Эмили Гиффин

Прежде всего любовь

Emily Giffin

FIRST COMES LOVE

Copyright © 2016 by Emily Giffin

© Нечаева И.А., перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящается ТК

Пролог

Когда Дэниел был совсем еще ребенком, он сказал матери, что время – очень загадочная штука. Если тебе хочется что-то как следует прочувствовать, оно сразу же пролетает мимо. А если очень нужно, чтобы что-то закончилось побыстрее, оно будет тянуться целую вечность. Элейн Гарланд записала эти слова в дневник, потому что для восьмилетки замечание было довольно тонким.

Впоследствии, перечитывая эту запись, она думала, что то же самое можно сказать и о воспоминаниях. Когда ты хочешь что-то забыть, то помнишь это ярко и зримо, а подробности того, что нужно запомнить, ускользнут от тебя, как сон на рассвете. Именно так теперь все и происходило, хотя они редко это обсуждали, по крайней мере, друг с другом. Прошло почти пятнадцать лет, и текли они сразу и быстро и медленно.

Это случилось на следующий день после двадцать пятого дня рождения Дэниела, за три дня до Рождества. Он одолел половину третьего курса медицинской школы в Йеле и вернулся домой на каникулы после семестра, посвященного клинической неврологии. С собой он пригласил свою девушку Софию, красавицу-британку из высшего общества, про которую однажды сказал, что никогда не встречал такой очаровательной женщины. Они встречались уже больше года, но она раньше никогда не приезжала в Атланту и не была знакома с его родителями и сестрами. Все очень волновались, мечтали с ней познакомиться и надеялись на встречу. Элейн тревожилась больше всех. Во-первых, она всегда тревожилась, а во-вторых, Дэниелу не слишком везло с девушками. Его школьная подружка была очень назойлива, а подруга из колледжа постоянно его контролировала.

Но через несколько мгновений после их появления Элейн расслабилась и сразу полюбила Софи. Роб назвал ее собственницей. Сам он был явно горд тем, что его сын учится на врача и к тому же закадрил такое шикарное создание. Сестры Дэниела тоже ее одобрили. Джози очаровали стиль и красота Софи, и она в открытую восхищалась дорогой европейской одеждой и обувью, а Мередит, которая часто упрекала сестру в поверхностности, полюбила Софи вопреки всему этому. Все они готовы были поклясться, что она хорошо влияет на Дэниела – а это о многом говорило. Ведь он был для семьи светом в окошке.

На следующее утро Софи заработала еще больше очков, настояв на том, чтобы Дэниел и Роб позавтракали вдвоем в «Ваффель-хаузе». В день рождения они всегда завтракали только вдвоем. Софи поцеловала Дэниела на прощание и закрыла за ним дверь, а потом помогла Элейн испечь шоколадный торт – еще одна традиция семьи Гарландов.

– Расскажите про Дэниела в детстве, – попросила она, неуклюже растирая масло. Она уже призналась, что совершенно бесполезна на кухне.

Элейн секунду подумала, а потом сказала, что он совершенно не изменился. Типичный первенец. Энергичный. Перфекционист. И при этом чувствительный и сентиментальный, добрый и немного странный.

– Хорошо еще, что он перерос свою раздражительность, – со смехом сказала она, – а больше ничего не изменилось.

– Он раньше часто злился? – спросила Софи.

Элейн кивнула и рассказала свою любимую историю о том, как Дэниел лупил по стене спальни деревянной битой из-за того, что Джози изрисовала его драгоценную карточку с Аароном Хэнком розовым мелком.

– Видела бы ты штукатурку на этой стене, – гордо сказала она.

– Подождите, это вы про ту карточку, которую он до сих пор носит в бумажнике? – уточнила Софи. Из-за акцента все, что она говорила, звучало очень серьезно.

– Именно, – подтвердила Элейн и рассказала о хоум-ране, который Дэниел выбил на следующий день после того случая. Потом он назначил карточку своим талисманом.

Вечером они все вместе отметили день рождения Дэниела в «Блю ридж гриль». Дэниел, истинный студент Лиги плюща, надел пиджак, серебряные запонки (подарок Софи) и блестящие черные лоферы с по-европейски длинным носком. На сдержанный наряд Роба все это совсем не походило. Выбравшись из машины на парковке, они поддразнивали друг друга: «Дэнни, и где ты это взял?..» – «А ты как дед старый…» – «Ты намазал на себя столько геля для волос, что на лошадь бы хватило…» – «Зато у меня есть волосы».

Элейн знала, что эти перепалки только подтверждают, насколько эти двое близки друг другу. На сердце у нее стало тепло. Они прошли к круглому столику у камина, который всегда заказывал Роб. Элейн не до конца понимала, что произошло, но ее сын стал мужчиной и почти стал врачом, первым в семье. Но дела шли хорошо не только у Дэниела. Она подумала, что, в общем, у них у всех все неплохо. Роб успешно работал и не выпил ни капли за последние три года. Их брак никто бы не назвал идеальным, но он был крепким. Джози и Мередит росли. Одна немного дичилась, а вторая казалась излишне мрачной, но обе были верны себе и своим желаниям. Одна училась на педагога, а вторая на актрису.

Беседа в тот вечер получилась оживленной и умной, говорили о событиях в мире. Воспоминания об 11 сентября были еще свежи. Шла война в Афганистане. Компания «Энрон» только что заявила о банкротстве, а Вайнону Райдер поймали на мелком воровстве. Были еще новости, которые интересовали только Дэниела и Софи: в Монголии только что зарегистрировали самое высокое атмосферное давление за весь период наблюдений, более тысячи гектопаскалей. Эта единица измерения ничего не говорила всем остальным, но они все равно запомнили ее на долгие годы.

– Ну ты и ботан, – заявила Джози брату, хотя втайне восхищалась его умом.

Она всегда полагалась на силу своей личности, но присутствие девушки вроде Софи заставило ее кое-что переосмыслить. Она поклялась в последний, пятый, год колледжа уделять больше внимания учебе.

Мередит тоже размышляла о жизни. Она была усердной и трудолюбивой, как и брат, но при этом оставалась одиночкой и часто ощущала пустоту, которую не могла толком ни понять, ни назвать. Этим вечером, глядя на брата с Софи, она подумала, что дело могло быть в любви. Что именно любви ей и не хватало.

После ужина они отправились домой и ели торт в столовой. Элейн вытащила из запасов хороший фарфор и серебро, Роб зажег двадцать пять свечей, они все спели песню – довольно фальшиво, если не считать чистого сопрано Софи, – и смотрели, как Дэниел на несколько секунд закрыл глаза и разом задул все свечи.

– Что ты загадал? – спросила Джози. Кто-нибудь всегда задает этот вопрос.

Дэниел, конечно, не ответил, только таинственно улыбнулся. Роб разрезал торт, и Дэниел открыл подарки: кожаный портфель от родителей, фланелевую пижаму от Джози, подарочный альбом о бейсболе от Мередит. Скоро все пошли спать. Элейн притворилась, что не слышала, как скрипнул пол в коридоре перед гостевой спальней.

Утром она проснулась рано, потому что дождь громко стучал по крыше, а Роб собирал вещи для короткой поездки в Мемфис – это был его последний шанс закончить дело мировым соглашением до конца года. Она встала сварить кофе и проводить его, потом сходила в спортзал со своими девочками. Все они мечтали сбросить по паре килограммов, прекрасно понимая, что после праздников этих киллограммов будет уже не меньше трех. Потом они вернулись домой, приняли душ и остаток дня посвятили магазинам, пробкам, толпам в торговом центре на Ленокс-Сквер и мелким перебранкам.

Дома они оказались уже в сумерках. Дэниел как раз собирался отвезти Софи в аэропорт, к ночному рейсу в Лондон. Дождь наконец-то кончился, но сильно похолодало, поэтому, обнимаясь, целуясь и желая друг другу счастливого Рождества, все дрожали. Сев в машину, Софи еще раз всех поблагодарила.

– До скорого, – сказала Элейн, потому что ненавидела прощаться.

Через час, когда Элейн заворачивала подарки на кухонном столе, Дэниел распахнул дверь, впустив в кухню клуб холодного воздуха и легкий запах духов Софи. Элейн быстро прикрыла упаковочной бумагой тапочки, которые собиралась подарить ему, и велела не подглядывать.

– Не буду, – Дэниел покачал головой.

Он никогда не подглядывал, в отличие от сестер, которые всегда гордились своей способностью находить спрятанные подарки заранее.

Он сел за стол и тоскливо вздохнул – очевидно, он уже скучал по Софи.

– А где девочки? – так он всегда называл Джози и Мередит.

– Мередит у себя в комнате, Джози ушла куда-то.

Он кивнул и помог ей с упаковкой – отрезал куски скотча, придерживал ленточку на месте, пока она делала бантик. Обычно он не очень много разговаривал, но сегодня его просто прорвало, и он постоянно восторгался Софи. Он уверял, что они настроены очень серьезно и собираются проходить резидентуру по хирургии вместе.

– Ты думаешь, она и есть та единственная? – спросила Элейн.

– Да, – глаза у него вспыхнули. – Она удивительная. Я не могу представить лучшей матери для своих детей.

Элейн улыбнулась сыну, думая, что он еще совсем юн и честолюбив, но уже понял, что в жизни важнее всего. Интересно, есть в этом их с Робом вклад? Или он просто таким родился? Потом решила, что верно и то и другое, и поцеловала Дэниела в лоб. Потом он пошел в душ.

По дороге в свою комнату он прошел мимо открытой двери Мередит. Она выглянула наружу и спросила, может ли взять его диск Мэйси Грэй. Он принес ей диск и попросил не поцарапать случайно.

– Я же не Джози. Я ничего не порчу.

Она знала, что ведет себя слишком мрачно, но ничего не могла с этим поделать. Наверное, все дело в ПМС. Или в погоде. Или в мерзком поведении старшей сестры, которая ее рассердила, а потом ушла из дома в слишком тесных джинсах и слишком маленьком топике.

– Ты в порядке? – спросил Дэниел.

– Ты о чем?

– Какая-то ты грустная.

– Просто у меня лицо такое.

Он присел на край ее кровати и задал еще несколько вопросов о курсах актерского мастерства и о мальчиках. На мгновение ей захотелось рассказать ему, как одиноко ей было совсем недавно, но потом она передумала. Тогда он ушел в душ. Ей сразу стало стыдно, потому что она не сказала ничего хорошего о Софи. Надо сделать это завтра. Вообще надо лучше вести себя с людьми. Она закрыла глаза, слушая, как Мэйси Грэй поет: «Я верю, что судьба привела нас сюда».

Через час, после очень долгого горячего душа, Дэниел вернулся в кухню. Мать все еще повязывала ленточки на банки с домашними сырными палочками, которые всегда дарила соседям.

– Съезжу за бургером, – сказал он.

– С мокрой головой? – нахмурилась она. – Простудишься же.

Он взял с крючка у двери шапочку с логотипом Йеля и зеленый клетчатый шарф, надел и то и другое. Она удовлетворенно кивнула и снова перевела взгляд на огромный красный бант.

– Скоро вернусь, – сказал он, открывая дверь.

– Ага, – отозвалась она, не поднимая головы. Она не знала, что это последние слова, которые она скажет сыну.

На похоронах Дэниела Роб говорил об этих последних днях. О том, каким хорошим сыном был Дэниел, как любил семью, друзей и Софи. Как они с Эйлин гордились его достижениями, но еще сильнее – его характером и добротой.

– За все свои двадцать пять лет он ни разу нас не расстроил, – сказал Роб дрожащим голосом. Он то и дело делал болезненно длинные паузы, пытаясь собраться. – Ни разу.

Потом Элейн не раз задавалась вопросом о том, сколько людей в церкви сочли, что ее муж преувеличивает. Разумеется, отец должен был говорить о покойном сыне громкие слова. Разумеется, он должен был представить своего ребенка уникальным и невероятным. Но Дэниел на самом деле был уникален и порой ей, против всякой логики, казалось, что именно это и стало причиной трагедии. Что если бы Дэниел был глубоко порочен или хотя бы больше походил на обычного, безрассудного и ни о чем не думающего, двадцатилетнего парня – напивался бы изредка или занимался мимолетным сексом с девушками, имен которых не запоминал, – он был бы еще жив. Но он, золотой мальчик, был слишком хорош для этого мира.

Иногда она спрашивала себя: устроила бы ее такая ситуация? Один из бесконечных вопросов жестокой и бессмысленной игры в «А что, если?»

А что, если бы Дэниел не пошел за бургером? Если бы она поджарила ему яичницу вместо этого? Если бы она задержала его, поправляя оливково-зеленый шарф на шее, чтобы он свисал на одинаковую длину с обеих сторон? Если бы она просто подошла к нему, поцеловала в небритую щеку, сказала бы что-нибудь… Что угодно, кроме «ага».

Она знала ответы. Она знала, что, если бы это случилось, Дэниел бы не столкнулся с «Денали», которую занесло на обледеневшем перекрестке Мурс-Милл и Нортсайд, всего в двух милях от дома. Она никогда бы не увидела седого вежливого полицейского, который появился у них на пороге примерно через тридцать минут, и на лужайке перед домом не было бы красных и синих пятен света от патрульной машины. Она не стала бы названивать Робу, яростно тыкая в кнопки, пока он наконец не ответил бы из аэропорта в Мемфисе. Ей не пришлось бы произносить эти слова вслух, будить Мередит, повторять известие снова. Она не искала бы Джози, не ехала бы в больницу Грейди с одним из своих троих детей, молясь об ошибке, о том, чтобы это оказался кто угодно, кроме Дэниела. У нее не осталось бы кошмарных воспоминаний о муже, ныне бывшем, приехавшем в тот же вечер, бросившемся на тело сына и с плачем повторявшем его имя снова и снова.

В той альтернативной вселенной, которую она напрасно себе представляла, Дэниел был бы счастливо женат на Софи, стал бы отцом двоих или троих детей. Работал бы врачом, возможно, прямо в Атланте, занимался бы настоящим делом, спасал бы жизни. В конце этого года ему бы исполнилось сорок, он стал бы мудрее и старше. Он понимал бы, что важнее всего семья. Что любовь прежде всего.

Они пытались напоминать себе об этом. О том, кем был Дэниел и чего он хотел для них. Иногда они даже принимали решения, думая о нем, или представляли, как он смотрит на них с небес. Но это не умаляло ни боли, ни чувства вины. Даже теперь, почти пятнадцать лет спустя, они чувствовали, что его нет, и понимали, что это никогда не изменится. Что они вечно будут сожалеть и думать о том, что было бы, если…

Глава первая. Джози

Первый день учебного года. Символическая дата. Свежий старт. Новые надежды. По крайней мере, так я себе говорю, стоя перед своей опрятной и внимательной аудиторией из десяти мальчиков и одиннадцати девочек, наряженная в свои лучшие шмотки от «Джей крю» – золотые балетки, серые штаны, розовый свитер с пайетками. Дети сидят на плетеном коврике, скрестив ноги. Кто-то улыбается мне в ответ, кто-то просто молча смотрит пустыми глазами. В этом прелесть первоклашек. Они бесхитростны и пока еще не устали.

Весьма вероятно, они успели услышать, что выиграли в грандиозной, таинственной учительской лотерее, задолго до того, как вошли в мой класс, где их встретил вырезанный из цветной бумаги клен. На ветках сидит двадцать одна синяя птица, по одной на каждого ученика, а сверху свисает знамя с надписью «Добро пожаловать в гнездо мисс Джози!». Я четырнадцать лет преподаю в начальной школе и заслужила репутацию веселой, энергичной и креативной. Меня не считают ни строгой училкой, ни тряпкой. Иногда меня называют «хорошенькой учительницей», и некоторые родители (не только папы, но и мамы) ценят это не меньше других моих достоинств, включая интеллект. Это меня всегда смущает и беспокоит. Ну, то есть, я знаю, что не квантовую физику преподаю, но я же даю детям важнейшие для выживания навыки. Учу их складывать и вычитать, определять время по часам, считать деньги и, между прочим, читать. Открывать тайну, скрытую сочетаниями гласных и согласных, соединенных вместе в слова, склеенных в предложения, покрывающих страницы книг… иногда даже без картинок. Кому-то это все может показаться Днем сурка… в том числе некоторым моим коллегам, которым надо бы сменить сферу деятельности. Но я искренне люблю то, чем занимаюсь, и каждый год с восторгом смотрю, как дети чему-то учатся.

Кроме предвкушения, я всегда испытываю грусть, потому что лето кончилось. И еще сомневаюсь в себе и нервничаю. Так всегда бывало в первые дни в школе, и пока я там училась, и теперь, когда работаю. Я представляю себе все, что ждет меня впереди, прикидываю, у скольких учеников окажется СДВГ, дислексия или другие обычные проблемы с учебой. Кто из них испугается и опустит руки, отстав от сверстников? У кого окажутся вечно недовольные родители, которые будут мне постоянно звонить и писать, предлагать внести в расписание какие-нибудь идиотские изменения или указывать на грамматические ошибки в моих письмах, маскируя все это под конструктивную критику? (Сколько бы раз я ни вычитывала все тексты, в середине года я обязательно пропущу букву или поставлю апостроф не там, а для учителя это совершенно недопустимо, не то что для врача или юриста).

Существует еще тревожный фактор в лице Эди Карлайл, дочери моего бывшего, Уилла Карлайла. Мы с Уиллом расстались сто лет назад (точнее, восемь), но у меня до сих пор не все чувства к нему отгорели. И я просто не могу поверить, что его старшая дочь попала в мой класс. Я очень постаралась это забыть, начиная свою речь, вариацию которой я произношу каждый год.

Здравствуйте, мальчики и девочки! Меня зовут мисс Джози. Я родилась в Атланте и закончила университет Джорджии. Давайте дружить! Я люблю животных и даже взяла из приюта пса по имени Ревис, у меня есть сестра и очаровательная четырехлетняя племянница по имени Харпер. Мой любимый цвет – ярко-розовый, как мой свитер. В свободное время я занимаюсь плаванием, читаю книги, пеку печенье, хожу на танцы и играю в настольные игры. Я умею хранить секреты, и я отличный друг. Надеюсь, мы с вами по-настоящему подружимся. Я очень хочу поскорее узнать вас. Мне очень повезло, что вы мои ученики!

В общем, неплохо. Жизнерадостно и многословно, хотя у меня в голове при этом вечно звучат комментарии. Примерно такие:

Когда я говорю «мисс Джози», мне кажется, что это неплохое имя для стриптизерши. Когда я училась в колледже, я даже думала подработать стриптизом одно лето, потому что за это платили в сто раз больше, чем официантке. И чем учительнице, чего уж там. У меня есть собака и сестра по имени Мередит. Она сводит меня с ума, и я бы с ней никогда не общалась, если бы не племянница Харпер. Когда-то у меня был старший брат, но он погиб в автокатастрофе много лет назад, и я не люблю об этом говорить, особенно с учениками. Любимый цвет – это какая-то ерунда, которая ничего не говорит о человеке (и цвет чего – машины? сумочки? стен в спальне?), но по какой-то необъяснимой причине вам всем это очень важно, поэтому я выбираю ярко-розовый. Примерно половине из вас это очень понравится, а как минимум треть впадет в экстаз из-за того, что это и ваш любимый цвет тоже. Плавание – никакое не хобби, просто я пытаюсь как-то избавиться от жира, наросшего вокруг талии (наверняка из-за печенья, которое я пеку). Это не принято замечать и тем более осуждать. Я правда люблю настольные игры, но еще больше люблю выпивать с друзьями и ходить с ними танцевать (я же говорила, что семь кило назад могла бы стать стриптизершей?). Я умею хранить секреты, особенно свои, и это отлично, потому что если бы ваши родители узнали мою подноготную, они бы подписали петицию о моем увольнении. Дружба для меня все, потому что мне тридцать семь и я не могу найти нормального мужчину и выйти за него замуж, и это ужасно. Потому что я не хочу быть одна и потому что я обожаю детей больше всего на свете. Я знаю, что мне осталось недолго, и скоро я уже не смогу родить сама. Пожалуйста, ведите себя прилично в этом году, потому что единственное, чего я не выношу, – это мерзкие детские проделки. К счастью, раньше следующего года вы вряд ли до этого додумаетесь, и именно поэтому я предпочитаю первоклашек. Я очень хочу поскорее узнать вас, особенно тебя, Эди Карлайл. Твой папа говорил, что бросил меня как раз перед тем, как женился на твоей маме и завел тебя? Я очень постараюсь не быть предвзятой, но, пожалуйста, прояви милосердие и воздержись от рассказов о счастливой семейной жизни.

Я улыбаюсь сияющим детям и спрашиваю:

– Ну что? Есть вопросы?

В воздух взлетают четыре руки, и пока я прикидываю, кто из них, скорее всего, задаст неприятный вопрос, вертлявый лохматый мальчик с румяными щеками выпаливает:

– А у вас есть муж?

Три секунды. Новый рекорд. «Поздравляю, Уэсли», – думаю я, глядя на бейджик с именем. Над этими бейджиками я трудилась все выходные. Надо добавить в программу еще одну тему. Объяснить, что отсутствие кольца на безымянном пальце левой руки означает «пожалуйста, не задавайте вопросов о браке». Может быть, я сумею втиснуть эту тему где-то между уроком про облака и объяснением метрической системы.

Я заставляю себя улыбнуться и проигнорировать комок в груди.

– Нет, Уэсли. Я не замужем. Может быть, попозже. И не забывайте поднимать руки, прежде чем задавать вопросы. Вот так, – я поднимаю руку, – договорились?

Уэсли с энтузиазмом кивает, пока я уверяю себя, что Эди, конечно, ничего не знает о моих отношениях с ее отцом. В конце концов, любая известная ей информация о романтическом прошлом отца может бросить тень на образ идеальной матери. А я уверена, что Андреа Карлайл обладает здравым смыслом, в придачу к безупречному вкусу. (Это я выяснила, разглядывая ее страницу на «Пинтерест». Выпечка без глютена! Выкройки костюмов для хеллоуина! Послеродовые тренировки вместе с ребенком! В каких тонах отделать спальню!) Слава богу, свои профили в «Инстаграме» и на «Фейсбуке» она закрыла.

Как будто услышав мои мысли, Эди поднимает руку как можно выше. Локоть под прямым углом, пальцы сжаты. Она задерживает дыхание и смотрит на меня огромными голубыми глазами. Примерно так смотрит Свимми, когда я стучу по аквариуму. Я смотрю мимо нее, хотя она сидит в центре в первом ряду, и отвечаю на вопрос из задней части класса – про мою любимую еду (пицца, к сожалению) и второй мой любимый цвет (какая скука, а!).

– Не знаю даже. Может быть, голубой. Или зеленый. Или оранжевый. Оранжевый мне нравится, – размышляю я, украдкой изучая Эди и выискивая в ней сходство с Уиллом.

У нее такая же оливковая кожа и такой же рот (нижняя губа гораздо пухлее верхней), но остальные черты достались ей от матери, которая постоянно появляется на страницах «Атлантца». То она прижимается к Уиллу, то позирует, держа руку на талии и отставив локоть, в компании своих разодетых подружек.

Я всего один раз видела ее лично, около четырех лет назад. Она шла по центральному проходу в «Хоул фудс», толкая перед собой эргономичную и красивую коляску с драгоценной доченькой, наряженной в комбинезончик от Лилли Пулитцер (уже тогда я знала, хотя жила совсем не в Бакхеде, что ребенка зовут Эди, сокращенно от Эден, девичьей фамилии Андреа). На ней был черный спортивный костюм от Луллемон и шлепанцы, и выглядела она шикарно. Кожа у нее светилась после недавней тренировки или посещения косметолога (или того и другого), ноги у нее были длинные и крепкие, густые волнистые волосы выбивались из-под бейсболки. Я следила за ней несколько минут, мучая себя ее уверенным видом, грациозной походкой и манерой задумчиво изучать этикетки, рассказывая о них дочери. Я ненавидела себя за то, что меня зачаровывало каждое ее движение, и мне даже стало стыдно, когда я взяла с полки оливковое масло с трюфелями, такое же, как она. Как будто один очень дорогой продукт мог приблизить меня к ее жизни, о которой я так мечтала.

С того дня мало что изменилось, разве что у Эди появился маленький братик по имени Оуэн (потом я подсчитала, что во время нашей встречи Андреа была уже недель пять как беременна). И теперь я пялюсь на Эди, которая поднимает руку, демонстрируя, что она ничуть не менее упорна, чем мать.

Напомнив себе, что Эди не виновата в том, что ее отец меня бросил, и в том, что я не знаю, что делать с трюфельным маслом, и даже в том, что я не могу позволить себе покупать продукты в «Хоул фудс», я заставляю себя ей ответить:

– Да? Эди?

– Ну, – говорит она, отводя взгляд и роняя руку на стол, – эээ… я забыла, что хотела спросить.

– Ничего страшного. Подумай, – улыбаюсь я, изображая воплощенное терпение. Главная моя добродетель в эти дни.

Личико ее сияет.

– Ой! Вспомнила! А у вас есть бойфренд? – спрашивает Эди, щедро посыпая солью мои раны.

Я смотрю на нее в приступе паранойи и мгновенно принимаю решение соврать.

– Да. Да, у меня есть бойфренд, – объявляю я, задрав подбородок и сцепив ладони, – и я его очень люблю!

– И как его зовут? – наносит Эди ответный удар.

– Джек, – отвечаю я.

Это мое самое любимое мужское имя с тех пор, как я посмотрела «Титаник». А еще я обожаю все, что связано с Кеннеди. Хотя, конечно, предпочитаю парадную вашингтонскую версию, а не ту неприглядную историю с Мэрилин Монро.

– А фамилия? – давит Эди.

– Принс. Джек Принс, – твердо говорю я и грустно добавляю, – к сожалению, Джек не из Атланты.

– А где он живет? – спрашивает девочка по имени Фиона.

У нее безжалостно короткая челка, которая топорщится хохолком. На голове красуется огромный бант, плохо сочетающийся с неудачной стрижкой.

– В Африке. В Кении. Он врач в Корпусе мира. Работает в лагере для беженцев.

Ложь во спасение. Именно так я и думаю. «Вот тебе, Эди. Твой папочка занимается управлением состояниями, то есть играет в гольф со своими дружками, швыряя по сторонам деньгами, которые никто из них не заработал».

– А Джек когда-нибудь видел льва? – спрашивает крошечный мальчик по имени Фредерик. Говорит он очень тихо, зато очень правильно. Мне вдруг становится жаль маленького Фредди. Очевидно, он и станет моим любимчиком (что бы вы ни слышали от других, любимчики есть у всех учителей).

– Я не уверена, Фредерик. Спрошу, когда мы будем болтать по скайпу… То есть сегодня… И расскажу вам завтра.

Иногда ответить на вопрос про льва гораздо сложнее, чем соорудить целый трансконтинентальный роман.

Дальше сыплются вопросы о том, встречался ли Джек с тиграми, аллигаторами, бегемотами и обезьянами. Первоклашки обожают подобные разговоры. Я тоже, но чувствую, что пора прекратить разговор о своем добросердечном бойфренде, взять ситуацию под контроль и начать работать.

Остаток дня проходит довольно спокойно. Я запоминаю имена учеников и пытаюсь понять, что они из себя представляют. Я даже не думаю об Уилле, пока у Эди не выпадает левый передний зуб. Конечно же, на обед ей дали морковку и хумус. Нижнего правого зуба у нее уже нет, но тем не менее, когда одноклассники окружают ее, чтобы изучить окровавленное сокровище, она ликует, как в первый раз. Я как ветеран борьбы с выпавшими зубами – мне приходилось и выдергивать их, и хранить, и все на свете – помогаю ей промыть рот, потом мою крошечный зубик и кладу его в пакетик. У меня в столе всегда есть пакетики на такой случай. Потом я вынимаю из другого ящика розовый стикер, пишу на нем «Зубной фее», рисую сердечко и вкладываю бумажку в пакетик вместе с зубом.

– Как думаешь, что она тебе принесет? – спрашиваю я, глядя на пухлое сердечко.

Потом смотрю в ясные глазки Эди.

– То же самое, что и за этот, – Эди тыкает пальцем себе в рот и ощупывает языком дырку. Голос у нее низкий и хрипловатый. Когда-нибудь он будет сводить парней с ума.

– И что же это было? – спрашиваю я, думая о голосе ее матери.

Я понимаю, что буду собирать информацию о ней весь год. Я уже задала несколько вопросов о ее брате, узнала, что дома Оуэна зовут просто «О», что его спальня отделана самолетиками и что его постоянно наказывают.

– Она принесла мне монетку в один доллар, – отвечает Эди, и мне снова делается больно.

К тому же выходит, что я не могу назвать Уилла и Андреа слишком уж щедрыми родителями, а это обидно. Большинство Зубных фей в Бакленде страшно расточительны, но доллар – отличная сумма, а монетку куда приятнее получить, чем мятую банкноту. Черт.

Протягивая пакетик Эди, я успеваю пожалеть о нарисованном сердечке. Вдруг родители вычитают из этого что-то лишнее? Но переделывать слишком поздно. Эди уже схватила пакетик, гордо улыбаясь. Она марширует к своему месту и прячет сокровище в карман розового рюкзачка с бабочками и монограммой. Я говорю себе, что ничего страшного не сделала, что Андреа и Уилл наверняка слишком заняты и слишком довольны собой, чтобы обращать внимание на такие мелочи. И вообще, я хороший учитель и хороший человек. Миленькая Эди заслуживает сердечка, даже если ее отец разбил сердце мне.

Глава вторая. Мередит

– Отвратительный день, – заявляет Джози, вваливаясь ко мне на кухню и нарушая редкий момент тишины.

Это четверг, мой единственный выходной на неделе, и я только что усадила Харпер перед телевизором и собираюсь ответить на почту. Другими словами, я совершенно не нуждаюсь в компании, и если бы моя сестренка, например, позвонила заранее, я бы ей это сказала.

– Привет, Кимми, – бросаю я через плечо, намекая на мерзкую соседку из «Полного дома», которая регулярно врывается в дом Таннера без стука.

Джози, которая до сих пор пересматривает этот сериал, – сразу видно, что она уже взрослая, – смеется и говорит:

– Ты правда думаешь, что я буду звонить в дверь дома, в котором выросла?

Я подавляю желание сказать: «Конечно, потому что это больше не твой дом, мы с Ноланом его честно купили», – или заметить, что нам с мужем нужно уединение и вообще мы могли заниматься сексом в холле. Теоретически. Вместо этого я решаю не связываться и не отвечаю на вопрос, а продолжаю проверять письма.

– Реально хреновый, – добавляет Джози, нависая надо мной.

– Что случилось? – спрашиваю я, вспоминая, что сегодня первый день учебы.

Наверняка она расскажет про Уилла, или его жену, или их дочь, которая попала в класс Джози. Она только об этом и говорит, с тех пор как получила списки учеников, и делает вид, что ее мучает ситуация, которая на самом деле ее несказанно радует, я точно знаю. Джози необходима драма с участием ее мужчин, пусть даже бывших.

– С чего бы начать? – вздыхает она, наваливаясь на стол. Я замечаю ее потертые золотые туфли и напоминаю, что в доме мы ходим без обуви.

– Брось, Мер, – говорит она, как будто это происходит первый раз, – я же не ходила по навозу. Ты бы лекарства, что ли, принимала от ОКР. Я слышала, золофт отлично помогает.

Она что, узнала, что я принимаю золофт? Она вполне могла покопаться в моей аптечке. Я перебиваю ее.

– Ты явно могла случайно наступить во что-нибудь, чего я точно не хочу видеть в комнате, где ем. И вообще, это мой дом и мои правила. Так что…

Она смотрит на меня, а потом яростно скидывает туфли, так что одна туфля оказывается у меня под стулом.

– Между прочим, я читала статью про этикет, и там написано, что не слишком тактично приглашать людей в дом и требовать, чтобы они сняли что-то, кроме верхней одежды, – говорит Джози, пальцами изображая в воздухе кавычки. Я представляю, как она ищет в интернете ответ и запоминает только то, что ей годится, игнорируя все остальные мнения. Например те статьи, где написано, что носить уличную обувь дома крайне негигиенично.

– Я не «приглашала тебя в дом», между прочим, – отвечаю я, тоже изображая кавычки.

Я знаю, что, с вероятностью пятьдесят процентов, она убежит из моего дома, и это меня вполне устраивает. Но Джози чувствительна только тогда, когда ей это удобно, и ей явно нужно немного бесплатной терапии, поэтому она пожимает плечами и оставляет за собой последнее слово:

– У меня наверняка грибок, и не говори, что я тебя не предупреждала.

– Переживу, – говорю я и перехожу к сути дела, – и что случилось? Ребенок Уилла?

– Ее зовут Эди. Сокращенно от Эден. Девичья фамилия Андреа, – говорит она, делает эффектную паузу и босиком идет к холодильнику, – мне, конечно, очень хочется сказать тебе, что она мерзкая сучка, но… она мне понравилась. Она очень милая, красивая и умненькая.

– Прекрасно, – говорю я.

– Прекрасно? В каком месте? Это ужасно! Она постоянно будет напоминать мне о том, чего у меня нет, – она выуживает с нижней полки бутылку пива, приготовленную для Нолана, и делает глоток, – и уж конечно миссис Уилл Карлайл захочет вступить в родительский комитет. Вот увидишь.

– Ты же учительница. Выбери родительский комитет сама, – предлагаю я, одновременно отвечая «нет» на приглашение на жуткий день рождения в одном из этих ужасных игровых центров, где проще заполучить сотрясение мозга или чесотку, чем повеселиться.

– В конечном итоге. Но все равно нужны волонтеры. Мамашки, которые поставят галочку в анкете. Так что, если желающих кроме нее не будет… – Джози вздыхает и не заканчивает предложение.

– Прежде всего, желающих будет человек пять, не меньше, – говорю я, думая о горящих энтузиазмом матерях в саду Харпер, – а если и нет, то можешь предложить это другой матери и надеяться, что Андреа ничего не узнает.

Хотя Джози уверяет, что учитель – одна из самых выматывающих эмоционально, физически и душевно профессий, мне постоянно кажется, что я что-то упускаю. Ее профессия вовсе не кажется мне такой уж сложной, особенно по сравнению с вечными интригами и давлением, которые царят в моей юридической фирме. Это я еще молчу про десять недель отпуска в году.

– Конечно, это до нее дойдет. Такие вещи всегда все узнают.

Я киваю. Тут она права. Матери всегда разговаривают. Честно говоря, если только жена Уилла не тактична сверх меры или не отказалась от любой информации о прошлом мужа, половина матерей уже наверняка в курсе сплетен об учительнице своего ребенка.

– А я тебе говорила, что нужно вмешаться, – я вспоминаю, как несколько недель назад продумывала ее разговор с директором и утверждала, что она должна потребовать перевода девочки в другой класс из-за «личных обстоятельств».

– К моменту появления списков класса было уже слишком поздно. Родители уже все знали.

– И? – спрашиваю я.

– И они узнали бы, что я попросила перевести Эди.

– И?

Джози смотрит на меня и отпивает пива.

– И то, что противоположность любви – равнодушие. А перевод ребенка в другой класс говорит, что мне не все равно.

– Как и то, что ты следишь за ней в соцсетях, – рискую сказать я, – но это тебя не останавливает.

Джози скалится, явно считая сталкинг признаком особой доблести.

– Я много лет не следила за Уиллом. Пока не узнала новости. И вообще, я только проехала мимо их дома… какой же это сталкинг. Я просто хотела посмотреть, где они живут.

– Ага, – говорю я, думая, что Уилл с женой вряд ли сочли бы такое поведение безобидным. Скорее стремным и неприятным.

– Я тебе говорила, какая у нее машина? – радостно спрашивает Джози.

– Ты упоминала минивэн, – говорю я, – может быть, это вообще его машина.

– Нет. У нее на бампере наклейка из колледжа Чарльстона. Ее колледж. Ее машина. Пристрели меня, если я сяду за руль минивэна.

– Ты забыла, что у меня тоже минивэн? – спрашиваю я, не понимая, намеренно ли она меня оскорбляет или у нее это выходит само собой.

– Разве ж об этом забудешь. Но я не хотела тебя обидеть. Мы же с тобой совсем разные.

– Да уж, – я удивляюсь, что у нас общие родители и нас воспитывали вместе.

Но потом я думаю, что она единственный человек в мире, с которым у меня общие гены и было общее детство. Я смотрю на часы – без десяти шесть, – я всегда так делаю, когда вспоминаю брата. Довольно долго я начинала день с мыслей о Дэниеле. Я думала о нем, не успев открыть глаза и оторвать голову от подушки. Теперь, когда прошло столько лет, я иногда держусь до самого полудня или даже позже. Но я все равно не знаю, говорит ли это о прогрессе или о чувстве вины. Чтобы избавиться от этого чувства, я кашляю и говорю:

– Спорим, Дэниел бы тоже водил минивэн?

Лицо Джози темнеет, как всегда бывает при упоминании Дэниела. Потом она трясет головой и отвечает:

– Конечно нет. Хирурги не водят минивэны.

– Практикующие хирурги с маленькими детьми еще как водят, – отвечаю я, думая, что в мире нет ничего приятнее крошечной кнопки, которая автоматически открывает дверь, прежде чем отстегнуть ремень безопасности, удерживающий беспомощного отпрыска.

– Практикующие хирурги с маленькими детьми и хорошим вкусом – нет, – говорит она.

– Спасибочки, – мрачно отвечаю я.

– Да пожалуйста, – улыбается она, подтверждая мои подозрения. Она наверняка обожает конфликты. Особенно со мной.

Я решаю рискнуть:

– Кстати, о Дэниеле. Вчера звонила мама…

– А что, мама теперь вместо Дэниела?

– Можно мне закончить?

Она пожимает плечами и поправляет меня, как свою ученицу:

– Да, ты можешь закончить.

– Она говорила о пятнадцатилетней годовщине, – начинаю я, тщательно подбирая слова и злясь за это на себя. Если бы я могла изменить в Джози только одну вещь – хотя я бы предпочла изменить многое, – я бы изменила ее отношение к смерти Дэниела. Глухую стену, которую она выстроила вокруг него и памяти о нем. Так же, как наш отец.

– Годовщина? – говорит она, берет пиво и снова ставит на стол, не отпив. – Вряд ли это можно назвать годовщиной.

– Ну, технически это она.

Она трясет головой.

– Годовщина – это праздник. Годовщина свадьбы там или чего-нибудь хорошего… не аварии и смерти.

Это единственное, что она сказала о Дэниеле за много лет, и слова «авария» и «смерть», произнесеные вслух, кажутся мне маленькой победой.

– Годовщина – это дата, в которую что-то случилось. Хорошее или плохое, – говорю я как можно мягче.

Я почти собираюсь обнять ее, но у нас в семье это не принято. Мы не обнимались многие годы. Поэтому я остаюсь сидеть за столом и смотреть на нее с безопасного расстояния.

Джози сглатывает, смотрит на ногти на ногах, выкрашенные ярко-оранжевым лаком. Я помню, как говорила ей, что людям с толстыми пальцами следует отдавать предпочтение нейтральным цветам. Наверное, я вела себя грубо, но это же была шутка. Она испугалась, но потом заявила, что лучше уж толстые пальцы, чем толстые ноги, и с тех пор красит ногти в самые дикие цвета.

Когда она поднимает взгляд, я обращаюсь к ней по имени:

– Джози? Ты слышала, что я сказала?

Она говорит: «Да».

– Мама хочет, чтобы мы что-нибудь сделали. Втроем. Или даже пригласили папу.

– Так поговорила бы сначала с ним, – рявкает Джози. – И вообще, у него новая девушка.

– Да? – спрашиваю я, ощущая одновременно негодование и зависть. Выходит, она с отцом ближе, чем я. – И давно?

– Не помню… несколько месяцев.

– Я ее знаю? – мне кажется, что у них все не слишком серьезно. В его «Фейсбуке» нет никаких следов женщины, а все его девушки всегда это делали: постили фотографии, часто из поездок или из его дома на озере Бертон, отмечали его в записях, чтобы появиться в ленте его друзей.

Она пожимает плечами:

– Ее зовут Марсия. Она судебный репортер.

Джози начинает колотить по воображаемой клавиатуре, и я представляю себе девушку с огромной грудью и красными акриловыми ногтями.

– И сколько ей лет?

– Почему ты всегда спрашиваешь?

– А почему нет?

– Не знаю… за сорок. Она в разводе, двое сыновей. И что же мама собирается устроить на эту жуткую годовщину? Маскарад? Сеанс спиритизма?

– Джози! – кривлюсь я.

– Что? Мама верит в эту хрень.

– Она не верит в спиритизм! Только в знаки…

– Это ужасно. Нет никаких знаков. Дэниел не создает радуги и не подбрасывает на тротуар монетки, – презрительно говорит Джози, – и ты так и не ответила на мой вопрос. Что именно она собирается устроить в память жуткой автомобильной аварии?

– Не знаю… может, съездить куда-нибудь.

– Ты считаешь, что это правильно? – спрашивает Джози, смотря мне в глаза. – Уехать в тропики…

Я перебиваю ее, пока она не наговорила лишнего.

– По-моему, дело тут не в правильности и неправильности. И я не сказала ничего про тропики! Она говорила про Нью-Йорк.

– Почему?

– Из-за Софи.

– Какой такой Софи?

– Ну тебя, Джози. Ты прекрасно знаешь… Подружка Дэниела.

– Почему они до сих пор общаются? Это нездорово.

– Может быть. Может, для этого она и хочет в Нью-Йорк. Все закончить.

– Закончить? Мередит, Дэниел погиб пятнадцать лет назад, – глаза у нее стали стальными.

– Я знаю, – говорю я.

Она смотрит на меня, прежде чем ответить.

– И знаешь что? – я не успеваю сказать ни слова. – Они бы все равно расстались. Она бы разбила ему сердце. Или наоборот. И в любом случае мама бы ее возненавидела, как возненавидела всех наших бывших, и давно бы уже забыла Софи. А вместо этого…

– Вместо этого Дэниел погиб, – говорю я, думая, что это все правда. Смерть Дэниела все изменила. Навсегда. И вот об этом Джози постоянно забывает.

Лицо Джози становится пустым, и она заявляет, что собирается поговорить с Харпер.

Я вздыхаю и смотрю ей вслед. Через несколько секунд я слышу, что они с Харпер визжат от смеха. Это подтверждает одну из моих теорий о сестре. То ли она использует детей, чтобы прятать свои настоящие взрослые чувства. То ли она сама еще ребенок.

Примерно через полчаса Джози возвращается в кухню с Харпер на буксире. Находит свои туфли и говорит:

– Ладно, это было круто, но я пошла.

– И куда? – спрашиваю я, хотя мне вовсе не интересно.

– Хочу поужинать с Гейбом, – она бросает пустую бутылку в мусор.

– Вы же живете вместе, вам мало? – спрашиваю я, думаю, когда это все наконец достигнет логического завершения. Что бы они ни говорили, я точно знаю, что мужчина с женщиной не могут «просто дружить», особенно если они вместе снимают квартиру.

– Ты не поверишь, но у нас обоих бурная социальная жизнь. Так бывает, когда у тебя есть друзья.

Она явно хочет поддеть меня, потому что считает, что количество друзей важнее качества. Чем больше фотографий ты постишь, чем больше на них людей, тем веселее ты живешь. Ей тридцать семь, но она так и не переросла концепцию популярности.

– Ага, – говорю я, – ну ладно, хорошо провести время.

– Обязательно. Спасибо, – она закидывает сумку на плечо.

Харпер хватает ее за руку и просит не уходить. Я злюсь. Против моего ухода дочь никогда не возражает. Быть матерью немного сложнее, чем просто приходить поиграть на часок-другой.

– Мне пора, солнышко, – Джози наклоняется поцеловать Харпер в пухлую щечку, а потом выходит.

Я провожаю ее и успеваю заметить имя Гейба на экране телефона. Воображаю, что она обо мне говорит.

– Пока, Джози, – говорю я и почему-то не хочу, чтобы она уходила. Точнее, хочу пойти поужинать вместе с ней.

– Пока, – она не отрывается от телефона.

Я несколько секунд смотрю ей вслед и окликаю ее по имени. Она оборачивается, и длинные светлые волосы закрывают лицо.

– Ты хотя бы подумаешь о том, о чем мы говорили? – я не хочу кричать имя Дэниела. – Пожалуйста.

– Да, конечно, – отвечает она весело. Она не просто врет, но хочет, чтобы я это видела. – Обязательно.

Глава третья. Джози

– Как раз вовремя, – говорю я Гейбу, когда он подсаживается ко мне в баре «Локал Три», куда мы регулярно ходим.

Указываю на жареного морского черта и холодный арбузный суп, которыми я его соблазнила. Он, видите ли, заявил, что слишком устал, чтобы слезать с дивана. Он не просто любит поесть, он настоящий гурман, и его всегда можно выманить куда-то едой. Особенно если я обещаю заплатить, что я сделала сегодня, написав ему сообщение от Мередит.

– И что она сделала на этот раз? – спрашивает он.

Я не сообщала ему никаких подробностей нашего разговора, просто сказала, что он мне нужен, чтобы избавиться от «эффекта Мередит». Так я называю комплекс ужасных ощущений, который регулярно обеспечивает мне сестра.

– Через две минуты, – говорю я, – посмотри пока на это.

Я протягиваю ему телефон и смотрю, как он читает письмо, которое пришло только что, пока я парковалась.

От: Андреа Карлайл

Отправлено: 18 августа

Кому: Джозефин Гарланд

Тема: Родительский комитет

Дорогая Джозефин (или мисс Джози)!

Огромное спасибо вам за первый день в первом классе. Эди очень понравилось, и я знаю, что это целиком ваша заслуга. Спасибо и за то, что помогли зубу добраться до дома. Уверена, что Зубная фея тоже вам благодарна.

Завтра Эди принесет заполненную анкету, но я хочу заранее сообщить вам, что хотела бы стать председателем родительского комитета. Я уверена, что прекрасно справлюсь и стану отличным координатором связи с другими родителями.

Так или иначе, я мечтаю встретиться с вами лично на дне открытых дверей. Я много слышала хорошего о вас и о вашей семье. Уилл рассказывал. Какой маленький мир, правда?

С любовью,

Андреа

– Как интересно, – тянет Гейб, кладя телефон обратно на стойку, – и что ты думаешь?

Это мне в Гейбе нравится. Он всегда спрашивает, что я думаю, прежде чем сказать, что думает сам. Мередит поступает наоборот. Остальные люди тоже.

– Не знаю, – говорю я, – может быть, это как в той пословице? Типа держи друзей близко, а врагов еще ближе?

– Может, – говорит он, – но, вообще, я не вижу тут скрытых мотивов. По-моему, она просто хочет подлизаться к учительнице.

– И как ты оцениваешь тон письма? – спрашиваю я, мечтая услышать его беспристрастное мнение.

– По-моему, оно довольно милое.

Я неохотно киваю. Гораздо проще ненавидеть жену Уилла, чем смириться с тем, что она может оказаться приятной женщиной.

– Ты ей ответила? – спрашивает он, прихлебывая пиво «Свитуотер», которое я тоже ему заказала.

– Пока нет.

– А ответишь?

– Ну да. Придется. Положено отвечать на все письма от родителей.

– А ты всегда соблюдаешь правила, да? – улыбается он.

– Ну, вообще-то да. Хотя бы в школе. Брать ее в родительский комитет главной?

– А что это значит?

– Андреа достаточно выразительно это описала, – говорю я как можно ехиднее и пытаюсь изобразить французский акцент, – она будет координатором связи с другими родителями, – я не совсем понимаю, чего хочу добиться. Подчеркнуть, что она выбрала выпендрежное выражение?

– Ну так кинь ей кость, – предлагает Гейб, – это будет знак доброй воли.

Я морщусь.

– Господи, Джо. Забудь уже Уилла. Это в прошлом.

– Знаю, – говорю я, вспоминая, что после Уилла у меня были одни серьезные отношения и еще пяток других.

– Вообще, я не думаю, что ты его по-настоящему любила, – говорит Гейб.

Я это от него уже слышала. Хотелось бы в это поверить, но никак не получалось. Особенно теперь, когда я познакомилась с дочкой Уилла. Я думаю о просвете между ее зубами и чувствую что-то похожее на настоящую боль.

– Бред, – говорю я, – конечно, любила.

Гейб пожимает плечами.

– Твои действия говорят об обратном. Ты разрушила эти отношения.

– Нет, – отвечаю я, думая, что он единственный из всех знает, что там все было намного сложнее.

– Да. И теперь посмотри на себя.

– Ты о чем?

– Ты торчишь тут со мной и ешь сэндвич со свининой, – говорит он. Тоже мне, король самоуничижения.

– А что не так с моим сэндвичем? – улыбаюсь я. Мне уже стало лучше.

Гейб – мой лучший друг-мужчина, и уже довольно давно. Я всегда его так называю, хотя сама не понимаю почему. Он просто мой лучший друг, независимо от пола. Он тоже вырос в Атланте и даже учился со мной в начальной школе, но ушел в школу Атланта Хай, когда его выгнали из нашей Ловетт-скул. Он влез в компьютерную систему и подделал оценки своим друзьям (менять свои собственные оценки ему не пришлось). Так что, если не считать редких встреч в компании, мы почти не были знакомы вплоть до выпускного курса в Университете Джорджии. Это случилось сразу после смерти Дэниела. Гейб пришел на похороны вместе со своей семьей, но само по себе это ничего не значило, потому что на службе было несколько сотен человек. И вообще, я ничего толком не помню. А потом он послал мне написанную от руки записку, которую я заметила. Там не было ничего особо выдающегося, он просто выражал соболезнования и говорил, что все уважали и любили моего брата. Его все уважали и любили, Дэниел был хорош во всех отношениях, но Гейб хотя бы нашел время сообщить мне об этом. Так что когда через пару недель я увидела его в «Ист-вест бистро» в Афинах, то подошла сказать ему спасибо.

Он кивнул, и я приготовилась к серии жутких вопросов о том, что я чувствую. Но он не стал их задавать, просто еще раз сказал, что ему жаль, и сменил тему. Это обрадовало меня не меньше любого сочувствия. Мы проговорили остаток вечера, он проводил меня до дома и нерешительно попросил телефон. Я сказала, что у меня есть парень, это было ложью – я просто иногда ходила куда-нибудь с одним бейсболистом, – но я хотела ясно дать понять, что в этом качестве он меня не интересует. Гейб пожал плечами и сказал, что это его устраивает, что он готов просто со мной дружить. «Я всегда считал, что ты клевая».

Во-первых, я ему поверила, а во-вторых, других достоинств у меня не было, так что я дала ему свой номер и мы быстро сблизились. Обычно мы ходили по барам и пили или сидели в квартире у одного из нас и тоже пили. Еще мы выгуливали его собаку, древнего черного лабрадора по имени Вуди, и вместе ходили на курс антропологии. Мы прогуливали его так часто, что раньше даже не знали, что оба на него записаны. Еще мы бывали на концертах и любили покурить травку.

Наша дружба казалась странной… просто потому, что она вообще имела место. Не только из-за того, что парни якобы не могут дружить с девушками. У нас было очень мало общего, даже в колледже, когда людей многое связывает.

Гейб был не такой, как все, он совсем не походил на моих подруг или тех парней, к которым меня тянуло. Он мне нравился, хотя иногда любил меня унизить. Я быстро потеряла счет случаям, когда он недоверчиво смотрел на меня и говорил что-то вроде «И как ты можешь этого не знать?» или «Тебе точно надо это посмотреть/прочитать/услышать». Но он абсолютно точно ценил мою прямоту, так же как я – его сложность, и мы сошлись.

Прошло уже много лет, но Мередит и другие мои друзья все еще удивлялись невинности нашей дружбы. Они обвиняли нас в том, что мы тайно встречаемся. Или подозревали, что Гейб хотя бы в меня влюблен. Или я в него. Я всегда твердила, что это не так. Да, конечно, между друзьями разного пола порой возникает мимолетное влечение, особенно если они выпивают вместе. Но между мной и Гейбом никогда не случалось ничего предосудительного, не говоря уж о заранее обреченной попытке построить настоящие отношения. Постепенно нам стало ясно, что никто из нас не хочет рисковать дружбой из-за похоти, одиночества или простого любопытства. Короче говоря, мы живое доказательство того, что парень с девушкой могут просто дружить.

Помогало, конечно, и то, что Гейб был не в моем вкусе. А я не в его. Я фигуристая блондинка, довольно обычная, хотя и симпатичная, а Гейб любит маленьких тощих брюнеток, лучше с экзотической внешностью. Две его последние девушки были азиатки с фигурами мальчиков. А я люблю широкоплечих, крепких, голубоглазых парней, тогда как Гейб длинный, тощий, темноглазый и вечно небритый. Иногда щетина превращается в настоящую бороду, и это реально мерзко.

– Не пойми меня неправильно, – говорит Гейб и машет бармену, чтобы заказать еще пива. Судя по его выражению лица, он хочет и дальше говорить об Уилле. Ну конечно. – Я рад, что вы расстались.

– Страшно круто, – говорю я, – ты рад, что мне тридцать семь, я одна и окончательно отчаялась?

– Типа того, – улыбается он.

Я улыбаюсь, понимая, о чем он. Я чувствую то же самое. Я всегда радуюсь, когда Гейб один. Когда он расстался с последней девушкой, я вздохнула с облегчением. Она отличалась страшным снобизмом и все время хвасталась своими знакомыми. Не то чтобы мы не желаем друг другу счастья. Желаем, конечно. Я хочу, чтобы Гейб влюбился, женился и завел семью (хотя он совершенно не уверен, что создан для этого), и я знаю, что он хочет того же для меня. Но глупо скрывать, что близким одиноким друзьям часто бывает проще без других людей. И к тому же мы всегда понимали, что не станем встречаться с тем, кого не устроит наша проверенная временем дружба. Однажды Гейб даже назвал ее защитным устройством, позволяющим отвадить нервных ревнивых девиц, которых он еще именует «психованными».

Забавно, что так и не подружился с Гейбом только Уилл. Он звал моего друга «депрессивным позером», а это было несправедливо, потому что Гейб никогда не пытается никого впечатлить и его вообще не интересует, что другие о нем думают. И он на самом деле не депрессивный, просто мрачный и едкий. Иногда люди от этого устают. Но он бывает и очень веселым, и он щедрый и верный. Я не сомневаюсь, что Гейб для меня все что угодно сделает.

– И что там с Мередит? – он меняет тему.

Я вздыхаю и пересказываю ему последние новости. Они с моей мамой планируют на декабрь что-то грандиозное.

– Пятнадцать лет прошло…

Он заинтересованно смотрит на меня.

– Они хотят навестить Софи в Нью-Йорке.

– Софи? – спрашивает Гейб, и я понимаю, что уже много лет не упоминала ее имени. В отличие от Мередит и мамы, я не вижу смысла с ней общаться.

– Ну, девушку, с которой он встречался.

– А, точно, – Гейб свистит.

– Ну да. Как-то это нездорово.

– По меньшей мере странно, – он осторожно выбирает слова, как всегда в разговоре о Дэниеле.

– Это очень странно. Ненормально. Им пора жить своей жизнью.

Он поднимает брови и смотрит на меня. Я знаю, что он снова думает про Уилла. Я почти вижу у него над головой пузырь со словами «Чья бы корова мычала».

– Что? – защищаюсь я.

– Ничего, – невинно говорит он.

Я чувствую, что должна принять меры. Достаю телефон и быстро печатаю письмо.

От: Джози

Отправлено: 18 августа

Кому: Андреа Карлайл

Тема: На: Родительский комитет

Дорогая Андреа,

Спасибо вам за ваше замечательное письмо. Эди очаровательна, и я хотела бы познакомиться с ней поближе. Надеюсь, Зубная фея будет к ней добра. Я рада, что вы вызвались быть председателем родительского комитета. Конечно же, я согласна. Жду не дождусь встречи с вами. Действительно, мир очень маленький!

С любовью, Джози

Я быстро проверяю, не наделала ли ошибок, и отправляю письмо. Прислушиваюсь к свисту, с которым оно уходит. Мне кажется, что я сделала что-то необратимое.

– Смотри, – я показываю письмо Гейбу.

Он быстро проглядывает его, возвращает мне телефон и ухмыляется.

– Посмотрите-ка на мисс Держу-Себя-В-Руках.

– Я действительно держу себя в руках, – отзываюсь я и сама в это верю.

Ночью я просыпаюсь около двух часов и не могу заснуть. Я говорю себе, что просто нервничаю из-за начала учебного года, привыкаю к новому режиму, но приближается утро, и я понимаю, что причины лежат глубже. Я понимаю, что дело в Дэниеле, Софи, маме, Мередит, Уилле и Андреа. И, конечно, в Эди, которая наверняка крепко спит. Я представляю себе, как рассыпались по подушке ее светлые кудри. Думаю, что под подушкой лежит блестящая монетка, а девочке снятся волшебные сны. Думаю о своем разговоре с Гейбом, человеком, который знает меня лучше всех, который осведомлен о моих секретах, знает, о чем у меня болит сердце. Прямо сейчас я сожалею о допущенных ошибках, из-за которых мне приходится заводить себе парней на другом континенте. Парней не более реальных, чем Зубная фея.

Глава четвертая. Мередит

Вечером пятницы, за сорок пять минут до того, как мы с Ноланом собираемся выйти из дома и пойти ужинать с друзьями, няня присылает смс: «Извините. Я заболела и не могу присмотреть за Харпер сегодня. Отравилась ☹☹☹».

– Врет, – говорю я и кидаю телефон на стол с такой силой, что приходится проверять, не треснул ли экран.

Даже если бы я поверила, что она больна – а я не верю, – ее легкомысленное «извините» в сочетании с тремя смайликами вывело бы меня из себя.

– Кто врет? – спрашивает Нолан из гардеробной.

– Няня, – отвечаю я, – она не придет.

– А кто у нас няня? – спрашивает Нолан, выглядывая наружу. На нем боксеры, носки и новая светло-голубая льняная рубашка. Один из многих плюсов мужской жизни – по крайней мере, в нашем доме – в том, что Нолан не утруждает себя вопросами вроде найма нянь. Ему нужно только выбирать рубашки самому себе.

– Средняя дочка Тропперов. Спорим, ее просто мальчик куда-то пригласил.

– Она правда могла отравиться, – говорит Нолан, – это с людьми случается.

– Нет. Кто может отравиться в шесть сорок пять пятницы? И, кстати, тот, кто правда травится, обязательно придумывает себе другую болезнь. Потому что отравление всегда звучит как отговорка.

– Да, – смеется Нолан, – а почему?

– Потому что так обычно и бывает. Надо ей позвонить. Сказать, чтобы она все равно приходила, раз это не заразно.

– Нельзя присматривать за ребенком, если ты отравился, – Нолан как будто ничего не понял. Я смотрю, как он аккуратно расстегивает рубашку и вешает ее на мягкую вешалку в моем крае гардеробной.

– Ты что делаешь? Одевайся, – говорю я, – я попрошу маму или Джози присмотреть за Харпер.

– Правда? – разочарованно спрашивает он.

– Ты разве не хочешь никуда идти? – спрашиваю я, думая, что сама мечтала о встрече с Грэмами всю неделю.

– Хочу. Но и дома бы посидел с удовольствием. Можно заказать китайской еды и посмотреть «Родину», еще три серии осталось.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на него:

– Мы никуда не ходим.

– Неправда, – говорит он, – мы ходили ужинать в прошлую субботу.

– Да, но это были люди с работы. Они не считаются, – отвечаю я, зная, что, если мы останемся дома, Нолан будет смотреть телевизор, пока я буду укладывать Харпер – адское выматывающее занятие, порой занимающее несколько часов.

Я удерживаюсь от признания в том, как сильно я мечтаю о паре бокалов и вечере со взрослыми людьми, без дочери, и вместо этого снова говорю, что позвоню маме и Джози – вдруг кто-то из них свободен.

– Ты же знаешь, что Джози занята. Разве бывало так, что ей нечего делать вечером в пятницу? – спрашивает Нолан, так и не надевший рубашку.

Он в еще более лучшей форме, чем обычно, потому что готовится к очередному триатлону. Его утренняя тренировка очень удачно приходится на то время, когда нужно собирать Харпер в школу.

Я пишу обеим, на всякий случай, но, как и предсказывал Нолан, Джози сразу отвечает, что у нее уже есть планы. Мама говорит, что с удовольствием бы нам помогла, но она собирается пойти в кино с Кеем, своим приятелем из церкви.

– Черт, – бурчу я себе под нос.

– Мы могли бы позвать Грэмов в гости, – предлагает Нолан.

Я качаю головой и страшно злюсь.

– У нас бардак и есть нечего.

– И что? Пиццу закажем.

– Не хочу, – отвечаю я, понимая, что укладывать Харпер придется все равно мне, – и вряд ли Грэмы станут платить няне своих детей, только чтобы провести вечер с чужими.

– Ну ладно, – говорит он, – наверняка мы сможем придумать что-нибудь интересное.

Он подмигивает мне и делает вид, что стреляет в меня из пальца. Я знаю, что он пытается развеселить меня, но одновременно явно кое-что предлагает.

Я уклончиво фыркаю, прикидывая, на каком месте в списке моих любимых развлечений теперь стоит секс с мужем – до укладывания дочери или после.

Я знаю, что это звучит ужасно. Как будто я жуткая мать и жена. Или по крайней мере неблагодарная. Совсем не похоже на тот имидж, который я пытаюсь создать в «Инстаграме».

Тег «#счастливаяжизнь». Тег «#красиваясемья». Тег «#счастье».

Иногда – например сегодня – я никак не могу понять, что хуже: притворяться счастливой, когда ты несчастна, или постоянно злиться из-за того, что ты должна быть счастливой. Эми, мой психолог, говорит не относиться к себе так сурово. Наверное именно поэтому я к ней и хожу. Она говорит, что все люди создают воображаемую версию своей жизни и пытаются в нее поверить. Другими словами, в социальных сетях врут все. Или хотя бы выставляют напоказ лучшее. Эми еще говорит, что, хотя мне есть за что благодарить судьбу, мой брат действительно погиб в ужасной катастрофе, которая разрушила мою семью, привела к разводу родителей и оставила мне только одну сестру, которая одновременно эгоистична и жестока к себе. Короче говоря, я имею право на грусть и фрустрацию, несмотря на то, что с того ужасного дня произошло много хорошего.

Кроме того, мне нравится еще одна точка зрения Эми (ей самой за сорок). Она утверждает, что тридцать – это серьезный рубеж для многих, а материнство – вовсе не бесконечное счастье, как воображают девушки, разглядывая голубые, розовые или желтенькие ползунки. Она клянется, что все становится легче, когда дети вырастают и делаются самостоятельными, и что материнство в любом возрасте тяжело. Очень тяжело. Матерям, которые сидят дома, сложно, работающим матерям сложно, работающим неполный день тоже сложно, хотя первые два лагеря постоянно настаивают, что уж мы-то берем все лучшее от обоих миров. Лично мне кажется, что мы получаем худшее. Черт. Я снова это сделала. Черт. Черт. Черт.

Кстати, я люблю дочь сильнее всего на свете. Она – лучшее, что я сделала и сделаю в жизни. Просто необходимость заботиться о маленьком ребенке сводит меня с ума, в чем я могу признаться только Эми, которой я плачу за час абсолютной честности. Я не могу сказать об этом мужу, который недавно сказал, что у меня нет материнского инстинкта. Я не могу сказать друзьям, потому что это обесценит мой идеальный образ в «Фейсбуке». Не могу сказать сестре, которая отчаянно хочет ребенка. И не могу сказать матери, потому что знаю, что она отдала бы все, чтобы вернуть своего старшего сына и снова пережить с ним даже те моменты, которые кажутся мне омерзительными. Я нужна маме. Ребенок, о котором не нужно волноваться. Единственный ее ребенок, который не умер и не разрушил свою жизнь.

Еще сильнее на меня давит то, как я отношусь к Нолану, моему мужу на протяжении последних семи лет (конечно, скрываю я это еще тщательнее). Я не знаю, откуда начать, разве что с начала, с ответа на вечный вопрос «И как вы познакомились?». У каждой пары есть на это ответ. История, которую рассказывают раз за разом. Иногда главным рассказчиком становится муж, иногда жена. Иногда они говорят вместе, превращая историю в крошечный спектакль. Грустный взгляд, радостный смешок, неожиданный поворот сюжета. «Он тогда сказал… А я тогда… и вот мы… долго и счастливо».

Иногда мне кажется, что причина моих проблем с Ноланом в том числе в этой самой истории. Потому что, даже если я озвучу приглаженную, сокращенную и приличную версию, не упоминая сентиментальных деталей вроде «Нолан был одним из тех, кто нес гроб моего брата», мы все равно упремся в Дэниела.

Сколько я себя помню, Нолан был лучшим другом моего брата, хотя, при почти пятилетней разнице в возрасте, я не обращала внимания ни на одного из них, разве что в самом раннем детстве. Он просто был данностью, как обитый твидом диван в гостиной или отцовский верстак в гараже. Фоном, на котором проходило мое детство. Старшим мальчиком, который обменивался с братом бейсбольными карточками, играл в футбол во дворе или оставался ночевать у нас на раскладушке, вытащенной из-под односпальной кровати Дэниела.

Когда я дожила до средней школы, игнорировать Дэниела и его друзей стало сложнее, хотя бы потому, что Джози говорила только о них. Особенно ее интересовал Нолан, и я вынуждена была согласиться, что на него приятно смотреть. У него были волнистые светлые волосы, ярко-голубые глаза, и он очень легко загорал. В общем, он так походил на спасателя Малибу, что Дэниел его так и звал.

К тому же он был самым спортивным другом Дэниела и добивался успеха в любом виде спорта. Правда, ему не хватало трудолюбия и энтузиазма Дэниела, и это уравнивало их шансы на поле. Но больше всего мне нравилось в Нолане чувство юмора, его спокойное отношение к жизни, что так не походило на моего брата-отличника. Они во многом были противоположны друг другу, и с годами это стало еще заметнее. Дэниел стал лучшим выпускником Ловетт-скул и уехал в Гарвард, а Нолан выбрал девушек, вечеринки и университет Миссисипи. Средний балл у него еле-еле дотянул до двух (как раз чтобы вернуться в Атланту и работать в семейной типографии). Несмотря на то, что их пути разошлись, они оставались друзьями. За несколько дней до смерти Дэниела я подслушала, как он говорит Софи, что Нолан будет его шафером.

Поэтому, когда наутро после аварии мы вернулись из больницы и обнаружили «тахо» Нолана перед своим домом, это показалось нам одновременно уместным и ужасным. Пока мы с родителями вылезали из машины и шли к нему, он мог бы сказать что-нибудь совсем жуткое, но вместо этого только спросил:

– Где вы были? Где Дэнни? Мы собирались поиграть в баскетбол в десять, – он жевал пончик и, пока ждал ответа, успел облизать пальцы.

Я задержала дыхание и посмотрела на отца, который все еще не снял мятый костюм после командировки, только сунул красный галстук в карман. Он хотел ответить, но опустил голову и побежал в дом. Мама схватила его за руку. Нолан вылез из машины и перестал улыбаться.

– Мередит, – непонимающе сказал он, – что случилось-то?

Мне было всего двадцать, я еще даже не могла покупать пиво, но было очевидно, что именно мне придется сообщить лучшему другу Дэниела о его смерти.

– Дэниел вчера попал в аварию, – сказала я кое-как, хотя у меня сдавливало горло, а в ушах шумела кровь.

– С ним все в порядке? – спросил Нолан, как будто подталкивая меня к правильному ответу. – Он же поправится? Да, Мередит? – он распахнул глаза.

Я сделала глубокий вдох и впервые сказала это вслух:

– Дэниел погиб.

Нолан смотрел на меня пустыми глазами, как будто не услышал моих слов или не сумел их понять.

– Грузовик врезался в его машину на углу Мурс-Милл и Нортсайда, – пробормотала я. Я сама еще толком ничего не понимала. – Он был пристегнут, но повреждения внутренних органов оказались слишком сильны. Они сказали, что это произошло очень быстро… Что ему не было больно.

Я повторила то, что мама сказала бабушке: «Ему не было больно». Мне очень хотелось верить, что это правда, но я всегда в этом сомневалась, всегда пыталась представить последние мысли Дэниела. Понял ли он, что происходит?

Нолан рухнул на переднее сиденье, оставив ноги снаружи. На нем были незашнурованные высокие кроссовки. Я задохнулась в ужасе, когда он простонал:

– Черт, только не это. Мать твою. Срань какая.

Меня тянуло убежать, чтобы не видеть и не слышать Нолана. Но я не могла его бросить. Поэтому я обошла его машину спереди, открыла дверь и залезла к нему. И только тут поняла, как я замерзла, и вспомнила, что оставила куртку в больнице.

– Включи, пожалуйста, печку, – тихо попросила я.

Нолан заерзал на сиденье, закрыл свою дверь и повернул ключ. Радио заорало, и он выключил его кулаком, потом треснул по приборной панели, разбил пальцы. Я достала из сумочки платок, но он не взял. Кровь стекала по ладони и запястью. Он сказал, что уезжает.

– Уже? – в ужасе спросила я, не готовая идти домой. Я боялась увидеть Джози и осознать, что брата у нас больше нет. Что нас только двое.

– Ну, так надо, наверное, – сказал он.

Я замотала головой, глядя на пакет с пончиками.

– Нет. Пожалуйста, пойдем к нам.

– Ты уверена? Это же… семейное дело, – голос Нолана дрогнул, и по лицу потекли слезы.

– Ты тоже член семьи. Дэниел хотел бы, чтобы ты зашел.

Почти все люди описывают свое состояние после смерти близкого одинаково – все кажется им нереальным. Особенно самым близким, которые вынуждены всем заниматься. Я видела, как люди приходили и уходили. Друзья, соседи, родственники. Многих из них я раньше вообще не знала. Они приносили еду, выражали соболезнования, плакали. Мама и папа выбрали гроб, разработали сценарий похорон вместе с дамой из похоронного бюро, заказали службу у Джона Симмонса, нашего старого священника. Папа сидел в кабинете, писал речь и пил виски.

Кстати, я не помню, чтобы Нолан уходил, хотя он наверняка ездил домой спать и мыться. По просьбе родителей он сидел в гостиной с компьютером Дэниела и писал и звонил всему списку контактов, друзьям и однокурсникам. Он даже позвонил Софи, всего через пару часов после того, как приземлился ее самолет. Я слышала их разговор и не понимала, откуда он берет правильные слова. Он рассказывал, как Дэниел ее любил, как важна она была для него. Он перекопал все семейные альбомы и сделал коллаж, который должны были демонстрировать на похоронах. Он сидел рядом со мной и напряженно молчал, когда мы начали понимать, что это все навсегда.

Нельзя сказать, что он нас утешал. Вряд ли что-то могло нас утешить в тот момент. Но все же от его присутствия делалось немного легче. Он не был моим братом, зато был его близким другом. Я прекрасно поняла, за что Дэниел так его любил.

Примерно через неделю после похорон, за день до моего возвращения на север Нью-Йорка, в колледж, Нолан заехал поздороваться и, как он выразился, «проверить, как вы». Стоя в прихожей, он смотрел на лестницу, а я говорила, что мама уже легла, у нее мигрень, а папа в офисе, работает.

– А Джози? – спросил он. – Она уже уехала учиться?

– Нет. Она уедет на следующей неделе… Я не знаю, где она сегодня, – сказала я, думая, что ее частое отсутствие стало совершенно нормальным еще до аварии, а после нее только усилилось.

Я никогда не знала, где она, с кем она общается, и иногда не видела ее по нескольку дней. Между прочим, родители никогда не придумывали для нее никакого комендантского часа, и обычно она возвращалась домой уже после полуночи или вообще не возвращалась. Мы так и не поговорили о том вечере, о том, где она была и как все узнала, и я начинала подозревать, что этого никогда не случится. Что смерть Дэниела окончательно оттолкнет нас друг от друга.

Нолан сунул руки в карманы и долго смотрел на меня, а потом спросил, не хочу ли я перекусить. Приглашение меня удивило и одновременно польстило, так что я согласилась. Следующий час мы катались по Бакхеду, выбирая, куда пойти, и отвергая ресторан за рестораном. В конце концов мы сели в «ОК кафе», ярко освещенном дайнере, где подавали простую южную еду. Мы сели в дальний угол, ели барбекю и макароны с сыром, пили сладкий чай и говорили обо всем, кроме Дэниела. Вместо этого Нолан задавал мне вопросы, как будто не знал меня всю мою жизнь. Я начала догадываться, что не знал.

– Почему ты выбрала Сиракузский университет? – спросил он. – Я не знаю ни одного человека из Атланты, который бы туда уехал. Кроме тебя.

– А это недостаточная причина? – парировала я.

– Серьезно? – улыбнулся он, и на щеках у него появились ямочки.

– Ну да. Типа того, – я тоже улыбнулась, – к тому же у них отличная школа актерского мастерства.

– А, точно. Ты же из театра. Ты играла в куче пьес в Пейсе, да?

Я кивнула и сказала, что это одна из причин, по которой я выбрала другой университет. Не тот, что брат и сестра.

– Дэниел тобой гордился.

Я опустила взгляд, стараясь не заплакать, и Нолан отвлек меня новыми вопросами:

– Ты хочешь стать актрисой?

