Одиссея батьки Махно

НЕСТОР МАХНО – МИФЫ

И РЕАЛЬНОСТЬ

(вместо предисловия)

В истории революции и Гражданской войны вряд ли найдётся другая столь же противоречивая и загадочная личность, как Нестор Махно. Ещё при жизни о нём ходили самые невероятные слухи, многие из которых затем превратились в легенды и мифы. Например, когда его крестили, будто бы на священнике загорелась риза, что в глазах собравшихся предвосхищало ребёнку судьбу разбойника. Или вот ещё. Говорили, что на каторгу он попал за убийство родного брата или что, обобрав односельчан в первые месяцы революции, купил дом в Москве и жил там в роскоши. Каждый из этих слухов имел своих авторов и свою цель — дезинформировать народ, создать отрицательный образ Н. Махно.

Большинство народов бывшего Союза ССР знают о Н. Махно и связанном с ним крестьянском движении по материалам советского периода истории. Поэтому до сих пор многие, повторяя «Краткий курс истории ВКП(б)», безапелляционно утверждают, что он — бандит с большой дороги, грабитель, убийца, оборотень и т.д. Правда, редко, в основном в зарубежной литературе, было и другое мнение — он революционер, романтик, утопист, идущий на любые жертвы за народное дело, за дело близкого и понятного ему крестьянского народа.

В «Энциклопедии Гражданской войны и военной интервенции в СССР» (Москва, 1983) его характеризуют так: «Махно Нестор Иванович (1889—1934), один из главарей мелкобуржуазной контрреволюции на Украине. Из крестьян. Окончил церковно-приходскую школу. За участие в террористических актах и «экспроприациях» в 1909 году был приговорён к 10 годам каторги. Отбывал заключение в Бутырской тюрьме в Москве, анархист. В 1917 году, после Февральской революции и освобождения из тюрьмы уехал в с. Гуляй-поле. В апреле 1918 г. создал вооружённый анархистский отряд. Начал партизанскую борьбу с австро-германскими оккупантами и гетманскими властями. Отличался храбростью и жестокостью. Опирался на зажиточные слои крестьян, среди которых приобрёл большую популярность. В 1919—20 воевал против белогвардейцев и петлюровцев, а также против Красной Армии. Трижды вступал в соглашение с Советской властью, трижды нарушал его и поднимал мятеж. 26 августа 1921 года бежал в Румынию».

Имя Н. Махно постоянно упоминается в энциклопедиях и исторических трудах. Практически во всех случаях Махно и связанное с ним движение народных масс показаны с отрицательной стороны, в издевательском, а порой и карикатурном виде. Немало усилий в очернении Н. Махно приложили и многие писатели, кинорежиссёры и другие деятели искусства недавнего прошлого. Вспомним хотя бы кинофильмы «Красные дьяволята», «Александр Пархоменко», роман-трилогию А. Толстого «Хождение по мукам» и др.

Внёс свою лепту в бытующую до сих пор легенду об антисемитском характере махновского движения и поэт Э. Багрицкий в поэме «Дума про Опанаса». В ней якобы по приказу Махно убивают комиссара продотряда по фамилии Коган, что некоторыми толкуется в духе сугубо национальном. В действительности всё было наоборот. Махно пресекал, а порой и карал за проявление антисемитизма. Примеров таких известно много. Отметим только то, что как анархист он был за равенство всех народов и среди его ближайшего окружения было немало евреев, в частности, начальник контрразведки Л. Задов (Зиньковский), заведующий культурно-просветительским отделом П. Аршинов (Марин), заместитель председателя Реввоенсовета Революционных Повстанцев Украины (махновцев) В. Волин (Эхенбаум) и др. Как свидетельствовали современники Н. Махно в 1920 г., «отрядам Махно были чужды всякие шовинистические настроения».

В1944 г. я впервые прочитал о Махно и махновцах в романе А. Толстого «Хождение по мукам» и дал прочитать о них моей полуграмотной бабушке Белогуб Т.Г. (1884—1957), лично знавшей Н. Махно и других участников Гражданской войны. Прочитав, бабушка сказала: «Это брехня, напиши об этом Толстому. Махно был не таким, а жестокостью отличались все — и махновцы, и красные, и белые, и немцы, и австрийцы, а особенно, казаки».

Но было ли в литературе если не положительное отношение к Махно и махновщине, то хотя бы сочувствующее? Было. Поэт — Сергей Есенин в стихотворении «Сорокоуст» изобразил жеребёнка, безуспешно пытающегося обогнать поезд.

...Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужели он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?..

Вот как в автокомментарии Есенин излагает суть стихотворения: «Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребёнок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребёнка, тягательством живой силы с мёртвой» (Сергей Есенин. Собрание сочинений, том 5. 1966. С. 87, письмо к Е.И. Лившиц, август 1920 года).

Есенин связывал Махно с той уходящей крестьянской Русью, гибель которой вызывала у поэта чувство грусти и сожаления. В продолжение темы им была задумана поэма, которая должна была широко охватить революционные события в России с героическими эпизодами Гражданской войны, с Махно, Лениным и бунтующими мужиками на фоне хозяйственной разрухи, голода, холода и прочих «кризисов» первых годов революции. Но свершится задуманному было не суждено. Первоначальный замысел поэмы вылился в отдельные поэмы: «Гуляй-поле» и «Страна негодяев». Причём в драматической поэме «Страна негодяев» можно выделить три фигуры: Рассветов, Номах и Чекистов. За каждым из них просматриваются видные фигуры того времени. «Номах — это Махно», — говорил Есенин. Последним и можно объяснить, что драматическая поэма «Страна негодяев» не была опубликована при жизни поэта.

О Гражданской войне, махновщине, Н. Махно написано много книг, проведено много исторических исследований, но в основном за рубежом. Среди отмеченных книг можно привести «Воспоминания», написанные самим Н. Махно, которые были изданы в Париже в 1926 г. (первая книга) и посмертно — в 1936 и 1937 гг. (вторая и третья книги). Первой попыткой многостороннего и систематического исследования феномена Н. Махно и махновского движения была книга «История махновского движения» (Берлин, 1923; Запорожье, 1995), написанная П. Аршиновым, сокамерником Н. Махно по Бутырской тюрьме и сподвижником в годы Гражданской войны на Украине. Ряд серьёзных книг о махновском движении вышли в наши дни. Одной из первых была книга А.В. и В.Ф. Белаша «Дороги Нестора Махно» (Киев, 1994). В.Ф. Белаш — соратник Н. Махно и начальник штаба Повстанческой Армии (махновцев). Постепенно расширились круг исследователей и география изданий. Л.Д. Яруцкий «Махно и махновщина» (Мариуполь, 1995), В.Г. Голованов «Тачанки с юга» (Москва, 1997), Э. Телицин «Нестор Махно» (Москва, Смоленск, 1997). В украинском журнале «Вiтчизна» (Киев) появилась повесть В. Верстюка «Комбриг Нестор Махно». В серии «Украинский исторический роман» были изданы роман Р. Самбука «Махно» и повесть-эссе В. Савельева «Махно. Остання правда» (1997).

Каждая из указанных книг если не полностью, то во многом рассеивает тот туман, который советская власть напустила на Н. Махно, пытаясь скомпрометировать его имя и облик.

Сегодня, к сожалению, часто срабатывает стереотип, говоря о беспорядках в тех или иных районах, о террористических актах, опять ссылаются на анархию и махновщину. Но так могут утверждать лишь люди, имеющие весьма отдалённое представление об анархизме вообще и махновщине, точнее, о крестьянском повстанческом движении на Украине, в частности.

Прозаик С.П. Мосияш известен читателям по ряду исторических романов о российских государственных деятелях. В романе «Одиссея батьки Махно» изложены события российско-украинской истории и Гражданской войны. В этом романе С. Мосияш не изменил своим принципам — писать исторические романы на большом фактическом материале. Отсюда и роман получился динамичным, с большим количеством исторических фактов, от которых веет духом свободы, равенства и братства. Читая роман, проникаешься светлыми чувствами и к его героям, и к их мыслям. Более того, мне как «соучастнику» тех событий по рассказам моих бабушек и дедушек (с одним из них юный Н. Махно начинал работать в литейном цехе завода Кригера), родителей и родственников становится радостно за Н. Махно и его единомышленников. За его беспредельную преданность своему народу, идеям анархизма, учителям — В. Антони, А. Семенюте, П. Кропоткину.

Профессор Н.Ф. Семенюта.

ОТ АВТОРА

Нестор Махно, оболганный и облитый такой грязью (к чему помимо большевиков приложили руки и известные советские писатели, особенно окарикатуривавшие его), что соскрести её и показать истинное лицо этого революционера-анархиста, ни разу не покривившего душой перед народом, я счёл своим святым долгом.

В Гражданской войне все были жестоки, и Махно не исключение, но...

У махновцев строго исполнялся приказ: «Всех продотрядчиков расстреливать на месте». И вдруг сам Нестор, заметив среди них 15-летнего мальчишку, подозвал его, расспросил и отпустил: «Иди. Подрастёшь, поумнеешь, поймёшь». Мальчика звали Мишей Шолоховым. Что это? Или батько почувствовал в нём родственную душу (Нестор писал стихи и среди штабных имел шутливое прозвище «Пушкин»)? Или вдруг пожалел подростка?

Нет, как хотите, а я полюбил Нестора Ивановича — этого правдивого, непоколебимого борца за трудовой народ. Никого так не любили украинские крестьяне, как его, не случайно дали ему самое высокое звание Батько, которое он ценил выше всех наград и почестей. Орден Боевого Красного Знамени так ни разу и не надел: «Я не за это воюю», звание генерала, которое сулили ему белые, отверг с презрением и брезгливостью.

В хронике «Одиссея батьки Махно» я постарался показать, каким он был в действительности, очистив его от грязи и вымыслов партийных карикатуристов.

«Передайте от меня товарищу Махно, чтобы он берёг себя, потому что таких людей, как он, в России немного», — писал Кропоткин, и автор с ним абсолютно согласен.

Считаю, приспело время сказать о Несторе Махно пусть запоздалую, но правду.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа...

А.С. Пушкин

1. Дома

В бане было сумрачно. Крохотный огонёк лампадки, стоявшей на подоконнике, едва-едва освещал невысокий полок и каменку, не доставая прокопчённых углов и стен.

Нестор сразу же опустился на лавку. Григорий взялся замачивать в шайке с кипятком веник.

— Ты будешь париться? — спросил брата.

— Нет.

— Почему?

— Нельзя мне, Гриша.

— Вот те раз. Ты, помнится, до каторги любил парок.

— До каторги любил, а теперь вот... погреюсь, помоюсь и годи.

Но старший брат оказался допытлив:

— С чего так-то, братишка? Тюремную грязь бы согнал.

— Нельзя мне, Гриша, — с неохотой отвечал Нестор. — У меня ведь одного лёгкого нет.

— Как так нет?

— А так. В казематах-то сыро, холодно, — заболел туберкулёзом. Одно лёгкое, считай, сгнило. Доктора решили убрать его, чтоб, значит, второе сохранить. Вот так.

Григорий был ошарашен этой новостью, вздохнул сочувственно:

— Как же ты теперь, братишка?

— Но-но, не раскисай, — усмехнулся Нестор. — Да не вздумай маме сказать. Да и вообще никому знать не надо.

— Нет. Что ты, что ты. Я же понимаю, она и так испереживалась. Емельян вон с фронта без глаза явился, инвалид. Так она к Кригеру пошла, умолила принять его сторожем хоть. Всё ж кусок хлеба.

— Принял?

— Принял. Пожалел фронтовика. Сказал: «По отцу Ивану знаю, мол, все Махны добросовестные работники». Отец-то у него лучшим конюхом слыл.

— Ну Борис Михайлович хоть и буржуй, а человек, — согласился Нестор. — Меня тогда, сопляка, в модельный цех определил, не в чернорабочие.

— Какой из тебя чернорабочий был бы. Впрочем, и сейчас ты не краше: кожа да кости. Давай хоть спину потру, соскребу с тебя грязь тюремную.

Натирая мочалкой спину Нестору, Григорий говорил успокаивающе:

— Ничего, мы тебя откормим. Откормим, оженим; ты у нас ещё ого-го.

— Уж и оженим?

— А как же? Настя всякий раз за тебя спрашивала. Маме помогала посылки для тебя собирать. Всё норовила конфет побольше сунуть.

— Да-а, мама, — вздохнул Нестор. — Я над её письмами, поверишь, Гриша, плакал всякий раз. Белугой ревел. Каторга-то мне пожизненная была, думал не увижу вас. А тут революция, слава богу. И всё — я на воле.

— Ты, наверно, не знаешь, Нестор, когда тебя к смерти присудили, мама слезницу аж царице написала.

— Ну да? С ума сойти.

— Может, по её слезнице тебе и заменили смертный приговор на каторгу.

— Может быть. Хотя вряд ли письмо до царицы успело дойти. Мне там сказали, что смиловались надо мной по несовершеннолетию. Мне до 21 года шести месяцев не хватало.[1]

— И тут мамина заслуга, — засмеялся Григорий. — Смекаешь?

— Нет, — признался Нестор.

— Ты ж родился в 88 году, а она тебя записала с 89-го. Был бы с 88-го записан, не миновать тебе петли.

— А ведь верно, Гриша. Ну мама, как чувствовала всё равно.

— Вот именно, что из тебя разбойник вырастет, — пошутил Григорий. — Теперь поди Бутырка-то выучила?

— Выучила, Гриша, хорошо выучила, теперь я, братка, твёрдый анархист, не разбойник.

— Хоть бы ты растолковал брату, что это такое — анархизм.

— Это когда, Гриша, никакой власти не будет.

— Что-то я не пойму, Нестор. Кто-то ж должен править, вон, возьми телегу с лошадью, понужни её да кинь вожжи. Куда она тебя завезёт?

— Умная лошадь домой и завезёт. Но человек-то не лошадь, Гриша, — тоже нашёл сравнение.

После бани братья сидели на широкой лавке, попивая квасок. Нестор, откидываясь спиной к стене, прикрывая глаза, говорил, не скрывая торжества:

— Господи, я дома... Наконец-то дома. Даже не верится... В дороге где, на станции, в вагоне ли задремлю и в глазах опять Бутырка, кандалы...

— То-то я смотрю у тебя на руках следы остались.

— У меня, брат, и на ногах заметы есть. Ты только маме не говори, Гриша.

— Сказал раз и хватит. И долго ты их таскал? Кандалы те?

— Ну ты ж знаешь, я не терплю несправедливости, с тюремщиками лаялся как собака, всё правду искал. Зато и получал и кандалы и карцер. Ну и туберкулёз впридачу. В больнице тюремной только и снимали. А так всю дорогу ими брякал.

— Ах, Нестор, Нестор, горюн ты наш.

Распахнулась дверь, обдав братьев мартовским холодом. В проёме появился паренёк.

— Дядя Нестор, дядя Гриша, там уже заждались вас. Бабушка уже беспокоится, не угорели ли? Там к дяде Нестору друзья пришли. Ждут.

Паренёк убежал, Нестор сразу засуетился, стал натягивать штаны.

— Это никак Савы сын? А?

— Угадал. Старший, Мишка.

— Когда меня взяли, он под стол пешком ходил, а теперь эвон — парень. Во, время летит. Кто ж там пришёл-то?

— Да, наверно, твои сторонники, которые уцелели.

Когда они вошли в избу, в горнице под потолком сияла 10-линейная лампа, освещая стол, уставленный нехитрыми крестьянскими закусками и бутылками с самогоном. Вдоль стола у окон толпились гости. Среди них первым Нестор узнал Семенюту, дорогое лицо.

— Андрей!

— Нестор Иванович.

Они обнялись, расцеловались. Отстранив Андрея, Нестор пронзительно вглядывался в его лицо, искал дорогие черты Александра Семенюты.

— В тебе есть что-то от него.

— Так мы ж всё же братья, — улыбнулся Андрей.

— Мне писали, что Саша погиб, но как я не знаю.

— Полиция окружила дом, он отстреливался, пока были патроны. Последний пустил себе в сердце.

— Ну что ж, светлая память ему. Мы его никогда не забудем. О-о, Лева, здравствуй, — Нестор обнялся со Шнайдером. — Я рад тебя видеть. Лютый, ты ещё цел?

— Цел, Нестор Иванович, — улыбнулся Исидор Лютый. — Вы на каторге уцелели, а уж здесь нам сам бог велел.

И тут Нестор увидел стоявшего у окна молодого высокого парня, смущённо наблюдавшего за встречей друзей.

— А этого хлопца что-то не узнаю.

— Где ж тебе его узнать, — сказал Семенюта. — Когда тебя загребли, он ещё без штанов бегал. А ныне у нас это самый боевой товарищ Алексей Марченко.

— Ну здравствуй, боевой товарищ, — протянул ему руку Нестор. — Я рад, что наша организация молодеет. Очень рад.

— Алексей вас, Нестор Иванович, обожествляет, — сказал Семенюта.

— Вот это напрасно, Алёша. Мы — анархисты принципиально против вождизма. Как в «Интернационале-то» поётся: «ни бог, ни царь и ни герой». В этих словах отрицается всякое идолопоклонство. Почему? Не задумывались?

— Нестор, — вмешался Григорий. — Поздоровкались, пора и за стол. Мама вон уже сердится.

— Что ты, что ты, Гриша, — замахала рукой старушка, сидевшая на краешке кровати и не сводившая истосковавшихся глаз с младшего сына, нежданно-негаданно явившегося с каторги. — Пусть с друзьями наговорится.

— Вот за чаркой и будем говорить, — решительно сказал Григорий.

Все стали рассаживаться.

Григорий взял в руки «четверть» с замутнённой туманцем самогонкой, стал наполнять стаканы:

— Ну что, Нестор, ты сегодня у нас главная радость. Скажи словцо.

Нестор поднялся, взял свой стакан, заговорил негромко:

— Ну что, товарищи, эта встреча, о которой ещё месяц назад я и мечтать не мог, для меня тоже огромная радость. Мы опять вместе. Жаль, что нет среди нас Александра Семенюты и Прокопия, брата его, отдавших жизни в борьбе с царизмом. Нет с нами и первого руководителя и вдохновителя нашей группы Вольдемара Антони...

— Он далеко нынче, — заметил Шнайдер.

— Жив? — спросил Нестор. — Где он?

— Аж в Аргентине.

— Ого! Ну и хорошо, что бежал, а то бы не миновать ему столыпинского галстука[2]. Надеюсь, услыхав о нашей революции, он вернётся и включится в борьбу. А она грядёт, товарищи, помяните моё слово, и будет нелёгкой.

— Но ведь революция уже свершилась, — заметил Григорий.

— Свершилась. А что она дала?

— Ну как? Свободу. Тебя вон с каторги вытащила.

— Верно, Гриша, свобода есть. Но война осталась, и так же как при царе «до победного конца». А земля-то у кого? У помещиков. А бедняки, которых мы поклялись защищать, по-прежнему без земли, без инвентаря, зачастую и безлошадные. Кадеты толкуют о выкупе земли. А где бедняк возьмёт денег на выкуп? Кто ему их даст? Мы — анархисты считаем, что коль революция провозглашает равенство, то и землёй надо наделить тех, кто на ней живёт и работает.

— А помещиков к ногтю? Да? — спросил Лютый.

— Не обязательно. Их тоже наделяем паями по количеству душ.

— Эге, Нестор Иванович, так просто не получится, — заметил Шнайдер. — Не отдадут они за так.

— Не захотят миром, силой возьмём.

— Вот за это и выпьем, — поспешил вставить слово Григорий. — Нестор-братка, у нас горилка прокиснет.

— Да, да, да, — легко согласился Нестор. — Виноват, братцы. Заболтался. Предлагаю выпить за нашу встречу. Мама, выпей же и ты с нами, — обернулся Нестор к матери.

— Разве за твоё возвращение, сынок? Только глоточек, — попросила Евдокия Матвеевна.

Потом, взяв свой стакан, чокнулась с Нестором, не удержалась — погладила его по голове, сказала растроганно:

— Дай бог тебе здоровья, сынок. Здоровья и счастья.

— Счастье его на Бочанах проживает, — хохотнул Григорий.

— С этим успеется, — ответил серьёзно Нестор.

После второго тоста оживилось, зашумело застолье. Всем вдруг захотелось говорить.

Потом появился старший брат Махно Савелий со своей бутылкой. Обнялся с Нестором, поздравил с возвращением.

На лавке у стены теснились, уступая место вновь прибывавшим. Нестор, слушая болтовню захмелевшего застолья, предложил вдруг:

— Надо бы песню, братва. А?

— А где Аграфена? Она у нас запевала.

Молодая женщина явилась из кухни, молвила с шутливой укоризной:

— Как петь, так сразу: Груня, а как пить так...

— Гриша, что ж ты жену обижаешь? Наливай.

Аграфена, поморщившись, выпила стакан, отёрла губы, закусила и, положив руки на плечи мужу, запела сильно и звонко:

На вгороде верба рясна-а.

Там стояла дивка красна...

— Ну, всё, — скомандовал Григорий, и мужики дружно грянули:

Хорошая тай врадлива-а

И ий доля несчастлива-а...

Подогретые самогоном, пели мощно, азартно, так что лампа над столом помигивала.

2. Начало

Уже на следующий день Шнайдер демонстрировал Махно комнату-штаб анархистов. Нестор искренне радовался:

— Вот мы и вышли из подполья, Лева. Теперь будем открыто пропагандировать идеи анархо-коммунизма. Это хорошо, что собираете сочинения наших теоретиков Бакунина и Кропоткина. Я бы ещё вот что предложил, надо обязательно достать их портреты и повесить здесь на стене. Кроме этого, необходимо и анархистское знамя.

— Чёрное? — спросил Шнайдер.

— Разумеется. Цвет земли — нашей кормилицы. Причём это не надо затягивать, на первомайскую демонстрацию мы должны идти уже под нашим знаменем. И ещё, я думаю это будет вполне справедливо, надо заказать художнику и большой портрет Александра Семенюты и повесить его рядом с нашими теоретиками.

— А где взять-то? С чего его рисовать?

— У мамы сохранилась фотография, где Саша снят с Антони. Вот с неё и сделаем. Семенюта стоял у истоков анархистского движения в Гуляйполе, и он достоин чести находиться рядом с Кропоткиным.

— Кропоткин, я слышал, за границей.

— Услыхав о революции в России, я уверен, он вернётся. Вот увидишь. Жаль только, что он в преклонном возрасте, старик. Но наш старик.

Мы должны принять знамя анархизма-коммунизма из его слабеющих рук. Мы. Это наш долг. И только.

Заслышав о появлении Махно в штабе анархистов, туда стали собираться сторонники этого движения. Пришли братья Шаровские, Филипп Крат, Хундей, Лютый, Марченко.

Появлению каждого Нестор искренне радовался, а со своими бывшими соратниками обнимался и даже целовался.

— О-о, Алексей Васильевич! — встретил он восторженным восклицанием анархиста Чубенко. — Как я рад, что ты уцелел.

Они обнялись, трижды облобызались.

— Я тоже рад тебе, Нестор Иванович. Бери-ка ты нашу группу под своё крыло, будь нашим председателем.

— Ты что, Алёша, толкаешь меня во власть? — усмехнулся Махно. — Ты ж знаешь наш лозунг: долой любую власть!

— Знаю. Но должен же быть в группе старший товарищ, если хочешь, учитель. А ты? Вчерашний каторжник, как раз и подходишь на эту должность.

— Это только ты так думаешь?

— Почему я? Мы все, как революция свершилась, меж собой сговорились, как только приедет товарищ Махно, мы его тут же в командиры. Мы давно порешили, как вы воротитесь, вас и выберем в атаманы.

— А то вон в Дибривке уже есть командир, — продолжал Чубенко. — А чем хуже Гуляйполе?

— А кто там?

— Щусь Феодосий, бывший матрос. Лихой парень, несколько хвастлив, но, я думаю, это молодая кровь в нём клокочет.

— А сколько ему?

— 24 года уже.

— Самый возраст умнеть. Но раз вы так решили, буду кошевым. И только.

— Алексей Васильевич, сколько в нашей группе человек?

— Около двадцати.

— Ну что ж, для начала неплохо. У нас раньше едва десяток набирался. Надо разворачивать пропаганду среди рабочих и крестьян, знакомить их с нашим анархистским учением, нашими задачами на сегодняшний день. Тебе, Алексей Васильевич, как машинисту придётся взять на себя заводских рабочих. Начинать надо с профсоюзов, собирай всех деятелей сюда, проведём с ними совещание. Я возьму на себя крестьян, на носу весенний сев, а земля как была у помещиков, так и осталась.

— Так во Временном-то правительстве кто сидит, — заметил Крат.

— Вот именно, Филипп, там есть и помещики и капиталисты. Эти сверху никогда не отдадут команду отдавать землю крестьянам, а заводы рабочим. Никогда. Так мы в Гуляйполе начнём снизу, нам видней и ближе интересы трудового народа.

Ещё говоря, Нестор краем зрения заметил, как в комнату бесшумно вошёл человек и встал там у дверей, со вниманием вслушиваясь в речь Махно.

«Наверно, кто-то из новичков», — подумал Нестор, но едва он заговорил о передаче земли крестьянам, как вошедший громко поддержал его:

— Совершенно верно, товарищ, — и решительно направился к столу, протягивая руку Нестору. — Крылов-Мартынов.

— Махно, — привстал Нестор, пожимая тёплую руку незнакомца. И не успел спросить кто он, как тот, обернувшись к присутствующим, представился сам:

— Товарищи, я социалист-революционер и направлен к вам уездной организацией эсеров помочь организовать Крестьянский Союз. Сейчас крестьяне разобщены, а так называемые проправительственные Общественные комитеты меньше всего думают о земле. Поэтому мы в Александровске уже создали Крестьянский союз, пора и вам, гуляйпольцам, следовать нашему примеру.

— А какова ваша программа, товарищ Крылов? — спросил Чубенко. — Партии эсеров, разумеется?

— Мы — эсеры требуем демократической республики, всеобщего избирательного права, свободы слова, печати, совести, собраний, всеобщего бесплатного образования, 8-часового рабочего дня, социального страхования, организации профсоюзов.

— А как с крестьянством? — спросил Махно.

— Мы требуем передачи земли в общественное владение.

— Всё хорошо, кроме одного, — сказал Нестор.

— А именно?

— Именно — сохранения государства, которое всегда становится врагом трудового народа.

— Но, товарищ Махно, мы же за демократическую республику. Заметьте, за свободу, равенство...

— Вот-вот, не с этого ли начиналась Великая французская революция. А кончилось чем? Кончилось монархией Наполеона.

— Но мы принципиально против монархии.

— Знаю, товарищ Крылов, знаю. И то, что вы, эсеры, терроризировали царское правительство, знаю. Более того, всегда одобрял это и сам принимал в терроре посильное участие, за что восемь лет и восемь месяцев бренчал кандалами на каторге.

— Кстати, товарищ Махно, я тоже проходил сей «университет», — улыбнулся Крылов.

— Вот видите, товарищ, мы с вами из одной купели, а думаем розно. Но, что касается Крестьянского Союза, то я обеими руками «за».

— Я рад, товарищ Махно. Когда мы сможем созвать крестьян на митинг?

— Да хоть завтра.

Нестор обернулся к Шнайдеру:

— Лева, составь объявление о митинге: завтра с 9 утра на Соборной площади.

— А придут ли?

— Придут. Укажи только в объявлении, что митинг собирается анархо-коммунистами по вопросу о земле. И безногие приползут.

— А где, в каких номерах мне посоветуете остановиться? — спросил Крылов-Мартынов.

— Какие там ещё «номера», товарищ, — сказал Нестор. — Вы наш гость, у меня и остановитесь.

Придя домой, Нестор попросил мать приготовить яичницу и поставить самовар.

— Прошу в горницу, — пригласил гостя Махно. — Рассказывайте, что там в уезде творится, в губернии.

— То же, что и по всей стране. Свободу получили, тюрьмы открыли, а к власти пришли кадеты. От этих крестьянам нечего ждать.

— А ваши-то есть в правительстве?

— Из эсеров Керенский — министр юстиции.

— Ну и должность вам отвалили кадеты, — усмехнулся Махно. — Царские законы, как я понимаю, по боку, новых ещё нет. На какие же законы опирается ваш министр юстиции?

— Ну, вам всё сразу и подавай.

— На то она и называется Революцией, чтоб смести старый строй и строить новый. А кадеты, так называемые конституционные демократы, всё же монархисты. Верно?

— Пожалуй, так, — согласился Крылов.

— Не пожалуй, а точно. Стало быть, в любой момент они могут вернуть монархию, посадить на шею народу тех же Романовых. Власть кадетов чревата реставрацией.

— Трудно с вами не согласиться, товарищ Махно.

— Спасибо за согласие, товарищ Крылов. Но вы всё же не сказали, что в уезде делается?

— Вас, конечно, интересуют анархисты?

— И они тоже.

— Появилась в Александровске известная анархистка Никифорова.

— Маруся?

— Она самая.

— Ну, этой палец в рот не клади. Она, слышал я, сидела в Петропавловской крепости.

— Да. Потом её выслали в Сибирь, она бежала в Японию, оттуда в Америку, потом в Европу.

— Ай да Маруся, бой-баба.

— Баба ещё та. Освоила все европейские языки, на любом чешет как на родном. Но опять проповедует террор. Мало того, тренируется в стрельбе вместе с мужем.

— Кто у неё муж?

— Поляк какой-то, тоже анархист. И тоже толкует, что всех контрреволюционеров надо на мушку.

— Хороша семейка, нечего сказать, — засмеялся Махно. — Но поляку этому я не завидую. Ей-ей. Маруся — порох, как он с нею ладит?

Евдокия Матвеевна появилась в горнице с тяжёлой сковородой.

— Снидайте, хлопцы, на здоровьичко.

Они принялись за яичницу, Нестор сказал:

— Никифорова наверняка возглавила анархистов.

— Угадали, товарищ Махно. Мало того, зовёт к экспроприации банков.

— А что? Может, она права. Стоит и нам подумать над этим. Организации деньги как воздух нужны.

— Я бы пока не советовал, Нестор Иванович.

— Почему?

— Губернский комиссар тут же вышлет на вас вооружённую команду и вашу организацию разгонят, а вас и расстрелять могут. Время-то военное.

— Пожалуй, вы правы. Но вот война. Народ устал от неё, оттого и в революцию подался. А что получилось? Народ свалил царя, а результатами воспользовались капиталисты. Опять как при Николашке: война до победного конца. Для чего ж тогда революцию делали?

— Да внизу уже невтерпёж было.

— Вот именно невтерпёж. Нас революция выпустила с каторги, спасибо ей. А дальше? Полицию переименовали в милицию. В милиции служат те же, что нас ловили, ещё ж и красные банты цепляют. Революционеры. Не удивлюсь, если Мария Никифорова начнёт их щёлкать.

— Но согласитесь, милиция сейчас вполне к нам лояльна.

— Лояльна, пока силу власти не почувствует. Пристав, вон, мне чуть не кланяется, а случись контрреволюция, он мигом меня скрутит.

— Вот поэтому-то, товарищ Махно, революцию надо продолжать, но уже мирными средствами, созданием Крестьянского союза, усилением заводских профсоюзов, неплохо и в армии вести пропаганду.

— Я думаю, всё же надо вооружаться, — сказал Нестор.

— А не насторожится комиссариат?

— А что, мы ему будем докладывать, что ли?

— А провокаторы?

— У нас не Петербург — Гуляйполе, все потомки запорожцев. Я уверен в своих друзьях. Это у вас, у эсеров, такие «фрукты» произрастали.

— Вы имеет в виду Азефа? Да, этот «фрукт» много бед натворил в организации. И то, что он предавал товарищей, — вред, конечно, но не главный. Главное, его предательство посеяло в наших рядах подозрительность, недоверие друг к другу. Даже, говорят, Вера Фигнер плакала от досады и брезгливости: «В таком чистом деле — революции такая грязь обреталась».

— Надо было прикончить его. И только.

— Азефа разоблачил Бурцев. Его судили в Париже, приговорили к смерти, и только его и видели.

— Смылся?

— Бежал.

— Эх вы, за князьями да губернаторами охотились и не выпускали, а тут свою сволочь прошляпили.

— Может, отыщется ещё. В ЦК принято решение: любой революционер при встрече с Азефом обязан его пристрелить.

После чая Нестор предложил Крылову:

— Давай сходим в наш штаб, а к ночи воротимся.

Посмеиваясь, они вышли из дома.

— Хорошая у тебя мать, Нестор.

— Золотая женщина, — согласился Махно. — Овдовела рано, пятерых вот таких балбесов подняла. Меня когда загребли и мне петля светила, она в месяц поседела. Знаешь, на каторге не раз на себя руки наложить хотел, только мысль о ней удерживала, понимал, какой это будет удар для мамы. Ради неё и держался.

— А это что за книгу ты несёшь?

— Да это «Записки революционера» Кропоткина. Когда вышел из Бутырок, купил на развале. Несу хлопцам, пусть читают. Я думаю, труды Петра Алексеевича каждый анархист должен как «Отче наш» знать.

— Сам-то прочёл?

— Дважды. Мудрый старик, благородный.

— Он ведь не только революционер, Нестор, а и учёный.

— Знаю я, у него труды по географии есть. Я ж и говорю, умница.

3. Назвался груздем

Махно взобрался на трибуну, сколоченную ещё в начале марта для митингов в честь революции и ещё пахнущую смолой. Окинул Соборную площадь быстрым взглядом и вполне оценил старание своих молодых анархистов: «Молодцы, тысячи две-три собрали».

Подсёдланные кони, там и тут привязанные у плетней и заборов, телеги в переулках и соседних улицах, всё указывало на то, что не только гуляйпольцы пришли на митинг, но и многие крестьяне съехались из ближайших деревень.

Махно подступил к высоким поручням, поднял руку, и площадь, пред тем гомонившая, начала постепенно стихать.

— Товарищи хлеборобы, дорогие мои земляки, — громко начал Нестор. — К нам из Александровска приехал с сообщением социалист-революционер, товарищ Крылов-Мартынов. Давайте послушаем его.

И тут из толпы донеслось:

— А шож ты сам-то, Нестор Иванович, с нами не прозмовляешь? А?

— Я успею. Первое слово гостю положено.

— Товарищи, наша партия эсеров всегда поддерживала главные интересы крестьянства, а именно настаивала на передаче земли вам безвозмездно, без всякого выкупа, — начал Крылов и почувствовал, как всё более стала притихать толпа. Такое внимание всегда вдохновляло его.

— От Временного правительства мы вряд ли дождёмся такого решения, — продолжал он, повышая голос. — На то оно и Временное, чтоб ничего не решать. Однако под нажимом эсеров и наших союзников правительство решение этого вопроса отложило до созыва Учредительного собрания, которое, видимо, соберётся в конце этого или начале 18-го года. Теперь, чтобы вопрос о земле был решён в вашу пользу, надо, чтобы в Учредительное собрание прошло как можно больше социалистов-революционеров. А для этого, товарищи, вы должны создать здесь Крестьянский Союз, какой уже создан в уезде. Именно Крестьянский Союз сможет обеспечить на выборах победу нашей партии, а стало быть, и защиту ваших интересов.

«Красно говорит товарищ Крылов, — подумал Нестор. — Язык подвешен хорошо. Но и мы ж не лыком шиты».

Крылов закончил призывом немедленно всем вступать в Крестьянский Союз и вместе с партией эсеров добиваться победы в Учредительном собрании.

— Товарищи, у кого есть к докладчику вопросы?

— Дорогий товарыш, — послышалось из толпы. — А колы ця проклята вийна кончыця, бо вже обрыдла.

— Эт-то не по теме нашего разговора, — отвечал обескураженно Крылов.

— Да, да, — поддержал его Махно. — Это вопрос к сегодняшним правителям, трясця их матери.

В толпе прыснул короткий смешок. И тут же вспорхнул вопрос:

— А колы ж землю делить будем? Свободу далы, а шо нам з её чоботы шить, чи шо?

— Я ж сказал, товарищи, что на Учредительном собрании будет решён этот вопрос, — ответил уже с плохо скрытым раздражением Крылов, почувствовав, как гаснет к нему интерес толпы: «Тупость какая-то».

— Ну что ж, вопросов больше нет, — резюмировал Махно. — Теперь позвольте мне выступить.

— Дозволяймо, Нестор, валяй, — весело молвил чей-то доброжелательный голос.

— Товарищи, я выступаю от имени анархистов-коммунистов Гуляйполя. И должен поддержать товарища Крылова: Крестьянский Союз нам действительно необходим, чтобы всем миром углублять революцию и защищать интересы хлебороба, но... но только не для проталкивания эсеров в Учредительное собрание. Как хотите, товарищи, но Учредительное собрание — это картёжная возня политических партий, а значит — обман трудящихся. Пусть обижается товарищ Крылов, но я высказываю мнение анархистов. Крестьянство не о выборах в Учредительное собрание должно сейчас думать, а о том, как получить скорее землю и приступить к севу.

— Верно, Махно! — закричали в толпе.

— Мы анархисты будем бойкотировать Учредительное собрание. Мы отрицаем любую власть, которая всегда думает только о своих привилегиях.

— Сыпь, Нестор, сыпь им в портки, — крикнул кто-то.

— Мы готовы хоть завтра отнять у помещиков землю, но нам говорят: рано, мол. И даже грозят, мол, попробуйте и пошлём на вас войско. Тогда мы предлагаем первый шаг: отказаться платить за аренду.

Помещик сидит в уезде, а то и в Екатеринославе, хлещет по ресторанам вино, водку, а на его земле проливает пот крестьянин-арендатор, заробляя ему ещё гроши на красивую бездельную жизнь. Так, спрашивается, кто должен владеть этой землёй? Ответ вы знаете, и мы, анархисты, на вашей стороне, и не на словах, как социалисты-революционеры, а на деле. Для начала: долой арендную плату! Да здравствует Крестьянский Союз!

Толпа гудела от внезапно вспыхнувшего говора. Где-то спорили, в другом месте доказывали, в третьем кричали:

— Нестор Иванович, дозволь спросить?

— Да, да, — придвинулся снова к поручням Махно.

— Где записываться в Союз?

— Давайте сделаем так. Вы на каждой улице, участке или в деревне выберите наиболее уважаемого грамотного человека. Потом эти уполномоченные соберутся в управе и выберут из своих рядов председателя Крестьянского Союза, и у него вы будете записываться. На собрании уполномоченные пусть договорятся, когда и где собирать волостной съезд селянства. Решения таких съездов и станут законными для исполнения в нашей волости.

— Нестор Иванович, — раздался басовитый голос, — так будь сам председателем Союза.

— Спасибо за доверие, товарищи, но я занят в секции анархистов.

Когда возвращались с Соборной площади, Крылов сказал:

— Ну, товарищ Махно, пропал ты. Вот увидишь, соберутся уполномоченные с участков и выберут тебя.

Агент от уездного комитета Крестьянского Союза товарищ Крылов-Мартынов оказался прав. Через день собравшиеся к анархистам уполномоченные по участкам единогласно постановили: «Товарища Махно избрать в комитет Союза и быть ему председателем».

Слабое возражение Нестора о том, что анархизм противник всякой власти и что ему поэтому не с руки становиться начальником, не имело успеха.

— Нестор Иванович, ты пострадал за народ при царизме, ты знаешь, как делать революцию, тебе и карты в руки. Так что берись, мы тебе и плату назначим.

«Вот уж истина, — подумал Нестор, — назвался груздем, полезай в кузов».

Весть о том, что председателем Крестьянского Союза стал Нестор Махно мигом облетела Гуляйполе и окрестности, и потянулись мужики к анархистскому штабу: кто пешком, кто вершними, а кто и в коляске.

— Нестор Иванович, запиши меня в Союз.

Махно взял толстую амбарную книгу, написав крупно на обложке:

«КРЕСТЬЯНСКИЙ СОЮЗ ГУЛЯЙПОЛЬСКОЙ ВОЛОСТИ» — 29 марта 1917 года. Быстро разграфил несколько страниц.

— Итак, начнём... Фамилия Шимко Леонид... Семейный... трое детей... земли нет. Значит, бедняк. У кого арендуешь землю?

— У помещика Классена.

— Так и запишем в «Прочие»: арендатор у Классена.

— Ну что ж, товарищ Шимко, поздравляю вас со вступлением в Крестьянский Союз.

— Спасибо, Нестор Иванович, — протянул крестьянин задубевшую как подошва ладонь.

И тут Махно увидел на краю стола плетёный кузовок, прикрытый тряпицей, который Шимко незаметно поставил, пока Нестор писал.

— Это что? — нахмурился Махно.

— Это гостинец... Яички.

— Я тебе, что? Пасхальный поп? Да? — закричал Нестор, серея лицом. — Урядник?

— Но от чистого сердца, Нестор Иванович, — бормотал испуганно Шимко. — Не серчай... не обижай... Сказали, что председателю платить надо, а у меня денег нет...

— Леонид, — сразу севшим до хрипоты от гнева голосом просипел Нестор, — уходи, уноси свои яйца, пока я их не расколотил.

Шимко взял кузовок, дошёл до двери, остановился, обернулся и сказал с упрёком:

— Эх, товарищ Махно, я к тебе от чистого сердца, а ты... — и вышел, оставив-таки кузовок у двери на стуле.

— Вот положеньице, — хмурился Махно, кусая губы. — Исидор, ступай за дверь, впускай их по одному, и чтоб никаких мне подношений.

Когда зашёл очередной крестьянин, Махно зорко осмотрел руки мужика: у того был в руке только свёрнутый кнут. Нестор успокоился.

Уже вечером, когда Махно вместе с Чубенко подбивал результаты первого дня председательской работы, к его матери явился Лютый, волоча полную корзину и мешок, набитый продуктами.

— Евдокия Матвеевна, это плата Нестору Ивановичу от хлеборобов. Но только, пожалуйста, не говорите ему об этом.

— Почему?

— Так он же бешенеет от этого. Кричит, что я де не поп, чтоб обдирать бедняков. А они ж сами его выбрали председателем и платят чем могут. Вот тут ещё надавали рублей. Пожалуйста, не говорите ему.

— Хорошо, Исидор, я поняла. Смолчу, — вздохнула Евдокия Махно, пряча деньги в карман фартука.

4. Рабочее дело

Запись в Крестьянский Союз растянулась на несколько дней.

Перелистывая свой труд, Нестор отмечал:

— Ты гля, кулаки-то не хотят в Крестьянский Союз вступать. Ну ничего, рано или поздно дойдёт дело до дележа земли — спохватятся. На ближайшем крестьянском съезде надо предложить вписать в резолюцию: на землю имеют право только крестьяне.

Махно не отказывал себе в удовольствии хихикать, изображая рожи помещиков, оказавшихся вдруг не записанными в крестьяне, а стало быть, не имевших права на землю.

Но поразмыслив и вспомнив, что в союз, в сущности, не записались и батраки, уже корил себя:

— Нет. Нельзя так. На землю все должны иметь равные права — и батраки, и помещики, и получать наделы согласно количеству душ в семье.

— Ну помещики там наработают, — съехидничал Крат.

— Пусть так. Но коль мы провозглашаем равенство, то и помещикам должны предоставить возможность трудиться.

Едва закончилась запись крестьян, как Махно потребовал от Чубенко:

— Давай заводских профсоюзников. Пошли Исидора на чугунолитейный и на мельницу, а Марченко — на мыловаренный, Филиппа — на пилораму и к столярам. В общем, командуй.

Вечером в клубе анархистов собрались профсоюзные деятели гуляйпольских предприятий.

На всякий случай Нестор проверил по списку заводов присутствующих:

— От завода Кригера?

— Есть, — отозвался голос.

— От Ливийского мыловаренного?

— Есть.

— Отлично. От Вечлинского? Есть... От Кригера... От мельницы...

— Товарищи, революция предполагает самое активное участие в ней трудящихся, ради которых она обычно и происходит, — начал Махно. — В нашей волости, вот, соорганизовались крестьяне. Я считаю, настало время и рабочему классу сказать своё веское слово. Ведь в программах основных партий заводы предполагается передать тем, кто на них трудится. И эсеры и мы, анархисты, стоим твёрдо на том, что земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. А ведь вы, профсоюзники, представляете интересы рабочих на местах, во всяком случае должны представлять. Что ж вы-то молчите?

— Товарищ Махно, ведь революция-то началась в Петрограде, — сказал Серёгин. — Вот и сейчас вольно или невольно все смотрят на столицу или хотя бы на Екатеринослав. Как там они?

— А анархисты считают, что всё должно идти снизу, от самодеятельности трудящихся. Что касается меня, то я предлагал экспроприацию всех денежных касс и банка, но мне товарищи отсоветовали, сказав, что не хотят видеть меня на виселице. Поэтому я предлагаю почти законный способ потрясти наших заводчиков. Все профсоюзы, объединясь, потребуют от всех без исключения хозяев предприятий увеличить зарплату рабочим, скажем, на сто процентов, то есть вдвое.

— Они не согласятся, — сказал Миронов.

— Знаю. Они не согласятся, если мы потребуем и пятидесяти процентов. Но от ста у нас есть возможность уступить, скажем, до восьмидесяти процентов. А куда отступать от пятидесяти? Ну как, товарищи вожди пролетариата?

— Нестор Иванович, вам легко говорить сто-восемьдесят. А как это сделать нам? Ведь помимо профсоюзной деятельности мы ещё многие стоим у станков. Я скажу своему хозяину: давай десять процентов, он меня тут же выгонит с завода. Кто меня после этого примет в Гуляйполе на работу?

— Какие ж вы, к чёрту, защитники трудящихся, — нахмурился Махно.

— Так избрали на собраниях, доверили, так сказать.

— Раз доверили, доверие надо оправдывать. Рано или поздно заводы будут у капиталистов отняты, вы должны быть готовы стать на них полными хозяевами. А вы на Петроград оглядываетесь. Забастовку-то хоть вы сможете организовать?

— Так война ж идёт.

— Мы остановимся на экономических требованиях, они вполне законны. Цены растут, рабочие нищают...

Несколько часов судили-рядили завкомовцы и наконец остановились на том, что требования хозяевам предъявит от имени Совета профсоюзов Нестор Махно, пригрозив в крайнем случае всеобщей забастовкой.

Уже когда стали расходиться, Миронов, улучив момент, сказал Махно:

— Нестор Иванович, вы учитывайте, что рабочих будет очень трудно подвигнуть на забастовку. Все боятся увольнения, штрафов.

— Надо, чтоб заводчики нас боялись, то есть рабочих. Революция же, дорогой товарищ. Пора спину-то выпрямлять.

Когда на следующий день в Совете профсоюзов собрались хозяева предприятий, Махно, появившийся перед ними, несколько мгновений колебался, не зная, как же обратиться к ним. «Товарищи», язык не поворачивается, какие они ему товарищи. «Господа» тем более не подходит, слишком унизительно для него. И тут озарило:

— Граждане заводчики, мне поручено предъявить вам требования рабочих...

Махно увидел, как покривился хозяин мыловаренного Ливинский, и тогда Нестор, вперя в него свой взгляд (а он знал непереносимость его для многих), продолжал:

— ...Ныне цены растут как на дрожжах, дошло до того, что рабочий на дневной заработок способен купить только булку хлеба на рынке. Поэтому приспел час вам, граждане заводчики, поделиться вашими доходами с рабочими, то есть поднять им зарплату.

Махно сделал паузу, как бы давая уважаемым гражданам переварить новость. Ливинский, пригвождённый тяжёлым взглядом вчерашнего каторжника, даже не дёрнулся. Голос подал Вечлинский:

— И на сколько же просит профсоюз поднять зарплату?

Слово «просит» разозлило Махно, он перевёл взгляд на вопрошающего и отчеканил:

— Профсоюз требует повышения на сто процентов.

— О-о-о, — почти в один голос отозвались «граждане заводчики».

— Это не серьёзно, господа, — оборотился Вечлинский к коллегам. — Я думаю, нам не о чем говорить.

— Да, да, — согласились те.

— Хорошо. Подумайте, граждане. А завтра сообщите ваше решение, — холодно ответил Махно. — В противном случае мы прибегнем ко всеобщей забастовке. И только.

— Это что? Выходит, вы хотите остановить производство? — встревоженно спросил Кригер.

— Нет, Борис Михайлович, это вы остановите производство своим упорством.

Обращением к Кригеру по имени-отчеству Махно подчеркнул своё к нему уважение. Ведь именно Кригер в своё время принимал его — мальчишку на завод и направил учеником в модельный цех на престижную работу. И Махно, не избалованный человечным обращением, не мог не испытывать к нему благодарности.

Но сегодня, ощущая себя защитником рабочих, он не смел и помыслить о какой-то поблажке Кригеру.

Заводчики ушли, обещая и завтра стоять на своём. К Махно, находившемуся в профкоме, пришли Антонов с Серёгиным.

— Ну что?

— Держатся ваши капиталисты. Но ничего, завтра поединок продолжится.

— Сколько ты заломил? — спросил Антонов.

— Сто процентов.

— Перебрал, Нестор Иванович, перебрал крепко. А они сколько предлагали?

— Нисколько.

— Потому что ты хватил через край. Сбрось процентов сорок.

— Да что вы, братцы, — возмутился Махно. — Мы ж за интерес трудяг дерёмся. Если я и уступлю, то не более двадцати процентов, пусть хоть лопнут.

— О забастовке говорил?

— Да припугивал. И тебя, товарищ Антонов, вот о чём попрошу. Ты завтра будь в своём завкоме у телефона, подыграешь мне в случае чего.

— Как?

— А так. Не мытьём так катаньем надо брать. В присутствии их я позвоню тебе и скажу примерно так, мол, хозяева не согласны, давай сигнал останавливать производство. Я уверен, этим сигналом на остановку мы дожмём их.

— Но мне сигнал на остановку давать не надо?

— Конечно, не надо. Этот разговор будет рассчитан на их уши. И только. Вот увидишь, первыми дрогнут чугунолитейные, у них процесс беспрерывный и остановка означает гроб печам. Вот, возьми и дай отпечатать в пяти экземплярах.

— Что это?

— Это договор между работодателями и Советом профсоюзов о повышении зарплаты рабочим на восемьдесят процентов.

— Что, и проценты эти впечатывать?

— Да.

— А если не согласятся?

— Товарищи, я же сказал — дожму. Чтоб завтра с утра у меня были эти готовые бланки. И только.

Хозяева заводов, предприятий и кустарных мастерских явились к точно назначенному часу. И Махно не преминул похвалить их за точность:

— Вот что значит деловые люди, с такими приятно иметь дело.

Но комплимент не смягчил заводчиков.

— Господин Махно, если вы и сегодня будете настаивать на той же цифре, у нас ничего не получится.

— Хорошо, называйте вашу, — согласился Махно.

— Пятьдесят и не более. Вы поймите нас, господин Махно, сырьё подорожало, перевозки тоже, прибыль — слёзы. С чего мы можем повышать зарплату?

— Вот видите, и вы о подорожании, — подловил Нестор Вечлинского.

Торг шёл утомительно и долго. Часа через два заводчики расщедрились на шестьдесят процентов. Махно выдал наконец восемьдесят, но на пятом часу переговоров не выдержал.

— Ну хватит. Довольно жилы тянуть. Я иду звонить по завкомам.

Однако он ещё не успел взять трубку, как Кригер закричал:

— Нестор Иванович, не надо звонить, я согласен подписать.

— Борис Михайлович! — чуть не хором вскричали заводчики. — Что вы делаете?!

— Господа, Нестор Иванович прав. Если произойдёт взрыв, он накроет всех нас. Я подписываю договор. Где он?

Явившиеся в профком Антонов с Серёгиным застали измученного, почерневшего с лица Махно, утонувшего в мягком кресле в полной прострации.

— Вам плохо, Нестор Иванович? — спросил участливо Антонов.

— Очень, — признался Махно. — Эти буржуи меня доконали. Нет, как люди не понимают, что над ними уже висит топор революции. Что за слепота?

— Не подписали? — спросил Антонов. — Что ж вы так и не позвонили мне?

— Э-э, дорогой товарищ Антонов, вы плохо обо мне думаете. Вон смотрите на столе в папке.

— Подписано, всеми подписано. Победа, Серёгин! Нестор Иванович, и мы вас должны обрадовать. Сегодня на собрании профсоюзных активистов вы избраны Председателем Гуляйпольского Совета профессиональных союзов. Поздравляем.

— Ох, братцы, вы б лучше посочувствовали. Я ж в производстве ни бельмеса не смыслю.

Антонов засмеялся.

— Вот поэтому меня избрали вам в помощники.

— О-о, тогда другое дело. Повоюем. И только. Товарищ Серёгин, пожалуйста, принеси воды. Засушили меня проклятые буржуи.

5. Митинговые страсти

Словно растревоженный улей загудело Гуляйполе. На улицах, в цехах, в парке то и дело слышалось: «Махно сказал», «У Нестора надо спросить», «Надо Махну пожаловаться, анархисты быстро разберутся».

На волне растущего авторитета анархисты-коммунисты «разобрались» с милицией, ей было запрещено арестовывать людей за высказывания.

— Как так? — пытался противиться начальник милиции. — А если станут говорить против правительства?

— Пусть говорят, у нас свобода, каждый волен говорить, что хочет. И потом, правительство у нас Временное, чего его жалеть, — поучал Нестор. — Занимайтесь ворами, грабителями, насильниками, но за слова не сметь арестовывать.

Бюро анархистов, руководимое неутомимым и неугомонным Махно, всё надёжнее завоёвывало симпатии трудящихся. В помещении, где располагался штаб анархистов-коммунистов, всегда было людно. На стене висели три портрета: Бакунина, Кропоткина и Александра Семенюты; последний был выполнен местным художником. В углу стояли чёрные знамёна. На стене висели плакаты: «Анархия — мать порядка!» и «Любое государство — враг трудящихся!». На столах и в шкафу были навалены книги и журналы со статьями известных анархистов. Махно искренне радовался, когда ими начинала интересоваться молодёжь и особенно когда задавали ему вопросы по анархистскому движению. Здесь как настоящий пропагандист он начинал с истории вопроса, доказывая ненужность и даже вредность любой власти для трудящегося человека. И был настолько убедителен, что нередко молодые люди просили:

— Нестор Иванович, запишите нас в анархисты.

Евдокия Матвеевна, гордившееся тем, что её младший сын стал заметным человеком в Гуляйполе, несколько огорчалась тем, что Нестор совсем забывает о личной жизни.

— Сынок, ты Настю видел? Она ж тебя столько лет ждала.

— Да, да, мама, завтра обязательно сбегаю на Бочаны.

А вскоре уже играли свадьбу, на которой помимо родных братьев и невесток присутствовало и несколько анархистов. Брат Сава в складчину с Григорием подарили молодожёнам двух овец, Емельян — гусака с гусыней, а анархист и отчаюга Александр Лепетченко — маузер с наказом:

— Это тебе, Нестор, от имени анархистов-коммунистов для борьбы с буржуями — угнетателями народа.

От этого подарка жених был в восторге.

— Спасибо, Саша, вот угодил так угодил, — и тут же поинтересовался: — А патроны? Всего обойма?

— Что ты. Я в сенцах их поставил полведра.

Музыкой ублажал свадьбу Антон Матросенко, наяривая на гармошке любимые вальсы Махно «Амурские волны» и «На сопках Манчжурии». При звуках последнего начал плакать Емельян, вспоминая тяжёлые бои в Манчжурии.

И сразу же по знаку Нестора понятливый Антон ударил разухабистый весёлый мотив и пел что-то смешное:

— Эх, запрягу я кошку в ложку.

Таракана в тарантас,

Прокачу свою милашку

Добрым людям на показ.

От песен и плясок дребезжали стёкла в окнах. Изрядно упившиеся гости громко разговаривали, мало друг друга слушая. Только присмиревшая невеста молчала и даже не притрагивалась к рюмке с самогоном. О ней словно все забыли, лишь Евдокия Матвеевна, встречаясь с ней взглядом, ласково и ободряюще кивала: «Терпи, доченька, чего с них возьмёшь».

По обычаю, жениху не полагалось напиваться, дабы сохранить силы для первой брачной ночи, но Махно по части выпивки не отставал от гостей. И достаточно опьянев, наконец, поднялся из-за стола:

— Надо испытать подарок, — и взмахнул маузером.

— Сынок, да ты что, — всполошилась Евдокия Матвеевна.

— Я в сарае, мама, — успокоил Махно и, выбравшись из-за стола, пошатываясь, пошёл к выходу. За ним, одобрительно гомоня, потащились анархисты: «Испытать, испытать!»

Задержался несколько Лепетченко, схватив вилку, он проткнул на тарелке солёный огурец и, склонясь через стол к невесте, сказал с угрозой:

— Гляди, Настя, отобьёшь Нестора от дела, пощады не жди. Да не вздумай ему вякнуть...

Сунув огурец в рот, захрустел им нарочито громко, словно уже жевал несчастную жертву, и бросив вилку на стол, отправился вслед за Махно.

Ни жива ни мертва сидела невеста, она знала крутой нрав первого гуляйпольского хулигана. По слухам, когда полицейские окружили избу с заседавшими там анархистами, именно Александр пустил пулю в своего отца урядника Лепетченко, командовавшего осадой. И убил его наповал.

Под одобрительные возгласы соратников почти две обоймы расстрелял Нестор в сарае, целя в столб, подпиравший матицу. Не сделал ни одного промаха. Пряча маузер в кобуру, молвил удовлетворённо:

— Отличная вещь. И только.

Евдокия Матвеевна надеялась, что женитьба хоть как-то остепенит Нестора, привяжет к дому, к семье. Однако уже через день после свадьбы Махно засобирался ехать по деревням.

— Куда ж ты, сынок, от молодой-то жены?

— В сёлах ничего не знают о нашем движении, мама. Надо знакомить крестьян с анархизмом. В революцию только мы и сможем их затащить.

Махно хотел ехать по деревням один, но друзья решительно воспротивились:

— Ты что, Нестор, в уезде по дорогам разбойничают.

— Но у меня маузер.

— Нет, нет, — особенно настойчивы были Лютый и Лепетченко. Именно они собрали и вооружили более десятка молодых анархистов для сопровождения Махно.

Запрягли пару коней и ранним утром выехали в Воздвиженку. За кучера сидел Григорий Махно, сунувший под облучок двуствольный обрез.

Сопровождение скакало верхом, позвякивая трензелями, поблескивая ножнами шашек и кобурьем пистолетов.

В Воздвиженке, при появлении столь необычного отряда, взрослое население попряталось, однако босоногие мальчишки бежали за тачанкой, резонно полагая, что уж им-то ничего худого не будет.

— Подвернём к куму, — сказал Григорий, подворачивая коней к палисаднику небольшого дома под соломенной крышей. Соскочив с облучка, прошёл к воротам и постучал кнутовищем в калитку:

— Эй, кум Ерофей!

— Эге ж, — отозвался голос со двора. — Никак Григорий Иванович.

— Он самый, отчиняй.

Калитка открылась, показался улыбающийся, смущённый Ерофей.

— Чего все поховались как мыши? — спросил Григорий.

— Та мы ж думали опять житомирцы[3], ото ещё нам морока.

— Здравствуй, Ерофей, — подошёл Махно, протягивая руку. — Мы анархисты-коммунисты и приехали провести у вас митинг.

— Здравствуй, Нестор Иванович. Митинг-то хорошо. А то ведь ничего толком не знаем.

— Собирай народ.

— То мы мигом, — отвечал Ерофей и крикнул мальчишкам: — Эй, босота, живо по хатам. Скажите, приихалы анархисты-коммунисты, на митинг зовуть. Та шоб живо!

Воробьиной стаей разлетелись мальчишки, вопя в десятки глоток:

— Мужики-и, живенько на митинг... хисты-комисты приихалы-ы.

Выходили со дворов мужики, старые, молодые, бородатые и без, тянулись ниточкой к Ерофеевскому двору послушать «хистов-комистов». Мелькали и цветастые платки женщин. Деревня любопытна, всякий приезжий ей интересен.

Махно счёл неудобным самому представляться, называть свою должность, поэтому велел Лютому:

— Исидор, открой митинг.

Взобравшись на тачанку, Лютый, откашлявшись, произнёс:

— Митинг считаю открытым, предоставляю слово председателю гуляйпольской группы анархистов-коммунистов Нестору Ивановичу Махно, нашему первому революционеру, всю жизнь положившему на борьбу с царским самодержавием и за это пострадавшему десятилетней каторгой. Пожалуйте, товарищ Махно.

— Товарищи крестьяне, мы приехали к вам, чтобы рассказать об анархистах, главных защитниках трудового народа. Все сословия сейчас создают свои партии, чтобы защитить свои интересы. Например, монархисты стоят за царя. Их цель вернуть царя к власти. Конституционные демократы, или, сокращённо, кадеты, хотят отдать власть капиталистам. Социал-демократы ратуют за демократическую республику. Как видите, все партии рвутся к власти. Только мы — анархисты, говорим, что любая власть — враг трудящихся.

Он красочно рисовал крестьянам картину такой благодати, когда не будет ни помещиков, ни полиции, ни тюрем; когда они станут полными хозяевами и земли и продуктов своего труда.

Махно видел, как оживились лица крестьян при упоминании о безвластье — вековечной затаённой мечте землепашца.

— Ото вы гарно растулмачили нам, товарищ Махно, за партии, — заговорил бородатый мужик. — Но коли не будет власти, кого ж тоди слухать?

— А вот вы здесь в вашем селе соберётесь, вот как сейчас примерно, выберете из своих самого мудрого человека, а лучше несколько. Вот этот совет, состоящий из вас же, и станет вашей властью.

— Значит, всё ж властью?

— Да, властью, но не той, наверху, которая правит, не считаясь с вашими интересами, а зачастую и не желает показываться вам, а той, которая не только правит, но и вместе с вами трудится на земле, ест из одного с вами котла, знает ваши нужды.

Вздыхали мужики, переглядывались многозначительно, словно примеряя друг друга к будущей власти. Трудно думали, пытались понять. Интересовались:

— Ну а ежели этот выборный заломит оглобли, вообразит о себе, начнёт выкомаривать.

— Прогоните и всё. У вас главная власть будет вот такой сбор, как сейчас например. Не угоден народу — пошёл вон. Царя вон выперли, а деревенского голову не управитесь что ли?

Так начался агитационный рейд Махно по деревням. Почти везде крестьяне благодарили товарища Нестора, что он не забыл о них, просветил. И желали анархо-коммунистам «добрых поспихов».

Понимая, сколь важны эти митинги для завоевания авторитета среди крестьян, Нестор сразу наказал своим сопровождающим:

— Не смейте ничего воровать или отбирать у крестьян, сильничать. Кого замечу, ей-ей застрелю.

Останавливаясь на ночлег в какой-либо деревне, располагаться старались в одном или двух соседних дворах, и Махно обязательно расплачивался с хозяевами за постой, еду и фураж для коней. Некоторые крестьяне отказывались:

— Что вы, товарищ Махно, спасибо, что уважали. Какие деньги?

Нестор не настаивал, но обязательно благодарил:

— В таком случае большое спасибо, товарищ, за стол и крышу.

В пути поучал своих спутников:

— Запомните, крестьяне уважение ценят выше денег. Это вам не город загребущий.

Более двух недель промотался Махно по деревням уезда, проводя митинги, беседуя с крестьянами, разъясняя им цели анархистов-коммунистов, отвечая, как умел, на вопросы. Спутники за глаза язвили по адресу своего начальника:

— Славненько справляет медовый месяц наш жених.

Но и по возвращении в Гуляйполе Нестору не удалось передохнуть. К ним в секцию явилась знаменитая Мария Никифорова в кожанке, папахе-кубанке набекрень, с револьвером в жёлтой кобуре, в сопровождении дюжих хлопцев.

— Здравствуй, товарищ Махно, — приветствовала она Нестора хрипловатым, но довольно приятным контральто. — Вот приехала к тебе со своими черногвардейцами. Слыхала, что-то вы тут закисаете.

— Не понял, Мария. Объясни.

— Ты, говорят, этих буржуев-мироедов уговариваешь, унижаешься перед ними.

— Осторожней на поворотах, — нахмурился Махно. — Если ты приехала в гости к товарищу, то и веди себя соответственно. А если оскорблять...

— Ну вот уже и в бутылку полез, — улыбнулась Никифорова и достала папироску и спички.

— У меня здесь не курят, — сказал сухо Нестор.

— Ну не курят так не курят, — согласилась Мария, пряча папиросу в портсигар. — Я ведь что к вам. Хочу митинг провести. Организуешь?

— Организую, — сразу переменил тон Нестор и повернулся к Лепетченко. — Саша, давайте с Исидором займитесь.

— А где собирать?

— Лучше в парке. Там и народу всегда много.

Лепетченко с Лютым ушли, Махно сказал:

— Ты свежий человек, Мария. Это даже хорошо, что выступишь, а то я тут всем глаза намозолил. Вот ездил по деревням, крестьян агитировал.

— Ну и как?

— Плохо, Мария. Они там ничего и не слышали об анархизме, ничего не знают.

— Ну и просветил? — улыбнулась Никифорова краем рта, и, хотя в тоне её слышалась ирония, Нестор стерпел.

— Представь себе, просветил как мог. И вот что подумал, нам нужны свои агитаторы и как можно больше. Но где их взять?

— А мне сдаётся, товарищ Махно, вот наш лучший агитатор, — похлопала Мария рукой по кобуре.

— Ну это с врагами, а крестьяне должны стать нашими союзниками, нашим оплотом.

— Но ты с врагами вроде балясы точишь.

— С чего это ты взяла?

— Да говорили люди, собирал, мол, уговаривал. Я, вон, в Александровске со своим капиталистом как поступила. Пришла к нему в контору с черногвардейцами, достала наган и говорю: «Миллион на бочку, кровопивец, на дело революции. А нет, мигом пришью».

— Ну и как? — едва удерживаясь от смеха, спросил Нестор.

— Как, как? Выложил как миленький.

— Не пожаловался в губернию?

— А я его предупредила: пожалишься, пожалеешь. Взорвём вместе с домом.

Махно смеялся, бормоча почти с восхищением:

— Ну Мария... ну баба... Ну оторва!

— Говорят, до революции ты тоже оторвой слыл.

— Слыл, Мария, слыл. За что и схлопотал пожизненную каторгу. X-хорошая школа. Выучила.

— А меня в Петропавловке несколько лет коптили, потом решили в Сибирь законопатить. А мне того и надо, рванула в Японию, а там в Америку.

— Ну ты прямо Магеллан.

— А кто это — Магеллан?

— Ну, это первый человек, обогнувший земной шар.

— Не слыхала. Но запомню, — и повторила раздумчиво: — Магеллан. Хм, спасибо за комплимент, Нестор Иванович.

В парк на митинг они шли вместе. Мария курила папироску, её черногвардейцы шагали следом.

В центре парка у клумбы возвышалась трибуна красного цвета. Вокруг неё уже толпился народ, задорно гомоня. Перед Махно и Никифоровой толпа расступилась. Они прошли к трибуне, поднялись на неё.

— Товарищи, — громко крикнул Махно, подняв руку. — К нам прибыли дорогие гости из Александровска[4] — тоже анархисты-коммунисты, возглавляемые славной революционеркой Марией Никифоровой, так же прошедшей путь борьбы с царизмом, хлебнувшей тюрьмы и каторги. Я предоставляю ей слово.

— Товарищи, — уже без хрипотцы, чисто зазвучало контральто Марии, — наша революция, за которую мы так долго боролись, начала топтаться на месте. Да, да, да. Я не оговорилась. Трудящиеся, в сущности, ничего не выиграли от неё. По-прежнему жиреют коты-капиталисты, по-прежнему рабочие ишачат на них. По-прежнему среди нас разгуливают вчерашние наши гонители, полицейские и сексоты[5]. Разве я не верно говорю?

— Верно, — крикнули из толпы. — Вот тут стоит бывший пристав Иванов. И ещё ухмыляется.

— Ухмыляется? — грозно вопросила Мария. Наклонилась через поручень, где внизу стояли её черногвардейцы, скомандовала: — Арестуйте его. Живо! Мы ему поухмыляемся.

Вокруг Иванова мгновенно образовалось свободное пространство. Это облегчило задачу черногвардейцам:

— Вы арестованы! Следуйте за нами.

— Да я что? Я давно... Я всегда был справедлив, — бормотал испуганно Иванов.

Пока все были отвлечены арестом пристава, Нестор сказал Никифоровой:

— Мария, что ты делаешь? Почему не согласовала?

— Отстань, — отмахнулась та и крикнула своим хлопцам: — Уведите его в штаб, там разберёмся.

Тут на трибуну прошмыгнул посыльный с почты.

— Нестор Иванович, важная телеграмма.

Махно взял телеграмму, развернул, пробежал глазами и решительно приостановил Никифорову:

— Стой, Мария. У меня важное сообщение. Товарищи, только что получена телеграмма из Петрограда. Генерал Корнилов, сняв армию с фронта, двинулся на столицу с целью подавить революцию. Это контрреволюционное выступление. Предлагаю всем анархистам-коммунистам немедленно собраться в наш клуб на экстренное совещание. Можешь кончать, Мария. Впрочем, приспел час действовать, а не митинговать.

Махно направился к своему штабу. Туда же спешили другие анархисты, оказавшиеся на митинге. Во дворе он увидел несчастного Иванова под охраной двух черногвардейцев. Войдя к себе, дождался Никифорову и сказал ей твёрдо:

— Мария, немедленно прикажи своим церберам отпустить Иванова.

— Но он же наш враг, Махно.

— Знаешь что? Командуй у себя в Александровске, а в чужой монастырь со своим уставом не суйся.

— С каких это пор революционер Махно перешёл на поповскую фразеологию, — прищурилась Мария.

— Я тебе серьёзно, не цепляйся к словам.

— Раз ты серьёзно, то и я серьёзно. Арестованного не отпущу.

«А ведь не отпустит, — подумал Нестор. — Упрямая, гадина. Надо просить, и помягче».

— Даю тебе честное слово, мы с него глаз спускать не будем.

— Чёрт с тобой, Нестор, бери своего пристава под надзор.

Когда они появились в зале, там уже было полно народу и не только анархистов, но и простых рабочих, крестьян, услыхавших тревожную новость и прибежавших туда, откуда исходила, по их мнению, сила и надёжность.

Махно с Никифоровой прошли к председательскому столу.

Махно заговорил первым, предварительно зачитав телеграмму из столицы.

— Товарищи, наша революция в опасности, и мы — гуляйпольцы не можем остаться в стороне. Контрреволюционные генералы движутся на Петроград. Что мы должны сделать? В первую очередь создать Комитет защиты революции.

— Надо вооружаться, — вставила слово Мария.

— Правильно, — послышались возгласы.

Махно с неудовольствием покосился на Никифорову: «Ну поскакушка, не даст слова сказать». Но предложение её поддержал:

— Товарищ Никифорова верно мыслит. Теперь возникает вопрос: где взять оружие?

«Поскакушка» и тут мгновенно нашлась:

— Милицию разоружить.

— Этого мало.

— Господи, у вас под боком Преображенский полк, на станции Орехово у них склад с оружием. Дайте мне сотню-другую хлопцев, и я возьму склад.

Зал оживлённо загудел, и Махно сказал:

— Ну что ж? Все согласны поручить товарищу Никифоровой операцию по захвату склада?

— Все, все. Согласны.

— Теперь ещё. Раз контрреволюция зашевелилась, значит, наши буржуи тоже могут поднять головы. Надо немедленно вырвать у змеи жало, а именно обезоружить всех наших помещиков и капиталистов. Виктор, — обернулся Махно к Белашу, — ты пойдёшь с Марией, а я с Лепетченко и его группой займусь буржуями.

— Нестор Иванович, а как же с Комитетом защиты революции, вы же сами только что...

— Да, да, Виктор, хорошо, что напомнил. Давайте, товарищи, решим, кто возглавит Комитет защиты революции. Предлагайте.

— Чего там решать, Нестор Иванович, — крикнул Баскин. — Ты и будь председателем Комитета.

— Верна-а-а, — загудел одобрительно зал.

— Сам и подберёшь себе помощников.

Махно не стал перечить, он знал, что и Комитет защиты революции на него возложат (у нас, кто везёт, на того и грузят) и был готов к этому.

— Спасибо за доверие, товарищи. Теперь за дело.

6. Первая кровь

Белаш, назначенный командовать отрядом, которого ещё не было, был в отчаянье. Махно забрал себе около двадцати самых надёжных анархистов, а ему предстояло набрать не менее сотни. Тут ещё Никифорова подхлёстывала:

— Давай, давай побыстрее. Я пока в милицию наведаюсь.

— Товарищи, товарищи, ко мне записываться, — призывал Белаш.

И поскольку запись в этот отряд шла туго (всем хотелось к Махно), Виктору пришлось кинуть клич:

— Все желающие получить винтовки, ко мне.

И сразу же выстроилась к Белашу очередь, и когда список желающих перевалил за сотню, Белаш удовлетворённо объявил:

— Всё. Отряд создан.

— А винтовки?

— Не беспокойтесь, товарищи, будут и винтовки.

Но винтовок притащили всего десять штук и они достались самым нахальным, даже самому Белашу не досталось. Кого-то стыдили добровольцы:

— А ты чё явился, Охрим, без оружия. У тебя же двустволка есть.

— Так казалы, шо будуть давать винты, — оправдывался Охрим.

Стволов добавила Никифорова, успевшая за время, пока Белаш составлял список, разоружить милицию. Она выдала десять револьверов. Тут уж Виктор Белаш не зевал, ухватил себе тяжёлый кольт.

— Ребята, давайте строится, — предложил Белаш. — В передний ряд встают те, у кого уже есть оружие.

Никифорова придирчиво осмотрела строй и поставила жёсткие условия:

— Хотите успеха, подчиняйтесь мне беспрекословно. В боевой обстановке неисполнение приказа карается расстрелом.

— Ого-о-о, — выдохнул строй.

— Чего «ого», — осадила Мария сердито. — Неисполнение приказа может сорвать операцию, а главное, привести к гибели товарищей. Первым делом захватываем в Орехове склад с оружием. Без нужды не стрелять.

— А чем стрелять-то?

— У меня ни одного патрона. Винтовку дали, а патроны? — пожаловался русоволосый парень.

Мария покосилась на русого, покривила губы в усмешке:

— Вот и хорошо. По крайней мере не нарушишь первого приказа: не стрелять. А патроны возьмёшь на складе. Далее, вооружившись, мы атакуем сам полк, он размещается в предместье Орехова. Повторяю, приказы исполнять беспрекословно. Товарищ Белаш, командуйте.

Махно вошёл в кабинет директора завода Кригера один, но с маузером, болтавшимся в кобуре на правом боку чуть выше колена.

Кригер поднял от бумаг голову, щурясь за стеклом пенсне, спросил:

— В чём дело, Нестор Иванович?

— Борис Михайлович, вы слышали о мятеже генерала Корнилова?

— Да, да, мне тоже доставили телеграмму. Это ужасно.

— Пролетариатом Гуляйполя сегодня создан Комитет защиты революции, и я избран его председателем.

— Ну что ж, поздравляю.

— И первым постановлением Комитета было разоружение буржуазии и помещиков. У вас есть оружие?

— В каком смысле?

— В самом прямом.

— Есть... наган.

— Где он?

— В сейфе.

— Прошу сдать его.

— Но, Нестор Иванович...

— Пожалуйста, Борис Михайлович, не заставляйте меня повторять. Я выполняю постановление Комитета.

— Ладно. Чего уж там, — поднялся Кригер и, пройдя к сейфу, открыл его, достал наган. — Возьмите.

Махно взял наган, сунул его в карман френча.

— И второе, для дела революции мы конфискуем из конюшни вашего предприятия двадцать лошадей.

— Ну что ж, — вздохнул Кригер. — Вы нынче, Нестор Иванович, в Гуляйполе главный начальник, я вынужден подчиниться.

— Вы напрасно иронизируете, Борис Михайлович, нас к этому вынуждают обстоятельства.

— Какая уж тут ирония, — махнул рукой Кригер. — Когда всё летит в тартарары. Меня вот тоже обстоятельства вынуждают закрыть предприятие. А это значит — уволить всех рабочих, а у них семьи, дети. Это как?

— Мы не позволим.

— Эх, Нестор Иванович, как же вы не понимаете. Вы с вашим профсоюзом настояли на увеличении зарплаты почти вдвое. Так?

— Так.

— В результате прибыль предприятия практически равна нулю. На какие, извините, шиши мне покупать сырые, уголь тот же? В долг? А кто мне даст? Да ещё в такое время. На литейном дворе кончается уголь, встанут печи, вы знаете, чем это кончится: остановка всего производства.

— Знаю, Борис Михайлович, — нахмурился Махно. — Мы подумаем над этим. Но сегодня в опасности революция, пахнет военной диктатурой.

— Не знаю. Я не политик. Мне пахнет банкротством. Извините, мне надо в цех.

Кригер направился к двери, и, когда поравнялся с Махно, тот почти миролюбиво молвил ему:

— Борис Михайлович, мы лошадей вернём, даю слово. Как только экспроприируем у помещиков — ваших вернём.

— Что ж, скажу спасибо. Но должен заметить вам, если революция будет жить только за счёт экспроприации, далеко она не уедет. Да-с, да-с, дорогой мой председатель.

Отряд гуляйпольцев, возглавляемый Никифоровой, прибыл в Орехово ночью.

— Товарищ Белаш, бери десяток вооружённых и к караульному помещению. А я к складу. Твоя задача — никого не выпустить из караулки, чтоб не предупредили полк.

К складу Мария направилась в сопровождении двух своих черногвардейцев, предупредив их:

— Вы не вякайте, с часовыми я сама буду говорить.

Однако ожидаемого окрика часового не было.

— Куда его унесло? — пробормотала Никифорова.

— Тише, Мария, — прошептал громко гвардеец. — Слышишь?

Прислушались. И действительно, откуда-то доносился говорок. Никифорова направилась за угол склада, вытаскивая из кобуры наган.

За углом, примостившись под пожарным щитом, на перевёрнутых вёдрах сидели два солдата и, видимо, выпивали. Мария сразу догадалась об этом из обрывков разговора: «Пьют, сукины дети. Ну, тем лучше».

Она подошла к питухам почти вплотную, спросила громко, властно:

— Это так вы несёте службу?!

Солдаты разом вскочили, у одного, задребезжав, упала винтовка, звякнув, покатилась бутылка.

— Тю, дура, напужала, — наконец вымолвил один, признав женщину. Второй, видимо, вспомнив о караульном уставе, икнув, крикнул:

— Стой! Кто идёт?

— Уже пришла, — сказала насмешливо Мария и приказала гвардейцам, возникшим за её спиной: — Возьмите у них винтовки и патроны.

— Братцы, да как же это, — начиная трезветь, жалобно заныл солдат. — Да нас за это...

— Спокойно, товарищи солдаты. Вы арестованы именем революции и если будете вести себя достойно, ничего с вами не случится. Вы охраняете склад?

— Да, мы.

— Сколько здесь постов?

— Два. Вот мой и евоный.

— Отлично. Ключи от склада у вас?

— С чего ради.

Черногвардейцы, подняв с земли уроненную винтовку, искали вторую.

— Где винтовка ?

— Здеся была.

— Где «здеся», раззявы?

— Дык... Федь, ты не видал её?

— Да вон ты её на щит повесил.

— Ах да... — кинулся было солдат к щиту.

— Не трожь, сами возьмём, — осадил гвардеец солдата и снял винтовку с пожарного ломика. — Мария, а зачем ключ? Вот лом.

— А ну-ка снимайте подсумки, караульщики хреновы.

Солдаты расстёгивали ремни, стягивали подсумки с патронами.

— А вы нас, братцы, ни того?

— Ни того, ни того. Сказано, не тронем. Но не вздумайте бежать.

С помощью лома и набежавших гуляйпольцев склад был открыт, но в нём было темно и найти что-либо было трудненько.

— Света надо.

— Где его возьмёшь? Ищите так.

— Да все-то не лезьте, мешать будете друг дружке.

Однако мужикам было трудно удержаться, чтобы не залезть в склад. Каждому казалось, что без него там заберут лучшее.

— Вот какие-то жестяные коробки.

— То цинки с патронами, тащи на свет.

— Робята, а где винтовки-то?

— Ищи, дура-а...

Никифорова, стоя у входа, торопила:

— Быстрей, быстрей, товарищи. Нам ещё надо в полк успеть.

Восток розовел, близился рассвет. И Мария не выдержала:

— Выходи все! Быстро!

Поймав кого-то из своих гвардейцев, приказала:

— Оставайся тут с Зинченкой, караульте, да не так, как эти раззявы. Мы с полком разберёмся, к тому времени рассветёт, вывезем что надо.

Захватив с собой пленённых солдат, Никифорова приказала им:

— Идёмте в ваш полк. Какой пароль сегодня?

— Джанкой, — промямлил Фёдор. — Токо как ты? Ты ж баба ,а там...

— Отзываться будешь ты. Понял?

— Понял. Но меня ж за это потом...

— Потом ты поедешь домой, дурак...

В предместье, где квартировал полк, они вошли, когда орали уже третьи петухи.

Дежурного в проходной черногвардейцы скрутили мигом. И пароль не понадобился. Никифорова решительно направилась к казарме, вынула наган. Дневальный, заслыша скрип открывающейся двери, вскочил с табуретки, видимо, ожидая появления офицера, но в следующее мгновение увидел направленный на него наган.

— Не шуми, солдат, если жить хочешь, — сказала Мария. — Кто есть из офицеров?

— Токо хвельдхвебель, — прошептал испуганно солдат.

— Где?

— Вон, в каптёрке они. Уже одеваются к подъёму.

Мария не успела и двух шагов сделать к каптёрке, как на пороге возник усатый фельдфебель.

— Э-та што-оо...

Только и успел он сказать, как грохнул выстрел и фельдфебель упал замертво.

На нарах сразу вскочили разбуженные выстрелом солдаты, и Никифорова громко и чётко крикнула:

— Товарищи солдаты, слушайте важное сообщение. Генерал Корнилов поднял мятеж и двинул армию на Петроград, чтобы задушить революцию. Мы, анархисты, призываем вас стать на её защиту. У вас есть полковой комитет?

— Есть, — отозвался солдат с верхних нар.

— Давайте ко мне, товарищ.

Солдат соскочил с нар, подошёл к Марии:

— Рядовой Назаров.

— Вы председатель? — спросила Мария.

— Нет. Председатель во второй роте, Карпов.

— Ступайте немедленно к нему, выстраивайте полк.

— А чей это приказ?

— Это приказ Комитета по защите революции. К нам поступило сообщение, что ваши командиры тоже хотят устроить переворот.

— Переворот? Мать честная! Н-ничего себе.

— Так что дуй, Назаров, к Карпову, стройте полк. Да постарайтесь взять под караул комполка и офицеров. Да быстрей, быстрей.

— Командир полка живёт за территорией.

— Пошлите людей для ареста.

— Эй, Марьин, — закричал Назаров солдату. — Быстрей к Карпову. Офицерье худое умыслили.

Новость об офицерском заговоре, на ходу придуманная Никифоровой, весьма ей понравилась: «Теперь дело пойдёт». Мария сразу же почувствовала себя ещё увереннее, обернулась к своим черногвардейцам, предупредила:

— На митинге следите за массой, кто вздумает поднять оружие, реагируйте мгновенно. Ясно?

К тому времени, когда полк построился на плацу, все уже знали о «худом умысле офицерья». Никифорова вышла перед строем в сопровождении двух черногвардейцев. Там уже находился полковой солдатский комитет. Мария среди них увидела высокого, плечистого солдата и догадалась, что это и есть председатель. Подошла, протянула ему руку:

— Здравствуйте, товарищ Карпов.

— Здравствуйте, товарищ...

— Мария, — подсказала Никифорова и сразу же повернулась к полку: — Товарищи солдаты, тревожная весть пришла из Петрограда, генералы и офицеры подняли мятеж против революции, хотят вернуть старые порядки, хотят снова мордовать вас, как это было при царе.

Мария почувствовала, как начал стихать полк: «Ага-а, дошло».

— Во всех городах необъятной России созданы Комитеты защиты революции, есть такой комитет и в нашем уезде. И сейчас подымается могучая рабоче-крестьянская и солдатская рука, чтобы раздавить нечисть, спасти революцию. Смерть контрреволюционерам! — во весь голос выкрикнула Мария.

Полк зашумел: «Смерь, смерть!» Мария обернулась к Карпову:

— Давай сюда командира полка.

— Он ускакал.

— Бежал? Эх, раззявы. Хоть кого-то взяли?

— Взяли комбата и ротных.

— Где они?

— В штабе под арестом.

— Обезоружили?

— Так точно.

— Товарищи солдаты, поскольку ваш полк в лице ваших командиров предал дело революции, то он по решению Комитета подлежит роспуску.

— Как? Как? — послышалось со всех сторон.

— Атак, товарищи, все распускаются по домам. Ступайте... Поднялся такой шум, что забил голос Марии: «По домам! Ура, братцы!

Ура Комитету!» Марии пришлось поднять руку, прося тишины. Для большинства это была слишком радостная весть: их готовили к фронту, а тут сразу домой.

— Но, товарищи, — продолжала Мария, — перед уходом вы должны сдать оружие. Это казённое имущество.

— А кто не сдаст? — крикнули из строя.

— Кто не сдаст? Тут же будет зачислен в наш гвардейский отряд.

— У-у-у, — пронеслось по рядам скептическое.

И Мария поняла, что продолжить и далее службу вряд ли кто решится:

— Товарищ Карпов, надеюсь, полковой комитет проследит, чтоб винтовки сдали все.

— Да, товарищ Мария.

— А товарищ Назаров проводит нас в штаб, где сидят арестованные офицеры.

— Я готов, — сказал Назаров и повёл Марию и её спутников к штабу. Мария сказала им негромко:

— Как начну, поддержите.

— Хорошо, — отвечали те, незаметно расстёгивая кобуры.

На входе в штаб стояли два солдата с винтовками.

— Где арестованные? — спросила Мария.

— Вон. В кабинете командира полка.

— Товарищ Назаров, вы побудьте здесь. Мы сами поговорим.

Едва Мария со спутниками исчезла за толстой обитой кожей дверью, Назаров сообщил караульщикам:

— Братцы, ура, полк распущен.

— Как? — удивились те.

— Атак...

В это время в кабинете захлопали выстрелы. Назаров побледнел, кинулся к двери, но она сама распахнулась, на пороге появилась Мария. Засовывая наган в кобуру, спросила:

— Что случились, Назаров? Почему бледен?

— Но как же? Но они же... это же...

— Правильно. Они собирались убрать вас, а мы их опередили. Скажи спасибо, дурачок. Полка-то больше нет.

Два десятка вооружённых анархистов во главе с Махно прискакали на усадьбу помещика Кассена. Увидев их, работники разбежались, попрятались в сараях и дворовых постройках. На высоком крыльце большого дома появился старик — сам помещик. Он без тени страха наблюдал за прибывшими, не скрывая своего презрения.

Махно, спешившись, в сопровождении своих адъютантов Лепетченко и Лютого направился к крыльцу. Подойдя, поздоровался:

— Здравствуйте, гражданин Кассен.

Помещик не ответил, спросил сквозь зубы:

— Что вам угодно?

— По решению Комитета защиты революции вы должны сдать всё оружие, имеющееся в вашем доме и усадьбе.

— А вы мне его давали?

— Повторяю, — прищурился недобро Махно. — По решению Комитета защиты революции вы должны сдать...

— Плевал я на ваш Комитет.

Нестор кивнул адъютантам:

— Помогите гражданину.

Лютый и Лепетченко взбежали к Кассену, схватили его под руки и повели в дом, почти понесли. Махно двинулся следом. Помещик был взбешён такой бесцеремонностью. Едва вошли в залу, он требовательно зашипел:

— Отпустите, мерзавцы. Я сам.

— Отпустите его, — подал команду Махно. — Пусть сам ведёт.

Адъютанты отпустили, но всё равно шли рядом с Кассеном. Он провёл их через залу, открыл высокую дверь в кабинет, подвёл к шкафу, распахнул его и перед изумлёнными конвоирами предстало оружие: две сабли, шпага, ружья, пистолеты. Лютый потянулся, чтобы со стенки, обитой голубым бархатом, снять саблю. В это мгновение Кассен схватил один из пистолетов и, крутнувшись, почти не целясь, выстрелил в Махно. Пуля ожгла Нестору ухо.

Второй раз Кассен уже не успел выстрелить, на него тигром набросился Лепетченко, выбил из рук пистолет, повалил на пол, начал бить.

— Сашка, — закричал Нестор. — Прекрати!

— Он же тебя чуть не убил.

— Прекрати. Устроим ему суд, как положено.

Лепетченко отпустил старика, поднялся. Пнул его.

— Чего разлёгся, вставай.

Выйдя во двор, Нестор крикнул Семенюте:

— Андрей, ступай с кем из хлопцев на конюшню, выбери тройку добрых коней, запрягите в лучшую повозку. Найдите конюха, он знает какую в корень, которые в пристяжку.

В подкатившую карету сложили ружья, сабли, коробку с патронами, банки с порохом. Пистолеты тут же разошлись по рукам. Кассена связанного вывели во двор. Махно наказывал Лепетченко:

— Отвези его и сдай в милицию, пусть посадят в кутузку, объясни за что. И сразу догоняй нас. Мы сейчас в поместье Гусенко, а от него к Гольцу. Если не застанешь у них, скачи к Черноглазовой, там мы заночуем.

— Что у тебя с ухом? — спросил Лепетченко.

— Да пустяки. Пулей чуть зацепило.

— Вот же гадюка. Жаль ты не дал мне его придушить.

— Саш, — с укоризной сказал Махно. — Не совестно тебе с такой силищей на старика.

Тачанка выехала со двора, на козлах сидел Семенюта, конь его, привязанный к повозке, бежал сзади. Впереди тачанки пылили верховые во главе с Махно.

Лепетченко подошёл к связанному Кассену.

— Ну что, сволочь, благодари Нестора Ивановича, что жив остался. Моя бы воля... Пошли.

И ухватив за плечо старика, повёл к своему коню у коновязи. Там, отвязав от задней луки верёвку, привязал один конец к передней луке, другой к связанным рукам Кассена. Сел на коня, скомандовал:

— Шагай.

Кассен пошёл к воротам, где ещё стояла пыль от выехавшей только что повозки. От конюшни бежал конюх, ведя в поводу подсёдланного коня.

— Это нашему барину, — кричал он подбегая.

— Давай сюда, — сказал Лепетченко. — Да вот с этой стороны.

— Но я для барина.

— А я разве отказываю, — отвечал Лепетченко. — Пусть пройдётся трохи, выедем в поле, сядет в седло твой барин. Давай, давай.

Приняв повод, привязал его за заднюю луку, поехал дальше. Выехали в поле. Кассен шагал чуть впереди, верёвка то и дело волочилась в пыли, и Лепетченко несколько придерживал коня, чтобы она чуть-чуть поднялась. Потом это ему надоело и он прикрикнул:

— Шагай побыстрее, натягивай верёвку, сволочь.

— Сам ты... — вдруг окрысился старик.

— Чего, чего? — Лепетченко подъехал ближе к Кассену и, привстав в стременах, ожёг его плетью. Тот изогнулся от боли, вскричал:

— Что ты делаешь, негодяй!

— Что я делаю? Что я делаю? — распаляя себя, говорил Лепетченко, наматывая верёвку на луку, чтобы подтянуть ближе пленника. — Вот что я делаю, — и опять достал плетью несчастного.

Раз, другой, третий. Всё сильнее и сильнее лупцевал он пленного. И тот упал на дорогу, чтоб хоть как-то уйти от жгучих ударов. Гордый, честолюбивый Кассен от боли превратился в жалкого червяка, валявшегося в пыли на дороге. И это его положение не вызывало в сердце его мучителя ни капли жалости или сострадания.

Лепетченко слез с коня, отвязав верёвку от рук Кассена, ловко смотал её и повесил на луку. Затем развязал руки пленника.

— Вставай давай. Нечего отлёживаться, пойдёшь как вольный.

Лепетченко влез в седло. Кассен продолжал лежать. Лепетченко достал пистолет, щёлкнул взводимый курок.

— Не встанешь, пристрелю. Ну! Живо!

Кассен поднялся, с испугом посматривая на мучителя.

— Вперёд, — скомандовал Лепетченко. — Курс на Гуляйполе.

Пленный пошёл по дороге, невольно втягивая голову в плечи в ожидании очередного удара.

— Ты, говорят, своего слугу Федьку заставил как-то скакать по двору на одной ноге целых полдня. А ну-ка покажи, как ты сам это умеешь.

Кассен шёл, словно и не слышал. Лепетченко выстрелил ему под ноги, пуля, взметнув пыль, завизжала, рикошетом уходя в сторону. От неожиданности Кассен аж подпрыгнул.

— Тебе что было приказано, скачи на одной ноге.

Кассен, полусогнув правую ногу, поскакал на левой ноге. Лепетченко язвил:

— С такими скачками мы и к ночи не доберёмся до Гуляйполя.

Не более десяти минут проскакал Кассен, задохнувшись, плюхнулся на обочину.

— А-а-а, не сладко, сволочь? А каково Федьке было полдня скакать? А?

— Он... молодой, — просипел Кассен.

— Чего ты сказал?

— Я говорю, он молодой...

— A-а, ну ладно. Вон видишь полынную куртинку?

— Вижу.

— Ступай, нарви мне веничек, бабки сказывают полынь блох отпугивает. Потом сядешь на своего коня и поскачешь по-людски. Ступай.

— Аты не... — подозрительно взглянул Кассен.

— Да нужен ты мне, отвечать за тебя. Давай, давай.

Кассен побрёл к полынной куртинке. Подошёл. Наклонился сорвать и в это время сухо щёлкнул выстрел. Кассен лицом вперёд упал в полынь и даже не вздрогнул, пуля попала в сердце.

7. Коммуне быть

Корниловский мятеж менее чем за неделю был подавлен, но и этого времени хватило, чтобы в стране произошло резкое размежевание в обществе. А контрреволюция получила собственное имя — корниловщина. Предательство десяти министров-капиталистов, объявивших о поддержке Корнилова, окончательно добило авторитет Временного правительства среди трудящихся. Это резко отразилось и на местных властях, никто не желал их слушать, а тем более им подчиняться. Гуляйпольские анархисты, создавшие Комитет защиты революции и разоружившие полк, а также всех помещиков и кулаков, почувствовали свою силу. Была создана своя «чёрная гвардия», именовавшаяся по цвету анархистского знамени, для содержания которой на местных капиталистов и банк была наложена контрибуция. Командиром стал Лепетченко.

Уездный комиссар Михно умудрился ночью арестовать Никифорову и препроводить в тюрьму. А уже днём в комиссариате раздался звонок и в трубке прозвучало требовательное:

— Мне комиссара Михно.

— Я слушаю, — отвечал Михно.

— Это председатель Гуляйпольского Комитета защиты революции Нестор Махно.

Некая схожесть фамилий комиссара и гуляйпольца вызвала невольную улыбку на лице Михно.

— Так вот, комиссар, мне донесли, что вы арестовали Марию Никифорову.

— Да она...

— Слушайте меня, — перебил властно Махно. — Никифорова старейшая заслуженная революционерка.

— Эта заслуженная... — пытался вставить слово Михно.

— Вы слушайте меня! — рявкнула трубка. — Так вот, гражданин комиссар, ежели вы немедленно не освободите Никифорову, я приду с революционным анархистским отрядом и силой освобожу нашего боевого товарища, тюрьму вашу взорву, а вас расстреляю как контрреволюционера-корниловца.

— Но я... — промямлил Михно.

— Вы жить хотите? — спросила трубка. — Исполняйте.

Комиссар Михно ещё хотел жить: «Ведь и впрямь расстреляют... У этой суки рука не дрогнула, всех офицеров полка положила, а этот Махно чем лучше». Комиссар позвонил в тюрьму начальнику:

— Слушай, Савин... мы тут разобрались, выпусти эту... ну, Никифорову... Какой ещё тебе письменный нужен?.. Я тебе сдал без письменного приказа, вот и выпускай без письменного... Какой фонарь?.. A-а, тебе под глазом? ...хе-хе-хе... Да не смеюсь я... Нечего было соваться к ней в камеру без дела... В общем, выпускай... Ну бюрократ... Чёрт с тобой, сейчас пришлю.

Михно достал бланк с комиссариатской паспортичкой[6], написал приказ и вызвал рассыльного.

— Вот пакет. Немедленно вручи начальнику тюрьмы.

По уходе рассыльного вздохнул: «Ну времечко», — совершенно не предполагая, что в свой час этот приказ спасёт ему жизнь.

На гуляйпольском съезде Советов, собравшемся вскоре после подавления корниловского мятежа, от анархистов-коммунистов с докладом выступил Филипп Крат. Заклеймив корниловщину и лицемерную политику Временного правительства, он призвал съезд к немедленному созданию по уезду земельных комитетов:

— Эти комитаты должны приступить к отобранию земли у помещиков. Да, товарищи, от буржуазного правительства мы никогда не дождёмся такого указа. Мы начнём передачу земли крестьянам снизу, мы подадим пример всей России, мы явимся той искрой, из которой разгорится пламя, как в своё время сказал поэт товарищ Пушкин.

«Молодец Филипп, — радовался Махно, сидевший в президиуме съезда на председательском месте. — Вставил-таки слова друга Пушкина. А что приписал их самому гению, невелик грех».

А Крат продолжал дальше развивать свою мысль.

— На помещичьих и кулацких усадьбах мы предлагаем организовать добровольные сельскохозяйственные коммуны. Дабы предупредить недовольство помещиков и возможное их контрреволюционное выступление, мы должны предложить им вступать в эти коммуны на общих основаниях и своим трудом зарабатывать себе хлеб.

— Как же, жди, — донеслось из зала.

Но выкрик не сбил Филиппа:

— Если кто из них не пожелает вступать в коммуну, тому выделить пай земли и пусть он делает с ней, что хочет. Как говорится, хозяин-барин. Земельные комитеты должны отобрать у помещиков не только землю, но и инвентарь, орудия труда, скот и тягловую силу, семена. А отобрав, тут же назначить из самых честных и добросовестных крестьян заведующего складом, сторожей, дабы помещик не успел распродать инвентарь и скот.

Выступивший за Кратом Андрей Семенюта не только поддержал Филиппа, но и потребовал создавать коммуны немедленно:

— Чтоб к посевной они успели очистить семена, вывезти на поля навоз, отремонтировать инвентарь. Мы — анархисты сегодня же создаём коммуну в имении Классена и первым почётным членом её приглашаем стать Нестора Ивановича.

В перерыве Махно подошёл к Семенюте, пошутил:

— Ну, Андрей, без меня меня женил.

— А что? Вы не хотите быть в коммуне, Нестор Иванович?

— Нет. Что ты? Я «за» обеими руками, но ты же знаешь, сколько у меня должностей, когда я успею в коммуне трудиться?

— Ну вы же почётный член. Будете иногда наезжать просто.

— Э-э, нет, Андрей, ты из меня нового барина не делай. Два дня в неделю буду честно работать в коммуне. Кто-нибудь ещё записался?

— А как же, оба Лепетченки, Баскин, Скомский, Марченко, Василевский, Каретников, Калашников, Воробьёв.

— Николай?

— Да-

— Отлично. Свой кузнец будет.

— Шушура, Белаш.

— Ну что ж, вижу неплохие работники подбираются, — усмехнулся Нестор, — особенно в застолье с чашками и ложками.

По настоянию анархистов-коммунистов съезд Советов записал в своём решении, что земля передаётся крестьянам безвозмездно по паям и что съезд рекомендует им объединяться в коммуны, так как обрабатывать землю в одиночку бедняку не под силу. Зачастую у него нет ни плуга, ни лошади. Для бедняков и бывших батраков только в коммуне спасение. Было постановлено, что коммунам передаются все помещичьи усадьбы со всеми строениями, сельхозинвентарём, семенами и скотом. По предложению крестьян было записано, что в коммуне не должно быть начальников, что все хозяйственные вопросы должны решаться на общем собрании голосованием.

Последнему особенно радовался Махно:

— Вот видите, крестьяне нутром не приемлют власть. Они все в душе анархисты, хотя в большинстве и не знают даже этого слова.

— Но, Нестор Иванович, — хитро щурился Белаш. — Ведь вы-то тоже власть. Начальник.

— Я начальник временный, меня попросил народ: командуй, я и взялся. Завтра скажут: уходи, и я уйду. Так что, Виктор Фёдорович, не пытайся подловить меня на противоречии. Я анархист убеждённый.

В большом помещичьем доме Кассена размещать коммунаров взялся Баскин и, спеша обрадовать Махно, сообщил ему:

— А вам с женой, Нестор Иванович, мы отдаём спальню Кассена.

— Для нас двоих, Рувим, это будет слишком великовато. Поместишь сюда тех, у кого большая семья.

— Ну тогда выбирайте сами.

И Махно выбрал, не в доме даже, а клетушку возле амбара, в которой жил когда-то помещичий шорник. Маленькое окно, затянутое паутиной и пылью, крохотный стол, истыканный шилом, и сооружённое из досок ложе на низких козлах. Печурка, прилепленная к наружной стене. Вот и вся обстановка убогой пристройки. Полагая, что жена не в восторге от его выбора, Нестор утешал:

— А зачем нам больше, Настюшка? Я наверняка буду чаще в отсутствии, а тебе одной много ли надо?

Весь первый день они посвятили благоустройству своего жилья. Выбросили с ложа истлевшее сено вместе с дерюжкой, вымели, вычистили, подмазали где надо. Настя побелила стены и потолок. Нестор приладил в дверях крючок, наносил к печурке дров, затопил её. На ложе положили перину, привезённую с Гуляйполя, застлали лоскутным одеялом, поверх положили взбитые подушки. Вскоре в клетушке запахло жилым, хотя даже извёстка не могла перебить запах сыромятины и дратвы, въевшийся в стены старого жилья. Настя сияла, наконец-то она хозяйка этого угла.

Мария Лепетченко позвала их на ужин в дом, где в столовой, за составленными дугой столами, теснились первые коммунары, стучали ложками, хлебая единственное приготовленное блюдо — кулеш. Мария, варившая ужин в большом котле, и распоряжалась им:

-— Кому ещё добавить? Подходи.

Увидев вошедших Махно, тут же позвала:

— Идите сюда. Вот я вам место берегу.

Поставила перед ними миску, наполненную горячим хлёбовом, положила две ложки.

— Кушайте на здоровьичко.

После ужина Настя ушла в свою хибарку. Нестор остался на совет коммунаров и воротился уже много позже. Раздеваясь, сообщил жене:

— Завтра мы с тобой идём на веялку. Будем зерно очищать.

И в следующий день они попеременно крутили ручку веялки. Один крутил, другой подносил ведром и подсыпал зерно. Потом менялись местами. Настя была счастлива, наконец-то муж рядом.

Вечером смыли с себя грязь. Поужинали лапшой и опять Настя ушла в своё гнёздышко, а Нестор воротился, когда она уже спала, и раздеваясь сообщил:

— Завтра нас поставили на вывоз навоза в поле, Настенька. Хорошая работа, чистая, на свежем воздухе.

Но доспать эту ночь Нестору не пришлось, ещё в темноте в дверь застучали.

— Кто там? — спросил Махно.

— Нестор Иванович, открой. Это я — Лютый.

— Ну что случилось, Исидор?

— Беда, Нестор Иванович, из губернии комиссар явился. Мечет громы-молнии, грозит всеми карами, чуть не расстрелом.

— Т-так, — нахмурился Махно. — Ступай в дом, разбуди Лепетченко и Баскина.

В дом Махно явился уже одетым и с маузером на боку.

— Александр, — обратился к Лепетченко, — поднимай чёрную гвардию. Сколько у тебя сейчас?

— Семьдесят человек.

— Скачи по коммунам, командуй им «в ружьё» и намётом в Гуляйполе. Ты, Рувим, будешь руководить тут оставшимися. Воробьёва ни под каким видом не отпускай, пусть ремонтирует инвентарь.

— А вы скоро вернётесь?

— Откуда я знаю. Может, к вечеру, а может, через неделю. Ты батраков припрягай, сколь они будут волынить. А нет, пусть метутся к чёртовой матери, если не хотят работать в коммуне. У нас дело добровольное.

Махно на коне скакал в Гуляйполе в сопровождении Лютого и Ивана Лепетченко. Лютый посвящал Нестора в обстоятельства, ждущие его в Гуляйполе.

— Он ведь за что, комиссар-то, грозится. За тот угольный эшелон, который мы перехватили тогда на железной дороге. Уголь-то шёл в Екатеринослав.

— Ты что-нибудь говорил ему на это?

— Сказал, мол, без угля у нас бы остановились заводы.

— А он?

— А он кричит: за разоружение полка, за это, мол, расстрел. Да ещё и конфискация помещичьих земель противозаконна.

Подъехали к Комитету, Махно соскочил с коня, приказал Лютому:

— Ступай в гостиницу, приглашай комиссара.

Войдя в кабинет, Махно вынул из кобуры маузер, положил его у чернильного прибора.

Наконец дверь открылась и в комнату явился разгневанный комиссар в полувоенном френче (а-ля Керенский).

— A-а, наконец-то, — воскликнул он с недобрым торжеством. — Явился главный смутьян!

— Молчать! — рявкнул, привставая, Нестор. — Слушай приказ. Немедленно выметайтесь из Гуляйполя, даю вам на это двадцать минут и два часа на то, чтоб исчезнуть с нашей революционной территории.

— Да как вы смеете?! — задохнулся в гневе комиссар, но увидев, как Махно потянулся за маузером, подавился словом.

— В противном случае к вам будут применены меры согласно военному времени, — холодно отчеканил Нестор, пряча маузер в кобуру. — Исидор! Проводи гражданина до околицы. В случае сопротивления примени силу вплоть до оружия.

8. Отзвуки Октября

Гуляйпольские черногвардейцы, явившись на станцию Пологи в полном вооружении, потребовали от начальника станции немедленно предоставить им вагоны и отправить в Александровск.

Бледный издерганный начальник нашёл-таки два вагона, стоявшие на запасном пути, и предложил в них загружаться.

— А когда отправка? — спросил Махно.

— Как только прибудет поезд, идущий на Александровск, я вас цепляю за него.

— А когда он прибудет?

— Должен быть скоро, — вздохнул начальник, и из этого было ясно, что до «скоро» ещё далеко.

Нестор, проведший по тюрьмам более десяти лет, люто ненавидел эти заведения проклятого царского режима и дал себе слово в будущем уничтожать их при первой возможности, выпуская всех сидельцев на волю.

И когда до Гуляйполя дошла весть, что в Александровске тюрьма забита до отказа товарищами революционерами, в секции анархистов было принято решение: ехать в Александровск, внезапно атаковать тюрьму и освободить всех товарищей.

Черногвардейцы были настроены решительно:

— Свободу товарищам! Смерть угнетателям!

Махно даже предложил взорвать тюрьму, но для этого не было динамита. Решили: найдём в Александровске и взорвём.

Сразу после загрузки в вагонах было весело: едем, братцы! Надрывалась гармонь, топали особенно нетерпеливые плясуны, норовя проломить дощатый пол. Но постепенно гвардейцы затихали, начали томиться ожиданием.

— Нестор Иванович, иди пугни начальника, сколько можно ждать ещё?

— Причём начальник, поезда нет, — возражали другие. — Он тебе чё, родит тебе чё ли.

— А вон, кажется, родил, гля, бежит сюда.

По перрону действительно бежал начальник станции, держа в руках бумажку ц размахивая ею как флагом.

— Всё! Едем, хлопцы.

— Товарищи-и... товарищи... — кричал подбегая начальник. — Вот только что получена телеграмма из Петрограда, Временное правительство свергнуто, власть взяли коммунисты-большевики. Войне конец, земля крестьянам, фабрики рабочим.

— Ур-р-а-а-а, — завопили едва не в один голос черногвардейцы и посыпались из вагонов. — Наша взяла. Ура!

Махно схватил телеграмму, перечитал её быстро. Сердце его колотилось, отстукивая радостное: «Наконец-то! Свершилось! Свершилось во всей стране то, что они установили, лелеяли в гуляйпольской волости. У нас уже три месяца как земля отдана крестьянам. Мы! Мы были первыми, завоёвывая власть Советам!»

И тут явился из вагона Александр Лепетченко, командир чёрной гвардии.

— Ну а поезд-то когда?

— Какой поезд, Саша? Ты же видишь, что творится, — отвечал ему сияющий Нестор. — Там уже наверняка тюрьму открыли и всех выпустили.

— Жаль, — вздохнул Лепетченко.

— Опять пострелять захотелось? Мало тебе было Кассена.

— Нестор Иванович, я же вам говорил, что он бежал с-под стражи, пришлось стрелять.

— Ладно, ладно, верю, Саша. Давай посоветуемся с народом. Что он скажет.

Митинговали недолго, большинство высказалось за возвращение в Гуляйполе, каждому хотелось ворваться в родное село с радостной вестью.

Хорошо что не уехали в обрат кучера и коноводы, откармливали лошадей после скачки от Гуляйполя до станции. И помчались назад тачанки, брички, обгоняя друг друга, под песни, мат и охрипшую гармошку.

В одной из деревень раздобыли самогону.

— Всем по чарке, — распорядился Лепетченко.

И первую налили Махно.

— Нестор Иванович, двинь речуху.

Махно поднял стакан, окинул взором знакомые лица и почувствовал, как перехватило ему горло: «Только б не заплакать».

— Товарищи... — молвил прерывающимся голосом такое дорогое слово. — Товарищи, за свободу.

И выпил под одобрительный гул черногвардейцев, «речуха» понравилась.

Загудело, возликовало Гуляйполе, стихийные митинги возникали то на площади, то в парке, то в клубе. Сразу объявилось сонмище ораторов, на трибуну лезли кому не лень, всякий хотел высказаться. Свобода ведь.

— Товарищи, вы знаете меня, — кричал невзрачный мужичонка. — Я всю жисть как есть... это самое... А ныне вон как... Я слов не нахожу... Да кабы это ране случилось...

Косноязычие оратора раздражало толпу. Кричали весело и дерзко:

— Иди случай быка с тёлкой. Долой!

Дружный хохот сбивал, оратор оглядывался с мольбой на председателя Серёгина, ища поддержки:

— Григорий Иванович, не дають говорить.

Серёгин разводил руками: ничего, мол, не попишешь, свобода. А толпа свистела, улюлюкала:

— Долой, долой!

Не успел сойти мужичонка, как явился на трибуне здоровенный детина. У этого глотка лужёная, его не перекричишь:

— Да здравствует Центральная Рада! Уси кацапы и жиды геть с неньки Украины!

Того дюжее взвыла толпа:

— Долой! В шею его! В загривок!

— Серёгин, кому слово даёшь? Гони его.

Председатель разводит руками: свобода.

— Давай Нестора-а... Махну слово.

Нестор Иванович поднимается на трибуну, притихает толпа.

— Во-первых, хочу ответить предыдущему оратору. В Гуляйполе и вообще в нашем крае издавна бок о бок живут и трудятся украинцы, русские, евреи, греки, немцы и бросать шовинистический лозунг здесь — это ссорить нас, звать к кровопролитию. Мы, анархисты, никогда не позволим этого. У нас есть другой общий враг — это капитал, это буржуи. Вот против кого мы должны подымать мозолистый кулак трудящегося человека. Дорогие товарищи гуляйпольцы, вы явились провозвестниками этой революции. Мы ещё летом прогнали помещиков, отобрали у них землю, на заводах и фабриках рабочие профсоюзы шаг за шагом завоёвывают власть, диктуя хозяевам условия, выгодные рабочему классу.

— Нестор Иванович, скажи за Раду, — крикнул кто-то.

— Центральная Рада, товарищи, ратует за отделение Украины от России. Вы только что слышали голос одного из её холуёв. Это власть буржуазно-шовинистическая, и мы выступаем против неё, мы остаёмся частью великой революционной России.

— Долой Центральную Раду! Долой, долой!

Для Махно только и передышка от выступлений отъезд в коммуну к жене, но и там более двух дней не дают ему быть. Скачут посыльные от Совета:

— Нестор Иванович, вас выбрали председателем ревкома. Ждут.

Для Махно это уже кажется само собой разумеющимся, это уже льстит его самолюбию, хотя не очень-то стыкуется с его анархистскими взглядами: любая власть — враг трудящихся.

— Но что делать, Настенька, — оправдывается он перед женой. — Народ зовёт, и я обязан подчиниться. Революционная дисциплина.

И он является в Гуляйполе, его новая должность — председатель ревкома — едва ли не самая высшая власть в посёлке. Не успел вступить в неё, как из Александровского ревкома призыв-бумага:

«Товарищ Махно, вам надлежит немедленно с вашей революционной гвардией прибыть в Александровск и помочь нам разоружить казаков, возвращающихся с фронта на Дон. Мы не должны допустить усиления атамана Каледина, ярого монархиста и контрреволюционера. С революционным приветом Лепик, Никифорова».

Махно понимает, что с его черногвардейцами разоружить казаков, едущих с фронта на родину, дело безнадёжное. Это с помещиками, у которых два-три ружья да сабля, да пять-шесть охранников легко было. А казаки перещёлкают гвардейцев как куропаток. Надо создавать большой вооружённый отряд.

2 января 1918 года началось заседание Гуляйпольского Совета крестьянских и рабочих депутатов, совместно с профсоюзами и всей группой анархо-коммунистов.

Махно ознакомил присутствующих с письмом из уездного ревкома.

— Давайте вместе решать как быть, товарищи. Дело очень серьёзное, не забывайте, что революцию 1905 года подавляли именно казаки.

— Надо вооружать всех, кто только сможет носить оружие.

— А где его взять?

— Как где? А то, что полк разоружали.

— Его растащили по хатам.

— Ну и что? Отобрать у тех, кто не хочет в отряд, вооружить добровольцев.

— Ищи их сейчас.

— А что искать. У Белаша есть список. Верно, Виктор?

— Есть, — признался Белаш.

— Ну вот.

— А зачем нам идти в Александровск. Окопаемся здесь, встретим тут у дома казаков.

— Э-э, нет, если они до нас вооружёнными дойдут, от нас пух и перья посыплются. Они ж фронтовики. А мы? Александровцы правы — казаков надо встречать перед Кичкасским мостом, там можно и пушки поставить.

Почти сутки продолжались дебаты в Совете, но всё же под конец согласились все: казаков с вооружением на Левобережье пускать нельзя, надо срочно формировать отряд и под командой товарища Махно вести в помощь александровцам.

— Товарищи, — взмолился Махно. — Я человек не военный, в армии и дня не служил. Выберите из бывших фронтовиков кого.

— Вот те раз. А мы на тебя так надеялись. Кого ж ты сам предложишь нам, Нестор Иванович?

— Да хошь бы моего брата Саву, он японскую прошёл, пороха понюхал.

— Ладно, — согласился Серёгин и, окинув взором осоловевших от бессонной ночи делегатов, спросил: — Кто за то, чтоб отрядом командовал Савелий Иванович Махно? Так. Кажется единогласно.

— Но пущай рядом будет Нестор Иванович, — крикнули из зала.

— Ладно. Буду, — согласился Нестор. — Я отвечаю за связь с Гуляйполем и ревкомом.

Прибытию гуляйпольцев особенно радовался военком Богданов:

— Вы молодцы, что так скоро откликнулись. Надо надёжно оседлать Кичкасский мост. Мы уже установили пушки, пулемёты. Только, пожалуйста, постарайтесь миром сговориться. На той стороне едва не впритык восемнадцать эшелонов с казаками. Была б им возможность развернуться, они бы нас мигом раздавили.

— Постараемся, — хмурился Савелий Махно. — Им, чай, война тоже обрыдла.

— Нажимайте на рядовых, они всё поймут, — советовал Нестор. — Ну а с офицерами не церемоньтесь.

Перед отправкой на позицию Сава пенял Нестору:

— Моё воинство токо на вид страшное. В пулемётных лентах красуются, кинжалами, гранатами увешаны, а начнись бой — разбегутся как тараканы.

— А тебе что военком сказал: боя надо избежать. Начнёте драку, они вас мигом в Днепр спихнут. Не столько грозитесь, сколько уговаривайте. Рядовые казаки те же крестьяне, что и вы, у них война тоже в печёнках сидит.

Проводив гуляйпольцев на позицию, Нестор явился в ревком и первым делом поинтересовался:

— Как у вас тюрьма?

— Ты что имеешь в виду? — нахмурился председатель Лепик.

— Разгрузили или нет? Вот что я имею.

— Нам, брат, не до тюрьмы. С той стороны казаки нависли, от Киева гайдамаки ползут. Военком Богданов мечется, не знает где и кем дыры затыкать.

— Ты, товарищ, наверно, не сидел в ней, — разозлился Махно, повышая голос. — А я десять лет гнил. Из них почти два года, вот, в Александровской, в вашей.

— Она не моя, — огрызнулся Лепик.

— Ах, не твоя, — не успокаивался Нестор. — Значит, моя? Так? Раз я сидел, значит, моя. Да?

— Товарищ Махно, — вмешался эсер Миргородский. — Успокойся. Своих товарищей мы сразу оттуда выхватили, там осталась одна шушера да ещё Богданов кой-кого из буржуев нахватал.

— Так, давай, товарищ Махно, мы выдадим тебе мандат председателя следственной комиссии, вот и разгружай тюрьму, если сможешь.

— Смогу, — сверкнул глазами Махно. — Выписывай мандат.

К тюрьме они ехали в пролётке вместе с Миргородским, тот посвящал Махно в обстановку:

— В Александровске сейчас власть большевиков и левоэсеровского блока. Центральная Рада шлёт на нас гайдамаков, красногвардейцы дерутся с ними, а тут ещё и казаки. С севера наши идут на Киев под командованием Антонова-Овсеенко. Для Рады это страшней немцев, и Грушевский ведёт с австро-венграми переговоры о союзе. Ему край как хочется оторвать Украину от России, он готов из-за этого вступить в союз с самим чёртом.

— А говорят, был революционер, в Сибири ссылку отбывал.

— Был. А теперь вот премьер-министр Рады, отъявленный шовинист.

В кабинете начальника тюрьмы Савина Миргородский представил Махно:

— Вот, Иван Терентьевич, товарищ Махно — председатель следственной комиссии, назначен ревкомом, ему поручено разгрузить тюрьму.

— Господи, наконец-то вспомнили о нас, — взмолился Савин. — А то Керенский сажал, Рада сажала, а теперь большевики, а у меня ж тюрьма не резиновая.

— В двадцать первой сколько сейчас? — спросил Махно.

— Секундочку, — Савин заглянул в бумаги. — Двадцать две души.

— Мы там в восьмером сидели, — проворчал Нестор. — Список есть?

-— Есть, а как же. Вот, — тюремщик протянул лист. — Простите, как я понял, вы тоже тут сиде... бывали?

— Бывал, бывал, — пробормотал Нестор, углубляясь в бумагу. — Как я вижу, тут больше половины ещё Керенским да Радой посажено. Что ж это творится? После октябрьского переворота всюду открывали тюрьмы. А вы?

— Но я без приказа властей не волен. Да-с.

— В таком случае я волен. Вот мой мандат. — Нестор подал Савину бумагу. Тот внимательно прочёл её, взглянул вопросительно на Миргородского.

— Да, да, Иван Терентьевич, товарищу Махно даны полномочия. Я подтверждаю.

— Идёмте по камерам, — сказал решительно Махно.

Когда подошли к двадцать первой и открыли дверь, Нестор достал бумагу, начал громко выкрикивать:

— Васильчук!

— Я, — раздался отзыв из глубины камеры.

— Выходите с вещами.

Заключённый бледный, испуганный появился на выходе с жалким узелком.

— Вы свободны, Васильчук, можете идти. И только.

— Ой... Господи, — лепетал тот, едва сдерживая слёзы. — Значит, есть правда... Есть...

— Есть, есть. Проходи, Васильчук. Алферов?

— Я.

— Выходи с вещами, ты свободен.

— Холявко, с вещами. Да поживей.

В удивлении переглядывались Савин с Миргородским. В течение четверти часа Махно выпустил из камеры более половины арестантов. Когда воротились в кабинет, Миргородский наконец вымолвил:

— Нестор Иванович, так же нельзя. Эдак через пару дней вы опустошите тюрьму.

— Хорошо бы, — серьёзно сказал Махно. — Тогда я смог бы наконец взорвать её к чертям собачьим.

— Кха-кхмы, — поперхнулся Савин. — Как же без тюрьмы? Нельзя-с.

— Мы б вам другую работу нашли, товарищ. В одной из камер я заметил, или мне показалось, гражданина Михно.

— Да. Он у нас.

— Пожалуйста, распорядитесь, пусть его приведут сюда.

— Но учтите, он посажен, как контра.

— Я знаю без вас, кто он есть.

Когда Михно вошёл в кабинет начальника тюрьмы, за столом Савина сидел Махно.

— Садитесь, гражданин комиссар, — указал на стул Нестор. И когда тот сел, представился ему: — Я — Махно.

— Я догадываюсь, — сказал арестант.

— Некоторые считают нас почти родственниками. Смешно. Правда? — спросил Нестор, даже не улыбнувшись. — Михно-Махно.

Михно пожал плечами и промолчал, понимая, что это не главное.

— Ну так вот, гражданин комиссар, в своё время, будучи у власти, вы беспрекословно исполнили мой приказ, а именно освободили из тюрьмы нашего боевого товарища Марию Никифорову. Я отвечаю вам взаимностью. Сейчас вы будете отпущены на свободу, но... с условием.

— К-какое условие?

— Вот здесь, сейчас, вы при свидетелях дадите честное слово, что не станете никому мстить или служить нашим врагам. Вы, конечно, знаете, кого я имею в виду. Вы не станете хвататься за оружие, когда у вас будут отнимать поместье, а это вот-вот случится, время-то видите какое. У вас, надеюсь, достанет ума смириться с этим. Итак, гражданин Михно, вы согласны выйти на свободу под это честное слово?

— С-согласен, — кивнул Михно и в уголке глаз его сверкнули слёзы. — И-и благодарю вас.

— Ну что ж, товарищи, — оглядел Махно присутствующих свидетелей. — Поверим честному слову комиссара Михно?

«Свидетели» промолчали, но Нестор не растерялся:

— Молчание — знак согласия. Вы свободны, Михно. Ступайте, и чтоб я больше не видел вас в этой яме. Имейте гордость.

Когда обалдевший от счастья Михно удалился, Савин спросил:

— А как я оправдаюсь перед Богдановым?

— Вы думаете, военком помнит, кого он упёк сюда? Впрочем, мы составим акт или протокол, как он там называется, и все трое подпишем.

Миргородский засмеялся:

— А потом сядем вместо вашего Михно.

— Эх вы, революционеры, — молвил, не скрывая неприязни, Нестор.

9. Я поверил в вас

Конечно, такая «разгрузка» тюрьмы не очень понравилась в Александровском ревкоме, но в глаза сказать об этом товарищу Махно никто не решился.

— Надо найти предлог и отправить его назад в Гуляйполе, — посоветовал Миргородский.

— Но ведь он сразу уведёт гуляйпольский отряд, а тот уже начал обезоруживать казаков, — отвечал председатель Лепик. — Вы ведь тоже революционер, должны как-то договариваться с ним. Влиять на него.

— С ним договоришься. Он уже спрашивал у меня, где достать побольше динамита? Хочет взорвать тюрьму.

— Господи, только этого нам ещё не хватало.

— Тюрьма, говорит Махно, это символ царского деспотизма, это мир насилия. И провозглашая свободу, мы должны уничтожить этот символ.

— Фантазёр, — резюмировал Лепик. — Впрочем, все анархисты витают в облаках фантазий князя Кропоткина. Ничего, суровая действительность вас живо протрезвит.

— Позвольте заметить, товарищ Лепик, что я эсер, не анархист. Так как всё-таки решим с Махно?

— Как, как? Вот пропустим на Дон казачьи эшелоны, там что-нибудь придумаем. Ваше дело, Миргородский, притормаживать Махно и уж ни в коем случае не приискивать ему динамита.

— Я что, сумасшедший?

— Обставьте разгрузку кучей формальностей, допросы, анкеты, справки, отчёты и наконец обязательно резолюцию ревкома. Мою резолюцию. А уж я постараюсь не спешить с ней.

— А как дела с разоружением казаков? — спросил Миргородский, решив сменить тему разговора.

— Да вроде сдвинулось. Первый эшелон пропустили. Рядовые казаки без спору сдают оружие, только просят оставить им коней и сёдла, а вот с офицерами тяжелее. Некоторых несговорчивых гуляйпольцы сбрасывают в Днепр, благо там полынья под берегом.

— Варварство, — заметил Миргородский.

— Вы белоручка, Миргородский. Если б казаки прорвались на Левобережье с оружием, то нас с вами спустили бы под лёд и не поморщились. Тут выбирать не из чего, либо они нас, либо мы их. Лучше мы.

Однако медлить ревкому не приходилось. Войска Центральной Рады заняли Екатеринослав[7] и теперь под угрозой оказался Александровск. Махно вызвали в ревком.

— Спасибо за помощь, товарищ Махно, — дипломатично заговорил Лепик. — Ваш отряд отлично справился со своей задачей. Казаки отбыли.

— Завалив город конским навозом, — усмехнулся Нестор.

— Ну, что делать? С этим как-нибудь управимся. Я что хотел вам сказать, Нестор Иванович, вам с отрядом, видимо, надо уходить в родные края. Не дай бог гайдамаки вздумают обходить Александровск, ваше Гуляйполе некому защитить будет.

— Нам необходимо оружие. Казаков мы зря что ли разоружали?

— Тысячи полторы-две винтовок мы сможем выделить, товарищ Махно. Но ведь и нам надо будет вооружать горожан, когда накатятся гайдамаки.

— А патроны?

— Патронов, увы, нет. Но на станции Пологи находится товарищ Беленкович — начальник южного резерва. Попробуйте с ним договориться. У него должны быть патроны и снаряды.

Ещё в поезде, направлявшемся из Александровска на Пологи, Махно обсудил со своими помощниками ситуацию.

— У начальника южного резерва Беленковича есть оружие, давайте подумаем, как уговорить его, чтоб нам не было отказа.

— Надо, прежде чем заикаться об оружии, угостить его как следует, — сказал Сава Махно. — Показать ему наше уважение.

— Точно, — поддержал Лепетченко, — за чаркой легче всего договориться. Я, например, собутыльнику ни в чём не отказываю.

На том и порешили «уважить» товарища Беленковича, чтоб у того и мысль не явилась отказать товарищам революционерам.

— Значит, так, товарищи, я приглашу Беленковича к нам в Гуляйполе, завезу в нашу коммуну. Глядите, чтоб кто-нибудь раньше времени не вякнул об оружии, — предупредил Махно.

— А тебе, Саша, надо свою чёрную гвардию к параду подготовить. Сейчас приедем, разбегутся все по домам. Предупреди. Пусть прогарцуют перед высоким гостем. Под кого-то оружие надо будет просить. Виктор, по приезду озаботься, чтоб в штабе всё ладом было. Подметено и прочее, караульные, рассыльные. Я с ним приеду из коммуны, там чтоб была самогонка, закусь.

— Нестор Иванович, так нельзя.

— Почему?

— В штабе не должно быть ни закуски, ни тем более самогонки. Он может подумать, мол, у них не штаб, а пивная.

— Ну смотри, Витя, тебе видней, ты начальник штаба. Тогда ты, Сава, забеги к маме и помоги ей с приготовлением да и свою жену подключи. Ну и, конечно, первачка расстарайся.

Поезд, въезжая на станцию Пологи, ещё не успел остановиться, как с подножек стали спрыгивать самые нетерпеливые. На платформе толпились кучера, коноводы и особенно много женщин, прибывших встречать своих воинов-гуляйпольцев. Привокзальная площадь была забита телегами, тачанками, засёдланными конями. Среди встречающих Махно увидел Председателя Совета Серёгина, помахал ему рукой.

— Виктор, Сава, давайте возглавляйте колонну и двигайте. А мы с Григорием Ивановичем пойдём к военкому. Выедем позже, заедем в нашу коммуну, так что у вас хватит время подготовить встречу.

Махно с Серёгиным направились в комендатуру, где и нашли начальника южного резерва Беленковича. Это оказался молодой, улыбчивый белокурый человек в короткой бекеше и в мерлушковой фуражке.

— О-о, товарищ Махно, — воскликнул он после представления гостей. — Давно хотел с вами познакомиться. Очень рад. Я слышал, что вы ещё при Керенском создали коммуны в поместьях.

— Да. Пока у нас три коммуны.

— Как бы мне хотелось посмотреть их.

— Я буду только рад, товарищ Беленкович, показать вам свою коммуну, — молвил Нестор, действительно ликуя в душе, что Беленкович сам напросился в гости. — Тачанка ждёт нас.

В дороге Беленкович интересовался новостями из Александровска, с фронта. Вздыхал:

— Да, новости нерадостные, чего уж там. Богданову с такой армией трудно сдерживать гайдамаков. А если ещё Рада австрияков позовёт, то нам тугенько придётся. Ох, тугенько.

— Народ надо подымать, товарищ Беленкович, — сказал Махно. — Если весь наш народ подымется, то никакие австрияки Раде не помогут.

— Вы правы, товарищ Махно. Но народ ведь ещё надо обучить военному делу. А где время взять?

— И оружие, — вздохнул в тон Нескор, покосившись на начюжа.

— Конечно, — согласился тот. — И с оружием у нас увы...

«Неужто у него нет оружия, — подумал Махно. — Сватаем, а «невеста» вдруг без приданного. Вот смеху будет. Но ведь Лепик сказал, что у него есть патроны. Впрочем, будем ковать железо, раз уж разогрели».

Коммуна, видимо, предупреждённая Белашом, приготовилась, даже успели двор подмести, и все коммунары были заняты делом. В сарае постукивала веялка, от кузницы доносился звон железа, в коровнике очищали ясли от объедков, грузили на телеги навоз.

Прямо к тачанке спешил улыбающийся Баскин.

— Здравствуй, Рувим. Вот знакомься, наш гость — начальник южного резерва товарищ Беленкович, очень интересуется коммунами. Давай знакомь, объясняй.

Беленкович с искренней заинтересованностью и даже с восторгом знакомился с коммуной, слушая объяснения Баскина. Побывал в кузнице, в коровнике. Там среди женщин увидел Махно и свою жену. Кивнул ей приветливо. Настя зарделась, но подходить к мужу не стала, видимо, стесняясь своего вида. И Нестор в душе вполне одобрил её. Ему тоже показалось неловко представлять гостю Настю, эту подурневшую от беременности, одетую в какой-то балахон бабу в мужских сапогах: вот, мол, моя жена.

Побывал гость даже в столовой, где его покормили горошницей, заправленной салом.

— А что ж вы не садитесь? — спросил Беленкович Баскина.

— Я с коммунарами, до обеда ещё час с лишним.

И это понравилось Беленковичу:

— Молодцы, живут по распорядку.

И все семь вёрст до Гуляйполя он говорил с воодушевлением:

— Вот, пожалуйста, настоящее советское коммунистическое хозяйство. Вы просто молодцы, товарищи, вы прямо провидцы...

Махно с Серёгиным переглядывались: «Ну, кажется, всё идёт ладом. Понравились мы начюжу».

