Марк Криницкий

Ангел страха

Ангел страха

Страшен Ты, Боже, во святилище Твоем!

Псалом 67, ст. 36

Валерию Яковлевичу Брюсову

Я — ангел страха. Мне было дано испытание пройти через всю землю из края в край. Я вышел в полночь, а возвратился на утренней заре.

Я видел море, бушующее у берегов, и огромный корабль, наткнувшийся на подводную скалу. Одна за другою были спущены восемь шлюпок. Буря ревела, но и сквозь грохот валов я слышал резкий плач детей. Капитан остался умирать на корабле. На мгновение ветер разорвал черное облако, и выглянувший зловещий диск месяца осветил корпус погибающей громады с четкою надписью: «Надежда». Черная фигурка стояла у борта и хладнокровно курила. Вдали в изрытой волнами поверхности мелькали две шлюпки. Когда месяц выглянул через несколько мгновений опять, от корабля виднелась только верхушка мачты, да море выкинуло деревянные обломки вместе с трупом неизвестного мужчины.

Еще я видел, как под рукою усталого человека в кожаной куртке со стоном повернулись две железные полосы, и, звеня и громыхая, промчался поезд, закованный в железную броню и залитый электрическим светом. Он выбрасывал тучи звезд и тумана; красное зарево бежало за ним по земле. Человек в фуражке с тремя серебряными полосками, держась одною рукою за рукоять механизма, управлявшего движениями чудовища, впивался глазами в черную мглу. Другой был бледен и спешил исполнять какие-то сложные приказания. Чудовище дрогнуло. В это время с откоса навстречу выбежали томные звенящие силуэты огромных цистерн; раскачивая порванными цепями и сшибаясь буферами, они летели по гладким рельсам, развивая вокруг себя дуновение и рев бури… Еще мгновение, и вся окрестность потонула в смешанном лязге и грохоте. Наступило молчание: лишь ветер шелестел в кустах, да где-то раздавалось глухое шипение. Вскоре над бесформенной грудой встал коптящий столб воспламенившейся нефти, да вдали по линии двигались с двух противоположных сторон два красных огонька.

Я молча посмотрел на звезды и спешил дальше.

Мне попадались вереницы почерневших могильных крестов, тянувшиеся по холмам, приосененным старыми ветлами. Кругом лежали пустыри и лесистые дебри.

Я видел спящие города. Они лежали, как исполинские муравейники. Груды строительных материалов навалены были по окраинам. Там бесконечно тянулись заборы и постоялые дворы с усталыми, задумчиво вздыхающими клячами. Черные навесы боен ютились возле безмолвных кладбищ, густо обросших акациями, а за ними тянулись свалки нечистот, издавая зловоние. На станциях горели тусклые огни; при однообразном звоне приходили и отходили сонные поезда. Неоконченные насыпи выступали здесь и там. Кое-где с грохотом выбрасывали дым и пар светящиеся фабричные здания. А в середине царили сны. И, притаившись, я стоял на площадях, как неясная, колеблющаяся тень. Я ждал первого мерцания утра, чтобы устремиться вместе с предрассветным ветром. И взоры мои падали глубоко в чрево домов, а слух ловил малейшие колебания звуков.

Я читал сонные грезы по лицам спящих людей и это были большею частью страшные видения, от которых стыла кровь и безумные крики исторгались из груди. Им снились пропасти, измены близких, мучительные болезни, внезапная смерть. Кто из них просыпался, — чувствовал себя счастливым и говорил: «Это был только сон!» И я удивлялся этим несчастливцам, потому что их действительность была не лучше самого страшного кошмара. Там и сям болезнь и смерть совершали среди них втихомолку свое неутомимое дело. Окна аптек горели зловещим, тусклым блеском. Изредка отворялись тяжелые двери домов, и оттуда выходил врач или священник.

Творец сокрыл от меня светлую сторону бытия: всюду мой взор являлся лишь вестникам несчастия. Но я не мог удержать своего любопытства: меня влекла к себе черная бездна человеческого страдания. И чем больше я видел, тем сумрачнее становилось мое сияние и бледнее звезды в небесной вышине.

Изнемогший пал я на заре к дверям рая, с оледеневшим сердцем и потухшим челом.

И сказал мне Пославший:

— Я сотворил вселенную словом уст. Кто ты, чтобы судить меня? Кто измерит число Моих мыслей и укажет их круг? Я возлюбил дрозда и копчика. Я возрастил анчар и лилию. Я — жизнь и тление!

И взял Он меня и положил в храме Своем у Святых врат.

Объятый ужасом, лежал я пред алтарем без мысли и движения. Я видел трепетный свет гаснущих лампад. За окнами, в сумрачных нишах начинался день, зажигая розовым блеском стекло и хрусталь.

Где-то загремел засов. Вошли люди. Они не видели меня, но смутно чуяли мое присутствие, полное таинственного содрогания, и говорили тихо, вполголоса, еле слышно ступая ногами среди жуткого молчания святилища.

Вдруг гулко ударил колокол… Звук его спустился глубоко в подземелье и, опершись, вышел и понесся в неизмеримую даль. Мне показалось, что он ударил в моем собственном сердце.

Я встал и крикнул.

Я видел, как закачались люстры и дрогнули цепи лампад. Прильнув к стеклам купола, я крикнул еще и еще. Я видел, как закружились ласточки, испуганные резкими звуками моего голоса…

О, как мне было отрадно кричать! Я чувствовал, как мой крик, крик, исторгшийся изо всего моего светлого состава, возмущенного зрелищем бытия, поднялся и встал до самого небесного купола, сплетенный с рыданием меди и сотрясая тучи.

И я видел, как люди останавливались в поле и на дорогах и прислушивались ко мне: они удивлялись тому, что простая медь заставляет дрожать в них сердце. О, как странно было для них веянье райской скорби!

И, словно очарованные, собирались на мой крик безмолвные, задумчивые толпы. Я видел стариков, которые, казалось, не шли, а ползли, опираясь на клюку. Я видел женщин, печальных, с опущенным взором, которые носили в своих утробах младенцев. Улыбка замирала на устах юношей и дев, когда они переступали через церковный порог, слизанный временем и сотрясенный звуками моего голоса. И только дети беспечно улыбались друг другу и собственным грезам, потому что они могли улыбаться и на смертном одре.

Скоро все арки и переходы храма наполнились молящимися. Скорбь и важность были написаны на их угрюмых и сосредоточенных лицах. Я видел, как раскрывались их сердечные раны. Я слышал их скорби, как биение глубокого источника, скрытого под землею.

И снова, охваченный мыслью о безысходности страдания, я ощутил прилив черного отчаяния и, дерзко обращаясь мыслью к Пославшему, я начал вопрошать Его.

И вот Святитель взял чашу, стоявшую на алтаре, и, протянув ее к бледным, потемневшим от страдания лицам, сказал:

— Пейте от нее все: это — кровь Моя, которую Я пролил за вас…

Где-то высоко в небе прощебетали, ласточки.

— Кто измерит число Моих мыслей и укажет их круг? — вспомнил я слова Пославшего и безмолвно, подавленный величием Божественной скорби, простерся пред алтарем.

* * *

Я обвеян его святыми трепетными крыльями. Я верю, что это — мой ангел-хранитель, который ведет меня уверенною стопою над безмолвными, ничего не возвращающими безднами. Тернист мой путь, и несколько раз в сомнении отступал я перед ним. Но каждый раз ободрял он меня своею суровою и вместе ласковой рукою. Друг мой, этот путь страшен только для того, кто думает, что жизнь — игрушка!

Тайна барсука

Не то, что мните вы, природа…

Ф. Тютчев

Володя Бубнов, естественник второго курса, вернулся из летней поездки по Крыму и Кавказу, откуда привез с собою добрую дюжину банок и баночек с заспиртованными морскими животными и целый ящик птичьих шкурок. Он загорел и сильно возмужал.

Целый день после Володиного приезда в имение, его трофеи были предметом всеобщего внимания; особенно восхищались его младшие братья и сестры. Они спрашивали:

— А эта где живет?

— Эта живет в море, на весьма большой глубине.

— Она кусается?

— Ну, нет, эта не кусается.

— Что ж она делает?

— Она засасывает все, что ей попадается: слизняков, инфузорий…

— А эту ты застрелил?

— Застрелил. Прицелился и — паф!

— Она кусалась?

— Что у вас все «кусалась» да «кусалась»?

— А зачем ты убил?

— Разве не видишь? Для коллекции…. Какой глупый!

— Для коллекции… A-а… Ты будешь учиться?

— Разумеется.

— А у нас в овраге барсук живет.

— Meles vulgaris… Meles taxus… Кто видел?

— Огородникова Саша…

— Саша? Это какая? Худая, высокая? Дылда такая?

— Христос с тобою! Какая дылда? Ты видел ее в прошлом году, — сказала Володина мать. — Теперь она у нас первая красавица на деревне…

— Сомневаюсь… Впрочем, не в том дело. Так она видела?

— Видела, видела!.. Говорит: полосатый.

— Мм… «полосатый»…

— Разве они не бывают полосатые?

— Мм… Как вам сказать? Могут, хотя… Конечно бывают и полосатые, но… Meles vulgaris… Барсук обыкновенный… Они живут повсеместно в Европе и северной части Азии…

— Они кусаются?

— Глупо!

Володе было очень совестно, что он не мог припомнить, полосатые барсуки или неполосатые.

Он сердито собрал коллекции и ушел к себе в комнату.

— Ах, черт! — бормотал он. — С какой стати выдумали, что он полосатый? Кто это полосатый? Гиена полосатая… Раз! Hiaena striata… Еще кто полосатый?

Он достал зоологический атлас и стал его перелистывать.

— Вот он meles vulgaris! Какой же он, к черту, полосатый? Просто голова местами белая!..

— Володя! Володя! — раздалось за дверью. — Огородникова Саша пришла.

Володя поспешно закрыл атлас и крикнул:

— А, барсук! Сейчас мы его допросим…

За дверью засмеялись Володиной остроте.

— Ну, где ж он, полосатый барсук? — насмешливо спросил он, выходя из комнаты.

Перед ним стояла высокая стройная девушка, стыдливо потупив глаза в землю. Он сразу узнал в ней Сашу, неуклюжую, долговязую девочку, которая носила к ним клубнику; но теперь перед ним стояло, действительно, очаровательное создание, такое легкое, такое хрупкое, с длинными узкими и совершенно черными глазами, блиставшими по временам, когда она взглядывала на него, изумленьем и смутной тревогой; ото всей ее фигуры веяло деревенской дикостью и тою свободною грацией, которую обитатель лесов и полей невольно перенимает у зверя и птицы.

Приготовленное восклицание: «А, барсук!» замерло у него на устах, и он, стараясь скрыть овладевшее им смущение, пробормотал:

— Так… вы… говорите, видели? Здравствуйте, Саша!.. А она и впрямь похорошела! — добавил он развязно, обращаясь в сторону террасы, где кто-то звенел посудой.

Саша покраснела. Дети обступили их и смотрели на них обоих с любопытством.

— Так полосатый?

— Полосатый-с.

Она подняла на него опять свои глаза, длинные, горевшие черным блеском сквозь прищуренные веки.

«Глаза чертовски хороши!» — сказал Володя про себя и в свою очередь в смущении потупился.

— Барсуки не бывают полосатые, — заметил он менторским тоном, — у них только на голове и шее такие темные пятна.

— Так точно-с… вроде как полосы-с… Я его в овсах подстерегла… Потом в оврагах два раза видела: идет ровно поросеночек трюкает…

Саша хихикнула и в виде извинения себе добавила:

— Будет вам, барышня! Все смешат… Я люблю зверей…

Девочки захихикали, и Саша, окончательно переконфузившись, сказала:

— Я, барин, пойду…

— Постойте…. А вы когда его видели?

— Они-с больше по зорям от себя вылазиют…

— А вы меня проводите на это место?

Саша посмотрела на него блестящими глазами.

— Пожалуйте… Только вы, барин, в него не стреляйте…

— Что ж так?

— Он добрый; от него у нас вреда никому…. Это вот лисы-с, — те кур таскают, а за барсуком ничего такого, никаких таких провинностев… Уж вы, пожалуйста, барин.

— Вот глупости!

Ему нравилось казаться неумолимым.

— А на што он вам, барин? Его не едят…

— Ну, этого тебе не понять! Не хочешь показывать, ребята на деревне покажут.

Она вспыхнула.

— Что ж, я все равно покажу.

— В таком случае, я только ружье захвачу…

— Вы ступайте, барин, к огородам, — сказала Саша, — а я тут кругом обегу.

Он кивнул головой в знак согласия и пошел доставать ружье. Образ девушки с черными узкими глазами, высокой и стройной, стоял перед ним. «А на што он вам, барин?» — вспоминалось ему.

«Испугалась!» — подумал он и самодовольно усмехнулся.

— Ты куда? — спросила Володю его мать Раиса Васильевна, когда он вышел с ружьем за плечами. — Ого, уже и на охоту!

Узнав, что Саша вызвалась провожать Володю к барсучьей норе, Раиса Васильевна выразила удивление.

— Такая сердобольная к зверям! Ай, да Саша! Что это с ней сделалось?

— Какая это ее муха укусила? — сказал меньшой, Сережа, пятилетний карапузик.

Все засмеялись.

Сопровождаемый целою гурьбою детей, Володя спустился с террасы.

— Вы куда? — крикнул он им.

Он не отдавал себе ясного отчета, почему, но ему не хотелось, чтобы дети следили за ним по пятам.

Быть может, причиной тому было то обстоятельство, что уже начинало темнеть, и Саша ожидала его одна у огорода.

— И мы! И мы!

— Ну, уж нет! Покорнейше благодарю! — воскликнул Володя. — Он кусается…

— Как же он кусается?

— А вот так: вав, вав!

Володя принялся щипать детей. Поднялся визг.

Решено было, что мелюзга проводит его лишь до края парка.

Когда он проходил мимо окон флигеля, где занимал комнату студент, приглашенный на лето репетировать одного из младших его братьев, оттуда послышался дружелюбный голос:

— Куда, college?

В окно высунулась худая, длинная фигура репетитора; лицо у него было худосочное и старообразное.

— На охоту? — спросил он тоном, в котором Володе почуялось неодобрение.

— А это вы… — уклонился он от ответа, и вдруг почувствовал в первый раз за весь этот день ясно и определенно странное нерасположение, почти ненависть, к этому долговязому филологу, от которого постоянно несло каким-то скучным и неопределенным протестом.

— Барсука стрелять: он кусачий! — хором объяснили за него дети.

— Барсука? — удивился скучный филолог, и глаза его, большие, серые и меланхолические, приняли мучительно-тоскливое выражение. — Полноте!.. Зачем он вам?.. Такое мирное животное!

— Не скажите…

Володя повернулся идти.

— Можно и мне с вами?

— Знаете, чем больше народу… Дети со мной только до края парка.

— Нет, право жаль!.. Ах, как жать! — вздохнул голос из глубины флигеля.

Но Володя уже не слушал.

На краю парка дети остановились, и он двинулся один по скошенной траве к огородам, за которыми начинались овраги.

Дети, усевшись на большой полукруглой скамейке, принялись болтать. Главной темой были барсук и Саша, которая взялась показать его нору.

— Саша огородникова говорила: он по зорям росой питается.

— Его Бог любит.

— Сашу огородникову звери не боятся, а нас боятся.

— Саша огороднккова когда и ночует в поле!

— Она все овраги обшарила.

— Она говорит: барышня, я — дикая, а вы — городские! Хи-хи-хи!

— Она травы знает.

— Какие травы?

— Всякие.

— И Володя знает.

— Володя не так знает: он их по-латыни знает, а она, какая трава почему прозывается.

— И собаки травы знают: которая сбесится, бежит и ищет свою траву.

— Звери-то умнее людей. Вот что! Собаки покойников чуют.

При слове «покойники» дети стати оглядываться.

— Кто-то идет!

— Покойник…

— Ох, я боюсь!

Действительно, в поле, к оврагу, были еще прозрачные сумерки, а парк уже начинал темнеть густою ночною тенью.

— А! а! — стали перекликаться дети с собственным эхо, которое звонко разносило их голоса.

— Покойник идет! — крикнул кто-то из мальчиков.

Девочки завизжали и с неистовыми криками бросились бежать.

Вскоре голоса их замолкли в глубине парка. Тогда из боковой аллеи, действительно, показалась чья-то высокая, нескладная фигура; она подошла к самой канаве, ограждавшей парк, влезла на песчаный валик и, приложив свои длинные руки с широкими ладонями козырьком ко лбу, усиливалась что-то рассмотреть вдали.

Это был студент-репетитор, Иван Григорьевич.

Постояв на валике, он перепрыгнул назад канавку, задумчиво сел на опустевшую скамейку, не спеша вынул портсигар и закурил. Курил он и оглядывался по сторонам, точно прислушиваясь не прогремит ли резкое, беспощадное эхо ружейного выстрела.

Вдали прозвучал мелодичный женский голос.

— А-у-у! Владимир Васильевич, а-у-у!

— О-о-о… — ответило сдавленное эхо мужского грубого голоса.

Иван Григорьевич удивленно поднял голову и прислушался.

Между тем Володя прошел, никого не встретив, через все огороды и дальше, до самых оврагов, и уже повернул было назад. Он думал, что девушка не придет, и ему стало досадно.

— Жалеет барсука или сама боится? — подумал он вслух и расстегнул рубаху-косоворотку: ему было жарко и душно.

Он видел, как ночь надвигается из-за парка вместе с чуть ощутимым прохладным ветерком. Казалось, сюда же поворачивались на тонких стебельках и чуть дрожащие листики на макушках ольховой и осиновой заросли. И звезды как будто двигались сюда же вместе с тихо вращающимся небосводом.

— Как жизнь хороша! — прошептал он в порыве стихийного восторга и вдруг почувствовал совершенно определенно, что вместе с этою ночью придет и она, эта странная узкоглазая дикарка, и даже вздрогнул от сладостного ощущения этой уверенности.

Полный всепобеждающей истомы, он тихо опустился в траву и начал безотчетно ждать.

Вдруг он почувствовал как бы легкое дуновение в лицо. Он приподнялся и посмотрел вдаль. Над травой, точно бесплотное видение, пронизанная лучами погасающей зари, прямо на него двигалась чья-то белая тень.

— А-у-у! Владимир Васильевич, ау-у! — донеслось до него.

— Сюда-а! — отозвался он и сейчас же вполголоса добавил: — Тише! Не кричи так!

Она медленно направилась в его сторону.

Огородник Горбов, высокий, подавленный собственною вышиною мужчина, смуглый, черноволосый, с добродушной улыбкой себе в бороду, стоял возле террасы и говорил:

— Обижает нас барсук: морковь и свеклу ворует… Только, правду сказать, немного ленив он, надо так сказать, Владимир Васильевич. В овсы было повадился по вечерам ходить… Чистая беда: заляжет на всю ночь и сосет. Много у Чебуринских ребят овсов перемял…

— Они бы его истребили, — сказал Володя.

— Кто же его знает, Владимир Васильевич… Не желают.

— А ты бы сам пристрелил.

— Мне он, надо, правду так сказать, Владимир Васильевич, не мешает: ленивый какой-то задался барсук… Опять же из ружья когда попугаешь, собак на ночь привязываю… Пущай его!

Он добродушно махнул рукою.

— Странно, чего ж мужики смотрят?

— А кто ж его знает, Владимир Васильевич… Жалеют видно: она тихая животная, безвредная…

— Нечего сказать, безвредная: овсы портит.

— Против этого ничего не могу сказать: немного обижает барсук… Поговаривали тут мужики, больше из молодых ребят. Что-то не слыхать теперь: видно ни на чем решили.

Он плутовато ухмыльнулся.

— Старики заступаются…. Прежде этого зверя много было в окружности. Лоси были, лисы тоже… Теперь ничего нет… Один барсук единственный: лестно!.. Волк еще зимою заходит: летошнюю зиму Лаврентий двоих повалил… Уважают они барсука. Медленный из себя зверь: выйдет — осматривается; ежели, примерно, упражняться — в кусты отходит: опрятный из себя зверь… Старики все про них рассказывают: мы сами, конечно, по слуху… Живет будто в одиночестве, ровно скимник: никуда не показывается… Так что, можно сказать, и есть он и нет его: как вам будет то есть угодно.

— Да кто его видал?

— Кто его видал-то? А кто ж его знает… В оврагах видали: вроде поросенка трюкает… Александра сказывает, видала: так в норе и живет. Их по осени с собаками таксами выкапывают: привяжут собакам таксам бубенчики и пускают в нору во все выходы, — по бубенчикам, да еще по визгу и копают….

— Послушайте, Горбов, — спросила Раиса Васильевна, — я слыхала, что Саша — невеста. Правда это?

— По осени думаю выдать. Мещанин тут один из слободы посватался. Овощная у них.

— Как вы рано ее выдаете! Сколько ей?

— Вот шишнадцать минет. Что за рано? Вы знаете, какой теперь народ? Развратный. На весь век несчастной сделают. Мы люди несостоятельные: кто захочет, тот и злоупотребляет. А какой у девчонки разум? Насмотрелись мы на разные примеры. Удивительно, какой развратный народ сделался!

— Своей охотой Саша-то идет?

— Как сказать? Этого, надо правду говорить, нет. Своя-то охота вон куда заводит!

— Жаль.

— Ничего, не жалейте. Этак-то крепче. По крайности, к своему месту приткнется… Девушка, что ветер. Опять же мать у ней померла.

Он постоял, помолчал и потом начал прощаться.

— Прощенья просим, Раиса Васильевна.

— Прощайте, Горбов.

Он повернулся и пошел. Володя глядел ему вслед. Он видел, как Горбов пересек дорогу, медленно, точно что- то обдумывая, как он потом шагнул через канаву и внимательно осмотрелся по сторонам.

«Барсук!» — подумалось Володе.

Удивительно скоро промчался конец летних каникул.

Как-то Иван Григорьевич спросил Володю за обедом:

— Что же, выследили вы барсука? Я заметил, вы каждый вечер туда ходите и все с ружьем.

Володя посмотрел на говорившего в упор: что у него за манера всюду совать свой нос?

— Черт его подкараулит! — проворчал он вместо прямого ответа.

— Ах, Володя! — сказала Раиса Васильевна и укоризненно показала глазами в сторону детей.

— По-моему, этот барсук — просто легенда, — прибавила она. — Я не верю в его существование.

— Ну, положим, нет! — авторитетно заметил Володя. — По всем признакам это — действительно, барсук, только подкараулить его не так-то легко. Во-первых, для этого требуется лунная ночь, хотя, впрочем, не слишком светлая, во-вторых, часто приходится прождать несколько ночей, не смыкая глаз, прежде чем его благородие осмелится высунуть нос: в-третьих, дня этой цели делаются особые охотничьи приспособления: засада на деревьях и т. п. Рано или поздно, я его, конечно, подстрелю.

— Зачем? — спросил Иван Григорьевич, и Володе почудился в звуке его голоса враждебный и настойчивый вызов.

Володя нехотя поморщился.

— А хоть бы для коллекции…

— Это увеличит ваши знания?

— Знаете, вы не можете этого… понять, — процедил Володя сквозь зубы, инстинктивно чувствуя, что противник силен в споре, и желая импонировать ему тоном и манерами. — Вы под знанием, простите, вероятно разумеете какие-то правила и исключения… Этакие аршинные печатные столбцы!

Он сделал насмешливый жест.

— Беда с вашим братом филологом! Мама, можно мне закурить? Я сладкого не буду.

— Кури!

— Мерси.

Он закурил.

— Вы, думаете, как, батенька, изучают природу? — продолжал он, закурив и капризно морщась от дыма. — Не иначе, как со скальпелем!

— Я против этого не спорю, — сказал Иван Григорьевич, — но я оправдываю скальпель в руках ученого, делающего открытие, а не в руках ученика.

— Это не грамматика! Тут, батенька, эмпирия: что увидел, тем и жив.

— Вы можете пользоваться прекрасными учебными изданиями…

— То да не то! Жизни настоящей нет! Понимаете, чего-то такого… аромата какого-то природного. В химической иногда возьмешь и на кончик языка попробуешь… Понимаете, впечатление совсем другое! Так вот и этого барсука… Сдерешь это с него кожу, распорешь брюхо, поглядишь, как расположены внутренние органы… Самый этот запах барсучий, кровь эта и мозг…

— Перестань, Володя! — воскликнула Раиса Васильевна. — Я не могу этого…

Володя добродушно хохотал.

— Эх, вы!

— Положительно, это — лишняя жестокость! — сказал Иван Григорьевич. — Жестокость и кровожадность, неоправдываемые и необъяснимые ничем, кроме инстинкта уничтожения.

— Э, ерунда! — отрезал Володя. — Если смотреть так, то мы губим другие жизни на каждом шагу. Чем комар, или, наконец, крыса хуже барсука? И почему потребность любознательности безнравственнее других потребностей? Я, например, согласен лучше не пообедать, а изготовить один-другой препаратик из птички или зверька… Наконец, de gestions non disputandum[1].

— Впрочем, я, кроме того, не думаю, что природу вообще можно узнать при помощи скальпеля, — неожиданно, заметил Иван Григорьевич. — Земной пласт в разрезе это уже не природа… Скелет животного на проволоках — тоже не природа.

— Но тогда, извините, я ровно ничего не понимаю.

— Я нахожу наше увлечение точным знанием, которое ввело в изучение природы меру и цифру, односторонним. И, вообще, я против стремления объяснить природу и жизнь из простых начал. Я ничего не имею против такого стремления, как известного приема или метода исследования, но это — далеко не все: от подобного точного исследования неизбежно ускользает что-то общее, я бы сказал: какая-то тайна жизни… Например, возьмем астрономию, телескопы…

— Вообще, вы хотели бы вернуть человечество назад, — заметил Володя насмешливо.

— Древние не имели ни телескопов, ни микроскопов, но, надеюсь, вы не будете отрицать того, что они были народами культурными?

— Древняя культура оказалась несостоятельною…

— А где у вас критерий состоятельности культуры? — крикнул Иван Григорьевич. — Почему наша культура состоятельнее? Древние верили в дриад, в нимф и не испытывали того проклятого раздвоения души, которое наблюдается в наши дни. Да, я положительно утверждаю, что Гомер был культурнее любого из нас, культурнее любого из крупных поэтов нашего времени, хотя бы того же Гёте, о котором наш Баратынский сказал:

Была ему звездная книга ясна,

И с ним говорила морская волна.

Это вот с ним, с Гомером, действительно, говорила морская волна! Один из современных наших поэтов сказал:

Мы бродим в неоконченном здании…

А я позволю себе еще к этому прибавить: и вряд ли мы его когда окончим. Пока что, мы только были призваны разрушать. Мы — варвары. Мы похитили у древнего мира его цивилизацию и религию, усвоили себе и то, и другое, но лишь для того, чтобы в себе разложить. Вся наша общественная жизнь, вся наша философская и научная деятельность роковым образом устремлялась к ниспровержению тысячелетних устоев древней культуры. Мы все живем в духовном смысле как бы на бивуаке. Повторяю еще раз: мы — все еще варвары в походе; эпоха великого переселения народов не кончилась.

— Итак, по-вашему во всем телескопы виноваты? — спросил иронически Володя.

— Телескоп изменил картину мира, но вряд ли к лучшему.

— Нет, как хотите, это крайность, — сказала Раиса Васильевна, — я сама смотрела у Швабе, на Кузнецком, на луну. Право, это премило! И, кроме того, оказывается, что звезд несравненно больше, чем видишь их простым, невооруженным глазом… Нет, я за астрономию горой!

— И вообще, — продолжал Иван Григорьевич, — есть что-то связующее непосредственно человека с природой, какая-то таинственная гармония, которая разрушается всяким анализом: телескоп разнимает небо на части, раздвигает его в бесконечную перспективу, уничтожает созвездия: точно так же пуля и скальпель обращают живое создание, полное свободной грации и таинственной прелести дикой природной жизни, в гниющий, пересыпанный нафталином препарат.

— Вы поэт! — сказала Раиса Васильевна, мечтательно вздохнув.

Володя молчал: у него было странное желание, чтобы этот человек говорил, потому что его слова, действительно, задевали за что-то живое. Однако, он сказал:

— Темна вода во облацех!

Но Иван Григорьевич не обратил внимания на это замечание, как будто он имел способность смотреть в глубину Володиной души и по тону голоса судить об его истинных чувствах. Старообразные морщинки на его лице разгладились, и глаза светились вдохновением мыслителя, который чувствует обаяние своих слов.

— Из вините, что я говорю скачками, — продолжал он, — но вот например, древние верили в астрологию: в этом, в сущности, абсурдном веровании, может быть, заключен живой глубокий смысл; между тем астрономия, при всей своей несомненности, мертва, потому что она уничтожила наше прекрасное небо, бросила наш дух в беспредельность, т. е. в реальное ничто… Или вот еще пример: можно разложить музыкальную пьесу на ее составные элементы, вычислить паузы и интервалы и каждую ноту сыграть отдельно, вне общей связи, и это уже будет не музыка: вместе с анализом пропадет и нечто общее, что анализ неизбежно разрушает.

— Этак можно договориться и до гармонии небесных сфер… — сказал Володя с иронической усмешкой.

— Видите ли, — продолжал Иван Григорьевич, — разум, ratio, охватывает лишь общее, чувство же стремится постичь индивидуальное. Я говорю: «чувство», за неимением лучшего слова, чтобы передать это единство непосредственного постижения живой, никогда не повторяющейся действительности. С точки зрения разума, вы предположим — млекопитающее такого-то вида, или еще что-нибудь в этом роде; с точки зрения «чувства» — Владимир Васильевич Бубнов. Научное знание захватывает лишь поверхностный абрис естества. Чтобы исследовать таким образом природу, мне кажется, надо иметь сердце суровое и равнодушное. Вообще, мне кажется, занятие естествоиспытателя способно вытравить из души сочувственный взгляд на природу и жизнь. Это ужасно читать природу по термометру и барометру, живые цветы по мертвому, однообразному определителю, ежечасно совлекая с природы ее таинственный покров, обращая краски и звуки в холодные цифры. И в этом, помимо дерзости, заключается еще как бы некий цинизм.

— Нет, вы положительно поэт! — воскликнула Раиса Васильевна. — Вы, наверное, пишете стихи?

— Нет, стихов я не пишу.

— Неправда: наверное, пишете! Вы так образно выражаетесь, так интересно, хотя, конечно, с вами трудно согласиться. Нельзя же отвергать термометры! Я с этим не могу согласиться.

— Позвольте, при чем же тут цинизм? Почему цинизм? — спросил Володя, пожимая плечами.

— Дети, креститесь и выходите из-за стола!

— Мама, мы хотим послушать…

— Ступайте, ступайте! Мало ли о чем говорят старшие! Это вас не касается… На здоровье, душечка! На здоровье!.. В самом деле, как понять здесь «цинизм»? Ну, еще дерзость я допускаю: чтобы проникать в тайны природы, надо быть дерзновенным и так далее, и так далее…

— Природа представляется мне великою девственницей, — тихо сказал Иван Григорьевич. — У нее есть своя девственная тайна. Вот, мне кажется, профанация этой девственной тайны и составляет одну из самых острых форм проявления человеческого цинизма. Цинизм есть, вообще, упрощенное, открытое обращение с вещами, требующими по самой своей сущности сложного и таинственного к себе отношения. Природа требует именно такого отношения.

— Декадентство! — сказал Володя, чувствуя, как в груди у него поднимается глухое, тоскливое раздражение против этого человека, который будил в нем никогда ранее не звучавшие струны. — Какая тайна? Никакой тайны нет! Все должно быть ясным…

— Оставь, Володя! — томно сказала Рапса Васильевна. — Я так люблю немного пофилософствовать в сумерки.

Вошла горничная с лампой.

— Ну, вы сидите, философствуйте, — резко сказал Володя, вставая, — а я пойду, пройдусь.

— Слыхали вы, как Горбов избил Сашу? — спросила Раиса Васильевна за утренним чаем. — Это ужасный негодяй! Такой деспот!

— Сашу? Как? За что? — посыпались вопросы.

— Не хочет идти замуж. Приезжал жених, а она в лес убежала….

— Поделом, — сказал Володя сквозь зубы. — И, вообще, мама, мне кажется это не наше дело. Может быть, по их делам ей необходимо выйти замуж. Что за странная опека с нашей стороны? Впрочем, если уж ты так добра, отдай Горбову огороды в безвозмездное пользование…

— Меня удивляет, Володя, твое рассуждение! — сказала Раиса Васильевна, сильно волнуясь. — Ведь это насилие!

— Все они в этом быту выходят замуж не по своей воле… Да и, наконец, он ее отец, а вы кто?

— Но ведь он ее так избил, что она лежит.

— Ну, это она, наверное, преувеличивает: так, потаскал за волосное правление, для порядку.

— Барыня, — доложила горничная, входя впопыхах на террасу, — там на кухню прибежала Саша, убивается, просится спрятать ее.

У горничной, пожилой, приличной девушки с восковым надменным лицом, одетой в туго накрахмаленное платье, нельзя было разобрать, сочувствует она происшествию или нет. Она просто докладывала, выжидая, какое впечатление произведет это на господ.

— Какое ж мы имеем право спрятать? Ах, Боже мой! — заволновалась Раиса Васильевна.

Горничная презрительно улыбнулась и сказала грубым голосом:

— Я ей говорила… Нешто она понимает? Таращит глаза, как очумелая. «Спасите, — плачет, — спасите!» Ровно очумелая, прости Господи!

— Я сама поговорю с Горбовым! — сказала Раиса Васильевна, вставая. — Нет, я этого так не могу оставить.

— Поговорите, барыня, пожалуйста! — попросила горничная, внезапно изобразив на своем лице сочувствие. — Такой мужик! Все-ё девочку синяками изукрасил… Негодяй!

— Где она там? Позовите ее ко мне! — приказала Раиса Васильевна.

— Я прошу вас, мама, этого не делать, — сказал Володя взволнованным, но решительным голосом.

— Но почему, мой друг?

— Почему? Вы хотите знать, почему?.. Потому, что Горбов может наговорить вам грубостей… и будет прав!

— Но как же не заступиться за девочку? Пускай наговорит! Я пригрожу ему, что не стану сдавать в аренду огородов.

— Вы думаете, вы спасете ее такими угрозами от побоев? Ош-шиб-аетесь!

— Но что же сделать? Оставить так?

— Разумеется. Конечно, я не одобряю побоев, но что вы можете сделать против темной силы? Ах, все это такие сентиментальности!

— Нет, нет, я все-таки с нею поговорю…

— Да о чем?

— Так… утешу, успокою….

— Напротив, своим участием вы ее только хуже расстроите… Словом, я вас прошу не вмешиваться… ради вашего же спокойствия прошу.

— Право же, Володенька… Наконец, она моя крестница… Нет, я не могу… Позовите, ее сюда!

— Слушаю-с, — сказала горничная и поспешно вышла.

— В таком случае я умываю руки, — сказал Володя, бледный от раздражения и с оскорбленною миною спустился с террасы в парк.

На одной из дорожек ему попался Горбов, нахмуренный, молчаливый. Он, видимо, шел за дочерью. Поравнявшись с Володей, он сказал:

— Санька опять убегла. Сделайте вы такую Божескую милость: прикажите гонять ее со двора… Ведь этак что же? Жених приехал из города, а мы ее повсюду искать… Ах, ты, Бож-же мой!

Излив свое огорчение, он вдруг сорвался с места и с злым, хищным выражением лица зашагал дальше.

Володя нерешительно посмотрел ему вслед, потом пожал плечами и направился к оврагам. Долго видно было, как он шел между кустами, понуря голову и как бы в раздумье останавливаясь, пока его мужественная, молодая фигура не смешалась с морем зелени.

Спустя несколько минут, по тому же направлению, крадучись, пробиралась женская фигура. По желтому платку можно было узнать Сашу. Только платок был сбит на сторону, и все движения девушки были необычны для нее. Она шла, нагибаясь к земле, к оттого ее руки казались длиннее обыкновенного; вся она напоминала затравленное животное. Нескладно передвигая своими длинными, худыми, как спички, ногами, по которым беспомощно трепалась какая-то короткая ситцевая ветошка красного цвета, она перебегала от куста к кусту, прячась и припадая. Иногда она останавливалась и с шумом сморкалась двумя пальцами. Волосы ее были растрепаны; глаза и губы распухли от слез.

— Сань-ка! Поди сюды, стерва-а! — слышался голос Горбова на опушке.

То, что услышать случайно Иван Григорьевич, лежа у своих осинок на мягком ползущем мху, преисполнило его сердце негодованием.

Говорили два голоса, мужской и женский: Володин и Саши «огородниковой».

— Барин, хороший, милый, Володенька…

— Ну? Что же дальше?

— Убьет он меня, как на мне женится…

— Будет тебе говорить глупости! Умная девушка, а говоришь вздор…

— Не простит он… Вы ничего, Володенька, не знаете… Быту нашего этого самого… Куда ни на есть ушла бы я в услужение… В горничные бы, мамаша, Раиса Васильевна, взяли меня… Барин, голубчик, не уходите! Миленький!.. Ах, батюшки, кто это?

— Где?

— Смотрите, лежит хтой-то… под деревом…

Голоса зашептали и замолкли.

Через минуту к Ивану Григорьевичу подошел Володя; тот лежал с закрытыми глазами.

— Спите? — отрывисто спросил Володя.

— Нет.

— Только что проснулись?

— Я не спал.

— Значит, вы… вы слышали?

— Слышал.

Молодые люди замолчали. Володя задыхался от бешенства.

— Вы… вы подслушивали! — сказал он, наконец.

Иван Григорьевич поднялся и сконфуженно забормотал:

— Зачем вы оскорбляете меня? Вы сами виноваты, вы, вы! — а позволяете себе оскорблять меня только потому, что я оказался невольным свидетелем вашего… не знаю, как назвать… вашего…

— Позвольте вам подсказать: некрасивого поступка?

— Да! — несколько потверже произнес Иван Григорьевич, но лицо его сделалось еще более сконфуженным.

— Больно наплевать! — развязно сказал Володя, чувствуя, как густо краснеет от нестерпимой обиды. — Сентиментальный вы поэтик…

Он приискивал какое-нибудь особенно обидное слово, чтобы разом уничтожить им этого сосульку-филолога, в жилах которого двигалась не кровь, а лимфа, но какой-то туман застлал ему голову, и он только слышал стук собственного сердца.

— Эй, послушайте! — крикнул он вслед уходившему репетитору. — Как вас?.. Хотите, сегодня же подстрелю барсука?

Он сам не понимал, что говорил. Ему только хотелось оскорблять и оскорблять; если можно, даже избить этого человека, который был невольным свидетелем его унижения, избить за то, что он с своей дряблой, малокровной душонкой осмеливается произносить ему нравственный приговор, этот маньяк!

— А, черт! Слушайте же, когда вам говорят!

Он догнал его и схватил за рукав. Иван Григорьевич посмотрел на него расширенными от страха глазами. Володя походил на пьяного, и, действительно, был как в опьянении под влиянием охватившего его животного желания быть материально, грубо сильным и страшным.

— Я привык, чтобы меня слушали, когда я говорю! — крикнул он, задыхаясь.

— Что же вам угодно? У нас, кажется, нет, ничего общего… — пролепетал Иван Григорьевич.

— Мне угодно вам сказать, что я специально затем застрелю барсука, чтобы доставить вам неудовольствие. Вот!

И он грубо и неискренне расхохотался.

— Вы позволяете себе издевательство, — сказал Иван Григорьевич, бледный от волнения. — Что я вам такого сделал?

— Ровно ничего, — отвечал Володя, стараясь казаться равнодушным. — Просто вы мне противны… Не попадись вы мне сейчас на дороге, вы были для меня безразличны. А сейчас, в силу этого безмозглого случая, вы получаете некоторое право корчить добродетельные гримасы!.. Понимаете, мне наплевать на вас и на ваши гримасы!.. Я презираю подобных психопатов…

— К чему вы мне все это говорите? — спросил Иван Григорьевич несколько тверже, начиная чувствовать что-то похожее на сострадание к этому краснощекому и плотному парню, потерявшему всякую способность управлять собою.

— К чему?

Володя смерил говорившего глазами.

— Вы, кажется, собираетесь меня допрашивать?

— Я? Нисколько! — возразил Иван Григорьевич, совершенно овладев собою. — Мне хотелось вам только сказать, что вы напрасно так волнуетесь. Я сам очень сожалею, что был, так сказать, невольным свидетелем… Впрочем, я ведь, завтра же уезжаю и, следовательно, этим все кончается…

Но Володя не слушал его: он понимал, что филолог говорит «слова», а ему хотелось действительно доказать ему, что прав, он, Володя. Ему вспомнился тот первый вечер на оврагах, когда Саша вместе с теплым дыханием ночи шла к нему по скошенной траве, и погасавшая заря окружала ее странным ореолом. Вспомнилось ему и то, как он прошептал тогда про себя: «Вот идет моя девушка!» И как ему было хорошо знать, что в мире есть эта его девушка, и как он был преисполнен благодарности ко всей природе: к этим оврагам, к этому небу, на котором уже загоралась Большая Медведица, к этим осинкам с алыми верхушками, протягивавшим к нему свои трепетные листики. Ведь он знал тогда и не сомневался, в то мгновение, что эта девушка принадлежит ему по праву, по тому же неписанному, но несомненному праву, по которому принадлежит ему этот воздух, эта Большая Медведица, этот дивный момент существования, уделенный для него от темной и бездонной вечности… Почему же он стыдится своего поступка теперь, перед этим человеком, закостеневшим в своей условной морали?

И Володе вдруг страстно захотелось сбросить с себя этот посторонний гнет, почувствовать себя опять свободным, смелым и развязным, каким он чувствовал себя с Сашей до этой проклятой встречи с Иваном Григорьевичем.

— Впрочем, — воскликнул он с поддельною игривостью и сам испугался своего голоса: это был голос старого циника, Ивана Афиногеновича, уездного воинского начальника — те же интонации и даже тот же смешок с хрипцой. — Впрочем, извольте! — продолжал он, чувствуя, как злоба в нем перегорает и превращается во что-то вязкое, липкое и унизительное, переполняющее его до кончиков пальцев, до краев одежды. Но он уже не мог удержаться. Спазма, похожая на ту, которая предшествует рыданию, сжала его горло, а он продолжал говорить срывающимся голосом:

— Извольте! Вам нужно «жалких» слов? Да, я развратил эту девочку… тогда же, в день приезда… Выражаясь вашим языком, я узнал ее тайну… Ха-ха!.. Ничего нового… уверяю вас… Ха-ха!.. Куда же вы?.. Ха-ха-ха!

Но Иван Григорьевич, бледный от негодования, круто повернулся и быстро зашагал к парку.

Володя грустно посмотрел ему вслед и молча побрел к оврагам. Он брел медленно, почти тащился, как тяжело раненый зверь, испытывая невероятную тоску, наполнявшую ему грудь мучительною болью. Он даже не пытался определить, отчего страдает: настолько велико и всеобъемлюще было это страдание.

Ему хотелось крушить и ломать направо и налево, и он с особенным наслаждением обламывал толстые сучья, попадавшиеся ему на пути. Так пробродил он без цели, пока не стемнело, и совершенно усталый и разбитый воротился домой. Стараясь пройти к себе в комнату незамеченным, он столкнулся невзначай с матерью. В коридоре было темно. Вдруг он почувствовал, что ее теплые, полные руки привлекают его голову.

