Тэд Уильямс

Корона из ведьминого дерева. Том 1

Tad Williams

THE WITCHWOOD CROWN

Copyright © 2017 by Tad Williams.

Иллюстрации Павла Трофимова

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящение

После долгих размышлений я решил, что эта книга должна быть посвящена трем людям, которые сделали больше всех, чтобы вернуть меня в Светлый Ард.

Мои издатели Бетси Вольхейм и Шейла Гилберт много лет вежливо меня подталкивали, сообщая примерно каждые семнадцать минут, что все, кроме меня, уверены: пророчество о рождении близнецов Джошуа и Воршевы предполагало продолжение, и им бы очень хотелось увидеть, как я его напишу. (На самом деле они были весьма терпеливы. Но время от времени напоминали. А изредка грозили палками.) И не только из-за бизнеса – они думали, что я способен создать нечто замечательное.

Моя жена и партнер Дебора Биль также в течение многих лет донимала меня с милым терпением и всегда чутко реагировала на мое продвижение вперед (иногда прогресса приходилось ждать месяцами, в течение которых я почти постоянно дремал), периодически спрашивая, почему именно я так и не написал продолжение «Ордена манускрипта».

После одного из таких разговоров я наконец сел и тщательно продумал причины, по которым не могу этого сделать. Причина всегда состояла в том, что сначала мне нужно придумать историю, в противном случае книга будет выглядеть такой же малопривлекательной, как франчайзинговая деятельность. Каждая книга для меня начиналась с истории – но у меня внутри не находилось еще одной о Светлом Арде. Вот почему я мысленно отстреливал одну возможность за другой – увечная, вторичная, самопародийная, – потому что хотел показать Деб (а заодно и всем остальным, кто спрашивал про продолжение), почему я его не напишу. Но к тому времени, когда долгий день размышлений закончился, я понял, что у меня есть история, которую я могу рассказать, а когда я поделился своей идеей с Деб, меня охватило возбуждение. И уже через несколько недель я начал писать.

Деб поддерживала мою новую книгу еще приблизительно девятьюстами различными способами, начиная с чтения и анализа черновиков рукописи (с ее неизменной проницательностью) до обеспечения публичности, сидя за нашим обеденным столом в стиле П. Т. Барнума в банном халате. Образно говоря, ее отпечатки пальцев можно найти на всей книге.

Шейла и Бетси также внесли свою лепту самыми разными способами, начиная от обычной издательской работы, включающей сделанную с любовью редактуру рукописи в процессе ее написания, и особого взгляда на нее.

Поэтому я посвящаю эту книгу всем троим – Шейле, Бетси и Деборе.

Бетси и Шейла, спасибо за все и в немалой степени за вашу дружбу. Я действительно счастлив (и готов это признать со слезами на глазах и чувствуя себя сентиментальным), что у меня – наконец! – появилась возможность разделить с вами свое творение.

Дебора, ты единственная. За это и многое, многое другое благодарю тебя.

Благодарности

Всегда очень трудно достойно поблагодарить всех, кто внес вклад в создание книги, а в данном случае еще сложнее, потому что очень многие люди приложили усилия и потратили свое время, чтобы сделать возможным ее появление.

Здесь все из них, насколько я могу быть в этом уверен, ведь процесс написания начался более двух лет назад. И если вы один из тех, кого мне следовало упомянуть, но я этого не сделал, все равно считайте, что я принес вам свою благодарность, но, пожалуйста, напишите мне, чтобы в следующей книге я сумел исправить свою ошибку.

* * *

Прежде всего моя искренняя благодарность тем, кто нашел время прочитать очень длинную и раннюю версию рукописи и поделился со мной своими впечатлениями и предложениями или поработал над тем, чтобы алфавитный указатель получился полным, точным и согласовывался с прежними книгами. Каждое имя потребовало часов работы, которых у меня не было!

Шарлотта Гогл, Рон Хайд, Ильва фон Лёнейсен, Ева Мадербахер, Деви Пиилай, Синди Сквайерс, Линда ван дер Пал, Анжела Вельхель и Синди Ян.

Вы мои герои. Спасибо, спасибо и еще раз спасибо.

Как всегда, я должен упомянуть тех, кто работал больше и дольше всего. Ключевая помощь моей жены Деборы Биль и моих издателей Шейлы Гилберт и Бетси Вольхейм описана в посвящении, но я должен еще раз сказать, что они являются основой моего мира.

Мой агент Мэтт Байлер в течение всего времени нашей работы оставался умным, полезным и забавным. Ты в моей колее, Мэтт.

Лиса Твейт умудрилась, несмотря на все возникающие трудности, поддерживать мой сайт (и другие онлайновые аспекты моей карьеры) в отличном и рабочем состоянии – как и всегда, я тебя благодарю, Лиса.

Мэри-Лу Кейпс-Платт, осуществлявшая литературное редактирование новых книг Светлого Арда, оставалась одновременно суровой надсмотрщицей и очаровательной музой, оставляя замечания на полях рукописи, одаривая меня маленькими счастливыми мгновениями, когда что-то получилось хорошо, или мягко указывая на те моменты, когда мой текст оказывался неудачным, невнятным или не соответствовал всему остальному. Ее острый взгляд и ум, а также доброе сердце оказали сильное влияние на последнюю версию книги.

Исаак Стюарт не только создал новые замечательные карты, но потратил долгие часы, пытаясь сделать так, чтобы детали не противоречили географии прежних книг. (Он очень помог, но я еще вернусь к этим проблемам.) Результаты очевидны – и великолепны.

Майкл Велан сделал рисунки для книг – и этим все сказано – и, как всегда, работал очень, очень напряженно, чтобы реализовать то, что есть в истории, и что заблистало еще ярче благодаря его таланту – так, что я даже и представить себе не мог.

Джошуа Старр работал долго и старательно, чтобы я мог выдержать свое расписание и (более или менее) не попадал в неприятности – как и многие другие люди из «Доу букс» и «Пингвин рэндом хаус». Джош превратил общение с мелочами, от которых обычно сходишь с ума, в сплошное удовольствие. Огромное спасибо, Джош!

Мои британские и немецкие издатели, Оливер Джонсон из Hodder & Stoughton и Стивен Аскани из Klett-Cotta, прочитали и поддержали эту новейшую и Ужасающе Длинную Книгу Тэда с неизменной добротой и здравым смыслом. Мне ужасно повезло с издателями по всему миру.

И, конечно, я должен упомянуть самых верных и добрых друзей, каких только может иметь писатель, банду с форума tadwilliams.com, многие из которых уже упомянуты здесь по именам – но отнюдь не все. Давайте устроим вечеринку у печатного станка, чуваки. Выпивка за мной.

Наконец, что не менее важно, я должен поблагодарить двух людей, которые потратили столько сил, чтобы возвращение в Светлый Ард состоялось, что я даже не знаю, с чего начать их превозносить.

Рон Хайд стал официальным архивариусом Светлого Арда, он не только читал рукопись и консультировал меня, но и вместе с Исааком Стюартом потратил много часов на карты, а также отвечал на мои вопросы в любое время дня и ночи, потому что я написал исходную книгу тридцать лет назад, и Рон знает детали земель и истории лучше, чем я. Согласовать все подробности, описанные в миллионе слов столько лет назад (не говоря уже о предыстории, появившейся еще раньше) с еще одним миллионом слов, когда я все закончу, задача, достойная подвига Геракла. Без такой помощи я бы писал благодарности двумя годами позже.

Ильва фон Лёнейсен также не просто выполнила свой профессиональный долг, а едва не утратила разум, чтобы эта книга увидела свет. Она делала то же, что и Рон, а также внесла и другой вклад, читая черновики и делая многочисленные комментарии, а ее огромные знания Светлого Арда помогли мне удержаться на нужном пути. (Да, Ильва также знает больше о моем создании, чем я.) В процессе редактирования она постоянно присылала свои впечатления на ту или иную сцену, помогая мне сохранять мужество (и высокую производительность), не говоря уже о помощи с идеями и предложениями, как Рон и другие, упомянутые ранее, во многих случаях, оказавших прямое влияние на ту версию «Короны из ведьминого дерева», которую вы сейчас держите в руках.

Я салютую всем вам. Я не смог бы это сделать без вас. И пусть мои благословения пребудут с вами.

Примечания автора

Многие из тех, кто держит в руках эту книгу, уже знают, что она представляет собой возвращение в Светлый Ард, мир, созданный в ранее написанных мною книгах. Если же нет, не паникуйте, а прочитайте следующие строки.

Вам нет необходимости читать предыдущие работы, чтобы получить удовольствие от новой серии – действие происходит через несколько десятилетий, и я постарался сообщить наиболее важные детали в данной истории, – однако вы можете захотеть вернуться назад и познакомиться с первыми книгами. (Я так и сделал. Мне пришлось, чтобы написать новую.) Вы можете узнать краткое содержание «Ордена манускрипта» в нескольких местах, в том числе на сайте «Доу букс», dawbooks.com, или на моем сайте, tadwilliams.com.

Никакого теста НЕ БУДЕТ.

Первая трилогия «Память, Скорбь и Тёрн»[1] состоит из следующих книг:

«Трон из костей дракона»

«Скала прощания»

«Башня зеленого ангела» (Этот том разделен на две части для издания в мягкой обложке)

Новая трилогия называется «Последний король Светлого Арда», и будет состоять из:

«Корона из ведьминого дерева»

«Империя травы»

«Дети навигатора»

Кроме того, будет еще два коротких романа, не являющихся в полной мере частью новой истории, но с многими персонажами и историческими событиями из других книг. Первая из них: «Сердце того, что было утеряно» уже опубликована. Вторая, с предположительным названием «Тень вещей предстоящих», еще не написана, но выйдет в свет перед «Детьми навигатора».

Вступление

♕

Всадник и его конь плавно скользили вниз по склону между деревьями Кинсвуда, лиственницами, буками с блестящими листьями и дубами, украшенными гирляндами со свисающими сережками. Безмолвная и необычная пара появлялась сначала в одном солнечном луче, потом в другом со скоростью, которая поразила бы любого смертного. Бледный плащ всадника, казалось, ловил и отражал все цвета вокруг, и праздный или рассеянный взгляд заметил бы лишь намек на движение и счел бы, что это ветер.

Теплый день радовал Танахайю. Пение насекомых, стрекот кузнечиков и гудение трудолюбивых пчел также доставляло ей удовольствие. И хотя запах присутствия смертных оставался сильным и этот участок леса был лишь временным убежищем, она произнесла безмолвные слова благодарности за короткие мгновения счастья.

Славлю тебя, Мать Солнце. Славлю за ароматы растений. Славлю за пчел и их золотой танец.

Она была молода по стандартам своего народа и прожила лишь несколько столетий на огромной земле. Танахайа из Шисей’рона многие годы провела в седле, сначала как вестник для Имано, вождя клана из Цветущих Холмов, а позднее, после того как про нее узнали в Доме Ежегодного Танца, выполняла задания для своих друзей в клане. Но это поручение в столице смертных представлялось ей самым рискованным из всех и, несомненно, самым странным. Танахайа надеялась, что окажется достаточно сильной и умной, чтобы оправдать доверие тех, кто ее сюда послал.

Танахайа считалась мудрой не по годам, но не могла понять, почему ее друзья придавали такое огромное значение делам смертных – в особенности наделенных столь коротким сроком жизни существ, обитавших в этой части мира. Их интерес казался ей совершенно непостижимым сейчас, когда ей стало очевидно, что зида’я вообще больше не могут доверять смертным.

Тем не менее за́мок, который она разыскивала, существовал, и самые высокие из его крыш уже мелькали между деревьями. Глядя на приземистые башни и мощные каменные стены, Танахайа не могла поверить, что здесь когда-то находился Асу’а, величайший и самый красивый город ее народа. Возможно ли, что хоть какие-то напоминания об их древнем доме остались среди кучи неуклюжих камней, которые люди назвали Хейхолт?

«Мне не следует думать о том, что может быть истинным, о том, чего я боюсь или на что надеюсь. – Лошадь и всадница спускались по склону. – Я должна видеть только то, что есть. В противном случае я нарушу клятву и подведу своих друзей».

Она остановилась на опушке леса.

– Тса, Паутинка, – прошептала она, лошадь застыла на месте, и Танахайа прислушалась.

Новые звуки долетали до нее снизу, а также не слишком приятный запах, острый аромат немытых тел смертных. Танахайа щелкнула языком, и Паутинка шагнула в сторону, в тень.

Танахайа положила ладонь на рукоять меча, когда на солнечный свет выбежала золотоволосая девочка с болтавшейся у нее в руке корзинкой зимних цветов – бледно-желтые нарциссы, подснежники и королевские пурпурные крокусы. Танахайа чувствовала, что дитя не гуляет в одиночестве, поэтому осталась в тени за деревьями, когда полдюжины запыхавшихся вооруженных солдат, звеня доспехами, появились вслед за ребенком. Через мгновение Танахайа расслабилась: ей стало очевидно, что смертные не намерены причинить вред малышке. И все же она удивилась, что смертные настолько беспечны: она могла поразить стрелами большинство из них, прежде чем они бы поняли, что не одни в Кинсвуде.

Смертная женщина в шляпе с полями, широкими, как колесо фургона, вышла на поляну вслед за солдатами.

– Лиллия! – крикнула женщина и замолчала, чтобы перевести дыхание. – Не убегай, дитя! Твое ужасное озорство заставляет нас за тобой гоняться!

Девочка остановилась, широко раскрыв глаза:

– Но тетушка Ронер, посмотри! Ягоды!

– Ягоды! В месяце маррис? Ты маленькая выдумщица.

Женщина, все еще пытавшаяся восстановить дыхание, была красивой по стандартам смертных, во всяком случае, так Танахайе показалось – высокая, с изысканным и одновременно волевым лицом. Судя по имени, которым ее назвала девочка, Танахайа поняла, что это графиня Рона из Над-Глеса, одна из ближайших подруг королевы смертных. Танахайе показалось странным, что аристократка столь высокого происхождения присматривает за ребенком, ведь этим могли заниматься другие.

– Нет, пойдем со мной, моя козочка, – продолжала графиня. – Это ягоды филина, и ты от них заболеешь.

– А вот и нет, – заявила девочка. – Потому что это лесные ягоды. А в лесных ягодах много магии. Магии фейри.

– Магия. – В словах женщины в шляпе послышалось отвращение, но даже с такого расстояния Танахайа видела улыбку, появившуюся на ее губах. – Я устрою тебе магию фейри, му’харча! Ты хотела поискать первые цветы, и я привела тебя сюда. Мы гуляем уже несколько часов – клянусь безупречными юбками Деанаги, посмотри на меня. Я вся перепачкалась, и меня обожгла крапива!

– Это не крапива, а кусты с ягодами, – сказала золотоволосая девочка. – Вот почему у них шипы. Чтобы никто не мог съесть ягоды.

– Никто не станет есть эти ягоды, кроме птиц. Даже олень к ним не подойдет!

Солдаты в тяжелых доспехах и с потными лицами, все еще не отдышавшиеся после бега, постепенно начали выпрямляться. Очевидно, им довольно долго пришлось гнаться за девочкой вверх по склону.

– Может быть, нам следует ее поймать, ваша светлость? – спросил один из них.

Графиня нахмурилась:

– Лиллия, пора возвращаться. Я хочу успеть на обед.

– Я ничего не должна делать, пока ты не назовешь меня «принцесса» или «ваше высочество».

– Какая глупость! Твои дедушка и бабушка уехали, а я за тебя отвечаю, маленький львенок. Пойдем. Не заставляй меня сердиться.

– Как жаль, что здесь нет дяди Тимо. Он мне много всего разного разрешает.

– Дядя Тимо – твой давший клятву поручитель. Нет, он твой беспомощный раб, который все тебе позволяет. А я сделана из более прочного материала. Пошли.

Девочка по имени Лиллия перевела взгляд с графини на темные кусты, усыпанные сине-белыми ягодами, вздохнула и медленно пошла обратно вниз по склону. Если бы ручка была немного длиннее, корзина волочилась бы по суглинистому грунту.

– Когда королева-бабушка и король-дедушка вернутся, я им все про тебя расскажу, – предупредила девчушка.

– И что же ты им расскажешь? – Графиня нахмурилась. – Что я не позволила тебе в одиночестве бегать по лесу, где тебя могли съесть волки или медведь?

– Я бы предложила им ягоды. И тогда они бы не стали меня есть.

Женщина взяла девочку за руку:

– Даже голодный медведь не станет есть ягоды филина. А волки предпочтут полакомиться тобой.

Когда небольшой отряд зашагал по оленьей тропе и скрылся в густой роще дубов и ясеней ниже по склону, Танахайа с удивлением посмотрела им вслед. Подумать только, столь юное существо, как Лиллия, превратится в женщину, возможно, выйдет замуж, станет матерью и бабушкой, достигнет старости и умрет – и все это не более чем за один Великий Год ее народа! Танахайе вдруг показалось, что быть смертной – значит попытаться прожить полную жизнь между прыжком с высокой горы и падением на землю, полный недоумения полет под свист ветра. И как только бедные существа с этим справляются?

В первый раз в голову Танахайи из Шисей’рона пришло, что она может узнать нечто новое, выполняя свою миссию, и эта мысль оказалась для нее неожиданной.

Значит, юная проказница и есть Лиллия, сказала она себе, внучка королевы Мириамель и короля Саймона – именно к ним направлялась Танахайа. Значит, ей предстояло еще раз увидеть малышку – гордого маленького шмеля.

«Шмеля? Нет, бабочку, – подумала она, ощутив неожиданный укол в сердце. – Яркая вспышка цвета и славы под небесами, а потом, как и все смертные, она превратится в пыль».

Но Танахайа знала: если опасения ее друзей окажутся справедливыми, то конец этому ребенку-бабочке и всем остальным смертным Хейхолта может прийти раньше, чем кто-либо из них может ожидать.

* * *

Она поехала дальше, чтобы лучше изучить замок, но все еще слышала слабый шум, бряцание доспехов уходящих солдат и голос золотоволосой девочки. Слова стали неразличимы, но звонкая болтовня доносилась из леса снизу. Ветер изменился, и вонь смертных, запах немытых тел и несвежего белья внезапно усилился; Танахайа с трудом заставила себя продолжать путь и не повернуть назад. Она знала, что ей придется к этому привыкнуть.

Безрадостный вид приземистых зданий, выстроенных людьми, нравился Танахайе ничуть не больше, чем их запах, и великий замок Хейхолт был ничем не лучше всего остального. Несмотря на свои размеры, он выглядел как набор составленных без всякого плана жилищ, скрывающихся за грубыми каменными стенами, располагавшимися одна за другой, точно последовательность грибных колец. И все это неуклюжее сооружение, словно гнездо неопрятной морской птицы, примостилось на высоком мысу, над широким заливом под названием Кинслаг. Даже красная черепица на крышах зданий показалась Танахайе тусклой, как засохшая кровь, и она подумала, что знаменитый замок более всего похож на тюрьму.

Танахайа с удивлением осознала, что всего несколькими декадами ранее – мгновения для ее народа – атака Короля Бурь на живых закончилась именно здесь, в нескольких шагах от полной победы. Ей вдруг показалось, что она слышит отчаянные крики того дня и чувствует присутствие бесчисленных теней, не желавших исчезнуть, мучения и ужас множества живых существ. Даже само Время едва не было здесь повержено. Как могли смертные продолжать жить в таком месте? Как могли не ощущать неуспокоенных мертвецов, которые окружали их со всех сторон?

Наблюдение за девочкой на мгновение улучшило ей настроение, но теперь оно рассеялось, точно пыль под жарким сухим ветром. На миг рука Танахайи устремилась к Свидетелю, спрятанному в притороченном к поясу мешочке, священному, потертому зеркалу, позволявшему ей говорить через огромные расстояния с теми, кто отправил ее сюда. Танахайа была здесь чужой и не могла поверить, что кто-то из ее расы мог бы чувствовать себя иначе в эти суровые времена. Но ведь еще не поздно: она могла бы попросить своих любимых в Джао э-тинукай’и, чтобы они нашли кого-то другого для выполнения миссии.

Однако порыв Танахайи быстро прошел. Не ей судить существ, которым отпущен такой короткий век, она должна сделать то, что необходимо для благополучия ее народа.

«В конечном счете, – напомнила она себе, – само ничего не делается. Все есть жертвоприношение».

Танахайа убрала руку от спрятанного зеркала и снова взялась за поводья. Даже с такого значительного расстояния вонь смертных казалась ей невыносимо сильной, и она с трудом ее выдерживала. Насколько хуже она станет после того, как она спустится вниз и поедет по узким улицам?

Что-то сильно ударило ее в спину. Танахайа открыла рот, но не смогла сделать вдох, попыталась повернуться, чтобы увидеть, что ее ударило, одновременно протягивая руку к мечу, но, прежде чем она коснулась ножен, другая стрела ударила ее в грудь.

Ситхи попыталась наклониться пониже в седле, но это привело лишь к тому, что вторая стрела глубже проникла в тело. Она почувствовала холодное дыхание на спине, поняла, что куртка намокает от крови, протянула руку и сломала древко рядом с ребрами. Теперь ей ничто не мешало прижаться к шее Паутинки и рассчитывать только на бегство. Но в этот момент новая стрела пронзила шею Паутинки на расстоянии ладони от пальцев Танахайи, и лошадь встала на дыбы от боли и ужаса. Танахайа попыталась удержаться, но четвертая стрела вошла ей в спину и выбила из седла. Она оказалась в воздухе, и на одно безумное мгновение ей показалось, что это полет. Затем она ощутила мощный удар о плоскую поверхность, и беззвучная темнота, словно река, накатила на нее.

Часть первая

Вдовы

Саранча отложила яйца в трупе

Солдата. Когда черви

Созрели, они взлетели. Их жужжание

Наводило ужас, их панцири были прочны.

И все поняли, что они вылупились

Из неутоленного гнева.

Они быстро летели на север.

Когда жена солдата

Увидела их, она

Задохнулась. Она поняла, что он погиб

В битве и его труп потерян в пустыне.

В ту ночь ей снилось,

Как она скачет на белой лошади, столь быстрой,

Что не оставляет следов, и оказалась

Там, где он лежал на песке.

Она посмотрела в его лицо, съеденное

Саранчой, и кровавые

Слезы наполнили ее глаза. С тех пор

Она не позволяла своим детям

Ранить насекомых, что

Могли питаться мертвыми. Она

Поднимала лицо к небу

И говорила: «О, саранча, если ты

Ищешь место для зимовки,

Ты можешь найти убежище в моем сердце.

ХСУ ЧАО «Рой саранчи».

Глава 1

Великолепный

♕

Стены шатра надувались и хлопали под усиливающимся ветром, и у Тиамака появилось ощущение, будто он оказался внутри большого барабана. Люди, собравшиеся в шатре, говорили громко, пытаясь быть услышанными, но чистый голос молодого менестреля парил над всеми – он пел героическую песню:

Сей песни о тебе слова,

О, славный Сеоман,

Превыше всех твоя глава,

О, славный Сеоман!

Король не выглядел великолепным, скорее уставшим. Тиамак видел это по лицу и опущенным плечам Саймона, который, казалось, ждал удара. Но удар уже обрушился на него, и сегодня была лишь его мрачная годовщина.

Прихрамывая больше, чем обычно, маленький Тиамак осторожно пробирался мимо более крупных мужчин. Придворные и важные должностные лица собрались вокруг короля, который сидел в центре шатра на одном из двух деревянных кресел с высокими спинками, обтянутыми тканями королевских цветов. Знамя с двумя селезнями, красным и белым, висело над ними. Второе кресло оставалось пустым.

«Совсем неплохо для временного тронного зала, возведенного посреди поля Эрнистира», – подумал Тиамак, однако не вызывало сомнений, что король Сеоман совсем не хотел здесь находиться. Не сегодня.

В деснице мощной острый меч,

Отважный жар в груди,

С тобою враг не ищет встреч,

Лишь трусы позади.

Когда войной из-под земли

Шел норн, покинув ад,

Послав в Гленивент корабли

Гигантов же – до врат.

– Я не понимаю, – громко сказал король одному из придворных. – На самом деле, дорогой мой, я не понял ни единого слова из того, что вы сказали, ведь все вокруг так жутко кричат. Зачем они хотят выстроить мосты? Неужели они думают, что мы птицы, которых нужно поймать?

– Выстроиться вдоль мостов, сир.

Король нахмурился:

– Я знаю, сэр Муртах. Они хотели пошутить. Но это все равно не имеет смысла.

Решительная улыбка придворного дрогнула.

– Такова традиция, люди выстраиваются вдоль мостов и дорог, но король Хью обеспокоен тем, что мосты могут не выдержать такого большого веса.

– Значит, мы должны отказаться от наших фургонов и идти дальше пешком? Все мы?

Сэр Муртах вздрогнул:

– Таково требование короля Хью, ваше величество.

Когда штормов ужасный трон

В Свертклиф пришел войной,

Кто сделал Хейхолт-бастион

Победною стеной?

Так пусть же славится король,

Наш славный Сеоман,

Твою пусть каждый знает роль,

О, славный Сеоман!

Король Саймон склонил голову набок, но не на ту сторону, с которой к нему решительно обращался другой вестник, наконец добравшийся до импровизированного трона. Что-то отвлекло Саймона. Тиамак подумал, что наблюдать за тем, как король теряет терпение, все равно что смотреть на плоскодонку, начинающую пропускать воду на болоте. Не вызывало сомнений: если кто-то что-то не предпримет, судно утонет.

Тобою был убит дракон,

Чей хлад – как жизнь без сна,

И гордый ситхи чтит твой закон,

И царствует весна!

Муртах продолжал что-то говорить в одно королевское ухо, другой в третий раз начал свою речь, когда Саймон неожиданно встал. Придворные быстро отступили, как охотничьи псы, когда медведь останавливается и поворачивается к ним. Борода короля все еще частично оставалась рыжей, но в ней уже появилось достаточно серого цвета, как и в широкой белой пряди, на которую попала кровь дракона. Гнев короля вырвался наружу, и он стал похож на пророка эйдонитов из прежних дней.

– Этот одно! Тот – другое! – закричал Саймон. – Достаточно того, что я не могу мыслить самостоятельно, и каждый человек в лагере хочет, чтобы я что-то сделал или… не сделал… но почему я должен слушать ужасную ложь, а также невероятные преувеличения? – Он повернулся и указал пальцем на злодея. – Ну? Так я должен?

На том месте, куда указывал палец короля, стоял молодой менестрель с округлившимися глазами тихого ночного животного на выпасе, внезапно попавшего в свет факелов. Он сглотнул. Казалось, это заняло много времени.

– Прошу прощения, ваше величество? – пискнул он.

– Эта песня! Нелепая песня! Тобою был убит дракон, чей хлад – как жизнь без сна… – очевидная ложь! – Король решительно направился к темноволосому менестрелю и остановился рядом, возвышаясь над его худой фигурой, которая, казалось, тает на глазах, словно снежинка, упавшая на теплую руку. – Клянусь Проклятым Деревом, я никогда не убивал дракона, мне лишь удалось его слегка ранить. Я был в ужасе. И я не укрощал ситхи, клянусь любовью нашего повелителя Усириса!

Менестрель смотрел на него снизу вверх, беззвучно открывая и закрывая рот.

– А оставшаяся часть песни еще более безумна. Изгнал зиму? С тем же успехом можно сказать, что я заставляю солнце вставать каждый день!

– Н-но… это всего лишь песня, ваше величество, – наконец сумел выдавить из себя менестрель. – Она хорошо известна и ее многие любят – и все поют…

– Тьфу. – Саймон больше не кричал. Его гнев был подобен быстрой буре: отгремел гром – и остался лишь холодный дождь. – Тогда иди и пой ее тем людям. Или еще лучше, когда мы вернемся в Хейхолт, спроси старого Санфугола, что произошло на самом деле. Спроси у него, что случилось, когда тьма Короля Бурь пришла к нам и мы все обмочились от страха.

На лице юноши порыв смелости мешался со смущением.

– Но эту песню создал Санфугол, ваше величество. Именно он научил меня ее петь.

– Значит, все барды лжецы, – прорычал Саймон. – Уйди, мальчик. Прочь от меня.

Несчастный менестрель начал проталкиваться к выходу из шатра. Тиамак схватил его за рукав, когда юноша проходил мимо.

– Постой снаружи, – сказал он менестрелю. – Подожди меня.

Молодой человек испытывал такие мучения, что вряд ли его услышал.

– Прошу прощения?

– Просто подожди меня немного снаружи. Я за тобой приду.

Юноша бросил странный взгляд на маленького вранна, но при дворе все знали Тиамака и то, насколько он близок к королю и королеве. Менестрель заморгал и постарался взять себя в руки.

– Как пожелаете, милорд.

Саймон уже выпроваживал придворных из шатра.

– Хватит! Оставьте меня одного. Я не могу сделать все, тем более за один день! Я желаю покоя!

Тиамак дождался, когда придворные пройдут мимо него и покинут шатер, помедлил еще немного, а король закончил расхаживать взад и вперед и уселся в кресло. Саймон посмотрел на своего советника, и его лицо помрачнело от раздражения и бессильного гнева.

– Не смотри на меня с таким выражением, Тиамак.

Король редко терял терпение с теми, кто ему служил, и за это его очень любили. Дома, в Эркинланде, многие называли его Королем Простолюдинов или даже Королем Поваренком, из-за того, что в юности, в Хейхолте, ему пришлось много заниматься черной работой. Обычно Саймон не забывал, как чувствует себя тот, кого игнорируют или во всем винят люди, наделенные властью. Но иногда, в особенности в те моменты, когда его мучила такая сердечная боль, как сегодня, случались приступы мрачного настроения.

Конечно, Тиамак знал, что подобное состояние быстро проходит и за ним обычно следует раскаяние.

– Я смотрю на вас без всякого выражения, ваше величество.

– Не нужно надо мной насмехаться. А ты это делаешь. Мне грустно смотреть на мудрое выражение, которое появляется у тебя на лице, когда ты думаешь, какой болван один из твоих монархов. И этот монарх почти всегда я.

– Вам необходим отдых, ваше величество. – Тиамак имел привилегию говорить с королем, как со старым другом, ни с кем другим из придворных Тиамаку даже в голову не пришло бы беседовать в таком тоне. – Вы очень устали, и у вас закончилось терпение.

Король открыл рот, но только покачал головой.

– Сегодня не самый хороший день, – наконец заговорил он. – Очень плохой. Где Мириамель?

– Королева сегодня отменила все аудиенции. Она на прогулке.

– Я рад за нее. Надеюсь, ее оставили в покое.

– Настолько, насколько она того желает. Ее дамы с ней. В такие дни ей нравится компания больше, чем вам.

– В такие дни я бы хотел оказаться на вершине горы в Тролльфеллсе с Бинабиком и его народом, где вокруг только снег и слышно лишь завывание ветра.

– Здесь, на лугу, полно ветра, – заметил Тиамак. – Но не слишком много снега, учитывая, что до конца зимы осталось две недели.

– О, я знаю, какой сейчас день и какой месяц, – проворчал Саймон. – Мне не нужно напоминать.

Тиамак откашлялся:

– Конечно, нет. Но вы примете мой совет? Отдохните. Пусть ваша печаль немного отступит.

– Просто это… слушать мерзкую чушь, снова и снова… Саймон герой, и все такое. Я не был героем, когда мой сын…

– Пожалуйста, ваше величество.

– Но мне не следовало набрасываться на арфиста. – Буря вновь быстро прошла, и Саймон качал головой. – Он не раз пел мне чудесные песни. Не его вина, что ложь так быстро стала историей. Быть может, мне следует сказать ему, что я был несправедлив, и принести извинения.

Тиамак скрыл улыбку. Король, который приносит извинения! Стоит ли удивляться, что он привязан к этим двум монархам узами, которые прочнее железа.

– Должен признать, это было совсем на вас не похоже, ваше величество.

– Ну так найди его для меня, хорошо?

– По правде говоря, я думаю, что он стоит у входа в шатер, ваше величество.

– О, ради любви святого Танато и святого Риаппы, Тиамак, пожалуйста, прекрати повторять «ваше величество», когда мы одни. Так ты говоришь, он рядом?

– Я схожу, проверю, Саймон.

Менестрель и впрямь оказался рядом, он прятался от холодного ветра марриса в складках шатра у входа и последовал за Тиамаком, как человек, ожидающий смертного приговора.

– А, вот и ты, – сказал король. – Заходи. Тебя зовут Ринан, верно?

И без того широко раскрытые глаза менестреля раскрылись еще шире.

– Да, ваше величество.

– Я слишком грубо обошелся с тобой, Ринан. Сегодня… я не могу назвать себя счастливым сегодня.

Тиамак подумал, что арфист, как и все остальные королевские придворные, прекрасно знал, какой сегодня день, но ему хватило ума хранить молчание, пока король искал подходящие слова.

– В любом случае я сожалею, – продолжал король. – Возвращайся завтра, и у меня будет более подходящее настроение для песен. Но пусть старый негодяй Санфугол научит тебя новым балладам, которые будут хотя бы близки к правде, а не противоречат ей.

– Да, сир.

– Тогда иди. У тебя хороший голос. И помни, что музыка – благородное и опасное призвание, потому что может пронзать человеческие сердца, когда это не по силам копьям или стрелам.

Когда юноша поспешно вышел из шатра, Саймон посмотрел на старого друга.

– Полагаю, теперь мне следует призвать обратно всех остальных и попытаться загладить свою вину?

– Я не вижу ни малейших причин для этого, – сказал ему Тиамак. – Вы уже потратили на них много часов после окончания трапезы. Теперь вам пора перекусить и отдохнуть.

– Но я должен дать ответ королю Хью на его проклятые «предложения», как он их называет. – Саймон подергал себя за бороду. – Что у него на уме, Тиамак? Учитывая абсурдные условия, которые он выдвинул, создается впечатление, что он вообще не хотел видеть нас в Эрнисдарке. Он возмущен тем, что ему приходится кормить и принимать даже нашу небольшую королевскую процессию?

– О, я уверен, что вы ошибаетесь. Эрнистир всегда исключительно педантичен со своими ритуалами.

Однако в глубине души Тиамаку и самому это не нравилось. Одно дело настоять на том, чтобы все было правильно организовано, и совсем другое держать Верховного короля и Верховную королеву в поле в течение двух дней из-за каких-то церемоний, которые следовало завершить недели назад. В конце концов, король Эрнистира вообще не сидел бы на троне, если бы не Протекторат, который представляли Саймон и Мириамель. В Эрнистире был король только благодаря тому, что дед Мири, король Джон, разрешил Хью править, сохраняя ему верность. «Тем не менее, – подумал Тиамак, – Хью сравнительно молодой король, и, быть может, его грубость лишь следствие неопытности».

– Я уверен, что сэр Муртах, граф Эолейр и я очень скоро все исправим, – сказал Тиамак.

– Ну, надеюсь, так и будет, Тиамак. Скажи им, что мы на все согласны, и пусть он пришлет проклятое приглашение завтра утром. В первый раз нас привело сюда печальное событие, сегодня его годовщина. Мне представляется бессмысленным торговаться из-за мелочей – сколько знамен, какими высокими будут троны, маршрут процессии… – Он с отвращением махнул рукой. – Если Хью хочет выглядеть важным, пусть так и будет. Он может вести себя как ребенок, если пожелает, но Мири и я в этом не нуждаемся.

– Возможно, вы оказываете королю Эрнистира дурную услугу, – кротко сказал Тиамак, но в глубине души он так не думал.

Он действительно так не думал.

♕

– Мы можем здесь поплавать, папа?

Черная река была быстрой и безмолвной.

– Я так не думаю, сын.

– А что на другом берегу? – спросил он.

– Никто не знает.

Это была смесь снов и воспоминаний Саймона, относившихся частично к временам его молодости, когда он взял юного Джона Джошуа в город Гренбурн, рядом с рекой, чтобы посмотреть на наводнение. Вслед за поражением Короля Бурь зи́мы стали мягче, а в годы, последовавшие за падением башни, весенние оттепели делали реки Эркинланда такими полноводными, что они выходили из берегов, превращая поля по обе стороны Гленивента в великие водяные равнины с островками плавающих обломков домов и амбаров. Тогда Джону Джошуа было почти пять лет, и мальчика переполняли вопросы.

– Не переплывай реку, папа, – сказал ему сын во сне.

– Я не буду. – Саймон не стал смеяться, но в жизни так и случилось, и тогда его позабавила серьезность предупреждения мальчика. – Она слишком широкая, Джон Джошуа. Я взрослый мужчина, но не думаю, что сумею проплыть так много.

И он показал на противоположный берег, где поля были выше. Саймон не смог бы достать до него стрелой.

– А если бы я попытался войти в воду, ты бы пошел за мной? – спросил ребенок. – Или если бы я туда упал?

– Конечно. – Саймон вспомнил, с какой уверенностью он это сказал. – Я бы прыгнул в воду и вытащил тебя. Конечно, я бы так поступил!

Но что-то его отвлекло, какой-то шум во сне, шум, на который – он знал – не следовало реагировать, но не заметить громкий лай собак было трудно. Всю свою жизнь, с тех пор, как его преследовала жуткая белая стая Стормспейка, Саймон чувствовал, как у него леденеет кровь, когда начинали лаять собаки.

– Папа?

Голос мальчика звучал дальше, чем мгновение назад, но Саймон повернулся спиной к реке, чтобы посмотреть на темнеющие поля – солнце скрылось за тучами. Где-то далеко какая-то тень двигалась по земле как единое целое – не охотящаяся стая, но нечто, вышедшее на охоту…

– Папа?

Голос уже превратился в шепот. Маленький принц больше не держал его за руку – как такое могло случиться? И хотя это был всего лишь сон, хотя Саймон наполовину понимал, что лежит в постели и спит, он почувствовал, как его охватывает леденящий ужас, словно кровь стынет от холода у него в мозгу. Сына больше не было рядом.

Он начал отчаянно озираться по сторонам, но сначала ничего не увидел. А далекий скорбный вой собак стал приближаться. Наконец он разглядел маленькую головку, подпрыгивающую на темной воде, худенькие руки поднялись, словно приветствуя друга – фальшивого друга, друга обманщика, – и сердце Саймона содрогнулось, словно собиралось остановиться. Он побежал, он бежал целую вечность, но ему никак не удавалось приблизиться. Тучи у него над головой сгустились, и солнечный свет практически исчез. Ему показалось, что он слышит ужасный тонкий крик и плеск, но хотя он бросился к тому месту, где в последний раз видел сына, оно по-прежнему оставалось далеко.

Саймон закричал, прыгнул, как будто хотел пересечь огромное разделявшее их расстояние исключительно силой желания… силой сожалений.

* * *

– Саймон!

Прохладные пальцы коснулись его лба, не столько успокаивая, сколько удерживая, сковывая его. На мгновение ужас стал настолько сильным, что он протянул руку, чтобы отбросить в сторону препятствие, и услышал восклицание – ее поразило его внезапное движение, – и Саймон вспомнил, где находится.

– М-мири?

– Плохой сон, Саймон. Тебе приснился плохой сон. – Когда Мириамель почувствовала, как его мышцы расслабляются, она убрала руку с его лба. Другую она положила ему на грудь, но сейчас убрала ее и легла рядом на разворошенную постель. – Мне попросить принести тебе что-нибудь?

Он покачал головой, но, конечно, она не могла его видеть.

– Нет, я…

– Тот же сон, что и в прошлый раз? Дракон?

– Нет. Мне приснился маленький Джон Джошуа. Естественно, ведь в последнее время я не мог думать ни о чем другом.

Саймон лежал и долго смотрел в темноту. По дыханию Мири он чувствовал, что и она больше не смогла заснуть.

– Он мне снился, – наконец заговорил Саймон. – Он ушел от меня. Я бежал за ним, но не смог догнать.

Она все еще молчала, но положила ладонь ему на щеку и не стала ее убирать.

– Прошло семь лет, Мири, семь лет с тех пор, как проклятая лихорадка забрала его у нас, а я никак не могу привыкнуть.

Она пошевелилась:

– Ты думаешь, со мной иначе? Я скучаю по нему каждое мгновение!

По голосу Мири он понял, что она рассержена, хотя и не понимал причины ее гнева. Как могли священники говорить, что смерть – добрый друг, когда на самом деле она, точно армия, забирает все, что захочет, и уничтожает мир на долгие годы даже после того, как уходит?

– Я знаю, дорогая. Я знаю.

– Подумай, – заговорила она после долгой паузы, – каждый год будет наступать девятый маррис, каждый год, до конца времен. Когда-то это был счастливый день. Когда он родился.

– Так должно быть и сейчас, моя дорогая жена. Бог всех забирает, однако наш сын дал нам наследника прежде, чем мы его потеряли. Он дал нам очень много.

– Наследник. – Ее голос резко прозвучал в темноте. – А я хочу только его. Я хочу Джона Джошуа. Но вместо этого нам придется заботиться о ней до конца наших дней.

– Ты сама сказала, что вдова – лишь малая цена за нашу внучку, не говоря уже о внуке и наследнике.

– Я говорила это до того, как Морган стал юношей.

– Ха! – На самом деле Саймону это не показалось забавным, но лучше так, чем ругаться. – Едва ли его можно назвать мужчиной.

Мириамель вздохнула и только после этого ответила:

– Нашему внуку семнадцать. Тебе было столько же, когда мы поженились. И он достаточно взрослый, чтобы бегать за девушками. Достаточно взрослый, чтобы целыми днями пить, играть в кости и делать все, что ему заблагорассудится. Ты так себя не вел в его возрасте!

– Я мыл тарелки, чистил картошку и лук, убирал замок, моя дорогая, и я не выбирал такую жизнь. А потом я сражался за Джошуа, но и это не по собственной воле.

– Все равно. С такими никуда не годными друзьями кем Морган станет? Таким же, как они.

– Он вырастет из этих глупостей, Мири. Он должен.

Однако Саймон не особенно верил в собственные слова. Его внук иногда казался ему таким же потерянным, как сын, которого унесла черная река смерти.

Они еще некоторое время молча лежали в темноте.

– И я скучаю по малышке, – сказала Мириамель. – Я имею в виду нашу внучку. – Она положила руку на живот мужа и придвинулась поближе. Он почувствовал, как напряглись ее мышцы. – Я жалею, что мы оставили ее дома. Ты думаешь, она будет хорошо себя вести с Роной?

– Никогда. – Тут Саймон по-настоящему рассмеялся. – Ты слишком много беспокоишься, любовь моя. Ты же знаешь, мы должны были оставить Лиллию дома. В Риммерсгарде еще зима, воздух там полон льда и лихорадки. Но мы взяли с собой внука, которому полезно находиться с нами.

– Полезно. Какую пользу может получить тот, кто уже потерял отца, глядя, как умирает достойный пожилой человек?

– Принц Морган должен понять, что он не сам по себе. Он надежда многих людей. – Саймон почувствовал, как сон наконец к нему возвращается. – Как и мы с тобой, жена моя. – Он не имел в виду ничего плохого, но почувствовал, как Мири снова напряглась. – Я должен поспать. И ты тоже. Не переживай, Мири. Иди ко мне – положи голову мне на грудь. Вот так.

Иногда, когда Мириамель грустила, он ужасно по ней скучал, даже если она была рядом.

В тот момент, когда Мириамель устраивалась поудобнее у него на груди, она вдруг снова напряглась.

– Его могила! – прошептала она. – Мы не…

Саймон погладил ее волосы.

– Мы все сделали. Во всяком случае, Пасеваллес обещал в своем последнем письме, что он возьмет цветы и позаботится о том, чтобы архиепископ Джервис провел мансу для Джона Джошуа.

– О. – Саймон почувствовал, как она снова расслабляется. – Пасеваллес хороший человек. Нам повезло, что он с нами.

– Да, так и есть. А теперь нам обоим нужно поспать, Мири. Завтра у нас трудный день.

– Почему? Ты думаешь, Хью наконец нас впустит?

– Ему лучше не тянуть. Я начинаю терять терпение.

– Мне он никогда не нравился. С самого начала.

– Да, но тебе многие люди не нравятся сначала, моя дорогая. – Он наклонил голову, чтобы коснуться ее щеки.

– Это неправда. Раньше было иначе. – Она придвинулась к нему еще немного. Снаружи снова усилился ветер, и веревки, удерживавшие шатер, загудели. – Я думаю, во мне было больше любви. Иногда я боюсь, что истратила ее всю.

– За исключением меня и наших внуков, верно?

Пауза показалась Саймону слишком долгой.

– Конечно, – сказала Мириамель. – Конечно.

Но эта годовщина была отравлена с тех пор, как умер их сын. Стоит ли удивляться, что в ней скопилось столько горечи.

А потом, под песнь ветра, Саймон снова заснул.

Глава 2

Лучший шатер во Фростмарше

♕

Казалось, он долго следовал за отцом, хотя и не помнил, когда и где это началось. Небо потемнело, и знакомые высокие очертания перед ним превратились в тени, почти исчезающие из виду, когда тропа поворачивала в сгущающихся сумерках. Он хотел быть недостаточно взрослым, чтобы иметь возможность держать отца за руку. Но так ли это было?

Он не знал, сколько ему лет.

– Папа, подожди! – закричал он.

Его отец что-то сказал, но Морган его не понял. Что-то заглушало голос отца, двери, расстояние или просто рассеянное внимание. Он спешил за ним, задыхался, короткие ноги болели, он пытался не обращать внимания на шум в деревьях, который, казалось, следовал за ним. Странные голоса издавали непонятные звуки, тихие, словно призраки голубей. Где они находились? Как сюда попали? Так много деревьев! Может быть, они в лесу из рассказов деда, в том темном, непостижимом месте, полном удивительных звуков и следящих глаз?

– Папа? – Он почти кричал. – Где ты? Подожди меня!

Деревья были повсюду, а лунный свет таким слабым, что Морган с трудом различал тропу. Когда он спешил миновать очередной поворот, преследуя постоянно уменьшающуюся фигуру отца, ему казалось, будто корни извиваются в земле у него под ногами, точно посеребренные луной змеи, пытаются схватить его и заставить споткнуться. Несколько раз он терял равновесие и едва не падал, но заставлял себя двигаться дальше. Теперь ему казалось, что весь лес вокруг извивается, деревья вращаются и никнут, как обессиленные танцоры. Он остановился, чтобы послушать, но до него донеслись лишь жуткие задыхающиеся стоны откуда-то сверху.

– Папа! Куда ты ушел? Вернись!

Ему показалось, что он слышит ровный голос, долетающий откуда-то издалека, но не смог понять, что тот говорит: «Я здесь!» или «Я боюсь…»

Но отцы никогда не боятся. Они остаются с тобой. Они тебя защищают. А сами никогда не боятся.

– Папа?

Тропа исчезла. Он чувствовал, как шевелятся у него под ногами корни, и ветви тянутся вниз, чтобы схватить его и полностью закрыть свет.

– Папа? Не бросай меня!

Он был один – брошенный, весь в слезах. Он стал еще одним сиротой, он заблудился.

– Папа!

Нет ответа. Никогда нет ответа. Он попытался вырваться, но деревья продолжали за него цепляться.

И так случалось каждый раз…

* * *

Морган, принц Эркинланда и наследник Верховного Престола империи Престера Джона, скатился со своей койки на землю, пытаясь сбросить плащ, в котором запутался. Лес, где он оказался в своем сне, все еще обступал его со всех сторон, и несколько мгновений он лежал на сыром ковре, а сердце отчаянно колотилось у него в груди. Наконец он сел, пытаясь понять, где находится и что с ним произошло. Ему было холодно, несмотря на то что одеяло душило, словно отвергнутая любовница, и что-то, находившееся совсем рядом, издавало отвратительный скрежещущий звук. Морган с опаской всмотрелся в темноту, но почти сразу сообразил, что это похрапывает его оруженосец Мелкин.

Что ж, слава богу, хоть кто-то способен спать.

Морган разом вспомнил все. Он находился в королевской процессии вместе с дедом и бабушкой. Они с Мелкином спали в палатке, стоявшей посреди какого-то поля перед Эрнисдарком, столицей. До весны оставалось целых две недели, и погода совсем не радовала. Во время вечерней трапезы было слишком много разговоров. И вина, хотя сейчас он жалел, что не выпил больше – намного больше, чтобы изгнать холод из костей, наполнявший все его существо. Лихорадочный холод еще одного отвратительного сна.

Морган вдруг понял, что у него влажные щеки и мокрые глаза. Он плакал во сне.

Папа. Я не мог его догнать…

Моргану казалось, что на месте сердца у него дыра и ветер дует сквозь нее. Он сердито вытер лицо рукавом.

Рыдаешь как ребенок. Идиот! Трус! Что, если кто-то тебя увидит?

Морган подумал, что ему сейчас просто необходимо вино, он по опыту знал, что чаша кислого красного вина согреет холодную дыру в его внутренностях и прогонит сон из мыслей. Но вина у него не было. Он выпил все, что подавали за столом, пока обедал с королем и королевой, но этого оказалось недостаточно, чтобы он проспал всю ночь без снов.

Несколько мгновений он раздумывал, не попытаться ли снова заснуть. Снаружи дул ветер, а в лагере полно людей, которые с радостью поспешат к его деду и бабушке, чтобы рассказать, что они видели, как он бродит в такой час. Но воспоминания о бесконечной лесной тропе, об ужасе, который он испытывал, когда не мог догнать отца, были невыносимы.

Вино.

Да, хорошо бы услышать глупые споры друзей, обычные ободряющие слова. И еще лучше снова выпить, выпить так много, чтобы заглушить лесные голоса, не чувствовать холода брошенного ребенка, быть может, не видеть снов.

Морган с трудом поднялся на ноги и выбрался из палатки на поиски столь необходимого ему забвения. У него появилась отличная идея – он знал, где следует начать.

♕

Не существовало никакой королевской декларации или официального заявления о том, что какая-то палатка, где ночевали наббанайские рыцари сэр Астриан и сэр Ольверис, является импровизированной таверной. Присутствия бывалого пьяницы сэра Порто и постоянного снабжения вином было вполне достаточно.

В большом королевском лагере царила темнота, но в свете пары фонарей палатка казалась празднично изукрашенной. Старина сэр Порто посмотрел в свою чашу и кивнул.

– Благослови нас, когда мы слабы, о господи, – сказал он меланхолично. – И сохрани свое благословение на будущее, будь добр, ведь скоро мы снова ослабеем. – Он сделал большой глоток и вытер влажный рот и неряшливую белую бороду тыльной стороной ладони. – Это последняя, – продолжал он. – Бог, будь ко мне добр, я отдал бы все за небольшую чашу красного вина из Ванстриса, которое подают в «Девице». Отличное вино для мужчин. А эта… виноградная вода едва ли прожила достаточно, чтобы узнать о существовании солнца.

– Чтобы получать от греха удовольствие, не требуются особо глубокие познания о нем, – заявил сэр Астриан.

– Пожалуйста, милорд, – сказала молодая женщина, сидевшая на коленях Астриана, которая безуспешно пыталась встать. – Меня накажут, если я не вернусь к работе! Отпустите.

Однако Астриан не ослабил хватки, продолжая удерживать ее на коленях.

– Что? – вскричал он. – Неужели ты вернешься к скуке, царящей в фургонах стариков? – Он протянул руку и дернул за корсаж платья девушки так, что ее грудь едва не выпала наружу.

– Милорд! – Она попыталась привести в порядок платье, но его руки тут же устремились в другое место.

Входной клапан палатки затрепетал, но не открылся. Что-то солидного размера в нем запуталось, и шесты закачались, словно началась буря.

– Похоже, наследник всех земель Светлого Арда попал в ловушку, – сказал сэр Астриан. – Кто-то должен его освободить и получить в награду приличное поместье.

– Ты получишь солидный удар по заднице, – раздался голос, хозяин которого сражался с клапаном, словно бабочка, пытающаяся выбраться из кокона. – Как только я тебя найду.

– Кто-нибудь срочно окажите помощь благородному принцу! – вскричал Астриан. – Я бы сделал это сам, но сейчас я участвую в отчаянном сражении.

Ему наконец удалось преодолеть сопротивление молодой женщины и стянуть с нее платье, полностью обнажив ее грудь. Однако, вместо того чтобы сдаться и попытаться ее прикрыть, она удвоила попытки вырваться, ругаясь и размахивая руками.

– Груди, груди! – запел сэр Астриан. – Груди, груди, звонят во всем Наббане! В тот день, когда повесили нашего Спасителя, и, хотя ни одна рука не тянула за веревку, груди во всех башнях звонили, чтобы доказать: Эйдон наш господин!

С помощью угрюмого черноволосого сэра Ольвериса принц Морган наконец высвободился из плена. Пряди волос Моргана, слишком темные, чтобы их назвать золотыми, прилипли к лицу, влажные от тающих снежинок. Брови, чуть более темные и густые, чем волосы, смущенно приподнялись, когда он увидел, как служанка отчаянно пытается вырваться на свободу.

– Клянусь богом, Астриан, что ты делаешь? Отпусти несчастную девушку. И пусть кто-нибудь нальет мне чего-нибудь покрепче. – Он огляделся по сторонам. – Что? Вы не можете помочь своему господину? Тогда я назову вас предателями.

– Мы только что прикончили последнее, ваше высочество, – сказал Порто, виновато вытирая верхнюю губу. – Здесь сухо, как в дюнах Наскаду.

– Проклятье! – Морган выглядел искренне огорченным. – И у вас нет ничего, чем можно залить ночь отвратительных снов? Ну, ладно, тогда отвлеки меня, Астриан. Ты должен мне еще одну игру, и я готов вернуть свои деньги. Только на сей раз мы не будем играть твоими костями, хитрый почти-гном.

– Жестокие слова, – с усмешкой сказал Астриан. Служанка все еще пыталась встать с его колен и была готова заплакать. – Да, я и в самом деле не самый высокий мужчина в королевстве, но и не такой коротышка, каким вы меня выставляете. Моя голова доходит до шеи Ольвериса, а так как там практически ничего нет, можно считать, что мы равны.

– Добрый Эйдон! – Морган осторожно опустился на деревянный стул, мрачно нахмурив брови. – Ты продолжаешь ее обижать? Я же сказал, отпусти девушку, Астриан! Если она не хочет здесь находиться, пусть уходит. – Он лягнул Астриана по ноге и улыбнулся девушке – и если бы не слишком яркий румянец, его улыбка вполне могла бы считаться любезной. – Он приносит тебе извинения, девочка.

– Конечно, приношу, мой принц. – Астриан отпустил свою жертву как раз в тот момент, когда она рванулась в сторону, и служанка упала бы, но ее в последний момент подхватил Ольверис и помог восстановить равновесие.

Высокий рыцарь, как обычно, ничего не сказал, но закатил глаза и уселся на деревянный сундук.

– Приношу мои извинения за сэра Астриана, – сказал Морган девушке. – Он грубый тип. Как тебя зовут, дорогая?

Лицо девушки раскраснелось после борьбы с Астрианом, как у принца после выпивки, а в широко раскрытых глазах застыл страх, как у напуганной лошади, но она быстро поправила корсаж и постаралась сделать реверанс.

– Благодарю вас, ваше высочество. Меня зовут Года, я пришла передать этим… мужчинам слова лорда Джеремии. Он просил сказать им, что вино закончилось. А еще он добавил, что они уже выпили большую часть того, что оставалось на обратный путь. – Несмотря на сердитые слова, девушка с трудом сдерживала слезы.

– В таком случае хорошо, что в Эрнисдарке будет мед. – Морган махнул рукой, разрешая служанке уйти.

Она приподняла юбки и почти выбежала из палатки.

– Если они вообще впустят нас в город. – Голос Порто звучал как погребальный колокол. – Скоро мы умрем от жажды прямо здесь, в поле.

– Я должен сказать, ваше высочество, – заявил Астриан, – вы выглядите так, будто уже нашли нечто такое, что облегчит это печальное путешествие. Вы принесли его с собой, чтобы разделить с товарищами по несчастью?

– Разделить? – Морган покачал головой. – Мне пришлось провести самый долгий вечер своей жизни за королевским столом с дедом и бабушкой, где мои грехи… мои и ваши, если уж на то пошло… обсуждались с невероятно изи… изыс… изысканными деталями. Потом я попытался поспать, и… – Он нахмурился и махнул рукой. – Не имеет значения. Я заслужил каждую каплю, которую мне удалось заполучить, но все равно этого оказалось недостаточно. – Морган вздохнул. – Ну, если у вас нечего выпить, мы можем сыграть. – Теперь, когда девушка ушла, Морган позволил себе расслабиться и превратиться в того, кем был в данный момент – очень молодого человека, который накануне выпил слишком много.

– Значит, вы ничего нам не принесли, ваше высочество? – поинтересовался Порто.

– Я выпил все, до чего смог добраться за столом у деда и бабушки. Но этого оказалось мало. Нет, они просто продолжали говорить. Так, ни о чем – проклятый король Эрнистира и королевский кузнец нуждаются в железных обрезках, чтобы превратить их в лошадиные подковы. Про жалобы крестьян Эрнистира, которые утверждают, что их грабят рыцари из королевской процессии. И после того как я вот так провел вечер, я начал трезветь. А мне такое состояние совсем не нравится. – Он посмотрел на Астриана. – Кстати, о грабителях, я заметил на вертеле над твоим очагом кое-что очень похожее на остатки толстой крестьянской свиньи.

– Нет, нет, это свободный дикий кабан с гор, ваше высочество, – сказал Астриан. – Не так ли, Порто? Нам пришлось отчаянно долго его преследовать.

Порто выглядел слегка смущенным.

– О да, нам пришлось.

– У меня нет ни малейших сомнений насчет того, что вы добыли его на охоте. – Морган нахмурился. – Спаси нас, господи, от скуки! – Однако принц выглядел скорее обеспокоенным, чем скучающим. – Да, и во время ужина появился вестник из Элвритсхолла. Риммеры просят нас поспешить после того, как мы покинем Эрнистир. Похоже, герцог еще жив.

– Но это же замечательная новость! – воскликнул Порто, слегка расправив плечи. – Старый Изгримнур жив? Превосходно!

– Да, я полагаю. – Морган бросил суровый взгляд на Астриана. – Почему мы до сих пор не играем в кости? Почему мои деньги все еще в твоем кармане?

– Милорд, – сказал Порто. – Я не хотел никого попрекать, но герцог Изгримнур был одним из величайших союзников вашего деда. Я сражался с ним за Хейхолт более тридцати лет назад, а потом еще раз у проклятых Врат Наккиги.

– Ты все еще называешь это «сражался»? – ухмыльнулся Астриан. – Полагаю, правильнее сказать «прятался».

Порто нахмурился:

– Гордость не позволяет мне отвечать на столь жалкую ложь. Вы там присутствовали, сэр? Нет. Вы тогда были малым ребенком и досаждали няне, а я рисковал жизнью, сражаясь с норнами.

Ответом ему стал громкий смех Астриана.

Порто с трудом поднялся на ноги, задев головой за потолок палатки. Говорили, что среди всех рыцарей, когда-либо сражавшихся за Протекторат, только великий Камарис был выше Порто. Однако на этом сравнения заканчивались.

– И что значит твой смех? – резко спросил старый солдат. – Может, мне называть тебя сэр Хохотун? Что это такое? – Он вытащил кулон из-под воротника, гладкую женскую фигурку, высеченную в круглом голубом кристалле. – Разве я не взял ее с тела фейри после того, как убил его? Она принадлежала норну и не является подделкой. Ну, давай, посмейся – у тебя-то нет такого трофея.

– Я не сомневаюсь, что ты снял ее с тела одного из тех, кто лежал лицом вниз и умирал, старик, – сказал сэр Ольверис. – А потом прикончил его ударом меча в спину.

Принц Морган подпрыгнул от неожиданности.

– Клянусь проклятым Деревом, Ольверис, сначала ты молчишь, а потом выскакиваешь из тени без всякого предупреждения. Я на мгновение подумал, что к нам заявился призрак.

Черноволосый мужчина не ответил. Он слишком устал после столь длинной речи.

– Хватит уже мучить Порто, – сказал принц. – Давай, Астриан, выбирай: Зов Кастера или Хирка? Я не позволю этому дню закончиться без чего-то хорошего, а пустить тебя по миру станет для меня счастьем. Мне не везет с костями с тех пор, как мы пересекли границу Эрнистира.

– Здесь нет границ, – сказал Астриан, внимательно изучая кости принца. Он взвесил их на ладони и погладил их пальцами в поисках щетины кабана и свинца для утяжеления. – Подойдут, – сказал он, возвращая кости принцу.

– Что ты имел в виду, когда сказал эту чушь? – спросил принц. – Здесь нет границ? – Он сделал первый бросок. – Десятка, сэр, – две руки. Ты можешь ходить и объяснять одновременно.

– Вот в чем дело, ваше высочество, – ответил Астриан. – Мы уже давно пересекли границу Эрнистира. До Риммерсгарда двадцать лиг. Как вы полагаете, кто живет в Боллидане, городе с крепостными стенами, который находится немного восточнее?

Морган пожал плечами, наблюдая, как Астриан ходит – у него выпали шестерка и четверка. Рыцарь делал все с лаконичным изяществом, в том числе владел мечом, где скорость и ловкость с лихвой компенсировали небольшой рост. Его часто называли – и не только он сам – одним из лучших фехтовальщиков всех стран.

– Эрнистирийцы, я полагаю, – сказал Морган. – Рыцари, дворяне, крестьяне, самые разные люди.

– Риммеры, ваше высочество. Они обосновались там после какой-то войны сотни лет назад и с тех пор никуда не уходили. У большинства в жилах течет северная кровь. – Теперь пришла очередь Астриана бросать кости, что он тут же и сделал – «яйца», как называли эту комбинацию солдаты, пара единиц. Он смахнул маленький котелок с сундука, исполнявшего роль стола. – Мне действительно нравятся ваши кости, принц. А вы обратили внимание на деревушку, мимо которой мы проходили утром? Впрочем, вы выглядели ужасно и едва ли что-то замечали.

– Моя голова стучала и звенела, как проклятые колокола Наббана. Да, можно считать, что я ее видел. Оттуда вышли какие-то дети и взрослые, чтобы нас приветствовать, верно?

– Точно. А вы знаете, на каком языке здесь говорят?

– Нет, клянусь вечным Эйдоном, откуда я могу знать?

– Естественно, они говорят на эрнистирийском – ведь мы же в Эрнистире. – Астриан улыбнулся. – Но в их жилах течет кровь Эркинланда, как и в ваших, и в речи много эркинландских слов. Теперь вы понимаете?

– Что я должен понимать? – Морган проиграл и второй бросок, и его улучшившееся настроение снова стало портиться. – Что никто здесь не знает, на каком языке им следует говорить? Проклятое Дерево, а мне какая разница?

– Это говорит о том, что границы не имеют значения, во всяком случае в большинстве случаев. Конечно, они существуют – скажем, между Северным Риммерсгардом и Норнфеллсом – и она вполне реальна, потому что ее яростно защищают обе стороны. Но здесь, во Фростмарше все смешалось – эрнистирийцы, риммеры и эркинландеры. И люди здесь говорят на смеси разных языков. Они помнят кровную месть, уходящую в историю на сотни лет, но разговаривают так, что их предки пришли бы в ярость, если бы их услышали.

– Не нужно шутить о Норнфеллсе, – сказал сэр Порто. – Тебя не было в Наккиге. Ты не видел… и не слышал, как они поют сладкими детскими голосами, продолжая убивать и умирать.

– А я и не шучу, – заявил Астриан. – Бог даровал право Белым Лисам оставаться на севере, где им самое место. Но другие народы Светлого Арда перемешались, точно расплавившийся воск разноцветных свечей. Скоро не будет никакой разницы между риммерами и эрнистирийцами или между лордами Наббана и варварами тритингами. Это проклятие мирного времени.

– Мир не проклятие, – вмешался старый Порто.

– Я бы хотел совершить деяния, достойные принца, – печально сказал Морган, наблюдая, как еще одна кучка монет исчезает в кошельке Астриана. – Не в большой войне, возможно, но прошло два десятка лет с тех пор, как мы сражались с тритингами, и я не вижу никакой угрозы, на которую мог бы надеяться. Сейчас плохое время для молодых.

– Порто скажет тебе, что для молодых не бывает плохого времени, – сказал Ольверис, находившийся в дальнем конце палатки. – И еще он скажет, что не бывает хорошего времени для старости.

– Я способен сам за себя говорить, – вмешался высокий рыцарь. – Я не настолько древний и не настолько пьяный, чтобы меня следовало толковать как жителя острова Наракси. – Потом его лицо помрачнело. – Тем не менее Ольверис прав.

– О, я так и думал, – заметил Астриан. – Люди не слишком хорошо распоряжаются долгим миром. Кто-то обязательно найдет повод для ссоры.

– Я могу только молиться, чтобы ты оказался прав, – сказал Морган. – Ха! Посмотрите на этих красоток – пара повозок с элем! Вот мой выигрыш. – Он сгреб монеты, но одна упала и покатилась по темной земле.

Морган опустился на колени, чтобы ее отыскать.

– Если честно, ваше высочество, мне немного наскучили кости, – сказал Астриан.

– Конечно, ведь я начал отыгрываться! – Морган торжествующе выпрямился, держа укатившуюся монету в руке. – К тому же чем нам еще заняться? Ночь в разгаре, а ты сам сказал, что вино закончилось.

– Может быть, – сказал Астриан.

– Может быть? – Морган состроил гримасу. – Любой ответ, кроме «да», звучит отвратительно, потому что я с радостью выпил бы еще.

Сэр Порто зашевелился.

– Я восхищаюсь вашим желудком, молодой господин. Наверное, он достался вам по линии матери. Насколько я помню, ваш покойный отец никогда не пил ничего крепче слабого, сильно разведенного вина… – Его глаза округлись от огорчения. – О, ваше высочество, простите меня. Я забыл о том, какой сегодня день.

– Глупец, – сказал Ольверис.

Морган потряс головой, словно разгневался.

– Не нужно ругать старого Порто, – однако сказал он. – Какое мне дело? Мертвые остаются мертвыми, и нет смысла постоянно о них думать.

Порто все еще выглядел потрясенным, но теперь еще и слегка удивленным.

– О, я уверен, он смотрит на вас с небес, принц Морган. Будь это я… – Неожиданно появившаяся мысль заставила Порто замолчать.

– Только у тебя имеется удивительная способность столь ловко погубить беседу, древний глупец, – сказал ему Астриан. – Мы говорили о вине, а ты начал болтать о смерти и Небесах, двух главных врагах удовольствий мужчины, который любит выпить.

Морган снова покачал головой:

– Я же сказал, оставьте его в покое, вы оба. Если мой отец сейчас наблюдает за мной, это будет в первый раз. Нет, честно – я вам расскажу историю. Однажды, когда я был совсем маленьким, мне пришло в голову отправиться в его покои и рассказать, что я сумел сам оседлать лошадь, забраться в седло и проехать на ней некоторое расстояние. Когда я подошел к его двери, он сказал, чтобы я передал своему господину, что его не следует беспокоить.

– Я не понял, – нахмурившись, сказал Порто.

– Он подумал, что я паж, которого прислал граф Эолейр. – Морган улыбнулся шутке, но было видно, что она не кажется ему смешной.

– Быть может, солнце ослепило его, – предположил Порто. – Я почти ничего не вижу, когда оно светит мне в лицо…

– Он не в первый раз не узнал собственного сына, и не в последний. – Морган опустил взгляд, потом повернулся к Астриану. – Мы говорили о вине. Чего я не понял? У нас еще что-то осталось?

Сэр Астриан улыбнулся:

– Так уж получилось, что несколько местных девушек, с которыми мы познакомились, согласились встретиться с нами в березовой роще на краю поля. Я сказал им, что если они принесут вина, то смогут увидеть принца всего Светлого Арда.

На мгновение Морган просветлел, но тут же мрачная тень скользнула по его лицу.

– Я не могу так поступить, Астриан. Мои дед и бабушка хотят быть готовы к завтрашнему утреннему отъезду в Эрнисдарк, как только мы получим приглашение. Они сказали, чтобы я находился в своей палатке к концу второй стражи.

– Они хотят, чтобы вы отдохнули, разве не так? Чтобы предстали перед эрнистирийцами в виде, достойном принца?

– Наверное, – не стал спорить Морган.

– Как вы думаете, что лучше, отправиться спать мрачным и трезвым, после того как я возьму у вас еще денег, или приятно провести время с местными девками и промочить пересохшее горло, чтобы потом забыться счастливым мирным сном?

Морган не выдержал и рассмеялся.

– Боже мой, ты способен уговорить Спасителя слезть со Святого Дерева, Астриан. Пожалуй, я пойду с вами и проведу там некоторое время. Но ты должен обещать, что поможешь мне вовремя вернуться к королевским палаткам. Дед уже и без того возмущен моим поведением. – Морган скорчил гримасу. – У него были приключения. Он убивал драконов. А чего он ждет от меня? Бесконечные, жуткие церемонии. Сидеть с глупцами, которые гудят о справедливости, налогах и земельных наделах, будто пчелы в жаркий день, – достаточно, чтобы заснуть прямо на месте, и не важно, пил ты вино или нет. – Он встал и попытался стряхнуть с одежды сухую траву и землю, впрочем при свете фонарей было трудно определить, удалось ли ему привести себя в порядок. Рукава его куртки превратились в жалкие лохмотья, а штаны на коленях были влажными и грязными. – Ольверис, Порто, вы идете с нами?

Ольверис внезапно появился из темноты, словно чертик из табакерки. Порто лишь покачал головой.

– Я слишком стар, чтобы заниматься глупостями ночь за ночью, – сказал он. – Я останусь здесь и буду думать о душе.

– Эта часть тебя в наименьшей степени требует упражнений, старик. – Астриан встал и потянулся. – А теперь, ваше высочество, вам лучше последовать за мной, леди уже нас ждут.

– Меня поражает, как такой коротышка умудряется добиваться успеха у женщин, – сказал принц, с гордостью посмотрев на друга.

– Ха, – фыркнул Ольверис, глядя сверху вниз на принца, который лишь на ладонь был выше сэра Астриана. – Я вижу двух коротышек.

– Молчать, жердь, – сказал Морган.

– Вам не следует удивляться, ваше высочество, – с улыбкой заявил Астриан. – Как и в фехтовании, оружие следует использовать умело, а его длины должно хватать настолько, чтобы оно разило цель.

Он насмешливо поклонился и быстро пошел вперед, предоставив принцу Моргану и сэру Ольверису следовать за ним.

После того как они ушли, Порто с кряхтением поднялся на ноги и принялся искать, не осталось ли в палатке выпивки. После долгих мгновений и бесплодных попыток он вздохнул и последовал за своими товарищами в сторону далекой березовой рощи.

♕

Принц знал, нет, был уверен, что помахал солдатам, стоявшим на страже. До этого момента все шло хорошо. Но сейчас у него возникло ощущение, что он попался, как рыба в сети, причем совершенно для него неожиданно.

Сегодня у него уже возникли трудности, когда он запутался в клапанах палатки – тут сомнений быть не могло.

Морган ухватился за плотную ткань и стал поворачиваться, пытаясь найти край. Его постигла неудача. Он сделал еще один шаг вперед, но у него появилось ощущение, будто ткань оказалась с двух сторон. Какой безумец сделает палатку с двумя клапанами? И когда они успели заменить палатку, которая его вполне устраивала? Принц выругался и снова принялся шарить руками. Наконец ему удалось захватить большой кусок клапана, поднять его и шагнуть вперед, пошатываясь под тяжестью тяжелого материала на плечах и голове. Над ним появились звезды.

На мгновение у него возник вопрос: почему звезды находятся внутри палатки, но потом он сообразил, что каким-то необъяснимым образом выбрался наружу. Он испытывал всепоглощающее желание облегчиться, поэтому расстегнул штаны и послал вперед мощную струю. Морган наблюдал, как она дрожит на ветру, потом струя иссякла, и он решил, что ему следует еще раз вступить в схватку с клапаном.

О да. Я пил. Это многое объясняло.

На сей раз он сумел решить головоломку гораздо быстрее, сделал два шага в палатку и тут же ударился обо что-то голенью. Боль была такой сильной, что он запрыгал на одной ноге, ругаясь, как моряк из Мермунда, когда кто-то снял колпак с фонаря и палатку залил свет.

– Где ты был? – резко спросила его бабушка-королева. Морган едва не упал на землю, прежде чем сообразил, что лучше стоять на двух ногах. Потрясение от внезапно загоревшегося света и голоса королевы Мириамель еще не прошло, когда она добавила: – О чем ты думаешь, дитя? Приведи в порядок одежду, пожалуйста.

Морган поспешил застегнуть штаны, но выпивка сделала его пальцы неловкими, как сардельки.

– Я… ваше величество, я…

– О, ради бога, сядь, пока ты снова не споткнулся и не прикончил себя.

Он присел на сундук, который совсем недавно так жестоко его атаковал, голень все еще пульсировала от боли.

– Ну, я… это… я думал…

– Да, юный глупец, это твоя палатка. Я тебя ждала. Господи, ты же смертельно пьян. И от тебя воняет.

Он попытался улыбнуться, но ему показалось, что у него не получилось.

– Не моя вина. Астр’н. Астр’н вызвал людей барона Колфера на состязание.

Довольно долго Морган думал, что человек, который пил чашу за чашей вровень с ним, и есть барон Колфер. Он удивился, что барон так молод и мускулист и что на лбу у него татуировка Святого Дерева. Так продолжалось до тех пор, пока Морган не упал на колени и его не вырвало, а люди барона принялись громко вопить, поздравляя с победой кого-то по имени Бык, только после этого принц понял, что самого барона здесь нет.

Он бы не чувствовал себя так паршиво, если бы сумел одержать победу. В таком случае оно бы того стоило. И он бы не зря слушал жестокие слова королевы.

– Ты не представляешь, как тебе повезло, что здесь оказалась я, а не твой дед. Он уже начинает думать, что ты становишься причиной затруднений для нас.

– Я не… затр… не затруднение. Я… принц.

Его бабушка закатила глаза к небу.

– О, избавь меня от этого. Неужели так принц празднует день рождения своего отца? Пьет до самого утра? Возвращается в палатку шатаясь, полуодетый, воняя рвотой и дешевыми ароматическими подушечками. Неужели ты не можешь проводить время с женщинами, которые в состоянии позволить себе приличные ароматические шарики? От тебя несет, как на рынке в конце дня.

Да, теперь он вспомнил, что там было несколько девушек. Они с Астрианом провожали их до деревни, чтобы защитить, Ольверис ушел защищать женщину постарше, но дальше все окутал какой-то туман, когда прогулка превратилась в игру в прятки. Потом мокрая трава. Кто-то, кажется по имени Софра, вел себя очень дружелюбно. Затем он вернулся в лагерь, пытаясь пройти мимо демонического клапана палатки. И стал ждать, когда проснется его ленивый оруженосец и поможет… тут он вспомнил.

– А где Мелкин?

– Если ты имеешь в виду своего оруженосца, я отослала его за одеялом для меня – чистым одеялом. Я не ожидала, что придется ждать так долго, и замерзла.

Она выглядела очень нечастной.

– Пожалуйста, ваше величество. Ба’ушка. Я знаю, ты сердишься, но… я могу объяснить.

Королева Мириамель встала.

– Тут нечего объяснять, Морган. Нет ничего интересного или необычного в том, чем ты занимаешься, если забыть, что ты наследник Верховного Престола. – Она подошла к выходу из палатки. – Мы всего день или два проведем в Эрнисдарке – там уже ходят слухи о тебе и твоих друзьях, так мне рассказали, – потом мы отправимся в Элвритсхолл в Риммерсгарде, чтобы попрощаться с одним из самых лучших людей, из всех, что когда-либо знали мы с твоим дедом. И там ты будешь не просто гостем, а человеком, которого запомнят на долгие годы и который однажды станет ими править, перед которым даже король Эрнистира и герцог Риммерсгарда должны будут преклонить колени.

Неужели ты снова выставишь себя отвратительным шутом, как в Эрчестере и во время всего нашего путешествия? Заслужишь ты уважение народа или только его презрение? – Она накрыла фонарь колпаком, и теперь только ее голос делил с Морганом темноту палатки. – Мы уезжаем завтра рано утром. Изгримнур еще жив, но никто не знает, сколько ему осталось. С рассветом ты должен быть в седле. Если ты не опоздаешь и будешь выглядеть пристойно, я не стану рассказывать о том, что сегодня произошло, твоему деду. Так что помни, с рассветом.

– Это слишком рано, – несмотря ни на что, простонал Морган. – Почему так рано? – Он попытался вспомнить, что сказал Астриан, в тот момент его слова казались ему вполне разумными. – Я пью вино только для того, чтобы лучше спать и не… Я хочу сказать, что могу быть хорошим принцем. Лучшим принцем.

Наступило долгое молчание.

– Твой дед и я устали от твоих глупостей, Морган. – Голос королевы стал холодным, как клинок. – Очень, очень устали.

Королева без малейших проблем разобралась с клапаном палатки и беззвучно исчезла в ночи. Морган сел на сундук в темноте и стал думать о том, почему всем всегда легче, чем ему.

Глава 3

Разговор с гигантом, пожирателем мертвечины

♕

Убывающая луна была еще почти полной, но ее, как и звезды, закрывали тяжелые тучи. Ярнульф мог легко представить, что он парит в высокой темноте, где обитает лишь бог, подобный исповеднику в кабинке, слушающему весь день рассказы о грехах человечества.

«Но бог, – подумал он, – не ощущает постоянного трупного запаха. Но так ли это? Ведь если бог не любит запаха смерти, – удивлялся Ярнульф, – зачем он создает столько трупов?»

Ярнульф посмотрел на труп, распростертый на краю деревянной похоронной платформы, ближайшей к стволу. Старая женщина, точнее, она была такой раньше, с руками, узловатыми, словно корни дерева, после долгих лет тяжелой работы. Тело накрыто тонким одеялом, словно стояло лето и она собиралась вздремнуть, а не отправиться в вечность. Ее челюсть была подвязана, и снег скопился в глазницах, придавая ей вид бесконечной слепой пустоты. Здесь, на крайнем севере Риммерсгарда, поклонялись алтарю Нового Бога и Его сына, Усириса Эйдона, но чтили старых богов, а также древние обычаи: на женщину надели туфли из толстой березовой коры, и это указывало на то, что она одета не для торжественного появления в небесном суде Усириса Искупителя, но ей предстоял долгий, холодный и безмолвный путь через Страну Мертвых.

Оставлять тело стервятникам и стихиям казалось варварством, но риммеры, живущие рядом с древним лесом, считали, что это так же естественно, как обычаи южан, строивших для своих мертвецов каменные дома или хоронивших их в ямах, выкопанных в земле. Однако Ярнульфа интересовали не местные обычаи или что ожидало душу мертвой женщины в загробной жизни, а стервятники, которые придут к трупу, – и в особенности один из их видов.

Ветер усилился, тучи быстрее понеслись по черному небу, и верхушки деревьев начали раскачиваться. Платформу, на которой Ярнульф сидел, в тридцати локтях над ледяной землей, болтало из стороны в сторону, словно маленькую лодочку в бурном море. Он поплотнее закутался в плащ и стал ждать.

* * *

Ярнульф услышал его приближение раньше, чем увидел, – шелест ветвей, не имевший ничего общего с ветром, а через несколько мгновений уловил запах, и, хотя от трупа, лежавшего на дальнем конце платформы, исходила отвратительная вонь, сейчас она показалась Ярнульфу почти естественной по сравнению со зловонием, заполнившим его ноздри. Он даже почувствовал благодарность, когда ветер сменил направление, хотя мгновение не мог понять, где находится существо, которое поджидал с того часа, как закончился короткий и темный зимний день.

Теперь Ярнульф его увидел, точнее, часть – мерцание длинных бледных конечностей в кронах ближайших деревьев. Как он и надеялся, сюда явился гигант, пожиратель мертвечины, гюне, слишком маленький или слишком старый, чтобы успешно охотиться, а потому питавшийся мертвыми телами животных и людей. Убывающая луна давала достаточно света, чтобы рассмотреть гибкие ноги существа, которые легко сгибались и разгибались, когда оно перебиралось с одной верхушки дерева на другую, точно огромный белый паук. Ярнульф сделал медленный глубокий вдох и вновь подумал, не пожалеет ли он о том, что оставил лук и колчан внизу, но взбираться наверх с ними было бы значительно труднее, к тому же даже несколько стрел не смогут быстро убить гиганта на таком ограниченном поле боя – в особенности когда в задачу Ярнульфа не входило убийство, ему требовалось получить от него ответы.

Конечно, он испытывал страх – любому, кроме безумца, было бы страшно, – поэтому он произнес Ночную молитву монаха, которую так любил его Отец.

Эйдон по правую руку, Эйдон по левую.

Эйдон передо мной, Эйдон за мной.

Эйдон в ветре и дожде, что падает на меня.

Эйдон в солнце и луне, что озаряют мой путь.

Эйдон в каждом взгляде, что видит меня, и в каждом ухе, что слышит меня.

Эйдон в каждом рте, что говорит со мной, в каждом сердце, что любит меня.

Искупитель, иди со мной туда, куда лежит мой путь.

Искупитель, веди меня туда, куда я должен идти.

Искупитель, благослови меня Твоим присутствием,

Когда я отдам свою жизнь Тебе.

Когда Ярнульф закончил беззвучную молитву, бледное чудовище скрылось с ближайшего дерева под краем платформы; и через мгновение он почувствовал, как деревянный пол под ним пошел вниз, когда существо поднялось на платформу. Сначала появились руки с шишковатыми пальцами и черными ногтями, каждый величиной с большое блюдо, потом голова, белая глыба, поднимавшаяся наверх до тех пор, пока свет не засверкал в лунах-близнецах его глаз. Несмотря на зловещий вид существа, у Ярнульфа появилось ощущение, что Создатель очень торопился, и его локти, колени и волосатые конечности торчали под странными углами.

Гюне двигался осторожно, медленно забираясь на платформу, и дерево слегка потрескивало под его огромным весом. Фосфоресцирующие глаза смотрели только на мертвую женщину, лежавшую на дальнем конце платформы.

Ярнульф видел много гигантов, даже сражался с несколькими и уцелел, но суеверный ужас его не отпускал. Мощные волосатые конечности чудовища были намного длиннее рук человека, но гигант оказался старым и маленьким для своего вида. На самом деле только его руки и ноги были обычного размера, и сморщенное тело и голова болтались между ними, как у некоторых покрытых шерстью крабов и длинноногих насекомых. Мех ньяр-гюне пестрел пятнами, и даже в лунном свете Ярнульф видел, что когда-то снежно-белая шкура сильно пострадала от возраста.

Но, несмотря на то что зверь уже старый, напомнил себе Ярнульф, он вполне способен убить даже сильного мужчину. Если уродливые пальцы с крепкими когтями его схватят, то мгновенно разорвут на части.

Гигант двигался по платформе к трупу, когда Ярнульф внезапно громко заговорил:

– И что же ты себе позволяешь, ночной бродяга? По какому праву беспокоишь мертвых?

Монстр испуганно вздрогнул, и Ярнульф увидел, как мышцы его ног напряглись, готовясь к резкому движению – схватке или бегству.

– Не двигайся, пожиратель трупов, – предупредил он на языке хикеда’я, не зная, понимает ли его монстр и станет ли отвечать. – Я у тебя за спиной. Если ты будешь двигаться слишком быстро, мое копье пронзит твое сердце. Но знай: если бы я хотел тебя убить, не знающий бога зверь, ты был бы уже мертв. Мне нужно лишь с тобой поговорить.

– Ты… хочешь… говорить? – В голосе гиганта не было ничего человеческого, он лишь немного походил на хриплую речь попугаев с южных островов, но звучал так низко, что Ярнульф чувствовал, как он вибрирует в его ребрах и животе.

Однако легенды оказались правдивыми: некоторые старшие гюне действительно понимали и могли произносить слова, из чего следовало, что он не зря так сильно рисковал.

– Да. Повернись, монстр. Посмотри на меня. – Ярнульф упер тупой конец копья между двумя связанными вместе бревнами так, чтобы имеющий форму листа наконечник был направлен в сердце гиганта, как магнетит. – Я знаю, ты думаешь, что можешь спрыгнуть вниз и сбежать, прежде чем я успею нанести тебе серьезную рану. Но если ты сбежишь, то никогда не узнаешь о моем предложении и сегодня тебе будет нечего есть. Кстати, ты голоден?

Существо присело на корточки в переплетении рук и ног, точно жутко изуродованный нищий, и посмотрело на Ярнульфа блестящими злобными глазами. Лицо гиганта покрывали трещины и швы, и кожа на нем была темнее меха. Не вызывало сомнений, что монстр действительно очень стар – об этом говорили его неуверенные движения и отвисший живот – но прищурившиеся глаза и почти целиком сохранившиеся клыки показывали, что он все еще опасен.

– Голоден?.. – прорычал он.

Ярнульф указал в сторону трупа:

– Ответь на мои вопросы и сможешь начать свой обед.

Гигант продолжал с недоверием смотреть на Ярнульфа.

– Не… твоя?..

– Нет, эта старая женщина не является моей прабабушкой. Я даже не знаю ее имени, но я видел, как ее тело сюда принесли, и слышал, как они разговаривали. Я знаю, что ты и твои соплеменники уже похитили три тела в этой части Риммерсгарда, хотя ваши земли находятся на много лиг севернее. Вот мой вопрос… почему?

Гигант неотрывно смотрел на острие копья, находившееся в нескольких ярдах от его волосатой груди.

– Я скажу, что ты хочешь, потом ты убьешь. Так не говорить. Нет копье.

Ярнульф медленно опустил копье на платформу, подальше от длинных лап гиганта, но не стал убирать руку далеко от древка.

– Вот так. Говори, дьявольское отродье. Я жду, когда ты скажешь почему.

– Почему что, человек?

– Почему твои соплеменники снова начали рыскать по Риммерсгарду и заходить так далеко на юг – на земли, которые вы грабили много поколений назад? Какое бедствие заставило ваше злобное племя выйти из Норнфеллса?

Гигант, пожиратель мертвечины, смотрел на Ярнульфа столь же пристально, как на острие копья, и дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

– Что… такое… «бедствие»? – наконец спросил он.

– Плохие времена. Скажи мне, почему ты здесь? Почему твое племя снова начало охоту в землях людей? И почему самые старые и больные гюне – вроде тебя – крадут и поедают мертвые тела людей? Я хочу знать ответ. Ты меня понимаешь?

– Понимать, да. – Существо кивнуло, гротескное и чуждое движение для такого зверя, и его лицо исказила гримаса недоумения. – Говорить твои слова мне – да. – Но Ярнульфу было трудно его понимать, речь получалась звериной из-за кривых зубов и нечеловеческого рта. – Почему здесь? Голод.

Гигант облизал длинным серым языком потрескавшиеся губы, напомнив Ярнульфу, что монстр с такой же радостью сожрет его, как и труп безымянной старой женщины, в склепе которой под открытым небом они находились. И даже если тварь ответила на его вопросы, может ли он позволить жуткому существу осквернить тело женщины-эйдонитки? Не будет ли это преступлением для Небес таким же серьезным, как преступление гиганта?

Господь мой, – начал молиться он, – дай мне мудрости, когда придет время.

– «Голод» – это недостаточный ответ, гигант. Почему твое племя преодолевает огромный путь до Риммерсгарда, чтобы кормиться? Что происходит на севере?

Наконец, как если бы гигант принял решение, его рот растянулся почти в улыбке, обнажив зубы, – получилось скорее предупреждение, чем выражение доброжелательности.

– Да, мы говорить. Я говорить. Но сначала сказать имя. Я… – Он постучал по груди массивной рукой. – Бур Йок Кар. Теперь ты. Говорить.

– Мне нет нужды сообщать тебе свое имя, чудовище. Если хочешь принять мое предложение, дай мне то, что я попросил. Если нет, тогда наша встреча закончится иначе. – Рука Ярнульфа легла на древко лежавшего рядом копья.

Блестящие глаза гиганта метнулись к оружию, потом его взгляд снова переместился на лицо Ярнульфа.

– Ты спрашивать, почему ходжуны – почему гиганты – пришли сюда, – сказало существо. – За едой. Многие рты голодают теперь на севере, в горах. Слишком много ртов.

– Что ты имеешь в виду – слишком много ртов?

– Хикдайа – вы называете норны. Слишком много. Север проснулся. Охотники… всюду.

– Норны охотятся на вас? Зачем?

– Для сражения.

Ярнульф присел на корточки, пытаясь понять.

– Но это не имеет смысла. Зачем хикеда’я с вами сражаться? Гиганты всегда им подчинялись.

Гигант покачал головой. Его лицо оставалось нечеловеческим, но в глазах светился настоящий ум, и Ярнульф подумал, что раньше он даже не догадывался о его существовании. Гигант напомнил ему виденную однажды обезьяну, диковинку, которую купец из Наарведа держал в клетке, стоявшей на холодном дворе его дома. Глаза животного были такими же осмысленными, как у человека, и то, как обезьяна сидела в самом углу своей слишком маленькой тюрьмы, показывало, в каком отчаянии она находилась. Однако не все то, что мыслит, как человек, есть человек, понял тогда Ярнульф, и сейчас эта мысль снова промелькнула в его сознании.

– Нет сражения с нами, – прохрипел гигант. – Они хотят мы сражаться за. Снова.

Ярнульфу потребовалось некоторое время, чтобы понять его слова.

– Сражаться за норнов? Но против кого?

– Люди. Мы будем сражаться люди. – Гигант показал зубы. – Твои люди.

Это было невозможно, просто не могло быть правдой.

– О чем ты говоришь? У хикеда’я нет сил, чтобы снова воевать со смертными. Они потеряли почти все во время войны Короля Бурь, к тому же их осталось совсем мало. Противостояние давно закончено.

– Ничего не закончено. Никогда не закончено.

Гигант больше не смотрел на Ярнульфа, он с восторгом уставился на тело старой женщины. Он снова думал об ужине.

– Я тебе не верю, – сказал Ярнульф.

Бур Йок Кар повернулся, и Ярнульфу показалось, что на уродливом морщинистом лице появилось нечто напоминающее веселье. Ярнульф вдруг сообразил, где он находится, что делает, ему в голову пришла мысль о собственном безумии, и сердце отчаянно забилось в груди.

– Верить, не верить, не важно, – сказал ему гигант. – Весь северный мир просыпается. Они повсюду, хикдайа, белые. Потому что она проснулась.

– Она?

– Королева с серебряным лицом. Снова проснулась.

– Нет. Королева норнов? Нет, не может быть. – Ярнульфу вдруг показалось, что сам Господь наклонился с небес и отвесил ему пощечину. И в этот миг то, чему научил его отец – его так давно удерживаемая уверенность, – исчезло, превратившись в полное замешательство. – Всем известно, что королева норнов спит мертвым сном с тех пор, как пал Король Бурь. Уже больше тридцати лет! И она никогда больше не проснется.

Гигант медленно выпрямился во весь рост.

– Бур Йок Кар не лгать. – Зверь уловил, что человек на мгновение отвлекся, и тут же сделал шаг вперед. И хотя их разделяла половина длины деревянной платформы, успел поставить огромную узловатую ногу на копье, надежно прижав его к бревнам. – Спрашиваю снова. Как имя твое, маленький человек?

Сердитый и встревоженный своей ошибкой Ярнульф встал, сделал шаг назад, ближе к краю платформы, и перенес вес на отставленную назад ногу.

– Имя? У меня их много. Иногда меня называют Белая Рука.

– Белая Рука? – Гигант сделал еще один шаркающий шаг в его сторону, продолжая удерживать ногой копье. – Нет! На севере мы слышали о Белая Рука. Большой воин, великий убийца – не худой, как ты. – Гигант запыхтел или заворчал; Ярнульф подумал, что он, наверное, смеется. – Видишь! Ты опустил копье. Охотник, воин никогда так не делает. – Теперь гигант настолько близко подошел к нему, что Ярнульф уловил зловоние гниющей человеческой плоти, пропитавшее его когти и зубы, а также запах самого зверя, столь сильный и резкий, что с ним не справлялся даже поднявшийся ветер. – Однажды ел таких юных, как ты. – Гигант, пожиратель мертвечины, улыбался, а его глаза превратились в щелки, он уже предвкушал предстоящую трапезу. – Мягкий. Мясо само отходит от костей.

– Я закончил с тобой, лишенный бога. Я узнал все, что хотел.

На самом деле сейчас Ярнульф думал только о спасении, о бегстве, чтобы спокойно осмыслить то, о чем ему рассказал гигант. Королева норнов проснулась? Норны готовятся к войне? Такого просто не могло быть.

– Ты закончил? Со мной? – Гюне снова заворчал, он продолжал веселиться, зловоние усилилось.

Несмотря на то что гигант наклонился вперед, его голова все еще возвышалась над Ярнульфом, и теперь длинные руки твари могли его достать. Возможно, монстр был старым, возможно, ему приходилось питаться трупами с погребальных платформ, но он все еще оставался в три раза тяжелее, к тому же Ярнульф стоял почти на самом конце платформы, и ему некуда было отступать. Он сделал последний шаг назад, чувствуя, что пятка оказалась на самом краю. А дальше пустота, падение сквозь острые ветви на каменистую землю.

«Нет даже снега, который смягчил бы мое падение, – подумал он. – Господь, о Господь, сделай мои руки сильными, а сердце твердым, ради имени Твоего и имени Твоего сына, Усириса Эйдона».

И, словно вспомнив о холоде, он поправил свой тяжелый плащ. Гигант не обратил внимания на незначительное движение; огромная ухмыляющаяся голова наклонилась еще ниже, пока не оказалась на одном уровне с головой человека. Ярнульфу было некуда отступать, и гигант это прекрасно знал. Монстр протянул руку и приложил ее к щеке – в гротескном жесте нежности. Затем пальцы сжались, каждый шириной с древко копья, которое оставалось так далеко, но Ярнульф нырнул вниз прежде, чем пальцы гиганта сжали его волосы, чтобы свернуть ему шею. И вновь они оказались лицом к лицу.

– Белая Рука, ты сказал. – Теперь, когда он прижимал копье ногой к платформе, зверь не торопился. – Почему тебя так называют, маленький риммер?

– Ты не поймешь – во всяком случае, не сразу. И я родился не в Риммерсгарде, а в самой Наккиге.

Потрескавшиеся губы слегка раздвинулись в стороны.

– Ты не хикдайа, ты обычный человек. Ты думаешь Бур Йок Кар глупый?

– Твоя проблема не в том, что ты глуп, – сказал Ярнульф. – Она в том, что ты уже мертв. – Ярнульф посмотрел вниз.

Через мгновение гигант последовал его примеру.

Под рукоятью, зажатой в руке Ярнульфа, в свете звезд сверкнуло несколько дюймов серебристого клинка. Остальная часть уже вошла глубоко в живот монстра.

– Это очень длинный нож, – объяснил Ярнульф, когда гигант широко разинул рот. – Достаточно длинный, чтобы меня не испачкала кровь, вот почему я ношу имя Белая Рука. Но мой нож к тому же безмолвен и остер, точно ветер – о да, и холоден. Ты уже почувствовал холод?

А затем движением столь быстрым, что гигант даже не успел моргнуть, Ярнульф перехватил рукоять двумя руками и рванул нож вверх, поднимая лезвие от живота монстра к основанию его ребер, одновременно слегка его поворачивая. Огромный зверь издал вопль удивления и боли и прижал обе руки к ране, и Ярнульф метнулся вперед, продолжая сжимать рукоять длинного ножа. Когда он упал на середину деревянной платформы, клинок выскользнул из волосатого живота зверя, и наружу хлынула кровь и внутренности. Монстр снова взвыл и воздел окровавленные руки к далеким звездам, словно обвиняя их в том, что случилось. И когда гигант устремился к Ярнульфу с вывалившимися внутренностями, тот уже поднял копье.

Однако он не успел развернуть длинное древко, поэтому просто ударил тупым концом в кровавую дыру в животе зверя, и существо издало такой пронзительный крик, что едва не оглушил Ярнульфа. Бревна у него под ногами начали раскачиваться, снег посыпался с ветвей, когда гигант попытался отвести в сторону тупой конец копья, но Ярнульф присел, надежно уперся и принялся толкать древко вперед, загоняя его все дальше в живот зверя.

Гигант, пожирающий мертвечину, отшатнулся, размахивая руками, как лопастями мельницы, его рот превратился в дыру слишком большую для головы, а потом он исчез с деревянной платформы. Ярнульф услышал треск ломающихся ветвей, затем звук тяжелого удара о землю, и наступила тишина.

Ярнульф наклонился, крепко ухватившись за край платформы, чтобы посмотреть вниз. Голова у него кружилась, все мышцы дрожали. Гигант лежал у подножия дерева, запутавшись в собственных конечностях. Ярнульф не мог разглядеть все – мешали ветви, – но увидел, как по белому снегу расползается черная лужа.

«Какая небрежность, – отругал он себя. – И она едва не стоила тебе жизни. Бог не может гордиться мной за это».

Но то, что сказало существо, очень сильно напугало Ярнульфа.

Может быть, гигант солгал? Но зачем? У монстра не было на то никаких причин. Серебряная королева проснулась, сказал он, значит, и весь Север просыпается. И это объясняло, почему гиганты появились в Риммерсгарде, а также слухи, которые распространяли воины хикеда’я – гигантов видели там, где их не бывало уже много лет.

Несомненно, на границе наблюдалась необычная активность, повсюду появлялись войска Наккиги и их разведчики. Но если гигант сказал правду, значит, Ярнульф ошибался относительно многих важных вещей. Он вступил на мост, который казался ему безопасным, и обнаружил на нем трещины после того, как поворачивать назад было уже слишком поздно.

«Значит, убийца Отца не ушла – не затерялась в стране сна, где ее можно было бы считать мертвой, но жива и планирует новую войну. Из чего следует, что все, что я сделал, все жизни, которые отнял, ужас, который попытался навести среди хикеда’я… все напрасно. Чудовище проснулось».

До этого момента Ярнульф верил, что является Божьим мстителем – и не только Божьим, но и Отца. Теперь он доказал собственную глупость.

Он некоторое время смотрел с платформы на гиганта, пока не убедился, что тот мертв, и его собственные конечности не перестали дрожать. Сбросив копье вниз, Ярнульф начал спускаться. Ветер усиливался, он нес с севера снег, и к тому моменту, когда Ярнульф добрался до земли, покрывал его с головы до ног. Он очистил копье от крови и внутренностей, потом своим длинным и невероятно острым ножом отсек голову гиганта и засунул ее в широкую развилку у подножия погребального дерева. Широко раскрытые незрячие глаза смотрели прямо перед собой, клыкастый рот был разинут в глупом удивлении. Ярнульф надеялся, что это послужит неплохим предупреждением для других гигантов, чтобы в будущем они постарались держаться подальше от человеческих поселений и искали добычу полегче, чем трупы риммеров, но сейчас защита тел мертвых мужчин и женщин не слишком занимала Ярнульфа.

– Мы, люди, сумели отбить нападение королевы-ведьмы и разгромить ее войска. – Он произнес эти слова только для себя и так тихо, что его не могло услышать никакое другое существо, ни птица, ни белка. – И если она действительно вернулась, на сей раз люди ее уничтожат. – Однако Ярнульф и раньше давал обещания себе и Богу, но клятвы оказались лишь сотрясением воздуха.

«Нет, лучше поберечь слова на будущее, – сказал он себе. – Например, для молитв».

Ярнульф Белая Рука забросил длинное копье на плечо и зашагал к той части заснеженного леса, где оставил лошадь.

Глава 4

Братья-монархи

♕

Солнце появилось из-за утренних туч словно для того, чтобы озарить выход Верховного короля и Верховной королевы, и щедро пролило свой свет на холмы Эрнисдарка. Даже золотой диск над далекой крышей Таига блестел, точно подброшенная в воздух монета, и огромный зал приветствовал их появление.

Саймон вертел в руке собственную золотую монету – медальон необычно большого размера с неудобными гранями, который удерживал его плащ, а сейчас натирал шею. Его друг, лорд-гофмейстер, настоял, чтобы Саймон его надел.

– Помните, вы Верховные король и королева, – сказал Джеремия, прокалывая булавкой толстый плащ с такой силой, что король поморщился. – Я не для того прошел такой долгий путь, чтобы вы выглядели как нищие.

– Тогда тебе следовало остаться дома, – проворчал Саймон.

Ожидание испортило ему настроение. Обида на круглом лице Джеремии была такой заметной, что Саймон едва не принес ему извинения, но край медальона продолжал неприятно давить ему на челюсть, и король промолчал.

– Я лорд-гофмейстер и отвечаю за двор короля и королевы, – сухо сказал Джеремия.

– Но двор остался в Эркинланде, – заметил Саймон. – А мы в Эрнистире.

– Двор там, где находитесь вы с королевой… ваши величества. – Джеремия слегка выделил последнее слово, чтобы заставить Саймона его прочувствовать. Король знал, как трудно его другу детства жить счастливо после того, как между ними образовалась такая пропасть, даже сейчас, когда Джеремия находился на расстоянии вздоха и возился с медальоном. – Говорят, что в прежние времена король Джон мог путешествовать между замками в течение года, прежде чем возвратиться в Хейхолт, так что вам нет причин жаловаться. Вот так. А теперь, пожалуйста, не трогайте медальон. Он выглядит превосходно.

Саймон посмотрел в ручное зеркало, которое держал перед ним один из слуг Джеремии.

– Все вместе выглядит так, будто я готов к похоронам. Видит небо, ничего другого я в таких одеяниях делать не смогу.

– Кое-кто посчитал бы, что это не самая удачная шутка, – нахмурившись, сказала ему жена. – На самом деле кое-кто мог бы подумать, что король вымещает свое дурное настроение на всех, кроме того, кто является его причиной.

Теперь уже пришел черед Саймона посылать укоризненные взгляды. Они оба были недовольны королем Эрнистира Хью, но о таких вещах следовало говорить только в присутствии самых важных советников.

– Достаточно, лорд-гофмейстер, – сказал Саймон, мягко убирая руку Джеремии, который пытался навести последний блеск на медальон своим носовым платком. – Ты прав, и я, пожалуй, приношу извинения. Все выглядит просто превосходно.

– Очень надеюсь, – сказал Джеремия, который покраснел от усилий.

* * *

Королевская процессия медленно поднималась по главной дороге через город Эрнисдарк мимо радостно приветствовавшей ее толпы эрнистирийцев, собравшихся на обочинах, балконах домов, некоторые даже рисковали жизнью, взобравшись на косые крыши. Дома и магазины были празднично украшены – яркие знамена, свежая краска и солнечный свет наполняли воздух, полный новой жизни. Саймон и Мириамель ехали бок о бок, как делали всегда, – два монарха, а не монарх и его супруга. В начале их правления Саймон особенно внимательно за этим следил, но, по мере того как проходили годы, Мириамель постоянно напоминала своему народу, что она – дочь короля, как бы ни очерняли его имя, а также внучка Престера Джона, основателя Протектората Верховного короля, давшего им управление почти всем Светлым Ардом.

– Хью следовало выйти и встретить нас у ворот, – сказала королева так тихо, что ее слова смог услышать только Саймон. – Я сама скажу ему об этом.

– Дай ему шанс, моя дорогая, – ответил Саймон, помахав толпе. – Ты же видишь, он вывел людей на улицы, чтобы нас приветствовать.

– Он не смог бы удержать их внутри, – возразила Мириамель. – И почему бы ему не вывести их для встречи? Мы Верховный король и Верховная королева. Он сам стал королем, потому что его прадед оказал моему деду услугу, благодаря чему Эрнистир сохранил свою корону.

– И все же он король, а у королей есть своя гордость. Как и у королев.

– Только не делай вид, что только я недовольна, Саймон. – Ее голос прозвучал твердо, но во взгляде Мириамель мешались любовь, смех и легкое раздражение. – Ты слишком добр и ненавидишь ссоры, но некоторые люди – и я подозреваю, что Хью один из них, – считают это слабостью.

– Да, я ненавижу ссоры. И давай не будем ссориться сейчас. – Он снова помахал приветствовавшим его эрнистирийцам. Рядом с дорогой он увидел группу маленьких девочек, которые подпрыгивали на месте и размахивали разноцветными ленточками, кружившимися в воздухе, точно потрепанная радуга. – Посмотри на них. Они заставляют меня скучать по Лиллии.

– Наша внучка уже выбежала бы на дорогу и попыталась возглавить процессию.

Саймон улыбнулся:

– Да, она так бы и сделала.

Мириамель вздохнула:

– Надеюсь, добрый Бог даст мне сил. – Она прищурилась и посмотрела на дорогу, вдоль которой, насколько хватало глаз, стояли радостные люди. – С такой скоростью мы не доберемся до Таига до наступления ночи.

– Терпение, моя дорогая. Терпение.

♕

– Мне больше не нужно, благодарю.

Граф Эолейр накрыл кубок рукой и не убирал ее до тех пор, пока слуга не отошел. Он бы выпил вина после долгого дня, проведенного под ярким солнцем, который последовал за двумя мрачными неделями с небом, затянутым тучами, и, вне всякого сомнения, заслужил еще кубок или даже несколько, но все чувства Эолейра, как нюх хорошего охотничьего пса, говорили о приближении конфликта и советовали проявить сдержанность. Лорд-камергер короля Саймона и королевы Мириамель, известный как Мастер Верховного Престола, не хотел, чтобы вино затуманило его разум.

Конечно, он хорошо знал место, где они сейчас находились. Деревянный дворец, носящий название Таиг, был для Эолейра вторым домом в течение большей части его юности, когда он сначала стал посланником королей, а потом уважаемым советником. В Большом зале, где древние фигуры животных, вырезанные из дерева, и другие тотемы свисали с потолочных балок, царила праздничная атмосфера: яркие цвета лучших одежд эрнистирийского дворянства, смех подвыпивших участников пира и сочный аромат жареной свинины. Но что-то было не так. Конечно, королева Мириамель и король Саймон выглядели не слишком довольными из-за задержек и неразберихи, возникшей по вине короля Хью, но Эолейр не мог избавиться от ощущения, что происходит нечто более серьезное.

Сидевшую через несколько человек от него королеву Мириамель развлекала – «отвлекала», как она бы, несомненно, заметила – леди Тайлет, привлекательная вдова, которая, как все полагали, станет женой короля Хью. Многие эрнистирийские придворные считали ее слишком старой, ей было почти тридцать лет, хотя наличие детей от покойного графа Глен Оррга указывало на то, что она способна рожать. Более того, красивая, женственная фигура, блестящие каштановые волосы и румянец делали ее похожей – по мнению Эолейра – на эрнистирийскую богиню Деанагу или даже на великую Мирчу, повелительницу дождей.

Верховная королева являла собой полный контраст со смуглой Тайлет. Золотые волосы Мириамель, ставшие по большей части серебряными, были заплетены в косы под скромным венцом, щеки оставались бледными, под зелеными глазами легли тени, и Эолейр тревожился за нее. Король и королева впервые проводили годовщину рождения принца Джона Джошуа вдали от дома. Эолейр ни в малейшей степени не винил королеву Мириамель за раздражение, вызванное необходимостью вести беседу с любовницей короля Хью.

Вскоре Эолейру показалось, что королева окончательно потеряла терпение из-за болтовни Тайлет и теперь отчаянно пыталась привлечь внимание Саймона. Ее муж это видел, но к нему наклонился король Хью, который что-то оживленно ему говорил, и Саймон смог лишь беспомощно пожать плечами.

Эолейр поерзал на своем стуле и почувствовал, как его суставы заныли из-за долгого сидения на жесткой скамье. Он уже пожалел, что отказался от вина, которое могло немного ослабить боль в старых костях. Теперь редкий день проходил для Эолейра – когда-то одного из лучших всадников и фехтовальщиков Эрнистира – без сожалений о том, что делает с ним возраст.

«Я стал марионеткой Времени, – печально подумал он. – Оно играет со мной, словно ребенок с куклой, отрывая кусочек там, кусочек тут, тащит по грязи, а потом сажает для участия в игрушечной вечеринке».

Но то, что сейчас происходило, не имело ничего общего с детским представлением. Это была исключительно серьезная встреча. Монарх Эрнистира принимал своих повелителей, короля и королеву Эркинланда. Саймон и Мириамель правили Эрнистиром и большей частью Светлого Арда. Они являлись Верховными королем и королевой империи, которую создал дед Мириамель, Джон с Варинстена, благодаря своей силе и мечу. Однако даже в лучшие времена некоторые лорды Протектората были недовольны правлением Джона.

Эолейр не мог не спрашивать себя: не становится ли Хью таким же. Или его странное поведение объясняется какими-то иными причинами – зачем Хью заставил Саймона и Мириамель так долго ждать перед воротами? И даже после того, как они въехали в город, он встретил их, только когда они добрались до самого Таига, что говорило о совсем не безупречном отношении к Верховному королю и королеве. Впрочем, всю свою жизнь Хью отличался непостоянным нравом и упрямством, о чем Эолейр знал лучше многих других.

Отец Хью, принц Гвитинн, пал одним из первых в войне, сделавшей Саймона и Мириамель монархами. Гвитинна убил и изуродовал изменник риммер, служивший отцу Мириамель, королю Эркинланда Элиасу, который поверил лживым обещаниям Инелуки Короля Бурь. Тело Гвитинна оставили так, чтобы его нашли родственники. Когда его отец, король Лут, погиб в сражении с риммерами вскоре после этого, остались только его дочь Мегвин и Инавен, молодая жена короля, и они встали во главе своего пошатнувшегося в вере народа. Затем безумие овладело Мегвин, после чего рухнули последние надежды Эолейра на благополучие родной страны.

Нападение Короля Бурь на земли людей закончилось неудачей, но после окончания войны воцарился хаос, и поверженная, обезглавленная нация Эрнистира старалась устоять. В течение первых нескольких месяцев невероятное количество дворян предъявило незначительные или вовсе фальшивые права на трон, и складывалось впечатление, что только гражданская война сможет разрешить разногласия. А затем произошло нечто вроде чуда. Все были уверены, что Мегвин – последняя из наследников королевской крови, но тут молодую придворную даму вытолкнули вперед отец и мать, попросив ее рассказать свою историю и показать ребенка, которого она родила втайне от всех – внебрачного сына принца Гвитинна.

Гвитинн не успел жениться на молодой женщине перед смертью, но дал обещание о ней позаботиться, и в ее семье осталось его кольцо и письма, которые это доказывали. Двору очень хотелось снова иметь королевскую династию, и самые разумные придворные поддержали претензии ребенка на трон – и далеко не последним из них был Эолейр, – они не хотели, чтобы в стране вновь началась война. В результате все сложилось в пользу Хью аб-Гвитинна. А когда через несколько лет его мать умерла от лихорадки, юного Хью передали молодой вдове короля Инавен которая сделала все, что могла, чтобы вырастить из мальчика короля, сама же правила в качестве регента с помощью графа Эолейра, когда тому удавалось оставить Саймона и Мириамель и двор в Эркинланде.

«И вот Хью сидит сегодня здесь, – подумал Эолейр, – мужчина, которому уже исполнилось тридцать, но все еще похожий на непостоянного взбалмошного ребенка, носящегося по Таигу, точно весенний ветер, хлопающий ставнями».

Все те же большие круглые глаза, которые кажутся такими невинными, такими удивленными, когда его в чем-то упрекают. И все те же темные вьющиеся волосы, не желающие лежать ровно и разлетающиеся в разные стороны, стоит ему тряхнуть головой и засмеяться неизменно громким смехом. Пухлые детские щеки исчезли, красивое лицо стало худым, но Эолейру все еще не составляло труда вспомнить очаровательную юность монарха.

Почему же повзрослевший Хью вызывал у него такую тревогу?