Въехали в Гуляйполе, промчались по улице. Подъехали к штабу, в дверях стоял часовой с винтовкой, подсумком. В штабе за столом сидел Белаш с таким деловым видом, словно решал стратегическую задачу. Пол был помыт и даже выскоблен, чего здесь отродясь не делалось. «Вот это зря, — подумал Махно. — Перестарался Виктор, гость сразу догадается: показуха».

— А это наш начальник штаба, Виктор Фёдорович Белаш.

— Очень приятно, — пожал руку Белашу Беленкович.

— А где Лепетченко? — спросил Махно.

— Он с гвардейцами на Соборной площади.

— На площади Павших Борцов, — поправил Махно своего начальника штаба.

— Да, да, на площади Павших Борцов, — поправился Белаш. — Я по привычке.

Однако, когда они пришли на площадь, Махно пожалел, что вспомнил о гвардейцах. Их там было чуть более полусотни. Под такую «армию» просить оружие? Но выручил Лепетченко, подскакав к начальству, он доложил:

— Нестор Иванович, полк я распустил по домам, хлопцы ж давно дома не были.

— Ну и правильно сделал, — сказал Махно, вполне оценив выдумку Александра.

— Вот только штабная сотня, гвардейцы.

— Ну что ж, пройдись на рысях перед нами.

Лепетченко поскакал к «сотне», скомандовал:

— Эскадрон-н, за мною... рысью... Марш!

Сделав полукруг, заехали от Собора и, стараясь держать равнение по четыре, пронеслись перед начальством. Потом, завернув в конце, выхватили клинки, взяли их «под высь» и промчались мимо начальства, сверкая шашками со свистом и ором. Это развеселило Беленковича.

— Ну, джигиты, ну башибузуки!

С площади Махно повёл гостя к себе домой. Сели за стол.

— Ну за что выпьем? — спросил Махно и тут же предложил: — Давайте за победу нашей революции.

Чокнулись стаканами, выпили. Закусывали жареной картошкой и квашеной капустой. Сава уже без команды, привстав, снова наполнял стаканы.

— Ну а теперь я предлагаю выпить за ваш коммунистический опыт, товарищи, — сказал Беленкович. — Я имею в виду вашу коммуну. Вы её создали в таких условиях, в окружении врагов, недоброжелателей. Я даже не нахожу слов, чтоб выразить вам моё восхищение.

Выпили. Махно поставил стакан, сказал, как бы продолжая мысль гостя:

— Вот вы сказали, товарищ Беленкович, мол, в окружении врагов. И это верно. Так вот посоветуйте, как нам быть? У врагов наших есть всё — ружья, пушки, деньги. А у нас? Только энтузиазм да идея. Мы что, вилами да граблями будем врага встречать?

— У вас что? Нет оружия?

— Есть, конечно, но разве то оружие. Слёзы. А патронов? Хоть орехами заряжай.

— Товарищи, дорогие мои, да я вам дам патронов — хоть засыпьтесь.

— Сколько? — спросил Нестор сразу осипшим голосом.

— Два вагона. Хватит?

Белаш чуть не подавился, закашлялся, клонясь под стол. Такого подарка никто не ожидал; не тысячи и даже не миллион, а два вагона!

— Товарищ Беленкович, так нельзя шутить, — сказал Белаш, отирая слёзы.

— Какие шутки, я вполне серьёзно.

— Может, у вас и винтовки найдутся?

— Конечно, найдутся. Сколько вам надо?

— Ну хотя бы тыщи две-три, — вздохнул Махно.

— Хорошо. Три тыщи даю. Могу и пушки подбросить.

— Сава, чего стоишь? Наливай под пушки.

— Нет, братцы, довольно, — сказал Беленкович. — Всему есть мера. Давайте к делу. Когда вы сможете вывезти оружие?

— Виктор, — обернулся Нестор к Белашу. — Когда?

— Да хоть завтра. Сотню подвод организуем.

— Сотни будет мало, — сказал Беленкович, захватив ложкой хрусткую капусту. — Это только винтовки да патроны вывезти. А снаряды?

— А сколько снарядов?

— Девять вагонов.

— О-о-о, — едва не хором ахнули гуляйпольцы.

— Ну и к ним шесть пушек, больше у меня нет.

— Григорий Иванович, — обернулся Махно к Серёгину. — Давай помогай.

— Не беспокойся, Нестор Иванович, будем привлекать конюшни предприятий.

Беленкович остался ночевать у Махно. Нестор, всё ещё не веривший в такое счастье, свалившееся неожиданно гуляйпольцам, признался в темноте гостю:

— Знаете, товарищ Беленкович, нам даже не верится.

— Во что не верится?

— Ну вот, вы так щедро отвалили.

— Эх, товарищ Махно, вы же сами видите, что творится. Александровск вот-вот падёт. Что мне сберегать это для гайдамаков? А с Дона того гляди Алексеев или Корнилов явятся. Им что ли приберегать? Нет, я даже рад, что вы появились. Хоть вы и анархисты, но коммунисты же.

— Всё, — сказал уверенно Махно. — С таким арсеналом мы из села настоящую крепость создадим. Гайдамаки зубы поломают о Гуляйполе.

— Дай бог, дай бог, — зевнул Беленкович. — Я поверил в вас, товарищ Махно.

Такое упоминание бога от большевика-коммуниста странно было слышать, но Нестор подумал: «Привычка, не велик грех», даже не сообразив, что и сам думает на церковном наречии.

10. Предательство

Такое количество новенького оружия подвигло гуляйпольцев к созданию своего анархистского полка. И сразу встал вопрос: где взять командиров, знающих оружие, военное дело и вообще умеющих командовать?

К Махно вызвали Шаровского.

— Послушай, Василий, ты кем был на войне?

— Старшим феерверкером в артиллерии.

— Значит, в пушках соображаешь?

— Обижаете, Нестор Иванович.

— Феерверкер — это звание что ли?

— Ну да, унтер-офицер.

— А у нас ты будешь начальником артиллерии. Бери все пушки, набирай команду, обучай. И только.

— Ой, Нестор Иванович, — расплылся в счастливой улыбке Шаровский. — Ой, спасибо. Да я их в месяц надрессирую.

— Месяц долго, Василий. Укладывайся в неделю или в две.

— Есть! — козырнул по-военному Шаровский. — Выучим в неделю.

После ухода Шаровского Махно с Белашом, Калашниковым, Лепетченко, Шнайдером и Веретельниковым стали соображать, с чего начать, как вооружать народ.

— Надо выдавать всем желающим, — предложил Лепетченко.

— Это уже было, Саша, когда полк разоружали. Забыл? Некоторые по две-три винтовки ухватили. А потом, когда на Александровск отряд сколачивался, многие из них и записываться не хотели, и винтовок не отдавали.

— Нет, товарищи, — заговорил Белаш. — Я думаю, надо начать с командиров. Назначим командиров рот, скажем, и каждый из них пусть набирает бойцов, перепишет их. Вот как я тогда. И он будет по списку выдавать оружие и записывать номера винтовок, чтоб воровство предупредить.

— Это верно, Виктор, сообразил.

— Если б я тогда не переписал отряд, мы бы и половины винтовок не нашли.

— Тогда давайте думать, кого в командиры писать, — сказал Нестор. — Полагаю, надо фронтовиков. Вот как Шаровский.

— Подойдёт и твой брат, Сава например. Он в Александровском походе неплохо командовал.

— Согласен, Саву Махно. Ещё кого?

— А Волох например, — предложил Шнайдер. — Сахно-Приходько, Волков.

— Пиши, Виктор, — кивнул Нестор Белашу.

— Они все бывшие офицеры, — усомнился Лепетченко.

— Ну и что? Значит, в военном деле секут. Они же, в конце концов, гуляйпольцы. И защищать свой родной угол вполне могут.

— Соловей, — подсказал опять Шнайдер и вдруг, несколько смутившись, предложил: — И я бы мог ротой командовать.

— Командиром полка, конечно, выберем Нестора Ивановича, — сказал Лепетченко.

— Нет, товарищи, я не подхожу. В армии и дня не служил. Тут нужен человек воевавший. А моё дело митинг, агитация.

— Вот Аполлон Волох подходит, — сказал Шнайдер.

Возражений не было, командиром полка решили назначить Волоха.

Тут наконец подал голос секретарь группы анархистов Калашников:

— Знаете, надо обязательно создать роту или батальон из твёрдых анархистов.

— А черногвардейцы разве не твёрдые анархисты? — спросил Махно.

— Черногвардейцы — это твоя охрана, Нестор. А то было б самое надёжное подразделение, которое можно посылать на самые ответственные участки.

— Это неплохая мысль, — заметил Белаш. — Кого предлагаешь в командиры этой группы?

— Черногвардейца Семёна Каретникова.

— О-о, с удовольствием уступлю, — засмеялся Лепетченко. — Семён в отряде быстро наведёт порядок.

— Товарищи, так как со мной решили? — напомнил о себе Шнайдер. — Буду я командиром роты?

— Будешь, Лева, я же сказал, — успокоил Белаш.

Обговорив командиров, решили, что дежурства по гарнизону будут по-ротные. Каждая рота дежурит сутки и отвечает за порядок в селе, за оружейные склады, выставляет посты и заставы на дорогах, бдит, одним словом.

— Но главное, — сказал под конец Махно. — Мы должны готовить роты и батальоны в помощь красногвардейцам, сражающимся с гайдамаками.

Гуляйпольцы не зря спешили. Центральная Рада ещё в январе вступила в сговор с немецко-австрийским командованием и попросила их помочь изгнать из Украины красногвардейцев, навести в Украинской республике порядок. Одним словом, помочь стать независимой от революционной России.

Советское правительство, понимая смертельную угрозу для революции, третьего марта заключило так называемый Брестский мире Германией, по которому уступило ей огромную территорию, куда, помимо Прибалтики и Белоруссии, вошла почти вся Украина.

Многие партии считали этот мир предательством. Но Махно был его сторонником и утверждал, что Ленин поступил мудро, доказав необходимость этого «похабного мира» в этих условиях.

— Мы это всё вернём в будущем. Накопим силы и вернём.

Так что, после заключения Брестского мира Германия считала Украину своей законной добычей и менее всего нуждалась в Центральной Раде.

Гуляйпольцы решили защищать свою свободную территорию от кого бы то ни было, оружие получали все желающие, записавшиеся в сводные роты. Каждый взрослый коммунар имел винтовку и без неё никогда не выезжал в поле. Имелись в коммунах и пулемёты.

В балке, за селом, целыми днями трещали выстрелы — шло обучение молодёжи военному делу. Под руководством доктора Лося был создан санитарный отряд, который во время предстоящих боёв должен был оказывать помощь раненым.

Командующий красногвардейскими отрядами под Чаплиным Егоров попросил у гуляйпольцев помощи, и туда был отправлен анархистский батальон в семьсот сабель под командой Семёна Каретникова. Сам Махно выехал в Цареконстантиновку для координации действий с другими революционными отрядами.

В это же время на квартире Аполлона Волоха собрались командиры Сахно-Приходько, Соловей, Прийма, Бык, Волков.

— Господа офицеры, — начал Волох, — может быть, пора кончать эти игры. Мало нам было фронта? Почему мы должны подчиняться этому каторжнику Махно, ни дня не бывшему в армии?

— Правильно, Аполлон, — поддержал Прийма. — Он и не представляет, каких жертв стоит война.

— Это же смешно, — подал голос Волков. — Село выступит против регулярной армии. Нас попросту сомнут, а село сожгут.

— Вот именно, — подхватил Осип Соловей. — Этого Махно надо было давно шлёпнуть и все дела.

— Шлёпнуть его не так просто, — вздохнул Сахно. — Вокруг него всё время эти черногвардейцы во главе с Лепетченко.

— А гранатой что, нельзя?

— Можно, конечно, но не забывайте — у него в селе колоссальный авторитет, убийцу толпа разорвёт. Попробуй найди желающего.

— Я предлагаю, господа, пока Махно нет, арестовать весь его штаб и расстрелять, — предложил Волох.

— Но он может вызвать своих анархистов с фронта.

— Этих можно попросту в пути разоружить.

— А тогда зачем ждать, когда он их вызовет, если мы сможем отозвать их сами. Окружим, наведём пулемёты.

— Отозвать? Каретников нас не послушает.

— А мы пошлём ему приказ от имени Махно.

— Но для этого надо подделать его подпись.

— Это проще пареной репы, я подделаю, — вызвался Прийма.

Затем встал вопрос, какое подразделение можно использовать в операции по аресту штаба, членов Совета и анархистов-активистов.

— Я думаю, роту Шнайдера, — сказал Волох.

Письмо из Гуляйполя застало Нестора на перроне Цареконстантиновки: «Дорогой Нестор Иванович. В ночь под 16 апреля отряд анархистов ложным распоряжением за твоей подписью был отозван из-под Чаплина и в дороге разоружён. В Гуляйполе все наши товарищи, члены ревкома и Совета арестованы. Сидят в ожидании выдачи их немцам и гайдамакам для казни. Изменой руководят Волох, Волков и Соловей. Неизменно твой Б. Веретельников».

— Саша, — обернулся Махно к Лепетченко, — в Гуляйполе измена. Скачи немедленно в коммуну, пусть снимаются и уходят на Таганрог, я их там найду. Если удастся проникнуть в Гуляйполе, постарайся поднять народ и освободить наших. Пусть немедленно уходят к красному фронту. Предупреди и Саву, моего брата, если немцы придут, ему не поздоровится.

В это время на первый путь прибыл поезд, на подножке вагона первого класса стояла Мария Никифорова в своей неизменной кубанке, в казачьих штанах с лампасами и до блеска начищенных храмовых сапогах. Помахала Махно рукой:

— С революционным приветом, товарищ Нестор.

Поезд ещё двигался, когда она соскочила с подножки и направилась к Махно, придерживая левой рукой рукоять сабли. Справа в деревянной кобуре болтался маузер.

— В чём дело, Нестор? Чем огорчён?

— Вот, прочитай, — подал письмо Махно.

Мария быстро пробежала глазами текст, зло прищурилась.

— Повесим всех троих. Надо освобождать товарищей.

— С кем? С твоей братвой?

— Почему? Привлечём ещё кого-нибудь. Идём на телеграф.

Войдя к телеграфисту, сразу побледневшему при виде грозной Марии, Никифорова скомандовала:

— Найди мне Полупанова.

— А где он?

— Где-то под Мариуполем.

Телеграфист застучал ключом. Никифорова вытащила серебряный портсигар, щёлкнула замком, открывая его.

— Закуривай, Нестор Иванович.

— Да я... — заколебался расстроенный Махно.

— Закуривай, закуривай. Какой же ты мужик?

Задымили вдвоём. Телеграфист минут через десять сообщил:

— Есть Полупанов.

— Стучи, — сказала Мария. — Это Никифорова. Чем ты занят, товарищ Полупанов?

— Добиваю белогвардейских инвалидов. А что?

— В Гуляйполе у Махно измена, офицерня захватила анархистов и советчиков и собирается казнить их. Надо выручать товарищей.

— А где сам Нестор?

— Нестор рядом. Он в отчаянье.

— Мария, вот как прикончу белых, так...

— Слушай, Полупанов, за это время там прикончат наших товарищей. Ты соображаешь?

— Там где -то на вашей станции Петренко с отрядом, объединяйся с ним.

— Да, да, — сообщил телеграфист, закончив чтение с ленты телеграммы. — Петренко здесь, его поезд на запасном пути.

— Идём, Нестор.

Они действительно нашли на запасном пути состав отряда Петренко. Бойцы, разложив между путями костры, варили пищу. Марию узнавали, приветствовали почти ласково:

— Привет, Маруся.

Такое приветствие ей не очень нравилось, хотя и кивала в ответ головой. Но на «Привет, товарищ Мария», отвечала с удовольствием.

У штабного вагона часовой было потребовал:

— Сдайте оружие.

Никифорова неожиданно потрепала его по щеке, молвила почти по-матерински:

— Отдыхай, сынок, — и, взявшись за поручень, взлетела на ступеньки и мгновенно исчезла за дверью.

«Сынок» так был обескуражен, что с Махно ничего не стал требовать, пропустил с маузером на боку. Уже на ступенях Нестор, обернувшись, утешил молодого воина:

— Начальство не положено обезоруживать, браток. Так-то.

Петренко — полного георгиевского кавалера — не надо было уговаривать, узнав о случившееся, он тут же заявил:

— Сейчас, пока мои ужинают, велю паровоз развернуть на пологовское направление. Надо проучить сволочей.

— Я тоже займусь этим. А ты, Нестор, ступай пока на станцию, может, что новое будет в обстановке.

После полуночи Нестора отыскал новый связной:

— Нестор Иванович, вам письмо.

— От кого?

— От Веретельникова.

Разрывая пакет, Нестор не удержался, спросил связного:

— Плохо?

Тот только поморщился, кивнул на пакет: читайте, мол, сами.

«Дорогой друг Нестор Иванович, подлые руководители измены чего-то испугались и освободили меня и Горева с условием, чтоб мы не выезжали с Гуляйполя. Мы воспользовались случаем и устроили митинг в ротах с участием стариков. Крестьяне потребовали от изменников освободить всех арестованных и в первую очередь анархистов. Немцы приближаются к Гуляйполю. Наши товарищи скрываются группами. Крестьяне и рабочие спешно прячут оружие, патроны.

Я думаю задержаться до последней минуты в Гуляйполе. Хочу убить Льва Шнайдера. Он во время ареста наших товарищей заскочил с гайдамаками в бюро, порвал знамёна, сорвал и потоптал портреты Кропоткина, Бакунина и Саши Семенюты. Смотри не попади в лапы немцев, лучше воздержись от приезда в Гуляйполе. Теперь ты не поправишь здесь дела: немцы заняли Орехов, через два-три часа будут в Гуляйполе. Мы тебя найдём. Будь осторожен.

Неизменно твой Б. Веретельников».

Махно сразу же побежал к Никифоровой, вдвоём они пошли к Петренко. Тот прочитал письмо даже с некоторым разочарованием:

— Выходит, я зря разворачивался на Пологи.

— Выходит, так, — согласилась Никифорова. — Я сейчас разворачиваюсь на Волноваху, а оттуда иду на Юзовку. Товарищ Махно, едем со мной.

— Спасибо, Мария, я должен оставаться здесь. Товарищи должны сюда собираться, буду ждать.

11. Суд над Марией

Положение красногвардейцев и анархистов на фронте ухудшалось не по дням, а по часам. Плохо обученные, полураздетые, они не могли противостоять хорошо вооружённому противнику.

Фронт откатывался к Азовскому морю. В Таганроге, переполненном беженцами, ранеными и остатками разгромленных отрядов, Махно безуспешно пытался отыскать следы своих гуляйпольских коммунаров. Ему помогали брат Сава и Степан Шепель.

— Я же велел Лепетченко вести их на Таганрог, — размышлял Нестор.

— Ты что думаешь, военные дороги прямые? — возражал Сава. — Они так иной раз закуделят, что ни конца ни начала не найдёшь. Лишь бы выкарабкались.

— Настя беременна, вот в чём беда. Угораздило её.

— Это вас двоих угораздило.

— Знаешь, Сава, давайте-ка вы со Степаном гребитесь поближе к фронту и всех наших, кого встретите, направляйте сюда, в Таганрог. А я пойду в Совет, может, чего у них нащупаю.

В коридоре здания Советов, среди снующих людей, Махно увидел знакомую кубанку с малиновым верхом. Обрадовался встрече:

— Товарищ Мария, здравствуй.

— Здравствуй, товарищ Махно, — сунула ему жёсткую ладонь Никифорова.

— Какие новости?

— 12 апреля в Москве большевики разгромили наши организации.

— Час от часу не легче, — нахмурился Махно, беря папиросу из предложенного Марией портсигара. — Здесь нас гайдамаки с немцами давят, там — свои.

— Свои, — хмыкнула Мария, чиркая спичкой. — Ты чего здесь?

— Да хочу узнать про наших коммунаров. А ты?

— Мне приказано зачем-то явиться к товарищу Затонскому, представителю ЦКа.

— А кто приказал-то?

— Да какой-то красногвардейский начальник Фаскин. Вот жду. Там у Затонского люди. Выйдут. Зайду.

— Я тоже с тобой. Не возражаешь?

— Два анархиста. Это уже сила.

Однако едва они вошли в кабинет Затонского, как возле Никифоровой словно из-под земли выросли два красногвардейца.

— Никифорова, вы арестованы. Сдайте оружие.

— В чём дело, товарищ Затонский? — спросила Мария пышноволосого хозяина кабинета. — За что меня арестовывают?

— Честное слово, не знаю, — развёл тот руками.

— Вы что лицемерите? Я командир боевого отряда. Чей это приказ?

— Приказ Фаскина. К слову, ваш отряд подлежит разоружению.

Отдавая наган красногвардейцу, Мария повернулась к Нестору.

— Товарищ Махно, телеграфируйте главнокомандующему Антонову-Овсеенко о творящемся безобразии. Он знает меня.

— Хорошо, я сейчас же отправлюсь на телеграф, — повернулся Нестор к двери.

— Вы ко мне, товарищ? — окликнул его Затонский.

— Теперь уже не к вам, — огрызнулся Махно и вышел.

Придя на почту, Махно попросил бланк, взял ручку, начал:

«Главнокомандующему Украинским красным фронтом Антонову-Овсеенко. Таганрогские власти без всякого объяснения разоружили анархистский отряд Марии Никифоровой, прибывший с фронта на переформирование. Саму Марию, заманив в Совет, арестовали. Просим вас, товарищ командующий, вмешаться, отдать распоряжение освободить Никифорову, возвратить её отряду оружие и указать участок боевого фронта, куда отряд должен отправиться. Самодурство местных властей льёт воду на мельницу врагов революции. Председатель Гуляйпольского ревкома Нестор Махно, анархист-коммунист».

Отправив телеграмму, Махно пошёл в Федерацию анархистов, там уже знали об аресте Никифоровой. Какой-то матрос, отборно матерясь, призывал братву подняться и взять штурмом место заточения товарища Марии. И у него находилось немало сторонников. Пришедший из порта Мокроусов заявил:

— Це дило погано, хлопцы. Не треба того, суетиться. Расхлебаем. И не то расхлёбывали. На тюрьму полезешь, порежут пулемётами. Кому корысть? А то чего доброго шлепнут и Марию. Тут треба сперва узнать за ще её?

— Вон Махно там был, видел.

— О-о, приветанье, Нестор, — обратил наконец на Махно внимание Мокроусов. — Так за ще её?

— Кабы я знал. Арестовали по приказу какого-то Фаскина.

— Разберёмся. Я думаю, сюда надо вызвать наш бронепоезд из-под Елизаветовки, им командует анархист Гарин — товарищ решительный и боевой. Бронепоезд будет лучшим аргументом в разговоре с Фаскиным. А? Так шо не суетись, братва.

— Я только что дал телеграмму главнокомандующему Антонову-Овсеенко, — сказал Махно. — Надо подождать, что он ответит. Тогда и решать, что делать.

— Верно, Махно, будем ждать. Если он человек — заборонит.

— Ты слыхал, Мокроус, в Москве наших большевики громили?

— Иди ты. От кого слыхал?

— Мария же и говорила. Может, это от Москвы подуло. А?

— Чёрт его знает. Мы ж дерёмся получше красногвардейцев. Если нас начнут арестовывать, какой дурак на них воевать будет.

— Под собой же сук рубят, — согласился Нестор. — Неужели не понятно.

Вскоре в Федерации появился связист:

— Кто здесь Махно?

— Я, — поднялся из-за стола Нестор.

— Вам телеграмма от главкома.

С бьющимся сердцем Нестор развернул листок.

— Читай, братишка, громче, — крикнули от окна.

— «В Таганрогский Совет Затонскому, копик в ревком, Федерацию анархистов, Махно, — прочёл Нестор сразу охрипшим голосом. — Отряд анархистки Марии Никифоровой, как и товарищ Никифорова, мне хорошо известен. Вместо того чтобы заниматься разоружением таких революционных боевых единиц, я советовал бы заняться их созданием. Главком Антонов».

— Ур-р-р-р-а, — закричали сразу несколько человек, а матрос, выхватив маузер, пальнул в потолок.

— Тю, дурень, — поморщился Мокроусов. — Срикошетит, своих побьёшь.

— Я в матицу, — засмеялся матрос, весело продувая ствол и пряча маузер в кобуру. — Ради главкома.

На следующий день посыпались телеграммы из частей фронта: «Освободите Марию, головы сымем за неё!» «Руки прочь от товарища Марии!». Были среди них и матерные телеграммы, но телеграфист писать их дословно не решался, заменяя крепкие выражения многоточиями или начальными буквами слов.

Затонский, вызвав к себе Фаскина, бросил ему через стол телеграммы.

— Читай.

Тот прочитывал, на многоточиях краснел, конфузился, бормотал:

— Какое бескультурье.

— Ты вот что, культурный товарищ, на каком основании ты арестовал Никифорову?

— Но она бросила фронт.

— А ты? Ты-то что сюда с луны прибежал?

— Я переформировываться. И потом у меня есть жалоба елизаветградцев, что её отряд занимался там грабежами.

— Вот и проверяй, да поживее. Вон уже на путях стоит бронепоезд «Свобода и честь» с анархистской командой.

— Но, Владимир Петрович, как быть? Выпустить её, что ли?

— Это как хочешь, Фаскин. Заварил кашу, расхлёбывай.

Затонский сердито ходил по кабинету, что-то обдумывая, Фаскин сидел присмиревший, ожидая указаний.

— Придётся судить, Фаскин, — заговорил Затонский.

— Меня? — выпучил тот глаза.

— Да не о тебе же речь. Никифорову судить. Тебя, дурака, спасать надо.

— Не понял. Вы ж знаете, у трибунала один приговор — расстрел.

— А мы сделаем революционный суд чести. Новое — хорошо забытое старое. Назначим судьями пару коммунистов, пару эсеров, можно для солидности пристегнуть и анархистов, чтоб никому не пришло в голову осуждать нас за предвзятость. Судьи допросят свидетелей, саму обвиняемую и вынесут вердикт, скажем, не виновна, или какое-то порицание, смотря по доказательствам. И всё. Ей свобода. И овцы целы, и волки сыты. А главное, тебя от позора спасём. Как ты не понимаешь? Если ты её сегодня выпустишь без суда, тебе завтра анархисты кишки выпустят. Она же у них в героях, Жанна д’Арк.

Суд состоялся. Он был открытый, в зал пускали любого желающего: смотри, товарищ, какой у нас демократичный суд, мы ничего не скрываем.

Один из её защитников, анархист Гарин, командир бронепоезда «Свобода и честь» с пафосом вещал:

— ...Товарищи судьи, я совершенно уверен, что раз наш боевой товарищ Мария Никифорова сидит на скамье подсудимых, то только потому, что она видит в вашем лице настоящих революционеров и что, выйдя из суда, она получит обратно своё оружие, отряд и пойдёт с новой силой сражаться с контрреволюцией. Если б она думала по-другому, то я знал бы об этом, и с моей командой освободил бы её силой...

Это была уже неприкрытая угроза и громогласная подсказка уважаемому суду, какое надо принимать решение. Судьи были возмущены неприкрытым давлением:

— Товарищ Гарин, вы забываетесь, пытаясь указывать революционному независимому суду. Мы здесь для того и работаем, чтобы выяснить истину. Если Никифорова виновна, она получит по заслугам, если не виновна, суд предпримет все меры, чтобы вернуть оружие ей и её отряду.

Судьи тоже люди. Если, сидя за столом в зале суда, они изображали саму строгость и неподкупность, то удалившись в совещательную комнату, стали вполне всё понимающими. И в первую очередь начали перемывать кости Фаскину, благо он отсутствовал:

— Дёрнуло его её арестовывать.

— Вот именно. Как будто сам в Александровске не грабил население.

— А где отряду взять, если центр ни хлеба, ни патронов не присылает? Вот и выкручиваешься. Экспроприируешь.

— Что будем писать?

— Так... Факт грабежей в Елисаветграде не подтвердился. Пиши, пиши... поэтому признать Марию Никифорову невинной.

— Гы-гы-гы.

— Чего ты?

— Невинной она в девятнадцатом веке была, дурило.

— Ну а как надо?

— Невиновной.

12. Таганрогская конференция

Командировка Савы Махно через фронт, находившийся в семидесяти километрах от города, завершилась более или менее успешно. Он встретил и направил в Таганрог более десятка гуляйпольских анархистов.

Так удалось найти Веретельникова, Каретникова, Краковского, Коростылева, Марченко, Лютого и Горелика с Колядой. К концу апреля вернулись и Сава со Степаном Шепелем.

Для проведения конференции гуляйпольцам была предоставлена комната в Федерации. И хотя каждого прибывшего Махно встречал с искренней радостью и улыбкой, за стол председателя он сел мрачноватый.

— Что нос повесил, Нестор Иванович, — решил ободрить его Веретельников.

— Ах, Боря, какую организацию разогнали. И кто?

— Хорошо, что хоть не перестреляли нас. А ведь могли.

— То, говорят, Лепетченко постарался, — сказал Лютый.

— Саша? — удивился Махно.

— Ну да. Он где-то или перехватил Волоха, или письмо ему подкинул: если не освободишь товарищей, завтра будешь трупом вместе с семьёй. Ну Аполлон-то знал, что Сашка такими угрозами не разбрасывается. Мигом освободил, хотя Соловей возмущался этим: мол, отпускаешь на свою погибель.

— Что ж, ладно, — вздохнул Махно. — Будем надеяться на лучшее. А сейчас нам надо разобраться, где мы ошиблись, что допустили до разгрома организации. Это наперёд должно послужить нам уроком.

— Мне кажется, — заговорил Марченко, — мы погнались за количеством бойцов, выдавали винтовки всем желающим. Радовались: пять тысяч набрали. А кого? Командование офицерам доверили. Вот они и накомандовали.

— Если б не отправили отряд Каретникова под Чаплино, может, ничего бы и не случилось, — сказал Сава Махно.

— Причём отряд Каретникова, товарищи, — вступил в спор Лютый. — Немцы с гайдамаками были на подходе, вот офицерики и замандражили. Они-то понимали, что такая наша армия не выдержит первого же боя. Вот и решили откупиться головами анархистов да советчиков. С этим не вышло, откупились оружием нашим, пушками.

— Вот это, пожалуй, самое обидное, — крякнул Махно. — Сколько радовались: ну теперь повоюем. Повоевали, называется. Девять вагонов снарядов, два — патронов! Вот подарочек так подарочек контрреволюции.

— Не расстраивайся, братка, — сказал Сава, — большевики вон Украину немцам подарили. И нас не спросили.

— Да, их брестский мир миром не кончится. Ба-альшая грядёт драка. И Украине достанется, и России не меньше. Давайте решим, вернёмся ли в Гуляйполе?

— Возвращаемся, конечно, — чуть не в один голос зашумели гуляйпольцы. — Дома и родные стены будут помогать.

— Спасибо, хлопцы, — сразу повеселел Нестор. — Я от вас и не ожидал другого. Итак, мы возвращаемся на родину нелегально, организуем там подпольные группы по пять-двадцать человек и начинаем борьбу против Рады и немцев.

— Мне кажется, надо и помещиков тряхнуть. Они воротились вместе с немцами, — сказал Коростылев. — Празднуют победу.

— Будем и их уничтожать обязательно, — поддержал Нестор. — Конечно, товарищи, мы будем возвращаться не вместе, может, даже поодиночке, и пусть каждый, вступив на родную землю, сразу начинает работу среди крестьян. Наши крестьяне уже хлебнули воздуха свободы и их нетрудно будет организовать. И направить именно на помещиков, отнявших у них землю.

— Многие помещики мстят крестьянам, шомполуют их.

— Такой помещик вместе с семьёй подлежит смерти. Никакой пощады извергам. Далее, не забывайте о конфискации денежных средств, не говоря уже об оружии. Оружие, други, теперь нам уж никто не подарит, будем добывать у врага в бою.

— Хорошо, — сказал Веретельников. — А когда будем возвращаться?

— Я думаю, что каждый решает, когда ему удобнее. И безопаснее.

— Мы вот со Степаном решили сейчас же двинуться к фронту, — сказал Сава, — и чрез него пройти к Гуляйполю. У меня за детей душа болит.

— Я тоже с вами, — подал голос Каретников.

— Ну вот, трое определились, — сказал Нестор. — А ты как, Борис?

— Я хочу с тобой, Нестор, — ответил Веретельников.

— Хорошо. Но я прежде хочу найти нашу коммуну, а потом попробовать проскочить в Москву. Давайте назначим крайний срок возвращения для всех. Сегодня 30-е апреля. Я думаю, двух месяцев всем хватит.

— Хватит с лихвой.

— Таким образом, возвращаемся все в Гуляйполе в конце июня, крайний срок начало июля. Как раз начнётся уборка, крестьяне будут в поле, легко можно будет договариваться. А после уборки и вербовать в отряд.

— Нестор Иванович, давай решим и вопрос со Шнайдером, — сказал Веретельников.

— Так ты его так и не увидел?

— Нет. Прячется сволочь.

— Выходит, зря плакала пуля по нём в твоём нагане, — усмехнулся Махно.

— Я серьёзно. Вы же помните, как он клялся в своей любви к памяти Семенюты?

— А чего тут решать, — сказал Лютый. — Кто встретит предателя, обязан пристрелить его и всё.

— Мне как-то трудно верится, что Лева Шнайдер предатель, — усомнился Нестор. — Ну не могу себе представить.

— Так, выходит, я всё сочиняю, — обиделся Веретельников.

— Нет, нет, Борис, я не сомневаюсь в правдивости твоих слов.

— Ну так как? Заслуживает изменник Шнайдер смерти?

— Знаешь, давай отложим этот вопрос. Вернёмся в Гуляйполе, соберёмся большой группой, обсудим, может, удастся и самого Шнайдера заслушать, а вдруг объявятся важные обстоятельства. Я думаю, хлопцы меня поддержат. А осудить всегда успеем.

И «хлопцы» поддержали Махно, хотя он видел, что многие в душе не согласны с ним, а поддерживают из чувства уважения и сознания превосходства Нестора над ними.

Левке Шнайдеру ещё было отпущено пожить. Но какая уж это была жизнь?

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

РОЖДЕНИИ БАТЬКИ

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

С. Есенин

1. Москва неприветливая

К Москве поезд подходил утром. Ещё задолго до появления пригорода зашевелились, встревожились пассажиры. До Нестора доносились обрывки загадочных фраз: «Може, пронесёт...», «Какой там, они скрозь видят», «А у вас, вон, мучка повыбилась...», «А може, в вагоне остаться...», «Всё одно найдут, а там в чеку потянут...», «Ох, господи, до каких же пор, ведь своё ж кровное...».

— Товарищ, товарищ, — сунулся к Нестору рыженький сосед, ехавший с ним от Тамбова. — Али господин? Ныне ведь не знашь, как величать, простите великодушно. Не можете пронести мне чемодан?

— Куда?

— Ну через эту... ну через оцепление только. Я заплачу.

— Какое оцепление?

— Как? Разве вы не знаете? Сейчас поезд встречает заградительный отряд из чеки, будут у всех багаж проверять.

— А чего ищут-то?

— Как чего? Мучку-с... Хлеб-с.

У Махно под сердцем ёкнуло: «Неужто отымут мои запасы». Узнав в Тамбове, что в Москве голодно, он накупил на базаре булок, саек, набил полный чемодан. И вот, пожалуйте.

— У меня детишки голодом, жена больная, — ныл сосед. — Пронесите. А? А уж я вам век буду признателен.

— Извините, но у меня свой чемодан, — отвечал Нестор.

За окном долго тянулся пригород, замелькали трубы заводов, фабрик. Но вот и вокзал. Медленно выходили на перрон. У вагона толклись какие-то личности, негромко предлагая:

— Кому помочь? Недорого. Надёжно. Пронесём.

Но народ, видимо, уже был учёный, знал: обойдётся и дорого, и ненадёжно, и унесут; ещё глядишь и самого разденут. Даже рыжий сосед не «клевал» на зазывные предложения. С обречённым убитым видом сам волочил свой чемодан по перрону. Опытным взглядом Нестор определял этих несчастных: испуганные, униженные лица.

«Э-э, нет, — подумал Махно, — с виноватой рожей загребут, как пить дать. А у меня ж ещё и наган. Шлепнут за милую душу».

Поэтому он остановился, поправил на себе френч, фуражку, пожалел, что не побрился в Тамбове и, подхватив чемодан, пошёл уверенным шагом через вокзал, на выход. Именно там красноармейцы с винтовками «фильтровали» приехавших. Махно спокойно подошёл к контролю, поздоровался:

— Здравствуйте, товарищи.

— Здравствуйте, — отвечали те не очень-то вежливо. — Что у вас в чемодане?

— Запасное бельишко, мыло, щётка. Открыть?

— Нет. Проходите.

И тут же со стороны других контролёров послышалось жалобное причитание рыжего:

— Товарищи, дорогие, у меня дети, жена больная...

— Давай, давай, в отделении доложишь, не верещи.

Махно кинул в пролётку чемодан, сам впрыгнул следом.

— Куда прикажете, уважаемый? — обернулся бородач.

— На Введенку, любезный, дом 6.

Зацокали копыта, заколыхалась подрессоренная пролётка. Махно смотрел по сторонам, что-то не нравилась ему Москва. Облупленные стены домов, кучи мусора, серые спешащие куда-то люди, чувствовалось какое-то запустение.

— Первый раз в Москве-то? — спросил полуобернувшись бородач.

— Да нет, живал здесь.

— И иде ж, если не секрет?

— В Бутырках, папаша.

— О-о-о, — протянул многозначительно кучер. — Х-харошая фатера. Знатца, выходит, из товарищев будете?

— Угадал, отец, из товарищей.

— Часом, не из чеки?

— Нет, не из Чека. С Украины я.

— Ну, стал быть, я тя спрошу, раз ты товарищ. Вы что ж, так и будете заготовлять хлеб по вокзалам? Отымать у тех, кто за свои кровные его купляет?

— У нас так не делается, отец. Мне это тоже не нравится.

— А не нравится, так и скажи там наверху. Небось вхож туда. Разве ж так можно над народом изгаляться? Ране, бывало, я за копейку куплю у Филиппова булочку, съем и хорош. А ныне и за тыщу рублей такой не найдёшь. Зачем тогда Николашку скинули? Большаки, язви их в душу, править взялись, а толку?

Всю дорогу ворчал бородач, и горчило на сердце у Нестора от жалости к старику, от его сермяжной правды, от собственного бессилия утешить несчастного. Одно и смог — уплатить двойную цену за проезд.

— Сразу видно, человек с понятием, — поблагодарил извозчик. — Спаси тя Христос.

Нестор поднялся на второй этаж, позвонил. Дверь открылась, перед ним стоял незнакомый интеллигентный человек приятной внешности, с доброжелательной улыбкой.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил он.

— Я Махно, — представился Нестор.

— Боровой, — отвечал хозяин, указывая гостю дверь кабинета. — Сюда, прошу вас.

Лишь в кабинете Боровой спросил:

— Вы к кому, товарищ Махно?

— Я хотел бы видеть Аршинова.

— Он бывает у меня два раза в неделю, обычно во вторник и пятницу.

— Где я могу застать его?

— Скорее всего, в Федерации, сейчас она в Анастасьевском переулке.

— Вы позволите оставить у вас чемодан? Так неудобно с ним в городе.

— Ради бога.

Оставив чемодан, Махно вышел на улицу и направился к Пушкинскому бульвару. Почувствовав голод, зашёл в ресторан. Обед ему не понравился, о чём Нестор не преминул выговорить официанту:

— Дерёте такие деньги, а чем кормите?

— Чем располагаем-с, — огрызнулся официант. — Не нравится, не еште-с.

Махно, уже набалованный гуляйпольским вниманием, хотел устроить хаму скандал, но вовремя вспомнил, где находится, и что привлекать здесь к себе внимание не следует.

Недовольный вышел из ресторана, не успел пройти и десяти шагов, как услышал радостное восклицание:

— Ба-а! Кого я вижу?! Нестор!

Перед ним, раскинув руки для объятия, стоял его однокамерник по Бутырке Козловский. В новенькой кожанке, в высоких сапогах, белокурый красавец.

— Мечислав! — воскликнул с искренней радостью Махно.

Они обнялись, расцеловались.

— Уж не Чека ли ты? — спросил Нестор.

— Нет, бог миловал. Я всего лишь участковый милицейский комиссар.

— Всё равно лягавый.

Козловский не обиделся, посмеялся даже.

— Ах, Нестор, мы революционеры, сам понимаешь. Куда пошлёт революция, туда и идём. Кто-то же должен поддерживать порядок.

— Оно и видно. Порядок у вас везде революционный, на вокзале у пассажиров чемоданы чистите, в ресторанах кормите помоями.

— Ну, допустим, чемоданы чистим у спекулянтов, у тех, кто на нужде наживается, а что касается ресторанов... Слушай, Нестор, идём ко мне в комиссариат, чаю попьём.

— А там в кутузку. Да? — усмехнулся Махно.

— Обязательно, — расхохотался Козловский, — за контрреволюционные разговорчики.

Они пришли в комиссариат, Козловский с гордостью представил сослуживцам гостя:

— Товарищи, прошу любить и жаловать, революционер Нестор Махно, мой сокамерник по Бутырке. В своё время ухлопал полицмейстера. Проходи, Нестор, в кабинет.

В кабинете, придя в себя, Нестор попробовал возмутиться:

— Что ты там намолол, Мечислав? Какой полицмейстер?

— Какая разница, Нестор. Не за красивые же глаза тебе кандалы навесили.

— Я жандарма...

— Перестань. Зато видел, как у всех глаза округлились? Ещё бы, террорист в гости пожаловал... знай наших.

Мечислав постучал в настольный звонок, в дверях явилась девушка.

— Маруся, чаю нам и бутерброды с этим... Ну, сама знаешь.

Бутерброды оказались с чёрной икрой. Махно не преминул заметить:

— Вот уж истина, кто у власти — тот у сласти.

— А ты как думал, Нестор? — засмеялся Козловский. — То они гужевались, теперь наш черёд.

— А в ресторане помои подают. Обидно, если суть революции только в смене едоков у кормушки.

— Не усложняй, Махно. А было бы справедливо, если бы победившие жрали всё ту же тюремную баланду?

— Ты участвовал 12 апреля в разгроме анархистских организаций, Мечислав?

— Естественно. Мы на Поварской тряхнули один особнячок.

— И совесть тебя не гложет?

— Ни капли. Эти особнячки стали пристанищем криминалитета, брат. Ты не очень-то жалей о них. Воровские малины, притоны, вот что в них было, а анархия только на плакате.

— Так что, анархистов совсем разогнали?

— Почему? В Анастасьевском отвели им закуток, рядом с Комиссариатом внутренних дел.

— Угу. Под крылышко охранки, чтоб им было хапать сподручней.

Козловский расхохотался, погрозил пальцем:

— Ну хитрец ты, Нестор. Лучше расскажи, как там на юге России?

— Как вы накакали, так и есть.

— Почему мы?

— Ну а кто же? Большевики по Брестскому миру скормили Украину немцам.

— Но ты же должен понимать, что это временно. Вынужденно. Придёт время, наберёмся сил, вернём назад.

— Эх, Мечислав, назад просто так не получится. Отдавали — чернилом расписались, а отбирать — кровью платить будете. Думаешь, зря немцы спихнули Раду, а возвели гетмана Скоропадского.

— А какая разница.

— Есть разница. Скоропадский — генерал, вояка, и, поощряемый своими благодетелями, он постарается придушить революцию на Украине, выполоть все её ростки, эдакий Наполеончик в жупане. А у нас в Гуляйполе уже были коммуны, между прочим.

— Коммуны? — удивился Козловский. — Ну и, конечно, кончились так же, как прошлые?

— Зря ехидничаешь, дело вполне налаживалось. Если б не немцы и гайдамаки.

— Ну и с Парижской коммуной, если б не Тьер, всё было бы хорошо. Фантазёры вы — анархисты.

— Вот, кстати, подскажи мне, как добраться до нашей Федерации.

— Я тебя провожу до трамвая.

— Спасибо, Мечислав. И за чай, и за бутерброды. Если честно, впервые ел буржуйский деликатес.

— Ну, я рад, что угодил другу. И ещё, Нестор, перепрячь револьвер во внутренний карман, что ли. У тебя его за версту видно. Удивляюсь, как тебя ребята Феликса не замели. С ними шутки плохи. А лучше оставь наган дома.

— А если нападёт кто?

— Не шляйся по ночам, а днём не нападут.

Махно достал наган из бокового кармана брюк, переложил во внутренний френча. Козловский придирчиво осмотрел его.

— Тоже выпирает, но терпимо. Если вляпаешься, ссылайся на меня. Я постараюсь тебя выцарапать, с Дзержинским у меня неплохие отношения, мы ж земляки как никак.

— Спасибо, постараюсь не вляпываться.

Козловский проводил Нестора до трамвайной остановки, дождались нужного номера.

— Вот на этом. На четвёртой остановке сходи, там в двух шагах Анастасьевский. Привет Аршинову. До скорого.

Намётанным глазом Нестор выделил в снующих по переулку людях чекистов, слишком уж откровенно и бесцеремонно они изучали встречных, а главное, держались этакими хозяевами. Именно поэтому он не решился входить сразу в помещение Федерации, а наоборот, направился к закрытой двери Комиссариата внутренних дел, занимавшего внушительное здание.

Дёрнул за ручку, и тут же, ровно из-под земли, явился агент:

— Комиссариат откроется после трёх.

Махно явил на лице тень неудовольствия, словно сожалея, и не спеша направился к дверям Федерации, как бы желая убить время. Теперь, как он полагал, чекисты должны были потерять к нему интерес.

2. Московские встречи

Лишь на третий день отыскал Нестор Аршинова — своего друга по каторге и учителя. Адрес его подсказали в Федерации:

— Аршинов — комендантом в отеле, что у Триумфальной площади.

— Да не комендант я, — засмеялся при встрече Аршинов. — А ради экономии живу у коменданта, тем более что он тоже был с нами в Бутырке.

— Кто?

— Бурцев.

— Ну тогда и меня приютите, надеюсь.

— Конечно. О чём речь.

Комендантская комнатёнка была невелика, но постель для Нестора приспособили между диваном Аршинова и столом. К вечеру Махно притащил свой чемодан с тамбовскими булочками, и они перед сном попили втроём чаек с сахарином, раздобытым Бурцевым на базаре. Хвалили булочки:

— В Москве такие разве что вожди едят.

— Да, скудновато у вас тут. Ещё ж и Украину немцам подарили, — пенял Махно. — Эдак, глядишь, через год-два перемрёте как мухи.

— Ты нас не пугай. Лучше расскажи, как там у вас?

— У нас на Екатеринославщине всё помаленьку налаживалось, в нашем уезде несколько коммун образовали, к севу готовились. Даже с вашей Прохоровской мануфактурой обмен наладили, мы им хлеб, они нам мануфактуру.

— Ну и как?

— А так. Властям не понравилось, что без них, видишь ли, обошлись. Арестовали вагоны с товаром. Пришлось силой отбирать. Правильно Кропоткин говорит, всякая власть — враг народа. И вот, пожалуйте, Брестский мир и у нас немцы. А хлеб вместо Москвы на Германию поплыл. Это как?

— А что с коммунами? — спросил Аршинов.

— Отступали вместе с войсками. Я свою первую отыскал аж в Царицыне, пристроил там на хуторе. Пусть переждут. Не вечно ж под немцем будем. Поднимем народ — выгоним.

Ночью, когда уже улеглись, Нестор признался Аршинову:

— Я, Пётр Андреевич, наверно, нынче отцом стал.

— Ну да? Почему наверно-то?

— Да в коммуне-то моя жена Настя на последнем месяце, вот-вот родить должна. Плакала. Просила остаться, подождать.

— Чего ж не остался?

— Так я к концу июня должен уже в Гуляйполе быть. А мне хочется с Петром Алексеевичем повидаться.

— С каким Петром Алексеевичем?

— Ну с Кропоткиным. Он же сейчас, кажется, в Москве?

— Да, в Москве. Но слышал я, собирается переезжать в Дмитров. А зачем он тебе?

— Ну как же. Наш теоретик, глава русского анархизма, поговорить с ним, посоветоваться. В Федерации-то нашей чёрт ногу сломит, кто во что горазд, всяк своё молотит. Оттого, наверно, и бессильны мы. Вон, большевики с левыми эсерами мигом революцию оседлали, теперь попробуй скинь их.

— Они сами себя съедят, Нестор. Грызутся меж собой. Добром это не кончится.

— Возможно. Но, думаю, анархистам и это не будет на пользу. Слишком мы разобщены.

А вы здесь, Пётр Андреевич, извини, занимаетесь болтовнёй. В Федерации разговаривал с анархистами. О чём, думаешь, горюют? О средствах. Мол, деньги нужны. Для чего? — спрашиваю. Газеты печатать. Это что? Большевики нас пулями, а мы их газетой. Так что ли?

Через день Махно отправился на Большую Никитскую в гости к патриарху анархии Кропоткину. Шёл с сердечным трепетом: как-то примет его старик, удостоит ли вниманием, что ни говори, революционер-то — революционер, а всё же из князей.

Но увидев доброжелательное лицо хозяина, открывшего ему дверь, Нестор как-то сразу успокоился и, поздоровавшись, представился с некоторой рисовкой:

— Ваш верный последователь, Нестор Махно.

— Очень приятно, — улыбнулся Кропоткин. — Проходите, товарищ Махно. Извините, мы тут уже сидим на чемоданах. Вот в это кресло, пожалуйста.

Махно опустился в глубокое кресло, Кропоткин сел напротив и, потирая сухонькие старенькие руки, спросил с искренней заинтересованностью:

— Вы откуда, товарищ? Вижу, что не москвич.

— Я с Екатеринославщины, из села Гуляйполе. Там ещё после февральской революции мы организовали секцию анархистов, отобрали землю у помещиков.

— Уже после февраля?

— Да, после февраля. Организовали три сельскохозяйственные коммуны, стали готовиться к севу...

— Это интересно, — вскинул седые брови старик. — Очень интересно, товарищ Махно. Насколько мне известно, ни Керенский, ни Ленин ещё и не думали об этом. На каких же условиях гм... основаниях вы их утверждали, коммуны эти?

— Ну как? Мы обобществили инвентарь, скот, поделили землю.

— А помещиков куда? Хозяев старых?

— Ну, им тоже предложили вступить в коммуну.

Кропоткин тихо засмеялся.

— А что? Равенство так равенство, мы им тоже земельный пай выделили.

— Ну и как они?

— Да посбежали все.

— Что? Без сопротивления?

— А мы их всех сначала разоружили.

Кропоткин, покачивая головой, улыбался поощрительно:

— Ну, товарищи, ну, молодчики... А как же губернское начальство? Оно-то чью сторону приняло?

— Конечно, не нашу. Грозить нам стали. А мы создали свой вооружённый отряд, а уезд объявили вольной территорией.

— Соня, — позвал негромко, но весело Кропоткин, и когда из кухни появилась жена, сообщил ей: — Слыхала, на юге на Екатеринославщине своя Парижская коммуна появилась. Вот товарищ Махно оттуда. Рассказывайте, товарищ, рассказывайте.

— А что рассказывать, — вздохнул Махно. — Сами знаете... Брестский мир. Немцы на Украине, где нам было устоять перед регулярной армией.

— Выходит, товарищ Махно, инициатива снизу из народа может давать свои плоды?

— Может, Пётр Алексеевич, вполне может. Если б нам не мешали.

— Это ещё раз подтверждает наш тезис, что всякая власть убивает инициативу масс. Любая, будь то диктатура, монархия или даже парламент.

— Я вот в чём колебался, Пётр Алексеевич. Когда меня стали избирать в председатели разных комиссий, подумал: соглашаясь стать начальником, не нарушаю ли наше отрицание власти. Какой же я после этого анархист? Даже пробовал отказаться из-за этого.

— Зря, товарищ Нестор, зря. Если вы, становясь начальником, продолжаете проповедовать наше учение, более того, внедряя его в жизненную практику, честь и хвала вам. Я рад, что в вашем лице вижу практика-анархиста. Плохо то, что к нашему движению лепятся деклассированные элементы. Это и дало повод большевикам устроить в апреле разгром наших секций. Я протестовал, но Ленин отмолчался, а Дзержинский сказал, что де «в ваших секциях окопалось ворье и убийцы», и, увы, где-то был прав. Впрочем, и среди большевиков достаточно хлама. Но они у руля, стало быть, вне критики. Когда-то Жан Жак Руссо заметил, не помню дословно, но в том смысле, что изберите в парламент хоть ангелов, у них скоро отрастут рога и когти. А большевики, захватившие власть, далеко не ангелы. И когти выпустили сразу, что-то будет впереди. Боюсь и думать. Я ведь тоже ответственен перед грядущим.

— Вы? — удивился Махно. — Вы-то причём, Пётр Алексеевич?

— Как, дорогой друг? Я всю жизнь звал революцию, радовался её приходу. Она позволила мне вернуться на Родину. А тут что? То была царская диктатура, теперь якобы пролетарская. И какая из них хуже, ещё надо посмотреть.

— Пётр Алексеевич, я хочу пробраться на Украину, чтобы поднять крестьян на борьбу с оккупантами, что бы вы мне посоветовали?

— Э-э, нет, товарищ Нестор, советовать здесь я не берусь. Это огромный риск для вашей жизни, и решать должны вы сами. Вы, я вижу, человек действия, и революции будет жаль терять вас. О-о, а вот и чай! — воскликнул Кропоткин, увидев жену, явившуюся с подносом.

— Вы уж извините, чай у нас ныне суррогатный. Найти настоящий невозможно. Да и про сахар давно забыли. Вот с сухариками.

— Что вы, что вы, — смутился Нестор. — Если бы я знал...

После чая, поблагодарив Кропоткиных, Махно поднялся. Хозяин пошёл провожать его, пожимая за дверью руку, сказал ему:

— Нужно помнить, дорогой товарищ, что наша борьба не знает сентиментальностей. Самоотверженность, твёрдость духа и воля на пути к намеченной цели побеждают все. Желаю вам на этом пути успеха, вы достойны его. Прощайте.

— До свиданья, Пётр Алексеевич. Спасибо вам, что вы... есть. Что вы с нами.

По дороге к отелю Махно мысленно повторял слова патриарха, сказанные напоследок, стараясь запомнить их как политическое завещание, чтобы в дальнейшем следовать ему.

3. У вождей

Махно, заметив, что Бурцев становится день ото дня мрачнее, спросил Аршинова:

— Что это он? Осерчал что ли?

— Полагаю, тяготится нашим присутствием. Ведь он комендант и как бы покрывает твоё незаконное проживание здесь. Узнают чекисты, ему может нагореть за это.

— А как быть?

— Сходи в Моссовет, попроси ордер на бесплатную комнату. Ты же председатель Гуляйпольского Совета. Документы-то есть?

— Есть.

— Вот и сходи.

В Московском Совете один из секретарей, ознакомившись с документами Махно, сказал:

— Без разрешения ВЦИК, товарищ, мы не имеем права выделить вам бесплатную комнату.

— А где находится ВЦИК?

— В Кремле. Я вам выпишу туда пропуск. Во ВЦИКе вам сделают отметку на документах, и тогда мы выпишем вам ордер.

Нестору пришлась по душе эта бюрократическая процедура: «Раз в Кремль, значит, вполне возможно, удастся повидаться со Свердловым».

Поэтому при входе в Кремль он, подавая пропуск, сказал:

— К товарищу Свердлову.

Чекист, сидевший в будке у ворот, выписал ему ещё один пропуск, буркнул:

— Там отметите. Проходите.

Красноармеец с винтовкой проверил эти пропуска.

— Куда мне идти? — спросил Махно. — Где ВЦИК?

— А вот во дворе, на второй этаж. Там увидите.

Махно поднялся на второй этаж, дивясь полному безлюдью в коридорах и тишине во дворце. Несколько мгновений помедлил, выбирая направление: в какую сторону идти. Повернул налево.

Спросить было некого, поэтому читал таблички на дверях «Библиотека», «ЦК партии», «Секретариат». Табличку «ВЦИК» не увидел и решил зайти в комнату ЦК партии.

Подошёл к двери, прислушался. Ни звука. «Да есть ли там кто?» На всякий случай постучал в дверь и услышал: «Войдите».

В комнате сидело три человека, работали с бумагами.

— Здравствуйте товарищи, — сказал Нестор. — Скажите, пожалуйста, где находится ВЦИК?

— Я вам покажу, — поднялся из-за стола один. В нём Махно признал Бухарина, которого уже видел на одном из митингов. — Идёмте.

Они вышли в коридор.

— Вы откуда, товарищ? — спросил Бухарин, направляясь к лестнице.

— Я с Екатеринославщины, с Украины.

— У-у, — остановился у лестницы Бухарин. — Это любопытно. Как там у вас?

Это «коридорное» мимоходное любопытство не понравилось Нестору.

— Не мёд, — ответил коротко. — Вы обещали показать ВЦИК, товарищ.

— А вот в ту сторону коридора, вторая дверь, — сказал Бухарин и стал быстро спускаться по лестнице вниз.

Махно вошёл в кабинет. За столом сидела молоденькая девица.

— Что вам нужно?

— Я хочу видеть председателя Исполнительного Комитета Совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов товарища Свердлова.

— Ваши документы, — сказала девушка.

Проверив пропуска и документы Махно, она что-то записала себе в тетрадь. Выписала какую-то карточку и, вернув всё это Нестору, сказала:

— Вот здесь номер комнаты секретаря ВЦИК, пройдите к нему.

Повеселевший Махно вышел в коридор: «А кто-то толковал, что до них, как до богов, не доберёшься. Вот, пожалуйста. Одно худо, неужто такой пустяковый вопрос, как комната в гостинице, должны решать вожди?»

Секретарём ВЦИК оказался крупный вальяжный мужчина средних лет. Проверив документы Нестора, спросил заинтересованно:

— Так вы, товарищ, с юга России?

— Да. Я с Украины.

— Вы председатель Комитета защиты революции при Керенском?

— Да.

— Значит, вы социалист-революционер?

— Нет.

— Ас коммунистами вашей губернии вы имели какие-нибудь связи?

— Да, имел. Например, с председателем Александровского ревкома Михалевичем.

— Гм. Как крестьяне Юга отнеслись к приходу немецкой армии?

— Резко отрицательно, товарищ. Вместе с немцами вернулись и помещики.

— А какое отношение у крестьян было к Советской власти?

— Да они не успели её ощутить. То Центральная Рада, то немцы, а теперь ещё пал на их шею гетман Скоропадский.

Секретарь улыбнулся нежданно родившемуся каламбуру из уст посетителя, снял телефонную трубку.

— Яков Михайлович, у меня товарищ с юга России... Да. Я так и думал, — и, положив трубку, сказал Махно: — Вами очень заинтересовался товарищ Свердлов. Пройдите к нему. Он ждёт вас.

Председатель ВЦИК встретил Махно у двери, что приятно поразило Нестора: «Какие боги? Отличные товарищи!»

— Проходите сюда, товарищ. Садитесь.

Свердлов сел напротив Махно, поправил пенсне, улыбнулся поощрительно.

— Мне сказали, что вы с нашего бурного Юга, товарищ... Э-э?

— Махно, — подсказал Нестор.

— Товарищ Махно. Чем же вы там занимались?

— Тем же, чем занимались революционные труженики украинской деревни. Мы создавали сельскохозяйственные коммуны, через профсоюзы мы воздействовали на заводчиков и фабрикантов.

— В чём же выражалось это воздействие?

— Как в чём? Заставили повысить рабочим зарплату, например. Выплатить контрибуцию в поддержку революции.

— А коммуны? Вот вы говорите о сельскохозяйственных коммунах. Кто же в них шёл?

— В первую очередь бедняки.

— Что вы говорите, товарищ? Насколько нам известно, ведь крестьяне на Юге в большинстве своём кулаки и сторонники Центральной Рады.

Махно рассмеялся.

— Яков Михайлович, всё это чистой воды враньё. Наш уезд никогда не признавал Раду, не исполнял никаких её указаний. А комиссара Временного правительства я лично выгнал едва не в шею.

— И что, Рада не послала на вас войско?

— Посылала. А что проку? Мы создали свой вооружённый отряд и могли постоять за себя.

— Гм. А что ж ваши отряды не поддержали наших красногвардейцев? У нас есть сведения, что южное крестьянство заражено украинским шовинизмом и всюду встречало экспедиционные немецкие войска и отряды Центральной Рады с радостью, как своих освободителей.

— Плюньте тому в глаза, кто вам это говорит, товарищ председатель. Я лично организовывал крестьянские вольные батальоны для революционной борьбы против немцев и Центральной Рады. Что касается красногвардейских отрядов, они всегда были привязаны к железным дорогам и зачастую, ещё не соприкоснувшись с противником, поспешно отходили. Извините, но крестьянство красногвардейским отрядам не верило.

— Почему?

— Да потому что они держались за железные дороги, я же говорил вам. И отходили, бросая безоружные деревни на произвол судьбы. Какая ж могла быть им вера?

— М-да, — вздохнул Свердлов. — Красногвардейцы — это не армия, согласен с вами. Но сейчас мы создали регулярную Красную Армию, и если южное крестьянство так революционно, как вы его мне представляете, то мы имеем большие шансы, что немцы будут разбиты, гетман низвергнут, и в недалёком будущем Советская власть восторжествует на Украине. Как вы думаете?

— Это будет зависеть, Яков Михайлович, от подпольной работы, какая будет вестись там. Я лично считаю, что надо готовить массы к открытому восстанию против оккупантов и гетмана. Без восстания нельзя немцев заставить уйти с Украины. А в силу Брестского мира вы не можете пустить на немцев Красную Армию. Так что основная надежда — революционное восстание крестьян и рабочих. К этому их надо готовить.

Свердлов что-то записал в записную книжку. Взглянул в глаза Нестору:

— Вашу точку зрения я разделяю, товарищ Махно. Но не могу понять, кто вы такой, коммунист или эсер?

Нестор поморщился, помедлил и наконец молвил:

— Почему вас так интересует моя партийная принадлежность? Разве вы не видите по документам, кто я? Какую роль играл в организации революционного движения в нашем крае?

— Извините, товарищ Махно, я никак не думал обидеть вас каким-то подозрением. Мне просто...

— Я анархист-коммунист, товарищ Свердлов.

— Да какой же вы анархист-коммунист, товарищ, если вы признаете организацию трудовых масс на борьбу с властью капитала? — улыбнулся Свердлов. — Для меня это никак не понятно.

— Анархизм, — посерьёзнел Махно, — идеал слишком реальный, чтоб не понимать его.

— Так-то так, но вот вы совершенно не похожи на анархистов, которые осели было тут на Малой Дмитровке.

— Это которых вы разгромили?

— Нуда.

— Разгром вашей партией анархистов на Малой Дмитровке я считаю печальным явлением. Такого в дальнейшем надо избегать хотя бы в интересах революции.

— Ну, вы не в курсе, что это были за анархисты, — пробормотал Свердлов и вдруг, поднявшись, подошёл к Махно, взял за плечи: — Знаете что, товарищ, вы, я вижу, хорошо осведомлены о действительном настроении крестьян. Товарищ Ленин выслушал бы вас с большим вниманием. Хотите я позвоню ему?

— Но я больше того, что рассказал вам, — смутился Нестор, — ничего ему не смогу сообщить.

Но Свердлов уже звонил по телефону:

— Владимир Ильич, у меня находится товарищ с юга России, он привёз весьма важные сведения о крестьянах юга и их отношении к немецкой экспедиционной армии. Да, я так и подумал, что это вас заинтересует... Когда?.. Хорошо, я приду с ним к вам... Договорились.

Свердлов положил трубку:

— Ну вот, товарищ Махно, завтра в час дня зайдёте сюда и мы пройдём к товарищу Ленину. Вот вам пропуск ко мне. Только уж, пожалуйста, не подводите меня.

Нестор взял пропуск и спросил:

— Товарищ Свердлов, я зайду, но как быть с бумагой Моссовету, чтобы дали мне бесплатную комнату? Мне же придётся ночевать в сквере на лавке.

— Не беспокойтесь, товарищ, всё устроим завтра, — Свердлов протянул руку Махно. — До свидания. Жду вас к часу.

«Боится, что я не приду, — подумал Нестор. — «Устроим завтра». Ночуй, где хочешь».

Выйдя из дворца, он прошёл к царь-пушке, постоял возле неё, подумал озорно: « Вот бы залезть в неё да и заночевать. Трудно ему было черкнуть два слова. Страхуется председатель, а ну не приду. А за бумажкой на квартиру, хошь не хошь, явишься. Пойду в дом профсоюзов, переночую у Маслова, товарищ по каторге, не откажет».

Ленин встретил Нестора столь любезно, что у того мигом пропала робость перед вождём. Пожал крепко руку и, не отпуская её, провёл к креслу, поддерживая другой за плечо:

— Вот сюда, пожалуйста, прошу вас. — Кивнул Свердлову: — Яков Михайлович, садитесь и вы.

Сам сел напротив Махно, спросил:

— Вы из какой местности, товарищ?

— Я из села Гуляйполе, Александровского уезда Екатеринославской губернии.

— О-о, самый юг России. Прекрасно. Скажите, пожалуйста, как там крестьяне восприняли наш лозунг «Вся власть Советам!»?

— Крестьяне поняли его так, что вся власть на местах должна осуществляться в согласии с их волей, что они сами должны её выбирать из своих рядов.

— Вы считаете, что такое понимание нашего лозунга правильное?

— Да, — твёрдо отвечал Нестор.

— В таком случае крестьянство ваших местностей заражено анархизмом.

— А разве это плохо?

— Я не хочу этого сказать. Наоборот, такое понимание ускоряет победу коммунизма над капитализмом и властью буржуазии.

— Мне это лестно слышать, — улыбнулся Махно.

— Нет, нет, я серьёзно утверждаю, что такое понимание крестьянством нашего лозунга ускорило бы победу коммунизма над капитализмом. Но я только думаю, что такое явление в крестьянстве неестественно.

— Почему, товарищ Ленин?

— Потому что оно занесено в их среду анархистами пропагандистами и может быть скоро изжито. Я даже полагаю, что сейчас под ударами контрреволюции оно уже изжито.

— Простите, товарищ Ленин, но вождю революции нельзя быть таким пессимистом и скептиком.

Тут вмешался Свердлов:

— Так, по-вашему, нужно развивать это анархистское явление в жизни крестьянства?

Махно повернулся к нему:

— Выходит, ваша партия развивать его не будет?

— А во имя чего его нужно развивать? — напористо спросил Ленин. — Во имя того, чтобы раздробить революционные силы пролетариата. Так? Чтобы открыть путь контрреволюции и своей рукой повести пролетариат на эшафот?

Махно помрачнел и ответил сердито:

— Анархизм и анархисты никогда к контрреволюции не стремятся и не ведут к ней пролетариат.

— А разве я это сказал? — спросил Ленин. — Я имел в виду, что анархисты, не имея своей организации широкого масштаба, не могут поднять пролетариат и беднейшее крестьянство на защиту завоеваний нашей революции, на защиту того, что нам всем дорого.

— Вы меня обижаете, товарищ Ленин. В нашей волости именно анархисты защищали завоевания революции, противостояли Центральной Раде и пытались остановить наступление немцев. Другое дело, что не смогли в силу своей военной слабости, но пытались же.

— Насколько мне известно, там сражались и наши красногвардейские отряды с большим революционным мужеством.

— Ах, товарищ Ленин, я участник разоружения казачьих эшелонов, следовавших с противогерманского фронта в 17-м и начале 18-го года, и хорошо знаком с «мужеством» ваших красногвардейцев и особенно их командиров. Мне кажется, вы, имея о нём сведения из третьестепенных рук, преувеличиваете это самое «революционное мужество».

— Как так? Вы его не признаете?

— Признаю, но не таким великим, как вы его себе представляете. А скорее бледным, простите, и ничтожным.

— Вот как? А чем же объясняете?

— Тем, что красногвардейские формирования производились наспех, почти без боевой учёбы. И главное, я уже говорил товарищу Свердлову, что воевали-то они в основном по железным дорогам, не рискуя отходить от них более чем на 10 вёрст. Что ж это за война, когда нет ни фронта, ни тыла, на который можно опереться. О каком союзе с крестьянством можно говорить? Когда в большинстве деревень красногвардейцев не видели, а если и видели, то, извините, в качестве мародёров и грабителей.

— Даже так? — помрачнел Ленин.

— Что же делали революционные пропагандисты по деревням?

— Они были редки и крайне беспомощны. Зато контрреволюционных пропагандистов там хоть пруд пруди. Товарищ Ленин, время требует решительных действий всех революционеров во всех областях жизни и деятельности. Не учитывать это, особенно у нас на Украине, значит, дать возможность контрреволюции, гетманщине укреплять свою власть. Это грозит революционной России потерей Украины.

Краем зрения Нестор заметил, что Свердлов улыбается. «Чего это он? Наверно, рад, что такого информатора вождю приволок».

Ленин, наоборот, сцепив пальцы рук и наклонив голову, думал. Затем выпрямился, сказал Нестору:

— Обо всём, что вы мне здесь осветили, товарищ Махно, приходится сожалеть, — и повернулся к Свердлову: — Реорганизуя красногвардейские отряды в Красную Армию, Яков Михайлович, мы идём по верному пути, к окончательной победе пролетариата над буржуазией.

— Да, да, — согласился Свердлов.

— Чем вы думаете заняться в Москве? — спросил Ленин Махно.

— Я здесь долго не задержусь. Согласно решению нашей повстанческой конференции в Таганроге, я должен быть к первым числам июля на Украине.

— Нелегально?

— Да.

Ленин опять повернулся к Свердлову:

— Анархисты всегда самоотверженны, идут на всякие жертвы, но близорукие фанатики, пропускают настоящее для отдалённого будущего... Пожалуйста, товарищ Махно, не принимайте это на свой счёт. Вы, я вижу, человек реальной кипучей злобы дня. На вас можно положиться. Если бы таких анархистов-коммунистов была бы хотя одна треть в России, то мы, коммунисты, готовы были бы идти с ними на известных условиях и совместно работать.

Махно, задетый за живое, ринулся на защиту анархизма:

— Э-э, нет, товарищ Ленин. Анархисты-коммунисты все дорожат революцией и её достижениями, а это свидетельствует, что они с этой стороны все одинаковы...

Ленин засмеялся:

— Ну этого вы нам не говорите. Мы знаем анархистов не хуже вас. Большинство из них если и ничего, то, во всяком случае, мало думают о настоящем. Это и разделяет нас, коммунистов, с ними.

Ленин встал, прошёлся по кабинету взад-вперёд и отчеканил твёрдо, как урок:

— Да, да, анархисты сильны мыслями о будущем, но в силу своей бессодержательной фанатичности реально не имеют с этим будущим связи...

Свердлов с усмешкой обратился к Махно:

— Вы это отрицать не можете. Замечания Владимира Ильича верны.

— А разве анархисты когда-либо сознавали свою беспочвенность в жизни? — продолжал Ленин. — Они об этом никогда не думают.

Видимо, желая изменить тему разговора, Ленин спросил повторно:

— Итак, вы желаете перебраться на Украину?

— Да.

— Желаете воспользоваться моим содействием?

— Очень бы хотелось, товарищ Ленин.

— Яков Михайлович, кто у нас в бюро по переправке людей на юг?

— Товарищ Карпенко или Затонский. Надо уточнить.

— Сейчас же позвоните и узнайте.

Свердлов пошёл к телефону, Ленин обернулся к Нестору:

— Товарищ Махно, вы же видите, как я к вам отношусь, и отношение нашей партии к анархистам не такое уж враждебное.

— А разгон анархистов на Малой Дмитровке?

— Ну, здесь мы были вынуждены, анархисты скрывали там московских и приезжих бандитов. Так что они сами навлекли на себя этот налёт.

— А имеются ли данные, что они скрывали у себя бандитов?

— Да. Всероссийская чрезвычайная комиссия их собрала. Без этого партия не разрешила бы ей действовать.

Свердлов, закончив разговор по телефону, сообщил:

— Непосредственно у дела стоит товарищ Карпенко, а Затонский занимается билетами, паспортами.

— Ну вот, товарищ Махно, завтра или послезавтра зайдите к нему и скажите от меня, чтоб он сделал всё и указал вам маршрут перехода через границу.

— Какую границу? — удивился Нестор.

— Разве вы не знаете? Теперь установлена граница между Украиной и Россией и охраняется она немецкими войсками.

— Ничего себе. Но вы же считаете Украину югом России.

— Считать одно, товарищ, а в жизни видеть — другое. Если Карпенко засомневается, пусть позвонит мне.

Ленин встал, протянул Нестору руку:

— До свиданья, товарищ. Желаю успеха.

Попрощался с Махно и Свердлов. Когда Нестор вышел, Ленин сказал:

— Деловой товарищ, надо будет его перетянуть на нашу сторону.

— Я согласен с вами, Владимир Ильич, такие люди нужны революции. А анархизмом переболеет со временем.

Махно вышел из Кремля, всё ещё находясь под впечатлением встречи с вождём: «Умнючий мужик. Такого не переспоришь».

И уже перейдя Красную площадь, спохватился: «Мать честная, а про комнату опять забыли! Закрутили голову вожди. Ну ничего, пару ночей переночую у Бурцева. Ничего с ним не случится. Расскажу о встрече с Лениным, небось подобреет».

4. В подполье

С паспортом на имя учителя Шепеля Ивана Яковлевича Махно с великим трудом пробирался на родину.

В ночь на 3 июля он дошёл до деревни Рождественки, находившейся недалеко от Гуляйполя. Постучал в окно хаты знакомого крестьянина Клешни.

— Кто там? — послышался сонный голос.

— Открой, Захар, это я — Нестор.

В нижнем белье Клешня явился на пороге.

— О-о, Нестор Иванович, здравствуй!

— Тише, Захар, услышат соседи. Называй меня Иваном Яковлевичем. А если спросят: кто? Скажешь, мол, родич заезжал.

— Заходи, Нёс... Иван Яковлевич.

— Нет. В хату я не пойду, не хочу тебя и детей твоих подводить. Спрячь меня в какой сарай.

— Что ты, Иван Яковлевич, как вартовые или немцы налетают, в первую очередь по сараям и клуням шастают.

— А где ж тогда безопасней?

— Лучше на горище. Туда если заглянут, так всё равно не разглядят. Там и днём темно. Ляжешь за трубу и с фонарём не убачат.

Захар притащил какую-то дерюгу, тулупчик, проводил Нестора на чердак.

— Ото тут и лягай, а насчёт моих хлопцев не боись. Они хучь и невелики, но умеют держать язык за зубами. Не то что вартовым — соседям не проговорятся.

Потом, нащупав в темноте голову Нестора, приклонившись к уху, прошептал:

— В левом наружном углу в соломе крыши две бомбы схованы, а в правом — винтарь с патронами.

— Спасибо, Захар, — так же негромко поблагодарил Махно. — У меня тоже есть кое-что. Даст бог не понадобится.

Растревоженный встречей с земляком, Нестор долго не мог уснуть, хотя и чувствовал сильную усталость.

«Спать, спать», — уговаривал он себя и наконец, под пение третьих петухов, забылся.

Проснулся уже едва ли не в полдень. На чердаке было довольно светло; солнечный луч протискивался в щели вокруг печной трубы. Со двора доносись гомон игравших детей, квохтанье кур.

Осмотревшись, Нестор увидел стоявшую у него в изголовье крынку, глиняную кружку и калач, лежавший на ней. «Позаботился Захар, — подумал Махно. — А я и не услышал, когда он приходил. Этак во сне и вартовые повяжут, как курёнка».

В крынке оказался каймак, и Нестор, налив полную кружку, ел так, что за ушами трещало: «Ну вот, не то что московский кипяточек да сухари». Позавтракав, открыл чемодан, достал тетрадь, карандаш и начал писать письмо гуляйпольцам: «Товарищи, после двух с половиной месяцев моего скитания по революционной России я возвратился снова к вам, чтобы совместно заняться делом изгнания контрреволюционных армий с Украины, свержением власти гетмана Скоропадского и недопущением на его место никакой другой власти...»

Вдруг со стороны сарая, где кончался потолок хаты, послышался тихий стук лесенки, появился Клешня.

— Добрый день, Иван Яковлевич. Вже бачу и писаниной занялся.

— Здравствуй, Захар. Спасибо за завтрак. Вот пишу письмо в Гуляйполе, товарищам. Отнесёшь?

— А я пошлю старшего хлопчика, он мигом смотается. Самому мне нельзя.

— Почему?

— Ну як же, Иван Яковлевич, вы счас на моей ответственности. Не могу я со двора сойти.

— Хорошо. Я сейчас допишу. Подожди.

Захар присел на прогонное бревно крыши, стал ждать. Махно быстро окончил письмо, дописав в конце боевой призыв: «...Да здравствует Украинская социальная революция! Ваш Нестор Иванович Махно. 3 июля 1918 года».

Свернув записку, хотел надписать адрес, но передумал:

— Адресат писать не стану. А ну попадётся хлопчик. Пусть несёт к Лепетченкам. Запомнил?

— Ну а як же ж? Знаю я их.

— Иван и Саша, конечно, в бегах. Пусть передаст кому из братьев: Павлу, Дмитрию или Сергею. Если и их не окажется, то Марии. Пусть, если сможет, принесёт ответ.

Мальчик вернулся уже в темноте, и Нестору пришлось спуститься вниз, в хату, у огня прочесть ответы; их оказалось три.

— Ну шо там, Иван Яковлевич, пишуть? — спросил Захар.

— Очень рады, что я появился, зовут в Гуляйполе.

— Они шо там, чи сказылысь? Вас же сразу схватят.

— А вот в этом письме, наоборот, не велят появляться пока. Слишком часто идут обыски.

— Ну вот это правильно советуют. Нельзя вам сейчас туда, Иван Яковлевич. Ни в коем случае.

— Ну, там посмотрим, — раздумчиво сказал Махно и, собрав письма, отправился на чердак.

На третьи сутки какой-то говор во дворе разбудил Нестора, он прислушался к обрывкам фраз и уловил сказанное Захаром: «Евдокия Матвеевна, идите в хату». «Господи, неужто мама?!»

Он пробрался к лестнице, спустился вниз и на выходе из сарая столкнулся с Захаром. Клешня шепнул тихо:

— Ваша мать, Иван Яковлевич.

— Я понял, Захар.

— Ступайте в хату, огня не вздувайте, а я пока посторожу во дворе.

Едва Нестор перешагнул порог, как оказался в объятиях матери.

— Сынок! Милый, — шептала она, прижимаясь сухими губами к его лицу.

Махно ощутил на лице слёзы матери:

— Что вы, мама? Зачем?

— Сынок, я так боюсь за тебя, — шептала старушка. — Я тут принесла хлеба, сала, яичек.

Они сели у стола, Евдокия Матвеевна всё старалась разглядеть лицо сына.

— Ты похудел, сынок.

— А от кого ты узнала, что я здесь?

— Маруся Лепетченко прибежала, рассказала о тебе. Они там получили твоё письмо, переписали его несколько раз и передали по дворам. Голова варты шум поднял. Кто-то пустил слух, что ты уже в Гуляйполе. Немцы переполошились, ищут тебя. Ох, боюсь я, милый. Здесь очень близко, уехал бы ты куда подальше.

— Куда, мама?

— Хошь бы в Терновку, там мой брат живёт, Исидор Передерий. Всё ж родной дядя тебе, да и далеко она, в 80 верстах.

— Ладно, мама. Расскажи хоть, как живёшь?

— Ой, сынок, — охнула Евдокия Матвеевна и опять залилась слезами. — Хату-то нашу сожгли, мне даже вынести ничего не дали.

Нестор поглаживал вздрагивающие плечи матери, бормотал утешительно:

— Ну ладно, ладно, мама. Что ж делать?

Но мать вдруг через подступившие рыдания вымолвила:

— А Емельяна-то, Емельяна, сынок... рас-с-стреляли. Прямо на глазах у жены и деток.

У Нестора оборвалось сердце: «Инвалида! Сволочи! Отца пятерых детей!» У него мгновенно пересохло во рту, он затряс мать за плечо:

— А Сава? А Гриша?

— Гриша бежал. Саву немцы взяли и хотели тоже расстрелять, но сказывают, мол, за него помещики просили, мол, из-за него брат Нестор всех нас пожжёт. Увезли Саву в Александровскую тюрьму.

— Правильно они говорили: буду жечь, обязательно буду жечь — и за Емельяна, и за Саву. Они у меня ещё поплачут, — бормотал Нестор, чувствуя, как по лицу его текли слёзы.

Они сидели, придавленные горем, мать тихо гладила руку сына, умоляла, всхлипывая:

— Сыночек, беги подальше, боюсь я за тебя. Ох, боюсь. Пережди где-нибудь, пересиди.

— Ладно, ладно, мама, — успокаивал он тихо, но думал супротивное: « Вот теперь-то я никуда не уйду. За братьев я с них вдвое, вдесятеро взыщу. Теперь они мне уже кровные враги».

Наплакавшись, мать и сын притихли, прижавшись друг к другу. Из горенки бесшумно явилась жена Захара, тихо взяла старушку за плечи.

— Идемо, Евдокия Матвеевна, я там вам постелила.

— Да, да, мама, ступай отдыхай, — поднялся Нестор.

Он вышел во двор, там на завалинке сидел Клешня. Увидев Махно, поднялся ему навстречу:

— Наговорились?

— Наговорились. Ты знал, что мамин дом сожгли, а Емельяна расстреляли?

— Знал.

— Почему же не сказал мне?

— Жалко вас было, Иван Яковлевич. Такой вестью и убить можно.

— Может, ты и прав. Завтра найди маме попутную подводу, хватит ей ноги бить.

— Я могу и сам её увезти.

— Ни в коем случае. Может, за ней следят, и тебя загрести могут, а там и до меня доберутся. Возница должен быть совершенно посторонний, ничего не знающий. Аты послезавтра меня повезёшь.

— Куда?

— В Гуляйполе.

— Да вы что, Иван Яковлевич? Зачем на рожон лезти?

— Так я решил, Захар. И только. Да не вздумай маме об этом проговориться. Не пугай её.

5. На острие ножа

Выехали Клешня с Махно ночью, и едва не на полпути Нестор велел остановиться. Слез с воза.

— Езжай назад, Захар. Спасибо, тут я уже пешком доберусь.

— Подъехали хотя бы к околице.

— Нет, нет. При въезде наверняка либо вартовые, либо немецкий патруль дежурит. Нечего рисковать.

Махно свернул с дороги, затерялся меж копен. Клешня повернул назад. Тревожно было у него на душе. Сколько раз он пытался отговорить Нестора: «Не делать глупости, не соваться волку в пасть». Но тот заладил одно: «Надо. И только».

Нестор, сжимая в кармане рукоять пистолета, пробирался задами. Наконец, в одном месте перелез через изгородь, пошёл по тропинке между подсолнухами к избе. Он знал, что здесь живёт вдова не вернувшегося с германского фронта солдата и что ей он вполне может довериться.

Стучать в окно он не решился, могли услышать с улицы, тихо подёргал сеночную дверь. Раз, другой. Наконец послышался голос:

— Кто там?

— Мотя, это я. Открой.

— Кто?

-— Открой, увидишь.

Женщина подняла деревянную закладку, приоткрыла дверь.

— Батюшки! — ахнула. — Нестор Иванович, — и сама же зажала себе ладонью рот. — Как же это вы? Разве ж можно? Вас ищут.

— Тихо, Мотя. Проводи меня в хату. Огонь не вздувай.

— Проходьте, проходьте, — засуетилась хозяйка. — Сидайте к столу. Сейчас я приготовлю чего поужинать. Чай, голодные?

Махно сел на лавку у окна, чтоб видеть двор. Мотя возилась у печки.

— У меня борщ, вечор варила. Ещё горячий.

— Борщ — это хорошо, давно не едал, — сказал Махно.

Она налила ему полную миску, положила ломоть хлеба.

— Исты на здоровьичко.

— Я буду есть, а ты рассказывай, — сказал Махно, беря ложку.

— Ой, Нестор Иванович, таке горе, таке горе, не знаю як и начать. У вас в семье...

— Я знаю уже, — осадил её Нестор. — Не будем бередиться, мама всё рассказала. Ты скажи, как народ: что делают, о чём думают, к чему готовятся.

— Народ дюже недовольный, Нестор Иванович...

— Мотя, зови меня Иваном Яковлевичем. У меня документ на это имя. Конечно, местные вартовые меня в лицо знают, а если немцы, так они-то меня не видели. Я для них Шепель. Учитель. Хорошо?

— Хорошо, Иван Яковлевич, я всё поняла. У нас и вартовые есть нездешние. Один приехал сюда с матерью и сестрёнкой. Наши парни раз поймали его и решили убить, а он взмолился, что де пошёл в вартовые, чтоб с голоду не умереть и мать с сестрёнкой прокормить. Ну наши сказали: будешь нам служить — будешь жить. Он согласился и слово держит, об облавах и обысках всегда предупреждает. Ну, наши узнали, что на его шее действительно мать-старуха и сестрёнка, подкинули ему куль муки, сала там, картошки. Он на седьмом небе, теперь служит не за страх, а за совесть.

— Это молодцы, что среди вартовых своего человека имеете. Как его звать-то?

— Микола Холявко. Если б не он, Лютого давно бы поймали.

— Лютый здесь? — обрадовался Махно.

— Здесь. Он теперь Петром стал.

— Вот это радость. Я Иваном, он Петром.

— А он не очень обрадуется, узнав, что вы здесь.

— Почему?

— Он со всеми переругался, кто хотел звать вас. Мы, говорит, не можем рисковать головой Нестора Ивановича, звать его рано. Вот подготовимся, вооружимся, сколотим отряд, тогда и позовём.

— Нет, Мотя, я не могу ждать. Завтра же мне надо увидеться с людьми, с верными, надёжными. Кстати, предупреди и их, чтоб все звали меня Иваном Яковлевичем.

— Хорошо, Иван Яковлевич, с утра пошлю своих хлопцев.

— А как они? Надёжные?

— Мои-то орлы? Оба в отца. А ведь он ещё до войны в вашей анархистской группе состоял, не последним был.

— Помню я. А где соберём народ?

— Это я посоветуюсь с Харитиной. Уж она-то обрадуется, узнав, что вы в Гуляйполе.

Утром, посылая сыновей-погодков четырнадцати и пятнадцати лет, Мотя наказывала им:

— Первой позовите сюда Харитину.

Харитина примчалась с тяжёлой кошёлкой, с порога приветствовала радостно:

— Иван Яковлевич, наконец-то! Здравствуйте вам! — долго не отпускала руку Нестора, трясла её: — Вы не представляете, как я рада. Без вас ничего у нас не делается. Для начала вот, я для вас принесла.

Харитина грохнула кошёлку на стол. В ней оказались два нагана, немецкий манлихер и три бомбы. Всё было прикрыто сверху свежим луком и укропом.

— Спасибо, Харитина. Но нельзя так рисковать. А ну патруль.

— А шо? Я на базар несу лучок продавать.

— Если б взяли в руку твою кошёлку, по весу бы определили, что там за лучок.

— Так мне как хлопцы сказали, шо вы тут, я подумала: у него ж ничего нема. А у мэне цего добра.

— Харитина, ты сможешь собрать наших уцелевших?

— Когда?

— Немедленно, сейчас же.

— А куда?

— Это сама решай, только сразу предупреждай, чтоб моего имени вслух никто не произносил.

— А что, если у меня же? А? Моя хата в Песках в самом краю села.

— Добро, собирай к себе. И я сразу приду.

— Иван Яковлевич, но по улицам шляются вартовые.

— Мотя, у тебя Найдётся лишняя юбка, платок?

— Есть праздничная.

— И бритву, пожалуйста.

— Мужнина в сундуке лежит.

— Вот и всё. Побреюсь. Переоденусь. И все дела. Харитина, на всякий случай, чем чёрт не шутит, если накроют нас у тебя, найдётся ещё «це добро», чтоб отбиваться?

— О-о, Иван Яковлевич, у меня под полицей и пулемёт есть.

— Ну Харитина, ну молодчина.

— Вы только командуйте, а уж я для вас чёрту хвист одирву.

— Ступай. Через час я буду у тебя с Мотей. Да наказывай, чтоб кучей-то к тебе не шли, по одному чтоб тянулись.

— К этому нас уже немцы приучили. Можно и не говорить.

Нестор явился на Пески в сопровождении Моти, переодетый женщиной. Под кофтой у этой «бабёнки» было два пистолета, в кошёлке — две бомбы.

В избе Харитины собралось более двадцати человек. Сидели на лавках, табуретах и даже на кровати. Появление в таком наряде Нестора развеселило народ:

— О-о, Иван Яковлевич, вас хоть сейчас под венец.

— Така гарна дивчина и не замужем.

Нестор решил подыграть настроению, подкатив кокетливо глазки, пропищал жеманно:

— От женихов ну просто отбою нет. А я сердце своё отдам лишь голове варты.

В другое время можно б было и похохотать над таким представлением, но сейчас посмеялись сдержанно, негромко. Махно тут же, скинув на плечи платок, прошёл к столу, где его уже ожидало главное место. Начал негромко:

— Здравствуйте, дорогие товарищи земляки.

И тут же к нему потянулись руки мужиков.

— Здравствуй, дорогой Иван Яковлевич. Мы так рады видеть тебя живым и здоровым.

Пришлось Нестору всех обойти, всем пожать руки. А с Лютым и обнялись даже. Тот успел шепнуть Нестору:

— У меня есть план.

— Потом, Петя, потом. Ну что, товарищи, — начал Нестор. — Я рад, что у земляков моих боевой настрой. Сколько властей на нашу голову свалилось. Сгинула Центральная Рада, так явились немцы с гетманом Скоропадским. Ну, у этого и фамилия указывает ему дорогу — скоро пасть должен.

Кто-то из присутствующих хихикнул, но Нестор и не взглянул в ту сторону.

— ...И мы ему в этом должны помочь. Сегодня нам трудно в условиях немецкой оккупации формировать роту или батальон. Поэтому будем создавать группы из пяти или десяти человек. Они будут нападать на помещичьи усадьбы, на патрулей, на разъезды. Разоружать их и по возможности уничтожать. Сейчас по всей Украине создаются подпольные группы. Надо устроить так, чтоб у оккупантов земля горела под ногами. Не давать им ни покоя ни передышки.

Более двух часов шло тайное собрание. Махно рассказал о своей поездке в Россию, в Москву, о коммунарах, спасающихся под Царицыным.

Под конец постановили: создавать вооружённые группы, бить помещиков, вартовых и немцев, где только возможно. Предателей пока не трогать, судить после. Во всём слушаться Ивана Яковлевича беспрекословно.

Нестор понял, что его по-прежнему уважают и ценят и на него надеются. Это вдохновляло. Когда собрание стало расходиться, к нему подошёл Лютый.

— Ну что у тебя за план, Петя?

— Я предлагаю взорвать немецкий штаб.

— Хорошая идея. Как ты это себе представляешь?

— Вечером мы с вами идём гулять; вы, естественно, девицей, я — кавалером. У штаба один часовой, я его беру на себя. Снимаю. А вы бросаете в окно парочку бомб. Ну?

— А потом куда?

— А потом скатимся вниз к реке и бережком, бережком. Искать-то бомбистов будут на площади.

— Надо подумать, это не плохая мысль. Сегодня ночуем здесь, у Харитины. Обсудим.

Хозяйка поместила их в крохотной боковушке, прилепленной к кухне и не имевшей даже пола.

— Я здесь зимой кур держу. Здесь в чём удобство, в случае если, не дай бог, нагрянут вартовые, вот откроете окно, оно на петлях. И были таковы, только не забудьте прикрыть окно, чтоб те не догадались. Я вам тут положу на курятник перину, одеяло, подушки.

Ночью, лёжа на курятнике, они до мелочей обсудили план нападения на штаб и уснули вполне удовлетворённые: «Завтра мы покажем им кузькину мать». Нестор, узнав как это всё просто, удивлялся:

— Как это вы раньше не догадались?

— Господи, Иван Яковлевич, с кем делать-то? Мужик бомбу-то и кинуть как следует не сможет. Ещё, чего доброго, сам на ней и взорвётся. А вы всё ж специалист.

Ну что? Оправдание было вполне удовлетворительное: бомбу бросить тоже надо уметь. Утром их разбудил громкий крик со двора:

— А ну-ка, хозяйка, кажи, кто у тебя есть!

— Предали! — мигом вскочили Махно с Лютым и, едва вздев портки, кинулись к окну. Открыли его, вылезли в огород и, пригибаясь, кинулись на зады, в подсолнухи. Не сговариваясь, забились в лопухи, под плетень. Едва перевели дыхание, Лютый зашептал:

— Я же говорил, вам нельзя здесь появляться.

— Кто же мог предать?

— Шила в мешке не утаишь, — сказал Лютый и тут же выматерился: — Что, Петя?

— Я ж под подушкой бомбы оставил.

— Как же это ты, — укорил Нестор. — Ты ж Харитину подвёл. Если найдут, её же арестуют, а там допрос. Ай, Петя, как же ты? Впрочем, мы оба хороши, бежали, как зайцы, не подумавши, не сообразивши.

— Тише, Иван Яковлевич, шось гомонят во дворе.

Они прислушались, и тут от двора донёсся крик Харитины:

— Яки люди? Яки люди?! — кричала она. — Кто бачив?

Она явно рассчитывала, чтоб её слышали прячущиеся.

— То приходили до мэне добри люди с днём ангела проздравляли. Чарку выпивали. Хочь бы и вы прийшли и вам бы пиднесла. А то зьявляются чуть свет, смущают бедную удовицу. Ни-ни, теперь проихалы, хлопцы, не заробыли.

— Молодец Харитина, — сказал Нестор. — Не растерялась.

— Значит, успела спрятать бомбы.

Потом всё стихло, видимо, вартовые съехали со двора, и через некоторое время Харитина появилась в огороде.

Она, продолжая разыгрывать возмущённую хозяйку, двигалась, срывая на ходу сорняки, догадываясь, где могли прятаться её поночевщики. Остановилась у плетня, приложила руку козырьком, посмотрела вдаль, в поле, и не поворачивая головы, тихо спросила:

— Вы тут?

— Здесь, — отвечал Лютый. — Что там случилось, Харитина? Кто нас предал?

— Да никто не предавал. Просто вчера кто-то из вартовых видел, как от меня люди выходили. Вот и явились. Хорошо Холявко закричал: «Хозяйка, кажи кто у тебя!» Не Микола, накрыли б вас сонных в курятнике эти псы.

— А как же бомбы?

— Какие бомбы?

— Ну у нас под подушкой были.

— Микола, наверно, спрятал. Он сразу кинулся в боковушку. Потом вышел оттуда, доложил унтеру: « Ничего не обнаружено». А те пошарились ещё в горнице, на печке. Вижу, ничего не нашли, я и начала их срамить, такие-сякие, честную вдову позорите.

— Да мы уж это слышали.

— Сидите тут теперь до вечера, пойду приготовлю чего вам поесть.

— А как передашь?

— Да вот сюда принесу в корзинке, оставлю. А вы после возьмёте. Но чтоб до вечера носа не высовывали.

Часа через два Харитина пришла, поставила корзину у плетня, сказала негромко:

— Ваши бомбы Холявко под перину сховав, — и, напевая, пошла ко двору.

В корзине оказался пузатый обливной горшок, доверху наполненный варениками, там же была и баклага с водой.

За долгий летний день и выспались, и окончательно уговорились, как будут ликвидировать немецкий штаб. Едва зашло солнце, выбрались из лопухов и направились к хате.

Бомбы, забытые ими впопыхах под подушкой, были засунуты под перину.

— Вот видишь, как это важно иметь среди врагов своего человека, — сказал Нестор. — Ты его видел?

— Кого?

— Ну Холявку этого? Миколу?

— Вот те раз. Я его с хлопцами вербовал.

— Передай ему от меня благодарность.

Наряжаясь вновь девицей, Нестор сетовал:

— Конечно, было б лучше днём рвануть штаб, когда там офицерня. А сейчас что? Только разве дежурный с часовым.

— Ничего. Всё равно переполоху наделаем. Напомним им, где они находятся. Важно Качать, шоб народ нас почув.

Но когда Махно надел юбку, кофту и дамскую шляпку, возник вопрос: а куда же положить бомбы? Ну пистолет за пояс, под кофту. А бомбы? Карманов у юбки и кофты не оказалось. Сообразила Харитина, притащила маленькую сумочку.

— Ото таки барышни носят в Александровске, в них румяна та гроши ховают.

Кое-как втиснули В сумочку две бомбы, но закрыть её уже не смогли.

— A-а, ладно, — сказал Нестор. — Так даже лучше, расстёгивать не надо. Взял и кидай.

И вышла со двора под ручку парочка — парень и девица. Всё путём, парень почти на голову выше её. Направились к центру, к Соборной площади, куда обычно стекалась молодёжь.

Где-то впереди играла гармонь, слышался девичий смех, и чем ближе к центру, тем чаще стали попадаться патрули, обычно из двух солдат с винтовками. Немецких можно было не опасаться, солдаты никого не знали. Вот вартовские патрули были опасны. В варту — украинскую полицию — набирали, как правило, из местных, и среди них попадались особо рьяные служаки.

Но нашей парочке везло. Махно, вспомнив своё участие в самодеятельности, ещё до первой революции, вполне вошёл в роль девицы: вилял как и полагается задом, тоненько хихикал и вообще кокетничал, прижимаясь к своему кавалеру, тем более что между ними находилась дамская сумочка с бомбами и вес её надо было делить на двоих, чтоб со стороны она не казалась увесистой.

В штабе были освещены все окна, и к входу тянулись немецкие офицеры, некоторые с дамами. Слышался говор, из штаба доносилась музыка.

Нестор радостно сжал руку своему спутнику, шепнул:

— На ловца и зверь бежит. Ждём, когда все войдут.

Судя по всему, у немцев был какой-то праздник. На площади — патрули, у входа — часовой.

Чтобы не привлекать к себе внимания, они прошли к палисаднику одного из домов, сели на лавочку. Здесь и вартовский патруль, если явится — не опасен. Мало ли парочек милуется по тенистым местам.

Наконец цепочка спешащих на праздник офицеров иссякла, и Нестор сказал негромко:

— Пора, Петя, помни, если часовой не подпустит близко — стреляй.

— Я постараюсь без шума.

Они поднялись и, так же держась под ручку, направились к штабу. Чем ближе они подходили, тем всё спокойнее и хладнокровнее становился Махно, сам себе дивясь: «Главное, не промахнуться. Эва по таким-то окнам и дурак попадёт».

Переждав, пока отдалится очередной патруль, они разделились: Лютый пошёл к входу, где стоял часовой, а Махно — ближе к окнам, нащупывая в сумочке бомбу.

Лютого остановил раздавшийся сзади тревожный возглас:

— Петя, назад!

Он обернулся. Нестор требовательно махал рукой, подзывая его. Когда Лютый подошёл, Махно схватил его под руку, потянул в сторону, в темноту.

— В чём дело?

— Петя, нельзя взрывать.

— Почему?

— Там дети. Понимаешь, дети сидят на окнах.

— Ну и что?

— Как что? Ты идиот, что ли?

Увлекая своего «кавалера» всё дальше и дальше от штаба, Нестор шептал ему:

— Ты представляешь завтра реакцию общества: революционеры убили детей? От нас и крестьяне отшатнутся.

— Да, конечно, вы, пожалуй, правы.

— Рванём завтра. Не будут же и завтра у них танцы.

Вернулись назад, и Харитина, не раздумывая, поддержала Нестора:

— Вы совершенно правы, Иван Яковлевич. Никуда цей штаб не денется. Токо всё ж мало вдвоём на такое дело идти. Надо ещё двух-трёх хлопцев пристегнуть.

— Пожалуй, не помешает, — согласился Нестор.

На следующий день Харитина привела трёх парней. Одного из них, так же как и Нестора, обрядили в девушку. Каждый имел по пистолету и бомбе.

Теперь в нескольких шагах за главной «парочкой» шли два парня, ведя посерёдке свою «девицу». Но на этот раз им не суждено было дойти до площади. В одном из переулков перед ними, словно из-под земли, вырос патруль варты. Сам голова варты Нечипоренко шёл во главе его.

— А ну стой! — скомандовал он. — Кто такие?

Махно мгновенно выхватил пистолет, рявкнул:

— Руки вверх!

Лютый последовал его примеру, не отстали и парни.

Патрульные (их было двое) мгновенно подняли руки, как и их начальник.

— Хлопцы, вы что? — сказал он. — Знаете, кто я?

— Заткнись, — приказал Нестор. — Тебя и повесим в первую очередь. Бери его, ребята, тащи к толстой ветле.

Нестора тронул за локоть Лютый, потянул в сторону. Парни снимали с патрульных винтовки, разоружали и голову.

— Иван Яковлевич, — зашептал Лютый. — Тот что справа — Халявко.

— Микола?

— Нуда.

— Чёрт подери, что же делать?

— Голову повесим, его отпустим, варта сразу смекнёт: с чего бы это?

— Придётся всех отпускать, иначе выдадим парня. Но что-то ж надо сделать?

— Можно надавать голове по мусалу, вроде для острастки. А потом, мы же их разоружили.

Махно подошёл, парни, разоружив всех, держали их под пистолетом. Нестор спросил голову:

— Дети у тебя есть?

— Есть, — просипел тот. — Двое.

— Детей сиротить не хочется. Но на будущее учти, голова, будешь хватать наших да пороть, повесим. Ей-ей, повесим на суку.

— Да разве я наших, — лепетал, не веря ещё в освобождение, голова, — ...да никогда. Я всегда по-человечески... с сочувствием... только шоб порядок, а так, я рази смею...

— В таком случае на первый раз отпускаем, ступайте, а оружие нам сгодится. Ну!

Голова вместе с патрульными пошёл прочь, а потом послышалось, как быстро затопали сапоги.

— Побегли, — заметил один парень. — Ох, зря отпустили, Иван Яковлевич. Помяните моё слово, сейчас весь гарнизон на ноги подымут. Треба тикать.

— М-да. Со штабом опять сорвалось, — вздохнул Махно. — И он — Нечипоренко признал меня. Мажем пятки, братцы.

6. Подозреваемый

В длинном крестьянском сарае собрались трое парней.

— Ну что ты там достал, Кирилл? — спросил самый старший.

— Да вот у деда на горище нашёл добрый наган и к нему сотню патронов.

— Отлично. Давай до кучи.

Парни прошли в угол сарая, заваленный кукурузными будыльями. Быстро их разбросали, откинули рядно. Под ним навалом лежало оружие — винтовки, пистолеты, обрезы, шашки и коробки с патронами.

Кирилл достал из-за пазухи наган, мешочек с патронами, положил всё это в кучу.

— Ты хоть смазал его?

— А как же. Ещё неизвестно, сколько он здесь пролежит.

— Я думаю, скоро оно нам понадобится.

— Как бы державная варта не нашла его. В прошлый налёт заглядывали в сарай. Унтер говорит одному: «Иди взгляни, что там под будыльями». Тот подошёл к куче, да, слава богу, заленился. Охапку сбросил, заметил, что унтер ушёл, и перестал искать. Посидел, покурил, да и пошёл докладывать: мол, ничего нет. А был бы понастырней, докопался бы.

— Может, разобрать оружие по рукам?

— Нельзя пока по рукам, они же гады по хатам шныряют. А ну у кого найдут. Да пытать начнут. Коробко, ты спрашивал у Передерия за этого типа? Что он ответил?

— Да что? Всё то же, мол, родственник, учитель из Матвеево-Курганской волости.

— А ты, Кирилл, спрашивал у младшего Передерия, у Федьки?

— Да тож самое. Учитель. Уехал от фронта подальше.

— А как звать?

— Иван Яковлевич Шепель вроде.

— Ox, не нравится мне этот Шепель, хлопцы, — сказал Ермократьев. — Чего-то высматривает, вынюхивает. Не иначе гетманский шпион. Глазищи — свёрла.

— Конечно, шпион. Днём его не увидишь. А ночью всё шастает по Терновке. То в поле уходит зачем-то.

— Ну что, ребята, я думаю, его убирать надо. А?

— Давно пора, пока он о нашем оружии не пронюхал.

— Как сделаем? — спросил Кирилл.

— Я уже обдумал. Надо устроить здесь, прямо в сарае, пьянку, — сказал Ермократьев. — Подпоить его. Потом повязать, вытащить подальше в поле и выпытать: кто он и кем послан.

— Не признается.

— Ничего, начнём ножами резать, признается. А потом убьём, в поле закопаем, и шито-крыто.

— Федьку посвятить?

— Ни в коем случае. А ну он и впрямь им родственник, предупредит его. Коробко, собирай со всех хлопцев деньги на пьянку. Закупим пива, самогонки.

— А стариков звать?

— Женатиков?

— Нуда.

— Если внесут деньги, пусть приходят, карты приносят.

— И гармонь надо.

— Конечно, всё чтоб путём было.

Уже после захода солнца ко двору Передерия явились Ермократьев и Коробко. Хозяин подметал двор.

— Добрый вечер, Исидор Матвеевич.

— Добрый, добрый, хлопцы.

— Как бы нам увидеть твоего постояльца.

— Проходите, он в горнице.

Нестор писал за столом, когда появились молодые люди.

— Здравствуйте, Иван Яковлевич, — приветствовал уважительно Ермократьев.

— Здравствуйте, молодые люди, — отвечал Нестор, откладывая ручку.

— Иван Яковлевич, вот наша терновская молодёжь собралась тут, у соседей, поговорить, повеселиться. Ну что мы? Темнота. А вы, говорят, учитель, аж с-под Таганрога, многое повидали. Сделайте милость, наградите нас вашим присутствием. Приятно ведь поговорить со свежим умным человеком.

— Спасибо за честь, ребята, я готов, — поднялся Нестор из-за стола.

— Вот спасибо вам, что не брезгуете, хлопцы ждут уже дорогого гостя.

И действительно, напротив, наискосок от двора Передерия, в большом сарае стоял длинный стол, уставленный корчагами, бутылками с вином и пивом, с немудрёной закуской. За столом сидело около двух десятков парней, у стены на разостланном рядне мужики резались в карты.

— А вот и наш дорогой гость, — торжественно объявил Ермократьев, входя с ним в сарай.

Все головы повернулись в сторону вошедших.

— Кирилл, место нашему гостю.

— Да вот самое почётное, — вскочил парень с краю.

Нестора посадили на отдельный табурет в торце стола. Сразу же подвинули кружку. Командовал всем Ермократьев:

— Наливайте, хлопцы, Ивану Яковлевичу полную.

— Нет, нет, хлопцы, — успел перехватить бутыль в руках исполнителя Нестор. — Я не пью, мне нельзя, я малость хвораю.

— Ну, хоть пива, Иван Яковлевич.

— Пива кружечку — из уважения к компании, но не больше.

Нестору и впрямь неможилось, немного лихорадило.

— Ну за здоровье нашего гостя, — продолжал стелить соломку Ермократьев. — Кирилл, налей и старикам.

«Старики», старшему из которых не было и сорока, оставили карты, подошли к столу, выпили поданные им кружки и, хрустя огурцами, воротились к игре.

Молодое застолье, видимо, приложившееся ещё до прихода Нестора, сразу загомонило, зачавкало, засмеялось. Ермократьев, сидевший рядом с гостем, крикнул через стол:

— Запевай нашу любимую.

И молодой парень, сидевший на другом конце стола, затянул:

Ой на гори тай жнецы жнуть.

Ой на гори тай жнецы жнуть.

И всё застолье грянуло стройно, голосисто:

А по-пид горою яром, долиною казаки идуть.

И снова звонкий голос запевалы:

Попе... попереду Дорошенко.

Попе... попереду Дорошенко.

И хор дружно:

Веде своё вийско, вийско запорижско хорошенько.

А по... а позаду Сагайдачный.

Шо променяв жинку за тютюн, за люльку необачный.

Гой вер... гой вернися, Сагайдачный,

Визьми свою жинку, виддай тютюн люльку неудачный.

Мэне, мэне с жинкой не возиться,

А тютюн да люлька казаку в дорози пригодится.

Гой, долиною, гой, пригодится.

Пока парни пели дружно и истово, Нестор смотрел на их одухотворённые лица, ощущая какое-то волнение и невольно пытаясь подтянуть молодым голосам: «Хорошие ребята. Стоит их агитнуть. Момент очень благоприятный. Где ещё соберёшь столько народу».

Песня кончилась и, воспользовавшись внезапно воцарившейся тишиной, Нестор заговорил:

— Прекрасная народная песня о наших легендарных героях-гетманах Сагайдачном и Дорошенко. И хотя жили они в разное время, народная память свела их в одной песне.

— Как в разное? — удивился Кирилл.

— Ну как? Гетман Пётр Сагайдачный родился и жил в XVI веке. Он прославился походами на Крым и Турцию и всегда ратовал за воссоединение с Россией. Умер в 1622 году. А только в 1627 году родился Пётр Дорошенко, который тоже стал гетманом, правда, этот с Россией не очень ладил. Он был гетманом Правобережья и очень хотел урвать у России Левобережье. Но потом был взят русскими в плен, правда, в почётный плен.

— Как в почётный?

— Ну как? В Москве его наделили двором, своей землёй и содержанием. В общем, не бедствовал Пётр Дорофеевич. А вот память народная их объединила да ещё ж и вывела Дорошенко таким хорошим, а бедного Сагайдачного алкоголиком, а ведь именно он-то и был настоящим героем.

— А при каком царе пленили Дорошенко?

— При Фёдоре Алексеевиче, старшем брате Петра I.

Нестор видел, насколько присутствующих заинтересовал его рассказ. За столом перестали жевать, а «старики» отложили карты и слушали, разинув рты.

«Надо ковать железо пока горячо», — подумал Нестор.

— А мы? Кто мы сегодня? — спросил он притихшее застолье. — Мы все, потомки вольнолюбивых запорожцев, становимся рабами то Центральной Рады, то гетмана и немцев. Так и будем горбить на них. А? Товарищи потомки запорожцев?

— Геть гетмана и немцев! — крикнул кто-то из «стариков». — Ото гарно говорит наш гость.

Оживилось сразу застолье, зашумело, забулькало самогоном и пивом, разлитым по кружкам. Кирилл выразительно взглянул на Ермократьева, встретились взглядами, Кирилл одними губами шевельнул: «А ты казав шпион!» Ермократьев поморщился и отвечал тоже только губами: «Откуда мне было знать».

Ермократьев встал, обратился к Нестору:

— Иван Яковлевич, дорогой, прости нас.

— За что?

— Ну... — заколебался Ермократьев. — Мы знаем... посля и вам скажем. А сейчас давайте ещё выпьем. А? Ну пива хотя бы.

— За что, друг?

— Ну за «геть» немцев.

— И вместе с гетманом, — улыбнулся Нестор. — За это грех не выпить.

И пошло веселье. Гармонист ударил весёлую украинскую песню «Кину кужель на полыцю», все запели, нетерпеливые выскочили из-за стола и стали приплясывать. И хотя стука на земляном полу не было слышно, плясуны не жалели чоботов. Потом все пели величественную песню «Рэве та стогне Днипр широкий», пели столь мощно и выразительно, что у Нестора мурашки по спине бежали: «Хорошие хлопцы, — думал он. — Надо из них боевую группу сколотить».

Когда «старики», упившись, расползлись по домам, а лампы стали помаргивать, досасывая последние капли керосина, Ермократьев поднялся:

— Всё, хлопцы. Надо Ивану Яковлевичу показать, что у нас под будыльями ховается.

Парни быстро разбросали мусор, отвернули рядно. Кирилл снял один фонарь, поднёс к месту.

— Ну как? — спросил Ермократьев Нестора.

— Господи, да вы ж молодцы, ребята, — похвалил искренне Махно. — Тут на взвод, а то и более хватит.

Ермократьев виновато проговорил:

— Вы уж нас простите, Иван Яковлевич. Мы, грешным делом, думали, что вы гетманский шпион, хотели вас нынче убить.

— Ну спасибо, хлопцы, — криво усмехнулся Нестор, но улыбка была кислая. Невольно захолонуло под сердцем: ведь убили бы, сукины дети. И только.

— Выходит, меня гетман Сагайдачный спас? А?

— Ну простите нас, Иван Яковлевич, — опять начал просить Ермократьев.

— Прощу, когда вы пойдёте со мной на боевое дело.

— На какое? — сразу оживились парни.

— У вас тут недалеко поместье Протопопова. Так?

— Так.

— Вот его и будем брать.

— Там охрана немецкая.

— Её разоружим. Это и будет вашей первой боевой операцией. Или боитесь?

— Да вы что?! Да мы только и ждали такого момента, — вразнобой заговорили парни. — Ведите нас.

— И поведу. У меня и бомбы найдутся для хорошего дела.

7. Первые успехи

В Терновку явился Александр Лепетченко, отыскал Махно.

— Иван Яковлевич, наши орлы слетаются, ждут вас.

— Кто прибыл?

— Чубенко, Марченко, Каретников.

— Который?

— Оба. И Семён и Алексей. Надо начинать. А то вон в деревне Воскресение уже появился отряд имени Махно. Что удивляетесь? Эти махновцы уже два или три патруля немецких побили.

— Хорошо, Саша, поедем в Гуляйполе, но сперва я должен терновцев сводить на боевое дело. Обещал. И только.

— Тогда и я с вами.

Поскольку отряд был не столь велик, Нестор решил пойти на хитрость, велел Ермократьеву раздобыть форму солдат державной варты. Спросил:

— Сможешь найти?

— Постараюсь. Гетманцы выпить не дураки и часто свои кителя и портки меняли у наших мужиков на самогон. Соберём.

Поскольку форму державной варты нашли не для всех, Нестор перед выездом наставлял отряд:

— Те, кто без формы, держитесь всегда позади, не высовывайтесь. А если случится, кто спросит, отвечайте, что вы бойцы державной варты, мол, только что поступили. Теперь: при встрече с патрулём или разъездом переговоры веду я, а остальные тихонько окружают патруль. И только по моему сигналу действуют.

Так как отряд теперь представлял внешне взвод державной варты, таиться было нечего, выступили из Терновки средь бела дня. Впереди ехал Махно и, вспоминая уроки брата-фронтовика, старался держаться прямо «как гвоздь» и даже несколько раз вскидывал руку под козырёк, имитируя воинское приветствие.

— Ну как, Саша, получается? — спрашивал ехавшего рядом Лепетченко.

— Локоть надо повыше, на уровень плеча. Вот так. Теперь лучше.

На Махно была форма штабс-капитана, а её надо было оправдывать, хотя бы в приветствии. Попадавшиеся навстречу отряду крестьяне сворачивали с дороги, сдёргивали шапки, униженно кланялись.

Впереди показалась конная группа, ехавшая им навстречу — полдюжины всадников.

— Внимание, хлопцы, — подал команду Махно и вскоре перевёл коня с рыси на шаг.

В голове приближающейся группы ехал штабс-капитан варты. Они остановились в нескольких шагах, офицер, отдав честь, представился:

— Штабс-капитан Мазухин.

Махно, не останавливая коня, тоже взял под козырёк:

— Штабс-капитан Шепель, — и протянул руку.

Тот машинально подал свою, видимо, соображая, где он мог слышать эту фамилию.

И едва Нестор ощутил в руке холодную ладонь, он сжал её и изо всей силы дёрнул на себя, стаскивая Мазухина с коня.

В несколько секунд вся группа была спешена и разоружена. Ермократьев не скрывал злорадства, вопил:

— A-а, сука, попался! Иван Яковлевич, это ж начальник уездной варты. Вот теперь-то я с тебя жилки потяну. Раздевайся, сволочь.

Без церемоний парни раздевали и остальных.

— Да живей, живей, на том свете и в исподнем примут.

Снятую форму передавали тем, кто ещё был в крестьянских свитках. Нестору подали китель Мазухина, портупею с пистолетом и ремень. Из внутреннего кармана кителя он достал документы и приглашение, прочёл его:

— Эге, братцы, пан Мазухин ехал на именины к Миргородскому. А? Саша, чего молчишь?

— А шо? Надо ехать, — усмехнулся Лепетченко, угадав мысли Нестора. — Зовут же.

— Где Ермократьев?

— Да вон тешится над Мазухиным, дурень.

Ермократьев на пару с Кириллом, оттащив штабс-капитана с дороги, пытали несчастного. Мазухин визжал, брыкался. Сопровождавших его отвели от дороги и расстреляли.

— Ермократьев, — крикнул Нестор. — Кончай, времени нет.

— Ну, сволочь, твоё счастье, что нам некогда, — сказал Ермократьев и, вынув наган, разрядил в штабс-капитана почти всю обойму. Подошёл к Махно, сказал, раздувая ноздри: Я ему должок ворочал, скольких он наших селян побил.

— Ладно, вернул и только. Скажи, где поместье Миргородского?

— Да вёрст семь-восемь отсюда.

— Едем, — Нестор помахал бумажкой. — Он нас на именины зовёт.

Столь удачное начало ободрило бойцов, они ехали, весело пересказывая друг другу детали происшедшего, смеялись.

К поместью Миргородского подъехали в темноте. Во всех окнах первого этажа горел свет, слышался оживлённый говор, играла музыка.

— Ну что? — сказал Ермократьев. — Кинем в окна бомбы, гранаты.

— Э-э, нет, — не согласился Нестор, слезая с коня. — Спектакль надо доигрывать. В гости идём трое — я, Лепетченко и Ермократьев. Остальные без шума окружают дом. И ждут. Их дело — если гости начнут прыгать из окон, встречать без особого шума. Чтоб ни один не ушёл. Кирилл, возьми с пяток хлопцев и к конюшне; некоторые, особо шустрые, могут броситься ту да.

Нестор надел новенький ремень с портупеей Мазухина, на всякий случай расстегнул кобуру. В карманы рассовал бомбы.

— Ну идём, — на пути к крыльцу предупредил спутников. — Начинаю я. Как только брошу бомбу, немедленно ложитесь.

— Но ведь Миргородский знает Мазухина, — предупредил Ермократьев.

— Конечно. И я знаю, — ответил Нестор с усмешкой. — Токо не суйся поперёд батьки в пекло. Сказано, начинаю я. И только.

В прихожей их встретил мажордом, расплылся в улыбке:

— О-о, господин штабс-капитан, хозяин вас заждался. Пожалуйте, ваши головные уборы.

Передав мажордому свои фуражки, они вступили в освещённый зал, где шёл пир. Хозяин поднялся им навстречу. Нестор, щёлкнув каблуками, представился:

— Штабс-капитан Шепель. Штабс-капитан Мазухин просил его извинить, — продолжал Нестор. — Он задержался, добивает банду махновцев. Послал меня, чтобы предупредить вас, господа.

— Ур а нашим доблестным офицерам, — крикнул Миргородский.

— Ур-р-аа, — вскричало захмелевшее застолье.

За столом кроме хозяина сидел какой-то генерал, два полковника, немецкие офицеры и несколько помещиков, соседей Миргородского.

— Сюда, сюда к нам, — начали в несколько голосов звать вновь прибывших.

— Мы тут, с краюшку, — сказал Нестор и покосился на Ермократьева. У того перекатывались по скулам желваки, глаза горели не хуже волчьих.

«Ох, гад, он же того гляди сорвётся. Испортит нам всю обедню».

— Садитесь подпоручик, — сказал Нестор и посадил Ермократьева рядом, жамкнув плечо: только, мол, попробуй.

— О-о, — воскликнул Миргородский. — А я вас, кажется, знаю, подпоручик. Вы сын протопоповского управляющего. Верно?

— Верно, — сквозь зубы процедил Ермократьев, видимо, через силу сдерживая себя.

— Господа, господа, прошу наполнить бокалы, — призвал всех хозяин. — Ваше превосходительство, за вами тост.

Генерал встал, поднял хрустальный бокал, наполненный искрящимся шампанским:

— Господа, я предлагаю тост за здоровье хозяина и его прелестной хозяйки, а так же за вас, господа офицеры, — обернулся генерал в сторону Махно. — За великую Россию. Да поможет вам бог освободить её от антихристов-большевиков.

Какой-то помещик в патриотическом экстазе вскочил и, обращаясь к вновь прибывшим, подхватил:

— Да ниспошлёт вам бог, русские люди, успеха в поимке этого бандита Махно.

— Да, да, — воскликнул Миргородский, — да пусть покарает его...

Нестор не выдержал, вскочил разъярённый:

— Я Махно, — и кинул бомбу на стол в сторону хозяина.

Лепетченко и Ермократьев мигом попадали на пол, не отстал от них и Нестор. Грохнул оглушительный взрыв, мгновенно потушив все свечи. В зале стало темно.

— Огня, — послышался в темноте голос Нестора.

Когда наконец появились парни с горящими в шандалах свечами, они увидали стоящего за столом Махно, допивающего из бокала шампанское. Вокруг стола валялись убитые, раненые. Сам Миргородский с оторванной рукой стонал, ворочаясь в луже крови.

— Ермократьев, доканчивай тут, — приказал Нестор. — Саша, пошли.

Они вышли с Лепетченко во двор, из дома доносились выстрелы, Ермократьев «доканчивал» раненых.

— Что ты заспешил, Нестор Иванович, ни выпить, ни закусить не дал, — выговаривал Лепетченко.

— А ты не видел этого дурака, он же мог в любой миг сорваться. Кстати, тебя не зацепило?

— Нет.

— А Ермократьева?

— И его тоже. Слышишь, как старается. Мы же, как ты только замахнулся, были уже на полу. И вино пролили. Глотка не дал сделать.

Повстанцы обшарили двор, привели к Махно батрака. Он был напуган.

— Ну что, мужик, барина теперь нет над тобой. Берись, хозяйствуй.

— Что вы, ваша милость, как можно. Нагрянут гетманцы, убьют.

— Ну гляди, брат. Раз тебе не нужна воля, гни хрип дальше. Покажи хлопцам, где тут погреб, поварня. С утра ни маковки во рту.

Из погреба повстанцы натащили вина, из поварни закуски — хлеба, мяса, жареной рыбы. Развели посреди двора костёр. В дом идти не хотелось.

Пили, ели прямо во дворе, натащили попон, ковриков, сидели на них. Радовались трофеям: револьверы, винтовки, сабли. По приказу Махно Лепетченко обшарил весь дом, собрал драгоценности, деньги. Всё принёс в шкатулке.

— Это всё сгодится, — сказал Нестор. — И революции деньги нужны, не только буржуям.

Шумел повстанческий лагерь до полуночи, потом стал потихоньку стихать, некоторые засыпали прямо во дворе, другие разбредались по сараям, сеновалам, но в дом никто не пошёл.

Для Ивана Яковлевича приволокли казачью бурку: в ней не замёрзнете.

— Чудаки, кто ж в июле на Украине замерзает?

— Ну для мягкости.

— Саша, ты много выпил?

— Да бутылку.

— Ну и как?

— А ни в одном глазу, кислятина.

— Я что тебя попросить хочу. Покарауль до утра. Я на парней не надеюсь, поуснут, как суслики, неравен час варта или немцы нагрянут.

— Хорошо, Нестор Иванович.

— В случае чего стреляй.

Лепетченко долго сидел у потухающего костра. Почувствовав на рассвете, что его клонит ко сну, поднялся и побрёл к сараям, заглянул под навес. Там стоили телеги, сани, но его внимание привлекла чёрная блестящая коляска на рессорах. Встал на крыло, покачал. Не удержался: «Хороша!» И вдруг почувствовал на себе взгляд, быстро обернулся и заметил, как кто-то присел в углу.

— Эй, ты там! Вылезай, чего прячешься.

Из-за телег поднялся бородатый мужик.

— Ты кто? — спросил Лепетченко.

— Я кучер.

— Чей?

— Барина, стал быть.

— Это чья коляска? Барина?

— Не. Это енеральская.

— А где кучер?

— Сбёг. Как в доме рвануло, он наконь и бечь. Так охлюбкой[8] и ускакал.

— А ну помоги выкатить коляску.

Они взялись за оглобли, выкатили коляску из-под навеса.

— Сколько у генерала было в запряжке?

— Пара гнедых. Коренник и пристяжной с выносом.

— Ну-ка давай их.

— Так ентот ускакал на пристяжной.

— Давай коренника и пристяжного такой же масти из барских.

— Так это... барин ежели.

— Барин твой уже не «ежели». Неужто доси не допёр? Ну, живо. Когда Махно проснулся, посреди двора стояла чёрная щегольская коляска, обтянутая внутри голубым сукном и запряжённая парой гнедых, лоснящихся от сытости.

К нему подходил улыбающийся Лепетченко:

— Нестор Иванович, а я вам подарок приготовил. Эвон тачанка, да ещё ж и подрессоренная.

— Саша, где взял? — расплылся Нестор в довольной улыбке.

— От генерала осталась. Цени, Нестор.

Махно подошёл к коляске, встал на подножку, качнул возок.

— Хорош подарок, спасибо. И сиденье мягкое. Жил же генерал. А?

— Жил, — засмеялся Лепетченко. — Теперь наш черёд жить. Подошёл Ермократьев, спросил:

— Иван Яковлевич, так вы вправду Махно?

— А что, не похож?

— Нет, ноя думал...

— Что думал? Договаривай уж.

— Что Махно высокий, широкоплечий... — замялся Ермократьев.

— Как Илья Муромец что ли?

И все трое рассмеялись, а Ермократьев ещё и покраснел.

Всех коней с конюшни разобрали повстанцы. Ещё не успели выехать со двора, как увидели пламя — Ермократьев поджёг дом.

— Зачем? — спросил Махно с неудовольствием.

— Пусть горит осиное гнездо.

— Он бы ещё сгодился коммунарам. Ну да ладно.

Когда они отъехали с версту от горящей усадьбы, Нестор из тачанки подозвал Ермократьева.

— У тебя там под кукурузой, часом, пулемёта не найдётся?

— Какой вам нужен?

— Лучше «Максим».

— Найдём, Нестор Иванович, расшибёмся, а найдём.

— Тогда двинем на Гуляйполе.

Лепетченко, сидевший на облучке и правивший конями, обернулся:

— Нестор Иванович, попробуем? Да?

— Гуляйполе не девка, Саша, чтобы пробовать. Будем брать.

— И-эх, — взликовал Лепетченко и замахал над головой ремёнными вожжами. — Н-но, гнедые, наддай.

И застоявшиеся сытые кони «наддали» так, что лодкой на волнах закачался кузов тачанки и в ушах Нестора засвистел тёплый степной ветер, выжимая слёзы с торжествующих глаз. Ему теперь казалось всё по силам.

8. Свободная территория

За несколько вёрст до Гуляйполя Махно остановил отряд и строго-настрого наказал:

— В Гуляйполе никакой стрельбы, товарищи.

— А если они начнут? — спросил Ермократьев.

— Не начнут. Не забывайте, что мы ныне отряд державной варты под командой штабс-капитана Шепеля. И сделать все должны как можно тише.

— А если всё же доведётся стрелять?

— Только по моей команде. Я не хочу в Гуляйполе лишних жертв. А уж за красного петуха, — Нестор строго взглянул на Ермократьева, — расстреляю на месте.

Так и въезжали в Гуляйполе: впереди на щегольской тачанке с пулемётом штабс-капитан, за ним конный отряд в полсотни сабель. Сторожевой пост на въезде даже не шевельнулся. Отряд стройными рядами продефилировал мимо.

Тачанка подкатила к немецкому штабу, тому самому, на который дважды безуспешно покушался Нестор. Махно соскочил с подножки и решительным шагом направился к крыльцу. В дверях стоял часовой. Нестор, козырнув ему, сказал:

— Срочный пакет от гетмана.

Войдя в приёмную, увидел вскочившего из-за стола адъютанта. Но и тому не дал рта раскрыть:

— Командир на месте?

— Да. Но он занят...

— Я курьер гетмана.

Нестор распахнул дверь. Полковник сидел за большим столом в дальнем конце комнаты, рядом стоял офицер с бумагами.

Увидев вошедшего штабс-капитана, полковник нахмурился и, сверкнув из-под пенсне ледяным взглядом, спросил:

— Что вам угодно?

Нестор выхватил пистолет, в мгновение уложил опешивших офицеров и тут же повернул назад в приёмную. Появление его там с ещё дымящимся пистолетом произвело на адъютанта (слышавшего выстрелы) нужное действие. Махно увидел его уже с поднятыми руками.

— Вы хотите жить?

— Я, я... да, да.

— В таком случае ступайте немедленно в казарму и выводите солдат на митинг. Вы поняли? На митинг, стало быть, без оружия.

— Я, я... да, да.

— Если вздумаете вывести с оружием, будете немедленно расстреляны. Я Махно. Ваш гарнизон окружён и в случае сопротивления будет немедленно уничтожен. Порежем пулемётами.

— Я поньял.

— Ступайте. Заодно снимите часового у крыльца.

— Я не имею прав... он подчинён начальник караул.

— Скажите ему, что будет убит, если вас ослушается. Исполняйте.

Адъютант опустил руки и шагнул к выходу, когда Нестор ухватил его за кобуру.

— Начнём с вас, лейтенант, — и вытянул пистолет. — Ступайте и берегите вашу жизнь.

Когда Нестор вышел из штаба, часового на входе уже не было. Отметил про себя: «Исполнительный лейтенант».

Площадь была окружена повстанцами. Лепетченко, покинув облучок, пристроился у пулемёта. «Ну что ж, вполне убедительно. Что-то мои анархисты спят, — думал Нестор. — Надо было предупредить их».

Адъютант вывел роту солдат на площадь. Махно прошёл к тачанке.

— Саша, живо на облучок, подворачивай к ним. Я буду выступать.

Тот подъехал к построившимся солдатам.

Махно покрутил головой, ища взглядом адъютанта: «Неужто сбежал?» Но нашёл его на левом фланге строя, видимо, он не выводил, а выгонял солдат из казармы и потому оказался сзади. Нестор призывно махнул ему рукой: идите сюда.

— Я буду говорить, вы будете переводить меня.

Адъютант кивнул: согласен.

— Товарищи солдаты, я знаю, вы в мирной жизни были рабочими и крестьянами. А мы такие же труженики, как и вы. Я, Нестор Махно, из крестьян...

Нестор заметил, как при упоминании его имени посерьёзнели лица, и солдаты даже перестали шевелиться.

— Вы посланы убивать нас — своих братьев по труду, по классу. Но я, как анархист-коммунист, говорю вам: не туда стреляете, товарищи. Стрелять надо во власть и в нашу и в вашу. Только власть — враг народа. А мы, рабочие, друг другу братья. Поэтому анархисты-коммунисты села Гуляйполе предлагают вам вернуться на родину. Для этого каждый получит по 500 рублей на дорожные расходы.

Солдаты зашумели, весело запереглядывались. Один что-то прокричал по-немецки.

— Что он сказал? — спросил Махно лейтенанта.

— Он сказал, как командир пускать будет?

— Скажи, что командир как гарнизонная власть расстрелян. И что будет расстрелян любой офицер, препятствующий солдатам возвращаться на родину.

Адъютант перевёл, и его слова были встречены ликованием.

— Лейтенант, но здесь ведь мало народу, где остальные?

— Да, здесь только рота охраны. Один батальон в Пологах, а другие роты в Рождественке и Фёдоровке.

— Но штаб полка здесь?

— Да, штаб полка был здесь.

— Кто был у командира, когда я вошёл туда?

— Начальник штаба.

