Деревня Пушканы

Книга первая

ЛЮДИ ДЕРЕВНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Анна Упениек в клетчатой косынке, с корзиной грибов на руке, стоит на Глиняной горке со стороны сосняка и смотрит вниз, на серую от пыли дорогу. С горки вся окрестность видна как на ладони. Поросшая ольховыми, березовыми, ивовыми купами низина, а за ней — до самого подернутого дымкой горизонта — котловина: моховое болото, поросшее кустиками осоки и багульника, с чахлыми сосенками, корявыми березками и осинками, у которых зябко подрагивают на ветру листья. По обе стороны дороги, прямо перед девушкой, точно неровно выкрашенные полосы на огромной юбке, характерные для Латгале чересполосные нивы, клочки земли шириной в десять шагов; пониже, за перелеском, за березами, дубами и серебролистыми ветлами, прячется небольшая латгальская деревушка, каких немало в этом озерном краю. Между взгорьями, пригорками, болотами, лесами, рощами и речками на юго-востоке Латвии, от берегов Даугавы до самой границы с Россией.

Только в других местах такие деревни не называются островами, как эта — остров Пушканы. Это и понятно. Деревня Пушканы раскинулась на пригорке еще в те времена, когда болото простиралось далеко на восток. Одинокими островами казались клочки сухой земли, окруженные ржавыми водами луговин. Пушканы — деревня Анны Упениек. Ей там знаком каждый уголок; даже прикрыв глаза, она точно опишет любое место. Словно она ходит по хозяйствам селян, снует по истоптанным дворам, где так тесно, что даже придорожная трава пробивается там с трудом. Огрубевшими от работы, но еще не окрепшими руками Анна словно отворяет подвешенные на веревочные петли или железные крюки калитки деревенских дворов.

Сколько Анна себя помнит, остров Пушканы всегда был таким. Когда она еще только начинала бегать босиком, в посконной рубашке, когда парни еще не заигрывали с ней, не искали ее расположения.

Почти все дома в деревне Пушканы, кроме покрытой изнутри сажей и копотью лачуги вдовы кузнеца Русина на берегу болота, испокон века выглядят одинаково: посеревшие от времени, поблекшие под солнцем и дождем, с заросшими травой и мхом крышами. Часть домов — с резными ставнями и фронтонами, у некоторых стены, обращенные к улице, обшиты досками. Дворы в деревне Пушканы тоже устроены все одинаково. Обычно к жилой части лепится хозяйственная пристройка. Хлев под лубяной или соломенной крышей, на фундаменте из дубовых колод или крупных камней, рядом постройка из жердей для кур и дров или же сарай для рабочего инструмента, телег, саней, кузовов. На другой стороне двора, напротив жилого здания, поднимается амбарчик на высоком фундаменте, с широким навесом над дверью, за сараем — большие приземистые постройки — второй сарай и рига. За домом — палисадник с цветочными клумбами, несколькими яблонями, сливами, рябиной и горько пахнущими кустами черемухи. А уже за ними, перед хлевом и ригой, точно большое покрывало, раскинулся огород: длинные, резко очерченные, как козлиные хребты, украшенные золотистыми головками подсолнечника капустные, тыквенные, морковные, бобовые и луковые грядки с маками в междурядьях. Еще дальше баньки, в которых по субботам моются с полсотни взрослых и маленьких пушкановцев; закоптелые, они маячат на самом берегу болота, ржавая болотная вода у некоторых из них уже подмывает фундаменты.

Через деревню тянется наезженная, вся в рытвинах дорога — улица, осенью и весной превращающаяся в грязное месиво. Пешеходы, хватаясь за плетни, еще как-то пробираются, но возницам надо немало попыхтеть, чтобы телега не застряла. Иной коняга топчется на месте, пока не потеряет в глинистой каше подковы. Летом, когда подсохшая глина рыхлеет, деревенские подростки выкапывают их из дорожных рытвин и тайно продают скупщику щетины и тряпья Иоське. Они только и ждут, когда в деревню, громыхая, вкатит перетянутая веревками с узлами телега коробейника.

В конце деревни, обращенном к Глиняной горке, у дороги, обнесенная крашеной изгородью, в солнечные дни бросает длинную тень святыня деревни: Христос на большом деревянном кресте. Весной девушки украшают его гирляндами из цветов и зелеными ветками, каждые несколько лет мужики заменяют подгнившие заборные колья новыми и время от времени перекрашивают изгородь то в более темный, то в более светлый цвет, в зависимости от того, какая краска окажется на полке у пурвиенского лавочника.

Зимой деревня утопает в снежных сугробах, весной страдает от заморозков, которые в иные годы случаются вплоть до самого Янова дня. Частенько подвешенной простыней над деревней стелется холодный туман, из которого лишь торчат трубы домов, точно пни на лесной вырубке после первого снега.

Анна Упениек уже довольно долго оставалась на склоне Глиняной горки. Бродила без дела туда и обратно, кого-то поджидая. Все снова и снова перекладывала с руки на руку корзинку, посматривала на солнце, которое, курясь, все выше поднималось на небосводе, быстро прогоняя прохладу влажного утра.

— Где она пропадает? — вполголоса сказала девушка, словно обращаясь к невидимому собеседнику.

Сюда из сосновой рощицы ее недавно послала напарница, вместе с которой они ходили по грибы. «Ступай прямо к опушке и жди меня там», — сказала Ядвигина мать и опять повернула в сторону чащи… Куда идет она, Анне не сказала, но девушка поняла и сама.

«Это большая, очень большая тайна, — шепнула однажды Анне школьная подруга Ядвига, давно и тяжело болевшая. — Ты подруга мне, да? Так поклянись, что никому, никому ничего не скажешь. Ни в коем случае? Аннушка… моя мать, мы с ней… Ну, попросту говоря, моей матери иной раз надо сходить к зарослям Зеленой крепи. Там люди прячутся от легавых, доносчиков, фараонов. Они за справедливость, как наш учитель Малкалн. Они очень добрые. Но им нужна еда, кое-какая одежда. Так мать им помогает. Только одной ей это трудно. Из меня сейчас никакая не помощница… Может быть, ты, Аннушка, сделаешь это за меня?.. Пойдешь, как все, вроде бы собирать прошлогоднюю клюкву. Да и грибы кое-какие уже поспели. Походи-ка вместе с матерью… Поняла меня, Аннушка?»

Так сказала тогда Ядвига. И вот уже в который раз Анна шла вместе с ее матерью в сосняк, в приболотные заросли, на берег Большого болота. И сделала вид, что нисколько не сомневается в словах подругиной матери, вот как объяснившей, почему у нее две корзины — одна пустая, а другая полна, накрыта платком: «У меня там теплый жакет да теплые чулки, чтоб надеть, если похолодает». И Анна не стала спрашивать, почему Ядвигина мать ни разу не надела теплую одежду, даже когда по утрам, действительно, было холодно.

Доверенную Ядвигой тайну Анна хранила и соблюдала, как великую клятву: «Никому ничего не скажу, ни у кого ни о чем не спрошу».

Но сдержать такое обещание не так-то просто. Прямо язык чешется спросить, кто они такие, те что в лесу, к тому же стали девчонки приставать: «Чего это ты в лес бегать повадилась, да еще тайком от всех? Жениха себе подыскала, а?»

Попробуй-ка незамеченной выбраться в нужное время из дому. Да еще мать Ядвиги живет не в Пушканах, а в баньке богатея Пекшана, с ней сговориться не то же, что через улицу в соседний дом шмыгнуть. Хотя бы и сегодня утром…

Да, но куда все же Ядвигина мать запропастилась? Опять дома влетит. Ведь у Тонслава сегодня толока, навоз вывозят. Недавно, когда поднималась на Глиняную горку, снизу, из деревни, доносился тележный грохот.

Наконец в соснах мелькнула темная тень, появилась женщина средних лет в сером крестьянском платье, с двумя корзинами в руках. Хотя коричневая косынка почти закрывала лицо, еще издали видно было, что от быстрой ходьбы она раскраснелась, как от огня.

— Заблудилась я… — скорее выдохнула, чем произнесла она. — Будто леший меня попутал. Как пошла обратно к Моховому болоту, мне точно мешок на голову накинули. Плутала, плутала… Теперь беги, дочка, домой…

— Да-да, — ответила Анна и помчалась прочь.

Вдоль межи, вдоль ржаного поля, перепрыгивая картофельные борозды — только зеленая ботва со свистом хлестала по ногам. Скорей, скорей! Ну и попадет ей дома! Достанется и от отца, и от матери. Особенно от матери! Та всегда больнее колотит. Отец ударит раз своей тяжелой рукой и отстанет, а мать дерется и дерется. Оттаскает за волосы, выпорет розгами или прутом, потом еще словами проберет. Когда мать рассердится или, как она сама говорит, вспылит, лучше всего скорей с глаз долой. И как можно быстрей. Пока Петерис на заработки не ушел, мать вымещала свое негодование на обоих поровну. Но вот уже сколько времени матери на дворе Упениеков, кроме Анны, колотить некого.

Да к тому же в отсутствие Петериса дочь прогневила мать, непочтительно отозвавшись о поучениях ксендза. «Эти байки о рае, чистилище и аде — просто выдумка», — сказала она вслух то, что думала. Как раз в то время, когда по деревне прошел слух о предстоящем посещении прихода новым викарием.

«Вот как!» — мать схватила розгу. И потом еще несколько дней сряду не переставала костить дочь: «Беспутница! Антихристово отродье! Тебе место там же, где красным, — в остроге!»

Участи пушкановского кузнеца Русина (зимой приехали белые и расстреляли кузнеца на глазах у всей деревни) мать дочке остереглась пожелать, проворчала только, что дочь посадят в погреб на хлеб и воду, как в свое время засадили батраков фольварка Пильницкого, создавших в девятнадцатом году коммуну.

