Захарченко» — это косяк, это залёт, и Батя тебя накажет; встанет и спросит: «Ты чего, охерел совсем? Ты про кого сказал это слово, сука?»

Он умер сразу, мгновенно. Он, наверное, не успел ничего подумать.

Как было: они случайно заехали в кафе «Сепар» — Глава, Ташкент и ещё одна девчонка (руководитель какой-то организации, кажется, «Молодой Донбасс»; вроде бы это она тогда должна была объявить, что меня, посовещавшись, выдвинули на роль премьера республики).

Потом писали, что в тот день проходили поминки по певцу Иосифу Кобзону, который только что умер. Нет, поминок не было, двигались из точки А в точку Б, и Глава говорит: «А давайте в “Сепар” заедем, кофе выпьем».

Он часто так спонтанно куда-то заезжал, изводя охрану своими импровизациями.

(Ни один президент на свете так не делает, соседнего правителя — Плотницкого — никогда никто ни в каких кафе не видел; моя личка, работавшая у него, призналась однажды: мы за первые три недели работы с тобой пять раз видели Захарченко, он приходил к нам в гости пешком, ты сам ходишь к нему в гости, потом он опять за тобой заезжает, он здоровается и обнимается с нами, — но за год работы у Плотницкого, в его личной охране, мы никогда не приближались к нему больше, чем на пятнадцать метров, он ни разу с нами не здоровался (только Графу один раз нацепил на общем награждении какую-то юбилейную медаль, Граф был взбешён такой наградой), он ни с кем не дружил, он жил на небе.

Захарченко жил — на земле.)

Первым шёл охранник, вторым Захарченко: в своей быстрой, залетающей в любое помещение, несмотря на хромоту, манере.

Кафе «Сепар» было открыто год назад бывшим бойцом из Батиной лички — хорошим, к слову сказать, парнем, я его немного знал.

Батя двинул «тельника» в депутаты — и вскоре у депутата появилась возможность открыть кафе.

Идея кафе, отделанного в ополченской стилистике и названного энергичным сколком со слова «сепаратист», принадлежала вроде бы самому Захарченко.

(«Надо открыть, брат, сепаратистское кафе, так и назвать — “Сепар”; туда все свои начнут заглядывать; потом, когда меня там убьют, а война закончится, и нас признают все, ха, цивилизованные страны — от туристов отбоя не будет, прибыль считать устанете!» — так прозвучала идея, или как-то иначе?)

В это кафе я заходил раза два-три: ничего так, уютное, и кормили нормально, но оно, на мой вкус, было слишком вылизанным, почти уже гламурным; я бы в кафе с названием «Сепар» хотел видеть больше разгильдяйства, больше умелой, продуманной спонтанности.

(Там, впрочем, когда я заходил, играли песни Гребенщикова — мне показалась симпатичной широта ополченцев: ну, катается этот бородатый парень на сторону нашего несчастного неприятеля петь песню про «всё испортили сепаратисты» — что с того?

Если б в «Сепаре» звучала его песня «Последний день августа», было б совсем жутковато, — но этой песни я там не слышал.)

Кафе получилось небольшим: всего один зал, столиков на десять, может. Защитные сетки висели на окнах, блюда были названы как-то остроумно, на военный манер. Счёт подавали в больших гильзах.

Взрывное устройство установили над входом, под кондиционером; вход был напротив стойки. Якобы кто-то отвлёк бармена (тот должен был уйти в подсобку), и тут же всё закрепили, на блядскую свою удачу: а вдруг кто-нибудь живой зайдёт, чтоб умереть.

Взрывчатка была начинена железными шариками, очень много этих шариков попало в него, в его голову. Поэтому гроб был закрытым. Когда гроб открывали, для вдовы, я стоял далеко. Сашка Казак был рядом с гробом, но я не спросил у него, как выглядел убитый. Мне неинтересно, я не хочу этого знать. Если вдруг знаете — не надо рассказывать.

За Батей шёл Ташкент, он уже подходил к дверям, когда раздался взрыв. Ташкент, который весит килограммов сто тридцать, легко сложился вдвое и отлетел на десять метров. Девушку не убило — но тоже отбросило, обожгло, стеклом серьёзно поранило глаза (зрение потом спасли — в Донецке были отличные врачи, а за время войны стали ещё лучше: какие только ранения не пришлось врачевать).

Охранник, шедший впереди Захарченко, погиб. Я его тоже знал. Приятный, немногословный, с добрыми глазами молодой мужик.

Всё.

Теперь ненужное.

* * *

Выехал в Донецк на следующий день; не очень торопился — всё уже случилось, точно не опоздаешь.

По дороге позвонил Томич:

— Здесь что-то непонятное творится. Вкратце: меня набрали очень серьёзные люди. Просили передать, чтоб ты не приезжал на похороны. Предупредили по-доброму. Сказали: не доедет даже до кладбища. Ты — не доедешь.

— Ну, ничего, — сказал. — До кладбища доеду.

Исполняющим обязанности Главы республики был назначен (на внутреннем совещании быстро порешали, не спросившись у Москвы) вице-премьер с позывным Трамп.

Одно время мы часто виделись; при встрече обнимались, я бывал приглашён на какие-то его личные праздники. Потом, в последний год, я видел его один или два раза, мельком.

У него были сложные отношения с Ташкентом. Трамп подозревал, что раз Сашка Казак, и я заодно, теперь слишком сошлись с Ташкентом, — значит, ему надо держаться в стороне от нас; что-то такое.