Новость о том, что Махно уже в Гуляйполе и митингует на площади перед солдатами, быстро распространилась по селу. Люди спешили туда, анархисты вытаскивали припрятанное оружие. Среди спешащих на площадь слышались голоса: «Нестор Иванович вернулся!», «Значит, каюк варте». «Что варта, он уже немцев разгоняет».

Нестор, играя на самых дорогих чувствах солдат, на любви к семье, ярко расписывал им, как ждут их дома любимые жёны и дети. Он видел, как на площадь сбегались жители, кто-то радостно махал ему рукой. Первым из анархистов он заметил Каретникова, поманил его к себе, и когда лейтенант стал переводить солдатам очередной отрывок махновской речи, сказал скороговоркой:

— Семён, бери хлопцев, гони к державной варте. Постарайся голову схватить. Немецкую я срезал.

К концу зажигательной речи Махно солдатский строй уже был в окружении гуляйпольцев, внимательно слушавших своего знатного земляка.

Нестор вновь почувствовал, что как и прежде овладевает вниманием толпы, и потому в заключение бухнул неожиданно:

— ...Товарищи солдаты, чтоб доказать вам, что никто на вас не держит зла, я, от имени моих земляков, приглашаю вас к столу в любую хату. Там угостят вас доброй горилкой и закуской. Мы с вами братья по труду. Товарищи гуляйпольцы, я верно говорю? — громко прокричал Махно.

— Верн-а-а, — там и тут закричали в толпе.

— Так братайтесь с солдатами, друзья. Нам нужен мир. И только.

К тачанке уже прибились старые и надёжные друзья Махно: Чубенко, Марченко, Калашников и бессменный адъютант и телохранитель Лютый. Последний не скрывал своей бурной радости по случаю встречи обожаемого командира.

— Алёша, обратился Махно к Чубенко, — бери этого лейтенанта немецкого, вали с ним в штаб, прими дела, а главное — полковую казну. Я обещал солдатам выплатить проездные на родину. Не стану же я на них нашу казну тратить.

— Ох, балуешь ты их, Нестор Иванович, — заметил Калашников. — Их бы надо под пулемёт, а ты им подорожные.

— Ничего ты, Саша, не смыслишь в пропаганде.

— Вы думаете, все они кинутся на родину? Как же. Большинство их пристанет к тем же немцам, что стоят в Пологах или Рождественке.

— Это даже лучше. Именно они станут разлагать части рассказами о нас. Что де махновцы совсем не звери, а такие же люди. А сейчас, сегодня, если они посидят с нашими за одним столом, выпьют по чарке, преломят хлеб, разве будут видеть они в нас врагов? Вот, кстати, займись самогонщицами, пусть не жмутся.

— Ха-ха, — развеселился Калашников. — Самогонщицы почти все вдовы, их уговаривать не надо. Перед мужиком ни одна не устоит. Разожмётся.

— Ты их осуждаешь? Ну и напрасно. Кстати, где Веретельников?

— Он здесь, я его видел, — сказал Лютый.

— Найди его, Петя. И займитесь оружием. Пока солдаты пьянствуют, оприходуйте их винтовки. А я на телеграф. Саша, трогай.

Словно растревоженный муравейник, зашевелилось Гуляйполе, казалось, на улицы вышли все. Где-то уже пиликала гармошка, слышались обрывки песен, смех. Едущего на тачанке Махно искренне приветствовали:

— Здоровьичко тоби, Махно. Доброго почина.

Тачанка остановилась возле телеграфа, Нестор прошёл прямо в аппаратную. Телеграфист, увидев его, вскочил:

— Здравствуйте, Нестор Иванович.

— Здравствуй, Вася. Садись к аппарату. Стучи: «Всем, всем, всем. Районный гуляйпольский Ревком сообщает, что восстановил Советскую власть, что Гуляйполе отныне является свободной революционной территорией. Мы призываем повсеместно рабочих и крестьян восставать против душителей свободы: гайдамаков и германских войск. Да здравствует социальная революция, к оружию, товарищи!

Нестор Махно».

Когда он возвращался с телеграфа, уже встречались люди навеселе. Надрывалась гармошка, выговаривая вездесущее «Яблочко», горланили безымянные сочинители:

— Эх, яблочко, наливается,

А махновцы вперёд продвигаются!

Эх, яблочко, куды котишься,

Коль к махновцам попадёшь, не воротишься.

9. Сгущаются тучи

Между тем над Гуляйполем тучи начали сгущаться уже на третий день. Телефон в штабе звонил почти беспрерывно, Махно едва успевал отвечать. Из Александровска какой-то чин допытывался:

— Господин Махно, это правда, что вы расстреляли всех помещиков?

— Брехня, — отвечал Нестор. — Они давно убежали с вами. И правильно сделали. Пусть и не думают возвращаться, вот тогда расстреляем. И только.

Из Рождественки какой-то немец-офицер грозил всеми карами небесными:

— Вы есть бандит... Мы вас будем вешаль...

— Ну давай, давай, — язвил Махно. — Приходи в гости, поглядим кто кого.

Не очень разговорчивый Каретников высказывал сомнение:

— Может, ты зря их раздразнил телеграммой. Сидели б тут тихо.

— Нет, Семён Никитович, мы обязаны были бросить клич по всей Украине: делайте как мы! А то, что и враги нас слушали, тоже неплохо. А насчёт «тихо сидеть» забудь. Грядёт большая драка. Свобода никогда даром не давалась.

В сущности, получалось, что «свободная территория» была окружена немцами и державной вартой. Из Пологов раздался предвечерний звонок и негромкий голос попросил:

— Мне Нестора Ивановича.

По обращению и тону Махно догадался, что это не враг.

— Я слушаю.

— Это Липский звонит, товарищ Махно.

— Что у вас?

— Нестор Иванович, завтра немцы собираются идти на Гуляйполе. Готовьтесь.

— Сколько их?

— Не менее полутысячи.

— Вооружение?

— Пять пулемётов и две пушки, есть и кавалерия.

— Спасибо, Фёдор Михайлович.

Махно собрал своих активистов.

— Ну что, братки, несколько дней они нам только грозились. Теперь приступают к исполнению своих угроз. Что будем делать?

— Сражаться, конечно, — сказал Лепетченко.

— Разумно, но не совсем. Алёша, сколько крестьян мы вооружили?

— Около тысячи, — сказал Марченко. — Они же и караулы несут, и в заставах бдят.

— Вот именно, бдеть-то они могут, но вот драться с регулярным войском вряд ли.

— Я что-то не пойму тебя, Нестор, — заговорил Каретников. — Звал, звал к борьбе, а как накатило — заколебался.

— Я и сейчас не отказываюсь от своих слов, но печёнкой чую, нам готовят петлю. И я не хочу гуляйпольских крестьян бросать на явную гибель. Они же толком не умеют владеть оружием. К тому же у нас два пулемёта, а у пологовской группы пять и у Покровских и рождественских не меньше. А пушки? Начинать борьбу за свободу с поражения я не хочу. Более того, немцы, захватив Гуляйполе, устроят здесь новую резню.

— Что же ты предлагаешь?

— Пусть крестьяне попрячут оружие и патроны. Мы же, выйдя в поле небольшой группой, примем бой и прорвёмся, по крайней мере отведём беду от Гуляйполя. А собрав по окрестным волостям и уездам силы, вернёмся, атакуем, и тогда-то оставленное оружие ударит по немцам и варте с тыла.

— Но они ж сразу начнут обыски. Что они, дураки?

— Хэх, найти у нашего крестьянина винтовку ни одна собака не сможет. О чём ты говоришь, Семён?

На последних словах засмеялся Лютый:

— Ты чего, Петя?

— Да вспомнил бомбы, которые мы с вами под подушкой у Харитины спрятали.

— Нашёл о чём вспоминать, — поморщился Махно. — Алёша, ты разослал листовки?

— Да. И крестьянские и солдатские.

— Вот, вы ночами дрыхли, а мы с Марченко листовки в типографии печатали. Одни для крестьян, чтоб подымались, другие для немецких солдат, чтоб не слушались командиров и переходили на нашу сторону.

— Перейдут, когда рак на горе свистнет, — усмехнулся Лепетченко.

— Зря смеёшься, Саша. Может, и не перейдут, но задумаются. Разложить врага тоже дорогого стоит.

— Может, не стоило отпускать Ермократьева, — сказал Марченко.

— Нет, Алёша, пусть он на Терновке раскочегаривает восстание. Чем больше таких очагов, тем лучше для общего дела. Рано или поздно полыхнёт по всей Украине. Я в это верю.

С утра Марченко и Лепетченко отправились по сотням сообщать о решении штаба: «Прячьте оружие, мы уходим. Вернёмся через две-три недели с новыми силами и тогда изгоним оккупантов».

Не все были довольны таким решением: «Зачем тогда огород городили?» Но когда слышали, что так велел товарищ Махно, возражений не высказывали. Соглашались: «Ну, Нестор Иванович знает чего делать надо».

У Махно, конечно, болело сердце за Гуляйполе, за своих земляков, но другого выхода он не видел. Утешал себя: «Мы бросили клич, мы показали пример, успели напечатать несколько тысяч листовок и распространить их. Пусть наша «свободная территория» просуществовала несколько дней, но она заронила надежду в сердца крестьян».

В отряд, который должен был встретить противника, включали только опытных бойцов-добровольцев, убеждённых анархистов-коммунистов. Формировал его лично Махно и многим, особенно молодым, отказывал:

— Верю, что хочешь драться, но потерпи малость. Когда мы воротимся, ударишь с тыла.

Более опытному бойцу говорил другое:

— Эх, братец, мы идём на прорыв, а ты на своём коне далеко не ускачешь. Будешь нас только задерживать. Не хочу брать греха на душу. Затаись. Потерпи. Вернёмся. Поможешь и только.

Впрочем восемнадцати летнему Пантелею Тютюнику Нестор не отказал, уж очень тот просился взять его с собой. Да и как не взять хорошего стрелка и пулемётчика. Отдавая список отряда Каретникову, Махно говорил:

— Ты в военном деле дока. Вот и командуй.

— М-да, — вздохнул тот, прочтя коротенький список. — Семнадцать бойцов, конечно, не войско. Но подразнить немцев можно.

— Не дразнить, Семён Никитович, а всё зло, которое они несут на Гуляйполе, переключить на себя, то есть на нас.

— Тогда, чтоб все мне подчинялись беспрекословно.

— Это само собой.

С утра выехали в поле на двух тачанках и верхами. Отъехав версты две от села, приискали ложок, где оставили коней и тачанки, с ними за коновода — Тютюника. Пантелей смолчал, хотя видно было, что недоволен такой ролью, рвался-то в бой. Нестор утешал:

— Ничего, Пантюша, ещё успеешь навоеваться. На всякий случай приготовь пулемёт на моей тачанке.

С собой взяли два ручных пулемёта «льюис» и винтовки, залегли на гребне, замаскировались меж копен сена.

Каретников, залёгший с пулемётом, предупредил:

— Без моей команды не стрелять. Кто выстрелит без команды, морду набью.

— Ну уж так уж, — усмехнулся Махно.

— В засаде важна выдержка, Нестор. И внезапность.

Ждать пришлось долго. Кое-кто уже и подрёмывать начал. Однако Марченко, наиболее зоркий, увидел первым:

— Кажется, появились.

И действительно, на окоёме в дрожащем мареве обозначилась колонна солдат.

— Теперь внимание, — подал голос Каретников. — Как только я начну, стреляем все разом.

Колонна приближалась, впереди на коне ехал офицер. Всё ближе, всё отчётливее лица. В засаде кое-кто начал волноваться:

— Чего там Каретник? Заснул, что ли?

— Отставить разговорчики, — прошипел Каретников. — Лютый?

— Что?

— Возьмёшь на мушку командира.

И опять томительно-тревожное ожидание первого выстрела. Колонна — уже вот она; слышен топот сапог и даже, кажется, дыхание солдат.

Наконец застрочил «льюис» Каретникова. Махно нажал спусковой крючок своего пулемёта. Затрещали винтовочные выстрелы, заклацали затворы.

Первые ряды колонны повалились сражённые. Меткам Лютый первым же выстрелом свалил командира. Строй рассыпался, многие, пригибаясь, бежали назад, другие — в сторону от дороги, некоторые, упав на землю, ползали, поднимая пыль.

Паническое бегство солдат развеселило повстанцев.

— Вот так их! Бегут тараканы, ха-ха-ха!

На дороге осталось лежать не менее двух десятков убитых, раненый конь, вздымая голову, жалобно ржал, вскидывая ноги.

— Лютый, пристрели животину.

— Всё я, да я.

— Заткнись. Исполняй приказ, — рассердился Каретников. — Марченко, Лепетченко, идите соберите винтовки.

Однако собрать всё не удалось, в воздухе запели пули, донеслись с вражеской стороны выстрелы.

— Назад, — приказал Каретников.

Марченко приволок четыре винтовки, Лепетченко — три, но зато успел снять с офицера бинокль и кобуру с пистолетом.

— Чего достал? — спросил Лютый.

— Парабеллум.

— Вообще-то это моя добыча, я офицера снял.

— Если снял, чего не брал? — огрызнулся Лепетченко, прилаживая себе на ремень кобуру. Потом подполз к Махно:

— Нестор Иванович, возьми бинокль, ты у нас главный, тебе видеть далеко надо.

— Командир-то Каретник.

— А ну его, — буркнул Лепетченко и отполз на своё место.

Нестор приложил к глазам бинокль, увидел солдат, залёгших в полуверсте и стрелявших по повстанцам довольно дружно. Повёл бинокль по горизонту налево, потом направо. И тут увидел за метёлками ковыля скачущих всадников. Крикнул:

— Семён, справа кавалерия!

— Всем отходить к тачанкам. Я попробую их задержать. Кому сказал?! Быстро!

— Так и у меня пулемёт, — возразил было Махно.

Оскалившись почти по-волчьи на Махно, Каретников выругался матерно:

— Живо метитесь к коням! Ну!

Все скатились в ложок, Нестор крикнул на ходу Лютому:

— Петя, живо на облучок и наверх, надо пособить Семёну. Развернись мигом.

Наверху трещал «лыоис» Каретникова. Махно бросил свой на дно тачанки, вскочил в неё и сразу к «Максиму», оттеснив от него Тютюника:

— Погодь-как, Пантюша.

Тачанка вымахнула вверх на бугор, быстро развернулась пулемётом в сторону конницы, и Махно открыл огонь. Тютюник подавал ленту. С земли короткими очередями стрелял Каретников.

Несколько кавалеристов упало вместе с конями, но это не сбило атаку, конники лишь рассыпались веером.

— Семён! — крикнул Махно. — В тачанку! Будем уходить.

Каретников вскочил с земли, прыгнул на подножку.

— Петя, гони, — крикнул Махно.

— Дай-ка я, — потянулся к «Максиму» Каретников.

— Сам справляюсь, — крикнул Махно, продолжая стрелять по «вееру» конников.

Однако, когда тачанка помчалась, всё более ускоряя бег, Махно перестал стрелять. Кузов так подлетал и раскачивался на рессорах, что напрочь исключал прицельный огонь.

Они уходили, огибая Гуляйполе справа, забирая всё далее на восток. Поскольку кавалеристы долго не отставали, Каретников дважды приказывал останавливать тачанку и стрелял по преследователям, нанося им ощутимый урон.

Наконец немцы отстали. Верховые повстанцы ускакали далеко вперёд и дожидались тачанку Махно.

— Нестор Иванович, куда правимся? — спросил Марченко.

— На Дибривку. В случае чего там отличный лес, в нём можно укрыться.

10. Рождение батьки

К Дибривке подошли ночью. Село располагалось за речкой Волчьей, через которую был проложен довольно широкий деревянный мост.

— Надо послать разведку, — сказал Каретников. — А ну там немцы или варта. Они нас на мосту перещёлкают, как куропаток. Шкабарня?

— Я, — отозвался боец.

— Ты бывший пограничник, давайте с Тютюником смотайтесь. Да не через мост, пониже от села вброд.

Разведчики вернулись через полчаса, уже по мосту. Шкабарня доложил:

— Никого нема. Можно въезжать.

— Гляди, Василий, ежели что — голову сыму, — предупредил Каретников.

Первыми на мост выехали тачанки, за ними — верховые. По приказу Каретникова все держали оружие на взводе, в любой момент готовые открыть огонь. Ехали шагом.

Но село спало, нигде ни огонька. Выехали на церковную площадь. Лютый, сидевший на облучке, обернулся, спросил:

— Может, здесь, Нестор Иванович?

— Нет, Петя, езжай в конец села, ближе к лесу. Тут нас запросто могут окружить.

За последней избой они свернули на обочину, остановились. Орали уже третьи петухи. Для сна времени уже не было, но бойцам требовалась передышка.

Разнуздав коней, пустили на попас. Сами валились на траву, блаженно потягиваясь.

— Петь, разнуздай наших, ослабь кореннику чересседельник, пусть пощиплют, — велел Махно Лютому.

— Може, распрячь?

— Не-не. Нельзя.

Из центра села послышался рожок пастуха, хозяйки стали выпускать коров.

Из-за жердяных воротец хаты выглянул мужик и тут же исчез. Вскоре появился мальчик, подошёл, спросил несмело:

— Дяди, вы кто?

— Мы свои, сынок, — улыбнулся Нестор. — Скажи батьке, пусть не боится.

Мальчик убежал, ещё в воротах радостно возвещая:

— То свои, тэту.

Мужик вышел, приблизился неспешно, увидев Махно, заулыбался:

— Нестор Иванович? Никак вы?

— Я. А что?

— Да нам тут бог знает что наговорили про вас, — мужик ухватил протянутую Нестором руку, тряс её радостно: — Говорили, ваш Махно утёк до Москвы, купил большой дом, живе як пан, за вас, дурней, и думки не мае.

— А кто говорил-то?

— Да вартовые.

— Давно они были у вас?

— Да дни три тому, вместе с немцами. У нас же в лесу Щусь с хлопцами ховается, они за ним гнались. Он там двух, аботрех помещиков побил и пожёг.

Махно повернулся, подозвал Лепетченку.

— Саша, ты чёрной гвардией командовал. У тебя, помнится, Щусь был в сотне?

— Был. Он сам здешний. Из матросов. Лихой парень.

— Отчаянный, — подтвердил мужик, — и хлопцы с ним наши, дибривские.

Поговорив с мужиком, Нестор послал в лес Тютюника и Трояна.

— Пантюша, найдите отряд, договоритесь с командиром о встрече. Ступайте.

Г де-то после обеда прискакал один Троян.

— Гаврила, а где Пантелей? — насторожился Махно.

— Его Щусь в заложники оставил.

— В какие ещё заложники?

— Он говорит, а вдруг вы вартой подосланы. Если, говорит, Махно не приедет, я этого Тютюника повешу.

— Хорошенькое дело.

— Он сказал, чтобы вы один ехали, без отряда.

— А как же я его найду?

— А я провожу. Там в лесу есть поляна, на ней и встретитесь.

Когда Махно явился на лесную поляну, то увидел стоявших полукругом человек двадцать конников-германцев.

«Ловушка», — решил Нестор и мигом повернул коня назад и в тот же миг услышал знакомый голос:

— Нестор Иванович, куда ж вы?

Махно обернулся и едва признал в подъезжавшем к нему венгерском гусаре Щуся.

— Феодосий — чёрт, ты ж меня напугал.

— А вы-то, — смеялся Щусь, — уже в штабс-капитанах обретаетесь. Чем же мы хуже?

Они съехались, сошли с коней, обнялись под одобрительные возгласы повстанцев.

— И как ты здесь оказался? — спросил Махно.

— Ну как? Вы же помните на конференции в Таганроге было решено к июлю вернуться в наш уезд. Вы махнули на Царицын, а мы — через фронт домой, чуть в лапы дроздовцам не попали.

— Кто этот Дроздовский?

— Деникинец. Рейдирует по Приазовью, вешает рабочих, крестьян налево-направо. Зверь.

— Что сейчас делаешь, Феодосий?

— Мы в основном помещиков громим, варту разгоняем. Бьём и немецкие разъезды, если попадаются.

— Сколько у тебя бойцов? Вижу многие в австрийской форме, кто в гетманской.

— Мы, когда берём в плен вартовцев, первым делом отбираем оружие, раздеваем, нам ведь одежда тоже нужна. А потом разгоняем.

— Расстреливаете?

— Ну, которые начальники, тех расходуем. А рядовых чё же? Многие мобилизованы, переходят к нам.

— Всё это хорошо, Феодосий, уничтожение помещиков, разгон варты. Ты знаешь, как дети дибривские тебя называют? Щусь — разбойник.

— Что с них взять? Дети, — усмехнулся Феодосий.

— Надо, брат, подымать весь народ на социальную революцию. И бить эту гидру — власть по головам, а не по хвосту.

— Чем бить-то? И с кем? С моей полусотней?

— Тут ты прав, с полусотней не навоюешь. Нужно подымать тысячи, десятки тысяч. Всех крестьян. Именно крестьяне могут смести любую власть. Наш учитель Кропоткин всё время это подчёркивает. Ну ладно, чего я тебя учу, ты сам понимаешь. Показывай свой лагерь.

Они направились вглубь леса. Забрались в самую чащобу. И наконец Щусь сказал:

— Вот наш «блиндаж».

Это, в сущности, была большая землянка, заглублённая до самой крыши. На земляном полу лежали раненые, все с оружием.

— Кто их лечит? — спросил Махно.

— Сами лечатся. Бабка Парамониха из села иногда наведывается, травку прикладывает, перевязывает.

— Лучше бы их в село переправить.

— Нельзя, державная варта то и дело является. Найдут раненого, запросто расстреляют. Тут, в Дибровке, как на грех, вартовского головы любовница, некая Филимончик, вот он и наезжает со всей кодлой.

— Я думаю, Феодосий, надо слить наши группы.

— Конечно. Гамузом сподручнее и батьку бити, — пошутил Щусь.

— Где тут у тебя мой заложник?

— А вон раненого поит.

— Пантюша, иди сюда, — позвал Махно.

Тютюник отложил ковшик, подошёл.

— Давай, Пантелей, быстренько к нашим, пусть правятся сюда в лес. Нечего там деревне глаза мозолить.

Вечером у костра Каретников, Махно, Щусь, Лютый и Марченко решали, что делать дальше? Все сходились на том, что надо идти в рейд по уездам и «обрастать» бойцами, добывать оружие, деньги. Но как быть с ранеными?

— Тяжёлых хочешь не хочешь придётся в селе оставить, — говорил Нестор, — а для легкораненых надо тачанки и чтоб на каждой пулемёт.

— На всех пулемётов не наберёмся, — сказал Щусь.

— Постепенно, не сразу, наберём. Каждая тачанка должна стать огневой точкой.

У костра появился встревоженный подросток, обратился к Щусю:

— Дядя Феодосий, в село варта наехала. Тятя послал сказать, что завтрева с утра они собираются вас убивать.

— Сколько их?

— Не знаю.

— Ну что? — оглядел Щусь собрание. — Надо готовиться к встрече.

— Надо разведку послать, — сказал Нестор. — Петя, позови Шкабарню.

Шкабарня понял всё с полуслова: сколько их, вооружение, где встали? И исчез в темноте вместе с подростком.

Воротился он уже за полночь.

— Значит, так, — начал Шкабарня, — их около сотни, табор разбили на церковной площади, на возах не менее пяти пулемётов.

— Немцы есть?

— Нет. Только вартовые.

— Секреты выставили?

— Не заметил. Я спокойно прошёл до самой площади. Вот часового на площади вроде выставили.

— Ну что? Встретим их на опушке, — полувопросительно сказал Щусь.

— Как ты думаешь, Семён? — спросил Махно Каретникова.

— Можно и так. Ну как мы у Гуляйполя, замаскировались, подпустили поближе и ударили.

— Они без разведки не пойдут. А разведка наверняка нас нащупает. Нет, тут что-то другое надо, — сказал Махно. — А что, если мы первыми нападём ни них. А?

— Вы что, Нестор Иванович, их вдвое больше нашего, — сказал Щусь.

— Ну и что? Ещё, кажется, Суворов учил бить врага не числом, а уменьем. Лучшая оборона — это нападение. Значит, так, — вдохновился сразу Махно. — Делимся на два отряда по тридцать человек. Ты, Щусь, заходишь с той стороны в село со стороны моста, мы отсюда, от леса, и идём с двух сторон к площади.

— Значит, пешими?

— Разумеется. Стук копыт часовой за версту услышит. Подходим к площади и забрасываем табор варты бомбами и гранатами. Уцелевших приканчиваем из винтарей. Ну как?

— По-моему, неплохо, — сказал Каретников.

— Отлично, — согласился Лютый. — То, что надо!

— А если дойдёт до рукопашной, — усомнился Щусь. — А мы ж, считай, все с ними в одной форме.

— Хорошее замечание, — согласился Нестор. — Чтоб отличить своих, всем на левый рукав повязать белые повязки.

Группа Щуся выехала на час раньше, ей предстояло далеко полями обогнуть Дибривку.

Уже начинало светать, когда Махно со своей группой вступил в село. Всем было строго наказано не разговаривать, соблюдать полную тишину, не бренчать оружием, бомбы бросать и стрелять следом за Махно. Часть бойцов пробиралась огородами и садами. Махно в сопровождении Лютого и Лепетченко шли по левой стороне улицы, держась у самых палисадников под нависшими из-за заборчиков деревьями.

И вдруг сзади истошно закричала женщина, выбежав на средину дороги.

— Хлопцы-ы-ы, спасайтесь. Злодии по вас идуть! — и кинулась к церкви.

За ней, выбежав с другого двора в исподней рубашке, бежала другая, крича:

— Держите суку вартовскую.

Лепетченко выхватил пистолет, но Махно, пытаясь соблюсти уже нарушенную тишину, прохрипел:

— Не стреляй. Заткни ей глотку.

Лепетченко бросился наперерез орущей бабе, она пыталась увернуться, он подножкой сбил её с ног и сходу дал пинком в зубы. Она захлебнулась кровью. Бежавшая в исподнем женщина вцепилась лежащей в волосы и стала бить её головой о дорогу, приговаривая:

— Ах ты, сука, ах, подстилка вартовская, — и обернувшись к Лепетченко: — Бегите до её хаты, синие ставни, там у неё голова вартовский ховается. Бегите, берите борова тёпленького.

Истошные крики любовницы вартовского начальника услышал часовой на площади и выстрелил вверх, поднимая в лагере тревогу. Но этот выстрел стал сигналом и для повстанцев. Кто уже успел приблизиться к площади, начал кидать гранаты. Открыли стрельбу. И хотя внезапность была сорвана и бой начался преждевременно, он застал вартовцев врасплох и к тому же в отсутствие своего командира.

Взрывы и треск стрельбы посреди села всполошил жителей. Заскрипели ворота, захлопали калитки, и по улице побежали к центру парни, мужики с ружьями, обрезами, а то и с вилами помогать повстанцам.

— Сдавайтесь! Вы окружены! — кричал Махно, потрясая пистолетом.

— Бросай оружие, — вторил Каретников.

Бой был скоротечен. Ещё толком не проснувшиеся гетманцы не смогли оказать серьёзного сопротивления. Гранаты, рвавшиеся среди табора и поражавшие многих вартовцев, мигом сломили уцелевшим волю к сопротивлению.

— Не стреляйте, не стреляйте, мы сдаёмся. Мы свои.

— Раз свои, бросай оружие.

Разоружённых уцелевших гетманцев сбили в одну кучу к церковной ограде, приказали сесть, и сбежавшиеся жители села внимательно их рассматривали, выискивая своих обидчиков.

Почитай всё село сбежалось на церковную площадь. Махно поднялся на телегу, обратился громко, почти торжественно:

— Дорогие товарищи! Поздравляю вас с первой победой над ненавистной властью державной варты.

— Ура-а-а, — завопили молодые густые голоса. — Да здравствует Махно-о-о!

Нестор улыбаясь поднял руку, прося тишины. Кто-то из первых рядов крикнул:

— Нестор Иванович, будь нашим батькой.

Предложение было столь неожиданным, что Махно несколько замешкался. А толпа подхватила:

— Батько-о... Батько-о.

Переждав шум, Махно заговорил:

— Я анархист-коммунист, товарищи, а потому воля народа для меня закон. Спасибо за высокую честь, я постараюсь оправдать её.

Далее Нестор начал говорить, что дибривская победа это только начало социальной революции против власти гетмана и немецкой оккупации, что скоро поднимется вся Украина и сбросит с себя гнёт буржуазии и капитала и над землёй воссияет солнце свободы и счастья для всего трудового крестьянства. Закончил он призывом вступать в повстанческую армию, брать в руки оружие и бить врага до полной победы. На митинге дибривчане единодушно постановили: «Хлеб убран, и хлопцам в самый раз идти да батьки Махно, воевать злодиев гетманцев и немцев».

Хлопцев записалось более двухсот человек, но вот оружия набрали едва для половины.

— Будем в бою добывать, — сказал Каретников.

Вечером, когда усталый Махно добрался до горницы правления и стал убирать с канцелярского стола бумаги, чернильницы, готовя себе ложе для сна, туда явилась девушка.

— Нестор Иванович, я только что говорила с Гуляйполем.

— С кем?

Звонила знакомая телефонистка Зина. Она велела передать вам, что немцы собираются идти на Дибривку, готовят пушки.

— Не сказала, когда выступают?

— Сказала, что дня через два. Она обещала ещё позволить, когда они выступят.

— А ты что? На телефоне?

— Да, я местная телефонистка.

— Спасибо, милая, за сообщение. Всё, что узнаешь нового, докладывай мне сразу в любое время суток.

— Хорошо, — отвечала девушка.

Нестор, собравшийся уже укладываться на столе, заметил, что девушка мнётся, не спешит уходить.

— У тебя что-то ещё есть?

— Да. Но... Я не знаю как сказать... Оно личное, для вас.

— Личное? — насторожился Махно. — Что с мамой, с братом?

— Не, не, не, — замахала девушка руками. — Совсем другое, но тоже неприятное.

— Ладно, говори. Кстати, как тебя звать?

— Тина.

— Говори, Тина, не тяни.

— Ваша жена, Нестор Иванович, вышла замуж.

— Кто это тебе сказал?

— Зина же. Ей, жене вашей, сообщили, что вы убиты, и она вышла за какого-то коммунара.

— Но у неё ж мой ребёнок.

— Он умер, едва родившись.

— Ну что ж, — помолчав, заговорил Махно, — не станем винить её. Время такое, Тина, время. А она живой человек. Правильно сделала, не стала ждать покойника.

Нестор расстегнул ремень, снял вместе с портупеей и кобурой, положил под голову.

— Мне можно идти? — тихо спросила девушка.

— Да, Тина, ступай. Будем отдыхать. С утра дел невпроворот.

Девушка вышла бесшумно, даже дверью не скрипнула. Махно лёг на кобуру и мгновенно уснул. Показалось, что только закрыл глаза, как его тронули за плечо. В полумраке увидел у самого стола силуэт девушки.

— Тина? Что случилось? Сообщение?

— Нет. Я принесла вам подушку, Нестор Иванович. Нельзя же без неё. Вот.

Подушка оказалась огромной.

— У-ух, — обрадовался Махно и молвил игриво: — Тут на двоих места хватит, — и ухватил мягкую тёплую руку девушки. — Ну?!

— Я только разуюсь, — прошептала Тина и склонилась над ботинками, развязывая шнурки.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

СПАСЕНИЕ МОСКВЫ

Нам не страшна та Красная Армия, которая стоит

на фронте, нам страшна армия, стоящая в тылу.

А.И. Деникин

1. И только...

Отряд Махно уходил ночью в степь берегом реки, провожаемый зловещим заревом пожарищ пылавшей Дибривки. Там хозяйничали оккупанты.

— Надо было всё же дать им бой, — ворчал Щусь.

— И положить весь отряд, — отвечал ему в тон Махно. — У них пушки, пулемёты. А у нас? Половина отряда с палками.

— Обидно, — не унимался Щусь. — Жгут ведь гады.

— Ничего, ничего, Феодосий, от этих пожаров тоже великая польза нашей революции.

— Смеёшься, батько?

— Не смеюсь, а точно тебе говорю, чем больше они будут зверствовать, тем выше будет волна крестьянского восстания, тем больше будет бойцов в нашем отряде. И только.

Начался почти безостановочный рейд Махно по уездам губернии. В каждой деревне Нестор устраивал митинги, вбивая в лохматые крестьянские головы простые и понятные им истины: «Всякая власть — враг народа! Поэтому подлежит ликвидации. Кто душит вас налогами? Власть! Кто насылает на вас карателей? Всё она же. Кто отнимает у вас хлеб, ваши копейки? Опять же она».

Словно снежный ком, катящийся с горы, разрастался махновский отряд. Уже более сотни тачанок колесило по дорогам гуляйпольщины, появляясь там, где их меньше всего ждали. Помещики, заслыша имя Махно, бежали из своих поместий куда глаза глядят. Застигнутые расстреливались без всякой пощады, со всем семейством.

Перед своей вольницей батько Махно тоже выступал с вполне понятными лозунгами: «Наш враг буржуи и капиталисты. Запомните! Если кто из вас обидит крестьянина или бедняка, собственной рукой расстреляю из этого маузера».

Маузер в руках батьки был очень убедительным аргументом, тем более что из него Нестор Иванович навскид пробивал подкинутую шапку или рукавицу.

За ним безуспешно гонялся вооружённый до зубов карательный полк, имевший в своём распоряжении не только пушки, пулемёты и кавалерию, но и броневики на резиновом ходу.

Не брезговал Махно и банками, деньги ему тоже годились. С самого начала он положил за правило: за фураж и продукты, за постой и уход за ранеными платить крестьянам. «Мы — не власть, — говорил Нестор, — чтобы обдирать мужиков. Если не возьмут денег, надо обязательно поблагодарить. И только».

Частенько посреди степи останавливали пассажирский поезд. Махно командовал Чубенке:

— Алёша, на кассу.

И тот мчался со своими помощниками к почтовому вагону, «снимать кассу». Самые ушлые хлопцы шли по вагонам, успокаивая пассажиров:

— Спокойно, граждане, нам нужны только офицеры и буржуи. Остальных не касаемо.

Офицеров выталкивали из вагонов и тут же расстреливали. У буржуев проводили экспроприацию:

— Делиться надо, граждане.

На перегоне между Чаплином и Синельниковом остановили поезд, в котором ехала делегация Белого Дона на переговоры с гетманом. Генерал, возглавлявший её, выразил протест:

— Мы дипломатическая миссия и имеем иммунитет.

— Ваши офицеры, отстреливаясь, ранили у меня двух бойцов, — сказал Махно и съязвил: — Оттого у вас теперь иммунитету нету. — И приказал: — В расход. И только.

Всю делегацию расстреляли, а Лепетченко принёс Нестору крохотный браунинг с выложенной перламутром рукояткой.

— Возьми, батька, генеральскую цацку.

Махно повертел в руке браунинг, сказал с восхищением:

— Делают же, гады, такую красоту. А? Тина, держи подарок.

— Спасибо, Нестор Иванович.

В каждом селе, где только была телефонная связь, Тина отправлялась на почту, садилась к телефону и, пользуясь тем, что была заочно знакома почти со всеми работниками связи губернии, выясняла обстановку.

Возвращалась Тина к штабной тачанке с обстоятельным докладом батьке. Выслушав её, Нестор хвалил:

— Умница.

Иногда чмокал в щёчку, не стесняясь присутствующих. Впрочем, адъютанты и все штабные относились к этому вполне лояльно: жена батькина. А то, что не венчана, кому какое дело.

Разведка у Махно была поставлена на широкую ногу и даже не его стараниями. Все мирные крестьяне, а особенно женщины, считали своим долгом сообщать батьке, где стоят немцы, куда двинулись, сколько у них пушек, сколько солдат, коней, где «ховаются гетманцы».

Именно это помогало Махно избегать встреч с большими силами врага и захватывать врасплох малые подразделения.

А однажды Тина сообщила:

— Нестор, в Гуляйполе только караул остался.

— А полк?

— На Орехов двинулся.

— Что они там потеряли?

— Кто-то им сказал, что там Махно.

— Эге, орлы, даёшь Гуляйполе, — весело сообщил Нестор своим командирам. — Аллюр три креста. Марченко с конницей вперёд, мы следом.

И запылили тачанки, и перекликались меж собой весело бойцы:

— Даёшь Махноград!

За несколько дней до этого Махно отпустил в Гуляйполе Тютюника повидать старуху-мать и заодно разведать обстановку.

В Гуляйполе Марченко во главе конницы влетел почти без единого выстрела. Постовые на въезде быстро сориентировались и закричали едва не хором:

— Ми стреляй нихт!

А когда появились тачанки, по улицам уже бежали мальчишки, вопя от восторга:

— Наши-и-и-и... Ур-ра-а-а, наши-и-и!

На крыльце дома, где размещался штаб, стоял Марченко. Он, видимо, ждал Махно, чтобы ему доложить. Но на лице его Нестор не увидел радости.

— Что случилось, Алёша?

— Тютюник... там на площади... Повешен.

— Пантелей?

— Да, да, — кусая губы, отвечал Марченко. — Это он отправил немцев на Орехов, чтобы от нас отвести.

Махно засопел, хмурясь, и спросил:

— Караул взял?

— Да. Все сдались.

— Расстрелять.

— Батько? Нестор Иванович, ты что? Я им жизнь обещал.

Нестор вдруг сорвался, закричал:

— Ты им жизнь, а они Пантелею?!

— Но не они же, то офицеры, батько. Командир полка приказал.

— Среди пленных есть офицеры?

— Есть.

— Сколько?

— Двое. Начальник караула и какой-то интендант.

— Веди обоих к виселице и расстреляй под Пантелеем.

— Но...

— Никаких «но». Исполняй. Хоть это будет малой платой за его молодую жизнь.

Махно повернулся круто и направился к своей тачанке. Увидев подъехавшего Щуся, сказал ему:

— Феодосий, едем на телеграф.

Прибыв на телеграф, они прошли в аппаратную. Телеграфист, увидев их, вскочил.

— Сиди, друг, — кивнул ему Нестор. — Стучи в Александровск. Так, — он на насколько мгновений задумался. — Пиши. Военному коменданту города Александровска. Повстанческая армия свободной Гуляйпольской территории требует немедленно освободить из тюрьмы всех гуляйпольцев, томящихся там со времени Украинской Рады, особенно ниже названных товарищей — Саву Махно, Филиппа Крата, Прохора Коростылева, Александра Калашникова, Михаила Шрамко. При невыполнении требований штаб повстанческой армии двинет свои силы на Александровск, и тогда не будет никакой пощады ни лично вам, ни всем врагам трудового народа. Подписи батько Махно и адъютант Щусь.

Телеграфист кончил стучать, спросил:

— И это всё?

— А что ещё надо?

— Ну, я думаю, запросить ответ на ваше требование.

— Да, да, ты совершенно прав. Стучи: ответ ждём у аппарата.

Постояв несколько минут возле телеграфиста, Махно сказал:

— Мы будем на крыльце. Позовёшь, когда придёт ответ.

— Хорошо. Я им ещё напомню.

У крыльца уже были Каретников, Лепетченко, Чубенко и ещё несколько гуляйпольцев.

— Алёша, — обратился Махно к Чубенко. — Надо организовать похороны Пантелея. Чтоб с оркестром, с салютом, как положено. Матери его выдай две тысячи.

— Исполню, Нестор Иванович.

— Семён, озаботься заставами.

— Да я уж выслал разъезды в сторону Полог и Орехова, — сказал Каретников.

Среди толкущихся гуляйпольцев началось вдруг какое-то движение, перепирательство.

— Что там случилось? — спросил Махно.

— Да вот, Нестор Иванович, с немецкой колонии Горькой ходок со слезницей. На твоих хлопцев брешет бог весть шо.

— Что там?

— Давай выходи, говори.

Перед крыльцом появился мужчина в приличном одеянии, чем всегда отличались немецкие колонисты.

— Нестор Иванович, позавчера на нашу колонию налетел отряд, — начал он нерешительно. — Стали требовать деньги, отбирать драгоценности, говорят, мы, мол, махновцы, что ты велел вроде всё отбирать. Убили двух человек, насилуют наших девушек.

— Так и говорят? — нахмурился Нестор.

— Да, да, мы махновцы, говорят. Пьют. Куролесят.

— Сколько их?

— Двадцать два человека.

— Ну что скажешь, Каретник? — взглянул Махно на Семёна.

— Что говорить? Это не наши. Какие-то уголовники под тебя работают.

— Т-так. — Нестор обернулся к Щусю: — Феодосий, бери своих и с этим ходоком живо в Горький. Арестуй бандитов. И если всё так, как он говорит, расстреляй моим именем прямо там на площади, сказав народу, что это не махновцы, а самозванцы-бандиты. И только.

2. Взятие Екатеринослава

Как и предсказывал Нестор насчёт Скоропадского, гетман не долго продержался у власти. К ноябрю восемнадцатого армия оккупантов, поддерживавшая его и усмирявшая волнующееся население, сама заразилась революционным духом. Солдаты открыто не подчинялись офицерам, часто полки самовольно уходили к железнодорожным станциям, силой занимали эшелоны и требовали отправки домой. Иногда доходило до перестрелок между офицерами и солдатами. На этой мутной волне и укатил в Германию Скоропадский. В Киеве гетмана свергла Украинская социал-демократическая партия, возглавляемая Петлюрой и Винниченко и провозгласившая образование Украинской народной республики с верховной властью Украинской Директории.

Первым же декретом новой власти была амнистия политическим заключённым.

Вернулся домой из Александровской тюрьмы и Сава Махно вместе с другими гуляйпольцами. Заросший, худой, грязный, обовшивевший, явился он на родное подворье. Нестор отправился со старшим братом в баню «отпаривать тюремные косточки».

— А мы ещё при гетмане требовали у Александровского коменданта вернуть вас домой, угрожая уезду оружием. И знаешь, что он ответил? Очень даже вежливо сказал, мол, пока я комендантом, ни один волос не упадёт с головы наших заключённых. Но отпуск им может дать только суд, и я, мол, сразу, с удовольствием исполню постановление суда. Так что с нами, брат, считаются.

— Считаются, говоришь? А чего ж Каховскую не отпустили?

— Это ту, которая стреляла в генерала?

— Нуда.

— Вот сволочи. Впрочем, не верю я в социал-демократство Петлюры. Хамелеон. Он ещё в Центральной Раде ходил в министрах и при гетмане был не последним. А в Директории на самом верху оказался. Шовинист. Такие не исправляются. Мы ещё хлебнём с ним.

— А може, всё устроится?

— О чём ты говоришь, Сава? Директория хочет оторвать Украину от России. А кому это в Москве понравится? Опять «кацапы та жиды, геть с неньки Украины». Мы это уже слышали. С Дона начинает давить Деникин. С ним тем более никакого мира не будет. Так что драка грядёт великая, и первейшая наша забота теперь — оружие.

В штабе гуляйпольских повстанцев появился посланец Екатеринославских большевиков, поручик Просинский. Проверив его полномочия, Нестор спросил:

— Мы послали вам своего представителя, вы ввели его в Ревком?

— Да, товарищ Марченко — член Екатеринославского Ревкома.

— Так, что у вас стряслось, товарищ Просинский?

— Ещё в первой половине декабря по решению городской конференции коммунистической партии большевиков у нас прошли выборы в Екатеринославский совет рабочих депутатов. Заседание совета началось 21 декабря, но явились петлюровцы и разогнали его.

— Этого стоило ожидать, — заметил Махно.

— Большевики призвали трудящихся в знак протеста объявить забастовку. Петлюровцы разгромили ревком и его членов изгнали из города.

— И где вы сейчас? — спросил Махно.

— Мы в Нижнеднепровске. На заседании ревкома было принято решение звать вас на помощь.

— А у вас что, своих сил нет?

— В нашем распоряжении всего две роты.

— М-да. Чем же Петлюра отличается от Скоропадского, — задумчиво молвил Нестор. — Тем, что объявил амнистию? Так и то, я слышал, На ней настаивал Винниченко, а Петлюра упирался.

— Ну так как, товарищ Махно? Поможете?

— Помочь мы готовы, но вот с оружием у нас трудно.

— Господи, в Екатеринославе оружия навалом. Петлюровцы недавно белогвардейский корпус разоружили. Винтовок горы, пулемётов десятки, пушки.

— Ну что, Петя, — взглянул Махно на Лютого. — Попробуем?

— Надо помочь. Тем более что Каретник со своим отрядом уже в Синельникове. Это же в двух шагах от Екатеринослава. Да и оружие нам не помешает.

26 декабря Махно с батальоном гуляйпольцев и отрядом Каретникова прибыл в Нижнеднепровск. На вокзале их встретил Марченко.

— Ну, Алёша, какова здесь обстановка?

— У большевиков, если с полтысячи бойцов наберётся, так это хорошо. Прибыл ещё эсеровский отряд — человек двести. И вот вы с Каретником. Одна надёжа, что в городе помогут подпольщики.

— А они там есть?

— Есть, говорят.

— Сколько?

— А кто их считал? Но откладывать нельзя, батько, ни на день.

— Что так?

— Из Кременчуга полковник Самокиш ведёт отряд сичевиков для укрепления петлюровского гарнизона. Нам до его прихода надо выхватить из города оружие.

— Так ты считаешь, что большевики не удержат город?

— Они надеются, что им Харьков поможет. Идём, батько, ревкомовцы вас ждут.

Когда они вошли в комнату, где заседал Ревком, состоявший более чем из десяти человек, с председательского места поднялся бородатый мужчина в полувоенном френче, представился:

— Военком Мартыненко.

— Батько Махно, — подал ему руку Нестор.

Военком стал представлять ему других членов, и когда дошёл до комиссара тюрем Степанова, Нестор прищурясь отчеканил:

— Товарищ Степанов, как только возьмём город, извольте выпустить из тюрем всех.

— Но, товарищ Махно, там же есть элементы...

— Я повторяю: всех, — отрубил Махно.

Степанов обескураженно взглянул на военкома: что, мол, городит этот батько? Мартыненко примирительно махнул ему рукой:

— Ладно, ладно, Леонид, без работы не останешься. Товарищ Махно, на заседании ревкома единогласно решено назначить вас главнокомандующим Советской Революционной рабоче-крестьянской армией Екатеринославского района.

— Спасибо за доверие, товарищи. — Нестор сел к столу на председательское кресло. — Мне сдаётся, вы уже обсуждали, как вернуть Екатеринослав.

— Да, тут высказывались соображения, — сказал Мартыненко.

— В моём штабе принято серьёзные задачи обсуждать коллегиально, — заговорил Махно. — Помните: одна голова хорошо, а две лучше. Каковы ваши соображения?

— Я предлагал ночью перейти реку по льду и атаковать позиции петлюровцев, — сказал Мартыненко.

— Я тоже согласен с военкомом, — вставил Панченко.

— Может, есть другие предложения? — спросил Махно, оглядывая членов ревкома и командиров. — В таком случае, поскольку я главнокомандующий, прошу слушать меня. Во-первых, переход по льду не годится. Петлюровцы на белом снегу будут щёлкать нас, как куропаток. А если ещё ударят снарядами, наделают полыней, то половину бойцов утопят. Поэтому сделаем так: пускаем по железной дороге через мост поезд с ремонтными рабочими. За их спинами укроется отряд гуляйпольцев под моей командой. Поезд должен проскочить до вокзала. Неожиданное появление на перроне повстанцев, я уверен, вызовет среди петлюровцев панику. Мы мгновенно захватываем вокзал, развиваем успех. Где у них главный штаб?

— Провиантская, десять.

— Этот штаб на первом этапе становится главной целью повстанцев. За нами по мосту переходят отряды Каретникова и советские роты Соколова и Панченко.

— Когда начнём? — спросил Соколов.

— Завтра в 5 утра. Как раз первый день Рождества и петлюровцы меньше всего будут готовы к бою. Наверняка многие перепьются, — Махно усмехнулся. — Вот мы их и поздравим с праздничком. Товарищи Соколов и Панченко ведут свои роты на мост по моему сигналу. Я пущу ракету.

— Но, товарищ Махно, охрана на мосту может поднять тревогу, увидев поезд.

— Охрану надо приучить к нему. Для этого пусть сегодня же ремонтники два-три раза продефилируют туда-сюда на платформе, прищепив к ней три товарных вагона, в которые я утром и погружу свой отряд.

Когда стали расходиться с совещания, Махно уже на улице сказал Марченко:

— Алёша, найди Чубенко и организуй с ним бригаду из наших здоровых хлопцев. Как только мы высадимся на перроне, пусть они сразу загружают в вагоны оружие, патроны и обмундирование. В драку чтоб не лезли. Обойдёмся без них.

Грузились гуляйпольцы в вагоны без четверти пять, рассветом ещё и не пахло. На паровоз, к машинисту, Махно послал Чубенко:

— Ты был машинистом, знаешь эту премудрость. Проследи, чтоб поезд остановился точно у перрона, и потом заставишь проманеврировать куда надо к складам с оружием.

Через мост проехали, не увидев ни одного из сторожей, видимо, собравшихся в караульные будки и отмечавших Рождество.

На перроне городского вокзала, куда выскочили из вагонов гуляйпольцы, никого не оказалось, но перрон был завален винтовками и обмундированием.

— Чубенко, за дело! Остальные за мной! — крикнул Махно и, вынув маузер, ворвался в вокзал. Из вокзала кинулись к выходу на площадь находившиеся там петлюровцы, толкаясь и давя друг друга. Большинство их были без оружия.

Едва оказавшись на площади, Махно крикнул:

— Лютый, ракету!

Хлопнула ракетница, взвилась искрящаяся звезда, и только теперь засвистели пули.

Как и полагал Махно, петлюровцы отстреливались вяло, лишь на Провиантской из штабных окон застрочили пулемёты, сразу уложив на землю атакующих.

Нестор, увидев две пушки, бросился к ним.

— Кто командир?

— Я, — явился перед ним фейерверкер.

— Шаровский?! — ахнул Нестор. — Ты, сукин сын?!

— Я, Нестор Иванович. Командуйте, чё надо.

— Видишь пулемёты? Дай пару осколочных по штабу.

— Это мы запросто, — кинулся Шаровский к прицелу. — Для своих не жалко.

И влепил точно два снаряда по окнам штаба. Пулемёты смолкли. Гуляйпольцы поднялись в атаку.

— Спасибо, Вася! — крикнул Махно Шаровскому. — Ты реабилитирован.

Медленно занимавшийся рассвет застал Екатеринослав в трескотне перестрелки. Стрельба слышалась со всех сторон, то учащаясь, а то почти затихая. К вечеру смолкла.

Махно не поленился, отыскал Шаровского.

— Вася, все пушки кати к вокзалу, там наши грузят оружие в вагоны. Снаряды тоже не забудь.

Комиссар тюрем товарищ Степанов явно не спешил исполнять приказ главнокомандующего, поэтому на следующий день с утра все тюрьмы и подвалы с заключёнными открывали гуляйпольцы.

— Выходь, товарищи. Батько Махно не велить по тюрьмах сидеть. Та швидчей, швидчей.

Город мигом наполнился лихой публикой, знавшей одно ремесло — разбои и воровство. За старое они и принялись ещё «швыдчей». Двое из них тащили узлы от базара и наскочили на Махно. Оба ражие, здоровые, Нестор им едва по плечо был.

— Эт-то, что такое?! — спросил он строгим голосом, но, увы, едва ли не женским.

— А тебе что за дело, сопляк? — прорычал один.

— Дай ему, Митька, по мусалу за любопытство.

Лютый, стоявший за спиной батьки, потянулся было к кобуре, но не успел. Махно сам среагировал мгновенно и уложил обоих из револьвера.

Тут же нашлась и хозяйка узлам: она бежала за грабителями, и боясь их, и на что-то надеясь.

— Ой, хлопчики, — причитала она. — Великое вам дякуй. Ци злодии мого чоловика трохи не забили. Ой, шо ж творится! О, господи!

Она схватила спасённые узлы и побежала назад, продолжая причитать.

Махно хмурясь сунул револьвер в карман.

Лютый решил польстить батьке:

— Доброе дело створил, Нестор Иванович.

— Уж куда добрей, — проворчал Махно.

На следующий день грабители подожгли на базаре несколько лавок, пытаясь поживиться в суматохе. В ревкоме Мартыненко, подзуживаемый Степановым, выговаривал Нестору:

— Разве ж так можно, товарищ Махно, без согласия ревкома, самовольно выпустить всю сволочь на улицу?

Батька хмурясь сидел на краю стола и писал воззвание: «...При занятии города Екатеринослава доблестными партизанскими революционными войсками, во многих частях города усилились грабежи, разбои и насилия... Я, именем партизан всех полков, объявляю, что разбои и насилия будут мною пресекаться в корне. Каждый преступник, особенно прикрывающийся именем махновца, будет расстреливаться. Главнокомандующий батько Махно».

— Прошу немедленно отпечатать и расклеить по городу. Я уже двух таких шлёпнул. А если понадобится, и двести пущу в расход.

Сразу же по взятии города был создан новый Екатеринославский губернский ревком во главе с военкомом Григорием Мартыненко, в который вошли только большевики.

Явившийся в гостиницу Марченко, кривясь в усмешке, сказал Нестору:

— Выкатили меня, батька.

— Откуда?

— Как откуда? Из ревкома.

— Почему?

— Кажуть, наша программа им не подходит.

— Чего они там мудрят?

— Та не расстраивайся, они и эсеров ни одного не включили.

— Да я пойду им накачаю права, — возмутился Махно.

Однако Щусь и Каретников стали его отговаривать:

— Брось, Нестор, не связывайся. Нам же, главное, оружие вывезти.

— Нет. Зло берёт: они кировать[9], а мы воевать. Вот почему, братки, я ненавижу власть. Кто в неё лезет? Лицемеры и карьеристы.

В гостинице Нестора отыскал Белаш.

— Виктор, — обрадовался Махно. — Где ты пропадал?

— На Кубани.

— Как там?

— Они скорей Деникина поддержат, чем нас.

— Чёрт с ними, казаки есть казаки. Тут вот большевики нарываются на ссору.

— Да я уже в курсе.

— Откуда?

— Да в отрядах повстанцы ропщут: мы, мол, воевали, а в «галихвах» «большаки» красуются.

Махно, всегда близко к сердцу воспринимавший настроение масс, направился в ревком с решением устроить там тарарам, несмотря на уговоры товарищей не делать этого.

Едва поздоровавшись с председателем, напористо спросил:

— Товарищ Мартыненко, это отчего же вы не включаете в ревком анархистов?

— Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл председатель руки. — А вы? Вы у нас главнокомандующий, можно сказать, первое лицо в городе, а значит, и в ревкоме.

Махно несколько смутился: «А ведь верно», но вслух спросил:

— А почему эсерам отказали? Они такие же революционеры, как и мы. Вместе с нами брали город.

— Вы забыли, Нестор Иванович, о мятеже эсеров в Москве. Они сами себя наказали. И потом, вы же должны понимать: власть ревкома — временная. Наладится жизнь, соберём съезд рабочих и солдат и изберём Совет депутатов, и пусть правят те, кому доверит народ. И, насколько я знаю, ваша программа приветствует избрание снизу. Как видите, мы с вами вместе на одной баррикаде. Кстати, ревком ничего не имеет против того, что вы забираете белогвардейское оружие, но нам бы тоже хотелось иметь запас, оставьте хоть немного винтовок.

— Но ваши роты все при оружии, а у меня, стыд сказать, некоторые с палками и рожнами.

— Конечно, конечно, пики — это анахронизм. Но, видите ли, мы собираемся поставить под ружьё рабочих. Так что надо поделиться.

— Хорошо. Сколько вам нужно?

— Я думаю, с тысячу.

— Ладно. Подвезём.

Едва Махно ушёл, Мартыненко позвал секретаря:

— Пожалуйста, ко мне немедленно комиссара железных дорог Стамо и коменданта станции Орделяна.

Когда вызванные явились, Мартыненко заговорил:

— У нас опять нет контроля. Гуляйпольцы грузят в вагоны оружие, а вы, товарищ Орделян, хлопаете ушами.

— Но, помнится, мы их и звали на помощь, обещая оружие, — обиделся комендант. — И потом, Махно главнокомандующий, я вроде ниже его по должности.

— Он в бою главнокомандующий, а на станции и на железной дороге вы со Стамо главнокомандующие.

— А в чём, собственно, претензии? Не можем же мы заставить выгружать вагоны.

— Никто этого и не велит. Кстати, что они загрузили?

— Несколько пушек, около сорока пулемётов, винтовки, ну и вагон снарядов и патронов.

— Ничего себе. У Махно губа не дура, — председатель задумчиво посмотрел в окно. — Конечно, о выгрузке речи не может быть, это чревато... Но... Где эти вагоны? На каком пути?

— На первом, у платформы.

— Вы что? Соображаете? Вагоны со снарядами у платформы. А ну взрыв? Вы разнесёте вокзал. Товарищ Стамо, что вы-то смотрите?

— У меня не сто глаз.

— Григорий Савельевич, что вы ходите вокруг да около, — не вытерпел Орделян. — Говорите прямо, что сделать с этим махновским составом? Надо под откос? — устроим.

— Но, но, Фёдор, брось эти шуточки.

— Какие шуточки? Я же вижу, Махно вам — кость поперёк горла. Вот и говорите, что надо сделать. Мы здесь все свои.

Махно, открывая совещание своих командиров, начал с поздравления:

— Ну что, товарищи, с Новым 1919 годом. Мы его начали с победы, значит, по приметам, должны весь год побеждать. Теперь мы с оружием, нам сам чёрт не брат. Алёша, ты отправил винтовки ревкому?

— Да, тысячу, как было приказано.

— А нашим безоружным всем выдал?

— Всем, и по сотне патронов каждому. Кроме того, по два ящика на тачанку к пулемётам.

— Отлично. А ещё винтовки остались?

— Полвагона.

— Артиллерия?

— Три вагона пушек и вагон снарядов.

— Шаровский загрузил свои пушки?

— Нет.

Махно поискал глазами Шаровского, нашёл, спросил:

— В чём дело, Василий? Я же тебе сказал: грузись.

— Нестор Иванович, я уже учёный. На фронте так вот погрузили батарею в поезд, а он под откос. А у меня отличные кони, битюги немецкие, на кой мне сдался вагон, который ещё неизвестно, доедет до места или нет.

— Может, ты прав, — пожал плечами Нестор. — Я на войне не был, фронтом не учен.

И только батько начал свой доклад, как дверь распахнулась и на пороге появился испуганный, бледный Просинский.

— Петлюровцы! — закричал он. — Их видимо-невидимо. Наши бегут. Спасайтесь.

Все выбежали на улицу, с северо-запада сухим хворостом потрескивали выстрелы.

— Что каменцы проспали, что ли? — крикнул Нестор Просинскому.

— Две роты разве устоят против дивизии. Самокиш раздавил их.

— Семён, быстро с тачанками на мост, — скомандовал Махно. — Марченко, к кавалеристам, Чубенко, чеши на вокзал, постарайтесь выхватить эшелон с оружием. Вася, Шаровский, постарайся проскользнуть на ту сторону на своих битюгах, выхвати пушки и снаряды. Пожалуйста!

Со двора вывернула тачанка, впряжённая парой, с Лютым на облучке.

— Батька, сидай.

— Виктор, — крикнул Махно Белашу. — Садись со мной. Да быстрее. Может, проскочим.

Все бежали к реке, к мосту. Но мост был наводнён тачанками и кавалерией. Пешие спускались на лёд и спешили на левый берег. Петлюровцы начали стрелять из пушек, посылая снаряды на реку. Взрывы рвали лёд, образуя полыньи. Бойцы барахтались в тёмной воде, тонули. Над рекой стояли крик и стоны. Гудел мост, трещали поручни. Паника была всеобщей. Никто никого не слушал, все словно обезумели.

С большим трудом под Синельниковом Махно собрал своих уцелевших командиров и повстанцев. Все были удручены. Белаш не удержался, мрачно пошутил:

— Хорошо начали Новый год. По вашей примете, Нестор Иванович, теперь весь год будем драпать.

— Тебе всё шутить, — проворчал Нестор. — Что там в Каменском делали эти роты? Вместо того чтобы наблюдать за продвижением сичевиков, они охраняли ревком. Пока Самокиш не прищемил им хвост.

Лепетченко с Лютым засмеялись, Нестор покосился на них, но смолчал.

— А кто мне скажет, куда Чубенко запропастился?

— Вы ж его на вокзал командировали.

— Командировал. Какой-то состав проскочил через Днепр. Я думал, и он с ним. А его нет.

— Нестор Иванович, — заговорил Белаш, — с такими силами, что мы имеем, нас будут давить всегда. Надо объединяться с другими отрядами. Их же немало. Если сюда сейчас придёт Деникин, он перебьёт всех по одиночке, тем более у него отборная армия, есть полки, состоящие из одних офицеров.

— М-да, — вздохнул Махно, — перспектива невесёлая, с одной стороны петлюровцы, с другой белые, а мы аккурат посередине.

— Вот поэтому надо объединить все отряды под единым командованием, разумеется, под вашим.

— Но как это сделать?

— Надо собрать съезд повстанцев, чтоб от каждого отряда было несколько делегатов, и обсудить.

— Хорошая мысль, — оживился Махно. — Где, думаешь, можно собрать съезд?

— Можно в Гуляйполе, но лучше в Пологах.

— Почему?

— Ну, все командиры самолюбивы, вы же знаете. Будем звать в Гуляйполе, некоторые могут заартачиться: почему съезд у Махно, а не в моей деревне. А в Пологах вроде нейтральная территория, а главное, там железная дорога. Туда и на тачанке можно, и поездом.

— Это резонно, — согласился Нестор. — Молодец, Виктор. Давай и займись этим. На какое число назначим?

— На 3-е января.

— Да ты что? За два дня думаешь успеть?

— Надо успеть, иначе полковник Самокиш опять нас опередит.

— Да этот Самокиш едва нам киш-киш не выпустил. Давай подработаем список отрядов.

Когда они заканчивали, в дверях появился Шаровский.

— Вася! — обрадовался Махно. — Проскочил?

— Проскочил, Нестор Иванович. С грехом пополам, проскочил.

— А Чубенку не видел?

— Не только видел, но и привёз его на лафете.

— Он что? Ранен? Убит?

— Да нет. Живой, но шибко расстроенный: как, кажет, я батьке в очи гляну.

— Я ему не девка в очи заглядывать. Давай, тащи его сюда.

— Токо вы на него не шибко, он не виноватый.

— Давай, давай, там разберёмся: виноват — не виноват.

Чубенко вошёл с таким убитым видом, что Нестору его стало жалко:

— Что случилось, Алёша?

— Понимаете, Нестор Иванович, прибегаю на станцию: нет наших вагонов. Я туда-сюда: где они? Никто не знает. Вижу врут. Потом один сцепщик тихонько говорит мне: «Твои вагоны в дальний тупик загнали». Я туда. И верно, у чёрта на куличках, а главное, подпёрты ещё дюжиной полувагонов. Их вытаскивать на главный путь — полдня надо, это если паровоз есть. А у меня что? Руки вот.

— М-да, — нахмурился Нестор. — Подарили петлюровцам оружие. Тот раз — немцам, сегодня — Самокишу. Но если ещё раз возьмём Екатеринослав, найду этого умника и повешу на фонарном столбе. Героев надо награждать. А ты, Алёша, не расстраивайся, здесь и правда твоей вины нет.

— А что я вам говорил, — воскликнул торжествуя Шаровский. — Нестор Иванович? Погрузил бы я свои пушечки в ваши вагоны. С чем бы я сейчас был? А?

— Молодец, Вася, что не послушался тогда меня, — улыбнулся Нестор. — Быть тебе опять у нас начальником артиллерии.

3. Подготовка к съезду

Гуляйпольская «Свободная территория» и её призывы сделали своё дело. В Приазовье и на Херсонщине едва ли не каждое село или колония имели свой отряд, своего атамана. Этому в немалой степени способствовала частая смена правительства в Киеве. А тут ещё нависла белогвардейская угроза с Дона. Беспрерывные поборы: то немцами, то Центральной Радой, то гетманцами, а теперь и сичевиками Петлюры — возбуждали в крестьянах лишь ненависть к власти. Так что идеи анархизма, расходившиеся точно круги по воде из «Свободной территории», падали на вполне подготовленную почву: «Обойдёмся без власти, защитимся сами». И защищались как умели; а то ещё нападали на помещиков, грабили их. Всё в духе наступившего смутного времени: «Не зевай, кума, на то ярмарка!»

Белаш, посланный по отрядам с информацией о съезде, на который следует высылать делегатов, всякий раз намекал, что лучше всего делегировать на съезд командиров, хорошо знающих своих подчинённых, их нужды и желания. Зная, сколь велик авторитет Махно, Белаш старался каждого командира связать по телефону с батькой.

Так, на станции Орехово Белаш познакомился с командиром местных повстанцев, разбитным малым Дерменжи, матросом с «Потёмкина». Разговорившись с ним о встрече и сообщив об этом Нестору, Белаш получил от батьки новый приказ:

— Виктор, езжай в Жеребцы, там отрядом командует анархист Правда. Он инвалид безногий, мужик своеобразный, будь с ним помягче, что ли. Да и нацель его отряд на Александровск.

В Жеребцах Белаша встретила сплошная пьянь. Повстанцы бродили по улицам, орали песни, туда-сюда проносились тачанки, застланные дорогими коврами и подушками.

— Где Правда? — спросил Белаш.

— Нема правды, — отвечал один. — Одна кривда осталась.

Другой, однако, понял, о чём речь:

— Батько гуляет, а счас буде митинг, он и подъедет.

Народ сходился на площадь к шаткой трибуне. Пошёл туда и Белаш, встал в гомонившую толпу. Прошло с полчаса, а на трибуне никто не появлялся. Среди людей уже чувствовалось неудовольствие:

— Ну где они? Народ созвали, а сами...

— Нам шо, дела нема?

Белаш решительно направился к трибуне, взошёл на неё, толпа стала стихать.

— Товарищи, — начал Белаш, — обстановка сегодня очень тяжёлая. С севера на нас движется Петлюра со своими сичевиками, белые охватили нас с востока и юга. Красная Армия большевиков ещё где-то под Белгородом и пока ничем помочь нам не может. Мы рассчитываем только на свои силы. Я послан к вам от батьки Махно, чтоб договориться...

Вдруг за толпой появилась тачанка, запряжённая четверней. Кучер закричал:

— Расступись! Дорогу батьке!

В тачанке на подушках восседал Правда. Что это он, Белаш догадался по костылям, которыми тот размахивал.

— Кто это там говорить? — кричал Правда. — У нас свой штаб! Шо мне Махно! Я сам батько!

И толпа восторженно кричала ему в ответ. Белаш понял, чем можно было покорить этого «своеобразного мужика», и крикнул с трибуны:

— Да здравствует батька Правда! Ура-а!

Толпа подхватила это «Ура-а-а», и Белаш увидел, как по пьяному лицу Правды расплылась довольная улыбка. Едва ор стих, Правда закричал:

— Слухайте, дядьки! Будемо сидиты на вашей шии до того часу, поки ви нас як слид не напоите...

Возмущённый Белаш мигом сбежал с трибуны, протолкался к тачанке и, выхватив маузер, ткнул его под нос Правде:

— Ты как себя ведёшь? Ты революционер или мародёр?! Ну?!

— Так я ж это... так я ж шуткую, — забормотал смутившись Правда.

Белаш скомандовал кучеру:

— Гони к станции, там батько Махно на проводе.

Кучер вопросительно взглянул на Правду, тот скривился:

— Чи ты оглох, дурень. Гони куды велят.

В дороге, видимо, вспомнив свои антимахновские выкрики, Правда заробел и решил задобрить Белаша, вытащил из-под подушки четверть с самогоном.

— Сынку, на, потяни с горлышка.

— Спасибо. Не хочу.

У станции Белаш соскочил с тачанки, прошёл на телеграф, приказал телеграфисту:

— Звони в Пологи, Махно к телефону.

Два повстанца внесли на руках Правду.

— Махно нет в Пологах, — доложил телеграфист. — Сказали, что он уехал в Орехов.

— Звони в Орехов.

Однако и в Орехове Нестора уже не было.

— Сказали, что он с отрядом в бою, — сообщил телеграфист.

— Вот видишь, — сказал Белаш Правде. — Махно воюет, а вы здесь пьянствуете.

У Правды, видимо, отлегло на душе: Махно не нашли. Он молвил примирительно:

— Не серчай, сынку. Сам видишь: Новый же год.

— Значит, так, товарищ Правда, завтра, 3 января, в Пологах состоится съезд повстанцев, сейчас же выдели представителей своего отряда.

— Скоко?

— Сколько у тебя в отряде?

— Триста хлопцев.

— Вот трёх или двух посылай, да потолковее которые.

— Найдём, — совсем повеселел Правда. — Ты уж, сынок, на меня не серчай. Забудь, что я там молол спьяну.

— И ещё. Вам следует выступить на Александровск, в помощь вам будет послан Камышеватский отряд под командой Зубкова.

— Ото добре. Цокнемся с гайдамаками. У них искры с глаз посыплятся.

— Там посмотрим, у кого посыплются, — отвечал холодно Белаш, всё ещё злясь на Правду.

Последний отряд, который стоял в Цареконстантиновке, Белаш оставил себе на «закуску». Знал, что там его не ждут неприятности. Этот отряд целиком состоял из его земляков новоспасовцев, и командовал им Василий Куриленко, с которым они ещё в детстве играли в казаки-разбойники.

Но застал Белаш у штаба, увы, неприятную сцену, там, разложив на лавке парня, секли его плёткой, считая вслух удары:

— Раз, два, три... пятнадцать... двадцать. Довольно, одевай портки, Карпо, и вдругорядь отпрашивайся.

— О-о, Виктор Фёдорович, — воскликнул белокурый Куриленко, увидев в дверях гостя. — Сколько лет, сколько зим.

Они поздоровались, даже полуобнялись — всё же земляки.

— Это что же ты, Василий Васильевич, словно при царе устраиваешь порки бойцам?

— Крепим дисциплину. Парень в самоволку домой бегал, а у нас на это тариф — двадцать горячих.

— Кто же придумал эти тарифы?

— Как кто? На общем собрании решили. Мы же анархисты и инициативу снизу должны поддерживать. Самоволка — двадцать плетей, неисполнение приказа — тридцать, а за трусость в бою — полёта.

— Ну вы даёте, братцы, — покачал головой Белаш.

— А что? — улыбнулся белозубо Куриленко. — Ты ездишь по отрядам, скажи, в каком тебе понравилась дисциплина? А?

— Увы, везде хромает.

— Вот видишь. А у нас... впрочем, сейчас увидишь. И ещё скажи, во что одеты повстанцы в других отрядах? Можешь не говорить, знаю. Есть полураздетые и почти босые. Об оружии молчу, почти у половины топоры да вилы. А у нас? Все с винтовками, одеты, сыты, правда, патронов маловато. А откуда всё это, думаешь? Наш батальон содержит полностью наше село Новоспасовка: одевает, обувает, кормит — только воюйте хорошо. Так чем мы должны отвечать на заботу сельчан? В первую очередь дисциплиной, а будет дисциплина, будут и успехи в бою. Или я не прав?

— Прав, Василий, кругом прав, без дисциплины побед не увидишь. Но плётка...

— Да я ж тебе толкую, не я ж придумал, так коллектив решил. Вон и Трофима спроси. Верно ж, Трофим Яковлевич?

— Верно, — подтвердил Вдовиченко. — Мы исполняем волю батальона. И никто ж не обижается, иные и спасибо говорят.

— Спасибо? — засмеялся Белаш. — За что?

— За науку.

Просмеявшись, Белаш объяснил командирам, зачем приехал.

— Это как решит коллектив, — сказал Куриленко.

— А вы что? Не можете назначить?

— Но ты ж сам говоришь, уважаемых людей надо.

— Ну?

— Чего «ну», баранки гну. Мы анархисты доверяем массам. Когда тебе собрать людей надо?

— За полчаса сможешь?

— А если за пять минут, — заметив недоверчивую мимику на лице гостя, Куриленко обернулся к Вдовиченко: — Трофим, скомандуй сбор.

— Где?

— В клубе, конечно.

Куриленко предложил гостю:

— Засеки время.

— Засек. А скажи, Василий, сколько у вас людей в отряде?

— Около семисот.

— Значит, от вас на съезд можно троих выбирать.

Постояли, помолчали. Наконец Белаш взглянул на свои карманные часы:

— Пять минут.

— Идём, — сказал Куриленко, поправляя портупею. — Вот и увидишь нашу дисциплину.

Они вошли в клуб, где уже было битком народу, сидели вплотную на скамейках и даже на окнах. На сцене у длинного стола стоял Вдовиченко, сияя бантом «Георгиев». Увидев появившихся в проходе Белаша с Куриленкой, скомандовал:

— Встать.

Все встали. А когда командиры поднялись на сцену, Вдовиченко, взяв под козырёк, доложил:

— Товарищ начальник гарнизона, отряд для собрания готов.

— Вольно, — сказал Куриленко.

— Сесть, — скомандовал Вдовиченко, и все довольно шумно заняли свои места.

— Товарищи, — начал Куриленко, — к нам приехал наш земляк, а ныне начальник штаба в отряде батьки Махно, Виктор Белаш. Предоставляю ему слово.

Белаш поднялся, с волнением вглядываясь в знакомые лица, почти всех узнавая и радуясь, что видит их живыми.

— Товарищи... Дорогие земляки, вы даже не представляете, как вы меня порадовали своей дисциплиной, своим видом... И скажу вам откровенно, что не встречал такого отряда, как ваш... наш новоспасовский. Я, — Белаш вдруг ощутил комок в горле. — Я горжусь вами, дорогие мои!

Это было сказано с таким проникновенным чувством, что зал захлопал в ладоши. Пока хлопали, Белаш немного успокоился, продолжил описанием положения повстанцев, постепенно подходя к идее съезда в Пологах, и закончил:

— Мы надеемся, что вы изберёте самых уважаемых людей своего отряда.

Белаш сел, поднялся Куриленко:

— Ну, товарищи, предлагайте из своих рядов делегатов на съезд.

В зале зашушукались, заговорили, даже кое-где заспорили. Наконец поднялась рука в третьем ряду:

— Дозволь, Василий Васильевич, — встал повстанец, в котором Белаш узнал Филиппа Гончаренко, своего ровесника.

— Он у нас командир первой роты, — шепнул Белашу Вдовиченко.

— А чего нам думать, — заговорил Гончаренко. — Вот за столом на сцене и сидят как раз три уважаемых новоспасовца. Любимец отряда наш полный георгиевский кавалер Трофим Вдовиченко.

— Правильно. Верно-о, — пронеслось по залу.

— Василий Куриленко, — продолжал Филипп. — И правая рука батьки Махно Виктор Белаш. Куда уж лучше делегаты?

Зал одобрительно зашумел.

— Товарищи, — обратился опять к залу председательствующий. — Может, есть другие предложения?

— Не-е-ет! — дружно и весело рявкнул зал.

— Тогда голосуем. Кто за названные кандидатуры, подымите руки. Так. Считать бесполезно, целый лес. Опустите. Кто против? Ну вот, принято единогласно. А ты, Филипп, покомандуешь, пока мы будем на съезде.

— Есть покомандовать, — ответил серьёзно Гончаренко.

4. Постановления съезда

На съезд в Пологи собрались представители тринадцати отрядов, которые успел объехать и предупредить Белаш. Не было делегатов от гуляйпольского отряда, находившегося в то время под Синельниковом во главе с командиром Каретниковым. Махно сказал Белашу:

— Наших не тронь. Во-первых, у них под боком петлюровцы, а во-вторых, далеко добираться. Пока едут, съезд кончится. Я уже Семёну заготовил приказ на взятие Синельникова.

— А что будем делать с «батьками» ?

— С какими батьками?

— Ну как? Почти во всех отрядах, что ни командир, то батько. Того же Правду возьми. Ему же нельзя полк доверять. Он же алкоголик, с ним и полк сопьётся.

— Надо подумать. Он анархист заслуженный, его нельзя обижать. И вообще, если кто из известных, авторитетных командиров вдруг окажется не у дел, пригребай таких в члены оперативного штаба. Это будет наш резерв. Война ведь. Где вдруг погибнет командир, туда из этого резерва и будешь посылать человека.

Белашу понравилась идея Махно:

— Золотая у тебя голова, Нестор Иванович.

— А ты только что узнал, — засмеялся Махно. — Тоже мне, начальник штаба.

Съезд, на который съехалось более сорока делегатов, открыл Махно:

— Товарищи, наступило трудное время для нашей революции. Свободная территория оказалась в кольце врагов. От Днепра нависает над нами Петлюра, с востока, от Дона — Деникин, с юга, от Большого Токмака движутся белогвардейские части под командой генерала Май-Маевского, вооружённые до зубов. А что можем противопоставить им мы — полуразутые, полураздетые и плохо вооружённые? Только революционную сплочённость. Вот и решайте, как это сделать. Как создать такой кулак, чтоб разбить нос этому золотопогонному Май-Маевскому.

Никто из присутствующих даже не улыбнулся шутке Махно, настолько безнадёжную он нарисовал картину. Нестор сел.

Тут в первом ряду поднялся повстанец и спросил:

— Нестор Иванович, хиба нема зовсим просвиту?

— Есть. На севере Красная Армия дерётся под Харьковом и не сегодня-завтра возьмёт его. Северная группа наших отрядов Семёна Каретникова и Петра Петренко будет пробиваться к ним навстречу. Но сегодня ваш Южный фронт становится наиважнейшим потому, что противостоит главному и самому жестокому врагу — белогвардейцам.

Махно повернулся к Белашу:

— Виктор, бери бразды.

— Товарищи, съезду предлагается избрать президиум. Называйте кандидатуры.

За президиум проголосовали единогласно. Избранные потолпились у стола, решая, кому быть председателем, кому секретарём. Разобрались быстро. В председатели определили Новикова, в секретари — грамотея Зверева.

— Итак, товарищи, — начал Новиков, — предлагается следующая повестка дня. Первый вопрос — выступление товарища Белаша, потом идут прения, третьим вопросом — формирование полков. Принимаем? Пожалуйте, товарищ Белаш.

Белаш встал, покосился на свою записку-памятку, где первой строчкой стояло: «Обстановка». Подумал с неудовольствием: «Ну Махно, перебежал-таки дорогу». Однако пришлось всё же начинать с неё, а чтобы отличалась от махновской, Белаш сыпал цифрами: со стороны Александровска две тысячи петлюровцев, у Май-Маевского четыре с половиной войска, у нас чуть более шести тысяч и половина из них безоружные, а если и есть у кого винтовки, то на неё приходится одна-две обоймы патронов. В сущности, получалось, что воевать нечем.

— ...Но главная наша беда, товарищи, — шумел разошедшийся Белаш, — это разгильдяйство и батьковщина. Надо положить этому конец, слить разобщённые отряды в полки, придать каждому полку свой лазарет, обоз, артиллерию и, что не менее важно, наладить снабжение не только патронами и обмундированием, но и питанием. Всем этим должен заняться оперативный штаб, избранный вашим съездом из самых уважаемых и авторитетных командиров. Приказам этого штаба все полки должны подчиняться беспрекословно. Иначе, Май-Маевский нас просто раздавит.

Белаш сел, и Махно тут же подсунул ему записку: «Умница, Витек! А Правде мы поручим организацию лазаретов».

Белаш покосился на улыбающегося Махно и, выставив руку, показал большой палец, что значило: «Отличная идея!».

Вообще-то лазаретов, как таковых, в отрядах не было, поскольку не было ни врачей, ни фельдшеров. Раненые сами перевязывали себя, чем придётся, прикладывали к ранам в лучшем случае подорожник, а то паучьи тенёта или нажёванный порох. Легкораненых возили с собой на тачанках, тяжёлых оставляли в деревнях на присмотр старухам, а то и девицам: «Вылечишь, будет тебе жених». И нередко такие «жених и невеста» кончали жизнь под саблями врага.

Открывшиеся прения были одинаковы. Выступавшие говорили только о нехватке оружия, патронов и почти никто не заикался о продовольствии. Все, как один, были за объединение, тем более что это сулило лучшее снабжение и порядок.

И только Дерменжи, выступая, не заикнулся о патронах, но, согласившись с мнением об объединении отрядов, сказал:

— ...Тут товарищ Белаш призывал покончить с батьковщиной. Давайте договоримся, товарищи, это высокое народное звание заслужил у нас один человек — Нестор Махно. Остальные — самозванцы. Да, да, и ты в том числе, товарищ Правда, не ховай очи. Отныне звания у нас пусть будут по должностям — комвзвода, комроты, комбат, комполка, начштаба.

— Верно, — крикнуло несколько голосов.

— А батько у нас один — Махно, — кончил Дерменжи и сел.

— Ура, батьке, — крикнул кто-то, и его поддержали присутствующие в зале.

Прения закончились поздно, и съезд решено было продолжить на следующий день, начав с утра формирование полков и назначение командиров. Закрывая совещание, Новиков объявил:

— Товарищи, все, кто не имеет здесь крова, обращайтесь к коменданту Пологов товарищу Липскому, он всех разместит. А завтра к восьми всем быть здесь. Отмечаться у Зверева.

Махно со своими адъютантами и Белашом разместились в отдельной хате недалеко от вокзала. Начальство заняло дальнюю горницу. Адъютанты Лютый, Троян и Лепетченко — в большой передней, где сразу же принялись готовить ужин.

— Давай-ка, Виктор, подумаем над полками, — сказал Махно, присаживаясь к столу. — Если мы это пустим на самотёк, они за неделю не договорятся. А мы уже завтра должны кончать эту говорильню.

— Я уже тут кое-что прикинул. В первый полк я предлагаю новоспасовцев, раздорский и воскресенский отряды.

— Радеешь землякам, Витя, — улыбнулся Махно.

— Радею, Нестор. Я побывал во многих отрядах, и наш новоспасовский самый лучший и по дисциплине и вообще.

— Кого в командиры?

— Я думаю, подойдёт Вдовиченко. Он и старше, и военного опыта у него хватает, не зря же ведь бант «Георгия» на груди.

— А куда же Куриленку?

— А Куриленко прикомандируем к нашему золотому запасу. Он служил в уланах. И как только у нас образуется приличная кавалерийская часть, ему и вручим её.

— Что ж, годится, — согласился Махно. — Давай ко второму полку.

— Во второй полк я предлагаю объединить пологовский, семёновский и кирилловский отряды, а командиром — Дерменжи. Он потёмкинец, революционер и, что не менее важно, весёлый и отчаянно храбрый мужик.

— Подойдёт, — довольно потёр руки Махно. — Весёлость командира — тоже оружие, не говоря уже о храбрости.

В горницу с огромной дымящейся сковородой влетел Троян:

— Товарищи командиры, кончайте с бумагами, они не кормят. То ли дело картошка со шкварками.

Троян быстро раскидал по столу ложки, наломал кусками калач.

Лепетченко разлил самогон по стаканам:

— За что выпьем, батько?

— Ну за... — начал Махно, — шоб дома не журились.

Чокнулись, выпили за «не журились». Налегли на картошку.

Адъютанты ушли укладываться в передней, Белаш примостился на крохотном диванчике.

Постепенно в доме затихло, из передней даже послышался храп.

— Нестор Иванович? — спросил Белаш.

— Да, — отозвался Махно.

— Мне сказали, что вы вчера велели попа сжечь в паровозе. Это правда?

— Правда, Виктор.

— За что вы его?

— Агитировал против войны. Раненым грозился: гореть вам в геенне огненной за грехи. Это раненым-то? Ну, мне доложили, я и велел: в печь патлатого. Лепетченко с хлопцами втащили его на паровоз и в топку.

Белаш вздохнул, Махно спросил:

— Жалеешь, что ли?

— При чём тут жалеешь, Нестор. Жестокость излишняя.

— А моего повстанца дроздовцы на железном листе живьём поджарили. Это как?

— А причём тут поп?

— А при том, что, когда буржуи с нас кровь пускают, он, патлатый, велит не воевать, да ещё грозится геенной огненной. Гори в ней сам. И только.

На следующее утро, ещё в темноте, отправились на вокзал. Белаш говорил Нестору:

— Вам надо будет зачитать распределение отрядов по полкам.

— Почему именно мне?

— Вас всегда хорошо слушают и слушаются безоговорочно. Зачитаю я, начнутся споры.

— Ерунда, Виктор. Читай ты, а вначале оговорись, так, мол, и так, мы с батькой трудились ночью и распределили отряды в пять полков, назначив им и командиров. У тебя же пять полков получилось?

— Да. Пять.

— Вот и читай. Я могу в твоём почерке ещё и не разобраться. Ступай в зал. И начинайте, если собрались. А я пройду на телеграф, может, удастся связаться с Петренко или Каретниковым.

Однако в холодном зале, где уже топились печи, было всего несколько человек, в основном члены президиума во главе с Новиковым. Были и новоспасовцы: Куриленко и Вдовиченко. Все жались к печам, курили.

— Что, Иван Михайлович, не торопятся делегаты? — спросил Белаш Новикова.

— Дрыхнут, сукины дети, темно ведь ещё.

— Надо было часов на девять или даже на десять назначить. Им ведь, проснувшись, ещё и перекусить надо.

— Дисциплина ни к чёрту, — сказал Куриленко. — Вот и повоюй с такими.

Постепенно по одному — по двое являлись делегаты. Когда все уже расселись и президиум занял своё место, два повстанца внесли Правду, посадили на лавку с краю. Лицо у Правды было опухшее, и Белаш догадался: «Пьянствовал с вечера. Чего это я? А сами-то».

Новиков счёл обязательным начать заседание с выговора:

— Товарищи делегаты, большинство из вас командиры. Какой же вы пример рядовым бойцам показываете? Договаривались начать с восьми, а уже десятый.

— Мы не договаривались, Иван, — прохрипел Правда. — То ты самовольно решил, не посоветовавшись с нами.

Как и опасался Белаш, едва он зачитал составы полков, как возмутился командир пятого, Зубков:

— Что ж это получается? У Вдовиченко почти две тыщи, а у нас пятьсот штыков, да и то сказать — штыки у половины вилами называются.

Белаш не успел и рта раскрыть, как подал хриплый голос Правда:

— А мэне шо? В расход?

— Что вы, товарищ Правда, у вас будет высокая фронтовая должность.

— У мэне була и так вышайшая за Зубкова, у мэне триста штыков, в его двести. И он вже шишка — комполка. А я?

Тут появился Махно и мгновенно уловил суть спора. Встав у стола, он поднял руку, прося внимания, и когда делегаты стихли, сообщил, не скрывая радости:

— Товарищи, вчера Красная Армия взяла Харьков.

Кто-то не удержался, захлопал в ладоши, к нему постепенно присоединились другие. Махно не хлопал, а дождавшись тишины, сказал:

— Что касается обиды товарища Правды, да и других командиров отрядов, вроде оставшихся не у дел, сообщаю следующее. Все они зачисляются членами оперативного штаба фронта. А конкретно, товарищ Правда становится заместителем начальника тыла по формированию частей и лазаретов. Начальник, товарищ Новиков, займётся частями, Правда — лазаретами. Вы поняли, товарищ Правда? В ваше подчинение поступают все лазареты фронта.

— Которых нема, — не унимался Правда.

— А ты как хотел? На готовенькое? Вот и станешь создавать. Я знаю, ты мужик деловой, хваткий. У тебя получится. Товарищи, фронт вам придётся держать немаленький, более 150 километров. У меня есть сведения, что Май-Маевский срочно сколачивает полки из местного населения, надо засылать в эти полки наших агитаторов с главным тезисом: «Товарищи крестьяне, вы воюете против своих братьев, переходите на нашу сторону»; и всячески приветствовать такой переход. Я уверен, большинство из них перейдёт к нам с оружием. Вот вам и будет пополнение, товарищ Зубков.

— Это всё на воде вилами, Нестор Иванович.

— Правильно, будет на воде вилами, если будешь сидеть сложа руки. Вон, учись у Правды, он уже костыли готовит бежать искать врачей и фельдшеров для лазаретов.

Многие с улыбками оглянулись в сторону Правды. Он, польщённый вниманием, прогудел:

— Да уж як узьмусь, усе будэ.

— Я верю, товарищ Правда, что вы всё сможете. Поэтому в штабе единогласно решили поручить это дело вам. Начальником оперативного штаба я назначаю товарища Белаша Виктора, заместителем — Василия Куриленко и членами штаба — Коляду и Пономаренко. А сейчас начальник штаба назовёт зоны ответственности каждого полка. Рекомендую командирам записать. Давай, Виктор Фёдорович, тебе слово.

5. Жаркий январь

Махно, отлично понимавший психологию крестьян, оказался прав. Полки, сформированные Май-Маевским из местного населения и кое-как спешно обученные стрельбе и строю, едва соприкоснувшись с махновцами, переходили на их сторону: «Мы не дурни, шоб у своих палить», «Хай Май-Маевский мае дулю».

За две недели, прошедшие после съезда, количество повстанцев на Южном фронте увеличилось более чем в два раза и достигло 15 тысяч. Образовалась и отдельная кавалерийская часть в 1000 сабель, которую возглавил лихой рубака Василий Куриленко. У повстанцев появилось 40 пулемётов, но по-прежнему был отчаянный голод на патроны. Полк, переходивший к повстанцам с винтовками, после первого же боя, расстреляв патроны, мало чем отличался от полка, вооружённого дубинами и вилами. И пулемёты на тачанках очень скоро из оружия огневого поражения и устрашения превращались в предмет украшения. Отовсюду слышалось отчаянное: «Патроны давай! Где патроны?» Увы, патроны были у белых.

Наиболее отчаянные повстанцы на свой страх и риск пробирались в тыл к белым, чтобы выкрасть хотя бы пару ящиков и зачастую расплачивались за это своими жизнями.

Неудивительно, что Южный фронт откатывался на север и очень скоро в Пологах уже хозяйничали белые. Отсюда до Гуляйполя было рукой подать. Май-Маевский, отлично понимавший, откуда исходит зло, отдал жестокий приказ:

— Это осиное гнездо — Гуляйполе — сравнять с землёй.

Зато севернее «Свободной территории», куда был отправлен отряд Петра Петренко, дела шли относительно успешно. Отчаянной храбрости воин, полный георгиевский кавалер Петренко пользовался у повстанцев непререкаемым авторитетом и любовью. На пути к Чаплину его отряд вырос едва ли не вдвое, присоединяя к себе мелкие отрядики, действовавшие по волостям. Петренко сходу взял Чаплино и соседнюю станцию Просяная, выгнав оттуда остатки оккупационного корпуса.

Брошенное оккупантами оружие и снаряжение весьма пригодились повстанцам. Продолжая движение, они заняли подряд несколько станций до Гришина.

Под Краматорском Петренко столкнулся с деникинцами, и здесь во время боя он применил свой любимый приём, которым пользовался ещё на Первой мировой. Одев на себя тужурку с погонами прапорщика, он проник к белым и, подбежав к пулемётчику, лежавшему за «Масимом» и стрелявшему по цепи повстанцев, сказал ему:

— Эх ты, разве так стреляют. Дай-ка. И дуй к капитану! Живо!

Пулемётчик вскочил и кинулся исполнять приказ прапорщика. А Петренко, мгновенно развернув пулемёт, начал в упор косить из него белых.

Однако идти на Краматорск, до которого оставалось 12 вёрст, Петренко не рискнул, опасаясь окружения. К тому же из Гришина прискакал посыльный и сказал, что его требуют в штаб.

— В какой штаб? — удивился Петренко. — В Гуляйполе, что ли?

Петренко ехал в Гришино, дивясь, что на станции, которую он взял всего три дня назад, уже образовался штаб. Чей? Какой?

Всё оказалось просто. Из Юзовки, спасаясь от Деникина, в Гришино примчался юзовский революционный штаб с охранной ротой, и сразу же занял бывший дом державной варты, вывесив на нём красный флаг, а на крыльце поставив часового.

Петренко в сопровождении двух адъютантов подъехал к штабу, слез с коня, кинул повод одному из них. Другому сказал:

— Добеги до телеграфа. Пусть попробуют связаться с Гуляйполем. Я после штаба подъеду, поговорю с батькой, — и направился к крыльцу. Поднимаясь по ступеням, он увидел, как забеспокоился часовой у двери, и как только Петренко оказался на верхней площадке, тот крикнул:

— Стой! Вы кто?

— Я Петренко.

— Начальник караула на выход, — закричал часовой.

В дверях появился человек в кожанке, перепоясанный портупеей, с наганом на боку.

— Вот, — сказал часовой. — Какой-то Петренко.

— Проходите, — сказал начальник караула. — Вас ждут, — и проворчал в сторону часового: — Тебе же было сказано десять раз Пе-трен-ко.

— Но вы ж видите... у него же... — промямлил часовой.

— Это не твоё телячье дело.

Начальник штаба Шота стройный, с тонкими чёрными усиками, одетый в черкеску с газырями, привстав за столом, пригласил:

— Садитесь, товарищ Петренко. Часовой, извините, заколебался, увидев ваши погоны, приняв вас за белогвардейца.

— Это я для дела, — сказал Петренко.

— Я так и подумал. Где сейчас находится ваш отряд?

— Он на пути сюда, в Гришино.

— Когда он прибудет?

— Полагаю, завтра будет здесь.

Петру Петренко не по душе пришёлся такой разговор:

— А вы, извините, на каком основании меня допрашиваете, товарищ Шота? Кто вы такой?

— Я начальник штаба Юзовского района.

— А при чём тут я и мой отряд? Командуйте в Юзовке. А я подчиняюсь штабу батьки Махно.

— Стоп, стоп, стоп, товарищ Петренко. Насколько мне известно, ваш Махно контролирует район Гуляйполя. А здесь территория, подконтрольная нашему штабу, Юзовскому, стало быть, и все военные силы должны быть в нашем распоряжении.

— Как я догадываюсь, в Юзовке уже деникинцы. Может, и они в вашем распоряжении? — ехидно заметил Петренко.

— Это не остроумно, — нахмурился Шота.

А меж тем в кабинет всё входили и входили люди, молча рассаживаясь на стулья, стоявшие вдоль стен. Два дюжих молодца сели рядом с Петренко. Это ему не очень понравилось, насторожило, но он не подал вида, продолжая пикироваться с Шотой.

— А по-моему, очень остроумно. Деникин вас вышиб из Юзовки, и вы решили отсидеться в Гришине. Где ж вы были, когда здесь хозяйничали оккупанты?

Шота побледнел и, громко стукнув по столу ладонью, крикнул:

— Молчать! Как вы смеете оскорблять?

— Ты на кого орёшь, с-сука? — стал подниматься Петренко, но сидевшие с ним рядом дюжие молодцы тут же схватили его за руки. Шота демонстративно вынул из кобуры пистолет и положил его перед собой на стол.

— Итак, Петренко. Вот здесь сейчас присутствуют члены нашего штаба, которых вы только что оскорбили. Вчера нашим штабом было принято решение отозвать вас с фронта. Арестовать. И отдать под суд военного трибунала, слава богу, все члены трибунала здесь сейчас присутствуют.

— За что? — спросил Петренко.

— За ваше аморальное поведение, за пьянство и грабежи мирного населения. А теперь ещё и за оскорбление представителей Советской власти в лице нашего штаба.

Петренко не стал сопротивляться, понимая, что в свалке его наверняка застрелят, тот же Шота постарается, а потом уже мёртвому навешают всё, что вздумается. У него забрали маузер, саблю, ощупав карманы, нашли складной нож, забрали и его.

— Уведите в подвал, — приказал Шота.

Когда Петренко увели, он обвёл острым взглядом присутствующих:

— Ну что, товарищи, первое дело сделано. Отряд обезглавлен, завтра он прибудет сюда, проведём митинг, распропагандируем, назначим им командира из наших.

— Вас, товарищ Шота, — льстиво заметил кто-то.

— Можно и меня, там видно будет.

— Товарищ Шота, — заговорил начальник караула. — А что делать с его адъютантом?

— С каким адъютантом?

— Ну у Петренки же. Он прибыл с двумя адъютантами, один куда-то отъехал, а другой у коней.

— Ах, карнач, карнач, его надо немедленно арестовать. И того найдите. Чтобы отряд ничего не узнал раньше времени. Быстрей, быстрей.

Махно положили на стол телеграмму: «В Гришине большевиками арестован Петренко угрожает расстрел принимайте срочные меры». Подписи не было. На это обратил внимание Белаш:

— Уж не провокация ли?

— Скорей, это отстучал телеграфист по собственной инциативе, — сказал Махно. — Петя, быстро найди мне Ивана Петренко и немедленно сюда. Где Троян?

— Он в оперативном отделе.

— Ко мне его. А сам за Петренко.

Вошёл Троян.

— Гаврюша, вот пришла телеграмма из Гришина, добеги до почты, найди Тину. Пусть попробует по телефону связаться с Гришином и узнать, что там происходит.

Скоро был найден Петренко, и когда он вошёл в штаб, Нестор подал ему телеграмму.

— Прочти. Понял? Немедленно бери отряд Щуся и марш-марш на Гришино. Выручай брата.

— За что его? — спросил Петренко.

— А я знаю?

— Но как отряд мог позволить арестовать командира?

— Я сам дивлюсь. Видимо, Петра заманили в ловушку, большевики это умеют. Именно поэтому высаживайся с отрядом, не доезжая Гришина, наверняка на вокзале они встретят вас пулемётами и потребуют сложить оружие. А тут ты подойдёшь со степи с развёрнутыми знамёнами и с песнями. Это вдохновит наших. С богом, Иван.

Явившийся с почты Троян доложил:

— В Гришине идёт митинг. Большевики обвиняют Петренко в попытке перейти к белым.

— Что за чушь!

— Так передал телефонист из Гришина.

— Петренко такой же белый, как я Май-Маевский. Гаврюша, беги, догони Петренко Ивана, передай ему этот разговор с Гришином. Пусть не медлит, дело серьёзное.

Иван Петренко приказал машинисту остановить поезд на разъезде перед Гришином и оставаться на месте до следующего распоряжения. Выгружались из вагонов на рассвете. Построились. В голову колонны поставили знаменосцев. Сам Петренко встал впереди и скомандовал:

— Пошли!

Когда подходили к Гришину, уже почти рассвело. Петренко крикнул:

— Матросенко Антон?

— Я, — раздалось из строя.

— Запевай.

Ах, как подымает у повстанцев дух песня, которая сложена как бы про них. Хрум-хрум, хрум-хрум — мнут они подмерзший снежок дороги. И воодушевляет она не только поющих. На окраине Гришина возникает фигура человека с ружьём, другая, третья. И вот их уже множество. Они бросаются навстречу идущей колонне:

— Наши-и-и! Братцы, наши!

Сбежались, обнимаются, целуются, словно век не виделись.

— Кто вами сейчас командует? — спрашивает Петренко.

— Да такой в черкеске, в белой папахе.

— Где он?

— Хлопцы, где этот с патронами на груди?

— Сбёг, кажись.

— А где Пётр, ваш командир?

— Казали вин у штабе, у подвале. Брешут, мол, к Деникину хотел.

— И вы верили?

— Да ты шо, чи мы дурни? Сразу казали: брешут большаки.

— Быстрей к штабу, — командует Петренко встревоженно: «Как бы не убили Петра».

И спешит по улице колонна, уже превратившись в сплошной поток, и не держит шаг, и не поёт. Учащённо дышат тысячи ртов, скорей, скорей, скорей. Все понимают, что грозит их командиру в подвале большевистского штаба.

Над штабом красный флаг, но на крыльце уже нет часового. Иван, с маузером в руке, врывается в помещение:

— Хлопцы, туда, — машет по коридору, а сам бежит вниз, в подвал. Очутившись в узком полутёмном подземелье, кричит: — Петро, братка, ты где?

Из-за двери слышится:

— Мы здесь, Ваня.

Он бросается к двери, она на замке. Откуда-то появляется железяка, Иван сам взламывает замок. И обнимает на пороге брата.

— Где он? — спрашивает Пётр.

— Кто?

— Шота.

Из-за спины появляются его адъютанты, у одного здоровенный синяк под глазом. Поднявшись из подвала наверх и узнав, что в штабе никого не обнаружили, Пётр Петренко мгновенно превращается в начальника:

— Так, хлопцы, быстро по городу... Он здесь один в черкеске, в белой папахе. Не должен скрыться. Живого или мёртвого ко мне.

Махно принесли телеграмму, только что пришедшую из Гришина: «Освобождён, приступаю к исполнению обязанностей. Юзовский штаб разбежался начальник Шота за клевету и превышение полномочий расстрелян. Жду указаний Пётр Петренко».

У батьки нет ни секунды времени — от станции Пологи наступают белые, он приказал разобрать пути от станции Гуляйполе в сторону Пологи не менее чем на полкилометра, чтобы не дать белым подогнать бронепоезд. А телеграфист стоит, ждёт.

— Чего ты? — спрашивает Нестор.

— Жду вашего ответа Петренке. Он же там на проводе у аппарата.

Махно хватает лист бумаги, ручку, быстро пишет: «Доколе достанет сил, держи фронт, не теряй контакта с Каретниковым. Действия в отношении Шоты одобряю. Если сможешь, шли нам патроны. Задыхаемся. Воевать нечем. Батька Махно».

Только отпустил телеграфиста, как влетел Чубенко:

— Батька, к телефону, на проводе Пологи.

Махно прошёл в оперативный, взял телефонную трубку.

— Я слушаю.

— Господин Махно? — спросили на том конце.

— Да. Батько Махно.

— С вами говорит полковник Вержбицкий. Вы, господин Махно, разумный человек. Во избежание излишних жертв предлагаем вам прекратить сопротивление и сдать село на милость победителя.

— Вашу милость, господин полковник, мы уже не раз испытали на своей шкуре.

— Но это серьёзное предложение. Ведь в противном случае село будет уничтожено, а все жители перебиты.

— Вот эту милость мы уже проходили, господин Вержбицкий. И поэтому будем драться до конца.

— Это ваше последнее слово?

— Почему? Последнее будет на поле брани.

— Вы глупец.

— А вы подлец! И только, — Махно бросил трубку, кивнул Чубенке: — Пройдём ко мне. Есть дело.

У себя в кабинете, сев за стол, положив руку на разложенную карту, морщась заговорил:

— В общем, так, Алёша, положение у нас, сам видишь, хуже губернаторского. Южный фронт трещит. Пологи сдали, Орехов сдали, боюсь, не пришлось бы и Гуляйполе оставить.

— Что вы, батька, так уж мрачно.

— Не мрачно, а реально. У них артиллерия, конница, бронемашины. А У нас? Патронов нет, а уж о снарядах говорить не приходится. Что нам с ними на кулачки выходить? Поэтому ты сегодня отправишься к Каретникову на север, пусть идёт сюда.

— Но он потребует твой письменный приказ.

— Да дам. Ты слушай. Помимо приказа Каретникову ты получишь мандат с полномочиями на переговоры с красными.

— С большевиками, выходит?

— Выходит, Алексей. Сегодня наш главный враг Деникин, большевики хоть и сволочи, но всё ж революционеры. А сейчас нам надо с ними заключить союз против Деникина, он главная угроза и нам и революции вообще. Выйдешь на Дыбенко, он у Москвы вроде в военных наркомах. С ним и начни, он из матросов, стало быть, поймёт. Старайся договор сводить к военному союзу, а именно — помощь оружием и амуницией. В политические дебри не лезь. Если станут сильно напирать, скажи, мол, такие вопросы у нас съезд решает, я на это не уполномочен. А сейчас, пока я готовлю тебе документы, попробуй связаться с Петренко, может, он чего сможет нам подкинуть.

Положение Гуляйполя в самом деле было отчаянным. Село находилось почти в полном окружении. Станица Гуляйполе несколько раз переходила из рук в руки. На заводе «Богатырь» из ополченцев была сформирована сапёрная рота под командой Ивана Семенюты. В её задачу входило вести работы по строительству укреплений. В проводники ей вызвался Картадзе, назвавшийся инженером, а в действительности оказавшийся засланным от белогвардейцев. Он завёл практически безоружных людей под пулемёты и клинки чеченцев и, вдохновлённый столь удачной «операцией», воротился в Гуляйполе, требуя пополнения.

Махно вызвал к себе начальника контрразведки Льва Голика:

— Возьми этого прохвоста Картадзе и поспрошай, как это ему удалось уцелеть, одному из всего отряда?

Голик знал своё дело, не раз хвастался: «У меня и камни заговорят». Через день явился к батьке, доложил:

— Твой грузин беляк, батя.

— Расстрелять.

— Стану я патрон губить.

И воротившись в свой застенок, зарубил саблей изуродованного ещё в ночных пытках Картадзе.

Махно тут же издал приказ о патрулировании на каждой улице, вменив патрулям в обязанность проверять документы у всех незнакомых людей, а в ночное время требовать пропуск. При отсутствии такового расстреливать на месте. Время военное, село в осаде и без пропуска может быть только шпион. Слишком дорого заплатило Гуляйполе за беспечность.

— Значит, так, Нестор Иванович, — докладывал Чубенко. — Петренко обещал выслать бронепоезд. Но не настоящий, а сделанный из полувагона, на нём трёхдюймовка и пулемёт.

— А снаряды?

— Говорит, около двухсот будет.

— Годится. Дальше?

— Дальше сам намерен идти на Александровск.

— А как же Гришино?

— Там остался Иван Петренко. Мне удалось связаться с Каретником.

— Ну, ну, — оживился Махно.

— Он вышиб из Синельникова петлюровцев.

— Ай, молодец Семён!

— Но не это главное. Каретник взял почти триста тысяч патронов. Я сказал, чтоб немедленно слал нам.

— А он?

— Он было замялся, мол, мне тоже нужны. Но я говорю: Семён, нам даже застрелиться нечем. И потом — это приказ батьки и вообще, вали-ка ты ближе к нам.

— Молодец, Алёша, — похвалил Нестор. — Получи у Белаша бумаги и вперёд. Ищи союза с красными против Деникина. Здесь и московский интерес не менее нашего.

На совещании штаба было решено временно оставить Гуляйполе, дабы не допустить полного окружения и сохранить личный состав полков.

— Мы вернёмся, — сказал Махно, — как только добудем патроны и снаряды. Все мужчины и даже женщины, пожелавшие уходить с нами, уходят. Раненых вывозим всех до единого. Хлеб и сахар надо вывезти на станцию Гайчур, чтоб не достался врагу.

Белые, узнав, что повстанцы отступили, выкатили на горку со стороны Бочан артиллерию и открыли огонь по затаившемуся селу. Стрельба шла как на учениях, где никто и ничто не мешает. Пожалуй, ни один снаряд не был пущен понапрасну. Всякий зажигал или разваливал хату, амбар или сарай, убивая женщин и детей. Уцелевшие бежали в храм, просить защиты у бога.

Священники Сахновский и Воскобойников, облачившись в самые дорогие ризы, собрали певчих и псаломщиков, вручили им кресты, хоругви и иконы, вывели на улицу и повели в восточную часть села, на Бочаны, откуда и палила артиллерия. Звонили на колокольнях колокола, процессия пела псалмы. Они двигались под грохот взрывов, не смея отстать от священников, шедших во главе этой необычной процессии.

Густым басом пел Сахновский:

— ...Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородица, надеющиеся на тя да не погибнем, но да избавимся Тобою от бед. Ты бо еси спасения ради христианского...

И хор подхватывал, многажды повторяя:

— Господи, помилуй... Господи, помилуй...

Полуоглохшие от стрельбы артиллеристы не скоро услышали эти песнопения, но когда увидели вздымающуюся на высотку к их позиции процессию, один из наводчиков крикнул:

— Ваш бродь, кажись, крестный ход, — и перекрестился.

— Не слепой, вижу, — отвечал капитан и покосился на стоявшего около офицера. — Что скажете, поручик?

— По-моему, надо прекратить стрельбу.

— А приказ?

— 9 января в пятом году выполнили приказ и что из этого вышло?

— Да, — пожевал обветренные губы капитан. — Споткнулась династия.

— И свалилась, — усмехнулся нехорошо поручик.

— Вы вроде довольны, барон, — сказал капитан и крикнул: — Отставить огонь!

Пушки смолкли. От панорам подымались феерверкеры; всматривались в процессию, видя кресты и позолоту риз, крестились, бормотали молитвы.

— Оч-чень доволен, — сжал тонкие губы поручик. — Особенно тем, что и поместье и дом в Петербурге шляпой накрылись.

— Слава богу, я не обременён этим, — сказал капитан. — Терять мне нечего, кроме живота своего. Идёмте, послушаем, что будут петь святые отцы.

Офицеры вышли перед батареей. Процессия встала перед ними. Священник Сахновский приятным баритоном заговорил:

— Православные воины, ратоборцы чадолюбивые, смилуйтесь над градом нашим к вашим стопам поверженным, ибо поражаете вы молнией вашей не врагов, а детей и женщин ни в чём неповинных, разрушаете их домы и очаги.

— Ну что, барон, скажешь? — спросил капитан.

Поручик неожиданно направился к Сахновскому, снял фуражку, перекрестился и приложился губами к Богородице.

— Не стреляйте, капитан, — сказал он и, надев фуражку, направился к лошадям. — Я скоро.

— Вы к полковнику?

— Нет, к Владимиру Зиновьевичу.

— Угу, — проворчал капитан. — Генерал ждёт не дождётся тебя. Он поди опять с Бахусом беседует.

Увы, запои Май-Маевского не были секретом для его подчинённых, да и для самого главнокомандующего Деникина, пока прощавшего эту слабость удачливому воину.

— Ну что, святые отцы, — сказал капитан. — Мы, чай, православные не турки какие, вполне понимаем вас и сочувствуем. Но ежели хоть один выстрел прозвучит по нашим солдатам...

— Не случится этого, господин офицер, так как лишь дети и женщины остались здесь, да дряхлые старики.

Капитан оглянулся, увидев фельдфебеля, махнул ему рукой: подойди. Тот приблизился:

— Отправь посыльного к чеченцам, пусть входят. Да нашим вели запрягать першеронов.

— А вдруг барон не привезёт согласия на прекращение огня? — усомнился фельдфебель.

— Привезёт, куда он денется, чай, племяш генералу. Уговорит.

Уже после того, как войска заняли Гуляйполе, поручик привёз разрешение на прекращение огня взамен на контрибуцию в два миллиона. «За такие деньги, — подумал капитан, — и я бы уговорил этого алкоголика. Впрочем, если б меня к нему допустили».

В штабе Махно, расположившемся в селе Покровском, 27 января собрались командиры на совещание полков и отрядов. Открыл совещание начальник штаба Белаш, дав краткое освещение обстановки:

— Все вы, товарищи, видимо, почувствовали некоторое затишье в стане белых. Это и подвигло нас созвать командиров. По разведданным, десанты генический и мариупольский, которые выбили нас из Гуляйполя, сейчас поворачивают на Юзовку и Макеевку. Это связано с тем, что над Донбассом с севера нависла Красная Армия, и Деникин, естественно, не хочет терять его. Приспела пора и нам наступать и бить по хвостам полки Май-Маевского.

— Чем бить-то, палками? — спросил Куриленко.

Белаш понимал правоту молодого командира, но ответил серьёзно:

— Тебе, Василий Васильевич, как кавалеристу сподручней саблей. Сегодня, товарищи, мы имеем 29 тысяч вооружённых бойцов и около 20 тысяч невооружённых в резерве. С оружием у нас настоящий зарез, я уже не говорю о патронах. Но есть надежда, что Красная Армия поможет нам в этом смысле. Я думаю, об этом лучше меня расскажет Нестор Иванович, лично осуществляющий связь с Советами. Пожалуйте, батька.

— Товарищи, ещё в Гуляйполе я получил телеграмму от Дыбенко, в которой он сообщал об успешных совместных действиях его отряда с нашими повстанцами в боях за Синельниково и он просил меня прислать для согласования полномочного представителя. Я послал к нему Чубенко с правом решать вопросы военного характера и просить у них оружие и патроны, совершенно не касаясь вопросов политических.

— Это почему же? — спросил Дерменжи.

— А потому что мы — анархисты с большевиками стоим на противоположных позициях в вопросе о власти.

— Погоди, расколошматим Деникина, тогда и будем решать этот вопрос.

— Я тоже так думал, товарищ Дерменжи, но вот свежее свидетельство, что большевики думают иначе. Харьков совместно с Красной Армией освобождал и анархистский полуторатысячный отряд под командой Чередняка, в своё время в Макеевке организовавшего красногвардейский отряд. И что бы вы думали? Ещё не начинались торжества по поводу победы, как анархистский отряд был окружён красноармейцами, разоружён, а Чередняк со всем штабом арестован, посажен в тюрьму и там ждёт суда. Вот так, товарищ Дерменжи. И ты не хуже меня знаешь будущий приговор военного большевистского трибунала. За что, скажем, Вася Куриленко, следуя запорожским обычаям, сыплет провинившемуся бойцу тридцать плетей, за то большевистский справедливый суд ставит к стенке.

— Так надо протестовать, — сказал Дерменжи.

— С нашим протестом, дорогой товарищ, комиссар сходит до ветру, и только. Я посылаю в Харьков не протест, а своего начальника штаба Виктора Белаша выручать нашего товарища. И надеюсь, он выполнит поручение.

— Постараюсь, — сказал Белаш.

В комнату заглянул Лютый:

— Нестор Иванович, к телефону.

— Кто звонит?

— Чубенко из Нижнеднепровска.

— Отлично, — обрадовался Махно. — Ждите меня с новостями.

Он вернулся через четверть часа, потирая руки:

— Ну, кажется, Дыбенко умный парень. Жаль не анархист, впрочем, у него отряд из матросов, а эти к анархии весьма склонны. Он обещает нам бронепоезд, 10 тысяч винтовок, 20 пулемётов, патроны и батарею трехорудийного состава.

— Обещанного три года ждут, — скривил рот в усмешке Щусь.

— В самом деле, почему обещает, а не даёт сразу? — сказал Белаш.

— Его база отстала, где-то в пути. Прибудет в Нижнеднепровск, и Чубенко всё это получит. Послушай, Семён, что там случилось у тебя в Александровске ?

— A-а, ерунда, — отмахнулся Каретников. — Не успели мы его взять, как там уже явилась власть. Совет какой-то. Ну хлопцы разозлились: мы, мол, города берём, а они сразу за власть. Ну и разогнали этот Совет, образовали свой повстанческий ревком.

— А Совет-то был из большевиков, между прочим.

— А мы не спрашивали, дали по шеям и годи.

— Вот Дыбенко и являл недовольство Алексею этим эпизодом. Правда, весьма мягко, пожурил только. Ну оно и понятно, он без нас не сможет взять Екатеринослав. Придётся тебе, Семён, помогать Дыбенке.

— Даст патронов, отчего не помочь, — согласился Каретников.

— А я думаю, — сказал Щусь, — надо послать делегацию в Харьков к главнокомандующему, у него и просить патроны. Мы, чай, с ними одно дело делаем, метелим белых.

Предложение Щуся поддержали Марченко и Дерменжи, но Махно заметил с сарказмом:

— Чередняк тоже с ними одно дело делал. Вот Белаш поедет насчёт его, заодно и потолкует за патроны с Антоновым-Овсеенко.

Вблизи дома, где заседал штаб, грохнул взрыв, другой, третий. Задребезжали в окнах стёкла.

— Кажется, нас засекли, — сказал Махно. — Хлопцы, живо по полкам. Все гуртом наваливаемся на Гуляйполе. Феодосий, правься на Успеновку, будто бы им в обход.

Белые, оттягиваясь в сторону Макеевки, решили напоследок устроить повстанцам «баню», используя в основном артиллерию.

Махно приказал всем немедленно оставить деревню и держать направление на Гуляйполе.

— Тут всего-то 39 километров, проскочим мигом.

Теперь снаряды летели, свистя над головами наступающих махновцев, не нанося им никакого вреда, разрываясь далеко позади цепей. Не остановила повстанцев и ночь, наоборот, она давала им возможность приблизиться к противнику и навязать штыковой бой.

То там, то здесь по степи разносилось громогласное «Ура-а-а». А удар Щуся во фланг отходившим белым если и не вызвал паники, то заставил их поторапливаться.

Столь лёгкая победа повстанцев объяснялась не силой штыков и громогласным «ура», а всего лишь передислокацией белых в сторону Юзовки. Это понимали Махно и Белаш, но для гуляйпольцев махновцы всё равно явились освободителями. Женщины искренне радовались им, обнимали, целовали, плакали:

— Милые хлопцы... як же мы по вас наскучались.

И «хлопцы» чувствовали себя победителями. Ещё бы, не имея патронов, одолеть врага, небось загордишься.

Так закончился «жаркий» месяц январь 1919 года для махновцев и их «Свободной территории».

6. Ещё только начало

Льву Голику прибавилось работы. За недолгое пребывание белых в Гуляйполе вполне проявились их тайные и явные сторонники, спешившие выслужиться перед новой властью тем, что выдавали контрразведке повстанцев, не ушедших в отступление. Кто по болезни — свирепствовал вечный спутник войны тиф, кто по ранению или по нежеланию покинуть родственников.

Все они были повешены без всяких скидок на болезнь или многодетность.

Когда после освобождения Гуляйполя казнённых снимали со столбов для предания земле. Голик по каждому интересовался:

— Кто его выдал? — и записывал доносчика замусоленным карандашом в свою тетрадь. Никто из доносчиков не миновал левкиного подвала, пыток и сабли. А трупы их отвозили за село, на скотомогильник, и выбрасывали на съеденье одичавшим собакам и зажиревшим за войну воронам. Голик гордился своей работой и под пьяную руку хвастался: — Я тружусь для будущего. Теперь если отступим, то в Гуляйполе ни одна подлюка не тявкнет. Всех повыведу. — И хотя Голик «выводил подлюк», его и честные многие побаивались: кат.

В начале февраля вернулся из Харькова Белаш, прибыл на подаренном главнокомандующем бронепоезде «Спартак». Махно радовался такому приобретению, как ребёнок, облазил все башни, хватал ручки пулемётов, прицеливался, крутил рукоятки у пушек. Приехал с Белашом и злополучный Чередняк, освобождённый из-под ареста по личной просьбе батьки Махно. Это льстило Нестору: с ним считаются. Он тут же сказал Чередняку:

— Будешь у меня полком командовать.

— Спасибо за назначение, Нестор Иванович.

— У нас командиров не назначают, товарищ Чередняк, у нас выбирают. Но я за тебя поручусь и хлопцы выберут. Настоящие анархисты у меня в цене.

Привёз Белаш и анархистскую литературу, и не успел Махно открыть первую брошюру, как начальник штаба расстелил перед ним газету «Известия»:

— Вот прочти то, что я отчеркнул карандашом. Это про нас.

Нестор по привычке стал читать вслух, тем более что тут были все адъютанты и Марченко:

— ...Гнездом скрытого революционного брожения в дни реакции Скоропадского было Гуляйполе. Здесь с июля 1918 года начала действовать маленькая группа революционеров под начальством батьки Махно. В состав её входили левые социалисты-революционеры, анархисты, но главной силой в них, конечно, были коммунисты...

— Чего, чего? — вытаращил глаза Марченко. — Какие коммунисты?

— Что? Так и насписано? — возмутился Лепетченко.

— Так напечатано, Саша, — ответил Махно. — Вроде и похвалили в центральной газете и тут же всё приписали коммунистам. Группа маленькая, но «главной силой» были коммунисты. Хэх! Которыми там и не пахло. А ты что думаешь, Виктор Фёдорович, к чему эта брехня?

— Я полагаю, показать, что и большевики у нас «пахали», но в подтексте тебе намёк записаться в большевики.

— Ну уж дудки. Этого не дождутся. Но какие наглецы. А? Вот и верь теперь советским газетам.

— Ты посмотри, Нестор Иванович, вот брошюрку Карелина. Мне кажется, её надо по всем полкам и ротам распространить.

— А ты сколько привёз?

— Около тысячи экземпляров. Карелин популярно разоблачает роль государства с анархистских позиций.

— Так. Это уже видно по названию, — сказал Махно, беря в руки брошюрку. — «Государство и анархисты», ну-ка заглянем. Так. Ого. Слышь-ка! «Государство — это шайка разбойников на работе», — Нестор расхохотался. — И впрямь очень доходчиво. «Свобода и государство несовместимы... Свобода мыслима только в безвластном обществе...» А что, Виктор Фёдорович, ты прав, такая брошюра должна быть в каждом взводе и в каждом эскадроне. И поскольку много бойцов неграмотных, надо посоветовать командирам читать её вслух. А то ведь многие об анархизме не имеют представления. А тут я вижу есть ссылки на Кропоткина и даже на Толстого. Доживи Лев Николаевич до наших дней, он наверняка бы стал анархистом.

— То, что пишут «Известия» о нас, это пустяки, — сказал Белаш. — Ты помнишь Манифест рабоче-крестьянского правительства Украины от 29 ноября прошлого года?

— Помню, конечно.

— Там шестой пункт гласил: «Все земли помещиков, со всем живым и мёртвым инвентарём должны быть немедленно отобраны у них и безвозмездно переданы крестьянам». Так?

— Так.

— И подписали тот манифест товарищи Пятаков, Ворошилов, Сергеев, Аверин и Затонский. Прошло всего два месяца, 28 января 1919 правительство возглавил Христиан Раковский и первым долгом выдал на гора Декрет, по которому все крупные хозяйства закрепляются за государством, а все ранее самовольно захваченные земли, заметь, «самовольно захваченные», и инвентарь отбираются уземотделами и поступают в распоряжение государства же, и на этих землях будут организовываться советские хозяйства, то бишь совхозы.

— Это что? Действительно так?

— На вот, читай и Манифест тот, и Декрет нынешний.

Махно прочёл вслух оба документа, выматерился:

— Они что там, белены объелись?

— Не объелись, я уверен, без согласования с Москвой Раковский не посмел бы выпустить такой декрет.

— Так у нас же вся армия разбежится, она же на три четверти из крестьян. Надо что-то делать. Как я буду крестьянам в глаза смотреть?

— Я думаю, Нестор, надо собрать съезд повстанцев, рабочих и крестьян. И пусть они, а не мы с тобой, дают оценку действиям правительства Раковского. И если ты публично на съезде отмежуешься от такой земельной политики, наша армия, наоборот, будет увеличиваться (Белаш усмехнулся) даже за счёт той же Красной Армии.

— Не хотелось бы пока ссориться с большевиками, худо-бедно, а оружие и патроны подбрасывают, даже вот бронепоезд подарили. У Деникина-то и рожна на выпросишь.

— А что если нам, Нестор Иванович, в знак дружбы отправить пару хлебных эшелонов Москве и Питеру. Ну те, которые мы отбили у белых?

— Но там один с хлебом, другой с сахаром.

— Ну и что? Сахар тоже ценный продукт.

— Аты знаешь, Виктор, это мысль, — повеселел Махно. — Москве от нас хлеб с сахаром, а Раковскому от съезда шило в задницу. Действуй.

II съезд повстанцев, рабочих и крестьянских Советов открылся 12 февраля в Гуляйполе. В его работе участвовало 245 делегатов от 35 волостей. Нестору было предложено стать председателем съезда, но он попросил не избирать его:

— Товарищи, мне всё время надо будет отлучаться на фронт, там почти беспрерывно идут бои с белоказаками. Убедительно прошу отставить мою кандидатуру.

Председателем избрали Щуся. Хотя в штабе рассчитывали, что съезд продлится не более двух дней (не то время, чтоб долго заседать), но у людей столько накопилось обид и вопросов, что кое-как уложились в пять.

Основной докладчик Лавров, возглавлявший делегацию, ездившую в Харьков для встречи с Временным правительством, сообщил съезду, что не только председатель Раковский, но и ни один комиссар не пожелал принять делегацию.

Такое неуважение к повстанческо-крестьянскому движению так возмутило съезд, что почти в каждом выступлении ставился вопрос: откуда взялось это правительство? Кто его избирал? Что это за народные комиссары, не пожелавшие принять посланцев народа?

Выступившему большевику Карпенко, пытавшемуся встать на защиту своей партии, почти не давали говорить.

Один из делегатов, только что побывавший в России, рассказал о крестьянских волнениях, вызванных земельной политикой коммунистов, подло обманувших народ.

Третий день работы съезда начался с выступления Веретельникова, рассказавшего о зарождении повстанчества на гуляйпольщине, о роли в этом Нестора Махно и Феодосия Щуся. Заканчивая свою речь, Веретельников объявил:

«Слово предоставляется батьке Махно», даже не испросив его согласия.

Зал приветствовал его аплодисментами. Махно посвятил своё выступление роли анархистов в революции, в свержении Временного правительства Керенского. Наконец, рассказал об узурпации власти большевиками, разгромившими организации анархистов и левых эсеров, не согласных с ними по крестьянскому вопросу. Закончил батька свою речь призывом:

— ... Однако уже недолго народ будет терпеть молчаливо и безропотно партийное иго большевиков. Товарищи повстанцы! Я призываю вас к единению, ибо в единении залог победы Революции над теми, кто стремится её задушить. Если товарищи большевики идут из Великороссии на Украину помочь нам в тяжкой борьбе с контрреволюцией, мы говорим им: «Добро пожаловать, дорогие-братья!» Но если они идут сюда с целью монополизировать Украину, мы скажем им: «Руки прочь!» Мы сами сумеем поднять на высоту освобождение трудового крестьянства, сами сумеем устроить себе новую жизнь, где не будет панов, рабов, угнетённых и угнетателей.

Зал, выслушавший речь батьки в полнейшей тишине, не смея даже кашлянуть, взорвался аплодисментами.

Сразу после выступления Махно отправился на фронт, шепнув председателю: «Там беляки бронепоезд подкатили. Надо бодрить хлопцев».

До Пологов Махно домчался на тачанке с Лютым и Лепетченко. Там отыскал у пакгауза Дерменжи.

— Ну что, матрос, с «Потёмкиным» управился, а тут с бронепоездом не сладишь.

— Было б чем, Нестор Иванович. Пушкой бы, так снарядов нет.

— Надо хитростью, смекалкой брать.

— Какой? Видите, он пулемётами, гад, режет, к нему не подойти. Патронов, видно, гора у него.

— Антанта. Что ты хотел? Богатые сволочи. Надо помозговать, как к нему подобраться. Пулемёты-то вблизи не смогут поражать?

— Конечно.

— Может, ночи дождаться, — сказал Лепетченко.

— Ночью он либо укатится к Бердянску, либо дождётся пехоты. Надо сделать так, чтобы он вошёл на станцию, а отсюда уже не вышел.

— Как это?

— А так. Чеши на вокзал, найди коменданта, скажи ему, пусть выбросит большой белый флаг. Скажи, что я приказал. Вроде мы капитулируем. Саша, ты к стрелочнику, пусть примет его на первый путь, прямо к вокзалу. Сам проследи. И как только бронепоезд пройдёт, стрелку переведите на этот тупик к пакгаузу. Понял?

— Ясно, — усмехнулся Лепетченко. — А потом что?

— Нам важно, чтоб он уже не ушёл отсюда. Свяжитесь со стрелочником северного выезда, чтобы и он первый путь перевёл на тупик. И всё. Бронепоезд у нас в кармане.

— Ну, батя, ну, Нестор Иванович, — покрутил восхищённо головой Лепетченко. — Придумал же.

Когда адъютанты убежали, Махно заговорил с Дерменжи:

— Значит, так, матрос, дай команду, чтоб все исчезли, затаились. Нечего под пули лбы высовывать. Будем действовать так. Я с вокзала, ты тут от пакгауза. Если у меня там сорвётся, и он, двинувшись на выход, заедет сюда. Ты действуй. Не зевай. Гранаты есть?

— Парочку найдём. Но, Нестор Иванович, в бойницу попасть будет трудно, да и, боюсь, не проскочит граната через щель.

— Да. Пожалуй, ты прав. — Нестор на несколько мгновений задумался. — Тогда сделаем так... Будем их выкуривать.

— Как?

— Очень просто. У тебя есть хлопцы в ватниках?

Пусть пожертвует один, скажешь, я потом ему полушубок достану. Вату всю вытрясите и горящую суйте бронепоезду во все щели. Её тушить трудно, а без воды и невозможно.

Впрочем, возможно, я с ним у вокзала управлюсь, тогда и твой пакгауз не понадобится. Но готовым будь. Дай мне с дюжину отчаянных парней, сильных, крепких, не таких, как я. И каждому обязательно пистолет или наган и нож.

С юности жил в душе Нестора актёр. Из-за малого роста и тщедушности его не хотели записывать в самодеятельность. Уговорил, умолил. Приняли. Но роли давали крохотные, то мальчишек, то девчонок. А ему так мечталось сыграть главную. И вот приспело время. Сам и драматург, сам и исполнитель: то штабс-капитан, то невеста на свадьбе. А теперь вот и начальник станции. Хорошая роль и опасная.

Пуст перрон, стоит у самого пути начальник станции в красной фуражке, сзади его на фронтоне вокзала огромный белый флаг, сооружённый из буфетной скатерти.

Словно раздумывая, попыхивая паром, не спеша, подкатывает к вокзалу длинное бронированное чудище с торчащими трёхдюймовками и осиными жалами пулемётов. Впереди катятся две платформы с балластом, такие же прицеплены к хвосту. Это для страховки: бронепоезд нащупывает путь, и в случае, если он заминирован и гремит взрыв — пострадают платформы с балластом, а бронепоезд останется цел.

У начальника станции в левой руке чехольчик с двумя флажками — жёлтым и красным. Сейчас развернут жёлтый, разрешающий ехать неспешно. Перед остановкой блиндированный паровоз коротко гукнул, зашипели тормоза. Машинист остановил так, как приказано было по связи, главный выход из командного отсека оказался как раз напротив начальника станции.

Загромыхал внутренний запор бронированной двери, поросёнком взвизгнули несмазанные петли. Тяжёлая дверь отворилась. В её проёме появился полковник.

— Ну где эти, так называемые? — крикнул начальнику станции.

— Отступили, ваше превосходительство. Бежали.

— А кто за начальника? — спросил полковник, спускаясь по приступкам из наваренных скоб.

— Я, ваше превосходительство.

— Ты?

— Да я... Махно, — и тут же выстрелил в полковника и в офицера, спускавшегося за ним.

Полковник свалился на землю, офицер упал в проходе за порожком. Нестор, продолжая стрелять в дверной проем, кинулся к ступенькам и в мгновение ока оказался в бронепоезде. От вокзала уже бежали с пистолетами в руках повстанцы.

— Ты знаешь, — рассказывал Махно Белашу, — они опомниться не успели. Нам, наверное, меньше минуты понадобилось. Нет, Виктор, Суворов не зря быстроту ставил на первое место, а за ней уже шёл «натиск».

— Что, так никто и не выстрелил?

— Никто. У офицерья пистолеты в кобурах были, а мы ввалились уже с огнём.

— Везуч ты.

— Ну как съезд? Вижу закончился.

— Да. Приняли резолюцию о земле. Кушнарёв возражал. Что, говорит, делить шкуру не убитого медведя. Вот, мол, освободим землю от врагов, тогда и решим. Но наши дружно возопили, что эдак у нас армия разбежится, надо сейчас провозгласить, чтоб каждый знал, за что он воюет.

— Ну и как?

— Приняли так, что земля принадлежит тем, кто на ней трудится. Передаётся крестьянину бесплатно, по норме, то есть сколько он сможет обработать. И съезд протестует против национализации и создания так называемых совхозов. Коллективная обработка земли может быть только по решению самих крестьян.

— Ну и правильно. Вставили, значит, перо Раковскому.