Король Хью перехватил его взгляд:

– Эолейр! Мой благородный Эолейр Тарна, более близкий мне человек, чем дядя! Почему ты выглядишь таким подавленным? Может быть, мне следует наказать слугу? Мальчик! Принеси еще вина хозяину Над-Мулаха!

Эолейр улыбнулся:

– Нет, ваше величество. Меня щедро и регулярно обслуживали, и ваш стол выше всяческих похвал. Я просто задумался.

– Ба. Задумался. Ты нас всех огорчаешь. – Хью высоко поднял свою чашу и дождался, когда шум пьяных разговоров в большом деревянном зале стихнет. – Давайте лучше веселиться! Это редкий пир, на котором к нам присоединились наши брат и сестра монархи!

Эолейр видел, что Мириамель подняла голову, а Саймон, наоборот, ее опустил. Оба заметили, какие слова выбрал Хью.

Когда радостные крики смолкли и гости начали просить слуг вновь наполнить их чаши, вдовствующая королева Инавен тихо встала со своего места. Хью это заметил.

– Дорогая леди, почему ты нас покидаешь?

– Я прошу прощения, ваше величество, но я почувствовала слабость, очевидно, вино ударило мне в голову. Конечно, я не собираюсь демонстрировать неуважение Верховному королю и Верховной королеве. Просто мне стало нехорошо.

Инавен не смотрела в глаза Хью, но расправила плечи, словно ожидала резкой реакции, что показалось Эолейру странным: она не являлась матерью короля, но находилась с ним в очень в близких отношениях – Инавен всегда о нем заботилась.

– О, я прошу прощения у тебя за утомительный вечер, дорогая мачеха. – Хью улыбнулся.

Выражение его лица казалось самым обычным, но Инавен отвернулась, словно ей было больно на него смотреть.

– Вечер вовсе меня не утомил, ваше величество, – ответила она. – Разве это возможно в лучшей из всех возможных компаний. – И она склонила голову в сторону Саймона и Мириамель, но Эолейру показалось, что вдовствующая королева изо всех сил старается скрыть, что у нее дрожат губы.

– Пожалуйста, не оставайтесь ради нас, королева Инавен, – сказал Саймон. – Надеюсь, мы с вами еще увидимся перед нашим отъездом?

Инавен заверила Саймона, что так и будет, и направилась к выходу вдоль длинного стола. Король Хью сжал плечо Саймона и вновь вовлек его в разговор. Эолейр воспользовался моментом, чтобы встать и последовать за Инавен из большого зала.

♕

– Бедняжка королева, – сказала леди Тайлет.

Мириамель не совсем поняла, что она имела в виду.

– Прошу прощения?

– Бедная вдовствующая королева. Она не любит подобные сборища. – Темноволосая женщина рассмеялась. – И я ее не виню. Они бывают ужасно скучными. Король обожает общество, но некоторые пожилые люди при дворе устают от долгих вечеров.

Мириамель была не намного моложе Инавен, и ей не особенно понравились разговоры о «пожилых людях».

– Не следует забывать, что ваша королева очень много сделала, чтобы спасти королевство во время войны Короля Бурь.

– Конечно, конечно! – Тайлет снова рассмеялась, словно ей показалось немного странным, что кто-то мог обидеться. – Так что теперь, когда Хью на троне, она может позволить себе отдохнуть.

Леди Тайлет напоминала Мириамель павлина – не только красотой, но и глупостью, но у нее возникло ощущение, что здесь происходит нечто странное.

«Не позволяй мелкой зависти вставать на твоем пути, – укоризненно сказала себе Мириамель. – Думай о мудрых словах святого Истрина: «Господь дает нам всем молодость, а потом ее забирает». Что ты приобрела, чтобы компенсировать ее потерю? Терпение? Быть может, немного мудрости? В таком случае, будь терпеливой, и тогда, возможно, ты станешь мудрой».

Пир, как и наблюдение за вынесением вердиктов во время судебных разбирательств или изучение финансов вместе с Пасеваллесом, представлял собой работу, которую следовало довести до конца, и Мириамель постаралась улыбнуться.

– Простите меня за бестактность, леди Тайлет, но разве в Эрнистире нет проблем, связанных с наследованием престола?

Тайлет небрежно махнула рукой:

– О, поверьте мне, у Хью достаточно бастардов, если возникнет нужда в наследнике до того, как я успею его родить.

Мириамель обнаружила, что эта молодая женщина приводит ее в замешательство.

– Вас это совсем не тревожит, – сказала она.

– Нам удастся зачать. Боги дали мне обещание. – В ее глазах, подведенных темной тушью в южном стиле, Мириамель не заметила ни малейших сомнений. – Надеюсь, я не оскорбляю вас, когда говорю о вере в богов моего народа – ваша приверженность эйдонитской церкви хорошо известна в Эрнистире.

Мириамель сумела лишь покачать головой, хотя у нее не исчезало ощущение, что услышанное ею совсем не комплимент.

– Конечно, нет, – ответила она. – Король и я никогда не навязывали свою веру другим. – Она постаралась улыбнуться. – И, конечно, мы молимся, чтобы Небеса благословили вас обоих здоровым ребенком.

Мири не могла не задаваться вопросом: не безумна ли эта женщина. Неужели она действительно так уверена, что произвести на свет наследника будет легко даже с божественной помощью? За все прожитые вместе годы у Саймона и Мириамель родился только один ребенок, и теперь он мертв. Если бы Джон Джошуа не женился совсем молодым, у них не было бы наследника-мужчины. Тогда Протекторату Верховного короля грозила бы опасность, и все народы могли снова погрузиться в хаос, когда она и Саймон умрут, а это когда-нибудь должно произойти.

«И пусть Господь сделает так, чтобы я ушла первой, – внезапно подумала она. – Мне не хватит выдержки, чтобы иметь дело со всеми этими людьми, если Саймона не станет. Именно он всегда был более терпеливым из нас двоих. – Мириамель повернулась, чтобы посмотреть на мужа. – Иногда даже слишком».

В этот момент Саймон больше походил на одного из утомленных «пожилых людей», он натянуто улыбался, а король Хью неотступно преследовал его своей болтовней, рассуждая о вещах, которые не представляли ни малейшего интереса для ее мужа. Саймон не получил обычного воспитания молодого принца. С малых лет ему пришлось работать в жарких кухнях Хейхолта, и его не слишком волновал лай охотничьих собак – как и Мири.

– Ваше величество? – обратилась к ней Тайлет. – Я вас чем-то огорчила? – Однако в уголках губ молодой женщины таилась улыбка.

Что-то в будущей жене Хью вызывало у Мириамель беспокойство, но она никак не могла понять, в чем дело. Мири вдруг ужасно захотелось оказаться в каком-нибудь другом месте.

– Нет. Конечно, нет, леди Тайлет. Просто день выдался длинный и непростой, вот и все.

Ножки тяжелого кресла короля Хью заскребли по полу – теперь это были каменные плиты, а не солома прежних дней. Несмотря на древние деревянные фигуры, все еще с гордостью свисавшие с потолочных балок, даже честный деревянный Таиг начал походить на нечто другое – возможно, на один из дворцов Наббана.

– Тост! – воскликнул Хью. – Давайте снова поднимем наши чаши, пока не закончился вечер! За наших возлюбленных собратьев-монархов, почтивших нас своим присутствием, за короля Саймона и королеву Мириамель.

– Король Саймон и королева Мириамель! – закричали те, кто был еще достаточно трезв, чтобы произнести их имена и титулы в правильном порядке.

Наконец рев стих, и наступила выжидательная тишина. Саймон посмотрел на жену, она кивнула, Саймон положил руку на стол и встал.

– За короля Хью и трон Эрнистира, – сказал Саймон, поднимая чашу. – И пусть олень дома Хирна еще долго пасется на этих прекрасных лугах. Я слышал, что король вскоре собирается жениться. – Он кивнул в сторону леди Тайлет, которая гордо расправила плечи. – Пусть будет благословен их союз. – Зал взорвался новыми тостами и криками.

Требовалось сделать еще кое-что, но Мириамель старалась, чтобы это не выглядело очевидным. Долгие годы, прожитые вместе, позволили Саймону заметить выражение, появившееся у нее на лице, и, к ее мрачному удовлетворению, он все понял.

– И еще, – добавил он, снова заставив всех замолчать, – я бы хотел произнести тост. Сегодня вечер радостного воссоединения старых союзников, а также встречи с новыми друзьями, но, как вы знаете, нас привело сюда не столь радостное событие. Мы с королевой направляемся в Элвритсхолл с печальной миссией: мы собираемся попрощаться с нашим дорогим другом и верным союзником, герцогом Изгримнуром. Пожалуйста, поднимите свои чаши в его честь.

– Герцог Изгримнур! – закричали многие, но реакция получилась не такой громкой, как после других тостов, а Мириамель отчетливо услышала, как кто-то сказал:

– Еще одной седой бородой меньше!

Прежде чем она успела потребовать ответа от того, кто посмел произнести отвратительные слова, Саймон перехватил ее взгляд и покачал головой. На мгновение она почувствовала такой же яростный гнев против Саймона, как против болвана, который оскорбил доброго старого герцога, но Саймон уже очень давно заслужил ее доверие.

«Терпение, – сказала она себе. – Он прав. Не здесь и не сегодня вечером».

Мириамель сделала глубокий вдох и постаралась позволить ярости постепенно уйти – так пятно от пролитого после тоста вина расплывается на льняной скатерти. «Интересно, – подумала Мириамель, – удастся ли когда-нибудь отстирать эти красные пятна».

♕

Эолейр догнал ее во внутреннем дворе замка.

– Королева Инавен! Ваше высочество!

Служанка Инавен сделала несколько вежливых шагов вперед, а ее госпожа обернулась. На мгновение Эолейр увидел не зрелую, почти пожилую женщину, которая покинула пиршественный зал, но Инавен, какую он когда-то знал: золотые волосы, безупречная светлая кожа, окруженную со всех стороной угрожающим мраком.

– Вы оказываете мне честь, граф Эолейр, – сказала она на эрнистирийском.

Мягкое грассирование языка его матери напомнило ему о нескольких вещах и не в последнюю очередь о теплом дыхании Инавен, шепчущей нежные слова ему на ухо так много лет назад – казалось, в другой жизни.

– Пожалуйста, леди, из ваших уст мой титул звучит словно нечто постыдное во всяком случае для меня. Прошло столько лет, Инавен. Вы хорошо выглядите.

В ее улыбке не было уверенности.

– Я выгляжу такой, какая я есть – старая женщина, старая и всем мешающая.

– Никогда. – Однако слова Инавен его поразили. – В каком смысле? Вы против предстоящей женитьбы короля?

Она посмотрела на служанку, которая делала вид, что смотрит на звезды, и двух стражников, сопровождавших их от пиршественного зала.

– О нет. Кто станет возражать против счастья короля? Но давайте пойдем в маленький домик королевы и немного побеседуем. У меня нет достойного вас вина, но найдется немного меда, оставшегося после праздника середины зимы.

– Я уже много месяцев не пил правильного меда – нет, пожалуй, с тех пор прошло два года, моя добрая леди, с тех пор, как я в последний раз был в Эрнисдарке. Для меня это честь.

* * *

Маленький домик королевы на самом деле был не таким уж маленьким. Прямоугольное трехэтажное здание в современном стиле, построенное возле внешней стены Таига. Эолейр сидел в глубоком кресле в гостиной, а служанка отправилась на кухню на поиски меда.

– У меня есть бутылочка, с которой мы можем начать, – сказала Инавен, доставая керамический кувшин из буфета и разливая напиток в два маленьких бокала изящной работы. – Он из клеверного меда Сиркойла.

Эолейр взял свой бокал и понюхал напиток, пока Инавен усаживалась в кресло возле камина.

– Чудесный аромат. Зачем нужно еще что-то? – спросил он.

– Я хочу занять мою служанку на несколько минут. Вы задали мне вопрос. Я ответила. Вы мне поверили?

Эта новая Инавен показалась ему почти забавной.

– Вы стали заговорщицей, моя дорогая? Что случилось с той стеснительной молодой женщиной, которую я когда-то знал?

Она печально на него посмотрела:

– Вы смеетесь надо мной, сэр?

– Нет. Вовсе нет. Тогда поговорите со мной. Вам не нравится мысль о женитьбе короля?

Эолейр подумал, что нет ничего удивительного в том, что Инавен хочет защитить Хью, а Тайлет совсем не похожа на скромную девственницу-невесту.

– Брак необходим. Вам известно, сколько раз он становился отцом вне брака? Семь. Семь раз, о которых мы знаем. Вы можете представить, что начнется, если он умрет, не оставив законного наследника?

От мысли о полудюжине возможных претендентов на трон Эрнистира Эолейр едва не содрогнулся.

– Да, думаю, могу. Значит, заключение брака правильный шаг?

– Если бы он женился на ком-то другом, тогда, конечно. – И хотя они находились вдвоем в просторной комнате, королева понизила голос: – Но только не на этой маленькой ведьме.

Эолейра поразило то, как резко она это произнесла.

– Значит, она настолько плоха? Или дело в ее слишком амбициозном отце? Насколько я помню, он был верным сторонником короля Лута.

– Нет, ее отец заслуживает доверия – толстый старый джентльмен и фермер, и теперь, когда он уже не может сражаться, его больше всего занимает мясо, выпивка и возможность похвастать своим скотом. Он получил много земли, когда отдал Тайлет за графа Глен Оррга. Меня пугает его дочь. – Вдовствующая королева поджала губы. – Она ведьма.

– Вы дважды использовали это слово. Значит, дело не в том, что она вам не нравится?

Инавен взглянула на свой бокал. Огонь камина наполнял комнату светом, длинные темные тени двигались так, словно что-то предчувствовали.

– Я не знаю, Эолейр, но до меня доходило много слухов, и некоторые из них весьма пугающие.

– Каких слухов?

– Если я расскажу, вы наверняка подумаете, что я лишилась разума. – Она покачала головой. – Поговаривают, будто Тайлет обратилась к очень древнему и опасному культу.

– Культу? – Он недоуменно посмотрел на королеву. – Я не уверен, что понимаю, миледи, да и поверить не могу. Вам прекрасно известно, что о фаворитках короля часто рассказывают отвратительные истории.

Инавен состроила гримасу:

– Да, в свое время обо мне рассказывали разные мерзости, но никто и никогда не обвинял меня в возрождении ритуалов Матери Воронов.

– Что… – Эолейр не мог поверить своим ушам. – Моррига, создающая сирот. – И хотя Эолейр находился рядом с камином, по спине у него пробежал холодок. – Никто не может быть настолько безумен. Эрнистиру потребовались сотни лет, чтобы уничтожить этот внушающий ужас культ.

– И все же мне так говорили, и у этих людей не имелось никаких оснований лгать. Мне рассказывали, что Тайлет очарована Темной Матерью и вместе со своими приверженцами пыталась ее призвать.

– Зачем? – Эолейр многие годы не вспоминал о Морриге, Матери Воронов. Вот уже три столетия ни один эрнистириец не приносил ей жертвоприношений открыто, со времен правления короля Тестейна. Последние из ее почитателей, грязные потомки родственных браков, были уничтожены отцом короля Лута, королем Литином, задолго до того, как появились на свет родители Эолейра. «Конечно же, даже столь самовлюбленное существо, как леди Тайлет, не может рассчитывать, что ей удастся возродить столь ужасающие практики», – подумал он. – Но зачем ей совершать такие безумные поступки?»

– Откуда мне знать? Говорят, она утверждает, будто Моррига явилась к ней во сне. – Теперь, когда они сидели рядом с ярко пылающим в камине огнем, Эолейр подумал, что Инавен выглядит бледной и измученной. – Я надеялась, что это лишь глупая прихоть, Эолейр, – времяпрепровождение скучающих придворных. Но я помню рассказы моей бабушки об адептах Морриги, еще из времен ее детства, как напуганы были люди в ее деревне и как они старались ходить кружным путем, чтобы избежать взгляда одного из адептов Матери Воронов.

Эолейр почувствовал тревогу, но не стал ее выказывать.

– Конечно, если в слухах есть толика правды, леди Тайлет видит в этих занятиях лишь развлечение – один из способов шокировать стариков Таига. – Он попытался улыбнуться. – Стариков вроде нас.

– Может быть, – ответила Инавен, но даже в ее глазах Эолейр не увидел ответной улыбки. – Но я могу поклясться вам, дорогой граф, Хью стал совсем другим с тех пор, как начал с ней регулярно встречаться. Он всегда был взбалмошным, и его настроение постоянно менялось. Вы ведь помните?

– Конечно, помню. В его детстве не раз бывали моменты, когда я жалел, что его нельзя положить поперек колена.

– Жаль, что вы этого не сделали. Мне так хотелось, чтобы хоть кто-то проявил к нему строгость. Но сейчас… я не знаю, Эолейр. Он изменился, и мне страшно. Он ведет себя так, словно ему известен какой-то замечательный секрет! Как если бы ей удалось в чем-то его убедить, и теперь он уверен, что ему не грозит никакая опасность. Конечно, вы заметили! Все, что он сделал сегодня, все, что устроил, направлено на то, чтобы показать пренебрежение Верховному Престолу в том или ином виде. И это не тот Хью, который рос на моих глазах. Тот ребенок был избалованным, возможно, упрямым… – Она нахмурилась и замолчала.

Через мгновение вошла служанка, которая с трудом несла большой кувшин.

– Я нашла, госпожа, – сказала она.

– Вы слышали? – попыталась улыбнуться Инавен. – Госпожа. Даже не «ваше высочество».

У служанки сделался удивленный вид.

– Мои извинения, ваше высочество, я…

– Поставь кувшин, дитя. – Инавен жестом показала девушке на стол. – А теперь можешь ложиться спать. Мы с графом уже почти закончили разговор. Он сам уйдет.

Служанка кивнула, поставила кувшин и поспешно вышла из комнаты на лестницу.

Эолейр дождался, когда дверь за ней закроется.

– Есть еще что-то, о чем мне следует знать? Возможно, я смогу помочь. – Он протянул руку и коснулся тыльной стороны ладони Инавен. – Я бы хотел видеть вас счастливой.

– Тогда обратитесь к богам. Лишь их планы имеют значение, но не наши.

Он с нежностью посмотрел на нее, на морщины на когда-то гладком лице, рассказывавшие историю ее невзгод и мгновений счастья. Таких моментов было недостаточно.

«Слишком мало для каждого из нас, – подумал он. – И совсем немного тех, что мы с ней разделили».

Во время великой войны с Королем Бурь они оба потеряли тех, кого было невозможно заменить: Инавен – мужа-короля, а Эолейр – дочь короля Лута, Мегвин. Эолейр не осознавал, как сильно он тревожился о храброй, околдованной Мегвин, пока она не умерла. Не совершает ли он такую же ошибку сейчас с Инавен?

«Как мало утешения в этом мире, – подумал он. – Не поступал ли я глупо, когда разрешал долгу руководить собой?»

– Леди… – начал он, но она уже качала головой.

– Я частично могу догадаться, о чем вы сейчас думаете, мой храбрый граф. Но в этом нет смысла. Мы те, кто мы есть, и наши дороги некоторое время шли рядом. Но вы всегда будете мне дороги, Эолейр.

– А вы мне, ваше высочество. – Он допил второй бокал меда и почувствовал его в ногах, когда встал, чтобы вернуться в пиршественный зал. – Я обязательно подумаю о том, что вы мне рассказали, и проведу свое расследование. И можете не сомневаться, королева Мириамель и король Сеоман узнают о ваших опасениях. – Он наклонился и нежно поцеловал ее руку. – И пусть боги позаботятся о вас.

– Обо всех нас, дорогой Эолейр. – Она наконец улыбнулась, но в ее улыбке не было радости. – Как странно видеть вас с седыми волосами! Я даже не хочу думать о том, как выгляжу в ваших глазах. Да, пусть боги позаботятся о нас, и пусть они будут внимательны, потому что нам это необходимо.

Глава 5

Пробуждение

♕

Зои заморгала. Она всегда начинала моргать, когда выходила из Великих Врат Наккиги, и глаза у нее неизменно слезились. Суровая зима запирала ее под горой на долгие месяцы, и даже размытый тучами белый янтарь северного солнца практически ослеплял.

Она жестом велела своему эскорту ждать до тех пор, пока зрение полностью к ней не вернется. Придворные стражники остановились на тщательно рассчитанном расстоянии, демонстрируя как ее высокий статус в качестве собственности магистра, так и их скрытое негодование от необходимости защищать смертную, любого смертного, даже самую ценную любовницу их повелителя.

Когда зрение полностью к ней вернулось, Зои повела четверых безмолвных стражников хикеда’я по потрескавшимся, обесцвеченным ступенькам лестницы на Поле Знамен, древнее место проведения праздников, где сейчас разместился так называемый Скотный рынок. Воздух за пределами горы был неприятно резким, свежим и холодным, но полным ароматов Священной рощи – сосна, береза и сладкий, как мед, волчеягодник. И даже вонь забродившей рыбы, которую продавали в кувшинах по всему рынку, показалась ей почти приятной, ведь она напомнила ее прежнюю простую жизнь в Риммерсгарде до того, как норны ее забрали. И, как всегда, стоило ей оказаться на свету и открытом воздухе, даже в окружении собратьев рабов и их бледных, точно трупы, надсмотрщиков, она начинала думать о свободе. И хотя Зои уже давно поняла, что свободы у нее больше не будет никогда, она мечтала о побеге.

Когда она пробиралась вдоль неровных рядов смертных торговцев, ее внимание привлекли перчатки, лежавшие на потрескавшемся каменном столике, их предлагала на обмен женщина, которая их сделала и сейчас скорчилась рядом под холодным ветром. В первые годы после пленения Зои мечтала о том, чтобы собрать теплые вещи на случай, если появится шанс для побега. Прочные перчатки с меховой подкладкой были намного лучше тех, что она спрятала вместе с золотыми монетами, одеждой и другими полезными вещами. Но Зои больше не могла утешать себя тем, что настанет день, когда она покинет гору, даже если ей представится такая возможность; рождение Нежеру все изменило.

Она вернула перчатки на камень. Придворные стражники клана Эндуйа снова сомкнулись вокруг нее. Скорчившаяся женщина даже головы не подняла.

Скотный рынок получил свое название из-за того, что почти все покупатели и продавцы были смертными, а хикеда’я именно таковыми считали соплеменников Зои. Каждый год рынок просыпался во время луны Дитя Ветра, и каждый день теплого времени года здесь кипела жизнь. Смертные невольники и рабы из самых дальних земель хикеда’я приходили, чтобы торговать с себе подобными, теми, кто поселился в самой горе, и теми, кто нашел себе кров в новых поселениях снаружи, в обветшалых жилищах, построенных в последние годы на костях Наккиги-Какой-Она-Была, давно заброшенных руинах хикеда’я рядом с горными вратами.

В основном на рынок приходили надсмотрщики, которые покупали дешевые одеяла, одежду и еду для смертных и оборотней рабочих. Немногие из самых удачливых смертных вроде Зои, как правило личные рабыни и другие любимцы знатных хикеда’я, искали здесь предметы роскоши – духи, вино и еду, нравившуюся им больше той, которой их кормили хозяева. Но большая часть товаров предназначалась для смертных рабов и самых бедных хикеда’я – ни один норн, имеющий высокий статус, не станет смешиваться с человеческим стадом, и Зои постоянно напоминали, что она теперь живет среди фейри.

Среди сотен и сотен смертных (и небольшого количества вооруженных стражников хикеда’я, постоянно наблюдавших за рынком) попадалось большое количество рабов, которых норны презирали еще сильнее, чем смертных мужчин и женщин, – оборотней тинукеда’я, во всем их жутковатом разнообразии. Разумеется, там еще было полно носильщиков, человекоподобных животных, почти таких же высоких, как дикие гиганты, с огромными мускулистыми плечами и крошечными головами с пустыми равнодушными лицами, даже когда они, спотыкаясь, брели под непомерной ношей.

Но тинукеда’я существовали и в других формах, от маленьких и быстрых, покрытых шерстью существ, работавших на высокогорных фермах в других частях Норнфеллса, до стройных землекопов со скорбными лицами, которые, несмотря на худобу, были способны копать быстрее, чем люди или норны, а также обрабатывать камень с легкостью человека, работающего с мягким деревом. Зои со слабой усмешкой наблюдала, как пара таких землекопов почти беззвучно торговалась с продавцом драгоценных камней: существа с совиными глазами старались поскорее убраться с солнца в успокаивающую темноту, что прямо противоречило ее собственным желаниям. Но здесь форма тела сама по себе не имела ни малейшего значения: пленившие ее норны, похожие на людей гораздо больше, чем любые оборотни, также отличались от Зои, как дикая кошка от кролика.

Ей бы уже следовало к этому привыкнуть. «Сколько нужно здесь прожить, чтобы тебе перестало казаться, будто ты попала в ужасный сон?» Бессмысленный вопрос, потому что она знала ответ: вечно. Или до того момента, когда за ней придет смерть.

Зои постаралась выбросить мрачные мысли из головы, чтобы насладиться столь редкими мгновениями на солнце, но это оказалось совсем непросто. Несмотря на наивность мечты о бегстве, Зои знала, что никогда с ней не расстанется – она слишком много лет прожила под открытым небом, чтобы сдаться. И все же ей достаточно было оглядеться по сторонам, чтобы напомнить себе, какими безнадежными являются мысли о спасении. Рабы никогда не поднимали глаз на стражников-норнов и редко говорили громче, чем шепотом, когда торговались со смертными. Прежде, в Риммерсгарде, где она прожила много счастливых лет – сама того не понимая – вместе с валадой Росквой, матриархом и целительницей Риммерсгарда, давшей ей кров, шум толпы рассказал бы о том, что люди пришли на похороны и стараются вести себя уважительно. Тем не менее во внутренней части горы, навсегда ставшей ее домом, столь большое количество голосов смертных считалось бы невыносимым, предательским криком и привело бы к быстрому и эффективному насилию. Так что рабы, даже здесь, под открытым небом, говорили едва слышно.

«Какой смысл в свободе, если ею невозможно воспользоваться? – спросила у себя Зои. – И стоит ли того жалкий дар жизни?»

Но, конечно, не угроза собственной жизни мешала ей пытаться спастись из рабства. Из-за того, что она родила Нежеру, которую так сильно любила, Зои знала, что обречена жить и умереть среди народа, чужого для нее в большей степени, чем животные на полях, и никогда не будет знать истинного покоя.

Даже лорд Вийеки, хозяин, любовник Зои, который во многих отношениях отличался от своих соплеменников и обращался с ней гораздо лучше, чем мог бы любой другой норн, не понимал беспокойства Зои. Магистр рассматривал это как милую, но необъяснимую странность смертных, так ребенок смеется над собакой, преследующей свой хвост, видя в этом лишь глупую комедию, а не тщетность усилий. А Вийеки был самым лучшим из них.

* * *

Прогулка по неровным рядам заняла много времени, и еще до ее окончания начался снегопад, но Зои твердо решила оставаться на солнце так долго, как только возможно. Рынок был большим – когда-то это место называлось Полем Знамен норнов, огромной церемониальной территорией перед горными вратами, которую в последний раз использовали по назначению столетия назад, когда большей частью севера правили хикеда’я. Риммеры, пришедшие в Светлый Ард с потерянного запада, изменили все до неузнаваемости за многие столетия до рождения Зои. Воины с густыми бородами покорили пространство по всему Эркинланду, убивая норнов и их родичей ситхи, а вместе с ними и бесчисленных смертных.

Ее госпожа, Росква, рассказала Зои, что после прихода северян ситхи оставили свои старые города и бежали в леса, в то время как норны отступили сюда, в свою горную столицу и последнюю твердыню, поклявшись никогда ее не отдавать и сражаться до тех пор, пока не умрет последний хикеда’я. Прожив почти два десятилетия среди воинственных бессмертных, Зои не сомневалась, что именно так и будет.

«А что, если война придет сюда снова? – спрашивала себя Зои. – На чьей стороне буду я? Моего собственного народа? Или дочери?»

Стражники уже начали бросать на нее мрачные взгляды, видимо, считали, что пришла пора возвращаться внутрь горы, но Зои знала, что погода может снова измениться, начнутся долгие снегопады, и тогда рынка на свежем воздухе не будет еще в течение нескольких лун. Она не обращала на них внимания и продолжала разгуливать по самым дальним рядам, поменяла заплечный мешок Ордена Строителей на лесной орех и морошку, сушеную репу, пастернак и дикий сельдерей и даже сушеную речную рыбу, главным образом окуней и щук, – все то, что напоминало ей о днях, проведенных в Ордене Росквы, и те счастливые времена, когда она была свободной женщиной много лет назад. Наконец, когда солнце стало клониться к западным пикам и Стража дракона начала закрывать рынок, Зои неохотно подала знак своему эскорту, что она готова вернуться.

«Будь у меня достаточно большая корзина, я унесла бы с собой кусочек солнца. И тогда могла бы смириться с чем угодно».

Ей даже не нужно брать с собой много: ее жизнь в горе́ будет продолжаться лишь малую часть жизни хозяина, хотя он был старше, чем она, на несколько столетий. Она часто задумывалась: будет ли кто-то из бессмертных вспоминать о ней, когда она умрет, или она исчезнет из их жизни, как упавший с дерева лист.

«А что будет с Нежеру? Станет ли моя дочь, которая может прожить почти столько же, сколько ее отец, вспоминать меня через сотни лет? А Вийеки? Будет ли великий лорд помнить, что когда-то любил смертную? Зачем брести вперед, если конец неизменен – темнота и молчание?»

Солнце уже зашло. Во внешнем городе и на рынке стало так холодно, что пар ее дыхания мешал ей видеть. Она содрогнулась. Ей следовало вернуться раньше, теперь она боялась рассердить Вийеки. Зои не могла даже выбирать свою смерть, ведь она сама дала заложника судьбе – своего единственного ребенка.

Пора назад, в тихие, бесконечные каменные залы. Обратно к непостижимым ритуалам, лицам в масках и постоянному напоминанию о том, что даже после того, как она дала жизнь прославленной юной воительнице, сама Зои оставалась в их глазах всего лишь животным.

«О, красивая, храбрая Нежеру, мое дитя, – думала она. – Несмотря на то что ты не в силах меня понять и презираешь за слабость смертной, я тебя люблю. Ради тебя я буду продолжать жить во тьме».

Любила ли она Вийеки, отца ее дочери? Чувствовала ли к прожившему много столетий хозяину – ее владельцу – нечто большее, чем благодарность к тому, кто позволил ей почувствовать свободу, которой наслаждались лишь немногие рабы? Который показал ей истинную доброту и даже нежность, столь необычную для хикеда’я?

У Зои не было ответа на этот вопрос. Она неохотно попрощалась с солнцем и повернулась к высоким, зловещим горным вратам, но не смогла отказать себе в маленьком акте неповиновения, заставив стражей хикеда’я нести свои покупки.

♕

В глубинах горы Вийеки сей-Эндуйа, Верховный магистр Ордена Каменщиков, читал в своем саду, размышляя над стихотворением Шан’и’асу:

Подобно безмолвию птиц перед рассветом

Молчание живого сердца

Перед смертью.

А потом приходит свет.

«Безмолвие, да, – думал Вийеки. – Перед смертью это действительно ценный дар. Потом, однако, оно будет доступно даже беднейшему из нас».

Поэзия Шан’и’асу имела огромное значение для наставника Вийеки, Яарика, прежнего Верховного магистра Ордена Каменщиков, а этот том являлся любимой книгой старого аристократа и стал подарком для Вийеки, полученным из собственных рук магистра. Чтение стихотворения почти вернуло Яарика сей-Киджана – казалось, он вновь стоит рядом, строгий, но с мгновениями неожиданного юмора и неизменно полного тайн.

Вийеки, как и большинство представителей его народа, ценил тишину, но не ее он больше всего любил в своем саду. В районе благородных поместий на втором ярусе Наккиги и без того царила тишина, если не считать легкого шороха шагов слуг и приглушенного топота вооруженных патрулей: и его дом сам по себе был убежищем от шумного мира. Однако Вийеки жаждал не просто тишины, а уединения.

По стандартам города внутри горы сад Верховного магистра считался роскошным и огромным, как и подобает главе одного из самых главных орденов. Шахта вела прямо от скалистой крыши помещения через всю каменную шкуру горы к небу по наклонному входу из ледяных боков Наккиги, позволявших солнечному свету отражаться от отполированных сторон, создавая единую яркую колонну в центре, где находился сад. В этом сезоне талая вода постоянно вытекала из расселины в стене сада в прямоугольный пруд, привлекая паривших в небе птиц. В такой хороший день, как сегодня, полдюжины горных ласточек и несколько черных и белых клушиц плескались на мелководье, они встряхивали перьями и звали друг друга скрипучими голосами, едва ли более громкими, чем шепот. В Наккиге даже птицы предавались бесконечной скорби.

Вийеки услышал еще один звук, более мягкий, чем тихие голоса птиц, и затаил дыхание. По одному этому звуку он узнал своего секретаря Йемона и аккуратно засунул томик стихов, который читал, под другую книгу, традиционный экземпляр «Пяти пальцев руки Королевы». Йемон казался верным Вийеки, но он был бы глупцом, если бы производил иное впечатление, а поэмы Шан’и’асу давно запрещены во дворце. И хотя экземпляр «Цвета воды» ему подарил наставник Яарик, которого считали великим героем, не стоило никому видеть, что Вийеки его читает, как и любую другую книгу, которую королевский клан Хамака считает подозрительной.

В особенности сейчас. В особенности сегодня.

– Я прервал ваши занятия, магистр. – Йемон не выглядел извиняющимся, скорее рассчитывал, что действительно помешал.

Вийеки поднял на Йемона глаза, копируя его суровое равнодушное выражение.

– Вовсе нет. Расскажи, в чем состоит твое задание.

Маленький невозмутимый Йемон являлся превосходным секретарем, умным и наблюдательным, к тому же у него не было семьи, которая отвлекала бы его от исполнения обязанностей. Кроме того, он отличался честолюбием и почти наверняка планировал когда-нибудь заменить Вийеки (об этом мечтали все, кроме самых мелких чиновников в каждом королевском ордене Наккиги). Было бы глупо для его магистра ожидать чего-то другого, но Вийеки не собирался ускорять продвижение Йемона, позволив ему застать себя за чтением Шан’и’асу. Вийеки рискнул бросить быстрый взгляд вниз, чтобы убедиться, что запрещенная книга надежно спрятана.

– Вам следует прибыть во дворец к вечернему колоколу, магистр, – напомнил ему Йемон, хотя оба прекрасно знали, что Вийеки скорее забудет собственное имя, чем вызов Матери Народа. – Следует ли мне подготовить носилки за час до этого или вы хотите покинуть дом раньше?

– Мне не нужны носилки. Я пойду пешком.

Ему не требовалось смотреть на Йемона, чтобы убедиться, что тот едва заметно приподнял бровь, как поступал всегда, когда магистр совершал необъяснимо сентиментальный или глупый поступок, минимальное движение, выдающее секретаря не меньше, чем презрительное шипение.

– Конечно, Верховный магистр. Я позабочусь, чтобы стражники были готовы за час до колокола.

– Благодарю тебя, Йемон. Ты можешь идти.

Вызов Королевы Утук’ку, конечно же, и стал причиной, по которой Вийеки искал уединения и не удержался от искушения взять в руки запрещенную книгу. И хотя поэт умер уже очень, очень давно, «Голубой пик духа» Шан’и’асу был написан скорбными, но танцующими словами именно для таких моментов, как этот, когда возникала необходимость сделать выбор между безупречным выполнением долга и назойливыми уколами совести. Вийеки уже не раз бывал в столь пугающих местах прежде, но так и не научился их любить.

На сей раз перед ним стояла совсем простая дилемма, во всяком случае в своей основе: Вийеки призвали во дворец, оказав ему самую высокую честь, на которую может рассчитывать любой хикеда’я, для аудиенции с Королевой Утук’ку, бессмертной правительницей и Матерью его народа. Однако он не хотел туда идти. Более того, Верховный магистр признался самому себе, что он испытывал страх.

Посланец явился к его двери всего час назад и сообщил, что его вызывают в королевский дворец. Вийеки в первый раз предстояла аудиенция с Королевой с тех пор, как она пробудилась после длившегося десятилетия сна, называемого кета-джи’индра. А также первое приглашение после встречи с ней, когда его назначили Верховным магистром Каменщиков. Мысль о посещении дворца наполняла его ужасом, частично из-за того, что его верность старому магистру Яарику означала, что он хранил секреты даже от самого дворца.

Вийеки принимал трудные решения за время сна Королевы, неизменно пытаясь выбрать лучшие варианты для монарха и народа, но он знал не хуже любого другого, что правильная вера и лучшие намерения не смогут защитить от королевского гнева. Ямы в Поле безымянных полны обгорелых костей тех, кто стремился к лучшему, но не сумел доставить Королеве удовольствия.

Он вздохнул и позвал слугу. Через несколько мгновений согбенный старый хикеда’я, чье имя Вийеки всякий раз вспоминал с трудом, бесшумно вошел в сад, неслышно ступая босыми ногами.

– Пожалуйста, напомни леди Кимабу, что меня к вечернему колоколу призвали к Королеве, да правит она вечно, – сказал ему Вийеки. – Я не знаю, когда вернусь, потому что буду в распоряжении Матери всего сущего. Пожалуйста, передай моей жене самые искренние сожаления и попроси ее пообедать без меня.

Слуга поклонился и ушел. Появление секретаря и слуги давно заставило птиц улететь в шахту, и на пруду снова воцарилась тишина. На миг у Вийеки появилась надежда, что он сможет еще раз успокоить свои мысли и найти хотя бы толику умиротворения, но сад сейчас выглядел оскверненным, столб падающего на воду света стал слишком ярким, а сам пруд казался мелким, словно темнота, затаившаяся в его сердце после вызова во дворец, теперь добралась до его глаз и ушей.

«Почему я боюсь той, что дала нам так много? Что со мной не так, если я не в силах безоговорочно любить нашу Королеву и верить ей, защищающей нас от мира, который ненавидит хикеда’я?»

Вийеки не смог найти ответа на свой вопрос, встал, привел в порядок одежду и отправился на поиски своей смертной любовницы, надеясь, что она уже вернулась домой после посещения рынка, находящегося за вратами.

* * *

Когда они лежали обнаженными на ее узкой кровати, большой каменный колокол в далеком Храме Мучеников пробил один раз, оповещая о том, что прошло полчаса.

– Я снова должен встать, – сказал Вийеки.

– Жду с нетерпением.

– Не нужно быть такой злой, Зои. Меня призвала Королева. – Однако он не хотел покидать ее объятия.

Теплая кожа, к которой он прижимался, казалась магией, отвращающей тревогу. «Как странно, – подумал Вийеки, – что смертная рабыня, это дикое, так мало живущее существо из презираемого Риммерсгарда, способна приносить умиротворение, которое мне не удается найти нигде и ни с кем».

– Тогда, конечно, вы должны идти, – сказала она. – Вы же не хотите отказаться?

– Отказаться? – Вийеки почти рассмеялся, но был поражен, словно споткнулся, когда шел по узкому мосту над пропастью – смех лишь напомнил о глубинах, что могли в любой момент его поглотить. – Я знаю, что ты невежественна во многих вещах, маленькая смертная, но любой другой представитель моего народа ударил бы тебя за такие слова. Отказать Королеве? С тем же успехом я мог бы вырвать из груди свое сердце и наступить на него.

– Но вам ведь нечего бояться с ее стороны, мой великий лорд. Пока она спала, вы делали все, что она хотела, и делали хорошо. – Зои приподнялась на локте, и ее грудь коснулась его руки.

Вийеки потянулся и провел по ней пальцами. Как она невинна! И как мало ей известно о клубке терний, из которого состоит жизнь на службе Королевы.

– Даже я сыграла свою роль, – радостно заявила она. – Разве я не создала воина для великого Ордена Жертвы?

– Не шути так!

Зои нахмурилась. Ее темные волосы спутались и стали влажными от пота, и она отбросила упавшие на лицо пряди.

– У меня не было таких намерений, милорд. Мы вместе произвели на свет дочь, столь умную и способную, что она избрана в королевский Коготь в более юном возрасте, чем кто-либо еще. Ваша истинная жена не может похвастаться тем же – хотя она обращается со мной так, словно она родила Нежеру, а я лишь заказывала для вас ужин.

– Довольно, – сказал Вийеки. Почему все сегодня пытаются заставить его тревожиться? – Мы не станем об этом больше говорить. Наши законы пришли от самого Сада, и их невозможно оспаривать. Если кто-нибудь услышит, что ты говоришь, тебя ждет мучительная смерть, и я не смогу тебя спасти.

Зои замолчала. Вийеки одобрительно кивнул. Смертные, даже самые умные, подобны птицам на лугах – постоянно чирикают и болтают. Но эта все еще очаровывала его, несмотря на то, что первые признаки короткого века уже появились на ее лице и теле. Даже в период краткого цветения юности она не обладала ничем сродни ледяной красоте его жены Кимабу, но что-то в смертной привлекло Вийеки с самого начала. Теперь молодость Зои начала увядать, так сворачиваются края листьев в конце лета, но то, что нравилось Вийеки – то, чему он и сейчас не мог дать имени, – все еще горело в каждом ее взгляде, в каждом движении.

«Быть может, меня завораживает именно тайна? – размышлял он. – Или ужасающее удовольствие чего-то украденного и запретного?»

В конце концов, если кто-то из обычных хикеда’я узнает, что он свободно говорит со смертным животным, словно они равные существа, Вийеки сразу предъявят обвинение.

«Эта проблема возникает, когда поднимаешься на большую высоту, – подумал он, уже ощущая усталость, а ведь истинно суровые испытания ему только предстояли. – Все больше и больше хикеда’я смотрят на тебя с завистью, и с каждым шагом вверх предстоящее падение становится все более страшным».

Он встал с ее постели и начал одеваться.

– Я буду скучать без вас, милорд, – сказала она. – Мои дни будут одинокими.

Вийеки проигнорировал ее. Она всегда говорила такие вещи после совокупления. Он не знал, как ей ответить, у него появились бы такие же затруднения, если бы с ним заговорили его боевой конь или охотничий филин.

Закончив одеваться и затянув пояс, Вийеки похлопал по своей одежде, чтобы проверить, нет ли у него оружия или других запрещенных для визита к Королеве вещей. Он искренне одобрял такой запрет, однако он казался ему глупым: в конце концов, какой безумец осмелится напасть на Утук’ку, Вечноживущую? И не только из-за постоянного присутствия ее личной стражи, Зубов Королевы, лучших воинов Наккиги. Нет, самой страшной и серьезной защитой Утук’ку была она сама. Никто из живущих даже не догадывался о границах ее могущества. Бессмертный монарх хикеда’я вызывал почитание всего народа, но также внушал страх даже самым могущественным из придворных.

Вийеки был все еще недоволен Зои за безответственные вопросы и покинул ее комнату без обмена обычными сентиментальными словами, которые она так ценила.

* * *

Факел королевского призыва полыхал перед Вийеки и являлся в большей степени ритуальным знаменем, чем источником света. За Вийеки следовали секретарь Йемон и небольшой отряд его собственных стражников. Вийеки начал подниматься за вестником по огромной открытой лестнице в сторону третьего яруса и дворца, мимо тускло сиявшего огромного Белого Сада, расположенного между ярусами на высоком каменном острове. Вийеки всегда считал, что грибные сады оказывают успокаивающее действие. Однажды он привел Зои посмотреть на них, но его смертная любовница, вместо того чтобы понять, испытала тревогу в лесу змеящихся мертвенно-белых стволов, изящно раскрытых вееров и огромных балдахинов, кивающих при малейшем движении воздуха. Зои сказала Вийеки, что они заставляют ее думать об извивающихся червях на лопате с темной влажной землей, и попросила увести ее из сада как можно скорее.

Он испытал разочарование, даже раздражение из-за ее неспособности оценить безупречную красоту этого места, но в конечном счете Зои была всего лишь смертной. Стоило ли удивляться, что она во всем видела разложение и смерть.

И все же Вийеки многое бы отдал, чтобы погулять по этому саду сейчас, даже со столь неблагодарной спутницей.

По мере того как он поднимался вверх, вслед за королевским вестником, почти незаметный ветерок поднял тучу спор, которая медленно поплыла в их сторону, образуя воронки после каждого их шага. Вийеки вдруг понял, что вспоминает стихи, посвященные поэтессой Лу’уйа этому месту:

«Когда земная звезда и снега язык посылают свои зерна, я иду в обнаженной ночи, и созвездия танцуют у моих ног».

Прошло более дюжины Великих Лет со смерти Лу’уйа – почти восемь столетий смертных – но то, что она написала о Белом Саде, все еще истинно. Неизменная природа Наккиги была ее величайшей красотой.

По мере того как они все ближе подходили к дворцу, тревожные мысли следовали за каждым шагом Вийеки, точно нищие Сан’и’асу. Ему хотелось верить, что проснувшаяся Королева его вызвала, чтобы соблюсти протокол, и она приглашает всех главных министров на аудиенцию, но Вийеки знал, что на его совести имеются куда более серьезные преступления, чем чтение запрещенных стихов.

В сговоре со своим наставником магистром Яариком и другими своими единомышленниками они скрывали кое-какие вещи, которые делали, пока Утук’ку спала. И разве имеет значение тот факт, что они действовали ради блага народа хикеда’я? Королева не просто обладала могуществом, она сама по себе являлась справедливостью, духом и совестью расы. Как он мог предстать перед ней и не признаться во всем, что совершил или хотел совершить? И если он так поступит, как ему удастся не лишиться чести и не привести к полному уничтожению себя и свою семью?

«Дыши и сохраняй спокойствие, Вийеки сей-Эндуйа, – сказал он себе. – Ты аристократ хикеда’я и дитя священного Сада. Даже если сама смерть поджидает тебя, неужели ты хочешь встретить ее, словно испуганный ребенок?»

Верховный магистр Зунияби выступил вперед, чтобы его встретить, когда Вийеки вошел в главные ворота дворца. Сначала ему показалось, что это честь – древний Зунияби пришел сам, вместо того чтобы прислать какого-нибудь незначительного подчиненного, но Верховный магистр в маске не сказал Вийеки ни слова, лишь сделал ритуальный жест уважения, после чего предложил следовать за ним. Естественно, Вийеки никак не отреагировал на его зловещее молчание, лишь сделал знак повиновения и позволил Зунияби указывать путь.

Проводник при передвижении по королевскому дворцу был необходим для всех посетителей, хотя его функции редко выполняла столь высокопоставленная особа: Омейо Хамак представлял собой настоящий лабиринт, в полном соответствии со своим названием, непостижимо сложную головоломку из высеченных в скале помещений и коридоров, изящных мостов и на первый взгляд бесполезных лестниц, ведущих в никуда, огромная тайна, которую никому не удастся распутать случайно. Лишь верховные священники знали путь в сердце лабиринта, где ожидала Королева.

Пока почтенный Зунияби уводил его все глубже и глубже в лабиринт, Вийеки мог думать лишь о той, что его вызвала, и теперь сидела, дожидаясь его появления, в центре каменой паутины. Утук’ку, старейшая, Мать всего сущего, сердце нашей расы. Почтительные обращения, выученные в далеком детстве, вдруг стали всплывать одно за другим в его раздраженном разуме. Мудрая за гранью мудрости. Могущественная без предела. Всевидящая.

Наконец они добрались до коридора с множеством дверей, каждая из которых не привлекала внимания. Зунияби помедлил и положил руку в перчатке на рукав Вийеки.

– Теперь я вас оставлю, – сказал Верховный священник, и выражение его лица оставалось скрытым под маской из слоновой кости. Он указал на одну из дверей. – Она ждет. – Зунияби вежливо, но коротко поклонился и отвернулся.

Наверное, уже полдюжины раз после того, как Вийеки вышел из дома, он вверил свою душу Саду.

«Прочь, нищие, – приказал он никчемным, мучительным мыслям, открывая дверь и делая шаг в темноту. – Разве старые герои не утверждали, что они чувствовали себя живыми только в те мгновения, когда смерть была близка?»

Темнота за дверью оказалась не такой полной, как он подумал в первый момент. Одинокий факел горел в дальнем конце коридора, высеченного в невзрачном камне, над дверью столь же простой, как и та, в которую он только что вошел. На мгновение он ошибочно принял ряд неподвижных фигур, застывших по обе стороны коридора, за статуи, но потом заметил, что все они в простых, скрывающих лица шлемах и снежно-белых доспехах личной гвардии Утук’ку – Королевские Зубы, а молчание и неподвижность их обычное состояние.

Ураеки, отец Вийеки, был придворным художником, всегда серьезным и корректным со своими благородными моделями, но дома, с семьей, он был веселым, а иногда странным. В детстве отец рассказал Вийеки, что Королевские Зубы на самом деле призраки воинов, павших, защищая Королеву, и их храбрость подарила им привилегию охранять ее целую вечность.

Со временем Вийеки узнал правду, но детское воспоминание осталось. И хотя они не были призраками, никто, за исключением тех, кто обитал в самых высоких сферах лабиринта, и членов Ордена Жертвы почти ничего не знал о Зубах, не ведал, как их выбирают и обучают, где они живут в огромном дворце или даже их имена. Подвыпивший командир Ордена Жертвы однажды сказал Вийеки, что элитные гвардейцы Королевы жертвуют свои языки ножу во время церемонии, когда надевают священные шлемы из белого бересклета.

«Как же выглядел мир, когда бересклета было так много? – подумал Вийеки, шагая между рядами молчаливых часовых в шлемах. Сейчас его практически не осталось, священные рощи почти опустели. – Только Королева не умирает и не меняется. А все остальное, что принадлежит Народу, исчезает, слабеет и превращается в пыль…»

Когда он подошел к двери в конце коридора, она распахнулась, хотя ни один из гвардейцев не пошевелился, а за дверью никого не было. Вийеки перешагнул через порог и снова попал в освещенное помещение.

Лица. Вот первое, что он увидел, лица на каждой стене огромного зала, а также на потолке – громадные, некоторые спокойные, другие искажены жуткими гримасами – множество и одновременно одно и то же. Вийеки видел эти черты тысячи раз на памятниках и фресках. Он знал их так же хорошо, как лица своей семьи. На него со всех сторон смотрел Друкхи, Белый Принц, сын Королевы и мученик, большинство портретов было исполнено в технике шринйеда, священном искусстве ткачества, которое хикеда’я принесли с собой из Сада, но даже плиточный пол изображал различные моменты слишком короткой жизни Друкхи.

В центре зала, на глазах у рыдающих, испытывающих жуткие мучения Друкхи, стояла сферическая рама филигранной работы, окружавшая массивную кровать, которая возвышалась на постаменте из черного камня. В центре кровати, словно яйцо в гнезде, сидела сама Утук’ку в серебряной маске.

Вийеки оказался в спальне самой Королевы.

Ошеломленный почти до потери сознания, он так быстро упал на колени, что больно ударился о жесткий пол, и тут же прижался к нему лбом и руками в позе полнейшего подчинения. Он ждал с закрытыми глазами, но когда кто-то наконец заговорил, это не был голос Королевы.

– Приветствую тебя, Верховный магистр Вийеки. Добро пожаловать в покои Матери Народа.

Все еще не поднимая лица, Вийеки стиснул зубы. Он прекрасно знал эти жесткие интонации, и ему совсем не хотелось слышать их сейчас. Что здесь делает Ахенаби, почему из всех королевских министров тут присутствует именно он?

– Ее величество говорит, и мы все повинуемся, – осторожно ответил Вийеки. – Ее величество сказала, и я подчинился.

– Встань, магистр, – сказал Магистр Ордена Песни. – Нет нужды в излишних церемониях. Королева их не хочет.

– Моя благодарность Матери Народа, – сказал Вийеки, – и благодарность вам за ваше приветствие, лорд Ахенаби. – Вийеки поднялся на ноги, по-прежнему избегая смотреть на стройную, скрытую пеленой белую фигуру на огромной кровати.

Сделать Верховного магистра всех Певцов объектом своего внимания было легче для Вийеки, пусть и не приносило ни малейшего удовольствия.

– Вы можете обратиться к Королеве, – проинструктировал его Ахенаби, словно Вийеки был только что посвященным в таинства новичком. – Вам позволено.

Вийеки только и сумел, что повернуться к своей повелительнице, однако все еще не мог заставить себя на нее посмотреть. Сердце отчаянно билось у него в груди, подобно камню, катящемуся по крутому склону. Он получил должность Верховного магистра во время долгого сна Королевы и никогда не встречался с ней лицом к лицу. Вийеки не ожидал, что присутствие Королевы произведет на него такое ошеломляющее впечатление, но все услышанные в детстве легенды, все части длинной истории его народа под владычеством Королевы вдруг затопили его сознание, точно наводнение, прогнав другие мысли. Какое значение имели его верования и намерения? Все существование Вийеки зависело от разума за этой сияющей невозмутимой маской из серебра; его жизнь целиком и полностью принадлежала ей. И разве могло быть иначе?

И все же он не мог не отметить, что Мать всего сущего казалась удивительно маленькой на огромной кровати со сферическим балдахином с изумительным орнаментом из бересклета. Несмотря на огромные размеры, балдахин был изящным, точно ювелирное украшение, и столь же дерзко красив, как кольцо льда вокруг луны. После незаметного изучения Вийеки понял, что он должен походить на пористую оболочку вокруг плода бересклета. А потом сообразил, что такая форма возвещает, что сама Королева – это кей-ин, священное семя бересклета, из которого произросло все остальное – начало народа хикеда’я, а также источник всех даров расы. Стоит ли удивляться, что именно здесь Королева устраивала аудиенции для своих слуг.

Семя всеобщего роста, нестареющая Королева откинулась на подушки в центре постели, нижнюю часть ее тела закрывали одеяла. Как всегда, Утук’ку была одета в траур – платье и перчатки, и плащ с капюшоном ледяного белого цвета, – но глаза, смотревшие на него сквозь отверстия в сияющей маске, были темными, словно пустота между звездами.

Она смотрела на него, внезапно понял Вийеки – и он смотрел на Мать Народа. Вийеки пришел в ужас от такой случайной наглости и вновь прижался лбом к плитам пола.

– Я приношу Саду тысячу благодарностей каждый день за то, что он вернул нам вас, ваше величество.

Богомол цвета слоновой кости в клетке на столике у постели Королевы повернул голову, отреагировав на резкое движение Вийеки, а потом снова принялся чистить лапки. Тишина длилась и длилась. Наконец он поднял голову, подавив желание продолжить восхваления и благодарности, потому что это свидетельствовало бы о слабости или вине, а их не следовало выказывать в присутствии Королевы. Наконец Утук’ку кивнула, едва заметное движение головы – первое, которое Вийеки заметил с тех пор, как вошел в покои Королевы. Слова, которые последовали за кивком, произнес не ее рот, они ворвались в его сознание, точно расплавленный металл, пролитый в уши, резкие, шокирующие и несущие боль.

– Когда ты достаточно долго движешься по пустошам сна, – сказала Королева, – ты узнаешь, что звезды – это глаза.

Вийеки не понял, что означают ее слова.

– Да, о Мать всего сущего.

– Королева все еще не полностью пришла в себя после долгого сна, магистр Вийеки. – В резком голосе Ахенаби прозвучало скорее веселье, чем что-то другое, но, как и всегда со Старейшими, будь то Королева, Лорд Песни или кто-то из постоянно уменьшающегося числа тех, кто раньше других вышел из Сада, было невозможно угадать, что скрывали маски, которые они носили.

В то время как черты лица Королевы навсегда скрыло гладкое серебро, Ахенаби прятал лицо за сморщенной, почти прозрачной бледной кожей, покрытой крошечными серебристыми рунами и пришитой к его собственной так, что остались лишь отверстия для рта и глаз. Шепотом поговаривали, что маска когда-то была живым лицом одного из соперников Ахенаби.

– С помощью моих Певцов Мать Народа быстро поправляется после великих усилий в Войне Возвращения, пусть живет она в вечной славе, – продолжал Ахенаби. – Но благоденствие нашей расы не может ждать полного выздоровления Королевы, и она сама не станет так поступать. Она хочет, чтобы я поговорил с вами о проектах ваших строителей, которые уже реализуются на нижних уровнях.

– Для меня честь сделать доклад для нашего любимого монарха, – сказал Вийеки, к которому начала возвращаться уверенность: если Королева хочет знать о его работе, возможно, день наказания еще не настал. – Великая Королева, как может подтвердить Верховный магистр Ахенаби, мы расширяем город на нижних уровнях Наккиги, чтобы появилось место для новых рабов и полукровок. – Вийеки говорил с определенным удовлетворением: он и его орден напряженно работали для своей Королевы и их народа во время ее долгого сна. – Двести строителей управляют тысячей смертных и почти пятьюстами тинукеда’я – носильщиками, землекопами и прочими. Мы закончим работу ко Дню Друкхи.

– Достаточно, – резко перебил его Ахенаби. – Эти детали не имеют никакого значения, потому что Королева приказывает немедленно остановить все работы.

Мгновение Вийеки не мог даже сделать вдох.

– Но… но мы… – начал он.

– Вы спорите с Королевой, магистр?

– Я… нет, никогда! Мне бы такое и в голову не пришло, – сказал он, мучительно подыскивая слова. – Но уже проделана такая большая работа!

– Это не имеет значения, магистр Вийеки, – заявил Лорд Песни. – Мать всего сущего намерена дать другое задание вам и вашему Ордену.

На глазах у Вийеки его главное достижение в должности Верховного магистра в мгновение ока рассыпается в пыль, словно глупый подмастерье нанес удар в слабое место стены.

– Конечно, – сказал он после паузы, которая ему потребовалась, чтобы собраться с мыслями. – Наши жизни неизменно принадлежат Королеве.

– Королева Утук’ку рада это слышать, – сказал Ахенаби. – Потому что, пока наша правительница пребывала в кета-джи’индра, некоторые ее придворные принимали решения, которые дозволено принимать только Матери Всего. Восстановление старого города вне городских ворот, к примеру. Или использование смертных в качестве любовниц только лишь для того, чтобы производить на свет новых детей – детей-полукровок!

Вийеки почувствовал, как ледяной кулак сжал его сердце.

– На самом деле ее величество была удивлена, когда обнаружила, что все так изменилось во время ее джи’индра, – продолжал Ахенаби, и в его тоне прозвучало презрение ко всякому, кто попытается исказить желания Королевы. – Вещи, которые никогда не совершались с тех пор, как отдан приказ ее именем, и Восемь Кораблей высадились на сушу, пока она спала! Да, магистр, наша Королева несчастлива – очень несчастлива – в особенности из-за тех придворных, кто принял подобные решения, объясняя их всеобщей пользой, но на самом деле лишь для удовлетворения собственной похоти и жадности.

Конечно же, сам Лорд Песни имел прямое отношение к решениям, которые сейчас перечислял; но Ахенаби не стал бы старейшим и самым могущественным придворным Королевы, если бы брал на себя вину за ошибки.

Вийеки уже начал думать, что его казнь являлась целью аудиенции.

«Значит, Ахенаби намерен принести меня в жертву, чтобы сохранить собственную жизнь, а Зои стала поводом? Но если меня отдадут в руки палачей Хамака, я могу рассказать о самом Лорде Песни такие вещи, какие Ахенаби захочет скрыть от Королевы. Значит, он лишь предупреждает меня? Или просто напоминает, – странная, но интригующая мысль, – что у нас есть общее дело, нужда в защите наших секретов – теперь, когда Королева проснулась?»

Посреди всех странностей происходящего эта мысль показалась Вийеки особенно необычной – получалось, что он вынужден заключить постоянный союз с Лордом Песни. Его наставник Яарик был прав – нет более диковинной госпожи, чем власть.

– Таким образом, магистр, – резко сказал Ахенаби, – вы понимаете, почему, после того как о стольких нежелательных изменениях стало известно нашей любимой госпоже, когда она проснулась, Королева не хочет, чтобы ее Орден Строителей работал ради дополнительных удобств для рабов. Наша раса не истощится без них или без полукровок, которых навязывают нам предатели придворные. Наша возлюбленная Королева еще не приняла решения по поводу того, были ли ошибки искренними или это атака на ее суверенитет. Вы все понимаете, Верховный магистр?

– Конечно, – сказал Вийеки. – Я благодарен за то, что она поделилась своими мыслями с таким скромным подданным, как я.

– Хорошо. И еще Королева хочет, чтобы вы отозвали строителей, которые ремонтируют старые стены. Ваш Орден получит новое задание.

Это было еще более удивительным, чем завершение строительства жилищ для рабов. Старые стены с их сторожевыми башнями представляли собой важную часть обороны Наккиги от смертных и нуждались в срочном ремонте.

– Я не уверен, что понял правильно, – осторожно ответил Вийеки. – Мы говорим о стенах вокруг Великой Наккиги, стенах, окружающих старый город и территорию рядом с горой? Потому что, пока Королева спала, убийцы северяне добрались до нашего порога именно по причине того, что стены находились в плохом состоянии, но теперь мы почти закончили их восстанавливать.

– Ты тратишь время в точности, как твои рабочие бесплодные усилия на бесполезные стены, Строитель. – Ахенаби произнес название Ордена с презрением. – Королева говорит, что нам больше не придется защищаться от смертных.

Вийеки удивился:

– Мы… нам не придется?

– Нет. – Голос Певца стал более жестким. – Скоро смертным придется защищать себя от нас. Недавняя война еще не завершена. Но аудиенция почти подошла к концу. – Ахенаби поднял руки в перчатках, требуя внимания, однако Вийеки настолько поразили его слова, что он не сумел бы заговорить, даже если бы захотел. – Королева приказывает остановить строительство на нижних уровнях и внешних стенах Наккиги. Ты должен проследить за этим лично, магистр Вийеки. Позднее тебе сообщат, какими новыми работами займется ваш Орден. Ты все понял?

Складывалось впечатление, что он не умрет, во всяком случае в ближайшее время, но Вийеки больше почти ничего не понял. Быть может, Ахенаби хотел захватить еще больше власти? Действительно ли маг выражал желания Королевы – собиралась ли Утук’ку снова начать войну со смертными? Ахенаби был искусным политиком, и его интриги оставались недоступными для Вийеки, но Лорд Песни не мог не понимать, насколько безнадежной будет такая война. Даже с новым поколением воинов-полукровок хикеда’я все еще слишком малочисленны для сражений на границе с северянами, не говоря уже об остальных смертных с их уродливыми, похожими на гнезда ос городами, разбросанными по всему известному миру.

– Я понял, – только и сказал Вийеки. – Я сделаю все, что пожелает моя Королева, как и всегда, я благодарю ее и священный Сад за веру в меня.

– И еще одно желает прояснить наша возлюбленная Мать, – заявил Магистр Певцов. – С этого момента Королева приказывает всех смертных женщин, предназначенных для размножения, содержать в загонах нижнего уровня вместе с остальными рабами, пока в них не возникнет нужда, а потом возвращать их обратно. Ты меня услышал Верховный магистр?

Вийеки сумел лишь кивнуть.

– Хорошо. Уверенность Королевы в ее благородных министрах, как и ее любовь к собственному народу, очень глубока, – сказал Ахенаби. – Но не бесконечна.

В стене распахнулась дверь. Ахенаби посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Вийеки; и смысл его взгляда не вызывал сомнений.

– Мы все спим, пока Королева не пробудит нас, – с поклоном сказал Вийеки.

Потом он исполнил ритуал ухода, после чего, пятясь, вышел из огромной спальни.

В его мыслях воцарился хаос, как будто он очень неудачно упал, и Вийеки с трудом, пошатываясь, точно пьяный, сумел спуститься по лестнице и пройти по коридору. Он никак не мог понять значения того, что услышал. Действительно ли Королева понимает, что происходит, или все еще блуждает во сне, и ему лишь показалось, что она проснулась? Является ли Ахенаби врагом или маловероятным союзником, и должен ли Вийеки выгнать свою фаворитку Зои из собственного дома?

Но более всего Вийеки тревожили слова Ахенаби: «Война Возвращения еще не завершена» – что он имел в виду? Какие чувства намеревался пробудить в Вийеки? Но тогда зачем бросать работу на внешних стенах? Многого опасался Вийеки, направляясь на аудиенцию, но никак не мог представить, что недоумение станет ее главным результатом.

Его стражники и секретарь ждали Вийеки у ворот дворца. Йемон не мог знать о том, что произошло на аудиенции, но сразу понял, что ему не следует беспокоить магистра, поэтому молча сопровождал Вийеки до самой резиденции. Не стал он задавать вопросов и после того, как они наконец вошли в дом, потому что Вийеки сразу оставил их, не отдав никаких приказов, закрылся в своем кабинете и запер за собой дверь.

Его жена Кимабу не смогла разбудить его интерес, когда собиралась улечься в постель – Вийеки сказал ей громко и сердито, чтобы она ушла. А много позже, когда в дверь его кабинета тихо постучала Зои, мать его ребенка тоже не получила никакого ответа.

Глава 6

Отвращение к вдовам

♕

Даже через несколько дней после того, как они покинули Эрнисдарк, королева оставалась разгневанной.

Весна наступила быстро, и, когда они ехали на север, снег на лугах лежал лишь в некоторых местах, на верхушках деревьев и верхних склонах гор, а ветер приносил теплые запахи травы и цветов. Все располагало к приятному путешествию, но Мириамель никак не могла избавиться от мрачного настроения.

– Ваше величество выглядит немного свирепо, – сказал ее муж. – Даже пугающе, как сказал бы менее храбрый мужчина.

Она знала, что Саймон пытается ее отвлечь, но Мириамель находилась совсем не в том настроении.

– Если хочешь знать, я все еще в ярости из-за самодовольной хихикающей суки Тайлет.

– Значит, ты думаешь, что она на самом деле опасна? – Во взгляде Саймона она прочитала, что он действительно хочет получить ответ на свой вопрос.

Мири вдруг почувствовала благодарность за то, что сумела найти такого мужчину, которому важно, что она думает, потому что он доверяет и любит ее, а не потому, что на голове у нее корона.

«Могла бы я править с другим человеком? Я не в силах представить такой мир».

– Если она просто болтливая придворная сорока, с которой спит Хью, то нет, я не стала бы беспокоиться, – ответила она. – Но она обвела его вокруг пальца. И ты сам слышал, что сказал Эолейр. Колдовство!

Саймон нахмурился. Они немного отстали от авангарда; редкий случай – им удалось поговорить без свидетелей.

– Может быть. Но даже в таком случае тебе не стоит винить ее во всем, – сказал он. – Хью изменился с тех пор, как я впервые его увидел, и далеко не в лучшую сторону.

– Несомненно. Но ты не говорил с ней так много, как я. И вовсе не из-за недостатка желания этой женщины обратить на себя твое внимание.

Саймон нахмурился:

– Ты думаешь?

– Я так думаю? Благословенная Элизия, она только что не терлась грудью о твою руку, когда выполняла роль гида, и вилась вокруг тебя, как кошка в период течки.

– Я не заметил.

– Ты меня не убедил – как может мужчина не заметить женскую грудь? Она только что не выложила ее на подушечку, называя королевскими бриллиантами.

Саймон улыбнулся и на мгновение превратился в мальчишку.

– Ну, в таком случае, моя дорогая, – я действительно заметил. И это меня смутило, потому что я знал, что ты смотришь. Я клянусь, меня не…

– Не в этом дело. Не будь таким недогадливым.

– О, жена. Ты все еще умеешь меня очаровать.

– Прекрати. Ты отвлекаешь меня своим хорошим настроением. Эта женщина меня пугает. Даже Инавен – кроткая королева Инавен! – считает, что она опасна. Она пытается вызвать демонов. Как сделал Прайрат!

Они оба едва не погибли от рук Красного священника, и Мириамель знала, что Саймон отнесется к ее словам серьезно.

– Да, да. Я слышал все, что сказал Эолейр. – Саймон покачал головой. – Но у нас полно других проблем, моя дорогая. И хотя Эрнистир входит в Протекторат, он является королевством. Что нам следует сделать? Схватить любовницу короля и отдать ее под суд за попытку вызвать демонов? Эйдонитские правители выносят судебные решения относительно использования колдовства представителям языческой знати? Многие жители Эрнистира недовольны тем, что ими правят чужие для них эйдониты. С тем же успехом мы могли бы послать к ним следователей из Священного колледжа.

– Не обманывай себя, Саймон, – сказала она несколько резче, чем намеревалась. – Не у всех наилучшие намерения, как у тебя. Иногда ты слишком наивен.

– Не нужно вести себя со мной, как с ребенком, Мири. – В первый раз за все время ровное настроение ее мужа изменилось. – Не стоит мне приказывать, точно я все еще поваренок. Только не после стольких лет.

После этого они некоторое время ехали молча. Мириамель пожалела, что вела себя чрезмерно резко с мужем, но не настолько, чтобы извиниться. Склонность Саймона всем верить была одной из причин, по которой она продолжала так сильно его любить, но из этого не следовало, что она не права.

Мириамель прониклась стойкой неприязнью к будущей жене Хью еще до того, как Эолейр рассказал им о своем разговоре с королевой Инавен. Конечно, фамильярность леди Тайлет – как если бы Мириамель, сама королева, дочь и внучка королей, была для нее всего лишь старшей сестрой – вызвала у нее оскомину. К тому же Тайлет явно забавляло происходящее вокруг, но совсем не как близкую подругу Мириамель, Рону, искренне видевшую во всем смешные моменты, но с позиции собственного превосходства, с позиции человека, знающего такие секреты других, которые всех бы шокировали, если бы их обнародовали.

А когда Эолейр рассказал о страхах Инавен, опасения Мириамель только усилились. Однако Саймон был прав в одном – у Верховного Престола хватало других проблем, куда более сложных и запутанных. Страшная угроза войны Северного торгового альянса с дочерью старого интригана графа Стриве, графиней Пердруина, которая могла привести к хаосу в торговле во всем Светлом Арде, была лишь одной из них.

Но, размышляя об этих вещах, Мири вдруг обнаружила причину своей печали, не имевшую отношения к государственным делам.

– Мне трудно находиться так далеко от дома в его день рождения, – произнесла она первые слова после долгого молчания. – Вот уж не ожидала, что будет так тяжело после стольких лет. Но вышло именно так.

Ее муж принял предложенный мир.

– Мне тоже, дорогая. Иногда я чувствую себя котом. – Он заметил ее взгляд и печально улыбнулся. – Конюх, старый Шем, часто говорил, что мы должны внимательно следить за кошками в конюшне, потому что, если у них случится небольшая неприятность – крыса укусит, или ее поцарапает когтями другая кошка – рана будет выглядеть нормально, но начнет гноиться под кожей и может убить животное через несколько недель, когда будет казаться, что с ним все в порядке.

– Какая чудесная ободряющая мысль.

Он покраснел:

– Я хотел лишь сказать, что горе… иногда мы исцеляемся не так хорошо, как нам кажется, любовь моя.

Мириамель поняла, что снова нападает на него, когда ей необходимы дружеские отношения, которые связывали их с самого начала столь же надежно, как любовь, пришедшая позже. Воспоминания о Джоне Джошуа часто заставляли ее вести себя с мужем так, будто он был каким-то образом виноват в мучительной потере, а не являлся такой же страдающей стороной.

– Извини. Ты прав. Иногда это трудно. Я думала, что с годами станет легче. Вероятно, по большей части так и есть. Но когда вспоминаешь…

– Я стараюсь вспоминать все хорошее, что стало результатом его жизни, пусть и оборвавшейся слишком рано. Я напоминаю себе о том хорошем, что у нас есть… Морган и Лиллия.

– А вдову ты считаешь?

Он улыбнулся, но в его улыбке чувствовалась боль.

– Идела мать наших внуков. И я не думаю, что она настолько ужасна, какой ты иногда ее выставляешь.

– Джону Джошуа не следовало жениться так рано. И не стоило жениться на ней.

– Он ее любил. Ты же знаешь, что никто не мог его отговорить, Мири.

– Но мы его родители! Нам следовало!.. – На этот раз она сумела проглотить неприятные слова, грозившие вырваться наружу, и шумно выдохнула: – О, святые, дайте мне сил! Я не могу себя слушать! – Она наклонилась вперед в седле, провела пальцами по гриве лошади, пытаясь отвлечься, и увидела, что Эолейр едет неподалеку от них, но не приближается. – Сегодня все выглядит печальным или пугающим, – сказала она мужу. – Изгримнур, день рождения Джона Джошуа, безумный оскорбительный спектакль в Эрнистире. Хью обращался с нами как с незначительными пожилыми родственниками. Три дня, проведенные с ведьмой, на которой он намерен жениться, только все усугубили. Демоны или нет, но Тайлет, скорее всего, убила своего мужа, ты же знаешь, многие так считают.

– Люди склонны верить в странные вещи. И они часто ошибаются. – На этот раз улыбка Саймона получилась немного лисьей. – Может быть, ты просто питаешь отвращение к вдовам.

Мириамель бросила на него суровый взгляд, хотя прекрасно понимала, что он всего лишь пошутил.

– А вот и Эолейр. Спроси у него еще раз, что он думает про Тайлет. И королеву Инавен.

Она произнесла эти слова достаточно громко, и Мастер Верховного Престола посмотрел на них, старательно сохраняя невозмутимое лицо.

– Вы меня звали, ваше величество?

– Ты уже довольно давно едешь рядом с нами, дорогой граф, – сказала она. – Я вижу, что ты ждешь, когда мы закончим разговаривать.

– Я не хотел прерывать беседу ваших величеств.

– Тогда назовем это спасением нас от нас самих, – сказал король. – Мы с Мири не в духе. Подъезжай к нам и расскажи, что у тебя на уме.

Эолейр посмотрел на Мири, и та кивнула.

– Хорошо, – сказал он. – Я только что получил сообщение из Эрнисдарка. Оно пришло от Пасеваллеса сразу после нашего отъезда, и Хью отправил его вслед за нами с быстрым курьером.

– Очень любезно с его стороны, – мрачно сказал Саймон.

Эолейр последний человек во всем Светлом Арде, который упустил бы что-то только из-за того, что слова не были произнесены вслух.

– Ваши величества, я все еще не понимаю, о чем король Хью думал, когда заставил вас ждать у ворот, – сказал он. – И я приношу вам извинения от имени своего народа за его столь странное и неучтивое поведение. Королева Инавен была удивлена и расстроена, что король вынудил вас так долго стоять перед стенами замка. Она мне сама об этом сказала.

Саймон махнул рукой:

– Королева Инавен добра и всегда такой была. Я не слишком огорчен. Мужчины одинаковы, будь то король или кухонный работник, и кому, как не мне, это знать. Возможно, Хью несколько перевозбужден из-за собственного величия, а также предстоящей женитьбы. Что до леди Тайлет… – Саймон только сейчас заметил половинки сломанной печати, скреплявшей сложенные бумаги в руке Эолейра. – Но хватит о ней. Что пишет лорд-гофмейстер Пасеваллес?

– Разве вы не хотите прочитать его послание сами, ваше величество?

– Я слишком давно с тобой знаком, чтобы думать, что ты сломал бы печать на письме, не адресованном тебе, мой добрый Эолейр, и не сомневаюсь, что ты прочел его очень внимательно, скорее всего, не один раз, ты ведь из тех, у кого «никогда нет времени для чистых рук», как говорила моя старая наставница Рейчел Дракониха. Так что, пожалуйста, расскажи нам, что на уме у Пасеваллеса, во всяком случае, то, что нам необходимо знать.

Мириамель кивнула. Когда они были молодыми, сам факт обладания властью напоминал сон наяву. Саймон пытался всем угодить и не мог отказать ни в одной просьбе. Мириамель, выросшая при дворе отца в Мермунде, а потом в Хейхолте, уже знала, что монарх, который не в силах иногда отойти в сторону, будет ужасным правителем. На это ушли годы, несколько старых верных друзей заняли высокое положение при дворе, но ее слишком добрый муж наконец понял, что нельзя быть хорошим для всех.

Эолейр развернул сложенный свиток и, как Мириамель и предполагала, сразу нашел вопрос, который хотел обсудить, но ему пришлось перевернуть несколько страниц – он всегда был готов к исполнению своих обязанностей, какими бы незначительными они ни являлись, с тщательностью генерала, столкнувшегося с превосходящими силами противника.

– После долгих разговоров об освящении нового капитула и работы над библиотекой, а также нескольких других вопросов, к которым я вернусь позже, вроде жалобы Лиги на последние акты насилия Иссолы, как они их называют, – лорд-гофмейстер переходит к текущим проблемам. – Грустная улыбка Эолейра превратила суровое обветренное лицо в маску шута, и Мириамель вспомнила о тех временах, когда считала его самым красивым мужчиной Светлого Арда. – Я сожалею, что наш друг Пасеваллес так и не научился начинать с самых важных вещей, но он все еще склонен писать, как ребенок из провинциального королевства, с множеством красочных приветствий и формальных оборотов даже в важных донесениях. – Глаза Эолейра слегка округлились. – Прошу меня простить, ваши величества. Я бы не хотел, чтобы мои слова прозвучали как критика лорда-гофмейстера. Он толковый человек и превосходный организатор…

Саймон рассмеялся:

– Тебе не следует беспокоиться, мы знаем, что ты им восхищаешься.

– Совершенно верно. Вашим величествам повезло, что он у вас есть, Пасеваллес прекрасно позаботится о Хейхолте и Эркинланде в ваше отсутствие.

– Но у тебя не было такой уверенности, когда мы приняли решение отправиться в Риммерсгард, не так ли? – спросил Саймон. – О, ладно, я всего лишь дразню тебя, старый друг. Я знаю, ты лишь исполнял свой долг. Двору приходится весьма непросто, когда король и королева оставляют его надолго. Однако нам пора вернуться к обсуждению письма Пасеваллеса.

– Позвольте мне просто его вам прочесть, – сказал Эолейр, перемещая тяжелый пергамент так, чтобы он оказался на нужном расстоянии от глаз. «Но, мои милостивые лорды и леди, я боюсь, что новости из вашего великого южного герцогства в Наббане совсем не так хороши…» – начал он.

* * *

– Он может быть несколько слишком многословным, наш Пасеваллес, не так ли? – заметил Саймон, когда Эолейр закончил чтение.

– Однако суть дела сомнений не вызывает, – сказала Мириамель. – Герцог Салюсер сильнее, чем прежде, сражается со своим братом Друсисом и, как всегда, побеждает, что позволяет ему отодвинуть границы Наббана в глубину Тритингса. А оставшаяся часть Наббана, как обычно, ждет, кто из них одержит победу, словно речь идет не более чем о скачках.

– Друсис утверждает, что он хочет лишь защитить поселенцев Наббана от набегов тритингов, – сказал Эолейр. – Но в этом и состоит суть противоречий, да, ваше величество. Я резюмирую остальные доводы Пасеваллеса. Он считает, что желание выйти к пастбищам среди доминирующих домов Наббана является слишком сильным, да и в стране в целом, чтобы герцог Салюсер открыто запретил брату агрессивные действия, кроме того, он не уверен, что герцог – в любом случае – сможет пережить открытую схватку с Друсисом.

– Он действительно имеет в виду «пережить»? – спросила Мириамель, в первый раз испытавшая беспокойство. – Несомненно, это всего лишь разногласия. Герой Камарис происходит из Дома Бенидривин, а Салюсер – герцог и правитель Наббана, и не только по их собственным законам, но и по законам Протектората. Клянусь любовью святых, мы с Саймоном короновали Салюсера в Санцеллан Эйдонитисе перед лицом Бога и всего Наббана!

– Все так, – сказал Эолейр. – И я не могу представить, чтобы Друсис напрямую выступил против брата, поправ все законы и обычаи. Но убийство, если в нем не удастся напрямую обвинить Друсиса, сделает его следующим герцогом, ведь сын Салюсера еще ребенок. Мне очень не хочется этого говорить, но ваши величества знают, что убийство давно стало любимым методом получения власти на Юге.

Саймон разочарованно фыркнул:

– Ну, это проблема, тут нет сомнений. Но что можем сделать мы с Мири? Послать армию Салюсеру, когда он нас не просил, – слишком жесткая мера. – Он посмотрел на колонну вооруженных мужчин, маршировавших у него за спиной и за авангардом конных рыцарей. – Не говоря уже о том, что сейчас у нас нет свободных воинов, ведь на носу посевной сезон. Может быть, герцог Осрик прав, и нам требуется более многочисленное войско…

Когда пауза после слов короля стала достаточно длинной, чтобы все поняли, что он закончил свою мысль, граф Эолейр элегантно продолжил разговор:

– Позвольте мне внести ясность, ваши величества. Лорд Пасеваллес не просит вас принять решение прямо сейчас, он лишь хочет, чтобы вы знали новости из Наббана, и перемены, которые могут там произойти, не стали бы для вас неожиданностью.

– Иными словами, – сказала Мириамель, – он хочет, чтобы мы разделили с ним его тревогу и беспомощность.

Эолейр едва заметно нахмурился:

– Боюсь, именно в этом состоит долг верных вассалов в подобных случаях, моя королева.

Мири знала, что она ведет себя неоправданно агрессивно, но солнце и весенние запахи, которыми она рассчитывала насладиться, тускнели перед нетерпеливыми и требовательными тенями управления государством.

– Ты выглядишь так, словно напряженно о чем-то размышляешь, моя умная жена, – сказал Саймон. – Ты бывала в Наббане гораздо чаще, чем я, и у твоей семьи там все еще крепкие позиции. Что нам следует сделать?

Мириамель покачала головой:

– Очевидно, мои родственники в Наббане заняты тем, что подбрасывают хворост в огонь, вне всякого сомнения, ради собственных целей, и я бы не доверила своему кузену Далло Ингадарису подержать мои поводья из опасения, что он украдет лошадь. Однако там немало моих родственников, которым я верю. Я им напишу, и тогда мы узнаем, как все выглядит с их точки зрения и являются ли разногласия между братьями настолько серьезными, как подозревает Пасеваллес.

– Мы уже достаточно слышали о Друсисе, чтобы плохо о нем думать, – сказал Саймон. – Не вызывает сомнений, что он надменный и беспокойный тип. Однако один человек не способен спровоцировать целую нацию к войне.

– Да, выглядит маловероятно, – согласился Эолейр. – Однако случались и более странные вещи. К тому же, как заметили ваши величества, мы не можем послать туда армию, если они нас не попросят, – Наббан будет совершенно справедливо возмущен. И это всего лишь одно письмо. Пасеваллес сам из Наббана, поэтому он воспринимает волнения там острее, чем мы. Но когда мы вернемся – ну, нам придется уделить Наббану больше внимания. Там живет многочисленный и задиристый народ. Прошу прощения у королевы, если мои слова показались ей оскорбительными.

– Оскорбительными? – заговорила Мириамель после короткого молчания. – Нет, Эолейр, я и сама часто так говорю. Но мы едва отправились в это путешествие, а я повсюду вижу все новые и новые проблемы. – Солнце, лучи которого продолжали сверкать на редких снежных пятнах, и даже чистое голубое небо, казалось, потускнели. – Я бы хотела сейчас оказаться дома.

– Мы все испытываем такие же чувства, любовь моя, – сказал ей Саймон. – Во всяком случае, в подобные моменты.

♕

Ты, Всегда Ступающий По Песку, почему ты привел свое дитя в такое странное место?

Боги из детства Тиамака, проведенного во Вранне, были совсем не такими могущественными и неизменно присутствующими, как божества, которым поклонялись его хозяева, но иногда наступали моменты, когда он не мог не думать о том, что им следовало бы внимательнее присматривать за своими подданными, в особенности когда королевская процессия углубилась так далеко в северные земли.

Тиамак поплотнее запахнул плащ, размышляя о том, что никогда не сможет привыкнуть к одежде жителей засушливых земель, впрочем он радовался, что у него есть подходящая одежда для холодных северных мест вместо набедренной повязки и сандалий – как правило, большую часть своей жизни он не носил ничего другого. От мысли о том, что ему пришлось бы дойти до промерзшего Риммерсгарда почти обнаженным, он содрогнулся, хотя несколько находившихся рядом с ним всадников даже сняли шлемы, чтобы насладиться ранним весенним солнцем.

«Солнечный свет, – подумал он. – В наших болотах, никто не назвал бы эту жидкую кашицу «солнечным светом». Здесь недостаточно тепла даже для того, чтобы выманить замерзшую черепаху на скалы».

На самом деле Тиамак не особенно скучал по своему болотистому дому; даже в деревне Роща он был чужаком, странным молодым человеком, который умел читать и писать и отправился в Ансис Пелипе в Пердруине, чтобы учиться – в настоящий город! Однако он скучал по чувству защищенности, которое испытывал, когда жил в детстве на болотах, под развесистыми деревьями и широкими листьями, а все вокруг было хорошо знакомым. Теперь же ему казалось, что с каждым прошедшим годом мир становится все более странным местом.

«Пройдет совсем немного лет, и я по-настоящему постарею, – подумал он. – Станет ли тогда мир для меня окончательно странным?»

Прежде Тиамак никогда не заходил так далеко на север, и это частично объясняло то, что все вокруг вызывало у него удивление. Не только холодный воздух, но даже размеры неба казались чуждыми, огромное голубое пространство раскинулось во все стороны, и у него возникало ощущение, будто он стоит наверху невероятно высокого плато, а не посреди громадной равнины с ручьями и частично заснеженными лугами. «Но по мере того как дни становятся теплее, снег исчезает», – напомнил себе Тиамак – и ему следует произнести благодарственную молитву за это. В то же самое время, в прошлом году, как ему неизменно повторяли его спутники, в этой части Светлого Арда снег доходил до самых бедер и продолжал падать с серого свинцового неба.

«Так что сейчас самый подходящий момент для благодарности, – сказал он себе. – Благодарю тебя, Тот, Кто Наклоняет Деревья. Благодарю тебя за солнце и за то, что снега совсем мало!»

Тиамак подозревал, что, возможно, испытывал бы другие чувства, если бы их не призвали на Север при печальных обстоятельствах – из-за неотвратимой смерти герцога Изгримнура из Элвритсхолла. Но будь причина не такой серьезной, он, скорее всего, не сопровождал бы короля и королеву. Изгримнур был еще и его другом. Вместе с Мириамель, совсем юной девушкой, они столкнулись с невозможным, и у них практически не оставалось шансов на спасение, но они выжили. Уже одно это заставило бы Тиамака отправиться в столь тревожную часть мира, но с годами его дружба с Изгримнуром стала чем-то большим, чем-то совершенно неожиданным.

Герцог с зеленовато-желтой кожей, огромный, как дом, именно таким он поначалу представлялся Тиамаку, оказался столь же мудрым, сколь громогласным, и таким же нежным, как и храбрым. Они продолжали переписываться, обменивались всего несколькими письмами в год, пересылая их с дипломатической почтой между Элвритсхоллом и Хейхолтом, но этого оказалось достаточно, чтобы дружба не умерла.

На самом деле большую часть времени это была дружба втроем, потому что жена Изгримнура Гутрун внимательно просматривала все письма мужа, вставляла пропущенные им в спешке слова, исправляла грустные грамматические ошибки (Изгримнур столь же плохо владел родным риммерспакком, не раз говорила она Тиамаку) и добавляла собственные комментарии, полные полезных новостей и забавных историй о муже. День, когда Тиамак узнал о смерти Гутрун, несколько лет назад, стал одним из самых печальных в его жизни. Он провел совсем немного времени в ее обществе, но благодаря письмам с ее многочисленными пометками в сердце Тиамака нашлось место и для нее.

«Было так тяжело ее потерять, – подумал Тиамак. – А теперь еще и герцог. Почему Та, Что Заберет Нас Всех, ждала так долго? Почему она приходит в тот момент, когда мы так привыкаем к миру, когда боль становится наиболее острой для тех, кто умирает, и тех, кто остается жить дальше?»

Тиамак устроился поудобнее на жестком сиденье кареты. Он еще не стал северянином настолько, чтобы полюбить скакать верхом, к тому же он был не слишком крупным и не мог долго находиться в седле, даже если бы захотел. У него был ослик, который стоял в конюшне дома, неприятное, но достаточно спокойное существо по имени Сканд, но не могло быть и речи о том, чтобы Тиамак отправился на нем в такое далекое путешествие, где он постоянно отставал бы от лошадей.

Сейчас он сидел рядом с возницей в карете, предназначенной для короля и королевы – до сих пор они использовали ее только в качестве передвижного шкафа для одежды и других вещей. В Хейхолте Тиамак садился на Сканта только в тех случаях, когда отправлялся на прогулку и почти всегда сопровождал юную принцессу Лиллию и ее пони. Королевская внучка отличалась почти таким же упрямством, как ослик, но Тиамак любил ее настолько сильно, как прежде и представить не мог – больше, чем детей своей сестры, как если бы она была его плотью и кровью.

И дело было не только в верности Саймону и Мириамель: Тиамак хорошо относился и к наследному принцу Моргану, но что-то в маленькой девочке трогало его сердце, и, когда она называла его «дядя Тимо», он становился совершенно беспомощным. Даже если бы во Вранне для него не осталось ничего, если бы старейшины попросили его вернуться и стать их вождем, Тиамак знал, что не сможет оставить маленькую девочку. Он хотел смотреть, как Лиллия растет, как ее быстрый ум становится все более и более понимающим, как она учится направлять свое мощное тщеславие на какое-то более важное дело, чем заставлять дядю-раба Тиамака строить для нее сложные водяные колеса на берегу ручьев Кинсвуда.

Но приближающаяся смерть Изгримнура и тоска по маленькой Лиллии были не единственными причинами уныния Тиамака. Когда известие о тяжелой болезни герцога пришло в Хейхолт, Тиамак только начал грандиозный проект. Его планирование заняло годы, но, вместо того чтобы насладиться плодами, он оказался здесь, в сотнях лиг от замка и неделях от возвращения назад, понимая, что в его отсутствие работы почти наверняка остановились.

«И я больше не молод, – печально подумал он. – Кто знает, сколько у меня осталось времени, чтобы завершить священную работу?»

Это всего лишь библиотека, сказали бы многие, собрание книг и свитков, то, что сам Изгримнур счел бы пустой тратой времени и сил, но он собирался открыть первую библиотеку со свободным доступом, когда-либо существовавшую на Севере, и для Тиамака, который в детстве не знал, станет ли когда-нибудь владельцем настоящей книги, это означало очень многое. Библиотека создавалась, чтобы почтить память умершего сына Саймона и Мириамель, принца Джона Джошуа, и сейчас, все еще недостроенная, уже стала бесценной для Тиамака, который очень любил молодого человека. Джон Джошуа обожал книги и учение так же сильно, как вранн, и Тиамак мечтал построить великий центр образования в честь молодого принца.

«Но до тех пор, пока мы не вернемся из Риммерсгарда, я не смогу руководить работами, если не считать писем главному каменщику и молитв о ниспослании мне терпения…»

Внезапный порыв ветра со стороны потускневших синих гор на севере заставил Тиамака поежиться, и, хотя ветер дул весь день, его поразил пронизывающий холод, пробиравший его до самых костей. Совершенно не задумываясь, он сделал круговые движения указательными и большими пальцами, чтобы оттолкнуть несчастье, как поступал в детстве.

«Если бы я находился в деревне Роще, – подумал он, – я был бы уверен, что Та, Что Заберет Нас Всех, напоминает мне, что о ее планах не знает никто».

Что, как и всегда, было чистейшей правдой. Печаль из-за болезни Изгримнура сделала его раздражительным, он стал пугаться любой тени, ежиться из-за обычного порыва ветра.

Пока Тиамак пытался взять себя в руки и вернуть приятные мысли о библиотеке, он услышал, как кто-то быстро подъехал к карете сзади. Тиамак посмотрел вниз со своего высокого сиденья и увидел одного из слуг Эолейра, догонявшего карету верхом на мощной темной лошади.

– Прошу прощения, лорд Тиамак, – сказал всадник. – Королевский камергер просил передать это вам. Послание пришло из Эркинланда.

Тиамак посмотрел на свиток, и настроение у него слегка улучшилось. Он сразу понял, от кого письмо, потому что узнал особую печать на красном воске: вместо обычной металлической печати или кольца с печаткой его жена Телия всегда прижимала к расплавленному воску маленький засушенный цветок. Из-за того что письмо отправилось в путь несколько месяцев назад, в фейервере, она выбрала один из первых диких цветков, расцветавших в Эркинланде каждый год, ярко-желтый солнечный лев, который иногда называли мать-и-мачеха.

Тиамак знал, что она сорвала цветок сама, когда собирала лекарственные растения в садах замка, и его должны были согреть разноцветные лепестки, по-прежнему яркие, несмотря на долгое путешествие, но Тиамак еще не оправился после жуткого холода, атаковавшего его несколько мгновений назад. Он развернул письмо и начал читать, надеясь на хорошие новости или хотя бы на отсутствие плохих. Первые строки наполняла обычная для Телии спокойная тональность – казалось, она хотела рассказать лишь о повседневных текущих делах, о нескольких решениях, связанных с библиотечными материалами, о которых, как она рассчитывала, он ей напишет, и еще спрашивала о диком майоране – знает ли Тиамак, как его используют во Вранне, доме его детства. Но потом он добрался до последнего абзаца.

И последнее, мой терпеливый муж, немного странная и любопытная история.

В твое отсутствие меня попросили помочь одному из кухонных работников, пожилому мужчине-эрнистирийцу, у которого случился припадок на полу в кладовой. Уж не знаю, знаком ли ты с ним. Его зовут Ригган, худой, похожий на гнома мужчина лет шестидесяти или даже больше, с огромными затуманенными глазами и шершавой кожей. Он пострадал несильно, но его владение вестерлингом оставляет желать лучшего, поэтому я пригласила графиню Рону. Она спросила на его языке, что с ним случилось, и он ответил: «Я слышу, как Моррига говорит сама с собой. Каждую ночь, и я не могу спать».

Графиня Рона выглядела немного удивленной, как мне кажется, и рассказала, что Моррига – это древняя богиня смерти и сражений у эрнистирийцев, которой они больше не поклоняются, но боятся, обвиняя ее в кошмарах и других плохих вещах. А потом, прежде чем я успела задать следующий вопрос, Ригган сказал нечто на своем языке – полагаю, тебе будет интересно. Вот его слова: «Она призывает нас. Она нас всех призывает. Она – Госпожа Слез в серебряной маске». А теперь я спрашиваю, муж мой, не кажется ли тебе, что Королева норнов Утук’ку, когда-то реальная живая угроза всем людям, каким-то необъяснимым образом стала мифическим демоном для кухонного рабочего? Ситхи, друзья короля и королевы, думают, что она лишилась могущества, когда Король Бурь потерпел поражение, и я молюсь, чтобы это оказалось правдой. Если сейчас она всего лишь легенда, исчезающий кошмар, то я благодарю нашего милосердного Бога, хранящего нас от ее зла.

Я не хотела проводить много времени с Ригганом после того, как ему стало лучше, потому что он вызывал у меня сильную тревогу – странное лицо, испуганные рыбьи глаза – я уже не говорю о спокойной и мудрой графине Роне, которая сильно побледнела, услышав имя Морриги – «матери всех демонов», как сказала Рона. Мои сестры-эйдонитки назвали бы болезнь этого человека делом рук дьявола, но мои знания невероятно умножились от общения с тобой, дорогой Тиамак, и я полагаю, что все это результат болезни его разума и историй, которые он слышал в детстве. На самом деле я думаю, что получила лишнее подтверждение твоим словам, мой мудрый муж: «Правда и ложь долго идут рука об руку, прежде чем расходятся в разные стороны…»

Если бы Тиамак получил это письмо на несколько дней раньше, история Телии о припадке кухонного работника показалась бы ему любопытным эпизодом, не стоящим особого внимания; но сейчас рассказ о безумце, которому привиделась королева норнов, заставил Тиамака почувствовать себя путешественником, что ночью оказался за границей и услышал, как кто-то следует за ним между деревьями. В ту ночь, когда королевская процессия покинула Эрнистир, граф Эолейр сказал Тиамаку, что королева Инавен встревожена из-за леди Тайлет – она слышала, что Тайлет и какие-то придворные начали поклоняться жуткой древней богине, Морриге, и вот теперь ее имя возникло снова.

«Должно быть, это случайность, – сказал себе Тиамак, – сам Эолейр говорил, что истории о богине смерти столь же древние, как сам Эрнистир». Но, несмотря на успокаивающие слова, к нему вернулась холодная дрожь, и на сей раз он не мог обвинить порывы холодного ветра.

Госпожа Слез в серебряной маске… Глубокий ужас стиснул сердце Тиамака. «Появилось нечто, несущее угрозу для всех нас, – беспомощно подумал он, – моей библиотеке, королевским детям и трону. Я это чувствую». Он с содроганием втянул в себя воздух, и сердце затрепетало у него в груди, точно попавшая в клетку птица.

Возница щелкнул кнутом, чтобы лошади не сбавляли шага, не обращая внимания ни на что, кроме позвякивания сбруи и стука копыт. Небо над головой все еще оставалось голубым, солнце продолжало сиять, но Тиамаку казалось, будто он думал, что ступил на твердую землю, но нашел там лишь зияющую бездну.

Глава 7

Остров Костей

♕

Остальные четверо членов королевской Руки молча сидели на скамье внизу, дожидаясь прихода корабля. Они уже провели на покрытом галькой берегу несколько часов, неподвижные, точно статуи, в то время как ветер крепчал, а день умирал вместе с солнцем, и им предстояло неподвижно сидеть еще много часов. Однако Нежеру никогда прежде не видела океана, и ее настолько захватила его громада, жизненная сила и постоянно меняющаяся поверхность и цвет, что она взобралась на утес над пляжем, чтобы иметь лучший обзор.

Ее завораживали не столько размеры океана, поразительные уже сами по себе: дома, снежные поля к северу от великой горы выглядели столь же безграничными. И дело не в цветах, великолепных и неожиданных – удивительно прозрачные нефритовые волны, серое, синее и черное с белыми барашками, – потому что в глазах хикеда’я великие ледяные поля Норнфеллса были также наполнены цветом. Нет, все дело в том, что море оказалось живым – именно это ошеломило Нежеру, постоянное движение в разных направлениях, пересечение одной волны с другой, способное превратить воду в невесомую пену и подбросить ее высоко в небо. И живой оказалась не только вода: морские птицы поднимались и опускались вместе с волнами или тучами, по кругу парили над поверхностью океана, а их пронзительные крики наполняли ее уши, наполняли небо.

Большинство из них охотилось на серебристую рыбу, искрящуюся почти в каждой волне. Жизнь была всюду. Нежеру знала, если она соберет в Наккиге огромный мешок ячменя и бросит его на заснеженную землю рядом со своим горным домом, даже тысячная доля живых существ не появится, чтобы полакомиться угощением. Вороны, несколько свиристелей, а с наступлением ночи крысы и мыши, но земля вокруг Наккиги не могла похвастаться ничем, подобным этому хаосу шума и движения.

Она пригнулась к скале на вершине и смотрела, как солнце движется в сторону моря, окрашивая волны медью. Последняя полоска дневной звезды опустилась за горизонт, и он вспыхнул зеленью, а когда мгновения пришли и ушли, Нежеру бросила взгляд вниз, на утес. Нечто бледное сидело на расстоянии всего в несколько протянутых рук от нее, сияя в последних лучах уходящего солнца.

Нежеру без малейших колебаний перебросила свое тело через край утеса и стала осторожно спускаться вниз по крутой поверхности, тщательно выбирая места для рук и ног, потому что песчаник был старым и легко крошился. Через несколько мгновений она уже раскачивалась на одной руке, балансируя на пальцах ноги, которую поставила рядом с птичьим гнездом и его одиноким обитателем, бледным яйцом с коричневыми пятнами.

«Гнездо чайки», – решила Нежеру, изучая кучу старых палочек, перьев и земли. Изредка ласточки залетали внутрь материка до озера Румия, расположенного рядом с великой горой, и сразу становились предметом огромного интереса для хикеда’я и их слуг, которых кормила лишь горькая, холодная и покрытая льдом земля их родных краев. Нежеру очень хорошо знала, как выглядят яйца чаек, помнила вкус птиц и их яиц.

Она осторожно подняла пятнистый овальный предмет и взвесила его на руке. Нежеру решила, что сейчас рановато для откладывания яиц, однако у нее не оставалось сомнений – что-то теплое и живое спит внутри. Она мгновение думала, не взять ли ей его с собой – командир Руки Мако всегда экономил на еде, – но после долгих часов, проведенных на вершине утеса, Нежеру чувствовала себя здесь гостем. Кроме того, в гнезде лежало только одно яйцо, из чего следовало, что им следовало любоваться, а не использовать. Это было странное чувство – вся ее подготовка его опровергала, – но Нежеру осторожно вернула яйцо на место.

Свет быстро тускнел, пока она взбиралась обратно вверх на утес, и кровоточащее небо меняло цвет с фиолетового на черный. Нежеру помедлила, чтобы посмотреть на запад, где село солнце, и последний свет дня продолжал сражение, но проигрывал. Впереди, на горизонте, так далеко, что это могли разглядеть только зоркие глаза хикеда’я, она увидела бледные очертания парусов. Она посмотрела на пляж, но почувствовала уверенность, что приближающийся корабль все еще невидим для Мако и остальных. Пока она взбиралась вверх, довольная, что будет первой, кто заметил паруса, резкое движение воздуха принесло ей острый и внезапный запах опасности.

Нежеру выглянула из-за края утеса и увидела кабана, вышедшего на ночную охоту. Он не заметил ее, во всяком случае пока, но Нежеру знала, что его неведение продлится недолго. Сначала она подумала, что это крупный самец, потому что он выглядел в три раза более тяжелым, чем она, с жуткими острыми клыками, длиной с ее пальцы, однако по запаху и времени года Нежеру определила, что это старая самка, а значит, она почти наверняка будет защищать поросят и может быть особенно агрессивной. И что хуже всего, чтобы облегчить себе подъем на вершину утеса, Нежеру оставила на пляже меч и лук вместе с заплечной сумкой.

Когда она наконец оказалась на горизонтальном участке утеса, Нежеру вытащила кинжал из ножен, хотя это не придало ей особой уверенности. Умирающий кабан, пронзенный тяжелым копьем, мог при помощи мощных ног добраться до охотника, насадив собственное тело на древко, и разорвать внутренности врага перед смертью.

Нежеру прежде уже доводилось убивать, и не только животных, но она всегда предпочитала этого избегать, если у нее был такой шанс. Старая кабаниха не хотела ее смерти. Возможно, у нее есть потомство, которое следует защищать. И все же от самки исходила страшная вонь, которую не мог скрыть даже океанский бриз, мешавшийся с другими запахами. Если кабаниха недавно опоросилась, она будет сражаться насмерть, или Нежеру придется спасаться бегством, а Жертва не убегает, в особенности если она из Когтя Королевы.

Кабаниха ее увидела.

«Она будет мотать головой из стороны в сторону, чтобы ударить меня клыками, – подумала Нежеру. – Мой нож недостаточно длинный, чтобы добраться до сердца, но если нанести точный удар в глаз…»

Прежде чем она успела додумать эту мысль, кабан с пронзительным визгом и хрюканьем бросился на нее, задние ноги сильно оттолкнулись от мягкой холодной земли, но Нежеру в первый раз удалось отскочить в сторону. Зверь с поразительной быстротой развернулся, так что она успела только подпрыгнуть вверх и положить руки на плечи кабанихи. Жесткая щетина вонзилась в ее кожу, и Нежеру перескочила через зверя. Кабаниха резко подняла огромную голову, когда она пролетала над ней, и грязные клыки пронеслись мимо живота Нежеру на расстоянии, не превышавшем ладонь.

Нежеру приземлилась на ноги и резко развернулась с ножом наготове, а кабаниха начала двигаться в сторону, стараясь помешать Нежеру отойти от края утеса. Растительность была такой редкой, что Нежеру знала: если она споткнется, ей будет не за что ухватиться, и ее падение прервется только после того, как тело рухнет на каменный пляж. Однако перепрыгнуть через огромного зверя даже в первый раз у нее получилось с большим трудом; если она попытается это повторить, один из смертельно опасных клыков разорвет ей живот или ногу.

Нежеру быстро оценила расстояние до края утеса у себя за спиной, потом сильно согнула ноги в коленях, выставив вперед нож, который теперь отслеживал каждое движение головы кабанихи. Нежеру решила, что она попытается попасть ей в глаз или, если повезет и она сумеет избежать следующей атаки, попробует нанести удар в живот или в горло.

– Ты уверена, что этого хочешь, Маленькая Мать? – спросила она. – Я не стану забирать твою жизнь, если только мне не придется защищать собственную.

В яростных красных глазах не было даже намека на ответные чувства. Дикая свинья тряхнула головой и вновь пронзительно завизжала. Но в следующее мгновение она рухнула на землю, словно сраженная ударом молнии, и отчаянно завопила. Казалось, это крик ужаса разумного существа. Кабаниха медленно поползла в сторону кустарника, а за ней по окровавленной земле волочилось древко длинного копья.

Кемме, один из воинов Руки, подошел к свинье, поставил обутую в сапог ногу на ребра поверженного зверя и вырвал свое копье. Свинья вновь завизжала, ее ноги дернулись, но копье пробило дыру во внутренностях животного, и его агония быстро закончилась. Кемме вытер наконечник копья о шкуру и посмотрел на Нежеру с плохо скрытой неприязнью.

– Корабль здесь, – сказал он. – Командир Мако приказывает тебе спуститься на берег.

Он забросил копье на плечо, повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь на все еще дергающееся животное.

– Но что делать с кабаном? – после небольшой паузы спросила Нежеру, когда ей удалось превратить путающиеся мысли в слова.

– У нас достаточно еды. – Кемме был явно недоволен из-за необходимости что-то объяснять молодому воину. – Боевая Рука, в особенности состоящая из Когтей Королевы, не таскает с собой пищу, как делают беспомощные смертные.

– Но там будут смертные, управляющие кораблем, – сказала Нежеру. – Им бы наверняка пригодилось мясо.

Она не знала, сумеет ли донести мертвого зверя на берег сама, но была готова попытаться. Все лучше, чем бросить его здесь пропадать.

Кемме даже головы не повернул в ее сторону.

– Оставь его, – только и сказал он.

* * *

Корабль бросил якорь далеко от берега. Когда Нежеру спустилась, на пару шагов отставая от Кемме, лодка с полудюжиной бородатых гребцов уже приближалась к отмели. Нежеру не испытывала страха перед смертными, но волосы у нее на затылке встали дыбом, когда она увидела столько сразу. Командир их Руки Мако говорил с Иби-Хаем из Ордена Эха, но Нежеру не стала к ним подходить, она не спешила получить выговор за задержку на вершине утеса. Ей хотелось знать, куда девался пятый член их Руки, когда она почувствовала присутствие у себя за спиной, словно кто-то или что-то намеревался ее коснуться. Она резко повернулась, вытаскивая нож. Лезвие остановилось в дюйме от горла полукровки Саомеджи.

Маг даже не моргнул и не поднял руку, чтобы защититься, но его бледные губы слегка изогнулись – возможно, Нежеру его позабавила.

– Мы не могли тебя найти, – только и сказал он.

В отличие от остальных воинов Когтя, Певец не вывернул плащ черной стороной наружу, как сделали остальные после того, как покинули снега, но продолжал носить его белой стороной с такой гордостью, словно оставался в доме Ордена Песни в Наккиге. Для того, кто был здесь таким же чужаком, как Нежеру, Саомеджи, казалось, без колебаний поступал не так, как остальные.

– Благодарю, Брат-по-Руке, – сказала она, стараясь, чтобы ее слова прозвучали нейтрально. Она была полна решимости не показывать ему чрезмерного уважения, хотя боялась его, как и всех представителей Ордена Песни. Нет, пожалуй, именно по этой причине она будет вести себя с ним как с остальными. – Я поднялась на вершину утеса, чтобы понаблюдать за приближением корабля.

Саомеджи удержал ее взгляд. У него были странные, золотые глаза и столь же белая, как у хикеда’я с чистой кровью, кожа. «Глаза предателя», так их называли в Наккиге, потому что глаза ситхи, народа, родственного норнам, были такого же цвета, хотя пути этих племен давно разошлись. Над этими древними чертами хикеда’я насмехались, хотя они обычно проявлялись в самых древних кланах. Нежеру, сама полукровка, очень хотела знать, насколько сильно Саомеджи страдал из-за того, что один из его родителей был смертным. Но чтобы задать ему такой вопрос, с ним пришлось бы сблизиться, чего Нежеру совсем не хотела.

Когда Саомеджи и Нежеру присоединились к остальным, Мако посмотрел на нее так пристально, что ей стало не по себе, хотя его глаза оставались столь же бесчувственными, как у охотящегося орла. Нежеру восхищалась им с того самого момента, как присоединилась к Ордену, и старалась изо всех сил, чтобы научиться его сосредоточенности и каменному безразличию, но боялась, что, как бы она ни пыталась, ее человеческое наследие помешает им принять ее как истинную хикеда’я. Теперь в Наккиге было множество полукровок, и они взрослели намного быстрее, чем те, в чьих жилах текла чистая кровь, хотя считалось, что они живут почти так же долго.

Нежеру стала поющим смерть Жертвенным воином, когда истинные хикеда’я были еще не готовы присоединиться к Ордену, не говоря уже о том, чтобы получить высшую честь, но она никогда не будет обладать такой же уверенностью в себе, как хикеда’я чистой крови. Нежеру была наполовину смертной, а ее отец, хотя и занимал высокое положение, даже не являлся членом Ордена Жертвы; только геройские деяния могли преодолеть такую наследственность и избавить ее от обвинений в разбавленной крови.

Гребцы вытащили лодку на прибрежную полосу. Как и большинство смертных, живущих здесь, на севере, возле океана, они выглядели, как риммеры, но, в отличие от родичей на юге, которые давно отказались от мореплавания, эти так называемые черные риммеры все еще зарабатывали себе на жизнь на воде, занимаясь торговлей на побережье, а также нападая и грабя корабли других народов, которые осмеливались покидать безопасные южные моря. Но не только по этой причине черных риммеров презирали их соплеменники. В течение столетий они поддерживали отношения с хикеда’я, многих из них ловили и держали как животных, заставляя работать на господ хикеда’я. Рабов или свободных – соплеменники ненавидели их как предателей.

По сигналу Мако королевские Когти сели в лодку и под испуганными взглядами смертных поплыли к дожидавшемуся их кораблю.

* * *

Капитан «Ринглейта», седобородый смертный с загорелым морщинистым лицом, над которым изрядно поработали стихии, изо всех сил пытался вести себя так, словно перевозка подобных пассажиров для него самое обычное дело. Но Нежеру знала, что между прибрежными землями и Наккигой почти не было прямых контактов после окончания войны Короля Бурь – а с тех пор прошло несколько десятилетий. Смертные даже могли убедить себя, что больше не являются королевскими рабами – пока Мако и остальные Когти не появились в прибрежной деревушке и не потребовали, чтобы их доставили к внешним северным островам. Эти мысли наполнили Нежеру горьким весельем.

Капитан определенно хорошо знал эти воды, потому что они продолжали плыть даже после наступления темноты. По мере того как проходили ночные часы, Нежеру смотрела на небо, на знакомые созвездия: Врата, Змей, Фонарь и Филин, словно они появились, чтобы напомнить ей, что где бы она ни находилась, – ее защищает Сад.

А потом наступило утро, земля полностью исчезла, и все под серым небом стало водой. Нежеру немного поспала, не закрывая глаз, позволив своим мыслям дрейфовать без всякой цели.

Она пришла в себя, когда солнце успело заметно подняться над горизонтом, но до полудня оставалось еще много времени. Сидевший рядом с ней командир Мако точил Холодный Корень, свой меч из бересклета. Она сотни раз видела, как он это делает, с тех пор, как они покинули Наккигу прошлой луной, но ее все еще завораживала его полнейшая сосредоточенность и неизменное однообразие движений. Конечно, меч стоил такого внимания. То был клинок безупречного происхождения: однажды другой член Ордена Жертвы – Кемме с благоговением сказал ей, что он принадлежал брату самого Экименисо, почитаемого, но давно умершего мужа Королевы. До Мако им владел один из его ближайших родственников – генерал Суно’ку, всеми любимый герой, погибший во время осады Наккиги.

