Рафаэль Сабатини

Красная маска

Для Мазарини в последний год его правления стало частым делом посещать балы-маскарады, устраиваемые королём в Лувре.

Надев длинное домино, просторные складки которого делали его высокую тощую фигуру никем не узнаваемой, он обычно смешивался с толпой – не ведавшей о его присутствии – в надежде почерпнуть из придворных сплетен толику полезных сведений.

Такие посещения Лувра хранились в полной тайне от всех, за исключением месье Андре – камердинера, который одевал его, и меня – капитана его гвардии, который сопровождал его.

Это происходило обыкновенно в тех случаях, когда кардинал удалялся в свои личные покои под предлогом желания пораньше лечь в постель. Тогда, скрывшись от любопытных взглядов, он снаряжался на бал, а когда был готов, Андре вызывал меня из приёмной. В ту памятную ночь я, однако, был пробуждён от задумчивости, в которую впал, наблюдая, как двое пажей бросают кости и разглагольствуют о хитростях игры, голосом самого кардинала, произнёсшего моё имя:

– Месье де Кавеньяк...

При звуке скрипучего голоса, который ясно дал понять мне, что его преосвященство не в духе, один из юнцов поспешно сел на кости, чтобы скрыть от глаз хозяина нечестивость своего времяпрепровождения, в то время как я, удивлённый нарушением обычного порядка, резко обернулся и отвесил глубокий поклон.

Один взгляд на Мазарини поведал мне, что случилась какая-то неприятность. На его желтоватом лице цвёл гневный румянец, а глаза как-то странно, взволнованно блестели, в то время как унизанные драгоценностями пальцы подёргивали длинную остроконечную бородку, которую он по-прежнему носил по моде времён его покойного величества Людовика XIII.

– Следуйте за мной, месье, – сказал он; памятуя о его настроении, я приподнял свою шпагу, чтобы она не звякнула, и прошёл в кабинет, который отделял спальню от приёмной.

С завидным самообладанием сдержав гнев, который переполнял его, Мазарини протянул мне узкую полоску бумаги.

– Читайте, – бросил он коротко, как если бы боялся доверить своему голосу большее.

Взяв бумагу, как мне было велено, я внимательно рассмотрел её и внутренне засомневался, не впал ли кардинал в слабоумие, ибо, как я ни вглядывался, я не мог обнаружить никаких записей.

Заметив мою растерянность, Мазарини взял со стола тяжёлый серебряный подсвечник и, переместившись ко мне, поднёс его так, чтобы направить на бумагу яркий свет.

С удивлением я осмотрел её сызнова и в этот раз нашёл нечёткие следы букв, которые могли быть написаны карандашом на другом листе, лежавшем на том, что я сейчас держал.

С огромным трудом и страшась того, что прочитаю, я умудрился понять смысл первых двух строк, когда кардинал, придя в нетерпение от моей медлительности, поставил подсвечник и вырвал бумагу из моей руки.

– Вы разобрали? – спросил он.

– Не всё, ваше преосвященство, – ответил я.

– Тогда я прочту вам; слушайте.

И слегка дрожащим монотонным голосом он прочёл мне следующее: "Итальянец собирается сегодня ночью побывать инкогнито на королевском маскараде. Он появится в десять, на нём будут чёрное шёлковое домино и красная маска".

Он медленно сложил документ и затем, обратив на меня свои острые глаза, сказал:

– Конечно, вы не знаете этого почерка; но я хорошо с ним знаком; он принадлежит моему камердинеру Андре.

– Это вопиющее нарушение доверия, если вы уверены, что написанное относится к вашему преосвященству, – осторожно осмелился заметить я.

– Нарушение доверия, шевалье! – вскричал он с насмешкой. – Нарушение доверия! Я считал вас умнее. Неужели это послание не значит для вас ничего более, кроме нарушенного доверия?

Я вздрогнул, ошеломлённый, как только его умозаключения дошли до меня, и, заметив это, он сказал:

– Ага, я вижу, что значит... Ну, что вы теперь скажете?

– Мне едва ли хочется формулировать свои мысли, монсеньор, – ответил я.