Трамп был политик, продуманный, с амбициями.

(Амбиции предполагают вероятность пожирания людей, стоящих на пути.)

Помню одну историю, давнюю.

Ещё в самом начале был у Бати, наряду с Ташкентом и Трампом, ближайший помощник (Пушилин всегда был отдельный), чуть ли не в должности второго вице-премьера, я его видел пару раз — показалось: приятный мужик.

Что-то у него с Трампом не заладилось — при встречах искрили. Трамп считал, что прав он, и, возможно, Захарченко отчасти разделял его позицию, но сам не вмешивался.

В какой-то момент Трамп спрашивает у Захарченко: «Бать, можно, я ему в ногу выстрелю, если это продолжится?» Тот говорит: а выстрели.

Следующий скандал — Трамп достаёт пистолет и стреляет своему коллеге в ногу.

Такие нравы наблюдались. Мне нравилось.

У Захарченко в кабинете на стенах было штук восемь-девять пулевых отверстий: время от времени, разговаривая с не очень хорошо понимающими речь людьми из числа своих министров и управленцев, Глава аккомпанировал себе подобным образом.

В ноги, правда, не стрелял: не было такой привычки. В ногу — больно, и заживает потом долго.

Чиновник, ругавшийся с Трампом, ушёл на больничный, и на рабочее место больше не вернулся.

Трамп обладал хваткой. Но у него не было такого сильного лобби, как у Пушилина. Наверное, Трамп слишком поздно этим озаботился.

Мне потребовался час — дорога позволяла, — чтоб подумать и понять: команду Захарченко из Донецка выбьют.

Я вдруг вспомнил — как до сердца холодным шприцом достали! — позавчера звонил с незнакомого телефона один мой российский товарищ, часто, по всяким разным делам, наведывавшийся ко мне в Донецк. Рассказал: «Слушай, не знаю, что думать, но, короче, меня вчера выцепили наши спецслужбы, час длился разговор, спрашивали только одно: вы часто бываете в Донецкой республике, как думаете, кто там может претендовать на место Захарченко? Я говорю: нашли у кого спросить, я там гость, мало что знаю. Они в ответ: и всё-таки, подумайте».

Если это не глупое совпадение (что, на самом деле, допустимо) — значит, шла какая-то игра. Принципы этой игры, её контуры, её правила, её смысл я понять не мог — и до сих пор не понимаю.

Что это, необходимость создать определённый смысловой фон, вбросить дезу? (Как тогда, со сливами о скором наступлении, которого не было.) Но что это за фон такой — за три дня до убийства? Что это за деза — если всё оборачивается смертью в «Сепаре»?

Позвонил Саша Казак, сказал, что погребение будет уже завтра, в двенадцать, и чтоб я поторопился.

Мчал всю ночь; был на месте в шесть утра. Республику закрыли: выезд из неё был запрещён. Паники боялись? Нет, никакой паники не было. Не хотели выпускать убийц?

За тридцать минут до прибытия дозвонился Араб, сказал, куда свернуть через триста метров после того, как миную таможню.

Миновал и свернул.

На пустыре меня быстро пересадили в другую — впервые её видел — машину. Потёртая гражданская легковушка без особых примет.

Разместился на задних сиденьях, посередине меж двумя бойцами.

За руль моей сел Граф, справа с ним — Тайсон.

Добрались без происшествий.

Сразу заехал в ту центральную гостиницу: Казак уже сидел на прежнем месте.

Он и тогда тут был. Должен был встретиться с Главой через полчаса. До «Сепара» из гостиницы — полторы минуты ходьбы. В ту секунду, когда Казак услышал взрыв, Главы не стало.

Приехал Ташкент — весь обожжённый: лицо, шея. Кисти перебинтованы. Еле идёт. Руки держит так, словно едет на невидимом мотоцикле.

Сел (так и держит руль) и начал говорить (наверное, размышлял про это вчера, а потом сегодня с утра):

— Они там в Киеве думают, что убили, и теперь будет им проще. Но могут прийти другие. Жестокие. Не такие, как Батя. Совсем беспощадные.

Ташкент размышлял о правильных вещах. Но только, подумал я, ничего этого не будет. Придут не те, про которых он говорил.

Прощались с Главой — в театре. На стене театра висел его огромный чёрно-белый портрет. Он был отличный мужицкий экземпляр. В простой лепке его лица — за счёт упрямых, бешеных глаз и бесподобной улыбки — нарисовалась та мимическая сетка, что позволяла им по-настоящему любоваться.

На площади собралось великое человеческое множество. Кого-то свезли по шахтёрскому гудку и директорскому свистку — тысяч двадцать пять, — хотя и среди них многие наверняка хотели проститься. Но более ста тысяч донецких явились сами. Заранее зная, что ко гробу подойти — не смогут.

Местный люд — небывалый.

Это даже в их газетах отражается.

Я донецкие газеты терпеть не мог. Вся их печать в целом — деревянная, медленная, скучная, будто из-под земли разговаривающая.

Потом только понял: за этим стать, крепь.

С той стороны метали фейки, как икру, — и вся эта лягушачья парша плавала на поверхности, зайдёшь по колено — потом ноги чешутся, кожа слезает, трёшь её до зуда, на пальцы смотришь: то ли кожу натёр, то ли это мелкие какие-то червяки завелись и передавлены тобой только что — тьфу, мерзость.