Я кивнула.

– Но ты такая застенчивая, – сказал он. Это говорили мне очень многие, узнав, чем я занимаюсь.

– Ничего я не застенчивая. Я просто интроверт, – я начала объяснять разницу. Говорить, что люди меня немного напрягают и я предпочитаю быть одна. – Дэниел тоже был интровертом. Он очень тщательно выбирал, с кем проводить время. С тобой например.

Нолан улыбнулся, и я подумала, что, может быть, он пригласил меня поужинать не из вежливости. Может быть, я тоже его утешала. Помогала ему ощущать связь с Дэниелом.

– А чем еще вы похожи?

Я заколебалась, не понимая, какое время глаголов использовать. Настоящее – из-за меня – или прошедшее – из-за него.

– У меня тоже ОКР. И такой же средний балл, – я улыбнулась, – хотя не стоит сравнивать нейрохирургию с шекспировским театром. Я умная, но он все-таки поумнее.

– Ну, на самом деле предметы, которые ты изучаешь, не определяют твой интеллект.

– Ну да, – сказала я, хотя Дэниел все равно был умнее меня. Умнее всех в нашей семье.

– Между вами двоими больше общего, чем между тобой и Джози.

Я кивнула.

– Да, она, наоборот, экстраверт. Любит потусить. Это забавно. Вообще, я больше похожа на Дэниела, но с ней он больше дружил, – я почувствовала укол ревности, а потом мне стало за это стыдно, – Дэниела тянуло к людям вроде тебя… и нее.

– Неудачникам? – улыбнулся он.

– Счастливым, – я обхватила руками теплую кружку. Мы уже пили кофе. – Веселым. Ты всегда мог его рассмешить.

Нижняя губа у Нолана задрожала.

– Я слышала, как он говорил Софи, что ты будешь шафером у него на свадьбе. Когда-нибудь.

– Он так сказал?

– Да. Но ты же и так это знал.

– Ну да, наверное. Господи, он был лучшим человеком на свете. Всем бы такого друга. Он прикрывал меня… Вытаскивал меня из всякой фигни.

Я слегка улыбнулась, припомнив несколько смешных историй из надгробной речи Нолана. Он рассказывал, каким верным и надежным был Дэниел, а самого себя представил разгильдяем.

– Я не верю, что это он лежал в том ящике, а не я. Господи, вот бы это был я.

Я покачала головой, хотя на самом деле чувствовала то же самое. Если бы умерла я, у моих родителей осталась бы запасная дочь.

В тот день Нолан подвез меня до дома и спросил, нельзя ли ему зайти в комнату Дэниела. Мне стало неудобно. Я еще туда не заходила и знала, что родители делали это только один раз и то вынужденно, чтобы взять одежду для похорон. Но я согласилась, и мы тихо вошли в дом, поднялись наверх и прошли по коридору к закрытой двери. Сердце у меня колотилось. Я повернула ручку и заглянула внутрь.

В комнате было темно, занавески оставались задернуты, и целую секунду я искренне молилась о чуде. Надеялась, что мы обнаружим Дэниела мирно спящим, а все это окажется дурным сном. Но застеленная кровать и ровное покрывало подтвердили наш кошмар.

– Господи, – прошептал Нолан, когда мы осторожно вошли в комнату, привыкая к темноте.

Я хотела что-нибудь сказать, но не могла ничего придумать. Что тут говорить? Разумеется, у Нолана таких проблем не было.

– Я, по-моему, со школы здесь не бывал. А тут все по-прежнему.

Я кивнула, радуясь, что родители не стали ремонтировать наши комнаты после того, как мы уехали учиться. Наверное, уже и не станут. Мы с Ноланом огляделись. Посмотрели на книжный шкаф, уставленный романами в мягкой обложке, теннисными наградами, подписанными бейсбольными мячами и коллекцией шариков со снежинками. Полюбовались бейсбольными кофтами, висевшими на стене, коллажем из фотографий, прикрепленным к пробковой доске, и стопкой медицинских книжек на столе. На диване в углу лежал открытый чемодан. Я увидела там пижаму, которую Джози подарила ему на Рождество. Он ее так и не распаковал. На тумбочке лежал «Переломный момент» Малкольма Гладуэлла, заложенный примерно посередине. Сверху валялся бальзам для губ. Мне вдруг очень захотелось посмотреть, на какой странице он остановился, но я не рискнула ничего трогать. По-моему, Нолан чувствовал то же самое, потому что мы стояли там, как в музее, глядя на прошлое, на смерть молодого человека, на застывшее мгновение. Мы смотрели и смотрели, пока не изучили все, а потом Нолан взял меня за руки, притянул к себе и обнял.

– Я тебя люблю, Мередит, – прошептал он мне на ухо.

Разумеется, я понимала, что он имеет в виду. Как именно он меня любит. Как старший брат, которого у меня больше не было. Но все-таки от этих слов я чуть не сошла с ума, и по всему телу побежали мурашки.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я в ответ.

В эту секунду поняла то, что пыталась отрицать неделями. Или годами. Я запала на Нолана. Это было очень глупо. Даже слово я выбрала какое-то дурацкое, легкомысленное и вообще не соответствующее нашей страшной потере. Даже не считая того, что Нолан был намного старше и слишком красив для меня, он оставался лучшим другом моего брата. Нельзя встречаться с лучшим другом брата. И теперь тем более нельзя. И вообще, как меня могло потянуть к кому-то сразу после смерти брата? Это неприлично и могло случиться скорее с Джози, чем со мной. И тем не менее, это произошло. У меня вспотели ладони, а сердце громко билось. Когда он посмотрел мне в глаза, я поняла, что больше не одна.

Я отвернулась, пытаясь внушить себе, что это все происходит только в моей голове. Что это иллюзия. Реакция на горе. Посттравматический стресс. Это пройдет. И даже если не пройдет, никто об этом никогда не узнает. Я не скажу. Никому не скажу.

– Пойдем, – сказала я, отстраняясь.

– Ага, – согласился он, проводя рукой по волосам. Выглядел он ошарашенным. – Я лучше поеду.

Мы спустились вниз и стали неуклюже прощаться.

– Ты завтра уезжаешь в универ? – спросил он.

– Да, утром.

– Понял, – он быстро обнял меня и чмокнул в щеку, – береги себя, Мер.

– И ты, Нолан.

– Будем держать связь. Обязательно! – сказал он от всей души.

Я кивнула, веря, что он правда так думает, но сомневаясь, что это случится на самом деле. В конце концов мы обязательно перестанем общаться, и наша дружба с Ноланом станет дополнительной жертвой трагедии.

– Так, у меня есть для тебя предложение, – говорю я Харпер, обнаружив ее в спальне (в детстве это была моя спальня).

Ужин мы отменили и уже переоделись в удобные домашние шмотки.

Она поднимает взгляд от коллекции мягких мышек, которые живут в нижнем ящике тумбочки, и спрашивает:

– И какое?

– Ты вообще знаешь, что это значит – сделка? – спрашиваю я, присаживаясь на край кровати. – Хочешь сделку?

Она подозрительно смотрит на меня, но кивает. Ей интересно.

– Если ты почистишь зубы и сразу ляжешь, я прочитаю тебе целых две сказки, а еще… – я делаю театральную паузу, – никуда не пойду.

– Няня не плидет? – радуется она.

– Не придет.

Она улыбается. Харпер ненавидит, когда с ней сидит кто-то, кроме моей мамы, родителей Нолана и Джози. Особенно по вечерам. Даже молоденькие веселые девчонки погружают ее в пучину горя и одиночества.

– Но тебе придется сразу лечь. Выключить свет. И оставаться в постели. И чтобы без обмана!

Она смотрит на меня, и я почти вижу, как у нее в голове ворочаются мысли.

– Мы договорились? – спрашиваю я, зная, что мне противостоит лучший переговорщик Атланты.

Разумеется, она выдвигает контрпредложение:

– Четыле сказки.

– Три, – говорю я, стараясь не улыбаться.

– Пять, – она поднимает кулачок и раскрывает его, демонстрируя пальцы.

Я качаю головой и спокойно объясняю, что так не получится. Если ты сказала четыре, то переигрывать на пять уже нельзя. Но ее решимость меня восхищает, так что я немного уступаю.

– Давай начнем с трех, а там как пойдет. Если будет не слишком поздно, прочитаю четвертую. Давай, – я указываю на книжный шкаф, – выбирай.

Она сияет и бежит к шкафу. Старательно выбирает три книжки, в которых больше всего букв. А она не дура. Первые два варианта меня устраивают, но потом она тянется за «Хортоном», и я чуть не плачу. Мне, конечно, импонирует мораль этой книжки, которая учит нас терпимости и рассказывает, что все равны, но я что-то не в настроении для доктора Сьюза.

– Я могу наложить вето? – спрашиваю я, думая, что есть куча хороших книг, которые мы давно не читали.

– Нет, мама! – объявляет она и кладет руку на пояс. – Ты сказала, что я выбилаю! А я хочу «Холтона»!

– Разумно, – соглашаюсь я, – давай, беги чистить зубы.

Она кивает и направляется в ванную, которая раньше принадлежала нам с сестрой. Я тем временем прибираю игрушки, расставляю мышек и устраиваюсь у нее на кровати.

Она возвращается через несколько секунд. Я подавляю желание заметить, что за такое время невозможно нормально почистить зубы, и просто двигаюсь, освобождая ей место. Она залезает в кровать, источая аромат зубной пасты с запахом жвачки, и протягивает мне «Сильвестра и волшебный камень». Это одна из моих любимых книжек. Мама читала ее нам с Джози в детстве. Я говорю это вслух, потому что Харпер нравится слушать про «маленьких маму и Джози». Она кивает, устраивается поудобнее, и личико ее светится от счастья. Я открываю книгу и начинаю читать как можно выразительнее, наслаждаясь каждой секундой и напоминая себе, что не стоит ничего принимать как должное.

Глава пятая. Джози

Вечером пятницы, когда я уже собираюсь выходить на свидание с физиотерапевтом по имени Пит, которого нашла на Match.com, Мередит пишет с просьбой посидеть с ребенком и ругается, что няня ее обманула. Я немного колеблюсь, прежде чем ответить, потому что, честно говоря, предпочла бы читать Харпер «Не давай голубю водить автобус», а не поддерживать светскую беседу с каким-то парнем, пусть даже у него красивая фотография на сайте знакомств. Но я решаю следовать заранее намеченному плану, потому что вдруг я сейчас отменю свидание с будущим мужем?

В общем, я так и решила. Мое последнее свидание. Последний шанс. Если с Питом ничего не выйдет, значит, я официально сдаюсь. Признаю свое поражение. Отказываюсь от мыслей о традиционной семье и жизни. Не знаю точно, что это значит. Может быть, я сама уеду в Африку с миссией мира или пойду в банк спермы и стану матерью-одиночкой. Но я брошу эти бесполезные попытки. Я и раньше так говорила, но на этот раз я решила твердо.

Я повторяю себе все это, пока еду по Пичтри навстречу Питу, понимая, что не ощущаю никакого давления. Честно говоря, мне даже хочется, чтобы свидание оказалось хреновым. Плохое свидание в каком-то смысле лучше свидания, которое можно оценить где-нибудь на шесть баллов из десяти. Как раз достаточно, чтобы у тебя появилась надежда – которая непременно разбивается вдребезги на втором или третьем свидании, когда оказывается, что он тянет максимум на четыре или пять. А может быть еще хуже – на втором или третьем свидании ты понимаешь, что на самом деле это восемь, девять или десять баллов… И это гарантирует, что больше он тебе не позвонит.

Так что, вместо того чтобы подбадривать себя, как я обычно делаю перед свиданием, я выискиваю недостатки Пита. Во-первых, он слишком часто использует эмодзи, и наша беседа загажена мультяшными картинками, включая мерзкий палец кверху и бокал красного вина после того, как мы договорились о встрече. Во-вторых, его аватар на «Фейсбуке» – снятая крупным планом черная кошка (знаю я это только потому, что он нарушил одно из основных правил свиданий вслепую и зафрендил меня на «Фейсбуке» до встречи). А еще для сегодняшней встречи он выбрал «Брайо», итальянский сетевой ресторанчик. Не так плохо, чтобы там просто поесть, но для первого свидания – настоящая катастрофа. И вдруг престарелая и отчаянно мечтающая выйти замуж я начинаю искать извинения для Пита, например: эмодзи говорят о легком характере, он любит кошек и не нуждается в постоянном подхалимаже со стороны собаки, а «Брайо» находится совсем рядом с «Барнз и Ноубл», и он предложил после ужина зайти посмотреть книги, а значит, он образованный.

Но это была старая я. Новая я в то же мгновение решает, что это все ерунда, отдает автомобиль парковщику и входит в ресторан. Я сразу замечаю Пита – он сидит у бара, на нем красная рубашка-поло, как он мне сообщил заранее (с подмигивающим смайликом). Он уставился в телефон, и это дает мне несколько секунд, чтобы посмотреть на него и составить первое впечатление. Не то чтобы это была любовь с первого взгляда, но он, по крайней мере, выглядит не хуже своей фотографии. Твердая семерка, к сожалению. Сложно сказать, какого он роста, но фигура вроде неплохая, а подбородок достаточно сильный, чтобы компенсировать слегка редеющие волосы. Пока я напоминаю себе, что подбородок подбородком, но он все равно выбрал «Брайо», он замечает меня и машет рукой. Я подхожу к нему, улыбаясь. Терять мне нечего.

– Джози? – он встает, когда я подхожу к бару.

Ростом он, оказывается, около ста семидесяти пяти сантиметров. Может быть, ста восьмидесяти. Голос у него красивый, глубокий, без заметного акцента, хотя я знаю из его анкеты на сайте знакомств, что он из Висконсина. Зубы хорошие, и мне нравится его улыбка, которая сразу добавляет ему полбалла.

– Привет, Пит, – говорю я.

Он спрашивает, хочу ли я остаться за баром или сесть за столик. Я хочу сказать, что мне все равно, но потом выбираю бар. Если беседа станет неловкой, всегда можно втянуть в нее бармена. Я этому научилась за долгие годы.

– Очень рад встрече, – говорит Пит, пока мы усаживаемся на высокие стулья.

Я вешаю сумку на крючок под стойкой и слежу, чтобы случайно не коснуться Пита коленом.

– И я, – говорю я, отмечая ямочку у него на подбородке. Большой плюс. Ну, то есть, на самом деле минус.

– Хорошо, что у нас наконец все получилось, – говорит Пит, намекая на сложности наших расписаний в последние пару недель.

– Да, – и я вдруг решаю поделиться с ним наблюдением о том, что он относится к абсолютному меньшинству людей, которые выглядят лучше своих фотографий в соцсетях.

– Забавно. Я как раз думал то же самое про тебя.

Я улыбаюсь ему и говорю:

– Всегда лучше недооценить себя.

Он смеется и говорит, что мысль неплохая.

– И раз уж мы заговорили о фотографиях, – вспоминаю я, – можно дать тебе один совет по поводу фотки в «Фейсбуке»?

– Ты же отклонила мой запрос.

– Не отклонила, а просто проигнорировала.

– Ну ладно, – он улыбается, – что за совет?

– Убери кошку.

– Что? – возмущается Пит. – Тебе не нравится Конфетка?

– Ее зовут Конфетка?

– Да. Ее зовут Конфетка. Потому что она черная, как шоколадка. Ясно?

– Вау, – я качаю головой и глупо улыбаюсь.

– Что?

– Конфетка? Так себе имечко.

– Его придумала моя племянница. Она умерла.

Целую секунду я думаю, что умерла его племянница, и впадаю в дикий ужас при мысли о том, что наговорила. Потом соображаю, что умерла, наверное, кошка.

– Конфетка умерла?

– Да. Племянница очень расстроилась. На самом деле это была ее кошка, но она жила у меня, потому что у жены моего брата аллергия. Нам всем пришлось нелегко. Конфетка была отличной кошкой.

– Прости, – бормочу я, отмечая одновременно его любовь к животным и хорошие отношения с семьей, – и все-таки не нужно было называть кошку Конфеткой.

Он смотрит на меня и говорит:

– А тебе тогда нужно было не соглашаться на «Брайо».

– Это почему? – смеюсь я.

– Потому что это «Брайо», – говорит Пит. Выглядит он при этом точь-в-точь как Гейб с его гурманским снобизмом. – Большинство девушек из этого района отменяют встречу, когда я предлагаю сетевое заведение.

– А ты бы хотел, чтобы я не пришла? – я замечаю, что бармен нас слушает.

Мы не подаем ему никакого знака, и он уходит к другой паре.

– Я предпочитаю сразу отсекать снобов, – говорит он, – я из Висконсина. Я несовместим со снобами.

– А что, в Висконсине нет снобов?

– Ну, штуки две или три.

– Ну, я не из них, – убежденно говорю я, – а вот мой лучший друг как раз сноб, и он советовал мне отменить встречу, потому что ты выбрал этот ресторан.

– Гей и гурман?

– Ну что за стереотипы, – улыбаюсь я.

– Ладно. Но я же прав?

– Не совсем, – я качаю головой, – он гурман, но натурал.

Пит приподнимает бровь и осторожно смотрит на меня:

– Лучший друг натурал?

– Мы еще и квартиру вместе снимаем.

– Интересно…

– Тебе уже страшно? – я вдруг чувствую себя особенно смелой. – Звоночек.

– А ты уже пытаешься заставить меня ревновать? – парирует он. – Звоночек.

Мы играем в гляделки, пока не появляется бармен. На этот раз мы решаем сделать заказ. Я беру мартини с водкой, безо льда. Прошу «Тито’c», если есть, и «Бельведер», если нет.

Бармен кивает и переводит взгляд на Пита.

– А вам, сэр?

– Мне, пожалуйста, «Миллер лайт». И мы закажем закуски, наверное.

Пит смотрит в меню и спрашивает, есть ли у меня предпочтения. Я прошу его выбрать что-нибудь с мясом.

– Колбаски? – спрашивает Пит.

Я киваю, и, когда бармен отходит, Пит говорит:

– Отлично, ты не вегетарианка.

– И глютен ем, – я вспоминаю о последнем бзике сестры, – честно говоря, я даже не знаю, что такое глютен. Пшеница? Или что-то другое?

– Не представляю. Знаешь, как узнать, что кто-то не ест глютен?

Я мотаю головой.

– Он тебе сам скажет, – говорит он с милой улыбкой.

Я смеюсь, и он кажется довольным своей шуткой.

– Ты ведь учительница? – спрашивает он.

– Да. Учу первоклашек. Мне очень нравится. Люблю детей.

Он кивает, но глаза его на мгновение становятся пустыми. Я пытаюсь придумать что-нибудь поинтереснее, а потом вспоминаю, что вовсе не собираюсь казаться интересной. По крайней мере, более интересной, чем я есть. Вместо этого я задаю вопрос, которой никогда бы не задала на нормальном первом свидании, когда стараешься произвести впечатление.

– А как ты относишься к детям?

Он мнется, прекрасно понимая, чем вызван такой вопрос тетки далеко за тридцать, но сохраняет спокойный вид и говорит:

– Дети – это круто.

– Значит, у нас много общего, – говорю я, когда приносят напитки, – мы любим мясо, глютен и детей.

Пит смеется от души и поднимает бокал.

– За мясо, глютен и детей.

Наши стаканы соприкасаются. Потом соприкасаются наши колени. Я делаю глоток, жду секунду, и бросаюсь во все тяжкие.

– Знаешь, – говорю я, – это мое последнее свидание.

Он смотрит на меня удивленно и смущенно и уточняет:

– Ты имеешь в виду, что больше никуда со мной не пойдешь?

– Вероятно. Ничего личного. Я решила это еще до встречи.

– И почему?

Я прокашливаюсь и говорю:

– Ну… мне тридцать семь, как и написано в моей анкете. Почти тридцать восемь. Так что мне кажется, что пора уже забыть про всю ерунду со свиданиями и поиском мужа. И ко всему прочему, – мне уже все равно, – шестилетняя дочь моего бывшего парня учится в моем классе. Она каждый день напоминает мне, что я отстала от всех и у меня кончается время. Так что, если ты не окажешься тем единственным и будущим отцом моих детей, это будет мое последнее свидание. Потом я пойду в банк спермы или заведу ребенка от незнакомца. Или перееду в Африку и посвящу жизнь заботе о бедных, – я улыбаюсь, – не то чтобы я на тебя давила или что-то такое.

Через два с половиной часа наше свидание заканчивается, и мы вдвоем стоим и ждем, пока парковщик пригонит нам машины. Хотя вечер оказался забавнее, чем я думала – твердая семерка, – никто из нас не упомянул «Барнс и ноубл».

– Ну? – говорит Пит, как будто читая мои мысли. – Это было последнее свидание?

– Похоже на то, – улыбаюсь я.

– Значит, не звонить тебе?

– А ты хочешь?

– Только если ты хочешь.

Я обдумываю его вопрос и говорю правду:

– Не знаю. Наверное…

– Нельзя ли более четкие указания? – смеется он.

– Ну… мне понравился вечер, и ты понравился, но мне не показалось, что между нами есть… искра.

Пит кивает.

– То есть ты едешь в Африку?

– Или в банк спермы, – парковщик кивает мне и вылезает из моей машины. Двигатель работает.

– Ну, удачи, – говорит Пит.

– Спасибо, – я протягиваю парковщику четыре бумажки по доллару и сажусь в машину.

Я чувствую, что Пит на меня смотрит, поэтому открываю окно и говорю:

– Кстати, у тебя очень красивая ямочка на подбородке.

Пит улыбается.

– Ее хватит для второго свидания? Пусть без искры?

– Сомневаюсь, но ты можешь попробовать, – перестраховываюсь я, хотя ни в чем не уверена.

Я машу ему на прощание и еду по Пичтри. Сразу же звоню Гейбу, не жду, пока доберусь до дома.

Он немедленно берет трубку.

– И как прошло?

– Семя одинокого материнства посеяно, – говорю я, – каламбур намеренный.

Глава шестая. Мередит

Втайне я радовалась тому, что после похорон Дэниела мне пришлось уехать в колледж, потому что в Атланте меня ждали бы горе и скорбь. Я звонила родителям так часто, как только могла себя заставить, потому что знала, как они обо мне беспокоятся: естественно, обычные родительские страхи стали гораздо сильнее. Я пыталась выбросить Дэниела из головы, занималась уроками и прослушиваниями, и вообще чем угодно, лишь бы отвлечься. К счастью, моя влюбленность в Нолана быстро прошла, сменившись куда более бурными чувствами к парню по имени Льюис Фишер.

Мы с Льюисом встретились на занятиях по дикции, а потом получили роли Митча и Бланш в «Трамвае «Желание». Он был родом из Бруклина, и меня очаровал его актерский талант, а еще странности характера и утонченность, свойственная жителям крупных городов. Однажды после репетиции мы задержались дольше всех и обнаружили, что у нас есть еще кое-что общее, гораздо более значительное, чем актерство. Мы оба потеряли самого близкого родственника. Я рассказала ему про Дэниела и аварию, а он про свою единственную сестренку Рути, которая бросилась под поезд метро за неделю до своего шестнадцатого дня рождения.

Мы проговорили полночи, безжалостно анализируя свои трагедии. В итоге пришли к выводу, что, хотя смерть Рути эмоционально напряженнее и тревожнее, потеря Дэниела в некотором роде менее справедлива, потому что он был такой счастливый и успешный. Льюис мучился чувством вины, потому что не спас сестру, а я – потому что выжила. Разговор о потерях не только стал большим облегчением для нас обоих, но и помог нам сблизиться. Связь между нами была очень сильной, и явно возникла какая-то химия. Мы вместе плакали, потом обнялись, потом поцеловались.

К премьере мы уже были парой. Даже театральный критик из «Дейли орандж», весьма скупой на похвалы, отметил нашу «осязаемую тягу друг к другу» как один из успехов пьесы, пожаловавшись, что между Стэнли и Стеллой ничего подобного не происходит. Чтобы отметить выход статьи, мы занялись любовью. Это был мой первый раз, и Льюис пожалел, что у него секс уже был раньше.

Мы стали неразлучны. Избегали вечеринок и баров, предпочитая проводить время наедине или с небольшим кругом друзей-актеров. Мы выбирали одни и те же предметы, пробовались в одни и те же пьесы и каждую ночь проводили вместе, в его постели или в моей. Мы были слишком молоды, чтобы думать о браке, и вообще, нас не вдохновлял традиционный жизненный путь, но мы говорили о будущем и о выпуске. Будем ли мы работать на телевидении, в театре или в кино, переедем ли в Нью-Йорк или в Лос-Анджелес. Может быть, один из нас смог бы стать звездой и разбогатеть, но мы к этому не стремились. Нам было важно заниматься любимым делом и быть вместе.

Я была почти счастлива, насколько это вообще было возможно, учитывая все произошедшее. Несколько месяцев все казалось мне очень простым – обычный эффект любви. А потом все стало сложным – когда любовь закончилась. Это началось осенью на последнем курсе, когда мы оба пробовались в «Как вам это понравится». Льюис получил роль Жака. Роскошная блондинка по имени Поппи – роль Розалинды. А мне досталась оскорбительная роль Одри, деревенской девчонки. Мы с Льюисом никогда не конкурировали друг с другом, но тут вдруг я почувствовала недоверие и обиду. И ревность – особенно к Поппи, которой он восхищался.

У меня началось расстройство пищевого поведения. Я стала ненавидеть себя и занялась самокопанием. Думала, стоит ли мне быть актрисой. Я была недостаточно красива, недостаточно талантлива и, очевидно, недостаточно толстокожа. Когда я поделилась сомнениями с родителями, они, кажется, обрадовались. Они сказали, что актерство – это интересный опыт, но они бы предпочли, чтобы я получила более практичную профессию. Мама сказала, что я всегда могу играть в театре в качестве хобби, а папа заикнулся про юридическую школу. Сам он был судебным адвокатом, и заметил, что юриспруденция – это тоже театр. Я на это не купилась, но записалась на курсы подготовки к тесту для поступающих в юридические колледжи и начала читать про разные варианты, убеждая себя, что полезно иметь запасной план.

Льюис, который всегда был несколько лицемерен, пришел в ужас и заявил, что я продаюсь. Я парировала, что ему легко говорить – его-то родители были богемными бруклинцами. То есть он мог следовать зову сердца, не разбивая родительские мечты. Наши отношения становились все более натянутыми, а секс, когда-то страстный, сделался механическим.

Во время рождественских каникул, сразу после первой годовщины смерти Дэниела, мои родители усадили нас с Джози в кухне и заявили, что они разъезжаются. Это такой эвфемизм для развода. Я знала, что у них не все гладко, что папа снова начал пить, но все равно этот второй удар, нанесенный нашей семье, меня подкосил. У меня больше не было старшего брата и тихой гавани родительского брака. Честно говоря, чувствовала я себя так, будто у меня вообще не было семьи.

Вскоре после возвращения в колледж Льюис официально бросил меня ради Поппи. Он признался, что они встречаются еще со дня благодарения, но он не стал разбивать мне сердце до двадцать второго декабря.

– Я знаю, как тяжело приходится во время первой годовщины.

– Ну спасибо, – сказала я, изо всех сил стараясь не заплакать, – очень мило с твоей стороны.

Последний семестр в колледже дался мне очень тяжело. Я забросила сцену и впала в депрессию, потому что у меня больше не было ни брата, ни Льюиса. Преподаватель, который заметил, как я похудела и как скачут мои оценки, настоял, чтобы я сходила к университетскому психотерапевту. Терапия и таблетки кое-как держали меня на плаву.

Единственным положительным моментом этой весны были письма о том, что меня приняли в несколько юридических школ, в том числе в Колумбийский университет. Это был, конечно, не Гарвард и не Йель, но все-таки Лига плюща. У меня, конечно, не было шансов сравняться с братом, но я знала, что родители мной гордятся. И я собой гордилась. А это лучше, чем ничего не чувствовать.

Через несколько месяцев я вырвалась из ада Сиракуз, переехала в Нью-Йорк и погрузилась в мир юриспруденции. Театра, пьес и прочих культурных явлений я изо всех сил избегала.

«Может быть, Льюис был прав», – подумала я, узнав, что они с Поппи живут в Гринвич-Вилладж и работают в одном театре. Может быть, я и правда была бесхребетной и продажной. А может, наоборот, поступала благородно и бескорыстно, поставив интересы родителей выше своих. Я убеждала себя, что дело именно в этом, и решила стать их нормальным успешным ребенком, который залечит их раны.

Конечно, они надеялись, что однажды я заведу семью, лучше всего в Атланте. Но если у меня не получится, с этим справится и Джози. Она тогда встречалась с симпатичным парнем по имени Уилл. Он происходил из «хорошей семьи» (по выражению нашей матери) из Мейкона, имел безупречные манеры, а по особым случаям носил строгий костюм. Их отношения очень быстро стали серьезными – они оказались из тех пар, которые придумывают детям имена, не успев даже обручиться. Она тоже старалась осчастливить родителей, и мы заключили безмолвное соглашение: я добьюсь успеха где-нибудь подальше от Атланты, а она выйдет замуж и родит красивых внуков под боком у мамы с папой. Может быть, папа перестанет пить. Может быть, они опять сойдутся.

Мы обе поможем им наладить нормальную жизнь. Я всегда ненавидела это слово.

К выпуску из юридической школы мои родители подарили мне портфель моего брата. Тот, который ему преподнесли на двадцать пятый день рождения. Это было скорее жутко, чем мило, и я начала отчаянно завидовать выбору, который сделала сестра. У меня был портфель и степень по юриспруденции. У нее – настоящее счастье. Жизнь учительницы – с походами по барам и поездками – казалась мне очень простой. А еще ей было кого любить.

Чтобы не злиться, я убеждала себя, что ее решение меня в какой-то степени освободило. Я твердила себе, что смогу сдать экзамен, устроиться в юридическую фирму на Манхэттене и работать по семьдесят-восемьдесят часов в неделю. Может быть, когда Джози выйдет замуж за Уилла и родит ребенка, я тоже смогу последовать зову своего сердца. Может быть, я тоже стану счастливой однажды.

Но потом, еще до того, как я сбросила с себя цепи юриспруденции, Джози все испортила с громким треском, как всегда поступала. Она позвонила мне среди ночи (я все еще сидела на работе, доделывала резюме), разревелась и сказала, что она облажалась и Уилл ее бросил. Я спросила, что случилось, пытаясь установить факты и дать разумный совет.

– Долгая история, – ответила она, как всегда говорила, если сама была виновата или не хотела ничего говорить, – просто поверь. Все кончено.

– Ну и ладно. Ты о нем забудешь и найдешь себе другого парня. Тебе еще и тридцати нет, времени полно.

– Обещаешь? – спросила она так быстро, что я даже задумалась, в самом ли деле она любила Уилла или просто очень хотела замуж. Может быть, ее устроил бы любой симпатичный парень в хороших шмотках.

Разумеется, я не могла предсказать ее судьбу – не более, чем судьбу Дэниела, – но все же я заверила ее, что все будет хорошо. В конце концов, вселенная нам с ней задолжала.

Через неделю я покорилась мольбам Джози и прилетела в Атланту в ужасе перед возвращением домой. В суете нью-йоркской жизни я могла забыть о своем горе – там ничто не напоминало мне о брате. Здесь же горе было живо и свежо. Я глубоко вдохнула и постаралась собраться с силами. Эскалатор нес меня в зал выдачи багажа. К моему удивлению, там обнаружился Нолан. Он писал мне примерно раз в полгода, просто спрашивал, как дела, но я не видела его с того самого вечера, когда мы вместе поднимались в комнату Дэниела.

– Привет! – он помахал мне рукой.

Джози, которая иногда встречала его в барах, говорила, что он стал еще красивее, но я оказалась не готова к тому, насколько круто он теперь выглядел. На нем были джинсы, футболка и бейсболка университета Миссисипи.

– Что ты тут делаешь? – я почувствовала, что вся свечусь. – Меня папа должен был встретить.

– Знаю. Я утром играл с ним в гольф и сказал, что сам за тобой съезжу, – он взъерошил мне волосы, как будто мне было двенадцать. Хотя, когда мне было двенадцать, он этого никогда не делал. – Отлично выглядишь, Мер. Просто вау.

– И ты тоже. Я по тебе скучала.

– Я тоже скучал, – улыбнулся он и подхватил мою сумку.

По дороге мы разговорились. Он сказал, что все еще работает в семейной фирме, отец обучает его, чтобы передать ему бразды правления. Я рассказала про свою юридическую фирму и про то, какая это потогонка. Мы обсудили родителей – он жалел, что мои развелись, но считал, что его родителям стоит поступить так же. Мы посплетничали об общих знакомых. Многие уезжали учиться, но почти все вернулись в Атланту и завели семьи.

– Почему ты не женат? – спросила я. – Боишься близких отношений?

– Просто еще не встретил ту самую, – объяснил он, – а ты? Встречаешься с кем-то?

– Нет пока. Слишком много работы.

Проезжая мимо больницы Грэди, мы оба замолчали. Никто не произнес имени Дэниела, хотя оно словно витало в воздухе.

Когда мы доехали до перекрестка у Вест-Пейсес-Ферри, Нолан указал на «ОК-кафе».

– Помнишь, как мы сюда ходили? – спросил он, как будто мы ужинали вместе миллион раз.

– Конечно.

– Можешь поверить, что уже семь лет прошло? – тихо спросил он, глядя на дорогу.

– На самом деле нет, – у меня закололо в груди. – Он столького не увидел…

– Да. Многое изменилось. Ты изменилась… Странно, что я тебя ни разу не видел, когда ты приезжала домой, – он остановился на желтый свет, хотя легко мог проехать. Я подумала, что он пытается провести со мной побольше времени.

– Я редко бывала дома, – сказала я, думая о всех оправданиях, которые я выдумывала, чтобы остаться на работе или в университете.

Он покосился на меня и вдруг из грустного стал веселым.

– Маленькая студентка театральной школы стала рисковой юристкой из большого города.

– В моей работе нет ничего рискового, – честно сказала я.

– С такими-то каблуками? – спросил Нолан, глядя на мои ноги. – Отличные туфли, кстати. И ножки тоже.

– Спасибо, – я улыбнулась.

– Знаешь… Я слышал, что ты… расцвела.

– Это кто тебе сказал? – комплимент мне понравился.

– Так, слухи ходят, – он покачал головой, – ты умная, успешная, красивая…

Я хотела сказать, что он путает настоящую красоту с навязчивым уходом за собой, компульсивными занятиями спортом и прочим наведением лоска, неизбежным на Манхэттене, но не стала.

Несколько минут спустя он подъехал к дому моего детства, где до сих пор жила мама. Машина Джози стояла рядом, и я предчувствовала долгую ночь разговоров о проблеме Уилла.

– Мередит, – сказал он, когда я выбиралась из машины.

Я посмотрела на него, почувствовав слабый отклик прежнего влечения и подросткового восхищения.

– Да, Нолан?

– Я понимаю, что ты приехала повидать семью… но я могу тебя куда-то пригласить, пока ты здесь?

– В «ОК-кафе» например? – спросила я озорно.

– Нет, на настоящее свидание, – он поерзал на сиденье. – Если ты думаешь, что Дэниел не возражал бы. Тогда он очень строго запрещал мне на вас заглядываться.

Я посмотрела ему в глаза, и у меня внутри что-то дрогнуло.

– Да, я помню. Но он имел в виду Джози, – улыбнулась я, потому это ее мечтали пригласить куда-нибудь все друзья Дэниела, – и, кроме того… наверное, для нас он бы сделал исключение.

Я решила нашу судьбу, хотя тогда еще не знала этого.

Когда мы рассказываем «нашу историю», то начинаем отсюда, с того вечера, когда мы встретились в аэропорту и он подвез меня домой. Нолан всегда восхваляет мои туфли, а я смеюсь и говорю, что забыла положить в ручную кладь тапочки. Мы говорим, как здорово было увидеть друг друга, говорим, что мы мгновенно ощутили связь, что как будто бы не было всех этих лет.

Потом мы перескакиваем на наше первое свидание. Мы ходили в «Лобстер-бар», напились, потом поехали к нему, выпили еще вина, рухнули в его незастеленную кровать и занялись сексом. Если бы нам приходилось рассказывать и это, мы наверняка говорили бы, что все было предопределено. Но в реальности это просто вдруг случилось. Я была не из тех, кто любит одноразовый случайный секс, и, положив голову Нолану на плечо, ему это сказала.

– Ну, – он погладил меня по голове, – какой же это случайный секс, если мы всю жизнь знакомы? И, кроме того, почему это вдруг одноразовый?

Я рассмеялась, потом призналась, что раньше была в него влюблена. В том, что я почувствовала в комнате своего брата. Он сделал вид, что очень удивлен, но потом признался, что чувствовал нечто похожее.

Я откатилась вбок, приподнялась на локтях и посмотрела ему в глаза.

– Правда? – я не понимала, почему это так важно мне теперь, но хотела выяснить.

– Ага, – кивнул он, – меня страшно тянуло к тебе весь вечер.

– Из-за Дэниела? Или по другой причине?

Он задумался и сказал:

– Ну да, из-за Дэниела. Но не только. В конце концов, я же не с Джози лежу в постели.

– Нет. Точно нет.

Я не стала спрашивать, нравилась ли она ему, потому что не хотела слышать утвердительный ответ.

– Ты расскажешь ей о нас? – осторожно спросил он.

Я сказала, что это будет наш секрет.

– Ладно, – согласился он, – как хочешь.

Вечером воскресенья я вернулась в Нью-Йорк, не зная, увижу ли я Нолана снова. Может, еще через шесть лет. Но у него были другие планы, и уже через пять дней он позвонил в мою дверь в верхнем Ист-Сайде. Принес с собой дюжину алых роз. Любые мои возражения против романтических штампов разом разбились о его стиль и красоту.

– Я же сказал, что это не будет одноразовый секс! – провозгласил он.

Я рассмеялась:

– Откуда ты узнал, что я в городе?

– Решил рискнуть. Ты свободна?

Я покачала головой и сказала, что у меня свидание вслепую.

– Зачем тебе слепой? – поинтересовался Нолан.

Я снова засмеялась, и он велел мне «послать этого парня». Так я и сделала, и все выходные изображала гида для Нолана. Я не верила, что это в самом деле происходит. Но говорила себе, что в этом нет ничего особенного. У нас вовсе не отношения. Мы просто развлекаемся. Живем моментом. Нами движет сентиментальность.

Но мы довольно долго продолжали жить моментом, виделись каждые пару недель и скрывали это от моей семьи. Я не хотела давать матери надежды после того, что случилось у Джози с Уиллом. В глубине души я думала, что и сама не хочу ни на что надеяться, и запрещала себе думать, что мы можем стать нормальной парой. Я даже не была уверена, что хочу этого.

Даже после того как Нолан признался мне в любви на Рождество, и я ответила ему то же самое, и мы рассказали всем о своих отношениях на расстоянии, я ничего особо не ждала. Тихо напоминала себе, что мы любим друг друга, но не влюблены, и вообще, вряд ли это надолго. Я была для него слишком умна, а он для меня слишком красив. Я была интровертом, а он экстравертом. Я любила искусство, а он спорт. Я хотела жить в Нью-Йорке, а он не мог бросить семейный бизнес в Атланте. Наш разрыв был неизбежен. Просто вопрос времени.

А потом, пасмурным июльским воскресеньем, примерно через девять месяцев после первого свидания, мы с Ноланом гуляли по Честейн-парку и добрели до Уилкинс-Филд, где они с Дэниелом играли в бейсбол. Мы обошли все базы, сели на пустую скамейку запасных и смотрели на идеально ухоженное поле через забор. Начинались сумерки, солнце бросало золотые лучи на площадку, где Нолан обычно подавал.

– Это было самое любимое место Дэнни, – Нолан говорил скорее сам с собой, чем со мной.

– Знаю, – я пожалела о том, что вечно болтала с Джози на трибуне или ходила к ларьку за сосисками, а не смотрела на игру брата.

Нолан молча взял меня за руку и грустно и проникновенно посмотрел на меня. Я вдруг решила, что он хочет закончить наши отношения. В принципе, я сама думала об этом. Или хотя бы предчувствовала. Это был неплохой забег, мы отлично повеселились, но чего-то нам не хватало. И все равно мне было грустно. Я ненавижу, когда что-то заканчивается.

Собравшись, я прошептала:

– Давай дальше. Закончим с этим поскорее.

По крайней мере, так утверждает Нолан, и эту версию мы выбрали в качестве официальной.

Он непонимающе посмотрел на меня.

– Ты разве не собираешься меня бросить? – спросила я.

Он рассмеялся.

– Нет, Мередит. Не собираюсь, – и тут он опустился на одно колено прямо у пыльной скамейки и задал вопрос, который я не ожидала услышать от него… или от кого-то другого.

Выйду ли я за него замуж? Сначала я подумала, что он шутит. Потом он протянул мне красивое сверкающее кольцо с бриллиантом. Я посмотрела на кольцо, потом на него и немного испугалась. На самом деле мне хотелось отказать. Или хотя бы взять время на раздумья. Но я ничего не сказала, просто прикусила губу, замотала головой и залилась слезами.

– Скажи что-нибудь, – нервно попросил Нолан.

– Я не могу…

Я имела в виду, что не могу выйти за него замуж, но прозвучало это так, как будто я не могла говорить. Поэтому он продолжил сбивчиво и искренне говорить. Сначала он сказал, как сильно меня любит. Что никогда не встречал другой такой девушки. Потом рассказал, что говорил с моими родителями, и они оба плакали, и мама назвала его своим новым сыном. Он говорил о том, сколько у нас общих воспоминаний. Что он и я – мы – были единственным светлым моментом со времени смерти Дэниела. Он сказал, что представляет моего брата здесь, и он его поддерживает, как столько раз бывало на этой скамейке.

И после упоминания брата мое «нет» или «может быть» превратилось в твердое «да», и – к добру или к худу – мое неопределенное будущее стало таким, какое я всегда представляла для своей сестры.

Помолвка была недолгой. Во-первых, я не хотела пышной свадьбы, а во-вторых, боялась, что, если мы затянем, один из нас обвинит другого в блефе, скажет, что мы знаем друг друга очень долго, но при этом слишком плохо, чтобы жениться.

Мы встречались меньше года, и все это время – на расстоянии, и вместе проводили скорее что-то вроде отпуска, так что нормальной повседневной жизни вдвоем у нас не было. Несмотря на тот ужас, через который мы прошли когда-то давно, наши отношения сами по себе не подвергались еще никаким испытаниям. Мы никогда не ссорились всерьез. Но я ни разу не сказала Нолану ничего из этого – полагаю, это уже о многом говорит.

Я вслух выразила свои страхи только однажды, в разговоре с Джози, когда они с мамой прилетели на выходные в Нью-Йорк помочь мне выбрать свадебное платье.

– Я не уверена, что должна была соглашаться, – выпалила я, стоя в нижнем белье в пафосной примерочной «Мика инатом» и глядя на свое кольцо. Продавщица как раз ушла за очередным платьем.

Этот поход мама пропустила – она лежала у меня в квартире с приступом мигрени.

– Выходить замуж? – удивилась сестра.

Я кивнула.

– Ты же шутишь?

– Нет, – тихо сказала я, – просто обдумываю вопрос.

Она нахмурилась, а потом заверила меня, что я просто трушу.

– По-моему, нет.

– Да ну, Мер, – она явно настроилась на одну из тех мотивационных речей, в которые верила сама, – ты выходишь замуж за Нолана Брэди. Он великолепен. Он богатый, веселый и очень красивый.

– Знаю, – я чувствовала себя жалкой и неблагодарной.

– Посмотри только на этот булыжник, – она взяла мою ладонь в свою.

– Ну да, – я посмотрела на кольцо, – только это… не для настоящей меня. И платья тоже.

– И что? Какая разница? Ты выходишь замуж за отличного парня. Тебе здесь неприятно? – сказала она тоном, которым обычно я с ней разговаривала.

Я вздохнула и попыталась объяснить.

– Просто… иногда мне кажется, что мы спешим. Что это кольцо – импульсивная покупка. Что я сама – импульсивная покупка.

– Да ну тебя. Вы же не просто в баре познакомились. Вы знакомы целую вечность. Всю жизнь.

– Да, но вот встречаемся мы не так долго… И я не хочу, чтобы он пожалел о своем решении.

– Глупость какая. Он тебя обожает. Боготворит.

– Может быть, – отозвалась я, потому что мне тоже казалось, что Нолан многим во мне восхищается. Он гордился моей карьерой и моим умом. Он всегда говорил, что я особенная. И так я себя с ним и чувствовала.

Я сделала глубокий вдох.

– Но любит ли он меня? Или мой образ?

– Твой образ? Ты не Джулия Робертс, какой еще образ.

– Не знаю, – меня бесило, что я даже сестре не могу объяснить, что чувствую.

Я понимала, что дело в Дэниеле. И причинах, по которым я сказала «да».

– Ты его любишь?

Я ответила, что люблю, потому что это была правда. Но я пыталась понять, чего мне не хватает. Я подумала о Льюисе – не в первый раз за прошедшие месяцы. С ним давно все было кончено, но я жалела о чувствах, которые к нему испытывала. Но потом я спрашивала себя: нужна ли такая страсть вообще, или она обязательно заканчивается? Я ничего не понимала.

– Понимаешь, Мередит, – спокойно сказала Джози, – ты ищешь чего-то, чего вообще не существует. Если ты бросишь Нолана, то будешь жалеть об этом вечно. Как я жалею об Уилле, – ее голос дрогнул, и она замолчала.

Она так и не рассказала мне подробностей их расставания и явно не собиралась этого делать, но я знала, что у Уилла уже начались другие серьезные отношения.

Я кивнула, потому что страх и сожаление всегда были для меня важными аргументами. Возможно, Джози права.

– Спасибо, – прошептала я.

– Пожалуйста, – она улыбнулась и обняла меня, – а теперь давай займемся делом.

Я обняла ее в ответ. Мне стало немного лучше. Тут продавщица внесла новое платье – с вышивкой и бисером на лифе.

– Красивое, – сказала Джози, – а тебе как?

– Какое-то вычурное.

– А ты померь, – настаивала она.

Я вздохнула и позволила им нацепить его на меня, застегнуть молнию и разложить шлейф.

– Вау, – сказала Джози, разворачивая меня к зеркалу.

Я посмотрела на свое отражение и не смогла сдержать улыбки.

– Видишь? А я говорила.

– Неплохо сидит? – спросила я.

– Оно идеально. И кольцо тоже. И Нолан. И твоя жизнь, сучка такая.

– Сама сучка, – улыбнулась я и решила, что пройду через все это.

И это случилось. И довольно быстро, всего за несколько месяцев. Я уволилась с работы, устроилась в юридическую фирму в Атланте и выкупила у мамы дом, в котором я выросла. Это был идеальный вариант, потому что дом был слишком велик для нее одной, но она очень хотела, чтобы он остался в семье. И вот прекрасным ясным осенним днем я стояла в церкви, где когда-то стоял гроб Дэниела, и давала брачные обеты его лучшему другу.

Глава седьмая. Джози

Наутро после моего последнего в жизни свидания звонит Пит. Я еще сплю, и он оставляет мне голосовое сообщение.

– Я много думал, – начинает он, не поздоровавшись, – ну, сколько вообще можно передумать за двенадцать часов, семь из которых ушли на сон… Так или иначе, я, в отличие от тебя, считаю, что химия может прийти со временем. Вообще, я могу вспомнить несколько примеров из кино и литературы, когда в начале отношений один из людей совершенно не заинтересован в другом… Но потом между ними появляются чувства.

Я улыбаюсь, слушая, и вдруг мне становится интересно. Не сам Пит, а то, куда он зайдет.

– Так что мне кажется, что стоит сделать еще попытку… Так, для проверки. Если ты вечером свободна, я как раз собираюсь на вечеринку на крыше. Было бы круто, если бы ты пошла со мной. Можешь привести подружку… Чтобы она меня строго оценила. Так что позвони.

Я слушаю сообщение еще раз, потом удаляю его. Слишком уж все это предсказуемо. Как будто из учебника по свиданиям. Мое внезапное безразличие и независимость, настоящие, не наигранные, сделали меня намного привлекательнее для мужчин.

Я немедленно перезваниваю Питу – былая продуманная я так бы никогда не сделала – и говорю:

– Ну и что за примеры из литературы и кино?

– Кто это? – он перекрикивает громкую музыку.

– Джози, – я подхватываю его сухой тон, – вчера мы были на свидании.

– А! Привет, Джози, – музыку он выключает.

– И что за примеры? – снова спрашиваю я. – И есть у тебя примеры из реальной жизни или только выдуманные?

– Лично расскажу. Вечером.

– Ты серьезно приглашаешь меня на свидание второй день подряд?

– Да, серьезно.

– Ты знаешь, что это типа из списка вещей, которые нельзя делать, если тебе кто-то нравится?

– А с чего ты взяла, что ты мне нравишься?

– Туше, – я ухмыляюсь в телефон.

– Ну так что? Как насчет вечеринки? Должно быть весело? Я слышал, что она устраивает шикарные вечеринки в стиле «Великого Гэтсби». Очень крутые.

Это описание кажется мне соблазнительным, но я решаю пошутить в ответ.

– А как мальчик из «Брайо» получил приглашение на такую шикарную вечеринку?

– Она порвала связку во время танцев, – признается он, – я лечил ей колено. Она сказала, что я могу привести друзей.

– Она, наверное, имела в виду мужчин. Ты ей понравился, думаю.

– Нет, там совсем другое. Ну так что, пошли?

Я сомневаюсь, но все же решаю не вступать снова на этот скользкий путь.

– Нет, – твердо говорю я.

– Да ладно. Нет? Ты даже ничего не придумаешь? Типа что у тебя другие планы?

Я смеюсь и говорю, что у меня на самом деле есть другие планы.

– Это какие? – спрашивает он, нарушая еще одно важное правило. Не задавать неудобных вопросов во время первого телефонного разговора.

– Останусь дома и буду читать про банки спермы, – говорю я.

Он смеется, но я не отвечаю. Тогда он спрашивает:

– Ты серьезно, что ли?

– Ну да, – говорю я, стараясь не думать о потенциальных хороших генах, которые могут ждать меня на крыше сегодня.

Эти ложные надежды всегда меня мотивировали. Заставляли выбираться куда-то каждые выходные. Всегда есть план – встретиться с кем-нибудь. Даже если заявлено, что будет девичник. Даже если вы один из тех людей, которые заявляют, что любят ходить в кино или ужинать в одиночестве. Даже если вы пытаетесь убедить себя, что просто хотите сходить на веселую вечеринку на крыше.

– Возвышенная цель, – говорит он, – держи меня в курсе.

– Тебе правда интересно?

– Да, немного.

Я вешаю трубку, не понимая, говорил ли он обо мне или моем проекте. Я подозреваю, что и о том, и о другом. И, честно говоря, это чувство взаимно. Но напоминаю себе, что слабая заинтересованность больше не для меня.

Как я и обещала, остаток дня я посвящаю исследованию рынка доноров. Делаю подробные заметки о врачах-репродуктологах и банках спермы в Атланте в линованном желтом блокноте, где я раньше отмечала интересные профили с Match.com (в том числе профиль Пита). Пока я читаю, делаю заметки и захожу в разные чаты, я чувствую себя все сильнее и свободнее. Моя мечта о браке умирает. Мне нужно только немного спермы и врач. Это непросто и недешево, но гораздо понятнее, чем искать «Единственного». А главное, это зависит только от меня.

Каждые несколько часов я ищу в доме или во дворе Гейба и рассказываю ему о моем новом опыте. Он внимательно, как всегда, слушает, но, кажется, смеется надо мной. Наконец мне удается его заинтересовать – я натыкаюсь на сайт, где сидят люди, которые имеют какое-то отношение к искусственному оплодотворению. Доноры яйцеклеток и спермы, люди, зачатые при помощи донорского материала, суррогатные матери, настоящие родители.

– Если бы тебя родили от донора, ты бы чувствовал, что с твоей жизнью что-то не так? – спрашиваю я его, прочитав особенно неприятный рассказ девочки-подростка, которая ничего не знает о своем биологическом отце и теперь мучается, пытаясь понять, кто он. «Я никогда не прощу свою мать за это эгоистичное решение, которое навсегда оставило дыру в моей груди».

– Обычная девочка-подросток, – Гейб смотрит на меня через плечо.

Он вообще любит посидеть дома, и сегодня решил посмотреть «Телевизионные новости», один из своих любимых фильмов. Так что он ставит его на паузу и заканчивает ответ:

– Если бы она знала своего старика, то придумала бы другую причину ненавидеть мать.

– Может, – я обдумываю следующий вопрос, – то есть тебе не было бы грустно?

– Если бы я не знал своего биологического отца? – уточняет Гейб, который на самом деле не знаком со своим биологическим отцом. Он умер от рака простаты сразу после рождения Гейба. У него был только отчим, тихий вежливый профессор, за которого его мать вышла замуж, когда Гейбу было семь. Несколько лет Гейб звал его Стэном, но потом начал звать папой.

– Ты не знаешь своего настоящего отца, – объясняю я, пытаясь понять разницу, – но ты знаешь, кто он был. Это не тайна.

– Но донор спермы тоже не обязательно тайна, – говорит он, – ты же сама сегодня говорила, что бывают разные варианты.

– Ну да, – соглашаюсь я, вспоминая историю девушки, которая связалась со своим биологическим отцом и единокровными братьями на «Фейсбуке». – Но тут возникают другие проблемы…

Гейб пожимает плечами, глядя на неподвижный экран, где замерший на сцене Уильям Херт начинает потеть, еще не попав под камеру.

– Проблемы есть у всех… Но ты – тот, кто ты есть.

Я моргаю.

– Ты о чем? Ты – тот, кто ты есть?

Он вздыхает.

– Предположим, я обнаружил, что зачат с использованием донорской спермы. Что я не сын человека, которого видел на старых фотографиях и чуть-чуть помню. Или, например, у моей мамы был роман с молочником, и я только что это узнал. Но я-то от этого не изменюсь.

Я непонимающе смотрю на него.

– Это же просто одна клетка, – говорит он, – какая разница? Донорское сердце, донорская роговица, донорская почка?

– Большая разница, – отвечаю я, хотя мне хочется верить в его вариант, – роговица – это тебе не половина ДНК.

– Предположим, – соглашается он, – но это все равно ничего не меняет. Неважно, родился ли я от своего биологического отца или от донора… Меня вырастили мама и Стэн. Папа.

Я глубоко вздыхаю.

– А если я заведу ребенка от донора и никогда не выйду замуж? Что если у моего ребенка не будет вообще никакого отца?

– А это вообще третий вопрос. Это касается людей в твоей жизни, а не твоей… сущности. И это тоже возможно. Люди умирают. Уходят. Миллионы людей растут без отца или без матери. Так что, даже если ты не выйдешь замуж, у твоего ребенка будешь ты сама. И что?

– И что? – говорю я. – Это как-то невесело.

– А вообще не рождаться веселее?

Я киваю, когда он предлагает финальный вариант:

– Нужно просто быть самим собой.

Я смотрю на него, пытаясь осознать обычную для него фразу, а он включает фильм, и в конце концов я переключаюсь на рассказ бабушки ребенка, которого ее дочь-лесбиянка завела от донора и воспитывает вместе с девушкой. Я убеждаю себя, что позитивных добрых историй с хорошим концом больше, чем грустных, особенно если все участники честны с самого начала. В конце концов, это все не так уж отличается от традиционных семей. Все мы беззащитны перед трагедиями, отчуждением, ложью и тайнами.

– Гейб?

– Да? – на этот раз он не останавливает фильм.

– Как ты думаешь, я сумасшедшая?

– Ты серьезно спрашиваешь? Или это такой буддистский коан? – он не отрывается от экрана.

– Меня правда это волнует, – я чувствую страх, который подтверждает мои опасения, – ты считаешь, что я сошла с ума.

– Ну да. Но не сильнее, чем обычно. И я уже говорил, что нужно быть собой.

Вечером, перед тем как лечь спать, я звоню Мередит, чтобы рассказать все сестре. Я сразу понимаю, что она в плохом настроении, как и всегда.

– Что не так? – спрашиваю я.

– Все в порядке.

– Ты какая-то злая.

– Нет.

– Ну ладно. Чем занималась сегодня?

– Постирала три раза. Сходила за продуктами. Забрала рубашки Нолана из химчистки, – голосом она подчеркивает, как мучительна эта рутина.

– И все?

– Ну… отвела Харпер в «Баклс».

– Она выбрала туфельки?

– Нет. Она устроила истерику из-за фиолетовых сандалий с блестками, и нам пришлось уйти.

Я смеюсь, и она добавляет ненужный комментарий:

– Мама говорит, что нет в жизни справедливости. Я, в отличие от тебя, никогда таких истерик не закатывала.

Устав от пикировки хорошей девочки с плохой, я вздыхаю, но все же откликаюсь:

– Это значит, что у меня ребенок будет идеальный?

Она не отвечает и даже не спрашивает, как дела у меня, хотя это просто-напросто невежливо. Вместо этого она сообщает, что встретила в магазине свою старую подругу Шону. Та покупала своему сыну первую пару обуви. Маленькие голубые кедики.

– И как она выглядит?

– Очень хорошо.

– Похудела после родов?

– Да. Стала стройнее, чем когда-либо.

– Слишком худая?

– Нет, не слишком.

– Она выглядит счастливой?

– Насколько это вообще возможно с младенцем, – отвечает Мередит.

– Обо мне она не спрашивала? – не надо было этого делать. Мередит вечно винит меня в том, что я думаю только о себе.

– Нет… Но она сказала, что вы уже несколько месяцев не разговаривали, – я слышу в ее голосе удовлетворение и снова злюсь и завидую, как всегда при упоминании Шоны, нашей единственной общей подруги.

– Ну, не месяцы. Но довольно долго.

– Она звала выпить…

– Втроем?

– Она говорила обо мне и Нолане. Вроде как двойное свидание. Но я уверена, что с тобой она тоже будет рада повидаться.

– Хорошо, – конечно, это мне за то, что я хотела поговорить с сестрой откровенно, – ладно, Мер. Давай, если тебе надо бежать…

– Если ты хочешь повесить трубку, так и скажи. Я тут при чем? – теперь она становится слишком откровенной.

– Ну ладно, – я стараюсь говорить весело, – мне пора.

Я вешаю трубку и злюсь на Мередит. И на Шону, которая дала Мередит такое оружие, пусть и случайно. Она одна знает всю нашу историю. Мы дружим с 1989 года, тогда Эберсолы переехали на соседнюю улицу. Шона была посередине между нами по возрасту, но оказалась очень умной и перескочила через класс. Ее мать работала на высокой должности в «Кока-коле» и перевезла свою семью из Шанхая. Она записала Шону в международную школу Атланты, чтобы та смогла и дальше говорить на мандаринском.

Это была только одна из черт, которые зачаровывали нас с Мередит. Еще у Шоны был огромный запас историй, и она много путешествовала (в отличие от большинства семей Бакхеда, которые если куда и выбирались, то на озеро Бертон, остров Си и Киаву). Мы втроем ездили в велосипедные походы, строили крепости вдоль ручья за домом Шоны и играли в «Захват флага» вместе с другими детьми. Однажды мы посадили огородик, а потом торговали базиликом и помидорами со старой тележки Дэниела. Я помню, что Шона выдвигала большинство идей, больше всех говорила и вообще развлекала нас с Мередит. Мы были ее публикой, она объединяла нас, склеивала вместе, и оглядываясь назад, я понимаю, что это был единственный период, когда наши с Мер отношения можно было назвать гармоничными.

В старших классах Шона превратилась из товарища по играм в бесстрашного исследователя и первопроходца. Первый пенис, который мы с Мередит увидели в жизни, был изображен на странице порножурнала, принадлежавшего ее родителям. Они хранили коллекцию просто в тумбочке, вместе с тюбиком смазки «К-Y» (зачем она нужна, Шона тоже описала очень подробно). Я до сих пор помню, как мы с сестрой умирали то от ужаса, то от восхищения, глядя на огромный кусок плоти, похожий на бледную колбасу, висевший между мускулистых бедер крепкого северного парня по имени Большой Джон. Мы затыкали себе рот и жмурились, потом тупо пялились, потом внимательно изучали анатомию. К безволосой мошонке крепился длинный ствол, который заканчивался розовой одноглазой головкой. Вскоре после этого Шона просветила нас на тему мастурбации, объясняла, какими способами она доставляет себе удовольствие и даже продемонстрировала движение двух пальцев по шелковым пижамным штанам. Для Шоны не существовало табуированных тем. Она с равной вероятностью могла бы исследовать спорный вопрос сама или прямо спросить у родителей. В чем разница между геями и трансгендерами? Как кто-то может возражать против абортов, если не считать абортов после инцеста или изнасилования? Если убивать детей плохо, их же плохо убивать в любых обстоятельствах? И так далее, и тому подобное.

В эти дни между детством и отрочеством Шона была не только нашей подругой и конфиденткой, но и владельцем многих секретов, которые мы с Мередит яростно хранили. Нашим родителям, консервативным пресвитерианам и республиканцам, Эберсолы нравились, но они звали Шону «ненормальной», а ее родителей считали «либеральными» и «снисходительными». Я прекрасно помню, как побагровел папа, когда за ужином она заявила, что креационизм – «малограмотный миф, охотно принятый республиканскими штатами». Он тогда с трудом пробормотал, что Библия – точно не миф. Только Дэниел сумел его успокоить, переведя разговор на «теорию разумного начала», которая позволяет помирить христианство, дарвинизм и теорию эволюции. Дэниел любил Шону не меньше Нолана. С ними обоими было интересно.

Так или иначе, мы дружили втроем вплоть до того дня, когда мы с Шоной перешли в девятый класс. Она убедила родителей перевести ее в Ловетт-скул, где учились мы с Дэниелом.

Все было ясно, но Мередит яростно отрицала неизбежные изменения в наших отношениях. Ее чувства явно были ранены, и это беспокоило только меня и Шону. Она жаловалась маме с папой, что мы ее «бросили» и «разлюбили». Я настаивала, что это не так, просто у нас с Шоной больше общего. Мы учились в одном классе, в одной школе, ну ради бога. И вообще, у нас были разные интересы: Мередит обожала занудную фолк-музыку, а мы с Шоной танцевали под попсу и R&B. Мередит не разговаривала с парнями, а мы с Шоной ходили на свидания. Мередит считалась хорошей девочкой, а мы с Шоной не брезговали пивом и сигаретами. А однажды Мередит на нас настучала, и это был последний гвоздь в крышку ее гроба.

– И что? – спросила я у мамы, когда она решила поговорить со мной о «чувствах сестры».

Она сказала, что Мередит одиноко и что ей нужны я и Шона. Я возразила, что со временем разница в возрасте начинает значить больше и что старшеклассники не общаются с учениками средних классов. Мама возразила, что Шона соседка, а не школьная подруга. Я сказала: «Нет».

Со временем Мередит пережила это предательство и завела собственных друзей в Пейсе, в театре, но мне казалось, что это всегда ее мучило. Шона долго оставалась камнем преткновения. В глубине души я понимала, что веду себя равнодушно или даже зло. Оглядываясь назад, я понимаю, что конкурировала с сестрой.

Моя сестра, как и брат, была очень удачным ребенком. Не такая страшно умная, как Дэниел, конечно. Но она очень хорошо училась, никогда не попадала в истории, обладала актерским талантом и любила это дело. Мама и папа носились с ее пьесами и спектаклями так же, как с бейсболом Дэниела, а я была самым обычным ребенком, без всякого хобби, и спортом не занималась.

Наверное, неправильно было считать Шону своим трофеем, но я втайне радовалась, одержав над сестрой верх.

После школы мы с Шоной обе решили пойти в университет Джорджии. За первый год мы стали еще ближе, жили вместе, вступили в один и тот же клуб. Мы даже внешне были похожи, потому что носили похожую одежду и одинаковые прически – длинные, выбеленные, выпрямленные утюжком волосы. Некоторые нас даже путали или спрашивали, не близнецы ли мы. Мне это льстило.

На втором курсе Шона начала встречаться с Джейкобом Маршем, редкостным ублюдком. Я его не выносила и совершила страшную ошибку, сказав ей об этом. Такие чувства почти всегда бывают взаимными, и на этот раз получилось так же. Мы отдалились друг от друга, пока Шона наконец не пришла в себя и не бросила Джейкоба. А он выложил в интернет видео, где Шона мастурбировала под песню Мадонны «Justify My Love». За несколько часов его увидели все, причем не только в университете Джорджии, но и в Оберне, Алабаме и Миссисиппи. Ко всему прочему унижению ее еще и выгнали из «Альфа Дельта Пи» по обвинению в разврате. Мы попытались оспорить решение, утверждая, что видео распространилось не по ее вине, что оно снималось для личных целей. Но дамы в национальном офисе не дрогнули, и Шоне пришлось уехать из кампуса. В результате она перевелась в Государственный университет Джорджии, и мы отдалились еще сильнее. Почему-то я восприняла это как победу Мередит. Когда она услышала новости, не стала сочувствовать, а немедленно заявила, что «всегда знала, что Шона жуткая».

Так или иначе, в следующий раз я увидела Шону на рождественских каникулах, когда мы столкнулись в баре в Атланте. Я обняла ее и сказала, что скучала. Она сказала, что тоже скучала, но было как-то неловко. Я загрустила – праздники вообще этому способствуют – и разозлилась. В конце концов, я была не виновата в том, что она доверилась такому уроду. Увидев, как Шона общается с новыми друзьями, я решила повеселиться не хуже. Я опрокинула коктейль с водкой, заказала другой, собираясь как следует нажраться и забыть остаток вечера.

Думаю, я бы его забыла довольно скоро, если бы в тот самый вечер не погиб мой брат.

Глава восьмая. Мередит

Примерно через неделю Джози присылает странное письмо, адресованное сразу нескольким людям. Она приглашает меня, родителей, Нолана и Харпер поужинать с ней на следующий день. Просит «не волноваться» и тут же говорит, что «нужно обсудить что-то важное». Она понимает, что мы все очень заняты, а родители наверняка не горят желанием видеть друг друга, но тем не менее настаивает на своем приглашении. В этом вся Джози. Кричит, требует, драматизирует. Мама звонит мне через пять минут после письма.

– Думаешь, она заболела? – в панике спрашивает мама. – Она не делала маммографию? Не ходила к врачу? Она мне ничего не рассказывает.

– Мама, успокойся, – я включаю громкую связь, чтобы успеть закончить свои анкеты до конца дня, – если бы она хотела нам рассказать про опухоль или что-то такое, то не позвала бы Харпер. Папу, наверное, тоже. По крайней мере, поначалу.

– Она разговаривает с ним чаще, чем со мной, – говорит мама.

Это вполне может оказаться правдой, и это очень ее расстраивает. Я быстро меняю тему, потому что если я о ком и хочу говорить меньше, чем о Джози, так это об отце. Я совершенно точно не собираюсь рассказывать маме, что у него появилась новая девушка, хотя уверена, что завтра Джози и эту тему поднимет. Черт, с нее станется пригласить эту девушку отдельным письмом.

– Когда ты с ней последний раз разговаривала? – спрашивает она.

– В прошлую субботу, – вспоминаю я, – она позвонила в какое-то дикое время. Я почти спала.

– Она не показалась тебе расстроенной?

– Нет, мам. Она просто хотела поболтать. Она не в состоянии запомнить, что я прошу не звонить мне после десяти… Или что в моем доме не ходят в обуви.

– То есть ты думаешь, что у Джози могут быть и хорошие новости? – с надеждой спрашивает мама. – Может, повышение?

– Вряд ли, – я думаю, что финансовые проблемы куда вероятнее. Это будет далеко не первый раз, когда Джози просит у кого-то из нас денег.

Мама выдвигает другую теорию:

– Может, она с кем-то встречается?

– А почему она не может просто об этом сказать? И потом, вряд ли… Учитывая, что ее опять клинит на Уилле.

– Знаю, – соглашается мама, – я спрашивала ее, как прошла первая неделя в школе, и она только и говорила, что про эту девочку. Грустно…

– Грустно в смысле плачевно?

– Не будь такой злой.

Я вздыхаю и отключаю громкую связь.

– Я пытаюсь, мам. Но это сложно. Она такая… эгоистичная. Все должно вращаться вокруг нее. Посмотри только на это письмо.

– Мередит. Дай сестре шанс, – просит она, – ты всегда думаешь о ней самое худшее. Может быть, она хочет поговорить про Дэниела или про нашу поездку к Софи. Или…

Я перебиваю ее, уверенная, что Дэниел тут совсем ни при чем.

– Давай так. Посмотрим, что она нам скажет. И если это будет касаться не только ее одной, я дам ей шанс.

Вечером, когда мы с Ноланом и Харпер приезжаем к моей сестре, той нигде не видно. Родители и Гейб неуклюже беседуют в гостиной, странном сочетании склонности моей сестры к антропологическому дизайну и более современных вкусов Гейба.

Мама с папой ютятся на полосатых, под зебру, креслах без подлокотников, которые Джози купила на блошином рынке, а скучающий Гейб восседает на кожаном диване. Я, конечно, знаю, что они с Джози живут вместе, но сегодня я не ожидала его увидеть. Внезапное присутствие Гейба раздражает меня еще больше обычного. А может быть, раздражает меня Джози, которая заварила эту кашу с участием чужого человека, а сама даже не удосужилась прийти вовремя. Мне вдруг приходит в голову, что дело может быть именно в Гейбе. Может, они начали встречаться или завели какой-нибудь дикий бизнес. Но, честно говоря, мне кажется, что у него хватит ума в это не ввязываться, хотя, конечно, между ними существует какая-то дисфункциональная связь.

Я мрачно здороваюсь, даже не пытаясь скрыть раздражение, зато Нолан здоровается еще громогласнее, чем обычно, обнимает маму, потом папу, говорит все, что положено говорить правильному зятю. Они оба его обожают, хотя сложно сказать, в нем самом ли дело или в его дружбе с Дэниелом. В случае папы верен, скорее, второй вариант. Нолан для него постоянный источник утешения и грусти одновременно. Когда они оказываются рядом, разговор обязательно заходит о прошлом, они припоминают одни и те же старые истории, игры Малой лиги и шутки.

Даже если они начинают с веселья, в конце папа обязательно плачет, а Нолан его успокаивает. Это доказывает, что пережить смерть друга проще, чем смерть ребенка. Все это страшно предсказуемо, но со временем становится только тяжелее.

– Иди сюда, Харпер, солнышко, – папа протягивает руки ей навстречу.

Я оглядываюсь на Харпер, которая и не думает сдвинуться с места, предпочитая играть с Ревисом, плохо воспитанным псом Джози.

– Харпер, дедушка с тобой разговаривает.

Она без выражения смотрит вперед, а Нолан подталкивает ее и шепчет: «Поцелуй дедушку». Она неохотно подчиняется и идет к папе. Видно, что они не слишком близки – и в этом Нолан винит меня, а не алкоголика, который бросил нашу семью. Харпер быстро выворачивается из его объятий и топает к моей маме.

– Где все-таки Джози? – спрашиваю я, проходя к камину и изучая выставку фотографий. Сестра с Гейбом, с другими друзьями, с Харпер. Меня, Дэниела и родителей здесь нет.

– Она в душе, – говорит Гейб, делая непроницаемое лицо.

– Харпер, солнышко, сходи за тетей Джо, – прошу я, продолжая рассматривать фото.

Харпер спрыгивает с маминых колен и бежит по коридору, а я отпускаю замечание о том, что время Джози всегда важнее времени других людей. Никто ее не защищает, потому что сказать им нечего. Так что я сажусь рядом с Гейбом и прямо спрашиваю его, в курсе ли он, в чем дело.

Он уклончиво пожимает плечами. Я так и не поняла, не любит ли он меня, или он просто такой неприятный человек, но я на пальцах одной руки могу пересчитать все случаи, когда видела его в хорошем настроении.

– Она тебе ничего не сказала? Что-то не верится.

Не успевает он ответить, как в комнату врывается Харпер, таща Джози за руку. У Джози волосы замотаны полотенцем, и на ней спортивный костюм, который больше похож на пижаму.

– Привет, – весело говорит она, – как вы?

– Великолепно, – отвечаю я как можно саркастичнее.

Нолан сжимает мое колено, пытаясь то ли поддержать меня, то ли приструнить.

Джози смотрит на меня, складывает руки на груди и говорит:

– Ах, как правдоподобно.

– Слушай, Джози, – отвечаю я, – мы все немного волнуемся из-за того, что ты устроила это сборище.

– Это не сборище, а просто ужин, – она заправляет прядь мокрых волос под полотенце и плюхается на пол.

– Но ты в формальной рассылке сказала, что тебе нужно что-то нам сообщить. Или мне показалось?

Джози кивает.

– Ну и? Что это?

– Блин. Мер, успокойся, – как будто это может успокоить хотя бы одного раздраженного человека в мире.

– Джози, – чуть не кричу я, – мы с Ноланом волнуемся. Мама волнуется. Папа волнуется.

– Я не волнуюсь, – говорит папа, – а надо?

– Да, – рявкаю я, – надо, папа, – и чуть не добавляю, что если бы он думал хоть о ком-то, кроме Дэниела, он бы волновался. Но я не хочу уходить от главной темы.

– Нет, не надо, – отвечает Джози, – вообще не о чем волноваться. Все хорошо.