Нежеру продолжала следить за Мако, изо всех сил стараясь делать это незаметно – сейчас отвлекать командира не следовало; однажды Мако отвесил пощечину Иби-Хаю, раскашлявшемуся, когда Холодный Корень был обнажен. Наблюдая, как длинные бледные пальцы двигаются вдоль клинка, Нежеру вдруг обнаружила, что вошла в ритм с бересклетом, его серые линии напоминали завитки на подушечке пальца, такие изысканные, что они становились почти невидимыми.

Каждый меч из бересклета обладал своей индивидуальностью, как и его владелец: узор зерен был своим для каждого дерева. Но даже если не обращать внимания на орнамент, ни один меч из бересклета не получался таким же, как другой.

Сейчас они стали еще более редкими, ведь бересклет постепенно исчезал. До Нежеру доходили слухи, что рощи постепенно превращались в места, лишенные жизни. Лишь немногие деревья продолжали расти, и для безопасности их пришлось перенести в сад внутри королевского дворца. Кое-кто даже утверждал, что последние деревья также умирают. Нежеру думала, что эта потеря будет почти такой же трагедией, как древний отказ ее расы от права владения Садом, или то зло, что причинили им смертные в новых землях.

Однако Народ выжил, и, если хикеда’я будут достаточно сильными, они не прекратят своего существования, когда придет конец всему миру, но после того, как исчезнет ведьмино дерево, станет невозможно сделать еще один священный клинок; и великие, разрушенные Врата Наккиги никогда не удастся восстановить. Старый бересклет нельзя перековать заново. Когда лезвие ломалось, заклинания теряли силу и оружие превращалось в самый обычный предмет усталой смертной земли.

* * *

На второй день пребывания Нежеру на корабле смертных появились острова, некоторые представляли собой лишь выступы скал, слегка поднимавшиеся над морскими волнами, другие были такими большими, что на них имелась собственная растительность. А на одном холодном, продуваемом всеми ветрами атолле Нежеру заметила поросшие лесом склоны и домики с соломенными крышами, пристроившиеся на берегу.

– Что за люди живут в таком месте? – спросила она у Мако, когда они проплывали мимо, но командир проигнорировал ее вопрос.

– Мы их называем квозеи. – Певец Саомеджи стоял очень близко, почти касаясь ее уха, и на этот раз она не услышала, как он подошел. – Они похожи на троллей восточных гор или на смертных с Юга, обитателей болот.

«Любопытно, почему Певец так охотно разговаривает со мной?» – подумала Нежеру. Неужели его интерес к ней идет дальше обычного товарищества и является чем-то большим, чем желание выполнить священное поручение Королевы? Она радовалась тому, что он полукровка, а потому не может заставлять ее совокупляться с ним, как Мако и остальные.

– Да, они похожи на троллей и дикарей Вранна, – сказал Кемме, покрытый шрамами ветеран с жестокими глазами, участник сражений за Асу’а и Врата Наккиги. – У них течет кровь, они умирают. И однажды наступит день, когда они и все остальные смертные будут изгнаны с земель Королевы.

Он повернулся и пошел прочь по палубе, а команда смертных поспешила убраться с его пути. Нежеру уже собралась последовать за ним, но Саомеджи одним изящным движением оказался перед ней.

– У нас еще есть время, прежде чем мы доберемся до острова Костей.

– Чем скорее мы сможем выполнить задание Матери всего сущего, тем счастливее я буду, – сказала Нежеру, но ее неожиданно заинтересовали его слова.

Она впервые услышала что-то о природе их миссии, а название острова оказалось для нее незнакомым.

Саомеджи все еще стоял у нее на пути.

– Если хочешь узнать больше о квозеях или о чем-то еще в этой части мира, я охотно поделюсь с тобой своими знаниями.

– Ты очень добр, – ответила она, – но я уверена, что подобные знания не для меня.

Отец часто говорил ей, что последователи Ахенаби, Лорда Песни, столь же опасны и непостижимы, как гадюки, и остальные их не понимали. Все в Наккиге знали, что Орден Песни является фаворитом Королевы, и его маги и собиратели знаний ценятся выше, чем даже древний Орден Священников или могущественный Орден Жертвы, к которому принадлежала Нежеру, однако она не могла даже представить, чтобы кто-то мог обмениваться воинскими умениями. Она слишком напряженно боролась, чтобы стать не просто членом Ордена Жертвы, но и первой, кто получил звание Когтя Королевы. Кто захочет поменять такую честь на жизнь в тени среди мрачных тайн?

– Меня учили только одному, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос прозвучал твердо, – убивать врагов Королевы.

Должно быть, Саомеджи догадался о ее мыслях.

– Не пренебрегай моими знаниями, Жертва. Меч бесполезен без держащей его руки, рука бесполезна без разума, который ее направляет. Моя кровь не чище, чем твоя, однако мне удалось подняться достаточно высоко.

– Мое присутствие здесь показывает, что мой Орден также относится ко мне с уважением. И все же спасибо тебе, Певец, за то, что ты просвещаешь меня относительно местных жителей.

Она едва заметно наклонила голову и проскользнула мимо него.

* * *

На четвертый день под парусами, далеко в каменно-сером море, они добрались до самого крупного острова из всех, что им доводилось видеть. Его венчала огромная гора, пик которой был покрыт снегом. Около полудюжины холмов приникли к горе, точно усталые дети, а их подножия скрывал туман. Нежеру разглядела несколько высоких деревьев, но повсюду, где земля оставалась открытой, росла зеленая трава и густой подлесок. Довольно большое поселение расположилось на ближайшем плато. Несколько дюжин домов с покрытыми дерном крышами, окруженные крошечными, лежащими на земле облаками, которые превратились в овец, когда корабль Нежеру подплыл поближе. Еще дальше, на склонах холмов паслись стада оленей.

Множество смуглых людей спустились к самой кромке воды, чтобы посмотреть, как корабль бросает якорь в бухте, и хотя на их лицах застыло скорее сдержанное, а не радостное выражение, мужчины, женщины и дети без страха наблюдали, как хикеда’я сходят на берег. Островитяне были невысокими, хотя и не такими маленькими, как смертные Тролльфеллса, но, словно бы для того, чтобы компенсировать однообразие ландшафта, они почти все носили разноцветную одежду из шерстяной пряжи и шкур.

Когда Мако и капитан корабля вошли в деревню, толпа последовала за ними к центральным домам с крышами из дерна. Когда они остановились, пожилой мужчина в костюме из украшенных бусинами шкур медленно вышел из самого большого дома. В одной руке он держал скипетр из оленьего рога, в другой – изогнутый костяной нож, сплошь покрытый рунами. Подойдя к ним, старик взмахнул скипетром и ножом и заговорил на гортанном языке – Нежеру ничего подобного раньше не слышала.

Капитан корабля тут же стал переводить:

– Старейшина приветствует вас. Он говорит, что для него честь встретиться с Народом Знающих. Они приготовили пир в вашу честь. Сегодня вы переночуете у него в доме, а завтра поднимитесь на Гоудди.

Лицо Мако не изменило выражения.

– Нет. Скажи ему, что мы хотим видеть кости сейчас.

Слегка ошеломленный капитан перевел слова Мако старейшине и остальным жителям деревни. Старик снова взмахнул посохом, на этот раз указав в сторону вздымающегося над ними пика.

– Он говорит, что святилище находится высоко на Гоудди и что вечер уже почти наступил. Ведущие наверх тропы слишком опасны в темноте. Кроме того, вы можете напугать стражей святилища, появившись там неожиданно.

– Это не имеет значения, – сказал Мако. – Так приказала нам наша Королева. Ее слова являются для нас законом. Если мы не сможем добраться до места сегодня вечером, то проведем ночь на горе, а завтра утром продолжим подъем.

Нежеру не знала, о каких костях говорит Мако или какая польза может быть от того, что они на них посмотрят, но, изучая странных невысоких людей, окружавших их, и ликующую, бесконечно разнообразную зелень острова, она почувствовала неожиданную гордость. Кто мог мечтать о том, что обычный ребенок-полукровка сможет проделать столь долгое путешествие от Наккиги и увидеть такие вещи? Если бы она не последовала зову своего сердца и не вступила в Орден Жертвы, она бы сейчас забивала каменные сваи, работая в отцовском Ордене Строителей, или стала бы второй женой одного из его помощников. Что подумал бы теперь Верховный магистр Вийеки, который всячески противился ее вступлению в Орден Жертвы, если бы увидел свою дочь служащей Матери Народа здесь, на краю мира? Он бы наверняка устыдился своей робости. Он бы обязательно признал, что его дочь сделала правильный выбор.

* * *

В сопровождении местного проводника они поднялись почти до самой вершины, когда стало совсем темно. Жители деревни, которые их вели, были удивлены, что чужаки поднимаются так быстро, конечно, они не могли знать, какую подготовку проходят Когти Королевы; ночи и дни бесконечных испытаний на основе природной выносливости сделали каждого из них, даже Шепчущего и Певца, стойкими и свирепыми, как дикие звери. Когда стало слишком темно, чтобы двигаться дальше, во всяком случае для смертных проводников, Мако приказал разбить лагерь, чтобы провести ночь на склоне.

Пока Нежеру устраивала себе удобное место на пригорке, заросшем травой, неплохо защищенном от ветра, появился Мако.

– Я искал тебя. – Однако он даже не смотрел в ее сторону. – Сегодня ночью я намерен совокупиться с тобой. Жди меня.

Как и обещал, он пришел к ней, когда луна стояла высоко в небе. Нежеру не чувствовала себя польщенной, но и возражать не могла: одной из тягот ее происхождения являлась доступность для любого мужчины с чистой кровью, потому что долг всех хикеда’я состоял в том, чтобы численность расы увеличивалась. Только так появлялась возможность уничтожить всех врагов Королевы и принести гармонию в мир, который в ней нуждался. И это было тем более необходимо из-за того, что женщинам с чистой кровью редко удавалось родить ребенка от мужчины полукровки – хотя и не потому, как жаловались некоторые аристократы, что они прикладывали недостаточно усилий.

Мако заставил Нежеру снять всю одежду, прежде чем оседлал ее. Она не почувствовала холода, и ее, конечно же, не мучила скромность, но Нежеру не нравилось, что он отдал ей такой приказ. Частично, она не хотела, чтобы их увидели другие, в особенности Саомеджи, хотя и не могла объяснить почему. Если бы она испытывала удовольствие, оно могло быть испорчено из-за этого, однако в любом случае речь никогда не шла о наслаждении.

Ее мать Зои однажды назвала интимную связь двух людей «занятиями любовью», что Нежеру показалось слишком нежным и глупым – таким же избыточно нежным и глупым, какой бывала ее мать. Зои также пыталась утешить Нежеру, когда отец ее наказывал, несмотря на то, что Нежеру пыталась избавиться от ее объятий и бессмысленных извинений.

То, что она делала с Мако, не имело никакого отношения к любви, только долг, но этого было более чем достаточно. Сейчас хикеда’я осталось слишком мало. Их смертных врагов – очень много, и они размножались, как розовые лягушки, откладывающие в каждый нерест тысячи икринок: скоро мир будет ими полон, и Люди и даже Сад будут забыты, словно никогда и не существовали.

Безусловно, Мако никогда не демонстрировал ей неуместной нежности. Совокупление с ним, как и его тело, было жестким и гладким, точно бересклет. Он неизменно заканчивал в полнейшей тишине, и, когда скатывался с нее, у Нежеру возникало впечатление, что она исчезла, хотя и продолжала лежать в голубовато-белом свете, и его жидкости вместе с потом высыхали на ее коже. Однако она чувствовала, что имеет право задать ему по меньшей мере один вопрос.

– Что за кости?

Он посмотрел на нее, и по его голосу Нежеру поняла, что он уже забыл о ее существовании.

– Кости?

– Ты сказал смертным, что мы пришли увидеть кости.

Мако отвернулся:

– Королева послала нас найти кости Хакатри.

Мгновение Нежеру не могла понять, почему это имя показалось ей знакомым. А потом к ней пришло шокирующее осознание.

– Хакатри? Ты имеешь в виду брата Инелуки, Короля Бурь?

– А разве есть какой-то другой? – На этот раз Мако даже не попытался скрыть презрение и перестал отвечать на вопросы.

Глава 8

Встреча на Фонарном мосту

♕

Последние дни месяца маррис быстро пролетели под напором холодных ветров Фростмарша, когда королевская процессия двигалась на север по равнинам Риммерсгарда в сторону Элвритсхолла. Моргану путешествие казалось мучительно медленным, процессия проводила некоторое время во владениях некоторых могущественных аристократов и в крупных городах вроде высокого, продуваемого ветрами Наарведа. И всякий раз дед и бабушка объясняли ему причины визита, они хотели, чтобы Морган учился управлять государством; но каждая следующая остановка ничем не отличалась от предыдущей; бесконечные речи и скучные церемонии, которым он давно потерял счет.

Открытые чужие пейзажи, огромное небо, все, что в начале путешествия производило на него впечатление, стали привычными и однообразными, а путешествие все длилось и длилось. Даже красивые лица молодых женщин Риммерсгарда потеряли для него привлекательность. Когда закончился маррис и начался аврил, Морган все больше и больше времени проводил в мрачных раздумьях.

Часто монотонность окружающих пейзажей убаюкивала его, и он в полудреме думал о своем отце, хотя прежде изо всех сил старался избавиться от мыслей о нем, несмотря на то что далеко не все воспоминания были несчастливыми. Одинокое вечнозеленое дерево посреди пустоши, клонившееся под порывами ветра, напомнило ему тщательно обработанные растения в Саду Изгородей дома и вернуло в тот день, когда отец посадил тогда еще совсем маленького Моргана на плечи, чтобы он смог разглядеть животных за изгородью. С новой точки обзора они больше походили на растения, чем на зверей, глаза и рты из веток самшита превращались в зеленые завитки, но вместо разочарования Морган почувствовал восторг.

Вид с плеч отца позволил ему почувствовать себя взрослым, высоким мужчиной. Теперь он не только видел верхушки созданных из растений животных, но и разглядел другие части Внутренней стены и почувствовал возбуждающую силу и новые возможности.

«Настанет день, и я буду таким же большим, – подумал тогда Морган. – Настанет день, и я смогу отправиться куда захочу».

– Давай выйдем наружу, папа! – потребовал Морган. – Выведи меня, я хочу знать, такой ли я высокий, как стены замка!

Отец рассмеялся, наслаждаясь возбуждением сына, а потом отнес его к находившемуся в дальнем углу сада массивному старому Фестивальному Дубу, чтобы юный Морган прикоснулся к его многовековой коре, покрытой трещинами и шишками, и смог представить, что под его пальцами защищенная броней кожа дракона.

Но все это происходило до того, как принц Джон Джошуа потерял интерес к жене и маленькому сыну и настолько погрузился в старые книги и писания, что крайне редко присоединялся к Моргану и его матери даже во время трапез. А когда принц все-таки бывал с ними в те, последние дни, он, казалось, постоянно думал о ком-то или о чем-то другом.

Морган не мог скорбеть, как дед и бабушка с их осторожными беседами и тихими церемониями. Он чувствовал, что отец покинул его на годы раньше, чем умер.

♕

Теперь, когда они добрались до вершины, Саймон и остальные всадники смогли взглянуть на русло реки и увидеть почти всю долину Дроршулл. Хотя уже наступил аврил, снега выпало так много, что во многих местах все, кроме деревень и крыш усадеб, было похоронено под белым покрывалом; даже церковные шпили в поселениях, казалось, встали на цыпочки.

– Смотрите, – сказал Морган. – Что это?

Королевская процессия двигалась вдоль реки в течение нескольких морозных дней, сквозь холодные дожди и мокрый снег, но теперь казалось, что они достигли цели своего путешествия – огромного, окруженного стенами города в конце долины, где река Гратуваск превращалась в два рукава. Между ними, в центре, возвышалась крепость, окруженная четырьмя массивными башнями, каждую из которых украшала крутая коническая крыша.

– Элвритсхолл, – сказал Саймон. – Слава богу, мы наконец добрались. Я так долго не видел этого места!

Даже в разгар серого дня город тлел многочисленными огоньками, точно поле с непогасшими углями.

– Что это за свет, дед? – спросил Морган. – Огни доходят до самой реки.

– Ликтенспан – Фонарный мост в Вестерлинге, – объяснил король. – Фонари висят по всей его длине. Большую часть времени их зажигают на заходе солнца и гасят, когда оно встает, но сейчас складывается впечатление, что их зажгли гораздо раньше – быть может, из-за нас!

– Меня это не удивит, – сказала Мириамель. – Ведь мы – Верховный Престол. И мы не прибываем сюда каждую неделю.

– Хороший мост, – покорно сказал Морган, но Саймон счел его слова жалким комплиментом.

Он полюбил Ликтенспан с того самого момента, как увидел в первый раз: далекие ряды огней, парящие над поверхностью воды, точно в волшебной сказке.

– А ты знаешь, – сказал он внуку, – иногда зимой фонари горят целые дни напролет, потому что солнце вообще не встает. – Он нахмурился, глядя на недоумение, появившееся на лице Моргана. – И не нужно смеяться, парень, это правда. Летом все наоборот – солнце целыми днями остается на небе.

Морган явно старался вести себя так, чтобы угодить старшим, но юношеская гордость заставляла его опасаться, что он может стать жертвой бородатой шутки.

– Это действительно так, бабушка? – спросил он у королевы.

– В отличие от некоторых вещей, которые говорит твой дед, так и есть. Графиня Гутрун часто повторяла, что зима заставляет ее волноваться, потому что всякий раз ей кажется, будто солнце исчезло навсегда. Только не спрашивай меня, почему.

– Думаю, дело в том, что свод неба изогнут, – сказал Саймон. – Что-то в таком роде. Однажды мне объяснил Моргенес.

– Спроси лорда Тиамака, – предложила королева. – Он наверняка что-то узнал из своих многочисленных книг, которые могут это объяснить, Морган.

– Я так и поступлю, бабушка.

Однако Морган не сумел скрыть полное отсутствие энтузиазма от перспективы слушать лекции об устройстве небесного свода, и Саймон почувствовал раздражение. Как можно заинтересовать парня? Морган унаследует титул правителя этой земли и большей части известного мира, однако ведет себя так, словно ему досталась неприятная и скучная работа. Саймон винил в этом Мири. Она постоянно беспокоилась из-за их внука, пыталась защитить его от возможных ошибок. Саймон прекрасно понимал причины – как могло быть иначе после ужасной потери, которую ей пришлось пережить, им всем пришлось пережить? – но защита мальчишки от ошибок казалась ему неправильной.

«Да, он утратил отца. Но я потерял родителей еще до рождения, и у меня не было любящих деда и бабушки, не было младшей сестры и всего, что есть у Моргана. Мои руки покрывали мозоли от тяжелой работы на кухне, а Рейчел Дракониха постоянно надирала мне уши. Неужели мальчишка поменялся бы со мной местами?» – подумал Саймон.

Он тяжело вздохнул.

– Тебе не помешает узнать немного больше об истории народов, находящихся под управлением Верховного Престола… – начал он, но Морган сразу понял, куда Саймон клонит, и сменил тему:

– А почему мост построен так высоко над рекой? Я никогда не видел ничего подобного.

Саймону пришлось признать, что это разумный вопрос, и его раздражение отступило. По крайней мере, его внук не глуп. Ликтенспан стоял на высоких каменных арках, чтобы до него не долетала пена, метавшаяся над ревущей внизу рекой.

– Причина в том, что Гратуваск, когда наступает весенняя оттепель, выходит из берегов, поднимается на рост человека, и вода не опускается в течение нескольких недель, – объяснил Саймон. – Она низвергается со склонов гор с такой скоростью, что над ней постоянно висит облако белой пены. И холод! Я помню, как Изгримнур говорил: «Это не вода, это растаявший лед, и он не растаял до конца». – Саймон рассмеялся.

На лице у Моргана появилось необычное выражение, словно он изо всех сил пытался понять новую идею.

– Ты и бабушка часто вспоминаете герцога, дед. Должно быть, вы его любите. Я сожалею, что мне не довелось с ним познакомиться.

Короля немного удивили слова Моргана, он подозревал, что внук лишь пытается его отвлечь, но кивнул и улыбнулся.

– Герцог Изгримнур был великим человеком, – сказал он, но потом поправился. – Он и сейчас великий человек, и мы сможем с ним поздороваться еще до того, как день подойдет к концу. Изгримнур – лучший друг, какого когда-либо имел Эркинланд и Протекторат, человек, много раз спасавший жизнь мне и твоей бабушке. Я молился Богу, чтобы он позволил ему еще раз тебя увидеть, теперь, когда ты вырос, и не только потому, что однажды ты унаследуешь Верховный Престол и будешь править его людьми. Для королевы и меня очень важно, чтобы старина Изгримнур успел дать тебе свое благословение.

♕

Несмолкаемый рев бегущей воды заглушал все звуки, когда они ехали по долине, мимо аккуратных ферм и благополучных деревень, все еще скрытых под снегом. В некоторых местах ветер намел огромные сугробы, и дома отличались от них лишь вьющимся над трубами дымом. Складывалось впечатление, что Морган наслаждался диковинными картинами, но Мириамель хотелось, чтобы их путешествие поскорее закончилось, частично из-за холода, но по большей части из-за того, что ей очень хотелось увидеть живым любимого Изгримнура.

Казалось, на принца самое большое впечатление произвели глыбы льда величиной с дом, проплывавшие мимо них по кипящей, быстрой Гратуваск. Мири не могла сдержать улыбки, глядя на удивленное лицо Моргана, она вспоминала мужа в таком же возрасте, кухонного мальчишку, увидевшего вещи, о которых не знали даже самые опытные путешественники – Да’ай Чикиза, прекрасный разрушенный город ситхи, громадная каменная колонна Сесуад’ра… он даже сражался с драконом, точно герой древней легенды! Возможно, сейчас он из скромности не хотел говорить о прошлом, но это не отменяло того факта, что король – не обычный человек.

Даже в своем среднем возрасте Саймон был выше Моргана на две ладони, но Мири считала, что у них много общего. Упрямство? Морган унаследовал его от Саймона в полной мере, но, как любил говорить Саймон, Мириамель тоже нельзя назвать молодым саженцем, который склоняется перед любым порывом ветра. Ну а заставить Джона Джошуа делать то, чего он не хотел, было столь же трудно, как вытащить барсука из норы. Да и мать Моргана Идела едва ли отличалась покорностью, хотя старательно прикидывалась. Нет, если уж быть честной, упрямство Моргана – семейная черта, передающаяся из поколения в поколение.

На мгновение, пока Мири смотрела на их силуэты на фоне освещенного моста, она представила мужа и внука частями триптиха, подобно тому, что рассказывал о жизни Усириса и находился за алтарем в королевской часовне у них дома. С одной стороны стоит патриарх Саймон, высокий, с сединой в рыжей бороде; с другой – Морган, его потомок, все еще не оперившийся птенец, способный думать только о выпивке и девушках.

Но центральная часть триптиха пустовала, там осталось место для ее сына, Джона Джошуа, который должен был объединить тех, кто стоял по краям. Ее ребенок, ее прекрасный сын, который вырос высоким и умным молодым мужчиной, стал лишь тенью даже для его собственных детей. Его смерть принесла пустоту в их жизни, которую никогда не удастся заполнить, как бы ни старались она или остальная часть семьи.

Сердце Мириамель вновь наполнилось болью, и она попыталась молиться, но собственное упрямство вновь помешало. Что бы ни утверждали священники, такая потеря не может быть волей Бога. Почему Создатель, которому Мириамель всегда старалась служить, забрал ее единственного ребенка?

* * *

Королевская процессия отправила вперед всадников известить город о своем приближении. Они исчезли за мостом, в тени ворот более часа назад, но до сих пор не вернулись; Мириамель даже начала беспокоиться – вдруг что-то случилось. Однако она не представляла, какой могла быть проблема, ведь благодаря старому герцогу Риммерсгард являлся самым верным союзником Верховного Престола, и Мириамель сомневалась, что им придется столкнуться с такими же проблемами, которые возникли во время визита в Эрнистир.

– О! Посмотрите туда! – воскликнул Морган. – Кто-то скачет в нашу сторону. Видите, он только что въехал на дальнюю часть моста.

Саймон прищурился:

– О, как жаль, что глаза у меня уже не те, что прежде! Это один из наших вестников?

Морган покачал головой:

– Пока еще слишком далеко, чтобы понять, но я так не думаю. С всадником что-то не так. К тому же он один.

– Что-то не так?

– Больше я ничего не могу сказать, дед. Разреши мне выехать ему навстречу, чтобы рассмотреть его получше?

– Нет, – твердо ответила Мириамель. – Нет, Морган.

Саймон бросил на нее укоризненный взгляд. «Он считает, что я излишне осторожна», – поняла Мири.

– Думаю, он может, с разрешения королевы, конечно. Но только если возьмет с собой воинов эркингарда. Помни, Морган, это наши самые старые союзники, и у нас нет оснований сомневаться в их доброй воле.

– А если с ним что-нибудь случится? – резко спросила Мириамель. – Он наш наследник!

– А что, если мы все умрем от красной болезни? Что, если в нас ударит молния? – Король сообразил, что говорит слишком громко, и понизил голос. – Будь справедливой, Мири. Когда тебе сказали, что ты должна соблюдать осторожность и не делать ничего опасного, как поступила ты, любовь моя? Уехала в ночь одна, в сопровождении лишь вора-монаха.

Мириамель изо всех сил старалась подавить недостойный королевы гнев.

– Значит, мы не можем учиться на собственных ошибках? Следует ли нам молча позволить нашим детям и внукам их повторять?

– Возможно, совершать подобные ошибки – единственный способ усвоить уроки, полученные нами, моя дорогая, – сказал Саймон. – Все, чему пытались меня учить Моргенес и Рейчел, не имело особого смысла, пока я не проигнорировал их добрые советы и не совершил нечто впечатляюще глупое. – На его лице появилось самое невинное и безобидное выражение. – Перестань, жена. Пусть принц Морган поедет с воинами эркингарда и выяснит, кто скачет нам навстречу.

Как часто бывало в подобных случаях, Мири ужасно хотелось одновременно поцеловать мужа и треснуть его по голове. Вместо этого она бросила на него взгляд, показывающий, что спор не закончен, но сейчас она дает свое согласие неохотно.

Пока Морган собирал эскорт эркингарда, Саймон подозвал к себе менестреля Ринана. С тех пор как он отругал молодого арфиста несколько дней назад, он всячески старался демонстрировать ему свою благосклонность.

Когда музыканта наконец отыскали, Ринан выглядел встревоженным, как кошка в комнате с пьяными танцорами.

– Ваше величество?

– Я хочу, чтобы ты ехал рядом со мной, арфист, – сказал ему король. – Эй, найдите лошадь для парня!

– Конечно, в-ваше величество. Для меня это большая честь.

– Надеюсь, ты больше не боишься меня после нашего последнего разговора? – Саймон покачал головой. – Не нужно. Мне понадобится твоя помощь.

– Ваше величество?

– Придумай что-нибудь новенькое в качестве ответа, юноша. И пусть штука со струнами висит у тебя за спиной. Я не собираюсь слушать музыку – мне нужны твои глаза. – Он заметил удивленный взгляд менестреля. – Господи, я не собираюсь их у тебя отбирать! Я хочу, чтобы ты увидел, что происходит в наступающей темноте.

– Да, ваше величество.

Морган вместе с эскортом поскакал вперед и вскоре добрался до начала Ликтенспана, король и королева смотрели ему вслед. Темная фигура в середине моста двигалась в их сторону, хотя на таком расстоянии Мири смогла разглядеть только тень.

– Что ты видишь, арфист? – потребовал ответа король. – Клянусь Деревом, юноша, говори!

Несколько мгновений молодой менестрель только щурился, наклонившись вперед.

– Всадник из Элвритсхолла, – наконец сказал Ринан, – он… он… ну, с ним что-то не так, ваше величество.

– Все постоянно повторяют одно и то же! Во имя святого Сутрина! Что с ним не так?

Мири не сумела сдержать улыбки:

– Тебе нужно успокоиться, муж. Дай несчастному ответить.

Саймон нахмурился:

– Ну, говори, что ты видишь?

Арфист продолжал щуриться.

– Он довольно маленький, так мне кажется. Теперь это очевидно, когда солдаты и принц к нему приближаются. Да, он маленький. И… – Ринан облизнул губы. – Ваше величество, он скачет не на лошади. Оно выглядит – мне трудно разглядеть, но я бы поклялся… – Он повернулся к королеве с виноватым выражением на лице, ему было очень стыдно. – Ваши величества, пожалуйста, не наказывайте меня, но я думаю, что тот, кто выехал из Элвритсхолла… скачет на собаке.

Король не был вспыльчивым человеком, хотя за долгие годы жизни сломал несколько вещей в моменты сильнейшего гнева, как могли бы рассказать слуги из Хейхолта, но Мири знала, что он никогда не бил и не ударит своего подданного. И все же когда король Саймон выругался от удивления, она увидела, что молодой Ринан приготовился к удару, который должен был последовать после столь нелепого заявления. Однако арфист удивился еще больше, когда его повелитель внезапно пришпорил лошадь и поскакал в сторону моста, словно вел свои войска в сражение, оставив королеву и менестреля смотреть ему вслед. Несколько воинов эркингарда удивленно закричали, но когда они собрались последовать за Саймоном, королева подняла руку и остановила их.

Когда стихло эхо стука копыт, Ринан повернулся к королеве.

– Ваше величество, – пробормотал он. – Я сделал что-то не так? Ваше величество?

Она улыбнулась:

– О нет, тебе нечего бояться, юноша. Все это не имеет к тебе отношения. Просто король спешит встретить старого друга.

♕

Морган и воины остановили скакунов, исполненные удивления и суеверного страха перед возникшим перед ними существом, когда услышали стук копыт, приближавшийся к ним сзади. И без того потерявшая всякую уверенность из-за встречи со странным маленьким человеком, прискакавшим на огромном белом волке, лошадь Моргана испугалась так сильно, что ему лишь с огромным трудом удалось удержаться в седле. Когда он наконец сумел восстановить равновесие, принц выхватил меч из ножен, полагая, что ему предстоит смертельный поединок с кем-то из древних героев. Несколько воинов эркингарда последовали его примеру.

– Убрать оружие! – крикнул кто-то. – Клинки в ножны! Это король!

Группа всадников на мосту начала суетиться, пытаясь уступить дорогу своему быстро приближавшемуся монарху. Привставший на стременах король Саймон с рыжими, поседевшими волосами, которые трепал ветер, промчался мимо них, даже не взглянув на Моргана.

– Дед?.. – позвал Морган. – Ваше величество?

Но король и существо, прискакавшее на волке, остановились посередине моста и спешились, не обращая внимания ни на кого, кроме друг друга.

– Бинабик! – вскричал дед и заключил маленькую фигурку в объятия, как отец, чей ребенок вернулся к нему после долгой разлуки.

– Друг Саймон! – крикнул маленький человечек, который едва доставал до пояса короля, а потом рассмеялся, когда король закружил его с такой скоростью, что Морган испугался – еще немного, и они рухнут с моста в холодную Гратуваск.

Принц направил своего коня вперед, частично он хотел убедиться, что они останутся на мосту, частично, чтобы лучше понять, что происходит. Очевидно, это был легендарный тролль, друг деда.

– Мой народ утверждает, что встреча со старым другом подобна гостеприимному костру в темноте, – сказал маленький человечек, слегка задыхаясь после могучих объятий короля. – Мне становится тепло даже от того, что я могу взглянуть на твое лицо, Саймон.

– Я так рад тебя видеть, Бинабик, – с довольным видом сказал Саймон, наконец поставив его на мост. – Но почему только ты вышел нас встретить?

– В Элвритсхолле почему-то не работают блоки и рычаги, открывающие Врата Фростмарш. Множество всадников ждут за ними, чтобы приветствовать тебя, но они остались с той стороны. Только благородная Вакана и я оказались достаточно маленькими, чтобы протиснуться. – Он похлопал по плечу чудовищно огромного волка. Существо с косматым, безупречно белым мехом чувствовало себя совершенно спокойно в окружении людей, чего нельзя было сказать о многих из них. – Не тревожься, старый друг, – продолжал Бинабик. – Я думаю, они все починят к тому времени, когда твои люди туда доберутся. А где Мириамель, твоя возлюбленная? С ней все в порядке, я надеюсь?

– Она осталась у моста и укоризненно цокает языком за то, что я скакал как безумный, – сказал король, улыбаясь так широко, что Морган испугался – вдруг его дед сошел с ума. – Как же я рад тебя видеть. – Саймон перевел взгляд на волка, который спокойно присел и принялся приводить себя в порядок. – И ты сказал, что это?..

– Вакана, всегда верная, – ответил тролль. – Да, она одна из благородных потомков Кантаки. И я тоже очень рад тебя видеть, друг Саймон, после стольких лет! – Бинабик ухватился за густую снежно-белую шерсть и забрался на широкую спину волчицы, которая отнеслась к этому со спокойным терпением, рожденным долгой практикой. Только сейчас маленький человек заметил Моргана. – Ха! Кажется, я вижу лицо, которое так сильно изменилось после того, как я посмотрел на него в первый раз. Это и правда твой внук?

Король Саймон улыбнулся и кивнул; на мгновение Морган почти убедил себя, что на лице деда появилась гордость.

– Да, так и есть! И я не сомневаюсь, что сейчас он выглядит иначе. Это принц Морган, наш внук и наследник.

– Вы только на него посмотрите, взрослый мужчина! – шумно обрадовался тролль. – Как мы говорим в Минтахоке hannoaiamosiqsiq, chahunaha! – остановить смену времен года так же сложно, как справиться с лавиной при помощи наперстка.

Король повернулся и посмотрел на внука.

– Морган, это Бинабик Иканук, мой самый дорогой друг. Ты не видел его с тех пор, как был совсем ребенком, более десяти лет назад. Ты его помнишь?

Морган хотел сказать, нет, но тут у него возникли обрывочные воспоминания – группа маленьких мужчин и женщин, а его привели для встречи с ними. Он много раз видел гномов при дворе, но эти люди чем-то от них отличались, темные серьезные лица, странная одежда, и тогда они его напугали.

– Немного, как мне кажется, – сказал Морган.

– Ну, ты не найдешь лучшего человека в Светлом Арде, любого роста. – Морган уже давно не видел короля таким счастливым. – А как твоя добрая леди жена, Бинабик? С ней все хорошо? И как твоя дочь?

– С обеими все хорошо, и обе со мной, но девочка превратилась из ребенка в женщину. И привела своего нукапика – будущего мужа. Мы все приехали сюда вместе, остальные на своих баранах, а я на дерзкой Вакане. – Бинабик почесал за ушами у волчицы, и его загорелое лицо озарила широкая улыбка, а многочисленные морщинки показали, как часто он улыбается. – Думаю, уже сегодня вечером ты увидишь их всех. Ну, только не на баранах, которые будут отдыхать и подкрепляться.

– А как Изгримнур?

– Герцог еще жив, благодаря Седде, нашей Темной Матери, но он очень стар и быстро слабеет. Тем не менее он будет рад тебя видеть, друг Саймон, очень рад.

В этот момент Морган снова вздрогнул, услышав громкий скрежет с другой стороны Фонарного моста, рядом со стенами Элвритсхолла; его лошадь опять занервничала, и ему вновь пришлось ее успокаивать.

– А это, – и я надеюсь, что моя догадка верна, – сказал Бинабик, – вы услышали звук наконец открывающихся городских Врат Фростмарш. Пойдем, Саймон-король и почти выросший Морган-принц! Сын Изгримнура Гримбрандт и подданные герцога вышли тебя приветствовать – просто я выскользнул из ворот первым и испортил им сюрприз. Пойдем!

* * *

Морган был счастлив спрятаться от холодного ветра Фростмарша за городскими стенами. Казалось, весь Элвритсхолл выстроился на улицах, чтобы поприветствовать королевскую процессию, во всяком случае вдоль дороги, ведущей от ворот до герцогского дворца, расположенного на вершине холма в центре города. Люди кричали и размахивали факелами и фонарями, другие высовывались из окон верхних этажей и, несмотря на поздний час, громко приветственно кричали, когда мимо них проезжали король Саймон и королева Мириамель, словно Верховные монархи прибыли для того, чтобы вылечить умирающего герцога.

Моргану показалось, что его никто не узнает, но он по этому поводу не переживал. В последнее время он старался порадовать деда и бабушку, но сейчас ему меньше всего на свете хотелось вновь оказаться вовлеченным в бесконечную череду придворных ритуалов. Он рассчитывал поскорее найти Астриана и остальных своих приятелей, затем отыскать место, где можно выпить, – теплое и уютное, надежное укрытие от скуки официальных церемоний.

Наблюдая за светлокожими жителями Элвритсхолла, он заметил немало молодых, высоких и привлекательных женщин, ничуть не хуже, чем в Эрчестере, столице Протектората, у многих были роскошные золотые волосы, блестевшие, точно новенькие золотые монеты. Морган считал, что ему надоели северные девушки, но внезапно у него возникли сомнения. На самом деле он уже с нетерпением ждал возможности побеседовать с молодыми женщинами, подданными герцога.

«Когда-нибудь они будут и моими подданными, – вдруг подумал он. – Когда я стану королем». Эта мысль показалась ему странной, но интересной.

– А вот и вы, мой принц! – К нему подъехал сэр Порто. Старый рыцарь прикрыл шарфом горло и нижнюю часть лица, словно чтобы защититься от ревущей вьюги. – Хорошо, что мы наконец добрались, верно? Я уже много лет здесь не бывал – с тех пор, как закончилась осада, когда мы пришли сюда вместе с герцогом Изгримнуром.

– Я слышал эту историю столько раз, что могу рассказывать ее сам и быть не менее достоверным, чем ты, – сказал Морган. – Наверное, даже более, ведь Астриан не раз говорил, что одна ее половина выдумана, а другая сильно преувеличена.

Порто бросил на него обиженный взгляд.

– Человек из Наббана ничего о ней не знает, но ему нравится меня дразнить. Он был ребенком на руках матери, когда я сражался с норнами.

Морган улыбнулся.

– Если уже быть до конца честным, – сказал он, – в данный момент я хочу услышать вовсе не о сражениях с норнами, старый негодяй. Где здесь можно найти приличное место, чтобы выпить и послушать песни, и не участвовать во всей этой чепухе, ради которой прибыли мои дед и бабушка?

К ним подъехал Астриан, который выглядел таким свежим, словно только что покинул дом, а не проделал долгое путешествие вместе с остальными.

– Мой принц! А я боялся, что вы уехали вместе со своими родственниками в замок.

– Я пытаюсь заставить Порто рассказать мне про хорошие места в этом городе, раз уж он утверждает, что бывал здесь.

– Утверждает? – Порто выпрямился в седле во весь рост, отчего стал похож на аиста, пытающегося взлететь из гнезда на трубе. – Уверяю вас, что даже после стольких лет в лучших тавернах Копстада не забыли Порто из Ансис Феллипе!

– О, это уже шаг вперед, – сказал Морган. – А что такое Копстад?

– Рынок и его окрестности, – ответил старый рыцарь. – Мы уже проехали мимо него, ваше высочество. Он рядом с воротами.

– Тогда поворачиваем назад.

– Мой принц, не стоит так поступать. – Как не похоже на Астриана – призывать соблюдать приличия. – Во всяком случае, не сегодня. Вам следует учитывать, все ждут, что вы примете участие по крайней мере в нескольких… формальных приемах вместе с королем и королевой. Старый герцог и все такое… – Он неопределенно махнул рукой.

– Нет! – Морган вдруг понял, что почти кричит, и почувствовал, что краснеет. – Нет, я не должен смотреть, как какой-то старик умирает. Это не мое дело – он друг деда и бабушки.

Астриан пожал плечами:

– Как пожелаете. И все же, ваше высочество, вам следует выяснить, где вы будете сегодня ночевать, прежде чем вы проведете вечер за пределами замка. Элвритсхолл велик. Вам нужно знать, как найти то место, где вы ляжете спать.

– Спать? А кто хочет спать? – Морган с горечью посмотрел на приятелей. – Ты поступаешь жестоко, разбивая мне сердце, Астриан, и я никак не ожидал такого от тебя. Я хочу лишь кружку пива и немного повеселиться.

– И все же, ваше высочество, именно вы говорили нам, что король и королева вами недовольны. – Астриан посмотрел на приближающегося Ольвериса, который вел своего боевого скакуна через процессию, запрудившую дорогу. – Иди сюда, помоги мне, друг, – позвал его Астриан. – Я пытаюсь убедить доброго принца, что хотя бы в первый вечер он должен исполнить желания короля и королевы.

Ольверис скорчил гримасу:

– Астриан призывает к достойному поведению? Мы явно заблудились и оказались в стране фейри.

– Не нужно так шутить! – встревожился Порто. – Только не здесь, на Севере. Потому что фейри ближе и яростнее, чем вы думаете. Утром вы сможете увидеть далекую гору Стормспейк.

– И пусть она продолжает оставаться далекой, – заявил Морган.

Конечно, это было совпадением, но, как только он договорил, подул холодный ветер, взметнул полотнища флагов над домами, и Морган содрогнулся, несмотря на доспехи и теплый плащ.

♕

– Я рада снова видеть тебя, Сисквинанамук, – сказала Мириамель, когда они стояли возле камина в прихожей резиденции герцога с низким потолком, но роскошным убранством.

Саймон знал, что после нескольких недель повторения этих слов на всем протяжении Эрнистира и Риммерсгарда, на сей раз королева произнесла их искренне: Мири любила жену Бинабика еще с тех дней, когда они сражались бок о бок.

Сискви склонила голову, ей было приятно, что Мириамель назвала ее полным именем.

– Мы тоже рады видеть вас, великая королева.

Мири махнула рукой, услышав свой титул.

– Вы спустились с гор и проделали такой долгий путь, чтобы навестить Изгримнура! Пусть Господь благословит вас!

– Мы не могли поступить иначе, – сказал Бинабик. – Он лучший риммер из всех, кого мы знали.

Мири улыбнулась:

– Саймон сказал, что ваша дочь также прибыла в Элвритсхолл. Я ужасно хочу на нее взглянуть. Должно быть, она уже взрослая женщина!

Сискви улыбнулась:

– Да, Квина уже взрослая. И она здесь со своим мужчиной.

– Она вышла замуж? – спросил Саймон.

– Скоро, – ответил Бинабик. – Когда они вернутся в Минтахок, Квина и Сненек отправятся вместе в Чидсик-Уб-Лингит – ты помнишь это место, друг Саймон, где ты просил родителей Сискви сохранить мне жизнь? – а потом соединят руки перед нашими предками и нашим народом.

Дверь в покои герцога распахнулась, и к ним вышел Гримбрандт, чтобы приветствовать гостей. Темные волосы, широкое лицо и массивная фигура – Саймон подумал, что он гораздо больше похож на отца, чем был его старший брат Изорн. Тем не менее обильная седина в бороде Гримбрандта показалась Саймону странной.

Клянусь Древом Спасителя, когда мы успели так постареть?

Гримбранд был слишком молод, чтобы сражаться в войне Короля Бурь, и провел это время в ссылке со своими родственниками. Он вырос справедливым и думающим человеком, обладающим многими лучшими достоинствами своего отца. Мысль о том, что хотя бы одна земля Протектората окажется в хороших руках, не могла не радовать Саймона.

– Он только что проснулся, ваши величества, – с усталой улыбкой сказал Гримбранд. – Я думаю, будет слишком, если к нему войдут все сразу. Могу я сначала привести к нему Верховного короля и Верховную королеву?

Саймон повернулся к Бинабику.

– Несомненно, – с улыбкой сказал маленький человечек. – Идите.

– Тиамаку следовало бы пойти с нами, – сказала Мириамель. – Их с герцогом связывает теплая дружба. Однако он ищет нашего внука, принца Моргана.

– Тогда заходите, – сказал Гримбранд. – Остальные смогут присоединиться к вам чуть позже, а если отсутствие внука вас тревожит, я могу отправить людей на поиски.

– О, пожалуйста, в этом нет необходимости, – поспешно сказала Мириамель. – Я уверена, мы быстро его найдем.

– Как пожелаете, ваше величество. – Гримбрандт поманил их к двери.

Покои герцога почти не изменились с тех пор, как Саймон побывал здесь в последний раз, десять с лишним лет назад. Они все еще оставались святилищем любимой жены герцога – Гутрун, матери Гримбрандта. Повсюду горели свечи, но больше всего их было на низком столике перед ее портретом. Кресло Гутрун и ее ларец с принадлежностями для шитья все еще оставались возле самого большого окна в комнате, которое, к удивлению Саймона, было открыто. Риммеры не боялись сквозняков – в отличие от эркинландеров. Ночной воздух трепал балдахин над огромной кроватью в центре комнаты, и Саймон невольно подумал о корабле, который выходит в море, и его паруса наполняет ветер.

«Но риммеры больше не обращают внимания на волны», – вспомнил Саймон.

Двое священников, молившихся в изножье кровати, встали и вышли из комнаты. На мгновение, когда Саймон и Мириамель подошли ближе, Саймон смутился. Нет, этот спящий незнакомец не мог быть Изгримнуром! Невозможно, чтобы старик, опирающийся на высоко взбитые подушки и неспособный поднять голову, был их другом герцогом, одним из самых больших и сильных людей, которых когда-либо Саймон встречал. Щеки почти незнакомца запали, волосы и борода стали редкими и снежно-белыми, шея казалась слишком хрупкой, чтобы поддерживать благородную голову.

Веки старика затрепетали и открылись. Мгновение он ничего не мог разглядеть, и его взгляд бездумно перемещался от потолка к стенам. Гримбранд шагнул вперед и опустился рядом на колени.

– Это… ты, Изорн? – Голос герцога стал лишь жалким призраком прежнего рокочущего баса.

Саймон догадался, что Гримбрандта уже много раз за последние месяцы называли именем старшего сына, потому что он не стал поправлять отца.

– Сир, к вам пришли друзья. Королева Мириамель и король Саймон проделали долгий путь из Эркинланда.

Только теперь закатившиеся глаза остановились на Саймоне, и мужчина, все еще находившийся внутри ослабевшего, изношенного тела, взял все под контроль. Изгримнур нахмурился, прищурился, и его глаза широко раскрылись.

– Клянусь добрым Богом, это ты. – Его взгляд скользнул к Мириамель, и он улыбнулся. – Вы оба пришли, да благословит и хранит вас Бог. Подойдите и дайте мне ваши руки. Боюсь, мы больше не встретимся на этой земле, и я хочу взять вас за руки.

Саймон и Мириамель подошли к нему с разных сторон кровати, и каждый взял одну из рук герцога. Саймон, чьи глаза наполнились слезами, подумал, что кости герцога кажутся хрупкими, точно яичная скорлупа.

– Конечно, мы приехали, – сказал он, сражаясь с предательски дрогнувшим голосом. – Конечно.

– Благослови тебя Бог, дядя. – Мириамель всегда его так называла, хотя они не были родственниками. – Благослови еще и за то, что ты нас дождался. – Она замолчала, и по ее щекам покатились слезы.

– Как дела в Протекторате? – спросил Изгримнур. – Все… в порядке?

– Все в порядке, дядя, – ответила Мириамель.

– Хорошо. Хорошо. – Казалось, произнесенные слова утомили герцога, он закрыл глаза и некоторое время только дышал, а его грудь едва заметно вздымалась и опускалась. – Джошуа? Принц Джошуа? Есть новости?

Саймон сглотнул. Вопрос о дяде Мири, в честь которого они назвали своего сына Джона Джошуа, причинял боль.

– Боюсь, что нет. Мы долго искали принца, а также его жену Воршеву и их детей, но не смогли найти никаких следов.

Изгримнур покачал головой:

– Десять лет – нет, двадцать! Двадцать лет. Боюсь, после стольких лет он уже мертв.

Саймон очень осторожно сжал руку герцога:

– Мы никогда не прекратим поиски.

– Меня здесь не будет, когда его найдут. – Изгримнур снова открыл глаза. – Саймон, это ты? Скажи, что это и вправду ты. В последнее время меня посещает столько снов, что я не знаю, сплю сейчас или нет.

– Да, это я, Изгримнур. Тот самый грязный мальчишка, которого ты нашел на Фростмарше рядом со святым Ходерундом много, много лет назад.

Изгримнур скупо улыбнулся:

– Грязный! Ты слишком высоко себя оцениваешь. Я помню, ты был костлявым и напуганным, как мокрый котенок! – Смех Изгримнура перешел в кашель, но он махнул рукой, чтобы их успокоить. – Нет, со мной все в порядке. Кашель – это ерунда. Просто мне с каждым днем все труднее нести тяжесть собственной груди. – Он опустил голову на подушки. – Саймон. Хороший мальчик. Нет, я ошибся. Ты король! Верховный король!

– Неужели ты забыл про его жену? – с мягкой улыбкой спросила Мириамель.

– Никогда, моя королева. – Рука Изгримнура стиснула ладонь Саймона. – Я прошу тебя об услуге. Прошу вас обоих. Вы должны дать мне обещание.

Саймону не требовалось смотреть на жену, чтобы знать, что она думает. Он стер слезы со щек.

– Все, что скажешь, герцог Изгримнур. Мы должны тебе столько, что никогда не сможем расплатиться. Как и все королевства людей.

– Гутрун и я были крестными детей принца Джошуа. И раз уж Джошуа и Воршева исчезли, я боюсь за их детей…

– Сейчас они уже не дети, – мягко напомнил Саймон. – Они родились в тот год, когда Король Бурь потерпел поражение.

– И все равно. – Хриплый голос Изгримнура вдруг обрел прежнее знаменитое рычание. – Ты всегда проделываешь столь дальнее путешествие, чтобы прерывать умирающего?

Саймон не смог сдержать улыбки:

– Извините, милорд герцог. Что вы хотите, чтобы мы сделали?

– Найдите их. Если не сможете отыскать родителей, найдите детей. Сделайте для них то, что обещали мы с Гутрун, но не сумели, – найдите их и сберегите. Позаботьтесь о том, чтобы у них была счастливая жизнь.

– Мы искали их и будем продолжать искать. Однажды нам улыбнется удача.

Изгримнур посмотрел на него так, словно не знал, верить Саймону или нет.

– Ты даешь мне обещание?

– Конечно, – сказал ему обиженный и опечаленный Саймон. Король посмотрел на Мириамель. – Мы обещаем и клянемся честью нашего дома и твоего.

– Гутрун отправила бы меня за ними много лет назад, но ее болезнь… – Герцог покачал головой. – Скоро я ее увижу, благодарение Богу и всем благословенным святым. Я скоро ее увижу!

– Так и будет, дядя, – сказала Мириамель. – Она тебя ждет.

– Как и Изорн. – Губы Изгримнура задрожали. – Как давно я в последний раз смотрел в их любимые лица!.. – Глаза старика стали красными. – Так давно…

– Ты устал, отец, – сказал Гримбранд, стоявший в ногах кровати. – Тебя хотят повидать и другие, но, быть может, ты примешь их, когда немного отдохнешь?

– Другие? – Казалось, Изгримнур нашел в себе остатки сил. Он в последний раз сжал руку Саймона и отпустил ее, а потом и ладонь Мириамель. – Что ты хочешь сказать?

– Другие друзья ждут снаружи, – ответила Мириамель. – Граф Эолейр, Бинабик и его жена…

– Бинабик? Тролль здесь? Пусть войдет! Пусть все войдут! – Герцог сумел немного приподняться на подушках. Только теперь Саймон сумел разглядеть, в какое жалкое костлявое существо, распростертое на постели, превратился его старый друг. – Эйдон и его ангелы могут подождать. Они получат меня в свое распоряжение очень надолго.

Сначала вошли Бинабик и Сискви, маленькие, словно дети. За ними следовали серьезный Эолейр и Тиамак, чья хромота, как всегда, заставляла его идти медленно. Вранн подошел к Саймону и прошептал ему на ухо:

– Я не смог найти Моргана, ваше величество. Дочь Бинабика и ее друг продолжают его искать.

Саймону пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сдержать гнев.

– Вы проверили таверны?

– Их дюжины вдоль главной дороги, – прошептал Тиамак.

Саймон посмотрел на жену и покачал головой. Она молча поджала губы.

– Подойди к Изгримнуру, – тихо сказал Саймон.

Он потрепал старого друга по плечу, хотя внутри у него все кипело от негодования, как забытый на огне котелок. Не вина Тиамака, что их внук такой шалопай.

– О, подождите, кто это? – Голос Изгримнура снова стал слабым, а дыхание прерывистым, однако он сумел оторвать голову от подушки. – Неужели Тиамак? Мой вранн?

– Да, так и есть, герцог Изгримнур. – Тиамак, прихрамывая, подошел к постели старика.

– Мириамель, вернись. – Изгримнур поманил ее рукой. – Вернись. Посмотри, Гримбранд, ты видишь нас троих? – Он кивком показал на Тиамака и королеву. – Ты видишь нас?

– Конечно, отец.

– Глядя на жалкие руины, оставшиеся от меня, ты не поверишь, что мы втроем сумели пересечь половину известного мира. От Кванитупула через Вранн, а потом земли тритингов до Камня Прощания, пешком. Мы даже вместе спустились в омерзительное гнездо гантов и сумели оттуда выбраться! Вот это была история, верно? Могу спорить, она не хуже любой другой, которую тебе еще доведется услышать. И сэр Камарис, величайший воин всех столетий, был с нами.

– И Кадрах тоже, – сказала Мириамель. – Бедный, печальный и безумный Кадрах.

– Ты была храброй, как волчица, – сказал ей Изгримнур. – Ты была… – Ему пришлось замолчать, чтобы перевести дыхание. После приступа кашля он заговорил снова, несмотря на то, что сын просил его поберечь дыхание. – Благородная история, – задыхаясь, продолжал он. – О ней следовало бы сложить песню.

– И кто-то уже сложил, – со смехом сказал Саймон. – Несколько. Дюжины! Добрый лорд, неужели вы до сих пор умудрились их не слышать? Я бы давно перенес свой двор в Риммерсгард, если бы знал!

– Песня… песня… – Изгримнур хотел что-то сказать, но у него не получалось. – О чем мы говорили?

– Что мы снова вместе, – сказала Мириамель и наклонилась, чтобы поцеловать запавшую щеку. – И никто не сможет отнять у нас те времена.

– Благословляю вас, – тихо сказал Тиамак.

Он плакал без малейшего стыда, прижимая руку Изгримнура к своей щеке. Старик, казалось, этого не замечал.

– Я думаю… думаю, я должен поспать… немного…

– Конечно, – сказала Мириамель, выпрямляясь. – Мы придем к тебе позже, дядя, когда ты отдохнешь.

– Мы останемся здесь на несколько дней, – добавил Саймон. – Не беспокойся, у нас будет еще много времени для новых и старых историй.

Бинабик погладил руку старика и приложил свой кулак к груди, Саймон знал: тролли так показывают, что все запечатлено у них в сердце. Сискви поклонилась, и они вместе вышли из комнаты.

Следующим был Эолейр. Он опустился перед кроватью на колени и поцеловал руку герцога.

– Я рад, что повидал вас, милорд, – только и сказал он, прежде чем поднялся на ноги, и вышел.

Саймон уже собрался пожелать герцогу спокойной ночи, когда увидел в прихожей знакомое лицо.

– Морган! – громким шепотом сказал Саймон. – Иди сюда!

– Наш внук здесь? – спросила Мириамель. – Благодарение Богу.

Принц с затравленным взглядом вошел в покои герцога.

– Я пытался вас найти, – тихо сказал он, глядя куда угодно, только не на лежавшего в постели старика. – Это место настоящий лабиринт!

– Это место или Копстад? – Саймон постарался прогнать горечь из голоса. – Просто подойди сюда.

Веки Изгримнура уже смежились, но Саймон наклонился над ним и поцеловал его в щеку, и герцог снова открыл глаза.

– Саймон, мальчик мой? Это ты? Ты действительно король, или мне это приснилось? – Дыхание Изгримнура снова стало затрудненным. – У меня так много снов… и все они перемешались…

– Тебе ничего не приснилось, герцог Изгримнур. Мы с Мириамель правим главным образом благодаря тебе и твоему сыну Изорну, а также еще нескольким благородным душам. Теперь же я хочу, чтобы ты увидел наследника Верховного Престола, принца Моргана. Надеюсь, ты дашь ему свое благословение.

– Принц Морган? – Изгримнур выглядел удивленным. – Ты проделал такой долгий путь вместе с ребенком?

– Нет, посмотри, дядя, – сказала Мириамель. – Он уже вырос.

– Встань на колени, мальчик, – прошептал Саймон принцу. – Возьми его за руку.

Морган выглядел так, словно предпочел бы оказаться в любом другом месте – только не в этой комнате, по которой гулял сквозняк, но он потянулся и накрыл ладонью костлявую руку герцога. Мгновение Изгримнур не сводил глаз с потолка, но потом пришел в себя и пристально посмотрел на наследника, который стоял на коленях возле его постели.

– Благословляю тебя, молодой человек, – сказал герцог. – Делай, что говорит тебе Бог, и ты обязательно добьешься успеха. Слушай мать и отца.

Морган с недоумением посмотрел на деда, но Саймон покачал головой, показывая, что ему следует помолчать.

– Спасибо тебе, Изгримнур, – сказал король. – Мы сделали все, что в наших силах, чтобы подготовить его.

– Я уверен, что вы все делали правильно, – сказал Изгримнур. – Он хороший молодой человек. – Однако глаза герцога снова стали закрываться. – Благословляю тебя, сын, – сказал он едва слышно. Его пальцы выпустили руку принца. – Пусть Усирис… и святые приглядывают за тобой и… защищают тебя.

– Ты устал, Изгримнур. – Саймон кивнул Моргану, который вскочил на ноги так, словно высвободился из западни. – Теперь мы уйдем, а ты сможешь отдохнуть. Мы только что приехали – у нас еще будет время поговорить.

Глаза Изгримнура наполовину приоткрылись, и он посмотрел сначала на Саймона, потом на Мириамель.

– Не забудьте, что вы мне обещали, – сказал он с неожиданной силой. – Не забудьте о наших внуках, Деорноте и Дерре. Это было моим последним обещанием Гутрун, и я не смогу посмотреть ей в глаза, когда мы вновь встретимся, если вы не исправите то, что я сделать не сумел.

– Мы не забудем, дядя, – сказала Мириамель. – Мы никогда не забудем.

– Хорошо. – Он снова закрыл глаза. – Хорошо. Все хорошо…

Когда они увидели, что герцог заснул, Саймон, Мириамель и Морган ушли, а Гримбрандт остался сидеть у постели отца. Оба священника, словно по волшебству, появились снова, встали на колени у изножья кровати и забормотали слова экзеквиса.

* * *

Саймон не знал, сколько сейчас времени – полуночные колокола давно пробили, на мгновение его разбудив. Он подумал, что ему опять приснился сон о пожаре, который преследовал его столько ночей в последние месяцы, но наверняка он помнил лишь лицо, сотканное из дыма, оно то плакало, то смеялось и говорило с ним на языке, которого он никогда не слышал.

– Кто здесь? – спросил он, садясь и нащупывая кинжал, который всегда держал у постели, но вспомнил, что спит в чужом доме и даже не в своей стране. – Кто это?

– Всего лишь я, ваше величество, Тиамак. – Маленький мужчина сделал еще несколько шагов в комнату. – Вы слышали, как я разговаривал со стражниками. Королева спит?

Саймон посмотрел на Мириамель, которая лежала, завернувшись в одеяла, словно измученный пловец.

– Да. Мне следует ее разбудить?

– Это как вы пожелаете, ваше величество. Саймон. Но у меня есть новости.

Только теперь Саймон уловил нечто странное в голосе Тиамака.

– Какие новости?

Но Тиамак снова плакал, и Саймон подумал, что знает.

– Герцог Изгримнур. Добрый старик… он умер час назад. Его сын только что мне сообщил. Простите меня, что я вас потревожил, но я подумал, что вы хотели бы знать. Я благодарен Той, Что Заберет Нас Всех, что мы успели его повидать перед смертью.

Тиамак вышел. Саймон посмотрел на спящую жену. Внезапно ему показалось, что вес огромного старого замка, всего Риммерсгарда, чуждого и все же являющегося его частью, а также надежды и страхи его подданных во всех землях превратились в непосильную ношу. Даже рядом с Мириамель, лежавшей всего в нескольких дюймах от него, Саймон почувствовал себя более одиноким, чем за многие годы.

Интересно, сможет ли он когда-нибудь спать спокойно по эту сторону могилы. Быть может, тем, кто уже ушел, как Изгримнур, следовало завидовать.

Глава 9

Сердце Кинсвуда

♕

Лорд-канцлер Пасеваллес провел большую часть утра, слушая группу толстых богатых купцов, которые жаловались на графиню Иссолу из Пердруина и ее попытки отобрать у них контроль над морскими перевозками в водах Эркинланда из Северного Альянса. Если послушать купцов, получалось, что леди наполовину демон, наполовину пират, причем взяла от них все самое худшее. Он сделал все, что было в его силах, чтобы успокоить купцов, но у него создалось впечатление, что они более всего хотели именно жаловаться, чем и занимались довольно долго – очевидно, собирались и дальше продолжать в таком же духе. Пасеваллес пытался сделать вид, что он с интересом их слушает, размышляя о том, какую казнь он бы назначил толстякам, когда его нашел вестник, прискакавший от Ворот Нирулаг. Купцы продолжали что-то говорить даже после того, как Пасеваллес наклонился, чтобы выслушать стражника, и могли бы ничего не заметить, если бы лорд-канцлер громко их не прервал:

– Сожалею, милорды, произошло нечто очень важное. Я должен вас покинуть, но обещаю, что сообщу королю и королеве о ваших тревогах.

– Мы хотим, чтобы вы не просто сообщили о наших тревогах, лорд-канцлер, – заявил самый толстый из них, барон Тостиг, который купил свой титул у обедневшего землевладельца на свои доходы от выгодной торговли шерстью и шкурами. – Мы хотим, чтобы Протекторат предпринял определенные действия!

– Протекторат так и поступит, я уверен – но не раньше, чем король и королева вернутся в Эркинланд. – Ему было трудно сохранять терпение с такими людьми, которых интересовали только бухгалтерские книги и больше ничего. Но Пасеваллес прошел отличную школу задолго до того, как согласился стать Мастером Престола, пока граф Эолейр путешествовал вместе с королем и королевой. – Но я говорю вам правду, милорды, – я нужен в другом месте. Отец Виберт, вы не проводите господ?

Когда его секретарь собрал стадо купцов – причем большинство продолжало горько жаловаться, – Пасеваллес поспешил на поиски плаща. Он прошел через внутренний двор к конюшням и взял взаймы одну из почтовых лошадей, свежую и оседланную. И уже через несколько мгновений выехал через Ворота Нирулаг, где стражники энергично ему отсалютовали. Канцлера любили солдаты, которые знали, что он встал на их сторону, когда герцог Осрик, коннетабль, намеревался сократить их число.

Пасеваллес легким галопом поскакал по главной улице через город, к лабиринту домов, появившихся там, когда Эрчестер начал разрастаться. Он не мог не поразиться изменениям, которые здесь произошли, пока он находился в Хейхолте. Двадцать лет назад Эрчестер заканчивался городскими стенами, но сегодня выбрался далеко за них, и Пасеваллес видел и обветшалые и неухоженные здания, и отличные дома, стоящие бок о бок по всему Свертклифу, хотя большинство дорог здесь представляли собой лишь неровные тропинки, все еще не высохшие после зимних дождей.

Когда Пасеваллес приехал сюда через несколько лет после окончания войны Короля Бурь, в замке и городе жило не более десяти тысяч человек, несмотря на то что это была столица Светлого Арда. Сейчас он не сомневался, что население города насчитывает по меньшей мере в пять раз больше. Пройдет некоторое время, и люди, живущие за стенами внутреннего города, потребуют защиту для себя и строительство новой стены.

Единственное место во внешней части города, в котором дома, словно грибы, не теснились в полном беспорядке возле стен, находилось на западной стороне, где королевский лес, носящий название Кинсвуд, раскинулся точно спящий зверь. С каждым годом становилось все труднее защищать его от растущего населения Эрчестера и не только сберегать несколько оленей для стола короля и королевы, но и не позволять рубить деревья ради древесины, ведь Кинсвуд был гораздо ближе, чем могучий Альдхорт. Только прошлой осенью королю и королеве пришлось удвоить число лесничих, и королю Саймону это совсем не понравилось.

«Но если человек голодает? – спросил он. – Неужели его следует повесить за то, что он поймал в силки зайца?»

«Если голодающий человек будет знать, что он отыщет себе еду в королевском лесу, – сказала ему королева, – то очень скоро там не будет не только зайцев, но и оленей, кабанов и других зверей».

«Король и королева очень интересная пара, – подумал Пасеваллес, – едва ли муж и жена могут отличаться друг от друга сильнее». Саймон гордился своим низким происхождением и воспитанием, и если бы у него имелась возможность, он бы большую часть своего времени проводил на конюшнях или в кухне, сплетничая со слугами. Но королева родилась во дворце, и ее вполне устраивало большинство привилегий богатых людей благородной крови. Кроме того, она яростно защищала то, что считала правильным: когда выполняла обязанности судьи, она всегда поступала беспристрастно и никогда не проявляла слабости к печальным историям, к чему был склонен ее муж.

Миновав окраины Эрчестера, Пасеваллес направил своего скакуна на Кинсвудскую дорогу, которая вилась между деревьями. Пасеваллес не сомневался, что его секретарь Виберт будет в ярости, когда узнает, что лорд-канцлер покинул город без стражников, но иногда Пасеваллес не хотел ждать, и это был один из таких случаев.

Найти нужное место оказалось совсем непросто, но он наконец заметил между деревьями красные и белые пятна – стоявших на задних лапах драконов, эмблему королевского дома. Он привязал лошадь к ветке и начал спускаться вниз по склону. Пара стражников эркингарда и королевский лесничий с пером на шляпе ждали его с четвертым мужчиной, тощим типом в рваной куртке, который выглядел так, словно не спал несколько ночей.

– Не нужно меня вешать, милорд! – взмолился тощий тип, когда Пасеваллес подошел к ним. – Я лишь нашел его – и ничего не делал!

Пасеваллес увидел человеческое тело, которое лежало у их ног, наполовину скрытое грудой палой листвы. Лорд-канцлер повернулся к лесничему.

– Как тебя зовут? И расскажите мне, что здесь произошло.

Худой морщинистый лесничий выглядел так, что Пасеваллеса не удивило бы, если бы тот оказался на месте задержанного, не получи он ранее свою должность.

– Меня зовут Натан, лорд-канцлер. Мы с моим парнем объезжали лес, когда нам навстречу выбежал этот человек, который кричал так, словно за ним гнались вернувшиеся Белые Лисы. Он сказал, что видел в лесу мертвеца. Женщину.

– Что у него было? Какая-то дичь?

– Я не охотился! – закричал оборванец и заплакал. – Я заблудился!

Пасеваллес ему не поверил, но подождал, когда ему ответит лесничий.

– Нет, милорд. У него в руках ничего не было. Только сумка.

Пасеваллес повернулся к рыдавшему мужчине.

– Как тебя зовут? Говори правду, или я сам ее узнаю, и тогда для тебя все плохо закончится.

– Дреган, милорд, но я не сделал ничего дурного. Клянусь именем святого Сутрина!

Пасеваллес покачал головой.

– Ты можешь идти. Но я надеюсь, что больше никогда не услышу твоего имени, Дреган. И если тебя еще раз поймают в королевском лесу, ты сам пожелаешь, чтобы тебя повесили.

Оборванец вскочил на ноги, рассыпался в благодарностях и побежал вверх по склону в сторону Эрчестера. Стражники смотрели ему вслед, точно псы, которым не позволили загнать зайца.

– Прошу прощения, милорд, но вы же знаете, что он находился в лесу только по одной причине, – сказал лесничий Натан.

– Конечно, но, если бы его избили, он бы вернулся через несколько ночей. А так он сообщил мне свое имя. Это заставит его сделать паузу побольше. – Пасеваллес шагнул к телу и опустился рядом с ним на колени. – Значит, он привел вас сюда, чтобы вы увидели тело. И что потом?

– Я послал своего парня за стражниками.

– А мы отправили вестника к вам, лорд-канцлер, – почти с гордостью заявил один из стражников.

– Превосходно. Вы все поступили правильно. – Пасеваллес наклонился и отбросил мокрые листья, прилипшие к телу. Он видел лишь меньшую часть лица, но оно показалось ему странным – худое, с высокими скулами и не такое бледное, как он представлял. Еще более неожиданным оказалось то, что на теле отсутствовали следы разложения, хотя оно, скорее всего, пролежало здесь несколько дней, если судить по количеству лесного мусора, покрывавшего труп. Очевидно, это была женщина. – Я не вижу никаких следов… – начал он, когда лесничий за его спиной подпрыгнул и выругался.

– Глаз! – воскликнул лесничий. – Он дернулся! Я видел! – Он сделал несколько испуганных шагов назад.

– Не говори глупостей, – начал Пасеваллес, но тут и сам заметил, что веко слегка дрогнуло, и сердце сжалось у него в груди. – Милосердный Эйдон, я приношу свои извинения. Ты прав.

Теперь оставалось сделать только одно. Пасеваллес начал освобождать тело от земли и мусора. Через мгновение эркингарды присоединились к нему, однако лесничий по-прежнему остался стоять на безопасном расстоянии.

Когда они полностью очистили тело, один из стражников сотворил знак Дерева около своей груди. Второй немного помедлил и повторил его жест.

– Но это… фейри, милорд? – спросил второй стражник.

– Ты хотел сказать ситхи? Или норн? – Пасеваллес вздохнул. Он почти предвидел нечто подобное с того самого момента, как король и королева отправились в Риммерсгард – какого-то серьезного кризиса, который вынудит его отказаться от всех планов. – Полагаю, это ситхи, хотя я никогда их не встречал. – Он пощупал пальцами испачканную ткань рукава, гладкую и скользкую, точно шелк с южных островов. Теперь, когда они убрали землю и листья с тела, он увидел слабое движение груди. – Да спасет нас Бог, она дышит. Помогите мне. – Он перевернул ситхи на бок и шумно втянул в себя воздух, увидев три сломанных древка, которые пронзили спину, а также засохшую кровь, вытекшую из стройного тела. – Быстро, – сказал он лесничему. – Беги в город и найди кого-нибудь с парусиной или толстым одеялом – что-то, на чем мы сможем ее нести. И приготовь тележку, на которую мы ее положим, когда поднимемся наверх.

– И куда мы ее понесем, милорд? – спросил один из стражников, когда лесничий начал быстро подниматься вверх по склону.

– В Хейхолт. Нам не повезло, что мастер Тиамак уехал вместе с королем и королевой, но я найду того, кто сможет о ней позаботиться. Она издала какой-то звук, который вы слышали?

– Нет! Мы думали, что она мертва, милорд.

– Так и должно было быть. Любой смертный давно бы умер от таких ран.

* * *

Принцесса Лиллия ждала его во внешнем тронном зале, когда он распахнул двери из сада.

– Я уже давно слышала полуденный колокол, – сказала девочка. – Ты меня обманул. Ты обещал, что расскажешь историю, когда настанет полдень, и я ждала и ждала…

– Я очень сожалею, ваше высочество. – Пасеваллес придержал дверь для стражников с их ношей. – Но мы нашли больную женщину в лесу, и я должен ей помочь. Вы знаете, где может быть леди Телия?

– Сегодня она пошла на рынок, – сказала Лиллия. – Я тоже хотела с ней, но тетушка Ронер сказала, что нельзя.

– Ну, у меня возникла проблема, и мне нужна помощь, ваше высочество. Не могли бы вы попросить графиню Рону сюда прийти?

– Я не должна ничего такого делать! Я принцесса!

Пасеваллес тяжело вздохнул.

– Да, вы не должны, вы правы, – сказал он. – Мои извинения, принцесса. – Он повернулся к стражникам, которые с трудом несли на одеяле раненую ситхи. – Положите ее здесь, – сказал он им. – Мы устроим ее в другом месте, когда найдем свободную чистую комнату.

– Кто это? – спросила Лиллия, широко раскрыв глаза. – Она мертвая?

– Нет, но она серьезно ранена. – Пасеваллес снова повернулся к стражникам. – Один из вас отыщет главную горничную, другой приведет брата Этана, аптекаря. Его можно найти в саду лекарственных растений, за конюшнями. – Пасеваллес снова повернулся к принцессе. – И я обещаю, что скоро расскажу вам историю. Но вы ведь хотите, чтобы я помог бедной леди?

Лиллия нахмурилась, но продолжала смотреть на незнакомую женщину, лежавшую на одеяле.

– Наверное. Может быть, я могу позвать для тебя тетушку Ронер.

Принцесса явно не знала, на что решиться, но потом спрятала руки за спиной и безмолвно выскользнула из зала на поиски графини, фактически своей няни.

* * *

– А, вот и вы! Что вы делаете в одном из покоев для гостей? Я столько времени вас искала! – сказала Рона. – Вы сегодня популярный человек, лорд-канцлер, – обе принцессы, мать и дочь, ищут вашего общества. – Она шагнула в комнату и остановилась, широко раскрыв глаза, когда увидела лежавшую на кровати женщину. – Клянусь Черным Зайцем, кто это?

– Женщина-ситхи, ее нашли полумертвой в Кинсвуде, – сказал Пасеваллес и сделал паузу, чтобы Рона поняла смысл его слов. – Обе принцессы? Я знаю, что Лиллия хочет услышать историю, но что нужно от меня ее матери?

– Желания принцессы Иделы для меня тайна. – Именно графиня Рона завела шутливый обычай называть Иделу «вдовой», потому что та продолжала носить черное даже через много лет после смерти принца Джона Джошуа, несмотря на отсутствие других признаков скорби. – Но что случилось с бедной женщиной?

– Она получила несколько ранений – в нее стреляли из лука, и она несколько дней пролежала одна в лесу, но жизнь все еще в ней теплится. Теперь вы знаете столько же, сколько я.

– Значит, она жива? – Графиня склонилась над неподвижным телом, ее переполняли удивление и жалость. – А вы уверены, что она ситхи?

– Посмотрите на нее. Кем еще она может быть?

– Одной из Белых Лис, с тем же успехом. Клянусь богами, вы уверены, что разумно оставлять ее в Хейхолте?

– Только здесь мы можем помочь ей выжить и обеспечить безопасность, если она поправится. Кто-то пытался ее убить, графиня! И нет, она не из Белых Лис – у норнов не бывает такой золотистой кожи. Она лишь бледней, чем обычно.

В глазах графини появилось задумчивое выражение.

– Я была молодой девушкой, когда ситхи пришли в Эрнистир. Их палатки заполняли поля насколько хватало глаз, а одежда была всех цветов радуги. Моя мать сказала, что старые времена возвращаются.

– А ваша мать не рассказывала, как сохранить одной из них жизнь? – спросил Пасеваллес и тут же пожалел о своей грубости: Рона была полезным союзником, лучшая подруга королевы и член Внутреннего совета. – Сожалею, графиня. Приношу свои извинения. Похоже, мои хорошие манеры остались в Кинсвуде.

Она улыбнулась:

– Вам не нужно извиняться, лорд-канцлер. Я могу представить, каким трудным оказался для вас этот день – а до вечера еще очень далеко. Но что вы хотите от меня? Едва ли я смогу быть полезной в качестве целительницы или сиделки. Вы послали за леди Телией?

– Я здесь, милорд, здесь! – Брат Этан, чье юное лицо раскраснелось и стало блестящим от пота, вбежал в комнату. – Прошу простить, что задержался, мне пришлось сбегать в свою комнату за инструментами и лекарствами. – Он быстро осмотрел лежавшую на кровати женщину. – Боже мой! Стражник прав! Ситхи!

– Она получила три серьезные раны. Наконечники стрел все еще в теле, – сказал Пасеваллес. – И она пролежала в лесу несколько дней. Да, леди Телия ушла на рынок. Ты что-то можешь сделать для этого несчастного существа, брат?

Монах вытер лицо рукавом рясы:

– Я не могу вам ответить, пока не осмотрю ее.

Пасеваллес показал на двух горничных, которые скромно ждали в углу комнаты с того момента, как приготовили постель для раненой ситхи.

– Две эти добрые женщины помогут тебе ухаживать за ней, брат. Если она проснется или попытается заговорить, пожалуйста, сразу отправь одну из них ко мне, и не важно, когда это произойдет, днем или ночью. Только сама жертва поможет нам раскрыть преступление. И у меня нет никаких сомнений, что это не было несчастным случаем. Тот, кто в нее стрелял, хотел убить.

– Но зачем? – спросила графиня. – И почему она здесь? Мы не видели ситхи внутри наших стен уже много лет.

– И не увидели бы и на этот раз, если бы браконьер случайно не наткнулся на нее – она лежала почти полностью засыпанная палой листвой, – сказал Пасеваллес. – Брат Этан, я оставляю тебя здесь. Помни, если она придет в себя или заговорит, сразу посылай за мной.

– Конечно, лорд-канцлер.

Графиня Рона пошла с ним по длинному коридору Королевской галереи.

– Она одета для верховой езды, – наконец заговорила графиня.

– Да, верно. Я подозреваю, что она посланец друзей короля и королевы среди фейри. Вот почему я так хочу быть рядом, когда она заговорит. Ситхи так много времени хранили молчание. Король Саймон и королева Мириамель никогда не простят мне, если я позволю их посланцу умереть.

Графиня взяла его за руку. Она была женой графа Ниала из Над-Глеса, дворянина, занимавшего высокое положение, обладала острым умом и отличалась наблюдательностью, и по многим вопросам придворной жизни их мнения с Пасеваллесом совпадали.

– Вы слишком много берете на себя, милорд, – сказала ему Рона. – Вы сделали все, что было в ваших силах.

– Но в этом и состоит проблема с королевскими особами, – ответил он, – хотя я должен признать, что наши монархи отличаются от большинства других. И все же они никого просто так не освобождают от ответственности. И, однажды разочаровавшись, часто винят в неприятностях тех же людей.

Графиня Рона рассмеялась:

– Как я уже говорила, вы слишком много на себя берете. Но я все равно не понимаю, зачем вы пригласили меня. Очевидно, не из-за моих умений целительницы.

– О, конечно, я едва не забыл. Сегодня утром вы сказали, что намерены отправить послание своему мужу. Ваш муж, благородный лорд, граф, все еще в Эрнисдарке?

– Он останется там до окончания Праздника Элизии. – Она печально улыбнулась. – Я по нему скучаю.

– Конечно. Не могли бы вы отправить с вашим гонцом и мое послание – чтобы ваш муж его незаметно передал?..

– Так вот вы где, лорд Пасеваллес!

Он повернулся и увидел принцессу Иделу, вместе с двумя фрейлинами направлявшуюся по галерее в их сторону, – они только что вышли из часовни. Пасеваллес почувствовал раздражение. Вдова принца Джона Джошуа была привлекательной молодой женщиной, которая неизменно претендовала на его внимание, хотя он подозревал, что это лишь ход в придворной политике. Это льстило его тщеславию, но определенно усложняло жизнь.

– Ваше высочество, леди, – с поклоном сказал он. – Вы оказываете мне честь.

– О, добрый день, графиня, – сказала Идела, улыбнувшись Роне. – Надеюсь, Лиллия не слишком досаждала вам сегодня. Кстати, где она?

Только Пасеваллес заметил маленькую паузу, возникшую перед тем, как графиня ответила.

– Лиллия прилегла отдохнуть, принцесса. Она устала – все утро пыталась убедить своего пони надеть шляпу.

– О, бедная малышка. – Принцесса, которая никогда не станет королевой, снова обратилась к Пасеваллесу: – Я должна обсудить с вами нечто важное, лорд-канцлер, однако у меня складывается впечатление, что вы меня избегаете. Неужели я такая страшная, что вы бежите от меня, словно от гиганта из детской сказки?

Рона сочла это за намек, что ей следует заняться своими делами. Бросив на Пасеваллеса сочувственный взгляд, она удалилась.

Он скрыл свое неудовольствие за улыбкой. Ну, надо же, именно сегодня!

– Никогда, принцесса. Но куда менее приятные обязанности заставляют меня весь день плясать под свою дудку.

– И какие же у вас важные дела, лорд-канцлер?

У Пасеваллеса не могло быть ни малейших сомнений, он знал наверняка, у кого маленькая Лиллия научилась надувать губки, когда ей что-то запрещали, но не хотел сообщать про женщину-ситхи. Идела будет настаивать на своем участии, а Пасеваллес намеревался сохранить контроль над ситуацией. Он решил рассказать о ней принцессе Иделе позже.

– Ничего особенно важного, ваше высочество. – Он вздохнул, стараясь выбросить все заботы из головы. Он все расставил по местам и в данный момент не мог больше ничего предпринять. Теперь все будет зависеть от самой ситхи – умрет она или будет жить. – Чем я могу вам помочь?

– Речь о библиотеке господина Тиамака. Ну, я полагаю, это библиотека короля и королевы, но вы понимаете, что я имею в виду. Тиамак в последнее время занимался только ею.

– Но не сейчас, как вы знаете, ведь он отправился вместе с королевской процессией в Элвритсхолл.

– Да, именно по этой причине я и хотела с вами поговорить. Лорд Тиамак неколебимо уверен, что все старые книги в Хейхолте должны быть найдены, включены в опись и отправлены в его библиотеку. – Она покачала головой. – Все!

– Я уверен, что он не имел в виду ваши книги, миледи. – Все знали, что Идела проводит много времени, читая Книгу Эйдона, или просто запоминает подходящие фразы из нее, чтобы подчеркивать неудачи других людей. – Речь о редких книгах, принцесса, самых старых, именно их Тиамак хочет сберечь.

Чем дольше продолжался разговор, тем сильнее Пасеваллес чувствовал, что ему пора заняться другими важными делами. Идела, привыкшая, что все оказывают ей внимание и балуют, была явно озадачена его поведением.

– Да, в этом как раз и дело, – сказал она. – У моего Джона Джошуа было много книг, как вы знаете. Так много книг! Иногда я страдала из-за отсутствия его внимания. Даже когда родился Морган, повитуха с трудом смогла заставить его оторваться от чтения, чтобы выйти из комнаты.

– Ваш муж стал бы большим ученым, ваше высочество – он был большим ученым, даже в свои юные годы. Он обладал редким даром.

И это было чистой правдой, но Пасеваллес сомневался, что честолюбивые планы Иделы относительно мужа имели такое направление.

– Существует собрание книг, которое Тиамак не видел. Я не могу открыть их сама – лишь добрый Господь знает, какие ужасы там заключены, какие древние богохульства, – но они кажутся мне очень старыми. Некоторые из них всего лишь пергаменты, перевязанные бечевкой. Я бы хотела, чтобы вы посмотрели на них. Если они должны находиться в библиотеке, которую строят Тиамак, король и королева, я готова передать их вранну.

– Прошу прощения, миледи, но почему я? Несомненно, мастер Тиамак должен судить о том, что принадлежит библиотеке, а что – нет.

– О, но этот маленький человечек такой жадный! Я не верю, что он возьмет только старые и ценные книги. И не хочу потерять то, чем владел мой муж. У меня ведь больше ничего от него не осталось.

Пасеваллес знал, что на самом деле она хочет, чтобы он оказался в ее распоряжении без посторонних глаз, хотя бы на некоторое время, чтобы поглубже вовлечь его в свой круг. Иделу не слишком устраивала роль матери наследника, и она хотела оставаться активной участницей борьбы за власть и влияние. Но не стояло ли за ее интересом что-то еще? Она совершенно определенно преследовала его в течение последнего года, постоянно искала, спрашивала мнение. Пасеваллес начал подозревать, что она хочет чего-то более серьезного. Идела не обладала поразительной красотой, но она, несомненно, была привлекательной – большие глаза, изящный прямой нос, как у ее отца Осрика. Мужчине, который ищет способ укрепить свое положение, не помешает легкий флирт с вдовой принца.

«До тех пор, пока этот мужчина сможет сделать так, чтобы ее влюбленность не прошла», – напомнил он себе. А это было не так просто. Ее власть являлась чем-то постоянным, поэтому принцесса не поддавалась на большинство способов давления.

В любом случае это была сложная проблема, и сейчас Пасеваллес не хотел тратить время на ее решение.

Он взял руку принцессы и поцеловал ее.

– Вы слишком высокого обо мне мнения, ваше высочество. Я плохо разбираюсь в науках – мое обучение было весьма хаотичным, но чего еще ждать от провинциального дома Метессы? Однако я подумаю о вашей проблеме и постараюсь скоро вас посетить с готовым решением. А теперь позвольте мне уйти и приступить к исполнению моих обязанностей? – И он улыбнулся, надеясь, что это убедит ее, какие бы планы она ни строила.

– Конечно, добрый Пасеваллес. Вы лучший из всех. Идите и делайте то, что должно. Я знаю, что король и королева взвалили на ваши плечи тяжелое бремя в отсутствие Эолейра.

«И вы существенная часть этого бремени, леди, – или можете им стать, если я не буду сохранять осторожность в отношениях с вами».

– Вы очень добры, принцесса. – Он поклонился и ушел.

Он услышал, как тихонько хихикают за его спиной Идела и ее фрейлины, – музыка фейри на ветру.

Глава 10

Гимн Тех, Что Не Знают Света

♕

Никто из живущих в Наккиге не удивился бы, обнаружив солдат у двери своего дома, но Вийеки не ожидал, что отряд внушавшей ужас хамакской стражи Червеубийц появится у его дома посреди ночи и потребует, чтобы он последовал за ними. В шлемах, закрывавших лица, суровые и строгие в своей речи, солдаты не угрожали, но и не оставляли сомнений в том, что у Вийеки нет выбора, и он должен идти за ними.

Вийеки прекрасно знал, что подобные приглашения, как правило, предшествуют казни. Несмотря на ошеломляющее потрясение, он не мог понять, почему, если он полностью лишился милости Матери всего сущего, она пригласила его на аудиенцию и дала новые приказы всего несколько дней назад. Может быть, арест являлся результатом личной интриги Ахенаби, который воспользовался властью Королевы, чтобы от него избавиться? В таком случае это новая тактика: обычно враги Лорда Песни просто исчезали или у них обнаруживались внезапные и таинственные болезни.

Тем не менее командир стражи показал приказ с печатью Королевы, из чего следовало, что Вийеки ничего не оставалось, как пойти с ними и попытаться подготовить себя к тому, что, возможно, его ждет.

Секретарь Вийеки, Йемон, подозрительным образом отсутствовал в доме, поэтому он приказал своему второму духовному лицу попросить стражей немного подождать из уважения к его статусу. Он велел слугам облачить его в магистерские одеяния, надеть на него большую тунику, пояса и ремни и постарался стоять совершенно неподвижно, пока они это делали, так что его лицо, конечности и дыхание оставались в респектабельном спокойствии.

– Куда меня поведут? – спросил Вийеки, когда покрытый орнаментом воротник занял свое место.

– Не мне об этом знать, – ответил командир Червеубийц. – Могу лишь сказать, что вам следует срочно последовать за нами, Верховный магистр.

В этот момент в комнату влетела жена Вийеки, напугав одного из слуг, который выронил церемониальную кирку. Когда инструмент с грохотом покатился по каменному полу, Червеубийцы хладнокровно направили на Кимабу копья.

– Что здесь происходит? – потребовала она ответа. Несмотря на беспорядок в ночной одежде, Кимабу с презрением посмотрела на стражу Хамака. Вийеки заметил, что она также бросила взгляд на его постель, несомненно, чтобы проверить, была ли с ним Зои. – Почему нас беспокоят, муж?

– Я не знаю, леди жена, но у них законный приказ, подписанный Королевой. Мы должны верить в мудрость Нашей Матери и что все разрешится должным образом. Я не совершил ничего дурного. – Он посмотрел в пустое лицо командира. – Разве не так?

Тот продолжал не мигая смотреть прямо перед собой.

– Не мне об этом знать, Верховный магистр, – ответил он.

– О да, вы уже говорили. – Вийеки щелкнул пальцами, и слуга шагнул вперед, чтобы помочь с последней частью его одеяний, тяжелой верхней мантией. – Как мне вас называть, офицер? У вас есть имя?

– Я командир Негласного двора клана Хамака, – сказал офицер. – Больше вам ничего знать не следует.

«Какая чопорность – какое механическое исполнение долга!» – подумал Вийеки. Быть может, командир – такой же полукровка, как его дочь Нежеру; в наши дни их стало довольно много, в особенности в клане Жертвы и в клане Стражи. Сколько из стоящих у порога его дома Червеубийц являются плодами таких совокуплений? В последние годы они составляют большинство солдат – но являются ли они, как надеялся его наставник Яарик, истинными хикеда’я, от начала и до конца? Или они лишь грубая имитация, бойцовые псы, одетые в пышные наряды Сада?

«Не имеет значения, – сказал он себе с беззвучной мрачной усмешкой, – если они здесь лишь для того, чтобы отвести меня на казнь. Даже тренированный пес смог бы это сделать».

– Хорошо… командир, – сказал он. – Я готов следовать за вами.

Когда Вийеки переступил порог своего дома, миновав домашнюю стражу, и оказался на широкой улице, его жена последовала за ним.

– Муж! – позвала она. – Не опозорь нашу семью.

– Как я могу, добрая леди Кимабу, – ответил он, – когда ты так искренне меня поддерживаешь?

Последнее, что он увидел – последний раз, когда он, возможно, взглянул на жену, – была ее высокая стройная и бледная фигура в дверном проеме, приказывающая слугам вернуться в дом, чтобы другие горожане Благородного Яруса не стали свидетелями семейного позора.

* * *

Если Вийеки и лелеял надежду, что его еще раз вызвали во дворец, то они быстро исчезли. Вместо того чтобы начать подниматься по великой лестнице на священный Третий Ярус и Омейо Хамак, стража повела его вниз, в городской лабиринт. Они прошли через пустой рынок Новой Луны, вдоль края призрачной, затканной паутиной Паучьей Рощи, и направились к окраине Наккиги, сквозь тучи тумана, которые окутывали грохочущий Водопад Слез, потом мимо вертикальной колонны Камня Зааита. Наконец они добрались до Лестницы Стены Мужества и спустились по ней к уровням, находившимся под городом. Вийеки оставил попытки понять, куда его ведут, потому что каждая следующая возможная цель была мрачнее предыдущей.

Первый уровень занимали общинные храмы и кладбища для низших каст, sojenonigago-zhe, или «Маленькие сады памяти». Хикеда’я, слишком бедные или не принадлежавшие к знати, не имевшие семейных склепов, но слишком гордые, чтобы сжигать своих близких в огненных расселинах или оставлять их пепел на Поле Безымянных, построили общие мемориальные парки, полные символов Потерянного Сада, каждый с единственным Стражем с серебряным лицом, простой каменной фигурой, возвышавшейся над местами отдохновения, точно сама Королева, правящая реальным миром. Пока они шли, Вийеки позавидовал тем, кто спал в скромных общих могилах: он опасался, что его ждет куда менее привлекательная судьба.

Довольно скоро ему стало очевидно, что даже жгущие горло искры и дымные серые ветры Полей Безымянных недостаточно низки для него: стража миновала Поля и продолжала спуск, уводя его вниз, уровень за уровнем, в самые темные глубины. Вийеки думал, что готов к позору и казни, но теперь ему уже казалось, что солдаты вели его не к простому и быстрому бесчестью смерти норна благородного происхождения, но к чему-то еще более жуткому.

«Значит, Пещера Колодца?» Вийеки почувствовал слабость в коленях при мысли об этом зловещем месте, огромном естественном своде из голого камня, скрытом глубоко в сердце горы. В печально известном зале находились Колодец и Живая Арфа, объекты ужасающей, легендарной силы. Вийеки с огромным трудом заставлял себя держаться прямо и сохранять внешнее спокойствие.

«Верь Королеве, – сказал он себе, хотя его переполняло отчаяние. – Помни Сад. Верь в Путь». Но повторение древних успокаивающих слов сейчас казалось таким же пустым, как лишенные возраста непостижимые горные пропасти, которые постепенно его поглощали.

Все ниже и ниже вела его стража, по лестницам, которыми так редко пользовались, что они полностью погрузились в темноту, и солдатам пришлось его поддерживать, когда они медленно шли по ступенькам. Вийеки казалось, будто его ведут в глотку невозможно огромного зверя, и это был не просто наводивший ужас образ: с каждым шагом воздух становился теплее и плотнее, и даже камни выглядели какими-то полуживыми.

Однажды, когда он был юным служителем, Вийеки опустили на специальной упряжи в одну из самых глубоких внутренних пропастей Наккиги. И та сжимающая горло, дезориентирующая темнота производила такое же впечатление, но удушающий воздух здесь, казалось, трепетал и пульсировал – Вийеки никогда прежде не чувствовал подобных пульсаций, сродни биению гигантского сердца.

Помни Сад. Ничего другого он сделать не мог, ни о чем другом не позволял себе думать. Верь в Путь.

* * *

Страх, который Вийеки пытался подавить с того самого момента, как солдаты в шлемах появились у двери его дома, слегка отступил, когда они добрались до места, называвшегося Тропа Ястреба, где в широком спиральном колодце соединялось несколько лестниц, ведущих с разных уровней, и в первый раз за все время Вийеки увидел других хорошо одетых людей, которых вели в Пещеру Колодца. Пока он не узнал никого из аристократов из-за необычной плотности воздуха, словно все они дрейфовали в соленой воде, но насчитал не менее дюжины эскортов, спускавшихся вниз. Неужели такое огромное количество важных хикеда’я собрали вместе, чтобы казнить? Слишком безрассудно для склонного к тщательному планированию Ахенаби.

У основания Тропы Ястреба группы сошлись и стали ждать, когда они смогут войти в единственный узкий дверной проем, и падавший оттуда свет разных цветов играл на их лицах – болезненно желтый, темно-красный и трупный серо-голубой. Стражи Вийеки подтолкнули его вперед, и он в первый раз увидел, что среди других гостей (или пленников) не только магистры, как он, но и чиновники, занимавшие менее высокие должности, дюжины лидеров кланов, влиятельные священники и другие члены правящей касты, мужчины и женщины.

«Если Ахенаби собрался пленить или казнить всех, – с удивлением подумал Вийеки, – это приведет практически к полному уничтожению правящей элиты Наккиги».

И тут Вийеки увидел среди тех, кого вели стражи Хамака, Верховного маршала Мюяра сей-Ийора, одного из самых уважаемых аристократов, командующего всех королевских армий, и, хотя он являлся главным конкурентом Ахенаби, маршал был слишком могущественным, чтобы его провели через всю Наккигу как пленника: Вийеки не сомневался, что солдаты маршала никогда бы не позволили схватить Мюяра против его воли в доме Ордена Жертвы. Но даже несмотря на то, что он пришел сюда добровольно, на его лице застыло такое унылое выражение, что Вийеки стало не по себе.

И тут все устремились вперед. Когда Вийеки, другие высшие чиновники и солдаты ступили на единственную широкую лестницу, ведущую в Пещеру Колодца, жар и удушье сомкнулись вокруг него. Вийеки поставил ногу на первую ступеньку, и ему показалось, что он не просто вошел в другое помещение великой Наккиги, но шагнул в открытое пространство, абсолютную пустоту, которую невозможно постичь. На мгновение Вийеки перестал отличать верх от низа, и его охватил слепой ужас, пока кто-то не взял его за руку и он не услышал спокойный голос:

– С вами все в порядке, магистр? – Вийеки узнал голос Лук’каи, магистра Собирателей урожая и одной из немногих его союзниц среди элиты Наккиги.

– Благодарю вас, Верховный Собиратель, ничего страшного, – сказал он, втайне благодарный за ее присутствие. – Я всего лишь оступился.

Несмотря на то что многие аристократы и стражи спускались одновременно по узкой лестнице, здесь царила практически полная тишина, если не считать легкого шороха шагов. Удушающий воздух становился все более плотным, но Вийеки обнаружил, что может нормально дышать, пусть и не так глубоко, как обычно.

За всю свою долгую жизнь Вийеки ни разу не бывал в священной Пещере Колодца, и когда сошел с последней ступеньки и оказался в ней, то невольно принялся с благоговейным ужасом озираться по сторонам. Снизу доверху пещеру украшали сводчатые галереи, но внимание Вийеки привлекла дыра в полу, в самом центре, зазубренная яма, края которой были отделаны инкрустацией из резных камней – уста Колодца. Из него исходило сияние, более тяжелое, чем обычный свет, которое лежало на каменном полу, оставляя в тени дальние галереи. Вийеки показалось, что в его тусклых рыжеватых отблесках он видит лица, смотревшие сверху из темных отверстий в стенах над ним – или нечто похожее на лица.

Сам Колодец сверкал, точно пасть одной из пылающих расселин, но густой свет исходил из источника еще более древнего, чем внутреннее пламя горы – унылое желтоватое сияние, озарявшее мир еще до того, как загорелись первые звезды, делало все, что находилось в огромном помещении, угрожающим и тяжелым. Над колонной дрожащего света висела тень, нечто реальное, как выдуваемое стекло, и одновременно иллюзорное, словно дым, сущность, которую Вийеки не мог понять или даже разглядеть.

Это была Живая Арфа, священный предмет, принесенный в Наккигу из потерянного Кементари, когда бессмертные бежали после неожиданной гибели великого города. Под некоторыми углами Вийеки казалось, что Арфа находится так близко, что он мог бы коснуться ее рукой, но даже легкий поворот головы делал ее совсем маленькой, и она превращалась в исчезающие тусклые полосы в воздухе, едва заметные, но разделенные пространствами, уходящими в бесконечные дали, от которых начинали болеть глаза. Когда Вийеки отводил взгляд в сторону, Арфа будто зависала перед ним, точно тень, куда бы он ни поворачивался.

Но даже Колодец и Арфа не могли долго удерживать его внимание, потому что, как любой представитель его народа, Вийеки, увидев бледную фигуру в серебряной маске, сидевшую совершенно неподвижно, словно статуя, на огромном кресле из черного камня, уже не мог смотреть ни на что другое.

Мать всего сущего, дай силы своему слуге. Он смотрел на Королеву, и в его сознании всплывали слова благоговейной молитвы. Моя жизнь принадлежит тебе. Мое тело принадлежит тебе. Мой дух принадлежит тебе.

«Если это казнь, – подумал Вийеки, – даже полное уничтожение высшей касты, я умру по ее приказу».

Странно, но эта мысль его успокоила. Умирая, он будет знать, что порядок восторжествовал – и Мать Народа, а не Ахенаби, все еще правит в Наккиге.

Лорд Песни, естественно, присутствовал, он стоял по одну сторону от трона Королевы, лицом к Колодцу, диковинный пульсирующий свет которого окрашивал белые траурные одеяния Королевы в желтые и голубые цвета, падал на темную мантию и капюшон Ахенаби и исчезал. Получалось, что могущественный Певец стоял в собственной тени, и только маска из высохшей плоти и нанесенные краской руны оставались на виду.

Однако Вийеки куда больше удивил стоявший по другую сторону трона Джиджибо Мечтатель, отпрыск Королевы, которого крайне редко видели вне стен дворца и который стал почти легендой в Наккиге. Утук’ку и Ахенаби сохраняли неподвижность, наблюдая за собирающейся толпой, но сухопарый Джиджибо находился в непрестанном движении, его пальцы конвульсивно сжимались, широкий рот что-то неслышно бормотал.

Вийеки по опыту знал, что слова Мечтателя срывались с его языка без малейших попыток соблюдения приличий, вежливости или просто здравого смысла. Большинство аристократов Наккиги считали Джиджибо безнадежно безумным – редкая, но известная болезнь среди хикеда’я, – потому что он носил плохо подобранную одежду и разговаривал сам с собой вслух, часто неразборчиво. Однако Мечтатель имел талант к созданию устройств и планов, которые радовали Королеву, поэтому имел возможность ходить, куда пожелает, и делать все, что захочет.

Ордену Строителей, возглавляемому Вийеки, часто приходилось выполнять его самые неожиданные требования на какое-то определенное место или материалы, которые они планировали использовать сами, но влиятельнее родственника и фаворита Матери всего сущего, был лишь могущественный лорд Ахенаби, поэтому ордену Вийеки ничего не оставалось, как выполнять пожелания Мечтателя.

Из-за того что многие загораживали ему вид, Вийеки увидел группу, стоявшую на коленях перед троном Королевы, только после того, как оказался напротив. Казалось, они склонили головы, чтобы получить награду от своего монарха – но опущенные плечи и связанные запястья поведали Вийеки, какого рода награда их ждет.

Когда последние аристократы Наккиги заняли свои места за спиной Вийеки, Те, Что Не Знают Света, начали петь, оставаясь в неизведанных глубинах под Пещерой Колодца, они издавали тихие диковинные стоны, чуждые, точно пронзительные вопли выпей на болотах, но одновременно сложные, как речь. Кое-кто утверждал: Те, Что Не Знают Света, жили здесь еще до того, как на гору пришли хикеда’я, другие считали, что их предки проделали путешествие из далекого Сада на Восьми кораблях вместе с Королевой Утук’ку и кейда’я, но на самом деле никто не знал наверняка – множество существ это или одно с разными голосами. Если Королеве и была известна их история, она никогда ее не рассказывала.

Пока все ждали почти в полной тишине, Вийеки чувствовал растущие страх и напряжение среди аристократов, словно они превратились в стаю птиц, готовых взлететь. Очевидно, большинство из них пребывало в таком же недоумении, как и он, напуганные неожиданным призывом и стражами Хамака, которые привели их сюда, к тому же за троном Утук’ку стоял эскадрон Королевских Зубов в полных доспехах.

«Если мы все не приговорены к смерти, – подумал Вийеки, – значит, Королева намерена сообщить нам ужасную новость. Возможно, на нас напали? Неужели мы снова осаждены смертными?»

Ахенаби развел руки в стороны, и длинные рукава его одеяний были подобны крыльям летучей мыши.

– Королева требует молчания, – сказал он. – Слушайте Мать всего сущего.

Если кто-то и говорил, то только шепотом, но после слов Лорда Песни в пещере мгновенно воцарилась тишина. Утук’ку наклонилась вперед, и в разрезах маски сверкнули ее глаза.

Я нуждаюсь в вас, дети мои.

Ее слова не были произнесены вслух, но зазвучали в голове каждого, подобно внезапному удару грома, грохоту сметающей все на своем пути ярости, что на одно долгое мгновение превратило собственные мысли Вийеки в обломки, осколки и пыль.

Я слаба, – сказала им Королева, хотя сила ее мысли вызвала слезы на глазах у Вийеки. – Моя сила растрачена на защиту нашей расы. Священный сон, от которого я только что пробудилась, будет последним – больше он не принесет мне пользы.

Многие аристократы вокруг Вийеки застонали, то ли от боли, которую, как и он, испытали от слов Королевы, то ли от страха перед тем, что они означали, но Утук’ку не стала делать паузу.

Лишь с помощью ваших сердец и рук я смогу пережить опасность, – сказала она им, – и только так мы все спасемся.

Несколько аристократов, не в силах справиться с ужасом от услышанного, опустились на четвереньки и прижались лицами к каменному полу пещеры, точно жертвенные животные, дожидающиеся последнего часа. Джиджибо Мечтатель рассмеялся и исполнил диковинный короткий танец возле черного каменного трона Королевы, словно никогда не видел ничего смешнее.

Ахенаби поднял руки в перчатках, и шум сразу стих.

– Наша возлюбленная Королева сражалась ради нас так долго и упорно, – заявил Лорд Песни, – здесь и в землях за пределами жизни, и она устала – ужасно устала. Поэтому она просит меня говорить за нее. – Он высоко поднял одну руку и сжал пальцы в кулак. – Слушайте свою Королеву! Мы в опасности! Но прежде чем мы сможем защитить себя от новой угрозы, мы должны привести наш дом в порядок. Среди нас есть предатели, использовавшие королевский кета-джи’индра, ее долгий сон, чтобы получить для себя выгоду. – Он сделал паузу, и его лицо в маске обратило пустой взгляд на аристократов и солдат. – Распутники. Воры. Предатели. Сейчас они предстанут перед справедливым судом.

Пара высоких Королевских Зубов шагнула вперед, они схватили первого из тех, кто стоял на коленях, поставили его на ноги и развернули к аристократам. Вийеки слишком хорошо знал лицо, разбитое и покрытое синяками. Это был Йемон, его секретарь.

Ужас вернулся, словно порыв ледяного ветра, все чувства Вийеки, каждый нерв, кричали, что он должен бежать, но тело не слушалось, он мог лишь стоять, ждать и смотреть.

«Значит, я все-таки умру, – подумал он. – Ахенаби нашел информатора, который на меня донес. Прощай, моя семья. Надеюсь, позор будет не слишком велик, и они смогут его перенести. Прощай, Нежеру, моя дочь и наследница».

И в этот момент перед его мысленным взором возникла не законная жена, а лицо смертной любовницы Зои. Он надеялся, что она и ее дочь не пострадают за его ошибки.

Одного за другим пленников, стоявших на коленях перед Королевой, заставляли подняться на ноги, называли имена и разворачивали к аристократам. К растущему недоумению Вийеки, большинство занимали столь же низкое положение, как Йемон, – несколько священников, один секретарь магистра, командир из Ордена Жертвы, недавно получивший звание генерала. Самой значительной из всех оказалась Ниджика, Старшая Певчая, которую Вийеки запомнил еще с тех времен, когда северяне штурмовали горы. Как и у Йемона, у нее на лице были раны и синяки – очевидно, она сильно пострадала после того, как ее схватили, но сейчас стояла с пустым лицом, пока ее с двух сторон держали Королевские Зубы, а в глубине пульсировали голоса Тех, Что Не Знают Света. После того как прозвучало ее имя, Ниджику и всех остальных пленников снова заставили опуститься на колени у основания огромного каменного трона Королевы.

– В эти ужасные времена мы сталкиваемся с опасностями как изнутри, так и снаружи, – заявил Ахенаби. – В то время как возлюбленная Мать Народа спала, жалкие существа, которых вы видите перед собой, вступили в заговор, чтобы не подчиниться ее воле. Они побуждали к введению законов и директив, противоречащих нашим самым древним традициям, ослабляющих собственный народ и подвергающих осмеянию память о Саде.

Вийеки был ошеломлен словами Лорда Песни. Никто из собравшихся здесь не поверит, что небольшая группка мелких чиновников способна настоять на том, чтобы дать право наполовину смертным бастардам присоединиться к таким могущественным орденам хикеда’я, как Жертва и Песня. Потребовались совместные усилия маршала Мюяра и магистра Вийеки Яарика, самого Ахенаби и нескольких могущественных придворных, чтобы произошли столь существенные перемены. Неужели могущественный Певец сумел каким-то образом убедить Королеву в столь очевидном обмане? Или происходит нечто другое?

Первого пленника, Йемона, подтащили к ногам Королевы. Он повизгивал, но, когда секретарь Вийеки, преисполненный стыда и ужаса отвернулся от сияющего лица Утук’ку, скрытого маской, сильные руки схватили его голову так, что он уже не мог ею пошевелить. Вийеки ожидал, что Ахенаби прочитает список обвинений, но вместо этого Мать Народа потянулась вниз и коснулась лба Йемона рукой в белой перчатке. Злополучный секретарь начал дрожать все сильнее и сильнее, пока не возникло ощущение, будто огромный и невидимый хищник сжимает его в своих челюстях. Стражники внезапно отпустили его, словно обнаружили, что держат в руках нечто невероятно горячее. Сломанный Йемон начал визжать, скандирование Тех, Что Не Знают Света, стало громче, а воздух пещере – теплее и гуще.

Затем странная тень скользнула по пленнику от того места, где его коснулась рука Утук’ку, медленно двигаясь наружу, распространяясь вниз по голове и телу, как чернила, брызнувшие на промокательную бумагу. Вопли Йемона стихли, слышался лишь свист выходящего изо рта воздуха, а потом он внезапно растаял каскадом пепла или черной пыли; и Вийеки с трудом сдержал крик отвращения и ужаса.

Пока аристократы, собранные в пещере, наблюдали за происходящим в сосредоточенном, тревожном молчании, к Королеве подтащили следующего пленника, и сцена казни начала повторяться снова и снова с каждым из приговоренных к смерти предателей. К тому моменту, когда последнюю пленницу, Ниджику, Старшую Певчую Ордена Песни, подтащили к трону Утук’ку, ей пришлось встать на колени на дрейфующие останки ее предшественников.

Ниджика не стала молча ждать смерти или визжать, как Йемон. Вместо этого она произнесла громким четким голосом так, что все собравшиеся смогли ее услышать:

– Хикеда’я! Я не знаю, что именно я совершила, но если моя Королева и мой магистр говорят, что я виновна, значит, так и есть. Пусть это будут мои последние слова истины. Я люблю свою Королеву больше жизни, больше чести моей семьи, клана или ордена. Я дала клятву, когда стала членом Ордена Песни, что с радостью отдам за нее свою жизнь, и сейчас уже не важно, как именно. Я умираю без сожалений, потому что такова воля моей Матери.

Свет из Колодца играл на серебряной маске Утук’ку, когда Королева сделала паузу, и на мгновение Вийеки показалось, что ее тронули слова Певчей и она может ее помиловать. А потом Королева вытянула вперед руку, но вместо того, чтобы коснуться лица Ниджики, положила пальцы ей на грудь, словно благословляя, и Старшая певчая закинула голову назад от какой-то непостижимой боли или экстаза. Королева еще сильнее наклонилась вперед. Казалось, ее рука прошла сквозь тело Ниджики. Пленница закричала, Вийеки никогда не слышал такой муки в голосе хикеда’я, мрак обрушился на Ниджику, словно всепоглощающий огонь, и она превратилась в темную пыль, неотличимую от тех, кто умер перед ней. По мере того как похожая на пепел пыль оседала на пол пещеры, а облачка дыма рассеивались, Вийеки увидел, что Королева что-то держит в руке. Это было сердце Ниджики, все еще влажное, но почерневшее в некоторых местах, как будто его вытащили из огня.

Вот, Лорд Песни. – Мысли Утук’ку, хотя и предназначались лорду Ахенаби, пронзили Вийеки, словно ледяные дротики. – Сохрани это с честью в доме своего ордена. Возможно, обстоятельства сделали из нее предательницу, но сердце Старшей певчей сохранило истинную веру.

Лорд Песни принял обожженное сердце из руки Королевы, благодарно кивнул и отступил назад.

– Теперь с заговором покончено, – объявил он. – Так будет с теми, кто предаст нашу Королеву и свой народ. – Многие из собравшихся в Пещере Колодца начали выкрикивать слова благодарности, восхваляя Королеву и Ахенаби за то, что они избавили народ от предателей, но Вийеки не мог не заметить, что Мюяр, маршал всех Жертв, повелитель королевских армий, молчит. Великий воин стоял, прикрыв глаза, руки опущены вдоль тела, и Вийеки понял, что это еще не конец.

– А теперь выслушайте меня, потому что я говорю от имени Королевы! – нараспев начал Ахенаби. – Слушайте, зачем вы все понадобились, почему ваша сила и верность остаются нашей единственной защитой от уничтожения! – Он снова воздел вверх руки, дожидаясь, когда стихнет бормотание присутствующих. – Да, уничтожение! Вы все знаете об Инелуки Короле Бурь, который сражался со смертными, пока они его не убили, а потом восстал из мертвых, чтобы снова воевать с ними, и в конце концов они уничтожили его навечно в Войне Возвращения – той самой, что заставила нашу Королеву погрузиться в целительный сон, от которого она только сейчас пробудилась.