А Донбасс — он иной: суровые столбцы текста — прямоходы сочиняли. Никакого жонглёрства: кирпичная кладка.

Человеческий разговор на донецкой улице подслушаешь — ни жалоб, ничего: поджатые губы, взгляд наждачный, чего у них на уме — не знаешь: если долго смотреть — начинаешь их побаиваться.

Могут, конечно, кости перемыть кому угодно — но в том не было даже привкуса той непрестанной истерики, что прославила отдельную — весь добрый соседский народ позорящую масть — вечно возбуждённых на той стороне. Из месяца в месяц, без раздумья и отдыха, от падучей переходивших к плясовой. Сегодня был их день — они плясали, рвали гармони, хохотали так, что от перенапряжения начинали блевать, но, наблевавшись вдосталь, снова пели, кривлялись, ходили то на руках, то сразу на четырёх лапах, снимали штаны, и, вывернув шею — чтоб зрители видели счастливые глаза, — хлопали по собственной заднице, оставляя багровый след пятерни, понемногу от этой игры распаляясь, отбегали за угол, будто бы по нужде, и снова являлись с чуть блудливыми глазами плясать, петь, показывать огромные, влажные, с накипью языки, блеять, стрекотать, завывать, подлаивать.

«Помер! Подох!! Кончился!!!» — ну, не веселье ли.

Я наблюдал донецких в дни, когда на той стороне заваливался в яму очередной стратег в полковничьих или генеральских погонах, — при известии об этом местные даже не вздрагивали; никаких плясок не проводилось; убили так убили, чего ж теперь.

…На кладбище поехал заранее.

Вдоль всей немалой дороги, на тротуарах, толпились люди и всматривались куда-то поверх моей машины, словно траурная процессия будет спускаться с неба или передвигаться на небольшой высоте.

Люди прибывали на кладбище понемногу; скоро догадался, что пустят сюда только избранных: иначе эти горегорьские сиротные тысячи здесь просто не поместятся.

Подкатила открытая грузовая машина с гробом. Начали выгружать.

В первые ряды не встраивался, шёл поодаль.

Место выбрала вдова: донецкие просторы и медленное, как комок под кадыком, солнце.

Начались речи; тоскливо слушал; первым выступал Трамп, вторым Пушилин.

Казак и Ташкент смолчали; или им не дали сказать, или Ташкент не в силах был говорить, а Казак слова не просил.

С кладбища поехали на поминки — огромный зал, сотня накрытых столов, пиджаки, погоны, снова речи начались, рассказывали больше о себе, чем о нём; я и сам так делаю уже триста страниц, — но в тот день пробыл минут пятнадцать и вышел вроде как покурить.

Угодил четвёртым в знатную компанию, кто-то из них негромко поделился: «…взяли пока только одного, он сразу сказал: да, я из СБУ, да, Порошенко знал про операцию: без него такие решения не принимаются, — но источник, откуда пошёл импульс на ликвидацию, ищите у себя под боком, это многоуровневая разработка, а больше я ничего не знаю, так что режьте поскорей на куски».

Услышанного мне было достаточно, и я уехал.

Думал бесполезное: если б я встретился с императором — и если б император принял его — они не посмели бы.

Кто они?

Они знают, а нам никто не расскажет про них.

Просыпаются утром, включают свет, надевают халат, ищут босыми ногами тапочки, идут пить свой кофе, свой свежевыжатый сок. Тёплые тосты. Несколько ягод.

Принимаются за дела. Серьёзные люди, правильный ритм. К сожалению, я никогда не смогу их убить.

И ещё я не рассказал о нём.

Надо, или уже поздно — пора убирать свою домру?

Мой друг меня покинул. Его исхитила смерть.

Это очень печально, когда забывают друзей. Не у всякого был друг. И я боюсь стать как взрослые, которым ничего неинтересно, кроме цифр. Конечно, я попытаюсь передать сходство как можно лучше. Но я совсем не уверен, что у меня это получится. Наконец, я могу ошибиться и в каких-то важных подробностях. Но вы уж не взыщите.

Вот мы встречаемся.

Здоровались по-донецки: не протянутой, а согнутой в локте, вертикально поднятой рукой; цепким замком сцеплялись ладони; мне нравилось так здороваться.

Не столько даже обнимались, сколько на миг ударялись плечом о плечо.

Помню: никогда никаких малейших запахов от него не было; мужики пахнут то по́том, то перегаром, то кобелём, то жратвой какой-то, — ни разу ничего подобного.

Что ещё.

Мчался к месту всякой, после очередной бомбёжки, погибели донецких людей.

Приезжаем — как чёрный рот ужаса — выдолбленное окно на пятом, на шестом, на седьмом этаже, — в эту воронку будто засасывает воздух, если птица близко пролетит — может разом остаться без перьев, облысеть. Под этим окном висит пыль, битое стекло на траве. Соседи у входа в подъезд стоят в халатах, в тапках. Видны голые живые ноги в синих венах.

Лифт в муках, изнывая, тащится наверх, как будто не хочет.

Батя играет желваками.

Из лифта сразу видна открытая дверь, ведущие внутрь следы средь битого кирпичного крошева, извёстки, мела. Там кошмар, тьма: человек, не ходи.

Он шёл — прямо на крик — к матери, у которой одним прилётом убило мужа и дочь; она выла — он говорил, обнимал, гладил.

Находил в себе силы: откуда?