Я напрягаюсь, зная, что все хорошо быть не может.

– Просто скажи, что ты здорова, – мама целует Харпер в макушку.

– Абсолютно здорова. Просто хотела собрать всю семью… И поговорить с вами… – она осекается.

– Джози, – наконец вставляет Гейб, единственный человек, который способен на нее повлиять, – давай ты просто все скажешь и пойдем ужинать?

Она делает глубокий вдох, явно наслаждаясь моментом.

– Погоди, – мне вдруг приходит в голову, что ее новости могут не подходить детям до шестнадцати, – ты уверена, что Харпер стоит это слушать?

– Господи. А ты можешь еще хуже обо мне думать?

– Извини. Дочь мне важнее.

– Мередит! – кричит она. – Мне не очень нравится идея, что я на все способна…

– Девочки! – вмешивается мама. – Пожалуйста, не ссорьтесь. И без того…

– Мама, не происходит ничего ужасного. Вообще-то, у нас праздник. У меня чудесные новости…

Я качаю головой, чувствуя, что мне они не понравятся. Она встает, обводит комнату взглядом и говорит ясно и громко:

– Я позвала вас всех, чтобы сказать, что у меня будет ребенок.

Она вздыхает и торжествующе улыбается.

Минимум десять секунд мы все потрясенно молчим, а потом Харпер хлопает в ладоши и кричит – точно так же на прошлой неделе все реагировали на известие о беременности в семье наших друзей. Разумеется, разницы между этими случаями она не понимает.

– Девочка? – радостно спрашивает она.

– Пока не знаю, милая, – весело отвечает Джози, а я прикусываю язык, обещая себе, что не заговорю первой. Тем более, что единственные слова, которые приходят мне в голову, – это «какого хрена?».

– Джо, – тихо говорит Гейб, – ты бы объяснила все.

Она непонимающе смотрит на него, и я понимаю, что он имеет ко всему этому отношение.

– Твое объявление… немного… сбивает с толку, – говорит он.

Она все еще ничего не понимает, и он смотрит на нее фирменным взглядом типа «не будь такой дурой». Потом снисходит до нас:

– Она еще не беременна, – объясняет он, – она… планирует забеременеть.

Мама вздыхает с видимым облегчением.

– Ах да. Точно, – Джози машет рукой, – у меня будет ребенок, но это вовсе не значит, что я уже беременна. Я планирую забеременеть. Как можно быстрее.

– И как ты собираешься это устроить? – спрашиваю я.

– Я пойду в банк спермы, – гордо заявляет она. – Вот как.

Я кошусь на Нолана и испытываю радость оттого, что он наконец встревожен.

– Джози… – он указывает на Харпер.

– Ой, брось. Откуда ей знать, что такое банк спермы, – говорит Джози себе под нос, и Харпер, разумеется, тут же спрашивает, что это такое.

– Харпер, детка, иди дай Ревису косточку, – предлагает мама.

Харпер радостно соглашается, но не успевает она выбежать из комнаты, как Джози говорит:

– Вообще, мне не кажется, что это такая уж тайна. Я хочу, чтобы Харпер знала, откуда взялся ее братик или сестричка.

– Хорошо, – отвечает Нолан спокойно, но твердо, – когда она достаточно вырастет, чтобы это понять. Честно говоря, мы стараемся избегать разговоров о пчелках и цветочках в четыре года.

– Это не я придумала! – говорит Джози и пускается в одно из своих длинных объяснений о развитии детей.

Я обрываю ее.

– Когда получишь своего ребенка из пробирки, сможешь принимать такие решения. Но Харпер – наша дочь. И, пожалуйста, воздержись от подобных разговоров в ее присутствии.

Джози поджимает губы и говорит:

– Во-первых, я не считаю, что можно давать ребенку определения из-за обстоятельств его или ее зачатия. Во-вторых, это не будет ребенок из пробирки.

Я хочу ответить, но мама успевает первая:

– А как же замуж?

– А что? – мрачно спрашивает Джози.

– Ну… Ты совсем бросаешь эту идею?

– Мама. Может быть, когда-нибудь. Я надеюсь. Но мне почти тридцать восемь.

– Сейчас и в сорок рожают, – отец впервые вмешивается в разговор.

Я тут же начинаю гадать, не собирается ли он завести ребенка от своей судебной репортерши, а Джози говорит:

– Да, бывает. Но это большой риск.

– Ты можешь заморозить свои яйцеклетки, – говорит мама.

– Могу. Но я хочу ребенка сейчас.

– Ну, дело же не только в твоем желании, – замечаю я.

– Что ты имеешь в виду? Мне не позволено рожать детей просто потому, что я не замужем? В мире полно чудесных родителей-одиночек… И, конечно, полно несчастных женатых пар, из которых очень плохие родители.

Она многозначительно смотрит на меня, явно имея в виду мой собственный брак. Возможно, и мое материнство. Я злюсь на нее все сильнее.

– Ты правда полагаешь, что имеешь право кого-то судить? – спрашиваю я сестру.

– Я не сужу. А еще я не спрашиваю ни совета, ни разрешения. Я просто делюсь с вами своим планом. С людьми, которые много для меня значат. И я вроде как надеялась, что вы меня поддержите. Гейб считает, что это отличная идея.

Я прикидываю, как быстро после родов он начнет искать другого соседа.

– Хорошо. Ладно. Но, при всем моем уважении, Гейб просто не представляет, что такое дети. У него же их нет, правда? Черт… Ты рассказывала, что он забывает вывести собаку, когда тебя нет дома!

– Только один раз! – отвечает Гейб.

– Папа, а ты что думаешь? – спрашивает Джози у третьего человека в комнате, не имеющего никакого понятия о родительстве.

– Думаю… главное, чтобы ты была счастлива, – мнется он, а я думаю, что количество подгузников, которые он поменяет этому ребенку, можно будет сосчитать на пальцах.

Мама косится на бывшего мужа и говорит Джози:

– Солнышко, ты знаешь, что мы все хотим тебя поддержать. Просто… ты хорошо все обдумала?

– Да, – отвечает она, – я думала очень долго. Честно говоря, потому что дочь Уилла учится в моем классе.

– Я знала! – кричу я. – Я знала, что все дело в Уилле!

– Нет! – кричит она в ответ. – Дело в Эди и моей реализации.

Я снова ее перебиваю:

– Если ты его так любила, почему ты испортила ваши отношения?

Джози выглядит так, как будто ее ударили.

– Ты серьезно? – голос у нее дрожит.

– Да уж. Мередит, это как-то нехорошо, – вмешивается Гейб.

– Ну да, – я складываю руки на груди и меряю взглядом ее друга, – она использует Уилла в качестве оправдания. Чтобы завести ребенка.

– Оправдания? – переспрашивает Джози. – Вообще-то я не думала, что рожать детей плохо.

– Плохо, если ты не можешь о них нормально позаботиться.

– А с чего ты это взяла? Да, у меня меньше денег, чем у вас двоих. Но у меня есть работа… хорошая работа. И друзья, и семья… Я надеялась, что семья поможет мне с ребенком, но, очевидно, зря.

– Не говори так, – вмешивается мама, – конечно, мы все поможем.

– Конечно, – соглашается папа.

Джози выжидающе смотрит на меня.

– Да, – я пожимаю плечами, – я буду забегать быстренько сыграть с ней в твистер и дальше нестись по своим делам. Разве не так делают тетушки?

– Вау. Ничего себе, – говорит Джози, – я очень много времени провожу с Харпер.

– Да, Мер. И ты сама это знаешь, – соглашается с ней Гейб.

– Ладно. Предположим. Но вы хотя бы представляете, насколько быть матерью сложнее, чем быть тетей?

– А ты хотя бы представляешь, какая ты сука? – спрашивает Джози.

– Джози. Что за выражения, – говорит Нолан, а я сообщаю, что мы уходим.

Я встаю и иду за Харпер, которая отказывается слезать с маминых колен и ноет, что никуда не пойдет, что хочет остаться у тети Джози.

– Пожалуйста. Оставайся у тети Джози, – я медленно закипаю, – почему бы тебе не переехать к тете Джози и дяде Гейбу? Они же хотят поиграть в семью. И все уже продумали.

– Мередит, – шипит Нолан, впадая в ужас от того, что я вымещаю гнев на дочери.

У меня от стыда горит лицо, я успокаиваюсь и говорю Нолану, что подожду его в машине.

– Сядь, пожалуйста, – говорит он, – обсудим все спокойно.

– Не могу, – я качаю головой и добавляю, говоря о сестре в третьем лице. – Скажите ей, пожалуйста, кто-нибудь, что рожать и воспитывать детей сложнее всего на свете.

Никто не отвечает, и я наконец ухожу, замечая боль на мамином лице. Она считает, что я не права. Что гораздо сложнее видеть, как твой ребенок умирает.

Глава девятая. Джози

– Ну, все прошло довольно гладко, – невозмутимо говорит Гейб, как только закрывается дверь за мамой и папой, которые только что изменили смысл понятия «фастфуд».

– Это все Мередит, – говорю я.

Никто из нас не оправился после ее ухода, и беседа колебалась от неловкой до натянутой и просто жуткой.

– Ага, – Гейб помогает мне убирать посуду, – но это неудивительно. Мы оба знали, что так и будет.

– Наверное, – говорю я. – Но я всегда надеюсь, что она изменится.

– Ты знаешь, как Эйнштейн определял безумие? – Гейб поднимает бровь. – Делать одно и то же и каждый раз ожидать иного результата.

– Да, – вздыхаю я, – я знала, что эта идея ее не обрадует, но надеялась, что она хотя бы останется на ужин.

– Я не надеялся. Хотя сложно отказаться от моей стряпни.

– Да, – соглашаюсь я, признавая его кулинарные таланты. – Но она даже слушать не стала. У нее мнение по любому поводу.

– Она очень… консервативная, – говорит он, – я тебе это уже объяснял.

– И мама тоже, – я припоминаю некоторые ее замечания во время ужина. Она много раз упоминала, что мне стоит сходить еще на несколько свиданий.

– Да, но по-другому. Твоя мама просто… придерживается традиций. Она хочет, чтобы ты шла по традиционному пути со всеми свиданиями и свадьбой, потому что считает, что это единственный путь к счастью. А Мередит вовсе не такая. Просто она считает себя вправе тебя судить. Если другая подруга придет к ней с такой же сырой идеей, она ее поддержит. Скажет, что это очень независимо.

– Точно! – мне так нравится, как Гейб всегда понимает и облекает в слова все, что я чувствую, что я решаю не обращать внимания на его не очень приятный выбор прилагательных. Но вообще он прав. Идея действительно сырая. Но она уже поставлена в духовку.

– Мередит в меня никогда не верит, – продолжаю я, – ты видел, как она беспокоилась из-за Харпер? Как будто я могу начать рассказывать про оргии и героин при четырехлетней девочке!

– Тебе бы не помешала хорошая оргия с героином, – улыбается Гейб. Я не улыбаюсь в ответ, потому что злюсь. – И как она посмела приплести сюда Уилла? Как будто это ее дело, или как будто это вообще имеет значение.

Я иду к столу за новой порцией посуды, и Гейб тащится за мной.

– Ты вообще пыталась ей объяснить, как было дело? Она до сих пор думает, что ты ему изменила.

– Нет. Ни разу, – перебиваю его я.

Я знаю, что он думает, он знает, что думаю я, и нет никакого смысла снова это все ворошить.

– Ладно, ладно. Я просто спросил, – он поднимает руки.

По жесту можно было бы предположить, что он оскорблен, но я-то знаю, что пары резких слов для этого маловато.

Следующие несколько минут мы молчим. Я ополаскиваю тарелки, стаканы и приборы, а Гейб загружает их в посудомойку.

– Нет никакого смысла обсуждать древнюю историю, – я наконец пытаюсь смягчить свой отказ, – особенно с Мередит.

– Я тебя услышал, – бормочет Гейб.

– Я хочу сказать… все уже в прошлом, – я протягиваю ему последние ножи для стейков.

– Да, – соглашается Гейб, – что сделано, то сделано.

Как всегда бывает между лучшими друзьями, мы общаемся своеобразным кодом. В каждом нашем слове несколько слоев. Вечер, когда погиб Дэниел. И еще один вечер, много лет спустя, когда мы узнали, что не все так просто.

Это случилось через семь лет после смерти Дэниела. Мы с Гейбом собирались поужинать, но не имели конкретных планов, и в конце концов оказались в «Тин Лиззи», мексиканской забегаловке. Мы были вдвоем, что случалось нечасто, потому что мы с Уиллом вроде как собирались обручиться и одним из его условий было сокращение времени, которое я проводила с Гейбом. Он настаивал, что вовсе не ревнует, а просто считает мою дружбу с Гейбом «странной» (разумеется, это значило, что он ревнует). Я пыталась к нему приспособиться, и поэтому согласилась с его требованием.

Но в ту пятницу Уилл дал нам с Гейбом свое благословение, потому что собирался на мальчишник и полагал, что тогда я не буду ныть из-за стриптизерш, которые там наверняка будут.

– Что, Уилли разрешил тебе пойти погулять? – спросил Гейб за рыбными тако и ледяной «Короной».

– Очень смешно, – окрысилась я, – мы все уладили. Мне не нужно его разрешение, чтоб тусить с тобой.

– Ну да, конечно, – Гейб поднял брови. До этого момента он ни разу не говорил мне напрямую, как относится к Уиллу, и не признавался, что по мне скучает, но я знала правду, причем в обоих случаях. – И куда он сегодня делся? На мальчишник пошел?

Я неохотно кивнула, удивляясь его способности все сразу понимать.

– И где он? – спросил Гейб, нечаянно заступая на опасную территорию.

– Они начинают в «Пяти шагах», – я отвела глаза и вдруг призналась, что не бывала там со дня смерти Дэниела.

– Ага. Я тоже, если подумать, – пробормотал Гейб.

– Что? – вскинулась я, думая, что я не расслышала или просто не поняла, что он сказал.

Он пояснил:

– Я там тоже не был с того дня, как твой брат погиб, – он отпил пива.

– Погоди. А ты там был в тот вечер?

– Ну да. Ты не помнишь?

Он нервно рассмеялся – об этом смешке я много думала потом – и добавил:

– Ну спасибо.

Пока я в ужасе смотрела на него, вдруг вспомнила, как он сидел за стойкой, одетый в серую толстовку, и качал в руках пинтовый стакан. Я не поняла, настоящее ли это воспоминание – или просто предположение.

– На тебе была толстовка? – я отвела глаза.

– Да черт его… – он замолк, – да, наверное. Пожалуй…

– Почему ты раньше об этом не говорил? – недоверчиво спросила я.

– Потому что ты там была, почему же еще, – сказал Гейб совсем не так ехидно, как обычно, учитывая деликатность темы.

– Мы разговаривали? – спросила я.

– Нет. Не совсем, – Гейб пожимает плечами, – так, поздоровались. И все. Но я сидел рядом с тобой. В конце стойки. На углу. Почему-то я это помню, – он показал на угол салфетки, – ты сидела вот так, смотрела на улицу. А я вот так, и смотрел на бутылки.

У меня вдруг пропал аппетит. Я оттолкнула тарелку и спросила, с кем он был. Мне нужно было знать каждую деталь.

– Да ни с кем, – ответил он, как обычно, – я там знал кучу народу, но пришел один.

У меня вдруг вспотели ладони, как всегда случалось, когда я пыталась восстановить в памяти тот вечер.

– Когда ты пришел? И когда ушел?

Гейб чипсиной зачерпнул из мисочки еще гуакамоле.

– Не знаю, – сказал он и откусил половину чипсины, а потом передумал и положил остатки на тарелку.

– Ну хотя бы приблизительно.

Он настаивал, что не помнит, что даже прикинуть не может.

– Ты можешь назвать любое время сама.

– Нет, – грустно рассмеялась я, – это неправда. Твоя догадка все равно будет лучше.

– Да какая разница?

– А вот есть разница.

Этого ответа ему хватило, потому что он сказал:

– Ну… ладно, давай прикинем. Я бы сказал, что пришел около десяти, а ушел… ну, в полночь. В полпервого.

Я закрыла глаза, думая, могли ли мы поздороваться в ту самую секунду, когда погиб Дэниел. Что я делала в десять часов сорок четыре минуты? Я много раз задавала себе этот вопрос, но про Гейба при этом никогда не думала. И конечно, это случилось до того, как мобильные телефоны научились давать ответ почти на все вопросы, фиксируя время всех событий.

– Что ты еще помнишь? Меня помнишь?

Гейб прикусил губу.

– Ну… ты была очень пьяная. Это я помню.

Я кивнула, чувствуя, как меня охватывает стыд. Не в первый и не в последний раз. Стыдно торчать в баре, когда твоего брата убивают. Веселиться. Смеяться. Флиртовать с парнями. С кучей парней. Напиваться в хлам.

– А еще?

– Честно говоря, Джо… Это все. Больше я ничего не помню.

Я точно знала, что он врет, или, по крайней мере, скрывает что-то, потому что Гейб почти всегда говорил правду и никогда не добавлял к этому «честно говоря».

– Помнишь. Расскажи. Что я делала? С кем говорила?

– Не помню. С разными людьми.

– С разными людьми или не помнишь?

Он глубоко вздохнул.

– Честно не помню. По крайней мере, точно. Там был миллион человек. Праздники же. Все приехали домой.

– Я знаю, – зло сказала я.

Конечно, я помнила, что были праздники. Гребаное двадцать второе декабря. Я попросила его рассказать что-нибудь, чего я не знала.

– Как мы уже решили, – устало, но терпеливо сказал Гейб, – я не знаю, что ты помнишь, а чего не помнишь. Поэтому не злись на меня. Я стараюсь изо всех сил.

– Я не злюсь, – сердито сказала я, на самом деле чувствуя что-то похожее на отчаяние, – просто расскажи мне все.

– Ладно, ладно, – он поднял руку, – там была Шона. Ты с ней поболтала. И еще с девочками из твоего класса.

Он посмотрел мне в глаза. Я ждала. И снова ждала.

– Наверное, ты еще говорила с Ноланом Брэди.

– Думаешь? – быстро спросила я. Именно это имя я и ожидала услышать.

– Ну да. Честно говоря, я особо внимания не обратил. Заметил просто, что ты совсем пьяная. А Нолан… смущался. Да. Точно.

У меня перед глазами пошли звездочки, и я вдруг поняла, что не дышала все это время. Я сделала несколько вдохов, а Гейб задал логичный вопрос:

– А Нолан что говорит? Он же наверняка помнит?

Я покачала головой, не в силах разговаривать.

– Он тоже не помнит? – удивился Гейб. – Он-то пьяным не выглядел.

– Я никогда у него не спрашивала, – призналась я наконец.

– А, – Гейб кивнул.

– Я никогда ни с кем об этом не разговаривала. Ни с ним, ни с Шоной, ни с Мередит, ни с мамой. Даже с этим противным психотерапевтом, к которому меня отправили родители. Ни с кем… до этого дня.

– Но мы же и раньше обсуждали аварию, – сказал Гейб.

– Я не про аварию. И не про смерть Дэниела. Не про все это. Я только про тот вечер.

Гейб посмотрел мне в глаза.

– И? И что ты такое делала тем вечером, Джози? Что ты помнишь? – он, как всегда, был такой сосредоточенный, умный и участливый (хотя ненавидел, когда об этом догадывались), что я заговорила.

Я рассказала ему, как начала выпивать еще у себя в комнате, одеваясь, из фляжки. Сказала, что я поссорилась с Мередит, потому что она не дала мне подвеску, подходящую к одежде, а мама приняла ее сторону, и я ужасно разозлилась.

– И как ты туда добралась?

– Меня Кендра подвезла. Но у нее было свидание, и она ушла совсем рано, так что я тусила с другими. Шона меня вроде как послала, и я расстроилась. И все время пила. Много. И мешала. Водку с пивом. Я понимала все меньше и меньше, а потом вообще ничего не помню.

Гейб кивнул.

– Я не помню, как ушла из бара. И не знаю, как попала домой. Наверное, меня кто-то принес. Или такси вызвали. Не знаю… Я просто помню, что проснулась у себя в кровати. Комната вся вращалась, а рядом со мной лежал бумажный пакет. Кто-то его туда положил. Или я сама положила. Не помню…

Я сдерживала слезы, сколько смогла, но потом все-таки расплакалась. Я не понимала почему, и Гейб тоже наверняка не понимал. Но тут же принялся действовать: быстро оплатил счет и вывел меня на забитую парковку. Было еще светло, так что я прятала лицо, пока он открывал мне дверцу машины. Он очень редко так поступал – рыцарь из него был никакой.

К моему облегчению, вопросов по дороге домой он больше не задавал. Вообще-то, мы вовсе не разговаривали. Так молчать можно только в компании близкого друга. Когда мы вернулись в мою квартиру, он вошел вместе со мной. Я направилась прямо к себе, собираясь лечь спать. Переоделась в длинную футболку, которую носила вместо ночнушки, почистила зубы, умылась. Он постучал ко мне и спросил, в порядке ли я.

– Да, – я быстро выключила свет, чтобы он не увидел мое лицо.

– Я войду?

– Да, – снова ответила я, ныряя под одеяло.

Он сел на край кровати, посмотрел на меня и сказал:

– Джози, что происходит? Почему ты плачешь?

– Я не знаю, – я правда не знала.

Это было какое-то смутное чувство, которое я не могла облечь в слова. Чувство, что я каким-то образом причастна к смерти Дэниела.

– Знаешь, – сказал он, – расскажи.

– Я просто… Мне кажется… что это моя вина.

– Но почему? Бред же.

– Не бред. Может, Дэниел ехал за мной.

Гейб твердо покачал головой.

– Не думаю, Джози. Ты сходишь с ума. Он ехал за бургером. Разве не это он сказал твоей маме?

– Да, но…

– Никаких но, Джози. Это у тебя просто… вина выжившего или что-то в этом роде. Твой брат попал в аварию. Ты тут ни при чем.

Я вздохнула и задрожала всем телом. Сказала, что больше не хочу об этом разговаривать. Никогда.

– Ладно, – ответил он, встревоженный. – Мне уйти?

– Нет. Останься со мной.

Он кивнул, скинул ботинки, обошел кровать и сел рядом на одеяло. Прислонился к изголовью, вытянул ноги, неуклюже погладил меня по спине. Раз, другой.

– Спасибо, – у меня тяжелели веки.

Уже засыпая, я почувствовала, что он встает. Я попросила его не уходить.

– Тссс, – он погладил меня по спине сквозь одеяло и покрывало, – спи.

– Не уходи, – снова попросила я.

– Не уйду. Останусь с с тобой, – он снял джинсы и рубашку и залез ко мне под одеяло.

Это был единственный раз, когда мы делили постель, но мы не чувствовали ни малейшей неловкости, даже когда Гейб перевернулся посреди ночи и обнял меня. Мне просто было тепло и уютно.

Пока перед самым рассветом дверь моей комнаты не открылась и не вошел Уилл. Он посмотрел на нас и тут же громко и однозначно заявил, что мы переспали.

Глава десятая. Мередит

Несколько дней после объявления, сделанного Джози, я пытаюсь понять, почему я так злюсь. Да, мне кажется, что ее план непродуман, глуп и очень эгоистичен.

И я подозреваю, что в какой-то момент – и до какой-то степени – ее ребенок станет моей ношей и моей ответственностью. И при этом в глубине души я верю, что Джози права, что для этого и нужна семья, чтобы помогать и поддерживать друг друга. И я в самом деле хочу, чтобы сестра испытала счастье материнства. И почему я не могу просто согласиться, пожелать ей удачи и порадоваться?

Однажды вечером, когда Харпер уже спит, а мы с Ноланом ложимся, я задаю ему этот вопрос, готовясь к ответу, который мне может не понравиться. Он помалкивает на эту тему – наверное, не хочет говорить мне, что он на стороне сестры.

– Почему я так злюсь на нее? – спрашиваю я.

– Не знаю, – он ополаскивает зубную щетку и стучит ею по краю раковины, – ты же знаешь, что я не понимаю твоих отношений с сестрой.

Я надеваю самую старую, самую уютную и наверняка самую уродливую ночнушку.

– Ты думаешь, я повела себя слишком резко?

Нолан смотрит на меня овечьим взором, пожимает плечами и говорит:

– Да… немножко. Ты на нее набросилась.

Я знаю, что он прав, но ответ мне все равно не нравится.

– Ты разве не видишь, что она просто тебе завидует? – продолжает он.

Я вздыхаю, думая, что так всегда говорит моя мать. Они оба настаивают, что Джози просто завидует.

– Извини, но я на это не куплюсь.

– Ну и ладно. Тогда просто смирись, – он раздевается до трусов.

– Она хочет завести ребенка! – я поднимаю его шмотки с пола гардеробной, где Нолан их постоянно бросает, и кидаю в корзину для белья.

– Нет, просто смирись с ее словами. Посмейся над ней. Во-первых, шансы все равно составляют не больше пятидесяти процентов. В лучшем случае.

– Ты правда так думаешь? – я надеюсь, что он прав, и одновременно мне становится грустно. Быть тетей все-таки повеселее, чем матерью.

– Ну, давай подумаем. Она получила докторскую степень или хотя бы магистерскую, как все время грозилась?

Я качаю головой.

– А помнишь, она хотела переехать в Калифорнию? – Нолан идет в спальню.

– Ну да.

– И не переехала. А еще она каждый месяц платит деньги за аренду и годами говорит, что пора купить себе жилье. Хватит примеров?

Я улыбаюсь и прошу еще один.

– Ладно. Вот Уилл Карлайл. Она же не добилась своего, правда? – спрашивает он, пока мы снимаем с кровати покрывало.

– Нет. Не добилась.

– А вот я своего добился и этому рад, – он подмигивает мне и залезает под одеяло.

Я улыбаюсь и ложусь рядом. Мы оба тянемся выключить лампы на тумбочках. Он быстро целует меня в губы, потом отодвигается и устраивается на своей перьевой подушке. Я сплю на гипоаллергенной.

– Спокойной ночи, Мер, – он поворачивается ко мне спиной.

– Спокойной ночи, Нолан, – хорошо, что сегодня он не хочет секса.

Интересно, он устал от моих отказов? Или просто устал? Надеюсь, последнее. Я пытаюсь вспомнить, когда сама проявляла инициативу, но не могу. Очень давно. Меня мучает чувство вины и тревога, но я убеждаю себя, что это нормально.

– Я тебя люблю, – добавляю я.

– И я тебя, – приглушенно отвечает он.

Через несколько минут он уже дышит глубоко и спокойно. Нолан заснул. Интересно, когда он начнет храпеть? И придется ли мне уходить в гостевую спальню? И тут я снова думаю о Джози. Она правда мне завидует?

Несколько секунд я ее жалею, а потом напоминаю себе, что Джози сделала свой выбор и сама пошла по пути саморазрушения. Она могла бы слушать храп Уилла или любого другого из своих парней, но она решила, что с Гейбом веселее.

И тут меня осеняет: я понимаю, что меня так расстроило в тот вечер у Джози. Я вдруг вижу, что это не из-за ее решения как такового и не из-за тягот жизни матери-одиночки. Дело в самой Джози.

Она постоянно делает только то, что хочет, когда хочет, как хочет. Моя сестра важнее всего, точка. И может быть, по этой причине завидую как раз я.

На следующий день мы с Ноланом везем Харпер на празднование четвертого дня рождения Айлы Грэм. Айла – лучшая подруга Харпер. Точнее, конечно, ее мать Эллен – моя лучшая подруга (хотя Нолан и Энди, отец Айлы, тоже очень близки. Именно поэтому Нолан приезжает на розовую вечеринку в розовой клетчатой рубашке). Мы приходим довольно рано, как и просила Эллен, и долго-долго идем по извилистой дорожке, ведущей к дому Грэмов в Брукхейвене. Нолан звонит в дверь. Эллен перепрограммировала звонок, чтобы он звучал не так предсказуемо. А я просто открываю дверь и прохожу через весь дом на задний двор.

– Вау, – тихо говорю я, оценивая розовую страну чудес.

Связки розовых шариков трепещут на ветру. Длинный низкий стол накрыт скатертью в розовый горошек, украшен розовыми гортензиями и уставлен серебром и хрусталем. Вся еда тоже имеет разные оттенки розового. Бейглы с клубничным крем-чизом, сэндвичи с вареньем, нарезанные сердечками, клубничный йогурт в фарфоровых мисочках, кубики арбуза, малина, даже крутые яйца выкрашены в розовый. Эллен далеко до Марты Стюарт, так что я догадываюсь, что ее свекровь здесь, еще до того, как она выходит на крыльцо с кувшином розового лимонада.

– Очень красиво, – я обнимаю их обеих.

– Это все Стелла, – Эллен указывает на свекровь.

В коризнке у задней двери лежат подарочки для приглашенных – мешочки из розового тюля с розовыми конфетами и розовым пластилином.

– Было весело, – скромно говорит Стелла, а мне становится стыдно за день рождения Харпер. Мы устраивали праздник в стиле фермы, и у нас были шелудивый пони, злобные козы и довольно бессмысленная стайка тусклых куриц.

Харпер бежит обниматься с Айлой. Обе одеты в розовые пачки. Энди протягивает Нолану бутылку пива, и они уходят в дом, посмотреть вторую половину матча Теннесси-Джорджия.

– Твое платье тоже она покупала? – спрашиваю я, когда Стелла уходит.

– Почти, – смеется Эллен, – я его у Марго взяла поносить.

Марго – ее невестка.

– По-моему, я тебя никогда в розовом не видела, – я вспоминаю, как познакомилась с Эллен.

Это случилось вскоре после моего возвращения в Атланту. Я стояла за ней в длинной очереди на почте и оценивала ее наряд, как всегда делают женщины. На ней были вытертые голубые джинсы с отворотами, порванные на одном колене, сандалии-гладиаторы, оливково-зеленая льняная туника и несколько ожерелий из кожи и бусин. Она выглядела очень круто и непринужденно. В Нью-Йорке она бы не выделялась из толпы, но в Бакхеде, среди ярких нарядов от Тори Берч, Лилли Пулитцер и Лулулемон, производила впечатление.

Тогда я посмотрела на ее посылку и увидела знакомый адрес – дом, в котором я жила в Нью-Йорке. 22° C. Тремя этажами ниже моей квартиры, 25° C. Я не имею привычки разговаривать с незнакомыми людьми, но совпадение меня удивило. Я тронула ее за плечо и сказала:

– Не хочу быть назойливой, но… ваша посылка. Я раньше жила в этом доме. В квартире 25° С.

Она просияла и сразу стала очень хорошенькой.

– Шутите? Там живет мой друг Джулиан. Вы с ним знакомы?

– Нет, – я улыбнулась в ответ, – но мир, конечно, тесен.

– Выходит, вы из Нью-Йорка? – спросила она.

Я сказала, что родом из Атланты, но несколько лет прожила в Нью-Йорке.

– Я по нему скучаю, – добавила она.

– И я. Я сама там несколько лет прожила. Почему вы вернулись? Работа?

– Работа мужа, – мы только что поженились, и слово «муж» все еще казалось мне странным.

– Та ж фигня.

Потом сказала, что ее зовут Эллен Грэм, я тоже назвалась, и мы поболтали, стоя в очереди. Я узнала, что она фотограф-портретист, родилась в Питтсбурге, вышла замуж за юриста… И сама тоже вывалила всю свою биографию.

Она подождала, пока я закончу, и по дороге на парковку вынула из сумки маленькую квадратную визитку и предложила как-нибудь выпить кофе. Или, может, поужинать вместе с мужьями.

– Отличная идея, – сказала я, предчувствуя новую дружбу. С возрастом это случалось со мной все реже.

Через пару недель я позвонила Эллен, и мы вчетвером отправились в «Леон», ресторан в Декейтере. Вечер прошел отлично, настоящее двойное свидание. Нолан и Энди оба учились в Ловетт-скул (правда, Энди был на пару лет старше), оба работали в семейном бизнесе, оба женились на совсем непохожих на них женщинах, оба познакомились с женами благодаря брату или сестре (Марго, сестра Энди, была лучшей подругой Эллен).

Рассказывая нашу историю, Нолан упомянул Дэниела, и я поняла, что Энди свел всю картину воедино и ассоциировал мою девичью фамилию с выпускником Ловетт-скул, который поступил в Йель, а потом погиб в аварии под Рождество.

Он серьезно спросил у меня:

– Дэниел Гарланд – ваш брат?

– Да, – сказала я и быстро объяснила Эллен, в чем дело, – мой брат погиб в аварии.

Энди пробормотал, что ему жаль, смотря при этом в стол, как обычно делают все люди. А вот Эллен посмотрела мне прямо в глаза, взяла за руку и сказала то же самое совсем другим тоном.

– Спасибо, – я почувствовала, что мы с ней очень похожи, еще до того, как она сказала, что тоже пережила в юности страшное горе. Ее мать умерла от рака.

– Это, конечно, другое, – быстро добавила она, – братья и сестры должны быть рядом с нами всю жизнь.

– Да, конечно… мои соболезнования, – сказала я.

Смерть родителей принять проще, чем смерть брата. Возможно, потому, что она соответствует естественному порядку вещей. Но я все равно не могла представить жизни без мамы. И уж тем более не могла вообразить, что бы было, если бы она умерла в моем детстве.

Я помню, что думала, что жизнь в любом случае печальна.

– Как твоя семья это пережила? – спросила Эллен. – Вы… сплотились?

Она все понимала, и вскоре я уже исповедовалась ей, пока мужчины говорили о гольфе, путешествиях и работе. Я рассказала о Джози, что она совсем отбилась от рук, отказывается говорить о Дэниеле и считает мое желание вовлечь ее в разговор нездоровым. Спросила Эллен, есть ли у нее братья или сестры. Она сказала, что есть, старшая сестра Сюзанна. Что они очень разные, но все равно очень близки.

– Она моя настоящая подруга.

Я никак не могла сказать такого о Джози, и мне стало грустно. Я хотела бы, чтобы у нас с сестрой были близкие отношения, но не могла даже представить этого.

– А смерть мамы вас сблизила?

– Да, – она кивнула, – но мы всегда были близки. А вот отец больше похож на твою сестру. Он редко говорит про маму. Забавно, как по-разному все горюют. До чего это нерационально.

Я кивнула, думая, что это очень верно. В группе поддержки, куда я недолго ходила вместе с мамой, говорили: «Горе – это тайна, которую надо пережить, а не проблема, которую надо решить». Наш куратор – ее девятилетнюю дочь убили – написала эти слова на доске. Возможно, она была права. Но мне казалось, что разговоры и попытки решить что-то были единственным способом справиться с горем. Единственной надеждой на исцеление. Я сказала это Эллен, и она быстро согласилась.

– Да, конечно. Но мой отец и твоя сестра, наверное, смотрят на это по-другому. И это очень тяжело, когда любимые люди по-другому воспринимают мир. Мне кажется, что пары чаще остаются вместе, если они переживают горе одинаково.

Я кивнула, а потом рассказала о разводе своих родителей. Я всегда была уверена, что причиной стала смерть Дэниела. Мама говорила, что дело в папином пьянстве, но пьянство было просто реакцией на горе. Другими словами, все сводилось к Дэниелу, так или иначе.

По дороге домой я сказала Нолану, что наверняка подружусь с Эллен. И действительно, за следующие несколько месяцев мы стали очень близки. Часто куда-то ходили, постоянно переписывались, болтали по телефону почти каждый день (раньше я этого почти не делала). Джози утверждала, что я запала на Эллен, и это меня бесило. В основном потому, что опошляло наши отношения. Я постоянно рассказывала Джози, что мне нравится в Эллен. Эллен обожала свою работу и была крутым профессионалом. Я часами разглядывала ее фотографии – обычные люди на них получались похожими на знаменитостей, а знаменитости – на самых обычных людей.

Эллен обладала оригинальным вкусом, но никогда этого не выпячивала. В результате она часто совершала поступки, которые людям со стороны показались бы необычными. Например, одна ее собака была из приюта, а вторая оказалась самым красивым и породистым золотистым ретривером в мире. В душе Эллен была хиппи, но вышла замуж за представителя атлантской аристократии в четвертом поколении. Она водила битую «тойоту», облепленную стикерами, а дом украшала антиквариатом. Мне очень нравилась ее откровенность, она легко признавала свои недостатки и проблемы своего брака, а ведь многие люди не способны признаться даже, что у них выдался плохой день.

Как-то так получилось, что мы с Эллен забеременели практически одновременно. Айла и Харпер родились с разницей в пять недель. Опыт родительства сблизил нас еще сильнее, и наших мужей тоже. Мы выбрали друг друга в качестве крестных. Джози, конечно, очень разозлилась.

– То есть если вы с Ноланом умрете, Харпер достанется им? – спросила она, баюкая нашу двухмесячную дочь. Вид у Джози был дикий. – Людям, которых вы знаете пару лет? Не родной сестре.

– Ради бога, Джози. Всем известно, что крестные и опекуны – это разные люди, – я попыталась не думать о мрачных обстоятельствах, которых было полно и в моей жизни, и в жизни Нолана, – это просто… почетная должность.

– То есть твоей сестре она не положена?

– Ты тетя Харпер! Это важнее, чем крестная. А Эллен выбрала меня, а не свою сестру. И не сестру Энди. И они обе не сходят с ума, – честно говоря, тут я соврала. Сестра Эллен действительно не возражала, но вот сестра Энди тоже немного злилась.

– То есть, если ты умрешь, Харпер заберу я? – уперлась Джози.

– Джози! – я тихонько указала на маму.

– И что? Все нужно решить заранее, – Джози готова была сколько угодно разговаривать о жизни и смерти, если это было нужно ей.

– Мы с Ноланом еще не составили завещание, – я подумала, что решать нам придется многое, но одно ясно сразу. Джози не будет опекуном Харпер.

– Она мне нужна, – заявила Джози, как будто это все меняло. Она всегда так думала. Хочешь ребенка – получаешь ребенка.

Когда началось чаепитие, я посвящаю Эллен в последние планы Джози.

– Как интересно, – она выглядит заинтригованной.

Хотя она всегда относилась к моей сестре очень дипломатично, этот ответ меня удивляет.

– Интересно? Тебе не кажется, что это бред?

– Это не худшее, что я слышала в жизни.

– Джози в качестве матери-одиночки?

– Она неплохо ладит с Харпер.

– Да, часов по пять-шесть подряд. Мы обе знаем, что суть материнства не в этом.

– Да. Но она же не совсем одна. У нее есть ты и Нолан. И твои родители. И Гейб.

– Друзья никогда не помогают с детьми, – говорю я, – так, могут посидеть разок-другой.

– Может быть. А вот семья помогает.

Я смотрю на Эллен, еще раз напоминая себе о разнице нашего отношения к сестрам. Она по-настоящему любит Сюзанну. Сюзанна ей нравится. Меня это всегда удивляло.

– У ребенка будешь ты, – подчеркивает Эллен.

– Но я не хочу второго ребенка! – говорю я. И именно в этот момент мимо нас проходит Нолан.

Он грустно смотрит на меня, берет еще пиво и уходит.

– Черт, – шепчу я, – Нолан меня слышал.

– А он что, не в курсе? – удивляется Эллен.

С ней мы этот момент уже несколько раз обсуждали.

– Ну, не настолько прямо…

В этом еще одна разница между нашими мирами. Эллен и Энди общаются откровенно, и даже ходят к семейному терапевту. Не потому, что у них серьезные проблемы (хотя до появления Айлы у них был непростой период), а потому, что они не хотят проблем в будущем. Их брак неидеален, но он очень прочен. Ему можно позавидовать, как и ее отношениям с сестрой. Или даже больше.

– Ты точно уверена, что не хочешь второго? Тедди такой чудесный, – Эллен имеет в виду своего двухлетнего сына, которого Стелла только что унесла в дом поспать.

– Уверена, – я смотрю на Нолана через стеклянную дверь. – И потом, а что если у меня родится еще одна девочка?

Эллен понимает, о чем я.

– Обычно сестры неплохо ладят.

– Нет. Обычно нет. По крайней мере, не так, как вы.

– У тебя может родиться мальчик, – Эллен убирает свои темные волосы в пучок, – мальчики любят мам. А если и у тебя, и у Джози будут мальчики? Они будут братьями. А отношения между братьями всегда хорошие.

– Но я правда не хочу второго ребенка, – я пытаюсь не повышать голос, – и между мной и Джози все всегда будет плохо.

– Вырубилась, – говорит Нолан вечером в гостиной, пока я пытаюсь справиться с ежевечерним бардаком.

Он только что отнес Харпер в постель – она заснула в кресле, смотря «Холодное сердце».

– Играла на солнце, вымоталась, – я кидаю игрушки в проволочные корзинки. Лего в одну, мягкие игрушки в другую, книги в третью, кукол в четвертую, всякую хрень в пятую.

– А я пил пиво на солнце и тоже вымотался, – Нолан зевает, поднимает с пола розового слона-перчатку и сует в него руку.

С тех пор как он ходил вместе с Харпер на мастер-класс в кукольный театр, он постоянно изображает Джима Хенсона.

– Ты пропустил звонок, – смеюсь я.

Лицо Нолана не меняется, губы не двигаются, но слон вдруг начинает казаться встревоженным.

– Никогда не поздно перезвонить, – сообщает слон.

– Ты очень умный слон, – отзываюсь я, думая, что к моей жизни это тоже применимо.

Я плюхаюсь на диван и кладу ноги на кофейный столик.

Нолан смотрит на меня, потом снимает с руки слона и кидает в корзину для книг. Я не поправляю его, но он замечает мое лицо и говорит:

– Знаю, не та корзинка. Сейчас поправлю.

– Да ладно, – я думаю, что «золофт», может быть, даже работает.

Шесть месяцев назад я не смогла бы промолчать. И вообще наверняка сидела бы на полу и сортировала бы игрушки по размеру и цвету. Или даже заказывала в интернете еще парочку корзин.

Нолан садится рядом со мной, кладет руки на колени. Я вспоминаю его недавний обиженный комментарий о том, что я «никогда не инициирую физический контакт». Тянусь к нему и беру его за руку. Костяшки у него немного распухли, а средний палец согнут из-за нескольких старых травм. Все равно мне нравятся его руки. Они большие и сильные. И напоминают, сколько всего он умеет. Настоящий мужчина. Я заношу это в список «того, что мне нравится в муже». Список этот я держу в памяти постоянно.

– Ну, – говорит он, – ты правда думаешь то, что сказала сегодня?

Я непонимающе смотрю на него, хотя прекрасно знаю, что он имеет в виду.

– Ты не хочешь второго ребенка? Я слышал, ты обсуждала это с Эллен.

– Не знаю, – мне сложно об этом говорить, но я стараюсь быть повеселее.

Старая испытанная стратегия, позволяющая избежать серьезного разговора о планировании семьи, нашем браке или о сексе. После нескольких бутылок пива Нолан часто задает такие вопросы. Я не знаю, заставляет ли его пиво размышлять о жизни или просто развязывает язык, но после выпивки разговоры по душам практически неизбежны.

– Ты говорила довольно… решительно, – он хмурится, а потом сам предлагает мне выход: – Ты просто была в плохом настроении?

– Ну да, – я пожимаю плечами.

– Мы можем это обсудить? Второго ребенка? – осторожно спрашивает он.

– Ну да. Начинай.

– Ладно, – Нолан вздыхает, поворачивает голову налево, потом направо. При этом раздается хруст.

Я вздрагиваю.

– Не делай так, это вредно, – на самом деле меня просто раздражает звук.

Нолан громко вздыхает и говорит:

– Я думал… о нас. У нас есть Харпер, и она чудесная… И если больше детей не будет, я это приму. Но мне не кажется, что у нас полная семья. Я хочу еще ребенка. Или двух. Или трех.

– Еще трех? – перебиваю я. – Ты хочешь четверых?

– Да, – он скидывает кожаные шлепанцы и тянется ко мне ногой.

– Мне кажется, что большая семья – это очень круто. Я всегда хотел брата или сестру. До сих пор хочу. Один ребенок – это слишком большая ответственность. Семейный бизнес… Родители стареют… И вообще, одному грустно и одиноко.

– Харпер так не кажется, – отвечаю я, – она ни разу не просила братика или сестричку. По-моему, ей нравится, что ей достается все внимание.

– Но это само по себе проблема. Ты же говоришь, что мы ее балуем. Еще один ребенок все исправит. У единственных детей всегда проблемы.

– У тебя их нет, – возражаю я, – ты совершенно нормальный.

Я замечаю свой тон. Нолан тоже замечает.

– Ты так говоришь, как будто это плохо.

– Нет, – отвечаю я, хотя знаю, что он прав. И что я иногда считаю нормальность скучной.

Почему я считаю своего мужа скучным, хотя он душа любой вечеринки? Другие всегда смеются над его шутками, особенно женщины.

– Ну, учитывая все за и против… я просто хочу еще одного ребенка. Я имею в виду… Господи… – он замолкает, и я в ужасе смотрю на него.

– Не говори так.

– Хорошо, – соглашается он. Выходит, он и правда хотел предложить завести второго ребенка на случай смерти Харпер. – Но ты же понимаешь, о чем я.

– Нет. Не понимаю. Это не причина рожать детей.

– А что тогда причина? – совершает он тактический маневр.

– Желание.

– Точно, – говорит он. – Я хочу ребенка.

Я киваю, потому что Нолан говорит об этом уже года два, если не три. По-моему, первый раз, когда он это предложил, я еще кормила Харпер, и еле удержалась от того, чтобы кинуть бутылочку со сцеженным молоком ему в голову.

– Хорошо.

– А ты что думаешь? То, что сказала Эллен? Или нет?

Я сглатываю, закидываю голову, смотрю на потолок и закрываю глаза.

– Я не знаю, Нолан. Прямо сейчас я не хочу второго…

– Но Харпер четыре.

– Я знаю, сколько ей лет, – кричу я, – но я не готова!

– Хорошо. Когда-нибудь ты будешь готова?

– Не знаю. Может быть, и нет, – я открываю глаза, смотрю на него и заставляю себя сказать правду. – Наверное, нет. Нет.

Он выглядит очень обиженным, и я вдруг начинаю ненавидеть себя за то, что я только что сказала своему любящему мужу и отличному отцу. И еще сильнее за то, чего я не сказала.

– Ладно, – Нолан отпускает мою руку, сводит колени и быстро встает, – спасибо.

– За что? – тихо спрашиваю я.

– За то, что ты рассказала это мне второму, сразу после Эллен.

Он подходит к моим корзинкам, вынимает розового слона и кидает его в правильную ячейку.

Глава одиннадцатая. Джози

Вечером вторника я снова еду в школу на ежегодный день открытых дверей. В этот вечер родители встречаются с учителями своих детей, ходят по классам и слушают рассказ о программе.

После этого всех загоняют в аудиторию, где директор и еще парочка администраторов произносят речь о том, как прекрасна наша школа. Их цель – убедить родителей, которые и так платят тысячи за обучение, достать чековые книжки и пожертвовать еще пару баксов.

Я ненавижу общение с родителями, которое сегодня неизбежно. Это самая худшая часть моей работы. В этом году все, по понятным причинам, еще хуже, чем обычно, и, заезжая на парковку, я чувствую, что вырублюсь или меня просто стошнит от нервов. Я снова увижу Уилла. На улице очень жарко и влажно, и легче мне не делается. Как и оттого, что я сорок восемь часов ничего не ела, чтобы втиснуться в платье шестого размера, купленное специально для этого вечера.

Я паркуюсь, отстегиваю ремень и сижу под кондиционером, собираясь позвонить Гейбу и получить финальную дозу моральной поддержки. Он не отвечает, и я подавляю желание позвонить Мередит. С тех пор, как она убежала из моего дома, мы не общались. Я решила не начинать первой.

Я смотрюсь в зеркало заднего вида и остаюсь вполне довольна увиденным. Надеюсь, прыщей у меня нет, что странно, учитывая весь стресс этой недели. Я подкрашиваю губы и глаза, и тут Сидни Свонсон, другая учительница первого класса и моя лучшая подруга среди коллег, ставит машину рядом и корчит гримасу. Сидни – одна из самых веселых и солнечных женщин, которых я знаю. А между прочим, ей тридцать девять, и у нее тоже нет отношений. Еще она ростом сто восемьдесят сантиметров без каблуков, и это сильно сужает возможность выбора: она считает, что мужчина должен быть выше, даже когда она на каблуках.

Мы выходим из одинаковых «джетт» (мы купили их в одном салоне и в один день, потому что была скидка), она оглядывает меня и присвистывает.

– Ничего себе! Да Уилл сожрет собственное сердце! – кричит она слишком громко, да еще и с техасским акцентом.

Все в Сидни немного слишком – глаза, губы, завитые волосы, увеличенная грудь, резкий характер. Обычно мне все это нравится, но порой, вот как сейчас, мне хочется, чтобы она вела себя потише.

Я шикаю и нервно оглядываюсь.

– Расслабься, детка, – говорит она, – все будет хорошо.

Я говорю, что сейчас упаду в обморок.

– Ну да… выглядишь не очень.

– Не очень? Ну, круто.

Сидни хватает меня за руку и поворачивает к себе. Мимо нас проходит новый дирижер хора – мы еще не решили, будем ли его любить.

– Вот что. Слушай меня, – теперь она наконец говорит тихо, – выглядишь невероятно. Очень стройная.

Я благодарю ее, прекрасно зная, что она не имеет в виду настоящую стройность, просто говорит, что я стройнее, чем обычно. Ну и что.

Она продолжает:

– Сколько килограммов ты сбросила с пятницы?

– Почти три. И завтра они все вернутся, – я надеваю свои «рэй-баны», хотя мы стоим в тени, всего в нескольких шагах от входа, – и еще парочка дополнительных.

– Про завтра будем думать завтра, – в этом заключается вся ее жизненная философия.

Мы входим в здание и машем полудюжине коллег.

– Правда, Джози, платье страшно крутое.

Я вдруг беспокоюсь, подходит ли «страшно крутое» платье для дня открытых дверей, и тихонько спрашиваю, не слишком ли оно короткое.

– Ну, играть в нем в классики, пожалуй, не стоит, – смеется Сидни. – Но жена Уилла наверняка заревнует.

– Вообще-то мне это не нужно, Сидни, – к тому же я прекрасно знаю, что это невозможно. У Андреа не только есть Уилл и двое детей от него. Она при этом красивее меня, моложе и худее. Тройная победа. Я успокаиваю себя тем, что я, наверное, умнее, или веселее, или милее.

– А напомни, что тебе нужно?

– Не знаю… Хочу, наверное, чтобы он заскучал… затосковал по прошлому, – шепчу я, пока мы огибаем угол и видим в коридоре толпу хорошо одетых родителей. Кто-то болтает, а кто-то старательно заполняет бирки с именем на стойке регистрации.

– Ты его видишь? – спрашивает она, изучая толпу.

Я качаю головой.

– Может, он растолстел и облысел, – предполагает Сидни, – ищи его толстую и лысую версию.

– Нет, я недавно видела фотографию в «Атлантце». Он точно не толстый и не лысый.

– Блин, плохо.

– Господи, Сидни. Я не знаю, смогу ли я… – голос у меня дрожит. Колени тоже.

Она смотрит на меня с искренним беспокойством, из-за которого мне становится только страшнее.

– Давай, солнце, – она хватает меня за руку, – иди за мной и никому не смотри в глаза.

Я киваю и позволяю ей провести меня через толпу родителей, а потом по лестнице, в крыло первых классов. Когда мы добираемся до безопасного убежища в моем кабинете – напротив ее кабинета, – она закрывает дверь и даже запирает ее.

– Садись, – велит она, надвигаясь на меня, – прямо сюда, на пол.

Я подчиняюсь, плюхаюсь на плетеный коврик и упираюсь лбом в колени.

– Вижу Лондон, вижу Париж… – она невыносима, заставляя меня повторять эту детскую поговорку.

Я могу только слабо простонать в ответ.

– Что ты сегодня ела? – спрашивает она, опускаясь рядом и поглаживая мне спину.

– Капустный сок и черный кофе, – признаюсь я.

– И все? – ужасается Сидни и вытаскивает из своей бездонной сумки энергетический батончик. – Ешь давай. Хотя бы пару кусочков.

– Нет, – отказываюсь я, – лучше я вырублюсь, чем меня вырвет.

– Отличная идея. Ты будешь неотразима, – она усмехается, – представь только…

– Сидни! Это не поможет, – капустный сок явно просится на волю.

– Прости. Ты права, – говорит она, – дыши глубже. Вдох носом… выдох ртом…

Она показывает мне, как правильно дышать, и кислород входит в мои легкие и постепенно замедляет пульс.

– Сколько времени? – спрашиваю через пару минут.

– Почти половина седьмого. Они сейчас появятся, – она имеет в виду всех родителей, но я представляю только Уилла и Андреа. С тем же успехом они могли бы быть королевской четой. Уилл и Кейт.

– Ты в порядке?

Я смотрю на нее и киваю:

– Наверное.

– Помни, – говорит Сидни, – она не знает, что у тебя никого нет. И он тоже.

Я снова киваю, думая, как часто мне говорят, что мужчины чувствуют, когда женщина в отчаянии. Но, может быть, это не относится к женатым, которые тебя уже один раз бросили. И вообще, я больше не в отчаянии. У меня есть план, который я уже поведала Сидни.

– Не забывай, что тебе надо продержаться всего-то час, – она протягивает мне руку и помогает подняться.

– Нет, – я качаю головой, – мне надо продержаться еще девять месяцев.

Сидни распахивает глаза, взмахивая густыми накладными ресницами.

– Что? Ты уже беременна? Поэтому тебя тошнит?

– Да нет, дурочка. Я имею в виду учебный год.

– А. Справишься, конечно, – говорит она, – держи голову выше и улыбайся. И вытри помаду с зубов.

Я пальцем стираю помаду и благодарю Сидни. Почему она не моя сестра? Тогда я была бы самой ответственной в семье.

Она оборачивается, показывает мне большой палец и говорит:

– А платье все равно охренительное.

За следующие десять минут мой класс наводняют родители. Они заходят парами, а я старательно дышу, улыбаюсь, пожимаю руки и смотрю на бейджики. Справившись с этим, я ставлю автопилот на светскую беседу. Как будто это вечеринка, только без приглушенного света, коктейлей и музыки.

Здравствуйте! Очень рада познакомиться! Вы мама Люси? Ой, вы так похожи! Лето пролетело в один момент! Я так рада, что начался учебный год!

Появляются последние опоздавшие. Чуть отстающие часы над доской показывают шесть сорок пять. Уилла и Андреа все еще нет, и я начинаю надеяться, что они вообще не придут. Это же возможно. Может, у них были планы. Может, у одного из них неопасная, но заразная и некрасивая болезнь, например конъюнктивит или ветрянка. А может, они поссорились из-за меня. «Ага, надейся», – думаю я, воображая, как они ругаются, уже собравшись выходить. «Ты ее все еще любишь!» – «Нет, клянусь!» – «Зачем тогда ты так надушился?»

Так или иначе, пора начинать. Я нервно одергиваю платье, откашливаюсь и здороваюсь. Улыбка замирает на лице. В классе неожиданно становится тихо. Все ведут себя прилично. Это такой рефлекс, который есть у всех, кто снова оказывается за партой. Сколько бы лет им ни было.

– Добро пожаловать! – говорю я неестественно высоким голосом, как глава женского клуба, только что опрокинувшая банку «Ред Булла».

Я сглатываю и изо всех сил стараюсь понизить голос на октаву и опустить брови.

– Спасибо, что пришли, – на этот раз получается почти нормально.

Я смотрю на дверь, молясь, чтобы она не открылась, и двигаюсь дальше по сценарию.

Прошло всего несколько недель, но я уже уверена, что у нас собралась отличная группа. Я с огромным удовольствием познакомилась с вашими детьми и очень рада встретиться с вами. Сегодня вечером я расскажу вам о программе на этот год. Мы планируем изучать чтение, арифметику и некоторые специальные предметы, включая естествознание и обществоведение. Осмотрите класс, посмотрите на шкафчик своего ребенка. Можете оставить ему или ей записочку на завтра. И конечно, задавайте любые вопросы. Помните, что, как я всегда говорю вашим детям, глупых вопросов не бывает. Моя дверь всегда открыта.

И пока я говорю голосом Чарли Брауна, это и происходит.

Распахивается дверь, и в класс входят Уилл и Андреа. Все поворачиваются посмотреть на опоздавших, а я с удивлением замечаю, что идеальная пара не только опоздала, но еще и смущена и тяжело дышит. По крайней мере, она – смотреть на Уилла я не осмеливаюсь.

Андреа все еще красива, но, к моему облегчению, совсем не так идеальна, как мне помнится по встрече в магазине. Она набрала несколько килограммов, и ее волосы явно нуждаются в покраске – у корней золотых волос видна тускло-коричневая полоса с седыми нитями. А ее желто-оранжевая блузка промокла под мышками от пота. Рискованно надевать шелк в такой жаркий день. Она виновато смотрит мне в глаза и шепчет:

– Простите, мы опоздали.

Я машу ей рукой и снисходительно улыбаюсь, как ребенку, который намочил штанишки (в первом классе это все еще порой случается).

– Все в порядке, – говорю я, чувствуя, как бьется у меня сердце.

Внезапно из жалкой, брошенной бывшей я становлюсь уравновешенным, пунктуальным и снисходительным преподавателем.

Через час, закончив утомительную показуху, я объявляю, что все, у кого нет вопросов, могут идти в большой зал. После массового исхода остается всего две пары родителей: 1. Эддельманы, которые задали примерно шестьдесят процентов всех вопросов сегодня. Большинство вопросов касается только их ребенка, Мики, у которой, как мы выяснили, аллергия на орехи, аллергия на латекс, орнитофобия и склонность к носовым кровотечениям; 2. Уилл и Андреа.

Я делаю глубокий вдох и обращаюсь к Эддельманам, которые немедленно произносят трехминутный монолог о шприце с адреналином, который Мика носит с собой. Краем глаза я вижу, как Уилл и Андреа изучают шкафчик Эди. Я серьезно киваю, уверяя Эддельманов, что я привыкла иметь дело с опасными для жизни аллергиями и что родители обязательно откажутся от орехов в классе.

– Мы очень, очень осторожны, – говорю я, понимая их беспокойство, – поверьте, Мика в полной безопасности.

Эддельманы наконец успокаиваются, благодарят меня и уходят, оставляя в классе только Уилла и Андреа. Сердце у меня бьется где-то в горле.

– Привет, – я изо всех сил улыбаюсь и смотрю только на Андреа и седину в ее волосах.

У меня седины пока нет. Очко в мою пользу.

– Здравствуйте, Джози. Хотела с вами познакомиться. Я Андреа, – говорит она, улыбается и хочет пожать мне руку. И тут же передумывает, потому что руки у нее такие же влажные, как и у меня.

Я делаю вдох и говорю, что тоже очень рада познакомиться. В этот момент я понимаю, что нельзя больше отворачиваться от Уилла, и заставляю себя посмотреть ему в глаза. В груди делается больно. Он все так же идеален. Даже лучше.

– Привет, Уилл, – говорю я, – рада тебя видеть.

– Привет, Джози, – говорит он.

Я опускаю глаза и вижу, что на сине-зеленой клетчатой рубашке от «Вайнярд вайнс» расстегнуты две пуговицы. И тут же вспоминаю, какие мягкие у него волосы на груди, и как они щекотали мне кожу, когда мы занимались любовью.

– Давно не виделись, – я перевожу взгляд на логотип с китом на рубашке.

– Да, – кивает он, – как поживает твоя семья?

– Неплохо. Родители… в разводе, – я колеблюсь, – но оба счастливы. Мередит вышла замуж за Нолана и родила дочь.

Уилл кивает и говорит, что слышал об этом. Хорошо, что он не стал делать вид, будто ни разу не вспомнил обо мне за все эти годы и ничего не знает о моей жизни.

Он смотрит на Андреа и быстро объясняет:

– Нолан был лучшим другом брата Джози.

Она кивает, явно прекрасно понимая, о ком идет речь. Я одновременно тронута и встревожена. С одной стороны, как он вообще посмел рассказывать ей о моем брате, с которым даже никогда не встречался. И все-таки я чувствую, что мне было бы неприятнее, если бы Андреа вообще не слышала о Дэниеле.

– Круто, что они поженились, – Уилл переминается с ноги на ногу.

Возможно, ему приходит в голову, что выражение он выбрал так себе. Правда круто, когда два человека сходятся из-за страшной трагедии? По-моему, круто было бы, если бы Дэниел остался жив. Но он мертв.

Я решаю смилостивиться над Уиллом и быстро соглашаюсь. Я не хочу больше говорить о браке сестры и смерти брата.

На случай, если это неясно, я делаю самое невыразительное лицо. Это сложно, когда тебя раздирают эмоции, но хоть чему-то я научилась за эти годы. Во время последней ссоры Уилл назвал меня бесчувственной, и в результате я полностью замкнулась в себе.

– Мы просто хотели поздороваться, – говорит Андреа, – иначе было бы неудобно… учитывая ваше и Уилла прошлое, – она тщательно выбирает слова, – глупо не замечать очевидного.

– Да. Спасибо, – бормочу я, удивленная тем, что она оказалась милой, вежливой и даже, наверное, доброй.

– На самом деле, – продолжает Андреа, – мы даже обрадовались, когда узнали, в каком классе наша дочь. Мы слышали, что вы лучшая учительница в параллели.

– Все учителя первых классов великолепны. Но я тоже рада была узнать, что Эди в моем классе, – выходит даже не слишком похоже на ложь, потому что именно Эди заставила меня принять важное решение.

– Вы ей очень нравитесь. Она постоянно о вас говорит.

Я не готова в это поверить, но Уилл согласно кивает.

– Да. Мы слышали о твоем парне, который живет в Африке, – я достаточно хорошо знаю Уилла, чтобы различить в его голосе скептицизм. Он явно не верит в эту историю.

Я решаю, что Джек мне больше не нужен, машу рукой и говорю:

– О Джеке… Мы расстались. Вчера вечером. Ну, у него в Африке было утро, конечно.

– Ой, – искренне говорит Андреа, – очень жаль.

– Отношения на расстоянии… Это было неизбежно… Думаю, мы сможем остаться друзьями, – бормочу я, пытаясь придумать что-нибудь правдоподобное.

Андреа кивает.

– Да. Всегда приятно остаться друзьями, – она неловко смотрит на Уилла.

– Или нет, – радостно говорю я, бросая ей спасательный круг.

– Или нет, – эхом отзывается Уилл и нервно усмехается.

После встречи с Уиллом я еще несколько дней мучаюсь и жалею себя. Но потом я напоминаю себе, что важнее всего для меня материнство. Как только у меня будет ребенок, мне уже не захочется ничего менять в своем прошлом и жалеть об Уилле, потому что именно эта последовательность действий привела меня к появлению малыша. Мне просто нужно двигаться вперед.

Поэтому вечером пятницы я возвращаюсь к своим исследованиям и читаю надежный сайт доноров спермы. Я еще не ввела данные своей кредитки и не заплатила за доступ к полной базе данных. Просто хочу, так сказать, прогуляться по берегу. Читая, я задумываюсь о других женщинах, оказавшихся в той же ситуации. И о семьях, которые вынуждены обращаться к донорам, потому что у мужа плохая сперма. Это помогает мне понять, что я не одна в этой лодке. И я решаю делать по одному шагу за раз.

– Цвет глаз важен? – спрашиваю я у Гейба, пролистывая меню генетических вариантов.

– Не знаю. Для тебя важен? – он зевает.

Он валяется на диване, положив ноги на гору подушек.

– Ну, мне больше нравятся парни с карими глазами. Но я же не буду с ним встречаться. И лучше бы у моего ребенка были такие же глаза, как у меня.

– Нарцисс.

– Ничего я не нарцисс. Я имею в виду, что при прочих равных хорошо бы было, если бы она походила на меня.

– Она?

– Или он. Я почему-то представляю девочку, – я встаю налить себе еще кружку кофе из кофейника, который приготовила утром, и даю себе слово с завтрашнего дня сократить потребление кофеина.

Сажусь за кухонный стол, отмечаю голубые глаза и сообщаю об этом Гейбу.

– Итак, до чего мы пока дошли. Европейская раса, темные волосы, голубые глаза, смуглая кожа…

– А почему не светлая?

– Потому что так ниже шанс обгореть и заболеть раком кожи.

– Ладно, – Гейб потягивается, – берем.

– Дальше. Национальная принадлежность, – я пролистываю разные страны и отмечаю все европейские, от Австрии и Бельгии до Франции и Шотландии, комментируя свой выбор для Гейба.

– А как же тот бразилец, с которым ты встречалась? Ты же хотела от него как бы случайно забеременеть.

– Это была шутка. Но он, конечно, был хорош, – я отмечаю и Бразилию. – И еще, пожалуй, возьмем коренных американцев, ливанцев и израильтян.

– Этих-то почему? – удивляется Гейб.

– Потому что в тебе есть ливанская кровь, а мне всегда нравилось твое лицо.

– Спасибо, – он встает, потягивается и идет к кухонному столу, по дороге заглядывая мне через плечо.

– А израильтяне просто крутые.

– Наверное, это из-за жизни в зоне военного конфликта, а не из-за генов. В Бакхеде вряд ли сработает, – Гейб садится напротив меня.

– Может. Но все равно отмечу. И мне кажется, что индейская кровь – это прикольно. А тебе?

– Пожалуй, – он читает что-то в телефоне, – только, знаешь ли, голубоглазых коренных американцев не так-то много.

– Согласна, – признаю я, – но ведь они бывают? Рецессивные гены и все такое. Так. Знак зодиака. Как думаешь, это важно?

– Для идиотов – очень, – Гейб знает, что я регулярно читаю гороскоп.

– Ну тебя, Гейб. Ты же обещал давать мне советы.

– А что я делаю? – он наклоняется ко мне и ставит локти на стол. – Советую тебе не быть идиоткой.

Я трясу головой.

– Ну ладно. Только не Водолей. Они ужасно холодные. Независимые, – я думаю об Уилле.

– Ты предпочла бы зависимого донора спермы? А почему тогда ты ищешь анонимного донора, а не используешь кого-то из знакомых?

– Но я же не хочу замкнутого и независимого ребенка.

– Ладно. Но знаки зодиака по наследству точно не передаются. Даже если ты веришь в эту хрень, то знак твоего ребенка зависит от даты рождения.

Я смеюсь.

– Точно. Хорошая идея. Вот за этим ты мне и нужен. Ладно, дальше. Религия… гм. Христианство, пожалуй.

– А как же твои крутые израильские парни? – Гейб поднимает бровь.

– Ладно, – я отмечаю и иудаизм, потом прихожу к выводу, что это не имеет значения, и нажимаю кнопку «все».

– А это как тебе нравится? Любимое домашнее животное.

– Домашнее животное? Серьезно?

– Ага, – я читаю варианты, – собака, кошка, птица, рыба, рептилия.

– Бред, – говорит он, – какая разница? Но если надо выбирать, пиши собаку.

Я киваю, потом вспоминаю Пита и его Конфетку и отмечаю заодно и кошек.

– А если у него аллергия на кошек и собак? – спрашивает Гейб. – И он может держать только рыбку?

– Это как раз причина его не выбирать. Не хочу, чтобы у ребенка были аллергии.

Гейб кивает, потом говорит:

– А ты разве не замечала, что у умных людей аллергии бывают чаще?

– Ты так говоришь потому, что у тебя у самого аллергия! – смеюсь я. – Хотя у Адама Эпштайна была жуткая аллергия на пыльцу, а он был самый умный среди моих парней.

– Ну вот.

– Ладно. Дальше… образование. Законченный колледж, наверное?

– В противовес брошенному?

– Да.

– А вот Стив Джобс и Тед Тернер бросили колледж, – заявляет Гейб. – Их спермы в банке нет?

– Блин, Гейб, сосредоточься. Это же серьезно. Как насчет университета?

– Если только получится исключить юристов.

– Согласна, – я вспоминаю Мередит и большинство ее коллег. – А хобби? – я перечисляю категории, – музыка, спорт, кулинария, ремесла, творчество, технология, время на свежем воздухе.

– Ремесла, конечно.

Я не понимаю, шутит ли он или нет.

– Почему?

– А почему нет?

Я улыбаюсь и пропускаю этот раздел. Думаю вдруг, что весь этот выбор какой-то нелепый и экстравагантный.

– Смотри, – я проматываю экран до нижнего вопроса, – тут написано про «личные цели». Спрашивают доноров, что им важнее всего. Слава?

– Господи, нет.

Я согласно киваю.

– Финансовая стабильность?

– Нет. Риски слишком велики. Тебе же не нужна сперма какого-нибудь ботана?

– Религия и духовность?

– Может. Это один вариант?

Я киваю.

– Ну, я не против духовности, но против религии. Нам же не нужен суровый нетерпимый экстремист.

– Вовсе не все религиозные люди суровые нетерпимые экстремисты.

– Ну да. Но если ты не выберешь этот вариант, вероятность уменьшится.

Я киваю, радуясь, что он наконец-то серьезен.

– Ладно. Как насчет общественной деятельности? Или защиты окружающей среды? Или миленького «помогать людям»?

– Мне нравится. Выбирай все.

– А путешествия?

– Тоже неплохо. Дух приключений.

– Брак и семья?

– Ммм. Нет.

– Почему?

– Потому что если человек хочет жениться, зачем ему становиться донором спермы? Выходит, он не преуспел в достижении своих целей?

Я смеюсь. Вот таков Гейб. Он смешной и проницательный.

– А вот еще «быть счастливым».

Гейб задумывается.

– Звучит как упрощенная версия гедонизма.

– Написано же «счастливым». Не «поиск удовольствий».

– Ну да, ну да. Но в чем цель жизни: быть счастливым или делать других счастливыми?

– А когда ты делаешь счастливыми других, разве это не делает счастливым тебя?

– Не пробовал, – усмехается Гейб.

Я смеюсь.

– Но, в общем, мне нравится. На твоем месте я бы отметил вот эту, путешествия и все про помощь людям.

Я согласно киваю и расставляю флажки.

– Знаешь, Джози, – он трогает меня за плечо.

Это случается так редко, что я всегда немного пугаюсь.

– Да? – я отрываюсь от компьютера.

– Как-то это все бессмысленно, честно говоря.

– Ты о чем? – на самом деле я испытываю такие же чувства, но хочу, чтобы он облек их в слова.

– Не знаю. Каким бы ни был отец, ребенок вовсе не обязательно окажется таким же. Особенно если учесть, что воспитывать его будут по-другому.

Я согласно киваю.

– И ты будешь любить ребенка в любом случае. Мальчика, девочку. Светлокожего любителя рептилий, обожающего работать по дереву. Или кареглазого спортивного… водолея.

– Да, – улыбаюсь я, – выбирать параметры для ребенка довольно странно. Наверное, стоит заплатить побольше и посмотреть эссе и фотографии, – я открываю меню с ценами.

– Давай так и сделаем.

Я достаю из кошелька кредитку и быстро ввожу цифры. Наверное, это преждевременно, особенно если учесть, что я могу выбрать вообще другой банк спермы. Но я боюсь потерять запал и заодно внимание Гейба.

Прежде чем нажать кнопку оплаты, я спрашиваю:

– Ты уверен? Это довольно дорого.

– Да, уверен. По-моему, это будет правильно. Надо же доверять своим инстинктам.

– Ты всегда говоришь, что, когда дело доходит до мужиков, инстинкты подсказывают мне плохое.

– Да, – Гейб улыбается, – я имел в виду инстинкты вообще, а не твои лично. Ладно, давай читать эссе.

Глава двенадцатая. Мередит

Если ты не хочешь заниматься со мной сексом, возможно, мне стоит найти человека, который захочет.

Именно это говорит мне Нолан, когда утром в понедельник я в очередной раз ему отказываю. Именно это я первым делом сообщаю Эми, сев на белый диван в ее офисе в Мидтауне во время нашей ежемесячной встречи. Эти слова крутятся у меня в голове весь день, пока я пишу срочный ответ на ходатайство о предоставлении документов, готовлюсь к слушанию по ходатайству об оставлении иска без рассмотрения и пытаюсь договориться о глобальном решении проблемы моего самого богатого и самого неприятного клиента.

– Он так и сказал? – Эми немного подается вперед.

Видно, что она удивлена. Она редко открыто осуждает Нолана, и каждый раз я получаю от этого удовольствие. Это как будто оправдывает мои собственные чувства.

– Да… вроде как в шутку, – неохотно признаюсь я. – Но ведь сказал?

Эми кивает. На ее лицо возвращается непроницаемая маска.

– А ты что ответила?

– Сказала, пусть ищет, – я откидываюсь на спинку диванчика. – Если он найдет человека, готового заниматься сексом в половину седьмого утра в дождливый понедельник, – вперед.

– Ты так и сказала?

– Ну, более-менее, – отзываюсь я, разглядывая идеальный наряд Эми. Широкие клеши с отворотами, белоснежная блузка на пуговицах и черные туфельки, которые кажутся идеально новыми. Впрочем, у Эми все стильное, изящное и блестящее – одежда, манеры, советы.

– Попытайся в дальнейшем воздержаться от подобных ответов, – говорит Эми. – Даже в шутку.

– Он первый начал.

– Да. Но ты поддержала игру. Может быть, он последует твоему совету.

Я встряхиваю головой:

– Он этого ни за что не сделает.