Пока Ахенаби говорил, Королева смотрела вверх, мимо Колодца и Живой Арфы, и ее лицо в маске было обращено к потолку пещеры, где идущий сверху холод встречался с теплом, восходящим из глубин горы, и вращались хлопья снега.

– Когда Инелуки из зида’я все еще был живым королем, – продолжал Ахенаби, – и защищал великую крепость Асу’а от грабителей северян, он обратился к нашей Королеве за помощью в борьбе против смертных. Она послала ему лучшие сердца Ордена Песни, пятерых старейших, мудрейших и самых умелых Певцов. Пятерых Лордов Песни – Карккараджи, Сутеки, Омму, Энаха-дже и Улорузу – и пусть их помнят до тех пор, пока существует Сад! – впоследствии назовут Красной Рукой. Добавив свою силу и знания к могуществу Инелуки, они сумели добиться искривления стены времени и пространства и при помощи песни вызвать древние силы и жутких духов, но даже могущества Красной Руки не хватило, чтобы остановить орды северян с их железным оружием. В отчаянии Инелуки искал средство столь сокрушительное, что оно должно было стереть чуму смертных с лица нашей земли раз и навсегда… но его призыв не удался, и он погиб. Пятеро воинов Красной Руки умерли рядом с Инелуки. Асу’а попал в руки смертных захватчиков.

Стон скорби и утраты прокатился по толпе аристократов, словно древняя и хорошо знакомая история прозвучала в первый раз. Казалось, даже Те, Что Не Знают Света, испытали смятение, и их голоса контрапунктом зазвучали из глубин.

– Так исчезло последнее королевство наших родичей в этих землях, – сказал Ахенаби, – последнее, если не считать Наккиги. Зида’я, подданные Инелуки, разбежались по лесам и другим убежищам. Мы, хикеда’я, замуровали себя за великими вратами, когда поток смертных прокатился по тем местам, которые мы так хорошо знали и любили. Но Инелуки, несмотря на то, что его земная оболочка умерла, не ушел. Его гнев был так силен, что он обитал между мирами как дух беспомощной ярости – пока Королева не нашла его.

Он поклонился и сделал тщательно продуманный благодарственный жест в сторону молчавшей Утук’ку, и большинство аристократов последовало его примеру.

– Да, – продолжал он уже громче, – наша Королева рискнула своей драгоценной жизнью, чтобы отыскать Инелуки среди темных пустошей, где ее считают врагом. И когда она нашла то, что от него осталось – малое бессмертное пламя ярости, – она принесла его в святилище по бесконечным коридорам Живой Арфы. Вместе, наша Королева и Инелуки Король Бурь, призвали духов Красной Руки.

Мы разрушили оковы истинной смерти ради вас! – Мысли Королевы были разрозненными, но такими могущественными, что многие из тех, кто ее услышал, закричали в ответ: — Ради каждого из вас! А теперь сама смерть преследует меня!

Некоторые хикеда’я разинули рты и громко застонали.

– И тогда мы приготовились нанести смертным новый удар, и началась Война Возвращения, – сказал Ахенаби. – И вновь мы стали жертвой предательства! На этот раз представители нашей расы – родичи самого Инелуки – объединились со смертными. Дом Ежегодного Танца повел оставшихся зида’я против нас, и менее половины Великого года назад мы потерпели поражение у врат Асу’а. Инелуки Король Бурь, это великое сердце, пожертвовавший собой ради нашего народа, был развоплощен и навсегда потерян – один из храбрейших воинов нашего народа ушел навсегда. И когда Инелуки и воины Красной Руки были разбиты, наша возлюбленная Королева едва не погибла.

Некоторые из присутствовавших в зале хикеда’я закричали от ярости и потрясения, подняв кулаки в воздух, словно предатели зида’я находились здесь, в Наккиге, и могли быть наказаны.

– Тщета! – воскликнул Ахенаби. – Какой горький у нее вкус! Нет яда, способного с ним сравниться. Но не стоит недооценивать нашу Королеву, которая любит и защищает нас. Потому что в мрачные времена после той катастрофы, пока она блуждала по кета-джи’индра, великая Утук’ку продолжала искать способ уничтожить врагов. И она его нашла.

Крики гнева стихли, и в огромной пещере воцарилась тишина. Даже Те, Что Не Знают Света, смолкли и, казалось, стали слушать.

– Инелуки ушел, и большая часть Красной Руки вместе с ним, – продолжал Лорд Песни, – но одна из тех, что ради нас и Королевы пожертвовала всем, еще жива! И Утук’ку, Мать всего сущего, нашла сей бесстрашный дух в тех землях, где встречаются сон и смерть.

И хотя говорил Ахенаби, все взоры обратились к застывшей в неподвижности Королеве.

– Да, несмотря на все, что могли сотворить смертные, – заявил Ахенаби, – Омму, Лишенная голоса, одна из величайших представительниц нашего народа, не погибла окончательно, когда были уничтожены Король Бурь и остальные. Представьте себе такую преданность, хикеда’я! – воскликнул Ахенаби. – Однажды убитая смертными, возвратившаяся, чтобы вновь сражаться за нас в тех же самых землях, а затем снова убитая жестокими руками смертных – однако Омму из Красной Руки отказалась умирать! – По пещере пробежал удивленный шепот ужаса. – Знающая множество тайн земель между мирами, все еще полная мести, в которой нам отказано, Омму Шепчущая не покорилась. И пока я говорю, она все еще цепляется за жизнь в жуткой стране, что находится за порогом жизни! И именно в этот час – но только с вашей помощью – Королева вернет нам Омму.

Несмотря на то что Вийеки был ошеломлен не меньше остальных, его продолжали переполнять сомнения. Даже если странная история Омму окажется правдой, чему может смерть научить восставшую из мертвых Певчую, чего она не узнала, когда умерла в первый раз? Как может изменить судьбу хикеда’я возвращение одной Певчей из Красной Руки, когда сама Королева и Инелуки оказались бессильны? И почему Вийеки и всю элиту Наккиги собрали в Пещере Колодца?

– Мы подготовимся к ее возвращению, – провозгласил Ахенаби.

И как только он произнес эти слова, эскадрон Зубов Королевы появился из одного из коридоров. Четверо несли открытые церемониальные носилки с молодой женщиной хикеда’я, в таких же богатых одеяниях, как у самой Утук’ку, настоящий шедевр вышивки на роскошном шелке, волосы цвета черного янтаря уложены в сложную прическу, словно для свадебной церемонии, но Вийеки ее не узнал. Когда стражники поставили носилки у края Колодца, ее голова покачнулась. Казалось, она ничего не видит вокруг – ни собравшихся придворных, ни Живую Арфу, ни даже саму Королеву.

Ей дали кей-вишаа, сообразил Вийеки. Она словно ходит во сне. Но почему? Кто она такая и что здесь происходит?

– Склоните головы, хикеда’я! – приказал Ахенаби. – Дайте вашей Королеве силу своих сердец, и сегодня Мать Народа вернет ту, что смертные не смогли развоплотить, несмотря на все свои усилия. – Его голос стал мягче; Вийеки подумал, что Лорд Песни имитирует сожаление. – Но ее возвращение будет стоить дорого, переход Омму невозможен без нашей боли. Давайте громко вознесем хвалу верному маршалу Мюяру, Верховному магистру Жертвы, который по просьбе нашей Королевы отдает Йа-Джаламу, собственную внучку, чтобы она стала Открывающей Путь.

– Слава Мюяру! – крикнул кто-то. – Пусть Сад всегда помнит и благословляет его!

– Слава Королеве! – выкрикнул кто-то еще. – Слава Матери всего сущего!

Вийеки испытывал те же чувства, что и все остальные, страх и возбуждение от усилий Королевы принести благо своему народу, но часть его сомнений не исчезала. Девушка могла быть одной из нескольких внучек Мюяра, к тому же наполовину смертной – Вийеки слышал, что ее мать была смертной рабыней, как его Зои, – но не мог поверить, что маршал отдал ее добровольно, обрекая на страшную судьбу, какой бы высокой ни была цель. Мюяр являлся могущественным хикеда’я, за которым стояла мощь Ордена Жертвы, и только прямой приказ Королевы мог заставить его так поступить.

– Оцените великий дар Верховного магистра, – провозгласил Ахенаби. – Почтите верность Мюяра и благородную жертву его внучки, которая откроет дверь для возвращения к нам Омму. Королева объявляет, что в честь Йа-Джаламу будет создана новая лига Ордена Жертвы – Лига Сейт-Джаламу!

Крик одобрения и благодарности прокатился по рядам собравшихся придворных, но Мюяр продолжал смотреть в пол перед собой, словно жертва, которую так расхваливал Ахенаби, причиняла ему лишь боль. Он явно не мог заставить себя посмотреть в лицо своей внучке, хотя она и не узнала бы его из-за сна кей-вишаа.

– А теперь Королева нуждается в вашем молчании! – заявил Ахенаби, и в пещере сразу стало тихо. Казалось, даже воздух почти перестал пульсировать. Только Те, Что Не Знают Света, продолжали свое монотонное пение, эхом разносившееся по огромной пещере. – А еще она нуждается в ваших сердцах и мыслях, – продолжал Лорд Песни. – Только с возвращением великой Омму наша Королева сможет сопротивляться тем, кто захочет на нас напасть и попытается уничтожить. Если нашему народу суждено выжить, мы должны вернуть Шепчущую из лап смерти и помочь возлюбленной Королеве сражаться за наше выживание. Пришло время Открыть Путь.

Вийеки уловил новую ноту в голосах Тех, Что Не Знают Света, сначала тихую, но постепенно набирающую высоту и силу, пока она не обвилась вокруг их хриплого, свистящего гимна, словно одинокая яркая нить на темном гобелене: это один из членов Ордена Песни Ахенаби опустился на колени возле носилок Йа-Джаламу. К нему присоединились другие Певцы, и Вийеки показалось, что ледяные горные ветры обрели язык, каждый слог был таким четким и холодным, что возникало ощущение, будто они пронзают тела тех, кто слушает, и покрывают их внутренности инеем.

«Зачем проводить такой ритуал у нас на глазах? – спросил у себя Вийеки. – Орден Песни никогда не показывает свое могущество. Почему они решили сейчас изменить своим правилам?»

Ответ пришел в тот момент, когда он почувствовал, как что-то касается его мыслей, пробное давление, которое постепенно становилось жестким вторжением. Вийеки понял, что Королева берет контроль над его разумом и разумами других придворных, сплетая их воедино, используя их силу вместе со своей собственной, чтобы пронзить вуали, ограничивающие жизнь. Магистр сопротивлялся исключительно инстинктивно, но лишь мгновение – его сила была ничтожной против могущества Королевы. Уже через несколько мгновений он и все остальные в пещере перестали быть отдельными хикеда’я, но превратились в единый инструмент в непревзойденной хватке Утук’ку. Он чувствовал часть эмоций Королевы, ее неизменную решимость и даже холодное удовлетворение, когда она поняла, что сумела поймать и объединить их всех.

– Не сопротивляйтесь Матери всего сущего! – провозгласил Ахенаби, словно почувствовал нежелание Вийеки поддаться воле Королевы. – А теперь молчание. Молчание перед Миром Открытия.

Песня внезапно стала более громкой, болезненной для слуха, а слова жесткими, как удары молота. Потом точно кто-то распахнул двери в яростную зиму, в пещеру хлынула темнота, наполненная ужасающим, студеным ветром. Но то, что испытал Вийеки вместе с мыслями Утук’ку, было в тысячи раз хуже. За пещерой, в которой они находились, за их священной горой, за самой жизнью, он чувствовал затаившийся и столь глубокий холод, что никакое живое существо не могло к нему приблизиться. Только Королева Утук’ку в доспехах песни приспешников Ахенаби, захватившая мысли своих подданных и превратившая их в оружие, осмелилась выступить против запредельной тени, но на мгновение Вийеки показалось, что это происходит где-то невероятно далеко. Он ощутил себя одним из тысяч пузырьков на пенящейся поверхности горячего озера Наккиги.

Внучка Мюяра начала извиваться, пытаясь избавиться от пут, закинула голову назад и широко открыла рот, словно тонула. Вийеки было трудно что-то разглядеть сквозь сгущающийся мрак – даже рыжий свет колодца, казалось, умирал, – но по мере того как песня набирала силу, движения молодой женщины на носилках становились более быстрыми и непредсказуемыми, пока ее голова не начала судорожно метаться из стороны в сторону. Маршал Мюяр громко застонал, на мгновение Вийеки даже показалось, что он бросится к внучке, но один из генералов Ордена Жертвы положил руку ему на плечо. Маршал снова застыл на месте с неподвижным лицом, но Вийеки не сомневался, что под каменной маской безразличия скрывается отчаяние попавшего в ловушку животного.

Свет Колодца потускнел и стал подобен далекой умирающей звезде. Ослепшие глаза Йа-Джаламу беспомощно обратились в сторону наблюдателей, рот открылся в безмолвном крике. Находящийся под властью песни, совершенно беспомощный Вийеки вдруг подумал, что видит собственную дочь Нежеру, взывающую к нему о помощи, которую он не в силах ей дать.

«Вот еще одна цель происходящего, – в отчаянии понял он. – Не просто вернуть к жизни Омму, но показать нам всем, что только Ахенаби пользуется расположением Королевы и он один решает, кому жить, а кому умирать. Внучка Мюяра, мой ребенок – не имеет значения, каким могущественным является придворный или его клан, Лорд Песни хочет, чтобы все знали: он укажет на любого, и Королева его поддержит».

Вийеки посмотрел на Утук’ку, которая наблюдала за страданиями девушки без малейшей жалости, и почувствовал, как что-то у него внутри ломается, нечто, присутствовавшее там всю жизнь – доверие и его убеждения, неколебимые прежде.

«Это могла быть моя дочь, – проносилось у него в голове снова и снова. – Это могла быть Нежеру».

Йа-Джаламу отчаянно металась на носилках, и на мгновение возникло ощущение, что сила агонии позволит разорвать тяжелые путы, которые ее сдерживали. Потом ее кости засияли. Сначала расцвел череп девушки, возник жаркий свет, заставивший бледную кожу сверкать, точно промасленный пергамент. Затем сжатые руки стали мощными источниками света, и над разорванными после судорожной агонии одеяниями начал подниматься дым. Через несколько мгновений одежда съежилась и потемнела, превратилась в дым и пепел прямо на коже цвета слоновой кости, пока внучка маршала не оказалась обнаженной, ее руки и ноги пылали, и все ее тайны предстали перед многочисленными зрителями.

А потом загорелась плоть Йа-Джаламу – огонь вырывался даже изо рта, ноздрей и уголков глаз – и на мгновение кожа засияла ярким светом. Девушка закинула голову назад, и из открытого рта повалил пар. Трепещущее пламя вырывалось из горла и расплескивалось по носилкам, но они были сделаны из древнего жесткого ведьминого дерева, и обычный огонь не мог им повредить. Горела лишь девушка.

Все силы Вийеки уходили на то, чтобы не согнуть ноги в коленях и продолжать стоять прямо. Он чувствовал себя так, словно сам горел, но только вместо плоти в пепел превращались его мысли и убеждения.

Очень скоро от Йа-Джаламу не осталось ничего – лишь слабое движение в глубинах огня, трепетание пепла да еще пара черных палок. Жар был таким интенсивным, что воздух начал мерцать и стал ненадежным, но Вийеки все еще не чувствовал этого, и Певцы, присевшие на корточки возле носилок, казалось, также ничего не ощущали. В нескольких шагах от сердца пламени за спектаклем наблюдала из-за серебряной маски Королева Утук’ку; теперь Вийеки больше не слышал ее мысли – и не знал о желаниях далеких звезд.

Но часть его собственных мыслей продолжала резонировать с мыслями Королевы, и когда Вийеки смотрел на нее, он почувствовал, как нечто поднялось из темных пределов, расположенных за границами мира, который он знал. Нечто из лишенного жизни места пробивалось из холода и мрака в мир живых.

По мере того как пламя начало стихать, его центр снова стал видимым, но вместо почерневших останков, разбросанных и обугленных костей, появилось нечто, сидевшее на королевских носилках, нечто целое и диковинное – оплетенная дымом фигура из меняющегося красного света.

– Омму к’рей! – закричал Ахенаби. – Омму Шепчущая, ты вернулась к нам после смерти! Пусть твоя мудрость и сила поможет защитить наш народ – народ, которому ты дважды отдала жизнь, чтобы его защитить!

Когда Королева перестала с прежней силой контролировать его мысли, охваченный ужасом Вийеки, как и многие другие, медленно опустился на колени – силы его оставили. Он не мог прямо смотреть на фигуру на носилках; она была слишком необычной, слишком угловатой и казалась одновременно далекой и пугающе близкой, словно еще не окончательно перешла в этот мир.

Только после того, как Ахенаби и его Певцы окружили фигуру на носилках, Вийеки сообразил, что так давно затаил дыхание, что вот-вот потеряет сознание. Он с хрипом выдохнул. Некоторые из придворных лишились чувств и упали на пол пещеры. Другие распростерлись ниц перед Королевой, пораженные и полные благоговения – у них на глазах Утук’ку обманула саму Смерть, и их воодушевило то, что они приняли в происходящем участие.

А затем, когда даже Те, Что Не Знают Света, смолкли и показалось, что ритуал завершен, фигура на носилках принялась биться в бешеном, но беззвучном ритме мечущегося красного света. Однако Вийеки чувствовал дрожащее прикосновение мембраны, отделявшей Пещеру Арфы от мест, расположенных за пределами жизни, давление на ее натяжение, словно обреченная муха пыталась выбраться из паутины, а сам Вийеки превратился в одну из ее нитей. И тут заклубился туман, скрывая носилки и того, кто на них находился, и Вийеки с удивлением подумал, что Йа-Джаламу каким-то образом все еще сражается за тело, которое Ахенаби у нее украл. Храбрая женщина! Однако уже через несколько биений сердца он понял, что чувствует нечто иное, нечто могущественное, пытающееся последовать за Омму в мир живых – старое и разгневанное существо, полное ненависти. Сердце Вийеки забилось быстрее, и он вдруг испугался, что оно разорвется.

Свет колодца на мгновение вспыхнул, яркий, точно земное солнце, и тут же потускнел, когда продолжительный, беззвучный крик невыразимой муки заставил собравшихся придворных сжать руками головы от боли и ужаса. В тот же миг осязаемое ощущение конца чего-то пронеслось по пещере, как если бы нити паутины, соединяющие мысли, одновременно разорвались, и стало понятно, что Путь, открытый во внешнюю тьму, только что снова закрылся.

Омму! Омму ши’ши муэ’ка. – Королева уже довольно давно молчала, и ее неожиданные слова прогремели, как молот кузнеца по наковальне, а их торжествующая сила снова привела к появлению слез на глазах Вийеки. – Она вернулась! Шепчущая! Восхваляйте ее!

– Да, восхваляйте ее! – вскричал Ахенаби. – С помощью Омму наша великая Королева сможет отомстить за все, что враг с нами сделал. Мы сожжем смертных, они исчезнут с лица земли! Мы заявим о своих правах на Корону из Бересклета!

Ослепительный свет внезапно потускнел до обычного. Последователи Ахенаби принялись заворачивать диковинное существо в белую ткань, оборачивая ее снова и снова, словно труп, дожидающийся возвращения в Сад. Но это существо было живым, хотя его движения напоминали движения ребенка, конечности дергались, точно оно еще не научилось ими владеть. Пламя исчезло, но фигура продолжала сиять, и возникало впечатление, что Певцы Ахенаби пеленают расплавленный камень.

Через некоторое время они закончили свою работу и отступили от носилок. Хотя раскачивающаяся фигура была с ног до головы обернута в ткань, рубиновый свет просачивался сквозь нее всякий раз, когда она двигалась. Ахенаби шагнул вперед и накинул на ее плечи церемониальную мантию Певца, а потом надел капюшон на лишенную лица голову, и почти тут же сияние исчезло. Те придворные, что сохранили присутствие духа и не упали на пол, наблюдали молча и в полном оцепенении, но сейчас на их лицах появилось выражение стыда.

Стражи Королевы подняли носилки и понесли спелёнатую фигуру к выходу. Остальные Зубы в белых шлемах выступили из-за трона и начали оттеснять смущенную и безмолвную элиту Наккиги в сторону лестниц. Вийеки так до конца и не понял, что произошло в Пещере Колодца, но чувствовал, что все они стали частью какой-то мрачной сделки, конец которой так и остался им неизвестен.

«Что же случилось на самом деле? – спрашивал себя Вийеки. – Неужели нам грозит нечто столь ужасное, что убийство невинной девушки стало единственным выбором? Тогда почему мы не готовимся к новой осаде?»

Полный сомнений и предательских мыслей, он не видел, что к нему направляется Джиджибо Мечтатель, и заметил его только после того, как тот взял его за руку.

– Поздравляю! – с усмешкой сказал Джиджибо. – Хеа-хай, вы только посмотрите на него! Он так много думал, что теперь выглядит больным!

Сбитому с толку Вийеки потребовалось некоторое время, чтобы понять, что Джиджибо так странно говорит именно о нем.

– Что вы хотите сказать – поздравляю?

– Он действительно не понимает, – сказал Джиджибо, извиваясь от удовольствия. – Твоя семья замечена, магистр Вийеки! Да, твоя семья замечена в очень высоких местах!

Вийеки понятия не имел, что имеет в виду странный родственник Королевы, но от его слов ему стало не по себе.

– Боюсь, я не понимаю.

– Да, не понимаешь. Пока нет. Но с другой стороны – не всегда хорошо, когда тебя замечают, верно? В конечном счете, взгляни на это! – Джиджибо показал на что-то за спиной Вийеки, потом повернулся и быстро зашагал в сторону лестницы, смеясь и разговаривая сам с собой.

Смущенный Вийеки оглянулся и увидел маршала Мюяра, которого выводили из Пещеры Колодца его офицеры, одни утешали его из-за понесенной им потери, другие поздравляли с честью, которая ему выпала. Верховный маршал не смотрел ни на кого, он беспомощно уставился прямо перед собой, потерянный и сбитый с толку, как будто в него ударила молния.

Глава 11

Третий герцог

♕

Все, кто собрались в большой часовне собора Святого Хелварда, были тепло одеты, и внутри пахло мехами, жиром и дымом факелов. Мириамель думала, что она уже научилась не обращать внимания на вонь, которая возникает во время большого скопления народа, но у нее начала кружиться голова. Фроде, эскритор из Эрвитсхолла, был древним и двигался не слишком быстро. И когда он поднимался на кафедру, королева вдруг обнаружила, что ей отчаянно хочется его подтолкнуть, впрочем она тут же напомнила себе, что Эйдон особенно настойчиво призывает к терпению по отношению к другим, особенно старым и слабым.

Когда Фроде наконец добрался до места назначения, он достал из складок своего золотистого одеяния пару линз в оправе и надел их на длинный тонкий нос.

– У Моргенеса были похожие, – прошептал ей на ухо Саймон. – Их называют «очки».

Фроде окинул взглядом собравшихся, среди которых, кроме гостей с Юга, находилось несколько сотен высоких гостей из Риммерсгарда, и прочистил горло. Мириамель показалось, что этот звук похож на трубы армии, идущей в наступление. Она никогда не любила похороны, а в своем нынешнем возрасте, когда они происходили все чаще и чаще, и того меньше.

– Давным-давно, – начал эскритор, и его тонкий голос оказался на удивление сильным, – эти земли были дикими, и здесь правил мрак всех видов. Прежде чем прийти в Риммерсгард, наш народ жил по другую сторону океана, в Ийсгарде, зеленой стране на западе, и хотя наши предки процветали, они не возносили благодарственные молитвы Богу за свою удачу, а поклонялись языческим богам своих отцов. В наказание за безрассудство Господь наслал на них катастрофу. Самая большая гора в тех землях вспыхнула ослепительным пламенем и обрушилась на главные города, и небо почернело.

И тогда Элврит Дальновидный посадил свой народ на корабли и провел его сквозь мрак, через океан, в эту страну, и так всех спас. Он создал здесь великое королевство для себя, а его дети правили им после его смерти. Самым могущественным из них стал Фингил, который управлял своими подданными из Гимилфеллса, что к югу от Гленивента, и его прозвали Фингил Великий.

«Фингил Великий, – подумала Мириамель, – или, как его прозвали люди, жившие здесь до прихода северян, Фингил Кроваворукий. И какое отношение эта чушь имеет к дорогому Изгримнуру?»

Она печально посмотрела на гроб с телом старого друга, задрапированный знаменами его дома и Эрвитсхолла, с герцогской короной, установленной по центру.

– Однако народ Элврита принес старых богов в новые земли, – продолжал эскритор, – люди по-прежнему не желали прислушаться к словам нашего Господа, истинного Бога. А посему он наслал на них кару. В Хейхолт явился огромный дракон и уничтожил короля Икфердига, занявшего трон после Фингила. Он прогнал наш народ снова на север, в страну норнов, гигантов и других жестоких врагов.

И хотя эйдонитские священники, как, например, святой Хелвард, пытались спасти народ от гнева Господа и вывести его на путь истинной веры, именно король Джон Эркинландский, могущественный Престер Джон, убил громадного дракона, и наш Господь Бог занял наконец свое место в Риммерсгарде. Позже Джон сразился с последним королем Риммерсгарда, Йормгруном Красная Рука, который взял с собой в сражение реликвии и амулеты старых богов, но Престер Джон одержал над ним победу при Наарведе.

Затем Джон в своей мудрости выбрал из всех аристократов на роль правителя завоеванных им новых земель Исборна – при условии, что он откажется от ложных богов и примет истинного Господа, отправившего своего сына Усириса на смерть, чтобы Человек жил вечно.

Герцог Исборн принял истинного Бога – благодарение высшим силам – и с тех пор правил долго и успешно. Его сын Изгримнур занимал трон даже дольше отца, получив в награду от Бога, которому верно служил, длинную жизнь, и сегодня мы ее прославляем. Наш горячо любимый герцог Изгримнур сражался во имя Бога по всему Светлому Арду. Он вступил в битву с варварами Тритингса и жутким Королем Бурь у ворот Хейхолта, столицы Джона, помогая спасти его и народ эйдонитов – возможно, все народы – от уничтожения. Затем Изгримнур прогнал норнов до их мерзкого дома в горах Норнфеллс, заставив их там спрятаться. Они понесли такие огромные потери, что больше не решались беспокоить людей.

Теперь наш обожаемый герцог снова воссоединился с Богом и сидит по правую руку от своего господина, более великий, чем Престер Джон. Но он не оставил нас без защиты. Его сын Гримбрандт наденет Корону Морского странника и станет править землями Риммерсгарда по высшему повелению и именем наследников Джона, короля Саймона и королевы Мириамель. Риммерсгард по воле Господа получил двух герцогов, теперь на трон взойдет третий, еще один благочестивый человек, и мир будет сохранен.

Здесь эскритор замолчал, снял очки, принялся вытирать их о накидку, и Мириамель почувствовала слабую надежду, что длинный день, возможно, заканчивается – по крайней мере, та его часть, которая проходила в дымном соборе, где гуляли сквозняки. Ее бы это только обрадовало: с тех пор как герцог умер, она целыми днями исполняла свой монарший долг, познакомилась с невероятным количеством северных лордов и уже не помнила, что ей говорил о каждом Гримбрандт.

– Но давайте не забывать, что Бог оказывает милость только самым праведным из нас, – звенящим голосом продолжал эскритор. – Гримбрандт вслед за своим отцом и дедом станет третьим герцогом Элвритсхолла, и нам следует помнить, что мы должны идти за ним по пути Господа, потому что только рука Бога поможет нашему народу выжить и процветать.

К огромному облегчению королевы, он предложил собравшимся присоединиться к нему в финальной молитве «Манса сеа куэлоссан». Мириамель потянулась к Саймону, чтобы почувствовать его теплое присутствие, и он слегка вздрогнул от напоминания о том, что происходило вокруг, но уже через мгновение сжал ее руку своей огромной ручищей.

* * *

– Знаешь, по мне, так это все очень странно, – сказал Саймон, когда они следовали за чучелом Изгримнура в сторону доков.

– В прежние времена риммеры сжигали своих мертвецов, – объяснила Мириамель.

– Да, и тогда же риммеры убивали эркинландеров. Не говоря уже о ситхи и остальных.

– Тише! Ты же ведь не хочешь, чтобы тебя услышал Гримбрандт?

Наследник герцога с женой и детьми шел на несколько шагов впереди. За ними следовали дочери Изгримнура, Сигни и Исмей, и их мужья, Вальфрид и Тоннгерд из Скогги. Неожиданно Мириамель сообразила, что Сигни уже тоже стала бабушкой, и ее снова наполнили печальные мысли о том, сколько времени прошло с их первого визита, когда Сигни была розовощекой невестой, а Гримбрандт юнцом, у которого только начала расти борода; и вот – он уже давно вышел из юношеского возраста.

Гримбрандт долго и терпеливо ждал момента, когда можно будет занять место отца. Он был хорошим человеком, и Мириамель не сомневалась, что Риммерсгард в надежных руках, хотя все равно чувствовала себя невероятно странно, когда шла за огромным соломенным кораблем Элврита, который назывался «Сотфенгсель», а еще от мыслей о том, что их друг Изгримнур действительно умер.

– Как так получилось, что мы постарели, Саймон?

– Так происходит со всеми. – Утро выдалось серым и снежным, но сейчас выглянуло солнце, и снег превратился в лужи у них под ногами. Саймон прищурился. – Тебе говорят, что ты должен делать, ты стараешься изо всех сил, но у тебя не всегда получается. А потом в один прекрасный день ты вдруг понимаешь, что стал тем, кто говорит другим, как им следует поступать.

– Да, только никто не слушает. Взгляни на сына Гримбрандта, Исварра, смотри, как уважительно он себя ведет. А где наш внук? Я не видела его с тех пор, как мы вышли из собора, когда он тащился где-то в самом конце процессии. Морган должен быть сейчас с нами. То, что он куда-то подевался, по меньшей мере оскорбляет память Изгримнура.

Саймон поджал губы:

– Я не хочу сейчас говорить о Моргане. Если он снова куда-то отправился со своими так называемыми друзьями, я разберусь с ним позже. На самом деле я так на него зол, что меня подмывает оставить его во Фростмарше, и пусть как хочет добирается домой.

Мириамель тоже жутко злилась на внука, но постепенно это чувство превращалось в отчаяние. Вне зависимости от того, что они говорили или делали, Морган постоянно их разочаровывал.

– Это я и имела в виду, муж. Как получилось, что мы стали стариками, которые постоянно злятся на молодых? Мы тоже не были безупречными в их возрасте. Тебя наказывали больше раз, чем ленивую лошадь, когда ты не делал того, что тебе говорили.

Саймон скорчил гримасу:

– Шем никогда не стал бы делать с лошадью того, что творила со мной Рейчел. Шваброй. По икрам!

– Тише! – шикнула на него Мириамель, которая неожиданно для себя рассмеялась, несмотря на печальное событие, в котором они участвовали. – Не так громко. Не сомневаюсь, что ты заслуживал все, что она с тобой проделывала.

– И это говорит девчонка, которая убежала из Хейхолта против воли отца, потом из Наглимунда, бросив вызов дяде, а затем из нашего лагеря, ослушавшись всех – в том числе и меня.

– Ты не пытался меня остановить, врун несчастный, ты последовал за мной.

– Я хотел тебя защитить. Даже тогда… – Выражение его лица неожиданно изменилось, и морщины стали глубже. – Даже тогда я любил тебя больше всего на свете, Мири.

Слова мужа ее тронули, и одновременно ей стало грустно.

– Я знаю. И у нас была хорошая жизнь, так ведь? Когда придет наша очередь отправиться на Свертклиф, мы не станем ни о чем жалеть, правда?

– Как мы можем ни о чем не жалеть? Разве не осталось ничего такого, что ты хотела бы сделать?

– Ну, я не знаю, любовь моя. Иногда мне кажется, что идеи, посещавшие меня в юности, были просто глупостью. Все, что тогда представлялось ясным и понятным… ну, теперь все совсем не так.

Саймон поднял голову и увидел, что соломенный корабль опускают на воду.

– Мы пришли. Мне все равно кажется невероятно странным, что они сделали куклу из соломы и собираются ее сжечь.

– Перестань возмущаться. У всех свои обычаи.

– Но риммеры ненавидят море.

– Потому что оно поглотило их дом, – сказала Мириамель. – И не важно, что оно сделало, – победить океан невозможно.

Они остановились, дожидаясь, когда подойдет и займет свои места остальная часть процессии.

Когда лодка оказалась на воде широкой реки Гратуваск, а соломенную фигуру, изображавшую тело Изгримнура, окружили похоронными дарами, к берегу подошел священник в черных одеяниях и протянул Саймону и Мириамель факел. Они заранее договорились, что откажутся от этой чести, чтобы священник передал факел Гримбрандту. Крупный, с сединой в бороде, сын герцога, невероятно похожий на того, по кому он скорбел, осторожно прошел по сырому берегу к кромке воды, произнес молитву, которую никто не слышал, бросил факел в сторону лодки, и священник тут же столкнул ее в реку.

– Его корабль вышел в море! – выкрикнул Фроде. – А душа отправилась на небо!

Соломенная лодка почти сразу загорелась, и чучело герцога скоро исчезло в огне. Когда пылающая лодка начала удаляться от берега, на мгновение возникло ощущение, что в огромную реку упал осколок садящегося солнца.

«Мой отец, мой дядя Джошуа, Камарис, Изгримнур, почти все старейшие ушли, – подумала Мириамель. – Они оставили нам этот мир, но дали ли мудрость, чтобы его защитить?»

С гор примчался порыв ветра и рассыпал по поверхности воды искры от горящей лодки, которые с шипением гасли.

♕

– Ах-ха, вы забыли поднять тост за святую Годфриду. – Сэр Астриан так громко хохотал, что едва мог говорить. – Налейте принцу еще!

Несколько северян в пивной смеялись и улюлюкали, но остальные были явно недовольны тем, что день похорон герцога превратился в состязание, кто больше выпьет и произнесет самый веселый тост. Моргана их неодобрение жутко раздражало. Разве они не вспомнили покойного герцога, к тому же много раз? И разве не известно всему миру, что риммеры большие любители спиртного? Как вообще можно не надраться после такого события, как похороны?

Астриан взял полную чашу с элем и сделал большой глоток, пролив часть на стол. Ольверис, у которого, как всегда, было печальное лицо, взглянул на лужу.

– Ты тратишь попусту очень неплохой эль.

– Нет, я делюсь им с богами Севера. – Астриан вложил деревянную чашу в руки принца. – Сделайте на этот раз все как положено, ваше высочество.

– Но они здесь все эйдониты, – сказал Морган, глядя на эль, который чудом не выливался из чаши, болтавшейся в его дрожащих руках. – Разве нет? Да, именно так. Старые боги… они старые.

– Не такие старые, как Порто! – прохрипел Астриан.

Услышав свое имя, древний солдат застонал и поднял голову, покоившуюся на подушке из сложенных рук. Он, прищурившись, посмотрел на принца и пробормотал:

– Ваше высочество, что вы здесь делаете? Мы думали, вы со своей семьей.

– Успокойся, Порто, старая ты швабра, – вмешался Астриан. – Он тут уже целый час.

– Ровно столько, сколько может грустить мужчина, – объявил Морган.

На самом деле он сбежал с поминального пира из-за зануды придворного из Эрвитсхолла, которого звали Тейн Как-То-Там. Старый болван побывал в Хейхолте много лет назад и, вдохновленный полученными тогда впечатлениями, не замолкая, изливал свои скудные воспоминания о принце Джоне Джошуа его сыну. Пытаясь заставить его наконец замолчать, Морган даже сказал: «Я почти не помню отца» – что было полнейшей ложью, но его слова заставили придворного пуститься в скучные рассуждения о мудрости и благородстве покойного, оплакиваемого всеми Джона Джошуа, а также о том, что его ранняя смерть стала настоящей трагедией для всех – причем он выдавал это свистящим, натужным голосом. В конце концов он довел Моргана до такого состояния, что тому оставалось либо треснуть его по голове, либо сбежать в тихое местечко, где он смог бы забыть болтливого придурка.

– Ну, давайте же, мой принц, – теребил его Астриан. – Пусть старая кляча Порто спит дальше и радуется снам о своей потускневшей славе, а вам следует выпить.

– Ладно. – Морган высоко поднял чашу. – За святую Годфриду, и да не оставит она без внимания купцов.

– Путников, а не купцов, – поправил его Ольверис. – Если вы не будете соблюдать осторожность, вам придется выпить еще.

– Знаешь, что я тебе скажу, бывают испытания и похуже, – заявил Астриан.

– Итак, за святую Годфриду, и пусть она присматривает за всеми путниками. – Морган поднес чашу к губам и осушил ее до дна, хотя в конце слегка задохнулся и пролил эль на стол. Астриан тут же принялся убеждать его, что им требуется еще одна чаша.

– Нет, ради всех святых, – сказал принц. – Теперь твоя очередь, а мне нужно облегчиться.

– Только не здесь, – вмешался Порто. – Прошу прощения, ваше высочество, только не здесь, пожалуйста.

– Ты считаешь меня варваром-тритингом?

Морган не без труда встал и, покачиваясь, направился к двери. Сегодня во всех тавернах и пивных царила необычная тишина, а посетители сидели с мрачным видом и главным образом помалкивали. Но ведь герцог был старым, и его смерть вряд ли стала для кого-то неожиданностью.

Проходя мимо дочери хозяина постоялого двора, грудастой девицы, которая выглядела так, будто знала парочку очень интересных вещей, Морган развернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Маневр получился не слишком успешным, и ему пришлось ухватиться за соседний стол, чтобы не упасть, что привело в замешательство тех, кто за ним сидел.

– Приношу вам мои самые искренние извинения, – сказал Морган и поклонился, однако и это получилось у него не самым лучшим образом.

К тому времени когда он добрался до двери, он налетел на такое количество столов, что возникло ощущение, будто кто-то играет принцем в кегли.

«Проклятый барон из Фростмарша, – подумал он, чувствуя, что у него отчаянно кружится голова. – Рассказывал мне про моего собственного отца. И да, я не мог заставить его заткнуться. Он ведь там не был и не слышал, как отец стонал и плакал, когда его сжигала лихорадка. Не видел страха на его лице…»

Морган покачал головой, пытаясь прогнать страшные воспоминания, окутавшие его, точно густой снег, падающий с неба, однако они не таяли так же быстро, как снежинки.

Морган испытал невероятное облегчение, когда отправил мощную струю на стену пивной, но ему никак не удавалось прогнать ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Он повернулся и увидел, что на него смотрит волосатое белое чудовище со сверкающими клыками и вывалившимся наружу языком.

Он даже не понял, в какой момент у него подогнулись колени, но оказалось, что он сидит на мокрой земле, а маленький человечек, стоявший рядом с волком, протянул ему руку.

– Вакана не опасна, – сказал он. – Она не хотела тебя испугать.

Легко сказать, но трудно поверить – по крайней мере, Моргану, не сводившему глаз с мощных, ухмыляющихся челюстей, замерших всего в нескольких дюймах от его лица.

– Ты тролль, – проговорил он наконец. – Друг моего деда.

Маленький человечек кивнул и улыбнулся.

– Бинабик, меня зовут… и да, я тролль. И, да, друг твоего деда, навечно. А ты принц Морган.

– Кажется. А ты уверен, что он меня не укусит?

– Он? – Тролль огляделся по сторонам. – А, ты про Вакану. Это она. И нет, она не укусит. – Он поднял голову и обнаружил, что за их разговором наблюдает компания местных и далеко не у всех дружелюбный вид. – Она не станет кусаться, пока я ей не прикажу, – уточнил тролль.

Морган проигнорировал протянутую руку и медленно поднялся на ноги, на случай, если волк на самом деле не такой мирный, как его хозяин. Заметив, что его одежда не совсем в порядке, он быстро исправил ситуацию, радуясь, что не обмочился, когда неожиданно увидел волка. Морган вдруг почувствовал, что полностью протрезвел. Возможно, причиной был пережитый ужас, но он убеждал себя, что дело в ледяном ветре. «И вообще, – подумал он, – просто чудо из чудес, что риммеры, живущие в таком холодном и мрачном месте, бывают трезвыми».

Покончив с завязками бриджей, Морган взглянул на тролля и ухмыляющегося волка.

– Хм-м-м, – наконец сумел выдавить из себя он. – Ну, мне нужно возвращаться к друзьям. – Он знал, что должен сказать что-то другое, потому что его дед и бабушка обязательно узнают про эту встречу, поэтому добавил, тщательно выговаривая слова заплетающимся языком: – Хорошего тебе дня.

Однако маленький человечек продолжал на него смотреть. Глаза у тролля были карими и неприятно жесткими.

– Я видел тебя в церкви, когда говорили про герцога Изгримнура, – сказал Бинабик. – Мне показалось, что ты выглядел печальным. Ты хорошо знал этого замечательного человека?

«О, спаси меня, Боже, – подумал Морган. – Он знает, что я пьян, и сознательно вынуждает с ним разговаривать».

– Я познакомился с герцогом в тот день, когда он умер, – сказал он. – Нет, вроде бы встречал один раз, когда был совсем маленьким. Он тогда показался мне огромным, с очень громким голосом.

В отличие от лжи про отца, сейчас он сказал правду: Морган не сопровождал деда во время его предыдущего путешествия на Север и почти все сведения о герцоге Эрвитсхолла получил из длинных и, вне всякого сомнения, чрезмерно преувеличенных рассказов деда.

Улыбка Бинабика стала еще шире.

– Громкий голос, уж это точно! Будто у громадного барана, орущего на своих соперников. Но Изгримнур был не только большим и шумным, про него очень многое можно сказать.

– Не сомневаюсь. – Морган хотел только одного: сбежать в освещенный лампами полумрак и компанию простых людей – и еще эля. И почему сегодня все рвутся поговорить с ним про умерших людей? – Однако мне нужно найти…

– Мы с моей семьей ходили сегодня вечером по городу, когда закончились похороны, – сказал Бинабик. – Твоя бабушка королева беспокоилась, что местные жители причинят нам вред, поскольку на протяжении многих лет этот народ и мой враждовали, и сейчас по-прежнему многие крухоки – риммеры – не слишком радуются, увидев троллей. Но я всегда любил учиться, а лучший способ что-то узнать, это смотреть и делать. Ты со мной согласен?

– Хм-м-м? Наверное. Да. – Морган уже был готов повернуться к назойливому троллю спиной и поспешить назад в пивную. – Да, учиться… вне всякого сомнения, хорошо.

– Я рад, что мы думаем одинаково, – сказал Бинабик, кивая и улыбаясь. – Потому что сюда идет моя дочь Квина и Младший Сненнек, ее нукапик – жених, как бы сказали у вас. Квина устала от города и собирается вернуться туда, где мы остановились, но Сненнек жаждет побольше узнать про обычаи риммеров. С твоей стороны было бы очень любезно показать ему это место.

– Показать ему?..

– Да, принц Морган, заведение, где вы с друзьями отдыхаете и едите, думаю, очень ему понравится. Младший Сненнек любит принимать участие в подобных развлечениях, он прекрасно поет, играет в разные игры и обожает состязания. – Бинабик, видимо, заметил ужас, появившийся на лице Моргана, потому что быстро добавил: – Тебе не стоит бояться, у Сненнека есть деньги.

– Но…

– О, они идут к нам.

Бинабик повернулся и помахал двум троллям, шедшим по узкой темной улице. Оба были одеты в куртки из толстых шкур, и оба показались Моргану маленькими, хотя один был намного меньше другого, и он догадался, что это дочь тролля: по изгибу бедер и чему-то неуловимому на круглом лице сразу становилось понятно, что более маленький тролль – женщина.

Морган видел гномов в Эрчестере, а иногда даже в Хейхолте, по большей части в труппах странствующих актеров, но тролли, как ему показалось, были другими, приземистыми и с короткими ногами, но в остальном пропорции их тел мало отличались от людей. У дочери тролля оказалось красивое лицо с миндалевидными глазами, гладкая, смуглая кожа и стройное изящное тело – насколько позволяла понять толстая теплая одежда. Однако она была не выше сестренки Моргана Лиллии. Зато заросшая черными волосами макушка молодого тролля доходила принцу почти до груди.

– О, Квина, дочь моя, ты уже здесь! – вскричал Бинабик. – Иди сюда и поприветствуй принца Моргана. А это ее друг, Младший Сненнек.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, ваше высочество, – Квина сложила руки перед грудью в жесте, которого Морган не понял.

Может, это такой поклон или жест означает что-то другое? У Моргана все еще кружилась голова от эля с запахом можжевельника, и он понял, что упустил свой шанс сбежать, поэтому ответил Квине вымученной улыбкой, кивнул и пробормотал что-то неразборчивое, как делал всегда, если разговаривал с людьми, которых не знал, под пристальными взглядами бабушки и деда.

На Младшего Сненнека встреча с принцем Правящего королевского дома явно не произвела особого впечатления, но он тоже скрестил руки, как Квина, наклонил голову, точно перепелка, и заявил:

– О да, разумеется, исключительно важная встреча.

Морган понятия не имел, что все это означает, а когда Бинабик быстро заговорил на языке троллей, стал бросать полные отчаяния взгляды на дверь в пивную, надеясь, что кто-нибудь оттуда выйдет, чтобы проверить, куда он подевался. Неожиданно он почувствовал, как что-то маленькое и холодное коснулось его руки, и, опустив взгляд, увидел, что Квина сняла перчатку и сжала кончики его пальцев.

– Хм-м-м?.. – беспомощно пробормотал он.

– Я научил ее рукопожатию, которое вы, утку – «жители нижних земель», как мы вас называем на языке иканук, – используете в качестве приветствия, – объяснил Бинабик.

– Дружба и благодарность, – сказала Квина, продолжая держать его пальцы своей маленькой, но сильной рукой. – За то, что вы покажете Сненнеку это место. Из-за того, что я устала, с вашей стороны очень мило, и вы показываете себя истинным прином.

– Принцем, – мягко поправил ее Бинабик.

– Принцем, – повторила Квина, смутившись, и наконец выпустила его руку. – Вы настоящий принц.

Морган понял, что сбежать уже не удастся, дальнейшее сопротивление совершенно невозможно, так что ему оставалось только смотреть, как девушка-тролль потерлась щекой о щеку жениха и последовала за отцом по длинной улице в сторону замка Эрвитсхолл. Рядом с ними трусила громадная белая волчица. Зевакам, которые, возможно, в другой ситуации принялись бы выкрикивать оскорбления в адрес троллей, хватало одного взгляда на Вакану, чтобы убраться восвояси.

Морган не очень понимал, что произошло несколько минут назад, но уже отчаянно об этом жалел.

– Значит, мы будем развлекаться как настоящие риммеры? – провозгласил его новый спутник, который так широко улыбался, что щеки практически скрыли глаза. – Принц и Младший Сненнек! Несите сюда вонючую рыбу и эль! – А когда они направились в сторону входа в пивную, вдруг сказал: – Мой будущий тесть очень хороший человек.

Принц не стал ничего отвечать. Большинство посетителей пивной подняли головы, когда они толкнули скрипучую дверь, и многим совсем не понравился новый спутник Моргана.

– Я сказал ему, что нам с вами нужно встретиться, – продолжал тролль. – Понимаете, я собираюсь вам помочь.

– Помочь мне? – «Ради всех святых, – подумал Морган, – куда подевались мои друзья? Где их столик? Неужели до двери было так далеко?» – И как же ты собираешься мне помочь?

– Я сказал своему будущему тестю, Поющему Бинабику, что помогу вам найти свою судьбу, как он в свое время – вашему выдающемуся деду, королю Сеоману.

Принц твердо решил полностью игнорировать все, что станет говорить маленькое безумное существо. Кроме того, крошечный дружок его деда специально все так устроил, чтобы заставить его страдать, и он дал себе слово, что никогда не простит и не забудет этого.

«Ольверис был прав – маленькому народцу нельзя доверять», – подумал он.

– И кого это вы привели? – спросил Порто, когда Морган наконец нашел столик своих друзей, который, как оказалось, находился в темном углу, противоположном тому, где он их искал. Старый рыцарь прищурился. – Он не похож на тех риммеров, что я видел до сих пор. Он один из их кузенов с Севера?

– Это… – начал Морган, который никак не мог вспомнить имя молодого тролля. – Снего-Шея. Или Без-Шеи…

– Сненнек, – поправил его тролль. – Младший Сненнек, потому что так же зовут моих отца и деда.

Астриан был явно доволен, что появился кто-то ниже его ростом.

– Значит, ты Без-Шеи! И что будешь пить, сэр Без-Шеи? Может, хочешь молока? С кусочком хлеба, чтобы туда макать, а потом долго сосать?

Сненнек вежливо улыбнулся, продемонстрировав желтые зубы.

– Не ребенок. Я канук.

– Без-Шеи, Ка-Шей! – прохрипел Астриан. – Присоединяйся к нашей веселой компании!

Даже Ольверис улыбнулся его шутке, однако далеко не все в полутемном зале обрадовались появлению нового посетителя, и Морган даже слышал сердитые высказывания, звучавшие за соседними столиками по поводу присутствия тролля.

– Они думают, что могут ходить, где им вздумается, – пожаловался кто-то.

«И почему мне навязали маленького гоблина, – подумал Морган. – Может, для того, чтобы меня избили до полусмерти бородатые полярные медведи?»

Он не мог вспомнить все обиды, которые на него свалились сегодня, но не сомневался, что эта одна из многих.

– Налей ему чего-нибудь выпить, Порто, и, ради бога, побыстрее.

Старый рыцарь стал наполнять чашу для нового гостя, но смотрел на него так пристально, что большую часть эля пролил на стол. Сэр Ольверис печально наблюдал за лужей, растекавшейся по щербатой поверхности.

– Я уже видел таких, как ты, – заявил наконец Порто, подтолкнув чашу в сторону Сненнека. – Тролли. Твои соплеменники встретили нас на дороге из Наккиги.

Не вызывало сомнений, что многие из посетителей пивной прислушивались к разговору, и, когда прозвучало имя города, по залу снова пронесся шепот, хотя на этот раз не такой враждебный.

Сненнек кивнул:

– Верно. Наш Пастырь и Охотница отправили их, чтобы помочь в сражении с хикеда’я, но они пришли, когда осада уже заканчивалась.

– Хикадикадик. Говорит Без-Шеи из И-Ка-Шей, – немного слишком громко сказал Астриан, который набрался больше обычного. – И с какой стати было отправлять таких, как ты, в сражение с норнами?

Младший Сненнек посмотрел на него и снова улыбнулся, хотя на этот раз улыбка быстро исчезла.

– Не стоит в них сомневаться, – вмешался Порто, которого окутали пары воспоминаний. – Маленькие тролли яростно сражались в Эркинланде. Я видел их в деле.

Ольверис закатил глаза, но Астриан наклонился вперед.

– Правда? – спросил он. – Может, они носились среди Белых Лис и колотили их по щиколоткам? Или прятались в седельных сумках норнов, а потом выпрыгивали оттуда, чтобы пойти в атаку?

– Это моя шутка про тебя, Астриан, – возмутился Морган. – Я говорил, что ты лягал в щиколотки своих врагов. Моя шутка.

– Ну, насчет меня это всего лишь забавное преувеличение, – заявил рыцарь. – Я же задал честный вопрос.

– Иногда начинал дуть такой сильный ветер и на Хейхолт падал такой густой снег, рожденный магией Короля Бурь, что мы вообще ничего не видели, – заговорил Порто, не обращая внимания на Астриана и все больше оживляясь от собственного рассказа. – Но маленькие ребятишки… они умели отыскать дорогу везде, в любых условиях…

– В таком случае почему они не могут найти дорогу туда, откуда пришли? – громко заявил крупный бородатый риммер, сидевший за соседним столиком. Его приятели громко захохотали и подняли чаши в его честь. – Они нам совершенно тут не нужны.

Младший Сненнек снова улыбнулся, только на этот раз совсем не так, как прежде, и Морган увидел, что его глаза стали жесткими, он уже видел такое раньше. На лице Астриана, когда тот напивался и начинал злиться. Или у деда в тех случаях, когда заходил разговор о том, что кто-то сильный обидел более слабого.

Неожиданно Морган подумал, что их маленькой компании пора отсюда убраться.

Крупный бородатый мужчина сидел, и Младший Сненнек терпеливо ждал возле его локтя, когда он его заметит.

– Чего тебе? – сердито спросил раскрасневшийся риммер, который поставил на стол чашу и сжал руки в кулаки.

– Я надеюсь, что вы поиграете, – спокойно ответил Сненнек. – Со мной.

Риммер вытаращил глаза, услышав слова черноволосого чужака.

– Поиграю? Это еще что значит?

– У вас здесь принято состязаться в силе рук? – спросил Сненнек. – Так я думаю.

Морган не помнил всего, что рассказывал ему дед про троллей, но решил, что обязательно в его памяти остались бы сведения о том, что они наделены сверхчеловеческой силой или могут отрастить новую руку, если им ее отрубят, совсем как ящерицы – хвост.

– Сно… слушай, Сненнек, – крикнул он, – давай, возвращайся к нашему столу…

– Состязание в силе? – Риммер громко рассмеялся и согнул руку. – Вот так? Здесь нет ни одного человека, который смог бы меня победить, включая твоих дружков слабаков. – Он перевел взгляд с Астриана на Порто и остановился на Ольверисе, не таком высоком, как Порто, но гораздо более могучем на вид. Затем он сплюнул на покрытый соломой пол. – Меня зовут Ломскур Кузнец. Еще мальчишкой я голыми руками свернул шею молодого быка и не стану тратить свое время на твоих друзей. – Он хмуро посмотрел на Моргана, который постарался отодвинуться подальше от него на своей скамье. – Не хочу, чтобы люди герцога заковали меня в цепи за то, что я обидел парня с лицом цвета сливок. Так что возвращайся в свою мерзкую гору, ледяной гоблин, пока я тебя туда не зашвырнул.

Кое-кто из посетителей принялся хохотать и выкрикивать слова поддержки, но один все-таки его предупредил:

– Поосторожнее, Ломскур! Это все-таки наследник Верховного короля.

Громила фыркнул:

– Я же не обижаю его чрезвычайное высочество, верно? Как раз наоборот, его карманная собачка тявкает на меня.

– Кануки не чьи-то собаки. – Младший Сненнек больше не улыбался. – Получается, что Ломскур боится вступить со мной в схватку?

– С тобой? – бородатый великан искренне удивился, но, похоже, слова тролля разозлили его еще сильнее. – Ты посмотри на себя! Я могу использовать тебя вместо зубочистки.

– Нет. Всего лишь схватка на руках. – Тролль с поразительной ловкостью сделал сальто, приземлился на скамейку рядом с Ломскуром и протянул ему руку. – Здесь и сейчас.

Уже все друзья и знакомые Ломскура, сидевшие в пивной, громко кричали, большинство требовали, чтобы он раздавил тролля на месте, но бородатый громила уставился на протянутую руку Младшего Сненнека.

– По-честному? – Он нахмурился. – Без обмана и грязных трюков? Я не хочу получить от тролля нож в живот, когда я пришел сюда только за тем, чтобы весело провести время.

– Никакого обмана. Клянусь честью принца. – Сненнек продолжал протягивать руку Ломскуру.

Морган собрался встать, но Астриан схватил его за тунику, заставив остаться на месте.

– Не вмешивайтесь, ваше высочество, – тихо сказал он. – Не стоит портить хорошую шутку – чем бы она ни закончилась.

Ломскур повернулся и оседлал скамейку, чтобы оказаться лицом к лицу с троллем. Маневр занял у него некоторое время – обе ноги великана были шириной с талию нормального мужчины. Устроившись поудобнее, он с грохотом поставил локоть на стол, и стоявшая на нем посуда громко зазвенела.

Тролль не стал садиться, а встал на скамью на колени напротив Ломскура, чтобы иметь возможность поставить на стол локоть и одновременно дотянуться до руки Ломскура. Разница в их размерах была так велика, что риммеру пришлось ухватиться за руку тролля под таким углом, что его предплечье оказалось практически лежащим на столе, а ладонь Сненнека исчезла в громадной лапище риммера.

Бородатый громила вдруг громко расхохотался:

– Как я погляжу, ты не трус. Если останешься в живых, снежный жучок, я куплю лично тебе целый кувшин эля, чтобы ты залил им боль.

Сненнек кивнул, по-прежнему не улыбаясь.

– Я сделаю то же самое для тебя. Если ты останешься в живых.

Казалось, уже все посетители следят за происходящим. Даже конюх вышел из задней комнаты и стоял, взволнованно вытирая руки о грязную тряпку, снова и снова, раз за разом.

– Начинайте! – крикнул один из дружков Ломскура.

Состязание должно было закончиться через мгновение и почти закончилось. Со злобной усмешкой на красном лице Ломскур начал давить на руку тролля, пока та не оказалась всего на расстоянии пальца от поверхности стола. Большинство зрителей риммеров настолько не сомневалось в исходе, что они боялись отвернуться, чтобы сделать глоток эля и пропустить конец состязания, и лишь слепо пытались нащупать чаши, стоявшие на столах. Однако Сненнек не сдался. Он, как показалось Моргану, слегка изменил положение колен, плеч и спины и, хотя Ломскур сильно отклонился влево, чтобы не уменьшать давления, каким-то непостижимым образом маленькому человечку удалось его выдержать. Сненнек снова пошевелился, придвинул локоть ближе к локтю Ломскура, и почему-то небольшое изменение угла вызвало на лице великана выражение удивления и беспокойства.

Мгновения становились все длиннее, лица Сненнека и Ломскура превратились в жесткие маски, и всякий раз, когда возникало ощущение, что риммер сломит сопротивление маленького тролля, тот снова слегка менял положение и не давал громиле прижать свою руку к столу.

Зрители начали испытывать беспокойство, но не потому, что перед ними разворачивалось поразительное зрелище, когда тролль удерживал великана в три раза себя больше, они решили, что Сненнек использует какой-то грязный трюк, чтобы победить Ломскура. Кто-то крикнул, что нужно заглянуть под стол, что маленький человечек нашел там упор для ног или придумал какую-то обманку. Но Морган и его спутники продолжали сидеть за столом, а Сненнек по-прежнему стоял на скамье на коленях. Происходящее напоминало магию, и несколько посетителей пивной принялись оглядываться, охваченные суеверным страхом, как будто состязание являлось прелюдией и прямо сейчас внутрь ворвется боевой отряд норнов, дракон или другая легендарная опасность.

Наконец, к полнейшему изумлению зрителей, включая Моргана и его друзей, Ломскур стал уставать. По лицу, которое приобрело цвет запечённой ветчины, струился пот, стекавший с бороды. Младший Сненнек начал отклоняться назад, медленно подтягивая руку Ломскура к себе, увеличивая угол, и вскоре она оказалась всего в нескольких дюймах от поверхности стола.

Затем, без малейшего предупреждения, тролль резко дернул запястье Ломскура в сторону, и тот взвыл от боли; а еще через долю секунды его рука оказалась прижатой к столу.

На мгновение в зале повисла тишина. Ломскур сжимал запястье и не мог произнести ни слова от страшной боли. Морган и его приятели были так потрясены, что даже не приветствовали победителя.

– Ради всего, что есть в мире святого, – удивленно проговорил Астриан, – и почему я не сделал на него ставку?

Пока Ломскур сжимал и лелеял свое несчастное запястье, Сненнек спрыгнул со скамьи и направился к бочке, возле которой замер конюх. На ней стояла пара больших каменных кружек, наполненных для кого-то и забытых, когда началось состязание. Пена давно осела, но тролль вытащил монету из кармана кожаной куртки, положил ее на бочку, взял по кружке в каждую руку и подошел к столу Ломскура. Одну он протянул поверженному громиле, и тот поднял на него красные глаза, наполненные потрясением.

– Я обещал купить тебе эль, – сказал Сненнек.

Ломскур пялился на него несколько мгновений, красное лицо обрело и вовсе невозможный пунцовый цвет, как будто он вдруг превратился в ребенка, который собирается устроить истерику, и он резким движением выбил обе кружки из рук тролля.

– Обманщик! – взревел он. – Маленький демон! Я не знаю, какой трюк ты использовал, но…

Не закончив предложение, он выбросил вперед громадный кулак, нацелившись Сненнеку в лицо, но тролль так ловко нырнул вниз, что Морган даже подумал, будто Ломскур снес ему голову. Великан громко выругался и попытался прижать тролля к полу, Морган не сомневался, что никакие уловки не спасут Сненнека, и Ломскур просто его раздавит, однако тролль откатился в сторону, успев по дороге схватить за ручки обе кружки. Ломскур, стоявший на коленях, казалось, враз забыл все слова, он рычал и размахивал руками, но Сненнек ловко от него уворачивался. Тогда Ломскур схватил со стола тяжелую чашу и метнул ее в тролля, но тот отскочил в сторону. Риммер, который ревел, точно раненый медведь, снова поднялся на ноги, и в руке у него что-то блеснуло.

– Осторожно! – крикнул Морган. – У него нож!

Многие посетители, находившиеся около двери, решили, что настал подходящий момент убраться восвояси, но остальные, казалось, не могли сдвинуться с места и отвести глаз от громадного риммера, который атаковал тролля длинным, примитивным на вид ножом. Никто из дружков Ломскура и других риммеров не пытался ему помешать, хотя их вряд ли стоило за это винить.

Сначала Младший Сненнек просто пятился, но вскоре у него почти не осталось места для отступления, Ломскур, несмотря на тяжелые, неуклюжие движения, упорно загонял тролля в угол. Принц понимал, что даже две тяжелые кружки не защитят тролля, когда он окажется в углу, и впервые в жизни подумал, что для него будет настоящим позором, если что-то случится с одним из друзей его деда.

Бородатый риммер сделал выпад ножом и разрезал куртку тролля. Один из посетителей выбежал наружу и стал звать городскую стражу, но Морган был уверен, что никто не появится, пока кто-то не будет ранен или убит.

– Астриан! Ольверис! – крикнул он. – Помогите ему!

– Это его драка, – заявил Астриан. – Он бросил вызов!

– Но у риммера нож!

– Все равно. – Астриан даже не отвел взгляда от противников. – Наша задача защищать тебя, мой принц, а не какого-то тролля, спустившегося с гор.

Охваченный отчаянием, испуганный Морган уже собрался вытащить собственный меч, чтобы сравнять шансы, но не успел. Когда громила в очередной раз сделал выпад ножом, Младший Сненнек не стал уворачиваться, а соединил вместе две кружки и врезал ими с двух сторон по руке Ломскура. Тот выронил нож и громко выругался, глядя на кровь, неожиданно появившуюся на костяшках. В следующее мгновение тролль метнулся вниз, к ногам Ломскура, и ударил риммера тяжелой каменной кружкой по колену. Тот взвыл от боли и тяжело рухнул прямо там, где стоял. Он больше не пытался встать, только катался по полу, ревел и цеплялся за колено.

– Я всего лишь купил ему эль, потому что обещал, – сказал Сненнек слегка раздраженно, затем размахнулся другой кружкой и с силой ударил Ломскура в висок.

Риммеры, находившиеся в зале, начали подниматься со своих мест, но Морган не сомневался, что они не собираются поздравлять Сненнека с победой. Тролль спокойно отступил к столу Моргана, что совсем не понравилось принцу, потому что злобная толпа следовала за ним. Ему вдруг стало интересно, помнят ли они, что он, Морган из Эркинланда, является наследником Верховного Престола. Он очень на это рассчитывал.

– Хватит! Остановитесь! – Астриан вскочил на ноги, и его меч со звоном покинул ножны. – Назад, северное отродье! Я вспорю брюхо первому, кто сделает еще один шаг в сторону принца.

Несмотря на то что он сильно набрался раньше, он держал в руке меч так же твердо и уверенно, как ювелир свой резец около необработанного драгоценного камня. Риммеры остановились, бросая на него злобные взгляды. Астриан кивнул, точно наставник, довольный умными учениками.

– Ваше высочество, – сказал он ровным голосом. – Я предлагаю нам всем покинуть это заведение.

– Согласен. – Но когда Морган начал отступать к двери, он вдруг заметил, что Младший Сненнек продолжает стоять между их столом и возмущенными посетителями пивной. – Эй, тролль! Тебе лучше пойти с нами.

– Они должны мне монеты за две кружки эля, – заявил тролль, с хмурым видом глядя на пустые кружки. – Мне даже не удалось его попробовать.

– Успокойся. – Морган поманил Сненнека к себе. – Мы уходим. И ты пойдешь с нами.

Младший Сненнек возмущенно покачал головой, но направился к принцу и его друзьям. Порто и Ольверис тоже достали мечи, однако никто не выступил против них, когда они, пятясь, вышли на узкую улицу и захлопнули за собой дверь.

– Господи, – проворчал Порто. – Риммеры совсем не изменились со времен моей юности.

– Во времена твоей юности риммеры еще жили на потерянном западе, – сказал Астриан, убирая меч в ножны.

– Как тебе удалось побить этого громадного урода? – спросил Морган.

Маленький человечек пожал плечами:

– Никакой хитрости тут нет. Это похоже на сражение на палках – равновесие. И еще одно… только я не знаю вашего слова, оно означает изменение силы давления и направления. Нужно чувствовать, что делает твой противник. Никаких трюков или секретов. Мне потребуется совсем небольшое усилие, чтобы научить вас этому, принц Морган. Мы с вами станем знаменитыми друзьями.

– Ты постоянно это повторяешь, – пристально глядя на него, сказал Морган. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Мы же только что познакомились.

– Мне суждено стать вашим спутником, принц Морган. – Тролль принялся энергично кивать. – Я совершенно уверен в истинности этого. Кроме того, в моих жилах течет кровь Певца, коим я стану, когда подойдет мое время. Поэтому мне известны определенные вещи. – Он снова склонил голову, как будто поток произнесенной им чуши что-то доказывал.

– О, боги, нет, – удивленно сказал Астриан. – Если ты станешь другом и спутником принца, он перестанет нуждаться в нас. И как мы с Ольверисом будем развлекаться? Но мы разрешим тебе временно стать учеником в нашей гильдии, сэр Несчастье Огров, до тех пор, пока у тебя достаточно монет, чтобы покупать нам выпивку. Ты согласен со мной, Ольверис? Порто?

– Что? – переспросил сэр Порто. – Прошу прощения, ваше высочество, но кто-то вышел из таверны и идет за вами. Их несколько человек. Вам не кажется, что они машут руками, призывая городскую стражу?

– К сожалению, более срочные дела требуют нашего внимания в другом месте, – объявил Астриан и повел их за собой в сторону темной улицы.

Они довольно долго шли назад, в замок Эрвитсхолл. Морган постепенно трезвел, и его наполняла неприятная уверенность, что его дед с бабушкой обязательно узнают про драку в пивной. И, разумеется, когда до них дойдет эта история, окажется, что он один во всем виноват.

«Но что я сделал не так? Ничего. Я пытался помочь другу деда, знаменитому троллю Бирнни Как-Его-Там. Разве я виноват, что он навязал мне мелкого безумца?»

Неожиданно он увидел, как мелкий безумец поднес мех к губам и сделал большой глоток, и мрачные мысли улетучились сами собой.

– Что это ты пьешь?

Сненнек протянул ему мех.

– Попробуйте, если хотите, Морган-принц. Я, вне всякого сомнения, предпочитаю это слабому элю, который пьете вы, крухоки, – сказал тролль. – Он лишь немногим сильнее мочи горностая.

Морган взял мех, выдавил большой глоток себе в рот и через пару мгновений обнаружил, что Ольверис и Порто под громогласный хохот Астриана помогают ему подняться на ноги. Морган некоторое время вообще не мог произнести ни слова, он кашлял и чихал, но, когда наконец обрел дар речи, спросил, все еще немного задыхаясь:

– Что это такое?

– Кангканг, – ответил Младший Сненнек. – Отличная вещь, верно? А когда на тебя нападает буррук… иката? Икота? – Он рассмеялся. – О! Он обжигает, как пламя или дыхание дракона. Замечательный напиток для мужчин. – Тролль протянул руку и погладил Моргана по локтю. – А вы знали, что мой дед сражался вместе с вашим у Сесуад’ры, как называют это место ситхи, – в знаменитой битве Замерзшего озера? Моего деда там убили. Но я не виню вас, Морган-принц. – Тролль снова его погладил, уверяя в искренности своих слов. – Несмотря на это печальное событие, мы можем быть друзьями. Теперь вы будете больше времени проводить со мной и узнаете много полезного.

– Только не забывай всякий раз брать с собой кошелек, – вмешался сэр Астриан, потянувшись к меху, чтобы попробовать кангканг. – Жажда – дорогая любовница.

Глава 12

Кровавый песок

♕

Утреннее солнце, пробивавшееся между ветвями деревьев, казалось таким ярким, а мир вокруг раскрашенным новыми картинами и запахами, что Нежеру никак не удавалось сосредоточиться на том, что находилось перед ней. Склон горы наполняли оглушительные песни птиц, самые разные цвета, огромное количество оттенков зеленого, о которых она раньше не имела представления, слепило ее, точно морские волны, набегающие на береговые скалы.

Она столько всего видела за короткое время, прошедшее с тех пор, как покинула Наккигу, сначала равнины и невспаханные поля, на которых кипела жизнь, потом корабль и невероятно громадный океан, а теперь, на этом горном острове, – дикую какофонию красок, тысячи разных деревьев и ползучих растений, тянущихся к солнцу. Она не могла поверить, что все это происходит с ней, полукровкой, возможно, самой молодой в Когте, одаренной доверием Королевы.

«Видишь, отец, – с восторгом думала она, – по приказу самой Королевы мы ищем кости Хакатри, брата Короля Бурь!» Все, что с ней происходило, напоминало новую сказку, конец которой никому не известен.

– Ты слишком шумишь, – проворчал командир Мако, – я слышу каждый твой шаг.

Члены Когтя Королевы, проводники из деревни, переводчик и капитан корабля снова начали подниматься по склону горы, когда появился первый свет и смертные смогли видеть, куда они ставят ноги. У Мако явно вызывала отвращение их слабость, но жители острова предупредили, что мавзолей, как назвал его капитан корабля, охраняется от чужаков, и нет никой возможности заранее известить стражей о приближении хикеда’я.

Когда солнце поднялось выше, Нежеру уже начала привыкать к буйству зелени, но склоны по обе стороны горы продолжали удивлять ее новыми поразительными красками; малиновые цветы в форме чашек, похожие на падающие на землю капли, громадные, раскачивающиеся на ветру рощи желтых горных олив и вереск с сиреневыми цветами, подобными меховым мантиям, радовали ее взор. Певец Саомеджи портил ей удовольствие, сообщая названия и указывая то на калужницу болотную, растущую в сырых ямах, то на смолевку и камнеломку, как будто произнесенные вслух имена делали цветы еще красивее и знать их лучше, чем просто любоваться.

Солнце еще не добралось до зенита, когда они оказались на вершине и около «Дома Костей», как назвал его капитан, – большого, приземистого, круглого строения из камня с крышей из дерна. Из него вышло множество маленьких смуглых людей, чтобы их поприветствовать, все мужчины с бритыми головами, в одинаковой одежде – желто-голубых облачениях, подпоясанных разноцветными шарфами. На взгляд Нежеру они походили на детей. А еще она отметила, что они наблюдали за приближением хикеда’я и тех, кто их сопровождал, с огромным любопытством.

Затем, когда Мако и остальные подошли к низкой входной двери, из дома появились двое бритоголовых мужчин, которые поддерживали третьего, самого странного и старого смертного, какого Нежеру когда-либо доводилось видеть, на его коже было столько морщин, что казалось, будто он сделан из вяленого мяса.

Капитан-риммер вышел вперед и произнес длинную речь на языке жителей деревни, слушая которую старик кивал и улыбался. Когда капитан закончил, морщинистый мужчина что-то ответил, тоже довольно пространно.

– Главный священник приветствует вас, – перевел капитан. – Он очень рад, что представители Народа Костей пришли сюда, чтобы отдать дань уважения, и хочет вам сообщить, что он и его предки священники оказывали почтение и заботились о священных костях больше лет, чем травы в поле, и будут продолжать это делать, пока солнце не обрушится на землю.

Нежеру поняла, что это место является чем-то вроде священной усыпальницы, а мужчины и мальчики либо священники, либо ученики, готовящиеся принять сан, как аколиты Ордена у нее на родине. Но как получилось, что простые смертные стали стражами останков Хакатри?

Мако не был склонен произносить торжественные речи.

– Скажи ему, что мы хотим прямо сейчас посмотреть на кости.

Его резкость вызвала сильное удивление у священников, но в конце концов они завели своих гостей-хикеда’я внутрь строения. На стенах висело несколько шкур, украшенных переплетением разнообразных оттенков, но в большом помещении с утоптанным земляным полом царил мрак, который разгонял лишь свет горящего очага в полу и дыра в потолке, куда уходил дым. Пахло в основном телами людей, но Нежеру сумела уловить аромат сладких масел, пепел сгоревших цветов, маленьких подношений, сожженных на протяжении многих лет, – их тяжелый запах пропитал все вокруг.

Старый священник что-то сказал и махнул рукой.

– Огонь горит всегда, – объяснил капитан. – Благодаря этому свет постоянно озаряет священные кости.

Рядом с очагом в узком углублении в полу были аккуратно разложены коричневые кости – скелет с черепом наверху. На костях Нежеру разглядела диковинные отверстия, как будто кто-то попытался превратить их в музыкальные инструменты, но не довел дело до конца.

Старый священник снова заговорил, и капитан перевел его слова:

– Он говорит: «Узрите. Это кости Горящего человека».

Остальные священники принялись издавать звуки, похожие на стоны, четкие и тщательно отмеренные, словно часть давно отработанного ритуала.

– Посмотрите на шрамы, оставленные кровью дракона, – сказал Саомеджи.

Он говорил очень тихо, но в его голосе слышалось восхищение. Нежеру тоже испытала благоговение, глядя на останки Хакатри, брата Короля Бурь, – Хакатри, Сожженного драконом, которому поклонялись ситхи и норны. Хакатри вместе со своим младшим братом, в будущем прославившимся под именем Инелуки Король Бурь, убили черного червя Хидохеби, но проклятье ран, нанесенных драконом, прогнало Хакатри из родных земель, и ни зида’я, ни хикеда’я больше не видели его живым. Неужели это действительно кости Хакатри? Нежеру посмотрела на Мако, но не увидела на лице капитана даже намека на сомнения.

– Мы пришли за костями, – только и сказал он. – Смертный, передай священнику, что наша великая Королева в них нуждается, поэтому мы их заберем.

Капитан в ужасе уставился на него и так побледнел, что стал почти похож на члена отряда Нежеру.

– Но я не м-могу этого сказать, – заикаясь, пробормотал он. – Они нас убьют!

– Возможно, попытаются, – с презрением ответил Мако. – Это не имеет значения. Говори, что я велел.

– Прошу вас, не заставляйте меня произносить эти слова, бессмертные, – взмолился капитан.

– Переводи!

Священники испуганно за ними наблюдали, они поняли, что происходит нечто плохое, но, когда капитан перевел слова Мако, дружно издали крик боли. Старый священник высвободился из рук державших его помощников, прихрамывая, встал между Мако и костями и поднял дрожащие руки. Его пронзительный голос был полон гнева и возбуждения, но, когда капитан начал переводить, Мако взмахнул рукой, чтобы он замолчал.

– Я не хочу слышать его возражения. Они не имеют ни малейшего значения. Королева отправила нас за костями своего родственника. Скажи священнику, что его народ хорошо о них заботился и Королева благодарна. Этого должно быть для них достаточно.

Но капитан еще не начал переводить, когда старик с пронзительным криком развернулся, повалился на кости, лежавшие на песке, и закрыл их тощим телом. Мако взглянул на него, потом на остальных священников и аколитов, вбегавших в двери с потемневшими от гнева лицами.

Меч появился в руке Мако так стремительно, что Нежеру даже не заметила, в какой момент он вытащил его из ножен, и через мгновение голова главного священника откатилась в сторону. Еще до того, как из шеи начал бить фонтан крови, Мако ногой столкнул тело старика с костей, она запачкала лишь камни на полу и начала впитываться в щели. Соратники старого священника издали дружный крик ужаса.

– Певец, забери останки благородного Хакатри, – велел Мако.

Когда Саомеджи бросился выполнять приказ, ближайший из помощников мертвого священника с яростным криком подскочил к Мако, и тот едва заметным движением Холодного Корня, меча из бересклета, разрубил его плоть до самого позвоночника. В храм вбегали все новые и новые священники, которые вопили так, будто все сразу лишились разума, они бросались на норнов, хватали их, намереваясь разорвать на части. Кемме мгновенно прикончил двоих одним ударом копья, насадив их на него, точно куски мяса на вертел.

– Кое-кто из тех, что находились снаружи, убежали за помощью, – крикнул стоявший у двери Иби-Хай.

Нежеру почувствовала, как что-то сжалось вокруг ее шеи и дернуло назад. Один из бритоголовых священников, маленький, но жилистый и сильный, перебросил лук Нежеру через плечо и голову и пытался задушить ее тетивой. Она успела в последний момент подсунуть под нее руку, но смертный упирался коленом ей в спину и тянул изо всех сил. Нежеру оказалась изолированной от своих товарищей толпой атаковавших священников и не могла надежно ухватиться за тетиву, чтобы ослабить давление, поэтому свободной рукой выхватила кинжал и перерезала ее. Когда испорченный лук упал на пол, Нежеру развернулась и рассекла мешковатое одеяние священника, а вместе с ним живот смертного. Он осел, и в его неожиданно ставших спокойными глазах появилось удивление и разочарование.

У ног Мако уже лежало три мертвых священника, но складывалось впечатление, что он не замечает обезумевшей от горя толпы.

– Нежеру, Кемме, займитесь теми, кто сбежал, – приказал он. – Они не должны добраться до деревни, иначе они поднимут тревогу, и остальные заявятся сюда, точно тучи муравьев. Саомеджи, ты должен следить, чтобы ничего не случилось с костями, когда мы отсюда уйдем. Возможно, нам придется пробиваться к воде с боем.

– Райу ата на’ара, – Нежеру произнесла древнюю фразу, означавшую: «Я слышу Королеву в твоем голосе».

Ей пришлось перепрыгнуть через одного из священников, сраженных Кемме, он полз к двери, пытаясь опираться на обе руки, которых уже не было, а из культей, точно из горного водопада, фонтаном била кровь.

Оказавшись снаружи, Кемме достал лук, и в тот момент, когда Нежеру выбежала из двери, выпустил первую стрелу. Один из смертных споткнулся, упал и уже больше не поднялся. Через долю секунды Кемме снова выстрелил, и второй священник рухнул на землю.

На стороне холма, выбранной Кемме для ведения огня, находилось всего несколько священников, поэтому Нежеру оставила их ему, а сама поспешила за остальными. Она лишилась лука, и в ее распоряжении были только меч и кинжал, но это означало лишь, что ей придется обогнать беглецов – простая задача для того, кто прошел подготовку в качестве посвященной смерти королевской Жертвы. Следовать за ними тоже будет совсем просто: в воздухе висел запах животного страха и чрезмерных усилий спасавшихся бегством смертных.

Нежеру помчалась вниз по склону, едва касаясь ногами земли, и через сто шагов прикончила первого священника. Он оказался старше и крупнее ее, но совсем не в такой безупречной физической форме, как член Когтей Королевы. Он остановился, чтобы отдышаться, увидел, как она приближается, обреченно поморщился и схватил с земли сухую ветку. По тому, как он ее держал, Нежеру поняла, что он опытный боец, но сейчас ей меньше всего хотелось тратить время на то, чтобы обмениваться с ним ударами, она уже уловила запах смертного ниже по склону. Затянувшееся сражение с этим священником могло позволить другому добраться до деревни и рассказать своим соплеменникам, что произошло.

– Кровь Сада, направь мою руку, – безмолвно взмолилась Нежеру, сжимая в руке кинжал.

И прежде чем подошла достаточно близко, чтобы священник смог замахнуться своей импровизированной дубинкой, бросила кинжал. Смертный уронил ветку и вцепился руками в клинок, торчавший из горла; он успел сделать всего три шага и повалился лицом на землю, где и остался неподвижно лежать на траве, окрашенной его кровью. Нежеру поставила ногу ему на голову и оттолкнула ее в сторону, заставив свою жертву издать последний хриплый стон. Затем, вытащив кинжал, она помчалась вниз по склону за следующим смертным.

Запах ужаса, окутывавший его, был невероятно сильным, но пот показался ей каким-то сладким. Кроме того, у нее ушло больше времени, чем она ожидала, чтобы наконец услышать, как он продирается сквозь кусты в нескольких ярдах ниже места, где находилась она. Беглец двигался с поразительной скоростью, и на мгновение Нежеру испытала тревогу. Ни один смертный священник не мог пройти подготовку и обрести такую же силу в самых разных областях, которой овладела Нежеру за годы, проведенные в Ордене Жертвы, но тогда почему смертный с такой легкостью пробирается сквозь спутанные ветви кустарника и деревья?

И тут, оказавшись на открытом пространстве, она смогла взглянуть на склон, раскинувшийся внизу, и наконец увидела бритую голову, блестевшую на солнце, точно капля дождя на зеленом листе. Это был ребенок, один из юных аколитов. Нежеру почти ничего не знала про смертных, но ей показалось, что он едва переступил тот возраст, когда мальчики покидают матерей, чтобы последовать за отцами в лес или на поле.

Через мгновение мальчишка снова исчез за деревьями, судя по всему, помчался вниз по склону. Нежеру побежала быстрее, но она видела, что он уже достаточно далеко, и, если она быстро не найдет открытый участок, откуда сможет его сразить, он окажется совсем рядом с деревней и, прежде чем она сумеет что-то предпринять, криком предупредит своих соплеменников, что произошло.

Она помчалась к следующему открытому участку, забыв об осторожности, но понимая, что стоит ей упасть – погоне конец. Вскоре она добралась до места, откуда открывался отличный вид на склон внизу. Она держала нож в поднятой руке, дожидаясь, когда появится мальчишка, не сводя глаз с узкого пространства между двумя деревьями, размером с дверной проем. В своем отряде Нежеру была одной из лучших в бросании кинжала, а те, что были у нее сейчас, подарил ей отец – великолепно сбалансированная пара клинков, выкованных мастерами тинукеда’я. Так что ей оставалось только ждать.

Мальчик появился достаточно скоро, он так шумел, когда мчался вниз по склону, что она могла бы прикончить его с закрытыми глазами. Когда он оказался между двумя деревьями, Нежеру издала громкий ликующий вопль, рассчитанный на то, чтобы заставить его замереть на месте на мгновение, которого ей хватит, чтобы метнуть нож.

Так и получилось: услышав ее крик, мальчишка споткнулся, чудом не упал и, пытаясь восстановить равновесие, повернулся и с ужасом посмотрел наверх. Он оказался на самом деле совсем маленьким, ноги слишком короткие для взрослого и слишком большая бритая голова. За мгновение, которое он раскачивался между двумя деревьями, Нежеру успела разглядеть пухлый детский животик и глаза, полные слез. Великолепно. Ей оставалось только бросить кинжал в цель.

Однако она этого не сделала.

А еще через мгновение маленький аколит восстановил равновесие и бросился вниз по тропинке. Нежеру слышала его стихающие шаги, а запах быстро унес ветер.

Нежеру была потрясена собственным поведением. Она потерпела поражение – даже не попыталась! Почему она предала своих товарищей и Королеву? Она не знала ответа, но что-то в этом ребенке – крошечном и каком-то настоящем – поразило ее сильно и совершенно неожиданно.

«Я предала мой народ», – больше Нежеру ни о чем думать не могла. Ей ничего не стоило убить мальчишку, положить конец угрозе с его стороны, но она этого не сделала. Казалось, ее собственное тело без всякой на то причины и объяснений ей отказало.

Нежеру не понимала, что произошло мгновение назад, и могла лишь снова взобраться вверх по склону, чтобы присоединиться к Мако и остальным членам отряда. Она стала предателем и заслужила смерть – такова была простая правда.

Но Нежеру не хотела умирать.

* * *

– Но если ты видела его глаза, как так получилось, что ты в него не попала? – Мако, как она и ожидала, был в ярости.

Пятеро Когтей быстро мчались вниз по склону горы, и смертный капитан пытался от них не отставать, хотя его проклятия были уже почти не слышны.

– Я же тебе сказала, кинжал зацепился за ветку и ушел в сторону. – Нежеру еще ни разу в жизни не лгала своим товарищам-Жертвам и испытала необычно странное ощущение, как будто, несмотря на все, что говорили до сих пор, действительно могла ходить по воздуху.

Но она понимала, что, как и прогулки по воздуху, это не может продолжаться долго, и знание того, что с ней будет, когда правда выйдет наружу, наводило на нее ужас.

«Плохо уже то, что я подвела товарищей, но трусливо пытаться избежать наказания и лгать своему командиру…»

Она чувствовала себя так, будто это ей, а не старому морщинистому священнику, отрубили голову. Все, что она знала, во что верила, рассыпалось в прах в одно короткое мгновение.

– Давайте не будем тратить время на разговоры! – взмолился Саомеджи.

Он бежал, держа в руках сверток с костями, прижимая его к груди, точно мать ребенка.

– Певец прав, – сказал Мако. – Мы поговорим о твоей неудаче позже, Коготь Нежеру. А сейчас нам следует хранить молчание. Смертные могут напасть на нас, не дожидаясь, когда мы доберемся до деревни.

* * *

Он оказался прав: смертные не стали ждать момента, когда они войдут в деревню. Еще прежде, чем вечернее солнце полностью скрылось за горами, на Когтей напала группа мужчин из деревни. В отличие от священников, они вооружились луками и стрелами, костяными ножами и каменными дубинками. К сожалению для них, они выступили не против других смертных – им противостояли хорошо подготовленные солдаты Королевы Севера; стрела угодила Иби-Хаю в руку, а Нежеру едва избежала смертельного удара дубинкой по голове, бросившись сзади нападавшему между ног и подрезав его кинжалом. В конце концов вооруженным островитянам повезло в сражении с воинами Когтей Королевы не больше, чем безоружным священникам, и когда они отступили, на земле лежало около двух дюжин мертвых тел, причем ни один хикеда’я не погиб.

День почти закончился, когда они добрались до подножия горы, небо обрело пурпурный цвет синяка, но в деревне ярко горели костры, когда Нежеру и отряд воинов хикеда’я спустились вниз. Толпа деревенских жителей собралась на берегу, где на якоре стоял черный корабль риммеров «Ринглейт». Матросы видели, что произошло, и поставили лодку так, чтобы их не достали стрелы и камни, пока они ждут отряд хикеда’я. Нежеру стало интересно, сколько потребуется времени, чтобы до них доплыть.

Но уже в следующее мгновение ей стало некогда задавать себе вопросы, потому что на них набросилась толпа, многие выкрикивали яростные проклятия, но атака не имела ничего общего с нападением вооруженных мужчин на склоне горы: среди наполненных отчаянием жителей деревни были женщины и даже дети, некоторые размахивали голыми руками, другие – тяжелыми камнями и инструментами. В тусклом свете угасающего дня Нежеру видела, что некоторые женщины угрожали воинам Королевы костяными иглами для шитья, единственным оружием, которое они, наверное, сумели найти.

В разразившемся хаосе, стараясь поскорее пробиться к берегу, Нежеру делала то, что должна была, но старалась без необходимости не убивать детей и женщин; она отталкивала их с дороги или наносила сильные удары рукоятями меча и кинжалов, от которых они теряли сознание. Однако Саомеджи, бежавший рядом с ней и прижимавший к груди сверток со священными костями, не знал жалости. Всякий раз, когда островитянин оказывался рядом с ним, он выбрасывал вперед свободную руку, которая, точно атакующая змея, наносила жестокий удар – в воздухе возникала вспышка, потом грохот, запах обгоревшей плоти, и очередной житель деревни падал на землю.

Мако и Кемме, ветераны Ордена Жертвы, подобно смертоносным вихрям, уничтожали всё и всех на своем пути, превращая живые тела в безжизненные горы плоти с такой головокружительной скоростью, что Нежеру не всегда успевала понять, что и как они делали. Наконец Мако пробился к берегу, его лицо покрывали кровавые царапины, длинные белые волосы выбились из сложной прически и развевались на ветру, словно потрепанное знамя.

Гребцы в лодке взялись за весла и направили ее к берегу. Мако повернулся и, схватив Саомеджи, толкнул его в воду. Певец поднял сверток с костями над головой, продолжая удаляться от берега и не обращая внимания на грубые стрелы островитян, падающие вокруг него. Мако не отставал, прикрывая его спиной от берега, пока вода не стала доходить ему до пояса.

Нежеру отстала, и ей пришлось пробиваться сквозь группы пожилых мужчин и женщин, чтобы добраться до воды. Она отталкивала их морщинистые руки, словно ветви деревьев, пытавшиеся схватить ее за лицо. Кемме стоял в воде впереди нее, продолжая разить островитян по широкой дуге, которую описывал его меч. Берег уже был усеян телами с пронзенными черными стрелами шеями, спинами и животами. Иби-Хай Шепчущий, спотыкаясь, следовал сразу за Кемме, прижимая к боку раненую руку и опустив голову, чтобы стать менее легкой мишенью. На мгновение Нежеру решила, что им удалось спастись, но тут она увидела, как капитан корабля, едва переставляя от усталости ноги, вышел из леса и упал на землю. Жители деревни его заметили, несколько человек бросились к нему и окружили со всех сторон.

«Интересно, может ли корабль плыть без капитана?» – подумала Нежеру, промчалась назад по берегу и врезалась в толпу островитян, разя их мечом. Когда те с удивлением отступили от своей жертвы, зажимая окровавленные раны, Нежеру поставила капитана на ноги и подтолкнула его перед собой в сторону воды. Она дождалась, когда он выпрямился и двинулся вперед, и только потом последовала за ним. Остальные члены Руки Королевы, которые не отставали от Саомеджи с его драгоценным грузом, уже почти добрались до лодки.

«Мои товарищи по Когтю оставят меня здесь, – неожиданно сообразила Нежеру. – Так и должно быть. Такова была бы воля Королевы. Если я не смогу добраться до лодки, они меня тут бросят».

Она знала, что ее ждет, если она станет пленницей разъяренных островитян. Не имеет значения, как им удалось заполучить кости Хакатри, совершенно очевидно, что они им поклонялись.

«Мы украли их бога…»

Что-то неожиданно и сильно ударило Нежеру в спину, и она решила, что в нее угодила стрела, но тут почувствовала, как чьи-то руки дергают ее за волосы, ногти царапают лицо, услышала стоны, лишенные слов. Меч выпал у нее из руки на песок, и она не могла до него дотянуться, но ей удалось сжать рукоять одного из кинжалов и вытащить его из ножен. Она нанесла удар себе за спину и попала в цель. Тут же возле ее уха раздался скрипучий крик, и хватка немного ослабела. Нежеру снова замахнулась кинжалом, примерно рассчитав, где может находиться голова врага, и поняла, что снова поразила того, кто на нее напал, и почувствовала, что свободна. Нежеру поползла вперед, пока не добралась до меча, но, когда ее пальцы сомкнулись вокруг рукояти, ее опять атаковали. Она повернулась и попыталась оттолкнуть… маленького, с круглым животом человечка.

Впрочем, у нее было всего одно мгновение, чтобы отметить это, прежде чем она сумела выкатиться из-под задыхающегося, обезумевшего от ярости существа. Она слышала голос Мако, который разносился над водой, он кричал, чтобы матросы поторопились – другие злобные вопли звучали гораздо ближе, и Нежеру понимала, что к тому, кто на нее напал, скоро придет подмога.

Наконец высвободившись, она с трудом выпрямилась и увидела, что ее атаковала молодая женщина с жутко спутанными темными волосами и глазами, покрасневшими от слез. Пальцы женщины превратились в когти, она снова набросилась на Нежеру, пытаясь выцарапать ей глаза, и та проткнула мечом ее свободное платье и круглый живот, вогнав меч по самую рукоять. Глаза женщины вылезли из орбит, когда она открыла рот, собираясь что-то сказать, и Нежеру увидела на языке и губах кровь. В следующее мгновение женщина тяжело упала на красный песок, из платья выпал окровавленный сверток, и Нежеру поняла, что у женщины к груди был привязан крошечный ребенок. Ее меч пронзил обоих.

«Отец мой, лорд Вийеки, мне очень жаль, – было первой ее мыслью. – Какой же стыд ты испытаешь, узнав, что у тебя такая дочь».

Стрела с костяным наконечником ударила в песок рядом с ногой Нежеру, всего лишь на расстоянии ладони от безжизненного лица женщины. Нежеру отвернулась и вбежала в воду.

Глава 13

История леди Альвы

♕

– Достаточно скорбеть, друзья, – громко объявил Саймон. – У меня такое ощущение, что мы только этим и занимаемся с тех самых пор, как умер наш добрый герцог. Сегодня вечером все изменится – по королевскому указу мы станем пить и смеяться!

– Сомневаюсь, что нам для этого требуется приказ короля, муж, – заметила Мириамель. – Да и в любом случае он не имеет силы, пока я его не поддержу.

– Итак? – Он сделал большой глоток из чаши, которую уже дважды наполняли слуги. – Ты его поддерживаешь?

– Разве тебе нужно спрашивать? – проговорила она. – Когда тебя окружают твои друзья? Да, муж, я согласна, что мы пролили достаточно слез. Давайте на один вечер забудем о нашем горе и устроим праздник в честь жизни Изгримнура.

– И наших жизней, – улыбнувшись, добавил Эолейр. – Мы все многое перенесли, чтобы оказаться сегодня здесь.

– А кое-кто скажет, что мир – это отличное место, – заявил Тиамак, вытирая пену с губ. – И герцог Изгримнур внес огромный вклад в то, чтобы сделать его таковым.

Саймона его слова удивили, и он подумал, что почти мог бы поверить, что обычно сдержанный вранн слегка перебрал спиртного.

– Ты совершенно прав, брат Тиамак, и я также полностью согласен с Эолейром. Мы все здесь друзья, и нас объединяет история, какой нет больше ни у кого. – Он окинул взглядом зал, где правнуки герцога резвились на полу, устланном ковром, а в камине горел уютный огонь. – Друзья… и их родные, которые для нас такие же члены нашей семьи… или я должен сказать, все равно что такие же друзья. – Он поднял чашу. – Давайте выпьем за нового герцога Гримбрандта, герцогиню Сорди и всю прекрасную семью Изгримнура!

Присутствующие дружно его поддержали. Дочь Изгримнура Сигни и ее муж привели с собой на пир огромное количество детей и внуков, сын герцога Гримбрандта Исварр и его светловолосая жена – четверых озорников с льняными волосами, которые, казалось, только и делали, что вопили, бегали и устраивали потасовки. Две сестры Исварра и их мужья тоже пришли не одни. В общем, сказать точно, сколько всего в зале собралось детей, не представлялось возможным, но не вызывало сомнений, что немало.

«Вы только посмотрите на внуков и правнуков Изгримнура, – подумал Саймон, на мгновение испытав боль. – Какую замечательную и большую семью создали Изгримнур и Гутрун».

Он посмотрел на Мириамель, чтобы понять, разделяет ли она его настроение, как это часто бывало, но его жена сидела на скамье около одного из каминов, разговаривала с Сискви и герцогиней Сорди и выглядела вполне довольной.

«Значит, только я, – подумал Саймон и осушил свою чашу. – Только у меня такое настроение».

– Благослови, Боже, Изгримнура! – крикнул он и поманил одного из слуг, чтобы тот снова наполнил его чашу.

– А теперь, думаю, настал момент, – вставая, сказал Гримбрандт, – когда мой клан должен удалиться в свои апартаменты и дать возможность благородным гостям поговорить о своих делах. Полагаю, вам есть что обсудить и вспомнить. – Он поклонился Мириамель и поманил за собой жену.

Когда новые герцог и герцогиня и их многочисленные дети и внуки, а также слуги подошли к двери, они остановились, чтобы поприветствовать пожилую пару, вошедшую в зал.

– Слудиг! – Саймон так стремительно вскочил с места, что чудом не выбил графин из рук мальчика-слуги. – Благослови и храни тебя Бог, старый барсук, я искал тебя с самых похорон!

Риммер, который заметно раздался во всех местах с тех времен, когда они вместе маршировали через северные земли, расставил руки в стороны.

– Разрешено ли мне обнять короля и королеву?

– Король разгневается, если ты этого не сделаешь. – Саймон исчез в медвежьих объятиях северянина. – Мири! Иди сюда, посмотри, кто пришел! Слудиг Угрюмый, который маскируется под графа Энгби.

– Ярла Энгби, – поправил его Слудиг, широко улыбаясь в бороду и обнимая Саймона. Его бакенбарды по большей части еще оставались рыжими, несмотря на возраст, но он стал значительно толще с тех пор, как король видел его в предыдущий раз. – Мы также говорим здесь «тан» вместо «барон». Нас еще не до конца поработили южные традиции, которые насаждаете вы, ваши величества.

– Ха! – вмешалась жена Слудига. – Мой муж практически отказался от пива, заменив его пердруинским вином, которое доставляют к нам на Север за огромные деньги, так что не обращайте внимания на его болтовню про гордость северян.

– Спасибо, что сказали, – заметил Саймон. – И добро пожаловать, леди Энгби. – Саймон встретил жену Слудига очень коротко во время похорон Изгримнура, но она сразу ему понравилась. Она была моложе мужа, высокая, широкоплечая женщина с открытым, дружелюбным лицом и острым умом.

– Пожалуйста, Альва, ваше величество, или леди Альва, если вам никак нельзя иначе. Мой старик прав насчет одного – мы здесь не настолько цивилизованные, как другие.

– Леди Альва, я рада снова вас видеть, – сказала Мири со своего места у камина. – Идите сюда, поболтаем нормально, пока мужчины разводят свое пьяное вранье.

– Неужели истории про славные старые времена придуманы? – с деланой невинностью спросила Альва. – Знаете, если честно, я так и думала. Драконы, фейри и героические подвиги, которые видели только они, – какую чушь способны нести мужчины!

Однако ее слова противоречили серьезному выражению, точно тень промелькнувшему по ее лицу, и Саймон успел заметить быстрый взгляд, которым обменялись муж с женой.

Если что-то их и беспокоило, Слудиг не собирался начинать об этом разговор сейчас.

– Вы слышали? – заявил он, с благодарностью забирая у слуги кувшин с пивом. – Опасная женщина. Это она у нас специалист по драконам и феям, причем гораздо больше моего. Она вообще почти что ведьма! Альва выросла на полном предрассудков Севере, и в ней нет ни капли эйдонитской набожности, несмотря на то что она исправно ходит в церковь.

– Замечательно, – сказала Мириамель. – Наконец-то появился интересный собеседник. Идите к нам скорее, леди Альва.

Саймон проводил Слудига к мужчинам, сидевшим на скамье по другую сторону огромного камина. Теперь, когда дети и большинство слуг ушли, зал стал казаться тише и больше, по крайней мере Саймону.

«Но я всегда так себя чувствую на Севере, – подумал он. – Здесь так рано темнеет, и так надолго… а холод? И, разумеется, не стоит забывать про существа, прячущиеся в темноте, которые нас не любят!»

Бинабик с радостным криком вскочил с места и бросился к Слудигу, чтобы его обнять, – забавная картина, учитывая разницу в росте, но она глубоко тронула сердце Саймона.

– Если бы мы вообще больше ничего не сделали, – сказал он тем, кто наблюдал за воссоединением друзей, – нас бы все равно запомнили за то, что мы помогли риммеру и троллю найти любовь, о которой слагают песни.

Ему понравились собственные слова, и он громко их повторил, но получил в ответ мрачный взгляд Слудига.

– Ваше величество, вы по-прежнему обожаете пошутить. Я не стану извиняться за то, что чувствую к этому маленькому человечку.

Бинабик ухмыльнулся.

– Или за то, что я чувствую к великану. Сискви! – позвал он жену. – Слудиг здесь!

– Думаю, она уже знает, – заметил Эолейр, – прямо сейчас она разговаривает с его женой.

– Взгляните на всех нас, – сказал Слудиг, который с облегчением опустился на скамью рядом с Бинабиком.

– Только вот некоторые стали немного толще, чем были, – заявил Саймон.

– Некоторые из нас, Величество, не состоят из одних ног и носа, совсем как цапля, – прорычал Слудиг. – Мужчина с возрастом должен становиться более внушительным, и это правильно. А большое пугало вроде тебя, хоть ты и король, только наводит страх на детишек.

– Ха! Ты еще слишком мало выпил, чтобы в твоих словах был какой-то смысл. Давай пей!

Саймон нашел себе местечко на другой скамье, откуда мог наблюдать, как разговаривают его друзья, сидевшие чуть поодаль. У него возникло ощущение, что, когда появился Слудиг, круг замкнулся, стал завершенным. Соратники, знавшие друг друга со времен войны Короля Бурь, быстро погрузились в воспоминания о старых страхах и таких же далеких радостях и чудесах. Саймон наслаждался окутавшими его голосами любимых им людей.

Кто-то опустился на скамью рядом с ним.

– С тобой все хорошо, друг Саймон?

– Все просто замечательно, Бинабик, и особенно я рад видеть тебя и слышать твой голос. Где сегодня проводят вечер твоя дочь и ее жених?

– Можешь мне не верить, старый друг, но они с твоим принцем Морганом. Младшему Сненнеку он очень понравился, и они проводят вместе довольно много времени.

Саймону совсем не хотелось слишком много думать о своем безалаберном внуке.

– Ты рад, что твоя дочь за него выходит? Он тебе нравится? Я про Сненнека.

Бинабик рассмеялся, и от этого давно знакомого звука у Саймона потеплело на сердце и на мгновение показалось, что время и в самом деле можно обмануть.

– Нравится он мне или нет, не имеет ни малейшего значения. Женщины кануки сами выбирают себе партнеров, как в свое время сделала Сискви против воли родителей. – От выражения, появившегося на лице Бинабика, у Саймона сжалось сердце. А они с Мириамель смотрят друг на друга так же? Он очень на это надеялся. – Но скажу тебе, – продолжал Бинабик, – что мне Сненнек тоже нравится. Не стану спорить, он страдает от чрезмерной гордости, как нередко случается с талантливыми молодыми людьми – «человек, который хочет ступить на нетронутый снег», так мы говорим на горе Минтахок. Да, порой Младший Сненнек ведет себя как настоящий баран.

Наступившую на мгновение тишину нарушил голос Тиамака:

– Нет, нет, Эолейр говорит правду. Я теперь женатый человек.

– Клянусь нашим добрым Богом, я желаю тебе счастья! – тут же заявил Слудиг. – Как зовут твою жену, я хочу помолиться за ее бедную душу!

На мгновение Саймону показалось, что Тиамак взорвется, но, услышав, как смеются остальные, сообразил, что Слудиг пошутил. Имея дело с риммерами, иногда трудно понять, шутят они или нет. В молодые годы Слудиг Два Топора был серьезным и почти всегда мрачным, но годы – или, возможно, леди Альва – сделали его мягче.

– Ты опасный человек, ярл Шутник, – заявил Тиамак и погрозил ему пальцем, – но я все равно назову тебе ее имя. Мою жену зовут Телия.

– Она из Наббана?

– Да, она там родилась. Я познакомился с ней в Кванитупуле. Она была монахиней.

– Монахиней? – Слудиг с деланым изумлением огляделся по сторонам. – Неужели наш малыш украл одну из невест Эйдона прямо из монастыря? Неудивительно, что Изгримнур прихватил его с собой, когда отправился к гнездам гантов!

– Не стоит над ним потешаться, – мягко проговорил Эолейр. – Леди Телия не находилась под крышей монастыря, когда встретилась с Тиамаком. Она служила целительницей в самых бедных кварталах Кванитупула вместе с Асталинскими сестрами. Леди Телия очень благородная женщина.

– И, вне всякого сомнения, поступила исключительно благородно, выйдя замуж за Тиамака, – заявил Слудиг. – По крайней мере, похоже, она научила его надевать обувь! Однако граф прав, я слишком много шучу. Тиамак, я искренне за тебя счастлив. Хороший брак может спасти даже самого отвратительного мужчину, а ты всегда был лучшим из лучших.

– Не могу согласиться с этим, дорогой ярл, – улыбнувшись, ответил Тиамак, – но зато я не сомневаюсь, что нам с тобой очень повезло со спутницами жизни.

– Все слышали? – вскричал Саймон, поднимая чашу. – Тост за всех женатых мужчин! И за лучших в мире женщин, их жен!

– Мне кажется, король слишком много выпил, – сказала королева, которая, однако, сияла от счастья.

♕

Замок Эрвитсхолл исчез из виду за впечатляюще громадным собором, когда принц и два тролля в свете застенчивой луны пробирались к озеру, расположившемуся в самом центре города. Снегопад прекратился, но северный ветер по-прежнему жалил открытые участки кожи.

– Мне кажется, пришла пора для пары глотков твоего кангканга, – сказал Морган. – Одного будет маловато, чтобы прогнать холод.

– Мне очень жаль, но нет, Морган-принц, – ответил Младший Сненнек. – Я сказал потом, значит, потом. И дело не только в определенном риске, но я хочу, чтобы у тебя была ясная голова и ты смог по достоинству оценить мое устройство.

Одно дело день, проведенный с троллями в замке, – Моргану очень нравился их огненный кангканг, а еще разгадывать головоломки, которые представляла собой странная речь Сненнека и Квины. Нравилось настолько, что он даже отказался от предложения Астриана и остальной компании отправиться вечером в Копстад. Однако шагать за Сненнеком под порывами ледяного ветра по улицам Эрвитсхолла было совсем не весело, и он уже пожалел о своем решении.

В этой части города по большей части царил мрак, лишь редкие фонари высвечивали углы улиц и здания, а в некоторых маленьких домах с высокими крышами горели очаги. Морган, который большую часть времени, проведенного в Эрвитсхолле, старался избавиться от стражи, приставленной к нему дедом и бабушкой, неожиданно задался вопросом, что будет, если здесь на него и троллей нападут грабители. Может быть, поэтому Сненнек отказался дать ему добавки живительной жидкости? Он опасался, что им придется вступить в схватку на ножах с разъяренными риммерами? Северяне ведь не особо жалуют Младшего Сненнека и его сородичей.

Однако он не успел задать Сненнеку вопрос, тот помахал рукой, показывая, что принц должен остановиться.

– Дальше не нужно. Пока. Скоро будет скользкий уклон. Я уже тут побывал, потому что я просто великолепен, когда речь идет об учебе и подготовке. Ты со мной согласна, Квина?

Его невеста, которая безмолвно, точно тень, следовала за ними, принялась энергично кивать в ответ.

– Подготовки, да, – сказала она. – И еще учебы. Знания. У моего нукапика много их есть. О, большинство, да.

Моргану показалось, что он увидел, как она улыбнулась.

– Потому что так должно быть. Наступит день, когда я стану Поющим всего Минтахока. Учение – мой долг. Мудрость – судьба! – Он повернулся к Моргану. – Видишь, не только у принцев есть важное предназначение.

Морган только озадаченно покачал головой.

– Почему мы остановились? Нам пора возвращаться?

– А чтобы не возвращаться, я хочу показать тебе, какой я умный. – Младший Сненнек сбросил рюкзак, принялся в нем копаться, потом начал вытаскивать оттуда разные предметы, которые позвякивали, когда он складывал их на камень. – Надень это, – сказал он и бросил что-то на заснеженную землю, Морган услышал легкий звон.

– Что это? – Морган поднял один предмет и почувствовал, как тот больно вонзился ему в палец.

Диковинная штука больше всего напоминала лошадиную подкову, только длиннее, а по бокам и на основании была утыкана острыми шипами размером с обычные гвозди, не меньше первой фаланги его пальца, с болтавшимися, точно дурацкие украшения, длинными полосками сыромятной кожи.

– Разумеется, шипы, чтобы забираться наверх. – Сненнек привязывал пару, которую взял себе, ловко обматывая тесемки от ступней вверх и пропуская их через специальные кольца, и дальше к щиколоткам, точно ленты вокруг майского дерева. – В основном мы используем их, когда путешествуем по самым высоким горам, но там, куда мы сейчас пойдем, очень скользко. Кроме того, это часть моего сюрприза.

Морган стоял и беспомощно на него смотрел. Даже если бы от этого зависела его жизнь, он не смог бы сообразить, что следует делать с диковинными штуками, впрочем, он и не хотел ими пользоваться. Квина увидела, что он в смятении, и подошла помочь. Она показала ему, как закрепить плоские пластины на подошвах сапог, потом обвить тесемки вокруг стоп и щиколоток и закрепить их на икрах. Только после нескольких бесплодных попыток Морган сумел встать на ноги, чтобы не упасть и не пораниться о шипы, торчавшие со всех сторон.

– Ха! – вскричал Сненнек. – Ты похож на высокого тролля, уж можешь не сомневаться, Морган-принц. Ну, готов?

– Для чего?

– Хорошо. Следуй за мной, и я покажу.

С этими словами Младший Сненнек заскользил между двумя кучами мусора, которые когда-то были жилыми домами, но давным-давно развалились, а все полезное, что находилось внутри, растащили местные жители.

– Нет никакой опасности, вы не разобьетесь, – заверила его Квина. – Давайте, принц-друг. Житель низин может тут спуститься и не бояться.

Как она и обещала, то, что находилось за границей города, являлось не крутой скалой, а скорее уходившим вниз склоном из почти плоского камня, местами потрескавшегося и неровного. Дальше находилось открытое, окутанное дымкой пространство, деталей которого Морган разглядеть не сумел, плоское и белое, похожее на поле под паром, засыпанное снегом.

– Что?.. – начал он и вдруг почувствовал, что у него отчаянно заскользили ноги.

Камень, на котором он стоял, был покрыт льдом, и Моргану удалось не свалиться вниз только ценой расцарапанных рук и разбитого колена.

– Не разговаривай с Квиной! – крикнул через плечо Сненнек, который находился далеко внизу.

Крепкий молодой тролль на удивление ловко спускался по обледенелым поверхностям, направляясь к окутанной дымкой белой равнине, и его слова почти заглушал ветер.

– Ее советы, хоть и вполне разумные, тебя отвлекут, и ты можешь упасть. Смотри, куда ставишь ноги!

Сердитый хромающий Морган, изо всех сил соблюдая осторожность, старался спускаться по предательским, похожим на гладкое стекло камням. Сненнек, вне всякого сомнения, оказался прав касательно одного: использование шипов на такой поверхности требовало полного внимания, потому что на подошвах они были маленькими, и Морган через некоторое время понял, что по большей части лучше помогают более длинные, которые можно засунуть в щели между камнями и таким способом продвигаться вперед медленно и сохраняя равновесие.

Однако даже когда он сумел в конце концов идти прямо, путешествие вниз не доставляло ему никакого удовольствия. А хуже всего было видеть, как крошечная Квина, все время остававшаяся у него за спиной – совершенно сознательно, – с сочувствием смотрела на него из глубин своего мехового капюшона всякий раз, когда он падал. Сама она даже не стала надевать железные шипы и спускалась по скользким камням в обычных мягких сапожках, невероятно похожая на грациозного медвежонка.

Когда Морган почти добрался до основания склона и черные силуэты замка с башнями на стенах выросли на фоне убывающей луны, он понял, что огромное заснеженное поле на самом деле озеро, покрытое льдом и находящееся в самом центре города. Он слышал, как кто-то про него рассказывал, но, оказавшись в таком потрясающе безмолвном и огромном месте глубокой ночью, с двумя троллями, испытал невероятный восторг.