– Тогда я сформулирую их за вас, – резко возразил он. – Готовится заговор.

– Боже упаси! – вскричал я, потом быстро добавил: – Невозможно! Ваше преосвященство все так любят!

– Бросьте! – ответил он, сдвинув брови. – Вы забыли, де Кавеньяк, что находитесь во дворце Мазарини, а не в Лувре. Нам здесь не нужны льстецы.

– Тем не менее я сказал правду, монсеньор, – запротестовал я.

– Достаточно! – воскликнул он. – Мы впустую теряем время. Я убеждён, что он связан с одним или, может быть, большим числом подлых мошенников его сорта, чьей целью является... ну, что является обычной целью заговора?

– Ваше преосвященство! – вскричал я в ужасе.

– Ну? – сказал он холодно, слегка приподняв брови.

– Простите меня за предположение, что вы можете ошибаться. Какой признак указывает, что вы то самое лицо, к которому относится записка?

Он взглянул на меня с непритворным изумлением и, может быть, жалостью из-за моего тупоумия.

– Разве там не сказано "итальянец"?

– Но, монсеньор, опять же простите меня, вы не единственный итальянец в Париже; при дворе их несколько – Ботиллани, дель Аста д'Агостини, Маньяни. Разве все они не итальянцы? Разве невозможно, что записка касается одного из них?

– Вы так думаете? – поинтересовался он, поднимая брови.

– Ma foi (клянусь – франц.), я не вижу никаких причин, почему этого не могло бы быть.

– Но не приходит ли вам в голову, что в таком случае не было бы ни малейшей необходимости для тайны? Почему бы Андре не упомянуть его имя?

– Ход с пропущенным именем, как мне кажется, если монсеньор позволит мне так сказать, равным образом желателен, составляется ли заговор против вашего преосвященства или же против какого-нибудь придворного щёголя.

– Хорошо аргументируете, – ответил он с ледяной усмешкой. – Но пойдёмте со мной, де Кавеньяк, и я представлю вашим глазам такой аргумент, который не оставит в вашем уме никаких сомнений. Venez (пойдёмте – франц.).

Я покорно последовал за ним через белые с золотом дверные створки в его спальню. Он медленно прошёл через всю комнату и, отодвинув в сторону полог, указал на длинное чёрное шёлковое домино, лежавшее поперёк кровати; затем, протянув руку, вытащил алую маску и поднёс её к свету, так чтобы я мог наверняка рассмотреть её цвет.

– Вы убедились?

И даже более чем! Какие бы то ни было сомнения, которые могли быть у меня на уме относительно вероломства месье Андре, сейчас совершенно рассеялись при этом сокрушительном доказательстве.

Изложив своё мнение его преосвященству, я в молчании ждал распоряжений.

Несколько минут он медленно расхаживал по комнате, склонив голову и играя со своей бородкой. Наконец он остановился.

– Я отослал этого мошенника Андре с поручением, которое задержит его ещё на несколько минут. По его возвращении я попытаюсь узнать имя его сообщника или, скорее, – добавил он насмешливо, – его хозяина. Я примерно предполагаю... – начал он, затем внезапно повернулся ко мне и осведомился: – Можете ли вы кого-то заподозрить, Кавеньяк?

Я поспешил уверить его, что не могу, на что он пожал плечами, таким способом показав, как оценивает мою проницательность.

– Ohimè! (Увы мне! – итал.) – горько возгласил он. – Как незавидно моё положение! Предатели и заговорщики нашлись в моём собственном доме, и нет никого, кто бы защитил меня от них!

– Ваше преосвященство! – воскликнул я почти с негодованием, ибо подобное обвинение в адрес того, кто служил ему так, как я, было жестоким и несправедливым.

Он пронзил меня острым взглядом из-под насупленных бровей, затем внезапно смягчился, увидев выражение моего лица, и, подойдя туда, где я стоял, положил свою мягкую белую руку на моё плечо.