– Да?

– Точно.

– Мередит, не будь такой наивной, – говорит Эми. – Почти все мужчины… и все люди… могут изменить при определенных обстоятельствах.

Эти уверенные утверждения отличают ее от всех остальных терапевтов. Честно говоря, именно поэтому я к ней и хожу. Она разговаривает со мной, а не просто снисходительно слушает мои рассказы.

– Ты представляешь, насколько легко красивому успешному мужчине вроде Нолана найти партнера для секса? – она постукивает механическим карандашом по блокноту, отбивая ритм риторического вопроса.

Я пожимаю плечами.

– Хорошо. Легко говорить, что тебе все равно, когда ты уверена, что ничего не происходит. А если он правда заведет роман? – она скрещивает ноги. – Что ты подумаешь?

Я вздыхаю и говорю, что не могу представить, что Нолан мне изменит.

– Он далек от идеала, но он мне не врет, – говорю я и думаю, что его недостатки тоже можно описать со словом «не». Он меня не слушает. Не помогает с Харпер. Не кладет свою одежду в корзину для белья.

– И все-таки постарайся, – надавливает она, – представь, как Нолан… проводит время со своими подругами, которые красивее тебя. Поначалу невинно. Просто между ними царит взаимопонимание. Искренняя, платоническая дружба.

– У него нет друзей-женщин, – настаиваю я.

Она скептически смотрит на меня.

– Что? Правда нет.

– Ладно. Тогда пусть коллега. Которую он уважает, и которая ему нравится.

– Честно говоря, не могу представить такого человека, – говорю я и тут вспоминаю Дайану Вест, нашу новую соседку, мать сына-подростка, которая недавно развелась.

Дайана старше меня лет на десять, ей уже за сорок, но у нее фантастическая фигура, она элегантная, стильная, как бывают стильными только люди, выросшие в аристократических семьях. К тому же она сделала впечатляющую карьеру – она ветеринар, специализирующийся на лошадях.

– Хорошо, придумала, – я пытаюсь поиграть в игру, предложенную Эми. – Наша соседка Дайана.

– Отлично, – Эми кивает, – расскажи о ней.

– Она лечит лошадей. И ездит на них. Красивая, уверенная в себе.

– Уютно чувствует себя в собственной шкуре? – спрашивает Эми.

Она часто использует это выражение в качестве своеобразной лакмусовой бумажки, измеряющей уровень счастья.

– Да. Хорошее описание, – я вспоминаю, что Дайана всегда выглядит так, как будто в тесных бриджах ей тоже уютно.

– Прекрасно, – Эми кивает так, точно мы наконец что-то выяснили. Ее гладкие черные волосы качаются вперед, а потом возвращаются на место. – Итак, однажды вечером Диана…

– Дайана, – поправляю я. Мне кажется, что это важно.

– Хорошо. Дайана заходит попросить немного сахара.

Я смеюсь.

– А так еще кто-то делает? Пятидесятые давно кончились.

– Прости за гендерные стереотипы. Особенно учитывая карьеру Дайаны. Ты знаешь, что стать ветеринаром сложнее, чем врачом?

Я закатываю глаза при этой очевидной попытке заставить меня ревновать.

– Ну да, что-то слышала. Продолжай.

– Хорошо. Дайана заходит попросить ненадолго… шуруповерт. У нее сломалась стиральная машина.

– Какой ужас.

– Да. Нолан ищет шуруповерт в гараже и предлагает посмотреть, что происходит.

Я подавляю желание сказать, что у Нолана руки растут отнюдь не из плеч, но Эми продолжает.

– Пока ты сидишь дома с Харпер – и злишься, – Нолан и доктор Вест уходят вдвоем.

– И что? – ухмыляюсь я. – А, постой-ка. Они трахаются прямо на сломанной стиральной машине?

Эми не реагирует.

– Нет. По крайней мере, ты об этом ничего не знаешь. Он просто возвращается через час, починив машину.

– И сделав доброе дело, – вставляю я и перекладываю подушки, подсовывая одну под спину, – ему хорошо, ей хорошо. Все хорошо, что хорошо кончается.

– Да… а еще ты замечаешь у него на зубах следы красного вина. Пино нуар. У нее была открыта бутылка…

– Нолан не пьет красное.

– Хорошо. Значит, ты чувствуешь запах бурбона. Она налила ему стакан во время работы. И себе тоже. Они выпили за починенную машину и закончили свою оживленную дискуссию о породах лошадей.

– Насколько оживленную? – я скорее удивлена, чем ревную.

– Очень оживленную. Его очаровывает ее работа. Она имеет дело с такими огромными животными.

– Это правда, – проговариваюсь я, – он пару раз об этом говорил.

– Вот видишь, – кивает она, – значит, не будет ничего удивительного, если Дайана начнет заезжать постоянно. Просто поздороваться. Когда Нолан бывает дома. Часто при этом тебя не бывает. Как-то вечером она приносит книгу, о которой ему столько говорила. Она обещала, что ему очень понравится. Дайана случайно касается его руки, но видно, что она делает это довольно часто, – Эми наклоняет голову набок и прикусывает нижнюю губу.

– Ладно, ладно, – говорю я, – поняла.

Эми решительно кивает, как будто мы только что совершили глобальный прорыв, но мне все еще кажется, что это было обычное сравнение с другой женщиной.

– Ну да, я не хочу, чтобы муж мне изменял. И что? Кто этого хочет?

– Ну, некоторые хотят.

– Это еще зачем? – спрашиваю я, хотя уверена, что знаю ответ.

– Чтобы все закончилось. Чтобы они могли сделать то же самое и не испытать чувства вины. Чтобы ситуация стала однозначной, и они смогли уйти.

– Ладно. Но я все равно не хочу.

– Не хочешь, чтобы Нолан влюблялся в Дайану Вест? Или не хочешь разводиться?

– Ни того, ни другого, – твердо отвечаю я.

Она кивает, а потом пишет в блокноте одно слово. Я вглядываюсь, но понимаю только, что оно начинается с буквы Р.

– Что ты там пишешь? Развод?

– Нет, «роман».

– Господи боже мой, нет у него никакого романа. Ни с Дайаной, ни с кем-то еще, – возмущаюсь я. Это случается примерно раз за сеанс, и каждый раз Эми радуется. – Почему ты пытаешься меня напугать?

– А ты боишься?

– Нет. Просто никому не хочется, чтобы его обманывали. Никому не нравится быть дураком. Я надеюсь, что у отца моего ребенка хватит совести не обманывать меня. И не заводить никаких интрижек.

Эми перебивает меня, что случается редко.

– Ладно, пусть это будет серьезная эмоциональная связь. Глубокие отношения. Но они никогда не перейдут границы, потому что слишком принципиальны, чтобы изменять. Оба.

– Это тоже больно, – признаю я. – Ты это пытаешься мне сказать?

– Я ничего не пытаюсь тебе сказать, – отвечает Эми, и я вполне ей верю, – я просто хочу, чтобы ты разобралась в собственных чувствах относительно ситуации.

– Ладно. Да, я очень расстроюсь, если Нолан мне изменит, физически или эмоционально, – говорю я, но не удерживаюсь от «но».

– Но что? – лицо Эми безмятежно.

– Но, если он просто попросит развода… не будет изменять… или даже из-за другой женщины… я, наверное, смогу это пережить, – я не могу понять, почему я так уклончиво формулирую.

Напоминаю себе, что Эми на моей стороне. Или, по крайней мере, она нейтральна. Между прочим, она профессиональный хранитель секретов. И не имеет права меня осуждать. Я всегда могу передумать насчет любого ответа.

– То есть ты это переживешь, – говорит Эми, – но ты этого не хочешь.

Я решительно отвечаю, что не хочу.

– А ты когда-нибудь думала о разводе? На что это будет похоже?

Я говорю, что не думала. Что еле успеваю думать о том, как пережить очередной день.

Она смотрит на меня. Она неподвижна, как восковая фигура психотерапевта.

– Но если мы разведемся… наверное, это будет по-дружески. Я не верю, что мы начнем ссориться из-за денег или вещей. Или еще чего-нибудь, – теперь я говорю очень быстро, захлебываясь словами, – вот разве что время с Харпер… Хотя я, наверное, предложу разделить опеку пополам. Это же справедливо. По отношению к нему и Харпер. Он очень хороший отец, а она его любит… Думаю, она выдержит. Хотя мои родители умрут на месте. И его. Мои особенно. И наши друзья будут в шоке. Все считают, что у нас идеальная жизнь. И что нам не хватает только второго ребенка, – я замолкаю. Эми известно о противоречиях касательно второго ребенка.

– Вы что-то выяснили? – спрашивает она.

– Нет. Я пока не готова, – и это заявление кажется мне нелепым, а слово «готова» смешным. Подготовиться можно к отпуску, к собеседованию, к переезду. Можно, пожалуй, подготовиться к родам. Но к беременности? Особенно ко второй? Или нужно просто это сделать? Закрыть глаза и шагнуть, как говорит Нолан?

Как будто прочитав мои мысли, Эми задает тот же самый вопрос, который задал Нолан:

– А ты когда-нибудь будешь готова?

– Не знаю. Может быть. Когда-нибудь.

– Ты поэтому не захотела секса утром?

– Нет, – я качаю головой, – я на таблетках. Я не захотела утром заниматься с ним сексом просто потому, что я не захотела утром заниматься с ним сексом.

– Логично.

– Но, честно говоря, мне не кажется, что так уж ужасно иметь только одного ребенка.

– Конечно нет.

– И в том, чтобы быть единственным ребенком, есть свои плюсы.

– Да, – конечно же, Эми распознает мою дымовую завесу. Я хочу, чтобы она меня одернула, чтобы мы вернулись к основной теме, но она этого не делает, и я разочарована.

– Что ты думаешь? – спрашиваю я, прекрасно понимая, что это не имеет никакого отношения к жизни единственного ребенка.

– Ну ладно, – Эми кивает, и ее стрижка снова подлетает вверх. – Я не знаю, любишь ли ты Нолана.

Этот вопрос, замаскированный под утверждение, настолько прост, что застает меня врасплох. И все же я автоматически отвечаю:

– Конечно. Он прекрасный человек. Хороший отец, – вообще-то мы уже говорили об этом раньше. И об истории наших отношений. И о том, что Нолан был добрым и верным другом Дэниелу. Что он помог мне и моей семье. Что он стал моей семьей.

– Да, – говорит Эми, – я знаю, что ты любишь Нолана и заботишься о нем, как о человеке, партнере и отце твоего ребенка. Но ты его любишь… как женщина?

Я смотрю на Эми, и меня мучает ощущение, которое я многие годы про себя считала чем-то инфантильным. На самом деле при виде Нолана мое сердце не бьется чаще, меня никогда не охватывала похоть, я никогда не таяла, когда наши глаза встречались в переполненной комнате (вообще-то, я даже никогда не смотрю на него в таких комнатах), но ведь это не значит, что я его не люблю или что я не ценю наш брак.

Но в глубине души я прекрасно знаю, о чем она спрашивает, и знаю ответ – с того самого дня на скамейке запасных. Это непреложный факт. Такой же, как смерть Дэниела. Его невозможно изменить, просто пожелав другого. И наконец я решаюсь сказать правду. Я говорю ее психотерапевту, но на самом деле – самой себе.

– Нет, – произношу я вслух. Тихо, но очень решительно, – нет, я не люблю своего мужа.

Глава тринадцатая. Джози

Я никогда не понимала, как именно работает закон Мерфи, но я совершенно уверена, что он применим ко мне. Я наконец сдаюсь и второй раз иду на свидание с Питом, на этот раз в «Бистро Нико», модное французское местечко. На мне те же платье и туфли, что я надевала на день открытых дверей. Разумеется, оказывается, что именно в этом заведении Уилл и Андреа Карлайлы уютненько ужинают стейками. Ничуть не улучшает ситуацию жуткая стрижка Пита и его рубашка с короткими рукавами, вызывающая ассоциации со звонящими в дверь миссионерами. Уилл одет как раз так, как мне нравится, – в джинсы и пиджак без галстука. И на щеках заметна легкая сексуальная щетина.

Хостес проводит нас мимо их столика, я отвожу глаза, молясь, чтобы нас не заметили, но Андреа тут же окликает меня по имени. Пит тащится где-то следом, а я останавливаюсь, изображаю удивление и вскрикиваю:

– Ой, привет!

– Привет, – говорит Андреа, и я замечаю, что она покрасила волосы, убрала седину и снова щеголяет золотыми кудрями, – рада вас видеть.

– Взаимно. Узнали платье? – я нервно усмехаюсь и тут же жалею о своих словах.

Андреа моргает, притворяясь, что не поняла, и мне это нравится, но одновременно бесит. Мне приходится сказать:

– Я позавчера была в нем.

– Ах да. Теперь помню, – она кивает. – Очень красивое платье.

– Спасибо, – я позволяю себе быстро взглянуть на Уилла, который смотрит на меня.

Его темные глаза сияют в свете свечей. Я не различаю выражения его лица, но при виде этой полуулыбки сердце замирает.

– Привет, Джози, – говорит он, а потом переводит взгляд на Пита, который наконец добрался до меня.

Когда Андреа делает то же самое, мне приходится их познакомить.

– Пит, это Андреа и Уилл. Я учу их дочь, – коротко объясняю я.

Пит кивает, улыбается и говорит:

– Очень мило.

– Так что? – Андреа притворяется моей подружкой. – У вас свидание?

Я говорю «нет», а Пит говорит «да».

Андреа вздрагивает и улыбается одновременно.

– Простите, это не мое дело.

– Совсем не твое, – бормочет Уилл в бокал с вином.

Нельзя сказать, что он груб с женой, но явно исподволь ее отчитывает, демонстрируя собственное превосходство. Я совсем забыла об этом. Или, скорее, предпочла забыть. Я вспоминаю, как он ругал меня шепотом, если я произносила что-то по его мнению неправильное. Иногда он был прав, но обычно это бывали ненужные подначки. Воспоминание не самое приятное, не то что эти чертовы темные глаза.

– Ничего, – говорю я исключительно ради Андреа, – это действительно что-то вроде свидания. Но мы просто друзья.

– Ну да, технически это наше второе свидание. Но поскольку на первом не вспыхнула искра, Джози сдалась, – говорит Пит, пытаясь всех насмешить, но только делает все еще хуже. – Впрочем, у меня еще осталась надежда.

Андреа серьезно кивает и говорит:

– Да, на сближение часто уходит какое-то время.

– У вас так и случилось? – спрашивает Пит, а я стою и не верю, что мы правда об этом разговариваем.

В глазах Андреа вдруг появляется жалость.

– Не совсем, – бормочет она, а Уилл спокойно отрезает еще кусочек стейка и подносит вилку ко рту.

Я напоминаю себе, что противоположность любви – это равнодушие, но мне все равно становится горько.

– Не совсем? – кисло усмехаюсь я. – Ничего подобного. Андреа и Уилл обручились очень быстро. Сразу после того, как мы с ним расстались, – я щелкаю пальцами ради пущего драматического эффекта.

Пит смеется, а потом вдруг понимает, что я не шучу. На его лице появляется то же выражение, что на лице Андреа, – жалость и смущение. Уилл тем временем начинает кашлять. Мы втроем смотрим на него, и кашель быстро перерастает в пугающие звуки удушья.

– Милый, что с тобой? – спрашивает Андреа.

Уилл ловит ртом воздух, потом затихает. В глазах у него стоят слезы. Он явно паникует.

– Уилл! – кричит Андреа, вскакивает со стула. Хостес движется к нашему столу, а пара рядом пялится на нас. – Уилл! Ты можешь дышать?

Он не отвечает, потому что дышать явно не может. Андреа орет непонятно кому:

– Он задыхается!

Она вертит головой и кричит:

– Есть здесь врач? Кто-нибудь знает прием Геймлиха?

– Нет, тут еще рано, – говорит Пит и поднимает руку.

Подходит к Уиллу, который напряженно на него смотрит.

– Он медик, – объясняю я, надеясь, что физиотерапевтов учат оказывать первую помощь.

– Попытайтесь кашлянуть, – спокойно велит Пит Уиллу. – Вы можете кашлять?

Уилл трясет головой и тихо повизгивает. Андреа орет. Я в ужасе смотрю, и в голове у меня прокручивается самый жуткий сценарий: Эди у гроба папочки.

– Ладно. Вставайте, – говорит Пит, помогает Уиллу подняться, обхватывает его руками за талию и трижды ударяет по спине основанием ладони. Раз-два-три.

Ничего не происходит, но я замечаю, что у Уилла синеют губы. А с четвертым резким ударом между лопаток окровавленный кусочек мяса вылетает у Уилла изо рта и приземляется на белую скатерть прямо рядом с тарелкой. Я смотрю на него и не верю, что он мог быть смертельно опасным. Люди вокруг хлопают в ладоши. Уилл тяжело дышит.

Андреа прижимает к сердцу обе руки и бросается к мужу, обнимает его. Он позволяет обнять себя, а потом что-то шепчет, отталкивает ее и садится за стол.

– Спасибо вам огромное, – говорит Андреа Питу со слезами на глазах.

Пит скромно отвергает ее благодарность и спрашивает Уилла, как тот себя чувствует.

– Все в порядке… не в то горло пошло, – бормочет Уилл и делает глоток воды.

Когда он ставит стакан на стол, я вижу, как облегчение у него на лице сменяется разочарованием.

– Садись, – бормочет он жене, а я думаю, как он всегда ненавидел сцены.

Андреа садится, не переставая благодарить Пита.

Я смотрю, как Уилл пытается тихонько спрятать кусочек мяса под салфетку. У него получается со второго раза, и, к моему тайному удовлетворению, на скатерти остается пятно, почти такое же красное, как шея и уши Уилла. Только после этого Уилл встает, пожимает Питу руку и в первый раз его благодарит.

– Обращайся, – говорит Пит, – всегда рад помочь.

Чуть позже Уилл и Андреа посылают на наш столик бутылку вина и еще подходят поблагодарить нас, когда собираются уходить. Пит смеется.

– Что? – спрашиваю я.

– Он что, правда бросил тебя и женился на ней?

– Да. И что тут смешного?

– Ты же ему отомстила. Он чуть не задохнулся насмерть.

Я улыбаюсь, пожимаю плечами и говорю:

– Нет. Лучшей местью будет счастье.

– Банально, но верно, – кивает Пит. – И как ты? Счастлива?

– Я над этим работаю.

И, чтобы он не воспринял все неправильно, выкладываю ему все новости по своему проекту одинокого материнства. Рассказываю о своих списках: финансы, няня, страховка, отпуск по уходу за ребенком. Потом я собираюсь рассказать ему про эссе доноров спермы, которые мы с Гейбом читали много часов подряд.

– Конечно, сначала мы сделали выборку по здоровью… Нас интересовали только доноры с великолепной медицинской картой.

Пит слушает, а потом спрашивает:

– И что, у тебя уже есть фаворит?

– Может быть, – я лезу в сумку и протягиваю ему эссе, которое распечатала вчера вечером.

Он разворачивает его, поднимает брови и читает:

«Я двадцатисемилетний гетеросексуальный мужчина. Снимаю документальные фильмы. Получил степень бакалавра в Калифорнийском университете в Беркли, где специализировался на коммуникациях и бегал – в основном на средние дистанции. Я стройный, спортивный, здоровый и придерживаюсь вегетарианской диеты. Этому есть три причины: во-первых и в-главных, я люблю животных и не хочу их мучить. Во-вторых, я всю жизнь интересовался нутрициологией и здоровым образом жизни. И наконец, меня волнует состояние окружающей среды: животноводство разрушает нашу планету.

Человек, который воспользуется моим материалом, не обязан разделять мое мнение, но она наверняка обрадуется, что я здоровый и жалею животных. Сейчас я работаю над документальным фильмом о реакциях, которые испытывает большинство людей при виде страданий животных, и о рационализации, которая им нужна, чтобы продолжать есть животных и носить их шкуры. Я решил стать донором, потому что не верю в социальные нормы, которые говорят о том, что я должен завести семью, и не хочу делать свой вклад в разрушение нашей планеты, заводя собственного ребенка. Но я очень сочувствую тем женщинам, которые хотят стать матерями, но по какой-то причине не могут. Если кто-то хочет принести на нашу планету новую жизнь, я буду рад, если у этого ребенка будут гены умного и доброго человека».

Пит дочитывает и откладывает эссе.

– И это донор спермы?

– Да, – я забираю у него бумажку и сую обратно в сумку. – Мой друг Гейб помог мне выбрать.

Пит кивает, а потом спрашивает, знаю ли я, как он выглядит.

– Младенцем он был хорошеньким. Других фото нет, – говорю я, – но, судя по описанию, неплохо. Голубые глаза, светлые волосы, накачанный, сто восемьдесят сантиметров ростом.

Пит улыбается и говорит:

– Звучит неплохо, – что-то в его голосе кажется мне фальшивым. Или, по крайней мере, натянутым.

– Ты считаешь, что это странно? – интересно, зачем мне нужно его одобрение?

– Нет, – он качает головой, – совсем нет.

– А эссе тебе понравилось? – нервно спрашиваю я.

– Ну… звучит неплохо. У него есть принципы, – Пит делает глоток вина, – хотя, возможно, они несколько экстремальны.

– Да, я понимаю, о чем ты, – признаю я, потому что Гейб говорил то же самое, – но он лучше всех остальных. И мне нравится, что он не берет денег за сдачу спермы. Многие явно берут, хотя и стараются это скрыть.

– Деньги? Или эгоистичное желание распространить свое семя по планете? – улыбается Пит.

– Гейб сказал то же самое. Мужчины что, правда такое чувствуют?

– Типа того, – признает Пит, – хотя сдавать сперму я не готов.

Повисает неуклюжая пауза, а потом он хихикает.

– Что?

– Ничего… Я просто подумал, зрелище твоего бывшего, подавившегося сырым мясом, может подвигнуть тебя выбрать идейного вегетарианца.

– Может быть, – я улыбаюсь.

Вечером мы с Питом вызываем одно такси на двоих. Когда такси останавливается у моего дома, он нагибается и целует меня в щеку.

– Было забавно. Спасибо.

– Да, – улыбаюсь я, – хорошо, что ты настоял на встрече.

– И я рад.

Я открываю дверцу машины, но он останавливает меня:

– Подожди.

Я смеюсь и напоминаю, что он платит за каждую минуту. Он кивает, потом прочищает горло:

– Есть какая-то вероятность, что ты пригласишь меня пропустить рюмочку?

– Пропустить рюмочку? – смеюсь я. – Так мой папа говорит.

– Похоже, твой папа крутой.

– Ему шестьдесят четыре. Ты говоришь как шестидесятичетырехлетний.

– Да ладно тебе. Пригласи меня в гости. Я не наговорился.

Я немного смущаюсь и думаю, что сейчас пришло в голову водителю.

Наверняка он часто слышит такие разговоры. Пусть он и вежливо притворяется, что не слушает.

– Ладно, – я замечаю, что машины Гейба нет, – может, зайдешь на рюмочку?

– Как мило с твоей стороны! Но я бы предпочел чашку ромашкового чая.

Я улыбаюсь и закатываю глаза:

– А теперь ты говоришь как моя бабушка.

Через десять минут, после того как я извиняюсь за бардак и завариваю чай, мы вместе с Ревисом выходим во двор. Ночь прохладная, или по крайней мере нежаркая, и мы оба бормочем, что это прекрасно.

– И комаров нет, – добавляет он.

Я смотрю на него, улыбаюсь и спрашиваю:

– Мы правда говорим о погоде и насекомых?

– Ну да.

– Давай найдем тему получше. Ну? О чем ты хотел поговорить?

Пит серьезно смотрит на меня.

– На самом деле я все время думаю про эссе этого парня.

– Правда?

Он кивает:

– Да. Мне кажется, это до фига… достойно.

– Наверное. Я бы не смогла пожертвовать яйцеклетку. А ты? Смог бы стать донором?

– Может быть. Для подруги. Если бы я поверил, что из нее выйдет хорошая мать. Для тебя например, – он поднимает брови и серьезно смотрит на меня.

Я смеюсь. Он нет.

– Ты серьезно? – я чувствую, что у меня что-то трепещется в животе. – Или ты просто хочешь таким способом затащить меня в постель?

Пит поднимает руку в скаутском салюте и говорит:

– Клянусь, что нет. Вообще, я думал, скорее, про шприц. Это разве не так работает?

– Ну, что-то вроде того, – киваю я. – Хотя, наверное, посложнее.

Мы оба пьем чай, и я не понимаю, насколько ему неудобно. Как ни удивительно, мне вполне комфортно.

– А ты бы взял с меня деньги за сперму? – весело спрашиваю я. – Или бесплатно поделился бы?

– Отдал бы со скидкой. Как и любому другу или члену семьи, – парирует он.

Я улыбаюсь и смотрю ему в глаза. Очень темно, я ничего толком не вижу и понимаю вдруг, что не помню, какого они цвета.

– А какого цвета у тебя глаза?

– Ореховые.

– Никогда не понимала, что это значит.

– Ну, это просто красивый способ сказать «карие», – предугадывая длинную серию вопросов, он добавляет. – Что еще ты не узнала после двух свиданий и профиля на сайте знакомств?

– Это не свидание, – говорю я. – Наверное, у меня есть все важные данные. Я знаю твой рост, цвет глаз, профессию. Ты, вроде бы, неплохой парень.

– Я отличный.

– И ты только что спас человеку жизнь. Так что тебя можно назвать героем.

– А то, – гордо улыбается Пит.

– Ты здоров?

– Да. Только у меня есть одна особенность. У меня пульс в состоянии покоя пятьдесят восемь. И давление сто на семьдесят.

Я киваю, хотя не представляю, что он имеет в виду.

– А в семье были заболевания?

– Мой дед умер в шестьдесят четыре от сердечного приступа, но он курил по пачке в день. Бабушки и второй дед до сих пор живы. И одна прабабушка. Средний Запад, знаешь ли.

– У тебя нет ОКР? СДВ? Депрессии?

Он качает головой.

– Плохие черты характера?

Он улыбается.

– Нет. У меня все просто.

– Насколько просто?

– Не слишком просто.

– Какой у тебя айкью?

– Понятия не имею. Но в старших классах я брал все курсы повышенной сложности.

– Напомни, где ты учился?

– В университете Висконсина. Биология. Средний балл – три и шесть.

– Ты спортивный?

– Более-менее. У меня отличный свинг в гольфе. Набираю примерно по восемьдесят баллов за игру. В школе играл в бейсбол и теннис.

– В сборной школы был?

– Думаешь, я стал бы хвастаться членством во втором составе?

Я улыбаюсь.

– У тебя есть чувство ритма? Ты умеешь танцевать?

– И очень круто, – он развязно подмигивает.

Я запоминаю это, хотя развязность наверняка не передается по наследству. Потом забиваю, когда он говорит:

– Шучу. Но танцую я неплохо.

– Ты артистичен? Музыкален?

– Нет. Это для тебя важно?

– Нет, – говорю я, думая и изучая его лицо.

Мои глаза наконец привыкли к темноте. У Пита правильная форма черепа и симметричные черты лица, которые не может испортить даже дурацкая стрижка. Мне нравится цвет его кожи и цвет и текстура волос. И ямочка на подбородке.

– Покажи руки, – прошу я, отставляя кружку в сторону.

Он ставит кружку рядом с моей и показывает мне руки, ладонями вверх. Потом переворачивает их. Руки большие, но не слишком. Вряд ли у моей дочери будут мужские ладони.

– Хорошо, – киваю я.

– Спасибо.

Я прочищаю горло.

– Тогда… если ты правда о чем-то таком думал… может быть, ты поучаствуешь?

Вопрос кажется принципиальным, но я не знаю, какого ответа хочу. Я напоминаю себе, что все пока происходит в теории. Он не предлагает мне свою сперму прямо сейчас.

– Помочь тебе с ребенком?

Я киваю.

– Ты имеешь в виду… платить? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я как можно тверже и думаю, что, когда дело доходит до денег, все сразу усложняется. – Никаких денег не надо. Ты будешь донором, а не отцом. У тебя не будет родительских прав. Я про эмоциональную сторону.

– Не знаю. Круто, наверное, будет, если я смогу иногда брать его – или ее – поиграть в бейсбол. Ты позволишь?

– Может быть. Это правда довольно мило. Но если я выйду замуж – а я все еще на это надеюсь, – то, думаю, мой муж усыновит ребенка. И тогда…

– Ты захочешь, чтобы я не болтался под ногами?

– Может быть. Ты расстроишься?

– Не знаю. Это же будет твой ребенок. И решать тебе. Я уважаю твои желания, – он явно хочет сказать что-то еще, но замолкает.

– Что? Скажи.

– А если ты захочешь, чтобы я взял ребенка поиграть в бейсбол… а я нет. Ты обидишься?

– Может быть.

Как же торжественно и откровенно мы говорим. Если бы мы были влюблены друг в друга, такого бы никогда не случилось.

– Но вряд ли это произойдет. Думаю, все пойдет как пойдет. Ты будешь донором. Точка.

– Точка, – эхом откликается он.

Мы смотрим друг на друга, еле сдерживая улыбки. Но не улыбаемся.

– Ты правда готов об этом подумать? – спрашиваю я, начиная верить, что он может говорить всерьез. Или, по крайней мере, не обманывать меня с целью залезть ко мне в постель. – Мы же едва знакомы.

– Я знаю тебя лучше, чем тот веган.

– Ну да, – соглашаюсь я.

Пит смотрит мне в глаза.

– Я знаю, что это странно. Но, наверное, я и правда готов.

– Почему? – спрашиваю я. Сердце у меня колотится быстрее, чем обычно. Я задаю ему вопрос из эссе. – Почему ты этого хочешь?

Он мотает головой:

– Не знаю… помочь тебе… Сделать что-то достойное… ну, помимо спасения жизней в ресторанах Бакхеда, конечно.

Мне нравится этот ответ, и я улыбаюсь ему. Он улыбается тоже.

– Еще вопросы остались?

Я думаю секунду и спрашиваю:

– В стаде двенадцать сотен слонов. У некоторых есть розовые и зеленые полосы, некоторые розовые целиком, а некоторые голубые. Треть чисто розовых. Следует ли из этого, что четыреста слонов должны быть чисто голубыми?

– Повтори, пожалуйста, – просит Пит.

Я повторяю помедленнее.

– Нет, это не обязательно так. Но вполне возможно.

– Правильно, – ухмыляюсь я.

– Да ну, это просто. Я же технарь.

– Да, – соглашаюсь я, думая, что я скорее гуманитарий. Неплохой баланс.

– И? Что ты думаешь? – он наклоняется и смотрит мне в глаза.

– Думаю… у тебя есть потенциал, – я снова улыбаюсь.

Глава четырнадцатая. Мередит

Жарким душным вечером в конце сентября мы с Эллен встречаемся погулять в Честейн-парке. Через несколько минут она говорит, что слышала от Энди, который слышал от своей сестры Марго, которая слышала от одной девушки на теннисе, которая слышала от жены Уилла, Андреа, что какой-то парень, с которым встречается Джози, в субботу вечером спас Уиллу жизнь в «Бистро Нико».

Я недоверчиво смотрю на нее и так резко останавливаюсь на дорожке, что в меня чуть не врезается какой-то бегун.

– Что… что ты говоришь?

Бегун огибает нас, мы движемся дальше и Эллен объясняет, что, судя по рассказам, Джози просто проходила мимо столика Уилла и Андреа в ту самую секунду, когда Уилл подавился стейком. Парень Джози оказался медиком, применил прием Геймлиха или что-то в этом роде и спас Уилла от безвременной кончины.

– Невероятно, – говорю я, – хотя… почему?

Эллен смеется:

– Да. Можно было бы подумать, что Джози это заранее спланировала, но как?

– Если это вообще возможно, она бы смогла. Наверняка они не случайно оказались в одном ресторане. Как минимум она могла бы использовать это как предлог для разговора с Уиллом. Позвонить и спросить, как поживает его горло, – я в отвращении закатываю глаза, – Андреа лучше бы быть повнимательнее.

– Ты же не думаешь, что она в самом деле так сделает? – спрашивает Эллен.

Я пожимаю плечами.

– Может, и нет. Но мой психотерапевт говорит, что в определенных обстоятельствах кто угодно способен на измену.

Эллен задумчиво соглашается, а я вдруг понимаю, что думаю о ее собственных семейных проблемах, имевших место пару лет назад. Я не знаю подробностей и не знаю даже, участвовал ли в деле кто-то третий, но у меня почему-то создалось впечатление, что проблема скорее в ней, чем в Энди.

– Ты когда-нибудь хотела изменить?

Когда она не отвечает сразу, я бормочу:

– Прости. Это не мое дело.

– Ничего, – Эллен останавливается завязать шнурок, – ты можешь спрашивать что угодно, сама знаешь.

Я жду, пока она затягивает один шнурок, потом проверяет другой. Мы идем дальше.

– Помнишь Лео? – спрашивает она, ускоряя шаг.

– Конечно, – откликаюсь я, вспоминая одну из доверительных бесед о наших самых важных бывших, Льюисе и Лео.

В частности о том, насколько они были похожи. Оба артистичны (Лео журналист, Льюис все еще играет на сцене, в основном на Бродвее, и иногда снимается в маленьких инди-фильмах). Оба коренные жители Нью-Йорка. Льюис разбил сердце мне, а Лео – Эллен.

– Несколько лет назад я снова начала… общаться с ним.

– В каком смысле общаться? – я пытаюсь угнаться за Эллен, но ноги у нее куда длиннее.

– В основном мы просто переписывались… И пару раз я его видела. Один раз на съемке в Лос-Анджелесе. Один раз в Нью-Йорке.

– Ты… – я не могу договорить.

– Нет, – твердо отвечает она, – у нас не было секса и вообще ничего такого. Это были просто… эмоции. Но это уже плохо.

– Извини, – я слегка разочарована от того, что мое подозрение подтвердилось, но не готова ее осуждать.

К тому же меня радует мысль, что люди могут восстановить свой брак и после таких ситуаций.

– Энди знает?

– Да, – в голосе Эллен звучит сожаление.

Потом она признается, что один раз все-таки целовалась с Лео.

– Ну, один поцелуй не в счет, – говорю я, хотя совсем в этом не уверена.

Скорее я бы подписалась под тем, что измена – все равно измена, как ее ни дели на составляющие.

– Может быть… но передумала я многое. Хотела даже бросить Энди, – внезапно говорит Эллен, и я не могу ответить сразу.

– И почему ты не ушла?

Она смотрит на меня серьезными глазами:

– Потому что я его люблю.

– Как мило, – я тронута искренностью ее слов, особенно если учесть, что я ждала более циничного ответа: страх, вина, чувство долга, беременность.

– Хорошо, что вы с этим справились. Вы идеальная пара.

– Ничего идеального не бывает. Но мне кажется, что мы с Энди стараемся. Сейчас уже все хорошо.

– Ты любила Лео? – шепотом спрашиваю я, как будто его имя имеет над ней какую-то власть.

– Может быть. Но это не было истинное, глубокое, настоящее чувство, которое я испытываю к Энди. Это была… вспышка страсти… нездоровая тяга… а может быть, меня мучила недосказанность. Я думала, что бы случилось, если бы я вышла за Лео замуж. Какой стала бы моя жизнь.

Я киваю, думая, что непрожитые вероятности меня всегда очень заботили. Не в смысле Льюиса, хотя один раз я думала о нем в таком ключе. В смысле совсем другой жизни. Что бы случилось, если бы Дэниел не погиб, я не вышла бы замуж за Нолана – эти события кажутся мне связанными друг с другом.

– Выходит, Энди тебя простил?

– Не совсем. Ему было очень больно, и он сердился… Несколько месяцев вышли очень тяжелыми. Очень хреновый был год. Но когда я познакомилась с тобой, все уже начало налаживаться. А уж когда появилась Айла… – в голосе Эллен слышится радость и страх одновременно, – она все исправила. Подняла нас на новый уровень.

– Правда? – мне сложно в это поверить, потому что Харпер, наоборот, испортила отношения между нами.

Но с Айлой гораздо легче, чем с Харпер, очень во многом. Когда ей был месяц, она уже спала всю ночь напролет и постоянно улыбалась.

– Наверное, не надо говорить, что это она все исправила. Мы тоже много работали над отношениями. Но она как будто все обновила. Мы начали с чистого листа. Все еще впереди.

Я киваю, потому что это мне понятно. Материнство действительно открывает множество новых перспектив.

– Мне кажется, что этот жуткий случай сделал нас сильнее. Может быть, я просто пытаюсь оправдаться, но мне кажется, что это так.

– Ты больше с ним не виделась? – спрашиваю я. – С Лео?

– Нет. Уже очень давно. Примерно через год после всего он позвонил, но я сама ему никогда не звонила. Написала короткое письмо, попросив больше мне не писать и не звонить. Может, он вообще уже умер.

– Ага, подавился и задохнулся, – я заставляю себя улыбнуться.

Она нерешительно улыбается в ответ и резко меняет тему:

– А как у вас с Ноланом? Нормально?

– Вроде, – я тыльной стороной ладони вытираю пот со лба, – не знаю. Он очень расстроен.

– Из-за второго ребенка?

– Да. Ну и… как обычно. У нас мало секса, – я замолкаю, потому что мне всегда неудобно было обсуждать свою сексуальную жизнь даже с ближайшими подругами. – Именно поэтому мы с Эми говорили о неверности. Она сказала, что если человек не удовлетворен, то может начать смотреть по сторонам. Думаю, это не такая уж новаторская идея…

Эллен кивает:

– Да, наверное. Но весьма циничная.

– Да, Эми цинична. Или, по крайней мере, она реалистка. Но я не могу представить, чтобы Нолан мне изменил.

– И я не могу. Он такой хороший.

– И Энди тоже. Нам обеим повезло.

– Ага. Хэштег «#дарсвыше».

Я улыбаюсь, а Эллен смеется, потому что мы обе не любим эти тошнотворные посты в «Фейсбуке», которые мнимой религиозностью прикрывают обычное хвастовство. Минуту-другую мы идем молча, обе немного запыхались. Потом она задает следующий вопрос:

– А ты что скажешь? Что, если Льюис вернется, как Лео? Ты… согласишься?

– Наверное, нет, – отзываюсь я, хотя обрадовалась бы, будь моя дилемма настолько однозначной.

Если бы у меня был роман или я бы поддалась порыву страсти, я могла бы просто остановиться, покаяться и вернуть все на свои места, как Эллен. Или наоборот. Сделать другой выбор и изменить мужу – это тоже могло бы что-то поменять.

– Но я тебя не осуждаю, – быстро добавляю я.

– Я знаю.

– Я просто думаю, что у нас с Льюисом все закончилось, уже когда я работала в Нью-Йорке и тайком ходила смотреть на него в каком-то маленьком шоу, даже не на Бродвее, – я улыбаюсь. Раньше я никому этого не говорила.

– Ужасно было? – смеется она.

– Нет. Он был великолепен. Но при этом… не знаю…

– Слишком много о себе воображал? Вел себя высокопарно? – подсказывает она.

– Нет. Просто он немного… всего немного слишком. Он эпатажный.

– Может, он гей? – мы обе смеемся.

– Нет, – я вспоминаю невероятный секс с ним, – сомневаюсь. Но я старалась убедить себя, что он может оказаться геем. И это помогло.

Она снова смеется, и я продолжаю:

– Я скучаю не по самому Льюису, а по своим чувствам к нему.

– Может, ты скучаешь по юности? По своим двадцати?

– Может, – я пожимаю плечами, – но, вообще, не думаю. В двадцать мне пришлось нелегко.

Она кивает, зная, что я говорю о брате.

– Просто я была влюблена, и мне нравилась жизнь… Эта любовь немного заслонила мое горе… хотя бы на время. Я думала, что мы сможем сделать все, что угодно. Уехать куда-нибудь, заниматься тем, чем хочется, стать кем угодно. Передо мной были бесконечные возможности, – на несколько секунд я задерживаю дыхание, вспоминая безумные высоты чувств перед самым расставанием, – а потом он разбил мне сердце. Это было очень похоже на смерть.

– Да, с разбитыми сердцами всегда так, – говорит она. Мы уже поднялись на вершину холма и видим бейсбольную площадку. – Но все проходит. Теперь у тебя есть Нолан.

Она произносит имя Нолана таким тоном, каким можно было бы произнести слово «конец». Ну, или «все хорошо, что хорошо кончается».

– Да, – я прикусываю губу.

Я вижу вдали ту самую скамейку запасных, на которой Нолан сделал мне предложение. Это воспоминание кажется мне скорее мерзким, чем романтическим, и мне делается грустно.

– И Харпер, – говорит она.

– Да, конечно, Харпер, – порой только дочь удерживает меня от того, чтобы все бросить.

Мы идем молча, и я думаю то о Харпер, то о втором ребенке, которого я не хочу, то о последнем вопросе Эми во время нашей встречи, то о словах Эллен – дескать, рядом с Энди ее удержало истинное, глубокое, настоящее чувство, – и вдруг меня захлестывают горе и чувство вины. За то, чего у меня нет. За то, чего я не могу дать мужу.

– Мередит? – я слышу голос Эллен и понимаю, что остановилась. – Ты чего?

– Секундочку, – я присаживаюсь на каменную стенку, которая отделяет дорожку от крутого склона.

Она садится рядом, спиной к площадке. Наши плечи соприкасаются.

– Ты в порядке?

– Не знаю. Просто мне плохо. С Ноланом. В браке. Иногда я думаю, что совершила страшную ошибку, – голос у меня дрожит, перед глазами все плывет, и приходится замолчать, чтобы удержаться от слез.

Эллен берет меня за руку и пытается успокоить, говорит, что все браки сложные, запутанные, таинственные и непонятные. Что я наверняка просто путаю повседневные проблемы с серьезными проблемами в отношениях. Что это может звучать слишком просто, но иногда нужно просто любить того, кто рядом. Я знаю, что ее совет в целом верен, но в глубине души понимаю, насколько разные у нас ситуации. Она споткнулась о выбоину на дороге, а я иду по дороге, на которой не должна была оказаться. Она соврала Энди в браке, а мой брак целиком построен на лжи.

Вечером, больше двух часов просидев в темной комнате Харпер, я засыпаю на подушке рядом с ее кроваткой и просыпаюсь, услышав вибрацию телефона. Нашарив его, я вижу, что звонит Эллен.

– Привет, – шепчу я, на цыпочках выбираясь из комнаты Харпер.

– Ты одна?

– Да. Харпер укладывала, – я спускаюсь по лестнице и начинаю убирать кухню.

– А Нолан где?

– Какой-то рабочий ужин.

– Я тут думала про сегодня…

– И я. Извини, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло. Наверное, это гормональное. У меня месячные скоро, – я вру подруге потому, что не хочу ее нагружать своими проблемами.

– Это ты меня извини, – перебивает Эллен, – не нужно было говорить тебе, как ты должна себя чувствовать. Надеюсь, у тебя не сложилось впечатления, что мой брак идеален? Потому что это не так. Совсем не так.

– Знаю. Я и не думала, что ты хочешь это сказать.

– Хорошо. Мне иногда кажется, что каждый человек считает, будто все остальные живут в волшебной сказке. Особенно на юге. Люди слишком много из себя строят. Делают счастливое лицо и демонстрируют идеальную жизнь.

Я что-то согласно бурчу, а она продолжает:

– Я хотела сказать… Я надеюсь, что ты останешься с Ноланом, но я в любом случае поддержу тебя.

– Спасибо. Это правда круто.

– Конечно, – потом она застенчиво спрашивает, не думали ли мы про семейную терапию. – Я знаю, что ты ходишь к Эми. Но может быть, вы могли бы ходить вместе?

– Я об этом думаю, – на самом деле я почти уверена, что нам это не подойдет.

Мне кажется, что психотерапия может решить многие проблемы в отношениях, но вряд ли она заставит меня полюбить кого-то. Я с тоской понимаю, что единственный реальный выход – это сказать Нолану правду.

– Все будет хорошо, – говорит Эллен, – тебе просто нужно немного времени.

– Да, – соглашаюсь я, думая, что «время лечит» – ложь похуже той, на которой построен мой брак.

Уж этому-то меня смерть Дэниела научила: бывает боль, которая никогда не проходит.

Глава пятнадцатая. Джози

Через неделю после встречи в ресторане я сижу в школе, наслаждаясь благословенным перерывом, когда дети уходят на урок музыки. И тут в моем ящике появляется письмо от Уильяма Карлайла. Тема не указана, и это кажется мне многообещающим. К моему стыду, у меня ускоряется пульс, но, открыв письмо, я с тоской вижу всего несколько слов: «Джози, не могла бы ты мне позвонить?»

Дальше указан его номер, который я до сих пор знаю наизусть, но уже не вбиваю в память телефона, опасаясь случайного звонка. Вдруг телефон будет лежать в кармане и включится фейстайм? После номера идет формальное «спасибо» и инициалы: У. К.

Я перечитываю письмо несколько раз, думая, кому позвонить сначала – Гейбу или Сидни. Потом просто звоню Уиллу, убеждая себя, что не слишком спешу. И что Уилл не стоит слишком долгих размышлений и анализа.

– Уилл слушает, – отвечает он после второго гудка.

– Привет, – говорю я, чувствуя, как сжимается желудок, – это Джози. Получила твое письмо.

– Привет, Джози, – отвечает он. Ему явно неловко, и мне тут же становится немного легче. – Спасибо за звонок.

– Что случилось? – спрашиваю я самым обычным тоном.

Слышно, что он делает глубокий вдох.

– Во-первых, я хотел еще раз поблагодарить тебя за тот вечер. Точнее, сказать спасибо твоему другу за то, что он… вмешался.

– Я ему передам, но не чувствуй себя обязанным. Я уверена, что с тобой и так все было бы в порядке, – отвечаю я, хотя легко могу представить другой сценарий.

Мне немного противно, что я привыкла представлять, что с ним происходят разные ужасы. Не смерть, правда. Скорее, финансовый крах. Или потеря внешней красоты.

– Ну… было очень неудобно.

Я прекрасно понимаю, что ему было неудобно, но удивительно, что он вот так обыденно признается мне в этом, да еще несколько лет спустя.

– Да нет, – у меня возникает ощущение дежа вю. Наверное, потому, что когда-то я чувствовала себя обязанной щадить его чувства. – Это часто случается. Помнишь, как Джордж Буш подавился брецелем?

– Младший?

– Ага. Смотрел футбол в Белом доме, подавился и потерял сознание.

– Вроде было что-то… – говорит он уже не так напряженно.

– Прикинь? Вокруг сплошная охрана и спецслужбы, а он чуть не умер один за просмотром футбола.

Уилл смеется, и я ощущаю острый прилив ностальгии. Мне всегда нравилось, как он смеется – низко и хрипло. Особенно мне нравилось, когда он смеялся моим словам. Рассмешить его было не так-то легко. Иногда даже на самых смешных фильмах он только улыбался, так что я всегда гордилась, когда у меня это получалось.

– Это все? – спрашиваю я. – С Эди все в порядке?

– Да, все отлично, – кажется, он снова напрягается, но уже не так сильно, – по крайней мере, дома. А в школе как дела?

– Все хорошо. Сейчас они на музыке, а у меня перерыв. И я смогла позвонить тебе в середине дня.

– Понятно, – говорит он, – логично.

– Ага… – мне хочется заполнить тишину. Интересно, что он хотел сказать? – Еще что-нибудь? – я надеюсь, что в моем голосе не слышна та безумная надежда, которую я чувствую, хотя я не представляю, на что именно надеюсь.

Многие годы я фантазировала, что он позвонит мне, скажет, что разводится, что совершил ужасную ошибку, что он мечтает быть со мной и только со мной. Но теперь мне не хочется, чтобы Эди пережила такое.

– Ну да… что-то вроде. Я просто… я хотел… не знаю… прояснить ситуацию. С нами.

– Нами? – у меня снова учащается пульс.

– Ну, не с нами. Я про прошлое. Про то, что с нами было. Я до сих пор плохо чувствую из-за того, что…

– Себя чувствую, – я сознательно решаю поправить его грамматику.

– Что?

– Плохо себя чувствую. Не просто «чувствую», – я улыбаюсь, припоминая, сколько раз объясняла ему, что «плохо чувствовать» – это о проблемах с осязанием или обонянием. Может быть, из-за ожога на пальцах. «Плохо чувствую» – это, например, «с трудом читаю шрифт Брайля». А «плохо себя чувствую» – это «испытываю негативные чувства».

– Ну да, конечно, как же без грамматики. Я плохо себя чувствую из-за того, как все закончилось.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не указать ему, что закончил все он. По своей воле.

– Все нормально, – говорю я вместо этого, чувствуя, что мне стало намного легче после этого псевдоизвинения годы спустя. – Только, Уилл… я тебе не изменяла, – у меня обрывается голос.

– Ну да. Так или иначе, я поспешил. Все совершают ошибки…

– Да. Но я совершенно точно тебе не изменяла, – повторяю я, вспоминая ту жуткую ночь. Вторую худшую ночь моей жизни.

– Ладно.

– Ты мне веришь?

После паузы он отвечает:

– Джози, ты лежала с ним в постели… Я застал вас в постели.

– Ничего не было. Клянусь. Я тебе никогда не рассказывала про ту ночь. Но только потому, что не могла…

– Не могла?

– Думала, что не могу. Просто… все было так сложно и не имело никакого отношения к нам. Все дело в Дэниеле… мне жаль. Я жалела об этом много лет. Мне хотелось бы быть откровенной с тобой. Извини.

– Не извиняйся. Все в прошлом. Так?

Я сглатываю и прикусываю губу.

– Да. У тебя отличная семья, – я горжусь тем, что взяла эту высоту.

– Спасибо.

– Андреа мне очень понравилась.

– Ты ей тоже понравилась, – тут я понимаю, что это наверняка она заставила его мне позвонить. Что она в конце концов все-таки сделала из него нормального человека, способного на доброту и сострадание.

– Да. Все в прошлом, – наверное, я говорю слишком бодро, чтобы это было убедительно.

И действительно, он колеблется, а потом с сомнением спрашивает:

– А ты как?

– Что я?

– Ты счастлива? У тебя все хорошо?

– Да, все прекрасно, – у меня теплеют щеки, и я тут же выдаю ему свой план. – Я собираюсь родить ребенка… от анонимного донора.

– Серьезно? – он сильно удивляется.

– Да, – я вдруг ощущаю спокойствие и уверенность. Я приняла правильное решение. – Я давно этого хотела. Стать матерью. Мне очень интересно.

– Это круто, Джози. Уверен, что ты будешь отличной мамой, – говорит он искренне, но в его голосе слышатся вина, жалость… и, кажется, снисхождение, – я рад, что мы наконец все выяснили.

– Спасибо, Уилл, – я одновременно тронута и чувствую себя оскорбленной.

Честно говоря, его обиженное молчание радовало меня больше сочувствия. Я придумываю, что бы сказать еще, что-то вроде «я понимаю, что хочу завести ребенка, который должен был родиться у нас, если бы мы остались вместе». Но тут я слышу шум в коридоре и понимаю, что у меня нет времени. Еще через мгновение дверь распахивается, и я вижу личико Эди.

– Ладно, мне пора. Мои детки вернулись. Твой ребенок, точнее. Мой класс…

– Хорошо, – он еще немного медлит. – Спасибо за звонок, Джози. Мне это важно.

– Тебе спасибо, Уилл. Не забывай, что ты не должен плохо себя чувствовать.

После работы я иду домой и застаю Гейба на террасе с девушкой. Как обычно, она миниатюрна на грани истощения, но на этот раз блондинка, а не брюнетка. Они играют в «Уно», пьют пиво из замороженных кружек и смеются. Секунду я смотрю на них, пытаясь вспомнить девушку, но не могу.

– Привет, – кричу я через дверь.

– Привет, – Гейб оглядывается через плечо и говорит неожиданно весело, – присоединяйся.

Я раздвигаю двери и выхожу на террасу.

– Познакомься с Лесли, – говорит он.

– Очень приятно, – я улыбаюсь и решаю, что она очень мила. И очень юна.

– Привет. Ты, наверное, Джози, – она поднимает огромные очки-авиаторы и широко улыбается. У нее огромные зубы, но это довольно красиво. – Я много про тебя слышала.

– И я, – вру я, оценивая ее наряд, – очень женственный белый топ на завязках и вытертые джинсы-бойфренды.

Она смеется, как фея Динь-Динь, а Гейб мрачно смотрит на нее, а потом на меня.

– Что смешного? – не понимаю я.

– Мы познакомились вчера.

– Окей, – я пожимаю плечами, – сдаюсь.

Она снова смеется:

– А ты отличная соседка, если готова его прикрывать.

– Ну да, – я поднимаю бровь, глядя на Гейба. Слово «соседка» вместо «друг» от меня не укрылось. – Стараюсь.

И тут она кидает на стол джокер, кричит «уно» и «зеленый».

– Сучка, – бурчит он, показывая зеленую двойку, – сдаюсь.

– Пятый раз подряд, – она сияет.

– Только не играй с ним в нарды, – предупреждаю я, – за двадцать лет я его ни разу не обыграла.

– Вы двадцать лет знакомы?

– Дольше. С детства. Но подружились только в колледже.

– Понятно, – она кивает и накрывает его ладонь своей.

Я жду, что он потерпит это примерно секунду, а потом отдернет руку, но вместо этого он нежно пожимает ее ладонь. Для Гейба это приравнивается к публичному выражению чувств.

– Где вы познакомились? – спрашиваю я, пытаясь вспомнить, где Гейб был вчера.

– В «Иберийской свинье». Я ходил к Дейлу на день рождения.

– Понятно, – как они за двадцать четыре часа прошли путь от дня рождения до игры в «Уно» у нас на террасе?

Но Гейб держит ее за руку и глупо улыбается, так что я начинаю подозревать, что случилось между этими двумя событиями.

– Итак, Лесли, – я стараюсь не замечать, что лишняя тут. Обхожу их стулья и сажусь на верхнюю ступеньку. – Чем ты занимаешься?

– Я учусь. В Колледже искусств и дизайна.

– На дизайнера одежды? – я изучаю ее открытые эспадрильи серебристого цвета. Ногти выкрашены в темно-синий.

Она качает головой.

– Нет. Нарративное искусство. Но я люблю моду.

– Ясно, – киваю я.

– Ты хоть знаешь, что это такое? – Гейб подкалывает меня второй раз.

Я мрачно смотрю на него, а она смеется и говорит:

– Он сам не знает.

– Извини. Я правда не знаю, – отзываюсь я. – И что это такое?

– Ну, в широком смысле это вид искусства, который использует изображения, чтобы рассказывать истории.

– Типа комиксов?

– Например. Хотя лично я занимаюсь анимацией.

– Круто, – киваю я.

– Лесли только что получила работу в «Пиксар». Она будет заниматься новой «Историей игрушек».

– Здорово.

– Да. А еще мы обе любим детей, – говорит она. – Гейб рассказывал, что ты учительница.

– Да. Преподаю в первом классе, – интересно, почему моя работа начинает казаться мне такой ничтожной?

Я напоминаю себе, что важнее хороших учителей разве что врачи. Но даже врачам нужны учителя.

– Здорово! – она преувеличенно радуется, и это только укрепляет мои подозрения.

– Спасибо. Мне нравится моя работа. А где находится «Пиксар»?

– В Эмеривилле, в Калифорнии. Между Оклендом и Беркли.

– То есть ты скоро переедешь? – почему я хочу, чтобы она убралась поскорее?

– Не раньше лета. Я еще доучиваюсь.

Я улыбаюсь и киваю. Вопросы у меня заканчиваются.

– Ладно, играйте шестую партию, – я указываю на стол, встаю и иду к двери, – Лесли, удачи. Я за тебя.

В следующий раз я вижу Гейба через два дня, когда мы случайно сталкиваемся на парковке. Я собираюсь в спортзал. Он приодет, насколько это вообще для него возможно.

– И где ты был?

– У Лесли, – улыбается он.

– И что там? Ты уже влюблен?

– Мы меньше недели знакомы.

– Да, но ты только что провел с ней три ночи подряд.

Я не понимаю, почему меня это так бесит, – у Гейба всегда была куча девушек и романов.

Он ухмыляется и пожимает плечами.

– Господи, – я закатываю глаза, – у вас уже был секс?

– Не твое дело, – беспрецедентный случай.

Это означает не только, что секс был, но и что она ему по-настоящему нравится. Обычно он мне все рассказывает.

– Сколько ей лет? Или это тоже страшная тайна?

– Двадцать семь.

– Двадцать семь? – переспрашиваю я, хотя совершенно уверена, что его предыдущая девушка была моложе. – Сейчас догадаюсь… Она очень умная для своего возраста?

– Да. Она умная, талантливая и мотивированная. Ты вообще знаешь, как трудно устроиться в «Пиксар»?

– Как?

– Очень.

Я скрещиваю руки на груди.

– Почему ты не ответил на три мои смски?

– Ответил.

– Нет, – он написал всего два слова – «он лузер» – на мое «говорила с Уиллом по телефону». А это вообще ничто. Он мной пренебрегает.

– Ты разве не хочешь услышать, что он хотел мне сказать?

– Что он хотел тебе сказать? – Гейб смотрит в телефон и что-то пишет.

По выражению лица я догадываюсь, что он пишет Лесли.

– Неважно, – вздыхаю я.

Гейб поднимает глаза.

– Ты чего?

– Просто тебе наплевать на меня в последнее время, – тоненько говорю я, – наплевать, что у меня происходит.

– Я что-то пропустил? Что у тебя опять происходит?

– Да ничего особенного. Просто я учу дочь своего бывшего парня, не разговариваю со своей семьей и собираюсь родить ребенка одна. Ерунда всякая.

– Джози, – он смотрит на меня поверх темных очков, – ты сущая заноза в заднице, ты в курсе?

– Да. Но я торчу в твоей заднице. И не забывай об этом, пожалуйста.

Глава шестнадцатая. Мередит

Чтобы собраться с духом и хотя бы наметить разговор с Ноланом, мне требуется дополнительная встреча с Эми, на которой она почти прямо говорит мне, что давно этого ждала, и еще несколько разговоров с Эллен. Я не представляю, что я скажу Нолану и где я это сделаю. Просто я знаю, что что-то сказать должна. Я назначаю себе крайний срок – клянусь, что разговор должен состояться до быстро надвигающейся седьмой годовщины свадьбы.

И естественно, после нескольких лет, когда Нолан игнорировал эту самую годовщину, разве что приглашал меня на ужин, на этот раз он решает устроить нам романтический отпуск.

– Мы уже много лет никуда не ездили вдвоем, – говорит он однажды вечером, вернувшись с пробежки, вынимая из ушей наушники и вытирая пот с лица прямо в кухне.

В списке бесящих меня факторов этот числится как мелочь, но я много раз говорила ему, чтобы он делал это на улице. Или хотя бы не в кухне.

– Ездили, в Напу, – возражаю я, отговаривая себя от макарон с сыром, которые не доела Харпер. В конце концов, там миллион калорий.

– Ну да, три года назад, – он хватается за стойку и растягивает подколенное сухожилие, – и это не считается. Мы туда ездили на свадьбу.

– Все равно считается. Харпер с нами не ездила. И мы задержались на несколько дней, – я вспоминаю эту поездку, как нам было хорошо вместе.

На несколько секунд меня охватывает сомнение. Может быть, Эллен права и у нас просто трудный период.

Нам нужно только подождать и немного поработать над своим браком. Я спрашиваю, что он придумал, стараясь не беситься.

– Не знаю. Пляж какой-нибудь. Хотя, наверное, уже поздно искать билеты, – он хмурится, – извини, что раньше не подумал.

– Ничего, – я быстро его оправдываю. Наверняка он так же сомневается в этой годовщине, как и я. В любом случае, у него должен быть шанс отказаться. – У тебя наверняка очень много работы.

Нолан кивает и говорит, что быстренько примет душ, а потом мы все обсудим.

Он ни разу в жизни не принял душ «быстренько», поэтому я говорю:

– Ладно, увидимся через час.

И именно через час Нолан находит меня в прачечной, где я складываю полотенца.

– Может, «Блэкберри фарм»? – предлагает он астрономически дорогой курорт у подножия Грейт-Смоки-Маунтинс.

– Дороговато.

– Ой, да ладно тебе. Не будь такой жадиной. Деньги в могилу не заберешь.

– С собой нет. Но мы могли бы оставить их Харпер, – я вспоминаю нашу первую и единственную поездку в Блэкберри-Фарм.

Тогда мы тоже были на свадьбе у друзей. Скорее всего, в те выходные мы и зачали Харпер. За месяц до этого я пропустила таблетку, так что произошло это не специально. Иногда Джози упоминает это, перечисляя все то, в чем мне, по ее мнению, везет.

– Две ночи там нас не разорят. И у нас останется еще четырнадцать лет, чтобы накопить Харпер на колледж.

Четырнадцать очень долгих лет. Вслух я говорю только:

– Да, конечно. Позвони им. Но наверняка у них все забронировано.

Нолан качает головой и уходит. Я слышу, как он бормочет: «Жадина-говядина. Нехочуха».

Оказывается, что свободен ровно один номер. И он «наш всего за девять сотен за ночь».

– Девятьсот долларов? – уточняю я. – Или иен?

– Ха! – говорит Нолан. – Коттеджи еще в два раза дороже.

– Ну, тогда неплохая сделка, – соглашаюсь я.

– А то. Я тогда бронирую?

– Не знаю, – сомневаюсь я.

Вдруг ему станет еще хуже, если я скажу ему то, что собираюсь сказать, в девятисотдолларовом номере отеля? А может быть, это смягчит удар и напомнит нам обоим, что, что бы ни случилось в наших отношениях, мы сможем прожить красивую жизнь и у нас навсегда останутся общие воспоминания.

– Да или нет. Номер оставили за нами всего на десять минут.

Я вздыхаю и соглашаюсь. Я давно поняла, что соглашаться проще всего.

Неделю спустя я оставляю Харпер у мамы вместе с сумкой вещей и еще двумя сумками игрушек, которые Харпер считает куда важнее.

– Вы на выходные приехали или на месяц? – мама наклоняется поцеловать Харпер.

Харпер смотрит на меня, ожидая ответа.

– Всего две ночи. В воскресенье вечером вернемся.

– Не спешите, – улыбается мама, – я очень рада, что вы с Ноланом придумали себе что-то на годовщину. Для вас это особое место, – она подмигивает.

– Ну тебя, – я закатываю глаза.

Я не припомню, чтобы рассказывала ей, когда и где Харпер была зачата, но, очевидно, я все-таки это сделала.

– Что? – она притворяется, что ничего не понимает. – Я просто… Я знаю, что вам там нравится. Хорошо, что вы едете.

– Ага, – я начинаю давать важные инструкции, хотя Харпер регулярно остается ночевать у бабушки.

– Аллергия на корицу не прошла?

– Это ненастоящая аллергия. Просто легкая непереносимость.

– У меня вот тут появляется жуткое лаздлажение, – Харпер показывает на верхнюю губу.

– Нолан превращает ее в ипохондрика, – бурчу я.

– Ладно, солнышко. Просто не будем есть корицу. Еще что-то?

– Нет, – говорю я, – а у тебя?

– Ты не общалась с Джози? – не в тему спрашивает она.

– Нет, – я не позволю втянуть себя в беседу о сестре, – ладно, мне пора. Нолан хочет выехать до часа пик.

– Да, конечно. Беги, – она выравнивает стопку брошюрок на столе.

Наверху лежит реклама дома за три с половиной миллиона долларов.

– Это твоя работа?

Она качает головой.

– Нет, просто покажу дом новому клиенту.

– Ты уверена, что возьмешь Харпер? – я знаю, что в выходные она работает больше всего. – Эллен сказала, что она тоже может…

– Все отлично. Повеселитесь как следует.

– Хорошо, – я целую дочь на прощание, пытаясь не грустить и не воображать жизнь, в которой мне придется расставаться с ней каждые выходные.

Когда мы с Ноланом выезжаем из пробок Атланты, дорога становится легкой и приятной. На шоссе почти нет машин, небо яркое, голубое. На осень совсем не похоже. Деревья все еще стоят зеленые. Но жара уже кончилась, и я впервые после лета надела тонкий свитер. Нолан всегда в хорошем настроении, но сегодня он особенно много веселится, болтает, напевает и часто переключает песни в своем специальном «дорожном» плейлисте. И когда он орет «Walking on Sunshine» Катрины и «Вейвс», а потом «Wake Me Up Before You Go-Go», мне сложно не радоваться вместе с ним.

Мы планируем проехать всю дорогу и приехать на место голодными, потому что тамошняя кухня затмевает даже виды гор, но через два часа останавливаемся в «Крекер баррел», который Нолан нежно любит за еду, игру в колышки и сувенирный магазин.

Я собираюсь заказать салат с жареной курицей, но в последнюю секунду беру то же, что и Нолан, – огромную миску пельменей. Крахмала и пустых калорий. Мы играем в колышки по очереди, пока Нолан не крадет доску с соседнего стола, чтобы мы могли играть параллельно. Я дохожу до четырех колышков, а Нолан до трех, а потом и до двух. Он сияет.

– Надо чаще выбираться, – говорит он, когда приносят еду.

Я мажу маслом и без того жирную булочку и согласно киваю.

– Тебе надо уйти из этой фирмы, – говорит он.

– В смысле уволиться? – с надеждой спрашиваю я.

Он смеется и говорит:

– Нет, я имел в виду брать больше отпусков… уезжать на выходные… но можешь уволиться, если хочешь.

– Не могу. Нам нужны деньги, – я откусываю кусочек булочки.

– Не нужны. Какое слово в предложении «успешный семейный бизнес» тебе непонятно?

– Грязный, – я улыбаюсь, но на самом деле я не шучу.

Он улыбается в ответ, но кажется обиженным.

– Грязный? Ты о чем вообще? Ты считаешь, это мафия или что-то такое?

– Ладно, забудь про грязный. Просто… иногда мне хочется, чтобы мы заработали все сами. Твои деньги налагают ограничения.

– Наши деньги, – поправляет он и сыплет сахар в чай. Я, как всегда, не понимаю, почему бы просто не заказать сладкий. – И нет никаких ограничений. Мне нравится работать с папой.

Я вспоминаю о его перепалках с отцом и хочу возразить, но потом решаю, что все-таки я несправедлива. Мне очень повезло с родственниками.

– Посмотри хоть на Энди с Эллен, – говорит Нолан, – думаешь, они могут позволить себе такой дом и квартиру в Нью-Йорке на его зарплату и ее редкие гонорары?

– Наверное, нет, – на самом деле я знаю от матери, кто заплатил за их дом. И еще примерно полмиллиона за ремонт. И Нолан прав – Эллен это совершенно не напрягает.

Свекровь ее иногда бесит, но в целом ей нравятся Грэмы и нравится быть частью их семьи. Наверное, в этом и разница. Пельмени вдруг приобретают вкус клея.

– А мы живем в старом доме, за который заплатили сами, – продолжает Нолан, – и он, прямо скажем, не роскошный.

Я киваю. Именно Нолан потребовал, чтобы мы не переезжали. Чтобы мы сохранили связь с Дэниелом. После нескольких лет, когда мы во всем потакали моей матери и считали его комнату едва ли не музеем, мы наконец убрали большую часть личных вещей брата и поставили двуспальную кровать на место односпальной. Считается, что это комната для гостей, но мы редко ее используем и до сих пор зовем ее «комнатой Дэниела».

– В общем, я хотел сказать, что… тебе необязательно заниматься юриспруденцией.

– Знаю, – говорю я, проигрывая ход.

– Просто ты там такая несчастная… Какой смысл в этом?

Я киваю, думая, что это отличное начало для серьезного разговора. Но, может быть, то, чем я занимаюсь, важнее того, с кем я живу? Если тебя не радует собственная жизнь, как можно радоваться, деля ее с другим человеком? Так могла бы сказать Эми. На самом деле она наверняка именно это и сказала, хоть и другими словами.

– Ты прав, – говорю я, – мне плохо.

Это кажется мне настоящим прорывом. Отличный первый шаг.

– Так увольняйся, – говорит Нолан, – прямо в понедельник. Тебе же не слабо?

Эта мысль приносит такое облегчение, что я не могу сдержать улыбку.

– Наверное, так и сделаю, – я чувствую, как у меня гора с плеч сваливается.

У меня самый понимающий муж в мире. Я что, с ума сошла – думать, что проблема в нем, когда на самом деле она в жуткой работе и вечно неоплаченных счетах? Я вспоминаю об актерстве. Как я по нему скучаю. А сколько еще есть интересных вещей, которым я могу посвятить жизнь?

А потом я слышу следующие слова Нолана – как будто пластинка останавливается.

– Подумай. Ты могла бы сидеть дома и заниматься ребенком.

Я мрачно смотрю на него, думая, что целыми днями сидеть дома с Харпер – никакое не освобождение. И, как бы ни противно мне было признаваться в этом даже себе, я бы явно предпочла самую ненавистную работу круглосуточному сидению дома.

– А потом… – он медленно улыбается. Я как будто слышу барабанную дробь, и он заканчивает предложение в точности так, как я думаю. – Мы могли бы завести второго ребенка.

У меня сжимается сердце. Нет, что-то не то с нашим браком. Я должна рассказать Нолану, что чувствую. Я почти вываливаю ему все прямо в ресторане, но убеждаю себя, что нужно ехать дальше, а Нолан должен сосредоточиться на дороге. Потом мы приезжаем на место и долго раскладываем вещи. Потом Нолан идет на пробежку, мы оба принимаем душ и одеваемся к вечеру. Потом мы сидим во дворе в огромных деревянных качалках, пьем органический мартини и любуемся закатом за туманными синими горами. Пейзаж слишком хорош, чтобы портить его разговорами. И изысканный ужин из пяти блюд в «Амбаре», знаменитом романтическом ресторане курорта, тоже.

А вернувшись в номер, мы просто падаем на кровать. Отличной еды и вина было слишком много, чтобы просто остаться на ногах, не говоря уж о серьезном разговоре.

Но утром, когда я просыпаюсь в огромной старинной кровати с пологом и несколько секунд не понимаю, где нахожусь, я решаю, что оправдания кончились.

Я переворачиваюсь и смотрю на Нолана. Он постепенно открывает глаза.

– Доброе утро, – хрипло говорит он.

– Доброе утро. Поздравляю, – я с ужасом думаю, что вряд ли наша годовщина окажется счастливой.

– И я тебя, – он зевает и потягивается, – сколько времени?

– Понятия не имею, – я смотрю в окно.

Солнце светит сквозь занавески, но не слишком ярко. Нолан тянется за телефоном.

– Вау. Почти полдевятого. Я спал, как мертвый.

– И я. Мы что, заснули, не выключив свет?

– Ага. Я проснулся где-то в два и выключил, – он улыбается. – Круто же. Ни будильника. Ни Харпер. Никаких дел. Нужно почаще так ездить.

– Ну да, – я напрягаюсь, когда он придвигается ближе ко мне.

Одну ногу он выпростал из-под одеяла, а вторая запуталась в простыне. Я вижу его обычную утреннюю эрекцию – член чуть высовывается из зеленых в полоску боксеров.

Хотя мне приходит в голову просто быстренько это сделать, я кашляю и говорю слова, которые никогда не предвещают ничего хорошего:

– Нам надо поговорить.

Нолан кивает, притягивает меня к себе и смотрит мне прямо в глаза. Если бы мы были еще ближе, картинка начала бы двоиться.

– О чем?

Я делаю глубокий вдох.

– Помнишь, вчера ты сказал, чтобы я уволилась и мы завели второго ребенка?

– Да? – он говорит с такой надеждой, что мне немедленно хочется передумать. Сказать что угодно, лишь бы не ранить его чувства. – Ты считаешь, что это хорошая идея?

Я медленно качаю головой. Наволочка с миллионом нитей на квадратный сантиметр трется о мою щеку.

– Нет.

После долгой паузы он спрашивает:

– И дело не в работе?

– Нет, – на этот раз я говорю шепотом.

– Дело в нас?

– Не знаю, – у меня колотится сердце.

– Знаешь, – мягко говорит он, – ты всегда все знаешь.

Он прав, хотя бы на этот раз, и я решаюсь признаться.

– Да. Дело в нас.

Он не отвечает, и я начинаю с самого начала.

– Помнишь, когда ты сделал мне предложение? На скамейке запасных?

– Конечно, – он хмурится.

Я с трудом продолжаю:

– Я и не думала, что ты собираешься это сделать, – я уже много раз говорила это, но всегда представляла все, как будто это был чудесный сюрприз, а не шок, граничащий с ужасом, – я не была к этому готова. Я почти сказала «нет».

Он снова хмурится и спрашивает:

– А почему не сказала?

Я снова делаю глубокий вдох, приподнимаюсь на локте, глядя Нолану в глаза.

– Из-за Дэниела, – говорю я наконец.

– Что? – он вдруг садится и прислоняется к изголовью, – ты о чем?

Я тоже сажусь и смотрю на него, ища подходящие слова и надеясь, что они будут честными, но мягкими.

– Я… нас было всего двое… но мне показалось, что Дэниел тоже с нами, и я подумала… – я мотаю головой, потому что нет подходящего способа это сказать.

– Что ты подумала?

– Я почувствовала, что должна согласиться. Из-за Дэниела, – снова повторяю я, чувствуя, что мы ходим по кругу, – вроде как в память о нем.

