Менестрели в пальто макси.

Рассказы

Другая Жизнь

Объяснительная записка для любимой

Другая Жизнь, пичужка, она совсем не здесь. Не всяк ее углядит, а попасть туда почти нет никакой возможности. На нашем небосклоне одни лишь отсветы этой самой Другой Жизни, лишь гирлянды георгинов - быстро вянущих да с печальным запахом. А светлые пионы - те вообще. Точно рыбья кровь, как бледные рыбьи внутренности; ты спрашиваешь, пионы - из Другой Жизни? Нет, малышка, покамест из этой. К Другой Жизни, вообрази, надо готовиться загодя, скрипя зубами и стегая себя крапивой, - многие так советуют, хотя и понимают, что попросту учат готовиться к смерти.

Есть она, есть Другая Жизнь! Только никогда мы с тобой ее не увидим, не учуем, не приляжем под деревом в Другой Жизни. Никогда я там не стану рыгать пивом, а из твоей, голубка, пасти не полыхнет жаркое пламя. Пора с этим примириться. Однако же, сама видишь, все ищут иллюзий, даже коммунисты, эти бесстрашные люди в одинаковых костюмах и с потными ладонями. Спрашиваешь: так что же делать? Я опускаю очи долу, я грызу былинку, я запускаю в турчливого козодоя небольшим осколком полевого шпата - турчание прекратилось! — а ты все не отстаешь.

Ладно, слушай, цыпленок! Смутно чуять Другую Жизнь удается разве тем, кто думает, будто у него есть в запасе время, нечто вроде отсрочки приговора. Они приобретают его как индульгенцию за здоровый образ жизни - например, за купание в ледяном море или за опрятные ногти, незамутненную душу. Умеренность в еде и питье... и так до обалдения! Уповать на Другую Жизнь может разве тот, кто не оскорбил женщины, не обидел дитяти, не отдавил ног куму или куме, кто не орет во дворе похабных песен, изо всех сил старается не ругаться, одинаково любит как воробьев, так и кошек. Тот, чья текущая совесть чиста, как девственный холст, — даже не по себе делается, когда такой человек на смертном одре изливает душу: его чистейшая совесть вспыхивает, точно ореол, и в тот же миг, никому не нужная, разлетается мириадами сверкающих корпускул, - красиво сказано!

Дорогуша, нам с тобой это не грозит. В Другой Жизни мы не встретимся, не увидимся, даже не поговорим через высокий забор, как, например, сейчас — учти это! Там нет никаких случайностей, моральных кодексов, расписаний, полезных знакомств, лимитов и льгот - увы и ах! Как нет ни анархии, ни порядка, я тебе точно говорю.

Гони поганой метлой, если кто-нибудь станет уверять: ого, там совсем Другая Жизнь! Чепуха! Вздорная болтовня! Там та же самая — эта — жизнь. Если она чем-то и отличается, то разве что уймой незначительных деталей, названиями вещей и явлений природы. Горе тебе, если ты хоть сколько-нибудь веришь в лужайки, долины и виноградники Другой Жизни. В ее зеленые ковры и уютные кресла, горе горькое! Ну, ладно, так и быть. Она существует. Она другая, этим и кичится перед всеми остальными. Как базарная торговка, ей-богу. Всё враки: даже призраки и министры там живут-поживают точно так же, как и у нас: призраки и там витают, министры и там скучают. Только подумай — Другая Жизнь! Георгины там еще более кровавые, что уж говорить о пионах, а на покосившихся плетнях сушатся не горшки, а головы. Нечего Бога гневить, хватит с нас и этой жизни.

Вот у русских жизнь тоже Другая. Русские, наши лучшие друзья, как они сами считают, живут по-Другому. Возможно, и тебе доводилось слышать: ого, русские! Они, видите ли, совсем другие - у них всё наружу, всё душевнее, они скоры на слезы и на кулак. Русские, они вообще более полнокровны, и водки у них больше, и семечек - ишь, цветут у них подсолнухи. Там больше настоящего, меньше вещей. Все это чепуха, заячий хвостик. И жизнь у русских такая же, только, кажется, я уже говорил, заборов там нет, георгины повымерзли. Сами они всю жизнь на колесах - русским всюду дом. Но и они варятся в собственном соку. И нисколько в том не виноваты. Запахи? Да уж, запахи там отвратные, дух захватывает, но это по существу ничего не меняет, это всего лишь вопрос деятельности желез или насморка.

Теперь слушай! Хваленая Другая Жизнь пульсирует совсем рядом с нами. Видишь эту чуть приоткрытую дверь в пригороде? Где-нибудь в районе Бельмонта или Иерусалимки? Да, там, где эта молодая еще женщина, подоткнув подол, моет, скоблит сосновый пол. Сияет солнце, сверкают лытки, а зяблики да трясогузки поют, распевают, гремят. Вот где Другая Жизнь! Или вон там, за грядкой. Сахар - не жизнь, мед! А большинство людей наивно верят, что Другая Жизнь бурлит где-то за горизонтом, за Арденнами и чуть ли не за Великой китайской стеной. Измышления все это, злобная пропаганда, пустые речи демагогов и профессиональных шулеров. Слушай дальше! Хотя Другой Жизни как будто и нет, а смотри! Вон она, там, за тем окном с горшками розовых гераней, за пестрой ситцевой занавеской. Спрашиваешь, как же это так — то есть, то нет? Разве такое может быть? Ан может. Дело в том, что Другая Жизнь, только к ней прикоснешься, сразу отступает на шаг дальше. Не из вежливости, само собой, - это жестокий закон, это уже закон Другой Жизни. Ты - шажок вперед, а она, Другая Жизнь, недолго думая, - шасть на шаг назад. И так всегда — до бесконечности, до настырной рутины. Вообще-то можно бы и зайти в дом с ситцевыми занавесками и геранями, установив точку отсчета, можно добежать хоть до самого Горизонта, но как только домчишься, он, Гор, божество окоема, только покажет тебе спину и скроется в дальней дали. Основательно подготовившись, можно одолеть и Китайскую стену, но за ней увидишь только узкие щелочки глаз и необозримые рисовые поля. Другая Жизнь хитра — она все пятится да пятится. Она всюду и нигде, как Господь Бог или коммунистическая партия. Она вечно водит нас за нос, безжалостно издевается и хихикает в кулачок. Мы идем верным путем, наши упорные искания могут даже увенчаться успехом, но под конец выясняется одна старая истина - там хорошо, где нас нет. Спекулятивная сущность Другой Жизни — это всего лишь стимул для наших добрых или дурных поступков, взлетов и падений - всего того, что невзначай происходит с нами, не важно, за или против. Самоубийцы - и те, уже изготовившись для прыжка, грациозно сложив руки над головой, именно, даже они, на миг заглянув в Другую Жизнь, успевают увидеть ее некошеные луга, но никогда ее не достигают. Жаль; обидно, а факт. Живой человек никогда в жизни не сможет сказать: о, я там был, кажется, год назад. Встречаются, правда, такие пустобрехи, но кто им поверит, кроме первокурсниц филфака и восторженных старых дев.

Однако не будь этой Другой Жизни, не было бы и нас самих. Лишь она будит нас каждое утро. Она мерцает в темной пивной бутылке и в любой стекляшке. Вот она - в глубине зеркала, ухмыляется, тискает маленькие грудки или поглаживает колючий подбородок, подмигивает, а попробуй достань ее, обними! Не выйдет, ее не перехитришь. Пьешь кофе - она кудрявится розоватой пенкой по краям чашки. И тотчас исчезает. Она пишет нам письма дождем, стучится градом, кто-то успевает ее заметить. Когда расходятся корабли или поезда, она ждет нас за Тем Углом, где кончаются блочные дома и тянутся пустыри. Но там все так же, как и здесь, в мешанине лачуг. Другая Жизнь посмеивается над тобой, куколка, под дробные звуки «Турецкого марша» или под международный телефонный звонок. Или дверной звонок. Вы, мадам, открываете дверь, а там никого. Или стоит какая-нибудь тетка с красной мордой и предлагает вам купить какую-то рвань. Не купите — она сплюнет зеленой слюной и уберется.

Бесчисленное множество заманчивых намеков отдаляет грозный миг. Чем наивнее представления о Другой Жизни, тем больше они нас увлекают, заставляют добиваться невозможного, следить за объявлениями в газете: экскурсия в Другую Жизнь — 650 USD, поехали! Сами по себе наши намерения и стремления достойны похвалы и подражания. Чем больше стараемся, маемся, страдаем, тем выше возносимся во мнении окружающих и своем собственном. Падшие объявляются героями, а не успевшие себя замарать - святыми. А нам с тобой, Курочкина веснушка, некогда и оглянуться, посмотреть, далеко ли проползли. Ведь каждое наше слово, невольное телодвижение, гримаса гнева или радости мгновенно улетают туда, в Другую Жизнь. Разве не обидно? Только что они были наши - слова, распростертые объятия, ложка в тарелке с кашей, — и в один миг уже не наши, и без малейшего сопротивления отданы Другой Жизни. Эта ненасытная утроба приемлет и вбирает все, молча переваривает и всегда отступает на один шаг в свои владения. В кровавые георгины. В бледные, как рыбьи потроха, пионы. В Россию. Даже за Китайскую стену, за горы Арденн. Ах, стрекозиная головушка, давай примиримся с ней. Не горюй и не ломай руки. Где ты этому научилась? Нет, посмотри-ка мне в глаза — где? Говоришь, в Другой Жизни? Стало быть, и твою душеньку замутила ее темная тень, и тебе перешел дорогу верблюдик с черной кошкой на первом горбу, а над сосновым бором проползла черная туча. А ты не вздрагивай, не вводи меня в искушение, ты заблуждаешься - это все та самая жизнь. Она всегда при тебе, дорогая, она в твоей слюне и между пальцев, в дерганье жилки на нежном твоем виске и в зачеркнутой строчке в расписании поездов. В заевшем замке и ржавом ведре, из которого вытекает подсолнечное масло.

И смотри-ка, смотри! Едва ты сделаешь шаг назад, Другая Жизнь навострит уши и двинется за тобой следом. Шаг за шагом. Топ, топ да топ. Страшно, когда идут по пятам. Жутко видеть всю свою жалкую жизнь, которая в то же время и Другая Жизнь. Никогда так больше не делай, усик вьюнка! Ведь все наши беды - от ненасытного любопытства и от заложенной с детства добросовестности. Будет, как со мной. Я тебе этого не желаю. Идя назад, я добрался до середины лета 1952 года, до поленницы во дворе зеленой школы. То, что Иосиф Виссарионович Джугашвили еще здравствовал, не имеет никакого значения. Только зной, выжженная трава, свернувшиеся листики акаций, скорбно пересохшая река, тронутая ржой баржа на заросшем лопухами сизом берегу, острый запах щепы и поленница. Я прижался к ней лбом, потом попробовал выдернуть одно полено и вдруг — высокая гора плашек, длинных, круглых поленьев посыпалась на меня, обрушилась всей своей деревянной тяжестью, подмяла, придавила и замерла. Этакая рыхлая гора. Каждое полено отдельно. Я почти ничего не ощущал, а вскоре и совсем ничего. Но это не Другая Жизнь, нет.

1990

Турок

Love story

- Господин Пискас, вам, когда вы в туалет ходили, звонил какой-то турок.

- Плискус моя фамилия, вы, Мика, это знаете. Кто?

- Турок. Сам представился - турок. Он ждет вас у двери министерства.

Пискас, то есть Плискус, посмотрел в окно. У главного входа действительно кто-то стоял. Незнакомый. В самом деле незнакомый.

Турок, турок... Какой-то подозрительный тип. Турок. Почему не араб и не китаец? Господи! Неужели правда Турок? Этого еще не хватало! Плискус брезгливо поморщился. Господин Плискус.

Тоже мне господин. Валентинас Плискус, мелкая сошка в министерстве. Эх, чего там. Турок! Ясно откуда — из зоны. Иду! — крикнул Плискус в сторону соломенной Микиной шевелюры. Спускаясь по лестнице, горестно вздохнул — опять не выкручусь.

В роду Плискусов испокон веков не бывало турок. Не было их и в родимом селе, даже во всей округе. Этого «турка» одной девке из их деревни заделал узкоглазый военный. Лицо плоское, глаза — щелочки. Он был туркмен, тот сержант, а может, казах. Девица вышла за Симаса, рослого белокурого, с раздвоенным подбородком, но ребенок родился черноволосый и желтоватый.

- Турок! - при виде младенца гаркнул Симас, но от ребенка не отказался. У Турка народилось еще пятеро братишек-сестренок. Все белокурые, светленькие. Послушные, вежливые детки, работящие и богобоязненные. Правда, по меньшей мере трое из них тоже не ахти как преуспели, но это не наша забота.

Турок рос здоровым и крепким, он любил, запрокинув голову, хохотать по малейшему поводу. Шастал где попало, баловался, никто не видел его плачущим. Отличался жестокостью: совсем малышом просился резать скотину. Бабы при виде его крестились.

Постепенно деревня с Турком кое-как примирилась. А Турок с деревней - нет. Он стал воровать сыр. Таскал развешанные для просушки листья табака. Краденое раздавал сверстникам — воровал не от голодной жизни. Когда Симас запрягал лошадку и брал его с собой на базар, многим Турок казался эскимосом, разговаривавшим на дзукском^1 наречии. Но в 1949 году в том же городке Турок пошел в школу, и местные люди свыклись с ним, как и со многим иным, что, казалось бы, еще вчера выглядело непривычно. С пергидролем крашеными офицерскими женами, с красным флагом на кирпичном горсовете и футбольными матчами между гарнизоном и гимназией. Что же в том странного? Ведь из бывшего местного «Маккаби»[2] уцелел один лишь Муля, и тот без одной руки.

Валюс Плискус, сын портного, учился с Турком в одном классе. Когда портной умер, тетки определили Валюса в школьный интернат. Турок оказался соседом по койке. В интернатских комнатах зимой по ночам изо рта валил пар, в ведре замерзала вода. Однажды ночью Валентинас почувствовал, что кто-то, забравшись под одеяло, копается у него в трусах. Турок, кто же больше! Валюс яростно отшвырнул его, разбудив всю комнату. Назавтра тот показал ему острую заточенную велосипедную спицу.

- Во! Только попробуй проболтайся.

Валюс сделал движение, чтобы пригвоздить его к полу, но вспомнил, как кто-то говорил о восточном коварстве. Зарежет спящим как пить дать. И он пробормотал: нет, не проболтается. На следующую ночь Турок внаглую влез к Валюсу под одеяло, и тот, стиснув зубы, терпел его ощупывание. Турок тихонько повизгивал и сопел. Жаловаться было поздно. Плискус заточил такую же спицу. Это знал и Турок. Их обоюдная ненависть стала открытой. Плискус строил планы, как избавиться от «мусульмана», а тот что ни ночь устраивался у него в постели. Или через ночь. Он возбуждал Валюса, и, ощутив своей смуглой кожей липкие капли, с гнусным сдавленным смешком ускользал на соседнюю койку.

Они были уже в восьмом классе. Плискус наконец облегченно вздохнул: Турок попался с налетом на палатку стеклотары. Его куда-то увезли — в колонию для несовершеннолетних, так тогда это называлось. Плискус ожил, даже начал играть в баскетбол, но чем-то не угодил тренеру и был из команды исключен. Однажды ночью, проснувшись, он почувствовал томление и сам стал возбуждаться. Было куда лучше, чем когда это делал Турок. Вскоре он краем уха услышал о мастурбации (взрослые говорили: «гонять в кулачок») и пришел в ужас. Оказывается, это не только постыдно! Говорят, от этого дела высыхает весь спинной мозг и человек умирает во цвете лет. Смерти Плискус боялся до жути, однако ночью, не в силах устоять перед соблазном, вновь иссушал себя. Знай он, что так развлекается большинство мальчиков в этом общежитии, он бы страдал куда меньше. И радости было бы побольше.

Ах, если бы только это! Невзначай прикоснувшись к какой-нибудь девушке, Валентинас Плискус весь обмирал, застывал на месте, а если на уроке физкультуры, на него невзначай налетит какая-нибудь грудастая девица (так бывало на эстафетах или на баскетболе, когда играли смешанными командами), у него мгновенно происходило семяизвержение. Поэтому девушек Плискус боялся как огня. А в школе никто ничего не замечал. Но и летом, гостя у теток, Валентинас страдал не меньше. Хорошо, что за ригой его застигла тетка. Хорошо, что не кто-то чужой. После этого случая он вытерпел почти три недели, но затем, почти уверовав в «победу над самим собой», опять принялся за прежнее.

Осенью в городке объявился Турок. Он слегка подрос, но был Плискусу по плечо. Зато стал еще злее, еще нахальнее. С сигареткой в зубах. Со шрамом над бровью и дешевенькой цепочкой на смуглой до черноты шее. У него не хватало двух передних зубов.

Шел год 1957-ой или около того, а Турок каким-то образом умел наскрести на дешевую водку или вино. Он сам разыскал Плискуса и будто бы решил возместить ему былую обиду. Под вечер теплого сентябрьского дня он отвел Валюса в грязный сарай на берегу Немана. На почерневшей соломе их там поджидали три облепленные соломенной трухой феи. Всклокоченные, пьяненькие, постарше годами, они распивали водку. Турок бренчал на гитаре и исполнял блатные песни. Он шепнул Плискусу, чтобы тот выбирал Рыжую - сисястая! Понятно, у Валентинаса ничего не вышло, трусы промокли, а он и не приступал. Валюс сгорал от стыда. Нет, скорее от досады. Ведь как мечтал! Строил планы, грезил. Слава богу, Рыжая все поняла. Она погладила его по голове и сказала: приходи завтра. На следующий день все получилось гораздо лучше. Валюс почувствовал себя мужчиной. Сейчас он ничего не желал, кроме нее - конопатой, на редкость некрасивой кобылицы. Она всему его научила, и Валюс готов был голову за нее сложить. А Рыжая вовсе не нуждалась в голове Валентинаса Плискуса. Она знай посмеивалась и гладила его по этой самой голове. Была она лет на семь старше, а то и на все десять. Не мать, но все же. По вечерам Плискус стоял в парке, у заборчика танцплощадки, и смотрел, как Рыжую приглашают солдаты, шоферня и просто подвыпившие парни. Она заметила его и велела в парк не ходить, но Валентинас все равно ходил. Он был смазливый юноша, и не одна девушка покрасивее Рыжей пошла бы с ним в кусты, но сами такие не предлагались. Ему же была нужна Рыжая и больше никто. Пожалуй, такое случается нередко - безобразие и бесстыдство притягивают сильнее пары волов. И опять же, все из-за Турка, все из-за него!

Как-то после танцев он не вытерпел и решил выследить Рыжую. Ее провожал какой-то токарь или фрезеровщик. Парочка недалеко ушла - всего на несколько шагов от дороги. У Плискуса потемнело в глазах: он ошалело схватил первый попавшийся под руку булыжник и грохнул этого гада по темени. Тот рухнул прямо на полуголую, с завернутым подолом Рыжую.

Валентинаса тоже отправили в колонию. Там он вел себя смирно, выучился на столяра и через годик вернулся домой. Ему шел семнадцатый.

Теперь уже сама Рыжая отыскала Плискуса. Несколько дней кряду они обретались близ печки, пили вино и забавлялись. Когда зарядили дожди, Рыжая упросила подружку из общежития приютить их. Однако вскоре всех троих выгнал комендант.

Отслужив в стройбате, Плискус в родимый город не вернулся. Он закончил в столице Финансово-кредитный техникум - что-что, а голова у него всегда была толковая. Устроился на неплохую работенку и даже поступил на заочное в каком-то вузе. Турок же опять мотал срок - на этот раз за открытый грабеж с насилием. Новость эту Плискус узнал от одного общего знакомого. Когда наконец вышел, сразу же разыскал Плискуса, неделю у того пил и спал, начал приводить своих татуированных с головы до пят приятелей и чаровниц всевозможного калибра. Он предлагал их и Плискусу, но тот лишь мотал головой. Не соглашался.

Прошло немало лет. Жизнь Валентинаса Плискуса более или менее наладилась, если можно так выразиться. Трудился он в Министерстве финансов. Не беда, что самым ничтожным из служащих, не беда, что Мика с волосами цвета соломы называет его Пискусом. У Валентинаса Плискуса есть жена, трехкомнатная кооперативная квартира, двое деток, «жопарожец», казенная служба и тщательно скрываемая некрасивая любовница. Глухонемая, разводит цветы. Чем-то смахивает на Рыжую. Ну и что! Женка сердитая, вечно не в духе, Плискуса называет не иначе как «нищим», сама ходит в драных чулках и даже детям не покупает мяса. А уж дети-то! Жадненькие, неприветливые и уже хитрят. Плискус делает вид, будто ничего не видит и не слышит. До пенсии ему еще четырнадцать лет. Многовато!

Надо же, Турок объявился! Валентинас Плискус широким шагом сходит вниз. Предстоящая встреча, разумеется, его ничуть не радует. Он знает одно - скрываться бесполезно.

Турок, он самый! Здоровкается, рот до ушей, сияют металлические фиксы. В шевелюре серебрятся одинокие седые волоски, но в целом по-прежнему вороново крыло. Интересно, у настоящих турков тоже так?

Они ныряют в «жопарожец», по пути болтают о пустяках, натянуто смеются, но Плискус чует, что добром все не кончится. Нет, бояться ему нечего, но Плискус ставит машину в металлический гаражик и просит соседа подбросить их до какого-нибудь кафе. За деньги, само собой, за деньги.

— Никаких кафе! - скалится омерзительный Турок. Определенно задумал какую-то пакость. -Я сам тебя отвезу.

Что ж, подумал Плискус, не все ли равно. Ведь не отвяжется. Лучше сразу согласиться на все, перетерпеть один вечер. Но только один! Один и точка. А они все едут да едут, уже и хибарки пригорода стали пореже, где-то неподалеку слышен рев самолетов - не то взлетают, не то идут на посадку. Не то просто гудят в вышине.

- Видать, тут их гнезда близко, - похохатывает Турок. У него все еще держится дзукский акцент. Похоже, уже успел приложиться. Самолетный рев остается позади, кругом одинокие, вросшие в землю избушки. Сосед отказывается ехать по раскисшей дороге.

Около получаса они бредут по вязкой грязи. Наконец вваливаются в покосившуюся избенку. Садятся. Турок с размаху ставит на стол бутылку и отчего-то лукаво подмигивает. Опрокидывают по стопке, по другой, и вот - из-за пестрой ситцевой занавески, отделяющей кухню от горницы, появляется непричесанная, в одной рубахе женщина. Она подходит к столу, неловко запрокидывает стакан и выпивает. Потом устремляет водянистые глаза в упор на Плискуса, тот таращится: кто такая? Что за ведьма кудлатая? Ну-ка, ну-ка... Это же Рыжая! Она самая - вот он, шрам на щеке. Плискус вспыхивает от радости, но тотчас же заливается краской смущения. Не верит своим глазам. Уже осоловевший, ощупывает ее замызганное платье, а потом и вздыбленную грудь. Рыжая, она самая! Его первая женщина, первая живая любовь. Оба стоят и улыбаются. Даже Турок расчувствовался от собственной доброты. Не кто иной, как он, устроил эту встречу. Без всякого умысла и коварства улыбается Турок, неужели и он стареет? Ишь ты, чего доброго, слезу пустит. Но он только наливает себе, выпивает и потом закуривает. Смиренно чокается с Рыжей и Плискусом.

- Ишь, парочка - графин да чарочка! - радостно гогочет Турок, подталкивая их к пестро-ситцевому пологу. - Как пить дать!

Турок еще что-то выкрикивает, но Плискус, дрожа от вожделения, уже комкает одежду. Рыжая сама снимает свой универсальный наряд - рубаху-пальто. Ого, какая! Разбухшая, рыхлая, вот синяк, кровоподтек под грудью, по-прежнему конопатая, но конопатины расползлись, каждая с березовый лист, — все это не беда. Ишь, как наяривают на железной койке, застланной какой-то байкой. Они так блаженствуют, что Турка завидки берут.

- Хватит вам, бесстыдники! - кричит он, но они спаялись, как лягушки по весне, ничего, кроме собственного курканья, не слышат.

Закусив металлическими зубами сигарету, со стаканом в руке Турок отводит полог и какое-то время одобрительно кивает головой, отбивая такт каблуком сапога. О нет, он им вовсе не мешает. Плискус с Рыжей колышутся, изгибаются, вскидываются и опадают, бормочут гадкие слова - те еще больше распаляют увядающие обожаемые тела. Верно: Турок успел шепнуть - Рыжая тоже недавно «откинулась» из женской тюрьмы. Такие и там умеют сохраниться.

Турку надоело смотреть на этот затяжной любовный танец.

- Ну вас, кончайте! - орет он. - Я тоже человек.

Турок делает шаг вперед, расстегивает брюки.

Он здесь хозяин или не он? Шлепает Плискуса по спине, но тут же получает такой ответный удар, что от удивления валится на загаженный пол. Откуда столько сил? - сам себе дивится и Плискус, откуда что берется? В руке у Турка щелкает, выскакивает белое лезвие — скользкое и голодное. Турок запускает его в дверной косяк. Потом разражается хохотом:

- Ой, Валюха! - он хватается за живот, потом заключает Плискуса в свои криминальные объятия. - Люблю я тебя. Ох, и люблю! И тебя, Цецилия, люблю! — Через столько лет Плискус узнает, что у Рыжей есть имя - Цецилия! - А помнишь, Валек, как я тебя...

Плискус снова замахивается. Цецилия ловит его руку, прижимает к своему мягкому животу и произносит:

- Ну, ладно, ребята, ладно! Айда выпьем, а?

Турок открывает новую бутылку «Агдама», и все трое вдохновенно выпивают. Трое уже немолодых, потрепанных и многое вкусивших в этой юдоли собутыльников. Совсем низко проносится военный самолет. Они еще не стары, но лучшие их годы уже тю-тю. Трое давних, закадычных друзей. Трое грустных любовников, трое отверженных.

1991

Герберт фон Штейн, литограф

Штрихи к портрету

Вот он неторопливо спускается вниз по Латако — улочке-горке. Сейчас свернет на Русскую и вынырнет возле Пречистенской церкви. Так и есть, вынырнул - видите? Он, Герберт фон Штейн, сорока шести лет от роду, литограф-любитель. Благородная частица «фон» в его безукоризненных документах, увы, отсутствует. Однако все, и в первую очередь сам Герберт, так свыклись с этим «фон», что даже почтальонша, принося гонорар из Одессы или Венеции, никак не реагирует, когда, заполняя бланк извещения, литограф машинально ставит «фон Штейн». Он не еврей, как некоторым кажется, но и не немец, как думает Луиза, пригожая француженка, исследующая нравы и архитектуру Заречья. Штейн и всё. К тому же литограф.

Он не выскочка и не чванлив, но вся жизнь Герберта фон Штейна — нескончаемое приключение. Луиза лучше знает, можете спросить. Уйма счастливых случайностей, приятных недоразумений, ошеломляющих совпадений и так далее. Бывают и случаи чистого фатализма.

Вот он в глубокой задумчивости возвращается с ночного конгресса литографов GmbH. Порывистый ветер усиливается, слышен натужный треск. Минуты через три вскроется река, но человеку искусства это нипочем. На упомянутой улочке Латако литограф размялся, сейчас он молнией проскакивает железный мостик, а оглянувшись на противоположном берегу, замирает изумленно — нет мостика! Вилейка унесла.

Ерунда, говорит литограф своим многочисленным ученикам. Он рассказывает о встречах с духами, лжекентаврами, с утонченными сиамскими близнецами, вечно пьяными демонами - наука тут, уверяет Герберт, покамест бессильна. Он сообщает о неопознанных руинах на семнадцатом километре по Лидскому шоссе. Это искусство, поясняет он, когда-нибудь съездим туда! Его слушатели - большей частью молоденькие беглянки из родительских домов, во что бы то ни стало желающие сделаться литографами. Худенькие подростки, воспитанные и плоскогрудые. Они внимательно слушают, что рассказывает Маэстро. Некоторые даже конспектируют. Герберт фон пользуется ими как литографским камнем. Это помогает сосредоточиться. Зато каждая дебютантка получает ежедневно по литровой бутыли пастеризованного овечьего молока, а продвинутые - по три бутылки пива. Условия вредные, поскольку мало кто из них знает, как выглядит настоящий литографский камень и что с ним делают в действительности. Большинство об этом камне и не задумывается, хотя учитель то и дело обещает сводить в лесок и показать. Сам литограф пьет исключительно кипяток с морской солью и чистую водку, изредка добавляя в нее несколько капель мятных или анисовых капель. Это производит впечатление.

По субботам, а нередко и среди недели Герберт фон Штейн в некотором роде тайком отбывает на семнадцатый километр по Лидскому шоссе. Там, рядом с разрушенной усадьбой, в небо устремлены великолепные барочные руины. Настоящие английские романтические развалины. Их фон Штейн возвел по старинной испанской гравюре. Сам забыл - Доре или Хардина? Кропотливый, изнурительный труд. Один как перст. Девять лет добровольной каторги. Зато все свое, родное. Руины то возносятся, то рушатся. Таков, видите ли, замысел. Нет-нет, издалека в самом деле выглядят внушительно и правдоподобно мрачно. Несмотря на то, что всё из пенопласта, фанеры, картона и текстиля. Ходить там опасно, и не только потому что на сухом суку болтается скелет с надписью: «Пойдешь — конец найдешь». Эта отважная натура послужит не одному поколению. «Зеленые» уже взяли под защиту творение фон Штейна. Все, что нам представляется странным, любит повторять автор, странно лишь поначалу. Со временем мы с этим свыкаемся и даже начинаем любить.

А на кой нам, скажите пожалуйста, какие-то развалины? В истории — и человечества, и руин — таких примеров сколько угодно. Кстати, что нам за дело, как литограф обращается со своим контингентом? Наконец, стоит ли иронизировать, пусть без всякого умысла, по поводу словечка «фон»? Блажен лишь тот, чья жизнь и дела не вызывают излишнего любопытства. Такой человек навсегда застрахован от влияний, подражаний, грубых выпадов и даже самоубийства, постоянно подстерегающих людей искусства и безработных. Хотя Госпожа Костлявая все равно шныряет поблизости. Что и говорить.

Герберт фон Штейн в погожий воскресный день у себя во дворе налаживает скворечник. Во дворе нет ни единого дерева, поэтому водружатель взбирается на крышу и шест со скворечником приколачивает к коньку. И планочку-подпорку прибивает, чтобы птичий домик обрел надежность. Завершив сей труд, он садится на раскаленную кровлю, набивает трубочку, закуривает и терпеливо ждет гостя. Вскоре, сморенный жарою, засыпает и скатывается с крыши, вот тебе и на. Другой бы на его месте отдал концы, но Герберт фон Штейн шлепнулся прямо в гамак, где, едва заметно раскачиваясь, читала приключенческий роман пожилая барышня Потенция Винокур. Читательница хмыкнула, помусолила пальчик, перевернула страницу, и они продолжали сонно качаться вдвоем. Их не разбудило и щебетание скворца.