– Простите меня, Кавеньяк, – сказал он ласково, – простите меня, мой друг, я обидел вас. Я знаю, что вы честны и преданны, а слова, которые я произнёс, были исторгнуты чувством горечи при мысли, что тот, кого я осыпал милостями, мог так предать меня, возможно, – горько добавил он, – ради нескольких жалких пистолей, точно как Искариот предал своего Господа... У меня так мало друзей, Кавеньяк, – продолжал он тоном мимолётной печали, – так мало, что я не могу позволить себе поссориться с тем единственным, в ком я уверен. Есть много таких, кто боится меня, много – кто лебезит передо мной, зная, что в моей власти возвысить или уничтожить их, но нет никого, кто любил бы меня. И мне же ещё завидуют! – и он издал короткий горький смешок. – Завидуют... "Вон идёт настоящий король Франции" – так говорят аристократы и простолюдины, снимая свои шляпы и низко склоняясь перед великим и могущественным кардиналом Мазарини. Они забывают о моих достоинствах, но порицают мои слабости, и, завидуя мне, они злобствуют против меня, ибо злоба – это постоянная излюбленная маска зависти. Они завидуют мне, одинокому старику в кругу придворных, которые, как дворняжки, лебезят передо мной. Ах, Кавеньяк, как мудро было сказано мудрецом, покойным кардиналом Ришелье, часто те, кому мир больше всего завидует, больше всего нуждаются в жалости.

Я был глубоко тронут его словами и тихим голосом, то печальным, то страстным, которым они были сказаны, ибо для Мазарини необычно было говорить так много на одном дыхании, и я понял, что предательство Андре наверняка жестоко его ранило.

Не в моих правилах было пытаться, противореча, убеждать его, что он ошибается; более того, я очень хорошо знал, что всё, сказанное им, – правда, и, будучи не льстивым придворным, для которого искусство лжи так же естественно, как дыхание, а грубым солдатом, который говорит только то, что у него на сердце, я хранил молчание.

Своими проницательными глазами он прочитал всё, что было в моей душе; взяв меня за руку, дружески пожал её.

– Спасибо, мой друг, спасибо! – пробормотал он. – Вы по крайней мере честны – честны, как шпага, которую при себе носите и чтите, и, пока эта моя слабая рука может управлять человеческими судьбами, пока я жив, вы не будете забыты. Но теперь идите, Кавеньяк, оставьте меня; Андре может вернуться в любой момент, и, пожалуй, в нём пробудятся подозрения, если он обнаружит вас здесь, ибо никто так не подозрителен, как предатели. Ждите моих приказаний, как обычно, в приёмной.

– Но безопасно ли оставлять ваше преосвященство с ним наедине? – вскричал я в некотором беспокойстве.

Он приглушённо рассмеялся.

– Думаете, этот мошенник жаждет попользоваться заслуженной им виселицей на Монфоконе? – сказал он. – Нет, отбросьте страхи, до насилия не дойдёт.

– Крыса, загнанная в угол, – опасный противник, – ответил я.

– Знаю-знаю, – откликнулся он, – и поэтому принял свои меры предосторожности, вовсе не нужные, как по мне: voyez! (смотрите! – франц.) – и, когда он распахнул свою алую мантию, я увидел, что под ней блестит кольчуга.

– Это хорошо, – отозвался я и, поклонившись, удалился.

В тёмной и тихой приёмной – ибо пажей и их богопротивных игрушек не было, когда я вернулся, – я медленно расхаживал взад и вперёд, печально размышляя о том, что сказал кардинал, и кляня в душе этого пса Андре. И такое негодование почувствовал я против подлого предателя, что когда через полчаса увидел его стоящим перед собой с фальшивой улыбочкой на бледной физиономии, то лишь с трудом удержался, чтобы его не ударить.

– Вот ваше домино, месье де Кавеньяк, – сказал он, положив длинное тёмное одеяние на спинку стула.

– Его преосвященство готов? – поинтересовался я угрюмым тоном.

Поскольку мой тон обычно угрюмый, не было причины, чтобы он взволновал Андре на этот раз, чего и не случилось.

– Его преосвященство почти готов, – отозвался он. – И хочет, чтобы вы подождали в кабинете.

Это было необычно и заставило меня задуматься. Вывод, к которому я пришёл, заключался в том, что Мазарини ещё не развернул своей кампании против незадачливого слуги, однако хотел иметь меня под рукой, когда сделает это.