Анна могла бы вести себя и посдержаннее. Прикинуться смирной и покорной, как другие деревенские девки, которые избегали раздоров с родителями. Но в Анне тлел уголек непонятного беспокойства. Тлел и жег. И не давал примириться с тем, что, как ей казалось, было неверно.

«Откуда во мне это?» — спрашивала себя Анна. Видно, год в советской школе, у учителя Малкална, открыл перед ней совершенно новые горизонты.

2

Почти в тот же миг, как Анна ступила на усеянную кирпичной крошкой и мусором улицу деревни Пушканы, там появилась и ее мать. Уже совсем готовая к толоке — в светлой кофте, клетчатой воскресной юбке, белой косынке, в руках навозные вилы с новым, недавно закрепленным черенком. Заложив засовом калитку двора Упениеков, или Гаспаров, как обычно их называли в деревне, она, уже с вилами на плече, повернулась, чтобы отправиться в другой конец деревни, откуда доносились громкие голоса собравшихся на толоку к Тонславу.

Но, завидев дочь, она решила ее подождать.

— Явилась все же, бродяжка! — прошипела Гаспариха. — По грибы ходила, видали ее! Я вот этими вилами тебе так бока намну, что век меня помнить будешь! — Она угрожающе тряхнула вилами. И замахнулась, но тут же заговорила уже спокойнее: — За какие грехи ты, пресвятая богородица, так покарала меня, послала мне это дитё? Пропадает невесть где! Я тут на части разрываюсь, а она… Сейчас же по-человечески оденься, чтоб не стыдно было на людях показаться!

Раз мать бранится, Анне ясно: на сей раз без побоев обойдется. Главное, поскорее скрыться с ее глаз. И быстро сказав «да-да», Анна толкнула калитку в огород, побежала к амбару, где Упениеки летом хранили хорошую одежду. Скинула мокрое от росы платье, надела полосатую юбчонку, сменила темную кофточку на светлую, повязала белый фартук. Пускай, раз такой приказ!

Мать ждала на улице на том же месте.

— Чего косынка-то на самом затылке? Солдатская шлюха ты, что ли? — пробурчала, уже ковыляя вниз по улице.

Когда мать с дочкой явились на толоку, женщины, раскидывавшие навоз, уже прошли угол пашни почти с пурвиету[1]. На сером пару мелькали разбросанные бурые комья навоза, распространяя едкий, острый запах. Две Аннины сверстницы — Габриела Дабран и Езупате Спруд — энергично расшвыривали только что сваленную кучу, а старшие женщины, сбившись, что-то обсуждали.

— Бог в помощь! — Анна вонзила вилы в навоз.

— Лучше бы сама помогла! — ответили девушки. — Да пошевеливайся!

— А то как бы нам перед возчиками не осрамиться, — добавила Езупате. — Мы сегодня вроде бы за главных. Матерям, как видишь, поговорить надо. А тут еще Езуп…

— Тонславиха даже не хотела толоку затевать, — перебила ее соседка, грузноватая, но подвижная Габриела Дабран. — Да сам Тонслав настоял. Из-за какого-то дурного приказа, из-за каких-то дурных бумаг балтийцев[2] не оставит же он землю необработанной.

— Ничего не понимаю. — Анна опустила вилы. — Чего загадками разговариваете? Какие бумаги? И при чем тут Езуп?

Лишь теперь она заметила, что на толоке на этот раз не видно обычного оживления. Правда, настоящее веселье всегда начинается лишь после застолья, однако обычно и возчики проворнее, и женщины, раскидывающие навоз, разговорчивее, и те и другие настроены по-праздничному.

— Как? — широко раскрыла глаза Езупате. — Ты ничего не знаешь?

— Не видела, как десятский приходил?

— Нет.

— Проспала, что ли? — допытывалась Габриела Дабран.

— Не проспала. По грибы ходила.

— Там, наверно, и заснула?

— Да ну вас — проспала, заснула! — рассердилась Анна. — Заладили, как гусыни.

— Ты, Анна, не дуйся. — Габриела принялась рассказывать: — Утром десятский принес из волости приказ явиться Езупу Тонславу в волостную военную комиссию. Таких, как Езуп, забирают в солдаты. Десятский сказал, опять война будет. Опять какой-нибудь Бермонт или другой генерал объявится. И заставит наших вместе с ним коммунистов бить. За это обещают землю имения нам отдать, ну, это еще вилами на воде писано. Только ясно: балтийцы хотят латгальцев ухлопать, чтоб им самим побольше досталось. Что-что, а на это они мастаки. Ну, а наши пушкановцы… Можешь представить себе…

— Еще бы.

Но разговаривать уже было некогда. Ребята подогнали четыре полных воза. Женщины также бросили судачить, явился и сам хозяин толоки Тонслав. Все медные пуговицы на жилете расстегнуты, грудь распахнута, шапка нахлобучена так, что только видны усы, пухлая нижняя губа да выдающийся подбородок.

Взяв у мальчугана, правившего первым возом, вожжи и ткнув три-четыре раза вилами, опорожнил телегу и повернул ее обратно, а сам отступил, пошел смотреть, как девушки раскидывают навоз.

— Надо плуг принести, — крикнул он жене, гнувшей спину вместе с остальными женщинами. — Начнем дерн поднимать.

Женщины, выпрямив спины, глянули на него, затем на Тонславиху, которая почему-то притворилась, что мужа не слышит.

Тонслав крякнул, повернулся кругом и широко зашагал обратно в деревню.

— Мать Езупа все еще сердится, — зашептала молоденькая, как Анна, Езупате, кивнув на хозяйку. — Не дай бог тронуть ее сейчас…

— Совсем как моя… — сказала Анна. — Понимаешь, моя…

Но мамаша Упениек тут как тут. И было разумнее убраться поближе к только что подкатившему возу, который разгружал Изидор Спрукст.

Чуть погодя подошли пахари, таща на спинах плуги. Трое: хозяин, его восемнадцатилетний сын Езуп, неуклюжий паренек с взлохмаченным чубом, и Станислав Спруд, долговязый веснушчатый подросток. Шли, наступая друг другу на пятки.

На краю поля старший Тонслав первым запряг в плуг лошадь, воткнул в землю лемех, перекрестился и громко сказал: «Ну, так начали с божьей помощью!» За отцом важно, С серьезным видом последовал Езуп, за ним — брат Езупате, Станислав. Вместе с ним в поле пришло и веселье. Станислав шагал за плугом, как бы пританцовывая, держась рукой лишь за одну чапыгу, и глядел больше на раскидывавших навоз женщин, чем на лошадь. Поравнявшись с девушками, он пропел тоненьким голоском:

У Грабите, сестренки,

Красненькие щечки…

Вчера брат козла резал,

Кровью она нарумянилась.

— Ну погоди! — враз погрозили ему девушки вилами. — Ну погоди… погоди ты!

Но пока они щебетали, решая, с какого задиристого куплета начать и на какой мотив, мамаша Спрудов и старая Лидумиха вонзили вилы, подбоченились и, разворачиваясь в такт песне то вправо, то влево, начали печально, как на похоронах:

Ты, паренек пушкановский,

Много водки не пей!

А то к девкам пойдешь,

Да к свиньям попадешь!

— «К свиньям попадешь!.. К сви-иньям по-па-дешь…» — подхватили девушки припев как можно громче.

Получил парень! Не в бровь, а в глаз! А теперь еще о кривых ногах и что не умеет плуг держать. Припев подхватили и женщины. Мамашу Спрудов Лидумиху поддержали все.

Женщины двигались плотным рядом, чтобы, когда пахари пойдут обратно, их встретить еще более хлесткой песней. А мужчины остановились и уставились на дорогу. С горки спускались двое. Ступали прямо по яровым, а за собой волокли палки, приминая зеленя.

— Откуда нехристи эти взялись? По хлебу бредут, точно дурные.

— Волдис Озол и ксендзов Юзис, — разглядела мамаша Спрудов приближавшихся мужчин.

— Что с таких возьмешь… — Тонслав с силой вонзил в дерн лемех плуга.

Видно, предстоял неприятный разговор, так что лучше заранее приготовиться к этому. Старший работник с ксендзовской мызы Юзис, коренастый мужик в господском картузе с маленьким блестящим козырьком, шел и глядел себе под ноги, а Волдис — сын богатого хозяина-балтийца — в зеленом военном френче и военной фуражке того же цвета, шагал, важно покачиваясь, слегка приподнимаясь на носках.

— Здорово! — Волдис поднес к фуражке один палец. — Толоку затеяли?

— Надо, — ответил Тонслав, исподлобья косясь на Волдиса. — Когда же затевать, коли не в страду?

— И то верно! — Волдис обвел окружающих беглым, холодным взглядом. — Почти два года промитинговали…

— До отвала намитинговались… Хих, хи, хи! — посмеялся Юзис. — Теперь с этим покончено. Навсегда. Сейчас и за нынешнее, и за прошлое подналечь придется. Долги отрабатывать. Вот так-то, шабры. Из-за вашего долга мы и пришли.

— Из-за долга? — от удивления Тонслав широко раскрыл глаза.

— С шестнадцатого года Пушканы должны хозяину «Озолов» за молотилку. — У Волдиса будто что-то в зубах застряло, он принялся ковырять в них ногтем мизинца. — Одних процентов несколько сотенок набежало. Отработать придется. Послезавтра с самого утра пускай пушкановские женщины придут огороды полоть.

— Погоди, погоди! — оживился Тонслав. — Кажись, господин Озол что-то напутал. Новый долг я уплатил, а в прошлом году господин Озол в волостном правлении мне лично сказал, что старый прощает.

— Ска-зал! — точно присвистнув, протянул Волдис. — Мало ли что в прошлом году сказано было. У хозяина «Озолов» на руках ваши расписки. А это что банковский вексель. Отработаете, расписки обратно получите! Не забывайте только, что у каждого векселя свой срок выкупа. Вовремя не уплатите, долг взыщут. Через полицию!

— А святой отец на Пойненном лугу сено косить будет, — подхватил ксендзов Юзис, объясняя цель своего прихода. — Так что на будущей неделе, во вторник, все на толоку. С косами и граблями, работать будете, пока все не скосите и не сложите.