Младший Сненнек уже давно добрался до конца холма и сидел, дожидаясь Моргана с Квиной и сияя так, будто он сотворил озеро собственными руками.

– Бридваттин называется эта вода. Здесь река Малый Гратуваск делает петлю, и получилось озеро. А в самом центре Дом предков.

– Что? – Морган посмотрел на маленький остров на середине озера, где сквозь туман проступали очертания низкой башни и нескольких домов с крышами и огоньками в окнах. В остальном картинка представляла собой лишь собрание угловатых теней. – Дом предков?

– Да, точно. Место, куда твой народ приходил, чтобы молиться предкам.

– Ты имеешь в виду церковь, – сказал Морган. – На самом деле я думаю, что это монастырь.

– Монастырь, – несколько раз повторил Сненнек. – Хорошее слово. В любом случае именно здесь я покажу тебе, какой у меня невероятный ум. Смотри! – Он поднял одну ногу, но Морган не увидел ничего интересного. – Чтобы скользить по льду, – объявил тролль, покачивая ногой.

Лунный серп давал достаточно света, чтобы Морган сумел разглядеть нечто вроде ножа, сменившее шипы на подошве сапог тролля.

– Коньки? – спросил принц, слегка удивившись. – Тут нет ничего нового. Местные жители все время катаются на льду. И даже мы, в Эркинланде.

Сненнек покачал головой.

– Ты не видишь красоту того, что я сделал. Вот, сядь. Дай мне ногу.

Морган что-то проворчал, но сел на скользкий камень и поднял ногу. Сненнек подобрался к нему и начал возиться с боковыми шипами. Через пару мгновений, наполненных звоном и лязганьем, от которых у Моргана защекотало ступни даже в сапогах, тролль поднял руки.

– Видишь? Я придумал сделать так, чтобы шипы для лазанья можно было убрать и перевернуть, вот так… а когда они правильно закреплены, они превращаются в клинки для разрезания льда.

– Катания на льду.

Но Морган был впечатлен. За несколько мгновений тролль превратил шипы в коньки. Когда он смотрел, как Сненнек проделывает ту же операцию со вторым сапогом, он неожиданно сообразил, что это значит.

– Ты хочешь сказать, что мы будем кататься на коньках? На озере?

Сненнек фыркнул:

– Не волнуйся! Я уверен, что церковные люди в Доме предков не будут возражать.

У Моргана появилось ощущение, что Сненнек плохо знает эйдонитских священников.

– Но… я никогда не катался на коньках.

Наконец к ним присоединилась Квина, которая по какой-то непонятной Моргану причине остановилась, вернулась вверх по склону и теперь тащила тяжелую ветку, длиннее, чем она сама.

– Не бойся, Морган-принц, – сказал Сненнек. – Я покажу. Я потрясающий наставник. И очень многому научил Квину.

– Много, да, – подтвердила она, пристроив ветку на камне возле озера и усаживаясь на нее. – Поэтому я сегодня не скользить по льду. Я здесь сидеть. Если вы упадете в холодную сырость, принц высочество… – Квина похлопала рукой по тяжелой ветке: – Она чтобы вас вытащить.

Если уж сама Квина не хотела выходить на лед, то Морган и того меньше. Его дед и бабушка рассказывали жуткие истории о том, какими опасными могут быть лед и снег на далеком Севере. Но Сненнек уже подталкивал его к похожей на гладкое стекло поверхности.

– Теперь делай, как я. Колени должны согнуться!

Морган старался изо всех сил, но всякий раз, когда ноги его подводили и он падал, он мог бы поклясться, что слышал треск льда. Ему было трудно получать удовольствие от катания по замерзшему, залитому лунным светом озеру, когда он мог думать только о ледяной черной воде подо льдом.

– Какая неудача! – вскричал Сненнек в четвертый или пятый раз, да так радостно, что Моргану отчаянно захотелось хорошенько его лягнуть, но приходилось тратить все силы и внимание на то, чтобы подняться и не упасть снова.

– Не бойся упасть, Морган-принц! Ведь именно так обретается истинное знание! Вот почему создатели дали нам заднюю часть, защищенную жиром. Разве у волков есть что-то подобное? Или у овец? Нет, только люди, которые обретают знания и опыт благодаря каждому падению, обладают таким полезным местом.

Морган уже жалел, что не отправился в Копстад с приятелями, даже если их вечеринка закончилась потасовкой. Он бы уже хорошенько набрался и чувствовал себя прекрасно, и даже тумаки, полученные от риммеров, наверняка были бы не такими болезненными, как катание по льду под присмотром Сненнека.

– Клянусь Богом, мне кажется, я сломал колено и одновременно задницу! Разве такое вообще возможно?

– Не бойся, Морган-принц. Ты хорошо справляешься для первого раза! – По крайней мере тролль получал удовольствие от происходящего. – Да, маши руками, вот так, вверх-вниз, вверх-вниз и по кругу, чтобы не упасть. Попытайся скользить… сюда ко мне, чуть дальше… разумеется, я знаю, что у тебя болит колено, но ты ведь видишь? Я такой хороший наставник, что у тебя уже получается. Скоро ты помчишься по льду, как настоящий канук!

– И у меня есть длинная палка, – заверила Квина Моргана так тихо, чтобы Сненнек не услышал. – На всякий случай.

♕

Разговор переходил от настоящего к прошлому, от сражения с драконом к разведению коров. В качестве части поместья в Энгби Изгримнур подарил Слудигу и его жене несколько сотен голов северного скота, животных с длинными телами и короткими ногами, и Слудиг был ими по-настоящему одержим.

– Вы не поверите, – повторял он, – но в каком-то смысле они такие же интересные, как люди.

– Я подозреваю, дело тут в людях, с которыми вы встречались, а не в скоте, который выращиваете, барон, – заявил Тиамак, и все дружно рассмеялись.

Однако Слудиг довольно долго ему не отвечал.

– Говоря по правде, нас в Энгби беспокоят не люди, – сказал он наконец.

– Не забывай, муж, мы собрались здесь, чтобы праздновать и радоваться, – напомнила ему Альва.

Саймон почувствовал, как вдруг начала рассеиваться приятная дымка, окутывавшая его благодаря пиву и компании друзей. Судя по взглядам, которыми обменивались Слудиг и его жена, он не ошибся, и их беспокоило нечто очень серьезное и темное.

– Ты о чем? – спросил он. – Что значит «не люди»?

Слудиг покачал головой:

– Послушай, величество, давай поговорим о чем-нибудь другом. Например, про твоих внуков. Я слышал, Морган уже превратился в мужчину. Как бы я хотел на него взглянуть!

– Я тоже. – Саймон нахмурился. – По крайней мере, хотя бы иногда. – Он понимал, что Слудиг пытается увести его в сторону от чего-то важного, и ему это не понравилось. – Расскажи, что тебя беспокоит, Слудиг.

– Ничего такого, что представляло бы интерес для ваших величеств. Север всегда был странным местом. Возможно, нынешней зимой больше обычного – не более того.

– Белые Лисы?

– Муж, – произнесла Мириамель, и Саймон уловил в ее голосе интонации, которые слишком хорошо знал. – Слудиг не хочет говорить об этом сейчас.

– Прошу меня простить, но королева права, – сказал Слудиг. – Не стоит начинать серьезный разговор, когда мы пьем хорошее вино и эль и делимся историями из прошлого. Но потом, пока вы еще здесь, на Севере, нам следует кое-что обсудить, и мы это обязательно сделаем.

Они вернулись к своим историям и другим темам, но настроение изменилось, и Саймон обнаружил, что вернуться к прежнему беззаботному веселью не получается.

– Самое отвратительное в жизни короля, – сказал он Бинабику, – это то, что ты можешь реализовать любое свое желание, но все время проводишь в тревогах и волнениях.

– Боюсь, это можно сказать не только про монархов, но и большинство тех, кто прожил достаточно долго, чтобы стать взрослыми мужчинами и женщинами. – Бинабик улыбнулся. – Что беспокоит тебя, друг Саймон? То, что сказал Слудиг, или долгое молчание ситхи, о котором ты говорил мне раньше?

В этот момент к ним подошла Мири, остановилась за спиной Саймона, и он почувствовал прикосновение ее холодной руки к шее.

– Молчание ситхи беспокоит нас обоих, – сказала она, – но Саймона больше.

– Оно должно волновать всех. – Саймону показалось, что он произнес эти слова слишком громко, поэтому он продолжал тише: – Мы не получали вестей от них вот уже несколько лет.

– Как странно! – Бинабик покачал головой. – Даже от Джирики и Адиту? Они не присылали к вам гонцов с новостями?

Саймон пожал плечами:

– Ничего. Зато мы отправили им большое количество посланий – по крайней мере, пытались. Возможно, дело в их матери Ликимейи, может быть, она хочет, чтобы так все и оставалось. Мы никогда ей не нравились, верно, Эолейр?

Граф, который отвлекся от их разговора, вздрогнул от неожиданности.

– Разумеется, Ликимейя вела себя с нами не так дружелюбно, как Джирики и его сестра, – сказал он наконец. – Но после встречи с ней у меня сложилось впечатление, что она не испытывает ненависти к смертным. Я бы сказал, она осторожна. И разве можно ее винить после того, что ее народ претерпел от рук смертных.

Саймон поморщился:

– Ты отвечаешь как настоящий дипломат, осторожно и стараясь не обидеть ни одну из сторон.

Эолейр со смущенным видом пожал плечами:

– Не совсем честно просить меня за пару мгновений отказаться от привычек, выработанных за целую жизнь, ваше величество. Но я подозреваю, что, возможно, там происходит нечто такое, о чем нам неизвестно, может быть, возникли разногласия между самими ситхи. Я тоже не вижу причин для их молчания.

Мириамель кивнула:

– Возможно, ты прав, Эолейр. А из рассказов о нескольких месяцах, проведенных Саймоном среди них, нам известно, что они иначе, чем мы, относятся ко времени.

– И все равно такое долгое молчание выглядит странно, – сказал Бинабик.

Неожиданно он заметил свою дочь Квину, которая появилась как будто ниоткуда и тихонько стояла в дверях. Он поманил ее, они о чем-то тихо переговорили, Квина смущенно кивнула собравшимся и вышла из зала, быстрая и тихая, как мышка.

– Молодежь вернулась из своего приключения, – доложил Бинабик. – Квина сказала, что принц Морган устал, все тело у него болит, и он отправился прямо в кровать.

– Он нездоров? – с беспокойством спросила Мириамель.

– Несколько легких падений, так говорит Квина, – улыбнувшись, ответил Бинабик. – Пара ушибов и синяков, чувство стыда из-за них, но в остальном он не пострадал. Он в хороших руках с моей дочерью и ее нукапиком, который изучает искусство целительства. У меня такое впечатление, что они становятся друзьями.

На лице королевы появилось сомнение, но Саймон наклонился к ней и постарался успокоить:

– С мальчишкой все в порядке. Они отправились на прогулку, он парочку раз упал. Может быть, выпил лишнего. Не стоит бежать к нему и смущать избыточным беспокойством. Тролли о нем прекрасно позаботятся.

Его слова, похоже, не слишком ее успокоили, но она вздохнула и позволила отвести себя к стулу, на котором сидела раньше, рядом с Сискви, и вскоре разговор вернулся к ситхи.

– Мы, кануки, в последнее время не слишком часто встречались с зида’я – с ситхи, как вы их называете, – сказал Бинабик, – но не заметили особых перемен в их отношениях с нами. Ты со мной согласна, Сискви, жена?

Она принялась энергично кивать. Остальные разговоры стихли, и все, сидевшие у камина, повернулись друг к другу.

– Всего три лета назад многие ситхи приезжали на озеро Голубой Грязи, – сказала она. – Они рассказывали нам новости, делили трапезы. И пели. – Саймон уловил перемену в ее интонации, когда она заговорила о прошлом. – По ночам, под звездами. Это было так красиво!

– Но они ничего не говорили о молчании, воцарившемся между зида’я и их друзьями в Хейхолте, – нахмурившись, добавил Бинабик. – Впрочем, это были простые ситхи… не члены Дома Ежегодного Танца, которых мы знаем лучше остальных, Адиту, Джирики и их родственники.

– Думаю, нам остается лишь проявить терпение, – сказал Саймон. – Мы отправили им множество посланий. Возможно, когда-нибудь они ответят.

Но ему не удалось скрыть глубокую печаль, наполнившую его голос. Когда-то он лелеял надежду, что ситхи и смертные смогут снова жить в мире, но прошло много лет с тех пор, как стало ясно, что дружба между двумя народами всего лишь глупая и пустая мечта. Саймон смотрел на огонь, на танцующее пламя, и вспоминал свою последнюю жуткую ночь в Джао э-тинукай’и с Джирики и остальными, ночь, когда норны напали на своих сородичей ситхи и умерла Амерасу, Рожденная на Корабле.

Остальные погрузились в собственные мысли, и в зале воцарилась тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в очаге. Наконец король повернулся к Слудигу.

– Мне очень жаль, что я испортил всем праздничное настроение, но теперь ты можешь рассказать, что узнал про норнов. Это всего лишь слухи или нечто посерьезнее? Я знаю, что на Севере постоянно рассказывают про возвращение Белых Лис. Тут ничего не изменилось со времен войны Короля Бурь. Гримбрандт говорил, этой зимой историй о них стало больше, но он считает, что по сравнению с прошлыми годами ничего нового не происходит.

– Саймон, не нужно, – вмешалась Мириамель. – Ты обещал.

Слудиг покачал головой:

– Возможно, ваш муж прав, ваше величество. И, возможно, здесь в Эрвитсхолле, большом и надежно охраняемом городе, дела обстоят иначе. Энгби, в котором мы живем, находится дальше на Севере – и ближе к Норнфеллсу. Но я должен предоставить моей жене рассказать эту историю, потому что она ее.

Все повернулись к Альве.

– Какая история? – спросила королева.

– Я не ожидала, что… – немного удивленно начала Альва. – Она покажется вам глупой, или, по крайней мере, некоторые ее части. – Ее стали просить рассказать, что случилось, и наконец она согласилась. – Хорошо. Но, мне кажется, это будет не совсем приятное окончание хорошего вечера. – Она повернулась к Слудигу: – Отправь слугу в наши комнаты, муж, пусть он это принесет.

Слудиг позвал молодого парня, который находился за дверями, юноша кивнул, выслушав тихий приказ, но Саймон заметил, что он изо всех сил постарался прогнать новое выражение, появившееся у него на лице, – то ли отвращение, то ли страх.

– Раскройте нам вашу тайну, – попросил Саймон.

– Я прошу ваши величества проявить терпение, – ответила леди Альва. – Скоро вы все поймете. Но сначала я должна вам кое-что поведать. Эрвитсхолл, Кальдскрик и Сейгард во многом похожи на Эрчестер – большие города, окруженные городками поменьше и деревнями. Если вы окажетесь на любой из дорог в часе езды от них, вы обязательно увидите телегу крестьянина, услышите топот копыт лошади королевского курьера, спешащего с очередным посланием, заметите в соседнем лесу охотников или углежогов. Но в Энгби, где я выросла и где сейчас мы со Слудигом живем, если вы отойдете чуть дальше от домов, можно идти несколько дней и не увидеть ни одного человека. На некоторых старых дорогах путники не появляются по целому году или даже больше. Но это не значит, что вы будете там одни.

Мы, жители Севера, всегда знали, что земли Белых Лис – норнов – расположены очень близко к нашим границам. Сразу за долиной, к северо-востоку находится другая, она называется Рефарслод – Лисья Дорога, – про нее известно с незапамятных времен, еще когда были живы наши прапрабабушки, потому что норны постоянно ею пользовались.

– Минуточку, графиня, – перебил ее Тиамак, обычная робость которого пала жертвой любопытства. – Ваш дом Энгби находится далеко на восток от Эрвитсхолла – к востоку от Кальдскрика, разве я не прав? Зачем норнам туда забираться? К востоку от леса Диммерског нет ничего, кроме снега и необжитых территорий.

– Я не собираюсь обижаться, когда, как я подозреваю, никто не собирался наносить мне оскорбление, – немного слишком сурово заявил Бинабик. – Но надеюсь, говоря о «необжитых территориях», ты не имеешь в виду Икакнук, страну моего народа?

Тиамак пришел в ужас.

– Прошу меня простить, нет, конечно! Разумеется, нет, Бинабик. Горы Икакнук находятся далеко, на расстоянии многих лиг от тех мест, и я ни разу не слышал, чтобы норнов видели в Тролльфеллсе.

– Это так, – подтвердил Бинабик. – Их не видели у нас с самых древних времен, с тех пор как Тумет’ай исчез подо льдом.

– Очень странно, – заметил Эолейр. – Норны всегда двигались на юг по двум дорогам – по крайней мере, когда готовились к войне, – по старой Северной, которая находится в тени западных гор, или по широкой Фростмарш, идущей на юг мимо этого города и восточной части Риммерсгарда.

Саймон понял, что запутался.

– Карты, названия, послушайте, я ничего не понимаю. А ты, Мириамель?

– Думаю, немного, – ответила она, – но я все еще жду продолжения рассказа леди Альвы.

– Я тоже, – сказал Саймон. – Я слишком много сегодня выпил, и с терпением у меня плоховато. Продолжайте, пожалуйста, леди Альва.

– Надеюсь, вам хватит терпения меня выслушать, – сказала Альва. – Мне часто снятся сны о будущих событиях. По большей части мелочи – потерянные вещи, неожиданные гости, послания от тех, кто ушел, которые понятны только их знавшим.

– Это правда, – вмешался Слудиг. – Все в Энгби знают про сны леди Альвы.

– Однажды, когда я была совсем маленькой, – продолжала она, – мне приснилось, что ко мне пришел сам святой Хелвард в белых одеяниях, в которых я видела его изображение на стенах в нашей церкви. Он вывел меня из родительского дома, и мы пошли по снегу. В моем сне на улице бушевала жуткая буря, но ветер доносил до меня другие голоса, пение и смех. Красивые и одновременно пугающие, и каким-то непостижимым образом я поняла, что слышу Белых Лис, ледяных демонов. С тех самых пор, как я подросла, чтобы понимать родительские слова, меня учили их бояться.

Во сне Хелвард повел меня вверх по склону, потом мы миновали вершину и оказались на другой стороне, откуда я смогла посмотреть вниз, на Рефарслод, по которой шагала призрачная армия, едва различимая сквозь сильный снегопад, но я все-таки сумела разглядеть пики и знамена. На самом деле еще я увидела их глаза, горящие, точно у диких зверей, и хотя попыталась сосчитать воинов, мне это не удалось.

«Они идут в город, который никогда не существовал, – сказал мне святой. – Они хотят завоевать все, что было ничем». Тут я проснулась в своей кровати, меня била сильная дрожь.

Саймон покачал головой.

– Я не понимаю, – сказал он наконец. – Вы сказали, что видели этот сон в детстве?

– Меня посещало много странных снов, – ответила Альва. – Но ни один не был похож на этот.

– Что тебя так озадачило, муж мой? – спросила Мириамель.

– Мудрая Джелой часто говорила мне, что я нахожусь ближе многих других людей к Дороге Снов, Мири, но я не… – Саймон замолчал. – Я вдруг понял, что мне перестали сниться сны.

– Что? – Королева была не единственной, кто смотрел на него так, будто он произнес нечто бессмысленное.

– Это правда! Я только сейчас понял, что не могу вспомнить, когда мне в последний раз что-то снилось. С тех пор прошло несколько дней… нет, недель! – Саймон снова повернулся к баронессе. – Леди Альва, прошу меня простить за то, что я отвлекся. Я попытаюсь позже разобраться в том, что произошло. Однако я все еще не понимаю… вы сказали, что сон посетил вас, когда вы были совсем ребенком. Почему вы решили рассказать нам о нем сейчас? – Он перевел взгляд на Слудига. – Или я что-то упустил?

– Не волнуйтесь, ваше величество, – сказала Альва. – Просто я еще не закончила. Мы хотели подождать и рассказать вам позже, но, похоже, этот момент наступил. – Она едва заметно пожала плечами. – Вот остальная история: я никогда не забывала тот сон про святого Хелварда, но за все время ни разу не возникло даже намека на то, что он сбывается. По правде говоря, сложилось впечатление, что норны полностью перестали пользоваться Рефарслодом, по которому путешествовали в течение многих поколений. Но в последние годы об этом снова заговорили. Люди начали видеть странные вещи на и около древней дороги фейри. Затем, примерно за месяц до того, как мы со Слудигом отправились в Эрвитсхолл, глухой снежной ночью из одного сарая исчезло несколько дюжин голов скота. Мой дорогой муж взял с собой мужчин и отправился на поиски. Примерно половину коров нашли, они просто бродили по окрестностям, но остальные пропали.

– Я отправился домой с несколькими мужчинами, – сказал Слудиг, – чтобы вернуть тех коров, что мы нашли. Мой десятник, жена и еще кое-кто из мужчин остались, чтобы продолжить поиски. – Он кивнул леди Альве: – Продолжай, пожалуйста.

Слуга Слудига вошел в зал, но остался стоять, терпеливо дожидаясь, когда они закончат рассказ. В руках он держал что-то завернутое в кусок ткани с таким неуверенным видом, будто ему приказали принести нечто отвратительно пахнущее или вообще не слишком приятное.

– Не важно, кто закончит рассказ – от этого конец не изменится, – проговорила леди Альва. – Мы не могли лишиться такого количества скота, поэтому еще долго продолжали поиски, хотя нам давно следовало вернуться домой. Когда спустились сумерки, на восточной границе наших земель мы наткнулись на группу незнакомцев. Шел сильный снег, мы почти ничего не видели, и сначала нам показалось, что все они спят – довольно необычное поведение во время снегопада. Но, подойдя ближе, мы поняли, что они мертвы, причем некоторые были сильно перепачканы кровью. Но еще больше нас удивило то, что они не являлись людьми.

– Норны? – спросил Саймон. – Белые Лисы?

– Да, но не все. У некоторых мертвецов были не менее странные лица и тела и золотистая кожа.

– Золотистая? – Саймон посмотрел на Мири, а потом на Бинабика. – Вы хотите сказать, что видели ситхи?

– Возможно, но я не совсем уверена, поскольку никогда прежде их не видела, – ответила леди Альва.

– В отличие от вашего мужа. Он определенно с ними встречался! – сказал Саймон. – Слудиг, это были они?

– Я не видел тел, ваше величество. Моя жена и люди, которые были с ней, поспешили назад, чтобы позвать меня, но когда мы пришли на то место, где они обнаружили трупы, они исчезли.

– Исчезли?

– Кто-то приходил туда, когда мы отправились за остальными, – пояснила леди Альва. – Они унесли тела и уничтожили почти все следы. Почти, им просто не хватило времени, чтобы убрать там все, и на снегу остались капли крови. И кое-что еще, в сугробе. – Она повернулась к Слудигу: – Покажи им, муж, я не могу взять это в руки.

Слудиг забрал сверток у слуги и развернул толстую ткань.

– Вот что мы нашли.

Он показал кинжал диковинного вида, окутанный едва заметным медным сиянием, с рукоятью из целого куска гладко отполированного камня. Наверху, сразу под головкой, Саймон заметил тонкое кольцо и сначала решил, что это другой камень, блестящий и серый. Но тут обратил внимание на его зернистую текстуру.

– Проклятие, – выругался он и дрожащим пальцем показал на серое кольцо. – Это… бересклет?

– Бронзовый кинжал с горы Наккига, – внимательно глядя на оружие, сообщил Бинабик. – И да, украшение сделано из бересклета.

Все эйдониты тут же сделали знак Дерева, а Сискви и Бинабик прикоснулись руками к груди.

– Я знаю, что означают знаки на бересклете, – сказал Тиамак. – Видите, вот они вырезаны. – Он явно не хотел прикасаться к кинжалу и только показал на кольцо из серого камня и крошечную руну в виде спирали. – Я видел ее в старых книгах. Она указывает на Орден Песни – самых могущественных колдунов Королевы норнов.

Саймон не мог отвести взгляда от кинжала, такого маленького и простого на вид, но он почувствовал в груди ледяную тяжесть, как будто его теплое, ровно бьющееся сердце превратилось в камень. Он не испытывал такого страха со времени смерти Джона Джошуа. Саймон повернулся к Мириамель и увидел, что она страшно побледнела.

– Значит, не только воины-норны, но и норны-колдуны? – сказал Саймон. – И они сражаются с ситхи? Неужели Белые Лисы снова развязали войну со своими сородичами? И, если так, бессмертные, похоже, решили сохранить это от нас в секрете. Но не стоит бояться, друзья. Если наши враги снова задумали какую-то пакость, мы напомним им, что произошло в предыдущий раз.

Саймон произнес это с уверенностью, которой не чувствовал. Он рассчитывал, что его поддержат такие же хвастливые высказывания тех, кто находился рядом, или хотя бы прозвучит пара смелых, успокаивающих слов, но в зале воцарилась тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в камине.

Глава 14

Призраки Сада

♕

– Нежеру, подойди и встань передо мной на колени.

Мако впервые заговорил с ней с тех пор, как капитан «Ринглейта» доставил их на континент и тут же быстро умчался прочь, явно счастливый тем, что ему удалось остаться в живых и сохранить корабль и команду.

Нежеру прошла через импровизированный лагерь, который Коготь Королевы разбил на утесе над океаном. На сей раз Саомеджи, погруженный в созерцание священных костей, за сохранность которых отвечал, даже не посмотрел в ее сторону. Он разглядывал их, изучал много часов, точно ювелир, обнаруживший клад драгоценных камней из Потерянного Сада.

Нежеру остановилась перед Мако, стараясь не встречаться с ним глазами.

– Я сказал: «На колени».

Командир Руки схватил ее и заставил встать на колени. Нежеру опустила голову и ждала, что будет дальше, пытаясь не давать волю воображению. «Бессмысленные размышления наделяют страх силой», – часто повторял ее отец. Вийеки вряд ли много знал про ее жизнь Жертвы, но понимал, что иметь дело с теми, кто облечен властью, следует с ясной головой. Однако хотя Нежеру не сомневалась, что отец дал ей хороший совет, она не могла справиться с отчаянным сердцебиением и чувствовала мурашки по всему телу. Орден Жертвы временами проводил казни на поле боя, а она совершила одно из самых ужасных преступлений.

– Жертва Нежеру Сейт-Эндуйа, ты получила четкий приказ, но нарушила его, ты подвела Мать всего сущего, – сказал Мако. – Из-за твоего поступка членам Руки пришлось сражаться за свою жизнь. Миссия, порученная нам Королевой, могла потерпеть поражение и полезные воины хикеда’я погибнуть по твоей вине. Ты будешь ее отрицать?

Разве она могла?

– Нет, командир Руки. Мое преступление велико.

– Ты можешь его объяснить?

Сказать, что она в самый последний момент поняла, что не сможет убить беззащитного смертного ребенка? Разве это достойное объяснение? Такие слова равносильны признанию в том, что она сошла с ума.

– Нет, господин.

– Священные призраки Сада тебя слышат, и судят они, а не я. Подними голову. – Мако дождался, когда она посмотрит ему в глаза. – Тебе известно, что у меня в руке?

Все в лагере замерли, даже Саомеджи перестал изучать кости, а Нежеру почувствовала, как ее тело сковал ледяной холод.

– Это ваш меч, Холодный Корень.

Значит, ее ждет смерть. Она пообещала себе сделать все, что в ее силах, чтобы встретить свой конец храбро, как и полагается Жертве Королевы, но ее наполнила печаль от мысли, как ее казнь повлияет на гордость и положение отца, не говоря уже о матери Зои, которая будет в отчаянии. Впрочем, Нежеру не стала плакать: Жертвы не льют слезы из-за страха или боли. И не важно, какие преступления она совершила, она по крайней мере умрет, верная законам Ордена.

Мако повернул тяжелый меч в руке. На тыльной стороне кожаных ножен, сразу под эфесом меча, выступала костяная рукоять. Он потянул за нее, и из собственных маленьких ножен появилась длинная тонкая ветка бересклета. Мако поднес ее к лицу Нежеру:

– А тебе известно, что это такое?

Нежеру вздрогнула. Она была готова к смерти, точнее, готова, насколько такое вообще возможно, утешая себя мыслью, что она по крайней мере будет быстрой.

– Это эби-кей, командир Руки Мако. Змея.

Мако помахал длинной гибкой веткой в воздухе, наблюдая, как она танцует на фоне почти такого же серого неба.

– Да, змея. И за совершенное тобой преступление ты почувствуешь ее укус. Кемме! Иди сюда, раздень Жертву.

Кемме мгновенно оказался рядом с Нежеру. Он сорвал с нее куртку, даже не подумав развязать тесемки; и уже через несколько секунд она оказалась обнаженной до пояса. Мако кивнул, Кемме схватил ее за руки и подтащил к сосне, росшей на границе лагеря. Затем он прижал лицо Нежеру к стволу, схватил ее руки и крепко соединил их по другую его сторону, чтобы она не смогла пошевелиться. Грубая кора царапала голую грудь и щеку Нежеру, она не видела Мако, но слышала, как он расхаживает у нее за спиной. Лицо Кемме ничего не выражало, но по тому, как жестко он держал ее запястья, Нежеру поняла, что он получает удовольствие от происходящего.

– Я мог бы забрать у тебя жизнь, – сказал Мако, – но очевидно, что ты обладаешь необычными способностями, Королева и Верховный магистр дали свое разрешение на то, чтобы ты вступила в нашу Руку, поэтому я предоставлю тем, кто стоит выше нас, тебя судить. Однако ты подвергла опасности нашу священную миссию и должна понести наказание. Змея атакует тебя двадцать раз.

Двадцать раз! Нежеру почувствовала позорную слабость в ногах и вдруг поняла, что они ее не держат. Если бы Кемме не сжимал с силой ее руки, она бы осела на землю. Даже дюжина ударов эби-кей могли убить.

– Если в тебе действительно течет кровь истинной Жертвы Королевы, завтра утром, когда мы отправимся в Наккигу, ты пойдешь с нами, – сказал Мако. – Если нет, мы оставим тебя здесь умирать. Кости великого Хакатри значительно важнее любого из нас. Ты крепко ее держишь, Кемме?

– Да.

– Тогда пусть змея нанесет свой удар. – Нежеру услышала его приближающиеся шаги и, неожиданно охваченная животным страхом, какого не знала прежде, попыталась вырваться, но Кемме оказался намного сильнее. Нежеру знала, что кора дерева оцарапала ее соски и из них течет кровь, но была так напугана, что почти не чувствовала боли.

– Не шевелись, Жертва, – прошипел Мако. – Покажи свою храбрость.

Нежеру сумела немного взять себя в руки и перестала извиваться.

– Твое тело принадлежит Королеве, – пропел Мако и нанес первый удар.

Нежеру почти не слышала громкого свиста хлыста, потому что вспышка ослепительной боли обожгла ей спину. Она снова принялась извиваться и чудом сдержала крик, опасаясь, что, если откроет рот, ее вырвет – ведь ее лицо было прижато к стволу дерева. Боль, казавшаяся такой невыносимой в первый момент, что Нежеру испугалась за свое сердце, с каждым проходящим мгновением становилась все сильнее.

– Твое сердце принадлежит Королеве, – произнес Мако и нанес второй удар.

Нежеру казалось, будто в голове у нее вспыхнули и погасли звезды, а кости лопнут – так сильно она пыталась прижаться к стволу, чтобы спастись от кнута, но Мако подождал всего несколько мгновений и продолжал:

– Твой дух принадлежит Королеве.

Змея снова атаковала, нанесла новую ядовитую рану, глубокую и отвратительную. Нежеру еще никогда не испытывала подобной боли, даже в самые тяжелые дни обучения – во время Испытания огнем, Испытания льдом или в Зале копий. Она пыталась втянуть в себя воздух, но у нее не получалось. Она уже ничего не видела, мир вокруг окутала алая пелена.

– Твоя жизнь принадлежит Королеве.

Мако снова, снова и снова наносил удары, и всякий раз Нежеру думала, что больше не выдержит, что следующий удар навсегда вырвет ее вопящий от муки дух из плоти. Где-то ближе к концу в голове у нее возник всепоглощающий мрак, который расцвел, точно священные черные цветы долины Наккиги, заполнив собой все, подарив ей тишину и пустоту.

* * *

Во сне ее мать Зои шла за ней по пустому лесу мертвых деревьев с сырой, темной землей под ногами, она звала ее, но Нежеру не хотела, чтобы та ее нашла.

Оставь меня! – пыталась крикнуть она. – Ты прокляла меня своей слабостью смертной!

Но ее рот был чем-то забит, руки и ноги не слушались. И тут она поняла, что земля заполнила ее рот. Ее закопали глубоко-глубоко, и только смертная женщина, которая подарила ей жизнь, ее искала. Тяжелая земля невыносимо на нее давила, и хотя теперь Нежеру уже хотела, чтобы ее нашли, она не могла пошевелиться, не могла говорить, а голос матери становился все тише и тише…

Она пришла в себя от жуткой, ослепительной боли и обнаружила, что на ней кто-то лежит. Нежеру попыталась закричать, но чья-то рука зажала ей рот, а еще через мгновение сильная пощечина отбросила голову назад.

– Успокойся, полукровка! Хочешь разбудить всех в лагере? Мы выходим утром.

Это был Мако. Несколько мгновений ничего не понимающая, не в силах справиться с дикой болью Нежеру продолжала сопротивляться. Командир убрал руку от ее рта и принялся с силой сжимать шею, пока она не затихла. Нежеру почувствовала, как он развязывает тесемки ее штанов.

– Ч-что вы делаете?

– Собираюсь тебя поиметь. – Он грубо сдернул с нее одежду до самых колен. – Ты решила, что наказание освободило тебя от выполнения долга перед своим народом?

У Нежеру отчаянно болело все тело, каждая мышца, каждое сухожилие, ей казалось, что все у нее горит обжигающим огнем. Она не могла ни о чем думать, но чувствовала, что, если он сейчас ее возьмет, сердце у нее в груди остановится и она умрет.

– Нет! – выдохнула она. – Вы не можете!

– Ты мне отказываешь?

Он снова влепил ей пощечину, не имевшую никакого сравнения с болью, наполнявшей тело, и Нежеру почти ее не заметила.

– Я мог бы убить тебя за это…

– Нет, Мако, просто… я… – Она не смогла придумать ничего лучше, никакого иного способа его остановить. – Я беременна. Мы не можем рисковать благополучием ребенка.

Мако поднял руку в третий раз, но она остановилась в воздухе, хотя лицо все еще искажала злобная гримаса.

– Ты беременна? Это правда?

Нежеру понимала, что уже не может забрать назад новую ложь.

– Да.

– Почему ты ничего не сказала раньше?

– Я убедилась только вчера, на корабле. А подозревать начала на Острове Костей.

– Ты приняла двадцать ударов змеи, не сказав мне о своем положении? Ты подвергла риску жизнь нового подданного Матери всего сущего? – Нежеру показалось, что он собирается снова ее ударить. – Эгоистичная корова!

– Я не подумала… все произошло так быстро…

Мако схватил ее за руки и резким движением заставил сесть. Не слишком грубо, но ее снова затопила волна боли.

– Ребенок мой?

Нежеру почувствовала, как ее охватывает паника, подобная могучей лавине. Ложь про беременность слетела с ее губ так же быстро, как возникло решение не убивать мальчишку на склоне горы, однако последствия будут такими же страшными. О, Мать Народа, во что я превращаюсь? Впрочем, у нее не было времени размышлять о том, что ее ждет, она понимала, что, если будет слишком долго медлить с ответом, Мако начнет сомневаться в правдивости ее слов.

– Я… я думаю, да, командир Руки. Я больше ни с кем не совокуплялась с тех пор, как мы покинули Наккигу во время прошлой луны.

И ни с кем до этого, но она не хотела все усложнять слишком большим количеством подробностей. Даже, если ты вынуждена солгать, – сказал ей как-то раз отец в минуту необычной для него откровенности, – в твоей лжи должно быть как можно больше простой правды, чтобы тебе не пришлось потом вспоминать слишком много деталей, которые ты придумала.

Нежеру вдруг поняла, что почти случайно выбрала ложь, которая могла по-настоящему повлиять на ее положение. Древние законы Наккиги изменились после страшных потерь, которые хикеда’я понесли во время проигранной Войны Возвращения, и теперь они приветствовали совокупления представителей благородных семей со смертными или полукровками. По какой-то причине кровь смертных была более плодородной, чем у бессмертных, а дети, имевшие в качестве одного из родителей чистокровного хикеда’я, взрослели на удивление рано. Нежеру, например, решила задачи Ящика Джедада и начала свой путь в Ордене Жертвы, когда большинство истинных детей хикеда’я были совсем маленькими, и достигла серьезных успехов в своем Ордене, когда чистокровных детей норнов, родившихся в том же году, матери носили на руках. Таким образом все хикеда’я знали, что рождение новых граждан является священной необходимостью. Теперь Мако не мог больше пользоваться ее телом и наказывать – чтобы защитить ребенка, в котором так нуждались хикеда’я.

Только вот не было никакого ребенка.

– Одевайся, Жертва, – велел ей Мако. – Несмотря на твое наказание, ты можешь ехать верхом, а не идти пешком, но ты будешь продолжать делать все, что требует твое положение и что я тебе прикажу.

– Конечно, командир Мако.

Он был явно разочарован, но Нежеру решила, что не только из-за сорвавшихся планов на нее.

– Мы выступим, когда рассвет озарит верхушки деревьев, Жертва. Будь готова, ты не получишь никаких привилегий. Хикеда’я не делают послаблений тем, кто вынашивает новых Жертв, чтобы не создать поколение слабаков.

И он зашагал через лагерь, оставив ее в полном одиночестве. Нежеру привела в порядок одежду, закуталась в плащ и повернулась спиной к остальным членам отряда, спавшим неподалеку.

«Теперь я дважды лгунья, – подумала Нежеру, утопая в чудовищности своих преступлений. – Если хотя бы одно станет известно, меня ждет неминуемая казнь».

Несмотря на то что ей удалось избежать унижения и боли от совокупления против ее желания, Нежеру чувствовала себя так, будто потеряла что-то очень важное. И впервые с тех пор, как в детстве ее отучили от этой привычки, на глаза у нее навернулись слезы. Она ощущала себя пустой скорлупой, чем-то, брошенным другими. Она долго еще лежала, несчастная и измученная, не в силах заснуть и понять, как получилось, что ее жизнь так неожиданно покатилась под откос.

* * *

Позже Нежеру почти не могла вспомнить первые два дня, которые провела верхом после наказания Змеей. Часы слились в один, окутанный туманом, лихорадочный сон – в реальности и ощущениях, потому что по ночам на нее наваливалась боль, которая не желала отступать. Деревья перед ней раскачивались, как будто под порывами сильного ветра, хотя она не чувствовала даже намека на легкий бриз. По спине, казалось, ползали тучи огненно-горячих муравьев. Никто из остальных членов отряда с ней не разговаривал, и, хотя Мако не причинял ей прямого вреда, он сдержал свое слово и не делал ей поблажек. Хикеда’я считали боль и смерть малыми жертвами по сравнению с великими, принесенными всеми, – решением Королевы сначала покинуть дом в Саду, потом расстаться со своей семьей – ради благополучия Народа. Все хикеда’я знали, что на протяжении более сотни Великих Лет – многих тысяч времен года по исчислению смертных – Королева Утук’ку потеряла мужа и сына, продолжая жить без них долгие годы, потому что ее Народ нуждался в своем монархе. И это являлось единственным эталоном для измерения страдания.

«Все, что у нас есть, мы имеем благодаря Королеве, – часто повторял ее отец. – Ты только посмотри, чем она одарила меня, а следовательно, и тебя. Мы должны ей не только наши жизни, но и мысли. Не сомневайся, она знает, когда ты забываешь о благодарности, и это ее огорчает».

Нежеру на самом деле никогда не встречала Утук’ку, которая проспала всю ее короткую жизнь и только недавно проснулась, но тысячу раз видела Королеву во сне и в воображении. В ее снах лишенная выражения серебряная маска каким-то непостижимым образом передавала печаль Королевы лучше, чем любое живое лицо, – печаль от бесполезности Нежеру, ее нечистого происхождения, неспособности скрывать чувства и держать себя в руках. Какой же огромной станет скорбь Утук’ку, когда она узнает, насколько сильно полукровка ее подвела?

«Она оставила Сад ради нас, – часто повторял ее отец. – Священный Сад. Разве мы можем отдать ей меньше, чем все, что у нас есть?»

* * *

– Мако говорит, что я могу заняться твоими ранами, – сказал Саомеджи в конце третьего дня, когда Когти закончили свою жалкую трапезу. – Ты позволишь мне на них посмотреть?

Нежеру испытала странное нежелание показывать себя Певцу, среди прочего потому, что не знала, есть ли у него способ раскрыть ее ложь про ребенка, хотя в Саомеджи ее беспокоило не только это. Возможно, она чувствовала неловкость с ним рядом из-за того, что он тоже был полукровкой, но не подвел Мать всего сущего – полукровкой, который не лгал своему командиру и которому не грозила позорная смерть, если обман раскроется.

Нежеру неохотно расстегнула куртку, и, хотя постаралась как можно осторожнее ее снять, заживающие на спине раны дали о себе знать обжигающей болью. Она отбросила куртку в сторону, но прикрыла плащом грудь. Если бы она не чувствовала себя так ужасно, она бы удивилась самой себе и собственной скромности, которая больше подошла бы изнеженной аристократке, а не полукровке и уж, конечно, не Жертве. Мужчины и женщины из Ордена Жертвы мылись вместе и бегали голыми по снегу. Ее тело было всего лишь оружием на службе Королевы. Как она могла испытывать смущение из-за того, что ей не принадлежало?

Но почему-то обнаженное тело, казавшееся ей совершенно нормальным в казарме Ордена, сейчас, в присутствии Певца, заставило испытать смущение. Она почувствовала дыхание Саомеджи, который наклонился, чтобы посмотреть на ее раны.

– Глубокие, но они заживают, – сказал он. – Эби-кей кусает без жалости, но чисто. – Его голос звучал спокойно и без эмоций, и Нежеру чуть не забыла, что он говорит про ее истерзанную плоть, пока он не приложил к одному из шрамов влажную ткань и ее не пронзила жуткая боль. Она вскрикнула и едва не выпустила плащ из рук. – А, твои раны все еще причиняют тебе страдания. Но это нужно сделать, Жертва Нежеру. Мой наставник учил меня, что необработанная глубокая рана равносильна неожиданной смерти. Будет жаль, если ты, пройдя с нами такое огромное расстояние, умрешь прежде, чем мы снова увидим ворота нашего дома.

Закончив промывать раны, Певец-полукровка достал из просторного одеяния маленький костяной горшочек и снял крышку.

– Это ледяная моли, – сказал он, указав на светлую субстанцию. – Очень ценная мазь. Моя собственная.

– Почему ты решил потратить столь драгоценное лекарство на такую, как я?

Саомеджи ничего не сказал про ее предполагаемую беременность, пока занимался ранами, и Нежеру решила, что Мако не стал ему ничего говорить. Конечно, безопаснее было бы считать, что все так и есть, и помалкивать, но она задала свой вопрос, не подумав.

– Почему я решил потратить его на тебя? – переспросил Саомеджи. – Потому что я вижу в тебе нечто интригующее меня, Жертва Нежеру.

Она не собиралась ничем с ним делиться, даже разговаривать не хотела, и в первый момент это оказалось легко: когда он принялся наносить мазь на самую длинную и глубокую рану, Нежеру пришлось прикусить губу, чтобы не закричать. Она думала, что боль, которую испытала, когда он промывал следы укусов змеи, была кошмарной, но ошиблась. Сейчас, когда он втирал ледяную моли в ее израненную спину, ей начало казаться, будто он забивает в нее горсти мелких камешков. Правда, через пару мгновений она почувствовала приятный холодок там, где только что царила обжигающая боль. Мазь не прогнала ее совсем, но слегка отодвинула, и Нежеру смогла взглянуть на нее более философски.

– Я знаю мало тех, кто разделяет мое… бремя, – снова заговорил Саомеджи. – В отличие от Мако и всех, в чьих жилах течет чистая кровь, я провел годы раннего детства в полном одиночестве, не имея возможности общаться даже с подобными мне полукровками. Подозреваю, что с тобой было то же самое. Может быть, есть вещи, которыми мы могли бы поделиться… или даже чему-то научить друг друга.

Нежеру было трудно сосредоточиться на его словах. Успокаивающий холод, окутавший спину, вдруг помог ей понять, сколько долгих часов, сколько дней она заставляла себя делать каждый новый шаг и каждое мгновение сражаться с болью. Впервые после порки она просто хотела все забыть и уснуть. Но что он такое говорит? Неужели предлагает нечто вроде дружбы? И если да, что тогда?

– Вот так, сестра по Руке, это должно помочь. – Он убрал маленький горшочек обратно в потайной карман белого одеяния. – Я скажу Мако, что твои раны заживают. И, может быть, ты подумаешь над моими словами.

Нежеру почувствовала, что у нее не осталось сил, все вокруг окутано туманом, и неожиданно мир и ночь навалились на нее, точно огромный груз. Она даже не стала снова надевать куртку, просто завернулась в плащ, улеглась на холодную каменистую землю и уснула.

* * *

Когда они шагали на восток вдоль подножия гор, вернулись ледяные ветра и принялись разбрасывать повсюду пригоршни снега. И хотя холод, сползавший с высоких пиков, не облегчал боль, Нежеру обнаружила, что он помогает в другом. Танцующие в воздухе белые снежинки превращались в покрывало, в которое она могла закутаться, чтобы спрятать от остальных свои мысли.

Нежеру знала, почему солгала насчет ребенка, – мысль о том, что Мако возьмет ее силой, когда она была едва жива после порки, казалась ей невыносимой. Однако она по-прежнему не могла объяснить даже себе самой, почему не убила смертного мальчишку на острове Костей. Она не хуже Мако понимала, какую он представлял опасность и насколько труднее им будет покинуть остров, если жители деревни пустятся за ними в погоню. Да и вообще мальчишка наверняка погиб вместе с остальными односельчанами. Получалось, что ее колебания ничем ему не помогли. Но больше всего ее выводила из равновесия мысль о том, что в то короткое мгновение она увидела последствия своего поступка, причем так ясно и четко, будто все уже случилось. И тем не менее не бросила кинжал в спину убегавшего ребенка.

Уничтожать тех, кто может уничтожить тебя, – твой священный долг в роли Жертвы. Если отдать свою жизнь за Королеву есть радость, насколько лучше и приятнее убивать ее врагов?

Нежеру выучила эти уроки одновременно с рунами и цифрами в свой первый год в Ордене и знала их так же твердо, как собственное имя. Но в первый же раз, когда ей представилась возможность убить врага, она потерпела поражение. Почему?

«Дело в моей крови. Иначе просто не может быть. Каким-то образом смертная половина меня, наполненная слабостью и неуверенностью, взяла верх над лучшей частью моей сущности».

Нежеру поняла, что не гнев Мако и остальных членов отряда наполнял ее стыдом, а осознание собственной неполноценности, которой ее одарила смертная мать, шу’до-ткзайа, и текущая в ее жилах кровь рабов. Достаточно вспомнить, как капитан-риммер и его команда стояли в стороне, когда женщины и дети, принадлежащие к их смертному народу, падали под ударами клинков хикеда’я! Только плохой кровью можно объяснить такую слабость и трусость. Нежеру знала, что, если бы кто-то напал на ее родных, она бы сражалась за них до самого последнего мгновения и умерла, вцепившись зубами в горло врага. Тогда как так получилось, что она не смогла остановить всего лишь одного ребенка, чтобы защитить свой народ?

«Я сражаюсь сама с собой, – вдруг поняла она. – Если я хочу быть женщиной, принадлежащей Королеве, если хочу принести славу Ордену Жертвы, я должна уничтожить эту слабость в своей крови, слабость смертной. Другого пути нет».

* * *

Обратный путь в Наккигу через холмистую местность у подножий гор, которые хикеда’я называли Шиммерспайн, а смертные Уайтфеллс, получился долгим. Члены Когтя провели одну ночь на сторожевом аванпосту Ордена Жертвы, в пещере, находившейся в самом сердце скалистого холма и невидимой из долины внизу. Воины, служившие там, получили назначение на длительный срок, и потому Нежеру их не знала – они прибыли сюда задолго до того, как она услышала свой священный призыв, однако Мако и Кемме были знакомы со многими и весь вечер пили с ними ртутный напиток, называвшийся аналита, а Иби-Хай несколько часов беседовал с главой Ордена Эха.

Даже Саомеджи немного пообщался со своими коллегами в Ордене, хотя здешние Певцы, как и везде, были замкнутыми по своей природе, и беседа быстро закончилась. Только Нежеру оказалась совершенно одна, но после того, что произошло на острове, ей не хотелось ни с кем разговаривать или делиться историями. Поэтому она нашла местечко подальше от остальных и постаралась хорошенько отдохнуть.

Утром Нежеру показалось, что хозяева аванпоста смотрят на нее совсем не так, как накануне: солдаты хикеда’я, проходившие мимо, с интересом на нее поглядывали, хотя в глазах некоторых она видела нечто похожее на презрение. Нежеру не сомневалась, что Мако и Кемме рассказали им про ее позор и наказание, и хотя раны почти зажили и она уже могла двигаться с подобием своей прежней грации, у нее было ощущение, что они отчетливо видны сквозь одежду. А еще она спрашивала себя, поведал ли им Мако про ребенка, которого она якобы носит. Живот у нее не станет расти, но ложь с каждым днем будет становиться все больше, а преступления все труднее скрывать.

– У нас новый приказ, – сообщил им Иби-Хай, когда Мако собрал весь Коготь, чтобы подготовиться к уходу. – Его передали главе Ордена Эха сюда, на аванпост, и он подтвержден связывающим истинным словом моего магистра. Мы не возвращаемся в Наккигу, мы должны доставить кости Хакатри в замок Горькой Луны.

Все члены Когтя удивились такой смене планов, и никому это не понравилось, особенно Мако. Нежеру не сомневалась, что он предвкушал, как с триумфом вернется в Наккигу, и его совсем не обрадовала необходимость отправиться в изолированную от остального мира пограничную крепость. Однако приказ, подтвержденный Верховным магистром Ордена Эха, имел силу желания самой Королевы Утук’ку, поэтому на всех лицах появилось приличествующее случаю выражение почтения. Только Саомеджи осмелился отреагировать иначе – на мгновение не сумел скрыть ликования. Когда они выходили из надежно охраняемой пещеры, мимо строя вооруженных солдат хикеда’я в шлемах, он наклонился к Нежеру, и его золотистые глаза загорелись.

– Похоже, мои господа отобрали победу у лордов твоего Ордена.

Нежеру не поняла, что означали его слова, но не хотела иметь с ним дела больше, чем строго необходимо, поэтому не стала задавать вопросов.

Покинув аванпост, Рука Мако несколько дней скакала на свежих лошадях сквозь местность, где становилось все больше и больше снега, следуя по более южному маршруту, чем они намеревались раньше, и наконец утром, на фоне ярко-голубого неба увидели на горизонте замок Горькой Луны. Крепость, прямоугольное гранитное сооружение, стояла на вершине перевала Глотка Дракона и была построена во времена могущества хикеда’я, чтобы наблюдать за одной из главных дорог в Наккигу.

Чтобы попасть в крепость, отряду пришлось, преодолевая невероятные трудности, подняться по узким, извивающимся тропинкам, и не только у Нежеру болело все тело, когда они оказались на вершине перевала и на огромном открытом пространстве перед стенами замка.

К невероятному удивлению Нежеру, когда они подошли ближе к суровой крепости, ее ворота распахнулись, и из них вышла длинная процессия, которая направилась по равнине в их сторону – сотня Жертв или даже больше, кое-кто верхом, но в основном они дружно маршировали под дробный бой барабанов. Еще сильнее Нежеру поразили ехавшие впереди процессии массивные сани с запряженными в них тяжело дышавшими волками. Что-то размером с маленький дом, прикрытое куском ткани, было надежно привязано к саням.

Мако подал сигнал своим воинам, чтобы они остановились и ждали процессию. Не вызывало сомнений, что это не обычная церемониальная встреча, и Нежеру стало интересно, что находится на санях. И предназначен ли непонятный предмет им?

Странная процессия остановилась, но один всадник в белом одеянии продолжал ехать вперед на высокой снежно-белой лошади. Когда он приблизился, на Нежеру накатило ощущение беспомощности, ужас, более диковинный и необъяснимый, чем все, что ей до сих пор довелось испытать, – как ледяная моли Саомеджи, только он замораживал мысли, а не раны. Она упала на колени в снег, дожидаясь, когда высокий всадник расправится с ней, выбрав для нее смерть по собственному усмотрению. В следующее мгновение остальные члены Руки повалились на колени, и даже командир Мако не стал исключением.

– Где Певец этой Руки Когтей? – спросил всадник в капюшоне голосом, подобным скрежету льда по камню.

Нежеру не сомневалась, что, будь у него достаточно времени, он вполне мог бы одним только голосом превратить гору в мелкие камешки.

– Здесь! Я твой покорный слуга, великий Лорд Песни. – Саомеджи поспешил вперед, чтобы предстать перед всадником. – Я счастлив жить и умереть ради вас и Королевы, магистр.

– Красивые слова, – проговорил всадник. – Возможно, тебе представится возможность для того и другого, и гораздо быстрее, чем ты думаешь. Кости у тебя, маленький Певец? Драгоценные кости Хакатри?

– Я нес их всю дорогу.

Мако встал, и Нежеру показалось, что он слегка споткнулся, так он торопился выпрямиться – что было само по себе удивительно.

– Эй! По какому праву вы намерены захватить то, что мы добыли для Королевы?

Когда он встал, несколько солдат хикеда’я из переднего ряда процессии, опустив пики, шагнули в сторону Когтей, но едва заметное движение руки белого всадника заставило их остановиться.

– По какому праву? – переспросил высокий всадник. – Я дитя нашей длинной ссылки, и я есть это право.

Он поднял руку в белой перчатке и снял капюшон. Сердце отчаянно забилось в груди Нежеру и никак не желало успокаиваться.

– Лорд Ахенаби! – Голос Мако прозвучал едва слышно и сдавленно. Он снова упал на колени и прижался лицом к снегу. – Магистр, я не знал, что это вы! Умоляю вас, простите меня. Я не знал…

Нежеру не сводила глаз с белого всадника, и сердце трепетало у нее в груди. Ахенаби! Она почувствовала, как натянулась кожа у нее на теле, по спине побежали мурашки. Верховный магистр Дома Песни являлся героем наводящих ужас легенд хикеда’я, самым близким доверенным лицом и советником Королевы, одним из первых, родившихся на этой земле после того, как Восемь Кораблей приплыли из Сада. Могущественный волшебник, он обладал властью в Наккиге с тех самых времен, о которых помнили лишь Утук’ку и несколько самых древних.

Как и Королева, Лорд Песни никогда не снимал маску. Все хикеда’я первых поколений носили маски в соответствии с традицией, но та, что скрывала лицо Ахенаби, оказалась самой странной из всех виденных Нежеру – сделанная из тонкого бледного материала, она так плотно обтягивала лицо и шею, что повторяла все их движения. Проступали только глаза, ноздри и рот, но все равно маска казалась второй кожей.

Ахенаби снова повернулся к стоявшему на коленях Саомеджи.

– Эй, ты, принеси мне кости.

Певец осторожно, с благоговением двинулся вперед, потом опустился на колени рядом со стременами белого коня и поднял вверх сверток с костями. Ахенаби протянул к нему длинную руку, затем развернул ткань, которая защищала кости. Его лицо в маске оставалось непроницаемым, но Нежеру показалось, что она чувствует его удовлетворение, подобное жаркому пламени.

– Итак. Ты все сделал хорошо. – Лорд Песни повернул лицо в маске к Мако и остальным членам Когтя Королевы. – Настолько хорошо, что Мать всего сущего одаривает вас новым поручением – вторым, жизненно важным заданием. Вам следует гордиться этим.

Мако помолчал мгновение, прежде чем ответить.

– Разумеется, мы гордимся, великий. Служение Королеве – главная цель нашей жизни. Но можем ли мы узнать, какое задание нам поручено?

– Вашему Эхо рассказали все, что требуется знать, – прошелестел голос Лорда Песни. – Это знание уже помещено в его голову, и он поведет вас туда, куда вам следует отправиться, командир Руки. Вам оказана великая честь, поскольку задание исходит от самой Королевы. – Он помолчал, потом кивнул, как будто получал удовольствие от своих слов. – Ты и твои люди должны найти живого дракона и доставить его в Наккигу. Нашей Королеве требуется его кровь, но он должен быть живым, когда мы будем брать ее у него.

– Живого дракона? – Мако был потрясен, и ему удалось взять себя в руки лишь заметным усилием воли. – Разве мы не должны сначала вернуться в Наккигу, магистр?

– Мне кажется, я сказал, что такова воля Королевы. Ты сомневаешься в моих словах? – От сердитых интонаций в скрипучем голосе Ахенаби Нежеру невольно задрожала, хотя и не она была причиной его гнева.

– Нет, великий! – Мако опустил голову, но командир всегда отличался храбростью, и в его прямой спине чувствовалось сопротивление. – Просто я намеревался вернуться в Наккигу, чтобы один из членов нашего Когтя получил заслуженное наказание. Ее поведение чуть не помешало нам вернуть кости. Как я могу доверить ей участие в новом задании?

Скрытое маской лицо Ахенаби повернулось к остальным членам Руки, стоявшим на коленях за спиной Мако, и с холодной уверенностью, проникшей в самые глубины ее существа, остановились на Нежеру.

– Ты, подойди ко мне, – приказал Ахенаби.

Нежеру казалось, что ее сердце с бешеной скоростью мчится вниз по крутому склону горы, ноги почти не слушались, и она с огромным трудом заставила их двигаться. Сумев наконец подняться, она сделала несколько неуверенных шагов вперед и снова опустилась на колени, не сводя глаз с подков цвета грифеля и не осмеливаясь поднять взгляд на Лорда Песни.

– Подними голову, Жертва. Смотри на меня.

Нежеру повиновалась и с трудом сдержала крик ужаса. Теперь она увидела, что маска не просто надета на лицо Ахенаби, она была пришита возле глаз, рта и ноздрей маленькими узелками – пришита прямо к коже. Жемчужного цвета прозрачную маску украшали руны почти такие же крошечные, как узелки, едва заметные серебристые буквы, которые она не могла прочитать, знаки, становившиеся заметными, только когда на них под определенным углом падал звездный свет. И пока Лорд Песни разглядывал Нежеру, они то появлялись, то исчезали на его щеках и лбу.

– Нет, в глаза, – потребовал он. – Посмотри мне в глаза.

Нежеру совсем не хотелось этого делать, несмотря на ее клятвы и песнь смерти, но она не могла сопротивляться резкому, властному голосу Ахенаби и встретилась с ним глазами. На мгновение ей показалось, что темные колодцы глаз волшебника стали меньше, пока не превратились в крошечный след, который оставляет костяная игла, и одновременно Нежеру чувствовала, что падает вперед, прямо в них, точно они стали разверстыми ямами в опасном, покрытом льдом пруду.

Короткое мгновение она беспомощно падала в этот мрак, потом пустые глаза волшебника каким-то непостижимым образом оказались внутри ее и принялись равнодушно изучать мысли. Всюду, где они останавливались, она становилась обнаженной и беззащитной, как будто могучие руки держали и одновременно прикасались к ней, следуя воле своего хозяина. Ее ложь, предательские, трусливые мысли, даже присутствие извращенной крови смертной… Нежеру не сомневалась, что Лорд Песни увидел все. Она не могла ничего от него скрыть.

Наконец Ахенаби отвернулся, и она повалилась лицом в снег, лишившись последних сил, почти без сознания, готовая к смерти.

– Нет необходимости возвращать ее в Наккигу, – объявил Лорд Песни. – Она подойдет для того, что будет.

Нежеру была потрясена. Как мог великий Ахенаби не увидеть тайн, спрятанных в самой глубине ее существа? Но она не сомневалась, что он их видел – она чувствовала едва заметное, нечеловеческое прикосновение его любопытства в тех местах, которые его заинтересовали. Тогда почему он не стал ее наказывать?

– Но, великий лорд, – запротестовал Мако, – …живой дракон? Как сможет всего одна Рука, даже из Когтей Королевы, поймать и доставить в Наккигу такое существо? Хакатри, чьи кости мы принесли вам, был одним из величайших зида’я, однако червь Хидохеби сжег его до смерти.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что пятеро представителей нашего народа не в состоянии повторить то, что совершил один зида’я? – прошипел Ахенаби, и его голос был подобен удару эби-кея. Мако попытался встретить его взгляд, но сумел удержать всего на короткую долю секунды. – Ты позволил страху неудачи превратить тебя в труса, командир Руки. Однако твой успех нужен самой Королеве, а Утук’ку славится своей щедростью. Она отправила тебе подарок, чтобы помочь выполнить ее задание.

Ахенаби снова поднял руку, возницы хлыстами заставили волков, запряженных в сани, подняться и направили их вперед. Огромные сани, примерзшие к снегу, скрипнули, застонали, лед отвалился, и они заскользили, пока не остановились около Ахенаби и его белого коня.

– Дайте командиру Мако стрекало, – приказал Ахенаби. Один из возниц вышел вперед и протянул Мако жезл из ярко-красного хрусталя. – Возьми стрекало, командир Руки. – Голос Лорда Песни звучал так, словно он приступил к только одному ему известному ритуалу. – Дождись, когда оно нагреется у тебя в руке, а потом произнеси: «Проснись».

Мако мгновение на него смотрел, потом на сани и непонятный предмет, к ним привязанный. Затем поднял хрустальный жезл.

– Проснись.

Несколько секунд ничего не происходило, потом веревки на санях зашуршали и заскрипели, как будто их натянули еще сильнее. Одна лопнула с таким громким звуком, что Мако вздрогнул. За ней – вторая, третья. Предмет, накрытый большим куском брезента, задрожал, и огромные волки, запряженные в сани, все до одного, принялись громко испуганно выть. А еще через мгновение тяжелая палаточная ткань разорвалась, точно пергамент, и упала на снег, когда на санях начало подниматься существо, опутанное обрывками веревки, казавшимися не толще паутинок.

Даже Саомеджи был потрясен, и Нежеру услышала, как он тихонько бормочет что-то похожее на молитву.

Гигант сгорбился и принялся моргать, а Нежеру подумала, что он самый огромный из всех виденных ею до сих пор, – примерно в два раза выше смертных и хикеда’я, с головы до ног покрытый серо-белой шерстью, кроме лица с лохматыми бровями и темно-серой жесткой кожей. Широкое серое кольцо из бересклета охватывало шею гиганта.

– Смотри! Видишь на шее ярмо? – спросил Ахенаби. – Его надела сама Королева, оно заставляет гиганта служить тому, у кого в руках жезл. Но не используй его слишком часто, иначе он привыкнет к боли, и с ним будет трудно справляться.

Гигант вертел головой, глядя по сторонам затуманенными глазами. Он опустил плечи и так громко и страшно стонал, что наблюдавшие за ним хикеда’я принялись переступать с ноги на ногу, потрясенные его невероятной силой. Потом чудовище спрыгнуло с саней, и Нежеру почувствовала, как содрогнулась земля. Волки, которых переполнял ужас, завыли еще громче.

– Привяжи его к своей воле! – Голос Ахенаби звучал почти весело. – Быстрее, командир Руки, иначе он разорвет тебя на части!

– Как? – крикнул Мако.

– Держи жезл как можно крепче! Думай о том, как твои руки смыкаются на шее гиганта. Представь, что ты его душишь, и скажи, чего ты от него хочешь. – Ахенаби уже смеялся, и это был жуткий, скрипучий звук. – Или он тебя прикончит!

– Остановись, гигант! – крикнул Мако и направил жезл на огромное существо. – На колени.

Гигант застонал и вцепился в шею, но через мгновение медленно опустился на колени, в отчаянии сжимая и разжимая кулаки с черными ногтями.

– Он старейший из ему подобных, и его зовут Го Гэм Гар, – сказал Ахенаби. – Твой новый спутник, хотя я сомневаюсь, что вы станете друзьями. А теперь уходите и приведите дракона. Королева Мира ждет успешного завершения вашей миссии.

Глава 15

На Священном Дереве

♕

Стоял теплый день, и лорду-канцлеру Пасеваллесу предстояло подняться на несколько сотен ступенек по узкой лестнице, однако он считал, что оно того стоит.

«Я подобен коту, – подумал он. – Чувствую себя совершенно счастливым, сидя где-нибудь очень высоко и глядя на всех сверху вниз».

Лорд Пасеваллес шагнул на верхнюю площадку башни Священного Дерева, и порывы холодного воздуха, налетевшего с Кинслага, принесли умиротворение измученному проблемами сознанию. Он подставил спину утреннему солнцу и посмотрел вниз с западной стороны башни, но не увидел ничего интересного, кроме домашнего скота, пасущегося на лугу, и замковых слуг, спешивших по своим делам. Ему стало интересно, что подумали бы казавшиеся крошечными сверху мужчины и женщины, если бы узнали, что он за ними наблюдает. И тут ему в голову пришла новая мысль.

«Наверное, такими видит нас сидящий в своем небесном чертоге Бог. Неудивительно, что ему нет до нас дела. Мы для него всего лишь суетливые муравьи».

Через некоторое время солнце спряталось за тучи, его горячие лучи больше не атаковали Пасеваллеса, пот от долгого подъема высох, и он принялся расхаживать по прямоугольной площадке, что делал всякий раз, когда у него появлялась такая возможность, чтобы испытать ощущение мира и покоя. Башню Священного Дерева построили после войны Короля Бурь, когда два самых высоких сооружения Хейхолта стали бесполезными. Башня Хьелдин – приземистый, точно высиживающая яйца наседка, каменный цилиндр, на который он сейчас смотрел сверху, – запечатана по приказу короля и королевы, а башня Зеленого Ангела, возвышавшаяся над всеми остальными сооружениями, разрушена в последние часы сражения.

Замок без башни – все равно что богатый человек без глаз – стал легкой добычей для воров и бандитов, поэтому возле стены Внутренней крепости построили новую высокую башню, на которой стражники наблюдали за землями, находящимися под защитой короля и королевы – сердцем Протектората Верховного короля.

Пасеваллес смотрел на таинственную громаду башни Хьелдин, подходить к которой было запрещено много лет назад. Затем его взгляд заскользил по парапетам и вскоре остановился на том месте, где когда-то уносилась в небо массивная башня Зеленого Ангела.

«Как же прекрасно было бы стоять на самой ее вершине – на высоте, в два раза или даже больше превышающей эту, – подумал он, – и смотреть оттуда на весь мир. Даже самому амбициозному коту такое бы очень понравилось».

От башни Зеленого Ангела совсем ничего не осталось, камни унесли, чтобы восстановить пострадавшие во время последнего страшного сражения части замка; и много лет на то, что здесь когда-то стояла башня, указывал лишь едва заметный намек на фундамент. Но теперь все исчезло, землю разровняли и начали строительство новой королевской библиотеки. Лорд Тиамак считал, что памятник знанию станет подходящим использованием места, где когда-то Король Бурь едва не сумел разорвать мир и вывернуть его наизнанку, однако Пасеваллес не был уверен, что он прав.

«Само по себе знание не может остановить разрушения или исправить вред, который они причиняют, – подумал он, неожиданно погрузившись в старые печали. – Оно только показывает нам, как много мы потеряли».

Пасеваллес выпрямился и потянулся, ему совсем не хотелось сейчас думать о грустном, поэтому он осторожно, но старательно прогнал плохие времена в прошлое и повернулся к ним спиной. У него была куча дел – и целое королевство, чтобы о нем заботиться.

Он услышал шаги и голоса – стражи, которых он отправил на поздний завтрак со стаканчиком вина, поднимались по лестнице, возвращаясь на свои посты. Пасеваллес сделал глубокий вдох и уловил в воздухе приближение дождя. Король и королева вернутся через несколько недель, и ему предстояло еще многое сделать.

И все же он совсем не хотел спускаться вниз по лестнице, но не потому, что это было трудно, просто он жалел, что приходится расставаться с тишиной и уединением, царившими наверху. До сих пор он не понимал, каким одиноким чувствует себя монарх, правящий королевством, но сейчас, в отсутствие королевской четы, узнал в полной мере. Особенно когда ты окружен голосами и лицами людей, которые постоянно чего-то от тебя хотят.

– Да подарит вам Бог хороший день, лорд-канцлер! – сказал первый стражник, вышедший на площадку. Его борода блестела от масла, в рукавах кольчуги застряли крошки. – Подышали свежим воздухом?

Второй стражник появился вслед за первым, оба повернулись к нему и сжали в руках пики в формальном приветствии.

– Подышал, – улыбаясь, ответил Пасеваллес. – Наслаждайтесь прекрасным видом, парни. Вы даже не представляете, насколько ваша работа лучше моей.

Когда он вышел на лестницу, он успел заметить, как стражники обменялись озадаченными взглядами.

* * *

Пасеваллесу пришлось преодолеть не одну лестницу, прежде чем он добрался до жилого крыла Внутреннего двора и спальни, куда поместил раненую ситхи. Впрочем, отдохнуть ему не дали: вместо двух стражников, которым следовало стоять у двери, он увидел двух забившихся в угол, перепуганных горничных с лицами цвета вареной рыбы и услышал за дверью крики. Пасеваллес быстро вытащил кинжал и бросился вперед.

– Что случилось? – потребовал он ответа.

– О, милорд, она проснулась, – ответила одна из горничных. – И она очень сердитая!

Пасеваллес промчался мимо нее и, когда распахнул дверь, стал свидетелем зрелища, поразившего его до глубины души – брат Этан и вооруженный эркинландский стражник дрались с обнаженной женщиной.

– Что все это значит? – крикнул Пасеваллес.

Лицо брата Этана украшало несколько длинных царапин, с подбородка капала кровь.

– Она проснулась и напала на меня! – Он старался держаться так, чтобы длинные ногти ситхи не добрались до него снова. – Помогите нам, милорд! Клянусь вам, она безумно сильная.

Стражник, вцепившись в тонкую талию женщины, изо всех сил старался удержать ее на кровати, а она колотила его кулаками по шлему. Этану удалось поймать одну из ее рук, а Пасеваллес бросился вперед и схватил другую. Монах оказался прав – женщина, которая всего несколько дней назад казалась едва живой, была невероятно сильной, а пот, покрывавший руки и ноги, мешал ее удерживать. Наконец Пасеваллес сумел прижать ее руку к матрасу и тут же навалился на нее всем телом, но все равно чувствовал, как она извивается и дергается под ним, точно могучая змея из южных болот.

– Леди! – крикнул он. – Леди! Вы среди друзей! Прекратите с нами драться! Мы не причиним вам вреда!

Он повернул голову, чтобы лучше видеть ситхи, и чуть не лишился носа, когда она попыталась его откусить, и ее зубы щелкнули совсем рядом с его лицом.

– Спаситель, защити нас, она безумна? – крикнул он.

– Какое это имеет значение? – прохрипел Этан, который воротником своего одеяния прикрыл половину лица и, казалось, уменьшился до размеров ребенка. – Безумна или нет, она свирепая и сильная. Позовите еще стражников!

Однако ситхи, как будто слова Пасеваллеса наконец, проделав долгий путь, добрались до ее сознания, начала успокаиваться. Он рискнул бросить на нее еще один взгляд и увидел, что голова женщины безвольно упала на подушку, а поразительные золотистые глаза закатились под веками. Она обмякла, и одно короткое мгновение все четверо: трое крупных мужчин и изящная женщина – лежали на кровати, пытаясь отдышаться.

Пасеваллес почувствовал что-то влажное и откатился в сторону, чтобы посмотреть, что это такое.

– Клянусь Эйдоном, кровь! Везде! Этан, она твоя?

Монах застонал:

– У меня такое чувство, что моя, но на самом деле, боюсь, кровь принадлежит ей. У нее открылись раны, которые я зашил. Помоги нам Бог, мы должны снова наложить швы, иначе она истечет кровью и умрет.

Пасеваллес слегка уменьшил давление на руку женщины, чтобы понять, станет ли она снова сражаться, но бледно-золотистое лицо и конечности обмякли. Он сел на кровати.

– Принеси что-нибудь, чтобы ее привязать, – сказал он стражнику. – Только не веревки, а что-то помягче. Например, ленты от штор. – Стражник с сомнением остановился перед окном, снял шлем и принялся разглядывать шторы, точно корова, которой велели перепрыгнуть через забор. – Проклятие, парень, что ты на них уставился? – заорал Пасеваллес. – Срывай!

Солдат, на мокром от пота лице которого застыло невероятное недоумение, вернулся, держа в каждой руке по ленте от штор. Пасеваллес забрал их у него и привязал лодыжки ситхи к изножью кровати, затянув их посильнее, прежде чем сделать узлы. Брат Этан повернул верхнюю часть тела ситхи на бок, чтобы изучить открывшиеся раны.

Она была без сознания, но Пасеваллес прекрасно понимал, что странное существо, только внешне похожее на смертную женщину, вряд ли будет долго оставаться в таком состоянии, поэтому отправил озадаченного стражника за новыми лентами от штор, висевших в комнате. Затем он соединил ее запястья, связал их и только после этого разрешил стражнику вернуться на пост. Крупный мужчина буквально вылетел из комнаты, успев бросить последний, полный ужаса взгляд на кровать, прежде чем закрыть за собой дверь.

Пасеваллес предпочел бы привязать к кровати обе руки ситхи по отдельности, как он поступил с ногами, но он не хотел мешать брату Этану, который вытирал кровь, все еще сочившуюся из ран. Поэтому он уселся на пол, держа ее за запястья.

– Ну, что думаешь, брат Этан?

– Что я думаю? Я ничего не знаю про Светлый народ, милорд. Она потеряла много крови. – Монах покачал головой. – Кстати, я тоже. Но гораздо больше она потеряла до того, как попала к нам, и все равно осталась жива.

Обнаженное тело ситхи смущало Пасеваллеса – когда она лежала неподвижно, она выглядела как обычная стройная молодая женщина, и он уже собрался накрыть ее одеялом, когда глаза ситхи открылись. Короткое мгновение она не понимала, что произошло, потом прищурилась, попыталась снова выбраться из кровати, но ей помешали связанные лодыжки, и она сумела лишь лягнуть Этана, который свалился на пол у дальнего конца кровати и с таким грохотом ударился головой о каменный пол, что Пасеваллес это услышал. Но он мог только держать изо всех сил связанные запястья ситхи. Она что-то крикнула, видимо на своем родном языке, но быстрый поток текучих звуков ничего для него не значил.

– Леди! – снова позвал он ее, когда Этан, у которого над глазом наливался бордовый синяк, медленно заполз на кровать. – Леди, остановитесь! Мы не причиним вам вреда. Вы ранены и не должны сопротивляться!

Прошло несколько мгновений, прежде чем он увидел намек на понимание, появившийся на ее лице, оно смягчилось, хотя ситхи продолжала пытаться разорвать путы.

– Где… где они? – произнесла она на вполне приличном вестерлинге. – Где мои вещи?

– Вещи? Леди, перестаньте сопротивляться, мы не желаем вам зла. Вы имеете в виду седельные сумки? Мы принесли их вместе с вами. Вот! Брат Этан, они лежат в углу. Отдай их ей.

Монах бросился в угол, спотыкаясь на бегу и сжимая руками голову так, будто он опасался, что она отвалится, если он не будет ее держать. Он нашел белые седельные сумки и принес их ситхи. Она их выхватила и принялась рыться внутри, не обращая внимания на связанные запястья. Пасеваллес уже проверил сумки, когда ее привезли, и знал, что, кроме нескольких маленьких инструментов, мотка очень прочной веревки, сплетенной из тонкого волоса, и резной деревянной чаши, в них почти ничего нет. Он также не мог не видеть ее обнаженного тела, разве что полностью отвернуться. И хотя Этан так и поступил, Пасеваллес чувствовал, что ее нагота его завораживает.

Ситхи была стройной, с прямой спиной и узкими бедрами, но под гладкой золотистой кожей перекатывались жесткие мышцы, и Пасеваллес знал не хуже остальных, какой силой они наделены. Спутанные серебристые волосы ситхи намокли от пота и крови, в лице, слегка отличавшемся от лица смертной женщины, странно угловатом в области щек, лба и подбородка, было что-то кошачье. Она могла быть языческой богиней охоты, бегущей обнаженной под луной впереди дикой стаи. Будь она смертной, он бы дал ей не больше двух дюжин лет.

Неожиданно Пасеваллес сообразил, что не сводит глаз с ее маленькой груди, и, смутившись, отвернулся.

– Его здесь нет! – Ситхи неожиданно застонала. – Это все, что вы нашли? Где Паутинка? Вы ее видели? – Кровь снова начала капать из раны на груди, и Этан попытался остановить ее чистой тряпкой.

– Паутинка? А это кто? Мы нашли только вас. Мы думали, что вы умерли, – сказал Пасеваллес.

– Моя лошадь? Где она?

– Мы не видели никакой лошади. Сумки висели в кустах. Наверняка лошадь убежала, а они зацепились за ветки.

Ситхи покачнулась и неожиданно уронила сумку, как будто та вспыхнула обжигающим пламенем. Потом посмотрела на Пасеваллеса, ее глаза снова затуманились, и он увидел, что она изо всех сил старается сохранить сидячее положение.

– Там было… было… что-то еще?

– Нет, миледи. Но мы снова поищем, если только вы мне скажете, что потеряли.

Она опустилась на подушку и прикрыла одной рукой глаза, как будто больше не хотела видеть то, что ее окружало.

– Нет… я должна пойти туда…

– Вы не в том состоянии. – Пасеваллес знаком показал Этану, чтобы он снова занялся ее ранами.

Затем он поднял с пола одеяло, накрыл ей ноги, натянул до самого подбородка и испытал определенное облегчение. Казалось, ее влажная кожа сияет, словно мед, в ярких лучах полуденного солнца, вливавшегося в окна, оставшиеся без штор.

Ситхи что-то произнесла на своем языке, которого Пасеваллес не знал; ее голос стал медленным и густым, точно сироп, она открыла рот, собираясь еще что-то сказать, но ее голова упала набок, а глаза закрылись.

– Она?.. – не сводя с нее глаз, спросил Пасеваллес.

– Благодарение Богу, жива, – ответил Этан. – Но безумно утомила себя – и меня, должен заметить, не говоря уже о том, что чуть не разбила мне голову. Я снова перевяжу ее раны.

– Когда закончишь, я с ней посижу на случай, если она придет в себя, – сказал Пасеваллес. – Тебе необходимо отдохнуть. Но сначала окажи мне услугу. Я бы должен сделать это сам, но не могу.

У брата Этана сделался такой вид, будто он предпочел бы, чтобы его отпустили без дальнейших поручений, но он только кивнул и из самых глубин своей усталости сумел вызволить улыбку.

– Разумеется, лорд-канцлер.

Монах обладал терпеливой душой старика в теле юноши, и Пасеваллес дал себе слово это запомнить.

– Я очень тебе благодарен, брат. Только сначала ты должен пойти к себе, помыться, позаботиться о своих ранах и надеть что-нибудь, не так сильно запачканное кровью. Тебе не придется драться с леди, к которой ты отправишься. – Он рассмеялся, на мгновение забыв о собственной усталости. – Точнее, не так, как пару мгновений назад. Но она может повести себя не слишком любезно, когда узнает, что я прислал тебя, а не пришел сам.

– Пока она не пускает в ход ногти, – ответил Этан, – я буду благодарить Бога, и меня все устроит. – Он начал собирать лекарские принадлежности, разбросанные по комнате, но остановился, чтобы спросить:

– А как насчет вещей леди ситхи из ее седельной сумки?

– Я их соберу, – ответил Пасеваллес. – Ты достаточно потрудился, брат.

♕

Стук в дверь некоторое время отзывался эхом, и брат Этан ждал, когда ему откроют. Наконец появилась симпатичная девушка.

– Ее высочество вас ожидает, – сказала она с таким видом, будто он был кем угодно, только не тем, кого ждали.

Этан проследовал за ней в великолепную туалетную комнату, со стенами, завешенными от высокого потолка до пола гобеленами, которые рассказывали знаменитую историю сэра Таллистро из Пердруина; Этан мимолетно подумал, что эта комната в несколько раз больше его каморки в общежитии монахов в монастыре Святого Сутрина. Принцесса Идела с шитьем на коленях сидела на стуле с высокой спинкой около одного из окон. Солнце касалось ее рыжих волос, и казалось, будто голову окружает огненный нимб.

– Ваше высочество, – сказал Этан, опускаясь на колени и почти коснувшись бритой головой пола. – Прошу прощения, но лорд Пасеваллес сказал, что вы хотели получить совет по поводу некоторых книг, ранее принадлежавших покойному принцу, вашему мужу. Я брат Этан.

– Вы очень добры, брат Этан. Я вас знаю, видела во дворце. – Впрочем, она выглядела не особенно довольной встречей с ним. – Как поживает лорд-канцлер? Надеюсь, он не заболел?

– Нет, принцесса. Просто устал после длинного дня, наполненного обязанностями, часть из которых еще ждет своего часа. Но он постарался отправить вам помощь, как только появилась такая возможность, несмотря на то что не смог прийти сам.

– Лорд Пасеваллес невероятно любезен. – Впрочем, ее тон говорил совершенно о другом. – Выпьете вина, брат?

– В обычной ситуации я бы отказался, миледи, но, думаю, сегодня приму ваше любезное предложение. Надеюсь, Господь меня простит.

Идела подала знак одной из придворных дам.

– В таком случае присаживайтесь, пожалуйста.

Когда Этан повернулся, чтобы найти подходящий стул, она впервые заметила красные следы у него на щеке.

– Милосердная Элизия! Это ведь свежие раны у вас на лице! Вы сильно пострадали, брат? Что произошло?

Он прикоснулся рукой к царапинам. Получив необычное поручение навестить мать наследника, он совсем про них забыл.

– О! Ничего серьезного, ваше высочество. Злобная женщина, которую я лечил, потеряла контроль над собой и прибегла к насилию.

Она наградила его проницательным взглядом, видимо догадавшись, что отсутствие Пасеваллеса как-то связано с пациенткой, о которой идет речь.

– Если позволите, я попрошу одну из моих дам заняться вашими ранами.

– О, здесь действительно не о чем беспокоиться.

– И все же. – Она подала знак темноволосой женщине, которая положила шитье и вышла из комнаты. – Бегга умелая целительница, она обучалась у жительницы севера – валады. А вот и вино.

Когда молодая женщина внесла поднос с большим кувшином и чашами и принялась их наполнять, Этан взглянул на принцессу. Сдержанная, с прямой спиной, в темно-зеленом платье, с красивой бледной кожей и приятным лицом, Идела была еще и обладательницей изящных рук и запястий. Она припудрила россыпь веснушек на носу и груди, но день выдался жарким, и ее усилия пропали даром.

Этан вдруг понял, что не сводит глаз с кремовой кожи над корсетом, и покраснел. Идела никак не показала, что заметила его взгляд, только уголки губ тронула мимолетная улыбка.

– Давайте выпьем за здоровье короля и королевы, – сказала она.

– И их благополучное возвращение.

Этан сделал, как он надеялся, приличествующий ситуации глоток и удивился разнообразию ароматов и оттенков вкуса. Да уж, не кислая дрянь, которую он и его братья-монахи пьют в трапезной по праздникам, и даже не чрезмерно сладкое вино из Наббана, какое ему иногда доводилось пробовать за столом архиепископа. Он сделал еще один глоток, побольше.

– Вот и Бегга, – сказала принцесса. – Снимите капюшон, брат. Помочь божьему человеку – огромная честь.

Молодая женщина из Риммерсгарда уже коснулась прохладными пальцами его щеки и мягко провела ими по длинным царапинам. Этан снова покраснел и, чтобы скрыть это, сделал новый глоток вина.

– Вы очень добры, миледи.

– Ерунда. Жаль, что мы не можем помочь также и лорду Пасеваллесу. Вы сказали, что у него выдался тяжелый день.

– Мне кажется, для него каждый день тяжелый, ваше высочество. На его плечах лежит огромная ответственность, и обязанностям нет числа, особенно в отсутствие короля и королевы.

– Ах да. Я тоже по ним скучаю. – Она сделала глоток вина из своей чаши и, высунув кончик языка, быстро слизнула каплю с нижней губы. Заметив, что он смотрит, Идела смущенно улыбнулась. Бегга втирала что-то в царапины на щеке Этана, и он почувствовал легкое жжение и одновременно приятный холодок. – И по моему дорогому сыну Моргану, разумеется, – добавила Идела. – Надеюсь, с божьей помощью он благополучно вернется домой.

– Мы все за него молимся, ваше высочество. Всегда. И за вашу дочь Лиллию. Я уверен, что ее присутствие служит для вас огромным утешением.

– Лиллия? Да, конечно, – рассеянно сказала она. – Могу я задать вам вопрос, брат Этан? Вы хорошо знаете лорда Пасеваллеса?

– Хорошо ли я его знаю? Не сказал бы, ваше высочество. Иногда я помогаю ему с мелкими делами. – Но, как только он произнес эти слова, ему показалось, что они звучат глупо и как-то мелко, будто он всего лишь подметает полы в апартаментах лорда-канцлера. – У меня имеется некоторая способность к буквам и числам. Лорд-гофмейстер Джеремия тоже иногда меня приглашает.

– Не сомневаюсь, что так и есть. Ученый человек подобен драгоценности, сияние которой радует многих, даже если он принадлежит Богу. – Она улыбнулась, на этот раз по-настоящему. – Однако расскажите мне немного про Пасеваллеса. Он всегда так занят; за годы, что я провела здесь, мне почти не выпало шанса с ним побеседовать. Мне говорили, что он очень хороший человек.

– О да, ваше высочество. Так считают все, и я лично в этом убедился. – Этан вспомнил события, произошедшие всего час назад, когда Пасеваллес старался сохранить жизнь женщины, которую кое-кто посчитал бы вероломной и представляющей огромную опасность, несмотря на любовь королевской четы к ситхи. – Он хороший человек.

– Но у него ведь была тяжелая жизнь, не так ли? До меня доходили разные истории.

– Я не знаю никаких историй, ваше высочество, – сказал Этан не слишком искренне.

Он почувствовал, что происходит нечто такое, чего он не понимает, а еще вдруг сообразил, что вино ударило ему в голову и все в комнате будто тянется к нему, включая зеленые глаза принцессы Иделы, которые внимательно его изучали. Темноволосая женщина по имени Бегга продолжала втирать мазь в царапины, и он испытывал диковинную смесь боли и удовольствия, вызывавшую у него дрожь.

– Правда, леди, я слишком простой человек, чтобы знать историю жизни лорда-канцлера. Мне лишь известно, что он очень добрый человек. – Этан заставил себя выпрямить спину. Бегга наконец закончила, Идела кивнула ей, и та, сложив флаконы и баночки в корзинку, вышла из комнаты. – Но вы очень во… вовремя вспомнили об истории. – Этан не задумываясь проглотил остатки вина и едва не поморщился, когда принцесса подала знак, чтобы его чашу снова наполнили. Этан дал себе слово больше не пить, даже такое отличное вино. «Бог ненавидит пьяниц, – напомнил он себе, – потому что они в его глазах выставляют себя чудовищами, отказываясь от его самых ценных даров». – Лорд Пасеваллес сказал мне, что у вас есть книги вашего покойного мужа, и вы хотите знать, насколько они ценные.

Идела с усмешкой смотрела на его попытки взять себя в руки.

– О, вы преданный слуга ваших господ, одновременно мирской и божий человек, брат Этан.

Пока он осмысливал ее комплимент, она поднялась и знаком, которого он не заметил, показала дамам, что им следует покинуть комнату.

– Идите за мной, брат Этан. Я вижу, что вы принадлежите к числу восхитительных и одновременно немного раздражающих людей, которые не могут думать об отдыхе, пока дело не доведено до конца. Неудивительно, что вы избранный служитель Бога.

Этану очень хотелось, чтобы так и было, но он смущенно подумал, что капельки пота на груди принцессы Иделы и то, как она покачивала на ходу бедрами, не смогли бы отвлечь от благочестивых мыслей душу, которая думает лишь о служении Господу, так же легко, как его.

«Слабость – имя твое, мужчина, – сказал он себе, цитируя святого Агара. – Соблазн – имя твое, женщина». Неожиданно он с отвращением обнаружил, что все еще держит в руке недавно наполненную заново чашу с вином.

– Сюда, брат Этан, – сказала принцесса. – Я попросила принести кое-какие более новые книги. В старой комнате моего мужа находится еще несколько дюжин, но многие вот-вот рассыплются, просто от старости, и я побоялась их трогать. Но мне бы хотелось сохранить хотя бы часть в память о моем дорогом Джоне Джошуа.

– Разумеется, миледи.

Этан не мог не заметить, что ни одна из придворных дам не последовала за ними в личные покои, судя по всему гардеробную принцессы, потому что на одном из столов стояло зеркало и множество шкатулок с драгоценностями. Стены были отделаны бархатом, и у Этана возникло ощущение, будто он оказался внутри мягких перчаток.

Он снова покраснел, собрался сделать глоток вина, но передумал.

– Сюда. – Идела показала на стоявший у стены сундук, на котором лежало вязаное эрнистирийское одеяло, видимо, чтобы сидеть на нем. – Посмотрите, пожалуйста, можно ли какие-то из книг передать в большую библиотеку, которую строит лорд Тиамак и которая получит имя моего мужа. Я ничего в этих вещах не понимаю и не могу прочитать то, что в них написано. Большинство на наббанайском языке, но некоторые на совсем мне неизвестном. – Ее передернуло. – Я говорила моему дорогому Джошуа, что он слишком много времени проводит в темных комнатах, разбирая древние слова. Но он получал от своих занятий удовольствие, храни его Бог.

– Храни его Бог, – повторил Этан и опустился на колени рядом с сундуком.

Он вдруг понял, что стал каким-то неуклюжим, ему потребовалось довольно много времени, чтобы аккуратно сложить и убрать в сторону одеяло, и его смутило, что изящная принцесса стоит рядом и наблюдает за ним. Он открыл замок и поднял крышку. В сундуке действительно лежали книги, хотя на первый взгляд он не заметил ни одной старше пары веков, а большинство и вовсе были новыми, случайное собрание исторических и старых любовных романов. «Сражения, истории про сэра Эметтина» Анитуллиса и другие, такие же, как и в любой другой библиотеке. У самого Этана имелся потрепанный экземпляр «Истинной истории народа Эркинланда», и, хотя он и рядом не лежал с изданием, переплетенным в телячью кожу и с множеством иллюстраций на страницах, содержание оставалось тем же, подтверждая, таким образом, первую истину, выведенную Ваксо из Арча: «Даже богатые и благородные не в силах прочитать слова, которые не написаны, а бедняк, обученный грамоте, может насладиться тем, что рассказывают книги, не хуже принца…»

И тут на самом дне сундука Этан кое-что увидел и замер на месте. Убрав издание, лежавшее сверху, он достал книгу в почерневшем, потрескавшемся от времени переплете и долго, осторожно открыв ее, не мог поверить в то, что держит в руках, а его мысли метались в голове, точно высыпавшиеся из корзинки орехи.

«Я перебрал спиртного, – подумал он. – Я совершенно точно пьян и вижу то, чего тут нет».

И все же он смотрел на первую страницу с аккуратными буквами наббанайского алфавита – «Трактат этерис воксиннен», «Трактат об эфирных шепотах». Наверняка это ошибка, нет, чья-то злая шутка и всего лишь фальшивка. Этан слышал о существовании всего одного экземпляра имевшей дурную славу книги Фортиса, который хранился в самом сердце Санцеллана Эйдонитиса под пристальным присмотром монахов-цензоров. Как мог такой манускрипт оказаться здесь, в Хейхолте, точно это всего лишь обычный сборник любовной поэзии или исследование по правильному использованию пахотных земель?

Винные пары в голове Этана рассеялись, словно их прогнал резкий порыв зимнего ветра, у него задрожали руки, и он постарался скрыть это, быстро закрыв книгу.

– Интересная книга, принцесса, возможно, среди остальных тоже найдутся любопытные экземпляры. Я покажу ее тем, кто занимает более высокое положение в Ордене, если вы позволите мне взять ее с собой. Поскольку она принадлежала вашему мужу, я буду оберегать ее ценой собственной жизни.

Идела рассеянно махнула рукой, она казалась почти разочарованной, как будто рассчитывала совсем на другую реакцию с его стороны.

– Делайте, как посчитаете правильным, брат. Я все равно ничего в них не понимаю. Разумеется, вы можете ее забрать.

– Прошу вас, ваше высочество, берегите эти книги. – Сердце отчаянно колотилось в груди Этана, книга в руке казалась тяжелой, точно кусок мрамора. – По крайней мере, пока мне не представится возможность переговорить с теми, кто знает древние манускрипты лучше, чем я. И, возможно, стоит изучить остальные книги из коллекции вашего мужа.

– Конечно. И если они представляют какую-то ценность, может быть, лорд Пасеваллес тоже захочет на них взглянуть. Вы можете привести его с собой в следующий раз.

– Спасибо, ваше высочество. Возможно, часть из этих книг окажется настоящим подарком для ученых, которые однажды воспользуются сокровищами библиотеки вашего мужа.

Бледная кожа принцессы и крепкое вино, смех красивых придворных дам, прохладные пальцы на щеке – ничто из этого сейчас не имело для Этана значения, он быстро и вежливо попрощался и ушел, прижимая к груди драгоценную книгу.

Когда он поспешно шагал по коридору, у него было ощущение, будто он держит обжигающе горячие угли, а не старую книгу – позорную и темную, запрещенную Матерью Церковью, книгу, о которой ученые сотни лет говорили только шепотом, и вот она у него в руках! Неужели это правда? Кому можно о ней рассказать? Архиепископу? Он не посмеет принести ее ему – Джервис хороший, набожный человек, он не станет разбираться и обязательно прикажет сжечь весь сундук с книгами, просто чтобы защитить верующих. А до возвращения в замок Мастера Тиамака еще несколько дней. Удастся ли ему хранить свою находку в тайне так долго? Кому он может довериться?

И что еще важнее, поймет и простит ли Сам Бог его восторг, или он держит сейчас в руках собственное проклятие?

Глава 16

Свежий снег

♕

– Но почему я должен? – Морган не мог смотреть ей в глаза. Когда им овладевал гнев в ее присутствии, он чувствовал себя ребенком. – Дед не хочет, чтобы я там присутствовал.

– А я хочу, – сказала ему королева. – И этого достаточно.

Она подула на пальцы, чтобы их согреть. Морган увидел, как покраснели от холода руки бабушки, и почувствовал злость на нее и на себя, хотя сам не понимал почему. После того как они покинули Элвритсхолл и направились домой, весенняя вьюга заставила королевскую процессию сойти с дороги на юг и стать на некоторое время гостями ярла Халли и его семьи. Ярл все еще оставался в Элвритсхолле из-за похорон Изгримнура и вступления в права наследования Гримбрандта, но дочь Халли и его слуги с радостью приняли короля и королеву в отсутствие своего господина. Леди Герда все еще извинялась из-за отсутствия еды и свежего белья, но благодаря умелому планированию сэра Джеремии у путешественников имелось в избытке и то и другое на случай любых осложнений.

– Не нужно дуться, – сказала королева. – Дед хочет, чтобы ты участвовал в совете.

– Неужели? Ты же его слышала, бабушка, он собирается с позором отослать меня в Эрчестер. Так он сказал. Потому что я безответственный.

– И почему он так сказал, Морган? Потому что ты сознательно оставил свою охрану и посреди ночи один отправился в чужой город. На замерзшее озеро!

– А почему это так сильно обеспокоило короля? Ведь не он вернулся домой в синяках с ног до головы. – Морган понимал, что это не самый лучший довод, но даже сейчас, через несколько дней и лиг после позора, синяки давали о себе знать. – И почему никто не ругает Младшего Сненнека? Ведь это была его идея.

Королева покачала головой, слова Моргана ее позабавили и одновременно ужаснули.

– Да защитят нас святые.

– Что? – Тут Морган сообразил, что говорит слишком громко и это обязательно приведет к новому унижению. Послушайте, Морган кричит на королеву. Он ведет себя как избалованный ребенок. – Почему все постоянно возмущены моим поведением?

– Я сказала – не нужно дуться, молодой человек. – Королева Мириамель вытащила руки из рукавов одеяния, чтобы убрать прядь влажных рыже-золотых волос с лица Моргана, напомнив ему, что немолодые король и королева, наверное, никогда не увидят в нем взрослого мужчину. – И я могу назвать совсем немного более неприятных черт в принце, – продолжала королева. – Кстати, твоя сестра Лиллия начинает вести себя так же. Да, твой дед потерял терпение, но на то имелись серьезные причины. Ты наследник Верховного Престола, Морган. Жизнь людей в землях, по которым мы путешествуем с начала нового года, будет зависеть от тебя. Если бы ты упал в замерзшее озеро и утонул, кто стал бы наследником?

– Я знаю! Я не дурак!

Мириамель вздохнула:

– У меня нет на это сил, ваше высочество. Приходи на совет или гуляй где хочешь. Но настоящий принц должен научиться повелевать собственными чувствами ради благополучия своего народа.

– Какое отношение имеет совет к благополучию кого бы то ни было? Сплошные разговоры, множество скучных старых преданий…

Мириамель на мгновение закрыла глаза и тяжело вздохнула:

– Между «старыми преданиями» и историей, юноша, существует огромная разница, хотя иногда трудно отличить одно от другого. Некоторые предания кажутся старыми, но они живы и сейчас и столь же важны, как и столетие назад. Норны находились здесь задолго до появления Эркинланда, и они все еще прячутся в своей жуткой горе на Севере, роя́сь в темноте, словно белые жуки. Если они снова выйдут оттуда, то с радостью прикончат каждого из нас, даже твою юную сестру. И это, по-твоему, всего лишь «старое предание»?

Морган на мгновение опустил глаза. Он понимал, что она предлагает мир, но им овладело нечто темное и отвратительное, и он никак не мог от него избавиться.

– Если норны такие злобные и ужасные существа, – наконец заговорил он, – почему вы не прикончили их, пока у вас был шанс? Почему дед ничего не пытался делать, а лишь сидел дома и посылал старого северного герцога Изгримнура в погоню за ними? – Он ощутил болезненное удовлетворение, когда увидел, что лицо бабушки побледнело от ярости.

– Ты не представляешь, как тебе повезло, что я люблю тебя так же, как твоего отца, Морган. – Слова королевы были холодными и сдержанными, как снег. – В противном случае ты бы получил пощечину. Ты говоришь о вещах, в которых ничего не понимаешь. Нет, посмотри на меня.

Морган не ожидал, что его выпад приведет к столь болезненной реакции, и не хотел смотреть на королеву. Сейчас его гораздо больше занимали собственные сапоги, засыпанные снегом.

– Клянусь святым Риаппой и Матерью Бога, мальчик, я сказала, посмотри на меня, и я не шучу.

Морган поднял взгляд и тут же об этом пожалел. Гнев на лице королевы превратился в нечто более пугающее, и оно лишилось всякого выражения, точно парадная фигура воина-святого. Он не знал, была ли бабушка когда-либо так сильно им недовольна, но внутри у него все сжалось.

– Ладно, – сказал он, понимая, что его словам недостает внутренней убежденности. – Я сожалею. Я знаю, что герцог был вашим другом и великим человеком. Я сожалею и беру все свои заявления обратно.

– Все берешь назад? – Королева наклонилась вперед и понизила голос: – Послушай меня внимательно, дитя. Если ты не прикончишь себя из-за очередной глупой проказы, разбив наши сердца, однажды ты станешь королем. Тебе следует научиться думать не только до того, как ты начнешь действовать, но и до того, как заговоришь. Когда речь идет о нашей семье, придворных и слугах, ты можешь причинить боль лишь нашим чувствам, но с другими это может привести к войне – да, к войне, – только из-за того, что ты позволишь себе говорить глупости о людях и вещах, в которых не разбираешься.

Она тяжело вздохнула.

– Впрочем, сейчас у меня нет времени лечить тебя от твоего невежества. Я иду внутрь. Тебя пригласили присоединиться к нам, что, позволю тебе напомнить, ожидается от принца твоего возраста и не является утомительной рутинной работой, но ты можешь поступать, как пожелаешь. – Она повернулась, словно собралась уйти, но в последний момент остановилась на пороге. – Это не конец. Если ты не в состоянии сначала обдумывать свои слова, советую тебе поменьше говорить, юный принц Морган. Много меньше.

Морган знал, что ему следует пойти за ней, но страдания, которые он испытывал, подталкивали его к переживаниям в одиночку, поэтому он задержался у колоннады после того, как королева ушла. Несмотря на тишину, он ничего не слышал, пока не почувствовал, как кто-то коснулся его руки.

– Святой Искупитель! – испуганно воскликнул он, но когда повернулся, то увидел не подкравшегося норна, а фигурку, похожую на толстого ребенка в куртке с капюшоном. – Сненнек, ты меня испугал!

– Верно, – с усмешкой сказал тролль, – я хожу бесшумно, как зверь уитако, который может пройти по снегу, даже не потревожив его поверхность.

Квина подошла вслед за женихом.

– Да, бесшумно, – кивнула она и нежно улыбнулась. – Кломп, кломп! Кранч, кранч! О нет, кролик сбежал!

– Она дразнит только друзей, друг Морган, – заверил его Сненнек. – Она знает, что у меня много талантов, но ей нравится подшучивать надо мной. Женщинам не хватает серьезности, ты согласен?

– Вне всякого сомнения. И где вы оба были? – Несмотря на раздражение и неприятности, которые свалились на него после ледяной экспедиции с троллями, Морган им обрадовался. Теперь у него появилась возможность отвлечься. Он уже начал понимать, что стоять на холоде не самое разумное занятие. – Я вас искал.

– На кухне, – тут же ответил Сненнек. – Мне удалось узнать много нового, к тому же там так хорошо пахнет. Кухонная женщина-леди обладает очень длинным и могущественным именем – вот что она сказала: «Эрна, Но Спаси Мою Душу Бог Если Меня Называют Иначе Чем Где Мой Завтрак». На нас это произвело впечатление. Никто в Икануке не имеет имени, заполняющего весь рот!

– И я съела клушку! – с гордостью сообщила Квина.

– Клушку?

– Клушку, – объяснил Сненнек. – Из похлебки, которую делала Эрна Длинное Имя.

– О, – сообразил Морган. – Клецку.

– Она мне так понравилась! – сказала Квина, и в ее глазах появилось мечтательное выражение. – Очень пышная.

Младший Сненнек был недоволен, что тема разговора ушла в сторону от нужного ему направления, поэтому со значением посмотрел на невесту и приступил к выполнению более важной задачи.

– Итак, друг и принц Морган, мы пришли, чтобы спросить: присоединишься ли ты к нам на воде? Мы собираемся на озеро.

– Нет! Во имя всех святых, зачем мне такое? – Морган обхватил себя руками и состроил гримасу. – У меня все болит после прошлого раза! Да и зачем идти на другое озеро? Сейчас кошмарно холодно!

– Чтобы ловить рыбу! – заявил Младший Сненнек. – Очень хорошо, что озеро замерзло, мы сможем ходить по льду. Мы пробьем дыру и опустим туда веревку, чтобы ее взяла рыба. Вместе с… с… – Он посмотрел на Квину и согнул палец, показывая нужную форму.

– Крыло, – предположила она.

– Крючок? – спросил Морган.

Довольный Сненнек повернулся к принцу:

– Вот, да, он! Да. Крючок на веревке, и сразу придут рыбы. Голодная рыба, с самого холодного дна. Мы поймаем много!

– Я не могу. Бабушка и дедушка все еще мной недовольны после нашего похода на озеро в Элвритсхолле.

Младший Сненнек покачал головой.

– Со своей стороны я сожалею. Мой тесть и теща, ну, они ими однажды станут, также мной недовольны. «Сненнек, – сказали они, – ты не имеешь права водить принца в опасные места!» Но мы можем найти твою стражу или друзей мечников и позвать их с нами в экспедицию на озеро.

Его идея понравилась Моргану ничуть не больше. Неужели он такой же ребенок, как его сестра, и за ним нужно присматривать?

– Ха. Если бы мы поступали, как хотят старики, мы бы весь день сидели у их ног и ждали, когда нам что-нибудь скажут. – Он подумал о своем ужасном жребии. – А у тебя есть с собой кангканг?

Оказалось, что Младший Сненнек действительно захватил с собой мех, полный терпкого согревающего напитка, и Морган сделал большой глоток.

– Мне не нужна стража, – сказал он, возвращая Сненнеку мех, – но моя бабушка хочет, чтобы я присоединился к ней и остальным в зале – придворные и все такое. Они говорят о норнах и о том, возможна ли новая война.

На самом деле он все еще не собирался идти на совет. Морган не сомневался, что Астриан и Ольверис уже нашли теплое местечко, где можно было бы пить и рассказывать глупые истории, забыв о королевских обязательствах Моргана.

– О, – сказал Сненнек, на которого слова Моргана произвели впечатление. – В таком случае тебе предстоит нечто важное, конечно, ты должен дать им совет. Тебе сопутствует удача, принц Морган!

И Квина кивнула, соглашаясь.

– Удача?

– Они увидели твою мудрость, несмотря на юный возраст. Я всю жизнь учился и тренировался, чтобы стать важным для своего племени, но ко мне все относились с пренебрежением. Только отец Квины, мудрейший Бинабик, распознал мой ум. Все остальные старшие кануки считают меня глупым – и даже хвастуном. – Он нахмурился и ударил себя кулаком в грудь. – И это вредно даже для такого храброго сердца, как у Младшего Сненнека. Видишь, твой народ мудрее, Морган-принц. Они знают о твоих достоинствах!

Морган сомневался, что его дед, бабушка и все остальные действительно оценили его достоинства – он и сам в них сомневался, – но, раздумывая над словами Сненнека, признался самому себе, что почувствовал бы гнев, если бы король и королева не пригласили его на совет. Но позовут ли они его еще раз, если он не придет сейчас? Они наверняка скажут, что он «дуется» – слово, которое он ненавидел всеми силами души. Нет, чем больше он размышлял, тем очевиднее ему становилось, что это единственно разумная стратегия. Он появится, а когда они в своей обычной манере начнут его игнорировать, бабушка поймет, что он прав.

– В любом случае мне пора, – сказал Морган. – Удачи на рыбалке. Не упади в полынью.

Он хотел пошутить, но тут же испытал сожаление при мысли о том, что с ними может что-то случиться, и тут же сделал знак Дерева.

Но Сненнек оставался неуязвимым к подобным суеверным сомнениям.

– О да! Я буду самым внимательным. И на снег выйдет рыба, а не Младший Сненнек, который упадет в воду!

– Верно, – сказала Квина. – Потому что его ногу будут держать. Я держать.

Морган смотрел им вслед, когда они шли через двор, две маленькие фигурки, взявшиеся за руки. Когда они скрылись из виду, он расправил плечи и направился внутрь, решив быть принцем.

♕

Единственное, что Эолейр из Над-Мулаха познал с возрастом, так это то, что настоящий момент не более реален, чем только что выпавший снег. Во время неспешной утренней прогулки вокруг замка Бларбрекк он отметил, что недавно выпавший снег сделал все вокруг чистым и новым, но под ним прятались все те же старые деревья, камни и земля. И чем старше становился Эолейр, тем больше он понимал, какими необычными являются истинные изменения.

Эти мысли обрели новую силу, когда принц Морган вошел с холода и присоединился к ним за столом в кабинете ярла. Почему Морган так поступил, Эолейр не понял, принц выглядел так, словно ждал, что сейчас его опять начнут ругать. На самом деле это было даже забавно: Эолейр плохо знал короля Саймона до того, как тот занял трон Эркинланда, но не сомневался, что видел такое же озадаченное и сердитое выражение на его лице в первые годы правления. Однако сейчас вид принца бесконечно раздражал короля.

Если честно, Эолейру пришлось признаться самому себе, что несчастное лицо Моргана раздражало и его. Он надеялся, что приход принца станет началом истинных изменений, а не является всего лишь тонким слоем только что выпавшего снега. Эолейр считал, что Моргану необходимо больше интересоваться проблемами страны – и не только из-за новой угрозы с Севера. У Эолейра появились очень серьезные сомнения из-за короля Хью в Эрнистире, ссоры между братьями в Наббане и вообще будущего самого Протектората. Казалось, десятилетие за десятилетием старые игроки сходили со сцены, но те, что приходили им на смену, исполняли те же самые роли, повторяя знакомые ритуалы жадности и глупости.

«Но в этом виноваты не только они, – подумал Эолейр. – Молодые не понимают, что почти ничего не знают и на свете нет ничего нового. В этом их достоинство и одновременно самый серьезный недостаток».

– Сейчас нам более всего нужны знания, – заявил король Саймон, привлекая внимание Эолейра к текущим проблемам, словно он угадал его тайные мысли и собирался ими поделиться. – Милосердный Усирис, как мне не хватает доктора Моргенеса! И Джелой, конечно, будь она благословлена. Без их мудрости и новостей от ситхи мы можем лишь гадать, что задумали норны.

– Да, но их больше нет с нами, – сказала Мириамель. – И мы должны подумать о том, что нам известно – и что необходимо узнать.

Принц Морган зашевелился:

– Моргенес – отец дал мне имя в его честь, не так ли? Я этого никогда не понимал, все говорили, что они даже не были знакомы.

– Твой отец никогда его не встречал, но он читал книгу Моргенеса о твоем прадеде, короле Джоне, – сказал Саймон. – Вот откуда он о нем узнал и почему почтил его память и оказал тебе честь, дав тебе его имя. – Он бросил суровый взгляд на принца. – Тебе давно следовало с ней познакомиться, что ты, кстати, не раз обещал сделать. Я сделал это, когда был моложе тебя, хотя в те времена едва умел складывать буквы в слова! Ты мог бы почерпнуть из нее много полезного касательно королевской власти, а также узнал бы о человеке, в честь которого назвали твоего отца.

– Доктор Моргенес действительно был очень мудрым человеком. – Бинабик сейчас делал то, чем занимался в подобных ситуациях Эолейр в качестве Мастера Престола, иными словами, останавливал ссоры до того, как они начинались. Эолейр с радостью уступил это право Бинабику. – Но не все мудрые люди ушли из нашего мира. Некоторые из них и сейчас с нами. – Тролль улыбнулся. – Я, конечно, говорю не о себе, а о нашем добром Тиамаке и графе Эолейре, которые многое повидали и прочитали огромное количество книг. Вы, ваши величества, и сами мудрые люди. Лишь немногим довелось свершить то, что сумели сделать вы.

– Ты оцениваешь себя слишком скромно. – Саймон коротко улыбнулся. – Но никто из нас не обладает о норнах серьезными знаниями, которые сейчас нам жизненно необходимы. Видит Бог, мы могли бы обратиться за помощью к ситхи, но они упрямо хранят молчание. Вот почему мне так не хватает Моргенеса и его мудрости. Вот почему мы нуждаемся в Джелой.

– А кто такая Джелой? – спросил Морган. – Я много раз слышал ее имя.

– Валада, – ответил Бинабик. – Так риммеры называют мудрых женщин.

– Очень мудрая женщина, – добавила Мириамель.

– Она была оборотнем, – сказал Тиамак. – Джелой умела принимать форму совы. Я видел собственными глазами.

– Она была ведьмой, – вмешался Эолейр и не сумел сдержать улыбки, когда все к нему повернулись. – Это самое правильное имя для нее! В Эрнистире, где я вырос, слово «ведьма» вызывает не только страх, как у вас, эйдонитов. Джелой могла ходить Дорогами Снов. Клянусь теплыми дождями Мирчи, Тиамак прав – Джелой даже умела превращаться в птицу!