Ах, все это пустяки. Существенное никогда не проявляется сразу, как и медленно действующие яды: свинец, канцероген, скверное хозяйственное мыло и приправы литографской кухни. Все это можно без труда выяснить с маэстро Фоном за доброй рюмкой «Померанцевой» или «Имбирной», но такого зелья в наших магазинах давным-давно не водится. Можно, конечно, заняться медитацией над кружкой обычной водяры. С грустью созерцать неохраняемую, заброшенную окружающую среду или глядеть, как простуженная полунагая ученица в сумрачной перспективе мастерской монотонно скоблит дубовый паркет, который все равно будет разъеден тлением и потерянным временем. Или наблюдать, как из щели вылезает тарантул, преграждает путь обыкновенной паучихе, безучастно насилует ее и следует по потолку в Никуда. Литографы по потолку не разгуливают. У каждого свой Эверест.

Есть он и у Герберта фон Штейна. Правда, его интересуют еще и приемы восточной борьбы, манят джунгли, сафари, нуклеиновые кислоты. Эх, он бы с удовольствием побеседовал с этим блистательным шведским скворцом, да как научиться птичьему языку? Правда, несколько фраз Герберт фон Штейн освоил! Так, на консилиуме литографов он ни с того ни с сего пустил такую трель, что все только ахнули. Фьюить, фьюить, д-р-р-р-р-р-р-р!

Вот почти что и все.

Расстаемся, вроде бы ничего не сказав о Герберте фон Штейне - человеке, гражданине, литографе. А к тому времени ему стукнуло пятьдесят лет! Где же суть? У курицы под хвостом? Едва ли. И ничего нового? Совсем ничего?

Как! Мало вам смытого моста? Руин мало? Носителя шведского гражданства - скворца и Потенции Винокур? Ишь ты, вам всегда всего мало. Вам подавай одни лишь пикантные подробности из жизни знаменитых людей. Хотя бы той самой щепки — ученицы литографа. Небось, напридумывали бог знает чего. А там всего лишь трудные литографские упражнения, зеленая бутыль молока или пива.

Они сочиняют стихи и посылают их в журнал для подростков. Им отвечают письменно магистр Аннабелла Ли и бакалавр Онега Мажгирдас. Иногда пишет и Долоресса Луст, уборщица редакции. Так мчатся, уносятся дни. По-моему, достаточно наглядно?

Любезный читатель! Лучше оглянись вокруг. Сколько тобой вытоптано газонов? Умеешь ли дистанционно пользоваться WC? Сколько всего не познано! Установил ли ты хоть одну кормушку? Эх ты.

Между прочим, в эту субботу литограф Герберт фон Штейн опять отправляется на семнадцатый километр по Лидскому шоссе. На сей раз едут не только ученицы, СМИ и пожарные, но и родители учащихся. Познавательная экскурсия. Намечается грандиозное событие - падение Большого Донжона. Отбываем на пригородном автобусе или дизель-поездом. Едем до Яшун, а оттуда уж и рукой подать.

1991

Концерт по заявкам

Из истории радиоточки

Удобно устроилась, смерётушка? Смотри у меня, возьми все сразу! Чтобы потом не вставать, не выбираться, не ныть и не ворочаться. Вот, еще пепельница. А теперь цыц! Сейчас начнется концерт по заявкам. Как всегда по воскресеньям, в обед. А нам с тобой самое время отдохнуть — когда вчера легли-то? Никак не мог выставить вон твою подружку... с каким-то ее... Но я всегда помню: воскресенье, концерт. Чем ты еще недовольна? Лежишь, вот и лежи, помалкивай. Сегодня точно никого не пущу. Не холодно, не жарко, мухи не кусают, спокойно...

И чего тебе еще? Хватить бубнить. Срать тебе на этот концерт? Ишь ты, смотрите... Как бы потом не пришлось пищать. Давай лучше выпьем по чарочке и послушаем... Вот уже и начинается: дорогой бабусе в день ее...

Знаешь, костогрёмушко, сегодня ты мне почти нравишься. И фонаря под глазом, извините, почти не видно. Ась? А с какой стати вчера орала, мяукала? О, хорошо пошло. Может, это моя большая ошибка, что полез к тебе в этот подвал. Кто теперь разберет. Могу, говоришь, встать и убраться? Когда-нибудь так и сделаю. Может, прямо завтра. Я человек интеллигентный — не говорю: интеллигент, нет! - видал и жизнь получше. Но бывало и похуже, это ты совершенно справедливо заметила. Какой роман получился бы из моей жизни! Даже, быть может, что-то вроде Раскольникова, слыхала такого? Конечно, где тебе! А ведь литовец написал, Достоевскис. Еще кино такое было, две серии. Знаешь, у меня писатели есть знакомые - целых два, ходят утром на базарчик выпить пивка. Ага, и этот тоже. Со шрамом который. Попьет, попьет, потом домой и - пишет, пишет. А другой, тот говорит: знаешь, я насчет пива не очень, я хожу на людей смотреть, типажей ищу. Балда! Дадут в рыло, сразу все писания вылетят. Но, по-моему, это не совсем так. Они домой приходят и дальше пьют, а пишут, если вообще что-то пишут, - ночью. Эти писатели, я так считаю, люди как люди. Нахлебаются, сходят за угол и дуют... Что, не веришь? Да они почти такая же голь, как мы с тобой, ну, не все, конечно. Цыц, говорю! Что, не веришь? Ага... сейчас пойдут чесать языком... брату, служит в... Сначала они тем, кто просит народное, потом запускают симфоническое. Чайковский там, Бизе, еще что... а уж под конец дают песни-люкс. «Ах, на том звонком берегу... мы были счастливы с тобою...» А? Знаешь такую? Вдруг сегодня дадут. Во, эта тоже ничего: «Ой ты, косынка белая...» Ничего. Слова Бложе. Я этого Бложе один раз видел. Нет, не на базарчике, что ты! В театре. Маленький такой, чернявенький, с повязкой, как индеец. Точно яблонька в белом цвету... А ты, гадюченька, хоть раз поздравила свою мамку? То-то! Небось, и не помнишь, что есть такая на белом свете. Конечно, мое дело десятое, это ты верно. А хочешь знать, пил я осенью с таким из радио. Из Комитета по радиовещанию и телевидению. Все мы там, говорит, вахлаки. Прямой такой парень. Он мне и рассказал, как они составляют эти заявки. Сперва отбирают письма всяких там заслуженных, деятелей. Обязательно, чтобы были и деревенские, и городские. И чтобы всего было поровну - классика там всякая, эстрада, народное. Если добираются до простого человека, смотрят возраст. Хорошо, если тебе девяносто, тогда ты первый. Восемьдесят девять - уже второй, ну и дальше. Тебе неинтересно? Можешь не слушать, твое дело. Будем считать, я сам себе рассказываю. Могу, между прочим, и помолчать. Могу даже уйти. Во, допью вино и пошел. Что ты, кукавочка, будешь делать без меня? Конечно, на первых порах не пропадешь, станут тебя трахать все кому не лень. Это факт. Слушай, если будешь так смотреть, я могу рассердиться. Лучше не думай. Дай мне спокойненько послушать концерт по заявкам. Хор рабов, о, я знаю! О-о, патрия ми-и-и-ия... Ты сторонка родная, кошелек доставая... Помоги, сторона, водки дай и вина... Ха, музыка меня успокаивает, как всякое животное. Не знала? Факт - птичек, зверушек, хо! Вот, тоже неплохая. Грамотку я напишу, напишу... Ты хоть раз получала грамотку, лягушик? Небось, одни повестки в суд, да? Соколика попрошу, попрошу... Унеси-ка, унеси-и-и-и! Что нам остается делать, а? Телевизор второй год капут, кто тебе его починит! Никто не починит. Как подумаешь, сойдет и радиоточка. Тарелка, как говаривала моя бабушка. Не надо никаких батареек — раз. Тока тоже не берет — два. Если война - сразу сообщат, ты же первым и узнаешь. Концерт по заявкам прервут, если понадобится. Что им стоит! Этот парень из Комитета говорил - у них есть готовые записи на всякий пожарный случай. Если что -мигом запустят. Больно нам надо слушать известия. Лучше выпьем. А они пускай себе поют да играют. В этом подземелье и сдохнуть недолго. Лето, а сыро, как в могиле. Холодно здесь, слышишь? Не кури в постели! Сколько раз на дню эта же точка докладывает: сгорел от курения в кровати. Теперь они мало-помалу объясняют, что да как. Знаешь, такие точки даже в тюрьме висят. Даже в одиночках смертников. Всё по порядку: известия, концерты, интервью. Только когда хочешь, не включишь как вот мы с тобой, и не выключишь, а все время включено. Когда зайдет в ум, читают свои указы-приказы. А так дают и музыку послушать. Там ведь я, сама знаешь, и привык к этим заявкам. Бывало, слушаю и думаю: вот бы сейчас взяли и объявили — эту вот песню желает послушать такой-то да такой-то, в настоящее время отбывающий срок в... мало ли где. Неважно, пусть даже из классики. Хор рабов, а что! Нет, так не бывает. Не положено. Да что я — люди на воле по полгода ждут, а тут вдруг... нет уж, и не мечтай. А тарелка в каждой камере, это точно. Гремит, трещит, поет, вдруг — т-р-р-р... — это оперок вызывает к себе.

Знаешь, о чем я думал по воскресеньям, пока на нарах лежал? Ну уж! О тебе - меньше всего. Думал я - нет, ты послушай - думал: выйду из этой клетки, накуплю — думал я - белого хлеба, масла, мармелада, сыру, колбасы, сахару, чаю... Толсто-претолсто намажу масло, а сверху положу сыр, на него мармелад - сливовый или там яблочный, не важно! И буду пить чай — ага, просто чай, необязательно чифирь. Буду жевать медленно, куда спешить! - смачно, и буду слушать концерт по заявкам... А еще думал: вот возьму и сам напишу на радио, сам себе пошлю музыкальный привет. На выдуманную фамилию, я-то буду знать. Ну, скажем, Стасику Реклайтису Вера Кайзер посылает... Реклайтису, проживающему на Заречье, по улице Маргитес... нет, ни улицы, ни номера они никогда не объявляют... посылает... что она может мне послать? Как ты думаешь? Может, эту, знаешь... Ку-уда идешь... Холодный дождь и ве-етер... Никто тебя мне не вернет... А ты одна моя на свете!.. Ни хрена! Вот-вот, эту часто поют. Куда иде-е-ешь... Не затеряйся в мире... По радиоволнам... Эй, кажется, я опять перебрал? Ты не хочешь? Ну, спи, спи... Потом еще разик сгоняем черта в ад. Как этот писал, хо-хо... декамерон... Все-таки иногда что-нибудь промемекай. Мне покажется, кто-то слушает, все веселее базарить. Не пойму, что это со мной такое — только подопью, обязательно охота выбазариться. Базарил и базарить буду - так и писатель один сказал, я слышал. Он хотел про меня написать, потом передумал. Говорит, он только юморное сочиняет, мне, мол, не понравится. Ага, ты уже в порядке, хорёчек? Рад видеть. Сейчас, сейчас, тебе положено. Дуй! А я сделаю-ка ерша - даст как следует. Сейчас закончится эта симфония, и запустят самое лучшее. Челентано! Пугачиха! А Высоцкий — ух ты!

А у психов жизнь - так бы жил любой:

Хочешь - спать ложись, хочешь - песни пой!

Предоставлена им вроде литера -

Кому от Сталина, ну а кому от Гитлера...[3]

В общем, и так далее. Ага, Челентано уже пропел. Что теперь пошлют по волнам своего эфира? Я бы хотел еще «Возвращаются ребята...».

Валюкевичюте, что ли, поет. Ва-азвращаются ребята... Исполины... Ну, это не про нас. Ого! Нет, ты слушай! Надо же, так угадать! Прямым попаданием! Крутани погромче! Можно сказать, специально для меня. Ух ты, жаль громче не берет. А то бы на всю катушку... Ис-по-ли-и-ны! Словно вихри! Мурашки по спине! Будь здоровенька! Хор-р-рош! Молчи, не ори. Поболит и перестанет... Нечего столько пить. Еще! Словно вихри! Что ж, пора вставать, что ли. Эй... эй, ты! Чего ты, горюшко? Ам-м! Скажи что-нибудь! Чего ты... бля, никак готовенькая? Хрюкала, хрюкала... минуточку? Тюх, тюх - по щечке, по щечке. Да что же это... готовая, правда... Не шевелится. Эге, надо поскорей уносить ноги. Только, прости, дорогая, возьму у тебя эту трехрублевку. Знаю, где заныкала, тама... Эй, шлюшенция, кончай царапаться! Ну и курва ты! Думал, правда, хана. А она-то... Я хвать, она - цап! А как прикинулась-то! Трясешь ее, вертишь, по щечкам хлопаешь. И не стыдно, кобылушка? Как не выругаться! На тебе, на-ка! Теперь можешь плакать. Всё! Пошутили и хватит! Трешка все-таки у меня.

Схожу, возьму еще пива. Сама сходишь? Когда нам хватало? До вечера еще далеко. Только, слышь, мигом! Ну и концерт по заявкам, никогда такого не было. Идешь? На вот шестнадцать копеек, возьми заодно пачку «Примстона»[4]. Как кошка, ну, точно кошка. Уж холодеет, уж и коченеет, а как вскочит! Ничего, ничего... Не сегодня - завтра, когда-нибудь. Знать не дано... Одно счастье... Эх, не все ли равно... А ведь пересрал, ишь, сердце как колотится... все из-за тебя... надо же, как стучит! Жди теперь дожидайся этого пива... все... хватит... да ладно... сплю... ага, сплю... я...

1991

Дно

Рецепт блюда «Рис по-корейски»

Дружочек ты мой! Говоришь, знаешь, что такое Дно? Ну и? Дно - это почти то же, что Другая Жизнь, - говоришь, потряхиваешь каштановыми кудряшками и, чтобы я не разглядел твои редкие зубки, отворачиваешься, хихикаешь. Смейся, сколько влезет, а вот если окажешься на самом Дне, ой, поплачешь кровавыми слезами. Кровью изойдешь и соленым потом — он разъедает любую краску и безобразными пятнами портит вещи, постель, пол. Хотя... хотя, возможно, ты и знаешь, по крайней мере, где вход в это самое Дно.

Так внезапно нагрянула ты в мое съемное жилье на Мавританской улице, уверенно распахнула тонкую фанерную дверку в мои владения, пригляделась, потянула носом и упала без чувств. С полки свалились «Немецко-литовский словарь» Шлапоберского, пустая пивная бутылка и сапожная щетка. Ты упала в обморок! От всей этой духоты, спертого воздуха, от запахов, плывущих из кухни сударыни Клейн-Комар, от вони пригоревшей еды и помойного духа. Хорошо, что ты не вошла в кухню, где закисают мокрые тряпки, загнивают объедки, где в грязной постели разлеглась Старая Корова - она жалобно мычит: пи-ва! Да, во всем виновата, как мне кажется, она — Старая Корова, та самая Клейн-Комар. Мычала все громче да громче? Пи-ва! Что тебе оставалось? Прикрыла алый ротик розовой ладошкой и шлеп на пол - бесшумно укатился в сторонку зеленоватый флакончик лосьона. Я поднял тебя и уложил возле печки на матрац - один край его был измазан кровью, из другого торчала обгорелая вата. Кровь и пепел. На дворе сияло апрельское солнце, с потолка сыпалась штукатурка, мир просыпался в очередной раз, а ты лежала и не двигалась.

Ладно. А зачем сюда полезла? На что надеялась? Я же говорил: работаю киномехаником, люблю выпить. Охота была самой поглядеть? Да уж, это тебе не папочкины апартаменты. Здесь живут простые скромные люди, и жизнь их крепко потрепала. Увидишь еще. Понятно, и они теряют сознание — на улице, в поезде, на базаре. У всякого случаются минуты слабости. Встречаются и такие: оцарапают хлебным ножом палец и - хлоп на пол, так действует вид собственной крови. Ты сомлела от недостатка кислорода, вполне понятно.

А мы-то как перепугались! Комариха, старая кляча, мигом забыла о пиве, набросила ватник на голое тело, схватила подойник и помчалась к водокачке. Она в соседнем квартале, у Четвертого управления. Комарихина дочь, престарелая Матильда, кинулась массировать твои ляжки, я с трудом ее оттащил. Затолкал в угол, там она сразу уснула. Она жалобно сопела и не увидела, как из соседней квартиры выбежала вдова Мирски и стала совать тебе эфедрин, нюхательный табак и анисовые пастилки. Брысь, ведьма, - крикнул я, - сгинь. А, ты не знаешь: Мирски не выносит, когда ею командуют. Она плюнула в мою сторону, вытащила из-за пазухи кухонный колун и подскочила ко мне. Лезвие проехало по спине, не причинив никакого вреда: моя сорочка вся задубела от кухонной сажи, пыли, солей и песка. Да и колун давно не встречался с точилом. Надежда Мирски проворно сбегала к себе и вернулась с маникюрными ножничками. Возможно, ей показалось, что ты рожаешь. И тогда тебя напугала Старая Корова - она опрокинула на тебя целый подойник студеной воды. Ты приоткрыла левый глаз, уверенно вымолвила: умираю! - и вновь погрузилась в нирвану. Вид ты имела исключительный! Ангел на помойке, мелькнула мысль. Ты себе лежала, а Комар и Мирски успели поцапаться, помириться и уже вслух обсуждали, где бы понадежнее спрятать твой трупик - в заглохшем колодце или в позабытом со времен войны убежище. Я как-то заглядывал туда - ржавые железные лавки, такие же коробки от противогазов и выпавшее в осадок настоящее время. Крыс — и тех там нет. Вот оно где могло быть, твое заветное Дно!

Я обратился к этим дамам в нескольких не слишком учтивых выражениях. Лексика возымела действие - обе так и присели от злости, отвернулись, подоткнули подолы и дружно показали мне два плоских посинелых зада. Мы добра желаем, про-фыркали они, а ты, гад, ругаешься! И пошлепали на кухню доедать свою воробьятину, запивая чесночным соком. Ведьмы - они ведьмы и есть. Затем Старая Корова, порыгивая, разделась, вышла во двор и окунулась в ржавую ванну с марганцовкой. Она лечилась от чирьев - чирьи гноились и воняли. На нее резво накинулись слепни и навозные мухи, однако из ванны торчал один лишь острый нос, а сама несчастная лежала, плотно прилепившись к дну ванны.

Что я мог теперь сказать тебе? А то, что не упади ты, мы бы с тобой потерялись бы совсем. Ты россомахой мызгнула бы вон из моей смрадной дыры, как в свое время разумно сделали Заира Гимбицка, Терезия Каунасская, кореянка Лю Ван Хо, Миля и Довиля. Yes, darling! А ведь не лыком шиты, живали в лагерях беженцев, шанхайчиках, блокгаузах и фортах. Но ты сломалась, и это наше счастье. Двенадцать часов пролежала, как полено, ничто не действовало. В стенку постучал оппортунист Чешуякис. Полпятого, сообразил я, поскольку в это время всегда подвозили свежее пиво. Я вернулся спустя добрый час с полным ведром этого благородного золотистого нектара. Попивая безостановочно, с жалостью поглядывал на тебя - где раздобыть стекло? Я вознамерился схоронить тебя в стеклянном гробу. Смастерил пивной компресс, положил тебе на лобик. Щеки начали понемногу розоветь, на губах выступила здоровая пена. Старая Корова высунула морду и бросилась к пиву, но я топнул ногой, и она мгновенно слиняла. Ты выговорила: Венеция, Венеция... - опасность миновала. Мирски выступила с воробьиной гузкой и рюмкой чесночной настойки, но была изгнана. Та же участь постигла и Клейн-Комар, даром что хозяйка квартиры. Я уже говорил, она не любит, чтобы ею помыкали. Комар дважды спасала мне жизнь - палила из двустволки и оба раза мимо. Все они сейчас вились, суетились, предлагали разнообразную помощь, запугивали сбоями менструального цикла, твердили заклинания и изрыгали ругательства — ёксель-моксель, холера ясна, так твою растак. Я не выдержал, достал последнюю сотню, огромную, как мужской носовой платок, с Александром III. Послал Мирски к оппортунисту, чтобы разменяла; она вернулась с десятью розовыми бумажками - на них был Ильич в кепке. Я отобрал три красненьких и вручил Мирски - на всей Мавританской улице она владела самыми внушительными запасами водки. Через одиннадцать минут она доставила полный бидон свеженькой водочки, зачерпнула полную эмалированную кружку и подала мне. Я отпил, а ты все еще лежала бездыханная. Лишь когда я раскрыл тебе рот, когда плеснул мавританского эликсира, ты вскочила как ошпаренная и, ко всеобщему ликованию, залпом осушила кружку. Так ты вернулась к жизни, неужели и впрямь вернулась? Ведь с того самого раза ты не обходишься без пяти-шести кружек на дню. Так вот и живем.

И чего тебе не хватает? Старую Корову упрятали в венлечебницу, Мирски вчера повесилась у себя на балконе. Матильда? Чем нам мешает Матильда? Ага-а-а-а. Ну, ладно, ладно, все в порядке, кончено, больше не полезет. Смеешься? Кудряшками вверх-вниз. Спит она, Матильда, вернулась из тюряги, со свидания. Миллеру еще трояк мотать. Она себе спит да спит, видел я: приволокла откуда-то мешок таблеток - и есть не надобно. Ну, правда! Мирски тогда еще предлагала дать тебе крови бешеной собаки, так сказать, клин клином, бешенство бешенством. Бешеной не нашлось. Мирски своими руками удавила своего Фобоса и нацедила крови. Ты выпила и глазом не моргнула. Назавтра старуха приготовила свою собачку по-корейски - утушила с рисом и черносливом. Уписывали все за обе щеки. А вчера вот Мирски повесилась - затосковала по песику... Понимаешь, какие тут люди - от умиления дыхание перехватывает. Сначала собаку принесла в жертву, потом и себя. Ты уже настолько поправилась, что приняла участие в похоронах. Мы зарыли нашу Мирски недалеко от барбакана^5, на пустыре, придавили камнями и залили асфальтом, чтобы бродячие кошки не растаскали бедняжкины косточки. Ты и слезу смахнула, а я бросил на могилку пучок сухих былинок. Не помнишь? Ясное дело - едва держалась на ноженьках. А все же тот пучок и венки из вялых лопухов напоминают, что тут покоится старушенция Мирски, добрейшая душа. А ты-то вполне оправилась! Тащила меня к нам на Дно, требовала водки, махорки, луковки... Сырая Фобосова печень, натертая чесноком и подвешенная на клоке вонючей ваты, вернула тебя к жизни. Поставила не на ноги, а сразу на руки. Так ты и обошла всю комнату - на руках. Потом метким попаданием плюнула в остолбеневшую от изумления крысу и послала меня в Четвертое управление. Я преподнес начальнику удилище тюремной выработки (Миллер потрудился), шариковую ручку, и он прописал тебя на Мавританской. Теперь ты полноправная жилица Дна, никто тебя не обидит и не тронет - свято! Правда, начальника еще придется угощать, а он тебе не все подряд пьет. Отнесу ему трехлитровку валерьянки, будет орать, как мартовский кот. Эге, скажи, пожалуйста, зачем ты бегаешь на улицу Бокшто к Старой Корове, зачем таскаешь ей чеснок? Сверточки с подтухшей треской и кучи свежих «бычков»? Кончай, не то схлопочешь по физиономии, я такой.

Нет уж, ты замечательно прижилась на Дне, так отлично вписалась, что даже я слегка побаиваюсь тебя. Вечером могли бы закатиться в кинцо, но обещался зайти один поэт. Ханыга, само собой. Каждый день заливает глаза, зато как пишет! Молодой, а лысый, будь готова. Может, слушай, и ему рис по-корейски? Он весь худущий, вечно голодный, говорит, солитер у него. Эх, нравится мне, когда обо всем начистоту. Может, правда, рису ему, а? Что тут смешного? Смотри, рис вроде бы еще остался. Как там его готовят по-корейски? А ну-ка, почитай! Ну, ладно уж, я - ты уже не разбираешь. «Осторожно надрезать брюхо живой собаки, вынуть внутренности... заполнить тремя килограммами риса... затем брюхо зашивается, а собака - еще живая! - подвешивается на крюке и избивается до тех пор, пока рис не набухнет и не станет мягким». Нет. Спасибо. Можешь сама готовить. Я покамест...

Эй, ты чего? Что делаешь? Кончай, слышь?! Ты что задумала, а? Да брось ты этот нож, ну его. Фрау Комар, помогите! Матильда! Мирски! Не-е-ет! Люди! Она ведь меня... Ой!

Ой! Режь осторожней! Ради тебя все вытерплю. Сможете оба с этим недоумком... Ой! Ну, с поэтом... Отодвинь ты мои кишки да вместе с тазом подальше... вонища же, я ведь уже налакался... Больно! Поаккуратнее накладывай рис-то! Хватит! О-о, хватит уже...

Эй, не колоти так больно! Ага, теперь бей, а ну, давай, давай! Хор-ро-шо! Еще! Помнишь, как я...

Как ты... Как мы с тобой оба... Ух ты, садомазохисточка, ученица Леопольда фон Захера! Ой, еще! Отлично работаешь, крепче, с оттяжкой! Ого, наш рис, сдается мне, набухает. Погоди, давай-ка сейчас я... Тс-с... Так, вот так... сеяли мы мак!.. До дна! До самого дна! А, поэт уже здесь? Садись, Полинер, обожди, мы сейчас! А-а-а-а-х! Садись, говорю, наливай... Н-ну! Столько риса! А соус какой!

Я тебе говорил, что здесь Дно, зачем пришел?

Мавританская, четырнадцать. Пей, Полинер. Ну, садись, что ли. Второй этаж, окна во двор. Пей и ты, Ангел свалки.

Дно и Дно. Вечером в кино. В подвале покажут «Робина Гуда». Производства 1938 года.

Ух ты, Комар вернулась! И Миллер! И Матильда здесь. Что, и Мирски? Полинер? Ведь она... Ну, ладно, ничего, садитесь, фрау Мирски. И ты, дорогая, присаживайся, смелей!

Теперь будем жить долго и счастливо!

Очень долго и очень даже счастливо. Мы постигли свою глубину.

Иные никогда не постигают.

1991

Брод

Pro memoria^6

Встретились, как уговаривались, четверть века спустя. Четверть пришлась на 1985 - 1990 Anno Domini. Мы - шестеро седых юношей в черных костюмах и Долоресса Луст - старая красивая девушка в облегающих черных брюках.

С коричневыми коленкоровыми чемоданчиками, с шестью раскрытыми зонтами на длинных рукоятках, мы отправились в сквер близ башен св. Иоанна, где двадцать пять лет назад вовсю бурлил и пенился Пивной ларек. Молча склонили головы и возложили к этому месту скромный венок. Потом выстроились ровной шеренгой. Вынули из чемоданчиков принесенные бутылки, соорудили из них импровизированный прилавок, и Долоресса Луст, горластая торговка, принялась разливать янтарное пиво. «Мартовское», «Рижское», «Жигулевское». По капельке отлили на мостовую - духам былых времен.

После этого мы, шестеро парней в черных костюмах, белых сорочках, с узкими галстуками, отправились на Площадь. Из рухнувших надежд, идей, скверных воспоминаний, невинных творческих опытов, бесчисленных удостоверений и билетов всевозможных организаций, просроченных акций и банкнот сложили и зажгли великий Костер четверти века. Когда он как следует разгорелся, вынули свои брандспойты и излили свежее пиво на его жаркий пепел... Тогда в него опустилась на колени бывший секретарь комсомольской ячейки Долоресса Луст, резидент американской разведки в нашей Альма Матер. Послышалось уютное пш-ш-ш! - и все было кончено. Мы постояли, держа в руках черные шляпы. Плыли шелковые паутинки. Началось бабье лето.

Бабье лето... Мы взошли на холм за Вилейкой. Наши востроносые черные туфли побелели от пыли. Щеки обстрекались крапивой, а у Долорессы Луст даже ягодицы. Достигнув наконец вершины, мы встали среди зарослей боярышника и вербы у небольшой лощинки. Она походила на гробницу любви. Да, - прошептала Долоресса Луст, - здесь. Здесь, в этой впадинке, ровно Четверть века назад наша сподвижница Долоресса Луст благополучно рассталась с девственностью. Ее почти шутя сорвал канатоходец заезжего цирка. Не то Мурза, не то Джалиль, а может, Мурза Джалиль в одном лице. Долоресса Луст смахнула чистую слезу. После чего улеглась в лощинке, такая же трепетная и хрупкая, как и в те невообразимые времена. Мы, шестеро седовласых юношей, снова выстроились в аккуратную шеренгу...

Сойдя с холма, гуськом промаршировали в парк Серейкишкес. Там, где некогда красовался популярный дансинг «Сарай», мы откололи чарльстон, похлопали в ладоши и прокричали: «Twist again». Покидались каштанами там, где когда-то гремел тир ДОСААФ. Сами над собой посмеялись близ руин Комнаты смеха. Потом разделили арбуз. Его сок и семечки разлетались там, где в свое время несколько ныне знаменитых поэтов учинили физическую расправу над бригадиром советских критиков Пятрасом, отнюдь не классиком. Сок и семечки разлетались, обращаясь в культурный слой.

В аудитории номер семь, где некогда наш коллега Людвикас сложил «Оду Транзиту», мы присели на подоконник. Ода, ее дух, реяла в воздухе. И мы сказали: о, да! Вспомнить - и то приятно. Она получила высокую оценку. Премию Баварского ландтага, малый янтарный приз братьев Диргел, исключение из alma mater с волчьим билетом и два года вольных строек. Людвикас зачитал ее вслух. К сожалению, она оказалась далекой от совершенства и наивной, однако несколько поседевших юношей сумели возбудиться и здесь же, на черных лавках, они еще раз доставили удовольствие ненасытимой Долорессе Луст, американской шпионке... В седьмой аудитории... На черных партах... Под портретами Миронаса, Валкунаса и Мицкуса (завхоза)...

В ближайшей парикмахерской, в знак протеста против приказов давно несуществующей военной кафедры и полковника Степы Степанова, мы все остриглись наголо. Долоресса Луст солидарности ради сбрила свой снопик.

Ликуя, поспешили мы в «Литературную светлицу», место вечного успокоения. Былое место успокоения. Теперь мы скинулись по две с половиной тыщи и получили отдельный столик в центре. Хотя в зале не было ни одного живого или полумертвого литератора, наши бритые затылки внушали робкое почтение. Никто нас не выгнал.

Там, где некогда гудел бар, мы возложили венки из еловых веток и побегов спаржи. «Павшим в неравной схватке поэтам и прозаикам» - было начертано на траурных лентах. И мелким шрифтом: «Мы за вас отомстим! Мы будем пить за вас!».

Безмолвно вышли мы, унося черные зонты и мертвецки пьяную Долорессу Луст. Она еще выкликала: «Мусса! Мусса». А по проспекту в полной боевой форме дружно печатали шаг полицейские подразделения нашей древней alma mater, гарцевала конная гвардия. Долоресса умолкла.

Тогда я вспомнил о Броде через Вилию между Дворцом Слушки и Вытрезвителем. Решили недолго думая переправиться на Другой Берег. Над нашими головами со скоростью крейсера совсем низко пронеслись души знаменитых профессоров. Выйдя к Реке, мы снова построились.