— Так что женщинам — в «Озолы», — повторил Волдис. — И тем передайте, которых нет здесь! Чтоб непременно все были! Пошли, Юзис!

— Ах да, вот еще! — Озол вернулся. — Флаг, государственный флаг чтоб у каждого был! Посреди белый, а по краям — красный. В государственные праздники, особо восемнадцатого ноября, каждому вывешивать на доме, на видном месте!

На этот раз они не вернулись.

— Чтоб ты сквозь землю провалился! — Тонслав всем весом навалился на чапыги. — Заноза, каких мало… Долг отрабатывай! Эй, Алоиз, — крикнул он подъехавшему только что с полным возом Алоизу Спрауниеку, — стань-ка на мое место! А ты, старуха, пива неси! Только побольше. Душу разбередили, дьяволы этакие…

3

Управившись с работой на дворе и в хлеве, Анна Упениек надела воскресную юбку и пошла в избу Тонслава, где вечером для толочан будет гулянка. Гармонь Адама Пурвиниека с тремя рядами блестящих пуговок еще с полудня стояла на сундуке Тонславихи и, несмотря на то, что старики проклинали балтийцев и прочих кровососов, несмотря на беду с Езупом, гармонь была тут, и танцы так или иначе будут. Раз пиво сварено, то иначе и быть не может. Надо думать, что отцы тем временем уже успели до чего-то договориться.

Однако отцы так ни к чему и не пришли. Когда Анна переступила высокий порог избы Тонслава, спор у мужчин был в самом разгаре. За столом с мисками мяса, надрезанными и разрезанные серыми пшеничными хлебами, глиняными кувшинами мужчины покачивались и пошатывались, точно созревшие ржаные колосья на ветру. Аннин отец что-то выкрикивал, ему отвечал Юрис Сперкай, поднявшись на ноги и тряся рыжеватой бороденкой.

— Обман! И то, что балтийцы землю дать обещают, тоже обман! Эти нечестивцы только и думают, как бы головы людям затуманить. От господ, неважно, польские паны ли это или балтийцы Озолы, батраку ничего хорошего ждать не приходится. Ничегошеньки. Не ради нас они это белое латвийское государство делали. Не ради нас! Потому чулисам[3] этим сказать надо: не нужно нам от вас ничего! Ни забот ваших, ни долги вам платить. Ни даром на земле ксендза спину гнуть, как при господах.

— Ксендз тут ни при чем! — поднялся Гаспар. — Ксендз — католический священник.

— Господин он, такой же, как все. Потому и церковным господином считается.

— Юрка! — растопырив локти, Гаспар протиснулся в конец стола. — Юрка, ты на веру…

— Тихо, шабры! — бросился Тонслав разнимать разгорячившихся спорщиков. — Не надо ссориться. Лучше посоветуйте мне, несчастному, как с Езупом-то быть. Не позволяет сердце его нехристям[4] в солдаты отдать.

— Что верно, то верно. Грех нехристям отдать.

— Еще против своих пошлют!

— А как же иначе!

— Ну и не отдадим, и баста! — Гаспар с такой силой стукнул кулаком по столу, что подскочили кружки. — Спрячем в Зеленой крепи на острове, как скотину прятали при немцах. Болото в сплошных бочагах, чужому там не пройти.

— Живого человека на болоте вечно держать не станешь, — возразил Тонслав. — Когда-нибудь ему на берег все равно выйти надо.

— Если нельзя иначе, так женим. — Гаспар так посмотрел на дочь, что та вся запылала. — Пускай мою Аню берет! В пост ей уже семнадцатый год пошел. Взрослая она, работать может. А детскую блажь муж вышибет из нее.

— Ничего, шабер… — тяжело вздохнул Тонслав. — Семейных в солдаты не брали, а чульские нечестивцы всех подряд забривают. В циркуляре сказано…

— При русских все по-другому было, — тяжело вздохнул Юрис Сперкай. — Весь мир открыт был, езжай, ступай на заработки, куда глаза глядят. А теперь…

— Черти они, истинные черти! — сказал Юрис Спруд, первый силач на острове, и попытался грудью отодвинуть стол. — Стукнуть бы таких по башке, говорю, сбить с ног! Подняться всем миром и очистить мир от гадов этих!

— А чем это Езупу поможет? — вставил кто-то с конца стола.

— Верно, чем это Езупу поможет? — согласился Спруд.

— Я знаю! — за спиной Анны отозвался из сеней энергичный голос. — Факт!

Анна обернулась. В дверях, расставив ноги, стоял плечистый парень весь в черном, с пышным чубом. Антон Гайгалниек. Сосед Тонслава.

— А-а, Антон! Смотри, из кругосветного странствия воротился!

— Как же ты жил? Дальние дороги исходил? Счастье нашел?

— Нашел.

— Ну-у! И впрямь нашел? Хе, хе, хе!

Все рассмеялись, потому что знали Антона как облупленного. И его отец был человеком ветреным, а сын свихнулся вовсе. Заносчив, как петух. Словно хозяин невесть какого богатого хутора, словно он разъезжает на линейке, а в амбарах у него закрома от зерна ломятся, как у Муктупавела, как у балтийцев Озола и Пекшана. И одевается: деревенский парень, а на шее крахмальный платок, из нагрудного кармашка пиджака цветастый шелковый платочек торчит. И усы у него тоже не как у порядочных людей, а на чужой манер кверху закручены. Послюнявит два пальца и пошел усы крутить-вертеть. А болтун, пустозвон! Один он только людей, свет повидал. Послушать его, так второго такого умника, как он, не сыскать.

— Факт! — Антон прищурился. — Я все что хотите знаю.

— Знает он! — посмеялся Сперкай.

— Коли знаешь, так чего молчишь, будто язык проглотил? — бросил Гаспар.

— Факт! Как скажу, вы все только рты разинете!

— Говори, только глупостей не болтай! Вздумаешь дурачить нас, так знай: рука у меня тяжелая!

— Факт! Раз чулисы в солдаты берут, то и женатых непременно.

— Сами знаем.

— Факт! Ясно, что Езупа и после свадьбы призовут.

— Нам, Антон, не до твоих шуток теперь!

— Факт! Только чулисам, как и русскому царю, такие, что малость того, не годятся. Сам видел, как недавно немцы в Елгавине свихнувшегося дома оставили, хоть и приказ был всем идти траншеи рыть. И ксендз говорит, что богом обиженных нельзя обижать!

— Чего зря трепаться-то! Ведь Езуп не тронулся!

— Факт! Но может тронуться.

— Хватит, Антон!

— Факт! Ну, скажем, лишь малость, настолько, чтоб в солдаты не забрили.

— Пресвятая богородица, смилостивься над ними! — Женщины повскакали с мест, как потревоженная стайка птиц. — Что за страшные речи! Крещеного человека сумасшедшим объявить!

— Тихо, бабы, когда мужики толкуют! — поднялся Гаспар, тяжелый, как намокшая в мочиле коряга. — Ты, Антон, старух не слушай! О деле говори! Только поберегись деревню высмеивать!

— Факт! Зачем высмеивать? Езупа надо спасти. Всем кагалом к мировому пойдем и покажем. Но сперва попросим ксендза словечко замолвить. Так и так, мол, Езуп господом покаран. Потребуют, чтоб поклялись, поклянемся. А чего не поклясться? Я сам уже не раз перед судом клялся. Если надо, так могу хоть прямо тут, на месте, поклясться.

— Н-да… — Люди оживились. — А если и впрямь попытаться… Вот и разбирайся на самом деле!

— Не больно все это разумно… — пробурчал Сперкай. — На ребяческое дурачество смахивает. Но коль шабры так решат…

— На! — Гаспар протянул бахвалу кувшин с пивом. — Садись к мужчинам! Потолкуем. Когда у тебя не один ветер в голове, так и что-нибудь путное скажешь. Почаще бы так. Самому полегче жилось бы, и деревне спокойнее было бы. Ты ведь знаешь, нам всем друг за друга стоять надо!

— Факт! — Антон улыбался и подкручивал усы. — Знаю. Я все знаю. Я раз в Риге в большом Эрманском парке за одним столиком с важными господами водку пил, из рюмки. Вот из такой большой! И пока мы пили, под навесом, вот таким, как у сарая Сперкая, сорок музыкантов в трубы дули — у них прямо щеки лопались. И тогда я… Факт! А знаете, что со мной этой весной было? Мост под Елгавиней соорудил. Тридцать саженей длиной, на шести столбах. С дугами вроде церковных сводов. Мне за работу десять тысяч полагалось. Одну я там же на месте пропил, две другие — в дороге, три тысячи мне еще с подрядчика причитаются. Съездить за ними надо. Когда уходил я, у подрядчика не хватило денег. Не рассчитывал, что я так скоро управлюсь. Факт! Но я за деревню держусь, как дите за родную мать. Адам, Адам! Растяни-ка свой орган! Дерни вальсок! А куда же эта знаменитая плясунья делась? Аня, иди сюда!

Антон Ане, конечно, не нравился, но уж очень ей нравилось танцевать. Кроме того, она была благодарна Антону за то, что спас ее от замужества, от Езупа.

— Пошли, Антон!

Какое-то время в избе стоял гул, как на базаре. Заливалась гармонь, стучали ногами танцоры, перекликались мужики, смеялись бабы, распевали подростки. Девчонки, рассевшись возле лежанки, тянули длинную однообразную песню про красотку Розите и хвастливого мужлана Онтона Гулавниека. В песне было куплетов двадцать. Девушки все пели, пели и никак не могли допеть ее.

— Хватит! — остановился вдруг Антон и, держа девушку за плечи, сказал так, чтобы все слышали: — Аня, я хочу на тебе жениться!

— Что? — от неожиданности она даже забыла закрыть рот.

— Факт! Хочу тебя в жены взять. Хибара есть у меня, деньги будут, а моя полоса земли почти рядом с полем Гаспара.