Находил — на войну, на жену, на девок, на деток, на ярость, на убийство, на жалость, на прощение; он был огромный, как парус, — в него задувал ветер; он был из песни.

На что находят силы убившие его?

Он поднимал людей в атаку, на самой кромке передовой: сначала метался по окопу, орал на всех, пугающихся встать, потом сам, первым, вылез; до тех позиций оставалось полсотни метров, добежал, спрыгнул в чужой окоп, в руке пистолет — щёлк по набегающему, и осечка… тогда ствол загнал в глаз человеческий.

…потом, когда всё закончилось, шёл по окопу — и, походя, обтёр ствол о форму чужого убитого, лежащего на бруствере.

Он сам всё это делал.

С этим жил потом. Тащил это всё в себе, на себе, унёс с собою.

Там теперь разбираются, спрашивают? — а тот самый пистолет покажи! — а ополоумевшей тётке, не рыдавшей уже, а хрипевшей, — ты что сказал, какое слово? — откуда ты это слово извлёк, где его прятал? — а пленных тогда отпустил — сотню сразу, говорят, — это зачем? — мог бы продать их, обменять, или кровь из них выпить, много чего мог, а взял и отпустил, без выкупа, как так?

Или — человековедение: та ещё наука. Рассказывал мне (просто хочу напоследок послушать его голос): «…если за каждую копейку всех душить, тут будет вокруг меня одно кладбище. Я тебе клянусь. Вот смотри, средняя машина ЖЭКа воровала в месяц около семисот литров соляры. Это делилось на водителей (первая и вторая смена), механика и начальника ЖЭКа. Сейчас воруют по триста литров. Во-первых, потому что мы меньше наливаем им, во-вторых, им всё-таки становится стыдно, а в-третьих, им просто не на чем будет ездить, если столько воровать. Но если я начну выгонять водителей, механиков и начальников ЖЭКа за воровство, тогда у меня город будет грязный. Поэтому я понимаю, что они воруют у меня триста литров солярки в месяц, и на это закрываю глаза. Иногда прихожу и говорю им: “Суки вы, блядь! Вчера купил у вас соляру, — ради прикола своему соседу, он этим занимается, так он сказал — плохая соляра, неочищенная!”. Сосед аж побелел. Потом рассказывали: он через лейку с тонким ситом ворованную соляру пропустил, чтобы почистить ее. Не слил обратно, а доочистил… А главврач? Главврач этой больницы на чём живет: он своих поставщиков нашёл, и закладывает десять процентов отката себе с закупок продуктов и со всего остального. Так что теперь, врачей арестовывать? Я знаю, что ворует. А он догадывается, что я знаю. Я подкалываю его периодически: тут ущипну, там ущипну, потом смотришь, он в больнице что-то уже сделал. Нельзя же всех увольнять. Главное — знать, где и кто ворует, и понимать: когда за ухо взять, когда носом ткнуть, а когда и промолчать…»

Легко жалеть, когда люди далеко, и ты им ничего плохого сделать не можешь, — а когда близко? когда можешь? более того — хочешь?

Но, помню, когда Саша Казак затеял разговор про последнего российского императора, которого все предали — и по этой причине его отречение можно объяснить, простить, — Глава взъярился: так его предали и он отрёкся?! В Петрограде надо было тридцать человек арестовать, или триста, сто — на подвал, сто — в заложники, троих — расстрелять. Ты император! Кто тебя может предать? Только ты сам можешь предать.

Однажды, уже вечер был, Батя: а поехали ко мне? — но сам задумался: куда? — дома жена ждёт, не спит, давай лучше на резиденцию, только там жрать нечего, и пить тоже.

(Как обычно.)

Уселись по машинам — и в продуктовый магазин. Время — около девяти, сейчас магазин закрываться будет. Батя быстро, чуть прихрамывая, заходит, берёт плетёную корзинку и набирает поскорей простой снеди.

У кассы очередь, человек пять.

Стал в очереди последним.

Я, с другой стороны, возле кассира, присоседился и разглядывал людей.

Все немножко, но в меру, очень по-доброму улыбались. Одна девушка спросила Главу: «Можно с вами сфотографироваться?» Конечно, можно. «Тогда и я», — сказал её парень.

Никто из стоявших в очереди не посчитал необходимым (и правильно сделали) сказать: а вот проходите первым. Все понимали, что по отношению к нему это неуместно. Что он — без позы. Что, была б его воля, он бы каждый день так делал — выходил из дома и был среди людей: потому что он такой же, он человек.

Стоя у кассы, смотрю на него.

Сейчас он будет расплачиваться.

* * *

Тут звонили:

— Захар, пойми правильно. На тебя тут гнал в своём блоге один бывший донецкий командир…

— Гнал и гнал, — отвечаю, — ничего страшного, я не велосипед, не сломаюсь, но вообще я не очень в курсе.

— Ты дослушай. Есть информация, что тебя заказали и убьют, а свалят всё на этого командира, — вроде как разборки между своими.

— У меня нет с ним разборок, мне всё равно.

— Но он хочет публично извиниться перед тобой. Поломать им игру. Ты примешь извинения?

(Играет в «круизёре»: «Many, many, many, many man / Wish death upon me…»)

— Ну чего? — спрашивают в трубке.

— Да пусть извинится, — говорю. — Тоже мне.

Не те вещи, о которых я готов думать всерьёз.

Посреди жизни наступила зима. У неё другие причины.