— Ну, поди, поди, упрямый! — сказала она, целуя его в макушку. — Прости твою маму. Я и сама теперь вижу, что не хорошо сделала, что вмешалась не в свое дело. Горбову я пригрозила лишением аренды, а он совершенно озверел: представь, тотчас же побежал ее искать и бить еще больше… Куда ты? Не беспокойся: они уже помирились… И Саша, кажется, немного успокоилась… Знаешь, такая странная стала… словно автомат какой: что ни спросишь, отвечает: да-с! нет-с! Просто жутко даже!

Раиса Васильевна передернула в темноте плечами.

— И совершенно стала вся, словно баба деревенская: говорит и кланяется, как баба… Пришибленная какая-то… И совсем ничего такого, как Иван Григорьевич говорил, в наших девушках нет… Я нарочно присмотрелась… У всех у них какой-то инородческий тип… какая-то вульгарность и неразвитость… Что с тобою? Ты все еще дуешься?

— Пусти меня, мама!

— Но что с тобой?

— Я гадок себе, мама! Пусти меня! Не спрашивай меня, но запомни, что я — негодяй!

Он задыхался от бурных слез, теснивших его грудь.

— Володя! Мой друг! Ради Бога, откройся мне, положись на мою опытность! — шептала Раиса Васильевна, ведя сына за талию в его комнату.

Ему было приятно прикосновение ее любящей руки.

— Мама! — вырвалось у него из глубины наболевшей души. — Я ничего не знаю! Понимаешь, я ничего не знаю…

— Чего ты не знаешь, мой друг?

— Жизни… себя… всего…

В окна на них смотрела черная осенняя ночь.

— Я не могу так жить… Сейчас кажется хорошо, а через мгновение волосы рвешь на себе от отчаяния… Жизнь мама, обман и ложь… Кто-то обманывает нас, мама… Я — не подлец… Я так не могу жить… Я лучше…

Его глухие рыдания слились с ее нежным шепотом.

Иван Григорьевич уехал на другой же день к немалому удивлению Раисы Васильевны, которая не могла добиться от репетитора никакого путного объяснения.

Над домом повисла давящая атмосфера. Володя внезапно замкнулся в себе и сделался несообщителен. Даже матери он избегал, стыдясь перед нею за невольный порыв своего отчаяния.

По видимости все обстояло благополучно: только прекратились вечерние прогулки Володи к оврагам.

В середине августа березки уже сплошь пожелтели и пускали листья по ветру. Луга, поля и огороды казались опустошенными. Повеяло свежестью от реки и прудов.

Однажды после полудня со стороны Горбова донеслось резкое, неприятное пение женских голосов. Все ходили «смотреть на Сашу» и возвращались печальные.

Говорили:

— Сидит, как приговоренная!

И вздыхали.

Это было в субботу, а в воскресенье днем молодых обвенчали в соседней сельской церкви. Венчалось разом восемь пар.

Вечером у Горбова открылся целый бал. Окна были открыты настежь, и оттуда неслись бойкие, залихватские звуки гармоники. Кто-то играл с душой и пониманием момента.

Иногда вдруг бесшабашная плясовая обрывалась, и несколько меланхолических аккордов и рыдающих переборов, будто невзначай, вырывались из звучного инструмента и хватающим за сердце диссонансом падали из общего с свадебного гула.

В горенке с низкими потолками танцевали кадриль и лянсье. На двор то и дело выходили пьяные мужики и бродили под навесами, натыкаясь на стойла и телеги и нецензурно ругались.

Чтобы не слышать всего этого шума, Володя взял ружье и ушел на всю ночь на овраги. Им руководило смутное соображение, что, подстрелив таинственного зверя, он сразу развяжет какой-то мучительный гордиев узел. Почему это будет непременно так, он не мог отдать себе ясного отчета и даже не хотел, потому что с некоторых пор страшился заглядывать в глубину своей души. Ему только казалось, что, подстрелив животное, он станет опять прежним Володей Бубновым, и это случится сразу и вдруг.

На огородах было пусто. В оврагах лежала такая темень, что он тотчас сбился с пути и потерял направление. Где-то у шалаша на огородах выла привязанная собака. Ущербленный месяц торчал над горизонтом, почти не давая света. Звезды мигали сквозь темную сетку облаков. Поднимался сырой ветер, и странно шептали кусты и трава. Володя попробовал ее рукою: она была мокрая.

Кое-как перебрался он на другую сторону, чтобы быть под ветром и зайти как раз против норы животного. Он помнил, что там, где находится нора, овраг суживается, и торчит кривой пень срубленной березы. Его-то и искал он теперь, поминутно оступаясь и то и дело попадая в непролазную чащу кустарника, который обдавал его холодными брызгами. Овраг лежал словно притаившись в надвинувшейся на него со всех сторон черной мгле; казалось, он даже изменил свои обычные очертания; его кусты поднялись выше и даже корни выступили из земли, чтобы цепляться за ноги.

Наперекор здравому смыслу в душу Володи проникал странный суеверный страх перед этою стоглазою ночью, смотревшею за ним из-под каждого листа. Напрасно он уверял себя, что это чисто нервный страх, результат нервного возбуждения, пережитого им в последние дни, — жуткое чувство росло и росло.

Наконец, вот и срубленная береза. Володя остановился и прислушался. Между тем месяц поднялся заметно выше, и небо стало очищаться от тучек. На противоположной стороне оврага можно было различить кусты. Слышался странный звук, точно от просачивающейся сквозь прошлогодний лист воды. Ветер шептал глухо и однообразно.

И чем больше смотрел и слушал Володя, тем острее, казался ему, становились его внешние чувства. Ему чудилось, что он слышит как бы легкие содрогания почвы под своими ногами; где-то из земли журчал ключ, о существовании которого он раньше и не подозревал; где-то хрустнула ветка и с гулким шумом куда-то вниз покатились комья земли.

Овраг жил своею таинственною ночною жизнью.

— Тайна природы! — усмехнулся Володя и сейчас же почувствовал совершенно особенным образом, но ясно и определенно, всю бессмысленность своей усмешки.

Что он знает о природе? — шептало ему глухое и темное чувство, которое, казалось, росло из глубины оврага и поднималось до звезд. Что он знает о мраке, о звездах, о бесконечности? Он знает только цифры, одни голые цифры да бумажные страницы, на которых они напечатаны. Вот небо! Какой странный у него вид, не такой каким себе его всегда воображаешь: его воображаешь в виде каких-то парабол, концентрических кругов и математических отношений, а оно вот такое… дикое, почти страшное… по краям опускается в дымный сумрак… И точно также всё остальное, что видит его глаз и слышит его ухо. Он знает строение листа, но почему вот этот лист именно такой и почему сам он, Володя, именно такой, с такими чувствами, с этою странною уверенностью в себе? Ведь эта необъяснимая уверенность в самом себе, в силе и логичности своих чувств может точно так же уйти в этот безвидный мрак, как она пришла оттуда и непостижимым образом зажглась под именем Володиной жизни.

Володя снял фуражку и провел рукой по лбу и волосам, чтобы стряхнуть очарование этих новых и диких мыслей.

И вдруг он понял, что это невозможно, что эти мысли — он сам, долго спавший и скованный под властью пустых, придуманных, неинтересных слов.

— Кто я? Зачем я? — настойчиво спрашивал удивительный голос, и Володя почувствовал, что он содрогается перед этим страшным вопросом до глубины своего существа, потому что не знает, ни кто он, ни что ему надо делать. До сих пор он удовлетворялся ответами, что он — Володя Бубнов, студент естественного факультета, что он должен пить, есть, одеваться, ходить в университет, учиться. Но сейчас это показалось ему прямо вздором. Володя Бубнов — это слова, и то, что надо пить, есть, учиться — это тоже слова, потому что, например, для того, кто приговорен к смерти, не надо ни пить, ни есть и поздно уже учиться. И все, что он знал до сих пор о себе, это тоже слова. Одно только не слова, что вот он сейчас, в этот момент, стоит здесь, на оврагах, с душой пустой и одинокой. Одно не слова — вот это небо, этот мрак, эта холодная, безучастная ночь. Не слова и то, что еще несколько таких мгновений, и сердце не выдержит.

Вдруг опять послышался треск, на этот раз явственный, сильный, продолжительный, в определенном направлении: как будто передвигалось крупное животное, величиной не меньше собаки. Не доходя края оврага, оно остановилось за кустом и издало странный свистящий звук; потом послышался треск сухих сучьев: животное, видимо, улеглось.

Володя инстинктивно вскинул ружье.

Прошло несколько томительных моментов, в продолжение которых Володя не слыхал ничего, кроме биения собственного сердца. Животное как в воду кануло. Ему сделалось невыносимо жутко: ведь он явственно слышал, как что-то пришло и притаилось за кустом. Что бы это могло быть? Человек? Но кому охота в сырую осеннюю ночь идти на овраг? Еще бы момент, и Володя несомненно крикнул бы «кто там»? Но свистящий звук повторился. Теперь он походил на человеческое всхлипывание. Звук становился громче и громче и, наконец, перешел в продолжительное рыдание: кто-то плакал там, за кустом, как плачут дети. Плач между тем усиливался, и вдруг Володе почудилось что-то знакомое.

«Саша!» — мелькнуло у него, и он почувствовал, как сердце у него внезапно упало, и холодный пот выступил на лбу.

А плач перешел в какие-то неясные крики: точно кошка мяукала или кричал раненый заяц.

— Саша! Саша! — прошептал Володя и растерянно сделал несколько шагов вперед.

Он теперь узнал ее голос, несмотря на дикие, совершенно нечеловеческие вопли, исторгавшиеся из ее груди.

— Ма-а-а-менька-а — донеслось до его ушей и звонко прокатилось по оврагу, и тем ужаснее, что крик был так реален и так живо возмутил напряженную, зловещую тишину. — Миленькая моя ма-мень-ка! Xa-xa-хa-ха! Ох! Хо-хо-хо-хо!

— Го-го!.. — ответило не то эхо, не то мужской голос, доносившийся со стороны парка.

Голос за кустом замолчал. Зато со стороны парка продолжало доноситься гоготанье.

— Го-го-го-го-о!.. Сань-ка-а-а! А-у!

Кто-то кричал, не стесняясь, дико, безобразно, как кричит человек в темном поле, когда чувствует, что он один.

За кустом прекратились и всхлипывания.

Тот кричал со стороны парка, очевидно, быстро направлялся к оврагам. Сначала он забрал сильно влево, и голос его откосило ветром в сторону. Потом он с треском перелез мелкий осинник и громко выругался непечатною бранью, должно быть, оступившись в яму. Судя по всему, он был сильно пьян.

— Сань-ка-а! Стерва-а! — кричал он, и это был голос, совершенно Володе незнакомый. — У-бью!

Вдруг кусты раздвинулись, и на противоположной стороне оврага показалась высокая и тонкая фигурка девушки, простоволосая, в одной рубашке.

— Санька, ты? — спросил пьяный голос из-за кустов.

— Я, — тихо отвечала девушка.

— Ты бегать? — спросил неизвестный мужчина. — От меня, брат, никуда не спрячешься! Убью я тебя, стерву!

— Спасите! — крикнула девушка пронзительным голосом и с хохотом бросилась в глубину оврага.

— Митре-ей! — донеслось со стороны парка.

Это кричал Горбов.

— Здесь я! — отвечал голос у оврага. — Ах, ты, Боже мой! Неш-шасный я человек! Сань-кя-а!

Девушка отвечала измученным рыданием где-то из глубины оврага.

Володя не выдержал. Ему хотелось заплакать и броситься бежать куда-нибудь без оглядки. Шатаясь, он вышел из-за кустов, спустился вниз и пошел по дну оврага в противоположную сторону: ему хотелось выбраться поскорее к огородам.

— Тс! Кто-й-то такоя? — спросил пьяный голос сверху. — Милый человек! Охотничек! Жанился я, брат, на твари, на стерве на последней…

Володя почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Плохо соображая, что делает, он быстро вскарабкался кверху, подошел к пьяному вплотную и, размахнувшись изо всей силы, ударил его по физиономии. Неизвестный застонал и беззвучно рухнул на землю. Все это совершилось в один момент.

«Убил! — мелькнуло у Володи. — Ну, и черт с ним: в каторгу, так в каторгу!»

Он вздохнул широко и свободно, словно в первый раз невыносимая тяжесть сползла с его плеч, и быстро зашагал прочь.

«Пустить себе пулю в лоб?» — подумал он через несколько шагов в состоянии странного экстаза, похожего на смутную радость, остановился и прислушался.

Овраг загадочно молчал.

— Боже, что я сделал? — прошептал Володя, и в первый раз с необычайною отчетливостью перед ним встали картины всего происшедшего за минувший месяц. — Как странно! Не будь барсука, пожалуй, не случилось бы ничего подобного. Отчего все сошлось таким роковым образом? В сущности, что он сделал? Он взял ружье и пошел: в этот момент он был только охотник. Думал ли он еще о чем-нибудь? Да, он думал, еще о той девушке, но так смутно, неопределенно, как он думает о многом в каждый данный момент: он, вообще, не умеет сосредоточиваться на чем-нибудь одном. Потом эта девушка… Думала ли он тогда о том, что делает? Нет, это опять совершилось так просто, так просто, как всегда, как во всем, без думы. И потом этот мужик. Как случилось это последнее? Точно так же, как и все остальное: просто подошел и ударил, не думая, не рассуждая, потому что так захотелось… Именно просто! Всегда и во всем просто! Таков его характер: он никогда не справлялся ни с чем, кроме своего желания. Хочется — значит хорошо. Если потом мучает раскаяние, он старается забыть, и это ему всегда удается. А сейчас нельзя ни забыть, ни поправить…

И вдруг ему подумалось:

«Иван Григорьевич прав, что мы смотрим на вещи слишком просто: именно оттого нам живется так бесконечно-мучительно».

Володя еще раз прислушался и в смертельной тоске оглянулся вокруг. Вдали от парка двигался колеблющийся силуэт. Это — Горбов. Вот он кричит:

— Ми-тре-ей!

Зачем он кричит? Что сейчас случилось? Броситься к этому человеку и во всем покаяться? Но он, наверно, пьян… Нет, лучше уйти и начать жить сначала, по-новому, вечно думая. Лежать и думать. Только думать! Какое блаженство!.. Вот Горбов начал спускаться.

— Митрей! Ты спишь?

— Милый ты мой человек…

Он жив! Ф-фу! Ну, разумеется, удар был не настолько силен. Что он говорит?

— Охотничек тут один, милый человек…

— Очнись ты! Вот наказанье!

— Слушай, милый… Подошел тут ко мне один человек и безо всякого разговору р-раз по морде… Нешшасный я! В такую ночь… А? Лучше, я думаю, помереть…

— Какой человек? Где?

— Охотник… Барин какой-то… Безо всякого объяснения насчет причин… Ничего, милый, я левым ухом не слышу… Как тресни-ит…

— А Санька где?

— Вон она: в овраг забилась… ровно лошадь… Обидел ты меня, милый человек…

— Пьян ты! Вот что!

— Что ж она укрывается, милый? Ты подумай: от свово мужа сбежала в такую ночь? Ска-андал!

— Поделом тебе! Не бегай по ночам! Женился, так лежи смирно, на одном месте….

— Милый, сама она ушла, своей охотой… Повинилась она мне… Я было хотел поучить, чтобы, значит, понимала. А она, Санька то есть, как зыкнет: «Спасите!» Ах ты, Боже мой! Я за нею. Она в овраг и забилась… А тут идет барин… Я, значит, к ему: так и так мол… Гляжу, идет ко мне, подошел да ке-эк… Чистое звездопомрачение сделалось…

— Эй, Александра! — крикнул Горбов.

— Тут я! — отвечала девушка измученно-покорным голосом.

И при звуках этого голоса Володе вдруг захотелось броситься вперед и рыдая крикнуть: «Это моя девушка: мы связаны с ней!»

Ко вместо того, он остался стоять на месте, как приговоренный к мучительной казни стоит у позорного столба.

— «Тут я!» — передразнил Горбов: — Разве тут твое местой? Твое место подле мужа… Подь сюды…

— Не пойду я.

— To есть, как это не пойду? Вот я те сейчас «не пойду!»

— Тятенька, не троньте! Я легче вас: вперед побегу, в канаву брошусь.

Горбов и неизвестный пошептались. Потом слышно было, как один из них полез в овраг, а другой пошел вдоль края. Это был Горбов. Он бормотал:

— Постой же! Ах ты, дрянь!

Далеко влево послышалось хрустение. Это выбиралась из оврага Саша.

Инстинктивно Володя бросился к тому месту, в парке, где находился продолговатый, узкий пруд, называвшийся «канавой». Глазами он следил за тонкой, полупрозрачной фигуркой девушки: она повернула вправо и скрылась, точно растаяла не то в предрассветных сумерках, не то в слабо шумящей заросли.

Сначала скорым шагом, потом почти бегом, Володя добрался до канавы и притаился. Его било как в лихорадке. В парке было еще совсем темно и воды не было видно; зато на полянке сквозь стволы деревьев кусты серели на довольно широкое пространство, и он мог ясно видеть всякого подходящего к канаве. Ремень резал ему плечо, но Володя даже и не подумал его поправить. Он бросился на кучу грязного щебня, покрытого мусорной травою, и сидел так в неудобной позе, на острых камнях в тупом оцепенении, прислушиваясь лишь к глухим, тяжелым ударам собственного сердца.

Так прошло неопределенно-долгое время.

Наконец, послышались голоса. Через полянку двигались трое. Впереди всех, судя по росту, Горбов.

— Так-ту будет крепче, — сказал его голос.

— Нельзя, милый! Ничего не поделаешь! — тянул другой мужской голос. — У меня у самого ухо болит… За что спрашивается? Вот теперь я тебя, примерно, поучил… при отце… Верно, Ликсей Иваныч?

— Верно.

— Оно и правильно. Я завсегда так: по щекам да в волосья… А чтобы ногой пинать али в брюхо, не-ет, милый ты мой, я на это не согласен… И в ухо тоже зачем же? Тоже бьют теперь по хребту: это не настоящее дело. По хребту дал раза — и дух вон…

Постепенно их голоса замолкли вдали.

«Ах, какая скверная история!» — подумал Володя с тоской.

Уже раздетый и лежа в постели он еще раз настойчиво подумал, словно в этой мысли был какой-то облегчающий исход:

«Иван Григорьевич прав, ах, как он прав! Вся беда в том, что мы смотрим на вещи слишком просто… да, и слишком смело. Мы дерзкие, жестокие, первобытные, примитивные люди. Оттого нам иногда так тяжело живется, так бесконечно тяжело! Да, оттого. Только оттого!»

Об этом он думал, погружаясь в тяжелый сон, и во сне ему казалось, что он лежит в овраге: голова у него в глубокой расселине, из которой дует ветер, а над ногами светят звезды и качаются ветви, — и кто-то говорит ему:

— …Вы оттого несчастны, что думаете, будто все вещи слишком просты. Вы оттого несчастны, что у вас нет ничего, кроме барометра и термометра. Вы оттого несчастны, что ваши дни похожи один на другой.

— Кто ты? — спросил Володя.

— Я ангел оврага! — отвечал неизвестный голос. — Я берегу тайну барсука.

— Но почему наши дни однообразны? — спросил Володя ангела с тяжелым вздохом.

Ангел что-то отвечал, и Володя понимал, покуда он говорил, и усиливался запомнить то, что говорил ангел. Сердце его дрожало от смутной радости, переполнявшей все его существо. Слезы душили ему грудь, и он сладостно плакал в ответ на слова ангела.

— Ты — эльф? — спросил он его, рыдая.

Но ангел отвечал что-то уже совсем непонятное. Еще немного погодя, его слова сделались шелестом листьев. Темнел овраг, и кто-то сидел на самом дне его и тяжко стонал. Это была Саша. Володе сделалось страшно и вместе невыносимо больно, и от этого чувства невыносимой боли он проснулся.

День был серый и грязный.

«Почему наши дни однообразны? — подумалось ему с тоской. — Что сказал ангел? Как странно, что я забыл. Впрочем, это, конечно, вздор. Не вздор же то, что моя жизнь слагалась до сих пор мелко и подло. В сущности, какая у нас всех пресная, скучная жизнь! Впрочем, который час?»

Оказалось, что уже двенадцать.

Он оделся и хмурый пошел на террасу. Там говорил мужской голос, незнакомый и вместе знакомый. Где он его слышал? Голос благодарил и вместе успокаивал.

— Премного благодарны. В эвтим не сумлевайтесь. Санька, прошшайся!

— Барыня, прощайте, милая! Век не забуду вашей милости!

— А когда што: человек ли ваш завезет… Письмо опять прямо на нас адресуйтя: лавка Митрея Ааронова. Не пропадет… Счастливо оставаться!

— Прощайте, Дмитрий! Дай тебе Бог! Дай вам, Господи!

Раиса Васильевна звучно поцеловалась с кем-то.

Минуту спустя, когда шаги удалявшихся замерли, Володя вошел на террасу. И здесь все было так же серо и грязно и в то же время как-то безотчетно пусто: словно кто-то милый и хороший навсегда ушел отсюда. Повинуясь странному инстинктивному влечению, Володя заглянул с террасы в парк, вдоль аллеи. И там было пусто и скучно.

— Мама, я уже еду! — сказал он машинально.

— Что ж, поезжай — рассеянно отвечала Раиса Васильевна и, вздохнув, прибавила, отвечая собственным думам: — Ничего, как будто она, то есть Саша, счастлива. Димитрий мне нравится: открытый, сердечный мужик. Между прочим, он берется два раза в неделю доставлять нашу корреспонденцию. Может быть, Саша и найдет свое счастье. Пожалуй, ты был прав, Володенька, что в подобные дела не следует мешаться.

Володя болезненно вздрогнул, как от неосторожного прикосновения к больному месту, и опять ушел в созерцание умирающей и пустеющей природы. Собственная жизнь казалась ему порвавшейся и уходящей куда-то в безжизненный осенний сумрак.

«Для чего-то экскурсировал, зубрил лекции, — подумалось ему со злобой. — Бежать отсюда, бежать без оглядки! Но куда? От себя никуда не уйдешь, от собственного своего убожества, от внутренней, душевной беспомощности».

Уже к вечеру, сидя запершись в своей комнате, с папиросой в зубах, он с ожесточением думал:

«Кой черт! Кто мне сказал, что я натуралист? Почему я должен резать и резать, когда в результате все-таки из жизни получается какая-то дрянь. Брошу естественный факультет и поступлю на филологический. Буду читать об эльфах… Буду читать и изучать сказки: наверно, в сказках больше правды, чем в бессмысленной лапаротомии природы…»

В окна к нему причудливо глядел целый сплетенный мир сучьев, и каждая веточка, казалось, говорила его болезненно-чуткому духу о своем таинственно-чудесном значении. А там, на оврагах, бродило странное животное, таинственное существование которого сплелось на один момент с его собственной судьбой.

И чем больше думал Володя о таких, по-видимому, обыкновенных вещах, тем менее он чувствовал себя в силах порвать болезненный и странный круг очарования, властно охватившего его со всех сторон.

Однако, на филологический факультет Володя все же не поступил.

«Что за вздор?» — с усилием говорил он себе, выглядывая из окна вагона и с непонятным волнением всматриваясь в закрытую туманной дымкой даль, где уже начали вырисовываться смутные силуэты фабричных труб и остроконечных зданий.

— Как могла случиться вся эта нелепая история? — шептал он немного спустя, чувствуя в себе непонятно растущую уверенность по мере того, как поезд мчался навстречу необъятной каменной громаде.

Что-то имеющее власть над его душою, темное и влекущее, овладевало им и заставляло волноваться при виде знакомых признаков приближающегося города. Даже в самом дыхании полей замечалась ощутительная перемена. Пахло нефтью и дымом. Изредка попадались однобокие, словно обглоданные сосны. С одного откоса холма глянуло кладбище. Загремели мосты; внизу мелькнуло шоссе; потянулись свалки нечистот с кучами бродячих вздрагивающих собак и стаей зловещих черных птиц. За ними бесконечные предместья с длинными рядами правильно расположенных черных закоптелых окон. Чувствовалось дыхание паровиков, и на всем лежала печать размеренной и рассчитанной деятельности чьей-то напряженной и неумолимой воли.

Поезд издал протяжный свист и начал отрывисто стучать; стук этот явственно и нервно отдавался по всем вагонам, словно это стучало его волнующееся стальное сердце. Так, по крайней мере, казалось Володе, собственное сердце которого стучало в такт поезду. В сетке над его головой тихо плескались банки с заспиртованными морскими звездами и водорослями, и от птичьих коллекций крепко пахло нафталином. Высунувшись из вагона, он с наслаждением ощущал капли холодного пара на своем разгоряченном лице. Самый вид низкого, закоптелого неба казался ему приветливым и родным.

И он чувствовал, как в волнах надвигавшейся на него могучей стихии медленно, но бесповоротно расплывалась обуявшая его сентиментальная тоска.

— Здравствуй, жизнь! — хотелось ему крикнуть навстречу выплывавшему каменному оазису, с которым он был связан незримыми духовными узами.

И он бы крикнул, если бы в то же время от этого закоптелого неба и этих затверженных, знакомых, изжитых контуров не пахнуло ему в душу одиночеством беспросветной скуки.

Наследственность

Иногда, по ночам, маленького Трунина одолевал томительный страх, смешанный с чувством необъяснимого, жуткого, любопытства. Он лежал и думал о том, что над их домом, над всем городом и вокруг всей земли лежит темное и глубокое небо с яркими большими звездами, и ему хотелось плакать оттого, что небо такое темное и глубокое, и звезды такие большие и яркие.

Он начинал потихоньку стонать, чтобы разбудить старую Власьевну. Старуха просыпалась и садилась на своей постели.

— Вы чего опять расхныкались? — спрашивала она, сидя в одной рубахе и громко почесываясь.

— О, страшно, нянечка! — шептал он, внезапно задрожав всем телом. — Сам не знаю, чего-то страшно…

— О, глупый! — говорит Власьевна, судорожно зевая. — Ну, спите: я посижу… С нами сила крестная.

И она, глухо и невнятно бормоча, крестит окна, его постельку, свой рот…

А ночь темная и окна серые. Часто, как сквозь сон, слышит он пение петухов: поют два петуха — один с их двора, другой петух лавочника. Слышно, как, скрипя и громыхая, тяжело тянутся обозы, стены и стекла дрожат. И мальчика пугает это непонятное ночное движение…

Утром, когда еще всюду темно, на кухне слышится треск ломаемой лучины, и начинает гудеть самовар. А мальчик все еще лежит с открытыми глазами, выставив из-под одеяла часть своей стриженной головы. И жутко и вместе приятно ему, и немного тошнит от бессонницы. Слышно, как мышь скребется, как трещит сама собою мебель, как дышат в комнатах сонные люди.

Под самое утро мальчик засыпает, и ему снятся странные сны: видит он себя на крыше высокого дома — кругом небо и звезды… и тишина такая, что сердце стынет вместе от страха и удивления. Он хочет крикнуть и вдруг медленно, медленно падает и со стоном приходит в себя.

На другое утро Власьевна, подперши щеку рукой, обстоятельно докладывает, что Сереженька ночью опять не спали, все чего-то пужались.

— Нервный, впечатлительный ребенок! — говорит мама, отрываясь на мгновенье от «Русского Богатства» и поправляя на носу пенсне в черепаховой оправе. — Прошу вас, Власьевна, не рассказывайте им на ночь страшных сказок.

Но няня недовольна на что-то и продолжает ворчать.

— Довольно, Власьевна, довольно… Прошу вас! — раздраженно говорит мама.

И маленький Трунин знает, почему мама говорит: «довольно». Она не любит, когда Власьевна жалуется на то, что он на ночь плохо или даже совсем не молился. Мама сама не молится, а папа называет священников «попами» и «долгогривыми», причем мама ему всегда выразительно мигает. Изо всего этого, а также из того, что постов они не соблюдают, маленький Трунин заключает, что молиться Богу и ходить в церковь должны только маленькие да прислуга, а когда он вырастет большой, он тоже не будет ходить к обедне, где бывает всегда ужасно скучно.

Эта же самая Власьевна причесывала и обдергивала мальчика, когда он шел к обедне или говеть. Часто мальчик ловил при этом на себе долгий и грустный взгляд матери. Он вопросительно взглядывал на нее. Она говорила:

— Ступай, милый…

Чтобы противодействовать болезненному развитию у мальчика фантазии, был выработан подробный план его воспитания. Трунин часто слышал, как папа и мама, плотно затворив все двери, подолгу и резко спорили о том, как его воспитывать.

— Он немилосердно искажает факты, — озабоченно говорил отец. — Это — последствие сказок и фантастических повестей. Я бы охотно сжег всю эту детскую литературу! Пусть он набирается трезвых, положительных сведений…

— Меня беспокоит другое, — печально возражала мама. — Ты сам знаешь, что у него дурная наследственность. Я так боюсь, что ему передадутся мои припадки черной тоски. Конечно, у меня это — последствия искалеченного, мистического воспитания, но мне так страшно за него… О, научи же меня, научи, что надо теперь делать!

— Факты, — говорил папа, точно топором рубил. — Факты… естественно-научное образование… дисциплина ума…

Трунину было жаль маму. Мама у них была больная. Болезнь ее называлась «нервами», но это была ужасная болезнь. Разыгрывалась она обыкновенно под вечер. У мамы тряслись руки и плечи, так что страшно было смотреть, и глаза ее испуганно блуждали по всей комнате. Она кричала, чтобы как можно плотнее завесили на окнах шторы, и ложилась, уткнувшись лицом в стенку дивана.

Посылали за доктором. Папа клал ей на сердце лед, давал успокоительных капель, и потом долго за полночь было слышно, как он читал маме вслух книги и газеты.

— Отчего это с тобою, мама? — спрашивал Трунин на другой день утром.

— Не слушай глупых няниных сказок, — говорила мама в этих случаях, — меня в детстве тоже пугали разными глупостями, и это, видишь, отзывается до сих пор. Кого в детстве пугают собаками, тот и взрослый боится собак. Конечно, это смешно, но бороться с этим трудно. Ты, мой мальчик, расти смелым, ничего никогда не бойся. Не лги также никогда, не фантазируй! Запомни, мои дорогой (может быть, я долго не проживу, и ты без меня уже сделаешься большим): ложь, хотя бы та же и прекрасная, рано или поздно разобьет твое сердце. С детства приучайся смотреть правде в глаза…

— Это, мама, называется «факты»? — спрашивал Трунин, серьезно глядя на нее.

— Да, мой малютка, это называется «факты», — говорила она с невыразимо печальным вздохом, покрывая его лицо горячими поцелуями.

И мальчика засаживали за книжки, где говорилось о земле, о воде, о воздухе, о диких племенах и о жизни животных. Иногда приходил отец, строгий, нетерпеливый, с таким видом, точно он перед тем выпил ложку микстуры; он присаживался к сыну за стол, и неудачно подделываясь под детский язык, заводил «научную беседу» об атмосферических и других явлениях.

Мальчика хронически мучила беспросветная гнетущая скука. В эти часы ему казалось, что все забыли его и отвернулись от него. Заботы отца и матери, их книжки, рациональные игрушки и «научные беседы» он считал частью официальною. В каждом их слове, в каждом их жесте для него звучало: Мы — родители: наш долг научить тебя фактам!

Боже! Как он ценил, когда мать просто приходила иногда, по вечерам, к его кроватке. Он обнимал ее руку, и она тихо перебирала его волосики. Какая странная дума отражалась в ее тревожных глазах! Он чуял это тепло ее души и это глухое беспокойство, которое смотрело из ее глаз. Как бы ей хотелось перекрестить его на сон грядущий, как крестила ее в детстве когда-то мать! Как бы хотелось ей слить с ним трепещущие уста в давно забытой молитве!

Но она не могла этого сделать, потому что считала это почему-то нелепостью. Нелепым она считала и свое детство, когда она ходила в гимназию с ученической сумкой.

Это были далекие времена. Они невольно вспоминаются, когда посещаешь на кладбище забытые могилы… Почему и как это случилось, она не могла отдать себе ясного отчета: жизнь захватила! Самолюбие, боязнь отстать от других или показаться смешной, молодость, отсутствие ответственности и беззаботность. А теперь она чувствовала себя как бы виноватою перед этим темноглазым мальчуганом, который пытливо всматривался в ее лицо.

Она отгоняла от себя эти неотвязные мысли, и вдруг ей чудилось небо, темное и глубокое, а там дрожат звезды, холодные и безучастные… Она куталась в свой вязаный красный платок, прижимала к себе маленькую доверчивую ручку ребенка и старалась ни о чем не думать.

Что же касается отца, то он почти всегда казался чужим. Он всегда о чем-то сосредоточенно думал: ел ли суп, ласкал ли маму, или ходил по комнатам. Казалось, он торопился что-то обдумать, такое важное, от чего зависела вся его дальнейшая жизнь. Трунин заметил, что иногда он стряхивает с папиросы пепел, которого там нет; очень часто, когда мама спрашивает его, не желает ли он еще чашку чаю, он, вместо ответа, вынимает часы и бессмысленно смотрит на них. Иногда Трунину кажется, если бы внезапно умерла мама или провалился дом, папа сообразил бы это не сразу, а совершенно так же бессмысленно вынул бы часы и начал бы на них смотреть. Поэтому он боялся отца: Бог знает, о чем он думает, где он живет! Об отце он знал в сущности только две вещи: что он служит в казенной палате и в свободное время, по вечерам, пишет вот уже много лет какое-то загадочное, нескончаемое сочинение. Иногда он берет отдельные листы своей рукописи, почти истлевшие, желтые, местами перечеркнутые и по целым часам читает из них маме что-то непонятное, похожее на математику, причем глаза у мамы такие печальные, словно перед ней проходит вся ее жизнь смутная, неудавшаяся.

В первый раз Трунин спросил себя, что такое жизнь, когда у него умерла мать.

Она умерла очень скоро после того, как советовала любить правду. И умерла она так же мучительно, все с тем же детским недоумением в широко раскрытых глазах, с каким прожила вторую половину своей жизни. На смертном одре она неожиданно пожелала причаститься. Пришел священник, торопливый и чем-то недовольный. Трунин запомнил, как он долго осматривался, куда бы положить свою шапку, и, наконец, выразил удивление, что не сделано никаких приготовлений. На груди у него висела на голубой ленте маленькая вызолоченная дарохранительница. Потом отец с страшно-бледным и, мальчику показалось, сконфуженным лицом вышел из спальни. Туда вошел священник, и двери плотно затворили. Все плакали. Все понимали, что там за дверью развязывается какой-то мучительный узел запутанной человеческой жизни. Был ясный солнечный день. Как нарочно, явственно в небе вырисовывалась каждая веточка. Все казалось таким обыкновенным, простым и понятным. Когда вынесли из квартиры ее останки, все стало чересчур кратким и односложным. Все упростилось. Не было ее кротких, беспокойных глаз, не было трагедии ее маленькой затерянной жизни.

Трунин внезапно почувствовал это, и его в первый раз ужаснула безмолвная и плоская всепримиряющая логика жизни.

Скоро, слишком даже скоро весь дом стал неузнаваемым. Быстро завелись новые вещи. Трунину даже казалось, что никогда еще не приобреталось столько новых вещей. Остальная мебель была передвинута из комнаты в комнату. Все это было вместе жутко и оскорбительно.

Но самое ужасное было то, что в самой душе мальчика с каждым днем тускнел образ матери. Сначала он не хотел ничем утешиться и даже отказывался принимать пищу: это было в первый день ее смерти. На второй ему уже захотелось есть: он терпел до вечера, потом насытился, жадно, как зверь, чувствуя презрение к самому себе и ужас перед жизнью, которая начинала ему казаться огромной и безнравственной.

Скоро ослепла Власьевна, и ее отправили в приют. Ее заменила худая, высокая, с белокурыми завитушками немка-бонна. Таким образом, опустела и детская.

Но самое важное теперь было то, что отец и сын поселились вместе, в одной комнате. Трунин начал с страстным любопытством присматриваться к отцу. Он видел перед собою его морщинистое, полустарческое лицо с потускневшими, пепельными глазами. Масса исписанных листов бумаги покрывала огромный письменный стол. Над ними подолгу склонялось это лицо, в котором больше не было ни жизни, ни веры, а разве одна усталость и воспоминание о чем-то дорогом и утраченном. Отец сидел понурившись и помногу курил: казалось, это были не табачные сизые нити, которые далеко расплывались по всему кабинету, цепляясь за все, что ни попадется по дороге, а чьи-то скучные, бесконечные, неотвязчивые думы. Иногда усталые пепельные очи поднимались и подолгу останавливались на ребенке. Мальчик улыбался под этим задумчивым, пристальным взглядом. Отец вставал, подходил к нему, расспрашивал о заданном уроке.

— Папа, о чем ты пишешь? — спросил его однажды Трунин набравшись смелости.

— Я, дружок, спрашиваю жизнь.

— Как?

— Я заставляю ее отвечать мне цифрами.

— Это «факты»?

Отец вместо ответа задумался. Очевидно, он усиливался что-то вспомнить и никак не мог.

— Факты… факты, — шептали его уста, и вдруг он привлек к себе голову мальчика и тихо прижал ее своею костлявою ладонью к груди, где что-то напряженно пульсировало, словно он хотел этим прижатием заглушить острую боль.

Прошло несколько мгновений, прежде чем его ухо уловило чуть слышные всхлипыванья. Он вынул платок и громко высморкался.

— Да, мой друг, — сказал он, наконец, с усилием, — это то самое, что называют фактами. И это все, что есть у мыслящего человека. Когда ты подрастешь, я расскажу тебе обо всем, что сам узнал из цифр.

Но Трунину казалось, что этот большой и несчастный человек говорит неправду, и в первый раз в жизни он почувствовал в груди острую жалость к отцу.

Часто они подолгу беседовали. Иногда мальчику хотелось спросить, зачем другие люди ходят в церковь, и отчего сама мама пожелала перед смертью причаститься?

Что все это может значить?

Но об этом нельзя было спросить. Чутким сердцем он угадывал здесь какую-то роковую, зловещую тайну.

Большие праздники проходили у них в доме скучно и вместе тревожно. Неизвестно по какой причине, с раннего утра одевались в лучшее платье; привозились дорогие конфеты; бывали в театре.

У одной только бонны, фрейлейн Эльзы, был настоящий праздник: она ходила в кирку и возвращалась оттуда строгая, важная и чем-то обрадованная.

— Что вы там делаете? — с завистливым любопытством спрашивал у нее Трунин.

— О! — отвечала фрейлейн с сознанием своего превосходства в голосе. — Мы поем псалмы.

Трунину хотелось бы расспросить ее подробнее, как и зачем это делается, но ему мешала странная стыдливость.

В очень большие праздники бывали по утрам визитеры, а вечером собирались гости. Днем разносился по всему городу веселый звон. Кто-то где-то что-то праздновал. Одни они почему-то не смели: словно непонятное, но властное и могучее запрещение тяготело на них. В доме было особенно скучно и мертво, и маятник больших стенных часов особенно строго щелкал в зале:

— Фак-ты… фак-ты… фак-ты…

Вскоре по вечерам к Трунину стали приходит товарищи.

Одного звали Ломжиным. Волосы у него были черные, лоснящиеся, плотно прилегающие к голове, точно у какого-то хищного зверька. Глаза на его сытом, краснощеком лице смотрели самоуверенно и вызывающе.

По собственному его признанию, глупость и непоследовательность больших раздражали его. Даже о собственных родителях он выражался не иначе, как с глубоким презрением:

— Отрастили себе пузо и думают, что умнее прочих!

Ломжин стоял за правду. В этом он полагал как бы свое призвание, и, разумеется, всюду был гоним, как в доме, так и в гимназии.

Другого товарища звали Кедроливанский. Этот поражал своим выпуклым лбом, ростом и худобой.

Если специальностью Ломжина была правда, то Кедроливанский взял себе привилегию возмущаться. Казалось, он был вечно не в духе. В его узких, глубоко спрятанных орбитах глаз всегда горел недоброжелательный, протестующий огонек.

Три отрока заключили наступательно-оборонительный союз против взрослых, которым они имели все основания не доверять, потому что последние обнаруживали в самых важных вопросах жизни изумительные непоследовательность и лицемерие. Прежде всего, взрослые никогда не шли до конца в своих выводах. Вообще, на них ни в чем нельзя было положиться. Такие элементарные понятия, как справедливость, правда, честь, в большинстве случаев, были совершенно недоступны этим странным, несколько наивным, но до чрезвычайности злым и испорченным существам. Лучшие из них, каков, по общему признанию, был отец Трунина, были совершенно бесполезны, так как безо всякого основания напустили на себя какой-то фальшиво-снисходительный тон.

Поэтому, на отца теперь Трунин смотрел пустым, ничего не выражающим взглядом, в котором порой только мелькало знакомое тому тревожное выражение глаз его покойной матери: быть может, та же скрытая дума бессознательно искала в его душе своего исхода. Отец вглядывался в сына, и странное подозрение мелькало в его уме. Ему казалось, что он никогда не дождется того времени, когда сын сможет сознательно оценить его идеи. И он беспомощно поникал головою над своими исписанными кругом листами.

О, скорей бы, скорей летело время!..

Если Ломжин обращал свое внимание, главным образом, на общественные отношения людей, лаконически определяя их подлостью, то ум Кедроливанского никогда не выходил из дебрей метафизических и богословских вопросов. Упорно, шаг за шагом, он стремился ниспровергать устои того мировоззрения, которое внедряла мальчикам школа.

О школе и учителях он не говорил иначе, как в тоне снисходительного презрения. Это он на уроке Закона Божьего спросил батюшку, скоромное кит или постное.

— Если Бог сотворил солнце только на четвертый день, — развивал Кедроливанский нить своих размышлений, — то, значит день и ночь зависят не от солнца, а от чего-нибудь другого. А так как ни от чего другого им зависеть нельзя, то отсюда ясно, что господин Моисей не был знаком с математической географией. Логически верно!

Вероятно, он замечал в лице Трунина как бы род подавляемой тревоги или недоумения, потому что спрашивал с презрительным раздражением:

— О, тупица! Ты, кажется, сомневаешься? Голубчик, ты скажи мне, разве может быть две истины? Истинно что-нибудь одно. И если учебник географии идет против учебника Закона Божьего, это — не моя вина!

Тут глаза его внезапно приобретали лихорадочный блеск; он возмущался:

— Они (о взрослых всегда говорилось в третьем лице множественного числа) думают, что нам можно безнаказанно преподносить какую угодно нелепость!

Казалось, для него не было выше наслаждения, как изобличать священное писание в противоречиях здравому смыслу. Затаенная вражда при этом светилась из его глаз.

— Разве могло солнце остановиться по приказу какого-то Навина? — спрашивал он Трунина, яростно стискивая ему руку. — Слушай! Чего ты боишься, дура? Ты рассуждай, и тогда тебе будет не страшно. Во-первых, солнце не движется, а стоит на месте и, следовательно, незачем было приказывать ему стоять. Это раз. Но допустим, что Навин сказал бы: «Стой, земля!» Тогда, по закону инерции, все вещи с нее должны были бы полететь в пространство, а сама она, на основании другого физического закона, моментально накалиться и сгореть. Это научно.

Глаза Кедроливанского сияли святым восторгом правды, и Трунину становилось стыдно за свое безотчетное беспокойство, которое он испытывал каждый раз, когда его свободомыслящий друг подрывался под один из смутных устоев его Бог весть как сложившегося мировоззрения.

— Это — нянькины сказки! — волновался Кедроливанский. — Человек есть существо разумное и потому не должен ничего принимать без логического доказательства!

И Трунин думал с завистью:

«Это оттого, что я мало люблю правду».

В эти мгновения он с тайным содроганием вспоминал слова матери, казавшиеся ему смутным воспоминанием из какого-то далекого, сладостно-мучительного сна:

— Мой мальчик, люби правду, одну только правду! Ложь, хотя бы и прекрасная, рано или поздно разобьет твое сердце.