— Да ну тебя к лешему!

— Что? Что ты сказала? Гаспар, поди сюда! Факт!

Но Упениек уже не слушал Антона так внимательно, как недавно.

— Что такое?

— Я, Гаспар, на твоей дочке жениться хочу.

— Ну-у? — растерялся Гаспар. — Разве ты?.. — начал он, но тут же стоявшая Анна закричала во все горло:

— Отец, убей меня, если хочешь, но ни за какого Антона я не пойду! Скорее повешусь или в пруду утоплюсь!

— Аня, что с тобой? Факт! — очень удивился Антон.

Гаспару тоже показалось, что это уж чересчур. Собственная дочь вздумала перечить отцу, слово которого в семье закон! Упениек локтями отстранил сидевших рядом и, тяжело ступая, подошел к дочке.

— Это ты мне, мелюзга, грозишь?

— Вот, вот! — поддержал Антон.

— Да ну тебя! — Анна резко отвернулась. И не успел отец что-то предпринять, как она уже была за дверью.

— Вот тебе! Факт! — прошипел Антон. — Но я тебя, девка, догоню… Ей-богу, догоню!

Выбежав во двор, Анна услышала, как стукнула дверная ручка, как в сенях скрипнула надтреснутая половица. Ах, так? Антон догонит ее, отведет обратно в избу? Врешь, Антон! И не с такими она управлялась! Усатого немца прошлой зимой так вилами огрела, что тот по сей день, наверно, помнит ее. Аня любому в руки не дастся…

Она побежала по дороге, затем вдоль болота, прямо к хутору Пекшана. За спиной, как в тумане, таял крик Антона:

— Аня, Аннушка, не беги! Факт! Чтоб тебя тысяча чертей побрали!..

Какое ей дело до каких-то Антонов? Она все бежала и бежала, пока, вконец запыхавшись, не свернула с дороги и не упала под ивовым кустом. Ищи теперь ветра в поле!

А дальше что? Как ей быть? Ведь она не птица, которая, как только на земле становится трудно, расправляет крылья и улетает. Ведь Анна точно путами связана. Была бы мужиком, как брат Петерис. Ушла на заработки — и живи среди хороших людей. Не везде ведь так, как в Пушканах. А она что? Помогает отцу и матери копаться в их шести пурвиетах. В прошлые зимы ходила в волостную школу. Кончила. И больше уже, наверно, учиться не будет. Как примириться с этим? Ей так хочется учиться, так хочется. Неужели ей плестись по жизни, как плетешься за пущенным на залежь стадом? А что, если отец будет настаивать на замужестве? Обещает отдать ее какому-нибудь Езупу или дурному Антону? Нет и нет, будь что будет, но она не поддастся. Не поддастся и… и…

4

Огороды богатого хозяина Озола занимали широкий склон за коровником — высоким каменным строением с коричневой дранковой крышей и скрипучим флюгером на коньке. На склоне, пропитанном навозной жижей, земля была тучной и плодородной.

Свекла, брюква, репа и морковь тут разбухали прямо на глазах и осенью тяжелели, как коряги, и нелегко было выдергивать их из земли. Убранные корнеплоды скотницы Озола парили, крошили и сыпали в кормушки коровам и свиньям весь год, скотина богатого хозяина отправлялась на пастбище, тяжело посапывая, и весною какую-нибудь траву просто не замечала. Сыта была. Потому-то хозяйка Озолов каждый четверг возила на рынок тридцать и более фунтов обернутого пергаментной бумагой желтого, пахучего масла, которое охотно разбирали городские барыньки и скупщики из Риги, платя гораздо больше, чем женам селян за комья масла, завернутые в льняные тряпицы и листья кувшинки. В волости считали, что в год Озол за одно масло выручает не меньше, чем другие хозяева за зерно, лен и свиней вместе взятых. Эти крупные доходы хозяину-балтийцу обеспечивали обширные огороды, грядки с сочной свеклой, репой, морковью на обильно унавоженной почве.

Но корнеплоды требуют тщательного ухода, пожалуй, не менее тщательного, чем ребенок. Потому Озол, кроме батраков и батрачек, нанятых на год или полгода, летом и осенью брал еще поденщиков. Где-нибудь в Курземе или Видземе, где люди больше стремятся работать в городе, в нужное время найти рабочие руки посложнее, но в Латгале иначе. Незанятых деревенских женщин, парней и подростков здесь хоть отбавляй. Притом — дешевых работников. Обычно мужику, у которого всего лишь несколько пурвиет земли, зимой недоставало крупы, или приправы, или же возка соломы — корове подкинуть, пока весной солнце не растопит серые болотные кочки и на них не пробьются глинистые пузыри. Каждую весну тому или иному жителю деревни приходилось занимать то пуд зерна, то пятерку или десятку деньгами. Их можно было раздобыть только у крупных хозяев. И такой господин Озол пушкановцам на самом деле казался хорошим соседом. Он одалживал, но, занимая, надо было и честь знать: пособить благодетелю на спешных работах. Отплатить трудом задарма, просто в благодарность за выручку прислать жену или подростков.

Уважая местные обычаи, крупные хозяева Пурвиенской волости не гнушались и толоками. Как и ксендз, который землю своей мызы обрабатывал руками толочан, так и землевладельцы-балтийцы созывали в определенный день мужиков и баб деревни пособить. А на толоках, как известно, селяне сами друг друга подгоняют.

При красных, правда, подобных проделок себе не позволяли. В советских канцеляриях сидели безземельные крестьяне да всякие голодранцы, и хозяина, собравшего толоку, могли объявить эксплуататором, приравнять к владельцам мыз. Поэтому-то хозяин Озолов в советское время поспешил заявить, что все долги селян перечеркивает, однако, едва войска красных отошли по резекнеской дороге на восток, как он о своем заявлении сразу забыл. Мамаша Озолов — так называли хозяйку, — правда, сомневалась, наберется ли достаточно полольщиц, но хозяин с сыном Волдисом уверяли, что нечего опасаться. Разве не были селяне должниками и разве смогут они впредь прожить, не одалживаясь?

И так несколько недель, по два-три дня кряду, Цезарь на дворе Озолов, пугая пришедших, метался на цепи и лаял до хрипоты. Пока хозяин, хозяйка и Волдис не уводили барщинников в поле, пока латгальские женщины и девушки не принимались полоть и рыхлить овощные грядки.

Девушками деревни Пушканы распоряжалась сама хозяйка Озолов — болезненного вида расплывшаяся женщина с грубым, как у мужика, голосом.

— Отсюда начинайте! Будете полоть и рыхлить. Но так, чтоб на бороздах корней сорняков не осталось, а морковочки не повыдергали.

— И до полдника чтоб поле было, как подметенное, — добавил сын хозяина Волдис. — А ты, красотка, держись, будь и в работе первой! — Глядя на Анну, он от удовольствия прищелкнул языком.

— Пускай налегает, пускай налегает! — отозвалась Тонславиха. — Еще посмотрим, угнаться ли ей за старухами…

— Такая девка любую старуху за пояс заткнет! — Волдис локтем слегка ткнул Анну в бок.

— Чего это он липнет к тебе? — спросила Анну половшая рядом Езупате, когда хозяева ушли. — Кто ты ему такая?

— Никто, — отрубила Анна, не поднимая головы. — Нужен он мне, как собаке палка.

— Хорек! Нашелся бы кто да перешиб ему ноги, не носился бы повсюду как угорелый.

— Уж лучше хребет.

— В прошлом году, когда такое время было, богатеньким и впрямь хребет перешибить следовало, — сказала половшая за девушками жена батрака Курситиса с мызы Пильницкого. Съежившись, как пастушка под дождем, она полола обеими руками, кидая сорняк в карман фартука, чтобы через какое-то время, когда разогнет спину, отнести на край поля и уже потом лишний раз не нагибаться.

На дворе опять неистово залаял Цезарь. Прибыли еще две работницы: старая Гайкалниечиха и Ядвигина мать.

— Ядвигина мать тоже? — обернулась Анна, чтобы посмотреть, где та устроится.

— Чего заспалась так? — не вынимая рук из карманов, спросил хозяин Озолов опоздавшую.

— Идти далеко. А все силы по чужим полям да хлевам растрачены…

— Ну, ну… — Хозяин выпятил живот. В глотке у него что-то зашевелилось, словно он пытался проглотить жесткий, сухой кусок. — Ты еще не одну девку обставишь. Глаза у тебя как у молодого ястреба.

Ядвигина мать взяла себе борозду за Анной. Гайкалниечиха ушла в другой конец огорода. Анна собрала выполотый сорняк, отнесла в кучу на краю поля и, когда снова принялась за работу, расстояние между ней и Ядвигиной матерью уже сильно сократилось. Чуть погодя они оказались так близко друг от друга, что могли переговариваться.

— Ядвига опять всю ночь прокашляла. И чаем из грудного мха поила, и теплое на грудь клала — никак не унять. Аптечного лекарства надо бы, так Арцимович в местечке за маленький пузырек целых пятьдесят рублей запросил.

— Господи Иисусе, господи Иисусе! — вздохнула Тонславиха, унося охапку сорняка. — Нехристи, мучители… Гору бед на бедняков навалили. Вот Езуп тоже… — Она, видно, хотела завести длинный разговор, но там же, на всполье, болтались хозяева и их младшие отпрыски: девочка в темной юбчонке и в сверкающем белизной воротничке и полный мальчуган в черном костюмчике. Гимназисты… На каникулы или за снедью пожаловали.

— Барчуки… — криво улыбнулась Ядвигина мать. И поскольку Тонславихи и Езупате поблизости не было, наклонилась к Анне и зашептала: — Ко мне больше не ходи! И другим скажи. Ночью фараоны увели пекшанского работника. Будто в какой-то видземской волости в исполнительном комитете состоял. И ко мне приставали. Где мой муж, чего шатаюсь по округе? Должно быть, следят за мной. Пекшан мне на это намекнул. Прогнать, видно, собрался со своей земли.