Не говоря Андре ни слова, я отстегнул свою шпагу, как то было у меня в обычае, и знаком попросил отнести её в мою комнату, поскольку не намерен был больше использовать её этим вечером.

– Не могу, месье де Кавеньяк, – ответил он, – простите, но его преосвященство пожелал, чтобы я сразу же вернулся. Он чувствует лёгкое недомогание и хочет, чтобы я сопровождал его в Лувр сегодня вечером.

Я в самом деле был удивлён, но выдал себя разве что взглядом. Методы кардинала были странными и непостижимыми, особенно касательно правосудия, и я был хорошо с этим знаком.

– В самом деле! – отозвался я серьёзно. – Надеюсь, это не означает ничего опасного.

– Боже упаси! – вскричал лицемер, в то время как придерживал дверь, чтобы я прошёл в кабинет. – Подумайте, месье де Кавеньяк, какая потеря это была бы для Франции, если бы с монсеньором что-то случилось.

Он истово перекрестился, и его губы зашевелились как будто в молитве.

А я, заражённый его благочестивым настроением, вознёс к небесам молитву вместе с ним, молитву такую жаркую, какой никогда ещё не рождало моё сердце, молитву, чтобы с его хилым телом смогли позабавиться заплечных дел мастера, прежде чем под конец оно будет передано палачу на Монфоконе.

Когда он оставил меня в кабинете, я не спеша облачился в домино, которое он мне принёс, и, на основании того, что, как я знал, должно было происходить в спальне, рассудив, что мне какое-то недолгое время придётся подождать, уселся и внимательно прислушивался к любым звукам, которые могли проникнуть через завешанные гобеленами стены.

Но как я ни напрягал уши, всё, что я уловил, – это жалобный вопль: "Je le jure!" (Я клянусь! – франц.), за которым последовал кардинальский хохот – такой ужасный, такой безжалостный, такой обвинительный, и ещё одно слово: "Клятвопреступник!"; затем всё опять стихло.

Я объяснил это тем, что, как мне было известно, кардинал в гневе редко повышал голос, а скорее понижал его, в то время как Андре, осознавая моё соседство, возможно, прилагал старания утаить свои заверения от моих ушей.

В конце концов дверь открылась, и появилась фигура, облачённая в чёрное домино, капюшон которого так низко был опущен на лицо, что я не смог увидеть, надета маска или нет.

За ней вышла ещё одна фигура, облачённая похожим образом, и так всецело скрывало домино очертания фигуры, что я не знал, кто кардинал, а кто камердинер, потому что оба они были более или менее одного роста. По той же причине невозможно было распознать, мужчины были это или женщины.

– Вы здесь, Кавеньяк? – прозвучал голос Мазарини.

– Здесь, ваше преосвященство, – воскликнул я вскакивая.

Говоривший повернулся лицом ко мне, и пара глаз сверкнула на меня через прорези алой маски.

Мгновение я стоял ошеломлённый, как только представил себе опасность, которой он таким образом подвергается.

Затем, вспомнив, что на нём кольчуга, я в душе немного успокоился.

Я взглянул на другую молчаливую фигуру, стоявшую рядом с ним со склонённой головой, и мне захотелось узнать, что же происходит. Но мне не дали терять время на размышления, ибо, как только я поднялся, кардинал сказал:

– Ну, Кавеньяк, надевайте свою маску и пойдём.

Я повиновался ему с той расторопностью, которой меня научили двадцать лет военной службы, и, бросившись открывать дверь приёмной, первым прошёл через неё к некой панели, с которой был хорошо знаком. Тайная пружина сразу отреагировала на моё прикосновение, и панель повернулась, обнаруживая крутой и узкий лестничный пролёт.

Мы быстро направились вниз, Андре – первый, ибо я побеспокоился обезопаситься от толчка сзади, что привело бы к сломанной шее. Я следовал за ним по пятам, в то время как кардинал замыкал шествие. Внизу я открыл ещё одну потайную дверь, и, пройдя через неё, мы очутились в вестибюле бокового и редко используемого входа во дворец Мазарини.