– Она прожила четыреста лет или даже больше, – сказал Саймон.

– Правда? – спросил Тиамак. – А вы откуда знаете, ваше величество?

– Адиту мне рассказала.

– А-ди-ту? А это еще кто? – жалобно спросил Морган.

– Ситхи, – ответила его бабушка. – Одна из наших самых надежных союзниц.

– Четыреста лет, – сказал Тиамак. – Поразительно. Когда Джелой умирала, я слышал, как Адиту назвала ее «родственницей Руяна». Возможно, это правда, и она действительно была праправнучкой Навигатора. Почти все тинукеда’я живут дольше, чем люди.

– Так нечестно, – заявил Морган. – Я пытаюсь внимательно слушать, честное слово, но кто такие эти люди, о которых вы говорите? Например, Навигатор? И как он связан с Джелой? А еще тинукеда’я, или как там вы их назвали? И вообще, какое отношение древние истории имеют к тому, что кто-то нашел мертвых норнов на коровьем лугу в Риммерсгарде прошлой зимой – ведь именно их вы сейчас обсуждаете – я правильно понял?

– Да, норны, а еще ситхи, – сказал Бинабик. – Это самое странное из того, что мы слышим. Но хорошо, что у тебя есть вопросы, принц Морган, – продолжал Бинабик. – Быть может, для одного дня ты узнал даже слишком много.

Однако Эолейр увидел шанс чему-то научить принца – редкий момент, когда молодой человек действительно хотел узнать нечто новое.

– Когда-то норны и ситхи являлись одной семьей, ваше высочество, одной расой, – объяснил он. – Но тинукеда’я – народ Руяна Навигатора – по большей части являлись рабами и слугами, во всяком случае в далеком прошлом. Говорят, даже их вождь Руян, при всем его мастерстве и умениях, был всего лишь рабом бессмертных. Много, много лет назад он и его народ построили флот, который доставил ситхи и норнов сюда из места, которое они называли Сад.

Король кивнул.

– Мой друг ситхи по имени Джирики также это говорил: ситхи и норны привезли сюда народ Руяна в качестве рабов. Я не знаю, откуда появились тинукеда’я. Джирики сказал, что их имя означает Дети Океана. И некоторые из них действительно постоянно живут на кораблях в море. Мириамель их встречала.

– Ниски, – кивнула королева. – На самом деле одну. Ган Итаи спасла мне жизнь. Именно ниски своим пением защищают наббанайские корабли от килп.

– О, – оживился Морган, услышавший наконец нечто знакомое. – Килпы. Мне о них рассказывали. Ужасные, похожие на рыб существа, которые на юге похищают матросов с кораблей и топят их.

– Вы правы, ваше высочество, – сказал Эолейр, чтобы поддержать принца. – Я сам встречал тинукеда’я, но они принадлежали к другим племенам. – Он вспомнил испуганных большеглазых дваров из Мезуту’а. – Дело в том, что тинукеда’я являются оборотнями, которые могут отличаться друг от друга, как комнатная собачка от мастиффа. И все это имеет для нас значение из-за того, что ситхи, норны и тинукеда’я живут очень долго.

– Проклятие, некоторые бесконечно, – добавил король Саймон. – Я полагаю, королева норнов еще жива, даже если и лишилась своего могущества, как поведала нам Адиту. Джирики однажды сказал, что королева норнов самое старое существо в мире. – Он повернулся к молодому принцу. – Вот почему мы хотим, чтобы ты знал об этом, Морган. Наступит день, когда твоей бабушки и меня не станет – однако норны никуда не денутся.

– Но разве сейчас не осталось таких, как Джелой? – спросил Морган, который наконец начал понимать всю серьезность проблемы. – Того, кто много знает о норнах и их намерениях?

– Таких, как Джелой, нет, – с печальной улыбкой сказал Бинабик. – Не было прежде, и нет сейчас, когда ее не стало. И сегодня нет никого, кто знал бы о таких вещах столько, сколько доктор Моргенес, в честь которого вас назвали, принц Морган. Получается, что нам самим придется решать все проблемы.

Тролль прав, вдруг понял Эолейр, когда остальные принялись обсуждать норнов и что могла означать история леди Альвы. Таких, как Джелой, больше нет. Эолейр знал ее не слишком хорошо – находился рядом всего несколько дней, когда посетил лагерь принца Джошуа во время войны Короля Бурь, но воспоминания остались – он не мог забыть ее блестящие глаза ловчей птицы.

Со стороны она походила на обычную крестьянку, невысокая, но плотная фигура, коротко подстриженные волосы, одетая очень просто, как человек, которого не интересует, что о нем думают другие. Но находиться рядом с ней, увидеть проницательный взгляд желтых глаз значило почувствовать ее могущество – не силу завоевателя или желание покорять других, но естественную силу камня, лежащего посреди могучей реки – нечто совершенно неподвижное, заставляющее остальных огибать его с бессмысленной суетой и шумом.

«И грязные ногти, – вспомнил Эолейр – еще одно, что ему в ней нравилось. Она была слишком занята своими делами, чтобы тратить время на то, чтобы быть кем-то другим, а не собой. – О, боги, да, – подумал он. – Наше положение было бы намного лучше, будь все члены Ордена Манускрипта живы – Джелой и Моргенес, Ярнауга и отец Диниван – и если бы они оказались здесь и рассказали, что нам делать».

Но Джелой умерла от рук норнов, как и Ярнауга, а Красный священник Прайрат убил отца Динивана в Санцеллане Эйдонитисе и сжег доктора Моргенеса в его собственных покоях.

Эолейр оглядел комнату. Все сидели здесь, король и королева, тролли из далекого Иканука, Тиамак, родившийся в болотистом Вранне, и молодой Морган, смущенный и расстроенный из-за огромного количества вещей, которых он не понимал.

«Но теперь именно мы должны защитить страну, – подумал Эолейр. – Нам предстоит стать теми, о ком другие будут говорить в далеком будущем: «Благодарение богам, что они были здесь». Потому что, если не мы – если волна мести снова накатит с Севера и мы не сумеем удержать то, что другие помогли отстоять во время предыдущего прихода тьмы, – возможно, будет не о чем слагать истории, просто никого не останется».

♕

Мириамель отправила придворных дам приготовить спальню, когда заметила Бинабика, который ждал у двери кабинета ярла. Маленький мужчина выглядел усталым, и она подумала, что все еще не привыкла к постаревшей версии знакомого лица. Мириамель улыбнулась.

– Я так рада снова видеть тебя и Сискви, Бинабик. И твою дочь, Квину, – она выросла и стала такой красавицей! Все это радует мое сердце.

Он ударил себя кулаком в грудь:

– Сердце – вот то, что нам всем иногда нужно. Мы говорим на канукском: «Страх – мать мудрости, но каждый ребенок когда-нибудь покидает дом».

Мириамель все еще пыталась разобраться в смысле его слов, когда Саймон закончил разговор с сэром Кенриком о размещении стражников. Так как они находились в доме надежных союзников, обсуждать было почти нечего.

Сэр Кенрик задержался у двери и низко поклонился королеве, потом посмотрел на тролля и сделал забавный полупоклон, получился не вполне уравновешенный кивок: как и большинство его товарищей, коренастый капитан не совсем понимал, как следует относиться к паре диковинных друзей королевской четы. А самым трудным оказалось обращение и титул. Всего две недели назад, как узнала Мириамель, лорд-камергер Джеремия едва не расплакался, пытаясь понять, какой титул носит Бинабик, «Поющий с горы Минтахок», и создал прецедент.

«Он мой старейший и ближайший друг, – сказал тогда Саймон, а потом поспешно добавил: – После тебя, конечно, Джеремия».

– Еще один вопрос, – сказал Кенрик, – прошу прощения у ваших величеств. Может быть, если мы быстро доберемся до Вественнби, то сможем дать нашим людям день отдыха. Это поднимет им настроение после путешествия по заснеженным дорогам и скромного ежедневного рациона.

– Уверен, это можно организовать, – ответил Саймон.

– Мы обдумаем ваше предложение, сэр Кенрик, – сказала королева, бросив многозначительный взгляд на мужа.

– Почему бы им не отдохнуть один день в Вественнби? – спросил король, когда капитан ушел.

– Я не говорила, что так поступать не следует, хотя мы потеряли много времени из-за плохой погоды. Я лишь сказала, что мы подумаем. Вместе. До того, как сделаем заявление.

– Я не думал, что ты будешь возражать, – сказал Саймон.

– Но ты не мог этого знать до тех пор, пока не спросил, муж мой.

Он поджал губы, но кивнул:

– Пожалуй, ты права.

Несколько мгновений Мириамель хотелось только одного: обнять Саймона и остаться с ним вдвоем в таком месте, где нет никакой ответственности и где они могли быть просто мужем и женой. Но она понимала, что это невозможно. Никогда. Она вздохнула и сжала его руку.

– Ладно, все в порядке. Я думаю, Бинабик хочет с тобой поговорить.

– Точнее, с вами обоими, если уж быть точным, – проговорил тролль, выступая вперед. – Речь пойдет о твоих вчерашних словах, друг Саймон. Когда мы были в Элвритсхолле, ты сказал, что перестал видеть сны. Это правда?

По лицу короля промелькнуло выражение, которое напомнило Мириамель молодого и заметно встревоженного Саймона.

– Да, так было, – ответил он. – И есть. Ты же знаешь, меня часто посещали необычные сны, Бинабик, особенно в годы войны Короля Бурь. Мне снилось Дерево Удуна, верно? Задолго до того, как я его увидел. И колесо, хотя я не знал, что буду к нему привязан! А еще гора Стормспейк и королева норнов, хотя я о ней ничего не знал. В доме Джелой, когда мы шли по Дороге Снов, – помнишь?

Бинабик кивнул:

– Конечно, помню. И еще как великая ситхи леди Амерасу сказала тебе, что ты, возможно, ближе к Дороге Снов, чем другие. Изменилось ли это за годы, что мы не встречались?

Саймон покачал головой:

– На самом деле нет. Иногда она дальше, но за несколько недель до того, как наш сын Джон Джошуа заболел, Прайрат снился мне каждую ночь. Мири может рассказать.

– Нет, не могу. Я не хочу вспоминать. – Иногда ей казалось, что ужасная потеря окружает ее, лезет из всех углов, и стоит коснуться любой темы, пусть даже самой безобидной, возвращается с новой силой. Мгновение назад она думала о тысяче других вещей, но теперь боль вернулась и стала почти столь же острой, как в тот момент, когда они потеряли своего единственного ребенка. – Но, да, – продолжала Мириамель, когда ей удалось взять себя в руки, – Саймона в те дни посещали ужасные сны. Ужасные.

– Однажды мне приснилось, что Прайрат – это кот, а Джошуа – мышь, но он не знал…

– Достаточно! – резко сказала Мириамель, сама того не желая. Когда Саймон и Бинабик удивленно на нее посмотрели, она лишь махнула рукой. – Сожалею, но я не могу вынести разговоров об этом.

Бинабик сочувственно нахмурил брови:

– Не думаю, что следует рассказывать всю историю, но у меня есть еще несколько вопросов. Следует ли мне отвести твоего мужа в другое место, чтобы мы продолжили разговор?

– Нет. Я в порядке. Если это важно, я хочу знать все. Продолжай. – «Ты королева, – напомнила себе Мири, – королева Протектората, и не станешь прятаться от чувств, каким бы мучительным ни был их источник».

– И сны вдруг перестали к тебе приходить, Саймон? – спросил Бинабик. – Или ты обратил на это внимание позже?

Саймон задумался.

– Когда я тебе рассказал о моих снах? В ту ночь, когда приехали Слудик с женой, не так ли? В день какого святого это произошло? – Он нахмурился и подергал себя за бороду. – Святой Вултинии, верно?

Бинабик улыбнулся:

– Боюсь, я не настолько хорошо знаю эйдонитских святых, если не считать того, что у всех статуй хмурое выражение лица.

– Едва ли стоит их винить, если вспомнить, что с ними произошло, – сказал Саймон. – У Лиллии есть книга, которую ей подарил другой дедушка. Вултиния, да, так и было – я запомнил. Императорские солдаты отрезали ей пальцы, но она заявила, что все еще чувствует присутствие Бога – я правильно запомнил, Мири?

Мириамель содрогнулась:

– Если ты так говоришь. Жуткая книга и совсем не годится для ребенка. Зачем ты спрашиваешь о таких вещах?

– Чтобы вспомнить, в какой день я обратил внимание на отсутствие снов. День святой Вултинии – это третий день аврила. – Он снова повернулся к Бинабику. – Значит, последний сон, который я запомнил, приснился мне в конце марриса. В ту ночь я поздно лег спать – ночь похорон Изгримнура, кажется, именно тогда, – и я увидел очень странный сон. Там была черная лошадь в поле, и она жеребилась. Но жеребенок никак не мог родиться, казалось, он сопротивляется, словно не хочет появляться на свет. Я не знаю, что это может означать. – Он покачал головой, вспоминая. – Черная кобыла кричала, кричала так ужасно, что я проснулся весь в поту. Ты помнишь, Мири?

Она пожала плечами:

– Я плохо спала в ночь после похорон Изгримнура. Больше я ничего не помню.

– В любом случае, – сказал Саймон, – когда я снова положил голову на подушку, то сразу погрузился в сон, но это было подобно падению в темную дыру. Темную, темную, темную – и никаких снов. Клянусь, с тех пор мне ничего не снилось.

Его слова вызвали у Мириамель тревогу.

– Быть может, как ты сам сказал, они просто забылись, Саймон. Иногда собственные сны от меня ускользают, пока кто-нибудь мне не напомнит.

Он энергично покачал головой:

– Нет. Это совсем другое дело.

Бинабик засунул руку под тунику и вытащил кожаный мешочек.

– Последняя ночь маррис месяца. Вы называете ее Ночь Дураков, не так ли?

– Верно. – Саймон улыбнулся. – Я помню, как подумал во время похорон, что добрый старый Изгримнур насладился бы в полной мере Ночью Дураков с пьяными священниками, масками и прочими удовольствиями.

– Изгримнур действительно любил веселье и громкое пение. Но я думаю, что Ночь Дураков не просто для веселья. – Бинабик высыпал содержимое мешочка на ладонь – кучу маленьких отполированных костей. – В горах у нас есть нечто очень похожее, когда заканчивается зима, момент перемены судьбы. Мой мастер Укекук называл это «со-хиг намму-я» – Ночь тонкого льда. Когда стены между нашим миром и другими гораздо легче преодолеть.

Саймон завороженно смотрел на кости в руках тролля, чувствуя, как в нем растет тревога.

– Я не видел их уже много лет. Мне казалось, ты перестал ими пользоваться.

– Перестал бросать кости? Нет. В последнее время я учил ими пользоваться Младшего Сненнека и не хочу, чтобы они устали.

Мириамель едва не улыбнулась при мысли о том, что маленькая груда костей может устать.

– С того самого момента, как я в первый раз встретила тебя в лесу, мне всегда было интересно, чьи это кости, – призналась она.

Бинабик бросил на нее суровый взгляд.

– Мои, конечно. – Он повернулся к Саймону: – Ты не против, если я брошу их для тебя? Твоя утрата пути на Дороге Снов кажется мне странной, а в Ночь тонкого льда и того больше.

Саймон покачал головой:

– Да. Конечно, я не против.

Бинабик покатал постукивающие кости в руке и стал что-то тихо и монотонно напевать, потом присел на корточки и ссыпал кости с ладони на каменные плиты пола. Несколько долгих мгновений он смотрел на них, затем собрал кости и снова бросил. После третьего раза Бинабик немного подумал и поднял голову.

– Очень странно получилось, вот и все, что я могу сказать после коротких размышлений. Сначала выпала Черная Расселина, потом Скользкий Снег. А в последний раз получился Нежданный Гость, которого мы также называем Лишенный Тени. Это знаки обмана и смятения.

– И что это значит? – спросил Саймон.

– Кто может сказать без серьезных раздумий? – Бинабик аккуратно собрал маленькие желтые кости и вернул их в кожаный мешочек. Прошептав еще несколько слов, он спрятал их под туникой. – Я должен погрузиться в размышления. Как учил меня мастер Укекук. Нежданного Гостя я не видел много, много лет. И это приводит меня в недоумение. – Он встал, со стоном выпрямился, и на лице у него появилась гримаса. Мири, помнившей времена, когда тролль был быстрым и подвижным, как белка, – когда все они были такими, – стало грустно. – И еще я подумаю, что можно сделать с твоими исчезнувшими снами, друг Саймон.

– Я не считаю, что возвращать ему плохие сны будет проявлением доброты, – сказала Мири.

– Но в дни войны Короля Бурь мы могли узнать полезные вещи из снов Саймона, – ответил ей Бинабик. – Очень важные. Можем ли мы сейчас позволить себе оставаться в неведении?

– Нет, если неведение поставит под удар наш народ, – сказал Саймон. – Он для нас самое главное.

Бинабик потянулся к Мири и сжал ее руку.

– Раньше я тебя дразнил, – сказал он. – Совсем немного. Кости принадлежат мне, но они не человеческие. Они из лодыжки овцы. – И он показал ей свою так хорошо знакомую желтую улыбку. – Ты простишь мне мою шутку, королева и друг Мириамель?

– О, вне всякого сомнения, – сказала она, но разговоры о плохих снах Саймона не сделали трудный день легче.

Глава 17

Белая Рука

♕

«Господь, умоляю Тебя, дай твердость моей руке, а прицелу точность, чтобы я мог уничтожить Твоих врагов».

Первого он убил без особых усилий – стрела вошла в горло хикеда’я с расстояния в сто шагов по ветру. К тому моменту, когда одетая в белое фигура распростерлась на снегу, Ярнульф уже скользил к следующей точке, стараясь, чтобы ветер продолжал дуть ему в лицо. Он знал, что будет второй разведчик, а хорошо подготовленный воин из Ордена Жертвы способен рассчитать направление полета стрелы еще до того, как он доберется до тела товарища.

Ярнульф заранее подыскал место для следующего выстрела и добрался до него за несколько быстрых шагов. Перед ним появился второй норн, который пригнулся к неровной, усыпанной снегом земле, а его глаза превратились в черные черточки, когда он изучал место, которое только что покинул Ярнульф. Тридцатью футами дальше вверх по склону Ярнульф встал за рядом осин и вновь натянул тетиву. Но даже это едва заметное движение привлекло внимание хикеда’я.

Ярнульфу пришлось поспешить, потому что его враг уже поднял лук. Стрела Охотника ушла чуть ниже, чем он рассчитывал, и попала норну в живот, такая рана вполне могла его убить, но не слишком быстро. Норн резко повернулся и упал на колени, но все-таки нашел в себе силы спрятаться за сугробом, и ему требовалось преодолеть короткое расстояние, чтобы скрыться в лесу.

Ярнульф проклял свою неловкость и тут же пожалел, что упомянул имя Искупителя всуе, даже в разгар схватки. Он знал, что не может ждать, чтобы убедиться, что рана смертельна: если у норна хватит сил, чтобы спастись, он сумеет добраться до остальных хикеда’я, и тогда сам Ярнульф станет мишенью. С другой стороны, пытаться сразу покончить с раненым воином Ордена Жертвы не следовало – хикеда’я мог уловить его запах, и у него был лук. Даже с серьезной раной ему будет достаточно одного выстрела, чтобы покончить с Ярнульфом, и он не сможет отомстить бессмертным.

Когда Ярнульф добрался до следующего удобного пригорка, откуда открывался хороший вид вниз, он с облегчением увидел, что раненый воин все еще прячется за холмиком. Кровь, вытекавшая из живота, испачкала снег вокруг… однако Ярнульф сразу понял, что кровотечение недостаточно сильное, а стрелять под таким углом неудобно, поэтому он начал осторожно спускаться по крутому склону. Камни были скользкими, и несколько раз он оказывался полностью уязвимым для выстрела снизу, но хикеда’я даже не пытался его атаковать.

Наконец, оставаясь на высоте в десяток локтей над долиной, Ярнульф увидел за пригорком ноги раненого норна. Он мог бы продолжать обходить его по дуге, но ветер изменил направление, и несколько долгих мгновений, когда его запах доберется до врага, он станет уязвим; и тогда все будет зависеть от того, кто сделает более удачный выстрел. Ярнульфа не прельщала мысль об обмене стрелами даже с раненым воином хикеда’я, поэтому он приблизился к краю каменного карниза и спрыгнул на заснеженную землю под ним, рядом с норном.

Снег оказался более мягким и глубоким, чем Ярнульф ожидал; он рассчитывал, что после приземления сразу прыгнет вперед, но вместо этого погрузился в него по самые бедра. При помощи лука Ярнульф стал выбираться, но разведчик его услышал и повернулся, кровь испачкала его рот и подбородок, красное на белом, точно грубая маска. Ярнульф не мог позволить врагу поднять лук и бросился вперед, даже не попытавшись обнажить меч, вместо этого на бегу, скользя по неровным, покрытым снегом камням, вытащил длинный кинжал, чтобы атаковать врага.

На миг Ярнульфу показалось, что ему сопутствует успех: он ударил раненого хикеда’я плечом, и вражеский лук вместе со стрелой отлетели в сторону. Но воин прошел отличную подготовку и был очень быстрым – несмотря на полученную рану, он успел выхватить свой клинок.

Несколько долгих безмолвных мгновений они катались по снегу, сжимая друг друга в таких тесных объятиях, какие и не снились любовникам, пока Ярнульф не сумел вонзить кинжал врагу под ребра, рядом с раной от стрелы. Удар не убил норна сразу, но клинок вошел достаточно глубоко, и теперь смерть норна была лишь вопросом времени. Хватка хикеда’я стала слабеть. По мере того как он продолжал отражать удары Ярнульфа, его движения постепенно замедлялись и теряли силу. Наконец, когда кровь окрасила снег на несколько локтей вокруг, разведчик хикеда’я начал двигаться, словно во сне. Ярнульф перевернул его на спину и вогнал длинный тонкий клинок ему в глаз и мозг.

Некоторое время он мог лишь, задыхаясь, лежать на теле врага. Рукопашная схватка даже с раненым воином Ордена Жертвы была подобна борьбе с большим змеем, и сейчас все мышцы Ярнульфа дрожали от напряжения. Он сделал несколько глубоких вдохов, стараясь наполнить легкие воздухом, и если бы не услышал шум между вдохом и выходом, то умер бы сразу.

Он успел лишь перекатиться в сторону, когда третий воин хикеда’я прыгнул к нему; выпад копья получился бы смертельным, но вместо этого вошел в безжизненное тело мертвого норна. В ярости на себя из-за ошибочного предположения – Ярнульф решил, что разведчиков в патруле всего двое, – он схватил копье, чтобы не допустить второго выпада. Хикеда’я отклонился назад, пытаясь его вырвать, что подарило Ярнульфу мгновение безопасности. Его противник был слишком далеко, чтобы поразить какой-нибудь жизненно важный орган, но Ярнульф сумел пронзить обутую в сапог ногу Жертвы. В тот миг, когда бледное существо ахнуло (но не закричало – хикеда’я способны контролировать даже острую боль), Ярнульф сумел дотянуться до лука мертвого разведчика, со всего размаха ударил врага по лицу, и лук сломался. Одетый в белое воин попытался защитить голову от нового выпада, но Ярнульф бросился на него, держа в каждой руке половинки сломанного лука, которые все еще связывала тетива.

Продолжая движение вперед, он набросил тетиву петлей на шею Жертвы и оказался за спиной у норна. Затем, упираясь коленом ему в спину, чтобы тот не смог его достать, изо всех сил натянул тетиву. Однако хикеда’я отчаянно сопротивлялся, и ему удалось расцарапать Ярнульфу руки до крови, но тетива была сделана в Наккиге, и порвать ее не представлялось возможным, к тому же Ярнульф весил больше, чем его враг. Теперь, несмотря на то что хикеда’я был сильнее, Ярнульфу оставалось лишь удерживать тетиву.

И все равно, чтобы прикончить третьего врага, ему потребовалось много времени – очень много, – но наконец бледнокожее существо прекратило сопротивление. Тем не менее Ярнульф продолжал натягивать тетиву до тех пор, пока его руки не ослабели окончательно, и только после этого повалился на снег рядом с телом хикеда’я. Если бы рядом находился четвертый воин Ордена Жертвы, Ярнульф очень скоро стал бы мертвецом.

Но отряд разведчиков состоял из трех норнов. Ярнульф с трудом поднялся на ноги, все тело у него ломило от боли, он уже несколько недель не чувствовал себя таким измученным. Однако он еще не завершил свою священную миссию – убийство норнов стало лишь первым актом. Сами по себе мертвые тела ничего не значили. Страх – вот что было важно.

Ярнульф подтащил три трупа к сосне и прислонил их к стволу. Затем набрал в ладонь кровь норна, получившего рану в живот, опустил свободную руку в снег и дунул на кровь так, чтобы она обрызгала его расставленные в стороны пальцы. Когда он поднял опущенную в снег ладонь, на белой поверхности остался отпечаток руки, обведенный по контуру кровью. Потом Ярнульф встал на колени и начал молиться.

– Я посвящаю тела убитых врагов Тебе, Господь, и пусть ими овладеет страх перед Твоим гневом.

Но, в отличие от предыдущих дней, когда он закончил молитву, Ярнульф не ощутил торжества или удовлетворения. Он смотрел на мертвых разведчиков-норнов и чувствовал странную тревогу, какой не испытывал раньше, а пустота в темных мертвых глазах отражала тщету всех его замыслов. Как он мог продолжать то, что делал столько лет, когда слова мертвого гиганта все меняли? Если Королева Утук’ку проснулась и хикеда’я готовятся к войне, его представления о них как об исчерпавшей себя силе ошибочны, и убийства ничего не меняют. Это всего лишь следующие одна за другой смерти.

Ярнульф знал, что не должен задерживаться рядом с телами. Он нашел свой лук и собрал стрелы. Затем почистил сапоги от крови, чтобы помешать врагам его выследить, и стал подниматься на дрожащих ногах к деревьям на вершине горы. Когда он оказался достаточно далеко от мертвых воинов Ордена Жертвы, он нашел надежное укрытие, упал на колени и соединил ладони, все еще испачканные кровью так называемых бессмертных, и вознес еще одну молитву, на сей раз беззвучную.

Отец, мой дорогой отец, где бы ты ни находился, на Небесах со святыми или в плену, в глубинах темной вражеской твердыни, помоги мне найти свой путь.

И Всемогущий Бог, мой другой и истинный Отец, во имя Твоего благословенного Сына Усириса Эйдона, Искупителя, скажи, что делать Твоему слуге. Что хорошего в том, чтобы наказывать рабов, когда их госпожа, Белая Ведьма Наккиги, жива? Боюсь, я утратил свой путь. Скажи, чего Ты хочешь от меня. Дай знать своему слуге Твою волю.

Он встал, но его голова еще долго оставалась опущенной.

Я прошу только об одном – пошли мне знак, о Господи. Пошли знак.

♕

– Эй, Черный Дрозд. – Мако стер полоску грязи с подбородка и указал на белых зайцев, лежавших на земле, точно груда испачканного кровью снега. – Отдай тех, что остались, гиганту.

Нежеру взяла по связке в каждую руку. Ей еще повезло, что Мако позволил ей съесть несколько кусков готового мяса – Нежеру сомневалась, что он стал бы ее кормить, если бы не думал, что она носит ребенка. Она уже привыкла к низкому положению, которое определил для нее командир Руки, к тому же у нее не оставалось выбора: не вызывало сомнений, что Мако предпочел бы оставить ее в замке Горькой Луны.

«Но лучше быть терпеливой, чем привлекать к себе внимание», – вспомнила Нежеру одно из любимых высказываний отца, хотя он сам далеко не всегда отличался скромностью, которую изображал. Но сейчас, когда она опозорилась и занимала совсем низкое положение в Руке, когда до ее семьи и клана было так много лиг, его совет казался ей разумным.

Она зашагала по неровному снегу в сторону места, где высилась грязно-белая фигура гиганта. Как всегда, она остановилась так, чтобы чудовище не могло до нее достать, и бросила ему две связки зайцев, которые ей дали. Огромная серо-белая голова поднялась, и Нежеру, вопреки всему, застыла на месте. Белые ноздри раздувались.

– О! – Голос гиганта прогрохотал, точно обвалившийся туннель в глубинах Наккиги. – Значит, Го Гэм Гар не будет голодать сегодня. – Жесткая кожистая рука, такая коричневая, что она казалась почти черной, потянулась и взяла зайцев, словно это были стручки гороха. – Сядь, давай поговорим, пока я ем, – прорычал он. От звуков его голоса кости Нежеру задрожали. – Или ты боишься старого Гара?

Нежеру сумела совладать со своим голосом.

– Я боюсь только поражения.

– Врага ты знаешь хорошо, я думаю. Сядь.

Нежеру колебалась. Она знала, что гигант не может ослушаться хрустального хлыста, который находился у Мако, и он не позволит причинить ей вред, пока думает, что она носит ребенка.

«В любом случае я все еще Коготь Королевы, – сказала она себе. – Даже моя ошибка не может этого изменить. Пока».

Она нашла упавшее дерево за пределами досягаемости длинных рук гиганта, во всяком случае пока он сидел. Хикеда’я разбили лагерь рядом с лесом, вдоль границы которого они шли уже несколько дней, деревьев было полно, и Мако разрешил развести огонь для приготовления пищи, но приказал ей использовать только сухое дерево. Ее удивило, что командир соблюдал здесь такую осторожность, ведь они не встретили никаких живых существ.

Гигант пристально смотрел на нее своими черными глазами. Казалось, она ничего не должна была бы разглядеть под мощными костями надбровных дуг, но под каждой горел бледно-зеленый огонек.

– Ты женщина, – неожиданно сказал гигант. – Ты выглядишь как остальные, но я чую запах твоей матки. – Он сжал одного из зайцев между большим и указательными пальцами, толстыми, как руки Нежеру, разорвал его пополам, засунул часть в рот вместе с мехом и всем остальным и захрустел костями. – Я слышал, что ты собираешься щениться, но не чувствую запаха. Гару интересно, почему. – Он забросил в рот вторую половинку зайца.

Нежеру овладел приступ паники, но гигант говорил небрежно, почти равнодушно, и она решила сделать вид, что не слышала последних слов.

– Да, я женщина, – наконец ответила она. – Откуда ты знаешь наш язык?

– А на каком мне еще говорить? – Го Гэм Гар улыбнулся – во всяком случае, ей так показалось, – показав рот, полный мощных желтых клыков, и на мгновение стал похож на разумное существо. Почти похож. – Мой народ не разговаривает между собой. Мы живем на большом расстоянии друг от друга, и когда встречаются два самца, они не болтают, как твой вид, а сражаются за охотничью территорию. Нам нужно много есть. И много земли, которая нас кормит. – Он взял второго зайца, откусил голову и стал высасывать его, пока у него в руках не остался лишь мешок из окровавленной шкуры, затем аккуратно ее сложил и изящно проглотил.

– И как ты научился?

– Многие из нас осваивают язык, если мы живем достаточно долго. Многие из нас сражались за твою Королеву Утук’ку. Мы узнавали слова приказов, слова, призывающие атаковать. Но никому не требовалось учить нас убивать. – Он снова обнажил в улыбке желтые зубы. – Но я говорю лучше всех, потому что я самый старый. Я величайший. Триста оборотов мира или даже больше Го Гэм Гар живет, и большую часть этого времени я пленник Королевы. Я сражался за нее в южных землях, когда пала башня, и я единственный из моего народа вернулся в горы. – Он прищурился. – О да, Гар выучил много ваших слов. Хлысты. Цепи. Огонь.

– Должно быть, твои утраты на юге были велики, – осторожно сказала Нежеру. – Я знаю, там умерло много гигантов.

– Моя самка. Мои щенки, некоторые из них даже не успели вырасти. – Он бросил на Нежеру проницательный взгляд, который заставил ее опустить глаза.

– Мне жаль это слышать. – Нежеру говорила правду, во всяком случае в данный момент.

Ее собственный народ так много потерял в те годы, что никакие победы, которые он одержит в будущем, не смогут компенсировать утраты. Народ Нежеру понимал, что такое потери.

Гигант продолжал пристально смотреть на нее, и сначала она почти надеялась, что он изучает ее как потенциальную трапезу – пусть эта мысль и была пугающей. Но чем дольше она сидела напротив чудовища, тем больше понимала: он что-то замышляет, быть может, пытается раскрыть ее тайну.

Наблюдение за Нежеру не помешало Гару забросить в рот оставшихся двух зайцев и проглотить их, даже не прожевав. Ей пришло в голову, что он мог бы без особых усилий проделать то же самое и с ней.

– Иди сюда, Черный Дрозд, – позвал ее Мако, находившийся на другой стороне лагеря.

Прозвище она получила из-за древней легенды о черном дрозде, который не сумел доставить важное сообщение, став жертвой собственной трусости. Очень старое оскорбление для хикеда’я, и всякий раз, когда Мако так ее называл, она это чувствовала.

– Значит, Черный Дрозд, да? – Глухой рокот отразился в ее руках и ногах. Гигант смеялся. – У нас с тобой есть кое-что общее. Твой хозяин Мако еще и мой хозяин. И у него маленький дар Королевы. Если я откажу или сделаю то, что ему не понравится, он может заставить меня лечь на землю и выть от боли, пока мое сердце не разорвется в груди.

Нежеру встала и вернулась к кухонному костру, который успели загасить, и над ним поднималась лишь тонкая струйка дыма. Солнце исчезало за горами на западе, и вся долина погружалась в тень. Вскоре наступит ночь, и они двинутся дальше.

– Позаботься, чтобы лошади были оседланы, – сказал Мако еще до того, как она подошла. – Кемме вернулся из разведки. Мы выходим, как только зажгутся звезды.

* * *

Скалистая долина сужалась, превращаясь в ущелье. К тому моменту, когда знакомые звезды появились на небе у нее над головой, Нежеру и остальные члены отряда уже шагали, вытянувшись в цепочку по одному, по крутому гребню горы, и только уверенность и аккуратность шагов не давали Нежеру скатиться вниз, на зазубренные, покрытые снегом склоны. Прямо над горизонтом звезда по имени Мантис следовала за тусклым светом Глаза Бури, значит, они углубились на юг значительно сильнее, чем она предполагала. Нежеру не понимала, почему Мако завел их далеко в земли людей, когда цель их путешествия лежала много восточнее.

Призрачный филин скользнул над ее головой так близко, что она могла бы его коснуться, беззвучная белая вспышка, появившаяся и тут же исчезнувшая за мгновение между двумя биениями сердца. Почти сразу же Нежеру услышала его лающий призыв где-то в кронах деревьев под горным кряжем, и внезапно ею овладело почти ошеломляющее желание свободы. Это было настолько необычное ощущение, что она даже не знала, как его назвать, – идти куда глаза глядят, жить, как она захочет… Но, конечно, это означало бы предательство всех и всего, что она знала. Нежеру могла освободиться от клятвы своему Ордену с такой же легкостью, как обрести крылья и перья, точно оборотень тинукеда’я из старых легенд, и стать настоящим черным дроздом. К тому же кто она такая без своей клятвы? Полукровка. Трусливая обманщица. Только успех их миссии может это изменить, дать ей шанс снова творить добро.

– Сегодня Мантис светит особенно ярко, – раздался голос у нее за спиной. Со спокойствием, обретенным после бесчисленных побоев во время обучения в Ордене, Нежеру позволила удивлению омыть ее, но не повлиять на шаг. Саомеджи, в белых одеяниях Певца, подошел к ней, беззвучный и незаметный, точно горностай, пока она была погружена в свои мысли. – Это хорошее предзнаменование для нашей миссии.

– Наши жизни принадлежат Королеве. – Нежеру не смогла придумать менее примитивного ответа.

Саомеджи молча шел за ней на протяжении двух десятков шагов.

– Я не стал бы тебя наказывать, как сделал Мако, – наконец тихо заговорил он.

Она подумала, что это очень необычное заявление. Мако и Кемме находились далеко впереди, и она видела макушку Иби-Хая за следующим поворотом тропы, идущей вдоль края горного кряжа, так что они могли говорить сравнительно свободно, но Нежеру не понимала, почему Саомеджи так сказал. Быть может, он рассчитывал, что она произнесет слова, которые можно будет считать предательскими по отношению к избранному Королевой командиру Руки?

– Я потерпела неудачу, – сказала она. – И наказана, как того заслужила.

– Неудача обычно в равной степени ложится на плечи командира и того, кто совершил ошибку.

Нежеру все еще не могла понять, чего Саомеджи хочет, и это сильно ее тревожило. Последние несколько дней Певец ее избегал, но в этом он ничем не отличался от всех остальных – вонь преступлений преследовала Нежеру, как гнилое мясо, застрявшее между зубами гиганта. Возможно, он просто хотел совокупиться с ней? Ну, это хотя бы имело смысл, но даже если ему не сказали, что она носит ребенка, Нежеру не думала, что Певец станет провоцировать командира Руки.

Она сделала вдох:

– Значит, ты считаешь, что Мако допустил ошибку?

Он рассмеялся, и Нежеру позавидовала его легкому смеху.

– Нет, никогда. Королева и мой магистр поступили правильно, когда выбрали его. Он подобен ножу из лучшего черного сланца, столь острому, что он способен разрезать воздух и заставить его кровоточить.

– Когда ты говоришь о своем магистре, ты имеешь в виду Ахенаби. – Бездонные черные глаза лорда Ордена Песни и его морщинистая маска теперь постоянно таились на границе большинства ее снов. – Ты хочешь сказать, что он выбрал Руку Королевы?

Саомеджи не ответил на ее вопрос.

– Лорд Песни есть нечто большее, чем магистр. Он станет избавителем нашего народа. – Саомеджи произнес эти слова таким равнодушным голосом, как будто сам не верил в их истинность, просто повторял выученные наизусть фразы, но в его чуждых золотых глазах появился блеск, который Нежеру не сумела понять. – Ты его заинтересовала, сестра по Руке. Я знаю.

Его слова затронули нечто тревожившее Нежеру после посещения замка Горькой Луны. Расстояние между ними и остальными придало ей мужества, поэтому она повернулась к Саомеджи и спросила:

– Почему твой магистр меня отпустил?

Взгляд Певца остался нарочито равнодушным.

– Эта Рука Когтей создана по приказу Королевы и дала клятву верности ей, и только ей. Как мог мой магистр вмешаться?

Они ступили на куда более опасную почву, чем тропа, по которой они шли, но теперь, когда они начали этот разговор, Нежеру вдруг ощутила безрассудную свободу, словно ночь и высокие горы находились вне оков обыденности. Какая-то часть ее существа испытала ужас от столь опрометчивого поведения, но ничто более не казалось прежним после того, как Мако использовал эби-кей, чтобы ее наказать.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так, Певец Саомеджи. Командир Мако выбран Королевой, чтобы он вел за собой Руку. Мако хотел отослать меня в Наккигу, чтобы наказать. Почему Ахенаби ему помешал?

Саомеджи довольно долго не отвечал, и они продолжали идти в молчании. Для Певца он прошел очень хорошую подготовку и мастерски владел уловками.

– Тебе известно что-нибудь о моем магистре, сестра по Руке? – наконец спросил он. – Кроме тех историй, которые дети пересказывают друг другу?

– Я знаю, что он один из самых старших хикеда’я, – осторожно ответила Нежеру. – Один из первых, рожденных на земле после того, как наши корабли нашли сюда дорогу. Я знаю, что он пользуется огромным доверием Королевы и она прислушивается к его советам. Я знаю, что его боятся во всех землях, и речь идет о людях, которые никогда не видели его лица и не слышали голоса.

«И я тоже, – подумала она. – Как бы я хотела никогда не видеть его так близко!»

Саомеджи тряхнул головой.

– В таком случае ты знаешь очень мало, юная Нежеру. Мы с тобой одного возраста, но мне известно больше, чем тебе, – намного больше. – Саомеджи смотрел прямо перед собой, словно описывал картину, доступную только ему. – Я посещал места, находящиеся в глубинах Наккиги, в древних пещерах, куда больше не спускаются наши люди, и видел вещи, которые свели бы тебя с ума… но я все равно ребенок рядом с Ахенаби и его ближайшими родичами. Все мы таковы. Старые, носящие маски хикеда’я настолько проницательны, что это выше нашего понимания. Кто мы такие, прожившие всего несколько сотен смен сезонов, рядом с теми, кто стал свидетелями тысяч таких смен – или десятков тысяч?

Он открыл глаза и обратил на нее завораживающий желто-медовый взгляд.

– Мой магистр что-то увидел в тебе. Что именно, я не знаю и не в силах даже угадать. С тем же успехом улитка может попытаться понять причину, по которой нога ее давит или оставляет ей жизнь. Потому что мы маленькие, Нежеру. Мы маленькие – ты, я и Мако, и твоя жизнь едва ли длиннее жизни смертных, что заполонили землю и лишили нас покоя, – несколько столетий, а потом мы превращаемся в прах. Королева не умирает, и избранные ею также не умирают, хотя со временем остальные хикеда’я находят свой конец. Как ты и я можем судить о мыслях тех, кто видел, как формируется мир, – видел, как поднимаются горы, а моря высыхают?

«Тебе нравится звук собственного голоса, – подумала Нежеру. – Но этот недостаток не разделяет с тобой большинство представителей твоего тайного Ордена».

– Значит, у меня нет надежды узнать причину, по которой твой магистр меня пощадил, – из-за того, что я не видела, как растут горы, – только и сказала она в ответ.

– Если тебе нравится так думать. – Ее слова снова позабавили Саомеджи, и почему-то это ее напугало.

Он был таким же полукровкой, как она, и потому не мог иметь привилегий по праву рождения, да еще дополнительный эффект золотых глаз предательских кузенов зида’я – так что же давало нечистокровному Певцу такую уверенность?

– Проблема не в твоей юности, а в недостатке знаний и воображения, – продолжал он. – Подготовка имеет огромное значение, гораздо большее, чем мы с тобой можем знать – или даже догадываться. Но если гнев Мако вызвал у тебя отчаяние, я подарю тебе то, что расплавит твое несчастье, как солнце весенний снег. Самые могущественные представители нашего народа видят в тебе какую-то цель, Жертва Нежеру. Лорд Ахенаби не совершает ошибок. – Он молча сделал несколько шагов. – Посмотри вверх.

Они приближались к вершине кряжа, поднялся ветер, и на миг Нежеру показалось, что она неправильно его поняла из-за шума.

– Посмотреть вверх?

– Туда. Ты видишь, как звезды висят в небе, словно светильники над Полем Черной Воды? Мой лорд Ахенаби видит весь наш путь, места, где мы уже побывали, и те, куда еще придем. В то недолгое время, что я провел в Ордене Песни, мне удалось понять, как их движение влияет на нас, находящихся внизу, и как их свет приносит жизнь во тьму, но мой магистр способен видеть мрак между ними. Не отсутствие света, пойми, но сам мрак – он читает его, как раскрытую книгу.

Нежеру посмотрела на сияющее звездами небо.

– Я тебя не понимаю.

Она услышала смех в его голосе.

– Я и сам себя иногда не понимаю, сестра по Руке. Когда я изучал Великие Песни и Меньшие Песни в доме нашего Ордена, мне казалось, что в моем разуме загорался огонь. И он все еще горит. Иногда он согревает. А порой я чувствую, что он меня поглотит, я вспыхну и превращусь в пепел, улетающий в те темные места, где звезды не имеют власти.

Нежеру уже начала думать, что Певец-полукровка не только очень умен и хитер, но и безумен, и он понес такой же ущерб, как и она, когда проявила свою трусость. Значит, это правда? И все полукровки порочны уже по факту своего рождения?

Прежде чем кто-либо из них успел снова заговорить, на тропе перед ними появился Иби-Хай.

– Скоро рассвет, – заявил он. Эхо опустил капюшон, и только длинные черные волосы окружали узкое лицо. – Мако и Кемме нашли спуск в долину. – Иби-Хай явно рассчитывал, что они пойдут быстрее и догонят остальных, так что пришло время заканчивать разговор с Саомеджи, и Нежеру почувствовала облегчение. – Поспешите! – поторопил их Иби-Хай. – Мы останемся там, пока не зайдет дневная звезда.

– Королева наблюдает за нами, – ответил Саомеджи.

– Наши жизни принадлежат ей, – сказал Иби-Хай, делая знак верности. – Никакая хвала ей не будет избыточной.

♕

Ярнульф отдыхал столько, сколько осмелился. Он почти не пострадал во время схватки с хикеда’я – несколько глубоких порезов, длинный, но не опасный след на голове, пара царапин. Он не знал, являлись трое убитых им норнов патрулем из замка Горькой Луны или передовым отрядом разведчиков более крупного воинского соединения. И хотя эта часть Лунной долины была подходящим местом для импровизированных засад, ему будет совсем непросто скрыться от полных решимости воинов Ордена Жертвы, если они пойдут по его следу. Большие отряды хикеда’я часто приводили с собой жутких белых псов из подземных пещер Наккиги, чтобы они охраняли лагерь днем, когда Дети Туч не любили путешествовать. Если повезет, он сможет ускользнуть от преследователей в поросших лесом горах над долиной, но Ярнульф знал, что у него не будет ни одного шанса против стаи псов Наккиги.

И еще он знал, что не сможет пройти по прямой через самые высокие горы, на одной из которых он сейчас стоял, из-за обледеневших, выскобленных ветром крутых скал. В дальнем конце долины у него был бы выбор, в том числе перевал, настолько низкий, что он сумел бы его преодолеть без особых усилий и в случае необходимости затеряться в землях хикеда’я, где он смог бы прятаться до тех пор, пока большой отряд не пройдет мимо него на юг. Обычно Ярнульф не осмеливался так сильно приближаться к приграничным крепостям, но он не мог забыть страшные слова пожирателя мертвечины. Если он сказал правду и Королева в маске жива, тогда он не солгал и про планы хикеда’я снова напасть на земли людей. И что будет толку от его одиноких поисков – один мертвый воин Ордена Жертвы здесь, другой – там, – когда тысячи других придут на юг, чтобы убивать смертных мужчин и женщин?

* * *

Ярнульф увидел самый необычный отряд воинов из всех, что ему доводилось встречать. Когда он наблюдал за ним с высоты, из своего укрытия в южной части перевала, он без проблем разглядел пятерых хикеда’я. Когда в диких землях появлялось столько вооруженных норнов, они назывались «Рука» – убийцы или нечто вроде того, потому что разведчиков всегда было меньше. Как и все представители ненавистных хикеда’я, они, как правило, передвигались по ночам и очень редко разводили костры. На первый взгляд в них не было ничего особенного. Но тут он заметил шестую фигуру, которая отличалась от остальных своими громадными размерами.

С того места, где прятался Ярнульф, гигант выглядел и двигался как гюне, но, если так, он был самым большим из всех когда-либо им виденных, а он встречал многих. Кроме того, не вызывало сомнений, что существо даже не связано, что совсем не имело смысла. Хикеда’я часто использовали гигантов во время сражений, но, для того чтобы заставить монстра атаковать врагов, а не самих хикеда’я, требовался небольшой отряд воинов Ордена Жертвы. Этот же шел совершенно свободно – спутник, а не раб, если такое вообще можно представить.

Ярнульф понимал, что очень скоро ему придется принять решение. Через полдня или даже раньше они доберутся до того места, где он оставил трупы разведчиков-норнов и свою подпись – Белая рука – под кровавой работой, поэтому здравый смысл подсказывал, что ему следует держаться как можно дальше от хикеда’я и их ручного гиганта. И все же кое-чего он не понимал, и это заставило его задержаться, чтобы узнать больше. Может быть, он получил знак, который просил у Бога? Или просто еще одно необычное событие в самое странное из всех пережитых им времен года.

«И моя слабость, – подумал он. – Во всяком случае, кое-кто сказал бы именно так. Отец часто говорил мне: «Сделай любопытство своей силой». Однако мастер Ксока неизменно повторял: «Мудрость ничего не ищет, потому что со временем Смерть находит всех, и тогда уроки оказываются выученными». И тем не менее прошло столько лет, а я по-прежнему болтаюсь, словно флюгер между двумя этими голосами».

Наконец путь отца победил: Ярнульф начал приближаться, но не слишком сильно, двигаясь параллельно маршруту странного отряда. Гюне мог уловить его запах, даже если его не почувствуют обладающие превосходным обонянием хикеда’я, а сейчас Ярнульфу совсем не хотелось становиться дичью для гиганта.

♕

Отряд Когтей нашел место для отдыха, которое защищал от встающего солнца выступ скалы, но, хотя Нежеру невероятно устала после долгого перехода по перевалу и спуска, час или два сна ей бы не помешали, однако она никак не могла уснуть, потому что находилась в смятении после странного разговора с Саомеджи.

Что мог увидеть в ней Ахенаби? Обычно, если кому-то удавалось привлечь внимание высших аристократов Наккиги, это становилось предметом гордости, невидимым, но реальным знаком, который носят всю жизнь. А быть выбранным одним из Первых Рожденных на земле – почти неслыханная честь. Почему же тогда она чувствует себя так, будто страшный груз висит у нее над головой?

Нежеру всегда знала, что она не такая, как все. Семья отца неизменно обращалась с ней отстраненно, друзья и слуги, но дети не отличались такой же сдержанностью. Каждый взгляд, каждое слово счастливцев, чьи родители были хикеда’я, постоянно давали знать Нежеру, что она от них отличается и никогда не станет одной из них. Она являлась необходимостью, вызванной неудачами при обычных попытках размножения, неприятным напоминанием о том, как низко пали хикеда’я после прежних дней славы.

В Саду не было полукровок. Ей говорили об этом множество раз обычными словами и самыми разными другими способами.

Тем не менее она оказалась одним из нескольких детей, появившихся на свет от представителей семей, занимавших самое высокое положение, часть из которых не имела детей в течение столетий, поэтому, вне зависимости от того, до какой степени ее приняли те, чья кровь полностью восходила к Саду, ее заметили.

В год ее рождения в благородных семьях Наккиги на свет появилось всего несколько сотен детей, и в жилах менее четверти из них текла чистая кровь хикеда’я. Поэтому, когда Нежеру доказала, что превосходит своих сверстников в боевых играх, которые устраивали для младших детей, – оказалась быстрее, умнее и была готова причинять боль как своим нечистокровным сверстникам, так и тем, кто презирал ее с самого рождения, это не ускользнуло от внимания высшей аристократии.

После страшного поражения в старом Асу’а Орден Жертвы сильно нуждался в новых воинах. Как у пьяницы, пытающегося играть в «Поэзию воров», у нее с самого начала было очень мало шансов на успех, тем не менее каким-то образом ей удалось преодолеть позор своей смешанной крови и стать воином. Однако это не слишком помогало игнорировать шепот за спиной и презрение на лицах тех, кто ее окружал.

Она услышала скрип снега и одновременно уловила запах какой-то гнили, который отвлек ее от тяжелых мыслей. Нежеру села и увидела гиганта Го Гэм Гара, шедшего по снегу в последних тенях умирающей ночи прочь из лагеря. Мако следовал за ним, отставая на несколько шагов, и на его лице, как всегда, застыла неизменная непроницаемая маска.

– Ложись, – сказал он ей, – к тебе это не имеет отношения.

Нежеру не собиралась спорить с Мако – ей вообще не хотелось, чтобы он обращал на нее внимание, – но несмотря на то, что она снова улеглась на землю, Нежеру продолжала смотреть вслед уходящим гиганту и Мако.

«Наверное, гиганту нужно помочиться, – сообразила она, – и наш командир не хочет, чтобы он сделал это в лагере».

Тот, кто не прошел ее подготовки, мог бы улыбнуться подобным мыслям – командир Руки Королевы сопровождает своего ручного гиганта, как пастух пса.

Силуэты двух фигур, маленькой и огромной, на мгновение застыли на фоне пурпурного неба и тускнеющих звезд, когда Нежеру решила, что ей следует поспать. Она едва успела улечься поудобнее и закрыть глаза, как заржали все лошади сразу, и земля под ней задрожала с резким пронзительным звуком – казалось, клин разбивает камень, затем последовал самый ужасающий рев гнева и удивления, какой еще ни разу в жизни ей не доводилось слышать – она даже представить не могла, что такой звук способно издавать живое существо.

Земля под ней содрогалась и вздымалась – или Нежеру так только показалось, когда она попыталась вскочить на ноги. Всего в нескольких шагах от нее тускло освещенное белое поле, раскинувшееся рядом с лагерем, превратилось в огромный зазубренный круг серого и черного, и существа – сотни существ – нескончаемым потоком выбирались из темной ямы на поверхность. Она все еще слышала крики гиганта, но его рев звучал приглушенно. Нежеру сообразила, что он, должно быть, провалился в снег.

– Берегись! – выкрикнул Кемме. – Фури’а!

Его меч запел, когда он выхватил его из ножен, и Нежеру принялась искать свой клинок среди обломков льда возле ног. Первые из маленьких черных существ бросались на них на четвереньках, точно дети пауков, их глаза блестели в тусклом свете, крошечные лица искажала нетерпеливая ярость. Они уже успели повалить одну из лошадей и, судя по паническому пронзительному ржанию, пожирали ее живьем.

«Гоблины, – сообразила она, почувствовав на сердце страшный холод и тяжесть. – Гигант провалился в одно из гнезд».

Она услышала, как Го Гэм Гар снова взревел, но его голос стал каким-то искаженным, как будто огромный зверь захлебывается собственной кровью.

Он скрылся из виду, исчезнув в замерзшей земле, и визжащие маленькие человекоподобные существа, которых хикеда’я называли фури’а, а смертные «копателями», текли нескончаемой рекой из пролома, точно огненные муравьи из муравейника, – уже дюжины окружили Кемме и Иби-Хая. Нежеру нигде не видела Мако, который почти наверняка провалился вместе с гигантом, когда проломился лед.

«Значит, это конец, – подумала Нежеру. – Нам не спастись – их слишком много».

Маленькие руки со сломанными ногтями цеплялись за ее ноги, и визжащие существа начали взбираться на нее, словно она превратилась в дерево. Нежеру даже не успела спеть свою песнь смерти, прежде чем маленькие чудовища навалились на нее со всех сторон.

Глава 18

Запрещенная книга

♕

Лиллия провела столько часов в своей жизни, глядя на изображение святого Виглафа за алтарем, что считала его почти родственником – причем самым скучным из всех. Утренние службы казались ей особенно утомительными. Она любила Бога, как и положено, но ей было трудно сидеть спокойно с самого утра и слушать отца Нуллеса, читающего Книгу Эйдона, в которой рассказывалось о том, что людям делать не следует.

По крайней мере, картина ей нравилась: даже повешенный на дереве за то, что он являлся эйдонитом, святой Виглаф продолжал осуждать узурпатора Эрнистирии, короля Тестейна. Когда она была маленькой, Лиллия думала, что мученика зовут Вигламп из-за сияющих линий, окружавших на картине его голову, и все еще мысленно называла его именно так – храбрый Вигламп призывает Бога, в то время как четверо людей короля пытаются оторвать святого от земли, а за происходящим наблюдает мрачный бородатый Тестейн. Потребовалось десять человек, чтобы справиться с одним худым монахом, и это было чудом, хотя Лиллия считала, что получилось бы гораздо лучше, если бы они вообще не сумели его повесить.

Она потянула за руку графиню Рону, сначала тихонько, потом сильнее, пытаясь привлечь ее внимание.

– Лиллия, в чем дело?

– Я должна сделать воду.

– Отец уже почти закончил. Потерпи немножко.

Лиллия тихонько застонала. Отец Нуллес ей нравился – хотя у него было слишком розовое лицо, – и она не хотела его огорчать. Просто она больше не желала находиться в часовне.

Наконец отец Нуллес закончил перечислять Великие грехи и сотворил благословение. Обычно Рона некоторое время беседовала с ним после окончания проповеди, но на этот раз напомнила Лиллии, чтобы та сделала реверанс, и вложила в руку священника серебряную монету для бедных.

– Я и сама не очень хорошо себя чувствую, – сказала графиня, когда Лиллия вернулась из уборной часовни и они вышли в длинный Прогулочный коридор. – Пожалуй, мне нужно прилечь.

– Прилечь? – Лиллия пришла в ужас. – Но я же тебе говорила, что сегодня на лугу в Эрчестере будет ярмарка. Там даже покажут танцующего медведя!

– Извини, мой сладкий зайчик, но у меня плохие дни, и я хочу только одного – немного полежать.

Лиллия скорчила гримасу и почувствовала, что она получилась уродливой.

– Ты сказала, что мы туда сходим. Ты лгунья!

– Твои манеры с каждым днем становятся все хуже.

– Ты должна меня туда отвести. Ты обещала!

Рона нахмурилась:

– Нет, не должна, потому что у меня нет сил, и не важно, обещала я тебе что-то или нет. А если бы я умирала – и пусть боги меня не услышат – что тогда? Нет, дитя, сегодня тебе придется остаться дома.

– Ты не можешь меня заставить. Принцесса важнее, чем графиня, так что ты не должна мной командовать.

Опекунша вздохнула:

– Мирча в Плаще из Дождей тебя любит, девочка, ты настоящее произведение искусства, и тут нет ни малейших сомнений. Но даже ты не можешь избавить меня от болей в животе, твое грозное высочество, так что тебе придется развлекаться в замке.

Лиллия так расстроилась, что на мгновение ей захотелось отпустить руку графини и убежать, но выражение бледного лица тетушки Роны не вызывало сомнений – она действительно плохо себя чувствовала. Тем не менее Лиллия думала о танцующем медведе с того самого момента, как горничная рассказала ей о нем вчера вечером, и ей хотелось его увидеть больше всего на свете.

– А если потом тебе станет лучше, мы сможем туда сходить?

– Дитя, даже если я буду чувствовать себя в десять раз лучше, я все равно не смогу. Быть может, завтра. А теперь, пожалуйста, дай мне немного полежать.

Однако графиня пожалела Лиллию, и они пошли обратно не самой короткой дорогой, а через Живой сад. Недавний дождь придал свежесть зеленым скульптурам, а так как их уже давно не подстригали, большую часть животных стало невозможно узнать, и Лиллии это очень понравилось. Неужели старый лев превратился в большого кролика? А благородная лошадь в дракона? Она понимала, что графиня сделала ей маленький подарок, выбрав эту дорогу, и благодарно сжала руку Роны.

Когда они, миновав стражников, вошли в Резиденцию, Рона проводила Лиллию в ее покои.

– Оставайся здесь, моя дорогая. Тебе есть чем заняться: чтение, шитье, твои куклы. Если проголодаешься, попроси какую-нибудь фрейлину своей мамы что-нибудь тебе принести. А сейчас, пожалуйста, отыщи одну из них и скажи, чтобы она принесла мне поссет[2] с патокой и мускатным орехом. У меня ужасно болит голова.

В самом дурном расположении духа Лиллия отыскала одну из молодых фрейлин матери, передала ей просьбу графини, но не стала ждать, чтобы отнести поссет Роне, что любила делать раньше, когда была маленькой. Теперь, когда Лиллия стала старше, у нее появились более важные дела, и одно из них состояло в том, чтобы придумать, как попасть в Эрчестер и посмотреть на танцующего медведя.

Будь Лиллия мальчиком, она бы рискнула и убежала одна. Она знала, что ее брат Морган поступал так множество раз. И хотя его наказывали, Лиллии казалось, что это не имело значения. Но как бы снисходительно ни обращалась королева-бабушка Мириамель с Морганом, Лиллия знала, что с ней все будет гораздо сложнее. Даже в самом сердце Внутреннего двора замка ей не следовало покидать территорию королевской Резиденции без сопровождения взрослого, а часто еще и стражи. Королева-бабушка сейчас отсутствовала, но Лиллия не хотела смотреть в ее жестокие зеленые глаза, когда она вернется, и признаваться, что нарушила одно из самых строгих правил.

Но как еще она могла насладиться замечательными зрелищами, которые поджидали ее в Эрчестере? Горничная сказала, что у медведя печальное выражение лица, он самое комичное существо из всех, что она видела, и добавила, что там будут жонглеры, пожиратели огня и танцы хиркасов, соревнования по борьбе и многое другое. А через день или два все закончится. Вдруг тетушка Рона серьезно заболела? Тогда Лиллия никогда не увидит этих чудес!

И чем больше она размышляла, тем очевиднее ей становилось, что она не может предоставить решение вопроса с ярмаркой случаю. Если бы дядя Тимо или король дедушка Саймон находились в замке, она сумела бы убедить одного из них взять ее с собой, но их не было, поэтому ей требовался план.

Она вернулась в Живой сад, села на каменную скамейку и, болтая ногами, принялась рвать на мелкие кусочки листья и бросать их на землю. Куча, собравшаяся на дорожке, уже поднималась на пол-ладони, когда ей в голову пришла идея. Воодушевленная Лиллия стерла липкий зеленый сок с платья и помчалась обратно в Резиденцию.

* * *

Когда она подходила к филенчатой двери материнских покоев, Лиллия услышала голоса. Один из них, естественно, принадлежал ее матери, а другой дедушке Осрику. Она надеялась, что это хороший знак. Ее мать становилось особенно доброй, когда рядом находились другие люди.

Опытный тактик, Лиллия задержалась у двери и попыталась понять, о чем они разговаривают. Если спорят, лучше уйти и вернуться позже, потому что взрослые, в особенности ее мать, редко делают что-то хорошее детям, если у них плохое настроение. Лиллия с радостью обнаружила, что голоса звучат сравнительно спокойно, хотя ей показалось, что мать немного раздражена.

– …Все не так просто, – говорила ее мать. – Они не хотят, чтобы он сейчас женился, хотя любому понятно, что это было бы для него хорошо. Они считают, что он не готов. Не готов! – Ее мать рассмеялась, но смех не показался Лиллии счастливым. – Однако он достаточно взрослый, чтобы гоняться за женщинами по всей Главной улице почти каждую ночь.

– Он молодой человек, – сказал дедушка Лиллии. – Чего еще ты ожидала?

Лиллия почти не сомневалась, что они говорят о Моргане. Судя по всему, ее брат только тем и занимался, что беспокоил разных леди, во всяком случае, она постоянно об этом слышала от самых разных людей.

– Ха! Я ожидаю, что пройдет еще немного времени, и королева женит его на какой-нибудь кошечке, которую выберет сама, и тогда меня вытолкнут за дверь! Вот что произойдет.

– Ты слишком много беспокоишься, дочка. Твой сын никогда не даст согласия на это – как и я. В конце концов, я лорд-констебль и его дед. Трон во мне нуждается. Они не станут нас сердить.

– Я бы очень хотела, чтобы все было так просто, – сказала ее мать.

Лиллия подождала несколько долгих мгновений, прежде чем постучать, чтобы они не подумали, будто она подслушивала. Одна из фрейлин открыла дверь, и Лиллия решительно вошла. Ее мать сидела в кресле с пяльцами на коленях, дедушка Осрик стоял перед окном и с хмурым видом смотрел куда-то вниз. Лиллии показалось, что мать даже не начинала вышивать.

Лиллия сразу подошла к ней и сделала реверанс.

– Доброе утро, мадам.

Мать посмотрела на нее и улыбнулась, но улыбка выглядела усталой.

– Доброе утро, дорогая. Разве ты не должна быть сегодня с графиней Роной?

Дедушка повернулся к ним. Он выглядел странно без шляпы на макушке голой розовой головы, которую сейчас могли видеть все. С самого раннего детства Лиллии хотелось потереть голову дедушки Осрика, чтобы узнать, будет ли она на ощупь такой же, как остальная морщинистая высохшая кожа, но ей никогда не разрешали.

«Он герцог!» – говорили все, словно это имело отношение к тому, какой на ощупь может быть его голова.

– А вот и она! – воскликнул он. – Моя маленькая принцесса! – Однако и он выглядел усталым и не стал подходить, чтобы погладить ее по голове, как поступал довольно часто.

– Доброе утро, дедушка, – сказала она и еще раз сделала реверанс.

– Ты не ответила на мой вопрос, дитя, – сказала ее мать.

– Графиня Рона плохо себя чувствует. – Лиллия посмотрела на дедушку, который снова повернулся к окну, и громко прошептала: – У нее плохие дни.

Еще одна усталая улыбка.

– Ну, дорогая, я не могу провести этот день с тобой. Мы с твоим дедушкой должны многое обсудить, и ты нам будешь мешать. Тебе придется поиграть одной.

– Но сегодня ярмарка в Эрчестере! С медведем! Он танцует!..

– Графиня сможет отвести тебя, когда ее… когда почувствует себя лучше. Правда, Лиллия, у меня сегодня нет времени присматривать за тобой, не говоря уже о том, чтобы отвести на ярмарку.

– Может быть, одна из фрейлин отведет меня туда?

– Нет. Никто из них не сможет как следует за тобой присматривать – а слуги и вовсе не справятся.

Неужели во всем замке только она видела, что небо за большим окном такое яркое и голубое и весеннее солнце сияет изо всех сил? Лиллия нахмурилась, хотя хорошо знала, что мать ужасно не любит, когда у нее на лице появляется такое выражение.

– Но мне не с кем туда пойти.

– Тогда я предлагаю тебе почитать. Как насчет книги, которую твой дедушка подарил тебе в прошлый раз – о святой Хилдуле? Ты ее уже закончила? Если да, ты сможешь рассказать ему о ней.

Дедушка без особого интереса на нее посмотрел, но Лиллия поняла, что ее заманивают в ловушку. Мать прекрасно знала, что она едва ли прочитала больше первой страницы, потому что не видела ничего более унылого – целая книга про хорошую женщину, которая ничем не занималась, только была монахиней, пока какие-то риммеры ее не убили. Конечно, там ничего не говорилось о самом интересном – Лиллия заглянула в конец, чтобы проверить, – зато очень подробно рассказывалось, какой очень, очень святой была Хилдула, и про ее видения Небес, и как сильно она любила своего бога Усириса Эйдона.

– Я ее еще не дочитала, – призналась Лиллия.

– Тогда пойди и почитай. Так будет гораздо лучше, чем ходить в город, где отвратительно пахнет и полно грязных крестьян. – Ее мать наморщила нос, словно вдруг почувствовала запах грязных крестьян прямо здесь, во Внутренней крепости.

Лиллия поняла, что ее перехитрили: мать сразу перешла в атаку, пока Лиллия рассчитывала на продолжение переговоров.

– Да, мадам.

Нет, она, конечно, не собиралась читать про святую Хилдулу, которая была, наверное, самой скучной из всех святых, но знала, что продолжать разговор бессмысленно. Мать никогда не меняла своих решений. Никогда.

– А теперь беги, дорогая, – сказала мать. – Увидимся за ужином. И скажи спасибо дедушке за книгу, раз уж она так тебе понравилась. Давай поблагодари его.

– Спасибо за книгу, дедушка Осрик.

Лиллия поспешно вышла из покоев королевы, прежде чем они успели спросить ее про другие книги, которые давал ей Осрик, все про очень достойных, очень религиозных женщин. Ее дедушка много знал про солдат и армии, но Лиллия думала, что он совсем не понимает, какие подарки нужно дарить девочкам.

* * *

Поскольку король-дедушка, королева-бабушка и дядя Тимо путешествовали на Севере, оставался всего один человек, который мог ей помочь, – добрый лорд Пасеваллес, но Лиллия нигде не могла его найти. Ворчливый старый священник, который на него работал, сказал, что он в Эрчестере беседует с теми, кто строит библиотеку ее отца. Но капитан стражи сообщил ей, что Пасеваллес вернулся и теперь находится в кабинете канцлера, где с мастером Монетного двора они ведут скучные разговоры про старые деньги.

Где он находился, не имело для Лиллии значения, важно было, что его нет там, где она его искала, и она уже почти отказалась от надежды увидеть танец чудесного медведя, когда один из слуг упомянул, что лорд-канцлер иногда заходит в Резиденцию, чтобы проведать очень больную женщину, которую там лечат.

Лиллия не забыла про женщину, которую Пасеваллес привез в замок, но тетушка Рона постаралась, чтобы Лиллия держалась подальше от постели больной, пока девочка не прекратила все попытки ее увидеть. Возможно, лорд-канцлер сейчас именно там? Лиллия не знала, как поступить: с одной стороны, она боялась заразиться от больной женщины, а с другой – ей вдруг захотелось посмотреть, как она выглядит. Может, она тощая и постоянно плачет, как нищенки в Эрчестере? Принцесса стояла, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь принять решение. Все говорили, что ей нужно подождать еще денек, но завтра День святого Савеннина, из чего следовало, что ярмарка скоро закроется. Это знание – а также любопытство, которое никогда не оставалось в покое надолго, – наконец подтолкнуло ее к лестнице в жилые покои, мимо комнат ее родных, вверх, на третий этаж.

Стражник, который должен был стоять на верхней площадке лестницы, болтал с горничной; девушка громко смеялась над какими-то его словами, и ее лицо сильно раскраснелось. Лиллия без усилий незаметно проскользнула мимо увлеченной беседой парочки.

Оказавшись в коридоре, она поняла, что горничная должна ухаживать за больной женщиной, потому что дверь в комнату осталась распахнутой, а внутри на постели Лиллия увидела стройное женское тело, укрытое тонким одеялом. Когда девочка подошла ближе, она обнаружила, что женщина привязана к кровати, и это заставило Лиллию в испуге замереть в дверном проеме. Должно быть, больная женщина услышала ее шаги, потому что ее голова стала медленно поворачиваться, пока она не увидела Лиллию.

С женщиной определенно было что-то не так – от нее исходила пугающая сила. Лиллия не понимала, что все это значит, но ее поразили не только спутанные серебристые волосы и впалые щеки, но еще странные глаза, блестящие, желтые, как у кошки, да и форма лица показалась ей необычной.

– О… о… о… – Больше больная ничего не смогла произнести, у нее не получалось вымолвить даже слово. – О… о…

– Принцесса! – послышался голос из-за спины Лиллии, который так сильно ее напугал, что она вскрикнула и подпрыгнула на месте.

Девочка повернулась и обнаружила у себя за спиной брата Этана, глаза которого были широко раскрыты, а лицо стало красным и жутким.

– Мне очень жаль! – сказала она. – Я не знала! Я сожалею!

– Вам нечего здесь делать, принцесса, – сказал он, но в его голосе Лиллия уловила больше тревоги, чем гнева.

Через мгновение за спиной у брата Этана появилась взволнованная горничная, которая была сильно напугана.

– Я не собиралась ее оставлять! Просто Тобиас задал мне вопрос, а она спала, и мы вышли из комнаты…

Этан уже стоял возле больной женщины. Он приложил пальцы к ее шее, потом переместил руку вверх на лоб больной. Женщина больше не пыталась говорить, она лишь следила за рукой брата Этана широко раскрытыми, не совсем человеческими глазами. Через несколько мгновений брат Этан снова повернулся к горничной.

– Ты. – Его тон был отрывистым и резким. – Возвращайся к своей госпоже и передай ей, что я хочу, чтобы сюда пришла другая горничная. Мы с ней поговорим об этом позднее.

– Но я только!..

Он взглядом заставил ее умолкнуть.

– Просто уходи. Я не стану принимать никаких решений, но сегодня я хочу, чтобы здесь находилась другая горничная.

Девушка покраснела, ее глаза наполнились слезами, она повернулась и поспешно ушла.

– А что до вас, принцесса Лиллия, – сказал Этан, – боюсь, здесь совсем неподходящее место для принцессы.

– Леди больна?

– В некотором смысле. Кто сегодня присматривает за вами?

Лиллия прекрасно понимала, когда с ней начинали обращаться как с ребенком. Она расправила плечи.

– Никто. Мне не нужно, чтобы меня кто-то постоянно сопровождал. Я уже не маленькая.

– Дело не в том…

– Она пыталась что-то сказать. Все время повторяла: «О… о…», но я не поняла, что это значит. Возможно, она хотела сказать: «О, принцесса»?

– Возможно, но не слишком вероятно, ваше высочество. Я сомневаюсь, что она знает, кто вы такая. В данный момент она вообще мало что понимает. У нее была сильная лихорадка. А теперь, прошу прощения, но вам следует уйти, принцесса Лиллия. Палата для больных неподходящее место для здоровой девочки.

– Но я хочу помочь!

– Больше всего вы мне поможете, если не станете мешать ухаживать за моей пациенткой. – Он посмотрел в глаза Лиллии, и выражение его лица смягчилось. – Быть может, я попрошу вас о помощи в другой день, принцесса. А сейчас этой женщине необходим покой и тишина. Скоро я и сам ее покину.

– Ну… – Лиллия задумалась. – Я уйду, если ты расскажешь мне, кто она такая. Почему так странно выглядит? Это из-за того, что она больна?

Брат Этан нахмурился, но Лиллия уже поняла, что все будет, как она хочет: ей уже не раз приходилось иметь дело со взрослыми, потерпевшими поражение.

– Мы не знаем наверняка, кто она такая, принцесса, – ответил монах, – но она ситхи.

– Цитра? – Даже звучание этого слова показалось ей волнующим и страшным. – Ты хочешь сказать, что она настоящая фейри?

– Ситхи. Да. Народ ситхи прислал ее к нам в качестве посла. Но кто-то на нее напал.

Лиллия почувствовала, что ей стало холодно.

– Правда?

– Не здесь, не в замке, – торопливо ответил монах. – Далеко отсюда. Никто тут не причинит ей вреда. Леди Телия и я делаем все, чтобы ей стало лучше. А теперь, пожалуйста, позвольте мне заняться моими обязанностями.

Лиллия неохотно согласилась.

– Но я вернусь, – обещала она Этану и больной женщине, которая, казалось, ее не слышала. – Я вернусь и помогу тебе за ней ухаживать.

Брат Этан закатил глаза, когда решил, что Лиллия на него не смотрит, словно считал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Погрустневшая Лиллия вышла в коридор. В замке не было ничего столь же интересного, как женщина-цитра – внезапно даже танцующий медведь перестал казаться ей притягательным зрелищем. И Лиллия решила, что не позволит никому помешать ей помочь странной гостье почувствовать себя лучше.

– Все делается неправильно, – сказала Лиллия, обращаясь главным образом к самой себе, но достаточно громко, чтобы тот, кто находился рядом, ее услышал. – И это ужасная и неправильная правда. Принцессам никогда не позволяют делать ничего интересного.

♕

Когда Этан осматривал раны женщины-ситхи, она снова широко раскрыла глаза и попыталась встать, но ей помешали связанные руки.

– О… – выдохнула она. – О…

– Не говорите, – сказал брат Этан. – Вам нужно отдыхать.

– О… отрава!

– Отрава? Что вы имеете в виду? Я не давал вам ничего, кроме полезных целебных снадобий, и использовал лекарственные растения, чтобы ваши раны скорее затянулись…

В этот момент в дверях появилась новая горничная, но Этан махнул рукой, чтобы она не входила.

Женщина-ситхи попыталась сказать что-то еще, но не смогла. Она облизнула губы, и Этан дал ей напиться.

– Я… чувствую ее, – наконец сказала она, и ее голос был подобен шороху высохшей травы. Она заговорила в первый раз с того момента, как Этан помогал Пасеваллесу удерживать ее и связывать руки и ноги. – Она меня атакует. Не думаю, что смогу с ней справиться…

– Вы хотите сказать, что ваши раны отравлены?

– Стрелы… – Она с трудом повернула голову, чтобы видеть его лицо. – Стрелы все еще у вас?

– Клянусь священной кровью Искупителя, я не знаю. Лорд Пасеваллес и какие-то солдаты принесли вас сюда. Большая часть стрел была сломана. Я постарался извлечь наконечники, но мне неизвестно, что стало с ними потом. – Он не знал, слушает ли его ситхи – ее лицо ничего не выражало. – Вы меня понимаете?

Она лишь кивнула, словно силы ее покидали.

– Вы уверены, что отравлены? Сами раны почти полностью исцелились. Я могу сделать пробы, чтобы проверить, есть ли яд в вашей крови, но прошло уже много дней с тех пор, как вас сюда доставили…

Она лишь слабо покачала головой, словно ее голова соединялась с телом чем-то не столь твердым, как кости.

– Нет. – Она умудрилась придать силу своему шепоту. – Найдите… стрелы…

Ее голова бессильно упала на подушки. Напуганный Этан наклонился над ней, чтобы проверить пульс, и с облегчением обнаружил, что он остается ровным и сильным. Он почти ничего не знал о ситхи – а кто знал? – но вполне мог определить, есть у нее лихорадка или нет.

* * *

Позднее, когда женщина-ситхи заснула, брат Этан оставил ее на попечении новой горничной, благоразумной молодой женщины, спокойно выслушавшей суровые наставления брата Этана, которые ему следовало выдать ее предшественнице.

Он не сумел отыскать Пасеваллеса, чтобы рассказать, что поведала ему ситхи, но оставил сообщение слуге лорда-канцлера, после чего уединился в своем кабинете, где составлял планы и чертежи для новой библиотеки. Главный архитектор, Сет из Вудсалля отправился в мраморный карьер в Витстане, в южном Эркинланде, но Этан часто помогал ему со счетами, поэтому его частое присутствие здесь не вызывало удивления у других инженеров и строителей.

Так как собственная кровать Этана находилась в общей спальне монастыря Святого Сутрина, где спала еще дюжина монахов, кабинет стал для него единственным местом, где он мог спрятать ужасную запрещенную книгу из собрания принца Джона Джошуа. Этан ежедневно молился о возвращении лорда Тиамака до того, как свой кабинет вновь займет главный архитектор, – чтобы отдать книгу ему, а не искать новое потайное место. Жена Тиамака, леди Телия, не отправилась вместе с мужем на Север, и, хотя Этан с большим уважением относился к ее познаниям в лекарственных растениях, он все еще сомневался, может ли доверить ей «Трактат об эфирных шепотах». Телия – умная женщина с широкими взглядами – прежде была монахиней.

От него не ускользнула ирония собственного положения монаха одного из священных Орденов.

Этан закрыл за собой дверь кабинета и опустился на колени для молитвы. В конце он добавил искреннюю просьбу: Пожалуйста, о Господи, верни поскорее лорда Тиамака целым и невредимым!

Этан провел большую часть своей жизни в монастыре, в окружении религиозных собратьев, и обычно стремился к уединению. Оставаясь в одиночестве, он мог читать и размышлять, когда никто не мешал, и иногда – он был уверен – ему даже удавалось более четко слышать голос Бога. Теперь все изменилось. Его тревоги из-за женщины-ситхи вполне хватало, чтобы у него возникло отчаянное желание разделить с кем-нибудь свое бремя, но страх из-за того, что его тайна откроется, был сильнее. Мысли о запрещенной книге из коллекции принца преследовали его каждый день.

Закончив молитву, он вытащил книгу из сундука, полного старых пергаментов, где спрятал ее чуть раньше. Как всегда, когда он держал «Трактат» в руках, Этану не хотелось его открывать, словно он стоял на пороге темного и древнего языческого храма.

«Но я не могу ждать», – сказал он себе. Сама мысль о существовании книги ужасала, книги, чье название было таким черным, что даже библиотека в Санцеллане Эйдонитисе держала ее отдельно от остального собрания, словно ее страницы содержали заразу.

«Заразу злых идей», – подумал Этан.

Но значило ли это, что книга стала причиной смерти принца Джона Джошуа? Все, кто ухаживал за ним, говорили, что последние дни принца были наполнены болью и ужасом, как для самого умирающего, так и для тех, кто находился рядом. И даже Тиамак, несмотря на свой опыт и знания, не сумел определить, какая болезнь убила наследника Верховного Престола. Некоторые даже шепотом говорили о яде, хотя Тиамак заверил короля и королеву, что такая возможность крайне маловероятна, потому что болезнь принца не походила ни на одну из тех, о которых он читал в библиотеке, посвященной лекарствам.

Несмотря на то что Этан постоянно повторял себе, что маленький вранн лучше других разбирается в подобных вещах, он все еще не мог заставить себя открывать книгу слишком часто, хотя его останавливала вовсе не боязнь отравленных страниц. Как и до большинства образованных людей, до него доходили слухи об этой книге, хотя он знал об авторе, Фортисе Отшельнике, только то, что тот был епископом церкви и жил в шестом веке на острове Варинстен, в те дни его называли Геммия, являвшегося частью огромной империи Наббана.

Сама книга была написана на странной смеси старого наббанайского и языка Кандии, земли, которая даже во времена Фортиса была похоронена под океанскими волнами. Никто не знал, почему Фортис выбрал этот язык или где его выучил, но с тех пор ученые церкви спорили о значении наиболее таинственных мест книги.

Однако почти все сходились на том, что «Трактат» чрезвычайно опасен. Одни только заголовки в начале, сделанные позднее рукой Отшельника, показывали, какого рода темы в ней обсуждались: «Обитатели ночи»; «Слова могущества»; «История греха и наказания»; «Боги Наскаду и Потерянного юга». Но главной причиной запрета книги стало описание попыток общения с демоническими существами, которые говорили через эфир и которых епископ Фортис слышал при помощи магического кристалла – так он утверждал – и знаний, обретенных им в местах, по его словам, «слишком неприятных, чтобы о них рассказывать».

В конце концов даже сам епископ Фортис пожалел об обретении этих знаний. Говорят, однажды ночью он просто пропал. Один из его слуг помог ему переодеться перед сном, но, когда перед самым рассветом пришел его разбудить, обнаружил, что Фортис бесследно исчез. Легенда утверждает, что ту ночь наполняли звуки – столь страшные, что его помощники и слуги боялись их описывать во время допросов, которые проводил Ликтор, главный следователь, даже под страхом отлучения от церкви. В любом случае больше никто и никогда не слышал о Фортисе Отшельнике, а оставшиеся экземпляры его книги были запрещены Ликтором Эогенисом IV, собраны и, предположительно, сожжены, за исключением экземпляра цензора, сохраненного в Санцеллане Эйдонитисе.

«Плохая, опасная, еретическая книга. Даже обладать ею грех. Как ни крути, брат, обойти этот факт невозможно».

Этан вдруг понял: он так долго смотрит на тяжелую черную обложку, что свеча почти догорела и начала мерцать, отбрасывая прерывистые тени на стены. Он несколько раз глубоко вздохнул, открыл книгу и начал перелистывать хрупкие страницы.

Этан испытал глубокую тревогу, обнаружив книгу среди вещей принца Джона Джошуа, и ему стало страшно, когда он представил, что с ним случится, если об этом узнают. Однако ни то ни другое не являлось причиной его главного беспокойства – он не знал, следует ли ему дожидаться возвращения Тиамака или нужно немедленно обратиться к лорду Пасеваллесу, единственной высокопоставленной персоне, которая сейчас находилась в Хейхолте и которой он по-настоящему доверял. Ведь если оставалось тайной то, как принцу Джону Джошуа удалось отыскать эту книгу, имя ее предыдущего владельца не вызывало сомнений.

В одной из последних глав творения Фортиса, озаглавленной «Проникновение за Вуаль», кто-то сделал пометку на полях, комментируя один из отрывков на языке Кандии. Она была простой, но таинственной и написанной на алфавите Наббана; Этан обнаружил ее, когда в первый раз листал запрещенную книгу после того, как вынес ее из покоев принцессы Иделы. Вот что там говорилось: «При помощи правильных инструментов Вуаль можно разорвать».

Пометка казалась безобидной, но Этан сразу узнал резкий нетерпеливый почерк, ведь он долгие часы провел, изучая старые архивы Хейхолта, где бывал по поручениям лорда Пасеваллеса. Человек, написавший эти слова, умер более тридцати лет назад, но при королевском дворе не было никого, кто его бы не знал, и лишь немногие осмеливались произносить это имя вслух, опасаясь мстительного призрака. После смерти все его имущество сожгли, а башню надежно запечатали, двери и окна замазали негашеной известью и сайментосом, а потом заколотили досками. Но книга каким-то непостижимым образом уцелела. Вне всякого сомнения, очень, очень плохая книга, но более всего Этана тревожила запись на полях, потому что она, вне всякого сомнения, принадлежала Прайрату – безумцу, который пытался вернуть к жизни восставшего из мертвых Короля Бурь.

Глава 19

Знак Луны

♕

Эолейр заметил, что король Саймон находится в хорошем настроении, и это не могло его не радовать. Королева также была довольна тем, что после долгих месяцев путешествия они наконец возвращались домой, в Эркинланд. На самом деле из всех представителей королевской семьи только Моргану чего-то не хватало – очевидно, выпивки, если уж быть точным, и Эолейру объяснили причину: дочь Бинабика и ее мужчина, Младший Сненнек, каким-то образом заручились обещанием Моргана не пить слишком много из-за вечерней экспедиции, которую они планировали. В отличие от катания на коньках, этот набег был заранее одобрен, хотя королева Мириамель неохотно дала свое разрешение. И лишь королю удалось ее уговорить.

– Ему не повредит дополнительная нагрузка. Ты ведь не хочешь, чтобы он стал слабым королем, который не в силах поднять ничего тяжелее кружки с элем.

Вот почему Эолейр со сдержанным сочувствием смотрел на принца, который уже некоторое время пил разбавленное вино, в котором воды было существенно больше.

Снаружи погода наконец успокоилась, хотя весь день завывал ветер и шел снег. Еще одна неожиданная весенняя вьюга застала королевскую процессию на открытом месте к западу от леса Диммерског, вынудив ее сойти с дороги Веннвег и воспользоваться гостеприимством барона Нарви, для которого их появление стало большой неожиданностью. Нарви был старым рыцарем, в чьих жилах текла кровь риммеров, о чем свидетельствовало его имя и светлые волосы на написанном в далекой юности портрете, висевшем во внешнем зале, но он говорил на вестерлинге лучше, чем на риммерспакке.

Он жил в Радфиск-Фоссе, в доме-башне, обставленном в скромной манере эркинландеров, с побеленными стенами и минимумом украшений. Причиной последнего могла быть как нищета, так и склонности хозяина – Фростмарш даже в лучшие времена не мог похвастаться богатством, а лосось, добыча которого обеспечивала большую часть доходов барона, еще не начал своего ежегодного путешествия.

Вот почему никто, в том числе и сам барон Нарви, не ожидал, что король и королева остановятся, чтобы укрыться в его скромном замке, расположенном к югу от леса, над крутым ущельем, где река Вественн стремительно несла свои воды к морю. Но начало аврила принесло плохую погоду, в то время как люди ждали солнца, и, хотя все в королевской процессии мечтали поскорее вернуться в Хейхолт – их путешествие продолжалось с самого джоневера и начала года, – никто не хотел рисковать и оказаться в момент снежной бури посреди пустошей восточного Фростмарша.

Нарви, его жена и домочадцы находились в невероятном волнении, ведь им предстояло принимать и развлекать королевскую чету, и их немного смущала собственная бедность. Но, как и в замке Бларбрекк, Джеремия добавил к местным припасам собственные, с которыми путешествовала королевская процессия, так что всем хватало еды и выпивки. Радфиск-Фосс был слишком беден, чтобы содержать собственных жонглеров и музыкантов, поэтому хозяева обрадовались, узнав, что король и королева привезли с собой артистов, в том числе акробатов – один из них также жонглировал ножами – и, конечно, арфиста. Ринан оказался среди самых благодарных слушателей, с тех пор как они покинули Эркинланд. По мере того как вечер продолжался и вино лилось рекой, молодой бард спел не только эркинландские песни, но и новые, которые выучил во время путешествия по Эрнистиру и Риммерсгарду. В какой-то момент королева присоединилась к нему, исполнив своим не слишком отшлифованным, но приятным голосом «Она всегда прекрасна» и заслужив себе и арфисту дружные аплодисменты.

«Прекрасные парни и девушки потеряют свое сияние с годами и заботами,

Но Она идет сквозь время, и Она всегда прекрасна…»

Наконец, когда до полуночи осталось совсем немного, барон и баронесса принесли свои извинения.

– Вы оказали нам честь и доставили много радости, ваши величества, – сказал Нарви, – но мы не привыкли к таким поздним застольям. Можем ли мы убедить вас занять нашу постель? Это не то, к чему вы привыкли, но она лучшая в нашем доме.

– Чепуха, – сказал Саймон, язык которого работал после выпивки не столь уверенно, как всегда. – Вы прекрасно нас приняли, мой добрый лорд. Наши солдаты удобно устроились в конюшнях, а мы будем спать в этом зале.

Мириамель улыбнулась и тоже поблагодарила хозяев, но она выглядела так, словно предпочла бы принять предложение Нарви относительно лучшей кровати в замке. Эолейр, который редко просыпался по утрам, не обнаружив нового источника боли, прекрасно понимал неудовольствие королевы, но ему было приятно видеть хорошее настроение Саймона – прямое следствие вина, музыки и ревущего в камине пламени.

Очень скоро король Саймон, тролли и часть их спутников принялись обмениваться старыми, по большей части, правдивыми историями о войне Короля Бурь. Эолейр знал, что король Саймон предпочитал именно такие истории, в особенности если в них он представал не как герой, а как не слишком умный мальчишка, каким был когда-то. Удовольствие, которое Саймон получал от своей юношеской глупости, казалось, увеличивалось с каждой чашей вина.

– Я был ничем, когда мы начинали, – ты помнишь, Мири? Кухонный мальчишка, зеленый, как трава. Кухонный мальчишка!

– Да, Саймон, – сказала Мириамель, едва заметно улыбнувшись Бинабику. – Полагаю, это известно почти всем.

– Однако ты был весьма храбрым кухонным мальчишкой, нравится тебе это или нет, – заявил Бинабик. – И очень немногие способны сделать то, что сумел сделать ты, так я думаю. – Сискви что-то прошептала ему на ухо, и он кивнул. – Моя жена напоминает мне, что ты много раз рисковал жизнью ради меня, даже в нашем доме, в Минтахоке, когда мой народ меня приговорил.

Саймон скорчил гримасу.

– Я устал от разговоров о себе. Где Морган? Расскажите ему про Изгримнура. Расскажите, как Изгримнур в первый раз встретился со мной. Я был привязан к лошади, задницей кверху! – Саймон рассмеялся. – Вот слава для вас! Вот слава. – Он огляделся по сторонам. – Моргану следовало бы знать, как выглядел его дед, когда ехал задом наперед в седле Слудика… – Он нахмурился. – Однако я его не вижу.

– Он ушел, – ответила Мириамель. – Шагает по снегу вместе с Квиной и ее женихом. Разве ты не помнишь?

– Младший Сненнек и Квина хотят ему что-то показать, – сказал Бинабик. – Они сделали из этого тайну.

– Вот почему я заставила его взять с собой стражу, – сказала королева. – Ты действительно ничего не помнишь, муж?

– Вышел в такую погоду? И на что он собирается смотреть? – Саймон допил свою чашу и стучал ею по столу до тех пор, пока слуги снова ее не наполнили. – Что может быть лучше, чем слушать о том, как его деда возили по Фростмаршу, перекинув через седло, как невесту хирка! – Он попытался продемонстрировать положение, в котором его везли, но потерял равновесие и упал бы со скамейки, если бы сэр Кенрик не схватил его за руку.

– Я думаю, пришла пора ложиться спать, – заметила Мириамель.

Король собрался возразить, но более внимательный взгляд на лицо жены убедил его, что лучше помолчать.

– Ладно, – сказал он. – Однако я хочу знать, что плохого в нескольких забавных историях?

Когда король и Мириамель шли через зал к месту, где им приготовили постель, а остальные придворные начали расходиться, Бинабик подошел к королевской чете и взял Саймона за локоть. В руке тролль что-то держал. В Эолейре боролись любопытство и желание дать Саймону и Мириамель побыть вдвоем, но он не сумел пойти наперекор первому импульсу, требовавшему от него полного знания обо всех проблемах Протектората.

– Я дам тебе кое-что, друг Саймон, – сказал Бинабик. – Когда ляжешь спать, держи это как можно ближе к себе.

Мириамель посмотрела на зажатую в руке Бинабика вещь с нескрываемым отвращением.

– Что это?

– Талисман, который я сделал. Чтобы помочь Саймону вновь обрести сны – или помочь снам отыскать Саймона.

Король протянул руку, но Мириамель оттолкнула ее в сторону:

– Нет. Оно уродливое. И пугает меня.

Безопасность короля перевесила благоразумие, и Эолейр подошел ближе, чтобы взглянуть на подарок тролля. Предмет, лежавший на морщинистой ладони Бинабика, был кучкой костей, высохших цветов и черных перьев, связанных ниткой.

– Я не хочу тебя обидеть, Бинабик, – сказал граф, – но мне это нравится ничуть не больше, чем королеве. Перья ворона, не так ли? Ты не забыл, что эти вещи священны для Морриги, Темной матери? Моим людям пришлось выгнать ее почитателей, а позднее мы услышали ее злое имя при крайне неприятных обстоятельствах.

Тролль бросил на него серьезный взгляд.

– Но совсем не при таких, как сейчас, я думаю, и мы стояли в ту ночь в Риммерсгарде, а не в Эрнистире. На Севере все иначе. Для моего народа ворон является посланцем тех, кто находится за небом, граф Эолейр, а не просто злая богиня. Амулет должен помочь снам Саймона снова его найти.

– Мне все равно… – начала Мириамель, но Саймон высвободил руку из ее пальцев, очень осторожно взял связку перьев и костей и пристально на нее посмотрел.

– Я надену его сегодня ночью, – заявил он. – Если для нас есть ответы на Дороге Снов, как бывало в прошлом, я хочу их знать. – Он поднял руку, чтобы предупредить возражения жены и Эолейра. – Нет, нет, не нужно меня отговаривать. Бинабик мой друг, и я ему верю. Его ум много раз меня спасал.

– И все же у королевы есть основания для опасений, как и у графа Эолейра, – сказал тролль. – Когда речь идет о Дороге Снов, ничто не бывает просто. Разреши мне прийти к тебе утром, когда ты проснешься, и ты расскажешь, вернулись ли к тебе сны.

Саймон кивнул и позволил жене увлечь себя в сторону импровизированной спальни в дальнем конце зала, закрытой ширмами. Мириамель определенно выглядела несчастной, и Эолейр ее не винил. Слишком много старых историй и предзнаменований носилось в воздухе, чего не было со времен войны Короля Бурь.

«Да, выпал свежий снег, но, когда он растает, все, скрытое под ним, вновь выйдет наружу, – подумал он. – Неужели ничто никогда не меняется?»

♕

– Если мне будет позволено, Морган… я хотел сказать, ваше высочество, – начал сэр Порто, с присвистом выдыхая клубы пара, подобные дыму над горящим стогом, – со всем уважением к почтенным троллям, друзьям короля и королевы, но…

Первая волна вьюги прошла сразу после заката, и небо очистилось, но горную тропу почти скрыл выпавший снег. Моргану приходилось сильно напрягаться, чтобы поспевать за двумя ловкими троллями, поднимавшимися по узкой скользкой дорожке, и это приходилось делать в тусклом лунном свете – так что ответил принц далеко не сразу.

– Что? – наконец сказал он. – Что? Скажи уже.

– Я считаю, что это глупое приключение, принц Морган. – Старый рыцарь редко говорил так убедительно. – Мы уже поднялись довольно высоко в горы. Стража заметно отстала от нас, а я не тот, что был в молодости.

– Однако у тебя неплохо получается, – сказал Морган, втайне довольный, что у него появилась возможность перевести дух.

– Вы добры, ваше высочество, но не поняли, что я имею в виду. Я не знаю, что ребятишки из Йик-Ник задумали, но считаю, что нам следует вернуться.

Морган втянул в себя достаточно морозного воздуха, чтобы презрительно фыркнуть.

– Никто не заставлял тебя идти с нами, Порто. Даже у Астриана и Ольвериса хватило здравого смысла остаться в тепле, и ты сам теперь видишь, как мои стражники беспокоятся обо мне, сидя на скале где-то внизу. Если тебе что-то не нравится, присоединяйся к ним.

Но когда Морган произносил эти слова, у него возникла новая мысль. Он думал, что Сненнек и Квина просто решили погулять вместе с ним, возможно, посмотреть еще на одно замерзшее озеро – молодые тролли удивительным образом любили проводить время под открытым небом, в то время как более разумные люди предпочитали сидеть у огня. Однако ему пришлось карабкаться в темноте по скользким скалам по причинам, которые ему до сих пор не объяснили.

Если его бабушка и дед узнают, что он подверг себя такой опасности, они, вне всякого сомнения, снова будут в ярости. Возможно, именно по этой причине он твердо решил не поворачивать назад, не сдаваться и не возвращаться домой, как ребенок, который не в силах поспевать за взрослыми.

– Но я не могу вас оставить, – с негодованием ответил запыхавшийся Порто. – Вы мой господин!

– Однако это не остановило стражу, не так ли? К тому же я не твой господин. – Морган посмотрел на тропу и увидел, что Сненнек и Квина успели сильно их опередить и уже превратились в движущиеся тени на фоне черного неба. – Ты вассал моих бабушки и дедушки – а я всего лишь наследник. И если я сорвусь с проклятой горы и умру, то уж наверняка не стану ничьим господином.

– Ваше высочество! – Порто пришел в ужас и быстро сотворил знак Дерева. – Не нужно говорить такие вещи, даже в шутку!

– Хорошо. Но я собираюсь подниматься дальше, и, если ты намерен меня сопровождать, пора вставать на ноги.

На этот раз они прошли совсем немного вверх по склону горы, и уставший сэр Порто, у которого к тому же закружилась голова, снова потерял равновесие, и на этот раз едва не рухнул вниз с длинного крутого склона. Квина, к этому моменту обогнувшая вершину и оказавшаяся позади рыцаря, схватила его за руку и помогла удержаться на ногах, после чего усадила в безопасном месте.

– Должно быть, – сказал Порто, глядя, как Младший Сненнек быстро спускается к ним по тропе, – маленьким быть легче. Всякий раз, когда я встаю на ноги, мне хочется упасть назад, на землю.

– Я думаю, это подходящее место для старого рыцаря Порто. – Сама Квина выглядела свежей, ее дыхание оставалось ровным и не слишком глубоким.

Она сняла с плеч мешок и вытащила шерстяное одеяло. Ей пришлось привстать на цыпочки, чтобы накрыть им старого рыцаря, хотя Порто сидел на небольшом камне.

– Теперь тебе не будет холодно, пока ты будешь нас ждать, – добавила она.

– Но как я посмотрю в глаза королю и королеве, если что-то случится? – простонал старый рыцарь.

– Перестань волноваться. – Морган воспользовался моментом, чтобы сделать глубокий вдох и стряхнуть снег с сапог. – Все будет хорошо. Тролли покажут мне то, что хотели, потом мы спустимся, и мы с тобой осушим по чаше вина, чтобы согреться. Или даже несколько, ведь я уже давно не пил ничего нормального.

– Нам пора идти дальше, – сказал Сненнек, который выглядел таким же свежим, как Квина.

Из-за более коротких ног макушка тролля едва доходила до груди Моргана, когда они стояли рядом, но торсы были примерно одинакового размера, а руки у Сненнека почти такими же длинными, как у принца.

«На самом деле он создан для того, чтобы лазать по горам, – подумал Морган. – А я создан, чтобы падать».

– Пойдем, друг Морган, – сказал Сненнек. – Следуй за нами.

– Напомни, зачем я с вами пошел? – спросил принц.

– Потому что я обещал показать тебе чудеса, – ответил тролль.

– О да, конечно. – Морган потрепал по плечу завернутого в одеяло Порто и добавил с уверенностью, которой не чувствовал: – Будь храбрым, старый служака. Мы скоро вернемся.

* * *

– Морган-принц! – позвал Сненнек откуда-то сверху. – Мы уже почти добрались до места остановки.

– О, слава Эйдону! – Морган ужасно замерз, и ему отчаянно хотелось выпить воды, но еще больше вина. – Мы добрались до места остановки?

– Нет, – сказал Сненнек. – Мы почти у места остановки.

Они взобрались еще на один скалистый уступ и стали подниматься по откосу, который выглядел таким узким – хотя был шире плеч Моргана, – что принц сел и пополз дальше, как младенец, еще не научившийся ходить. Далеко внизу он видел огни Радфиск-Фосса, который частично скрывали деревья у подножия горы, выглядевшие недостижимо далекими.

– Здесь нельзя задерживаться, – заявил Сненнек, несмотря на то что снял свой заплечный мешок. – Наша медлительность заставляет меня тревожиться.

– Ну я и сам не слишком счастлив, – ответил Морган, который уже потерял всякий интерес к приключению. Если бы не полная луна, они бы поднимались в гору на эту опасную высоту в темноте. В последнее время Моргану наскучила компания Астриана и Ольвериса – казалось, рыцари мечтали только о том, чтобы поскорее вернуться домой. Но сейчас он начал жалеть, что связался с троллями. – Сненнек, почему мы здесь? И куда мы идем?

– Вопрос не в том, куда, – ответил Младший Сненнек. – Гораздо важнее – когда.

– О Господи, спаси меня от безумных троллей! – Морган уселся на широком карнизе. – С меня хватит. Мы возвращаемся.

– Правда, осталось совсем немного, – сказала Квина. – Не нужно бояться, высочество принц.

– Принц Морган. Нет, просто Морган. Проще. До чего осталось совсем немного?

– До вершины, – объяснил Сненнек. – Но сначала тебе нужно надеть вот это.

Он достал из мешка сверток из непромокаемой ткани, начал его разворачивать, и Морган увидел у него в руках два набора металлических шипов – для себя и Моргана. Квина моментально надела на свои сапожки такие же шипы и справилась с этой задачей очень быстро. Морган почувствовал, что у него закружилась голова.

– Ты помнишь, как нужно делать, да? – Тролль рассмеялся, да так громко, что с его капюшона свалился снег. – Как ты это называешь – скатание? На коньках? Думаю, сегодня мы не станем скатываться. – Он помолчал, с широкой ухмылкой дожидаясь ответа, и в конце концов слегка обиженно добавил: – Ты должен признать, что я замечательно пошутил.

– Разве Поющие должны хорошо шутить? – спросил Морган и беззвучно выругался, пытаясь завязать холодными пальцами ремешки из сыромятной кожи.

– Поющий должен уметь все, – серьезно сказал Сненнек. – Быть пастухом и охотником, чинить и находить, уходить и возвращаться. Он должен уметь двигаться так тихо, чтобы его не слышали даже кролики. Он должен говорить на языках людей, животных и бурь…

– Он должен говорить, когда луна поднимется слишком высоко, – сказала Квина, бросив на него суровый взгляд.

– Клянусь Дочерью Гор, она права! – воскликнул Сненнек. – Наш разговор затянулся, Морган-принц. Теперь мы должны двигаться быстро. Не беспокойся, Квина и я позаботимся, чтобы ты благополучно туда добрался.

– И где это твое когда? – спросил Морган, осторожно поднимаясь на ноги.

На этот раз дополнительный вес железных шипов и их выступы показались ему почти привычными.

– Я расскажу тебе, когда мы будем подниматься наверх, – ответил Сненнек. – Пошли.

Морган боялся смертельно опасного подъема по гладкому льду, но его страхи оказались напрасными. Тропа становилась все более крутой, однако шипы на ногах помогали ему не скользить, и, несмотря на то что склон казался бесконечным, Морган ни разу не почувствовал, что может упасть. Впрочем, умереть от разрыва сердца – такой вариант представлялся ему вполне вероятным.

– А теперь слушай меня, Морган-принц, – сказал ему Сненнек, слегка замедляя шаг, чтобы Морган его слышал, если он начнет отставать. – Вот что я хочу сказать про твою печаль.

– Мою… печаль? Какую печаль?

Сненнек махнул рукой.

– Настанет день, и я стану Поющим Минтахока. Такие вещи прозрачны для меня, как ледяная горная вода. Ты видел барана, на котором я езжу? Он большой, не так ли? Его зовут Фалку, что на языке кануков означает вкусный белый жир. Но не из-за того, что я собираюсь его съесть, а потому, что у него такого жира много. Самый большой баран из всех.

Морган уже потерял нить рассуждений тролля, но у него остались силы для стона, который никак не повлиял на Сненнека. Морган считал, что единственная его печаль заключается в том, что он оказался почти на вершине горы, где ему не хватало воздуха, вместе с двумя маленькими безумными троллями, которые любили лазать по горам.

– Но из-за того, что мой баран самый большой, – сказал Сненнек, который на этот раз даже обернулся, чтобы смотреть на Моргана, и теперь поднимался вверх спиной вперед, продолжая говорить, – остальные должны попытать свои силы против него, а он всегда готов драться. На его рогах следы множества схваток. И я думаю, что так должно быть всегда – тот, кто выше остальных, не должен вести жизнь маленьких. Ты видишь смысл в моих словах?

Морган так долго хмурился, что его губы практически замерзли в этом положении.

– Единственный смысл… который я вижу… состоит в том, что ты… намерен меня убить. – Он помолчал, пытаясь понять, что тролль имел в виду. – Ты хочешь сказать, что ненавидишь меня из-за того, что я выше, чем ты?

– Ха! – Сненнеку каким-то непостижимым образом удалось хлопнуть себя по бедрам, не прекращая движения вверх спиной вперед. – Вот видишь, ты способен шутить почти так же хорошо, как я. – Он покачал головой. – Нет, так же хорошо, как я. Ну… все-таки почти.

– Сненнек-хенимаа! Хватит болтать! – Моргана, который иногда забывал, что она была размером с ребенка, но давно стала взрослой, удивила суровая интонация, появившаяся в голосе Квины. – Пусть Морган-принц сначала доберется до вершины, а уж потом будешь делать свои слова.

Сненнек нахмурился, но повернулся и молча полез дальше, на этот раз всячески изображая безмолвное достоинство.

Они продолжали подниматься в тишине, которую нарушали лишь тихие стоны Моргана. Наконец Сненнек снова заговорил:

– Мы находимся там, где должны быть, а время все еще остается подходящим – но нам следует поспешить!

Морган изо всех сил старался не отставать и наконец с помощью Квины, которая подтолкнула его сзади маленьким плечом, наполовину взобрался, наполовину повалился на широкий гребень горы, и теперь перед ним и над ним находилось лишь небо, усыпанное звездами, а в центре, словно огромный штурвал для управления кораблем небесного свода, висела бледная полная луна. Морган облегченно упал на колени, а потом повернулся, чтобы железные шипы не вонзались в тело.

– Это оно? – спросил он, когда восстановил дыхание. Даже шарф, обернутый вокруг головы, не спасал его губы, которые так замерзли, что он с трудом мог говорить. – Вы заставили меня подняться сюда, чтобы я увидел луну? Я уже видел луну. Знаете, в Эркинланде она такая же. – Он настолько устал, что ему хотелось заплакать – чего он, конечно, делать не стал в присутствии двух маленьких почти незнакомцев.

Квина села рядом с ним, а Младший Сненнек устроился с другой стороны, чтобы вместе смотреть вдаль, через покрытые снегом склоны гор. Справа от Моргана раскинулся темный Диммерског, похожий на мятую шкуру огромного животного, в лунном свете подрагивали кроны деревьев.

– Замечательно смотреть на все это, верно? – спросил Сненнек. – Другие хотели бы видеть так далеко, но только тот, кто заберется на самую вершину, может насладиться потрясающим зрелищем.

Морган попытался еще больше закутаться в плащ.

– Никто не захочет видеть так далеко, потому что никто из тех, у кого есть хоть немного здравого смысла, не станет сидеть и замерзать на вершине горы ночью.

– Неужели все так плохо? – тихо спросила Квина. – Что ты видишь, высочество Морган?

Он проглотил резкий ответ, потому что был вынужден признать, что отсюда луна выглядела ошеломляюще большой и такой близкой, что, казалось, к ней можно прикоснуться. А весь мир раскинулся перед ним, точно одна из картин в часовне Хейхолта.

– Нет, все не так плохо, я полагаю, – ответил он. – Но мне не нужно лезть так высоко только затем, чтобы это увидеть.

– Но оно, несомненно, того стоило, – сказал Младший Сненнек. – Не только, чтобы понять, что хотели бы увидеть другие люди – те, кому не по силам забраться так высоко, как принцы, но также и из-за того, чем является эта ночь.

И вновь Морган прикусил язык и не стал давать резкий ответ. Что-то в троллях настолько сильно отличало их от остальных его знакомых, что он не мог обращаться с ними, как с другими, которых дразнил и которые дразнили его.

«За исключением Порто, – подумал он, – который никогда меня не дразнит».

И это напомнило принцу, что старый солдат ждет его внизу. На холодном склоне. Какие бы планы ни строили тролли, было жестоко по отношению к бедному старому рыцарю заставлять его так долго ждать.

– Очень хорошо. А теперь скажи мне, Сненнек, что такого особенного в этой ночи. – Морган рассмеялся, несмотря на то что у него стучали зубы. – Ну, что за ночь такая?

– Дар Седды, – тут же ответил тролль. – Так называем ее мы, кануки. Седда – это луна, и если ты увидел самую большую луну с огромным животом весной – то, что вы называете «полная луна», – с вершины очень высокого места, прежде чем начать путешествие вниз, в темноту, Седда подарит тебе знак правды.

Морган долго не сводил с него глаз.

– Прошу прощения, но я не понял ни единого слова из того, что ты сейчас сказал.

– Здесь, в эту ночь, на этом высоком месте, мы бросим кости. Ты знаешь, как Поющий кануков бросает кости? Твой дед наверняка тебе рассказывал после своих долгих путешествий с отцом Квины Бинабиком.

Идея показалась Моргану смутно знакомой, но он больше не мог выносить длинных объяснений, когда холод вцепился ему в уши, нос и пальцы.

– Да, – сказал он. – Бросать кости. Конечно.

– Хорошо. – Сненнек вытащил завернутый в кожу сверток из кармана тяжелой куртки и отбросил в сторону снег, лежавший на гладкой скале перед ним, чтобы получился чистый участок. Затем он высыпал на ладонь несколько маленьких бледных предметов. – Сейчас у луны огромный живот, и мы находимся в высоком месте. Мы должны попросить Седду подарить тебе знак.

– Зачем?

– Потому что тебе необходимо руководство, так я думаю. Квина и ее отец согласны со мной.

Морган ощетинился, услышав слова Сненнека, но напомнил себе, что холоду все равно, кто и что думает.

– Но почему ваша Седда должна обратить внимание на того, кто не тролль? – вместо этого спросил Морган.

– Потому что она Мать Всех Людей, которая хочет только одного: сберечь своих детей.

Пока Сненнек шепотом читал молитву на своем гортанном языке, Морган с горечью подумал о собственной матери, чьи желания казались намного более сложными, чем желания Седды, Луны-Матери. Через несколько мгновений Сненнек бросил кости, словно они превратились в игральные, и, прищурившись, стал с интересом изучать, как они упали.

– Терпение, мой принц друг. Я должен бросить их еще два раза, – сказал он.

Когда Сненнек закончил, он неспешно собрал кости и спрятал их обратно в кожаный мешочек.

– Первые два броска показали Черную Расселину и Тучи над Перевалом. Но то, что выпало в третий раз… такого я еще никогда не видел. Интересно, выпадала ли такая комбинация у отца Квины, хотя он меня этому научил. Она называется Неестественное Рождение.

Морган снова задрожал, несмотря на присутствие двух маленьких, но плотных троллей, прижимавшихся к нему с обеих сторон.

– О, просто замечательно. Твои кости называют меня бастардом?

Тролль покачал головой:

– Нет, здесь совсем другой смысл – или ты снова шутишь? Нет, насколько я знаю, такая комбинация означает, что нечто, давно ожидаемое тобой, не случится. Или, быть может, случится, но совсем не так, как ты рассчитывал. – Он нахмурился и взвесил мешочек с костями на ладони. – Думаю, мне нужно поговорить с отцом Квины, потому что даже я, несмотря на мой выдающийся ум, не все понимаю.

– Да, твой ум выдающийся, – сказала Квина. – И еще ты полон скромности.