— Не только ему, — улыбнулся Белаш, — но и большевистской партии. Никаких назначений свыше, только избрание снизу, народом. Главная власть у нас съезд, между съездами Военно-Революционный Совет.

— Избрали?

— Да. Около 15 человек.

— Кто председателем?

— Учитель Чернокнижный, он грамотный. А тебя, Нестор, почётным председателем Совета.

— Вы так скоро из меня икону сделаете. На съезде «почётный», в Совете «почётный».

— Ну, ты ж сам отказался вести съезд.

— Меня фронт всё время отрывал. Кстати, как там у Петренки?

— Бронепоездом подходил к станции Очеретино, обстреливал.

— Какой состав Военно-Революционного Совета по партийности?

— В основном анархисты, три эсера и три большевика.

— Вот это хорошо, что ещё и большевиков выбрали. Это наш молчаливый упрёк коммунистам: вы из Совета всех изгоняете, а у нас революционные партии все равны.

— Пришла телеграмма из Екатеринослава, 21-го к нам прибывает Дыбенко, как я догадываюсь, на смотрины.

— Ну что ж, устроим смотрины. Вели Васе Куриленко выделить лучший батальон и эскадрон. Чтоб был и духовой оркестр.

Дыбенко ведь может и к раненым заглянуть, так что предупреди Правду. А Дыбенке телеграфируй, что ждём его на станции Пологи.

— А почему не в Гуляйполе?

— Хочу ему трофей наш показать. А от Пологов домчим тачанкой в сопровождении конного эскорта. Действуй, Виктор.

7. Смотрины

К приезду Дыбенко начальник снабжения отряда Ольховик раздобыл для батьки тужурку с «разговорами» и белую высокую барашковую папаху.

— А ну-ка, Нестор Иванович, примерь.

Махно, всегда остававшийся в душе артистом, не равнодушен был к переодеваниям. С удовольствием надел новенькую тужурку. Пройдясь ладонью по чёрному плетению «разговоров», резко контрастировавших с бежевым цветом тужурки, Нестор спросил:

— И это в кого ж ты меня нарядил, Антон?

— Это форма венгерского гусара. Если не глянется, есть ещё австрийская и немецкая формы.

— Нет-нет, сойдёт эта. Гусаром ещё не был. И папаха сидит неплохо.

— Конечно, не то что студенческая фуражка. Она разве что на лето. А сейчас зима, чай, папаха теплее, ну и вообще...

Что значило «вообще», Ольховик не осмелился расшифровывать, боясь обидеть батьку, бывшего невысоким, а папаха зрительно добавляла ему роста. Но Махно догадывался, о чём смолчал начснаб, и вполне ценил его деликатность. Помнил присловье матери, оправдывавшей малый рост последнего «поскрёбыша» — сына: «Мал золотник, да дорог».

— Ну спасибо, Антон Макарович, — сказал он начснабу. — А австрийскую и немецкую форму выдай хлопцам, которые пооборвались в эскадроне Куриленки. Всё же неприлично будет перед высоким гостем голыми коленками сверкать. Да и сапоги там изыщи для них потеплее.

Трудно повстанческому интенданту исполнять свою главную обязанность — снабжать отряды одеждой, обувью, питанием да и теми же патронами, когда нет никаких источников, кроме трофеев. Поэтому после захвата села или города Ольховик первым делом скачет со своими помощниками по улицам, выясняя наличие складов и сразу выставляя возле них часовых. Сбиваются замки, отворяются двери, и если на складе обнаруживаются запасы обмундирования, шинели и сапоги (неважно чьи) — для начснаба это счастливейший день.

У повстанцев нет единой формы, и они щеголяют кто в чём, кто в крестьянской свитке, кто в шинелке, подбитой ветром, кто в богатой немецкой шубе, кто в матросском бушлате. И на ногах столь же живописное разнообразие — от разбитых лаптей и опорок до щегольских, едва не генеральских, сапог или даже дамских ботинок.

Пленных, подлежащим расстрелу, повстанцы обязательно раздевают и разувают («на том свете не понадобятся»), а потом уже рубят шашками, экономя патроны и сберегая барахло. Снятое с «расстрелянных» обычно Ольховиком не приходуется, а делится среди повстанцев согласно нуждаемости. Всё равно начснабу облегчение — лишние заботы с плеч.

Поезд Дыбенко — три классных вагона и паровоз — подошёл к перрону станции Пологи к 12 часам. Его встречал почётный караул. Когда по ступенькам вагона сошёл богатырского сложения человек с чёрной бородкой и усами, одетый в кожанку и кожаные же галифе, оркестр грянул «Интернационал».

— Батько Махно, — представился ему Нестор, кинув к папахе ладонь.

— Дыбенко, — подал гость руку.

Маленькая батькина ладонь исчезла в огромной дыбенковской. Встряхивая её, гость счёл нужным всё же представиться:

— Павел Ефимович.

— Нестор Иванович, — последовал ответ.

Как водится, Дыбенко прошёл вдоль строя почётного караула, внимательно всматриваясь в обветренные лица бойцов. За ним не отставая шёл Махно, придерживая левой рукой эфес сабли. Оркестр умолк. Дыбенко, отойдя от строя так, чтоб виден был всем, взял под козырёк и громко сказал:

— Здравствуйте, товарищи!

В ответном приветствии оконфузились Куриленковские орлы: вразброд поздоровались и все по-разному.

Нестор, поморщившись, покосился на Куриленку, тот виновато пожал плечами: «Кто ж знал, что он ещё и здороваться начнёт, потренировались бы». Но гость сделал вид, что ничего страшного не произошло.

Вместе с Махно они прошли через вокзал, где на площади их ждала роскошная тачанка, обитая изнутри голубым сукном. Там же коноводы держали коней эскадрона, только что изображавшего на перроне почётный караул.

Массивный гость, ступив на подножку тачанки, наклонил её, жалобно скрипнувшую, в свою сторону. Махно сел с другой стороны. Лютый, сидевший на облучке, тронул. Не торопил, давая возможность кавалеристам Куриленки разобрать коней и выстроиться сзади тачанки.

Дыбенко увидел бронепоезд, который Махно велел специально закатить на крайний тупичок.

— Ого. А всё жалуетесь, что нечем воевать, товарищ Махно.

— Да вот всё подарками пробавляемся, — вздохнул Нестор.

— А кто подарил?

— Антон Иванович.

— Какой Антон Иванович?

— Деникин.

Дыбенко засмеялся и, поняв, что это камушек в его огород, сказал миролюбиво:

— Эх, Нестор Иванович, если б я делал эти проклятые патроны и ружья, а то ведь жду из Центра. А из Москвы, куда ни глянь, со всех сторон фронты.

— Ладно. Чего уж, — отмахнулся Нестор. — Обидно только за повстанцев, у меня одна винтовка на четверых, на каждую очередь выстраивается. Да и эти более половины от Деникина. Антанта ему оружие и амуницию, а солдат-то он из русских крестьян набирает. А им какой интерес за господ воевать? Переходят к нам целыми ротами с ружьями и даже с пулемётами.

— Что, и бронепоезд так же?

— Не, в нём экипаж наполовину из офицерья был, пришлось хитростью брать.

— Молодец, Нестор Иванович, ей-богу.

Для Махно похвала бывшего наркома была приятна, чего уж лукавить. Всем артистам свойственна эта маленькая слабость.

Когда проезжали усадьбу Классена, Махно сказал, указывая на постройки:

— Вот здесь была наша первая коммуна. Немцы нас разогнали.

— А я слышал, что вы вроде против коммун.

— Ерунда. Мы не против коммун и тех же совхозов, мы против их насильственного создания. Что ж это за коммуны, если в них будут гнать палкой? Мы за то, чтоб они создавались на добровольных началах, то есть по инициативе самих крестьян. Неужели не понятно?

— Всё понятно, товарищ Махно, и вы где-то по-своему правы, но сейчас война...

— Война, — перебил нетерпеливо Нестор. — У меня и в войну все отряды из добровольцев. И в войну надо хлеб сеять. Если не посеем, сославшись на войну, то на следующий год передохнут с голоду и белые и красные. Это случится, если начнём крестьян насильно загонять в эти совхозы.

По приезде в Гуляйполе Нестор предложил гостю пообедать.

— Нет, нет, Нестор Иванович, давайте сначала проведём совещание с вашими командирами. А уж после... Или вы их не собрали?

— Собрал, но не всех. Фронт опасно оголять. Но главные вызваны.

Тачанка в сопровождении конного эскорта подкатила к штабу, над входом которого, ради высокого гостя, рядом с чёрным висел и красный флаг.

Командиры уже были в кабинете батьки, сидели за длинным столом. На стене была прикреплена карта Екатеринославщины и Приазовья с Крымом и Донбассом.

За Дыбенко и Нестором в комнату вошли ещё три человека и сели в дальнем краю стола у двери. Их посчитали за телохранителей Дыбенко.

После представления своих командиров Нестор дал слово гостю.

— Товарищи, мы здесь все военные, и поэтому я начну с зачтения приказа нашего главнокомандующего товарища Скачко, — начал Дыбенко. — «19 февраля 1919 года. Секретно. Вверенные мне войска из частей, находящихся под командованием товарищей Дыбенко, Махно и Григорьева, приказываю свести в группу, которую впредь именовать Заднепровской Украинской Советской дивизией. Начальником этой дивизии назначается товарищ Дыбенко. Из отрядов атамана Григорьева образовать 1-ю бригаду, в составе которой выделить 1-й, 2-й и 3-й Заднепровские пехотные полки. Во 2-й бригаде образуются 4-й, 5-й и 6-й Заднепровские полки. В 3-ю бригаду, под командованием товарища Махно, будут входить 7-й, 8-й и 9-й Заднепровские пехотные полки...» Всё ясно, товарищи? — спросил Дыбенко, закончив чтение приказа.

— Как я понимаю, — заговорил Белаш, — нас вливают в регулярную армию?

— Да, вы правы.

— Но почему в приказе ни слова о нашем довольствии, о нашем снабжении? Или и дальше на подножном корму?

— Всё будет, товарищи, как только вы оформите эти полки. Здесь сейчас мы должны решить, кто возглавит эти три полка 7-й, 8-й и 9-й. Ну бригаду ясно, товарищ Махно.

— Батько Махно, — поправил Куриленко гостя.

— Да, да, батько Махно, — согласился Дыбенко, — и отныне кобриг-3. Теперь, кто будет командовать полками, Нестор Иванович? Вам видней.

— Мне-то видней, — вздохнул Нестор. — Но у меня народу да и командиров на армию хватит. Сколько мы можем содержать в штате бригады бойцов?

— 7075 человек вместе с командирами.

— А почему не 40 тысяч?

— Но, Нестор Иванович, командование исходит из возможностей тыла и снабжения.

— Я понимаю, Павел Ефимович. А что тогда я смогу сделать с 7-ю тысячами плохо вооружённых бойцов против 40-тысячной Деникинской армии, кстати, вооружённой до зубов? И что я скажу бойцам, которые окажутся за чертой списочного состава? Иди, мол, дорогой, домой, в тебе не нуждаемся. Так? А он доброволец. У него отца и мать, а может, и невесту белые убили, он горит священной ненавистью к белым. Да он на меня последний патрон стратит и прав будет. Нет, товарищ Дыбенко, мы с этим не согласны.

— Правильно, верно, батька, — зашумели командиры.

Дыбенко понимал правоту махновцев, но ничего сделать не мог. Не смог переубедить их тем, что «руспублика не в силах содержать лишний штата». Но тут не выдержал Дерменжи:

— А на кой чёрт нам сдался этот штат? Били мы белых без штатов, проживём и дальше без них.

Но ему неожиданно возразил Махно:

— Э-э, нет, молдаванин, нам Красная Армия протягивает руку и мы должны её принять.

— Но, батька, в этой руке хоть бы грош ломаный.

— Ладно, ладно, не задирай гостя. Такие вещи не начдив решает и нечего нападать на Дыбенку. Пусть эта цифра 7 тысяч и умрёт здесь, бойцов нечего обескураживать. Будем воевать, как воевали. Павел Ефимович, пиши командиров полков. Так. 7-й полк — командир Калашников, 8-й — Куриленко, над 9-м, — Нестор помедлил, словно раздумывая, — примет команду Тахтамышев. Всё.

Семён Каретников сменился в лице, но промолчал, Прокопенко засопел, словно воз повёз. Но Махно не хотел обижать своих старых боевых товарищей:

— Отряды товарищей Каретникова и Прокопенко поступают в личное распоряжение комбрига, то есть моё.

— Основная задача вашей бригады, — заговорил Дыбенко, встав к карте, — рейдировать по коммуникациям Деникина. Я знаю, ваша пехота пешком почти не ходит, вся на тачанках, что будет обеспечивать вам внезапное появление, быстрое исчезновение после боя и отрыв от преследования.

— Для тачанок нам нужны пулемёты, а к ним как можно больше патронных лент, — сказал Нестор.

— Я постараюсь вам помочь. У меня в поезде есть 20 пулемётов для начала.

— Вот за это спасибо, — сказал Махно. — Но нам бы ещё с сотенку не мешало.

— Оно бы и от двухсот не отказались, — усмехнулся Куриленко.

И за столом все заулыбались от разгоревшегося вдруг у махновцев аппетита.

— Остальное будете брать у Деникина, — отшутился Дыбенко. — Он , пожалуй, побогаче меня.

Обрисовав командирам оперативную обстановку, начдив наконец перешёл к последнему вопросу, который, — чувствовал, — будет не очень приятен анархистам.

— Теперь, товарищи, коль вы становитесь регулярной частью Красной Армии, я хочу представить вам ваших политкомиссаров. Вот политком бригады товарищ Петров.

В конце стола у двери поднялся один из пришедших, которого сочли телохранителем.

— Прошу любить и жаловать, — продолжал Дыбенко. — Из пролетариев, большевик. Политкомом в 7-й полк идёт товарищ Конев, в 8-й — Карпенко. Оба тоже коммунисты-большевики, политически подкованы.

Дыбенко видел, что представление политкомов не очень-то вдохновило присутствующих, а Куриленко даже съязвил, подхватив последнее слово начдива:

— У меня в эскадроне тоже все подкованы.

Но никто не осадил шутника, даже Махно смолчал, он понял, что этому Карпенке светит нелёгкое начало в полку Куриленко.

— Ну что ж, товарищи командиры, — сказал батько, — давайте поблагодарим начдива за такую заботу о нашей бригаде.

Махно, в сущности, продолжил филиппику Куриленки, только в более завуалированной форме.

— Эх, если б ещё и патроны нам, мы бы и Деникина причесали... и подковали.

Командиры заухмылялись, а Дерменжи даже прыснул в кулак. Но Махно был серьёзен.

Дыбенко вполне оценил остроумие своих новых подчинённых:

— Я полагаю, мы хорошо поняли друг друга. Теперь, пожалуй, можно и подзаправиться. А? Нестор Иванович?

Во время позднего обеда, на котором явился и «коньяк гуляйпольский», было произнесено несколько тостов: за вступление повстанцев в Красную Армию, за грядущие успехи, естественно, за здоровье батьки, а по предложению последнего, за товарища Дыбенко. Так что начдив и комбриг отправились в гостиницу на хорошем взводе.

Сзади тенью их сопровождал Лютый — адъютант и телохранитель батьки, в кармане которого булькала бутылка с «коньяком г-п». Именно он расстарался принести в номер лампу, поставил на стол бутылку, стаканы и закуску.

— Спасибо, Петя, — сказал Нестор, — можешь отдыхать.

Лютый понимает батьку с полуслова: надо поговорить с начдивом с глазу на глаз.

Дыбенко снял кожанку, повесил её на крючок. Ремень с портупеей и тяжёлой кобурой положил на тумбочку.

— Нестор Иванович, не возражаешь, если я прилягу?

— Ложись, Павел Ефимович, о чём разговор.

Дыбенко прилёг на кровать, протянул ноги на стул, вздохнул громко, облегчённо: «Фуф!»

— Павел Ефимович, а ведь я читал вашу статью в «Анархисте», не упомню, как она называлась.

— «К левым товарищам — рабочим», — подсказал Дыбенко.

— Да, да именно так. Но мысли, высказанные в ней, я помню: что де правящая партия большевиков-соглашателей сдаёт октябрьские завоевания, и вы рады, что теперь не состоите в ней. Так ведь?

— Пожалуй, — согласился Дыбенко.

— Но теперь, как я понимаю, вы опять в партии, иначе вам не доверили бы пост начдива.

— Верно, Нестор. Как и то, что не далее как сегодня утром мы с тобой договаривались не вести политические дебаты.

— Ну ладно, раз тебе неприятно, — перешёл и Махно на «ты». — Не будем трогать струны сердца. Може, выпьем?

— Нет. Спасибо. Я пас.

— Ты этих комиссаров мне зачем привёз, что, не доверяете мне?

— Да ты что, Нестор? Просто в Красной Армии такой порядок, в каждой части кроме командира должен быть политком. Они вместе решают задачи, и вообще политком отвечает за воспитательную работу среди бойцов.

— И командиров, — вставил Махно.

— И командиров, конечно, — согласился Дыбенко.

— Это, если такой командир, как Григорьев, которому вы доверили первую бригаду. Он и Петлюре верно служил и вам послужит ещё вернее. Вот ему, наверно, комиссар не помешает. А мы всегда и гетмана лупили, и Петлюру не жаловали. Вот и золотопогонников шуруем, нам бы только указчиков поменьше.

— Вот насчёт золотопогонников, Нестор Иванович. Я при многолюдье не очень хотел распространяться, хоть там и командиры сидели, наверняка завтра по всей армии разнесут; а среди отрядов, я уверен, есть и деникинские уши. Так вот, наперво твоя задача — взять Волноваху, а оттуда — прямой путь на Мариуполь.

— А Бердянск?

— Ну Бердянск само собой, там на рейде, говорят, французы стоят. Если возьмёшь Мариуполь, буду ходатайствовать о награде.

— Ни черта ты не понял, Павел Ефимович, разве ж я за награды воюю? Можешь Григорьеву сулить, а мне лучше дай патронов и винтовок побольше. Вот и будет для меня награда.

— Я буду обеспечивать твой правый фланг. Возьму Мелитополь и попробую прорваться в Крым.

— В Крым? — удивился Нестор. — Зачем?

— Вот те раз. Владея Крымом, мы можем перерубить Деникину морские коммуникации. И потом, если честно, у меня с Крымом свои счёты.

— Личные что ли?

— В каком-то смысле. Когда меня ЦК отправил на подпольную работу в Севастополь, я попал к белым. Грозила мне, браток, стенка. Хорошо моя жена Коллонтай взялась за дело, вытащила меня из-под верного расстрела.

— А кто она у тебя?

— Член Совнаркома. Подняла шум: нельзя, мол, такого товарища, как Дыбенко, белым на съедение отдавать. Убедила Ленина, что я чуть ли не бриллиант в Революции. Меня обменяли на какого-то беляка, который у железного Феликса уже ждал пулю.

— Хорошо иметь такую жену, — сказал Нестор. — Может, всё же выпьем за неё.

— А ты что, не женат?

— Был. А потом ей сказали, что я убит, и она другого нашла. Но я не в претензии. Наливать что ли, бриллиант революции?

— Ладно. Наливай, но полстакана, а то не усну.

8. Волнения в Волновахе

Волноваху махновцам пришлось брать дважды. Белые понимали, что эта станция открывает дорогу на Мариуполь, и дрались за неё отчаянно.

За неделю до взятия Волновахи Семён Каретников со своим отрядом, при поддержке кавалеристов Куриленки, взял Бердянск и по приказу Махно стал начальником его гарнизона. Нестор был доволен, что его соратнику нашлась наконец достойная его должность. В помощь Каретникову комендантом города и порта был назначен Уралов, а Черняк — начальником контрразведки Бердянска.

Поскольку главное направление очередного удара махновской бригады уже ясно прорисовывалось не только для красных, но и для белых, в Волноваху перебрался штаб во главе с батькой, и на 21 марта было назначено совещание командного состава. Помимо командиров на совещание прибыли и Чернокнижный с Херсонским, ездившие на III Всеукраинский съезд Советов.

Первым выступил Махно, чтобы довести до командиров приказ по группе войск Харьковского направления:

— Товарищи, на нашу дивизию возложена важная и ответственная задача. Комдив Дыбенко со 2-й бригадой идёт в наступление на Новоалексеевскую с целью овладения железной дорогой через Чонгарский полуостров, чтобы не дать противнику взорвать Чонгарский мост. Наша 3-я бригада наступает на Мариуполь, уничтожая живую силу противника. Город будут брать полки Куриленко и Тохтамышева. Учтите, на рейде Мариуполя присутствуют корабли Антанты и ещё неизвестно, как они себя поведут. Поэтому войти в город надо как можно быстрее. Слышь, Василий?

— Слышу, батька, — ответил Куриленко, откидывая со лба свою соломенную чёлку. — Влечу на плечах у противника.

— Теперь предоставим слово начальнику контрразведки Голику. Давай, Лева, докладывай.

Голик разложил перед собой листики, но говорил, почти в них не заглядывая:

— Что я хочу сказать о Крымской группе под командой Дыбенко, о которой вскользь упоминал батько. В его группу входит семь пехотных полков, один кавалерийский и сильная артиллерия. А у нас? Всего два полка, наши просьбы об оружии игнорируются, нас кормят «завтраками», а если и дают винтовки, то итальянские, под которые наши патроны не подходят. Что это, как не умысел? Создаётся впечатление, что нас хотят свести на нет. Наша бригада находится в постоянных кровопролитных боях. А где оценка нашим победам? Думаете у нас в верхах? Нет, — у наших врагов. Деникин установил премию за голову батьки Махно в полмиллиона рублей. Не за начдива, не за командующего, а за комбрига Махно.

— Спасибо, Лева, за информацию, — усмехнулся Нестор. — Была б самому не нужна, за полмиллиона отдал бы Деникину.

От этой мрачной шутки никто не засмеялся.

— Но, Нестор Иванович, у меня есть сведения, что вас хотят ликвидировать красные и вроде из охраны Дыбенко.

— Ерунда, Лева, я говорил на этот счёт с Дыбенко. Он меня заверил, что, если услышит, что против меня что-то затевается, первым меня предупредит.

— Не забывай, батька, что он большевик, а у них зачастую слова и дело — абсолютно разные вещи. Поэтому я предлагаю удвоить состав телохранителей батьки.

Это предложение было принято командирами единогласно.

— По тылам есть случаи преследования махновцев. Активизируются продотряды, в задачу которых входит изъятие хлеба у зажиточных крестьян без всякой оплаты. В пропагандистской работе властей замечается оживление, направленное на компрометацию нашего движения и лично товарища Махно.

— У тебя всё? — спросил хмурясь Махно.

— Всё, батько.

— А что скажут наши делегаты, вернувшиеся с III Всеукраинского съезда Советов? Чернокнижный?

— Увы, ничего хорошего. Во-первых, нам с Херсонским даже не дано было право голоса, хотя выступить мы смогли. Из всех решений стало ясно, что большевики многопартийную систему не потерпят, мы являемся для комиссаров политическими противниками.

— Это не ново, — хмуро заметил Махно и спросил Белаша: — Виктор, где комиссар Петров? Почему его нет?

— Он вроде в караульной роте.

— Пошли за ним. Продолжай, Чернокнижный.

— Против нас готовится и уже ведётся кампания клеветы и лжи с целью опорочить нас в глазах общества, а потом и ликвидировать.

В дверь заглянул встревоженный Чубенко и, встретившись глазами с взглядом батьки, попросил его выйти. Махно поднялся и, велев Чернокнижному продолжать, вышел.

— Что случилось?

— Нестор, там явились женщины из немецкой колонии Яблуковой, плачут, просятся к тебе. Там Щусь у них натворил чего-то нехорошее.

— Щусь? Он же днями ездил туда за контрибуцией.

— Ну да. И расстрелял там несколько человек.

— Мерзавец.

— Поговори с женщинами. Они чего-то просят.

Махно вышел на крыльцо и увидел группу плачущих женщин. Одна, узнав его, бросилась перед ним на колени:

— Ой... мойбауэр... нихт давай... эршиссен.

— Ты зайди, — сказал ей Махно. — Объяснишь.

Женщина пошла за ним, с нею шёл рядом Чубенко, стараясь как-то её ободрить:

— Батько разберётся, не реви.

В кабинете Махно кивнул Чубенко:

— Налей ей воды, пусть успокоится.

Женщина выпила воду, заговорила умоляюще, путая немецкие и русские слова:

— Майн бауэр... муж, муж... Шеф эршиссен... стреляй... мне нихт отдать.

— Что она говорит? — спросил Махно.

— Её мужа расстреляли и вроде труп не отдают.

Махно побледнел, глаза его сузились:

— Напиши записку, я подпишу.

— Как, батька?

— Как, как, — разозлился Махно. — Как обкакались так и пиши, чтоб удоволить её и других женщин. Быстро.

Чубенко исчез и вскоре воротился с бумажкой.

— Вот. Я и печать стукнул.

Махно взял бумажку, подмахнул её, проткнув пером окончание подписи. Подал женщине:

— Возьми, и пусть только кто попробует не исполнить.

— Данке, данке, — залепетала, заливаясь слезами, женщина, пятясь к двери.

Едва за ней захлопнулась дверь, Нестор приказал Чубенке:

— Живо ко мне Щуся! Он на совещании.

Едва Щусь появился в кабинете, Махно, сверкнув глазами, спросил осевшим от сдерживаемого гнева голосом:

— Ты что натворил в немецкой колонии?

— Взял контрибуцию 50 тысяч и сдал Ольховику всё до копейки.

— А за что расстреливал?

— Они ж стали доказывать, что у них не наберётся столько, мол, поедем к соседям, займём. Для устрашения ликвидировал самых упорных.

— Сколько?

— Чего сколько?

— Сколько ликвидировал, гад?

— Восьмерых.

Нестор вскочил взбешённый, заорал, брызгая слюной:

— Я тебя самого, сволочь, ликвидирую.

— Но, батя...

— Молчать! Оружие на стол. Живо! Ну!

Щусь снял саблю, положил на стол, вынул из кобуры пистолет и положил возле сабли.

— Чубенко, — крикнул Махно и, когда тот явился на пороге, приказал: — Быстро вызови из караулки бойца. Щусь арестован, пойдёт под суд.

Чубенко исчез.

— За что, батя? — спросил Щусь.

— За самоуправство. Большевики под нас яму роют, а ты им помогаешь, мерзавец.

— Да ты что, батя? Я с первых дней с тобой рука об руку. Да у меня этого и в мыслях не было.

— Замолчи. Перед судом будешь оправдываться. Ты расстрелял восьмерых ни в чём неповинных людей. Да за одно это... Ну ладно, война, чего не бывает. Так ты ж, мерзавец, не разрешил женщинам взять трупы для похорон. Ты анархист, а поступил как деникинец, негодяй. Молчи! — рявкнул грозно Нестор. — Пока я сам тебя не шлёпнул.

Глаза у батьки горели такой лютостью, что Щусь не на шутку испугался: «А ведь запросто убьёт. Лучше помолчу».

Вошёл повстанец с винтовкой.

— Щусь арестован, — сказал Махно. — Веди его под замок. Вздумает бежать, стреляй.

Ошарашенный такой новостью повстанец помолчал, не умея быстро вникнуть в содержание невероятного приказа, но Махно подхлестнул:

— Ты оглох?

— Никак нет.

— Исполняй.

Когда Чубенко заглянул к Махно, тот быстро ходил из угла в угол. Алексей прислушался — сплошной мат из уст обожаемого батьки. Заметив в дверях Чубенку, Нестор крикнул:

— Верни его. Живо.

— Есть! — не скрывая радости, сказал Чубенко и кинулся догонять арестованного. Нагнал их уже у караулки.

— Давай назад к батьке.

— Ещё чего, — упёрся вдруг Щусь, решивший, что Нестор зовёт для немедленной расправы. — Раз арестован, садите под замок.

— А ты чего рот раззявил, — напустился Чубенко на караульного. — Тебе приказ батьки до фени? Веди его в штаб.

Когда они вошли в кабинет, Махно сидел за столом. Кивнул караульному: выйди. Махно прищурясь смотрел на Щуся и заговорил пониженным едва не до шёпота голосом:

— Возьми свои цацки, мерзавец. И вон, на фронт, чтоб мои глаза тебя не видели. И запомни, если подобное повторится, пристрелю как собаку. Сам.

Махно вернулся на совещание, когда там докладывал Черняк. Рядом со своим креслом Нестор увидел комиссара Петрова.

— ...Я не знаю, что делать, товарищи, — жаловался Черняк. — Рядом с моей контрразведкой большевики посадили свою Чеку. Она только мешает нам. Арестовывает наших хлопцев. Что ж это такое?

— Как у тебя идут дела с формированием бригады? — спросил Махно.

— Из гуляйпольцев уже сформировали кавалерийский полк в 650 сабель и стрелковый батальон в 800 штыков.

— А как у Ищенко и Паталахи?

— Они формируют в своих сёлах. Но сейчас добровольцев мало, начинается посевная.

— Да, да, хлеб всем нужен. Кое-кто забывает об этом, думает он сам на берёзах растёт.

Это был камушек в большевистский огород, но комиссар Петров смолчал. Махно завёлся:

— Это чёрт знает, что творится, товарищ Петров. Вы же обещали у нас распустить ваши Чеки, продотряды. Не трогайте вы крестьян. Предоставьте нам свободу анархо-коммунистического строительства. Делайте ваши эксперименты за пределами наших районов, не вмешивайтесь в наши семейные дела!

-— Товарищ Махно, загляните в наш договор, — заговорил Петров. — Мы с вами в военном союзе. Занятые территории принадлежат и вам и нам. Мы не виноваты, что рабочие не хотят жить без власти и по своему почину создают свою Чеку, чтоб защитить себя от ваших партизан.

— Я не так, как вы, понимаю союз. Вместе мы бьём Деникина, но цели наши разные. Ваши комиссары допущены в полки для координации совместных действий, а не для шпионажа и пропаганды. От имени Союза анархистов Гуляйполя и Военно-Революционного Совета я вас предупреждаю: не мешайте нам, уберите своих насильников-чекистов, прекратите агитацию и всё будет хорошо. Не уберёте, не прекратите —• разгоним силой, — твёрдо заключил Махно. — И только.

— Это ваше мнение? — холодно спросил Петров.

— Не только моё, а вот всех их, — кивнул Махно на командиров. — И всего Екатеринославского крестьянства.

Командиры зашумели одобрительно:

— Верно... Правильно... Сколько можно?

Махно вернулся в свой кабинет в сопровождении Белаша и Озерова. Батька был хмур и зол. Туда же было вошли Каретников с Черняком. Нестор, словно впервые увидев их, закричал:

— А вы что здесь делаете? На кого город бросили?

— Ты ж сам вызывал, — рассердился Каретников.

— Марш сейчас же в Бердянск.

— Сейчас едем, — огрызнулся Каретников. — Какого дьявола орёшь, как унтер?

На крыльце столкнулись с Чубенко.

— Алексей, чего это на батьке чёрт верхом поехал?

— Ой, братцы, не говорите. Щусь его рассердил. Ездил в немецкую колонию за контрибуцией и человек восемь расстрелял.

— От Федоски это можно было ожидать, — сказал Черняк. — Вообразил себя правой рукой батьки.

— Нестор его едва не шлёпнул. Оружие отобрал, отдал под арест, а потом вернул и выгнал.

— Куда?

— На фронт, куда ещё.

— Оно и верно. Федоскино дело на передовой быть, а не по штабам ошиваться. Из-за него, гада, и нам влетело.

9. Взятие Мариуполя

Мариуполь оказался крепким орешком. Сюда сбежались деникинцы из Волновахи и других станций и полустанков. Отступать им было некуда, за спиной плескалось море. Правда, на рейде стояла французская эскадра, и деникинцам удалось уговорить адмирала поддержать осаждённых огнём. Французы согласились, но не из солидарности с белыми, а из своих интересов: в порту высилась гора прекрасного донецкого угля в 3,5 миллиона пудов.

Из-за огня эскадры первая атака повстанцев, 19 марта, была отбита. Махновцы отошли, но всё равно не чувствовали себя побеждёнными, в лагере играла гармошка, горланились весёлые песни.

22 марта к лагерю прибыл Дыбенко на своём поезде. Пришёл в штаб Махно, тоже расположившийся в вагоне.

— О-о, Павел Ефимович, — не скрывая радости воскликнул Махно. — Теперь Мариуполь возьмём, раз начдив здесь.

Дыбенко со всеми поздоровался за руку, подмигнул как старому знакомому Чубенко:

— Что, союзник, забуксовал малость?

— Почему? — не согласился Алексей. — Мы просто провели разведку боем.

У окна Дыбенко увидел незнакомца, такого же богатыря, как и он сам, Нестор перехватил его взгляд.

— Знакомьтесь, Лев Зиньковский, только что из Мариуполя. Он из здешних, тоже страдник анархизма. Под Царицыном у Черняка в начальниках штаба обретался.

— Я слышал о вас, — подал Зиньковскому руку начдив. — И рад за тебя, Нестор Иванович, что к тебе слетаются хорошие люди.

— Я думаю ему, как местному, поручить контрразведку в Мариуполе. Лева говорит, он в городе всех собак знает.

— Что ж, это идея, — усмехнулся Дыбенко, присаживаясь к столу. — Дело за малым, надо взять Мариуполь.

— Возьмём. Лева вон по карте нам показал, откуда лучше атаковать, где у них пушки, где пулемёты. И потом, они там уже в портки наложили. Лева, скажи.

— Да, — подал басовитый голос Зиньковский. — Среди деникинцев ужасная паника, многие ищут лодки, хотят на них бежать. Сносятся с французской эскадрой, не иначе напрашиваются в пассажиры.

— И как вы думаете, французы согласятся?

— Вряд ли. Они ещё не вывезли уголь из порта и, я думаю, не захотят ссориться с повстанцами.

— Уже поссорились, — засмеялся Махно. — Дырка им от бублика, а не уголь.

Именно в это время на французском флагманском крейсере шло совещание, на котором было принято решение: «Огневую поддержку Мариуполю более не проводить, так как сдача города повстанцам неизбежна. Поэтому лучшая позиция — нейтралитет. И потом, надо помнить, что именно Франция была родиной первых революций, что именно у нас прекрасный гимн «Марсельеза», ныне часто исполняемый в революционной России». О чём только не вспомнишь ради драгоценного угля. Был бы он в трюмах, эскадра давно бы шла по Дарданеллам.

— Пойдём в мой вагон, — пригласил Дыбенко Нестора. — У меня есть кое-что получше гуляйпольского коньяка.

— Спасибо, Павел Ефимович, я уже привык к своему самогону, самое крестьянское питьё.

Нестор не забывал совет Голика: «Не доверяй большевикам. Будут куда звать, хоть на честь, не езди. Может оказаться ловушкой».

— Ах, Лева, неужли ты думаешь, что меня, старого воробья, можно на мякине провести, — отвечал батько своему контрразведчику. — Но за совет спасибо. Не забуду.

— Мне с тобой хотелось с глазу на глаз поговорить, — молвил негромко Дыбенко. — Посоветоваться.

— Идём в моё купе, — предложил Махно и сказал остальным: — Отдыхайте, хлопцы. Утро вечера мудренее.

В своём купе Нестор сразу поставил на столик бутылку самогонки, высыпал ворох вяленой рыбы. Стал наполнять стаканы.

— Ну, как мой Озеров? — спросил Дыбенко. — Пригодился?

— Хороший штабник, Белаш им доволен. Ну, Павел Ефимович, давай первую за Мариуполь.

— За наш Мариуполь, — добавил Дыбенко.

— За наш, естественно, — согласился Махно и выпил стакан не морщась.

— Я что мыслю, Нестор. После Мариуполя ты сразу нацеливаешься на Таганрог, там сидит твой друг Антон Иванович. Конечно, ты его не пленишь, факт, но пощекочешь, чтоб он знал, с кем имеет дело. А я ударю на Крым.

— Ну ты мне это уже говорил.

— Я помню. Тогда мечталось, а ныне само просится к осуществлению. Я, дурак, поделился этой мыслью с командующим. Он на дыбы: «Дальше Перекопа не сметь!», да ещё и Ленину наябедничал. Тот назвал этот план авантюрой. Ну что они видят, сидя там, в Кремле? Да и этот командующий из Харькова? Нам-то на месте ясней ясного. Я наступаю на Мелитополь, беру Крым и через Керченский пролив выхожу Деникинской армии в тыл. Каково?

— По-моему, здорово, — сказал искренне Махно, снова наполняя стаканы. — Это ж ход конём.

— Вот именно, — подхватил Дыбенко. — А они там, крысы тыловые: авантюра, авантюра.

— Так ты что, Павел, как я понимаю, хочешь послать их к такой матери?

— Конечно.

— Но ты же знаешь, не хуже меня, что у вас, большевиков, бывает за нарушение приказа.

— Знаю. Но есть ещё прекрасный завет: победителей не судят.

— Это в нормальных, цивилизованных государствах, а в большевистской России всё может быть, — вздохнул Махно.

— Да знаю я, Нестор, — отмахнулся Дыбенко. — За Нарвский конфуз чуть не шлёпнули свои. В Севастополе белые уж на мушку брали. Пронесло.

— А на третий может и не пронести, Павел Ефимович.

— Ничего, говорят, бог троицу любит. Давай выпьем.

— За троицу? — усмехнулся Махно.

— За удачу, батька, за удачу.

В своём кабинете, только что проведя совещание и всех отпустив, Деникин сидел в кресле, устало потирая переносицу. Дверь бесшумно отворилась, появился начальник штаба генерал Романовский, стройный, ещё не старый, с чуть посеребрёнными висками.

— Ваше превосходительство, генералы Слащёв и Шкуро в приёмной.

— Пригласите обоих. И сами будьте при разговоре.

Генералы вошли, щёлкнули одновременно каблуками, у Шкуро звякнули шпоры, одет он был в черкеску с газырями.

— Ваше превосходительство, прибыли по вашему приказанию.

— Садитесь, господа, — мягким голосом пригласил Деникин. — Ближе, ближе, Андрей Григорьевич, что вы там на самом краю.

Шкуро сел напротив Слащёва.

Начальник штаба расположился на одном из мягких стульев около стены. Деникин помолчал, даже на несколько мгновений прикрыл глаза. Главнокомандующему, тем более переутомившемуся, можно держать любую паузу. Впрочем, Антон Иванович был тактичный человек и этим не злоупотреблял.

— Александр Яковлевич и Андрей Григорьевич, я вызвал вас вот по какому вопросу. По инициативе начальника штаба, — кивок в сторону Романовского, — вы провели операцию по дезинформации красного командования. А именно, распространили по соединениям приказы готовиться к удару на Луганск. У красных разведка, слава богу, хорошая, и они клюнули на нашу наживку, оголили свой правый фланг, оставив весь район Приазовья, в сущности, на попечение бандитских групп повстанцев, которыми номинально командует некий...

— Махно, — подсказал Слащёв.

— Да, да, этакий современный Пугачёв. Бандит и разбойник. Сейчас он подступил к Мариуполю и, видимо, возьмёт его. Ваша задача, Александр Яковлевич, захлопнуть его в этой ловушке, для чего — взять Волноваху, поскольку, наступая на Мариуполь, Махно наверняка оставил там небольшой гарнизон, если вообще оставил, и постараться прижать его к морю, а если получится, и столкнуть его туда. Вы, Андрей Григорьевич, с вашими конниками врываетесь в тылы повстанцев в направлении Гришина, имея в перспективе взятие Александровска и Екатеринослава. И никакой пощады этому сброду. Вешать, расстреливать. Поскольку наша главная цель — Москва, мы должны обеспечить тишину в тылу. На вас, господа, и возлагается эта ответственная миссия. Чтобы после вашего рейда я не слышал этого имени — Махно. Вопросы есть?

— Да, ваше превосходительство, — сказал Слащёв, — значит, наши корпуса не будут участвовать в походе на Москву?

— Почему же? Покончите с этим сбродом, милости прошу. Завоюете право первыми войти в первопрестольную.

— Спасибо, ваше превосходительство, будем стараться.

— Постарайтесь, господа, для святой Руси, постарайтесь. Бог вам в помощь.

25 марта началось второе наступление на Мариуполь. Белые стреляли довольно густо из пушек и пулемётов, чего нельзя было сказать о повстанцах, у них как обычно было в обрез патронов. Они наступали молча, что особенно впечатляло деникинцев, действовало им на нервы: «Идут как привидения».

Во фланг позиции деникинцев ударил кавалерийский полк Куриленко. Это сломало оборону противника, белые побежали, настигаемые клинками повстанцев. Сам командир срубил более пяти деникинцев.

27 марта повстанцы полностью овладели Мариуполем и начдив телеграфировал Совнаркому УССР: «Мариуполь взят. В боях отличились 8-й и 9-й полки бригады Махно. Несмотря на губительный огонь противника, полки дошли до соприкосновения с противником, под командованием товарища Куриленко бросились в атаку и штурмом взяли укрепления белых. Прошу наградить т. Куриленко Орденом Красного Знамени...» Далее в телеграмме перечислялись богатые трофеи: уголь, оружие, тральщики, паровозы.

Как только у причала был зарублен последний юнкер, с французского крейсера был спущен катер и направился к берегу, выбросив на носу белый флаг.

— Уж не сдаваться ли надумал француз, — предположил Чубенко.

— А что ты с крейсером будешь делать? — спросил усмехаясь Махно. — Пахать?

— Как что? Плавать, воевать. Дерменжи бы за капитана, он же на «Потёмкине» плавал.

— Угу. И на гармошке бы играл.

Штабные засмеялись над шуткой батьки.

Катер пристал к причалу, из него выскочили три французских офицера и направились к группе повстанцев.

— Кто есть женераль?

— Я есть женераль, — ответил Махно, даже не улыбаясь. — А по-нашему батька. Батька Махно.

— О-о, Махно... много знать...

— Слушай, Алексей, ни черта он «не знать», — обернулся Махно к Чубенко. — Найди переводчика с французского.

— Чего его искать? Дерменжи во Франции года два или три лягушек жрал. Значит, по-ихнему разуметь должен.

Нашли Дерменжи, привели к причалу. Тот внимательно выслушал француза:

— Он говорит, что они должны забрать свой уголь, за который уплатили деньги Деникину.

— Хрен им, не уголь. Я приказал Ольховику вывезти весь в Гуляйполе.

— Что, так и сказать?

— Зачем? Откажи дипломатично, мол, этот уголь — наша военная добыча, мы за него кровью платили. И потом, у нас война с Деникиным.

Француз, выслушав Дерменжи, вдруг затараторил быстро, замахал руками. Протарахтев словно пулемёт, уставился на Махно.

— Он говорит, что они ничего не имеют против нашей войны с Деникиным, что они держат нейтралитет.

— Скажи ему, знаем мы их нейтралитет: при первом штурме лупили по нам из всех стволов.

— Он говорит, что надо вести переговоры с адмиралом, чтоб ты поехал с ним на крейсер.

— Скажи: хлеб за брюхом не ходит. Они просители, вот пусть он сюда и приезжает, адмирал ихний.

— Он говорит, что адмирал не может оставлять свою эскадру.

— Я тоже не могу оставлять мою бригаду.

— Он просит на крейсер послать полномочную делегацию.

— Полномочную? — Нестор взглянул на Чубенко. — Алёша, ты у нас всегда в послах обретался. Сплавай к адмиралу.

— Это можно. Только что я ему говорить должен?

— Скажи, что мы можем отпустить им угля пудов 500, но только в обмен на оружие или патроны.

— А он меня засадит в каталажку.

— Не засадит, мы оставим у себя этих французов в залог. Если с тобой что случится, мы их утопим.

— Это меня, конечно, утешит, — вздохнул Чубенко.

На крейсере делегацию из трёх человек, возглавляемую Чубенко, встретили с подчёркнутой доброжелательностью. Провели их в адмиральскую каюту. Адмирал седой, но ещё довольно стройный и подтянутый, пригласил их к столу, на котором стояла бутылка шампанского, коньяк, корзина с апельсинами, предложил выпить по рюмке. Чубенко сказал Дерменжи:

— Пусть говорит, чего ему надо. Думает угостит, так мы растаем.

— Дурак ты, Алёха, у них принято угощать гостей.

— Ладно. Не учи. Мы тоже знаем, как гостей встречают. Но мы не в гости приехали, а вести переговоры.

Дерменжи, выслушав адмирала, сказал:

— Он говорит, что вполне сочувствует нашей революции, что этот уголь уже оплачен из французской казны и надо договариваться миром.

— От его «сочувствия» у меня до сих пор барабанные перепонки гудят, а то, что они платили деньги врагам революции, это их дело. Уголь наша собственность, если хочет получить пудов 500, мы готовы поменять его на оружие.

— Он говорит, этого мало.

— Пусть за это скажет спасибо.

Дерменжи стал говорить адмиралу, тот нахмурясь начал что-то резко отвечать, Дерменжи, в свою очередь, повысил голос. Чубенко, поняв, что переводчик взял инициативу на себя, потребовал:

— Переводи.

— Пошёл к чёрту, — огрызнулся Дерменжи и опять начал шпарить по-французски и даже тыкать пальцем в сторону адмирала.

— Ты срываешь переговоры, — пытался Чубенко остановить красноречие потёмкинца.

— Отстань, — отмахнулся Дерменжи как от назойливой мухи. — Не понимаешь, так заткнись.

— Дам по уху.

— Только попробуй.

И опять двусторонняя французская трескотня.

Конечно, Чубенко никогда бы не ударил, он просто припугнул молдаванина. Не хватало ещё при чужих затеять драку. Но тот вошёл в раж и читал адмиралу целую лекцию. Судя по всему, неприятную для француза. Вот о чём только, иди догадайся. Закончив, повернулся к выходу:

— Идём, Алёшка.

— Ты чё ему сказал? — пытался Чубенко хоть как-то вернуть себе статус главного переговорщика.

— Потом.

Они спустились по трапу в катер, и уже когда отошли от крейсера, Дерменжи заговорил:

— Понимаешь, стал угрожать, дескать, открою огонь со всех орудий и сравняю город с землёй.

— А ты?

— А я ему дал промеж глаз: только попробуй, говорю, сделать хоть один выстрел, ваш крейсер мигом будет на грунте.

— А он?

— А он: как вы это сделаете? А я ему: не беспокойтесь, у нас есть несколько торпед, и первую я всажу вам ниже ватерлинии. Пришлось признаться, что я с « Потёмкина» и это очень даже хорошо умею делать. Подзагнул ему, что два эсминца отправил на дно, а чтобы поправдивей было, даже имена их назвал: «Грозный»-де и «Громобой».

— А есть такие?

— Наверное, есть.

— Ну молодец, — похвалил Чубенко, — правильно действовал.

— А ты: «Переводи, переводи». Тут, брат, важны напор и быстрота.

— Виноват, — признался Чубенко. — Не сердись, Дерменжи.

10. Коса на камень

Махно, привыкший по-партизански нигде долго не задерживаться, спешил и в Мариуполе, приказав день и ночь вести отгрузку угля, благо в трофеях, кроме бронепоезда, было 18 исправных паровозов с подвижным составом. Реквизировав в банке полтора миллиона, Нестор передал деньги Ольховику:

— Макарыч, нанимай рабочих, горожан, плати, не жадничая. Не могу бойцов трудить, надо Волноваху удержать, пока не вывезем в Гуляйполе все трофеи.

Не стал батька и сам жадничать, по просьбе начдива, переданной ему в телеграмме, отгрузил по эшелону угля в Александровск и в Екатеринослав. Но, конечно, главным адресатом было Гуляйполе:

— Надо пустить все предприятия, — мечтал он. — Рабочие тоже должны трудиться, а не только крестьяне.

С 1 апреля под Волновахой и вдоль моря начались ожесточённые бои, поначалу удачные для бригады. В первый же день была взята Ново-Николаевская, от которой до Таганрога оставалось 70 вёрст. Махно лично водил в атаку бойцов, что всегда было вдохновляющим моментом для рядовых. Видя впереди цепи его белую папаху, многие кричали упоённо:

— За батьку, за Махно! Ур-р-а-а.

И уж тогда ломились так, что никакая стрельба их не могла остановить. Дошла и до белых слава отчаянного непобедимого повстанца, и нередко одно его имя заставляло роты трепетать.

2 апреля были освобождены Весело-Вознесенка, на море, Стила и Бешево на линии Волноваха — Кутейниково. Однако белые понимали, что с потерей Кутейникова будет перерезано сообщение Таганрога с Донбассом и тогда нависнет угроза над самим главнокомандующим Деникиным и его штабом.

Появляясь в штабе, Махно, вникая в оперативную обстановку, ругался, имея в виду комдива:

— Чёрт его попёр в Крым, нам бы сейчас эти полки — мы бы прижали Деникина к стенке. Виктор, попроси у главкома первую бригаду к нам в помощь.

— Григорьев нацелен на Одессу, Нестор.

— Плохо, очень плохо, разбросали дивизию. Добром это не кончится. Как там у Дыбенки?

— Да вроде пока успешно. Сиваш форсировали, бригада вышла в тыл укреплений и уже взяли Перекоп. Белые бегут к портам.

— Хорошо бы всё удалось, как он задумал. Эх, где там Красная Армия?

— Нестор, даже будь здесь Дыбенко, вряд ли бы мы прижали Деникина к стенке. Над ним висят четыре армии Красных и пока ничего не могут.

— Так в чём же дело?

— Господи, Красная Армия набирается из крестьян, их не успевают толком обучить. При первом же серьёзном нажиме белых они бегут. Наши повстанцы гораздо надёжнее в бою. Если б не тиф. Мы не успеваем отправлять больных в тыл. В Гуляйполе все госпиталя переполнены.

— Ты был там?

— Да, я ездил на совещание штабов.

— Что решили?

— Решено на 10 апреля собрать 3-й съезд Советов. Надо разобраться в обстановке. Голик считает, что нас так плохо снабжают для того, чтобы обессилить, а потом добить.

— Ох, уж эта контрразведка, вечно что-то выдумывает.

— Не скажи. В Александровском уезде проводит «чистку» экспедиция какого-то наркомвоена Межлаука, они преследуют и расстреливают наших. Из-за разгула чекистов происходят восстания крестьян в Киевской, Черниговской, Полтавской и даже Херсонской губерниях.

— В Херсонской? Это уже рядом.

— Так что Красной Армии не до Деникина, надо подавлять восстания. И какой у неё может быть боевой дух, если вчерашнего крестьянина, одетого в шинель, заставляют стрелять в таких же землепашцев.

— Чёрт его знает, что за головотяпство, — сердился Нестор. — Большевики рубят сук, на котором сидят. И вроде умные люди — Ленин, Троцкий. Я слушал в Москве Троцкого, говорит так, что сердце радуется. Грешным делом, завидовал: мне бы так научиться. А они вон как. Дорвались да власти и все свои обещания народу: землю, заводы — кобыле под хвост. Теперь давай назад, то на шее мужика сидел помещик, теперь государство садится, да, кажется, ещё крепче. Неужели они не видят, что губят революцию?

— Вот поэтому и решено было созвать съезд. Озеров отправил телеграмму и начдиву, пригласил. Может, приедет?

— Вряд ли, у него там на очереди Симферополь и Севастополь.

Рано утром Лютый растолкал спавшего Махно:

— Батька, вставай. Беда! Белые прорвали фронт.

— Где?

— На участке 9-й дивизии. Конница Шкуро тысяч в пять сабель.

— Где Белаш?

— Он в штабе, у Телеграфа, с Озеровым.

Махно влетел туда, подбежал к Озерову:

— Ну, Яков, показывай, где прорыв?

— На левом фланге от станции Желанная до Еленовки, держала 9-я дивизия Красной Армии, которой на данный момент не существует.

— Это что? Такая дырка?

— Я бы сказал дырища, без малого в 100 вёрст.

Махно выматерился грязно и длинно:

— Куда ж они там, суки, смотрели?

— Это то, о чём я тебе вчера говорил. На Красную Армию надёжа, как на весенний снег.

— Куда нацелен рейд Шкуро?

— По нашим тылам. Движется в направлении Гришина.

— Значит, на северо-запад, а там на Александровск и дальше на Екатеринослав.

— Вот телеграмма командующего: он сообщает, что Шкуро уже в 11 верстах от Гришина и его практически некому остановить. Под Чаплином стоят несколько эшелонов с красноармейцами, но командиры не могут заставить бойцов выйти из вагонов.

— Выходит — отказываются воевать. Голову на отсечение — это результат большевистской земельной политики, — уверенно сказал Нестор.

— Вполне возможно, но нам от этого не легче.

— Яков Васильевич, — обратился Нестор к Озерову. — Отдайте распоряжение нашим фронтовым командирам останавливать бегущих красноармейцев разбитой дивизии, паникёров разоружать, остальных в строй, в окоп. Виктор, свяжись с Гуляйполем, пусть создают ополчение и внимательно следят за передвижением Шкуро. Отправь туда трофейный бронепоезд.

Пока Белаш разговаривал по телефону, Махно уже был у телеграфиста. Белаш подошёл к нему:

— Застал на месте только Зиньковского, сказал, отправит немедленно.

— Товарищ комбриг, вот телеграмма от главкома, — доложил телеграфист, держа в руке скрученную спиралью ленту.

— Читай.

— Из Екатеринослава в 13 часов, Мариуполь, Волноваха, Махно по нахождению. В связи с создавшейся ситуацией приказываю для усиления вашего фронта на линии Волноваха—Мариуполь оставить взятые станции по направлению Кутейниково и Новониколаевскую у моря. Исполнение доложите. Для облегчения положения начдив Дыбенко предлагает просить командарма-13 ударить со стороны Луганска.

Антонов-Овсеенко.

— Чёрт подери, мне стыдно отдавать приказ Тохтамышеву и Дерменжи к отступлению. Им же по берегу до Таганрога менее 70 вёрст.

— Что делать, придётся.

— А чем может 13-я армия облегчить наше положение?

— A-а, это фантазии начдива, не хочет из Крыма вылезать. 13-я армия если ударит по Добровольческой, то сама же и поскачет от неё линялым зайцем. Она ничуть не лучше 9-й дивизии.

10 апреля 1919 года в Гуляйполе открылся 3-й районный съезд крестьянских и рабочих Советов, штабов и фронтовиков, на котором были представлены делегаты от 72 волостей Александровского, Мариупольского, Бердянского, Бахмутского и Павлоградского уездов, а также от фронтовых частей.

Почётным председателем Съезда был избран батько Махно, а почётным делегатом Съезда — Феодосий Щусь. Председательствовал Чернокнижный. Открыв заседание, он сказал:

— Товарищи, поступила телеграмма от начдива Дыбенко, позвольте я её зачитаю. Из Ново-Алексеевки 10-го, по нахождению батько Махно, штаб дивизии, Александровск. Копия Волноваха, Мариуполь по нахождению тов. Махно. Всякие съезды, созванные от имени распущенного согласно моему приказу Гуляйпольского военно-революционного штаба, считаю явно контрреволюционными...

В зале поднялся возмущённый шум, и Чернокнижный вынужден был приостановить чтение:

— Товарищи, я ещё не кончил, прошу тишины.

Дождавшись, пока в зале немного успокоятся, продолжал:

— ...явно контрреволюционным, организаторы таковых будут подвержены репрессивным мерам, вплоть до объявления вне закона. Командир дивизии, Дыбенко.

Зал опять зашумел, послышались выкрики: «Позор!», «Долой царство большевиков!», «Кто он такой?!».

На сцену без разрешения председателя выскочил мужик в расхлюстанной свитке, закричал:

— Товарищи, я с фронта. Мы дерёмся с белой сволочью у самого моря. Штыками дерёмся, прикладами, у нас нет патронов. До скольки разов начдив Дыбенко обещал нам оружие и патроны. Где они? Нема их. Таки раз кинув нам, як кость собаке, кучу берданок и итальянских винтовок. Так кто ж тут контрреволюционер?

— Правильно, Яким, — закричали из зала и даже зааплодировали. — Крой его!

— Товарищи, товарищи, — кричал Чернокнижный. — Давайте по порядку, у нас мало времени.

С большим трудом восстановив тишину в возмущённом зале, Чернокнижный продолжил:

— Товарищи, мы собрались в самый тяжёлый для нас момент. Наша бригада, полки и отряды три месяца не выходят из боев. Они устали, обескровлены. Мы практически окружены. За Днепром петлюровцы, от Дона прёт Деникин, с севера нас пытается отрезать от Красной Армии корпус Шкуро. И всё же исполком военно-революционного Совета принял решение собрать этот съезд, чтоб вместе нам подумать и наметить пути преодоления этих трудностей. А по этой позорной телеграмме мы примем отдельное постановление и ответим товарищу Дыбенко со всей революционной прямотой. Итак, первое слово предоставляется Евлампию Карпенко — командиру артдивизиона бригады.

К трибуне вышел одетый в австрийский френч и синие галифе молодой мужик с лихо закрученными усами.

— Товарищи, выходит, я контрреволюционер? Да?

Чернокнижный взялся за колокольчик.

— Евлампий, мы договорились — этой темы не касаться. В секретариате готовится ответ съезда на телеграмму, в конце дня зачитаем и примем.

Но в течение дня каждый выступающий, даже рассказывающий о разгуле чекистов в тылу, обязательно хоть как-то касался злополучной телеграммы:

— ...Вот, товарищи, откуда в нашем начдиве такая барская заносчивость. Надо сбить ему эти бодливые чекистские рога.

В обеденный перерыв, в столовой, сидя за одним столом с Махно, Чернокнижный говорил:

— Ну, нашла коса на камень. Жаль не слышит этих отзывов сам виновник.

— Ничего. В постановлении надо влупить ему по первое число, а копии послать командарму-2 Скачкову и Антонову-Овсеенко. Пусть и они услышат глас народа.

— Скорее, вопль.

— Вот именно, — согласился Махно.

В конце заседания был принят документ о добровольно-уравнительной мобилизации крестьян возрастов от 1889 до 1898 года рождения для пополнения поредевших полков и отрядов.

Много времени отняло чтение ответа товарищу Дыбенко, в котором повстанцы жёстко отчитывали его как ученика-двоечника.

Резолюцию принимали уже за полночь, чтобы завершить съезд и с утра разъехаться по фронтам. Она была не длинной и кончалась хлёсткими лозунгами:

— ...Долой комиссародержавие! Долой чрезвычайки — современные охранки!

Долой борьбу партий и политических групп за власть!

Долой однобокие большевистские Советы!

Да здравствуют свободно избранные Советы трудящихся крестьян и рабочих!

Нестор, подписывая Резолюцию, напротив строчки «Почётный председатель Съезда Батько Махно», заметил:

— Ну взовьются большевики. Эта резолюция для них словно скипидар под хвост.

— Ничего, пусть терпят, сами виноваты, — сказал Щусь, принимая для подписи ручку от батьки и макая её в чернильницу.

11. Отступление

Бригада Махно, брошенная Красной Армией, отчаянно сражалась на всех участках, теснимая превосходящими силами противника, вооружённого до зубов. В дни этих апрельских кровавых боев, не зная ни дня передышки, батька появлялся то в одной, то в другой группе, пытаясь собственным примером вдохновить измотанных повстанцев: то ложился за пулемёт, то бросался с саблей на кавалеристов Слащёва. Эти тяжёлые дни впишутся советскими историками в учебники кратко и ёмко: «...Махно открыл фронт для белых». И этому будут верить, и по этим учебникам будут учиться.

Под напором противника, превосходившего повстанцев на отдельных участках в пять раз, были оставлены Мариуполь и Волноваха. Фронт откатился на запад где на 25, где на 50 вёрст, а на участке 9-й дивизии — на 70.

Стараниями Белаша удалось оттянуть от Волновахи бронепоезд, которому почти нечем было отстреливаться, из-за чего он едва не достался белым.

15 апреля Махно отыскал свой штаб в Розовке.

— То, что ты спас бронепоезд, это хорошо, — сказал Белашу Нестор. — Хотя пользы сейчас от него, как от козла молока, пусть стоит под парами, чтоб в случае чего мог уйти на Пологи. Достанем же мы когда-нибудь снаряды. Покажи мне на карте, где сейчас эта шкура Шкуро?

— Вот, смотри, у меня обведено карандашом.

— М-да, хорошо он вспорол нашему фронту брюхо, — задумчиво молвил Нестор. — Нам надо у него поучиться. Вот здесь, что у него за часть?

— По моим сведениям, здесь кубанцы, где-то с полтысячи сабель, есть и пушки.

— Ну что ж, годится. Какие силы у тебя сейчас под рукой?

— Покровский полк, 2-й греческий и дивизион донцов.

— Кто командует донцами?

— Морозов.

— Годится. Белые нас ждут в Волновахе. Мы ударим севернее от Малого Янисоля. И не днём, как у порядочных генералов принято, а ночью.

— Кто поведёт группу?

— Что за вопрос, я, конечно.

— Тебе бы хоть поспать немного, Нестор.

— Какой к чёрту сон? Впрочем, до ночи пара часиков есть. Разбудишь в девять.

В ночь на 16 апреля Махно с этой группой атаковал левый фланг Шкуро на кубанском участке, как сам изящно выразился, «вспорол ему брюхо. Он — нам, я — ему».

Бой был скоротечный, для противника совершенно неожиданный, а кубанцы не смогли сражаться в конном строю, поскольку повстанцы первым делом захватили конюшни.

Буквально «опешивших» казаков Нестор велел построить:

— Товарищи, — заговорил он, — вас послали против таких же крестьян, как ивы...

И тут из строя пленных послышался радостный возглас:

— Виктор Фёдорович! Виктор Фёдорович!

Махно обернулся к рядом стоящему Белашу:

— Тебя, что ли?

— Конечно, меня, — заулыбался Белаш и направился к казакам, выбежавшим из строя к нему навстречу.

— Вот те раз, мой начальник штаба с беляками знается.

Однако тут же всё разъяснил сам Белаш:

— Я же работал на Кубани, скрывался у них.

— Э-э, брат, тогда тебе и слово в зубы, — сказал Нестор. — А я пойду на трофеи взгляну. Идём, Петя, Гавря.

Их встретил радостный Лепетченко:

— Нестор Иванович, четыре сотни коней, сытые, крепкие.

— Отлично, Саша. Надеюсь, Белаш представит нам и четыре сотни сабель. Иди найди Морозова и ко мне.

— Какого?

— Ну который донским дивизионом командует. Пусть принимает кубанцев к себе.

— А пойдут они?

— Пойдут. Куда они денутся, раз с Белашом один хлеб ломали. И потом, разве казак своего коня оставит?

Махно радовался как ребёнок, узнав, что к пушкам есть несколько ящиков снарядов.

— Всё, Саша, немедленно вели грузить на подводы и в Розовку, вставим зубы нашему бронепоезду.

В обозе, где едва не на каждом возу был станковый пулемёт с битком набитыми коробками лент, Нестор даже расчувствовался:

— Ну вот, а я дурак ругал его.

— Кого? — спросил Лютый.

— Ну Шкуро, генерала. Такие подарки ни от начдива, ни от командарма мы пока не получали.

17 апреля командарм-2 телеграфировал командующему Антонову-Овсеенко: «Срочно отправьте на поддержку Махно одну пехотную дивизию и хотя бы один полк конницы». Ответ был краток: «Могу дать только бригаду Покуса».

Скачко это воспринял как насмешку и приказал связать его с командующим.

— Товарищ Антонов, я к вам обращаюсь как к коммунисту и революционеру. По моему мнению, сейчас совершается грубейшая ошибка.

— В чём она выражается, товарищ Скачко?

— В том, что мы оттягиваем сейчас силы на запад, дабы помочь восставшей Венгрии.

— Правильно.

— А то, что на востоке нависает угроза соединения Колчака и Деникина, что может похоронить нашу революцию. Это как?

— Что же вы предлагаете, Анатолий Евгеньевич?

— Я предлагаю перевести с запада две дивизии под моё командование. Тогда я ликвидировал бы донскую угрозу, мы вышли бы на линию Ростов — Великокняжеская и стали бы непреодолимой преградой между Колчаком и Деникиным. Ведь это так ясно. Всего две дивизии.

— Где я вам их возьму, товарищ Скачко?

— Надо забыть Запад. Заключить какой угодно мир с Галицией, Польшей и всеми силами обрушиться на восток и Дон. Это единственный путь спасения революции.

— Товарищ командарм, вы рисуете очень уж мрачную картину. Ваши соображения о Западе, простите, близоруки. Весь Балканский полуостров кипит. Сейчас румыны наступают на Венгрию, Болгария вот-вот бросится на Румынию, в Турции брожение. ЦК и мы считаем, что от нашего удара там вспыхнет революция. Мы только ударим, и лёд там тронется, у нас будут развязаны руки для Востока. Ошибка у нас есть, я согласен с вами, она в организационной работе. Махно ничего не сделал, чтобы противостоять натиску корпуса Шкуро.

— Да поймите вы, товарищ командующий, чем Махно может противостоять? У него нет патронов, одна винтовка на четверых.

— Это уже ваша забота, командарм, — холодно ответил командующий и положил трубку.

Но Скачко не успокоился, он решил брать не мытьём так катаньем и через день отбил командующему Южфронта грозную телеграмму:

«Ввиду недополучения до сих пор подкреплений, о которых я просил целую неделю с 12 апреля, ввиду невозможности сражаться с противником, в пять раз превосходящим нас численностью, для спасения остатков 3-й бригады Заднепровской дивизии и для предотвращения окружения 2-й бригады Дыбенко, мною завтра 20 апреля отдаётся приказ об оставлении 2-й бригадой Крымского полуострова и об отступлении её на линию Перекоп-Геническ, а 3-й бригады Махно на линию Бердянск—Новоспасское—Цареконстантиновка—Керменчик».

Командарм надеялся, что эта угроза заставит штаб Южфронта хоть что-то предпринять. Там была принята чисто большевистская мера помощи. Член Реввоенсовета Южфронта Григорий Сокольников 20 апреля отправил телеграмму Ленину: «Бригада Махно не только сама небоеспособна, но и разлагает соседние части 9-й дивизии. Вам, вероятно, известно, что Махно ведёт решительную открытую борьбу против коммунистов среди крестьян и красноармейцев, начиная с созыва крестьянских съездов. В связи со сдачей Мариуполя, поражением и бегством бригады Махно, не сочтёте ли подходящим моментом убрать Махно, авторитет которого пошатнулся, и тем начать оздоровление этого участка Южфронта...»

Большевики не простили батьке съезд Советов в Гуляйполе, надо было убирать неслуха. Товарищ Ленин, уважавший товарища Сокольникова, наложил на телеграмме броскую резолюцию: «Склянскому: надо поддержать!» Этим была развязана кампания охаивания 3-й Заднепровской дивизии, истекающей кровью в беспрерывных боях на юге.

Да и чем, в самом деле, могли помочь Донбассу, когда надо было помогать восставшей Венгрии, где, по мнению многих, разгоралась мировая революция и, с другой стороны, немедленно подавить восстание на Дону, вспыхнувшее ещё в марте в станицах Вёшенской и Казанской, а к концу апреля распространившееся на верхнедонские станицы и насчитывавшее уже 30 тысяч сабель, умеющих воевать. Восстание было вызвано искусственно планом Троцкого и Свердлова, чтобы во время подавления уничтожить казачество как класс, «расказачить Дон», как элегантно выражались большевистские вожди.

Вот сюда и были брошены 8-я и 9-я армии, вместо того чтобы помогать Донбассу. Член Реввоенсовета 8-й армии тов. Якир приказывал: «...В тылу наших войск и впредь будут разгораться восстания, если не будут приняты меры, в корне пресекающие даже мысль о таковых. Эти меры: полное уничтожение всех поднявших восстание, расстрелы на месте всех имеющих оружие и даже процентное уничтожение мужского населения (!!!). Никаких переговоров с восставшими быть не должно».

Ах, Иона, Иона, будущий клиент Лубянки, может, в справочниках ошибаются, что де ты «необоснованно репрессирован». Если ты такое творил на Дону, может, всё же тебя настигла кара «обоснованно»? Может, ты как раз и попал в этот «мужской процент», подлежащий уничтожению? Я бы лично и уж, тем более, Дон никогда бы тебя не реабилитировали, даже посмертно.

Вопреки утверждению Сокольникова о «небоеспособности бригады Махно», она не только жила, она по количественному составу давно разрослась до дивизии, поскольку угроза белых заставила население создавать отряды почти в каждом селе и, как правило, называть их «имени батьки Махно» и отдаваться добровольно в его подчинение. Но оружием и патронами по-прежнему снабжались «от Деникина».

К 25 апреля, после долгого ожесточённого боя махновцы заняли Волноваху и Мариуполь. В Мариуполе конники Куриленко окружили первый сводный полк белых и вырубили до последнего человека. Однако город не удержали.

Махно находился со штабом в Розовке, куда к нему явилась группа анархистов, бежавшая из России от преследования большевиков. Литератор Черняк говорил Нестору:

— Ты тут сражаешься за этих сволочей, а они там расстреливают наших, сажают в тюрьмы. Анархисты давно в подполье, но Чека и там достаёт их.

— Ты, Черняк, не шуми. Мы сражаемся с белыми, которые хотят вернуть нам царя и капиталистов. На данном этапе наши интересы совпадают с большевистскими.

— Совпадают, говоришь? — вскричал Черняк и швырнул Нестору на стол газету. — На, читай. Вот, видишь заголовок «Долой махновщину».

Махно читал, а Черняк, шагая из угла в угол, кричал:

— Надо эту статью зачитать и обсудить во всех твоих отрядах. Пусть повстанцы увидят лицемерие и гнусность борцов за власть, не за свободу.

Пусть эта же самая статья определит, можно ли доверять власть проходимцам.

— Виктор, — позвал Махно начштаба, закончив чтение. — Вели немедленно в нашей газете «Путь к свободе» написать достойную отповедь клеветникам. И отправь телеграмму с протестом командукру Антонову-Овсеенко.

— Что прикажешь сказать в ней?

— Ну первым делом сообщи об обстановке и причинах нашего временного отхода, а потом от имени штаба заяви, что в то время, когда повстанцы, беззаветно преданные революции, дерутся с белыми бандами, месяцами не имея отдыха, в их тылу кто-то по неизвестным причинам распространяет клевету про них. Сошлись на этот номер газеты. И добавь: такое отношение к революционерам, отдающим свои жизни за дело народа, доказывает чью-то грязную провокационную работу. Подпись заделай мою.

— Ты что, Нестор, только народился? — сказал Черняк. — Не понимаешь, чья это работа? Да Троцкого же. Думаешь, зря к тебе приставили комиссаров-большевиков. Почему ты их терпишь у себя под боком? Наверняка они чёрт-те что доносят про тебя наверх.

— Гавря, — обернулся Нестор к адъютанту Трояну. — Давай сюда Лютого, Голика и Лепетченко.

Когда те прибыли, Махно сказал им:

— Вот что, братцы, в связи с тем, что нашу бригаду большевики чернят почём зря, а наших товарищей-единомышленников сажают в тюрьмы, езжайте по полкам и арестуйте всех комиссаров.

— Гы-гы-гы, давно пора, батька, — заулыбался Голик. — А какое устрашение велишь к ним применить?

— Я тебе применю, — показал Нестор кулак. — Ты что чекист? Доставите сюда в штаб и всё.

Белаш, молча слушавший задание Махно контрразведчикам, по их уходу сказал:

— Ты лезешь на рожон, Нестор.

Махно это взорвало, он закричал:

— Гы чего суёшься в тыловые дела? Занимайся фронтом. Пусть и большевики у нас посидят, как сидят в казематах наши. Пусть они у нас будут заложниками, потом ещё обмен предложим.

— Обмен? Как ты это себе представляешь?

— Очень просто. Они выпустят одного анархиста, я им — одного комиссара.

— Но, Нестор, есть же комиссары отличные ребята, от сохи. Они-то за что будут сидеть?

— Ничего, посидят, не слиняют, А ты не лезь в это дело, Виктор, лучше поинтересуйся, что затевают белые.

Махно присел к столу, умакнул перо в чернильницу. Начал: «Всем командирам войсковых частей 3-й бригады Заднепровской дивизии: в официальной газете Харьковского большевистского Совета от 25 апреля помещена статья под заголовком «Долой махновщину», где ясно подчёркивается, что наша бригада и все ведущие борьбу по освобождению трудящихся занимаются контрреволюционным делом. Предписываю до особого распоряжения всех политических комиссаров арестовать, предварительно объявив всем частям мою телеграмму, все бумаги политотделов конфисковать, наложить печати.

Комбриг Батько Махно».

— Гаврила, где Белаш?

— Он у телеграфиста.

— Вот возьми, отнеси ему, пусть отстучит вне очереди. И скажи, я отъезжаю под Мариуполь, что-то там заколодило. Да сам живо ворочайся, едешь со мной.

Но вместе с Трояном вернулся и Белаш, протянул Махно телеграмму:

— Вот от командующего Антонова-Овсеенко.

— Что в ней?

— Обещается 28-го в гости.

— О-о, наконец-то увидим небожителя. Ответь, ждём его в Гуляйполе. А я пока на тачанке смотаюсь под Мариуполь к Леве Зиньковскому.

— Не забудь конную охрану, — напомнил Белаш.

— Знаю. Мою телеграмму отправил?

— Может, не стоит сейчас, Нестор?

— Так ты что, задержал её? — прищурился недобро Махно. — Я же там «срочно» написал.

— Но я подумал, едет командующий, а тут...

— Немедленно отправь, — рявкнул Махно. — Слышишь? И занимайся фронтом, сколько тебе говорить. Привезут комиссаров, запри в купе.

— Но командующий...

— Это моё дело, а ты живо на телеграф, — последние слова Махно говорил, уже открывая дверь. — Гавря, в тачанку.

12. Высокий гость

Главкомукр Антонов-Овсеенко прибыл на станцию Гуляйполе в бронепоезде. Его встретил на перроне Чубенко и, доложив, что он прислан за ним батькой, пригласил в тачанку, стоявшую за вокзалом. Там же находился полуэскадрон сопровождения высокого гостя.

Тачанка понравилась главкому и его адъютанту. Они опустились на мягкое сиденье. Чубенко скомандовал кучеру:

— Петя, трогай, и чтоб с ветерком.

Тачанка понеслась, за ней следом конное сопровождение.

Главком, сняв фуражку, подставлял ветру длинные густые волосы, щурился за стёклами очков в позолоченной тонкой оправе, говорил весело:

— Какая у вас тут прекрасная погода, словно по заказу.

— Для вас заказали, товарищ главком, — скалил крепкие зубы Чубенко.

— Сколько до села?

— Семь вёрст, сейчас будем на месте.

Махно для встречи высокого гостя построил пехотный полк и эскадрон кавалерии, рядом с ними духовой оркестр и, дабы угодить главкому, рядом с анархистским чёрным флагом велел вывесить красный. При построении Озеров высказал сомнение:

— Может, в передние ряды поставить обутых, Нестор Иванович?

— У тебя что, есть сапоги?

— Откуда? Ну снять с других на время.

— Э-э, нет, нам потёмкинские деревни не нужны. Пусть видит главком, как оно есть в настоящем виде — босых и оборванных. Главное, чтоб у них оружие блестело и рожи глядели веселее. Ты лучше предупреди Марию Никифорову, чтоб в госпиталях и школах всё было в ажуре.

— Да я ей ещё вчера сказал. Она вон уже тут обретается. И Правда вон явился.

— Ясно. Всем хочется главкома увидеть.

Когда показалась взмыленная тройка, Махно махнул рукой, и духовой оркестр грянул «Интернационал». Тачанка остановилась. Главком спустился на землю и направился к Махно. Едва между ними осталось два или три шага и Нестор поднял к папахе ладонь, как оркестр мгновенно замолчал:

— Комбриг батька Махно, — громко отрапортовал Нестор. — Товарищ командующий, на фронте держимся успешно. Идёт бой за Мариуполь, надеюсь в ближайшие часы возьмём. От имени революционных повстанцев Екатеринославья приветствую вождя советских украинских войск.

Антонов-Овсеенко шагнул навстречу комбригу, протянул ему руку. Пожал, молвил негромко:

— Ну покажите ваших орлов.

— Прошу, товарищ главком.

Гость пошёл вдоль строя, держа полусогнутую ладонь у козырька фуражки. Загорелые лица бойцов, белые зубы, одеты кто во что, оружие: у кого винтовка, у кого берданка, у кого сабля ещё запорожских времён. Но лица удивляли улыбками и готовностью свершить то, что сейчас прикажет командир. Обойдя строй, гость прошёл к его средине, несколько отодвинулся и начал речь:

— Товарищи повстанцы, я удовлетворён, что ваша 3-я бригада настроена по-боевому и что на фронте вы держите самый ответственный участок. Я надеюсь, что ваша бригада под руководством товарища Махно добьётся успеха в предстоящих боях и покажет пример дисциплинированности другим частям. Я рад, что вы готовы к бою.

Увидев, что главнокомандующий закончил речь, полк рявкнул трижды «Ур-ра-а» довольно дружно, с «перекатом». Целый день накануне тренировались, урок усвоили.

Махно начал своё выступление с благодарности главкому, что не забыл о повстанцах. В подтексте этой «благодарности» главкому почудилась ирония, мол, что толку, что «не забыл», когда ни оружия ни обмундирования не привёз.

— ...Товарищ главкома, вы обещали нам удачи. Спасибо. Но лучше — обмундирования и оружие. Если б мы были так вооружены, как Красная Армия, то давно бы спихнули Деникина в море. И потом, мы просим вас, как главкома, чтоб большевистская печать перестала обливать махновцев грязью. Мы держим фронт, а нас с тыла бьют оскорблениями и недоверием. Нас бьют по рукам, товарищ главком.

После этого под звуки оркестра полк промаршировал перед главкомом и комбригом, проскакал эскадрон. Махно пригласил гостя в штаб. Там провёл по отделам: оперативный, материальный, разведка, боевой подготовки, планирования.

Пожимая начальнику штаба Озерову руку, главком не удержался от комплимента:

— Вы молодцом, Яков Васильевич, за месяц так наладить работу штаба.

Озерову, конечно, было приятно это слышать, но тут же присутствовал Махно и поэтому он ответил:

— Спасибо за оценку, товарищ главком, но я принял вполне работоспособный коллектив.

Затем были собраны все присутствующие командиры, штабисты и председатель исполкома. Озеров как начальник штаба рассказал главкому об обстановке на фронтах и не преминул сообщить о нуждах бригады, более упирая на оружие и патроны.

— ...Комдив Дыбенко прислал нам 3 тысячи итальянских винтовок, но к ним мало патронов. Они кончились, и винтовки превратились в дубинки, кстати, не очень удобные даже для рукопашного боя. Всё остальное вооружение и обмундирование захвачено в бою. Из отбитых у белых пушек мы сформировали артдивизион, есть ещё 7 орудий, но они без замков. Мы практически не имеем телефонного имущества, шанцевого инструмента, никакой санитарной поддержки. Если что создаём, то только собственными силами.

— Ну госпиталя-то у вас есть? — спросил Антонов-Овсеенко.

— Вот стараниями товарища Правды организовано 10 госпиталей.

— Правды? — переспросил главком. — А мне доносили, что он бандитствует.

— Пожалуйста, спросите его самого.

Главком сверкнул очками, окидывая присутствующих вопросительным взглядом.

— Та тутка я, — послышался хриплый голос, и обрубок человека соскочил со стула на пол, приблизился, шаркая низом, к столу, протянул высокому гостю корявую, жёсткую, как пятка, ладонь.

— Ото ж я Правда, товарищ главком. У бандиты мэнэ писали при царе та гетмане. Так что ваши свидки устарели, а зараз я о той самой рукой лично стреляю мародерив.

Антонов-Овсеенко был несколько смущён, что вроде обидел калеку. Пожал ему жёсткую руку и спросил не столько из интереса, а сколько из желания замять неловкость и подчеркнуть важность дела, которым занят этот обиженный судьбой человек:

— Сколько сейчас в госпиталях лечится раненых?

— Тыща, товарищ главком. И у мэне до вас великая просьба, дайте нам хучь одного альбо двух докторов. Ну нема ни одного. Я уж Куриленку просив, украдь у Деникина хошь бы фершала завалящего. Так ни, каже, шо беляки для яго уси равны, шо генерал шо фершал, усих в расход.

— Как же вы лечите раненых?

— А як бог на душу положить, товарищ главком.

— Я постараюсь, товарищ Правда, прислать вам доктора.

— Ото великое дякуй вам, товарищ главком.

И опять шаркая по полу низом туловища, Правда на руках отправился на место, сам, изловчившись, влез на стул.

— Товарищ Озеров, — заговорил Антонов-Овсеенко, — где находились ваши части, когда случился прорыв белых?

— От Кутейникова наш полк был в трёх верстах, а от Таганрога по берегу моря мы были всего в 27 верстах. Шкуро прорвался по нашему левому флангу, смяв девятую дивизию.

— А соседи ваши говорят, мол, махновцы предали нас.

— Это, как говорится, с больной головы на здоровую. Корпус Слащёва навалился на Волноваху, и нам пришлось срочно отходить от Таганрога, чтобы не попасть в окружение, и даже оставить Мариуполь, который сейчас штурмуем уже во второй... нет, в третий раз. Почему сдавали его? Был большой перевес у белых и в живой силе, и уж тем более в вооружении. Мы вернём всё, если нам помогут пушками, патронами и даже походными кухнями наконец.

— Что, нет кухонь?

— Есть несколько, но и те захвачены у белых.

После окончания совещания состоялся обед, на котором к борщу была выставлена бутылка красного вина и даже рюмки. Налили главкому.

— А вы? — спросил он Махно, отказавшегося от вина. — Не пьёте?

— Не пью, — сказал Нестор и прикусил язык, едва не вымолвив: «Эту гадость».

— Так-таки совсем ни-ни? — хитро прищурился Антонов-Овсеенко.

— Почему? Когда на отдыхе, праздник ли, можно принять чарку. А когда дела — и другим не позволяю.

После обеда главкома повели в ближайшие госпитали, устроенные в домах бежавших богачей. Ему понравилась чистота в палатах и он не скрывал восхищения. Правда сиял как золотой царский рубль.

Когда возвращались в штаб, на крыльце их ждал улыбающийся Чубенко с телеграммой в руке.

— Нестор Иванович, товарищ главком, Мариуполь взят. Вот телеграмма от Куриленки и Зиньковского.

Он хотел подать бумажку батьке, но тот окатил его гневным взглядом, крутнув зрачками в сторону главкома. Чубенко подал телеграмму Антонову-Овсеенко. Тот прочёл её, сказал:

— Доносят, взяты большие трофеи.

— Вот-вот, — кривясь в усмешке съязвил Махно, — командарм переложил заботу о бригаде на Деникина.

Видимо, шутка Нестора задела главкома за живое, войдя в оперативный отдел, он потребовал связать его с командармом Скачко и терпеливо стоял, ожидая связи. Когда дежурный подал ему трубку со словами: «Командарм на проводе», он схватил её:

— Да, да... Здравствуйте, товарищ Скачко... Это Антонов... Я нахожусь в бригаде Махно... Что ж это получается, товарищ Скачко, махновцы у вас на подножном корму... Знаю, знаю... Так вот слушайте, немедленно снабдите их деньгами, для начала хотя бы миллиона четыре. Выдайте хоть сколько-нибудь обмундирования, сапог, 27 походных кухонь... Изыщите... Далее телефонного имущества хотя бы полштата... Затребуйте лёгкий артиллерийский дивизион... Как откуда? Из Харькова. Бригада только что отбила у белых Мариуполь, пришлите им ещё один бронепоезд... А вы пишите, пишите, чтоб не забыть... Так... Для 3-х тысяч итальянских винтовок боевой комплект патронов... Изыщите. И немедленно командируйте в Гуляйполе двух врачей: хирурга и по внутренним. У них лежит тысяча раненых бойцов без медицинской помощи... Безобразие! Направьте с ними медикаменты, перевязочные материалы, бельё и простыни. Всё! Исполняйте. Вы же должны понимать, что если махновцы отступят, то Дыбенко окажется отрезанным в Крыму. Это будет катастрофа.

После переговоров с командармом Антонов-Овсеенко пожелал с глазу на глаз остаться с комбригом Махно.

— Нестор Иванович, что ж вы творите, дорогой мой? Арестовали комиссаров. Что за партизанщина?

— Дорогой Владимир Александрович, как я должен отвечать на арест моих товарищей? В Екатеринославе Аверин арестовал хлопцев, посланных нами на совещание, и посадил в тюрьму. В Харькове анархистов бросают в тюрьмы наравне с белогвардейцами. А что творят чекисты в нашем тылу? Они расстреливают махновцев. И ведь всё это творится якобы с одобрения коммунистов и лично Раковского. Что я должен делать?

— Нестор Иванович, я вас очень прошу, выпустите комиссаров, вы же сами себе вредите.

— Хорошо, в таком случае уберите с нашей территории этих опричников Дзержинского. Поймите, мы же должны выступать против Деникина единым фронтом. И мы дерёмся изо всех сил, а где же Красная Армия?

— Хорошо, я сделаю всё, что в моих силах.

— Когда?

— Как только приеду в Харьков.

— Ясно, — махнул рукой Нестор и по лицу его видно было — не верит.

— Ну что мне вам, клясться, что ли, Нестор Иванович?

— Зачем клясться, мы не рыцарский орден. Напишите приказ, дайте хотя бы телеграмму.

— Телеграмму? — повеселел главком. — Пожалуйста. Прямо от вас.

Он открыл полевую кожаную сумку, достал лист бумаги, быстро написал, протянул Махно:

— Вот читайте. И передайте на ваш телеграф.

Махно взял бумагу. Это был не простой лист, вверху типографским способом были отпечатаны фамилия, имя и должность главкома. Текст был следующий: « Гуляйполе главкомукр Антонов-Овсеенко Харьков предсовнаркома Раковскому, Киев члену Реввоенсовета Бубнову. Пробыл у Махно весь день. Его бригада — большая боевая сила. Никакого заговора нет. Сам Махно этого не допустит. Район вполне можно организовать, прекрасный материал. При надлежащей работе станет несокрушимой крепостью. Карательные меры — безумие. Надо немедленно прекратить начавшуюся газетную травлю махновцев».

Нестор прочёл, поднял глаза на главкома.

— Годится.

— Передайте на телеграф.

— Гаврила, — позвал Махно.

В дверях появился адъютант Троян.

— Передай на телеграф, скажи срочно. Вне очереди.

(Эх, Владимир Александрович, недооценили вы «опричников», о которых говорил вам Батько. Через 20 лет за эту телеграмму вы будете харкать кровью и выплёвывать на цементный пол Лубянки зубы. Впрочем, до этого ещё далеко).

— И ещё, Нестор Иванович, мне жаловалась Мария Никифорова, что вы её не допускаете к боевой работе.

— Уже успела, вот же дрянь. Я ей предлагал в разведку, не согласилась. Ей, видишь ли, надо стрелять, саблей махать. Я ей поручил школы, назначил её как бы наркомом просвещения.

— Но неужели нельзя поручить ей на фронте отряд, роту?

— Нет, Владимир Александрович, она до мозга костей террорист. Она и роту погубит и сама пропадёт.

— Хорошо, — улыбнулся Антонов-Овсеенко. — Но за комиссаров очень прошу вас, Нестор Иванович.

— Комиссаров я отпущу, конечно, — согласился Махно.

— Договорились.

Махно проводил главкома до тачанки, пожелал успехов и, как только тачанка с конным эскортом исчезла вдали, вернулся в штаб.

13. Гости на гости

3 мая случился второй прорыв корпуса Шкуро. На этот раз на село Карань, где стоял 10-й Донской полк.

Штаб Махно срочно передислоцировал повстанческие подразделения.

Заняв господствующие высоты на предполагаемом направлении движения Шкуро, Махно встретил деникинцев таким пулемётным и ружейным огнём, что корпус, неся потери, повернул на Розовку, где был встречен огнём бронепоезда и первым батальоном Покровского полка.

Шкуро потерял свой обоз, бросил две пушки и много лошадей (к сожалению, не отличавшихся резвостью), потеряв при этом убитыми и ранеными около тысячи человек.

Махно отправился отмечать славную победу в Мариуполь к Леве Зиньковскому, где 7 мая его застал срочный звонок Белаша:

— Нестор Иванович, в Гуляйполе прибыл Каменев с целой экспедицией. Немедленно выезжай туда.

— Тьфу, — сплюнул Махно. — Гости на гости — хозяин в радости. Зачем хоть пожаловал, не знаешь?

— Там скажет. Торопись.

Из Мариуполя, прицепив к паровозу один классный вагон, Махно с адъютантами и охраной отъехал на Волноваху, приказав машинисту «жать на все педали». В Волновахе заскочил в штаб к Белашу.

— Что новенького, Виктор?

— Всё то же. Ждёт тебя на перроне.

— Кто его встречал?

— Мария Никифорова.

— Час от часу не легче, она ему там намолотит о своих подвигах, что её в бой не пускают. Ведь только что Антонов-Овсеенко был, и вдруг эта шишка. Тут что-то неспроста, Виктор.

— Конечно. Он чрезвычайный уполномоченный Совета Труда и Обороны, Антонов перед ним поди навытяжку.

— Есть слух, Голик докладывал, что было специальное совещание ЦК РКП(б) и на нём принято предложение Троцкого о ликвидации нашего командного состава, ясно в первую голову меня. Уж не поэтому ли зачастили к нам высокие гости?

— Вполне возможно. Тебе надо быть осторожным.

— Ещё Александровские большевики пакостят, доносят такие выдумки о нас в верха, что удивляюсь, откуда у них столько фантазии. Подозреваю, что исполняют чей-то заказ. Того же Троцкого, например. Как воевать после этого? А? Виктор?

— Ты давай отправляйся. Он же на перроне всё ещё. Вот захвати сводку по всем фронтам, дорогой ознакомишься. Закинь Каменеву словцо о дивизии, Нестор. Вон у Григорьева уже дивизия. А у нас по количеству личного состава и на две хватит, а всё бригадой числимся.

— Хорошо. Если будет момент.

В пути Махно перечитал сводку с фронтов. Из того, что на Маныче, в сущности, в одно время со Шкуро деникинцы атаковали Красную Армию и сильно её потеснили, заключил: «Деникин, кажется, начинает серьёзную кампанию». Несколько задело самолюбие Нестора сообщение, что в Крыму, под командой Дыбенко, образована Крымская армия: «Вот уж Павел командарм, а у меня в три раза больше бойцов, а я всё ещё в комбригах обретаюсь. За ребят обидно, мне-то всё равно». Лукавил Нестор Иванович, даже перед собой лукавил. Конечно, обидно было, что держал фронт протяжённостью 135 километров, командовал уже 11-ю полками, а вместо благодарности инспекции одна за другой и подозрительная возня наверху. Он не знал, что в кармане у Каменева была ленинская телеграмма, в которой говорилось: «С войсками Махно временно, пока не взят Ростов, надо быть дипломатичнее». Махно нутром чуял эту «временность» союза с большевиками.

Перед прибытием на станцию Гуляйполе Махно подтянул ремень, проверил кобуру пистолета, поправил генеральскую саблю, надел белую папаху.

— Ну как, Петя? — спросил адъютанта.

— Отлично, батька, накинь ещё и бурку для солидности.

— На улице май.

— Ну и что? Поедешь в открытой машине, продует, ещё и простынешь. Тебе только этого не хватало.

Знал Лютый, что у Нестора одно лёгкое, что беречься ему от простуд край надо.

Вышел, встал на подножку. Машинист угодил батьке, остановил вагон так, что подножка оказалась почти напротив начальства. Махно легко соскочил на платформу, подошёл к Каменеву, приложил руку к папахе:

— Комбриг Махно прибыл с фронта.

— Здравствуйте, товарищ Махно, — протянул Каменев руку для пожатия. — Опять Шкуро?

— Так точно.

— Ну, с победой вас, кажется?

— Спасибо.

— А мы вас заждались. Уже и чай пили. Знакомьтесь, это товарищ Ворошилов, ваш будущий командарм.

— А что со Скачко?

— Скачко отправлен на подпольную работу в Дагестан. Там он будет нужнее.

«Съели мужика, — подумал Нестор, внимательно взглянув на Ворошилова. — Каков-то этот будет?» Тот улыбнулся в ответ и даже подмигнул, мол, сработаемся.

Озеров прислал два открытых легковых автомобиля. Махно с Каменевым и адъютантами сели в передний, во вторую — Ворошилов и другие члены экспедиции.

Автомобили выехали в поле, Махно, указав на высокое дерево у дороги, сообщил Каменеву:

— Вот на нём я повесил белогвардейского полковника.

Сзади за автомобилями, всё более и более отставая, ехала в тачанке Мария Никифорова. Каменев спросил:

— Нестор Иванович, почему вы Никифорову не пускаете в штаб?

— Нечего ей там делать, — поморщился Махно. — Женское дело — милосердие, школы, дети. Пусть этим и занимается.

Гуляйполе встретило их белопенным цветением садов. Машины подкатили к штабу, там для встречи уже был выстроен караульный батальон и духовой оркестр. Всё повторилось как и при приезде Антонова-Овсеенко: «Интернационал», смотр и наконец митинг, на котором первым с приветственным словом обратился к гостям Махно... Он благодарил, что наконец-то Красная Армия приходит им на помощь, что вместе с ней повстанцы разобьют белогвардейскую гидру.

После этого он предоставил слово посланцу товарища Ленина Льву Борисовичу Каменеву.

От имени Советского правительства тот поприветствовал «доблестных повстанцев, сумевших сбросить с себя чужеземное иго, гнёт помещиков и белых генералов, и выразил надежду, что вместе с Красной Армией бойцы Махно будут бороться до полного торжества дела рабочих и крестьян».

После митинга все направились в штаб знакомиться с отделами. Ворошилов спросил Озерова:

— Вы давно у Махно?

— Нет. С марта назначен сюда комдивом Дыбенко.

— А до этого где были?

— На Северном Кавказе помощником военкома.

— А до революции?

— Служил в армии штабс-капитаном.

— Ну вот, как человек военный, что вы можете сказать о бригаде? Разумеется, с военной точки зрения.

— Дерутся полки хорошо, ничего худого сказать не могу.

— Ну а как дисциплина?

— Смотря в каком полку.

— Ну а у кого лучше?

— У Куриленки.

— Где он сейчас?

— В Мариуполе. Он его и брал. И потом, дисциплина во многом зависит от оружия и даже формы. Если б все бойцы были одеты в единую форму да каждый имел бы винтовку. А то кто в чём, а винтовка одна на четверых. О какой дисциплине тут можно говорить?

— А что вам ещё мешает?

— Честно? — спросил Озеров, внимательно следя за глазами собеседника.

— Разумеется, честно.

— Чека, товарищ Ворошилов. Чекисты, призванные бороться с контрреволюцией, сами же её создают.

— Это каким же образом? — прищурился Ворошилов.

— Неправомочными арестами и бессудными расстрелами невинных людей.

— Так уж и невинных?

— Да, были случаи расстрела наших бойцов, лечившихся после ранения дома. Им обычно инкриминировалось дезертирство.

— Значит, у них не было отпускных листов.

— В том-то и дело, что были, но для чекистов это не оправдание, наоборот, улика — махновец. К стенке его.

— Ну мы с этим разберёмся, — заверил Ворошилов.

После ознакомления с работой штаба Махно пригласил гостей:

— Прошу вас, товарищи, ко мне на обед. Соловья баснями не кормят.

Все отправились пешком до дома комбрига и не скрывали удивления, когда вошли в простую хату с соломенной крышей.

— Это вы тут живете? — спросил Каменев.

— Да. А что?

— Я полагал, своему батьке люди могли бы подобрать дом получше.

— А нам итак люди помогали эту хату строить. Первую-то избу сожгли белые. А что касается домов, что от буржуев остались, мы в них госпиталя поустроили. Хорош бы я гусь был, если бы взял себе такой дом. И потом, я больше живу на колёсах, в вагоне. А это хата мамина. Знакомьтесь, это моя мама Евдокия Матвеевна. А это жена — Галина Андреевна, — представил Махно молодую красивую женщину, сразу залившуюся румянцем.

Расселись за деревянный стол. Места хватило всем, даже адъютанту Лютому, пытавшемуся отказаться от обеда.

— Я после, — молвил он, явно робея перед начальством.

— Садись давай, — безапеляционно приказал Нестор, не переносивший самоунижения в ком бы то ни было.

После обеда вышли во двор, некоторые закурили.

— Я вот о чём хотел спросить вас, товарищ Махно, — постарался завести разговор Каменев. — У вас, говорят, очень много угля?

— Есть. Врать не буду.

— Может быть, поделитесь с Москвой, Петроградом?

— Лев Борисович, однажды мы дарили центру эшелон с хлебом. И что? Нам в отдар и гайки не прислали. А ведь так дела не делаются. Мы готовы хоть завтра направить эшелон, но в обмен на патроны.

— А хлеб? Хлеб готовы?

— Это смотря какой урожай будет.

— Ну со старого урожая.

— Со старого обещать не могу. Ведь когда мы отступали с Юзовки, с нами ушли и шахтёры. Сейчас они сидят на нашей шее, им хлеб нужен. И что интересно, в повстанцы идти не хотят: «Наше дело кайло», а хлеба просят. Им говорим: «Так работайте хоть чего-то», отвечают: «Дайте шахту, будем работать». Кстати, если через две недели не освободим Донбасс, шахты накроются. Механизмы-то стоят, всё зальёт водой.

— Ну Деникин вряд ли допустит это. Ему тоже уголь нужен для того же флота своего и союзного. Так что ваши иждивенцы вас на арапа берут.

В 4 часа началось совещание сотрудников штаба и членов Гуляйпольского исполкома. Каменев поднялся из-за стола, сказал:

— Товарищи, в Советской республике недавно введена высокая награда — Орден Боевого Красного Знамени, которым будут награждаться командиры и бойцы за успехи в ратном труде. Одними из первых удостаиваются этого ордена товарищи Нестор Махно и Василий Куриленко.

В зале дружно захлопали, послышались возгласы: «Правильно!»

— Слово для награждения предоставляется товарищу Ворошилову.

Ворошилов извлёк из своей полевой сумки красную коробочку, подошёл к Махно, протянул для пожатия руку.

— Товарищ Махно, по поручению Советского правительства и Реввоенсовета позвольте вручить вам награду республики — боевой орден № 4 за ваш вклад в дело разгрома врага.

— Спасибо, — буркнул Нестор, принимая коробочку и засовывая её в карман френча.

— Награду полагается носить на груди, — заметил Ворошилов. — И надеюсь этот орден будет не последним.

— Я не за это воюю, — сказал холодно Нестор. Ворошилов с Каменевым переглянулись многозначительно, видимо, ожидали благодарности от награждаемого, а он уж как-то буднично отнёсся к процедуре, мало того, повернулся к залу и сказал: — Слово для доклада представляется товарищу Каменеву.

Каменеву, освещавшему в своём докладе политику большевистской партии, пришлось нелегко. Его то и дело перекрывали выкриками и неудобными вопросами. Махно, ведший совещание, с трудом наводил порядок. А реплика Каменева о том, что «коммунисты тоже являются защитниками беднейшего крестьянства», вызвала возмущённое несогласие зала:

— Ото нам така морока от цих защитников, шо портки злитают.

— Шож воны наши защитники лошадей отымают?

— Дэж воны булы, коли мы скот годувалы? А теперь на готовенькое пожалте.

После Каменева слово взял Махно и постарался сгладить недружелюбную реакцию зала, понимая, чем может грозить неудовольствие высокого гостя для повстанчества — не только отказом в снабжении, но и новой волной охаивания махновщины в печати. Поэтому начал мягко:

— Я во многом согласен с товарищем Каменевым. В том, что нам надо напрячь все силы на борьбу с Деникиным...

Нестор повторил уже навязшие в зубах истины: поднять дисциплину, повысить боеготовность, ударить единым фронтом, но под конец всё же ввернул пожелание:

— Конечно, сами мы очень рады принять любого революционера, но вот крестьянская масса не желает приезжих. И в силу своей специфичности не доверяет им. А поскольку наши повстанческие полки в основном состоят из крестьян, мы не можем с этим не считаться.

Перед самым отъездом к Каменеву подошёл зам. председателя Гуляйпольского Исполкома Коган и спросил с болью:

— Лев Борисович, зачем вы организовали эту постыдную травлю нашего революционного движения и наших действий? Это настолько гадко, вы же подрываете свой авторитет.

— Товарищ Коган, что вы имеете в виду?

— Вашу инспекцию и вот это. — Коган подал ему лист. — Это мы перехватили телефонограмму Александровских коммунистов в Харьков, в адрес Губчека.

Телефонограмма гласила: «Сегодня 7-го мая 2-тысячная банда махновцев с пулемётами и орудиями движется на Александровск. В городе мобилизованы все коммунисты, стоим на страже. Ждём зависящих от вас распоряжений».

— Ну и ну, — покачал головой Каменев.

— Сегодня как раз 7-е, Лев Борисович, уж не вы ли вели эту «банду», — съязвил Коган.

— Ну ладно, друг мой, что вы уж так. Не обращайте внимания.

— Как не обращать, когда во всём этом видна целенаправленная травля махновцев, которые на фронте держат 130-километровый участок. Это называется — удар в спину.

Когда экспедиция проверяющих уехала на станцию, Озеров подступил к Махно:

— Почему вы не подняли вопроса о присвоении нам статуса дивизии? Ведь у нас уже 11 полков.

— Потому что это бесполезно. Неужли ты не видишь, что нас загоняют в угол. Скачко уже замену подготовили, скоро и мне пришлют.

— А орден?

— Что орден? Цацка эта? Сластят пилюлю, Яша. Неужто не понятно.

— Но без вас всё рассыплется.

— Значит, хреновая была бригада, если без меня рассыплется.

Не в настроении воротился Нестор домой. В горнице на уже прибранном столе ждала его бутылка самогонки и ласковая Галина Андреевна. Мать принесла горшок с варениками.

— Спасибо, мама. Неси себе и Гале стаканы.

— Да какой я питух, сынок, — возразила было Евдокия Матвеевна.

— Неси, неси, — глоток одолеешь.

Нестор наполнил стаканы, плеснув матери именно на глоток.

— Ну за всех нас, — сказал и выпил. Выпили и женщины.

Мать ушла на кухню, Галя сказала:

— Вот ты меня, Нестор, при всех ныне женой назвал. А какая ж я жена, сожительница, как и Тина. Нехорошо как-то получается. Отец если узнает, что мы живём с тобой без венчанья, ужасно рассердится, да и мама огорчится.

— Ах, Галя, видишь как со временем у меня. Как-нибудь выкроим денёк, доскочим до Песчаного Брода, попрошу твоей руки у стариков. Будет тебе и венчанье и свадьба. Не горюй, люба моя.

Галина постелила постель, взбила подушки. После горячих ласк мужа, тут же уснувшего, долго лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту и невольно прислушиваясь к тихим шагам часового, ходившего по двору.

С некоторых пор батьку ни на час не оставляли без охраны. Днём возле него обязательно было не менее двух адъютантов, ночью сторожевой пост во дворе и патруль поблизости охраняли его сон, блюдя насколько возможно тишину.

14. Мятеж Григорьева

На следующий день 8 мая Нестора встретил в штабе возбуждённый Озеров:

— Нестор Иванович, Григорьев поднял мятеж против Советской власти. Вот телеграмма.

— А ты чего сияешь, как новый алтын?

— Так это о чём говорит? О том, что у народа лопнуло терпение.

Махно прочёл телеграмму, вздохнул:

— Рановато он выскочил, рановато.

— Почему?

— Ты что, не понимаешь? Это же помощь Деникину. Сейчас же свяжись с полками, и тех командиров, кто сможет, вызови на военный совет.

— Сюда?

— Нет, в Мариуполь.

Между тем мятеж с каждым днём, с каждым часом разрастался, и вскоре от Григорьева пришла телеграмма на имя Махно: «От комиссаров, чрезвычаек не было житья, коммунисты диктаторствовали, мои войска не выдержали и сами начали бить чрезвычайки и комиссаров... Не пора ли вам, батька Махно, сказать веское слово тем, кто вместо власти народа устанавливает диктатуру отдельной партии. Атаман Григорьев».

«Прав, сукин сын, кругом прав, — думал с горечью Нестор, — но рано, ох, рано. У белых праздник, не зря сразу ринулись на Бешево».

Утром 12 мая в Мариуполе, в гостинице, открылся войсковой съезд махновцев. Белаш предложил для повестки дня три вопроса, предварительно согласовав их с батькой:

1) Текущий момент и григорьевщина;

2) Перезаключение договора с Совправительством;

3) Реорганизация 3-й Заднепровской бригады Махно в дивизию.

Первым, как водится, взял слово Махно:

— Товарищи, большевистское правительство наложило руку на все богатства страны и распоряжается ими как собственными. Вместо помещиков и буржуазии на нашу шею садится партийная бюрократия. Она тиранит народ, не даёт свободно дышать повстанчеству. Издевательство над нами и григорьевцами большевистского командования и произвол Чека — всё говорит о возврате к тирании. Я зачитаю вам телеграмму Григорьева...

После зачтения телеграммы Нестор продолжил:

— Григорьев восстал против Советской власти и уже занял Екатеринослав, где ещё до его прихода восстал 57-й Черноморский полк, изгнавший из города командарма-2 вместе с его штабом. Гарнизон перешёл на сторону восставших, освободившийся из тюрьмы товарищ Максюта объявил город во власти Григорьева. Я уверен, многие из присутствующих в душе согласны с его универсалом. Но, товарищи, как быть с белогвардейцами? В тот же день как вспыхнул мятеж, они усилили давление на наш фронт и отбили у нас Бешево. Кто виноват в григорьевщине, кто подготовил почву для мятежа? Комиссары и чекисты. Сейчас они усыпляют нас тем, что зачисляют Григорьева в мятежники, изменники, бандиты и даже в белогвардейцы. Я считаю вооружённое выступление Григорьева преждевременным и недостойным революционера. Мы ещё не знаем его политической физиономии, его отношения к Деникину. Поэтому я предлагаю послать к нему делегацию, которая смогла бы ознакомиться с ситуацией на месте, а нам воздержаться пока от вынесения ему приговора.

Махно, читавший во время доклада длинные телеграммы Каменева с комплиментами ему и его отрядам, в которые плохо верилось, устало опустился в кресло, молвив:

— Решайте, товарищи.

После него вскочил Озеров, держа в руке бумагу.

— Товарищи, у меня в руках универсал Григорьева, который я лично не могу читать без волнения. Вот его обращение к крестьянину: «...Ты трудишься день и ночь, ты светишь лучиной, ты ходишь в лаптях, пьёшь чай без сахара, но те, кто обещает тебе светлое будущее, эксплуатируют тебя — посылают воевать, с оружием в руках забирают твой хлеб, реквизируют твою скотину и нахально убеждают тебя, что всё это для блага народа. Труженик! Посмотри вокруг: всюду неправда. Народ украинский, бери власть в свои руки. Пусть не будет диктатуры ни личности, ни партии. Да здравствует диктатура трудящегося народа!» Товарищи, разве это не так? Ясно, что выступление Григорьева — массовое, народное. У него только регулярных войск 16 тысяч штыков, 60 орудий, 10 бронепоездов, а численность отдельных отрядов не поддаётся учёту. Григорьев занял Екатеринослав, Чигирин, Черкассы, Кременчуг, Кобеляки. Двинулся на Киев и занял Корсунь и Мироновку. Мы должны поддержать атамана словом и делом, ибо он наш друг. Им руководит наша партия эсеров, партия за Григорьева, и коль мы с вами в союзе — помогите нам.

И хотя речь Озерова была взволнованной и энергичной, аплодисментов не было. За ним выступил Михалев-Павленко, заместитель начальника штаба, и высказал мнение, что надо помирить Григорьева с Советской властью.

— Ты что несёшь, мальчишка? — рассердился Нестор. — Он перебил всех комиссаров, поднял почти всё Правобережье. О каком примирении может идти речь?

И в решении по первому вопросу приняли предложение батьки, как наиболее взвешенное: послать к Григорьеву делегацию для выяснения его отношения к Деникину.

По второму вопросу практически единогласно проголосовали за перезаключение договора с Совправительством по части расширения военных прав махновщины и автономии шести уездов, находящихся под юрисдикцией повстанцев.

— Насчёт автономии рогами упрутся коммунисты, — заметил Белаш.

— Кто знает. Давно ли они носились с Григорьевым как с писаной торбой: герой, герой, — сказал Нестор. — А теперь сразу: предатель. Теперь-то, когда за них взялся Григорьев, может, и уступят нам.

Белаш, сидевший в президиуме, встал, прошёл к трибуне с бумагами:

— Товарищи, отрешения настоящего съезда зависит судьба не только повстанчества, но и Южного фронта, а может быть, и революции, — начал он. — Колчак подходит к Волге, Шкуро и Слащёв рвут наш фронт. Деникин занял Луганск и отбросил 8-ю армию на Донец, 9-я отступила за Маныч, 10-я дерётся с Врангелем в районе Великокняжеской. Положение такое, что вот-вот начнётся общее наступление врага. Мы раньше недооценивали силы Деникина, не видели его тыловых формирований и помощи ему Антанты. Разведка доносит нам о движении к фронту новых кавалерийских колонн, новых эшелонов. А что даём фронту мы? Необузданную партизанщину, грызню и склоки. Налицо у нас внутренний фронт, товарищи — григорьевский. Озеров и иже с ним утверждают, что Григорьевым руководит партия левых эсеров, я же считаю, что за спиной Григорьева если не сам Деникин, то его офицеры. Так что и слепому ясно, григорьевщина — это контрреволюция. Из этого надо исходить в наших действиях, а не ругать большевиков; какие бы они ни были — они наши союзники. Поэтому я призываю; первое — оружием протестовать против Григорьева, второе — сохранить дружественные связи с большевиками и третье — нашу бригаду развернуть в дивизию. Не далее как вчера я говорил по телефону с командармом, и он дал на это добро.

— Наконец-то, — послышались одобрительные голоса из зала. — Уж не Григорьев ли выдавил из них это согласие.

— Мы сегодня, товарищи, — продолжал Белаш, — располагаем резервом, вместе с безоружными, 50 тысячами бойцов. По штату Красной Армии мы имеем право даже на армию. Но, как говорится, Москва не сразу строилась. Давайте развернём пока дивизию и наименуем её Первая Украинская Повстанческая дивизия имени батьки Махно. В состав её войдут три бригады. По командирам имеет слово Нестор Иванович.

Махно не пошёл к трибуне, а, встав за столом, начал зачитывать с листа, видимо, заранее оговорённые кандидатуры командиров бригад:

— Командиром первой предлагается Василий Куриленко, вторым комбригом будет Виктор Белаш, комбригом третьей — Петренко-Платонов. Я думаю, возражений не будет. Эти товарищи показали себя только с лучшей стороны.

— А кто же тогда вместо Белаша на штаб? — послышался вопрос.

— Штаб возглавит Озеров.

— Он же эсер.

— Ну и что? А привёз нам его большевик Дыбенко с самой лучшей аттестацией. Мы не можем уподобляться коммунистам, сажая на все должности только анархистов. Хорошему специалисту мы всегда рады, к какой бы партии он не принадлежал. Лишь бы не был монархистом и черносотенцем. Яков Васильевич показал себя с лучшей стороны. Так что, Виктор, передавай ему все дела и впрягайся полностью в боевую работу.

— А кого пошлём к Григорьеву? — спросил Озеров.

— Главой делегации, конечно, Алексея Чубенко. Он у нас по части дипломатии дока. Остальных пусть съезд предлагает. Ещё человек трёх-четырёх и довольно.

Съезд предложил Михалева-Павленко, Симоненко, Чермалыка и Коровицкого.

После принятия решений и резолюций по всем вопросам уже далеко за полночь стали расходиться и разъезжаться делегаты.

Новоиспечённых комбригов Махно пригласил к себе в номер вместе с начальником штаба. Рассадив всех, Нестор сказал:

— Полагается новых комбригов обмыть, но сначала закончим с делами. Итак, комбриг Куриленко, под твоим началом будет четыре полка 7-й и 8-й Заднепровские, Новоспасовский и Греческий, это 10 тысяч штыков, 200 сабель, 40 пулемётов и катер. Поскольку твой фронт пройдёт по берегу моря на 60 километров, твоя задача — зорко следить за противником и не допустить высадки десанта. И ещё твой участок — 15 вёрст против Дона. Ясно?

— Ясно, Нестор Иванович, но почему всего 200 сабель, когда я с ними обскачу берег?

— А катер? И потом, Василий Васильевич, ты же кавалерист и можешь в два счёта удвоить, утроить сабли. Я тебя знаю. Теперь комбриг-2, Виктор Белаш, у тебя, пожалуй, самый ответственный участок, что-то он полюбился генералу Шкуро, поэтому у тебя будет 13 тысяч штыков, 50 пулемётов, 2 бронепоезда и Тоже 4 полка, из них один кавалерийский в 700 сабель, чтобы ты мог хоть как-то противостоять Шкуро.

— Патронов бы, — с горечью вздохнул Белаш.

— За патронами организуй диверсионные группы и засылай к белым в тыл, иного выхода нет. Ставя группам одну задачу: нападение только на склады с боеприпасами. На красных, я вижу, надеяться нечего. Теперь, комбриг-3, Петренко, у тебя будет три полка — Покровский, Ореховский и Паталахи, всего 5 тысяч штыков, 50 сабель и 10 пулемётов. Ты, Петро, занимаешь стык между 1-й и 2-й бригадами по фронту не более 10 вёрст.

— Но когда же наконец штабарм помимо указаний и телеграмм пришлёт нам наконец патроны? — возмутился Петренко.

— Спроси, что полегче, — сказал Махно. — У нас уже возникла идея организовать в Гуляйполе свои заводы по выпуску оружия. Шашки, сабли на заводе Кригера уже начинаем ковать. В перспективе патронный бы завод построить, чтоб Москве не кланяться. Да где найти специалистов? Да, чуть не забыл, Виктор, тебе придаётся аэроплан, используй его для разведки Деникинского тыла. Но сам чтоб не летал. Слышишь? Не дай бог собьют, обезглавишь бригаду.

— А ты-то не на нём ли как-то летел из Мариуполя, — напомнил Белаш.

— Я летел в Гуляйполе по своему тылу. Сравнил тоже. Узнаю что летаешь, накажу.

— Пора кончать, батько, — сказал позёвывая Куриленко. — Вот-вот солнце взойдёт, надо хоть часок вздремнуть.

— А обмывка?

— В другой раз, и так голова от съезда вспухла.

И все согласились с Куриленко, что с утра пить самогон не хорошо: какой пример от того рядовым? Махно не возражал.

15. Ату их!

Советская республика находилась в отчаянном положении. Только на подавление григорьевского мятежа было брошено 30 тысяч штыков, кроме этого 84 тысячи были отвлечены на усмирение крестьянских восстаний, беспрерывно вспыхивавших то в одной, то в другой, а то и сразу в нескольких губерниях. Всё упиралось в землю, которую большевики безвозмездно обещали крестьянам, идя к власти, и отобрали, взяв власть. Особенно возмущали крестьян действия продотрядов, бесцеремонно выгребающих из амбаров с таким трудом выращенный хлеб.

В этот неугасающий костёр народного возмущения подбрасывали горючего материала и чекисты своей жестокостью.

Только в Махновии — куда де-факто входило шесть уездов Екатеринославской губернии и куда, по понятным причинам, боялись совать нос продотрядчики, а всё руководство избиралось самим населением, всё складывалось по-другому. Крестьяне, понимавшие, что с приходом Деникина вернутся помещики, не только всячески поддерживали Повстанческую армию, но и собрали 200 вагонов хлеба и отправили своему побратиму — Революционному Петрограду! (С лёгкой руки Махно Гуляйполе считалось «вторым революционным Питером».)

Сразу после съезда Махно вызвал к себе Белаша, обрадовал новостью:

— Наконец-то командарм расщедрился, прислал нам 1-й Советский полк под командой Чайки, я отдаю его тебе. И кроме того, 200 тысяч патронов, берданок и винтовок «Гру».

— Двести тысяч! — обрадовался Белаш. — Вот это подарок!

— Особо не прыгай, — осадил Нестор. — Не всё тебе. Надо поделиться и с Куриленкой, и с Петренко.

— Ну а сколько нам-то всё же?

— Тебе больше всех даём — 100 тысяч патронов и тысячу винтовок. Но и тебе же самое ответственное задание — взять Кутейниково и удерживать его как можно дольше. Так что бери 1-й Советский, патроны и винтовки у Ольховика и вперёд. Учти, взяв Кутейниково, мы берём Деникина за горло.

— Зачем же тогда у меня забрали «Спартака»? Как бы он теперь пригодился.

— Бронепоезд у нас попросил командарм на Григорьева. Не мог же я отказать. Может, за него он нам и подкинул патроны.

15 мая бригада Белаша взяла Кутейниково и всю дорогу до Амвросиевки. Однако удержать это «горло Деникина» долго не смогли.

В тыл красным снова прорвался Шкуро, имея 7 тысяч сабель, 2 танка и 16 орудий — всё только что было получено от Антанты. В первом же бою полностью был вырублен 1-й Советский полк и подкрепление повстанцев с берданками, высланное на выручку Чайки. Слишком неравные были силы.

Громя слабые части 13-й армии, Шкуро углубился далеко в её тыл и, заняв Межевую, фактически навис над тылом 1-й Повстанческой дивизии имени батьки Махно. Белыми был пущен слух, что они якобы идут на соединение с Григорьевым. В действительности корпус повернул на юг. Одновременно с этим к Бердянску подошли военные корабли и обстреляли его. Что мог противопоставить им Каретников, имевший катер и два тральщика, один из которых во время обстрела был потоплен прямо в порту.

В Гуляйполе срочно формировался полк, насчитывавший 2 тысячи штыков. Его командиром был назначен Веретельников. Махно, провожая полк, наставлял его:

— Учти, Шкуро прорвался через 13-ю армию почти без потерь. Займи Святодуховку и стой насмерть.

— А кроме моего полка разве никого нет против Шкуро?

— Почему? Из 2-й бригады на Янисоль брошены Греческий полк и Морозовский кавалерийский. Именно сейчас они, наверное, дерутся. Не знаю, долго ли продержатся. Так что ты будешь как бы во втором эшелоне. Тебе будет легче и одновременно ответственнее, за спиной у тебя уже Гуляйполе.

Белаш не случайно направил под Янисоль Греческий полк. Он знал, это в первый прорыв шкуровцы так поиздевались над греческим населением, столько повесили и порасстреляли там, что бойцы полка горели ненавистью к белым и сами рвались отомстить.

21 мая в распоряжение комбрига-2 Белаша прибыли резервы — всего около 3 тысяч штыков. Командование этой группой он поручил Паталахе, приказав занять линию между Каракубой и Гайчуром.

22 мая Белаша вызвал в Гуляйполе начдив. Едва он там появился, как Махно сказал:

— Быстро в машину, едем в Святодуховку, там на заставу явился кто-то из погибшего полка Чайки.

Вместе с ним на заднем сиденье автомобиля сели адъютанты начдива Лютый и Василевский с ручными пулемётами «льюис» и большим запасом лент. До Святодухова от Гуляйполя было 35 километров, и автомобиль быстро домчал их до села.

На заставе оказался грек, одетый в английскую форму. Увидев Махно, он вскочил и, побледнев, протянув ему пакет:

— Товарищ Махно, это велено передать вам.

— От кого?

— От Шкуро.

— А мне звонили, сказали из 9-го полка.

— Я и есть из 9-го полка.

— Что было с полком?

— В Керменчике нас окружили шкуровцы, у нас кончились патроны, мы дрались штыками, прикладами, но нас изрубили почти всех. Меня пленили, видимо, ради этого пакета... для вас.

— А что с Морозовским полком. Он-то дрался?

— Морозовцы дрались как львы. Но разве 700 сабель могли противостоять нескольким тысячам. Они погибли, но и шкуровцев порубили немало.

— Так этот пакет от Шкуро?

— Не знаю, но мне его вручил в штабе Шкуро полковник какой-то и сказал, чтоб я передал его лично вам: за это, сказал он, мы и отпускаем тебя.

— Так, почитаем, — сказал Махно, разрывая пакет. — Атаману Махно, военная, оперативная. Будучи, как и Вы, простым русским человеком, быстро выдвинувшимся из неизвестности, генерал Шкуро всегда следил за Вашим быстрым возвышением, рекомендующим Вас, как незаурядного русского самородка. Но, к сожалению, Вы пошли по ложному пути, будучи вовлечены в движение, губящее Россию... Это всегда огорчало генерала Шкуро, но на этих днях он с радостью узнал, что Вы одумались и вместе с доблестным атаманом Григорьевым объявили лозунг: «Бей жидов, коммунистов, комиссаров, чрезвычайки»... Генерал Шкуро находит, что с принятием Вами этих лозунгов — нам не из-за чего воевать. Генерал Шкуро предлагает Вам войти в переговоры...»

Махно отшвырнул письмо, вскричал со злостью:

— Ах, подлецы.

— А что я говорил тебе о Григорьеве, — сказал Белаш, — что за спиной его Деникин. Вот из этого письма всё ясно обрисовалось.

В это время перед домом грохнул взрыв, в окне посыпались стёкла. Махно и Белаш выскочили на улицу, стоявшие в автомобиле Лютый и Василевский чуть не хором закричали:

— Батька, сюда-а!

Над селом промчался аэроплан. На окраине появился танк, там началась стрельба. Полк Веретельникова занял оборону.

— Надо мигом в Гуляйполе, — крикнул Махно Белашу. — Нужна подмога. Живо в машину.

Автомобиль выскочил из деревни, но дорога на Гуляйполе уже была перерезана кавалеристами Шкуро. Они кинулись к машине, но были встречены пулемётным огнём. Один из «льюисов» схватил Махно и стрелял короткими очередями по конникам. Там валились кони, несколько всадников тоже упали.

Они почти проскочили казаков, как неожиданно лопнула шина. Шофёр был в растерянности.

— Запасное есть? — крикнул Махно.

— Есть.

— Так чего стоишь? Живо меняй! Василевский, помоги ему. Петя, я на эту сторону, ты на ту. Виктор, кинь мне ещё ленту.

Нестор вставил в пулемёт ленту и, лёжа на земле, отстреливался довольно метко. Лютый держал оборону с другой стороны машины.

— Главное — не подпускай их, — кричал Нестор. — Не подпускай близко. Виктор, ещё ленту.

Белаш пригнувшись выхватил ещё ленту с заднего сиденья, бросил Нестору.

— Сколько там ещё осталось?

Лютый услышал вопрос батьки, хотя и лежал на другой стороне автомобиля, крикнул:

— Было двадцать.

— Годится, — отвечал Махно, нажимая на спусковой крючок.

Пулемёты, слава богу, были исправны и работали безотказно.

В это время шофёр с Василевским сняли колесо, поставили запасное и в две руки закручивали гайки.

— Только б не пробили другое, — бормотал шофёр.

— Всё! Готово, — крикнул Василевский, забрасывая в кузов ключи. — По местам.

Автомобиль побежал, набирая скорость, Махно вернул пулемёт Василевскому:

— Держите оборону сзади, если вздумают догонять.

Однако казаки не стали догонять, и так потеряв не менее десятка человек и нескольких лошадей. А вот казак, видимо, потерявший коня, вдруг обнаружился впереди на обочине и кинулся бежать.

— Догони его, — приказал Махно шофёру.

Тот свернул с дороги и помчался степью, Нестор вытащил маузер и выстрелил над головой убегавшего:

— Стой, убью!

Казак остановился, поднял руки. Когда машина встала возле него, Махно спросил:

— Откуда, станишник?

— С Кубани, ваш бродь.

— Я не ваш бродь, я батько Махно. Садись, подвезу. Там сдай хлопцам оружие.

Казак влез на заднее сиденье к адъютантам, отдал Лютому шашку.

— А пистолет или наган? — спросил Лютый.

— Откуда? Я ж не ахвицер. У мэне карабин був.

— А где карабин?

— Так вин на седле. Ой, господи, — застонал, вдруг вспомнив о потере казак, — такого коня сгубыв. А? Мово ридного Гнедка, таке разумно було, таке ласково.

— Конь-то у тебя разумный был, — обернулся Махно. — А каков ты-то?

— А шо я?

— А то вижу по рукам, хлебороб поди?

— Точно.

— Что ж ты на таких же трудяг, как ты, с шашкой да с карабином?

Когда домчались в Гуляйполе, Махно обернулся к Лютому:

— Сдай его Голику, да не вели дюже... Може, что дельное выпытает. А ты, Виктор, немедленно собери в клуб набатовцев и наших анархистов. И обязательно Марка Мрачного и командиров их отрядов Чередняка и Приходьку-Шубу. Нечего им отсиживаться за нашими спинами. Всех на фронт.

Вечером в клубе открылось совместное заседание анархических групп «Набат» и «Гуляйпольского союза анархистов». Белаш, предвидевший трудный разговор, приказал перед этим караульной роте с оружием окружить клуб.

— Товарищи, — обратился Белаш к анархистам, — мы только что с батькой из Святодухова, там сейчас идёт бой со Шкуро, у которого помимо конницы есть танки и самолёты. Завтра утром отряды Чередняка и Приходько, к слову, вооружённые лучше полка Веретельникова, дерущегося в Святодухове, должны немедленно выступить на фронт.

— А вы нам давали это оружие? — послышался голос.

Белаш продолжал, оставив выкрик без внимания:

— Раньше вы отговаривались, что подчиняетесь Марку Мрачному. Вот он приехал и сидит перед вами. Товарищ Мрачный, отдайте приказ вашим отрядам.

Марк поднялся, он вполне отвечал своей фамилии, молвил хриплым прокуренным голосом:

— Приказываю отрядам Шубы и Чередняка немедленно выступить на фронт.

И тут началось:

— Марк, ты не видишь, что они в услужении у большевиков.

— Мы не хотим служить Троцкому, этому узурпатору.

— Он у власти, они у сласти, а мы воюй!

— Товарищи, товарищи, давайте не будем шуметь, — призвал Белаш зал к порядку. И когда собрание относительно стихло, продолжал: — Сегодня, когда деникинцы в одном переходе от Гуляйполя, когда нависла угроза разгрома повстанческого района, мы должны забыть распри с большевиками, товарищи анархисты. Сегодня у вас маленький выбор: либо вы с большевиками, либо с Деникиным.

Зал молчал, «выбирая», но всего несколько мгновений. Во втором ряду вскочил какой-то матрос с карабином за плечом, опоясанный патронной лентой:

— Анархисты не признают никакой власти. Вы, товарищ Белаш, забыли наш основной лозунг. Вы ратуете за союз с ними, а ведомо ли вам, что они со стороны Днепра выставляют заградительные отряды, которые имеют приказ нас расстреливать, если мы начнём отступать.

— Ведомо, — сказал Белаш, хотя впервые слышал об этом, — но надо было выкручиваться. — Эти отряды занимают вторую линию обороны, на случай прорыва Шкуро через наши порядки. А вы, товарищ матрос, отступать не будете, поскольку ещё и не наступали.

— Мы не пойдём под Троцкого, — решительно рубанул рукой матрос и сел под одобрительный гул зала.

— Ну что ж, — сказал сухо Белаш. — В таком случае мы вынуждены будем вас разоружить.

— Только попробуйте.

Белаш повернулся к повстанцу, стоявшему в выходных дверях:

— Командуйте, товарищ начкар.

Тот открыл дверь, скомандовал наружу:

— Вперёд!

И сразу в дверь один за другим стали появляться повстанцы с винтовками, устремляясь по проходам в зал.

— Сейчас на фронте наши товарищи, — начал Белаш с металлом в голосе, — дерутся с врагом почти голыми руками. А вы здесь в тылу, держа в руках так нужное для боя оружие, теоретизируете идти или не идти. Не идите, чёрт с вами, но чтоб оружие было немедленно сдано.

— Товарищи, товарищи, — вскричал, вскакивая. Мрачный. — Мы же свои, мы же все анархисты!

— Анархисты дерутся на фронте, — чеканил Белаш. — А здесь я вижу дезертиров.

— Ну что вы, ну что вы, — причитал Мрачный. — Чередняк? Шуба? Вы командиры или тряпки?

На сцену вскочил Чередняк, сказал примирительно:

— Товарищ Белаш, ну зачем так круто сразу? Можно и договориться миром. Верно, хлопцы? — обратился к залу.

— Конечно! Верно! — зашумели оттуда.

— Ну вот. А вы сразу: сдавай. Это не по-семейному.

— В таком случае слушайте приказ: завтра в 6 утра в сопровождении бронепоезда выступаем в сторону Волновахи и с ходу вступаем в бой. Командиры Шуба и Чередняк обеспечивают 100-процентную явку. На станцию едем на тачанках, далее поездом. Всё.

Над Гуляйполем появился самолёт без опознавательных знаков. На улицы высыпали из хат все жители: и стар и мал. Не каждый день является такое диво. Вдруг с самолёта белыми голубями посыпались листовки, разлетаясь широко над селом. Медленно, подобно снегу, стали опускаться на землю.

В штаб влетел Аепетченко с листовкой в руке, ворвался в кабинет к Махно:

— Батька, читай, — и, хлопнув ладонью, припечатал листовку к столу перед Нестором. Листовка гласила:

«Из Киева Совнаркома. Срочно. Москва, Реввоенсовет Республики, копия Председателю Совета Обороны Ленину.

На заседании совета Рабоче-Крестьянской обороны Украины от 25-го сего мая постановлено:

1) Ликвидировать махновщину в кратчайший срок.

2) Предложить командованию частей в течение суток разработать военный план ликвидации махновщины.

3) ЧК прифронтовой полосы организовать из своих отрядов полк, который должен быть немедленно брошен в район действия Махно.

4) Обратиться к Реввоенсовету Южфронта с предложением по координации действий по ликвидации Махно.

26 мая 1919 г. Председатель Совета обороны Украины Раковский».

— Это что? — нахмурился Нестор. — Провокация? Живо ко мне Голика. И комиссара Петрова сюда.

Вошёл Лев Голик, тоже с листовкой. Махно свирепо взглянул на него, словно это он был во всём виноват.

— Что это значит?

— Это значит, Нестор Иванович, что у них там, в Киеве, в высоком чине сидит деникинец. Эта телеграмма ещё не была вручена Ленину, как оказалась на столе у Деникина. Он и приказал её размножить и подкинуть нам.

Вошёл Петров, он был взволнован, по лицу шли красные пятна.

— Товарищ Петров, вы большевик, наш комиссар, объясните нам, что происходит?

— Не понимаю, ничего не понимаю. Мы держим фронт, нас бросила армия... Это же... Это же контрреволюция... Я буду звонить Троцкому...

— Не беспокойтесь, — зло усмехнулся Голик. — С ним всё согласовано. Или вы не читали газету, в которой он призывал, что с нами пора кончать?

Петров сел к столу, обхватил голову:

— Ничего не понимаю. Это же удар нам в спину... это вредительство... я выйду из партии, — бормотал он.

— И сразу угодите к чекистам, — холодно заметил Нестор. — Раз дело упирается в Махно и только в Махно, я подаю рапорт главкому о своей отставке, пусть пришлют другого начдива, я сдам ему фронт. Яков Васильевич, вызови ко мне комбрига-2 Белаша.

— Кстати, Нестор Иванович, у него наметился успех. Он занял Ново-Троицксе, а в Анадоле пленил 150 шкуровцев и взял 3 пулемёта. Кроме этого освободил Игнатвевку и Карань.