— И что ты, мамаша, делать думаешь?

— Мне-то что? Соберу свои пожитки и — куда глаза глядят. В местечко или в город. Вместе с Ядвигой.

— А как же я? — грустно спросила Анна.

— Ты, дочка, уже взрослая. Пробивайся сама, собственными силами!

— Пробивайся… — прошептала пересохшими губами Анна. — Точно это так легко и просто.

Отерев передником руки от земли и зелени, Анна сдвинула косынку на затылок, села и безразлично уставилась в другой конец прополотой борозды. Сквозь низкие, быстро бегущие облака на миг блеснуло солнце. Далекое и неласковое. Совсем как поле Озола.

После обеда, на который батрачка Озолов прямо в поле подала пропольщицам ржаного хлеба с творогом и кувшин холодного снятого молока, в Озолах затарахтели дрожки на желтых колесах. Высокую сверкающую коляску тащила чалая лошадь, которой правил почтенного вида человек в зеленой шляпе и пыльнике пепельного цвета. Волостной старшина Муктупавел.

— Что ему тут понадобилось? — Полольщицы зашевелились, как болотная трава на ветру.

Не успели они оправиться от удивления и взяться по-настоящему за работу, как на дороге к усадьбе Озолов появилась другая коляска. На козлах сидел кучер, а в кузове — одетый в черное человек.

— Ксендз… И этот туда же?

— Святому отцу все дороги святы, — пробормотала Ядвигина мать. — Мне один человек сказывал, в Аташиене дело было. Там-то вообще народ поумней нашего. Ну вот… — Она огляделась вокруг, как бы убеждаясь, внимательно ли слушают ее, и — замолчала.

От мызы Пильницкого, опираясь на палку, межой шел человек. Степенный и почтенный, но вместе с тем и суровый на вид. Настоящий богатый хозяин. В темном суконном пиджаке, сапогах и черном, сдвинутом на затылок картузе. Он дымил трубочкой, заложив одну руку за спину. Словно прятал что-то в ней от посторонних.

Хозяин Ядвигиной матери — Пекшан.

Подойдя к прополотым грядкам, поковырял палкой в борозде, словно убедился, достаточно ли рыхлая земля, и даже не удостоил притихших женщин взглядом. Попыхивая трубкой, стал не спеша подниматься в гору, к усадьбе Озолов.

— Ясно, сбор у них, — решила Тонславиха. — Трое больших хозяев и ксендз…

— Торг. — Ядвигина мать встала и стряхнула с фартука землю. — Договорятся, сколько с кого сдерут.

— Ну ксендз тут уж ни при чем! — Этакая ересь задела Тонславиху за живое. — Ну и люди! Никак этих сумасшедших времен не забудут. Никак за ум не возьмутся.

— За какой еще ум? — бросила Ядвигина мать. — Разве правду говорить грех? Разве ксендз не из главных пайщиков в лавке и на кирпичном заводе? И против тех, кто за справедливость для бедняков…

— Против бунтарей, против антихристов он! — на подмогу Тонславихе кинулась мамаша Спруд. — Против таких, каким был Русин на нашем острове. Разве то, что кузнец тогда делал, разумно было? Порядочных хозяев на посмешище выставлял. А сколько честного народа попутал! Сколько людей из-за него в беду попало?

— Русина ты, соседка, лучше не трогала бы. — Анна заметила, как Ядвигина мать потемнела лицом. — Русин был честным человеком. С добрым сердцем. Только кровососам слишком много воли давал. Тогда разве кого-нибудь судили или пытали, как теперь?

— Верно! Верно! Правда! Неправда! Зачем ксендза поносить? Зачем над верой глумиться, — зажужжали полольщицы, как осиный рой. Иные — заодно с Ядвигиной матерью, иные — против них.

Анне и Езупате ничего другого не оставалось, как съежиться и побыстрей ползти вперед по борозде. А что, если матери так разойдутся, что сцепятся друг с дружкой, как это бывает в деревне? В таких схватках больше всего достается человеку стороннему. Словно именно он бросил в толпу камень раздора.

Сверху, со двора Озола, вдруг донесся страшный рев. Крик, ауканье, свист на мотив солдатской песни. Затрещали выстрелы. Три, пять, семь; словно преследовали беглеца. Полольщицы притихли, упали на колени.

— Напились, — перекрестилась Тонславиха. — И ксендз там.

— Смотри, и нам угощение несут! — закричала Курситиха.

И в самом деле! С жестяным ведром в одной руке и с кружкой — в другой спускалась по тропинке к полольщицам хозяйка Озолов. Вместе с младшим озоловским отпрыском — гимназистом Артуром в черной круглой шапочке. Хозяйка поставила в конце огорода ведро, зачерпнула в нем кружкой и ласково крикнула:

— Эй, женщины, сюда идите!

Полольщицы с минуту помялись, затем женщины, что постарше, начали вставать и отряхиваться, вытирать о фартуки руки.

— Выпейте по кружке, погибче пальцы станут! — подчеркнуто любезно потчевала хозяйка. На щеках играли глубокие ямочки. — Выпейте за наше здоровье! Хозяин посылает. И знайте: панская водяная мельница с шерсточесальней опять завертится. Наш хозяин, Муктупавел, ксендз и Пекшан основали компанию, которая купит у государства мельницу. С пилорамой и поставом для пшеничной пеклеванки. Всей волости польза будет.

— А вам — богатство, — не дождавшись своей очереди за кружкой пива, Ядвигина мать вернулась к борозде.

За ней и Анна с Езупате. Они обошли хозяйского сынка, который, расставив ноги, загораживал дорогу, что-то жуя и причмокивая. Под черным пиджаком у него на груди торчала книга в синей обложке с косматой надписью «Пан».

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В воскресенье утром Анна встала на рассвете. Спустив ноги с кровати, пригладила руками свалявшиеся волосы. Вчера в бане не удалось как следует прополоскать. Не хватило дождевой воды. Мыться пришлось последней, в глубокой темноте, и кадку уже успели вычерпать. Попасть в баню раньше она не могла — отец послал в Розгали за керосином и спичками, а от Пушканов до Розгалей целых семь верст. Если же пойти окольной дорогой, и более того. Она выбрала окольную. Должна же она узнать, как живут Ядвига и ее мать.

— Надо поторапливаться… — глубоко вздохнула Анна. Успеть собраться в церковь, а до службы переделать уйму дел! О том, чтобы не пойти, остаться дома, нечего и думать. Отец пригрозил ремнем и карой по-страшней прежних.

Девушка обвела взглядом комнату. В утреннем свете та показалась неуютной и грязной. У печи куча сношенных лаптей и постол, на лежанке грязные онучи. Глиняный пол замусорен, на столе немытая посуда, над которой жужжат назойливые мухи. Целый рой мух. Ни вчера, ни позавчера никто их не гонял. Березовые ветки, которыми, закрыв окна и двери, пушкановцы бьют обычно мух на стенах и потолке, валяются, увядшие, за дверью. Пока помогали на толоке Тонславу и гнули спину на Озола, домашним размахивать прутьями было некогда.

Анна глянула в сторону запечья, на желтую спинку кровати с мужской и женской одеждой на ней. Оттуда доносится клокочущий, смешанный храп. Отец и мать спят. Пока не проснутся, Анне надо управиться в хлеву и на дворе.

Она надевает юбку и босиком выходит во двор, снимает с забора подойник, открывает дверь в хлев:

— Доброе утро, Толите! Пора хорошей коровке доиться!

Анна выпускает Толите и овец в загон. На пастбище их погонит мамаша Сперкая, сегодня ее день. Затем настает черед кур, подсвинка. Потом подметает метлой сени, приносит от колодца в ведрах воду. Так. Теперь можно заняться собственными туфлями.

У Анны Упениек, как у взрослой уже девушки, собственные праздничные туфли. Поношенные, и вид у них не из лучших. Но Анна ими гордится. Кожа мягкая, каблук довольно высокий, вдоль швов дырочки, узоры, а для шнурков четыре медных, звездчатых пистона. Мать выменяла их у городских мешочников, которые шатаются по деревням, клянча муку и сало. В мешках у них случаются хорошие господские вещи.

Особенно много мешочников из Даугавпилса появилось этой весной. Приносят и меняют на провизию одежду, обувь, часы. Цветастые шелковые ткани и тонкие, блеклые чашечки, звенящие от одного прикосновения кончиком ногтя. Было бы у крестьян что дать взамен, набрали бы всякого добра полные сундуки и комоды. Но откуда латгальскому мелкому крестьянину взять свиную грудинку, муку и крупу, когда с самого Сретения господня мяса ни крошки, а зерно занимают у богатых соседей? Хозяева-балтийцы и другие богатеи, правда, наменяли у горожан всякого добра, которого хватит на много лет.

— Х-ху! — Анна подышала на щетку и принялась наводить блеск. Красивые все-таки! Вот в таких бы в школу…

В школу! Да, в школу… Всякий раз, когда Анна вспоминает школу, в груди словно что-то обрывается. Анне так хочется учиться, читать книги. Но отец об этом и слышать не хочет. Говорит, школа не для бедняков. Школа стоит денег… нужен капитал. Плата в среднюю школу за одну зиму все хозяйство Гаспара сожрет. Не одно Аннино приданое и ее долю наследства. А если б Анна от своей доли отказалась? Если б все, что ей полагается, оставить Петерису?

О школе она думает часто. Мысли вокруг школы вьются и накручиваются, точно нити пряжи в клубок. Ох как ей хочется учиться!

На улице загрохотала телега. Грохот все нарастал. Затем чуть ли не под самым окном Упениеков громко заплакали дети.

Должно быть, опять переселенцы с заречья. «У нас, ремесленников, в арендованных лачугах все прахом пошло. Работы почти никакой, а новые власти, точно скаженные, платежи взвинтили. Нам ничего другого не остается, как спасаться в чужой стороне!» Анна помнит разговор пушканцовцев с такими вот ремесленниками. Подходит к окну, видит: по улице, покачиваясь, удаляется телега, груженная узлами и всяким скарбом. За ней бредут девочка-подросток с баулом и женщина с младенцем, укутанным в платок.