И ему казалось, что он вновь видит ее взор, полный нежности и непонятной тревоги, устремленный ему прямо в сердце.

Однажды Кедроливанский вошел сияющий. Ноздри его крючковатого носа широко раздувались. На лице была написана особенная торжественность.

— Господа! — произнес он от порога. — Я могу сообщить вам интересную новость: Бога не существует.

Мальчики вскочили с своих мест.

— Абсолютно нет никакого Бога. Это выдумки жрецов, чтобы держать в повиновении и успешнее грабить народ. Таким образом, мир, в котором мы с вами уже порядочно времени обитаем, управляется без Бога, в силу собственных своих, присущих ему законов. Доказано научно. Вчера у нас говорили семинаристы. Доказал один немец, по имени Кант.

— Что это еще за Кант? — попробовал скептически осведомиться Ломжин.

— Странный вопрос! В Германии живет. Все ниспроверг ничего не оставил. Попы его хуже черта боятся. Мне вчера семинарист Всехсвятский говорил.

Трунин трясся, как в лихорадке.

— И очень даже простое доказательство, — продолжал Кедроливанский, присаживаясь на кровать с таким видом, как будто хотел сообщить самую пустую и обыкновенную вещь. — Мир, допустим, создан Богом, а Бог кем? Если не мог сам собою сотвориться мир, и, поэтому предполагают, что сначала был Бог, то каким же образом мог сотвориться сам собою Бог? Нелепо!

Трунин почувствовал что-то похожее на головокружение. Он встал с своего места, как бы желая возразить что-то. Но, вместо всяких слов, холодный ужас стиснул ему сердце.

Внезапно он понял, что у вселенной нет дна, и от этого зависит все.

— Ты что? Испугался? — спросил с презрением Кедроливанский, глядя на его побелевшие губы.

Но через мгновение страх, исказивший лицо Трунина, передался и ему. Прошла минута томительного молчания: каждый из мальчиков по-своему переживал свою потерю.

Наконец, Кедроливанский сказал:

— Ничего не поделаешь: рано или поздно к этому все равно пришлось бы прийти.

Трунин провел беспокойную ночь. Во сне он все чего-то долго и мучительно искал, и утром поднялся с глухим, болезненным ощущением какой-то невозвратимой потери.

Собственно, он не оттого страдал, что Бога не было. Бога он раньше представлял себе в виде седовласого старца с разведенными благословляющими руками, который был нарисован на потолке в одной церкви, куда его посылали в раннем детстве: Иисус Христос рисовался его воображению не иначе, как иконой Спасителя, в тяжелом, вызолоченном окладе, с темным ликом и мудрено сложенными пальцами правой руки.

Это был маленький язычник, хотя он и вырос в многолюдном городе, сверкавшем бесчисленными позолоченными кровлями храмов, и посещал христианскую школу, где, наверное, объяснялись основы той религии, в которой он вырос.

Ясно, что такая потеря была не особенно жалка. И тем не менее он страшно страдал, страдал оттого, что нарушался покой какой-то самой нежной и тревожной части его души. Раньше она спала, очарованная пустым, ничего не значащим словом. Иногда только она заявляла свои права, но это было глухое, подавленное недовольство. Теперь им овладел внезапный испуг. Все как бы сдвинулось с своего места.

Весь день он боролся с этим новым чувствам. Когда опустились сумерки, он вдруг почувствовал странный холод на сердце, но еще боролся сам с собой. Чем больше сгущалась за окнами тьма, тем сильнее возрастал его безыменный ужас. Наконец, уже лежа в постели, он внезапно почувствовал, что силы его покидают. Горячий пот выступил у него на лбу и ладонях.

Он вскочил, закутался в одеяло и, трясущийся, вошел в кабинет отца.

Тот сидел и что-то, нагнувшись над столом, работал.

— Папа! — позвал мальчик. — Папа!

Голос оборвался в его пересохшем горле.

Отец обернулся, и ему показалось, что он видит перед собою восставшую из гроба покойницу.

— Папа, мне страшно! — прошептал Трунин.

Что-то екнуло в сердце отца.

— Чего же ты боишься, мальчик? — спросил он, притягивая его к себе.

— Всего, папа! Все мне страшно! Все, все, все!

Его трясло и било в нервном припадке.

— Наследственность! — вымолвили губы отца роковое слово.

И он с тайным, почти сладостным содроганием обнял его похолодевшее, беспомощное тельце. Ему казалось, что он держит в своих руках ту, которая удалялась навсегда в царство теней. Закрыв глаза, он целовал и прижимал к сердцу эти худенькие члены, бившиеся знакомою дрожью.

И снова, как в былое время, прозвучал его голос, полный нежной ласки:

— Сокровище мое, успокойся: ведь я с тобой!

Мальчик поднял веки: он видел перед собой усталые пепельные глаза, с бесконечной тревогой смотревшие в будущее. И страшная тень от чьей-то головы и плеч вырисовывалась на противоположной стене.

Вдруг взгляд его скользнул по окнам и застыл в немом изумлении.

Они глядели на него, как две бездонные, всепоглощающие пропасти, сделанные в их доме; как две черные, бессмысленно зияющие дыры, похожие на пустые впадины черепа.

И сердце Трунина затрепетало, как раненая птица, готовая выпорхнуть из его груди. Невыразимое отвращение сдавило горло.

— Папа, спаси меня! — прошептал он охрипшим голосом, пряча лицо в манишку отца.

Тот молчал, опустивши голову.

— Папа, спусти скорее шторы! — вдруг попросил ребенок. — Мне страшно, не знаю отчего.

Слепец

Борис был слеп уже полгода. Но каждый раз, просыпаясь, по-прежнему с острою болью вспоминал о постигшем его несчастии. Иногда в эти минуты достаточно было небольшого толчка в виде случайного, болезненного впечатления или воспоминания, чтобы у него родилось почти непреодолимое стремление покончить с собою.

Его спасла любовь к научному мышлению. Правда, он потерял один из органов чувственного восприятия; следовательно, экспериментами он больше заниматься не мог, но разве он мало успел накопить сведений в интересовавшей его области до тех пор, пока бессмысленно опрокинувшаяся банка с азотной кислотой не лишила его зрения?

Так он себя утешал.

Разве до роковой катастрофы он не копил наблюдений, как жадный скряга, вечно отвлекаясь в сторону и желая обнять весь мир? Теперь настало время построения.

Целый мир математических формул жил в его мозгу. Что нужды в том, если для него потух свет дня? Своим умственным оком он пронизывал безвидные бездны эфира, он постигал незримую для чувственных глаз человека жизнь первозданного атома. Словом, слепец, он видел лучше большинства зрячих, прозревая в сокровенную глубину видимого естества.

Со свойственной ему энергией он решил перестроить свою жизнь по новому плану. И, несмотря на то, что мир сузился для него в тесную комнатку в доме отца-священника, и тотчас за ее окном для его чувств уже открывалась область непознаваемого, он по-прежнему продолжал себя считать хозяином вселенной.

Он долго трудился над изготовлением аппарата для письма, для чего изобрел жидкую быстро остывающую смесь, оставлявшую на бумаге вполне ощутительные для пальцев бугорки. Когда он убедился, что снова может писать и прочитывать написанное, он первый раз со дня катастрофы усмехнулся, и на его бледном, обезображенном лице блеснул луч жизни.

Вероятно, было уже поздно. Борис помнил, что когда он заснул, вся семья собиралась ко всенощной. Быть может, сейчас были сумерки.

Он прислушался.

Слух теперь заменял ему орган зрения. Ему хотелось определить, не наступила ли уже ночь. Часто бывало, что он просыпал день и внезапно пробуждался ночью. Тогда он осторожно поднимался и садился к столу работать. Ведь ему не нужно было свечи. И жутко было просыпающимся слышать, как он шелестел бумагой и двигался у стола среди ночного мрака.

Ночь он различал по ровному дыханию спящих и по треску мебели, а также по характеру уличного движения.

Сейчас был вечер в самом начале. Значит, он спал недолго.

Борис, осторожно опираясь руками, поднялся на постели. Ему хотелось знать, ушла ли вместе с сестрами и Фрося. Как воспитанница, она вечно должна была хлопотать по хозяйству и редко находила время даже для церкви.

Просыпаясь, он всегда инстинктивно старался различить ее голос и движения.

Любил ли он ее по-прежнему и питать ли относительно нее какие-нибудь определенные намерения, на это он и сам себе не мог еще ответить. Ему казалось, впрочем, что теперь, в настоящем его положении, ему было бы благоразумнее решительно поставить крест на вопросе о личном счастье…

Фроси также не было дома… Завтра большой праздник…

Борис протянул руки, нащупал на столе папиросы и спички и закурил с обычными предосторожностями слепца.

Нужно начинать новое существование… Это пора понять… Существование физического инвалида…

И он с дрожью вспомнил, как странны и жутки были его первые впечатления по возвращении домой. Чтобы переступить порог, он должен был ощупать вперед косяк двери, тот самый, который он знал наизусть с самого детства. Сколько звуков, знакомых и вместе как будто новых по своей силе и значению, ощутил он, вздохнув в первый раз атмосферу родного дома. И он вошел в него, точно в лабиринт, заблудившимся, беспомощным пришельцем, бредя ощупью и со страхом осязая знакомые и вместе странно-уродливые очертания когда-то милых предметов.

Он помнил также, с каким страхом, выйдя калекой из лечебницы, он готовился к встрече с Фросей. Что дал он ей за эти долгие четыре года ожидания будущего счастья?

Он ожидал, что она будет рыдать над ним, но рыдала мать, рыдали сестры; отец укоризненно вздохнул о современном вольномыслии; только от нее он не услышал ни слова.

Тогда он спросил, здесь ли она, и ему сказали, что здесь. Он почувствовал, что краска бросилась ему в голову, хотел что-то сказать ей, но язык не в силах был разорвать охватившего их обоих, его и ее, ледяного круга молчания.

С тех пор она не переставала ходить молча. Иногда только своим обостренным слухом он улавливал ее шепот, точно в доме был покойник…

Борис снова закурил. Тишина и одиночество растравляли в нем воспоминания. Искра упала ему на руку и обожгла его. Он спустил ногу с постели и потоптал ею по полу.

«Да, она ждала и старелась, — думал он, — теперь ее молодость почти прошла… Он взял ее молодость, лишил ее законных радостей… все принес в жертву недоступной, чужой для нее мечте»…

На мгновение Борис вызвал в своем воображении образ Фроси, но в нем было что-то тусклое и вялое, точно полустертое.

Борис болезненно поморщился.

«Разве было бы не лучше, если бы они постарались совсем забыть друг друга?»

И вдруг ему ясно вспомнилось, с каким испуганно-болезненным выражением она каждый раз провожала его в город, в этот далекий, отделенный тысячью верст, чужой и страшный для нее город.

Казалось, она с недоумением старалась постигнуть те силы, которые отрывали его от нее и уносили куда-то в туманную даль. Там, в уединенной и тесной келье, сидел он, поглощенный чудом оптических стекол, которые распяливали перед его глазами видимый настоящий мир, и рисовали его очарованному взору второй мир, мир клеточки, микроскопический мир, где блоха является фантастическим чудовищем, нежная кожа человеческого тела — отвратительною рыбьей чешуей, где волос есть бревно, а капля воды — море причудливой флоры и фауны, что мог дать ему этот мир, в котором он должен был чувствовать себя сказочным Гулливером, мир инфузорий и молекул?

Борис провел рукой по лицу, чтобы стряхнуть назойливое и тягостное воспоминание.

Теперь его обступал, как глухая стена, другой мир из которого он что-то забыл или в свое время не узнал, мир, всегда им пренебрегавшийся, скучный мир обыденной действительности, давивший его теперь звуками и грубым прикосновением. Лишившись зрения, он всецело подпал его власти. Он стал зависим от него, как ребенок.

И это было особенно мучительно.

С утра до вечера Борис был осужден прислушиваться к его скучным, однообразным звукам, исходившим точно из бездны. Внезапно этот мир стал близок ему и, несмотря на свою уловимость, до ужаса реален.

Борис ощущал теперь присутствие вещей, и это было совершенно новое для него чувство. В зрячем состоянии он сознавал это присутствие больше умом. Он привык считать реальным только открывавшееся для научного познания.

Теперь предметы толпились возле него, непроницаемые и глухо-враждебные. Пространство подстерегало его со всех сторон и мучило своею неизвестностью.

Он ненавидел эту необходимость жить ощупью. Многие предметы, которые он раньше любил, теперь раздражали его. В бессильной злобе он часто толкал и опрокидывал мебель.

Иногда он подолгу ощупывал какой-нибудь предмет, стараясь вызвать его отчетливый зрительный образ. Он сидел и внимательно щупал его со всех сторон, выстукивал и выслушивал. Ему хотелось убедить себя, что при известном усилии воли он может вернуть себе образ видимой действительности.

И каждый раз его попытки кончались жестоким пароксизмом отчаяния. Было что-то в вещах, чего он не замечал, когда был видящим: та особенная реальность видимого, которая отсутствовала в пустых, хотя порою и ярких видениях, встававших в его мозгу.

Напрасно он убеждал себя, что зрительные образы имеют своим источником чувственность: смутная и беспокойная мысль, как обруч, вдруг сжимала его голову.

— Видеть! Видеть! — шептал он в такие минуты, судорожно стиснув зубами подушку и чувствуя, что для него навсегда закрыт выход из той зияющей бездны, в которую он теперь погружен.

Особенно мучительна у него была потребность видеть людей. Враждебные и страшные, они входили и выходили, толкали его и как бы олицетворяли собою окружающую среду. Особенною тайною теперь были исполнены для него их голоса. Он потерял к ним ключ. Что-то бесконечно сложное и зловещее слышалось ему из человеческих голосов, новые, никогда ранее не обращавшие на себя внимания интонации…

И еще более, чем бездушные предметы, люди становились для него враждебны и ненавистны. Он стал подозрителен и застенчив. Страдая, он инстинктивно стыдился и боялся выдать свои страдания. Когда с цинизмом, присущим зрячим и счастливцам, они расспрашивали его, он отмалчивался или с тупою усмешкою на обезображенном лице равнодушно отвечал:

— Ко всему человек привыкает… К тому же я ослеп не мальчиком, а зрелым мужем, успевшим оглядеться во вселенной.

И он слышал украдкой, как о нем говорили родители и сестры:

— Он спокойно переносит свое несчастие. Это был всегда удивительный человек…

Борис застонал и беспокойно повернулся на постели. Ему было приятно, что его оставили одного.

Он спустил ноги на пол и сел, затем медленно ощупал свою голову и руки. Это он делал всегда, когда казался себе особенно жалким…

Потом его ладонь инстинктивно протянулась к стене. Он прикоснулся и вздрогнул. Она была холодная и шероховатая. Не такою она жила в его воспоминании. Смутно он боялся касаться тех предметов, о которых у него оставались в памяти светлые представления: от прикосновения они нередко становились темными и чуждыми. Но необъяснимый, роковой инстинкт слепца заставлял его протягивать вперед руки.

Он потрогал пол и кровать, бормоча неясные слова и шевеля пальцами, как щупальцами.

Теперь, ощупывая этот грубо-реальный и неизвестный мир, он казался себе вдвойне слепцом, несчастным, который поверил призме и выпуклым и вогнутым стеклам.

Что-то дьявольски смешное было в этой мысли.

Он взял со стола какой-то предмет. Это был нож. Со страхом и отвращением он положил его на прежнее место. Ему хотелось жить. Но, быть может, это было самое лучшее, к чему он мог теперь прикоснуться в этом мире?

Он поднялся с кровати, С вытянутою вперед шеей, с белками обожженных глаз, устремленных к потолку, и лицом, перекошенным от бесплодного усилия что-то понять, что-то разрешить, он был страшен в этот момент. И странно было видеть его стоящим без галстука, одетым с невзыскательностью и беспомощностью слепца.

Наполовину мертвец, он еще жил и дергался…

Вдруг чуткое ухо его уловило, что он не один…

Кто-то неуверенно и робко стоял в дверях.

Нагнув голову, он глухо и враждебно спросил:

— Кто здесь?

Стоявший молчал.

— Говорите же, кто здесь! — крикнул он яростно, чувствуя, непреодолимую ненависть к этому неизвестному, который пришел из мрака и хаоса, чтобы грубо и дерзко заглянуть ему в душу.

Стоявший в дверях смущенно пошевелился и отступил. Казалось, обокрав Бориса, он хотел скрыться.

Но было в нем что-то жалкое и испуганное.

Совершенно бессознательно Борис понял, что это Фрося. Он опустил голову и замолк.

«Зачем она пришла?» — подумал он и страдальчески провел пальцами по лицу.

Прошел томительный момент. Она все стояла и не уходила.

— Фрося! — прошептал он, подавшись вперед, и остановился.

Лицо его изобразило бесконечную муку.

Она не отвечала.

— Фрося, может быть, это не ты? — спросил он задыхающимся голосом.

В ответ послышалось сдерживаемое рыдание. Он жадно прислушивался.

— Ты… пришла?

Он осмелился протянуть ей руку. Но она не подала ему своей: быть может, не заметила, потому что закрывала лицо платком, а, быть может, и не хотела, не могла…

Он опустил протянутую руку, как нищий, которому отказали в подаянии.

Чего она хотела от него?

— Фрося, ты можешь меня простить? — наконец, спросил он с усилием. — Ты винишь меня?

— Нет, — услышал он слабый вздох.

И он понял, что она, действительно, когда-то уже давно простила его.

Вдруг смелая мечта осенила его голову. Он шагнул вперед и взял ее за руку. Рука была влажная, холодная и тяжелая.

— Фрося, ты все еще любишь меня?

Она молчала, трудно и неровно переводя дыхание. Он держал ее руку в своей и точно не узнавал чего-то: как будто что-то чужое и грубое было в этом прикосновении ее руки.

— Фрося, ведь ты не разлюбила меня от того, что я стал несчастен? — спросил он дрогнувшим голосом.

Она молчала по-прежнему, и дыхание ее становилось труднее и прерывистее.

Зачем же тогда она пришла к нему?

Он с силой привлек ее к себе на грудь. Она не сопротивлялась.

Неужели это опять она? Бесконечная, трепетная радость охватила его. А его руки, жадные и тупые руки слепца, все тянулись и тянулись к ней. Он ощупывал ее локоны, грудь, глаза, лоб, уши, все, что он когда-то знал и любил. Ощупывал с тревогой и страхом, все возраставшими и все толкавшими его вперед. И пальцы его, как щупальца какого-то страшного животного, бегали по ее странно-неподвижному, как бы похолодевшему телу.

Вдруг он тихонько отстранил ее от себя. В лице его на момент мелькнуло злобное и бессмысленное подозрение слепца.

— Фрося, это ты? — спросил он глухо, и губы его показались ей бледнее самого лица.

Она ответила жалобным рыданием.

Казалось, он понял ее.

Молча отошел он и сел к столу.

Теперь он знал, зачем она пришла и о чем плакала.

Все оплакивали в нем человека. Только она одна пришла оплакать нечто большее.

И она плакала о прекрасном небе, которого Борис больше не увидит, о дне и ночи, о своих руках и о локонах, никому теперь ненужных, ставших темными и страшными. И вся она была без очертаний, померкшая, словно воплощенный бестелесный и скорбный отзвук утраченного мира.

Тора-Аможе

Ночью пришел старый волшебник Большой Семен. Он был нечесан, как и все живущие по старине; только волосы его казались еще хохластее. Все лицо у него было изборождено морщинами, похожими на те узкие глазные впадины, из которых по временам выглядывали его крошечные подслеповатые глаза, так что казалось, будто в каждой складке его лица скрыто по глазу. Внимательно осмотревшись по сторонам и обив с лохматой шапки иней, он вдруг расхохотался злобным надтреснутым смехом.

Елыш выглянул из-под тулупа, но, заметив, что Большой Семен смотрит на него одним из своих бесчисленных глаз, спрятал голову назад. Тем не менее, он продолжал внимательно слушать, что говорилось.

— Помилуй, — сказал отец Большому Семену, низко кланяясь, — возьми лошадь. Помолись немного.

Но Большой Семен продолжал смеяться.

— Жеребенка подавай, — сказал он, наконец, хлопнув шапкой по столу, — на котором сам ездил, давай. Курицу колоть давай. Гуся лить воду давай. Все давай. Много молиться надо. Керемет велит.

Он опять захохотал своим зловещим смехом, от которого у Елыша подвело коленки к самому подбородку.

— Куда ты смотришь? — продолжал отец извиняющимся голосом. — Миколай — бог сердитый: его нельзя трогать. И Божия Матерь — тоже бог сердитый: тоже нельзя, трогать.

— Керемет велит: убирай! — закричал Большой Семен визгливым голосом. — Ничего не оставляй. Хозяйка, печь топи. Зачем тогда звал? Керемет велит.

Елыш одним глазом видел, как высокий и худой отец его, с покорным, заплаканным лицом, протянул руки к подоконнику, на котором стояли русский бог Миколай, сердитый, с нахмуренными бровями, и нежная, кроткая Тора-Аможе с черноглазым, смуглым Младенцем на руках.

— Не помог бог Миколай… плох бог Миколай, — извиняющимся голосом бормотал отец, снимая образа с подоконника. — Все татары заходят, и какие такие татары, сам не знаю… не здешние… лицо темное… Ничего не могу сделать, Семен: как закрыл ночью глаза, так и заходят татары, без числа… И Божия Матерь — слабый Бог: молился — не берет… как закрыл глаза, сейчас татары заходят, без числа…

Он вытер сухою, жилистою рукою свои красные гноящиеся глаза и понес образа вон из избы, но на пороге остановился и глухо произнес:

— Зачем Карабаш помер? Как крестился, на Рождество мясо ел — Карабаш помер.

Шум ветра ворвался в плохо притворенную дверь, и слышно было, как стучит припертая в сенцах наружная дверца и скрипят сосны. Свечи, прилепленные с самой темноты к бревенчатым стенам, замигали от холодного воздуха. Елыш съежился еще больше, и ему казалось, что к самому их лесному домику кто-то подъехал.

«Должно быть, начальник… на тройках», — подумалось ему.

Слышно и гулко задрожали лошади, и в сенцах заскулила и затявкала собака: потом словно кто проехал с возом сена мимо окон, шурша по бревнам и скрипя полозьями, и опять все стихло.

Вошел отец с пустыми руками.

«Миколай — бог сердитый: он накажет, — в страхе дрожа всем животом, думал Елыш, и ему представлялся грозный русский бог, седой, с безволосым морщинистым лбом и нахмуренными бровями. — Он накажет. Ах, накажет! Он начальник».

И Елышу казалось, что и отец этого боится, и все боятся и знают, что Миколай-тор накажет. Один Большой Семен не боится, потому что он пришел с татарской стороны, со всех берет деньги, а кто не дает, на тех напускает черную болезнь.

«Вот Тора-Аможе не накажет: Тора-Аможе хороший бог, слабый. Она всех любит: и чуваш и русских. И на руках у нее чувашский мальчик, черноглазый, и сама она, как чувашка. Тора-Аможе плакать будет».

И Елыш чувствовал, что слезы ручьями струятся из его глаз при воспоминании об обиженной Тора-Аможе. Как ему хотелось побежать к ней и крикнуть: чего ты плачешь? Не плачь!

Но она жила далеко, в церкви, за русским кладбищем. Когда он подрастет большой, он пойдет к ней, туда, на русскую сторону. И он будет тогда глядеть на нее, долго, долго пока не надоест.

И Елышу было приятно думать и знать, что на свете есть Тора-Аможе, любящая, такая красивая и плачущая.

Потом он видел, как мать затопила очаг и, тяжело гремя, навесила над ним котел с водою. Ему хотелось спать, и потому клубы едкого дыма, не вовремя наполнившие избу и валившие в отворенную дверь, откуда ожесточенно свистал пронзительный ветер, заставляли его плакать еще сильнее. Кроме того, ему казалось, что Большой Семен пришел не один, и привел с собой еще кого-то, который беспрестанно показывается то там, то сям.

Сам Большой Семен тем временем поместился у очага на коленях и начал причитать, обращаясь лицом в сторону отворенной двери.

— Помилуй, помилуй! — кричал он жалобным, гнусавым голосом и странно тряс своею серой, всклокоченною головою.

— Помилуй, Керемет, помилуй! Неужели ты не знаешь, что здесь самые жирные во всей округе куры? Ай-ай, Керемет! Ты бы шел туда, где люди и без того дохнут с голоду: там тебе была бы хорошая пожива. Там много стариков и старух, едва передвигающих от голода ноги, там много мальчиков и девочек, умирающих от болезни рта. Ты бы должен это знать, Керемет, потому что сейчас холодно, ох, как холодно, и мы все замерзаем. Когда я шел сюда, трещали от мороза деревья; по ночам из оврагов подымается снежная буря. Ах, сколько она губит людей и лошадей! Сколько по дорогам покойников. Ах, как страшно в лесу и по дорогам!.. А здесь хорошо, и варится мясо. Здесь много людей, и все сыты. А еще сколько здесь кур и гусей. Мц… мц… И овец, и коров, и быков, и лошадей… Ха-ха-ха!

Большой Семен добродушно посмеялся и потряс головою. И Елышу казалось, что в открытую дверь из лесу тоже кто-то смеется буйный и веселый, и, как дитя, хлопает в ладоши.

— Глуп ты, Керемет! Ай, глуп! И Бог, а глуп. Неужели я должен тебе рассказывать, какой вкус у кур? Мц… мц… Если бы я мог есть кур каждый день! Увы, увы, я ем один хлеб с водою! Если бы, по крайней мере, у меня были деньги. Например, сейчас мне нужно, очень нужно тридцать копеек. Где мне взять тридцать копеек? Керемет велит хозяину дать мне тридцать копеек, и я очень удивляюсь, что хозяин этого не слышит. Я хочу плевать на огонь этого человека, который не понимает самых простых слов. Тьфу, тьфу!

Но в это время отец подал ему что-то завернутое в красный лоскуток. Старый волшебник пересчитал, зачмокал своим беззубым ртом и забормотал дальше:

— Я ведь говорил тебе, Керемет. Вот погоди, завтра мы заколем тебе жеребенка, самого лучшего во всей округе жеребенка. Не старую слепую лошадь. Э, нет! Ты садись себе на нее и уезжай. Я даю тебе хороший совет.

Но в открытую дверь кто-то по-прежнему смеялся и буйно хлопал в ладоши.

Начали варить мясо. Елыш смутно чувствовал как кто-то всунул ему полусонному в рот теплый кусок курятины. Он судорожно, вместе со слезами, проглотил и снова впал в тяжелое забытье…

— Вставай! — услышал он вдруг над собою голос отца. — Поедем Карабаша кричать.

Елыш открыл глаза и увидел, что их дом полон мужчин и женщин.

В сенях стоял его старший брат Степан, который пришел с русской стороны. Он был крещеный и жил по-русски. Елыш любил его за то, что у него в доме была русская печь, медный самовар и чайная посуда. По обыкновению, он хотел к нему приласкаться, но на этот раз глаза Степана были сердитые.

— Э, уйди! — сказал он. — Не то и тебя приколю вместе с лошадью.

Елыш увидал у него в руках острый длинный нож, которым режут овец. На дворе, шурша соломой, крутила метель. Степан вышел из сеней вслед за ним. Несколько собак кинулись ему навстречу и стали лизать его руки.

— Почуяли! — злобно проворчал он и подошел к Пегому, который дожидался, заложенный в сани.

— Такую лошадь резать! — продолжал он, обращаясь к отцу, и похлопал Пегого по крупу. — Давай лучше менять. Ни за что пропадет лошадь.

— Пускай! — сказал отец слабым голосом и тоже положил руку лошади на круп.

Пегий повел шерстью и начал дрожать всем телом. Собаки подняли протяжный вой.

— Чует свою смерть, — заметил Степан.

— Ничего не поделаешь! — вздохнул отец. — Садись, Елыш! Поедем Карабаша кричать.

— Эх, хороша лошадь! — крикнул Степан, отворяя ворота. — Колоть жалко. Продай: я тебе старую дам да еще приплачу.

— Нельзя! — усмехнулся отец и, ударив вожжами, крикнул:

— Н-но, поезжай!

Пегий разом вынес их из ворот и помчал по просеке.

— Куда едешь? — в страхе закричал Елыш, прижимаясь к отцу.

— А на кладбище, — отвечал тот смутным голосом. — Все за тем же… Карабаша кричать.

— Карабаш ведь помер.

— Он услышит… Семен сказал: покричи, он услышит.

— Отец, что это? — спросил Елыш, в страхе указывая на придорожные пни и кусты, где мелькало что-то черное.

— Где? — глухо шепнул отец и придержал лошадь.

Метель еще сумрачнее загудела в верхушках сосен.

— Напрасно Степана не взял, — также глухо пробормотал отец. — Теперь в лесу смерть.

— Э, да это наши собаки, — весело добавил он.

Две собаки молча, поджав хвосты, подбежали к саням.

Отец смерил глазами черную даль и снова задергал вожжами.

— Н-но, пошла!

Снова началось мелькание в кустах. Елыш явственно видел, как кто-то с остроконечной головой перебежал дорогу и упал в кусты.

— Кто это? — прошептал Елыш.

— Это метель, — сказал отец, — видишь, еще метет. Тяжело ехать.

На опушке он опять задержал лошадь и долго глядел назад в лес.

— Миколай — бог сердитый, — сказал он в задумчивости; потом вылез из саней и, утопая в глубоком снегу, стал поправлять лошади подпругу.

Елышу сделалось жутко.

— А кладбище где? — спросил он робко из саней.

— Там.

Отец неохотно махнул рукой в сторону поля. Елыш хотел посмотреть, не видно ли кладбища, но вьюга, тянувшая оттуда, слепила ему глаза. Напрасно силился он рассмотреть хоть что-нибудь. Там, за полем, была русская сторона, там жил строгий бог Миколай, от которого чуваши прятались по лесам, там жила и добрая Тора-Аможе.

«Отчего она не приходит к чувашам в лес?» — подумал Елыш с недоумением.

Отец присел на край саней и тоже стал глядеть в сторону поля. Елыш знал, что он боится ехать на русскую сторону.

— Чего не едешь? — спросил он отца.

Тот молча вздохнул. Только слышно было, как сыплет снегом метель да стонут верхушки сосен.

Елыш вспомнил Карабаша, с которым бывало ходил на русскую сторону к брату Степану. Тот бывало тоже подолгу сидел на опушке леса и глядел вдаль, туда, где змеилась дорога. И его также спрашивал Елыш:

— Чего не идешь?

Но Карабаш тоже молчал. Теперь он лежит на русской стороне. Там же будет лежать и отец и он, Елыш. Там за полем, на кладбище, лягут все чуваши.

И туда теперь глядели молча, каждый с своими думами отец и сын.

— Зачем Карабашу в уши желтую нитку клал? — спросил Елыш, который давно хотел спросить, зачем затыкая мертвому Карабашу уши.

Отец угрюмо помолчал.

— Зачем? Так надо. Покойники спрашивать будут: «Ни слыхал ли чего? Не несут ли кого? Много ль остается чуваш?» А Карабаш говорит: «Я не слыхал; у меня желтая нитка в ушах. Чуваш еще много».

— А зачем покойники спрашивают?

— Вот, зачем! Спрашивают… Им надо… Они не любят чуваш, завидуют … Им дарить надо… много дарить… денег класть… хлеба класть… табак класть… Карабашу лошадь резать надо… Карабаш злой теперь… Ух, злой!

Елыш вспомнил, какой всегда был добрый Карабаш, и ему стало страшно от такой перемены с братом.

«Умирать не надо, — решил Елыш. — И на ту сторону ездить не надо».

— До-мой! — захныкал он. — Поедем домой.

— Ну! — крикнул отец. — Что домой! Нельзя домой! Дома Семен… ругать будет: «Зачем не кричал Карабаша?» Он узнает. Нельзя домой.

Он нагнулся к самому лицу Елыша, так что Елыш почувствовал на своем лице его дыхание.

— Ну, не кричи! — продолжал он. — Что кричишь?

С этими словами он вскочил на розвальни и так стегнул Пегого, что тот присел от боли на задние ноги, потом рванул и в один момент вынес в поле.

У Елыша захватило дух.

— Айда, — крикнул отец и изо всей силы задергал вожжами.

Пегий тяжело и мучительно захрапел.

— Айда! Зачем мне бог Миколай? — продолжал отец и засмеялся, как пьяный. — Я — чуваш.

Он пронзительно свистнул и защелкал языком. Елыш не удержал равновесия и ткнулся носом в дно розвальней.

— О-эй! — протяжно крикнул отец, и Елышу показалось, что кто-то другой весело подхватил этот крик и долго повторял в полях: «о-эй! о-эй!»

— Я — чуваш, а не русский! — продолжал отец со странным хохотом. — Что мне бог Миколай? Он — русский бог, он русских любит, а я чуваш… Он чувашей не любит: ему от чуваш тесно… Леса вырубал, поля пахал… всем завладал… Ему от чуваш тесно… О-эй!

— О-эй! — весело отвечало ему в полях: не то заглушенный лай собак, не то вой ветра.

Вдруг Пегий захрапел, и сани ткнулись во что-то мягкое. Елыш поднялся с живота на четвереньки и поглядел: они стояли у невысокой снежной насыпи, по краю которой курилась вьюга. Елыш понял, что это кладбище. Всмотревшись, он заметил, что там было совсем темно, так темно, как будто даже луна не смела туда светить.

— Эй, Карабаш! — зычно крикнул отец и похлопал в рукавицы. — Домой приходи, Карабаш! Провожаем.

Елыш застыл в жутком ожидании. Но за снежным бугром было по-прежнему тихо, и только по краю курилась вьюга, да молча туда и сюда сновали собаки, испуганно навастривая уши и внимательно вглядываясь во мрак.

Вдруг одна из них села на задние лапы и, высоко подняв морду, глухо и прерывисто завыла; другая понюхала снег и враждебно зарычала, но потом, как бы тоже почуяв что-то, завторила тонким и печальным голосом.

Пегий вздохнул и тревожно переступил ногами.

— Услышал! — серьезно сказал отец и, торопливо и бестолково дергая вожжами, стал заворачивать лошадь.

Елыш зажмурился, потому что вьюга ударила прямо в глаза: точно кто бросил ему в лицо горсть снега.

— Айда, Карабаш! — услышал он голос отца, который тут же выругался, потому что не было никакой возможности взглянуть перед собой. Порой он только слышал как сквозь свист ветра ругался отец да храпел Пегий. Иногда отец оборачивался и кричал:

— Эй, Карабаш, не отставай! Провожаем. Жеребенка бери!

И потом, обратившись к Елышу, шепотом добавлял:

— Много их… С собою с кладбища взял…

Елыш старался выглянуть из саней и, наконец, ему это удалось, потому что или ветер переменил направление, или сами они ехали в другую сторону. Вдруг сани стукнулись опять, как прежде, обо что-то мягкое, и Пегий стал. Елыш увидел незнакомое место и снова тот же самый бугор, по которому курилась вьюга.

— Водит… круг себя водит… — шепотом, нагнувшись к самому его уху, сказал отец. — Отпустить не хочет…

— Но, ты! — крикнул он на задыхавшуюся в хомуте лошадь. — Где теперь дорога?

Он замахнулся на лошадь, и Елышу показалось, что они опять не туда поехали. Его маленькое сердечко начало дрожать.

Действительно, Пегому было везде по брюхо. Вьюга свистела то оттуда, то отсюда, словно издеваясь над путниками. Отец вылез из саней и помогал одной рукой лошади, которая изо всех сил работала задними ногами. Иногда они куда-то проваливались, иногда натыкались на бугры. Сани шатались во все стороны, и плачущий Елыш то и дело скатывался в снег. Отец несколько раз останавливался и бранился. Наконец, в отдалении показалось что-то похожее на кусты.

Вдруг из земли вырос странный предмет.

— Крес! — глухо сказал отец. — Не туда заехали… Такие кресы по всему кладбищу стоят…

Он круто повернул Пегого и стал его нахлестывать. Снова поплыли они по буграм, но теперь справа и слева потянулись кусты, и их хлестало то и дело по лицу прутьями.

— Все водит. — Эй, Карабаш, не надо! — вдруг крикнул отец в пространство. — Отпусти! Зачем! Нехорошо, Карабаш.

Как бы в ответ на это Пегий остановился, что-то страшно хрустнуло, и сани накренились.

— Оглобля! — сказал отец и начал что-то ощупывать руками в снегу.

— Оглобля! — повторил он утвердительно и сердито хлестнул Пегого по спине.

— Домой поедем! Домой! — заплакал Елыш.

— Куда домой? Тут ждать будем, — сказал отец и угрюмо сел в сани. — Замерзать будем, пока день придет. Ложись. Покройся: теплей будет. Миколай-бог наказал. Миколай-бог чуваш не любит: всех чуваш перевесть хочет…

Елыш хотел опять заголосить, но вдруг что-то дрогнуло и со стоном прокатилось в пространстве, и долго еще дрожащий звук висел над всем, пока, вместе с порывом снежной вьюги, его не отнесло куда-то в сторону.

Не успел Елыш опомниться, как снова что-то с треском ударилось у них над головой, и снова стонущий, дребезжащий звук, от которого тряслись внутренности, застыл на время в воздухе. Елыш схватил отца за руку.

— Миколай-тор звонит… — прошептал отец, снимая шапку.

Дребезжащие удары падали протяжно один за другим совсем близко где-то, и Елышу чудилось в них что-то сердитое и беспощадное.

Вдруг отец пригнул к нему теплое, мокрое от снега, лицо и зашептал прерывающимся голосом:

— Миколай-бог сердитый: всех чуваш перевел… Троица тоже бог сердитый: людей в воде топил, церковь по лесам рубил. И Егор-бог большой: с водой пришел. Снег стаял, вода шла, Егор пришел: леса палил, скотину валил.

Он остановился, и Елыш чувствовал на своем лице его горячее, прерывистое дыхание.

— Другой бог пришел, — продолжал отец, — русский бог. Чуваш перевесть хочет.

Он угрюмо замолчал, и только свистал над ними ветер, да слышно было, как в отдалении настойчиво ударял во что-то разбитое сердитый бог Миколай.

— Домой поедем! — заплакал Елыш и толкнул отца в плечо.

Но тот не отвечал, и Елышу даже показалось, что он заснул.

А Миколай-бог звонил все чаще и чаще. Потом он, должно быть, надел на свои огромные пальцы разом много бубенчиков, и слышно было, как он звонит ими всеми за раз и тешится. И Елыш улыбнулся сквозь сон: так хорошо зазвонил бог Миколай. И он подумал, тоже засыпая:

— И Миколай хорош бог: звонит хорошо.

Потом ему показалось, что он стоит на камне у речки, и отец манит его зачем-то с того берега рукой. Поманил и ушел. Он хотел заплакать и вдруг видит — куст, а у куста стоит будто девчонка, только странно одетая; в оловянных башмачках и в медном халатике, сама вся сияет, как самовар на русской стороне у брата Степана. Стоит и протягивает ему два журавлиных яичка. Он хотел взять их, а она говорит: «Возьми одно, а другое я брошу в речку». А сама смеется и так хорошо смеется, что и Елышу стало смешно. И вдруг он понял, что это Тора-Аможе. Он протянул к ней руки, плача от радости, и хотел сказать, чтобы она не бросала в воду яичка, но она улыбнулась и бросила, и он в тот же миг проснулся.

«Так вот она какая, — подумал он, — веселая!»

Было холодно ногам и спине. В тот же миг он почувствовал, что Миколай-тор перестал звонить и отца не было возле; с ним пропали и собаки.

Он в страхе приподнялся и робко окликнул отца. Потом, переждав порыв ветра, крикнул опять и вдруг заплакал, поняв, что отец бросил его и ушел куда-то… должно быть, дорогу домой искать…

В воздухе заметно серело, и видны были черные сучья деревьев; сани стояли, накренясь на один бок, и Пегий тяжело дышал, помахивая головою. Елыш вскочил и побежал, утопая по пояс в снегу.

Он бежал долго, с остервенением перелезая через какие-то камни; бежал, потому что его преследовал слепой, безумный страх. Сердце его колотилось, как подстреленная птица; дыхание захватывало и язык пересох.

Но он бежал, пока, наконец, не зацепился за что-то и не покатился кубарем. В то же время ему показалось, что мелькнул свет и над ним раздался голос, сказавший что-то на непонятном языке.

Елыш поднялся и поглядел. Над ним стояла старуха и быстро говорила, показывая куда-то рукой. Он слушал, ничего не соображая, и дрожал всем телом. Потом она закашляла, и ему показалось, что это разом засмеялась целая куча татарчат.

Прокашлявшись, старуха взяла его крепко за плечо и потащила за собой туда, где горел огонек.

Елыш скоро понял, что это дверь в ту самую церковь, где жил русский бог Миколай, и перестал упираться. Сколько раз он мечтал побывать в церкви, и старуха показалась ему поэтому доброй. Они перешагнули порог и очутились в больной каменной избе, где было темно и чуть светил фонарь. Тут снова запрыгали и засмеялись татарчата, и Елыш сообразил, что старуха опять закашляла.

Наконец, она отворила большую стеклянную дверь, Елыш вошел и… невольно отступил в изумлении.

Старуха опять начала браниться и что-то ворчать, но он уже не обращал на нее внимания.

Так вот где живет Миколай-тор!

А вот и он сам. Какой седой и страшный. Он был в красном халате и черной шапке… В руках у него был огонь, которым он необыкновенно ловко махал направо и налево, и когда он ушел назад, на месте остался один густой дым. Это понравилось Елышу до такой степени, что он улыбнулся.

Несколько голосов где-то пели. Всюду стояли люди, все русские, и все кланялись.

Не успел Елыш пожалеть, что Миколай-тор ушел, как пение замолкло, и он опять вышел. Елышу показалось, что он что-то несет, но старуха в это время насильно наклонила ему голову, и Елыш мог только слышать как Миколай-тор, что-то сердито говорил, и когда он кончил говорить, опять запели, и на том месте, где стоял Миколай-тор, опять клубился один только дым. Потом Миколай-тор ушел совсем и даже затворил за собой оловянную дверь.

Елышу стало скучно. Тут только он начал оглядываться по сторонам. Он попробовал шагнуть вперед, но старуха догнала его и отвела в сторону. Елыш попробовал вырваться, но вдруг оцепенел от изумления: под красным, шитым деньгами и бусами навесом сидела Тора-Аможе, и перед самым ее лицом горел красный огонь. Она сидела так глубоко и тихо, что он узнал ее только по ее смуглому и черноглазому младенцу на руках. Голова у нее была покрыта белым, а одежда блистала, как медь. Он силился разглядеть выражение ее лица, но она сидела так глубоко, и от навеса на лицо ее падала густая тень.

Слезы неизъяснимой радости вдруг сперлись в груди у Елыша. Он грубо толкнул старуху и, показывая пальцем на светлый призрак, в восхищении прошептал:

— Тора-Аможе! Гляди: Тора-Аможе!

— Тора-Аможе! Тора-Аможе — закивала старуха и снова затараторила по-русски.

Но Елыш уже ее не слушал.

Так вот где она живет! В благоговении, поднявшись на цыпочки, он старался заглянуть ей в лицо; поднявши плечи до самых ушей и неловко балансируя, он делал ей руками разные знаки, несмотря на то, что старуха изо всей силы давила ему на плечо.