— Поздравь его от меня. Пусть оставит за себя Давыдова и правится ко мне. А сейчас я буду писать заявление, прошу оставить меня.

Все вышли, остались только адъютанты-телохранители Лютый и Троян. Махно взял ручку, придвинул к себе чистый лист, начал писать: «Я, оставаясь честным революционером, заявляю, что с 2-х часов дня 28 мая не считаю себя начальником дивизии. Предоставляю право каждой бригаде переходить в ведение командования Южфронта.

Батько Махно».

— Гаврюша, отнеси Озерову, пусть зарегистрирует и немедленно отправит телеграфом.

Но через несколько минут в кабинет вошли Озеров и оперативники Чучко и Родионов.

— Нестор Иванович, ну зачем же так, — заговорили они наперебой. — Нельзя бросать армию... Ну мало ли...

— Братцы, вы ни хрена не поняли. Я не девица, чтоб капризничать. Дело серьёзное: Из-за меня могут пострадать многие. У большевиков слово «махновцы» стало почти ругательным. Я не имею права подставлять под огонь заградотрядов и чекистов 20 тысяч бойцов. Всё. Кончен разговор. Яков Васильевич, ты пока в моём подчинении, отправляй телеграмму.

На следующий день к Махно явился Голик, у батьки сидели Белаш и Чучко.

— Нестор Иванович, вот мы перехватили две телеграммы. Читай.

«Реввоенсовет указывает, что действия и заявления Махно являются преступлением. Неся ответственность за определённый участок фронта 2-й армии, Махно своим заявлением вносит полную дезорганизацию в управление, что равносильно оставлению фронта. Махно подлежит аресту и суду Ревтрибунала.

Реввоенсовет Южфронта В. Гиттис, А. Колегаев».

— Ну вот я уже и преступник, — усмехнулся Нестор, беря в руки вторую телеграмму:

«Харьков, тов. Ворошилову, тов. Межлауку. Кандидатуру Дыбенко для работы по ликвидации махновщины мы снимаем и предлагаем кандидатуру Ворошилова.

Председатель Совета обороны Раковский».

— Вот уже назначили нам и экзекутора.

— Да, положеньице. С востока Деникин, с севера Шкуро, с запада заградотряды, а с юга на море эскадра Антанты. Они ж тебя не выпустят, Нестор.

— Вот для этого я тебя и вызвал, принимай документацию, я теперь вне закона, вольный казак.

— Куда ж ты?

— На Правобережье, больше некуда.

— К Григорьеву, что ли?

— Там видно будет.

В дверь заглянул Озеров:

— Нестор Иванович, сними трубку, на проводе Троцкий.

— A-а, главный закопёрщик. — Нестор снял трубку: — Батько Махно слушает.

— Вы знаете, что Шкуро уже угрожает Харькову, — закричал в трубке голос Троцкого. — 13-я армия уворачивается от удара и с боем отходит за Донец. От Славянска до Гришина фронт открыт. Предлагаю вам с вашей дивизией занять этот участок и принять на себя ответственность за его судьбу.

— Я не имею возможности это сделать, у нас именно от Шкуро большие потери. Он вырубил два полка; в связи с полным отсутствием боеприпасов повстанцы дерутся штыками и прикладами. На нашем участке от Азовского моря до станции Еленовки у противника одна пехотная и две конных дивизии при пулемётах, орудиях, танках, бронепоездах и даже аэропланах. Мы не можем бросить этот участок.

— Я как Председатель Реввоенсовета приказываю вам немедленно занять указанный участок.

— Это нереальный приказ, я не могу бросить свой фронт ради того, чтоб покрыть чьи-то грехи.

— Я вам приказываю! Вы слышите?

— Я слышу, не глухой.

— Если вы не исполните, я вынужден буду отдать вас под суд.

Махно разозлила эта, ещё одна угроза, он рявкнул в трубку:

— А пошёл ты, мухомор, к чёртовой матери! — и бросил трубку.

— Ну что? — спросил Белаш.

— Что, что? Не слышал что ли? Сам напортачил, теперь хочет на нас свалить этот провал и отступление 13-й армии.

— Ну уж это как водится.

— Чучко, немедленно сообщи по бригадам, что я ухожу и чтоб не вздумали сниматься с фронта. Может, с моим уходом и обеспечение улучшится. Дай-то бог.

16. Равнение по вождю

Мария Никифорова так и не утвердила себя в качестве покровительницы «милосердия» и гуляйпольского наркома просвещения. Явилась к Махно уже с маузером на боку и даже с гранатой за поясом:

— Нестор, может, хватит меня за дурочку держать?

— Сейчас я тебя, Мария, и за умную не смогу. Я отставлен.

— Плюй на это. Слушай сюда, мы с группой товарищей анархистов разработали гениальный план...

— С какой это группой?

— С Черняком, с Громовым, да и мой муж Бжостек Витольд чего-то стоит. У нас в группе собралось 60 человек, это в основном решительные и отчаянные головы, ты их знаешь.

— Ну и что ж у вас за гениальный план?

— Мы разбиваемся на три группы, я со своей проникаю в Крым.

— Там уже белые, Дыбенко смотал удочки.

— Плевать. Через Крым мы пробираемся в Ростов к ставке Деникина и взрываем её вместе с Антоном Ивановичем. Ты же знаешь, это я умею.

— Ты думаешь, Деникину не найдут замену? Вон Корнилова под Екатеринодаром кокнули. И что?

— Да не перебивай ты, слушай. Вторая группа во главе с Ковалевичем и Соболевым, кстати самая крупная, едет в Харьков, взрывает к чертям Чрезвычайку и освобождает наших товарищей из тюрьмы. Скажи, благородное это дело?

— Согласен. Благородное. Я сам этим когда-то грешил.

— Вот видишь. А третья, — группа Черняка и Громова, едет в Сибирь и отправляет к праотцам Колчака. Ну как?

— Авантюристы вы, Мария.

— Ты рассуждаешь как большевик.

— Ты не очень-то, мать. Вон мигну Лютому, мигом вылетишь.

— И ты ещё называешь себя анархистом, — прищурилась зло Мария. — На всех углах объявляешь войну власти. А сам-то кто?

— Ну ладно. Что вам надо?

— Нам нужны деньги.

— И это говорит мне первый экспроприатор на Екатеринославщине.

— Ладно, Махно, не остри. Всех буржуев, капиталистов поразогнали, у кого теперь возьмёшь? Что мне прикажешь делать, советский банк брать?

— Но и у меня ведь деньги не свои, общественные.

— А мы что? Идём на дело личное, что ли? — закричала Мария. — Идём на риск, а ты как Гобсек сидишь на мешке с деньгами.

— Будешь оскорблять, адъютанты вышвырнут тебя.

— Пусть попробуют, — заломила оглобли Никифорова.

— Пётр, Гавря, — крикнул Нестор.

На пороге появились Лютый с Трояном.

Мария выхватила маузер, скомандовала:

— Стоять на месте, иначе положу обоих.

— Ты что сдурела? — разозлился Махно. — Сколько тебе надо?

— Ну хотя бы 500 тысяч.

— Какими?

— Керенками.

— Полмиллиона жирно будет. Обойдётесь 250 тысячами. Там у белых денежных мешков хватает, экснете кого-нибудь.

Нестор махнул адъютантам: ступайте. Они вышли. Открыл сейф, отсчитал деньги, Мария стояла, заглядывая через его плечо. Засунув деньги в мешок, спросила:

— Там у тебя какие патроны?

— Где?

— Ну в сейфе.

— К маузеру.

— Нестор, будь другом, дай хоть с полсотни.

— А я потом где возьму?

— Ну хотя бы тридцать, ну двадцать наконец.

Махно вздохнув, открыл сейф, загрёб горстью патроны.

— Держи.

— Вот спасибо, я хоть маузер заряжу.

— Так у тебя что? Он был незаряжен?

— Как видишь, — хрипло засмеялась Мария.

— Вот же паразитка, — засмеялся Нестор. — На пушку взяла нас.

— У тебя научилась, вы Шкуро только на пушку и брали. Вояки.

(Больше свидеться Нестору с Марией Никифоровой было не суждено. В Симферополе она была опознана каким-то её бывшим «клиентом» и по доносу арестована вместе с мужем. По приказу Слащёва оба были повешены).

Чтобы не выглядеть перед народом дезертиром, Махно не отказал себе в удовольствии проехаться на тачанке по тыловым сёлам, организуя в них митинги, на которых громогласно зачитывал антимахновские приказы и листовки, исходившие как от красных, так и от белых, и ставил перед крестьянами вопрос: «Как мне быть?»

И нередко слышал то, что хотел услышать:

— Бей, батька, и тех и других.

Перед тем как уйти на правый берег, Махно отправил жену Галину к её родителям в село Песчаный Брод:

— Жди меня там, Галочка-серденько. Будет свободный час, заскочу, сыграем свадьбу, ублажим твоих стариков.

Выйдя к Днепру, Махно имел отряд в 600 человек (при желании он мог бы увести в десять раз больше), одно орудие,. 20 пулемётов «Максим», установленных на тачанки. Перед самой переправой его догнал Щусь с отрядом в 250 сабель.

— Я с тобой, батька.

— А фронт?

— Нехай его Троцкий держит.

Своему старому боевому товарищу Махно не мог отказать, хотя большинству желающих уйти с ним говорил:

— На фронт, на фронт, хлопцы.

24 июня через Кичкасский мост прошёл в боевом порядке отряд Махно, не имея ни одного снаряда к пушке и патронов к пулемётам. И здесь Нестор оказался щепетилен: «На фронте они нужнее».

Отряд остановился в колонии Кичкас, сюда на следующий день прибыл на тачанках Фома Кожин с пулемётной командой.

— И ты? — удивился Нестор.

— А что делать, батька? За мной явились архангелы из Чека, хлопцы намяли им бока.

— Хорошая рифма, — засмеялся Махно.

— А чё смеёшься? Вон твой штаб без рифмы-то уже загребли.

— Чекисты?

— Если бы. Ворошилов вызвал для отчёта и всех в трибунал: и Озерова, и Михалева, и Бурдыгу. Там в 24 часа и к стенке.

— За что?

— Как за что? Открытие фронта.

— Ну что ж, — прищурился зло Нестор. — Встречу Ворошилова, своей рукой кокну.

— Гляди, батька, он теперь за тобой главный охотник. Ждал-то тебя с отчётом.

— Нашли дурака.

Через три дня к Махно прибыл Дыбенко, а с ним товарищи Антонов и Медведев и полувзвод охраны. Велев сопровождающим оставить его наедине с батькой, он заговорил:

— Я держу своё честное слово, Нестор. Помнишь, я говорил тебе, что предупрежу тебя, если что.

— Помню, Павел Ефимович.

— Ты объявлен вне закона и приказано, где б тебя ни увидеть, брать под арест или расстрелять.

— Так ты что приехал? Расстреливать или брать?

— Я ж тебе сказал, чтоб исполнить своё честное слово.

— И ты знаешь, что мне инкриминируется?

— Знаю.

— Что?

— Открытие фронта.

— Если честно, Павел Ефимович, это надо тебе клеить. Это ты бросил Крым и драпаешь оттуда во все лопатки.

— Мне был приказ.

— Приказывать они умеют. А вот что касается твоего успешного выхода, ты должен благодарить махновцев. Да, да, как нас ни давили Шкуро и Слащёв, мы не давали им прорваться к Мелитополю, зная, что если возьмут этот город — всё. Твоя армия будет в мешке, а завязки от мешка у Деникина. Если б не мои махновцы, ты бы уже болтался на фонаре в Симферополе.

— Ну ладно, если это так, то спасибо. Чего горячиться?

— Хочешь знать, кто развалил фронт?

— Ну говори.

— Троцкий с Ворошиловым. Как только этот предреввоенсовета явился, он сбагрил Антонова-Овсеенко и командарма-2 Скачко, якобы за некомпетентность. На армию поставил этого лицемера и дуба Ворошилова, мало того, даже номер армии изменил, была 2-я, стала 14-я. Что ни говори, а Антонов-Овсеенко и Скачко понимали важность нашего участка, чем могли помогали. А Троцкий полностью прекратил всякое снабжение моей армии. Если мы добывали патроны, то только у деникинцев. Нет, Павел, этот генерал генералов, как именуют Троцкого в нашей газете, хотел того он или нет, сослужил службу Деникину. Именно из-за него Красная Армия откатывается на север. Деникин, наверное, не одно «спасибо» по его адресу сказал. А что сделал командарм-14 Ворошилов? Он вызвал мой штаб для отчёта и всех расстрелял. И первым — твоего протеже Озерова.

— Якова?

-— Ну да. А ведь он неплохо знал штабное дело, практически руководил фронтом в 130 километров. А заработал пулю в затылок.

— Жаль, очень жаль мужика, — вздохнул Дыбенко. — Я ведь с чем прибыл к тебе, Нестор. Ты бы ушёл из Кичкаса. Ты же, в сущности, заткнул переправу.

— Угу. Вам драпать мешаю, — съязвил Махно.

— Видишь ли, я против тебя не хочу применять силу. А за мост с меня спросят.

— Эх, Павел Ефимович, не говорил ли я тебе: не лезь в Крым. Был бы ты здесь, мы бы разнесли в пух и прах Деникина, пока он не оперился. А сейчас у него такая пробивная сила, что несколько красных армий улепётывают, пятки в задницу влипают. У него только кавалерийских корпусов пять, а генералы — не нам чета.

— А ты вроде радуешься, что красные отступают?

— Да, радуюсь, что он вас, дураков, учит, как надо воевать.

— Выходит, ты за белых?

— Нет, Павел, нынче я ни за красных, объявивших меня вне закона, ни за белых тем более; сам за себя. Вы меня загнали в угол, дорогой начдив, и знаешь что, езжай-ка ты к своим, и уж в бою мне не попадайся. Очень прошу.

— Гы что, пугаешь меня?

— Не пугаю. Я знаю, ты храбрец хоть куда, но на моём пути лучше не возникай. Я из маузера на 100 шагов яблоко простреливаю, а уж по твоему кочану и с 200 не промахнусь.

— Ну спасибо за предупреждение, — поднялся, криво усмехаясь, Дыбенко. — Хоть честно говоришь.

— Я не большевик, Павел Ефимович, а честный революционер. Это вы говорите одно, а делаете другое. Что касается Кичкаса, я завтра же уйду, не стану портить тебе карьеру.

Уже на пороге Дыбенко обернулся:

— А знаешь, Нестор Иванович, у меня есть прекрасное крымское вино. Может, заглянешь ко мне, раздавим пару бутылок. Я у тебя был в гостях, тебе надо отгащивать.

— А где ты сейчас?

— В Никополе.

— Потом за меня тебе голову оторвут.

— А кто узнает?

— Спасибо, Паша. Подумаю.

— Так я жду, — махнул рукой Дыбенко и вышел.

Он тут же уехал, а приехавшие с ним Медведев и Антонов не спеша ходили по колонии, заглядывая во дворы, и наконец, кажется, нашли, что искали. Весь двор был забит тачанками, из которых торчали рыла пулемётов. Понимающе переглянулись: здесь. Поймали проходившего бойца:

— Вы не из пулемётной команды, товарищ?

— Да. А что?

— Пригласите, пожалуйста, товарища Кожина.

— Да вы проходите в хату.

— Нет. Его батька вызывает.

— Я скажу ему.

Антонов с Медведевым сразу отошли от ворот к плетню соседней усадьбы. Кожин появился на улице, отирая усы, видимо, только что обедал. И направился в сторону штаба. Когда поравнялся с Антоновым и его спутником, Медведев, отделившись от плетня, сказал:

— Товарищ Кожин, на секундочку.

— Да, я слушаю, — остановился Фома.

Они подошли, Антонов сказал негромко, но внятно:

— Вы арестованы.

— И не вздумайте кричать, — посоветовал Медведев, суя под бок Фоме ствол нагана. — Стреляю без предупреждения.

— Спасибо за совет, — ответил Кожин. — И куда мы?

— Пока вот в этот переулок.

Слишком самонадеянными оказались чекисты. Адъютант Кожина, задержавшийся в избе, кинулся догонять командира и увидел задержание Фомы. Тут же воротился в избу, крикнул:

— Хлопцы, командира опять взяли.

— Вот же суки, — выругался кто-то.

— Кончать их надо.

И тут же более десятка повстанцев выбежали из хаты и кинулись вдогонку. Свернули в переулок, увидели впереди Кожина, ведомого двумя «архангелами». Прибавили шагу, и тут же у многих появилось в руках оружие. Кто-то догадавшись, что Кожина ведут «под стволом», пробормотал:

— Ванька жварь... опередить могут, сволочи.

Адъютант вскинул маузер и не останавливаясь выстрелил в спину Медведеву. Тот упал, а Кожин, мгновенно оборотившись, вцепился в Антонова и повалил его на землю.

Набежавшие пулемётчики добили Медведева и, избив обезоруженного Антонова, толкнули к плетню. Он всё время повторял:

— У нас есть ордер... у нас ордер.

— А мы тебя без ордера, сволочь.

А Кожин всё же явился к Махно, никак не связывая арест с вызовом к начдиву.

— Ты звал, батька?

— Нет. Но ты вовремя пришёл.

— А ко мне опять арахангелы явились.

— Чекисты? — удивился Махно.

— Они самые.

— Где они?

Кожин указал вверх.

— Ну и правильно, молодцы. Не хватало ещё в нашем лагере этих опричников. Слушай, Фома, я что хотел спросить, коль ты пулемётный начальник, у тебя хоть есть ленты?

Кожин догадался, к чему клонит начдив:

— Есть трошки, но это НЗ.

— Чудак ты, Фома, думаешь я отбирать у тебя стану. Просто мне надо знать о наличии патронов.

— Не густо, батька, не густо.

— Ну по ленте хоть есть?

— По ленте наскребу.

— Вот завтра мы перебираемся в Хортицу, будешь в боевом охранении. У меня 20 пулемётов и ни одной ленты.

— Ну для твоей-то тачанки я найду.

— Спасибо, Фома. Это царский подарок.

Вечером к Махно явился телеграфист.

— Нестор Иванович, ты завтра не езди к Дыбенке.

— Почему?

— Он тебя должен арестовать, ему Ворошилов приказал.

— А я и не собирался, — сказал Махно. — Я их капканы за 100 вёрст чую. Но всё равно спасибо за предупреждение.

Когда телеграфист ушёл, Нестор сказал Чубенке:

— Вот, Алёша, благодарность, пил, ел у меня, а в гости позвал — капкан настроил. Как это?

— Ведомо, батька, большевики все по своему вождю равняются.

17. Союз с Григорьевым

На Правобережье Нестора отыскал его бывший начальник штаба Белаш. Махно был рад встрече, обнял его:

— Ну что, Виктор, сдал фронт большевикам?

— Сдал, Нестор Иванович.

— Кому?

— Круссеру. Всё по акту. Фронт по линии Бердянск—Новоспасовка—Пологи—Гуляйполе—Гайчур—Покровское.

— Это так попятились?

— А ты как думал? После твоего ухода в полках брожение началось. Все 11 полков вместе с командирами и с оружием в акт вписал. Круссер за голову хватался: «Как это так, у Петренко 4 тысячи бойцов, из них 3 тысячи без винтовок?!» А вот так, говорю. Сдал ему все три бронепоезда, все 3 батареи, 100 пулемётов, кассу 500 тысяч рублей и другое имущество. Всё чин чином, акт написали, заверили. Только собрался на фронт, а тут звонок от Ворошилова: «Сдал?» — спрашивает. Сдал, говорю, по акту. «Вези его в штарм». Мне, говорю, на фронт надо, пришлю с курьером. А он: «Тебе сказано, вези сам». Посоветовались с Долженко: что делать? А ну и нас как Озерова загребут. Но рассудили: тебя уже нет, мы вроде уже и не махновцы. Посоветовался с Круссером: езжай, говорит, заодно скажешь о нехватке оружия. Даёт нам классный вагон, охрану; отправились мы с Долженко. Прибыли в Александровск, вагон отцепили, выставили охрану. Пришли в штабарм, там заседание Реввоенсовета. Сидим в приёмной, дверь приоткрыта, всё слышно. Говорят об обстановке, она хреновая, к слову сказать. Поминают махновцев недобрым словом, кто-то вроде нас защищает, мол, рано поссорились с повстанцами. Мы с Долженко на углях сидим: возьмут нас — не возьмут? Кончилось совещание, выходят от Ворошилова военные и вдруг один ко мне с объятиями: «Виктор, как я рад!» Оказывается, товарищ, с которым мы против Корнилова дрались. То се. Я ему говорю, извини, браток, мне акт надо сдать Ворошилову. А Долженке мигнул: мол, не пропадём, эта шишка — мой друг. И уж повеселевший вошёл к командарму. Ворошилов спрашивает: «Что, знакомы с комиссаром?» А как же, говорю, вместе Корнилову хвост крутили. «Ну давай твой акт». Подал акт, он внимательно перечитал его и тоже удивился, что даже в самых благополучных полках половина бойцов без винтовок: «Как же вы воевали?» А вот так, говорю, и воевали. Потом давай за командиров спрашивать: кто такой Вдовиченко? Каков Калашников? Что за полк у Тахтамышева? Ну я, конечно, докладываю, ещё думаю, вроде не плохой командарм, всем интересуется, во всё вникает. Мне и в голову не вступило, что он просто время тянет, на прощанье ещё и козырнул мне: «Вы свободны, товарищ Белаш». Я, конечно, выхожу в приёмную, где меня Долженко ждёт. Он ещё вибрирует, я ему кажу большой палец: всё в порядке. Моего друга, комиссара, уже нет, не дождался. Ну, думаю, ещё увидимся. Идём на вокзал к нашему вагону, глядим, а он оцеплен, а наша вся охрана под арестом. «Эге, — говорит Долженко, — дело, брат, керосином пахнет. Давай задний ход, и ушли. Тут я понял, что не зря Ворошилов время тянул, чтоб там успели охрану разоружить, а потом уж с нами и делать нечего.

— Но промахнулся же, — засмеялся Махно.

— Случайно, сволочь, промахнулся. Если б не этот комиссар, он меня бы ещё в кабинете взял. И это командарм?

— Два сапога пара — Троцкий с Ворошиловым.

— Нет, Нестор, какой идиотизм, они вздумали сменить и командиров полков, и как думаешь, с кого начали?

— С Паталахи, наверно?

— Точно. Как угадал?

— Самый большой полк, 8 тысяч.

— Из них 3 тысячи без винтовок. Паталаха отказался выполнять приказ Ворошилова и самовольно с отрядом пробился в родную Вербовую, занял её. Был окружён белыми, бился сколько мог, сам погиб, а уцелевшие разбежались. Петренко 20-го июня освободил Гуляйполе, но удержать не смог, и когда дрался у Заливного, к нему приехали 10 молодцев, чтоб арестовать его. Он их всех расстрелял и объявил войну красным.

— Молодец Петренко, — сказал Нестор. — Мы уже их лупим. Намедни разбили полк. Красноармейцы против наших не тянут, деморализованы всеобщим бегством. Почти не сопротивлялись, командиров и комиссаров мы порубали, а рядовым велели сдать оружие и на все четыре стороны. Почти половина к нам попросилась. Принял. А куда им деться? Вернутся к своим, наверняка ими Чека заинтересуется, как же: у Махно были.

— Да, Нестор, на тебя они злятся сильней, чем на Деникина: предатель, разбойник, мародёр.

— Знаю, Виктор. Вон даже мой давний друг Дыбенко издал приказ: где бы кто ни встретил Махно, чтоб его расстрелял. Ещё бы им не злиться: красноармейцы ко мне целыми ротами переходят. Надысь рассказывали, как перед одной выступал Дыбенко, поливал меня грязью, так ему кричали: «Не ври как сивый мерин, мы все уйдём к Махно!» Так что, Витя, правда на нашей стороне и народ это нутром чувствует. Мне иной раз, веришь, кажется, что Троцкий с Ворошиловым агенты Деникина. Ей-ей.

— Судя по их действиям, пожалуй.

На следующий день Махно и Белаш ехали впереди отряда верхом на конях, Нестор неожиданно сказал:

— Виктор, ты помнишь, я вчера тебе рассказывал о митинге, на котором выступал Дыбенко, и как ему кричали красноармейцы. Помнишь?

— Помню.

— Мне эта фраза приглянулась, и я стишок придумал:

Большевику не веря,

Кричали все в одно:

«Не ври как сивый мерин,

Мы все идём к Махно!»

Ну как?

— По-моему, очень складно, — искренне похвалил, улыбаясь, Белаш. — Всё сочиняешь, Нестор Иванович?

— Да когда тут, — вздохнул батька. — Так. Засядет иногда в голове строчка красивая, мусолишь её, мусолишь, ан, глядишь, стишок вытанцовывается.

«Сказать или не сказать? — подумал Белаш. — Нет, не надо, ещё обидится». За глаза штабные шутливо меж собой иногда называли батьку «Пушкиным» за его пристрастие к сочинению стихов, а главное, за чтение перед ними, с извечным вопросом: «Ну как?» Мало разбираясь в этом, обычно хвалили: «Складно». Кто-то из грамотеев однажды ляпнул: «Как у Пушкина», но от этой похвалы Нестор поморщился, на грамотея глянул неодобрительно. С той поры кроме «Складно» никаких оценок не было, а «Пушкин» ушёл как бы в подполье.

— А вон и Кампанеевка, — сказал Махно, указывая на село. — Тут и передохнем.

В этот миг справа, со стороны кладбища, захлопали выстрелы, первая же пуля пропела буквально под носом у Махно, видимо, стрелок целил ему в голову. Нестор рванул повод, крикнул:

— Живо в балку!

Конники, следовавшие сзади, скатились за батькой. Оттуда высмотрели какого-то мужика, ехавшего на телеге.

— Петя, — обернулся Махно к Лютому. — Возьми хлопцев, догоните его и ко мне.

Подъехавшего мужика Нестор спросил:

— Кто стоит в селе? Красные?

— Ни, григорьевцы.

— Хо-хо, на ловца и зверь бежит. Я сейчас черкну записку, передашь её командиру. Виктор, бумагу и карандаш.

Получив бумажку, положил её на жёсткую кобуру маузера, написал: «Григорьев! Разве так союзников встречают? Не хватало ещё нам меж собой сцепиться. Батько Махно».

Когда мужик уехал, Белаш спросил:

— Ты что, всерьёз хочешь Григорьева в союзники?

— Найди мне лучшего, — нахмурился Махно. — Ты читал его универсал? Он против чекистов и большевистской политики на селе. Что ещё надо? Тут я с ним заодно.

— А антисемитизм?

— Ничего, перевоспитаем. У меня в дивизии их немало было. Перевоспитали.

Ждать пришлось довольно долго, около двух часов. Наконец появился на коне григорьевец, подъехал, представился:

— Командир роты Бондарь.

— А где же сам атаман? — спросил Махно.

— Он отдыхает на хуторе.

— Что ж вы по своим бьёте?

— У вас же на лбу не написано, что вы свои. Вот хлопцы на заставе и начали стрелять. Звиняйте, батько Махно, бывает.

— Это верно, — усмехнулся Нестор. — Бывает, что и башку пробивают. Надеюсь, вы не будете против, если мы тут в селе разобьём лагерь.

— Помилуйте, будем только рады.

— А когда атамана увидим?

— Я пошлю за ним на хутор. Думаю, к утру явится.

На следующий день появился Григорьев, невысокий, широкоплечий, лобастый мужчина в полувоенном френче и в гражданских брюках поверх сапог.

— Ага, наконец-то вам прояснило, — вскричал он. — Я рад, очень рад встрече. Давно мечтал побачить батьку Махно, наконец сподобился.

Он пожал Нестору руку, не переставая говорить:

— У вас жиды есть?

— Есть, — отвечал Махно.

— Значит, будем бить.

— С чего ради?

— Понимаешь, занял я Одессу, глазом не успел моргнуть, а уж тут тебе Ревком образовался и в нём одни жиды. Где ж справедливость? Пока я шёл в атаку, их рядом не было. Я город взял, а они тут как тут. Ну хлопцы тоже возмутились. Ну я их всех к ногтю, только комиссар ревкома Богун удрал, сволочь, и комиссар порта Молыцкий слинял, а то бы и им было. Я всех нехристей к стенке...

Штабисты Махно переглядывались недоумённо: «Вот так союзничка бог послал». Наконец Нестор перебил хвастливого атамана:

— Это вы писали универсал?

— Да, я. А что?

— Я немного с ним не согласен.

— Готов выслушать ваше мнение, батька.

— Давайте тогда соберём ваших и наших командиров, примем решение, обсудим ситуацию.

— Согласен.

— Каков у вас отряд?

— 500 штыков и 20 сабель.

— Не густо. У нас, пожалуй, получше будет.

— У меня в Одессе целая дивизия была. А они мне приказ: иди в Венгрию, помогай революции. А чего я там не видел? Мне и здесь неплохо... — Григорьева опять понесло, видимо с похмелья. И Нестору пришлось снова его останавливать:

— Ладно, атаман. Плюнем на прошлое. Давай обсудим настоящее. Собирай своих командиров.

В волостную избу набилось битком. Из махновцев помимо самого батьки пришли Каретников, Кожин, Чубенко, Марченко, Василевский, Гроян, брат батьки Григорий и другие. Не меньше пришло и григорьевцев. Махно с Григорьевым заняли председательский стол. Нестор встал и объявил:

— Повестка дня: соглашение махновцев с григорьевцами. Надо сразу решить, против кого мы будем воевать. Я предлагаю для начала бить Петлюру.

— Коммунистов будем бить, — сказал Григорьев.

— И Деникина, — добавил Махно.

— Тут я с тобой не совсем согласен, батька.

— Почему?

— Коммунистов и Петлюру мы уже видели и знаем, кто они такие, а деникинцев не видели. А они, говорят, против коммунистов и ещё за Учредительное собрание, а это совсем хорошо.

— Чем же?

— Как чем? Учредительное собрание — за волю для Украины.

— Ну этого мы ещё не знаем, оно не успело этого сказать. А почему ж ты не хочешь бить Деникина, атаман?

— Видишь ли, деникинцы с Петлюрой малосильны, если мы их перебьём, то большевики захватят власть. Это ж ясно как божий день.

— Что-то я не почувствовал, что деникинцы малосильны, скорее наоборот.

Спор между главарями несколько затянулся и конца ему не видно было. Наконец вмешался Чубенко:

— Давайте ближе к долу, батьки и атаманы. Вы рушите повестку дня. А она как звучала: соглашение между махновцами и григорьевцами. Вот и обсудим это соглашение. Объединяемся мы или нет?

— Я согласен, — сказал Махно. — И вообще, атаман, мы с тобой спорим, а народу слово сказать не даём, точь-в-точь как большевики.

— Пущай говорят, я согласный.

Собрание сразу оживилось, посыпались предложения создать свой Реввоенсовет Повстанческой армии, высший орган союза махновцев с григорьевцами. Председателем его было решено выдвинуть батьку Махно. Нестор, уловив на лице Григорьева ревнивую тень неудовольствия, что не ему досталось председательство в Реввоенсовете, предложил:

— Главнокомандующим нашим войском должен стать атаман Григорьев, как человек, имеющий богатый военный опыт.

Махно сразу понял, что, теша честолюбие атамана, с ним можно что-то путное сделать. Хотя его нежелание бить деникинцев несколько настораживало.

Совещание затянулось, голосовали и обсуждали каждого члена Реввоенсовета, в который вошли почти поровну махновцы и григорьевцы. Нестор добился общего согласия, что Реввоенсовету беспрекословно подчиняются все, в том числе и главнокомандующий. Начальником штаба объединения избрали Григория Махно.

После заключения соглашения на площади состоялся митинг, на котором выступили Махно, Григорьев и Чубенко. Таким образом григорьевцы вступили под чёрное знамя анархизма.

Чтобы облегчить крестьянам постой новой армии, решили рассредоточиться по ближайшим сёлам и хуторам, поддерживая постоянную связь между ними.

Махновцы расположились в Сентове, и Нестор сразу же сказал своим:

— Я должен съездить в Песчаный Брод, там моя жена.

— А что скажет на это главнокомандующий, — с подковыркой заметил Чубенко.

— Ему доложите, что еду я на разведку.

Так и было решено. 30 июня на площади построилось 150 кавалеристов под командой Щуся, долженствующие сопровождать батьку.

Махно уже сидел в тачанке и отдавал последние приказания, когда со стороны заставы появились повстанцы, ведя двух захваченных в гражданской одежде.

— Вот, батька, до начальника просились.

— Ну что у вас? — спросил Нестор.

— Нам нужно поговорить с вами наедине.

— Ладно, — согласился Махно, вылезая из тачанки. — Идёмте в штаб.

Нестор был осторожен и поэтому, войдя в избу, приказал обыскать незнакомцев и отобрать у них оружие. Оружия у них не оказалось, и Махно приказал своим:

— Ступайте. Гавря, покарауль в дверях, чтоб никто не входил.

Едва двери закрылись, как тот, что был повыше, вытянувшись, заговорил негромко, но чётко:

— Господин Григорьев, мы офицеры ставки Добрармии, посланные к вам для связи. С нами письмо от начальника штаба генерала Романовского. Неделю назад вам были посланы деньги в сумме полутора миллионов, и вы изволите их получить в Елисаветградском кооперативе.

Махно кусал губы, внутренне бесясь: «Вот, сволочь, отчего ты не соглашался бить деникинцев». Но выдержки доиграть до конца роль Григорьева ему не хватило, он выхватил наган и двумя выстрелами уложил посланцев. Вбежавшим повстанцам прохрипел сорвавшимся голосом:

— Обыщите их, они от Деникина.

Были немедленно собраны члены Реввоенсовета — махновцы. Нестор рассказал им всё и зачитал письмо Романовского, найденное у убитых: «Господин Григорьев! Мы с нетерпением ожидаем от вас повторного восстания против большевиков, против Троцкого. Предлагаем вам соединиться с генералом Шкуро и действовать по внутренним операционным линиям, по железнодорожным магистралям, закрывая красным пути отступления из Одессы и Николаева. Примите мои уверения в искреннем уважении. Генерал Романовский».

— Ну как? Нравится вам наш союзничек?

— Надо немедленно его арестовать и ликвидировать, — предложил Чубенко.

— Нет. Так не получится, — не согласился Серёгин. — Вы забыли, что у него какое-никакое войско.

Но многие высказывались в поддержку предложения Чубенко. Махно терпеливо выслушал всех и под конец сказал:

— Нет, братцы, так не пойдёт. А если всё это подстроили чекисты? А?

— Так зачем ты тогда пострелял этих посыльных? Отдал бы Голику, он бы из них выбил признание.

— Да чёрт его знает, — оправдывался Нестор. — Разозлился, что Григорьев нас за нос водит. Некогда было раздумывать.

— Вот теперь и ломай голову: чекисты то были или деникинцы, — укорял Чубенко.

И хотя многие были за немедленную расправу над предателем, Махно не согласился:

— Нет, братцы, нас не поймут те же григорьевцы. Я съезжу в Песчаный Брод, а вы пока понаблюдайте за Григорьевым. Разоблачать надо при народе, а не в закуточке. Мы — анархисты, не большевики и не чекисты тем более. Наблюдайте за ним исподтишка, да не проболтайтесь.

В Песчаный Брод с песней въехали пять тачанок в сопровождении сотни лихих всадников, певших от души на все голоса от тенора до баса:

...Выйшла, выйшла красна девка

До криницы воду брать.

А за нею козаченько веде коний напувать...

Красиво пели, с присвистом и гиканьем. Народ высыпал на улицу. Махно поманил пальцем подростка:

— А ну скажи, хлопец, где тут проживает Андрей Кузьменко?

— А вон шо ставни блакитные. Той хата деда Андрея.

Тачанка батьки остановилась у жердяных воротец, за которыми стояли старик со старухой и рядом улыбающаяся, радостная Галина Андреевна. Она кивала в сторону седобородого старика, но Нестор и без этого догадывался, что это её отец.

Войдя во двор, он поздоровался и нежно обратился к невесте:

— Здравствуй моё серденько, Галочка, — и, полуобняв её, оборотился к отцу. — Андрей Иванович, мы давно любимся с вашей дочкой, прошу вас, отдайте мне её в жёны.

— Какая она тебе жена? — закричал старик. — Не отдам.

— Отдашь, Андрей Иванович, куда ты денешься.

— Кто ты таков, чтоб в моём дворе командовать?

— Я, Махно Нестор Иванович. Слыхал?

— А как же. Разбойники и грабители твои махновцы.

— Но-но, полегче на поворотах.

— Гляди, испугал. Да я вашего брата-шаромыжника в участок сотню перетаскал.

— Ага, значит, царю прислуживал? Да за это нонче знаешь, что полагается?

— Да не слухайте его, — встревожилась старуха, всерьёз приняв грозный тон гостя. — Совсем из ума выжил, городит, шо не скисло.

— А ты помолчи, старая, — осадил дед жену. — Тут дочку умыкнуть хотят, а она... — и сердитый ушёл в хату.

— Вы на него дюже не серчайте, — сказала старуха. — Принесите пляцовку горилки, угостите его, уважте, он вам не то что дочь, а и меня отдаст в придачу.

Нестор оглянулся, увидел Лепетченко:

— Саша, живо баклагу... две, две баклаги с горилкой.

Лепетченко кинулся к тачанке, вытащил из-под кучерского сиденья оплетённые баклаги.

— Ото по пид вишню, — пригласила старуха к маленькому столику, располагавшемуся во дворе под тенью старой вишни, свесившейся из-за огородного плетня. — Галю, неси калач та кружки якись. Та гони дида, соромно за ёго перед людьми. Старо як мало.

Махно поставил на стол баклаги, вынул из одной пробку, наполнил четыре кружки, принесённые Галиной из хаты.

— Так где ж хозяин двора? — громко сказал Нестор. — Этак и горелка прокиснет.

Галина, тихо смеясь, шепнула Нестору:

— Придёт. От чарки он никогда не отказывался. Ему надо характер выдержать.

— Ну что ж, — так же громко говорил Махно. — Придётся нам одним всё выпить. Давайте, Доминика Михайловна, берите вашу чарку, токо через край не плескайте.

И тут старик, появившись в дверях хаты, крикнул жене:

— Ты что ж, старая, забыла, что тебе много нельзя.

— Так мне велено и за тебя пить, отец, — отвечала старуха, пряча улыбку в уголках губ.

— Как так за меня? — старик зашкандыбал к столу. — Потом за сердце хвататься учнёшь.

Очутившись у стола, видимо, продолжая выдерживать характер, вскричал с возмущением:

— А что это за закуска! Человек с дороги, а вы его калачом. Галка, живо в огород: огурцов, луку, чесноку, а ты, старая — в погреб, тащи сало.

Женщины разбежались.

— Давайте выпьем, Андрей Иванович, пока под калач, — предложил Нестор, видя, как мается старик над чаркой.

— Давайте, Нестор Иванович, — молвил дед, словно уступая просьбе.

Выпили. Старик, поставив порожнюю кружку на стол, похвалил:

— Добра горилка, — и отломил от калача крохотный кусочек. — Куда девки запропастились?

— Придут. Куда они денутся, — сказал Махно и опять стал наполнять кружки. — Теперь за ваше здоровье, Андрей Иванович.

— Спасибочки вам, — отвечал старик вполне дружелюбно и польстил тут же: — Вот сразу видно хорошего человека.

После второй чарки Андрей Иванович признался:

— Я як вас убачив, сразу решил: добрый чоловик дочке достался, настоящий казак. А то був якись, тьфу вспомянуть нечем.

Когда женщины явились с закуской, мужчины уже были тёпленькими. Старик, увидев дочку, принёсшую с огорода огурцы и лук, скомандовал:

— Сидай с нами, доню. Вот мы тут с Нестором за жизнь разговор вели. Я казав ему, як мы со старухой помрём, вам достанемся хата, двор, корова и кое яки гроши.

— Но мы ж ещё не женились, тэту.

— Женитесь. Обвенчаем у нас в церкви, я попрошу отца Митрофана. Всё будет по первому разряду. Верно, Нестор?

— Верно, Андрей Иванович.

— Вот. Хорошие вы мои диты, — старик начал целовать их по очереди: то дочь, то будущего зятя.

Галя смеясь отбивалась:

— Тату, колко.

Старик, растаявший от любви, не обижался.

И закрутилась карусель предсвадебной суеты. Пеклось, жарилось, парилось, варилось в десятке печей всё, что было потребно для свадьбы. Отлетали куриные головы, разлетались перья и пух, застревая в плетнях и притонах. Истошно визжали поросята, не желая расставаться со свинской жизнью. Все самогонные аппараты Песчаного Брода денно и нощно гнали желанную влагу. В день венчанья перед церковью дорожка была устлана разноцветьем ковров и дорожек, собранных чуть не со всей деревни.

Не случалось ничего подобного в Песчаном Броде от веку да и уж вряд ли случится в будущем. Батько приказал, чтоб на его свадьбе пили все, кто может и кто сколько хочет. Будущий тесть, Андрей Иванович, не просыхал с того часу, как дал согласие на брак дочери. Упившись, спал где придётся, проснувшись, снова тянулся до чарки и пил: «За ридных моих диток Галю да Нестора».

И хоть до церкви было недалеко, жених и невеста подкатили к ней в тачанке, запряжённой тройкой. Прямо с подножек ступив на ковёр, в сопровождении дружек и подружек, приехавших на других тачанках, проследовали в церковь.

При выходе из церкви счастливых новобрачных осыпали цветами, кричали «ура», палили в воздух из пистолетов. На колокольне Матросенко пытался от восторга расколотить самый большой колокол и оставил его в покое лишь тогда, когда увидел, что там во дворе Кузьменки начался свадебный пир.

Большой двор был у Кузьменки, но и он оказался тесен для свадебного пира. Столы были поставлены и на улице, они ломились от изобилия закусок, какие давно не видели многие селяне.

Застолье захмелело скоро. И вот уж зарыдала гармонь, и женщины дружно, многоголосо грянули: «Ой на гори тай жнецы жнуть...» И полились украинские песни раздольные, как херсонские степи, и задорные.

Потом начались танцы, оркестр заиграл любимую батькину « На сопках Манчжурии». Молодожёны первыми вступили в круг, за ними закружилась молодёжь.

Едва не до третьих петухов веселился Песчаный Брод, забыв о сие и отдыхе. На следующий день после обеда, когда спала жара, мужики опять потянулись до Кузьменкова двора опохмеляться.

На площади стучали топоры, готовя помост, называемый «сценой», был изготовлен занавес, на который ушло с дюжину старых ряден.

Молодёжь, смеясь и перекликаясь, стаскивала к помосту скамейки, табуретки, доски, устраивая зрительный зал для будущего концерта.

Когда наступила ночь, на площадь потянулись жители, персонально созываемые добровольными рассыльными ребятишками, стучавшими в окна:

— Эй, диду, бабуля, на концерт велено итить.

— Яка там ще концерта, — ворчали старухи, однако, взяв посохи, тащились на площадь.

Когда все места уже были заняты, а опоздавшим пришлось кучковаться «по за-залом», пришёл Махно с женой, и только уселись, как пополз, запинаясь, занавес, и на сцене, освещённой фонарями, хор махновцев рявкнул «Рэве та стогне Днипр широкий».

Именно с неё начинались все концерты у махновцев. Потом под гармонь хлопцы отчебучили «Гопака», за этим — сцену из «Назара Стодоли», чем расстроили стариков и старух, утиравших скупые слёзы: «Ото ж яка славна концерта».

И вот появился главный организатор и ведущий, он же певец и плясун, Антон Матросенко, и торжественно объявил:

— А сейчас, товарищи, я прочту вам стихотворение нашего батьки, Нестора Ивановича Махно. Называется оно «На тачанке».

Зал притих того более, и Антон начал:

— Кони вёрсты рвут намётом,

Нам свобода дорога,

Через прорезь пулемёта

Я ищу в пыли врага.

Застрочу огнём кинжальным.

Как поближе подпущу.

Ничего в бою не жаль мне,

Ни о чём я не грущу.

Только радуюсь убойной

Силе моего дружка.

Видеть я могу спокойно

Только мёртвого врага.

У меня одна забота.

Нет важней её забот...

Кони вёрсты рвут намётом.

Косит белых пулемёт.

После прочтения несколько мгновений в «зале» стояла тишина, словно слушатели ждали продолжения.

И тут захлопали в железные ладони махновцы и к ним присоединились восторженные жители, сразу усвоившие, чем и как надо поощрять понравившийся номер.

Галина склонилась к Мужу:

— Неужели это твои стихи, Нестор?

Тот молча утвердительно кивнул; не хотелось говорить — настолько он был потрясён исполнением Антоном знакомого текста.

— А ты знаешь, стихи мне понравились, — сказала Галина. — Да ты молодец у меня.

Сразу после окончания концерта, который продлился ещё добрый час, Нестор отыскал Матросенку, обнял его:

— Ой, спасибо, Антоша. Ты великий художник. Ей-ей. Победим, я тебя выведу в народные, мировые знаменитости. Попомни моё слово.

— Спасибо, Нестор Иванович, — смущался Антон. — Я рад, что вам понравилось. Да и текст ведь...

— Понравилось? У меня комок к горлу подкатил.

По дороге к дому Махно говорил жене:

— Какой талантище. А? Пляшет, поёт, читает.

На следующий день ко двору Кузьменко явилось несколько парней, вызвали батьку Махно. Самый смелый сказал:

— Нестор Иванович, мы хотим к тебе записаться.

— Я рад, хлопцы, мне бойцы очень нужны. В соседней хате найдёте Чубенко, скажите ему, пусть запишет вас в отряд.

— А как насчёт коня, ружья?

— Всё, что мы имеем, хлопцы, мы всегда брали с бою. Так что с первого боя чи с белыми, чи с красными у вас и будет всё.

— А вот в Помошной краснюки стоят, може, их побить. А?

— В Помошной? — заинтересовался Махно.

— Ну да. Тут всего 6 вёрст.

Нестор позвал Лепетченко:

— Саша, добеги до Помошной, разведай, что там за часть. И сюда. Возьми с собой Гаврилу.

— Один справлюсь, — крикнул Лепетченко и почти с места пустил коня в скок.

Вернулся часа через полтора:

— Там часть 14-й армии, батька, бегут в отступление.

— Хо-хо, наша родная, — обрадовался Нестор. — Уж нет ли там моего крёстного Ворошилова? Вот бы встреча была.

— Про Ворошилова не знаю, но настроение у них дюже поганое, гутарил с хлопцами, срамят командиров и комиссаров, говорят, мол, предали нас. Закидывал словцо за тебя: мол, шли б к Махно, он будет драться, не отступать.

— Ну и что отвечали?

— А где он? Ищи ветра в поле. И вообще, про него, мол, нам и заикаться не велят.

— Вот так, Галю, — обернулся Нестор к жене, — даже красноармейцы обо мне помнят. Знают, за что я воюю. Давай-как, Саша, ко мне живо командиров — Чубенку, Марченко, Гришу мово да и сам подходи.

— Значит, так, братки, — начал Махно совещание «по пид вишнею». — В Помошной красные поскрёбыши 14-й армии, бывшей нашей. Сегодня в ночь их атакуем. Нас маловато, конечно, но местные хлопцы просятся в махновцы и помогут. Алёша, ты их переписывал, задачу ставь такую: каждый должен быть верхом на лошади и не обязательно в седле, можно и охлюпкой. Как только мы начнём стрельбу, они должны врассыпную скакать по улицам станции и вопить изо всех сил: «Махно-о! Армия батьки Махно!» Больше ничего от них не требуется. Никакого при них оружия, никакой от них стрельбы. Только этот вопль. Мы на тачанках окружаем расположение, разворачиваем пулемёты и бьём по окнам и выходам. Поскольку, по словам Саши, многие красноармейцы настроены уйти к Махно, по тем, кто сдаётся, стрелять не будем. По окончании боя комиссаров к стенке, рядовым — вольную после сдачи оружия и патронов. Если будут кони, всех передать записавшимся к нам хлопцам.

Ночная атака на Помошную была исполнена точно по плану батьки. И эти крики со всех сторон о нападении армии Махно сделали своё дело, красноармейцы почти не отстреливались, а одного из комиссаров сами взяли под арест и представили батьке Махно. Тот только спросил:

— Где Ворошилов?

— Его здесь нет, — отвечал комиссар.

— К стенке, — приказал Нестор.

— Товарищ Махно, товарищ Махно... — взмолился было комиссар, но тот уже допрашивал другого командира.

Все красноармейцы сдали оружие, пулемёты и притащили даже армейскую кассу, чем нимало обрадовался Махно:

— Хоть своё заработанное возьмём. Как говорится, с паршивой овцы, хоть шерсти клок.

Перед построившимися красноармейцами Махно выступал, стоя в тачанке.

— Товарищи, комиссары задурили вам головы, что де батько Махно бандит и разбойник. Так нет же, друзья мои, я всего лишь крестьянин, взявший в руки оружие, чтобы отстоять наше революционное право свободно иметь свою землю. Моё отличие от большевиков в том, что они вам в Октябре семнадцатого года обещали землю и не дали. Я и мои товарищи-махновцы хотим заставить их выполнить данное народу обещание. Отдать землю тому, кто на ней трудится, и не соваться к нему с разными назначенцами, а тем более с чекистами. Мы сами без них управимся. Верно?

— Верна-а-а, — прокатилось по рядам.

— Так вот, полк ваш я распускаю. Можете идти куда хотите. Но тех, кто хочет стать махновцами и вновь взять в руки оружие, милости прошу, мы воюем против всех угнетателей, какого бы цвета они ни были — красного, белого или жёлто-блакитного. Но учтите, товарищи, мягких перин и сладких пряников у меня про вас нет. А грядёт лишь тяжёлый труд с кровавым потом и смертями. Решайте. Тех, кто хотят идти со мной, прошу отойти вправо, — Нестор указал, куда надо отходить. — А те, кому надоело воевать, отойдите влево.

Несколько минут он наблюдал, как перетекали группками бойцы на обе стороны, и остался очень доволен перегруппировкой. Обернулся к Чубенке:

— Видал, Алёша, подавляющее большинство к нам перетекло.

— Я другого и не ожидал, — ответил Чубенко. — Вот то меньшинство жалко, пропадут ведь.

— Почему так думаешь?

— Так всё ж теперь дезертирами становятся, а стало быть, для чекистов весьма желательным материалом.

— Тут ты прав, — согласился Нестор. — Птенцы Дзержинского без работы не останутся.

18. Разоблачение атамана

Махно возвращался, чуть ли не втрое увеличив свой отряд за счёт красноармейцев и добровольцев Песчаного Брода, имея уже 300 сабель и столько же штыков, 2 пушки и около 20 пулемётов. В одной тачанке с ним ехала его законная жена, черноволосая, темноглазая красавица Галина, которую повстанцы уже успели наречь «нашей матерью». Оно и понятно — раз муж батько, то она матка. И в пути нет-нет да и запевали: «Ой ты, Галю, Галю молодая, ой поидим с нами с нами-казаками...», явно намекая на спутницу.

При въезде в село Осетняжку повстанцев встретил летящий по улице пух, откуда-то вывернулся Серёгин, впрыгнул в тачанку к Махно.

— Ой, худо, Нестор Иванович, Григорьев что-то почуял.

— Как почуял? Он что, собака?

— Та увидел, что после вашего отъезда хлопцы как-то нехорошо смотрят на него, и давай давить на наших. Мало того, начал громить еврейские семьи. Вон видите пух. Двух наших хлопцев расстрелял.

— За что?

— Да ведро картошки у попа накопали.

— А что ж Реввоенсовет?

— А что он? Вы поуехали, и в нём стало григорьевцев в два раза больше. И потом Григорьев говорит: я главнокомандующий, плевал я на ваш Реввоенсовет.

— Завтра же, в субботу, соберёмся без григорьевцев. Надо поговорить.

— Где собираемся?

— В Сентове.

Вечером в субботу собрались махновцы, члены Реввоенсовета, и, быстро обсудив ситуацию, приняли единогласную резолюцию: атамана Григорьева пора ликвидировать, он позорит повстанчество, а главное, тайно связан с Деникиным, продался ему.

— Так, все наши команды стянуть сюда, — наказывал Махно, — командиров взводов и рот предупредить, чтоб были в боевой готовности. Вызываем сюда Григорьева и, предъявив ему обвинение, расстреливаем. Его отряд немедленно разоружаем и распускаем.

— Всё это хорошо, складно, — сказал Чубенко, — но он может отказаться приехать сюда, скажет: я главнокомандующий, едьте вы ко мне.

— Надо придумать что-то для вызова, чтоб он ничего не заподозрил и не смог отказаться от приглашения.

— А давайте я его пристрелю, — вызвался Лепетченко.

— Каким образом?

— А приду к нему, войду в штаб и разряжу маузер.

— И тебя его телохранители растерзают на кусочки.

— Не растерзают, я и их положу.

— Нет, Саша, так не пойдёт, это приёмчик Марии Никифоровой, — сказал Нестор. — А мы должны его сначала обличить, лучше публично, чтоб даже его сторонники поняли, за что их атамана ликвидируют.

Как ни думали в семь голов, на какой вызов может явиться Григорьев, так ничего и не придумали.

— Ладно, — наконец сказал Махно. — Утро вечера мудренее, что-нибудь да падёт на ум завтра.

Однако новый день подкинул им прекрасную возможность призвать в Сентово Григорьева. К сельсовету явились крестьяне с жалобой:

— Товарищ Махно, сегодня ночью григорьевцы ограбили наш кооператив.

Нестор тут же написал записку: «Николай! Твой хлопцы ограбили местных крестьян. Приезжай и разговаривай с ними сам. Народ возмущён. Нестор Махно».

Отправив посыльного с запиской Григорьеву, Нестор велел своим активистам подтянуться к сельсовету. А Чубенке сказал:

— Алёша, явилась прекрасная возможность разоблачить его прямо на митинге. Ты начнёшь. На всякий случай возьми к себе телохранителем Сашу Лепетченко. Пусть будет рядом с тобой и начеку.

— А где будет Григорьев?

— Я посажу его рядом с собой. Для безопасности.

А между тем к сельсовету сходилось всё более и более крестьян, возмущённых случившимся:

— Это что же? Кричит, что он защитник трудового крестьянства, а сам поступает хуже большевиков!

— Пусть ответит перед миром.

— Где он? Поди прячется.

Последняя фраза долетела до ушей Григорьева, подъехавшего к сельсовету в окружении телохранителей.

— Это кто прячется?! — крикнул он высокомерно. — Я, что ли?

— Давай, Николай, сюда на крыльцо, — пригласил Махно индифферентно. — Согрешил, оправдывайся.

Спрыгнув с коня и кинув повод ординарцу, Григорьев вперевалочку направился к крыльцу в сопровождении хмурого горбоносого телохранителя. Народ расступался, пропуская их.

Взошёл на высокое крыльцо, подперев правой рукой бок, спросил вызывающе:

— Ну что тут у вас?

Председатель кооператива, стоявший внизу, спросил с возмущением:

— А разве ты не знаешь, что у нас? Твои парни ограбили наш кооператив.

— То не мой, — отрезал Григорьев сходу.

— А чьи же?

— То махновцы, — не моргнул глазом атаман.

— Нет, твои.

— Докажите.

— Сторожа вязал григорьевец, такой рябой. Ты его знаешь.

— Хах. У Нестора рябых половина отряда.

— Григорьев, не будь бабой, — вмешался Махно. — Отвечай по существу, а не устраивай базар.

— Так я и так говорю по существу, твои хлопцы подломили этот кооператив.

— Всё сказал?

— Всё.

— Садись. Дай выступить другим. — Махно обернулся к крестьянам: — Слово имеет член Реввоенсовета товарищ Чубенко.

Тронул за рукав Григорьева:

— Сядем, послушаем.

Внизу в нескольких шагах от крыльца стояла длинная скамейка, вынесенная из сельсовета, на ней уже сидели Чубенко, Каретников, Лютый, Троян, Лепетченко.

Махно и Григорьев спустились к скамейке, сели рядом. Чубенко поднялся на крыльцо, с ним как привязанный Лепетченко.

— Товарищи, атаман Григорьев слишком много стал себе позволять. Вот и сегодня, вместо того чтобы признать свою вину, найти грабителей крестьянского добра, достойно наказать их, а перед народом извиниться, он валит всё на махновцев. Да у нас за такие вещи — ограбление бедняков, батька сам расстреливает. И потом, именно Григорьев оставил одному помещику пулемёт с патронами и 60 пар брюк, тогда как повстанцы раздеты и плохо вооружены.

— Что он несёт, сволочь, — заскрипел зубами Григорьев. — Ты зачем ему такое позволяешь?

— А ты что, не оставлял помещику пулемёт и эти брюки?

— Я в карты проиграл. А это разные вещи.

— Ладно, ты же знаешь, у нас свобода слова, пусть говорит, после спросим его.

А меж тем Чубенко продолжал с пафосом:

— ...Григорьевцы устраивают еврейские погромы, в то время как махновцы проводят политику интернационализма. Когда Григорьев брал сено и фураж у кулаков, то платил, а бедняков просто грабил, суя им в нос маузер. И потом, мы воюем с белыми, не щадя сил, а Григорьев неделю тому назад, когда к Плетёному Ташлыку прорвался Шкуро, не захотел вступать в бой.

— Да ты что несёшь? — вскричал Григорьев, вскакивая и решительным шагом направляясь к крыльцу.

И тут Алексея загородил Лепетченко, недобрым взглядом встретив Григорьева. Тот протопал мимо их в сельсовет в сопровождении телохранителя, процедив сквозь зубы:

— Следуй за мной, брехун.

Чубенко, подмигнув Махно, направился вместе с Лепетченко в сельсовет. Поднялись все сидевшие на лавке перед крыльцом и тоже проследовали в дом.

Григорьев, встав за столом, стучал по нему крепкой короткопалой ладонью и орал на Чубенко, стоявшего перед ним напротив за другой стороной стола:

— Ты, гад, не заговаривайся. Ты факты давай.

— Факты? Пожалуйста, ты получил от Деникина полтора миллиона, и если б не батька, перехвативший посыльных Деникина...

Григорьев, бледнея, стал наклоняться за маузером, сунутым им за голенище сапога. Но Чубенко опередил его, он уже был готов, мгновенно выхватил пистолет и выстрелил в Григорьева.

Тот закричал и бросился к выходу.

— Бей атамана! — крикнул Махно.

Первым бросился за Григорьевым Каретников, за ним остальные. В эти мгновения забыли о телохранителе. Он, выхватив маузер, хотел выстрелить в Махно, но снизу по руке его пнул Колесник; выстрел грохнул, но пуля ушла в потолок.

Меж тем Григорьев выскочил из сельсовета, сопровождаемый сзади беспорядочной стрельбой махновцев. Толпа крестьян стала разбегаться. Атаман, едва спустившись с крыльца, споткнулся. В него палили сразу пять стволов. Григорьев, упав, наконец-то достал маузер, но выстрелить не успел. Подбежавший махновец выстрелил ему в голову, и Григорьев уже не шевельнулся.

А в сельсовете, сцепившись, катались по полу телохранитель атамана и Колесник. Махно бегал вокруг них с маузером и беспорядочно стрелял, норовя попасть в григорьевца, но тот оказался таким вёртким, что пули чаще задевали Колесникова.

И только влетевший с улицы Каретников с первого же выстрела убил охранника.

Вошёл сияющий Чубенко:

— Всё! Нет атамана!

— Объяви народу, — сказал Нестор.

— Какому народу, батька? Все разбежались. Живуч чёрт оказался.

— Алёша, перевяжи Колесника, если б не он, меня б уж не было в живых. Семён, подымай наших, бери Щуся, Марченко, разоружайте григорьевцев. Я пока составлю телеграмму.

— Какую телеграмму? — удивился Каретников.

— Хочу Деникина с Троцким порадовать, что убит Григорьев. Гавря, ищи чернила, бумагу.

От непрошедшего ещё волнения у Нестора тряслись руки, и он никак не мог начать писать. Троян притащил из сеней ковш воды.

— Выпей, батько, сразу успокоишься.

Махно выпил весь ковш, взялся за ручку. «Всем, всем, всем. Сегодня, 27 июля 1919 года, в селе Сентово, нами убит контрреволюционер атаман Григорьев. Исторические последствия за этот расстрел считаю своим революционным долгом взять на себя. Да здравствует народное повстанчество Украины! Да здравствует Украинская независимая Социалистическая Советская Республика! Да здравствует социализм!

Батько Махно».

19. Подруга жены

Войдя в свою горницу, Нестор увидел жену и её подругу Феню Гоенко, сидящими на кровати и горько плачущими.

— Что случилось, девчата?

— Отца убили, — через всхлип прошептала Галя.

— Кто?

— Красные. Феня вон приехала рассказала.

— Как это случилось?

— Ну как? — отирая слёзы, начала рассказывать Гоенко. — Налетели конные, давай за вас пытать: был Махно? Что делал? Куда убыл? И в тех хатах, откуда с вами хлопцы ушли, избивали стариков, некоторых расстреливали. Андрея Ивановича, Галиного отца, избили в кровь и расстреляли. Искали мать, её соседи спрятали, хату и двор сожгли.

— Где они сейчас? — спросил Махно.

— Пьянствуют.

— Сколько их?

— Не менее сотни.

— Так. Живо в тачанку, едем в Песчаный Брод.

Нестор выскочил из хаты, нашёл Щуся:

— Феодосий, подымай своих. Едем.

— Куда?

— На Песчаный Брод, там красные каратели. Пусть обязательно все хлопцы-песчанобродцы будут, чтобы посмотрели, что натворили красные.

— Но-о...

— Никаких «но». Быстро надо.

Трояну Нестор приказал:

— Запрягай мою тачанку, Лепетченко к пулемёту, возьмёте Галю с её подругой — и за нами на Песчаный Брод.

— А ты, батько?

— Я в седле.

Махно скорым маршем сам повёл отряд в 300 сабель на Песчаный Брод, не понимая, откуда могли взяться красные. Ведь Красная Армия, разбитая и деморализованная, бежит на север, многие части и подразделения пристают к Повстанческой армии батьки Махно, которая не по дням, а по часам увеличивается только за счёт красноармейцев, разуверившихся в своих командирах.

«Это чекисты, — решил для себя Нестор. — Изрублю всех, ни одного не оставлю».

Это действительно был чекистский заградительный отряд, в задачу которого входила драка не с врагом, а с теми подразделениями, которые вдруг надумают отступать, «дезертировать». Вооружены эти «заградники» были гораздо лучше фронтовых частей, и права у них были абсолютные.

Теперь, когда отступал не полк, не дивизия, а практически бежал весь фронт, смявший и все заградительные отряды, чекисты оказались вроде бы и ненужными.

Так не пойдёт. Они должны быть нужны при любых обстоятельствах. Так решил комиссар отряда товарищ Иванов, личный друг железного Феликса и такой же «железный». Несмотря на неразбериху, на всеобщую панику, ему удалось сохранить свой отряд в целости.

На станции Помошной чуткий чекистский слух уловил имя Махно. Как? Он где-то здесь? Это же тот самый Махно, открывший фронт Деникину и объявленный вне закона. Тот самый, из-за которого всё это и происходит, весь этот бедлам. Да какая чекистская душа может это простить?

Такого удобного случая наказать предателя товарищ Иванов не мог упустить.

Заградотряд отправился в Песчаный Брод. Но Махно, конечно, там не захватили: «Улизнул сволочь», но зато сколько следов оставил: ещё цел помост, с которого он наверняка агитировал крестьян; ещё тут и свадьба его была. То-то кругом цветы валяются, ещё не завядшие. А кто у него невеста? Где её хата? Кто её родители? Тащите сюда старого хрыча, мы его поспрошаем за зятька. И пошла писать губерния.

Приказ: всех, кто был на свадьбе, ко мне! Ах, вся деревня. Стрелять каждого десятого, чтоб впредь неповадно было. А уж о тех дворах, откуда ушли к Махно, и говорить нечего: жечь!

Тяжела у чекистов работа. Кровь, слёзы, крики и плач, аж голова раскалывается. Тут хошь не хошь после этого захочется выпить.

Наконец-то дорвался товарищ Иванов до настоящей работы, забыл и о времени и даже о собственном отдыхе. Трудился в поте лица. Не спал двое суток, навёл порядок в осином гнезде, на улицу никто носа не кажет. Теперь и отдохнуть можно.

— Нашли эту старую ведьму — тёщу его?

— Нет, товарищ комиссар.

— Ничего. Завтра найдём, а сейчас отдыхать, ребята. Славно потрудились.

Выпил комиссар Иванов прямо из «горла» самогонки, закусил и свалился наконец-то в желанном, заслуженном сне, не подозревая, что через какой-то час отойдёт к вечному.

Когтистым коршуном налетел Махно на притихшее село. Без стрельбы, без крика растеклись кавалеристы по переулкам, по дворам, где стояли чекистские кони, жуя из корыт овёс. Вытаскивали из хат ещё не пробудившихся «мясников», тащили к плетням, рубили всех, не жалея. Стаскивали с сеновалов, догоняли на огородах убегавших, рубили, рубили, рубили. «Никто не должен уйти, — таков приказ батьки. — Мне для допроса оставьте с десяток. Хорошо бы комиссара».

А где он, этот комиссар? У него на лбу не написано. Зарубили товарища Иванова прямо спящим. Но к полуобгоревшему плетню Кузьменкова двора приволокли с разных сторон 18 человек, повязанных, избитых в дороге, может, среди них и комиссар сыщется.

Подкатила туда же тачанка с Трояном на облучке, с Лепетченко у пулемёта, с двумя заплаканными женщинами. Галина, выпрыгнув, кинулась во двор, заметив там платок матери, раскачивающейся над трупом мужа. Феня, вытерев слёзы, протянула руку к Лепетченко:

— Саша, дай твой наган.

— Зачем?

— Дай говорю.

Он вытащил из кобуры, отдал. Феня выпрыгнула из тачанки, подошла к стоявшему ряду чекистов и начала стрелять в упор:

— Это за Андрея Ивановича... Это за Ефима Дмитриевича... Это вам, сволочи, за Евлампия...

Она перечисляла своих убитых земляков, едва сдерживая рыдания, и стреляла по пленным, целя то в лоб, то в сердце. Караулившие пленных не мешались, удивлённо переговаривались:

— Ну девка... ну палач...

Семерых уложила Феня, на восьмом — только щелчок курка, выстрела не последовало, кончились патроны. Она отбросила наган в сторону подходившего Лепетченко и с плачем кинулась во двор вслед за подругой оплакивать её отца, только что ею отмщённого.

Увидев подходившего Махно, караульные спросили:

— А что с этими делать, батько?

— Порубать к чёртовой матери. И только...

Их рубили, ворча меж собой: «На кой мы их сюда тягали».

По приказу батьки всех побитых чекистов, раздетых и разутых (обувка была на них добрая) вывезли за скотомогильник, побросали воронью на поживу.

Трофеи достались богатые, более сотни коней с сёдлами, винтовки, два десятка пулемётов с тачанками, сабли, шашки, пистолеты. Хорошо вооружали «опричников».

Расстрелянных селян хоронили на кладбище в наспех сколоченных гробах. Выступил над братской могилой Махно, срывающимся голосом поклялся мстить за слёзы матерей и вдов, за осиротевших детей. Женщины тихо выли, мужики сморкались, кряхтели.

Поминки начались уже при звёздах в одном из соседних дворов Кузьменков. Столы стащили чуть ли не со всей деревни, вместо скамеек приспособили нестроганные плахи, застелив их дерюжками. Лепетченко подсел к Фене, сказал ей негромко:

— Возьми подарок, Феня.

— Что это?

— Наган с кобурой.

— Аты?

— Я себе маузер у чекистов снял.

Помог ей обхватиться ремнём поверх платья, застегнул бронзовую пряжку. Шепнул:

— Наган заряжен. Не забудь.

— Спасибо, Саша.

Феня чувствовала себя после всего пережитого опустошённой, никому не нужной, и этот «подарок» Лепетченки тронул какую-то струну в её сердце.

После выпитого поминального стакана как-то полегчало на душе, потеплело внутри. После второго стакана совсем опьянела Феня, боялась упасть (стыд-то какой!). Когда все стали расходиться, сама не соображая, потянулась за Лепетченко, стараясь не потерять из виду его белую кубанку. А он брёл куда-то по улице, наконец вошёл в чей-то двор, полез на сеновал. Феня, постояв на улице, прошла через двор и по лесенке тоже полезла на сеновал. Из темноты раздался голос:

— Кто там?

— Это я, Саша, — сказала Феня, подползая на четвереньках.

— A-а, Феничка. Давай сюда.

Лепетченко поймал её мягкое плечо, помог лечь рядом.

— Вот тут, милая.

— Я хочу с тобой рядом.

— Ты уже рядом, вот я. Спи.

— Обними меня, Саша. Сними ремень, он мешает.

Лепетченко проснулся, когда уже светало. Проснулся от всхлипывания девушки. Она сидела, заливаясь слезами.

— Феня, что с тобой?

— Ой, Саша, что я натворила, я же учительница. Я убийца. Как же я буду детей учить, они же ангелочки. А я? Нельзя, нельзя мне и за версту подходить к школе.

— Успокойся, Феня, это пройдёт.

— Нет, нет, — отрицательно трясла головой Феня. — Бог меня не простит. Я конченная.

Галина хотела забрать с собой мать:

— Что вам здесь делать, мама?

— Нет, доченька, — упёрлась Доминика Михайловна. — Старика своего я не брошу, хочу рядом с ним лечь. И не уговаривай. Езжайте, ищите своё счастье, а я остаюсь.

Отъезжая от родного пепелища, Галина, оглядываясь, долго смотрела на женскую фигурку, стоявшую там и махавшую ей рукой. Слёзы катились сами без спросу. Рядом сидела притихшая, осунувшаяся Феня Гоенко, перепоясанная жёлтым офицерским ремнём. Глаза её были сухими.

В степи над скотомогильником чёрным снегом кружилось воронье, оттуда доносилось какое-то тявканье.

— Лисичка явилась, — заметил кто-то многоопытный. — Есть чем будет ей поживиться.

— Надо было хоть прикопать их, что ли, — сказал молодой парень. Другой зло возразил:

— Пусть их волк прикапывает.

20. Подзащитный Куриленки

В штабе Махно, в Добровеличкове, над картой склонились Махно, Белаш, Чубенко, Щусь и Серёгин; у дверей сидели адъютанты Лютый, Троян и Лепетченко.

— Сил у нас теперь достаточно, пора браться за Деникина, — говорил Махно. — Он уже под Орлом, а это чревато для Москвы.

— Я думаю, первый удар надо нанести по Ново-Украинке, — сказал Белаш, ткнув пальцем в карту, — чтобы обезопасить себя с фланга.

Зазвонил телефон, Махно снял трубку. На том конце послышался голос Куриленки:

— Слушай, Нестор, к тебе доставили комиссара Дыбеца. Так?

— Да.

— Так вот, не вздумай его расстрелять. Слышишь?

— Это не я решаю, Василий. Ты же знаешь, суд. А он большевик и этим всё сказано.

— Он в первую очередь замечательный человек, Нестор. Если бы не он, меня бы Дыбенко расстрелял.

— Вот даже как?

— Именно так.

— А за что ж тебя Дыбенко собирался шлёпнуть?

— За то, что я махновец.

— А теперь ты уже не махновец?

— Нет. Я теперь комполка Красной Армии, Махно.

— И что? Теперь не собираешься ко мне?

— Нет.

— Жаль, Вася. У меня уже и Калашников со своей бригадой, и Дерменжи, и Гавриленко. Почему ж тебе не хочется к нам?

— Только не обижайся, Нестор. Потому что у тебя не армия, а бардак, толпа.

У Махно обозначились желваки на скулах, признак приближения гнева.

— Т-так, сынку, продолжай, топчи батьку.

— Я тебе серьёзно, а ты сразу в бутылку.

— Так вот, Вася, у меня сейчас в этом бардаке, как ты выражаешься, 35 тысяч штыков и 12 тысяч сабель. Это, считай, две армии. И мы берёмся наконец за Деникина. А ты со своим полком можешь драпать хоть до Москвы, там уже недалеко осталось. Именно эта «толпа» спасёт вас, «красножопых», о чём я очень сожалею.

— Значит, ты по-прежнему против Советской власти?

— Ох, и дурак ты, Вася, сколько со мной провоевал и ни хрена не понял. Я против большевиков и особенно против Чека, которая пытается забрать всю власть в стране. Ты что, ослеп? Ну ничего, Вася, они тебе скоро очи протрут; помяни моё слово, прибежишь к батьке.

— Ну ладно, Нестор Иванович, не будем спорить. Вернёмся к Дыбецу, я прошу тебя, не тронь его. А?

— Ты так о нём печёшься, словно он тебе отец родной.

— Угадал, Нестор, угадал. Позволь тебе заметить, и среди большевиков есть хорошие люди.

— Угу, как Троцкий, например, — съязвил Махно.

— А причём тут Троцкий?

— Он тоже, как и ты, ненавидит «толпу», борется за порядок. И ещё Ворошилов, вот два сапога пара.

— Ворошилова уже убрали, на армии Егоров.

— Давно было пора. Хотя жаль, мне очень хотелось с ним встретиться. Это — сволочь каких поискать. Одной рукой вручал мне орден, другой готовил западню. Хорошо Лева Голик отсоветовал ехать к нему.

— Но я ж тебе сказал, Ворошилова уже нет.

— Не горюй, Вася, такому ценному специалисту у большевиков всегда найдётся работа.

— Ты опять уходишь от прямого ответа, Нестор. Я о Дыбеце, а ты мне о Ворошилове.

— Ладно. Разберёмся.

— Кстати, с ним вместе жена Роза, кажется, тебе знакомая.

— Я сказал разберёмся, — Махно бросил трубку, потёр зябко руки. — Куриленко звонил.

— Когда он придёт? — спросил Чубенко.

— Не собирается. Ну да ладно, жареный петух клюнет, прибежит как миленький.

— Жаль, — вздохнул Белаш. — Хороший командир, для кавалерии не сыщешь лучшего.

— Слушай, Виктор, там у нас за караулом некий комиссар. Дыбец с женой Розой, ты бы сходил, поговорил с ним. Что-то Куриленко шибко о нём хлопочет. Розу-то я знаю по тюрьме, отличный товарищ. Анархистка. Неужто перекрасилась под мужа?

— Дыбеца во время восстания в Новом Буге свои же арестовали и нам привели.

— Знаю. Вот потолкуй с ним, что за человек. Не станет Куриленко за сволочь заступаться.

Выписав на себя допуск и прихлопнув на него печать, Белаш отправился в караулку. Карнач встретил начальство корректно, без тени заискивания, что понравилось Белашу, тоже как и Куриленко любившему порядок. Видимо, у новоспасовцев это в крови.

Начальник караула прочёл допуск, вполне удовлетворившись им, пригласил:

— Прошу, товарищ Белаш. Он во второй камере.

— С женой?

— Нет, у нас женщины отдельно.

И это понравилось начальнику штаба. Белаш вошёл в крохотную камеру, в полутьме едва угадав человека, сидевшего на голой койке.

— Здравствуйте, Степан Семёнович.

— Здравствуйте... кажется, Белаш?

— Да. Виктор Фёдорович.

— Что нового, Виктор Фёдорович?

— Новое то, что следствие в отношении вас закончено, вы признаны виновным в преследовании махновцев и даже в расстреле их.

— Ну, я догадываюсь о приговоре, — сказал Дыбец и пригласил: — Садитесь, товарищ Белаш, чего же стоите?

Белаш присел на койку и, уже несколько освоившись с полумраком, рассмотрел лицо комиссара, оно и впрямь было привлекательным и умным.

— Но у вас вдруг сыскался защитник.

— Кто же?

— Куриленко.

— A-а, Вася, — улыбнулся Дыбец. — Отличный боец и товарищ.

— Я знаю, мы с ним земляки. Он говорит, что вы его в своё время от расстрела спасли.

— Да, было дело. Когда Махно оставил фронт и его объявили вне закона, Дыбенко вдруг звонит мне: «Пришли ко мне Куриленко». «Зачем?» — спрашиваю. «Надо», — отвечает. Ну, думаю, расстреляет ведь парня, у нас это скоро. Вызываю его к себе, говорю, так, мол, и так, дело дрянь, надо тебе, Вася, спрятаться. «Как спрятаться?» — спрашивает. А так: «Состриги этот свой соломенный хохол, а то его за версту видно. Посажу тебя в отдел снабжения, сапоги считать. Гроза пройдёт, явишься. Если вдруг налетит Дыбенко, заройся хоть в землю, нона глаза не являйся». И что думаешь? Дыбенко опять звонит: «Где Куриленко? Почему не прислал?» Отвечаю: «Исчез куда-то, товарищ начдив». Так что думаешь, через две недели приходит Куриленко и говорит: «Или расстреливайте, или дайте дело». Говорю ему: ничего тебе дать не могу, а вот если сам сформируешь кавалерийский полк... Он рад без памяти, на глазах слёзы: «Спасибо за доверие. Через неделю полк в конном строю пройдёт перед тобой». И что думаешь? Сформировал ведь именно за неделю. Да разве такого парня можно расстреливать?

— Он землю роет за вас, даже батьке грозится.

— Эх, милый Вася, — вздохнул Дыбец. — Спасибо тебе, дорогой. Не ошибся я в тебе.

— У вас нет никаких просьб, претензий?

— Какие могут быть претензии, Виктор Фёдорович, если моя вина перед вами доказана. Если случится увидеть Куриленко, передайте ему моё последнее прости.

— Вряд ли я увижу его. Он на вашей стороне, — поднялся Белаш и взялся за ручку двери. И уже когда он был в дверях, Дыбец сказал ему:

— А ведь у нас такого заключённого, как я, давно бы расстреляли.

— У вас Чека, там не разговаривают. А у нас Совет, хозяин. Полагаю, сам батько вступится за вас, Куриленко у него тоже в любимцах был. Ну и если что, я ему помогу, может, удастся вас отстоять.

Воротившись в штаб и оставшись наедине с Махно, Белаш подробно передал ему свой разговор с Дыбецом.

— Так говоришь, мировой мужик?

— Ещё бы, спрятал Василия от Дыбенки. Узнай об этом Чека, не посмотрели бы на его комиссарство.

— Да, жалко мужика, — вздохнул Нестор. — И ведь, что обидно, он же был анархистом-синдикалистом до революции, десять лет в Америке спасался, нашу газету там выпускал. А вернулся после революции и на тебе — большевик. Ну что ж, мы не вправе решать этого без товарищей. Соберём вечером Реввоенсовет, на нём и поставим на голосование.

Но на Реввоенсовете заколодило, не захотели соратники батьки прощать большевика:

— Нас не поймут красноармейцы его же полка, — говорил Чубенко.

Но особенно воспротивился этому Щусь, распалясь в гневе, он кричал:

— Ты хочешь простить коммуниста, Нестор? Ему надо устроить показательный суд и нечего слушать Куриленко, он сам сегодня служит красным. А знаешь ли, красный командир Гуляницкий при отступлении из Ольниопольского района явился в лазарет и собственной рукой расстреливал раненых махновцев, одного даже стянул с операционного стола.

— Ну а причём здесь Дыбец? — спрашивал Белаш.

— При том, что и он и Гуляницкий оба большевики и оба исполняли приказ Троцкого и Пятакова. Пятаков, кстати, возглавил трибунал, специально созданный для чистки махновцев, как они выражаются, и не побоялся с этим трибуналом явиться в Синельниково поближе к фронту. Мы дрались со Шкуро, а они потихоньку выдёргивали из рядов наших товарищей. Тройкой судили и втихаря расстреливали.

Не удалось Нестору с Белашом уломать большинство Реввоенсовета отменить расстрел Дыбецу.

— Ладно. Хватит на сегодня, — сказал Махно. — Все свободны.

Когда все, ещё покурив и поболтав, разошлись, Нестор сказал Белашу:

— Ну что с ними будешь делать? Никакого уважения к начальству.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как? Я им говорю: «брито», а они — «стрижено».

— На то он и Реввоенсовет, твоё же детище.

— Нам бы ещё пару голосов, и мы бы перетянули. Вынесло Щуся с этим Гуляницким.

— Ну давай соберём Совет через день-два, попробуем доказать. Я Щусю командировку придумаю.

— Да ты что, Виктор, некогда нам с комиссарами вожжаться. Надо о Деникине думать. В общем так, подготовь Дыбецу и его жене документы хорошие, дай тысяч десять, подводу и проверь по оперсводке, где красные, туда пусть и едут от греха, лучше ночью.

— А если зашумят члены Совета?

— Не зашумят. С часу на час в наступление, не до заседаний будет. А Щуся и впрямь с его кавалерией пусти пощупать Новоукраинский гарнизон. Пусть проведёт разведку боем.

21. Умань—Жмеринка—Москва

Не все части Красной армии, теснимые Деникиным, желали уходить с Украины, особенно те, в которых солдаты были родом отсюда. Они с лёгкостью переходили к Махно, нередко строем под музыку и даже с песней:

За горами, за долами.

Ждёт сынов своих давно

Батько храбрый, батька добрый,

Батько мудрый наш — Махно.

Член Реввоенсовета Южной группы В. Затонский решил с начдивом Федько собрать командиров надёжных полков, чтобы попробовать поднять их на бой с Махно, но на совещании убедились, что практически никто из них не желает с ним воевать. И это командиры, а что говорить о рядовых? Те убегали к батьке беспрестанно и по одиночке и группами, заявляя в открытую: «Большевики боятся Деникина и бегут, а батька не боится. С ним надёжнее».

Один лишь верблюжский полк злился на Махно за убийство Григорьева. Но с одним полком идти на Махно — равносильно было самоубийству. И Федько вечером сказал Затонскому:

— Ох, Владимир Петрович, не нравится мне настроение в этих «надёжных» полках. Они же в любой момент нас могут арестовать и представить батьке на суд.

— А ведь я когда-то по указанию Ленина этому батьке паспорт выправлял, правда, на другую фамилию.

— Выходит, он ваш старый знакомый.

— Выходит так, Иван Фёдорович. Но вы правы, от встречи с ним лучше воздержаться. И потом, он действительно решительно настроен драться с Деникиным, а ведь это и нам выгодно сегодня. Не будем ему мешать.

Итак, на Украине Махно становился главным противником Белой Гвардии. И у Нестора Ивановича, да и у многих из его окружения теплилась надежда, что Красная Армия сюда не вернётся, а если и вернётся, то будет уже другой, более покладистой, что ли. Да и Советская власть пересмотрит своё отношение к мужику, который без её помощи разобьёт, разгонит деникинцев. В этом повстанцы были твёрдо уверены и это придавало им силы.

К этому времени в армии Махно насчитывалось 40 тысяч штыков, 10 тысяч сабель, сотни пулемётов, 20 орудий. Собственный обоз состоял из сотен тачанок и телег, предназначавшихся для перевозки пехоты, штаба и лазаретов, продовольствия.

Было создано 4 корпуса, командиром 1-го Донецкого был назначен Калашников, 2-го Азовского — Вдовиченко, 3-го Екатеринославского — Гавриленко и 4-го Крымского — Павловский.

Реввоенсовет армии состоял из 30 человек, от председательства в нём Махно отказался:

— Я командарм, братцы, довольно мне и этого.

Поэтому председателем избрали Лащенко, секретарями — Шпоту и Хохотву, членами стали Махно, Волин, Буданов, Калашников, Дерменжи, Чубенко, Павловский, Белаш и другие.

Для личной охраны Махно, помимо адъютантов и пулемётчиков, был выделен 500-сабельный полк из наиболее надёжных и преданных ему лично кавалеристов. По сведениям махновской контрразведки, ЧК готовила покушение на батьку.

Над Южной группой красных войск, в которую входили части в Крыму, Херсоне, Одессе, а также стоявшие по Днестру, нависла угроза окружения, поэтому ей было приказано ударить во фланг противнику в направлении Винницы—Житомира и на Помошную и «...очистить район средней Украины от петлюровских и деникинских банд и удерживать его в руках до подхода подкрепления...».

Но Южная группа, представляемая 12-й армией под командованием И. Якира и членов Реввоенсовета Затонского и Гамарника, попросту бежала, не оказав врагу сопротивления.

Спасать их пришлось Революционной Повстанческой армии Украины под командой батьки Махно. Повстанцы наголову разбили деникинцев в районе Новоукраинки, Константиновки, Арбузинки и продержались здесь полторы недели, давая возможность Южной группе проскользнуть на север, к Москве. Бегство было объяснено Якиром и Затонским как подвиг — «спасли живую силу» и, естественно, было отмечено орденами и наградами.

В этих боях махновцы отбили у белых бронепоезд «Непобедимый», вооружённый двумя 6-дюймовыми орудиями и 40 пулемётами, и двинулись на Елисаветград. Деникинцы, почувствовав угрозу своему тылу, сняли с фронта кавалерию и, создав 8-тысячный корпус, стали угрожать левому флангу повстанцев.

Шли ожесточённые кровопролитные бои, махновцы, сами контратакуя и нанося большие потери белым, несколько раз брали в плен до 400— 500 человек. Генерала Слащёва поражало то, что кавалерия повстанцев не избегала сабельного боя, как это было в Красной Армии, а наоборот, навязывала его деникинцам.

Деникину приходилось перебрасывать дивизии с главного московского направления на усмирение разгоравшегося восстания «махновских банд». Давление на Повстанческую арию с каждым днём нарастало. Махно собрал заседание штаба и Реввоенсовета.

— Товарищи, в нашем обозе уже около трёх тысяч раненых и больных, которым не хватает ни бинтов, ни лекарств. Здесь, на железнодорожных путях, деникинцы сильны тем, что имеют манёвр, а главное, подпитку оружием и патронами. Мы же лишены всего этого. Отбили у них бронепоезд «Непобедимый», расстреляли весь боезапас и вынуждены были взорвать его. Я полагаю, нам нужно уйти от железной дороги и отступать на Умань, где попробовать договориться с Петлюрой.

— Хорош союзничек, — бросил реплику Лащенко.

— Как бы там ни было, он выгнал деникинцев из Одессы. И это уже неплохо. Но главное, у Петлюры есть стационарные лазареты, куда бы мы смогли устроить наших раненых. Ради этого придётся заключить с ним хотя бы временный союз против Деникина.

— По-доброму, его бы шлёпнуть надо, как Григорьева, — заметил Чубенко.

— Будешь с ним переговоры вести.

— Ты у нас главный дипломат. Вот ещё присовокупим к тебе Волина — нашего заведующего культурно-просветительным отделом. Не возражаешь, Всеволод?

— Нет. С удовольствием, — сказал Волин. — Даже интересно взглянуть на эту личность.

— В отношении плана отхода доложит начальник штаба Белаш.

— В штабарме было решено отходить с боями, — начал Белаш. — Для этого мы выстраиваем всю армию в виде огромного каре, оно будет 40 километров по фронту и столько же в глубину. В центре каре, естественно, будут обозы с ранеными, женщинами и детьми. В арьергарде, где предполагаются наиболее ожесточённые бои, действует Азовский корпус Вдовиченко. Чтобы исключить прорыва по флангам — левый занимает Калашников со своим корпусом, правый — Гавриленко, в авангарде — корпус Павловского. При соприкосновении с петлюровцами надо избегать столкновений, если мы хотим заключить с ними союз. За связь между корпусами, а также за телеграф отвечает Дерменжи, за продовольственное снабжение — товарищ Серёгин, за артснабжение — товарищ Данилов.

Товарищи, — заговорил Чубенко, — у меня в обозе 2 тысячи морских мин. Куда мне их девать?

— Попридержи. В нужное время найдём и им применение.

Обсудив подробно маршрут отхода и взаимодействие частей, все разошлись по своим местам. Белаш спросил Махно:

— Зачем ты Волина собираешься послать к Петлюре? Ты же знаешь, Симон не любит евреев.

— Ничего. Пусть знает, что я евреям доверяю самые ответственные задания. А у антисемитов никогда на поводу не пойду. К тому же Всеволод литератор и вообще умница. По крайней мере не даст Чубенке наломать дров.

Отход повстанцев к Умани сопровождался беспрерывными атаками белых, которые отбивались вполне успешно частями георгиевского кавалера Трофима Вдовиченко. Обе стороны несли тяжёлые потери, но внутрь каре белым так ни разу не удалось прорваться. Там находились жёны и дети повстанцев, и во многом именно этим объяснялась железная стойкость махновцев. Тем более что по полкам ходила записная книжка убитого деникинского офицера, отрывки из которой в минуты затишья читали бойцам командиры:

— «...Нами был взят в плен крестьянин-махновец. Списать в расход, — но как? Решили поджарить. Принесли сковороду — лист железа, развели огонь. Ах, как он извивался... восторг! Отрезали нос, язык, поджарили спинку, а потом животик. Надоело... Ника разрывной снёс ему голову, мы хохотали...»

Чтение этой записной книжки так заряжало повстанцев ненавистью к белым, что они рвались в бой и, срубая голову очередному офицеру, нередко приговаривали: «А ну похохочи, паскуда».

16 сентября, достигнув реки Синюхи, Повстанческая армия заняла село Ново-Архангельское, продолжая не без успеха отражать нападения деникинцев. Конные бригады махновцев в это время рейдировали по тылам Слащёва, громя подходившие новые части.

В штабарм Махно явились петлюровские офицеры, одетые в вычурную форму семнадцатого века, с оселедцами (хохлами) на чисто выбритых головах, прямо запорожцы времён гетмана Дорошенко.

— Главнокомандующий войск Украинской республики атаман Петлюра протягивает руку дружбы славному победителю Красной Армии батьке Махно и желает заключить с ним союз в борьбе с Деникиным, угрожающим независимости нашей неньки Украины.

«На ловца и зверь бежит», — подумал Махно, а вслух сказал:

— Мы готовы принять руку дружбы атамана Петлюры, тем более что освобождение Украины от захватчиков — и наша цель. Чем эта рука могла бы помочь нам?

— У нас достаточно снарядов и патронов. Мы знаем, вы нуждаетесь в этом.

— Да, снаряды и патроны нам очень нужны.

— В таком случае, выделяйте ваших доверенных лиц для переговоров с атаманом Петлюрой и начальником его штаба Тютюником.

— Они уже выделены. Где сейчас Петлюра?

— Мы не имеем полномочий сообщить о его местопребывании, но ваших представителей мы к нему доставим.

Поезд Петлюры оказался далеко в тылу его армии в Жмеринке. Он стоял на одном из запасных путей вдали от вокзала в оцеплении усиленной охраны.

При входе в вагон командующего Чубенко и Волину предложили сдать оружие. Чубенко снял маузер, Волин показал ручку.

— Что это? — спросил адъютант.

— Моё оружие, — ответил Волин.

Адъютант, скользнув взглядом по его карманам, сказал с оттенком неудовольствия:

— Это можете оставить при себе.

В отличие от своих разряженных офицеров Петлюра был одет в полувоенный френч с накладными карманами и этим напоминал Керенского. После представления ему посланцев Повстанческой армии имени батьки Махно он пригласил:

— Прошу садиться, господа. Я слушаю вас.

Ещё в пути Волин и Чубенко решали, как им обращаться к Петлюре. «Товарищ», естественно не подходит, какой он им товарищ? «Господин» — унизительно для них, словно они за милостью явились. По имени-отчеству вроде неприлично — малознакомы.

— Знаешь, а ведь он вроде генералом числился у Скоропадского, вот давай и будем как к генералу — «Ваше превосходительство». По крайней мере официально и уважительно.

И Волин начал:

— Ваше превосходительство, ваши представители предложили штабу армии Махно заключить союз против Деникина. Главнокомандующий Нестор Махно поручил нам вести переговоры.

— У вас есть какие-то предложения по проекту договора?

— Да, мы составили проект, который уже можно обсуждать, — Волин вытащил из полевой сумки лист бумаги и подал Петлюре. Тот начал читать:

— Так... Ну раненых мы вполне обеспечим лечением, найдём места в госпиталях Жмеринки, Винницы и других городов. Как думаете, начальник штаба?

— Я думаю обеспечим, — сказал Тютюник, поглаживая ус. — Не хватит здесь, отправим в Галицию.

— Ну то, что обе стороны обязуются сражаться до победы с общим врагом, а именно Деникиным, нас тоже вполне устраивает. Конечно, поделимся и боеприпасами. О чём речь? Но вот эта статья не годится, господа.

— Какая? — спросил Волин.

Петлюра ткнул пальцем в бумагу:

— Вы пишете, что обе стороны могут свободно пропагандировать свои взгляды и даже распространять литературу. Это не пойдёт.

— Почему, Симон Васильевич? — попытался Волин растопить лёд недоверия атамана.

— Никакой пропаганды в моей армии я не допущу, — решительно заявил Петлюра. — И вообще, от слова «пропаганда» за версту несёт большевизмом.

— Но, Симон Васильевич, мы ведь тоже не приемлем большевизм.

— Тогда зачем пишете о пропаганде? Тютюник, что вы думаете о пропаганде?

— А что тут думать? К стенке пропагандистов, это главные разлагатели армии.

— Ну вот, начальник штаба знает, что говорит. Я бы предложил вместо этого вписать пункт о линии разделения между нашими армиями, чтоб не вы в наши дела, не мы в ваши не лезли.

Волин с Чубенко переглянулись: надо соглашаться.

— Потом, — продолжал Петлюра, — все стратегические задачи и планы мы должны согласовывать друг с другом.

— Ваше превосходительство, ваши дополнения слишком серьёзны, чтоб сразу согласиться, позвольте нам обсудить их между собой и найти приемлемое решение.

— Я согласен. Пройдите в соседнее купе и посоветуйтесь.

— Нет, мы лучше выйдем из вагона, заодно покурим на воздухе.

— Хорошо. Сделаем перерыв на четверть часа, — согласился Петлюра.

Волин и Чубенко вышли из вагона, отошли в сторону, закурили.

— Хэх, — хмыкнул Волин, — в купе пригласил, чтоб подслушать всё.

— Да и тут ушей звон сколько, — кивнул Чубенко на караульных, подозрительно наблюдающих за ними.

— Ну эти «попки» не поймут, о чём речь. Так как сделаем, Алексей?

— У нас что главное? — Разместить раненых, чтобы развязать армии руки. Это он принимает безоговорочно. Значит, всё. Главное достигнуто, а остальное — муть. Примем всё, а уж как выполнять, поглядим. Я вот ещё что подумал, надо уговорить его на свидание с батькой.

— Зачем?

— Скажу после.

Они докурили и направились в вагон с твёрдым решением принимать любые предложения Петлюры.

Пока махновские дипломаты перекуривали на улице, Петлюра с Тютюником придумали к договору ещё один пункт, и едва Волин и Чубенко заняли свои места, Петлюра, указывая на карту, сообщил:

— Мы тут посоветовались и решили пункт о границах расположения армии Махно представить в таком виде.

Волин заглянул в карту, где юго-восточнее Умани был нарисован квадрат.

— Вот, глубиной в 60 и шириной в 40 вёрст, — пояснил Петлюра. — Разве этого мало?

— Мы согласны, — сказал Волин, для порядка переглянувшись с Чубенко и дождавшись кивка головы.

Обсудив ещё несколько положений и согласовав окончательно формулировки статей, выработали окончательный вариант договора.

— Ваше превосходительство, Нам кажется, вам следует лично встретиться с нашим главнокомандующим, обсудить оперативную обстановку и согласовать действия, — сказал Волин. — В договоре обозначены только общие черты нашего союза. А о деталях вы бы договорились при личной встрече.

— Это хорошее предложение, — согласился Петлюра. — Мы подумаем. Вы правы, не всё можно решить на бумаге. Как думаете, Тютюник?

— Я согласен, Симон Васильевич.

Договор был отпечатан на украинском языке (Симон Васильевич был твёрдый националист) в двух экземплярах, и оба скреплены четырьмя подписями договаривающихся сторон.

Вручая один экземпляр Волину, Петлюра сказал:

— Я согласен встретиться с Махно.

— Где, ваше превосходительство? Здесь, в Жмеринке?

— Нет. Я прибуду со своим поездом в Умань. Пусть к 12 часам дня 25 сентября ваш главнокомандующий встречает меня.

— Так. Сегодня 20-е. Думаю, пять дней вполне достаточно для подготовки, Итак, Умань, 25 сентября в полдень.

— Да. Прошу передать Махно мои наилучшие пожелания, — при этом Петлюра даже щёлкнул каблуками. Тютюник лишь кивнул утвердительно головой.

В лагере Махно чувствовалось оживление. На станцию Умань прибывали порожние эшелоны, в которые загружали раненых. Со многими из них отправлялись жёны, невесты, которым обязательно вручались деньги и продукты на дорогу.

Всё это происходило под непрекращающуюся канонаду не утихающих боев. На Реввоенсовете, собравшемся обсудить предстоящую встречу Махно с Петлюрой, Чубенко заявил безапелляционно:

— Это, товарищи, прекрасный момент для ликвидации Петлюры.

— Как? — удивился Белаш. — Но это же, в конце концов, непорядочно.

— А с его стороны порядочно вести двойную игру?

— Что ты имеешь в виду?

— Я видел в Жмеринке на станции двух деникинских офицеров. Почему они там оказались? Ведь считается, что Петлюра в состоянии войны с белыми. Вы представляете, в каком положении мы окажемся, если они сговорятся.

— От Петлюры этого можно ожидать, судя по тому, насколько он был «верен» Раде и гетману Скоропадскому, — сказал Махно. — Так что в предложении Чубенко есть рациональное зерно. Надо подумать.

— Но его армия? Как она отнесётся к этому? — усомнился Белаш.

— А как григорьевцы отнеслись к смерти своего атамана? Половина перешла на нашу сторону, половина разбежалась. Лишь верблюжанцы, его земляки, серчают на нас.

— Товарищи, — заговорил Волин, — что нам говорит история на этот счёт? История говорит, что после смерти самых великих завоевателей, взять Аттилу или Македонского, их империи рассыпались как карточные домики.

Доводы теоретика-анархиста оказались убедительными: Петлюра даже не Македонский, его можно безболезненно ликвидировать. Когда ещё подвернётся такой удобный момент? А он анархизму такой же враг, как и большевики, не говоря уже о деникинцах. Раз сам лезет в ловушку, почему бы её не захлопнуть?

Стали обсуждать детали. 25 сентября в Умань отправляется группа террористов-бомбистов и снайперов. Если им по каким-то причинам не удастся приблизиться к вагону Петлюры, то в дело вступает сам батько Махно. Он в сопровождении своего конвойного полка прибывает на станцию, входит в вагон Петлюры и расстреливает его вместе с Тютюником и адъютантами. Эта стрельба и явится сигналом для нападения махновцам на охрану Петлюры. Тут всё решат мгновения и меткость батьки. Можно сразу и телеграмму заготовить с ударным началом: «Всем! Всем! Всем!»

— Не надо, — сказал Махно, — ещё сглазим.

Пятеро бомбистов и снайперов ещё с вечера 24-го пробрались в Умань и стали ждать прибытия поезда Петлюры. Но ещё до его прихода подошёл поезд охраны и буквально в четверть часа из вокзала были изгнаны все пассажиры, закрыты кассы и даже начальник станции заперт в собственном кабинете.

Махно выехал на тачанке в сопровождении 500-сабельной охраны, мысленно в который раз проигрывая свои действия в вагоне Петлюры.

Без четверти 12 он уже въезжал в Умань и впереди, на обочине, увидел Воробьёва, бывшего «черногвардейца». Тот поднял руку, прося остановиться.

Подъехали к нему, Махно спросил:

— В чём дело, Николай? Не приехал?

— Приехал. Разогнали всех от вокзала на двести сажен. Постоял минут двадцать и ту-ту, побежал назад на Христиновку.

— Ушёл?

— Ушёл, батько.

— Вот же гад, — выругался Нестор. — Почуял.

(Через 7 лет, уже в Париже, пуля возмездия найдёт-таки Симона Васильевича, и перед выстрелом убийца — часовщик Шварцбард ещё уточнит: Петлюра ли пред ним? А уточнив, всадит в него всю обойму).

В этот же день, 25 сентября 1919 года, взрыв мести всё-таки прогремел в Москве, в особняке графини Уваровой по Леонтьевскому переулку, 48, где размещался Московский комитет РКП(б) и куда собралось более 100 ответственных работников партии. В 9 вечера анархист Соболев через окно бросил адскую машину в зал. Взрыв был настолько мощный, что снёс потолок и обрушил заднюю стену в сад.

Это был тот самый Соболев, который в составе группы в 25 человек в июне выехал со станции Фёдоровка на Харьков для взрыва Чека и освобождения товарищей, сидевших в подвалах. Прибыв в Харьков, они узнали, что все их товарищи уже расстреляны, и решили отомстить за их смерть по «высшему разряду». По их сведениям, в Московском комитете РКП(б) должен был выступить Ленин, но вождь там не появился, может, как и Петлюра что-то почуял.

Было убито 12 человек, ранено 50. Соболев по этому поводу каял себя: «Откуда мне было знать, что у них перерыв и они большинством ушли из зала. Ах, как бы надо было обождать, когда они вновь рассядутся».

— Ладно, не переживай, — утешали его. — И дюжина неплохой почин.

Вскоре по Москве разлетелась листовка, в которой сообщалось, что:

«...Взрыв в Леонтьевском переулке произведён Всероссийским повстанческим комитетом революционных партизан в отместку большевикам за расстрел в Харькове ни в чём неповинных махновцев». Этой листовкой, хотели того или не хотели анархисты, а выдали чекистам ниточку, по которой те в конце концов вышли на них. А главное, подставили батьку, ни сном ни духом не знавшего о готовящемся взрыве и, возможно, не разрешившего бы его. Ведь он отправлял их по другому адресу: Харьков, Чека, на выручку товарищей.

22. Прорыв

Днём 26 сентября Махно вызвал в штаб командиров корпусов и бригад и поставил им задачу:

— Сегодня ночью мы должны начать прорыв на Екатеринославщину. Противник имеет около 20 тысяч штыков и 10 тысяч сабель и пытается обойти нас с севера. Сегодня днём почти без боя занял Умань; петлюровские сичевики тут же стали деникинцами. Очень ненадёжный у нас союзник. Теперь мы практически в окружении. Поэтому 3-му корпусу достаётся западная сторона, наш тыл. А 1-му корпусу противостоят три офицерских полка, они занимают фронт по реке Ятрань от Коржевого Кута до Перегоновки и будут драться, я полагаю, отчаянно. Восточная часть — одна из важнейших — проходит тоже по Ятрани, здесь действует 2-й корпус Вдовиченко. 4-му корпусу достаётся южная сторона, где белогвардейцы подкинули полки, состоящие в основном из гимназистов и реалистов. Не думаю, что эти мальчишки окажут сильное сопротивление.

— По-моему, надо взять Умань, — заметил Вдовиченко.

— Верно, — согласился Махно. — Выделишь для этого кавбригаду Щуся. Но главное наше направление — на восток и юго-восток по тылам Деникина. Дабы не получилась у нас куча мала, делимся на три колонны. Главная центральная колонна будет состоять из 3-го и 4-го корпусов, таким образом, Гавриленко с Павловским двигаются по направлению Добровеличков—Новоукраинка—Верблюжка и через Хортицу на Александровск. У вас самое большее расстояние, где-то около 350 вёрст. Вы записывайте, чтобы потом не путаться и не перебегать друг другу дорогу.

Правую колонну составит 1-й корпус Калашникова. Тебе, Александр, надлежит идти через Песчаный Брод, Софиевку, Долинскую и Кривой Рог на Никополь, это примерно 315 вёрст. Левую колонну возглавит наш георгиевский кавалер Вдовиченко со своими азовцами. Её направление — Ново-Архангельское, Большая Виска, Елизаветград, Новая Прага и, через Каменку, на Екатеринослав; это примерно 320 вёрст.

— Всё это ясно, батька, но прежде чем выйти на эти направления, надо прорвать кольцо окружения, — заметил Вдовиченко.

— Совершенно верно, Трофим Яковлевич, я для того и собрал вас. Сегодня, точнее завтра, уже 27-го, в 2 часа ночи начинаем. В Перегоновке стоят лучшие офицерские полки Слащёва, здесь самый крепкий заслон, с него и начнём. Чубенко давно плачется: куда девать эти чёртовы морские мины? Вот тут они нам и сгодятся. Слышишь, Алексей?

— Да, батько.

— Устанавливаешь их перед Перегоновкой и в 2 часа ночи рвёшь единым махом.

— Всё?

— Именно всё. Таким образом мы сразу освобождаем несколько сот подвод для нашей пехоты, взрывом нагоняем шороху офицерне, и тут же идём на прорыв. Этот взрыв станет для всех сигналом к атаке. Теперь, товарищи командиры, запомните — у кого произойдёт заминка, немедленно шлите ко мне связного, я сам поведу свою кавбригаду на выручку. Офицерские полки вырубать под корень, никаких пленных, рядовых разоружать и — вольную. Вопросы есть?

— А какова будет скорость движения колонн? — спросил Калашников. — Хотя бы приблизительно?

— После прорыва лучшая скорость 100 вёрст в сутки.

— Ого-о, — почти хором ответили командиры.

— А что? Пехота наша вся на колёсах. Что касается лошадей, их, конечно, надо менять. У крестьян никаких реквизиций, только на обмен. Если будут жалобы, командиров будем судить. Ну если 100 вёрст ого-го, по 50—70 можно одолеть. Чем выше будет наша скорость, тем неожиданнее мы будем появляться перед очередными гарнизонами врага. Не забывайте суворовское — «быстрота и натиск». Таким образом, мы выходим к Днепру в трёх точках: Екатеринослав, Александровск, Никополь. Форсировав Днепр, мы оказываемся в глубоком тылу Деникина и должны захватить его арсеналы в Бердичеве и Волновахе. И всё, братцы, Деникин сдохнет. Ему будет не до Москвы.

В 2 часа ночи дрогнула под Перегоновкой земля от грохота мин, и конница пошла в атаку. В сущности, атаки начались на всех направлениях. На северном кавбригда Щуся ворвалась в Умань и рубила, помимо деникинцев, своих вчерашних союзников — петлюровских сичевиков, сдавших накануне город белым без единого выстрела. Уже к полудню белые потеряли здесь около 6 тысяч человек.

Удача сопутствовала повстанцам и на южном направлении, как это накануне предсказывал батько. Только пленных здесь было захвачено более трёх тысяч, в основном гимназистов, и старые повстанцы всерьёз обсуждали наказание этому воинству: «Всыпать каждому доброго ремня, шоб садиться было не на что, дать ему под зад коленкой и хай катится до дому».

Но вот на восточном участке, куда были брошены два корпуса, бой принял ожесточённый характер. Вдовиченко пытался охватить белых по флангам, но и там повстанцы натыкались на сильнейший огонь. Не давали результата и штыковые атаки. Здесь стояли офицерские полки, умевшие драться и знавшие, что их ждёт в плену. Появившийся на этом участке Белаш, отыскав Вдовиченко, спросил:

— Что будем делать?

— Надо ждать конницу, офицеры дерутся отлично, бойцы что надо.

— Хвалишь врага?

— Раз драться умеют, отчего не похвалить. У них учиться надо.

И тут прискакал Махно во главе своей личной охраны. Рядом с ним знаменосец Лютый с чёрным знаменем.

— Что, Трофим, заело?

— Заело, Нестор Иванович, — признался Вдовиченко. — Решили ждать конницу.

— А за мной что? Не конница?

— То твоя охрана, батька.

Махно, оглянувшись на свой конвой, крикнул, привстав в стременах:

— А ну, орлы, покажем им, где раки зимуют. За мной рысью марш, — и со звоном выхватил саблю.

Знаменосец отставал от батьки, тяжёлое полотнище развевалось над ним, притормаживая бег коня.

— Ур-р-р-а-а, — дружно грянула махновская охрана.

Появление скачущего батьки перед фронтом со сверкающим клинком выхватило всю пехоту из укрытий:

— Батька с нами! Батька впереди! Ур-р-р-а-а!

И пулемётчики на флангах, до этого берёгшие патроны, вдруг ударили длинными очередями по огневым точкам деникинцев, дабы те не срезали «ридного батьку».

Поднявшиеся цепи устремились за Махно, вместе с ним быстро промчались через речку и почти захватили Перегоновку. Бой разгорелся в центре села.

Наконец с северного участка появилась конница.

Через Ятрань устремились пулемётные тачанки, все мчались в Перегоновку, крича друг другу:

— Там батька, скорей на выручку.

Туда же, мешаясь с тачанками, помчалась и бригада Щуся.

Белые не выдержали такого натиска и побежали в сторону Краснополья.

Махно повёл свой отряд им во фланг, чтобы не дать уйти. Тут стрельба почти прекратилась, зазвенели, засверкали клинки.

— Саша, — крикнул Махно Лепетченке, — вели тачанкам мчаться на Синюху и занять там позицию для встречи.

25-вёрстное поле от Ятрани до Синюхи было устлано зарубленными, изуродованными телами офицеров. Добравшихся до Синюхи ждал пулемётный огонь тачанок. Переплыть Синюху не удалось никому.

Так были вчистую уничтожены три отборных офицерских полка: 1-й Симферопольский, 2-й Феодосийский и Керчь-Еникальский, — всего около 12 тысяч человек.

В этом бою был сражён Лютый — любимец Нестора. Так и нашли его по чёрному знамени, с которым он мчался за батькой в атаку.

Конница генералов Попова, Назарова и Абуладзе потеряла 6 тысяч убитыми, 5 тысяч попало в плен. Рядовые пленные были разоружены и отпущены. Поскольку в руки повстанцев попало много лошадей, Махно распорядился:

— Мы тут, танцуя с белыми, запоганили сколько земли. Всех крестьян, живущих здесь, наделить лошадьми, чтобы не осталось ни одного безлошадного хлебороба.

Это приказание Нестора было тут же исполнено и вызвало горячий отклик вчерашних безлошадников, осуществивших вдруг мечту всей своей жизни — иметь коня. Иные и плакали от радости.

Дав армии передохнуть одну ночь прямо на поле сражения и прихватив утро следующего дня, в 12 часов 28 сентября, Махно отдал приказ: «Корпусам выступать по оговорённым ранее маршрутам». И запылили тачанки на восток от Днепра тремя многотысячными лавинами, сминая на пути малые гарнизоны, состоявшие, как правило, из местных крестьян и потому не оказывавших махновцам никакого сопротивления.

В штабарм, тоже мчавшийся на колёсах, к Белашу явились Рябонов с Калюжным.

— Товарищ Белаш, позволь нам вернуться под Умань.

— Кому это вам?

— Нашему отряду.

— Зачем?

— Ну как же, там ещё осталось много наших больных, раненых. Мы там сформируем новый повстанческий корпус и будем действовать на киевщине.

— Прекрасная идея! — воскликнул Волин. — Мы должны расширять нашу третью анархическую революцию по всей Украине.

— Сколько у вас народу?

— 500 штыков, 20 сабель и 4 пулемёта. Но там мы обрастём.

— Доложите командиру корпуса и валяйте.

Когда обрадованные Рябонов и Калюжный ушли, Волин сказал:

— Надо такие отряды направить на Полтавщину и Черниговщину.

Тут же в штабарм были вызваны Шуба и Христовой. Белаш уже ставил им конкретные задачи:

— Шуба, я знаю, в твоём отряде много северян с Черниговщины.

— Направляйтесь туда и организуйте партизанские отряды. А у тебя, Христовой, больше полтавчан, веди их в родные края и там организуйте сопротивление деникинцам.

Узнав об этом распоряжении штабарма, туда среди ночи нагрянул разгневанный Махно:

— Кто тебе позволил распылять армию?! Мы её с таким трудом создавали. А ты? Кто тебе давал такие полномочия?

— Я согласовывал это с членами Реввоенсовета.

— С какими членами? Что ты несёшь? Где они?

Появился заспанный, разбуженный Волин:

— Чего ты кричишь, Нестор? Неужели ты не понимаешь, что такая группа станет ядром, притягивающим население под знамёна третьей анархической революции Украины.

— Ну так бы сразу и сказали, — утихомирился Махно и, повернувшись к Лепетченке: — Саша, тащи мой спирт. А ты, Виктор, давай посуду и закуску, которая у тебя имеется.

Махно сам разлил спирт по стаканам и сам же произнёс тост:

— За третью анархическую революцию Украины. Хух, — выдохнул воздух и выпил. Отломил край от каравая.

Белаш, выпив свой стакан, отломив закуски, сказал:

— Вообще, Нестор, нехорошо давить людей своим авторитетом, не по-анархистски это.

— Ладно, ладно. Сдаюсь и откупаюсь.

— Чем?

— Как чем? А спиртом.

Все расхохотались. Откинулся полог и послышался заспанный голос:

— Какого чёрта спать не даёте? Дня мало?

— Алёша! Дорогой, — воскликнул Махно. — Иди, золотце, к столу. Причастись.

23. Фронт в тылу

В Софиевке Белаш, велев втащить машинку в Совет, диктовал машинистке оперативную сводку по армии:

— Стратеги-генералы и офицеры, сняв с себя обмундирование, бегут в леса. Поле от Умани до Кривого Рога усеяно трупами и погонами. Кривой Рог и Долинская оставлены противником без боя. За последние дни нами взято 20 орудий, более 100 пулемётов, 120 офицеров и 500 солдат, причём последние изъявили желание сражаться в наших частях против золотопогонного офицерства. Наша разведка, посланная по направлению Александровска, Пятихатки и Екатеринослава, до сего времени противника не обнаружила. Всё.

Машинистка, вытаскивая напечатанное, поинтересовалась:

— А куда офицеров дели, Виктор Фёдорович?

— Что за вопрос? Расстреляли, конечно. А тебе что, жалко?

— Да как сказать, — замялась девушка, — красивые, молодые такие. Конечно, немного жалко.

— У меня, Соня, эти молодые-красивые расстреляли всю семью: отца, деда, сводного брата и даже трёх шестилетних детей — моих сестёр и брата. Аты: жалко.

В помещение стремительно вошёл Махно в пропылённом френче и сапогах, покрытых толстым слоем пыли. Взял из рук Белаша сводку, прочёл по привычке вслух:

— ...Так, 5 -го надо быть в Александровске. Что разведчики доносят по Хортице?

— Там лишь эскадрон белых.

— Сметём. На Кичкасском мосту?

— Рота охраны, посты на обоих концах.

— И только? Всех в реку. Я сам поведу кавбригаду.

— Ты бы отдохнул, батька. Все в седле, да в седле.

— Почему? Отсыпаюсь в тачанке.

— В тачанке на ходу разве уснёшь.

— Спать захочешь и на колу уснёшь. Да мне двух-трёх часов вполне хватает. Как там у Калашникова?

— Да залез не в свой маршрут. Взялся штурмовать Елизаветград.

— Но это ж Вдовиченкин пункт.

— В том-то и дело. Я ему уже дал нагоняй.

— Ведь говорил же чертям, записывайте свои маршруты. Понадеялся на память. Встречу, намылю голову.

5-го в 3 часа ночи Махно налетел на Хортицу и вырубил эскадрон белых подчистую, не потеряв ни одного бойца. Да и не диво, белые спали и не успели даже толком одеться.

Через 2 часа он уже подъезжал к Кичкасскому мосту. На окрик часового: «Кто едет?», Махно отозвался, сглотав начало фамилии:

— Поручик... овский.

Но когда он, выхватив саблю, занёс её над постовым, тот успел крикнуть:

— Карау...

Видно, и здесь их не ждали, поскольку только вчера было сообщение, что «банды Махно рассеяны», белое командование не хотело сеять панику, но тем самым усыпляло бдительность гарнизонов.

Вся караульная рота была сброшена с моста в Днепр и, не умевшие плавать шли ко дну, в плывущих стрелять было не велено: «Нечего патроны тратить».

Защитники Александровска срочно погрузились в вагоны и умчались на Синельниково. В 10 утра в город на тачанках входила махновская пехота с развевающимися чёрными знамёнами, с духовым оркестром, наяривавшим мотив весёлой украинской песни: «Ой, кума, не журысь!»

Наказав Белашу со штабом оставаться в Александровске, Махно отправился с кавалерией в родные места, 6-го вечером взял Орехов, откуда телеграфировал Белашу: «Взял Орехов, трофеи — 4 автоброневика, 2 танка, пулемёты, 200 пленных. Офицеров по боку, рядовых в отряд. Ночью возьму Гуляйполе. Батько Махно».

И действительно, на рассвете 7-го он уже входил в родное Гуляйполе, где изрубил 70 конных стражников. Тут же, едва попив квасу, двинулся на Пологи, несмотря на то что разведка донесла, что там сосредоточено белых около 5 тысяч штыков. На предложение Чубенко дождаться подхода основных сил Нестор ответил:

— Ах, Алёша, пока сюда притянется Гавриленко, мы и время потеряем и внезапность проедим. Ты ж был кузнецом, знаешь, что ковать железо надо, пока горячо. Нас не ждут, а это главное.

Но Пологи захватить внезапно не удалось, видимо, туда кто-то сообщил из Орехова. Начался настоящий бой, который шёл беспрерывно 4 часа и закончился благодаря удару белым в тыл, который осуществил отчаюга Щусь. Не лишними в этом бою оказались и автоброневики, в кабине одного из них за рулём сидел Чубенко. Столь долгое сопротивление оказывали маршевые эскадроны шкуровцев и мамонтовцев.

Было уничтожено около 300 офицеров и взято в плен 4 тысячи бойцов, в основном чеченцев.

Разоружив пленных, Махно провёл с ними митинг, на котором популярно объяснил, за что и с кем он воюет:

— ...Я знаю, вы тоже не богачи, так зачем же вы воюете за богатых против таких же, как вы, бедняков? Разве у вас нет дел на Кавказе?

— Как нет? Много есть, — кричали из толпы.

— Сегодня мы вас отпускаем с условием, что вы уедете на Кавказ, к себе домой, и предупреждаем, что в следующий раз вас уже не отпустим, а расстреляем.

Эшелоны с чеченцами были отправлены на восток в сторону Волновахи.

— Завернёт их Деникин, — сказал Чубенко.

— Не завернёт. А если вернутся, пусть пеняют на себя. Будем расстреливать наравне с офицерами. Ты считал, сколько наших погибло?

— Пять человек и семь ранено.

— Считай, без потерь. А трофеи?

— Самые главные — девять вагонов снарядов.

— Вот теперь повоюем, — радовался Махно. — Где-то сейчас Вдовиченко со своими азовцами?

А Вдовиченко как раз в эти часы вышел к Бердянску и окружил его с суши. По разведданным, именно сюда Деникин перевёз из Новороссийска так называемый «Варшавский арсенал», который снабжал боеприпасами и оружием Орловский участок фронта. В деникинском штабе считали, что запаса этого арсенала хватит не только до Москвы, но и до Петербурга. Ещё бы, до 20 миллионов патронов, сотни орудий и пулемётов, целые штабеля снарядов и мин. Весь «Варшавский арсенал» располагался на косе, уходившей узкой полосой в море почти на 20 вёрст и имевшей в иных местах ширину всего в десять сажен.

Охраняли город и подступы к арсеналу отборные офицерские полки, сдаваться они не собирались. Однако местная буржуазия на всякий случай перебиралась на пароходы, дымившие на рейде: «От греха подальше, целее будешь». Катер «Екатеринославец» беспрерывно курсировал между берегом и Пароходами, увозя состоятельных граждан Бердянска.

Вдовиченко вызвал командира батареи Осипенко и обратился к нему со свойственной комкору вежливостью и доброжелательностью:

— Пётр Лукьянович, я знаю ты по артиллерийскому делу снайпер. Бей аккуратно по улицам и площадям, на них сейчас беляки. Старайся дома не рушить.

Деникинцы стояли здесь насмерть, но георгиевский кавалер тоже был упорный как никогда, прокладывая артиллерией дорогу пехоте. Около 5 часов смогли продержаться деникинцы, строили на улицах даже баррикады, но пушки Осипенко разносили их в щепы. В какой-то миг офицеры кинулись к пристани. Одни стали прыгать на катер, другие устремились на косу, под защиту арсенала.

За бегущими деникинцами следовали, не отставая, повстанцы, и вдруг там, где находились штабеля мин и снарядов, грохнул взрыв такой силы, что казалось, в городе качнулась земля. В воздухе в разные стороны разлетались снаряды. Какой-то снаряд, пущенный кем-то из батарейцев Осипенко вслед убегавшим деникинцам, вероятно, угодил в мину, а от её взрыва сдетонировал весь «Варшавский арсенал». Все сбежавшиеся туда офицеры были растерзаны этим взрывом, и части их тел ещё несколько дней море выбрасывало на берег.

— Жаль, — вздохнул по этому поводу Вдовиченко. — Нам бы этого арсенала хватило до конца войны.

Однако записка начснаба, предоставленная комкору на следующий день, была вполне оптимистичной: «Трофеи: 2 тысячи снарядов, 26 орудий, 3 миллиона патронов, 50 пулемётов, 30 грузовых и 5 легковых автомобилей, 5 броневиков, аэроплан, 50 тысяч пудов зерна, 3 тысячи комплектов английского обмундирования...»

Особенно радовался комкор последней цифре:

— Слава богу, хоть одену своих оборванцев.

Была захвачена радиостанция, и когда её доставили батьке Махно и объяснили, что по ней можно и без проводов говорить, ну хотя бы... с англичанами, Нестор тут же накатал радиограмму: «Правительству Великобритании и её адмиралам. От имени Революционной повстанческой армии Украины благодарим вас за оказанную нашей революции помощь — присылку обмундирования и другого военного имущества. Командарм, батько Махно».

— Вот, передайте в Лондон, — покривив в усмешке губы, приказал Нестор бойцам, привёзшим ему подарок от Вдовиченко.

— Передадим, — сказал один, не сморгнув глазом, а когда батько ушёл, спросил своего товарища: — Ты в этом что-нибудь петришь?

— Откуда? Я это чудище впервые вижу.

— И я тоже. Что ж будем делать?

— А что делать? Скажем, что передали. Что он, проверять что ли будет? Напиши на батькиной радиограмме резолюцию: «Передано в Лондон такого-то». И всё.

— А если узнает?

— Откуда? До Лондона проводов пока нет.

Уже на следующий день после взятия Бердянска контрразведка корпуса приступила к розыску офицеров, прятавшихся в городе. К этому «святому» делу решено было привлечь самую осведомлённую часть населения — мальчишек, бросив клич: «За каждого офицера 100 рублей!» И пошло:

— Дядь, у нас на чердаке один ховается.

— А у нас — в подвале.

Стаскивали с чердака дрожащего, с оторванными погонами и тут же расстреливали, мальчишке вручали деньги:

— Держи, хлопец. Молодец. Шукай ещё.

Из подвала выволакивали сразу двух, стреляли прямо во дворе в присутствии юного доносчика. И тут же деньги:

— Держи, хлопец, двести как по уговору.

Три дня продолжалась охота за офицерами, три дня хлопали выстрелы по дворам. И воспитатели и воспитанники были достойны друг друга, уложились в 10 тысяч рублей, очистили город от золотопогонников.

Но это была «работа» контрразведчиков, а корпус уже на следующий день освободил село Новоспасовку — родину комкора и двинулся на Мариуполь.

14 октября Деникин взял Орёл, и в этот же день, в сущности, под носом у его Ставки, Вдовиченко захватил Мариуполь с богатейшими трофеями. С горой прекрасного угля и с четырьмя пароходами, на двух из которых были мобилизованные крестьяне, сразу же отпущенные на волю. На двух других опять оказалось английское обмундирование и мануфактура.

Получив из Мариуполя английскую мануфактуру, Махно издал в Александровске приказ, напугавший всех учителей и преподавателей: «Срочно представить в Ревком списки учительских детей, указав пол и возраст каждого».

Бедные учителя и преподаватели ломали голову: «Зачем? Для чего?» Кто-то пытался утаить самых маленьких. Но полз слух, что за утайку можно и расстрел схлопотать, поэтому иные со слезами вписывали всех и с трепетом вели детей по указанному адресу. А там неожиданно рыжий махновец, справившись по списку, спрашивал:

— Це ваши дити? Скоко хлопну?

— Двенадцать.

— Адивичне?

— Десять.

— Держить. Це хлопцу на костюм, а це дивчине на платье.

— Сколько?

— Чего сколько?

— Платить надо сколько?

— Вы шо з луны свалились? Це батко велив усих учительских диток наделить манухвактурой бесплатно. Ведомо в вас же грошей нема, коли у училок воны булы?

Оружия теперь стало столько, что махновцы начали ещё и копаться «шо взяты»:

— Ни, мэне вон той карабин «ли метфорд» дайте.

— А мэне вон ту американьску «спрингфильд».

— Возьми вот французскую «лебель», глянь какая прикладистая.

— Ни, лепш «спрингфильд» к ему наши патроны в аккурат.

Проезжая села, махновцы раздавали крестьянам винтовки вместе с листовками Волина, призывавшего всех вооружаться против главных врагов «золотопогонников».

Зерно с захваченных в Мариуполе двух барж Махно распорядился вернуть беднейшим крестьянам, у которых оно было отобрано.

В Ставке Деникина в Таганроге поднималась паника. Слушая доклад генерала Романовского, Антон Иванович хмурился:

— Как, уже взяли Новониколаевку? Помилуйте, это же в 65 верстах от Таганрога.

— Да, ваше превосходительство, — подтверждал начальник штаба.

— Снимайте с фронта корпус Мамонтова.

— Но, ваше превосходительство...

— Снимайте и бросайте на этот внутренний фронт. Слащёв не потянул, Май-Маевский тоже не справился.

— Бандиты пытаются взять Волноваху.

— Усильте гарнизон. Там артсклад армии, если его захватят, фронт будет обезоружен. Ничего не понимаю, почему этот бандит бьёт наши лучшие части?

— Говорят, у него в штабе опытный немецкий генерал, ваше превосходительство.

— Дожили. Генерал помогает бандитам. Впрочем, от немцев этого следовало ожидать. Сами под собой зажигают бикфордов шнур. Где логика?

ЧЕТВЁРТАЯ ЧАСТЬ

КОМИССАРОДЕРЖАВИЕ

Если будут случаи грабежей в Красной армии,

то их следует сваливать на махновцев.

Л. Троцкий, из речи перед

агитаторами

1. Будьте здоровы

Подступившим под Тулу деникинцам невольно приходилось сбавлять напор, поскольку лучшие кавалерийские части срочно перебрасывались на юг, где полыхало пламя третьей Украинской революции и некий «бандит Махно» резал все коммуникации, словно семечки щёлкал города и, что самое страшное, везде, даже в самых малых сёлах, устанавливал Советскую власть.

Сам батько, дав своим хлопцам «недельный передых», пьянствовал в Гуляйполе на свадьбах, гудевших каждый день в разных концах села. Везде Махно был самым почётным и желанным гостем, чтоб никого не обидеть, старался побыть у всех, оттого и не просыхал. Пел вместе со всеми, плясал, играл на гармошке. А на свадьбе у повстанца Максима Коростылева, выйдя во двор, направился к будке злого до бешенства цепного кобеля и, несмотря на предупреждение хозяев: «Он вас разорвёт!», отцепил его. И повёл с собой в хату, говоря:

— Получивший волю не тронет своего освободителя. Верно, Серко?

И кобель, пред тем кидавшийся на всех, лежал у ног батьки, дивя своих хозяев: «Серко, да ты ли это?»

Белаш, вызванный Нестором, дабы решать важные вопросы, застал в хате лишь его жену. Она была очень расстроена.

— Где Нестор?

— Где ж ему быть, на очередной свадьбе. Он совсем спятил, ваш батько. Хватает гармошку и начинает петь похабные частушки, а у меня ж в селе ученики. Мне хоть в землю провались. Стыдобища. Вон, кажется, плетётся. Выйдите, послушайте.

Белаш вышел во двор, прошёл к калитке и действительно увидел покачивающегося батьку, бредущего к дому с гармошкой и поющего на всю улицу.

Нестор, увидев Белаша, радостно замахал ему рукой:

— Витя, где ж тебя носит? Что у тебя?

— Ты проспись, протрезвей тогда и о деле говорить будем.

— Для дела я мигом протрезвею.

Махно вошёл в ограду, крикнул:

— Галя, принеси, серденько, ведро с водой.

Жена вышла с ведром.

— Отдай его Виктору, а сама добудь рассольчику.

Скинув френч и рубашку, Нестор приказал Белашу:

— Лей, Виктор, на голову и спину прихватывай.

Белаш лил холодную воду, Нестор кряхтя встряхивал головой, вздрагивал всем телом:

— Ах, хорошо, ах славненько. Веришь, замучили свадьбами. И всем батьку подавай. А у меня ж не три горла. Не приди — обидятся. Не выпей — осерчают. Тебе хорошо, сидишь в штабе, квасок попиваешь.

Ну что, как там дела у Калашникова? Взял он Екатеринослав?

— Нет ещё. Топчется у Кривого Рога.

— Что так?

— Звонил я ему, спрашивал: в чём дело. Разобиделся наш комкор, отобрали, видишь ли, у него конницу.

— Я ему пообижаюсь, я ему пообижаюсь. Ишь ты, красная девка.

— Ты знаешь, 2-й полк пошёл на Синельниково, и думаешь, кого встретил? Угадай?

— Ладно. Говори, я, чай, не цыганка, чтоб гадать.

— Петренко-Платонова с группой.

— Петро? О-о, жив курилка. Где он пропадал?

— А тогда, когда ты оставил фронт, к нему приехали чекисты арестовывать. Он их всех расстрелял.

— Ай молодец, Петро!

— Отказался отступать с Красной Армией. Остался у Деникина в тылу, оперировал в районе Дибривок, был разбит, а сейчас присоединился к нам — 300 штыков, 5 пулемётов.

— Ему нужно давать полк, а то и бригаду.

— Я тоже так думаю.

— Кого оставил в Александровске на гарнизонной службе?

— 3-й Крымский полк Полонского.

— А что с Мелитополем?

— Вечером 9-го его занял Володин с 11-м пехотным и 10-м кавалерийским. Здесь он захватил хорошие трофеи: много зерна, около 100 автомобилей, 2 танка, 2 броневика и 2 бронепоезда, не говоря уж о винтовках и пулемётах.

— 100 автомобилей это хорошо, но где мы для них бензин будем брать?

— Там же где и автомобили, у Антона Ивановича...

— Разве что. Надо Волноваху брать, Виктор, там же горы снарядов и всё на московский фронт.

— Тарановский брался их взорвать, попросил два эскадрона. Поехал, доехал до немецкой колонии и загулял.

— Вот сукин сын.

— Чего ругаешься, Нестор, с тебя пример берут.

— Я при деле не пью, ты же знаешь. На отдыхе, пожалуйста, хоть залейся. А тут вызвался на такое дело и бутылку не смог объехать. Чем хоть кончилось?

— Чем? Пропьянствовал и воротился с новыми тачанками.

— Взял у немцев?

— Говорит, купил.

— А что со складом?

— Говорит, там за версту секреты и караулы, даже зайцев пулемётами режут. Не подойти.

— И всё равно надо её брать. Лучше целинькой. Волноваха сейчас для нас важнее Таганрога. В Таганроге Ставка, там много людей потеряем, сам Деникин того не стоит, да даже если и возьмём — в пушку Антона не зарядишь. А в Волновахе снарядов миллион, нам бы их до следующей революции хватило.

— Боюсь, так не получится. Вон в Бердянске арсенал какой был, весь на воздух взлетел.

— Может, его сами белые взорвали.

— Возможно.