Родители уже проснулись и захлопотали. Мать ломала хворост и кидала в топку, отец, сидя на скамеечке, старался обуть сапоги. Натягивал засохшие, рыжеватые кожаные голенища и бормотал слова утренней молитвы. Временами обрывал молитву, призывая жену помолиться вместе с ним. Поддержать его хоть словами покаяния: «Смилостивься над нами…»

— Пресвятая богородица, помилуй, заступись за нас грешных… — твердил Гаспар и обеими руками изо всех сил тащил сапог. Ссохшийся за неделю, тот никак не хотел поддаваться.

— Коряга этакая! — Топнул ногой об пол, сапог поддался. Прилив ярости прошел, теперь он молился в мирном расположении духа. — Святой Донат, архангел Михаил и все святые стражи душ наших, прошу вас… — Наконец молитва окончена. Сказав «аминь», Гаспар повернулся к углу комнаты, где висели на стене две украшенные бумажными цветами картины, изображавшие богоматерь, перекрестился и, пригладив ладонями волосы, сел на скамью. — Завтракать давай, — сказал жене. — А ты, — это относилось уже к дочери, — живо на пастбище, за лошадью! После принарядишься…

2

Верстах в четырех за старообрядческой деревней, где на повороте растут большие липы, повозка Упениеков догнала направлявшиеся в церковь телеги, вереница которых вилась по большаку насколько хватало глаз. По обе стороны дороги по тропинкам двигались пешие. Женщины босиком, неся завернутые в платок туфли, молитвенник и четки; мужчины — кто в сапогах, кто в желтых постолах и онучах, налегке. У большинства телеги с деревянными осями. Мужчины сидят лицом к лошади, женщины — спиной. Среди повозок встречаются крашенные в черный и желтый цвет брички, дрожки на железных осях. Они, правда, не тащатся в общем ряду, а резвой рысью мчатся мимо остальных.

«Поди знай, который час теперь?» — Анна из-под ладони посмотрела на солнце. Она сидела на мешке, набитом соломой, рядом с матерью, спиной к лошади. В прошлое воскресенье, когда солнце сияло над самой вершиной сосны, что на горке деревни Гайгалниеки, было восемь часов. Сейчас, казалось, больше. Солнце уже слепит глаза, трудно наверх взглянуть. А есть люди, которые смотрят на солнце. Говорят, ученые наблюдают его при помощи подзорных труб и без них. Училась бы Анна в школе, и она, может быть, умела бы смотреть на солнце…

— Отец, может, мне осенью все же удастся в школу пойти? Если я оставлю Петерису свою долю наследства…

— Сперва добудь, что наследовать, тогда о своей доле и говори. Но-о, егоза, тащишься, как неживая! — Гаспар, встав на колени, принялся хлестать кобылку кнутом. Та подпрыгнула, вырвалась из ряда тихо катившихся повозок и, дергая телегу из стороны в сторону, увязалась за рысаками, впряженными в барские брички.

Гаспар догнал кучку пеших, шедших тропинкой сосняка, среди них и Антона Гайгалниека. Его можно было узнать еще издали: шел размахивая руками и гоготал во все горло. Завидев Гаспаров, Антон остановился.

— Здорово, тесть! Прокатишь? Факт!

Но Гаспар словно вдруг оглох и Анниного жениха не услышал. Промчался мимо, оставив Антона на обочине дороги.

Аня засмеялась. Так тебе и надо, Антоша! Будешь еще приставать ко мне!

Когда Упениеки подъехали к церкви, до начала богослужения оставалось еще больше часа. Достаточно времени побродить просто так, без дела. И только родители заговорили со знакомыми, как Анна проворно шмыгнула в маленькую калитку церковного двора. Помчалась вдоль длинной каменной ограды, быстро — вниз с горки, к ближней Пурвиене. К местечку — как говорили тут.

Пурвиена — что-то вроде маленького поселка, не больше трех-четырех латгальских деревень. Как и в деревне, по ее центру проходит единственная прямая улица, правда, вымощенная булыжником. Кое-где от большой улицы ответвляются короткие переулки, упирающиеся в огороды горожан или межи крестьянских полей. Лавки, уличная торговля и мастерские ремесленников расположены только на Большой улице, которая начинается у трактира Сполена, возле самой дороги на Даугавпилс (у Сполена можно на господский манер выпить рюмку водки или кружку пива и закусить колбасой или жареной рыбой с булкой), и упирается прямо в Рижское шоссе. Как обычно по воскресеньям, когда жители окрестных деревень стекаются в церковь на богослужение, двери всех лавок открыты настежь, и стоящие на крыльце лавочники зазывают прохожих.

«Сюда-сюда! Заходи! У меня самый хороший товар. Самый хороший и самый дешевый!»

Анна остановилась перед витриной. В буром домишке помещалась лавочка, торговавшая мелкими товарами, книгами, изображениями святых. Тут продавались косынки, средства от глистов, гармошки, балалайки, ремни с медными пряжками, голубая и розовая бумага — цветы делать, конверты с синими голубками в верхнем углу и большие листы бумаги для прошений. Можно было приобрести молитвенники, четки. Единственная лавка в Пурвиене, снабжавшая католиков ближайших общин всем необходимым.

Однако эти святыни предлагал не единоверец, а пришлый человек, из Видземе, балтиец Крусткалн. Нехорошо, конечно, было, что католики вынуждены покупать у нехристя-иноверца. Но другой лавки в Пурвиене не было. К тому же у Крусткална все необходимое имелось в большом выборе, а торговаться, сбивать цену было принято до потери сознания. Хоть полцены сбавляй — тебя за дверь не выставят. Помимо всего, Крусткалну благоволил ксендз. Больше того, советовал верующим не покупать изображения святых и четки у старичка из Прейлей, который в базарные дни раскладывал в палатке на подстилке свой товар: крестики с цепочками, лики чудотворцев, ладанки, четки.

Убедившись, что знакомых поблизости нет, Анна припала к стеклу витрины. Так повелось еще со школьных лет. Девочки, приходя в местечко, имели привычку припадать к окнам лавок. Правда, больше к таким, где выставлены конфеты в ярких обертках; желтые, как цветы калужницы, ленты; крохотные зеркальца в красных и блестящих оправах и другие соблазнительные вещички.

В витрине лавки Крусткална можно было любоваться всевозможными бумажными цветами, кукольными головками, лентами и книжками катехизиса, которые, точно маленькие кирпичики, лежали грудами, чуть не наполовину закрывая часто читаемую на крестьянских дворах книгу «Душа человека и дьявол». Чтобы привлечь внимание прохожих к любимой книге, выведенная на клочке бумаги черная стрела указывала на обложку с изображением разных добродетелей и пороков: веры, смирения, дружбы, прилежания, порядочности и нечестивости, высокомерия, лукавства. Пороки в душу человека вселял сам князь тьмы Вельзевул с трезубцем в руке. Все это Анна видела и раньше. Но сегодня она обнаружила кое-что новое. Две книги: «Сказки» в грязно-желтом переплете и книга «Джунгли», на серой обложке которой в красном углу был нарисован черный, согбенный человечек.

Знать бы, про что там… Анна сжала лицо ладонями. Должно быть, светские книжки. «Сказки» уж наверняка святыми притчами не назовешь. А «Джунгли»? Она такого слова еще и не слышала. Джунгли… Джунгли… Что это могло означать? Книга написана по-балтийски… Может, что-нибудь из премудростей высшей школы? А что, если купить ее? В затянутом на платочке узле спрятаны полтора рубля. Она выручила их за тайно проданные Иоське щетину и конский волос. Дома про эти деньги никто не знает. Ничего страшного, она их как добыла, так и потратит. Только не слишком ли дорогие эти «Джунгли?»…

Заметив, что Анна все не отходит от витрины, лавочник вышел на крыльцо. Стройный шустрый лысый человек с испитым лицом.

— Хочешь купить что-нибудь?

Анна оторвалась от витрины.

— Нет, я так просто…

— Почему — так просто? Заходи, потолкуем!

— Да не надо!

— Посмотреть денег не стоит — смелей! — Крусткалн попятился обратно в лавку. — Что дать? Бумагу на цветы? Ленты для волос?

— Ленты для волос не надо… Я хотела бы книгу.

— Книжку отречений?

— «Сказки» или эту, «Джунгли».

— Смотри-ка! Высоко берешь. Ну что ж, на, взгляни!

Девушка повертела в руках одну книжку, другую. «Сказки» — тоненькая тетрадка на латгальском диалекте. «Джунгли» — пухлая книга, напечатанная по-балтийски.

— Верно, дорогие очень?

— «Сказки» полтинник.

— Ой, как дорого! А эта сколько?

— Рубль семьдесят.

— Тогда ничего не получится… — Анна стыдливо отступила. — У меня полтора рубля всего-то.

— Плохо дело. — Крусткалн костлявыми пальцами приглаживал загнувшиеся углы книжных обложек. — Самим в рубль шестьдесят пять копеек обошлась. А еще из Риги железной дорогой везли. Хорошую вещь даром отдать не могу. Так и разориться недолго.

— Тогда ничего не выйдет. — Анна собралась уходить.

— Погоди! — Лавочник ловко перемахнул через прилавок. — Не будем торговаться! Подумаем. Мы не рвачи какие-нибудь. У нас книги эти уже которую неделю стоят. Привез себе на беду. А у тебя на самом деле всего-навсего полтора рубля? Ладно, мы вот как договоримся. Давай свои полтора рубля и бери книжку, а в доплату, за долг, соберешь мне корзину брусники. Одну корзину. Ты из Пушканов ведь? Ты, по-моему, зимой ходила сюда в школу?

— Да, — подтвердила она. — Только как это так — в долг?

— Я тебе доверяю. — Лавочник сунул ей в руку желанную книгу. — Знаю, ты меня не обманешь.