Но Тора-Аможе продолжала сидеть все так же безмолвно и неподвижно, точно неживая…

И вдруг страшное подозрение мелькнуло в душе Елыша. Он рванулся из цепких рук старухи и в два прыжка очутился у самого навеса: Тора-Аможе и ее младенец сидели все так же неподвижно… Они были неживые, нарисованные… Елыш не верил: ему хотелось убедиться в этом руками, и с этою целью он протянул их к тому самому месту, где темнокудрый мальчик обвивал рукою шею своей матери.

Но только его пальцы коснулись гладкой и блестящей доски, как старуха с воплем настигла свою жертву и с бранью оттащила на старое место.

Елыш больше не сопротивлялся, потому что убедился теперь совершенно ясно, что Тора-Аможе неживая. Его занимал только вопрос, отчего Тора-Аможе неживая. Вот Миколай-тор тот живой: в бубенчики звонит, и огнем машет.

И Елышу стало скучно.

Всем Миколай-тор завладал, ничего не оставил. «Леса вырубал, поля пахал, — вспомнились ему слова отца. — Ему и от чуваш тесно!»

И Елыш впервые до глубины своего детского сердца содрогнулся перед богом Миколаем. Видно, он шутить не любит! Его только один Большой Семен не боится, да и тот прячется от него по лесам. Потом вспомнился Елышу отец, и метель и Пегий на кладбище.

— От бога Миколая никуда не спрячешься: он всюду достанет. Он — начальник! — прошептал Елыш и стал молиться грозному богу, для чего встал, как все русские, на колени и уткнулся лбом в землю.

Он клялся богу Миколаю, что будет русским, уйдет на русскую сторону к брату Степану; он называл его ласковыми именами, а Торе-Аможе смотрела на него с высоты, грустная и безмолвная, словно околдованная волшебным сном, и к груди ее прижимался темнокудрый мальчик, должно быть, такой же, как Елыш.

И тут только Елыш совершенно отчетливо понял, что Тора-Аможе ушла, должно быть, совсем ушла, куда-то далеко, далеко, откуда ей трудно вернуться; ушла, и оттого не приходит она в леса. И нет ее нигде: ни у чуваш, ни у русских. Ушла и унесла с собой своего темнокудрого младенца. И над полями и лесами теперь сердито царствует бог Миколай.

Ложь

— Я очень рад твоему визиту, — сказал Ширский, когда я вошел к нему в мастерскую.

Лицо его, обыкновенно ироническое, было странно — рассеянно и серьезно.

— Я давно уже не работаю, — прибавил он в виде пояснения и бросил согнутый окурок папиросы на пол, где лежала еще бездна таких же окурков.

Видимо, в комнате уже давно не убирали.

Ширский осмотрелся удивленным взором и продолжал:

— У меня грязно… Прости…

Не глядя на меня, он собрал морщины над правым глазом, что означало у него напряженную работу мысли.

— Убеди меня, что я не сумасшедший, — сказал он вдруг, когда сел на клеенчатый диван, покрытый тонким слоем белой мучнистой пыли.

Он протянул ко мне свои уродливо-длинные руки, с костлявыми узловатыми пальцами — руки горбуна — и тотчас осторожным движением прижал их к верхней части груди, как будто там было главное больное место.

Сделав несколько шагов по комнате, он тем же отрывистым голосом спросил:

— Отчего ты не спросишь, где мой Христос?

Лицо его изображало странный вызов, почти ненависть. Я невольно вздрогнул, почувствовав, что здесь кроется какая-то короткая и мучительная драма.

Действительно, там, где раньше возвышался Страдающий Христос, помещалась на станке сырая глиняная масса, обернутая мокрым холстом.

Я еще живо представлял себе дивный мрамор, в котором с изумительной силой и неожиданно для всех проявился могучий талант Ширского. Я заметил, что особенно прекрасные вещи создаются всегда неожиданно, как для толпы, так и для самого художника.

Христос Ширского казался более похожим на настоящего Христа, чем все другие виденные мною раньше изображения того же рода. Казалось, что художник уничтожил пропасть времен и воскресил силой таинственного колдовства утраченные черты когда-то жившей необычайной личности.

Всякий, приближавшийся к мрамору, невольно замечал:

— Да, это — Христос!

И чувствовал благоговейное смущение, почти страх.

Лицо Ширского стало вдруг сурово-непроницаемо.

— Я уничтожил моего Христа, — сказал он спокойно.

Вероятно, я взглянул на него, как на сумасшедшего, потому что лицо его изобразило высшую степень раздражения.

— Все вы таковы! — крикнул он резко, ероша свои длинные волосы. — Вы, публика, считаете себя собственниками нашей души. Разве я не в праве был бы уничтожить его, если бы захотел?

— Ты болтаешь вздор, — сказал я, и только в этот момент почувствовал, как мне бесконечно дорого и нужно создание Ширского.

Я полюбопытствовал, где теперь находится статуя.

Он молча указал на экран, стоявший у окна.

— Я всегда оставляю за собою право уничтожить его.

— Мы не позволим тебе этого сделать, — сказал я, чтобы подразнить его.

Глаза Ширского потемнели от бешенства, но он сдержался и после длинной паузы, в течение которой, видимо, колебался что-то сообщить мне, с натянутой усмешкой произнес:

— Я его уничтожу немедленно, как только ты уйдешь.

На губах у его выступила слюна.

— Как ты зол! — сказал я. — Объяснись, пожалуйста, что все это значит.

Ширский помолчал. Лицо его постепенно изобразило, презрение.

Я встал, чтобы посмотреть Христа.

— Сядь и слушай! — сказал он с таким выражением, точно мое движение причинило ему боль. — Я хотел сказать тебе, что сейчас только послал за Меценатом. С искусством он не имеет ничего общего, но у него собачий нюх на новизну и оригинальность. За это я терплю его, хотя мне иногда стоит больших усилий, чтобы не вытолкать его в шею. Но, черт с ним!.. Ты просил меня объясниться…

Он бросил рассеянный взгляд на экран, грубо заслонивший собою лик Христа.

— Ты — беллетрист… — сказал он таким тоном, точно произнес мне обвинительный приговор. — Скажи: тебе никогда не приходила мучительная мысль… непременно мучительная… без этого признака это будет не та мысль, о которой я хочу тебе сказать… мысль, что ты выводишь в твоих произведениях лиц, которые никогда не существовали и изображаешь положения и чувства, которые никогда не имели места именно в том виде, как ты их изображаешь?

Он быстро и пристально посмотрел на меня, точно желая поймать на моем лице тень скрытого смущения. Но его вопрос показался мне только странным.

— Это искусство, — отвечал я, — искусство изображает возможное, а не фотографирует бывшее действительно.

— Искусство! — вскричал он с диким хохотом. — Я ждал услышать это слово.

И тотчас же ноздри его раздулись бешенством.

— Это — ложь, а не искусство. Ты клевещешь на искусство, потому что искусство должно быть творчеством и имеет свою внутреннюю правду, а ваши создания есть жалкая пародия… Пародия не есть творчество. Музыка не есть пародия, и она есть творчество. Архитектура не есть пародия, и она есть творчество. И у них обеих есть своя внутренняя правда, отличная от правды вещей. У них обеих есть свои законы, отличные от законов вещей.

— Ты хочешь сказать, что есть только два искусства, — спросил я, — музыка и архитектура?

— Пока, в строгом смысле слова только два: поэзия, живопись, наконец, скульптура только в стадии возникновения, искания.

Я сказал Ширскому, что поэзия тоже имеет свои законы, отличные от законов действительности.

— Мы создаем общие или типические образы вещей, которых не знает действительность. Мы создаем свой мир, который является истолкованием мира действительного.

Ширский снисходительно улыбнулся.

— Ты ничего не истолковываешь, — сказал он с досадой и крайним раздражением. — Вот этот стул, который несомненно существует… этот простой глупый стул… он умнее всех твоих самых умных героев, потому что он несомненно существует… у него есть эта глупая реальность, которая дает ему его внутренний смысл…

Он с мучительным выражением уставился на меня.

— Не понимаешь?

Я, действительно, не понимал.

— Каждым словом твоих произведений, — продолжал Ширский, пристально глядя на меня, — ты, романист и новеллист, клевещешь на действительность. Твои герои притворяются живыми людьми; они только похожи на людей, на тебя, на меня, на каждого из нас, но в них нет настоящего жизненного углубления, которое дается только подлинною реальностью. Твои герои это повторение твоего я. Это мир под скудным углом твоего зрения, а ты выдаешь его за подлинную правду вещей. Истинный мир есть цепь индивидуальностей, а каждая индивидуальность есть неповторяемая тайна. А ты схватываешь сходное, наружное, второстепенное и кричишь: вот я ухватил жизнь. Твои повести наполнены чиновниками, профессорами, студентами, аптекарями, художниками, безумцами, праведниками, влюбленными. Ты мир подразделил на группы и каждой, из них дал ярлык и, кроме этих групп, ты в мире ничего не видишь, не воспринимаешь. Ты удивительно хорошо копируешь все общее, схожее. Твои герои обладают всеми словечками и ужимками и тем не менее они — ложь! Когда я думаю о себе, я не говорю себе, что я скульптор или аптекарь. А когда я иду по выставке, обо мне говорят: вот идет тот самый горбатый скульптор. Это — внешность. Во мне есть некий важный плюс. И этот плюс есть тайна моей индивидуальности, известная лишь мне и больше никому. Наши: живопись, поэзия, скульптура, — внешние. Я презираю их.

В его словах я начал улавливать парадоксальную, как мне казалось, но не лишенную интереса мысль.

— Ты — лгун! — кричал Широкий. — Если бы кто-нибудь захотел изучать жизнь по твоим рассказам, он не узнал бы ничего, кроме самых отвратительных и противоестественных нелепостей, составляющих плод твоего дерзкого измышления. Ты тем более гадкий лгун, что врешь виртуозно, пользуясь для своей цели всеми выработанными приемами твоего лживого искусства, ты маскируешь ложь описываемых тобою чувств изображением жестов, мимики лица, подробностей костюма, картин природы. Я не отрицаю за тобою права разбираться в жизненных явлениях, замечая сходства и подобия и ставя под ними ярлыки слов: это есть мир твоих субъективных впечатлений и интересов. Но зачем ты лжешь, если ты меланхолик, что мир ужасен, или, если ты сангвиник, что он глупо-весел? Это походило бы на то, если бы я на некоторое время потерял зрение и поэтому писал: «Сегодня был удивительный день. Солнце утром больше не взошло. Не было ни домов, ни деревьев, ни людей, но над землею воцарился мрак и смешанный гул». Или если бы, будучи пьян, я сказал: «сегодня весь мир шатается». Если хочешь, изо всех видов поэзии я допускаю только лирику, как непосредственное выражение состояний индивидуального сознания. Лирический поэт говорит о глубине собственного духа: его поэзия интересна, как исповедь, ибо воистину интересна только личность, гений, сила воли, побуждающая меня к тому или другому… Но ты лгун и даже больше: преступный лгун, потому что нет такого обмана, который ты не мог бы облечь для слабых, бедных душ, живущих только внешними сходствами вещей, в подобие действительности. Собственное свое отчаяние, собственную тупость, болезненность и всю твою душевную гадость ты облекаешь в кажущуюся плоть и кровь. Если бы сам дьявол, отец лжи, захотел сотворить собственную действительность, она была бы не хуже той клеветы на Бога, если Он есть, и на Его творение, которое мы видим, той, повторяю, клеветы, того пасквиля, который ты называешь искусством.

Он громко захохотал.

— Скажи, умоляю тебя: тебя никогда не мучила мысль, что твои герои могли бы быть такими или другими, делать то, а может быть, и что-нибудь другое, что ты ошибся, положил не ту черту, создал не тот нос или цвет волос?

Он с мукой глядел на меня.

— Но это не важно! — сказал я. — Необходимо схватить главное, существенное.

В то же время мне казалось, что он прав.

Герои моих повестей представились мне именно со своей отрицательной стороны. Все, что принадлежало к их индивидуальной природе, выступало передо мной, как случайность, как излишний, ненужный, вздорный балласт. Я хотел, чтобы мои герои «жили», но это была скучная и бледная имитация жизни. В своих жалких лохмотьях действительности они напоминали скорее огородные чучела, чем настоящих людей.

Ширский смотрел на меня острым взглядом, точно читая в моих мыслях.

— К чему эта ложь? — продолжал он, дружески подсаживаясь ко мне на диван. — Мы не можем быть вторыми творцами сотворенной не нами жизни. К чему бессмысленные попытки двоить реальность? К тому же все равно мы не можем пойти дальше дурной копии хорошего образца. Я люблю действительность, поклоняюсь ей, и потому не хочу поднимать руку ни на то, что есть, ни на то, что было.

Его мысли действовали на меня, как тяжелый кошмар.

— Я разбил моего Христа! — вдруг воскликнул он печально и, подойдя к окну, отодвинул экран.

Я увидел обезображенную, бесформенную мраморную глыбу, осколки на полу и точно слой белоснежной муки. Тут же стояла прислоненная половая щетка.

В глазах Ширского светилось странное вдохновение.

— Слушай меня внимательно! — продолжал он. — Ты видишь, что я сделал? Мой Христос мучил меня, потому что он лгал каждой чертой своего лица. Это был не Христос, а кто-то другой, никогда не бывший, мною придуманный и клеветавший на настоящего Христа, перед которым благоговела моя душа. Он должен был погибнуть, как узурпатор, как самозванец, погибнуть во имя правды и… искусства… настоящего искусства. Я долго думал о нем.

Он мечтательно провел рукой по волосам.

— Искусство должно быть творчеством, а не подражанием… Об этом я уже сказал. Мы же не творцы: мы — жалкие карикатуристы. Вслушайся в музыку: она свободна, она творит свое. Отчего живопись, скульптура, поэзия не могут быть свободны от рабства перед действительностью так же, как музыка? Древний мир не знал уродливого натурализма наших дней: его пластические искусства, его поэзия были музыкой. Древний мир создал циклопов, сфинксов, кентавров, сатиров. Мы же давно забыли, что такое миф. Мы уверовали в трезвую действительность, которая нам ничего не дала… Я создам собственный мир, мир не существующей мечты. Я нарушу все известные пропорции и гармонии. Я буду богом моего собственного, мною созданного мира. Царство кентавров и сфинксов только преддверие моего мира.

Он сделал вдохновенный жест длинной рукой, словно прозревая образы своего мира.

— Смотри сюда!

Он медленно подошел к закутанной глиняной глыбе.

В это время отворилась дверь и вбежал Меценат. Его губастое лицо выражало смесь любопытства и беспокойства.

Заметив разбитый мрамор, он приблизился и неуверенно пощелкал языком, точно продолжая еще в чем-то сомневаться.

— Ты снял, по крайней мере, фотографию! — спросил он Ширского, как будто речь шла о вещи давно условленной между ними.

Ширский отрицательно покачал головой и с молчаливо-торжественным видом начал раскутывать глину.

Сначала мы увидели странное подобие ног и редких, точно выщипанных крыл. По мере того, как снималось полотно, обозначался костистый хребет чудовища, острые плечи и круглый голый череп. Наконец, на нас глянули гнусные черты его лица, вернее — морды, в которой отвратительным образом сочеталось звериное и человеческое.

Я не мог сразу дат себе ясного отчета, что более всего поразило меня в этом изображении: противоестественность ли замысла, или глубина выражения полу-лица — полу-морды. Во всяком случае, странная работа Ширского была отмечена блуждающим, печальным лучом извращенного гения. Но по мере того, как я смотрел, я начинал понимать, что источником смутного волнения, овладевшего мною, было именно это искажение благородных форм человеческого. Это было движение назад, прочь от прекрасного человека.

Одна рука чудовища протягивалась к развязавшейся сандалии, точно оно собиралось продолжать прерванный на мгновение путь. Чувствовалось усилие, с которым оно поправляло ремень и задержало при этом слегка дыхание.

Чудовище жило, и противоестественные очертания его тела непостижимым волшебством сливались в правдивое гармоническое целое.

Оно было не только возможно, но на самом деле было, существовало!

Это чувство и поражало в странной статуе.

В тайном, трудно преодолимом страхе, смешанном с смутным беспокойством и отвращением, я перевел глаза на Ширского.

Он сидел в кресле, бледный, опустившийся, с лицом, в котором я прочел собственное выражение мучительного страха и отвращения. Он не смотрел на нас, видимо, ожидая с нашей стороны нравственной поддержки. Каждая черта его лица говорила о полном духовном истощении.

Вдруг наше внимание было привлечено Меценатом. Он разом заволновался, весь пришел в движение, пробовал что-то сказать, но толстые его губы несколько раз совершенно беззвучно раскрывались и закрывались.

Наконец, победив первое волнение и обернув к нам покрасневшее лицо, он схватился за виски и взвизгнул тоненьким фальцетом:

— Как называется это?

— Фантазия, opus № 1, — глухо сказал Ширский.

Меценат поднял в восторге свои толстые ладони над головой, точно призывая богов в свидетели. Лицо его, с выпученными глазами, сделалось серьезно и почти красиво.

— Да знаешь ли, шалун, — сказал он неожиданно мягко и нежно, и глаза его от умиления покрылись масляной влагой, — знаешь ли, что ты создал? Ты создал самого дьявола!

Я взглянул на Ширского и отвернулся.

— Он дрожал мелкою дрожью.

Гуськов

I

Статскому советнику Гуськову всегда казалось, что он имеет убеждения, твердые, сложившиеся долгим опытом. И теперь, слушая, как щебетала его приехавшая внучка, Варя, ему хотелось строго остановить ее.

— Это беспринципность! — наконец, сказал он. — Дальше этого идти некуда. Ведь у тебя, выходит, ничего, ничего, нет. Ты… голая!..

Варя весело захохотала.

— Милый дедушка, дайте вас расцеловать! Как вы это удивительно метко…

Она хотела его поцеловать, но он отстранил ее жесткою, старческою рукою.

— Да, голая, и… свободная! — сказала она, гордо выпрямляясь.

— Какая же это свобода? — вскипел Гуськов. — Свобода от идеалов, законов, совести… Свобода от убеждений… Это не свобода, выходит, а несчастие какое-то…

— Да, дедушка, если хотите, несчастие, да, конечно, несчастие… Вы верно сказали…

Она тоскливо сжала виски руками.

Он, сбитый с позиции, посмотрел на нее.

— Чем же ты хвалишься?

— Я и не хвалюсь. Я только говорю, что есть. Прочные убеждения имеет только тот, кто ищет спокойствия… для себя.

— Ну, это ты врешь.

— Да, да, спокойствия… Я тоже могла бы составить себе убеждения. Солгала бы самой себе раза два-три, зажмурила бы глаза, отложила бы решение двух-трех проклятых вопросов, а потом забыла бы об этом, заставила бы себя забыть, и вот вышло бы, что я все знаю, и нет для меня никаких проклятых вопросов.

— Люди идут из-за убеждений на смерть, — сказал сурово Гуськов.

— Ходили, дедушка, в былые, добрые времена!

— Теперь идут!

Она улыбнулась, точно хорошо знала, почему теперь люди идут на смерть.

— Почему же? — сказал он.

— Потому что, дедушка, нельзя иначе.

— Нельзя?

Он с удивлением и страхом глядел на нее.

— Надо, дедушка, разрушить старую ложь, а ложь мстит за себя. И вот выходит смерть. Понимаете, дедуся?

— Надо… это и есть убеждение.

— Нет, просто противно, душно… физиологически противно. Какое же тут убеждение?

Он молча пожевал губами.

— А вы стройте, новое стройте, — сказал он просительно.

И она поняла, что это он ее жалеет.

— Ухватиться не за что, дедушка… Вы говорите: я голая. Я похожа на человека, который ходит среди множества одежд, но все узки или неопрятны. И он предпочитает остаться голым.

Гуськов почувствовал обиду.

— Жило жило, значит, человечество, и все напрасно. Все, значит, культура, все науки и искусства — все зря. Так, что ли?

— Не знаю, дедушка, может быть, и есть что-нибудь не зря, да я не знаю.

— Одичали вы совсем, — продолжал Гуськов. — Среди мировой цивилизации ходите, точно варвары. Гунны вы. Разборчивые невесты. Не хотите к делу стать.

И он стал громить молодежь.

— Это уж что ж такое?.. Это хуже всякой резолюции. Революция планомерна. У нее есть своя вера. Ты и в революцию не веришь?

Варя отрицательно покачала головой.

— Ну, уж тут, голубушка, дно. Дальше этого идти некуда. Ногами упрешься…

Помолчали.

— Недоучки вы, вот что! — вдруг вспомнил Гуськов. — И ты тоже курсов не кончила.

Варя молча пила кофе.

— Почему ты не кончаешь курсов? Отвечай?

— Так.

— Это не ответ.

— Не захотелось больше.

— И это не ответ.

— Так… раздумалась… Вот я учусь, а в мире насилие, зло, произвол… и дети гибнут… женщины… много всякого народа гибнет, а другие на их счет отвратительно толстеют… А я все учусь. И еще много зла совершится… самого непоправимого… И много будет и слез, и крови, и задушенных неотомщенных проклятий, а я все буду учиться. Ну, и не захотелось…

Она отодвинула от себя чашку.

Гуськов почувствовал, как у него задрожали руки, но не нашелся, что возразить.

— Кому от этого будет легче? — спросил он наконец.

— Никому… Я сама знаю; никому… А хуже будет… некоторым.

— Это сила вещей. Тут единицы ни при чем, — вспомнил Гуськов.

— Знаю. Все равно. Пусть. Я, быть может, тоже сила вещей…

Она решительно закуталась в платок и угрюмо замолчала.

Он задумался.

II

Гуськов под старость всегда о чем-нибудь упорно думал. Часто по целым часам ходил и думал, и даже ночью, лежа с открытыми глазами. Думал обо всем, что случайно поражало его внимание: о турках, о Японии, о сельской общине. Теперь он думал о Варе.

«Ухватиться, дедушка, не за что». Эти слова жалобно тронули его сердце. Ложась спать, он думал, припоминая весь разговор:

«Убеждения имеет только тот, кто ищет спокойствия… для себя…»

Гуськов покачал головою.

— Да, для себя… Это дурно.

Дальше что?

«Отложить решение двух-трех проклятых вопросов, а потом постараться позабыть, что отложил».

— Да, и будет казаться, что решил. Это бывает.

Ему стало неприятно от сознания, что и с ним это бывало.

Он всегда говорил себе:

— Это прочту… потом…

И не читал.

Когда думал о Боге, о смысле жизни, то кончал словами:

— Да, это очень важно. Об этом нужно еще подумать.

Но никогда не думал.

И, хотя не думал, но ему казалось, что он решил эти вопросы.

И это вошло в систему. Никогда ничего не решать, а только скользить по поверхности. Сколько книг было прочитано таким образом. Это было удобно и спокойно. В результате все-таки что-то как будто оставалось. Смутная память о чем-то читанном, вскользь подуманном.

Это и были «убеждения», «идеалы».

И сейчас было от того мерзко на душе.

Больше всего он уяснил себе свои убеждения в разговоре. Выходил спор. И вдруг ему казалось, что надо так, а не так. Если он был не уверен в своих взглядах, он старался рассердиться, и тогда в нем вдруг рождалось упорство, которое помогало стоять на своем.

И он спорил и уходил с убеждением, что говорил продуманно и зрело. Но бывало также, что сознавал со стыдом, что врал, как мальчишка. И это в шестьдесят пять лет.

Бывало и так, что утром думал одно, а вечером другое. В сердцах и в благодушном настроении признавал разное. Иногда сознавал ненормальность этого и тогда неизменно успокаивал себя:

— Да, пора, пора разобраться. Уже шестьдесят пять лет.

И сейчас он понимал, что так рассуждать в шестьдесят пять лет было смешно.

На самом деле, он с иезуитскою хитростью оберегал свой покой, избегая излишнего копания в душе.

Мнения для обычного душевного обихода старался выбирать средние, которых держалось большинство, но слегка презирал в них отсутствие оригинальности. Он был убежден, что он в глубине души сильная оригинальная личность. Поэтому вслух всегда высказывался несколько запутанно и неясно. Любил поддерживать за собою репутацию острослова. Иногда даже говорил крайности, которые, впрочем, никого не пугали.

Так воспитал и детей. Старался им внушить ту же манеру. Боялся, чтобы не наделали хлопот.

И дети были, вероятно, такими же, как он.

Но вот пришла эта, последняя…

Гуськов медленно разделся и погасил свечу.

Да, очевидно, жизнь все-таки делает свои выводы из недодуманных мыслей. Она стережет.

Ему хотелось бы помолиться, но вдруг стало лень. И Бог представился каким-то темным, темным. И даже он не знал наверное, был Бог или нет.

Ведь и об этом он хотел подумать всерьез когда-то лет сорок назад.

И самая цифра 40 лет была теперь смешна.

Разве он знал сейчас, кто он, собственно, — христианин или язычник, и что такое христианство. Кто был Иисус Христос и был ли он Бог…

Машинально Гуськов несколько раз перекрестился, но потом бросил и лег в постель. И вдруг стал думать о Варе, — упорно, как всегда ночью.

Как она ходит, говорит, смеется. Все в ней было так разумно и отчетливо. Эта не допустит сама с собой сделок. И вновь его охватила острая жалость…

Думал о себе… заботился о своем физическом и душевном комфорте… и не думал о тех, кто будет после.

И вот они пришли уже…

Пришли без злобы к нему…

— «Милый дедушка»…

Милый… Он казался себе темным, большим, грубым и неопрятным животным.

И ему бы хотелось, чтобы его лучше презирали и ненавидели…

Главное, и он, ведь, воображал, что кого-то любил… детей, ее, внучку…

И в этом, как во всем, было лицемерие. Целовал, покупал шоколад, иногда играл… как играют со щенятами, пока не надоест. Не любил, когда много спрашивают… Отделывался прибаутками, общими местами.

Так они и повырастали, точно кустики около старой березы.

— Любил…

У Гуськова заколотилось сердце.

Он и эту вот свою мебель любил… Любил, потому что не стоило труда любить.

Кормил, посылал в школу. А чему там учат, не интересовался. Только не любил в журнальчике единиц и двоек и спрашивал:

— Это, брат, что? Ай-ай-ай…

Вот и вся его любовь.

Нет, теперь он знал, как надо любить. Любить — это значит, чтобы душа была вся, как натянутая струна. Любить, это — знать, что отдаешь в наследство свою душу со всеми недодуманными мыслями, со всеми нераспутанными узлами. Помнить, что всякая малодушная душевная трусость достанется твоим детям. Все, от чего ты прячешь голову, как страус, грозно взглянет им в глаза. Любить — это значит, не заставить платить твоих детей и их детей по векселям твоей души… Не валить им на плечи и своей, и их работы, но добровольно взять на себя все страдания, все сомнения своих дней, да и вперед еще посмотреть, предугадать… расчистить дорогу надолго вперед, поставить вехи… и тогда умереть…

Он не мог больше лежать и сел на постели, спустив ноги.

Из другой комнаты ему участливо постучали в стену.

— Отчего вы не спите дедушка?

— Душно, — сказал он, и ему захотелось заплакать.

Но заплакать он не мог, и только начал часто дышать.

— Должно быть, грудь заросла жиром.

И он сидел так, тяжело и часто дыша.

Хотелось крикнуть ей:

— Погоди… дай я… посиди у меня спокойно только годок… дай я…

Под утро он заснул, и ему казалось, что он все еще учится в гимназии и не приготовил по лености урока географии и страшно волнуется, а Варя ему что-то объясняет, но он впопыхах не может понять.

III

«Да, конечно, мы проспали, — думал Гуськов. — Жизнь росла, усложнялась, а мы спали. Кто-то где-то жил, работал над жизнью, мыслил за всех, и это создавало иллюзию, что и ты живешь. Кто-то давал готовые формулы, призывал в газетах и книгах. И мы отвечали: спасибо, мы подумаем. То один, то другой сгорал где-то вдали, как фейерверк, и это создавало иллюзию, что и мы горим. А все горение ограничивалось затратой пятака на газету или рубля на книгу. Сгорал и лопался один фейерверк и начинался при всеобщем одобрении другой. Фейерверк мыслей и чувств, выстраданных и выношенных».

И в конце концов он, Гуськов, говорил: «Это не то!»

Ему всегда казалось, что вот придет наконец кто-то настоящий, кто будет тот самый, который нужен, и он-то спасет его, Гуськова, от спутанности и неясности положения.

— Мелко, брат, плаваешь, — говорил он, откладывая прочитанную книгу в сторону, и задумывался над собственной глубиною, которая казалась ему пропастью.

А жизнь росла с каждым днем, с каждым новым человеком, росла и запутывалась. И вот теперь она, должно быть, выросла из собственных штанов. И никто не пришел спасти его, Гуськова. Просто пришли другие люди и громко заявляют:

— Бога нет, государства нет, семьи нет.

И Гуськов, действительно, видит, что и у него ничего этого нет и не было, то есть нет и не было в это горячей веры, а были одни слова, которые он повторял за другими.

— Но ведь это анархия? — спрашивал он побледневшими губами.

И ему отвечают спокойно и даже с веселой улыбкой:

— Да, дедуся, анархия.

И ясный взор как бы спрашивает:

— А что же может быть другое?

И Гуськов должен признать:

— Да, ничего другого не может быть. Бог, это — пропасть, куда он остерегался заглядывать. Государство, патриотизм… когда он думал о таких вещах, ему представлялись почему-то бабьи кокошники, полотенца, вышитые красными петухами, и всегда казалось, что народность хорошее и нужное дело, а впрочем, и тут стояла пока nota bene: подумать. А о том, что такое семья, он не думал вовсе. Видел только сейчас, что прожил жизнь нудную, нездоровую и неопрятную, и что это было нехорошо и не заслуживало подражания.

Теперь он видел, что сам был скрытый и очень вредный для жизни анархист. Вредный, потому что лицемерил и иезуитничал всю жизнь. Гадкий и отвратительный, потому что цеплялся за жизнь, жил в долг за счет будущих поколений…

И вот, когда приходят они и называют вещи их именами, он готов кричать: «караул, полиция!»

И он смотрел сквозь пальцы на то, что к внучке приходили разные личности. Он даже любил потолковать с ними. Тон его голоса сделался уступчивее.

— Так как же, господа, разрушать?

Он покачивал сокрушительно головою, и нельзя было понять, о чем он жалел. Но они отмалчивались. Им не нравился этот «генеральский» тон.

Как-то Варя резала хлеб и вдруг прижала палец к губам, и тотчас же по подбородку у ней побежала алая струйка крови.

— Я обрезала палец, — сказала она спокойно, и с ней сделалось дурно.

Гуськов растерялся, но вспомнил, что в Вариной комнате, которая всегда была заперта на ключ, был нашатырный спирт и бинты. Ключ, как всегда, лежал на столе перед нею. Он схватил его и побежал.

Лежавшая в обмороке точно слабо пошевелилась.

Отворив дверь, Гуськов прошел прямо к полочке, на которой, знал, стоит нашатырный спирт. Мимоходом он взглянул на стол, где в деревянной коробке из-под печенья лежало что-то черное, круглое, и не обратил внимания. Но вдруг смутный инстинкт заставил его вздрогнуть и обернуться.

Широко раскрыв глаза, он, чувствуя, что цепенеет, смотрел на странный предмет, бережно видимо с опасением обложенный ватой.

В дверях стояла Варя, бледная, держась за верхний косяк.

— Что… это? — выдавил из себя Гуськов.

— Выйдите из комнаты, — спокойно приказала Варя.

Руки, ноги и все тело дрожало у него мелкой дрожью.

— Да, «это». Уходите же сейчас! — строго сказала Варя и сейчас же прибавила:

— Я уеду… совсем… не беспокойтесь…

— Да, да, уезжай, уезжай! — бормотал он просительно, и в глазах его проступили жалкие, старческие слезы.

— Сейчас же уезжай, сейчас…

Она села на стул.

— Дайте только прийти в себя.

— Да, да, конечно, и потом уходи.

Он был рад, что услал перед тем горничную.

Варя достала бинт и тщательно перевязала порезанный палец, замыла перед, умывальником пятна крови на платье, потом одела пальто и шляпу, завернула в газету страшный предмет и, бережно просунув его в муфту, сказала:

— Прощайте, дедушка!

В углу лежал ее чемодан. Ей пришлось взять его в другую руку. Видимо, он был страшно тяжелый. И, вся напрягаясь, она двинулась к двери.

Он отворил ей и, когда она вышла на площадку, высунул голову. Он знал, что она идет на гибель.

Сосредоточенная от напряжения, она медленно сходила по ступеням, слегка вскидывая коленками.

— Варя! — окликнул он ее жалобно.

Но она не ответила и даже ни разу не оглянулась, пока не скрылась за поворотом.

Он почувствовал что-то похожее на обиду и запер дверь.

— Странно, почему она не признает, что у него тоже могут быть какие-нибудь убеждения, — пусть ошибочные, но все же убеждения.

Гуськов старался рассердиться.

— Или уже теперь не должно уважать чужих мнений? Какое право имеют делать его участником того, чему он не сочувствует? Это насилие. Да, насилие, и надругательство над свободой личности. Это нечистоплотно… В его квартире… Это нечистоплотно…

Он обыскал всю внучкину комнату, довольный, что горничная еще не возвратилась.

Но ничего не оказалось.

В ящике стола нашел он маленькую аптекарскую коробочку из-под порошков с картиной на верхней крышке.

Коробочка была знакомая. Когда Варе было девять лет, он позабыл ей приготовить ко дню рождения подарок и, вытряхнув порошки, подарил ей коробочку. Она была сейчас, как новенькая и пахла духами. В ней лежали перышки и сургучик.

IV

Не хотелось больше лгать самому себе. Разве можно уважать таких людей, как он? Разве можно считаться с такими людьми, как он? И Гуськов отлично сознавал, что он ненужный для жизни, бывший человек, не имеющий права ни на поступки, ни на убеждения. Ком старого прожорливого мяса, трясущийся за свою жизнь.

На другой день был взрыв, последовали аресты, и Гуськов из газетных прибавлений узнал, что арестована вместе с прочими Варвара Владимировна Гусакова.

Газета не обошлась без опечатки.

— И вот их казнят, — подумал он, — казнят за то, что они не хотели быть, как мы.

— И это будем мы, которые их убьем, чтобы жить самим. Да, да, мы!

— Непременно мы.

Чтобы жить нам, мы должны убить их. Чтобы жил он Гуськов, надо убить Варю. Вот вывод.

Перед вечером Гуськов впал в страшное беспокойство.

Прислуга слышала, как он громко рассуждал сам с собой, ходя по комнатам.

— Да, пусть придут! — думал Гуськов. — Он им скажет. Они ищут преступных организаций? Великолепно. Он им скажет имя этой чудовищной организации. Он сообщит им адреса. Тысячи адресов. Все конспиративные нити, все провокаторские приемы, при помощи которых трубят юношеству в уши, что есть добро, справедливость и право.

Есть добро! О гнуснейшая из провокаций! Добро! Ха-ха! И девочка поверила, что есть добро. А на самом деле есть только зло.

И все делали только зло. Даже под формами добра делали только зло, и для чего-то лгали детям, что есть и будет добро.

Гуськов яростно сжимал кулаки.

— Он ненавидит это добро! Это отвлеченное, несуществующее добро!

И, обхватив голову руками, он стонал, что означало у него рыдания:

— Варюша, Варюша…

Если его спросят: «Что вы знаете по настоящему делу?» — о, он найдется, что им бросить!

Гуськов поднимал голову.

Он им крикнет одно только слово «все»! Он знает все, от момента зарождения и до самого взрыва.

Он скажет им, что преступная организация, существующая для ниспровержения религии, законов, нравственности, носит название современного общества. Преступная, конспиративная организация, где есть свой тайный предательский язык, старательно изучаемый со школьной скамьи…

— Пусть его арестуют. О, он скажет на суде! Он швырнет им в лицо свой собственный приговор, беспощадный, уничтожающий. Он будет их бить, как хлыстом.

К ночи Гуськов ослабел. Ноги его не слушались, и он сидел неподвижно в кресле.

Уже поздно, в то время, как он задремал, кто-то позвонил у парадного.

Он слышал заглушенный голос за дверью:

— Телеграмма!

И ничего не понял, когда прихожая и соседние комнаты вдруг наполнились мягким звяканьем шпор и незнакомыми голосами.

В кабинет вошел военный, и Гуськов смутно угадал в нем жандарма.

Что-то хотел сказать и не мог припомнить. Только чувствовал себя маленьким и беспомощным, внезапно съежившимся.

Безотчетный страх поднимался, изнутри.

— Схватят, уведут…

Хотелось всхлипывать и просить пощады.

Жандарм о чем-то говорил. Вошли еще.

Разве он не старый, изживший самого себя человек? Пусть ему позволят спокойно лечь в гроб.

Он не знает, ничего не знает. Внучка? Нашли бомбу?

Все они теперь такие… Если так, он отрекается от нее. Им этого нужно? Он просит только оставить его в покое. Они довольны теперь?

Пусть ищут где хотят. Но не осталось ничего, кроме коробочки и сургучика.

И пока они ходили повсюду и искали, подымая пыль и роняя вещи, он продолжал сидеть, сгорбившись, поглощенный мыслью, что могут все-таки что-нибудь найти, и от этой мысли все его тело делалось расслабленным.

Наконец, успокоились. Спрашивали, когда уходила и какие люди приходили. Он должен подробно и правдиво описать. Да, да, конечно, он опишет. Правда, он не особенно хорошо рассмотрел, но они спрашивают, приходил ли высокий и кудрявый… Да, этот приходил. И как это возможно скрыть? Ведь горничная видела, как они разговаривали за чаем. И этот другой, худенький и живой, тоже бывал… Да, да…

Точно клещами вырвали у него признания. И опять что-то все хотел припомнить и не мог. Знал только, что падает куда-то вниз, навсегда и безвозвратно.

Теперь все. Что же будет ему за это? О, он может быть спокоен, что его не привлекут. Он может спать спокойно, если может.

В шестьдесят пять лет люди не бывают революционерами. Да, да, конечно не бывают. Он радостно провожает их до дверей.

Все обошлось хорошо. Никто его не тронет. Чувствует легкие, приятные пощипывания спазмы в носу и груди.

Он будет жить, как прежде. И проживет еще долго. Он стар и одинок и должен заботиться о себе. Не правда ли? И было такое чувство, точно он нашел себя. Прежде фантазировал, а теперь нашел. И все стало так ясно.

Разве он может сделать так, чтобы не было зла и несчастья?

И скольких он уже опустил в землю! Что он может сделать? Что?

Удивительно, как все это с ним случилось! Он просто раздумался, дал волю мыслям, и мысли его пошли по одному направлению.

Это бывает. Да, да, с ним это иногда бывает. Собственные мысли разнесли его, как невзнузданные лошади. И вот остались последствия.

Гуськов прикладывал руку к сердцу, которое билось тяжело и с перерывами, порой, точно заливаясь чем-то горячим.

— Вот он. Вот его больное старое сердце.

И радостно было так вдруг найти самого себя, хотя бы уничтоженного и больного. Радостно было знать, что он тут, и никто его не тронет, и радостно знать, что не надо думать и искать себя и своего места, потому что это больное сердце и есть он сам.

Раздевшись, он лежал долго на спине, стараясь овладеть разбитым телом.

— Он оправится и проживет еще долго.

Глаза его увлажнились слезами. Он гладил себя по жирной, лохматой груди и, не стыдясь, чувствовал, что нежно любит эту грудь, и эти толстые, заплывшие руки, и все тело, и даже комнату, в которой лежит, со всею стоящею тут мебелью и даже вот этот недопитый стакан чаю с кружком лимона и потемневшей от времени ложечкой.

К утру сердце успокоилось.

Гуськов вспомнил внезапно о Варе, и все показалось ему окончательно пережитым, точно отодвинувшимся в далекое прошлое.

— И она… тоже…

Это было все, что он подумал. И тотчас же похоронил ее мысленно.

Учитель Живарев

I

Учитель Марьинской школы Живарев, обремененный семьей и уже немолодой, опять запил.

Запивал он раз в три-четыре месяца, а тут случилось раньше, месяца через полтора.

Время было неучебное летнее. И это было хорошо. Не хорошо же было, что запойный период сократился. Уже за неделю до начала наступили обычные признаки приближающегося припадка, но жена Живарева, Варя, не хотела этому верить. А именно, приблизительно за неделю Живаревым овладевала страсть к изобретениям. Он обдумывал и чертил машины. Потом делался все печальнее и мрачнее, и тогда напивался.

Сидя перед бутылкой, он тупо, посоловевшими глазами смотрел перед собою и говорил:

— Все равно.

И когда говорил, то удивлялся сам себе, как мог раньше думать иначе.

Если подходила к нему жена, он долго, недоумевающим взглядом смотрел ей в лицо и удивлялся, что эта женщина почему-то его жена и, виновато улыбнувшись, говорил:

— Все равно.

Если подходили маленькие дети, так же с улыбкой отстранял их рукой и говорил:

— Ну, ладно, идите, все равно.

Потом поднимал взгляд к небу (пил он обыкновенно в теплое время в палисаднике), скользил по крышам соседних изб, останавливался на кресте церковной колокольни, напряженно старался что-то вспомнить и не мог. И одно было ясно, что все равно.

И было странно, что он мог когда-то чего-то добиваться, искать, надеяться, мечтать. Иногда овладевала злоба. Тогда с полными кровью глазами выходил на улицу.

— Что, небось, Иван Саввич, все равно? — спрашивали проходившие мимо мужики.

Если угрюмо шагал по деревне, глубоко запрятав руки в карманы брюк, сзади бежали толпы ребятишек и тоже кричали:

— Все равно! Все равно? Глядите-ко-сь, братцы, ему, говорит, все равно.

И смотрели на него пытливым взором. Они не могли понять, отчего и как может сделаться, что человеку вдруг станет все равно. Смутным инстинктом угадывали тут какую-то тайну и были совершенно правы. Дети умнее, острее взрослых. И он понимал их и не сердился на них.

Только не мог им ничего объяснить.

Так было и теперь. За неделю до «начала» Живарев однажды подумал, что все беды на свете оттого, что люди не рассуждают. И это представилось ему так ясно и наглядно, что он удивился и испугался, как никогда не подумал об этом раньше, и ему стало страшно, что он, живя не думая, потратил непроизводительно столько дней и часов.

— Я должен теперь думать каждое мгновение, — говорил он себе.

И удивлялся той странной легкости, с которою теперь мысли задвигались в голове.

Взяв бумагу, он пытался изложить их письменно и писал, не разгибаясь, несколько дней. Он писал о том, как утвердить благоденствие человечества на началах разума. В конце, для наглядности, поместил даже чертеж земного шара с теми подразделениями, которые он предполагал на нем осуществить.

К концу недели, когда было уже совершенно ясно, что счастье человечества близко и вполне достижимо, Живарев почувствовал обычную скуку и отвращение к предмету своих изысканий.

Точно что-то вспомнив, он задумался, и вдруг сообразил, что, в конечном итоге, совершенно все равно, будет ли человечество во всем своем целом счастливо или нет.

И от этого ему стало невыразимо печально и гадко. Он старался преодолеть свою мысль и не мог. Тогда родилось желание выпить, и он стал пить.

Это уже был четвертый день, когда он пил, не переставая размышлять.

Был дождливый вечер, и Живарев сидел в пустой классной комнате, у одной стены которой стояла высоко нагроможденная классная мебель. Было неуютно, промозгло-холодно. Не завешенные окна чернели неопрятными четырехугольниками. И за ними слышался непрекращающийся тонкий звук, вроде комариного писка.

Сначала Живарев размышлял, что это за писк. Может быть, это билась просто муха, запутавшаяся в сети паука, а, может быть, и действительно комар.

Когда очень надоедало, он встряхивал головой, и тогда начинало казаться, что это звенит в его собственных ушах, то тише, то громче.