Вспоминаю часто эту историю: шли отец и сын по зимней реке, лёд треснул, угодили в полынью, отец рванулся раз, лёд крошится, рванулся два, лёд ломается, сын тянет на дно. Теряя сразу ставшие малыми силы, отец сообразил, что оба — не выползут, не выплывут, что ещё полминуты, и шансов никаких; ухватил сына за шиворот, и с невозможной силой бросил его.

Бросок загнал отца под льдину — не выбрался. Зато сын оказался за полтора десятка метров от полыньи. Встал, позвал отца, поплакал, поорал, пошёл к берегу — живой.

Слёзы намёрзли на лице навсегда.

Отец выбросил сына силой своей смерти.

(Мой отец умер, когда я был подростком. Я только потом догадался: уставший жить, он мог бы потянуть ещё, — но выбросил меня вперёд, вверх, силой своей смерти, — потому что иначе я бы ни с чем не справился.

Я рос, как аутист, еле передвигался в пространстве, залипал на мельчайших, не видимых никому, в том числе и мне, деталях бытия, смотрел на них; родные окликали — не откликался; мать была уверена: не жилец.

Спустя тридцать лет я уже командовал отделением на одной войне, а потом батальоном на другой; тётка говорит бесхитростно (я подвозил её, она опаздывала, мы летели по трассе, причём зигзагами): «Знаешь, когда ты был маленький, никто и предположить не мог, что ты сможешь водить машину».

«Хорошо хоть ложку до рта доносил», — почему-то не добавила она.

Я могу космолёт водить. На космодром только не пускают. Хотя — я и не просился. Может, там уже ждут, моторы греют.

Но я не про себя.)

Всем существом надеялся, что Захарченко, приняв смерть, — вырвет, выбросит из-подо льда свою республику, свой народ; иначе какой тогда смысл был во всём.

Мы и так потеряли слишком: время, ритм, удачу.

Я придумал три плана: что надо делать; три подетальных плана предлагал. Первый касался одного города на «Х», второй другого города на «Х», — оба не Хабаровск и не Ханой; третий план охватывал всю Украину сразу. Батя всё выслушал, но принял последний, даже поехал с этим планом к одному поднебесному человеку, — так этому человеку и сказал, по совету Сашки Казака: «Это предложил мой друг Захар»; тот кивнул: «Да, я его знаю». Договорились, что план запустят.

Но смотрю новости — и не вижу ничего, что успокоило бы меня.

Вижу что-то другое.

После похорон я пробыл в Донецке ещё день.

События неслись как бешеные, я в них не участвовал. Меня и не звал никто к участию.

Саша Казак, быстро сообразивший, что грядут небывалые перестановки, и его, в ходе перестановок, могут просто закопать, — переехал жить, работать, разруливать дела ко вдове Захарченко; там его якобы не должны были достать. Сделал ставку на неё: чтоб она осеняла республику и её строителей, наследников мужа.

Вдова оказалась крепкой бабой: на следующий день после похорон, в чёрном платке, уже была на передовой; сказала бойцам, что с любой бедою могут идти к ней, что она им станет как мать.

(Воображаю себе, как те, чьих имён я не знаю, и убить которых не смогу, потешались над этим.)

Саша Казак помирил Трампа и Ташкента: всё-таки они были самыми близкими к Главе, всё-таки он сам их выбирал, назначал. Тащите теперь республику вдвоём.

Те выступили вместе.

«Саш, я не буду на всё это смотреть», — сказал Казаку.

(Не стал ему говорить, что смотреть на это долго всё равно не придётся.)

Саша был работяга, но романтик. Он верил в добро.

Добра нет.

Заскрежетали чудовищного веса шестерёнки, — привели в движение особые механизмы, — даже не заискрило, когда в один день Трампа и Ташкента обменяли на Дениса Пушилина.

Прежнее решение по Трампу признали недействительным, его задвинули, как табурет под стол: стой пока там.

(У Трампа забавная история, почти как моя: два дня возглавлял страну.)

Могила Захарченко даже не осела — а в Донецке уже открыли представительства тех, кого он, возвращаясь из ордынской ставки, из года в год крыл матом: «Почему они навязывают мне этих чертей? Пусть эти черти пропадут пропадом! Не место им здесь».

Никого ему так и не навязали; пришли сами. Теперь это их место.

Явились на таких скоростях, будто всё у них уже было заготовлено. Словно только и ждали, когда железные шарики закатятся в лузу.

(Совпадение. Пусть это будет совпадение. Иначе жить вообще невыносимо.)

Я собрал бойцов, самых близких, сказал простыми словами:

— Будет наступление — вернусь. Но сидеть в окопе, да хоть даже и в «Пушкине», пока здесь обживаются нелюди, о которых Батя иначе как через мать-перемать не вспоминал, — не смогу. Да они мне и не дадут.

(Мука не в том, что они будут надо мной хохотать, — с лица не опаду; мука в том, что они над ним хохочут, — а это уже выше моих сил; у меня и так их нет.

Об этом не сообщил, оставил при себе.)

Никто из бойцов и слова не сказал. Они ж родные, им долго объяснять не надо. А с остальными я не объясняюсь, только с роднёй.

Напоследок заехал в кафе «Сепар».

Оно было обнесено проволочным заграждением: чтоб не подходили. Под слабым сентябрьским солнцем печально стояли несколько бойцов оцепления. Подсыхали принесённые цветы. Буквы названия кафе либо осыпались, либо зависли на чёрных крючьях. Всё вокруг было в стекле и каменной крошке разной величины. Говорят, по улице поначалу каталось много тех самых шариков, никуда не попавших. Я не видел.

