Адские кущи

Стасс Бабицкий

© Стасс Бабицкий, 2018

ISBN 978-5-4493-6241-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Весна в Москве выдалась дождливой, но здесь, в шестнадцати верстах от города, майские ночи были сухими и теплыми. Маленький поселок, облепивший берега Сетуни, жил предвкушением грядущего зноя.

Встречать лето дачники собрались у Бабарыкиных. Только у них хватало места, чтобы разместить всех соседей с комфортом. Хозяин дома, Александр Кондратьевич, давно уж снискал славу отшельника, отгородился от мира после смерти любимой супруги. Но на долгие майские каникулы к нему приехала дочь Татьяна, ученица Екатерининского института благородных девиц, и привычный уклад изменился. Тихий дом зашумел, закричал, зацокал каблучками по каменным дорожкам. Запел сперва неуверенными, срывающимися сопрано, но потом освоился, затренькал на гитаре, усилился нагловатыми баритонами. Даже сад впервые за долгие годы зацвел. Молодая хозяйка затеяла здесь métamorphose[1] – велела разобрать две стены у беседки и пристроить к ней длинный навес, чтобы под ним могли собираться на застолья две дюжины гостей.

И гости собирались, чуть не каждый день. Играли в серсо[2] и в карты, разгадывали шарады, ели и пили. Впрочем, пили мало, в основном, крюшон. Юнкер Акадский проломил дыру в заборе своей дачи, чтобы почаще видеть прекрасную соседку, а к середине мая прислал сватов. Сговорились на свадьбу, после чего жених с бесцеремонностью, свойственной всем молодым людям, приволок к Бабарыкиным свой гамак и натянул между двумя деревьями. О, это были замечательные деревья! Дуб, посаженный лет двести назад прапрадедом, строившим эту усадьбу, и старая груша, расколотая молнией пополам. Они добавляли пасторальному пейзажу толику величественной мрачности, которую так ценил поэт Маслов, живущий за рекой. Он тоже стал частым гостем и подарил Татьяне два плетеных кресла: таким не страшны дождь и ночная роса – смахнул влагу и садись, все уютнее, чем на лавке у стола.

На самом краю сада, где высокий берег обрывался вниз, – аж дух захватывало! – выложили огромный круг из узорчатого камня. В этом очаге по праздничным дням разводили костер, привлекая внимание всей округи. Соседи знали: раз пламя взметнулось к закатному небу, значит старик Бабарыкин готовит свое знаменитое угощение. Вот и сегодня он появился под крышей беседки, сжимая в руках дюжину тончайших вертелов с нанизанными кусками жареного мяса.

– А вот и фирменное б-б-блюдо!

Александр Кондратьевич всегда заикался на словах, начинающихся с буквы «Б», такая напасть – фамилию свою и то нормально выговорить не мог.

– Называется «шиш-лык». Один татарин из Крыма научил меня. По-ихнему это б-б-будет «мясо на вертеле». Готовить его надо, когда огонь угасает, а жар от углей еще подымается. Сейчас мы под эти угольки еще картошечку забросим, вот тогда вообще пальцы оближете!

Вторую порцию шиш-лыков принес давний товарищ хозяина, некий господин Мармеладов. Он приехал погостить неделю-другую, без особой цели. Бабарыкин положил вертела на большое блюдо и при помощи хлебной корки ловко снял все куски мяса с этих миниатюрных шпаг. Против ожидания никто не набросился на долгожданные яства.

– Заскучали? С чего бы это? В молодости скука – самый страшный враг. Особливо при лунном свете. Не так ли?! – обратился он к своему молчаливому гостю. Тот кивнул и Бабарыкин продолжил. – Я и сам подвержен меланхолии, потому гоню ее прочь, как только замечу. Ибо зараза эта охватывает незаметно, вползает в душу змеей и там уже изливает свой яд. А попробуй потом, избавься… Ну-ка сказывайте, добры молодцы да красны девицы, отчего это вы закручинились?

По косым взглядам и раскрасневшимся лицам, он догадался, что за столом еще минуту назад яростно спорили. Поэт Валерий Маслов играл желваками, отвернувшими к реке. Нарочно, чтобы не смотреть на портупей-юнкера Егора Постникова. Этого нескладного увальня с чуть заметными усиками пригласил Алексей Акадский. Просил любить и жаловать, поскольку тот не только сослуживец, но и староста курса. Их военное училище располагалось где-то на Знаменке и готовило офицеров для пехотных корпусов. Оба весьма переживали по этому поводу и часто впадали в злое уныние оттого, что они не гусары, овеянные легендарной славой, и никогда не станут героями баллад. Сейчас на их лицах читалась жгучая обида, нанесенная словами кого-то из поэтов. Стихов их Бабарыкин не читал, да и, по правде сказать, не стремился, но если люди называют себя «поэтами», отчего бы с ними не согласиться?! Таковых за столом было еще двое. В затененном углу беседки сверкал глазами Иннокентий Миров-Польский, потомственный дворянин, как раз-таки успевший послужить в кавалерии, а в одном из плетеных кресел расположился Ренкерман, неприятный тип с жиденькими бакенбардами и прыщом на носу. Тут и слепому ясно: о чем бы они не спорили на словах, на деле все сводилось к тому, что пятеро молодых кавалеров никак не могут поделить внимание трех барышень.