Вода оказалась совсем не холодной. Когда мы забрели по горло, хватились Долорессы Луст. По течению плыла лишь ее черная шляпка... Оказалось, никакого Брода давным-давно нет. Как нет Пивного Ларька, Сарая, Комнаты Смеха, Тира, Военной Кафедры, Зарембы, Стуоковки^7, что и говорить! Но мы все равно шли дальше. Даже когда по течению одна за другой поплыли наши черные шляпы, мы знай брели да брели под водой... Может, вернуться? - прошептал мне коллега Франц Теодор М. Я лишь покачал своей уже мертвой головой - боясь захлебнуться: н-е-е-е... Ведь Другой Берег совсем рядом. Всего пара шагов под бурлящей водой. Если мы не пойдем, кто покажет то место, где когда-то пенился Пивной Ларек? Лощинку, где Канатоходец так лихо провел дефлорацию нашей Долорессы?

Коллега вздохнул, сделал шаг, и его шляпа понеслась вниз по течению. Я вдохнул ила и двинулся следом за ним. На Другом Берегу, на Лавке Душ, о чем-то жарко споря, нас ожидали наши верные друзья.

1991

Пикник на взморье

История нравов

Людоеды прибыли на взморье на двух больших «Икарусах» выпуска 1960 года. Автобусы поставили так, чтобы они хотя бы отчасти заслоняли северный ветер, и высыпали на белый, как сахар-рафинад, пляж. Кучка мужчин немедленно отправилась в ближний лесок - засверкали топоры, один за другим стали ложиться стволы. Мужчины обрубили сучья, бревна отволокли на берег и развели огромный костер. Женщины выгружали из транспорта мешки с пряностями, закопченные котлы, катили бочонки с вином, расстилали облезлые шкуры для лежанок под открытым небом.

Костер взметнулся ввысь, его черный дым смешался с низкими кучевыми облаками, и тогда разгорелось ясное, почти белое пламя. Кто-то сверху бросил охапку свежесрубленных веток с хвоей - пламя чуть утихло. К дюнам поползли змеистые зеленоватые, багровые и фиолетовые клубки.

Из-за туч проглянуло солнце. Людоеды разделись до пояса, а некоторые вовсе догола - от костра валил нестерпимый жар. Они развели костер не тепла ради - днем этот дым мог привлечь суда, следовательно, и свежее мясо. Поэтому они усердно тащили бревна, швыряли их в костер, а вождь -рыжекудрый великан с гнилыми зубами - все требовал поддерживать огонь и не жалеть топлива.

Крупные женщины, ощерив желтые пасти с изъеденными гнилью зубами, возились неподалеку, раскладывая лук, чеснок, перец, лавровый лист, а дряблые груди натирали зеленым соком сосновой хвои. Они хотели благоухать для себя самих и не хотели, чтобы другие ощущали их запах. У каждой под рукой имелся длинный острый нож, и они мрачно поглядывали в сторону полуголых мужчин, пристально глядевших в открытый, безбрежный морской простор, - он был безжизнен.

Возможно, не столько от жажды, сколько от скуки, ярости и просто от распущенности они уже выбили втулки из нескольких бочонков с вином. Расположившись неправильным полукругом, пустили по косматым рукам деревянный ковш вместимостью около полуведра и молча пили. Отхлебнув положенное, издавали рычание и грязными пальцами, искривленными артритом и прочими гадкими болезнями, вытирали губы и снова ждали, когда ковш обойдет полукруг.

Которую неделю людоеды оставались почти совсем без пищи. Правда, на пути следования они напали на пастухов в ночном, но люди и лошади были такими тщедушными, что и на один зуб не хватило. У женщин громко урчало в животе, глаза горели лихорадочным блеском, особенно у беременных. Еще бы - им обещали сытный пир, много свежей человечины с моря, отличного импортного мяса. Женщины и угнали два автобуса, заманив в кусты водителей — двоих молоденьких олухов. Их они изнасиловали, потом растерзали на куски. Они съели также молоденькую людоедочку Ули Ю - та, закусив кисть руки несчастного, чуть было не улизнула в чащобу. И вот сейчас заботу о добыче взяли на себя мужчины. Однако они чрезмерно налегали на вино, и, видя как оно иссякает, а мужчины хмелеют, женщины сердито рычали и косились в их сторону. Их широкие лица слегка прояснились, когда на горизонте показалось несколько яхт - СР и «Голландец». Лица вновь помрачнели, когда, почти приблизившись, паруса стали удаляться и вскоре вовсе исчезли из поля зрения (в лоциях той поры иногда помечали: «Осторожно! Людоеды!»).

А мужчины открыли новый бочонок. Ковш заплутал - кто-то хлебнул два раза подряд. Завязалась бесшумная кровавая перепалка, но людоеды быстро помирились - надо было беречь силы для вечера.

Катер береговой охраны пронесся на бешеной скорости мимо лагеря, выпустил очередь из скорострельного орудия, чем вызвал у всех взрыв ярости. Мужчины швыряли в море головни, дымящиеся бревна, но ни одно не попало в катер. Несколько раздосадованных людоедов для вида прошлись по берегу - не попадется ли какой-нибудь чудак-турист или осоловевшая влюбленная парочка. Ничего не обнаружив, еще более раздраженные, они вернулись к винному хороводу. К мужчинам присоединилось несколько женщин. Они почесывали косматые груди и непристойно пересмеивались. Время от времени кто-либо из мужчин вскакивал на ноги, тут же валил наземь первую попавшуюся самку и на виду у всех удовлетворял свою дикую похоть. Потом отряхивал песок и, гнусно ухмыляясь, усаживался ждать ковша. Самки же, терзаемые на песке, стонали от удовольствия, но некоторые едва сдерживались, чтобы не всадить нож в бок насильнику. Останавливали мудрые слова Старой: дождемся вечера! Женщины хотели вина, но еще больше - свежего мяса.

Наконец на горизонте показалось долгожданное судно с тремя дымящими трубами. Можно было надеяться, что, заметив дым костра, моряки хотя бы из любопытства спустят на воду шлюпку с матросами. Но пароход дал лишь пушечный залп и скрылся за горизонтом.

Смеркалось, потянуло ветерком и не было почти никакой надежды. Кончалась четвертая бочка вина, оставалось еще шесть. Захмелевшие мужчины валялись на шкурах, лениво поглаживая грязные женские ляжки, и постепенно погружались в сон. Очнувшись, вновь ползли к догорающему костру, где плескалось темное, черное вино.

В полночь, когда оставалось всего две бочки самого крепкого напитка, Старая пронзительно засвистела в костяной свисток. Женщины, истошно завывая, выставили ножи и кинулись на своих пьяных мужчин - мужей, любовников, отцов и братьев. Хлынула кровь - изо ртов, из перерезанных глоток. Мужчины были не в состоянии сопротивляться -они не успевали даже испугаться. Разбойницы прямо из ран пили горячую кровь. Затем отсекали головы - их складывали в сторонке.

Очень скоро в живых не осталось ни одного мужчины. Лишь растяпа Ба Милл, единственный умевший читать, с книгой в руке помчался бегом в дюны. Женщины пытались было за ним погнаться, но поняли, что незачем - мяса набралось вдоволь. Вновь до самого неба взметнулся костер. В отсветах пламени женщины рубили парное мясо, пекли жаркое и, мешая с кровью убитых, жадно пили вино. Они были настолько голодны, что обглодали кости. Насыщаясь, какая-то из них родила людоедика. Старая собиралась пожрать и его, но мать не дала. Это было единственное оставшееся в живых существо с краником.

Следующим утром женщины долго спали. Проснувшись, насадили головы мужчин на колья. Некоторые сели в фырчащий «Икарус» и покатили в Тильзит за вином. Остальные сбились в кружок и трое суток оплакивали умерших. Славили их доблесть, их тела и части тела каждую в отдельности. Плакали слезами, в полном смысле кровавыми. Рыдали не переставая, лишь изредка умолкая, чтобы перекусить и хлебнуть подоспевшего вина.

Оплакав убитых, они расселись по автобусам и уснули крепким сном. Всем снился только удавшийся пир. Иногда во сне какая-нибудь тревожно вскрикивала, а рука невольно тянулась к ножу. Однако нащупывала разве что недообглоданную берцовую кость вчерашнего возлюбленного. Вдоль берега на пути в Кранц прошла колонна грузовиков в сопровождении нескольких бронемашин, но не остановилась. Женщины всё спали да спали. Орал один лишь голодный новорожденный младенец. Он до крови истерзал материнские соски, но мамаша даже не проснулась.

На следующий день на взморье поднялась мощная песчаная буря - первая такая в XX веке и вообще первая в здешних местах. Позднее было установлено, что это были отголоски гибельного циклона «Диана». Оба автобуса были в мгновение ока погребены под слоем песка. Все женщины и новорожденный задохнулись.

Это событие подробно описано в «Энциклопедии нравов» (Каунас, 1944). Есть загадочные детали: автобусы, венгерские «Икарусы», не могли быть произведены до 1960 года. Их еще помнят старые каунасцы - они следовали по маршруту: вокзал -базар. Однако энциклопедия с точностью указывает координаты трагедии, а также политико-экономическую ситуацию описываемой поры. Единственная чудом спасшаяся участница этого пиршества в настоящее время живет на хуторе близ Пренай. Ей сто пять лет, но память ясная. Она записала на пленку несколько людоедских народных песен. Живет одна с кучей кошек и летучих мышей. Было бы некорректно раскрыть имя этой старушки, а также указать точное место жительства.

1992

Биография

Несколько грустных штрихов

Осенью 1954 года в нашем городке на базаре хромой рыжеволосый человек продавал говорящую ворону. Свои наивно-лукавые мысли немолодая птица излагала весьма складно. Уже тогда я смекнул, что как в фонетическом, так и в лексическом отношении это была безукоризненная речь. Человек просил за ворону сто рублей. Столько у моей мамы не было. Зато своими чисто вымытыми ушами я слышал, как ворона выкрикивала:

- Еще р-р-р-раз! Еще р-р-р-р-разик! Кр-р-ра-савец! Хор-р-роший пар-р-р-рень! Иди сюда!

Мудрые слова вещей птицы слышали несколько непричастных к моей биографии людей. Безмерно жаль, что все они при невыясненных обстоятельствах покинули эту юдоль скорби. Ни одного не осталось в живых.

Стоит мне сегодня заикнуться об этой премудрой вороне, как люди начинают либо смеяться, либо крутить у виска пальцем. Однажды я не вытерпел и взял да рассказал о вороне одной девочке, которой полностью доверял, - наша дружба длилась уже целых двенадцать дней. Поначалу, заметив, что я не шучу, она испугалась. Потом расплакалась, перекрестила меня, поцеловала в щечку, прыгнула в «третий» троллейбус и уехала навсегда...

В четырнадцать лет я разговаривал по-венгерски так же бегло, как мой учитель. Он проживал по ту сторону забора и выращивал замечательные помидоры. Что ж, сегодня я понимаю, что ни черта я не знал венгерского, как не знаю и сейчас. Но скажите, пожалуйста, как это получалось, что в те годы я без труда со всеми сговаривался по-венгерски? Не только с учителем, который вел немецкий и рисование, но и с курами, гусями, свиньями и коровой? Почему? Ответа не нахожу по сей день.

Однажды перед рыжей, обитой дерматином дверью, на которой красовалась надпись «Посторонним вход воспрещен», я минут двенадцать беседовал с удивительно скромной девушкой - она не проронила ни словечка. Двадцать два года минуло, а я по-прежнему люблю эту девушку и всё-превсё помню! Да, никто этому факту не верит, иногда и меня берет сомнение, однако же!

Но есть и кое-что еще. Курсе этак на третьем, в Старом Вильнюсе, недалеко от той церквушки, где вроде бы крестили Ганнибала, совершенно неожиданно для себя повстречал я Генриха Бёлля. Он меня узнал, дружески пожал руку и спросил: где здесь туалет? Я смущенно проводил его до терминала у Клуба связи. Хорошо помню, как писатель был одет: он был в берете, сером пиджаке, черном пуловере, в светло-коричневых брюках, а на ногах у него были такие же зеленые туфли, как у меня. Над этим совпадением мы с Бёллем посмеялись. Еще поговорили о сосисках с горчицей - правда ведь, что от них жжет в горле? Правда, о своих типажах Бёлль не слишком распространялся - редко с кем встречается. Меня особенно интересовал некий Глум, пленный татарин, всю жизнь рисовавший карту мира на стене своей комнаты. Перед церковкой в те времена стоял пивной киоск. Желтый такой. Наскреб мелочи и угостил будущего нобелиата нашим пивом. Немного погодя Генрих, явно смущенный, поведал: то, что мы пили, трудно назвать пивом... Но тотчас же добавил, что после Второй мировой войны и у них пиво было не лучше. Хотел загладить неловкость, факт. Когда я, в сильном волнении, рассказывал об этой встрече нашей преподавательнице лексики, солидной матроне датского происхождения, она расхохоталась до слез, потом поперхнулась собственным смехом, умолкла и изящным жестом показала, чтобы я похлопал ее по спине. Тогда она обрела дыхание и продолжала рассказывать про плюсквамперфектум - сомнительное, призрачное время. Генриха Бёлля я больше никогда не встречал, хотя и высматривал, день-деньской отирался возле ларька и так пристрастился к пиву, что чуть не погубил печень...

Или вот еще один типичный факт биографии. Летовал я в городе — моя любимая со своим любимым отбыла в Калькутту, - и от скуки шатался по улицам. И вот, совершенно неожиданно, возле Трактира ремесленников - хотите, можете взять на заметку! - нашел пачку банкнот, тугую пачку, стянутую красной резинкой. Небось, думаю, какой-нибудь моряк потерял. Они, моряки, хорошо зашибают. Ткнулся туда, сюда - никаких моряков. Всякие проходили мимо — денди, чиновники, негры, почтальоны, а моряка ни одного. Мальчишка в матроске, разумеется, не в счет. Тогда я завернул в подворотню и пересчитал деньги - в пачке было ровно три тысячи двести пятьдесят один фунт стерлингов. Ух, и кружил я по городу, выискивая хотя бы одного знакомого, пусть даже полузнакомого! Надо же было обмыть такую сногсшибательную находку. Тщетно! Пришлось кутить со всякими незнакомыми, даже подозрительными личностями. Они, честно говоря, и не притворялись, будто верят, что деньги я в самом деле нашел и что будто бы ищу какого-то моряка.

Что же делать, спрашиваю я себя на следующее утро, что делать-то? Ведь еще два-три таких красочных штриха и крышка. И так из-за всей этой чепухи я лишился многих друзей и просто полезных людей. Меня бросали все женщины и девушки. И Долоресса Луст, и Черная Кали, и Пьюти-Фьют. Только обмолвись кому-нибудь в минуту откровенности об этой самой вороне или о Генрихе Бёлле, глядишь, уж и мчится очертя голову. Обидно, знаете ли.

Ну вот. Вчера ночью ко мне заглянул Радзивилл Черный. До утра резались с ним в «шестьдесят шесть». Сам бы тому не поверил, если бы на спинке стула не висела продутая им горностаевая мантия с алым подбоем. Смотрю на нее, щупаю золотое шитье и думаю: крышка тебе, Юргис, хана, с такой-то биографией. Никуда с ней не пробьешься. Да при чем тут я, скажите! Все началось с той несчастной говорящей вороны. Осенью 1954 года...

Эй, кто это? В открытое окно просунулась веснушчатая, в редких рыжих волосках ручища. Цап за мантию — и была такова. Ни руки, ни мантии! Ясное дело - Радзивилл Рыжий, он самый. Братец подослал. Начинается, да? Если вечерком заглянет и Радзивилл Сиротинка, будет у нас мужской разговор. Ведь он, Сирота, человек искушенный, видавший виды, большой терпеливец. Вот допишу и сяду ждать вечера, уже недолго...

1990

Жуки-водомерки на старице

Акварель

...а когда раскалывается голова, в ушах набат, когда ты, охваченный священным трепетом, едва хрипишь: «Gomorrha», когда пол встает стеной, а всадники с горящими факелами окружают твой дом на берегу реки, плюнь на все: прыгай в окно прямо в клумбу с бессмертниками и бегом к старице. Знаешь этот почти заглохший водоемчик, рядом с городом, в сыром сосновнике? Можно сказать, в сердце города, но это было бы неточно. Хотя бы и держась за голову, хотя бы и рыча «Gomorrha», - приди сюда и обрети покой, да, да, успокойся. Обопрись о перила моего мостика и, если сумеешь, понаблюдай за водными чудищами - жуками-водомерками. Вдруг водомерки тебя выручат. Жуки-водомерки, их тут пропасть.

Ты же знаешь. Людские настроения возникают от каких-нибудь мыслей - плоских, банальных, бессвязных, черных. Можешь подымить над темной, жухлой водой. Вот так, видишь? Дымок. Голубая, кудрявая мыслишка. Раз - и пропала. Мирный предвечерний час летнего дня, а тебе некуда податься. Ага, вот и они - ш-ш-шик, шик! Они, водомерки. Ну, как? Возникла мысль? Нет, пока не возникла. Ничего страшного. Вспомни, что сегодня ночью наговаривал тебе пророк Иезекииль. Позабыл? Я напомню тебе, слушай.

И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него. А из середины его как бы свет пламени из середины огня...

Ну что, вспомнил? Слушай дальше:

...И из середины его видно было подобие четырех животных, и таков был вид их: облик их был как у человека. И у каждого — четыре лица, и у каждого из них - четыре крыла. А ноги их - ноги прямые, и ступни ног их - как ступни ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь... И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходили из огня.

Вот ведь как. Это тебе нашептывал пророк Иезекииль, Вузиев сын, такое он видел в стране халдеев, близ реки Ховар. Ты прохрипел: «Gomorrha, Gomorrha», а потом, может, и заснул. Или нет.

Гляди, гляди на этих жуков. Как знать, вдруг и они - пришельцы из Вселенной, бездомные странники, спустившиеся в эту илистую твердь рядом с квакающими лягушками, искристыми стрекозами и прочей живностью? Вот! Смотри, как они скользят по матовой поверхности, оставляя едва заметный, мгновенно тающий след. Как искусно они огибают затянутые ряской заводи. Все хотят свободной площади, простора, а ты дымишь с мостика. Вот он, глянь: развернулся, сверкнул на солнце, заскользил обратно. Вспомни Иезекииля! В своем зрачке увеличь их в семьдесят восемь раз. Нет, лучше сразу в сто тридцать четыре. Да, конечно, они малы, но уже опасны! Вот как рождается мысль: малы, но опасны. Уже кое-что. Теперь еще увеличь их. Сейчас ты видишь водомерок величиной с дикого гуся. А, говоришь, дикие здесь не водятся. Ладно, пусть будет домашний. Ты видишь лица жуков -три, четыре, сотню. Чего? Лиц. А как же — не морд. Головы. Физиономии. Самодовольные, оскаленные, мятые, точно у старых пьяниц, - физиономии жуков-водомерок. Безостановочный танец мыслящих существ на черном зеркале болота. Так они накапливают информацию и передают ее тебе. Лица приближаются к вам. Не отступай. Стой, где стоишь, -на мостике. Неприятные у них глаза, даже жуткие, но не ежься. Контролируй себя. Выделяй детали: ноги, членики. Ротовые отверстия, их особенно. Хоботки тоже. Жальца. Раз уж явился сюда, прояви решимость. Говоришь, они сами вырастают? Пусть. Твои водомерки уже ростом с шестилетних мальчиков. Мурзатые, злые озорники. Зимой такие катаются на зеленом льду старицы. В лунные ночи их тут кишмя кишит. Совсем как сейчас. Только сейчас летний вечер, и по гладкой поверхности носятся, скользят и сталкиваются — и тотчас отскакивают друг от друга - водяные жуки размером с шестилетних ребят. Классические позы конькобежцев, вдохновенный полет и врожденная элегантность. И грязные лица еще не старых пьяниц. Летом таких у воды полно. Но это не они. Это самые настоящие водяные жуки-водомерки, как-нибудь напомню тебе их латинское название. Вот подкатят поближе - взгляни: у них в зубах - в каких таких зубах?! - торчат как бы дымящиеся головешки. Мысль: вот из чего образуется туман на болоте! Пока что ты их не увеличивай. Мыслей и без того достаточно. Вот по лесной тропке сходит старая девушка-учительница. Густые елки, высокая лещина, жирный мох. Учительница возвращается с кладбища: у нее в руке красное ведерко, а в нем грабельки. Она миловидна, как и сорок лет назад, когда схоронила брата - его подкосила дифтерия. Покажи ей своих водомерок! Но нет. Лучше не надо. Она не поймет. Только испугается и пойдет болтать всякий вздор по всему городу. А с тебя мыслей уже достаточно. Когда-нибудь да где-нибудь используешь. Но не забудь Иезекииля, животных со ступнями тельцов, огонь между ними. Еще вспомни Эриха фон Деникена, швейцарца. Ему всюду мерещились кладези ума, даже там, где этого ума и днем с огнем не найти. Ничего. Сохрани хотя бы несколько таких мыслишек. Вечерком, возможно, наведаешься с ними к барышне-учительнице. Возьмешь с собой несколько водомерочек, и они, чего доброго, заделают ей ребеночка. Недурная мыслишка! - восклицаю вслух, а барышня-учительница изумленно оглядывается. Ведь она уже ступает по тому самому мостику, с которого ты наблюдаешь за танцами водомерок - да и за совсем другой жизнью. Следишь и силишься ловить мысли. Они пригодятся для работы, сойдут и для творчества. А учительница когда-то учила тебя русскому языку. Русский язык и литература - такой предмет. А жуки-водомерки того не знают. Скользят себе, катаются... Зубной порошок и густой гребешок! Так в свое время учила тебя эта учительница. А лесная тропинка смахивает на дорогу к харчевне Шпессарт.

Учительница некогда тоже любила кататься на коньках, уже давно. Помнишь? Длинные, обтянутые трико ноги, коротенькая шерстяная юбочка. Серая. Последние коньки смятоновской поры^8 на льду старицы. На зеленом и голубом льду старицы. Это шведские или норвежские коньки? Polar Nurmi — мелкие буковки на нержавеющей стали, видел собственными глазами. А однажды - ты уже был в четвертом классе - на простеньком, совсем небольшом прыжке учительница упала ничком. На виду у всех учеников. Под громкое тиканье чужих мыслей. Лед затрещал, все метнулись к берегу. Учительница встала, улыбнулась. Присела на пенек, развязала шнурки, сняла белые ботинки с коньками, обулась в черные валенки и мгновенно скрылась среди заснеженных елок. Лишь тогда раздался злорадный, противный смешок. Одни лишь дети умеют так гадко смеяться, уверяю тебя. Больше никто не видел учительницу на катке.

Сейчас, как я уже сказал, она возвращается с кладбища. Идет по тропинке, которая могла бы привести в харчевню Шпессарт. Но ведет только лишь к желтому деревянному домику. Под окнами астры, сбоку - картофельные борозды. И жуки-водомерки ей видятся такими, каковы они на самом деле - обыкновенными жуками-водомерками. Их тут полным-полно каждое лето. Они не летают, не жалят, не гадят, даже не зудят. А все равно неприятные. Хотя всего лишь жуки. Не гуси и не шестилетние ребятишки с чумазыми лицами старообразных пьяниц. Хитрые мордочки, раскрытые ласточки. Что за злобное воображение! Иезекииль, фон Деникен, учительница русского языка... харчевня Шпессарт, твоя непросохшая акварель. Эй, эй! Только не вообрази, будто ты лучший ученик Иеронима Босха — таких множество и все одинаково гениальны. Наблюдай за жуками, сказано тебе. Во-от! Гляди в оба! Пируэт, прыжок, поворот, скольжение на спине, слепой полет в неведомое с горящими глазками. Фантастика! Напомню тебе опять же, что вычитал в старой Литовской энциклопедии в кожаном переплете, в далеком детстве, диву давался. Небось, позабыл? Вот и послушай.

Нидерландский живописец, фламандец, фантаст злобной совести, создавал главным образом картины на религиозные сюжеты, в содержание которых вводил фантастическую символику, которую трактовал так живо, что зритель мог поверить в существование этих необычных форм животных и растений.

Барышня-учительница! А как вы трактовали бы этих самых водомерок? Как вам нравятся их угрюмые лица, ротовые отверстьица, тоненькие ножки, отважные разбеги, скольжение едва касаясь животиком черной глади, их забавные ляжечки? А? Не хотите ли попробовать еще разок? В харчевне Шпессарт вас никто не ждет. Ни сегодня, к сожалению, ни завтра. Жаль, конечно.

Ты стой, постаивай, раз сказано. Ничего она не трактует, ей до того никакого дела нет. Пускай идет домой, как шла. На ужин, возможно, книжка, а потом — зубной порошок и густой гребешок.

А теперь видишь? С той же горки через ельник спускаются шестеро бородатых граждан в черных выходных костюмах. Художники, архитекторы, фотографы. Все фаталисты. С тяжелыми черными, а также коричневыми портфелями. Пить, надо полагать, что же больше. Сегодня День авиации, а литовцы - нация окрыленная. Однако при них еще и заступы. Зачем? Зачем, зачем! Они направляются на похороны своей молодости. Ведь все дела исполнены - дети созданы, дома построены, акварели закончены, холсты записаны, камни отесаны. Все сфотографировано и зафиксировано. Exit. Иссякло яростное воображение, как все-таки быстро! Иероним Босх некоторые полотна писал четырнадцать лет. Вот скучища-то. До жуков, можно себе представить, этим ребятам дела нет. Скука, скажут они. И - никаких трактовок. Интересно, слышали они хоть что-нибудь о харчевне Шпессарт?

Ты, один ты интересуешься этим дурацким скольжением, катанием, прыжками, инфузориями и тиной в черном чреве старицы. В отдающей болотом водичке. Потому что тебе некуда податься. Однако! Стоит лишь увеличить жуков до собственного роста, как они, радостно хихикая, стащат тебя с мостика, воткнут в зубы дымящуюся головешку и задорно пустят тебя по матовой поверхности, сперва с поддержкой, это для начала - чтобы не наглотался черной воды! И вот ты катаешься вместе с ними - взад-вперед, носишься, мчишься над темной водой! А чем еще заняться? Трактовать самого себя? Заседать в харчевне Шпессарт? Порицать совесть Иеронима Босха? Ну нет! Скользить, бежать, беситься, кувыркаться! Оп-ля! Они уже тянут тебя в ил, к тому берегу, где суровые окрыленные литвины приготовили яму для своей молодости и уже откупоривают бутылки. В иле тепло и мягко - там так приятно отдохнуть, лежа на спине. Да некогда — жуки-водомерки волокут тебя, спаивают болотным вином, болотной же водкой и пивом. А ил - на закуску.

Понимаешь ли ты, что толковал тебе Иезекииль? Постиг ли, что значит самому быть жуком-водомеркой? Станешь ли снова бормотать: «Gomorrha, Gomorrha»? Сам понимаешь, это не просто прыжки, пируэты и веселье. Это и утомительные экзерсисы, изнурительная трата сил, бессмысленное повторение пройденного курса и прежних ошибок. Это черная вонь, мерзкое хлебово, песни без слов, чехарда форм и состояний жизни - от анаэробной бактерии до огнедышащего чудища. И бок о бок смерть — личинки, насекомого, дракона. Видишь? Они еще попрыгают, поскачут и канут в болото на веки вечные. И если в твоей головушке застряла хотя бы одна мысль, старайся вырваться на вязкий мшистый берег, впивайся ногтями в камыш и в нависшие над водой ветки. Старайся, надрывайся, но знай: это не совет, не намек на существование иного, лучшего или более справедливого мира - ты и там обязан все создавать сам. Итак, пока лето, бегай себе вместе с жуками-водомерками, удивляй барышню-учительницу, не давай опамятоваться этим шестерым окрыленным погребальщикам в черных костюмах - они уже пьяны, уже валяются вповалку в общей яме, пытаются выбраться, но их ноги в самом деле прямые, а стопы воистину как у тельцов. Они вздыхают, пьют в яме мутную жижу и суетливо падают, как неуклюжие сухопутные жуки. Ведь это те самые ребята, которые некогда смеялись над поскользнувшейся на катке учительницей. Такова их участь, они даже умирают без единой мысли. Без малейшей мыслишки проваливаются в свой библейский ад - успев оставить свое семя и захлебнувшись грязной струей. Ни грана поэзии.

Итак, беги, скользи! Если осенит, шепни мне. Пока не поздно. Пока я Другой. Я тот, кто ожидает своей очереди на этом мостике в лесу над водным стадионом жуков-водомерок. Площадка для тренировок, буйства, бешенства, ада и смерти. Если успеешь, брось мне хотя бы несколько слов - я уже иду. С урока русского языка, из харчевни Шпессарт, из каменоломни, акварельной мастерской, с тренировочного полигона, где, как правило, камнями сбивают реющие поверх сосновых вершин вертолеты, - от всего этого исходило сияние от огня и молния из огня, а ступни тельцов были видны невооруженным глазом. Я иду, жди меня, жди. Пока! Пока!

А если уж так, то ни Иезекииль, ни яростной совести фантаст Иероним Босх тут вовсе ни при чем. Как и ты сам. Будем здоровы, аминь.

1992

Облака зимой

Мимоходом

Дивишься своей жизнеспособности, седой молодец? Хватаешь веревку в загаженных сенях и отправляешься по дрова. Мимоходом задумываешься о Вогезских горах, где никогда не бывал.

Вот ты уже на лесном взгорке: снег белеет между чистых стволов, а на высоте примерно в полторы тысячи километров и ниже плывут сизые низкие тучи. Их следовало бы подробно описать, сфотографировать, заснять на видео, воспеть в песне, издать цветной «Альбом облаков», а самые красивые - вон те розоватые, с оттенком зеленоватой дымки - хранить вечно в памяти: больше таких облаков не будет!

Откуда ты все это знаешь, если никогда не бывал в Вогезах, Бескидах и даже в Арденнах? Ах, это совсем не то, очень даже справедливо отвечаешь ты сам себе, это несопоставимые вещи. Эти облака благоухают можжевельником, мокрым песком, свежим снегом и самую малость отдают мускусом лесных зверей.

Однако дрова. У некоторых есть санки, даже телеги и лошади, а у тебя всего лишь веревка с палец толщиной. Зато здесь, на хребтине, у тебя запрятан крюк для сшибания сучьев. Изобилие отличных смолистых сучьев - хрусткий сухостой. Да еще с запахом хвои. Такой горит бездымно, и аромат его дурманит. Иначе, нежели облака. На них не надо плескать дорогим керосином. Керосин - он для лампы, его мало. Итак, крюк. Длинный шест с крюком на тонком конце. Зацепляешь выбранный сук, выпрямляешься, напрягаешь все мышцы, иногда и повисаешь в воздухе, потом - т-р-р-рах! Валишься в снег, а рядом или прямо на тебя падает ветка... Долго оседает снежная пыль. Голосят сойки, шмыгают в сторону белки. А ты высматриваешь новый сук - потолще, посуше!