– Так-так-так, – Нолан прижимает пальцы к вискам, как будто у него взрывается голова, – ты хочешь сказать, что вышла за меня замуж, потому что твой брат погиб в аварии?

– Нет, дело не в этом, – оправдываюсь я, но потом понимаю, что он совершенно точно выразил мою мысль. Докопался до самой сути.

Будь мой брат жив… если бы он просто жил где-то далеко, я бы даже не подумала о Нолане. И уж точно не стала бы учитывать мнение родителей, из-за которых, в том числе, я приняла предложение.

– Ну, тогда объясни, – он явно мне не верит.

– Нолан, – я перехожу к резкостям, – ты вот серьезно будешь утверждать, что стал бы встречаться со мной, если бы Дэниел не погиб?

– Ты о чем вообще? – неверяще спрашивает он. – Ты думаешь, я был с тобой из жалости?

– Не из жалости. Но… – я смотрю на потолок, пытаясь словами выразить то, что всегда чувствовала.

– Но что, Мередит?

– Мне кажется, что мы сошлись из-за Дэниела.

– Что это значит? «Из-за Дэниела, из-за Дэниела», – он передразнивает меня, а потом почти кричит, – ты все время это повторяешь, но я не понимаю, что это значит!

– Понимаешь! – кричу я в ответ.

– Нет! Не понимаю.

Я сглатываю и пытаюсь успокоиться и объяснить.

– Ладно. Для начала, ты не стал бы играть с моим отцом в гольф в тот день, когда забрал меня из аэропорта. И не позвал бы меня никуда. И не переспал бы со мной. И не прилетел бы ко мне через неделю. Ничего этого бы не случилось, если бы Дэниел был жив.

– Но, Мередит, это же просто… обстоятельства. Это все равно что говорить, что пара, которая познакомилась в баре, не сошлась бы, если бы кто-то из них в баре не был.

Я качаю головой.

– Нет, это совсем другое, – я прячу лицо в ладони и пытаюсь успокоиться, а потом снова смотрю на него, – мне кажется, мы оба искали смысл.

– Господи, Мередит. Это слова Эми? Или твои?

– И то и другое. Я их произнесла, а она со мной согласилась. Ты сделал мне предложение, а я согласилась, потому что мы оба искали что-то хорошее в этой трагедии. Лучший друг Дэниела женится на сестре Дэниела. Жить долго и счастливо после его смерти мы не можем, но это лучшее, на что мы способны.

– Хрень какая, – обрывает он меня, отбрасывает одеяло и идет в ванную.

Он громко хлопает дверью, но я все равно слышу, как он мочится, смывает за собой, включает воду. Потом он выходит в спортивной одежде. Ворот футболки промок, как и волосы, он наверняка просто плескал воду в покрасневшее лицо.

Несколько долгих секунд он смотрит на меня, держась за спинку кровати, и говорит:

– Я сделал тебе предложение, потому что я тебя люблю, – он говорит тихо и спокойно, но голос у него дрожит, – а вовсе не потому, что Дэниел умер.

– Хорошо, – киваю я, – прости, я не хотела тебя расстроить.

– Твоя стратегия не сработала, – он отпускает кровать. Сначала я думаю, что он имеет в виду, что я расстроила его сейчас, но потом он поясняет. – Нельзя согласиться выйти за человека замуж только потому, что ты боишься кого-то расстроить отказом.

Я пытаюсь перебить его, но он продолжает:

– Или потому, что у вас есть общие трагические воспоминания. На самом деле большинство людей с трагическими воспоминаниями расстается. Посмотри на своих родителей.

– Я знаю, Нолан. Извини. Я просто думала, что должна тебе сказать… что ты должен знать…

– Ладно, Мередит. Теперь я знаю. И что мне теперь делать с этой информацией? Семь с лишним лет спустя? Чего ты хочешь?

– Я хочу… чтобы Дэниел вернулся, – я ненавижу себя сильнее, чем Нолан сможет когда-нибудь ненавидеть меня.

Он с отвращением взмахивает руками.

– Это невозможно, Мередит. Итак, чего ты хочешь, если не считать воскрешения или возвращения в две тысячи первый на машине времени?

– Я хочу все прояснить, – кротко говорю я.

– Как? – орет он.

– Не знаю, – я вздрагиваю. – Не кричи на меня, пожалуйста.

Он дышит себе в ладони, как будто согревает их в мороз, потом поворачивается, садится на диванчик и надевает штаны и кроссовки.

– Куда ты?

– На пробежку.

– Можно с тобой?

Он мрачно смотрит на меня.

– Ты этого хочешь? Или считаешь, что должна? – глаза у него вспыхивают. – Или думаешь, что я этого хочу?

– Я этого хочу, – говорю я, но чувствую невысказанный вопрос в своем голосе.

Нолан тоже его чувствует. Он встает, качает головой и говорит:

– Пожалуй, я хочу немного побыть один.

Глава семнадцатая. Джози

После нашего второго (не)свидания мы с Питом каждый день переписываемся и перезваниваемся, иногда не по одному разу. Как-то вечером мы флиртуем друг с другом (он в шутку предлагает помочь мне забеременеть «старомодным способом»), я вдруг думаю, что между нами вполне возможен роман. Но пока наши отношения остаются платоническими, а я все еще стремлюсь к своей цели, не собираясь больше терять драгоценное время, бродить вокруг да около и искать оправдания, вместо того чтобы воспользоваться услугами Пита или любого донора, которого я отметила на одном из сайтов.

Порой весь процесс напоминает мне о приобретении Ревиса. Сначала мне пришлось решить, что я действительно хочу собаку – вообще собаку – и что плюсы перевешивают минусы. Потом нужно было выбрать конкретную собаку. Много месяцев я без устали изучала породы и заводчиков и заодно проглядывала фотографии бездомных щенков на сайтах приютов. Я колесила по всей Джорджии, посещала разные приюты и питомники, а в Гуманитарном обществе на Хауэл-милл-роуд появлялась так часто, что стала, по сути, волонтером. В конце концов я отвергла чистопородных собак, решив спасти кого-то, а потом отказалась от идеи щенка, потому что им гораздо проще найти дом, чем взрослым псам. Но я все равно бесконечно раздумывала, передумывала и сомневалась, меня смущали собачьи недостатки. Кто-то слишком много лаял, кто-то линял, кто-то был в родстве со слишком агрессивными породами, например питбулями или ротвейлерами (я ненавижу подобные предубеждения, но сестра заявила, что ни одна такая собака никогда не приблизится к Харпер, и мне пришлось согласиться).

А как-то вечером я просто поняла, что пора решаться. Так что после работы я поехала в приют, прошла в комнату больших взрослых собак (там всегда было меньше животных, чем в комнатах щенков и маленьких собак), и увидела Ревиса, нового жильца, который радостно смотрел на меня из грязной клетки в углу. Трехлетний метис лабрадора и колли, чуть побольше, чем я хотела, черный и лохматый – я сразу поняла, что эта шерсть будет везде, особенно в моей белой спальне. Десять из десяти. Потом я прочитала его историю, напечатанную на листе бумаги и прикрепленную к клетке. Бывший владелец избавился от него, потому что был не в состоянии справиться с Ревисовой боязнью разлуки – это такой вежливый способ сказать, что, оставаясь один, пес рвет и грызет все подряд. Сто из ста.

Я почти прошла мимо него, увидев уродливую, но страшно милую помесь бигля с ретривером. Ее звали Бетти, и она тоже была новенькая. Но что-то заставило меня остановиться и присесть перед клеткой.

– Ко мне, мальчик, – тихо сказала я, – ко мне, Ревис.

Ревис скептически посмотрел на меня, потом встал, взмахнул пушистым хвостом и подошел ближе. Прижал черно-розовый нос к плексигласовой стенке и посмотрел мне в глаза.

Через минуту я уже нашла ключи от замка и позволила Ревису вытащить меня во двор. Он оказался внимательным, понятливым и умел ходить на поводке. Так что мы сели в тенечке и стали привыкать друг к другу. Я прошептала в волосатое ухо:

– Ты же моя собачка?

Даже тогда, когда я твердо убедилась, что это мой пес, у меня ушло еще десять дней, два визита в питомник и одно знакомство Гейба с Ревисом (Гейб возражал, услышав о проблеме Ревиса с одиночеством), и только потом я смогла оплатить расходы, подписать все бумаги, переубедить Гейба и все оформить официально. С тех пор прошло почти четыре года, и, несмотря на то, что Ревис – редкостная зараза, я ни разу не пожалела о своем решении подобрать его и оставить себе.

Вечером я рассказываю об этом Гейбу, и он поднимает глаза от книги:

– Ты сравниваешь рождение ребенка и собаку из приюта?

– Нет, я сравниваю Пита и Ревиса, – говорю я и сажусь на стул напротив него.

Гейб захлопывает книгу, заложив ее пальцем.

– Джози, не заставляй меня превращаться в Мередит.

Я ерзаю на стуле и жалко ему улыбаюсь.

– Я просто хотела сказать… мне нужно выбрать. Просто наконец что-то сделать. Чем больше я прицениваюсь, тем больше меня пугает эта идея. Может быть, мне нужно присмотреться к Питу.

– Прицениваешься? – перебивает он, бросая книжку на журнальный столик. – Ты хоть понимаешь, как это звучит?

– Прицениваюсь. Присматриваюсь. Исследую. Какая разница. Это как сайт знакомств. Можно выдумывать любую красивую обертку, но на самом деле я просто собираюсь купить себе спермы.

Гейб неохотно кивает, сдаваясь, – я ликую. Но потом он говорит:

– Ну, может быть. Но Пит ужасен. В лучшем случае.

– А в худшем?

– Кошмарен. Отвратителен.

– Понимаешь, в чем дело? – ухмыляюсь я. – То же ты говорил и про Ревиса.

Ревис, лежа на полу, слышит свое имя и смотрит на меня.

– Он правда ужасен, – возражает Гейб, показывая на ножку столика, которую Ревис недавно погрыз во время грозы.

Гейб попытался ее зашкурить и замаскировать коричневой краской, но оттенки не совпали.

– Но ты его любишь.

Гейб приподнимает брови, потом качает головой. Он давно научился не отвлекаться, в какие бы дебри не уходила моя мысль.

– Предположим. Но ты же не можешь всерьез сравнивать отца своего ребенка с дворнягой из приюта?

Я смотрю на него, упрямо не отводя глаз. Когда он наконец моргает, я говорю:

– Но ты же не откажешься хотя бы с ним познакомиться? Завтра вечером? Я пригласила его на ужин.

– Ты просто хочешь, чтобы я все приготовил, – прищуривается он.

– Может быть. Но мы можем и пиццу заказать.

– Я собирался встретиться с Лесли.

– Пригласи ее тоже.

– То есть ты собираешь мнения?

– Нет. Мне плевать, что думает Лесли, – я уже устала слышать ее имя, особенно если учесть, с каким трепетом он его произносит, – мне нужно твое мнение. Ты мой лучший друг.

Он складывает руки на груди и вздыхает, но я точно знаю, что последней строчкой я его сразила.

– Пит хотя бы знает, что у него собеседование?

– Нет. Потому что это не оно. Знает ли он, что я хочу познакомить его с лучшим другом? Да. И он тоже хочет с тобой встретиться.

– Это почему? Потому что ты ему нравишься? Или потому что он правда хочет пожертвовать тебе сперму?

– А это взаимоисключающие вещи?

– Вообще-то, да.

– Тогда последнее. Вообще, это он все придумал.

– Да он просто хочет с тобой переспать, дурища.

– Нет. Ничего подобного. Мы не будем заниматься сексом. Мы воспользуемся другими способами…

Мы снова играем в гляделки, и на этот раз Гейб выигрывает.

– То есть ты хочешь сказать, что если бы он просто стал донором, ты бы выбрала его кончу?

– Фу, не говори этого слова.

– Ладно. Семя. Его священное семя.

– Да. Вполне возможно. Поэтому я и хочу, чтобы вы познакомились. Ты же читал эссе. В чем разница?

– Разница огромная. Но ладно. Я на него посмотрю ради тебя.

Следующим вечером Лесли и Пит приезжают одновременно и успевают познакомиться, пока я открываю дверь. Оба одеты в джинсы и футболки, правда, на Лесли босоножки на адском каблуке, а волосы подозрительно пышные.

– Привет! Входите! – я очень рада видеть Пита и немножко бешусь при виде Лесли.

Пит улыбается мне и слегка приобнимает одной рукой.

– Спасибо за приглашение.

– Спасибо, – повторяет Лесли, протягивая мне бутылку красного вина с этикеткой под Энди Уорхола, – к пицце подойдет же? Гейб сказал, что будет пицца.

– Ага. И да, к пицце любое вино подходит.

Я улыбаюсь, и она улыбается в ответ, но мне кажется, что она все-таки неискренна. Как будто она делает мне одолжение, приходя ко мне вечером. В каком-то смысле она права. Но она не заслужила еще права так обо мне думать. У нее самой еще испытательный срок.

– Отличная прическа, Лесли, – говорю я, и в холл выходит Гейб.

– Спасибо, – отвечает она таким тоном, что я решаю немного поиздеваться над ней перед ее новым парнем.

– Ты сделала укладку? – проницательно спрашиваю я.

Вопрос застает ее врасплох, она мнется и наконец отвечает, что ей не хотелось возиться самой и она заскочила в «Драйбар».

Мне немножко стыдно за то, что я нарушила одно из положений женского кодекса лояльности, так что я сочувствую:

– Да, в такую влажную погоду самой не справиться.

Она согласно бормочет, потом смотрит мне за спину и ее лицо светлеет. Гейб подходит поцеловать ее в губы с таким мерзким причмокиванием, какое Эйдан из «Секса в большом городе» каждый раз издает, целуя Керри. Когда они отлепляются друг от друга и он обнимает ее за талию, я говорю себе напомнить ему, чтобы он не издавал такого звука, если не ест особенно прекрасный шоколадный торт. Хотя лучше не издавать такой звук даже в этом случае.

– Пит, это Гейб. Мой самый лучший друг, – я говорю это скорее для Лесли, чем для Пита. Они обмениваются рукопожатием, и я продолжаю. – Гейб, это Пит. Мой новый друг и потенциальный донор спермы.

Все смотрят на меня в ужасе. Я наслаждаюсь моментом и не скрываю этого.

– Она любит шокировать людей, – говорит Гейб Питу.

– Вижу, – смеется Пит, а Гейб берет Лесли за руку и ведет в кухню.

Там приготовлены кукурузные чипсы (из голубой кукурузы) и домашний гуакамоле.

– Все будут «маргариту»? – спрашивает он.

Все соглашаются.

– С солью?

Мы с Питом говорим «да», а Лесли «нет». Это было предсказуемо. И бесяче. Мы смотрим, как Гейб умело протирает ломтиком лайма краешки четырех бокалов, обмакивает их в крупную морскую соль и с точностью опытного бармена наливает из кувшина четыре коктейля.

– Угощайтесь.

Мы все берем по стакану, бормочем слова благодарности, и я предупреждаю Пита и Лесли об особенностях рецепта Гейба:

– Это почти чистая текила. С капелькой лаймового сока.

Гейб вздрагивает (я видела это раз или два в жизни) и поднимает стакан. С серьезным лицом произносит неожиданный тост (это он делает не чаще, чем вздрагивает):

– За новые отношения. И за все, что они могут принести.

Мы сдвигаем стаканы, а я закатываю глаза, борясь с желанием похвалить его, как похвалила бы бабушка в восьмидесятых годах. Что-то вроде «мой голубок». Без всякого гомосексуального подтекста, заметим.

Разумеется, я этого не говорю. Лесли слишком молода, неправильно все поймет и вполне может оскорбиться. Но я уверена, что Гейб понимает, о чем я думаю. Он смотрит на меня и пожимает плечами.

– Джози говорила, что ты из Висконсина, – он поворачивается к Питу.

Пит кивает, и они пускаются в разговор о Среднем Западе, особенно о походах и лыжах, которые оба любят. Потом разговор переходит на колледжи, работу и даже политику (Гейб и Пит считают себя либертарианцами). Мы с Лесли время от времени встреваем в разговор, и я пытаюсь задавать ей вежливые вопросы, но на самом деле я заинтересована в том, чтобы Пит и Гейб познакомились как можно ближе. К концу бокала я понимаю, что они друг другу нравятся. По крайней мере, Гейбу точно нравится Пит, а это очень важно.

– Вы похожи, – замечаю я довольно громко во время паузы, – наверное, вы уже сами поняли.

Оба кивают и улыбаются.

– Жуть, – говорит Гейб.

– Нет. Я рада, что вы друг другу понравились. Вот и все.

– Если ты рада, рады и мы, правда, Пит?

– Она что, одна из этих? – Пит поднимает брови. – Если ей плохо, плохо всем?

– Да, – кивает Гейб, – она такая.

– Нет, – протестую я, хотя знаю, что я и правда такая.

В этот момент я замечаю, что Лесли меня критически оглядывает. Возможно, это происходит только в моей голове, но мне кажется, что ей тяжело, когда я оказываюсь в центре внимания. По крайней мере, если речь идет о внимании Гейба. Внезапно я немножко смущаюсь и решаю сменить тему. Поэтому открываю ящик со всякой ерундой, достаю колоду карт и тасую.

– Все будут играть в червы? – смотрю я в первую очередь на Пита.

– Конечно, – отвечает он, – но должен тебя предупредить, что очень круто играю.

– Что, вот прямо выстрелить по луне можешь?

– А то, – говорит он, не отводя взгляда, потом объясняет Гейбу. – Она просто проверяет мой уровень интеллекта. Позавчера загадывала мне загадки за ужином.

– И что? Мне же нужен умный ребенок.

– Ага, – подтверждает Гейб, – она хочет улучшить свои гены.

– Я тебе это припомню, – мы часто так шутим.

Гейб усмехается.

– Да, в этом и проблема. Обязательно припомнишь.

Я мрачно смотрю на него и спрашиваю у Лесли, играет ли она в карты.

– Кроме уно?

Она мнется, складывает руки на плоской груди и говорит:

– Немножко. Но в червы не умею.

– Мы научим, – обещаю я.

– Если хочешь, – Лесли смотрит на Гейба, как будто транслируя ему безмолвное сообщение.

– Нет. Я не в настроении играть. Давайте просто пообщаемся, – отвечает он, сразу понимая, что не в настроении она.

– Ладно. Как хотите, – я пожимаю плечами.

Гейб предлагает:

– Может, закажем пиццу?

– Конечно, – я хватаюсь за телефон, – позвоню в «Голубую луну». Что мы будем? Колбасу и грибы? – я смотрю на Пита, вспоминая его брускетту на первом свидании.

– Отлично звучит.

– Лесли вегетарианка, – говорит Гейб.

– Правда? – мрачно улыбаюсь я.

– Да, – она поднимает подбородок на несколько сантиметров.

«Ну вот», – думаю я, а потом делаю ей пас, который она вполне способна отбить.

– Здоровье? Права животных?

– И то и другое.

– Тогда у меня есть для тебя подходящий донор спермы, – я думаю о Гленне С., активисте в борьбе за права животных, – если он тебе когда-нибудь понадобится.

Она улыбается уверенной улыбкой женщины, которой нет тридцати, и говорит:

– Спасибо. Надеюсь обойтись без этого.

Позднее, после того как привозят две пиццы (одну с колбасой и грибами, а вторую вегетарианскую и без глютена) и мы с Гейбом и Питом съедаем по три куска, а Лесли один и без корочки, я задумываюсь, почему я так на нее злюсь. Просто завидую ее свежему ровному личику и стойкой фертильности? Или эгоистично цепляюсь за Гейба и считаю его своей собственностью, особенно теперь, когда я задумала жутко сложный проект? Или и то и другое?

Вечер идет своим чередом, и я начинаю думать, что дело в самой Лесли. Я не могу точно это сформулировать, но что-то мне в ней не нравится. Речь не о ее словах или поступках. Скорее о том, чего она не говорит и не делает. Она отвечает на все мои вопросы: есть ли у нее братья или сестры (сестра), где она получала степень бакалавра (в университете Тафтса), где она выросла (в Линчбурге, Вирджиния), но никогда не задает вопросов сама. Честно говоря, Гейб уже мог ей все обо мне рассказать. Но мне не кажется, что это ее полностью оправдывает. Она просто сидит и излучает самодовольство.

– Итак, – говорит Гейб, когда я в очередной раз упоминаю доноров спермы, – вы серьезно об этом думаете?

Я смотрю на Пита, он смотрит на меня и улыбается. Я тоже ему улыбаюсь и говорю:

– Я – да.

– И я. Но решать Джози. Я уверен, что она в состоянии найти кого-то получше.

Я улыбаюсь еще шире, думая, что ответ вышел скромный, но великодушный.

– И как это будет? – спрашивает Гейб. – Я не в техническом смысле… просто… что надо сделать?

– Мы до этого еще не дошли, – отвечает Пит, – но это тоже решать Джози.

– То есть Джози будет решать все? – скептически спрашивает Гейб.

Вдруг он начинает походить на папашу, допрашивающего нового бойфренда дочери.

Я задерживаю дыхание в ожидании ответа и вдруг понимаю, как сильно я хочу, чтобы Пит сдал этот экзамен.

– Ну, я бы так не сказал, – говорит он.

Гейб приподнимает бровь, и я внутренне готовлюсь услышать его «Ага!». Но вместо этого он ждет, пока Пит усаживается поудобнее, и продолжает:

– Я имею в виду… я же ничего ей не предлагаю. Только сперму, – он нервно хихикает.

Гейб не улыбается в ответ, и я не могу понять, разочарован ли он. Может, злится?

– То есть никакой… финансовой поддержки, например?

– Ну да, – говорит Пит, – хотя я могу ей иногда помогать. Не знаю… Мы еще не обсуждали подробности, но это не будет традиционная ситуация. Я не буду отцом ребенка.

– Нет? – спрашивает Гейб.

– Ну, то есть я буду биологическим отцом. Но не отцом.

– То есть, если она забеременеет, вы больше не будете встречаться?

– Мы об этом говорили…

– И?

– Ну, типа того. Как я понял.

Гейб несколько секунд смотрит на него и спрашивает:

– А твой-то интерес в чем?

– А он должен быть?

– Необязательно, – Гейб пожимает плечами, – но люди обычно действуют в своих интересах.

– Да. Но не всегда. Ты не сдаешь кровь?

Гейб сглатывает.

– Кровь и сперма – немного разные вещи, тебе не кажется?

Я перебиваю, чувствуя, что должна защитить Пита.

– Гейб, несколько недель назад ты говорил прямо наоборот. Сравнивал это с донорством органов. Помнишь?

– Да, – парирует Гейб, – а ты сказала, что это другое. Помнишь?

Я хочу ответить, но он продолжает:

– И тут не имеет значения, что думаю я или ты. Важно, что думает Пит. Я пытаюсь понять, что он чувствует, – Гейб кажется мне напряженным, – опиши свой идеальный сценарий, – просит он Пита.

– Мой идеальный сценарий… – начинает Пит, потом замолкает, – ну… мой идеальный сценарий…

– Зачем ты его мучаешь? – спрашиваю я, почти ожидая, что Пит сейчас встанет и выйдет. Зачем ему терпеть допрос?

Пит качает головой:

– Да нет, я просто думаю, – и пытается ответить в третий раз. – Я стану донором спермы, Джози забеременеет и родит красивого здорового ребенка. Ее ребенка. Но…

– Но? – давит Гейб.

– Но, может быть, она позволит мне немного поучаствовать в его судьбе.

– Что такое немного?

– Не знаю. Гулять с ним раз в год. Водить на игры «Брейвз».

– Ты фанат «Брейвз»? – спрашивает Гейб, как будто это имеет значение.

– Нет, я болею за «Брюерс». Но мне кажется, что увозить ребенка мне никуда не позволят, поэтому и говорю про местную команду, – Пит улыбается.

– А если ты поведешь своего ребенка на игру «Брейвз» и привяжешься к нему? – нападает Гейб.

– Уверен, что так и случится.

– И что? Это не проблема, по-твоему?

– Гейб, – я начинаю злиться, – почему ты пытаешься его отговорить?

– Не пытаюсь!

– Не пытается, – спокойно говорит Пит, – все в порядке. Это даже полезно. Продолжай.

– Ладно, – вздыхает Гейб, – я провел небольшое исследование.

Я удивленно смотрю на него – мне он об этом не рассказал.

– Во-первых, даже если у вас в порядке все документы, суд может и передумать. Это значит, – он делает драматическую паузу, – существует вероятность, что Джози потребует от тебя финансового участия через суд, – Гейб тычет в меня пальцем, смотря по-прежнему на Пита, – а ты можешь потребовать признания родительских прав. И даже совместной опеки, – теперь он смотрит на меня.

– Я не буду этого делать, – я уже почти злюсь.

– Я тем более.

– Но это возможно. Это случается. Это риск.

– Нет, если воспользоваться услугами лицензированного врача, – возражает Пит, – в таких случаях соглашения почти всегда сохраняются.

Я снова удивляюсь, а он слегка улыбается мне:

– Я тоже проводил исследования.

– Правда? – я тронута.

– Да, – он кивает.

На несколько секунд я забываю, что Гейб и Лесли тоже здесь, но потом Гейб осторожно кашляет и переходит к финальной мысли.

– Понимаете, – говорит он, – я буду честным. Мне не кажется, что это хорошая идея. Вообще.

– А мне кажется, что хорошая, – неожиданно вклинивается Лесли.

Все смотрят на нее.

– Джози хочет ребенка, а Пит хочет ей помочь. И почему нет?

Это довольно милые слова, но всем телом, тоном и выражением лица она говорит совсем другое. Она ерзает на диване, пристраивает голову на плечо Гейбу, устало зевает, явно мечтая, чтобы эта часть вечера закончилась.

Пит не обращает на нее внимания и отвечает Гейбу:

– Конечно, еще подумать надо. Тут есть что обсудить. И нужно обратиться к специалистам. К врачу и, может быть, к юристу, – говорит он твердо и разумно, – мне кажется, что, скорее всего, я стану донором, а потом исчезну. Так будет лучше для всех заинтересованных лиц.

Я страшно разочарована, но тут он добавляет «но». Теперь я начинаю надеяться, хотя и не понимаю, на что именно.

– Но мы с Джози можем придумать свои собственные правила, – он смотрит мне в глаза с нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание. – Да, Джози?

– Да, Пит, – улыбаюсь я и чувствую себя счастливой, как влюбленная девчонка.

На следующее утро, пока я еще лежу в кровати и листаю «Инстаграм», Гейб стучит ко мне в дверь, вернувшись от Лесли.

– Входи, – я откладываю телефон и сажусь.

Он открывает дверь. Он устал и растрепан, но при этом чрезвычайно оживлен.

– Это жуткая, кошмарная, ужасная, никуда не годная идея, – говорит он, глядя на мою любимую детскую книжку, которую я держу на тумбочке вместе с «Гарольдом и фиолетовым мелком» и «Пятью китайскими братьями».

– Это какая? – спокойно отвечаю я, делая вид, что не понимаю.

– Вся эта затея с Питом. Это трындец какой-то, – он подозрительно оглядывает комнату и спрашивает. – Он оставался на ночь?

– Нет, – обиженно отвечаю я, – конечно, нет.

– Да ладно, – он складывает руки на груди.

– Да нет. И вообще. Какая тебе разница.

– Это катастрофа.

– Он тебе не понравился?

– Он мне очень даже понравился, – Гейб присаживается на кровать, – но сразу видно, что это просто одна из твоих дикий идей.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда.

Он начинает перечислять все, что может пойти не так. Кое-что уже звучало вчера вечером в другой формулировке. Пит может привязаться к ребенку и потребовать установления отцовства. Мой муж может не принять ребенка. Жена Пита меня возненавидит. Сводные братья и сестры моего ребенка будут жить поблизости. Я прерываю его в тот момент, когда он начинает фантазировать о горе моей гипотетической дочери, которой придется разрываться между двумя мужчинами – кто же поведет ее к алтарю на свадьбе?

– Она не сможет выбрать между своим биологическим отцом и тем, за кем ты замужем…

– Но я же не замужем. А ты уже выдаешь замуж мою дочь, – и добавляю, прежде чем он успевает ответить. – В отношениях всегда есть риски. Посмотри на себя и Лесли. Может, она вчера залетела. И что?

– Во-первых, не может. Мы не занимались сексом.

– Ага, конечно, – говорю я, думая о жутком звуке, с которым они целуются, – вы весь вечер обжимались.

– Ну, если тебе интересно, вчера мы впервые поссорились.

– Жаль, – я подавляю желание расспросить его об этом, – но, так или иначе, она может забеременеть, или вы поженитесь, и тут ты поймешь, что она просто дура, – последние слова я произношу со всем возможным жаром.

– Это другое, – говорит он, а я замечаю темные круги у него под глазами и намечающуюся морщину на лбу, – и ты сама это знаешь.

– Все ситуации уникальны.

– Да. И эта конкретная – слишком запутанная, сложная и потенциально опасная. Если бы я мог запретить тебе одну вещь за всю жизнь, то это бы и запретил.

Я смотрю на него, представляю себе короткий вздернутый носик Лесли и спрашиваю, могу ли я ему что-то тоже запретить.

– А знаешь, в чем самая большая проблема? – он игнорирует мой вопрос. – В целом море больших проблем?

– В чем? – рискую спросить я.

– Ты ему нравишься.

Я недоуменно смотрю на него.

– Питу.

– Я понимаю, о ком ты. Но не понимаю, о чем. Конечно, я ему нравлюсь. Он бы этого не сделал, если бы я ему не нравилась.

– Да нет, – Гейб трясет головой, – ты ему не так нравишься. Не как друг. Не то чтобы он просто хочет поделиться с тобой спермой. Он хочет с тобой трахаться. Встречаться. Жениться, может быть.

– Да ты с ума сошел, – я кидаю в него подушку, – ничего он не хочет.

Он отбивает подушку на подлете, и мы оба смотрим, как она падает.

– Я мужчина, – спокойно говорит он, – я вижу. Я знаю. И я гарантирую, что это будет катастрофа. Ничего хуже ты не натворишь. А это о многом говорит.

Сказав это, он тут же мрачнеет. Очевидно, мы думаем об одном и том же.

– Ты понимаешь, о чем я, – виновато говорит он.

– Да, – говорю я, совершенно раздавленная.

Мы оба знаем, что в моем прошлом есть вещи куда хуже и сложнее.

Глава восемнадцатая. Мередит

Как обычно, решив, что проблему можно просто проигнорировать, Нолан возвращается с пробежки через несколько часов (я уже успела поплакать, принять душ, одеться и еще поплакать) и говорит, что нам стоит просто получать удовольствие от поездки. Трус во мне ликует, но одновременно я злюсь и тревожусь из-за того, что ничего не меняется – ни в моей голове, ни в нашем браке, ни в моей жизни.

И это чувство становится намного сильнее, когда вечером мы обмениваемся открытками, идем на еще один долгий романтический ужин и наконец возвращаемся в номер, где я, мучась чувством вины, неохотно инициирую секс, во время которого еще и злюсь.

Пока мы занимаемся сексом, я стараюсь ни о чем не думать и тут же понимаю, насколько секс происходит в голове. Другими словами, сделать его чисто физическим актом практически невозможно. Это всегда что-то большее.

Потом Нолан обнимает меня и спрашивает:

– Ты…

– А ты не видишь?

– Просто уточняю, – шепчет он.

– Да, – говорю я.

– Хорошо, – он обнимает меня крепче.

Руки у него сильные, теплые, уютные. И это ощущение почти заставляет меня забыть о том, что я говорила ему утром.

Я целую его в локоть – куда дотягиваюсь – и говорю:

– Прости меня, Нолан.

И вот, когда я уже готова дать задний ход, он говорит:

– Давай просто ляжем спать.

Я закрываю глаза, понимая, что теперь я сомневаюсь скорее в себе, чем в своем браке.

Наутро, сразу после завтрака, мы едем обратно в Атланту, к моей матери, – за Харпер. Прошло менее сорока восьми часов с нашего расставания, но мне кажется, что намного больше. Нолан скучает по ней не меньше меня. Мы оба почти бежим к дому. Он добирается до нее первым, подхватывает ее на руки и обнимает. Я стою у него за спиной, ожидая своей очереди, и вдыхаю запах клубничного бальзама для губ. Но вместо того, чтобы обнять меня, она поворачивается к столу, на котором разложены составляющие ее арт-проекта: мелки, резиновый клей, скотч, клеевой карандаш (слишком много клея не бывает) и чудовищное количество фиолетовых блесток.

– Я тоже хочу обниматься, – говорю я, наклоняясь к ней.

Она слегка поворачивает голову и неохотно целует меня в щеку.

– А обняться?

– Потом, мам. Я очень занята.

Эти слова она слышала миллион раз, и мне снова становится стыдно – она цитирует меня же.

– А что ты делаешь? – спрашиваю я, присаживаясь рядом с ней за стол и не понимая, почему мама не застелила его тканью или газетой.

Блестки уже набились в трещины ее стола в сельском стиле. Я запрещаю себе убирать беспорядок.

– Это замок. А это ты, – она показывает на брюнетку с длинным лицом, выглядывающую из полукруглого окна третьего этажа.

Я не хмурюсь, но и не улыбаюсь. Мой рот – прямая черта, нарисованная красным мелком.

– И что мама там делает? – спрашивает Нолан, садясь с другой стороны.

– Плосто смотлит, – объясняет Харпер, – на это дерево. И на эту синюю птичку, – когда она тыкает в дерево пальцем, я замечаю, что ее руки потеряли младенческую пухлость и стали худыми.

Мы с Ноланом обмениваемся взглядами. Он тоже пытается сделать какие-то выводы о ее психологическом состоянии, как и я?

– А ты где? – спрашиваю я, хотя она явно стоит во дворе.

На ней розовое платье. За ней стоит рослый улыбающийся мужчина, наверняка Нолан.

– Вот же я. Я с папой.

– Очень счастливая парочка, – шепотом говорю я, но Харпер меня слышит и соглашается.

– Счастливая, – она улыбается и кивает.

– Вы с бабушкой хорошо провели время? – я меняю тему.

– Ага.

– В смысле да? – мягко поправляю я.

– Да, – она сыплет еще немного блесток на клумбу перед замком.

– Мы славно повеселились, – мама гордо ерошит Харпер волосы. – А как ваши романтические выходные?

– Чудесно! – я заставляю себя говорить бодро. – Мы отлично отдохнули… Там очень красиво.

Нолан спешно со мной соглашается, рассказывает, какой отличный был номер, еда и виды.

Мама довольна.

– Хорошо, что вы провели время вдвоем.

– А вы что делали? – спрашиваю я.

– Кино смотрели. Да, Харпер?

Харпер кивает:

– Да, «Леди и блодяга», «Сто один далматинец», «Лесси возвлащается домой».

– Про собачек, – проницательно говорит Нолан, глядя на меня.

Кроме второго ребенка, он уже несколько месяцев уговаривает меня завести собаку для Харпер, но я решительно против. Я знаю, что именно мне придется гулять с ней по утрам, кормить ее и убирать со двора какашки.

– Кстати, о собачках, – встревает мама, – тетя Джози с Ревисом заходили попить кофе. Вы немного разминулись.

– Ужасно, – ровным голосом говорю я.

– Мередит!

– Что? – невинно спрашиваю я.

– Веди себя прилично. Ты все еще с ней не поговорила?

– Нет, – я рада, что мы вообще это обсуждаем, но знаю, что Джози большой специалист в навешивании вины на меня.

– Ты должна с ней поговорить.

– Это почему?

Ответ я знаю заранее: «Потому что она твоя сестра».

Потом мама добавляет:

– И потому что она хочет завести ребенка, а мы должны ее поддержать.

– Думаешь, она правда на это пойдет? – спрашивает Нолан.

– Да. Вообще-то, она даже донора выбрала.

Я дергаюсь, но молчу, решив не задавать вопросов и не одобрять таким образом ее поступки. Конечно, Нолан таких нюансов не понимает и немедленно начинает расспрашивать.

Мама вздыхает и начинает рассказывать о совершенно незнакомом человеке.

– Его зовут Питер. Он со Среднего Запада, кажется, из Висконсина, но сейчас живет в Атланте. Ему сорок один. Ростом, кажется, метр семьдесят пять или метр восемьдесят. У него темные волосы и карие глаза.

Я тоже вздыхаю. Нолан внимательно слушает, а я делаю вид, что мне совсем неинтересно.

– И еще… у него есть ирландская и немецкая кровь… Он католик, но не очень религиозный. Но верит в бога. Любит всякие активные виды отдыха, походы, велосипед, лыжи. Очень спортивный и здоровый. Окончил колледж, само собой, работает физиотерапевтом. А еще он умный и разбирается в математике и физике.

– Это он так говорит?

Мама игнорирует мой вопрос и продолжает:

– И она сказала, что у него ямочка на подбородке. Джози всегда такие нравились.

– Супер, – невозмутимо говорю я.

– Мередит, – строго заявляет мама, – ты должна по-другому к этому относиться.

– Это почему? Она никогда не меняет своего мнения, – я знаю, насколько инфантильно это звучит, – и всегда делает, что хочет.

– Вообще-то, – мягко говорит мама, – в последнее время она изменилась.

– Да ладно, – я приподнимаю бровь и складываю руки на груди.

– Ну, например, она согласилась поехать с нами в Нью-Йорк в декабре.

– Посмотрим. Спорю на сотню баксов, что она передумает.

Это одна из фирменных тактик Джози – согласиться под давлением, а потом просто извиниться.

Мама качает головой:

– Нет. Она хочет увидеться с Софи.

Мама говорит так серьезно, что это чуть не разбивает мне сердце.

– И мне кажется, что ей это будет полезно. И нам всем тоже, но ей больше.

– Это еще почему?

– Она должна посмотреть своему горю в лицо. Она этого так и не сделала. Мне кажется, Софи сможет помочь. Так или иначе, нам нужно будет забронировать билеты и отель. В Нью-Йорк на праздники очень много народу едет.

Глаза у нее наполняются слезами. Я уверена, что она думает о Дэниеле, о зиме, елках, украшениях и рождественских песенках. В нашей семье все это напоминает о смерти.

Я смотрю в сторону и вижу, что Харпер посадила в замке еще одно дерево, на этот раз елку. Долгое время никто ничего не говорит, только шуршит по бумаге мелок да Нолан постукивает пальцами по столу. Монотонный ритм меня бесит, поэтому я накрываю его ладонь своей.

Он смотрит на меня и прочищает горло:

– Кстати, о Нью-Йорке. Мередит, возможно, поедет туда еще до декабря.

Я непонимающе смотрю. На него. Мы с Эллен обсуждали возможность устроить в Нью-Йорке девичник или вероятность того, что я просто съезжу с ней по ее работе, но я точно не говорила этого Нолану. Хотя бы потому, что у меня столько дел, что думать об отпусках я не могу.

– Да? – спрашивает мама. – По работе?

– Нет, – быстро отвечает Нолан, – ей нужно немного расслабиться.

– Вы же только что ездили на курорт, – мама ничего не понимает, как и я.

– Нет, ей нужен нормальный отпуск, – говорит он, – от работы. От Харпер. От меня, – он улыбается (только я понимаю, что через силу) и даже издает смешок, – по-моему, отличная идея.

Мама кивает, но продолжает сомневаться.

– Ну, порой всем нам нужен отпуск… Ты надолго уедешь, милая?

– Я никуда не еду, – защищаюсь я. Хотя я, конечно, взволнована.

Нолан ерошит мне волосы и говорит как можно веселее:

– Конечно едешь. На пару недель.

– Пару недель? – хором спрашиваем мы с мамой.

– А как же Харпер? – я смотрю на мужа уничтожающим взглядом.

– Я справлюсь. Джози собирается восемнадцать лет быть матерью-одиночкой, так что пару недель я точно выдержу, – я смотрю на него, не понимая, что взбрело ему в голову.

Это он придумал вчера на пробежке? Вечером, когда мы занимались сексом? Или утром, когда мы молча ехали домой?

Он насвистывает несколько нот какой-то мелодии и говорит:

– Я, может быть, тоже возьму отпуск. Проведу время с Харпер. Харпер, ты как?

– Угу, – она на него смотрит.

– Да и бабушка поможет. И мои родители. И Джози, конечно. Старая добрая тетя Джози.

Мама хмурится, явно смущенная противоречием между его маниакальными настроениями и смыслом его слов. Между бровей появляется глубокая морщина, и она задает свой обычный вопрос:

– Мне беспокоиться?

– Нет, – отвечаю я.

– Конечно нет, – отзывается Нолан. – Мередит просто нужно немного подумать. Так?

Я прикусываю губу и неохотно бормочу что-то утвердительное, а мама спрашивает, о чем я собираюсь думать.

– Разобраться в себе, – радостно говорит он.

– По поводу? – спрашивает мама.

К этому моменту я уже на грани потери контроля над собой, поэтому как можно спокойнее говорю:

– Из-за работы.

– Ты правда хочешь уволиться? – морщины слегка разглаживаются.

Я начинаю уклончиво отвечать, что у меня, кажется, выгорание, но Нолан перебивает меня:

– Да, – решительно говорит он.

Он почти никогда не употребляет этого слова, и поэтому Харпер вслед за ним продолжает говорить «ага» и «угу». Нолан смотрит мне в глаза:

– Она правда хочет уволиться.

– И что это было? – спрашиваю я Нолана, как только мы оказываемся дома наедине – правда, с Харпер в соседней комнате.

Я говорю тихо и ровно, но при этом внутренне дрожу от гнева.

– А что? – он пожимает плечами, что в данной ситуации я принимаю за жест пассивной агрессии. – Я подумал, что это неплохая идея. Тебе надо подумать.

– Есть ли хоть одна причина, по которой ты не поделился этой идеей со мной? – я ногтем отскребаю кусочек засохших хлопьев от миски, которую Нолан оставил в раковине два дня назад.

Хлопья присохли, как будто сделаны из суперклея. Наконец я сдаюсь и ставлю миску в посудомойку.

– А есть ли хоть одна причина, по которой ты не упомянула, что весь наш брак – розыгрыш?

– Я этого не говорила. И никогда так не думала.

– Хорошо. Хоть одна причина, почему ты не сказала, что считаешь наш брак большой ошибкой?

– Я этого тоже не говорила, Нолан, – я поворачиваюсь и смотрю на него.

Он смотрит на меня обиженно и презрительно.

– А что же ты сказала?

– Не знаю, Нолан. Я просто… запуталась.

– Ну, как я уже сказал, по-моему, тебе нужно подумать.

– Я не могу просто взять и уехать, Нолан, – я упираю руки в бедра, – а как же Харпер?

– Я же сказал, что с ней справлюсь.

Я думаю, что он даже не представляет, как запускать стиральную машину, не говоря уж о миллионе мелочей, которые Харпер необходимы ежедневно. Вспоминаю, как уехала в командировку, а он три дня даже не забирал почту.

– А как же моя работа? Ты ее тоже сделаешь?

– Возьми отпуск, – он пожимает плечами, – все так делают. Или просто увольняйся. Какой смысл делать то, что ты ненавидишь?

– Я не ненавижу свою работу, – на самом деле, проблема в том числе и в его манере все упрощать.

– Ненавидишь. Она тебе отвратительна. Ты жалеешь, что не осталась в Нью-Йорке и не стала знаменитой актрисой.

Я открываю рот, чтобы поправить его, – стать знаменитой я никогда не хотела. Я просто хотела работать в театре. Максимум, о чем я мечтала, – о премии «Тони». Но многие ли актрисы, получившие «Тони», известны широкой публике? Но сейчас это не имеет значения.

– А ты стала юристкой в Атланте. Вышла за меня замуж. Совершила огромную ошибку.

– Нолан, – у меня уже дрожат руки и голос, – пожалуйста, прекрати. Я этого не говорила.

– Но думала. Разве нет?

Я лихорадочно ищу ответ, но понимаю, что он, возможно, прав. Частично. Или полностью, за вычетом Харпер.

– Но, между прочим, никто не мешает тебе передумать.

Я притворяюсь, что мы говорим только о моей работе, а не о разводе. Но сколько пройдет времени, прежде чем кто-то произнесет это слово вслух?

– Мне уже поздно менять профессию.

– Нет. Разве играть на сцене – это не как ездить на велосипеде? Все ты умеешь. Просто сходи на пару прослушиваний.

Я сглатываю огромный комок в горле.

– Это не так просто. И мы не можем уехать из Атланты.

– Ты можешь. Ты можешь делать что хочешь, Мередит.

Я отворачиваюсь от него и смотрю в окно над раковиной. Прямо как на рисунке Харпер. Я вся дрожу от жуткой, парализующей мысли, что он наверняка прав.

Глава девятнадцатая. Джози

Утром понедельника я делаю решительный шаг и звоню доктору Сьюзан Лазарус. Насколько я смогла понять, она – ведущий специалист по репродукции во всей Атланте и занимается как экстракорпоральным оплодотворением, так и внутриматочной инсеминацией. В регистратуре мне говорят, что я могу записаться на прием через два месяца, и сердце у меня падает. Я прошу записать меня и заодно внести в лист ожидания.

– Если кто-то отменит запись… я все брошу и сразу прибегу. Мне почти сорок, и я немного паникую.

– Понимаю, – девушка непрофессионально хихикает, – мне будет сорок на следующей неделе.

– А дети у вас есть?

– Да, десятимесячные близнецы. Спасибо доктору Лазарус.

– Ух ты, поздравляю, – я слегка приободряюсь, хотя при мысли о том, что детей может быть двое, меня охватывает ужас, – мальчики или девочки?

– Мальчик и девочка.

Я поздравляю ее еще раз, и она вдруг сообщает, что мне очень повезло, потому что она только заметила «окно» в календаре. В пятницу, в одиннадцать.

– Запишите, – я уже думаю, кто сможет подменить меня на работе.

На перемене я излагаю Сидни все новости. Мы сидим на скамейке у игровой площадки и смотрим на детей. Эди свисает с турника вниз головой, извиваясь всем телом. Личико у нее краснеет. Я смотрю на нее и рассказываю Сидни про Пита и запись к доктору Лазарус.

– Я так тобой горжусь, Джози, – она обнимает меня, – и немного ревную.

– Это еще почему? – удивляюсь я.

– Одинаковые машины – одинаковые дети? – смеется она.

– Я же серьезно! Ты что, правда об этом думаешь? – в голове у меня Мередит твердит, что такое предположение только подтверждает, что я вовсе не способна отнестись к материнству серьезно. Что для меня это игра или развлечение.

Сидни качает головой, и я понимаю, что это твердое «нет».

– Я очень впечатлена твоим поступком, но что до меня… Если бы мне пришлось выбирать, я бы предпочла иметь мужа, а не ребенка. И уж точно сначала мужа.

Я киваю. Я хочу и того и другого, но ребенок в этом уравнении для меня важнее. По крайней мере, с тех пор, как мы с Уиллом расстались. И, честно говоря, мне кажется, что ребенок все равно был бы важнее. Я любила Уилла, но он казался мне средством завести ребенка. Ступенькой.

Сидни задумчиво смотрит на меня:

– Боишься?

– Немножко. В основном того, как это технически организовать.

Она согласно бормочет что-то, а потом спрашивает, буду ли я дальше жить с Гейбом или поселюсь отдельно.

Я хмурюсь и говорю, что пока об этом не думала. Мередит в моей голове твердит, что это для меня естественно.

– Гейб в курсе твоего плана? Знает, что ты хочешь ребенка?

Я говорю, что Гейб, конечно, знает все.

– И что он думает?

– Он меня поддерживает. Теоретически. Не то что сестра, которая меня всегда осуждает, – я делаю паузу, – но вот Пита он не одобряет.

– Да уж конечно, – фыркает Сидни.

– Прекрати, – я точно знаю, что она думает, – сколько еще говорить тебе, что мужчина и женщина могут просто дружить?

– Ага. Примерно как Гарри и Салли.

– Я не Салли.

– Ты нет. А он точно Гарри.

– Нет. Сид… Я тебе рассказывала про его новую девушку.

– Ну да, конечно, – она закатывает глаза.

– Правда. Она ему очень нравится.

– Разумеется. Потому что тебя он не получит.

– Нет, – я качаю головой, – у него практические возражения. Он считает, что я должна воспользоваться услугами анонимного донора, а не знакомого. Он беспокоится, что будет слишком… странно.

– А ты?

– А я считаю, что надо ловить момент. Пит умный, красивый и очень милый. Он… идеально подходит.

– Да неужели, – с намеком говорит она.

– Идеально подходит, чтобы стать донором. Я не собираюсь с ним встречаться.

– Ладно, – она садится прямее, – тогда познакомь с ним меня.

Я смеюсь и отказываюсь.

– Почему? Вдруг он моя настоящая любовь? Думаешь, это невозможно?

– Нет. Но это реально будет слишком странно, – я вдруг чувствую себя собственницей. Если не Пита, то хоть его спермы.

Вечером я обнаруживаю Гейба на заднем дворе. Он жарит три сосиски на гриле и слушает Боба Марли.

– Привет, – я прислоняюсь к столбу террасы.

– Что такое? – он не смотрит на меня.

– Ты пригласил на ужин Лесли?

– Она вегетарианка. Ты забыла?

– Ой, точно, – фальшиво говорю я.

Он то ли не замечает моего тона, то ли не обращает внимания и спрашивает, хочу ли я есть.

– Я на всякий случай жарю лишнюю сосиску.

– Спасибо, – потом я спрашиваю, как прошел его день.

Гейб почти десять лет работает на одну компанию, но я так и не поняла до конца, чем он занимается. Там точно фигурирует графический дизайн, компьютеры и требовательные клиенты.

– Меня все бесили.

– То есть как обычно, – смеюсь я.

– Типа того. А ты как?

– Все нормально. Рассказала Сидни про свой план. И про то, что записалась на пятницу к доктору Лазарус.

Он кивает, все еще не смотря на меня.

– А что именно случится в пятницу?

Я пожимаю плечами и говорю, что не в курсе.

– Наверное, просто познакомимся. Обсудим варианты.

– А Пит с тобой идет? – Гейб уменьшает огонь.

– Нет, – хотя мысль мне в голову приходила.

– А почему? Ты передумала… его использовать?

– Нет. Он все еще на первом месте. Но ему не надо идти со мной. Пока. Я хотела попросить маму. Приятно будет, если со мной кто-то пойдет. Ну, для моральной поддержки, – я умоляюще смотрю на него и добавляю, – это намек.

– Хочешь, чтобы я с тобой пошел? – он закатывает глаза.

Я складываю руки, как для молитвы.

– А ты можешь? Пожалуйста.

– Ладно уж, – вздыхает он.

– А Лесли согласится?

– А почему нет?

«Потому что она меня не любит, а тебя контролирует», – почти говорю я, но решаю, что это был риторический вопрос.

– Спасибо, Гейб. Это очень круто.

– Обращайтесь, – он пожимает плечами, – кроме того, я бы хотел лично услышать, как врач говорит, что брать знакомую сперму – хреновая идея.

– Знакомую сперму? – смеюсь я. – Это термин?

– Да… ну… Пит симпатичный, конечно. Но, может быть, он серийный убийца… с геном кистозного фиброза. Откуда тебе знать.

Я смеюсь.

– Ну, это возможно, – Гейб перекладывает сосиски на тарелку и идет в дом.

– Я уверена, что доктор Лазарус все исследует, – говорю я ему в спину.

– Проведет тест на гены серийного убийцы? – он оборачивается.

– Ну, вообще-то, любой донор спермы может оказаться убийцей, – я захожу в дом вслед за ним, – и любой бойфренд. Откуда тебе знать, может, Лесли тоже убийца.

– Никогда не слышал о женщинах-серийных убийцах.

– Ну, может, она еще не полноценный маньяк, но она может оказаться кем угодно. У нее могут быть любые скелеты в шкафу.

– Наверняка, – соглашается он, – но есть разница. Мы с Лесли пока не собираемся заводить детей.

– Пока? – вопрошаю я.

– Не переводи тему. Мы сейчас не обо мне. А о тебе и твоей… прихотливой идее!

– Это не прихотливая идея! – честно говоря, я даже не до конца уверена, что понимаю это слово.

– Ладно, – он вытаскивает из хлебного ящика булочки для хот-догов, – тогда расскажи мне еще раз, пожалуйста, что такого в Пите. Почему он?

– А почему нет? – я не могу (или не хочу) объяснить, почему я нутром выбрала Пита.

– Это и есть твой ответ? – недоверчиво спрашивает он и кидает булочку через стол.

У меня не получается ее поймать, и хлеб падает на пол.

– Да, – я поднимаю булочку и кладу ее на тарелку, решив, что правило трех секунд работает, – это и есть мой ответ.

Утром пятницы Гейб врет на работе, что болеет, и мы с ним направляемся в неприметное здание в городе, чтобы встретиться со Сьюзен Лазарус. Пока мы ждем, я заполняю бесконечные формы, отвечаю на скучные вопросы о своем здоровье, а Гейб играет в солитер на телефоне. Один раз я заглядываю ему через плечо и вижу сообщение от Лесли: «Где ты?» – «С Джози», – пишет он в ответ. Это меня удивляет и мне становится так интересно, что я украдкой поглядываю в переписку и дальше.

«Обедаете?»

«Нет, просто гуляем».

«Позвони мне».

«Не сейчас. Давай через полчаса».

«Давай. Соскучилась».

Краем глаза я вижу, как он улыбается и печатает: «И я».

И тут он замечает, что я подглядываю.

– Нос убери, – говорит он и наклоняет телефон в другую сторону.

И тут девушка в лавандовом медицинском халате произносит мое имя.

– Ты со мной? – спрашиваю я.

– А надо?

– Да.

Через мгновение мы входим в маленький кабинет. Крошечная женщина с короткой стрижкой сидит за огромным антикварным столом. Для нее он кажется слишком тяжелым и вычурным.

Она встает.

– Джозефин?

– Джози, – поправляю я.

– Джози, – повторяет она и тепло улыбается, – входите. Я Сьюзен Лазарус.

Она мне сразу нравится – наверное потому, что представляется по имени. Я улыбаюсь ей, и мы обмениваемся рукопожатием.

– Это Гейб, – говорю я.

Она кивает, жмет ему руку, приглашает нас сесть на стулья рядом с ее столом.

– Итак, что вас сюда привело?

– Я… я хочу ребенка, – я страшно волнуюсь.

Она улыбается еще шире и говорит:

– Отлично. Вы пришли в правильное место. Скажите, Джози, вы пытались забеременеть естественным путем?

– Нет, – я качаю головой, – я не замужем. Я одна… и хочу воспользоваться услугами донора.

Она невозмутимо кивает.

– Прекрасно. Донор – вы? – спрашивает она у Гейба.

– Нет. Я так, для моральной поддержки.

– Великолепно. Поддержка очень важна, учитывая то, что предстоит Джози. Вы имеете представление о донорах? – она снова обращается ко мне.

– Да. Я читала и кое-что проверяла.

– Отлично, – кивает она, – расскажите поподробнее.

– Я очень много читала о банках спермы… о женщинах, которые туда обращались. О детях, родившихся от доноров. Тут я не вижу проблемы. Мне кажется, это довольно просто… никаких обязательств… но я все же хочу использовать… знакомую сперму, – я искоса смотрю на Гейба.

– Вы имеете в виду, сперму своего знакомого? – спокойно спрашивает она.

– Да. Я недавно встретилась с одним мужчиной. Думаю, я могу назвать его другом. Как по-вашему, это плохая идея?

– Я полагаю, что решение за вами. Это ваше дело.

Гейб устало вздыхает и говорит:

– Разве не рискованно обращаться к полузнакомому человеку?

– Во всех вариантах есть свои плюсы и минусы, – отвечает доктор Лазарус, – мы помогаем женщинам сделать правильный выбор и поддерживаем этот выбор… медицински и юридически. Мы работаем совместно с одной фирмой, специализирующейся на семейном праве. Они помогут составить соответствующий контракт. Разумеется, мы сможем осуществить инсеминацию в клинике.

– Видишь? – торжествую я, – я же говорила, что если сделать все в клинике, это меня полностью обезопасит.

– Я бы не сказала, что это стопроцентная гарантия, – перебивает она, – когда речь идет о такой непостоянной области, как семейное право, гарантий быть не может. Но мы работаем строго в правовом поле и помогли уже многим женщинам.

Я оглядываюсь на Гейба, который всем видом выражает протест.

– Разумеется, вопросы эмоций в контракте обсудить нельзя. Похоже, они вас и смущают?

– Да. Точнее, меня смущают, – кивает Гейб. – Что, если этот парень, с которым она еле знакома, окажется сумасшедшим? И будет преследовать ее и ребенка? И что тогда?

– Это может случиться с любым мужчиной, – сообщаю я, – и я поступлю так же, как если я бы с кем-то встречалась, а он бы стал меня преследовать. Получу охранный ордер.

– Против отца своего ребенка? – Гейб повышает голос.

– Он не будет отцом.

– Ага, он будет просто стремным донором спермы, которого суд не подпустит к твоему ребенку, – Гейб пожимает плечами. – Большое дело.

Доктор Лазарус кашляет и встревает в разговор:

– Могу я внести предложение?

– Разумеется, – я совершенно уверена, что она на моей стороне.

– Давайте поговорим о вас, Джози. Эта часть уравнения нам известна. Мы знаем, что вы хотите воспользоваться своей яйцеклеткой и выносить своего ребенка.

– Да, – я радостно киваю.

– Поэтому давайте подумаем, что вам нужно сделать, и оценим потенциальные риски.

Я торжествующе улыбаюсь Гейбу и говорю доктору Лазарус, что это отличная идея.

Она серьезно продолжает:

– Какого бы донора вы ни выбрали, вы сами должны быть здоровы, физически и эмоционально.

Я киваю и снова радуюсь, а Гейб умудряется сделать менее мрачный вид. Мы оба смотрим и слушаем, а доктор Лазарус надевает очки для чтения, проглядывает мои анкеты и начинает задавать подробные вопросы. Потом она спрашивает, не против ли я, чтобы Гейб остался, раз мы обсуждаем мое репродуктивное здоровье.

– Нет. Он мой лучший друг.

Она улыбается и спрашивает, беременела ли я раньше.

– Только боялась, – усмехаюсь я, – нет.

– То есть выкидышей не было.

Я качаю головой.

– Думаю, что нет. То есть… пару раз у меня случались задержки, а потом очень болезненные месячные, и я думала, не выкидыш ли это. Но, наверное, нет.

Я смотрю на Гейба, который кривится. Доктор Лазарус продолжает задавать вопросы о цикле, месячных, прививках и контрацепции. Я говорю, что у меня регулярный двадцатидевятидневный цикл, что у меня сделаны все прививки, что я всю жизнь принимаю таблетки и использую презервативы, но пару недель назад пропустила таблетку. С тех пор у меня не было сексуальных контактов.

– Бывали проблемные мазки?

– Один… Оказалось, что это была просто молочница.

– Все, хватит, – шепчет Гейб, – можно я подожду снаружи?

– Нельзя, – шиплю я.

Гейб вздыхает и смотрит в потолок. Доктор Лазарус расспрашивает меня о питании, спорте, алкоголе и никотине. Я говорю, что не курю, но собираюсь бросить выпивать.

Она кивает:

– Да. Бокал-другой вина до зачатия ничего не значат, но постарайтесь этим ограничиться.

– Ладно, – соглашаюсь я, – а кофе?

– Рекомендую ограничить потребление кофеина тремястами миллиграммами в день… Это примерно две обычных чашки.

Я решаю записать кое-что, но она заверяет меня, что выдаст все рекомендации в письменном виде.

– Еще я выпишу вам витамины и фолиевую кислоту. Кроме того, вам стоит есть побольше продуктов, богатых клетчаткой, кальцием и другими полезными веществами. Избегайте сахара и фастфуда. Вы же хотите быть здоровой и подготовиться к беременности.

– Хорошо, – решительно говорю я, – Гейб отлично готовит. И мы живем вместе.

– Прекрасно, – она улыбается ему, потом мне.

– Это все? – спрашиваю я.

– Почти. Я бы хотела провести осмотр и взять несколько анализов. Примерно минут на тридцать.

Гейб явно в ужасе.

– Вам не обязательно смотреть, – заверяет его доктор Лазарус.

Она встает, обходит стол и протягивает ему руку.

– Рада была познакомиться, Гейб. Джози повезло, что вы у нее есть.

Кажется, этот комментарий выбивает у него почву из-под ног, но он бормочет что-то вежливое.

– Полагаю, вы поможете ей принять дальнейшие решения, – говорит она.

Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа, предполагая что он скажет что-нибудь резкое. Но он просто кивает и говорит:

– Конечно. Нам же нужен здоровый ребенок? Да, Джози?

Мне хочется плакать, но я говорю ему, что именно это нам и нужно.

Глава двадцатая. Мередит

Мы с Ноланом почти не разговариваем неделю после годовщины, разве что обмениваемся натянутыми вежливыми фразами. Я не знаю, война ли это, тупик или просто затишье перед бурей, но я всерьез обдумываю его «предложение» насчет поездки в Нью-Йорк. Я не могу представить, что брошу Харпер больше, чем на пару дней, но мысль о том, что смогу остаться одна, меня не покидает. Работа мое состояние не улучшает – мне только что поручили жуткое дело об ответственности за качество продукции, над которым приходится работать вместе с Ларри Голдманом, самым мерзким партнером в фирме. В прошлом году он дал мне очень плохой отзыв, потому что я осмелилась пропустить заседание, когда свалилась с температурой 39,5.

Утром я рассказываю Эллен последние новости по телефону, и она тут же говорит, что я могу остановиться в ее квартире в Виллидже.

– Ты уверена?

– Конечно. Сколько угодно.

– Спасибо! Всего на пару дней…

– Пара дней ничего не даст. Поезжай на неделю.

– Не знаю… Наверное, мне будет стыдно, если я брошу Харпер так надолго.

– Тебе не должно быть стыдно. Я часто уезжаю от Айлы на целую неделю. И она отлично проводит время с Энди и его родителями.

– Это другое. Ты же работаешь.

– Да. Но всем иногда нужно время на себя, – говорит Эллен. – Из-за этого ты не становишься плохой матерью.

– Может, и нет, – я думаю, что это не сделает меня плохой матерью, но я точно чувствую себя хреновой женой.

В следующий понедельник я выкатываю тяжелую артиллерию. Встречаюсь с Эми и рассказываю ей то же самое, что и Эллен, только честнее. Она внимательно слушает, а потом спрашивает:

– А почему именно Нью-Йорк?

Я хмурюсь и думаю несколько секунд.

– Я не знаю, почему Нолан предложил Нью-Йорк. Может быть, потому что я там жила, когда мы стали встречаться…

Может быть, потому что он знает, что я могу там пожить бесплатно… У моей подруги Эллен есть квартира. На самом деле, Нью-Йорк не обязателен. Я просто хочу уехать. От него. От работы. Даже от Харпер.

Я ожидаю мудрых психологических объяснений – например, что другие матери маленьких детей испытывают те же чувства. А Эми просто говорит:

– Сделай это, Мередит. Поезжай прямо сейчас, – она смотрит мне в глаза своим уверенным ясным взглядом.

– Серьезно? – сердце пропускает один удар.

– Да. Серьезно, – она снова кивает, и я смотрю, как сдвигается ее стрижка.

– И что я буду делать? – я хочу уточнить, что именно она мне разрешает.

– Возьмешь отпуск. Поедешь в Нью-Йорк. Одна.

Я замираю, потом качаю головой.

– Мне никто не даст отпуск, у меня сложное дело.

– Дадут. Особенно если сказать, что причина в твоем здоровье.

– Притвориться, что у меня рак или что-то такое? – я в ужасе смотрю на нее.

– Нет, я о душевном здоровье. А оно тоже очень важно.

Я вздыхаю и прикидываю варианты.

– Если я признаюсь, что у меня психологические проблемы, я никогда не стану партнером. Даже если снова выйду на полный день.

– Во-первых, по закону это не препятствие. Во-вторых, я что-то не помню, чтобы ты мечтала стать партнером.

Она утверждает, что я преувеличиваю, потому что прекрасно знает, что мне никогда не хотелось становиться партнером. То есть, конечно, хорошего в этом тоже много – я буду зарабатывать больше денег, а родители станут мной гордиться. Но, честно говоря, меня вполне устраивает должность старшего юриста.

– Это не мечта. Ты сама знаешь.

– Ну и какие у тебя еще оправдания?

Я смотрю на нее, и у меня бьется сердце. Когда Нолан предложил мне поехать в Нью-Йорк, это было одно. Когда Эллен – другое. Но слышать то же самое от Эми…

– Кончились.

– Хорошо. Скажи на работе, что тебе нужен отпуск. Отдадут это дело кому-то другому. Тебя вполне можно заменить.

– Ну спасибо, – улыбаюсь я и вспоминаю о соседке-ветеринаре.

– На работе. Тебя можно заменить на работе.

– Я понимаю, о чем ты. Но если меня так легко заменить, вдруг меня вообще уволят?

Она качает головой, не обращая внимания на мои жалкие попытки.

– Не уволят. Особенно если ты скажешь, что больна. Хотя… может быть, ты уволишься, когда вернешься.

– Может.

Интересно, а почему я не уволилась раньше? Не хватало смелости? Или не было альтернативы?

– В этом плане нет недостатков. Иди домой, покупай билет. Собирай вещи и уезжай в Нью-Йорк. На неделю. Или на три.

– Три недели? – эта идея вдруг кажется мне настолько экстремальной, что я начинаю сомневаться во всех ее словах. – Это невозможно. Я не могу бросить Харпер дольше, чем на неделю. И потом, это разве не будет злонамеренное оставление супруга?

– Конечно нет. Это просто отпуск. И, между прочим, его Нолан предложил. Это очень мило со стороны твоего мужа – дать тебе время подумать.

Я перебиваю ее:

– И ничего милого в этом нет. Типичная пассивная агрессия. Я уверена, что он думает, что я никуда не уеду.

– И это еще одна причина.

– Это почему?

– Потому что это дополнительно подтверждает, что вы не на одной волне. Он как будто испытывает тебя, твою любовь к семье… к дочери.

– То есть, не поехав в Нью-Йорк, я просто докажу ему, что я неадекватна?

– А ты чувствуешь, что ты неадекватна?

Я старательно обдумываю вопрос, прежде чем ответить.

– Иногда.

– Просто потому, что тебе нужно время на себя?

– Ну, – я прикусываю губу, – потому что я хочу побыть одна. В том числе.

Эми закладывает волосы за ухо, потом за другое и спокойно и уверенно обращается ко мне по имени:

– Мередит, все матери хотят сбежать. Взять выходной. Правда, ты в уникальном положении, потому что он у тебя будет. У тебя есть деньги… и муж, который дал тебе разрешение. Пусть даже пассивно-агрессивное. Так что уезжай. Подумай. Реши, чего ты хочешь и что тебе нужно. Может быть, развод. Или новая карьера. Или просто немного одиночества. Так или иначе, я уверена, что после этого ты станешь еще лучшей матерью.

Я улыбаюсь, благодарная, что она сказала «еще». Я и так очень хорошая мать, иначе я бы давно убежала на край света.

– Если в результате ты станешь счастливее… в долгосрочной перспективе так будет лучше для Харпер.

– Наверное, – я хмурюсь, представляя себе личико дочери в темной спальне.

Она говорит, что ей нужна еще одна сказка, попить или просто «обнять мамочку». Она не засыпает, если я не сижу рядом с ней. Как она будет жить без меня целую неделю или даже больше? И вдруг я как будто перескакиваю через много лет и вижу молодую женщину, которая сидит точно в таком же кабинете и обсуждает свои глубинные проблемы. Говорит, что все они начались, когда мать бросила ее в четыре года.

Я слышу свое имя.

– Да?

– О чем ты думаешь? – спрашивает Эми.

– Не знаю… Я не уверена, что могу это сделать.

– Конечно можешь.

Я делаю вдох, потом выдох, а Эми убеждает меня, что с Харпер все будет в порядке.

– Она останется с папой, бабушкой и тетей, они ее любят и прекрасно справятся.

– Не сказала бы, что моя сестра умеет обращаться с детьми, – сопротивляюсь я.

Но внезапно мне впервые после ссоры хочется с ней поговорить. Хотя бы ради Харпер.

– С Харпер все будет хорошо, – снова говорит Эми, – а ты должна найти способ сделать хорошо себе.

Утром я решаю, что поеду. Воспользуюсь идеей Нолана, предложением Эллен, советом Эми. И просто прислушаюсь сама к себе. Я принимаю душ, надеваю свой лучший черный костюм, туфли на каблуках и приезжаю на работу раньше всех, раньше даже самых упорных юристов без детей и личной жизни. Захожу в свой кабинет, закрываю дверь и начинаю сортировать свои дела. Скоро я со смешанным чувством понимаю, что Эми абсолютно права. Везде справятся без меня. Я просто мелкий, неважный и все равно страшно перерабатывающий винтик.

Примерно через час я собираюсь с духом и пишу письмо управляющему партнеру Майку Моло с просьбой о короткой встрече. Я уверена, что Моло понятия не имеет о моем существовании, – мы пересекаемся разве что в лифте, где он просит меня нажать кнопку шестнадцатого этажа. На этаж выше, чем нужно мне. Так что, обнаружив его за дверью своего кабинета, я страшно удивляюсь. Он читает табличку на двери, в одной руке у него папка с бумагами, а в другой – большой стакан кофе из «Старбакса». Убедившись, что он нашел того ненужного старшего юриста, которого искал, он делает шаг и встает у меня в дверях.

– Доброе утро, Мередит.

– Доброе утро, Майк, – я встаю и чувствую, как бьется у меня сердце.

– Вы хотели о чем-то поговорить? – спрашивает он.

Голос у него такой же впечатляющий, как фигура.

– Да… но я думала, что я зайду к вам, – запинаюсь я.

– Ничего, я был тут рядом. Почему вы не садитесь? – он указывает на мой же стул.

Я падаю, а он заходит внутрь, оглядывает мой крошечный кабинетик и непринужденно усаживается на стул.

– Что случилось? – спрашивает он, отпивая кофе.

Как будто мы старые друзья или хотя бы находимся на равных позициях.

Я набираю воздуха и выдаю отрепетированное вступление:

– Прежде всего я хотела сказать, что работаю на эту фирму уже больше семи лет… и все это время получаю отличные отзывы. Я каждый год выполняла или перевыполняла требования… и работая на полный день, и потом, когда я родила дочь и перешла на половину ставки.

– Да, у вас прекрасная репутация. Спасибо за отличную работу, – серьезно кивает он, но я вижу в его глазах искорки, как будто он знает, к чему я веду, и радуется этому. Наверняка с ним такое уже бывало.

– Над чем вы работаете сейчас?

– Дело Ламберта, – я пытаюсь скрыть неприязнь, но, кажется, безуспешно, – почти одна.

Он присвистывает.

– Ох. Кошмар. Согласитесь, что Голдман очарователен.

– Да, – я улыбаюсь, – безусловно.

Моло ухмыляется.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? О Голдмане?

– Нет. Не совсем. Вообще, нет, – бормочу я. – Я хотела поговорить о работе вообще…

– Ладно, давайте к делу. Вы увольняетесь? Или просто хотите в отпуск? – он допивает кофе и бросает стакан в мусорку, до которой метра полтора. Или два. Попадает. – Я бы рекомендовал отпуск.

Я поражена.

– Да, сэр. Отпуск. Я бы тоже предпочла его.

– Сколько вам нужно?

– Две недели. Или три.

Он поднимает бровь.

– Вы уверены, что этого хватит?

– Три недели.

Моло кивает.

– Может быть, месяц?

Я улыбаюсь еще шире.

– Да. Спасибо, сэр. Месяц – отлично.

– Вот и прекрасно. Повеселитесь, – он смотрит на часы и резко встает, – скажите Голдману и эйчарам, что я вас отпустил. Увидимся через месяц. Надеюсь, вы вернетесь. Но удачи в любом случае.

Я не успеваю сказать ему спасибо или как следует оценить подарок, который он мне предподнес, – мой босс подмигивает и уходит.

Глава двадцать первая. Джози

После первой встречи с доктором Лазарус, в среду, за три дня до того, как мне должно исполниться тридцать восемь, Гейб входит в кухню с жутко всклокоченными волосами.

– Отличная прическа, – говорю я.

Он приглаживает волосы и благодарит меня.

– Зачем ты встал? – я смотрю на часы на микроволновке.

Шесть сорок, через пять минут я должна выйти из дома, но будильник Гейба обычно в первый раз звонит через добрый час.

– Хотел тебя застать, – он зевает и открывает холодильник. Достает пакет грейпфрутового сока, встряхивает и наливает в стакан. – У тебя же день рождения на днях.

– Я думала, ты забыл.

– Я и забыл, но потом вспомнил, – признается он безо всяких угрызений совести. – Почему ты мне не напомнила, как обычно?

Я кладу свой бутерброд с арахисовым маслом на бумажное полотенце, вытираю пальцы о краешек и отвечаю:

– Я пытаюсь стать менее эгоистичной, потому что готовлюсь стать матерью.

– И как тебе? – он протирает глаза.

– Сложно. Как будто я Саманта Бейкер.

– Кто? – обычно он сразу понимает все киноотсылки.

– Да ладно. Молли Рингуолд. Шестнадцать свечей. Помнишь, как все забыли про ее день рождения из-за ее сучки-сестры?