– Вы заметили, господа, какой удивительно-чистый воздух в сосновых лесах? Стоит только подышать, все болезни проходят. Чахотка, испанка, любая хворь!

Татьяна попыталась увести общий разговор подальше от конфликта, но тему выбрала неудачно. Эльза Фалетти, подруга по институту благородных девиц, побледнела и стала. Сидевшая рядом Раиса Трофимова подала ей вышитый платок. Разговор не клеился. Неловкое молчание окутало сад.

Хозяин дома усмехнулся, вспоминая похожие сюжеты из своей юности.

– Чем же прикажете спасать наших Несмеян, господин Мармеладов? Может б-б-быть рассказы о ваших заморских путешествиях увлекут их настолько, что…

– Это еще успеется, – перебил его приятель. – Лучше пощекочите нервы гостей той байкой, что давеча мне поведали.

– А ведь верно! Чтобы прогнать скуку прочь, кладбищенские истории вполне годятся, – Бабарыкин потер ладони. – Случилось это в незапамятные времена. Когда я только родился, жил в нашей местности один могильщик. Суровый старик. Вечно ходил с нечесаной б-б-бородой и в неопрятном сюртуке, а подпоясывался двумя веревками. Мы, малышня, дразнили его издали, но б-б-близко подходить опасались. Очень уж тяжелая рука б-б-была, если поймает да за шкирку тряхнет – неделю потом синяки не проходят. И вот однажды в такую же ночь, когда весна сменяется летом, повесился этот странный дед в сосновом б-б-бору, аккурат за погостом. На тех самых веревках, что вместо пояса носил. Оплакивать его никто не пришел, зарыли в землю б-б-без отпевания – да и забыли. А год спустя началась чертовщина!

Бабарыкин оглядел лица, едва подсвеченные угасающим костром. От злости и обиды не осталось следа, всем не терпелось услышать продолжение истории. А рассказчик нарочно тянул паузу, прихлебывая чай, чтобы еще больше распалить интерес.

– Что за чертовщина, папенька? – не выдержала Татьяна.

– Жуткая чертовщина! – ответил тот, поежившись. – Девушки стали пропадать на исходе весны. Красивые девушки, вроде вас с Раисой. Выйдут за ворота в одиночку – все, пиши пропало. Находили их потом задушенными в окрестных лесах. Лет пять или шесть такое творилось, но это еще не самое страшное.

– А что же тогда самое страшное? – пискнула Эльза.

Барышня даже не обиделась, что ее не записали в красавицы. Скорее всего, просто не заметила этого.

– Самое страшное… Леденящее душу… Пробирающее до костей могильным холодом…

Хозяин дома снова замолчал на мгновение и незаметно подмигнул Мармеладову. – Оживший ночной кошмар…

– Папенька! – Татьяна прижала ладонь к сердцу, а другой сжала руку своего жениха. – Не тяните, умоляю вас.

– Так вот-с.., – Бабарыкин перешел на тревожный шепот, словно сообщал некую тайну. – Всем жертвам кто-то прокусывал шею и пил кровь.

– Упырь! – воскликнул Маслов. – Я так и знал!

– Брехня, – осклабился юнкер Постников и тут же смущенно исправился. – Ой! Вы не серчайте, Александр Кондратьевич. Но такого ведь на самом деле не бывает.

– Я тоже так думал, Егорушка… Такой же б-б-был, как и вы – молодой да неверующий. Только после очередной пропажи кончилось у здешних мужиков терпение. Раскопали могилу упыря. А он за все эти годы и не истлел совсем. Лежит, как живой. Губы красные, что твои рубины. Застругали тогда кол из осины, грудь покойничку пронзили. Взвыл он протяжно и тут же рассыпался. Кто б-б-бы мне рассказал – не поверил, да ведь я сам при том присутствовал. Деревенский поп позднее дознался до истины: оказывается, веревки у могильщика б-б-были не простые. Он на них гробы в землю опускал, а потом снова опоясывался. Магия это древняя. Темная магия, от нечистого. Как сто покойников на веревках тех полежало, стали они, вроде, заговоренными. На них упырь и повесился, чтобы обрести жизнь вечную. Но с тех пор ему пришлось убивать и пить кровь, чтобы возрождаться снова и снова.

– О-о-ох…

Эльза схватила со стола салфетку, замахала ей как веером, чтобы не грохнуться в обморок. Татьяна давно уж испуганно зажмурилась и спрятала лицо на груди жениха. Третья девушка, Раиса, сжалась в плетенном кресле и не сводила глаз с высоких сосен, темневших за рекой. Юноши восприняли историю гораздо спокойнее, хотя руки у всех подрагивали – это было заметно по дребезжанию хрустальных бокалов. Костер догорел окончательно и беседка утонула в темноте, лишь лунный свет высвечивал фигуры за столом.