— Тогда едем в Бердянск, а оттуда в Мариуполь добежим. Галочка, серденько, мне надо на фронт отъехать.

— Езжай, — согласилась жена, — тебе мирная жизнь во вред.

В Пологах Махно пошёл на станцию и приказал телефонисту:

— Быстро соедини меня с Мелитополем, закажи к трубке Володина.

Минут через 10 телефонист протянул Нестору трубку:

— Володин на проводе.

— Здорово, комбриг, — крикнул в трубку Махно. — Поздравляю с победой... На Геническ хочешь идти? Вполне одобряю... Слушай, Володин, нам край нужен бронепоезд... Значит, так, полный комплект к пушкам и пулемётам, лучше двойной... Ему жаркое дело грядёт, и отправляй на Розовку... Я буду либо в Бердянске, либо в Мариуполе... Пусть там меня ищут.

Когда вышли из вокзала, Белаш спросил:

— Значит, прицел на Волноваху?

— А куда ж ещё? Бронепоезд не заяц, его пулемётами не порежешь. Если подойдём с двух сторон от Розовки и Мариуполя, никуда Волноваха не денется. Возьмём Волноваху, сам займусь Екатеринославом.

По прибытии в Бердянск сразу собрали митинг, на котором Махно призывал население самим избрать Совет рабочих, крестьянских и повстанческих депутатов, который занимался бы налаживанием экономики города, жизни людей, но «чтоб не совал нос в политику».

— А какие газеты можно выпускать? — крикнули из толпы.

— Любые, — не задумываясь, ответил Махно. — Анархистские, эсеровские, меньшевистские, большевистские.

— Вот большевистские зря, батька, разрешаешь, — молвил Чубенко. — Они наших везде разгоняют.

— Именно поэтому мы — анархисты не должны походить на большевиков. Пусть все партии открыто высказывают свои мнения и позиции, а народ не дурак, сам разберётся, на чьей стороне правда. Кстати, тюрьму освободили?

— Сразу же, как только взяли город, Вдовиченко приказал выпустить всех.

— Правильно. А теперь ты должен взорвать её, Алёша. Но только так, чтоб как можно меньше повредить кирпичи. И сразу объявить, чтоб эти кирпичи рабочие разбирали для своих нужд без всякого ограничения. Сможешь?

— Ничего мудрёного, завтра же и рванём.

— А где Уралов?

— Вон, у тебя за спиной.

Махно обернулся:

— Это тебя, Вдовиченко, назначил начальником гарнизона?

— Да.

— Я за... И вот что должен тебе сказать, Михаил, в войну всё может случиться, сегодня город наш, завтра — их. Поэтому немедленно распорядись раздавать хлеб рабочим. Немедленно. Кстати, загрузи и со мной несколько машин, чтоб мы в пути могли раздавать его крестьянам. Три легковых автомобиля я заберу для себя и охраны, а с десяток грузовых загрузи пшеницей. Да прикажи залить полные баки бензина. Мы отсюда двинем на Мариуполь. Сколько отсюда до него вдоль берега?

— Под девяносто.

— Ну за три часа добежим.

В гостиницу к батьке пожаловала делегация железнодорожников. Возглавлявший её рабочий в промасленной тужурке заговорил:

— Нестор Иванович, вот мы знаем, что ты справедливый человек, сам рассуди, что нам делать, как нам жить? Токо не серчай. Вот были красные, катались по железным дорогам, ничего не платили, пришли белые и тоже ничего, теперь твои ездят и тоже бесплатно. А ведь у нас семьи, детей кормить нечем.

— Уралов, — обернулся Махно к начальнику гарнизона. — Изволь всем железнодорожникам, от начальника станции до стрелочника и путевого обходчика, отпустить хлеб по едокам. Слышишь? Не по должности, по едокам.

— По скольку?

— Ну это-то, может, без командарма решишь. Пусть изберут комиссию, она всё просчитает. А в остальном, товарищи железнодорожники, Вы, конечно, правы. Надо открывать кассы на станциях, продавать билеты.

— Кто их будет брать?

— Заставим всех.

Рабочие переглядывались, вздыхали, мялись.

— Ну что ещё?

— Нестор Иванович, вы б написали какую бумагу, дескать, берите билеты. А то кто ж нас слухать станет? Чуть что — наган под нос суют: вот тебе мой билет.

— Хорошо. Я напишу распоряжение, опубликуем его в газете, пусть попробует кто не выполнить. Но военные грузы, извините, товарищи, придётся всё же возить бесплатно и, главное, вне очереди.

— Это мы понимаем, — вздыхали делегаты.

— Ну а вообще-то у моей армии основной вид транспорта — тачанки и кони, — усмехнулся Махно.

Среди ночи Нестора разбудил телефон, трубку поднял Троян:

— Кто там, Гавря? — спросил Нестор.

— Да Зиньковский из Мелитополя.

— Хорошо, — спустил Нестор ноги на пол. — Я подойду. Лева зря звонить не будет.

Прошлёпал к аппарату, взял трубку.

— Прости, Нестор Иванович, что разбудил. Куда ни позвоню, отвечают: то на митинге, то в порту. Думаю, в гостиницу же должен явиться.

— Ты давай о деле, Лева.

— Значит, так, тебе надо срочно к нам быть. Тут, понимаешь, нехорошее дело образуется.

— А ты ж контрразведка, не можешь сам разобраться?

— Э-э нет, это не мой статус. Слишком большие головы замешаны, тут тебе, как главкому, надо разбираться.

— Ладно. Завтра с утра выеду.

— Когда ждать-то?

— Ну тут 130 вёрст, думаю на автомобилях часа в 4 управимся. Хотя нет, Лева. В сёлах будем останавливаться, митинги проводить, раздачу хлеба. Так что раньше вечера не жди.

— Ну чего он? — спросил Троян.

— Зовёт срочно. Так что вместо Мариуполя с утра зафитилим в Мелитополь.

В Мелитополь действительно прибыли уже в темноте, и Махно велел ехать в контрразведку.

— Ну что у тебя стряслось, Лева?

— Дезертировал начальник штаба 26-й бригады Богданов.

— Где он?

— Сейчас у меня под арестом.

— Долго был в отлучке?

— Две недели.

— А где ж был?

— Говорит, по личным делам и никого, мол, это не касается.

— Ну а ты как думаешь?

— Что я могу думать, Нестор? Прямых улик нет, но он мог быть и у Деникина, ведь он из бывших белогвардейцев. Правда, потом служил в Красной Армии. Но это дела не меняет.

— Очень даже меняет, Лева. Очень. Сперва изменил белым, потом красным, настал черёд нам изменить. Так, что ли?

— Возможно, — пожал плечами Зиньковский.

— И из-за этого ты звал меня?

— Нет. У Володина с комкором-4 конфликт. Вот его заявление или донос, считай как хочешь. Читай.

Махно взял лист бумаги, склонился под лампой.

— Так... Так... Ого! Павловский уже и диктатор, сочувствует эсерам... Ну и что? Не нравится мне тон этого письма, Лева.

— А мне, думаешь, нравится?

— Почему это он решил тебе написать? А?

— Он переоценил мои полномочия, думал, я комкора сразу возьму под арест, а на освободившийся пост выдвинут его, Володина.

— Думаешь, из корыстных побуждений?

— Убеждён.

— И что, думаешь, надо сделать по этому доносу-заявлению?

— Это уж твоя епархия. Один комбриг, другой комкор, разбирайся. Моё дело шпионы, да вот ещё дезертиры.

— Хорошо, я поговорю с Володиным. А Богданова будем судить, если мы ему попустим, что сразу скажут бойцы: им, мол, можно, а нам... Решение суда опубликуем в нашей газете, уверен, в массе рядовые одобрят приговор.

— Ты так говоришь, словно решение уже готово и известен приговор.

— Не строй из себя девочку, Лева. Тебе тоже известно, что бывает за дезертирство в войну. Но мы не Чека, всё должно быть открыто и законно.

— Будешь собирать Реввоенсовет?

— Много чести, довольно штабарма.

К заседанию штабарма за Богдановым выяснились ещё нарушения — в Никополе облагал богатых контрибуцией в личную пользу. Это явилось отягчающим обстоятельством, и ни одного голоса не прозвучало в защиту бывшего начальника штаба бригады. Единогласно приняли решение — расстрелять. Копия приговора поступила начальнику контрразведки, и он лично привёл его в исполнение. На следующий день в газете «Путь к свободе» было напечатано сообщение об этом. Оно было обсуждено в полках и подразделениях, одобрено, а главное — заклеймлено дезертирство, как самое тяжкое военное преступление.

Перед отъездом в Александровск Махно вызвал Володина, спросил:

— Почему не отправили бронепоезд в Розовку?

— Товарищ Махно, усилился нажим белых из Крыма, и я подумал...

— Товарищ Володин. На первый раз объявляю вам выговор. Я со штабом думаю за Повстанческую армию, Павловский — за корпус, а вы — за бригаду. Или вам это не по силам?

— Нет, что вы. Я этого не говорю.

— А что касается так называемого диктаторства Павловского, как вы утверждаете в доносе, то должен вам заметить, что без диктаторства в бою победы не будет. Да, дорогой. Советы годны в гражданской жизни, но не в военной. И только. Будьте здоровы.

2. Под честное слово

Армия батьки Махно постоянно терзала тылы белых. Деникин взялся за неё всерьёз, бросая на этот внутренний фронт свои боеспособные части и тем самым ослабляя фронт внешний. Этим незамедлительно воспользовалась Красная Армия и начала наконец наступать. Член Реввоенсовета Южного фронта Серго Орджоникидзе радостно писал Ленину: «...Деникин сломал себе шею на украинском мужике», не предполагая, что скоро так же затрещат и шеи большевиков.

Все идущие на фронт под Тулу части Деникин направил на участок Мариуполь—Волноваха, снял с Воронежского направления 2-ю Терскую дивизию и бросил к Волновахе, чуть позже добавив сюда же 1-ю Туземную шкуровскую дивизию. С Кавказа на этот внутренний фронт спешили казачьи пластунские полки. На помощь осаждённому Екатеринославу шёл 3-й Крымский корпус под командованием генерала Слащёва.

Конные бригады, отряды особого назначения, отряды местного ополчения, 3 бронепоезда, полевые батареи всё это Деникин бросил против «бандита Махно», имени которого он давно не желал слышать.

С 20 октября сильные кавалерийские группы белых принудили повстанцев отходить к Днепру. В этот же день Красная Армия уже выбила белых из Орла. А на юге шли кровопролитнейшие бои между повстанцами и белыми, и даже отходя, махновцы умудрились занять Синельниково. Зато оставили Мариуполь, Бердянск, а в начале ноября и Гуляйполе.

Нависла угроза и над Александровском. Уже шла эвакуация больных и раненых в сторону Екатеринослава. Но его ещё надо было взять. Командиру 13-го полка Лашкевичу пришёл приказ батьки: «Немедленно берите Екатеринослав, кровь из носу!»

В городе находилась 4-я сводная дивизия и была сформирована и хорошо вооружена группа из сынков местной буржуазии. Так что одним полком атаковать в лоб — ничего не получится, только людей потеряешь. Тут была нужна хитрость, и Дашкевич придумал.

28 октября в Екатеринослав на базар потянулись мужицкие возы, груженные сельхозпродукцией, особенно уродившейся в этот год капустой. На рынке оживление, подешевела капуста. Толкутся горожане, безоружные солдаты, бабы — все спешат заготовить капусту на засол. Но вот кто-то свистнул, и тут же появились из-под капусты винтовки, пулемёты. Народ врассыпную. Трещат выстрелы. В городе паника, защитники застигнуты врасплох. Где-то успели соорганизоваться, но выйти из казармы невозможно, пулемёт бьёт по окнам и дверям. Сдаются в плен пачками, но это не спасает от смерти. Обезоруженных, разутых как скот гонят к Днепру, топят, экономя патроны. Дашкевич связывается с Александровском, где только что открылся очередной съезд повстанцев, и требует для доклада батьку Махно.

— Нестор Иванович, Екатеринослав взят, — кричит в трубку.

— Сколько пленных?

— Ноль.

— Куда ж ты их дел?

— Они в Днепре.

— Ну что ж, — помедлил Нестор, — победителей не судят. Готовь лазареты, укрепляй оборону. Слащёв на подходе.

— Так мне надо ещё хотя бы бригаду.

— Вышлю. Держись.

За три дня до съезда Махно вызвал Чубенко:

— Алёша, взорви, к чёртовой матери, тюрьму — этот символ царизма и рабства. Сделай подарок нашему 4-му съезду.

Но этот «подарок» не понравился начальнику контрразведки Зиньковскому:

— Нестор Иванович, а куда и я буду запирать своих клиентов?

— Отправляй к Духонину[10], — мрачно отшутился Махно.

— Но пока следствие то-сё, где мне их содержать?

— Лева, не морочь мне голову пустяками.

— Ничего себе пустяки, всех буржуев собрал по твоему приказу. А куда их теперь прикажешь?

— Тебе что? Подвалов мало?

Съезд, вопреки отчаянной обстановке, собрался, как и планировалось, 28 октября в театре. На него прибыло около 300 делегатов от частей, сел и предприятий. И главное, на нём были представлены все партии, что обусловило бурное течение прений.

— Товарищи, — вещал с трибуны меньшевик, — весь наш горький опыт от февраля 17-го года показал, что рабочие не могут управлять производством, не умеют, а крестьяне без помещиков не могут распорядиться землёй по-хозяйски. Поля зарастают бурьяном, фабрики и заводы стоят. Мы катимся в пропасть хаоса. Надо вернуть капиталиста к управлению производством. Наученный горьким опытом революции, он станет заботиться о рабочем человеке. Мы предлагаем включить в резолюцию съезда нашу поддержку идеи созыва Учредительного собрания, только оно может выработать пути дальнейшего движения общества к благополучию и мирной жизни без войн и насилий.

Меньшевика с идеей созыва Учредительного собрания поддержал народник-эсер Мухин. Махно, внимательно прислушивавшийся к прениям, наконец не выдержал, взял слово:

— Товарищи делегаты, это к чему нас призывают меньшевики? Может быть, соберёмся всем съездом, выйдем из города, преподнесём Деникину хлеб-соль, падём на колени: «Прости нас, ваше превосходительство, нас бес попутал. Давай нам снова царя». Утверждение, что-де крестьянин не умеет распорядиться землёй — бред сивой кобылы. Хочется спросить господ меньшевиков: «А вы ему её давали хоть раз?» Нет... Ни Центральная Рада, ни Скоропадский, ни Петлюра о передаче земли крестьянам и слышать не хотели. Большевики только поманили обещанием земли, а придя к власти, тут же забыли об этом обещании, стали огосударствлять землю, вместо помещика сажать на шею крестьянину свою партию. Протесты крестьян против такого грабежа жестоко подавлялись и подавляются. Товарищ меньшевик в одном прав, что земля зарастает бурьяном. А отчего? Не оттого, что крестьянин вдруг разлюбил её, а оттого, что ему пришлось взять в руки оружие вместо плуга. И нынче он поливает родную землю не потом, а своей кровью, отстаивая своё право на владение землёй. Так что меньшевики, эти ублюдки буржуазии, зовут нас к поражению. И только.

Ещё не кончились аплодисменты, как вскочил эсер Мартынов-Крылов и заявил с пафосом:

— Поскольку нас здесь оскорбляют, мы покидаем съезд.

Меньшевики и правые эсеры по одиночке, по двое стали пробираться к выходу. В зале вслед им неслись выкрики и свист. Мухин, заметив в предпоследнем ряду группу большевиков, упрекнул их:

— А вы-то чего сидите? Или вас не топтал батько?

— Это здоровая критика, товарищ. А то, что вы пораженцы — это ж факт. За то вам и досталось.

На съезде выступающие с мест почти единогласно требовали усиления Повстанческой армии (ПА), а делегаты от сел, подпавших уже под белых, с горечью повествовали о зверствах деникинцев над жителями, призывая к отмщению братьев по борьбе. Чуть ли не каждый день принимались резолюции, то по мобилизации в ПА новых бойцов, то по культурной работе, то по пропаганде идей анархизма среди крестьян и даже о грядущей посевной кампании. И всё это в преддверии сдачи Александровская о чём почти в открытую говорилось на всех уровнях.

Повстанческая армия несла потери не только на фронте в боях, но и от вспыхнувшей вдруг эпидемии тифа. В боевых приказах часто упоминалось требование изъятия лекарств в аптеках освобождаемых городов и селений. Категорически запрещалось расстреливать медицинских работников, даже белогвардейцев.

Нередко повстанцам удавалось своих раненых и больных пристраивать для лечения во вражеские госпитали, выправляя им нужные документы.

Здесь были и лекарства и опытные врачи, но и постоянный риск быть разоблачённым, что нередко и случалось. Однако этот приём всё равно широко применялся и в подавляющем большинстве случаев имел благополучное окончание. Вылечившийся в деникинском госпитале повстанец возвращался в родной полк и снова бил белых.

Махно не мог всё время присутствовать на съезде, его вызывали то на телеграф, то к телефону. А на третий день позвали в контрразведку. Там его встретил Зиньковский:

— Извини, батько, что оторвал тебя. Надо утвердить приговор, вынесенный контрикам.

Чтобы избегать бессудных расстрелов в контрразведке, по приказу Нестора был установлен контроль за этой секретной организацией (мы-де не чекисты!), предусматривавший визирование приговоров самим батькой или его женой Галиной Андреевной.

И вот перед Нестором список почти из 80 фамилий, подлежащих ликвидации. Он внимательно его прочитывает, спрашивает Зиньковского:

— Так в чём проявилась их контрреволюционность, Лева?

— Как в чём? — удивляется тот. — Они же все ждут не дождутся Деникина. Ты глянь только, кто они? Один заводчик, вот этот — купец, а вот тебе хозяин всех мельниц Александровска, а этот — банкир.

— М-да, — вздыхает Нестор, — люди самые уважаемые.

— Вот именно. Все буржуи и кровососы.

Зиньковский ждёт, когда же батька-командарм возьмёт наконец ручку и, макнув в чернила, наложит резолюцию: «К исполнению». Но Махно медлит, о чём-то думает, морща лоб.

— Итак, товарищ, вся их контрреволюционность состоит в том, что они ждут Деникина? — спрашивает Нестор.

— Вот именно.

— Никто из них не стрелял в нас, никого не убил, не вредил?

— Только этого не хватало. Нет, конечно. Но элемент самый зловредный.

— А ну-ка сообрази. Лева, вот мы их ликвидируем, сейчас это раз плюнуть. А придут деникинцы, что будет? Сообразил? Начнут за них мстить, и кому, думаешь? Рабочим, они взыщут эту кровь с трудящихся.

— Так ты что? Предлагаешь их отпустить?

— Да. Но с условием. Вели-ка привести сюда, ну хотя бы эту первую десятку, вот-вот, до банкира. К слову, этот банкир выплатил в своё время нам контрибуцию в два миллиона. Какая же тут контрреволюция?

— Но ты ж сам велел загрести всех.

— Велел, велел, не отказываюсь. Давай веди этих.

Пока Зиньковский распоряжался о приводе арестованных, пока за ними ходили, Нестор, присев у стола, писал что-то на чистом листе бумаги.

Арестованные теснясь стояли у двери, за ними маячили караульные с винтовками. Все арестанты были прилично одеты, хотя и выглядели довольно помятыми и даже жалкими.

Махно встал за столом, заговорил негромко:

— Граждане капиталисты, я батько Махно...

— Вот мы давно хотели спросить... — попытался кто-то перебить Нестора, но он, сверкнув в его сторону недобро глазами, повысив голос, осадил ретивого:

— Прошу слушать меня! Так вот, граждане, передо мной лежит приговор трибунала, по которому все вы подлежите расстрелу. Прошу без истерики. Я знаю, вы деловые люди, а поэтому предлагаю вам свободу в обмен на ваше честнее слово, что вы по приходе в город деникинцев не только не станете мстить трудящимся за пережитые страхи, но приложите все силы к тому, чтоб не дать развязать террор белых в городе. Должен сразу предупредить, что мы рано или поздно вернёмся и, сами понимаете, того, кто нарушит это честное слово, мы, естественно, уже не помилуем. Вы согласны на эти условия?

— Конечно... Что за вопрос... Да мы всеми силами... — загалдели арестанты, кто-то даже всхлипнул от нежданно свалившегося счастья.

— В таком случае, гражданин Приходько, прошу вас к столу. Дайте при всех ваше честное благородное слово и распишитесь в этом вот здесь.

Приходько подошёл к столу, в глазах его блестели слёзы.

— Я, Иван Приходько, даю честное благородное слово, что буду вся... — голос его пресёкся, из груди вырвалось еле сдерживаемое рыдание. — Простите, господа, — прошептал он, доставая носовой платок.

— Ничего, ничего, — успокоил Нестор. — Лева, дай гражданину воды.

Зиньковский налил стакан воды, подал в дрожащую руку Приходьке. Тот, поблагодарив, выпил, высморкался в платок, продолжил:

— ...даю честное слово, что буду всячески препятствовать развязыванию террора в родном городе.

Дрожащей рукой Приходько взял ручку и расписался на листе.

— Вы свободны, гражданин Приходько. Поздравляю. Пропустите, — кивнул Махно караульным.

— Благодарю вас, благодарю, — лепетал освобождённый, пятясь чуть ли не до самой двери.

Так пропустив всех через своеобразную присягу, Махно по уходе последнего освобождённого сказал Зиньковскому:

— Вот так, Лева, лично с каждого бери честное слово, роспись и отпускай. Ну, а уж если кто откажется давать, того, естественно, к Духонину. Впрочем, вряд ли такой среди них сыщется. Да и не забудь долить воду в графин, видишь, на этих едва хватило. А мне на съезд пора. Там, брат, против пьянства вопрос обсуждается. Так что, глядишь, запишут нас в трезвенники.

— Ох, Нестор Иванович, что-то мне не верится в это их честное слово.

— А я верю. По крайней мере, большинство сдержат его. Впрочем, время покажет.

Время показало — капиталисты сдержали слово. В единственном городе, а именно в Александровске, деникинцы не свирепствовали, как это было сплошь и рядом в других городах. Зиньковский дивился: «Ну батька, ну выдумщик», но освободил всех как и велено было. Как просто — честное слово — и ты свободен. Где б ещё такое увидеть?

3. Смена караула

Махно 9-го вечером призвал к себе Зиньковского:

— Хреновые дела, Лева, вчера Слащёв выбил наших из Екатеринослава и есть сведения, что дивизию горцев-чеченцев он уже перебросил на Правобережье. Получается, целит нам в тыл. В штарме решено уходить на Правобережье и попробовать встретить их на пути сюда. У меня есть задумка задержать казаков, идущих к Александровску со стороны Пологов и Волновахи. И её выполнишь ты.

— Я? Каким образом?

— Немедленно изыщи бочек десять-двадцать спирта. Завези их в Балабино и в Камышеваху. Выгрузи на видном месте и жителям накажи, чтоб не смели трогать.

— Я, кажется, догадываюсь, — усмехнулся Зиньковский. — Только где я возьму столько спирта?

— На спиртзаводе, конечно. Хоть из-под земли достань. Какой тогда, к чёрту, из тебя контрразведчик, если не можешь спирта достать.

— Ну если б бутылку, а то 20 бочек. Есть разница?

— Эти бочки на два-три дня задержат казаков. Где ж это видано, чтоб казак проехал мимо горилки, не попробовав. А попробует, плевал он тогда на войну и командиров, загуляет, загудит. И мы будем спокойны за наш арьергард, у нас же обозы, раненые, больные. Не достанешь спирта, худо нам придётся. Впереди чечены, сзади казаки, весьма охочие до чужих обозов. Так что, Лева, рой землю, но чтоб спирт был. И действуй немедленно, потому что 10—11-го мы уходим на Правобережье и двигаем на Екатеринослав.

Зиньковский в точности исполнил приказание батьки, и это действительно задержало казачий корпус, дорвавшийся до дармовой выпивки. Казаки ещё «гудели» на подступах к оставленному Александровску, а повстанцы уже приближались к Екатеринославу. Погода была ужасная. Не переставая, лил холодный дождь. Было грязно, слякотно. Кони надрывались, таща телеги.

Не доезжая версты полторы до Лоцмано-Каменки, остановились на небольшом хуторе. Махно, собрав штаб, сказал:

— Нутром чую, в Каменке кто-то есть. Может, Лашкевич, отступивший из города, но скорее всего беляки. Виктор, надо послать разведку.

— Я съезжу, — вызвался Белаш, которому тоже надоела неопределённость.

— Хорошо, — согласился Махно. — Возьми конную сотню и с десяток «льюисов», всё может случиться. В драку не ввязывайся, всё равно вас сомнут. Только разузнайте и назад.

Белаш во главе конной сотни ночью подъехал к огородам Лоцмано-Каменки. Подозвал двух бойцов.

— Спешьтесь, коней оставьте и попробуйте вызвать кого-нибудь из местных жителей. Приведите ко мне.

Вскоре посланные привели старика, одетого в какой-то неопределённой формы балахон.

— Отец, скажи, пожалуйста, кто у вас стоит на селе?

— Чеченцы, сынок.

— Не слышал, куда они собираются идти?

— Не знаю. Болбочат по-своему, но очень часто Махно поминали. И чую я, боятся они его.

— А где они сейчас?

— Здесь. Где ж им быть? Подводы, кони в центре села. И у меня стояли, только что ушли на площадь.

— Спасибо, отец. Ступай домой, да никому не говори о нас. Мы махновцы.

Согласно приказу батьки полагалось ворочаться назад: постояльцы выяснены, но Белаш решил сам увидеть чеченцев, мало ли чего наговорит старик: «Надо точно самому всё увидеть. Может, удастся «языка» взять».

Оставив сотню за огородами и взяв с собой 14 человек, трое из которых были с пулемётами «льюис», Белаш неспешно выехал на улицу села. Остановились, прислушались. И стало ясно, что им навстречу движется большая масса конницы. Бежать было поздно, сразу начнётся погоня. Поэтому, дождавшись, пока из темноты появились первые ряды колонны, Белаш громко и властно крикнул:

— Стой! Что за часть? Где командир?

По колонне раздалась команда: «Остановиться!»

— Это первый кавказский полк, — последовал громкий ответ.

— Кто дал вам команду к маршу? — продолжал допытываться Белаш, незаметно расстёгивая кобуру маузера и усиленно соображая: что делать?

— Командир Туземной дивизии, — отвечал, видимо, кто-то из офицеров. А сзади слышалось нетерпеливое: «Ну чего встали?»

И Белаш, не целясь, прямо от бедра, выстрелил из маузера. Кто-то взвыл от боли, раздался крик:

— Ты сдурел?! Свои же!

Но тут почти одновременно по колонне в упор ударили три пулемёта. Повалились кони, люди, кто уцелел, поворачивал назад. Колонна рассыпалась горохом по селу, покатилась обратно, даже не отстреливаясь, где-то панически кричали: «Махно! Махно!» Имя батьки делало своё дело, враг бежал, забыв об обороне.

В два часа ночи, прибыв на хутор, Белаш разбудил Махно и рассказал ему о случившимся.

— Молодец, не растерялся, — похвалил Нестор. — А куда они сыпанули?

— Скорей, на Сурско-Литовскую.

— Ну там не проскочат, там их 13-й полк встретит.

— Кавбригаде надо выступать на Каменку, добивать чеченцев, брать трофеи.

— Хорошо. Начнёт светать, выступим. Сейчас в тумане всё равно ничего не видно.

В 6 утра двинулись на Лоцмано-Каменку, завалы из трупов и телег уже были разобраны. Со стороны Екатеринослава слышалась пушечная стрельба. Результаты ночного пулемётного обстрела колонны оказались ошеломляющими. Уцелевшие чеченцы разбежались, побросав имущество, пушки и телеги. При появлении махновцев многие кинулись к протоке, хватая лодки, другие прятались в камышах.

— Брать в плен, — приказал Махно. — Разоружать. Серёгин, принимай трофеи, подсчитывай. Доложишь.

Махновцы, рассыпавшись по берегу, командовали камышам:

— Кто здесь есть? Выходи!

Никто не появлялся, но когда по камышам начали стрелять, оттуда закричали:

— Не стреляй! Выходим. Сдаёмся.

Переплыть протоку удалось немногим.

Чеченцев выгоняли из камышей, из сараев, ловили на огородах и чердаках. Строили на площади. Махно подозвал Голика и Чубенко.

— Оставайтесь с Серёгиным, его командой и конным эскадроном. Всех офицеров после допроса расстрелять. Рядовых под зад и — на Кавказ, чтоб сюда более и носа не совали. Если выяснится, кто сюда явился повторно, расстрелять без разговоров.

К батьке был призван и Шаровский.

— Василий, выкатывай свои пушки и жарь по центру города и вокзалу. Как возьмём мост, кончай. Двигай за нами.

Под непрекращающийся грохот пушек город атаковал 2-й Екатеринославский полк, который, захватив мост, расстреливал из пулемётов противника, рвущегося к переправе. Кавбригаду повёл в бой Щусь и одним из первых ворвался в город.

Ночной разгром чеченской дивизии, видимо, настолько ослабил оборону, что бой был скоротечен и уже к 7 часам утра махновцы заняли Екатеринослав. Остатки 4-й стрелковой белогвардейской дивизии бежали на Нижнеднепровск.

Утром 11 ноября 1919 года Повстанческая армия Махно второй раз торжественно вступала в Екатеринослав. Впереди ехала личная разведка батьки в 50 сабель, затем сам Махно со штабармом и далее кавбригада. Бесконечной вереницей потянулись тачанки и подводы с сидящими на них пехотинцами, среди которых было много женщин: не только сестёр милосердия, но и бойцов — пулемётчиц. На одной из тачанок ехала жена батьки со своей подругой Феней, меж ними стволом вверх торчал «Максим». Рядом с этой тачанкой скакал верхом богатырь Лев Зиньковский и, клонясь в сторону Фени, говорил ей что-то весёлое, и Гоенко смеялась, милостиво кивая кавалеру.

Одежда повстанцев была пестра и разнообразна: шубы, поддёвки, жупаны, офицерские шинели, штатские пальто, кожанки, английские кителя с галифе, гусарские куртки. Над эскадронами вились чёрные знамёна и анархистские лозунги.

После боевых частей потянулись подводы с больными и ранеными, а за ними телеги с продуктами и армейским имуществом.

В тот день на совещании штабарма Серёгин отчитывался по трофеям Дикой дивизии:

— Нам досталось в Лоцмано-Каменке 50 пулемётов, 16 пушек, около 5 тысяч карабинов, 4 тысячи лошадей и 140 подвод с имуществом, а также касса с тремя миллионами рублей.

— Какие деньги? — спросил Махно.

— Деникинские.

— Сгодятся. Приказываю, чтоб в обращении ходили все деньги и керенки, и деникинские, и советские, и петлюровские карбованцы.

— И наши, — пошутил Чубенко.

Махно покосился на шутника, но, видимо, шутку не одобрил, даже не улыбнулся.

— Григорий Иванович, бери здесь теперь всё добро на учёт. На носу зима, а у нас тыщи разутьцс, раздетых. Хотя белые грабили население, ломбард не трогали, и буржуи стащили туда всё, вплоть до белья. Всё это буржуйское добро — забрать и оприходовать, раздать бойцам; из каракулевых шуб и манто — шить папахи кавалеристам, а из кожи — сапоги.

— Ох, Нестор Иванович, если б знать, сколь мы здесь пробудем, — вздохнул Серёгин.

— А при чём это?

— Ну как при чём? Заказали в Бердянске 10 тысяч пар сапог и 20 тысяч тёплых фуфаек. И что? Отступили, всё мастерам осталось, а скорее всего белые заберут. А ведь 50 процентов работы оплатил. Да и в Александровске 15 тысяч шинелей коту под хвост, 30 тысяч шапок, 10 тысяч сапог. А ведь всё это из запасов армии. Вот я и спрашиваю; сколько мы здесь пробудем? Смогу я заказывать шитьё?

— Григорий Иванович, дорогой, да кинь ты клич по полкам; требуются скорняки и портные. Знаешь, сколько их отыщется? Эти будут шить на одном энтузиазме, но платить им всё равно надо. А в случае отступления уйдут с нами, на ходу будут дошивать.

— Хорошая мысль, — воскликнул Серёгин. — Походные мастерские — скорняжная и портная. Как я раньше не догадался?

— Дело это нелёгкое, а потому возьмёшь себе в помощники моего брата Саву, хватит ему лазаретными делами заниматься.

Теперь начальником над армейскими лазаретами будет товарищ Колодуб, прошу любить и жаловать.

Колодуб, интеллигентный мужчина в пенсне, с бородкой а ля Чехов, привстал, вежливо кивнул на две стороны.

— Товарищ Колодуб, пожалуйста, мобилизуйте под своё начало врачей, фельдшеров, медсестёр, обещайте хорошее содержание — можно деньгами, можно продуктами, одеждой. Мы для медицины ничего не пожалеем.

— А как с лекарствами? — спросил Колодуб.

— По этой части обращайтесь в нашу контрразведку, вон товарищ Зиньковский эксанул аптеку в Таганроге под носом у Деникина. Только скажите ему, где есть таковая, он организует.

Отпустив с совещания хозяйственников, снабженцев и медицину в лице Коло дуба, Махно предоставил слово Белашу:

— Докладывай, Виктор, что вы там с Пузановым наработали.

— Мы с начальником оперотдела Петром Пузановым предлагаем штабарму создание из резерва нескольких отрядов для рейдов по тылам белых. Хорошо вооружённые, на конях и тачанках, они станут рейдировать в районе Бердянска, Мариуполя, Гуляйполя, Волновахи, уничтожая живую силу противника, взрывая железные дороги и другие коммуникации. Для начала мы предлагаем отряду Петренко атаковать Нижнеднепровск и попытаться выбить оттуда белых. Пока они там, нам не будет покоя.

— Хорошо бы поддержать Петренко бронепоездами, — сказал Махно.

— Они у нас есть на линии Кичкас—Никополь—Апостолово, но вся беда в том, что мы практически не имеем угля для паровозов. Надо поручить рабочим отрядам и обозным заготовку дров, и не только для обеспечения движения, но и для городов. Наступают холода, и необходимо обеспечить топливом хотя бы лазареты, пекарни и бани. Следует нацелить командиров рейдирующих отрядов — захватывать у белых не только оружие, но и склады с обмундированием и одеждой. У нас около 30 тысяч повстанцев не имеют тёплой одежды. Мы невольно толкаем бойцов к самоснабжению, а это чревато недовольством граждан.

Отряд Петренко был отправлен на Нижнеднепровск и Каменку с задачей взять их и там закрепиться. Вскоре от него явился связной с радостной вестью: «Каменка и Нижнеднепровск наши, устанавливаю Советскую власть. Комбриг Петренко».

Прочтя это краткое сообщение, Махно сказал:

— Молодец Петро. Я всегда говорил, что на него можно положиться.

Но уже через сутки Петренко примчался в Екатеринослав, притащив на хвосте три белогвардейских бронепоезда, которые ворвались прямо на станцию, строча из пулемётов направо и налево.

Белаш вызвал Чубенку, приказал:

— Бери Бурыму и немедленно взорвите мост.

— Ты что, Белаш, — пытался возразить Чубенко. — На той стороне, под Апостоловой, — наши.

— Исполняй приказ штаба.

Чубенко с Бурымой, прихватив чемодан с динамитом и бикфордовым шнуром, помчались на тачанке к мосту. Но, видимо, в бронепоездах смекнули, что затевают махновцы, и открыли такой сильный огонь до предмостью, что Чубенко и Бурыма зарылись носами в песок, оттолкнув от себя подальше чемодан со взрывчаткой.

Бронепоезда, лязгая буферами, промчались почти над их головами, продолжая трещать пулемётами. Наконец, когда мост перестал вздрагивать под колёсами стальных чудищ, Чубенко, приподнявшись и выплюнув изо рта песок, сказал:

— Ну, Ефим, благодари Всевышнего. Если б хоть одна пуля угодила в наш чемоданчик, были б мы с тобой уже на небе.

— Так, может, теперь и не надо взрывать, раз они ушли, — предположил Бурыма.

— Как так не надо? Они ж снова пожалуют.

Посовещавшись, решили, что мост действительно взрывать не стоит, надо только разрушить полотно перед ним. Так и сделали, а когда явились в штаб с докладом, там уже были Махно и оконфузившийся Петренко. Батька, услыхав доклад о взрыве моста, напустился на Чубенко:

— Как вы посмели? Вы забыли, что под Апостоловом стоят наши эшелоны с имуществом и бронепоезда?

— А чего орёшь на нас? — окрысился Чубенко. — Мы приказ исполняли.

— Чей приказ?

— Штабарма.

Махно повернулся к Белашу, сверкая глазами.

— Да, это я приказал, — признался Белаш. — Поторопились маненько.

— Маненько, маненько, — передразнил Махно. — Вот велю вам всем всыпать по-маненько.

Чубенку это отчего-то развеселило, он едва сдерживал смех. Махно заметил это:

— Чего смеёшься, дурак?

— Так ведь мы ведь тоже мост-то взорвали маненько-маненько, токо рельсы своротили. Там хорошим ремонтникам на час работы.

— Утешили, — проворчал батька и кивнул на Петренку: — Этот тоже установил Советскую власть в Каменке на маненько.

Все засмеялись, Петренко смущённо развёл руками:

— Так с саблей супротив брони рази попрёшь?

— Сколько хоть твоя Советская власть там продержалась?

— Полдня, — вздохнул под общий хохот штабников Петренко.

— Ма-нень-ко-о, — сипел, задыхаясь от смеха, Чубенко.

После такого нахального появления бронепоездов на станции Екатеринослав белые начали регулярно обстреливать город из-за реки. Огонь вёлся не прицельный, скорее беспокоящий, и если в первые дни жители прятались, то через неделю вполне привыкли к нему и по «шороху» пролетавших снарядов определяли, куда летит «цацка».

Поскольку снарядов было мало, Шаровский редко отвечал на огонь белых, а если отвечал, те сразу откатывались и прекращали огонь. На всякий случай Шаровскому было приказано установить на станции, прямо на перроне, две пушки, чтоб на случай повторного прорыва бронепоездов встретить их хорошим огнём.

Был установлен круглосуточный пост и на мосту, у развороченных рельсов, дабы белые не смогли тайком отремонтировать разрыв и снова напасть.

С первого же дня вступления махновцев в Екатеринослав было разрешено печатать газеты всех направлений. Помимо анархистской «Путь к свободе», стала выходить правоэсеровская «Народовластие» и большевистская «Звезда». Последняя сразу же стала поносить махновцев и особенно анархистскую идею, что возмущало Нестора:

— Если они будут так выпендриваться, велю арестовать редакцию.

— Ну и чем ты будешь отличаться от них? — осаживал его Белаш. — Сам на всех углах кричишь: всем свободу слова, и сам же за слово хочешь арестовать.

Начальника штаба неожиданно поддержал и Зиньковский:

— Арестом ты загонишь большевиков в подполье. Зачем? Пусть проявляются, нам же контрразведчиками легче. Спроси хоть Голика.

Голик поддержал коллегу:

— Верно, батька, пусть кукуют, а мы послушаем. Наверняка проговорятся. А арестом ты спугнёшь птичек.

И Махно вынужден был согласиться, он в таких вопросах всегда старался подчиняться большинству. А чтоб не очень расстраиваться, перестал читать «Звезду»: «Хай брешуть».

На первом же митинге после освобождения Екатеринослава Нестор провозгласил его «Вольной Территорией Революции», и с того дня митинговщина, как болезнь, охватила весь город. Митинги и собрания проходили почти каждый день в театрах, клубах, на заводах. Главными ораторами на них в деле защиты анархизма выступали Волин и Долженко, до хрипоты споря с большевиками, эсерами, меньшевиками.

Махно с Белашом на четвёртый день приехали на легковом автомобиле к Зимнему театру, где состоялся митинг, очень понравившийся Нестору. Выходя из театра, он горячо говорил Белашу:

— Ай молодец Долженко, как здорово он отбрил рабочих. В самом деле, почему свободу им должны завоёвывать крестьяне? А они что же? Сидят и ждут пособий по безработице, точь-в-точь как тогда юзовские шахтёры. Мы им: «Надо трудиться, товарищи». А они: «Дайте нам шахту, а мы готовы трудиться». Так и эти: «Запустите нам заводы, тогда мы и будем работать». Что за иждивенчество? Почему сами не могут соорганизоваться? Просили заводы, получили их и сели на задницу. Не знают, что с ними делать. Вон крестьянину только дай землю, он мигом сообразит, что с ней надо делать. Нет, никак я не могу понять рабочих.

— Завод запустить, Нестор, не поле вспахать, — возражал Белаш, садясь в автомобиль вместе с Махно. — Здесь и топливо, и материалы нужны, и рынок по сбыту продукции, и многое другое. Ты ж сам работал на заводе, знаешь. А сейчас что творится? Вон наши эшелоны и бронепоезда не могут без топлива двинуться с места. И белые безнаказанно обстреливают город.

В Управлении самоохраны их встретил начальник Балабанов:

— О-о, товарищ Махно, я рад, что вы нашли время и для нас.

— Скажите, товарищ Балабанов, кого и как вы набираете в самоохрану?

— В основном, рабочих местных предприятий.

— Слава богу, хоть здесь им есть чем заняться, — заметил Нестор, покосившись на Белаша, словно продолжая с ним спор. — Себя охранять тоже работа.

— Принимаем мы в охрану, — продолжал Балабанов, — только по рекомендации профсоюзных организаций.

— Вот это правильно, — сказал Махно. — Профсоюзы — это отличное сито. Сам когда-то работал в профсоюзах, знаю их возможности. Как с оружием?

— Получили 200 винтовок по распоряжению штабарма. Спасибо вам, товарищ Белаш.

— И все знают свои связанности?

— А как же? Наблюдать порядок, пресекать любые проявления хулиганства и других безобразий, уже не говоря о борьбе с разбоями и грабежами.

— Когда самоохраннику разрешено применять оружие?

— При нападении на него.

— Т-так, — усмехнулся Махно.

— Когда по нему открывают огонь.

— Очень интересно. А если открывший огонь сразу убьёт самоохранника или ранит. Что тогда?

— Но ведь он же не один. Они у нас по двое, а чаще по трое патрулируют.

— Вот это хорошо, что не по одному. И я бы посоветовал всё же опережать грабителя в применении оружия, не давать ему выстрелить первому. С грабителями, мародёрами, насильниками нечего цацкаться.

— Хорошо, товарищ Махно, учтём ваши замечания.

— А где комендант?

— Товарищ Дорош у себя.

Прошли к коменданту — главному отвечающему за порядок в городе.

— Ну что нового, товарищ Дорош?

— Новое то, товарищ Махно, что кое-где всё осталось по-старому.

— Не понял вашего каламбура.

— А вот проедемте к банку, сразу поймёте.

Дорош сел на заднее сиденье автомобиля, потеснив батькиных телохранителей.

Остановились напротив банка:

— Нестор Иванович, взгляните на часового. Повнимательнее.

Махно всмотрелся, воскликнул:

— Мать честная. Виктор, ты видишь?

— Часовой в погонах?

— Это что же получается? Уже четыре дня город наш, а у банка белогвардейский караул.

— Батька, позволь я его шлёпну, — сказал сидевший позади Лепетченко.

— Погоди, ты не на охоте, — отвечал Нестор, вылезая из автомобиля.

— Ну теперь поняли мой каламбур? — спросил Дорош.

— Теперь понял. Виктор, айда банк брать.

Они направились к банку, часовой скомандовал:

— Стой! Пропуск!

— Ты что, ослеп? — зарычал Лепетченко. Но часовой поднял винтовку наизготовку, клацнул затвором и повторил:

— Пропуск!

Лепетченко стал было расстёгивать кобуру, за ним и Троян полез за своим маузером.

— А ну остыньте, — остановил их Нестор и сказал часовому: — Вызывай начальника караула, смена пришла.

— Начальник караула, на выход, — крикнул часовой, открылась боковая калитка двора, и оттуда появился молодой офицер. Он, видимо, догадывался, что перед ним не те, кого бы ему хотелось видеть, и, бледнея, приложил руку к козырьку:

— Начальник караула подпоручик Кривицкий.

Нестор тоже взял «под козырёк», которого у папахи не было:

— Командарм Повстанческой армии Нестор Махно. Подпоручик Кривицкий, ваши уже четыре дня как бежали из города, почему вы не ушли вместе со всеми?

— Я не имею права бросать пост, господин Махно, — ещё более бледнея, ответил Кривицкий.

— Похвально, — сказал Махно и, повернувшись к Белашу, заметил: — Вот как надо исполнять приказы. Подпоручик Кривицкий, вы до конца исполнили свой долг. У меня правило, всех белых офицеров расстреливать, но для вас я делаю исключение, из уважения к вашей чести и добросовестности. Сегодня город в руках Повстанческой армии, стало быть, и банк является нашим. Поэтому я, как главнокомандующий, приказываю вам сдать караул.

— Слушаюсь, ваш... господин главнокомандующий. Кому прикажете?

— Вот ему, — указал Нестор на Трояна. — Гаврила, принимай.

4. Быка за рога

Жизнь в городе постепенно налаживалась. Бойцы самообороны исправно несли службу, следуя указаниям главнокомандующего: пристреливать грабителей и мародёров на месте. Арестовывать кого-либо не имело смысла, потому что сажать было некуда. Батько Махно — ненавистник темниц приказал взорвать обе городские тюрьмы — одну старую, другую строящуюся. Подрывная команда Чубенко и Бурымы аккуратно разнесла динамитом символы проклятого царизма. Газета «Путь к свободе» дала объявление, приглашая население разобрать обломки «местной Бастилии» на хозяйственные нужды, и в несколько дней от «проклятого прошлого» не осталось и следа. Эта же газета сообщила, что «Бедное население может приходить в Штаб Повстанческой Армии батьки Махно за материальной помощью — с собою иметь только паспорт, чтобы можно было судить об общественном положении просителя». У штаба чуть свет стала выстраиваться очередь из нуждающихся.

На борьбу с бедностью народа батька бросил не только 300 миллионов рублей, обнаруженных в банке, но и обложил контрибуцией людей состоятельных, блюдя справедливость. Для этого торговцы были расписаны на 4 разряда, и если 1-му разряду предлагалось внести 35 тысяч, то 4-му — лишь пять. Промышленники (заводчики и фабриканты) были разбиты на 8 разрядов, где 1-му назначался взнос 25 тысяч рублей, а 8-му — всего 2 тысячи. Всё было распределено, как говорится, по-божески, правда, неисполнение сего приказа № 5, подписанного начальником гарнизона Лашкевичем, милостью не пахло, а грозило расстрелом. На всё про всё давалось три дня; неудивительно, что при штабе образовалась ещё одна очередь — для сдачи контрибуции.

— Справедливость превыше всего, — вещал батька, и с этим трудно было не согласиться.

В первые дни борьбы за справедливость к батьке пробилась женщина и с плачем пала на колени:

— Товарищ Махно, спасите детей.

— А ну-ка встаньте, — нахмурился Нестор. — Гаврила, помоги ей, налей воды.

Троян помог встать женщине, говоря, что батька не икона, чтоб перед ним на колени падать. Усадил на стул, дал стакан воды.

— Говорите, — сказал Махно. — И пожалуйста, без слёз.

И женщина начала говорить, не умея избавиться от всхлипов:

— Я заведующая детским приютом, у меня сорок детей и мне их нечем кормить.

— А деникинцы что? Не помогали?

— Им не до нас было.

— Вы обращались к властям?

— Меня не пустили.

— Как же вы содержите приют?

— Я, мы побираемся с моими помощниками, кто сколько принесёт.

Нестор вскочил, приказал Лепетченке:

— Живо ко мне Белаша, Чубенко и Серёгина.

Едва Белаш переступил порог, Махно приказал:

— Распорядись немедленно выдать детскому приюту миллион.

Встретил приказанием и Серёгина:

— Немедленно с Чубенкой поезжайте в детский приют, выясните, что им нужно, и завезите круп, муки, масла. Если есть фрукты и сладости, то и это. Там дети, понимаете?

— Я понял, Нестор Иванович, детям помереть не дадим.

Поздно вечером, воротившись в гостиницу, Нестор, рассказав жене о приюте, попросил:

— У меня времени нет, Галочка, съезди в приют. Ты учительница, легко определишь, что детям надо, может, что из одежды у Серёгина найдётся. В общем, помоги там.

— Хорошо, — сразу согласилась Галина.

Город всё обстреливали потихоньку с того берега, но это уже никого не пугало, перестали даже комментировать, куда летит «цацка». С утра, как обычно, выстраивалась длинная очередь за материальным вспомоществованием и счастливцы, получившие его, тут же бежали на рынок — купить что поесть.

Кто-то из штабных привёл к Нестору двух молодых людей и, представив их как высококлассных специалистов-печатников, сказал, что с ними уже беседовал Белаш. Молодые люди были при галстуках, в шляпах, чисто выбритые, в белоснежных рубашках и с портфелями. Махно отметил в уме: «Сразу видно, из благородных».

— Товарищ Махно, мы знаем, что вы испытываете некоторые затруднения с финансами, — начал один из благородных, — и мы с коллегой решили помочь вам. Вы, очевидно, знаете, что у крестьян самой любимой валютой являются «керенки». Так ведь?

— Пожалуй.

— Вот, взгляните, — молодой человек достал из портфеля две керенки «двадцатки» и положил их перед Махно. — Чем они отличаются?

Нестор внимательно осмотрел купюры, только что не понюхал их.

— Я думаю, ничем, — наконец выдал резюме.

— А между прочим, вот эту, что у вас справа, отпечатали мыс коллегой.

— Неужели? — удивился Нестор и придвинул купюры ближе. Молодой человек услужливо предложил ему лупу с изящной позолоченной ручкой. Махно и с лупой не нашёл никакой разницы, дал даже своим телохранителям Гавре и Саше посмотреть (у вас глаза молодые!), но и они не увидели различия.

— Ты гляди. А? — восхищался Нестор. — Вот так мастерство! И сколько вы можете отпечатать?

— Ну при наличии материалов, практически сколько угодно. Сколько закажете, столько и сделаем.

— Что для этого требуется?

— Вот такая бумага, — молодой человек вытащил из портфеля лист и подал Нестору. — Ну и особая краска, разумеется.

Махно потрепал лист, обернулся к Трояну:

— Гаврила, пригласи Серёгина, — и пояснил молодым людям: — Это наш начальник снабжения, у него, при желании, и птичье молоко можно найти.

Когда пришёл Серёгин, Махно, подав ему лист, спросил:

— Григорий Иванович, вы найдёте такую бумагу?

— Надо поискать на складах.

Но узнав, для чего она требуется, Серёгин испытующе посмотрел на посетителей.

— Одна купюра ничего не доказывает. Вы бы могли, скажем, к завтрему отпечатать на тысячу или две таких рублей?

— Вот люблю деловых людей, — широко и открыто улыбнулся молодой человек. — Берёт сразу быка за рога. Что нам мелочиться с двумя тысячами, уважаемый Григорий Иванович, отпечатаем двадцать. Боря, — обернулся он к коллеге. — У нас хватит краски на 20 тысяч?

— Должно бы.

— А бумаги?

— Бумага пока есть, думаю, миллионов на 20—30 хватит.

— Ну вот, с бумагой у нас полегче. Завтра мы приносим вам ваш заказ, товарищи. Мы рады, что встретили понимание с вашей стороны, товарищ Махно.

— А где располагается ваш... ну цех, или как там?

— Нестор Иванович, — улыбаясь, развёл руки посетитель. — Вы же понимаете... такое производство и... афишировать свой адрес?

— Да, да, конечно, вы правы, — согласился Нестор.

После ухода благородных посетителей разговор невольно продолжился о них. Пригласили и Белаша. Он, выслушав всех, спросил:

— Что они запросили за услугу?

— Пока ничего. Вот, наоборот, оставили образец.

Белаш повертел «самодельную» купюру, хмыкнул:

— Если это действительно кустарно, то это класс. Но если об этом узнают красные или белые, то подымут вой.

— Плевал я и на белых, и на красных, — сказал Махно. — Раз так любятся крестьянам эти «керенки», отчего б не заказать миллиончиков сто-двести, тем более сам Керенский уже давно пребывает в буржуйских эмпиреях.

— Для оборота годятся, конечно, и такие, — согласился Белаш. — Но надо заключить какой-то договор.

— Сам говоришь, чтоб ни белые ни красные не узнали, а толкуешь о договоре, Виктор. Где логика?

— Т or да не знаю, братцы. Пришли какие-то ваньки с ветру, а вы и рты разинули. Договаривайтесь тогда так: привозят тираж, деньги на бочку.

— Деньги? — удивился вдруг Махно. — Так они же их сами печатают.

— Вот видите, значит, запросят либо золотом, либо другими драгоценностями.

— У нас есть, Григорий Иванович? — спросил Махно.

— А как же? Мы ж ломбард реквизировали, там этого добра на многие миллионы.

— Ну вот, всё и решилось. Заказываем 100 миллионов, а платим побрякушками.

— Ты этими побрякушками, Нестор Иванович, не очень-то разбрасывайся, — предупредил Белаш. — Это стойкая валюта, не то что керенки, карбованцы и совзнаки, с которыми за границей разве что в нужник сходить.

Порассуждав ещё о заказе, решили оплачивать его только по исполнении — привезут деньги, получат «побрякушки»: «У нас нема дурней».

Назавтра молодые люди принесли в портфеле тысячу керенков, что и составляло 20 тысяч новеньких рублей, только из машины. Когда Махно объявил им условия сделки, они согласились без всяких оговорок.

— Конечно, конечно. Мы все честные люди, но время такое, что и с отца родного затребуешь расписку.

Был призван Серёгин, как главный хранитель ценностей, он подивился столь скорому исполнению первого заказа, с удовольствием полистал купюры.

— Только вот что, ребята, — сказал он, — простите, не знаю как вас и звать?

— Меня Семён, моего коллегу Борис, — с готовностью отозвался главный специалист.

— Вот что, Семён и Борис, нам бы не хотелось, чтоб эта сделка... ну, как вам сказать... получила огласку.

— Григорий Иванович, да наши хотенья совпадают как сиамские близнецы. Вы думаете, нам хочется с этим светиться? На нашу машинку найдётся немало охотников.

— Так что вы просите за эти напечатанные?

— О чём вы говорите? Ничего пока не надо. Отпечатаем весь тираж, тогда за всё и рассчитаетесь.

— Семён, ты почему не скажешь о краске, — напомнил вдруг Борис.

— А причём тут Григорий Иванович? Краска — это наша забота, да и где он её возьмёт.

— Почему? Я бы мог помочь, — сказал Серёгин.

— Ну что вы, Григорий Иванович. Эта краска особая, не смывающаяся, редкая. У нас тут есть поставщик-химик, правда, он напуган этими вашими контрибуциями, собственной тени боится. Но мы его попросим, дня через три-четыре изготовит сколько надо, и напечатаем. Кстати, сколько вы заказываете?

— Сколько закажем, Нестор Иванович?

— Я думаю, для начала миллионов сто достаточно.

— Всё, договорились, — взмахнул портфелем Семён. — Через три дня будут краски, и там печатанье займёт с неделю. Дней через десять тираж будет здесь. Оревуар, как говорят французы. Идём, Борис, работа ждёт.

Молодые люди вышли. Махно с Серёгиным переглянулись:

— Ну как? — спросил Серёгин.

— Что-то очень уж они легко на всё соглашаются. Не пойму.

— Заработать хотят, чего тут понимать. Деловые ребята, Смотреть приятно.

Вдруг дверь открылась, заглянул Семён.

— Простите, ради бога, товарищи. Вас можно на два слова, Григорий Иванович. Извините.

Серёгин вышел. Махно занялся своими делами и вскоре забыл о посетителях, сказав Трояну:

— Гавря, отнеси эти деньги туда на пункт выдачи пособий, пусть их приобщат к «керенкам», и пусть не жмутся.

У батьки дел было выше головы, и он не то что совсем забыл о сделке, но сразу постарался не думать о ней. Тут митинги, сводки с фронта, успехи Красной Армии, начавшей теснить Деникина, и вполне заслуженное заявление Белаша на Реввоенсовете:

— Если б не мы, они бы никогда не начали наступать.

Именно на Реввоенсовете Серёгин напомнил командарму:

— Нестор Иванович, а ведь прошло десять дней, даже уже одиннадцать.

— Ну и что? — не сразу включился Махно.

— Как что? А наш заказ Семёну и Борису?

— Ну день-два прихватят ребята, заказ-то немаленький. Подождём ещё немного.

Подождали три дня, и Серёгин появился у Махно расстроенный:

— А ведь эти молодые люди надули нас. Как же я, старый воробей, попался на мякине?

— Постой, постой, мы же им ничего не платили.

— Если бы. Этот Семён, помнишь, вызвал меня.

— Ну?

— Вызвал и говорит: Григорий Иванович, нам за краску-то платить нечем, этот гад-химик только золотом дерёт или камушками. Дайте нам в счёт будущего платежа, а я вам расписку, как положено, оставлю.

— А расписка у тебя?

— Да вот она. Читай. — Серёгин бросил бумажку на стол Махно.

Нестор взял её и, как обычно, прочёл вслух:

— Я, Семён Ихупол, даю расписку Григорию Серёгину в том, что получил с него золотые предметы в количестве пяти штук и бриллиантовую брошь; браслетов — два и две низки обыкновенных бус, в счёт оплаты будущей работы, по которой имеется устная договорённость. Подпись Ихупол. Что это за фамилия?

— Чёрт его знает, наверно, греческая. Но как же я, старый перечник.

И вдруг Махно расхохотался, Серёгин удивлённо вскинул на лоб брови, ничего не понимая. Тут такое горе, а он хохочет.

— Ради бога, не сердитесь, — сквозь смех говорил Нестор. — Прочтите фамилию этого проходимца наоборот. Ихупол читается, как лопухи. А вы «греческая», ой не могу. Мы с вами лопухи, Григорий Иванович... Ха-ха-ха.

Серёгин жалко улыбался, скорее из солидарности с командармом, чем от веселья. Бормотал при этом сконфуженно:

— Это я. Вы-то при чём? Я же им давал эти предметы.

— А что они хоть стоят?

— Откуда я знаю... Золото, конечно, очень дорогое. И эти низки бус, как он пишет, — наверняка ценные ожерелья. Не станет же буржуйка сдавать в ломбард простые бусы. О-о, позор мне старому дураку.

— Ладно. Не переживайте уж так. Что делать? Облапошили нас — впредь наука. Теперь, если явятся ко мне фальшивомонетчики, пристрелю лично.

— Деньги-то вовсе не фальшивые были, Нестор Иванович. В том-то и дело, что настоящие. Оттого мы — идиоты и дивились качеству печати.

— А что если поручить Зиньковскому найти их?

— Что вы, не надо. Они давно плывут где-нибудь в Дарданеллах. И потом, мне бы не хотелось, чтоб об этом стало известно, не хочу быть посмешищем.

— Ладно. Я согласен, — сказал серьёзно Махно и тут же не удержался: — Распроклятый Ихупол вокруг пальца нас обвёл.

Тут и Серёгин засмеялся с облегчением — позор уходил в подполье.

5. Заговор большевиков

На заседании Реввоенсовета Повстанческой Армии Белаш докладывал о финансовом положении в «Вольном Советском Строе», как был наименован Екатеринослав с окрестностями.

— ...Товарищи, как ни печально, у нас создаются напряжённые отношения с крестьянством, нашим главным союзником и опорой. Дело в том, что у нас, приказом батьки, годными к употреблению в торговле признаются все деньги — царские, керенки, украинские, донские, советские. Согласно приказу, они разрешены к приёму и вроде бы все равны. Ан нет. Крестьяне совершенно не хотят принимать совзнаки, например. Они их игнорируют.

— А какие же у них самые ценные? — спросил Махно.

— Увы, царские.

— Царские? — удивлённо хмыкнул Нестор.

— Да, один царский рубль приравнивается на рынке к двум Керенским, трём украинским, 15 рублям донским и одесским и аж к 35 советским рублям. Мы у крестьян закупаем продукты, фураж, а они диктуют нам условия: давайте романовские или керенские, ну берут ещё не очень охотно карбованцы. А о совзнаках слышать не хотят.

На совещании появился Зиньковский, присел у входа и вскоре передал записку.

Там была всего одна краткая фраза: «Н.И. у меня важная новость. Жду.

Л.З.».

Выйдя в коридор, Махно прошёл к лестнице, спустился в полуподвал, где располагалось хозяйство Зиньковского, вошёл в кабинет. Возле стола хозяина кабинета, под половинным окном полуподвала сидел человек, сразу вскочивший при входе командарма.

Зиньковский, не поднимаясь с кресла, пригласил батьку в другое, придвинутое к краю стола.

— Садись, Нестор Иванович, послушай новость из Никополя.

Опустившись в кресло, Нестор, присмотревшись, узнал человека.

— Садись, Огарков, рассказывай.

Тот опустился на стул, Зиньковский сказал ему:

— Всё сначала.

— В общем, так, Нестор Иванович, вы, конечно, знаете командира нашего полка Полонского.

— Разумеется.

— Знаете, что он коммунист?

— И это для меня не секрет.

— Так вот, с некоторых пор, а если точно, то сразу же, как начала наступать Красная Армия, Полонский и другие коммунисты стали вести агитацию за переход на её сторону.

— На сторону Красной Армии?

— Да. Более того, в их план входит передать красному командованию не только наш полк, но весь корпус.

— Где сейчас Полонский?

— Он здесь вместе с адъютантом.

— Как? — удивился Нестор. — Кто ему позволил уехать с фронта?

— Ну, у него здесь вроде жена. Но я-то знаю, что он приехал для корректировки действий с местным большевистским ревкомом.

— Да мы за это недавно расстреляли начальника штаба бригады. Как он посмел бросить полк? Кого он оставил за себя?

— Меня. Я его заместитель.

— Ну, а ты, конечно — начальника штаба?

— Так точно.

— А начальник штаба как?

— Он полностью поддерживает позицию Полонского.

— Ну что, Лев? — обратился Нестор к Зиньковскому. — Как говорится, не вскормивши не вспоивши не наживёшь врага.

— Ты сам отчасти виноват, батька.

— Я? — удивился Нестор.

— Ты, — твёрдо сказал Зиньковский.

Махно буквально прожигал Зиньковского возмущённым взглядом, тот, поняв, что назревает серьёзный разговор, сказал Огаркову:

— Ты, брат, выдь-ка, посиди в коридоре, мы тут решим, что надо делать.

Огарков ушёл, Махно, стукнув кулаком по столу, спросил злым, но пониженным тоном, чтоб не услышали за дверью:

— Ты что несёшь, Левка? Соображаешь?

— Конечно, соображаю. Ты, со своей демократией: все партии равны в своём волеизъявлении, — передразнил Зиньковский. — Вот теперь сам видишь, как они равны. Большевики-то равнее нас хотят быть.

— Погоди, не вы ли с Белашом вступились за «Звезду», когда я хотел её запретить?

— Вступились. И правильно сделали. Теперь я читаю её от заголовка до редакторской подписи и извлекаю кое-что, весьма важное. И круг авторов у меня уже в этой папочке.

— Причём тут круг авторов и эта твоя папочка?

— Ты что, не понимаешь? Большевики плетут заговор, и Полонский — это всего лишь одно звено из его цепочки.

— Так тогда надо арестовать Полонского.

— Нив коем случае, ты мне всю игру сломаешь.

— Ну так просвети меня. Мне-то, наверно, можешь довериться.

— Поэтому я тебе и сообщил. Садись и не кипятись. Слушай внимательно.

Заседание Екатеринославского губкома партии большевиков открыл товарищ Павлов с представления только что прибывшего члена ЦК КП(б) Украины товарища Захарова. Поскольку его здесь видели впервые, член губкома Конивец предложил:

— Пусть член ЦК не обижается, но нам бы хотелось проверить его документы. Что делать, товарищ Захаров, конспирация.

— Товарищи, что мне обижаться, — Захаров, извинившись, расстегнул брюки и, подпоров подкладку пояса, достал аккуратно свёрнутый кусочек холста. — Вот мой мандат. Как вы сами понимаете, идти через фронт с обычными документами...

— Да, все мы понимаем, — успокаивал его Конивец, вместе с Павловым разглядывая необычный документ.

— Ну да. Вот и подпись товарища Пятакова, и печать ЦК, — сказал Мирошевский. — Я её хорошо знаю. Документ, по-моему, безупречен. Вы, кстати, товарищ Захаров, с чем прибыли к нам?

— Мне поручена координация действий повстанцев-коммунистов и коммунистических организаций Красной Армии, с целью перевода анархистских формирований под юрисдикцию Красной Армии и создания из них регулярных частей.

— Ну вот, а мы о чём хлопочем, — воскликнул Павлов, — мы, товарищ Захаров, давно заняты этим вопросом. У нас, благодаря партячейкам, созданным во многих полках, распропагандированы целые подразделения. Вот днями с южного фронта прибыл командир 3-го Крымского полка товарищ Полонский и начальник никопольского гарнизона товарищ Бродский. Все твёрдые большевики. У нас и здесь в 13-м полку есть партячейки, правда, командир полка Лашкевич, кстати, бывший коммунист, пытался их ликвидировать, но товарищу Вайнеру удалось их отстоять, он, как-никак, был председателем трибунала при Екатеринославском полку и до сих пор пользуется авторитетом у личного состава.

— Я вижу, вы молодцы, — заметил Захаров. — Рядовых бойцов, как я понимаю, легко распропагандировать. А как с командирами высшего звена?

— Разрешите мне сказать, — встал Полонский. — Мы с товарищем Бродским и моим адъютантом Семёнченко представляем 2-й корпус, которым командует георгиевский кавалер Трофим Вдовиченко. Не думаю, что его можно склонить на сторону Красной Армии, он махровый анархист и любимец батьки, но полагаю, что когда Красная Армия приблизится к нашей губернии, это явится лучшей агитацией за переход на её сторону. Во всяком случае, за свой полк я ручаюсь.

Павлов вытянул шею, осматривая присутствующих.

— Товарищ Вайнер, вы что-то хотели сказать?

— Да, я полагаю, надо начинать с голов. Всё повстанческое движение держится на авторитете Махно и его ближайших друзей: Щуся, Вдовиченко. Стоит убрать их, и массы очень легко примкнут к 14-й армии, которую ведёт сюда товарищ Уборевич.

— А что? Это дельное предложение, — сказал Бродский. — Сейчас, как никогда, Повстанческая армия ослаблена эпидемией тифа. Я узнавал в штабе — 35 тысяч лежит в тифе, наверняка половина из них обречены. В строю всего 40 тысяч бойцов.

— Хэх, не берёт же этот тифок ни Махно, ни его камарилью, — заметил Конивец.

— А может, им как-то помочь, — подал голос от двери Семёнченко.

Все с любопытством взглянули на адъютанта Полонского, словно впервые увидели его. Оно и понятно, эта мысль витала в воздухе, только никто не хотел рисковать, высказывая её вслух. Чёрт его знает, как отнесётся к этому представитель ЦК. Но товарищ Захаров сказал:

— А что? Это очень интересная и, я думаю, вполне перспективная идея. Взорвали же махновские посланцы в Москве горком партии.

Членов губкома сразу словно прорвало, идеи посыпались одна за одной:

— Махно можно на митинге шлёпнуть.

— Лучше бомбу кинуть в автомобиль. Он у него открытый — промахнуться невозможно. Взлетит батька вместе со своими телохранителями.

— А может, в гостинице подложить бомбу к дверям его номера?

Полонский слушал-слушал самые фантастические предложения, наконец не выдержал:

— Товарищи, вы как гимназисты, ей-богу: взорвать, расстрелять, а того не думаете, что исполнитель будет схвачен на месте. Хорошо если убьют, а если возьмут живого, а в контрразведке у Голика или Зиньковского у него вытянут всё, и мы, таким образом, завалим всю организацию.

— Это верно, — согласился Павлов. — Всей организацией мы не можем рисковать, даже ради головы батьки.

Поддержал эту мысль председателя губкома и представитель ЦК:

— Товарищ Павлов прав, это большой риск, а у вас не должно быть осечки. Должен быть верняк.

— Я знаю, — снова вмешался Полонский. — Верняк — это яд.

— Как вы это себе представляете? — спросил Павлов.

— Я знаю, Махно не дурак выпить. Я приглашаю его на именины моей жены, он от таких предложений никогда не отказывается, в бутылку коньяка жена всыплет яд. И батька с первой же рюмки ту-ту, прямиком ко Всевышнему. А там придумаем, скажем, случился сердечный приступ или ещё какая холера.

— Ну вот это другое дело, — одобрил товарищ Захаров. — Дамские руки сработают лучше всякой бомбы. Тихо. Без взрывов, без выстрелов. От имени ЦК и лично я одобряю этот план. Рухнет Махно, и его приспешники посыпятся за ним, как переспевшие каштаны с дерева.

Все были в восторге.

Зиньковский появился у Нестора уже поздно вечером, и по его кивку Махно понял, что требуется тет-а-тет.

В кабинете было тихо, на улице тоже. Махно спросил:

— Ну, с членом ЦК получилось?

— Ещё как. Разыграли как по нотам. Документы проверили, видно, сначала опасались, всё ж незнакомый. А потом ничего, когда поддержал план покушения на тебя, сразу решили: свой.

— Итак, когда и где меня должны убрать?

— Это зависит от тебя.

— То есть?

— Когда ты пойдёшь на именины к жене Полонского, тебя там и будет ждать коньяк с ядом.

— А когда у неё именины?

— Именины будут тогда, когда ты увидишься с Полонским. Поэтому попроси Белаша пригласить его на ближайшее заседание штабарма.

— Хреновый ход.

— Чем хреновый-то?

— Я, командарм, должен его наказывать за самовольную отлучку, а тут вдруг приглашение на Реввоенсовет. Это не насторожит его?

— Конечно, тут есть какая-то нестыковочка. Но пусть Виктор официально пригласит его якобы для доклада по южному фронту, как бы из первых рук. Кстати, у него есть алиби для этой самоволки, и мы должны как бы поверить ему.

— Какое?

— Жена рожала. Поэтому, когда он появится в штабарме, ты должен с сочувствием и заботой поинтересоваться её здоровьем. Ни в коем случае самоволкой. Понял?

— Что ж тут не понять.

— Вот посочувствуешь и сразу получишь приглашение на именины. Естественно, вырази благодарность, но с ним ехать не вздумай. Отпусти его, скажи, мол, дела да и подарок имениннице надо сообразить. В общем, усыпи его бдительность.

— А что дальше?

— Далее уже наше дело с Голиком и Каретником. Так что подарок и госпоже Полонской можешь не готовить. Мы сами её поздравим.

План контрразведки был настолько секретен, что даже начальника штаба в него не посвятили. Белашу Махно просто приказал:

— Собери всех командиров, присутствующих сейчас в Екатеринославе, проведём совещание. Кстати, ныне здесь обретаются начальник никопольского гарнизона и командир стального полка. Пригласи и их.

Всё шло как по маслу. При появлении Полонского в штабе Махно, здороваясь с ним, справился:

— Ну как жена?

— Спасибо, Нестор Иванович, здорова.

— А наследник?

— У меня наследница.

— Значит, дочь. Всё равно приятно. Поздравляю.

На совещании, помимо командиров, присутствовали заведующий культурно-просветительным отделом Волин и, само собой, главные контрразведчики: Голик и Зиньковский.

Совещание вёл начальник штаба, ознакомивший присутствующих со сводкой северного фронта, где успешно шло наступление Красной Армии. Белаш сообщил о ближайших действиях Повстанческой армии. Долго говорили об эпидемии тифа, наносивший армии больший урон, чем бои с белыми.

Уже где-то в полночь Белаш объявил об окончании совещания, и тут, наконец-то, Полонский, поднявшись, объявил:

— Товарищи, приглашаю всех ко мне на коньячок. Нестор Иванович, ждём вас особенно, у жены именины, и она будет рада вашему визиту.

— Спасибо, командир, — сказал Нестор. — Обязательно буду.

— Пантелей, пойдём поможешь мне собрать стол, — сказал Полонский. Махно переглянулся с Зиньковским. Они не ожидали, что артиллерийский командир Пантелей Белочуб вдруг окажется каким-то боком причастен к Полонскому.

Едва Полонский с Белочубом ушли, Махно, постучав по столу ладонью, громко заявил:

— Товарищи, попрошу внимания. Белаш, Чубенко, вас это тоже касается, кончайте разговор.

Когда все умолкли, Махно сказал:

— Сейчас прошу выслушать сообщение нашей контрразведки. Давай, Лева, говори.

Зиньковский рассказал командирам и штабарму о готовящемся покушении на батьку, и что именно сейчас контрразведчики должны пойти на квартиру Полонского и арестовать всех, кто там будет. Сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы.

— Позвольте, позвольте, — первым отреагировал на это Волин. — У вас есть доказательства вины нашего товарища?

— Есть, — твёрдо ответил Зиньковский.

— Предъявите их нам.

— Хэх, товарищ Волин, — усмехнулся Зиньковский. — Доказательства собирает следствие и до их подтверждения, как правило, никогда их не предъявляет.

Неожиданно для батьки сторону Волина поддержал и Белаш.

— В самом деле, с чего вы решили, что на Нестора там готовится покушение?

— С того, Виктор Фёдорович, что мой агент присутствовал при выработке плана этого покушения.

— Кто он?

— Вот этого, товарищ Белаш, я тебе никогда не скажу. И ты, как человек военный, сам должен понимать — почему.

Тут вмешался второй контрразведчик Голик:

— Послушайте, начальники, если бы не мы, вы сегодня бы у Полонского передохли все как мухи, — сказал он с возмущением. — Вам этого мало?

— О-о, два Льва разошлись, — заметил язвительно Чубенко. — Так объясните, в конце концов, отчего мы должны были передохнуть?

— Объясняю, — пророкотал бас Зиньковского. — У Полонского для вас приготовлен отравленный коньяк. Кто хочет его попробовать? Никто. Я тоже не хочу. Вот мы и должны изъять его, как важнейшую улику, а заодно задержать всех подозреваемых. Надеюсь, ясно?

— Нечего рассусоливать, — сказал Каретников, за весь вечер не произнёсший ни слова. — Надо брать и... к стенке.

— Добро. Действуйте, — благословил Махно голосом, не допускающим дальнейшей дискуссии. — Берите всех, более того, оставьте в квартире засаду и задерживайте всех, кто бы туда ни пожаловал, хошь бы и сам батько. И только.

Утром Махно сразу же отправился не в штаб, а в хозяйство Зиньковского. В коридорчике полуподвала его встретил часовой.

— Сам у себя? — спросил Нестор.

— У себя... Но утомились очень, устали.

— Ничего, мы тоже не с курорта.

Зиньковский открыл дверь, сказал добродушно:

— Понимаешь, всю ночь проваландались, не спали, вот уж на рассвете прикорнул.

— А думаешь, я спал?

— Ну, конечно, волнение за операцию.

— Какое к чёрту волнение, жена не дала. Меня дёрнуло рассказать ей. Так что думаешь? Прицепилась за ребёнка.

— За какого ребёнка?

— Ну, которого Полонская родила. Да как с ним, да как он? Вот бабы.

— Конечно, конечно. Женское сердце, Нестор... Надо понимать.

— Ладно. Рассказывай. Кого взяли и как?

— Сразу, как пришли, накрыли там самого с женой, Бродского, Вайнера, Белочуба.

— А как он, Полонский-то, встретил вас?

— О-о, он возмущался: я, мол, жду товарища Махно, других товарищей. У них уже и стол был накрыт, фрукты там, коньяк.

— Ну, а ты?

— А я ему: «Может, разопьём с тобой, товарищ Полонский, бутылочку коньячку». Он и полинял: это, кричит, коллекционное, специально для батьки доставал. «Ну раз батьке, — говорю, — то я ему и передам». Бутылки забрали, вон на шкафу стоят. Сегодня отдам на анализ.

— А засаду оставили?

— А как же, и тут же загребли товарищей... — Зиньковский заглянул в список, — товарищей Азархова, Семёнченко, Иванова и Азотова, все, как ты понимаешь, коммунисты-большевики. Ох, и наплодил ты их, Нестор, в армии на свою голову.

— Ладно, ладно, обойдёмся без замечаний. Когда начнёшь следствие?

— Как отосплюсь. Сходи к Голику, у него все главные фигуранты, он как-никак армейский начальник, я всё лишь корпусной.

— А ребёнок где?

— Зачем он тебе?

— Тебя спрашивают, отвечай.

— Его не трогали, естественно, ему до преступлений ещё дорасти надо.

— Ух, остряк-самоучка. Сейчас жену на тебя напущу, она тебе кудри-то повыдергает.

— Что уж так. Пристроим куда-нибудь.

— Куда?

— Ну в приют хотя бы.

— Ты соображаешь, Лева. Ребёнок ни пить ни есть не умеет. В общем так, придёт Галина, отдай ей его.

— Ты что, Нестор?

— Я тебе сказал: отдай. Иначе она мне неделю спать не даст.

Как ни странно, у арестованных нашлось много защитников, даже большевистская газета «Звезда» разразилась по поводу «бессудных преследований махновцами «инакомыслящих». То, что за них вступились большевики, которых было немало среди повстанцев, это как-то можно было понять, но когда начали протестовать свои и кто — начальник штаба Белаш, Волин, «сидящий на культуре», и даже Алексей Чубенко — начальник подрывной команды, это уже стало раздражать батьку: «Они что, в большевики перекрасились?»

Белочуба сразу же освободили, этот случайно вляпался. Анализ коньяка дал положительный результат — в нём содержался цианистый калий. Мало того, у Азотова нашлись губкомовские документы, подтверждавшие планы большевиков по поводу слияния частей повстанцев с Красной Армией и искоренения махновщины.

На узком совещании в контрразведке, на котором помимо Голика, Зиньковского и Махно с адъютантом Василевским присутствовали Каретников и командиры донецкого и екатеринославского корпусов Калашников и Гавриленко, было решено Полонского и его адъютанта Семёнченко, а также Вайнера с Бродским расстрелять, присовокупив и жену Полонского, готовившую отраву для батьки.

— Только составьте об этом протокол, — сказал Махно. — Иначе на Реввоенсовете меня обвинят в диктаторстве и съедят.

— Подавятся, — заметил Каретников.

За протокол взялся Зиньковский.

Потом было составлено постановление военно-полевой контрразведки Повстанческой армии о расстреле изменников и заговорщиков.

— Ну вот всё это я зачитаю на Реввоенсовете, — сказал Махно.

— Зачитаешь после расстрела, — сказал Каретников. — А я исполню приговор; со мной пойдёшь ты — Василевский и Лепетченко. Троих нас вполне достанет на этих сволочей.

На следующий день приговорённые были расстреляны на берегу Днепра. Как и предполагал Махно, его призвали на Реввоенсовет и потребовали отчёт.

Нестор понял, что инициатива идёт от коммунистов, и заявил, не сочтя даже нужным ссылаться на протокол и постановление контрразведки:

— Тот, кто выступает против повстанцев с оружием в руках или организует заговоры в период окружения нас белыми, тот воюет за Деникина. И если какой подлец посмеет требовать ответа, то вот ему все девять пуль, — и Махно похлопал по маузеру.

— Ты Бонапарт и пьяница! — воскликнул, вскочив, Волин.

— А ты, хренов теоретик, молчи, коли тебя тошнит от крови, — отрубил Махно и пошёл к выходу.

— Это возмутительно, — кричал Волин. — Надо создать комиссию и всё расследовать.

Именно по настоянию «хренова теоретика» и была создана такая комиссия, председателем которой стал Волин, членами — Уралов и Белаш.

Но в комиссию пришёл Зиньковский, представил Протокол и Постановление контрразведки и добродушно посоветовал:

— Не трогали б вы, хлопцы, батьку. Ему и без вас тошно.

6. Белых и красных страшнее

Декабрь 1919 года — успешнейшее время для Красной Армии. Она освобождала город за городом: 9-го — Бердичев, Валуйки, 12-го — Харьков, 13-го — Полтаву, 16-го — Киев, Купянск. Но кое-что не нравилось Реввоенсовету, отправившему телеграмму в адрес ЦК РКП(б) и в редакции центральных газет и журналов: «Центральная печать, особенно «Беднота», подчёркивает роль Махно в восстаниях масс на Украине против Деникина. Считаем необходимым указать, что такая популяризация имени Махно, который по-прежнему враждебно настроен против Советской власти, влечёт за собой в рядах армии нежелательные симпатии к нему. Особенно опасна такая популяризация при нашем продвижении в повстанческие районы...»

Помнили красные командиры, как во время их недавнего бегства с Украины красноармейцы целыми полками уходили к батьке, чтобы продолжать борьбу с Деникиным, а не бежать позорно от него.

Сейчас Повстанческую армию терзал другой враг, пострашнее Деникина и большевиков. Эпидемия тифа выкашивала полки и села. В иных частях не оставалось здоровых, чтобы ухаживать за больными и хоронить умерших.

Прибыв в Никополь и увидев улицы, заваленные трупами, а на кладбище штабеля непохороненных, Махно пришёл в такую ярость, что вызвал к себе начальника гарнизона и коменданта и тут же расстрелял обоих.

— Ты за что их?! — возмутился Голик.

— За антисанитарию, которую они тут развели.

— Не прав ты, батька, — поддержал Голика Дерменжи. — Сидел бы ты лучше в Екатеринославе. Вот телеграмма — там уже Слащёв.

— Как?

— А вот так. Вы с Белашом разъехались инспектировать, а Слащёв налетел, и Екатеринослав уже у него.

— Найди мне Белаша.

Услыхав в трубке далёкий голос начштаба, Нестор крикнул:

— Ты где, Виктор?

— В Бориславе.

-— Что тебя туда занесло?

— То же, что тебя в Никополь. Ты что там творишь? — кричал с возмущением Белаш. — Я назначаю людей, а ты их расстреливаешь.

— Кто это тебе уже донёс?

— Дерменжи. Он тоже возмущён твоими действиями.

— Ладно, не кричи. Ты знаешь, что Екатеринослав уже у Слащёва?

— Если ты будешь и далее командовать маузером, у Слащёва скоро будут и Никополь, и Александровск, а заодно и ты.

— Ладно, не шуми. Тоже мне, тёща в штанах. Лучше давай правься сюда. Решим, что делать. И только.

23 декабря Белаш, появившись в штабе армии, напустился на Пузанова:

— Почему оставили Екатеринослав? Где был Калашников?

— Калашников в тифу. Вы все разъехались.

— Не шуми, — вступился за оперативника Махно. — Все мы хороши. Давай лучше к карте. Не дадим засиживаться Слащёву.

Расстелили карту, и Белаш заговорил:

— Наша задача зажать Слащёва со всех сторон. На север, понятно, он не двинется, там красные. Мы действуем с юга, запада и востока. Петренко, ты переходишь Днепр и занимаешь Игрень, пересекая дорогу Слащёву на Синельниково. Я с конницей Калашникова, действуя от Михайловики, пересекаю ему путь на юг. Ты, Нестор Иванович, с пехотой 1-го корпуса жмёшь от Сурско-Литовского.

Ставя задачу, Белаш в душе дивился покладистости Махно, вдруг так смиренно принявшего под свою команду пехоту. «Чувствует свою вину за Никопольское самоуправство», — думал Белаш. Вслух сказал:

— ...Таким образом мы возьмём его в клещи. Выступаем завтра рано утром. Через день-два мы должны вернуть Екатеринослав.

После совещания, направляясь в гостиницу, Махно проворчал:

— И Калашников не вовремя дезертировал.

— Ох, Нестор, не искушай судьбу, — заметил Белаш. — Как бы и нам с тобой в такое дезертирство не угодить. Я проезжал села, где все повально в тифу. Эта штука будет, пожалуй, пострашней Деникина. А ты сразу за маузер. Этим тиф не победишь.

— Да ладно уж. Ты выезжал с Волиным, где он?

— Да машина наша забуксовала, я в седло пересел, а он воротился.

— Хлюпик, языком только и горазд, а как до дела... 4-й корпус где?

— Я их нацелил на Николаев и Перекоп.

— Вот что на Перекоп, это хорошо. Надо не дать Слащёву уйти в Крым. Кто на Перекоп пошёл?

— Володин.

— Подумай, кем его можно усилить.

— Давай-ка сперва возьмём Екатеринослав.

— М-да. Потеряла я колечко... — грустно пошутил Нестор. — Где жена-то моя?

— Где-нибудь в обозе. Найдётся, не иголка.

— Как думаешь, мы не завязнем под Екатеринославом?

— Не должны. До 20 декабря у Слащёва была надежда на Шкуро, на его две дивизии, но они 21-го полным ходом рванули на Ростов.

— Почему?

— Чёрт его знает. Или казаки забузили, или Деникин отозвал. У него сейчас трудные времена начинаются, грызня в Ставке.

— О-о, тогда надо скорей раздавить Слащёва и помочь Володину на Перекопе.

После отката дивизий Шкуро генерал Слащёв чувствовал себя в Екатеринославе, как воробей на колу. Но его контрразведка так свирепствовала, что попрятавшиеся по щелям большевики не раз поминали батьку как отца родного: «когда ж он выручит».

Однако Слащёв не хотел отсиживаться в осаде, он решил применить опыт своего врага — Махно, талантом которого открыто восхищался. Сгруппировав все силы на одном направлении, он мощным ударом смял пехоту 1-го корпуса и, не считаясь с потерями, скорым маршем рванул на Александровск. Совершенно неожиданно явился у Кичкасского моста, отбил 5 орудий, перешёл по льду на Правобережье и двинулся на Мелитополь.

Становилось ясно, что Слащёв рвётся к Перекопу. Махно отдал приказ Крымскому корпусу двигаться на Николаев и Перекоп, опередить белых. Но Слащёвский корпус оказался проворнее, он опередил Володина и занял Перекоп — эти ворота Крыма.

Хорошо продуманная операция по уничтожению Слащёва сорвалась. Это объяснялось не только стремительностью белых, но и ослабленностью повстанческих полков, поредевших в связи с тифом едва ли не вполовину. Белаш вместе с Петренко легли с тифом в Никополе. Прощаясь с Махно, Белаш сказал:

— Видимо, красные без боя возьмут Екатеринослав, он практически бесхозный. Езжай, Нестор, в Александровск, попробуй удержаться там. Если заболеешь, забивайся как можно дальше в хутора. Большевики тебе не простят ни прошлых грехов ни нынешних.

— Знаю. Вон только пришли в Полтаву и сразу же прихлопнули нашу газету. А мы в Екатеринославе их «Звезду» до самого отступления терпели. Я до сих пор уверен, она подвигла Полонского на измену. Нет, Витя, с большевиками мне тоже не по пути. Обидно, что теперь, когда мы разбили Деникина, обессилели от беспрерывных боёв и болезней, большевики явились пользоваться плодами наших трудов. Мы сегодня не можем им противостоять, а драться всё равно придётся, вот увидишь. Мужики наши свободолюбивы и долгого гнёта большевизма не выдержат.

— И опять кровь, — вздохнул Белаш.

— А как ты думал? На всякий случай скажи хоть, где тебя искать, если что-нибудь случится?

— На родине, в Новоспасовке, или около.

— Геройское это село — Новоспасовка, — искренне польстил Белашу Махно. — Вдовиченко — ваш, Куриленко, Белоус, Холдай, Середа; и все орлы, как на подбор.

— Спасибо, Нестор, за добрые слова. А где тебя-то искать, если что?

— Тоже вблизи моей родины — Гуляйполя. Только там у меня надёжные схроны.

Махно в сопровождении личной сотни и адъютантов направился в Александровск.

7 января 1920 года в штаб 45-й дивизии позвонил командарм-14 Уборевич и потребовал к телефону начдива.

— Товарищ Якир, сообщите, как у вас идут дела?

— Отлично, товарищ командарм, Екатеринослав заняли без боя, там не оказалось ни белых, ни махновцев.

— А где сейчас Махно?

— Он, по нашим сведениям, в Александровске. Там уже бригада Левинзона.

— Аевинзон выходил с ним на контакт?

— Да. Пытался. Но сам Махно с ним не разговаривал, есть слух, что он болен. Переговоры с Левинзоном вёл командир корпуса Каретников.

— Ну, и чем закончились переговоры? — спросил Уборевич.

— Каретников заявил Левинзону, что на политические темы говорить не будет, пусть, мол, об этом договариваются наш Реввоенсовет с вашим. Но готовы, мол, занять участок фронта, ибо враг у нас один.

— Так и сказал «врагу нас один»?

— Дословно, товарищ командарм.

— Какими силами располагает Каретников?

— У него приблизительно 1500 сабель и 6000 штыков.

— Так какая обстановка в Александровске? Под чьим он контролем?

— Там, товарищ командарм, как бы двоевластие. Моя 1-я бригада Левинзона и корпус Каретникова.

— А где махновский 3-й корпус?

— Он расположен на Правобережье от Никополя до Апостолова. О 1-м корпусе сведений пока нет.

— Со стороны махновцев есть какие-либо провокации?

— Пока нет, товарищ командарм, напротив, рядовые меж собой очень дружелюбны.

— Это плохо, товарищ Якир. Вы забываете о приказе № 180 товарища Троцкого, от И декабря.

— Мы помним о нём, товарищ командарм, и в любой момент готовы приступить к его исполнению.

— Мы тут посоветовались в Реввоенсовете, и товарищ Сталин предложил очень дельный план: дать приказ махновской армии следовать на польский фронт под Мозырь.

— Они наверняка туда не пойдут.

— Мы знаем, в этом и заключается хитрость плана. Мы тут же обвиним махновцев в невыполнении приказа, в дезертирстве и приступим к реализации нашего плана.

— Ну что ж, это остроумно. Только Левинзону надо подкинуть ещё одну бригаду, один он с Каретниковым не справится.

— Где сейчас ваш штаб, товарищ Якир?

— Мой штаб уже в Екатеринославе, завтра и я выезжаю туда. Там у меня будет провод с Харьковом.

— Туда мы и пришлём вам приказ главного командования для Махно. Одновременно вышлем постановление Украинского ревкома о разоружении махновцев за неподчинение приказу.

— Всё ясно, товарищ командарм.

— Тогда действуйте. Желаю успеха.

— Спасибо, товарищ командарм.

8 января в Александровске срочно собрался поредевший Реввоенсовет и штаб Повстанческой армии. Не было здесь главных лиц: ни командарма, ни начальника штаба. Заседание открыл заместитель Белаша Пузанов:

— Товарищи, мы только что получили из Реввоенсовета 14-й армии приказ, который гласит, что Махно немедленно должен выступить со всеми своими вооружёнными силами по маршруту Александрия—Черкассы—Бровары—Чернигов—Гомель, где, сосредоточившись, поступить в распоряжение РВС 12-й армии. О получении приказа и отданных распоряжениях доложить к 12 часам 9 января.

Пузанов положил бумагу, спросил негромко:

— Какие будут соображения?

— Что там соображать, всё командование в тифу, — сказал Чубенко. — Да и бойцов половины нет.

— Кстати, — Пузанов взглянул в сторону Василевского, сидевшего у двери. — Григорий, как там батько?

— Плохо. Бредит. Галина уже двое суток не спит, сидит около.

— Был бы хоть в сознании, посоветоваться, — вздохнул Пузанов.

— А что, мы не знаем, как бы он решил? — сказал Зиньковский. — Армия измотана боями с белыми, половина её в тифу. О каком выступлении может идти речь?

— Мне сдаётся, — заговорил Серёгин, — нас умышленно толкают на неисполнение приказа, чтобы потом обвинить и начать террор. И даже если мы сейчас отдадим приказ о выступлении, бойцы не пойдут от родных хат.

— Что вы предлагаете, Григорий Иванович? — спросил Пузанов.

— Что я могу предлагать в таком положении? Объяснить им, что мы не можем выступать, что у нас всё командование на больничных койках...

— Ага. Ещё этим порадовать их, — проворчал Каретников. — Я считаю, надо отсюда немедленно увозить батьку. Красные подтягивают к Александровску свежие части. Это не к добру.

— Куда увозить?

— Как куда? В Гуляйполе, конечно, и штабарму туда же перебираться, и немедленно. Срок-то какой там указан?

— 9 января, 12 часов.

— Вот и соображайте.

9 января уже читалось в частях Красной Армии Постановление Всеукраинского Революционного комитета. Комиссар 1-й бригады 45-й дивизии, расположившейся в Александровске, товарищ Генин, взобравшись на трибуну, привычным к ораторству голосом начал:

— ...Военное командование, стремясь к единению всех боевых сил против общего врага трудового народа — помещиков капиталистов, предложило махновцам выступить против поляков и тем поддержать Красную Армию. Но Махно не подчинился воле командования, отказался выступить против поляков, объявив войну нашей освободительнице Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Таким образом Махно и его группа предали украинский народ, подобно Григорьеву и Петлюре. Поэтому всеукраинский Революционный комитет постановляет:

Первое. Махно и его группа объявляются вне закона, как дезертиры.

Второе. Все поддерживающие и укрывающие этих изменников будут беспощадно истреблены.

Третье. Трудовое население Украины обязуется всячески поддерживать Красную Армию в деле уничтожения предателей махновцев.

Комиссар Генин закончил чтение, свёртывая бумагу, громко спросил притихшую бригаду:

— Ясно, товарищи?

Но в ответ услышал два или три едва слышных «Ясно».

— Не слышу, — ещё громче сказал Генин, демонстративно приложив к уху ладонь. И уловил чуткой перепонкой где-то из заднего ряда едва различимое: «И не услышишь».

Построжев лицом, комиссар Генин громко и угрозливо спросил:

— Кто это сказал?

Бригада молчала.

7. В отпуске

Законный отпуск по ранению получил начдив 8-й дивизии Червонных казаков Василий Васильевич Куриленко. В разрушенной, разорённой, оскудевшей стране куда ехать отпускнику? Конечно, на родину, там ждут родные, друзья, и даже при скудости найдётся кусок хлеба и чарка горилки ради встречи.

Пробираясь с польского фронта, Куриленко добрался наконец-то «до ридной Екатеринославщины» и был потрясён творящимся там беспределом. Его много раз останавливали военные патрули, требуя документы. Проверяли мандат, отпускное свидетельство и советовали:

— Будьте осторожны, товарищ начдив, по уездам свирепствуют махновские банды.

— Спасибо. Буду осторожен, — отвечал Куриленко, всё более и более мрачнея от увиденного и услышанного.

На одной из ночёвок ему как краснознамёнцу была предложена койка в одной комнате с командиром красного полка.

Молодой комполка («желторотик», как определил его для себя Василий) хвастался, как они, налетев на село, вылавливали махновцев и расстреливали. Куриленко неожиданно спросил:

— Вы не находите, товарищ, что такой жестокостью вы ещё более разжигаете костёр сопротивления повстанцев?

— Что вы, товарищ начдив, — отвечал «желторотик». — Мы исполняем приказ товарища Троцкого: калёным железом истреблять махновщину. А вожди знают, что делать.

— Ну да, конечно, вожди наши всё знают, — молвил Куриленко, но комполка не уловил иронии.

— Простите, товарищ начдив, а за что вы получили его, — кивнул «желторотик» на орден — свою тайную мечту, предел своего счастья.

— A-а, это-то. Да за одну операцию.

— За какую? — лип комполка.

— На польском фронте, — соврал Куриленко, хотя в действительности получил её одновременно с Махно за Мариуполь. — За кавалерийскую атаку.

Последнее было истинной правдой, но с географией пришлось покривить душой.

Из родных в Новоспасовке Куриленко застал только сестру. Отец его умер ещё задолго до революции, теперь скончалась мать, не дождавшись своего милого кормильца Васеньку. Узнав, что на Новониколаевских хуторах прячутся «якись наши хлопцы», Куриленко отправился туда. Отыскал их и ужасно обрадовался, увидев живыми Белаша, Петренку, Вдовиченко, Миронова.

— О-о, — вскричал радостно Белаш и кинулся обнимать дорогого гостя.

— Ты трохи погодь, Виктор, — гудел, улыбаясь, Вдовиченко. — Вин из красных, мабуть по наши души явился.

Но сграбастав Куриленку, так давил его в объятьях, что тот смеясь отшучивался:

— Трофим, ты ж сам мне душу выдавишь.

— Ах, Василь, Василь. Банишь шо зробили твои краснкжи. Ховаемся як зайцы линялые. Мы им Деникина раздолбали, а они за нас принялись.

— Вижу, братцы, всё вижу, — отвечал Куриленко, здороваясь за руку с Донцовым, Петренко, Даниловым и другими. — А где батька?

— Он где-то под Дибривкой схоронился, с Галиной и Феней.

— Что, с ним никого нет?

— Есть человек десять-пятнадцать, Зиньковский с ним. У них оружие есть, пулемёты. А у нас ни шиша.

— Как так? Почему?

— Так мы ж вон с Петренко в лазарете лежали в Никополе. А тут красные явились и давай всех наших командиров расстреливать. К нам вон Донцов прибежал: «Хлопцы, надо тикать, шлепнут вас». А мы с Петром едва на ногах держимся. Хорошо с ним два матроса были, помогли нам. Мы и рванули в Гуляйполе.

— А ты как там оказался? — спросил Куриленко Донцова.

— У нас в Хортице 7 бронепоездов стояло, эшелоны со снарядами. Вижу, красные на них лапу накладывают. Я успел один бронепоезд выхватить и ходу в Никополь. Там вижу, что и этот отберут, команду отпустил, а сам в лазарет вот за ними. Перед самым носом у красных ушли. Если б мы с оружием ехали, нас бы ещё в пути расстреляли. У красных приказ: кто с оружием, тот махновец и подлежит расстрелу. И до чего дошло, велят сдать оружие, но которые было понесли от греха сдавать, и этих стали расстреливать. И чего добились? Мужики — не дураки, раз так, стали не сдавать, а ховать понадёжнее: сгодится.

— Я своим сказал: по домам, хлопцы, вы все в отпусках пока, — объяснил Вдовиченко.

Донцов раздобыл где-то самогонки, принёс ковалок сала, хлеба, несколько луковиц, соль. Выпили по чарке за встречу. Куриленко возмущался:

— Нет, как они не понимают, что гонения не помогут. Наивно думать, что репрессиями можно разрешить все расхождения между городом и деревней, Красной Армией и махновцами. Я проезжал Киевщину, Черниговщину, Полтавщину, Екатеринославщину — всюду проливается невинная кровь. В штабах полно военспецов-предателей, которые умышленно уничтожают лучшие силы на Украине. Вместо того, чтоб идти на Крым, 13-я армия бросает все силы на ликвидацию повстанчества.

— Ой, не говори, Василий, — морщился Белаш. — Везде, где я ехал, творилось то же. Я едва сдерживался, так и хотелось крикнуть: «Дураки, что ж вы делаете, ведь махновцы с вами!»

— А 14-я армия? — продолжал Куриленко. — В ней раскрыта белогвардейская организация. К Деникину перебежал и начальник штаба. Очевидно, мы стали жертвой провокаций белогвардейцев. Возможно, всё-таки разберутся?

— Разберутся? — вмешался Бондарец. — Ты рассуждаешь, как красный командир, Куриленко, а не как повстанец. Вон видишь, как твои сослуживцы разбираются, расстреливают больных, стаскивают с кроватей. А кто тебе, твоей Красной Армии путь прокладывал?

— Ты что взъерепенился, Бондарец? — попытался Белаш осадить товарища. — Василий наш земляк.

— Земляк-то наш, да не нашего окрасу стал. Знамёна у нас с ним разные. Небось в бою срубил бы, не посмотрев на землячество.

— Стал бы я о тебя, Лука, руки марать, — прищурился насмешливо Куриленко.

— Ну, будет вам, — вмешался Миронов. — Трофим, чего скалишься, мужики того гляди сцепятся.

— Вот тоды и побачим, кто из них дурень, — сказал улыбаясь Вдовиченко. — Лонцов, разливай ещё по чаркам.

Спать ложились на полу, в покат, на подстеленные внизу тулупы, накрываясь шинелями и тужурками Белаш оказался рядом с Куриленко:

— Ты к нам какими судьбами?

— Да в отпуске по ранению.

— Надеюсь, не с нашего фронта?

— Нет, конечно, с польского. Как понимаю, меня сюда боялись посылать. А ну уйду к Махно.

— И надолго в отпуск?

— Был на месяц, но теперь, полагаю, насовсем. Лука прав, у Красной Армии знамя кровью пропитано, народной кровью. Не хочу мясником быть. На митингах большевики кричат за народ, а глянь, что с народом-то вытворяют. У батьки слова с делом никогда не расходились. А у них?

— Ну и правильно, Василий. Я от тебя другого и не ожидал.

Сейчас большевики, сами того не желая, готовят нам новую армию. Она будет позлее той, первой. Махно теперь красных зубами рвать будет. У него ведь они братьев расстреляли.

— Кого?

— Григория с Савой, а с ними и любимца батькиного Сашу Лепетченко.

Через день их отыскал на хуторе связной комкора-4 Павловского.

— О-о, товарищ Вдовиченко, — обрадовался он. — А я вас обыскался.

— Миша, ты откуда взялся?

— Ох, Трофим Яковлевич, мы все не дыша сидим в камышах.

— В плавнях что ли?

— Ну да. Мы же 8 января взяли Мелитополь. У Слащёва на хвосте сидели, он драпал от нас во все лопатки. Думали, подойдут красные, добьём его и Крым наш. А красные пришли и вместо того, чтоб помочь нам, накинулись на 15-й и 16-й полки, порезали пулемётами, мало кто уцелел. Мы с Володиным и с разведчиками ускакали, искать командира корпуса. Нашли Павловского: что делать? Не знаем. Из штабарма ни звука.

— Штабарму к тому времени было не до вас.

— Ну мы так и подумали, и тогда Павловский говорит: давайте прорываться в Крым. 20-го января мы заняли Перекоп и Армянский Базар. Белых там уже не было, но явились красные под командой некоего Эйдемана и нам — ультиматум: «Сложить оружие». Володин говорит: «Этой сволоте верить нельзя. Сложим оружие и нас тут же постреляют». Все согласились, решили, что надо прорываться. А куда? Володин говорит: «Надо в Крым через Слащёва»; его Прочая поддерживает: «Слащёв в портки наложил, его мигом сомнём». Но Павловский, как-никак командир корпуса: «Нет, теперь нам не до Крыма. Уходим на Днепр в плавни, там наши предки запорожцы всегда спасались. И мы переждём. Ну Володин с Прочаном взяли сотню лихих добровольцев и прорвались через Слащёва в Крымские горы. А мы — в плавни. Сейчас там и сидим. А тут Павловский и говорит: «Надо искать связи с другими, не всё же погибли. А то сидим как слепые котята». И говорит мне: «Дуй, Миша, на Новоспасовку. Если армия разгромлена, то Вдовиченко где-то там должен быть. Поищи. Пусть напишет, что делать будем?»

— А почему он тебя на Гуляйполе не послал?

— А потому что где-где, а уж в Гуляйполе у красных сейчас кровавый пир. Попасться — пара пустяков.

— Ну что ж, он прав. Штабарм в подполье, батька ховается.

— Где?

— Прости, Миша, не скажу. Мало ли что может случиться, не дай бог, попадёшься к красным, начнут пытать... В общем, лучше тебе не знать.

— Пожалуй, вы правы, Трофим Яковлевич, — согласился Миша.

— А Павловскому скажи, что мы живы, вон у нас и прибавка — красный начдив Василий Куриленко снова с нами, объелся красной каши. И как только выздоровеет батька, сядет на тачанку, созовёт орлов, слетимся и за все расстрелы с ними рассчитаемся. Об этом и в плавнях услышите.

8. Встану за тебя

В январе 1920 года Повстанческая Армия практически перестала существовать. Тиф и Красная Армия добивали её остатки. Уцелевшие повстанцы расходились по домам, припрятывали оружие, затаивались.

Умирающего, без сознания, Махно привезли в Гуляйполе, но Зиньковский настойчиво долбил, что здесь его оставлять опасно:

— Придут красные, обязательно найдут батьку. Расстреляют.

Куда его везти? Где спрятать? Это решали контрразведчики Зиньковский и Голик, вдвоём, без свидетелей.

— Везём в Дибривку, а там на хутор Белый.

Так договорились меж собой и решили никому не сообщать, даже братьям Нестора.

Зиньковский, словно ребёнка, вынес Нестора из хаты, положил в тачанку к сидевшей там жене. Больного укутали, и в сопровождении адъютантов и телохранителей выехали из Гуляйполя. За кучера сел сам Лев Зиньковский. Таврила Троян поинтересовался:

— Куда едем?

— Куда надо, туда и едем, — отвечал Голик.

Но и на хуторе Белом Зиньковский предупредил всех сопровождающих, чтобы никому не говорили, кто этот больной:

— И меж собой чтоб не поминали его имени. Услышу — язык отрежу.

Махно поправлялся медленно. Галина отпаивала его молоком. Он подолгу спал. Однажды ворвавшийся в хату Василевский с тревогой сообщил:

— Разъезд со стороны Дибривок!

Зиньковский, сграбастав спящего Нестора, унёс его в какую-то клуню и там вместе с Галиной заложил охапками сена. Всем остальным приказано было «сховаться» и не высовывать носа. С тачанок сняли пулемёты, закидали в углу соломой.

Нагрянувший разъезд красных обнаружил почти вымерший хутор, вызвали из одной хаты хозяина — старого дряхлого деда.

— Диду, у вас нет здесь посторонних?

— Чово? — отвечал глуховатый старик.

— Посторонних у вас нет? — прокричал ему едва не в ухо красноармеец.

— Ни. Шо вы, хлопцы. Видкуда?

Потребовав у хуторянок молока и напившись, разъезд убыл. Чубенко, спустившись с сеновала, возмущался:

— Господи, да мы б их как курят перещёлкали.

— Я тебе перещёлкаю, — показал ему кулак Зиньковский. — Хочешь сюда полк навести или заградотряд? Нам сейчас, пока у ндс на руках он, надо быть ниже травы, тише воды.

К концу января Нестор стал выздоравливать, появился аппетит, стал крепнуть голос. И однажды поздно вечером, когда в темноте, даже не зажигая лучины, около его ложа сидели самые близкие, негромко сказал:

— Я тут, хлопцы, стишок сочинил. Може послухаете?

— С удовольствием, — сказал Василевский.

Его поддержали остальные, радуясь: раз заговорил «Пушкин» о стихах, значит, дело на поправку пошло. И Махно начал в полной тишине:

— Нищая страна, нищие стоят, а кругом война, а кругом разврат. Мужику опять говорят: «Замри!» И в Кремле опять новые цари. И кормильца вновь ещё ниже гнут, и свистит над ним большевистский кнут. Где сулили рай — расцветает ад, но не умирай, не сдавайся, брат. Встану за тебя я — твой верный друг и, тебя любя, за тебя умру.

Голос чтеца словно растаял в темноте. Было тихо, лишь где-то за печью стрекотал сверчок. И тут с печи донеслось хриплое, стариковское:

— Гарно як. Складно. Чи ни Тараса писня?

— Угадал, диду, — весело отвечал ему Троян.

На ложе засмеялся, закашлялся Нестор:

— Ну как?

— А тебе того мало, что с печи звучало, — сказала Галина, сама дивясь своей рифме.

Все засмеялись, и в темноте стало как-то теплее и покойнее. Раз пошли стихи, значит, он выздоравливает.

На следующий день Нестор поднялся с ложа и, одетый женой в шубейку, вышел на улицу. С жадностью вдыхая морозный воздух, говорил жене:

— А уж весной пахнет, Галочка.

По-за спиной перемигивались контрразведчики, два Левы: «Ожил наш Пушкин». После обеда, чистя свой маузер, Голик говорил Зиньковскому:

— Вот помяни моё слово, в феврале он рванёт в драку.

— Да, — согласился Зиньковский. — Его трудно будет удержать, это и по стихам чувствуется.

Именно в эти дни пришло страшное трагическое известие из Гуляйполя — красные расстреляли обоих братьев Нестора и Сашу Лепетченко. Махно сразу замкнулся, затосковал, во сне вскрикивал, плакал, а то и рыдал. Но днём был мрачен и тих, ел через силу, как бы отбывая повинность. Никто, даже жена, старались не лезть к нему с разговорами, понимая, что творится в его мятущейся душе, и так — целую неделю. Зиньковский меж тем каждый день отправлял в разные стороны разведчиков. И как-то, когда в сенцах один из них ему докладывал о заградотряде, рыскающем в уезде, Махно позвал:

— Зиньковский, зайди сюда. Что там нового? О чём докладывал Гриша?

— Да Гриша был в разведке, обнаружил заградотряд. Рыщет по уезду, тебя ищет.

— Где он сейчас? — спросил Махно и глаза его засветились холодным блеском.

— В Успеновке.

— Запрягай коней в тачанки, атакуем сволочей.

— Да ты что? Поправься хоть, — пытался возразить Зиньковский.

— Исполняй приказ, — жёстко ответил Махно. — Мне что? Повторять?

— Но их более сотни, а нас в десять раз...

— Лева, — прорычал Махно. — Не гневи меня.

Стали выкатывать тачанки, устанавливать на них пулемёты.

— Женщины остаются, — сказал Зиньковский.

Махно, сверкнув в его сторону колючим взглядом, приказал:

— Галя, к пулемёту на первую тачанку.

Ничего не осталось делать Фене Гаенко, как сесть на вторую тачанку к Зиньковскому.

Сев в первую тачанку, Нестор, кутаясь в бурку, приказал Василевскому, восседавшему на облучке:

— Гриша, гони на Успеновку.

Заградительный отряд (то же, что карательный), действительно искавший Махно* построившись, выходил из Успеновки, когда сзади вдруг ударили пулемёты, мигом скосив хвост строя. Отряд горохом сыпанул в разные стороны.

— Стой! Стой! — закричал комроты, ехавший верхом на коне. Но тут же был сражён пулемётной очередью.

— Ложи-и-ись! — кричали командиры взводов.

Это было для них полной неожиданностью. Они ночевали в Успеновке, расстреляли несколько крестьян, которые, по мнению командира, служили у «бандита Махно», усмирили село. Оставляли его притихшим, испуганным, сломленным. Лишь кое-где из дворов слышались приглушённые рыдания женщин, оплакивавших расстрелянных. Торжествуя победу, с чувством исполненного революционного долга, выступили каратели из села. И вдруг — пулемёты. Все легли, уткнувшись носами в снег.

Кончилась стрельба, от села прискакало с десяток всадников и один из них (это был Чубенко) громко гаркнул:

— Вы окружены. Кто встанет с винтовкой, немедленно будет расстрелян. Бросайте оружие!

Около ста пленных пригнали в село. Махно, встав в тачанке, приказал:

— Пусть командиры и коммунисты выйдут из строя.

Неспешно, раздумчиво стали выходить из строя. Набралось около 10 человек.

— Так мало? — сказал Махно и обернулся к Чубенке: — Пригласи сюда ныне овдовевших и осиротевших.

Явившиеся заплаканные женщины обходили строй пленных, выхватывали из него то одного, то другого:

— Вот этот злыдень мово Ваньку.

— А ну выходи, чего ховаешься, Иуда.

— Иди, иди, отвечай за Мишу.

Так с командирами и комиссарами набралось 15 человек, всех, кого называли женщины, вытаскивал перед строем Чубенко с хлопцами.

— Ну вот теперь другое дело, — повеселел Нестор, но от его «весёлости» даже у своих холодило под сердцем, чего уж говорить о заградотрядниках.

— Вы шукали меня? — заговорил Батько. — Вот я пред вами, Нестор Махно. Глядите и больше не увидите.

Он подошёл к крайнему, прищурил глаза и вдруг, со звоном выхватив саблю, крикнул:

— Эт-та за Гришу, — и пошёл пластать подряд, почти рыдая: — За Саву... За Сашу... За Гришу...

Кто-то из обречённых не выдержал, выскочил из ряда, пытаясь бежать, но Нестор деловито перекинул саблю в левую руку, правой выхватил маузер и с первого выстрела положил убегавшего.

Врассыпную бросились женщины, только что вытаскивавшие из строя палачей их мужей и братьев, слишком тяжела была картина.

Вид Махно был столь страшен, что его жена беспокойно крикнула Зиньковскому:

— Лёва, что ж вы смотрите? Он же не в себе.

— Батя, — приблизился было Зиньковский к Махно. — Успокойся.

Но тот вдруг обернулся к нему, брызгая слюной, прорычал почти по-звериному:

— Н-не подходи, з-зарублю!

И опять начал рубку, повторяя: «За Гришу, за Саву, за Сашу».

Прикончив последнего, выдохнул:

— И только, — и откинув саблю, пошёл пошатываясь к тачанке. По лицу его катились слёзы. Галина хотела утереть их, но он оттолкнул её руку и, едва сдерживая рыдания, спросил:

— Ты думаешь, я по этим сволочам плачу? Я по братьям тоскую, по Саше...

К тачанке подошёл Чубенко.

— А куда этих, батько, велишь? Под пулемёт?

— Они рядовые, Алёшка, — заговорил севшим едва не до шёпота голосом Нестор. — Им мозги большевики заморочили. Объясни, за что мы боремся — и на все четыре стороны.

— А шинелки снять? Всё-таки Серёгину запас.

— Решайте сами.

Чубенко с Серёгиным, решив, что надо обзаводиться хозяйством, сняли с красноармейцев ремни с подсумками, шинели, милостиво оставили им шапки: «А то ухи отморозите».

— Чешите, куда хотите, да говорите спасибо батьке, что не велел вас расходовать. А жаль.

Человек пять не захотели раздеваться, заявив, что хотят к ним, к махновцам.

— Это как решит батько, — сказал Чубенко и отправился к Махно. — Нестор Иванович, там есть к нам добровольцы. Принимать?

— Из кого?

— Ну из этих заградников.

— Нет. Заградники все порченные, предадут в любой момент. Из местных хлопцев можно и даже нужно.

Из местных назвались десять и тут же получили винтовки с подсумками и шинели, ещё не остывшие от прежних хозяев. Трофеи были неплохие — около сотни винтовок, два пулемёта, тачанки и целый воз шинелей. Отряд сразу удвоился.

— Теперь на Гуляйполе, — сказал вечером за ужином Нестор.

— Но там, говорят, бригада и артиллерия, — сказал Голик.

— Вот и хорошо, нам пушки годятся, а то вон Шаровский изголодался по ним.

— Верно, без пушек какая война, — согласился Василий.

Красные, исполняя приказ № 180 об искоренении махновщины, утюжили деревни и города, почти не встречая сопротивления, и оттого сплошь и рядом забывали об осторожности. Только этим можно было объяснить успехи крохотного отряда Махно — всего в 20 сабель, ну и, разумеется, почти безрассудной храбростью батьки, горевшего испепеляющей душу ненавистью: «Никакой пощады большевикам!»

Москва сама подогревала ненависть населения к Красной Армии не только бессудными расстрелами, но и появлением так называемых продотрядов, в обязанности которых входило добывание хлеба для голодающей Центральной России, главное для её столиц. Добывание сводилось к обычному грабежу крестьян, освящённому большевистским законом, и хотя в законе рекомендовалось при ограблении хоть что-то оставлять землеробу на прокорм, эта рекомендация, как правило, не исполнялась.

Махно, в отличие от большевиков, всегда рассчитывался с крестьянами за продукты и фураж если не деньгами, то товарами, а при захвате богатых трофеев щедро делился с ними, вдалбливая в головы своего окружения: «За кормильцем добро не пропадёт».

Почти без выстрелов захватили Гуляйполе, пленили всю бригаду. Командиров и комиссаров расстреляли, рядовых отпустили.

Голик явился к Махно и высказал неудовольствие:

— Это что же получается, Нестор Иванович, так и будем пленить и отпускать?

— А что прикажешь делать? — спросил Махно, отрываясь от писания какой-то бумаги.

— Как что? Расстреливать, конечно. Они же наших не щадят. С чего ради мы должны быть добренькими?

— С того, Лева, что в нашем отряде, заметь, только добровольцы. А у красных сплошь и рядом крестьяне и рабочие моби-ли-зо-ванные, дурья башка. Понимать надо.

— Так они же отпущенные-то перебегут в другой полк и опять по нам пулять будут.

— А вот это, Лева, уже твоя забота, контрразведки. Выявлять вторичников и не отпускать снова.

Махно понимал, что с отрядом в 20 сабель он долго здесь не удержится, и поэтому спешил написать и отпечатать в типографии листовки.

В этих листовках он постарался излить всю свою ненависть к комиссародержавцам и душевную боль за обманутый и терзаемый большевиками народ.

После напечатанья листовок Махно приказал расклеивать их на столбах, а затем вызвал к себе Голика.

— Ну как, Лева, записываются к нам гуляйпольцы?

— Плохо, Нестор Иванович.

— Почему?

— Боятся за семьи. Мы, говорят, уйдём, налетят комиссары, перестреляют родных.

И потом сев же на носу. Вот отсеются, тогда посмотрят.

Против сева у Махно доводов не было.

— Ладно, — наконец заговорил он. — Вот что, Голик, надо тебе пробираться к Новоспасовке и искать наших: Белаша, Вдовиченко, они где-то там залегли. Есть слух, что и блудный сын — Куриленко явился. Пусть правятся к нам, лыко-мочало, начнём сначала. С Деникиным управились, теперь пора за комиссаров браться.

— А где вас искать потом?

— Лева, ты что, маленький? Мы сейчас поднимем всю Екатеринославщину, весь юг. Там, где будет большая драка, там и мы, значит. Езжай и без них не ворочайся.

9. Тяжкий крест

Добровольческая армия стремительно катилась на юг. В Новороссийском порту творилось столпотворение — туда отходили и донцы, и кубанцы, и добровольческие части, уже давно потерявшие веру в победу.

Не верил в неё уже и сам генерал Деникин, и, понимая, что тяжелейший груз ответственности за поражение ляжет на главнокомандующего, он принял твёрдое решение оставить этот пост.

Переместившись со своим штабом в Феодосию, он отдал приказ генералу Драгомирову собрать 21 марта в Севастополе совещание высшего командного состава и избрать нового главнокомандующего, которому бы он — Деникин мог передать бразды правления.

В день начала Военного Совета группа генералов собралась на квартире генерала Витковского, где было принято решение просить Деникина не оставлять своего поста.

— Господа, я полагаю, у нас нет альтернативы Антону Ивановичу, — говорил Витковский. — Надо уговорить его оставаться на посту до конца.

— Да, — поддержал генерал Улагай. — Коней на переправе не меняют. Всё это чревато осложнениями на фронте.

— Где вы видите фронт, генерал? — не скрывая иронии, спросил Сиротин. — Он весь собрался в клубок в Новороссийске.

— Вот Деникин и прилагает усилия, чтобы переправить дончаков и добровольцев в Крым для усиления группировки Слащёва.

— С минуты на минуту Должен подъехать Кутепов. Интересно знать его мнение по вопросу отставки Деникина.

Приехавший мрачный генерал Кутепов, выслушав мнение генералов в отношении Деникина, не сошёлся с ними:

— Я знаю, что упрашивать Антона Ивановича бесполезно, господа. Он твёрд в этом решении, надо думать о его преемнике.

— Мы хотим всё же дать ему в Феодосию телеграмму, — сказал Витковский.

— Не советую. Насколько мне известно, Драгомиров уже упредил вас, он дал распоряжение не принимать в Ставку никаких телеграмм без его разрешения.

— Но это же самоуправство, — возмутился Улагай.

— А я считаю, что это разумный шаг, — не согласился Кутепов. — Этими верноподданическими телеграммами мы только раздражаем Деникина. Есть его приказ, его надо исполнять. Честь имею, господа. Не забывайте, Военный Совет начнётся в 2 часа дня.

— Мало ли что говорит Кутепов, — заявил Витковский. — Он всегда недолюбливал главнокомандующего. Я предлагаю всё же послать телеграмму Антону Ивановичу.

— Так в чём дело? — сказал Ползиков. — Давайте составим. По-моему, никто не возражает.

— Как дроздовцы, марковцы? — спросил Витковский.

— Мы все «за», — были единодушны представители добровольческих дивизий.

— В таком случае, я продиктую:

«Собравшись для участия в Военном Совете, — начал диктовать Витковский, — дивизии добровольческого корпуса единодушно решили просить Ваше Превосходительство остаться во главе армии. В дивизиях верили и всегда будут вам верить, и не мыслят другого главнокомандующего кроме Вас. Оставление Вами своих верных войск грозит несомненной гибелью нашего общего дела и приведёт к полному распаду армии».

— Превосходно сказано, — заметил Улагай, — прочувствованно. Адъютант, отправьте телеграмму.

Дворец, где намечалось проведение Военного Совета, был окружён усиленной охраной с пулемётами, патрулями, беспрерывно прохаживающимися по прилегающим улицам.

Открыв совещание, генерал от кавалерии Драгомиров зачитал письмо Деникина.

— Господа, я, как председатель Военного Совета, помимо приказа главнокомандующего получил и его письмо, которое прошу внимательно выслушать и принять нужные решения. Итак: «Многоуважаемые господа. Три года российской смуты я вёл борьбу, отдавая ей все силы и неся власть, как тяжкий крест, предназначенный судьбою. Бог не ниспослал успех нашим войскам; и хотя вера в жизнеспособность армии и в её историческое призвание мною не утеряна, порвана внутренняя связь между предводителем и армией, я более не в силах вести её. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам власть и командование. Уважающий вас А. Деникин».

Первым слово взял генерал Слащёв:

— Господа, я вижу здесь делегатов от всех частей и особенно щедро здесь представлен 1-й корпус, почему же мой 2-й корпус представлен лишь мной и моим заместителем? Это несправедливо.

— Уважаемый Яков Александрович, — заговорил Драгомиров. — Я действовал согласно приказу главнокомандующего, в котором как раз говорилось, что от Крымского корпуса в силу боевой обстановки норма представительства должна быть меньше. Согласитесь, вы же не могли отправить командиров полков на совещание?

— Конечно, нет.

— Я постараюсь при голосовании учесть ваше мнение о представительстве.

— Что касается моего мнения, Абрам Михайлович, то я считаю недопустимым выборы главнокомандующего, мы в конце концов не Красная Армия и не махновцы, где командиров выбирает толпа.

— Но здесь, смею заметить, не толпа, а Военный Совет.

— Как быстро мы забыли 17-й год, когда солдатня разгоняла офицеров и тоже избирала себе командиров. О каком порядке может идти речь?

— Что вы предлагаете, Яков Александрович? — нетерпеливо сказал Драгомиров.

— Я предлагаю, да и не я один, просить главнокомандующего самому назначить себе преемника, как это и положено по всем уставам.

Однако со стороны Добровольческого корпуса никто не спешил высказываться, отмалчивался и Кутепов. Выступил новый начальник штаба армии генерал Махров, только что сменивший Романовского:

— Господа, я должен решительно заявить от имени главнокомандующего, что он ждёт вашего выбора. Он хочет видеть во главе армии не того, кто угоден ему, а того, кто уважаем генералитетом. Неужели это не понятно? В конце концов есть приказ главнокомандующего, в котором он доверяет нам назвать достойного.

— Всё, господа, — решительно сказал председательствующий. — Сейчас каждый получит лист бумаги и без всякого давления извне напишет фамилию желательного преемника.

— Ваше превосходительство, разрешите мне выразить мнение моряков.

— Да, прошу вас. Господа, прошу выслушать мнение начальника штаба Черноморского флота, капитана 1-го ранга Рябинина.

— Мы все должны неукоснительно исполнять приказ главнокомандующего и избрать ему заместителя. По мнению офицеров флота, таким заместителем может быть генерал Врангель.

— А где он сам?

— Он в Константинополе ведёт переговоры с англичанами.

— Я не уверен, что эта кандидатура устроит главнокомандующего, — сказал Слащёв.

— Почему? — спросил Драгомиров.

— У них с Врангелем всегда были трения.

— Господин Витковский, о чём вы там ведёте переговоры? — поинтересовался председательствующий, заметив бурные перешёптывания с командирами дроздовской, марковской и алексеевской дивизий.

— Мы выясняем общее мнение по этому вопросу, ваше превосходительство.

— Ну и каково оно?

— Мы приняли решение не участвовать в выборах.

— Значит, вы не хотите исполнить приказ главнокомандующего?

Спор разгорелся, и кто-то, утомившийся от его бесплодности, предложил:

— Давайте сделаем перерыв.

— Хорошо, — охотно согласился председательствующий. — Полчаса перерыва, господа.

Слащёв, проходя мимо Драгомирова, сказал:

— Ваше превосходительство, позвоните главнокомандующему, объясните ситуацию, пусть сам назначит себе заместителя.

— Яков Александрович, я звонить не буду. Я в отличие от вас намерен исполнить данный мне приказ.

— Каким образом?

— Приму другие меры.

«Другие меры», принятые на следующий день Драгомировым, многих обескуражили. Ночью он разделил Военный Совет на две неравные группы и в кабинет к себе впустил только высших генералов, не ниже командиров корпусов, остальным, «низшим», приказано было совещаться в зале на нижнем этаже. В верхнюю не был допущен даже генерал Витковский, не говоря уже о командирах марковской и дроздовской дивизий.

Все понимали, что решение будет принято «наверху». Члены Совета бродили по дворцу, собирались кучками, возмущались, что совещание не начинается и неизвестно, начнётся ли сегодня.

— Меня ждут в дивизии, что я скажу своим подчинённым, что меня здесь держали за дурачка, — возмущался полковник.

— Это возмутительно, — поддакивал другой. — Драгомиров обращается с нами, как с мальчишками.

— Господа, надо вызвать Кутепова. Он хоть посвятит нас в происходящее. Что за чертовщина.

Однако все попытки проникнуть в тайну комнаты высокого начальства никому не удались. Наконец появился генерал Махров и сообщил:

— Господа, сегодня прибыли генерал Врангель и делегация англичан с очень важными, я бы сказал, необычайными предложениями. Сейчас будет перерыв, и совещание продолжится в 8 часов вечера. Высшее командование будет заседать здесь, в этой угловой комнате, а вы внизу, в зале, господа.

— Почему же нас не допускают сюда, мы тоже имеем право голоса, — возразил один полковник.

— Выбирается ведь не командир дивизии, а главнокомандующий, — сказал Махров, — поэтому давайте и доверим это высшим командирам. Ну а потом, естественно, вам обязательно представят избранного.

Вечером во дворце появился озабоченный Врангель, одетый в чёрную черкеску и высокую папаху. Барон был молчалив и мрачен.

Едва началось совещание, слова попросил Слащёв:

— Господа, у меня фронт и потом, я же сказал, что я противник выборов, мне нечего здесь делать.

— Ну как, господа генералы, — взглянул Драгомиров на присутствующих. — Отпустим генерала Слащёва?

— Господа, я привёз очень важные, сказал бы, судьбоносные новости, — заговорил наконец Врангель, — и поэтому никому не советовал бы покидать совещание даже ради фронта. А вам, Яков Александрович, тем более.

Из присутствующих только Кутепов знал причину настойчивости Слащёва на назначении, а не на выборах преемника Деникина. Слащёв был убеждён, что именно его Деникин назначит главнокомандующим, как единственного из генералов, удерживающего фронт.

— Итак, господа, — продолжал Врангель, — я привёз в Севастополь английский ультиматум Белой Армии. Правительство Великобритании предлагает нам остановить неравную борьбу с большевиками и при посредничестве Лондона вступить в переговоры с Советским правительством.

— Но, господа, это же предательство, — воскликнул генерал Шиллинг. Но Врангель даже не взглянул в его сторону.

— Правительство Великобритании обещает выговорить у большевиков амнистию всему Крыму...

— Держи карман шире, — вздохнул Богаевский.

— ... Если Белая Армия не согласится на условия английского правительства, то оно прекращает помощь ей в борьбе с большевиками.

— Вступать в переговоры с быдлом? — возмутился Покровский. — Вы, барон, готовы на это?

— Нет, разумеется, — отвечал Врангель. — Я считаю, сегодня наша главная задача выйти из игры с меньшими потерями, спасти армию для грядущей борьбы с большевизмом.

Врангель, закончив краткую речь, сел.

— Позвольте мне, — поднялся генерал Богаевский.

Этот ультиматум косвенно говорит нам, что англичане уже готовятся признать большевистское правительство. Иначе я и не воспринимаю этот демарш Лондона. И Пётр Николаевич совершенно прав, видя сегодняшнюю нашу задачу в спасении армии. Поэтому я предлагаю избрать главнокомандующим барона Врангеля, отлично знающего наше сегодняшнее положение, имеющего взаимопонимание с англичанами, а главное, точно знающего, что в данной ситуации надо делать.

— Ваше превосходительство, — обратился Драгомиров к Врангелю. — Поскольку на совещании уже дважды — вчера и сегодня — прозвучала ваша фамилия, позвольте нам обсудить вашу кандидатуру без вас.

— Я понял, — ответил барон и, поднявшись, вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как Слащёв сказал:

— Но утвердит ли его Деникин, вы же знаете их натянутые отношения.

— Раз Деникин положился на Военный Совет, он согласится, — сказал Драгомиров. — У кого будут более веские возражения? Что-то молчат наши добровольцы? Александр Павлович?

— А что тут говорить, — пожал плечами Кутепов. — Честно признаюсь, не велика эта честь — собирать разбитые горшки.

— А собирать надо, — усмехнулся председательствующий. — Итак, как я понимаю, других кандидатур нету. Пригласите барона, обрадуем его.

Однако Врангель, по крайне мере внешне, не выказал никакой радости по поводу избрания его главнокомандующим, а сразу поставил жёсткие условия:

— Я встану во главе Белой Армии только после того, как вы согласитесь, что моим главным действием на посту главнокомандующего будет не переход в наступление против большевиков, а только вывод армии с честью из создавшегося тяжёлого положения.

Такое согласие было дано.

— Я готов, господа, — торжественно заявил Врангель.

— Я иду на связь с Деникиным, — сказал Драгомиров. — Идёмте со мной, Пётр Николаевич. А вас, господа генералы, прошу спуститься в зал, присоединиться к остальным и ждать нас.

Вскоре к истомившимся ожиданием офицерам вошли Драгомиров и Врангель, все встали. Драгомиров развернул лист бумаги:

— Господа офицеры, слушать приказ вооружённым силам юга. Параграф первый: генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим вооружёнными силами Юга России. Параграф второй: всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе — низкий поклон. Господи, дай победу армии и спаси Россию. Генерал Деникин.

В зале царила мёртвая тишина. Врангель, поблагодарив всех, закрыл совещание, но попросил задержаться ненадолго генерала Слащёва.

— Доложите, пожалуйста, как дела на перешейке?

— Плохо, ваше превосходительство. У меня всего 5 тысяч штыков. Одно спасает, Красная Армия сцепилась с Махно, на какое-то время забыв о нас.

— С Махно? — удивился барон. — Это любопытно. Выходит, наш вчерашний противник обеспечивает наше предполье?

— Выходит так, ваше превосходительство.

Но это не может продолжаться долго, рано или поздно его сомнут, слишком неравные силы.

— Я понял вас, генерал. В ваше распоряжение поступят Добровольческие дивизии, несколько артиллерийских батарей. Вы должны сделать перешеек неприступным.

— Я готов, ваше превосходительство, — щёлкнул каблуками совсем по-молодому Слащёв. — Красные расшибут нос о мои редуты.

В ночь с 22 на 23 марта от Феодосии рванули в море два миноносца — английский и французский. На корме английского, подняв воротник шинели, стоял генерал Деникин. Понимая состояние своего шефа, генерал Романовский запретил кому-либо приближаться к нему.