– Ну, «Фейсбук» такого не позволит.

– Тебя нет на «Фейсбуке».

– А Пит наверняка есть, – он застенчиво смотрит на меня. Явно проверяет.

– Хорошая попытка.

– И что, у вас есть планы?

– Нет. У меня нет планов, – и я демонстративно принимаю свои переполненные фолиевой кислотой таблетки, запивая их остывшим зеленым чаем. Чай попадает не в то горло.

– И что ты будешь делать?

Я думаю секунду и уверенно отвечаю:

– Пойду куда-нибудь и нажрусь.

– Ну да, все матери так делают.

– Это мой последний шанс. Надеюсь, других дней рождения без ребенка у меня уже не будет. Закажешь столик в каком-нибудь забавном месте?

– А Сидни не может?

– Гейб, – скулю я, – это ты мой лучший друг, а не она.

– Ладно, – вздыхает он, – но хоть намекни. Куда ты хочешь пойти и кого пригласишь?

– Я уверена, что ты сам все отлично решишь. Ты никогда меня не подводил, – как будто я мало на него давлю.

– Хорошо. Пришли мне номер спермо-парня. Ты ведь хочешь его пригласить?

– Конечно. Обязательно.

– А как у него с количеством сперматозоидов, кстати?

– Ну, он начал носить боксеры вместо плавок. Перестал ездить на велосипеде. Отказался от сауны и горячих ванн. Сперма лучше всего функционирует при температуре от тридцати четырех до тридцати пяти градусов.

– Ты же шутишь, правда?

Вообще-то, шучу. Но я просто пожимаю плечами – в кои-то веки, хоть раз, мы поменялись ролями. Обычно это я смущаюсь и ничего не понимаю. Гейб говорит себе под нос, что я сошла с ума, а я вылетаю из дома страшно довольная собой.

Как ни странно, тем же утром доктор Лазарус оставляет мне сообщение – дескать, она получила результаты моих анализов и просит меня перезвонить. Я переслушиваю его три раза. Тон у нее нейтральный, но меня переполняют ужас и отчаяние. Я уверена, что она хочет сообщить мне невыносимые новости, я с трудом собираюсь с силами и объясняю детям разницу между твердым, жидким и газообразным. Как только уроки заканчиваются, я звоню ей и почти кричу в трубку:

– Просто скажите все как есть. Я не могу иметь детей? Мне стоит задуматься об усыновлении?

Она молчит несколько ужасных секунд, потом смеется.

– Нет, Джози. Все не так страшно…

– Не так страшно?!

– Вообще не страшно.

Я вытираю слезы облегчения, а она спокойно продолжает:

– Все в порядке. Вы совершенно здоровы.

– То есть я могу родить?

– Да. Вы, скорее всего, можете родить. Но ваш овариальный резерв – это количество и качество яйцеклеток, основной показатель фертильности, – немного низковат для вашего возраста.

– То есть… как будто мне сорок, а не тридцать восемь?

– Что-то вроде того, – кажется, она улыбается, – паниковать незачем. Но, если вы уверены… на вашем месте я не стала бы тянуть.

– Сколько времени у меня есть?

– Это ненаучный вопрос. Но на вашем месте…

– Да? – я верю ей всей душой. – Что бы вы сделали на моем месте?

– Я бы начала попытки немедленно. Как только вы определитесь с донором.

– Понятно, – я сразу же представляю лицо Пита. – Я так и сделаю.

Вечером, как только я сообщаю Гейбу новости о своем овариальном резерве, мне звонит Пит. Мы довольно часто переписываемся, но редко разговариваем голосом, и я каждый раз нервничаю. Мы оба стараемся быть остроумными, как часто случается с новыми друзьями любого пола. Даже если ни один из них не собирается стать донором спермы для другого. Примерно через десять минут он упоминает, что Гейб звонил ему насчет субботы.

– Да. Я понимаю, что это очень скоро… но тридцать восемь лет вряд ли стоит так уж шумно праздновать, – особенно если твоим яйцеклеткам уже сорок, – если у тебя были планы, не парься, – я стараюсь говорить как можно легкомысленнее.

– Я приду.

Я улыбаюсь и говорю, что очень рада это слышать.

– И я придумал тебе отличный подарок, – я всегда очень любила получать подарки. Гораздо сильнее, чем дарить.

– Что ты, не стоит. Твое присутствие – само по себе подарок, – однажды Мередит (случайно, видимо) добавила эту строчку в приглашения на день рождения Харпер. По-моему, это слишком претенциозно. Господи, просто позволь людям принести твоему ребенку двадцатидолларовый подарок. А потом сдай в благотворительный магазин, если хочешь.

– Правда?

– Да. И твоя сперма, – уточняю я со смехом.

– Тогда просто скажи, где и когда мне сделать свой вклад.

Я знаю, что это просто шутка, но все равно хватаюсь за возможность рассказать о походе к врачу.

– Это называется пренатальной консультацией. Было довольно интересно. И врач очень хорошая. Ее зовут Сьюзан Лазарус. Она очень милая и умная. И Гейбу она понравилась, а ему сложнее угодить, – я прикусываю губу, чтобы не рассказать ему о результатах анализов.

– Круто. Ты теперь хочешь использовать Гейба? Как донора?

– Господи, нет! Ни за что! Он просто пошел для моральной поддержки, – я делаю глубокий вдох, – на самом деле я уже рассказала доктору Лазарус про тебя.

– Правда? – он, кажется, польщен.

– Да. Я сказала ей, что у меня есть отличный вариант… – я замолкаю, потому что не представляю, как перейти на следующий уровень.

– И?

– И она… выслушала, – нервно хихикаю я, – ты не хочешь с ней встретиться?

– Конечно, – сразу же отвечает он, – когда?

– Когда я пойду к ней в следующий раз, – мне становится очень жарко, я беру со стола брошюру доктора Лазарус и обмахиваюсь ею.

– Конечно, – снова говорит он, – это будет предварительное интервью? Или мне уже придется смотреть порно и эякулировать в баночку?

– Прекрати! – я притворяюсь, что оскорблена. – Это мерзко.

– Извини. А разве это не так работает?

– Наверное. Могу я попросить об одной вещи?

– Конечно. Но мне почему-то кажется, что это не последняя просьба.

– Ладно, – я улыбаюсь, – очевидно, что этот процесс не будет и не должен быть романтичным… – я делаю паузу и ищу слова. Я пытаюсь говорить весело и одновременно серьезно. – Но я не хочу знать, стала ли я матерью благодаря порнухе.

– Понимаю. Тогда я зажгу свечи, принесу розы и буду предаваться романтическим мыслям.

Я улыбаюсь и говорю, что эта картина нравится мне куда больше.

– Спасибо.

– Обращайся. Кстати, Джози…

– Да?

– Ты можешь ко мне присоединиться, – я уверена, что он улыбается.

– Ха-ха, – говорю я, делая вид, что у меня не запнулось сердце.

Утром субботы, когда наступает мой день рождения, я просыпаюсь в хорошем настроении. Мне становится еще лучше, когда заходит Гейб и говорит, что заказал столик в «Оптимисте» на восемь.

– Круто! – я как раз застилаю кровать. – А кто придет?

– Мне казалось, ты хочешь сюрприз, – уклончиво отвечает Гейб.

– Ничего подобного. Я сказала, что хочу, чтобы ты все решил.

– Ну, я и решил.

– И?

Он садится на мой стул, как Фонзи, и говорит:

– Я, Лесли, Сидни, Мередит, Шона и спермо-парень.

– Серьезно? – я замираю с подушкой в руках.

– Да. А что?

У меня есть несколько возражений, включая Лесли, но я говорю только:

– Мередит придет?

– Да. Она мне вчера написала. Пришлось ее пригласить.

– А как же Нолан?

Гейб качает головой и говорит, что Нолан не сможет.

– Почему? – я немножко расстроена, что от их семьи не может прийти именно он. И беспокоюсь, что он может на меня злиться – вдруг сестренка настроила его против меня. Я напоминаю себе, что до сих пор такого не случалось, так что, наверное, и сейчас все нормально.

– Мередит не сказала.

– А как же Стейси, Кендра и Ли? – это три моих ближайших подруги из колледжа, которых Гейб не очень любит. – Ты их пригласил?

Он молчит, а потом признается:

– Ну, ты велела мне все решать самому, поэтому мне пришлось выбирать.

– Гейб!

Гейб не ведется.

– Ты вообще представляешь, как сложно забронировать столик в «Оптимисте» на семь человек за три дня? Почему бы тебе не оценить положительные стороны?

– Если ты спал со старшей барменшей, это вовсе не сложно!

– Это было сто лет назад, – невинно отвечает Гейб.

– Ты с ней спал сто лет назад или она прислала тебе селфи без одежды сто лет назад? – я помню, как случайно увидела у него в телефоне довольно впечатляющую фотографию.

– И то и другое, – не сознается он.

– Но именно она достала тебе столик. Разве нет?

– Ну… может быть.

Я закатываю глаза:

– А Лесли знает?

– Да, Лесли знает, что мы с барменшей из «Оптимиста» дружим.

– Нет, Гейб. Дружим мы с тобой. А там совсем другое. Ладно, – я меняю тему, – Шона придет?

– Да.

– Гм, – я удивлена.

Хотя мы с Шоной пытались подружиться заново после смерти Дэниела, она уже несколько лет не приходила на мои дни рождения.

– А когда ты последний раз с ней разговаривала?

– Несколько месяцев назад… И после рождения Оливера я с ней не виделась.

– Я так и думал. Она спросила, встречаешься ли ты с кем-то.

– И что ты ей сказал?

– Что нет.

– А про Пита говорил?

– Нет. Кстати, как ты его представишь остальным?

– Ну, примерно так, – я делаю драматическую паузу. – Пит, познакомься с Мередит, Сидни и Шоной. Дамы, это Спермо-парень.

Гейб качает головой, бормочет, что у меня проблемы, встает и идет к двери.

Я кашляю, подпрыгиваю на кровати и говорю:

– Ты ничего не забыл?

– Ах да, – он оглядывается через плечо, – с днем рождения, Саманта.

– Спасибо, Даки, – улыбаюсь я.

– Даки из «Малышки в розовом», – он выходит в коридор и оборачивается, – готовься к встрече Банды сорванцов.

– Тогда спасибо, Лонг Дак Донг, – кричу я ему вслед.

Вечером мы с Гейбом приезжаем на «убере» в «Оптимист» задолго до восьми. Мы сидим в баре, едим устриц, пьем шампанское, ждем остальных и постепенно напиваемся. Первой появляется Лесли в черном платье с большим вырезом. Груди у нее нет, так что она похожа на Кейт Мосс. Я приписываю выбор одежды ревности к барменше и велю себе дать ей шанс. А Гейб встает, целует ее в щеку и уступает свой табурет. Она отказывается, говорит, что постоит, поворачивается ко мне и довольно искренне поздравляет.

– Как прошел день? – она застенчиво меня обнимает.

Я киваю и говорю, что отлично, что я ходила по магазинам, а потом делала маникюр, – и демонстрирую огненно-красные ногти, которые она немедленно осыпает комплиментами, хотя очевидно, что она не из тех девушек, что любят красные ногти. Она кладет свой клатч на стойку и незаметно заглядывает за нее:

– Не беспокойся, – улыбаюсь я, – ее сегодня нет.

К чести Лесли, она не притворяется, что не понимает моих слов. Смеется и говорит:

– Отлично.

– И вообще, ты намного красивее, – это правда.

– Да, намного, – подтверждает Гейб, восхищенно глядя на нее.

Лесли снова смеется.

– Ты же на самом деле так не думаешь.

– Гейб болезненно честный, – возражаю я.

– А это плохо? – спрашивает он.

Я игнорирую его вопрос. Смотрю на Лесли:

– Никогда не спрашивай у него, не выглядишь ли ты толстой. Тебе это не грозит, но все-таки.

– Эй, придержи язык. Я тебе никогда не говорил, что ты толстая. Ни разу, – возмущается Гейб и поясняет Лесли, – она всегда спрашивает, заметно ли, что она набрала вес. Иногда да. Иногда нет. Но толстой я ее никогда не называл.

– Ладно. Ты прав, – соглашаюсь я, а Лесли восторгается, как здорово встретить честного мужчину. Я согласно киваю и решаю, что они довольно милая пара, хотя в целом они могут сойти за брата и сестру.

– Вы страшно похожи, – вырывается у меня.

Гейб пожимает плечами, обнимает Лесли и говорит:

– Да. Что может быть сексуальнее, чем встречаться с самим собой?

Подходит бармен, и я заказываю «соленую собаку», коктейль с водкой и грейпфрутовым соком. Предупреждаю Лесли, что он пьется как вода, и она заказывает такой же.

Когда появляются – почти одновременно – Сидни, Шона и Пит и мне приходится их знакомить, я понимаю, что уже проглатываю некоторые слова. Гейб протягивает мне стакан воды и тихо рекомендует «замедлиться». Тут к нам подходит хостес и ведет нас за столик.

Я усаживаюсь посередине, Сидни и Пит по сторонам от меня, Гейб, Лесли и Шона напротив. Седьмой стул в торце стола остается для Мередит, если она соизволит появиться.

– Я так рада, что вы пришли, – объявляю я, чувствуя, что очень всех люблю. И добавляю специально для Шоны, – спасибо, что выбралась, Шона. Я понимаю, что с ребенком это очень трудно. Очень это ценю. Передай Ларсу мою благодарность, – я имею в виду ее мужа, который сидит дома с сыном.

– Я тоже очень рада, – она протягивает мне руку через стол и улыбается, напоминая о прежних временах.

Мне сразу кажется, что у нее есть свеженькая сплетня. Но вместо этого она поворачивается к Питу и смотрит на него сквозь затемненные очки, в которых она похожа то ли на Дженну Лайонс, то ли на очень сексуальную библиотекаршу.

– Где вы с Джози познакомились? Вы тоже учитель?

Пит смотрит на меня, явно ожидая указаний. Не дождавшись, он просто отвечает:

– Нет, вообще-то, я физиотерапевт.

Она с энтузиазмом кивает:

– И на чем вы специализируетесь?

– Спорт и ортопедия.

– Он работает с несколькими игроками «Брейвз».

Она явно впечатлена, а он скромно добавляет:

– Бывшими игроками.

Когда все углубляются в меню, я говорю вскользь:

– Кстати, Пит будет донором спермы для меня, – и оглядываюсь, ожидая реакции.

Сидни хлопает в ладоши и радостно визжит. Гейб закатывает глаза и качает головой. А Шона, посмотрев на Пита и убедившись, что я не шучу, заваливает меня вопросами. Мы с Питом отвечаем вместе – он повторяет то, что уже говорил много раз. Что он хочет мне помочь и совершить хороший поступок. Что он считает, что у него неплохие гены. Что он хотел бы наладить отношения с моим ребенком, но уважает мое решение, каким бы оно ни было. Шона внимательно слушает, без всякого осуждения и снисходительности, но в какой-то момент бормочет, что это «совершенно невероятно», и я начинаю подозревать, что это гиперкомпенсация. Во всяком случае, она явно рада, что она не на моем месте. Но мне все равно приятно, что она меня поддерживает, и я ей это говорю, подчеркивая, что Мередит ведет себя совсем не так. Сидни тут же пихает меня локтем и говорит, что Мередит идет.

И точно. Я поднимаю глаза и вижу свою сестру, которая движется к нашему столику. Мрачная и одетая как можно скучнее – темные джинсы, простой черный топ и ее обычные туфли от «Маноло», которые были бы ничего, если бы она надела джинсы чуть подлиннее (ну и сам каблук жуткий, конечно). Единственные украшения – сережки-гвоздики, часы и обручальное кольцо. Скука смертная.

– Извините, я опоздала, – она протягивает мне подарочный пакет, внутри которого я вижу бумагу, и поздравляет. Потом наклоняется и неуклюже обнимает меня, гладит по плечу.

– Спасибо, – я беру пакет и показываю на ее стул, – садись.

Она делает шаг в ту сторону, а потом останавливается при виде Пита.

– Я Мередит. Сестра Джози, – она очень официально протягивает руку.

– А я Пит.

– Ах да, конечно. Пит. Я слышала о твоем героическом поступке в «Бистро Нико», – она садится за стол, довольная, что у нее есть такая информация. Она наверняка знает, что я теряюсь в догадках – от кого она это узнала.

Пит смеется и говорит, что удар по спине не может считаться героизмом.

– Ну, это не то, что стать донором спермы, – Сидни ухмыляется и только что не потирает руки.

Мередит не заглатывает наживку, поэтому я объясняю все еще откровеннее:

– Я как раз говорила Шоне, что Пит станет донором спермы.

Сестра придвигает стул ближе к столу, улыбается и складывает руки на коленях.

– Правда? Чудесно, – тут она оглядывается на официанта, который пришел принять заказ на напитки, и просит колу без сахара.

– А вина ты не хочешь? – я даже не стараюсь скрыть раздражение.

– К сожалению, нет. Мне сегодня нельзя. Завтра надо рано утром идти в церковь, Харпер поет в хоре.

Любое предложение со словами «церковь» и «хор» убивает всякое веселье, поэтому я стараюсь все исправить и говорю официанту, что мы хотели бы начать с текилы.

– Семь шотов?

– Шесть, – поправляет Мередит.

– Семь, – говорю я, – я выпью два.

Несмотря на все попытки Мередит все испортить, ужин проходит отлично. Шоне и Сидни очень понравился Пит, и даже Гейб, кажется, забыл о наших противоречиях. Он расслабился и веселится, шутит и рассказывает анекдоты, чего обычно не случается. В какой-то момент Шона весело спрашивает, не в Лесли ли причина его «повышенного настроения».

Он слегка улыбается и говорит:

– Может, и так.

– Точно так, – я решаю бросить Лесли кость, – ты хорошо на него влияешь.

– Ты правда так думаешь? – она берет его за руку.

– Да. Но есть способ проверить это по-настоящему. Ты можешь уговорить его пойти к «Джонни» сегодня?

Сидни смеется, зная о моем секретном плане – закончить вечер в моем любимом заведении города, которое Гейб терпеть не может.

– Боже, нет. Ни за что.

– Что такое «Джонни»? – спрашивает Пит.

– Ты не знаешь про «Приют Джонни»? И сколько лет ты прожил в Атланте?

– Четыре. И я никогда о нем не слышал.

– И я, – говорит Лесли.

– Вы ничего не упустили, – сообщает им Гейб.

– Это бар? – спрашивает Пит.

– Это ночной клуб, – объясняю я, – и без него Атланта не была бы Атлантой.

– О господи, – говорит Гейб, – это стремный ночной клуб для людей с кризисом среднего возраста, куда ходят слушать Нила Даймонда.

– А я люблю Нила Даймонда, – говорит Пит.

Я торжествующе улыбаюсь Гейбу, а он качает головой:

– Можно любить Нила Даймонда, когда он звучит в твоей машине. Но не в баре, полном женщин под сорок, которые орут «Sweet Caroline», пока старики курят сигары под диско-шаром. Отвратительное зрелище.

– По-моему, забавно, – смеется Пит.

Гейб таращится на него, а потом сухо спрашивает у меня:

– Ты все еще хочешь использовать его сперму?

Все смеются. Кроме Мередит, которая уже попросила счет и нетерпеливо смотрит на официанта.

– Там реально очень весело. Как будто машина времени переносит тебя в семидесятые, – объясняю я.

– Да там половина посетителей – ожившие семидесятые, – возражает Гейб, – и они все ненормальные.

– Ничего подобного, – я настаиваю, что там очень разнообразная публика и современность и ретро уживаются вместе.

Мередит вынимает кредитку и говорит:

– Я за Гейба. Там мерзко.

Гейб удивленно смотрит на нее:

– Наконец-то мы хоть в чем-то сошлись.

– Ну, тогда езжайте домой. Мы с Сид поедем к «Джонни», – объявляю я и спрашиваю у Шоны, Лесли и Пита, присоединятся ли они к нам.

– Я в деле, – немедленно говорит Шона, напоминая, за что я ее так любила раньше.

– И я, – откликается Пит, – хочу посмотреть на это место.

Я улыбаюсь и смотрю на Лесли, ожидая ее отказа. И вдруг она кивает и напевает первые строки «Sweet Caroline». Мы с Сид немедленно подхватываем.

– О господи, – стонет Гейб.

– Брось. Поехали, – прошу я, – ради меня.

– Нет. Я не хожу к «Джонни», – говорит Гейб таким тоном, каким можно было бы заявить: «Я не принимаю наркотики».

Потом он сообщает Питу:

– Бросаю тебя на произвол судьбы.

Незадолго до полуночи мы с Шоной, Сидни, Лесли и Питом встаем в очередь перед входом в «Джонни». Клуб находится в неприметном здании за магазинами на Росвелл-роуд. Перед нами толпится компания шумных теток за пятьдесят, одетых в узкие шмотки со звериными принтами. Сидни немедленно начинает с ними болтать и выясняет, что это у них такой девичник. У невесты через плечо висит лента с надписью, что сегодня ее последняя свободная ночь.

– И когда знаменательный день? – спрашиваю я.

– В следующую субботу, – она поправляет повязку на голове, сделанную из ленты в леопардовых пятнах, – надеюсь, что в третий раз повезет!

Мы смеемся и желаем ей удачи, потом платим одетому в костюм охраннику по пять долларов и заходим в полутемный красно-черный лаундж, пульсирующий в ритме «маленького красного корвета». Огромный диско-шар вращается под потолком, и по паркетному танцполу бегут разноцветные огоньки.

– Офигенно, – говорит Пит, глядя на стены, увешанные портретами звезд от Фрэнка Синатры и Арнольда Палмера до Бритни Спирс и Джорджа Клуни, который явно бывал в этом клубе, потому что он сфотографирован с тем же охранником.

– А я говорила, – гордо отвечаю я.

Лесли, тоже не бывавшая здесь раньше, кивает и говорит, что Гейб много пропустил. Я примерно в третий раз заявляю, что очень удивлена тем, что она пошла без него сюда.

– Очень мило с твоей стороны, – я признаюсь, что теперь она нравится мне гораздо больше, чем при первом знакомстве. Когда вместе пьешь, такие признания вырываются часто.

– Ну… спасибо. Гейб говорил мне, как ты для него важна, так что… я…

– Ты решила действовать стратегически? Типа, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, но для Гейба в этой роли выступает Джози? – вмешивается Сидни.

Лесли смеется и говорит:

– Честно говоря, я просто хотела посмотреть на это место.

– И оно точно такое, как ты думала?

– Даже лучше, – отвечает она, пока мы, окутанные облаками сигаретного дыма, пробираемся к бару и садимся на красные вращающиеся табуреты.

– Что будете, девушки? – Пит протягивает бармену кредитку. – Какой-нибудь ретро-коктейль? Харви Волбенгер? Манхэттен? Текила санрайз?

– А я возьму виски сауэр, – объявляю я.

Шона улыбается и говорит:

– Помню, как мы его раньше пили. Давай два.

Сид и Лесли выбирают красное вино, а Пит заказывает «Миллер лайт» и просит завести нам счет, хотя Шона настаивает на том, что он платит только за первый раунд.

Получив бокалы, мы выбираемся на забитый очень разнообразной публикой танцпол – тут отрываются и горячие телочки из университета, и курящие «Вирджиния слимс» разведенки, и бизнесмены в мятых костюмах. Джиджей ставит хиты от пятидесятых до девяностых, а мы танцуем своей маленькой потной группой, иногда сливаясь с другими такими же группами или позируя для провокационных селфи. В одном участвует в качестве нечаянного камео моя левая грудь.

Через несколько раундов выпивки, когда мы с Питом отделяемся и танцуем медляк под «Every Rose Has Its Thorn», я вдруг чувствую себя счастливой. Хотя это наверняка просто эйфория, вызванная алкоголем и музыкой восьмидесятых, я надеюсь, что тут может быть замешано и что-то еще. Может быть, к этому имеет какое-то отношение Пит.

– Я так рада, что мы встретились, – улыбаюсь я, обнимая его за талию.

– И я, – он улыбается в ответ, – что бы ни случилось потом.

– О чем ты? Ты выходишь из проекта?

– Нет, – он опрокидывает меня в поддержке, – я имею в виду то, что случится сегодня.

– Ты что, со мной флиртуешь? – смеюсь я.

– Ну, типа того, – Пит кладет руку мне на задницу, – но у Джонни это называется «подкатить». Въезжаешь?

– Въезжаю, – я выискиваю в памяти сленг семидесятых, – ты прямо Казанова.

Он подмигивает и очень ловко кружит меня.

– Ты еще ничего не знаешь, девочка.

Я ухмыляюсь и говорю:

– Знаешь, что?

– Что?

– Я как раз подумала, что ты секси. Правда. Но это я наверняка просто пьяная.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, бэби, – он притягивает меня к себе.

– По-моему, это не алкоголь, – объясняю я, – это просто твоя жуткая стрижка наконец отросла.

– Фу, – он делает вид, что обижен.

– Эй, что у трезвого на уме… – напоминаю я, – но ты правда сегодня круто выглядишь.

– Достаточно круто для того, чтобы меня поцеловать? – спрашивает он, а диджей ставит «Jessie’s Girl», мою самую любимую песню.

– Может быть, – я смотрю на ямочку у него на подбородке.

И тут, когда Рик Спрингфилд начинает припев, встречаю его взгляд. Смущенно улыбаюсь.

– Ну и? – спрашивает он. – Что ты думаешь?

Я решаю рискнуть. Поднимаюсь на цыпочки, тянусь к нему и целую его достаточно долго, чтобы понять, что мне это нравится.

– Вау, – говорит он, не открывая глаза, – это было неплохо.

– Неплохо?

– Отлично, – он снова целует меня.

– Эй, тут люди! – вопит Сидни, вызывая в памяти колледж.

Я отрываюсь от Пита, вытираю губы тыльной стороной ладони и говорю Сидни:

– Ты этого не видела.

– Видела! И они видели! – она указывает на Лесли и Шону.

– Это ничего не значит, – сообщаю я, – просто маленький поцелуй на день рождения. Правда, Пит?

Пит серьезно кивает:

– Да, это просто так.

Интересно, он блефует или правда так думает? Наверное, правда. Мне немножко обидно. Очень трудно отказаться от мечты все-таки найти свою любовь. И вообще, очень приятно, когда тебя хотят. Но я тут же напоминаю себе про свою главную, большую мечту. Нельзя позволить одному глупому поцелую замутить воду. Однажды я расскажу своей дочери – или сыну – о своем тридцать восьмом дне рождения. О том, что незадолго до ее зачатия я целовалась с ее биологическим отцом на танцполе в «Приюте Джонни».

Примерно через час мы наконец выбираемся из клуба (это оказывается непросто), Сидни подвозит меня на своем такси, я врываюсь домой, страшно голодная. Сразу бегу на кухню, открываю холодильник и слышу шаги. Я в ужасе дергаюсь и роняю коробочку с остатками китайской еды. Все падает на пол.

– Привет, – говорит Гейб.

– Господи, как ты меня напугал.

Я наклоняюсь убрать с пола рис.

– Что ты тут бродишь по ночам?

– Ну, я тут живу, – говорит Гейб.

– И тем не менее, – я скидываю туфли, понимая, что после таких каблуков ноги будут болеть пару дней, – почему ты не спишь?

– Не спится.

– Есть хочешь?

– Нет.

– А я сейчас сдохну от голода, – пьяная я всегда выражаюсь немного резче, чем обычно, – у нас осталось что-то, кроме риса?

– Там должно быть мясо. И брокколи.

Я заглядываю в холодильник и вижу белый контейнер за пакетом цельного молока, которое пьет Гейб.

– А вот и еда.

Я ставлю контейнер на стойку и достаю вилку. Мне лень выкладывать еду на тарелку или греть ее, и я набрасываюсь на нее прямо так.

– Кошмар, – бурчит Гейб.

Он никогда не ест холодные объедки и считает, что любая еда, даже если ее едят в два часа ночи, должна лежать на тарелке. Что есть нужно прилично. Он так и выражается.

– Это ты кошмар, – говорю я.

– Нет, ты. И от тебя воняет, как от пепельницы.

Он многозначительно смотрит на меня, как будто сообщая, что ему все известно. Я не реагирую.

– Я слышал, ты сегодня курила сигары.

– Там был Пол Джолли. Ну, мой старый сосед. Я один раз затянулась его сигарой. А кто меня сдал?

– Я говорил с Лесли, – признается он.

– Она уже тебе позвонила? – она уехала минут за двадцать до меня.

– Нет, это я ей позвонил.

– Что, не удалось заманить ее потрахаться?

– Мне всегда удается, – возражает Гейб, и это очень похоже на правду.

– И почему тогда она не здесь?

– Потому что я ее не звал. Я беспокоился, потому что тебя долго не было. Сначала я позвонил тебе. Посмотри на телефон.

– Он сдох. Я кучу видео сняла. Видела, как Лесли обжималась с девушкой, – я вспоминаю о впечатляющем танце, который они с Сидни исполнили под «Pour Some Sugar on Me». Инициатором, правда, была Сидни, но все-таки.

– А я слышал, что ты обжималась с мальчиком. На танцполе.

– Ну она и сплетница. В любую жопу залезет, – я сую в рот еще кусок говядины.

– Ты что, собиралась это от меня скрыть?

– Нет, – говорю я с набитым ртом. – Но она преувеличивает.

– Ну да, – он складывает руки на груди, – знаешь, Джози. «Приют Джонни» – отвратительное место. Но тискаться там с кем-то на танцполе вдвойне отвратительнее.

– Я ни с кем не тискалась! – я выскребаю остатки мяса.

Он наклоняет голову на бок:

– То есть ты не целовалась с Питом.

– Ну, целовалась, – я закатываю глаза, – но не тискалась.

Гейб изучает меня – то ли неодобрительно, то ли с явным отвращением.

– Что? Не смотри так на меня.

Мы играем в гляделки, пока я не сдаюсь.

– Знаешь, что. В других обстоятельствах я бы подумала, что ты ревнуешь.

Трезвой я бы никогда этого не сказала. И это заставляет меня задуматься – я правда так считаю?

– К кому ревную? Если ты хочешь воспользоваться его заурядной спермой – вперед. Но я на девяносто девять процентов уверен, что ты пожалеешь.

– Заурядная сперма! – хохочу я. – Да ты правда ревнуешь! Как мило.

– Я не ревную. Я просто думаю, что обжиматься со своим донором спермы – плохая идея. Если хочешь с ним встречаться – пожалуйста, но тогда сделай паузу в своем проекте.

– Я не хочу с ним встречаться. Я хочу ребенка. И сперму.

– Ладно. Тогда, по-моему… ты можешь найти кого-то получше Пита.

– Да почему. Он очень милый.

– Да. Но в мире спермы? Ты бы правда выбрала его? Брось, Джози.

– А кто лучше? – я горжусь тем, что я в какой-то момент переключилась на воду и теперь способна, по крайней мере, спорить. – Вегетарианец? Гейб, перечитай его эссе. Он же сумасшедший. И вообще, мне не нравится идея использовать незнакомца. Лучше уж что-нибудь известное.

Он смотрит на меня, кивает и кладет обе ладони на стойку.

– Может быть, тогда ты выберешь кого-нибудь по-настоящему знакомого?

Я выкидываю контейнер в мусорку и смотрю на рис.

Он вырывает его у меня и тоже выкидывает.

– Эй!

– Ты велела мне никогда не давать тебе белую еду по ночам. Я пытаюсь вести себя как друг. Итак, возвращаясь к вопросу… Почему бы не использовать близкого друга, а не случайного чувака с сайта знакомств?

Я ничего не понимаю. Конечно же, мне просто кажется. Он не может всерьез это предлагать.

– Насколько близкого?

– Ну… например, самого близкого, – он отводит глаза и явно нервничает.

– Ты издеваешься? – хохочу я.

Он смотрит мне в глаза и качает головой. Он страшно серьезен.

Сердце у меня трепыхается еще сильнее, чем на танцполе во время поцелуя с Питом.

– Мне казалось, тебе не хочется все запутывать.

– Не хочется. Мне все еще кажется, что незнакомый человек был бы лучше. Но если ты против… надо выбирать того, кому ты можешь довериться. Кого-то, кто всегда тебя поддержит. И ребенка.

– Ты говоришь о себе, – уточняю я.

– Да. О себе.

– И кем ты тогда будешь? – я с трудом пытаюсь что-то сообразить.

– Ты о чем?

– Ну, ты будешь просто донором? Или… типа… отцом?

Он сглатывает и говорит:

– И то и другое, наверное.

– То есть не только донором.

– Да. Не только. Я сделаю больше, чем Пит. Я буду и отцом тоже.

– А как же мы? – вдруг он в меня влюбился, как Эндрю МакКарти в «Огнях святого Эльма».

– А что мы?

– Ну… ты же не предлагаешь… – я невнятно машу рукой, но он остается спокоен.

Мне приходится закончить мысль:

– Ты же не предлагаешь мне заняться сексом? Чтобы забеременеть?

– Боже, нет, конечно, – кривится Гейб, – ничего такого. Мы пойдем к той даме, врачу. И в нашей дружбе ничего не изменится.

– Ладно, – киваю я, – а это не странно?

Гейб пожимает плечами:

– Может. Не знаю… Мне кажется, это больше будет похоже на то, что мы вдвоем завели Ревиса.

– Но Ревис же собака.

– Знаю.

– И Ревис мой.

– Только формально, ты сама знаешь. Кто больше с ним гуляет? А по ночам? А кто платил ветеринару, когда Ревис сожрал носок?

– Это был твой носок, – защищаюсь я, – ты его бросил на пол.

– А с кем он спит, если дать ему выбор?

– По очереди!

– Врешь. Он больше любит меня, ты сама знаешь.

Я хочу возразить, но Гейба несет.

– Я люблю Ревиса как своего. Что угодно для него сделаю. И заберу себе, если с тобой что-то случится.

– А если мы поссоримся?

– Мы и так ссоримся.

– Нет, – я трясу головой, – не из-за грязной посуды. По-настоящему.

– Не дури. Ты же знаешь, что этого не случится.

– Всякое бывает.

– Ладно, ты права. Бывает. Тогда мы договоримся о совместной опеке, как любая разведенная пара. Просто мы не будем жениться изначально. Пропустим эту часть.

Я киваю, хотя все еще не могу поверить в услышанное.

– А Лесли что говорит?

– Я не обсуждал это с Лесли.

– Ты думаешь, она согласится?

– Наверное, – отвечает он так быстро, что мне становится ясно, что он об этом думал, – ну, мне так кажется. А если бы у меня уже был ребенок, она бы что, отказалась со мной встречаться?

– Не представляю. Я с ней почти не знакома. Может, и не стала бы.

– Ну, значит, она поверхностная. А я таких не люблю. Лучше уж узнать об этом сейчас.

– Я не готова с этим согласиться. Я не уверена, что стала бы встречаться с мужчиной, который заводит ребенка с другой женщиной.

– Тогда ты тоже поверхностная, – улыбается он, – и вообще, Лесли мне нравится, но она ничего не решает.

– Правда? Мне казалось, ты влюбился.

– Может. Не знаю. Но если мы это сделаем, это будет наше решение. Твое и мое.

Несколько секунд я смотрю на него, пытаясь понять, что происходит.

– Ты хочешь сказать, что хочешь ребенка?

– Нет, я такого не говорил. Но мне не противна эта мысль. И я хочу, чтобы у тебя был ребенок, потому что ты этого хочешь.

– Не очень убедительно.

– А я тебя ни в чем не убеждаю. Просто предлагаю. Можешь согласиться или отказаться.

Я обнимаю его, слегка хлюпая носом, и говорю ему, что мне никто никогда не предлагал подобного.

– Ну-ну, – зевает он.

Глаза он не закрывает, а значит, зевает не по-настоящему, то есть просто не хочет видеть мои эмоции.

Он сообщает, что ложится спать, и выбегает из кухни.

– Спокойной ночи, Гейб, – кричу я, – я тебя люблю, урод.

– И я тебя люблю, сквернословка, – бормочет он, поднимаясь по лестнице.

Глава двадцать вторая. Мередит

В пятницу, после дня рождения Джози, в день, когда я должна лететь в Нью-Йорк, Харпер устраивает истерику, которая не имеет никакого отношения к моему отъезду. Или к тому, что я пропущу поход за угощениями в понедельник, из-за чего я мучаюсь чувством вины. Вместо этого – жизнь, знаете ли, всегда подражает искусству – выясняется, что она потеряла свою любимую мягкую игрушку, прямо как девочка из «Кролика-обнимашки», ее любимой книги Мо Виллемса.

– Где ты его последний раз видела? – спрашивает Нолан.

Этот вопрос меня всегда ставит в тупик. Для бьющейся в истерике четырехлетки он сложноват.

– Хочу Крооооля! – воет она в ответ.

– Я знаю, милая, – я заглядываю под диван, прекрасно понимая, что он туда бы не влез, – мы его обязательно найдем. Обещаю.

Нолан кашляет и говорит:

– Наверное, нам не стоит давать никаких обещаний. Если тебя интересует мое мнение.

Сердце у меня падает. Стоя на коленях, я смотрю на него, думая, что они только что вернулись из совместного похода в Леголенд.

– Нолан, – медленно говорю я, – ты пытаешься что-то до меня донести?

– Может быть, – осторожно отвечает он, явно пребывая в панике.

– Нолан, пожалуйста, ради всего святого, не говори, что Харпер брала Кроля в Леголенд, – я встаю и смотрю ему в глаза.

Нолан смотрит на меня в ответ, но не отвечает. Я лихорадочно соображаю, что делать, и меня окатывает волной ужаса. Я напоминаю себе, что Харпер рядом со мной, что ее не похитили, что мы говорим о мягкой игрушке, а она не живая.

– Я уверен, что он был в машине, – выглядит Нолан совсем неуверенно.

– Насколько уверен?

– На сто процентов. Я его видел в зеркало заднего вида.

На секунду я расслабляюсь.

– Подожди. По пути туда или обратно?

Нолан скребет в затылке и пожимает плечами.

– А вот тут не знаю.

– Нолан! – я прижимаю ладони ко лбу. – Сколько раз я говорила тебе не разрешать ей выносить Кроля из дома? Если он пропал, это катастрофа!

– Я не знал, что она взяла его с собой.

Я вздыхаю и пытаюсь придумать выход:

– Ты звонил в Леголенд?

Харпер начинает реветь еще громче.

– Конечно. Несколько раз. Я оставил несколько сообщений и поговорил с сотрудником рецепции.

– И?

– Пока его никто не принес.

– То есть он остался там.

– Я не знаю, Мередит. Я увез ее, чтобы ты спокойно собралась.

Я отворачиваюсь.

– Харпер, солнышко. Иди сюда.

– Где Крооооль? – рыдает она, вытирая глаза кулачками. Все лицо у нее в соплях и слезах.

– Я понимаю, милая. Мы с папой очень постараемся его найти.

Она говорит, что очень, очень скучает по Кролю.

– Я понимаю, – я смотрю на часы и чувствую ледяной камень в желудке.

– Когда у тебя самолет? – спрашивает Нолан раз в третий.

– В семь. Но я, очевидно, не могу уехать.

– Почему?

Я спрашиваю, серьезно ли он, он отвечает: «Да».

– Твое присутствие здесь ничего не изменит.

– Как мило, Нолан, – я прикусываю губу, – спасибо.

– Я имею в виду, ничего не изменит с чертовым кроликом, – говорит он себе под нос.

Тут звонит телефон, и я кидаю взгляд на определитель номера. Джози. Решив, что хуже уже не будет, я беру трубку.

– Привет, Джози. У нас тут кризис, – сразу говорю я.

– Что случилось?

– Мы потеряли Кроля.

– А, – она явно думает, что мы просто сунули его не на место, а вовсе не забыли в гребаном Леголенде.

Я ухожу, чтобы Харпер меня не слышала, прикрываю трубку рукой и объясняю всю полноту проблемы.

– А еще у меня самолет через пару часов.

– Куда летишь?

– В Нью-Йорк.

– По работе?

– Нет.

– А зачем тогда?

Я мнусь, не понимая, почему я не подготовила ответ, и наконец говорю:

– Мне нужно отдохнуть пару дней.

– Пару дней? Ты что, пропустишь Хеллоуин?

– Да, но костюм бабочки для Харпер готов… и за угощениями всегда ходит Нолан, а я просто выделяю конфеты. Ерунда.

– Ну ладно.

– Ладно, – мне не нравится ее тон.

– Ты едешь с Эллен?

– Нет. Одна. А может, и вообще никуда не еду, не знаю.

– Из-за Кроля?

– Точно, – я смотрю на Нолана, – из-за Кроля.

– Хочешь, я приеду? – спрашивает она после паузы.

– Зачем? – выпаливаю я и тут же жалею об этом.

– Забей.

– Извини. Я просто спросила, хочешь ли ты поискать Кроля. Вряд ли мы его найдем.

– Нет. Я просто хотела побыть с Харпер. Чтобы ты уехала. Я бы ее отвлекла.

Я отвечаю не сразу. Не потому, что я не мечтаю принять ее предложение всей душой. Мне тяжело признать, что она нам нужна. Мне нужна. Но беспокойство за Харпер перевешивает, и я говорю:

– Это было бы круто.

– Ладно, – быстро говорит она, – я почти дома. Выведу Ревиса… приеду через сорок пять минут, нормально?

– Да. Спасибо. Скажу Нолану.

– Хорошо, – она молчит, а потом делает еще более великодушное предложение, – я могу остаться на ночь, если Нолан не против. Буду вместо Кроля.

Я почти готова сказать, что никто не способен заменить Кроля, но потом понимаю, что тетя Джози как раз может оказаться исключением.

– Ты правда сможешь? – я проглатываю остатки гордости. – Это будет очень круто. Спасибо, Джози.

Мой самолет приземляется в Ла-Гуардия около десяти вечера. Я сразу включаю телефон и проверяю сообщения, надеясь на хорошие новости на кроличьем фронте. Ничего. Ни слова из Атланты. Только эсэмэска от Эллен, в которой она желает мне счастливого полета и говорит позвонить, если я в чем-то не разберусь в квартире. Я благодарю ее и пишу Джози и Нолану одинаковое сообщение о Кроле и Харпер: «Все еще числится пропавшим без вести? А она как?»

Через тридцать минут, когда я уже получила свой чемодан и встала в короткую очередь на такси, я понимаю, что мне так никто и не ответил. Я уже предполагаю худшее, но говорю себе, что я все равно ничего не могу сделать. Поэтому я сую телефон в сумку, закрываю глаза и вдыхаю ни с чем не сравнимый запах Квинса – смесь выхлопных газов, мусора и фалафеля. Я пытаюсь вспомнить, когда я была тут последний раз, и понимаю, что больше двух лет назад, когда мы с Ноланом, Эллен и Энди ездили на финал Открытого чемпионата по теннису. После игры мы поехали на Манхэттен на метро и зашли в паб «Барроус», рядом с квартирой Эллен, взяли бургеров и пива. Вечер был отличный, и я до сих пор его вспоминаю, хотя я так устала, что не могла веселиться. Мне хотелось только спать.

И сейчас я чувствую то же самое. Правда, на этот раз я могу просто лечь спать. И проспать весь следующий день. Или всю неделю. В первый раз после рождения Харпер я никому ничего не должна, по крайней мере, у меня нет четкого расписания. Но, залезая в такси и говоря водителю адрес Эллен на Восточной десятой улице, я понимаю, что все не так просто. Несмотря на свободу и возможность спать, несмотря на билборды и здания, которые кружатся вокруг меня, я чувствую себя такой же одинокой и брошенной, как бедный Кроль.

Глава двадцать третья. Джози

Наутро Мередит звонит мне на мобильник. Я все еще лежу вместе с Харпер на ее узенькой кроватке.

– Вы нашли Кроля?

– Нет, – шепчу я, откатываясь к стене и стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить Харпер, хотя, вообще-то, ее и авианалет не разбудит, – пока не нашли.

– Черт, – выдыхает Мередит, – и как она?

– Отлично. Спит. Я тут рядом.

– В ее постели?

– Да.

– Она пиналась всю ночь?

Я со смехом отвечаю, что это нестрашно.

– А Нолан где?

– Не знаю. Я пока не вставала.

После паузы Мередит говорит:

– Я вам обоим писала вечером. Ты не получила сообщение?

– Мы с Харпер рано легли. А Нолан куда-то ушел.

– Да? – она удивляется. – Это куда?

– Не знаю, не спросила, – я спрашиваю как можно осторожнее, – у вас все нормально?

– Да. У нас все отлично.

Этот резкий ответ и необычная мрачность Нолана вчера вечером подтверждают мое подозрение – что-то у них не так. Но я знаю, как напряженно Мередит охраняет свой брак. Бесполезно на нее давить, если она не хочет чего-то рассказывать. Так что я меняю тему.

– Я уверена, что Кроль сегодня найдется. Но если что… я заказала еще одного.

– Еще одного Кроля?

Я говорю, что я помню, кто его выпустил, и почти сразу же нашла в Гугле точно такого же бежевого кролика.

– Его привезут завтра.

– Но она же заметит, – говорит Мередит, – помнишь, мама пыталась заменить Бонго?

Я улыбаюсь, вспоминая странное имя, которое я дала нашему сине-желтому петушку.

– Да. Не сработало.

– А Харпер гораздо наблюдательнее нас…

– Да, – соглашаюсь я, – но я решила, что попытаться стоит. Может, если Ревис с ним пару дней поиграет… вываляет его в грязи… или я его брошу в сушилку на высокой температуре.

– Не уверена, – сомневается Мередит.

– Ну да, – я бы хотела, чтобы она хотя бы оценила мою идею и мои старания. И то, что я лежу в постели с ее дочерью.

– И что ты сегодня будешь делать?

– Еще не решила, – отзывается она, – а ты?

Я говорю, что тоже еще не решила, но планирую провести день с Харпер.

– Ты не против?

– Конечно, – она немного смягчается, – спасибо.

– Не за что. Кстати, Мер?

– Да?

Я ищу нужные слова.

– Если тебе нужно… о чем-то поговорить, просто скажи мне.

– Спасибо, – снова говорит она, – я тебе очень благодарна, Джози.

Позднее, когда Харпер уже успела три раза пореветь из-за Кроля – к счастью, Мередит этого не слышит, – Нолан входит в гостиную, где я складываю постиранные вещи, и спрашивает, не хочу ли я навестить Дэниела.

– На кладбище?

Вопрос глупый, потому что где еще мы можем увидеть Дэниела, но Нолан мягко отвечает:

– Да. Я хотел свозить туда Харпер… хорошо бы ты тоже пошла. Ты не против?

Я так удивлена этой прямой просьбой, что неохотно киваю:

– Хорошо, – но на самом деле я в ужасе.

Еще через пару часов, несмотря на мои многочисленные попытки предложить что-нибудь другое, мы с Ноланом и Харпер останавливаемся на парковке у Арлингтонского мемориального парка. Три дверцы открываются, потом поспешно закрываются, и эхо отдается в тишине живописного кладбища. У меня перехватывает желудок, и я готовлюсь к наплыву воспоминаний о 26 декабря 2001 года, дне, когда я была тут в последний раз. От них никуда не деться. Ледяной холод. Каблуки тонут в мокрой земле. Зияет могила, вырытая в красной глине. Одинокая синешейка смотрит с голого дерева на гроб моего брата.

Мы молча гуськом подходим к могиле. Нолан идет первым, за ним Харпер с букетиком. У меня, вообще-то, топографический кретинизм, но это место я найду без всяких проблем. Красивый старый дуб – отличная примета. Имя брата тут же бросается мне в глаза. Могильный камень наполовину скрыт тенью. На него упало несколько листьев, которые Нолан поднимает и сует в карман. Я неуклюже отступаю в сторону – понятия не имею о кладбищенском этикете, но уверена, что стоять прямо над могилой невежливо.

Солнце весь день то выходило из-за облаков, то снова пряталось, но теперь пасмурно и довольно прохладно. Я ежусь и доверху застегиваю флиску, ненадолго сую руки под мышки, а потом все-таки смотрю на могилу брата. На плоском сером куске гранита написано его полное имя, дата рождения и дата аварии. Под ними изображен крест и слова, которые мама сочинила, сидя в кухне вместе с папой и пастором Симмонсом: «Любимый сын, брат и друг».

Я тогда подумала, что это слишком простая эпитафия. Что слишком многое упущено – внук, племянник, кузен, бойфренд. Я была готова сказать об этом – у меня началось что-то вроде посттравматического синдрома Туретта, – но все же я сдержалась и поднялась в свою комнату, где и просидела почти до самых похорон.

А теперь Нолан тихо и спокойно говорит:

– Харпер, солнышко, положи цветочки сюда.

Со страшно торжественным видом – как ребенок, играющий в кино в сцене похорон, – она кивает и становится на колени. Медленно опускает букет на землю. В букете розы и гвоздики, он куплен в «Пабликс» и выглядит слишком дешевым и ярким. Зеленая целлофановая обертка, перехваченная резинкой, погоды не делает. Если бы Мередит была с нами, все было бы по-другому. Цветы бы купили у модного флориста, а Харпер была бы в платье, а не в грязной футболке.

А главное, меня бы тут не было. Вынести груз ее ожиданий я не способна.

– Молодец, солнышко, – шепчет Нолан и встает на колени рядом с ней. Поправляет цветы. – Хочешь помолиться?

Харпер, явно приученная к такому, складывает ладони, зажмуривается и говорит:

– Господи, благослови дядю Дэниела.

– Господи, благослови дядю Дэниела, – повторяет Нолан.

Хотя я часто представляю себе детей своего брата, я никогда не рассматривала его смерть с точки зрения племянницы. Откладываю эту идею в длинный список вещей, о которых я погрущу как-нибудь потом. Прямо сейчас мне нужно оставаться спокойной.

Нолан произносит «Отче наш», молитву, которая кажется мне очень формальной или по крайней мере старомодной. Я понимаю, что должна молиться вместе с ним, но не делаю этого. Я даже не закрываю глаз, в отличие от Харпер, которая не открывает их до финального «аминь». Затем она тоже старательно выдыхает странное слово.

Потом оба встают и Харпер убегает, снова превратившись в беззаботного ребенка. Нолан быстро, но крепко меня обнимает.

– Ты в порядке?

Тут я понимаю, что уже довольно давно не дышу. Выдыхаю и говорю, что все в норме.

– Когда ты тут была в последний раз? – интересно, он знает правду?

Волосы лезут в глаза. Я заправляю их за ухо и признаюсь:

– Никогда.

– Никогда?

– Никогда после его похорон, – мне стыдно.

– Да? – он приоткрывает рот.

– Ты думаешь, что это ужасно?

– Нет, – он мотает головой, но я не уверена, что могу ему поверить.

– Я просто не думаю, что он здесь. Под землей.

Именно так я всегда оправдываюсь за то, что не бываю на могиле брата. Перед собой, мамой и сестрой. Нолан очень добр, он кивает и говорит, что понимает меня.

Я смотрю в небо и щурюсь:

– Мне нравится думать, что он там.

Он снова кивает.

– Я знаю, о чем ты… Но здесь я сильнее ощущаю его присутствие. Говорят, что часть души навсегда остается в могиле.

Я прислушиваюсь к тишине и вдруг понимаю, что тут совсем не тихо. Шелестят на ветру листья. Где-то лают собаки. Кто-то заводит двигатель. Нолан смотрит на меня, и я понимаю, что он ждет ответа.

– Каждому свое, – наконец говорю я.

Не слишком ли легкомысленно это прозвучало? Мередит бы точно это так восприняла.

Но Нолан, к счастью, не Мередит, и он согласно бормочет:

– Ну да, каждый верит в свое… Но ты же веришь, что он где-то есть? – он хмурится и смотрит мне в глаза.

Я молчу, думая, что верю я в это далеко не всегда.

– Не знаю… – наконец говорю я.

Он в ужасе смотрит на меня.

– Джози! Ты должна верить. Иначе…

– Иначе что?

– Иначе какой во всем смысл?

– А нет никакого смысла, – бурчу я себе под нос, думая, что ненавижу идею «божьего промысла».

Я многозначительно смотрю на Нолана, но тут, к счастью для меня, у него звонит телефон. Он вытаскивает его из кармана и смотрит на экран. Наверняка мы оба думаем, что это Мередит. Я точно так думаю. Но тут Нолан показывает мне экран – номер неизвестен. Он говорит, что не представляет, кто это, но берет трубку.

– Да? – голос у него тревожный.

Я слышу высокий женский голос и тут же думаю, что это какая-нибудь реклама. Но тут Нолан улыбается.

«Его улыбка похожа на солнышко», – однажды сказала моя мать еще до смерти Дэниела, когда она была способна на такие поэтические сравнения. Да, улыбка осталась прежней.

– Спасибо огромное! – радостно говорит он. – Мы немедленно приедем! Спасибо!

Он сует телефон обратно в карман и смотрит на меня со слезами на глазах.

– Харпер, солнышко! Догадайся, что случилось?

– Что? – кричит она, прикрывая глаза ладонью.

– Они нашли Кроля! Он ждет тебя в Леголенде! – громко объявляет Нолан. Голос у него дрожит от облегчения.

Харпер радостно вопит и бросается к нам. Нолан сияет и гордо смотрит на меня.

– Видишь?

– Что вижу? – спрашиваю я, хотя знаю ответ. Он много раз говорил что-то подобное. Типа что Дэниел стал ангелом-хранителем Харпер. И что он смотрит с небес на нас всех.

Как будто «божий промысел» может состоять в том, чтобы убить молодого человека, но спасти плюшевого кролика.

Вечером, без особых проблем уложив Харпер (с помощью Кроля), я спускаюсь вниз. Нолан доедает остатки макарон с сыром прямо из кастрюли. Большой деревянной ложкой. Он неуверенно улыбается мне и вытирает рот ладонью.

– Не парься, – улыбаюсь я в ответ, – все так делают. Почему-то еда из кастрюльки гораздо вкуснее.

– Согласен, – он сует в рот последнюю ложку, – есть хочешь? Можно пиццу заказать или еще что-нибудь…

– Нет, спасибо. Мне пора.

– Уже? – разочарованно спрашивает он. – У тебя есть планы?

– Нет, – отвечаю я, хотя примерно час назад Пит спросил у меня, что я собираюсь делать вечером, – но ведь Кроль нашелся, и я решила, что больше не нужна.

– Я, конечно, способен без тебя обойтись. Но давай ты останешься, посидим немного, – я вспоминаю, как Мередит однажды сказала, что Нолан совершенно не способен оставаться один, – пива?

– Ладно, давай.

Нолан улыбается, открывает холодильник и берет с дверцы два «Будвайзера». Протягивает мне бутылку и садится за стойку. Я встаю напротив него, опираюсь о стойку локтем.

– Ну, как жизнь? – спрашивает он, отпивая пива.

– Прекрасно, – нервно усмехаюсь я. На мгновение мне хочется рассказать ему о предложении Гейба, но я решаю этого не делать, зная, что Нолану и без того есть над чем подумать. – А ты как?

– Офигенно, – злобно говорит он, да еще и поднимает оба больших пальца, подчеркивая сарказм.

Я решаю, что это приглашение к разговору, и прямо спрашиваю, что происходит с Мередит.

– Кто знает? – вздыхает он.

Я отпиваю пива и тщательно выбираю слова.

– Зачем она поехала в Нью-Йорк?

– Отдохнуть немного, – отвечает он.

– Что-то случилось? У вас? – уточняю я, зная, что произошло что-то ужасное. Мередит не могла просто так пропустить Хеллоуин. Для четырехлетки Хеллоуин все равно что Рождество.

Нолан смотрит вверх и влево. Эксперты по языку тела уверяют, что это явный признак лжи.

– Нет. Все в порядке.

– Ладно. Кстати, если ты не знал, люди, когда врут, смотрят как раз туда.

Нолан мрачно улыбается и говорит:

– Ну да. На себя посмотри.

– И все-таки, – осторожно надавливаю я, – что у вас случилось?

– Я не знаю, Джози, – он качает головой, – просто ей плохо.

– Это что, новость? Мер пребывает в хреновом настроении со дня своего появления на свет.

– Знаю. Но сейчас стало хуже.

Я спрашиваю, почему он так думает, и злюсь на сестру. Почему бы ей просто не забить и не быть счастливой? У нее все для этого есть.

– Думаешь, у нее депрессия? Клиническая?

– Нет. Наверное… У нее точно была депрессия после рождения Харпер, – он замолкает, и я немедленно припоминаю послеродовую депрессию Мер. Не ужасную, но мама страшно испугалась.

– Но сейчас не так, – продолжает он, – скорее, у нее кризис среднего возраста.

Мне кажется, что этот термин давно утратил свое значение и теперь обычно означает неверность любого рода. Я говорю, что моя сестра никогда ему не изменит.

– Знаю, – он смотрит на этикетку, – я не этот кризис имею в виду. Просто… мне кажется, ей лучше было бы без меня.

– Она хочет развода? – я покрываюсь холодным потом.

– Да. Наверное, – он смотрит мне в глаза.

– Нет. Это невозможно.

Нолан смотрит на меня грустно. Очень грустно.

– Боюсь, Джози, что возможно. Она почти прямо это сказала.

– Но ты же идеальный муж! – в эту минуту я почти ненавижу сестру. Как она смеет так с ним поступать?

Он улыбается, но выглядит по-прежнему грустным.

– Ну… спасибо. Но мы, кажется, оба знаем, что это не так работает… Честно говоря, мне кажется, она меня никогда не любила.

– Конечно любила! И любит, – и я тут же вспоминаю, как мы с сестрой сидели в примерочной магазина свадебных платьев. Как она говорила, что ей страшно и она ни в чем не уверена. Мне это всегда казалось странным. Да и до сих пор кажется. Никого лучше Нолана она не найдет. Да никто из нас не найдет!

– Что? О чем ты думаешь?

Я отвожу взгляд.

– Ни о чем.

– Ты только что посмотрела наверх и налево. Теперь ты врешь.

Я сглатываю и уже хочу рассказать ему о том разговоре в примерочной, но тут же решаю, что это не мое дело. И главное, что это теперь изменит?

– Мне кажется, Мередит просто постоянно сомневается в себе и передумывает. Вот, например, ее профессия. Зачем она вообще это сделала? Она всегда хотела быть актрисой, вот зачем она пошла учиться на юриста?

– Ну да, – соглашается он, – только, Джози, я – это эквивалент юридического университета в отношениях. Она жалеет о выборе профессии. О браке. Она ненавидит всю свою жизнь.

– Я не об этом! – я понимаю, что только что сделала все еще хуже. – Просто… Мередит сложная. И после смерти Дэниела все стало еще хуже.

Он изумленно смотрит на меня.

– Что? Хочешь сказать, это для тебя новость?

После смерти Дэниела мы все стали куда мрачнее. Просто Мередит изначально была самая угрюмая.

– Нет… не то чтобы. Просто мне кажется, что это первый раз, когда ты упомянула Дэниела в разговоре со мной. Обычно это я всегда о нем вспоминаю.

Я киваю. Желудок снова сжимается, как на кладбище.

– Знаю.

– Почему? – спрашивает он. – Почему ты не хочешь даже говорить об этом?

Я сглатываю и чувствую, как собирается в подмышках пот.

– Не знаю. Просто… как мы говорили на кладбище… все верят в разное. Все по-разному справляются со смертью.

– Да, но мне всегда было странно. Я всегда думал, что ты будешь вести себя так, как сейчас ведет себя Мередит. И наоборот. Понимаешь?

Я хмурюсь, не понимая до конца.

– Не совсем.

– Потому что, честно говоря, ты больше похожа на открытую книгу… и бокал у тебя обычно наполовину полон…

Я пожимаю плечами и спрашиваю, как мы перешли с его брака на меня – мне хочется сменить тему.

– По-моему, это связано, – сразу отвечает он.

Я заставляю себя усмехнуться и пытаюсь его сбить.

– Что? Каким образом я связана с твоим браком?

– Ты не связана, – моя уловка не сработала, – я говорю о твоей семье. О том, что с ней случилось после смерти Дэниела. С вами всеми.

Я знаю, к чему он клонит, и мне этого совсем не хочется. И все-таки он смотрит мне в глаза и говорит:

– Джози, пожалуйста, давай поговорим о той ночи.

В горле у меня стоит комок, так что я просто качаю головой.

– Прошло почти пятнадцать лет… а мы никогда об этом не разговаривали. Тебе это кажется странным?

– Не совсем… – я отвожу глаза, – точнее… в чем смысл? – голос у меня срывается.

– Джози, – строго говорит он, – мы оба знаем, в чем смысл. И мне кажется, что это должно случиться. Прямо сейчас.

Сердце у меня колотится где-то в ушах, и я в последний раз пытаюсь увильнуть от этого разговора, как делала с той самой ночи, когда заподозрила правду. Ночи, когда Уилл нашел меня в постели с Гейбом.

– Это обязательно? – скулю я.

– Да. Обязательно. Черт, Джози… Мы были вместе в ту ночь, когда погиб Дэниел. И до сих пор об этом не разговаривали.

– Мы не были вместе, – обрываю его я и обхватываю себя за плечи. Я мечтаю, чтобы моя догадка не оправдалась. – Мы просто были… в одном и том же баре. Там еще была куча народу.

– Я знаю. Куча народу, которая не имела никакого отношения к Дэниелу… – он ставит пробку от бутылки на ребро и раскручивает ее.

Мы наблюдаем, как она вертится и как падает, и наконец снова смотрим друг на друга.

– Джози, – краска отливает у него от лица, – я должен кое-что тебе сказать.

– Нет, – у меня громко бьется сердце, и мне очень хочется убежать.

Я отступаю на несколько шагов, высматривая выход, но Нолан огибает стойку и кладет руки мне на плечи, удерживая меня на месте.

– Я должен тебе кое-что сказать, – с нажимом сообщает он.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – перед глазами у меня туман.

– Нет, – он держит меня за плечи.

– Знаю, – я стряхиваю его руки и пытаюсь не расплакаться, – он же не за бургером поехал в тот вечер?

Нолан смотрит на меня и медленно качает головой.

– Нет, не за бургером.

– Он собирался забрать меня.

Выражение муки на лице Нолана подтверждает мои худшие страхи. Потом он кивает.

– Черт, – я вся дрожу, – я знала… что это была моя вина.

– Нет, Джози. Ты не виновата.

– Конечно, виновата! – я всхлипываю. – Он же за мной поехал!

– Джози, ты разве не понимаешь?

– Что еще?

– Это же я ему позвонил. Это я сказал, чтобы он за тобой приехал. Понимаешь? Это моя вина, не твоя.

– Но если бы я не напилась…

– Но я-то не напился, Джози. Я вообще не пил. Мне нужно было просто отвезти тебя домой. Я болтал с какой-то девушкой. С глупой девчонкой, с которой хотел переспать… не хотел прерывать веселье. Так что я позвонил Дэниелу и попросил его приехать… и ушел из бара. Даже не стал его дожидаться. Не узнал, что он не приехал, – лицо у него сморщивается, и он плачет.

Я никогда не видела, чтобы взрослый мужчина плакал. Даже отец не плакал после смерти Дэниела.

Мне все сильнее хочется убежать. Я выхожу в гостиную, сажусь на диван и прячу лицо в ладони. Слышу шаги Нолана. Я вижу его краем глаза, чувствую, что он садится рядом со мной. Потом он обнимает меня за плечи.

– Джози, – в его голосе мучительная боль, – пожалуйста, посмотри на меня.

Я смотрю. Ради него.

– Извини, – по лицу у него бегут слезы, – Джози, пожалуйста, прости меня.

– Ты меня прости, – я не даю ему взять на себя всю вину, – он всегда просил меня не пить так много… боялся, что я стану как папа…

– Да. А мне он сказал накануне, что мне пора перестать спать с глупыми девицами и надо найти себе кого-то, кого я по-настоящему полюблю. Вроде Софи…

– И ни один из нас его не послушал.

– Если бы только я сам отвез тебя домой… Это я виноват.

Некоторое время мы разговариваем, сбивчиво исповедуясь друг другу. «Я с кем-то трахался, пока он умирал…» – «Я валялась в отключке…» – «Я ничего не знал до следующего утра…» – «Ты узнал раньше меня».

Когда говорить больше нечего, он берет меня за руку. Мне должно быть ужасно неудобно – сидеть в гостиной моей сестры и держать за руку ее мужа, – но на самом деле это вовсе не так. Он как будто мой брат. Не Дэниел, другой. Мы долго сидим в тишине, пока я не задаю последний вопрос, который уже прожег дыру в моем сердце:

– А Мередит знает?

Я смотрю на него, задержав дыхание, и жду ответа. «Да» объяснило бы, за что она так меня ненавидит. Но я не могу представить, что она столько лет держала это при себе и при этом бросала мне в лицо обвинения помельче.

И, разумеется, Нолан отвечает:

– Нет, она ничего не знает. Никто не знает. Все считают, что он поехал за бургером.

Голос у него дрожит, но он продолжает:

– Утром твои родители попросили меня позвонить друзьям Дэниела. Я взял его телефон. Код блокировки я знал. 4265.

– Что это значит? – это не имеет значения, но мне хочется знать.

– Это… в честь Хэнка Аарона. 4265. Хэнк.

Я вспоминаю бейсбольную карточку, которую он носил в бумажнике. Мои родители положили ее в нагрудный карман его пиджака перед тем, как закрыть гроб. Меня чуть не тошнит.

– Я знал его код, – продолжает Нолан, – взял телефон и посмотрел список звонков. Я надеялся, что он позвонил кому-нибудь еще после нашего разговора. Софи например… пожелать счастливого полета. Но нет, – он вздыхает, с трудом сдерживаясь, – последние два звонка… Он говорил со мной.

– Два звонка?

– Да. Первый – входящий. Пятьдесят две секунды. Я просил его приехать за тобой.

– А потом ты перезвонил? – осторожно спрашиваю я.

– Нет. Он сам позвонил мне примерно через пятнадцать минут и сказал, что выходит из дома. Что уже едет.

– Ты помнишь этот разговор?

– Конечно. Это был последний разговор с ним. Это был его последний разговор вообще.

– Сколько вы проговорили? – я уверена, что он знает ответ.

– Четырнадцать секунд. Четырнадцать гребаных секунд. А знаешь, почему?

– Потому что он был за рулем? – спрашиваю я, вспоминая, как ответственно он относился к вождению. Да и ко всему.

– Нет. Потому что я спешил. Девушка уже собиралась уходить, а я не собирался ее отпускать.

– Она ушла?

– Почти. Я поймал ее у дверей. Посадил в такси. Поехал к ней… И мы занялись сексом. И что?

Я сжимаю его ладонь, помогая собраться с силами.

– Я даже не запомнил ее имени.

Глава двадцать четвертая. Мередит

Утром воскресенья я просыпаюсь от слабого звука церковных колоколов, и меня сразу охватывает прохлада простой белой спальни Эллен. Я ежусь, натягиваю пуховое одеяло повыше и смотрю в окно. Занавески опущены, но они полупрозрачные, так что я без проблем вижу силуэт дерева гинкго и его голые изломанные ветви, тянущиеся к моему подоконнику.

Я не знаю, сколько времени, и не могу определить по холодному слабому северному свету. Может, семь. Может, девять. Я решаю, что это не имеет никакого значения, но это решение скорее напрягает меня, чем приносит облегчение. Так что я тянусь за телефоном и обнаруживаю, что уже одиннадцатый час. Я ни разу не просыпалась так поздно после рождения Харпер – если только кто-то из нас не болел. При мысли о ней меня сразу же накрывает тоской. Какой бы мрачной ни бывала она по утрам (а она часто злобная и ворчливая), я всегда радуюсь, когда она бредет в кухню, румяная и растрепанная. Я закрываю глаза и почти чувствую странный запах, напоминающий кленовый сироп, – так пахнет ее кожа по утрам.

Мне вдруг так хочется услышать ее глуховатый по утрам голос, что я звоню Нолану. Он не берет трубку, как не брал ее вчера вечером и днем. Новости я получаю только от Джози – она шлет мне фотографию Харпер с Кролем и подписью «Счастливое воссоединение!». Я вздыхаю с облегчением и немедленно пишу ей ответ, умоляя о подробностях. Добавляю несколько вопросительных и восклицательных знаков. Но ответ приходит только через три часа: «Нашелся в Леголенде. Все хорошо, что хорошо кончается. Веселись».

Я снова звоню Нолану, долго слушаю гудки, дожидаюсь автоответчика. Я спокойно прошу перезвонить мне как можно скорее, стараясь спрятать тревогу. Я знаю, у меня нет поводов злиться, но я все равно злюсь. Да, конечно, это я тут развлекаюсь на Манхэттене, но ведь это была его идея. Он меня практически заставил. А теперь пытается наказать, не разговаривая со мной. Как будто заявляет: «Вот так выглядела бы твоя жизнь без меня. Без нас». Я заставляю себя встать. Ведь у меня впереди целый день на поиски себя.

После короткого душа я переодеваюсь в городскую одежду: черные джинсы, черный свитер, мой любимый черный кожаный пиджак и черные ботинки. Надеваю огромные солнечные очки, затягиваю волосы в удобный хвост и спускаюсь по четырем лестничным пролетам. За тяжелой дверью меня ждет прохладный осенний день. Ветер сильнее, чем я думала, довольно неприятный, но я говорю себе, что согреюсь. Нужно просто двигаться.

Следующие пять часов я бесцельно перемещаюсь по городу пешком и на метро. Из Виллиджа я добираюсь до Челси, потом до окраин Верхнего Ист-Сайда, пересекаю парк, прохожу по Пятой Авеню, захожу в Сохо. Время от времени я заруливаю в кофейни и разглядываю витрины бутиков. Останавливаюсь, где мне хочется. Сижу на каких-то скамейках и разглядываю людей. Говорю только при острой необходимости – заказываю сэндвич, отвечаю на вопрос продавца, благодарю мужчину, который уступил мне место в метро. Если не считать этого, мой внутренний монолог не прерывается. Я разглядываю свою жизнь со всех сторон.

Я много думаю о прошлом, особенно о тех годах, которые я провела в Нью-Йорке. Сейчас мне кажется, что я оторвалась от тогдашних друзей и воспоминаний не меньше, чем от колледжа и театра. Я не хочу встречаться ни с кем из прежних знакомых, даже просто выпить, и не могу понять, что это говорит обо мне. Мне не нравится считать себя интровертом, но вдруг все страшнее? Вдруг я патологическая одиночка? И лузер? Тогда неудивительно, что мне постоянно чего-то не хватает в браке. Неудивительно, что я не лажу с сестрой. Может быть, в наших проблемах виновата я, а не она. Я вспоминаю, какой счастливой она выглядела на своем дне рождения, как рядом с ней всегда весело, какие у нее верные друзья, особенно Гейб. Я напоминаю себе, что у меня есть Эллен, но в глубине души понимаю, что это другое. Может быть, потому, что у Эллен есть Энди, ее лучший друг, человек, которому она верна по-настоящему. Я вдруг понимаю, что всю правду о себе я рассказываю только психотерапевту. Что у меня нет близкого друга и никогда не было.

К вечеру я страшно замерзаю и натираю ногу, так что мечтаю вернуться домой и залезть в ванну. Но вместо этого захожу в маленький магазин в Чайнатауне, покупаю бутылку сока и коробку пластырей, а потом ловлю такси.

– Куда едем? – спрашивает водитель. В салоне воняет искусственной елкой.

– Пока не знаю. Поехали просто вперед.

Он кивает – пока работает счетчик, ему все равно, куда ехать. Я изучаю его нос, лоб и глаза в зеркале заднего вида, пытаясь определить его национальность по лицу и имени – Абрама. Он может оказаться мексиканцем, итальянцем, португальцем, испанцем, израильтянином… вариантов бесконечное количество. Как и вариантов адреса, который я могу назвать.

– Откуда вы? – наконец сдаюсь я.

– Калабриец, – гордо отвечает он.

Точно так же мои знакомые говорят, что их семья живет в Атланте уже три или четыре поколения.

– Чудесно, – отзываюсь я, хотя никогда не была в этой части Италии, – это… носок сапога? – уточняю я, напоминая себе, что именно так моя сестра всегда говорит с незнакомыми людьми.

Мистер Абрама кивает. Мои географические познания его не впечатлили. Через несколько минут он спрашивает:

– Ну что, решили?

– Что решила? – я думаю о Нолане.

– Куда едем-то?

– Да… пожалуйста, отвезите меня на Таймс-Сквер.

Через двадцать минут я плачу по счетчику и выхожу в квартале от пульсирующего, электронного, неонового сердца города. Я сразу иду к театральной кассе, вдруг почувствовав, как соскучилась по сцене. Мне хочется чего-нибудь сдержанного, со множеством разговоров, а не броского и яркого, но уже почти семь, так что мне достается только билет на «Чикаго», мюзикл, который я видела уже два раза и не слишком люблю. Но все-таки, когда я добираюсь до «Амбассадора», сажусь на свое место на балконе и жду, пока раздвинется занавес, я как будто оживаю.

К антракту я уже чувствую себя новым человеком. Или, наоборот, старым. В фойе я смотрю на телефон и вижу, что все-таки пропустила звонок от Нолана. Забиваюсь в относительно тихий уголок и перезваниваю.

– Привет, – его почти не слышно, – ты где?

– В театре.

– С кем?

– Одна.

– Да? Веселишься?

– Ну, я бы не сказала, что это очень весело… но приятно. А ты как? А Харпер?