– Убийства с тех пор прекратились? – спросил Миров-Польский.

– Как сказать… Девушки по-прежнему пропадают. Не каждый год, но всегда в последнюю весеннюю ночь. Только тела их не находят, потому доподлинно установить причину исчезновения невозможно. Вот, даже лучший сыщик Москвы не отважился б-б-бросить вызов упырю.

– Гоняться за нежитью? Нет уж, увольте! Мне и живых убийц хватает, – улыбнулся Мармеладов. – А весь этот мистический вздор…

– Мистический вздор? – дерзко перебил его поэт Маслов. – Вы что же не верите в потусторонний мир?

– Не верю.

– И вам не совестно? Отрицая мир фей, колдунов и вампиров, вы же сами становитесь убийцей. Вы убиваете поэзию!

Юноша клеймил горячечной ненавистью не только и даже не столько Мармеладова, но вообще всех скептиков Российской империи и окрестных государств. Миров-Польский пытался удержать его в крепких объятиях, но безуспешно.

– Разве вы не понимаете? – бушевал поэт, вскакивая с места. – То, что кажется вам реальностью – лишь маска из грубой материи. Но через нее проглядывают сияющие глаза потустороннего мира. Мира идей, который невозможно постичь разумом, а только интуицией. Мира хрупких лучей лунного света, тончайших ароматов и намеков. Именно из него мы черпаем вдохновение.

– Чудак-человек! – воскликнул юнкер Постников. – Вот эта скамейка подо мной. Вы говорите, что она иллюзия. Но я-то чувствую своей жо… Простите, дамы! Чувствую, что она существует. Как и этот костер, смотрите-ка, его снова раздули. Пламя потрескивает. Суньте руку и убедитесь, что никакая это не иллюзия.

Маслов погрузил пальцы в свою густую шевелюру, хотя всем было ясно, что он хочет оттаскать за волосы оппонента.

– Все предметы вокруг нас – этот костер, эта скамейка, сад, луна, – все это существует лишь в материальном мире. Но если они разбередят наши чувства, вызовут воспоминания. Только тогда начнется поэзия. Только тогда она польется светлой, могучей струей…

– Постойте! – в притворном негодовании воскликнул Акадский. – Ежели вы своей могучей струей начнете людей поливать, то постарайтесь не забрызгать мои сапоги.

Юнкера расхохотались, хлопая по шаткому столу, чтобы создать побольше шума. Но сыщик ответил на обвинения поэта совершенно серьезным тоном:

– Понимаю ваше возмущение, Валерий. И в важности поэзии для русской души никогда не позволю себе усомниться. Поправлюсь: в важности качественной поэзии… Вы, рискну предположить, принадлежите к цеху символистов?

Маслов замер с раскрытым ртом, девушки ахнули в изумлении, а Миров-Польский уважительно присвистнул и спросил:

– Как это вы угадали?

– По разочарованию в реальном мире. По слишком рьяному поклонению манифестам французских поэтов. «Бесплотность предпочти всему, что слишком плоть и тело…»

– Вы читали Верлена? – недоверчиво спросил Ренкерман.

– Нет, но я обедал в том скромном кафе у Булонского леса, где он представил публике свои «Романсы без слов».

– Да вы же… Вы счастливейший из людей! – воскликнул Маслов, моментально меняя отношение к Мармеладову и глядя на него восхищенными глазами.

– Это спорно, – усмехнулся сыщик. – Но вы и представить не можете, насколько несчастным был Поль. За свой талант он заплатил слишком высокую цену, и умер одиноким.

– Как истинный поэт!

– Вы что же, Маслов, мечтаете о такой же нелепой кончине? – портупей-юнкер скорчил презрительную гримасу. – Я вот планирую дожить до седин и помереть в окружении любящих детей, внуков и правнуков.

– Для военного такие мечты сродни трусости, – сдвинул брови Миров-Польский. – А как же геройская смерть на поле брани?

– Ой, да бросьте! – отмахнулся Постников. – Для нас уже не будет войн. Европа устала от сражений, все конфликты решает мирным путем. На Востоке спокойно и нет причин, чтобы ситуация поменялась в ближайшие лет двадцать. К тому времени я буду уже генералом, а генералы не погибают в окопах.

– И что же, вы будете скучно ползти по жизни, подобно черепахе, до самой дряхлой старости? – теперь уже Иннокентий презрительно искривил губы.

– Почему нет? При хорошем жаловании, да с любимой женой…

Раиса давно уже порывалась что-то сказать, но никак не могла уловить момента, когда все замолчат. Не хотела перебивать – все же это бестактность, так учили на уроках этикета. Татьяна, эти уроки пропускавшая, на правах хозяйки вечера, прикрикнула:

– Хватит уже про войну и смерти. Надоело! Раечка, а ты что думаешь о поэзии?

Девушка покраснела, когда все взоры устремились на нее.