Такая заготовка дровишек может выработать определенные эстетические воззрения. С некоторым оттенком мистики - при довольно примитивном способе самообмана. Быта нет, это чьи-то измышления. Тех, у кого нет времени, а есть лишь много денег. Тех, кого не страшат цены на водку и табачные изделия, кто не причитает, что люди перестали покупать книги, картинки и ноты. Еще бы! Это же глупо - покупать ноты при нехватке жиров и витаминов. Ваты, например, тоже нет. Чего, чего? Ваты. Я обещал начальной школе, скоро Рождество! Для елки мне надо, еще на что-то там. А, для маскарада. Ладно, нет так нет. Т-р-р-рах! Гоп! Д-р-р-р-рум-м-м!

Эге, никак гром? Далекий такой. Др-р-р-рум! Еще разик. Ага, еще разик, - говорила учительница начальной школы, я обещал ей горы ваты, - трудно, что ли, еще разик, пожалуйста. Др-р-р-рум! Ага, бывает такое - гром зимой. На земле все бывает. Редко, очень даже редко, а все-таки. Однако холодно, ясно. И вот гром. Что в этом особенного — холодный фронт где-то там столкнулся с теплым фронтом, столкнулись, можно сказать, лбами, и вот тебе - др-р-р-рум-м! Всё, уже тихо, отгремело. Рассказать кому-нибудь. Можно и той самой разнесчастной училке. Холодно и голодно, опять появилось несколько завшивленных учеников. Лондон и не собирается оказать помощь, там никто не станет ломать голову - др-р-р-р-у-у-у-м!

Вот они, облака! Даже не плывут, а текут: теперь на небе четко виден склон - они стекают сверху по склону, ударяются о другие облака, чуть замутняются, немного темнеют и снова начинают белеть, отдаляясь. Валят, точно дым из топки, - густые, жирные. Хоть поджаривай да ешь. Только насчет еды покамест не заикайся даже в мыслях -для начала надо принести дров. Вот я уже увязал их, покрепче затянул веревку, придавив конец сапогом. Теперь веревку на плечо и тяни, тащи.

Ан нет. Надо еще сходить к устью Груды, там глотнуть капельку, закусить родниковой водицей. Закусить, иначе не скажешь, - такая это вода! Затем вместо яблока схрупать луковицу: для отдушки, не важно, ароматной или смрадной, кому как.

Уж эти мне облака. Сколько о них понаписано, понасказано! А ведь там, в горних сферах, ни кризисов, ни застоев. Ни классовой борьбы. То штиль, то ураган, вот и все. Сплошное непрерывное течение. Как в Вогезах. Как в Бескидах и Арденнах.

Брось ты эти сучья. Никуда не денутся, это не город. А пропадут - еще наберешь.

Ступай, ступай к устью Груды, устью Гнеды, устью Нила, странствуй по дельте Роны, Волги, облака поплывут за тобой, как волки по следу, покуда не упадешь без сил — тогда они поглотят тебя.

Вот здесь. Здесь ты лежал летом с отсыревшим и залитым слезами томиком Гяды^9 под головой. Все она, роса. Лежал труп трупом, облепленный мухами и мошкарой. Сколько шло мимо, никто не остановился. Даже та самая учительница, которая «еще разик». Ну да, шла с детишками, не с руки. Ты лежал — ноги в воде, тулово в луже, одна голова и плечи на траве. Руки настолько устали, что было не под силу отмахиваться от этих тварей. Червяки слопают! - крикнул кто-то из ребят. - Червяки!

Ах, детка! Ах, детка, детка! Даст бог, и ты когда-нибудь так ляжешь. И твой сын, и сын твоего сына... И так до бесконечности, вроде этих зимних облаков. Только - не отчаиваться. Когда четко сознаешь какую-нибудь неизбежность, ничего не страшно, ничто не повергнет в отчаяние. Впрочем, правда ли, здесь? Здесь, здесь - вот розовый ольховый стволик, ты его сломал, когда поднимался. Поковылял немного, потом пошел вброд на тот берег кремней искать, на смех людям. На смех людям, а также зверям и птицам.

Ух, как мчат, окаянные! Будто не успеют, если поползут медленней. Такова их облачная натура. Как подумаешь — фантазии романтиков и бездельников, а стоит о них заговорить науке, так и не по себе. Образуются, надо же, из капель... Тоже мне капли, черт подери, - валятся, рушатся, точно лавина, свинец и сталь вперемешку с золотом и серебром. Металлические зимние облака, таких, как ты, они поглощают, сжирают, не разбирая, какие где хрупкие косточки. Найдешь в них кобальт и железо, медь и всякие кислоты - химия все объяснит, в наше-то просвещенное время! Из этих бы облаков делать мебель, отличную мебель - мягкую, легкую, удобную, чтобы всячески ее крутить, выгибать. Портативную — взял и несешь куда хочешь. Устал - располагайся, спи. Не в луже, а удобненько. Один балбес так и рассказывал за бутылкой: лечу, говорит, на самолете и вижу в иллюминатор - лежит на диване господин, пьяный, конечно, губами чмокает и улыбается во сне... Ерунда, сами понимаете, так не бывает. С другой стороны, почему бы нет? Наука тоже не все объясняет. Раньше могла, теперь нет. Время нынче сумбурное. Бывало, все, ну совсем все объясняли, сейчас - нет. В сложных случаях она, наука, как-то смущается, краснеет, начинает заикаться, несет всякую чепуху. Или обрушивает лавину слов. Остается только махнуть рукой и убраться подобру-поздорову. Куда глаза глядят. Куда ноги несут. Нет, вы подумайте, до чего смешно: наука и жизнь! Вокруг столько легковерных, что помрешь со смеха.

Уж и улегся на снегу, седовласый юнец, уже лег. Стыдно и нехорошо, быть девице с малышом! А тут... Они будут плыть, плыть и течь, эти облака, низвергаться на землю водопадиками, бурными порожками, но в мире всегда найдутся аналоги, это утверждает все та же наука. Наука, обратившаяся в осыпанных перхотью мужей в очках, со впалой грудью и ничем не уступающих им женщин, - попробуй-ка усомнись в их аналитическом уме и раздвоенном языке! Сглотнут, как козявку, если только захотят. И не почувствуют.

Лежи, коли лег. Дровишки подождут. Крюк на своем месте.

Теперь они ползут, как гусеницы.

Приостановились и смотрят на тебя свысока. Убежали. Одно осталось - зависло в одиночестве. Вроде человекообразной обезьяны: ноги, руки, космы. Отросток, где некогда красовался замечательный загнутый кверху хвост. Таких еще можно встретить под мостами и на базарах, на вокзалах тоже не редкость. Нет, ты только глянь! Что делает, а? Не летит вдогонку за своими. Чешет задницу, дышит серым паром, пускает ядовитые газы. Определенно наклюкался. Пьян в дым. Или - в облако? Облако пьяно в облако.

Теперь, когда оно стоит, очень даже четко видно, как быстро мчатся остальные. И нисколько не удивляешься, когда с него свисает твоя веревка — та самая, которой ты недавно перетянул сучья. Явная провокация! Веревка, однако, спускается все ниже прямо к тебе, лежащему. Она уже болтается на такой высоте, что протяни руку и достанешь. Так ты и делаешь - хватаешь, цепляешься, встаешь, зажимаешь эту веревку руками, ногами и ползешь, ползешь, ползешь... Руки горят, ноги заплетаются, лоб в испарине... Зато как изумительно красив лес, рукав реки, избушки с трубами, заиндевевшие березки!

Назад хода нет! Полезай, взбирайся наверх, дровосек, крикни из вышины своей скромнице-училке, закидай ее снежными хлопьями вместо ваты! В этих краях небо невысоко. А наука и на сей раз посмеялась бы над тобой: такие трюки в Индии показывает любой средних способностей йог, да и просто фокусник, это вовсе не трудно. Берется способная выдержать человека нескользкая веревка...

Эх, может, спуститься назад, а? Сбегать в лесок, пока не стемнело, притащить топлива, затопить печку, вскипятить чайник? Пригласить эту самую учительницу и выложить ей все начистоту. Нет все-таки. Не поймет, только прикинется, будто понимает. Да сколько тут осталось - пара вершков! Хвать, хвать, еще пара рывков и к полному своему удовольствию усядешься на своем облаке, подуешь на ладони и...

И - ничего! Хвать, хвать. И когда остается лишь взобраться, как на подоконник, веревка шлепается наземь, раздается грохот, точно падает металлическая крышка, и на тебя обрушивается целая лавина снега! Ага, я же говорил - провокация. Никаких ругательств не хватит.

Эта лавина тебя крутит, вертит, уносит, ломает, гнет, и когда с головокружительной высоты ты валишься камнем на кучку собранных сучьев, обрываются ветки, и ты еще успеваешь заметить на небе блеснувшую звездочку - розоватую, как тонкие края тех призрачных облаков. На этот раз она твоя - и ничья больше.

1992

Теплая осень

Из жизни

Мало кто помнил такую теплую осень. Листья, хотя и охваченные пламенем, не спешили опасть - сочные, тугие, они радовали глаз золотом и алой киноварью, отчего еще ярче становилась остальная зелень. И это чуть ли не в середине ноября, после Всех Святых, после всеми забытого дня Покрова! В том году, спустя сколько уже времени, газеты вновь заговорили о Чернобыле: появились первые мутанты. Нет, не у нас, где-то южнее Чернигова, да и близ Гомеля. То заяц ростом с теленка, то обыкновенный червячок, вымахавший до размеров ужа. Все эти сообщения публиковались в рубрике «Всякая всячина» рядом с предсказаниями о конце света, возможными столкновениями с астероидами, кометами - читатель ко всему привыкает, его голыми руками не возьмешь.

В последний день запоздалого отпуска собрался я в лес, а чтобы вылазка обрела видимость смысла, решил навестить не первой молодости композитора, коротавшего дни в деревенской усадьбе за Неманом. Приятный, разговорчивый дядечка, только рановато впадает в детство. Чернобыль, кстати, тут не при чем. Я знал: он опять извлечет из недр комода документы, подтверждающие дворянское происхождение, задудит в бирбине, вызывая из разных углов избы трудно дрессируемых ужей, станет поить их пастеризованным молоком, а тогда уже будет обвивать ими руки-ноги и предложит проделать это и мне. И все равно схожу, навещу, давно обещался.

Снаряжаясь в лес, всегда беру с собой нож. Какой окажется под рукой, хотя бы и хлебный. Срезать гибкую ветку орешины на хлыстик, выкопать корешок, да и вообще. Мало ли. С ножом - это с ножом.

Я выпил бутылочку кваса, отер ладонью усы и двинулся в путь.

Час ранний, лазурь, солнце еще пригревает. Мутная лента Немана среди желтоватых холмов. Я снял брезентовую куртку и присел на высокой железнодорожной насыпи близ давно снесенного моста - что за даль, эхо, туманы! Скинув курточки, группа школьников неподалеку слушала рассказ учительницы:

- ...тогда литовцы на высокой башне зажигали огонь. Так они предупреждали соседей о приближении неприятеля...

На противоположном берегу высился двугорбый курган. Я попытался представить себе пылающий на венце башни костер, но перед глазами почему-то возник черниговский вокзал, похожий на церковь с куполами-луковками, - каким он показался мне в свое время безобразным. Огромный, гулкий, грязный, полный опасностей - в сумрачных залах ожидания ужас наводили даже шишкинские медвежата. Вспомнились пустые консервные жестянки, прикованные к газировочным автоматам, и сонный гражданин у стенки в общественном туалете. Я вошел, он открыл глаза, потом предложил мне выпить какой-то мутной, резко пахнущей жидкости из бутылочки-чекушки. Давно это было, еще до всех чернобылей и революций.

- О! - протянула учительница. - Еще в отпуске? И наверняка собираетесь к композитору Э.?

Нехотя подтвердил: совершенно верно, к нему.

Учительница почему-то вздохнула: чего доброго, она с радостью покинула бы своих озорников и пошла со мной.

Лес встретил меня густым, парным духом - такое бывает разве что в начале сентября, когда гриб прямо на глазах прет из-подо мха да хвои. И сейчас все было ими усеяно - сплошь грузди.

Я срезал хлыстик и, помахивая им, двинулся вдоль реки - внизу, на реке, чернела рыбачья лодка, в ней спал человек. Вот так ноябрь месяц!

Вышел к мосту. За ним змеилась старая дорога, вымощенная булыжником. Безлюдная, зарастающая. После того, как срыли холм, путь на северо-восток сократился примерно на полкилометра, и мне показалось, будто по новому мосту и как бы автостраде машины ползут еле-еле, бесшумно, точно в немом кино. Лишь когда одна просигналила чуть не под носом, я шарахнулся к перилам.

Теперь я шагал по старой дороге, прямо по самой ее середине, шел и вспоминал то да се. Вон там я когда-то сломал лыжу. Там чуть было не утонул, когда вывалился из байдарки. А вон там, за поворотом, еще до войны с холма скатился и опрокинулся цирковой фургон - прямо в глубокую лощину. Меня, правда, тогда на свете не было, но и после войны город не переставал обсуждать это событие. Циркачи, при всей своей ловкости, расшиблись. Их торжественно хоронили на нашем городском кладбище, на самом почетном месте. Однако спустя добрых полстолетия их ни с того ни с сего выкопала какая-то главная цирковая гильдия или комитет. Выкопали и увезли перезахоранивать. У них была такая бумага. Оказывается, было решено всех деятелей этого сорта (или толка?) хоронить компактно, в одном месте. И они прочесывали всю Литву в поисках своих могил. Я улыбнулся, подумав: если бы живые вздумали перезахоронить всех самогонщиков, сапожников, аптекарей, пожарных... рыболовов и музыкантов? Сколько было бы хлопот. А суеты, суеты сколько.

Вот и хутор. Пусто, тихо. Ни переливов волшебной бирбине, ни ужиного шипения. И самого помещика не видать.

- О-хо-хо, а-ха-ха! - воскликнула бабка композитора и шагнула через порог мне навстречу. Босиком! - Нету его, нетути! Понаехало каких-то из города, на мелком автобусе. И увезли. Играть, ага, играть! Пивка хочешь?

Я выпил бутылку холодного пива, с наслаждением рыгнул, поблагодарил хозяйку и распрощался без всякого сожаления. Нетути - значит, нетути. С вершины холма еще раз глянул на долину - давно знакомое зрелище! Деревья основательно поднялись и уже закрывают реку. А на самом горизонте серой стеной тянутся многоэтажки, угрюмые даже на таком расстоянии.

Надо же - еще не убрана брюква. А что за гигантская жаба сидит под лопухом. Кожа почти прозрачная. Я наклонился и увидел, как по главному кругу кровообращения ползет липкая жабья жидкость. Выпученные глаза злобно глядели - чего тебе? Иди, куда шел!

По извилистой дороге в долину спускалась легковушка - на этот раз действительно бесшумно - с выключенным двигателем. Визгнули тормоза. Вышел маститый музыкант - он тоже искал композитора. Я знал его имя, даже слушал что-то из его сочинений, но лично мы не были знакомы. Хоть и маститый, здесь, на заглохшей проселочной дороге, он был непринужденно прост.

- Здоров! - воскликнул он. - Закурим?

Мы стояли, дымили, обозревали долину и едва видневшуюся ленту Немана. Оказалось, он на днях вернулся с Балкан.

- И чего им надо, нашим людям! - завел мудрый разговор музыкант.

Ага, вспомнил я, это тебя на прошлой неделе назвали Человеком Планеты номер 000 009 590. Странным образом, я запомнил этот длинный номер.

- Чего им надобно! — горячился Человек. - Спокойно ведь у нас. Зелено, уютно, никто не стреляет. Вон брюква какая вымахала, - он радостно захихикал. - А там... палят из-за каждого угла. Земля гудит.

Я с готовностью закивал в ответ. Сущая правда, наш человек всегда недоволен: то ему смердит, то невкусно и все плохо, он только и смотрит, где бы что прихватить, кого обставить, кого подкупить. Эстетические проблемы никого не волнуют, людям некогда. Разве что какой-нибудь неудачник или бомж, ловя открытым ртом капли дождя или просыхая на захолустном речном бережку, еще в состоянии что-то увидеть. Что правда, то правда. Музыкант остался доволен моим суждением. Он даже кивнул в знак одобрения.

- Знаешь, - он понизил голос, - какие там все-таки люди! Стены рушатся, валятся деревья, а они... ну, понимаешь? Они почти на виду у всего честного народа... ну прямо как собаки!

- Там климат другой, - заметил я. - Там тепло!

Мы затоптали окурки. Он радушно предлагал подвезти, даже, кажется, обиделся, когда я отказался. Однако я решил: возвращаюсь через лес.

Вернулся на свой берег и побрел по знакомой дорожке. Музыкант успел влить в меня какого-то крепкого напитка, и сейчас меня одолела такая сонливость, что, не вытерпев, я свалился у какого-то толстого поваленного ствола, сплошь облепленного лишайником, - ольха редко вырастает такой толщины, обычно падает в молодом возрасте. Я задремал и, кажется, основательно поспал. Проснувшись, увидел, что солнце едва виднеется меж стволов. Но было еще светло.

Я сел, потянулся - славная, однако, осень. И - как хорошо, что здесь не Ливан и не Судан! После того, как выдворили русские десантные части, лес перестал сотрясаться от взрывов и автоматных шквалов. Там, где было их стрельбище, тянулся пустырь. А-а-а-а-у! - смачно зевнул я и опять потянулся. Пора вставать. Пальцы правой руки нащупали приросший к ольховому стволу лишайник - большое вздутие величиной со шляпу, розовато-сизого цвета. Молодой лишайник, свежий. В иных местах считается съедобным. Я стиснул нарост - из него полезла беловатая влага. На пальце осталось розовое пятно.

Невесть что иногда взбредет в голову. Я взял свой нож и, крепко сжав деревянный черенок, полоснул по пушистому бугорку. Захотел рассечь его надвое. Без всякой надобности, просто так!

Раздался истошный вопль, пронзительный визг, и нож сам выпал у меня из руки, а я вскочил, как подкинутый катапультой. Что это? Откуда?! В разверстом лишайнике открылся, исторгая крик, багровый жаркий ротик с белыми оскаленными зубками! Дрожал розовый язычок, а там, где я только что полоснул ножом, в мох впитывалась кровавая слизь и ползли тонкие, синеватые внутренности какого-то зверька. Кровь хлестала, как из только что заколотой свиньи.

Еще несколько мгновений, и этот жуткий крик смолк, лишь язычок все трепетал, и я не мог оторвать от него взгляд. Постепенно он замер, а из страшного ротика хлынула густая кровь.

Все я там побросал - нож и куртку, едва початую пачку дорогих сигарет «Рамона». Лишь добежав до насыпи, остановился. Вытер о траву окровавленные пальцы.

- Который час? - спросила все та же учительница. Она смотрела на меня и едва заметно улыбалась. - А я знала, что вы вернетесь по этой дороге.

Мы направились к ее легковушке. Слава тебе, Господи, кто-то еще способен уважать молчаливых людей, - я молчал. Но когда мы поднялись по лесенке в шестнадцать ступеней в ее комнату рядом с городским парком, она заметила кровь.

- Поранились? - побледнев, спросила учительница, а я задрожал и затрясся всем телом, словно из ее милых уст раздалось не тихое, испуганное «поранились», а тот самый яростный вопль раненого хищного зверька. Я кинулся в кухню и схватил нож, куда больше моего, того.

- Не подходи! - закричал я изо всех сил. - Только попробуй! Одну я уже ухлопал!

А она все наступала, ее губы складывались, твердя какое-то слово. Лишь когда я замахнулся ножом, учительница завизжала точно так же и отскочила.

Я уронил нож, пятясь, выбрался из комнаты, скатился по лестнице и бросился бегом по темной, утрамбованной парковой дорожке. Бежал, пока не зацепился за какой-то корень и не упал. Поверьте, доктор, больше я ничего, ну совсем ничего не помню!

1992

Что мы нашли в карманах у покойника

Pro memoria II

Шел третий день нашего лыжного похода вдоль реки. Подтаявший снег по ночам смерзался в наст, на склонах близ родников блестела наледь. Река текла вровень с берегом. Рыбачьи тропы оказались под водой, идти было трудно. Поэтому никто нас не останавливал, не требовал показывать ни пропуск, ни паспорт, ни половые органы. А в целом - одно горе и постоянное напряжение.

Я с трудом разводил огонь, да и костер не сулил покоя - всерьез поговаривали, что в окрестностях орудует курдская банда из Белоруссии. Грабят людей, вырезают скот, насилуют женщин, мужчин и даже малых детей. Другие уверяли, что это шайка беглых зеков из-за Крала - вооружены до зубов и плевать им на всякую власть. Мы старались обходить блокпосты, населенные пункты, более оживленные дороги и развязки.

Шли вдвоем - Долоресса Луст и я. Глупо я сделал, согласившись взять ее с собой. В городе и то гуляли слухи. Среди них и такой: всех, кто когда-либо гостил в дурдоме, в незапамятное время взятых на учет, новая власть вознамерилась снова согнать в какой-то загон, ввести строгий контроль и заново лечить какими-то новыми способами. Официально название акции: защитим общество от лиц с нездоровой психикой. А ведь все знают, чем такое попахивает. Разруха была отчаянная. Особенно после 2000 года. Был какой-то краткий просвет, затем вновь все погрузилось во мрак. Накопилось множество недоразумений, и новая власть занялась сведением счетов. Борьба шла и на втором фронте: отлавливали геев, лесбиянок, и вот взялись за придурков.

Таким образом, я вызвался проводить Долорессу Луст глухими местами вдоль реки в отдаленный городок, оставить ее у той еще родни и спокойно другой дорогой вернуться в город. Спокойно? Это еще как сказать. Я и сам когда-то обретался в этих апартаментах. Вообще-то не сказал бы, что я был не в ладу с умом, однако «история болезни» где-то затаилась.

Мы выступили в мрачную зимнюю пору, в понедельник утром. Я заготовил полкило чая, жестянку растворимого кофе, сала. Еще не светало, а мы уже были за городом, миновали железную дорогу, потом вышли к реке, шаг за шагом отдаляясь от ненавистного Долорессе Луст города. Плохо, что я совсем не употреблял алкоголя, а приготовить чай в походных условиях дело хлопотное и требует много времени, что в конце концов надоедает. Зато моя спутница хлестала, как молодой тракторист: много, со смаком, не закашливаясь. На ночь я привязывал ее к дереву, пьяненькую - слегка поколачивал и, пока привязывал свой гамак, она скулила. Завывала, визжала, скалилась, и ее выходки были под стать беременной кошке. Она клянчила еще глоточек, затем, добившись, засыпала стоя, а я еще долго устраивался, качаясь между двух сосен. Утром я снимал веревки, только вскипятив чайник.

Вычурно ругаясь, она приседала тут же и мочилась на смерзшийся снег. Пробуравит в корке наста широкую зеленоватую брешь, потом затопчет ее каблуками. Было в этом что-то от собаки. Или от шпиона-десантника. Однако волокла на своих тощих плечах «канистру» своего хлебова - бурого, густоватого и, кажется, приторного. Не совру: она не отставала и не ныла, даже если в кровь раздирала щеки о заледенелую корягу. Замажет своим зельем, разотрет и двинется дальше. Долоресса, старый, испытанный борец за справедливость! Что от нее осталось! От нее, знаменосицы нашего триколора, хозяйки явочной квартиры, перманентной обитательницы сумасшедших домов. Как только ее не били, не терзали, не унижали. И что же - оскаленный рот, серые волосенки, ноги, растущие из подмышек. Острые кости, обтянутые пергаментной кожей. Я называл ее «струдель на костях», и она не обижалась. У, зверь, — огрызалась она, когда я вязал ее к дереву, - и как ты можешь! Хуже энкаведешника. Но так было уговорено. Не привяжешь - свалится по пьянке и замерзнет. А я обещал одному человеку (даже сейчас не могу назвать его имя) доставить ее живую. Как гуся, допасти до заветного городка, усадить в единственной именуемой рестораном забегаловке, удалиться якобы в туалет и сгинуть, сгинуть, сгинуть. Там Долоресса уже не пропадет. Эх, даст она прикурить своим дальним, ни разу не виденным родичам!

К вечеру четвертого дня мы обнаружили труп. Он лежал на берегу, на пятачке суши близ речной излучины: раскинув руки, устремив безжизненный взгляд в хмурое небо. Первой покойника заметила Долоресса Луст. Коротко взвизгнула и зажала рот кулаком. Затем приблизилась, осторожно тронула носком сапога: действительно ли мертв? Икнула, достала зеленую флягу и залпом заглотнула чуть не половину. Ее глаза заблестели.

- Мертвый! - крикнула она мне. - Мертвый, точно.

- Пошли, Доля! - поторопил я ее. - Нам-то какое дело! Вдруг это их работа, тех самых бандитов. Которые с Урала, то есть с Кавказа.

Однако Долоресса Луст заупрямилась. Присела на корточки, повозилась, закрывая покойнику глаза, скрещивала руки на груди и что-то в них вкладывала, но под конец полностью опьянела и свалилась рядом. Плача, она пыталась заговорить с усопшим. Гладила его вздыбленные жесткие волосы. Нет, все-таки она настоящая сумасшедшая. Может, таких в самом деле стоит изолировать? Скрипя зубами от злости, я привязывал ее к дереву и, спутывая тонкие ноги, чувствовал, что она уже обмочилась. Дал ей сделать пару затяжек, натянул на глаза капюшон куртки. Долоресса моментально провалилась в сон. Привязанная, окоченевшая Доля имела вид еще более страшный, чем распростертый неподалеку труп. Оба являли жуткое зрелище, и, хотя я дрожал от холода, не решался разжечь костер. Дорого обходится трезвость!

Я очнулся, стуча зубами. Под утро, как известно, всегда холодает.

В сиянии полнолуния желтело лицо покойника. Он лежал все так же, раскинув руки, но с закрытыми глазами. Вид имел вполне спокойный. Ноги слегка разъехались. Черные туфли. Свободное драповое пальто. Белокурые волосы. Я все же развел костерок и вскипятил чайник. Глотал кипяток и постепенно согревался.

Когда рассвело, мы заметили за кустами привязанный челнок. Длинная, черная плоскодонка, весло с оковкой по краю. На такой и против течения пойдешь. Так и подмывало сесть и отчалить. Но мы знали: всюду посты, проверки, опасности.

Долоресса, едва лишь я развязал ее, бросилась к своему зелью.

- Что будем делать? - спросил я, хотя решение уже принял.

- Оставим, как есть, и айда, - лениво протянула она.

- Нет! - возразил я. - Нет! Пустим его по течению. Ведь это его лодка. Уложим на дно, и пускай плывет.

- Как хочешь, - безучастно пожала плечами Доля. - Только поскорей.

Я подошел к трупу. Молодой еще. Нет, кавказцы тут ни при чем. Скорее всего сам. Каждое утро по радио передают: найдено столько-то трупов, иногда шесть, иногда девять. Бывает, и целая дюжина.

В основном самоубийцы. Одно время мы были на втором месте в Европе. Кажется, после венгров и черногорцев. Нет, вроде бы после румын. Теперь уже на первом. Вспомнилось, как на каком-то сборище один высокий тощий господин выкликал: пашет, пашет, спрыгивает с трактора, бежит во весь опор в кусты и с ходу вешается. Куда идешь, родная сторона? Quo vadis? — вопрошал он. И сам отвечал: в пропасть! Это было еще при Советах, почти тридцать лет назад. Храбрый человек, только больно уж тощий. Не то писатель, не то профессор математики, точно не помню.

Губа у трупа рассечена и уже почернела, отвисла. Под глазами набрякшие мешки - ясное дело, пьяница. Миг отчаяния? Но как? Серая рубашка, галстук, глаженые брюки... Из медиков? Библиотекарь? Никто не сетует на вредность чтения при свете керосиновой лампы, вот он и... Нет, скорее всего не собирался покончить с собой, сел в лодку, приплыл, вышел... хорошенько тяпнул и скончался. Тоже нет... шарф размотался, шея синяя. Висельник? Возможно, и лодка не его. Слишком много загадок. И мистики. А тут еще Долоресса Луст, сорокалетняя вдова, пьяная скотина, корова из дьяволова хлева с почти невидимыми груденками, стоит и таращит глаза. Разве покойник ей в новинку? Сколько их повыносила она своими костлявыми ручонками из своего полуподвального жилища еще полуживыми, сколько поукладывала на белом снегу, чтобы кто-нибудь подобрал! Сколько позарывала в огороде в летнюю пору, чтобы не смердели. Не всех и помнит ее затуманенная головушка. Она и меня обещала прикончить, если не пойду с ней в этот зимний поход. Будь на ее месте другая, дал бы по уху и обратил все в шутку, но если вас обещает убить До-лоресса Луст, мужеубийца, отмахавшая шесть лет в дурдоме усиленного режима, советую прислушаться. Все-таки эти заново втершиеся во власть коммуняки верно мыслят: таких надо изолировать. Но они и в этом верны себе — всех сразу по одной колодке. Такая у них привычка.

Когда-то Долоресса Луст была поэтессой, слагала стихи, печатала их сперва подпольно, потом даже книжку выпустила. И дернула ее нелегкая выйти замуж, да так неудачно, что мужа этого только и оставалось что убить. Так она и сделала. Нет, не смешно, что Доля так впилась глазами и что-то мычит. В данный момент я ее не боюсь, топорик висит на поясе, всегда под рукой, а она постоянно во хмелю. Никаких разговоров: на ночь — только вязать! Мы еще в городе договорились по этому вопросу. Это было мое главное условие.

Я вздрогнул - за спиной хрустнула ветка. Долоресса Луст прокуренным баском вымолвила:

- До чего похож на Вайдулика.

Действительно похож. Вайдулик, то есть Вайдотас, и был тот самый покойный Долорессин муж. Физик, художественный критик и поэт, еще кто-то такой. Тихий, вежливый парень с длинными волосами, слезящимися от ветра, жалости и слабого винца глазами. О, как давно все это было!

- Ладно, пошли, замерзнем же!

А что, может правда не тащить его в лодку? Что за нелепая мысль. Неумеренное чтение по ночам - вот где причина. Челн с покойником, плывущий по течению, - нет и нет!

- Лучше посмотри, что в карманах, - посоветовала Долоресса Луст.

Нет уж, ни за что. Хочешь - смотри сама. Если есть настроение. Возможно, найдешь какие-нибудь деньги - если самоубийца. Но навряд ли - похоже, что алкаш. Слишком одутловатое лицо.

- Ладно, я сама.

Что верно, то верно — искать она умеет. В незапамятные времена состояла Долоресса в комиссии по делам нравственности, обыскивала торговок-спекулянток и шлюх. Забиралась к ним за пазуху и под юбку.

Она присела на корточки, развела полы пальто, расстегнула брюки. И все, что находит, уже выкладывает на мерзлую осоку. Носовой платок, складной ножик с шильцем и штопором, раззявленную сигаретную пачку, черную расческу, еще один - в крови! — платок, леденец с налипшими крошками табака... Раз, два, и кончено.

- Все. Ага, еще конверт.

Конверт! Все-таки, надо полагать, самоубийца.