Морган уловил глубокую нежность под легкой насмешкой и почти позавидовал Сненнеку и его всепрощающей подруге, но отвлекся, задумавшись о значении этого приключения. Ведь отец Нуллес не раз предупреждал, когда речь шла о предсказаниях судьбы, что они являются не только вредными и греховными, но никогда не бывают правильными. Потому что, если слова тролля окажутся правдивыми, и нечто, давно ожидаемое им, не случится, речь может идти о королевстве.

«Принц и наследник, который не станет королем, – подумал Морган. – Как мой отец, который умер молодым».

– Значит, мы закончили? – вслух спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – Потому что я жутко замерз, и вам придется нести меня в гробу, если мы задержимся здесь еще немного.

Весь долгий обратный путь к тому месту, где их поджидал Порто, тролли молчали. Моргана это вполне устраивало, ему было нечего сказать и не хотелось ничего слушать, пока он не зальет в себя достаточное количество вина, чтобы оттаяло замерзшее сердце.

♕

Несмотря на усталость и солидное количество выпитого вина, а также удобную кровать самого барона Нарви, Саймону потребовалось много времени, чтобы заснуть посреди большого зала рядом с множеством придворных и слуг, устроившихся на ночлег. Прошло много времени с тех пор, как он спал в окружении других людей и слышал их дыхание, бормотание и даже тихие разговоры во сне. Саймон лежал в темноте, сжимая талисман Бинабика, и звуки, которые они издавали, разбудили воспоминания молодости, когда он ночевал с другими поварятами, которые прижимались друг к другу, точно ломти хлеба, выпекаемого в кухнях Хейхолта.

* * *

Саймон полагал, что именно мысли о прошлом каким-то образом привели его сюда, потому что очень скоро он обнаружил, что бродит по темным коридорам и закоулкам того самого Хейхолта, огромного замка, где он вырос. Его удивило, что молчаливая девушка Лелет, которую они с Мириамель знали много лет назад, тоже тут была, словно чей-то могущественный призыв привлек их обоих к этому затерянному месту. Саймон хотел спросить у нее, как она оказалась здесь, где служила горничной Мириамель до того, как в замок пришли плохие дни, но девушка не задерживалась рядом, как бы он ее ни просил. Всякий раз она оказывалась впереди, ее юбки развевались, и она быстро перемещалась от тени к свету, словно лист на ветру.

Он следовал за Лелет по длинным крытым переходам, которые немного напоминали туннели между конюшнями и другими частями замка, но каким-то образом были также и тропинкой, шедшей под кронами деревьев в лесах вокруг Да’ай Чикиза, волшебного города, поглощенного лесом Альдхорт за столетия до рождения Саймона. Он, Мириамель и Бинабик плыли через его испещренную пятнами зелень на лодке, которую дала им Валада Джелой. В том, настоящем путешествии Лелет не было с ними, на нее напали дикие псы норнов, когда она убегала из Хейхолта, она едва не умерла от ран, и ей так и не удалось вернуть голос.

Когда Саймон и остальные расстались с Джелой, которая их приютила и снабдила советами, девочка осталась с мудрой женщиной. Позднее Лелет иногда снилась Саймону в самых разных снах, поэтому он не слишком удивился, когда снова встретился с ней в этом странном месте, полном теней и полупризраков. И только во сне Саймон слышал ее голос, как услышал его сейчас:

Остерегайся детей! – крикнула она ему. – Их призвали.

– Каких детей? – спросил он или подумал, что спросил, но его сон наполняли самые разные голоса, и он не был уверен, действительно ли произнес вслух свой вопрос. – Каких детей?

Лелет прошла сквозь зияющую арку – которой, Саймон не сомневался, не было несколько мгновений назад – темное пространство между двумя деревьями. Остался лишь ее голос.

Детей. – Голос плыл к нему, словно из глубин забытого колодца. – Они мертвы. И хотя от ее слов Саймону стало не по себе, он подумал, что мог ошибиться, и она обращалась к кому-то другому из темноты. «…дети – это смерть», или «детей, которых все боятся».

– Лелет, где ты? – крикнул он. – Что ты говоришь?

Однако темнота между деревьями оставалась пустой и безмолвной.

Все еще продолжая парить на крыльях сна, словно лишь его глаза и уши были живыми и соединены с бурлившими перемешанными мыслями, он последовал за Лелет в темную пустоту, хотя часть его сознания видела, куда он направляется, и отчаянно пыталась его остановить.

«Это пещера, – подумал он. – Дыра. И внутри чудовище. Это могила».

И в самом деле, он откуда-то знал, что виденная им ранее тень между двумя стволами – что-то совсем другое, проход, засыпанный крошащейся землей. Но в тот момент, когда его охватил всеобъемлющий ужас и он не мог представить, что сумеет идти дальше, прямо перед ним засияла вертикальная полоса света, подобная одинокому лучу, стрелой устремившемуся к земле.

Страх внезапно начал терять силу, и Саймон обнаружил, что направляется к лучу, а свет стал распространяться во все стороны, точно огромные сияющие крылья гигантской бабочки, и лишь один сгусток мрака оставался у самого дна.

Какая-то часть его сознания понимала, что сияющая бабочка получилась благодаря дверям, открывшимся в темной комнате и позволившим свету в нее проникнуть, хотя сначала он был бессилен разогнать темноту. И тут Саймон увидел в луче света сгусток мрака, а через мгновение узнал очертания ребенка – знакомые очертания.

– Джон Джошуа? – Он придвинулся ближе.

Мальчик стоял неподвижно в открытом дверном проеме, широко расставив в стороны руки, чтобы распахнуть дверь. У его ног лежали фигурки спящих детей, и Саймон был сбит с толку. Каким-то образом он добрался до старой спальни, где ночевали поварята. Но что здесь делает Джон Джошуа? Он никогда не работал на кухне, как его отец. Более того, как он мог быть ребенком в тот самый момент, когда сам Саймон был ребенком? Неужели время пошло вспять?

– Сын? – Саймон сделал несколько шагов к нему, но Джон Джошуа, казалось, погрузился в глубокие размышления.

Саймон не смотрел вниз – он боялся отвести взгляд от сына, – но старался аккуратно переступать через спящих поварят, лежавших между ними. Некоторые из них шевелились и стонали, но никто не проснулся.

– Джонно! Джон Джошуа? – Саймон еще больше приблизился, и теперь смог разглядеть голову ребенка, незабываемый завиток его чуба.

Саймону казалось, что еще немного, и он упадет под тяжестью ужаса и радости. Что привело его обратно? И будет ли он снова сыном Саймона, или сам Саймон станет сыном? Кто из них старше?

Дети просыпаются, – донесся откуда-то голос Лелет, слабый, словно легкий ветерок на незнакомом поле. – Их призывают обратно. Будь осторожен!..

Часть спящих зашевелилась, беспокойно ворочаясь под толстым зеленым одеялом, которое их накрывало. Саймон сделал еще один шаг, он уже мог прикоснуться к фигурке сына и протянул руки к подбородку Джона Джошуа, чтобы заглянуть ему в лицо.

Но когда мальчик повернулся к отцу, его глаза оказались черными, пустыми сгустками мрака, конца всего сущего.

Саймон попытался закричать, но не смог. Внезапно мальчик, его сын, стал исчезать, уходя в землю, словно темная вода из дырявого бака. И только в тот момент, когда Саймон коснулся исчезающего сына, он обрел голос, и принялся снова и снова выкрикивать имя своего единственного ребенка, но Джон Джошуа быстро превращался в пустоту.

* * *

Со всех сторон его окружал мерцающий неровный свет, появлялись все новые и новые факелы, словно огненные птицы, спешащие на общую трапезу. Такие яркие! Он заморгал и понял, что в руке у него что-то зажато. Он опустил глаза и обнаружил, что пальцы стискивают обрывок белой ткани.

– Саймон! – Голос Мириамель прозвучал где-то у него за спиной. Свет бил ему в глаза, Саймон был в смущении и испытывал боль. Джон Джошуа! Он держал его в руках, на одно мгновение снова прикоснулся к умершему сыну, и вот доказательство!.. – Саймон, – закричала жена, – проснись!

Она стояла перед ним, и ее лицо было единственным знакомым в толпе окруживших его чужаков, и на мгновение Саймон почувствовал себя зверем, которого преследуют охотники, собирающиеся его убить. Потом он увидел женщину, обнимавшую мальчика лет шести или семи, худого, фигурой похожего на Джона Джошуа, но с темными волосами. Ребенок плакал, а его ночная рубашка превратилась в лохмотья. С растущим ужасом Саймон понял, что она из такого же материала, как тот, что зажат у него в руке.

– Что?.. – Саймон огляделся по сторонам, увидел Тиамака и людей, которых узнал, и снова Мири. – Что здесь произошло?

Жена взяла его за руку и отвела подальше от огромных двойных дверей в глубину коридора.

– Тебе приснился сон, муж, очень плохой сон.

– Джон Джошуа… Я думал, что Джон Джошуа вернулся. Лелет пыталась… – Саймон не помнил всего, что случилось, но не сомневался, что это важно. – Дети. Лелет пыталась сказать мне…

– Лелет мертва более пяти десятков лет, – сказала Мири, и, хотя в ее голосе слышался гнев, Саймон уловил в нем страх, почти ужас. – Не будем о ней. Ты напугал бедного ребенка до смерти. Он зашел проверить, не осталось ли здесь немного еды после ужина.

– О, добрый Усирис, – пробормотал Саймон, которого вдруг сковал ледяной холод. – Что я сделал? Я причинил ему вред?

– Ты только порвал ночную рубашку. Он сказал, что ты назвал его «сыном». Так я все поняла. – Мири помогла ему снова улечься на мягкую кровать барона Нарви. – Плохой сон. Я больше сержусь на Бинабика за то, что он дал тебе амулет, чем на тебя.

Саймон покачал головой. С одной стороны он радовался, что это был лишь сон, с другой – не хотел его отпускать.

– Нет, это не только сон. Я так не думаю. Я считаю… что сказала Лелет? Дети мертвы. Да, именно так. Или она сказала: Детей призвали?..

– Ш-ш-ш. – Мири приложила ладонь к его губам. Ее пальцы были прохладными и успокаивающими, в отличие от голоса. – Не нужно больше разговоров, муж. Ты и так достаточно всех напугал.

– Я не буду спать, – сказал он. – Как я могу? Это не просто сон…

– Мальчик – один из внучатых племянников барона, – сказала королева. – Как он мог быть кем-то другим? Нашего Джона Джошуа больше нет – и клянусь доброй матерью Эйдона, ты это знаешь, Саймон! Джон Джошуа на Небесах с Усирисом и ангелами. Зачем ему бродить по земле? Ты знаешь, что он обрел покой. – Она протянула руку и разомкнула его пальцы. – Отдай мне амулет.

Мириамель взяла талисман из перьев и цветов, который Бинабик для него сделал, бросила на пол и растоптала каблуком, и мелкие кости затрещали, точно прутья.

– Утром я его сожгу, – добавила Мириамель.

Саймон хотел возразить, но у него возникло ощущение, что он заснул в одной стране, а проснулся совсем в другой.

– Но я видел нашего сына!

– Демоны способны принимать знакомый нам облик. Хватит. Ложись спать.

Саймон опустил голову на соломенный тюфяк и попытался сосредоточиться на пальцах Мири, которые гладили его лоб. Он ощущал ее страх и не понимал, почему она так напугана. Всего лишь сон, – сказала она. Саймон закрыл глаза, и его мысли начали путаться. Она права. Что еще это могло быть?..

Когда Саймон снова заснул, ему больше не снились сны, а если и снились, они не остались в его памяти, когда он проснулся.

Глава 20

Его сверкающий самоцвет

♕

Казалось, тучам стрекочущих и кусающихся существ нет конца. Нежеру рубила их, как раб, косящий ячмень, но все новые и новые фури’а атаковали ее, карабкаясь по трупам своих соплеменников.

Она с дюжину раз звала Мако и других своих товарищей, даже Певца Саомеджи, но никто из них не ответил, и она ничего не слышала, кроме пронзительных криков гоблинов. Казалось, эти существа везде, они кишели в земле, как черви в телах гниющих животных, словно под твердой кожей из снега и льда она превратилась в зловонную яму.

Откуда они появились так внезапно? Она вспомнила, как шел гигант Го Гэм Гар, а через мгновение он исчез, когда земля провалилась под его ногами. А там, должно быть, было полно нор фури’а, и они не выдержали веса гиганта.

Ей показалось, что она слышит крик Мако: «Сюда, ко мне!», но не смогла определить, откуда он донесся. В любом случае сейчас она могла лишь отбиваться от наседавших со всех сторон гоблинов в том месте, где стояла. И хотя у ее ног валялось множество трупов, полдюжины жутких человекообразных зверей продолжали взбираться по ее телу. Некоторые из них были вооружены острыми каменными лезвиями, зажатыми в крошечных уродливых руках. Нежеру понимала: если бы не куртка и штаны, сделанные из прочных шкур, чудовища уже давно вонзили бы свои грубые ножи в ее тело.

Она отчаянно встряхнулась, и ей удалось сбросить сразу несколько тварей.

– Мако! – крикнула она. – Где ты? Я здесь!

Однако никто не ответил. Командир Руки либо был слишком занят, отбиваясь от врагов, либо уже погиб. В голову Нежеру пришли слова Первого закона Королевы, словно она снова стала ребенком.

Мать всего сущего, дай силы своему слуге. Моя жизнь принадлежит тебе. Мое тело принадлежит тебе. Мой дух принадлежит тебе.

Отчаянная, нечестивая мысль пришла ей в голову сразу после молитвы, словно с ней заговорил кто-то другой:

Но ведь именно Королева послала нас сюда умирать!

Даже находясь во власти страха, Нежеру почувствовала стыд от такого доказательства присутствия в ее жилах трусливой крови смертных. Разве она не королевский Коготь, давший клятву и спевший песню смерти? Если Мать всего сущего нуждается в крови дракона, значит, святая обязанность Когтя ее принести. И если они умрут, выполняя ее волю, – если сама Нежеру погибнет здесь, под натиском кошмарных созданий, – какое это будет иметь значение? Другие придут, чтобы служить Королеве. Хикеда’я выживут, и Сад останется в памяти. И только Королева способна это дать.

Эти мысли пронеслись в ее сознании за долю мгновения, а потом Нежеру ощутила боль, острую, словно ее обжег огонь – что-то кусало ее запястье. Она взмахнула рукой, но не сумела избавиться от гоблина. Один из фури’а умудрился отыскать открытое место между перчаткой и рукавом куртки и теперь свисал, точно большая крыса, которую ей никак не удавалось сбросить. Остальные воспользовались тем, что она отвлеклась, и бросились на нее, и Нежеру изо всех сил принялась колотить по маленькой голове с всклокоченными волосами рукоятью меча, пока не почувствовала, как череп треснул.

Копатель рухнул на землю с ее окровавленного запястья, но еще полдюжины карабкалось вверх по ногам; и, хотя ей удалось сбросить нескольких, другие продолжали упрямо лезть к ее лицу. Всякий раз, когда Нежеру отрывала одного гоблина, его место занимали два других, и заснеженная земля вокруг кишела от фури’а – их было больше, чем она когда-либо видела, больше, чем могла представить в одном месте. Нежеру знала, что смотрит на собственную смерть. Даже целый эскадрон воинов Ордена Жертвы не смог бы победить такое количество врагов.

Она начала песнь смерти – ту, что пела на арене в тот день, когда стала Когтем Королевы.

Хей-хай! Хей-хай!

Да, я живу для Сада,

Но я умру, когда умрет благословенный Сад.

Да, я живу для Королевы,

Но я умру, когда умрет ее сын, Белый Принц…

И вдруг она увидела, как яркий зеленый свет заливает серое небо, а в следующее мгновение сияющий огненный шар с ревом упал в центр толпы гоблинов, всего в дюжине шагов от того места, где она стояла. Огонь выплеснулся на орды злобных существ, когда стрела вонзилась в землю, и в одно мгновение голодное бормотание гоблинов превратилось в пронзительные вопли ужаса, от которых у Нежеру заложило уши. Еще одна горящая сфера упала с неба, на этот раз гораздо ближе к ней. Нежеру бросилась в сторону и поползла, стараясь оказаться как можно дальше от опасного места.

Копатели визжали и разбегались во все стороны, пытаясь спастись от огня, ослепленные болью и ужасом; существенная их часть застыла в неподвижности, они лежали, превратившись в черные пятна там, где огонь их настиг, и уродливые маленькие тела дергались, точно лапы умирающих насекомых. Нежеру поняла, что это не обычный огонь, но нечто более плотное и жаркое, пламя, прилипавшее к тому месту, которого оно коснулось, и продолжавшее гореть.

Когда большая часть врагов разбежалась, по крайней мере на данный момент, Нежеру принялась соскабливать кинжалом продолжавших цепляться за ее одежду фури’а, причем часть из них не разжала зубов даже после смерти. Одновременно Нежеру заметила скользившую вниз по склону холма тень, которая сияла ярче тусклого предутреннего неба. Белая фигура на белом склоне держала в руках огненную стрелу, затмившую своим пламенем восход. Одетое в белое существо скользило вниз, и стрела вылетела, выпущенная из его лука, словно смертельное послание разгневанного бога, швыряющего молнии. Стрела разбрызгивала пламя и разила копателей, продолжавших вылезать из дыры в земле.

Сначала Нежеру подумала, что Саомеджи использовал могучую магию своего Ордена, но незнакомец в белом не походил на маленького Певца, к тому же в тусклом предутреннем свете частично скрытое капюшоном лицо показалось ей непривычно темным.

Нежеру почувствовала, что земля у нее под ногами загудела, прежде чем услышала оглушительный грохот, резко повернулась и увидела, как нечто огромное вырывается из-под снега, точно мгновенно созданная гора. Го Гэм Гар с ревом стряхивал с себя осколки льда, а вся его шкура была перепачкана кровью.

– Ко мне! – послышался чей-то голос, и Нежеру узнала Мако.

Он был жив, но она все еще не могла определить, где он находится. Однако она видела незнакомца в белом, который держал лук и пылающую стрелу и уже достиг подножия горы; на мгновение Нежеру сумела разглядеть его лицо.

Их спаситель был смертным.

Он остановился, сделав несколько больших шагов от подножия, энергично замахал рукой и послал еще одну огненную стрелу в самое большое скопление копателей возле дыры, из которой выбрался гигант. Когда на них обрушилось пламя, маленькие твари бросились врассыпную, все еще пытаясь выскочить из туннелей, в то время как другие – многие получили серьезные ожоги – старались вернуться обратно. Воздух наполнил ужасающий шум, словно пищало множество испуганных крыс, и только теперь Нежеру разглядела, что смертный держал в руке горшок с огнем, но всякий раз ставил его на землю, когда собирался натянуть тетиву, что заметно замедляло его спуск по крутому склону.

Го Гэм Гар сумел выбраться на твердую землю, используя только одну руку, потому что в другой он сжимал неподвижное тело одного из хикеда’я – так ребенок тащит за собой куклу.

– Ко мне! – крикнул смертный. – Давайте наверх, здесь только скалы. Их туннели сюда не доходят!

К невероятному удивлению Нежеру, он произнес эти слова на безупречном хикеда’ясао, языке Наккиги.

Теперь, когда огонь перестал падать на них с небес, к копателям начало возвращаться мужество. Объятая ужасом орда, казалось, готовая исчезнуть под землей всего несколько мгновений назад, снова бросилась навстречу голубому рассвету. Нежеру знала, что должна ждать приказа Мако, но она нигде не видела командира Руки и едва слышала его голос, поэтому, наступая на маленькие тела, помчалась через окровавленные сугробы к склону, где их ждал незнакомец.

Через мгновение на противоположной стороне огромной дыры появился и сам Мако. Он выглядел совершенно измученным, его тело покрывало множество ран – руки, шея и лицо сильно кровоточили, – но он сумел повернуться назад, чтобы помочь еще одному хикеда’я, покрытому кровью, – должно быть, Кемме, решила Нежеру, – и потащил его вверх по склону. Через мгновение Кемме нашел в себе силы двигаться самостоятельно. Даже гигант наконец полностью выбрался из дыры и на четвереньках полз вверх по заледенелому склону, оставляя широкие красные полосы на голубом предрассветном снегу.

Незнакомец повел Когтей Мако вверх по заснеженному склону, пока они не добрались до плоского каменного уступа, сотней шагов выше долины, где свирепствовали гоблины. Только после того, как они отошли к тому месту, где под их ногами была скала, хикеда’я позволили себе присесть, чтобы восстановить дыхание. Сердце Нежеру билось даже быстрее, чем во время бегства на острове Костей; она настолько не сомневалась в собственной смерти, что ей никак не удавалось поверить, что она все еще жива. Ей казалось, что от усталости у нее дрожат кости. Запах крови и горящей плоти гоблинов забивал все остальные и был даже отвратительнее вони гиганта, находившегося рядом.

Довольно долго все молчали, потом Мако зашевелился, выпрямился и посмотрел на их спасителя, присевшего в нескольких ярдах. На миг золотой оттенок кожи незнакомца почти убедил Нежеру, что она ошибочно приняла его за смертного и на самом деле он зида’я, ненадежный кузен хикеда’я, но у него была совсем другая форма лица. Лишь долгая жизнь на солнце придала его коже такой странный цвет.

– Кто ты такой? – резко спросил Мако. – И почему осмелился вмешаться в дела великой Королевы?

Смертный в одежде, сшитой из очищенных белых шкур, бросил на Мако взгляд, в котором Нежеру прочитала смех, вызов и угрозу. Он был высоким и почти таким же стройным, как хикеда’я, короткие прямые волосы светлее золота кожи казались белыми.

– О, в таком случае, прошу прощения, – сказал он Мако. – Значит, ваше дело состояло в том, чтобы умереть? В противном случае я не вмешался в дела Королевы, а спас королевскую Руку, не позволив гоблинам ее сожрать. Меня учили, что Облачные дети взяли с собой учтивость Сада вместе с ведьминым деревом…

Прежде чем смертный успел закончить, Мако одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и приставил к горлу незнакомца острие Холодного Корня, на который налипли останки гоблинов и их тряпья, и наклонился к нему так, что их лица разделяло лишь несколько ладоней.

– Почему ты говоришь о ведьмином дереве, смертный? – прошипел Мако змеиным шепотом. – Ты шпион.

Смертный не отвел взгляда в сторону.

– Посмотри вниз, – сказал он.

Нежеру увидела это одновременно с Мако: несмотря на то, что меч Мако находился возле его горла, незнакомец умудрился вытащить собственный узкий кинжал и приставить его к груди Мако, прямо напротив сердца. Нежеру была ошеломлена. Даже Мако, несмотря на хмурый вид, не смог справиться с потрясением, и на то имелись причины – кто когда-либо слышал о смертном, столь же быстром, как хикеда’я?

– Если я умру, ты умрешь в ту же секунду, – сказал незнакомец с поразительной мягкостью. – Или ты предпочитаешь другой исход этой ра’хайшу… – Он использовал старое выражение хикеда’я, означавшее «встреча в тоннеле» и подразумевавшее ошибку, которая привела к внезапной смерти. – Тогда я предлагаю тебе убрать свой клинок (кстати, его не мешало бы почистить) от моей шеи, и мы начнем все заново. Полагаю, на этот раз ты произнесешь слова благодарности.

Небольшую пещеру наполнил оглушительный грохот. Это смеялся Го Гэм Гар, сидевший в луже собственной крови.

– Мне понравилось! У маленькой ледяной крысы острые зубы!

Мако вытащил хрустальный хлыст из куртки и направил его на гиганта. Его рука дрожала, что стало для Нежеру едва ли не самой большой неожиданностью за последний час сюрпризов.

– Еще раз откроешь рот, монстр, и я заставлю тебя сорвать с шеи собственную голову.

– Теперь я вижу, что ты очень популярный лидер среди своих людей, – сказал смертный.

– Мако, – сказал Саомеджи. – Один момент…

– Не используй мое имя, глупец.

– Сожалею, но ты должен услышать мои слова. – Певец поднял руки, испачканные кровью. Даже рукава его куртки покраснели почти до локтей. – Иби-Хай мертв.

– Что? – Мако отвернулся от незнакомца так быстро, что Нежеру подумала: он благодарен за возможность отвлечься. – Ты уверен?

Саомеджи указал на неподвижное тело Иби-Хая, которое гигант положил на землю рядом с собой.

– Посмотри сам. Его горло разорвали фури’а. Он умер еще до того, как мы сюда добрались.

– Но как мы отыщем путь в незнакомых землях? – спросил Кемме так, словно разозлился на своего погибшего товарища. – Только Иби-Хай знал дорогу. Без еще одного Эха, способного узнать его от мастеров, мы заблудимся. Мы никогда не найдем…

– Молчать! – Мако отступил на шаг, его лицо застыло от ярости, но еще Нежеру обнаружила в нем то, чего никогда не видела прежде – нечто очень похожее на страх. – Неужели вы все утратили разум? Мы поговорим после того, как решим, как поступить с незнакомцем – чужаком, который, кто бы мог подумать, говорит на нашем языке. – Он посмотрел на их смертного спасителя: – Как твое имя и чем ты занимаешься, существо, и откуда тебе известны слова хикеда’я?

Длинный клинок исчез так же быстро, как появился; смертный смотрел на Мако без страха, когда показал ему пустые руки.

– Меня зовут Ярнульф. Я говорю на твоем языке, потому что вырос рядом с горой, в Наккиге-Какой-Она-Была, прежде чем стал свободным.

– Лжец, – сказал Мако. – В Наккиге нет свободных смертных.

– Но я ведь не в Наккиге, не так ли? Меня освободил мой господин, Денаби сей-Ксока.

Мако, Кемме и Саомеджи с удивлением уставились на незнакомца. Даже Нежеру узнала имя.

– Ты лжешь. – Одна рука Мако находилась рядом с рукоятью Холодного Корня. Воздух наполнился ненавистью и насилием, точно фимиамом. – Всякий, кто говорит на нашем языке, может заявить, что принадлежал Мастеру Оружия Денаби. Его имя хорошо известно во всех землях нашего народа, и любой мог его слышать.

– Я не просто ему принадлежал, – сказал Ярнульф. – Мастер сам меня тренировал. – Как и в случае с длинным кинжалом, меч словно сам прыгнул ему в руку. – Хочешь меня испытать, командир Руки? – спросил смертный. – Мне это не кажется разумной идеей, ведь ты уже потерял одного воина.

Мако не ответил, но отбросил в сторону клинок смертного свободной рукой и тут же перешел в стремительную атаку, Холодный Корень превратился в невидимый вихрь. Нежеру понимала: несмотря на всю свою быстроту, если бы она оказалась целью этих атак, она уже была бы мертва, но смертный почти не двигался, лишь менял положение кисти и клинка так, чтобы отбивать выпады Мако, или легко поворачивался на каблуках, без видимых усилий уходя от опасности.

Командир Руки не показал своего очевидного удивления мастерством защиты Ярнульфа. Несколько мгновений клинки летали и скрещивались, наносили новые удары, противники отскакивали назад и возобновляли атаки с новой силой. Ни один из них не нанес ранения противнику, а смертный выглядел так, будто схватка не являлась для него серьезным испытанием. Нежеру постаралась придать своему лицу нейтральное выражение, но она была восхищена и встревожена. Их командир считался одним из лучших клинков Ордена Жертвы. Она сама никогда бы не осмелилась вступить в поединок с Мако, однако смертный, бывший раб, если он сказал правду, оказался таким же великолепным воином.

– Командир Мако, я прошу тебя остановиться! – воскликнул Саомеджи, который встал между противниками, и его смелый поступок произвел на Нежеру почти такое же впечатление, как мастерство молодого смертного в обращении с клинком. – Наступил день, и лишь это останавливает фури’а от новых атак. Нам необходимо отойти подальше от их гнезда, пока снова не спустилась ночь. А мы и без того измучены.

– Говори за себя, – фыркнул гигант. – Го Гэм Гар так не развлекался с тех пор, как съел одного из рыцарей старого Асу’а во время падения Короля Бурь. Пусть эти двое продолжат схватку!

Мако не сводил глаз с Ярнульфа.

– Это существо – шпион. Все, что он утверждает, невозможно. Его учил сам Денаби? Смертный раб без ошейника?

– Я же говорил тебе. Денаби-зью сам снял ошейник с моей шеи. – Ярнульф посмотрел на Мако, потом повернулся к остальным хикеда’я и воткнул свой клинок в снег так, что он остался стоять вертикально. – Я покажу вам. Ты, женщина, – подойди и посмотри. – Он развязал шнурок в верхней части куртки, раздвинул ворот, а потом наклонил голову вперед, точно приготовился к жертвоприношению.

Нежеру не знала, что делать. Иби-Хай лежал мертвый, остальные молча наблюдали за поединком, а Мако смотрел на незнакомца, точно волк, не желающий упускать добычу. Она направилась к незнакомцу, ожидая, что Мако ее остановит, но тот молчал.

Первым сюрпризом стало то, что незнакомец оказался лишь немногим выше, чем она. Вторым – диковинная смесь ароматов, типичных для смертных, но необычно слабых, а также сильный запах сосновой смолы. Полоса покрытой мозолями плоти охватывала его шею и начинала расширяться у плеч, в том самом месте, где должен был находиться рабский ошейник.

– У него шрам от кувы, – доложила она.

– И это лишь доказывает, что он был рабом, – бросил Мако, – возможно, он и сейчас раб, несмотря на фантастическую историю про Денаби. Как такое может быть, чтобы бывший раб свободно бродил на границах земель хикеда’я?

– Потому что я Королевский Охотник и ловец рабов, – сказал Ярнульф, снова завязывая куртку. – Я ловлю тех, кто пытается сбежать из земель Королевы. Если ты во мне сомневаешься, предлагаю спросить про меня моего бывшего мастера.

– Денаби сей-Ксока отправился ждать в Саду три цикла сезонов назад, – сказал Мако. – Но я уверен, что ты и сам это знаешь, очень удобно для твоей истории.

На лице смертного появилось странное выражение, но Нежеру не смогла понять, что оно означает: в нем смешались печаль и что-то еще.

– Нет. Я не знал, что мой бывший мастер умер. Я много лет не возвращался в Наккигу. Я веду дела с приграничными замками. – Рука Ярнульфа поднялась, и он начертал знак Надежды на Возвращение хикеда’я. – Значит, Магистр Оружия отправился в путешествие в Сад. Да будет его путь прямым.

Он все проделал так естественно, как любой хикеда’я на его месте, и Нежеру больше не могла в нем сомневаться. Даже Мако утратил часть своей обычной уверенности, но все еще смотрел на смертного, словно тот был странствующим духом или сомнительным предзнаменованием.

– Хорошо ли ты знаешь земли за нашими границами, Королевский Охотник? – неожиданно спросил Саомеджи.

Ярнульф почти улыбнулся, но Нежеру не увидела на его лице дружелюбия.

– Конечно. Я много путешествовал по ним в поисках предателей и врагов Королевы. Я знаю земли за старыми стенами Наккиги так же хорошо, как собственную кожу и кости.

Саомеджи повернулся к Мако:

– Командир, быть может, этот человек принес нам удачу. Иби-Хай мертв. Он единственный знал наш маршрут – без него нам не найти нашей цели. А если мы повернем обратно, у нас уйдет целая луна на то, чтобы вернуться в Наккигу и найти еще одного Эха.

– У тебя есть твои песни, маленький маг, – сердито сказал Мако. – Все твои драгоценные тайны, приказы твоего лорда и мастера, которыми ты со мной не поделился. Ты можешь вести нас туда, куда нам необходимо попасть.

Саомеджи с сожалением вздохнул.

– Мой единственный настоящий мастер – мой долг по отношению к нашей Королеве, – но нет, Мако, я не могу отвести нас туда, куда требуется. И если ты не хочешь, чтобы я говорил перед этим смертным, которому ты не доверяешь, я объясню тебе, когда мы останемся вдвоем.

Мако посмотрел на Саомеджи, но его лицо оставалось застывшим, как у статуи.

– Так что же ты хочешь сказать сейчас?

– Королевский Охотник знает эти земли. А мы – нет. Быть может, после того, что мы сейчас пережили, и после того, чего избежали, его появление – удача, которую нам не следует упускать. Быть может, он сумеет помочь нам отыскать путь, и нам не придется возвращаться в Наккигу, потерпев поражение.

Нежеру почувствовала, как он подчеркнул слово «нам». Он имел в виду, «чтобы тебе не пришлось возвращаться». И Мако прекрасно это понял.

– Никто из вас не спросил меня, хочу ли я стать вашим проводником, – заметил Ярнульф. – Если честно, я не уверен, что меня прельщает перспектива провести много времени в вашей компании, что могло бы стать счастьем для бывшего раба вроде меня.

Мако бросил на него мрачный взгляд и повернулся к Саомеджи:

– Тогда отойдем в сторону, Певец, расскажешь, что у тебя на уме. Но, смертный, помни: даже если ты и освобожденный раб, тень кувы будет всегда оставаться на твоей шее. Никуда не уходи, пока я не решу, как с тобой поступить.

Ярнульф ничего не ответил, лишь улыбнулся – снова улыбнулся, глядя на разгневанного командира королевских Когтей, словно совсем не боялся Мако.

«Никто не может быть таким смелым – или глупым, – подумала Нежеру. – Что за странное существо повстречалось на нашем пути?»

♕

Более двадцати лет, проведенных в сердце Стормспейка, научили Зои осторожности, и большая часть этого времени выпала на более спокойные и безопасные годы, когда Королева спала. Теперь Утук’ку вернулась, и Зои почти ощущала, как содрогается Наккига, обретая древнее темное состояние бодрости.

Она открыла дверь своей маленькой комнаты и выглянула в темный тихий коридор, который иногда вызывал у нее ощущение, будто она добралась до самого конца земли, так далеко она находилась от всего, что знала ребенком, и теперь даже воспоминания не могли ее отыскать. Зои никого не увидела, но, что еще важнее, не слышала и с облегчением нырнула обратно в комнату.

Она ухватилась за раму кровати, которая, несмотря на небольшие размеры, занимала почти всю комнату, оттащила ее от стены и нащупала отодвигающуюся панель, спрятанную за ней. Затем он взяла висевший на шее ключ из камня печали, вставила его в замок, повернула и сдвинула панель в сторону.

Внутри находились ее самые ценные вещи – соломенная кукла, разноцветный головной платок, монета – сокровища детства и прошлой свободной жизни, хотя они были не единственными секретами, хранящимися здесь. Зои отодвинула их в сторону и достала свечу и две резные статуэтки: одну из мыльного камня – Зеленой Матери Фрейи, а другую – Священного Дерева, сделанную из полированного дерева с перевернутой фигурой повешенного и мучительно страдающего Усириса. За прошедшие годы ее пытались убедить в существовании лишь одного бога, но Зои не хотела ограничивать свои молитвы обращением только к нему.

«Пожалуйста, великие обитатели неба, храните мою дочь Нежеру от всех опасностей. Не позволяйте тени смерти упасть на нее. Не позволяйте злым мужчинам нашептывать ей в уши или петь песни, которые поселят страх в ее сердце.

Вознагради материнскую преданность, леди Фрейя. Как никто не может войти в твою спальню без разрешения, пусть ничто, способное причинить вред Нежеру, не приблизится к ней».

Затем она поцеловала маленькую статуэтку и повернулась к Дереву.

«Вознагради преданность того, кто тебе поклоняется, Лорд Усирис. Ты отдал свою жизнь, чтобы защитить всех нас от гнева твоего Отца, так оберегай мою дочь от тех, кто исполнен зла и хочет причинить ей вред».

Покончив с молитвами, Зои еще некоторое время стояла на коленях, глядя на пламя свечи, которое застыло в неподвижности в стылом воздухе комнаты, высеченной в камне. Она смотрела на свечу до тех пор, пока не почувствовала, что почти способна окружить себя ее пламенем, завернуться в него, словно в магический плащ, и улететь отсюда. О, как жаль, что это не так!..

Зои с трудом сумела побороть бесполезные слезы и вдруг поняла, что не знает, сколько времени провела, глядя на свечу. Ее хозяева обладали таким острым обонянием, что любой из них сможет уловить запах горевшей свечи, если войдет в коридор. Она облизнула пальцы, загасила пламя и вернула потайную панель на место. Она уже протянула руку к узлу из козлиной шкуры, спрятанному в самом дальнем углу и ставшему теперь ее самой ценной собственностью, когда кто-то постучал в дверь. Зои сумела лишь подавить испуганный крик, но не успела закрыть панель и поставить кровать на место, прежде чем дверь распахнулась.

В комнату вошел ее господин.

– Моя сияющая, что ты делаешь?

Она дрожала, и облегчение не смогло прогнать накативший на нее ужас. Зои опустилась на кровать, пока Верховный магистр закрывал за собой дверь.

– О, мой лорд Вийеки, вы меня напугали, – сказала она. – Я всего лишь смотрела на свои вещи, разные мелочи, которые вы в своей доброте позволили мне сохранить.

Зои молилась, чтобы он не попросил ее их показать: она бы не сумела спрятать сверток в козлиной шкуре.

– Ты снова зажигала свечу, – сказал он. – Я чувствую запах. Это настоящая глупость, Зои, – опасная глупость. – Он опустился на колени рядом с ней, и его тяжелый магистерский плащ зашуршал. – Ты вся дрожишь.

– Меня удивило ваше появление. Я думала, это кто-то другой… и что я попалась.

– Ты только посмотри на себя! Ты в таком ужасе! – Он присел на низкую кровать и жестом пригласил ее в свои объятия. – Однако ты снова и снова рискуешь своей свободой – и моей, хочу тебе напомнить – из-за нескольких безделушек, потакаешь своим суевериям.

– Простите меня, господин, – сказала она. – Я неблагодарное жалкое существо, это правда – настоящая дура. Но меня наполняет счастье, когда я вспоминаю свою прошлую жизнь, до того, как попала сюда.

– Значит, ты несчастна, являясь моей любовницей?

Она прижалась головой к его узкой жесткой груди. Он больше походил на стройного юношу, чем на взрослого мужчину, – создание, прожившее несколько столетий. Иногда она ощущала его невероятный возраст как фатальную пропасть, которая может ее уничтожить, но познать ее она не сумеет никогда. Он был чуждым для нее, как лошадь или птица, но она не ставила под сомнение его доброту. Иногда Зои даже его любила беспомощной, благодарной любовью привилегированной рабыни, но не могла бы объяснить, какие еще чувства испытывала: они были странными и сбивали ее с толку.

– Но, мой господин. Вы – и наш ребенок – главная удача моей жизни. Если бы вы меня не нашли, я бы умерла в загонах с другими рабынями, предназначенными для вынашивания детей. Как я могу не испытывать к вам благодарности?

Вийеки откинулся назад и внимательно на нее посмотрел.

– Благодарность – это еще не счастье. Избалованный раб остается рабом. Я ненавижу, когда ты выглядишь несчастной, мой яркий бриллиант.

Он был очень умен, этот бессмертный, подаривший ей такую удивительную свободу, дал привилегии, о которых и мечтать не могли ее соплеменники у хикеда’я. Зои напомнила себе, что при любых обстоятельствах должна уважать его ум. Многие представители его расы настолько закоснели в традициях и ненависти, что видели в ее соплеменниках лишь животных, но Вийеки был другим. Он процветал в те смутные годы, пока Королева спала, распознавал возможности для полезных изменений там, где другие видели лишь разрушения, неудачи и конец всему.

– Как я могу быть несчастной, когда вы пришли ко мне? – сказала она, довольная тем, что может изменить тему. – Ваше общество излечивает меня от всех печалей.

Вместо того чтобы улыбнуться ее надуманным объяснениям, как рассчитывала Зои, Вийеки поджал губы.

– Знаешь, у меня есть для тебя новость, и я не думаю, что она тебя обрадует.

– Что вы имеете в виду? – Ее сердце было разбито. Как он смог узнать? – Вы уже говорили мне о гневе Королевы на рабынь вроде меня, которые продолжают жить в домах своих господ.

– Боюсь, речь пойдет о другом.

Она вдруг почувствовала холод, подобный тому, что несут ветры, кружащие около Стормспейка.

– Другом?

– Пока еще нет ясности. Но мой священник слышал от своего брата, командира Эха, что Королева намерена дать мне важное поручение. И я отправлюсь в путешествие.

Теперь овладевший ею холод грозил стать чем-то большим, смертельным ознобом, который заморозит ее прямо здесь и остановит сердце.

– Но разве такое возможно? Как кто-то может знать такие важные новости, пока о них не сообщили вам?

Она уже потеряла надежду на то, что будет готова сбежать из дома до Дня Друкхи. Если Верховного магистра отошлют из Наккиги прямо сейчас, Зои знала, что не доживет до того момента, когда в великом храме колокола пробьют девять раз.

Вийеки протянул руку и коснулся ее лица.

– Ты плачешь? Но почему? Такое задание Королевы – большая честь. Оно принесет невероятный почет моему дому и ребенку. Нашему ребенку. Ты же мечтала, чтобы Нежеру удостоилась чести – ты только представь, насколько ей будет легче, когда я добьюсь триумфа для Матери всего сущего?

– Я не хочу, чтобы моя дочь удостоилась чести! Я хочу, чтобы она была счастлива, чтобы ей не грозила опасность! – Зои посмотрела на непонимающее лицо Вийеки и увидела между ними пропасть, непреодолимую и непостижимо огромную. – Но я боюсь не из-за Нежеру, а за себя. И за вас!

– Я не понимаю тебя, Зои.

Недовольная собой Зои вытерла слезы. Норны, даже самые достойные из них вроде Вийеки, не понимают, как можно плакать из-за таких вещей, каким бы глубоким ни было горе и страшной трагедия. Слезы лишь делали ее еще в большой степени другой, почти приравнивали к животным. Погрузившись в свои страдания, она произнесла слова, которые ей следовало оставить при себе:

– Неужели вы и в самом деле так глупы, мой господин?

Он отпрянул, и гнев слегка исказил его лицо.

– Как ты смеешь говорить мне такие слова?

– Потому что я за вас беспокоюсь. Как никто другой. И я боюсь.

Он посмотрел на нее так, словно она сделала нечто еще более непонятное, чем плач, как будто у нее за плечами появились крылья, или она залаяла, как собака.

– Боишься? Меня?

– Нет, мой господин, ваших врагов. Моих врагов.

– Ты слишком сильно боишься слов Королевы. Ты не понимаешь, как все происходит у моего народа. – Изменение его тона позволило ей понять: он решил, что животное напугано непонятными ему вещами, и теперь он сможет его успокоить. – Ты живешь в одном из величайших домов Наккиги, и у нас много рабов, смертных и хикеда’я. Я Верховный магистр Ордена Строителей!

– Именно по этой причине у вас есть враги. – Иногда Зои не могла понять, почему Вийеки способен быть таким осмотрительным по отношению к предательскому миру за стенами его дома, но не замечает того, что происходит внутри его стен. – Мои враги находятся прямо здесь, в великом доме. Ваши слуги. Ваша жена.

– Кимабу? – И вновь он был озадачен. – Да, ты ей не нравишься, это правда, но она не осмелится причинить тебе вред. Ты мать моего единственного ребенка.

Зои уже не могла больше сдерживать отчаяние.

– Именно по этой причине она меня убьет, если у нее появится шанс, мой господин. Неужели вы сами не видите?

Вийеки с мрачным видом покачал головой.

– Если я уеду, то позабочусь о твоей защите. Ты включена в список обитателей нашего дома. Все приведено в порядок, и мое завещание не оставляет никаких сомнений. Никто не осмелится его опротестовать, даже если я буду отсутствовать по приказу Королевы. Я обещаю, ты будешь в безопасности.

Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы ответить:

– А кто позаботится о вашей безопасности, мой господин? Если ваши враги вас уничтожат, какое значение будут иметь ваши обещания? Великий Экименисо обещал всем своим людям свободу – и что произошло после его смерти?

– Только не нужно цитировать историю моего народа, Зои, в особенности в той форме, которая близка к еретической. Я дал тебе много свободы, но ты заходишь слишком далеко. – Вийеки поправил свои одеяния и встал. – Я хотел лишь сообщить тебе важные новости – на самом деле радостные, в те времена, когда среди аристократии и магистров воцарилась неопределенность.

– Нет, не уходите, – взмолилась Зои. – Я сожалею, что так плохо говорила, мой господин. Пожалуйста, если вы не верите во все остальное, поверьте, что и вам тоже грозит опасность. Ваши враги ждут именно такого момента.

– Я не стану слушать подобные разговоры, Зои. Ты можешь этого не понимать, но ты порочишь наш дом.

Все бесполезно. Она склонила голову:

– Я сожалею, мой господин.

– Ты будешь в безопасности. Я тебе обещаю. А когда я вернусь, если это великое поручение достанется мне, ты станешь таким же победителем, как я, потому что наша дочь также окажется в выигрыше. – Он подошел к двери. – И больше не зажигай свечей. Если тебе будет страшно, вспомни, что собственные ошибки могут стать твоими злейшими врагами.

И, оставив ей такое слабое утешение, Вийеки выскользнул из комнаты. Как и все хикеда’я, он двигался с беззвучной грацией вышедшего на охоту зверя.

«Я думаю, что это вы, мой господин, не понимаете. За все прожитые вами столетия вы так и не узнали, что, когда грядут великие изменения, прежняя уверенность перестает быть полезной».

Подождав достаточно времени, чтобы любовник вышел из коридора, Зои приставила скамейку к двери, вытащила сверток из тайника и осторожно высыпала содержимое на кровать. Нож, веревка, несколько огарков свечей, кремень и огниво – все, спрятанное давным-давно, а также перчатки, которые она купила во время последнего посещения Скотного рынка. Ей еще очень многого не хватало, но теперь у нее оставались не недели, как она рассчитывала, а всего несколько дней, пока она будет находиться в безопасности.

Даже если ее любовник и не понимал этого, Зои знала, что в Наккиге все будет иначе. Королева норнов пробудилась после долгого сна, и ее тень снова упала на хикеда’я. Более того, мрак сгущался над всем древним городом.

Она убрала сверток на прежнее место и, хотя не осмелилась снова зажечь свечу, решила еще раз помолиться старым и новым богам.

♕

Ярнульф знал, что в конце концов ему придется забыть о ненависти к норнам и согласиться стать их проводником. Разведчики хикеда’я, которых он убил днем раньше, все еще оставались в дальней части долины, возле дерева, и знак Белой руки указывал на их убийцу. Теперь ему следовало позаботиться, чтобы Когти не обнаружили тела. Смерть норнов и его внезапное появление обязательно свяжут – слишком редко в этих краях появлялись путники.

Однако желание скрыть акт собственной мести было не единственной причиной, по которой он согласился стать проводником хикеда’я: Ярнульф не знал, являлись эти норны боевым отрядом или разведчиками, но они показались ему самой странной компанией из всех, что ему доводилось встречать. Их командир Мако ничем его не удивил, холодный, практичный тактик, убийца с жестким взглядом, владеющий языком знаков хикеда’я. Его заместитель, Кемме, также обладал известными Ярнульфу качествами, солдат, который с радостью умрет, если ему представится такая возможность, вцепившись зубами в глотку врага.

Но, наблюдая за другими воинами, которые поднимались по скалистому откосу, удаляясь от покрытой снегом равнины, где далеко внизу их атаковали копатели, Ярнульф обнаружил, что не в силах их понять.

Остальные Когти, хотя и вызывали удивление – полукровка, воин Ордена Жертвы Нежеру и молодой маг, полукровка Саомеджи, – являлись членами обычных Орденов и дополняли Руку до полной пятерки, как и Шепчущий Иби-Хай. Но за ними брел по снегу самый большой гигант, какого Ярнульф когда-либо встречал, и его мохнатую шерсть трепал ветер. Присутствие Го Гэм Гара смущало Ярнульфа больше всего.

– Сюда, – позвал он остальных.

Серое небо низко повисло над землей, и, хотя была еще середина дня, свет начал меркнуть. Ярнульф не хотел проводить ночь на земле, достаточно близко от гнезда фури’а, а также подвергать опасности Когтей, во всяком случае, до тех пор, пока не узнает цель их путешествия, хотя он бы с радостью посмотрел на их мертвые тела. За последние годы Ярнульф убил много воинов хикеда’я, но присутствие гиганта указывало на то, что эти пятеро отличаются от других; и Ярнульф решил сначала выяснить, что их сделало такими и каковы их планы, значит, они были нужны ему живыми.

Когда хикеда’я добрались до вершины очередной горы, Ярнульф указал на место, где можно было привязать лошадей, укрыть их от ветра и разбить лагерь. После того как Мако дал разрешение, Ярнульф устроил собственную лошадь и начал разводить огонь в длинной трещине в скале, ставшей импровизированной конюшней.

– Мы не можем разводить огонь здесь, глупец, – сказал Мако, когда увидел, чем занят Ярнульф. – Мы больше не на земле Королевы.

– Верьте мне, здесь нет никого на протяжении миль. – Ярнульф говорил, не прерывая работы, понимая, что, если их глаза встретятся, новое столкновение неизбежно. – За исключением копателей, конечно, но они ненавидят огонь. Кстати, именно по этой причине вы все еще живы и можете жаловаться. Теперь вам ничто не мешает поблагодарить меня – я использовал последний запас пердруинского огня, который у меня оставался. Он вас спас. Возможно, пройдет год, прежде чем я смогу купить новую порцию.

– А как насчет гигантов? – резко спросил Кемме. – Они нам не опасны?

– Я сомневаюсь, что поблизости найдутся особи крупнее вашего друга. – Он кивнул в сторону Го Гэм Гара, который рыл для себя яму в снегу поблизости от входа в расселину.

Каждая рука гиганта была размером с боевой щит, и он работал очень быстро. Ярнульф не мог не заметить на шее гиганта хомут из ведьминого дерева, гораздо больше рабского ошейника, который он когда-то носил. Не вызывало сомнений, что монстр обуздан, скорее всего, при помощи красного кристалла, имевшегося у Мако, – еще одна интересная деталь для осмысления.

– Мы хикеда’я не такие, как вы, смертные, любящие солнце, – сказал Мако. – Мы не прячемся в темные часы. Мы путешествуем. Мы делаем то, что приказывает нам Королева.

– И что именно? Честно говоря, командир Мако, трудно быть проводником у тех, кто хранит так много тайн.

Мако лишь бросил на него мрачный взгляд. Гигант рассмеялся, и его низкий хохот походил на скрежет тяжелой мебели, когда ее тащат по каменному полу.

– Ну, не имеет значения, – сказал Ярнульф. – Вы можете путешествовать по ночам сколько вам угодно – но не здесь. Гоблины особенно агрессивны этой весной, на моей памяти они никогда не проявляли такой активности – твари атакуют все, что оказывается рядом с ними. Вся долина кишит их туннелями, в чем вы и сами убедились, есть и другие гнезда, такие же большие, как то, на которое вы натолкнулись. Вот почему здесь я перемещаюсь только по скалам, а не по снегу, где шум шагов подобен бою барабанов для ушей гоблинов.

– Значит, ты будешь и дальше нашим проводником, незнакомец? – спросил тот, кого звали Саомеджи. – Или хотя бы подскажешь безопасный путь через равнины, расположенные так близко к землям наших врагов?

Как и их хозяева хикеда’я, смертные рабы Наккиги в самом начале жизни узнавали, что им следует опасаться членов Ордена Ахенаби, поэтому Ярнульф никогда бы не стал доверять норну с золотыми глазами, как бы кротко не звучали его речи: ему с большим трудом удавалось скрывать ненависть ко всем хикеда’я. Но это не мешало ему спрашивать себя, почему Певец-полукровка – единственный, кто пытается оставаться в хороших отношениях со смертным незнакомцем? Или он просто практичнее, чем остальные упрямые хикеда’я?

– Поиск пути – такие вещи всегда трудны в этих землях, – наконец ответил Ярнульф. – Я отведу вас к безопасной дороге, если сумею, но мне потребуется больше знать – к примеру, куда вы идете. Конечно, я сделаю это за золото или за столь же полезную награду.

– Мне бы следовало догадаться, – сказал Мако. – У смертного не может быть чести.

– А какое это имеет отношение к чести? – Ярнульф повысил голос, имитируя гордость и гнев. – У меня есть работа, которую мне необходимо делать, мне, как и вам, оказано доверие, которое следует оправдать. Пока я помогаю вашей Руке двигаться в нужном вам направлении, мне будет сложнее – если вообще возможно – решить те проблемы, которые поставили передо мной мои хозяева, а именно выслеживать сбежавших рабов и тех, кого Королева хочет вернуть, чтобы они предстали перед правосудием в Наккиге. И даже если вы будете меня кормить, я потеряю обещанную мне награду. А это мой главный доход. Разве я не должен получить компенсацию?

Он положил руки на бедра, копируя упрямого купца.

– Короче говоря, одна серебряная монета за каждый день безопасного путешествия по равнине.

На самом деле деньги были для него совершенно бесполезны, он никогда не сможет их потратить, если только не рискнет жизнью и не вернется в Наккигу, но он понимал, что если не попросит платы, то признает, что у него есть собственные цели и он согласился сопровождать эту странную компанию не просто так.

– Наша миссия гораздо важнее для Королевы, чем поиски пары сбежавших рабов! – сказал тот, кого звали Кемме, и на его щеках появился румянец гнева – слабость, которую редко позволяли себе хикеда’я. Возможно, Кемме был грозным воином, но совсем плохим дипломатом. – И ты требуешь платы? – Казалось, он не замечал каменного выражения лица Мако. – Ты понятия не имеешь о том, что мы делаем, какую честь оказала нам Королева! Вместо того чтобы произносить наглые слова, тебе бы следовало опуститься на свои жалкие смертные колени в благодарность за то, что мы сохранили твою уродливую голову на плечах, потому что я сам могу это изменить в одно мгновение!

Казалось, Кемме был готов обнажить свой клинок, но на сей раз Ярнульф не собирался рисковать, потому что в наступившей тишине командир Мако издал звук – просто втянул в себя воздух – казалось, его солдат мгновенно понял, что сказал слишком много и слишком громко. И почти невидимый румянец ярости исчез за одно биение сердца.

– Закрой рот и займись лошадьми, Жертва Кемме, – сказал Мако, который прежде при Ярнульфе не использовал столь ледяной угрожающий голос. – Немедленно. И возьми с собой Черного Дрозда.

Кемме отвернулся от командира, и на его лице застыла маска покаянного повиновения. Он резко приказал женщине Жертве Нежеру следовать за ним и пошел к лошадям, но по определенному углу наклона шеи Ярнульф догадался, что скрывшиеся из виду черты лица Кемме выражают неодобрение или даже отвращение. Ярнульф знал, что высокий воин с радостью его убьет, но размышлял о том, нельзя ли вбить клин между командиром Руки и его заместителем.

Командир посмотрел на Ярнульфа, и его взгляд походил на яростную неподвижность ястреба перед тем, как он поднимется в воздух. А потом лицо вождя изменилось, как вода перед пловцом, внезапно ставшая темной и глубокой; еще одно биение сердца, и прежняя, ничего не выражающая маска заняла свое место.

– Очень хорошо, Охотник. А если я скажу тебе, что мы должны выполнить задание далеко на востоке – в землях, которые твой народ называет Урмшейм? Как нам до них добраться отсюда?

Урмшейм! Ярнульф даже подумать не мог, что их целью была такая далекая и практически безлюдная местность. Почему они намеревались попасть в обитель смертельно опасных зверей и убийственных штормов.

– Это очень далеко отсюда и идти туда нужно через жуткие дикие земли – да, жуткие, даже для хикеда’я. Путешествовать там – это не только вопрос направления или знания существующих дорог, засыпанных снегом, но и понимания того, как избежать опасности, грозящей со всех сторон. – Он сделал вид, что только сейчас принял решение. – Ладно. Соглашайтесь на мою цену, поскольку у меня появилось серьезное искушение ее увеличить, ведь я ее сообщил до того, как вы назвали свою цель. Если вы поступите со мной честно, я отведу вас, куда вы пожелаете.

– А зачем нам, чтобы ты вел нас до самого конца? – спросил командир, но гнев исчез из его голоса. Теперь он торговался. Это была одна из немногих вещей в хикеда’я, которую Ярнульф понимал по-настоящему. – Я знаю направление – восток, туда, где встает солнце. Ты сказал, что нам нужно идти по высоким скалистым местам. Мы прекрасно справимся и без смертного.

Настаивать не имело смысла.

– Ладно, – сказал он. – В таком случае я оставлю вас, Королевские Когти, и отправлюсь по своим делам, на поиски беглецов из Наккиги. Однако помните, что вам следует опасаться не только гоблинов, но и гигантов, витико’я и юкинва, которых полно в восточных горах.

На этот раз Мако посмотрел на Саомеджи, и Ярнульф заметил нечто новое в командире – холодное, почти гневное веселье.

– Очень хорошо, Охотник, – сказал Мако. – Ты получишь то, о чем просишь, но с известными ограничениями. Мы позволим тебе выбирать тропу в течение нескольких дней, прежде чем закрепим нашу сделку, и, если ты окажешься плохим проводником, так мы не слишком удалимся в сторону от цели нашего путешествия. Но знай, если ты попытаешься завести нас в ловушку или станешь задерживать, я прикажу Го Гэм Гару разорвать тебя на кусочки и сожрать живьем. Ты меня понял?

– Довольно трудно не понять такие слова. – Ярнульф сделал двумя руками знак «сделка свершилась», и Мако его повторил.

«Я ступил на странный путь, – подумал Ярнульф. – Мне предстоит служить существам, которые уничтожили мою семью, чтобы исполнить волю Искупителя. – Он не мог не восхищаться странностью плана Бога. – Эта неожиданная встреча может стать ответом на мои молитвы – или меня ждет смерть. Возможно, и то и другое».

Глава 21

Перекресток

♕

– Это Вественнби – там, впереди? – Мириамель прикрыла рукой глаза, чтобы защитить их от сияющего солнца. Далеко впереди королевская пехота и местные крестьяне, радуясь тому, что можно заработать несколько медяков, изо всех сил старались освободить дорогу для процессии. С двух сторон по обочинам Северной королевской дороги высились снежные сугробы, из них получался туннель с белыми стенами и серым небом в качестве крыши, но Мириамель показалось, что она видит смутные очертания башен. – Благословенная Элизия, я молюсь, чтобы мы поскорее подъехали к границе Эркинланда. Мне ужасно хочется оказаться дома – не думаю, что у меня когда-либо возникало такое сильное желание.

– Но почему, ваше величество? – спросил Тиамак.

– Потому что мне уже много лет не приходилось столько времени ездить верхом, – ответила она. – Если быть честной до конца, у меня жутко болит зад.

Тиамак не очень понимал, что ему следует ответить, но остальные расхохотались, даже Сискви, хотя Тиамак не был уверен, что женщина-тролль знает это слово. В данный момент Тиамак делил лошадь с Сискви и Бинабиком, чтобы они могли свободно беседовать с королевской компанией, восседавшей на высоких скакунах. Могучая белая волчица Бинабика Вакана бежала рядом с ними, поглядывая на своего господина и странное существо, на котором тот сидел, и в ее глазах читалось беспокойство и некоторая ревность. Лишившийся всадницы баран Сискви, которого привязали к седлу лошади длинной веревкой, демонстрировал полнейшее равнодушие к происходящему.

Саймон нахмурился:

– Я не уверен, что королеве пристало употреблять такие слова, моя дорогая.

– А что мне следовало сказать? – осведомилась Мириамель. – Назвать это место «тем, на чем сидят», как делает прекрасно воспитанная жена твоего сына?

– Не думаю, что тебе следует быть настолько правильной, – с улыбкой заметил Саймон. – Рейчел и горничные, которые меня воспитали, всегда говорили «задняя часть», или «крестец», или просто «низ». Но если тебе больно, моя дорогая, почему бы не перебраться в карету?

– И больше не участвовать в беседе, предоставив все удовольствия тебе? – Она бросила на него сердитый взгляд. – Нет, ничего у тебя не выйдет.

– Да, но если бы ты так сделала, я мог бы к тебе присоединиться и заявить, что хочу составить тебе компанию, вместо того чтобы признать перед своими солдатами, что и мой зад побаливает.

Даже королева громко рассмеялась, и в течение некоторого времени разговор носил шутливый характер. Тиамак радовался, потому что в последнее время настроение у всех было мрачным – еще одна причина, по которой он решил покинуть карету и разделить лошадь с Бинабиком и его женой. Но седло не было рассчитано на то, чтобы вмещать с удобствами троих седоков, даже таких маленьких.

«И все же, – подумал он, – неплохо для разнообразия перестать быть маленьким». Обычно ему приходилось смотреть снизу вверх почти на всех, с кем он имел дело, но теперь, когда четверо троллей присоединились к королевской процессии, он получал столь редкое удовольствие – был выше кого-то.

♕

Эолейр редко радовался преклонному возрасту, но сейчас, наблюдая около входа в свою палатку, как солдаты и слуги разбивают лагерь на ночь, был благодарен за возраст и положение, позволявшие ему предоставить решение таких задач остальным. Сегодня он чувствовал себя особенно старым, и ему казалось, что у него болит все тело.

«Слишком много времени в седле, – подумал он. – Были времена, когда я скакал верхом весь день, а потом танцевал допоздна. – Он тихо рассмеялся в ответ на собственные жалобы. – Но кто захочет теперь танцевать со мной, кучей палок в придворных одеждах?»

К нему рысцой подбежал молодой стражник:

– Кое-кто хочет с вами поговорить, граф Эолейр. Он говорит, что его зовут сэр Элин и что вы его знаете.

– Мой племянник? Клянусь стадами Багбы, конечно, знаю! Пожалуйста, пришли его ко мне!

Элин не являлся его настоящим племянником, но внуком его сестры – внучатым племянником. Элин всегда был одним из любимцев Эолейра, и граф огорчился, что не повидался с ним, когда они проезжали через Эрнистир в месяце маррис.

– Это ты? – спросил Эолейр у юноши, который вскоре вошел в его палатку. – Клянусь всеми богами, так и есть! Как я рад тебя видеть, молодой человек!

Элин поклонился.

– И я вас, дядя.

Эолейр оглядел гостя с головы до ног и с удивлением обнаружил, что юноша сильно изменился с тех пор, как провел некоторое время в Хейхолте. Во-первых, Элин перестал быть юнцом: у него заметно раздались плечи, появилась густая борода, которую теперь носили многие эрнистирийцы в Таиге. Однако одежда была грубой и поношенной, с края плаща капала вода, а сапоги перепачканы грязью.

– Ты скакал от самого Эрнисдарка? – спросил у него Эолейр.

– Да, по Новой дороге Фростмарша, сквозь непогоду, чтобы доставить важные сообщения для вас и Верховного Престола – благодарение Мирче и остальным богам, худшая часть зимы уже прошла. Мои люди и я скакали дни напролет, дядя!

– Но почему ты стал курьером, Элин? Я очень рад тебя видеть, но…

– Если честно, я попросил короля Хью разрешить мне доставить письма, потому что я находился в Над-Мулахе, когда вы прибыли в столицу. – Элин огляделся, чтобы убедиться, что в палатке никого нет. – Одно письмо от вдовствующей королевы, и она просила меня, чтобы я вручил его вам лично, милорд.

– От Инавен? Ты можешь отдать его мне прямо сейчас. – Эолейр протянул руку, взял сложенный пергамент, отметив, что на нем стоит восковая печать Инавен, и засунул его в мешочек, висевший на поясе. – А остальные?

– Я не смотрел, но полагаю, они от лорда Пасеваллеса. – Он улыбнулся. – Я надеюсь, что он облегчил вашу жизнь. Я слышал, что он хороший человек – быть может, даже станет следующим Мастером Престола, когда вы вернетесь в Над-Муллах?

– Так и будет, если все получится, как я хочу. Но мне кажется, что герцог Осрик, другой дед принца Моргана, думает иначе. Он считает, что Пасеваллес выскочка. – Эолейр позвал слугу и попросил принести вина. – Но тебе лучше присесть. У тебя было долгое и утомительное путешествие.

– Долгое, да, и более волнительное, чем мне бы хотелось. – Элин снял плащ и повернул его так, чтобы дядя смог его рассмотреть. – Видите, он разорван и превратился в лохмотья? Меня сбросила лошадь к северу от Вественнби.

– Благодарение богам, что ты не пострадал! Тебе повезло.

– Даже больше, чем думают многие. Я выпал из седла, потому что гигант почти меня достал, к счастью, дьявольская тварь удивилась не меньше меня. Он стоял посреди дороги, когда я на всем скаку повернул.

– На Северной королевской дороге? Здесь? – Эолейр почувствовал, как сжалось сердце у него в груди. – Неужели это правда? Они никогда не заходили так далеко на юг, во всяком случае, с тех пор прошло много лет – еще со времен Короля Бурь. Ты уверен, что это был не медведь, или… какой-нибудь лесничий с еще более густой бородой, чем у тебя?

Элин рассмеялся, но его лицо оставалось серьезным.

– Нет, это не был бородатый лесничий, дядя. И никакой медведь не мог бы взмахнуть лапой и едва не снести мне голову, когда я привстал на стременах.

– Да спасут нас небеса. – Эолейр с тревогой покачал головой. Слишком много странных событий, слишком много знамений! – Расскажи мне, что произошло.

Элин описал удивительную встречу на дороге, произошедшую всего в нескольких милях от королевского лагеря.

– Я не оглядывался на монстра, я просто побежал за своей лошадью так быстро, как только мог, а потом сумел снова вскочить в седло. Когда я обернулся, гигант исчез, но мой отряд видел его следы.

Слуга принес вино, и после еще нескольких вопросов Эолейр перевел разговор на более спокойные вещи, принялся расспрашивать о здоровье своей сестры Элаты, о том, что происходит в Над-Мулахе, его родном доме, который Эолейр не смог посетить во время этого путешествия из-за многочисленных проблем, возникавших в королевской процессии. Разговор с Элином вызвал у него грусть. Все чаще и чаще граф думал о том дне, когда он сможет оставить свои обязанности и провести последние годы в покое – обычный фермер, заботящийся о семье своих предков, как он всегда мечтал.

– Ты останешься здесь только на одну ночь или будешь ехать с нами некоторое время на юг? – наконец спросил он у Элина.

– Я бы предпочел неспешное возвращение обратно, – сказал молодой человек. – И я уверен, что присутствие сотен королевских воинов заставит гигантов держаться подальше, но королева Инавен сказала, что она надеется получить от вас ответ как можно скорее. Боюсь, завтра, после того как у вас появится время его написать, мои люди и я должны поспешить обратно через Фростмарш в Эрнисдарк.

Элин был одним из любимых молодых придворных короля Хью и прославился, как и его дядя, способностью не только с легкостью исполнять сложнейшие па танца Диллати, но и умением продвигаться по службе и получать награды. Но более всего Эолейру нравился в молодом родственнике его осторожный ум. Мир полон людей, уверенных, что они знают ответы на все важные вопросы. Чем Эолейр становился старше, тем больше ценил мужчин – и, конечно, женщин, – которые мыслили самостоятельно, задавали вопросы и не удовлетворялись простыми решениями сложных проблем.

* * *

Немного позже, когда Элин ушел повидаться со своими друзьями среди дворян Эркинланда, Эолейр не без трепета взял письмо Инавен. Они беседовали совсем недавно, и его удивило, что она так скоро ему написала, но еще более необычным показался Эолейру тот факт, что она отправила письмо с его собственным внучатым племянником, чтобы оно не попало в чужие руки. Какие срочные проблемы могли возникнуть, которые не могли подождать до возвращения в Хейхолт?

Мой дражайший граф!

Надеюсь, Вы простите меня за беспокойство, в особенности с учетом того, с какой трудной просьбой я к Вам обращаюсь, когда Вы так долго путешествуете, находясь вдали от Эркинланда, где Верховный король и Верховная королева во многом полагаются на Вас. Но мне страшно, в противном случае я не стала бы Вас тревожить, даже несмотря на нашу долгую дружбу.

Вы помните, я надеюсь, что, когда Вы навестили меня в Маленьком королевском домике, мы много говорили о леди Тайлет и ее влиянии на короля Хью. Я рассказала Вам кое-что о ней, и Вы спросили, правда ли это, или во мне говорит неприязнь к ней.

Инавен сказала, что король обручился с ведьмой, необычное слово для кроткой вдовствующей королевы. Конечно, Эолейр ничего не забыл.

Я предоставлю Вам решать, говорила я слишком резко или нет. Помните ли Вы, как в печальные дни после смерти моего мужа-короля, когда Скали из Риммерсгарда и его армия правил нашей землей, а остатки королевской семьи прятались в горах, что случилось с моей приемной дочерью Мегвин, да хранят боги ее дух? Она отвела Вас туда, и однажды Вы рассказали мне, что она кое-что нашла в том месте, и это усугубило ее печальное положение, быть может, даже стало причиной безумия, которое в конце концов ее победило.

Серебряный дом, так называлось место под горами, которое построили ситхи или их слуги, хотя бедная Мегвин верила, что это жилище богов. Должна признаться, я не помню всего, что Вы мне рассказывали, но по Вашему предложению мы запечатали туннели много лет назад, и я не думала о них. До настоящего момента.

Туннели снова открыты. Тайлет и часть ее последователей, уж не знаю, как еще их назвать, убедили короля Хью открыть пути под землю, которые нашла Мегвин, утверждая, что туннели священны для нашего народа и их нельзя от него скрывать.

Я никогда не ходила туда сама, потому что слишком слаба для столь серьезных усилий, но слышала, что любовница короля и ее друзья соорудили в туннелях нечто вроде храма (хотя это и не эйдонитский храм, что было бы нехорошо) и что Тайлет и ее последователи проводят странные церемонии в пещерах, под горами Грианспог. Они утверждают, что лишь восстанавливают культ Куама, повелителя темного царства под землей (которому, как Вам хорошо известно, многие из нас не переставали поклоняться), но другие говорят, что ритуалы гораздо серьезнее, чем поклонение Черной Собаке. На самом деле, я слышала от людей, которым доверяю, что они почитают кого-то другого. Я не стану марать это письмо ее отвратительным именем из страха, что она услышит его в своем темном чертоге и нашлет всем нам беды, но Вы понимаете, кого я имею в виду – ту, что когда-то называли Создающей сирот и Матерью Воронов.

Эолейр откинулся на спинку и потер глаза. В последнее время ему было трудно читать при свечах, хотя он держал пергамент так близко к огню, что тот едва не загорелся, но он не хотел, чтобы кто-то прочел ему вслух послание Инавен – даже Элин.

Но вот в чем суть проблемы, мой дорогой друг. И не в том только, что это меня пугает, хотя мне очень страшно, и даже не в том, что им удалось найти старый магический кристалл ситхи, и они используют его для обращения с просьбами к их вызывающей суеверный ужас госпоже. Хуже всего то, что Тайлет убедила самого короля Хью спуститься в это когда-то похороненное место и присоединиться к ней в древнем, внушающем ужас обряде поклонения.

У меня нет власти при этом дворе. Преданность, которую Хью прежде испытывал ко мне, давно исчезла, она похоронена под презрением его невесты и ее придворных. Он стал груб и жесток со мной в присутствии своих подданных, хотя я не давала ему ни малейшего повода. И если я попытаюсь осудить чудовищные практики, меня вышвырнут вон, как безумную старуху, и все, что я скажу, будет воспринято лишь как доказательство того, что разум меня покинул. Вы и сами можете прийти к такому выводу, но я клянусь вам, что все написанное мной правда, а сведения получены из заслуживающих доверия источников или подтверждены разными людьми.

Пожалуйста, Эолейр, мой друг и любовник в прошлом, я прошу Вас вернуться в Таиг. И если сможете, возьмите с собой королеву Мириамель и короля Саймона. Только Вы и они сможете уничтожить это ужасающее безумие, прежде чем оно поднимется из жутких глубин, точно гибельная болезнь, и потрясет Эрнистир, который мы оба любим.

Какое бы решение Вы ни приняли, напишите мне ответ как можно скорее, и отправьте его только с самым надежным человеком, как я доверилась Вашему родственнику, Элину. Но, пожалуйста, не отвергайте написанное мной. Приезжайте и посмотрите сами. И Вы увидите взгляды, которыми они обмениваются, услышите тайный шепот и почувствуете в воздухе запах гниения. Те неприятные вещи, которые Вы видели, когда побывали здесь вместе с королем Саймоном и королевой Мириамель, только усугубились, и теперь, когда мне известны причины, я не могу спать, опасаясь того, что может произойти.

Несмотря на очевидный страх, подпись Инавен осталась такой же твердой, как всегда.

Эолейр перечитал письмо, и все у него внутри сжалось. Конечно, он не хотел верить в то, о чем ему написала Инавен – ни единому слову, – но он слишком хорошо ее знал, чтобы сомневаться, что она сама считает это правдой, и каждое ее слово показалось ему выверенным, словно она ставила под сомнение собственные выводы, понимая, что они звучат неправдоподобно. Эолейр не сомневался, что многие просто посмеялись бы над ее страхами, но он видел слишком много невероятных вещей, чтобы отнестись к ним несерьезно. Однако сейчас был совсем неподходящий момент для возвращения в Эрнисдарк, не говоря уже о том, чтобы ему составили компанию король и королева, когда они несколько месяцев провели вдали от Эркинланда.

И все же он понимал, что не может игнорировать просьбу Инавен. Он не знал, позволят ли ему Саймон и Мириамель отложить возвращение в Хейхолт, пусть только на две недели, чтобы он смог отправиться в Эрнисдарк вместе с Элином и попытаться понять, что там происходит.

Эолейр вздохнул и позвал слугу, чтобы тот налил ему еще одну чашу вина. Ему уже давно пора было ложиться спать, но он чувствовал, что сон едва ли придет к нему в эту ночь. Пока он ждал, когда слуга нальет ему вина, в голову ему пришло стихотворение, которое он часто слышал в детстве, нежданное и нежеланное, – песня о Морриге, Матери Воронов.

Я вижу мир мертвых.

Мир, который приходит.

Ее мир, лежащий у ее ног.

Летом не будет цветов,

Коровы не дадут молока,

Женщины утратят последнюю скромность,

А мужчины отвагу,

Леса станут бесплодными,

А моря опустеют,

Страшные бури будут свирепствовать

У пустых крепостей,

Повсюду начнутся битвы,

И жалкие вероломные принцы

Окутают саваном скорби

Весь мир.

Каждый мужчина станет предателем,

Каждый сын – вором.

Граф сидел целый час, дожидаясь возвращения Элина, но потом решил, что юноша веселится с друзьями и не станет спешить обратно к стареющему дяде. Наконец Эолейр лег в кровать и неожиданно порадовался, что боль во всем теле помогла ему отвлечься.

♕

После ночи, проведенной на залитой лунным светом вершине, и сбивающего с толку ритуала Сненнека с гадальными костями, не говоря уже о приводившей Моргана в уныние мысли, что он может потерять то, чего более всего ожидал, ему стало неприятно общество троллей, и он снова начал проводить больше времени со своими прежними друзьями.

– Вы слышали новость? – спросил он, входя в их палатку. – На племянника графа Эолейра на дороге напал гигант! Настоящий гюне!

Его приятели повернулись к нему, Астриан уже улыбался, словно Морган выдал замечательную шутку, Ольверис продолжал точить меч, взгляд Порто оставался затуманенным, словно он только что проснулся, хотя уже давно наступила вечерняя стража.

– Конечно, мы слышали, ваше высочество, – сказал Астриан. – Судя по вашему возбуждению, я думал, вы принесли нечто новое – быть может, из буфета вашего деда, чтобы смочить наши глотки, высохшие, словно Наскаду.

– И ты считаешь, что это ерунда? – Морган с отвращением тряхнул головой. – Живой гигант! И мы почти в Эркинланде!

– Жители Эркинланда почти такие же скучные, как риммеры. Почему я должен переживать из-за парочки их собственных гигантов, которые вполне в состоянии разнообразить унылые дни? И, если честно, гиганту повезло, что он устроил засаду не на меня. – Астриан похлопал по ножнам своего меча. – Я бы проделал в нем несколько дырок, а потом мы бы выяснили, действительно ли он был такой большой, как утверждает сэр Элин.

Ольверис кисло улыбнулся похвальбе Астриана и продолжал скрежетать камнем о сталь, но Порто выпрямился.

– Ты говоришь глупости, – заявил старый рыцарь. – Ты не знаешь. И не можешь знать, пока не увидишь настоящего гиганта.

Ольверис застонал и отложил в сторону меч.

– Теперь мы снова будем слушать про гигантов Наккиги. Порто утверждает, что убил несколько дюжин.

– Я никогда такого не говорил, сэр, но мне довелось видеть гиганта. – Старый рыцарь пытался сохранить спокойствие, но у него с трудом получалось. – Почему ты повторяешь за Астрианом, Ольверис? Неужели все люди из Наббана насмехаются над тем, чего не знают?

– Мы знаем о тебе, старая метла, – сказал Астриан. – Ты подбросишь свой меч в воздух и побежишь, как только увидишь живого орксиса.

Порто перевел умоляющий взгляд на Моргана.

– Он говорит ерунду, ваше высочество, я клянусь. Он ничего не знает о севере и о тех временах, когда я следовал за герцогом Изгримнуром. На горе Наккига, как ее называют Белые Лисы, мои друзья-солдаты и я убили огромного свирепого гиганта. Клянусь ранами святой Оноры, чудовище прикончило трех моих товарищей. Как я могу об этом забыть?

– Никто не утверждает, что ты забыл. – Сэр Астриан присел на деревянный сундук, широко расставил ноги и наклонился к старому рыцарю. – Мы говорим, что ты все придумал. Пожалуйста, обрати внимание на различие.

– Хватит, Астриан. – После того как Морган провел столько времени с добросердечными троллями, ему стало труднее переносить регулярную жестокость молодого рыцаря. – Он прав, ты не знаешь. – Морган повернулся к Порто: – Ты действительно сражался с гигантом? Он был таким же большим, как рассказывает Элин?

– Я не знаю, мой принц. – Порто посмотрел на своих товарищей с нескрываемым торжеством. – Потому что ни один мужчина не может ни о чем думать, когда перед ним стоит такое громадное чудовище, и, если он заявит что-то другое, я назову его лжецом. Могу лишь сказать, что гигант, с которым мне пришлось сражаться, был намного, намного больше меня. Я не думаю, что сумел бы обхватить руками даже половину его груди.

– И он растет с каждым годом, – тихо пробормотал Астриан, стараясь при этом не смотреть на Моргана.

– Он не мог стать больше, чем тогда, когда я его увидел, – заявил Порто. – Вы не поверите, какие у него были длинные руки, принц Морган. Точно стволы взрослых берез, белые и широкие. Но я никогда не смогу забыть – а я пытался, в чем бы два этих шалопая ни старались вас убедить – то, как он на меня смотрел. У него были глаза как у человека. Да, клянусь вам, гиганты способны мыслить, и я думаю, что это ужасно. – Он сотворил знак Дерева и печально взглянул на Моргана. – Зачем наш любящий Бог одарил разумом такое чудовище?

– У нас дома говорят, что килпы, обитающие в южных океанах, – это утонувшие матросы, – неожиданно заговорил Ольверис, который обычно выдавал только короткие насмешки, так что даже Порто повернул к нему голову. – Может быть, с гигантом та же история, – добавил он. – Возможно, они грешники, чье проклятие состоит в том, что они вынуждены рыскать в диких местах.

От такой мысли Морган слегка содрогнулся – быть одиноким и отверженным, испытывать всеобщую ненависть и знать, что когда-то ты был человеком! Это ужас, которым он даже мог бы насладиться, как особенно жуткой историей о призраках, но племянник Эолейра Элин встретил гиганта не в пятидесяти лигах отсюда и не годы назад, а совсем недавно и рядом с тем местом, где они сейчас находились.

Ветер зашумел в ткани палатки, никто не подпрыгнул от неожиданности, но даже усмешка Астриана получилась вымученной.

– О, чудовище где-то снаружи прямо сейчас! – сказал он.

– Прекрати! – сказал Порто с жесткостью, какую Морган слышал очень редко. – Не говори о дьяволах, Астриан, потому что они могут тебя услышать. И не насмехайся над созданными Богом чудовищами, или Он очень скоро покажет тебе твою неосмотрительность.

– Быть может, нам лучше поговорить о чем-то другом, – начал Морган, но Порто снова вернулся к своей истории.

– Он напал на нас бесшумно – невозможно представить, что такое огромное существо может двигаться практически беззвучно. – Глаза Порто были широко раскрыты, словно он снова оказался на том горном склоне. – Мы даже не представляли, что он рядом, пока он не убил одного из солдат и не швырнул его обезглавленное тело на поляну, где мы находились. А потом он бросился на нас из-за деревьев, сгибая толстые стволы и ломая молодые деревца, словно у него под ногами был речной камыш. – Порто помолчал и тряхнул головой, как будто даже через много лет не знал, как объяснить словами, что тогда произошло. – Мной овладел страх – казалось, я вдруг очутился в ледяной воде. Я едва держался на ногах, так сильно у меня дрожали колени. Потом гигант взревел, разинув пасть, полную огромных желтых зубов…

– Ну? – спросил Морган после нескольких мгновений молчания. – Что случилось потом? Ты никогда раньше не рассказывал эту историю с такими подробностями.

– Потому что никто не хотел меня слушать, – ответил Порто, исполненный оскорбленного достоинства. – Некоторые были слишком заняты насмешками и называли меня лжецом. – Он бросил мрачный взгляд на Астриана. – Я бы хотел взглянуть на тебя, сэр Неустрашимость, в такой момент. Ты можешь не бояться любого противника-человека, но нечто столь необъяснимое заставляет потерять мужество.

Астриан собрался что-то ответить, но Морган перехватил его взгляд. Рыцарь склонил голову перед принцем, словно хотел сказать: Очень хорошо, я не стану прерывать эту чушь, если вашему высочеству так хочется ее послушать.

– А у него были доспехи, как у гигантов, которые воюют на стороне Белых Лис? – спросил Морган.

– Только не у этого, – ответил Порто. – Слудик, человек герцога, рассказал мне, что большинство гигантов на Севере дикие, и лишь немногие служат королеве норнов, потому что огромные чудовища опасны даже для своих хозяев. Тот, которого я видел, расхаживал голышом, как обычные животные. Вот почему мне запомнились его глаза и умный человеческий взгляд. Но тогда я мало о чем успел подумать. Все произошло слишком внезапно. Перед нами стояла смерть, высокая, как дерево, и ревущая, точно разъяренный медведь, и ни у кого из нас не возникло ни малейших сомнений, что нам конец.

– И как вы его убили?

Морган много раз слышал от Порто истории о схватках с гигантами и норнами, но редко обращал на них внимание. Принц никогда не верил Астриану, который утверждал, что это лишь сказки, выдуманные старым пьяницей, чтобы выглядеть героем, но не доверял самым ярким воспоминаниям Порто. Теперь Моргану вдруг показалось, что в словах Порто звучит правда человека, пережившего ужас.

– Как? Удача, – ответил рыцарь. – И милость Бога. Один из моих товарищей пронзил ему шею копьем, а другой рассек мечом большую вену на бедре. Я и сам ударил его мечом, но сумел достать только до задней части ноги. Тем не менее он хромал. Мы еще довольно долго с ним сражались, но потом сказалась потеря крови, и он упал. Наш капитан отсек ему голову.

– Значит, ты сам не убивал гиганта, – сказал Астриан, напустив на себя задумчивый вид. – На самом деле ты повредил ему подколенное сухожилие. Может, ты лежал на земле и прикидывался мертвым в этот момент? Или он был таким высоким, что тебе, как маленькому другу принца троллю Без-Шеи, пришлось подпрыгнуть, чтобы нанести свой смертельный удар?

Однако Порто не возмутила насмешка, или он ее просто не заметил.

– Я никогда не утверждал, что являюсь великим героем, как Таллистро. Я сражался, потому что не оставалось выбора, в противном случае меня ждала смерть. Но я не стану просить прощения у тебя или кого-то другого, человек из Наббана. Лишь немногие сошлись лицом к лицу с ревущими волосатыми чудовищами и выжили, и еще меньше тех, кто видел, как гиганта убили.

То, как сухо он произнес эти слова, убедило Моргана. Принц откинулся назад, внимательно разглядывая Порто, словно прежде его не видел. Он все еще оставался высоким, должно быть, в молодости Порто был впечатляющих размеров. И Морган знал, что Порто действительно побывал в тех местах: когда они гостили в Элвритсхолле, друг короля ярл Слудик узнал Порто, когда увидел его рядом с Морганом.

Слудик забыл его имя, но вспомнил удлиненное лицо и фигуру рыцаря, которого видел во время осады крепости норнов. Морган даже подумывал о том, чтобы взять с собой Порто на встречу с ярлом, но время, проведенное в Элвритсхолле, получилось беспокойным, он разгуливал по Копстаду, а потом к нему проявили неожиданный интерес тролли, и он забыл о своем намерении. Вскоре они покинули Элвритсхолл, так и не поговорив со Слудиком. Теперь Морган жалел, что не сумел дать им пообщаться.

– Это удивительная история, сэр Порто, – сказал Морган, – и я тебе верю. У тебя воспоминания храброго человека, которыми мог бы гордиться любой.

– Благодарю вас, ваше высочество, – сказал старый рыцарь и неуклюже поклонился. – Но если говорить честно, я бы предпочел быть лжецом, каким меня с таким удовольствием называют Астриан и Ольверис. Воспоминания о тех временах не доставляют удовольствия, и мне все еще снятся кошмары.

Казалось, у Астриана и Ольвериса иссякли насмешки, потому что оба молчали. Ветер продолжал рвать ткань палатки, и на мгновение у всех, кто находился внутри, появились похожие мысли – о том, кто может рыскать в темноте за тонкими стенками.

Глава 22

Песни смерти

♕

Мако совсем не доверял смертному, Нежеру тоже. Когда командир Руки отправил ее на разведку – именно такой была ее специализация во время обучения в Ордене Жертвы, – он послал вместе с ней Кемме.

«Неужели он боится, что я сбегу? – Даже мысль об этом вызвала у нее ярость. – Неужели он думает, что я так легко отношусь к клятве, которую дала нашей Королеве, что способна бросить отряд только из-за того, что он меня выпорол – из-за того, что я покрыла себя позором?»

Рубцы у нее на спине почти зажили. Они все еще сильно болели от холода, но это были мелочи по сравнению с мыслью о том, что командир ей не доверяет. И то, что она действительно дважды подвела своих братьев по Руке, только усугубляло боль.

– Зачем мы ушли так далеко на юг? – спросила она у Кемме, который следовал за ней по длинному скалистому склону, мимо сугробов и участков, заросших пожелтевшей зимней травой. – Мы не просто сильно углубились в Риммерсгард, но почти дошли до границ с Эркинландом.

– Закрой рот, Черный Дрозд. Ты знаешь больше, чем Мако? – Он пробирался между высокой травой, оставляя за собой извилистый след, похожий на змею. – Заяц не говорит лисе, где ей охотиться.

Она знала, что ей следует помалкивать, но от его пренебрежения у нее защипало кожу.

– Смертный Ярнульф сказал, что нам следует пересечь великую дорогу милями северней, ближе к городу смертных Кальдскрик.

– Да, он так сказал, и что с того? И откуда нам знать, не заведет ли он нас в засаду, если мы не разведаем местность? – На лице Кемме появился нескрываемый гнев. – И кто ты такая? Я был никто – Жертва из самой обычной семьи, застрявший в болоте второстепенной лиги под руководством ленивого, пекущегося только о себе командира. Но мой лорд Мако вспомнил обо мне и попросил присоединиться к нему. Теперь я Коготь Королевы. Неужели ты думаешь, меня волнует, что скажешь ты или какой-то смертный? Хватит задавать бессмысленные вопросы, Черный Дрозд.

На самом деле Нежеру заговорила в первый раз за очень долгий промежуток времени, но Кемме все повернул так, словно она болтала без умолку.

Небо уже начало светлеть, но они находились на значительном расстоянии от лагеря, что лишь усиливало неудовольствие Нежеру. Ее раздражали голые открытые пространства, удаленные от поросших лесом холмов, и особенно не нравилось, что они идут так близко от дороги смертных. В это время года она почти все время оставалась пустой из-за бурь, налетавших с гор и через Фростмарш, но их все равно могли заметить враги. Быстрее всего попасть на восток к Урмшейму можно было, если пройти между лесом Диммерског и озером Дроршуллвен. Ярнульф предложил пересечь дорогу сразу возле Кальдскрика, обогнув южную границу леса до того, как направиться на восток, в пустоши, но Мако сразу отбросил эту идею, вероятно, опасался ловушки.

«И вот мы здесь, на открытом месте, где становимся особенно уязвимы днем», – подумала Нежеру.

Неужели секретность перестала быть важной частью их миссии? Почему они просто не пересекли дорогу рядом с лесом, вместо того чтобы рисковать в этих куда более населенных местах возле Вественнби?

Она не могла найти разумного ответа, и это ее тревожило.

* * *

После того как они прошли значительное расстояние по равнине, Нежеру и Кемме стали подниматься на холм, который начинался возле дороги. Она была вынуждена с неохотой признать, что Кемме двигался быстро и бесшумно. Нежеру знала, что он воевал у Асу’а во время проигранной Войны Возвращения, а также участвовал в обороне Врат Наккиги, когда их осаждали смертные. Нежеру не ставила под сомнение его силу или храбрость. Но верность Мако мешала ему прислушаться к любому ее вопросу о стратегии – он считал, что она подрывает авторитет командира.

Они взобрались на вершину холма, и Кемме повел ее дальше, пока они не оказались около небольшой сосновой рощи на вершине холма, круто уходившего вниз, – на противоположном склоне росло лишь несколько деревьев и виднелись крупные камни. У ближайшего края долины шла древняя тропа, которую смертные называли Северной дорогой, пока она не исчезала в том месте, где долина изгибалась возле своего южного конца.

Большая часть широкой долины лежала по другую сторону старой дороги, там высокая зеленая трава волновалась под порывами ветра. Трава появлялась при смене сезона среди участков с тающим снегом, и сейчас долина походила на гобелен, вытканный с использованием всех оттенков зеленого и белого. Тут и там Нежеру различала тусклое серебро ручьев, исполосовавших долину – когда весна полностью вступит в свои права, они выйдут из берегов и образуют полноводный поток, который потечет вдоль Северной дороги. От такого обилия воды и молодой растительности у Нежеру слегка кружилась голова, ведь она привыкла к жесткой черной почве земель хикеда’я, поэтому не заметила то, что Кемме увидел сразу: нечто прямоходящее двигалось на значительном расстоянии от них.

Далеко, через всю долину, немного на север от того места, где стояли хикеда’я, появилась масса двуногих существ, занятых какой-то работой. Они наклонялись и размахивали руками. Расстояние до них оставалось слишком большим, чтобы Нежеру сумела разглядеть, чем они заняты, – глаза смертного их бы и вовсе не увидели, – но Кемме бросил на нее презрительный взгляд, словно их присутствие доказывало некий факт, который она невежественно и упрямо отрицала. Он знаком показал, чтобы она следовала за ним на север, вдоль склона над дорогой, чтобы лучше их разглядеть, и Нежеру молча повиновалась.

Когда они подошли ближе, утреннее солнце наконец поднялось над восточными горами и продолжило свой путь по небу, поэтому им пришлось переместиться по склону в поисках укрытия. Бесшумно шагая за Кемме между деревьями, Нежеру вновь почувствовала тревогу из-за очевидных тактических ошибок, совершенных сначала Мако, а потом Кемме. Если их цель состояла в том, чтобы благополучно пересечь старую дорогу, а затем исчезнуть в пустошах, подальше от шпионящих за ними смертных, зачем они удалились так далеко на юг, перед тем как перебраться на другую сторону, и зачем искать неприятностей на свою голову, приближаясь к обитателям поселения? Даже умения воинов Ордена Жертвы двигаться незаметно может оказаться недостаточно из-за непредвиденных случайностей. Что можно здесь узнать и стоит ли так рисковать?

Наконец они приблизились настолько, что смогли разглядеть, что на противоположной стороне дороги находятся смертные, от четырех до шести десятков, все одетые как крестьяне. Большинство срезали серпами траву, но некоторые, как показалось Нежеру, рвали ее голыми руками. Через несколько мгновений Нежеру увидела, что крестьян защищают – или не дают им сбежать – несколько других смертных, наблюдавших за происходящим из седел своих лошадей.

Два воина Ордена Жертвы долго и молча следили за ними, пока Нежеру не начала испытывать нетерпение. Чем дольше они прятались, сидя на корточках, тем выше поднималось солнце, и его свет становился более ярким, так что ее дискомфорт грозил перерасти в страх, несмотря на суровую подготовку. Неужели она и вправду безумна? Почему Кемме подвергает их такому риску – и не только их, но и всю миссию, порученную им Матерью всего сущего – ради того, чтобы просто смотреть на группу рабов с фермы?

Кемме особенно внимательно наблюдал за тремя всадниками, которые охраняли работников, хотя они просто сидели в седлах, поглядывая на них со стороны. Периодически один перемещался в ту или другую сторону, где скапливались группы работников, и всякий раз, когда всадник приближался, они быстро расходились и снова принимались за дело. Затем, когда один из всадников повернулся, Нежеру заметила блеск металла и поняла, что на далекой фигуре доспехи, которые показались ей странными. Какие смертные крестьяне в состоянии позволить себе вооруженных всадников, которые их охраняют во время тяжелого труда? И какие смертные рыцари стали бы тратить на такое время? Нет, решила она, эти работники, скорее всего, рабы, находящиеся под охраной. И еще она подумала, что смертные надсмотрщики должны быть необычайно жестокими, если всего несколько всадников охраняет такое количество рабов.

Неожиданно один из всадников развернул лошадь и поскакал через долину в сторону Северной дороги, направляясь прямо к тому месту, где прятались хикеда’я. Нежеру знала, что он не мог их заметить с такого расстояния, но Кемме уже начал спускаться вниз, чтобы найти более надежное укрытие. Когда он до него добрался, Кемме двинулся туда же, куда скакал всадник. Нежеру осторожно следовала за ним, надеясь, что ему скоро надоест наблюдать за смертными и они вернутся к своему тайному лагерю.

И тут события начали происходить очень быстро.

Всадник в доспехах добрался до дороги, пересек ее, пришпорил своего коня и помчался вверх по склону, всего в нескольких сотнях шагов от Кемме. Быстро и бесшумно Кемме пробирался между деревьями над смертным и его лошадью, пока не оказался прямо над ним, но так, что всадник не мог его увидеть.

Рыцарь спешился чуть выше по склону, привязал лошадь к ветке дерева, взял мех с вином, висевший на седле, и сделал большой глоток. Потом он снял шлем и повесил его на луку седла. У него была коричневая борода и красноватая кожа, характерная для его народа. Он неспешно огляделся по сторонам, словно пытался понять, бывал ли в этих местах прежде.

Кемме поднялся прежде, чем Нежеру почувствовала движение, и натянул лук. Пущенная стрела с гудением полетела, словно смертельная оса, и ударила всадника в грудь, пронзив кольчугу смертного с такой силой, что сбила его с ног, он покатился вниз по склону и остался лежать без движения. Кемме моментально побежал вниз и склонился над телом, глядя на мертвое лицо врага, которого так долго искал.

– Никаких засад, так сказал смертный? – прошипел он, когда к нему подошла Нежеру. – Никаких засад? Тогда почему он в доспехах? Смертные, которые срезают траву, не простые крестьяне, они армейские фуражиры.

Нежеру наклонилась и осмотрела мертвеца. Поверх доспехов на нем был зеленый плащ с вышитой эмблемой пары драконов, поддерживающих щит, один красный, другой белый.

– Мне рассказывали об этом знаке, – сказала Нежеру. – Я думаю, это…

Кемме повернулся и ударил ее по лицу так сильно, что она отлетела на несколько шагов.

– Я тебе уже говорил, что устал от звука твоего голоса. – Он посмотрел на нее как на животное, и его темно-лиловые глаза оставались пустыми. – Мако сказал, что я не могу тебя убить из-за ребенка, которого ты носишь, но тебе не нужны обе руки, чтобы его родить. Если ты произнесешь еще один звук, я отрежу тебе одну из них. – Он вытащил кинжал и отрезал кусок плаща смертного.

Нежеру опустилась на корточки. Лицо у нее горело, но боль не имела значения по сравнению с охватившей ее внезапной тревогой. Ее удивил не удар – жесткая дисциплина была обычным делом в Ордене Жертвы, – ее поразила очевидная ненависть Кемме, которую он сдерживал с колоссальным трудом. И вновь она ощутила глубину и тяжесть собственных проступков.

«А если командир узнает, что ребенка нет?»

Она даже не хотела думать о том, что тогда ее ждет.

Нежеру слишком отвлеклась на свои мысли, а Кемме был так занят обыском тяжелого тела в доспехах, что другой смертный всадник сумел приблизиться к ним на расстояние выстрела из лука, прежде чем кто-то из них его заметил.

Очевидно, приближавшийся всадник не понял, чем они заняты, из-за подлеска, но не приходилось сомневаться, что он увидел лошадь, а также ноги мертвого рыцаря и склонившегося над ним Кемме, потому что он резко остановил коня, развернулся и поскакал прочь. Кемме выругался, вскочил, подхватил лук и помчался вслед за убегавшим всадником. Смертный поднес рог к губам и успел трижды протяжно протрубить, прежде чем стрела Кемме выбила его из седла и сбросила на землю. Лошадь перебежала дорогу и ускакала в долину.

Последний всадник, который находился довольно далеко от них, рядом с крестьянами, услышал зов рога, повернулся, увидел скачущую лошадь без всадника и поднес к губам свой рог. Тревога эхом пронеслась по долине, и через несколько мгновений с севера донеслись ответные сигналы.

Нежеру показалось, что она попала в сон наяву. Все ее страхи о том, что их найдут, оказались реальностью.

Кемме сорвал остатки плаща и ударом ноги отправил мертвеца вниз по склону с такой яростью, что тело вырвало с корнями несколько молодых деревцев, которые понеслись вслед за трупом. Потом Кемме повернулся и побежал вверх в сторону их лагеря.

Нежеру помчалась за ним, опираясь на руки, когда ей приходилось прижиматься к земле, следуя за Кемме по тропе из сломанных ветвей. Один из них должен был уцелеть, чтобы предупредить остальных, и она больше не доверяла импульсивности Кемме. Не из-за нее совершена ошибка, и, хотя она не справилась с предыдущим заданием, Нежеру все еще оставалась воином Ордена Жертвы, одной из избранных Когтей Королевы. Она не могла допустить, чтобы еще одна неудача опозорила ее семью и клан.

Некоторое время она слышала тревожные голоса рогов, но вскоре до нее донеслись новые звуки – по долине прокатился низкий грохот, словно сама земля задрожала от гнева. Когда они оказались на вершине кряжа, Нежеру посмотрела назад в просвет между деревьями и увидела большой отряд вооруженных всадников, которые мчались по древней дороге со стороны северной части долины – настоящая океанская волна зеленых плащей с пенными гребнями серебристых шлемов и копий, блестевших на утреннем солнце. Нежеру удалось насчитать не менее сотни всадников. Часть из них оторвалась от основного отряда, пустив своих скакунов вверх по склону, по которому они поднимались с Кемме, быстро приближаясь к ним с каждым ее глубоким, но размеренным вздохом, и Нежеру ощущала под ногами тяжелый топот копыт их лошадей.

«Мы плохо служили нашей Королеве, – только и успела подумать она. – Хей-хай! Мы все умрем с позором».

♕

В лагере кипела безумная активность, словно лемех плуга прошелся по муравейнику.

– Где король? – потребовала ответа Мириамель.

– Он в палатке с оружием, ваше величество, – ответил Эолейр, поворачиваясь к ней от группы солдат.

– В палатке с оружием? У нас есть такая палатка?

– Боюсь, что так, – сказал Эолейр. – Во всяком случае, с того момента, как стало известно, что норны намерены на нас напасть.

Мириамель собралась его отругать за то, что он разрешает королю играть в солдатиков, но Эолейр выглядел каким-то невероятно измученным, словно перенес серьезную болезнь.

«Господи, – подумала она, – он выглядит старым, как мой дедушка, когда он умер. Бедный Эолейр. Быть может, мы возложили на его плечи слишком тяжкое бремя?»

– Просто скажите, где она находится, камергер.

– Позвольте проводить вас, ваше величество.

– Я думаю, вам лучше заняться солдатами – и отделить правду от слухов. Мне уже несколько раз сообщили, что в горах появилось пятьсот норнов и они движутся от Стормспейка, чтобы нас прикончить. Отряд в пятьсот воинов находится на юге, путешествует при дневном свете, и мы услышали о нем только сейчас? Мне это представляется маловероятным.

– Как и мне, моя королева. – Эолейр покачал головой. – Но можно не сомневаться: это норны, вопрос лишь в том, сколько их. Сэр Ирвин видел их перед тем, как они скрылись за деревьями на вершине горы, а Ирвин заслуживает доверия. Он участвовал в обороне Асу’а и хорошо их знает. Кроме того, я говорил вам о столкновении моего племянника с гигантом. Опасностью не стоит пренебрегать, ваше величество, если вы простите мою дерзость.

Мириамель попыталась немного успокоиться. Эолейр был прав, как бывало довольно часто, пусть даже сейчас ей это и не нравилось.

– Я не против того, чтобы послать солдат и выследить убийц. И если это норны, они находятся примерно в пятидесяти лигах от своей границы, что уже является поводом для тревоги – более того, я испытываю беспокойство с того момента, как мы услышали историю леди Альвы в Элвритсхолле. Но я не понимаю, почему мой муж посчитал, что должен лично участвовать в решении этих проблем. Мы же взяли с собой солдат и рыцарей.

– Конечно, ваше величество.

– Я рада, что мы пришли к согласию. А теперь отведите меня к оружейной палатке.

* * *

Несколько свечей, стоявших на сундуке, давали совсем мало света, и в палатке было так темно, что сначала Мириамель ничего не смогла разглядеть, кроме теней, но тут она услышала тихий голос, произносивший древнюю солдатскую молитву.

И хотя я стою в борозде на поле среди многих,

И хотя я не знаю, соберут меня в скирды

Или оставят высыхать под солнцем,

Мне известно, что Искупитель обещал стать для меня проводником и учителем,

И под его защитой я однажды вырасту снова в Его саду

На Небесах,

Среди зеленых растений у чистой воды…

– Саймон, ты здесь? – позвала она.

– Да, дорогая. Тебе не нужно вставать, чтобы поприветствовать ее величество, Джеремия, потому что ты собьешь меня с ног.

Когда глаза Мириамель привыкли к темноте, она разглядела мужа, упиравшегося одной ногой в сундук с оружием, и сэра Джеремию, который стоял на коленях у его ног, пристегивая поножи. Саймон уже почти полностью облачился в доспехи, если не считать нагрудника, прислоненного к стене палатки, – Мириамель всегда считала, что он нужен только для приемов. Два оруженосца замерли за спиной короля, а епископ Путнам, старший из священников, путешествовавших с королевской процессией, опустившись на колени рядом с Джеремией, в свете свечи читал вслух Книгу Эйдона.

– Чем ты тут занимаешься, муж? – спросила королева, как ей показалось, спокойным голосом. – И вы лорд-гофмейстер?

Джеремия поднял на нее глаза и на мгновение превратился в виноватого мальчишку, каким был, когда они познакомились.

– Если лорд-гофмейстер п-присутствует, – сказал он, слегка заикаясь, – его долг одеть короля.

Его ангелы поют нежными голосами

О доброте нашего Бога.

И вот та песня, что они поют:

«Вы слышали голос Искупителя,

И вам не нужно бояться ни чужаков, ни варваров, ни зверей,

Что бегут при виде Господа и несут зло в своих сердцах.

Вам не нужно бояться бурь, молний и землетрясений,

Потому что Он присутствует в вас, и Он всегда знает вас,

Пусть вы окружены врагами, и пусть их будет много больше.

– Именно, – сказал Саймон. – А одежда короля должна включать доспехи, разве не так?

Мириамель заметила яркий румянец на его щеках, как будто он пропустил пару кружек спиртного.

– Всего лишь другой набор одежды, – заявил ее муж. – И это выглядит разумно, когда существует вероятность сражения.

– Королевские доспехи – это нечто большее, ваше величество, – заговорил Джеремия с таким напором, что епископ даже сделал паузу в своих молитвах. – Они священны.

После паузы его преосвященство продолжал:

Потому что ты любишь Его, какой бы ни была Его воля.

Его престол так высок, что он видит твое сердце, и рукой

Его искупляющего Сына оно очищено.

Ты услышишь Его могучий призыв, когда он придет,

Это случится когда-нибудь, быть может сегодня,

Он позовет тебя домой.

Бормотание Путнама раздражало Мириамель. Она хотела поговорить с мужем, но что могло быть хуже, чем прервать молитву в такой момент? Однако Мириамель никогда не любила солдатскую молитву, которая превращала смерть на поле сражения в победу. Она видела слишком много мертвецов, слишком много погибло тех, кого она любила, чтобы мысль о милосердии Небес стала для нее утешением. Возможно, павшие и будут тепло встречены их Отцом и Его сыном, но от этого не станет легче тем, кто останется. Тем, кому придется жить дальше в одиночестве.

– Возможно, доспехи священны, – сказала она, подходя к мужу, чтобы ее слова услышал только он. – Я не могу претендовать на невероятную мудрость, но ты определенно поступаешь глупо. Саймон, ты не можешь рисковать. Возможно, там и нет пятисот норнов, но Ирвин говорит, что они убили сэра Джубала стрелой с большого расстояния. А если ты примешь участие в сражении, то сразу станешь главной мишенью.

– Я не намерен сражаться, Мири, – сказал король, но по тому, как он посмотрел на нее, она поняла, что это ложь – по меньшей мере наполовину.

«Так мужчины говорят, когда считают, что мы не понимаем их проклятую гордость», – подумала Мири, но на этот раз досада от этого испугала ее больше, чем рассердила.

– Тогда что ты собираешься делать, муж?

– Вознесем все хвалу Господу! – громко проговорил епископ, словно хотел заглушить голоса королевских особ.

И хвалу Его сыну!

И саду в Небесах, где вы все будете жить,

Все вознесем хвалу!

Затем Путнам повторил все на языке Наббана, чтобы завершить молитву, но не стал сразу подниматься с колен, словно продолжал собственную безмолвную молитву.

Джеремия тщательно пристегнул вторые поножи, а потом наколенники, защищавшие колени короля.

– Большинство наших солдат не сражалось с Белыми Лисами, – сказал Саймон. – А теперь они их увидят – возможно, через час. Им страшно, они испытывают суеверный ужас.

– Так и должно быть. Нам с тобой прекрасно известно, на что способны эти чудовища.

– Именно, Мири. Но воины знают, что я сражался с ними, как и Эолейр. Мы покажем, что не боимся, просто встав рядом.

– Чтобы превратиться в цель для какого-нибудь норна-лучника, который пустит в тебя стрелу. Ты просто будешь понапрасну рисковать своей жизнью. Ты король, Саймон!

– А ты королева.

Нижнюю половину его тела уже скрывали доспехи, и Саймон поднял руки, чтобы Джеремия и два молодых оруженосца пристегнули оставшуюся часть кирасы. Рубашку Саймона, которую он надевал под доспехи, украшал символ Святого Дерева. Мириамель вспомнила, как годы назад она пусть и не слишком искусно, но с любовью его вышивала, тогда она имела все основания надеяться, что он никогда не наденет ее в настоящее сражение. Она вдруг почувствовала боль, и на мгновение ей показалось, что белая прядь в седеющих волосах Саймона – именно туда попала кровь дракона – засияла, словно от нее исходил свет. У Мириамель перехватило дыхание, и сердце быстрее забилось в груди.

«О, Саймон, – подумала она, – не трать свою магию по мелочам!»

Она и сама не понимала, что означает эта мысль, но у нее возникли мрачные предчувствия.

– Я бы не хотела, чтобы ты это делал, – сказала она. – Мне страшно.

– Тебе? Самой храброй женщине, которая когда-либо жила на земле? – Саймон улыбнулся, и на мгновение все вокруг перестало существовать, кроме ее радостного, сводящего с ума мужа, которого она так долго и сильно любила. – А теперь пойдем. Я не позволю кому-то причинить мне вред. Я не осмелюсь, моя королева.

Мириамель знала, что не сможет его остановить без яростных споров, и, хотя для нее требования Мужской Гордости представлялись глупыми и опасными, они имели огромное значение для мужчин, в особенности короля.

– Обещай мне хотя бы, что не станешь лезть в первые ряды, – наконец сказала она. – Обещай, что не поедешь впереди, чтобы эти демоны не смогли тебя увидеть и подстрелить.

Он посмотрел на нее – неизменная любовь с легкой примесью недовольства.

– Если ты настаиваешь.

– Я настаиваю. Даже если там сотни норнов, тебе не стоит умирать. Помни о том, что тебе еще предстоит сделать, Саймон. Помни, что ты обещал Изгримнуру.

Он коротко кивнул:

– Я знаю. Не нужно взывать к моей совести, Мири. Я помню. Я все помню.

Она подошла к нему и поцеловала в щеку, почувствовала, как трется о ее кожу борода. И его запах – шеи и волос – вызвал у нее боль и желание.

– Как и я, муж. Все события нашей истории. Но я хочу разделить с тобой ее продолжение, а не скорбеть по тебе.

Он смотрел, как она выходит из палатки. Мириамель так давно и хорошо его знала, что прекрасно представляла его взгляд, и ей не пришлось оборачиваться.

♕

Нежеру принесла Саомеджи воды. Он позволил ей вылить ее в рот, но не произнес ни слова и даже не стал встречать взгляда, словно был умирающим животным.

– Твои умения нас спасли, Певец, – сказала она, и ее благодарность была искренней.

Саомеджи ничего не ответил, он сидел, привалившись спиной к камню, и дышал ровно, но неглубоко.

Их убежище поначалу казалось совсем ненадежным – огромный, находившийся рядом с вершиной холма валун размером с амбар, разбитый на две части, точно упавшая дыня. Массивные половинки расположились на некотором расстоянии друг от друга, и все, что было между ними, не составляло никакого труда разглядеть со значительного расстояния. Но Певец использовал умение, которое называл «Песнь камня», и весь отряд, в том числе смертный Ярнульф, их лошади и даже огромный Го Гэм Гар оказались спрятанными между неровными полусферами, судя по всему, невидимыми для врага – во всяком случае, для смертных.

Нежеру наблюдала за отрядом вооруженных людей, которые вели поиски на расстоянии меньше полета стрелы, хотя сама прекрасно видела смертных – их разделял лишь легкий туман.

– Что ты видишь? – тихо спросил Ярнульф, когда еще трое смертных солдат проскакали мимо, явно пытаясь понять, как норны умудрились исчезнуть с окруженного ими холма.

День клонился к вечеру, сгущались сумерки, и темнота превращала смертных в неуклюжих детей, спотыкавшихся на каждом шагу, они не обладали способностью передвигаться в темноте в тяжелых доспехах, хотя те, кого они разыскивали, наблюдали за ними с расстояния всего в несколько шагов.

– Они видят только камень, – сказал Саомеджи, продолжавший дышать с трудом. Его глаза покраснели, словно он долго находился на ураганном ветру. – Да и слышат они нас не лучше, чем если бы нас окружал сплошной камень. Однако нам не следует говорить громко.

– Ты пытался завести нас в ловушку, раб, – прошипел Кемме Ярнульфу.

– Я не возьму на себя такое бремя, – ответил смертный. – Я бы перевел вас через дорогу несколькими лигами севернее. И ты знаешь, что это правда.

Кемме бросил короткий взгляд на Мако, но на лице командира не увидел желания продолжить обсуждение, поэтому Кемме отвернулся. Он сидел у края камня, на границе завесы, созданной Песней невидимости Саомеджи, и мрачно, точно голодное животное, смотрел на продолжавших поиски смертных.