– Но… Господин Маслов, вы только не обижайтесь, пожалуйста, – она нервно разгладила складки на своем коричневом платье. – Но почему нельзя писать стихи без этих ваших сложных символов, а просто про любовь? Про красоту и нежность? Как у Пушкина.

Разумеется, поэт обиделся.

– То есть для вас поэзия – лишь красивая девка в борделе. Полюбовался, пережил прилив эмоций и тут же забыл, – он щелкнул пальцами в раздражении. – Чушь! Поэзия важна для ума, она должна раскрывать читателю новые горизонты. Из каждого слова обязан прорастать не один смысл, а целый пучок смыслов. Понимаете? Нет, я по глазам вижу, что вы ни черта не понимаете!

– А что если вы просто не умеете объяснять? – хмыкнул Ренкерман.

– Да, Валерий, вы усложняете, – подхватила Эльза. – Может, проще скажете?

– Ах, вам надо проще? Что ж, извольте. Вот веник, – он схватил метелку, стоявшую в углу беседки. – Вроде как единый пучок, но внутри много отдельных прутиков. Такие стихи теперь нужны!

– Все ясно. Он хочет вязать веники, – пошутил юнкер и сам же первым засмеялся над своей шуткой.

– Почему бы и нет? Это поможет вымести из избы мусор и случайных людей, которые подчас хуже мусора!

– Послушайте, Маслов, я оскорблений терпеть не намерен, – Постников встал из-за стола и вытянулся во весь свой огромный рост, задевая головой крышу беседки. – Я вам морду разобью.

– Попробуйте! – взвился поэт, сжимая кулаки.

Бабарыкин негромко кашлянул и вклинился между спорщиками.

– В моем доме кровопролития запрещены. Никаких драк, дуэлей и прочей мальчишеской ерунды. Взрослеть пора! – он взял юнкера под локоть. – А если силушку некуда девать, так пойдемте со мной. Поможете самовар принести. Это куда полезнее.

Егор улыбнулся и кивнул, послушно зашагал к дому вместе с хозяином. Маслов развернулся на каблуках и направился в противоположную сторону, к крутому берегу.

– Поспешите за ним, Иннокентий! И уговорите вернуться, – взволнованно прошептала Татьяна. – Он в таком возбуждении, что запросто может наделать глупостей.

Миров-Польский сорвался с места, словно только и ждал подсказки. Минуты три все молчали, избегая встречаться взглядами. Как только вернулся Постников и поставил самовар на стол, барышни набросились на него.

– Стыдно! – хлестко выкрикнула Эльза.

– Да-да, – поддержала Татьяна. – Немедленно прекратите издеваться над господином Масловым.

– А что я такого сказал?! – оправдывался Постников. – Он же первый окрысился…

– Поэты очень ранимые люди. То, что вам кажется пустяком, их может свести с ума.

Раиса говорила тихо, стеснительно, но этот здоровяк послушно закивал, встал перед ней на колени и проникновенно сказал:

– Поцелуйте меня, и даю слово, я больше никогда не обижу вашего разнесчастного Пьеро.

Девушка зашилась краской до корней светло-русых волос.

– Неловко… При всех, – пролепетала она.

– Вы моя невеста, в августе свадьбу сыграем. Чего же нам стесняться нежных чувств?

Она медленно, будто во сне, обняла Егора за плечи, зажмурилась и потянулась губами к его щеке, но юнкер ловко повернулся и поцелуй пришелся прямо в несерьезные усики. Девушка распахнула глаза и густо покраснела:

– Как вы смеете!

– Я тоже жених! Я тоже алчу лобзаний! – громко, напоказ воскликнул Акадский и потянулся к хозяйке дома, но в ответ получил шутливую оплеуху.

– Угомонись, Алеша! Не то прогоню со двора.

В этот момент вернулся Маслов. Сел к столу, подальше от всех и уставился на свое отражение в самоваре. Портупей-юнкер отвернулся и демонстративно зажал рот рукой. Его приятель осклабился, но, не желая ссориться с невестой, также промолчал. А Ренкерман не удержался. Пригладил грязным ногтем бакенбарды и заговорил елейным голосом:

– Значит, вы утверждаете, что Пушкин символистам в подметки не годится? Но всем известно, что гений мог за пять минут сочинить экспромт в альбом прекрасной даме. Причем, эти случайные, по сути, строчки и поныне остаются образчиком самой прекрасной, наитончайшей лирики… А вы так сможете?

Маслов по-прежнему вглядывался в золотисто-блестящий бок самовара. Молчал до тех пор, пока у Ренкермана не лопнуло терпение, и когда тот уже зашипел змеей: «Похоже не сдюжит», резко выдохнул:

– Смогу!

– За пять минут? Не верю!

– Докажите! – поддержал Акадский. – У нас за столом три прекрасных дамы. Выбирайте любую, я даже не стану ревновать свою невесту…

– Я напишу стихи всем трем барышням.

– Смело! – воскликнул хозяин дома. – Вот это смело!