Я развернул листок. Едва различимые каракули шариковой ручкой. «Братцы вешайтесь пока не поздно». И больше ничего. Ни подписи, ни даты, совсем ничего. Видимо, так и должно быть - кому надо, поймет. Не всякий, не первый встречный, но тот, кому надо. Психологи — те наговорят вам с три короба, а потом вдруг слышишь: такой-то да такой-то психолог покончил с собой. Знавал я одного, Антанасом звали. Все поучал, наставлял как жить, анализировал. Было что: жена - художница, народный умелец, дети разряжены, как куклы. Сам он - главный психолог всего семейства. В быту изысканно обходителен, безукоризненно изъясняется, ударения на месте, долгие да краткие гласные четко пропеты, начитан, как священник. Вдруг нате вам - сиганул со своего четырнадцатого этажа на зеленый газон, еще пару деньков промучился, плакал и рыдал, у всех просил прощения и отбыл в мир иной.

Да что там Антанас! Вот, пожалуйста, лежит такой грамотный, вешайтесь, говорит, братцы, пока не поздно! Ни одной запятой, само собой, а восклицательный - это от меня, уже сейчас. Малограмотный, что ли? Тогда не библиотекарь. Впрочем, может, впопыхах. Наши умники развезли бы такое предложение на целые тома. Тут вам и мотивы, и комментарии. Впрочем, что это я ударился в раздумья - пора уносить ноги. Надо же — она и под исподним шарит, Долоресса. Профессионал! И гляньте-ка - что-то нащупала. Мешочек. Распустила, ручки-ножки дрожат от нетерпения. И что же там - труха всякая: первые литовские деньги - зверята, птички. Сотни, тысячи, десятки тысяч.

Она опять запустила руку в мешочек, вывернула его наизнанку, тряхнула. Оттуда выпала - монета. Золотая царская десятирублевка. Целковый. На зуб пробует его Долоресса Луст, сплевывает, дрожит, не знает, куда спрятать. Что ж, кажется, обчистили тебя, покойничек? Да уж. Не бросим. Поплывешь, как было обещано. Вайдулик. В ладью его!

Я волок его, ухватив за негнущиеся ноги, оставляя едва заметный след. Шлепнул в лодку, оттолкнул от берега и похлопал себя по карманам - дело сделано! Плоскодонка быстро развернулась, и река сразу подхватила ее, вынесла на стремнину. Возможно, не скоро застрянет.

Вперед! Полупьяная, полубезумная Долоресса Луст да я, проводник, опекун, господин и слуга в одном лице! Раб, чего уж там.

До городка всего километров пять, сущие пустяки. Непонятно, почему кто-то незримый словно стучит в спину: быстрей, быстрей!

Какого черта она взяла у покойника эту монету? Да попробуй заикнись такой! Сейчас, непривязанная,

Долоресса Луст опасна, как дикий зверь. Надо ее остерегаться. Ничего, в кабаке взгрею, если понадобится. Рассчитаюсь за все. За весь этот безумный поход.

- Эй, стой! - кричит она сзади.

Оборачиваюсь. Она стоит, расставив свои ноги-жерди, одну вскинула на пенек. Запрокидывает свою флягу, высасывает последние капли и швыряет в кусты, вроде бы собираясь догнать меня. Спотыкается, падает, дико хохочет и дальше гонится. Ни дать ни взять - смерть с косой, иначе не назовешь. Цыц, ору ей, замолчи, балда! Ладно хоть смеркается, скоро стемнеет.

Долоресса догнала меня. Я двинул ей в челюсть, повалил на колени, набросил на голову мешок - успел-таки. На лесной тропе показались они — разбойники и насильники. Уральские кавказцы, кто их знает, может, и курды. Мусульмане, одним словом. Сквозь можжевеловые заросли слежу за ними, ставлю на ноги одуревшую Долю. Та, словно что-то поняв, молчит и не шевелится. А те шагают, и много их. Печатают шаг — ать-два, ать-два. Нога в ногу. Четко различаю их суровые лица. Все рослые, плечистые. Или так только кажется? Идут по двое в шеренге. На плечах автоматы, впереди пароконная телега, позади еще одна, слышно, как кто-то стонет. Раненые взывают к Аллаху, что ли? Наконец-то скрылись. Или только померещились?

Городок почти весь разрушен. Дымятся пожарища. Кое-где слышен плач, а там - песни, пьяный говор. Окна с выбитыми стеклами, сорванные с петель двери, на тротуарах полно падали. Вот и не верь после этого слухам! Нас останавливает патруль с красной повязкой на рукаве, еще двое таких семенят за ним. Преграждают путь, облизываются на Долорессу. Спрашивают по-русски:

- Бандитов не видели?

Мягкий, ласковый деревенский выговор. Другие двое уже щупают Долорессины костяшки - и все они пьяны.

Неприветно, студено вокруг, все разорено. Опрокинутый немецкий грузовик, содраны флаги. Кому какое дело здесь до самоубийцы на речном берегу? Нас отводят к комиссару Б. Рослый и статный, очень даже похож на одного советника президента. С проседью, проницательно-грустные литовские глаза. Наган на столе из неструганых досок, початая поллитра рядом. Как в низкопробном фильме. Он разглядывает мою справку из больничной кассы, старую Долорессину выписку из психиатрической больницы — отделение тяжело больных. Качает седеющей главой, как бы улыбаясь. Заметно, что в данный момент его не интересует отлов психов. Однако и он задает вопрос:

- Бандитов, черных, не видели?

Дружно мотаем головами - нет и нет. Он выгоняет нас за дверь, чуть не замахиваясь: живей, живей!

Жалкий ты мой городишко. Бывало, наезжали мы сюда с барышнями лет этак сто двадцать назад. Пиво бывало свежее, раки, всякая рыбица. Лодки, кино, танцы! Воздух хрустел витаминами. А сейчас? На главной улице каждый второй встречный еле держится на ногах, хотя самих прохожих совсем мало. Магазины разграблены. После крупного налета почти не осталось женщин - налетчики угнали. Зато целы и невредимы больница, костел, спиртовой заводик, полицейский участок и кабак. Все, что требуется уважающему себя городу.

Я повел Долю в кабак, где намеревался распрощаться.

Что бы вы думали! Немедленно подошел приятный, почти трезвый официант - черный пиджак, черная сорочка, белая, малость набекрень (не будем придираться к мелочам) «бабочка». Я заказал литр вина «Азербайджан», по поллитра местного производства водки, теперь и я могу себе позволить, по случаю окончания похода. Еще по котлете, полусырой, и ситро. Мы выпиваем дружно, подмигиваем друг дружке. Долоресса принимается что-то оживленно рассказывать, но я не вникаю. Отпрашиваюсь по нужде - во двор. Однако Доля следует за мной по пятам. Она втискивается в ту же смрадную кабинку, накидывает крюк и сует мне прямо к самому горлу бритву - где это она ее прятала? - ты что, удрать задумал? А ну-ка, попробуй!

Так и быть, на этот раз она меня пощадит. Добром так добром.

Мы возвращаемся в зал и выпиваем, выпиваем. Курим, громко распеваем песни военного времени. «Где крутые берега по-над речкой» и — почему-то — «Темная ночь». В углу засели темнокожие люди, кавказцы или курды, не разберешь. Пожирают глазами Долорессу, но не пристают. Видать, устали, бледные такие. У ног - оружие, на поясе гранаты. Разговаривают по-русски или как-то еще, кто их знает. Нас не трогают, только уходя, сплевывают в нашу сторону. Едва успеваю удержать Долорессу. Официант является со счетом. Долоресса приставляет бритву к горлу врио администратора - шеф-повару. Слегка даже надрезает его жирный тройной подбородок - она, Доля, мастер на такие штуки. Не шутки - шесть лет в стране, где небо в клеточку!

Шипя угрозы и понукая, она ведет этого типа на кухню, где приказывает наполнить наши рюкзаки курами, паштетами, свеклой (вареной) и рыбой. Ну и, разумеется, бутылками вина, водки и пр.

- И сигарет! - командует она. - И попробуй только сболтнуть кому-нибудь. - Все это относится все к тому же врио.

Комендант Б. имел право расстрелять нас на месте. Без суда и следствия. Ведь сейчас его, комендантский, час. Но мы в обнимку ковыляем по вымершему городку, вполголоса напевая песню военного времени - и ничего, все благополучно. Я с трудом волоку неимоверно тяжелую сумку, набитую свиными головами и ногами. Кровь капает на щербатый тротуар, тихо накрапывает дождик, не за горами и весна. Мы выходим к устью реки, садимся в гамак, качаемся и выпиваем.

После полуночи вижу: подплывает плоскодонка. Покойник лежит очень даже смирно. Кто-то застегнул его пальто на все пуговицы, поправил узел галстука. Светлая прядь волос упала на лоб - вылитый Вайдулик. Лодка зацепилась за упавший ствол ивы и встала. Долоресса Луст бережно вынимает Вайдотаса-Вайдулика, укладывает его в гамак и медленно покачивает, напевая себе под нос колыбельную из фольклора людоедов.

Потом мы садимся в лодку. Сидим, как две тени, - один на носу, другая на корме. Не производя и малейшего шума, выплываем на середину реки. Она черна, лишь с оконцами созвездий.

Я привязываю Долорессу, делаю еще несколько глотков водочки, закусываю вяленым мясом и вспоминаю, что невзначай захватил тетрадку, там... Ну да, когда волокли Вайдулика к лодке, из нагрудного кармана пальто выпала тонкая синяя третрадь. Теперь я достал ее и принялся разбирать еле видимые в лунном свете слова:

Шел третий день нашего лыжного похода вдоль реки. Подтаявший снег по ночам смерзался в наст, на склонах близ родников блестела наледь. Река текла вровень с берегом. Рыбачьи тропы оказались под водой, идти было трудно. Поэтому никто нас не останавливал, не требовал показывать ни пропуск, ни паспорт, ни половые органы.

Про кого это? Да ведь про нас с Долорессой Луст, про нас, ну, конечно, про нас, думаю я, пока лодка медленно погружается в черную воду. А звездные окошечки знай светятся да светятся... Это и странно... именно это самое странное... это и есть...

1992

Большая Женщина

Из жизни

Я думал, таких мест на свете нет давным-давно — замшелых, унылых, как горе-злосчастье, серых, точно шифер, злых, как пьяная песня, когда ее тянут от безысходности, ярости и полного наплевательства, из последних сил, надсадно, хрипло, с остановками на откашливание, отхаркивание, исполняясь новых сил и посылая свой зов сквозь пустыню полуночи в сторону Польши.

Едешь, трясешься по этим лесам, а им ни конца, ни края не видно - тускло-зеленые, с белесым мхом, скованным первым зазимком, все они да они. Но вот глядишь, одна поляна, другая, все чаще мелькают гнусные железобетонные столбы, вырастают неясного назначения силикатные здания с плоскими, залитыми смолой крышами, вдруг да мелькнет ржавый указатель цвета синьки: ВИКТАРИНА 3 КМ - и, смотри-ка, сходишь в самом настоящем городке с пивными крышками и зелеными осколками на единственном тротуаре, с маленькой намалеванной гуашью афишей прямо на заборе: ЭЛЬВИРА МАДИГАН - и заправленной под стекло газетной простыней возле казенного домика СДТ^10 - облупленного зданьица с красномордыми мужиками там же, в свете того самого дня - белесого, застывшего, безучастного. А ты, Юдицкас, заливал! Молочные реки, кисельные берега, так и говорил. Полное разочарование. Лучше уж леса да леса, хутора или деревни с улицами, - всё лучше, чем такие унылые и якобы тихие городки.

- Допердолил, стало быть? - развязно спрашивает водителя моего грузовика полупьяный знакомец с тротуара. - Шо такого маеш??

Дальше не слышу - иду на реку, там надо сговориться насчет бревен. При мне бумажка: ул. Сукацкене, 8, Балинас. В кармане пиджака имеется рекомендательное письмо, которое, даром что заклеенное, я вскрыл и дорогой прочел: «Антанас, это тебе задаток за дровишки. Устрой на ночлег, с едой и питьем, за нами не станет, после сочтемся. Будь здоров, пока! Юдицкас Матас». На словах было велено сказать: «Бревна, Балинас, доставай, откуда хочешь, отгрузи, и как можно скорее. Юдицкасу они позарез нужны, вот это задаток, шестьсот, остальные - когда доставишь, а везти теперь не в Базорай, а в Миклусенай, там спросишь сам».

Я разыскал подвыпившего Балинаса, трезвую его жену, обоим вслух зачитал рекомендательное письмо, вручил деньги, отказался от борща, хлопнул стакан горькой и уснул под овчиной при открытом окне. Отсыпался до вечера за три бессонных ночи и дня. Снилась мне Онега Мажгирдас на ладожском льду, снился городок Бемпфлинген, где я никогда не был, а когда началось сновидение «О беглом платье Набелии», я получил здорового тычка.

- А ну кончай дрыхнуть! Пошли!

Множество комнатных растений, святых образов, деревянный стол, молочный суп, самогонка, хлеб. Ради того, что ли, нарушен мой сон?

- Ну нет. В корчму двинем.

Да как топнет ногой, едва женка сделала попытку оторвать ягодицы от лавки.

Видал я то, что у них зовется корчмой! Честно говоря, я полагал, что таких уже давно не бывает. Всюду успели понастроить современных поилок с отсыревшими стенами и облупленными панно «Литовцы обороняют замок от крестоносцев». Или «Пир чертей с ведьмами». Бывают и двухэтажные, с вонючими кухнями, засоренными клозетами и фанерой вместо стекол в окнах. А эта корчма сохранилась здесь еще годов с пятидесятых - с угрожающе низкими потолками, длинными столами вдоль стен, мигающими лампочками, открытой бочкой пива и с мужчинами, мужчинами, мужчинами, везде и всюду - во дворе, за и под столами, у буфетной стойки, в темных сенях и на улице - извергающими под стенку избыток влаги.

Балинас заказал тарелку соленых огурцов, вареного окорока - две тарелки, шесть бутылок пива и бутылку «Прозрачной».

- На почин, - широко улыбнулся он. - Ты это, не боись, - прибавил он. - Все тут выкобениваются. Лают, а не кусают.

Это еще как сказать. Вон идет от стойки с разбитым носом, кровь каплет на пол, а он, дюжий детина, ноет: «Господи Боже...» А недопитый бокал пива - шасть мимо самого уха, трах-тарарах - об стенку совсем рядом с нами.

- Охо-хо! - веселится Балинас. - Ну, дают, байстрюки! Ну, давай, выпьем.

Запах прелой одежды, испарения, дым разъедают глаза, радиоточка, заглушаемая мужским рокотом, визгливые выкрики буфетчицы в форточку: - Где ссышь, гад? - внезапное затишье и едва различимые голоса Куодиса-Гириетаса^11 из радиоточки, прикорнувший в пивной луже старичок, ни с того ни с сего душераздирающий вопль молодой женщины: - Робертас, скотина, ну, па-айдем отседова, боже мой!

- Ну, выпили! - кивает мне Балинас. - Вишь, как оно тут у нас... Ну, тебе, городскому, может, скучновато покажется, у вас там, в городах, по-другому бесятся. А нашенским знай лишь бы упиться. Ну, давай, что ли!

Кому-то на ногу свалилась гиря со стойки - парень взвыл. Погнался за буфетчицей, схватив засаленный нож, которым она только что нарезала нам окорок. В этот момент распахнулась дверь, и вошли в сопровождении овчарки пятеро вооруженных автоматами русских пограничников. Они встали у буфета, и воцарилось безмолвие, которым замечательно воспользовались Куодис с Гириетасом.

- Как всегда! - распорядился старшой. То есть старший лейтенант, долговязый блондин с бабьим лицом. Даже в тусклом свете слабой лампочки видно, какие они все усталые, изнуренные, грязные, запаршивленные и залубеневшие. Лейтенант швыряет светло-зеленую купюру, женщина выставляет пять бутылок водки. Они оживляются, открывают бутылки. Все пятеро выпивают до дна. Аккуратно ставят бутылки, где взяли. Торопливо поедают сало, собаке не дают. Никто не произносит ни слова. Лейтенант щелкает каблуками, пытается козырнуть. Все молчат. Люди в зеленых фуражках гуськом покидают заведение. Впрочем, фуражек не видно -все в плащ-палатках, с капюшонами.

- Поляка, что ли, ловят, - замечает Балинас. - Как же, изловишь тут...

Рычит, не желая заводиться, военный «газик». Наконец отбывает. Тот, кому на ногу свалилась гиря, пытается возобновить преследование буфетчицы. Правда, уже без ножа. Он заталкивает ее за грязный полог - смешки, повизгивание, затем слышно лишь, как горестно вздыхают тяжелые ящики с пивом и консервами. Будто и не было никаких пограничников!

И тогда входит она, Большая Женщина, - никогда не забуду этот миг.

Входя, она согнулась чуть не пополам, такая большая. Большая и крупная. Именно крупная, а не толстая или еще какая-нибудь. И не такая, как при слоновой болезни. Совсем иная - она сбитая, эта большая женщина. У нее черные волосы, черный жакет из какой-то толстой материи. Можно сказать, пальто. Юбка метет пол, даже башмаков не видно.

С чего это мой Балинас осеняет себя крестным знамением? Почему мужики как-то примолкли, пятятся? Даже Куодис-Гириетас молчит. Он-то при чем? А Большая Женщина шагает напрямик через все помещение, стуча деревянными подошвами, и никто не шелохнется. Я вопросительно гляжу на Балинаса - кто она, в чем дело? А он крепко прижимает палец к побелевшим губам, и шрама не видать, - тс-с-с! У Женщины в руке большая корзина, за спиной еще более вместительный рюкзак. Она уже у стойки. Вот:

- Кагора, - произносит она. - Дай мне кагора, милая.

- Пожалуйста - кагор, - наивежливейше отвечает буфетчица, наливая полный жбан. - На здоровье вам, Вероника!

- Разминулись! - прерывает молчание Балинас. -Знаешь, кого они искали, пограничники? Веронику!

Оказывается, ее боятся. Стараются избегать, не попадаться на глаза. Она сюда заглядывает примерно раз в два месяца. Большая Женщина. Сущая правда, ее рост - два метра шесть сантиметров. Врач Руйбис измерил следы на снегу, потом с месяц занимался какими-то расчетами и установил: два метра шесть!

Тем временем Вероника в глухой (так назовем ее) тишине не спеша выпивает жбан кагора и принимается укладывать в корзину колбасы, сыр, ветчину, консервы, хлеб, бутылки водки, вина «Пилякальнис» и «Жильвитис», пристраивает и «Мятную», бутылочку крупника, лукаво подмигивает публике и придвигает к буфетчице горстку золотых монет.

- Золотые, аккурат золотые, - усердно кивает у меня над ухом Балинас. — Руйбис да с Цехановичем проверяли!

Цеханович - это заведующий лесопилкой.

- Сама-то она в Польше проживает, в бору, - поясняет Балинас. - На той уж стороне. Потому так редко захаживает. И как не боязно? Завсегда одна да одна.

Вероника упаковывает селедку и шоколад, мятные леденцы и пироги, спички и сигареты «Орфей». Там ей все понадобится.

Два метра шесть. Большая Женщина.

Большая Женщина подсаживается к нам с Балинасом. Балинас придвигает к ней свой стакан. Вероника благодарит, выпивает и смотрит на меня. И я на нее смотрю - большая. Гляжу, запрокинув голову. Мы с Балинасом выпиваем из одного стакана, она из другого. Еще ни слова не вымолвила Вероника, и страха я не испытываю. Неужели перебрал?

- Пошли, - неожиданно обращается она ко мне. - Одевайся и пойдем.

И мы идем, идем мы с Вероникой по этим закоченевшим белым мхам, по хрустко-ломкому ледку луж, при мерцании Божьих лампад, вращаемых ангелами вокруг Земли, мы идем да идем - я, пошатываясь и не выпуская ее большого пальца, головой упираясь в ее локоть, она - прямо, быть может, слегка откинувшись от тяжелого рюкзака за спиной.

Садимся на пенек передохнуть. Я от усталости тяжело дышу.

- Не сопи так громко, - говорит мне Вероника. - И не кури здесь.

Мы встаем, чтобы продолжать путь. Вероника велит:

- Стой! Полезай мне на плечи. Полезай, говорю. Надо, чтобы остался один след. Знаешь, эти... Давай, полезай.

Как топором отсекла. Я обхватил ее шею, она дернула книзу мои ноги. Встала и шагает как прежде - одинаково ровной поступью. Моя голова плывет вровень с макушками молодых сосенок, сзади тянется наша исполинская тень, лунный диск высекает золотые искры, когда по моим векам стегают сосновые иглы...

Теперь мы бредем по воде. Порой, я это чувствую, она проваливается чуть не по пояс. А у меня и подметки сухие. Где-то вдалеке мирно стрекочут автоматы. Умолкают и снова татакают. Далеко разносится.

Кустарники, дебри, мелкие березки, мглистый сумрак. Мы все идем да идем.

И вот она бережно спускает меня со своей спины:

- Пришли.

В доме тепло, чисто, сухо.

Мы пьем кагор, закусываем печеньем.

Потом Вероника раздевается до пояса. Большая, пропорционального сложения женщина. Исполинское тело и ни капли жира. Две груди - каждая с две моих головы. Я тоже раздеваюсь. Она берет мою голову, погружает в глубокую впадину своего тела -и, словно нырнув в омут, я засыпаю.

Не знаю, как долго я спал. Не знаю, сколько вообще времени провел там. Так бывает лишь в сказках. Например, в «Карлике Носе» или других. Многое помнят гномы, но они же отличаются свойством забывать то, что не положено знать другим. И я забыл эти ночи вигилий, ненасытные стоны Большой Женщины, забыл мучительство и ласку, странствия по ее гордому, особенному телу - оно было жадным и мудрым, она всегда вовремя отпускала меня на волю из своих тисков, изгибов, ложбин, ущелий, пропастей. Отпускала, иначе я умер бы, а Веронике этого не хотелось.

Вечерами мы молились. Просили Всевышнего отпустить нам грехи. Обещали жить честно, по заветам Божьим. Слезы блестели в глазах у Вероники, скатывались на стол, с шипением гася свечи, и она тотчас же забывала свои жаркие клятвы. О, Вероника! Своей шалью она отирала мои слезы, когда я умолял отпустить меня. Еще недельку, говорила она. Еще хотя бы две! Она могла унести меня назад точно так же, как принесла. Нет, говорила она, когда подморозит. Когда затянет все болота. Глядела мне прямо в глаза и лгала. Я это знал, и она тоже. Вдали стрекотали автоматы, иногда доносился собачий лай, и я словно опять видел перед собой пятерых пограничников со взмыленной овчаркой -пять порожних водочных бутылок в мгновение ока вставали там, где только что стояли полные.

Два метра восемь — таков был подлинный рост Вероники. Я измерил его, пока она спала: до копчика метр сорок девять. До чего же все-таки прекрасно сложена и даже красива. Еще совсем недавно были у нее муж и малое дитя, они бежали в Польшу, вроде бы в Кельцы, такие оба малюсенькие, забавные. Она рассказывала и плакала. Гасли свечи, Вероника сажала меня к себе на колени. Рассказывала страшные случаи из прошлого - о восстаниях, войнах, послевоенной разрухе, что было страшнее всего. Я силился не верить, но все равно верил - настолько образно и убедительно выглядели ее рассказы. Она приводила подробности, каких человек не выдумает. Говорила, будто ей сто пятьдесят лет, но ей уже давно столько, и больше она не старится. Она пережила двенадцать мужей - кто умер, кто пропал без вести, кто сбежал, а одного она догнала и убила, слишком много знал, гаденыш. Да еще пытался деньги прихватить.

Перед тем, как уснуть, она с каким-то облегчением вздыхала, брала меня на руки и укладывала в широкую люльку - боялась меня заспать: так она, оказывается, ненароком задушила графа Корево, забредшего сюда для глухариной охоты... О, еще до Великой войны, самой первой...

Однако все приедается — кагор и крупник, и сказки о волшебной лампе Аладдина. Воспоминания о 1812 годе, когда один французский генерал приказал своим гренадерам заласкать ее до смерти, а она, расшвыряв всех лягушатников, завалила самого генерала, и он испустил дух, едва только лег под нее... понимаешь, малыш?

Тогда мне было года двадцать четыре, трое моих сынишек уже бегали в Латвии, дочурка мыкалась в Гуди, не был я никаким малышом. Но ей, Большой Женщине, не было до того дела. Временами я вспоминал Юдицкаса - достал ли он свои бревна? Хороши ли? Подошли? Мастерит ли Юдицкас-богорез своих божков? Кто мог ответить мне на такой вопрос? Я лелеял одну надежду - вот закончится кагор, тресковые консервы и растительное масло, не останется моченых яблок... и тогда...

- Завтра! - сказала Большая Женщина однажды вечером, однако ночью так расхворалась, что я испугался: не конец ли это? Она поднялась, три недели просидела у окна, что-то бормотала, но поправилась.

- Ну, пойдем! - вымолвила она и залилась слезами. Было светло, и не было нужды зажигать свечи. На мое счастье. Солнце было в глаза, когда мы вышли к тому месту, где я забрался к ней на закорки. Она шла, ломая болотный лед, ступала затрудненно, цепляясь за березовые стволы, но шла. Когда мы выбрались на сухую твердь, запихнула меня к себе за пазуху, и я долго возился там, а она лишь ласково вздыхала. Вот это Женщина! Выпускает на свободу, как ручного зверька. А я и не верил, боялся, что удержит на веки вечные.

Она дала мне золотую монету, которая, едва я достиг этого хмурого городка, взяла и пропала.

- Где ты был? - накинулся на меня Балинас. - Мы тут всю ночь шуруем, с ног сбились. Целую ночь на ногах!

Ничего я ему не ответил. Выпили по стаканчику, плотно позавтракали. Потом еще по капельке. Балинас оживился:

- Видал вчерась бабу? Так вот. Слышно, концы отдала. С погранзаставы, ну, эти, подстрелили. Долго за ней гонялись-то, ой, долго. Вероника та самая. Ну и ладно, спокойней бу...

Я молчал, а он не удивлялся. Встрепенулся.

- Ну, лады! Дровишки мы погрузили. Как золото, говорю те. Я такой человек. Винцас едет, может взять. А если порядок, побыл бы, что ли... Ввечеру ишо сходим, а?

Он дал мне с собой крутых яиц, котлет, творожного сыра. Нацедил бутыль самогона. С Богом!

И вновь леса, леса. Можно подумать, нет на свете никаких городишек с лесопилками, шиферными кровлями, домишками райсоветов. Леса да леса - сухие, однородные, солнечные или угрюмые. Всё сосны да сосны, местами ольшаники или березовые лоскутки. В Польше, говорят, тоже такой пейзаж. В Гуди - это уж наверняка. Да какая там Польша! Есть, как выражается Балинас, Грузиния, есть Германия, Америка, даже, уверяет он, существует Украйна, а Польши никакой нет, все выдумки. Нет и никакой Вероники, сказки одни.

В таком случае откуда этот золотой луидор, обнаруженный мной в кармане двадцать лет спустя? Надо бы съездить туда, непременно! И лишь постыдный страх останавливает — а что, если снова? Ведь, шагая в обратный путь по болоту, Большая Женщина обернулась и вполголоса спросила: ты вернешься? Вернешься?

Я сходил с этим луидором в скупку, потом в банк, еще показал одному жуликоватому знатоку. Всюду та же процедура: смотрят через лупу, но не прикасаются. Потом отмахиваются: ой, нет, нет! Нечистые это деньги. Кровь на них!

А ведь солидные, уважаемые люди, считаются компетентными.

На днях заглянул к Юдицкасу и как бы невзначай осведомился: не нужно ли ему дубовых бревен? Он несказанно удивился, вытаращил глаза:

- Что еще за бревна? Не надо мне никаких бревен!

Да, правда! Он уже давно мастерит мелкие украшения, не приходится подвозить сырье грузовиками.

- Вот, - я показал ему луидор Большой Женщины. - Сделай мне что-нибудь из него.

Он взял и глазом не моргнул. Только вдруг его пальцы почернели, на виске затрепетала жилка, на губах выступила пена. Он швырнул прочь монету - неизвестно куда она закатилась.

- Давай забудем, давай! — только и выговорил Юдицкас и посмотрел мне прямо в глаза. Достал бутылку кагора. Кагора!

Как тут забудешь?

1992

«Deutschland»

Кинетическая скульптура

Он давно обещал показать мне свою пластику. Все это обилие кувшинов и чайников, ваз и горшочков, миниатюрных лукавых гомункулов и исполненных мудрости Будд. И всяких разных статуэток. Одну я видел на молодежной выставке: симпатичная черепашка ползет по животику молодой восточной красотки. Это же керамика, - помнится, воскликнул я. Он так рассердился, что целую осень со мной не разговаривал. Но когда пошел снег, сам позвал меня в свою стылую мастерскую, угостил анисовой водкой и безвкусными крабами. О работах даже не обмолвился. Мы взяли по фонарику, нацепили кепки с жесткими козырьками и отправились к ближним развалинам чуть не в самом центре города. Там, уверял он, когда-то была аптека, еще за царским часом^12. И верно: он обнаружил две бутылочки толстого зеленого стекла, одну с рельефной надписью: «Кавказские минеральные воды, 1911». Я выгреб половинку лазурного изразца с замысловатым орнаментом. Не зря старались! Мы выбрались из аптечного подвала, когда над городом нависала меланхоличная луна. Он показал мне желтый дом в стиле модерн, а потом и балкон, на котором стояла героиня Достоевского, приказав никому не разбалтывать, - я с готовностью поклялся. Мы пили из горла. На балкон выползла старуха и обрушила нам на головы порцию помоев. А мы лишь посмеялись.

Я встречал его чуть не каждый день, потом надолго терял из поля зрения. В его глазах таилось нечто меня пугавшее. Определенно, я его избегал. Теперь-то я знаю, что таилось в его глазах: фантазия и талант безумца. Поэтому ему было трудно ужиться с другими художниками - порой ленивыми, порой болтливыми и пустыми, по-моему, в те времена их было гораздо больше. Жил он мучительно, много выпивал, еще больше работал. Его глаза горели, изо рта исторгалось пламя — он искал не только зеленые бутылки с рельефными надписями, он искал новых форм. Новых форм, — говаривал я, - искали уже египтяне и греки, но он только морщился или отмахивался.

Иногда он заглядывал ко мне в редакцию, где я заведовал отделом эстетики: этакий завотделом в стоптанных ботинках и с вечно заложенным носом. Отдел, однако, так назывался, чем я виноват? Босой, он присаживался на корточки на зеленом линолеуме редакционного пола и громко зачитывал свой великолепный рифмованный бред о шелковистых с мраморным отблеском девушках, о спаривающихся мотыльках и мыслящем студне. Иногда он разражался рыданиями, иногда нет. Возможно, было в этом нечто от позы: как-никак он являлся босиком, в одном лишь вывернутом наизнанку нагольном тулупе. Однажды нас застигла заведующая редакцией: он как раз читал небольшую поэму о друзьях-привидениях. Заведующая остановилась как вкопанная, затем, заливаясь краской, бочком, то есть наискосок, удалилась. Он даже не заметил ее. Позже я пояснил начальнице, что его папа - второй человек в Комитете по делам печати. Она лишь покачала головой, но ничего не сказала.