Работали, сидя на корточках или на маленьких разложенных стульях, криминалисты, приехавшие, я знал, из огромной всесильной северной страны. Криминалисты были присланы, как шептали, личным указом императора. Император, шептали, был взбешён событием в кафе «Сепар». Из предложенных ему вариантов императорской реакции на убийство Захарченко (три листочка, распечатанные на принтере) выбрал самый человечный: самый жёсткий к живым, самый добрый к мёртвому.

Больше ничего не шептали. С тех пор я и не прислушиваюсь к шёпоту.

Шагнул к проволочному ограждению, склонился и поднял осколок стекла. Боец из оцепления вскинул автомат — не то чтоб на меня, а просто, для виду; прикрикнул: «Не трогайте ничего!» — «Опусти автомат, слышь!» — посоветовал Тайсон со свойственной ему убедительностью, и его мгновенно послушались. Боец из оцепления попросил ещё раз, уже по-доброму: «Я просто попросил ничего не трогать». — «Ты просто стой спокойно, и тебя никто не тронет, — сказал Тайсон, не меняя интонации. — А то крутишь тут стволом. Он у тебя стреляет, ты в курсе?»

Я немножко подержал эту стекляшку в руке и бросил обратно. Она успела поймать на лету солнышко.

Через час у таможенного шлагбаума мы без лишних слов простились.

Российскую границу прошёл как по маслу. Не спросили ни про багажник, ни про капот. Подержали в руках документы, раскрыв страницу даже не там, где фотография, а где написано «паспорт», и вернули: езжайте, ради бога.

Тронулся, отъехал на три метра, мужчина — обычное русское лицо, прямой взгляд, лёгкая джинсовая куртка, блондин, — догнал быстрым шагом машину; я опустил стекло, он мне на ухо, вплотную придвинувшись, чтоб всё понял: «Вы в чёрном списке у нас. Больше назад не заедете, даже не пытайтесь. Слышите? Вам запрещён въезд в Донецкую народную республику. Прощайте».

Прощайте.

…подумал напоследок: назначили бы меня тогда, в тот раз, премьером — техническим, забавы и защиты для, — но после взрыва в «Сепаре» я с разлёту стал бы главой Донецкой народной республики: в силу занимаемой должности. Тоже ведь вариант истории — можно его, зажмурившись, обдумать. Развить эту фантасмагорию, домечтать её до многоточия или восклицательного знака. К примеру, поспорить со своей судьбой о том, на сколько дней я пережил бы предыдущего Главу…

У поворота на ростовскую трассу меня тормознули гайцы-сорванцы.

Сроду их не опасался. Что-то во мне, видимо, такое было, что меня всегда отпускали, тут же. Но сегодня всё складывалось иначе.

Попросили выйти из «круизёра».

Порылись в багажнике.

Позвали к себе в машину.

Я им показал разные свои, вполне убедительные, красочные удостоверения: до сих пор действовали безотказно — одна ли «корочка», другая ли, но задевали за живое.

Сегодня звания и должности: майор армии ДНР, замкомбата полка спецназа, советник главы ДНР — вдруг утеряли силу.

— От тебя пахнет, — сказал один лениво, возвращая мне все удостоверения разом, как ненужные («Ещё газету дал бы мне почитать»).

— Я командира хоронил.

Они даже не знали, что убит Захарченко. Имени его не слышали.

Никакой реакции ни на «командира», ни на «хоронил».

На самом деле я вчера и не пил ничего. Я не пью больше. Я неживой, зачем мне пить. Открываешь рот — сразу течёт сквозь костяные челюсти прямо на рёбра: выглядит так себе.

Гайцы оставили меня в своей машине, отошли и долго совещались.

Потом вернулись, говорят:

— У вас штрафы неоплаченные.

Я говорю:

— Вряд ли. Но я могу позвонить помощникам, они оплатят за пять минут.

Они (перейдя на «вы» — значит, приблизилась окончательная стадия):

— И от вас пахнет. Надо машину гнать на штрафстоянку. Вы поймите, мы ничего не вымогаем.

— Сколько?

Один из них:

— Отойди на два шага со мной.

(Как школьные хулиганы; ничего не изменилось.)

Отошли за какую-то кирпичную, раздолбанную кладку.

— Короче, вот положи под доску. Видишь доску?

— Вижу. Пять положу.

— Пять мало. Десять положи.

Положил десять. Послушный как пионер. Мог бы записку положить со стихами: «Я не хочу печалить вас ничем», но не сделал так.

На глазах я становился будто бы голый, совсем беззащитный. Как я мог управлять сотнями вооружённых людей? Если вывезти на передовую, убьёт рикошетом щебёнки. Если не убьёт, пойду на кухню, где-то заблеет коза — упаду в обморок и останусь лежать в обмороке, как в бесцветном коконе.

Добрался к родным местам, хожу как потерянный: час, два, три. Вроде начал привыкать.

Звонит Томич:

— У нас беда. Приехали разоружать батальон.

Звонит Сашка Казак:

— Если что, имей в виду, у меня проблемы. За мной явились прямо в дом Захарченко. Не дают даже вещи собрать.

Трамп напоследок пытался подыграть новым хозяевам — отдал приказ арестовать Сашку Казака, с которым четыре года подряд при встрече обнимался.