– Но у современных прекрасных дам нет альбомов, – возразил Миров-Польский. – Умерла традиция…

– Сойдут и тетради, – предложил Бабарыкин. – В доме сразу три ученицы, уж что-что, а бумага найдется.

– Ах, как чудесно! Это вы замечательно придумали, – Татьяна взмахнула юбками и бросилась в дом. – Я сейчас принесу!

– У меня есть блокнот, – Эльза достала из кармана синего форменного платьица книжицу для адресов и заметок.

– Годится! – Ренкерман навис над молодым поэтом, словно стервятник, готовый в любую минуту заклевать проигравшего. – Ну-с, продемонстрируйте свое искусство.

– Я засекаю время, – Постников достал старенький брегет. – И ставлю червонец, что в пять минут он не уложится.

– Принимается! – поддержал пари Бабарыкин. – Я верю в талант нашего юного поэта.

А тот, не обращая внимания на возникшую суету, уставился на кончик карандаша и нашел его затупившимся. Достал из кармана перочинный ножик, тремя быстрыми движениями заострил грифель… И началась магия. Маслов секунд десять смотрел в глаза Эльзы, пока та не улыбнулась ему в ответ. Поэт заскользил карандашом по линованной страничке блокнота. Минуту спустя захлопнул книжицу. Придвинул тетрадь Татьяны и бросил беглый взгляд, но не на лицо девушки, а на ее тонкие музыкальные пальцы.

– Почерк кривобокий, – хмыкнул Акадский. – Наш Валерий не каллиграф.

Все зашикали: не отвлекайте творца! Хотя по сути юнкер был абсолютно прав. Маслов торопился, буквы сползали вниз. Издалека стихотворение напоминало стаю ворон на заснеженном поле. Тетрадку он закрывать не стал, просто оттолкнул и Татьяна, а вместе с ней и другие, с любопытством начали читать.

Маслов даже не посмотрел на них, не глянул и на Раису. Склонился над бумагой, длинные волосы закрыли тетрадный лист и никто не мог разобрать, что он пишет.

– Кончено! – на последнем многоточии грифель сломался.

– Время? – спросил Бабарыкин.

– Четыре с половиной минуты, – нехотя признал Постников.

Девушки прочли стихи. Эльза томно вздохнула и одними губами прошептала «Спасибо». Раиса покраснела и тоже вздохнула, но уже с грустью. А Татьяна захлопала в ладоши:

– Свершилось! Наш Валерий посрамил самого Пушкина!

– Б-б-бесспорно, – поддержал ее отец. – Одной левой забросил за горизонт солнце русской поэзии.

Ренкерман переглянулся с юнкерами.

– Ну и как понять? Хорошие там стихи или нет? Может это просто отписка и даже не в рифму.

– Судя по реакции наших красавиц, – поворчал Акадский, – стихи шикарные.

– Да, да! – защебетали барышни.

– Они не могут считаться судьями, – гневно воскликнул Постников.

– Разве здесь кого-то судят? – ухмыльнулся Миров-Польский, преисполненный гордости за приятеля.

– Вы прекрасно поняли, что я имею ввиду! – надулся юнкер.

Бабарыкин, не желая дальнейшего накала страстей, предложил:

– Господин Мармеладов, рассудите этот спор. Помнится, вы писали пронзительные критики для «Ведомостей», а значит в литературных тенденциях разбираетесь до тонкостей.

– Я бы предпочел воздержаться от оценок. Поэзия – штука тонкая, хрупкая, как крылья бабочки…

– Нет, нет, прочтите, пожалуйста, – юный поэт умоляюще протянул руки к сыщику, – и огласите приговор. Вверяю вам свою судьбу.

– Что ж, если вы настаиваете…

Эльза подала раскрытый на нужной странице блокнот, все так же томно вздыхая. Сыщик прочитал строчки быстро, по диагонали. Потом вернулся к началу и проговорил каждое слово, перекатывая «ж» и «ш» на языке, словно изысканное вино.

– Жаворонок, солнца нежный паж,

Синеву небес разворошил.

Завтра нет, а прошлое – мираж,

Муки и томления души.

– Заметили? – Эльза кокетливо трепетала ресницами. – У меня глаза синие. Как точно он про небеса написал.

– Яркие образы, сочные, – похвалил Миров-Польский. – Мне такие не удаются.

– Где же россыпи тайных смыслов? Обещали же по целому венику в каждом слове, – ухмыльнулся Ренкерман, – а пока все не лучше, чем у Пушкина.

– Но и не хуже, – срезала его Татьяна. – Возьмите теперь мою тетрадь, господин Мармеладов.

Второй экспромт переполнялся совсем иными настроениями. Поэт сумел переключиться на удивление быстро. В считанные секунды, причем считанные без обмана – портупей-юнкер придирчиво следил за бегом стрелок по циферблату. Но написаны строчки были как будто другим человеком.

– Ларчик кипарисовый девица

С южных гор несла, шурша шелками.

На бруснике губ ее божится

Люцифер, плененный зеркалами.