Летом мы с ним выбрались на свалку — он искал детали для каких-то каркасов. Он был трезв и печален. Я нашел красивый мельхиоровый подстаканник, но он и внимания не обратил. Добрый час обстоятельно объяснял мне свой замысел - это будет памятник Нерожденным Младенцам. Я насторожился, услышав, где он будет установлен - оказывается, в Париже, рядом с Нотр-Дам. Собственно говоря, он будет глубоко под землей. Такой зародыш, понимаешь? Он показал мне эскиз. Я одобрительно кивал головой, поддакивая ему.

Бывало, мы натыкались друг на друга на улице, сталкиваясь плечами. Или острый край его черной шляпы чиркал меня по глазам где-нибудь в троллейбусной давке. Я был уверен: он не прикидывается. Он в самом деле меня не замечал. Его прямой взгляд был устремлен на меня, но ничего не видел. Чего там, говорил я себе, ладно уж, так даже лучше. Ведь он так легко возбуждается. Чуть что - в слезы. Не важно, что на нем не та черная дубленка, а длинное черное пальто.

Однако в то, теперь уже давнее, лето он меня узнал. Схватил за руку, втащил в таратайку своего приятеля и, не произнося ни слова, повез за город, куда-то в северо-восточном направлении. Автомобильчик с грохотом отбыл, мы остались в лесу одни. Теперь ты кое-что увидишь! - обещал он, потирая руки, - теперь-то уж увидишь. Он не давал мне наклоняться за земляникой или черникой, торопил, пока сквозь заросли не забелела вилла его предков.

- Погоди, - спохватился он. - Пойду гляну, нет ли папаши... Он, знаешь ли, крутой. - И через минуту уже махал рукой: - Давай сюда!

Я шагнул через двустворчатую дверь в просторную светлую гостиную. Потянуло сыростью и — совсем чуть-чуть - плесенью. Дрожащими руками он налил мне большой фужер темного вина и тотчас же куда-то исчез. Я не торопясь выпил, закурил и стал ждать. Было слышно, как он осторожно возится в соседнем помещении. Или на кухне?

Я не надеялся узреть какое-то чудо. Ну, покажет еще компанию человечков, родичей Будды. Или чайник с тремя носиками и шестью ушками. Таких я насмотрелся досыта. Я поставил фужер, а он как раз крикнул: готово! Можешь войти!

За стеной находилась поместительная кухня. Мой друг стоял у полуоткрытого окна, его лицо сияло. Ну? - вопрошали его темно-карие глаза, - теперь видишь? Я пристально вглядывался. Видеть вижу, но все-таки... Да вот же! — он ткнул прокуренным указательным пальцем в сторону высокого каркаса из тонких лучинок, скрепленных пластилином. Вот! Deutschland! Германия! Ты видишь? Германия!

Я пожал плечами. Очередной трюк. И ради него он волок меня в такую даль? На торчащих перекладинках каркаса висели бурые пакетики спитого чая. Ты видишь? - орал он. Вижу, вижу, успокаивал я его и даже потрогал один сухой, съеженный, давно утративший аромат рыжий мешочек. Таких пакетиков тут было около дюжины. Куда уж больше - каркас высотой около полуметра. Белые щепки, черный пластилин, рыжие мешочки. Моя сдержанная реакция его ничуть не смутила. Он стоял, уперев руки в боки, а глаза горели, как у сиамского кота. Эй! - воскликнул он. - Смотри! После этого он распахнул входную дверь. Налетел порыв ветра, и я отодвинулся в сторону. Теперь сухие пакетики чая зашевелились - они качались, дрожали, даже кувыркались, точно живые. Deutschland! — снова крикнул он. - Видишь? Да вижу, вижу, - ответил я, - не слепой. Это Германия, если угодно. Мне захотелось поскорее уйти отсюда. Но он произнес слова, которые заставили меня вздрогнуть:

- Ты что - не видишь? Через Германию идут сквозняки! Через всю Германию!

Я совладал с собой и попросил: сделай милость, закрой окно. Он закрыл. По инерции пакетики еще какое-то время трепетали. Раскачивались, точно маленькие висельники. Тотально? - выкрикнул он. Я кивнул: а что, вполне тотально.

Я наведывался к нему все реже. При встрече он никогда не упоминал каркаса Deutschland. Лишь от других я слышал: его дела идут в гору. Лепит только восточное, а в лесу, рядом с виллой предков, возводит исполинскую Германию — Deutschland.

В полном одиночестве. Каркас высотой в семнадцать метров и «настоящие» повешенные. Манекены, подобранные на свалках и в старых складских помещениях, - безногие, безрукие, безголовые. Надо же! Где же достанет он им сквозняк такой мощности? Ну, отвечали знакомые, это не проблема. Deutschland будет стоять на горке, ветра там хватит. Как бы то ни было, я чувствовал себя перед ним в долгу. Во-первых, потому что должным образом не оценил его кинетическую скульптуру. Кроме того, в трудный момент жизни (моей!) он снял с себя и подарил мне свое черное полупальто из искусственной кожи. Я не мог вернуть ему вещь -вскоре ее сняли с меня упитанные акселераты в День поминовения, когда я возвращался с кладбища. Он уверял, что это было полупальто офицера СС, и оно тоже предназначалось для сооружения в качестве атрибута. Пуговицы, расположенные в определенном порядке, должны были предохранять от ножа и даже от настоящей пули. С другой стороны, его самого я уже несколько лет не встречал. Ходил слух, будто он обосновался в Париже и не собирается скоро вернуться. Есть сведения, что ему там нелегко. Некоторые соотечественники, ненадолго залетев в родные края, уверяли, будто он спятил. Другие сердито поправляли: этот сумасшедший, чего доброго, своего добьется. С него станется убедить мэра Парижа установить памятник нерожденным детям рядом с Нотр-Дам! Больше нигде этот безумец, мол, не соглашается.

Упрям, это мы знаем. И здесь был таким же.

Однажды я услышал, будто он намерен вернуться. Он снова примется за Deutschland. Такие люди не изменяют своей мечте. Понятно, сегодня найдутся умники, которые посоветуют назвать кинетическую скульптуру иначе. Хотя бы «Империя». Нынче все горазды советовать. Я не уверен, что он согласится. Deutschland и больше ничего.

Чтобы хоть как-то воздать ему за его добро, я начал искать манекены. Вдруг да пригодятся? Голые, некоторые основательно потрепанные, они валяются в углу моей комнаты. Лица тупые, застывшие. В них - безграничная скука и равнодушие. Ладно, посмотрим, когда налетит сквозняк!

Ночью мне иногда кажется, что они там, в углу, возятся, шушукаются, совещаются. Словно намереваются сбежать. Я знаю, это сущая ерунда, но все равно с нетерпением жду, когда он приедет. Только бы убрал их отсюда, да поскорей. Манекенов уже вполне достаточно, о сквозняках же позаботятся сама природа и вечно недовольная, вечно воротящая нос от всего на свете наша широкая общественность. Найдется кому негодовать: философы усмотрят одно, коммунисты совсем другое. Интересно, что скажут дипломаты Bundesrepublik Deutschland? Счастье, что он истинный художник, - не пойдет на попятный. Коль скоро в Париже убедил...

Поживем - увидим. Чего-чего, а сквозняков предостаточно в нашем краю зеленом.

1991

Капштадт

Путевые впечатления

Если едешь, куда-нибудь да приедешь.

Под вечер я приехал в Капштадт. Задувал ветер. Тяжело свисали сиреневые гроздья. Где-то вдалеке отбивали косу. На другой околице выбивали дурь. Загорелые морщинистые мужчины разгуливали по единственной кривой улице. Смолкла коса, выплакался ребенок. У одного старика были очки с насадками. Мне объяснили: это от лучевой болезни. Вообще было спокойно.

Я заглянул в ближнюю избу. В одном ее углу сводили счеты, в другом сводили с пути истинного юную туземку. Пыль стояла столбом там и тут. Ап-чхи! - не выдержал я. Сводившие счеты на небольшом коврике уступили его гостю. Мы расположились: сводившие счеты и сводившие с пути, хозяин, мой конь да я.

- Будет война? - вежливо поинтересовался кто-то.

Все почему-то глухо молчали. Лишь поверх голов пронесся зеленый цилиндр с крылышками. Вроде некоего ангела.

- Минутку, - сказал я. - Это правда Капштадт?

- Ап-чхи! - произнесла девушка, то есть та туземка. У нее были очень даже длинные ресницы. Соблазнитель пихнул ее кулаком в бок.

- Нехорошо при людях! - укоризненно заметил он.

Местные жители охотно проводили меня в трактир. На перекрестке стоял потемневший указатель: «До Грехов 3 км».

- Никто еще оттуда не возвращался, - проговорил хозяин. - Все в этих Грехах засели. Греховное место.

Уютный кабачок безлюден. Записка: «Сейчас вернусь. Казис».

- Не воротится он, - произнес Сводивший счеты. - Он всегда так.

Но Казис взял и вернулся. Бухнул на стол бутыль свежей валерьяновой настойки, швырнул охапку еще мокрых морских водорослей. Привстал на корточки и включил радиоточку. Выступал джаз-квинтет ВВС США. Было замечательно. Капштадт - не какой-нибудь медвежий угол. Потом стихи собственного сочинения читала группа «Наши». Я вас любил etc.

- Чем это они отличаются от чужих? - с оттенком печали спросила туземка. Ее ресницы были еще длиннее, чем тогда.

Выпив в свое удовольствие, мы двинулись к Оранжевой реке. Тихо стрекотали кузнечики и вертолеты. Становилось прохладно. Невдалеке высились громадные корпуса завода оранжевой краски.

- От завода и пошло название нашей речки, - пояснил Казис, трактирщик. Его ротовая полость источала водочный дух. Было тоскливо. - Видит Бог: я не таил никакого умысла. Эта девка сама полезла под мост. А плавать, само собой, не умела. Мужики только рукой махнули - э, вечно она так! А мне: ступай, ступай к ней, чего ждешь? Без трусов она... Так-то.

Капштадт - странная деревня. До Грехов - всего три километра. Все туда ходят, никто не возвращается. А кто-то должен жить. Здесь, в Капштадте! Вот и сочиняют, кто во что горазд. Возьмем хотя бы насадки. И еще - они роют бункеры. Трудятся целыми семьями. Отличные бункеры - с удобствами, сухие, вместительные. Теплые и с отхожими местами. Есть дымоход, паркет. Мне-то что за дело? Я гость. Сегодня здесь, завтра уже там.

Ага, они еще подсочкой промышляют. Из хвои варят замечательный душистый джем. Сами кормятся, экспортируют в Падую и на Тайвань. В деревне остались одни старики, остальные давно в Грехах. Только вот туземка под мостом. Бигуди, бикини, ожерелье чистой воды стекла. Читает сейчас Парульскиса^13 и Лермонтова. Интересно, говорит, пишут. Жалуется: грамотность тут довольно высокая, но в магазине нет мяса. А живица - она быстро застывает и плохо отмывается. Ей-богу, прилипла, как смола. Хотя и вежливая.

Узнаю: завтра прибывает странствующий фотограф. Снимет каждого по отдельности и всех вместе. Капштадт зашевелился - над многими баньками вьется дымок из трубы. И в кабаке движение. Все же событие.

- Дурные вести, - промолвил на рассвете хозяин. - У вашей милости жеребчик пал.

- Ерунда! - рассмеялся я. - Всегда он так. В точности, как та девка.

Фотограф привез еще более мрачные новости: Черноморский флот высадился на берегу Куршского залива близ Расситена, а в Висагинском озере всплыла неопознанная субмарина.

Однако пора в путь. Жаль покидать Капштадт. Он такой естественный. Милый, хотя и грустноват. Очень даже литовский Капштадтец. Здесь еще можно обнаружить корни и корешки. Из Капштадта родом Прометей, Миндовг Второй^14, несколько цезарей. Вообще-то ничего страшного. Видел, правда, нескольких молодых японцев. В центре новые урны для мусора и для голосования. К моему отъезду все собрались на Площади. Громкоговоритель объявил, что войны не будет и сегодня. Разочарованные капштадтцы, ворча, разошлись лакомиться хвойным мармеладом.

- Бляха-муха! - как гаркнет старик в насадках. - Так когда же?!

Неужели он надеялся победить? Пришла проститься и читательница Лермонтова.

- Увези меня, любезный, во Грехи, - молила она. Из ее ротика, когда она говорила, выпадали зеленые и золотые майские жуки. Это от живицы, - сказала Лукреция, так звали туземку. - От них можно и забеременеть, пояснила она. Я пустил коня вскачь.

Несколько жуков привез с собой. По-моему, красавцы. Живое доказательство: есть такой Капштадт!

Моя жена Лисица

Зоологическая история

Лисицы имеют норы

Мф. 8, 20; Лк. 9, 58

Ох, старые это дела. Не очень-то и хочется рассказывать. Ладно уж, придвигайся ближе, перепелушка, слушай.

На третьем году семейной жизни заметил я, что моя молодая жена ночью тихонечко встает с постели, оборачивается лисицей и — вышмыгивает вон. Тогда мы жили на улице Витебской, в полуподвале. Она выскакивала в маленькое оконце под самым потолком. Становилась самой настоящей лисицей - грациозной, с лоснящейся шкуркой, с белым пятнышком на голове, так что я, при всем своем желании, не мог бы ее догнать. Поначалу горевал, это правда. Сходил посоветоваться к доброму знакомому-парапсихологу, шапочно знакомому юристу и почти совсем незнакомому дядечке из Общества охраны животных - все как один уверяли: чепуха, само пройдет. Эти славные люди, как я понял, имели в виду меня. Но дело-то не во мне.

Ночами я размышлял: ну, ладно. Превращаешься в лису, удираешь по снежному полю на Бельмонт, петляешь грациозными лапками. Носишься на приволье, никаких колготок. А потом? Что делать лисице в городе? Газеты и без того пестрят сенсациями: у ночного бара видели лисицу! Другие ночью замечали ее на горе Гядимина, еще кто-то - в районе Лаздинай. Это еще куда ни шло — Вильнюс окружен лесами, и зверье в нем водится. Но на проспекте! У «Астории»! На вокзале или близ ресторана «Железный волк»!

Она возвращалась усталая, разгоряченная, с синими подглазьями. Просила соды, дескать, ее тошнит. Но помогал только стакан водки пополам с томатным соком. Сделай штопор! - покрикивала она, и я готовил «штопор». Я с ужасом думал: не исключено, что и какого-нибудь наивного зайчишку задрала? Что уж говорить о жирных хомяках и слепых землеройках.

Вот что, чибисенок, пригород - он пригород и есть. Стали пропадать польские петушки - знаешь, с алыми гребешками и белыми манишками - национальная гордость и богатство. Знаешь, шляхта! Взъелись страшным образом, винили литвинов, хотя нация тут ни при чем. Потихоньку поговаривали о «руке Кремля». Однако «Zycie Warszawy» тиснула пару заметок о бешеной литовской лисице в лесах испокон веков польского Бельмонта.

За моей женой Лисицей стали охотиться и следопыты Первого отряда. С гончими, винчестерами, бельгийскими ружьями, со злыми загонщиками из школы им. Барташюнаса. Она благополучно уворачивалась. Приходила домой все более измученная, задыхающаяся, в рваной шубке. Я прикладывал к ней компрессы, отпаивал капустным соком и затыкал нос от ее резкого мускусного запаха. Она засыпала, с трудом обращалась в молодую учительницу рисования.

Однажды, когда я крепко спал, она привела с собой какого-то несмышленыша зайца. Малыш был в стельку пьян, все норовил забраться к ней в постель, а Лисица знай шпыняла его, мотала да швыряла, содрала половину шкурки, а к утру полуживым выкинула в форточку. Скрепя сердце я ждал развязки. Жена была в бешенстве, но молчала.

Как-то в воскресенье меня прорвало. Кончай эти лисьи вылазки — так и сказал. Хватит! Она зарычала, залаяла и завыла так жутко, что и сама испугалась. Я все знаю, Катарина, - сказал я, - все до мелочей! Она заалела, как красная пустынная лиса. Запустила в меня фикусом и прошипела: ну и знай себе!

Деток у нас не было. Теперь она даже в дневное время не стеснялась превращаться в лисицу. Бросила школу. Рисовала сцены из жизни лисов и лисиц, в основном непристойные. А едва лишь начинало темнеть, вышмыгивала прочь. После одной такой ночи она не вернулась. У меня сердце зашлось. Я обулся в валенки, накинул поверх пальто белый халат. Не сомневался: где-нибудь в сугробе найду ее тело... Ага! Я заметил ее след. Ни с чем его не спутаешь - такие грациозные лапки! Вот и свежее кровавое пятно. Так, без особого труда, я выследил ее нору под разлапистой елью. Уже основательно рассвело. Моя жена Лисица лежала на солнышке на кучке сухой осоки, а рядышком резвились трое крошечных лисинят. Меня она и не заметила. Ага! - воскликнул я. - Вот оно в чем дело! Она швырнула детям петушью лапку - хуторяне-поляки и на сей раз оказались правы. Уставилась мне в глаза. - Похожи? Да уж, только не на тебя. Потом утащила детей в нору и спряталась там. Убирайся! - прошипела мне откуда-то из-под земли. - Топай в свой подвал.

Больше я не видел ее, чибисенок. Только, прошу тебя, не выискивай тут никаких аллегорий или чего-то еще. Лиса - она и есть лиса, больше ничего.

Год спустя меня разыскал тот самый парапсихолог. Ты был прав, - тихим голосом произнес он, - она настоящая Лиса. Знаешь, где она сейчас? В психлечебнице зоопарка. А дети? - чуть было не сорвалось с языка, но он опередил меня: - Лисятки в специнтернате, потом поступят в военное училище. Ты хотел бы... навестить ее? - спросил он. Я отрицательно помотал головой, а ученый почему-то обрадовался. - Вот и хорошо! Я знал, ты человек твердый. Видишь ли, мы с ней ведем совместную исследовательскую работу... Вот что, буду откровенен: мы и живем вместе... понимаешь?

Лис! Совсем недавно я узнал: моя жена Лисица заласкала его насмерть. Ну, опустим подробности, они тебе ни к чему! Потом ее застрелили и набили чучело. Сходи, если хочешь, я покажу тебе. Не хочешь? Ну и ладно. Я и сам ни разу туда не ходил - зачем? Туда водили ее детишек с экскурсией. A-а, чуть не забыл: рядом с ней - чучело того самого ученого, парапсихолога. Говорят, совсем как живой.

Вот и все. Повторяю: не ищи тут никакой морали и переносного смысла. Это не легенда, не предание. Все было так, как я рассказываю. Это - из жизни. И лишь чуточку - из смерти. Не веришь? Это же обыкновенная мрачная и, если подумать, вовсе не такая редкая история... Спишь, птенчик? Ну, спи, спи.

1994

Concerto grosso

Из жизни людей и лягушек

...а однажды - лето уже назаривало свою чернику да малину - примерно с четверть века назад мы возвращались из ночного похода. Шли вдвоем, на рассвете. Устроились на берегу озера Дайлиде в орешнике, в высокой траве, и прикорнули - ты, притулившись к смолистому еловому стволу, я навзничь на колкой осоке. Так нас и застигло утро: свет, птичий гомон, болтовня снарядившихся по ягоды женщин, мальчишки в поисках луков и удилищ.

Мы спали после долгой ночи нашего похода, голоса доносились как бы из потустороннего мира, из-за невидимой преграды. Они ничуть не мешали нам, скорее умиротворяли: мол, все путем, вы здесь не одни, не бойтесь. Действительно, бояться было нечего, но стоило солнцу слегка согреть наш берег и мелководье, как начался концерт. Ты приоткрыла свой голубой, как блеклая фиалка, глаз, бросила на меня сонный взор и спросила: уже идем? Нет, покачал я головой, куда? Концерт еще только начинается, а мы заняли самые лучшие места, лежи. Но ведь он будет тянуться до вечера, - раздраженно бросила ты, - а темнеет сам знаешь когда. Чуть не в полночь! И то не как следует. Все ты знала, хитрая была уже тогда, истинное дитя природы в тренировочных брюках и желтом свитере.

Правда — самые короткие ночи. Ну что — пойдем или...? Ты придвинулась ближе, легла рядом и закинула руки за голову - видела такое в кино, да и удобно. Я, конечно, захотел сунуть руку к тебе за пазуху, но не стал — сквозь листья лещины на нас смотрел мальчик. А музыканты, нимало не стесняясь, настраивали свои голоса да инструменты, уже с полчаса как. Ты устремила на меня лазоревый взгляд и словно молила: пойдем да пойдем. Дома никого, пойдем. Не пойдешь? Что ж, значит, не идешь!

Тем временем грянула увертюра — начался настоящий концерт. Надо было хорошенько напрячь слух, чтобы уловить все нюансы застенчиво-протяжного курканья лягушек. В лесном озерце их обитало около полумиллиона, они турчали, сменяя друг дружку, берегли голос и артикуляционный аппарат. Можно было не сомневаться, что концерт продлится допоздна. Можешь идти, - сказал я, - никто не держит. И дверью хлопать не надо - топ-топ по дорожке, и все. Ступай, ступай, а я лично останусь послушать концерт. На целый день? - ты подпрыгнула от возмущения. — До самого вечера? Так и проваляешься здесь? И есть не пойдешь? Там видно будет, - ответил я. - Насчет еды не беспокойся. Проголодалась? Давай наберу тебе черники. Или малины, хочешь? Можно нарвать молодой заячьей капусты? Или молоденьких сосновых побегов - мягкие они, нежные. Похожи на цукаты или как там еще. Не уходила бы, а?

Ты погрозила липким от смолы пальчиком, чмокнула меня в щеку и уснула. По-моему, я любил тебя, во всяком случае хотел любить. Лягушки распелись громче, смелее, но все-таки монотонно, такое кого хочешь усыпит. Я знал - fortissimo они достигнут после полудня, тогда хор будет греметь на целую версту окрест. Далекий монотонный гул - настырный, почти однородный, меланхоличный. Но, пока отдыхаешь после ночного перехода на берегу озера Дайлиде, отгоняешь мошкару от твоего лица, собираешь мурашей с твоих голых икр, у тебя бездна времени, и можешь различать даже тонкости, оттенки жалобы лягушачьего племени на несовершенство мира сего, предчувствие печального конца. Это был один из последних концертов того лета. Еще не самый последний, но гастроли уже шли к концу. Лягушки квакали по велению природы, а жаловались, что ни говори, на неправедное устройство мира. Ты спала. Видимо, сладким, крепким сном. Не шутки - целую ночь на ногах. Я-то слегка вздремнул в засаде - мы ходили к поилкам поглазеть на кабанят нынешнего помета и чуть было не прозевали их. И теперь ты спала под мечтательное курканье лягушек, под пыхтение лесопильного грейдера за озером Дайлиде - тоже монотонное, под заливистую песенку дрозда и звонкое пение юной Мирей Матье в транзисторе на ближней тропе. Она уже научилась петь по-немецки: Ganz Paris ist ein Theater. Und dort spielt ein c'est la vie! Лягушки ее заглушали. Они забивали и гатер, и дроздов, и детский гомон в орешнике. Я спустился к воде - она была бурая, теплая и неглубокая. Топнул ногой - несколько оркестрантов, вытянув ножки, скакнули в глубину и глядели на меня, выставив над поверхностью широкие лягушиные рты, продолжая музицировать. И как только не надоест, подумал я. Как не надоест квакать, куркать, стонать, жаловаться, мокнуть в этой мутной луже и пускать пузыри? И знают ведь - концерт неизбежно закончится. Возможно, оттого и наяривают от рассвета до полуночи? Мне показалось, что именно у нашего берега, под нашей елью, оркестр сосредоточил свой цвет, виртуозов, — временами я различал самый настоящий стон, просьбу выслушать и даже затаенное рыдание.

Ты спала. После такого захватывающего зрелища, как малыши-кабанчики на водопое, можно и отдохнуть. Сизоворонка устроилась на кряжистом суку старого дуба и долго глядела на тебя, потом резко тряхнула своим великолепным хвостом и улетела. Никто не обращал внимания на лягушачий концерт - ни занятые сбором ягод девушки, ни стайка детсадовцев, просеменивших мимо под водительством тоненькой, как былинка, воспитательницы Маргариты, чьим косам и осиной талии завидовало все женское население городка.

Детишек гораздо больше удивляло спящее под елкой существо — то есть ты. Занимали твоя зеленая брезентовая куртка, брюки с карманами ниже колен, откинутая вбок рука с бесшумно идущими часами. Даже Маргарита замедлила шаг, вгляделась и, откинув за спину тяжелую золотистую косу, поспешила догнать стайку малышей. Лягушки никого не интересовали. Гатер ненадолго умолк. Затем загремел с такой яростью, что забил и лягушек, и грохотавший по улице Антанаса Баранаускаса тягач - на платформе чернел бронетранспортер.

Я набрал малины, черники, нащипал кислицы, отломил несколько сосновых побегов. Нам не грозили ни цинга, ни авитаминоз. Идущий мимо Бернардас Рагялис угостил меня сигареткой - я взял две, он не рассердился. Жизнь казалась прекрасной, солнечной, сытой и даже великолепной. Голубая струйка сигаретного дымка медленно всплыла над кустом лещины, под ним лежала ты. Уже не спала. Я курил, ты грызла побег. Изо рта брызнул зеленый сок. Жизнь была вполне сносной. Гатер замолчал, а тягач давно укатил своим путем. Лягушки приближались к кульминации - вот-вот грянет fortissimo. Некоторым диссонансом в концерт вторглась красная пожарная машина - принялась качать в свой резервуар мутную воду озера Дайлиде. Для этого дела пожарные соорудили специальный подъездной мостик. Возможно, в цистерну угодило и несколько нерасторопных квакушек.

Я расстегнул твою кофточку и положил ладонь на маленькую грудку. Собственно, не так уж она была мала - размером с двух сидящих друг на дружке лягушек. Еле умещалась в ладонь. Моя ладонь подрагивала - так колотилось твое сердце под тонкой, почти прозрачной кожей. Однако ты натянула на тело сорочку, прикрыв лягушиную наготу, и сказала: брось дурить, понял? Без злости, но решительно ты объявила, что тебе надоело и ты идешь домой. Да нет же, ты вернешься и даже принесешь что-нибудь поесть. И еще - газету и радио. Нет уж, заметил я, ради бога, без радио. Ах, спохватилась ты, - концерт! Именно, сказал я, - concerto grosso!

Ты удалилась в сторону гатера, который вновь подал голос. Очевидно, кончился обеденный перерыв. Дунул ветерок и принес оттуда дух живицы и опилок. Потом напрочь забил его бензином и смазкой.

Лягушки, умудренно размышлял я, квакали и в те времена, когда не было никакой цивилизации. Ни гатеров, ни тягачей, ни детских садов, пожарных... Квакают себе и будут квакать, когда и нас не станет. Я разлегся под кустом лещины - на тропе показался детский садик с Маргаритой. Распевая, само собой. Красиво выделялось сочное сопрано воспитательницы. По этому сопрано сходила с ума добрая сотня мужчин городка самого разного возраста. Я почти задремал, но очнулся от мужских голосов. Это были другие мужики, не те, кто млеет от Маргаритиного сопрано. Я явственно ощущал, как они устраиваются в кустах и как беззлобно поругиваются. Брякнули осторожно вынутые бутылочки. Мужики загудели, я различал каждое их слово. Некоторых узнал по голосу. Но не выдавал себя, лежал не шевелясь. Они рассказывали свои невероятные похождения, похвалялись успехом у парковых дев, следили, чтобы выпивалось по очереди; о лягушках, само собой, разговора не было. Что им лягушки! Я высунул босую правую ногу и пошевелил пальцами. О, - изумился кто-то из них, - откуда ты здесь? Хочешь винца? Я выпил почти до краев наполненный стакан розового вина и снова прилег. Лягушки достигли fortissimo, теперь уже не оставалось ни малейшего сомнения. Пора бы тебе вернуться, но ты почему-то не шла. Тот же парень принес мне еще стакан. Мы все равно не одолеем, - признался он, - зачем пропадать добру? Я молча выпил, встал и отошел на полсотни шагов, чтобы устроиться под другим кустом. Перед тем, как улечься, спустился к воде и поймал крупную лягушку. Она осоловела от собственной музыки, а зоб от столь долгого музицирования аж посинел. Лягушка - моя пленница - взирала на меня так угрюмо, что я, не выдержав этого взгляда, перевернул ее на спинку. Беловатый животик беспокойно ерзал. Совсем как твой, мелькнуло у меня в голове, а ты все не появлялась. Солнце било прямо по этому нежному животику. Он вздымался все сильнее. Наклонившись, я отчетливо видел, как лягушиная кровь совершает свой путь по большому кругу кровообращения. Или у лягушек кровоток не такой, как у нас? Причиной тут - вино.

Голоса в кустах смолкли - парни, надо думать, уснули. Лягушки удерживали свое fortissimo, вода вскипала от их страстных тел. Все демографические проблемы они решали здесь, прямо в озере. Ты находилась где-то в пути. То ли за старым станционным зданием, то ли у лесопилки. В какой-то миг я даже забыл, как тебя звать, такое все было зеленое и пьянящее. Лишь когда над озером из пухового облака вынырнули два планера, вспомнил. Давно могла появиться. Я набрал немного щавеля - еще не перерос. Теперь мне чудилось, будто я сам поквакиваю - в ушах шумело. Гатер ревел как бешеный. С востока приближалась сердитая темная тучка. Оба планера стремительно метнулись в сторону и скрылись из моего поля зрения. По всей вероятности, укрылись в своем гнездышке на крутом берегу Немана. Я улыбнулся. Интересно, там, в лазурной выси, слышно это кваканье? Если да, то ему внемлет и сам Господь Бог с ангелами.

Тем временем я различил звуки другого оркестра - пока что очень далеко. Или то были отзвуки вчерашнего исполнения, только отразившиеся от этого дня? Кто тут разберет! Кого-то хоронили, вот что.

Оркестр приближался очень медленно. А ты, с узелком в руке, шла по пыльной улице - Гродненской или Сейнской. По немощеной, ухабистой улице. Но непременно шла. Вот ударили тарелки! Кого-то провожали в этот душный день. Когда я начал отличать звуки духового оркестра от лягушачьей симфонии, духовые умолкли. Сделают передышку и снова грянут. Так положено. Долго ждать не пришлось: они заиграли в тот самый миг, когда на том берегу озера я увидел тебя - в тени ельника ты стояла в желтом сарафане и издалека глядела на меня. Внезапно духовые грянули так оглушительно, что смолкли все лягушки. Даже не верилось — неужели?

Из-за поворота улицы выплыл разубранный цветами грузовик с откинутыми бортами. За ним шли люди, похожие на больших черных жуков. В воздухе реяло густое марево, и моментами казалось, будто процессия застыла на месте. Протяжно завыла сирена лесопилки — там был такой обычай почитания усопшего. Затем - глухое безмолвие. Ни оркестра, ни лягушек. Не знаю, стрекотали или нет кузнечики — я их не слышал. Ты приблизилась тоже бесшумно, молча присела рядом. На виске билась голубая жилка, я отвернулся. Взял фляжку и поднес к губам - что принесла? Ага, вино. Хорошо, что вино. Ты молчала.