(С Казаком поступили мягче — доставили к границе и вытолкнули в Россию: всё, бывай, больше не приходи.

Ташкента вывезли в тот же день.

И Трампа вывезли следом.

Они все встретились: Трамп, Казак, Ташкент, — уже за пределами Донецкой народной республики, вчерашние её отцы.

Казак — добрая душа — говорит: поехали, может, в Крым, отдохнём?

Трамп: «Да у меня денег нет. Может, занять у кого?»)

Через час после звонка Томича я набрал Араба:

— Ну? Новости?

Араб говорит:

— Не могу, нас в гости позвали. Нет сил отказаться.

Разоружали наш батальон так. Вдруг образовались возле «Праги» люди, которые многие месяцы смотрели со стороны, как мы хохочем с Батей, — а сами подойти, спросить что смешного, стеснялись.

Теперь почувствовали силу.

— Сдавайте, — говорят, — оружие. Именем республики.

Им в ответ:

— За время вашего отсутствия в вашем присутствии не нуждались.

Завертелась карусель, кто-то бросил шумовую гранату в окно, примчались министры всех силовых ведомств сразу, Томича и Араба увезли на собеседование.

Их не было двое суток.

За это время понаехавшие размародёрили в нашем батальоне всё, что я три года таскал туда на горбу, — шакальё явилось. Всё, что мне Батя подарил, — исчезло: где искать? Мне мало что жалко, но вы ж у него воруете, а не у меня.

Я набрал Пушилина:

— Слушай, со всем уважением. Отпусти моих командиров, пожалуйста. Они-то ни при чём. Они просто воюют.

Пушилин (голос за считаные сутки стал другим, безупречно поставленным, государственным):

— Всё с ними в порядке, слышишь меня? Там идёт совещание. Их отпустят.

Не обманул. Ещё сутки поговорили и отпустили.

К Томичу, правда, приставили неотлучный конвой, и три недели смотрели, как он живёт на белом свете. Может, военного переворота опасались? — что я вернусь и возглавлю сопротивление? — так и не понял.

У меня много вопросов, и все смешные. Могу их в отдельную тетрадку переписать, пустить, как, помните, в школе заинтересованные девчонки отправляли опросники в плавание по рядам: «Твой любимый урок? Твой любимый артист? Твой любимый цвет? Какая девочка в классе нравится больше всех?» — ради последнего вопроса всё и затевалось, — потом ещё какая-то ерунда; так вот, у меня такой ерунды — на триста страниц, и везде одни вопросительные знаки — похожи на калик перехожих, идущих в никуда.

Батальон вымели со Стылы и начали разгонять, как и всю армию мёртвого Главы; но Томич зашёл под корпус, и половина нашего батальона — люди, которым ловить на свете больше нечего, кроме ветра степного и осколка шального, — отправились за ним.

У корпуса начальство военное, у военного начальства свои резоны, политики не касающиеся.

Политика — это где деньги лежат.

Батальону всегда выдавали зарплату с задержкой в один месяц: так повелось с первой зимы, пока его собирали, и с тех пор эту дурацкую инерцию так и не переломили.

В итоге бойцы не получили за июль, а в последний день августа убили Захарченко, — так что за август тоже не получили: зарплата куда-то делась. Эти деньги были, но их забрали другие люди себе. Ещё месяц все в батальоне ждали решения своей судьбы — служить никто не отказывался, — в октябре стало ясно, что батальона в прежнем виде нет, — но задолженность образовалась уже за три месяца.

Для ополченцев, которые живут (иные с детьми, жёнами, бабками) на шестнадцать тысяч рублей в месяц, — это потоп: плачущая жена и дети, которым сопли нечем вылечить.

Явились к очередной выдаче долгов военнослужащим, спрашивают: а что с нами?

Им в ответ:

— Кто вам платил? Захарченко?

— Да.

— Откопайте, и пусть он вам заплатит.

Это из бывшей лички загубленного Главы сказал один тип, — в своё время он острей всех буровил меня глазками, — а теперь каждые три дня ездил к Главе на могилу и дул там вискарь в одно горло. Жаловался, наверное, что тот его при жизни не оценил в полную меру: общался чёрт знает с кем.

Чех — тот самый, из Чехии, огромного роста боец, — написал мне письмо: «Говорят, ты деньги батальона вывез и потратил на себя?»

(Письмо с ошибками, но смысл был понятен.)

Получив его послание, я налил себе стакан коньяка. Подумал. Выплеснул в раковину.

* * *

Почему не могу заткнуться.

Всё ищу запятую, которую можно поставить, и начать сначала.

Томич роет землю, тащит свой крест, который сам навьючил на себя.

Звоню нашим, интересуюсь за новости.