«А, может быть, это наруже», — подумал он.

И тотчас же стало понятно, что, действительно, наруже. Может быть, это поет женский голос, или плачет ребенок, или… Он задумался и, вынув часы, хотел посмотреть, который час.

Но цифры слипались и секундная стрелка внезапно завертелась. Он постучал часами об стол, но та продолжала вертеться. Стало неприятно и Живарев спрятал часы обратно.

А тонкий голос пел.

Живарев встал и подошел к правому крайнему окну.

Было ясно слышно, что пел чей-то женский голос, и пел очень хорошо. Значит, она шла или ехала по дороге из Подвязкова. Вероятно, припоздала пьяная.

«Чья же такая?» — подумал Живарев.

Тут, на углу большая колдобоина, полная жидкой грязи, и всегда бывает слышно, как туда попадает и тарахтит телега. Он прислушался, но, кроме пения, не было слышно ничего.

Значит, идет одна. Чья такая?

Живарев хотел отворить форточку, но форточки не оказывалось. Он тщательно ощупал всю верхнюю часть рамы рукою и тут только сообразил, что стоит не у крайнего правого окна, а у среднего.

Это его расстроило.

А голос приблизился совсем вплотную. Что такое она поет?

Он постучал ей в окно, чтобы она проходила. Но она не двигалась. И поет как будто «вечную память» или «Во лузях». Что она поет?

— Эй!

Он хотел отворить окно и крикнуть ей и уже взялся за шпингалет.

— Ты что? — спросила Варя, появившись на пороге.

— Поет что-то, — пожаловался он. — Дичь, несообразность. Не могу слышать.

Она печально помолчала.

— Не слышишь?

Она пожала плечами и только плотнее закуталась в платок.

— Ве-чна-я па-а-мять… — сказал Живарев, раздельно отчеканивая слова и дирижируя высоко поднятыми руками.

Она, прижавшись одним плечом к косяку двери, плакала.

Он замолчал и опять встряхнул головою.

— Пойдем, — попросила она. — Никто здесь не поет. Тебе показалось…

Он рассмеялся.

В маленькой спальной каморке было темно, и Варя зажгла лампадку. Когда она ее заправляла и подносила спичку, чтобы зажечь, он увидел ее заплаканные глаза и милые пухлые губы, и пожалел ее, но потом подумал, что все равно, сел на постели и прислушался.

Комариный писк повторился. И казалось, что уже поют два голоса, а не один. Он попробовал заткнуть уши пальцами. Стало как будто легче. Тогда он бросился на женину постель и зарылся головой в подушки.

Заботливая рука покрыла его сверху одеялом. Он слышал, как Варя молилась и крестила над ним пространство на все четыре стороны, и хитро чему-то улыбался.

II

На другой день Живарев проснулся довольно рано и все лежал и слушал, как жужжат мухи.

Жужжали мухи двух сортов: большие и маленькие. И каждый сорт жужжал по-своему. Было интересно и не хотелось вставать.

В сущности, если подумать серьезно, что мы знаем о жужжании мух? Ничего. Жужжат и жужжат. Но это, может быть, совсем не так. Может быть, это очень серьезно, что мухи жужжат.

«Впрочем, все равно», — подумал он равнодушно.

Нет, не все равно. Он спустил ноги с кровати. Почему все равно? Почему он должен жить, закрыв глаза и задавив в себе потребность мыслить. Он этого не хочет.

Живарев стукнул кулаком по железной спинке кровати, так что кулак потом долго и сильно болел.

И отлично. Он все-таки хочет и будет думать назло всем.

Вошла Варя, но он угрюмо повалился опять на кровать и, повернувшись к стене, натянул на себя одеяло. Мухи звенели на разные голоса.

Когда Варя вышла, озабоченно постояв у окна, он опять начал слушать. Теперь было совершенно ясно, что в их жужжании была определенная правильная ритмичность.

«Впрочем, это может быть, вздор», — подумал Живарев.

Ему стало неприятно и тошно, и он хотел, вскочив, отворить окно и выгнать мух, но вдруг ему показалось, что в их жужжании можно различить нечто похожее на отдельно произносимые слова.

Может быть это — самовнушение. Постарался разубедить себя. Как и откуда у мух могут быть слова? Прислушался — и опять слова, слова, длинный и бессвязный, сбивчивый разговор, тихий, однообразный и упорный. Говорят, говорят, точно хотят что-то выразить.

Напрягся, чтобы понять. Но ведь, смысл трудно уловить. И, главным образом, это производят мухи большого размера. Их всего три.

Подумал: обладают ли тем же свойством меньшие мухи? Их было много, но, за жужжанием больших мух, их было слышно слабее.

Он отворил половину окна и осторожно, боясь выпустить маленьких мух, выгнал по одной мухе больших. Притворил и прислушался. Результат получался тот же.

Живарев начал быстро одеваться. Ему хотелось немедленно же приступить к изучению этого странного явления. Несомненно, эти мухи, как и мухи вообще, производили свои странные звуки, напоминающие членораздельную речь, особым движением крылышек. Летая постоянно около людей, они, вполне естественно, могли испытывать на себе влияние колебания звуковых волн, порождаемых произносимыми вслух словами, и научиться совершенно автоматически подражать им.

В это время вошла опять Варя. Он хотел сообщить ей о замеченном оригинальном явлении, но вспомнил ночное приключение и только загадочно ухмыльнулся.

Она строго и вместе печально посмотрела на него. Он посвистал и, ничего не говоря, отворил стремительно обе половинки окна и стал выгонять мух. Ему хотелось, чтобы теперь набрались из комнаты новые и чтобы таким образом сопоставить результаты и выяснить, все ли мухи обладают этим загадочным свойством. Впоследствии он решил составить нечто вроде словаря мух и даже попытаться записать отдельные фразы. Мухи летают повсюду и могут воспринять в себя решительно все. Они точно маленькие летающие фонографы. Могут быть мухи из Англии, Германии, Исландии и даже Гренландии.

Наконец, отчего не предположить, что мухи перенимают (конечно, невольно) отдельные слова и даже целые фразы друг от друга, младшие от старших и, таким образом, сохраняют слова, а через них события и мысли давно исчезнувших поколений. Быть может, если мухи, которые передают что-либо о Рамзесе и других еще более древних, египетских фараонах. Почем знать!

…Был праздничный день и, когда Живарев уселся в палисаднике за утренний чай, которого он впрочем не пил, к нему пришли в гости его приятели: Василий Силантьев и Лука Моисеевич Пузырь.

Василий Силантьев недавно приехал из столицы, очень гордился столичным новеньким платьем и тросточкой. Лука Моисеевич был одет по-крестьянски и Силантьева слегка презирал, как городского лодыря.

Обыкновенно они, сидя у Живарева, ссорились. Но сейчас Живарев дал другое направление разговору.

Дождавшись, когда жена ушла хлопотать по хозяйству, он спросил:

— Слыхали вы, Лука Моисеевич, как разговаривают мухи?

Он нарочно спросил именно в этой форме, чтобы тем вернее поразить Луку.

Лука Моисеевич обидчиво прищурился и ничего не сказал, Живарев весело рассмеялся. Силантьев, вывернул руки и осмотрев концы своих рукавов, улыбнулся тоже. Ему нравилось, что Живарев смеется над Пузырем.

— Нет, я серьезно, — сказал Живарев, обращаясь уже к Силантьеву. — Совершенно серьезно. Я сам был сначала удивлен. Да вот…

Он прислушался.

— Нет в комнате слышнее особенно у окна. Вероятно, резонанс. Да.

Силантьев внимательно уставился на Живарева и продолжал усмехаться, стараясь показать, что он понимает мистификацию Живарева, но как человек столичный, принимает ее всецело за счет Луки.

Лука Моисеевич продолжал молча пить чай, как будто думая о чем-то постороннем, но на самом деле сосредоточенно обдумывай свое положение. Наконец, он с шумом допил последний глоток, перевернул чашку и, аккуратно положил огрызок сахара на донышко, сказал:

— Благодарствуйте.

И начал искать около себя шапку.

Это рассердило Живарева.

— Я говорю совершенно серьезно, — сказал он. — Понимаете? Серьезно! Не желая пользоваться превосходством своего образования и глумиться над вами. Да, мухи разговаривают. Говорят несколько похоже на то, как мы с вами.

Он даже покраснел от напряжения. Василий Силантьев визгливо засмеялся. Лука Моисеевич тоже улыбнулся, но тотчас же сделался серьезен.

— Вот чудеса, — сказал он. — Как же это понимать? Через вино все.

И он шумно вздохнул. Силантьев продолжал заливаться и весь корчился от смеха.

Живарев встал, указывая Силантьеву грозно на калитку.

— Вон отсюда!

Силантьев махнул рукой и, сняв с дерева картуз, провел его рукавом по ворсу, потом вытер пестрым платком слезы и надев картуз плотно на голову, сказал:

— Чистая погибель.

И вышел. Лука остался сидеть. Он сочувственно смотрел на Живарева, пока тот, жестикулируя сам с собой, усаживался на прежнее место.

— Мужик! Нахал! Деревенский ухажер!

— Как же это они, то есть, говорят? — поинтересовался Лука. — Особенные что ли какие мухи, отдельные от прочих?

Живарев испытующе посмотрел на Луку. Но глаза Луки образовали две узкие, как лезвие ножа, блестящие щелки.

— Ворон, снегирь, сорока — те говорят, — продолжал Лука. — А про мух ничего не слыхал. Вот еще которые попугаи, те тоже говорят. У помещика Долганова довелось мне косить траву, у них на террасе выговаривал попугай: «Попочка, прощай». И кучера ихнего кликал: «Василий, — кричит, — Василий». А вот насчет мух… Может, какие нездешние?.. Ну-ка, мне еще чашечку. Видно, рано еще ехать.

Он вынул солидные глухие серебряные часы и посмотрел время. Лицо у него сделалось опять спокойным и как всегда благообразным. Он любил поговорить об учености и прочих таких вещах, даром что был простой мясник. И это нравилось в нем Живареву.

— Напротив, самые обыкновенные, — сказал он нетерпеливо. — Вообще, все мухи на свете. Это совсем не трудно проверить.

Он опасливо посмотрел по направлению окон: ему и хотелось пригласить Луку Моисеевича в дом, и было все еще совестно жены.

— Н-да, — сказал Лука Моисеевич серьезно. — Все может быть. Мухи разговаривают. Вот ты теперь и поди!

— С научной точки зрения, это довольно просто, — сказал Живарев, заложив ногу на ногу.

И он постарался объяснить Луке Моисеевичу возможно популярнее свою гипотезу.

— Н-да, и по-французски и по-немецки, — сказал задумчиво Лука. — Выходит, верно. Говорят мухи… Ах, мать их… Значит, так тому и быть. Ну, прощенья просим.

Он подал поверх стола пухлую руку и встал.

III

Проводив Луку, Живарев почувствовал жажду деятельности и вышел на улицу, где двигался разряженный ради праздника народ. Он еще не знал, что предпримет, но понимал, что дело весьма серьезно.

Вдруг его внимание привлекло какое-то загадочное мелькание в самом конце села, на дороге: точно мелькал перебегающий с места на место светлый луч. Живарев приставил ладонь ко лбу и поглядел… Это было очень странно. Возможно, что кто-нибудь беспрестанно открывал и закрывал окно, и от этого по домам и по дороге бегал светлый зайчик.

Выгибаясь набок то в ту, то в другую сторону, он старался себе уяснить сущность происходящего нового необычайного явления. И так, как был, с приставленною ко лбу ладонью, отправился по селу. Встречные, с любопытством его окликая, оглядывались, но он, не отвечая, шел.

Скоро около него собралась толпа ребятишек.

Дойдя до новой стройки, Живарев остановился и почувствовал неопределенный страх.

— Дети, — сказал он наставительно, — не ходите дальше. Может быть опасность. Явление не исследовано.

И, выжидающе скрестив руки, начал оглядываться по сторонам. Потом подумал и снял шляпу, чтобы на всякий случай загородить ею голову.

Но не было больше видно ни луча, ни зайчика.

И вдруг страшное воспоминание потрясло все его существо. Он не мог себе ясно представить, когда и где об этом читал, но только совершенно твердо и определенно понял, что это так.

— Это — акомунисты, — сказал он, чувствуя бледность и дрожь. Да, конечно, это — акомунисты.

Стараясь возможно тщательнее заслонить голову шляпой, он осторожно отступил назад. И тотчас же в придорожных кустах началось прежнее, но на этот раз суетливое и напряженное мелькание. Они готовились.

Живарев рассмеялся. Засмеялись и они. Дети тоже начали хохотать.

— Тише! — сказал Живарев — Вздор, не боюсь…

Это он сказал нарочно, хотя знал, что акомунисты опасные существа: они изобрели особый снаряд, отбрасывающий длинный блестящий луч, и в чью голову этот луч попадет, тот человек становится в их власти. Нужно только осторожнее прикрывать голову. Вот так.

— Дети, пойдемте, — сказал он строго, и широким шагом, горбясь и припадая к земле, направился обратно.

Акомунисты следовали по пятам. По земле явственно прополз светлый зайчик. Но Живарев извернулся и стал за старую дуплистую иву.

«Что, взяли?» — подумал он.

И, выскочив стремительно из своей засады, вдруг побежал. Луч замелькал справа и слева и со всех сторон. Оборачиваясь на бегу, он уже не успевал, как следует, от него загораживаться, а только неистово отмахивался шляпой.

— Учителя, должно, пчелы закусали, как отмахивается, сердешный! — сказал бабий голос в отворенное окно.

— Пьянай, пьянай, пьянай! — поддразнивали ребятишки.

— Дети! — сообразил Живарев, остановившись. — Наденьте сейчас же картузы, иначе вы все пропадете!

Он надвинул себе шляпу до самых ушей.

— Вот так.

Но они не хотели слушать. Он рассердился.

— Смотрите же! — сказал он, впрочем, сдержанно. — Видите, вот там?

И он показал им пальцем на колодец, за которым спрятались акомунисты, стараясь направить оттуда свой луч, но это им не удавалось, и луч падал в сторону. Он с мучительной тревогой видел, как светлый зайчик прополз по дороге и скрылся в отворенных темных воротах.

— Пьянай, пьянай! — приплясывали дети, цепляясь за него.

Он цыкнул на них и погрозил акомунистам пальцем. Те пронзительно запищали, и Живарев разом узнал вчерашний писк. Теперь было ясно.

Зажав уши и пользуясь их замешательством, он бросился бежать. Акомунисты преследовали.

Прибежав домой, он прямо прошел в темный чулан под лестницей и забился между рогожами и пустыми бутылками. Пахло пылью и сквозь щели падал желтоватый от досок свет дня.

«В сущности, здесь хорошо», — подумал Живарев, стараясь не шевелиться.

За дверью послышались Варины шаги.

— Не входи! — крикнул он ей. Но глупая женщина не понимала и чуть было не приоткрыла дверь. Потом она стала плакать.

Живарев дрожал мелкой дрожью.

— Ваня! — наконец сказала она. — Сжалься над нами бедными! Мы стоим здесь и плачем. Выйди, милый! Поди ляг на постель! Дети, просите папу, чтобы он лег в постельку.

Он прислушался. Действительно это плакали дети. Что им было нужно от него и как он мог им объяснить?

Некоторое время соображал и мучился; потом осторожно подполз к двери и прошептал:

— Я не могу. Здесь они.

Но она не слушала. И продолжала свое. Она плакала и проклинала судьбу. Она ничего не понимала.

— Понимаешь, они здесь! — повторил он громче.

Но она стояла и плакала. Дети звали:

— Папочка, милый!

— Уйдите же! — крикнул он и загремел кулаком в дверь.

Они с плачем побежали.

Он притаился, выжидая, что будет дальше.

— Пи-и! — раздалось уже почти у самого уха, но за дверью.

Они собирались точно саранча. Со всех сторон был явственно слышен топот их крохотных ножек, точно топот мышей. Они ложились на живот и хотели протискаться в щель над полом, но это им не удавалось. И все говорили, говорили…

— Что? — спросил Живарев.

Но они говорили, говорили….

— Не понимаю! — сказал он нарочно грубо. — Черт знает что! Не хочу и не понимаю. Чистый вздор. Мухи.

Но они продолжали говорить.

— Сдаться? Вы говорите, чтобы я сдался? — спросил Живарев и засмеялся.

— Сдайся, сдайся, да, сдайся!

— А если нет? Что тогда?

— Сдайся, сдайся. Понимаешь? Сдайся.

— Не понимаю и не хочу, — сказал Живарев упрямо. — На кой вы мне черт! Я вас презираю и ненавижу. Вы навязались. Вы думаете, комариный писк что-нибудь значит? Вздор, ерунда! Я вам говорю.

Он рассердился.

— Ничего вы не понимаете. Вы — ерунда. Я вас не признаю.

Они пронзительно запищали. Он упал головой в рогожи, стараясь пальцами заткнуть себе уши. Потом вскочил и запустил бутылкой в дверь.

— Не сдамся!

Им овладела ярость.

Вдруг он услышал откуда-то явственный голос Луки Моисеевича:

— Барин, а, барин!

Откуда он говорит? Должно быть, стоит за дверью, и это от его ног в светлой желтой щели над полом два темных пятна.

— А, это вы, Лука Моисеевич! — сказал он обрадованно. — А вы в картузе или так?

— Об этим не сумлевайтесь, — сказал Лука успокоительно-строго и прибавил помягче: — А вы, барин, вот что: вы не швыряйтесь бутылками, а то контузить можете, да рук себе о стекло не порежьте. А все через вино. Ах, мать его…

— Ну, так в чем же дело? — спросил Живарев, которому Лука внезапно показался подозрительным.

— Господину фершалу надобно с вами поговорить, потому как на врачебном пункте объявились мухи; которые говорящие…

Послышалось сдержанное хихиканье и шепот. Живарев понял, что им хотят предательски овладеть. Он нагнулся, нащупал среди стоявших в углу пыльных бутылок и пузырьков одну бутылку и с силою швырнул ее в дверь чулана, так что она задрожав приоткрылась. Посыпались осколки. Кто-то отскочил. Живарев нагнулся, и, повалив целый строй бутылок, выбрал себе еще одну, выпрямился и приготовился к защите.

Но за дверью было молчание.

Живарев прислушался.

— Пи-и…

Он швырнул бутылку в дверь. Она ударилась и, не разбившись, выкатилась в сени. Живарев хотел взять новую, как вдруг в дверь бросилось что-то темное, одно, другое, третье, четвертое и, пробежав два шага, кинулось ему под ноги. Он не удержался и рухнул вперед, ударившись больно лицом. Кто-то подмял его и сел верхом.

Распоряжался голос Пузыря:

— Крути назад руки.

Кто-то нажал коленом в живот. Живарев завыл и пробовал вырвать руки у того железного, который сидел верхом. Но этого было нельзя сделать. Попробовал даже кусаться; тогда железный сдавил ему горло. И в это время явственно услышал детский плач:

— Папочка, папочка! Отпустите миленького папочку!

Он рванулся еще раз и покорно застыл, сознавая, что погиб.

Крутили, загибая назад руки и туго перетягивали их веревкой, для чего перевернули его лицом вниз, и он в ярости ухватился зубами за рогожу. У нее был кислый и вонючий вкус, но он ее не выпускал. Потом перетянули ноги, и так, как он был, вместе с мочалой в зубах, которую вырвал из рогожи, вынесли через сени на двор, где положили на траву, лицом кверху. Он видел часть крыши сарая и две ступеньки лестницы, прислоненной к стене, попробовал сделать поудобнее рукам, но не мог, к чрезвычайному своему удивлению, двинуться ни одним членом, точно это даже было не его тело.

— Крепко, — сказал Пузырь. — Вот те и мухи!

Живарев хотел перевернуться набок, но и этого не мог. Тогда он напрягся из последних сил, путы с невыносимою силой впились в его тело, и все исчезло из сознания.

На мгновение он помнил, что кто-то нагнулся и сначала поцеловал в лоб и губы и капнул чем-то теплым… вероятно, слезы… прямо ему на лицо, а потом дал поцеловать что-то деревянное, резное и надел ему на шею что-то голубое, яркое-яркое. Потом его хотели перевернуть и поставили для чего-то на голову. Небо опрокинулось и оказалось сбоку. Телега поехала для чего-то по стене. Он закричал от ужаса и куда-то упал, вероятно, в пропасть, потому что раздробил себе плечо. Ехали они вверх ногами и беспрестанно могли упасть. Сначала он без перерыва кричал, потом вспомнил, что мухи ходят совершенно таким же образом, и успокоился. Только стала кружиться голова и несколько раз стошнило.

IV

Стало светло. Где-то чирикнули птички. Но он продолжал падать. Двинул руками и почувствовал, что они свободны. Но ухватиться было не за что. Крикнул в последний раз.

Опять чирикнули птички. Где-то, точно в пустой комнате, кто-то прошел.

— Игнатий Иваныч! — сказал серьезный и недовольный голос. — Полюбуйтесь, что с ним сделали!

«Я падаю. Как же я слышу?» — удивился Живарев.

— Запишите: делириум тременс, — сказал тот же голос.

Дах-дах-дах, — отдались опять чьи-то твердые шаги.

Живарев боязливо открыл глаза. Кто-то дышал ему прямо в лицо.

— Ну, как себя чувствуете? — спросил опять тот же голос, который не должен был спрашивать.

«Я ведь падаю, падаю, — думал Живарев. — О, спасите меня, спасите!»

Он дико вскрикнул и зарыдал.

— Куда вы падаете? Вы лежите на кровати, — настаивал голос.

Живарев открыл глаза и сел.

— Отчего же я все падаю? — спросил он изумленно.

В открытое окно смотрели удивительно ярко и четко зелень какого-то сада: листья акации и сирени.

— Мне показалось, — сказал он с виноватой улыбкой. — Вы доктор?

Он внимательно и подозрительно оглядел стоявшего перед ним человека в пиджаке. В дверях стоял простой мужик.

— Уходи! — махнул ему рукой доктор.

Тот, помявшись, вышел.

Это понравилось Живареву.

— Доктор, вы можете меня спасти? — сказал он, схватив его за руку выше локтя. — Опять надвигается.

— Что? — спросил доктор и перевел глаза на локоть своей руки, который сжимал Живарев.

Живарев разжал пальцы.

— Пи-и, — сказал он. — Комариный писк. Но это вздор. Ведь правда? Что за чепуха!

— Я тоже полагаю, что это все вздор, — сказал доктор серьезно. — Выпейте вот это.

Живарев отстранил его руку, в которой он держал маленький больничный стаканчик с какой-то прозрачной водянистой жидкостью, и подозрительно еще раз посмотрел ему в лицо. Но доктор терпеливо и озабоченно ждал.

— Давайте, — решительно сказал Живарев, залпом выпил и тотчас схватился рукою за грудь.

— Вы не отравили меня, доктор?

— Вот еще фантазия! — сказал тот весело. — Ну-с, теперь пять часов. Спокойной вам ночи. Вы тут не одни. Вы понимаете? Это земская больница. В коридоре тут дежурный, а тут за перегородкой аптека… Василий Онисимович! — позвал он в пространство.

— Пилюли делаю, — отвечал низкий и хриплый бас из-за того места, которое означала перегородку.

— Есть у нас?..

Доктор назвал что-то по-латыни.

— Во-на! Хватились.

— А?..

Доктор опять назвал что-то по-латыни.

— И этого нет.

— Фу-ты, черт! — выругался доктор. — Какая-то Гоголевская больница! Хороши у вас были до сих пор порядки!

Голос за перегородкой еще долго что-то отвечал…

Очнулся Живарев в сумерки. Окно было заперто, и верхушки кустов краснелись от яркого заката. На полу из коридора тоже протянулось красное отражение от другого невидимого из палаты, где он лежал, окна.

Было тихо и пахло аптекой. На столике стояло несколько склянок. Живарев почувствовал тоску и хотел сесть, но его удержал страх. Он натянул одеяло до самого подбородка и прислушался.

— Пи-и! — раздавалось поблизости.

Он притаился, стараясь разглядеть, откуда доносился писк.

«Вот они», — подумал он и, быстро протянув руку, переставил большую склянку.

Но они быстро куда-то юркнули, и только было слышно, как что-то шлепнулось на землю и побежало.

Живарев поднялся и брезгливо встряхнул одеяло, но они, должно быть, крепко держались, вцепившись, и он скинул его на пол. Опять раздался топот, похожий на мышиный.

Он быстро подобрал ноги на кровать и сел по-турецки.

Вошел доктор и спросил:

— Ну, что, батенька, проснулись?

Живарев дрожал.

— Доктор, они здесь, под одеялом.

— Э, полноте! Вы сами сказали: чепуха.

Он нагнулся и поднял одеяло.

— Видите? Ничего нет.

— Значит, вы отрицаете, доктор?

— Конечно, отрицаю.

Он стоял, заложив руки за спину и улыбаясь. Потом взял руку и пощупал пульс.

— Знаете, вы бы лучше прилегли.

Он сел возле на стул. Он был еще совсем молодой человек, и глаза его ласково сияли.

— Уведите меня, пожалуйста, отсюда, — попросил Живарев.

— Ну, полноте. Зачем?

— Все равно, я слышу их здесь. Они повсюду. Я не моту спать. Они говорят. Вот тут и там, повсюду и пищат: пи-и.

Он заткнул уши и помотал головой.

— Они преследуют меня.

Грудь его дрогнула рыданием.

— Нет ли у вас, доктор, такой комнаты…

Живарев задумался, стараясь вообразить себе такую комнату, которая годилась бы вполне.

— …чтобы стены были каменные и дверь обита железом?

— Конечно, есть, голубчик, — сказал доктор.

Живарев подозрительно посмотрел на него.

— Да не смотрите вы… Господи! Ну?

Доктор дружески пожал ему руку.

— Хотите сейчас перебраться?

Живарев спустил ноги на пол.

— Хочу.

— Да кто вас преследует? Ну-ка, расскажите!

Доктор присел рядом на стул.

Живарев удивился.

— Акомунисты, — сказал он, недовольно, помолчав.

Он заподозрил доктора в хитрости. Но тот продолжал на него смотреть ясными, голубыми глазами.

— Акомунисты… да… За что же, собственно, они вас преследуют?

Живарев опять удивленно посмотрел на доктора. Но доктор продолжал ласково смотреть ясными глазами.

— Я открыл язык мух, — сказал Живарев, понизив голос.

Но они все равно услыхали и подняли суетню. Несколько из них покатилось под кровать.

Живарев поднял ноги с пола.

— Не хотите? А я буду… Да, доктор, — сказал он тверже, — я открыл… Ну, хорошо, не буду. Не хотите — не надо.

— Напротив, продолжайте, — сказал доктор.

— Уведите, же меня отсюда! — попросил Живарев и заплакал.

V

Живарев радостно ощупал окованную железом дверь.

— Пи-и! — пропищало где-то далеко.

— Ага! — сказал он весело. — Пищи, пожалуй. Только не говори. Не хочу я твоего разговора!

Но они продолжали за дверью говорить, правда, глухо.

— Что такое? Не желаю, — сказал Живарев. — Что вам, собственно, надо? Ну, хорошо, я слушаю. Что надо? Ну?

Он прислушался.

— Не понимаю. Почему все равно? А я вам говорю, что не все равно.

— Он постарался что-то вспомнить, но не мог.

— Есть свет… там… в ту сторону…

Он упрямо показал рукою. Они засмеялись за дверью и пронзительно запищали. Он заткнул уши и упал на койку.

Непременно есть свет. Должен быть. Почему он не может вспомнить?

Поднял голову и огляделся. В маленькое окно, расположенное высоко, уже смотрела ночь. Но свет не там. Что они говорят?

— Нет, это доктор. Он поворачивает снаружи ключ в замочной скважине.

— Не спите?

Стоит в полурастворенной двери.

— Войдите же, доктор. Вы хотите, чтобы и сюда набралось.

— А что может сюда набраться?

— Саранча.

Он плотно запирает за собою дверь.

— Странно! Какой же у нее вид?

Живарев постарался ясно себе представить.

— Мразь! Маленькие, серенькие, юлят, с круглой головкой и ушками.

Он плюнул.

— И все говорят.

Он заткнул уши и безнадежно покачал головой.

— Все говорят, говорят и клевещут. Ужасной, возмутительной клеветой.

Он вскочил и старательно ощупал порог. Слышно было, как они возятся и пищат.

— Здесь нет щели, доктор?

— Не бойтесь: с той стороны тоже обито войлоком.

— Доктор, есть, по-вашему, свет?

— Свет? Вы этим хотите сказать…

— Ну, да, разумеется, я этим хочу сказать…

Он задохнулся.

— Говорите же, доктор!

— Я лично убежден, что есть, — сказал доктор серьезно.

Живарев внимательно посмотрел ему в глаза: не притворяется ли он.

— Неправда, доктор, вы лжете.

Он вскочил с койки.

— Вы хотите меня обмануть.

— С какой стати мне вас обманывать? Вы курите?

Доктор протянул портсигар. Живарев взял папиросу и тотчас же положил ее обратно.

— Я вам не верю, доктор. Вы хотите сознательно меня обмануть. Я не понимаю, с какой стати. Разве обман лучше? Вы мне не нравитесь.

Но тот продолжал спокойно курить, и глаза у него были такие же ясные и голубые. Он не был злой, но принадлежал к какой-нибудь странной секте.

— Слушайте, доктор. Земля, на которой мы живем, есть планета?

Доктор утвердительно кивнул головой.

— Такая же, как прочие. Не правда ли? Когда-нибудь она замерзнет и рассыпется в прах. Верно доктор?

Эта мысль, внезапно представившаяся ему так ярко, повергла его в дрожь.

— Зачем же тогда все, доктор? Зачем? Это ужасно!

Он посмотрел испуганно и внимательно на доктора, понимает ли он. И вдруг у того по брюкам что-то пробежало.

Живарев подобрал ноги.

— Что с вами? — спросил доктор. — Вам опять что-нибудь показалось?

— Скажи: нет, — заговорили они.

Он боролся с собою.

— Не знаю… так…

Он вгляделся и увидел, что на плече у доктора сидит другой. У этого были маленькие, черненькие живые глазки и смешная мордочка.

— Пошел прочь! — сказал Живарев и засмеялся. — Все равно, — добавил он грустно и лег лицом в койку, чувствуя, как грудь поднимается рыданием. На плечо легла мягкая и тяжелая рука доктора. Он вздрогнул.

— Не утешайте, доктор. Вы верите, что я стремился? Благодарю вас. Пусть результаты моих усилий были сравнительно ничтожны. Но я стремился, я хотел, я верил. Вы понимаете?

Ему безумно хотелось, чтобы доктор понял его.

Он плакал, и рука доктора дружески лежала у него на спине.

— Скорей, скорей, — сказали они.

— Что? — удивился он. — Куда? Доктор, идите. Все равно.

Было глупо, что он подчинялся им. Но он уже не мог, потому что они проникли сюда.

— Знаете, доктор, я погиб. Дайте мне вашу руку. Фу, гадость, не могу.

Что-то мягкое попало ему в ладонь. Он вытер ее об колено.

— Знаете, доктор? Уйдите. У вас на плече и на рукаве… Впрочем, все равно.

Он безнадежно махнул рукой. И только было противно и немного смешно.

— Надо запирать дверь? — опросил доктор, уходя.

— Скажи: не надо! — сказали они.

— Не надо, доктор.

Он надеялся, что он не послушается и запрет. Но доктор поколебался и оставил отворенную щель.

Они загудели, точно пчелиный рой.

— …Ну, и что же из этого? — сказал он нарочно и поддразнивая.

— Умру я, будут жить другие. Значит не все равно.

Они опять загудели, как тогда, когда доктор оставил открытою дверь. Он засмеялся.

— Знаю, знаю. Другие — то же, что я: те же мысли, те же чувства, Те же желания. Опять сызнова вся волынка. Опять надежды, мечты. Скучно. Понимаю. Ничего нового. Граммофон и автомобиль. Ерунда.

Они сидели правильными рядами на подоконнике, на столе и на спинках койки. Бегал только один. Он неистово юлил и вертелся.

— Ну, будет, — сказал Живарев строго. — Не люблю!

Но он продолжал вертеться, как кубарь.

— Тогда пойдем, — сказал Живарев, которому это было нестерпимо. — Куда идти?

Они растерянно побежали. Но скрипнула дверь и выглянул доктор.

— Не спите еще?

Живарев притворился дремлющим.

— Сейчас, сейчас засыпаю.

Страшно больше не было. Только билось сердце и хотелось, чтобы все кончилось поскорей.

А вертлявый вертелся все скорей и назойливее.

VI

— Постойте! — сказал вдруг Живарев, перенося ногу через порог. — Если все равно, то, значит, два равно трем, три четырем и так далее.

Они засмеялись. Он обиделся.

— Ничего смешного. Может быть, все, что вы говорите, есть вздор. Пять равно шести. Миллиард — тысяче. Единица — вечности.

Он задумался.

— Равна ли единица вечности? В этом весь вопрос. Вот я жил и уничтожился. Я мыслил, страдал, надеялся и исчез. Да, значит, равна.

Он печально вздохнул. Они одобрительно зашумели.

— И тогда все равно. И всюду знак равенства. Равно, равно, равно. Все равно всему.

Он провел пальцем большой знак равенства в воздухе и горько рассмеялся.

— Как странно. Ну, пойдем. Какое ему дело, что кто-то когда-то будет жить и будут ли это миллионы или миллиарды новых живых людей? Все равно, потому что в конце концов все рухнет. И тогда уже полный знак равенства. Равно нулю. Единица равно бесконечности, бесконечность равно нуль. Страшно.

Крадучись и пожимаясь от озноба, он двинулся дальше. В коридоре было полусветло. Горела всего одна керосиновая лампочка, и та давала копоть. Он хотел ее поправить, но она вдруг потухла, и оттого сделалось видно большое итальянское двустворчатое окно. Подошел и ощупал раму. Может быть, все это сон, и на самом деле все не так. И бесконечность не есть нуль. И два есть два. И биллион и тысяча биллионов имеют смысл и что-то значат.

Виден незнакомый сад и за темным силуэтом выдавшейся части дома на небе яркий хвост Большой Медведицы.

Все-таки небо будет жить, и будет некоторое время жить земля. Не вечность, конечно, но долго, долго. Потом рассыпется в прах. Очень жалко.

Он вытер слезы полой халата.

Небо рассыпится тоже. Отживут и потухнут звезды.

О, жалко, жалко.

— Ну, пойдем же, пойдем, — говорят они. — Вот дверь.

Но ручка вертится сама собою. Он вытягивает руки и прижимается к стене.

Дверь отворяется и входит кто-то темный. Он удивляется, что лампочка погасла. Подходит и пробует зажечь, но у него ломаются спички. Это — сторож.

Потом снимает лампочку и уносит ее с собою.

— Скорей же, скорей…

Придерживая разлетающиеся полы халата, он спешит за ними в открытую дверь… Темный, узкий коридор, и направо все окна, окна, и в них звезды.

— О, как хорошо и жалко.

А это зал. Пахнет пылью и большим помещением.

— Тише, тише…

Но слышен каждый шорох и даже собственное дыхание и биение сердца. И здесь в окнах тоже небо, большое, радостное, блещущее. Он разрушится. Оно не понимает, и оттого радостно.

Что это в углу? Длинное, белое… Это два подсвечника, потому что тут, вероятно образ.

— Бежим, бежим…

— Я хочу видеть, какой образ. Я хочу.

Но они противятся.

— Вздор! Я хочу видеть.

Он большой и темный, темный. Прижимается губами к стеклу и целует. Губы дрожат и живот дрожит. Страшно, страшно.

— О, спаси меня. Кто ты?

Старается заглянуть сбоку. Вероятно, это Нерукотворенный Спас. Большой темный лик с медным сиянием.

— Спаси меня. Спаси мир.

Становится на колени и стискивает сплетенные пальцы.

— Да, да, спаси мир. Слышишь? Если только можешь.

Какая тишина! Какая тихая, большая зала… Как хорошо, что может быть такая тишина.

Слезы текут по лицу. И никто не говорит, не смеет.

— О, спаси мир. Не меня. Меня не надо. Может быть, я сделал что-нибудь ужасное?

Старается припомнить.

— Но все равно. Я сделал. Я, наверное, сделал. Погуби мою жизнь, убей меня. Но сохрани мир.

…«И не будет жизни… Настанет пустота, холод, уничтожение и пыль… Потухнут солнца, не будет вечности… Не будет, не будет. Нуль равно нулю»…

Это говорят они:

— Не верю. Не хочу. Отрицаю. Силою моей молитвы отрицаю. Будет, будет, будет. Слышишь? Я верю.

Живарев вскочил с колен.

— Будет, будет, будет…

Смотрит в последний раз на образ, молчащий и пыльный.

— Благослови меня.

Видно, как по паркету падают тусклые отсветы окон. Тишина большая, спокойная и радостная.

— О чем ты думаешь? — спрашивают они.

Но он вслушивается в тишину. Только надо, чтобы она была в душе. Вот так.

Потом тихо, большими шагами идет дальше.

…«И погибнет земля… Замрут города, рассыпятся стены… Умрет последний человек. Не будет воздуха. Треснет кора и все обратится в морозную пыль. Не правда ли?»

Но он молчит: не знаю, не знаю.

— Скажи, что ты задумал?

— Ведите же, ведите.

Они бегут опять вверх по лестнице. Керосиновая лампочка чуть светит в нижнем этаже. Чья-то обитая клеенкой парадная дверь с медной дощечкой. Может быть, квартира доктора. И даже наверное.

— Отвори, — говорят они.

Дверь тихо отворяется, и видно большую переднюю. И он знает, что никого нет. Сегодня, вообще, никого нет. Все куда-то ушли.

В следующей комнате накрытый стол и самовар. Пианино с открытой клавиатурой, и брошенные в беспорядке ноты. Все так хорошо, отчетливо видно.

Налево полуотворенную дверь в полуосвещенную комнату.

Тихо, осторожно отворяет и смотрит. Две кровати, убранные наверху белим тюлем с голубыми лентами. Это — дети.

Они спят. Маленький полный мальчик с раскрытым, точно треугольным ротиком и большая худенькая девочка. Долго и с любопытством смотрит. Они спят уверенно и тихо. Это потому, что бодрствует он.

В эту ночь он будет бодрствовать один за всех.

Хочет повернуться и уйти, но удерживает нежность. Вот они спят и не знают. В эту ночь знает только он один.

Не знает небо, не знают звезды. И оттого радостно блещут.

— Тс…

Выходит на цыпочках. Где-то шаги и звон разбитой посуды. И так ясно представляется отдаленная кухня, где есть плита и стоят кастрюли, и толстая кухарка.

Вот сюда. Здесь балкон. Шевелится от ветра парусиновая драпировка.

Какой простор. Какая глубина и тишина. Впивается глазами в ночь. Внизу, по темным массам сада, легли неправильные полосы и пятна света. Если нагнуться, почти видны дорожки.

— Здесь низко, — говорят они.

Он соглашается и пробует столбы. Они холодные, крашенные, скользкие.

Торопливые шаги и голоса. Кто-то вдвоем быстро проходят через столовую.

— Я боюсь. Он здесь, — говорит женский голос, высокий, дрожащий, красивый и плачущий.

Другой голос доктора. Он говорит:

— Просто глупой бабе показалось. Ты сама видишь: тут никого нет.

Живарев присел за дверью на корточки.

Они входят на балкон. Он обнимает ее за талию. У нее большие, темные, испуганные глаза.

— Я послал фельдшера посмотреть, что он делает, — говорит доктор. — Мы сейчас узнаем. Несчастный малый.

Живарев усмехнулся.

Они стоят у входа на балкон, обнявшись. И они тоже не знают, что нуль равно нулю. Они беспечны и радостны. Она ищет губами его виска и долго целует это место. Она не знает, но ничего. В эту ночь бодрствует он один.

Задыхаясь, подходит кто-то третий.

— Там его нет, — говорит низкий бас.

— А, это который за перегородкой.

Она вскрикивает и бежит с балкона.

— Я же тебе говорю, что никого нет, — говорит доктор.

Но она не верит и бьется в истерике.

— Он был здесь, возле наших детей.

Стремительно она убегает в детскую. Доктор о чем-то рассуждает, пространно и недовольно.

— Сюда, — говорят они. — Видишь боковой край лестницы? Перелезь за решетку балкона. Можешь достать рукою? Ухватись за водосточный желоб.

Живарев перегнулся и попробовал достать край лестницы. Но лестница была далеко. Он медленно стал прижиматься к водосточной трубе. Запахло свежевыкрашенною масляною краской. Левую руку он также медленно вытягивал по направлению к лестнице, наклоняясь в то же время все дальше и дальше туловищем в пространство.

Наконец, его рука коснулась ступеньки. Он сделал прыжок и повис на одной руке, перевернувшись, туловищем вокруг себя, потом ухватился другой. Что-то хрустнуло в плече. Но ничего. Перекинул ногу и так висел долго и отдыхал, удивляясь и радуясь.

Отдохнув, быстро полез вверх по ступенькам. И оттого небо становилось все шире и больше, а отсветы, ложившиеся из окон, меньше и ничтожнее.

Вскоре уже не было ничего, кроме неба.

— Скорей, — сказали они.

Он продолжал глядеть. Поднимался еще на одну ступеньку и опять глядел. Но вот крыша. Она гнется под ногами и гремит.

Он лег плашмя и стал тихо передвигаться вдоль желоба.

VII

— Я что-то сделал, — сказал Живарев, усиливаясь вспомнить свое преступление. — Может быть, даже, не по своей вине, но это все равно: я сделал. Это было когда-то давно. Я оскорбил небо и землю, и оттого они должны были разрушиться.

Он с трепетом поднял лицо к небу и посмотрел вокруг. Непонятно, как это могло случиться. Но раз он погибает, то, значит, все остается по-старому. Не правда ли? Это ясно. Два есть два и три есть три. Миллион равен миллиону, и вечность равна самой себе, а не нулю… И это только оттого, что он погибает. Как странно. Но почему?

Он поглядел на Большую Медведицу и улыбнулся. Она была смешна и наивна тем, что похожа на кастрюльку. Но и это было радостно. Точно кто-то детски простой и веселый и еще плохо владеющий рисунком взял и вычертил эту кастрюлю из звезд.

— Скорее, — сказали опять они.

Но он их больше не слушал. С тех пор, как он был здесь и готовился умереть, они уже не могли иметь значения. Они были где-то внизу.

Иногда пробовали по-прежнему клеветать:

— И уничтожится небо, и уничтожится земля. Слышишь?

— Какая чепуха!

Он насмешливо пожимал плечами.

Как жалки и ничтожны были их ухищрения. Два равно двум, и вечность равна вечности, а не нулю. Это так ясно. Они велят ему умереть? Он умрет, но не подчинится.

Он встал и, гордо подняв голову, выпрямился на краю крыши над балконом.

И оттого ничто не может уничтожиться, потому что все равно самому себе, и не может быть, чтобы единица равнялась бесконечности.

Он поднял торжественно руки, желая благословить, небо и землю.

— Ты ошибаешься, — беспорядочно, в последнем отчаянии заговорили они. — Наверное ошибаешься. Подумай в последний раз: ты исчезнешь — значит: исчезнут для тебя небо и земля. Не будешь существовать ты, единица, не будет и самой вечности. Разве же это не так? Прокляни вечность. Слышишь? О, прокляни, прокляни. Себя и вечность.

Живарев громко рассмеялся.

Он видел, как от самой больницы протянулась по земле куда-то вдаль длинная полоса света. Там бегали и суетились люди.

— Я же вам говорил, что на балконе никого нет, — сказал внизу, с балкона, голос доктора.