В следующее мгновение мы стояли на тихой и безлюдной улице.

– Посмотрите, Кавеньяк, ждёт ли карета, – сказал кардинал.

Я поклонился и собирался выполнить его распоряжение, но, положив руку на моё плечо, он сказал:

– Когда мы приедем в Лувр, вы последуете за мной на расстоянии, чтобы, находясь слишком близко, не возбудить подозрения, и, – добавил он, – ни в коем случае не заговаривайте со мной. А теперь идите за каретой.

Я быстро пошёл на угол Рю Сент-Оноре (улицы Святого Гонория), где обнаружил ожидающий нас старомодный экипаж, какими пользуются богатые горожане.

Свистом я разбудил полусонного кучера и, сурово велев ему быть наготове, вернулся к его преосвященству.

В молчании я последовал за двумя фигурами в масках по тёмной скользкой улице, ибо днём шёл дождь и булыжники были мокрыми и грязными. Старик кучер стоял в стороне, пока мы усаживались, нимало не представляя себе, что глаза, которые пристально осмотрели его из-под алой маски, принадлежали всемогущему кардиналу.

Он стегнул своих лошадей, и мы двинулись со скоростью улитки, в избытке сопутствуемые громыханием и тряской, особенно досадными для того, кто, как я, привык к седлу.

Однако поездка в Лувр не была длинной, и вскоре я был выпущен на волю, поскольку карета замерла, как обычно, в переулке.

Выйдя, я протянул руку кардиналу, но, оставив это без внимания, он тяжело ступил на землю без посторонней помощи следом за Андре, за которым я усердно наблюдал, чтобы мошенник не попытался сбежать.

Я следовал за ними на расстоянии примерно четырёх туазов, как мне было приказано, недоумевая по дороге, каков же мог быть план действий у кардинала.

Мы протолкались через шумную толпу черни, жаждавшей увидеть причудливые маскарадные костюмы, которой дюжина королевских гвардейцев с трудом не давала запрудить боковой вход, используемый только привилегированными особами.

Было около полуночи, когда мы вошли в бальную залу. Его величество, как я узнал, уже удалился, почувствовав лёгкое недомогание; вот почему я заключил, что если готовился какой-то серьёзный заговор, то удар, которому в противном случае помешало бы присутствие короля, ничто долее не могло удержать.

Едва мы продвинулись на дюжину шагов, как моё внимание было привлечено высоким худым человеком с хорошей осанкой, одетым в наряд шута времён Генриха Третьего или Четвёртого.

На нём была чёрная бархатная туника, доходившая до колен, с капюшоном, увенчанным рядом колокольчиков; спереди она была распахнута, открывая взору дублет из жёлтого шёлка в частую красную полоску. Соответственно один чулок у него был красным, а другой – жёлтым, и обут он был в длинноносые башмаки из недублёной кожи.

Одеяние шута превосходно шло его высокой гибкой фигуре, и в свете событий той ночи я часто недоумевал, почему он выбрал настолько заметный маскарадный костюм. Тогда, однако, я думал не о впечатлении, которое он производит, но встревоженно наблюдал, как он провожает глазами кардинала, и, странно сказать, Мазарини с интересом вернул ему взгляд.

Несколько мгновений я внимательно следил за его движениями и, уверенный, что он и есть тот человек, которому Андре выдал маскарадный костюм своего хозяина, инстинктивно переместился поближе к кардиналу.

Некоторое время спустя я потерял его из виду в пёстрой толчее; потом, когда музыканты заиграли весёлую мелодию и середину залы очистили для танцующих, а мы были грубо оттеснены в угол вместе с другими зрителями, он внезапно снова появился недалеко от нас.

Его преосвященство находился прямо передо мной и на расстоянии вытянутой руки от шута; Андре стоял неподвижно сбоку от меня, настолько неподвижно, что я на мгновение подумал, что Мазарини, должно быть, ошибся.

Толпа внезапно качнулась, и одновременно я услышал голос, раздавшийся громко и отчётливо и перекрывший музыку, шум голосов и шарканье танцующих:

– Да погибнут все предатели во имя благоденствия Франции!