Деникин смотрел на удаляющийся во тьме берег, набегающие слёзы застилали глаза, но он не отирал их. Губы его невольно шептали сокровенное:

— Россия... Прощай. Увижу ли я тебя свободной.

Он навеки прощался с Родиной. Внизу глухо стучала машина. Горло сдавливал горький ком. Вдали мигали редкие огни уходящего берега. За кормой бурлила вода, взбиваемая винтами.

10. Успехи и осечки

Деникинский фронт был ликвидирован, и Красной Армии приказано было пешим порядном идти на Польский фронт. И идти, не бездельничая, а устанавливая в каждом селе революционный порядок, в который, по мысли Ленина, входило искоренение махновщины, сбор продовольствия, разоружение населения. За сокрытие оружия полагался расстрел на месте, за мелкие нарушения — штраф, который предпочитали брать не деньгами, а натурой.

С одной стороны, Советская власть не хотела брать деньги, с другой — навеливала их. Именно в эти дни Екатеринославский губчека издал приказ № 154 «Об ответственности лиц, отказывающихся принимать советские денежные знаки»:

«За последнее время в городе наблюдаются отказы торговцами в принятии денежных знаков РСФСР, главным образом крупных купюр последнего выпуска.

Предупреждаю, что отказ в принятии таковых будет рассматриваться как непризнание Советской власти и виновные будут привлечены к ответственности по законам военного времени.

Председатель комиссии Рудаков, Секретарь Волжин».

Чекистские «законы военного времени» хорошо были известны населению. Вождь предусмотрел даже порядок прохождения войск через села. Первыми, понятно, проходят кавалерийские части, производят сбор и ссыпку зерна в поповском или помещичьем амбаре. За кавалерией является пехота, как бы закрепляя Советскую власть на селе. Если село или какая-то волость проявляет явное неудовольствие, то воинской части разрешается задержаться до двух недель для усмирения недовольных. Если же где-то красноармейцы совершат грабёж или насилие, то это следует сваливать на махновцев. В Красной Армии не должно быть грабежей, утверждали вожди, и эта установка пережила их самих. В советской литературе и кино красноармейцы сплошь были замечательными, чуткими людьми, а уж у комиссаров разве что ангельские крылья не вырастали.

Красноармейцы же были не лучше других, они тоже внесли свою кровавую лепту на алтарь Гражданской войны, а уж о чекистах и говорит нечего, за ними горы трупов, по большей части невиновных людей. Дичала страна, лишь землепашец помнил о своём главном предназначении — растить хлеб. Кругом шли бои, трещали пулемёты, рвались снаряды, а он шёл за плугом, засевал поле, и уж тогда только доставал из потайного места винтовку или пулемёт и отправлялся до батьки. Только ему и верили крестьяне, никому более, только в нём они видели своего надёжного заступника.

Именно Махно из всех воюющих сторон провозглашал Вольный Советский Строй, отрицал любую власть и насилие над мужиком, отдавая ему право решать самому свою судьбу. Для того регулярно и собирались съезды трудящихся и повстанцев, решавшие вопросы не только военного, но и хозяйственного и культурного строительства. Собирались при любых, даже самых отчаянных обстоятельствах, порой рискуя жизнью и свободой делегатов.

Поскольку махновская армия всегда формировалась на добровольной основе, то и на этот раз Нестор рассчитывал на быстрый рост отряда. Однако люди уже устали от войны, болезней и многие уклонялись от вступления в отряд. Это злило Махно и под пьяную руку он в Гуляйполе даже пускал в ход плётку:

— Ах, хочешь, чтоб за тебя воевали другие: получай же, получай.

Одного из бывших повстанцев загнал плёткой на реку, на хрупкий лёд и едва не утопил.

Однако, как бы там ни было, начав в феврале с 10 сабель и с двух тачанок, Махно к маю уже имел 2 тысячи штыков и 150 сабель. До этого времени Нестору везло, отчасти потому, что он появлялся там, где его меньше всего ждали, эта внезапность и быстрота обеспечивали ему победу над противником, во много раз превосходящим его по численности.

После расстрела комиссаров и командиров Махно обязательно проводил митинг с рядовыми, на котором подробно и доступно объяснял красноармейцам, за что он борется, и призывал вступать в его отряд под чёрное знамя анархии. Красноармейцы, по большей части вчерашние крестьяне, вполне понимали батьку, соглашались с его вескими доводами и тут же вступали в его Повстанческую Армию.

— Верно гутарит этот батька. Сразу видно, из наших, из мужиков.

Прельщала красных пехотинцев батькина армия ещё и тем, что практически вся была на колёсах, а не месила лаптями степные долгие вёрсты, как это было в Красной да и в Белой армиях.

— Жалет нас батько-то, не то что энти комиссары.

Была эта армия почти неуловимой, поскольку нигде надолго не задерживалась. Покормили лошадей, поели сами что бог послал — и вперёд. А если задерживались на сутки-другие, чтобы отоспаться, то где-нибудь на глухих хуторах, рассылая во все стороны разведчиков, чтобы смогли вовремя предупредить об опасности.

Налетали внезапно, но регулярно на родной Махноград-Гуляйполе, вырубали стражников, пленили какую-нибудь часть. И вечером в театре давали силами собственных актёров представление. Сам глава культпросветотдела армии Антон Матросенко, лихо отплясывая, поёт частушки:

Руки чешутся у хлопцев,

Что не сеют и не жнут.

Где являются махновцы —

Продотрядчикам капут.

Зал живо откликается на содержание: «Капут, капут!»

А Антон, отстучав очередную дробь, продолжает:

Захмурел небосвод.

Появился Троцкий.

Он крестьянам везёт

Только продразвёрстку.

И тут же в пику ненавистному:

Смотрит месяц в окно

И в речную воду.

Едет батько Махно

И везёт свободу.

И опять зал гудит: песня говорит о главном, наболевшем. Она же и вдохновляет:

Я не белый и не красный

Не зелёный и ни чей.

Запрягай коней в тачанку

Атакуем сволочей.

Батька с женой в окружении штабных сидят в ложе и вместе с другими смеются до слёз над Чеховской «Хирургией», где несчастного дьячка играет едва узнаваемый всё тот же Матросенко, гундосящий сквозь слёзы:

— Нам дуракам-то и невдомёк, а вас господь просветил.

— Не рассуждайте, ежели у вас рот раскрыт, — приказывает фельдшер, которого представляет Попов. — Этот легко рвать, этот раз плюнуть...

И когда это «раз плюнуть» оборачивается для дьячка в долгое и мучительное тягание за больной зуб, а для большего эффекта фельдшер ещё упирается коленкой ему в грудь, в зале стоит гомерический хохот. Треск ломаемого зуба едва услышан публикой, хотя для этого за кулисой переламывают сухую дощечку. И фельдшер и дьячок не могут продолжать диалог, которого в этом хохоте никто не услышит, и поэтому играют долгое оцепенение. Дьячок медленно лезет в раззявленный рот указательным пальцем, нащупывая остатки зуба и, дождавшись относительного успокоения зала, слезливо начинает ругаться:

— Паршивый чёрт, понасажали вас иродов на нашу погибель, — и, хватая со стола узелок с гостинцами, который приносил фельдшеру, уходит вон. А фельдшер кричит вслед ему напористо:

— Поругайся мне ещё, поругайся. Мало вас в бурсе берёзой потчевали. Господину Александру Ивановичу Египетскому рвал да и тот никаких слов, а ты что за пава такая. Ништо тебе, не околеешь...

Гудит народ, восхищается игрой артистов: «Ну Антон, ну сукин сын... А Попов-то, Попов...» За спиной Махно появляется Зиньковский:

— Нестор Иванович, от Полог красные идут с артиллерией.

Батька оборачивается к Белашу:

— Виктор, командуй отход.

И вот уже слышно: «Хлопцы, по коням. Пехтура по тачанкам».

В таких положениях Махно старается избегать боя, тем более в родном селе.

Он предпочитает сейчас сам нападать. Внезапно, неожиданно, этим и обеспечивается успех. Хотя бывают и осечки, но не по вине батьки.

Через Екатеринославщину на польский фронт была направлена 1-я Конная Армия, которая по замыслу вождей мимоходом должна была раздавить, рассеять «банды Махно», а если посчастливится, то уничтожить и самого батьку. За последнее деликатное дело взялся сам Феликс Дзержинский.

На военном совете Повстанческой Армии Зиньковский доложил разведданные:

— В Успеновке находится штаб 6-й дивизии 1-й Конной, на ближайших хуторах располагается 11-я конная дивизия.

— Расстояние от Успеновки до этих хуторов? — спросил Махно.

— От 5 до 10 вёрст.

— Ну что ж, надо и Будённого за ус подержать. А? — усмехнулся Нестор. — Как думаешь, начальник штаба?

— Я полагаю, что лучше всего атаковать штаб в Успеновке, — предложил Белаш:

— Я тоже так думаю, — согласился Зиньковский.

— Почему?

— Обычно при штабах караульная рота или батальон. Хозяйственники и прочая обслуга, воевать не очень умеющая. И что не менее важно, обоз с добром и кассой.

— Это уже интересно, — сказал Нестор. — Но делать всё надо быстро и вовремя уходить, поскольку 5—10 вёрст для кавалерии не расстояние.

— Ты считаешь, что 11-я дивизия придёт им на помощь? — спросил Чубенко.

— Обязательно, Алёша. Поэтому — молниеносный налёт и не менее скорый уход. Замешкаемся — будем в кольце. А наши 200 шашек против тысячи сабель никак не потянут.

— А пулемёты?

— При рубке пулемёты молчат.

Чего опасался Нестор, то и случилось. Внезапной атакой Успеновку взяли почти без потерь. Но вместо того, чтоб сразу отходить, пехота накинулась на обоз, где помимо денег оказалось слишком много заманчивых вещей — граммофоны, гармони, шинели, полушубки, обмундирование и даже драгоценности. Как было перед этим устоять бедным повстанцам. Каждому хотелось сбросить своё провонявшее рванье и одеть новые галифе, гимнастёрку, папаху, сапоги со скрипом. Будёновцы, провожая деникинцев, видимо, хорошо обарахлились. Теперь барахлились повстанцы.

Этого времени будёновцам вполне хватило, чтобы окружить Успеновку и начать «рубку» повстанческой пехоты. Махновцы бежали на Туркеновку, бросая собственное добро — пулемёты, винтовки, пушки. И то, что собиралось по крохам в течение четырёх месяцев, было потеряно, рассеяно за каких-то два часа.

Рассвирепевший Нестор, брызгая слюной, орал на уцелевших:

— Вам, суки, как было велено? Ударить и сразу отходить. А вы? Где пехота? Черти с квасом съели. Где пулемёты? Было 60. Сколько осталось? Виктор?

— Десять.

— Где пушки? Вася, язык проглотил?

— Дык все бежали, — кряхтел Шаровский. — Не будешь же по своим.

— Я спрашиваю тебя, сколько бросил?

— Все 12.

— Молодец! Все молодцы, хорошо бегаете. А ты чего зубы скалишь, с чего развеселился? — прицепился Нестор к Чубенке.

— Да я подумал, батька, зря ты решился Будённого за усы дёргать.

Кто-то хихикнул, но тут же смолк под ищущим свирепым взглядом Махно.

— Я те поострю, — поднёс Нестор кулак к носу Чубенке. — Ишь ты, остряк-самоучка выискался.

Однако к вечеру, успокоившись, Нестор пробурчал Куриленке:

— Хорошо, что ты не ввязался, Василий.

— Я подумал, что против кавдивизии бросать наши 200 шашек — самоубийство.

— Правильно подумал. Сколько у тебя осталось?

— Сто пятьдесят, Нестор Иванович.

На следующий день, собрав штаб, Махно уже говорил спокойно:

— Ну что, вояки, хороший урок получили вчера. Ничего, за битого двух небитых дают. Впредь будете батьку слушаться и жизни свои не менять на новые портки. Лева, какие у тебя сведения о Кожине и Москалевском?

— Кожинский отряд где-то в районе Марьевки действует, и там же Москалевский, у него с полтысячи сабель.

— Пойдём к ним на соединение. Большевики опять наступают на те же грабли, так что бойцов нам много поставлять будут. Придёт время, и с Конармией схлестнёмся на равных.

— Подёргаем за ус Будённого, — съехидничал Чубенко.

— А может, и сбреем, — усмехнулся Махно. — Стоит ли из-за осечки нос вешать?

11. Кому с Махно не везёт

Личность батьки Махно интересовала и белых и красных в их самых высоких сферах. Вызвав к себе Слащёва, Врангель допытывался:

— Яков Александрович, что собой представляет этот пресловутый батько Махно?

— Махно, ваше превосходительство, отличный тактик, и в своё время он мне с Май-Маевским немало крови попортил.

— Но посмотрите, что он делает с красными. Он же громит их полки, тем самым косвенно помогая нам.

— Вот именно, косвенно.

— По разведданным, у него трудности с оружием. Что, если на этом нам поискать с ним союза?

— На союз с нами он вряд ли пойдёт, ваше превосходительство. Он ярый анархист и не приемлет никакой власти, на этом и с большевиками разошёлся.

— Если он с большевиками разошёлся, почему бы ему не сойтись с нами, не принять нашей помощи? Насколько мне известно, когда он сражался на стороне красных, они ему оружием не очень помогали. А мы бы помогли. А?

— Не берусь советовать, ваше превосходительство. Но ведь Махно, в сущности, разбойник, хотя, не скрою, очень талантливый.

— Ах, Яков Александрович, в этой войне все были как разбойники. Да, да, если б наши добровольцы вели себя добропорядочно в походе на Москву, мы бы обязательно взяли её. Ну не мне вам рассказывать, что они творили. Порки, казни, пытки. А результат — драп до Новороссийска.

Теперь вот сидим на полуострове, ждём у моря погоды. И заметьте, как это ни смешно, благодаря Махно нас ещё не вышибли отсюда. Так что де-факто он уже наш союзник, теперь осталось оформить это де-юре.

— Можно попробовать, ваше превосходительство, но прежде надо найти с ним точки соприкосновения.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, скажем, его ненависть к Троцкому, к комиссарам, к продотрядчикам.

— Вот это ценная мысль, Яков Александрович, — похвалил барон Слащёва. — На этом мы, пожалуй, сыграем. Надо найти человека для посылки к Махно, кто б его знал в лицо.

— У меня есть такой, ваше превосходительство, он даже, кажется, знаком с ним. Некто Михайлов.

— Вот и отлично.

В Москве вождь революции товарищ Ленин приказал связать его с Дзержинским.

— Феликс Эдмундович, в мае с Украины донесли, что 1-я Конная уничтожила Махно. А вот передо мной сообщение, обозначенное началом июня: у Махно уже 5 тысяч штыков. Кто врёт: 1-я Конная или Харьковские товарищи?

— Не врёт никто, Владимир Ильич. После разгрома под Успеновкой Махно отправился на север Екатеринославщины, объединился с несколькими отрядами повстанцев.

— До каких пор мы будем терпеть этого бандита, товарищ Дзержинский? В ваших руках меч революции.

— Я понял вас, Владимир Ильич.

— Езжайте лично в Харьков и проведите эту операцию сами. Никакой пощады мерзавцу, никаких послаблений. Об исполнении немедленно телеграфируйте.

Между тем на Западном фронте Красная Армия отступала и в начале мая поляки заняли Киев.

Это воодушевило врангелевцев, и они начали наступление из Крыма, надеясь в перспективе соединиться с поляками против общего врага — большевиков.

Повстанцы недалеко от Барвенкова собрали совещание командного состава, на котором избрали новый Реввоенсовет: председателем Махно, его заместителем Белаша, секретарём Хохотву. Поскольку на Украине везде возникали спонтанно повстанческие отряды, причислявшие себя к махновцам, было решено Реввоенсовет именовать «Совет Революционных Повстанцев Украины, махновцев» (СРПУ). Совет состоял из трёх отделов: оперативного, возглавляемого Белашом (члены Махно и Калашников); административно-организационного во главе с Куриленко (члены Каретников и Бондарец) и культурно-просветительного (Буданов, Попов и Матросенко).

Строго разделив обязанности меж отделами, Белаш сказал:

— Товарищи, белые заняли Мелитополь и, как видно из общей обстановки, намерены двигаться дальше на соединение с белополяками. По-моему, пришло время предложить красным союз для борьбы с Врангелем.

— Ты что, Виктор, белены объелся? — спросил Чубенко. — Красные подчистую расстреливают наших пленных, а ты с ними союз заключать.

— Я лишь предлагаю. А мы давайте обсудим. Заключим союз — не будут расстреливать.

— Давайте обсудим, — согласился Махно. — Объединение поляков с врангелевцами, конечно, чревато и для нашей революции.

— Позвольте и нам слово сказать, — поднялся Аршинов, недавно прибывший в отряд с группой набатовцев-анархистов. — Нам представляется так: пусть белые и красные колотят друг друга и когда наконец они ослабнут, наступит наше время диктовать им условия. Тогда, может быть, мы сумеем выговорить у Москвы Свободную Советскую Территорию для проведения нашего анархистского опыта.

— Где же ты мыслишь эту территорию? — спросил Нестор.

— На Украине, разумеется, в любом месте.

— Ох, теоретики, — вздохнул батько. — Всё-то в облаках витаете. Пора на землю спускаться, Пётр Андреевич.

Но идею Аршинова поддержали другие набатовцы — Волин, Теппер: «В самом деле, пора наконец анархистскую теорию претворить в жизнь, хотя бы в отдельно взятой губернии».

— Товарищи, товарищи, — напомнил Белаш, — мы уклоняемся в сторону от поставленного вопроса: идём мы на союз с красными против Врангеля или нет? Ведь он практически уже овладел Таврией. И не сегодня-завтра у нас будет два фронта — на юге с белыми, на севере с красными. Надо решать.

— Вот у нас есть документ, — сказал Нестор, — раздобытый разведчиками. Я предлагаю его заслушать, а тогда и решать. Саша, — обернулся Нестор к Калашникову. — Ознакомь собрание с обращением Дзержинского.

Калашников встал, развернул лист с убористым шрифтом, начал читать:

— Обращение начальника тыла Юго-Западного фронта, наркома внутренних дел РСФСР к крестьянам Екатеринославской губернии в связи с наступлением войск Врангеля и контрреволюционными действиями банд Махно. Братья крестьяне. Вновь опустились на ваши поля старые царские вороны. Уже третий раз белогвардейская нога оскверняет свободную Советскую Украину. Но то, что должно возмутить вас — крестьян это не столько наступление белогвардейцев, сколько преступные подвиги батьки Махно. Этот наглец имел дерзость обвинить рабоче-крестьянское правительство Украины в том, что оно якобы недостаточно защищает рабочих и крестьян, а что его настоящим защитником является он — Махно. Давно уже мы сорвали маску с этого контрреволюционера. Давно сами рабочие и крестьяне могли убедиться по его делам, что он враг их освобождения, что он ненавидит Советскую власть, что он грабит крестьян, как ограбил в Екатеринославе ломбард с оставшимися там пожитками рабочих и беднейшего люда...

Махно вдруг рассмеялся, Калашников поднял глаза от листа.

— Нет, товарищ Дзержинский забыл, что «беднейшему люду» нечего в ломбард нести, лохмотья его там не примут. Ломбард более для буржуев предназначен. Читай, читай дальше, Саша. Извини, что перебил.

— ...Махно живете роскоши от награбленного, — продолжал читать Калашников.

— Во брешет нарком. А? — кинул реплику Чубенко.

— ...Давно честные и сознательные крестьяне отвернулись от Махно, но находятся ещё такие, которые поддаются махновскому обману. Теперь ясно, что Махно — предатель дела рабочих и крестьян, он открыто вошёл в союз с помещиками и контрреволюционерами. Врангель наступает после предварительного сговора с Махно. Вся эта шайка — Врангель, Петлюра, Пилсудский, Махно — составляют одну преступную компанию...

— ...Каждый крестьянин должен содействовать поимке махновцев. Их нужно ловить и истреблять как диких зверей...

— Я думаю достаточно, — перебил чтение Нестор и обернулся к Белашу. — Виктор, ты по-прежнему настаиваешь на союзе с красными?

Начальник оперативного отдела пожал плечами:

— Видно, ещё не время.

— Вот именно. А между прочим, товарищи, мы с этим наркомом вместе в Бутырке вшей кормили. Помнишь, Пётр Андреевич?

— Помню, Нестор. Не раз с ним на прогулках беседовал. Считал надёжным товарищем.

— Пока каторжным был, был надёжным. Стал наркомом — осволочел, — проворчал Махно.

— Да он ведь барона Мюнхгаузена переплюнул в этом обращении, — заметил Волин. — Кто ж поверит в эту галиматью?

— Могут поверить, — нахмурился батько.

— Кто? Крестьяне?

— Потомки, братцы. И только.

В дверях появился Зиньковский, Махно вопросительно взглянул на него: «Ну?»

— Там прибыл посланец от Врангеля.

— Ну вот, накаркал главный чекист, — усмехнулся Нестор. — Давай его сюда, Лева. С чем он пожаловал?

— Можно только догадываться, — сказал Белаш.

В дверях появился стройный блестящий офицер с усиками ниточкой, хотя и с недельной щетиной на щеках, взял «под козырёк».

— Капитан Михайлов, — представился он. — Личный адъютант генерала Слащёва. Штаб главкома генерала Врангеля послал меня к вам для связи. Ваши командиры Володин и Прочан шлют вам привет.

— Они что? В плену?

— Никак нет. Они при нашей Ставке организуют партизанские бригады имени батьки Махно. Финансами и вооружением снабжаются нашей Русской Армией.

— Так. Как тебе это нравится, Виктор? — взглянул Нестор на Белаша. — Не отсюда ли надули в уши Дзержинскому?

— Вполне возможно.

— Если Володин действительно перешёл к белым, то какое он имел право трепать моё имя?

— Это надо его спросить.

— И спрошу. Придёт время, спрошу, сукиного сына. Что ещё у тебя? — спросил Нестор Михайлова.

— У меня послание вам и личный приказ главнокомандующего. Вот.

— Виктор, читай вслух послание, — приказал Нестор, беря себе приказ.

— Атаману Повстанческих войск Махно, — начал читать Белаш. — Русская армия идёт исключительно против коммунистов, с целью помочь народу избавиться от коммуны и комиссаров и закрепить за трудовым крестьянством государственные, помещичьи и другие частновладельческие земли. Последнее уже проводится в жизнь... Усильте работу по борьбе с коммунистами, нападая на их тылы, разрушая транспорт и всемерно содействуя нам в разгроме войск Троцкого...

— Ах, чёрт, — не удержался от восклицания Нестор. — Ведь задают нам то, что мы уже делаем.

— Так точно, — обрадовался капитан Михайлов, сочтя эти слова батьки уже за согласие. — Я своими ушами слышал, как Врангель говорил, что атаман Махно — это его рейдирующий отряд в тылу у красных.

Михайлов думал, что этой подробностью обрадует батьку, но тот наоборот помрачнел того более. А Белаш продолжал чтение послания:

— ...Главное командование будет посильно помогать вам вооружением, снаряжением, а также специалистами. Пришлите своего доверенного в штаб со сведениями, в чём вы испытываете особую потребность. Начальник генерального штаба, генерал-лейтенант Шатилов.

— Выйди, капитан, — сказал Нестор. — Нам надо подумать над ответом.

Михайлов снова козырнул, щёлкнув каблуками, повернулся кругом и вышел. Махно кивнул Зиньковскому, тот понял и вышел вслед за врангелевцем.

— Ну, что скажете, орёлики? — спросил Махно с кривой усмешкой. — Дожили. Мы уже рейдирующий отряд Врангеля. Каково?

— У меня создалось впечатление, что Врангель читал обращение Дзержинского, — сказал Белаш, — и этим приглашением к сотрудничеству хочет окончательное рассорить нас с красными.

— А мы и не собираемся с красными мириться, — заявил Попов.

— Ты говори за себя, Дмитрий, — осадил его Белаш. — За других не ручайся.

— А ты что, забыл, как Дзержинский клеймил батьку?

— Не забыл. Но если равнять белых с красными, последние нам ближе, какие бы они ни были, они тоже революционеры.

— Узурпаторы они, а не революционеры, — зло отрезал Попов. — Я пока три сотни их не нарублю, не успокоюсь. У меня с ними мира никогда не будет.

Все понимали, отчего столь непримирим Дмитрий Попов к большевикам. За эсеровский мятеж, где он был одним из главарей, его заочно приговорили к расстрелу. Именно за этот «заочный расстрел» Попов всегда вызывался рубить пленных большевиков и вёл точный счёт зарубленных им лично.

— Виктор, дай мне картонку, — попросил Нестор у Белаша.

— Какую?

— Ну вон у тебя вроде корочка от книжки.

— Возьми. А зачем она тебе?

Махно ничего не ответил, отмахнулся. И пока штабисты рассуждали, что ответить Врангелю, Нестор сосредоточенно писал что-то на картонке, часто макая перо в чернильницу. Закончив писать, он сунул картонку Белашу:

— Что это?

— Это мой ответ Врангелю. Посланца его повесить. Слышите? Не расстрелять, не зарубить, а именно повесить, а эту табличку — ему на шею. А ты, Теппер, в нашей газете широко освети наш ответ Врангелю, чтобы там в Москве не смели обливать нас грязью.

На картонке было написано: «Никогда никакого союза у Махно с белогвардейцами не было и быть не может, и если ещё кто-нибудь из белогвардейского стана попытается прислать делегата, его постигнет такая же участь. Смерть белогвардейским палачам!»

Белаш прочёл её вслух, Попов воскликнул:

— Верно, батька, я «за» обеими руками.

— Ты лучше иди и помоги Зиньковскому «обеими руками» привести приговор в исполнение, — посоветовал Махно. — И только.

Едва отряд прибыл в Туркеновку и Махно в сопровождении адъютантов направился в волисполком, как к нему подбежал взволнованный Глущенко:

— Батька, я имею для вас важное сообщение.

— Передай его Куриленко, — ответил на ходу Нестор.

Куриленко, шедший за Махно, остановился перед Глущенко:

— Ну что у тебя? Докладывай.

— Товарищ Куриленко, глянь, за моей спиной стоит у столба парень. Видишь?

— Ну вижу. Я его не знаю. Кто это?

— Это Яшка Костюхин по кличке Дурной. Он агент ЧК и прибыл сюда, чтобы убить батьку. Берите его немедленно и внезапно, у него маузер и бомбы.

Куриленко направился к столбу и, поравнявшись с Костюхиным, внезапно обернулся к нему и схватил его за руки.

— Стоять! Не двигаться.

С подоспевшим Глущенко они разоружили Костюхина.

— Федька-сука, предал. Да? — прошипел он на Глущенку.

— А ты как думал, гад? Сейчас поговоришь с товарищем Зиньковским.

Зиньковский, ещё не определившийся с помещением для контрразведки, завёл Костюхина в одну из пустующих комнат волисполкома. Следом шёл и Глущенко. Вынув кольт, он положил его на стол перед Зиньковским.

— Ты что? — удивился тот.

— Как что? Я же с ним, с Яшкой Дурным.

— Новое дело, — наморщился Зиньковский.

Куриленко выложил на стол маузер и две бомбы.

— Это было при нём, Лева. Беседуй с ним. А я пойду батьку обрадую.

— Ну рассказывайте, — сказал Зиньковский, когда за Куриленко закрылась дверь. — Кто начнёт?

— Пусть вон ваш сучара говорит, — со злостью молвил Костюхин. — Он всё это затеял, гад.

— Ты? — удивился Лева. — Фёдор?

— Да я, товарищ Зиньковский. Когда меня в Екатеринославе накрыло Чека и я ждал в подвале расстрела, я услышал от арестантов, что чекисты затевают покушение на Махно. И я сам вызвался на это, чтоб не дать им свершить убийство.

— Кто вас готовил?

— Готовил начальник Екатеринославского ЧК Манцев, но когда я с ним разрабатывал план операции, он мне признался, что это задание самого Дзержинского.

— Т-так, — нахмурился Лев и обернулся к Яшке: — Ну, подтверждаешь свою вину?

— А я при чём?

— Я тебя спрашиваю: ты подтверждаешь, что готовился убить Махно?

— Готовился. А куда деться? Иначе расстрел.

— Помолчал бы ты, Яшка, — сказал Глущенко, — уж я-то знаю, что ты давно был осведомителем Чека и сдал им не одного товарища.

Зиньковский хлопнул тяжёлой ладонью по столу и, встав, прошёл к выходу, открыл дверь:

— Денисенко.

В комнату вошёл боец с винтовкой.

— Вот, забирай этого, — приказал Зиньковский, указывая на Яшку. — Свяжите. Покараульте трохи.

Когда увели Костюхина, Зиньковский, сев за стол, долго молчал, с сочувствием поглядывая на Глущенку, наконец заговорил:

— За то, что ты предупредил покушение на батьку, Федя, это хорошо. Спасибо тебе. Но ты же понимаешь, ты сотрудничал с Чека, а это для повстанца тяжкий грех, за это, сам знаешь, по головке не погладят. Я, конечно, попробую тебя защитить, но...

Телеграмма Дзержинского Ленину заканчивалась горьким признанием: «...С Махно мне пока не везёт».

12. Кто съедает революцию

Вожди революции и высокие красные начальники, клявшиеся на каждом углу в любви к пролетариату, при полной разрухе и нищете в стране, устроили свой быт не хуже царского. Почти у каждого был собственный вагон со спальней, кабинетом и прочими удобствами, личные повара и охрана. Именно из такого поезда комфронта Тухачевский и руководил войной с поляками.

Начало войны было вполне обнадёживающим, уже в конце мая освободили Киев. Первая Конная 8 июня заняла Бердичев и Житомир, конный корпус Гая освободил на правом фланге Минск и Молодечно. Поляки отступали, и к середине августа Красная Армия была в 15 верстах от Львова и в 10 от Варшавы.

В поезде главнокомандующего все ликовали: «Ещё удар и Польша будет поставлена на колени». Повара задумывались над меню для победного пира, сам Тухачевский по карте обозначил направление решающего удара в обход Варшавы конными группами.

Был бы командующий поближе к фронту, видел бы он уставшую, измотанную армию, возможно, решение было бы иным. Но первые победоносные операции вскружили голову молодого 27-летнего комфронта. Не учтена была потенциальная энергия противника, сжатого, словно стальная пружина, и оттеснённого к своей столице. Именно в этот момент ударная группа польского диктатора Юзефа Пилсудского повела наступление на открытый левый фланг Тухачевского и опрокинула его. Окружила главные силы красных и прижала их к Восточной Пруссии.

Телеграфная связь окружённых с главнокомандующим прервалась, они остались без снабжения, без снарядов и патронов, без руководства. Остатки разбитой армии и корпус Гая прорвались в Восточную Пруссию, где и были интернированы.

Эта катастрофа, в дальнейшем тщательно замалчиваемая большевиками, заставила Советское правительство уже 17 августа заговорить о перемирии с Польшей. Тем более что на юге к этому времени Врангель, захватив Таврию, настолько осмелел, что высадил десанты в районе Тамани между Новороссийском и Анапой и под станицей Новониколаевской, в 70 километрах от Т аганрога.

На экстренном совещании Реввоенсовета Повстанческой армии 28 августа в селе Петровское начальник оперативного отдела Белаш, докладывая сложившуюся обстановку, говорил:

— Десант Назарова, по нашим данным, имеет намерение выйти на Дон и поднять там восстание казаков против Советской власти. Мы должны лишить его этой возможности.

— С каких это пор, Белаш, ты стал жалеть Советскую власть, — съехидничал Попов.

— Я анархист и никакой власти жалеть не могу, но и усиливаться белогвардейцам, считаю, мы не должны позволять.

— Хорошенькое дельце, — возмутился Куриленко. — Мы будем бит)> белогвардейца Назарова, а нас в это время сзади будет лупцевать Чаплинская группировка красных.

— Ну а что ты предлагаешь, Василий Васильевич? Ты — бывший красный начдив? Что?

— Я рубака, а ты начальник штаба, оперативник. Думай, — говоря это, Куриленко выразительно взглянул на Махно: а ты, мол, чего молчишь? Нестор вполне понял этот взгляд, сказал:

— Я полагаю, сперва раздолбаем чаплинцев, чтоб не мешались под ногами, потом займёмся Назаровым. Начальник оперативного отдела прав, Врангелю нельзя давать усиливаться, тем более тогда, когда Москва потерпела поражение на западе, не хватало нам ещё одного диктатора в лице барона.

— Но и Троцкий с Лениным тоже не конфетки, — не унимался Попов.

— С ними рано или поздно придётся договариваться, — отвечал Белаш. — А чтоб они были посговорчивее, надо показать им нашу силу и неиссякаемость. Сейчас от Киева до Бахмута, уже не говоря о Екатеринославщине, восстаёт народ. Рано или поздно большевики поймут, что Украине надо дать автономию. Вот тогда они станут искать ту авторитетную в народе силу, с которой можно будет вести переговоры. И зря ухмыляешься, Попов, этой силой будет махновщина. Думаешь, случайно они охотятся за нашим батькой? Ты посмотри, как нас поддерживает народ. А их?

— Хорошая поддержка, ничего не скажешь, — усмехнулся Попов. — У нас 85 боевых тачанок, а за нами скачут ещё 200 крестьянских, чтобы при захвате города пограбить склады с продовольствием и барахлом.

— Ничего. Пусть скачут, — сказал Махно. — Город столетиями грабил деревню, пусть теперь и крестьяне его пограбят.

— Ладно бы продукты и барахло, а то вижу одно: везёт на возу пианино. Спрашиваю: для чего оно тебе? Отвечает: в хозяйстве пригодится. Вот и возьми его за рупь двадцать.

Штабисты посмеялись запасливости крестьянина. Белаш, заканчивая совещание, предупредил:

— Товарищи, по нашим сведениям, в сёлах Грушеваха и Камышеваха находится отряд красных до 200 человек пехоты, до 50 сабель и 20 пулемётов. Наша задача разбить этот отряд, для чего предлагаю выделить из группы пехотный полк, усиленный кавалерией, а в командиры назначить товарища Марченко.

— Я готов, — поднялся Марченко и отчего-то покраснел.

— А потянет он? — усомнился Каретников. — Молод ещё.

— Сколько тебе, Алёша? — спросил Махно.

— Скоро будет восемнадцать.

— Чего вам ещё надо? — заступился Нестор за юношу. — Самый боевой возраст, вон и усы пробиваются. Не робей, Алексей, лупи красных карасей.

Махно знал, что Марченке едва исполнилось 17 лет, и вполне сочувствовал его наивной хитрости: «скоро будет 18», никак не предполагая, что не доживёт отважный кавалерист до своего 18-летия.

— Значит, к завтрашнему вечеру, Марченко, ты должен управиться с красным отрядом.

— Постараюсь.

Однако красные опередили махновцев, они среди ночи приблизились к селу и начали обстреливать его из пушек. Конечно, всех побудили, но Махно приказал Шаровскому:

— Корнеич, не отвечай, не трать снаряды. Пусть пуляют в белый свет как в копейку.

— Да я и сам думал, рассветёт, туман рассеется, увижу цель, тогда и шарахну... Что ж вслепую-то палить.

Но стреляли недолго. Зиньковский выслал разведку, чтоб выяснила, где находится позиция красных и, если возможно, их силы.

— Что они там ночью да при таком тумане увидят? — сказал Нестор.

— Ну не вечно же туман будет, рано или поздно рассеется.

Начало светать, туман, казалось, становился ещё гуще, а разведчиков всё ещё не было.

— Молоко, — заметил Махно, принимая от Трояна повод своего коня. — Гавря, поторопи бригаду, да вели не шуметь.

К Махно подъехал Куриленко, за ним Марченко.

— Зря вы, Нестор Иванович.

— Что «зря», Алёша?

— Зачем сами-то? Неужто я не управлюсь.

Махно догадался, что Марченко воспринял появление батьки, как недоверие молодому командиру.

— Не было б такого тумана, Алёша, я бы не беспокоился. А сейчас всё на ощупь придётся делать. Выступаем двумя группами. Красные где-то близко. Если мы услышим, что ты наскочил на них, сразу пойдём в охват им, в спину. Если мы нарвёмся, и ты услышишь стрельбу, тут же спеши им в тыл и атакуй. Они скорей всего воспримут твоё появление как подмогу себе, этим и воспользуйся — сразу в шашки. Пока сообразят, половину вырубишь. И только.

Махно и Куриленко выехали из села во главе бригады и сразу свернули с дороги, понимая, что именно на ней может оказаться впереди вражеский пулемёт на тачанке.

Туман начал редеть, и тут впереди за белой мутью проявились тачанки. Повстанцы въехали в расположение противника. «Вляпались», — успел подумать Махно, хватаясь за рукоять сабли, и в это мгновение по ним ударили пулемёты.

Первая же очередь свалила обоих командиров — Махно и Куриленко.

— Батьку убили-и-и! — раздался отчаянный крик адъютанта.

И кавбригада от такой страшной новости не рассыпалась, не разбежалась, а наоборот, звеня выхваченными шашками, ринулась в атаку. Если бы кто-нибудь из красной цепи захотел спастись бегством, он не смог бы этого сделать. С тыла налетел отряд Марченко. Не щадили никого, даже тех, кто бросал оружие и поднимал руки. Добравшись до пушек, вырубили всю обслугу.

В какие-то полчаса красная часть перестала существовать.

Марченко подскакал к тому месту, где склонился над Махно Троян, спросил встревоженно:

— Что с батькой?

— Ранен.

— Слава богу, — перекрестился искренне Алексей.

— В ногу. Они вместе с Куриленкой свалились. Обоим досталось по ногам.

— Лишь бы не по головам, — морщась, сказал Махно. — Голова-то одна, а ног две.

— Батько живой, токо ранен, — громко и радостно перекликались бойцы, подъезжая со всех сторон к уцелевшим командирам.

Вскоре появилась батькина тачанка, на облучке сидел Гриша Василевский, на сиденье — встревоженная Галина.

Узнав о ранении Махно и Куриленко, Белаш возмущался:

— Куда их понесло? Было ж сказано с вечера — атакует Марченко. Так нет, явились — не запылились главнокомандующий с заместителем.

Но ещё больше негодовал начальник штаба, узнав, что был вырублен весь красный полк, что никого не оставили в живых. Напустился на Марченко:

— Что это за самоуправство? Кто вам позволил уничтожать всех? Возмутительно!

— Но бойцы подумали, что батько убит, — оправдывался Марченко. — Ну и ожесточились.

— А ты командир или пешка? Почему не остановил?

Алексей отмалчивался, а что было говорить, когда сам приказал: «За батьку всем карачун».

За него неожиданно вступился Зиньковский:

— Что ты напустился на молодого командира, Виктор? В бою выбирать и раздумывать не приходится: не ты его, так он тебя.

— При чём тут это? Человек бросает оружие, поднимает руки: сдаюсь. А его шашкой по голове. А ведь у нас есть приказ Реввоенсовета, запрещающий самосуды.

— Какие самосуды? Шёл бой. Может, ещё скажешь, туда надо адвокатов тащить?

— Ты не передёргивай, Лева.

— Ты вот что, Виктор Фёдорович, армия по сути осталась без главнокомандующего, Махно с Куриленкой выведены из строя. Надо им врача искать, а не пилить молодого командира.

— Где я его возьму, врача-то?

— Как где? В Старобельске есть. Надо скорым маршем идти туда и брать город. А то если будем тянуть, у Нестора с Василием может антонов огонь приключиться. Обезножат мужики, а то и помрут.

— Кто сейчас с ними?

— Галина Андреевна с Феней. Кровь остановили, а что внутри — не знают. Хирург нужен, специалист.

— У тебя есть разведданные, какой гарнизон в Старобельске?

— Да батальон ВОХРа всего, поручи тому же Марченке, он его мигом разгонит. Да побыстрей надо, побыстрей.

Белаш наказывал Марченке:

— Постарайся меньше крови. В плен сдаются — бери, они многие к нам пристанут, убегать будут — не гоняйся. Наша главная задача — достать врачей для батьки и Куриленки.

3 сентября Повстанческая Армия вступила в Старобельск почти без боя. Едва не половина вохровцев изьявила желание стать махновцами, другие во главе с командирами бежали на Луганск. Их и не преследовали. Местные врачи тут же начали оперировать Махно и Куриленку, дивясь почти одинаковости ранений. У обоих были прострелены ноги ниже колен. И чтоб хоть как-то ободрить оперируемых, говорили:

— Счастливчики, что по коленкам не угодило. А эти дырки скоро заживут.

Только одна «дырка» у Махно, пробившая щиколотку, вызывала у врачей озабоченность. Но об этом раненому не обязательно было знать.

Воспользовавшись остановкой в Старобельске в связи с лечением батьки, анархисты-набатовцы провели конференцию, на которой выработали программу действий на текущий момент. Вёл её старейший анархист, сокамерник по Бутырке и друг Махно Аршинов, которого Нестор всегда называл своим учителем.

Сразу по окончании конференции Аршинов пришёл в палату к Махно, лежавшему там с Куриленкой.

— Ну что нового, Пётр Андреевич? — спросил Нестор после первых приветствий.

— Есть хорошая новость, Врангелю не удалось пробиться на Кубань, убрался восвояси в Крым. 1 еперь дело за Назаровым.

— Ну этому Дона тоже не видать. Чёрт, как некстати мы с Василием схлопотали по пуле.

— Пуля всегда бьёт некстати, — улыбнулся Аршинов, присаживаясь на койку к Махно.

— Ну, Пётр Андреевич, рассказывай, что решили?

— А вот читай, — протянул Аршинов бумагу, исписанную чётким красивым почерком. Махно взял лист, пробежал глазами начало, позвал Куриленку:

— Вот слушай, красный командир, что решили на съезде. Это и наша программа: «Принимая во внимание, что Советская власть стала могильщицей революции, что война Советской власти с буржуа и белогвардейщиной не может служить смягчающим обстоятельством в нашем к ней отношении, конфедерация «Набат» призывает всех анархистов и честных революционеров к решительной и непримиримой борьбе с Советской властью и её институтами, не менее опасными для дела социальной революции, чем Антанта и Врангель...» Слышь, Василий Васильевич?

— Не глухой, — отозвался Куриленко. — На своей шкуре всё это испытал.

— А вот и про армию. «Набатовцы считают идеальной формой вооружённых сил революции Повстанческую Армию, организуемую снизу на добровольных началах. Никакая принудительная армия, в том числе и Красная, не может считаться истинной защитницей социальной революции. Она не соответствует сущности революционного дела на внешнем фронте, зато внутри страны является главным оплотом реакции». Не в бровь, а в глаз.

— Это точно, — согласился Куриленко. — Красная Армия в основном воюет со своим народом. Не удивительно, что замороченные красноармейцы так легко переходят к нам. Ты прочитай Аршинову стихи, он нынче заведует культурно-просветительным отделом, пусть оценит.

— Да я ещё только начало написал.

— Ну и что? Зато очень точно к теме анархистской конференции подходит. Андреич, попроси ты...

— А что? Почитай, Нестор, — попросил Аршинов.

— Я ещё не знаю, куда оно выльется, — пытался отвертеться Нестор.

— Ладно, ладно. Народ просит, не ломайся, батька.

— Чёрт с вами. Читаю: нам лукавить не с руки. Видим, как народ страдает. Словно ржа большевики Революцию съедают.

— Всё? — спросил Аршинов.

— Всё. Я же сказал, что только начало.

— Как напишешь, всё опубликуем в нашей газете. И Куриленко прав, это в струе нашей конференции. Будем считать, что ты, несмотря на ранение, принял в ней участие.

13. Опять союз непримиримых

Врангель убрался с Кавказа, отказавшись от плана выхода на Кубань, но на своём левом фланге он продолжал наступление на север и уже подходил к Екатеринославу, всё ещё надеясь на соединение с Пилсудским.

Десант генерала Назарова был разбит махновцами и большей частью пленён. Офицеры, как водится, были расстреляны, но уже не по наитию, как раньше, а по постановлению специальной комиссии по антимахновской деятельности, возглавляемой Галиной — женой батьки.

Пока Махно лечился, армией командовал его заместитель Семён Каретников и, надо заметить, довольно удачно. В сентябре 1920 года Повстанческая армия не потерпела ни одного поражения.

За время лечения Нестор отрастил усы, и Белаш, явившийся наконец с докладом к поправлявшемуся командарму, не преминул заметить:

— Уж не вторым ли Будённым хочешь стать, Нестор?

— А иди ты, — отмахнулся Махно.

— Значит, в генералы захотел, — не унимался Белаш.

— Кончай зубоскалить, давай рисуй обстановку.

— А я не зубоскалю. Вот, читай Слащёвскую листовку, её белые клеят чуть ли не на всех столбах. Особенно подпись посмотри.

Махно взял листовку, прочёл подпись и на мгновение онемел, там было напечатано: «генералы Деникин, Врангель и Махно».

— Вот же с-суки, — выругался Нестор, — провокаторы! Ну если захватим Слащёва, лично изрублю на кусочки.

— Ты б текст-то прочёл, — посоветовал Белаш.

— Н-не хочу.

— Зря. Они там половину программы содрали у нас, обещая самоуправление снизу и землю тем, кто её обрабатывает. Белые хотят тебя окончательно поссорить с большевиками, раз в генералы произвели. И если на то пошло, то мы, Нестор, невольно служим Врангелю, громя красных.

— Но они же сами лезут в драку. Мне Каретник докладывал: передыха от них нет.

— Почему нет? С 16-го по 20-е не нападали.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я полагаю, пока Врангель не разбит, надо искать союза с красными.

— Ты думаешь, они пойдут на это?

— А куда им деться? Пилсудский заставил их подписать перемирие, которое наверняка нарушит, если белые смогут с ним соединиться. Большевикам сейчас не до жиру — быть бы живу: даже твой старый друг Троцкий начал писать в газетах, что, мол, не все махновцы плохие, есть среди них и хорошие.

— Ох, лиса.

— Конечно, лиса. Был бы при силе, по-другому бы разговаривал. Вспомни-ка прошлый год. Только заподозренных в сочувствии к нам расстреливали, не говоря уже о пленных повстанцах.

— А что, Виктор Фёдорович, попробуй связаться с Харьковом, закинь удочку.

— Попробую.

— Аршинову с Теппером скажи, пусть подготовят статью для «Повстанца» на предмет примирения с красными, чтоб совместными усилиями изгнать белых с нашей земли. Глядишь, нам и зачтётся, тогда можно было бы повести разговор об автономии екатеринославщины для устройства Свободной Советской Территории. Должны же мы довести до конца нашу анархистскую идею построения безвластного общества.

— Тут ещё такое дело. У Врангеля есть дивизия имени батьки Махно, которой командует Володин. Возможно, из-за этого большевики и дудят, что мы де в союзе с Врангелем.

— Пришли ко мне Зиньковского.

— Хорошо.

После ухода Белаша, молчавший при нём Куриленко сказал со вздохом:

— Не дадут.

— Чего не дадут? — не понял Махно.

— Строить Свободную Советскую Территорию. Уж я-то их знаю. Говорят одно, делают — другое.

Явившегося Зиньковского Махно спросил:

— Лёва, ты в курсе, что у Врангеля есть дивизия моего имени и ею командует Володин?

— Конечно, в курсе.

— А почему не сказал мне? — разозлился Нестор.

— Ты покамест больной, — нашёлся Зиньковский. — Больных не велено расстраивать.

— Кем?

— Гиппократом.

— Ишь ты, нашёл, кем прикрываться, — понизил тон Махно. — В общем, так, Лева, я не верю, что Володин стал ярым белогвардейцем. Просто в Крыму ему некуда было деваться, и Врангель использовал его, а заодно и моё имя. Отправь к Володину надёжного человека с письмом и предложением переходить на нашу сторону. И, если сможет, пусть приволокёт к нам хотя бы Слащёва.

— У Яшки-вешателя наверняка такая охрана, что захват не реален.

— А я и не настаиваю, я и говорю: если сможет.

Через день к Махно явился Попов:

— Нестор Иванович, Теппер в завтрашний номер газеты набрал статью, в которой едва не целуется с красными.

— Ну и что?

— Как что? Они нам передыху не дают. Вели рассыпать набор.

— Ни в коем случае. Я не большевик, а анархист, а анархизм подразумевает свободу слова и мнений. Забыл, как в Екатеринославе мы разрешали большевикам срамить нас в печати?

— Ну и чем это кончилось? Заговором.

— Это разные вещи: Попов, печать и заговор.

— Но ты понимаешь, что Теппер в этой статье, в сущности, зовёт нас к союзу с большевиками.

— Ну и что?

— Как что? Как что? — возмутился Попов. — Ты забыл, что я в Москве приговорён к расстрелу. Как только заключим союз, явятся чекисты и приведут приговор в исполнение.

— Ну насчёт этого приговора вы сами виноваты с Соболевым. Я же вас куда посылал?

— В Харьков.

— Правильно. А зачем? Чтоб выручить из тюрьмы начальника штаба Озерова с товарищами. А вы рванули в Москву, даже не уведомив меня.

— Потому и рванули, что Озеров с товарищами были уже расстреляны по приказу Ворошилова.

— Вот с Ворошилова бы и спросили. Так нет, вам Ленина с Троцким подавай.

— Но мы же совещались, большинство высказалось за то, чтоб акт возмездия провести в Москве и помасштабнее, чтоб на всю Россию прогрохотало.

— Вот именно «прогрохотали» и больше навредили этим. Не взрывом, конечно, а признанием в авторстве. Кто из вас сообразил сочинить листовку, что, мол, взрыв в Леонтьевском — это месть за харьковский расстрел. Вы же дали след чекистам своим признанием.

— Это всё Соболев придумал.

— Ну вот и подписал приговор, если б только себе, а то ведь всей организации, и тебе и мне. Ты шибко не трусь, Попов. Я уж до скольки раз был вне закона и ничего — живой.

— Значит, и ты к союзу клонишься.

— Выходит, клонюсь, к союзу против Врангеля. Белых прогоним, расторгнем брак с коммунистами.

— Ха-ха, если уцелеешь, — сардонически усмехнулся Попов. Но Махно отшутился с нарочитой весёлостью:

— Не горюй, Митя, если чекисты нас шлепнут, то вместе. А в раю вдвоём веселее будет.

— Ох, не видать нам с тобой рая. На нас грехов много, Нестор Иванович.

27 сентября Белаш связался с Харьковом и договорился с уполномоченным правительства Манцевым о перемирии. Докладывая Нестору о переговорах, отметил:

— Это тот самый Манцев, который готовил Федю Глущенко к покушению на тебя.

— Ну и на каких условиях вы договорились?

— На условиях полной амнистии махновцам и в перспективе, после разгрома Врангеля, положительного решения вопроса о создании автономного района с центром в Гуляйполе.

— Значит, припёрло их, если они даже на это согласились. Обязательно надо оговорить условия освобождения наших хлопцев из тюрем. Где-то у них Алёша Чубенко парится.

— Ещё как припёрло. Мы перехватили телеграмму командующего Южфронта Фрунзе, в которой он признается Москве, что чувствует себя со штабом в окружении враждебной стихии и что настроение масс можно переломить только крупным успехом на фронте.

— И конечно, этот успех ему должны обеспечить махновцы?

— Ты угадал, Нестор Иванович.

— Кстати, ты ещё докажи на Реввоенсовете свою правоту в отношении союза с Красной Армией.

— А ты что, не поддержишь?

— Ты же знаешь, я поддерживаю народ. Как решат на Совете, так и будет.

— Собирай всех командиров, убеждай и не забывай, что ты со своими сторонниками главный ответственный за всё. Когда думаешь провести Совет?

— Да хоть послезавтра. Тянуть нечего. Мы договорились с Манцевым обменяться делегациями по три человека. Кого бы ты рекомендовал послать в Харьков?

— Я бы посоветовал Буданова, Хохотву и Клейна. Но ты сперва реши главный вопрос — согласие штабарма и Реввоенсовета на этот союз, а потом уж предлагай делегатов на переговоры. И чтоб они поехали обязательно с проектом договора, чтоб было отчего танцевать в Харькове.

— У меня уже есть наброски.

— Вот и отлично.

Махно оказался прав, для многих командиров сообщение о союзе с красными, которых только что били в хвост и в гриву, явилось взрывом разорвавшейся бомбы. Зашумели дружно:

— Это же предательство! — крикнул Иван Пархоменко. — Вы что тут с ума посходили? Они же наших хлопцев без суда расстреливают.

— Что хлопцев? Детей наших и жонок не щадят.

— Батька, ты чего молчишь? Скажи слово.

— Я нынче не у дел, братцы. У вас есть главнокомандующий, с ним и решайте.

Попов торжествовал и не скрывал этого, у Белаша даже мелькнула мысль: «Его работка». Противники союза накинулись на главнокомандующего:

— Семён, ты чего молчишь?

— А чё говорить-то, — выдавил из себя молчун Каретников.

— Как «чё»? Как «чё»? Ты за союз с красными или нет?

Семён долго молчал, видимо, надеясь, что его оставят в покое, но штабарм и Реввоенсовет не спускали с него глаз. Покряхтев, пробормотал:

— Сволочи они.

— Кто? — чуть не хором спросили раздосадованные командиры.

— Большевики.

— Ну вот, — вскричал обрадованно Пархоменко, — и главнокомандующий против союза.

Белаш, слушая эту перепалку, наконец не выдержал, вскочил и заговорил с возмущением:

— Вы что? Хотите опять на шею народа посадить царя с генералами, или польских панов? Мне большевики тоже не родня, но сегодня у нас нет другого союзника против Врангеля. Вы сами выбрали нас в Совет повстанцев революционной Украины, значит, доверили нам руководство повстанчеством. А когда дело дошло до исполнения решения Совета, вы на дыбы. Вы — командиры, а что тогда говорить о рядовых махновцах? Если не доверяете избранному вами Совету, отправляйте нас в отставку и избирайте другой.

Белаш сел, на бледном лице его выражалась решимость: или — или. После долгой паузы и перешёптываний поднялся Куриленко:

— Вот что, товарищи повстанцы, скажу честно, меня тоже тошнит от большевиков, впрочем, как и Белаша и батьку. Но, если мы сейчас отклонимся от союза с ними, завтра может быть поздно. Врангель снюхается с поляками, там ещё, глядишь, добавится и Румыния, и мы получим такую гремучую смесь, что вспомним Деникина как родного дядю. Я предлагаю поддержать решение Совета, а тех, кто будет против, считать союзниками Врангеля.

— Ого-о-о, — раздалось от двери.

Выступление Куриленко переломило настроение колеблющихся. Белаш немедленно провёл голосование за одобрение союза с Красной Армией. Одобрили почти единогласно, отказался голосовать Пархоменко, воздержался Попов. Ох, печёнкой он чуял, старый анархист-террорист, откуда нагрянет беда и, наверно, не раз пожалел, что принародно хвастался по пьянке: «Зарублю 300 коммунистов, тогда успокоюсь». Зарубил уже 190, помогая Голику, но за это никакой амнистии от Москвы ждать не приходилось.

После этого без каких-либо трений избрали делегацию в Харьков, — как и советовал ему накануне батька.

Распуская совещание, Белаш, предупреждённый заранее Нестором, сказал:

— Товарищей Куриленко и Каретника прошу задержаться ненадолго.

Когда все вышли, Махно сказал с лёгким упрёком:

— Что ты, Семён, бе-ме, так и не сказал ничего путного. Конечно, знаю я, в битве ты орёл, но в разговоре... В общем, так, отныне главнокомандующим будет Куриленко, а Каретников — командармом. Ты не обидишься, Семён?

— С чего бы?

— Ну и молодец, — похвалил Махно. — Понимаешь, главкому придётся ехать подписывать договор, который составят наши посланцы в Харькове, а ты с твоей «говорливостью» заговоришь союзников.

— Тем более непримиримых, — усмехнулся Белаш.

— Ты верно заметил, Виктор. Опять у нас шаткий союз непримиримых. Ты — начальник оперативного отдела. Свяжись с врангелевскими махновцами, предупреди, чтобы раньше времени не высовывались, напротив, являли бы Врангелю полное миролюбие. И лишь по нашей команде выступили бы разом. Тогда он мигом уберётся в Крым.

На следующий день Белаш докладывал Нестору:

— Пархоменко уехал со своими хлопцами.

— Ну, вольному воля.

— Это будем считать дезертирством ?

— Не стоит, Виктор. Я вполне понимаю его. И не осуждаю.

14. Первый приказ

К 18 октября Повстанческая Армия заняла позицию между 13-й и 14-й Красными Армиями от Чаплина до Синельникова. По приказу Махно Белаш отправил всем командирам-махновцам, завербованным Врангелем, приказ: повернуть оружие против белых.

Сидя в хате и морщась от боли в ноге, Махно слушал доклад Белаша, кому тот отправил приказ:

— Володину, Яценко, Савченке, Самко, Голику, Чалому. Кстати, последний занимает позицию перед нами.

— Хорошенькое дело, махновцы на махновцев, — прокряхтел Махно. — А где Володин?

— Володин далеко, в тылу под Никополем, видно, белые ему не очень доверяют.

— Володин-то выступит, а вот в Яценке и Савченко... я что-то сомневаюсь.

— Почему?

— Очень уж они лизоблюдничали перед Врангелем, нахваливали его в своих листовках: чуть ли он не спаситель России. А Чалого надо уговорить миром, не дело начинать со своих.

— Да я послал ему приглашение явиться на наш Совет вместе с начальником штаба, от твоего имени, конечно.

— Ну и правильно. Меня он скорее послушается. А как решили в штабе разделить нашу армию?

— Мы разделили её на 4 группы, из которых 3 оперативные и 1 резервная. Первой группой командует Марченко, и начштаба у него Тарановский.

— Численность?

— Три пехотных полка и два кавалерийских. Это 3 тысячи штыков, 1000 сабель и 100 пулемётов. Примерно такие же силы у 2-й группы.

— Кто командует?

— Петренко, начштаба Щусь.

— 3-й группой командуют Забудько и Огарков.

— Кто на резервной группе?

— Каленик с 2 тысячами штыков и Кожин с пулемётным полком и 500 сабель.

— Сколько у него пулемётов?

— 600 и все поставлены на тачанки.

— Вот это сила. Артиллерия?

— Три полных батареи.

— Когда заседание Совета?

— Примерно через час.

— Я не смогу, Виктор, нога разболелась, хоть волком вой. Пусть там командарм Каретников меня представляет. С Харьковом связывался?

— Да, говорил с Куриленко, он подписал договор. Вот с четвёртым пунктом они тянут, говорят, что вернёмся к нему после разгрома Врангеля.

— Конечно, большевикам не в струю этот пункт о Свободной Советской территории.

— Куриленко говорит, что-де всё согласовано с Москвой, дело за Украинским правительством, божатся, что вот-вот подпишут.

— Кто ж поверит в большевистскую божбу? Ну да ладно, влезли в кашу, надо расхлёбывать, после Совета сразу ко мне, расскажешь, что решили.

На Совете, где были почти все командиры, штабарм и многие анархисты, в президиуме сидели Белаш и, как всегда, молчаливый Каретников. Основным докладчиком выступил Долженко:

— Главным провокатором в повстанческом движении оказался Врангель. Его ничтожная кучка вылезла в июне из Крыма, и как чума расползлась по северной Таврии и Екатеринославщине, захватив и западную часть Таганрогского округа. Но вскоре он выдохся, поскольку Врангелю не удавалось провести мобилизацию местного населения. И тогда, зная об авторитете батьки Махно, Врангель стал усердно распространять информацию, что де Махно является его союзником, дошло до того, что заочно объявил батьку генералом и стал слать к нам делегатов. Первый же явившийся по приказу батьки был повешен. Конечно, Врангель знал об этом, но всё равно упорно добивался привлечения махновцев на свою сторону, продолжая под своими призывами печатать рядом со своей фамилию батьки. Первым ему удалось завербовать Володина, действовавшего в Крымских горах со своей группой и, видимо, поверившего лживой пропаганде белых. По выходу из Крыма Врангель вместе со Слащёвым привлёк на свою сторону многие наши разрозненные отряды. На своей территории он не преследовал махновцев, а наоборот, давал деньги, оружие. Это сбило с толку народ, население стало вступать в полки белых, искренне полагая, что вступает в армию Махно. Вот у меня две листовки, подписанные Яценком и Савченко, призывающие вступать в Русскую армию, которая несёт свободу и в которой сражаются махновцы во главе с батькой. Ну как?

— Надо расстрелять провокаторов, — зашумел зал.

— Вот так, товарищи, усиливался в Таврии Врангель, обманывая народ, пятная честное имя Нестора Махно, — продолжал Долженко с пафосом, клеймя вчерашних товарищей, предавшихся белогвардейцам, и вдруг замер на полуслове. В зал широко распахнулась дверь, и перед Советом предстал улыбающийся Чалый с белогвардейским капитаном.

— Ты? — удивился Долженко. — Как? Откуда?

— Оттуда, — кивнул за спину Чалый. — Явился по приглашению Белаша со своим начальником штаба. Прошу любить и жаловать.

— А за что тебя любить прикажешь? — крикнул кто-то из командиров.

— Да, да, — поддержали другие. — Расскажи народу о своём предательстве.

— Товарищи, — попытался вмешаться Белаш. — Я вызвал Чалого на совещание, а не на суд. Вы что? Я по приказу батьки...

Но Белаша вроде и не слышали.

— Ничего, пусть повинится перед товарищами.

— Иди сюда, — пригласил Долженко, имея намерение уступить Чалому трибуну. — Кайся.

— Послушай, Семён Никитич, — обратился Белаш к Каретникову. — Ты хоть уйми их... Я же вызвал Чалого... Он пришёл, а они его...

Но Каретников, словно и не слышал Белаша, он воззрился на белогвардейского капитана, и в его сузившихся глазах полыхала ненависть. Вдруг, не говоря ни слова, Каретников рванулся из-за стола, подскочил к капитану, сорвал с него погоны и, ухватив за горло, стал душить. Белаш кинулся за ним, крикнув:

— Помогите кто-нибудь, — и ухватился сзади за Каретникова, пытаясь оттащить его.

Только вмешательство Зиньковского и Гавриленки помогло вырвать несчастного из рук командарма.

— Лёва, уведи капитана к батьке, — попросил Белаш. — Видишь, на Каретнике чёрт верхом поехал. Уведи от греха.

Зиньковский увёл капитана, возбуждённый зал шумно обсуждал случившееся.

— Тоже мне порядочки, бросаться на делегатов...

— Какой он к чёрту делегат, белогвардейская рожа.

— Надо было не вмешиваться, пусть бы Семён придушил его...

— Пусть спасибо Белашу скажет...

— Каретник вообще не выносит золотопогонников. Чалый-то должен был это знать, а то: «мой начальник штаба, прошу любить и жаловать». Ну Семён и взыгрался.

Чалый, видимо, несколько сконфуженный происшедшим, уже стоя за трибуной, никак на мог начать рассказ свой о своём «предательстве».

— Ты что, язык проглотил? — крикнули из зала.

— Давай исповедывайся.

— Вы ушли из района, — наконец начал Чалый, — а нас как линялых зайцев гоняли красные, кого ловили, убивали без суда. Но вот фронт приблизился, красные отступили, а Врангель объявил, что он в союзе с Махно. Мы долго не верили, но он стал показывать приказы за подписью батьки, откуда нам было знать, что они фальшивые. И мы ж знали, что батька красными объявлен вне закона. Значит, с кем же ему быть? Ну и поверили Врангелю, а он стал посылать к нам начальников штабов, давать деньги, оружие, сёдла. Как же нам было от всего этого отказываться?

— Ну будет, Чалый, — остановил его Белаш. — Теперь ты знаешь, что мы в союзе с красными поднимаемся на Врангеля. Ты с ним или с нами?

— Что за вопрос, Виктор Фёдорович. Если б с ним — разве б я пришёл сюда. Конечно, весь мой отряд поступает в ваше распоряжение и начальник штаба тоже. Он хоть и офицер, но тоже из крестьян. Хлопцы как узнали, что Врангель брехал насчёт батьки, тут же и заявили: «Все идемо до батьки».

— А зачем притащил этого золотопогонника? — спросил Каретников.

— Так, Семён Никитич, ведь он же всю фронтовую обстановку знает. Он же десяти «языков» стоит. А вы на него так.

— Ну что, товарищи, — обратился к залу Белаш. — Чалый всё объяснил, и мы, я считаю, должны поверить своему товарищу.

— Ото всё ясненько, — сказал Долженко. — С кем такого не случалось?

Нашему брату-махновцу и от белых и от красных перепадало на орехи.

Командиры дружно проголосовали за прощение Чалому, а отсутствующим «злодиям» Яценке и Савченке — расстрел. Попадутся когда-нибудь, а приговор уж вот он — готовенький.

Когда Белаш после Совета вошёл в хату к Махно, то увидел почти мирную картину. Нестор, разложив прямо у себя на кровати карту, слушал объяснения врангелевского капитана:

— ...Донская группа генерала Абрамова, имея 15 тысяч штыков и кавалерийский корпус Морозова — 9 тысяч сабель, занимает линию от Мариуполя через Михайловку и Покровское до Мечетной, — водил капитан пальцем по карте. — Это расстояние примерно 160 вёрст.

— А кто стоит в Гуляйполе? — поинтересовался Нестор своим любимым уголком.

— В Гуляйполе группировка Донского корпуса.

Увидев вошедшего Белаша, Нестор махнул ему рукой:

— А, Виктор? Греби сюда, слушай свежую информацию и мотай на ус. Давай, капитан, дуй дальше.

— Первая армия генерала Кутепова в составе 2-х армейских корпусов имеет 20 тысяч штыков и 10 тысяч сабель, занимает Екатериновку, Новониколаевку и Григорьевку.

— А где дроздовская дивизия? — спросил Белаш.

— Дроздовская вот — от Синельникова на Петровское и Илларионово до Днепра.

— А марковская?

— Марковская от Екатеринослава вниз по Днепру до Александровска.

В это время в дверях появился Каретников, капитан испуганно смолк, настороженно косясь в его сторону.

— Ну, чего замолчал? — напомнил Махно и, догадавшись о причине, успокоил: — Это мой командарм. Подключайся, Семён, очень ценные данные у капитана.

Каретников молча сел на табурет, стоявший у стены около двери.

— И только? — спросил Махно. — Двигай ближе к карте.

Но Каретников махнул рукой: мне, мол, и здесь хорошо.

— Продолжай, капитан, продолжай, — сказал Махно. — Где корниловцы находятся?

— Стрелковая корниловская с 6-й конной дивизией Барбовича занимает позиции от Александровска до Никополя, — заговорил капитан потухшим голосом.

— А так называемые махновцы?

— Махновцы в основном в резерве у Кутепова. Они составляют...

В это время открылась дверь и в горнице появился мужчина в кожанке, перетянутый портупеей. Мужчина имел небольшие усики, добродушную улыбку. Взял под козырёк, представился:

— Бела Кун, член Реввоенсовета Южфронта, — и протянул руку Каретникову, оказавшемуся ближе к двери. Семён вскочил, принял рукопожатие, но, поскольку он молчал, его представил Махно:

— Это наш командарм Семён Каретников.

— Очень приятно, — сказал Бела Кун и шагнул к Белашу, протягивая руку.

В дверях у порога остались стоять трое: два адъютанта гостя и Александр Клейн, прибывший вместе с членом Реввоенсовета.

Высокий гость крепко пожал всем руки, не исключая и капитана, которого Махно представил:

— Пленный офицер, штабист — мешок ценных сведений.

— О-о, — широко улыбнулся Бела Кун, — в таком случае я его забираю в наш штаб. Вы не возражаете, товарищ Махно?

— Берите, — вздохнул Махно, покорённый вежливостью высокого гостя, от которой давно отвык.

Бела Кун оглянулся, кивнул адъютанту:

— Проводите капитана в мою машину.

Вслед за уведённым капитаном как-то незаметно выскользнул и Каретников.

— Товарищ Махно, я привёз вам приказ командующего Южфронтом товарища Фрунзе, — сказал Бела Кун.

Махно разорвал пакет, вынул приказ.

— 20 октября 1920 года, 17 часов. По имеющимся данным разведки, противник главными силами начал отход в район — Александровен, Пологи, Мелитополь. Приказываю:

Первое: повстанческой армии поступить с 24 часов 21 октября в непосредственное моё подчинение.

Второе: не позднее 24 октября прорваться в тыл противника, двигаясь на Орехов, и далее в тыл мариупольской укреплённой позиции, разоружая и дезорганизуя тылы противника — захватывать штабы, разрушать железные дороги, отрезать бронепоезда.

Третье: в момент разгара нашей решающей операции, которая начнётся не позднее 30 октября...

Во дворе один за одним хлопнули два выстрела. Махно, прервавший чтение на полуслове, взглянул вопросительно на Белаша.

— Я сейчас узнаю, — поднялся тот, но в дверях явился испуганный адъютант Бела Куна, растерянно доложил:

— Его застрелили.

— Кто? — нахмурился Бела Кун.

— Вот... товарищ, — адъютант кивнул на входящего Каретникова.

— Зачем вы так? — спросил Бела Кун с упрёком. — Он бы нам пригодился.

— Так надо, — выдавил Семён, проходя к своей табуретке, стараясь не смотреть в сторону Нестора, без того чувствуя на себе его испепеляющий взгляд.

Наступившую тяжёлую паузу решил разрядить Клейн:

— Нестор Иванович, я привёз подписанный советской стороной договор.

Махно машинально принял от Клейна бумагу, хмуро просматривал текст, казалось, даже не вчитываясь в него.

— Ну что ж, товарищ Махно, — заговорил Бела Кун. — Желаю вам успеха. До свиданья, товарищи.

Едва за ним закрылась дверь, как Махно, схватив костыль, стоявший у кровати, запустил его в Каретникова. Семён едва успел от него уклониться.

— Ты что?! Чёрт хромоногий, сдурел?!!

— Прочь с моих глаз, сволота, иначе пристрелю, — закричал Нестор, хлопая руками по постели, словно ища свой маузер.

15. По тылам

Безмотивный расстрел капитана вышел боком Каретникову. Махно приказал снять его с поста командарма. Понимая заслуги и ценность Каретникова как командира и тактика, Белаш спросил Нестора:

— А куда ж его?

— Куда хочешь, — отрезал Махно. — Хоть на живодёрню.

— А кто ж тогда поведёт армию ?

— Ты.

— Я? — удивился Белаш. — Но я же оперативник.

— Вот и начнёшь эту операцию.

— Тогда я Каретника беру к себе в заместители, — как можно твёрже сказал Белаш.

— Что тебе Гавриленки мало?

— Он штабной работник.

— Ладно, бери кого хочешь, — отмахнулся Нестор. — Сколько у тебя в рейд намечено?

— Группы Петренко и Забудько, это шесть тысяч штыков, две с половиной тысячи сабель и два батальона пулемётного полка.

— А Чалого куда?

— Он в Новониколаевке, мы двигаем туда, и он к нам там присоединяется.

— Так, слушай приказ: вы должны по частям уничтожать синельниковскую группу, в состав которой входят дроздовская, марковская дивизии, а так же Донской конный корпус Морозова. Главное направление — на Александрове к, оттуда — на Орехов, а там прыжок к Гуляйполю. Буду ждать твоих реляций.

— Постараюсь, Нестор Иванович.

— Постарайся, Виктор, не должны мы перед ними ударить лицом в грязь. Хорошо бы первыми выйти к Перекопу. Эх, чёрт, не вовремя меня продырявили.

— А когда тебя вовремя дырявили? — усмехнулся Белаш.

— Это точно, — улыбнулся через силу Нестор. — Всегда не ко времени. Но нынче что-то плохо зарастает, в кость угодило. Красные обещают какого-то доктора прислать, знатного. Может, поможет, а то и оттяпает поаккуратнее.

Согласно приказу КомЮжфронта Фрунзе, Повстанческая Армия под командованием Белаша выступила 22 октября в 4 часа утра. Было темно, холодно, с низких туч сыпал нудный дождь.

— Добрый хозяин в такую погоду собаку не выгонит, — ворчали бойцы, рассаживаясь по тачанкам.

— Говори спасибо, что грязь не месить.

— Да, в моих дырявых чоботах самый бы раз.

Более сознательные, дымя цигарками, материли Врангеля, виня во всём чёрного барона: «Шоб ему повылазило».

Рейд в тыл белых был обеспечен переходом на сторону повстанцев Чалого, занимавшего участок фронта у Новониколаевки. Так что пересекли линию фронта без выстрелов и потерь, наоборот, с прибылью в две с половиной тысячи штыков. Именно это обусловило первые, сравнительно лёгкие победы. Вечером в Михайлове-Лукашеве повстанцы окружили два полка дроздовской дивизии. В какие-то полчаса полки были разгромлены, офицеры расстреляны, в плен сдалось около 4 тысяч рядовых, тут же влитых в Повстанческую Армию. На 8 орудий пополнилась артиллерия.

На рассвете, 23 октября, напали на станцию Софиевку, куда только что прибыл 2-й Дроздовский полк, и солдаты ещё не успели высадиться из вагонов да и не спешили высаживаться под дождь и снег.

Но когда по эшелону ударили пулемёты и пушки повстанцев, солдаты высыпались горохом, многие убегали под пулями прямо в степь.

Белаш призвал к себе Чубенку, только что по договору с большевиками освобождённому из тюрьмы, приказал ему:

— Возьми хлопцев из железнодорожников, забейте паровозами входные стрелки, чтоб не выпускать бронепоезда. Да побыстрей. Если отстанешь, двигай на Александровск.

На следующий день, рано утром, был атакован Александровск, здесь довольно упорное сопротивление оказали марковцы и 7-я кавдивизия белых, но атака во фланг кавалерии Марченко решила дело в пользу повстанцев.

Штаб 1-го корпуса белых едва успел выскользнуть из города в сторону Ново-Григорьевки, сопровождаемый убегающими остатками кавдивизии. Не давая врагу опомниться, повстанческая кавалерия ворвалась в Ново-Григорьевку, изрубив часть марковцев и взяв в плен 500 кавалеристов.

Вечером влетевших в Камышеваху повстанцев встретили радостные крики:

— Наши! Ура-а-а!

Оказалось, что здесь базировался сформированный Врангелем отряд махновцев под командой Яценки, заочно осуждённого Советом к расстрелу.

Яценко пытался бежать, но его поймали свои же и притащили в штаб к Белашу:

— Берите злодия.

— Ну что, Яценко, помнишь как Тарас Бульба спрашивал Андрея: «Не помогли тебе твои ляхи?»

— Не помню, — просипел Яценко, зверовато косясь в сторону Каретникова, расстёгивавшего кобуру. Перехватив его взгляд, Белаш обернулся, всё понял.

— Погоди, Семён. Не здесь. Дай хоть приговор огласить.

— Оглашай, — глухо ответил Каретников, доставая маузер.

— Яценко, постановлением совета Повстанческой армии батьки Махно, ты за предательство и распространение листовок, порочащих честное имя Нестора Ивановича, приговорён к расстрелу. Всё. Выходи во двор.

Расстреляв во дворе Яценко, Каретников вошёл и сказал:

— Его группу передать Чалому.

Белаш усмехнулся, подумал: «Не может отрешиться от должности командарма», но вслух согласился:

— Да, разумеется.

— И немедленно на Орехов.

В Орехове, захваченном практически без потерь, получили приказ командюжа Фрунзе: «...Командарму Повстанческой продолжать энергичное выполнение поставленной ранее задачи, двигаясь в направлении Орехов, Большой Токмак, Мелитополь и далее, громить тылы противника (штабы, обозы, связь, железные дороги)... и по возможности 29 октября овладеть Крымским перешейком».

— Эк он скачет, — проворчал Каретников. — Не поймал — ощипал.

— Это как сказать, — не согласился Гавриленко. — Он даёт направление на Орехов, а мы уже тут. Так что не поспевает за нами товарищ Фрунзе.

В Орехове Белаша застал телефонный звонок Махно, начал он с ругачки:

— Чёрт побери! Полдня ловлю вас. Дерменжи надо втык дать за такую связь. Безобразие!

— Слушаю, Нестор Иванович, — сказал Белаш.

— Это я тебя слушаю. Докладывай, как дела?

— Покуда хорошо. Тьфу, тьфу не сглазить бы, — в нескольких словах Белаш обсказал успехи группы.

— Как там Каретник?

— В каком смысле?

— В самом прямом, боевом.

— Отлично, Нестор Иванович.

— Передай ему командование и гребись ко мне.

— Значит он опять командарм? — обрадовался Белаш.

— ВРИД пока, так ему и скажи: временно исполняющий, чтоб не очень задавался. Куда нацеливает вас Фрунзе?

— На Большой Токмак. А что?

— Вы не плохо шагаете. Я доволен. Может, всё же отвернёте на Гуляйполе. А?

— Надо посоветоваться.

— А я что тебе плохой советчик?

— Нет, что вы. Но с вридом-то надо... может, вы ему сами скажете.

— Я с тобой советуюсь, ты пока командарм.

— Как у вас с ногой?

— Ты зубы не заговаривай, отвечай, возьмёшь Гуляйполе?

— Постараюсь, Нестор Иванович.

— Витя, я тебя прошу, я туда сразу Ставку перенесу. Понимаешь? На Родине у меня и нога болеть перестанет. Выдели особую группу для этого, назначь командиром Чалого, он, замаливая грехи, будет землю рыть. Да, ещё приятная новость — Володин выступил против белых от Никополя, пытается разгромить Кутепова.

— Ну, этот зверь опытный, — сказал Белаш.

— Да, конечно, — согласился Махно. — Будем надеяться пробьётся. Оставляй за начштаба при вриде Гавриленку и давай в Ставку. Тут без тебя всё замерло.

Каретников спокойно выслушал сообщение о своём назначении ВРИД командарма, но, приняв командование, тут же, наперекор батькиному совету, сказал:

— Группа Чалого пойдёт на Токмак, а Гуляйполе пусть берёт Гавриленко. Всё.

От Орехова до Новониколаевки было 50 вёрст строго на север, по степи, и Белаш уже решал задачу, как туда добираться, когда в штабе появился весёлый Марченко:

— Товарищи командиры, вам часом генеральский автомобиль не нужен?

— Где ты его взял?

— У белых отобрал. Катаются, понимаешь, по степи два полковника с генералом. Мы их остановили, генерал как гаркнет: «Кто такие? Какой части?» Я ему кажу: «Махновцы». Не верит дурень, пришлось маузером убеждать. Так нужен вам автомобиль? А то на него уже Петренко зарится.

— Конечно, нужен, — обрадовался Белаш. — Мы с Василевским на нём в Новониколаевку махнём. Батько зовёт. Спасибо, Алексей, выручил, в самый раз подоспел.

— То не я, товарищ Белаш, то генерал, — усмехнулся Марченко.

Гавриленко перед посадкой, хихикнув, предупредил:

— Гляди, Виктор Фёдорович, не завёз бы он вас к Кутепову, беляк всё же.

— Ему что? Жить надоело? — отвечал Белаш, застёгивая пуговицы на полушубке.

— Кланяйтесь батьке, скажите завтра к завтраку мы ему Гуляйполе преподнесём.

— Не болтай, — осадил его Каретников. — Не поймал — ощипал.

Взяв с собой Василевского и двух ординарцев с пулемётами, Белаш помчался на север в генеральском автомобиле, восседая рядом с водителем-беляком, одетым во всё кожаное.

ВРИД решил проучить самонадеянного начальника штаба и, едва отъехал Белаш, приказал ему:

— Бери полки Ищенки, Сафонова и Клерфмана, ступай на Гуляйполе, — и не отказал себе в удовольствии подкусить: — Да не оставь батьку без завтрака.

— Будь спок, Никитич.

Не мог Семён так скоро забыть и простить Нестору костыль, брошенный ему в лицо: «Чёрт колченогий, мог запросто морду разбить. И из-за чего? Из-за какого-то капитанишки».

Однако вскоре выяснилось, что против Врангеля воюет только Повстанческая Армия, союзница — Красная Армия не спешит вступать в бой с белыми.

— Эге. Нашли дурней, — кряхтел Семён Каретников. — Ты вот что, Гавриленко, коли начальник штаба, придумай отговорку для Фрунзе, чтоб он не очень-то понужал нас. Где ж его Первая и Вторая Конные?

— Они через Днепр никак не перескочат. Идя с польского фронта, грабиловкой занялись, в Первой Конной, в дивизии шлёпнули комиссара.

— Ого, знать, допёк он их.

— Ну большевики построили эту дивизию у железной дороги вроде для смотра. Подогнали два бронепоезда, навели все пулемёты, и Ворошилов объявил: «Если не выдадите зачинщиков, всё будете сейчас расстреляны!» Вот так целую дивизию к расстрелу присудили.

— Откуда это тебе известно? — нахмурился Каретников.

— Я же начштаба, Семён Никитич, всё обязан знать. Фрунзе-то рассчитывал этими Конными армиями отсечь белых от Крыма, чтоб не дать им утянуться туда. Задумка-то хорошая, а исполнение? Случись всё по этому плану главкома, как бы хорошо получилось. Мы б с севера давили золотопогонников, Конные армии с юга. А после дорога в Крым была бы открыта. А теперь что?

— Что?

— Врангель в Крым утекает, теперь на перешейках грядёт великое побоище. А комюжу мы составим телеграмму, что боеприпасы у нас на исходе, а оно так и есть, что люди и кони вымотались. Мы за 4 дня почти 200 вёрст по тылам прошли.

— Хорошо. Составляй и проси пушки и траншейки, на Перекопе понадобятся.

16. Штурм Перекопа

Лампа, поднятая почти под потолок, хорошо освещала карту полуострова на стене и стоявшего возле неё Фрунзе. За столом сидели командармы, комкоры и несколько начдивов, на самом краю — ВРИД командарма Повстанческой Армии Каретников со своим начальником штаба Гавриленко.

— Итак, товарищи, нам не удалось разгромить врага из-за неразворотливости товарищей Будённого и Миронова, — говорил Фрунзе. Если б Конные армии действовали так же стремительно, как Повстанческая Армия махновцев, победы была бы у нас в кармане. Однако случившееся не поправишь, пусть это будет вам уроком, товарищ Будённый. Надеюсь, навели порядок в 6-й дивизии?

— Навели, товарищ комфронта, расстреляли более сотни мародёров, — доложил, привстав, Будённый.

Фрунзе повернулся к карте:

— Полуостров Крым соединён с материком в трёх местах, товарищи. С западной части Перекопским перешейком, вот он. Это, пожалуй, единственное естественное соединение Крыма с материком. Ширина перешейка от 8-ми до 23-х километров, длина около 30. Вот здесь, на юге, насыпан так называемый Турецкий Вал, длина его 11 километров. Здесь, согласно разведданным, сосредоточены у белых основные силы, сотни пулемётов, артиллерия. Более того, со стороны Каркинитского залива подтянуты боевые корабли, которые будут тоже обстреливать наши атакующие колонны. Здесь будет, пожалуй, самое жаркое место. И я решил поручить это вам, товарищ Блюхер, вашей 51-й дивизии.

— Наверное, стоило бы провести хорошую артподготовку, товарищ комфронта, — сказал Блюхер.

— Стоило бы. Но где взять тяжёлые орудия? Пока их доставят из тыла... Время не терпит, хотелось бы сделать подарок к 3-й годовщине Октября, товарищи — освободить от белогвардейцев Крым. Вам, товарищ Блюхер, мы выделяем броневики в подмогу вашей пехоте.

— Но с Турецкого вала белые видят степь на 10 километров, у них каждый клочок пристрелян, — сказал Блюхер.

— Знаю. Поэтому лучше начать атаку утром в тумане, и не забудьте, у них ещё до Турецкого вала несколько линий обороны. Более того, после Турецкого вала — хорошо укреплённые юшуньские позиции. Чтобы облегчить лобовую атаку дивизии Блюхера, махновцы через Сиваш должны выйти на Литовский полуостров. Товарищ Каретников, какими силами вы располагаете?

— У меня 3 тысячи сабель и 450 пулемётов на тачанках.

— Вы поступаете в распоряжение командарма-6 товарища Корка, вместе с вами через Сиваш, на захват плацдарма на Литовском полуострове, идут 15-я и 52-я дивизии. Захватав полуостров, мы сможем угрожать с тыла Турецкому валу, а с фронта Юшуньским позициям противника. 52-я сразу поворачивает в тыл Турецкому валу, 15-я двигает на Юшуньские позиции вместе с махновским корпусом. Далее, чтобы не дать белым возможность подкинуть помощь с восточного участка, 4-я армия товарища Лазаревича начинает атаку на Чонгарский полуостров одновременно с Блюхером.

— А где находимся мы? — спросил Будённый, подкидывая ладонью холёный правый ус.

— И Первая и Вторая Конные, а также кавалерийский корпус Каширина находятся во второй линии. После того как 4-я армия пробьёт брешь в обороне противника, вся конница устремляется в неё и быстро растекается по полуострову, гонит противника к морю. Вам, товарищ Будённый, поручается захват Арабатской стрелки, учтите, там три линии обороны, вот и поручите её 6-й дивизии.

— Прорубимся, — сказал командарм.

— Тут всё ещё от ветра будет зависеть, — заметил Корк. — Если ветер с востока будет, поднимет воду в Сиваше до 2-х метров, никто не пройдёт, ни пехота, ни конница.

— Будем надеяться, что ветер нам будет помогать, подует с запада.

— Дай-то бог, как говорится.

— Всё равно на всякий случай, товарищ Каретников, попытайтесь мостить переправы.

— Из чего?

— Из всего, что подвернётся, — доски, плетни, солому, брошенные избы. Всё под колёса тачанок. После прорыва Юшуньских позиций махновцы устремляются на Евпаторию, будённовцы — на Симферополь и далее на Севастополь.

Возвращались к своему лагерю в темноте.

— Подмораживает, — заметил Гавриленко. — Ударил бы покрепче мороз, чтоб Сиваш заледенел.

— Вряд ли заледенеет, вода-то в нём солёная. Если и будет корочка, так коням только ноги изранит.

— Хороший мужик комфронта. Похвалил нас перед другими. А ты, Никитич, помнится, был против союза с красными.

— Ну, был, — согласился Семён.

— А теперь, видишь, дерёмся бок о бок, — не отставал Гавриленко. — На самые ответственные участки посылает. Значит, доверяет. Верно?

— Верно, верно, Петя, — согласился Каретников. — Может, вместе пролитая кровь и примирит нас.

— Это естественно. Давно пора. Чего нам делить-то?

«Делить-то есть чего, — думал Каретников. — Но ведь и впрямь сколько можно враждовать? Пора всё миром решать. Народ устал от войны, должны же это и большевики понимать.

Первая попытка Повстанческой армии пройти Сиваш 5 ноября не удалась, вода была слишком высокая, пришлось вернуться с полдороги.

Очищая липкую и вонючую грязь с сапог и шинелей, повстанцы матерились и ворчали:

— Себе небось по сухому дорогу выбрали, а нам эти хляби вонючие.

— Не завидуй. Там зато пулемётов тьма. Лучше уж хляби вонючие, чем свинчатка жгучая.

6-го ноября подул наконец ветер с северо-запада, холодный, режущий, и в 10 часов вечера в ледяную просоленную грязь ступили первые бойцы. С трудом вытягивая ноги, проваливаясь, подсклизаясь, падая и вставая, они шли во тьме, разрезаемой отблесками прожекторов на западе. Это с Турецкого вала противник прощупывал перешеек в ожидании атаки.

Скорость движения по Сивашу была черепашья, в час одолевали 1,5— 2 километра и на Литовский полуостров вышли где-то около двух часов ночи. Промерзшие, окоченевшие, злые, готовые зубами рвать врага. И сразу же вступили в бой, понимая, что отступать некуда. Только вперёд. Но и белогвардейцы были настроены решительно: лучше умереть в бою, чем отступить. Здесь дралась дроздовская дивизия, закалённая в боях и отличавшаяся стойкостью.

Почти одновременно с началом сражения на Литовском полуострове пошла в атаку на Турецкий вал 51-я дивизия Блюхера, а в 60 километрах на восток 4-я Армия ринулась на штурм позиций Чонгарского полуострова.

Этой одновременностью Красная Армия лишала Врангеля возможности маневрировать резервами, которых у него почти не оставалось.

Однако барон сразу оценил угрозу от десанта, явившегося внезапно на Литовском полуострове, и тут же связался с командиром конного корпуса Барбовичем:

— Генерал, какими силами вы сейчас располагаете?

— У меня четыре с половиной тысячи сабель, 10 бронемашин, 150 пулемётов.

— Все силы немедленно на Литовский полуостров, и всех красных до единого сбросьте в Сиваш.

— Но, ваше превосходительство, а как же Юшунь?

— Разве вы не понимаете, что этот десант и есть главная угроза Юшуню и Турецкому валу. Немедленно атакуйте и сбрасывайте его в Сиваш. Об исполнении доложите.

А между тем на Литовском полуострове шло ожесточённое сражение, продлившееся без передышки полсуток и измотавшее обе стороны. С огромным трудом махновцы и красные отбили краешек полуострова в семь километров шириной и глубиной в три километра. На Сиваше сменился ветер, вода стала прибывать, окончательно отрезая красным дорогу назад, а главное, надежду на помощь, на присылку патронов, воды и пищи. Всех мучила жажда, голод. Самые отчаянные ползали по отбитым у врага траншеям в поисках воды. Махновцы отыскали колодец, к которому смогли приблизиться с конями лишь с наступлением темноты. Поили коней, пили сами солоноватую, невкусную воду, грызли сухари.

После шестичасовой передышки в темноте уже 52-я дивизия двинулась на выполнение своей основной задачи — атаке с тыла на Турецкий вал. 15-я стала готовиться к движению на юг на Юшуньские позиции.

Но в ночь на 9-е белые подтянули кавалерию и ранним ненастным утром начали атаку на левый фланг 15-й дивизии, красноармейцы дрогнули и побежали.

Каретников на глазок, по плотности катившейся с юга лавы, определил её численность:

— Не менее четырёх тыщ, — и обернулся к адъютанту: — Матвей, живо к Фоме. Строим «пирог».

Адъютант помчался к Кожину. Каретников оглянулся на своих конников, крикнул тягуче:

— Хлопцы-ы-ы, к бою, — и с места пустил коня на рысь.

Командир не выхватил саблю, не выхватывали свои и его кавалеристы, догадываясь о задуманном. Приблизились к пулемётному полку Кожина, обходя его по касательной. И уже от него, переводя коней та мах, ринулись навстречу белой кавалерии, сверкающей клинками.

Земля дрожала и гудела от топота тысяч копыт двух лав, несущихся навстречу друг другу. Сзади махновской лавы, не отставая, вытягиваясь в скоке, мчались тачанки. На передней стоял во весь рост Фома Кожин и орал понятную своим команду:

— Хлопцы-ы-ы. Творим грязь!

До столкновения лавин оставалась какая-то пара сотен метров, и тут Каретников махнул, высоко вскинув руку, и махновская конница, разделившись на два потока, поскакала в стороны, заворачивая назад, освобождая поле кожинским тачанкам. А те, следуя за командирской, тут же развернулись веером, выставив навстречу белой коннице 200 пулемётных рыл.

Все двести застрочили, поливая свинцом атакующих. Впервые ряды были мгновенно скошены, из валящихся коней и всадников образовалась куча, непреодолимая для следующих. Ржали, визжали раненые кони, на карачках, на брюхе расползались уцелевшие, спасаясь от свинцового ливня — «начинки» махновского «пирога».

В какие-то полчаса конный корпус генерала Барбовича был разгромлен, рассеян, потеряв едва ли не половину своего состава.

15-я дивизия перешла в наступление.

Именно в этот день, 9-го ноября, в Гуляйполе из Харькова прибыли Куриленко и Буданов, подписывавшие договор с большевиками о союзе против Врангеля.

Поздоровавшись с ними, Махно в нетерпении спросил:

— Ну как там с 4-м пунктом, решили наконец?

— Ещё нет, — отвечал Куриленко. — Но я перед самым отъездом был у предсовнаркома Раковского и спросил его об этом. Он ответил, что идёт согласование с Москвой и вопрос будет решён с часу на час положительно. Так и сказал: «Будет вам территория для построения Свободного Советского строя». Я просил: «Где?» «Да в вашем, — говорит, — разлюбезном Александровском уезде хотя бы».

— Скорей бы уж, — вздохнул Нестор. — Осточертело — война, война. Крестьяне по земле стосковались. Мне им уж в глаза смотреть стыдно.

— Ох, нагреют они нас опять, — сказал Василевский.

— Не каркай, — покосился Нестор на адъютанта. — Не твоего ума дело.

Однако ничего с собой не мог поделать Василевский-Чайковский, и когда 13 ноября наконец-то пришли телеграмма от Семёна Каретникова, сообщавшая о полной победе над Врангелем, и вслух была прочитана в штабе, он словно холодной водой окатил торжество командиров:

— Всё! Конец нашему союзу с большевиками. Прикончили белых, теперь за нас возьмутся.

— Григорий, — поморщился Нестор. — Тебе не надоело молоть?

И не догадывался батько, что менее чем через две недели начнёт сбываться «молотьба» его адъютанта.

17. Большевистская «благодарность»

14 ноября в Харькове состоялось заседание ЦК партии большевиков Украины, на которое прибыли из Москвы Лев Троцкий и Леонид Серебряков. Трибун революции с самого начала подмял местных товарищей:

— Все, товарищи. Покончили с белыми, пора кончать с этим махновским развратом. Товарищ Яковлев, вы подписывали этот пресловутый договор с махновцами?

— Да, Лев Давыдович. Я и товарищ Фрунзе, но мы подписывали только военную его часть. Политической не касались.

— Ну и правильно. О каком политическом союзе может идти речь с анархистами. Кстати, товарищ Раковский, у вас тут в Харькове анархисты чувствуют себя слишком вольготно. Вы не находите?

— Но договор же, надо хоть как-то внешне исполнять его.

— Но теперь всё. Военная часть его исполнена, Врангель разбит. Немедленно арестуйте всех анархистов и в первую голову небезызвестных Волина, Попова — по этому последнему давно на Лубянке пуля плачет.

— Но они члены махновской делегации, — сказал Яковлев.

— Не имеет значения. Договор расторгнут, и им пора на Лубянку к Феликсу. И потом, в чём дело, товарищи? Почему вы до сих пор не можете ликвидировать этого бандита?

— У него большая охрана. Уже пробовал Манцев, посылал двух. Неудачно.

— Пусть пошлёт десятерых, да с бомбами, хоть одному, да удастся наконец. Вы поймите: Махно — это их флаг. Ликвидируем его, и махновщина постепенно сойдёт на нет, растает как утренний туман.

На этом совещании ЦК товарищу Яковлеву было поручено продумать план уничтожения своих вчерашних союзников. Товарищам Раковскому и Минину вменено было держать постоянную связь с Реввоенсоветом для обсуждения военных действий против Махно.

Вечером Троцкий связался по телефону с Фрунзе и, сообщив ему о решении ЦК, порекомендовал:

— Корпус махновцев не должен выйти из Крыма, товарищ Фрунзе. Кстати, где он у вас находится?

— В районе Евпатории.

— Постарайтесь подтянуть туда наиболее надёжные части и по назначенному часу, лучше ночью, разоружить махновцев, а потом расстрелять.

— Я хочу вызвать к себе командира корпуса с начштабом. Начать с них.

— Согласен. Это разумное решение — отсечь голову. А мы здесь с Махно постараемся разобраться. И этого нельзя откладывать, Михаил Васильевич. У махновцев слишком много сочувствующих среди красноармейцев, особенно в Первой Конной. У нас есть сведения, что сибирские партизаны по прибытии к Крыму пытались соединиться с махновцами.

— Мне докладывали об этом. Но махновцы их не приняли, сославшись на договор с нами.

— Тогда не приняли, сейчас могут принять. И пожалуйста, товарищ Фрунзе, не делайте глупостей как с врангелевцами 11-го числа.

Фрунзе был обескуражен напоминанием о его обращении к врангелевцам от 11 ноября. Тогда разгромленные части белых панически бежали на юг, преследуемые Конницей красных и повстанцев, сдавая почти без боя города и посёлки. Он — главнокомандующий фронта, чувствуя себя уже победителем, решился на благородный жест, обратясь к побеждённым: «Я, главнокомандующий Михаил Фрунзе, обращаюсь к вам, побеждённые, ко всем, от рядовых до лиц высшего комсостава, я гарантирую вам полное прощение в отношении всех поступков, связанных с гражданской борьбой, при условии немедленного разоружения и сдачи в плен. Всем, кто пожелает покинуть Россию, мы не будем препятствовать, при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России. А желающим остаться будет предоставлена возможность трудиться на благо Родины».

Обращение было передано по телеграфу, его приняли на всех станциях. Оно вызвало в стане белых искру надежды: «Какое благородство!»

Но не суждено было Фрунзе долго ходить в благородных. На следующий же день от Ленина пришла гневная шифрограмма: «Только что узнал о вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлён непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо обеспечить взятие флота и не выпускать ни одного судна; если же противник их не примет, то нужно расправляться с ним беспощадно. Ленин».

Вождь указал главнокомандующему его место: «обеспечивай невыпуск» и «расправляйся беспощадно». Именно об этой «глупости» напомнил Фрунзе Троцкий, о «непомерной уступчивости» классовым врагам.

Но если обращение Фрунзе услышали все или почти все, то ленинскую шифрограмму читали один-два человека (командующий и шифровальщик), и поэтому многие сдавались, часто целыми подразделениями, особенно молодёжь, вчерашние студенты и гимназисты, не искушённые в жизни и поверившие в благородство Фрунзе: «Мы прощены!»

Получивший выговор от вождя товарищ Фрунзе через сутки повернул на 180 градусов и приказал топить все суда, отплывающие из Крыма, а сдающихся в плен немедленно расстреливать без суда и следствия. Чтоб не заваливать трупами набережные, обречённых связывали, вывозили в море на баржах и, шаландах и там расстреляв, сбрасывали в море. Их, поверивших большевику, было расстреляно не одна, не две, а десятки тысяч.

Дошла очередь и до махновцев. В штаб корпуса пришла телеграмма за подписью Фрунзе:

«Командир корпуса товарищ Каретников, прошу вас прибыть в Ставку вместе с начальником штаба для отчёта и согласования дальнейших действий».

— Какие ещё там действия, — проворчал Семён. — Мы своё дело исполнили, теперь за ними черёд.

Однако, поворчав, приказал Гавриленке:

— Готовь, Петро, документы для отчёта и прикажи взводу охраны седлать коней.

Собрав командиров, Каретников сообщил о вызове к командующему:

— Кожин, Петренко, Марченко, остаётесь на хозяйстве.

— Ты, Никитич, всё же связался бы с батькой, — посоветовал Марченко.

— Да связь отчего-то прервалась. Попробую дозвониться из Ставки.

— Товарищ главком, махновцы прибыли, — доложил Фрунзе по внутренней связи комендант.

— Примите у них оружие и препроводите в мою приёмную.

— Но с ними ещё взвод охраны.

— Сколько?

— 24 человека.

— Их направьте в казарму и там потихоньку разоружите. Всё.

Фрунзе вызвал адъютанта, тот возник у порога.

— Сейчас подойдут махновцы, сразу же вежливо и корректно препроводи их ко мне, а сам тут же свяжись с чекистами, предупреди, чтоб были наготове. И найди Кутякова.

Вошедших в кабинет Каретникова и Гавриленко Фрунзе встретил, стоя за столом.

— Рад приветствовать героев Сиваша, — сказал он с теплотой в голосе. — Прошу садиться, товарищи. Хочу вас порадовать, мы готовим представление вас к наградам.

— Спасибо, — сказал Каретников.

— Как расположился корпус?

— Хорошо, — отвечал Каретников. — Мне бы, товарищ Фрунзе, связаться с нашей Ставкой с Гуляйполем.

— О чём речь? Внизу зайдёте в отдел связи, скажете, я приказал, и мигом вас свяжут с батькой. Ну-с, — Фрунзе взглянул на свои наручные часы, и Каретников подумал: «Куда-то торопится».

— Вы приготовили отчёт?

— Да, — ответил Гавриленко, расстёгивая полевую сумку.

— Какие у вас потери?

— Убитыми и ранеными — 30 процентов, — сказал Гавриленко, извлекая из сумки тетрадь и подавая её Фрунзе.

— Да? — недоверчиво протянул главком. — А вот у Блюхера 85 процентов.

— Оно и понятно, они шли в лоб на Турецкий вал, — заметил Каретников. — Если б не подоспела 52-я, Блюхер уложил бы и все 100 процентов.

Фрунзе улыбнулся краешком рта, дав понять, что вполне оценил остроумие комкора, и опять взглянул на часы.

— Понимаете, товарищи, меня ждут на митинге в одном из полков. Давайте встретимся вечером, часиков эдак, — опять взгляд на часы, — в семь. Годится?

— Годится, — сказал Каретников, поднимаясь со стула. — Я пока свяжусь с Гуляйполем. Идём, Петро.

— Да, да, скажите там, я приказал.

За ними закрылась дверь, Фрунзе вздохнул с облегчением. Взял графин с водой, стал наливать в стакан, почувствовал, как дрожит рука. Успел подумать: «Только этого не хватало» — и услышал приглушённые хлопки. Опытным ухом уловил: стреляют. Ударил ладонью по звонку — раз, другой. В дверь влетел бледный адъютант.

— Ну что там?

— Пришлось стрелять прямо на лестнице, товарищ главком.

— Почему? Я же велел им в подвале.

— Но во время ареста Каретников набросился на Пивоварова и чуть не задушил.

— Размазни — не чекисты.

Из-за спины адъютанта явился Кутяков.

— Вы меня вызывали, Михаил Васильевич?

— Да. Займись их охраной. И пожалуйста, меньше шума. Красноармейцы нас не поймут, привлеки контрразведчиков, они знают, как это делается.

25-го ноября к вечеру, вскоре после отъезда Каретникова, в деревню Замрук приехали три конноармейца.

— Эй, хлопцы, где ваше начальство?

— Убыло утречком по холодку.

— Куда?

— До комфронта.

Конноармейцы выразительно переглянулись.

— Я говорил, раньше надо было, — молвил один с досадой.

— Так кто ж знал. Чёрт, действительно ерунда получается.

— Надо предупредить тех, кто остался за него. Хлопцы, кто за него?.. Ну штаб ваш где?

— Та вон та хата с ракушечника. Там мабудь Петренко да Марченко.

Конноармейцы подъехали к хате, слезли с коней, привязали их к тачанке. Пошли в хату. Старший из них с усами аля-командарм постучал пальцем и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь.

— Можно?

— Входите, добры люди, как раз к ухе поспели, — сказал Марченко.

— Спасибо, хлопцы, за приглашение, но у нас дело срочное, безотлагательное. Кто у вас за старшего назначен?

— Да мы тут вроде все сейчас старшие. Вот это Петренко с усами не хуже твоих, это Фома Кожин командир пулемётного полка... А впрочем, вы часом не шпионы? — прищурился с усмешкой Марченко.

— Что вы, хлопцы. Тут такое дело, братки, получен приказ сегодня ночью разоружить и уничтожить ваш корпус.

— Как? За что? Чей приказ?

— Приказ комфронта Фрунзе, братцы. Вы что, не заметили, как вас со всех сторон обложили красными полками?

— А ведь верно, — сказал Кожин. — А я-то гляну в бинокль, дивлюсь: и чего они расшагались? Оно вон что.

— Ведь это ж чистой воды предательство, — возмутился Марченко. — Вот суки, и ведь командира отозвали, для отчёта вроде.

— Да погано, братцы, погано, — сказал Белочуб. — Выходит, Семёну с Петром в Джанкое капкан приготовили.

— Выходит, так, — согласился Петренко. — Ну, что будем делать? Драться?

— Нет, хлопцы, треба тикать до батьки, — сказал Кожин. — Они наверняка сегодня же на Гуляйполе нападут, а у батьки там если есть 300 сабель, так хорошо.

— Верно, пробиваемся до батьки, — поддержал Марченко.

— Ну спасибо, ребята, что предупредили, — сказал Петренко конноармейцам.

— Да не за что. У нас многие за вас болеют, та пикнуть не смеют. Наш взводный как узнал о часе атаки, так и послал нас: предупредите махновцев и пароль велел передать на эту ночь.

— Какой? — спросил Марченко.

— Одесса. И вам лучше правиться на шоссе Симферополь — Перекоп, там, в деревне Джума-Аблам, 7-я кавдивизия стоит, вроде ваши знакомцы.

— Точно. Мы с ними перед Сивашом в одной деревне стояли.

— Атам глядите. На Литовском, кажись, чисто, а на Перекопе 1-я дивизия в карауле. Ваши знакомые места, проскочите.

Фрунзе не ложился спать в эту ночь. Что ни говори, а расстрел махновского комкора прямо в штабе взволновал его. Теперь он ждал звонка от командарма-4 Лазаревича, которому накануне передал в подчинение махновский корпус, а заодно и секретный приказ о его ликвидации.

Видимо, после всех этих волнений, после полуночи у главкома разболелся желудок, он достал из стола пачку соды, налил стакан воды, всыпал ложечку соды, размешал, выпил. Вскоре боль стала затихать. Взглянул на настенные часы, шёл третий час. Подумал: «Ну, наверно, начали. К утру должны управиться». Но вскоре раздался резкий звонок телефона. Фрунзе схватил трубку. Далеко на конце едва слышалось:

— Товарищ комфронта, а их уже нет.

— Кого? — не понял главком.

— Махновцев.

— Где же они?

— Ушли.

— Когда? Куда?

— Местные жители говорят: ещё с вечера. Вроде на север.

— Раз-зявы, — выругался Фрунзе и звонком вызвал адъютанта.

— Пришли ко мне Кутякова и скажи связистам, пусть соединят меня со штабом 7-й кавдивизии. Да побыстрее.

Скоро явился Кутяков — помощник командующего. Узнав о случившемся, выругался и сказал уверенно:

— Это предательство, Михаил Васильевич. Какая-то сволочь им сообщила.

— Ты думаешь?

— Я уверен. Более того, догадываюсь — кто.

— Кто?

— Кто-нибудь из будённовских, там много им сочувствующих.

— Будённому надо усы повыдергать.

Он-то при чём? Он рубака. Это скорее вина членов Реввоенсовета Первой Конной Ворошилова и Щаденко.

Резко зазвонил телефон, Фрунзе взял трубку.

— Товарищ главком, на проводе штаб 7-й кавдивизии.

— Где начдив, Мишин?

— Он отдыхает.

— Разбуди и побыстрее — это Фрунзе.

Через длинную паузу в трубке послышался низкий прокуренный голос:

— Начдив-7 слушает.

— Проспал, начдив, махновцев.

— Почему? Не проспал.

— Так где они?

— Часа полтора тому проследовали на север колонной.

— Почему не задержал?

— Не имел права, товарищ главком. Они шли с паролем.

— Тьфу, — невольно сплюнул Фрунзе. — Велика ли колонна?

— Версты на три. Такую, товарищ главком, дивизией не задержишь. У них около 20 пушек и несколько сот пулемётов и сабель тыщи две-три. Не то что дивизии — корпусу рога сломают.

После разговора с 7-ой кавдивизией Фрунзе приказал связаться с командиром 3-го кавалерийского корпуса:

— Товарищ Каширин, немедленно поднимайте свой корпус, догоняйте колонну махновского отряда и уничтожьте его.

— Не могу, товарищ главком.

— Что значит «не могу»? — спросил с грозой в голосе Фрунзе.

— Михаил Васильевич, кони вымотаны вусмерть, их минимум три недели откармливать надо, мы ж только что с карательной экспедиции вернулись. Вы бы там насчёт фуража...

Фрунзе бросил трубку, на дослушав Каширина. Потом связался с командармом-6 Корком. Объяснил ему ситуацию, спросил:

— Август Иванович, как вы думаете, кто их может задержать?

— Гнаться на наших одрах за ними бесполезно, в этом Каширин прав. И вообще, Михаил Васильевич, из крымских соединений вряд ли найдётся на них надёжная сила.

— Почему?

— Ну как? Бойцам-то махновцы — вчерашние товарищи по оружию. Кто же на своих пойдёт?

— Тут вы, пожалуй, правы. Август Иванович.

— Поэтому пусть выскакивают из Крыма, а вы свяжитесь с 4-й дивизией Тимошенко и с интербригадой Матэ Задки на мелитопольщине. Они с Каретниковым кашу из одного котелка не ели.

— А если поручить 1-й дивизии на перешейке?

— Они скорее пойдут по своей старой дороге — Литовский полуостров и Сиваш. А у нас на Литовском пусто.

Лишь к утру связисты наконец нашли начдива-4 Тимошенко и соединили с главкомом.

— Товарищ Тимошенко, как и ожидалось, махновцы вновь нарушили договор с Советской властью и сейчас корпус Каретникова, обманным путём уходя из Крыма, направляется к своему атаману Махно. Ваша задача на допустить этого. Приказываю встретить мятежный корпус и уничтожить.

— Есть встретить и уничтожить, — отвечал по-военному Тимошенко. — Какие у них силы?

— Примерно тыщи две сабель, около трёхсот пулемётных тачанок и с десяток орудий. Интербригада Матэ Залки у вас?

— Да, вот сам Залка со мною рядом.

— Передайте ему трубку.

— Я слушаю вас, товарищ Фрунзе, — послышался баритон венгра.

— Товарищ Залка, вы поступаете в подчинение Тимошенко и имеете боевую задачу — уничтожить мятежный корпус махновцев.

— Есть уничтожить мятежников, товарищ главком. Спасибо за доверие.

Фрунзе, поморщившись, положил трубку и потянулся к стакану. Кутяков услужливо подхватил графин, стал наливать воду.

— Болит?

— Болит. Выдвинь ящик, Ваня, достань соду.

— Лечиться надо, Михаил Васильевич, — в который уже раз посоветовал Кутяков.

— Когда, Ваня? Сам видишь, ни минуты покоя.

18. До последней минуты

Доклад начальника контрразведки Зиньковского о разоблачении целой группы террористов, присланных Чека для ликвидации Махно, не понравился Нестору:

— Какие у тебя доказательства, что они посланы Чека?

— Все семеро признались на беседе.

— Знаю я твои «беседы», на них и бочка признается, что она сноха Петлюры.

— Обижаешь, Нестор Иванович, а агенты у меня для чего? Именно благодаря им я этих бомбистов и заарканил.

— Кем были посланы?

— Манцевым.

— Опять Манцев?

— Опять. Что делать, у них, чекистов, работа такая.

— Чёрт его знает, — наморщился Нестор, — у них там, в Харькове, левая рука не знает, что делает правая.

— Что-то не верится, — хмыкнул Зиньковский.

— Что не верится? Рыбин только что говорил по телефону с Раковским, тот сказал, что уже подписан четвёртый пункт договора, что вопрос о вольной Советской территории решён положительно. Аты: «не верится».

— Дай бог нашему теляти волка съесть.

— Ну и где ж твои «бомбисты»?

— Там, где им и положено быть.

— Ладно. Вижу, хлеб не зря едите, — проворчал Махно, и было непонятно не то в похвалу, не то в упрёк. Зиньковский не стал уточнять, понимая состояние батьки, не хотевшего верить в очередное предательство большевиков и лелеющего мысль о «Свободной Советской Территории». Ну никак не хотел батька лезть на ссору с большевиками, и даже прибывших на гуляйпольщину продотрядчиков не стал расстреливать, а призвав к себе старшего из них, сказал:

— У нас, голуба, принято за всё платить. У вас есть деньги платить за хлеб? Нету.

— Но у нас разнарядка, товарищ Махно, выгребать излишки.

— Хлеб лишним, брат, никогда не бывает. Это тот же товар, за него платить надо. Вот ты кто по профессии?

— Я металлист, слесарь.

— Ну вот, мы с тобой почти коллеги, я был литейщиком. Тебе за работу платили?

— Платили. А как же?

— Мне тоже платили. Почему же мы не должны платить крестьянину, товарищ? Он что, у бога телёнка съел?

— Но это ж для армии, товарищ Махно.

— Ну и что? Чем же мы тогда будем отличаться от бандитов, если станем у мужика отбирать его добро, мол, для армии?

— А что ж я скажу начальнику тыла?

— Так и скажи, мол, на заготовку деньги нужны. А прибудешь с деньгами, сам найду тебе хлеб не дорогой и хороший.

После того как продотряд был выдворен с гуляйпольщины, Щусь спросил Махно:

— И ты, думаешь, убедил их?

— Не думаю, но знаю, что надо приучать их к мысли, что у нас бесплатно хлеб брать нельзя, что здесь Свободная Советская Территория. Пусть привыкают.

25 ноября, во время совещания в штабе, туда влетел разведчик, сообщил встревоженно:

— Со стороны Орехова идёт конный отряд красных.

— Большой? — спросил Нестор.

— Не менее двухсот сабель.

Щусь, взглянув на Махно, молвил с едва прикрытой насмешкой:

— Уж не твои ли продотрядчики с карателями.

— Без паники, — сказал Махно. — Виктор, Лева, живо к штабу 10 пулемётов.

Через десять минут махновский штаб ощетинился стволами, даже на крыше из слухового окна выглядывало рыльце «Максима».

Махно спросил Белаша, вошедшего в комнату:

— Пулемётчиков предупредил, чтобы без команды не стреляли?

— Предупредил, только по твоей команде.

— Добро, — сказал Нестор, вставая из-за стола и подходя к окну. В конце улицы показались конники в остроконечных шлемах с красными звёздами. Ехали не спеша, стараясь держать в рядах равнение.

Возле штаба, отмеченного чёрным знаменем на фронтоне, остановились. Красноармейцы слезли с коней, встали около, держа их под уздцы.

— Виктор, иди встреть, видишь, командир идёт к крыльцу, — сказал Махно. — Пусть пропустят.

Все расселись. В дверь вошёл командир в длинной шинели с саблей на боку, взял под козырёк, представился:

— Командир эскадрона Мартынов. Я к товарищу Махно.

— Я слушаю вас, комэска.

— Товарищ Махно, Нестор Иванович, я тоже анархист, хотя и служу в Красной Армии. Я провёл среди бойцов разъяснительную работу о программе анархизма, и они все со мной согласились, одобрили эту программу и на собрании решили перейти на вашу сторону.

— Но я не могу вас принять.

— Почему?

— У нас договор с Советской властью, точнее, с большевиками о союзе для борьбы с белыми, и там оговорено — другу друга бойцов не переманивать.

— Но вы же нас не переманиваете, мы переходим к вам добровольно.

— Нет, товарищ Мартынов, я не могу нарушать договорённости.

— А они могут.

— Что вы имеете в виду?

— То, что завтра, 26-го, красные наметили нападение на Гуляйполе с целью уничтожения вашего отряда и вас лично.

Махно переглянулся с командирами. Уловив в этом взгляде недоверие, Мартынов сказал:

— Я знаю, у вас под рукой не более 300 сабель, и именно поэтому я решил присоединить к вам свой эскадрон. Будь у меня дивизия, я бы ни мгновения не задумываясь, привёл её под ваше знамя. Я такой же анархист, как и вы. Укажите мне помещение? пожалуйста, где бы я мог расквартировать эскадрон.

— Товарищ Мартынов, я благодарю вас за доверие ко мне, — заговорил Нестор раздумчиво. — Это вопрос настолько серьёзный, что я не могу решать его единолично. У нас есть штаб, Реввоенсовет, вот члены его почти все здесь. Не обижайтесь, мы должны это обсудить.

— Я понимаю, Нестор Иванович, — сказал Мартынов. — Я подожду.

Когда за комэском закрылась дверь, Махно сказал:

— Чего молчите? Говорите.

— Что-то тут нечисто, — сказал Зиньковский. — Завтра нас должны громить и вдруг сегодня к нам переходит красный эскадрон.

— Ты полагаешь — провокация?

— Вполне возможно,— ушёл от прямого ответа Зиньковский.

— А ты, Виктор?

— А что, у Левы есть логика. Мы принимаем эскадрон под свою команду, а завтра красные, обвинив нас в нарушении союза, нападают на нас. 42-я дивизия, практически обложившая нас со всех сторон, в два счёта раздавит нас как котят.

— Григорий Иванович, а ты что думаешь?

— А мне кажется этот комэск честный парень, — сказал Серёгин. — По-моему, такой не способен на провокацию.

— Ну вы не гадайте на бобах: способен — не способен. Предлагайте хоть что-то, — сказал Махно. — Гриша, может, ты подскажешь командирам?

— Я думаю, хлопцев надо принять, — сказал Василевский.

— А как обвинят нас в нарушении статьи договора?

— А не располагать их в Гуляйполе, отправить на постой в Шагарово. Приклеив к ним пару наших хлопцев с контрразведки. Уверен, они уже к утру будут знать, что из себя представляет этот эскадрон. Не может так быть, чтоб кто-то из рядовых не проболтался. А о зачислении их в махновцы пока объявлять не надо. И всё.

— Во разумная голова, — похвалил Нестор адъютанта. — Так и сделаем. Лева, выдели для сопровождения эскадрона двух-трёх своих самых надёжных хлопцев. Виктор, объяви комэску наше решение.

В сообщение Мартынова не хотелось верить, но с застав, стоявших в степи, шли доклады, что полки 42-й дивизии действительно подтягиваются со всех сторон к Гуляйполю. Это настораживало. Поэтому штаб и Реввоенсовет не хотели расходиться, многие проверяли личное оружие, рассовывая по карманам запасные обоймы.

— Видно, спать не придётся, братцы, — сказал Нестор. — Айда ко мне чаи гонять.

Кто-то заикнулся: не худо бы принять и по чарке. На что батько твёрдо заявил:

— Никаких чарок. Вот коней подседлать следует. Гриша!

— Я понял, батько, — и Василевский отправился седлать коней.

Всем штабом отправились на квартиру к Махно, где Галина сразу поставила самовар. За чаем стали рассуждать о складывающейся ситуации. Многие сомневались в надёжности большевиков:

— Нет, не дадут они нам покоя, братцы.

— А что, если махнуть нам в Турцию?

— Зачем?

— Как зачем? Кемалю помочь, он поднял революцию против колонизаторов. Ему бойцы знаешь как нужны.

— Только нас там не хватало. У себя надо разобраться, своих доморощенных колонизаторов прогнать.

В разгар чаепития на пороге появился улыбающийся Клейн в сопровождении нескольких товарищей с мешками.

— Всё, братцы. 4-й пункт подписан. Нам отвалили 100 миллионов, вот они. Выдали 500 сабель, 300 седел, — заявил Клейн. — Так что живём!

Поднялся радостный шум и Щусь предложил:

— Ради такой новости стоит и по чарке. А? Батько?

— Может, и стоит. Но это что же получается, выходит, Мартынов провокатор. Лёва?

— Утром выясним, Нестор Иванович, что это за птичка.

Галина принесла четверть самогону, разливал по чаркам Зиньковский.

— Ну за что пьём? — поднял Лёва свою чарку.

— Как за что? За нашу Вольную Советскую Территорию. Дожали-таки большаков.

— А куда им было деться? Без нас бы они с Врангелем не справились.

— Жаль Володин не дожил до торжества.

— Сам виноват. Рано выступил, Кутепов на него весь корпус обрушил, а самого расстрелял в Мелитополе. Мы всего на сутки опоздали, а то б спасли Володина.

— Лёва, наливай по второй. Помянем не доживших.

Но по второй выпить не пришлось, в избе появился встревоженный Дерменжи:

— Мы только что перехватили телеграмму Фрунзе Южному фронту.

— Давай её сюда.

Махно взял телеграмму и, клонясь к свету лампы, висевшей над столом, начал читать вмиг притихшему застолью:

— Приказ армиям Южного Фронта. 1 час 35 минут 26 ноября 1920 года. Требования РВС Южфронта, предъявленные 23 ноября командующему Повстанческой Армии Махно, о расформировании партизанских отрядов, производящих бесчинства, им не выполнены. Вместо этого Махно открыто выступил против Советской власти и Красной Армии...

— Он что там спятил? — не выдержал Белаш. — Что он там брешет?

— Погоди, Витя, — осадил его Нестор и продолжал: — ...объявив мобилизацию в районе Гуляйполя и начав враждебные действия нападением на отдельные отряды Красной Армии. Ввиду изложенного приказываю: 1) Войскам фронта считать Махно и все его отряды врагами Советской республики и революции. 2) Командирам всех частей Красной Армии, имеющих соприкосновение с махновскими отрядами, таковые разоружать, оказывающих сопротивление уничтожать. Командующий армиями Южного фронта Фрунзе.

Закончив чтение, Нестор обвёл всех своих сторонников хмурым взглядом, встретился глазами с Дерменжи.

— Твой перехватчики часом ничего не напутали?

— Нет, я сам её принимал.

— Лёва, а теперь что думаешь насчёт Мартынова? Уж не для «соприкносновения» ли он послан?

— Чёрт их разберёт. Какая-то каша. Клейну дают для нас 100 миллионов, сабли, сёдла — и тут же этот приказ.

— Миллионы и сёдла для усыпления нашей бдительности. И только.

— А что я говорил? — неожиданно молвил Василевский. — Разбили Врангеля — конец союзу. Нам-то что. Вот каково сейчас Каретнику.

— Каретник прорвётся, не мальчик, — уверенно сказал Махно. — Вот нам с тремя сотнями кисло будет.

— Надо отзывать полк Савонова из Пологов, — сказал Балаш, — и Клерфмана из Малой Токмачки.

— Давай действуй, Виктор. Лёва, ты выяснил, кто нас окружает?

— На станции Гуляйполе Петроградская бригада курсантов. С Пологов — 42-я дивизия, с Фёдоровки — Богачарская бригада, с Покровки — Интернациональная кавбригада.

— Выходит, обложили нас?

— Выходит, — согласился Зиньковский.

С рассветом загремела канонада со стороны Пологов, и из Гуляйполя поскакали курьеры к Малой Токмачке отзывать полк Клерфмана. Полк уже был окружён превосходящими силами противника и капитулировал, но сам Клерфман, возглавив конную группу в 300 сабель, пробился и прискакал в Гуляйполе.

— Ну что там? — спросил его Махно.

— Даже пленных ставят под пулемёты, сволочи.

— Это приказ главкомюжа Фрунзе. Формируйте со Щусем конную группу хотя бы в тысячу сабель. Будем прорывать кольцо. Оставаться здесь нам нельзя, артиллерией развалят и сожгут село, а нас перебьют. Выход один — прорыв. А там соединимся с корпусом Каретникова и ещё поглядим, кто переважит.

Растревоженным ульем загудело, засуетилось Гуляйполе, носились тачанки, скакали взад-вперёд верховые, у склада Серёгин выдавал сабли и новенькие сёдла, только что привезённые из Харькова Клейном. Срочно формировались эскадроны, в основном уже из опытных бойцов. Пехотинцы набивали подсумки и карманы патронами.

А канонада гремела уже почти со всех сторон, красные сжимали кольцо. Застава со стороны Полог уже вела бой, поливая цепи 42-й дивизии из пулемётов.

В штабе Махно сам ставил задачу на прорыв:

— ... Красные полагают, что мы рванём навстречу нашему Крымскому корпусу, и именно с этой стороны удваивают-утраивают свои силы, но мы ударим туда, где нас менее всего ждут, на северо-восток, на Успеновку. Здесь 18 вёрст, и на конях и тачанках мы их мигом покроем и свалимся совсем неожиданно. А чтобы уж совсем сбить с толку красную кавбригаду, мы пустим в авангарде эскадрон Мартынова.

— Но это же большой риск, Нестор, — сказал Белаш. — А вдруг он... Мы же ещё точно не знаем, с какой целью он перешёл к нам.

— Вот в деле и узнаем. Кстати, Лева, как там твои ребята, ничего такого не заметили?

— Откуда мне знать, ещё и суток не прошло.

— Отзывай эскадрон из Шагарова. Мартынова сразу ко мне.

Едва закончилось совещание, к Махно обратился Рыбин:

— Нестор, позволь мне отъехать в Харьков.

— Зачем?

— Я хочу в глаза сказать Раковскому, что он подлец.

— И только?

— И плюнуть ему в лицо. Ведь он по телефону меня убеждал, что всё в порядке, что нам предоставлена Свободная территория. Подонок. И это председатель Совнаркома.

— Эх, товарищ Рыбин, я сам до последней минуты верил им, пока со стороны Пологов не заговорили пушки. Тебе что? Жить надоело? В общем, так, не отпускаю. А что он подонок, можешь сказать ему по телефону.

Мартынов, выслушав задание Махно, сказал:

— Спасибо, Нестор Иванович.

— За что?

— За доверие. Вы думаете, я не чувствовал настороженность вашего штаба?

— Что делать, товарищ, мы от большевиков столько провокаций пережили. Да вот хотя бы и эта.

— Я понимаю, но вы увидите, на что способен мой эскадрон.

И действительно, выступив в авангарде колонны махновцев и встретив в двух верстах от Гуляйполя Красную кавбригаду, Мартынов разгромил её, разогнал, а остатки преследовал до самой Успеновки. Кольцо было прорвано, повстанцы уходили на северо-восток. А красные, заняв Гуляйполе, как обычно занялись обысками, репрессиями, арестовывая подряд всех мужчин и невольно давая этим возможность батьке Махно оторваться от преследователей.

6 декабря в селе Керменчик, в 140 километрах восточнее Гуляйполя, шло совещание Реввоенсовета повстанцев, решавшее главный вопрос дня: объединение всех разрозненных отрядов.

— ...Мы должны послать к Литвинёнке, он сейчас под Екатеринославом, — держал речь Махно, — звать к нам и отряд Бровы от Павлограда, там же недалеко отряд Пушкарёва. Далее из-под Бердянска идёт к нам отряд Вдовиченки с Подковой и Тарасенко...

В это время в избу влетел разведчик и радостно сообщил:

— Крымский корпус на подходе!

Все повскакивали с мест и, хватая шапки, кинулись из избы, сразу повеселев. Кто-то, выражая общую радость, крикнул:

— Теперь повоюем.

На улице толпился народ, в морозном воздухе над толпой взвивался парок, слышался говорок: «Каретников ворочается. Наконец-то!»

На белом горизонте появились всадники, но их было немного, и толпа стала затихать. Когда до приближающейся группы оставалось с полверсты, от неё отделился всадник и поскакал вперёд. В подъезжающем едва узнали Марченко, с почерневшим лицом с запавшими глубоко глазами.

Подскакав к Махно, он с горькой усмешкой рапортовал:

— Имею честь доложить, Крымская армия прибыла в ваше распоряжение... — и осёкся на полуслове, видимо, скрытая горечь перехватила ему горло.

Махно, насупившись, молчал, слишком тяжёл был удар для него.

— Сколько ж вас осталось? — спросил Зиньковский.

— 250 сабель, — выдохнул Марченко и прохрипел: — Да, братки, теперь-то мы узнали, что такое большевики-коммунисты.

— Мы их давно знаем, — пробухтел Зиньковский. — Одно слово — красные, кровью народной пропитанные.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ВНЕ ЗАКОНА

Мятеж не может кончиться удачей,

Когда он победит, его зовут иначе.

1. Мститель

Гибель 5-тысячного Крымского корпуса вместе с талантливым командиром Каретниковым ожесточила и без того давно зачерствевшее сердце Махно. Он изменился даже внешне, скорбные складки легли у рта, глаза, казалось, провалились глубже и в них появился холодный, нестерпимый для собеседника блеск. Он не заговаривал о мести, он творил её теперь ежедневно, ежечасно.

Даже в тот день, когда Марченко с Тарановским привели жалкие остатки корпуса и рассказывали, как после Перекопа их беспрерывно терзали 4-я дивизия и Интербригада, как поливали их пулемёты бронепоездов, — кто-то сказал, что с запада появился красный отряд. Махно сел на коня и лично повёл конников в атаку, скомандовав пред тем:

— Пленных не брать.

И красный отряд был вырублен до единого человека.

На совещании штаба Повстанческой армии, состоявшемся сразу по возвращении Марченко, Махно заявил:

— Поскольку мы снова вне закона и лишились практически всей нашей кавалерии, идём на соединение с Азовским корпусом Трофима Вдовиченко.

— Если нам дадут пробиться красные, — вздохнул Серёгин.

— Дадут. Куда они денутся.

— Придётся пересекать железные дороги, красные наверняка будут строить «заборы» из бронепоездов, — сказал Белаш.

— Заботу о железных дорогах возложим на команду Чубенко. Где только увидишь рельсы, Алексей, рви к чёртовой матери. Лева, насколько мы оторвались от красных?

— Я думаю, на один-два перехода, — сказал Зиньковский.

— Посылай во все стороны разъезды, пусть глаз не сводят с красных и при случае хватают «языков». Мы должны точно знать, кто у нас на хвосте и на флангах. Вмени им в обязанность — рвать телефонные провода, выводить из строя телеграфные аппараты на станциях.

— Будем стараться, Нестор Иванович.

— Теперь твоя задача, Исаак, — обратился Махно к редактору Тепперу. — Заготовь текст листовки «Чёрная измена большевиков», в которой изобрази их коварство, подлое нарушение договора, надуманные обвинения махновцев в грабежах и разбоях. Мы за это давно расстреливаем. В общем, возьми у Белаша приказ Фрунзе, там что ни строка — то враньё. Опровергни всё по пунктам.

— А где же её будем печатать, листовку-то? Обоз весь брошен.

— Когда объединимся с Вдовиченко, возьмём Бердянск, там и отпечатаем. Напишешь, дашь мне прочесть.

К Новоспасовке, где, по предположениям, действовал Вдовиченко, шли не прямым путём, а часто меняя направления, путая преследователей и, что не менее важно, иногда являясь там, где махновцев менее всего ждали. По пути почти два полка красноармейцев перешли на сторону повстанцев и были влиты в бригаду Петренко, командовавшего пехотой.

Раза два или три разведчики, следившие за преследователями, докладывали штабу, что за ними идёт киргизская кавбригада.

— Что ж не нападают?

— Наверно, боятся нас или ждут удобного случая.

— Ну, мы ждать не будем. Марченко, тебе кони нужны?

— Хм. А когда они были лишними.

Нападение на киргизскую бригаду было совершено утром, когда кавалеристы готовились к выступлению из деревни.

Строились на единственной улице села. Именно в это время с обоих концов улицы появились тачанки, ударили пулемёты. Первой же очередью был срезан комбриг вместе со своими штабными. С обеих сторон сразу же образовались завалы из убитых коней и всадников, тачанок. Никто не пытался командовать, не было сделано ни единого выстрела. Уцелевшие с ужасом кинулись врассыпную по дворам, огородам, сараям.

В село влетела конница под командой Марченко, получившая указание батьки «без пленных». Изрубили, кажется, всех, не пощадили даже спрятавшихся в камышах, и дивились тому, что «басурманы» даже не отстреливались.

Собрали богатые трофеи: карабины, винтовки, патроны, тачанки с исправными пулемётами и особенно радовались тому, что нашли несколько возов овса.

Уже перед обедом сияющий Марченко доложил Махно:

— Твоё приказание, Нестор Иванович, исполнено. Вырубили подчистую, бригады нема.

— Молодец, — похвалил Махно. — Теперь коней хватает?

— С избытком.

Однако вскоре в лагере появился старик с длинной седой бородой, приехавший на кобыле.

— Мне бы батьку побачить.

— Я слушаю тебя, отец, — сказал Махно.

— Вот ты какой, Нестор Иванович, — молвил старик с оттенком уважительного удивления.