…Люди ходили и искали по дорожкам сада. Кто-то ушел с фонарем по направлению к реке и издали казался большим светляком, двигавшимся во мраке.

Вдруг с крыши раздался громкий, надтреснутый голос, подражающий богослужению:

— Слава в вышних Богу и на земле мир…

Это вышло так неожиданно и смешно, что все, вместо того, чтобы испугаться, громко рассмеялись.

Мелькнуло что-то белое. Подумали, что больной сбросил вниз халат. Но громко затрещали ломающиеся ветки и что-то со стоном и грузным хряском ударилось о землю.

И только тогда поняли, что это упал человек.

Неопалимая купина

I

Они сидели по вечерам почти грудь с грудью, касаясь друг друга локтями, причем лицо акцизного Федорова, с красными, в жилках, глазами было ярко освещено, а лицо батюшки, о. Василия, скрывалось в тени за темно-зеленым щитком, надетым на лампу, и было неясно. Акцизный старался дышать в сторону, так как от него несло запахом спирта. У него были большие военные усы и бледное, точно неживое, в глубоких морщинах лицо. И голос у него был грубый и хриплый, похожий на рык какого-то зверя.

С батюшкиной стороны, напротив, распространялся тонкий запах кипариса и ладана, и в тени, за щитком, чувствовалось шевеление многочисленных и слегка колючих волос длинной холеной бороды. Голос у батюшки был хотя ласковый, но настойчивый и даже несколько злобный.

Федоров слушал его с изумлением, беспрестанно переходившим в раздражение. Он хотел возражать, но мягкий голос за щитком лампы неотразимо лился прямо в душу, и слышно было, как мягко шелестит, точно ласкает батюшкина борода.

Казалось, батюшка ткал из ничего какую-то крепкую тонкую ткань, которая безысходно опутывала ум акцизного. Батюшка как-то странно обходился без фактов, даже ясно и бессмысленно противоречил им, а между тем заставлял соглашаться с собой.

И это продолжалось уже несколько вечеров. Сначала Федоров слушал просто из любопытства, а теперь уже не мог отстать. Было такое чувство, точно батюшка туже и туже забивал ему в голову мертвый осиновый кол и неотступно хотелось поймать батюшку, изобличить его и вместе вырвать забитый кол из головы.

При этом они пили и закусывали сырыми помидорами с луком.

Иногда в глазах акцизного отражался пьяный доверчивый испуг. Батюшка заставлял его принимать на веру совершенный абсурд, лепет детской книжки.

Тогда он говорил:

— Поймите же, о. Василий, что я не ребенок… Что вы мне рассказываете?

Но голос у него был неуверенный, точно просительный.

И он вглядывался посоловевшими глазами в лицо собеседника, но оно было покрыто тенью. И нельзя было рассмотреть, глуп ли батюшка, или хитер, как лисица. Только чувствовалось, что он на что-то зол.

Иногда акцизный откидывался на спинку кресла и сидел так подолгу, не шевелясь, точно одеревеневший. Ему казалось, странным и жутким, что он жил до сих пор в этом знакомом и таком простом мире, ревизовал винные лавки, выступал на любительских спектаклях, курил, пил, обедал и, если заглядывал в церковь, то с тоскливым недоумением рассматривал наивную и примитивную живопись, повествовавшую о библейских легендарных чудесах. И он так и привык думать об этой живописи и о том, о чем она повествовала, как о чем-то ненужном, скучном и никогда не бывшем.

А из батюшкиных слов выходило, что все, что написано, на потолках церквей, не только было, но и несравненно важнее для всякого, чем все то, что на самом деле есть, совершалось и совершается вокруг.

Батюшка, как паук запутывал его мысль.

II

— Батюшка, — сказал Федоров, принимая униженный и смиренный вид. Ему хотелось подействовать на о. Василия лестью. — Ведь вы, так сказать, философ… Вы изучали богословию и философию… Как же вы можете верить в то, что, например, была неопалимая купина… простой, можно сказать, куст… при дороге, который… и в то же время горит и не сгорает…

— Ну, и что же? — спросил батюшка грубо.

— Непонятно это, — криво усмехнулся Федоров.

— Непонятно?

Голос батюшки становился грубее и грубее.

— А остальное вы все понимаете?

— Как остальное?

Федоров понимал, что батюшка опять его ловит, и мысленно упирался.

— Все остальное, кроме купины…

— Кроме купины?.. Я полагаю… Разумеется, за исключением прочих чудес.

— За исключением чудес, — настаивал батюшка, — вы все понимаете?..

— Конечно, я не учился в университете, — защищался акцизный.

— Тут университет ни при чем… Я вас спрашиваю: остальное-то вы понимаете?.. Вот, например, самоварная струя из крана… Вы ее понимаете? Ответьте: понимаете?..

— Чего тут понимать? Тут и понимать нечего.

— «Нечего», — передразнил батюшка, — привыкли, оттого и нечего. А небо у вас над головой, бесконечные бездны эфира… Это тоже нечего понимать? Привыкли, обтерпелись: ничего, мол, нет странного и непонятного. Все обыкновенно. И жизнь и смерть. И вот эта самая самоварная струя. Мы вот с вами спорим, а почему она именно такая, а не иная какая-нибудь? Об этом мы не задаемся… не вглядываемся, не вдумываемся.

Федоров смотрел на самоварную струю, в то время, как матушка наливала новые стаканы, и ему казалось, что батюшка как-то странно прав.

— А Америку вы видели? — продолжал батюшка. — Может быть, никакой Америки вовсе нет. А вы верите, а в другом нет.

— Батюшка! — сказал вдруг Федоров и остановился.

Ему хотелось заглянуть до дна души священника.

— Оставим, так сказать, философию…. Будем говорить просто… Ну, небо, там, бездны эфира… а вы мне скажите просто: была купина, или это, как говорится, выдумано, чтобы держать в повиновении народы… для поднятия нравственности?

Глаза у него были кроткие и умоляющие, как у ребенка.

Слышно было, как батюшка расправил усы и даже видны были его зубы, белые, на момент блеснувшие, как у хорька или лисицы.

— Как это «просто»? — переспросил батюшка.

— Как… ну, живой человек, — молил акцизный сбиваясь и заплетаясь, — ну, скажем — оба мы пришли… сзади нас, как говорится, ночь и впереди ночь, наги пришли, наги и уйдем… Зачем нам морочить друг друга? Вот я и говорю: скажите просто… Неужели купина и все было? Вы скажите: да? Твердо скажите… Да вы отгородите, пожалуйста этот щит… чтобы лицо ваше можно было видеть…

— Мне глазам больно, — сказал батюшка, — то есть, как же это так просто «да»? Я ведь не оракул. Разве вы не должны также сделать употребления из ваших умственных способностей?

— А вам разве трудно сказать: да? — настаивал акцизный. — Нет, вы скажите просто: да!

Он требовал настойчиво, отчасти даже грубо:

— Вы мне скажите откровенно: была купина?

Голос акцизного сделался вызывающим.

— Ну, была, — сказал батюшка грубо. — Что же дальше? — Но акцизный не ожидал этого батюшкиного выпада, Он втайне надеялся, что батюшка постарается уклониться от прямого ответа и, таким образом, вопрос останется нерешенным.

— Вздор! — сказал он, немного помолчав. — Никакой купины не было. Все это один отвод глаз…

Попадья, разливавшая чай, высокая, худая, с обеспокоенным, недовольным лицом, не выдержала, наконец, и сказала, нервно двигая посудой:

— Что вы каркаете, ровно вороны?.. Раскаркались к ночи: была, не была…

Батюшка только побарабанил пальчиками.

Конечно, он лгал. В этом Федоров не сомневался. Но это было не важно. Важно то, что все может быть, — мысль, высказанная батюшкой, и от нее не уйдешь! Все может быть! Никуда нельзя твердо опереть ногу. Всюду провал, трясина…

— Вздор! Ерунда! — рычал он, точно раненый зверь, но в нем уже поселился странный, неотвязчивый страх.

«Я пьян, — думал он, противясь ему, — мне нужно на воздух…»

У него было такое ощущение, точно мысли его связаны и перетянуты узлом.

«Развязать бы что-то», — думалось ему в то время, когда он прощался с батюшкой, ласково провожавшим его до дверей.

В батюшкиной передней было особенно душно от огромных шкапов с платьем и от висящей повсюду одежды, длинной и благочинной, и опять хотелось скорее на воздух.

Батюшка сам проводил гостя до наружной двери, даже предупредительно высунулся на крыльцо и, слащаво пожелав покойной ночи, меланхолически запер дверь на огромный, точно кочерга, железный крюк.

III

— Конечно, в природе есть что-то такое… непостижимое, — размышлял Федоров на другое утре, испытывая головную боль. — Купина, конечно, вздор, и поп хитрит… но…

От всего вчерашнего разговора у наго вырастало в душе какое-то новое и прочное «но».

За тонкой дощатой стенкой в кухне, где помещалась хозяйка с семьей (комнаты сдавались жильцам) шла обычная возня.

Слышен был хозяйкин голос, резкий и слегка печальный, точно она всегда думала не о том, что говорит. Стала она «такой» с тех пор, как у нее умер муж. У нее было бледное, худощавое лицо, странно симпатичное, отпечаток внутренней болезненности, который накладывает иногда на женские лица скрытый, грызущий недуг.

Неестественно надрываясь, она кричала с утра до вечера на своих детей, двух мальчиков, белобрысых, похожих на белых мышат и до крайности плаксивых.

Иногда к этому крику примешивался скрипучий голос древней старушенции, по имени Ефимовны. Она, неизвестно на каких условиях жила на печке, вся белая, сгорбленная, и походила на привидение.

Федоров выпил рюмку водки и закусил.

Слышно было, как Ефимовна кого-то успокаивала за перегородкой.

— Не плачь, милое дитятко… Экой ты какой… все плачешь…

Кто-то безумно всхлипывал и нельзя было понять Петька или Федька; даже голоса у них были одинаковые.

— Не плачь, мило дитятко! Мамаша ведь тебя не со зла, а лукавый ей пошептал в левое ушко.

— А какой он, Ефимовна, лукавый? — спросил неожиданно плакавший.

Федоров усмехнулся.

— Какой? Всякие, мило дитятко, бывают. Обнаковенно какие… с рожками… А бывают и просто так, без рожек, с одними ушками. А то, мило дитятко, и совсем человечий облик принимают… евстество, значит… Только по зраку и видно, что лукавый. Бывают, что и женский облик принимают… красоты неописанной, а зрак нечистый… Ты не плачь, мило дитятко…

— Что за чепуха! — сказал вслух Федоров.

И вдруг он совершенно ясно ощутил, что там, за стеною, свой особенный и прочный мир. И там нет места сомнениям. Бездны заполнены.

Он встал и начал долго ходить.

От вчерашнего разговора остался странный, смутный осадок, точно батюшка коснулся чего-то действительно важного и нужного и вдруг солгал, передернул на самом главном и интересном месте.

Федоров наморщил лоб, но мысли его больше не двигались. Он мог только схватывать чужие мысли. Оттого он и не любил «всей этой философии». Но батюшка умел его поймать.

«Специалист! — думал о нем с смутным уважением Федоров. — Со староверами ездит спорить…»

— Струя… да… струя, конечно… неизвестно почему и зачем, — продолжал он упрямо и тупо размышлять, — и все неизвестно… И небо… да, небо… О небе он никогда не думал, что вот нет у него конца… Как-то глядел на небо и не видел его… и, вообще, ничего не видел…

Слышно было, как за перегородкой вошла хозяйка и заговорила. Голос у нее был лающий, точно у кликуши, и как бы сонный, весь смутный, и давящий, словно она слышала и видела не то, что прочие. И почему-то вспомнилось что к ней вот уж скоро год «как ходит покойник»…

И Федоров вдруг почувствовал, что он сам темный, немного пьяный человек, растерявший свои мысли и что он не может жить без посторонней поддержки.

Инстинктивно ему захотелось постучать в стену, к соседу, учителю городского училища Калинину, который был дома, и слышно было, как возился у рукомойника.

— Эй, соседушка! — крикнул он. — Есть папиросы?

— Есть, — сказал тонкий, бабий голос с странно плачущей ноткой, — возьмите сами…

Федоров вошел в комнату учителя.

— На комоде, — сказал учитель, отвернув от умывальника намыленное толстое лицо и поглядев зверски-вытаращенными глазами.

Федоров взял папиросу и закурил, но ему не хотелось уходить. В комнате учителя казалось уютнее и теплее. Он потрогал струны гитары, висевшей над комодом.

Калинин продолжал умываться, широко расставив ноги.

Федорову хотелось спросить учителя, что он думает о струе.

— Вчера я говорил с одним… философом, — начал он насмешливо.

— С философом? Как это вас угораздило?

Калинин, видимо, искренно удивился и опять повернул лицо.

Федоров обыкновенно говорил о девочках, о картах, о клубе.

— Так, один чудак, — уклонился Федоров от прямого ответа. — Вышел у нас странный спор… между прочим о струе…

— О струе? — переспросил Калинин плачущим голосом и выпрямился, и нельзя было разобрать, удивляется он или смеется над Федоровым. — Объяснитесь яснее.

Он взял полотенце и начал вытирать широкое, прыщеватое лицо, со внимательностью разглядывая то полотенце, то говорившего.

— Собственно, о струе вышло не прямо, — продолжал Федоров. — Заговорили мы о чудесах и о библии… о неопалимой купине…

— Вероятно, по лишней банке поставили? — допытывался Калинин плачущим голосом.

— Постойте… оставьте… Вот это лицо и говорит: вы не можете доказать, что купины не было, потому что вы ничего не можете доказать и объяснить, а, значит, вы должны все принять.

Федоров вопросительно-победоносно посмотрел на учителя.

— Весь мир есть как бы чудо, потому что нам неизвестно, из чего и как он возник… Вот что говорит это лицо… Значит, все построено на вере.

— Что вы врете? — сказал с явным раздражением Калинин.

Ему не нравилось, что Федоров философствует. Это было не его дело.

— Все-таки любопытная мысль.

— Послушайте, — сказал Калинин, несколько перегнувшись назад и значительно глядя на Федорова сверху вниз. — С этими вопросами надо быть осторожнее… Я должен предупредить вас…

Федоров обидчиво усмехнулся одним углом рта. Глаза его враждебно загорелись.

— Эти вопросы… — продолжал поучать Калинин. — Фу! Фу!

Он внезапно повел носом.

— Опять постное масло… Должно быть, опять у них блины… Уморит она меня постными блинами…

Калинин подошел к комоду и вынул завернутый в тряпицу одеколон.

— Без вас вчера нас опять хозяйка напугала…

Держа пузырек с одеколоном в левой руке, он смачивал им полотенце и растирал лицо, растягивая кожу и мешая себе говорить.

— Прибежали тут дети… в одних рубашонках… дрожат… говорят, что матери нет… ушла будто ночью… безо всего… И Ефимовна эта тут… «А что, — спрашиваю, — продолжает лопотать?» Она, знаете… да, может, сами слышали? — лопочет ночью… сядет на постели… глаза закрытые, и невесть что несет… просто, жуть берет… Оказывается, все ночи лопочет… и сама замаялась и другим покою не дает… все будто, понимаете, она с покойником… На кладбище он ее с собой зовет… Уже совсем оделся, хотел идти ее разыскивать…. Отворяю дверь в сени: не поддается… что-то мягкое, упругое, словно, знаете, женское тело… Глядим, понимаете… просто дух захватило! Сама хозяйка… на четвереньках, в одной рубашке вся… ну, словом, неудобно рассказывать…

Он окончил вполголоса.

— Черт знает что! — сказал Федоров и почему-то покраснел, словно ему было неприятно, что учитель видел хозяйку голою. И опять вспомнилось ее болезненно-трогательное лицо.

Калинин с силою закупорил одеколон, преувеличенно работая локтями.

— Дела! — сказал он, многозначительно подмигнув, и положил одеколон на прежнее место.

— Ну-с, так как же, господин философ?.. Вы начали о струе… Может быть, это был попросту «кубок с струей винограда»?

Он опять подмигнул, на этот раз весело, и было вдвойне смешно от его плачущего голоса, которым он это сказал. Своим плачущим голосом он умел неподражаемо рассказывать скабрезные анекдоты и непристойно ругаться.

Федоров сделал усиленно серьезное лицо, нахмурил брови и присел на стул.

— Будет вам школьничать… Вопрос, действительно, заслуживающий размышления…

Ему непременно хотелось услышать мнение учителя.

— Отчего все таково, каково оно есть? Тут дело не в одной струе… Во всем этом есть некоторая, так сказать, таинственность… Отчего я такой и вы такие? Мы только не думаем об этом… А ведь это — чудо… и вся жизнь, в некотором отношении, выходит, чудо…

— Это вам, наверное, сказал поп, к которому вы иногда ходите.

— Хотя бы и поп…

— Пахнет… Издали слышу… Тоже постное масло, — говорил Калинин, с остервенением застегивая пуговицы своего туалета.

Все, что он ни делал, он делал с усилием, точно его огромному и мясистому телу некуда было девать своей энергии.

— Значит, оттого, что все в мире тайна, непременно надо верить, что земля стоит на трех китах?.. Значит, я обязан верить всякому поповскому вздору?.. Самая поповская логика! Я ведь сам из духовной семинарии… за версту носом слышу.

Федоров раскрыл изумленно глаза.

— Что вы на меня, голубчик, так смотрите? Я все эти поповские подходы знаю…

Ему было приятно видеть, почтительное изумление акцизного.

«Вот в чем солгал поп… скрыл!» — радостно подумал Федоров и потупился.

Только губы его улыбались. Мучительный узел развязывался так легко и просто.

Несколько раз он повторил в уме рассуждение учителя и на этот раз усмехнулся уже презрительно. Чем ловят людей! Что значит логика…

И вдруг ему стало беспредметно скучно и тоскливо, точно было жаль разбитых иллюзий.

— Конечно, все это вздор! — сказал он, вставая.

И хотелось продолжать этот разговор, чтобы узнать или проверить еще что-то.

— Не хотите ли со мной вместе закусить? — предложил он учителю. — У меня есть черносмородиновая… балычок…

Казалось, настроение Федорова задевало и Калинина. Точно они оба переступили за какую-то черту. Хотелось касаться каких-то особенных струн души и говорить об одном.

Они перешли в комнату Федорова и начали закусывать.

— Завидую я вам, семинаристам… вообще, людям с законченным образованием, — говорил Федоров, — у вас есть устои… А вот, например, в моем положении…

— Устои, конечно, есть, — с важностью соглашался Калинин, — мой ум получил философское развитие. Под меня не так легко подкопаться… А, впрочем, черт с ним… все равно… Что мы знаем?

— Дайте мне смысл жизни! — упрямо восклицал Федоров, хватая рукою в воздухе.

— Чего захотели!

Калинин как бы обижался.

— Сколько философов и пророков до вас искали, а вдруг вам подавай! Ха! Не жирно ли будет? Жили люди до нас, и мы проживем… Кто мы с вами? Серые российские обыватели… И вдруг подавай нам смысл жизни. Это звучит немного гордо.

Федоров понимал, что «мы с вами» означает одного Федорова и людей, подобных ему.

— А почему бы и не так? — спрашивал он желчно. — Философы и пророки искали и не нашли, а обывателю тоже нужно жить. Разве он не человек? Разве ему не доступны сомнения?

— Обывателю полагается не совать свого носа в неподлежащие сферы… А впрочем, черт с ним… все равно… Философствуйте, вам же хуже будет!

Через минуту он говорил:

— Обыватель счастливее: у него есть своя младенческая вера… Мне самому хотелось бы временами такой веры… Все-таки в ней есть что-то… какие-то поднимающие душу вершины…. Пусть фантазии, миражи, легенды! Но почему жизнь непременно должна быть плоской и ровной? Кто первый это солгал? Может быть, истина как раз в другом направлении… Конечно, трех китов можно откинуть, но в окончательном итоге все-таки получится нечто возвышающее. Вы понимаете?

Калинин, когда хмелел, говорил совершенно фистулою, и похоже было, будто причитает баба.

IV

Вечером Федоров никуда не пошел и остался дома сделать кой-какую канцелярскую работу.

Душа его была теперь свободна, и только тоскливо хотелось чего-нибудь чрезвычайного.

Воспоминание о батюшке его раздражало.

«Змий — искуситель, — подумал он, — вот такие и владеют народом».

И Федоров мечтал, как пойдет к попу и крикнет ему:

— Что? Сорвалось?

Но в то же время ему хотелось правды. Одной большой законченной правды. Нужды нет, что он младший акцизный контролер. Раз существует он, должна существовать и правда, не какая-то там отдаленная, которая откроется людям через тысячу лет, а правда близкая, понятная ему.

Он напрягал ум, но мысли дальше не двигались…

За стеной тихий, скрипучий голос рассказывал с перерывами.

— Невелика я подвижница: только без одного раза дюжину разов ходила на богомолие и ни разу не сподобилась искушения видом и слухом…

Говорила Ефимовна.

— Бережет Господь по слабости, а другие видят и слышут: конное ржание, стоны, хохот адский и видения имеют в зверином и ином образе. То — иноки по пещерам и пустыням… А ко мне, грешнице, больше духовно подступает: башмаки увидишь на ком крепкие, позавидуешь — вот «ему» и барыш с меня! Скоромного чего в постный день подсунет… А ты, мило дитятко, панафидку отслужи. Недаром у святых отец говорится: когда виноградная лоза распушается, тогда и вино в мехах бродит… когда зреет на дереве маслина, тогда и масло в кувшинах поднимается. Мы тутотка молимся, а душеньки их там имеют облегчение…

Тихий плач сливался с шелестом старухиных слов.

— Не забуду… ах, не забуду никогда! — говорил точно во сне надтреснутый, безумно-восторженный голос.

— Отыди!.. Дух лукавый и нечистый… и сына святого духа… Аминь, аминь, аминь! Это лукавый к тебе ходит, а не покойничек… Нешь бы он стал? Он святой был человек. Дура ты… Шла бы замуж… Так ведь все равно не проживешь…

Голоса замолчали.

— В монастырь я от вас уйду. Вот что.

На некоторое время наступило молчание.

— Расскажи, Ефимовна, что-нибудь о святой вере, — сказал на этот раз явственный хозяйкин голос.

Видно, грудь ее очистилась.

— Как жили в старину Божьи подвижники…

— О ком же, дитятко милое, рассказать тебе? О Тихоне ли Задонском, о Митрофании ли угоднике, али, может, об Алексии Божием человеке?

Она спрашивала нараспев.

— Невозможно заниматься, — притворно возмущался про себя Федоров.

Рассказы о святых волновали его своею скрытою, внутреннею сутью. Ведь и они были, эти люди, как Федоров. Но они что-то видели впереди… Все думали о главном… И неужели все, во что они верили, был бред, смешной самообман?

И было жалко их, потому что он, Федоров, уже не мог верить их верой. И хотелось крикнуть с надрывом:

— Нет, не вздор, не обман! Все это есть!

И самому вдруг поверить… нарочно, от жалости и обиды… крепко и упрямо…

А за стеной уже развертывался знакомый рассказ о житии великомученика Георгия. И верилось, что был Георгий. Был и верил во что-то огромное и важное, и потому не страшился смерти. И тот, кто сочинил рассказ, верил в то же самое и потому рисовал мученика победителем: разверзались небеса и оттуда вместе с мученическим венцом нисходили ангельские хоры. Но это была пустая прикраса рассказчика. На самом деле, конечно, небеса безмолвствовали и человек молча переносил неслыханные муки… Были и крючья и гвозди… И все смотрел вперед… в бесконечность… Думал о безднах, и не боялся… Ведь он был, непременно был этот человек… и кровь его лежит на всех… И вдруг пришел он, Федоров, и говорит, что ничего этого не надо… есть будто бы самые обыкновенные вещи… есть служба, канцелярия, столы, стулья, дома… Вздор! Не то!

И опять Федоров почувствовал прежнюю ненависть к священнику, точно это он был во всем виноват, и не в том, что открыл ему глаза, а в том, что своротил в сторону на полдороге, солгал, притворился…

Слышно было, как за стеной Калинин снял со стены гитару.

Федоров принялся ходить из угла в угол. Хотелось куда-то пойти, что-то сделать, большое, чрезвычайное… Точно сердце росло в груди. Вспоминалась хозяйка и ее болезненное, симпатичное лицо. О хозяйке всегда вспоминалось последнее время, торопливо и радостно, точно неизбежное прибавление ко всему. Она там, за перегородкой, — ну, значит, хорошо. А почему хорошо? Это неизвестно?

Но сейчас нужно было еще чего-то. Или это просто весна? А, может быть, музыка?

Из помещения учителя доходили меланхолические аккорды, взятые смелою, заверенною рукою. И Федорову казалось, что учитель тоже беспредметно волнуется.

Вдруг музыка замолкла. Гитара со звоном водворилась на свое место.

Вошел Калинин.

— Воздуху мне! — крикнул он пискливо.

И Федоров понял, что ему тоже надо сейчас уйти.

— Идем! — воскликнул он радостно.

Они торопливо, точно дети, оделись и вышли. По улице шли возбужденно. Движения их были широки, размашисты. Хотелось что-то сказать, особенное и значительное.

Земля уже давно обсохла, но было пронизывающе знобко.

— Говорят, когда дубу распускаться, всегда бывают холода, — заметил Федоров.

— Дубу? — насмешливо переспросил Калинин.

Очевидно, им овладело прежнее отрицательное настроение, и Федорову казалось, что учитель от души презирает его за умственную отсталость. И душа Калинина рисовалась ему большой, молодой и светлой. А сам он шел рядом с ним покорный, старый и темный. И ему хотелось, чтобы учитель говорил. И Калинин, казалось, это понимал.

Они, точно по уговору, свернули за город и, перейдя деревянный мост, направились по дороге, редко обсаженной убогими березками.

Небо было светлое, белое, с чуть заметными редкими звездочками.

— Так не сгорает? — опять насмешливо передразнил Калинин. — Я говорю про купину…

Федоров терпеливо молчал.

— Впрочем, черт с ним…

Калинин внезапно впал в серьезный тон.

— Вы, Николай Федорович, мало учились и плохо знаете всемирную историю, — начал он раздраженным голосом, точно Федоров чем-то задел его за живое. — Коли на это пошло, все человечество верило в легенды. Это уж так устроено, не от нас. В этом проклятье или счастье каждого века (это как будет вам угодно), что он приходит с своей легендой и никогда с истиной. А мы не хотим подчиниться этому закону.

Федоров не возражал, но ему было странно и вместе приятно, что учитель страдает теми же мыслями.

— Но это вздор! — продолжал упрямо Калинин, точно сердился на что-то. — Легенда будет нам дана. Слышите? Это я вам говорю.

Он остановился у края дороги, широко расставивши ноги и плавно раскачиваясь взад и вперед. Глаза его проницательно сосредоточивались на Федорове.

— И знаете, какая это будет легенда?

Он широко оглянулся вокруг и показал рукою.

— Это будет легенда о земле, о воздухе, о небе, о лесах и водах… Я это чувствую в своем сердце… Она уже носится в воздухе… Еще немного, и в чьей-нибудь груди она заговорит бурным ключом вдохновения… Я это предвижу…

Он снял шапку, обнажив круглую большую голову с редкими, белобрысыми волосиками.

— И мы выйдем из душных городов на простор земли, чтобы увидеть эту землю и быть, наконец, счастливыми… Ведь высшая мудрость, вы знаете, заключается в счастии и только в счастии… Это я вам говорю… А не в том, чтобы докопаться до корня вещей… И тот, кто принесет эту легенду о земле, будет новый великий пророк… Но какая это будет легенда? Вот этого и не знаю…

Он мечтательно закрыл глаза рукою и несколько мгновений помолчал.

Федоров стоял в отдалении, весь погруженный в созерцание и слух.

Калинин, отпустил руку и осмотрелся.

— Смотрите, какая березка! — сказал он неожиданно Федоров взглянул, и березка ему тоже как-то странно понравилась по-весеннему.

Она стояла перед ними чистенькая, белоствольная, точно вымытая, и не похоже было, что она выросла при дороге.

Калинин ласково потрогал ее молодые, еле раскрывшиеся листочки.

— Каждый год эти листочки обновляются, — говорил он проникновенно. — Вот она где неопалимая-то купина, из которой непременно раздастся голос… Просмотрели… да… Прижаться к ней грудью, вдохнуть от нее жизненной бодрости… позанять понимания жизни… Вишь, она как твердо стоит. И уж она не выдаст…. Шалишь!

Он злобно чему-те усмехнулся, оскалив желтые клыки.

— Постойте еще минутку… Мы потом с вами далеко уйдем… Это немного фантастично и отдает Карамзиным, но мне хочется прижать ее, голубушку… эту вот купину белоствольную, к моему сердцу… И вот почему-то не смею: глупым кажется… А просто идти по дороге и зевать на леса и звезды это не глупо… Кто-то испортил мою душу… внушил мне, что все это вздор, что будто я серый, так называемый обыкновенный человек… И я поверил… и все мы поверили… Вот в чем наша трагедия!.. И она зовется в наши дни трезвым взглядом… Кто-то потихоньку обокрал святая-святых моей души…

Он с злобою посмотрел на березку.

— И ведь вот… чего и кого конфузиться? А не смею. Ничего не смею… Впрочем, черт с ним… все равно…

Он колеблющимся шагом подошел к дереву и угрюмо обнял его да так и застыл, точно стоило только прикоснуться к чему-то, переступить странную черту, и все делалось хорошо и понятно.

Федоров прислушался, вытянув шею.

Калинин тихо, точно ребенок, всхлипывал.

Предсмертные мысли Гуляева

I

Начал думать Гуляев «всерьез» только тогда, когда его земное поприще окончилось, то есть он заболел неизлечимою болезнью, вышел в отставку и перестал ходить на службу.

Он любил думать и раньше, даже писал рассуждения и статьи и кое-что напечатал в газетах при посредстве одного знакомого сотрудника. Но тогда он стремился не только мыслить, сколько закруглять свои мысли. Заботился о том, что «скажут» о тех, или других его рассуждениях или словах, будет ли это соответствовать «занимаемому положению», и не будет ли противоречить тому, что он говорил раньше или говорит всегда.

И оттого все его прежние мысли были одною сплошною фальшью, приглаженною сверху политурою разных гладких и внутренно бессодержательных слов. Происходило же это оттого, что он должен был жить и действовать. А когда человек действует и живет, он не должен противоречить себе. Жизнь и люди требуют от него, чтобы он постоянно согласовался сам с собою: чтобы сегодня думал или, по крайней мере, утверждал то же, что вчера и, сообразно с этим, поступал.

Но теперь с Гуляева спало больше половины его прежних обязанностей, и оттого он почувствовал, что его мысль освободилась. Освобожденная, она тем не менее продолжала двигаться все вперед и вперед.

Теперь он понимал, почему раньше им овладевала беспредметная тоска. Тоска (это он теперь хорошо видел) есть обманутая мысль. Мысль же всегда хочет докопаться до своего корня, до последнего основания. Но жизнь требует быстрых и определенных ответов. И оттого между жизнью и мыслью происходит вечный конфликт. А в результате — тоска.

Это так ясно.

И оттого же теперь Гуляев больше не испытывал никакой тоски. Он испытывал только раздражение.

Обычная домашняя обстановка развлекала и стесняла его, и оттого он думал больше по ночам.

— Хорошо, — говорил он сам себе обрадованно каждый раз, пробуждаясь среди ночи от короткого забытья, и продолжал рассуждать сам с собою совершенно так, как будто председательствовал в каком-нибудь собрании. — В прошлый раз мы остановились на…

И пожевав пересмякшими губами и выпростав из-под одеяла исхудавшие руки в теплой фуфайке, он начинал думать.

Прежде он пытался «для порядка» записывать свои мысли. Попробовал делать это и сейчас. Однажды зажег свечу и, преодолевая жуткий страх перед ночным освещением, взял лист бумаги и четко написал на нем несколько пунктов:

— Бог. Мир. Человеческое общество. Индивидуум. Основная точка зрения современной социологии.

Руки его дрожали и виски пульсировали. Он понимал, что от решения всех этих вопросов зависело самое важное в нем — спокойствие его мысли. Пока она была спокойна, потому что двигалась не стесняясь. Она шла направо, налево, строила и сейчас же отвергала.

Но мысль должна найти свой определенный исход. Иначе она падет под собственным бременем.

Для этого она должна быть прежде всего честной. Тому, кто, как он, сидит и мыслит с пером в руках среди ночи и всеобщего сна и почти накануне вечной ночи, не остается ничего другого, как мыслить мужественно и честно.

И, подчеркнув слово «Бог», Гуляев задумался.

Он не хотел оскорбить бессмысленным, простым отрицанием той высшей силы, которая по убеждению людей его века, парит надо всем в мире, не мог и принять сейчас этого слова только потому, что оно принимается всеми. Все свои слова он должен был построить теперь сам из себя, из внутренней необходимости своей проснувшейся мысли.

И, подняв к потолку темные, с желтыми белками, лихорадочно бегающие глаза, он сказал:

— Прости…

И зачеркнул на листе слово «Бог».

— Мир?

И мысленно он попытался представить себе вселенную до самых отдаленных звезд и дальше, и увидел в первый раз, что этого сделать нельзя. И потому, когда он раньше говорил: мир, то он не представлял ничего, ибо на самом деле слово «мир» означает невозможность представить что-нибудь определенно и ясно и, следовательно, не означает ничего.

И почему Бог противополагается миру, а мир Богу? А, может быть, на самом деле, нет ни Бога, ни мира, а есть что-нибудь третье? И что значит слово «есть»? Что значит, что он, Гуляев, как-то «есть», и то или другое, вообще, «есть»?

И, подумав, он зачеркнул все написанное, задул свечу и решил больше ничего не писать, а просто отдаться на волю мыслей.

Под утро он засыпал, продолжая напряженно думать и во сне; иногда ему снилось, что он нашел решение, и тогда он старался запомнить и заучить его во сне наизусть. Но, проснувшись, или ничего не понимал, или вспоминал какой-нибудь бред.

Днем он не любил теперь, чтобы его беспокоили. Он сознавал, что силы уходят и надо торопиться.

Но жизнь в доме шла своим заведенным порядком, и никто не хотел считаться с тем, что он умирает, и что в нем страдает самое главное — его неудовлетворенная мысль и что ему нужны покой и одиночество.

II

И постепенно в нем созревало решение оставить дом.

Сначала он хотел отправиться в монастырь на Афон и там где-нибудь в уединенном скиту окончить жизнь наедине с самим собою и своими мыслями. Но Афон был слишком далеко, и он чувствовал, что ему теперь уже туда не доехать.

Лечь в какую-нибудь частную лечебницу было бы оскорбительно для домашних. Всю свою жизнь он положил на них, и потому они думали, что он принадлежит им всецело.

Он лежал в светлой и большой комнате, в которой все было устроено как можно удобнее для него. Но и эти удобства и самый вид из окна на подстриженные аккуратно кусты и деревья и посыпанные тщательно гравием дорожки, и даже самые лица домашних, которые, как ему казалось, наружно старались выказывать свою заботу о нем, а внутри, он знал, тяготились его сложною, затяжною и неприятною болезнью, — все это вместе взятое вызывало у него болезненное чувство отвращения.

Когда однажды ему понадобился эмалированный тазик, куда его обычно тошнило, и он попросил дочь Варю, которая сидела у окна, подать ему, она сказала:

— С удовольствием.

Но подала тазик с брезгливыми предосторожностями. И ему сделалось неприятно от этих ее лицемерных слов. Он заметил ей:

— Ну, какое там удовольствие.

Она удивленно подняла на него глаза, потом перевела их в окно и вздохнула. И то, что она вздохнула, означало, что она не осуждает его за это замечание, потому что считает его тяжело больным.

Гуляев попросил ее выйти из комнаты и, пока его тошнило, все время продолжал раздражаться на дочь, а когда кончило тошнить, немного успокоился и заставил себя подумать, что это у него от болезни.

И его огорчало, что он постепенно как бы утратил чувство любви и симпатии к окружающим и близким к нему людям. Когда, например, подали телеграмму от зятя, в которой тот извещал, что его жена, старшая дочь Гуляева, заболела тифом, он не почувствовал ни огорчения, ни даже простого беспокойства, а только одно сухое раздражение. Чтобы скрыть свое состояние, которого он стыдился и которое старательно скрывал ото всех, он нарочно сказал вслух:

— Ведь я ей говорил, чтобы она остерегалась пить сырую воду.

В такие мгновения ему иногда думалось, что он просто засиделся дома, и, что если бы он даже куда-нибудь на время проехался, то это неприятное состояние само собою прекратилось бы. Но поехать было некуда, да и невозможно.

В то последнее утро своей жизни Гуляев твердо и упорно решил, наконец, просто выйти на улицу и пройтись. Поговаривал он об этом и раньше, но теперь вдруг ухватился за эту мысль.

Ему хотелось пройтись совершенно одному, увидеть вокруг себя незнакомые лица и новую обстановку и идти долго и куда-нибудь далеко. Он даже не представлял себе ясно, куда пойдет и что сделает.

«Зайду к брату», — говорил он себе нарочно.

Но это был маленький обман, потому что внутренно он сознавал, что, выйдя из дому, он больше уже не вернется туда обратно.

И с самого утра он начал готовиться к выходу.

Прежде всего он почувствовал странную и совершенно особенную серьезность. Ему казалось, что его мысли, обычно возбужденные, расположились теперь правильными, стройными, рядами, точно в ожидании какого-то важного и последнего решения.

Потом он переменил белье и туфель надевать не стал, а потребовал свои штиблеты.

Так как был праздничный день, то перед завтраком в обычное время доложили о приходе Ивана Кузьмича; и хотя посещения Ивана Кузьмича были ему, вообще, неприятны вследствие некоторых воспоминаний, но на этот раз он почти обрадовался его приходу. И, вообще, все стали ему казаться милыми, хорошими и добрыми.

Ивана Кузьмича он определил когда-то на службу, пользуясь своим влиянием, помимо других кандидатов, имевших на это более бесспорные права и, главное, более нуждавшихся, чем Иван Кузьмич. От этого в душе навсегда осталось впечатление сделанной гадости, и Иван Кузьмич своим приходом каждый раз ему об этом напоминал. Но он делал это из благодарности, так как понимал, что Гуляев поступился для него требованиями совести, и хотел вознаградить его за это разговором и посещениями во время его болезни.

Но сейчас Гуляеву, хотя смутно, но почему-то уверенно думалось, что он увидит Ивана Кузьмича в последний раз, и оттого в его приходе не было ничего неприятного, а скорее было приятное.

Вошел Иван Кузьмич, как всегда чисто и даже щеголевато одетый, с тщательно расчесанным косым пробором волос, молчаливый и серьезный, и хотя безнадежно-недалекий и скучный, но сегодня показавшийся милым. Что же делать? Таковы были почти все знакомые Гуляева. С кем ему было интересно познакомиться, с теми не удалось. И потому все люди, которые приходили к нему и наполняли его дом, были совершенно случайны и внутренно неинтересны, да и он, вероятно, неинтересен им.

Но сейчас он странно испытывал ко всем им симпатию и даже немного жалел, что, может быть, не придется их больше повидать.

— Простите, дорогой, что я не встану вам навстречу, — сказал он Ивану Кузьмичу, поправив на ногах плед и протянув ему руку. — Лежу и нагуливаю сил для прогулки.

Он показал ему на кресло, и кресло, по своей всегдашней привычке, придвинул к себе поближе. Иван Кузьмич сел и придал лицу такое выражение, как будто только что выслушал со стороны Гуляева милую и забавную шутку.

Но это не рассердило Гуляева.

— Не верите? — сказал он. — А вот увидите.

И в первый раз за долгое время он улыбнулся.

И он начал подробно развивать план своей прогулки и расспрашивать Ивана Кузьмича о погоде.

Иван Кузьмич не спорил, но в его лице было написано явное неодобрение. Ему не нравилось, что Гуляев тормошился и что-то затевал. Это капризы и больше ничего… Пусть себе лежит и спокойно умирает, не причиняя беспокойства другим людям.

Гуляев почувствовал раздражение против Ивана Кузьмича, и ему показалось, что Иван Кузьмич ждет не дождется, когда он умрет, чтобы перестать к нему ходить его навешать. И когда, наконец, его похоронят и навалят на него камень, Иван Кузьмич вздохнет свободно и подумает, что теперь он, Гуляев, окончательно исполнил свое земное назначение.

Но он сдержался и, болезненно поморщившись, переменил разговор и спросил Ивана Кузьмича, как поживает его жена. Потом предложил ему два других обычных вопроса: как себя чувствует его свояченица, которая служит в аптеке, и что пишет из-за границы брат?

На этом последнем вопросе их разговор обычно кончался, и они молча дожидались завтрака. Так же случилось и сегодня.

Иван Кузьмич курил, почему-то далеко отставляя папиросу, чтобы сдуть с нее пепел (вероятно, оттого, что у него были сильные легкие), а Гуляев полулежал на подушках, бессильно закрыв глаза.

В это время вошел сын Гуляева Лодя.

С Лодей предстоял длинный и неприятный разговор по поводу отобранной у него в классе инспектором запрещенной брошюры.

Лодя был, по обыкновению, в модной манишке с длинным висячим цветным галстуком и в желтых ботинках от «Берже», и все это жалко и глупо не вязалось с теми крайними отрицательными воззрениями, которые он высказывал. Мальчик переживал тревожный период искания, и с ним давно и серьезно следовало поговорить. Но раньше было трудно и скучно, а сейчас он не знал, что ему сказать. Но сказать что-нибудь было нужно. Он должен был продолжать исполнять свои обязанности и для того что-нибудь делать и говорить.

Он надел дрожащею рукою песне. Это он делал всегда, когда собирался вести серьезный разговор.

Лодя, войдя, поцеловал его в щеку и отошел к окну. Это было почему-то то самое место, куда отходили все его дети, когда бывали у него в комнате. Там он присел на подоконник и с надменно-вызывающим видом стал смотреть в окно.

И Гуляев опять почувствовал жалость к нему и потребность сказать что-то хорошее и ласковое. Но ничего такого не было, а главного он сказать не мог.

И потому, попросив Ивана Кузьмича пройти в столовую к жене, он просто начал с того, с чего начинал всегда.

— Меня огорчает, Лодя, что у тебя опять стряслась история, притом на той же самой неприятной почве…

Так как он остановился и, видимо, затруднялся продолжать, то Лодя, слегка наклонил набок голову, с тем развязным и наставительным видом, с которым всегда позволял себе говорить со старшими, сказал, хотя негромко, но резко отчеканивая каждое слово:

— Знаешь, папа, нам трудно с тобой говорить. Обрати внимание, что ты обыкновенно начинаешь все твои… не знаю, как их назвать… нотации что ли… одними и теми же словами: «меня огорчает» и «мне неприятно». Ведь посуди, папа, сам: Карл Маркс тебя огорчает, учение синдикалистов-анархистов тебе неприятно. Ты все меришь на твой личный вкус, нравится ли тебе или нет, удобно ли для тебя, что твой сын рассуждает так-то, или неудобно. Я готов с тобою говорить, но для этого ты должен привести какие-либо возражения, познакомить меня с твоими социальными взглядами: тогда между нами возможен будет какой-нибудь разговор.