При звуке этих слов, от которых у меня застыла в жилах кровь, я быстро глянул в сторону шута и заметил блеск стали в его поднятой руке.

Затем, прежде чем кто-нибудь успел схватить убийцу за руку, она обрушилась вниз со страшной силой – и в грудь кардинала погрузился нож.

Оставив без внимания лёгкий негромкий смех, который вырвался у Иуды рядом со мной, я стоял охваченный ужасом, однако надеясь в душе, что кольчуга, надетая Мазарини, должна была устоять перед poignard (кинжалом – франц.).

Когда же я увидел, как он, однако, завалился назад даже без стона на руки соседа, когда я увидел красную кровь, бьющую струёй и расплывающуюся огромным ярким пятном на чёрном домино, исступлённый нечленораздельный вопль сорвался с моих губ.

– Notre Dame! (Матерь Божья! – франц.) – выкрикнул я в следующее мгновение. – Вы убили его!

И я было бросился вперёд, чтобы схватить убийцу, когда внезапно сильная, энергичная рука легла на моё плечо и хорошо знакомый голос, при звуке которого я замер как зачарованный, прошептал мне в ухо:

– Тихо, болван! Успокойтесь.

Музыка внезапно прекратилась, танец оборвался – и траурная тишина воцарилась в толпе, стеснившейся вокруг убитого человека.

Вопреки моим ожиданиям убийца не делал попытки скрыться, а, сняв маску, показал нам своё лицо печально известного при дворе смутьяна – comte (графа – франц.) де Сент-Ожера, фаворита принца де Конде. Он спокойно скрестил руки на груди и стоял глядя на притихшую толпу вокруг него с дьявольской усмешкой презрения на тонких губах.

Затем, когда свет истины мало-помалу проник в мой разум, человек в маске рядом со мной, которого я до тех пор принимал за Андре, быстро выдвинулся вперёд и, сдёрнув капюшон с головы жертвы, снял с неё красную маску.

Я вытянул шею и увидел, как и ожидал, мертвенно-бледное лицо камердинера, уже застывшее, с несомненными признаками трупного окоченения.

Немного спустя шорох пронёсся по собранию, выдохнувшему слово "кардинал!". Я поднял взгляд и увидел Мазарини, выпрямившегося, без маски и безмолвного. С него я перевёл взгляд на Сент-Ожера; он ещё не встретился глазами с кардиналом, и для него шёпот толпы имел другое значение; так что он продолжал улыбаться по-своему, спокойно и презрительно, пока Мазарини не вернул его к действительности.

– Это ваших рук дело, месье де Сент-Ожер?

При звуке этого голоса, такого холодного и ужасающего в своей угрозе, молодчик сильно вздрогнул; он повернулся к кардиналу – и в его глазах выразился жалкий страх. Когда их взгляды встретились, один – такой суровый и спокойный, другой – бегающий и трусливый, то Сент-Ожера, казалось, хватил озноб; он метнул торопливый взгляд на жертву, и, когда он увидел Андре, его лицо стало таким же пепельным, как у трупа.

– Вы не отвечаете, – продолжал Мазарини, – но это и не нужно: я видел удар, и вы до сих пор держите кинжал. Вы, я не сомневаюсь, – о, сколько иронии было в этих словах! – удивлены, увидев меня здесь. Но я узнал обо всём, и моим намерением было разрушить ваш замысел и покарать вас с вашей фальшивой доблестью. Мне думается, месье, что вы сотворили достаточно зла в своей жизни и без того, чтобы увенчать её таким подлым поступком, как этот. Что вы унизились бы до того, чтобы всадить нож в жалкого, беззащитного лакея, которого считали недостойным вашей шпаги, этого… так низко пасть, как вы… я никогда не ожидал от человека, в чьих жилах течёт кровь Сент-Ожеров. И подумать только, – продолжал он далее уничтожающе насмешливым тоном, – что вы попытались придать вашему поступку ореол патриотизма! Какой вред этот жалкий мерзавец нанёс Франции? Говорите! Вам нечего сказать?