— Рыбака помнишь, Захар? Серёга, позывной Рыбак? Убили. Шерифа помнишь? Илюха, позывной Шериф? Снайпер — в правое плечо — навылет. Чирика помнишь? Осколочное в голову, всё тело порешетило, кисть руки раздроблена. Наши его вытаскивали с позиций на плащ-палатке, вчетвером, а по ним, провожая, долбили из пулемёта — а там расстояние полста метров. Вынесли, да. Но в итоге: у Чирика раскололся осколок в голове, крупный кусок вытащили, а четыре мелких осколка осталось в мозгу. Ещё в глазах мельчайшие осколки так и плавают, и в печёнке, селезёнке и так далее — с десяток. Слушай дальше. Накануне Крещения, по нашим позициям, ровно в блиндаж прилетело из 120-го миномёта. В блиндаже — Авось и Анапа. Первая мина завалила вход, вторая — пробила перекрытие. Первое чудо: на пацанов обрушились верхние нары, их не убило (хотя должно было), а засыпало. Но обстрел-то продолжался, если две мины загнали как в копеечку — ровно в блиндаж, значит, и третья туда же должна была прилететь. А выбраться не могут. Анапа, понимая, что — всё, конец, — во весь голос заорал своему любимому святому: «Вытащи нас, я кому сказал!» — и тут же что-то рухнуло на пути, появился просвет, выскочили из блиндажа. Тут же, как ожидалась, третья мина в блиндаж прилетела. Но оба живы. Так вот живём. Думаем: может, именных святых прикрепить ко всем бойцам. Поможет, нет?

Не помогло. Через неделю мина прилетела в тот же блиндаж. Лесник, Марат, Деляга, Волчонок — насмерть.

Ещё через неделю в бою погибли Диггер, Мост, Жуга.

Кладбище батальона прирастает, святые разлетелись, или все имена перепутали.

Часть батальонных инвалидов — их теперь далеко за двадцать человек — Томич смог перетащить в новый подраздел, а другие — не знаю где.

Мать (или бабушка?) одного бойца пишет: мы так верили вам, а он мечтал, хвалился: я буду служить у Захара — и служил, — а теперь лежит с перебитым позвоночником. Мы отдавали вам молодого, прекрасного, здорового парня. Где он?..

Сразу, быстрым движением — откуда что взялось — двинул курсор на крестик в углу: щёлк! — и вроде не было этого письма; приснилось.

Вспомнил, как Захарченко, ночью, — мы куда-то шли посреди темноты, — скривившись, как от досадной боли, говорил: «Захар, я сначала помогал, переписывался, спрашивал, как там дела; первому помогал больше всех, ездил к нему; пятому помогал, десятому, двадцатому. Потом, когда счёт перевалил за сто, за тысячу — перестал об этом думать. Помогаю, но не думаю. Нет такого сердца на земле».

Через день я включил ноут, нашёл то письмо, быстро набрал текст: «Помню о каждом своём бойце». (Соврал, у половины не запомнил даже позывные.) «Чем смогу помочь?»

Мать (бабушка?): «Спасибо, что ответили. Сын говорил, что вы хороший».

Но ещё через час меня забанила. Чтоб никогда больше не отвечал. Даже такой хороший. Чтоб не было ни моего лица, ни имени, ни Донбасса, ничего — потому что вот он, твой Донбасс: парень ходил, бегал, смеялся — теперь лежит, зовёт из другой комнаты: мама! — сам никогда не придёт к маме. А приходил. Он приходил сам.

Ещё много чего могу рассказать, ничего не нужно выдумывать.

Могу говорить так долго, что постареют мои собаки, заснувшие у ног.

Но теперь что-то болезненное, огромное, тяжёлое упало — и лежит посреди совести: не сдвинуть.

Араб уволился, дома сидит. Кубань уволился, в небо глядит. Злой уволился, смеётся, как всегда смеялся в любой ситуации.

У Дока был инсульт, или инфаркт, я проплатил ему операцию. Глюк залетел в казённый дом за драку — я выкупил его. Снова служит.

Тайсон уволился и гуляет по дворику своего детства. Волнуюсь за него.

Граф уволился и развёл хозяйство: быков, птицу, огород. До его посёлка на той стороне по-прежнему пять километров. К матери приезжали из СБУ, вывалили целую кипу его красивых фотографий в форме, говорят: если вернётся — мы ничего ему не сделаем, передайте ему все гарантии, и работу найдём, и зарплату обеспечим. Вам ничего починить не надо? Асфальт к дому не проложить? Крышу не покрыть? Обращайтесь, пожалуйста.

Шаман уволился, но теперь снова вернулся. Шарится по передку, и по чужим тылам, по нему стреляют, — всё это понятно из его писем, хотя об этом он ничего не сообщает. Пусть он живёт: ни пуха, ни пера.

Пусть все живут, кто в силах.

Чехи не знаю, куда делись, надо у Томича спросить.

Домовой — с ним.

И Саран служит в нашем бывшем, распущенном, но вновь действующем батальоне.

К ним тут, на — ага! — очередные позиции приползла разведка нашего несчастного неприятеля, готова была уже в окопы запрыгивать, но Саран — он грамотный, он в порядке, сориентировался для драки в упор.

У нас в тот раз все остались целы, а с той стороны не вполне, хотя их тоже жалко — чего они ползают сюда? Может, потеряли чего.

Может, я сам потерял.

Перекладывал на своём столе вещи: думаю, должна же остаться какая-то мелочь — её потрясёшь над ухом, сковырнёшь маленький замочек, — и…

Что «и»?

У младшей дочки вдруг вижу телефон. «Откуда у тебя?» — спрашиваю; мы так рано детям ничего подобного не покупаем. Жена: «Это же Захарченко подарил ей, помнишь».

Вот и всё, что осталось, но и то дочкино. Скоро доломает, будет где-нибудь под диваном пылиться, одна крышка там, другая неизвестно где.

Ни один огонёк не загорится, никто не наберёт по старой памяти.

Черным-черно.

9 декабря 2018 — 7 января 2019

Content

Захар Прилепин
Некоторые не попадут в ад