– Посмотри на этот сброд. Я бы мог прикончить всех троих одной стрелой.

– Чтобы сюда сбежались остальные? – ответил Мако, и его голос прозвучал холодно и жестко. – Они бы все долго удивлялись, как стрела хикеда’я вылетела из сплошного камня. Не будь таким нетерпеливым, брат по Руке. Очень скоро ты получишь свой шанс. – Он повернулся к Ярнульфу, и все эмоции исчезли с его лица – Нежеру даже показалось, что его голос стал еще более ледяным, чем прежде. – Ты говоришь, что не хотел завести нас в ловушку, но я не уверен. Дай мне ответы, или я сам тебя убью, смертный, и мне плевать на шум. – Все молча за ними наблюдали. Командир показал кусок зеленого плаща с вышитыми на нем двумя драконами. – Это эмблема эркингардов, солдат, которые служат новой королевской династии, правящей в нашей прежней столице Асу’а. Сотни солдат окружают холм. Что они делают так далеко на севере от собственных земель? Планировал ли ты встречу с ними и обменивался ли сообщениями, или просто привел нас к ним, чтобы смертные убили хикеда’я, а ты получил за нас награду?

Рядом с Нежеру зашевелился Саомеджи, и она подумала, что сделал бы Певец, если бы дело дошло до схватки. Она явно недооценила его мастерство – лишь немногие, даже из достигших совершенства мастеров Песни могли совершить то, что сделал полукровка, чтобы их спрятать.

Ярнульф встретил взгляд Мако с таким же непроницаемым лицом, как у командира Руки. Нежеру уже не сомневалась, что смертный получил воспитание у хикеда’я – ни один представитель его расы не мог полностью скрывать собственные чувства. Или он считал себя неуязвимым? Она знала, что Мако нельзя победить одним и тем же способом дважды; в следующий раз командир будет готов к поразительной быстроте чужака.

– Я уже говорил тебе, что король и королева Верховного Престола отправились в великий город в Риммерсгарде, который северяне называют Элвритсхолл, – сказал Ярнульф. – Это знает любой смертный, живущий на тех землях, – так что не надо винить меня в том, что ты решил не обращать внимания на данный факт. – Он сделал жест, означающий «защита от обмана». – Королевский отряд должен был давно пройти мимо нас на обратном пути – должно быть, его возвращение задержала непогода, но, вспомни, я сказал, что нам нужно пересечь Северную дорогу два дня назад, рядом с лесом, и сразу отправиться на восток. Именно ты не поверил мне и настоял, чтобы мы нашли другое место. Нет, Мако, Коготь Королевы, я думаю, что меня убьют твои подозрения.

– Он слишком дерзок, – сказал Кемме. – Пусть получит смерть, которую ожидает, и тогда нам больше не придется слушать его ложь. Он шпион, который завел нас в ловушку.

Ярнульф мрачно улыбнулся.

– Конечно, ты прав. И самый лучший способ расправиться с хикеда’я – умереть здесь вместе с вами. Неужели ты думаешь, что после наступления темноты, когда мы попытаемся ускользнуть, близорукие эркингарды будут разбираться, кто из нас хикеда’я, а кто их смертные рабы – рабы, которых они презирают еще больше, чем вас? – Он тряхнул головой. – Убейте меня, если желаете. Во всяком случае, можете попытаться. – Его рука скользнула к рукояти клинка. – Это может оказаться совсем не так просто, как кажется. Но если вы не хотите испытывать меня сейчас, когда нас окружают враги, займитесь своими делами, а я позабочусь о своих.

Ярнульф наклонился, вытащил из костра короткую обгоревшую палку и отошел к своему мешку, который находился у дальнего конца расселины, рядом с гигантом Го Гэм Гаром.

– Что ты собираешься сделать, смертный? – резко спросил Мако.

Ярнульф даже не оглянулся.

– Писать свою песнь смерти.

* * *

Кемме, Мако и Саомеджи, к которому быстро возвращались силы, собрались, чтобы выбрать путь, которым они последуют после того, как сине-серый вечер уступит место черной ночи. У подножия холма уже горели дюжины факелов смертных.

Нежеру понимала сложность положения, в котором они оказались, хотя ее исключили из обсуждения: Саомеджи сказал, что он больше не сможет поддерживать иллюзию при свете дня, и для всех было очевидно, что смертные солдаты проявят благоразумие и дождутся утра, как если бы вершина холма превратилась в осажденный замок, и не станут охотиться за хикеда’я в темноте. Из чего следовало, что лучше попытаться сбежать за несколько часов до восхода солнца, когда смертные чувствуют себя слабыми и наименее активны. Но Нежеру считала, что даже темнота и неожиданность не помогут королевской Руке спастись – во всяком случае, всем. Хикеда’я было так мало, а смертных много!..

«Мать всего сущего, дай силы своей слуге. Моя жизнь принадлежит тебе. Мое тело принадлежит тебе. Мой дух принадлежит тебе». Нежеру успокоила себя привычной молитвой, которой ее научили задолго до того, как она стала женщиной. «Лучше умереть, пытаясь спастись, – сказала она себе, – чем умереть, прячась, как смиренные животные. Мы живем ради Королевы, значит, должны отдать за нее жизнь, без жалоб и сожалений. В противном случае наши клятвы бессмысленны».

На полпути тайного участка между камнями, рядом с огромным волосатым телом гиганта, она увидела смертного, скребущего обожженной веткой по куску сухой очищенной козлиной шкуры, которую он вытащил из заплечного мешка и разложил на коленях. Мако один раз поднялся, чтобы посмотреть, что пишет смертный, и отошел, качая головой. Нежеру стало интересно, ее тело томилось от бездействия, поэтому она встала и сделала несколько шагов.

Она прошла мимо гиганта, который казался спящим, однако Го Гэм Гар открыл один из своих налитых кровью глаз. Как всегда, она обнаружила, что ей трудно встретить его лишь частично животный взгляд.

– Смерть приближается, маленькая Черный Дрозд, – прозвучал его низкий хриплый голос.

Нежеру заколебалась:

– Конечно, так и есть. Смерть приближается ко всем – за исключением Королевы Горы. Но смерть лишь дверь, а по ту сторону находится Сад.

– Хорошо сказано. – Го Гэм Гар почесал волосатый живот когтистым пальцем, широким, как запястье Нежеру. – Для того, кто никогда не умирал.

Нежеру перешагнула через его могучие ноги и ощутила подступившую к горлу тошноту, когда его взъерошенный мех задел ее лодыжку, и услышала смех чудовища.

Смертный нарисовал грубые символы на всей шкуре, линии ветвились, расходясь в разные стороны, но попадались и совсем простые картинки. Нежеру подумала, что это выглядит безыскусным, и даже почти пожалела его, ведь его смерть будет отмечена примитивными каракулями. У нее на глазах он завершил последний ряд и слегка отодвинул шкуру, чтобы оценить свою работу. Нежеру подумала, что черные штрихи похожи на попытки ребенка после первого дня, проведенного с Летописцами.

– Там что-то говорится? – спросила она. – Что означают знаки?

– Это древние руны моего народа, созданные еще до того, как мы стали вашими рабами, – ответил он, не поднимая головы. – Моя песня смерти. Ты ведь понимаешь? Воины Ордена Жертвы также их составляют – в особенности Когти.

На мгновение ей стало почти приятно, что он понимает разницу, что-то знает о ее страданиях, поте и крови, которые ей пришлось пролить, чтобы стать не просто воином Ордена Жертвы, а Когтем Королевы.

– Но мы не пишем наши песни на шкурах. – Нежеру все еще не знала, как относиться к смертному, но это она могла понять. – Мы поем их после того, как принимаем священную клятву. – Она вспомнила лишенную возраста пещеру, где проходила церемония, трещину в полу, из которой поднимались пьяняще сладкие испарения священного Колодца, и нечеловеческие голоса, поющие так тихо и нежно в темных глубинах. – С того дня прошло немногим больше одного цикла сезонов – а я помню все так, словно это было вчера.

– Тогда тебе повезло, Жертва Нежеру, что твоя песня пропета до конца. Мой народ делает все иначе, поэтому я не так удачлив. – Он бросил на нее пристальный взгляд, который она не смогла понять. – Сходи к гиганту и попроси его перейти сюда.

Объятой сомнениями Нежеру стало интересно, что задумал смертный, и она вернулась к тому месту, где лежал Го Гэм Гар, огромный, точно перевернутая телега с сеном. Он не открывал глаз до тех пор, пока она не сказала, что его зовет Ярнульф, потом что-то проворчал и перекатился на живот. Гигант не стал вставать, а прополз на руках и коленях к тому месту, где сидел риммер, заблокировав почти всю расселину по ширине, так что Нежеру пришлось подойти к Ярнульфу.

– Ты хочешь, чтобы я проломил тебе череп? – с искренним любопытством спросил у смертного Го Гэм Гар. – Ты не показался мне трусом, маленький человек, но, быть может, ты хочешь умереть на своих условиях?

Улыбка Ярнульфа была ледяной.

– Когда я буду умирать, я заберу с собой как можно больше других, ярл гюне. Я подозреваю, что ты будешь хорошим партнером для такого предприятия. – В наступающих сумерках бледные голубые глаза заглянули в пустые серые. – Я не думаю, что ты любишь командира Мако, причиняющего тебе боль.

– Нет. Я его не люблю.

– Тогда помоги мне провернуть простой трюк. Я не пою песню смерти, как хикеда’я. Моя последняя песня должна полететь высоко и далеко, чтобы старые боги моего народа ее увидели с Гимнхаллы – со звездных небес.

– Ты хочешь, чтобы я ее бросил? – Гигант смотрел, как Ярнульф оборачивает шкуру вокруг древка стрелы, скрыв написанные пеплом символы. – Боюсь, я ее только сломаю.

– Я могу, воспользовавшись моим луком, послать ее дальше и выше, чем ты, при помощи твоих могучих мышц, – сказал Ярнульф. – Мне нужно лишь, чтобы ты оставался на этом месте и закрывал пространство между двумя камнями, Мако и его сердитый друг не должны увидеть того, что я делаю.

– А что я получу взамен? Такой раб, как я, слишком беден, чтобы делать одолжения, в особенности для обреченных смертных, а я уже помог тебе однажды.

Нежеру не поняла, что имел в виду гигант. Он помог смертному? Когда?

– Роль обреченного не для тебя, Го Гэм Гар, – ответил Ярнульф. – Что же до моей платы, то однажды ты сам ее выберешь. Скажи мне, мы договорились?

Гигант рассмеялся и бросил быстрый взгляд за свое массивное плечо. В дальнем конце расселины, за лошадьми, Мако и двое других хикеда’я продолжали планировать план побега или достойной смерти.

– Это будет хорошая шутка, я думаю, но, когда придет время расплаты, моя шутка тебе может не понравиться.

– Мы оба знакомы с рабскими ошейниками, – сказал Ярнульф. – Однако они не отнимают честь человека – или гиганта, так я считаю. Я выполню свою часть сделки.

– Очень хорошо. – Го Гэм Гар повернулся, и его тело полностью перекрыло проход между камнями. – Говори со своими богами. И спроси у них, почему они так ненавидят гигантов, что их слуги неизменно пытаются нас убивать.

– Если я встречу их сегодня, то обещаю, что задам им твой вопрос. – Ярнульф присел на корточки, держа в одной руке лук, а в другой стрелу. – О, кстати, – добавил он, – я едва не забыл последнюю деталь моей песни. Позднее будет очень много крови, так мне кажется, но для моих целей немного потребуется прямо сейчас, чтобы мои слова стали достаточно могущественными – только в таком случае боги их услышат. – Он провел наконечником стрелы по своей ноге, и на коже появилась полоска крови. Затем он провел по ней шкурой, испачкав ее в красный цвет, который в сумерках казался черным. – Я отойду совсем недалеко, – сказал он Нежеру. – Ты сможешь за мной наблюдать.

– Что ты собрался сделать? – резко спросила Нежеру. – Я думала, ты всего лишь намерен выпустить стрелу. Ты не можешь покинуть это место! Ты нас выдашь.

– Рядом никого нет. Спроси у Го Гэм Гара.

Гигант раздул огромные ноздри.

– Он говорит правду. Все воины в доспехах ушли вниз, к подножию холма, и ждут там.

– У тебя ведь есть лук, Жертва Нежеру? – Бледно-голубые глаза Ярнульфа остановились на ней, но она не смогла угадать его мысли. – Если я сделаю больше, чем обещал, можешь пустить стрелу мне в спину. Ты видишь? В этом направлении на достаточно большом расстоянии нет никаких укрытий. Я знаю, на что способен тот, кто прошел обучение в Ордене Жертвы. Ты с легкостью сможешь меня убить.

– Я не могу позволить тебе ослушаться нашего командира, – сказала Нежеру. – Если ты выйдешь из-за камня, у меня не будет выбора – и моя стрела войдет в твое тело.

– Я все равно пойду туда, вне зависимости, выпустишь ты свою стрелу или нет, – сказал ей Ярнульф. – Но вот что тебе следует знать, когда ты будешь размышлять, стоит ли тебе ускорить мою смерть на несколько коротких часов. Зачем твой Певец и Мако некоторое время назад тайно встречались со смертным?

– Что? – Нежеру так удивилась, что не сумела приглушить голос. – Что за чепуха?

– Когда тебя и Кемме послали на разведку, твой командир приказал гиганту следить за мной, но Го Гэм Гару было наплевать, и я незаметно последовал за ними.

– Незаметно? Могу спорить, гигант тебя отпустил. – Теперь она знала, о какой услуге говорил Го Гэм Гар. Но она все еще не находила смысла в словах Ярнульфа. – Зачем Мако встречался со смертным? Как такое могло произойти?

– Я видел собственными глазами. Это случилось в последние темные часы до того, как вы привели целую эркинландскую армию на наши головы. Саомеджи и твой командир встречались с всадником, который прискакал по великой дороге с юга.

– Посланец из Наккиги… – начала она.

– Неужели ты думаешь, что после того, как я провел большую часть своей жизни среди тех и других, мне не отличить запаха норнов от запаха таких же смертных, как я? Если бы ты их увидела, пусть даже и с такого же расстояния, как я, ты бы никогда не приняла незнакомца за хикеда’я. Лицом к лицу с Певцом и Мако он выглядел как собака с короткими ногами рядом с оленем. Твои товарищи не удивились при его появлении и некоторое время о чем-то с ним говорили, потом смертный вскочил в седло и ускакал на юг.

– Не в сторону армии, которая нас сейчас окружает? Ведь они были позади нас и приближались с севера. – Нежеру покачала головой. – Это делает твою ложь еще более очевидной, Охотник. Как он мог появиться со стороны пустошей, если армия смертных находилась на севере?

– Я не знаю, если только он не являлся дальним разведчиком, но на его старом плаще не было никаких знаков, словно он не хотел, чтобы его узнали. В любом случае, зачем твоему командиру тайно встречаться с представителем армии, которая за нами охотится? – Он встал. – А теперь я должен послать свою песню богам – а ты, решить, стоит ли стрелять мне в спину, Жертва Нежеру, потому что остальные скоро закончат разговоры.

Она, почти не веря своим глазам, смотрела, как Ярнульф повернулся к ней спиной и подошел к самому краю пространства, защищенного песней Саомеджи. Она наложила стрелу на тетиву и натянула ее, но, как и в случае с мальчиком на острове Костей, не нашла в себе сил выстрелить. Наконец она опустила лук.

– Тогда поспеши, – прошептала она. – Но если ты хотя бы на шаг отойдешь от упавшего бревна, обещаю, моя стрела тебя найдет. И твои боги никогда не узнают твоего имени, а вороны растащат кости еще до того, как солнце вернется на небо.

– Справедливо. – Ярнульф опустился на четвереньки, прополз вдоль расселины и поднялся на ноги.

Нежеру наблюдала за ним, чувствуя позади себя массивное существо, чье могучее тело закрывало ее от остальных Когтей, но это не мешало ей еще острее ощущать присутствие за спиной остальных хикеда’я.

Когда Ярнульф немного отошел от рассеченного валуна, он быстро спустился вниз, остановился перед бревном и оглянулся, чтобы убедиться, что Нежеру его видит. Потом его губы зашевелились, как будто он что-то запел, но Нежеру не слышала его голоса, затем натянул лук и направил стрелу вверх и на юг, как можно дальше от смертных солдат у подножия холма. Когда Ярнульф спустил тетиву, стрела взметнулась в воздух, беззвучно унося его испачканный кровью пергамент в фиолетовое небо и постепенно уменьшаясь в размерах, пока не опустилась по дуге где-то среди деревьев.

Ярнульф вернулся в расселину быстрее, чем уходил, но огромное тело Го Гэм Гара все еще защищало его от остальных хикеда’я. Он едва успел занять свое место, когда Нежеру услышала, как беспокойно зафыркали лошади и к ним кто-то направился от противоположной стороны расселины.

– Чем вы тут занимаетесь? – потребовал ответа Саомеджи, его зубы были оскалены, желтые глаза яростно горели. Нежеру впервые увидела Певца в такой ярости. – Кто-то разбил линию моей песни! – Он встал на цыпочки за спиной гиганта, не желая подходить к чудовищу слишком близко, но пытаясь заглянуть ему за спину. – Это ты, смертный? Что ты сделал?

– Сделал? – Ярнульф рассмеялся. – Разве у нас недостаточно других поводов для тревоги? Я хотел помочиться, а гюне не пожелал отодвинуться, и тогда я отошел в сторону и пустил струю вниз по склону, вон там. – Ярнульф покачал головой. – Я не знал, что после того, как я присоединился к вам, Певец, я должен просить на это разрешение. Если бы ты сразу сказал мне об этом, я бы выбрал других спутников.

Мако, лицо которого по-прежнему оставалось холодным, подошел к Саомеджи сзади.

– Ты ничего не должен делать без разрешения, смертный. – Он посмотрел на Нежеру. – Что он сделал?

Пришла пора перейти еще одну реку.

– Только то, что сказал, командир Руки. – Ложь с такой легкостью соскочила с ее языка, словно она практиковалась годами. Это вызвало у нее тревогу, но новые способности произвели впечатление. – Он все проделал прежде, чем я поняла, что он задумал, но он сразу вернулся, и я не стала его убивать.

– Ты слишком терпелива на мой вкус, Черный Дрозд. – Мако снова повернулся к смертному. – Оставайся на месте и не двигайся до тех пор, пока не взойдет луна, или я прикажу гиганту содрать с тебя кожу. Я не могу разобраться с тобой сейчас, пока мы не закончили обсуждать наши планы, но я ничего не забуду.

Нежеру знала, что лучше не задавать вопросов, когда Мако разгневан, но он повернулся к ней, словно она высказала какие-то сомнения.

– Когда станет совсем темно, мы заставим смертных бояться нас. – Он тряхнул головой. – Клянусь оставленным Садом, от тебя и Шу’до-ткзайа больше неприятностей, чем пользы.

– Я могу говорить только за себя, – сказал Ярнульф так небрежно, что его голос прозвучал почти весело. – Но я инструмент, и очень полезный. Хороший лидер знает, как меня использовать.

Мако не клюнул на наживку.

– Я буду использовать тебя, пока ты не сломаешься, если того пожелаю, – сказал он смертному ровным мертвым голосом. – Как любого раба. А потом отброшу в сторону и никогда более не вспомню. Можешь не сомневаться.

– Все дело в том, что у тебя слишком мало воинов, чтобы потерять такого искусного бойца, как я, – весело заявил Ярнульф.

Неужели он пытается спровоцировать командира? Нежеру не могла понять такого безрассудства, но Мако, казалось, решил оставить его в живых, во всяком случае пока. Она вдруг сообразила, что, если Мако и Певец действительно тайно встречались со смертным и если Ярнульф не соврал, она больше не понимала, что хикеда’я делают в этих странных землях.

«Помоги мне, Мать всего сущего, – мысленно произнесла она то ли слова молитвы, то ли жалобу. – Я хочу лишь исполнить твою волю. Помоги мне увидеть свой путь».

– Не беспокойся обо мне, – сказал Мако Ярнульфу. – У меня есть все, что требуется. Моя кровь течет ради Королевы, и я получил задание из ее святой руки. Клянусь обетом Когтей и легендарным мечом моих предков, что смертные подонки внизу не сумеют нас взять ни живыми, ни мертвыми. К тому времени, когда солнце снова взойдет, они будут рыдать над своими павшими. – Затем Мако повернулся к Нежеру, и его глаза стали темными, точно ониксы, на белой маске лица. – Прежде другие сомневались во мне или неправильно оценивали – как хикеда’я, так и смертные. Все они мертвы. – Он похлопал по рукояти своего меча. – Повторяю, мы ждем появления луны. А потом отвратительная кровь животных, укравших нашу землю, прольется на склон и потечет полноводной красной рекой.

Глава 23

Завет Белой Руки

♕

Прощайте, дети мои! Прощай жена!

Я призван защищать то, что дороже жизни,

Ведь настоящий мужчина не прячется, когда поют боевые горны,

А поля отцов оскверняет враг.

Мы прогоним тех, кто пришел незваный, или умрем там, где стоим,

Но мы не отдадим и дюйма нашего прекрасного Эркинланда!

Юный арфист Ринан старался изо всех сил. Это было возвышенное переложение «Прекрасного Эркинланда», и его чистый голос парил в прохладном вечернем воздухе, хотя он пел для группы пехотинцев, которые не смотрели в его сторону. Когда он приблизился к ним, они еще больше подобрались к огню, и на многих лицах появился гнев.

Прощай, моя семья! Соседи, прощайте!

Я не могу отвернуться от погребального колокола войны.

Меня призвали в битву, а потому я должен выйти в поле

И там показать свое мужество. Я не склонюсь ни перед каким врагом.

Мы прогоним захватчиков или умрем там, где стоим.

Мы не отдадим ни дюйма нашего прекрасного Эркинланда!

Король подъехал немного ближе. Первые узнавшие его солдаты вскакивали на ноги и тут же падали на колени, звеня кольчугами; остальные быстро следовали их примеру. Ринан перестал петь и повернулся, чтобы понять, что вызвало переполох, его арфа звякнула еще раз, и он, смертельно побледнев, преклонил колено.

Когда Саймон посмотрел на склоненные перед ним головы, он ощутил укол в сердце, никак не связанный с тревогами предстоявших сражений.

«Что произойдет, когда все, кто знал меня прежде, умрут? – подумал он. – А те, кто останется в мире, будут помнить меня только как короля».

– Да хранят нас святые, – наконец сказал он. – Встаньте. Вам совсем не нужно, чтобы ваши штаны промокли перед сражением. У вас будет достаточно поводов намочить их позднее.

Часть солдат удивленно смотрела на короля, некоторые невольно рассмеялись, и вскоре многие уже улыбались. Короля Простолюдинов, как его многие называли, солдаты любили. Саймон перекинулся с ними несколькими словами, обратившись к тем, кого узнал, всячески давая им понять, что они его люди и он ценит их жизни.

– Помните, – сказал им Саймон, – трудно двигаться медленно. Труднее сохранять мужество, когда ты не бежишь и не кричишь. Но именно так вам придется поступить. Норны умны, но вот вам хорошая шутка – мы эркинландеры слишком глупы, чтобы об этом тревожиться! Мы зажмем их, как зайцев, парни, будьте уверены. – Он повернулся к Ринану, который все еще стоял на коленях. – Сделай одолжение, арфист, ладно? Составь мне компанию, когда я буду возвращаться в лагерь.

– Я… у меня нет лошади, сир.

Саймон спрыгнул на землю.

– Тебе не о чем беспокоиться, я поведу свою лошадь за собой.

Некоторое время они шли молча, и их сапоги скрипели по снегу. Каждые пятьдесят шагов горел костер, как правило, небольшой, ямы для них копали в спешке. Возле них толпились солдаты, другие переходили от одного костра к другому. Всего здесь собралось около восьми сотен человек, войско сэра Кенрика, которое он мог выделить, не ослабляя лагерь, разбитый у дороги.

– На самом деле они не любят песен о крови, убийствах и тому подобном, – наконец сказал король.

– Ваше величество? – спросил арфист. – Я хотел… прошу прощения, ваше величество?

– Только не перед тем, как это должно произойти. Никто не хочет слушать, как люди умирают, когда они скоро начнут умирать.

– Вы имели в виду песню, которую я пел, сир?

– Нет, я солгал. Риммеры любят. Они просто в восторге от них. В ночь перед битвой они пьют до тех пор, пока едва могут стоять на ногах, потом поют песни о том, как людям отрубают головы, и о смерти богов, и как гиганты убивают змей! А они ведь уже даже не язычники. – Саймон рассмеялся. – Да спасет меня Бог, тебе бы следовало их видеть. Герцог Изгримнур, дорогой старый Изгримнур, обычно пел громче всех.

Арфист неуверенно улыбнулся.

– Тебе нужно придумать песни, от которых людям станет весело, – продолжал Саймон. – И чтобы у некоторых появились на глазах слезы. Да, и это неплохо. Песни о девушках всегда хороши. И о доме. Почти все такие любят. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Я… я думаю, да, ваше величество.

– Хорошо. Мы на этой дороге вместе, юный Ринан. Мы хотим вернуться домой и делаем все, чтобы так и случилось. Тебе досталась важная роль, юноша, как и остальным парням.

* * *

Арфист все еще шагал рядом с Саймоном, когда тот направился к самой большой группе солдат, собравшихся возле восточного подножия крутого холма. К нему уже подходил Эолейр и два раза капитан-маршал Кенрик. Джеремия даже специально проверял доспехи короля и поклялся, что принесет более удобные бедренные щитки, которые не будут висеть косо.

– Вы не устали, ваше величество? – спросил Ринан. – Уже началась ночная стража.

– Все мои люди не спят – во всяком случае, большинство. Не стоит недооценивать способность солдата поспать, когда появляется такая возможность. В войне тритингов много лет назад я видел, как солдаты спали стоя, дожидаясь зова трубы. – Он кивнул. – Так или иначе, но, пока они ждут, я буду ждать вместе с ними. – Король посмотрел на свою армию. – Тебе не кажется странным, что все наши силы расположены по эту стороны горы?

Уставший арфист изо всех сил пытался быть внимательным. В тусклом лунном свете его лицо имело болезненный вид.

– Сир?

– Все дело в том, что другой склон горы крутой. Слишком крутой даже для норнов, я бы сказал, и Эолейр и солдаты со мной согласны. Поэтому мы оставили там всего несколько разведчиков. Но у нас много патрулей над нами… – Он хотел показать вверх, но вспомнил, что за ним могут наблюдать, даже в темноте. – …которые дадут нам знать, если появятся норны. И тогда ты увидишь, что остальные солдаты могут подняться на гору здесь и окружить ее со всех сторон. У нас даже есть ловчие сети, чтобы помешать этим хитрым существам проскользнуть мимо нас. – Саймон навсегда запомнил истории, которые ему рассказал Джошуа и другие, как много лет назад за ними охотились Белые Лисы в лесу Альдхорт и как белые дьяволы двигались быстро и бесшумно, точно кошки. – И кстати, о белых дьяволах, их может быть здесь совсем немного, – неожиданно добавил он. – Мы наверняка знаем, что их по меньшей мере двое, потому что сэр Ирвин их видел. А Ирвин здравомыслящий человек.

Ринан кивнул. Глаза у него были широко раскрыты – главным образом от страха, решил Саймон, – и он постоянно посматривал вверх, в сторону поросшей лесом вершины холма.

Саймон рассмеялся:

– Ты похож на мою Мири. Королеву. Она думает, что я собираюсь бежать вверх по склону, словно я молодой человек, – ну, по правде говоря, я был мальчишкой во время войны Короля Бурь. Но когда мы воевали с тритингами, я уже немного повзрослел. Впрочем, перед самым сражением всегда страшно. Всегда. – Он печально покачал головой. – Сколько тебе лет, парень?

– Пятнадцать, ваше величество, но день моего святого уже скоро.

– Ха. Мне было почти столько же, когда… ну, когда я впервые увидел подобные вещи. – Он махнул рукой в сторону спрятавшегося врага и солдат. – И это был не мой выбор, конечно. Вот что я хотел тебе сказать в тот день, помнишь? Когда потерял терпение и слегка тебя отругал?

Теперь Ринан смотрел только на короля.

– Да, сир. Я помню, сир.

– Дело в том, что ты пел песню обо мне, но на самом деле она сплошное вранье. – Саймон энергично поскреб подбородок, который натирал ремешок шлема – он уже давно его не носил. – А истина имеет большое значение, потому что… ну, так есть. – Саймон почувствовал разочарование: на мгновение ему показалось, что он уловил какую-то важную мысль, похожую на то, что говорил доктор Моргенес. – Понимаешь, парень, есть мир в песнях и легендах, а есть мир, где все происходит по-настоящему. И они не совпадают. Даже песни об истинных вещах, по большей части правдивые, – они о тех людях, которые потом вспоминали прошедшие события. Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

– Думаю, да, ваше величество.

– В песне поется, что кто-то скачет на коне, чтобы убить дракона, и его сердце полно благородных идей и прекрасных девушек, которых нужно спасти, и все такое. Но в том мире, где мы живем, кто-то скачет, чтобы сохранить собственную жизнь, а потом странствует, и с ним случаются необычные вещи, не имеющие ни малейшего смысла. Он вовсе не собирается прикончить дракона, просто дракон внезапно на него нападает, и он пытается уцелеть. И если ему повезет – или он очень хорош, а я не могу про себя так сказать, мне просто очень сильно повезло, – он остается в живых. А потом про него складывают песню. Ты понял?

Ринану даже удалось улыбнуться:

– Да, сир. Поверьте, я все понимаю.

Саймон почувствовал облегчение:

– Я рад. Потому что иногда, когда я пытаюсь объяснять некоторые вещи людям, они сморят на меня так, словно я немного безумен, но из-за того, что я король, и не просто, а Верховный, они помалкивают.

– Если честно, это очень хорошее объяснение, ваше величество.

– Пожалуй, главное, что я хочу тебе сказать, – продолжал король, – состоит в том, что я учился всякий раз, когда со мной что-то происходило. Никто не думает, что про него будут слагать песни, если ты понимаешь, о чем я говорю…

В этот момент послышался звук, сначала слабый, потом словно набирающий силу штормовой ветер – кто-то кричал, голоса других срывались на визг, – и король забыл, о чем говорил. Факелы поднимались вверх по склону, мерцая, точно светлячки, когда солдаты смешали ряды и побежали на помощь находившимся наверху разведчикам.

Саймон повернулся в поисках Эолейра или Кенрика, но не мог разглядеть их в разразившемся хаосе. Он знал, что должен быстро найти надежных солдат, чтобы те отвели юного арфиста в безопасный лагерь. Но его лошадь неожиданно встала на дыбы, и Саймону пришлось изо всех сил вцепиться в поводья, чтобы удержать ее на месте. Обернувшись, он увидел, что Ринан стоит на коленях, словно молится, и через мгновение увидел стрелу, дрожавшую в левой части груди юноши, под мышкой. А потом арфист рухнул лицом вниз, в черную грязь.

♕

– Продолжай застегивать мои доспехи, – сказал Морган оруженосцу. Мелкин лишь посмотрел на него, а потом перевел взгляд на массивного солдата эркингарда, словно просил разрешения. Морган страшно разозлился, и ему показалось, что он может изрыгать дым, как печь. – Почему ты на него смотришь? Кто твой принц, я или он? – Он повернулся к стражнику. – Можно мне надеть доспехи, стражник, на случай, если здесь появится враг?

Солдат, коренастый, с синевой на подбородке, смущенно пожал плечами. Он так сильно щурился, что Морган едва смог разглядеть его глаза в узкую прорезь шлема.

– Конечно, ваше высочество, это разумно. Мне лишь сказали, что вам следует оставаться здесь, и, да спасет меня Бог, не указывать вашему высочеству, что делать в собственной палатке.

– Оставайся здесь, сказала моя бабушка. Оставайся здесь! – Морган помахал рукой, пока Мелкин не начал застегивать наручи доспеха. – Сэра Астриана тут нет. Как и сэра Ольвериса. И даже Порто, едва стоящий на ногах старый пьяница, не должен торчать в лагере вместе с женщинами.

– Я не женщина, ваше высочество, – заявил Мелкин с достоинством, но его голос дрогнул. – Стражник тоже. А больше здесь никого нет.

– Ну, тогда мы должны оставаться рядом с женщинами. – У Моргана странным образом кружилась голова, желудок был пуст, а лицо горело. Шум битвы, который долетал до него издалека, скорее пугал, чем вызывал волнение, но мысль о том, что все знают: принцу Моргану не позволяют в ней участвовать, страшила его гораздо больше. – Да проклянет их Бог, я уже достиг возраста мужчины! Я мог бы что-то сделать! – Он резко повернулся к стражнику, едва не толкнув Мелкина спиной. – Нашим людям требуется помощь!

Стражник посмотрел на него, и сначала Моргану показалось, что он промолчит, однако он заговорил медленно, тщательно подбирая слова:

– Так и есть, ваше высочество. Я бы и сам хотел им помочь, и, если бы мне повезло, сделал бы почти столько же, сколько ваше высочество. Если бы удача оказалась на моей стороне. – Его слова прозвучали жестко и неспешно, словно топот марширующих солдат. – Но вместо этого мне пришлось остаться с вами, рядом с женщинами, как вы сказали, потому что моя королева дала мне такой приказ.

На мгновение Моргану стало так жарко, что он не знал, рассмеется он сейчас, заплачет или закричит – ему казалось, еще немного, и он лопнет, точно мыльный пузырь. Но отвращение, которое, как ему показалось, он увидел на лице солдата, и поза Мелкина, словно оруженосец ждал от него удара, заставили Моргана почувствовать себя ребенком – так вела себя его сестра Лиллия, когда на нее накатывали приступы упрямства. Еще больше унижения. Он сглотнул, заставил себя сглотнуть еще раз, стараясь похоронить гневные слова, рвущиеся наружу. Затем, со спокойствием, достойным принца, хотя он так сжал кулаки, что ногти впились в ладони, вежливо кивнул стражнику и опустился на стул, чтобы Мелкину было удобнее его одевать.

♕

Саймону показалось, что стрела пронзила его собственное сердце, а не Ринана. Он опустился на одно колено, сражаясь с тяжестью собственных доспехов, и попытался перевернуть юношу на спину. Мимо просвистела еще одна стрела.

«Я на открытом месте. Боги меня наказывают, какой же я глупец!»

Саймон крепко сжал поводья лошади одной рукой, взялся за ворот арфиста, но передумал и, перехватив его за ремень, потащил вялое, неожиданно оказавшееся тяжелым тело вперед, к подножию холма, стараясь, чтобы защищенное доспехами тело лошади закрывало обоих. Шум, доносившийся сверху, со склона, стал громче; теперь король уже слышал, как солдаты пронзительно кричат от страха и боли. Саймон поднял голову и увидел неровную линию факелов, натолкнувшуюся на невидимую стену, многие падали и отставали, другие продолжали двигаться наверх, но, поднявшись еще немного, тоже падали.

«Сколько же норнов на вершине холма? Неужели нас обманули? И это ловушка?»

Когда Саймон подошел к самой большой группе солдат, растерянной толпе суетящихся теней, он обнаружил капитана-маршала Кенрика, привставшего на стременах и пытавшегося сформировать строй из ближайших к нему солдат. Мимо пролетали стрелы, их было не слишком много, но лучники не знали промаха. Солдат упал в нескольких шагах от Саймона, потом лошадь Кенрика заржала, встала на дыбы и с грохотом рухнула в кусты, и Саймон полностью потерял Кенрика из виду в хаосе дергающихся лошадиных ног и отчаянного ржания. Люди бежали вверх по склону и в противоположную сторону, но слишком много солдат, пронзенных стрелами, лежало на земле, словно куклы, разбросанные обиженным ребенком. И лишь немногие из них продолжали шевелиться.

– Саймон? Саймон!

К своему ужасу, Саймон узнал голос жены.

– Мири! – закричал он. – Уходи! Возвращайся в лагерь. – Он не видел ее, но понимал, что она слишком близко. Казалось, все вокруг рушилось. – Возвращайся в лагерь!

Он должен был ее найти и увести в безопасное место, но Саймон не мог оставить на земле беспомощного раненого арфиста посреди этого безумия, где его могла растоптать лошадь – многие животные лишились всадников, обезумели от страха и разбегались в разные стороны. Саймон отчаянно озирался по сторонам, пока не увидел яркое пятно, Джеремия спрятался за колесом фургона в двадцати шагах от него, его великолепная одежда превратилась в лохмотья, шляпа наполовину скрывала лицо.

– Помоги мне! – крикнул Саймон. – Джеремия, помоги! Это юный Ринан – его подстрелили!

Круглое лицо Джеремии повернулось в их сторону, и Саймон увидел, что оно побледнело, как разрезанное на половинки яблоко. Саймон потащил Ринана к камергеру, но прежде, чем он успел преодолеть разделявшее их расстояние, странная группа маленьких всадников промчалась мимо, едва не сбив его с ног, и стала быстро подниматься вверх по склону холма. Это были всадники, но они сидели не на лошадях, а на длинноногих овцах.

Саймон почувствовал, как что-то коснулось его шеи, резко повернулся и едва не уронил раненого арфиста. Жуткая, ухмыляющаяся морда смотрела на него из темноты. Лишь после нескольких мгновений ужаса Саймон узнал белую волчицу.

– Друг Саймон! – сидевший на Вакане Бинабик наклонился к нему. – Дочь Гор, я так рад, что ты жив! Я за тебя боялся!

– Этот юноша ранен стрелой норнов.

Бинабик соскользнул со спины волчицы и опустился на колени рядом с Ринаном. Лицо арфиста было таким бледным и застывшим, что Саймон уже начал опасаться худшего, однако Бинабик прижался головой к груди юноши и осторожно пощупал рану вокруг древка стрелы.

– Он дышит, – сказал тролль, но прежде, чем он успел продолжить, к ним подлетел баран и остановился рядом. Дочь Бинабика Квина опустила капюшон, который частично скрывал лицо, в руке она сжимала копье.

– Нинит-э, афа! – вскричала она.

– Один момент, дочь. – Бинабик повернулся к Саймону. – Она боится за свою мать и Младшего Сненнека, которые уже наверху помогают твоим людям сражаться. – Тролль что-то быстро сказал Квине на своем гортанном языке, она нахмурилась, резко развернула барана и поспешила в сторону бегущих вниз солдат. – Она отправилась за помощью. Квина очень недовольна. Как и ее мать, она яростная воительница – они подобны льду, подхваченному ветром. А я помогу своей жене и Младшему Сненнеку. Будь осторожен, друг Саймон! Дождись Квину.

Он и Вакана умчались прочь; не прошло и трех ударов сердца, как тролль и волчица темной тенью полетели вверх по склону.

Факелы все еще продолжали гореть, превратившись в петлю света, медленно стягивавшуюся к вершине холма. Они успели преодолеть лишь половину пути, однако теперь факелов стало почти вдвое меньше.

«Сколько солдат погибло, – подумал Саймон, – и насколько силен враг?» Он, Кенрик и остальные оказались слишком беспечны, и Саймон выругал себя за это. Что, если они натолкнулись на целую армию норнов?

«И все же зачем они пришли сюда, если не атаковать нас? – сказал он себе. – Нам лучше поскорее их обнаружить, пока они не нанесли неожиданного удара».

– Саймон? Ваше величество? Вы все еще здесь?

– Джеремия? Да, я все еще здесь, с арфистом. Подойди и помоги мне.

– Я пытаюсь – мой плащ застрял под колесом фургона. – Голос Джеремии был пронзительным, словно он вернулся к ужасным событиям юности.

Саймону пришлось пережить невероятные страдания во время войны Короля Бурь, но и Джеремия прошел через суровые испытания, вот только славы ему досталось гораздо меньше.

Что-то замедлило отступление эркингардов в центральной части склона; Саймон услышал крики и проклятия из темноты у себя за спиной – кто-то пытался построить солдат. Но когда Саймон снова собрался позвать Джеремию, раздались отчаянные крики с вершины холма, потом послышался жуткий вопль, пронзивший сгустившийся сумрак ночи. Нет, не обычный предсмертный крик солдата, полный боли и предчувствия гибели, это был беспомощный хрип человека, увидевшего в реальной жизни то, что ранее он встречал лишь в самых страшных кошмарах.

Вопль стал невыносимо высоким, потом его заглушил рев, столь громкий и низкий, что его могла издавать сама гора; а еще через мгновение раздались крики ужаса, которые сопровождал треск ломающихся деревьев. Даже в темноте ночи, освещенной лишь факелами, Саймон увидел широкую рябь, движущуюся вниз по склону – и волна криков перемещалась вниз перед ней. Он наклонился, чтобы поднять раненого арфиста, рассчитывая оттащить его немного в сторону, подальше от опасности, потом вспомнил про своего беспомощного друга Джеремию, находившегося совсем рядом.

Саймон не увидел тени, примчавшейся сверху, пока она не рухнула на землю рядом с ним. Ему просто повезло, что она приземлились чуть в стороне от того места, где он находился, рядом с лежащим Ринаном, потому что она показалась ему размером с человека. Огромный снаряд, прилетевший к нему из темноты, как камень, пущенный пращой, некоторое время скользил по земле, пока не застыл возле Ринана. Только тогда Саймон заметил тусклый блеск доспехов и белую руку, вывернутую под неестественным углом. Наконец Саймон понял, что это солдат.

Мертвого эркингарда ударили так сильно, что его тело было почти разорвано на две части; туловище сложилось, и ноги оказались на том месте, где прежде находилась голова, которая превратилась в кровавое месиво из кожи, костей и сломанных зубов. Саймон смотрел на труп и несколько мгновений не мог даже сделать вдох.

Треск ломающихся деревьев стал еще громче, потом снова послышался низкий ошеломляющий рев: Саймон почувствовал, как у него дрожат руки, ноги и даже зубы, и ему показалось, что внутренности вот-вот превратятся в студень. Он не в первый раз слышал этот звук, и его охватил ужас.

Теперь большинство факелов исчезло со склона холма, остальные, разбросанные в разные стороны, продолжали двигаться без всякой цели. Саймон наконец сумел поднять тело юноши с земли, когда что-то огромное начало продираться сквозь деревья всего в сотне локтей от него, через заросли высоких ясеней и дубов, словно безумец, разбрасывающий ногами груду хвороста.

Тело Ринана выпало из потерявших чувствительность пальцев Саймона, когда огромная человекообразная фигура появилась на опушке леса, а стволы деревьев продолжали трещать и ломаться, словно под ядрами бомбард. На миг мир начал вращаться перед глазами Саймона, и он вернулся в ужасные мгновения прошлого, когда он заблудился среди холмов за Наглимундом вместе с умирающим Бинабиком, и им с Мириамель приходилось спасаться от раненого гиганта. Казалось, время повернулось и принялось пожирать свой хвост.

«Благословенный Эйдон, позаботься о Мири и будь со мной сейчас», – только и сумел подумать он.

Гигант, продиравшийся сквозь лес в его сторону, был самым большим из всех, когда-либо виденных Саймоном, – огромная серая тень, казалось, выше дома, с оглушительным ревом разинула пасть с острыми жуткими клыками. В одной руке гигант держал вырванное с корнем дерево, которое использовал в качестве дубинки, а увидев Саймона, стоявшего над телом арфиста, чудовище повернулось и бросилось к ним. У него были мощные, толстые ноги, каждая длиной с Саймона, и громадное чудовище возвышалось над ним, точно гора. Под светлым мехом на огромной груди и руках перекатывались мышцы, когда он поднял дерево, чтобы прихлопнуть Саймона как муху.

И тут на открытое пространство между гигантом и Саймоном выскочил окровавленный эркинландский солдат, настолько напуганный и ошеломленный, что он не заметил монстра. Однако он остановился перед Саймоном, словно узнал его, но тот даже не успел крикнуть, чтобы его предупредить, гигант взмахнул огромным деревом, одним ударом снес верхнюю половину тела солдата, и во все стороны полетели брызги крови и куски плоти.

Саймон встал между монстром и раненым арфистом и поднял меч. Клинок дрожал, как компас моряка рядом с магнетитом, но это не имело значения: Саймон знал, что никакой меч не сможет остановить чудовище или хотя бы замедлить его движение. Гигант двинулся к нему, от каждого тяжелого шага содрогалась земля, и Саймон едва удерживался на ногах. Кричащие от ужаса люди, множество факелов и костров на склоне горы и даже запредельный рев гиганта – все это потускнело и ушло куда-то, и сейчас Саймон видел лишь огромную, нависшую над ним тень.

«Как дракон. – Его мысли стали водоворотом пыли, разлетающимися на ветру перьями. – Как дракон, который снова возник передо мной. Снова и снова я должен драться и никогда не смогу отдохнуть!..»

Он поднял меч. Лучше умереть, сражаясь, – его клинок ничего не изменит. Все, что было Саймоном, сейчас разлетится на кусочки, прежде чем он успеет хотя бы пустить чудовищу кровь.

Огромный ствол устремился к нему, грозовая туча, свистящая тьма. Саймона отбросило в сторону, и вместо удара, который должен был превратить его кости в пыль, он ощутил лишь порыв ветра. Саймон начал падать.

«Неужели ты испытываешь такие чувства, когда умираешь? Я уже мертв?»

Он лежал на чем-то, что не было ни мягким, ни твердым. Саймон открыл глаза и увидел, что оказался на теле Ринана. И хотя он все еще не понимал, что произошло, Саймон попытался откатиться в сторону, чтобы не раздавить арфиста. Что-то держало его ноги. Что-то…

Снова послышался оглушительный грохот, на этот раз стук копыт, из темноты метнулись бледные тени и помчались вниз по склону, быстро и неожиданно. Саймон перекатился на бок, чтобы посмотреть на белых лошадей, следовавших за гигантом. Чудовище, которое вело норнов в сторону дороги, повернулось к Саймону своей огромной спиной, Белые Лисы галопом скакали за ним, их волосы развевались, как флаги, и они уходили все дальше, к свободе, к спасению. Ошеломленный Саймон насчитал не больше полудюжины всадников-норнов – их оказалось так мало, но они устроили ужасное побоище, всего несколько норнов!..

– Но я… я не умер. – Саймон сообразил, что произнес эти слова вслух.

Он не понимал, как гигант мог его не убить. Он снова попытался пошевелить ногами, но не смог. Охватившая его паника тут же прошла, когда он увидел, что кто-то в них вцепился.

– Джеремия? – спросил он. Джеремия крепко обхватил колени Саймона руками. Это казалось совершенно невероятным – как еще одна часть сна: самый старый друг короля успел его схватить и повалить на землю, и гигант промахнулся. – Клянусь кровью Бога, Джеремия! Ты спас мне жизнь.

Его друг некоторое время смотрел на Саймона, бледное потрясенное лицо его было покрыто грязью и пеплом, а потом Джеремия Чандлер, лорд-камергер Хейхолта, беспомощно разрыдался.

♕

Граф Эолейр знал, что боги наградили его жизнью и живучестью щедрее многих других, и был им благодарен. В том возрасте, когда многие уже мертвы или едва ковыляют, он все еще двигался среди величайших и самых могущественных мира и имел обязанности, которым позавидовал бы любой честолюбивый человек. Вместо того чтобы сидеть на солнце или играть с внуками перед камином, он проводил дни в седле рядом с молодыми людьми и день и ночь тревожился о судьбе целых королевств. Но в этот час он чувствовал себя по-настоящему старым – как никогда прежде. Казалось, прошедшая ночь его опустошила, оставив лишь хрупкую оболочку, и теперь одного резкого удара или даже сильного порыва ветра хватило бы, чтобы он превратился в хлопья снега или песок.

– Просто расскажи нам о худшем. – Королева Мириамель была невозмутима, и о ее переживаниях говорили лишь покрасневшие глаза. На мгновение Эолейру показалось, что он увидел в ее резко очерченном упрямом лице черты отца Элиаса – если бы его не соблазнил священник Прайрат и он бы не ушел в безумие и страну теней. – Сколько человек погибло?

– Мое сердце сжимается от боли, ваше величество. Двадцать три человека мертвы, еще несколько может не дожить до вечера. И вдвое больше получили ранения. Колфер потеряет руку, но ему повезло – солдата рядом с ним раздавило, точно гнилое яблоко… – Эолейр покачал головой. – Простите меня, ваши величества. Вам нет нужды знать об ужасах, что случились в эту ночь.

– Конечно, мы должны все знать, – сказала Мириамель. – На самом деле я намерена нанести ряд визитов вместе с тобой после того, как мы здесь закончим. Король ранен, так что он поговорит с ними завтра.

– Это глупо. Я практически не пострадал, Мири, – сказал Саймон, но Эолейру показалось, что ему досталось больше всех.

Если королева выглядела так, будто она плакала, Саймон походил на человека, который уже не помнит, как плачут, словно нечто важное в нем сломалось и уже никогда не будет прежним. Эолейр прекрасно понимал, почему королева не хочет, чтобы Саймон появился среди своих солдат. Однако он не мог об этом сказать своему королю.

– Отдохните и позвольте королеве навестить раненых, сир, – сказал он. – Я приглашу командиров, и вы сможете оценить наше положение.

– Оценить положение? Что тут обсуждать? Горстка Белых Лис только что убила две дюжины наших людей, одного из них у меня на глазах. Прямо передо мной. – Саймон долго молчал, прежде чем продолжил: – Невинная жертва, да спасет нас всех Бог.

– Нам нужно обсудить, следует ли отправить отряд, чтобы преследовать врага, – сказал Эолейр.

– Бессмысленно. – Король покачал головой. – Мы не смогли бы их догнать, если бы они шли пешком, но не знающие устали лошади Стормспейка… нам не стоит даже пытаться их выследить. Поверьте мне, если бы я думал иначе, то сам возглавил бы погоню.

– Нет, не возглавил бы, – сказала его жена. – Я не желаю это слышать.

– Почему? – Король состроил гримасу и устроился поудобнее на койке. – Я не получил настоящих ранений. – Саймон показал на Тиамака, который завернул хирургические инструменты и собрался уходить к раненым. – Спроси у него.

Тиамак повернулся и устало кивнул.

– Король получил ушибы, порезы и немного повредил ребра – но да, его величество в целом прав. – Он обменялся быстрыми взглядами с Эолейром, прежде чем снова повернуться к королю. – И все же ты очень устал, Саймон.

– Я поспал. А остальные – нет. – Короля чуть ли не обманом уговорили поспать час перед рассветом, после того как Тиамак – по тихой просьбе Эолейра – настоял, чтобы находившийся в состоянии шока удрученный монарх выпил чашу крепкого пердруинского бренди. – Я больше не могу лежать, когда мои люди ранены и напуганы, а многие мертвы. Вы уже один раз помешали мне пойти к ним.

– Им ни к чему видеть тебя в таком состоянии, муж, – сказала королева. – Ты не принесешь людям утешения. Грязный, с запекшейся кровью – ты сам выглядишь как чудовище.

Король явно обиделся.

– Это все из-за того, что Джеремия толкнул меня в грязь. Конечно, когда спас мне жизнь! Я не хочу, чтобы меня считали неблагодарным. Да хранят его боги, я глазам своим не поверил, когда посмотрел вниз и… – Саймон замолчал и огляделся. Эолейр вежливо ждал, когда король продолжит. – Прошу прощения, – сказал Саймон, – что еще? Почему вообще эти существа оказались так далеко на юге?

Эолейр лишь покачал головой.

– Мы можем только гадать, ваше величество. Но, пожалуй, нет смысла строить предположения.

– А кто-то сумел выяснить, сколько всего злобных уродов на нас напало? – спросила Мириамель. – Нам удалось кого-то из них убить?

– Если да, – тихо, как всегда, сказал Тиамак, но на этот раз его голос прозвучал твердо, – я бы очень хотел осмотреть тело.

– Нет. – Эолейр развел руки в стороны. – Мы не нашли ни одного врага среди павших, там были только наши солдаты. Мы видели всего пятерых – и еще гиганта, конечно, – больше никого.

– Они яростные бойцы, – сказал Саймон. – Хладнокровные и умелые, их так же трудно убивать, как змей. Я очень надеюсь, что нам больше не придется с ними сражаться.

У входа в палатку появился слуга, который возвестил о приходе сэра Кенрика, молодого бородатого капитана-маршала, прижимавшего одну руку к боку. Эолейр повернулся к нему, подумав, что, возможно, капитан получил ранение. Однако то, как Кенрик держал руку – она оставалась невидимой, – вызвало у Эолейра тревогу, и он сделал несколько шагов к капитану, а его ладонь незаметно легла на рукоять меча. Но хватит ли у него быстроты, чтобы вмешаться, если что-то пойдет не так?

– Капитан, какие у вас новости? – спросил Эолейр.

– Ублюдки оставили какие-то следы? – спросил король со своей койки.

– Они ушли, сир, – ответил Кенрик. – Растворились в землях, расположенных по другую сторону дороги. Мы полагали, что гюне оставит следы, которые будет несложно увидеть, но там много каменистых участков, и я не сомневаюсь, что они уже на пути в Стормспейк и движутся на север. – Он поднял руку к груди. – Но прошу прощения у ваших величеств, как отметил камергер, я хочу показать вам кое-что другое. Я послал людей, чтобы они осмотрели участки, расположенные по обе стороны дороги в поисках других врагов. Я сказал им, чтобы особое внимание они уделили следам недавних действий, которые могли бы помочь выявить новую западню. Они ничего такого не обнаружили, но чуть дальше и южнее, у дороги, увидели вот это. Она торчала из земли – тот, кто это нашел, сказал, что поначалу принял ее за весенний цветок. – И он осторожно протянул королеве принесенный им предмет.

Это была стрела, но не с черным древком, как у норнов. Работа смертных – к тому же проделанная в спешке – неровная полоска сыромятной кожи вокруг наконечника, словно его пытались заменить чем-то другим. Но самым странным оказался испачканный кровью пергамент, обернутый вокруг древка и крепко к нему привязанный еще одной полоской сыромятной кожи.

Мириамель взглянула на стрелу:

– Ты говоришь, ее нашли рядом с дорогой? Она явно не похожа на нашу.

– Вы правы, ваше величество, – сказал Кенрик.

– Она похожа на стрелу человека, который живет под открытым небом, – сказал Эолейр. – И она не единственная. Мы нашли еще несколько таких же на склоне горы сегодня утром – вот только они торчали из деревьев. Насколько нам удалось выяснить, ни одна из них не ранила наших солдат. Их поражали только стрелы норнов.

– Разверните ее, – сказал Саймон. – Что там?

Эолейр протянул нож королеве, она разрезала полоску кожи и развернула пергамент, Мириамель действовала так медленно и осторожно, что Саймон застонал от нетерпения. Впервые с того момента, как началась схватка, на губах Эолейра появилось нечто похожее на улыбку, но она тут же исчезла: то, что помогало ему держаться, было еще более непрочным, чем полоска тонкой сыромятной кожи.

– Что за странные буквы? – спросила королева, глядя на развернутую шкуру, покрытую необычными символами. Неровные ряды диковинных букв, начертанных чем-то черным, заполняли почти всю шкуру. – Эолейр, ты можешь это прочитать? Тиамак?

Эолейр видел подобные записи, но не смог вспомнить, где именно, и покачал головой.

– Я могу, ваше величество, – сказал Тиамак. – Во всяком случае, мне так кажется.

– Значит, это написал вранн? – удивленно спросил Саймон. – Какой неожиданный поворот событий!

– Нет, сир. – Тиамак взял шкуру из рук королевы, прищурился и поднес ее к ближайшему факелу. – Это руны, которыми когда-то пользовались риммеры.

Саймон нахмурился:

– Совсем не похоже на риммерспакк.

– Верно, руны другие. Я сказал: «когда-то использовали». Это древние символы, те, что они принесли с собой из прежней земли, расположенной за морем айсбергов. Только Черные риммеры используют их сейчас в Светлом Арде. Рабы норнов.

– Но зачем четырем или пяти норнам иметь при себе раба? – спросил Эолейр. – Так далеко от их границы? Это не имеет смысла, если только кто-то из Белых Лис не имеет отношения к королевским особам. – Он повернулся к Тиамаку: – Ты можешь прочесть, что тут написано?

– Как я уже говорил, это старый риммерспакк, древняя версия языка, который я изучал. Я постараюсь разобраться.

Это заняло некоторое время. Пока Тиамак обдумывал различные значения слов, вместе с холодным утренним воздухом явился Бинабик, чтобы сообщить, что им удалось найти всех своих баранов, из чего следовало, что даже четвероногие члены маленького отряда троллей уцелели. Когда он увидел, чем занят вранн, Бинабик наклонился над его плечом.

– Это не слишком похоже на знакомый мне риммерспакк, – признался тролль.

– Мне кажется, я понял, что здесь написано, – сказал Тиамак, отрываясь от перевода, который он записал на пергаменте. – «Я путешествую вместе с хикеда’я, – говорится здесь. – Я не один из них, но остаюсь с ними. Я должен так поступить. Их отряд направляется в Урмшейм. Я не знаю зачем, но миссия важна для Наккиги. Королева хикеда’я проснулась после долгого сна. Север полон слухов и готовится к войне. Я слышал, как один хикеда’я из отряда сказал, что королева ищет корону из ведьминого дерева. Я не знаю, что это значит, но мне известно, что королева севера снова жива, а пока это так, она планирует нашу смерть». – Тиамак откашлялся. – Подписано: «Ярнульф из Белой Руки».

Эолейр вдруг почувствовал, как что-то сдвинулось под ним, но не твердые устойчивые вещи, вроде скал и земли, а переплетение планов и предположений, которые еще несколько часов назад казались достаточно надежными, чтобы довести их до победного конца.

Королева Мириамель выглядела столь же встревоженной, как Эолейр.

– Странно… и пугающе. Вы знаете, кто такой Ярнульф, граф Эолейр? Кенрик? Кто-то из вас слышал о Белой Руке?

Все отрицательно покачали головами, а сэр Кенрик снова протянул руку.

– Еще мы нашли рядом со стрелой вот этот предмет. Мы решили, что он отвалился, когда стрела воткнулась в землю. Мои люди говорят, если судить по углу, под которым торчала стрела, выстрел произведен с высокой части склона. – Капитан разжал ладонь и показал блестящий предмет на тонкой серебряной цепочке.

– Ты, Всегда Ступающий по Песку! – вскричал Тиамак – Эолейр знал, что тот использует это ругательство только в минуты сильнейшего удивления. – Знак Лиги манускрипта. – Граф подошел ближе и увидел на серебряной цепочке серебряный круг. Поперек него лежало серебряное перо и еще один предмет, форму которого Эолейру не удалось распознать. – Это символ Лиги манускрипта, – хрипло продолжал Тиамак. – Но наши сделаны из золота, а не серебра, – и в Лиге никогда не было Ярнульфа!

Король Саймон посмотрел на серебряный амулет, спустил ноги с койки и повернулся к Мастеру Престола. Эолейр вздохнул, он уже понял, что будет дальше.

– Старый друг, – сказал ему Саймон, – это нападение, то, что произошло… теперь все изменилось.

Эолейр не удивился, ему лишь стало немного грустно.

– Да, сир. Конечно, это все меняет. Я скажу моему внучатому племяннику Элину, что не смогу вернуться с ним в Эрнисдарк. Мне нужно время, чтобы написать письмо королеве Инавен.

– Конечно, конечно. – Но что-то в лице короля говорило о том, что даже утренние находки, странные и зловещие, беспокоят его гораздо меньше, чем смерть молодого арфиста, и они не смогли отвлечь от нее короля. – Да, я сожалею, но так обстоят дела, старый друг. Мы не можем без тебя обойтись – не сейчас.

– Конечно, сир. Я понимаю.

В этот момент Эолейр не был полностью уверен, что любые планы и разочарования имеют значение. Складывалось впечатление, что изменение равновесия, которое он почувствовал ранее, являлось лишь намеком на нечто большее, важнейшая поворотная точка, которая сильно изменит мир, и как бы они ни поступили – на них очень скоро обрушится могучий удар.

Глоссарий

ЛЮДИ

Эркинландеры

Барон Колфер, аристократ; член королевской свиты.

Баттеркап, хозяйка борделя в Эрчестере.

Бегга, одна из придворных дам принцессы Иделы, обученная искусству целительства.

Бенамин, дворецкий короля Хейхолта.

Брат Этан, монах-эйдонит.

Вилона, леди, жена сэра Эворика.

Гаред, аристократ из Нортита, муж леди Девоны.

Года, девушка конюха.

Девона, леди, жена лорда Гареда, хозяйка Нортита.

Джек Мундвод, мифический лесной разбойник.

Джервис, архиепископ Эркинланда.

Джеремия, лорд-гофмейстер Хейхолта.

Джон Джошуа, принц, сын короля Саймона и королевы Мириамель; отец принца Моргана и принцессы Лиллии; покойный муж принцессы Иделы, которого король Саймон называл Джонно.

Джошуа, принц, брат короля; дядя королевы Мириамель.

Джон Пресбитер, бывший Верховный король; дед королевы Мириамель; также известный под именем Престер Джон.

Джубал, сэр, рыцарь.

Дреган, бродяга в Кинсвуде.

Закиель из Гарвинсволда, сэр, капитан эркингардов; командир сэра Кенрика.

Идела, принцесса, вдова принца Джона Джошуа; дочь герцога Осрика.

Кенрик, сэр, молодой старший капитан эркингарда.

Клода, бывшая няня принца Моргана.

Король Элиас, бывший Верховный король; отец королевы Мириамель.

Лелет, бывшая личная горничная королевы Мириамель.

Лиллия, принцесса, внучка короля Саймона и королевы Мириамель; сестра Моргана.

Марта, горничная, живущая в Хейхолте.

Мелкин, оруженосец принца Моргана.

Мириамель, Верховная королева Светлого Арда; жена короля Саймона.

Морган, принц, наследник Верховного Престола; сын принца Джона Джошуа и принцессы Иделы.

Моргенес, доктор, бывший Хранитель манускрипта, который одно время являлся другом и наставником короля Саймона.

Натан, лесник в Кинсвуде.

Осрик, герцог, лорд-констебль и герцог Фальшира и Вентмута; отец принцессы Иделы.

Отец Авнер, секретарь лорда Тиамака.

Отец Виберт, секретарь лорда-канцлера Пасеваллеса.

Путнам, епископ, один из старших священников, возглавляющих группу священнослужителей, которые сопровождают королевский двор во время путешествий.

Рейчел, бывшая старшая горничная Хейхолта по прозвищу Дракониха.

Ринан, молодой менестрель.

Роусон, граф, аристократ из Гленвика.

Саймон, Верховный король Светлого Арда и муж королевы Мириамель; также известен под именем Сеоман, данным ему при рождении; иногда его называют Снежная Прядь.

Санфугол, знаменитый менестрель Хейхолта.

Святой Агар, эйдонитский святой.

Святой Виглаф, эйдонитский святой.

Святой Сутрин, эйдонитский святой, также известный под именем Сутринс.

Святой Эльстан Фискерн, предок короля Саймона и основатель Ордена манускрипта; шестой король Хейхолта, прозванный Король Рыбак.

Сет из Вудсалля, главный архитектор королевского двора.

Софра, молодая женщина, знакомая принца Моргана.

Стрэнгъярд, отец, бывший Хранитель манускрипта, королевский капеллан в Хейхолте.

Табата, горничная, живущая в Хейхолте.

Тамар, леди, жена барона Айнсберри; одна из старших придворных дам королевы Мириамель.

Тобиас, стражник в Хейхолте.

Томас Ойстеркэчер, мэр Эрчестера.

Тостиг, барон, купец, торгующий шерстью.

Феран, лорд, Главный конюший; церемониймейстер Хейхолта.

Хэтчер, хозяйка «Безумной девицы».

Шуламит, леди, одна из придворных дам королевы Мириамель.

Эворик, барон из Хейстолла.

Эйдонита, подруга детских игр принцессы Лиллии.

Эливелда, сестра Эйдониты.

Юрген из Стурмстада, сэр, капитан ночной стражи эркингарда.

Эрнистирийцы

Багба, бог домашнего скота.

Браннан, бывший монах и повар у Энгаса.

Гвитинн, принц, отец короля Хью; убит в войне Короля Бурь.

Деанага Кареглазая, богиня; дочь Ринна.

Джарет, оруженосец сэра Элина.

Инавен, вдовствующая королева.

Ирвин, сэр, рыцарь.

Кадрах эк-Краннир, монах неизвестного ордена.

Куам, Черная Собака, бог земли.

Курудан, барон, командир Серебряных скакунов.

Лут, король, бывший правитель, отец Мегвин и Гвитинна.

Лутин, король, отец Лута.

Мегвин, принцесса, дочь короля Лута; умерла во время войны Короля Бурь.

Мирча, богиня дождя; жена Бриниоха.

Моррига, Создающая Сирот, Мать Воронов, древняя богиня войны.

Мурдо, граф, могущественный аристократ Эрнистира.

Муртах, сэр, придворный, сопровождающий королевский двор в Элвритсхолл.

Мурхаг Однорукий, бог войны.

Небесный Бриниох, бог неба.

Ниал, граф Над-Глеса, муж графини Роны.

Ригган, слуга на кухне в Хейхолте.

Рона, графиня, аристократка из Над-Глеса, подруга королевы Мириамель; опекунша принцессы Лиллии, которая называет ее «тетушка Ронер».

Самреас, сэр, обладатель ястребиного лица, помощник барона Курудана.

Синнах, бывший принц Эрнистира, также известный под именем Красная Лиса.

Тайлет, леди, вдова графа Глен Оррга; помолвлена с королем Хью.

Тестейн, пятый король Хейхолта; получивший имя Святой Король.

Хью аб-Гвитинн, король, правитель Эрнистира.

Эван, один из людей сэра Элина.

Эйргад Твердое Сердце, знаменитый герой Эрнистира.

Элата, сестра графа Эолейра.

Элин, сэр внучатый племянник графа Эолейра.

Энгас эк-Карпилбин Бан Фаррига, бывший виконт Эбенгеата; купец и ученый, занимающийся изучением древних книг.

Эолейр, граф, лорд-камергер, Мастер Престола и граф Над-Мулаха.

Эрн, король, легендарный основатель Эрнистира.

Риммеры

Альва, леди, графиня Энгби; жена ярла (графа) Слудига.

Вальфрид, муж Сигни.

Герда, леди, дочь ярла Халли.

Грета, сестра Ярнульфа.

Гримбрандт, сын герцога Изгримнура; истинный герцог, новый герцог Риммерсгарда.

Гутрун, герцогиня, покойная жена герцога Изгримнура.

Дирмундур, товарищ Ярнульфа среди скалияров.

Изгримнур из Элвритсхолла, герцог, правитель Риммерсгарда.

Изорн, старший сын герцога Изгримнура и герцогини Гутрун; убит во время войны Короля Бурь.

Икфердиг, король, третий правитель Хейхолта, прозванный Сожженный Король.

Исборн, отец герцога Изгримнура.

Исварр, сын Гримбрандта.

Исмей, младшая дочь герцога Изгримнура.

Йормгрун Красная Рука, последний король Риммерсгарда; убит королем Джоном Пресбитером.

Локкен, бог огня.

Ломскур, кузнец из Элвритсхолла.

Магги, ярл, один из самых влиятельных аристократов Риммерсгарда; имеет обширные владения вдоль границы с Эрнистиром.

Нарви, тан (барон) Радфиск Фосса.

Олов, брат, бывший королевский наставник.

Рагна, мать Ярнульфа.

Росква, приемная мать Зои, прозванная Валада («мудрая женщина»).

Свана, молодая женщина из Риммерсгарда, живущая в Эрчестере.

Святая Годфрида, эйдонитская святая.

Святой Хелвард, эйдонитский святой.

Святая Хилдула, монахиня, провидица, жившая в древности, также эйдонитская святая.

Сигни, старшая дочь герцога Изгримнура.

Скали, бывший тан Кальдскрика; также известный под именем Скали Острый Нос; умер.

Скалияры, разбойники; бывшие последователи Скали из Кальдскрика.

Скоди, колдунья в северо-восточном Риммерсгарде; убита во время войны Короля Бурь.

Слудиг, ярл Энгби; друг короля Саймона, королевы Мириамель и Бинабика.

Сорди, жена Гримбрандта.

Тоннгерд из Скогги, муж Исмей.

Фингил Кровавый Кулак, первый человек-правитель Хейхолта, прозванный Фингил Великий и Фингил Кроваворукий.

Халли, ярл, лорд замка Бларбрекк.

Хьелдин, второй правитель Хейхолта и сын короля Фингила, прозванный Безумный Король.

Фрейя, Зеленая Мать, богиня.

Фроде, эскритор из Эрвитсхолла.

Элврит, первый король Риммерсгарда, которого называли Элврит Дальновидный.

Ярнауга, бывший Хранитель манускрипта; убит во время войны Короля Бурь.

Ярнгримнур, брат Ярнульфа.

Ярнульф Годтру, Королевский Охотник.

Кануки

Бинабик (Бинбиникгабеник), Хранитель манускрипта; Поющий кануков; близкий друг короля Саймона.

Квина (Квинанамукта), дочь Бинабика и Сискви.

Киккасут, легендарный король птиц.

Младший Сненнек, жених Квины; внук Сненнека.

Седда, богиня Луны, известная также под именем Мать-Луна.

Сискви (Сисквинанамук), дочь Пастыря и Охотницы (правителей Горы Минтахок), жена Бинабика.

Сненнек, пастух из Нижнего Чугика; убит в сражении при Сесуад’ра.

Тритинги

Борделм, представитель Клана Журавля.

Буртан, шаман Клана Журавля.

Воршева, жена принца Джошуа, дочь Фиколмия.

Гардиг, тан Клана Жеребца; муж Хьяры.

Гездан Лысый, всадник Клана Журавля.

Дроджан, друг тана Одрига.

Жакар, приемный отец Унвера.

Зигварт, представитель Клана Журавля; кузен Фремура, Кульвы и тана Одрига.

Камнедержец, божество тритингов.

Кудбердж, кузен тана Гардига.

Кульва, сестра Фремура и тана Одрига.

Фиколмий, бывший болотный тан Клана Жеребца и Верховных тритингов; отец Воршевы.

Мать Всего Зеленого, божество тритингов.

Одриг Каменный Кулак, тан Клана Журавля; брат Фремура и Кульвы.

Рудур Рыжебородый, болотный тан Луговых тритингов; самый могущественный вождь тритингов.

Тасдар, Сокрушающий Наковальни, один из самых могущественных духов, которым поклоняются все Луговые кланы.

Унвер «Никто», человек, не принадлежащий ни к какому клану; также известный под именем Санвер и Унвер Длинноногий.

Утварт, жених, выбранный Фиколмием для дочери Воршевы.

Фремур, представитель Клана Журавля; брат тана Одрига.

Хьяра, жена тана Гардига; сестра Воршевы.

Хурвальт, бывший тан Клана Журавля, отец Фремура.

Эдизель Шан, герой фольклора.

Наббанайцы

Анитуллис Великий, бывший император.

Ардривис, последний император, побежденный у Нирулага королем Джоном.

Астриан, сэр, член эркингарда и собутыльник принца Моргана.

Ауксис, эскритор, посланник церкви Наббана.

Бенидривис, первый герцог Наббана под управлением короля Джона Пресбитера; отец Камариса.

Бласис, сын герцогини Кантии и герцога Салюсера.

Бриндаллес, отец Пасеваллеса, брат Сериддана; убит во время войны Короля Бурь.

Видиан, Ликтор Матери Церкви.

Далло Ингадарис, граф, кузен королевы Мириамель.

Диниван, святой отец, бывший Хранитель манускрипта и секретарь Ликтора Ранессина; убит в Санцеллане Эйдо нитисе во время войны Короля Бурь.

Джервис, архиепископ, высший церковный пост в Эркинланде; лорд-казначей Хейхолта.

Друсис, граф Тревинты и Эдне; брат и соперник герцога Салюсера.

Идекс Клавес, граф, лорд-канцлер Наббана.

Илисса, принцесса, мать королевы Мириамель.

Каис Стерна, аристократ из Наббана, который посетил Асу’а еще во времена правления ситхи.

Камарис-са-Винитта, сэр, самый великий рыцарь короля Джона, также известный под именем Камарис Бенидривис; пропал во время войны Короля Бурь.

Кантия, герцогиня, аристократка; жена герцога Салюсера.

Крексис Козел, бывший император Наббана.

Ларексис, древний император; отравлен.

Леста Гермис, аристократ, живущий на границе с землями тритингов.

Миллатин Спенитский, граф, отец Матре.

Матре, виконт, сын правителя острова Спенит.

Нуанни (Нуаннис), Отец Океана; древний морской бог Наббана.

Нуллес, святой отец, королевский капеллан Хейхолта.

Ольверис, сэр, рыцарь; собутыльник принца Моргана.

Орен, старый камердинер герцога Салюсера.

Пасеваллес, лорд-канцлер Верховного Престола.

Пелларис, император Наббана (современник короля Тестейна).

Порто, сэр, герой сражения у Врат Наккиги; собутыльник Моргана.

Прайрат, священник, алхимик и мудрец; советник короля Элиаса.

Ранессин, Ликтор, убит Прайратом во время войны Короля Бурь.

Риллиан Альбиас, граф, генеральный стряпчий Наббана; глава аристократического Дома Альбиан.

Саквалиан, историческая фигура.

Салюсер, герцог, правящий герцог Наббана.

Серасина, новорожденная дочь герцога Салюсера.

Сериддан, барон, бывший лорд Метессы, дядя Пасеваллеса, также известный под именем Сериддан Метесский; убит во время войны Короля Бурь.

Святая Вултиния, эйдонитская святая.

Святой Гранис, эйдонитский святой.

Святой Динан, эйдонитский святой.

Святой Лавеннин, покровитель острова Спенит.

Святой Корнеллис, святой военных.

Святой Кутман, эйдонитский святой.

Святая Пелиппа, эйдонитская святая, прозванная Пелиппа с Острова.

Святой Риаппа, эйдонитский святой, прозванный Риаппом в Эркинланде.

Святой Танато, эйдонитский святой.

Святой Эндриан, эйдонитский святой.

Сулис, лорд, четвертый правитель Хейхолта; Король Цапля, также известный под именем Отступник.

Тайанис Сулис, аристократ; союзник Ингадара.

Телия, леди, жена Тиамака; травница, прозванная Теа-Лиа принцессой Лиллией.

Терсиан Вуллис, аристократ, чья дочь может выйти замуж за Бласиса.

Турия Ингадарис, леди, племянница графа Далло Ингадариса.

Усирис Эйдон, эйдонитский Сын Бога; также прозванный Спаситель.

Элизия, мать Усириса Эйдона, прозванная Мать Бога.

Энваллис, дядя герцога Салюсера.

Эогенис IV, бывший Ликтор Матери Церкви.

Пердруинцы

Иссола, графиня, дочь графа Стриве, хозяйка Пердруина.

Порто, сэр, герой сражений при Наккиге; один из собутыльников принца Моргана.

Порто, сын Порто, также известный под именем Портинио.

Святой Истрин, эйдонитский святой.

Святая Онора, эйдонитская святая.

Святой Саллимо, особенно почитаем моряками.

Сида, жена сэра Порто.

Стриве, граф, прежний правитель Пердруина.

Таллистро, сэр, знаменитый рыцарь; член Большого стола короля Престера Джона.

Файера, леди, Хранительница манускрипта; пропала.

Фройе, граф, обменивается письмами с Пасеваллесом; в настоящий момент живет в Наббане.

Вранны

Джеса, няня новорожденной дочери герцога Салюсера Серасины, прозванная старейшинами Зеленая Медоуказчица.

Древесный Питон, мифический дух враннов.

Зеленая Медоуказчица, мифический дух Вранна, в честь которой Джеса получила свое имя.

Та, Что Заберет Нас Всех, богиня.

Та, Что Породила Человечество, богиня.

Те, Что Наблюдают и Творят, боги.

Тиамак, лорд, Хранитель манускрипта; ученый и близкий друг короля Саймона и королевы Мириамель; принцесса Лиллия называет его «дядя Тимо».

Тот, Кто Всегда Ступает по Песку, бог.

Тот, Что Сгибает Деревья, бог ветра.

Ситхи (Зида’я)

Адиту но’э-Са’онсерей, дочь Ликимейи; сестра Джирики.

Амерасу и-Сендиту но’э-Са’онсерей, мать Инелуки, прозванная Первая бабушка, также известная под именем Амерасу, Рожденная-на-Корабле.

Джирики и-Са’онсерей, сын Ликимейи; брат Адиту.

Иджа’аро из Запретных Гор, племянник Кендрайа’аро.

Имано из Цветущих Холмов, вождь Клана Танахайи.

Инелуки, сын Амерасу; Король Бурь.

Кендрайа’аро, дядя Джирики и Адиту.

Ликимейя и-Брисейю но’э-Са’онсерей, мать Джирики и Адиту.

Сиянди из долины Кинао, родственник Джирики и Адиту; сопровождал Джирики и Саймона во время их путешествия в Урмшейм.

Танахайа из Шисей’рона, посланница к Верховному Престолу, атакована в Кинсвуде.

Хакатри, сын Амерасу, который пропал на западе.

Норны (Хикеда’я)

Ахенаби, лорд, Верховный магистр Ордена Песни, также известный под именем Лорд Песни.

Байо, командир Стражи Жертв Вийеки.

Вийеки сей-Эндуйа, лорд, Верховный магистр Ордена Строителей; отец Нежеру.

Дайго, домашний страж Клана Эндуйа.

Денаби сей-Ксока, мастер владения мечом.

Джиджибо, прямой потомок Королевы Утук’ку, прозванный Мечтатель.

Друкхи, сын Королевы Утук’ку и Экименисо.

Зунияби, Верховный магистр Ордена Священников.

Иби-Хай, Орден Эха, член Когтя Мако.

Иниякки, дядя леди Кимабу; один из главных советников лорда Ахенаби.

Йа-Джаламу, внучка маршала Мюяра.

Йемон, секретарь лорда Вийеки.

Каникуси Туйа, поэт.

Карккараджи, певец, член Красной Руки.

Кемме, Жертва в Когте Мако.

Кикити, генерал Ордена Жертвы.

Кимабу, леди, жена лорда Вийеки.

Лук’кая, Верховный сборщик, Магистр Собирателей Урожая.

Мако, командир Руки Когтя Королевы.

Мюяр, маршал, Верховный магистр Ордена Жертвы.

Найаго, командир домашней стражи Вийеки.

Нежеру Сейт-Эндуйа, дочь лорда Вийеки и его любовницы Зои; член Когтя Королевы под командованием Мако.

Ниджика, Старшая певчая из Ордена Песни.

Нонао, один из домочадцев лорда Вийеки.

Омму Шепчущая, Певчая, член Красной Руки.

Риуго, командир домашней стражи лорда Вийеки.

С’айессу, Первый оруженосец Хамако.

Саомеджи, член Ордена Песни, воин-маг в Когте Мако.

Согейу, Старшая певчая Ордена Песни.

Суно’ку, знаменитый генерал.

Сутеки, Певец; член Красной Руки.

Улорузу, Певец; член Красной Руки.

Ураеки, придворный художник; отец лорда Вийеки.

Утук’ку Сейт-Хамака, Королева норнов; правительница Наккиги.

Шан’и’асу Пика Голубого Призрака, поэт.

Экименисо Черный Посох, муж Королевы Утук’ку; отец Друкхи.

Энах-дже, Певец; член Красной Руки.

Яарик сей-Киджана, лорд, прежний Верховный магистр Ордена Каменщиков.

Другие

Бракс, пират.

Бур Йок Кар, гюне – гигант.

Ваксо из Арча, ученый.

Ган Итаи, ниски, погиб, спасая королеву Мириамель во время войны Короля Бурь.

Го Гэм Гар, гюне – старейший гигант.

Деорнот, потерянный сын принца Джошуа и леди Воршевы.

Дерра, потерянная дочь принца Джошуа и леди Воршевы.

Джелой, мудрая женщина, прозванная Валада Джелой, убита в Сесуад’ра.

Зои, смертная любовница лорда Вийеки; мать Нежеру.

Искуситель (Сатана, демон), эйдонитский дьявол.

Квозеи, жители западных островов.

Мади, проводник хирка.

Парлиппа, дочь Мади, также известная под именем Парлип.

Плекто, сын Мади, также известный под именем Плек.

Руян Ве, прославленный патриарх тинукеда’я, прозванный Навигатор.

Тертисс из Геммии, ученый с острова Варинстен (Геммия его название, данное наббанайцами).

Те, Что Не Знают Света, жители самого сердца Наккиги; происхождение неизвестно.

Тинукеда’я, третий вид Садорожденных – например, ниски, двары и пенги, – также их называют «подменыши».

Фортис Затворник, епископ VI века на острове Варинстен; автор получившей дурную славу книги.

Хирки, народ, пришедший из восточной части Альдхорта.

МЕСТА

Аббатство Святого Катмана, монастырь в Мермунде.

Айсфлейм, река в Наккиге-Какой-Она-Была.

Аллея Святых, широкая, извивающаяся дорога, которая огибает холм Эстерин, один из холмов Наббана.

Альдхейм, маленький эркинландский городок рядом с лесом.

Альдхорт, также Древнее Сердце, большой лес к северу и востоку от Эркинланда.

Антигин, один из холмов в Наббане; местонахождение Домоса Бенидриана.

Анхав, имя, данное тритингами озеру Эдне.

Арча, остров в бухте Фираннос.

Асу’а, имя Хейхолта под правлением ситхи.

Асу, долина и город в центральном Эркинланде.

Башня Дунат, крепость, защищающая долину Иннискрич.

Башня Священного Дерева, новая башня в Хейхолте.

Башня Хьелдин, запечатанная башня в Хейхолте.

«Безумная девица», таверна в Эрчестере; находится около Рыночной площади на Барсучьей улице.

Березовый луг, часть лагеря Клана Журавля.

Библиотека Оникса, архив Ордена Песни.

Боллидан, город во Фростмарше в Эрнистире; здесь живет большое количество риммеров.

Большая Садовая дорога, главная улица в Наккиге.

Бридваттин, озеро в Риммерсгарде.

Бульвар Мученика Друкхи, дорога в Наккиге.

Бульвар Павших, улица в Наккиге, проходящая за многими большими домами, земельные участки которых выходят на Большой Садовый проезд.

Бухта Фираннос с большим количеством островов, находится к югу от Наббана.

Бухта Эметтин, находится между Наббаном и Пердруином.

Ванстрис, долина в Наббане.

Ванстринский проход между двумя наббанайскими долинами, место множества битв.

Варинстен, остров возле западного побережья; место рождения короля Джона Пресбитера, когда-то назывался Геммия.

Вениха до’сэ, прежний дом ситхи, хикеда’я и тинукеда’я; названный Сад.

Веннвег, дорога, ведущая в Вественнби.

Вентмут, город на юге Эркинланда; на берегу в устье реки Гленивент.

Вественн, река в центральном Риммерсгарде.

Вественнби, риммерсгардский город во Фростмарше.

Винитта, остров в бухте Фираннос.

Витстан, город на юге Эркинланда.

Водопад Слез, огромный водопад в самом сердце Наккиги.

Ворота Нирулаг, главный вход в Хейхолт.

Вранн, болотистая местность в южном Светлом Арде.

Вудсалль, деревня и баронетство в Эркинланде.

«Галка», таверна в Эрчестере.

Гарвинсволд, город на востоке Эркинланда.

Геммия, древнее название острова Варинстен.

Гимилфеллс, горная гряда к востоку от Наккиги.

Гимнхалла, небесный дом богов Риммерсгарда.

Главный ряд, основная магистраль в Эрчестере.

Гленвик, город в Эркинланде.

Гленивент, река, которая течет из озера Кинслаг в океан.

Глен Оррга, место в Эрнистире.

Го-джао’и, Маленькие Лодки; название маленьких поселений ситхи.

Голубая пещера, там живут серые пауки, место, где норны делают веревки.

Гоудди, гора на острове Костей.

Гратуваск, река в Риммерсгарде, которая течет мимо Элвритсхолла.

Гренбурн, эркинландский город, находится около реки.

Грианспог, горная гряда на западе Эрнистира.

Да’ай Чикиза, брошенный город ситхи в Альдхорте; названный Дерево Поющего Ветра.

Дальчестер, эркинландский город на Северной королевской дороге.

Джао э-тинукай’и, скрытое от всех жилище ситхи в Альдхорте, сейчас заброшенное.

Диллати, район холмов в западном Эрнистире.

Диммерског, лес к северу от Риммерсгарда.

Дома слез, место в Наккиге-Какой-Она-Была.

Домос Бендриан, родовой дворец в Наббане; построен первым Бенидривисом около двухсот лет назад.

Дорога Маистревин, ведет в Санцеллан Маистревис.

Дорога Мастера Парусов, улица в Наббане, которая идет вдоль Большого канала, в тени стен.

Дрейкот, маленький городок в Эркинланде.

Дринас Новис, поселение в Наббане, находится на Тритингсе.

Дроршуллвен, озеро на Севере.

Дятловые горы, источник ручьев, которые питают реку Имстрекку.

Зал Колодца, сердце Наккиги; местонахождение Колодца и Живой Арфы.

Замок Белой Улитки, крепость в Наккиге-Какой-Она-Была, у подножия горы Стормспейк.

Замок Бларбрекк, резиденция ярла Халли в Риммерсгарде.

Замок Горькой Луны, норнская крепость наверху ущелья Владения Дракона.

Ивовый дом, дом Танахайи.

Ийсгард, легендарное место рождения риммеров на другом берегу Западного океана.

Иканук, дом кануков; также известен под именем Тролльфеллс.

Имстрекка, река на востоке Эркинланда; также место сражения.

Инискрич, долина и река в северном Эрнистире.

Карн Инбарх, замок в Эрнистире; резиденция герцога Мурдо, союзника Эолейра.

Кальдскрик, феодальное владение в Риммерсгарде.

Камень Зааита, достопримечательность в Наккиге.

Кандия, утерянная и знаменитая страна.

Кафедральный собор Святого Риаппа, находится в Кванитупуле.

Кванитупул, город на краю Вранна.

Кементари, один из девяти Садорожденных городов, сейчас разрушен.

Кига’раску, водопад под Наккигой, названный водопад Слез.

Кинсвуд, маленький лес, примыкающий к Хейхолту.

Кинслаг, озеро в центральном Эркинланде.

Копстад, район рынка в Эрвитсхолле.

Королевский путь, древняя дорога, уходящая на юг из Наккиги.

Кровавые ярды, тренировочные площадки для Жертв в Наккиге.

Круг, часть учебного плаца для Жертв.

Купеческая дорога, улица в Наббане.

Лестница почета, ведет вниз от Врат Наккиги.

Лестница Стены мужества, лестница в Наккиге.

Ликтенспан, Фонарный мост, ведущий через Гратуваск в Эрвитсхолл.

Лунная долина, находится под перевалом Глотка Дракона.

Маистревин, один из холмов в Наббане.

Маленькие сады памяти «Сойено нигаго-дже» – кладбище для норнов, слишком бедных или низкого происхождения, чтобы иметь семейные гробницы.

Малый Гратуваск, река; приток Гратуваска.

Мезуту’а, Серебряный Дом, заброшенный город ситхи и дваров, под горами Грианспог; оригинальное название, данное ситхи: Мезуту’а.

Мермунд, эркинландский город, стоящий на реках Гринвейд и Гленивент, родина королевы Мириамель.

Мерцающая дорога, бульвар в Наккиге.

М’ин Азошаи, ситхское название холма Эрна; местоположение Эрнисдарка.

Минтахок, гора в Тролльфеллсе; родная деревня Бинабика.

Монастырь Святого Истрина.

Мост Восьми Городов, достопримечательность в Наккиге-Какой-Она-Была.

Наарвед, город на западе Риммерсгарда.

Наббан, герцогство в южной части Светлого Арда; бывшая резиденция империи.

Наглимунд, крепость в северном Эркинланде; место сражений во время войны Короля Бурь.

Над-Глес, дом графини Роны в Эрнистире.

Над-Мулах, дом графа Эолейра в восточном Эрнистире.

Наккига, Садорожденный город под горой Стормспейк, означает «Маска слез»; дом хикеда’я.

Наккига-Какой-Она-Была, город снаружи горы Наккига; один из Девяти Садорожденных городов; сейчас заброшен.

Наракси, остров в бухте Фираннос.

Наскаду, пустынные земли на Юге.

Новая дорога Фростмарш, соединяет города Фростмарша с Эрнисдарком.

Норнфеллс, северные горы; дом хикеда’я.

Нортит, графство в Эркинланде.

Озеро Румия, находится рядом с Наккигой.

Озеро Темного сада, подземное озеро в Наккиге, обнаруженное лордом Вийеки, позже переименованное в озеро Суно’ку.

Омейо Хамак (Дворец-лабиринт), дом-лабиринт Королевы Утук’ку.

Остров Костей, остров далеко на запад от Риммерсгарда.

Паучья роща, место в Наккиге.

Пердруин, остров в бухте Эметтин.

Перевал Глотка Дракона, дорога в замок Горькой Луны.

Перышко, река в озере Тритингс.

Пик Голубого Духа, гора неподалеку от Наккиги.

Площадь Королевы, находится в Наккиге.

Площадь Святого Галдина, достопримечательность в Наббане.

Площадь святого Лавеннина, место в Наббане.

Поле знамен, открытое пространство перед воротами города Наккига; в древности место проведения праздников; в настоящий момент там находится так называемый Скотный рынок.

Поле Черной воды, церемониальное место сбора в Наккиге.

Поля безымянных, кладбище для жителей Наккиги, которые покрыли себя позором.

Портовая дорога, ведет из гавани рядом с Хейхолтом до Эрчестера.

Портовая улица, широкая улица в Наббане.

Потерянный Сад (Вениха До’сэ), знаменитое место, от уничтожения которого бежали кейда’я.

Пурта Фалессис, портовый город в южном Наббане.

Равнина Остердир, находится в Риммерсгарде.

Радфиск Фосс, баронетство в Южном Риммерсгарде.

Рефарслод, «Лисья дорога», находится в Риммерсгарде.

Риза, остров в бухте Фираннос.

Риммерсгард, герцогство в северном Светлом Арде.

Роща, родная деревня Тиамака во Вранне.

Румия, озеро рядом с горой Наккига.

Рыбная дорога, улица в Эрчестере.

Рынок Новой Луны, находится в Наккиге.

Свертклиф, гора рядом с Эрчестером; место захоронения королей Эркинланда.

Светлый Ард, королевство смертных (Риммерспакк, «Восточные земли»).

Северная королевская дорога, ведет на север из Эрчестера.

Сейгард, город в Риммерсгарде, находится на побережье.

Селлодшир, город в Эркинланде.

Сиркойл, лес к северу и западу от Эрнистира.

Систан, деревня в Эркинланде, около леса Альдхорт.

Скогги, город в восточном Риммерсгарде.

Скотный рынок, находится в Наккиге, принадлежит и посещается смертными.

Собор Святого Сутрина в Эрчестере.

Собор Святого Хелварда в центре Элвритсхолла.

Спенит, остров в бухте Фираннос.

Спрингмарш, болото на самом юге Фростмарша.

Старая амбарная башня, здание во Внутренней крепости, которое прежде использовал принц Джон Джошуа.

Стена мужества, достопримечательность в Наккиге.

Стеффлод, река в восточном Эркинланде; место сражений во время второй войны на равнине Тритингс.

Стьюз, бедный район в Мермунде.

Стормспейк, гора, также известная под названием Наккига или Стурмспейк.

Стурмстад, место на границе Эркинланда и Риммерсгарда.

Стэншир, город в восточном Эркинланде.

Судшир, графство в южной части Эркинланда.

Сумию Шиса, река, протекающая по долине Шисейрон.

Таиг, деревянный замок; дом правящей семьи Эрнистира.

Таигская дорога, проходит через Эрнисдарк, также известна под названием «Дорога Тестейна».

Теллис Нарасси, бедный район в городе Наббан.

Тревинта, графство в Наббане.

Тритингс, сенокосная долина на юго-востоке Светлого Арда.

Тролльфеллс, имя, данное людьми Дому Кануков.

Т’сейя Го-джао, одна из Маленьких Лодок.

Тумет’ай, один из девяти городов ситхи, погребенный подо льдом.

Тунголдир, город на далеком севере Риммерсгарда.

Уайтфеллс, северная горная гряда.

Улица Мучеников, достопримечательность Наккиги-Какой-Она-Была.

Улица Священной Дисциплины, тенистая узкая дорога с древними каменными домами в Наккиге.

Урмсбаккир, горы, окружающие Урмшейм.

Урмшейм, знаменитая гора далеко на северо-востоке.

Фальшир, город в Эркинланде, в котором занимаются сбором шерсти.

Фростмарш, район в Северном Эрнистире/Южном Риммерсгарде.

Хейклиф, скалы, нависающие над озером Кинслаг.

Хейстолл, баронетство в Эркинланде.

Хейхолт, резиденция Верховного Престола, находится в Эрчестере.

Холодные, темные залы, пыточное место в Наккиге.

Холм Паторин, один из семи холмов в Наббане, место, где находится дворец Ингадарин.

Холм Эстренин, один из холмов в Наббане, место, где находится дом Матре.

Хонса Спенитис, аристократический дом Спенит.

Храм мучеников, находится в Наккиге.

Храм Черного Зеркала, находится в Наккиге-Какой-Она-Была.

Х’ран Го-джао, самое восточное из Го-джао’и (Маленькие Лодки).

Церковь Святого Виглафа, убогая старая монастырская церковь в Эрчестере.

Церковь Святого Искупителя, находится в Теллис Нарасси, Наббан.

Церковь Святого Ормода, находится в Эрчестере.

Цирк Ларекса, амфитеатр в Наббане.

Чидсик-Уб-Лингит у кануков «Дом предков», находится на горе Минтахок в Икануке.

Шасу Ориентис, замок, принадлежащий герцогу Друсису.

Шиммерспайн, норнское название северной горной гряды, которую смертные называют Уайтфеллс.

Шисейрон, широкая луговая долина; когда-то была территорией ситхи.

Эбенгеат, важный торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан.

Эдне, большое озеро в Наббане.

Эйнсберри, баронетство в Эркинланде.

Элвритсхолл, герцогская резиденция в Риммерсгарде.

Энгби, владения ярла Слудига в Риммерсгарде.

Эреб Иригу, «Западные ворота»; имя, данное ситхи холму, где проходило знаменитое сражение в Эркинланде.

Эркинланд, королевство в центральном Светлом Арде.

Эрнисдарк, столица Эрнистира.

Эрнистир, королевство на западе Светлого Арда.

Эрчестер, столица Эркинланда, где находится Верховный Престол.

Як Хайеру, «Зал трепета», пещера под Стормспейком.

Ясира, священное место встреч.

Ястребиная тропа, открытая круглая галерея в Наккиге, где сходится несколько лестниц, спускающихся к Колодцу.

СУЩЕСТВА

Буккены, риммерсгардское название копателей; тролли называют их «богханиками»; норны – фури’а; гоблины.

Вакана, волчица, в настоящий момент спутница Бинабика; потомок Кантаки.

Витико’я, свирепый, похожий на волка хищник, живущий на Дальнем Севере.

Ганты, враннские хитиновые существа.

Гиганты, большие лохматые человекоподобные существа, которых на Севере называют гюне.

Гюне, риммергардское название гигантов.

Деофол, черный конь Унвера.

Дрочкатейр, эрнистирийское имя дракона Хидохеби, убитого Инелуки и Хакатри.

Игьярик, снежный дракон на горе Урмшейм; на языках норнов и ситхи «Ликийа»; дочь великого червя Хидохеби.

Калипук, «Речной человек»; водяное чудовище.

Кантака, волчица Бинабика, спутница во время войны Короля Бурь.

Килпы, человекоподобные морские существа.

Копатели, маленькие, похожие на людей существа, живущие под землей.

Паутинка, лошадь Танахайи.

Пенги, рабы тинукеда’я; «подменыши».

Раони, имя, данное хикеда’я гигантам.

Сканд, ослик Тиамака в Хейхолте.

Фалку, баран Сненнека.

Шуракаи, Огненный дракон, убитый под Хейхолтом; из его костей сделан Трон из драконьих костей.

Хидохеби, дракон.

Юкинва, гигантский грызун, живущий на заснеженных вершинах гор.

ПРЕДМЕТЫ, ТЕРМИНЫ, ГЕРАЛЬДИКА

Аналита, также «аналита-дзе»; спиртной напиток, который пьют хикеда’я.

Арчандиттани, растение.

Асталинские сестры, мирская группа, спонсировавшая поселения для женщин.

Башни, эркинландские серебряные монеты.

Безликие, секретная полиция Совета Наккиги.

Белая Рука, знак, который остается рядом с умершими хикеда’я.

Бескрайний и Вечный океан, его пересекли Садорожденные.

Братья кутманиты, монашеский орден, посвященный святому Кутману; прославились своим яблочным бренди.

Буревестники, поддерживают Далло Ингадара; их знак – альбатрос.

Валада, мудрая женщина.

Ведьмино дерево, бересклет, редкая древесина деревьев, привезенных из Сада, жесткая, как металл.

Вестерлинг, язык, родившийся на острове Варистен, сейчас язык Светлого Арда.

Витмаерс, слово на языке тритингов, обозначающее свидетелей Декларации.

Война Возвращения, имя, данное хикеда’я войне Короля Бурь.

Вороны Фланна, отряд разбойников (по большей части, эрнистирийцев) в южном Фростмарше.

Дар Седды, весенняя полная луна.

День Друкхи, праздник в Наккиге.

Дерево, Священное Дерево или Дерево казни, символ казни Усириса Эйдона и эйдонитской веры.

Джайа’ха, искусство ситхи, картины из плетеных веревок.

Джерут, ферментированное молоко кобыл, которое тритинги пьют с начала времен.

Дни траура, праздник хикеда’я.

Дом Альбиан, одна из пятидесяти аристократических семей Наббана.

Дом Бенедривин, правящая семья Наббана.

Дом Ежегодного Танца, клан ситхи.

Дом Клавин, одна из пятидесяти аристократических семей Наббана.

Доминиат, Совет Наббана, состоящий в основном из пятидесяти аристократических семей.

Дом Метессан, один из пятидесяти аристократических домов Наббана; лорд Пасеваллес его представитель; эмблема – синий журавль.

Жертва, прошедший обучение наемный убийца/солдат.

Жеребец, эмблема Дома Эрна, правящего дома Эрнистира.

Живая Арфа, Мастер Свидетель в Наккиге.

Закон Королевы, молитва хикеда’я, почти катехизис.

Зал копий, испытание в тренировке Жертв.

Зеркало, приспособление ситхи для разговоров на расстоянии.

Золотой век, эра Наббана.

Зубы Королевы, личная стража Королевы Утук’ку.

Испытание льдом, проводится во время подготовки Жертв.

Испытание огнем, проводится во время тренировки Жертв.

Кангканг, спиртной напиток кануков.

Квинис, наббанская монета.

Кей-вишаа, вещество, которое используют Садорожденные, чтобы сделать своих врагов сонными и слабыми.

Кейда’я, ситхи и хикеда’я.

Кей-ин, священные семена ведьминого дерева.

Кета джи’индра, термин хикеда’я, означающий «опасный сон»; целебный сон Королевы Утук’ку.

Кинджада, клан хикеда’я.

Когти, пехотный отряд, состоящий из пяти специально подготовленных Жертв.

«Комис», вино из Наббана.

Корона из ведьминого дерева, ситхи: «кей-джайа», венец для героев, группа ведьминых деревьев; ход в игре шейнат/шент.

Клан Ярн, Железный клан (Риммерсгард).

Корона Морского странника, главная эмблема Риммерсгарда.

Кровавая лилия, ярко-красный цветок, похожий на струю крови.

Кува, имя, данное хикеда’я рабскому ошейнику.

«Ледяная моли», исцеляющая мазь, которую носит с собой Саомеджи.

Летний Лед, один из Домов Жертв.

Лига Манускрипта, тайное, с ограниченным доступом общество ученых, занимающихся поиском и сохранением знаний.

Луна выдры, весенний месяц у хикеда’я.

Луна змеи, один из месяцев на языке хикеда’я.

Масляные фонтаны, достопримечательность на площади Королевы в Наккиге.

Молитва верных слуг, детская молитва хикеда’я.

Найдел, тонкий меч, когда-то принадлежавший принцу Джошуа, также известный под именем Игла.

Наставления Хамака, набор законов хикеда’я, созданных Королевой Утук’ку.

Нерешительность, заклинание хикеда’я.

Нонаманса, полуденная религиозная церемония эйдонитов.

«О движении крови и пневмы», книга по медицине, автор Ракун.

Орден Красного Дрейка, королевская награда рыцарям за храбрость.

Орден Святого Агара, эйдонитский монашеский орден.

Отступление Скалистой змеи, маневр в боевой технике хикеда’я.

Пелларинский стол, стол Малого совета Верховного Престола; дар императора Наббана Пеллария королю Тестейну.

Плесиннен, Плесиннен из Мирма, автор книги по естественной философии.

Плетеный шелк, тонкая норнская ткань.

«Поэзия воров», игра.

Презренное стекло, эрнистирийское название для некоторых старых зеркал.

«Принцесса Илисса», корабль, названный именем покойной матери Мириамель.

Протекторат Верховного короля, королевская защита стран Светлого Арда.

Пуджу, хлеб из белого ячменя, который растет в холодных долинах под Стормспейком.

Пятьдесят семей, аристократические дома Наббана.

«Пять пальцев руки Королевы», любимая книга хикеда’я, содержащая мудрые высказывания.

Ракун, древний философ и целитель.

«Ринглейт», он же «Рингквест», черный корабль риммеров.

Ритуал оживления, весенняя церемония кануков.

Рожденные на земле, те хикеда’я и ситхи, которые родились в первом поколении после прибытия в Светлый Ард.

Садорожденные, все хикеда’я, приплывшие из Вениха до’сэ.

«Сандариан», сладкое, янтарного цвета вино из Спенита.

Серебряные жеребцы, элитное войско эрнистирийцев, лично созданное королем Хью.

Свидетель, устройство, придуманное ситхи для разговоров на больших расстояниях и попадания на Дорогу снов, часто зеркало.

Священный колледж, эйдонитская церковная инквизиция.

Северный альянс, торговая организация, конкурирующая с древним Синдикатом Пердруина.

Синдикат Пердруина, торговая организация.

«Сказка про ленивого пастуха», старая история, похожая на притчу «Мальчик, который кричал: «Волки».

Скалияры, организованный отряд разбойников в северном Риммерсгарде.

Смертное ложе, еще одно название, данное хикеда’я гробницам.

Совет Эрчестера, правящий орган Эрчестера.

«Совранские лекарства, используемые целителями Вранна», книга, написанная Тиамаком.

Солдатская молитва, эйдонитская молитва.

«Сотфенгсель», корабль короля Элврита, похороненный в Скипхавене.

Тайная палата Совета, часть элиты хикеда’я.

Тан, риммерсгардский титул, на вестерлинге «барон».

Танец Жертвы, термин, означающий сражение, принятый у хикеда’я.

«Тис», корабль Энгаса.

Ти-туно, рог Камариса; сделан из зуба дракона; также известен под именем «Целлиан».

Травинка, движение в боевой технике хикеда’я.

«Трактат этерис воксиннен», «Трактат об эфирных шепотах», запрещенная книга.

Третья зеленая луна, название одного из месяцев на языке тритингов.

Троны, эркинландские золотые монеты, на одном из выпусков изображены король Саймон и королева Мириамель.

Уитако, хищник, который может пройти по снегу, не оставляя следов.

Ученый Синод, орган эйдонитской церкви.

Фестиваль Возвращающихся лодок, праздник во Вранне.

Хамака, клан Королевы Утук’ку.

Хамакская стража Червеубийца, хранители общественного порядка в Наккиге.

Хаоса-Раши, «Путь изгнанников», язык знаков хикеда’я.

Хикеда’ясао, язык Наккиги.

Ховнир, топор Удуна Риммера, верховного языческого божества Риммерсгарда.

Холодный Корень, меч Мако.

Холодный Лист, кинжал Мако.

Хранители манускрипта, члены Лиги Манускрипта; тайное общество, занимающееся сбором и сохранением знаний.

«Цвет воды», запрещенный сборник стихов Шан’и’асу.

Церемония Потерянного сада, религиозный обряд хикеда’я.

Цитрил, вызывающий привыкание корень для жевания; растет на Юге.

Черная рожь, зерно.

Шан, слово на языке тритингов, означающее «лорд лордов»; правитель всех тритингов.

«Шейнат», игра хикеда’я, которую ситхи называют «Шент».

«Шент», коллективная стратегическая игра ситхи.

Эби-кей, «змея»; хлыст из ведьминого дерева, применяемый для наказаний (буквально «хлыст из ведьминого дерева»).

Эйдониты, последователи Усириса Эйдона.

Эйдонтайд, священный праздник, посвященный рождению Усириса Эйдона.

Эндуйа, клан Верховного магистра Вийеки.

Эркингарды, стража в Хейхолте.

Эрсред, Совет граждан Эрвитсхолла.

Ярл, в Риммерсгарде титул, равноценный западному «граф».

Ящик Джедада, устройство для тестирования детей.

СОЗВЕДИЯ

Богомол, хикеда’я.

Волк Миксис, Наббан.

Врата, хикеда’я.

Вращающееся Колесо, Эркинланд.

Глаз Бури, хикеда’я.

Заяц, Эркинланд.

Змея, Наббан и Норн.

Король Рыбак, Наббан.

Крылатый Жук, Наббан.

Омар, Наббан.

Сова, хикеда’я.

Трон Ювениса, Наббан.

Фонарь, хикеда’я.

ГАДАЛЬНЫЕ КОСТИ

Инструменты предсказания кануков.

Узоры включают:

Без тени.

Бескрылая птица.

Бесхозный баран.

Круг камней.

Нежданный гость.

Облака в ущелье.

Противоестественное рождение.

Развернутый дротик.

Рыба-Копье.

Скользкий снег.

Танцующая гора.

Тенистый путь.

Упирающийся баран.

Факел у входа в пещеру.

Черная расщелина.

ОРДЕНА НОРНОВ

Орден, Постриг, Молитвенник.

Дом Ордена, местонахождение школ и офисов Ордена.

Ордена, которые упомянуты: Жертвы, Шепот, Эхо, Певцы, Строители, Священники, Сборщики Урожая.

КЛАНЫ ТРИТИНГОВ

Антилопа, луг.

Гадюка, озеро.

Жеребец, или «Мердон», высокий.

Журавль, или «Крагни», озеро.

Олень с белыми пятнами, озеро.

Пустельга, озеро.

Рысь, озеро.

Стрекоза, озеро.

Хорек, озеро.

ПРАЗДНИКИ

Фейервер, 2, Праздник свечей.

Маррис, 25, Праздник Элизии.

Маррис, 31, Ночь дураков.

Аврил, 1, День обманов.

Аврил, 3, День святой Вультинии.

Аврил, 24, День святого Динана.

Аврил, 30, Ночь побивания камнями.

Майа,1, День Бельтейна.

Ювен, 23, Канун летнего солнцестояния.

Тьягар, 15, День святого Сутрина.

Анитул, 1, Праздник половины мансы.

Септандер, 29, День святого Граниса.

Октандер, 30, Канун бороны.

Новандер, 1, День души.

Декандер, 21, День святого Таната.

Декандер, 24, Праздник святого Эйдона.

ДНИ НЕДЕЛИ

Солдень, лундень, тьядень, удундень, дрордень, фрейдень, сатриндень.

МЕСЯЦЫ ГОДА

Джоневер, фейервер, маррис, аврил, майа, ювен, тьягар, анитул, септандер, октандер, новандер, декандер.

СЛОВА И ФРАЗЫ

Канук

Амак и кукак, «моча» и «кал».

Калипук, «Речной человек».

Нинит-э, афа! – «Да, ладно, отец!»

Нихут – «В атаку».

Нукапик, «жених».

Со-хиг намму-я, «ночь тонкого льда».

Умму Бок! – «Молодец!» (грубо).

Фалку, «вкусный белый жир», баран Сненнека.

Хенимаа! – «Помолчи!», «Заткнись!».

Шуммук – «Подожди».

Ситхи (Кейда’ясао)

Вениха с’ан! – «Клянусь Садом!»

Зида’я, «Дети рассвета»; ситхи.

Соджено нигаго-дже, «Маленькие сады памяти».

Стаджа-хикеда’я, потомок носителя стрел.

Судхода’я, «Дети заката»; смертные.

С’хью, лорд.

Тинукеда’я, «Дети океана»: ниски и двары.

Тса, эквивалент человеческого щелканья языком, вроде «тц».

Хикка стайя, носитель стрел.

Хикеда’я, «Облачные дети»; норны.

Чиру, беременная.

Норны (Хикеда’ясао)

До’зае нэ-Согейу, «Сад теней» или Светлый Ард.

До’Наккига, гора, где живут хикеда’я.

Зью, уважительное обозначение того, кто старше.

Кей-ин, семя священного ведьминого дерева.

Кета-джи’индра, глубокий сон, длящийся несколько десятилетий.

К’рей! – «Стой!»

Райу ата на’ара – «Я слышу Королеву в твоем голосе».

Ра’хайшу, «встреча в тоннеле», означает ошибку, которая может привести к внезапной смерти.

Сан’накуно, Печальная Собака, прозвище, данное Ярнульфу.

Фури’а, копатели.

Хикеда’ясао, язык, на котором говорят в Наккиге.

Шринйеда, на языке хикеда’я «искусство ткачества».

Шу’до-ткзайа, имя, данное хикеда’я смертным: «Дети заката».

Наббанаи

Агарин, – святого Агара.

Манса сеа куэлоссан, молитва на погребальной церемонии.

Орксис, гигант.

Подос орбием, квил меминит – «Тот, кто помнит, может построить мир заново».

Сайментос, известковый цемент.

Секундис примис эдис – «Второй будет первым».

Экзеквис, молитва.

Эрнестири

Му’харча! – «Моя любовь!»

Оч, кавер лим! – «Помогите мне!»

Эолейр Тарна, лорд Эолейр.

Римерспакк

Валада, мудрая женщина.

Рефарслод, Дорога Лиса.

Ярл, граф.

Другие

Кокиндрилл, северное слово, означающее «крокодил».

Ньяр-гюне, «мертвый гигант».

Самули, «нежные цветы», так вранны называют женские гениталии.

Хикдайа, так гиганты называют норнов.

Ходжуны, так гиганты называют себя.

Примечания

1

В России издавалась под названием «Орден манускрипта».

2

Поссет – напиток из горячего молока, вина, эля или других спиртных напитков, часто с пряностями и сахаром.

Content

Тэд Уильямс
Корона из ведьминого дерева. Том 1

Посвящение

Благодарности

Примечания автора

Вступление

Часть первая Вдовы

Глава 1 Великолепный

Глава 2 Лучший шатер во Фростмарше

Глава 3 Разговор с гигантом, пожирателем мертвечины

Глава 4 Братья-монархи

Глава 5 Пробуждение

Глава 6 Отвращение к вдовам

Глава 7 Остров Костей

Глава 8 Встреча на Фонарном мосту

Глава 9 Сердце Кинсвуда

Глава 10 Гимн Тех, Что Не Знают Света

Глава 11 Третий герцог

Глава 12 Кровавый песок

Глава 13 История леди Альвы

Глава 14 Призраки Сада

Глава 15 На Священном Дереве

Глава 16 Свежий снег

Глава 17 Белая Рука

Глава 18 Запрещенная книга

Глава 19 Знак Луны

Глава 20 Его сверкающий самоцвет

Глава 21 Перекресток

Глава 22 Песни смерти

Глава 23 Завет Белой Руки

Глоссарий

Примечания