Мальчик явно иронизировал над ним, но Гуляев не испытывал ни злобы, ни раздражения. Ему скорее хотелось плакать. Да, конечно, в области истины нельзя оперировать словами: «нравится» или «не нравится», «удобно» или «неудобно». Но ведь он, Гуляев, никогда раньше не думал для самого себя. Он думал для того, чтобы все было гладко и для всех вокруг него было хорошо и удобно. И это он старался делать потому, что всех их любил. И сейчас он уже не мог любить и потому думал для себя. Тогда он искал истину общую, нужную и полезную для всех и если говорил: «Меня раздражает или мне неприятен тот или другой взгляд», то это было не потому, что этот взгляд был неудобен лично ему, но только потому, что он считал его бесполезным устроить жизнь хорошо и удобно. А сейчас его интересовала только своя собственная истина, нужная прежде всего ему самому.

Но Лодя не мог ничего этого понять, а объяснить ему этого он тоже не мог. Поэтому он сказал, стараясь удержаться от слез:

— В другое бы время я охотно поспорил с тобою, но теперь, ты видишь, я болен, и мне это… немного трудно.

— Ах, папа, — сказал мальчик, — во-первых, ты болен давно, а, во-вторых, ты и здоровый рассуждал так же. И, наконец, я хочу только сказать, что тот деспотизм мысли, который… Впрочем, нет, не надо… Правда, ты болен, и мы лучше поговорим, когда ты выздоровеешь. Не правда ли, папа?

Гуляев сидел неподвижно, закрыв глаза и чувствуя, как из-под век выступают слезы.

— Папа, — сказал тревожно Лодя и слез с подоконника, — пожалуйста, прости меня.

Он подошел к Гуляеву, сел рядом с ним на диван и ласково обнял его за талию:

— Я дурно поступил, папа, что так говорил с тобой, — сказал он прежним спокойным и деловитым тоном, опять отчеканивая слова. — Даже вполне возможно, что я и неправ. Ты жил больше меня. Ты много читал и думал. Но ты, папа, взгляни на мою выходку хладнокровно. Мы, молодежь, не доверяем нашим отцам. Нам все кажется, что вы искали и думали плохо, что вы могли бы… Ну, да что толковать…

Он был маленький эгоист и оттого находил, что отец в свое время мало постарался для него.

Гуляев хотел слегка отстранить его рукою, но побоялся обидеть и только, нашарив свободною рукою платок, вытер им слезы.

— Ну, милый папочка, прости меня, — сказал умоляюще Лодя.

Он взял его дрожащую и худую руку и поцеловал.

— Если бы я только знал, что мои слова могут тебя так расстроить…

Но Гуляев уже рыдал, болезненно втягивая живот и глухо всхлипывая. Он плакал, впрочем, не столько от огорчения, сколько от радостного сознания, что теперь окончательно свободен от своего прошлого.

И ему было только жаль, что он не может ничего сказать Лоде.

Мальчик лежал у него кудрявой головкой на коленях. Когда-то он любил эти завивки его волос на затылке и даже сейчас испытывал знакомое тепло и смутную радость от прикосновения к его волосам, но все это было уже чем-то далеким, немного утомительным и ненужным, точно это даже не его, а чья-то чужая рука прикасалась к его волосам.

И, тронув его за плечо, он сказал:

— Ну, хорошо, встань… поди…

Мальчик поднялся и жалобно посмотрел ему в глаза заплаканными глазами, в которых были тоска и испуг.

— Папа, ради Бога… Я понимаю, — сказал он.

И Гуляеву показалось, что мальчик смутным инстинктом что-то угадал.

— Я подлец! — добавил он неожиданно и держась одною рукой за лоб, решительным шагом вышел из комнаты.

III

Когда Гуляев немного успокоился и сидел уже, вытирая глаза сырым платочком, сложенным в комок, вошла жена.

Чтобы скрыть от нее, что плакал, Гуляев взял со стола газету и притворился читающим. Но жена была чем-то взволнована и не замечала его состояния. По выражению ее лица ему показалось, что она сердится за что-то на него.

— Арефий, пойдем завтракать, — сказала она обыкновенным голосом, как всегда в тех случаях, когда предстоял тяжелый разговор, и потом продолжала уже совсем другим: — Сейчас Иван Кузьмич говорил, что ты непременно хочешь сегодня выйти, значит, я так и буду думать, что ты нисколько не жалеешь меня.

Худая, высокая, в знакомой черной атласной кофточке, она удивительно напоминала ему сейчас ту прежнюю, которую он знал двадцать лет назад. Только от углов рта и возле глаз по щекам протянулись морщинки и плечи стали как будто костлявее. И Гуляеву было странно, что именно эту женщину он мог почему-то столько лет любить.

Сейчас надо было сказать ей что-нибудь ласковое и примирительное, как он делал это всегда, стараясь укротить ее вспыльчивый характер. Но было трудно и не хотелось, хотя и было ее жаль, как и всех остальных.

Она присела на тот же подоконник, на котором раньше сидели Лодя и Варя. Все до одного они хотели загородить от него свет, воздух и свободу.

— Тебе не трудно сойти с окна? — попросил он дрогнувшим голосом, изо всех сил стараясь сдержать раздражение. — Вот садись ко мне на диван.

— Разве это тебе мешает? — неприязненно удивилась она. — Ты бы сдерживал себя, Арефий… право…

Она передернула худыми плечами, точно от озноба и крепко сжав пальцы, так что они хрустнули, отошла от окна…

Гуляев знал, что она устала от его болезни и уже не могла сдерживать своих нервов.

— Впрочем, делай, как знаешь, — продолжала она. — Только знай, что твоя жизнь, Арефий, принадлежит не только тебе, но и мне. Все свои лучшие годы я отдала тебе.

Она неожиданно вытерла слезы кончиком платочка, и он подумал, что она плачет не оттого, что он скоро умрет, а оттого, что она была с ним несчастна.

— Припомни, — продолжала она, — упрекнула ли я тебя за всю нашу жизнь хоть раз в чем-нибудь. А разве, ты думаешь, жизнь не могла мне представить достаточно поводов для этого? Но что вспоминать старое. Я желала бы только, чтобы ты сейчас хоть крошечку помнил все-таки обо мне.

— Почему ты говоришь обо всем этом? — спросил он устало. — Неужели это так важно, что я хочу немного пройтись?

Но она оставила его вопрос без ответа. Помолчав немного, она вдруг решительным движением опустила руки на спинку кресла, прислонившись к которому стояла, и сказала:

— Потому что я страшно одинока.

Он видел, как она проглотила слезы.

— Ведь ты не думаешь об этом. Я страшно одинока. Понимаешь ли ты это? Я знаю, что ты не понимаешь. Ты рассуждаешь так: чего ей надо? У нее есть семья, положение. Все остальное капризы. А между тем в собственном доме, в собственной семье я страшно и безнадежно одинока. Ты вечно был с твоими мыслями и делами и сейчас лежишь затворившись, тяготишься всем. Я эти дни думала о своей жизни, и мне пришло в голову: что если бы двадцать лет назад кто-нибудь сказал нам обоим, Арефий, что мы будем так кончать нашу жизнь?

Он слушал ее, испытывая на теле мелкую нервную дрожь. Было мучительно жаль ее, потому что все это было, конечно, правда. Он не сумел сделать ее счастливой хотя и старался. Вообще, все не удалось, все. Он часто слышал об этом за последнее время.

Лицо и голос ее сделались раздраженными.

— Дети тоже держатся особняком. Право, я ничего не понимаю. Глупа я что ли стала? У них все тайны, секреты. И книжки теперь пошли какие-то новые, непонятные. Толкуют, о чем сами не понимают. Хотя бы ты, как следует, поговорил с ними, Арефий.

В глазах ее изобразилась тревога за детей.

— Ты прости меня, Арефий, за горькую правду. Ведь мне некому пожаловаться.

Она подсела к нему на диван и внимательно посмотрела ему в лицо. Он осторожно положил ей руку на колено и ему не было уже больше ее жаль, но была только усталость, и хотелось, чтобы она поскорее ушла.

Но она продолжала, задумчиво глядя в одну точку:

— И подумать: так прошла вся жизнь. Что? Зачем? Не знаю. Вся жизнь. И кажется, что только еще вчера была маленькой девочкой. Да, жестокая вещь жизнь, какая-то бессмысленная. Ничего нельзя понять…

Широко раскрытыми, мечтательными глазами она обвела комнату поверх стен, точно хотела что-то увидеть новое для себя и что-то сообразить, и потом продолжала в том же тихом и задумчивом тоне, и это вышло смешно.

— Сегодня опять приходили маляры. Я велела им переписать весь счет заново. Ты, пожалуйста, потом, Арефий, потрудись проверить. Мне самой трудно, так трудно разбираться в этих вещах.

Последние слова она окончила шепотом и, сдерживая слезы, тихо и грустно встала и вышла из комнаты.

…За столом уже велся шумный разговор, когда Гуляев вышел к завтраку.

«После завтрака они сядут с Иваном Кузьмичем в преферанс, — подумал он, — а я тем временем пройдусь».

И он испугался: а вдруг Иван Кузьмич не останется?

Обсуждалась в сотый раз избитая застольная тема:

— Конечно, у нас слишком большое расстояние от кухни до столовой, — говорила жена. — От этого у нас кушанья подаются целую вечность. С тех пор, как мы живем в новом доме, я не могу к этому привыкнуть.

Она нетерпеливо нажала несколько раз висячую кнопку. Голову она держала высоко и брови преувеличенно приподнимала, что должно было означать, что она сегодня расстроена.

— Я же всегда говорила, что у нас пропадает коридор! — сказала с азартом Варя.

Они громко заговорили о том, что каждый из них слыхал в тысячный раз. Да, конечно, ведь это он, Гуляев, распланировал эти комнаты, и он ничего не умел распланировать: ни комнат, ни своей, ни чужой жизни. Он старался, как можно лучше, но обманул всех.

И вдруг Гуляеву пришло в голову, что в каждом новом доме всегда почему-то бывает покойник. Конечно, это суеверие, но ему все равно стало страшно, и ложечка, которой он ел бульон, задрожала в его руке, чуть-чуть звякая о чашку…

И ему захотелось тотчас же встать и поскорее уйти из этого дома, который показался ему вдруг какою-то большою чудовищною западнею, которую он нарочно выстроил сам для себя. Уйти, бежать, чтобы хотя умереть где-нибудь в другом месте, только не в этих стенах.

Так, превозмогая страх и отвращение, он сидел несколько мгновений, чувствуя, как руки и лоб покрываются потом.

Но страх и отвращение росли, заглушая голос здравого смысла.

И вдруг увидели, что он как-то странно поднялся из-за стола и сказал:

— Вы извините меня. Мне не хотелось бы нарушить ваш завтрак, но я лучше встану и пойду к себе. Пусть Даша отнесет мою чашку ко мне.

Он приветливо всем улыбнулся и покивал головою.

— Даша, возьмите мою чашку.

— Даша, — вскрикнули все поспешно и предупредительно.

И Даша, застыдившись, взяла и понесла за ним его чашку бульона. Под общим внимательным и осторожным взглядом он, сгорбившись, вышел из комнаты.

IV

— Нет, Даша, чашку вы поставите сюда, — сказал он горничной, когда они пришли в его комнату. — Бульону я не буду пить. Мне от него сегодня что-то плохо. Но вы лучше помогите мне немного одеться. Я хочу выйти на воздух. Понимаете?

Она смотрела на него широко раскрытым, недоумевающим взглядом. В одной руке у нее была тарелка.

— Пойдемте-ка в переднюю. Вот достаньте мой котелок и галоши. Дайте-ка мне котелок сюда. Сильно запылился.

И он собственноручно, взяв щетку, почистил его.

— Вот так. Теперь подайте-ка мне пальто. И никому не говорите, Даша, что я ушел. Слышите, милая Даша, я вас прошу об этом. Никому не говорите, нельзя. Вы скажете, Даша? — продолжал он, понизив голос и невольно оглядываясь. — Но я вас прошу этого не делать. Пусть они себе спокойно завтракают. Их не надо беспокоить…

— Господи, барин, что с вами? — испуганно сказала Даша.

— Ничего, милая Даша, ровно ничего… Но только я вас прошу. Тише, пожалуйста, тише. Это моя к вам просьба, милая Даша. Ивану Кузьмичу передайте мое извинение. Я немного пройдусь по улице… вот туда…

Худой, с землисто-желтым цветом лица, судорожно дышащий он был еще более страшен теперь в котелке и драповом пальто и галошах. И только одни его умоляющие по-детски глаза еще продолжали жить.

— Я боюсь, — сказала Даша. — Меня барыня забранят.

Ему жаль стало горничной, и он в смущении замолчал.

— Ну-к, с вами что случится на улице, — проговорила она и отвернувшись и полузакрыв лицо фартуком, всхлипнула.

Потом вытерла глаза и, вглядевшись в его просящее лицо, точно поняла что-то и сказала точно большая маленькому:

— Ну, идите уж… только, барин, дорогой… Я уж не буду запирать, а через минутку приду сюда… поглядеть за вами.

— Нет, нет, нет, Даша.

Он немного испугался и рассердился.

— Ты запри за мною, как следует. Как запирала всегда. На замок.

И опять было столько униженной и страстной мольбы в его странно живых, беспокойно бегающих глазах, что она опять поколебалась.

— Ох уж и не знаю. Запру коли… через пять минут придете?

— Нет, нет, Даша, немного подольше. Ну, отопри скорее.

— Право, полежали бы лучше, — сказала она в виде последней попытки, поворачивая в двери ключ. — А я бы у вас форточку отворила. Перешли бы пока в гостиную…

Пока он проходил в дверь, торопясь и с усилием перенося ногу через порог и похрустывая кожаными галошами, она, провожая его и слегка поддерживая под локоть, вытирала за его спиною слезы. Она была еще молодая девушка и потому что-то смутно угадывала и, не понимая сама, жалела его особенною своею, чуткою, молодою жалостью.

И он за это сказал ей радостно и из самой глубины сердца:

— Ну, прощай, Даша. Видишь, что значит состариться. Закрывай же поскорее дверь, закрывай. И помни, что обещала.

— Хорошо, — сказала она серьезно.

И ее светлые голубые глазенки в последний раз мелькнули перед ним.

Дверь плотно затворилась. Английский запор щелкнул и зазвенела цепочка. Милая девушка не обманула и «как следует» заперла за ним дверь.

Так простился он навсегда с домом.

…— Я пройду к брату Егору, — обманывал он себя по-прежнему, — там немного посижу…

Но это было неверно.

Опираясь дрожащей рукою о перила крыльца, он осторожно преодолел две ступеньки и, продолжая сохранять на лице улыбку, мелким, забавлявшим его самого, точно чужим шажком пошел вдоль по тротуару, опираясь на палочку и держа неподвижно перед собою лицо. И чем дальше, тем быстрее и увереннее становился его шаг, точно он боялся, что вот-вот сейчас догонят и вернут.

«Но нет, милая девушка не выдаст».

…Теперь он знал уже наверное, что скоро умрет, но это не пугало его. И то, что он ушел из дома, представлялось от этого окончательно необходимым и важным и почему-то находилось в непременной связи с решением всех вопросов.

Но сейчас он старался не думать. Было просто хорошо.

Он смотрел, радуясь, как ребенок, вдоль по улице, видел белые и темные фасады домов, яркий вырез холодного осеннего, голубого неба, и все было по-новому красивым.

И оттого хотелось не думать, а так просто идти, ощущая покой одиночества, идти все прямо и прямо, как можно дальше, улыбаясь и видя пред собою дома, незнакомых людей и голубое небо.

V

У ворот под домом стояли два мальчика, оба в красных вязаных шапочках, с ярко-красными щечками и невинно-голубыми глазенками.

Весело им подмигнул, слегка тряся головою.

Посмотрели с испугом и любопытством и, переглянувшись, потупились: у него немного желтое лицо.

И он шел и шел, пока не почувствовал странной и глубокой усталости. До поворота к брату оставалось еще три переулка. Хотел нанять извозчика, но сообразил, что извозчик быстро домчит куда надо и брат вызовет по телефону «их». Он так называл теперь домашних.

Вспомнился дом так ясно, ясно, с резным деревянным коньком в русском духе и «боярское» крыльцо с «пузырчатыми», как их называла Варя, столбами, и опять промелькнула та мысль, которую он гнал от себя, что каждый новый дом непременно ждет своей жертвы…

Решил перемочься. Не было страха, что упадет, и вокруг будут чужие люди, а только опасение, что подберут, узнают и отвезут назад… немедленно, сейчас. И потому хотелось только уйти как можно дальше. Конечно, он поступал немного странно или, вернее, необычно.

Оглянувшись, Гуляев выбрал глазами тумбочку и кряхтя, присел на нее.

Да, конечно, лежать в своем доме и ненавидеть — это более обычно, чем выйти из дома на свет, на воздух, на народ. И на тумбочке сидеть вот так, — необычно, а лежать в четырех стенах, в живом гробу и скрежетать зубами — это обычно. Не правда ли чудно? — продолжал он, обращаясь взглядом к прохожим. — Ничего нет чудного. Шел-шел старичок, ослабел и сел на тумбочку. Придет время — посидите и вы.

Он приветливо им улыбался, предлагая взглядом проходить мимо, не обращая на него внимания.

И люди шли и шли, мельком взглядывали, удивляясь, внезапно что-то понимали (да, да, понимали: это он видел, потому что внимательно вглядывался в их лица) и опять шли спокойные, равнодушные. И это было именно так, как надо, т. е. то, что они были спокойны и равнодушны.

Опершись локтями о колени, он старался побороть головокружение. Было такое явление, точно улица подается дальним концом кверху. Закрывал глаза и тогда чувствовал, что мягко ногам и тротуар уходил из-под ног. Открывал их, и тогда слышал в ушах шум, точно от жужжания тысячи мух, и видел темные пятна.

«Сейчас упаду», — подумал, и на мгновение стало страшно пыльного и холодного тротуара. Грузно осел и повалился вперед и набок, и как ни странно, но это оказалось вовсе нестрашно, а даже приятно, точно он прильнул к чему-то милому и знакомому, хотя это был запах асфальта и пыли.

На мгновенье очнулся, чувствуя свое тело уже на весу. Держали под мышки и за колени и куда-то клали. Было все равно кто и куда. Воротничок резал подбородок, было трудно дышать, потому что ноги оказались выше головы. Но и это было хорошо.

Вообще все было хорошо и как надо. В ушах точно открылись клапаны, и он явственно услышал:

— Если ты можешь соображать…

— То-то соображать. Ступай лучше с своим соображением… Знаешь куда?

— Хоть ты роди на улице…

Клапаны закрылись. И опять мухи…

Старался преодолеть их жужжание вместе с мучительной тошнотою. И, когда удавалось сознавал, что едет на извозчике. Кто-то большой и сильный, крепко пахнущий дешевым табаком и потом уверенно и нежно придерживал его за талию, и Гуляев понимал, что ему трудно и неудобно держать его почти на весу таким образом. Он же держал в свободной руке котелок и старался им прикрывать его голову. Но державший был терпеливый и великодушный человек, и у него была тонкая и деликатная душа. Гуляеву хотелось ему как-нибудь выразить, что он понимает это, извиняется и благодарит его, но говорить он не мог и только старался доверчивее уложить голову на его плече. И ему было радостно сознавать, что и он и державший все равно и без слов хорошо понимали друг друга.

— Ловчее, барин, — говорил он иногда и сгибался еще неудобнее, и рука его, точно железная, все так же крепко и нежно поддерживала его за талию.

— Пускай замерзают, — говорил он извозчику. — Мне какое дело. Вычистил тротуар…

Но Гуляев знал, что он говорит нарочно и против себя, потому что хочет закруглить свои слова. Но тело его говорило о другом, и он знал это сам, знал извозчик, но все-таки говорил, и Гуляеву было это и понятно, и вместе непонятно. Понятно, потому что так делают все, и непонятно, потому что в этом есть что-то недостойное, смешное и глупое.

Пролетка остановилась. С грохотом пролетали другие экипажи. Клапаны закрылись, и потом мерный и тяжелый топот ног по деревянной лестнице.

— Что за человек? — спрашивает гнусавый голос. — Где подобрали?

— Чего орешь? Видишь: помирает.

— Все помрем. Держи крепче, губастый черт, ворона.

Его больно грохнули на скамью. Говоривший осторожно поддержал ему голову, и Гуляев почувствовал, что и этот был такой же хороший и серьезный человек, как и другие. Но он продолжал говорить в прежнем тоне, потому что так же хотел закруглить свои слова и мысли.

— И помрешь, очень просто. А ты, небось, не хочешь? Тетка Маланья тоже не хотела… Послано за фельдшером, — добавил он другим тоном, опять неожиданно серьезным.

В помещении, где чувствовался нависший потолок, пахло печеным хлебом, сургучом, застоявшимся табачным дымом и одежей.

«Участок», — подумал Гуляев, но глаз открыть не мог.

— Вот и господин фельдшер жалует своей персона грация, — сказал тот же голос. — Что больно скоро? Извините, что обеспокоили. Не знали, что вы у Марьи Константиновны.

Он хитро посмеялся одним животом.

— Дурак, — сказал спокойно фельдшер.

Остальные громко засмеялись. Слышно было, как первый говоривший удовлетворенно вытер нос.

— Пусти, говорю, руку.

— А то как же…

Легкое пыхтение и борьба.

— Не бойтесь, — вдруг сказал голос фельдшера, но уже теплый и мягкий, потому что он обращался к Гуляеву.

И что-то едкое и, отчасти, сладкое с силою вошло ему в нос, так что он задыхаясь и сердись поднялся и сел.

Нашатырный спирт.

— Что, небось, не понравилось? — спросил первый голос и, утешая, добавил: — Ничего, пройдет.

Гуляев, продолжая задыхаться, раскрыл слезящиеся глаза и встретился взглядом с говорившим. Это был старший городовой с нашивками. Он, видимо, страдал вместе с Гуляевым и сказал еще раз:

— Зато легче будет… Ну-с, господин медицинский фельдшер, так скажите уж нам разом, не утаите, как здоровье Марьи Константиновны.

— Пошел к черту, — сказал фельдшер, большой и рыжий. — Есть у тебя папиросы?

Закурив, он стал думать вслух.

— Куда его нам? Везите в больницу.

Голос у него опять сделался равнодушным и грубым, но Гуляев уже привык и знал, что так и надо, и оттого ему казалось, что он что-то понял. Но когда он старался думать, становилось тошно.

— Откуда будете? — услыхал он опять.

Его легонько тормошил за плечо старший городовой.

Гуляев вспомнил стены своей комнаты и вид из окна, лицо жены и эмалированный тазик я плотно стиснул зубы.

— Будет вам мучить, — вздохнул кто-то, очевидно, сочувственно смотревший издалека.

Его отнесли в узкое и серое помещение с белым аптечным ящиком, положили на жесткую кровать и оставили одного.

И тишина и одиночество густо встали стеной между ним и остальным миром.

Подходил кто-то мягко звякавший шпорами, ласковый и тихий, и смотрел на него. И от этого тишина была гуще и тише. И чуть звенели мухи.

Наступали сумерки. Где-то затопили печь. На полу протянулась узкая светлая полоса, и запахло дымом.

А Гуляев все лежал, не шевелясь. Он продолжал, что-то понимать, но мысль была большая, и шла точно не изнутри, а извне.

И опять казалось, что еще одно усилие, и все будет решено.

VI

Уже когда стемнело, его повезли куда-то дальше. В больницу.

«Может быть, это нехорошо, что я совсем не думаю о них? — спросил себя Гуляев. — Онидолжны беспокоиться. Вероятно, всюду навели справки. Звонили по телефону к брату».

Постарался себе представить их смятение, но ничего не вышло.

«Это нехорошо», — сказал он себе еще раз и с убеждением.

И вдруг почувствовал, что говорит неправду, и что этого больше никому уже не нужно, чтобы он говорил сам себе неправду, а, значит, это смешно и бесполезно.

И от этого та самая прежняя большая мысль сделалась смутно еще понятнее.

«Ах, скорее бы», — подумал он, но всего понять не мог.

Слышался грохот экипажей, и мерно звякали подковы лошадей. Городовой, который вез его из участка, сидел молча. И, казалось, что в городе есть тишина, большая, лежащая надо всеми звуками и исходящая от молчаливых, закрытых домов. Она поднимается до самых звезд, чем дальше, тем глубже, и оттого городские звуки кажутся глухими и маленькими.

Остановились у большого белого здания с колоннами.

— Эй, малый! — позвал городовой случайного прохожего в валенках. — Кликни кого ни на есть дежурного из больницы.

Человек в валенках, тихо ступая, ушел в белое здание, и опять наступила тишина…

Лошадь спокойно фыркала, и извозчик сидел на передке, понурившись. Лошадь переступала ногами.

Гуляев слегка запрокинул голову и увидел в ряд три знакомых алмазных звезды, точно кто-то нарочно разместил их по линейке. Они принадлежали какому-то неизвестному ему созвездию. И он подумал, что умрет, не узнав, как они называются. Но это было все равно и даже, пожалуй, лучше. Ведь он их видел, и это главное.

— Морозно, — сказал извозчик, не оборачиваясь.

Но городовой не ответил. Лошадь переступала ногами. По другую сторону бульвара, у которого они стояли, звеня и гремя пролетел вагон трамвая.

Стукнула больничная дверь, задребезжав стеклами, и оттого почему-то стало понятно, что туда ежедневно входят и выходят много людей. Вместе с человеком в валенках, вышел больничный сторож.

Все время, пока его снимали с пролетки, Гуляев, поворачивая голову, старался видеть три звездочки.

Потом они исчезли за крышей. Послышался больничный запах эфира и еще чего-то неопределенного и тяжелого. Дверь заскрипела и запела на блоках. И опять подумалось о людях, которые входят сюда и выходят отсюда бесконечной вереницей.

«Что же, здесь и умереть», — сказал себе Гуляев и спокойно закрыл глаза.

…Теперь на него смотрела высокая и худая сестра милосердия или дежурная сиделка со старообразным вытянутым личиком и белою косынкою, покрывавшею только затылок. Темя оставалось открытым и показывало тщательно расчесанный пробор.

От всей ее фигуры веяло тою же особенной тишиною, которая была в участке и на улице, но только еще в большей степени.

И это понимали и городовой и сторож, потому что старались говорить негромко и осторожнее ступать ногами.

— Посидите здесь, — сказала она, показывая на желтую скамью со спинкой и, повернувшись, пошла.

Ее длинная, тонкая тень, быстро укорачиваясь, двинулась за нею.

Он сидел, прислонившись к спинке скамьи, и соображал, сколько времени может пройти, пока его найдут. Ведь в таком огромном городе ежедневно бывает много упавших, и все они лежат по разным больницам. И ему хотелось, чтобы сегодня упавших было как можно больше.

Когда пришла вторично дежурная сестра и спросила его об имени, он, вместо ответа, спокойно закрыл глаза.

— Не сказывает, — заметил серьезно городовой.

Послышались гулкие шаги, и кто-то невысокий, приземистый, в белом, взял его за руку и пощупал пульс; потом, сопя, пригнулся и приложил ему ухо к груди.

— Переодеть, — сказал он, выпрямляясь.

Голос его отдался под сводами.

Потом какие-то люди понесли Гуляева на носилках в помещение, где пахло сыростью и мылом.

Здесь осторожно сняли с него верхнее платье.

Подошел опять прежний доктор в белом и, твердо, но дружелюбно нажав ему живот, озабоченно и серьезно спросил:

— Здесь болит?

У него было широкое, неопределенных очертаний лицо, с неудобно, низко державшимся на носу пенсне в золотой оправе. Нажимая живот, он каждый раз поднимал голову и от этого стекла его пенсне блестели.

Но Гуляев не отвечал.

— Не можете говорить? — спросил доктор.

Гуляев утвердительно опустил веки.

И от этого лицо доктора изменилось и стало равнодушным и рассеянным.

«Что же, значит, так и надо», — подумал Гуляев.

— Разденьте его совершенно, — приказал доктор другому тоже в белом.

Лицо этого другого Гуляев также не мог, да почему-то и не хотел рассмотреть. Он только видел, что и у того было такое же рассеянно-равнодушное выражение.

Подошла еще женщина, тоже в белом, другая, не та, первая, и у нее было такое выражение лица. Все эти люди знали когда надо иметь заботливое выражение лица и когда равнодушное, и не ошибались на этот счет никогда. В этом Гуляев был почему-то совершенно уверен, и оттого чувствовал себя здесь так спокойно.

Потом его еще долго выслушивали и мяли.

Входили и выходили еще какие-то тоже в белом. Но он уже не старался различить их лица, точно все они сделались на одно лицо. И он различал их теперь просто так: «тот, который вошел первым», «тот, который сидел на подоконнике», и так далее.

Только первого доктора он различал преимущественно перед другими, но он вскоре ушел и больше уже не приходил.

И не все ли равно, кто они были? Здесь это теряло свое значение, и от этого у Гуляева было своеобразное и приятное чувство.

Они входили и уходили. Иногда был слышен шелест женского платья. Растворялись двери, и тогда тянуло воздухом. Раздавался звук стеклянной посуды или инструментов.

Когда его уже одели и приготовили носилки, чтобы куда-то отнести, кто-то, но уже опять другой, близко наклонился над ним и выслушал ему сердце. Было слышно, как близко, близко затикали карманные часики и сильно запахло цветочным одеколоном.

— Зачем вы пойдете сегодня в Новый театр? — спросил слушавший выпрямляясь. — Что вы там надеетесь услышать нового сегодня?

У окон засмеялись два женских голоса.

Гуляев тоже невольно улыбнулся.

— Раз, два, три, четыре… восемь… двенадцать… — продолжала одна из смеявшихся. — Выпейте, — прибавила она, подойдя и заставляя Гуляева что-то выпить из стеклянного стаканчика. Он половину отпил и стиснул зубы.

Она спокойно поддержала стаканчик еще некоторое время у его рта и потом выплеснула куда-то остатки.

— В палату бе… — сказал высокий и звонкий женский голос.

Опять носилки, и они двинулись по длинным, молчаливым коридорам, лестницам и площадкам куда-то наверх.

Горело электричество, но высоко под самым потолком и потому неярко. Направо и налево зияли широкие и темные двери. Оттуда пахло вымытым бельем и еще чем-то неуловимым, и смотрела тишина. И не верилось, что тут страдают и умирают люди.

На повороте опять приблизилась новая тихая сестра. И, казалось, что это скорее видение, а не человек.

Она не шептала, а говорила обыкновенно, но голос ее звучал глухо и тускло.

— Вот сюда…

Они проникли в большую полутемную комнату, сплошь заставленную кроватями.

— Сюда, — двигалась она, точно тень, и только белела ее косынка.

Носилки поставили и его осторожно переложили на кровать возле огромного окна. За окном дрожали верхушки деревьев и, о счастье! — сияли те же три звездочки.

«Милые, — сказал Гуляев, — ах, как хорошо».

И с наслаждением протянулся на жестком, хрустевшем под ним матраце.

Сиделка отошла. Больные лежали в странной неподвижности, и только раздавалось их мерное, несогласное дыхание.

Теперь он различал отчетливо все предметы. Когда его неожиданно потянуло на тошноту, сиделка спокойно подошла и неторопливо подала ему тазик. У нее также было равнодушное, неподвижное лицо, именно такое, какое надо было иметь. Что было бы, если бы она стала страдать над каждым, кого рвет.

Гуляев все это понимал и радовался, что понимает все как надо, и что все здесь именно так, как надо.

И все время, пока ему подступало к горлу, он спокойно наблюдал неподвижное лицо сиделки, и ему подумалось, что у нее именно такое лицо, какое должно быть у человека: честное, искреннее, потому что такое лицо всегда бывает у человека, который поступает, свободно не стесняясь и делает только то, что может.

И это лицо было по-настоящему красиво хорошей серьезной истинно-человеческой красотой.

VII

Ночью Гуляев очнулся от забытья, потому что ему сделалось трудно дышать и что-то болезненно расширилось под ложечкой. Сначала он долго страдал во сне и все старался принять более удобное положение. Вдруг дыхание захватило окончательно, он сделал последнее усилие, открыл глаза и услышал, что тяжело и неприятно хрипит.

Увидел низкую белую деревянную ширму, которою был теперь почему-то отгорожен от прочих, и тускло падавший поверх ее из коридора свет электрической лампочки и нащупал по краям кровати две подвязанных гладких и холодных доски.

«Это, чтобы я не упал, — сообразил он. — Значит, я плох. Который теперь час»?

Лоб, шея и грудь у него были в неприятной испарине. Что-то неподвижно белело в изголовий. Испуганно всмотрелся. Сиделка. Она спит, уронив руки на столик и положив на них голову. Косынка сбилась у нее на самую шею.

Стекла в окнах слабо и с правильными перерывами дребезжат и за двойными рамами шевелятся листья деревьев.

— Который же час?

Из горла вылетает хрип, губы высохли. Хочет пошевелиться, и от того чувство болезненной расширенности в груди вырастает.

— Доктора! Неужели я умираю?

И ему вдруг кажется, что он видит как-то совершенно отчетливо каждый прутик койки и малейшую скользящую тень на потолке и удивительно явственно слышит каждый шорох и вздох в палате и коридоре.

Но этого не может быть. Конечно, нет. Надо только доктора.

Он постучал пальцами по краю подвязанной доски и сказал без звука одними губами.

— Пить…

Сиделка не шевелилась.

«Если бы я умер сейчас, — подумал он, стараясь приподнять голову и осмотреться, — это было бы просто странною нелепостью. Я не обдумал еще самого главного. Ведь иначе окажется, что всякая мысль есть вздор и сама жизнь также вздор. Но этого, конечно, не может быть».

Он посмотрел опять на темные стекла, подумал, как велика и огромна жизнь, и улыбнулся сам себе и тому предположению, что он может так глупо и просто умереть. Нет, смерть приходит не так.

«Я трус», — подумал он опять с иронической усмешкой и, протянув руку к столику, за которым спала сиделка, нащупал ложечку и позвонил ею о какую-то склянку.

Сиделка не шевелилась, и руки ее, сонные и мягкие, тепло выступали в полумраке. Он хотел приподняться и сесть, но что-то подступало к горлу и точно порвалось внутри.

Свесив голову с кровати, он жалобно прошептал еще раз:

— Доктора.

Она слабо пошевелила руками и продолжала спать. Постарался себя утешить: значит, ничего опасного. Иначе она бы бодрствовала. Он просто устал от передвижения и его немного разбило. Вот и все. Да, да, да, конечно, так. Пусть она спит. Она хорошая, добрая и умная. И она знает, что и когда надо делать. Пусть себе спит, пусть спит. А он может думать. Он давно не думал. На чем же он остановился в прошлый раз?

И, выпростав дрожащие руки из-под одеяла, он серьезно нахмурил брови и с покорностью начал думать.

Но мысли путались, и вдруг плечи и грудь его затряслись от рыданий.

Хриплый, лающий стон наполнил тишину. Сиделка испуганно подняла голову.

Несколько мгновений она смутными глазами смотрела перед собою, с трудом отрываясь от сладостных снов. И ее он также видел теперь точно по-новому, всю до последней явственности: ее немного большой, выпуклый, блестящий лоб, широкие скулы и маленький вздернутый носик с видимыми, уходящими глубоко темными ноздрями.

— Пить, — попросил он еще раз одними губами, потому что ему было неловко сказать, чтобы она позвала доктора, но было страшно и хотелось, чтобы она что-нибудь сделала для него.

Вздрагивая от легкого ночного озноба, она поправила волосы и сбившуюся косынку и подала ему холодную металлическую кружечку.

И вдруг он почувствовал неприятный соленый вкус во рту.

Что это? Кровь?

Вытер испуганно платком губы, и увидел темно-красное пятно.

Отчего может быть кровь?

Поманил рукою сиделку и показал платок. Она сочувственно кивнула головой.

— Ничего, что ж, это бывает.

— Доктора, — сказал он беззвучно губами и сделал недовольное лицо.

Она отрицательно покачала головой и, подумав предложила:

— Может быть, послать за батюшкой? У нас тут есть священник… хороший такой…

— Я хочу доктора… Мне худо… Только доктора…

Она выпрямилась и промолчала. Он посмотрел на нее долго и упорно, не сводя глаз, и, наконец, понял, что это значит:

— Я умираю.

Переломив себя, он спросил довольно явственно:

— Значит, все кончено?

И жалобно усмехнулся.

— Многие приглашают батюшку для здоровья, — сказала она уклончиво. — Да вы не очень беспокойтесь. От этого вам будет хуже.

Он отвернулся и замолчал.

И тогда все стало понятно: и две доски по краям кровати, и то, как она сидела в отдалении, странно выпрямившись, и вся жизнь, и то, как было смешно и глупо, что он хотел что-то понять.

Он простонал. Она взяла со стола кусок ваты и подложила ему под правую щеку. И тотчас вата намокла и захолодила: это стекала тоненькой струйкой кровь. И от этого прикосновения охватила холодная и омерзительная дрожь.

Сиделка подложила ему сначала полотенце, а потом новый клок.

«Доктора! Я хочу остановить кровь, — оказал он себе. — Я не хочу сейчас умереть».

Он показал руками, что хочет записать записку.

Она встала и вышла из-за ширм и по дороге осветила палату электричеством. Ослепительно-зловеще выступили белые ширмы, и подумалось, что их принесли откуда-то из мертвецкой, куда сейчас отнесут и его.

Она вернулась и сунула ему в руки карандаш и бумагу.

Гуляев написал, с трудом вырисовывая буквы:

— Требую отправить меня домой.

Вместо адреса, он поставил № телефона.

Сиделка взяла записку и возвратила:

— Ничего нельзя разобрать.

Гуляев вырвал у нее дрожащею рукой бумажку и старался написать еще раз, но теперь он видел и сам, что карандаш только совершенно бессмысленно ходит по бумаге.

«Я должен отдохнуть и успокоиться», — подумал он и отплюнул кровавую мокроту.

Полежав немного с закрытыми глазами, принялся писать опять. Ему хотелось написать цифру 2.

— Восемь? — спросила сочувственно сиделка.

Он отрицательно покачал головой, надеясь, что она станет спрашивать по порядку все цифры. Но она не догадалась этого сделать.

Он показал ей еще несколько раз карандашом на бумагу, потом, сообразив и обрадовавшись, выставил два пальца, нуль, один палец и два пальца по пяти.

Она покачала головою, показала, что ничего не понимает.

Он крикнул ей еще раз беззвучно, одними губами:

— Доктора, — и заметался в тоске по кровати.

Сиделка поправила вату и, взяв потихоньку из его рук карандаш и бумагу, вышла за ширмы.

Снова наступил полумрак.

VIII

Теперь кровь шла темными сгустками, которые он беспрестанно отплевывал, и оттого он лежал совсем на боку.

Он понимал, что главное заблуждение людей состоит в том, что они думают, что могут и должны что-то знать. Но на самом деле, человеку вовсе не нужно ничего знать. В этом и есть главный обман.

Вот он хотел что-то знать и ради этого отверг все то, что считал своим прежним знанием, как недостоверное. Но пошла кровь, и тогда оказалось, что он не может ничего знать, потому что пошла кровь. И было смешно и глупо, что он хотел что-то достоверно знать.

А потом нелепо и беспокойно стал мучить переполненный мочевой пузырь. И пришлось обратиться к помощи сиделки.

Было стыдно, охватывала холодная дрожь, и было омерзительно сознавать свою беспомощность, ненужность и грязь.

Он метался по постели.

«Я не хочу, не хочу, — говорил он себе. — Я отвергаю все, чего добивался когда-нибудь. Я признаю безумством и нелепостью всю мою жизнь. Я отвергаю то, что зовется истиной, и отвергаю то, что зовется правдой. Я презираю то, что зовется мысль, я презираю и ненавижу людей. Я ненавижу тот огромный обман, который зовется человечеством, жизнью и любовью».

Он сжимал и разжимал пальцы рук и корчился на постели.

— Тоскуете? — спросила сиделка.

Но он злобно посмотрел на нее и ничего не ответил.

«Я ненавижу каждое человеческое слово, каждый человеческий жест, потому что они есть ложь, страшная преступная ложь, только называющаяся правдой. И я не хочу правды, потому что она ложь. Я хочу лжи. Я не хочу правды, потому что правда есть омерзительная дрожь, грязь, тоска и страх. И потому что она не правда, а еще худшая ложь».

Он стискивал страдальчески зубы и вытягивался всем талом.

Потом ему захотелось молиться.

Пусть это будет ложь, и будет противоречить тому, что на самом деле есть. Но все-таки он будет молиться Он скажет:

— О, Господи.

Закрыв глаза, он явственно и раздельно прошептал губами еще раз:

— Господи, Господи.

И, раскрыв глаза опять, поднял, как можно выше к потолку, как тогда, в ту ночь, еще у себя в доме, и сказал беззвучно губами:

— Прости.

О, прости. Когда я думаю о тебе, Ты для меня всегда ложь, потому что я не знаю, не вижу, не понимаю тебя. Но я страдаю, и Ты прости. Прости меня за то, что Тебя, когда я думаю о Тебе, никогда для меня нет, и я должен солгать себе, чтобы Ты был.

Я хочу верить в Тебя. Не зная, кто Ты, я хочу верить в Тебя. Я хочу верить, и не знаю, что значит верить, но я хочу как-то верить, потому что я страдаю. Я бьюсь головой о железо и говорю:

— Я верю.

Ты, который как-то есть и которого я, никогда не смея отвергнуть, отвергнуть только потому, что хотел правды, прости меня за то, что я хотел правды. Прости меня за то, что я ничто, и ложь, и грязь, и Ты не можешь хотеть, чтобы я страдал.

Две крупные слезы выступили и побежали у него по щекам.

— Право, пригласили бы батюшку, — сказала сиделка, близко нагнувшись, и вытерла ему слезы. — Ведь это что же… Это ведь ничего не значит.

— Хорошо, — сказал он ей глазами и подумал: — То, что я называю ложь, есть ложь вообще, для людей, которые живут, или, лучше сказать, для человечества, которое никогда не умирает, а для меня, для того, который непременно умирает, эти ложь есть, на самом деле, нужная правда.

И эта мысль его поразила.

Сиделка опять поправила и даже подтянула косынку и убрала со столика лекарство и посуду. Очевидно, она готовила что-то для прихода священника.

И то, что она делала, не было ложь, а была нужная, необходимая ему его маленькая правда, правда этого одного и самого важного момента его жизни.

Она покрыла столик беленькой салфеткой, потом пошла долго ходила и принесла серебряный образок с золотым венчиком без киота и поставила его на столе, прислонив к ширме. Потом принесла лампадку. Лампадка была зелененькая и, когда она ее зажгла, от нее стал падать бледный и ласковый зеленый свет.

«И эта зелененькая лампадка, и этот свет, и эта тихая радость, которая распространяется от этого света, и все, и есть моя теперешняя правда», — думал Гуляев.

За ширмой раздались громкие мужские шаги. Вошел дежурный доктор. Он пощупал пульс и спросил сочувственным голосом:

— Вы желаете причаститься?

Гуляев утвердительно опустил веки.

И ему казалось, что и сиделка, и доктор прониклись сознанием важности принятого им решения. Они постоянно были около смерти, и потому у них был другой масштаб, чтобы судить о вещах, чем у всех остальных людей.

— Мы обыкновенно относимся с насмешкой к священнику, — думал Гуляев. — Это оттого, что мы не понимаем, что такое священник, зачем священник. Его место на границе нашей жизни, и тогда делается все понятным, вот как сейчас. И все странное тогда, не может казаться странным теперь: и одежда, и обряд, и даже церковные догматы, потому что все это теперь имеет свой нужный и особенный смысл. И доктор, хотя он здоровый и образованный человек, это хорошо понимает, и не может не понимать, и оттого он так сейчас серьезен.

— …Скоро ли? — беззвучно спрашивал губами и глазами Гуляев сиделку каждые пять минут, потому что боялся, что не дождется прихода священника и с ним случится то ужасное, что неминуемо его теперь ждало.