— Какой? — спросил Махно.

— Ну эдакий... — замялся старик. — В общем... геройский. Я что прибег-то... Давеча твои хлопцы порубали страсть скоко... все плетни, проулки завалили... Нам до весны ховать не переховать мертвяков-то...

— Ну и чего ты хотел? Нам же ещё и хоронить, что ли?

— Да нет, не то зовсим, как бы это сказать... Токо ты не злобись.

— Ну что? Говори, не тяни, старик.

— Ну в общем, я поховав некольких киргизецу подполе... Уж больно ваши злобились, порубали б бедолаг, а они ж люди, живые души.

— Как тебя звать, дед?

— Нечипор я, батько.

— Стало ты жалеешь наших врагов, дед Нечипор, — прищурился, Хмурея, Махно.

— Жалкую, всех жалкую, Нестор Иванович, — отвечал старик. — И тебя тоже.

— Меня? — удивился Махно. — За что?

— Ох, тяжела твоя ноша, сынок. По крови шагать, душу сжигать. Как тут не жалеть? Как-никак, ты заступник крестьянству.

— Ну и что ж ты хочешь?

— Я сулился им, что заступлюсь перед тобой за них.

— Ишь ты, какой заступник.

— Они ж боятся с подпола выходить. А мне чем их кормить? У меня внучка-то впроголодь сидит. А тут дюжина мужиков.

— Так ты что, Нечипор, хочешь, чтоб мы на них тебе довольствие отпустили? — усмехнулся Нестор.

— Что ты, что ты. Я хочу, чтоб вы их в полон взяли, ну и удовольствовали как положено, чай, не объедят они твои тыщи.

— Возьмём. Удовольствуем, — подмигнул Махно своим товарищам.

— Удовольствуем, удовольствуем, — осклабился Марченко.

Нечипор нахмурился, покачал укоризненно головой:

— Эх-хе-хе, Нестор Иванович, безоружных-то побить много ль ума надо. Я думал ты... это самое... а ты, — старик безнадёжно махнул рукой и, повернувшись, поплёлся к своей кобыле.

— Эй, Нечипор, постой. Куда ж ты? — позвал Махно.

Старик остановился, повернулся: ну что, мол?

— Что ж это ты? Разговор не кончили, а ты на попятную.

— Так чё говорить-то? Итак ясно, вы их забьёте, а грех на мне.

— С чего ты взял, что забьём?

— Не слепой, чай, вижу как твои хлопцы оскаляются, — кивнул дед на Марченку. — А я им про тебя-то таких похвал наплёл.

— Ладно, старик, не серчай, накормим мы твоих подпольных сидельцев. Гриша, — обернулся Нестор к Василевскому, — возьми хлопцев из моей сотни, езжай с дедом, заберите у него басурман, приведите, накормите — и на все четыре стороны.

10 декабря командюж Фрунзе связался по телефону с командармом-4.

— Товарищ Лазаревич, по разведданным, Махно направляется на юг, как предполагаем, на соединение с бандой Вдовиченко. Надо воспользоваться этим. Они сами как бы лезут в мешок. Поэтому приказываю вам, чтоб ваши части охватили бандитов и вели наступление плечом к плечу, не давая им возможности выскользнуть.

— Хорошо бы на Бердянск направить несколько бронепоездов, Михаил Васильевич.

— Постараемся. Помимо этого вам в поддержку поступит конный корпус Каширина. Разведку ведите непрерывно. Пора кончать с Махно и всеми его бандами.

— Может, д ля уплотнения фронта стоит передать нам Первую Конную?

— Нет. Будённому дано задание уничтожить бандитов в районе Константинограда, к 16 декабря. Надеюсь, и вы к этому времени управитесь. Приказ вам доставят. И учтите, товарищ Лазаревич, более выгодного положения трудно дождаться. За спиной у Махно море, ему деться некуда. Вы его должны раздавить. 16-го жду победной реляции. Желаю успеха.

2. В мешке

11 декабря отряд Махно прибыл в Новоспасовку и наконец-то соединился с корпусом Вдовиченко. Обнимаясь на радостях с Трофимом, Нестор сказал:

— Ну что, георгиевский кавалер, повоюем ещё.

— Куда денешься, батько. Придётся.

— Предупреди всех — никаких выпивок. Я своим уже сказал: увижу пьяного — расстреляю.

Объявив рядовым бойцам отдых, Махно собрал командиров на совещание. Первое слово было предоставлено начальнику контрразведки Зиньковскому. Последние данные о противнике были неутешительными, более того, угрожающими.

— У нас есть копия последнего приказа Фрунзе, в котором велено покончить с нами к 16-му декабря.

— Эва какой прыткий, — заметил Нестор. — Как говаривал Каретник: не поймал — ощипал. Какие у тебя есть предложения?

— Надо прорываться и немедленно в направлении на Розовку.

— Ага. А там — забор из бронепоездов.

— Был бы флот, можно б было уйти морем.

— Дожидайся. Позволили бы они нам загрузиться. Они в этом рейде ни разу не дали нам путём выспаться, с хвоста не слазили, с флангов щипали. Нет, товарищи, — Махно встал за столом, — у нас нынче нет времени и на долгие дебаты, поэтому слушайте мой план. Сегодня ночью в 4 часа мы выступаем на Бердянск...

— На Бердянск?! — не удержался от восклицания Марченко. — Но это же...

— Да, Алёша, это уже у моря. Ты удивился, Фрунзе того более удивится, мол, сами в петлю лезут. Пусть. Врага всегда нужно удивлять, а не делать то, чего он от нас ведёт. И потом, идти на прорыв, оставляя за спиной красный Бердянск, разумно ли? Поэтому завтра с утра мы атакуем Бердянск и берём его, уничтожаем чекистов и комиссаров, освобождаем всех арестованных. После обеда мы уже должны уйти из Бердянска. Теппер, ты должен успеть за это время отпечатать листовку «Чёрное предательство большевиков». Текст у тебя готов?

— Готов, а каким тиражом печатать?

— Как можно большим. Мы её будем распространять среди красноармейцев. Они должны знать, какие сволочи ими командуют. Им же комиссары забивают мозги: махновцы бандиты, они подняли мятеж. Теперь, Григорий Иванович, ваша задача как хозяйственника, в первую очередь взять банк. Изымайте всю наличность в любой валюте. Второе — боеприпасы и оружие, а потом всё остальное. Впрочем, не перегружайтесь.

— Хорошо — сказал Серёгин. — По какому сигналу мы уходим из Бердянска?

— Три красные ракеты. Идём на Андреевку, она в стороне от железной дороги, значит, бронепоезда нас беспокоить не станут. И всё равно, Чубенко, ты со своей командой должен взорвать пути. Кожин, сколько у тебя пулемётов?

— Около 400.

— Отлично. Это даже больше, чем было в Крыму При отходе из Бердянска раздели полк пополам, половину в авангард, другую в арьергард, чтобы мы могли и с фронта и с тыла отбивать атаки противника.

— А на какой улице располагается ЧК? — спросил Петренко. — Мне же его брать придётся.

— Чека расположено на Итальянской улице.

— Основные силы атакуют с востока и двигаются по Итальянской и Воронцовской улицам, группа Марченко врывается в город с запада в район «Лизки». К 10 утра мы должны уничтожить все очаги сопротивления. Сдающихся красноармейцев брать в плен, не обижать. Из них неплохие махновцы получаются после беседы.

— Нестор Иванович, а что мне делать со связью? — спросил Дерменжи.

— С какой?

— Ну Новоспасовка связана с Бердянском прямым проводом. Уничтожить?

— Как думаешь, Трофим? — спросил Махно Вдовиченку. — Мы же не вернёмся сюда.

— Можно уничтожить, конечно, — замялся несколько Вдовиченко.

— Ну, дай хоть последнюю телеграмму, — усмехнулся Махно.

— Какую?

— Ну хотя бы такую, какую посылал князь Святослав: «Иду на вы».

— Ты что? Серьёзно?

— А чего? Пусть трусят. Ты думаешь, для чего Святослав слал врагам такое сообщение? Нагонял страху на них.

— Это интересно, — засмеялся Марченко. — Давай, Трофим Яковлевич, не дрейфь, посылай.

— Но так мы теряем внезапность, — пытался возразить Белаш.

— Зато показываем неприятелю нашу силу и, если хотите, благородство, — сказал Махно. — Уж этого-то у большевиков отродясь не водилось. Пиши, Трофим, всего три слова, и в Бердянске чекисты зубами зачакают.

Вдовиченко, придвинув бумагу, написал, спросил:

— Чью подпись заделать? Твою?

— Зачем мою? Пиши свою, ты как-никак у нас полный георгиевский кавалер. А про Махно они, может, ещё и не догадываются.

Передавая Дерменжи лист с текстом, Нестор наказал:

— Отстучишь им эту телеграмму ровно в полночь. И после этого рви связь; то, что годится, бери с собой.

Получив среди ночи телеграмму, ревкомовцы Бердянска засуетились, подняли всех коммунистов, начали строить на главных улицах города баррикады, надеясь, что через них махновская кавалерия не пройдёт. Бледный невыспавшийся председатель ревкома пытался ободрить приунывших товарищей:

— Ничего, ничего, друзья, штаб 4-й армии обещал нам помочь. Сам товарищ Лазаревич сказал мне: ваша задача сковать их боем, а мы подойдём и ударим им в спину.

— Чем же нам их сковать? У нас вместе с караульными и чекистами едва набирается 600 штыков. А у них почти в десять раз больше.

— Товарищ председатель, а почему нам не задержать 2-ю запасную бригаду для усиления гарнизона?

— У них приказ выступить к Николаевке и Дмитриевке.

— Так отмените его.

— Я не имею права, товарищи, это приказ командующего. Как я догадываюсь, этой бригаде предстоит завязать «мешок», в котором окажутся махновцы, войдя в наш город. Я кое-как выпросил у комбрига две пушки, чтоб прикрыть подходы со стороны кладбища. Товарищ Лебедев, это будет ваш участок.

— Кроме пушек, сколько бойцов вы мне даёте?

— Сто штыков.

— Так мало?

— Западное направление не главное. Махновцы появятся с восточных окраин города. Кроме баррикад, на которых вряд ли долго удержимся, мы создаём опорные пункты — это почта, Чека и Упродком. Вот на этих опорных пунктах и будут сосредоточены основные наши силы с пулемётами. За работу, товарищи, время не терпит. У Махно привычка — нападать на рассвете. А сейчас уже три часа.

Когда все удалились, задержавшийся Лебедев подошёл к столу предревкома и, отмахивая от лица едкий дым махорки, сказал:

— И всё-таки вы напрасно отпускаете 2-ю бригаду, товарищ председатель. Зря.

— Товарищ Лебедев, я вам скажу как большевик большевику, эта бригада накрозь пропитана махновским духом. Она не-на-дёж-ная. Понимаете?

— Тогда почему вы говорили, что она должна завязывать мешок?

— Это только моё предположение, а на самом деле я не знаю, почему её выводят из города.

— В таком случае, почему она до сих пор не ушла?

— Я звонил комбригу, спрашивал. Сказал, что завтра, то бишь уже сегодня, в 10 утра они выступят.

В 6 утра, ещё в темноте, на восточной окраине города затрещали выстрелы. Первыми бой приняли заставы, которые не продержались и четверти часа. Были смяты и уничтожены. За ними махновцы практически без боя захватили штаб 2-й бригады вместе с командиром и начальником штаба. Рядовых батько приказал тут же зачислить в штат, а батарею бригады немедленно пустить в дело.

Не случайно предревкома сомневался в надёжности бригады, она в самом начале боя перешла на сторону махновцев и атаковала почту с криками: «Бей коммунистов!». Однако огонь трёх пулемётов, строчивших из окон, заложенных мешками с песком, отогнал атакующих.

— Пушки, — крикнул Махно. — Бейте по окнам.

Первый опорный пункт пал. Второй был в здании Чека, и когда туда подкатили пушки, Махно предупредил артиллеристов:

— Бейте только по огневым точкам. Полуподвальные окна не трогайте, там арестанты.

Пехоте Петренко Нестор приказал:

— Окружить здание, чтоб ни один чекист не ушёл. Этих клопов давить беспощадно. Арестантов выпустить.

С запада позиции красных были атакованы отрядом Алексея Марченко. Первая атака была отбита, так как помимо пулемётов защитники имели 3-дюймовые пушки. Повстанцы отошли с потерями. Командир Лебедев торжествовал:

— Отлично сработали. Молодцы! — И чтоб ободрить свой небольшой отряд сообщил: — Нам бы продержаться всего час, а там прибудет подмога из армии.

Но это был первый и последний успех защитников. Когда началась вторая атака, с левого фланга налетела конница повстанцев, ведомая Марченко.

Он первый зарубил артиллериста и крикнул:

— В капусту!

Бой был скоротечен и кровав. Под шашками погибли почти все бойцы вместе с командиром Лебедевым.

Если опорный пункт в Чека сопротивлялся до последнего, то в Упродкоме защитники большей частью разбежались, даже не приняв боя.

Уже в 10 часов в городе полными хозяевами стали махновцы. Нестор приказал найти Теппера или Аршинова. Нашли обоих.

— Ну что, культура? — спросил их Махно. — Нашли типографию?

— Нашли. А толку? Все рабочие разбежались.

— Ищите. А нет, сами набирайте и печатайте.

— Но, Нестор Иванович... — пытался возразить что-то Теппер. Махно перебил:

— Слышали, приказ? Исполняйте, а нет, лично выпорю. И только.

Если Теппер был напуган такой перспективой, то Аршинов вдруг окрысился:

— Ты эти генеральские замашки брось, Нестор. Этому тебя каторга учила?

Нестор, поняв, что переборщил, молвил, несколько смешавшись:

— Прости, Пётр Андреевич, но уж больно листовка эта нужна, нужней любого снаряда.

— Мы сделаем, если сможем. Сколько времени даёшь?

— Часа два-три, не более, пока лошадей подкормим, да народ с вечера не емши. Раненых надо собрать.

Никого из типографских работники культурно-просветительного отдела найти не смогли. Наконец в какой-то типографии, обнаружив шрифты, сами принялись набирать текст. Но успели немного, набрав лишь крупно заголовок: «ЧЁРНОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО БОЛЬШЕВИКОВ» и полторы строки текста. В помещение влетел караульщик, сообщил:

— Красные ракеты! Уходим.

Хотя Махно одержал в Бердянске бесспорную победу, оперативный отдел штаба Фрунзе представил командующему ликующую реляцию:

«...13 декабря 2-й кавкорпус выбивает противника из Бердянска, отбивает батарею. Захватив знамя азовской группы махновцев и изрубив их до 500 человек, вынуждает противника к отходу в северо-западном направлении. 14 декабря Махно загоняется в Андреевку, где и окружается нашими частями...»

Оперативники были настолько уверены в грядущем уничтожении Махно, запланированном Фрунзе на 16-е число, что решили не огорчать командующего сообщением о бердянском конфузе. Впереди победа, а она перекроет все случайные неудачи. В этой справке, лёгшей на стол Фрунзе, правдой было только то, что Андреевка действительно была плотно окружена красными частями.

Махно прибыл туда ночью, имея 3500 сабель и 500 штыков, 16 пушек и 500 пулемётов. Зиньковский докладывал батьке последние разведданные:

— С северо-востока стоят части 42-й дивизии, с запада и северо-запада — Сводная дивизия курсантов, с юга — 2-я стрелковая дивизия и 3-я Киевская бригада курсантов.

— Чёрт подери, — выругался Махно. — А кавалерии сколько?

— Три дивизии, батько; 5-я, 7-я, 9-я и Интербригада в придачу.

— И это всё?

— Кажется, всё. Хотя нет, с юга ещё и Донская дивизия.

— Ошалел Фрунзе, он же на нас согнал войска больше, чем на Врангеля.

— Да, — согласился Зиньковский, — колечко железное. — Будем драться. Марченко, не жалей коням овса, день будет нелёгкий. Виктор Фёдорович, не вели тачанки на площади в кучу сбивать. С рассветом начнёт бить артиллерия, и в первую очередь — по площади, дров наломает.

Действительно, едва начало светать, заработали пушки, снаряды рвались на площади, заставляя махновцев жаться к окраинам села. Забравшись на крышу с биноклем, Василевский сообщал:

— Пушки бьют с севера... С северо-востока, кажется, готовится атака.

— Так кажется или готовится? — спрашивал снизу Нестор.

— Да, рассыпаются в цепь и знамя подняли. Идут...

— Фома, — обернулся Нестор к Кожину. — Встречай. Марченко, готовь провбды.

Около двухсот тачанок помчалось из села навстречу наступающей 42-й дивизии. Далее разворот — все вдруг. И треск пулемётов. Огонь столь плотен, что цепь редея поворачивает назад. И тут в дело вступают конники Марченко, они несутся во весь опор за убегающей пехотой, стараясь отсечь её от своих. Бригада капитулирует; её пригоняют в село, располагают по приказу Махно на площади.

Тут начинает атаку с юга Донская дивизия, силами 4-й бригады. Махновцы повторяют свой излюбленный приём — пулемётный огонь тачанок и кавалерийский наскок. Только на этот раз во главе кавалеристов сам батько. Пленена и 4-я бригада.

Артиллерия красных умолкает, поскольку в деревне уже не только махновцы, но и свои. Передышка.

Махно собирает в штаб всех командиров.

— Товарищи, мы не можем обольщаться сегодняшними нашими успехами. Ночью надо идти на прорыв. Поскольку красные усиливают части с севера, предупреждая наш нажим именно в эту сторону, мы всерьёз начнём имитировать подготовку прорыва на юг, через Донской корпус. Разведка у красных, я полагаю, нисколько не хуже нашей. Поэтому, вернувшись с совещания, ведите разговор даже меж собой о южном варианте. Кожин свой полк сосредоточивает на юге села, посылает разведку с заданием нащупывать проходы. Если кто-то будет интересоваться: почему на юг? Отвечайте серьёзно: там у красных самый слабый участок.

— Нестор Иванович, вы полагаете, что красные начнут усиливать этот участок? — спросил Марченко.

— Вполне возможно. Но главное, они не будут нас ждать на севере на участке 42-й дивизии. Здесь, примерно в полночь, 126-я бригада будет сменяться резервной 124-й. Именно в эту пересмену я и ударю по ним. Но об этом не то что говорить, но и думать забудьте. Юг, и только.

— А что с пленными делать? — спросил Петренко.

— Как что? С собой берите на юг, туда, где сосредоточивается Кожин. Убеждён, среди них найдётся хитрый, умный, ловкий. Улизнёт к своим предупредить. Не мешайте герою орден зарабатывать.

— А после прорыва куда двигаем?

— На Конские Раздоры, там нас ждут обозы трёх или четырёх дивизий. Хороший куш. Надо его заработать. И только.

— Заработаем, — отозвался беззаботно Марченко.

Не спавший уже две ночи подряд главкомюж Фрунзе, выпив очередной стакан с содой, прилёг на диван и сразу словно провалился. Показалось, спал несколько секунд. Открыл глаза и увидел рядом встревоженного члена Реввоенсовета Гусева в запотевшем пенсне.

— Что случилось, Сергей Иванович?

— Махно прорвался.

— Как? — вскочил Фрунзе. — На чьём участке?

— На участке 42-й и 9-й кавдивизий.

— Кто сообщил?

— Только что звонил Грюнштейн.

— Мерзавцы! Ротозеи. Сорвать такую операцию! Упустить бандита, загнанного в угол. Свяжите меня с командармом-4.

— Невозможно, Михаил Васильевич. Он где-то в частях.

— Тогда с Грюнштейном, он-то, видимо, на месте.

Гусев снял трубку, приказал:

— Немедленно командующему на провод члена Реввоенсовета 4-й армии Грюнштейна.

Фрунзе взял трубку и сжал её до повеления пальцев:

— Докладывайте, Грюнштейн... Так... Ну и что ж, что устали? Это все отговорки — усталость, туман, ночь... Так вот, товарищ Грюнштейн, мы сейчас пишем приказ по фронту. Вы возглавите комиссию по расследованию... Выясните, кто виновен в прорыве банды, и передайте дело в Ревтрибунал... А вы как думали?.. Вплоть до расстрела, несмотря на должности и заслуги... Где он?.. Кто-кто? Махно, разумеется... На Конские Раздоры? Вы там с ума посходили... Это ж надо, в одно место пять обозов... Немедленно организуйте погоню за бандой. Немедленно.

Фрунзе бросил трубку, скомандовал:

— Сергей Иванович, садитесь к столу. Пишем приказ по фронту.

Гусев сел к столу, протёр платочком пенсне, защемил на переносице, взял ручку.

— Я готов, Михаил Васильевич.

3. Ату его!

В Конских Раздорах махновцам действительно досталась богатейшая добыча — обозы пяти дивизий с обмундированием, патронами, мукой, крупами, сахаром, жирами. Махно, понимая, что всё это богатство его армии не увезти, не переварить, приказал Серёгину:

— Григорий Иванович, только необходимое — патроны, обмундирование, сапоги. Одеть всех с иголочки. Остальное раздать крестьянам.

Силы красных, брошенные на уничтожение Махно, по количеству бойцов в десять раз превышали его отряд и, казалось, вот-вот его прихлопнут.

И далее они не раз окружали Махно, используя конницу, бронемашины, бронепоезда; но всякий раз махновцы вылезали из «мешка», оставляя с «носом» самых заслуженных красных полководцев. Снова разгневанный командарм метал громы и молнии:

— Товарищ Будённый, вы опять упустили банду.

— Да, товарищ Фрунзе, — кряхтел на другом конце провода командарм Первой Конной. — Он же, гад, что удумал: выстроил своих головорезов и с красным знаменем, с пением «Интернационала», двинулся в сторону моей второй бригады. Ну те видят: наши идут. Ещё и подпели им «вставай проклятьем». А они подъехали, выхватили шашки, полбригады вырубили. И ушли.

— До каких же пор вы будете попадаться на удочку этому бандиту?

— Мы учтём, товарищ Фрунзе. В другой раз не выскользнет, — давал Будённый очередное обещание, в душе уже начиная сомневаться в его исполнении: «Что ж это творится? Врангеля в десять дней разгромили, а тут за кучкой бандитов гоняемся и никакого сдвига». Нервничал Фрунзе. Выходил из равновесия в Москве вождь.

Красная Армия не давала Махно передышки, старалась ни на час не упускать банду из виду, атакуя её при первой возможности. Махно стал уклоняться от прямого столкновения с красными, слишком вымотаны были бойцы этой сумасшедшей гонкой, но не упускал случая разгромить или пленить часть, попадавшуюся на пути.

Так 19 декабря на хуторе Левуцком был захвачен штаб 2-й Петроградской бригады Сводной дивизии курсантов, охраняемый лишь комендантской ротой. Допрашивая ещё непротрезвевших красных командиров, Махно выяснил, что именно эта группа участвовала в разгроме корпуса Каретникова, и приказал порубить весь штаб:

— В память по Семёну. И только.

Хотел Щусь «расходовать» и роту, но Нестор да и Комиссия антимахновских дел в лице Василевского и Галины Андреевны воспротивились:

— Рядовых отпустить.

— Они наших не отпускают, — пытался доказать свою правоту Щусь.

— Мы — не они, — отвечала чисто по-учительски Галина.

Красные действительно всех пленных махновцев, как правило, расстреливали; мало этого, подлежали ликвидации и лица, сочувствующие им. Именно этот безграничный красный террор и пополнял махновский отряд новыми бойцами — мстителями за попранную свободу, за погибших родных и друзей.

Обобранный, обманутый народ — это неиссякаемый источник сопротивления. Но иезуитская мысль большевиков и здесь нашла способ расслоить, перессорить крестьян. В сёлах стали создаваться комитеты бедноты, в которые записывали голь перекатную, бездельников и тунеядцев, вручая им власть на селе. Работящие мужики, имевшие крепкое хозяйство, объявлялись кулаками и комбеды натравливали на них: «Грабь награбленное!» Когда в селе появлялся продотряд, первыми помощниками ему становились комбедовцы, знавшие, где и у кого есть хлеб, и рьяно помогавшие его отбирать. За такую услугу получали часть отобранного.

Село раскололось на две люто враждующие стороны — на бедных и кулаков. Большевики наконец-то добились своего. Советская власть и Красная Армия были на стороне комбедов, хотя хлеб выгребали у кулаков. Махно назвал эту политику «грязью». Едва ли не в каждой волости вспыхивали по сёлам кровопролитные потасовки, убийства из-за угла, через окно тёмной ночью.

Вот уж истина, комбеды привнесли в деревню такой КОМ БЕД, который и до сего дня не рассосался. Зависть к благополучию соседа, к его успеху — это чёрное наследие комбедов. Не случайно слово «кулак» до сих пор употребляется в ругательном смысле, а вот «бедный» — сочувственно. Большевиков уже нет, а их дело живёт и процветает: бедно живёшь — живи, разбогател — берегись.

На Совете Повстанческого штаба решили уходить на Правобережье, где, по разведданным, действовало ещё несколько повстанческих отрядов, к тому же Екатеринославщина была настолько вытоптана, разграблена белыми, красными, зелёными, что у крестьян брать стало нечего, они сами голодали.

— Двинем на Киевщину, будем подымать народ, — подытожил Махно. — Да и от красных может полегче станет. Ведь выспаться путём не дают.

22 декабря, соблюдая саженную дистанцию между тачанками и рядами всадников, Повстанческая армия по льду перешла Днепр.

То, что пленные красноармейцы так легко, а иногда и с радостью вливались в ряды Повстанческой армии, породило у Нестора надежду поднять против большевиков и Красную Армию. Сообщения агентов, рассылаемых Зиньковским во все стороны, обнадёживали штабарм. На заседании Реввоенсовета Лева докладывал:

— Комбриг Первой Конной Маслаков твёрдо на нашей стороне и готов выступить со дня на день.

— Чего же он тянет? — спрашивал Махно. — Первая Конная лупит нас нещадно, а он «готов выступить». Пусть выступает.

— Дело в том, что он пытается уговорить других командиров поддержать его, а вся армия разбросана по Таврии.

— Он дождётся, что его заметёт ЧК, как это случилось с командирами 30-й дивизии. Тоже были «готовы», а их в одну ночь повязали и заменили коммунистами. Передай Маслакову, что мы советуем ему выступать немедленно. Лучшей агитацией колеблющихся будет его выступление. А что от командарма Второй Конной слышно?

— От Миронова? Я послал к нему его брата, но пока никаких вестей нет.

— Миронов, увидев, что натворили большевики на его родном Дону, возмутился их политикой. И это надо использовать, иначе нас опередят чекисты. Надо послать к нему авторитетного человека.

— Кого?

— Ну вот хотя бы Вдовиченко, полный георгиевский кавалер.

— Но Трофим Яковлевич командует у нас Азовской группой, — пытался возразить Белаш.

— А Филипп Миронов — Второй Конармией. Два высоких начальника скорей договорятся. Верно, Трофим?

— Пожалуй, так, — согласился, усмехнувшись, Вдовиченко.

— Решено. Группу сдай Куриленко, а сам к Миронову. Если поднимешь Вторую Конармию, закачается и Первая Конная. Это будет действительно ход конём. А тебе ещё один «Георгий» обеспечен.

Но, судя по всему, и на Правобережье махновцам не суждено было «выспаться». С первого дня их преследовала Первая Конная и корпус Червоных казаков под командой Примакова. Иногда спасало положение то, что и махновцы были одеты в красноармейскую форму, захваченную в Конских Раздорах, и щеголяли в краснозвёздных шлемах и в шинелях с красными «разговорами». Так, перед Новоукраинкой Махно приказал свернуть чёрное знамя и развернуть красное. Вступили в город частью Первой Конной. Куриленке Нестор сказал:

— Василий, ты поднаторел у красных, скажи военкому, пусть тачанок и исправных телег подкинет.

— А что, сам не хочешь к нему?

— Опасаюсь, что моя рожа всем военкомам чекистами на фото показана.

Куриленко отправился к военкому, вошёл прямо в бурке в белой папахе, щёлкнув каблуками, представился:

— Комбриг Куриленко.

Военком протянул ему руку, поздоровались.

— У вас тут Махно, часом, не проходил? — справился Куриленко.

— Нет. Бог миловал. Да к нам он вряд ли сунется, у нас 90-й полк квартирует. Так что в случае чего...

— Выручайте, товарищ военком, гонимся за бандой от самого Днепра, телеги, тачанки разваливаются.

— Это моя обязанность. Сколько вам надо?

— Ну хотя бы сотню.

— Сотню, увы, не смогу, но половину постараюсь.

Военком постарался и был этим очень доволен. Куриленко подписал бумагу в получении означенных транспортных средств.

И уже через полчаса махновцы окружили казармы 90-го полка и, ударив со всех сторон из пулемётов, заставили сдаться. Комиссара с командиром тут же расстреляли, часть красноармейцев влили в свои ряды. Остальных Махно приказал раздеть.

— Раздетых их в бой не пошлют. А пока оденут, обуют, вооружат, мы уж далеко будем. Пусть греются у печек хлопцы.

Дерменжи, отвечавший за связь, лишил Новоукраинку телефонных аппаратов и повредил телеграфные.

На отдых расположились, отъехав 19 километров, в Песчаном Броде.

Начдив-14 Пархоменко решил окружить Песчаный Брод и уничтожить банду. Хотя комбриги ему докладывали, что кони выморены длинными переходами, им требуется отдых, Пархоменко успокаивал:

— Ничего, окружим банду, много скакать не придётся, а уничтожим, тогда и передохнем.

Александр Яковлевич заранее представлял себе, какие лица будут у Будённого и Примакова, когда он представит им неуловимого батьку или хотя бы его голову: «учитесь, командармы».

Однако у Махно, к удивлению начдива-14, оказались очень бдительные заставы и охранения. Вовремя открыли огонь, подняли тревогу. А батько лично повёл на прорыв свою армию и прорубился на юго-запад.

— Ничего, ничего, — успокаивал себя и других Пархоменко, — рано или поздно встретимся с ним...

Не предполагал Александр Яковлевич, сколь близко исполнение его желания.

Новый 1921 год махновцы встретили в беспрерывных боях. Красные наваливались то с одной, то с другой стороны.

Москва «бомбила» командюжа телеграммами: «Когда же наконец?» Фрунзе, глотая соду, наседал на командармов: «До каких пор?» Командармы распекали начдивов: «Вы что, бабы?» Несколько раз командюжу поступали ликующие срочные телеграммы: «Махно окружён. Через час-два доложим о его ликвидации».

Но проходили и час и два... и пять, а доклада не было.

— Товарищ Паук, — приказывал Фрунзе начальнику штаба. — Запросите командиров: где их доклад?

Командюж уже догадывался, что придёт оправдание. Так оно и случалось всякий раз. Входил Паук, докладывал со вздохом:

— У Махно оказались резвее кони.

Или:

— Махно опять заманил наших на пулемёты.

Михаил Васильевич опять лез в стол за содой, ворча под нос: «Гавнюки». Он так возненавидел этого проклятого Махно, что однажды, увидев его во сне, хотел всадить в него всю обойму из маузера. Но отчего-то пистолет давал осечку. Проснувшись в досаде, невольно подумал: «Не к добру сон».

Новогоднее сражение Повстанческой армии под городом Ставище, Киевской губернии, с 8-й дивизией Червоных казаков окончилось победой махновцев. Здесь же Феодосий Щусь, встретившись в тумане с авангардом примаковцев, принявших его за своего комполка, расстрелял их командира на глазах изумлённых казаков и был таков. Ускакал.

3 января, получив разведданные, что в селе Бучки находится 14-я кавдивизия красных, Махно вызвал Марченко:

— Алёша, возьми сотню, съезди на рекогносцировку, у тебя глаза молодые, оцени обстановку.

Марченко ехал во главе своего отряда вдоль опушки по чистому, только что выпавшему снегу. Ехали неспешно, то шагом, то лёгкой рысью, и тут увидели выехавшую из села группу всадников.

«Не иначе разведка» — подумал Марченко. Но когда они сблизились, намётанным глазом угадал: «Начальство». Но сворачивать с пути и не подумал, а крикнул:

— Эй, какой вы части?

— А вы кто такие? — зычным командирским голосом спросил ехавший впереди здоровенный всадник в чёрном полушубке, перепоясанный портупеей.

— Мы 8-я Червоноказачья дивизия, — отвечал Марченко, продолжая движение навстречу.

— А мы 14-я, я комдив Пархоменко.

— Окружаем, — негромко скомандовал Марченко спутникам, в сторону встречных воскликнул громко и радостно: — Товарищ Пархоменко! Как же, как же, мы очень наслышаны о вас. Теперь-то мы зажмём бандюг, теперь-то они у нас попляшут.

— Мать честная! — ахнул Махно, когда Марченко выбросил ему на стол стопу документов. — Алёшка! Сукин ты сын! Кого загрёб-то! Командующий группой войск Богенгард, — читал Махно первую книжицу. — Военком Беляков, комдив Сушкин, начштаба Мурзин, начальник связи Сергеев и наш старый друг Пархоменко; давненько я мечтал о встрече с ним. Ай да подарок, Алёшка. Вот спасибо, так спасибо.

— С кого начнём? — спросил деловито Зиньковский.

— Конечно, с Пархоменко, с его голубы, за ним должок за дедушку Максюту. Аты, Алёша, побудь, посмотри, поучись.

Пархоменку ввели уже без полушубка, без ремней и без шапки. Руки у него были связаны за спиной. Махно, знавший на собственной шкуре порядок допроса, и здесь применил свои знания:

— Ваше имя? Фамилия? Год рождения? Партийность?

Пархоменко отвечал тихо, севшим до хрипоты голосом, он всё ещё не мог прийти в себя от случившегося.

— Вот вы молодой, Александр Яковлевич, нет и 35-ти, как же у вас поднялась рука на дедушку Максюту? Только за то, что он анархист?

— Тогда был григорьевский мятеж.

— Знаю. А при чём тут Максюта?

— Но мне сказали, что он поддерживает его.

— Но вы его даже не допросили. Ухлопали прямо на улице Екатеринослава как обычного террориста. Некрасиво, Александр Яковлевич. Вот мы ж вас не убивали, а взяли в плен благородно, по-людски, допрашиваем как человека. А что касается расстрела, то это будет решать комиссия, не я... и не он... и не он.

Говоря это, Нестор с трудом удерживался, чтоб не выхватить маузер и не разрядить в это широкое ненавистное лицо с обвислыми от испуга усами. Ему захотелось поиграть «в кошки-мышки», что не нравилось Зиньковскому: «Чего он затеялся с воспоминаниями? Того гляди наскочат красные, а он городит...» Но вслух Лева не говорил ни слова.

Упоминание о расстреле, видимо, ещё больше напугало Пархоменко, он вдруг прохрипел:

— Мой старший брат анархист.

— Знаем. Он, кажется, сейчас на Тамбовщине бьёт красных, а вот младший выбрал другой, неправедный путь.

— У меня есть письмо от него... Вот тут, в кармане, — кивнул Пархоменко на свой нагрудный карман гимнастёрки. — Я уже думал...

— Алёша, — кивнул Махно Марченке, — достань-ка.

Марченко встал, прошёл к Пархоменко, расстегнул карман, достал свёрнутый лист бумаги, положил перед Нестором. Тот развернул его:

— Посмотрим, что пишет умный человек.

— Он, кажется, у нас дезертировал в своё время, — напомнил Зиньковский.

— Ну и что? Не в Красную же Армию. Он ушёл от нас из-за того, что не соглашался на союз с большевиками, и по-своему был прав. А сейчас вон свой анархистский отряд имеет. Побольше бы таких дезертиров. Лучше послушайте, что пишет умный брат не очень умному, — и Махно начал читать: — Что тебя держит у большевиков? Чины? Должности? Брось. Всё это взрасло на крови таких же, как и мы, простых тружеников. Я знаю, что с батькой Махно у тебя кровная вражда. Переступи через неё. Открой глаза, и ты увидишь, что за ним идут сотни и тысячи крестьян, ранее никогда не державших в руках оружия. Подумай, Александр! Ещё не поздно!

Махно кончил чтение, стал сворачивать лист. Спросил:

— Ну что ж надумал, Александр — младший брат?

— Если вы мне сохраните жизнь, — начал Пархоменко, — то я бы смог...

Но тут в избу ворвался Василевский:

— Красные наступают!

Махно, заметив в глазах Пархоменко какую-то искорку, мгновенно вспыхнувшую, но тут же погасшую, встал и усмехнувшись молвил:

— Ишь ты. Голову змее отрубили, а она и без неё живёт, — и вышел.

На улице его догнал Марченко.

— Нестор Иванович, а что с этими делать?

— Расстрелять. И только.

— Но-о...

— Видишь, не до них.

— И Пархоменку?

— Его в первую очередь. Своих ждёт, сволочь.

15 января хоронили начдива Пархоменко, и член Реввоенсовета Первой Конной товарищ Ворошилов проникновенно с пафосом говорил на траурном митинге:

— ...Товарищ Пархоменко, как всегда, был впереди своей части и на этот раз выехал вперёд, без всякой охраны. Но там была устроена засада, и товарищ Пархоменко был окружён бандитами. Товарищи погибли геройски, бандиты расправились с ними самым зверским образом. Спи спокойно, дорогой товарищ, мы отомстим за тебя.

Спустившись с трибуны, Ворошилов подошёл к Будённому, сказал негромко:

— Глупейшая смерть.

— А где ты видел её умную, — ответил серьёзно командарм.

Всего на несколько дней пережил Алексей Марченко своих высоких пленников, сложив удалую голову в одной из смертельных рубок с червоноармейцами, так и не дожив до своего 18-летия.

4. Ещё месяц и ещё

Расчёт штабарма и Реввоенсовета Повстанческой армии поднять всё Правобережье против большевиков не оправдался. Отряды, которые там действовали и с которыми махновцы надеялись объединиться, были либо разбиты уже Красной Армией, либо являлись настолько мелкими, что не представляли серьёзной силы. Это были скорее шайки бандитов и мародёров, не способные противостоять даже милиции.

Такое пополнение принимать в армию Махно не хотел:

— Зачем они мне? Сегодня приму, завтра расстреляю за грабёж. И только.

6 января в селе Межеричи под Каневом, воспользовавшись небольшой передышкой, штабарм решил провести совещание комсостава по вопросу: как действовать дальше?

Туда прибыли петлюровские атаманы Пономаренко, Родченко и Струк.

— Враг у нас один, — говорил с пафосом Струк, — это большевики, так помогите нам, дайте оружие.

— Враг-то у нас один, — скрёб затылок Махно, — но вот цели разные. И потом, у нас у самих с боеприпасами — беда. Мы же почти не вылазим из боя.

— Но у вас вон сколько пулемётных тачанок, сотни две, не меньше, — вздыхал Родченко. — Уступили бы нам хоть с десяток.

— Сколько у вас бойцов?

— У меня 200 сабель, — сказал Струк.

— У меня около того же, — сообщил Пономаренко.

У Родченко оказалось всего 175 штыков.

— М-да, атаманы, такую вашу силу красные раздавят одним полком.

— В том-то и дело, приходится по лесам ховаться, — признался Пономаренко. — Да если б у нас были патроны... Нестор Иванович, дайте хоть с полмиллиона.

— Что вы, братцы, у меня у самого и половины этого нет. Вы посчитали тачанки с пулемётами, а ведь если у трети осталось хоть по одной ленте, так и то хорошо.

— Что ж нам делать? Посоветуйте, Нестор Иванович.

— Ховайтесь и далее. У меня армия, мне не сховаться, хоть иной раз и рад бы. А если серьёзно, добывайте оружие у красных, товарищи атаманы. Мы тоже от них снабжаемся. А сейчас, извините, мне надо на совещание.

На совещании, куда припозднился Махно из-за атаманов, обсуждали дезертирство артиллеристов.

— От кого, от кого, а от шаровских я этого не ожидал, — говорил Белаш. — Такие были честные, исполнительные и вот на тебе — дезертировали.

— Они ещё записку оставили, — сказал Зиньковский.

— Записку? — спросил Нестор, сразу уловивший суть разговора. — Она у тебя?

— Вот, — подал Зиньковский клочок бумаги.

— Так. Написано: «Без снарядов воевать не умеем. Простите. Василий и Влас Шаровские». Вот черти полосатые, — вздохнул Махно. — А я так умею? И куда их, дураков, понесло?

— Наверно, в Гуляйполе, на родину, — предположил Серёгин.

— Там пропадут. Напорются на чекистов, и всё. Жаль. Стрелки были милостью божьей. Ну, а вы как надумали? Куда двинем?

— Вот гадаем, — сказал Зиньковский, — кто полагает на Гуляйполе надо, а кто советует на север.

— На Гуляйполе нельзя, братцы. Там сейчас красных, как блох в катухе, к тому же они нас там и ждут. Лева, где у нас группа Христового действует?

— Оперировала на Полтавщине, но уже больше месяца у меня нет с ней связи.

— Это ничего не значит, мы всё время в движении. Нас Фрунзе догнать не может, чего уж говорить о связном. Христовой должен быть там, отправь к нему двух-трёх связных.

Теперь надо решить, кого на пушки поставим. Они хоть пока и без снарядов, но хозяин им нужен.

— Так и Сипливый и Карпенко тоже смылись, — сказал Белаш.

— Вот сукины дети, поймаю, ей-ей высеку. Придётся тебе к пушкам становиться, Василий Антонович, — обратился Махно к забившемуся в самый угол Данилову — начальнику артиллерийского снабжения.

— Что делать, встану. Токо стрелок я хреновый.

— А ты сам и не стреляй, ты командуй. Там Влас прислугу всю обучил бою. Так что стрелять есть кому, дело за снарядами.

Махно прошёл к карте.

— Итак, товарищи, решено, ворочаемся на Левобережье, поскольку на правом берегу повстанчество выродилось в бандитизм и петлюровщину, с такими нам не по пути. Идём на Полтавщину, на соединение с Христовым.

— Надо ещё Днепр благополучно перейти, — заметил Куриленко.

— У Александровска на юге перешли, а тут более чем на 200 вёрст севернее лёд тоньше, что ли?

— Да лёд-то, может, и толще, но кони подбились, давно перековка нужна.

— Знаю, — вздохнул Махно, — но красные для перековки нам время не дадут. Придётся настилать солому. Григорий Иванович, озаботься этим.

— Слушаюсь, Нестор Иванович, — отвечал Серёгин.

Командюж Фрунзе собрал в свой поезд под Харьковом главное начальство тех соединений, которые в той или иной мере имели соприкосновение с Махно. Все понимали, что разговор предстоит нелёгкий, и поэтому до начала совещания старались не вспоминать бандита, который уже «всем плешь проел», а говорили более о погоде, о видах на урожай.

— Чёрт его знает, то пурга, то гололёд.

— А ветра? Весь снег с полей выдуло. Опять неурожай грядёт.

— И не говорите, не знаешь на чём ехать, то ли в санях, то ли на телеге.

— Лучше в броневике.

Командюж вошёл в салон в сопровождении члена Реввоенсовета Гусева. Последний сел за стол. Фрунзе, не садясь, обвёл присутствующих строгим взглядом и начал:

— Товарищ Ленин возмущён: имеем миллионную армию и не можем справиться с бандитом. Скоро исполнится два месяца, как две армии и конные корпуса гоняются за Махно, а результат нулевой. Сколько раз загоняли его в мешок, окружали, а потом бездарно упускали. А у села Бучки откололи номер — 14-я дивизия окружила бандита, а пленным оказался не Махно, а начдив-14. Это уже ни в какие ворота не лезет. Товарищ Будённый, не прячьте глаза. Вы с Ворошиловым и Щаденко ответственны за случившееся.

Теперь, что касается вас, товарищ Примаков. Банда переходит по льду Днепр, а что делаете вы? Именно во время перехода Днепра можно было пустить в ход артиллерию и перетопить бандитов. В чём дело, товарищ Примаков?

— Кони вымотались, товарищ Фрунзе.

— Значит, у вас вымотались, а у Махно были свежие? Так что ли? Плохому танцору знаете, что мешает? Догадались? Вот и хорошо. Мы тут подумали в штабе и поняли, что в этой операции задействовано много исполнителей, а спросить не с кого, у всех уважительные причины. Отныне я поручаю уничтожение Махно отдельной войсковой группе, которой будет командовать смелый, решительный, а главное, упорный командир. Это товарищ Нестерович.

Услыхав свою фамилию, Нестерович стремительно встал. Стройный, высокий, на голову выше кривоногого Будённого. Этот не станет препираться, исполнит приказ в срок и чисто.

— Товарищ Нестерович, для усиления вашей группы я придаю вам 14-ю дивизию покойного Пархоменко и 17-ю с начдивом Котовским.

У окна поднимается Котовский, тоже высокий, широкогрудый с наголо обритой головой, с тонкими чёрными крохотными усиками.

— Григорий Иванович, я надеюсь на вас.

— Я оправдаю ваше доверие, товарищ Фрунзе, — чеканит Котовский.

— Кроме того, товарищ Нестерович, я придаю вам бронедивизион и два бронепоезда. Ваше дело только Махно, никуда не отвлекайтесь. Желаю успеха. И если вы представите нам Махно живого или мёртвого, за наградой дело не станет.

После Оржицы в Повстанческую армию, словно псы, вцепились 14-я дивизия, рвущаяся отомстить за любимого начдива, и 17-я Котовского. Всё осуществлялось по замыслу командюжа — махновцев гнали в сторону высокой железнодорожной насыпи, где рядом с переездом стоял грозный бронепоезд, ощетинившийся пулемётами и пушками.

Это был уже новый «мешок» с железным бронированным дном.

Повстанческие кони, сделавшие многовёрстный переход, выдохлись, едва плелись. Впрочем, и красная кавалерия, весь день висевшая на хвосте, тоже изрядно утомилась.

Командир пулемётного полка Фома Кожин, видя, как безнаказанно их сжимают полукольцом красные, матерился и чуть не плакал:

— Ну хошь бы по ленточке... Я б вам показал...

Но на 200 пулемётов не было не то что «ленточки», — ни одного патрона. Видя безвыходное положение, Махно подозвал адъютанта Трояна:

— Гавря, вот тебе документ на красного взводного, скачи к бронепоезду. Да загляни в ксиву, кем ты будешь представляться.

Троян открыл удостоверение, прочёл:

— Командир взвода 84-го полка 14-й дивизии Пройдзисвет Тихон Петрович. А оно настоящее?

— Настоящее, настоящее. Запомни, Тихон — с того света спихан, ты красный взводный. Там сообразишь, что надо говорить. Возьми моего коня, он свежее.

Троян на батькином коне затрусил к бронепоезду и, чтоб привлечь к себе внимание, сорвал с головы краснозвёздный шлем, замахал им.

Подскакав к высокой насыпи, соскочил с коня, поскальзываясь на обледенелом скате, полез вверх к попыхивающему на рельсах железному чудищу. Там, видимо, заметили его ещё на подъезде, открыли визжащую стальную дверь. Ждали, подбадривали:

— Давай, давай, скребись, кавалерия.

Подали две тёплые руки, подхватили вверх, почти не дав упереться в ступеньку. Очутившись внутри бронепоезда, где Трояну показалось темно, как в бочке, он, взяв под козырёк, представился:

— Комвзвода Пройдзисвет. Мне бы командира бронепоезда.

— Ну я командир, — прогудел рядом сиплый басок.

— Товарищ командир, вот мой документ, — полез Троян было за пазуху за удостоверением.

— Да не треба, сынок, — молвил седоусый. — Чи я не бачу. Говори, с чим ты приихав?

Ободрённый таким доверием, Троян сказал:

— Пройдёмте к амбразуре, товарищ командир, я там покажу.

— Идемо, — согласился командир. — Вот тут, сынку, не зачепись головой.

Они прошли в другой отсек, где было гораздо светлее, подошли к амбразуре.

— Вот видите, — указал Гаврила на своих. — Это наша дивизия, а вон на горизонте, то махновцы, — указал на котовцев. — Наш начдив просит вас, как только мы пройдём через переезд на ту сторону, вы сразу же перекройте его бронепоездом. А когда бандиты приблизятся, встретьте их огнём.

— Це можно, — пробасил добродушно командир. — Заслоню вас, так и быть.

Вблизи на свету Троян рассмотрел командира бронепоезда. По въевшимся на рябом лице чёрным точкам определил: «Шахтёр. Поди ещё и неграмотен, раз не захотел удостоверение смотреть».

— А вы шо? 3 Махном цокнулись?

— Цокнулись, — отвечал Троян. — Да 8-я червоноказачья дивизия нас подвела. Вот перейдём на ту сторону, будем ждать их.

— Ну шож, давай, сынку, дуй до горы. Скажи начдиву, сполним як просить. Переезд займу, а через насыпь махны не прескочуть, бо дюже крута она да и склизка ж.

В очередной раз гремела «гроза» в поезде командюжа:

— Раззявы, — ругался Фрунзе. — Попутать своих с бандитами, это ж надо. Сергей Иванович, разберитесь с этим злосчастным командиром бронепоезда, в трибунал негодяя.

— Что вы, Михаил Васильевич, — уговаривал Гусев. — Он старый коммунист, как можно сразу в трибунал? Наказать, конечно, надо и по партийной и по строевой линии.

— По строевой? — ухватился Фрунзе. — По строевой — вон из бронепоезда, в пехоту рядовым.

— Он уже не мальчик, Михаил Васильевич.

— Тогда в обоз кучером болвана.

Комиссар Гусев морщился, не нравилось ему, что коммуниста, пусть и провинившегося, называют болваном. «Нельзя так. Мы ж его пока не исключили».

5. Спад

Конная группа Нестеровича столь рьяно взялась за выполнение приказа командюжа, что в течение трёх с половиной недель вела ежедневные бои с махновцами, не давая им передышки.

После объединения с отрядом Христового на заседании Повстанческого штаба было решено отделить от армии группу и направить её на Миргород, дабы хоть как-то сбить красных со следа или, на худой конец, облегчить жизнь основному ядру армии. Ясно, что в связи с этим Нестеровичу придётся делить свои силы.

Зиньковский вручил Христовому приказ за подписью Махно.

— Постарайтесь на одной из стоянок как бы нечаянно забыть этот приказ, чтоб у красных родилось предположение, что в вашей группе сам Махно. На кону голова батьки. Я знаю, у Нестеровича приказ: взять Махно живого или мёртвого. Хрен им — не батька.

В стычках с махновцами Нестеровичу, как правило, сопутствовал успех, поскольку у повстанцев почти не было боеприпасов. Из-за этого они бросили пушки, о чём не без гордости Нестерович докладывал по телефону Фрунзе:

— Нами захвачены трофеи — две пушки, а так же десять пулемётов. Бандиты бегут.

— А пленные? — спрашивал командюж.

— Есть, товарищ Фрунзе, 35 человек. Все расстреляны.

— А среди них не случилось Его?

— Пока нет. Но, я думаю, скоро и Его возьмём. Его обоз перегружен ранеными, боезапас на исходе. Так что далеко не уйдёт.

— Что ж вы? Если обоз перегружен, не можете догнать и отбить его?

— Он часто меняет лошадей, то у крестьян, то на конезаводах. Крестьяне его поддерживают, если б не они, он давно был бы в наших руках.

— Это я и без вас знаю, — оборвал Фрунзе. — Задача ваша остаётся прежняя — гнать Махно до полного его изнеможения, дабы окончательно покончить с главным повстанцем Украины.

Ах, как хотелось возразить командюжу: «А разве мы не изнемогаем?» Но вместо этого приходилось говорить требуемое:

— Есть гнать до полного изнеможения.

Основное ядро Повстанческой армии двинулось на север, где в районе Путивля и Белополья, по сведениям разведки, действовал отряд Шубы. Однако, прибыв туда, этот отряд не обнаружили и повернули в Курскую губернию, имея намерение установить контакт с Антоновым, хозяйничавшим на Тамбовщине.

Отдельные мелкие отряды приставали к Махно, неплохо сражались, но из родных мест уходить не желали. Нестор вполне их понимал, потому как самому чуть не каждую ночь снилась милая сердцу гуляйпольщина.

На курщине повстанцы наконец-то получили возможность отдохнуть, так как здесь красноармейских частей было меньше, чем на Украине, и они махновцев побаивались.

Узнав, что в Короче сосредоточены большие продовольственные склады Красной Армии, повстанцы захватили город, и Махно приказал:

— Всё, что в складах — награблено у народа, поэтому — открыть их и всё раздать населению.

— По скольку давать?

— Без ограничений, кто сколько унесёт. Времени для дележа нет.

Двое суток толпы народа клубились у складов, унося, увозя мешками, корзинами, бочками, благославляя спасителя и благодетеля Нестора Ивановича. Голод-то уже давал себя знать. Махно дивился:

— Берут своё, а благодарят меня. Чушь какая-то.

Теппер с Аршиновым трудились в типографии, печатая «Положение о вольных Советах». Поздно вечером Аршинов принёс батьке свежую кипу листов, пахнущих типографской краской. Махно с удовольствием вглядывался в текст, невольно останавливаясь на своих формулировках, столь понятных крестьянам, столь доходчивых и желанных.

— Это наш снаряд по большевистским циркулярам и приказам, где кроме как «отнять», «конфисковать», «расстрелять» крестьянину ничего не обещано.

— Это хорошо, Нестор, что ты понимаешь силу печатного слова, — сказал Аршинов. — Но плохо, что не замечаешь в повстанчестве спад.

— Как не замечаю? Я всё вижу, Пётр Андреевич. Зря ты так думаешь. И я знаю причину всему этому.

— Знаешь? А делаешь вид, что всё идёт ладом.

— А что? Я должен раскиснуть перед людьми: всё, братцы, я вас не туда повёл. Да?

— Ну зачем же ты в крайность-то, Нестор?

— Спад из-за усталости народа. Вспомни-ка, ведь седьмой год воюем. Сперва с немцами, там уже устали. И большевики на лозунгах «Долой войну!», «Землю крестьянам, заводы рабочим» взлетели во власть. Сразу те лозунги — в сортир. Войну начали против своего народа, который ограбили — никакой земли, никаких заводов ему. А хлеб, который полил крестьянин своим потом и кровью, ему запрещено продавать, только безвозмездно сдавать государству — этому новому угнетателю и эксплуататору.

— Ну что ты мне рассказываешь, Нестор? Или я не знаю.

— Ты запоминай, Пётр Андреевич, мои слова. Слышишь? Мои. Наше движение моё имя носит. Вот поэтому я решил... Ты садись, разговор долгий будет. Если большевики нас в конце концов раздавят, а я такого исхода не исключаю, то представляешь, каких собак они навешают на махновщину и на меня в частности?

— Представляю.

— ...Ты, Пётр Андреевич, стоял у истоков нашего движения. Ты ещё на каторге сделал из меня твёрдого, убеждённого анархиста. Спасибо тебе за это. И именно ты должен написать историю махновщины, никто, кроме тебя, этого не сможет.

— А ты? Сам-то ты разве не сможешь?

— Я мог бы, конечно, но для этого надо отойти от борьбы, чего я не могу сделать по моральным причинам. Да и если в одной руке маузер, в другой — перо, согласись, портрет карикатурный получается.

— Но вот стихи же пишешь.

— Это для души. И потом, они сами складываются под цокот копыт ли, под качку ли тачанки. А история махновщины — дело серьёзное. И автором её должен быть не Махно, ему могут не поверить, а другой. Вот ты, например, всё знающий, всё видевший своими глазами, пощупавший своими руками...

— Но для этого мне надо...

— Уйти в подполье для начала, — подсказал Нестор. — А дальше лучше перебраться за границу. Ну в этом деле не мне тебя учить. Кого себе в спутники хочешь?

— Конечно, человека не военного, интеллигентного. Теппера, например. Но не отдашь же.

— Конечно, не отдам. А кто мне газету, листовки печатать будет?

— Тогда Рывкина.

— Вот Рывкина бери. Получите деньги у Серёгина и вперёд. Он предупреждён, что ты идёшь в Харьков для налаживания подпольной работы. Но умоляю тебя, Пётр Андреевич, твоя главная работа — наша история, так что береги себя, такого второго автора у меня нет и не предвидится.

— Ты куда намечаешь двигаться?

— На Дону восстали Фомин и Каменев, надо их поддержать. И потом, ещё 20 января на нашу сторону перешла кавбригада Маслакова из Первой Конной. И во Второй Конной идёт брожение, большевики Дон-то унизили, дальше некуда. Это обнадёживает. Хотя, всё, кажется, не ко времени.

— Что ты имеешь в виду?

— Весенний сев. У меня почти все бойцы из крестьян, разбегутся, попрячут винтовки, ухватятся за плуги, и раньше мая их не соберёшь. Плевали они и на Махно и на Ленина — эти их не накормят. Ту же Первую Конную кто кормит? Крестьяне. А она, между прочим, только хлеба в сутки съедает 17 тонн, да овса 21 тонну. Вот и посчитай, сколько крестьян надо ограбить, чтобы всего один день повоевать.

— Это из какого расчёта ты берёшь? Какой состав этой самой Конной?

— 34 тысячи сабель с небольшим хвостиком.

— Хм. Цифры впечатляют.

— То-то и оно. И мы ведь не святым духом питаемая, мы тоже из крестьянской горсти гребём. Так что сев — это дело святое. В Москве этого не понимают, думают, что булки и калачи сами на деревьях растут. И своими продразвёрстками — узаконенным грабежом, добивают крестьянина. Клин-то посевной сокращается. Вот что страшно. Крестьянин-то как рассуждает: на кой чёрт мне лишнее сеять? Всё равно отберут. Посею для себя и годи. А это что значит? Голод, дорогой Пётр Андреевич. А случись засуха, неурожай. И думать страшно. Не случайно большевистскую символику «Серп и Молот» крестьяне переименовали в «Смерть и Голод». А народ знает, что говорит.

Под Ровеньками к Махно присоединился отряд Волоха. И хотя он был невелик, имел боезапас, который тут же был пущен в дело. Повстанческая армия дала бой своим преследователям. За это время обозу удалось уйти вперёд на целый переход.

Почти каждое утро командир пулемётного полка Кожин заявлял Махно:

— Эх, дали б мне патронив, я б с этого Нестеровича решето зробыв.

— Верю, Фома, но «патронив» нема, — с горечью отшучивался Нестор.

Только кавалерийские наскоки по флангам красных, время от времени совершаемые под командой Куриленко, хоть как-то сбивали воинственный пыл преследователей. В сабельной рубке махновцы всегда превосходили красных.

Под Каменкой случилась нечаянная встреча с отрядом Пархоменко.

— Ба-а, наш дезертир объявился, — воскликнул весело Нестор, увидев подъезжающего Пархоменко во главе небольшого отряда, невольно выискивая в нём черты сходства с расстрелянным красным начдивом.

— Это ещё как посмотреть, — отвечал тот. — Я всегда оставался верным анархизму, а вот вы-то кому поверили? Большевикам. Я ведь говорил: продадут. А вы: нет, нет на этот раз не должны, мы для революции столько сделали. А что вышло? То-то язви вас в душу.

— Ладно, ладно, Яковлевич, — согласился Нестор. — Исправились же, чего ругаться. Лучше расскажи, как твои дела?

— Мои дела как сажа бела, — начал было рассказывать Пархоменко, но Махно с первых слов осадил его:

— Погодь, не выговаривайся. Доложишь перед штабом. Отчитаешься, — и сразу посерьёзнев, буркнул: — А там и для тебя новости найдутся.

Члены штаба и Реввоенсовета собрались в избе, где хозяин только что протопил печь будыльями кукурузы и было тепло. По окнам хлестал холодный дождь пополам со снегом, и оттого избяное тепло было вдвойне приятней. Свалив у входа на лавку свои шинели, шубы, башлыки, шапки, уселись вкруг стола. Махно в переднем углу под божницей, рядом с ним Пархоменко в отличном настроении (наконец-то встретил своих!).

— Ну что? Теперь отчитывайся вот перед товарищами, — сказал Махно. — Пусть они скажут, дезертир ты или герой.

— После того как вы помчались красным против Врангеля помогать, я подался в Богучарский уезд, собирая вокруг себя недовольных большевиками, их властью. И вы знаете, таких оказалось много, уже 10 ноября у меня было 8 тысяч штыков и сабель.

— Где ты с ними рейдировал? — спросил Белаш.

— В Воронежской губернии. Создал даже несколько конных и пехотных полков. Были и свои пушки. Крестьяне нас неплохо поддерживали, большевики у них тоже в печёнках сидят.

— С Антоновым связь имел? — спросил Махно.

— А как же. Мы с ним даже встречались и вели переговоры.

— Где встречались?

— В районе Иноковки. Я вызвал его, и он прибыл на переговоры.

— Ты его вызывал, не он тебя?

— Я, конечно, у меня, как-никак, уже было 12 тысяч бойцов, а у него 3 тысячи.

— Что это за человек?

— Эсер. При царе сидел в тюрьме. После февральской революции стал начальником Кирсановской милиции. В августе прошлого года кирсановские крестьяне отказались сдавать хлеб по продразвёрстке, их поддержало население Борисоглебского, Козловского, Моршанского уездов. Антонов возглавил это восстание. Большевиков, естественно, ненавидит люто. Они, говорит, извратили идею революции и, в сущности, являются сейчас контрреволюционерами.

— Ну что ж, он прав, — сказал Махно.

— Но именно по политическим вопросам мы с ним разошлись. Он сторонник учредилки, только, мол, она вправе определить путь развития страны.

— Как же они позволили большевикам разогнать учредительное собрание? Спохватились.

— Но по военным вопросам мы нашли с ним общий язык. Враг у нас один — Красная Армия с комиссарами. Определили районы действия — он на Тамбовщине, я в Воронежских уездах. Крестьянам, особенно зажиточным, очень нравился мой лозунг: «Каждый имеет право на продукты своего труда». И они нас всячески поддерживали. К концу января у меня уже было 30 тысяч бойцов.

— Ого! Целая армия, — воскликнул Белаш. — Где же она сейчас?

— Что, не понимаешь? Пять человек на одну винтовку. А у них пушки, пулемёты, бронепоезда. С чем на них идти? С вилами да косами. Эх, товарищи, если бы мы смогли вооружить крестьян, большевиков только б и видели А так что было? Нагнали в районы восстания бронепоездов и лупили нас почём зря. А против Антонова даже газы применяли.

— Газы? — удивился Вдовиченко. — И это против своего народа? М-да, и царь бы до этого не додумался.

— Да, братки, одной ненависти для борьбы маловато. Оружие треба.

— И патроны, — подсказал Кожин.

— Так как ты считаешь, Пархоменко, есть перспектива у Антонова? — спросил Нестор.

— Честно?

— Разумеется.

— По-моему, и антоновщина затухает. Задавят её большевики. Внешние фронты ликвидированы, вся армия брошена на внутренние. А с вилами против бронепоезда не попрёшь.

— Да, невесёлую историю ты поведал, — вздохнул Махно. — И нам тебя обрадовать нечем, браток.

Нестор достал из внутреннего кармана френча сложенный вчетверо лист бумаги, пообтёршийся уже по складкам, сунул Пархоменко.

— Узнаешь?

Тот развернул его и сразу потемнел лицом, узнав своё письмо к брату. В избе стало тихо, лишь по стёклам окна шуршала белая крупа, швыряемая ветром. Долгую паузу нарушил Махно:

— Конечно, можно б было простить ему убийство Максюты. Но его дивизия так защучила нас, не до сантиментов было.

— Я понимаю, — качнул головой Пархоменко. — Что делать? Молодо-зелено-глупо.

Все видели — ему хотелось заплакать, но не моглось, слишком замер ствела душа, иссякли слёзы.

Однако надежды штаба Повстанческой армии на соединение с Фоминым и Каменевым не оправдались. Семилетняя война повыгребла с Дом казаков — то царь, то белые, то красные и уж окончательно добило донское мужское население политика «расказачивания», придуманная Троцким, когда любой взрослый мужик признавался потенциальным врагом Советской власти и мог подлежать ликвидации. То-то было работки чекистам По станицам и хуторам оставались одни бабы, дряхлые старики и дети.

Вместо наполнения Повстанческая армия, беспрерывно преследуема и красными частями, таяла и вынуждена была повернуть с Дона назад на Екатеринославщину.

Здесь в штарм неожиданно явился комбриг Маслаков со своей восстав шей бригадой и начальником штаба Бровой.

— Наконец-то, — не скрывал радости Махно. — Сколько у тебя сабель?

— Восемьсот. И пехота своя была, вот Брова ей командовал, да в боях растеряли. Мы до вас, Нестор Иванович, с великой просьбой. Выдайте нам мандат на право формирования Кавказской Повстанческой армии.

— Что? Армией захотелось покомандовать, — нахмурился Нестор.

— Так ведь с одной бригадой, что за война? Если мы поднимем Кубань, то, глядя на это, и Вторая и Первая Конная могут до нас пристать. Командарм-2 Миронов уже в разладе с большевиками.

— Почему вы решили, что я должен вам дать такой мандат?

— Так имя ж ваше, батька Махно. Оно одно як бомба. Некие токо услышат: Махно идёт и уже трусятся, в портки кладут.

— Ну а ты, что молчишь? — взглянул Нестор на Белаша. — Мандат и тебе тоже подписывать.

— Просят у тебя, ты и решай.

— Но ты-то как думаешь: давать?

— Пусть себя в деле покажут. Пока ещё они будённовцы, не махновцы.

— А ведь верно, Маслаков, покажите себя в деле, а уж тогда и о мандате поговорим…

— Когда? С кем?

— Долго ждать не придётся. Слышь на околице потрескивает? Это, брат, не дрова ломают, примаковцы к атаке готовятся. Едва не месяц терзал нас Нестерович с червоноказаками, сейчас примаковский корпус не отстаёт ни на час. Каких хлопцев у меня повыбили, — голос Нестора дрогнул. — Алёшу Марченко, Гришу Василевского, Гаврилу Трояна — любимца моего. Да разве я прощу их красным?

Три дня пришлось бригаде Маслакова доказывать Нестору, что они уже не будёновцы. За эти дни они с боями прошли сёла Гайчул, Цареконстантиновку и Белоцерковку вместе со штармом и наконец в селе Берестовое. Когда все бойцы, измотанные боями, свалились в мертвецком сне, Махно сказал Белашу:

— Ладно, Виктор, готовь мандат на имя Маслакова и Бровы, по которому от имени штарма и Реввоенсовета им поручается организация Кавказской Повстанческой Армии махновцев и, разумеется, командование ею.

— Вот спасибо, Нестор Иванович, — сказал Маслаков, устало улыбаясь. — Теперь можно бы было и крынку допить, да где её взять.

— Оно бы и горилка не помешала, — заметил Брова.

— Угу, на помин своей души, — проворчал Нестор.

Времени терять было нельзя, мандат был тут же выписан с чётко проставленной печатью, с размашистой подписью Махно.

— Ну гляди, Маслак, — сказал Нестор, вручая комбригу документ. — Не подведи батьку.

— Что вы, Нестор Иванович, да мы теперь...

Хату тряхнуло так, что с потолка посыпалась извёстка. Снаряд разорвался у палисадника.

— К бою, — скомандовал Махно.

Все кинулись на выход. Махно, откинув занавеску в боковушку, где уже, вскочив с кровати, одевались Галина с Феней, приказал:

— Живо в тачанку. Прорываемся на Новоспасовку.

На улице царила страшная суматоха. Снаряды рвались в гуще обоза, взмётывая вверх колёса, куски разорванных тел. Отовсюду — крики, стоны, проклятия, ржанье лошадей.

К Махно подскочил на коне Пархоменко, Нестор не дал ему рта раскрыть:

— Живо к Маслаку, пусть прорывается на восток.

— Позволь и мне с ним, батько.

— Валяй.

Сам батько вместе с Куриленко и Вдовиченко повёл свою сотню прорываться на юг. Нестор знал, что его личное присутствие в атаке удваивает, утраивает силы и мужество бойцов, особенно молодых. Махно буквально бешенел в рубке, напрочь забывая о страхе и о том, что в любой миг его самого может сразить пуля или сталь вражеского клинка. Из-за того и любим был повстанцами: «Наш за чужой спиной не ховается».

Во время прорыва был ранен Вдовиченко. Его, уже падающего из седла, подхватил Зиньковский.

— Лева, — закричал Махно. — В тачанку его, к Гале.

Однако прорыв ещё не означал спасение. Красные конники не отставали, видимо, предвкушая победу.

Самой последней из убегающих была штабная тачанка. Белаш, привстав, сам нахлёстывает измученных коней, моля бога, чтоб они не пали.

Рядом оказался Махно верхом и закричал Белашу:

— Кассу! Кассу бросай! Быстрее.

Белаш наклонился к армейской кассе, откинул железную крышку и начал хватать и выбрасывать всё подряд: деньги, кольца, драгоценности.

Много выкинул, оглянулся и увидел, как останавливали коней красноармейцы, спрыгивали на землю, собирали монеты, кольца, ловили порхающие банкноты.

— Откупились, откупились, — шептал побелевшими губами Белаш. — И эти сволочи деньги любят. Шоб вам подавиться!

Погоня наконец отстала.

6. Передышка

Штарм укрылся в немецкой колонии, неподалёку от села Заливное. С Махно, членами штаба, Совета и охраной было всего около 30 человек, оружия, кроме личного, четыре пулемёта. Красные утеряли след Махно, за которым гонялись почти 4 месяца и несколько раз окружали.

В Москве Ленин метал громы и молнии по адресу военных: «...наше военное командование позорно провалилось, выпустив Махно (несмотря на гигантский перевес сил и строгие приказы поймать) и теперь ещё более позорно проваливается, не умея раздавить горстку бандитов...»

Это из Москвы казалась «горстка», а в действительности вся страна дышала непокорством, оттого и был неуловимым «главный бандит».

Немцы, у которых нечаянно оказался опасный гость, единодушно решили не только не выдавать его, но и стали охранять подходы к колонии, строго блюдя тайну присутствия у них повстанцев. Поставили на довольствие не только людей, но и откармливали и коней, измученных долгой гоньбой.

Клейн просто объяснил это старание:

— Не за батьку боятся, за себя. Узнай красные, что они прячут Махно, половину мужиков расстреляют. А если выдадут — повстанцы того хуже отомстят. Некуда деться бауэрам. Лучше помалкивать.

Нестор, привыкший к кипучей стремительной деятельности, в подполье в бездельном существовании, уже на третий день почувствовал себя неуютно. Руки, ум просили работы, хотя он ещё толком не оправился от последнего ранения, выпросил у Белаша бумаги и чернил, засел за писанину.

— Что это будет? — поинтересовался Белаш.

— Это будет «Декларация махновцев».

— Ты нас ознакомишь с ней?

— Обязательно. Для чего ж я её пишу.

Зиньковский меж тем направил связных к отрядам, отделившимся от штарма перед уходом в подполье — в Дибривский лес, к группе Забудько и Щуся; в Юзовский район к Гонде с Москалевским, а также к Кожину с Тарановским, действовавшим в Таврии. Всем этим группам был передан приказ батьки, состоявший из семи пунктов:

1) разрушать тылы Красной Армии и её институты насилия и произвола;

2) летом разрушать линии железных дорог;

3) разоружать красные части;

4) увеличивать число бойцов в группах и их боеспособность;

5) не допускать в отряды лиц, склонных к бандитизму;

6) стараться сохранить сильные группы до известного времени;

7) каждый командир ответственен за вверенную ему группу.

Махно не хотел давать передышки большевикам.

В Новоспасовку был отправлен разведчик с заданием найти там раненого Вдовиченко, при котором находились Антон Матросенко и Галина с Феней.

— Скажи им, чтоб носа на высовывали, — наказывал Лева разведчику. — Пусть сидят тихо, пока не выздоровеет Трофим. Когда начнём объединение отрядов, мы сами их найдём.

В группе штарма каждый старался найти себе дело: чинили сбрую, сапоги, занимались стряпнёй, подковывали лошадей, заготовляли дрова. Батько с глубокомысленным видом писал за столом. Это его положение пишущего отчего-то стало забавлять повстанцев. Покуривая в сенцах, зубоскалили в его адрес:

— Расписался батько-то.

— На говори, прям Пушкин.

— Чего-то настрочит.

— Было б дельное, пусть строчит.

И вот Нестор приказал Белашу собрать штабистов и членов Реввоенсовета:

— Будем обсуждать декларацию.

— Но нас-то: раз-два и обчёлся. Из штабных я, Дерменжи, Данилов и Зверев. А из Совета ты да я.

— Ладно, введём в Совет Клейна с Петренко и, само собой, Серёгина. Собирай народ.

Приглашённые собирались в горнице, рассаживаясь по лавкам, несколько дивились торжественному виду батьки. Махно начал:

— Товарищи, я решил составить декларацию махновцев и обсудить её с вами. В ней я постарался изложить наши цели после изгнания большевиков. У большевиков цель — диктатура пролетариата, но мы-то знаем, что это обман, в действительности у них диктатура одной партии, с чем мы категорически не согласны. Итак, в России на развалинах белогвардейских и красноармейских принудительных армий образуются вольные анархистские партизанские отряды, восстанавливается идея безвластного общества. Взамен диктатуре пролетариата мы провозглашаем диктатуру труда в форме Советской власти. Мы допускаем государственность, но только под руководством профсоюзов, во главе которых должны стоять анархисты, как законные представители трудящихся масс. В нашем анархистском обществе каждый будет обеспечен средствами производства.

Махно читал декларацию, всё более и более вдохновляясь, и под конец едва ли не пел текст. Он не замечал, как переглядывались меж собой слушатели, пожимали плечами, кривили губы.

Закончив чтение, Махно обвёл всех торжественно-пытливым взглядом:

— Ну как?

— Бред, — сказал Белаш.

— То есть как? — насторожился Нестор. — Говори доказательно.

— Ты сам себе противоречишь. Неужели не чувствуешь?

— Ты конкретней, конкретней.

— Куда уж конкретнее. Главный постулат анархизма — безвластное общество. А у тебя та же Советская власть. Во главе профсоюзов вместо большевиков анархисты.

— Но анархисты же — не большевики, — отбивался Махно.

— Ты забываешь народную поговорку: кто у власти, тот у сласти. Оказавшись у власти, анархист твой мигом переродится в диктатора.

— А с чего ты взял? Докажи.

— А чего доказывать? Взгляни на себя.

— Что? Я диктатор? — возмутился Нестор. — Товарищи, что он несёт?

Махно пытался апеллировать к другим, но они тоже были на стороне Белаша. Даже Клейн — адъютант батьки осторожно молвил:

— Есть, есть что-то от бонапартизма у вас, Нестор Иванович.

— Где ж это, Саша, ты такое слово выкопал?

— Так ведь я приказчиком был, Нестор Иванович, и через мои руки не только москательные товары шли, но и книги.

— И потом, Нестор Иванович, — вступил в разговор Дерменжи, — у вас там говорится, что каждый будет иметь средства производства, а откуда они у него возьмутся, не сказано.

— Да, — согласился Петренко, — если у каждого будут средства производства, это выходит, что каждый становится эксплуататором. Тут у тебя туман, батько.

— И потом, как понять диктатуру труда? — допытывался Зверев.

Махно, привыкший, что его приказы выполняются без всякого пререкания, и поэтому ожидавший, что его декларация пройдёт на «ура», был озадачен такой дружной критикой, не оставлявшей от его сочинения камня на камне. Хоть бы один голос в поддержку его декларации, и что самое обидное — он уже сам видел её недостатки, в которые его носом тыкали товарищи.

Нестор был всерьёз огорчён полным провалом на литературном поприще.

Ночью, ворочаясь на топчане, он думал, как вернуть себе авторское достоинство.

На следующий день Махно был мрачен и неразговорчив. Что-то писал в тетрадку, чиркал, снова писал. Покуривая в сенцах, повстанцы меж собой обсуждали его состояние:

— Опять чего-то строчит. Неймётся батьке.

— Зря мы его так чихвостили.

— Сам виноват, не надо было выносить на обсуждение.

— Надо самогонки достать, она его живо взвеселит.

Сказано — сделано. Ведро самогонки принёс, купив у немцев, Клейн.

— Это в честь чего? — спросил Нестор.

— В честь нашей передышки и вынужденного безделья.

— Это можно, — согласился батька.

Стол был небогат — квашеная капуста, картошка со шкварками, оладьи, изготовленные Левой Зиньковским, и чёрный каравай немецкой выпечки.

После первой же чарки тесное застолье оживилось. После второго стакана откуда-то появилась гармошка. На ней профессионально пиликал Дерменжи, вспоминая своё моряцкое прошлое, наигрывал «Раскинулось море широко». Потом заиграл «Яблочко», кто-то сплясал под одобрительные возгласы застолья. От выпивки лицо батьки разгладилось, Нестор, глядя на товарищей, повеселел.

На улице стало темнеть. Петренко пытался зажечь лампу.

— Брось, Петро, там керосину нет, — сказал Белаш.

— Ничего, погорит трохи.

«Трохи» продлилось не более получаса. Огонёк становился всё меньше и меньше. И наконец погас.

— Давайте зальём туда самогонки, — предложил кто-то.

— Ну да, такое добро переводить. Посумерничаем.

— Дерменжи, дай-ка мне рыпалку, — попросил Нестор.

Приняв гармонь, привычно прошёлся по голосам и басам. Потом что-то начал подбирать и наконец попросил:

— Послухайте, братцы, мою песню.

— Ну-ну давай, — подбодрил кто-то в темноте с едва уловимой иронией.

И Махно запел негромко, едва шевеля голоса «рыпалки»:

Проклинайте меня, проклинайте.

Если я вам хоть слово солгал.

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

— Что уж себя хоронишь, батько? — спросил из темноты Петренко.

На него зашикали дружно, а Нестор словно не слышал. Продолжал:

За тебя, угнетённое братство.

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемёт.

И тачанка, летящая пулей.

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?

В моей песне ни слова упрёка,

Я не смею народ упрекать.

Отчего же мне так одиноко,

Не могу рассказать и понять.

Вы простите меня, кто в атаку

Шёл со мною и пулей сражён.

Мне б о вас полагалось заплакать.

Но я вижу глаза ваших жён.

Вот они вас отвоют, отплачут

И лампады не станут гасить...

Ну, а батько не может иначе.

Он умеет не плакать, а мстить.

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал...

Гармошка всхлипнула и умолкла. В избе стало тихо.

— М-да, — вздохнул Дерменжи. — Это вещь.

— Не то что декларация, — брякнул Зверев.

— Дурак, — отозвался Зиньковский и скомандовал: — Саша, наливай чарки, выпьем за батькину песню, она стоит того.

Сам Нестор молчал, будто его и не было за столом.

7. Жаркое лето 21-го

Целый месяц штаб Повстанческой армии во главе с Махно находился в подполье, залечивая раны, набираясь сил. Нестор, оправдывая вынужденное безделье, говорил:

— Пусть мужики отсеются.

Однако за годы войны и смуты многие уже отвыкли от крестьянской работы, тяготели более к винтовке, маузеру или сабле, достигая во владении ими высокого мастерства. Если такой мастер навскид, почти не целясь, попадал врагу в лоб или в поединке шашкой разваливал его до седла, зачем ему плуг? Зачем ему проливать пот — пахать, сеять, косить, молотить — когда тут же явятся в одночасье продотрядчки и отберут всё это, таким трудом нажитое. Не лучше ли делать то, в чём достиг совершенства и что так неплохо кормит в этой круговерти, когда жизнь укладывается в жёсткую формулу: «Пан или пропал», и когда смерть именно за плечами, а не за горами. Многие, особенно не имевшие ни кола ни двора, потерявшие всех родных и близких, привыкали именно к такой жизни. Не случайно в солдатской песне пелось: «Наши жёны — пушки заряжены...». И это был уже не юмор, а образ жизни.

Но штарм на бездельничал и в подполье, он держал постоянную связь с действующими отрядами. Расстелив на столе карту, Зиньковский докладывал штарму обстановку:

— В Изюмском уезде действует отряд Харлампия Общего, возле Славянска оперирует отряд Серобабы и Колесниченко. В Старобельском районе — Каменев с отрядом примерно в тысячу сабель.

— Что слышно о Фомине? — спросил Нестор. — Жив ещё?

— Фомин в Миллеровском районе, у него 500 сабель, Пархоменко в Богучарском — 300 сабель.

— Значит, не ушёл с Маслаком?

— Не ушёл. Посчитал, в родных местах надёжнее.

— Правильно посчитал. А что с Маслаковым?

— Он на Ставропольщине, уже собрал в свою Кавказскую армию 5 тысяч сабель и штыков.

— Молодец. Не зря мандат просил. Ты скажи, Лева, какова у нас сегодня общая сила. Считал?

— А как же? В общей сложности примерно 15 тысяч штыков и сабель.

— Отлично, — веселеет батько. — Значит, так. Пусть Колесников сдаёт свой отряд Сыроватскому и отправляется на Кавказ к Маслаку, для координации. В непосредственное подчинение штарму вызывай кавполк Харлампия Общего, отряды Савонова и Глазунова, чтоб к десятому мая были здесь. Где действуют Щусь и Куриленко?

— Они на Черниговщине, там же и Кожин.

— Далеко забрались. Это хорошо. Надо чтоб большевикам везде горячо было. Отправь им приказ, чтоб к 25 мая были на Полтавщине и соединялись с нами у Кобеляк. Теперь о Пархоменко. Ему отправь распоряжение — войти опять в военный союз с Антоновым и оперировать в Воронежской губернии.

Из подполья Махно продолжал руководить отрядами, с гордостью носившими его имя, так что перерыва для красных не было и во время посевной, хотя след батьки был ими утерян.

Чека во все сёла рассылало агентов, внедряло их в банды с единственной целью: узнать о его местонахождении. Тщетно. Пленных махновцев изощрённо пытали: «Где Махно?» Но никто не знал. Кто-то из несчастных признался: «Убит он». Для чекистов и этого было мало: «Где? Когда? Укажи могилу». Кто-то из бдительных предположил: «А не сбег ли он за границу?» Предположение кое у кого переросло в уверенность: «Дураки. За что воюете? Ваш батька, украв всё золото и бежав за кордон, живёт в роскоши и богачестве. И плевал на вас».

10 мая в Заливном появился Глазунов с небольшой группой бойцов.

— Прибыли по вашему вызову, Нестор Иванович.

— По нашим сведениям у тебя, сибиряк, было около тысячи бойцов.

— Было, — вздохнул Глазунов. — Нас окружили под Тимашевкой, устроили добрую баню. Вот с тридцатью кавалеристами прорвался.

— А пулемётов сколько?

— Пять.

— Ну и то хлеб. Подождём Общего с Савоновым и выступим.

Однако отряду Савонова не удалось добраться до батьки, он был разбит и рассеян у Теплинского леса, в котором скрылись уцелевшие повстанцы.

Полк Харлампия во время марша был окружён под Барвенковом и почти весь уничтожен, погиб и командир. Его помощник Иван Херсонский 13 мая прибыл к штарму с пятьюдесятью бойцами и десятью пулемётами. Докладывал с видом провинившегося школьника:

— Вот всё, что осталось от полка, Нестор Иванович.

— Свирепеет Красная Армия, — резюмировал Махно. — Ну что ж, ответим подобающе.

Итого набралось 150 сабель и 20 пулемётов. Белаш засомневался:

— С такими силами выступать рискованно.

— А ты забыл, как после тифа мы выступали с десятью саблями и двумя тачанками?

— Ну тогда было другое дело. А сегодня сам видишь, красные в силе, озверели, да и нагнали их тьму тьмущую.

— И мы не подобрели. Сейчас крестьяне отсеялись, ждут, так что через неделю-две нас будет в десять раз больше. Нельзя упускать такой момент. Будет у нас своя тьма.

От внимания красного командования не ускользнуло направление движения разгромленных банд. Допросы пленных показали: шли к Заливному, вроде к батьке. Комкор Примаков потирал руки в предвкушении успеха:

— Если там Махно, то он прячется с кучкой своих приближённых. Значит, достанет одного полка справиться с ним.

И к Заливному был отправлен образцовый полк красных гусар. То, что он образцовый, подчёркивалось одномастностью лошадей, все они были белыми. Командиру полка Примаков наказал:

— Там их кучка. Постарайтесь Махно взять живым.

Поскольку ехали разгонять «кучку» бандитов, пренебрегли сторожевым охранением и разведкой пути. Решено было явиться неожиданно, по-суворовски. Махно же был предупреждён крестьянами:

— Гарцують уси на белых конях и правлятся сюды.

— Много их?

— Полтыщи, а може и тыща. Так что бегить, хлопцы, чи ховайтесь.

— Спасибо, дед. Будем ховаться, — усмехнулся Махно и подозвал Херсонского. — Бери, Ваня, своих хлопцев и дуй за тот увал. Когда мы с красными сцепимся, ударишь им во фланг из пулемётов, а потом — в атаку. Промахиваться по ним грешно, они все на белых конях.

Под команду Белаша поступило десять тачанок с пулемётами. Сам Махно, верхом перед сотней приказал:

— Развернуть знамя. Едем встречать гостей.

Сотня рысцой, следуя за батькой, выехала на дорогу. За ней пристроились пулемётные тачанки.

Командир гусарского полка, завидев впереди едущих навстречу под красным знаменем конников, даже несколько приободрился: «Свои. Не иначе армейская разведка. Видимо, будённовская. Обложим батьку, теперь не выскочит».

Где-то сажен за 100, когда встречная сотня стала сворачивать с дороги, комполка воспринял этот манёвр, как само собой разумеющийся: «Уступают дорогу». И уже готовился приветно помахать командиру эскадрона.

Но тут за эскадроном появились тачанки, разбежавшись в полукруг, развернулись и почти одновременно ударили из пулемётов.

Первой же очередью были убиты командир полка, комиссар и знаменосец. Застрочили пулемёты и с правого фланга. Образовавшиеся впереди и с фланга завалы из убитых и раненых лошадей и людей, отсутствие команд внесли такую панику в ряды красных конников, что они уже не думали ни о каком сопротивлении, а только о спасении жизни.

Повстанцам удалось отсечь и пленить около 200 гусар, остальные, пустив коней в галоп, ускакали в сторону Александровска.

Излюбленный махновский приём — впереди кавалерия, сзади пулемётные тачанки — и на этот раз принёс победу повстанцам.

— Ну почин есть, — сказал удовлетворённо Махно на совете штарма. — Но эти гусары — худое пополнение.

— Я думаю, надо прорейдировать по Мелитопольскому, Берлинскому и Мариупольскому уездам, — сказал Белаш. — Уверен, там многие ждут нас и сразу примкнут к нашему отряду.

— Да, и обязательно навестить Новоспасовку. Надеюсь, Вдовиченко уже выздоровел, пора и ему в строй.

Но этот рейд не дал чувствительной прибавки отряду. Примыкали по одному, по двое с оружием, но почти не имея патронов. В лучшем случае было по обойме на винтовку или обрез. Зато примкнувшие были уже опытные, ранее воевавшие в армии Махно. Нестор таким искренне радовался, каждого расспрашивал об обстановке в округе, о хозяйстве, о севе. Выводы делал неутешительные:

— Быть голоду.

— С чего ты взял? — спрашивал Зиньковский.

— С того, что сеют мало. Всё равно, говорят, большевики отберут, зачем мне горбатиться. Погубят большевики село.

— Но это же нам на руку, Нестор.

— Нет, Лева, если усилится голод, а он уже начинается из-за прошлогодней засухи, это скорее Москве на руку. Мол, оружием не смогли, голодом задушим повстанчество. Для нас крестьянин выгоден сильный, а голодный уже не вояка, вспомни-ка прошлогодний Дон.

Перед Новоспасовкой отряд встретили Галина с Феней, бывшие здесь в подполье. Женщины так радовались, что не скрывали слёз.

— Как Вдовиченко? Вылечился?

— Ой, выздоровел и уже начал вместе с Матросенко сбивать отряд, чтоб идти к штарму. Но, видно, кто-то донёс в Александровск. Оттуда прибыли каратели, окружили хату, в которой находились Трофим и Антон, предложили им сдаться. Они в ответ открыли огонь. В перестрелке Вдовиченко был ранен в голову. Антон отстреливался до последнего, патроны кончились, и последний он израсходовал на себя.

— А Вдовиченко?

— Трофима ещё живого увезли в Александровск.

— Когда это случилось?

— Ещё в апреле.

— М-да, — нахмурился Нестор. — Жаль Антона. А если попробовать выручить Вдовиченко?

— С двумя сотнями соваться в Александровск, — усомнился Белаш.

— Да его наверняка уже шлёпнули чекисты, — сказал Зиньковский. — Считай, месяц минул.

— Всё равно. Было б с тыщу сабель, я бы попытался.

— Надо двигать на север. Где-то в районе села Александровки действует Забудько, — сказал Зиньковский. — У него должно около 500 сабель.

Командюж товарищ Фрунзе ставил задачу командарму Будённому:

— В Екатеринославе вам готовят эшелоны, вы отправляетесь на северный Кавказ. Вы, кажется, давно туда просились.

— Да, здесь уже всё выбито, погорело, коней кормить нечем, снимаем солому с крыш. Надеюсь, там будет сытнее.

— Дело не только в этом. На Кавказе создаётся военный округ и ваша Конармия явится как бы его основой. И потом, там бандитизма ничуть не меньше, чем на Украине. Так что работы вам хватит. Кстати, там ваш бывший комбриг Маслаков сколотил целую бандитскую армию. Ваша задача ликвидировать её. Что ж вы, товарищ Будённый, не могли раскусить его раньше?

— У меня около пятнадцати бригад, товарищ Фрунзе. За всеми не углядишь.

— А комиссары для чего?

— Это уже ворошиловская епархия. Я ему говорил.

— Теперь, что у вас случилось в Петровской?

— Да Махно обезоружил кавдивизион.

— Это что ж, опять начинаем снабжать его оружием? У него в банде всего с полтысячи сабель. Да с вашими силами его можно раздавить в одночасье, а ему в Елизаветовке подарили батарею. Если командир уцелел — под суд его.

— Но батарея была без прикрытия.

— А кто вам должен её прикрывать? В общем, так, езжайте в Екатеринослав, грузитесь в эшелоны. Вам придаётся ещё бронедивизион. Перед отправкой созвонитесь со мной, может, обстановка изменится. Желаю успеха.

Согласно приказу главкомюжа, Будённый позвонил в штаб фронта 18 мая и доложил:

— Товарищ командующий, Первая Конная готова к отправке. Разрешите действовать?

— Да, да, конечно. Согласно данным воздушной разведки, Махно только что пересёк железную дорогу в районе станции Письменная и встал лагерем. Приказываю вам: доехать до станции Ульяновка, выгрузить два-три кавполка, несколько броневиков, атаковать банду и уничтожить. Заметьте, товарищ Будённый, не рассеять, а именно уничтожить. И, пожалуйста, возглавьте эту операцию лично. У вас есть возможность, прощаясь с Украиной, отличиться.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

Увы, командарму Первой Конной не удалось простится с Украиной по-хорошему, отметиться победой над бандой, хотя на станции Ульяновка было выгружено из эшелона около 1300 кавалеристов, 12 броневиков и, в придачу, легковой открытый автомобиль командарма.

Впереди были пущены броневики, за ними кавалерия. Махновцы, как обычно, применили фланговый удар, то есть появились там, где их меньше всего ждали. По броневикам работала артиллерия. Автомобиль командарма, разворачиваясь, заехал на пахоту, завяз и был захвачен махновцами. Будённый едва не угодил в плен. В последний момент, ухватив коня адъютанта, командарм ускакал, пригнувшись к гриве от свистящих над головой пуль.

В качестве трофеев в этом бою махновцам достался автомобиль Будённого и два броневика.

— Что, Нестор Иванович, может, пересядешь в автомобиль командарма? — предложил Петренко. — И сидеть мягко, и спинка есть.

— Нет, — ответил Махно, похлопав по шее своего коня. — Для меня надёжнее вот он, а не эта железяка. На неё бензина не напасёшься.

— А куда девать эти трофеи?

— Сжечь, а броневики поломать.

Что и было исполнено.

8. Нечаянное рандеву

К концу мая отряд Махно, слившись с отрядами Куриленко и Кожина, стал уже серьёзной силой, имея 2000 сабель, 3000 штыков, 300 пулемётов, установленных, естественно, на тачанки и батарею в 12 орудий.

Двигаясь по Полтавщине, он легко сбивал заставы, громил гарнизоны, занимал сахарные заводы и запасался сахаром, становившимся главной валютой в разорённом, оскудевшем крае. Местные органы власти, заслышав о приближении Махно, разбегались, прятались, поскольку все подлежали расстрелу, не говоря уж о чекистах, на которых махновцы не желали и патронов тратить — рубили саблями.

Приказ батьки: «Все органы большевистского началия подлежат ликвидации» исполнялся безоговорочно. Продотрядчики — главные недруги крестьян тоже спешили уносить ноги с пути Повстанческой армии.

В чём особенно остро испытывали нужду повстанцы, так это в боеприпасах. Патронов и снарядов всё время не хватало, поэтому при пленении какой-нибудь части в первую очередь шло её разоружение, а потом уже митинг и запись добровольцев.

Горячие деньки начались и у командюжа и его штаба. Штабные вагоны были прицеплены к бронепоезду Фрунзе, который помчался из Харькова на юг, в сторону Синельникова. На больших станциях командюж связывался по прямому проводу с командирами дивизий и корпусов и выяснял всегда одно и то же: как идёт ликвидация бандитов и когда наконец будет пойман Махно, где он в данный момент находится?

От Синельникова бронепоезд повернул на северо-запад в сторону Кременчуга, далее на север до Конотопа и от него на юго-восток на Харьков, таким образом замкнув кольцо, внутри которого и оперировал Махно. За ним гонялись части 3-го конкорпуса, 8-я дивизия червоных казаков и несколько бронепоездов.

14 июня поезд Фрунзе находился на станции Решетиловка, где командюж ждал с нетерпением сообщения о разгроме крупной банды в районе Ромны, которой, по сведениям разведки, руководил сам Махно.

Утром к поезду подъехал открытый автомобиль, в котором прибыл заместитель командюжа Эйдеман. В штабном вагоне его встретил начальник штаба Авксентьев:

— Какие новости, Роберт Петрович?

— Плохие. Где Фрунзе?

— Он всю ночь не спал, ждал сообщения. Недавно вроде уснул.

Эйдеман прошёл к столу, бросил на него пыльную фуражку.

— Махно опять вывернулся, сволочь.

В дверях появился заспанный Фрунзе.

— Как так вывернулся? — спросил хмурясь.

— А вот так, Михаил Васильевич. Смял группу Бубенца и был таков.

— Так спросить с Бубенца.

— Бубенец с командирами как раз проявили себя мужественно, но рядовые заколебались, а попросту струсили. Махно это заметил и ударил.

— Весь отряд отдать под трибунал. Пусть там разберутся с трусами. Сколько б их ни было — расстрелять.

— Константин Алексеевич, — взглянул Фрунзе на начальника штаба, — что там нового о движении банды?

Авксентьев подошёл к карте.

— По оперативным данным, махновцы движутся на Нехворощу, где, видимо, намечают днёвку.

— Нехвороща удалена от железной дороги, Махно не придётся опасаться бронепоездов. Самое место для передышки.

— А как вы думаете, куда он может направиться из Нехворощи?

— Скорей всего, вернётся на Полтавщину за сахаром.

— Всё равно надо перегнать несколько бронепоездов на линию Харьков — Екатеринослав, в район Зачепиловки и Перещепина, чтобы перекрыть ему дорогу на юг. А с северо-запада пусть курсируют два-три между Миргородом, Хоролом и Полтавой.

— Вообще предугадать, куда завтра двинется Махно, очень трудно, маршрут его довольно хаотичен.

— Я бы так не сказал, Константин Алексеевич, — не согласился Фрунзе. — Есть места, куда он является дважды, а то и трижды. И это наводит на мысль, что там у него есть какой-то интерес. Это вам с оперативниками и надо выяснить. Если вам удастся вычислить периодичность этих появлений, мы могли бы к нужному времени, в нужное место стянуть лучшие полки и технику.

Закончив короткое совещание, Фрунзе вызвал Кутякова:

— Вели приготовить моего Рыжка, хочу проехаться немного до завтрака.

— Сколько охраны брать?

— Нисколько. Ты, адъютант с ординарцем и довольно.

— Глядите, Михаил Васильевич, тут где-то Махно бродит, — предупредил Кутяков.

— Да мы недалеко, версты на три. Рыжего надо промять, застоялся.

Когда Фрунзе вышел из вагона, Эйдеман садился в свой автомобиль.

Шофёр включил скорость, стал разворачиваться на дорогу. Фрунзе подошёл к своему коню, которого держал под уздцы адъютант.

— Куда едем, Михаил Васильевич? — спросил Кутяков.

— Давай за Эйдеманом.

Они поскакали по ведущей в местечко Решетиловку дороге, на которой в тяжёлой от росы пыли были видны свежие следы автомобильных шин.

Было солнечно, в голубой выси журчали жаворонки, зеленели поля.

Когда увидели с увала раскинувшееся внизу местечко, где-то там за кущами дерев затрещали выстрелы.

— Надо узнать в чём дело, — сказал Фрунзе и пустил коня вниз.

Они прискакали к кузнице на окраине Решетиловки. Увидев вышедшего из дверей кузнеца, Фрунзе приказал Кутякову:

— Спроси его.

Кутяков, подвернув коня, подъехал к кузнецу, спросил поздоровавшись:

— Скажи, пожалуйста, что тут за стрельба была?

— Та тут якись пуляли с коней по машине, а с машины по им.

— Кто такие?

— Откуда мне знать.

Кутяков вернулся к Фрунзе, пересказал слышанное, предположил:

— Не иначе Эйдеман вляпался.

— Похоже, — согласился Фрунзе и направил коня в улицу.

Рысцой они ехали по ней, и тут откуда-то вывернулся разъезд из трёх верховых. Остановился и мигом развернувшись ускакал.

— Не иначе бандиты, — сказал Кутяков.

— С чего решил? — спросил Фрунзе.

— Уже в годах, а наши красноармейцы не старше 23-х.

— Логично, — согласился командующий, направляя коня за ускакавшими. — Попробуем догнать.

Они домчались до церковной площади, откуда расходились две дороги — одна на Полтаву, другая на станцию Рашетиловку.

И тут из боковой улицы появилась колонна верховых под красным знаменем. Впереди ехали три всадника: средний — с длинными, зачёсанными назад волосами, в накинутой бурке, боковые — в белых папахах. Эта встреча для тех и других оказалась столь неожиданной, что они остановились.

Фрунзе мгновенно угадал в среднем батьку Махно, однако, сдерживая пляшущего Рыжка, громко спросил:

— Какая часть? Кто такие?

— Эскадрон 138-й кавалерийской бригады, — отчеканил не задумываясь Махно и стал снимать карабин. — А вы кто?

Кутяков, увидев, как потянули с плеч карабины другие и стали выпирать на флангах, выхватил наган и крикнул:

— Стреляю на пять, осадите фланги.

Услышав клацанье затвора у Махно, Кутяков крикнул в отчаяньи:

— Не стрелять! Это комвойск Фрунзе!

Но батько не послушал этой команды, сразу затрещали и другие выстрелы. Фрунзе удержался в седле и, повернув коня, пустил его на плетень огорода. Рыжко, перепрыгнув плетень, помчался, унося хозяина к полтавскому тракту. Кутяков развернул коня и пустил его на Решетиловку, за ним, не отставая, летел ординарец. Адъютант замешкался и был тут же зарублен, дав ценой своей жизни возможность другим оторваться от погони на какие-то драгоценные метры.

Со свистом, гиканьем и стрельбой мчались махновцы за Фрунзе и его спутниками. Кутяков, летя по решетиловской дороге, с тревогой наблюдал за шедшей почти параллельно полтавской, по которой скакал на своём Рыжке Фрунзе. Он видел, как тот, оборачиваясь, стрелял из маузера по преследователям. «Зря он. На скаку всё равно не попадёт. А не дай бог ранят Рыжка, командующий останется без патронов».

Рыжко мчался стремительно, и было видно, как всё более и более отстают махновцы. Куда было повстанческим коням, измученным длинными переходами и скупым рационом, угнаться за откормленным, застоявшимся жеребцом командюжа. Версты через три-четыре махновцы окончательно отстали.

В лесу наконец-то Кутяков и ординарец съехались с Фрунзе. Заметив на гимнастёрке командующего кровь, Кутяков воскликнул:

— Михаил Васильевич, вы ранены?

— Да, — поморщился Фрунзе. — Батька угостил. Если б Рыжко не плясал, не промахнулся бы сволочь. Атак зацепил только...

— Давайте я перевяжу, — соскочил с коня Кутяков.

— Давай, — согласился Фрунзе, сползая с коня на траву. — Рандеву состоялось.

— Какое рандеву? — не понял Кутяков.

— Как какое? С Махно. Полгода мечтал и вот... сподобился. Опередил он меня. Я ж не слепой, сразу узнал. Надо было за маузер, а я с вопросом. Уж я бы не промахнулся.

— Тогда бы они нас уж точно не выпустили.

— Пожалуй, ты прав, Ваня, за батькину голову мы бы остались там.

— Дороговатый размен.

— Это точно, — согласился Фрунзе, сбрасывая ремень с портупеей и задирая сбоку гимнастёрку.

Махно действительно устроил в Нехвороще днёвку своей измотанной в боях и походах армии. И, как обычно, в таких случаях в штаб были собраны командиры и члены Реввоенсовета. С докладом на тему: «Так дальше не должно быть» выступил Тарановский.

— ...Это что же получается, товарищи, наши повстанцы начинают брать пример с большевиков, совершенно пренебрегая справедливой меной лошадей у крестьян. В первом кадивизионе поменяли коней в отсутствии хозяина. Тот явился, а его коней нет, а какие ему даны взамен, не знает. Крестьяне возмущаются, и, вызывая это возмущение, мы льём воду на мельницу большевиков. Что за мода пошла в вашей кавалерии, товарищ Петренко? Бойцы начали вдруг обзаводиться заводными конями.

— А чем же плохо? — удивился Петренко.

— Конечно, каждому неплохо иметь заводного коня. Но посчитайте, во что превратится Повстанческая армия, если каждый обзаведётся запасным конём. Во-первых, это будет уже не армия, а цыганский табор. А главное, как на это посмотрят крестьяне, особенно те, которые не имеют лошадей? И потом, вопрос: а откуда он взял этого коня? Купил? На какие шиши? Значит, украл у какого-нибудь землероба. А за это, сами знаете, что у нас полагается.

— Но мои хлопцы спешили красных кавалеристов, — пытался оправдаться Петренко. — Законная добыча.

— Кстати, о законной добыче, хорошо что напомнил, товарищ Петренко. Всё имущество, добытое в бою, должно сдаваться начальнику снабжения товарищу Серёгину, ибо только он, в силу свой должности, знает, кто в чём нуждается, и может справедливо его разделить. А то один ходит босой, а у другого под облучком в тачанке запасные чоботы. Ну куда это годится?

Далее Тарановский поднял вопрос о дисциплине в отдельных отрядах, драках меж повстанцами и наконец о сквернословии:

— ...Товарищи командиры, ну что это? По всякому пустяку мат-перемат. А ведь среди нас женщины. Особенно отличаются ваши хлопцы, товарищ Кожин. И знаете почему?

— Почему? — насторожился Кожин.

— С вас берут пример.

— С меня? Да ты что? Да я... разве что в бою вырвется... А чтоб при Галине Андреевне, ни боже мой.

— Так вот, постарайтесь и сами отвыкать и своих хлопцев отучать.

— Отучи их попробуй.

— Вон Куриленко ж отучил.

— Вася?

— Нуда.

— Вась, как ты их отучал?

— Проще пареной репы, Фома, — усмехнулся Куриленко. — Как кто выругался, плёткой его по хребтине.

Командиры засмеялись, Махно сказал весело:

— Фоме себя же и придётся плёткой охаживать. Этак он же без шкуры останется.

И хотя смеялись над этим предложением, но в резолюцию собрания внесли: драки и мат категорически изжить среди повстанцев. Лошадей у крестьян менять только в присутствии хозяина, не обижая и не обманывая его, более того, за свежую и крепкую лошадь приплачивать: «Мы не Красная Армия!». Заводных коней иметь на эскадрон не более пятнадцати. Обоз сократить до минимума, раненых в боевых тачанках не возить, а только на специально выделенных для походного лазарета подрессоренных повозках. Никакая группа не может считаться хозяйкой захваченных трофеев. Всякие трофеи распределяются на всю армию, а которые не могут быть увезены, отдаются безвозмездно крестьянам ближайших сел.

Решено было создать две кавалерийские группы — первую под командованием Куриленко, вторую под командованием Кожина — и передвигаться им всегда параллельными курсами, дабы успеть прийти на помощь друг другу.

Всё это придумал сам батько:

— Появление во время боя во фланг врагу свежей кавчасти — это залог успеха и победы.

Закрывая совещание, Махно сказал:

— Напоминайте повстанцам, товарищи, что сегодня только мы являемся армией разрушения насильственного государства большевиков, только на нас надеется ограбленный, разорённый крестьянин. Другого заступника у него нет.

9. Изгои

Как и опасался Махно, в битву вступал самый страшный и опасный враг — голод. К неурожайному, после 20-го, по всем признакам клонился и 21-й год.

Крестьянские волнения практически по всей центральной черноземной России вынудили большевиков пойти на уступки, объявить новую экономическую политику, НЭП, по которой продразвёрстка заменялась продналогом. Объявлялась амнистия всем, кто добровольно сложит оружие и прекратит борьбу с законной властью. Листовки, сбрасываемые с аэропланов с этими призывами, конечно, разлагали повстанчество.

Махно понимал, что и НЭП, и амнистия — очередная уловка большевиков, что эти обещания будут нарушены, и говорил с горечью:

— Не страшно, что большевики снова лгут, страшно, что им хотят верить. Народ устал сопротивляться, а голод закрепит безраздельную власть большевиков, и начнётся разгул насилия, какого свет не видел. Опомнится народ, но будет поздно. Большевистская удавка уже затянется на его шее.

— Что же делать? — спрашивал Белаш.

— Надо уходить на запад, Виктор. Я ещё зимой говорил вам, что здесь мы теряем наших главных союзников — крестьян, особенно в связи с этим большевистским враньём.

— А я думаю, можно пойти ещё на союз с большевиками.

— Ты что? Всерьёз? Мало они растаптывали наши договорённости.

— Ты послушай, не кипятись, Нестор. Забыл, как они ухватились за нас, когда потребовалось добить Врангеля? Они же всё время долдонят о мировой революции, вон даже Григорьева в своё время хотели отправить в помощь венгерским повстанцам. В Турции народ сейчас восстал против колонизаторов, — вот и предложить большевикам: пустите нас туда на помощь Кемалю. Мы будем драться там от имени Советской России.

— Ты думаешь, Москва пойдёт на это?

— А куда ей деться? Они со своей миллионной армией полгода ничего не могут с нами сделать. Я думаю, Ленин будет рад сбагрить нас за рубеж, да ещё с такой высокой миссией — интернациональная помощь мировой революции.

— Не знаю, не знаю. Не верю я ни Ленину, ни его камарилье. Но коль приспело время нам определиться, давай соберём общий митинг и там решим голосованием.

— Глазунов со своей группой просит отпустить его в Сибирь.

— Сколько у него бойцов?

— На сегодня 400.

— Надо отпустить. Не отпустим, сам уйдёт.

— Может, на митинге обсудим?

— Не надо. Пусть сибиряки уходят, они там дома ещё пригодятся. Хорошо Глазунов бил Колчака, даже орден получил, Врангеля выгонял, теперь узнал, чего стоят большевики. Надо поблагодарить их перед уходом. Они хорошо себя показали, надёжный народ.

— Самое интересное, что он родом с Мелитопольщины, а вот считает себя сибиряком.

— Ну понятно, долго жил там, партизанил и у нас сибиряков к себе подгребал.

Митинг повстанцев проходил в селе Исаевка Таганрогского округа. Трибуну заменяла батькина тачанка.

— Давай, Виктор, начинай ты, — предложил Махно.

— А почему не ты?

— У тебя красивее идея, привлекательнее, что ли. А я пока попишу, — Нестор показал записную книжку.

— Что, хочешь по бумажке выступать?

— Там видно будет.

— Товарищи, — начал Белаш, встав на тачанку. — В штабарме создалось два мнения в отношении того, что нам делать дальше. Народ устал от войны, Красная Армия неизмеримо сильнее нас, и рано или поздно она нас раздавит, поэтому часть штабарма предлагает заключить с Советской властью соглашение, по которому...

— Опять двадцать пять, — крикнул кто-то с возмущением и толпа зашумела:

— Мало они нас надували!

— Нет им веры!

— Горбатого могила исправит.

— Товарищи, товарищи, — призвал Белаш, — я же не закончил мысль. Дайте досказать. Мы заключаем с большевиками соглашение, что оставляем им поле боя, а сами идём в Турцию, на поддержку революции против колонизаторов, которой руководит товарищ Кемаль. Мы сражаемся там за мировую революцию, о которой сейчас мечтают большевики.

Красочно описывая и расхваливая эту идею, Белаш косился на сидевшего рядом Махно, склонившегося с карандашом над записной книжкой и согласно кивавшего головой. Принимая эти кивки за согласие с его выступлением, Белаш думал: « Глядишь, и он согласится идти в Турцию. Это было бы здорово».

Постепенно начальник штаба увлёк своей идеей многих повстанцев:

— ...Оттуда мы вернёмся уже не бандитами, как нас сегодня обзывают большевики, а победителями-интернационалистами, помогшими сбросить трудовому народу Турции ярмо колониализма, свершить социальную революцию в соседней стране.

О второй идее, родившейся в штабарме, Белаш и словом не обмолвился.

— А теперь слово имеет батько Махно, — сказал он, полагая, что Нестор сейчас зачитает свои тезисы, только что набросанные им в записную книжку.

Но Махно, сунув её в карман, встал, медленно обвёл затихающих слушателей внимательным взглядом.

— Друзья, мои боевые товарищи, — начал он проникновенно в полной тишине. — Мы честно служили делу социальной революции, делу трудового народа. Сотни, тысячи лучших сынов Украины отдали за него свои жизни. В этом году мы потеряли многих товарищей, моих близких друзей, Алёшу Марченко, Гришу Василевского, Гаврилу Трояна. В подвале Александровского Чека был расстрелян Трофим Вдовиченко, в июне в кавалерийской атаке пал мой близкий друг Феодосий Щусь, с которым мы начинали нашу борьбу. С неделю назад, спасая штарм от пленения, погибли Вася Куриленко и его группа, комполка пулемётчиков Фома Кожин. Мне тяжело говорить о них — были, они остаются в наших сердцах. Поэтому я не могу ни при каких условиях идти на соглашение с большевиками, я не могу изменить памяти моих погибших друзей и товарищей. — Махно умолк.

Молчали и повстанцы, понимая состояние батьки. После минутного молчания, как бы в память о погибших, Нестор вновь заговорил:

— Как вы поняли, я не разделяю радужные надежды Белаша. Я уже давно предлагал штабу увести армию на запад, в Галицию, где мы могли бы помочь трудовому народу защититься от большевистской опасности, не дать распространиться дальше этой заразе. Мы пытались строить общество на ненасильственных анархических принципах, но большевики не дали нам этого сделать. Борьбу идей они превратили в борьбу людей, залив многострадальную страну морем крови. Они лишают труженика иллюзий лучшей жизни, они создают полицейское государство, нищее и несправедливое, где будут исключены радость труда, самодеятельности и творчества. Власть большевиков выпестует поколение демагогов и диктаторов, приведёт к полному отрыву правителей от народа, и это явится началом конца их тирании. Мы расстаёмся с чувством выполненного революционного долга. Да здравствует сплочённость и солидарность трудящихся. Спасибо вам за всё.

Нестор, поклонившись народу, сошёл с тачанки. По знаку Белаша трубачи заиграли построение. При разделении отряда на группы у Белаша оказалось чуть ли не в два раза больше повстанцев, чем у Махно.

— Ты не в обиде? — спросил он Нестора.

— За что?

— Ну, что я увожу больше бойцов.

— Что ты, Виктор. Они поверили в этот путь, дай бог им пройти его. Не могу же я звать их за собой силой.

— А ты так и не веришь в этот наш путь?

— Нет, Витя.

— А что же кивал во время моего выступления?

— Неужели кивал?

— Да. Сам пишешь и так вот киваешь.

— А-а, — усмехнулся Нестор. — Это я под рифму кивал, извини, не под тебя. Хорошо, что напомнил.

Махно достал записную книжку, развернув её, вырвал исписанный лист, подал Белашу:

— Возьми на память, Витя, прочтёшь после. А сейчас давай прощаться.

Они обнялись, расцеловались. Белашу показалось, что в глазах батьки сверкнули слёзы. Трогательным было и расставание рядовых повстанцев, кто-то даже, не стесняясь товарищей, плакал. Уже когда разъехались, Белаш, сидя в тачанке, вспомнил о записке Нестора, достал её, прочёл:

Я в бой бросался с головой,

Пощады не прося у смерти,

И не виновен, что живой

Остался в этой круговерти.

Мы проливали кровь и пот,

С народом откровенны были.

Нас победили. Только вот

Идею нашу не убили.

Пускай схоронят нас сейчас.

Но наша Суть не канет в Лету,

Она воспрянет в нужный час

И победит. Я верю в это!

— Эх, Нестор, Нестор, — вздохнул Белаш. — Когда же востребуется наша суть? Знать бы.

С Махно вызвалась идти меньшая часть отряда в 400 сабель. Понимая, что с такой силой ему не пробиться даже на Правобережье, Нестор отправился на Дон в надежде объединиться с отрядами Пархоменко и Фомина. Но тщетно. Фомин распустил свой отряд по обещанию амнистии. Пархоменко рейдировал где-то в Воронежской губернии.

Дорога группы Махно на Запад проходила, в сущности, в обстановке беспрерывных боёв и почти безостановочной гонки. Если бы к батьке по пути не приставали осколки других повстанческих отрядов, то вряд ли ему удалось бы добраться до Днестра.

Август 1921 года стал, пожалуй, самым трагичным для Нестора, он нёс большие потери, лишался самых дорогих людей. Ещё пробиваясь через Херсонщину, наводнённую красными, повстанцы потеряли Дерменжи, Петренко, Клейна. Начальник штаба Тарановский, попавший в руки разъярённых комбедовцев, был заживо сожжён на костре. Там же, на Херсонщине, погибла и подруга Галины, Феня Гоенко. Тревожной ночью, обливаясь потом и слезами, Зиньковский рыл ей в степи могилу. Они любили друг друга. Но слишком коротка была эта любовь.

Махновская группа была столь мала по сравнению с массами красных дивизий и корпусов, терзавших её, что за время этого рейда красные несколько раз сообщали о гибели Махно, находились даже свидетели его смерти. Видимо, усыплённая сообщением об очередной смерти «бандита Махно» первая кавбригада 7-й дивизии (600 сабель) благоденствовала на хуторе Приют, когда на неё налетел батька с 50 бойцами и одним ручным пулемётом, захватил 25 пулемётных тачанок с боезапасом и был таков.

— Шо ж творится? — возмущался комбриг. — Казалы шо его вже нема, а вин во, як с того свиту.

— Заговорённый, — скрёб затылок комиссар.

Батько, лично участвовавший во всех стычках и рубках, получил за рейд шесть ранений, самое тяжёлое — когда пуля угодила ему в нижнюю часть затылка и вышла через щёку.

— Горе ты моё, — вздыхала Галина, перебинтовывая в который уже раз неугомонного мужа. Несколько часов после этой раны Нестор отплёвывался кровью, с трудом двигал челюстями, однако уже через день смог говорить нормально.

27 августа подошли к Днестру, но о Галиции разговор уже не заводился. Повстанцы толковали Зиньковскому:

— Надо увозить батьку за рубеж. Там вылечить. Где ж ему сейчас воевать, изрешетили всего.

Несмотря на незаживающую рану, Махно выступил с речью, в которой подчеркнул, что борьба с большевизмом не кончилась, что она будет продолжена, как только народ поймёт, что большевики его снова обманули.

— Я вернусь, вернусь обязательно, друзья мои, — были его последние слова в прощальной речи.

Разделились на две группы. Одна должна была сопровождать батьку за рубеж, другая завязать под Каменкой бой, чтобы отвлечь внимание красных от переправы. Зиньковскому было поручено найти место переправы. Он во главе двадцати повстанцев поехал вдоль реки и тут увидел ехавших навстречу пограничников.

— Эй, товарищи, — закричал им Зиньковский. — Это вы нас вызывали на помощь? Где махновцы? Пора кончать с ними.

Съехались, молча окружили и тут же разоружили пограничников без единого выстрела.

— Спокойно, товарищи, — сказал им Зиньковский. — Вреда вам не будет, если не станете нам мешать.

Зиньковский не решился сразу отправлять батьку: «Кто его знает, как примут нас румыны. И примут ли?» Поэтому послал Серёгина с наказом:

— Григорий Иванович, если примут нормально, махните нам белым платком.

На той стороне беглецов уже поджидали румынские пограничники, группу приняли и разрешили просемафорить остальным.

У самой воды, рассаживая повстанцев в лодке, Зиньковский остановил жену батьки:

— Г алина, там нас будут обыскивать и наверняка отберут всё ценное. А у нас в отряде всего ценного вот мой перстень с камнем, возьмите его, может вас, как женщину, обыскивать не будут. Продадите в Румынии, хоть на первое время будет на что жить.

Скрипели уключины, струилась, журча за бортом, быстрая вода. Нестор сидел лицом к оставляемому берегу Родины и даже в мыслях не допускал, что больше его не увидит. Наоборот, шептал упрямо:

— Я вернусь, обязательно вернусь. Борьба не кончена.

Через день на берег в сопровождении большой охраны приехал Фрунзе. Задумчиво смотрел на текущую воду, на ту сторону, принявшую бандита. Надо бы радоваться — свалилась с плеч такая забота, но не радостно было Михаилу Васильевичу: «Так и не выполнил приказ вождя».

С ближайшей почты в Москву была отправлена срочная телеграмма: «Факт перехода в Бессарабию махновской банды установлен мною лично при посещении пограничного пункта. Фрунзе».

ЭПИЛОГ

He желал бы быть пророком, но сердце у меня

сжимается предчувствием, что мы только ещё

у порога таких бедствий, перед которыми померкнет

всё то, что мы испытываем теперь.

В.Г. Короленко, из письма

к Луначарскому

Но живой Махно, даже за границей, никак не устраивал большевиков ни в Москве, ни в Харькове. Румынскому правительству была отправлена нота, подписанная наркомом Иностранных дел РСФСР Чичериным и предсовнаркомом УССР Раковским с требованием выдать Махно «как обыкновенного уголовного преступника... вместе с его соучастниками».

Румыны ответили сразу же: «Для требования выдачи Вашей стороне Махно необходимо действовать в согласии с нормами международного права, то есть послать приказ об аресте, исходящий от судебного учреждения, со ссылкой на статьи Уголовного кодекса РСФСР и УССР, применяемые к преступникам. Необходимо указать приметы преступников. Так как в Румынии не существует смертной казни, Вам необходимо принять на себя формальное обязательство не применять смертную казнь к выданным. Когда эти условия будут выполнены, Румынское правительство рассмотрит дело о бандите Махно и его сообщниках: надлежит ли дать ход требованию о выдаче».

— Нет, вы посмотрите, — возмущался Раковский ответом румын. — Им приметы подавай, да ещё не смей казнить. Какая наглость!

Была послана ещё нота, в которой большевики уже грозили румынам, связывая выдачу Махно с нормализацией отношений с Румынией. Однако и на этот раз ничего не вышло.

Тогда Раковский призвал Манцева — главного чекиста.

— Ну что? С румынами кашу не сваришь. Посылай смелого чекиста с единственным заданием — ликвидировать Махно. Сделает дело, получит орден, так ему и скажи.

Молодой чекист Медведев, облачённый в форму румынского офицера, был переправлен через Днестр в районе Бендер. По разведданным, в этом городе намечалось совещание руководства тайной полиции-сигуранцы, на котором должен был выступить Махно. Но Махно не приехал — ему пришлось в это время устраивать в больницу заболевшую жену.

Раздосадованный чекист, решив, что «с поганой овцы хоть шерсти клок», расстрелял президиум совещания и в поднявшейся суматохе благополучно смылся. Но вместо ордена получил выговор:

— Тебя зачем посылали? Далась нам твоя сигуранца. Нам нужна голова батьки.

Понимая, что рано или поздно чекисты до него доберутся, Махно в сопровождении 17 своих сторонников в апреле 1932 года пробирается в Польшу, надеясь найти там «убежище и дружескую помощь».

В первое время его появлению искренне радовались офицеры Генерального штаба Польши, выпытывавшие у Нестора секреты партизанской войны, структуру Красной Армии, её боевые возможности, характеристику её высших начальников. Махно с удовольствием давал разъяснения по этим вопросам, подтверждая каждый тезис яркими примерами из своей боевой жизни.

Именно в это время Украинский ЦИК объявил амнистию всем, кто воевал в Гражданскую войну против Советской власти. Амнистии не подлежали всего семь «закоренелых преступников» — Скоропадский, Петлюра, Тютюник, Врангель, Кутепов, Савинков и Махно.

Нестор отпустил Зиньковского:

— Ступай, Лева, ты не из закоренелых, авось тебе простится.

(И Зиньковский вернулся, устроился в Одессе в органы, работал честно, создал семью, имел детей, был счастлив. Но, увы, прошлое ему не забыли, как и тысячам других амнистированных, в том числе и Белашу. В 1938 году всех расстреляли. Если уж начали «шлёпать» своих, чего ради должны были щадить махновцев?)

Теперь Советская Республика досаждала польскому правительству: выдайте нам бандита Махно. Поляки, только что воевавшие с Россией, никак не хотели делать «подарок» вчерашнему врагу, хотя и содержали махновцев в лагере, а батьку с женой и ближайшими людьми упрятали в тюрьму, возможно, сохраняя от чекистов. Именно в тюрьме Нестор и получил сообщение, что стал отцом. Галина родила дочь, названную Еленой.

Варшавская прокуратура разнюхала, что Махно шёл подымать восстание в Галиции, ставшей с 1918 года частью Польши. Началось следствие, тянувшееся четыре месяца. В конце ноября 1923 года в Варшаве начался суд, инкриминировавший Махно и его сообщникам связь с советской разведкой и подготовку антиправительственного заговора. Махно с лёгкостью и пафосом отмёл все обвинения:

— Я такой же советский разведчик, как пан прокурор — вождь африканских негров. Я никогда не имел никаких злых умыслов против Польши. Наоборот, именно я, со своей Повстанческой армией, задержал на две недели Первую Конную Будённого, таким образом не дав ей возможности вступить в Варшаву. Именно мы отказались идти на польско-советский фронт, чтобы воевать против вас, за что были объявлены вне закона. И вот так польское правосудие решило отблагодарить нас за нашу позицию. Так, извините, чем же вы будете отличаться от большевистского суда?

В этом же ключе выступили и защитники Махно.

К неудовольствию прокурора Вассерберга суд оправдал подсудимых. Махно был доволен результатами приговора: «Наконец-то судебный орган другого государства очистил моё имя от грязи, обильно вылитой на меня большевиками».

Не прошло и месяца после суда, как европейские газеты напечатали заявление батьки, что он готов как и прежде вести войну с Советской властью, уничтожившей все свободы в России.

Такое заявление Махно крайне озаботило правительство Польши: «Он может поссорить нас с Россией». Были приняты все меры, чтобы выдворить незваного гостя из страны.

Летом 1924 года семья Махно уже в Париже. Мысли о Родине никогда не отпускают Нестора: «...Впереди у меня только одно задание — добраться до родных мест... Я был бы счастлив и, не раздумывая, снова вступил бы в борьбу с притеснителями народа и свободы, — писал он друзьям. — Я по-прежнему люблю свой народ, жажду работы и встречи с ним».

Материально семья жила трудно. Галина работала прачкой, Нестор — то маляром, то штукатуром, то сотрудничал в анархистских газетах, статьи его появлялись даже в США. Писал историю махновщины.

Ирония судьбы: самым близким его другом в Париже стал белогвардейский офицер Яков Карабань, бескорыстно помогавший семье батьки. И нередко, сидя с Махно за бутылкой вина, говорили о прошлом.

— Ах, Яков Филиппович, хорошо, что мы с тобой не встретились на поле боя. Ведь я бы мог убить тебя, право.

— Или я тебя, — добродушно улыбался Карабань.

— Нет, друг мой, моя сабля и маузер почти не знали промаха.

— Значит, хорошо, что мы были на разных фронтах, я с Юденичем, а ты на юге с Деникиным.

— Тогда давай выпьем за это.

— За что?

— За нашу невстречу.

Десять лет прожила семья Махно под Парижем, и каждый год Нестор собирался домой: «Меня там ждут. Надо начинать». Но здоровье его становилось хуже и хуже, развивался туберкулёз, подарок Бутырки, ныли многочисленные раны, таяли силы.

Голодомор 1933 года, случившийся на Украине, о котором читал Махно в газетах, стал его личной трагедией. Жена нередко заставала его над газетой в слезах:

— Что с тобой, Нестор?

— Ты представляешь, целые сёла вымирают от голода. И это на Украине, где испокон было всего невпроворот — и хлеба, и фруктов, и мяса. Это большевики мстят народу, хотят извести его. Каково это мне слышать, читать? Ах, где мои силы?!

А они неумолимо убывали. Обострился костный туберкулёз, и врачи настаивали на операции, предстояло удалить два заражённых ребра. Его положили в госпиталь, он уже задыхался и не мог обходиться без кислородной подушки. И ранним утром 25 июля 1934 года Махно скончался.

Проводить его в последний путь собрались все анархисты, проживавшие на тот момент в Париже: испанские, немецкие, итальянские, французские и русские. Были речи, от русских выступал Волин, осветивший роль и значение Махно в русской революции, его непререкаемый авторитет в народе и талант тактика и стратега, проявившийся в Гражданской войне.

На кладбище Пер-Лашез в стене Колумбария под № 3934 покоится урна с его прахом, а на металлической доске портрет и надпись: «НЕСТОР МАХНО».

А какова судьба других героев этих событий?

Провидению было угодно воздать должное большинству из них, столь упорно и изобретательно пытавшихся уничтожить, убить, вычеркнуть из жизни, из народной памяти имя самого честного русского революционера, ни разу на предавшего своей идеи и оставшегося верным ей до конца.

Главный его ненавистник Лев Троцкий — непререкаемый вождь и демон революции в беспощадной драке на большевистском Олимпе проиграл. Был выслан из страны, заочно приговорён к смерти, бежал в Мексику. Там в 1940 году был убит.

Легендарный Михаил Фрунзе по настоянию Сталина лёг на операцию по поводу язвы желудка и скончался на операционном столе под ножом врача-чекиста.

А его правая рука Иван Кутяков, бывший чапаевец, стал впоследствии заместителем командующего округом, был вызван в Москву, и когда на одной из станций его пришли арестовывать чекисты, вышвырнул их из вагона и выставил из окна пулемёт: «Ну-как попробуйте». Он потребовал через начальника станции связать его с наркомом Ворошиловым, своим непосредственным начальником. Объяснил ему ситуацию: «В чём дело, Клим?» — «А ну их к чёрту, Ваня. Сдавайся, приедешь, разберёмся». Сдался, приехал, «разобрались» в подвале на Лубянке, расстреляли.

Лев Борисович Каменев (Розенфельд), председатель ВЦИК, дожил до 1936 года, занимая самые высокие посты в большевистском руководстве. Кончил жизнь в лубянском подвале под жеребячий гогот своих вчерашних подчинённых.

Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, командующий группой войск на Украине. В канун своей гибели занимал пост наркома юстиции РСФСР. В 1939 году расстрелян как враг народа.

Христиан Раковский — председатель Совнаркома Украины в Гражданскую, член Политбюро ЦК КП(б)У, Георгий Леонидович Пятаков — секретарь ЦК. Оба угодили в лапы НКВД за то, что вздумали сомневаться в верности курса большевиков.

Поглотила Лубянка и всех непосредственных начальников батьки Махно. Богатыря и красавца начдива Дыбенко чекисты замучили в 1938 году.

Сокольников, тот самый член Реввоенсовета Южного фронта, который первым предлагал «ликвидировать» Махно, был в 1939 году сам ликвидирован чекистами.

Командарму-2 Скачко «посчастливилось» пережить товарищей и умереть своей смертью в 1941 году в Каргопольском концлагере от голода и истощения.

Не тогда ли и не о них ли родилась чёткая, жестокая и издевательская пословица: «За что боролись, на то и напоролись».

Провидцем оказался Нестор Иванович, предсказавший всё это ещё в 1921-м году.

Примечания

1

В то время совершеннолетие наступало в 21 год.

2

Так в народе именовалась тогда казнь через повешение.

3

Житомирцами местное население называло дезертиров, прятавшихся в жите.

4

Ныне город Запорожье.

5

Сексоты — секретные сотрудники, как правило, внедрявшиеся в ряды революционеров, провокаторы.

6

Паспортичка — напечатанное типографским шрифтом название учреждения.

7

Екатеринослав — ныне Днепропетровск.

8

Охлюбкой — без седла.

9

Кировать — управлять.

10

К Духонину — так в Гражданскую изящно именовали расстрел.

Content

Одиссея батьки Махно

НЕСТОР МАХНО – МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ (вместо предисловия)

ОТ АВТОРА

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ

1. Дома

2. Начало

3. Назвался груздем

4. Рабочее дело

5. Митинговые страсти

6. Первая кровь

7. Коммуне быть

8. Отзвуки Октября

9. Я поверил в вас

10. Предательство

11. Суд над Марией

12. Таганрогская конференция

ВТОРАЯ ЧАСТЬ РОЖДЕНИИ БАТЬКИ

1. Москва неприветливая

2. Московские встречи

3. У вождей

4. В подполье

5. На острие ножа

6. Подозреваемый

7. Первые успехи

8. Свободная территория

9. Сгущаются тучи

10. Рождение батьки

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ СПАСЕНИЕ МОСКВЫ

1. И только...

2. Взятие Екатеринослава

3. Подготовка к съезду

4. Постановления съезда

5. Жаркий январь

6. Ещё только начало

7. Смотрины

8. Волнения в Волновахе

9. Взятие Мариуполя

10. Коса на камень

11. Отступление

12. Высокий гость

13. Гости на гости

14. Мятеж Григорьева

15. Ату их!

16. Равнение по вождю

17. Союз с Григорьевым

18. Разоблачение атамана

19. Подруга жены

20. Подзащитный Куриленки

21. Умань—Жмеринка—Москва

22. Прорыв

23. Фронт в тылу

ЧЕТВЁРТАЯ ЧАСТЬ КОМИССАРОДЕРЖАВИЕ

1. Будьте здоровы

2. Под честное слово

3. Смена караула

4. Быка за рога

5. Заговор большевиков

6. Белых и красных страшнее

7. В отпуске

8. Встану за тебя

9. Тяжкий крест

10. Успехи и осечки

11. Кому с Махно не везёт

12. Кто съедает революцию

13. Опять союз непримиримых

14. Первый приказ

15. По тылам

16. Штурм Перекопа

17. Большевистская «благодарность»

18. До последней минуты

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ВНЕ ЗАКОНА

1. Мститель

2. В мешке

3. Ату его!

4. Ещё месяц и ещё

5. Спад

6. Передышка

7. Жаркое лето 21-го

8. Нечаянное рандеву

9. Изгои

ЭПИЛОГ

Примечания