Постников шепнул на ухо однокашнику:

– Алешка, это он тебя, что ли, Люцифером обозвал?

– Сукин кот! – процедил сквозь зубы Акадский. – Доберусь я до него… А ты не ерничай, Егор. Неизвестно что он твоей пассии написал.

– Скоро узнаем.

Но возникла неожиданная заминка. Раиса отказывалась отдать тетрадку. Свернула в трубку и спрятала за спиной, а на уговоры подруг и отеческий бас Бабарыкина лишь мотала головой.

– Что за комедия, в самом деле?! – Постников подошел к невесте и выдернул тетрадь из ее цепких пальцев

– Читайте!

– Вы уверены? – Мармеладов сновал глазами по строчкам.

– Читайте… Что бы этот идиот там не написал, – отрезал юнкер. – Иначе не честно.

Сыщик пожал плечами и процитировал:

– Убаюкал сердце третий Спас,

Смысл жизни открывая мне:

Верить вечно лжи любимых глаз,

И сжимать ладонь твою во сне.

Сейчас эти самые ладони закрывали лицо девушки, сгорающей от стыда. Щеки ее жениха цветом напоминали только что сваренный свекольник, только без сметаны. А тут еще Ренкерман подлил уксуса:

– Третий Спас как раз в августе… Когда, говорите, у вас свадебка назначена?

Поэт Маслов побледнел, но глаза на его лице вспыхнули, словно почти угасшие угольки, которые вдруг растревожил ветер.

– Каков же приговор? – спросил он сыщика, не глядя на остальных.

– Ваши стихи удивительно хороши и вы, безусловно, весьма талантливы, – Мармеладов не изменился в лице, но голос стал строже, из него пропали дружелюбные интонации. – Однако, уже поздно. Пора отойти ко сну. Прошу меня извинить, господа!

Он поклонился, не глядя на барышень, поскольку точно знал, что еще до рассвета одна из них погибнет жуткой смертью.

2

Флюгер на крыше гостевого домика напоминал остроносый профиль в черном цилиндре. Он не шевелился – ветры давно улеглись спать и не тревожили дачный поселок. Заезды в небе еще горели, но совсем скоро их слизнет розовый язык зари.

Час перед рассветом – самый темный час.

Юноша прокрался мимо беседки, влез на дерево и уцепился за край балкона. Перила скрипнули. Черт возьми! Никто не проснулся? Вроде бы нет. Тихо вокруг, будто на кладбище. Он подтянулся на руках. Размотал веревку, повязанную вместо пояса. Мягкими, кошачьими шагами подошел к приоткрытому окну. Взялся за раму, собираясь распахнуть его пошире, но тут флюгер заговорил:

– Не делайте того, о чем станете жалеть всю оставшуюся жизнь.

Созвездия заплясали перед глазами, закружились, словно пузырьки кипящего зелья в ведьмином котле, и слились в одно яркое пятно. Юноша вскрикнул от испуга и присел на корточки.

– К-кто здесь? – дрожащим шепотом спросил он.

– Такой же глупец, как и вы.

Мармеладов съехал по черепичной крыше и грациозно приземлился рядом с поэтом.

– Уж простите, Валерий, что вмешиваюсь в любовные коллизии. Обычно я ничего подобного себе не позволяю. Но вы сами вверили свою судьбу в мои руки, так что не обессудьте. Признаюсь честно, до последнего не верил, что вы отважитесь на убийство. Даже когда вы взбирались по этой яблоне, еще сомневался. Творческие люди часто грозятся, да редко доходит до кровопролития. Однако ваше присутствие на этом балконе красноречиво доказывает…

Поэт попытался сбежать, но сыщик ловко скрутил его, стянул запястья веревкой – принес же, на свою голову! – и привязал к перилам. Маслов дернулся пару раз и затих, прислушиваясь.

– Боитесь, что наша возня разбудит Раису? Это вряд ли. Бедная девочка сильно перенервничала за ужином, поэтому заботливая подруга заставила ее выпить снотворных капель. Вы ведь на это и рассчитывали, да? Не ответите? Предпочитаете обиженно молчать? Воля ваша. Мне и без того ясно, как вы собирались обставить преступление. Когда Бабарыкин рассказал байку про могильщика, у вас родился оригинальный экспромт. Красивая идея: убить девушку и свалить все на призрачного упыря. Удобно, ничего не скажешь. Сложного реквизита для представления не нужно, лишь кусок бечевы да нож перочинный. И что же, потом бросили бы тело в комнате или потащили бы в сосновый бор?

Маслов долго молчал, опустив голову. Потом прохрипел:

– Как вы узнали, к кому из трех я приду?

– Так это же черным по белому записано в тетрадках у барышень. В каждом четверостишии спрятана шифровка.

– И вы сумели их разгадать?

– Помилуйте, да что же тут сложного?! Из первой строчки берем первую букву, из второй – вторую и так далее. Ребенок и тот догадается. Если читать по диагонали, получится, что одной вы написали «ЖИВИ», другой – «ЛЮБИ», а третьей…

– «УМРИ», – выдохнул поэт.