Безмолвствовали и лягушки, хотя этого человека, видимо, уже предали земле. Они молчали и тогда, когда мы с тобой направились к Неману - ты во что бы то ни стало желала показать, как можешь проплыть семь метров по течению. Почему они молчат? — неожиданно спросила ты. Я пожал плечами и отвинтил крышку фляги. — От глупости, — сказал я и завинтил крышку.

Когда мы, искупавшись, вернулись, со стороны озера не доносилось ни звука, хотя обычно в этот час лягушачий концерт достигал апогея. Утомились? Какая-нибудь резкая, неощутимая для человека перемена погоды? Едва ли. Когда мы вернулись к нашему дому близ леса и прилегли под яблоней рядом с качелями, мне показалось, что они снова завелись. Квакают? - спросил я. Уже мерещится, - засмеялась ты. А я все напрягал слух: квакают или не квакают? Такой далекий, монотонный, даже тоскливый, ноющий звук. Не разберешь - то ли лягушки, то ли духовой.

В сумерки на танцплощадке под соснами доблестные парни наперебой приглашали Маргариту. Теперь она распустила свои косы. Я бы тоже непрочь с ней сплясать, но рядом стояла ты и держала меня за руку. Потом я медленно положил ее тебе на бедро. Ты все поняла. Народу на танцах было столько, что никто, даже при всем своем желании, не заметил бы, что вытворяла моя рука. Распевала Мирей Матье: Es geht mir gut, merci, cherie. Es geht mir gut, das macht die Liebe!

Мы не сговариваясь ушли с площадки и повернули к озеру Дайлиде. Легли под тем самым кустом и прислушались - не заведут ли снова? Твой животик бодро ходил вверх-вниз. В точности как у пленницы-лягушки. Я чувствовал, как движется кровь по Твоему Большому Кругу. Жизнь казалась не только сносной, но даже восхитительной. Мы знали — когда-нибудь остановится и наша кровь, но сейчас это было не страшно. В безмолвии все представлялось куда более значительным, чем предстоящие нам десятилетия. Даже такие обыденные мысли. Что ты сказала? — тихо спросил я. Ничего, — прошептала ты уже сквозь сон. Птицы, кажется, тоже спали.

1992

Фонтан

Из области гидрофилии

И ни слова больше, леди!

До зари велась беседа

Под журчание фонтана

В хороводе бледных теней...

1969

Fons, fontis — источник, источника. Casus genitivus. Живой, серебристый, искрящийся на свету, щекочет воображение и нечто под ложечкой. Никакой политики. Или - почти никакой.

Наш Фонтан: он невысок, он круглый, с цементными шарами, симметрично размещенными по центру бассейна. Рядом - в дощатых, наполовину погруженных в воду кадках - растения. Не экзотические - такие растут в обыкновенных прудах. Никаких скульптур, аллегорий. Это вам не Брюссель. Не Рим и даже не Петергоф. Вниманию начинающих поэтов: рифмы на фонтан - Джонатан, Ив Монтан, платан. На худой конец - Сантана, сутана, нирвана, саванна и пр. Рифмуется, как Милда и Матильда. Как дождь и дрожь. Как листик и мистик. Рифмы затертые, затасканные... Он не придет, не сядет рядом и не пронзит горящим взглядом. Да уж, не впечатляет. Ни Джонатана, ни Милды давно не видать, а кого нынче бросит в дрожь во время дождя! И листик без всякой мистики плавает на поверхности воды. Да хвоя, что без всякого смысла рифмуется с лихвою. Русское словцо при переводе утрачивает колорит и глубинную семантику. А ведь и русское население нашего городка являлось в воскресный день полюбоваться ликующими струями, помусорить семечками и порадоваться живительному воздуху, напоённому ароматом сосен. В станицах и вольных поселениях фонтанов отродясь не видывали, там они непопулярны. А наш Фонтан стоит и действует года этак с тысяча девятьсот тридцать седьмого. Видали? Во всем мире в ту пору свирепствовал страшный кризис, безработица, а наша управа, как бы ни была бедна, установила в парке Фонтан! Пусть скромный. Пусть ни в какое сравнение не идущий с римским Треви или берлинским Нептуном. Фонтан забил в так называемом городском саду, в самом его геометрическом центре. В ста девятнадцати метрах от трубящего Ангела - символа нашей самостийности. Когда каркас голых фактов был упрятан в оболочку буйных, серебром отливающих струй, началась жизнь, о которой можно рассказывать месяцами, есть о чем. Но столько времени у меня нет. В один присест расскажу и об Ангеле, а если останется время, то и об озере Дайлиде. Но первым делом - Фонтан. Вот.

...Сторож городского парка входит в дощатую будку, наклоняется, что-то отвинчивает, откручивает и... Фонтан взметается, начинает говорить, шуметь, бить, низвергаться. Но не весь сразу. Поначалу вскидывается невысокая и не слишком чистая струйка, окропляет шары, растения-гидрофиты. Струйка пульсирует: подпрыгнет с умеренной амплитудой, вот-вот, кажется, угаснет, но через мгновение ослепительная струя летает почти вровень с вершинами сосен. Вонзается в сизое южнолитовское небо, пробивает в нем круглую брешь — и, если бы у тебя достало сил, ты бы мог вместе с Ангелом допрыгнуть до самой небесной приемной. Ух ты, как бьет! На полмили слышно - Фонтан пустили! Люди бросают полоть свои грядки, рыболовы оставляют закинутые удочки, даже господин мэр, прихлопнув муху «Эхом Литвы», почесав живот, бормочет: надо идти! Быстрей! Спектакль продлится не более получаса - струю надо экономить.

Фонтан работает! Со всех сторон стекаются обитатели. Сегодня воскресенье! Фонтан включают лишь на выходные и на праздники. Да, летом вроде бы чаще. Солидный люд не торопится, зато молодняк бежит бегом. Вокруг Фонтана плотная дорожка, газон и розарий. Это эпицентр города. Лавки -белые, как привитая сирень. Такие же пиджаки на оркестрантах. Пышные акации и золотые стволы сосен оттеняют скромное обаяние провинции. Шляпки, форменные кители, зонтики - это тоже кое о чем говорит.

Музыканты собираются на помосте дощатой эстрады - их знает весь город. Золотом отливают на предзакатном солнце медные трубы. Оркестр рассаживается по новым обитым дерматином стульям. В такие часы наш небольшой городок ощущает себя более достойным, добрым. Отрешается от обид, прощает врагов, влюбленные добела стискивают друг другу пальцы. Капельмейстер взмахивает вялой рукой — в городском саду начинается настоящая вечерняя жизнь. Бьет фонтан, струится, низвергается, гремит оркестр. Замирают пекари, почтальоны, пожарные. Гимназисты и суровые учителя. Вытирают глаза полицейские и уланы расквартированного полка. Господин Курайтис обращается к господину Микуленасу: что вы хотите - Европа!

Вальс «Как мило у солдат». Полька. Вальс «Плывет, плывет кораблик». Ум-па-па! Ум-па-па! Плывет такой кораблик - бумажный в бассейне Фонтана. Еще один. Плывут кораблики, туда, где высится курган. Мальчик в матроске перевешивается через край, силится поймать один кораблик и сваливается в воду. Сам же оттуда выбирается. И смех, и грех. Испорчен чей-то воскресный день, а к нему долго готовились. Обещали сфотографировать, для того и нарядили в матроску.

Фотограф тем временем занят гимназистками. На фоне - Фонтан и Ангел. Девушки предельно серьезны: кажется, как только сфотографируются — по парковой дорожке отправятся прямиком в монастырь. Уйдут и не вернутся - ни в воскресенье, ни в зеленую гимназию. Но озорник фотограф издает особый посвист - трелью сообщает обо всем отлично знакомой птичке, которая вот-вот выпорхнет из объектива, и девушки расцветают, словно розы. Возможно, пригодилось бы другое сравнение - как ромашки, как одуванчики, как душистая сирень, - но в двух шагах отсюда цветут взаправдашние розы -великолепные, ухоженные. Розарий, я уже говорил. Гордость парка, всего города и каждого жителя. Величайшая забота сторожа. Особенно в ночное время. А еще - на рассвете.

Снова «Плывет кораблик». Репертуар оркестра, как можно заметить, не слишком велик. Все впереди, они разучат. До начала Второй мировой войны еще есть немного времени, достаточно для репетиций.

Однажды ночью у Фонтана остановились артисты из Каунаса. Женщины погрузили ноги в прохладный бассейн. Они тоже гидрофиты. Мужчины вполголоса запели. Артисты! Они пьют пиво, вино тоже пьют, а также горилку. И поют, распевают. Потом усаживаются в свой автобус, что поджидает их у Ангела, и уезжают в свой Каунас. Гастроли окончены. Последнее представление пьесы Казиса Бинкиса «Молодняк» на провинциальной сцене. Завтра уже война.

В первую ночь войны Фонтан бьет чуть не до небес, но город все равно горит. На следующий день выбритые офицеры вермахта расхаживают по парку и дивятся: «Springbrunnen? Hier? In der Heide? Phantastisch!»[15] Оркестры вермахта умеют исполнять множество отличных маршей, но пока играют лишь «Es zittern die morschen Knochen der Welt vor dem grossen Krieg!»[16] Очутившись здесь несколько лет спустя, они не успевают проиграть ничего. Они успевают еще взорвать почту и мост, а у Фонтана уже фотографируются красноармейцы - их оркестр шпарит «Катюшу» и разливается «Амурскими волнами». Потом — «На сопках Манчжурии», кое-кому очень даже нравится. В парке толпы людей, большей частью совершенно незнакомых. Опять оркестр - на сей раз «Прощание славянки». Все скамейки запружены солдатами и девушками. Солдатам подают только пиво, но они пьяны от водки, которую хлещут в сирени за уборной. За это ли сражались? В парке смесь запахов ваксы, солидола и сирени. А еще - одеколон «Тройной». Все это - надолго. Парк, оркестр, танцы, свирепые драки с местным населением. Кастеты и ремни. До рези в глазах, Фонтан бьет до Млечного Пути. Кровавый путь — до живой изгороди из акаций, тут - «Уголок любви», таково официальное название. Кровавый путь — вторая группа. Омоем раны в струях чистых. Зелеными шелками перевяжем. Песнь о гидрофилии. Фонтан не действует, не фонтан, а фантом, и, как сообщают радио и газеты, все спокойно. Политическое положение как таковое отсутствует. Сплошное набирающее темпы процветание. Фонтаны с трибун. Гидра капитализма в нашем Фонтане не заведется! (Гидра, видите ли, водный обитатель.) А попробуй только заикнись кому-нибудь о Красной гидре! Совсем другое дело - до небес. Ошибочное понимание гидрофилии толкает человека в тенета врагов народа. В то время как вокруг одни лишь Достижения и Успехи. Нечего глумиться! - хмурится бывший партизан Кацвингель. Разве при Смятоне рабочий человек мог себе позволить выпить пива и еще другому поставить? Действительно, пива море разливанное. Для его приготовления нужна хорошая вода. Только в нужник бегать далековато. И все мимо Фонтана. Пиво, пиво, пиво. Фонтаном. Из глотки, когда больше не лезет.

У фотографа снова дел по горло — птичка едва успевает из объектива и обратно. У Фонтана фотографируются выпускники средней школы и семинаристы в двубортных пиджаках. Семинария совсем недалеко. Разумеется, не духовная, а учительская. Фотографируются главным образом после успешно сданных экзаменов. Перед «дембелем» снимаются сержанты и ефрейторы. Их погоны черны, как донбасский уголь. Танкисты. «Три танкиста курицу щипали, экипаж машины боевой». За такую песенку можешь подзалететь, ой, можешь! Три танкиста! Завтра по домам. «Прощай, Алитус, время золотое, прощай, девчонки, давайте стоя!» Фу, как неприлично! Однако на такую похабщину поморщится разве интеллигент смятоновской поры. А таковых немного уж осталось.

Слезами наполнил бы весь Фонтан, только бы снова стала Литва, - прошептал господин Г. самому себе. Кому надо, тот услышит. В один отнюдь не прекрасный день господина Г. вызывают в великолепное здание недалеко от парка. В окно кабинета виден Ангел, уже без трубы. Скоро и его самого не станет. Что, - начинает синий китель с малиновыми погонами, — оплакиваем, господин Г.? Что ж, в Сибирь мы больше не возим, исчерпали лимиты. Что же нам теперь с вами делать? Господин Г. жалобно улыбается, похоже, в самом деле готов расплакаться. Может, эти люди подслушивают и мысли? Но есть и другие способы, не унывайте, господин Г.! — успокаивает китель. И: пошел вон, засранец! Едва ли не пинком в то место, где спина теряет свое благородное название - как выражаются французы. Коллега Ф. говорит господину Г.: - Эге, братец, тут тебе не Бахчисарай. Там имеется «Фонтан слез». Пушкин воспел.

Фонтан журчит, как журчал. После смерти Сталина. После свержения Ангела. Даже после денежной реформы. Лишь поздней осенью сторож завинчивает вентили. Дощатые колпаки накрывают кусты нежных роз. Что и говорить, не Бахчисарай. Розы утеплены. Тепло и парочкам на эстраде, за плотно составленными лавками. «Прошла зима, пройдет и лето, спасибо партии за это», — мрачно декламирует какой-то несознательный элемент.

Первый секретарь горкома утверждает, что Фонтан следует каждую весну запускать. Это положительно действует на людей. И чтобы пиво. И оркестр!

Жизнь идет. Не шатко и не валко, как поется в песне. Люди легко дышат и попивают янтарное пиво. Отплясывают на танцплощадке, потом бьют друг другу морды. Воруют доски, сметану, потом, с ростом благосостояния, тянут мясо, хлопок, запчасти -все, что плохо лежит. В том числе и розы. Да, между прочим, старик сторож помер, некому караулить. «Farfal»[17], как говорит господин Пигага, «farfal».

У Фонтана сфотографируется разве что какой-нибудь чудак. А снимают одни любители, куда реже щелкнут затвором мастера художественной фотографии. Таких в городе двое. Один - сюрреалист, другой — гиперреалист. Оба, стало быть, «исты». Другие - пессимисты, натуралисты, эгоисты, мазохисты, казуисты. Еще - пенсионеры, бывшие «стрибкѝ»[18] и аппаратчики. Вот и весь расклад.

Давай сюда! Сфоткаю! Почему бы нет? Фонтан бьет с удвоенной мощью. Какая гидравлика! Хлещет во все стороны, аж в ушах звенит. Похоже на лопнувшую водопроводную трубу. Зато действует. И бассейн - как поилка в автоматизированном коровнике. Ну, шары те самые, были не бог весть что. Сами знаем - не Треви. Не Сан-Суси в Потсдаме. В некотором смысле аварийный резервуар пожарной службы. В прошлом году в нем кто-то утопил беременную кошечку. Что поделаешь. Теперь-то уж ничего, хоть ты плачь, хоть до краев наплачь. Вечная гидрофилия, а что толку?

Таким образом, заимеем свой собственный «фонтан слез». Что нам еще остается делать? Бить баклуши, чесать в голове. Хлопнуть рюмку, хлопнуть две. У всякого фонтана что-нибудь на дне, - торжественно возгласил профессиональный алкаш Р. Он же уточнил: всего не выпьешь. Золотые слова! Вот если бы фонтанная вода обладала какими-нибудь целебными свойствами, тогда другое дело. Или если бы пивом была.

Знаете что, дети? Старые, седые дети. Пошли, может, напоследок сфотографируемся у Фонтана. Пока еще бьет он, как лопнувшая кишка. Не беда, что нет больше эстрады, оркестра, танцплощадки, пива! Есть лето, есть сирень, дрозды. Пойдемте! Еще раз увидим, как из объектива вылетает птичка. Объективно рассуждая, почему бы нет? Должна! Вон она - вылетела и прощай. Вот и все. Спасибо за внимание. Вас много, а Фонтан один. Вот и фотки готовы. На фоне - струя, недавно восстановленный Ангел и вечно зеленые... Если приглядеться, в уголке фотографии можно увидеть другого ангела - летящего! Или это еще один удачный фототрюк?

1992

Менестрели в пальто макси

Песни viola d'amore на Заречье в семидесятые годы XX века

Издалека видно грозно-багровое обнажение над Вилейкой. Хочешь туда? Перейди деревянный мостик у доступных всеобщему обозрению теннисных кортов, обогни едва заметный мысок, где в незапамятные времена долго и упорно трухлявел открытый всем ветрам дощатый павильон с резными наличниками и нелепым шпилем, и сверни направо. Красный обрыв уже близко, вот-вот падешь на колени перед его величием. И вдруг ты, ошеломленный, останавливаешься. Ты видишь: для удобства усталых путников сколочен круглый дощатый стол, к нему прилагаются семь колод-сидений. В жухлой траве полегли павшие в неравной схватке с вином твои приятели - семь менестрелей в длинных пальто. Тряхни их за подмышки, прислони к мощным колодам - удобно ли сидится, любезные гуляки? Они и глазом не моргнут. Сидят, безвольно обмякнув, и молчат, как восковые фигуры в музее мадам такой-то. Глаза открыты, но они спят. Мои друзья менестрели. Как знать, когда-нибудь, может статься, один из них будет именно так, отрешенно, взирать на наших потомков в Национальном музее восковых фигур? Они и сейчас почти восковые. Белые губы, белые лбы, а щеки свекольного цвета. Менестрели в пальто макси. Усталые вильнюсские трубадуры. Барды Старого города. Гусары Бельмонта и казаки Вилейки. 1979 год, осень. Их разыскивает милиция. По ним скучает камера предварительного заключения — КПЗ. Больше вроде никто ими не интересуется. Деполитизированные, деградировавшие, депрессивные, делирные^19, депортированные из всех городских кафе, забегаловок, пивных, бистро, вокзалов и закусочных, они расположились на отдых здесь, на берегу быстроструйной Вилейки, на пути к Красному Обнажению, недалеко от горы Каспара Бекеша, откуда рукой подать до солнечного Заречья - давней гордости нашего города, нашего Сорренто и наших Афин!

Они сидят так, как я их усадил. Застыв в самых неудобных позах. Без движения. Не шелохнутся. А вокруг, в жухлой траве, источающей тленный аромат, разложены и прислонены к стволам деревьев их верные viola d’amore и viola da gamba, воображаемые, само собой. Можно еще вообразить испещренные нотными знаками листки на свежесрубленном столе и колодах. Охотничьи сети пауков с пойманными жертвами - жуками и мухами. Лишь винные бутылки - подлинные: зеленые, бесцветные, темные - аккуратно уложены вокруг музыкантов. Семеро менестрелей погружены в сон. Все в черных шляпах, длинных белых кашне. Все в длинных черных пальто. Спят. Помнят ли они сказку о Кусте шиповника? Сентябрьские осы, забравшись в горлышки бутылок, незримыми язычками и хоботками высасывают последние капли «Агдама», «Рошу де десерт» и «Бiле мiцне». Опьянев, падают, опрокидываются на спинку, сучат лапками, потом тоже засыпают.

Спокойно здесь и торжественно! Лишь вдали каркает сытая, еще лоснящаяся сентябрьская ворона. Благословенная пора сновидений и грез! А в облаках вместе с ласточками гарцуют синтетические и поролоновые Белые кони. Порой они издают призывное ржание, пофыркивают, тогда кто-нибудь из менестрелей вздрагивает, как от удара током. И вновь погружается в сон. Сентябрьская сиеста... Эге, что там происходит? Люди, взгляните!

В сопровождении двух рослых милиционеров бредет по волнам Вилейки седовласый Христофор^20 с подкидышем из Дома малютки на плече - в нежарком солнце светятся их нимбы, а когда светило скрывается за Трехкрестовой горой, ореолы прямо-таки пламенеют. Теперь они походят на пылающие обручи, сквозь которые в гастрольных цирках прыгают бенгальские тигры, славные обездоленные звери - их прибежища нынче не в глухих джунглях, не в бамбуковых зарослях, а в просмердевших падалью и испражнениями цирковых клетках.

Христофор бредет по воде. Милиционеры ругаются, спотыкаются о камни, но таков их долг, такая работа - сопровождать святого при переходе через речку - вперед да назад, туда и обратно. Целую вечность, пока не явятся сменщики.

Менестрели в пальто макси погружены в спячку, хотя до зимы еще далеко. Спят в черных пальто, черных шляпах, черных туфлях и белых кашне. У них белые лбы, а щеки свекольного цвета. Их пальцы желты, словно пергамент, а суставы хрустки, как осенние листья. Они выглядят печальными, романтичными и торжественными, как конец восемнадцатого века, хотя сами об этом и не подозревают. Просвечивают костяшки их пальцев, голубеют извилистые реки вен. Однако не вся их кровь голубая - возможно, лишь наполовину, а то и меньше. Над этим менестрели не станут ломать себе голову. Они спят.

Христофор с подкидышем на плече бредет в обратный путь. Вырванная с корнем сосна в руке у исполина подрагивает, болтаются пустые кобуры пистолетов на поясах у милиционеров. Постепенно темнеет. Осторожно, исподволь, очень даже постепенно. Совсем как в конце восемнадцатого века. Или в начале девятнадцатого. Грустно, что так...

А еще вчера я улыбался. «Под Галем»[21], как выражаются виленские поляки, в овощном ряду верткий мальчуган спрашивал у менестреля: «Дядь, купишь морковку?» - «А как же! - отозвался деклассированный бард. - Беру! Айда на Бекеша грызть красную морковку и пить лиловое вино! Давай, парень, свой овощ!» - «Эй! - нагнал длинное черное пальто шустрый торговец. - Кто этот Бекеш у тебя?» - «Каспар Бекеш! - вагабунд^22 поднял длинный указательный палец. - Каспар Бекеш - венгерский полководец, он вел литовцев в поход на Москву. Только - тс-с!» Затем, напевая жестокий романс, сунув морковки и руки в бездонные карманы невразумительного пальто, он направился к подворотне, где его поджидали приятели, потом, с полными бурдюками вина, все вместе двинулись к Муравейному ущелью близ Красного Обнажения. А по булыжнику рынка Галле с гулким стуком, разбрызгивая розовые растерзанные внутренности, катились большие арбузы, и мальчик долго глядел им вслед - вот это дяденька! Еще сегодня мне слышится романс - пошлый, но жестокий. Мелодия? Ну, допустим, чувствительная.

Ехал цыган на лошадке -

Король бессарабских степей.

С ним женка - красавица Радка

И восемь в кибитке детей.

Восемь детей - вот это да! Небось, хорошенькие! Как сейчас вижу своих товарищей, притулившихся к темным колодам-сидениям, в черных широких шляпах, нахлобученных по самые глаза, или наоборот - съехавших на затылок. Смотрю и насмотреться не могу, до чего же они прекрасны, обаятельны, эти никому не нужные шалопаи! А сентябрь, что за сентябрь! Но они спят, не шевельнутся, точно и впрямь восковые. Вот ярко-красные огрызки моркови с зелеными хвостиками. Но еще краснее обрыв рядом с горой Бекеша. Сизая дымка паутиной стелется над Муравейным ущельем. Приторный запашок увядания. Вороны, ангелы, белые кони... Неутомимый Христофор. Осень, осень... Мне томно, но не знаю, отчего... Тоже из романса. В окне плакат: «Вы еще не сделали прививку от Романса?».

В очередной раз перейдя речку, Христофор с подкидышем на плече присаживается отдохнуть, затем готовится вновь войти в реку. Однако оба милиционера уже выжимают воду из мокрых брюк. Сердито ругнув намокшие в карманах сигареты, бросают святому: «Все, в последний раз, оборванец. Наша смена кончилась. Хана. Топай один, коли есть охота!» Сплюнув, стража удаляется в сторону открытых теннисных кортов. Мячики подавать? Да нет же, следить за порядком, охранять покой граждан. Сущее отдохновение после караула при Христофоре. На радостях они и мячик подкинут, и досыта налюбуются шоколадными ляжками под коротенькими белыми юбочками. Менестрели стражам порядка не помеха, это не их участок, к тому же они спят, не нарушают. Великолепная семерка. Семь самураев. Семеро против Фив. Семерых одним ударом... Семеро менестрелей в пальто макси! Макси, макси до пят.

Что ж, прощайте, киваю я своим спящим друзьям — тунеядцам, бомжам, продуктам зрелого общества с начальным, незаконченным средним и даже высшим образованием. Прощайте, возвышенные, утонченные создания, я путь держу к Заречью золотому. Собственно, туда я и направлялся, там ждет меня любимая моя! На Заречье, в Независимую Зареченскую республику! В наше Сорренто, наши Афины, Монтре и Памплоне! Вот я уже пересек границу - Вилейку. Прощайте! Vale! Сейчас глотну из бьющего на берегу ключа. Что-то в горле пересохло.

Я поднимаюсь по крутой тропинке и на полпути оборачиваюсь. Точно: через шибкие струи вновь бредет Христофор - удачи тебе, святой! На берегу буреет дощатое здание кинотеатра - кино тут показывают до первых морозов, когда в зале изо рта валит пар. Нынче кинозритель избаловался! А это типичный кинотеатр времен вермахта: в лютый мороз здесь крутили фронтовую хронику. Марши, речи фюрера. Сегодня барак догрызают короеды и грибок. Однако он стоит себе, бурый такой, даже что-то еще показывает. А я, шаг за шагом, одолеваю крутой подъем, подошвы скользят по мокрым листьям, вязкой глине. За горой - уже Заречье. Сегодня отнюдь не солнечное, зато там живет моя Любимая, свет моих очей. Моя антилопа гну. Моя людоедочка, Доротея и Лаура!

Еще раз бросаю взгляд на золотую долину. Что за точки там шевелятся? Протираю глаза: ба, по низу долины в мою сторону движутся все семеро менестрелей! Семь длинных пальто очнулись и следуют ровной цепочкой. Подаются вперед, пошатываются, однако четко соблюдают дистанцию. Несут свои воображаемые инструменты, пюпитры с нотами, а двое замыкающих волокут бурдюки с пустыми бутылками от «Рошу де десерт» и «Бiле мiцне». А то как же! На Заречье еще действует добротно оснащенный пункт скупки стеклотары. Они приближаются. Не спеша, но уверенно. Я уже отчетливо различаю их violae d’amore, violae da gamba, слышу, как чавкает грязь под их усталыми стопами. Разбегаются белые кони, разлетаются ангелы - так уверенна и торжественна их осенняя поступь. Сейчас им предстоит одолеть подъем в гору, дорога здесь круто уходит вверх, но еще и с резкими поворотами, склизкая, с выпирающими корнями деревьев. Как вознести на кручу эти усталые опухшие телеса, как втащить хмельные инструменты и разбегающиеся по листам ноты - расскакались, словно поздние, но по-прежнему бодрые лягушки. По-моему, менестрели еще не вполне проснулись - бредут, словно лунатики, похожие на брейгелевых «Слепых». Не перебрасываются ни словом, не поют, лишь идут да идут. Я знаю: менестрели - народ гордый. Не допустят, чтобы кто-то втаскивал их за шиворот наверх. Они сами: шлеп-пошлеп! Вот их ведущий уже на арбалетный выстрел от меня, еще ближе... Ага, очухались как-никак, сонные короли! Вижу, как шевелятся их бледные губы — что они лепечут? Их протяжный речитатив не достигает меня. Что исполняют? Возможно, «Зелены лопухи» - милую, бесхитростную песенку. Все же нет. Вероятнее всего, репетируют «Выход гладиаторов». Потом вступят на зареченский птичий рынок и как грянут! Всем маршам марш. «Гладиаторы»? Возможно. Вот они уже на расстоянии верблюжьего плевка. Ничего не видят перед собой? Ага, исполняют «Тихо песня плывет над рекой». Истинно мужская песня. Какой простор для драматического тенора. Вспомнилась и вторая строка: «Ветер эхо несет домой». Песня Франца. Франца Карибута фон Тарвида. Мой старый дружбан Франц любил эту мелодию, а подзабыв слова, продолжал с закрытым ртом, это называется mormorando. При звуках его мягкого, вкрадчивого голоса у слушательниц той поры - веснушчатых студенток филфака в ситцевых платьицах - отсыревали ладони и другие интересные места. «И снова я встречу тебя». Студент романской филологии Франц - Тракайская волость, 100 кг, 191 см. «Ветер эхо несет домой». А мои менестрели понятия не имеют об этом самом Карибуте фон Тарвиде, они поют сами по себе, они уже одолевают подъем на Заречье, где и меня ждут неотложные любовные дела. Срочные дела. Как это говорится у философов: или - или. Даже, можно сказать, to be or not to be. Эй! Ого! Вот это мысль! Что, если привести их под балкон к Лауре Доротее? Великолепно! Вопрос, понравятся ли ей такие трубадуры, сердцееды, винохлебы, в прошлом юные ленинцы, мелкие монстры? Мои менестрели в пальто макси. Еще бы нет! Должны понравиться. Ведь нравится ей дрянной коньяк, ковры в стиле модерн, карбидные лампы, прохудившиеся медные чайники и кастрюльки, подъеденные короедами овальные рамки, выцветшие олеографии и прочие важные археологические находки. Очень даже нравятся. Значит, придется по нраву и эта банда в потрепанных длинных пальто. Рискнем, что ли?

Рискнем. А они как раз остановились, скинули свою драгоценную поклажу, арьергард так и рухнул вместе с увесистыми бурдюками - загремели пустые бутылки, настоящие бубенцы любви...

Вот они, точно паломники, опускаются на колени перед источником и жадно пьют ледяную воду. Не повредило бы голосовым связкам! Возможно, кто-то из них творит молитву. Mormorando. Как знать, может, и вслух. На звонкой латыни. Допустим, на тосканском наречии. Или они лишь смачивают губы, слегка полощут пересохшее горло, небо? Все же недавно пили вино. Семь менестрелей - двадцать одна бутылка «Рошу де десерт, Молдова. Алк. 18 градусов», отнюдь не по Цельсию. Сахар всего 6%. Классика! Классический менестрельский напиток по рубль двадцать две. По три бутылки на брата. Прихожане Св. Христофора, почитателя Вакха. Бомжи, псевдохиппи, бродяги вне закона. Маргиналы. Пожиратели моркови с трауром под ногтями. Умеют ли они вообще молиться? Сомневаюсь. Да верит ли хоть один из них в Resurrectio Domini^23? Держали когда-нибудь их пальцы не рюмку, не граненый стакан, а, скажем, Biblium pauperum^24? Что вы, никогда. Вздорные риторические вопросы! О, менестрели! Аполитичные завсегдатаи трущоб. Индифферентные пацифисты. Маркграфы и герцоги стеклотары. Какие уж тут инструменты — пустое воображение. Правда, при одном имеется губная гармошка. Другой владеет металлической гребенкой. Густой гребешок. Еще у одного - простой, однако с выпавшими зубьями. Когда инструмент резонирует в унисон с его собственным звучанием, извлекается почти уникальный звук, имеющий отношение к перистальтике. Правда, четвертый несет с собой гитару - в прошлом шестиструнную, однако одной струной музыкант подпоясывает брюки, другая предназначена для подвешивания над костром котелка - не назвать ли данный инструмент цитрой? Прежде чем наклониться к источнику, каждый менестрель торжественно снимает шляпу. Мне, стоящему у выворотины на склоне холма, видится древний обряд: похмельные менестрели пьют из источника. Из того самого, где некогда, быть может, утолял жажду герцог Кунстут, как его называли тевтоны, а позднее и Стефан вместе с Каспаром Бекешем. Кто еще приникал к живительной струе? Целого часа не хватит, чтобы перечислить! Монахи, бродяги, путаны, солдаты и генералы... все!