– Все в порядке. Нашли Кроля.

– Я знаю. Мне Джози сказала.

– Хорошо.

– Дай мне Харпер, пожалуйста, – прошу я, слыша второй звонок.

– Она спит. Завтра ей на занятия. И я ее поведу на хеллоуинский парад.

– Хорошо, – я не собираюсь позволять ему навязать мне чувство вины, так что я меняю тему и спрашиваю, сложно ли было ее уложить. А то вдруг она мучает только меня.

Он с гордостью отвечает, что все прошло отлично.

– Круто.

– Да. Тяжелые были выходные. Она устала.

– И что вы делали? – фойе пустеет.

– Мы с Джози вчера ездили на кладбище. С Харпер. Цветы отвезли.

– Джози поехала? – я в шоке.

– Да.

– Вау. Спорим, это была твоя идея?

– Да… моя. Но она поехала. И мы очень хорошо поговорили.

– О Дэниеле?

– Да.

Я качаю головой и думаю, сколько раз я пыталась затащить сестру на кладбище или поговорить с ней о Дэниеле. С нулевым эффектом. Я злюсь и на мужа, и на сестру.

– Спасибо, что позвонил. Мне пора, антракт кончился, – и мрачно думаю, что сам Нолан зовет его «перерывом».

– Давай, – быстро говорит он, – надеюсь, тебе понравится.

Глава двадцать пятая. Джози

Несколько дней после разговора с Ноланом я старательно оправдываю себя – за годы я в этом поднаторела. Я твержу себе, что мои действия были только кусочком огромного трагического паззла, и что к смерти Дэниела привела сотня причин. Тысяча. Да даже десятки тысяч.

Вот, например, Скотт Донахью, водитель «Денали», который наехал на Дэниела. Я никогда его не видела, но откуда-то знаю его версию. Ночью, когда случилась авария, он ехал в «Уолгринс» купить лекарство от кашля трехлетнему сыну. То есть, получается, мистер Донахью и его жена должны были встретиться, пожениться, родить этого конкретного ребенка, который потом заболел именно в тот день (наверняка подхватил вирус в одном из тех развлекательных заведений, которые так презирает Мередит), у них дома должно было кончиться лекарство (наверное, оба забыли его купить днем), мистер Донахью должен был выйти из дома в строго определенную минуту (скорее всего, он задержался, чтобы посмотреть новости о Ричарде Райде, который чуть не взорвал самолет в тот день). И так далее, и тому подобное.

Но на какие бы крошечные части я ни разбивала эту роковую ночь (и недели, месяцы и годы до нее), сколько бы миллиардов факторов я ни учитывала, ледяная, жестокая правда никуда не девается: Дэниел был бы жив, если бы я не напилась в слюни двадцать второго декабря две тысячи первого года.

Разумеется, я ничего не могу изменить в прошлом. Могу только жить с этим дальше, но теперь передо мной встает мучительный вопрос. Должны ли мы с Ноланом рассказать Мередит, что произошло в ту ночь? Или мне придется рассказать это самой, независимо от решения Нолана? Должна ли я сказать семье правду только потому, что они заслуживают этого? Потому что им нужно узнать все о последних часах жизни Дэниела? Или я только все испорчу?

Я думаю о последствиях такой исповеди. Может быть, папа решит, что это из-за него я столько пила. Мама наверняка так подумает. И еще будет страдать, что не воспитывала меня строже в годы моей непростой юности. Винить себя в том, что не оставила меня дома, когда я послала сестру на хрен из-за глупого свитера. А кроме того, я точно знаю, что это признание окончательно испортит мои отношения с Мередит. Может быть, навсегда. А заодно станет смертным приговором ее браку. Я знаю свою сестру, и она не простит нас за то, что мы скрывали такую тайну.

Несколько мучительных дней и бессонных ночей спустя я решаю поговорить с единственным человеком, которому могу доверять. Поздним вечером я стучу в дверь Гейба. Он наконец-то один, без Лесли.

– Да? – устало говорит он.

Я приоткрываю дверь и смотрю в темную комнату.

– Извини. Ты спал?

– Нет, – он переворачивается на бок и смотрит на меня, – только лег. Ты в порядке?

– Да. Просто хотела поговорить.

– Ну, тогда заходи.

Секунду я колеблюсь, а потом сажусь на его кровать и быстро, чтобы не успеть передумать, вываливаю ему все свои сомнения.

– Ну, ты всегда считала, что дело могло быть и в этом, – говорит он сочувственно, но все равно довольно сухо.

– Да, – я обхватываю колени руками, – но я всегда надеялась, что ошибаюсь.

– Знаю, – бормочет он.

– Дерьмо какое.

– Но может быть, тебе теперь стало немного легче? Раз уж ты знаешь? Гадать больше не надо.

Я киваю, думая, что он, как всегда, смотрит в корень.

– Да. Наверное. Но мне нужно было поговорить с Ноланом гораздо раньше.

– Или ему с тобой, – Гейб великодушно спихивает с меня вину, – и вообще, как это он ничего не сказал Мередит… невероятно.

– Ну, я тоже молчала.

– Да, но ты на ней не жената.

Я киваю.

– И к тому же, – продолжает Гейб, – Нолан знал правду, а ты только предполагала.

– Наверное, – я успела все это передумать, пытаясь оправдать себя или хотя бы уменьшить свою вину, – но мы оба виноваты.

Гейб подпирает голову левой рукой.

– Никто не виноват, Джози. Никто не сидел за рулем пьяный, например. Это был несчастный случай. Несчастный случай, который нельзя было предвидеть.

– И все-таки.

– Что все-таки? – хмурится он.

– Я все-таки сыграла в этом определенную роль. И должна рассказать обо всем семье. Они должны знать правду, – я смотрю Гейбу в глаза, надеясь, что он меня отговорит, скажет, что в этом нет смысла и пользы, – не так? – я задерживаю дыхание.

Он думает, потом медленно кивает.

– Наверное, ты права. Только дело в тебе, а не в них. Ты должна рассказать им все и двигаться дальше.

– Но я уже двигаюсь дальше, – перебиваю я, думая, что и в этом я виновата. Что я живу собственной жизнью, не навещаю могилу брата и даже не разговариваю о нем с семьей и друзьями.

– Нет, Джози. Ты топчешься на прежнем месте и везде таскаешь это с собой.

Я прекрасно понимаю, что он прав, но не могу понять, как у него язык повернулся.

– И посмотри, что с тобой стало, – мягко заканчивает он.

– Что же, интересно? – я опускаю глаза, потому что боюсь его честного ответа.

– Ну, например, ты не сказала Уиллу, почему мы с тобой оказались в одной постели.

– И что? – при упоминании Уилла я сразу ощетиниваюсь.

– И что? Ты была готова к обвинению в измене, лишь бы не рассказывать о смерти своего брата. Ни на какие мысли не наводит?

– Ты считаешь, что я должна была все ему рассказать? Что он бы на мне женился, если бы я рассказала ему правду? – эта мысль приходила мне в голову тысячи раз. А за последние несколько дней – еще пару тысяч раз.

– Нет, – жестко отвечает Гейб, – я вообще не об этом. Я считаю, что если бы Уилл был твоим человеком, он бы тебе поверил, когда ты сказала, что между нами ничего не было.

– Ну, выглядело и правда не очень, – после всех этих лет я почему-то продолжаю его защищать.

Гейб качает головой и повышает голос:

– И что? Ну, выглядело. Ничего же не было!

– Господи, Гейб. Я это знаю. Я миллион раз ему говорила, – я с тошнотой вспоминаю наши последние ссоры, которые все равно были лучше ужасного одиночества, когда я начала понимать, что Уилл ко мне не вернется.

– Ты могла бы его убедить, и ты это знаешь. Если бы он был твоей второй половиной, – раньше я никогда не слышала от него этого выражения, – ты бы ему во всем призналась. Или он бы просто тебе поверил. Если бы ты ему доверяла достаточно, чтобы все рассказать… А так ты позволила ему подумать о себе самое худшее, что он и сделал.

– Убить брата – хуже, чем изменить парню.

Гейб стонет и падает на подушку.

– Джо, ты не убивала своего брата. Не смей так говорить.

– А мне кажется, что убила. Знаешь, сколько раз Дэниел читал мне лекции о вреде пьянства? Знаешь, что мне нужно было вести себя осторожнее – с моей-то наследственностью? Гейб, он со мной разговаривал на эту тему всего за два дня до… а я его послала.

– Тебе было двадцать три, Джози. В колледже все пьют много.

– Он не пил. И Мередит тоже.

– Но ты же не они. И ты не твой отец. Ты – это ты. Ты напилась тем вечером? Ну да. А когда обжималась с Питом у Джонни? – он ухмыляется.

– Да не обжимались мы! – меня бесит это слово.

Гейб останавливает меня жестом и продолжает:

– Может, тоже напилась. Но мне не кажется, что у тебя когда-нибудь были проблемы с алкоголем. Разве что с поведением.

– Мое поведение и мое пьянство убило моего брата, – настаиваю я, – прямо или косвенно. И…

– И что?

– И раз так, я заслужила, что Уилл меня бросил, – я сама в это верю.

– В качестве наказания?

– Да. Это было наказание.

– Нет, – Гейб трясет головой, – вообще не так. Вы с Уиллом расстались, потому что он тебе не подходил. Это было очевидно. Да я это понял задолго до того, как вы разошлись! Рядом с ним ты не могла быть собой. Ты… была какая-то ненастоящая Джози. И ты после Уилла никого не любила, потому что запрещала себе.

– Ничего подобного! – я вспоминаю всех парней, с которыми встречалась и спала, и которых пыталась любить, и пыталась заставить полюбить меня.

– Это так. Прекрати себя казнить! – Гейб смотрит на меня с жалостью и любовью, а потом осторожно трогает меня за руку.

От этого жеста глаза у меня вдруг наполняются слезами.

– Джо, не плачь. Иди сюда.

– Куда? – мне очень нужно, чтобы меня обняли. Пусть даже это будет худший обниматель на земле.

– Вот сюда, – он стучит себя по груди, притягивает меня к себе и обнимает обеими руками.

– Мне очень грустно, – всхлипываю я, понимая, что мы лежим так же, как в тот день, когда нас увидел Уилл. И что, вообще-то, с того времени ничего не изменилось.

– Я знаю, – я чувствую его теплое дыхание, – прости себя. Пора, Джо.

– А если моя семья меня не простит?

– Простит.

– А если нет? – я думаю в основном о сестре.

– Ну, тогда… я буду твоей семьей.

– Папочкой моего ребенка? – я шучу только наполовину.

– И это тоже, – смеется он.

– Ты серьезно? Ты правда это для меня сделаешь?

– Конечно, Джози. Я что угодно для тебя сделаю.

Я пытаюсь поблагодарить его и сказать, что я чувствую то же самое, но захлебываюсь от благодарности и не могу сказать ни слова. Я знаю, что ответа он и не ждет, что он просто озвучил то, что я и так знаю. Вместо этого я закрываю глаза и расслабляюсь. Я хочу запомнить этот момент, потому что однажды расскажу о нем дочери или сыну. «И в это мгновение я все решила. Я поняла, кто будет твоим отцом».

Глава двадцать шестая. Мередит

Четыре дня, две пьесы (не бродвейские), один мюзикл и бесконечное количество прогулок по городу спустя я все еще не могу сказать, стало ли мне чуть лучше или намного хуже. Когда мне звонит Джози, я решаю, что все-таки хуже, потому что она рассказывает, как идет Харпер костюмчик бабочки.

– Ты получила фотографии?

– Да. Я разве не сказала спасибо? – я знаю, что сказала.

– Вроде да.

– Я очень рада, что ты ее поснимала, потому что Нолан, конечно, сделал только одну фотку. И ту темную и размытую.

– Мужчины, – смеется она.

Я соглашаюсь, а потом мы долго молчим, прежде чем Джози рассказывает о своей поездке на кладбище.

– Я слышала, что ты туда ездила, – напряженно говорю я, – и как тебе?

– Очень мило. Тяжело, но приятно. Мне стало чуть лучше.

– Круто… правда. А мама знает, что ты ездила туда? – я уверена, что нет.

– Вряд ли. Если ей Нолан не рассказал. Я сама ей не говорила.

– Может быть, надо сказать? Она много лет этого ждала.

– Знаю. Я скажу. Мне нужно поговорить с вами обеими.

– Это о чем?

– О… разном. Когда ты возвращаешься?

Я лежу на диване Эллен и смотрю на пятно на потолке. Решаю, что не знаю.

– Но скоро?

– Не знаю, – раздраженно говорю я.

Она снова молчит, но я не собираюсь заговаривать первой.

– Ты вообще вернешься? – наконец спрашивает она.

– И почему ты спрашиваешь? – я возмущена.

Что, по ее мнению, я могу бросить собственного ребенка?

– Боже. Прости. Я не хотела тебя обидеть. Я просто беспокоюсь. За тебя, за Нолана, за Харпер.

– Не беспокойся. У тебя своих дел навалом.

Я знаю, что ответ вышел мерзкий, и жду ссоры или хотя бы очередной жалобы от Джози, но она кладет меня на обе лопатки.

– Ты права, Мер. У меня правда много дел. Но я очень стараюсь…

– Стараешься?

– Пытаюсь все уладить. И я очень хочу тебя увидеть лично. Если ты не приедешь домой, может быть, мне приехать к тебе?

Я закатываю глаза, понимая, что Джози оправдывает моим кризисом свою поездку в Нью-Йорк, да еще собирается пожить в квартире Эллен бесплатно.

– Это так срочно?

– Да, Мер. Боюсь, что срочно.

Я вздыхаю и убеждаю себя не поддаваться и не думать, что кто-то заболел.

– В чем дело? Хотя бы примерно? – я уверена, что речь пойдет об Уилле, или о ее доноре спермы, или об их жутком плане завести ребенка, или вообще о третьем мужике. По времени как раз пора, Джози никогда не делала больших пауз между мужчинами.

Она молчит. Так долго, что я начинаю думать, что связь оборвалась.

– Ты там?

– Да, – отвечает она.

– Ну и? В чем дело?

– В Дэниеле, Мередит, – голос у нее дрожит, – мне нужно поговорить с тобой о Дэниеле.

Инстинкты велят мне ответить «нет». Джози наверняка манипулирует мной, учитывая обстоятельства моей жизни. Пытается привлечь к себе внимание. Но какие бы драмы моя сестра ни устраивала, брата она не упоминала никогда.

Я вспоминаю первые дни после аварии. Она тогда часами сидела у себя в комнате, пока остальные шатались по кухне. Вспоминаю, как она вела себя на похоронах, – очень сдержанно и напряженно. По-моему, она вообще не плакала во время службы. И стояла в стороне от всех, пока бабушка не вытащила ее и не усадила на складной стул рядом со всей семьей. Когда мы обе вернулись в колледж, она никогда не приезжала к родителям на выходные.

Самолет Джози приземляется в пятницу около семи вечера. На такси она добирается меньше, чем за час, я как раз возвращаюсь домой из магазинчика на углу. Она замечает меня первая, громко зовет по имени и машет из окна машины. Волосы она не выпрямила, косметики на лице нет, и я думаю, что ей очень идет. Гораздо лучше, чем когда она старательно красится и укладывает волосы утюжком. Я пытаюсь помахать ей в ответ, но пакеты с продуктами оттягивают мне руки, так что я просто улыбаюсь и жду, пока она вылезет из такси. Она очень долго расплачивается и заканчивает разговор с водителем, так что я начинаю злиться. Она из тех, кто будет болтать по телефону и красить губы, пока кто-то ждет на забитой парковке, что она наконец отъедет. Меня это бесит.

Я велю себе прекратить. Делаю вдох. Хватит с меня эмоций. Через пару секунд она распахивает дверцу, и я вижу ее черные замшевые ботинки на платформе. Потом она вытаскивает огромную сумку.

– Идеально успела, – объявляет она, вылезая из такси.

Захлопывает дверь и машет водителю на прощание.

– Я просто в магазин выбежала, – улыбаюсь я и подозрительно смотрю на ее чемодан, – многовато багажа на две ночи, – не удерживаюсь я.

– Знаю. Совсем не умею паковать вещи. Покидала что попало, с утра перед работой, – она обнимает меня одной рукой, – страшно рада тебя видеть.

Я ставлю пакеты с едой на тротуар и обнимаю ее в ответ, довольно недоверчиво. Потом я расслабляюсь и понимаю, что на самом деле я тоже ей рада. Она оглядывается, как будто пытаясь сориентироваться. Потом смотрит на дом.

– Этот?

– Ага. Пятый этаж. По лестнице, – морщусь я, – лифта нет.

– Ничего, мне полезно, – потом она кивает на мои пакеты и спрашивает, будем ли мы ужинать дома.

Я этого не планировала, но все равно говорю «да», пытаясь предугадать ее реакцию.

– Ты не против?

– Конечно нет, – тест она проходит. Пока. – Меня устроит любой вариант…

Я киваю, улыбаюсь и открываю перед ней дверь дома Эллен. Мы заходим в пустой холл, проходим мимо маленького блока почтовых ящиков и поднимаемся по вонючей лестнице. Джози ноет, как она устала, какая длинная была неделя, как тяжело быть учителем, особенно учить маленьких детей, которые не способны контролировать себя и не уважают твое личное пространство. Через два этажа она уже выдыхается, а на третьем ставит сумку на пол, чтобы отдышаться.

– Сколько у тебя пар обуви с собой? Только честно.

– Четыре или пять, не знаю, – она улыбается застенчиво, но все равно гордо.

– Включая ту, которая на тебе?

– Ну, тогда пять или шесть.

– Ты точно не против посидеть дома? – спрашиваю я у дверей квартиры.

– Я же сказала, нет. Зачем ты все время спрашиваешь?

– Я только второй раз спросила.

– Ну да. Но я-то уже ответила. Как ты хочешь, Мер.

– Ладно, – я открываю дверь.

Когда мы обе заходим, я ставлю продукты на пол и медленно снимаю туфли. Аккуратно ставлю их рядом с ковриком, надеясь, что она поступит так же. Но она, разумеется, этого не делает. Она проходит в комнату, стуча по паркету грязными ботинками, в которых сидела в самолете и ходила по аэропорту.

– Джози. Ты в ботинках.

Она закатывает глаза и говорит, что как раз собиралась разуться. И разулась бы, если бы я дала ей шанс.

– Извини, – на самом деле я ей не верю. – Ты же знаешь, что у меня такая проблема. Ты берешь с собой кучу лишних вещей, а я боюсь микробов.

– Знаю, – она делает несколько шагов назад. – Но тем не менее. Помнишь, как мама велела нам говорить «спасибо» еще до того, как мы вообще успевали что-то сказать?

– Да уж, – усмехаюсь я, – мы еще не получали кусочек кекса, а она уже твердила: «Девочки! Что надо сказааать?»

Джози садится на пол и стягивает ботинки.

– Вот именно. А ты помнишь, как это бесило? Мы, вообще-то, и сами готовы были благодарить. Только вот теперь хорошие манеры ничего особо не дают. Мы просто выглядим как две дуры, – она встает и поднимает брови.

Я киваю, не в первый раз думая, что хотя наше соперничество во многом обусловлено борьбой за внимание матери, связывает нас во многом тоже она (и папа). Я тащу продукты в крошечную кухню Эллен, раскладываю по местам скоропортящееся и мою руки. Джози тоже моет руки, на этот раз без дополнительных понуканий, а потом просит меня показать ей квартиру.

– Ну, это и есть квартира, – я машу в сторону гостиной, – ну, еще спальня.

– Мило, – Джози подходит к окну и смотрит на улицу, – симпатично и уютно. Сколько они за нее платят?

– Она в собственности. И цену я не представляю, конечно, – я ненавижу, когда Джози говорит о деньгах.

– Круто, наверное, иметь такое жилье, – говорит она совсем тихо.

– Да уж получше, чем сидеть без денег, – отвечаю я, хотя обычно говорю, что счастья за деньги не купишь.

– Ну да, это еще мягко сказано, – смеется Джози и берет со стола маленького бронзового Будду, – хорошенький.

Я киваю, но думаю, что Эллен не собиралась делать «хорошенькую» квартирку.

– У нее хороший вкус.

– Да? И как бы ты назвала ее стиль? – она ставит Будду на место и гладит основание лампы, покрытое пробкой.

– Не знаю. Эклектика? Или, может, «так, как не нравится Энди»? – улыбаюсь я.

Она рассеянно кивает и решает изучить книги, которые Эллен держит на кофейном столике. Открывает огромный альбом с фотографиями, читает надпись, сделанную Энди, а потом перелистывает несколько страниц и любуется на стильный черно-белый портрет Ленни Кравитца.

– Неплохой кадр.

Я киваю.

– А тут есть фотографии Эллен? – она листает альбом.

– Вряд ли. А может, и есть, – мне кажется, что Джози одновременно любит и ненавидит Эллен. Примерно как любила и ненавидела Шону в старших классах, восхищалась ею и презирала ее. И ревновала, само собой. – Она иногда снимает знаменитостей.

– Знаю. Она мне говорила, – Джози закатывает глаза, как будто Эллен хвасталась. А это совершенно невозможно. – Она знает, что я приехала на выходные?

– Ага.

– А что ты ей сказала?

– Точно не помню. Что ты приезжаешь на выходные.

– И?

– И что?

– Ты сказала, зачем я приеду?

Я поднимаю бровь и мрачно смотрю на нее:

– Нет. Как ты думаешь, я могла бы ей это сказать?

Она отвечает мне непонимающим взглядом.

– Я сама не знаю.

Она отводит взгляд и устраивается на дальнем конце стильного дивана Эллен.

– Господи, как неудобно…

Сначала я думаю, что она говорит о наших отношениях, но она добавляет:

– Зачем покупать такой жесткий диван?

– Может, он Эллен нравится. Каждому свое.

– Это невозможно. Он ужасен.

Я пожимаю плечами:

– Не думаю, что она здесь часто сидит. Когда она бывает в Нью-Йорке, то только работает и спит.

– Она не возражала, что я тут останусь? – нетерпеливо спрашивает Джози. Как будто ожидает отрицательного ответа.

– Нет. Она не против, – я сажусь на другой конец дивана.

Это правда, но я не рассказываю, что мы с Эллен почти полчаса обдумывали, зачем Джози приезжает, и не смогли выдумать ни одного связанного с Дэниелом вопроса, который потребовал бы срочной личной встречи.

– Сомневаюсь, – бормочет Джози.

Забыв про здравый смысл, я спрашиваю, почему она всегда думает про мою подругу самое худшее.

– И ничего подобного. Она мне нравится. Мне просто кажется, что это она обо мне думает плохо.

– Это не так, – отвечаю я, потому что это правда не так, – она часто тебя защищает…

Джози смотрит на меня, прищуриваясь:

– И от кого бы это?

Я ищу разумный ответ, но потом сдаюсь.

– Потому что ты меня бесишь, – улыбаюсь я, – вот почему.

– Ну, так и ты меня тоже, – она кривит губы на несколько секунд, – но я все равно тебе рада.

– И я рада, – я не понимаю, как можно испытывать такие противоречивые чувства и почему эти чувства меняются так быстро и резко, в течение минуты, – как ты думаешь, сколько времени мы продержимся без ссор?

– Господи. А ты уже хочешь поссориться?

Я говорю, что это глупо и что я ненавижу ссоры.

– И я, – сомнительное утверждение, – иногда совсем страшно бывает.

Я киваю почти с гордостью.

– Помнишь «Чик-фил-а»?

– Конечно, – я смеюсь, сразу припоминая нашу самую, наверное, жуткую ссору.

Ей было шестнадцать, а мне четырнадцать. Каждое утро она подвозила меня в школу на древнем семейном «Вольво», высаживала меня у Пейса и ехала дальше в Ловетт. Мы никогда не могли решить, когда выезжаем, и она постоянно опаздывала (я слышала, что она до сих пор держит рекорд по школьным опозданиям). В то утро Джози несколько раз пообещала мне, что она доставит меня в школу пораньше, потому что я забыла в шкафчике учебник по математике и не успела сделать задание.

Все шло прекрасно, пока она не решила заехать в «Чик-фил-а» на Нортсайд-драйв. Она заявила, что «заскочит на секундочку», купить сэндвич. Увидев огромную очередь, я усомнилась. Я попыталась ее отговорить и даже начала умолять.

– Поздно, – сказала она, когда за нами встала другая машина, закрыв нам выезд, – потерпишь.

– Господи, почему ты такая сука.

– А ты почему такая зубрила? – и она начала передразнивать меня из-за математики.

Мы медленно продвигались вперед в очереди и спорили, пока я не зашла слишком далеко, презрительно сказав, что она и без того употребляет многовато лишних калорий. Я сразу пожалела об этих словах, потому что знала, как напряженно она относится к своему весу. Тогда она очень старалась сбросить пару килограммов перед выпускным. Я не успела извиниться или взять свои слова назад – Джози изо всех сил пихнула меня в левую грудь. Я сразу заревела и подумала, что парням, наверное, так же больно, когда их бьют по яйцам. Конечно, я ударила ее в ответ, и мы подрались прямо в машине, дергали друг друга за волосы и орали. Разумеется, в школу я опоздала, приехала несчастная и растрепанная и еще несколько дней боялась, что удар в грудь впоследствии приведет к раку. Честно говоря, я даже надеялась на что-нибудь ужасное, чтобы доказать родителям, что я лучше всех, а их средний ребенок – эгоистичное чудовище.

– Это было так… по-быдлански, – смеется Джози.

– Ну да. Как будто мы белое быдло.

Она улыбается, но сообщает, что я только что использовала расистское выражение.

– С чего бы это? – меня утомляет ее политкорректность, особенно если учесть, что она просто подражает Гейбу.

– Зачем указывать, что «белое»? Приведи еще пример, в котором ты бы указывала на привилегированное большинство? Просто это выражение подразумевает, что представители остальных рас – быдло по определению.

Я закатываю глаза:

– Это уже слишком…

Еще несколько мгновений мы таращимся друг на друга, а потом она шлепает себя по коленям и заявляет:

– Давай все-таки сходим куда-нибудь. Тут есть не очень понтовое место?

– Конечно. Мы же в Виллидже. Здесь все такое. А ты не хочешь сначала поговорить о Дэниеле?

– Нет. У нас все выходные впереди.

Джози хочет бургер, так что мы решаем пойти на ужин в таверну «Минетта». Мы отлично проводим время, напряжение почти не ощущается – во всяком случае, меньше, чем в квартире. Как ни странно, между нами случается один из наших редких приятных разговоров с воспоминаниями о детстве. Ссориться мы начали уже позднее.

То и дело всплывает имя Дэниела, но только потому, что мы вспоминаем старые семейные истории. Когда мы возвращаемся домой и ложимся спать, я вдруг понимаю, сколько у нас на самом деле общего с Джози. Есть такое выражение – «от колыбели до могилы». И только про Джози я могу так сказать.

Утром все по-прежнему неплохо. Мы просыпаемся, встаем, принимаем душ и идем завтракать в мой любимый дайнер поблизости, потом гуляем по Пятой Авеню и заходим в «Бендель», где Джози тратит на косметику целое состояние.

Потом мы переходим Пятьдесят седьмую улицу, проходим мимо «Бергдорфа» и сворачиваем в парк. На улице холодно, но ясно и солнечно, и мне сейчас легче, чем последние несколько недель, если не месяцев. Я чуть не говорю это Джози, когда мы садимся на скамейку, но отвлекаюсь на маленькую серебряную табличку, прикрученную к спинке. «В память о Кэролайн, которая любила этот парк, и Джордже, который всегда был рядом с ней».

Джози проводит пальцем по буквам.

– Какое милое посвящение.

Я соглашаюсь, и мы садимся спиной к надписи.

– Думаешь, это дети о родителях написали? – я надеюсь, что мы с Джози однажды станем так же близки, когда мама с папой умрут и мы останемся вдвоем.

– Может быть, – она слегка улыбается, – я представляю такую, знаешь, пожилую пару, которая сидела здесь каждое утро, вместе с собачкой. И тросточки у них были одинаковые. А потом они умерли во сне. В один день.

– Хороший способ провести старость, – улыбаюсь я и думаю, что даже самая счастливая старость все равно заканчивается смертью.

Я решаю сказать это вслух, и Джози в ужасе смотрит на меня.

– Почему ты такая мрачная, Мер?

– Но это же правда, – я пожимаю плечами.

– Ну, правда. Все равно.

Мы обе смеемся, потом молчим, а потом она серьезно смотрит на меня.

– Ты не хочешь поговорить? Про Нолана?

Впервые за очень долгое время мне хочется поговорить с сестрой откровенно, что я и делаю.

– Я не уверена, что вышла замуж за того человека, – я щурюсь на ярко-синее небо и жалею, что не взяла очки.

Потом смотрю Джози в глаза. Она кажется грустной – а я-то думала, что она разозлится.

– Знаю. Нолан мне намекнул…

– Правда? – я удивлена.

– Да. Не сердись на него.

Я тоже скорее расстраиваюсь, чем злюсь.

– Я не сержусь. Что именно он сказал?

Она отводит глаза и изучает свои перламутрово-розовые ногти.

– Он боится, что ты с ним разведешься.

При звуках этого слова я замираю.

– Это правда? – она переводит взгляд на меня.

Я медленно киваю.

– Может быть, так будет лучше.

– Но почему? – грустно спрашивает она. – Он ведь так тебя любит.

– Для начала, я в этом совсем не уверена…

Она меня перебивает:

– Мер, это так. Ты разве не видишь, как он на тебя смотрит? Он тобой восхищается. Уважает тебя. Господи, ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

И моя грусть немедленно сменяется возмущением и даже злостью.

– Мне вовсе не повезло. Я вышла замуж за человека, которого никогда не любила. Я плакала в день свадьбы. Какое уж это счастье, – я смотрю на сестру, не зная, хочу ли ее возражений.

– Но у тебя хороший брак, согласись.

– В каком-то смысле… во многих смыслах. Но иногда мне хочется большего. Для нас обоих. Я хочу, чтобы у каждого из нас была настоящая любовь… как у Дэниела с Софи.

– Знаю, – мягко говорит она, – для меня они тоже эталон.

– Правда? Я думала, у тебя для этого был Уилл.

– Ну, на какое-то время. Я хотела, чтобы Уилл был моей Софи. Формально так и было. Но теперь я понимаю, что это неправда, – она весело смотрит на меня и говорит, – кстати. Она хочет с нами поужинать сегодня.

– Софи? – наверное, я должна была запутаться, но мы больше ни о ком не говорили.

– Да. Я позавчера ей написала в «Фейсбуке». Сказала, что буду в городе, и дала свой номер. Она вчера мне прислала смс и сказала, что хотела бы с нами поужинать.

– Вчера? – я повышаю голос. – И ты молчала?

– Да… Я не была уверена, что хочу с ней встречаться.

Я закрываю глаза и медленно произношу имя сестры.

– Что? Я думала, что ты хочешь с ней повидаться, – она почти кричит, – как ты можешь на меня злиться, если я сделала то, что вы с мамой и так собирались сделать?

– Ну, для начала мамы тут нет.

– Знаю. Но мы же можем встретиться с Софи еще и в декабре. С мамой вместе.

– То есть мы не видели ее пятнадцать лет, а теперь планируем встретиться дважды с разницей в пару недель.

– А почему нет?

– А это не слишком?

– Для кого? Я как-то не смотрела, что пишут на эту тему в книжках по этикету, – она вытаскивает телефон и бормочет, что сейчас просто напишет ответ. Типа мы заняты. Я с отвращением смотрю на нее и вынимаю телефон из ее руки.

– Не надо. Это невежливо. Дай подумать.

– О чем?

– О том, готова ли я видеть сегодня Софи. Так внезапно. Без подготовки.

– Без какой подготовки? Какая разница-то? Сегодня или через месяц?

– Я бы предпочла, чтобы мы приняли это решение вместе.

– Ну, так это мы и делаем.

– Да, но…

– Но что? Почему все должно быть так, как ты хочешь?

– Я этого не сказала, – я вспоминаю, сколько раз она называла меня контрол-фриком только за то, что мое мнение отличается от ее, – я просто…

– Что просто, Мередит? Почему ты мной всегда недовольна? – она встает и смотрит на меня сверху вниз, сунув руки в карманы.

– Это не так, – вру я.

– Так. И мама тоже. И папа. Господи. Ну, прости за то, что я не такая идеальная, как ты или Дэниел, – она разворачивается и уходит.

Я вскакиваю и хватаю ее за плечо.

– Прекрати себя жалеть.

– Я себя не жалею. Просто устала от твоего постоянного осуждения. Меня от него тошнит. Я приехала поговорить с тобой о Дэниеле. Нашла Софи. Я пытаюсь поступить правильно. Ты не видишь?

Я вдруг понимаю, о чем она говорит, но тут же возвращаюсь к прежнему мнению. Это как та оптическая иллюзия с вазой. Белая ваза гораздо заметнее черных профилей.

– Ладно, – говорю я, – напиши ей, что мы встретимся вечером.

– Ты правда этого хочешь? – я понимаю, что, вообще-то, она хотела мной прикрыться. Надеялась, что это я откажусь от встречи с Софи.

– Конечно, – я пожимаю плечами, – почему нет.

Глава двадцать седьмая. Джози

Я должна была догадаться, что Мередит обязательно придумает, на что ей обидеться. Мне даже приходит в голову, что сначала нужно было обсудить встречу с Софи с ней, но потом я решаю, что я должна вести себя активно и сделать что-то сама. Кроме того, я не ожидала, что Софи так быстро ответит. Я думала, что она может и неделю не отвечать, а это прибавит мне очков в глазах мамы и Мередит, но не потребует настоящего эмоционального вовлечения.

Вчера вечером, когда я получила ее ответ, я не хотела ссориться с Мередит. Мы отлично проводили время, смеялись и шутили, все было очень мило и естественно. Так обычно и ведут себя сестры. Я просто не хотела это разрушать, особенно своей жуткой исповедью. Ведь Мередит, скорее всего, не простит меня за ту роль, которую я сыграла в смерти Дэниела.

Конечно же, моя стратегия не сработала. С Мередит вообще редко что работает. Пока мы идем через парк, ее настроение меняется на сто восемьдесят градусов минуты примерно за две. Только что она была веселой – и сразу упала духом.

– Ладно, – говорит она, – я готова идти домой.

– Уже? – мне хочется еще немного погулять по магазинам.

– Да. Но тебе необязательно идти со мной, – в дело идет пассивная агрессия, – у тебя наверняка свои дела.

Я качаю головой, зная, что это будет использовано против меня. Я практически вижу ее слова: «Как можно идти по магазинам в такой момент?»

В общем-то, она права. Волшебство Манхэттена тает, когда я понимаю, что теперь у меня не один огромный страх, а целых два.

– Я лучше пойду с тобой, – настаиваю я.

Она кивает и ускоряет шаг. Мы почти бежим через парк на запад, хотя пришли с другой стороны.

– А почему мы идем туда? – чтобы ее догнать, мне почти приходится перейти на бег.

– Там метро.

– А ты не хочешь пройтись пешком?

– Нет, хочу поехать на метро.

– Ладно, – сдаюсь я.

Через пятнадцать минут мы входим в метро на углу Пятьдесят седьмой улицы и Седьмой Авеню, ныряем под землю и оказываемся на темной платформе.

– Смотри, – наконец говорю я, стараясь дышать ртом, (тут пахнет мочой и мусором), – нам не обязательно встречаться сегодня с Софи. Можно сказать ей, что у нас другие планы. Что мы увидимся потом.

– Все нормально, – в устах Мередит это означает прямо противоположное, но она явно собирается изобразить мученика.

– Ты хочешь с ней встретиться?

– Да.

Я начинаю злиться.

– Я не понимаю, почему ты на меня сердишься, – на нас как раз несется поезд.

– Я не сержусь, – орет она, перекрикивая грохот металла.

– Ладно. А что ты делаешь? – спрашиваю я, когда поезд со скрежетом останавливается, и мы заходим в пустой вагон.

Она ждет, пока я сяду, и садится напротив, по диагонали.

– Что ты делаешь? – повторяю.

Она не отвечает, и я предлагаю ей варианты.

– Расстраиваешься? Раздражаешься? Тревожишься?

– Все вышеперечисленное, – она складывает руки на груди.

– Почему? – мне правда нужно это знать. – Я не понимаю, в чем дело.

– Ну, для начала… я пыталась затащить тебя на кладбище много лет. И мама тоже. И ты пошла туда, когда меня не было в городе, и наверняка не сказала маме.

– Но я же не планировала…

– Это еще хуже. Это была минутная прихоть? И без нас?

Я устало вздыхаю и пытаюсь объяснить:

– Я была у тебя дома, развлекала твою дочь, потому что твой муж потерял Кроля.

– И что?

– Я просто… Просто поехала. Нолан меня позвал. Я хотела отказаться, но пожалела его. Пришлось согласиться. Ты реально злишься на меня из-за того, что я исполнила просьбу Нолана?

Мередит не отвечает. Долго смотрит на меня и переходит к следующему вопросу:

– Во-вторых, я говорила тебе, что мы с мамой хотели запланировать что-нибудь на декабрь, на пятнадцатую годовщину.

Я внутренне вздрагиваю от слова «годовщина» в этом контексте.

– И тут ты сама все решила. Идея была в том, что мы с мамой и тобой сделаем что-то вместе. В память о Дэниеле.

– Но мы же вместе!

– Да, но мамы нет. Черт, Джози! – она вскидывает руки, но потом роняет их обратно на колени. – Ты вообще не понимаешь? Мы все время делаем то, что ты хочешь. На твоих условиях.

– Ну, наверное, так все выглядит со стороны… но все же меняется. Никто не думал, что ты возьмешь отпуск и сбежишь в Нью-Йорк планировать развод.

– Мы не могли бы оставить Нолана и мой брак в покое?

– Хорошо, – я вижу, что на нас смотрит пожилая женщина. Сдвигаюсь на полметра, чтобы сидеть четко напротив Мередит, наклоняюсь и говорю тише. – Но это же все связано.

– Нет, не связано, – она качает головой.

– Связано, – настаиваю я. У меня часто бьется сердце. – Все дело в Дэниеле. Разве не так? Нолан… ваша свадьба… Софи…

Я чуть не вываливаю все, что хотела сказать, прямо в метро, просто чтобы выиграть этот спор. Показать, как все плотно переплелось на самом деле. Но она смотрит на меня так злобно, что я немного пугаюсь и бормочу:

– И мои проблемы тоже… Я просто хочу все прояснить до того, как заведу ребенка. До того, как стану матерью.

– Вот именно! – она повышает голос и тычет в меня пальцем. Прямо как юрист. Хотя она и есть юрист. Я не понимаю, что она такого услышала в моих словах.

– Что? Что-то не так? За что ты меня ненавидишь?

– Я тебя не ненавижу, – она смотрит на меня ненавидящим взглядом, – я просто устала из-за того, что все вертится вокруг тебя. Твои планы. Твое расписание. Всегда ты, Джози.

– Господи, – у меня вспыхивают щеки, – это несправедливо. Почему ты постоянно думаешь обо мне самое худшее? Я приехала повидать тебя и убедиться, что ты в порядке. Я надеялась поработать над нашими отношениями. И именно поэтому я не хотела портить вчерашний вечер серьезными вопросами.

Она пытается что-то сказать, но я машу на нее рукой, чтобы договорить.

– Я приехала сюда, потому что должна поговорить с тобой о Дэниеле.

– Ну да. Ты постоянно это повторяешь, – она трясет головой, – и когда же это случится?

– Думаю, что вечером, – меня переполняет ужас, и я знаю, что мои отношения с сестрой станут еще хуже.

Когда мы возвращаемся в квартиру Эллен, я пишу Софи и говорю, что мы с удовольствием с ней увидимся. Она тут же отвечает и приглашает нас зайти к ней (живет она в Верхнем Ист-Сайде), выпить, а потом пойти поужинать. Она закажет где-нибудь столик. Все, пути назад нет.

Следующие несколько часов мы с Мередит ведем себя так, как всегда бывает при стрессе. Она переодевается в спортивную одежду и говорит, что пойдет пробежится. Я надеваю пижаму, залезаю в постель и засыпаю.

Просыпаясь от вибрации телефона, я не понимаю, где я. Имя Пита на экране ясности не добавляет. Потом я все же вспоминаю, что происходит, и неохотно отвечаю.

– Привет, – весело говорит он, – ты спала, что ли?

– Нет, – вру я, не понимая, почему я всегда отрицаю, что я сплю или выпила.

Он спрашивает, как дела, я говорю, что я в Нью-Йорке у сестры. Я уже несколько дней с ним не разговаривала, и он все еще не знает о моем разговоре с Гейбом. Я почти уверена, что наконец решила прибегнуть к услугам Гейба в качестве донора. Мне неудобно, потому что мы с Питом уже вроде как все обговорили. Особенно учитывая, как великодушно он себя вел. Но я понимаю, что это очень важное решение, которое нельзя принять только потому, что не хочешь ранить чьи-то чувства или показаться легкомысленной. В отличие от Мередит, я понимаю, какое это серьезное предприятие, и не строю иллюзий. Речь идет о человеческой жизни. Я не уверена, что Пит расстроится. Может быть, он даже рад будет, что все сорвалось. Разумеется, он тоже сомневается и имеет право передумать. Но одновременно – хотя я знаю, что это не главное, – я беспокоюсь, что это убьет перспективу романтических отношений между нами. Или даже нашей странной новой дружбы. Я с грустью думаю, что буду по нему скучать.

– Круто, – говорит он, – я не знал, что ты туда собираешься.

– Да, я в последнюю минуту сорвалась. Нам с сестрой нужно кое-что выяснить, – может быть, рассказать ему все? Совсем все? Но вместо этого я в общих чертах рассказываю ему о Софи и о нашем совместном ужине.

– Мы не виделись со дня похорон брата.

– Звучит серьезно, – присвистывает Пит.

– Да. Наверное, будет очень неуютно…

– Она замужем?

Я отвечаю, что не знаю. На странице в «Фейсбуке» ничего нет. В основном она делает перепосты статей или пишет там забавные замечания.

– Кажется, у нее есть сын, – добавляю я, – часто попадаются фотографии одного и того же мальчика. Но может быть, это ее племянник или сын подруги… Ну, как у тебя с Конфеткой.

– Ну да, – усмехается он, – старая добрая Конфетка.

– А у тебя как дела? – мысленно я опровергаю обвинения Мередит в эгоизме.

– Никак. Скучаю по тебе.

Ответ меня приятно удивляет.

– Правда?

– Да. Ну, не сильно, конечно. Немножко.

– Немножко, значит.

– Чуточку.

– Ну, чуточку я тоже скучаю, – мне становится немного легче.

– Хорошо. Когда ты возвращаешься?

– Завтра. Что-то около пяти, кажется.

– Встретить тебя? Я бы с удовольствием.

– Очень мило с твоей стороны, но у меня машина в аэропорту.

– Ладно, тогда давай поужинаем в понедельник.

– Отличная идея. Я хотела с тобой поговорить.

– О чем? – тон его становится серьезным.

– Ну, о разном.

– О ребенке? Или о нашем поцелуе?

Я смеюсь и вспоминаю его губы.

– И об этом тоже.

Через два часа мы с Мередит садимся в такси и едем в Верхний Ист-Сайд. Меня подташнивает – по понятным причинам, но одновременно мне приятно думать об ужине с загадочным утонченным британским врачом. Кажется, Мередит тоже неуютно, потому что она постоянно проверяет макияж и приглаживает волосы.

– Отлично выглядишь, – заверяю ее я.

Ей явно неудобно, что ее застали врасплох, поэтому она захлопывает зеркальце, сует его в сумку и бормочет благодарность.

– Нас хотя бы двое. А она одна. Спорим, она еще сильнее нервничает, – вслух говорю я.

– Я не нервничаю, – быстро отвечает Мередит.

Я скептически смотрю на нее.

– Да ладно тебе. Как ты можешь не нервничать.

– Ну вот не нервничаю, и все. Опасаюсь. Незнакомый же человек считай.

– Совершенно незнакомый. Мы ее не видели после похорон Дэниела. И я не уверена, что тогда с ней разговаривала.

– Ты ни с кем тогда не разговаривала, – Мередит меня явно обвиняет.

Я игнорирую подколку и спрашиваю, не разработать ли нам условный знак.

– Это еще для чего?

– Ну, типа, «валим отсюда».

Мередит поджимает губы и качает головой.

– Никаких условных знаков. Мы должны вести себя вежливо и тепло. В любом случае. Надо произвести хорошее впечатление. Ради Дэниела. Понимаешь?

Мне хочется обвинить ее в том, что она придает слишком большое значение благопристойности (это правда), или заявить, что даже если Дэниел действительно смотрит на нас с небес, наши отношения с Софи мало его волнуют. Но я не готова опять с ней ссориться, поэтому просто соглашаюсь.

Еще через несколько минут мы приезжаем по адресу в Сентрал-Парк-Уэсте и заходим в отделанный мрамором холл дорогущего дома с надутым швейцаром.

Огромная хрустальная люстра меня гипнотизирует, и я запеваю песню из «Джефферсонов».

Мередит шипит на меня, швейцар улыбается и спрашивает, чем может нам помочь.

Она отвечает высоким и тонким голосом:

– Сообщите, пожалуйста, Софи Митчелл, что к ней приехали Мередит и Джози.

Он коротко кивает, снимает трубку старомодного телефона и говорит:

– Мисс Митчелл. Приехали Мередит и Джози… Хорошо. Да, – он вешает трубку и говорит, – десятый этаж.

Мер благодарит его, и мы идем к лифту. Ждем, пока закроются обе двери – наружная и внутренняя, которая складывается гармошкой, – и едем наверх.

Наконец двери открываются, и мы выходим в маленький вестибюль с двумя квартирами. Одна дверь тут же распахивается, и на пороге возникает удивительно выцветшая версия Софи, которая была с Дэниелом. Ее все еще можно назвать довольно привлекательной – по-европейски, – на ней роскошный комбинезон (слишком роскошный) и крутые туфли, но фигура расплылась, а кожа слишком загорелая.

– Привет. Входите, – голос у нее совсем не изменился, и британский акцент никуда не делся, хотя она живет в Штатах много лет.

Она явно нервничает, я это понимаю сразу, еще до того, как она выходит на площадку и неуклюже обнимает нас обеих в порядке старшинства.

– Очень рада вас видеть.

– Взаимно, – говорит Мередит.

– Спасибо за приглашение, – добавляю я, когда Софи проводит нас в гостиную.

Я вижу примерно десяток посадочных мест, включая Г-образный диван, два огромных кресла и несколько плюшевых оттоманок, а вот телевизора нет. И вдруг я вспоминаю, что ей в детстве запрещали смотреть телевизор.

– Какой красивый дом, – говорит Мередит.

– Спасибо. Мы только что закончили ремонт. Тут раньше была столовая, но у кого теперь есть столовые, – она смеется, – да и готовить я не умею.

Я отмечаю ее «мы» и чувствую, что Мередит сделала то же самое. Никаких признаков мужа и ребенка не наблюдается, хотя я вижу несколько фотографий мальчика из Фейсбука.

Вслед за Софи мы проходим в белоснежную сверхсовременную кухню, и она спрашивает, что мы будем пить.

– Коктейль? Или вино?

Мы с Мередит обе выбираем вино.

– Красное? Белое?

– Какое открыто, – говорит Мередит, пока Софи не настояла, чтобы мы выбирали.

– Красное, пожалуйста, – наконец решаю я, заметив, что Софи пьет красное.

Измазанный помадой бокал без ножки стоит на барной стойке рядом с доской, где красиво разложено нарезанное мясо. Готовить она, может, и не умеет, а вот развлекаться умеет точно.

– А тебе, Мередит? – Софи очаровательно улыбается.

– Тогда я тоже предпочту красное, – выспренно говорит моя сестра.

Софи вынимает два бокала с открытой полки и наполняет их примерно наполовину. Мы с Мередит берем бокалы, а Софи находит свой. Улыбка как будто прилипла к ее лицу. Я в ужасе понимаю, что она собирается произнести тост.

– За старые знакомства, – говорит она наконец, смотрит мне в глаза и в глаза Мередит.

– За старые знакомства, – эхом откликаемся мы и выдавливаем улыбки.

Я думаю, что эти слова друг с другом совершенно не сочетаются. Знакомства обязаны быть новыми. Потом они либо превращаются в полноценную дружбу, либо забываются. Но подобрать слова поточнее я не могу, так что я просто улыбаюсь и пью вино. После неловкой паузы Софи снова заговаривает:

– Ты же юрист? – спрашивает она у Мередит. – А ты учитель?

– Да, – отвечает Мередит, – но я только что взяла творческий отпуск.

Я кривлюсь, потому что взять обычный отпуск она, конечно, не могла. Тоже вставляю реплику:

– Да, я преподаю у первых классов. А откуда ты знаешь? Из «Фейсбука»?

Софи качает головой:

– Нет, мне ваша мама об этом писала.

– Это когда? – я не представляю, что они переписываются.

– Пару лет назад. Может быть, в десятом году или в одиннадцатом. Не помню точно. Как у нее дела? – Софи хмурит брови.

– Отлично. Получила лицензию и работает агентом по недвижимости.

– Ммм… – это британское выражение я никогда не могла расшифровать. Это типа «правда?», или «ой, расскажи подробнее», или «да, я знаю»?

– Думаю, об их разводе ты слышала?

Софи опускает глаза и говорит: «Да».

– Мне очень жаль, – кажется, ей правда неуютно.

По какой-то необъяснимой причине меня тянет все ухудшить:

– Мама не выдержала папиного пьянства. Он бухал, пока… все не развалилось.

– Так, хватит, – странным высоким голосом говорит Мередит.

Я улыбаюсь и говорю в пространство:

– Ладно, Мередит велит мне замолчать.

– Я просто думала, что мы найдем тему поинтереснее, – бурчит Мередит.

Я поднимаю брови и думаю: «Ну да, вроде нашей последней встречи на похоронах».

– Она передавала тебе привет, – говорит Мередит.

Я уверена, что она врет, если только она не успела поговорить с мамой, пока я спала днем.

– Передайте ей тоже привет, – Софи улыбается, но улыбка не скрывает, что ей больно и неприятно.

Я хорошо знаю это чувство – именно так люди смотрели на меня еще долго после аварии – и сразу злюсь, хоть и понимаю, что это нечестно. А как еще она должна выглядеть? Или я бы хотела, чтобы она веселилась? Молча признав, что оптимального варианта поведения для нее не существует, я хватаю с доски большой кусок хамона, сую в рот и решаю дать ей передышку:

– Ты замужем, Софи? – спрашиваю я, продолжая жевать.

Мередит нервно улыбается и говорит:

– Несколько… прямолинейно.

– Ничего, – отвечает Софи.

Я вспоминаю письмо, которое она написала маме вскоре после смерти Дэниела. Оно заняло несколько листов, исписанных с двух сторон. Почерк у нее был очень хороший. В письме она рассказала обо всем, от своей семьи до своего дома и планов на отпуск. Но она ни словом не упомянула свою ситуацию на романтическом фронте. Разве что добавила жуткий абзац о том, что вспоминает Дэниела каждый день. Я помню, как отложила письмо и подумала, что это же очевидно, зачем отдельно об этом писать. А значит, она наверняка уже с кем-то встречалась.

Впрочем, сейчас ее мой вопрос, кажется, не смущает.

– Вообще, я в разводе. Но это был неплохой брак. Продержались почти десять лет.

– Соболезную, – Мередит наклоняет голову.

«По крайней мере, он не умер», – думаю я.

– Спасибо. Это было непросто. Но теперь все хорошо.

Я представляю, как она говорит своему бывшему мужу те же самые слова, имея в виду Дэниела, и иррационально злюсь на нее. Как она смеет с такой легкостью переживать страшные удары судьбы?

– А дети у тебя есть? – интересуется Мередит.

– Да, – улыбается Софи, – Кельвину семь лет.

– Кажется, я видела его у тебя в «Фейсбуке»…

– Да, это он, – она снова улыбается.

– Какое красивое имя, – говорит Мередит, а я думаю, что мой брат никогда бы не выбрал такое.

Но, честно говоря, я больше не представляю Дэниела рядом с Софи. Я пытаюсь представить, каким бы он стал сейчас – а это непросто, – но все равно не вижу его рядом с нынешней Софи.

– Спасибо. Он милый мальчик, – Софи раздувается от гордости, как родители, когда речь заходит об их детях, – а у вас есть дети?

– Харпер. Ей четыре года, – отвечает Мередит радостно. Она тоже гордится.

– Какой чудесный возраст!

Мередит согласно кивает и говорит:

– Джози тоже планирует родить…

Я удивленно смотрю на нее, а Софи спрашивает:

– Так ты беременна?

– Нет. Я собираюсь сделать инсеминацию донорской спермой. На днях.

Софи наклоняет голову набок и смотрит на меня уважительно.

– Великолепно. Ты молодец.

– Спасибо. Я в предвкушении.

– Так и должно быть, – кивает она, и мы заводим оживленный разговор о беременности, родах и материнстве.

Я думаю: «Когда наконец кто-то из нас упомянет Дэниела?»

Почти через час мы оказываемся за уютным угловым столиком в «Кафе Люксембург», шумном бистро, где Софи явно часто бывает. Она заказывает еще одну бутылку вина, которая сильно упрощает разговор. К тому времени как приносят закуски, о Дэниеле еще никто не заговаривал, и я решаю, что не могу больше ждать. Я ищу подходящие слова и нахожу – Мередит как раз хвалит вино, выбранное Софи.

– Я рада, что тебе понравилось, – говорит она, – я не очень разбираюсь в вине, но бывала на этой винодельне.

– Ты не разбираешься в вине? Странно. Дэниел всегда хвастался, какая ты искушенная.

Мне кажется, к вину это как раз и относится.

Она улыбается и говорит:

– Мне кажется, дело в моем акценте. Вообще-то, я была совсем молоденькая, когда познакомилась с Дэниелом, какая уж тут искушенность.

– Ну да, – я до странности рада, что мне удалось заставить ее произнести его имя.

– Точно была, – настаивает она.

Я смеюсь, но по-доброму.

– Софи, ты изучала медицину в Йеле. А до этого училась в Оксфорде. И наверняка заканчивала какую-нибудь модную частную школу.

– Да, – она накалывает морковку на вилку, – но я была приходящей ученицей.

– А, приходящей. Ну да, это все меняет.

Софи хохочет над собой, но потом становится серьезной.

– Честно. Я выросла примерно в тех же обстоятельствах, что и вы. В комфорте, но не в роскоши. Мне понравился ваш дом, – неуверенно добавляет она, – и Атланта такая красивая. Это большой город, но одновременно такой зеленый… Вы жили совершенно идеальной жизнью, – тут она в ужасе замолкает, – ну, так я теперь вспоминаю дни, когда была там… с Дэниелом, – она краснеет и утыкается взглядом в тарелку. Другими словами, она имеет в виду свой первый визит. Не тот раз, когда она приезжала на похороны.

Мне так неудобно, что я начинаю ее жалеть. Трогаю ее за руку:

– Мы поняли, что ты имела в виду.

– Боже мой, – Софи в ужасе качает головой, и я впервые думаю: «А как она-то узнала?»

– Где ты была, когда узнала о Дэниеле? – я запиваю вопрос вином.

Софи вздыхает.

– Я ехала в Альберт-холл с бабушкой. Мы собирались на «Песни при свечах»… У нас была такая традиция, – Софи закусывает губу. Глаза у нее грустные. – У меня зазвонил телефон. Определился номер Дэниела. Я так обрадовалась, что он позвонил. Я рассказывала о нем бабушке, но сама уже весь день не могла до него дозвониться.

Я понимаю, что задержала дыхание. Хорошо, что она наконец ведет себя, как полагается.

– Но это был, конечно, не Дэниел. Звонил его друг Нолан.

Глядя на Софи, я указываю на свою сестру.

– Мередит вышла за него замуж.

– Правда? – удивляется Софи.

– А мама тебе не говорила? – я уверена, что говорила.

Пусть Софи признается, что все забыла.

– Говорила, наверное, если подумать, – она смотрит на Мередит, – это очень хорошо. Для вашей семьи.

Я чувствую, что Мередит напрягается. Глаза у нее делаются стальными.

– Да. Мы поженились и переехали в родительский дом.

– Это отличный дом! – говорит Софи. – И Атланта такая чудесная.

– А ты не думала, что могла бы там жить? Если бы вышла замуж за Дэниела?

Софи часто моргает, глядя на меня. Она открывает рот, но ничего не говорит. Кажется, эта мысль никогда не приходила ей в голову.

– Не знаю, – наконец говорит она.

– А ты вообще думала, что могла бы выйти за него замуж?

Наступает неприятное молчание, но я не собираюсь говорить первой и помогать этим Софи. Мередит тоже не собирается.

– Джози, – наконец говорит Софи, явно мучающаяся чувством вины, – я не знаю ответа. Слишком много переменных.

Лично мне кажется, что переменная только одна: любовь.

– Например? – спрашиваю я.

– Например, ординатура. Попали бы мы в одно место? Стипендии. Мы были так молоды, а времена были сложные.

– Ты его любила?

– Да, любила. Но… я не знаю.

Ее ответ подтверждает мои опасения. Я ценю ее честность, но все равно чувствую, что она предала Дэниела. Мне хочется заорать что-то вроде: «Как ты смеешь не говорить, что наш брат был любовью всей твоей жизни, что ты никогда не встречала человека лучше него? Что ты так и не пережила потери?»

Я смотрю на Мередит и на мгновение мне кажется, что она чувствует то же самое. Это приятно. Я понимаю, что, несмотря на разницу наших решений и манер, основные эмоциональные реакции на важные вещи у нас совпадают.

И я очень благодарна сестре за это.

Мередит прочищает горло и продолжает допрос с того места, где я закончила. Кажется, ее уже меньше заботит соблюдение приличий.

– Тот вечер, когда ты улетела в Лондон… Перед аварией. Дэниел тогда сидел в кухне и говорил с мамой о тебе. Она тебе об этом не рассказывала?

Софи снова повторяет свой ужасный ответ:

– Может быть. Я не помню точно…

Сестра задирает подбородок и продолжает ясно и четко:

– Я могу тебе рассказать. Он говорил, что никогда не встречал никого похожего на тебя. Что он хочет на тебе жениться по множеству причин, в том числе потому, что ты станешь великолепной матерью.

– Как трогательно, – голос у Софи дрожит.

Я надеюсь, что от горя и стыда за то, что она ничего подобного не чувствовала. Или хотя бы за то, что она не притворилась.

– Да, – говорит Мередит, – видимо, поэтому ты так важна для нашей матери. Ты как будто связана с ним.

Тут голос дрожит и у нее, так что мне приходится подхватить:

– Мы, наверное, просто хотели спросить, любила ли ты его по-настоящему? – я даю ей последний шанс. – Или это был просто мимолетный романчик.

Софи ежится, плотнее натягивает на плечи кашемировый палантин, тянет время.

– Да, я любила его. Все очень сложно… Мне сложно вспомнить те времена. Очень многое случилось с тех пор…

– Да. Со всеми, кроме Дэниела, – я пытаюсь ее пристыдить. Кажется, получается.

Она кивает и снова поправляет палантин. В глубине души я понимаю, что я несправедлива. Софи не виновата в том, что Дэниел погиб, а она осталась жива. Она же старается изо всех сил. Просто так вышло, что нас это не устраивает. Я делаю последнюю попытку:

– А твой бывший муж был похож на Дэниела?

С учетом того, что они развелись, вопрос ерундовый. Надо только сказать, что Дэниел был намного лучше.

– Кое в чем – да. Но не совсем.

– Он американец? Врач? – спрашивает Мередит.

– Да и да. Но он не хирург, а Дэниел хотел стать хирургом.

– А кто он?

– Дерматолог. Кстати, все стереотипы об этой профессии верны. Он не такой серьезный, как Дэниел. Более общительный. Дэниел был умнее.

«Да уж, наверняка», – думаю я.

Она пожимает плечами:

– Не знаю. Они очень разные.

– А он ревновал к Дэниелу? – спрашиваю я и сразу понимаю, что вопрос вышел странный. – К вашим отношениям?

– Нет. Тодд не такой. Он вообще не ревнует. Он вообще не очень много говорит о чувствах. Поэтому мы и развелись, наверное, – она нервно усмехается, – парень, с которым я встречалась до Тодда, ревновал намного больше…

– Потому что ты любила Дэниела?

– Да, – говорит она.

Я решаю, что это неплохой ответ.

– А сейчас у тебя кто-то есть? – спрашивает Мередит.

Я закидываю в рот последний кусочек филе, не очень интересуясь ответом Софи, но ожидая, что она ответит отрицательно. Но, глядя на нее, я вижу, как она оживляется, – даже сильнее, чем при разговоре о Кельвине. Да, у нее кое-кто есть.

– Он тоже врач? – спрашивает Мередит.

– Она. Она писательница.

Софи начинает рассказывать, как они познакомились в каком-то йога-ретрите в Аризоне, но я ее толком не слушаю. Я смотрю на Мередит и понимаю, что с нас обеих хватит этого вечера. Что мы устали от Софи и от ее романа с кем-то, кто не является нашим братом, будь он при этом мужчиной или женщиной.

Мередит машет официантке, потом прикрывает рот рукой и фальшиво зевает.

– Ой, простите, – улыбается Софи, – не надо было это все вам вываливать.

– Все нормально. Мы очень за тебя рады. Правда, Джози?

– Конечно, рады.

– Просто уже поздно, а у Джози завтра утром самолет…

– Да, очень рано… – я встречаюсь взглядом с сестрой и не могу вспомнить ни одной секунды, когда я любила бы ее больше, чем сейчас.

Глава двадцать восьмая. Мередит

– Ладно, такого я не ожидала, – говорю я, когда мы приезжаем домой, не сказав в такси ни слова.

Я осторожно снимаю туфли, вешаю плащ и решаю ничего не говорить о ботинках Джози. Да пусть она хоть спит в них, честное слово.

– Я тоже. Я знала, что она сумела это пережить, но… черт! – Джози падает на диван и мрачно улыбается. – Как будто он вообще ничего для нее не значил!

– Необязательно, – я мою руки в кухонной раковине, – мы не можем утверждать, что она его не любила… Тогда она могла любить его так же, как он ее.

– Ну да, но тебе правда так показалось? Мне нет. Она даже не упоминала о нем, пока мы не пришли в ресторан. Кажется, она просто перешагнула через его смерть. Завела себе парня уже через пару месяцев.

– Да, но мы же только в общих чертах все знаем, – возражаю я, – она сказала, что ее бывший ревновал к Дэниелу… Может, она несколько лет переживала травму.

– Мне было бы приятно об этом услышать, – заявляет Джози.

Я киваю и про себя отмечаю, что мне было приятно многое услышать от сестры за все эти годы. Приятно было бы обсудить наши чувства. Съездить вдвоем на кладбище. Вспомнить о дне рождения Дэниела и о мучительных годовщинах его смерти.

Но я решаю выбрать более конструктивный путь, которому я так хорошо научилась.

– Невозможно понять чужие отношения. Казалось, что им очень хорошо вместе… Наверное, нам стоит об этом и думать… Дэниел был счастлив перед смертью.

– Она разбила бы ему сердце, – говорит Джози.

– Может быть.

Джози вздыхает и хмурится.

– И? Ты правда рассказала маме, что мы собираемся с ней встречаться?

Я качаю головой.

– Так я и думала. Будем ей говорить?

Я пожимаю плечами. После ужина я уже несколько раз задала себе этот вопрос.

– Можем рассказать, что мы ее видели. Но без подробностей.

– Да, она расстроится сильнее, чем мы…

– Конечно. Софи для нее была символом. Или утешением… Помнишь, какие истории она постоянно рассказывает о том ее приезде? И о разговоре с Дэниелом в кухне? Ей хочется верить, что Дэниел был счастлив и влюблен… что он испытал это чувство…

– Даже если это ложь? – скептически спрашивает Джози.

– Это не ложь.

– Даже если он любил ее сильнее, чем она его? – уточняет Джози.

– Даже тогда, – я снова думаю о Нолане. Может быть, быть тем, кто любит, приятнее? – Хочешь чаю? Или кофе без кофеина?

– Нет. Лучше выпью бурбона или чего-нибудь такого. Тут крепкое есть?

– Да, тебе повезло.

Я лезу на маленькую акриловую стремянку и тянусь к шкафчику, где Эллен держит выпивку, в том числе бутылку «Видоу Джейн», любимого виски Энди. Стаскиваю бутылку и стакан для виски вниз. Потом думаю еще секунду, беру стакан для себя и наливаю в каждый по две порции. Кидаю лед из морозильника.

– Господи, это ужасно, – я подхожу к дивану, протягиваю сестре стакан и сажусь рядом, – что мы вообще тут делаем?

– Ну, у тебя вроде как творческий отпуск, – говорит она, – ты не забыла?

– Да, конечно. Ты же знаешь, о чем я. Посмотри на нас… сидим тут… пятнадцать лет спустя… жалеем себя… презираем другого человека за то, что он счастлив. Может, нам пора двигаться дальше?

Джози скидывает ботинки, запихивает их под кофейный столик и делает глоток. Морщится, ставит стакан и кивает.

– Да, конечно, ты права. Именно это я и имела ввиду сегодня в метро, когда сказала, что все наши проблемы связаны с Дэниелом. По-моему, мы так и не справились с этой потерей до конца. Как Софи.

– Да. Но нельзя же сравнивать короткий роман – даже самый бурный – с отношениями брата и сестры.

Или с браком, в котором есть ребенок.

– Ты права, – лицо ее становится по-настоящему грустным, – нельзя.

Наступает долгая пауза, а потом она окликает меня по имени и поворачивается ко мне. Опирается на подлокотник дивана.

– Да?

– Мередит, мне нужно кое-что тебе рассказать, – она хмурится и смотрит на руки, сложенные на коленях.

– Давай, – я тоже поворачиваюсь к ней лицом.

– Я для этого и приехала. Поговорить о Дэниеле, – она смотрит на меня, и в глазах у нее ужас.

Мне вдруг становится холодно, так что я вытаскиваю из-под себя плед-букле и накидываю нам на ноги.

– Что такое?

В голубых глазах Джози стоят слезы, нижняя губа дрожит. Я вспоминаю, как она могла разрыдаться по заказу, чтобы как-нибудь навредить мне. Но на этот раз слезы искренние. Она явно готова разреветься, и мне вдруг хочется защитить ее. Я беру ее за руку. Она тяжело дышит, наверное, целую минуту, не отводя от меня глаз и сжимая мою ладонь. А потом рассказывает о той ночи, когда погиб Дэниел. О том, как она напилась в «Пяти шагах». О том, как кто-то позвонил Дэниелу и попросил приехать и забрать ее домой. Там еще много подробностей, в основном совершенно ненужных, но я не могу уследить за всеми.

– Нет, – я отпускаю ее руку и качаю головой, – все было не так. Он поехал за бургером. Он маме так сказал.

– Он соврал. Он хотел меня прикрыть, – лицо ее искажается в мучительной (и безуспешной) попытке не заплакать. По щекам текут слезы. – Он ехал за мной.

– Но это же только… гипотеза, – у меня учащается пульс, – правда же? Откуда ты знаешь, что он ехал за тобой? Он умер, не доехав до бара. Может быть, он все-таки собирался за бургером, согласись.

Она не отвечает. Она даже не вытирает слез, стекающих по щеке.

– Джози! Ты же не знаешь точно?

– Знаю, – шепчет она.

– Откуда?

– Не могу тебе сказать.

– Это еще почему? – я злюсь все сильнее.

– Потому что. Я пообещала, что этого не сделаю.

Я скидываю плед, встаю, возвышаясь над кофейным столиком.

– Что значит «не можешь»? Ты вываливаешь на меня такие новости, а потом прячешься за какое-то дерьмо в стиле Вудворда и Бернстайна?

Джози закрывает лицо руками и шепчет, что не может сказать. Что обещала.

– Это был наш брат, Джози, – надо было использовать настоящее время, он же остался нашим братом, – ты раскрываешь мне важнейшие подробности его смерти и беспокоишься о каком-то обещании? Кому ты обещала? Шоне? – я кричу, думая, что именно поэтому они могли разойтись много лет назад.

– Нет. Не Шоне.

– А кому тогда?

Она отчаянно трясет головой. Видно, что она в панике, что ей больно.

И тут я понимаю, кого она защищает.

– Нолан, – у меня сердце выскакивает из груди, а голова кружится, – это Нолан звонил Дэниелу и просил тебя забрать.

Это утверждение, а не вопрос. Джози ничего не отрицает.

– Итак, – спокойно и сдержанно говорю я, хотя чувствую себя совсем по-другому, – ты пытаешься мне сообщить, что моя сестра и мой муж скрывали от меня эту тайну гребаных пятнадцать лет?

– Я не знала точно, – Джози вытирает глаза, – до прошлой недели.

– А Нолан знал. Нолан знал, что позвонил Дэниелу.

– Пожалуйста, не говори, что я его сдала. Кажется, он хотел сам признаться.

– Пошел он в жопу, – я вкладываю в эти слова весь свой яд. Неверие превращается в гнев. – И ты пошла туда же.

– Мередит… пожалуйста.

– Это же предательство.

Джози начинает реветь и оправдываться. Я слышу глухие всхлипы, вижу, как блестит ее лицо от слез и соплей, и только начинаю ненавидеть ее еще сильнее. Я подбираю ее ботинок и изо всех сил швыряю его в стену. На стене остается черное пятно от подошвы.

– Какая часть фразы «когда ты заходишь в дом, снимай нахрен обувь» тебе непонятна, Джози?

– Прости, – плачет она, – прости.

– За то, что ты не разуваешься? Или за то, что смерть Дэниела – ваша с Ноланом вина? – я кричу.

– Господи, не говори так, – в глазах Джози ужас, губы дрожат, – пожалуйста.

– Хорошо. Давай искать светлую сторону. По крайней мере, теперь мне легче будет развестись.

– Мередит, не надо. Не делай этого. Вы друг друга любите, – шепчет она, а потом начинает сбивчиво объяснять, как все это повлияло на ее жизнь. То, как она многие годы себя наказывала. Несет что-то об Уилле и их расставании. Потом о Гейбе.

Я ее перебиваю.

– Джози, ты снова говоришь только о себе. О том, как повлияла смерть Дэниела на тебя.

– Нет. Я просто не хочу, чтобы она испортила еще и твой брак.

– Поздно.

– Мне очень жаль. И ему тоже. Прости нас, пожалуйста.

– Простить?

Она кивает.

– Обращайся с этим вопросом к Дэниелу. Или проси Господа.

– Уже, – говорит она.

Мне кажется, что это низкий трюк, потому что она атеистка. Я в этом совершенно уверена.

– А мама с папой? Они знают?

Она качает головой.

– Думаешь, они тебя простят? Думаешь, мама смирится с таким поворотом?

– Не знаю, – булькает она. Лицо у нее красное, мокрое, в потеках туши. – Надеюсь, что она меня простит. Что они оба смогут меня простить.

– Это возможно, – голос у меня дрожит, но я сдерживаю слезы. Я не буду плакать, пока не останусь одна. – Но я никогда тебя не прощу. Ни тебя, ни Нолана. Никогда в жизни.

Глава двадцать девятая. Джози

Я еще долго сижу на диване Эллен и пытаюсь успокоиться, потом наливаю себе виски и качаюсь из стороны в сторону, пытаясь придумать еще одно оправдание. Я понимаю, что никакие мои слова или действия не изменят ее мнения о моем поступке – и о том, что молчала столько лет. Она только сочтет меня эгоисткой. Мне приходит в голову, что она может быть права. Что я поехала сюда только ради себя.

Но потом я начинаю злиться. Мередит вечно выворачивает все так, что я оказываюсь не права в любом случае. Типичная уловка. Я думаю, не позвонить ли Нолану, не предупредить ли его, но боюсь, что сделаю все только хуже. Как будто мы сговорились.

Кажется, Мередит сильнее расстроена нашим молчанием, чем тем, что случилось той ночью. Я пытаюсь представить, что бы я чувствовала, узнав, что они с Гейбом скрывали от меня какую-то страшную тайну. Да, это бы сделало мне очень больно. А мы ведь не женаты.

А если бы они просто пытались меня защитить? Я бы их простила? Наверняка. Я чуть не бужу Мередит, чтобы задать ей этот вопрос. Это ведь она предложила скрыть от мамы подробности ужина с Софи. Потому что считает, что эта информация причинит ей боль. Разве не так поступают люди, когда кого-то любят? Я пытаюсь вызвать в себе праведный гнев, но у меня почему-то не получается. В глубине души я вижу разницу между сокрытием информации об ужине и ложью, пусть даже ненамеренной, о смерти Дэниела. Глупо отрицать, что я не права.

В середине ночи я решаю, что мне надо уехать. Что я просто не смогу встретиться с сестрой утром. Так что я проскальзываю в темную спальню Эллен, где тихонько похрапывает Мередит, собираю вещи и как попало швыряю их в сумку. Уже собираясь уходить, я вспоминаю, что привезла Мередит подарок. Включаю на телефоне фонарик, копаюсь в сумке и нахожу новенького чистого Кроля, пушистого, светло-бежевого, совершенно идеального. Я кладу его на подушку, шепчу сестре «до свидания», понимая, что эта ссора отличается от всех предыдущих. Я, конечно, надеюсь, что я не права, но, кажется, эта ссора была последней.