– Стало быть, вам известно про болезнь Эльзы, которую она скрывает от всех, – кивнул Мармеладов. – Я случайно заметил, что девушка бледнеет от разговоров о чахотке. Позднее присмотрелся… Она кашляет в платок, а потом с опаской заглядывает – нет ли крови. Но у вас отношения куда более доверительные, Эльза сообщила и страшный диагноз, и срок, отмеренный докторами. Отсюда ваше пожелание: живи! Трогательно и печально, как и принято у символистов. Дальше еще проще объяснить. Выбор Татьяны вы не одобряете, но поделать ничего не можете: она так сильно влюблена, что не хочет замечать даже явных изъянов своего жениха. Пускай любит, решили вы. Рано или поздно прозреет. Разочаруется. Тогда, глядишь, новое стихотворение сочинится. А Раису вы приговорили к смерти за то, что отдала руку и сердце презренному юнкеру… Все-таки вы безмерно талантливы, Валерий. Три шифровки сочинили за пять минут.

– За четыре с половиной! – возмущенно поправил юноша.

– Ах, да… Для вас и вправду важны эти рекорды? – сыщик прищурился, пытаясь разглядеть в предрассветной мгле лицо юноши. – Знаете, Маслов, вы так часто любовались собой в зеркалах, отыскивая все новые доказательства собственной божественности, что сами не заметили, как превратились в Люцифера.

Поэт обиженно засопел, и дернул руками, пытаясь освободиться. Веревка держала крепко.

– Думаете, вы все обо мне знаете, господин соглядатай? Дудки! Я совсем не такой, каким вы меня рисуете. Я хочу людям помогать. Этой весной я бродил по окрестным деревням, беседовал с крестьянами, играл с их детьми. Я понял, что мне хочется сбежать из шумной Москвы, из этого душного университета. Хочется уйти к народу и стать сельским учителем.

– Но прежде вы решили удавить несчастную девушку, – скептически заметил Мармеладов.

– Она была моей музой! – яростно шептал юноша. – Вдохновляла на самые прекрасные стихи. А Постников… Он ведь хуже меня! Ему нужна жена-служанка, которая будет кормить сытными обедами и нарожает кучу детей. И что же предпочла эта дуреха?!

– Счастье. Спокойное тихое счастье. Вы ставите поэзию выше всяких иных идеалов, хотя это очень эгоистично. А для Раисы важнее те самые обеды, дети и прогулки…

– Но ведь и мы бы с ней гуляли! Каждый вечер, при луне.

– Опять вы за свое! Сплю днем, гуляю при луне, рифмую – где б ни оказаться… А она мечтает гулять воскресным утром, в парке у фонтана, и чтобы все прохожие непременно любовались ее статным мужем и нарядными детьми.

– Господи! Да кто станет мечтать о такой… пошлости?!

– Девочка-сиротка, с юных лет живущая в пансионе, уставшая от вечных придирок классных дам… Судя по цвету платья[3], Раиса училась в Александровском институте благородных девиц. Туда, в отличие от Екатерининского, берут только детей мещан, оставшихся без родителей. И порядки там куда строже. Для любой выпускницы этого заведения, тихая семейная жизнь всегда будет главным идеалом. Но вы этого не поймете… Вы слишком погружены в собственные страдания.

– Да! Да, я страдаю, – по лицу поэта текли слезы, он согнулся в три погибели, пытаясь утереть их рукавом. – В последние дни я только и представлял, как сижу в кафе, а они идут по улице рука об руку и смеются. Мне снятся кошмары: вот я гуляю в городском саду, любимом саду, который прежде казался мне раем, и вдруг встречаю Раису с ее проклятым мужем. Позади неторопливо шествует бонна с двумя детьми, а за ними бежит смешная кривоногая собачка… И все они радуются жизни! В такие минуты моя душа умирает, а райский сад превращается в адские кущи. Я не могу… Не хочу стать невольным свидетелем ее счастья с другим. Я не переживу этого!

– Понимаю. Вот это как раз прекрасно понимаю. Но зачем убивать? Уезжайте в путешествие по Европе. Новые впечатления, новые влюбленности. Или отриньте городскую суету и бегите в деревню, как и хотели.

– Бесполезно, – всхлипнул поэт. – Пока она жива, эти картинки всегда будут всплывать перед глазами. У меня слишком богатое воображение.

Мармеладов пружинистой походкой прошелся по балкону – три шага вперед, три шага назад. Резко повернулся к юноше.

– Воображение, говорите? Тогда представьте, что вы уже задушили Раису.

Поэт глухо вскрикнул и задрожал всем телом.

– С этого мгновения жизнь ваша изменится бесповоротно. Представьте суд со скучающими клерками, которым наплевать на вашу поэзию. Грязный пол вагона, везущего вас в Сибирь. Каторгу, где придется валить лес и обтесывать камни. Вонючий барак, баланду из гнилой капусты, вшей и клопов…

Маслов кусал губы, чтобы не застонать, а сыщик развязал морской узел, освобождая поэта от пут, и притянул его к оконному стеклу.