Вот они и напились. Вновь надевают свои черные головные уборы, черными обшлагами рукавов вытирают губы, свои молодые, утомленные жизненными ритмами и мелодиями лица и уже наклоняются к инструментам, хотя реальным является лишь мешок с пустыми бутылками. Он явственен, как этот сентябрьский день. Как старые покрышки, искореженные, ржавые койки, искалеченные детские коляски в порожистой Вилейке. О них спотыкается Христофор, их обходят ангелы-хранители в милицейской форме. Все здесь подлинное, как глухое рокотание самой воды.

Сущие привидения - юные призраки, бредущие на Заречье. Менестрели в пальто макси. У одного вислый, как у пеликана, нос - это Губерт Стефан Эга. Других по именам не знаю. Вон тот с кудрями цвета воронова крыла, а этот походит на Максимилиана Шелла в юности, еще один - вылитая Мона Лиза. По улыбке. Решено, найму их!

- Братцы! - я вышел из укрытия. - Господа! Стоп. Внимание, уважаемые!

Они молча остановились и переглянулись. Их зрачки начали расширяться, ушные раковины заработали как локаторы.

- Uwaga! - я хлопнул в ладоши. - Achtung! Попрошу внимания! Ставлю всем два... нет, три! Ящика! Пива! - они окружили меня, они обратились в слух. - Постойте! - продолжал я. - Не задарма! Пиво за услугу, не даром! Послушайте! Вы бы не согласились немного попеть под балконом моей возлюбленной?

Менестрели переглянулись. Они согласны. Поснимали шляпы и раскланиваются, как на сцене. С достоинством. Старшой мне отвечает:

- Наша жизнь - песня. Суровая, мрачная, она вышибает скупые мужские слезы. Городская песня. Песня улицы. Песня менестрелей. И учтите, сударь, это вам никакие не шлягеры.

- Разумеется, - кивнул я. - Никаких шлягеров. Что-нибудь между Марлен Дитрих и Фрэнком Синатрой. Между Энрико Карузо и русским романсом.

- Угу, — согласился старшой. — Что, пошли?

- Постойте, ребята! - крикнул я. - Минутку! Я сейчас.

Я сбегал в скупку, почти задаром отдал свои серебряные шпоры, инкрустированный самоцветами кортик, несколько древних фолиантов. Эй, пива мне! И поволок его, давая знак менестрелям. Где же нам его выпить?

- Опять, что ли, под небом Андалусии? - съязвил прыщавый, запыхавшийся от усталости менестрель.

Определенно собирается дождь — не новинка в наших широтах. Небо стремительно затягивается, и мне приходит в голову спасительная мысль. Нагрянем к зареченскому мэтру, рыжебородому литографу Герберту фон Штейну. Он усердствует неподалеку, в шорной мастерской рядом с аптекой, Apotheca - возвещает вывеска. Герберт фон Штейн поймет. Он примет, он будет рад. Я знаю, маэстро работает над большим циклом офортов на тему Дон Кихота. Закончу, сообщил он мне как-то, и в ту же ночь отправлюсь в Иберию. Вдруг кто-нибудь из менестрелей подойдет ему как натурщик? Мало ли что.

Мы тащим ящики с пивом в мастерскую шорника, в полуподвал. Мои благодетели, не теряя времени попусту, уже репетируют.

Ты помнишь ли черемухи цветенье

Над сонною, над тихою рекой...

Подходяще. Очень даже годится. Интонация! Надо лишь дождаться сумерек. Тогда уж. Лирические шансоны. Гребенки и гитара. Без смеха.

- Обождите, ребята! - кричу им. - Загляну проверить, имеется ли маэстро в своей берлоге. Покараульте пиво.

Все складывается как нельзя лучше - маэстро на месте. Задыхаясь, спешу обратно во двор, а они уже, гляжу, став полукругом, взявшись под руки, медленно покачиваются и тянут мощно и мрачно:

Придет весна,

Вернутся птицы!

Но не вернуть твою любовь!

- Прекрасно! - откликаюсь я. - Но хотелось бы чего-то зазывного...

Они переглядываются многозначительно, шепчутся, затем:

Я жду под березой в родимом краю,

Ты жди под березой, - сказала тогда.

Я жду, заглушая боль и тоску,

Когда ты придешь сюда.

Каждый год береза зеленеет,

Иней кудри вдруг посеребрил.

А любовь пылает все сильнее,

Словно прибавляет сил...

Я остолбенело уставился на их черные локти. Эх, распотешу твою гордую душу, любимая! Гряньте, друзья, дальше! Продолжайте! Певцы переводят дыхание, меняются местами. Теперь Максимилиан в центре, а «Гриф» переходит на задний фланг к прыщавому. Глубокий вдох.

Ярко цветы орхидеи

Цветут за далеким окном.

Я вспомню, как очи горели,

Когда мы гуляли вдвоем.

Любовь, ты меня не покинешь,

В какой бы я ни был стране.

Пускай отцветут орхидеи -

Я верен, я верен тебе.

И эта подходит. Как раз то, что надо. Ого, я знаю, многие не поверят, что эти менестрели, трубадуры, — просто подвыпившие бездельники, орут пошлые песенки. Нет, драгоценные, нет! Надо услышать самим. Надо, чтобы стоял золотой, а потом пасмурный сентябрьский денек, чтобы с кровли шорной мастерской стекали печальные капли дождя и чтобы рядом с полукругом поющих менестрелей стояли три ящика с янтарным пивом. Это обязательно. А мне и без всякого антуража нравится, как они поют, о милейшие полутрупы. Бархатный басок того, с пеликаньим носом, дискант прыщавенького, гибкий, успешно миновавший мутационные ухабы альт Максимилиана. А вокруг такие естественные, непринужденные декорации - мокрые листья, вымощенный булыжником двор, поднятые воротники пальто и ржавые водосточные трубы. На предполагаемом заднике — Красное Обнажение и балкон -так близенько. Там ломает белые руки прекрасная Доротея-Лаура, моя возлюбленная, и мне чудится, я уже слышу ее нежный голос и шорох ресниц... Все так замечательно подогнано одно к другому - черные пальто, драматичная, леденящая кровь мелодия и меланхоличный шелест дождя. Неповторимо! Слеза или то капля дождя сползает по твоей щеке? Бенефис на городской окраине. Убьешься, до чего трогательно. Милосердия, взываю я, а его и нет, милосердия этого. А вообще - всего вдоволь? Заречье. Когда-нибудь сюда доберутся небритые киношники с лицами бухгалтеров и гениев - будут искать заглохшие колодцы, грязных облезлых кошек, пьяниц с зажатыми в кулаках «перышками» - и всё найдут. Но никогда не увидят менестрелей в пальто макси, исполняющих такие до обалдения прекрасные песни. Под открытым небом, близ горы Каспара Бекеша, под аккомпанемент губной гармошки и щербатой гребенки. Viola d'amore и viola da gamba. Кто это, кто такие? Вы что, забыли? Лирики и делирики. Национальный продукт. Мирные граждане Бангладеша. Их разыскивает милиция. Они умрут под забором. Гримасы буржуазного мира. Их нравы. А тут по рыжей, еще живой траве извергается лопнувшая труба. Плывут детские игрушки, старые матрасы. Ужас - а они поют! Дождь стекает по их впалым щекам, капает с черных полей шляп, впитывается в рыхлую ткань пальто. Кошачья или собачья кровь на мостовой, а они поют. Может ли быть что-нибудь более печальное, более величественное? Сумеешь ли ты понять, моя дорогая?

Ладно, ребята, говорю, все отлично, пошли! Придем, отогреемся, обсохнем и - под балкон! Я покажу, где, это недалеко. К тому времени и стемнеет порядком, глядишь, и дождик уймется. Ну-ка, вперед!

Менестрели кивают головами - теперь они походят на заводные игрушки или манекены, - вновь выстраиваются в шеренгу, прячут свои инструменты под мышками и сходят по ступенькам в полуподвал, где в дверях, скрестив руки на груди, в белых галифе и просторном вельветовом пиджаке, с мягким платком на шее, стоит, улыбаясь, Герберт фон Штейн, литограф, досужий поэт, бывший троеборец, бывший вратарь-регбист, бывший преподаватель алхимии. В его руке уютно дымится пенковая трубочка. Он все понимает, этот великодушный человек, все безоговорочно одобряет. Широким жестом приглашает войти в душную мастерскую шорника, где сейчас, на закате двадцатого столетия, возрождаются наивные дон кихоты и санчо пансы. Едва войдя, менестрели не теряются - хватают по темно-зеленой бутылке и залпом выпивают до дна. Я в восторге от их поглощающей способности. Одна нога откинута вперед, левая рука крепко уперта в бок чуть повыше широкого ремня или простой веревки, поддерживающей брюки. Голова поднята под определенным углом, чтобы пенистый напиток поступал равномерно и бесперебойно. Они заняли всю площадь мастерской - от входа до старого граммофона. Утоляют жажду, а заодно и босяцкую печаль. Завершают. Аккуратно ставят бутылки в красный пластмассовый ящик и спокойно берут еще по одной. Снова вытирают рты. Потом присаживаются на какое-то дубовое бревно - неожиданно выясняется, что это надгробие. Герберт фон Штейн предусмотрительно сработал его уже сейчас. Красивое, удобное, ласкающее взор надгробие. Ого! Мои менестрели как по команде закидывают ногу на ногу, набрасывают на эту живую вешалку свои шляпы и без всякой просьбы запевают:

Пишу тебе я напоследок,

Как мне горько, как больно!

И словно слышу голос звонкий:

Я ухожу - довольно!

Ты помнишь ли черемухи цветенье?

Кружила нас душистая метель.

И мы блуждали, словно тени,

В блаженном забытьи весь день.

Нам не догнать ушедших дней!

И не вернуть тех слов!

Что наши клятвы, что слова -

Когда ушла любовь?!

Они поют серьезно - ни тени иронии. Вживаются в образ, в душе ураган, а лица — застывшие маски. Открываются и закрываются только рты, а из них на всю шорную мастерскую Герберта фон Штейна распространяется кисловатый вино-пивной дух. Вы скажете - душок? Ладно, пусть душок, будь по-вашему. Я не стесняюсь приводить их динамичные тексты - они бьют прямой наводкой в любящее сердце, будоражат и растравляют мою боль. Литограф и тот принимается часто-часто попыхивать трубкой. Невольно шмыгает своим красноватым от простуды, дыма, осени и вина носом. Еще, ребятки, еще, кивает он, давайте еще! И выставляет две бутылки чешской сливовой «Палинки» с рельефным горлышком, по пять пятьдесят со стоимостью посуды. О, «Палинка»! Будь благословенна! Она мгновенно развязывает языки менестрелям - они перешептываются, пересмеиваются, держат совет... Прыщавый, похоже, собирается исполнить соло что-то скабрезное, но Мона Лиза одергивает: брось, перестань, охальник. Какие тексты - простенькие, душещипательные, а бесхитростное сопровождение на губной гармошке и гребенке с дребезжащей гитарой - так за душу берет!

Ах, неужели всё мираж

И сон туманный,

И были сладкие мечты

Пустым обманом!

В душе я знаю - никогда

Не быть нам вместе.

Побудь со мной еще хоть миг

На этом свете!

Не спрашивай, откуда эти слезы -

Как больно мне терять былые грезы!

Когда они наконец замолкают, исполнив mormorando полный рокового предчувствия припев, я увидел: Герберт фон Штейн сидит, облокотившись о мраморный столик, добела сжимает кулаки и беззвучно плачет. В чем дело? Почему все и всегда плачут беззвучно? Скажите мне - почему? Менестрели как будто смущены, удивленно поглядывают в мою сторону: что-то не так? Всё в порядке, всё как надо! Сейчас отчалим, братцы, а пока отдохните. Нет, нет, они уже наотдыхались на природе. Какой-то благожелатель их подпер, и они совсем даже недурно выспались. Эй, они бы еще сбегали сдать пустые бутылки? Можно, шеф? Порядок. И еще: где тут у вас продают это чудо - «Палинку»? Самый настоящий напиток трубадуров и менестрелей. Вот как - через дорогу? Замечательно!

В самом деле, все отлично. Ясно, связался с пьяницами, подонками, но при всем том они - менестрели в пальто макси, что ни говори. И точка. Только бы не перебрали этой «Палинки», как после нее петь? Ничего, ничего. Это литограф меня успокаивает. На дикой жаргонной смеси поясняет: trzeba dutki paszmorowacz, что, очевидно, означает: надо трубы охладить. Пусть! Золотой человек этот литограф!

Они возвращаются. Они со смаком и чинно выпивают. Они снова исполняют свою любимую: «Зелены, зелены лопухи...» И мы выступаем в поход. Туда, под балкон.

- И я! Я тоже иду! - вызывается литограф, троеборец, вратарь-регбист. - Может, захватим Каца?

- Бери! - отвечаю. - Бери, кого хочешь. - «Палинка» ожидает здесь, я тоже хватил для храбрости! Да не все ли равно! Заметим: Кац - подаренная мною кошка, недавно окотившаяся пятеркой полосатых деток, хотя сама черней ночи. Загадочное создание, маленькая пума, питающаяся исключительно сырым мясом. На редкость страстная Кац. Эх, все мы в чем-то монстры, - глубокомысленно качает головой Герберт Фон.

Менестрели встают с дубового надгробия. Мрачно поскрипывают кожаные полы Моны Лизы и прыщавого. Только эти двое в настоящих кожаных пальто. Как Гитлер и Муссолини. Те, если верить некоторым источникам, были всего лишь «менестрели в длинных пальто». Наши двое скрипят за всю семерку. Как хрусткая фольга. Как жестяные венки на могилах героев. Как ржавая кровля, когда по ней крадется проказница Кац. Или неудачливый двуногий влюбленный. Ступени под их ногами грохочут, как гром небесный. И зубы их - точно белые молнии на черном небосводе. Чего вам боле - менестрели идут! Они опять серьезны, сосредоточенны и относительно трезвы. На дворе уже темно.

Вспоминаю: год 1979, сентябрь. Зареченские сумерки. Кац. Герберт Фон. Семеро менестрелей да я, влюбленный импрессарио. Семеро против Фив. Семь самураев и Великолепная Семерка. Который из них Юл Бриннер?

Вот! Вот оно светится, розовое окошко моей любимой в чердачном этаже. Различаю ее стройный силуэт за приоткрытой створкой, за тяжелой шторой. Скорей! Полная бутыль «Палинки» быстро идет по кругу — не осрамиться бы! Настроены ли виолы? Гребенка, гармошка, четырехструнка? Piano, piano, pianissimo. Мы с Гербертом Фон устраиваемся поодаль под кудрявым кленом - ржавым зонтиком (изящнее выразиться не могу).

Первые робкие аккорды - первые строки куплетов... Отрадно видеть, как они стоят - молодец к молодцу, пальто к пальто, даже края шляп выстроились в одну прямую линию. Рука на бедре, правая нога чуть отставлена вперед. Классическая поза. Три-четыре! Куку-та-та... кукуруку-та-рата-та-та-та... «Палома»! Это как бы позывные. Окно растворяется, как по команде. Итак! Явись, услышь, пойми!

Отчего так скоро уходит красота?

Сердце заполняет грусть, пустота.

Я знаю, ждет разлука впереди,

Но хоть в последний раз приди!

Скажи: прощай! Прижми к груди!

Слышишь, Доротея? Лаура! Окно давно распахнуто во всю ширь, а вечер прохладный. Значит, слышит. О, небеса - что я вижу! В освещенном окне не одна лишь растроганная возлюбленная, но и любящая мамаша с глазами на мокром месте, малолетняя дочурка любимой да стихийно забредшая в гости приятельница Лапатея. А еще - там имеется первый муж моей возлюбленной Доротеи вместе с моей бывшей второй женой. Даже Доротеин дед, и тот поглядывает из-за внучкиной спины в темноту поющего двора под ржавым кленом. Бьюсь об заклад - у всех в глазах блестят чистые слезы честных людей. Жемчужины любимой женщины и ее дочки. Искренние слезы матушки. Крупные горошины Лапатеи. Скупые мужские слезы мужа номер один и разведенной жены номер два. Даже в морщине дедовской щеки задержалась соленая капля. Что за менестрели, молодцы!

А ну-ка, братцы, поднажмите! Задайте еще жару! Все Заречье слышит вас - вокруг поющих собралась целая толпа. И народ со всех сторон прибывает! Площадка перед птичьим рынком запружена людьми. В подслеповатом свете слабых фонарей выделяются гордые профили польских старушек, ударниц труда с чулочной фабрики «Спарта», заматерелые лики свежеоткинувшихся из мест лишения свободы рецидивистов и наивных парнишек первой ходки. Тут и старшеклассницы 16-ой ср. шк. Вместе с воспитательницей, крепко сбитой германисткой Т., полковник в отставке Утесов из пер. Белого со своей безмолвной Полковницей... Ходячие раковые больные из ближнего диспансера, тоже, само собой, подшофейные. И заскорузлые, ископаемые создания от пивного ларька - демисезонной поилки. Пестрая, многоликая толпа - все слушают концерт, единственный в своем роде. Да что Заречье - стекается уже весь город. Взыскательные меломаны из лучших ресторанов, музыкальный критик, прозванный Висельником за двухметровый рост, и забубенный джазмен Андре с улицы Парниковой, а вот и всемирный обозреватель Кестутис Валантинас с обоими детками! Поскольку он еще не разведен, подле него, меланхолично прильнув к стволу дерева, постаивают его супруга Кама и любимый песик Пома. Здесь все, ну все-превсе!

Нет, взволнованно шепчет мне литограф Герберт фон Штейн, нет, я никак не ожидал такого сокрушительного успеха нашей затеи. Вот как - нашей? В будто невзначай отставленную шляпу Прыщавого сыплются медяки, рубли, рупии, лиры, франки, остмарки, шуршит и редкая зеленая негодница. Он, литограф, словно и впрямь задумавший все это, радостно потирает руки и бормочет: фантастика! Колоссаль! А эти знай поют да поют.

Один я с грустью гляжу на освещенное окно. В тесноте и давке, в этом скопище людей я с трудом различаю облик моей возлюбленной, а уж она меня никак не видит. Явно! Вот она машет рукой, но, кажется, вовсе не мне, а замухрышке Каче с обвислыми усами. Где справедливость?! Я прилагаю усилия и мне удается в какой-то мере проникнуться приподнятым настроением толпы - люди раскачиваются, взявшись за руки, даже рецидивисты: сегодня все братья и сестры. Обнимитесь, миллионы! Я пожимаю руку приятелю Валантинасу, его чернявенькой Каме и даже беру лапу их славного Помы, поднимаю на руки юного Лукаса Александра, чтобы парнишка хотя бы издали увидел рыжую бороду главного менестреля и его поющие уста.

Буду ждать я во саду,

Если там тебя найду.

Я услышу тебя

В трели соловья.

Буду помнить голос чистый

В сиянье серебристом.

Кто-то из соседей выносит миниатюрный барабанчик, именуемый тамбурином. Известный своей грубостью и завистливо-черным нравом бритоголовый живописец (впоследствии в одном лишь спасательном жилете этот ловец славы попытается доплыть до берегов Швеции, но будет сбит русской ракетой) уже настраивает свою трубу. На первом этаже хрупкая дизайнерша Моргенрот так яростно терзает клавиатуру старенького Petroff’а, что Кац взвизгивает от радости. Взрываются петарды и дымовые шашки, только вдруг - откуда ни возьмись выплывает большой синий фургон, за ним два фургончика поменьше - усиленный патруль. Спешат «на место происшествия». В самый его эпицентр. Оттуда высыпают парни в синих кителях, с резиновыми дубинками, да им ли совладать с упоенно веселящейся толпой! Милиционеров угощают колбасками, пивом, солеными огурчиками, даже вареньем. Обескураженные, те отбывают восвояси - возможно, поиски в трущобах соседних улиц окажутся более успешными. А Заречье бурлит, гудит, ходит ходуном. Все поют, обнимаются, словно на дворе не угрюмая осень, а рассвет весеннего дня. А ты, дорогая, беги, спеши ко мне, сколько можно ждать! Ах, наконец-то она меня видит. Машет мне рукой. Мне! Люди срочно натягивают здоровенный кус брезента, возлюбленная зажмуривается, зажимает нос, издает звук сродни заводскому гудку и - прыгает вниз. Ее длинная цветастая юбка закидывается наверх, и все Заречье может любоваться стройными ногами Доротеи-Лауры, ее гладкими бедрами и французскими кружевами. Аплодисменты, выкрики, музыка! Скок - она уже на твердой земле, уже млеет в моих объятиях, затем, высвободившись, со всеми подряд здоровается за руку. Щелк-щелк, вспышки фотоаппаратов. Она бросает в шляпу два фунта стерлингов, чмокает менестрелей в мокрые щеки. Целуется с Камой, Кестутом Валантинасом, Гербертом Фон. Затем вновь разбегается и повисает у меня на шее... Хрустнул мой седьмой позвонок, да ничего не поделаешь. Милый ты мой сумасброд! - орет она. - Так и знала, что ты выкинешь что-нибудь этакое... И снова целует - меня, а заодно и стоящего рядом заросшего щетиной забулдыгу. Всех! Ее домашние давно выкинули из квартиры все цветы - даже комнатные вместе с горшками: музыкантам и участникам праздника. Они выносят во двор огромные пузатые бутыли с мутным домашним вином - фиеста так фиеста!

Менестрели давно сменили ритм - сейчас их песни задорны и горячат кровь. На площадке кружатся пары: старый рецидивист пляшет в обнимку с продавщицей пивного ларька, почтальон пригласил толстуху-учительницу. Все нынче братья.

Мы же - Доротея-Лаура, Кама с семейством и семеро менестрелей - спускаемся в полуподвал к Герберту Фон ужинать: по-моему, имеем право! Персонал «Апотеки» поджидает нас в своей лаборатории, где изжарена уникальная яичница на триста четыре яйца. Менестрели в пальто макси mormorando гудят «Выход гладиаторов». Придя на место, срочно откупоривают «Палинку» и пиво, устраиваются на своем уже привычном месте - надгробии - и выпивают. Они пьют, закусывают и поют. Одновременно. Подбирая подходящее. «Тихо песня плывет над рекой...» Моя любимая удобно устроилась на моих дрожащих коленях. Я счастлив? Сам не знаю - некогда подумать. Хозяин Герберт форсирует какое-то водное препятствие - никак не может попасть в свою уборную. Неужели это наше море слез в ожидании концерта?

Все тише песня - уплыла за поля? Все больше пустых бутылок гулко скатывается по бугристому полу каретной мастерской. Куда-то в тартарары. Ничего не различаю. Где ты, курочка-ряба, где твое обещание снести золотое яичко? Омлета из него, конечно, не испечь, а все же... Где ты, однако?

«Придет весна, вернутся птицы, но не вернуть любовь»? Это в «Черной магии» - читали такой закрученный рассказ? - ну, я-то читал, так поют гусары. Живая картина. Так и вижу: застывшие в разных позах менестрели, в углу вповалку спящее семейство Камы, склоненный над граммофоном дремлющий Герберт Фон. А я? Где я? Ласточки летают понизу, ангелы поникли на насесте дверного косяка. А белые кони вновь мчатся по осеннему небосклону. Лишь святой Христофор, кажется, все переходит вброд Вилейку - туда и обратно. Уснул я, что ли? Определенно. Надо же - спать, обнимая дубовое надгробие - почивать в мире. Requiscant in Расе!

Но где же моя возлюбленная, скажите? Возлюбленная твоя в объятиях вислоносого менестреля, шепнул мне голос из преисподней — это я наконец проснулся. Ага, зевнул я, - значит, вот оно как! Что правда, то правда - из-под брезента выглянул характерный нос менестреля, за ним Доротея - ее лисья мордочка сияла так радостно, прямо-таки светилась счастьем, что я, не задумываясь, подскочил к ним и расцеловал обоих. Будьте счастливы! Только уж будьте, сделайте милость. Хватит страдать! Не будем портить праздник! Они молча выпили по кружке пива и снова спрятались под зеленым брезентом, тем самым, который вынесли услужливые жильцы и на который так удачно приземлилась моя возлюбленная. Это он первым имел счастье коснуться французских кружев и шелковых бедер. Судьба - искусство превыше всего. Ура! Поднимем кубки до небес!

И все же. Ах, менестрели! Зачем я поднял вас из вялой травы, зачем прислонил к колодам на берегу Вилейки? Я бы и сам спел что-нибудь. Нет и нет! Столько людей вместе были счастливы в этот вечер! О, как сладостно изнывать, страдать и чувствовать себя таким беспредельно добрым... плодитесь и размножайтесь!

Прошло лет двадцать, а возможно, и чуть меньше. Как-то, собравшись в небольшое путешествие, на вокзале я повстречал свою бывшую возлюбленную с сыном. Очаровательный юноша. Рослый такой, большеносенький. В черном кожаном пальто до пят. В черной шляпе и, разумеется, в белом кашне. Из кармана торчит viola d’amore. Самый настоящий менестрель. Вылитый тот самый, с вислым носом! Доротея-Лаура нас знакомит. Пранукас, - учтиво представляется паренек. Доротея вздыхает:

- Почему? Почему ты никогда больше не приходил ко мне под балкон? Ну почему!

Что ответить на такой вздорный вопрос? Я пожал плечами. Как раз недавно попалась мне одна хитроумная статья. Вот что там написано: «А если отнестись снисходительно, то все мы только шуты на этом свете. Даже Гитлер и Муссолини в определенном смысле — всего лишь менестрели в пальто макси. Эти два приятеля однажды задумали...» И так далее, знаем мы... Гитлер и Муссолини - менестрели? Н-да, я уже говорил. Может быть, и все же! Нет, мне так не кажется, хотя... Я бросил взгляд на Пранукаса. Он вежливо, но, как мне почудилось, двусмысленно улыбнулся. Я попрощался и через подземный переход направился на шестой путь. Обернувшись, увидел Пранукаса - тот наигрывал на губной гармошке. Я узнал: «Тихо песня плывет над рекой». Помните? «Ветер эхо несет домой», - вторю мысленно. Песенка Франца, да ладно уж. Поезд тронулся.

Больше в моей сумбурной жизни никаких менестрелей я не встречал. Ни в пальто макси, ни в кожаных или джинсовых куртках. Удаляется, все больше удаляется тот дождливый, но необычайно яркий сентябрь 1979 года. Еще не рухнула шорная мастерская. Герберт фон Штейн возвратился из Севильи-Гранады. Сегодня он печет на продажу пряники-сердечки. Бритоголовый художник, как я упоминал, был сбит у острова Готланд русской ракетой, а Кестутис Валантинас развелся с Камой и корпит над трактатом о Каспаре Бекеше и его близком окружении. Уже написаны три страницы.

Удаляется тот сентябрь, но чем он дальше, тем ближе ко мне они - менестрели в пальто макси. Семеро безнадежных пьяниц, изгнанные из города и из жизни. Умчавшиеся с птицами и белыми конями. Они - Семеро против Фив, смех берет. Семеро братьев для семи невест - эй, вислоносый! Менестрели! Так и вижу вас всех, коленопреклоненных у родника. С вашими гамбами и виолами. Габиями и Виолеттами. Простенькая мыслишка приходит на ум: в тот раз мы все были менестрелями! В макси и в мини. Вполне возможно, что в юности таковыми были и Гитлер с Муссолини, отчего бы и нет?

Прошлой осенью я опять наведался к деревянному мостику, где всеобщему обозрению открыты теннисные корты. Теремка на песчаном мысу больше нет. Почернел, осел дубовый стол со всеми колодами. Я стоял и внимательно смотрел. Шел дождь - теплый еще, бесцветный и без всякого запаха. Совсем как тогда. Из нижнего песчаного пласта я извлек зеленую бутылку с отбитым горлышком. Осторожно поднес ее к губам и дунул. Очень тихо, неслышно, но где-то в горней выси в ответ раздалось конское ржание. Думаете, мне послышалось? Скорее всего, так и есть. «Рошу де десерт», — прочитал я на вылинявшей этикетке с летящим на юг журавлем. Я еще раз дунул. «Тихо песня плывет над рекой» - раздалось в ответ. Носились ласточки — над самой землей. Высилась гора Бекеша рядом с еще багровым обнажением. На мою простертую ладонь опустилось крошечное невесомое создание. Ангел! - вздрогнул я, это же ангел. Он прижался ко мне, обхватил за шею. Ничуть не испугался, а ведь и я был в черном длинном пальто, такой же шляпе и в не слишком белом уже кашне. В другую мою руку с небес соскользнуло зеленое весло. Ветер эхо несет домой!

Загребая веслом, скользя по камням, спотыкаясь об остовы старых кроватей, искореженные детские коляски, с ангелом на плече я побрел на другой берег. По-моему, я все еще иду туда.

1985

1

Дзукия - регион южной Литвы. Здесь и далее примеч. пер.

2

Еврейская спортивная организация.

3

Автор приводит строки из песни Александра Галича.

4

Шутливое название сигарет «Прима».

5

Барбакан - средневековое оборонительное укрепление.

6

На память (лат.).

7

Речь идет о площади перед Кафедральным собором, построенным по проекту архитектора Л. Стуоки-Гуцявичуса.

8

В 1930-е годы президентом независимой Литвы был Антанас Смятона.

9

Сигитас Гяда - современный литовский поэт.

10

Совет Депутатов Трудящихся.

11

Популярный в 1960 - 1970-е гг. эстрадный дуэт Э. Куодиса и Й. Гириетаса.

12

Местное выражение, означающее: при царе.

13

Сичитас Парульскис - современный литовский писатель.

14

Вымышленный персонаж.

15

Фонтан? Здесь? В пустыне? Фантастика! (нем.)

16

Дрожат дряхлые кости мира великой войны (нем.).

17

Казус, случай (нем.).

18

Так в послевоенные годы называли бойцов истребительных отрядов по борьбе с вооруженным сопротивлением советскому режиму.

19

Игра слов от лат. delirium - бред.

20

Св. Христофор - покровитель Вильнюса. На гербе города изображается с младенцем на плече и с деревом в руке.

21

От названия городского рынка Галле.

22

От нем. vagabund - бродяга.

23

Воскресение Господне (лат.).

24

Библия нищих (лат.).

Content

Менестрели в пальто макси.
Рассказы

Другая Жизнь

Турок

Герберт фон Штейн, литограф

Концерт по заявкам

Дно

Брод

Пикник на взморье

Биография

Жуки-водомерки на старице

Облака зимой

Теплая осень

Что мы нашли в карманах у покойника

Большая Женщина

«Deutschland»

Капштадт

Моя жена Лисица

Concerto grosso

Фонтан

Менестрели в пальто макси

1