Через несколько минут я еду в такси до Ла-Гуардия. Пробок нет, так что мы приезжаем невероятно быстро. Я плачу и захожу в пустой аэропорт. Милая дама на стойке регистрации «Дельты» заверяет меня, что на шестичасовом рейсе в Атланту множество свободных мест, и она уверена, что я сумею одно из них получить.

– Удачи, милочка, – говорит она напоследок и сочувственно смотрит на меня.

Вероятно, ей кажется, что человек, явившийся в аэропорт посреди ночи, за полдня до своего рейса, оставил за спиной что-то не слишком приятное.

Пройдя досмотр, я иду в туалет, чищу зубы и умываюсь. Еще только четыре часа утра. Прикинув, что до посадки на первый рейс в Атланту еще минимум девяносто минут, я иду к гейту и ищу уголок, где можно немножко подремать. Я немедленно вырубаюсь, успевая только подумать, что Мередит умерла бы от отвращения при мысли о том, чтобы сесть – а уж тем более лечь – на пол в аэропорту.

Я просыпаюсь – голова гудит от виски, глаза красные, шея затекла – и тут же с облегчением слышу свое имя. Меня зовут на посадку. Мне досталось последнее место. Я решаю, что это хороший знак. Что хуже стать уже не может, а значит, будет лучше.

Глава тридцатая. Мередит

Говорят, что нельзя ложиться спать, не помирившись, но, когда мы с Джози ссорились, мама всегда настаивала на обратном. Она отправляла нас по комнатам и велела поспать, потому что «утро вечера мудренее». Совет вроде бы работал, потому что мы просыпались и просто делали вид, что ничего не произошло (а потом находили новый повод для ссоры). Иногда мы даже смеялись над вчерашним, объединялись против мамы и утверждали, что она принимает все слишком близко к сердцу.

Утром я вижу грустного плюшевого кролика на подушке, но мне не становится лучше. Ни капельки. На самом деле все делается только хуже. Я все еще зла и расстроена, но теперь я еще беспокоюсь и испытываю чувство вины, потому что сестра наверняка уехала. Я встаю и осматриваю квартиру, но не нахожу никаких следов ее пребывания, кроме шампуня на краю ванной и старомодного полосатого носка, выглядывающего из-под кровати. Я прохожу по квартире еще раз в надежде, что Джози оставила записку – именно так она обычно оставляет за собой последнее слово, – но ничего не нахожу. Я беру на руки кролика и начинаю паниковать. Куда она могла деться посреди ночи? Может быть, она лежит где-то в канаве? Хотя я не могу даже представить, что Джози причинит себе вред, сестра моего бойфренда времен колледжа не выходит у меня из головы.

Хотя я решила больше никогда с ней не разговаривать, я звоню ей и сразу слышу автоответчик, как я и думала. Сообщения не оставляю. Вместо этого я возвращаюсь в постель вместе с кроликом. Сплю примерно полчаса и просыпаюсь вся в поту и слезах. Мне приснился Дэниел, впервые за много лет. Во всяком случае, других таких снов я не помню. Мы вдвоем стояли в метро, ждали поезда, смеялись и болтали, а потом он вдруг исчез. Испарился. Много дней мы с Джози, мамой и папой развешивали по всему городу объявления и плакаты с его лицом. Таких много было после 11 сентября. Но Дэниел так и не вернулся. Конечно, этот кошмар я могу истолковать и без психиатра – виной ему смерть Дэниела, исчезновение Джози и мрачное воспоминание о сестре Льюиса, которая нашла свою смерть на рельсах в метро.

Короче говоря, это просто сон. Но я тут же начинаю волноваться, что сон был не кошмарный, а вещий. И что я буду делать, если я больше никогда не увижу Джози? Расскажу ли маме о нашей ссоре или скрою ее? Тогда история повторится.

Я встаю и брожу по квартире. Ищу улики, которых нет, а потом второй раз звоню Джози. Снова слышу автоответчик. Потом решаю позвонить в «Дельту» – вдруг она просто улетела рейсом раньше, – но они не раскрывают такую информацию. Я вешаю трубку, звоню им снова и притворяюсь Джози. Меня тут же разоблачают, долго стыдят и рассказывают о конфиденциальности. Меня начинает тошнить, и я прихожу к выводу, что придется звонить Гейбу. Это последнее средство.

– Привет, – говорю я и обнимаю себя за плечи.

– Все нормально? – спрашивает он.

Может быть, он ничего не знает, а может, сговорился с Джози. Возможно и то и другое.

Я отвечаю вопросом на вопрос. Не звонила ли ему Джози? Я всегда считала его достойным противником и не дам ему себя перехитрить.

– Нет. Она же уехала к тебе на выходные.

– Да, – у меня вдруг начинают дрожать руки, – но мы вчера поссорились. Она ушла… Я думала, что она села на рейс пораньше…

– Мне она не говорила, – равнодушно отвечает он. – Мы вообще не разговаривали.

– Ты же мне сообщишь, если будут новости? Когда они будут.

Он отвечает не сразу, и трех секунд мне хватает, чтобы разозлиться.

– Видимо, это «нет», – рявкаю я, – ну и хрен с тобой.

– Господи, Мер, успокойся.

– Успокоиться? Она убежала среди ночи, Гейб!

– Она уже взрослая девочка.

– Да. Она открыла мне свою страшную тайну, – я уверена, что Гейб все знает.

Он молчит.

– О смерти Дэниела, – поясняю я.

– Понятно.

– Понятно? И все? Это все, что ты можешь сказать о роли моей сестры в смерти моего брата?

– По-моему, ты несешь какую-то хрень, Мередит.

– Ты считаешь, что нужно было и дальше молчать?

– Нет, – отвечает он, – я рад, что она тебе все рассказала.

– С опозданием на пятнадцать лет, правда.

– Мне кажется, что никогда не бывает слишком поздно, – самодовольно и отвратительно спокойно говорит Гейб, – но это мне.

– Тебе легко говорить! – срываюсь я. – А если бы это твоего брата убили? И твоя сестра молчала бы об этом много лет?

– Может быть, я бы думал по-другому, – на секунду я почти успокаиваюсь, но потом он добавляет фальшивым тоном, – но от меня-то Джози ничего не скрывала.

– Ты о чем? – ору я в трубку.

– Как о чем, Мередит. Она мне все рассказала много лет назад. Исповедалась мне. Не тебе. И мне кажется, что у нее были для этого причины.

Я ищу ответ, а он продолжает:

– Может быть, ты перестанешь винить во всем Джози и посмотришь на себя?

– Ну ты и козел! – лицо у меня пылает.

– Да. Но я всегда был на стороне Джози. А про тебя такого не скажешь.

Я нажимаю на кнопку отбоя и кидаю телефон на стол. Руки у меня дрожат. Я падаю на диван и заливаюсь слезами. Я плачу так же долго и страшно, как после смерти Дэниела, как после расставания с Льюисом, хотя сейчас горе стало более сложным и многослойным. В какой-то момент слезы кончаются, но я продолжаю лежать на диване и обдумывать свою жизнь. Как я сюда попала? Я думаю об аварии. О браке с Ноланом. Обо всем, что было между этими двумя событиями. О сцене, о юридической школе, о родительских ожиданиях, о доме, который всегда оставался моим. Я думаю о Джози, о наших дурных нелепых отношениях. Может быть, Гейб прав? Может быть, это моя вина. Может, я зря на нее обижаюсь. Я думаю о ее теории о том, что все взаимосвязано, что все идет от той ночи в декабре, что все наши решения, мечты и ошибки в прошлом переплетены друг с другом. Мне хочется позвонить Нолану, маме, Эллен, Эми, даже отцу. Но – по разным причинам – я не хочу ни с кем из них говорить. Я вдруг понимаю, что никогда не была так одинока, как сейчас.

И в этот жуткий, мучительный момент я вспоминаю о единственном человеке в этом мире, которого люблю просто так. В этой печальной истории, переполненной рыданиями и размышлениями о том, что все могло бы случиться по-другому, есть прекрасная, чистая глава.

– У меня есть Харпер, – вслух говорю я и чувствую, как меня накрывает волна спокойствия.

Я встаю и иду собирать вещи. Пора ехать домой.

Глава тридцать первая. Джози

Через несколько часов я приземляюсь в Атланте, забираю сумку и машину и еду домой по почти пустой дороге. Вваливаюсь в дом.

– Привет! – Гейб встречает меня у дверей.

На нем фланелевые пижамные штаны и футболка. Он явно рад меня видеть, хотя не так, как Ревис, который ставит лапы мне на плечи и пытается облизать мне лицо.

– Хватит, вы, оба! – я смеюсь и обнимаю Ревиса в ответ.

– Я тебе звонил, – Гейб втаскивает мою сумку в дом.

– У меня телефон сдох. Оставила зарядку в Нью-Йорке.

– Можешь с ней попрощаться, – он складывает руки на груди, – Мередит тебе ничего не вернет.

– Ты слышал о нашей ссоре? – я поднимаю брови.

Можно ли вообще это назвать ссорой? Может, это односторонний отказ от договора?

– Да. Она звонила утром, искала тебя.

Я вздыхаю.

– И где ты была?

Я говорю, что спала в Ла-Гуардия, а потом улетела домой первым рейсом.

– А что сказала Мередит? – спрашиваю я и сажусь на пол рядом с Ревисом.

Гейб занимает кухонный табурет.

– Она беспокоится, – он смотрит на меня сверху вниз.

– Ну да, конечно.

– Я обещал ей сообщить, когда ты появишься… так что одному из нас придется это сделать.

Я пожимаю плечами и говорю, что он может ей написать, но она совершенно ясно сообщила, что больше никогда не будет со мной разговаривать.

– Ну, на меня она тоже выбесилась, – Гейб вытаскивает телефон и набирает текст, – но я ей напишу.

– На тебя-то за что? – я глажу Ревиса по голове, потом по шее, потом по пузу.

– Ну, я на нее вроде как наехал, – он продолжает печатать, – сказал, что она сама виновата.

Я немного оживляюсь. Его верность меня радует.

– Как ты умудрился обвинить в чем-то Святую Мередит?

– Перевел стрелки на нее. Сказал, что, если бы она не осуждала всех постоянно, ты бы все ей рассказала много лет назад.

– А она?

– Она меня выслушала…

– И не дрогнула?

– Ну, немножко, – он убирает телефон в карман, – наверняка Нолан ее расстроил сильнее. Ты о нем рассказала?

– Да, – мне до сих пор стыдно за то, что я упомянула Нолана, потому что по-другому не могла рассказать всю правду, – пришлось.

– Он на тебя рассердится?

Я пожимаю плечами, думая, что это меньшая из проблем.

– Я отправила ему смс с предупреждением. Он сказал, что все понимает, и я все правильно сделала.

– Это так, – Гейб кивает, – я тобой горжусь.

– Спасибо, – я тяжело вздыхаю и рассказываю об ужине с Софи.

Стараюсь придерживаться фактов (она вышла замуж, родила ребенка, завела отношения с женщиной) и не давать оценок, потому что мне интересна реакция Гейба.

– Вам помогла эта встреча? – он ошибается, что случается с ним редко.

– Нет, – я качаю головой, – наоборот… мы с Мередит думали, что она горюет… что ей хуже… мне кажется, что мы в каком-то смысле надеялись увидеть несчастную женщину… узнать, что смерть Дэниела сломала ей жизнь…

Про себя я заканчиваю предложение: «…как сломала нам».

Гейб несколько секунд смотрит на меня, потом качает головой:

– Нет. Вы этого не хотели. Вы просто хотели услышать, как много он значил для нее. Узнать, что он изменил ее жизнь.

Я киваю, думая, что на этот раз он прав. Что этого бы нам хватило.

– Да, пожалуй, – я встаю с пола и сажусь рядом с ним. – Нет, катарсиса не произошло. Но мне кажется, что какой-то этап завершился.

– В смысле Софи?

– Да. И в смысле Мередит. Я надеюсь, что она еще вернется… но если нет…

– Конечно, вернется. Она всегда возвращается.

– В этот раз все будет по-другому. Но, так или иначе… теперь я готова завести ребенка.

Гейб разворачивается на девяносто градусов. Я тоже.

– Прямо сейчас?

– Да, – я киваю и чувствую прилив адреналина, – прямо сейчас. С тобой, Гейб. Я хочу завести ребенка от тебя.

– Правда? – он слабо улыбается, но глаза у него радостные.

– Правда, – теперь я ощущаю только спокойную уверенность, – предложение все еще в силе?

– Да, – ухмыляется он, – мы, конечно, оба сошли с ума… но предложение в силе.

– Можешь себе это представить? – спрашиваю я, потому что теперь я могу себе это вообразить. Не материнство как таковое, потому что я так или иначе воображала себе его еще в детстве, когда играла в куклы, а постоянное партнерство с Гейбом. И темноволосого, темноглазого, умного ребенка, который у нас, наверное, родится.

– Да, – отвечает он без промедления, – могу.

– Правда?

– Да, – кивает он, – ты – мой лучший друг, Джози. Даже больше. Ты и есть моя семья.

– А ты моя. Я просто хотела удостовериться.

– Я во всем уверен. Я уверен, что ты сведешь меня с ума. И что этот ребенок изменит всю мою жизнь. Но я много думал об этом – с тех пор, как ты впервые подняла тему, – и я уверен, что ничего лучше в моей жизни не случится. Этот ребенок станет для меня всем. Для нас обоих станет.

Я расплываюсь в улыбке, а потом кидаюсь обнимать Гейба. Потом говорю, что он официально в деле, что у него нет права отказаться, и что прямо завтра с утра я позвоню доктору Лазарус.

– И как это происходит? – спрашивает у меня Сидни назавтра, когда мы сидим на скамейке и приглядываем, как дети играют на площадке. Я только что рассказала ей о записи к доктору Лазарус. И о том, что я решила использовать сперму Гейба.

– Ты имеешь в виду механику процесса?

– Да. Тебе придется делать ЭКО?

– Нет. Пока нет. Овариальный резерв у меня не очень большой, но мы решили начать с простой инсеминации.

– То есть никаких лекарств от бесплодия?

– Нет. Только инъекция ХГЧ, чтобы ускорить овуляцию.

– А потом?

– Да все, в общем-то. Потом будем смотреть, что получится.

Я наконец-то начинаю осознавать свое решение.

– И без юристов? Ну, как вы с Питом договаривались.

– Ага, – при имени Пита меня мутит от страха, и я вспоминаю, что мы собирались сегодня поужинать. Я выкидываю его из головы и продолжаю. – У Гейба возьмут образец… потом как-то обработают его, чтобы концентрация стала максимальной и шансы на зачатие повысились. Это очень просто. Ну а потом просто запулят ее прямо сюда, – я глажу себя по животу и улыбаюсь, – почти как нормальная беременность, только без члена внутри меня.

– Ну да, звучит очень нормально, – хихикает Сидни, а Эди бежит к нашей скамейке и в ужасе выкрикивает мое имя. Это случается примерно два раза в неделю.

– Мисс Джози! Мисс Джооози!

– Что такое, солнышко? – я делаю вид, что беспокоюсь.

– Уэсли назвал меня дурой, – всхлипывает она, и по щекам у нее текут слезы. – Это так гадко!

Я обнимаю ее и говорю то, что установила за несколько месяцев наблюдений:

– Солнышко, просто ты ему нравишься.

– Нет, он меня ненавидит, – настаивает она, а я высматриваю Уэсли под турником и изучаю его с озорной улыбкой.

– Поверь мне, ты ему нравишься, – я представляю, что однажды они начнут встречаться и будут рассказывать всем, что познакомились в первом классе, на уроке мисс Джози. Случается и не такое.

– И… знаешь что? – продолжаю я своим самым многообещающим тоном.

– Что? – она вытирает слезы и смотрит на меня большими наивными глазами.

– Ты мне тоже нравишься, – шепотом говорю я, – очень.

Слезы немедленно высыхают. Эди улыбается и убегает, счастливая.

– Кто-то заводит любимчиков, – Сидни толкает меня в бок.

– Сдаюсь, – улыбаюсь я и рассказываю, что очень приятно пообщалась по электронной почте с Андреа – мы обсуждали школьный праздник на День благодарения.

– Это не совпадение. У милых девочек всегда милые матери, – уверяю я.

Сидни соглашается, но потом добавляет:

– Жаль, папаша у нее так себе.

Я пожимаю плечами, потому что мне совершенно наплевать на папашу Эди, и говорю:

– Не знаю. Не такой Уилл и ужасный. Просто он… наивный. Хорошо, что я за него замуж не вышла.

– Вау. Какой прогресс.

– Да, пожалуй, – я думаю о том, как сильно и странно изменилась моя жизнь с первого школьного дня, когда я боялась Эди, мечтала об Уилле и возлагала все свои надежды на мужчину, которого могу никогда и не встретить.

Вечером мы с Питом собираемся встретиться в «Сотто Сотто», моем любимом итальянском ресторане. Он звонит мне за несколько часов до встречи и спрашивает, можно ли заехать за мной. Я говорю, что мне очень приятно, но нет никакого смысла ехать в Бакхед, если он живет в Инман-парке, совсем рядом с рестораном.

– Давай лучше я за тобой заеду?

Он возражает, говорит, что с удовольствием приедет сам, но я его перебиваю:

– Ты когда уже поймешь, что я не обычная девушка?

Пит смеется.

– Ладно, согласен. Приедешь пораньше, выпьем?

– Конечно. В семь.

– Отлично. Друид-серкл, восемьдесят семь. Сразу за центром «Крог-стрит».

Я записываю адрес в блокнот.

– Давай, до встречи.

– Скорее бы, – отзывается Пит.

В семь с чем-то я стою на крыльце симпатичного американского бунгало и звоню в дверь. Она тут же открывается. Пит выглядит лучше, чем когда-либо.

– Привет, – улыбаюсь я.

– Привет, – он улыбается мне в ответ, отходит в сторону и придерживает дверь, – отлично выглядишь.

– Спасибо, – я вхожу.

Он обнимает меня. Я не знаю, пользуется ли он одеколоном или это просто мыло, но запах мне нравится.

– Хорошо пахнешь, – замечаю я, – и прическа отличная.

– Это сарказм? – он проводит рукой по волосам и явно сомневается в себе. – Я сегодня как раз собирался постричься.

– Нет, мне очень нравится. Люблю, когда у мужчин длинные волосы.

– У мужчин? – дразнится Пит.

– Ладно, у тебя. Тебе идет.

Он улыбается и благодарит, а потом ведет меня на кухню. На столе стоит очень простая сырная тарелка с крекерами и зеленым виноградом.

– Хочешь выпить? Вина? Пива?

– Пива, пожалуйста, – я сажусь за маленький круглый стол и смотрю, как Пит достает из холодильника две бутылки, открывает и наливает пиво в замороженные кружки. Протягивает мне одну и садится рядом.

– Как день прошел?

Я рассказываю ему основное, а заодно несколько обыденных мелочей, и спрашиваю, как дела у него. Он отвечает, что все отлично, и рассказывает про своего любимого клиента, тейлбека, который восстанавливается после разрыва мениска. Я вдруг думаю, что никогда не видела Пита в плохом настроении.

– О чем ты хотела со мной поговорить?

Я непонимающе смотрю на него, и он поясняет:

– Когда ты была в Нью-Йорке, то сказала, что хочешь о чем-то поговорить.

– Ах да, – тяну я, думая, что после этого звонка прошла целая вечность.

Мне хочется рассказать ему все прямо сейчас, ни о чем не умалчивая, но при этом мне хочется и пойти поужинать с симпатичным мужчиной, который мне нравится.

– Так, о том о сем… давай попозже, – я смотрю на часы. – Нам еще не пора?

– Пора. Ты поведешь?

– Да, – улыбаюсь я.

– А ты откроешь мне дверь машины?

Я смеюсь и заверяю его, что все сделаю.

Два часа спустя, после веселого, но все равно довольно романтического ужина, я подъезжаю к дому Пита и паркую машину.

– Спасибо за чудесный вечер. И за ужин.

– Тебе спасибо, – он прикусывает нижнюю губу и серьезно смотрит на меня, – зайдешь на минутку? Я не буду тебя задерживать, тебе рано вставать.

Я разрываюсь. Мне хочется закончить этот вечер на веселой ноте и отложить неизбежное еще ненадолго, но я понимаю, что это нечестно по отношению к Питу. Он заслуживает правды. Я киваю и соглашаюсь, но на душе у меня тяжело. Мы выходим из машины и идем к двери. Когда он открывает замок, наши плечи соприкасаются.

Оказавшись внутри, он сразу меня обнимает. Я этого не ожидала, но не могу противиться его теплым рукам. Сердце быстро-быстро бьется в предвкушении, наши лбы касаются друг друга, потом носы. Я задерживаю дыхание, и его губы накрывают мои, и он шепчет, что это наш настоящий первый поцелуй, а тот, в клубе, не считается. Сердце у меня обрывается – скорее всего, это наш последний поцелуй. Я окликаю его по имени.

– Да? – он внимательно смотрит мне в глаза.

– Мы можем поговорить?

Он кивает и ведет меня в гостиную, где полно сувениров «Пэкерс» и фотографий его семьи – счастливых, благополучных людей со Среднего Запада, похожих на Пита. Мы садимся на диван, и Пит берет меня за руку.

– Я хотела с тобой кое о чем поговорить, – сердце у меня разрывается от совершенно разных эмоций.

Он смотрит на меня, так что я вздыхаю и говорю, что не знаю, с чего начать.

– С чего угодно. Просто говори со мной.

И я начинаю говорить. Слова льются сами собой, и я рассказываю ему все. Я начинаю с самого сложного – со смерти своего брата, потом перескакиваю на наш ужин с Софи, ссору с Мередит, потом возвращаюсь и излагаю середину – как Уилл застал меня в постели с Гейбом и бросил меня. Пит внимательно слушает, разве что задает несколько вопросов по ходу дела, в основном уточняет время. Когда я заканчиваю, он делает глубокий вдох и говорит:

– Это краткое изложение последних пятнадцати лет, да?

Он снова берет меня за руку и смотрит мне в глаза:

– Джози, мне так тебя жалко…

– Спасибо. И спасибо, что выслушал всю эту… хрень, – я усмехаюсь, чтобы не заплакать.

– Это не хрень. Это жизнь, – он отпускает мою руку и придвигается ближе. Потом еще ближе. Отводит прядь волос с моего лица.

– И что теперь? – спрашивает он.

– Не знаю… Я только знаю, что хочу стать матерью. Хочу завести семью. Не заменить прежнюю, нет… но, может быть, это мне поможет, – я думаю, не эгоистично ли это. Да нет, точно эгоистично. – Я хочу ребенка.

Он кивает и говорит, что понимает.

– Я тебе еще этого не говорила, но я делала анализы, и, к сожалению, у меня осталось немного яйцеклеток. Мне нужно сделать это прямо сейчас.

– Понимаю, – снова отвечает он, – а ты решила, кто будет донором?

– Да, – мне становится грустно, но в своем решении я не сомневаюсь.

– И? – с надеждой спрашивает он. У меня рвется сердце.

Я заставляю себя рассказать ему все.

– Я решила завести ребенка вместе с Гейбом.

– С Гейбом? – он страшно удивлен. – Вы… вместе?

– Нет. Вовсе нет. Мы никогда не были парой и не будем. Он мой лучший друг, и я знаю, что всегда смогу на него положиться. Это безопаснее и проще…

– Проще? Серьезно? – хмурится он.

– Проще, чем с тобой, – я надеюсь, что не причинила ему боли. И что он не подумает, что мне плевать на его чувства. – А ты серьезно собирался в этом участвовать?

Я не знаю, какой ответ хочу услышать.

– Конечно, – отвечает он, глядя мне в глаза.

– Спасибо, Пит, – я смаргиваю слезы, – ты очень хороший человек.

– И ты, Джози.

Мы молчим несколько мучительных секунд, и я говорю, что мне лучше уйти. Он быстро кивает и провожает меня к дверям.

– Спокойной ночи, Джози, – говорит он и быстро, неуклюже меня обнимает.

– Спокойной ночи, Пит, – я целую его в щеку.

Сердце трепещет от тоски по тому, что могло случиться.

Глава тридцать вторая. Мередит

В субботу я долго разговариваю по телефону с Эми, и мы решаем, что мне нужно остаться в Нью-Йорке еще на день-другой, потому что это, может быть, мой последний шанс обдумать все в одиночестве. Так что следующие сорок восемь часов я думаю, молюсь, плачу, медитирую и заново переживаю последние пятнадцать лет.

Когда я приезжаю домой во вторник вечером, Нолан и Харпер пекут печенье на ужасающе грязной кухне и слушают «Маленького барабанщика». Они стоят ко мне спиной, и некоторое время я наблюдаю за ними, оставаясь незамеченной. Когда он поднимает ее, чтобы она сама включила духовку, я понимаю, что эта очаровательная сцена и ритм песни меня полностью заворожили, – я даже почти забыла, что ненавижу рождественские песни до Дня благодарения. На самом деле я вообще все забыла – кроме любви к дочери.

А потом Нолан опускает ее на пол, и они оба поворачиваются и замечают меня. К счастью, глаза Харпер тут же загораются от радости.

– Мама! – кричит она и бежит ко мне. Падает в мои объятия. Я таю.

– Харпер… – я вдыхаю запах ее кожи, смешанный с ароматом ванили, и не отпускаю ее долго-долго.

Наконец она выворачивается и снова забирается на свою приступку у стола. Болтает со скоростью миллион слов в минуту, рассказывает, что они пекут сахарное печенье с зеленой и красной посыпкой в качестве «пробного шара» (выражение Нолана) перед тем, как печь печенье для Санты. Я слушаю и киваю, не понимая, как она успела так вырасти за полторы недели. Клянусь себе, что больше никогда ее не брошу так надолго. Что буду терпеливой, буду ценить то, что имею, буду жить настоящим. Все это время я стараюсь не смотреть на Нолана и чувствую, что он делает то же самое.

– Мама, а знаешь что? – спрашивает Харпер. Она постоянно задает этот вопрос.

– Что? – я подхожу к столу и смотрю, как она неуклюже размешивает тесто огромной деревянной ложкой. Ей не хватает сил, чтобы промешать его как следует.

– Папа говорит, что можно есть сырое тесто для печенек! – в ее взгляде вспыхивает торжество.

Я хочу, как обычно, возразить, напирая на то, что в сырых яйцах и масле может оказаться сальмонелла, но вместо этого киваю и говорю:

– Ладно, на этот раз можно.

– Вот это экстрим, – бормочет себе под нос Нолан.

Я наконец-то смотрю на него и слегка улыбаюсь. Меня разрывают противоречивые эмоции.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – он улыбается так же напряженно, – как съездила? Повеселилась?

Я не могу понять, говорит ли он от души или что-то скрывает.

– Это было полезно. Но не сказать, чтоб весело. Я слишком скучала по Харпер.

– А по папе ты скучала? – спрашивает Харпер.

Я смотрю ей в глаза, не понимая, действительно ли она так тонко все чувствует или просто болтает, что попало.

– Да. Я скучала по папе, – вру я, хотя где-то очень глубоко я, действительно, немного скучала. Потому что он неразрывно связан с нашей дочерью.

– А ты поможешь нам с печеньками? – спрашивает Харпер.

– С удовольствием, – я закатываю рукава, чтобы помыть руки.

– Мама, помой руки! – строго требует Харпер, тыча в меня ложкой. – Самолет грязный!

Краем глаза я вижу, что Нолан улыбается.

– Да уж, сразу видно, что твоя дочь.

– Да, моя, – отвечаю я по пути к раковине.

Приготовив и украсив три дюжины печений, мы с Ноланом обменялись разве что парой слов, и то в основном через Харпер. Мы пользуемся ею как посредником для своих легкомысленных замечаний вроде «Расскажи маме, как ты ходила к зубному» или «Догадайся, кто приезжал ко мне в Нью-Йорк».

Задав этот вопрос, я смотрю на Нолана, чувствуя, что Джози наверняка уже его предупредила и он в курсе, что я все знаю. Он печально смотрит на меня, и я понимаю, что права.

– Тетя Джози, – то ли утверждает, то ли предполагает Харпер, дополнительно подтверждая мою теорию.

Я говорю, что она угадала, и смотрю, как Нолан тычет лопаточкой в огромное печенье. Оно еще точно не остыло, и он его ломает. Половину он закидывает в рот и наконец обращается ко мне напрямую:

– И как вы пообщались?

– А то ты еще не знаешь, – я начинаю закипать.

Нолан открывает рот, потом закрывает. Очевидно, он только что отказался свидетельствовать против себя, что я ему и сообщаю.

– Подожди минуту, – говорит он, указывая на дочь, а потом уводит ее в гостиную вместе с печеньем.

– Когда уложим Харпер, – говорю я, понимая, что мы не сможем не кричать. Я точно не смогу.

– Ее заберут мои родители, – он смотрит на часы на микроволновке, – с минуты на минуту.

– Что? Почему? Я только что приехала. Я хочу побыть с ней.

– Ну, ты же нам об этом не сообщила. А я их уже попросил за ней присмотреть.

– А сам чем собирался заниматься? – шиплю я. Я не хочу его обвинять (по крайней мере, не в этом, но почему-то так получается).

– Отдохнуть немного, – мрачно говорит он. Вроде бы спокойно, но с горечью. – Я уже две недели вожусь с ней один…

– Во-первых, – злобно перебиваю я, – всего одиннадцать дней, а не две недели. Во-вторых, я с удовольствием заберу ее на следующие одиннадцать дней. Прямо сейчас. Скажи своим родителям, что обойдемся без них.

– На самом деле не обойдемся. Нам нужно поговорить. А родители пока посидят с Харпер, – твердо отвечает он. Он редко говорит так властно.

Какое-то время я смотрю на него, потом пожимаю плечами.

– Ладно, – пусть этот раунд останется за ним.

В любом случае, нам нужно уже что-то предпринять. Сорвать пластырь с болячки нашего брака.

Через несколько минут я убегаю в душ, чтобы не встречаться с родителями Нолана, тщательно сушу волосы, одеваюсь, крашусь.

С одной стороны, я тяну время. С другой – проделываю свой обычный ритуал, чтобы набраться уверенности в себе перед сложным делом. Одно совершенно ясно – я вовсе не прихорашиваюсь для мужа. Поэтому реакция Нолана, который окидывает меня тоскливым жадным взглядом, становится для меня неожиданностью.

– Ты очень красивая, – искренне говорит он.

– Спасибо, – я невольно смягчаюсь от комплимента, хотя этого хватает только на пару секунд. – Харпер уехала? – уточняю я.

– Да, они только что ушли. Хочешь, сходим куда-нибудь. Поужинаем.

Я злобно отвечаю, что не голодна. Надеюсь, он понял, что я хотела сказать на самом деле, – как можно думать о еде в такое время?

– Ладно, я просто спросил, – говорит он, – ты редко так одеваешься дома.

Я думаю, не критикует ли он меня, но решаю начать с глобальных вопросов.

– Думаю, мы можем поговорить прямо здесь, – меня подташнивает.

Я усаживаюсь на край дивана.

– Давай, – он выжидающе на меня смотрит.

– Это ты хотел поговорить, так что начинай, – я готова его выслушать, оценить все мудреные объяснения или попытки оправдать пятнадцатилетнее молчание.

Он кивает. Его первые слова удивляют меня:

– Я знаю, что Джози все тебе рассказала. Я хотел сказать, что был не прав.

Он ждет моего ответа. Я молчу, и он продолжает:

– Я был страшно не прав. Я не должен был скрывать это от тебя и твоих родителей. Это очень близко ко лжи, но не настоящая ложь.

– Это ложь, – и тут я прикусываю себе язык (буквально), чтобы не высказать ему все.

– Ладно, ты права, – сразу сдается он, – это была ложь. Я был не прав. Я прошу прощения.

Я предчувствую, что сейчас будет какое-то «но».

– Но, Мередит, я клянусь, что сделал это не ради себя, – он грустно смотрит на меня большими круглыми глазами.

– И ради кого же ты соврал?

– Ну, для начала… – он понижает голос, – ради Джози.

От этого ответа мне вдруг становится больно.

– Ты не женат на Джози, – мне кажется, что я простила бы ему молчание в течение первых пары лет, но не после того, как мы начали встречаться. После этого чувства ко мне должны были перевесить.

– Знаю, – говорит он.

Я задумываюсь на секунду и задаю ему вопрос, который меня всегда мучил:

– А ты хотел бы на ней жениться?

– Что? – в ужасе спрашивает он. – Не глупи, Мередит. Конечно, я бы не хотел жениться на твоей сестре. Господи!

– Ты уверен? – я уже не могу остановиться. – Она тебе никогда не нравилась? Даже в самом начале? По-моему, ты на нее запал тогда. Или она на тебя…

Он так долго молчит, что у меня сжимается что-то в желудке.

– Понимаешь, – говорит он наконец, – когда-то давно я правда думал, что она секси…

– Это когда?

– В старшей школе. В колледже. На младших курсах.

– А в ту ночь? – спрашиваю я, хотя не знаю, какое это имеет значение.

– Ну да, и в ту ночь. Джози красивая. Даже очень. Ну и что? Красивых много.

– Но она тебе никогда не нравилась романтически?

– Нет. Точно нет. Никогда. Мер, дело в этом, что ли?

– Ты мне врал пятнадцать лет, Нолан. А теперь говоришь, что делал это ради Джози. И что я должна подумать? А почувствовать?

Он приглаживает волосы.

– Черт. Я понял. Нет, не только ради нее. Ради твоих родителей тоже… ради всей твоей семьи. Ради тебя, Мередит.

Я фыркаю.

– Ради меня? Это как?

Нолан вздыхает.

– Ладно, представь, что наутро после аварии… когда мы с тобой разговаривали в моей машине… представь, что я вошел в дом и рассказал твоей семье, что накануне вечером Джози нажралась в сопли…

– И что ты попросил Дэниела забрать ее домой, – перебиваю я и тычу в него пальцем, – не забывай и об этом, пожалуйста.

– Я не забываю. Вспоминаю каждый день, – он замолкает и собирается с духом.

Я киваю, неохотно соглашаясь с ним.

– Ну так вот. Представь, что я вывалил вам всю эту историю…

– Историю? – снова перебиваю я. – Нолан, это не сказка. Это чистая правда.

– Мередит, – устало говорит он, – перестань быть юристом. Дай мне закончить. Пожалуйста.

– Ладно, продолжай, – я замолкаю.

– Представь, что я рассказал вам чистую правду. Что Джози напилась, что я попросил Дэниела за ней приехать.

– Ну, – я думаю, что бы действительно случилось, – и что?

– И что бы стало с твоей семьей? Стало бы кому-то лучше?

Я молчу.

– Что бы подумала твоя мама про Джози? Сумела бы она ее простить? А твой папа? Он потерял единственного сына и…

Я вздрагиваю при этих словах, которые так часто слышу, и очень хочу задать вопрос, который у меня всегда возникает. А если бы у папы был еще один сын, это было бы не так страшно? Может, и было бы…

– И что? Заканчивай.

– Он потерял единственного сына, – повторяет Нолан, – и наверняка начал бы думать, есть ли связь между его алкоголизмом и пьянством Джози… Всю жизнь его бы мучило не только горе, но и вина. А ты и Джози? Что правда сделала бы с вашими отношениями? Они и без того были неидеальны.

– То же самое, что сделала сейчас, – я смотрю в пол.

– Ну вот, – говорит он, как будто я поняла, что он имеет в виду.

– А как же мы, Нолан? – я возвращаюсь к основному вопросу. – Ты и я?

Он смотрит на меня, как будто лишился дара речи.

– Нолан, почему ты на мне женился? – спрашиваю я с колотящимся сердцем.

– Я тебе уже говорил. На «Блэкберри фарм».

– Скажи еще раз.

– Потому что я в тебя влюбился, – слишком быстро отвечает он.

– Я тебе не верю, Нолан. Я… Мне кажется, что тебе просто захотелось жениться на сестре Дэниела. Как будто это немного снимет с тебя вину за ту ночь… поможет найти смысл в чем-то бессмысленном и ужасном…

Он качает головой, но как-то неуверенно.

– Дэниел был для тебя как брат, – говорю я, – и ты захотел помочь моей семье.

– Нашей семье. Это теперь и моя семья.

Я говорю, что это не имеет значения.

– Имеет! – кричит он. – В этом и смысл! Ты – моя семья, Мередит. Ты, Харпер, твои родители, твоя безумная сестра и ребенок, которого она собирается родить. Вы все – моя семья, и я вас люблю.

– Да! – ору я. – А меня ты любишь?

Он тихо стонет и говорит:

– Не знаю, Мер. Иногда это очень сложно.

Я решаю, что это «нет», и давлю на него дальше:

– А ты когда-нибудь меня вообще любил?

– Да, – и тут же быстро уточняет, – по крайней мере, мне так казалось.

– Казалось?

– Да. Казалось. Но, может быть… может, и нет, – он отводит глаза. Ему явно плохо. – Может быть, ты права.

От этих слов мне становится и легко и грустно.

– Так я и думала, – шепчу я.

– Но я люблю тебя, Мередит, – он тянет ко мне руку. Я протягиваю руку в ответ и смотрю ему в глаза. – Я сделаю все, что угодно, ради тебя и Харпер. Что угодно. Этого мало?

Я долго смотрю на него и думаю, что это пик кризиса. Что этот самый вопрос я задавала себе много лет. Достаточно ли просто быть родителями и партнерами? Иметь общую историю и общие ценности. И – самое главное – глубокую любовь к нашей дочери и нашей семье? Сможет ли это все удержать нас? Заменить то неуловимое нечто, которое я никогда не могла понять, просто знала, что его нет?

Я очень хочу, чтобы так и было. И почти убеждаю себя в том, что смогу это сделать. Но в глубине души я понимаю, что это работает не так, по крайней мере, не для меня. Я понимаю, что наконец-то знаю ответ на этот вопрос.

– Нет, Нолан, – наконец говорю я, и мы оба начинаем плакать, – прости, но этого мало.

Глава тридцать третья. Джози

Ровно через две недели после того, как доктор Лазарус засунула в меня сперму Гейба, она говорит нам, что можно сделать тест на беременность. Результат должен быть надежным. Проснувшись, я иду в спальню к Гейбу. Он стоит перед шкафом без рубашки.

– С Днем благодарения, – говорю я, радуясь, что мы проводим его вместе. Что бы ни случилось дальше.

– И тебя, – он смотрит на коробочку с тестом у меня в руке.

– Сейчас? – я помахиваю коробочкой. – Или подождем?

Он пожимает плечами и выбирает неописуемо зеленую полосатую футболку, которую носит еще с колледжа.

– Как хочешь. Я готов.

– Может, попозже? – отступаю я. – Вдруг отрицательный тест испортит нам весь праздник?

– Думаешь, испортит? – я тут же начинаю думать, что Гейб втайне мечтает, чтобы ничего не вышло. – Мы же просто собираемся поужинать с моими родителями и твоей мамой. И никому ничего не скажем. Разве мы не так решили?

Я киваю.

– Да, так. Но я буду разочарована. А ты? – я внимательно смотрю на него.

– Немножко. Но, честно говоря, я сильнее удивлюсь, если ты забеременела. Доктор Лазарус же сказала, что у нас шанс двадцать процентов.

– В лучшем случае.

– Ну вот. Значит, если ты не беременна, а это скорее всего так, мы просто попробуем еще раз. Уже с лекарствами.

Умом я понимаю, что он прав. Прошел только один месяц. Одна попытка. Очень дорогая попытка. Я думаю о парах, которые годами пытаются зачать ребенка, раз за разом делают ЭКО, и понимаю, что пока не имею никакого права дергаться. И все-таки мне кажется, что это мой единственный шанс. И что если он не сработал – вот прямо сейчас, с Гейбом, – у меня вообще никогда не будет ребенка.

Я пытаюсь объяснить это все, надеясь, что Гейб меня утешит или скажет, что я драматизирую. Но вместо этого он просто кивает:

– Да, я понимаю, о чем ты.

– Ты тоже такое чувствуешь? – у меня обрывается сердце.

– Немножко, – он садится рядом со мной на край кровати, – я имею в виду, что когда-нибудь у тебя обязательно будет ребенок. Но я вовсе не уверен, что со мной.

Я чуть не умираю от разочарования.

– Из-за Лесли? – спрашиваю я.

Не потому, что она как-то ревнует или не понимает этой странной и неестественной ситуации. Наоборот, она отнеслась ко всему очень мило и великодушно, и Гейб теперь только сильнее ее ценит и уважает. А из-за этого проблемы могут возникнуть у меня.

Но он качает головой и говорит, что Лесли ни при чем.

– У нас все не настолько серьезно. Она нормально ко всему относится.

– А в чем тогда дело?

Он серьезно смотрит на меня:

– В Пите.

– Нет, Пит тоже не против. Он нас поддерживает, – я вспоминаю, как безукоризненно он себя вел эти две недели, хотя я видела его только один раз после похода к врачу (мы быстренько пообедали вместе).

Гейб ухмыляется.

– Брось, Джози. Ты ему очень нравишься.

– Я знаю, что нравлюсь. И он мне тоже. Но он согласен, что мы должны… разделять важные вещи. И что я должна поступать так, как лучше для меня.

– Ну ладно. И чего мы тогда ждем?

– Ничего, – я смотрю на коробочку, потом медленно снимаю с нее обертку, вынимаю одну судьбоносную полоску и, щурясь, читаю мелкий шрифт на коробочке.

Гейб смеется, вырывает у меня коробку и сталкивает меня с кровати:

– Как будто раньше ты этого не делала, – он намекает на мои многолетние страхи, – кончай тупить, иди, узнай, правда.

Через пять минут, пописав на полоску, аккуратно закрыв ее колпачком и оставив на раковине Гейба, я возвращаюсь в комнату и смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ, тоже без всякого выражения.

– Отрицательный? – предполагает он.

Я мотаю головой.

– Положительный? – недоверчиво спрашивает он.

Я снова мотаю головой и говорю, что не могу понять.

– Я не могу на него смотреть. Посмотри ты, пожалуйста.

Он кивает и встает. Он очень бледен – с его оливковой кожей это выглядит странно.

– Подожди, – я хватаю его за руку, – а какого результата ты хочешь?

Гейб отводит глаза и мудро решает уклониться от ответа.

– Я хочу, чтобы у тебя родился ребенок, который должен у тебя родиться.

– Не виляй, – строго говорю я. – Ты надеешься, что тест положительный или отрицательный?

Он набирает воздуха и говорит:

– Положительный.

– Почему? – у меня учащается пульс.

– Почему? В смысле? А зачем мы вообще все это начали, если не хотим положительный тест?

– И ты не передумал? Ни капельки?

– Ну, я нервничаю. И это все немного странно… очень странно. И хрен с ним. Но я уже вписался, – он пожимает плечами и строптиво смотрит на меня.

– Хрен с ним? – мне становится совсем плохо. – Что значит «хрен с ним»?

– Ты сама знаешь, что это значит, – он улыбается, – уже слишком поздно.

– Если тест отрицательный, то совсем не поздно. Можно соскочить. Не пробовать снова.

– Да, – он очень старается быть терпеливым, – а если он положительный…

– И что ты почувствуешь? – подначиваю я.

– Я не знаю, Джози! – он смотрит куда-то вдаль. – Радость… ужас… волнение… кучу всего.

– Но ты не пожалеешь?

– Нет. Точно не пожалею.

– Обещаешь?

– Клянусь, – он поднимает два пальца, хотя никогда не был скаутом.

– Ладно, – я смотрю на него искоса, – потому что мне надо тебе кое-что сказать…

– Да? – он смотрит на меня с опасением.

– Вообще-то я посмотрела на полоску. И тест положительный, – сердце рвется у меня из груди.

– Заткнись! – вопит он и несется в ванную.

Возвращается через секунду, размахивая тестом с двумя яркими розовыми линиями. Глаза у него горят от радости – я думала, что никогда такого не увижу.

– Твою мать, – он обнимает меня так крепко, что я не могу дышать, – у нас будет ребенок.

– Да, – я смеюсь и плачу одновременно, – у нас будет ребенок.

Я беременна. Беременна. Беременна.

Следующие несколько дней я постоянно повторяю эти слова – пока принимаю душ, веду машину и особенно пока сижу в классе с детьми. Мы с Гейбом больше почти ни о чем не говорим, пытаясь осознать масштабы того, что натворили.

И все равно ситуация продолжает казаться сюрреалистичной, и я думаю, что ничего не изменится, пока я не поделюсь новостями хотя бы с одним живым человеком.

Раньше я всегда воображала, что первым делом расскажу все семье, потом близким друзьям, а потом всем остальным – когда пройдет три месяца и можно будет уже говорить о беременности. Но, вообще-то, я всегда полагала, что все пойдет традиционным путем – любовь, свадьба, дети, – а получилось как-то не так.

Так что через пару дней я решаю поступить совсем нетривиально и начать с Пита. В каком-то смысле это довольно прагматичное решение, потому что мы собираемся встретиться, и я знаю, что он будет задавать мне вопросы (это, правда, не остановило меня от вранья, когда вопрос задала Сидни – я сказала, что еще не делала тест). Может быть, я просто хочу поскорее со всем покончить, понимая, что это прекратит любые романтические отношения между мной и Питом. Но – и это важнее всего – по какой-то неясной причине я просто хочу рассказать все именно ему.

Из уважения к Гейбу я звоню ему – по дороге к Питу – и уточняю, не будет ли он против.

– Может, надо немного подождать?

– Не могу я больше ждать. К тому же он наверняка сам спросит.

– Ну, тебе решать. Я поддержу любое твое решение.

– А ты еще не рассказал Лесли?

– Нет.

– А расскажешь?

– Ну, когда-нибудь, – смеется он, – согласись, скрыть это будет довольно сложно.

Я решаю не развивать тему и не спрашивать, хотел бы он скрыть это от нее, и просто говорю, что перезвоню попозже.

– Ладно, пока, – он очень быстро вешает трубку.

Я закатываю глаза и напоминаю себе, что он не изменится только оттого, что я ношу его ребенка.

Еще через несколько минут я вхожу в дом Пита. Он улыбается:

– Я страшно рад тебя видеть.

– И я, – я убеждаю себя не вываливать новость сразу. Но не успеваю даже снять куртку.

– Я беременна, – и тут на меня впервые накатывает тошнота. Наверняка из-за беременности.

Он испуганно смотрит на меня, и улыбка застывает на его лице.

– Серьезно?

– Я серьезна, как сердечный приступ. Или как внебрачный ребенок, – пару вечеров назад так пошутил Гейб.

Он медленно осознает новости, и глаза у него стекленеют, а потом мрачнеют.

– Быстро ты.

– Знаю, – я нервно усмехаюсь, – с первой попытки.

– Поздравляю. Очень за тебя рад.

– Спасибо.

Он улыбается, потом осторожно обнимает меня и поглаживает по спине, помогает снять куртку и медленно и тщательно пристраивает ее в шкаф. Потом он ведет меня в кухню, засыпая по дороге вопросами:

– И как ты себя чувствуешь? Волнуешься? А Гейб как? – говорит он бодро, но выражение лица у него напряженное.

– Ну, я все еще толком ничего не осознала, – я замечаю открытую бутылку красного вина и два бокала, – но мы оба очень рады. И благодарны миру за все.

– Это очень крутые новости. Правда, – он наливает два бокала и вдруг останавливается, – блин, тебе же нельзя?

Я мотаю головой и страшно смущаюсь, хотя сама не понимаю почему.

Он сливает вино из двух бокалов в один и делает глоток. Улыбается:

– Что тогда тебе предложить?

– Ничего, спасибо, – мы смотрим друг на друга, и мне вдруг хочется попрощаться и с достоинством удалиться.

– Давай хоть воды налью, – он берет из шкафа стакан, наливает воду из-под крана. Смотрит на нее, потом выливает воду и достает бутылку из холодильника.

– Спасибо, – я откручиваю крышку.

– Стакан дать?

– Не надо.

Он улыбается, не разжимая губ, и спрашивает, когда мне рожать.

– Третьего августа. Если мы правильно посчитали. Но на следующей неделе мы идем к врачу, узнать поточнее.

– То есть ты пока не была у врача? Тогда почему ты так уверена? – с надеждой спрашивает он. Хотя, может быть, мне просто кажется.

– Потому что я сделала примерно пять тестов, – я заставляю себя улыбнуться.

Он тоже улыбается и спрашивает, как восприняли новость мои родители.

– Они тоже счастливы?

– Я им еще не говорила.

– Нет? А сестре?

– Нет. И ей тоже. На самом деле ты первый. И пока единственный, – я глуповато смеюсь, и мне вдруг кажется, что я совершила дурацкий поступок. Тем более, что Пит явно удивлен.

– Джози, спасибо… это очень мило… большая честь… я тронут.

Я киваю и отвожу взгляд. Говорю, что это ерунда.

– И вовсе нет, – теперь он снова становится похож на себя, – я правда за тебя очень рад. Ты так этого хотела, и у тебя все получилось. Это же чудесно, – он обходит кухонную стойку и снова обнимает меня, на этот раз от души.

– Спасибо, мне очень приятно, – он снова садится на свое место, – но есть пара проблем… – я очень стараюсь не огорчаться.

– Да? Каких?

– Ну… во-первых, я стану очень толстая, – я смеюсь.

– Беременная, а не толстая.

Это идеальный ответ, и я так и говорю. Он улыбается и дает мне пять.

– Какой я молодец, выбрал правильные слова для беременной.

Я улыбаюсь.

– А какие еще проблемы?

Я снова отпиваю воды и молчу пару секунд, прежде чем сказать правду. То, что я на самом деле чувствую.

– Мне грустно.

– Из-за чего?

– Из-за нас. Я понимаю, что между нами все изменится.

Пит кивает, и ему тоже явно грустно.

– Боюсь, что да.

Сердце у меня падает, хотя от его откровенности мне становится легче. Честно говоря, он мне и нравится в основном потому, что никогда не пудрит мозги. Так что я продолжаю. Задаю вопрос, который мучает меня со Дня благодарения.

– Скажи, пожалуйста. Если бы я не выбрала этот вариант, с Гейбом… если бы я не забеременела… – я на мгновение останавливаюсь. От обилия упущенных возможностей у меня кружится голова. – Ладно, не будем.

– Нет уж, говори, – он смотрит мне в глаза, – пожалуйста.

– Ладно, – я киваю и набираю побольше воздуха, – если бы я не завела ребенка, как ты считаешь, было бы у нас какое-то будущее? Вероятность чего-то?

Я читаю ответ во взгляде Пита, а потом он отвечает утвердительно.

Я прикусываю губу и уговариваю себя не жалеть. Говорю, что мы могли бы расстаться через пару месяцев, и у меня осталось бы еще меньше времени, и окончательное бесплодие стояло бы ближе. Я напоминаю себе, что хотела именно этого, что я буду матерью, а материнство – не только дар, но и жертва. Величайшая жертва.

Пора к этому привыкать.

– Ладно, – я заставляю себя пожать плечами, – вот так всегда.

Проходит несколько долгих секунд, и он снова открывает рот:

– Ты не могла бы задать вопрос по-другому?

– Ты о чем? – не понимаю я.

– Спроси, может ли у нас быть будущее теперь? – он краснеет.

Я повторяю его слова, глядя ему в глаза. Сердце колотится очень громко:

– Как ты думаешь, может ли у нас быть будущее?

Он берет меня за руку.

– Да. Думаю, что да. Это непросто, но мне так кажется.

Я ежусь. По всему телу бегут мурашки – по рукам, ногам, спине.

– Правда? – у меня дрожит голос и подгибаются ноги. – Ты правда так думаешь?

Он кивает. Он серьезен, как никогда, и это очень важно.

– Да, Джози, я правда так думаю. Ребенок меня не пугает. На самом деле я только буду больше о тебе заботиться.

Мне трудно поверить в эти слова, но я все равно верю.

– Почему? – шепчу я.

Он хмурится и задумывается.

– Потому что теперь я понимаю, какая ты, – говорит он наконец, – ты сильная, независимая и мечтаешь сделать самое прекрасное, на что способна женщина. Я сражен… – он улыбается.

– Ты понимаешь, что будет сложно?

Я вспоминаю, что Уилл думал про Гейба. Про то, что отличалось от его представлений о жизни.

– Да. Но любовь творит чудеса. Даже когда сложно.

– Подожди, – я невольно улыбаюсь, – ты что, признаешься мне в любви?

– Нет, – он улыбается и берет меня за вторую руку, – но я этого не исключаю. Я могу полюбить тебя. Полюбить вас обоих…

Какое-то мгновение я думаю, что он имеет в виду Гейба, но потом понимаю, что речь о ребенке.

– Забавно, – я сжимаю его руки, – потому что мне тоже кажется, что мы могли бы тебя полюбить.

Глава тридцать четвертая. Мередит

– Может быть, есть другой способ? – спрашивает у меня Нолан в начале декабря.

Мы бродим по ботаническому саду – это одна из наших семейных традиций, ходить сюда на Фестиваль света вместе с Харпер.

– Что ты имеешь в виду? – я не отрываю глаз от Харпер, которая идет примерно в десяти ярдах впереди.

– Может, мы могли бы быть счастливы, несмотря на то, что ты меня не любишь?

Я вздыхаю. Я очень устала от его жалобных комментариев.

– Нолан, я тебя люблю.

– Ладно. Несмотря на то, что ты в меня не влюблена, – отвечает он, начиная очередной раунд бесполезных разговоров.

Ты тоже меня не любишь.

Люблю.

Нет.

Но счастлив в браке.

Это невозможно.

Мне достаточно хорошо с тобой.

Этого мало.

Мне хватает, почему тебе нужно что-то еще?

Последние несколько недель, после моего возвращения из Нью-Йорка, к этому все и сводится. Первый гнев схлынул, и мы решили не делать серьезных шагов до окончания праздников, но вопрос никуда не делся: достаточно ли того, что мы имеем?

Я думаю о нескольких задушевных разговорах с Эллен, о сеансах с Эми. Я даже немного поговорила с мамой на эту тему, хотя не призналась, насколько все плохо. Все согласны, что не существует никакой лакмусовой бумажки, чтобы оценить брак и чтобы понять, что такое счастье или хотя бы удовлетворение. Все решать двоим людям.

Есть одна крайность – «половинки», благословенные браки, в которых сохраняется страсть, в которых оба партнера любят друг друга. И вторая – хреновые, дисфункциональные отношения, может быть, даже с насилием. Они заканчиваются разводом – или катастрофой.

Но между двумя крайними точками лежит огромная серая зона. Некоторые браки заключаются по сговору и строятся скорее на общих ценностях, чем на романтической любви. В других браках постепенно пропадает секс. Третьи становятся просто функциональными партнерствами – люди преданы своим детям, религиозному институту брака или теоретической идее семьи. Иногда люди сходятся от одиночества. Или потому что больше никого не могут найти.

Любой из этих вариантов можно назвать жалким, грустным или безысходным. Долгое время я тоже так думала. Теперь я понимаю, что очень многие браки имеют право на существование, если устраивают обоих людей. Но обоих, а не одного. Я совершенно уверена, что именно это Нолан и пытается до меня донести. Что мне нужно только смириться с тем, что у меня есть, и тем, кто мы есть, и найти способ быть счастливой, хотя чего-то у нас нет. Почему я не могу раз в жизни решить, что стакан наполовину полон? Остаться с ним. Найти способ выстроить нормальный брак.

Он допивает горячий шоколад и швыряет стаканчик в урну. Потом достает телефон и звонит Харпер.

– Солнышко, подойди на секунду. Встань сюда. Перед деревом, – он показывает на огромную магнолию, увешанную тысячами крошечных алых и зеленых огоньков.

Харпер радостно подчиняется. Позирует, широко улыбается, а потом снова убегает вперед. Нолан смотрит на снимок, хмурится, накладывает пару фильтров и показывает мне:

– Неплохо?

– Отлично. Перекинь мне, выложу в «Инстаграм».

Вот бы все было так просто. Взять плохую фотографию, кадрировать, вывернуть яркость на максимум, добавить насыщенности, наложить какой-нибудь праздничный фильтр. Сделать жизнь такой, как тебе хочется. А потом я понимаю, что так Нолан к жизни и относится. Смотрит на нее сквозь розовые очки.

Как будто читая мои мысли, он произносит:

– Я понимаю, что наш брак не идеален. Что нам придется над ним работать. Но мы – отличная команда. Может быть, мы немного постараемся… и добудем себе немного волшебства?

Я вздыхаю – он сказал «добудем», а не «вернем» – и говорю, что это не так работает. Что волшебство либо есть, либо нет.

– И кстати, не этим ли мы занимались последние семь лет?

– Нет. Вообще не этим, – Нолан качает головой, – потому что мы не были честны друг с другом.

– Я была, – инстинктивно защищаюсь я.

– Нет. Ты врала, когда сказала мне «да» на скамейке запасных. И в день свадьбы. Ты все время врала себе.

Я понимаю, что он говорит о театре, Нью-Йорке, юриспруденции, может быть, о переезде в Атланту, в дом, в котором я выросла. Мне нечего ему возразить. Я просто пожимаю плечами и говорю, что он, наверное, прав. Видимо, психотерапевт ему помогает.

– Но теперь ты знаешь правду о смерти Дэниела, – продолжает Нолан, – и о своих чувствах. Мы оба ее знаем. Перед нами чистый лист.

– Наверное, – я не совсем понимаю, откуда взялся этот чистый лист. Ну, прощение, ну, понимание. Это очень важно, но любви из этого не сделаешь. – И что ты предлагаешь?

– Во-первых, я много думал про наш дом. Давай его продадим.

– Это невозможно, – но при одной мысли о жизни в другом месте (в любом) меня затапливает облегчение.

– Возможно.

– Мама этого не переживет. И папа тоже.

– Переживут. Это просто дом. Нельзя там жить. Каждый раз, проходя мимо его комнаты…

– Я понимаю, – я избавляю его от необходимости говорить остальное.

– Возможно, нам стоит уехать из Атланты. По крайней мере, на какое-то время. Нам нужны приключения. Втроем. У нас хватает денег, и у меня всегда остается работа, куда я могу вернуться, – с энтузиазмом говорит он.

– И куда мы поедем? – подыгрываю я.

– А куда захотим. В Нью-Йорк? Ты сможешь вернуться на сцену.

Я качаю головой и говорю, что Нью-Йорк уже позади. И сцена тоже.

– Ладно. А где ты хочешь жить и что делать?

Я говорю, что не знаю. Что угодно, кроме юриспруденции. Я вернулась на работу после Дня благодарения, но уже твердо решила уволиться. Гораздо проще понять, чего ты не хочешь, чем то, чего ты хочешь.

– Ладно, давай подумаем об этом, – мы ускоряем шаг, чтобы догнать Харпер, – только серьезно подумаем. Придумаем что-нибудь необычное. Как Джози…

При упоминании сестры плечи у меня напрягаются. Я до сих пор не разговаривала с ней после того, как она убежала из Нью-Йорка среди ночи.

– Говори о ней, что хочешь, – продолжает Нолан, – я, скорее всего, соглашусь. От нее сплошной геморрой. Но если кто и умеет мыслить креативно, так это она.

– Она эгоистка, – я всегда говорю так о сестре.

– Правда? Или она просто пытается быть самой собой? Если она заведет ребенка, это будет очень храбрый поступок.

– Ничего она не сделает. Найдет способ увильнуть. Ничего она не храбрая.

– Может, так, а может, и нет. Но мы-то можем сделать что угодно. Давай будем храбрыми вместе, Мередит. Попробуй не делать выводов заранее. Просто… давай что-нибудь сделаем.

Раньше все его идеи казались мне фальшивыми. Они были ложью. Завести еще одного ребенка. Порадовать родителей. Поехать в отпуск в Дисней-Уорлд и на пляж, улыбаться для фотографий и немедленно выкладывать их в сеть, на всеобщее обозрение. Изображать идеальную семью. «Сестру Дэниела и его лучшего друга свела вместе трагедия, но они оказались идеальной парой. #счастливаясемья».

Но на этот раз мне кажется, что он говорит искренне. Может быть, у нас есть крошечный шанс.

– Возможно.

Он берет меня за руку и останавливается. Смотрит мне в лицо.

– Не говори так, Мередит. Просто скажи «да». Не ради Дэниела, не ради родителей, даже не ради Харпер. Ради нас.

Он умоляет меня, но при этом все равно выглядит очень сильным. Я смотрю ему в глаза и вдруг понимаю, что точно так же мы стояли в день нашей свадьбы перед лицом родных и друзей и обещали любить друг друга вечно. Но сейчас, в разгар кризиса, мне кажется, что мы стали ближе.

Я задерживаю дыхание и наконец говорю «да». Тихо, дрожащим голосом, испуганно, но все равно говорю. И действительно чувствую это, в отличие от того дня на скамейке запасных. Впервые за целую вечность я беру его за руку, и мы идем дальше по освещенной дорожке, вслед за нашей дочерью.

Глава тридцать пятая. Джози

Сегодня двадцать второе декабря, день, когда Дэниелу исполнилось бы сорок. Я сижу в баре в «Блю ридж гриль» и жду Мередит. Последний раз мы разговаривали в Нью-Йорке, а потом только списывались по поводу сегодняшней встречи, на которой настояла я. В восемь часов сюда же придут родители, Гейб, Нолан и Харпер, но мы решили сначала поговорить вдвоем и попробовать отложить свои разногласия на вечер.

Пытаясь не опоздать и не взбесить Мередит, я приезжаю на пятнадцать минут раньше, что случается нечасто. Это время я использую, чтобы мысленно подготовиться к происходящему. Мы с Гейбом планируем объявить всем свои новости сегодня – беременности минуло восемь недель. Но теперь мне вдруг кажется, что Мередит может меня в этом обвинить. В том, что даже в эту годовщину я пытаюсь оказаться в центре внимания. Возможно, это правда, но это же мой единственный шанс с ней повидаться – боюсь, что на очень долгое время. Если не навсегда.

Я сижу за стойкой со стаканом газированной воды, смотрю на дверь и замечаю сестру в то мгновение, когда она открывает дверь. Она тоже меня видит и машет мне рукой. Я делаю глубокий вдох и надеюсь на лучшее.

– Привет, – говорю я, когда она подходит.

Выглядит она серьезно, но не сердито. Я решаю, что это хороший знак.

– Привет, – она медленно расстегивает и снимает свой флотский бушлат, аккуратно вешает его на спинку стула. Садится, скрестив ноги, потом меняет их местами.

– Я хотела заказать тебе выпить, – говорю я, когда подходит бармен, – но не знала, что ты захочешь.

Она говорит, что это не страшно, механически улыбается и просит бокал домашнего каберне.

– У нас их два, – говорит бармен и предлагает ей айпад с коктейльным меню.

– На ваш выбор, – меню она отвергает.

Только потом она смотрит на меня.

– Ну, – устало вздыхает она, – как поживаешь, Джози?

– Нормально, – меня тошнит не только от токсикоза, который, между прочим, бывает не только по утрам, но и от одной мысли о вечере, который меня ждет, – а ты как?

Она снова вздыхает и говорит, что все хорошо.

– Ты вернулась на работу?

– Нет. Вообще-то, я вчера уволилась.

– Вау. Поздравляю!

Судя по всему, это были нужные слова, потому что она радостно улыбается, и я снова начинаю на что-то надеяться.

– Спасибо. Нужно было сделать это раньше.

– Ты думала, чем теперь будешь заниматься? – спрашиваю я, думая, что от сестры можно ожидать всего.

– Пока нет. Подумаю после Нового года. Пока хочу просто сосредоточиться на праздниках… провести время с Харпер.

Я киваю и с улыбкой спрашиваю:

– А как Харпер?

– Чудесно! – лицо Мередит смягчается. – Каждое утро вручает мне новый список для Санты.

– Я очень по ней скучаю.

– И она по тебе.

– Я могу с ней увидеться? Хотела отвести ее на каток в Сент-Реджис.

Мередит немедленно кивает. Бармен приносит ей бокал.

– Она очень обрадуется.

– Давай поговорим про сегодня, – от нервов голос у меня делается очень высоким, – я хотела обсудить с тобой кое-что, пока не пришли все остальные.

Мередит делает глоток и ждет продолжения.

– О том, что случилось в Нью-Йорке. О Софи, об ужине, о нашей ссоре. Обо всем.

– Хорошо, – она отпивает еще вина.

Она не хмурится, но явно не собирается мне помогать.

– Ты рассказала маме?

– Нет, – она качает головой.

– «Нет, ты не рассказала ей о Софи»? Или «нет, ты не рассказала о нашей ссоре»?

– Оба раза нет.

Я киваю и удерживаюсь от желания сказать, что она делает то же самое, что мы с Ноланом. Пытается уберечь кого-то, кого она любит. Мередит, кажется, понимает, что я думаю:

– Всего месяц прошел. Я пока еще пытаюсь это переварить.

– Понимаю, – я правда понимаю. Но месяц легко может превратиться в годы.

Она не отвечает и смотрит вдаль. Потом переводит взгляд на мой стакан.

– Что ты пьешь? Водку?

– Нет. Просто воду.

– Ты что, беременна? – она поднимает брови.

Мне сложно представить менее приятный и более мерзкий способ сообщить свою новость, но чего я точно не собираюсь делать, так это врать сестре. Поэтому я киваю и говорю, что действительно беременна.

Она смеется и тут же понимает, что я говорю правду.

– Серьезно?

– Серьезно. Восемь недель.

– От Пита?

Я качаю головой.

– Нет. От Гейба.

– От Гейба?!

– Да. В прошлом месяце мы сделали искусственную инсеминацию… Получилось с первой попытки.

Она медленно обдумывает новости, и удивление на ее лице сменяется чем-то вроде радости. Она улыбается и обнимает меня. Шепчет поздравления.

– Мы очень рады, – говорю я, – и боимся. Мередит… мы относимся к этому очень серьезно. Это не прихоть.

Она говорит, что понимает. Я не уверена, что сумела ее убедить, поэтому я говорю дальше, пытаясь объяснить свои чувства человеку, который неверно их истолковывал чаще всех на свете.

– Я много лет не могла забыть Уилла и ошибки, которые я совершила в наших отношениях. Я не была с ним откровенна… как и с тобой.

Она внимательно слушает.

– Мне очень жаль, что я не поговорила с тобой раньше.

– Я знаю, – грустно говорит она, – я тебе верю.

Ее слова дают мне силы продолжать.

– Если бы мне удалось вернуть все назад, я бы поступила совсем по-другому. Но это невозможно. Ни для кого… Мы можем только двигаться вперед. Это я и пытаюсь сделать. Я хочу стать матерью. Я знаю, что это будет непросто, но я буду очень стараться. Поэтому я выбрала Гейба. Он всегда меня поддерживает… И я думаю, что он будет отличным отцом именно поэтому, – я смотрю на нее и заставляю себя замолчать.

– Я за тебя рада, – говорит она, – думаю, ты сделала правильный выбор.

Кажется, она говорит от души. Мне становится легче.

– Спасибо, – улыбаюсь я, – твое мнение для меня много значит. Но мне казалось, что ты не любишь Гейба.

– Ну, нельзя сказать, чтобы это был мой любимый персонаж… – она делает паузу и улыбается, – как, впрочем, и про тебя.

– Туше, – я сдвигаю свой стакан с ее бокалом.

Еще несколько секунд мы улыбаемся, а потом одновременно отводим глаза. После долгой паузы я выпаливаю извинения, надеюсь не сорваться.

– Мередит, прости меня, пожалуйста. Мне очень, очень стыдно.

Она моргает, чуть не плача.

– Извини, что я напилась в тот вечер. Что не рассказала тебе правду тогда, когда заподозрила ее. Извини, что я плохая сестра.

Услышав эту фразу, она смотрит мне прямо в глаза и говорит – в первый раз в жизни или, по крайней мере, на моей памяти:

– И ты меня извини.

– Что? – я не могу скрыть шок.

– Извини. В тот вечер… когда случилась авария… помнишь, мы поссорились?

Я киваю и говорю, что помню. Дело было в красном свитере «Банана репаблик», который я хотела у нее взять.

– Нужно было его тебе дать.

Я понимаю, к чему она клонит, поэтому говорю, что это ничего бы не изменило.

– Может, не изменило бы. А может, и изменило. Может быть, ты позвонила бы мне и попросила тебя забрать. Или не стала бы пить столько. Ты больше пьешь, когда злишься, – у нее дрожит голос.

Я решительно качаю головой.

– Нет. Ты и этот жуткий свитер никакого отношения не имеют к… – я пытаюсь пошутить, чтобы она не заплакала.

– Конечно. И ты, и Нолан – тоже. Ты не могла предвидеть аварию. Извини, что я обвинила тебя в смерти Дэниела. Ты ни в чем не виновата. Это было жестоко. И это неправда.

Я киваю. На сердце становится легче, хотя тяжесть все равно остается.

– А Нолан? Вы помирились?

– Мы над этим работаем. Мы стараемся… Я не знаю, – она выглядит очень грустной.

– Из-за нашей лжи?

– Много из-за чего. Я не уверена, что мы созданы друг для друга. Но мы постараемся все исправить. Очень постараемся. Ради Харпер. Ради всех.

Я понимаю, что она говорит не только об их браке, но и обо всей нашей семье. Может быть, многие годы именно это ее и тяготило? Ощущение, что она несет ответственность за то, чтобы мы оставались вместе.

– Я надеюсь, у вас получится, Мередит… а если не получится… тоже ничего страшного.

Она благодарно кивает. Я чувствую, что хотя бы в этот раз должна оказаться сильнее, и продолжаю:

– Что бы ни случилось… ты сделала правильный выбор. Ты выбрала нужного отца для своего ребенка.

Я поворачиваюсь на стуле и обнимаю ее. Я жду, что она отстранится, но она этого не делает. Она поднимает голову и смотрит на меня, распахнув глаза.

– Я знаю, Джози. Спасибо.

Потом мы меняем тему, обсуждаем более легкомысленные вещи, делаем вид, что ничего не случилось, как часто бывает после серьезных ссор. Может быть, это форма отрицания. Может быть, это наилучшая стратегия поведения двух таких разных людей, как я и Мередит. А может быть, это просто наша манера выражать любовь и готовность прощать – а это часто одно и то же.

Когда появляются остальные и мы рассаживаемся за тем же круглым столом у камина, за которым сидели с Дэниелом и Софи пятнадцать лет назад, в тот же самый час, я понимаю, что верен последний вариант. Все дело в любви. Это любовь к Дэниелу свела Нолана и Мередит, и любовь заставляет их делать еще одну попытку. Любовь к моей семье привела к тому, что я хочу стать матерью. Любовь Гейба дала мне мужество воплотить это в жизнь.

Когда мы делаем заказ и официант наливает шампанского всем, кроме папы, Харпер и меня, мы поднимаем бокалы и пьем в память о Дэниеле. Мы делимся воспоминаниями о брате, сыне, друге. Мы смеемся и плачем, а потом Мередит накрывает мою руку своей и шепчет:

– Давай, расскажи им.

Я и рассказываю, с помощью Гейба. Мне все так же страшно при мысли о будущем, но при этом стало спокойнее. Я знаю, что невозможно управлять своей жизнью, как бы ты ни пытался. Что люди все равно уходят, разочаровывают тебя и умирают. Но есть одна вещь, которая никогда не меняется и на которую всегда можно положиться: все начинается с любви, и все ею и заканчивается.

Благодарности

TK

Об авторе

Эмили Гиффин закончила университет Уэйк-Форест, а также школу права в Виргинском университете. Несколько лет она занималась судебными процессами в юридической фирме на Манхэттене, а потом переехала в Лондон и посвятила себя литературе. Ее перу принадлежат семь романов, попавших в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс»: «Жених напрокат», «Грусть не для тебя», «Любить того, кто рядом», «Суть дела», «Детонепробиваемая», «Один-единственный» и «Наше место».

Сейчас она живет в Атланте с мужем и тремя детьми.

EmilyGiffin.com

Facebook.com/EmilyGiffinFans

@emilygiffin

Content

Эмили Гиффин
Прежде всего любовь

Пролог

Глава первая. Джози

Глава вторая. Мередит

Глава третья. Джози

Глава четвертая. Мередит

Глава пятая. Джози

Глава шестая. Мередит

Глава седьмая. Джози

Глава восьмая. Мередит

Глава девятая. Джози

Глава десятая. Мередит

Глава одиннадцатая. Джози

Глава двенадцатая. Мередит

Глава тринадцатая. Джози

Глава четырнадцатая. Мередит

Глава пятнадцатая. Джози

Глава шестнадцатая. Мередит

Глава семнадцатая. Джози

Глава восемнадцатая. Мередит

Глава девятнадцатая. Джози

Глава двадцатая. Мередит

Глава двадцать первая. Джози

Глава двадцать вторая. Мередит

Глава двадцать третья. Джози

Глава двадцать четвертая. Мередит

Глава двадцать пятая. Джози

Глава двадцать шестая. Мередит

Глава двадцать седьмая. Джози

Глава двадцать восьмая. Мередит

Глава двадцать девятая. Джози

Глава тридцатая. Мередит

Глава тридцать первая. Джози

Глава тридцать вторая. Мередит

Глава тридцать третья. Джози

Глава тридцать четвертая. Мередит

Глава тридцать пятая. Джози

Благодарности

Об авторе