– Представьте, что эта молодая красавица лежит не на кровати, а в гробу. Бездыханное тело опускают в неглубокую могилу, забрасывают липкими комьями земли… Представьте, как черви пробираются через неприметные щели, падают на это прекрасное лицо, заползают в глаза, в ноздри, в уголки этих нежных губ…

– Хватит! П-п-прекратите!!!

– Думаете, эти жуткие картины вымарают из головы солнечную пастораль, которая сейчас вызывает у вас бешенство?! Как бы не так. Спустя десять, двадцать, тридцать лет после убийства, вы будете все так же четко видеть Раису, шагающую по городскому саду с мужем, детьми и забавной собачкой. Но при этом вы каждый раз будете казнить себя и повторять: «Боже, что я натворил…»

– Остановите эту пытку! – поэт отшатнулся и зажал уши ладонями, чтобы ничего не слышать – Вы убедили меня. Я не смогу… Не посмею убить ту, которую люблю!

Мармеладов несколько минут наблюдал, как поэт размазывает слезы по щекам.

– Самое страшное, что вы и сейчас врете, – вздохнул сыщик. – Про любовь, про муки и страдания. Это все на поверхности, для примитивной публики. Той, что воспринимает поэзию буквально. Но вы же сами говорили: вершина символизма – пучок смыслов, которые придется разгадывать читателям. А вам очень хочется на вершину. Вы завидуете гению Верлена, Рембо, Малларме, отсюда стремление превратить всю свою жизнь в некий поэтический манифест. Разумеется, вы знакомы с биографиями проклятых поэтов и знаете, что самые лучшие стихи они сочинили после того, как схоронили дорогих сердцу людей… И вы решили, что убийство Раисы раскроет в вас новые эмоциональные глубины? Хотели зачерпнуть больше образов для новых шедевров?

Поэт побелел, как полотно.

– Но…

– Не смейте возражать. Я вижу вас насквозь. Подобные мысли понятны мне даже больше, чем вы можете представить. В вашем возрасте и я был эгоистом. Откуда взяться сочувствию к ближним в столь юных сердцах? Но, поверьте моему опыту, убийство не поможет вам обрести богатство, славу, начать новую жизнь…

Мармеладов обнял юношу за плечи и горячо зашептал:

– Вы пишете стихи для себя, наслаждаясь гениальностью каждой строчки. Вашу душу переполняют чувства и эмоции, она бурлит, как река в половодье, захлестывает берега. Но вы заглядываете только внутрь себя. А ведь остальные души – те же реки. Просто у многих они обмелели, как Сетунь… Когда-то она была полноводной, а теперь превратилась в ручей, который даже такой старик, как я перепрыгнуть может. У иных души пересохли совсем, а у кого-то скованы льдом. Для того, чтобы вернуть их к жизни, как раз и нужны живительные ключи поэзии. Понимаете? «Отдашь голодному душу твою и напитаешь душу страдальца. Тогда свет твой взойдет во тьме и мрак твой будет как полдень».

– Это тоже Верлен? – восхищенно прошептал Маслов.

– Это пророк Исайя. Знаете, иногда полезно прочесть что-то, кроме стихов.

Поэт не заметил колкости, он запрокинул голову и смотрел на розовеющее небо, размышляя о чем-то своем.

– Вокруг миллионы душ, – бормотал он, – и в каждой своя река. А где-то там, в потустороннем мире, все они сливаются в один безбрежный океан. Хотел бы я окунуться туда…

Крик петуха вернул его в реальный мир. Поэт оглянулся на сыщика.

– Ведите меня в суд, на каторгу, на расстрел – куда-то угодно. Только умоляю, дайте еще одну минуту. Я хочу…

– Вырвать лист из тетради, чтобы Раиса не расшифровала ваше неосторожное стихотворение утром, на свежий взгляд. Чтобы у нее не осталось неприятных воспоминаний, связанных с вами. Это уже сделано. Вот, держите, – он протянул скомканную страницу, которую поэт бережно расправил и прижал на груди. – А сейчас предлагаю поехать на Арбат, выпить там крепкого чаю и поговорить о французской поэзии, о потустороннем мире…

– То есть вы меня не арестуете? – удивился Маслов.

– За что? За слишком богатое воображение? Нет уж, это ваш крест, Валерий, вот и несите его сами.

Мармеладов с неожиданной для старика ловкостью спустился по веткам яблони и спрыгнул на землю.

– Идемте, скоро первый поезд на Москву. Я знаю короткую дорогу к станции, через лес и кладбище… Вы ведь не боитесь упырей?!

Примечания

1

Превращение (франц.)

2

Старинная игра, целью которой было набросить несколько обручей на деревянную шпагу.

3

В московских институтах благородных девиц были разные форменные цвета: в Екатерининском ученицы одевались в синие, а в Александровском – в темно-коричневые платья.

Content

Адские кущи
Стасс Бабицкий

1

2

Примечания