Смахивая с разгоряченного лица пряди волос, Анна побежала обратно в церковь. «Какое счастье! Такую дорогую книгу приобрела!»

Завернув покупку в косынку, Анна смешалась с богомольцами. Как раз из дома ксендза вышел викарий, чтобы произнести проповедь. Сосредоточенный, даже сурово торжественный, духовный пастырь встал перед прихожанами. Одетая во все черное старушка рядом с Анной вздохнула. Перекрестилась, снова вздохнула, затем, увидев, что девушка внимательно разглядывает юношей впереди себя, ткнула Анну в бок, призывая ко вниманию.

Зазвенел колокольчик, и в полумраке раздалось всем знакомое покашливание, которым ксендз обычно предварял свою проповедь.

Анна сидела среди женщин и слушала, как все суровее и суровее звучали слова ксендза. Его возмущение постепенно достигло апогея.

— Католики! Что вы творите? Отвернулись от своей церкви, ступили на путь неверия. Посещаете мирские сборища, читаете нечестивые писания. Прошлой ночью прислужники сатаны опять сделали свое пагубное дело. Купленные иноземными злодеями, они прошли по божьей земле и раскидали антихристовы листки. И никто не встал на их пути. Католиками называетесь, перед богородицей крестным знамением осеняете себя, а живете как скоты. Только и знаете сивуху ведрами черпать, драться да в грязи валяться.

— Ишь как сурово, — сказал один из юношей и двинулся к выходу. За ним последовал стоявший за колонной смуглый мужчина, а за тем — третий. Под влиянием какого-то неожиданного внутреннего побуждения Анна тоже стала пробираться вслед за парнями.

Трое замеченных ею парней прошли по двору, затем — между повозками богомольцев и разлеглись на одной из телег. Неподалеку от повозки Гаспара.

Анна тайком сунула купленную книгу под солому на телеге отца, забралась на нее и, лежа на мешке, следила за парнями. Она была готова поспорить, что эти люди имеют прямое отношение к тому, чем возмущался только что ксендз.

Но парни разговаривали тихо. Поднявшееся на небосклоне солнце припекало все сильнее. Яркий свет резал глаза. Анна прикрыла веки и отдалась ласковому теплу. Она вскочила от пинка матери. Отец и остальные прихожане уже распутывали вожжи. Стало быть, богослужение кончилось.

— Лежебока! — бранилась мать. — Ни стыда, ни совести. В церковь, наверно, и ногой не ступала?

— В церкви я была…

— Была… — ворчала мать. — Уж дома ты у меня получишь… Ну, слазь с телеги! Идти пора!

— Куда это?

— К ксендзу, за Езупа просить.

— А мне-то зачем?

— Не твое дело. Сказали тебе, идти надо, и все тут. Как же быть? — обратилась она уже к мужу. Лошадь все-таки жалко гонять.

В приемной ксендза уже ждали Тонславы, Спрукст и Антон Гайгалниек. Подошли Упениеки и еще кое-кто. У мужчин и женщин за пазухой свертки, которые они оставляли в маленькой каморке, где в дверях сновала экономка ксендза Апале.

Езуп Тонслав с Антоном Гайгалниеком стояли у длинного покрытого белой скатертью стола.

Смешавшись с остальными, Анна слышала, как Антон поучал Езупа:

— Факт! О чем бы ни спросили, отвечай: «Живот болит, голова от смеха звенит…»

В другом конце дома стукнула дверь, прогудели тяжелые шаги, и в приемной вдруг стало так тихо, что слышно было, как на дворе кудахчет курица. И тогда в двухстворчатых дверях, ведших к домашнему алтарю, возник ксендз. Теперь он казался меньше ростом, чем в церкви.

Ксендз обвел взглядом присутствующих, слегка кивнул и устало произнес:

— Слава господу Иисусу!

— Во веки веков! — ответили ему собравшиеся.

— На что жалуетесь? — Викарий подошел к столу, задрал полу сутаны и зашарил в невидимом кармане. — Что гнетет души ваши, что лишает их покоя? — Пола сутаны скользнула вниз; тихо звякнув, на стол упала связка ключей, и пастырь пурвиенского прихода степенно уселся в кресло. Его широкая короткопалая ладонь с поблескивающими розовыми ногтями опустилась на край стола. Так верующим удобнее будет прикладываться к рукаву сутаны своего пастыря. — На что жалуетесь, спрашиваю я! — повторил ксендз.

Перед креслом опустился на колени Тонслав. Звонко чмокнув рукав сутаны, он скрестил на груди руки и уставился на ксендза взглядом, полным болезненного отчаяния.

— Спасите, святой отец, помогите! Замолвьте свое святое слово! Добрый, милосердный наш пастырь…

— А-а, Тонслав? Ну, чего тебе? Говори так, чтобы можно было понять!

— Факт! Преподобный отец, Тонславу надо помочь. — Антон Гайгалниек толкнул вперед Езупа. — Сына Тонслава хотят в солдаты забрать. Уже бумагу прислали. А Езуп не в своем уме. Факт! Было бы великим грехом такого из дому отпустить. Мы все у господина мирового поклясться готовы, чтоб Езупа не забрали. И просим вас, святой отец, замолвить свое веское слово!

— Как? — Белая рука скользнула со стола. — От защиты отечества отвертеться хотите?

— Нет, святой отец, этого мы не хотим. — Антон проворно сунул на стол царский серебряный рубль. — Мы не против защиты отечества. Факт! Мы только не хотели бы, чтобы больного, убогого человека… Мы, святой отец, все как надо, как истинные католики. Мы сейчас же всей деревней, как один, придем к вам сено косить. Только больного Езупа спасти надо. Вся деревня об этом просит. Мы все тут: Сперкай, Спруд, Упениеки…

— Н-да… — протянул викарий. Глянул еще раз на серебряную монету, заманчиво сиявшую в лучах полуденного солнца, глянул на двери смежной комнаты, в которой, широко расставив ноги, засунув руки под фартук, дородная Апале благосклонно смотрела на собравшихся. Ксендз словно погрузился в раздумье. Затем обратился к Анне: — Как тебя, дочка, зовут? Ах, Анна… Ну, подойди поближе! Скажи, чего ты больше всего желала бы?

— Я, святой отец, хотела бы пойти в школу, — вырвалось у девушки. — Получить среднее образование.

— Ах, в школу? — Лицо святого отца вытянулось, стало неестественно длинным. — А кто же дома жить будет, кто в поле работать будет? Ученые люди землю не пашут, хлеб не растят. Мужик и жена мужика, они хлеб нам дают. Ну, ступай! — Викарий, помрачнев, повернулся к Тонславу и Антону Гайгалниеку.

К Анне подошел неизвестный, еще молодой, одетый по-городскому мужчина. Он появился в комнате сразу за ксендзом, но, поскольку остался стоять за пушкановцами, просившими за Езупа, его никто не заметил. Наверно, из соседнего прихода. Или новый служка церковный. В последнее время немало развелось новых людей.

— Можно и в школу пойти, — начал незнакомец. — Только в настоящую, католическую школу. У нас, у католиков, в Аглуне скоро своя гимназия будет. Учителя-ксендзы будут там обучать молодежь из верующих латгальцев.

— В Аглуне? — Анна пытливо посмотрела на незнакомца. Бледное, словно усталое лицо, холодные глаза.

— В Аглуне. Гимназия скоро откроется. Я послан латгальской католической партией. Должен основать общество католической молодежи. И тебе, девочка, хорошо бы записаться в него.

— Не знаю. Как отец скажет… — оглянулась Анна. Пушкановцы свой разговор уже закончили. Кланяясь, они пятились от ксендзова стола.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В полдень, когда над деревней Пушканы царил глубокий покой и люди отдыхали, всех растревожили громкие детские крики.

— Барбала, Барбала! — Малыши бежали, вызывая на двор родителей.

— При-шла Бар-бала!

— Прочитала перед распятием длинную молитву, а сейчас на дворе Сперкаев песню поет.

— Так она на дворе Сперкаев?

Застучали огородные калитки. Любопытные женщины первыми, а за ними мужья и отцы кинулись на улицу ко двору Сперкаев.

— Господи Иисусе! — Тонславиха, как на беду, надела длинную юбку, теперь та путалась в ногах. В такой ни побежать, ни наклониться. Придерживая рукой юбку, она одна вертелась среди мужчин, которые переругивались с Антоном Гайгалниеком. Он, как всегда, все знал лучше других. Сам еще недавно побывал на видземской стороне. И без Барбалы знает хорошо все, что творится на свете. В тех же Скриверах один умный знатный человек доверил ему большую тайну. Он знает… Факт!

— Хоть бы раз свою трещотку придержал! — рассердился Юрис Спруд и перешел на другую сторону улицы.

А на дворе Сперкаев, сидя перед избой на скамеечке, местная нищенка уже выкладывала свои новости. На нищенке был рыжеватый длинный мужской пиджак, из-под полы которого свисали клочья подкладки, иссиня-черная юбка, на голове — залатанная клетчатая косынка, обута Барбала в худые, поддерживаемые пакляной веревкой лапти. Через плечо висели две торбы: большая, в синюю полоску — для хлеба и серая поменьше — для другой снеди и всяких подаяний. Изодранный шерстяной платок Барбала положила на скамеечку рядом с собой. По увядшему, серо-бурому, морщинистому лицу казалось, что нищенка уже живет жизнью третьего поколения, хоть она в иной день и проходила по десять верст. Никто не знал, сколько Барбале лет, да и не пытался выяснить.

Но все знали: у Барбалы есть душевная рана — рожанский Казимир. Стоит назвать это имя, как у нее помрачается рассудок.