— Очень даже скоро, — отвечала она, видимо волнуясь за него сама и беспрестанно прислушиваясь. — Батюшка, наверное, одеваются… Вот и все также завсегда беспокоятся, как вы… думают: не дождутся. А завсегда дожидаются.

— Завсегда? — спросил он с детскою верою глазами.

— Ну конечно же… Как же иначе… А вот и батюшка.

Кто-то шел по коридору скрипучим, шаркающим шагом.

Сиделка вышла.

— Где болящий? — спросил мягкий, дрожащий голос священника.

Сиделка что-то объяснила.

— А, — сказал голос. — Так, так, так… Ну, Господи благослови. Зажгите, моя дорогая, свечечку. Зажгли лампадку? Дельно…

Они оба зашли за ширму, и теперь стали немного видны его лицо и вся его фигура. Мелькнуло что-то знакомое. И когда он взялся правою рукою за грудь и поправил наперстный крест. Гуляев сразу его узнал. Это был тот самый священник, который служил раньше в их приходе и, по настоянию жены, был приглашен к ним для молебна, когда они переходили в новый дом. Гуляеву припомнились сейчас даже те слова, которыми он начал тогда свою проповедь.

— Мир дому сему.

Так, кажется, заповедал Христос говорить своим ученикам.

И в своей проповеди он объяснял, что такое означает — «мир дому сему». Мир есть гармония, порядок, благополучие и святость. Речь он произносил с подъемом, и Гуляев удивился тогда, что простой священник может так умно и литературно говорить. «Это оттого, что их учат гомилетике», — подумал он тогда же.

И, хотя он был неверующим, но от слов священника им овладевало приятное умиление, и казалось, что эти слова «мир дому сему» остались в доме и после того, как симпатичный и мягкий батюшка ушел.

И когда он говорил, хотелось верить, что все именно так и есть. У него ласковые карие глазки и яркие малиновые губы. А когда он потом после молебна закусывал, то выговаривал как-то особенно вкусно «коклеты» вместо «котлеты», и это к нему также шло. Он почему-то рассказывал, как надо приготовлять гусиные лапки (их надо предварительно мочить в уксусе) и очень забавлял и удивлял дам своей практичностью. Дрова советовал покупать не на складе, а прямо на железной дороге из вагона. И когда ушел, оставил после себя легкий и приятный запах кипариса и одеколона.

Но сейчас Гуляеву было почему-то неприятно от этих воспоминаний, и хотелось, чтобы пришел лучше какой-нибудь другой священник.

«Но все равно, — подумал он с огорчением. — Я не буду думать ни о чем постороннем».

Разостлав на столике возле лампадки платок и поставив на него в серебряной коробочке причастие и положив крест, батюшка выпрямился и, прижав руки к груди, спросил ласково и вместе строго:

— Вы желаете исповедаться?

— Он не может говорить, — сказала сиделка.

Священник нагнулся к Гуляеву и внимательно посмотрел ему в лицо:

— Что? Худо? Ну, Господь поможет. Вот исповедаетесь и причаститесь…

В лице его изобразилось мимолетное любопытство и сострадание.

— А кто такой? Так и неизвестно? — спросил он, выпрямляясь и обращаясь к сиделке.

— Не называет себя… Скорее всего из образованных.

— Так, так, — сказал батюшка и, звучно и приятно откашлявшись, развернул старую зеленую епитрахили на желтой подкладке.

Перекрестил ее мелким, изящным, проворным крестиком, поцеловал и, надев на шею, выпростал сзади густые волосы, а спереди вынул наперсный крест и сделался каким-то окончательно земным и знакомым.

Взяв в руки маленький коричневый требник, он неожиданно строго посмотрел на Гуляева и сказал:

— Перекреститесь, если можете.

И, не дожидаясь, возгласил:

— Благословен Бог наш…

Гуляев несколько раз твердо и набожно перекрестился.

«Я верю, верю, — говорил он себе настойчиво. — Я ничего не знаю и вместе знаю все, и это и есть то, что называется верою, и теперь я понимаю, что такое вера. И мне уже не страшно и все ясно».

Только было по-прежнему немного досадно, что пришел именно этот батюшка, знакомый и франтоватый. От этого было такое чувство, точно все происходит не совсем так.

Было скорее похоже точно батюшка, как и шесть лет назад, служит молебен по поводу новоселья.

Он стоял, слегка откинувшись назад, и быстро и полувнятно читал, держа высоко перед собою требник и зажженную восковую свечку и делая ударение на отдельных словах, точно полагал, что в них-то при данных обстоятельствах и заключается вся сила:

— Слава Тебе, Боже… Аминь. Господу помолимся…

Когда же переворачивал страницу, то высоко и многозначительно поднимал брови, отчего лоб его покрывался мелкими морщинками. Читая, он несколько раз ошибся и поправился.

И Гуляеву опять казалось, что это все не то, и что все это нужно кому-то другому: может быть, сиделке или самому батюшке, или тем, которые, вообще, останутся жить после него. Это для них важно, чтобы батюшка стоял сейчас над ним и читал по книжке, воображая, что это и есть то, что надо делать, когда умирает человек.

И оттого у батюшки, и у сиделки были теперь спокойные и довольные лица.

«Нет, это просто нехорошие мысли, — сказал себе Гуляев. — Они верят, верят, и я тоже верю, верю. Господи, спаси меня. Успокой, сделай, чтобы мне все разом стало ясно и понятно».

Но батюшка читал, и тоска не проходила. И оттого казалось, что все, что происходит сейчас, неважно и есть только предисловие к чему-то важному, а главное будет впереди.

И Гуляев терпеливо и сосредоточенно продолжал ожидать этого другого и важного.

Перестав, наконец, читать, батюшка сказал:

— Отвечайте наклонением головы.

Сиделка благоговейно вышла.

— Исповедаете ли вы всем сердцем и всем помышлением вашим Бога, троичного в лицах и пришедшего во плоти спасти мир?

Лицо его было торжественно и строго, точно он признавал всю важность предложенного вопроса и готовился заключить с Гуляевым какой-то особый по этому поводу договор.

«Ведь я же верю?» — сказал себе Гуляев, и в то же время слова священника казались ему, как и все, что он делал и говорил до сих пор, внешними и ненужными.

«Пришедшего во плоти»… это значит, что Бог (то самое большое и страшное) сделался вот таким, как батюшка, или он, Гуляев, родился от девушки, ходил по земле. И так же тогда дул ветер и качались ветви деревьев, как сейчас за окном, и были ночи… И все было, как сейчас… И это был Бог…

Батюшка опустил требник, и с недоверием посмотрел на Гуляева.

«Зачем это нужно ему? — подумал мучаясь Гуляев. — Ну не все ли ему равно? Ведь на этот вопрос так трудно ответить искренно и прямо… И, кроме того, это не может быть важным…»

Было неприятно солгать.

Батюшка ждал, и брови его подымались все выше. Почему ему надо так определенно, просто и даже, пожалуй, немного грубо, что вот был Бог и стал человек?

Гуляев внимательно посмотрел на священника, стараясь понять, как думает и верит, этот человек. Но батюшка смотрел просто и ясно. У него выходило все так удобно. На небесах — Бог, и Он сошел, когда это понадобилось для удобства людей, на землю. И оттого все сделалось так хорошо, понятно и просто. И теперь только он, Гуляев, должен умереть и сказать, что все это именно так, и он так и верит и ни в чем не сомневается.

Батюшка ждал и удивлялся:

«Что случилось?»

— Вы слышите? — спросил он и нагнулся.

Гуляев смотрел на него молча и тяжело дышал.

— Вам плохо?

Он сделал движение головой в сторону сиделки.

— Может быть, у вас есть сомнения? — спросил он хотя мягко и ласково, даже слегка блеснув белыми зубами, но пальцы его руки нетерпеливо перебирали нагрудный крест и возле глаз легли подозрительные и неприятные морщинки.

Гуляев подумал и тихо опустил и поднял веки.

Батюшка сделал осторожное и внимательное движение руками, аккуратно подобрал рукава рясы.

— Вы сомневаетесь в бытии Бога и в том, что Он троичен в лицах? — спросил батюшка, и в лице его появилась на момент усталость. — Сие есть тайна, сокрытая от человеков. Но сомневаться в этом большой грех.

Он не удержался и зевнул, слегка прикрывшись ладонью. Вероятно, он находил, что исповедь несколько затягивается.

— Но, конечно, сомнение есть естественное состояние человеческого ума. Молитесь.

Он ласково нагнулся и тронул его своею мягкою рукою за плечо.

— Молитесь усерднее, чтобы Господь отпустил вам невольное согрешение ваше.

Он возвел глаза к потолку. Но самому ему не хотелось молиться, и он только держал поднятыми кверху глаза. Он ожидал, что молиться станет Гуляев. Разве он мог молиться со всяким? Он только приходил и присутствовал. Пусть всякий молится сам за себя.

Гуляев поднял глаза и постарался помолиться.

«Я хочу думать, что есть Бог, — говорил он себе, — и что Бог хотя один, но состоит как бы из трех существ или видов. Этого нельзя понять, но это очень важно для меня. Это важно потому, что я умираю. И я хочу верить. И я молюсь Тебе, Боже, который состоит из трех видов, или лиц…»

Он напрягался этому поверить и для того представить себе все, как надо. Но выходило, что он молится трем богам, и он старался заставить себя думать, что они образуют из себя одного Бога, но представить это ему было трудно, и оттого было неловко и неприятно.

За окном шевелились листья и чуть смутно виднелись в глубине звезды.

Батюшка опустил глаза и терпеливо ждал. Он был хороший священник и хотел, чтобы Гуляев основательно помолился. Он пришел сюда глубокою ночью, прямо от теплой постели, но это было его обязанностью. А он уважал свои обязанности. Это было видно. Пусть человечество спит: тем более он должен стоять на страже. Дует холодный ветер, и ветви треплются за окном, а он стоит на страже. Сияют далекие и неподвижные звезды, а он стоит на страже.

— Господу помолимся! — говорит он внезапно и, опять подняв глаза кверху, продолжает: — Всякого ответа недоумевающе, сию Ти молитву, яко владыце грешнии приносим: Господи, помилуй нас! Ну, вот так. Помолились?

Он старается бодро взглянуть на Гуляева, но взгляд у него против воли подозрительный, спрашивающий.

— Небось, были в университете? — спрашивает он неожиданно.

Гуляев сделал отрицательное движение глазами.

— Так. Не завидовали ли когда и чему-нибудь? Не желали ли кому зла? Говорите глазами: грешен, грешен. Вот так. Кто не грешен? Но Господь милостив. Исполняли ли обязанности к семье? Не грешили ли против седьмой заповеди? Великий, большой грех, но… Так, так…

Он смотрел со вниманием на Гуляева и старался придумать еще какие-нибудь грехи. Он хотел выисповедать его так, чтобы у него не осталось уже никакой душевной тяжести… Вероятно, он хорошо умел приготовлять людей в последний путь и не жалел своих трудов. Недаром сиделка сказала о нем что он хороший батюшка.

— Господу помолимся! — возогласил он опять и накрыл Гуляеву лицо нижним краем епитрахили, точно окончательно благословляя его на смерть.

Снизу он ловким и привычным движением поддерживал ее немного рукою, чтобы материя не испачкалась о кровь. Епитрахиль была холодная и пахла ладаном и еще чем-то церковным.

Гуляеву стало страшно и тошно.

«Я не хочу еще, — подумал он содрогаясь. — Я хочу доктора».

И он решил после причастия объяснить священнику номер телефона.

А батюшка все молился, не поднимая епитрахили, и от ее прикосновения его все больше и больше охватывала прежняя дрожь.

«Я не верю, — думал он с ужасом, задыхаясь от нее. — Я не могу. Я не могу притворяться, что Бог один и вместе состоит из трех. И я не понимаю, что значит верить. Я хотел себя обмануть…»

Он отстранил слегка епитрахиль рукою.

«Доктора скорее… Я еще могу жить… Остановите же кровь…»

Он заметался. Намоченная вата отклеилась от щеки и упала. И теперь струйка крови направилась прямо за ворот.

Священник обернул к нему широкую сутулую спину и приготовлял у столика причастие.

— Сиделка! — позвал он строго, обернувшись.

В руках он держал маленькую золотую чашу, похожую на рюмку и ложечку.

Сиделка вошла и тотчас подложила полотенце и вату.

— Остерегитесь плевать! — сказал священник еще строже и сделал важное и внимательное лицо. — Причащается раб Божий… Раскройте пошире рот…

Подняв высоко брови и полураскрыв от усилия собственный рот, он вложил Гуляеву крошку хлеба, пахнувшую вином.

— Во оставление грехов…

Брови его опустились, и он сосредоточенно опустил ложечку в чашу, а потом коснулся рта шелковым платком.

И тотчас начал читать оживленной скороговоркой молитву, точно радуясь, что все самое трудное сошло так хорошо.

— Ну, поздравляю вас, — сказал он, наконец, приложив к его губам холодный и немного влажный крест и чуть просияв морщинками возле глаз. — Да послужит вам причащение во здравие души и тела.

Он снял епитрахиль и начал ее свертывать. Гуляев сделал ему знак, что хочет говорить и, приставив кулак трубочкой ко рту, изобразил, как говорят в телефон.

Священник вопросительно посмотрел на сиделку.

— Все спрашивают чего-то, — объяснила она. — А писать руки не слушаются. Плохи они очень.

Батюшка с сожалением воззрился на Гуляева. Тот выставил два пальца и показал опять подряд все остальные цифры.

— Ручная азбука… Не понимаю, — сказал священник с тем же видом сожаления и улыбнулся тупо и страшно.

Гуляев замотал головой и задвигался на постели.

— А вы не волнуйтесь, — продолжал батюшка с тем же выражением тупого непонимания в лице. — Теперь уже главное сделано.

— Все беспокоились, что не успеют причаститься, — заметила сиделка.

— Господь взыскует ищущих. Ну, Христос с вами. Не понимаю, не понимаю.

Он добродушно улыбнулся, перекрестил Гуляева широким крестом и покивал головою. Потом взял со стола причастие и крест.

Гуляев отвернулся.

— Возможно, что бред, — сказал священник тихо сиделке. — Где-то видел это лицо, а не припомню. Не беспокойтесь дорогая.

— Где же вам всех упомнить, — сказала сиделка.

Батюшка степенно вышел.

IX

Он глухо и хрипло стонал, и из его горла с жутко правильными промежутками вылетало булькающее и свистящее дыхание. Похоже было, что работает какая-то правильно действующая машина.

Сиделка не могла оставаться с ним. Она ходила между кроватей. Больные тоже не спали и лежали с раскрытыми глазами.

Все молчали. Хотелось, чтобы это дыхание прекратилось, но оно делалось все громче и громче. И казалось, что оно имеет какой-то свой внутренний необходимый смысл, и оттого с каждым разом становится труднее и мучительнее. Точно Гуляев чего-то добивался или всходил на какую-то возвышенность. Всходил и падал и взбирался опять. И все желали, чтобы он скорее взошел, и мучились за него.

Несколько раз подходил доктор и спрашивал его о чем-то. Но он молчал, напряженно устремив глаза по направлению к окну.

— Я один, — сказал себе Гуляев, и в душу его вошла светлая покорность. — Один. Это надо понять.

Несколько времени он старался это понять.

Один, это значит не надо ничего. Не надо хотеть домой, не надо близких.

И еще чего-то не было надо. Взгляд его упал на образок, освещенный лампадкой. И этого не надо.

Он знаками попросил задуть лампадку. Сиделка долго не понимала и поднесла ему ее к самым губам. Он слабо дунул, и тогда она, удивляясь, погасила ее.

Вот так. И было ясно, что он напрасно мучился, когда звал священника.

Теперь ему казалось, что стены комнаты раздвинулись, и он лежит прямо в бесконечности. Но это почему-то не было страшно. И он удивлялся себе и не понимал.

Дребезжали по-прежнему темные окна, и с громким, предутренним правильным гулом двигались по мостовым тяжелые телеги — и это была бесконечность. Дул ветер. По-прежнему явственно колыхались листья. Он ясно слышал скрип могучих древесных стволов под окнами, и в стекло против его кровати с аккуратными промежутками постукивала какая-то веточка. И это тоже все была бесконечность. Мучительно в далеком и тусклом небе выступали светлыми слезящимися пятнышками звезды. И бежала и бежала кровь. Она была густая, вязкая, противная. И бежала также с правильными перерывами, по временам заполняя рот. Иногда он раскрывал глаза и прислушивался к самому себе. Тогда он слышал, как широко и трудно раздувалась его грудь, хотел сдержать собственное дыхание и не мог, точно его грудь уже работала отдельно от него. И это тоже была бесконечность.

Было странно, что он когда-нибудь и о чем-нибудь мог беспокоиться, когда были бесконечность и одиночество.

Но он всегда обманывал себя. Он хотел от себя скрыть, что есть бесконечность. Когда он был здоров и потом, когда заболел и захотел думать «всерьез», он называл это стремлением к истине. Истина и значит всегда какой-то конец. Найти истину и значит найти дно и конец.

Гуляеву стало опять что-то на мгновение ясно и вместе страшно, что он когда-нибудь искал истину. И он поднялся еще на одну какую-то ступень и точно вырос.

Взгляд его упал на серебряный образок. Он сделал знак его убрать, но сиделка опять не поняла и хотела положить ему его на грудь, но он отстранил его и махнул рукой. Она не поняла и поставила его на прежнее место.

Всю жизнь его преследовал странный кошмар истины. И оттого были дрожь и страх. И оттого был ему нужен Бог. Но Бог это и значит бесконечность. И он только этого не понимал. Когда он был ребенок, он говорил себе: Бог есть седой старик, живущий на небесах: потом подросши стал воображать себе Бога большим и плавающим в бездушном пространстве, а потом, еще позднее, при мысли о Боге испытывал только страх. Его Бог был страх. И так как он не хотел страха, то старался вовсе не думать о Боге, и это значило, что он, хотя признает Бога, но ничего не знает о Нем. А на самом деле всегда была только одна бесконечность и перед нею страх. И это он называл: Бог.

И потому, когда потекла кровь, он испугался и подумал, что теперь должно будет случиться что-то ужасное, и поспешил позвать священника.

Но ничего ужасного не произошло и не могло произойти, потому что с ним произошла и всегда происходила бесконечность.

И это было больше, чем истина и Бог. И потому окончательно пропал страх.

Он глубоко вдохнул и поднялся еще на одну ступень и опять точно вырос.

Теперь он знал, что бесконечность всегда его манила и звала. Шаг за шагом она его опутывала и охватывала своими цепкими кольцами. Это она позвала его из дома, но он сопротивлялся. Он шел и она ласково манила его, чтобы потом вдруг показать суровое и спокойное лицо.

И когда он понял это и для того припомнил всю свою жизнь, то убедился, что оно именно так и было, но он всегда сопротивлялся и не хотел.

И Гуляеву показалось, что он взошел теперь на самую высшую ступень, откуда может спокойно озирать свою жизнь и жизнь других людей.

Теперь он дышал с долгими и тяжелыми перерывами.

Он видел, как к нему подошел дежурный доктор. Нагнувшись, он долго ему что-то говорил и, вслушавшись, Гуляев понял, что он предлагает ему пальцами показать номер телефона. Очевидно, батюшка рассказал ему про знаки, которые он делал ему.

Но Гуляев оставался неподвижен и только внимательно смотрел доктору в лицо.

И теперь он в первый раз видел, что у доктора было озабоченное, страдающее и мыслящее лицо. Он был умный и образованный человек, и в его мозгу было много сложных и тяжелых мыслей. Он смотрел на Гуляева и мучился за него, а Гуляев смотрел на доктора, и ему было, в свою очередь, его жаль. Но сказать он ничего не мог.

Подошла сиделка и тоже наклонилась. И в ее глазах были те же беспокойство, и жалость, и страх. Но и ей он не мог ничего сказать, только перевел на нее взгляд и серьезно на нее глядел, стараясь, чтобы она поняла, что в смерти нет ничего страшного.

Но она не поняла и в смущении отвернулась.

Гуляев начал смотреть на доктора. Но и тот не выдержал и потупился.

Тогда он закрыл глаза и больше не глядел.

Теперь он знал твердо, что человек должен научиться быть один, и ему не нужно ни дома, ни Бога, ни истины.

Все слышали, как он захлебнулся дыханием. И на мгновение творилась жуткая тишина. Потом дыхание стало слабеть.

Он умер на рассвете, в то время как к больнице, где он лежал, спешно подъезжали его домашние.

В последний момент он вдруг странно почувствовал, что окончательно выздоровел, и потому блаженно вытянулся на постели. С новой и совершенно особенной радостью он необычайно отчетливо понял, что болен он был не теперь, когда лежал, а гораздо раньше, всю свою прежнюю жизнь. Сейчас же он был совершенно здоров, потому что ни в чем не сомневался и ничего не желал. И это называлось смерть…

Все пожалели Гуляева, когда узнали, при каких обстоятельствах он окончил свою жизнь: что он был подобран на улице и умер один в больнице на руках простой сиделки и напутствуемый больничным священником. Все это не вязалось с предыдущей жизнью Гуляева и его образом мыслей, и оттого все пожалели его. И каждый невольно старался представить себе все ужасы его одинокой смерти и, содрогаясь, внутренно выражал себе надежду, что ему, быть может, удастся умереть при более счастливых обстоятельствах.

Но вряд ли эти соображения имели хотя какой-нибудь смысл.

Улица

Зданья одеты туманами,

Линии гаснут мучительно,

Люди — как призраки странные,

Конки скользят так таинственно,

Мир, непонятно пугающий…

Валерий Брюсов

Мне хочется рассказать вам, почему улица сделалась для меня с недавних пор предметом тайных мучений. Улица не в переносном смысле, а в собственном: эти камни, асфальт, эти холодные, равнодушные фасады домов, эти непроницаемые, точно умершие, лица случайных прохожих. И не какая-нибудь данная улица, а всякая улица вообще, весь этот мир улиц, в которой заключила себя современное человечество.

Мы довольствуемся банальным и бледным смыслом слов; это произошло оттого, что мы слишком много говорим и в этом беспрестанном потоке речи еле улавливаем смысл произносимых слов. Слова служат нам более знаками наших желаний, чем отражают сущность обозначаемых ими вещей; а так как желания наши в общем узки или ничтожны, то естественно, что язык наш не обладает свойствами ни глубины, ни чуткости. Даже возвышенные слова, каковы: Бог, небо, любовь, разум и т. п., произносятся нами совершенно безразлично: так, говоря о небе, мы больше имеем в виду состояние погоды; упоминая имя Божие, обычно не представляем себе ровно ничего; говоря о любви, думаем о расходах; мысль же о разуме заставляет нас часто лишь автоматически наморщивать чело.

Что же говорить о таких ничтожных предметах, как столы, стулья, дома, деревья, улицы. О них мы вовсе ничего не думаем: мы лишь инстинктивно угадываем их присутствие и, сообразно с их расположением и свойствами, согласуем свои движения. Мучительные тайны вещей ускользают от нас. Вследствие этого, мы так же спокойно ходим над безднами, как мухи по потолку. И только некоторые несчастливцы и безумцы обречены страдать болезненным стремлением угадывать тайный смысл обыденных слов и вещей.

Карлейль написал свою философию одежды. Я сочувствую ему: я всегда был убежден, что мой сюртук нечто более важное, чем одеяние для верхней части тела. Все, каждый обыденный предмет возбуждает мое удивление и любопытство своим существованием. Мир, окружающий меня, кажется мне как бы огромным археологическим музеем. За нашей одеждой, за нашей утварью мне чудится таинственное присутствие гения нашей эпохи.

Но едва ли не самое любопытное в материальной обстановке нашей жизни это — факт существования улиц. Когда я думаю об улице наших дней (а мир давно узнал улицы; вероятно, еще со времен Атлантиды, с тех пор как стал делить землю и воздух), я мысленно притовополагаю ее понятию дома. Там, где кончается дом, там вступает в свои права улица. Это два отдельных мира, управляющихся своими особенными совершенно противоположными законами. Дом — место, где все — свои, где даже приходящие чужие рассматриваются, как свои. Улица, напротив, является местом, где все — чужие, где даже свои ведут себя друг с другом, как чужие. Таков этикет улицы. На улице не смеются, не плачут. На улице проходят мимо несчастия, мимо просьбы, мимо радости. Встречаясь друг с другом, люди смотрят один на другого, как на пустое место. Равнодушие — таков этикет улицы; холодность — такова ее маска. Если в вашем доме кто-либо из посетивших вас, даже совершенно посторонних, почувствует себя худо, вы обязаны оказать первую помощь. На улице вы хладнокровно проходите мимо; если вы наклонитесь над погибающим, вы почувствуете, что совершили неловкость: вы нарушили этикет улицы. На улице вы более, чем где-нибудь, далеки от людей, даже если бы вокруг вас совершалось оживленнейшее движение.

Дом и улица — вот два культурных устоя, на которых покоится жизнь ветхого человечества, ибо мы живем все еще в ветхом завете. Блаженное человечество грядущих когда-то веков будет говорить о нас, как мы теперь говорим о людях эпохи свайных построек. Его школьники будут путать во время ответов эпохи Кира, Тамерлана и Китченера и, несмотря на то, будут получать удовлетворительный балл. Даль веков сольет в един образ — Ноя и праведника наших дней. Меньшее расстояние будет разделять Лондон и Ниневию, Москву и Гелиополис, чем людей будущего и нашего века, ибо, несмотря на пар и электричество, на проповедь любви и успехи наук и искусств, наши города лишь гигантские преемники Рима и Вавилона. Поистине, мы — Новая Атлантида, мы последний обломок ветхого человечества.

Можно бы написать целую книгу: «Современное человечество в домах и на улице». Несомненно, улица есть порождение гения нашей эпохи, который, по преимуществу, есть дух злобы и одиночества. Только в его черном сердце могла возникнуть идея этой двойственной жизни. Живя друг с другом, мы все остаемся одинокими. Улица является лишь видимым выражением отдельных человеческих одиночеств, тоскующих одно около другого. Факт одиночества проходит через всю нашу жизнь и приобретает себе внешнее выражение: улицы разделены на дома, дома — на комнаты и часто даже в комнатах ставят ширмы. Мы стремимся прятать друг от друга не только нашу душу, но и лицо.

Мы все живем за свой личный страх и ответственность, как материально так и духовно. Наша литература есть живое выражение этого духовного одиночества: каждая книга есть обособленный мир; чем она гениальнее, тем более одинока. Наши вожди и пророки не сходятся между собою. Прозорливейшие и мудрейшие из нас насмехаются друг над другом, упрекая один другого в тупоумии. Никогда еще человечество, быть может, не уходило так далеко в отдельные свои единицы, никогда еще так низко не преклонялось оно предо всем тем, что составляет его внутреннюю обособленность: я разумею современное преклонение пред национализмом и индивидуализмом.

Наши дни это — дни культа личности и собственности. Личность огораживает себя высокими стенами, строит себе безвыходные и комфортабельные темницы, покрытые сверху крышею, похожею на могильную плиту. А за дверью нашего входа, как страшный призрак, как мертвая, равнодушная пропасть, зияет улица, улица, созданная духом взаимной нашей ненависти и безучастия.

Вот они, ее блистающие, нарядные плиты; вот молчаливо протянувшиеся проволоки, по которым спешит промчаться наше слово; вот люди и лошади, торопящиеся вырваться из этого мира пустоты, хаоса и одиночества. Горе вам, если у вас нет дома, если тело ваше иззябло или, что еще того хуже, вы внезапно ощутили жажду тепла в вашей душе, если в нее заполз змеею холод жизни: остерегитесь тогда стучаться у незнакомых подъездов, остерегитесь плакать и кричать от отчаяния. Идите и плачьте на больших дорогах. Идите в леса и топи, плачьте у рек и озер, и вы будете скорее услышаны…

Каждый раз, когда сумерки заглядывают в мои окна, я чувствую усиленную пульсацию уличной жизни. В это время из темных и сырых нор показывается порок. Таков этикет улицы. Где больше обманчивого света газа и электричества, там ходит он с нарумяненным, улыбающимся лицом. Он бездомен. Клеймо улицы у него на вороту. Его несчастие в том, что улица стала для него домом, улица, по которой ежедневно проходят десятки тысяч равнодушных ног. Его несчастие в том, что он должен притворяться не замечающим этикета улицы. Он чувствует протянутыми к себе десятки, тысяч рук и улыбается тою улыбкою поощрения, которая мне так часто казалась улыбкой всепрощения. С тоской и тревогой я слушаю этот напряженный и страстный пульс ночной жизни, и мне чудится, что это пульсирует растоптанное на каменных плитах сердце человека.

В эти часы я боюсь выходить на улицу: я, как страус, малодушно прячу свою голову под крыло. Мир становится для меня тесной тюрьмой.

И вот в эти мгновения в испуганной душе моей возникает образ зловещего призрака: губительный ужас — имя ему. Я слышу его торжествующий ход, я вижу отблеск его кровавой мантии в моем окне. Мне кажется, что сейчас отворятся двери, и кто-то властный и бессердечный, безмолвно пошлет меня в пустой мрак.

Тысячекратно блажен тот, кому не дано в удел иметь сына или дочь. Мне кажется, что в эти часы уныния лампада неверным, коварным блеском озаряет мой дом, полный малюток, их закрытые веки, их локоны, их тонкие ручки, молящие о защите.

И я не могу ни спать, ни молиться.

Боже, я ропщу, страшно ропщу перед Твоим образом. Тяжелые сомнения ложатся мне в душу. Все, что Ты заповедал о лилиях и птицах небесных, кажется мне написанным для Золотого века. Знал ли Ты о холодных каменных пустынях, о улицах, глубоких, как колодцы?..

Зимняя вьюга ударила мне в окна мерзлыми крыльями. Далеким стоном звучат Твои колокола, о, Боже. Если восходит молитва из этих обледеневших стен до Твоего золотого чертога, то научи меня молиться. Но я боюсь, что тщетно было молиться создателям древних пирамид, если Ты в гневе Твоем положил пройти мимо народа-строителя, народа гиганта.

Корабль

В четвертый день восьмой луны старый Ноах не спал всю ночь, и мы, все его многочисленные домочадцы, слышали, как он тяжко стонал и плакал. Никто из нас не смел спросить его о причине такого внезапного беспокойства, так как он запретил обращаться к себе с какими бы то ни было словами. Утром, на рассвете, он разорвал на себе верхнюю одежду, богатый подарок младшей невестки Ноамо, от ворота до самых пол, посыпал свою седую голову пеплом, землей и всякими нечистотами и лег ничком посреди двора.

Никто из нас не знал, о чем он скорбит. Всего шесть дней назад, пришел наш южный караван, принося с собою прекраснейшую погоду, еще лучшие вести и полные мешки золота и серебра. Путешественники рассказывали, что, совершив сорокадневный путь, они в первый раз достигли моря, где живут народы красные, как медь, превосходящие в росте весь прочий род человеческий на целую голову. Чтобы море, слишком беспокойное у их берегов, не потопило их богатств, они воздвигли гигантские каменные насыпи по его берегам. Там же наши путешественники видели в первый раз корабли или дома, созданные руками человеческими для плавания по водам. Образ такого корабля, сделанный из дерева гофер, черного и неуязвимого для ударов морских волн, был лучшею диковинкою, привезенною ими на этот раз из дальнего путешествия. Он стоял перед нами, как греза, как сонное видение или как чудная райская птица с бугряными крыльями, «парусами», как их называют у кораблей. Остов этих крыл был также сделан из дерева гофер и приводился в движение направо и налево при помощи белоснежной козьей шерсти, продернутой сквозь блестящие золотые кольца, подобные тем, которые женщины носят в носу.

Это была, как сказано, лучшая из новинок. Худшая из новостей была та, что около тридцати невольников и восьмидесяти верблюдов не вынесли трудностей дальнего пути и погибли во время путешествия. Но это была неизбежная дань пустыне: случалось оплакивать и большее число, но никогда старик не скорбел таким образом, как в этот день. Казалось, что он оплакивает гибель всей своей семьи, всех своих стад и всего имущества нашего рода.

Так лежал он два дня и две ночи, не вкушая пищи и не поднимая лица от земли. На третий день пришел его проведать его друг, старый и мудрый Гевел, с которым он был связан неразрывными узами дружбы вот уже сорок девять полных лет.

— Ноах, — сказал он, — Ноах, отчего ты печалишься? Вот пришел я, твой друг Гевел, который не видал тебя целых четыре луны. Ну же, встань, старик, потому что скорбь твоя напрасна: я это знаю по звездам, которые наблюдал всего две ночи тому назад. Никогда я еще не видел звезд благоприятнее для смертного, если только не лгут звезды, а они не лгут никогда.

Но старик не узнал голоса Гевела и отвечал:

— Отойди от меня, несчастный: мой друг Гевел умер два дня назад, и тело его еще не погребено.

Напрасно уверял мудрый Гевел, что он еще здравствует: упрямый старик стоял на своем и горестно оплакивал несчастный жребий.

Тогда собрались к нему все друзья его и привели с собой лучших врачей из города.

— Ноах, — звали они его, — Ноах. Вот мы, все друзья твои, собрались к тебе, чтобы утешить тебя и клятвенно засвидетельствовать, что жив твой друг, Гевел и жива душа его.

Но старик принялся еще более вопить и плакать, непрестанно возглашая:

— Увы мне. Нет у меня больше друзей, но все они погибли в ночь на четырнадцатый день восьмой луны, и тела их еще не погребены.

Тогда, по просьбе друзей его, приступили к нему врачи, били в бубны и литавры над ушами его и курили крепкими курениями у ноздрей его, чтобы отогнать от его головы дух безумия. Но когда все средства медицинской науки оказались исчерпанными и тщетными, друзья поднялись со своих мест, разорвали в горести одежды свои и, посыпав себе головы прахом, взятым из-под ног его, удалились.

А мудрый Гевел в ярости проклял искусство звезд и, богохульствуя, смеялся над теми, кто верит в разумность их путей.

Когда же ушли они все, тогда вскоре поднялся старик и сел. И все подивились странному выражению его лица, ибо глаза его смотрели ясно и непреклонно. Казалось, он выплакал из сердца всю свою скорбь и теперь походил больше на демона, чем на обыкновенного смертного.

— Дети мои и внуки мои, — сказал он, обращаясь к нам, — два дня промедлил я в бесполезной скорби. Нам нужно пойти в горы Гаваона, где растет в изобилии дерево гофер, и попытаться сделать то, что надлежит.

Потом он встал, опираясь на наши плечи, и все заметили, что он, при виде проходящих невольников, отвращался или сурово поникал головой. И это опять всех удивляло, потому что в прежнее время он всегда был приветлив со своими домочадцами.

Итак, на семнадцатый день восьмой луны мы отправились всей семьей в горы. Старик сам выбирал место на одной из высот Гаваана, откуда был отчетливо виден весь город, а также наш дом, стоявший среди изгородей для скота и садов. Там приказал он рубить странный деревянный остов, похожий на исполинский остов огромного зверя — хребтом вниз, ребрами вверх. Мы не смели ему противиться, ибо он распоряжался, как разумный, грозя проклятиями всякому, кто осмелился бы возражать.

Мы рубили всем родом, семейные и рабы. На четвертый день десятой луны всем стало ясно, что на высотах Гаваона мы рубим корабль, исполинский корабль на расстоянии сорока дней пути от моря.

Тогда невестка Одо стала смяться над мужчинами, говоря:

— Разве вы не видите, что он потерял рассудок. Не думаете ли вы вместе с ним плыть по воздуху от вершины к вершине. Лучше я стану плясать на похоронах моей матери и издеваться над прахом моего отца, чем ежедневно таскать вам из города пишу. Идите, если хотите, сами стряпайте и доите коров.

И ушла, взяв с собой своего малолетнего сына.

Тогда проклял ее Ноах страшным проклятием смерти, а мы, — мы продолжали работать.

С невероятными усилиями мы тесали доски из дерева гофер, черного как смола и крепкого как медь. Мы обшивали бесконечные борта чудовища, которое имело в длину триста локтей, в ширину пятьдесят и в высоту тридцать. Между тем наши жены, наложницы и рабыни ткали наводящие уныние своими размерами багряные паруса. Дни и ночи ткали они, проливая слезы, и весь наш дом был полон стенаний и плача, как бы после пожара.

Но время летело. Уже старик, упорно преданный своей безумной, как казалось, мечте, приказал смолить изнутри и снаружи трижды омытое нашими слезами проклятое чрево чудовища, и огни наших костров начали привлекать любопытных из города целыми толпами. Вместе с насмешками в нас летели плевки и каменья. Но старик, казалось, ничего не замечал. Взор его, уверенный и ясный, был обращен как бы внутрь, в глубину собственных мыслей.

Едва мы начали утверждать огромную мачту, как он устремил свою работу на приобретение таких вещей, как будто нам предстояло далекое плавание. Он запасал одежды, утварь, луки, стрелы и всякую живность. Даже голуби и певчие птицы служили ему предметом особенных забот. Казалось, он хотел поместить в своем корабле весь мир, чтобы затем ринуться в голубые пространства неба, не испытывая больше необходимости в земле.

Когда чудовище было готово и возвышалось над городом, подобно сказочной птице, и нами всеми начала овладевать невольная, смутно-растущая уверенность в разумности действий старика, — он приказал достать луки и выразил желание попробовать их силу и меткость.

Угрюмо нахмурив брови, он положил стрелу и пустил ее прямо в толпу любопытно взиравших на нас невольников: стрела попала прямо в гортань любимейшего из его слуг, старика Ерода: несчастный упал и тут же в муках скончался.

— Это лук хороший, — одобрительно заметил старик, и ни один мускул не пошевелился на его лице, — пробуйте остальные.

При этих словах толпа наших невольников со стоном и плачем разбежалась в стороны. Повинуясь непонятному влечению, мы подхватили луки и издали поражали бегущих.

— Теперь они знают силу наших луков и меткость глаз, — одобрительно сказал старик и приказал нам, запасшись факелами, идти за ним к дому.

Когда мы спускались с гор, тучи странных темных испарений поднимались от земли над горизонтом.

— Зажигайте ваши факелы! — крикнул он повелительно, когда мы приблизились к колыбели нашего детства. — Возьмите на память, что вам дорого, ибо все остальное должно погибнуть в пламени.

И пока каждый из нас раздумывал, что нам особенно дорого, он первый бросил факел в свою опочивальню. Мы последовали его примеру, потому что нам был дорог здесь каждый гвоздь, мила сердцу каждая доска. Ответом нам послужил дикий, раздирающий сердце вопль невестки Одо.

— Безумцы! — кричала она, — поднявшие руку на плоть и кровь вашу. Убийцы, проклятые Богом.

Дым и треск рухнувшей кровли родимого гнезда заглушил ее вопли и нежный плач ее младенца.

Коровы, овцы и козы беспокойно заблеяли в своих оградах, и он приказал освободить их. То же мы сделали и с лошадьми. При блеске кровавого зарева обезумевшие животные с жалобными криками бегали вокруг пожарища или, охваченные слепым ужасом, мчались в горы.

— Пойдемте, — сказал Ноах.

И мы, унылые, с проклятьем в сердце, побрели за ним к кораблю, откуда к нам доносился стон и плач наших женщин и детей.

Между тем, ночное небо облегли мрачные тучи, и блистала зловещая молния. Издали доносился вой волков и шакалов, вероятно, потревоженных освобожденным скотом.

Тогда старик, прислушавшись, приказал изготовить луки и стрелы и быть всем настороже. Со стоном наполнили женщины верхнее помещение корабля, плотно закрытое от дождя и ветра остроконечно-деревянной кровлей. Никто не хотел больше молчать, но все выражали вслух свое отчаяние. Ужас смерти пересиливал страх перед проклятием. Мужчины шепотом говорили между собою.

— Чего мы ждем? Разве еще не ясно, что он — безумный? Пойдем, спасем, что еще возможно, от стад и табунов наших, так как мы лишились всех остальных богатств и даже невольников, и весь наш род ожидает неминуемая и скорая гибель.

В это время на подъеме горы показалась тень человека.

Это шел мудрый Гевел.

Он шел, не заботясь о красоте своего платья, которое трепал порывистый ветер начинавшейся бури, и прах из-под его ног слепил ему глаза.

— Ноах! — крикнул он. — Ноах!

Но старик не отвечал ничего и велел подать себе лук.

— Ноах! — крикнул еще раз Гевел. — Я верю теперь, что ты мудр и свят. Вспомни, что мы были с тобой друзьями сорок девять полных лет. Неужели ты оттолкнешь от себя друга и его семью в несчастии. О, если бы я знал, я бы тысячу тысяч раз последовал твоему примеру.

Тут увидели мы, что за, ним поднимаются в гору его рабы и повозки. Женщины, взывая о помощи, простирали к нам руки.

Вместо ответа, старик натянул лук и пустил ему стрелу прямо в сердце.

Мудрый Гавел упал.

— Держитесь теперь! — сказал нам Ноях. — Видите, какая наступает ночь. Эта ночь последняя для мира. Они хотели бы завладеть нашим кораблем. Но мы не можем их принять, ибо у нас нет лишнего места. Вслед за ними придут и другие.

Не успел он произнести как следует этих последних слов, как нестройные толпы беглецов, преследуемые непонятною для нас опасностью, с дикими воплями со всех сторон устремились к кораблю. Никто из нас не подумал в это мгновенье об общем плане обороны, но каждый заботился лишь о том, чтобы его лук и стрелы не оставались праздными. Как по команде, мы натягивали звонкие тетивы и беспощадно сеяли смерть в рядах несчастных. Сердца наши были бесчувственны, как камень, и руки тверды, как медь.

Между тем на смену упавшим бежали новые толпы. Среди человеческих лиц при трепетном свете факелов — там и сям мелькали искаженные предсмертным страхом отвратительные пасти лесных чудовищ.

Скоро луки оказались бессильными, и старик приказал стоявшим у окон вооружиться баграми и топорами.

Тут долетел до нас протяжный и заунывный клич словно вой шакала среди мертвого затишья кладбища:

— Вода!

Невольно мы обратились в сторону города. Зрелище, которое представилось нашим глазам, было так нестерпимо ужасно, что багры и топоры выпали из рук наших.

Города не было видно, ибо была черная ночь, и о том месте, где был город, можно было судить только по бесчисленным переливающимся огням. И вот город погасал, подобно гигантскому костру, медленно заливаемому невидимой влагой. Скоро над тем местом, где были огни, простерлась черная непроницаемая мгла…

…Люди уже не думали о спасении: единственной заботой их была возможно скорая смерть.

И вместе с отчаянием рос над толпою один грозный клич:

— Вода!

Действительно вода приближалась. Но она мало походила на воду: черная и теплая, как сгустившаяся кровь, она тускло отражала дробный свет наших факелов. Над ней клубились тяжелые испарения, от которых внезапно сперло наше дыхание. Многочисленные древесные стволы и длинные стебли невиданных до тех пор нами водорослей колыхались здесь и там.

Старик приказал крепко заделать нижние окна и двери, и, едва мы поспели это выполнить, как чудовище, обрызганное кровью, дрогнуло всем своим тяжело нагруженным чревом и тихо накренилось. Еще одно мгновение, и мы закружились, увлекаемые ужасным водоворотом в безвестную даль.

И, словно по воздуху, мы плыли над мертвыми долинами, от вершины к вершине, мы, безумцы, которые теперь победили мир.

Примечания

1

О вкусах не спорят (лат.)

Content

Марк Криницкий
Ангел страха

Ангел страха

Тайна барсука

Наследственность

Слепец

Тора-Аможе

Ложь

Гуськов

Учитель Живарев

Неопалимая купина

Предсмертные мысли Гуляева

Улица

Корабль

Примечания