Но ярость, отчаяние и стыд душили графа, отняв у него дар речи, и вели в его душе жестокую битву. Такую беспощадную, что, когда кардинал прервался, ожидая ответа, с минуту его губы судорожно подёргивались, а затем, шатнувшись вперёд, он упал ничком на пол в обмороке.

– Позовите стражу, месье де Кавеньяк, – сказал мне Мазарини. – Этот человек совершил своё последнее преступление. Неделя в тюремной камере Бастилии и общество святого отца, возможно, приготовят его к лучшей жизни после эшафота.

* * *

– Видите ли, – сказал его преосвященство час спустя, когда мы были одни в его кабинете, – если бы я допустил, чтобы мир узнал, против кого был направлен удар Сент-Ожера, мир бы сочувствовал, как и всегда, незадачливому заговорщику и, может быть, меньше любил бы меня. Кроме того, всегда есть фанатики, готовые повторить такие деяния, как это, и, прознай они, что случай со смертью никому не известного лакея – это было покушение на Мазарини, боюсь, что нож какого-нибудь убийцы укоротил бы мою жизнь раньше назначенного времени. Тогда как сейчас, – повёл он далее, взмахнув рукой, – Сент-Ожер встретит смерть как трусливый изменник; он умрёт, ни в ком не вызвав сожалений, за исключительно омерзительный проступок. Что касается Андре, то его смерть была слишком лёгкой.

– Как вышло, монсеньор, – спросил я, – что он не предостерёг своего сообщника, не сделал никакой попытки защитить себя?

– Вы не можете догадаться? – сказал он улыбаясь. – Заставив его сознаться в измене, я привязал его руки к туловищу, а в рот засунул кляп, который убрал вместе с маской.

– Но маска? – вскричал я.

Он снова улыбнулся.

– Как вы бестолковы! Я поменял её, пока вы ходили за экипажем.

– Почему вы всё скрыли от меня, монсеньор? – воскликнул я. – Вы мне не доверяете?

– Нет-нет, только не это, – сказал он. – Я подумал, что так благоразумнее; вы могли бы выдать меня, выказывая излишнее почтение… Но идите, оставьте меня, Кавеньяк, уже поздно.

Я отдал поклон и, когда уходил, услышал, как он пробормотал себе самому слова Сент-Ожера:

– "Так сгиньте же все предатели ради благоденствия Франции!" – и с довольным смешком добавил: – Как мало он догадывался об истинности того, что сказал!

Примечания переводчика

Монфокон (Gibet de Montfaucon) – огромная каменная виселица, построенная в XIII веке к северо-востоку от Парижа, во владениях некоего графа Фалькона (Фокона). Получила прозвище Montfaucon (от mont – гора и faucon – сокол, буквально "Соколиная гора"). Одновременно на Монфоконе могло быть повешено до 45 человек. До наших дней виселица не сохранилась.

Рю Сент-Оноре (Rue Saint-Honoré) – улица Святого Гонория, как и многие другие улицы исторического центра Парижа, была проложена в Средние века, а именно в конце XII века. Она обязана своим именем монастырской церкви Святого Гонория Амьенского, покровителя пекарей (до наших дней церковь не сохранилась). Экипаж ожидал Мазарини на углу этой улицы, откуда совсем недалеко расположен Пале-Кардиналь, то есть кардинальский дворец, – нынешний архитектурный комплекс Пале-Рояль (буквально "королевский дворец"). Он был построен для кардинала Ришелье. После смерти Ришелье дворец заняла вдовствующая Анна Австрийская с юным Людовиком XIV, потом там поселился кардинал Мазарини. Теперь здесь размещаются различные госучреждения, театры и многое другое. Лувр, кстати, находится довольно близко.

4 французских туаза (около 8 метров) – у Сабатини 8 английских ярдов (расстояние, на котором Кавеньяк поначалу следовал за Мазарини на балу).

Принц де Конде – заклятый враг Мазарини, один из главарей Фронды (fronde – праща), антиправительственной смуты, имевшей место во Франции в 1648–1653 годах и фактически представлявшей собой гражданскую войну.

Content

Рафаэль Сабатини
Красная маска