Все несчастья Барбалы начались с Казимира Дексниса, он стал ее нищенским посохом. Беда стряслась в молодости. Тогда Барбала, внебрачная дочь экономки рожанской панской мызы, наследовала от матери пять пурвиет хорошей пахотной земли у Бебрского затона. Овес рос там крепкий, как ива, у ржи в колосе вызревало по шестнадцать зерен, а лен давал такое волокно, что скупщик Борух, не торгуясь, платил самую высокую цену. К богатой наследнице стали ходить женихи — и молодые парни, и зрелые мужчины, у которых от упорного и тяжелого труда на ногах разбухли темные, налитые кровью жилы. Попытал счастья даже богач Юрка со Скунстниекского острова. Но Барбала всем отказывала, даже непьющим, работящим парням. Ей, видите ли, приглянулся Казимир Декснис, непутевый Казимир. Против ее выбора были все. Казимир — отпетый забулдыга, гуляка и волокита. В одном только их приходе четырем девицам пришлось по милости Казимира из волости бежать, чтобы на чужой стороне скрыть свой позор. Отправляясь на заработки, он и в чужих краях обманул не одну легковерную девчонку. Но Барбале на все это было наплевать. Она увивалась вокруг парня, где и как могла, вертелась до тех пор, пока не увлекла его. И вот Барбала в брачном венце стояла в церкви, а рядом с ней — Казимир.

На деньги, подаренные паном, Барбала у Бебрского затона поставила домик. Декснисы перешли жить туда. А спустя совсем немного времени внебрачную дочь рожанского пана, изгнанную, рыдающую нашли на дороге в деревню Старую. Сосед отвел Барбалу к мужу, пристыдил Казимира, пригрозил ксендзом, но это не помогло. Казимир теперь числился законным хозяином земли у Бебрского затона, и когда окружающие стали слишком надоедать, тайно продал хозяйство брату богатея Муктупавела и ушел по белу свету. Сказав больной жене одну только фразу: «Меня от тебя тошнит».

Барбалу приютила дальняя родственница. Ухаживала, кормила, пока не поставила на ноги. Родственница и знакомые ходили к уряднику, к ксендзу, просили вмешаться, чтоб обманщика заковали в кандалы, но уже ничем нельзя было помочь. Казимир исчез, а земля у Бебрского затона принадлежала новому хозяину.

Оправившись, Барбала стала ходить с торбой через плечо. Иногда помогала хозяйкам полоть огороды, осенью собирала ягоды и грибы, но только иногда. Скиталась по дворам, твердила молитвы и побиралась. Молилась в церкви за своих благодетелей и, заходя в деревни, отдыхая, рассказывала, что где видела, слышала и что нового в волости, в чулисовских округах.

Ни на больших ярмарках, ни осенью в церкви на исповеди не услышишь, не узнаешь столько нового, сколько могла поведать Барбала. А особенно в последние годы, когда повсюду одни неурядицы да смена порядков. И не только в Пурвиенской волости, по всей стране жизнь бродила, как тесто в квашне, которое, взойдя, вот-вот перевалит через край. В Пушканах газет не читали, потому что газеты стоили денег да и грамотных-то в деревне было раз два и обчелся.

Протиснувшись сквозь стайку детей, Тонславиха уселась рядом с нищенкой. Люди поймут, почему она так поступила. Может, в какой-нибудь другой волости стряслось такое же несчастье, как у Тонславов с Езупом? Может, и там собираются к мировому, чтобы поклясться, что парень, призванный чулисами в солдаты, не в своем уме?

— Ну как ты шла? Неужто всю дорогу босиком пробежала? Лапти-то совсем и не обносились.

— Я ведь умею плотно плести их, — застенчиво улыбнулась Барбала. — Деру лыко с трехлетних липок, очищаю, средние полотна наискось обрезаю. Лапти плести меня в детстве рожанский Гриван научил. Лапти у него чуть ли не пол-лета не продирались. В этот раз я, правда, все больше босиком шла. А к Геркановским горкам пришла, там на дороге глина от колес ссохлась, острая, точно роговица. Пришлось обуться.

— Так ты и в Герканах побывала? — Тонславиха подвинулась поближе. — А там что? Чулисы и там тоже сыновей вызывают к воинскому начальнику?

— Там — нет. Но у лютеран, за Крейцбургом, где богатые хозяева, у которых каменные хоромы и в земле, перед амбарами, погреба, где по воскресеньям на гулянках играют трубачи, там в солдаты идут. Парни в зеленых одеждах с медными пуговицами, ремни на груди, на плечах ружья. По дорогам ходят, пачпорта спрашивают, точно как раньше стражники. Порой соберутся вместе да начнут палить. Айзсаргниками называются.

— Айзсаргами. Я знаю. Факт! — не мог промолчать Антон Гайгалниек.

— Не мешайся, Антон! Так ты, Барбала, говоришь, что в Крейцбурге сыновей в айзсарги берут?

— Берут, берут. — Барбала перекрестилась. — Не каждого. Перво-наперво тех, у кого земли побольше, кто против красных шел.

— Так нашего Езупа не должны бы… — начала Тонславиха, но ее перебил резкий женский голос из-за плетня.

— Не должны бы, и никто его туда и не взял бы. Айзсарги — это войско богатеев, что против нас, бедных людишек.

Русиниха, вдова кузнеца Русина. Вернулась, стало быть. Ее почти две недели в деревне не видели. Поговаривали, что в Даугавпилс уехала или даже куда-то подальше.

— Барбала права: айзсарги новые стражники и есть. Только повредней царских они, — добавила Русиниха уже уходя. Видно, она прямо с дороги. На плечах большой платок, в руках — узлы.

— Довольно болтать! — передернулся Антон Гайкалниек. — Я… Факт!

— А еще что, милая Барбала? Еще что? — завидев Сперкаиху с ломтем хлеба, Тонславиха поспешила опередить ее и положила нищей в подол свою лепту. — Расскажи, милая Барбала, что хорошего люди говорят?

— Чего уж там рассказывать-то! — Видно, вмешательство Русинихи и Антона не пришлось ей по душе. — Разве людям рот заткнешь, болтунов всех в мешок запихнешь! Про всякие божьи чудеса рассказывают…

Но долго молчать она была не в силах.

— Ну что, что? — волновались женщины.

— Землю делить будут.

— Какую еще землю?

— Всю, которой владели господа и государственный банк. На хутора поделят и тем дадут, у кого совсем земли нет или очень мало ее.

— У нас, в нашей стороне тоже?

— Сказывают, скоро варкавскую мызу делить начнут. Кому кусок хорошей земли, а кому — на мшистом болоте.

— Пресвятая богородица! — всплеснула руками Гаспариха. — Возможно ли?

— А то? О дележе земли и в газетах уже пишут. Депутаты, которых весной выбирали, тоже говорят, что землю поделить надо. И чтоб хутора строили. Чтоб каждый сам по себе старался! Кто пошустрей и прилежней, жить будет, а тому, кто поленивей, туго придется. Не то что теперь в деревнях. Разве весной, когда на собрания тащили, землю не сулили?

— Сулили, ну и что с того, а другие так же сердито говорили, что ничего из этого не выйдет. Землю отнимать нельзя. И ксендз… — вздохнула Урзула, жена Юриса Сперкая.

— Сколько раз слова ксендза уже переиначивались? — кинулась Гаспариха защищать приходского пастыря. — Да разве мало слышащих то, чего никто и не говорил?

— Кое-где в Видземе и Курземе землю уже выделяют, — продолжала Барбала. — Кто успеет первым, тот лучший кусок отхватит.

— Эти разговоры о разделе земли я за чистую монету не принимаю. — Сперкаиху нельзя было переубедить. — С чего это вдруг такие золотые времена настали, что беднякам и поденщикам землю раздавать начнут?

— Ты хочешь всех умней быть! — рассердилась Барбала. — Если неправду говорю, так чего ради крейцбургские лютеране затеяли господские земли перемерять?

— Стало быть, в Крейцбурге уже господские земли мерят? — Гаспар протиснулся вперед… — Тогда уж… Тогда, конечно. Надо бы подумать. — Гаспар погладил заросший щетиной подбородок. — Как ты, Сперкай, считаешь?

— Как будто надо бы.

— Конечно, надо бы, — согласился и Тонслав.

— Может, к отцу писаря сходить, к старому Спарныню? По субботам писарь приезжает отца проведать… Если старому четвертинку отнести…

— Юрка Сперкай мог бы сходить…

— Мог бы, конечно.

— Дадим Юрке каждый по гривеннику. И на выпивку, и на табак хватит. К Спарныню он со стороны местечка пойдет, по дороге в Старую, мимо лавки Бартулана. Если у Бартулана четвертинки не найдется, так из большой бутыли нальет. Только мерку прихватить надо. А то поди знай.

— Старуха! — крикнул Гаспар жене. — Принесла бы Барбале и от нас! Сейчас же!

— Ох, господи, бог ты мой… — пыхтя, поднялась Гаспариха. — Как тяжело встать-то, как тяжело с места стронуться! Крестец болит, ноги болят, под ложечкой сосет… Аня, идем, принесешь, что я дам.

Когда Аня чуть погодя вернулась на двор Сперкаев с лукошком крупы и отрезанным во весь каравай ломтем черного хлеба, слушательницы нищенки уже разошлись. Остались лишь Курситиха и дети.

Анна положила хлеб Барбале в подол, помогла перевязать тряпицу, в которой нищенка хранила завернутую снедь, засыпала крупу в торбу и помогла Барбале привести себя в порядок. Поди знай, может, та еще что-нибудь расскажет. Вдруг про школы. В балтийских волостях, говорят, школ полно.

— Аня, Аннушка! — раздался с соседнего двора молодой женский голос.

— Моника!

За забором мелькнула полная, коричневая по локоть голая рука. И затем видна стала плотная девица с круглым лицом, выцветшими на солнце бровями и волосами.

— Ты — дома? Я сейчас, — Анна кинулась к калитке.

— Знаешь, ты ничуть не изменилась, — деловито сказала Анна, разглядев подругу, а про себя подумала, что Моника не только сама красива, но и красиво одета. Блузка в синюю полоску, юбка из купленной материи и белый фартучек. Да, суженая брата Петериса в самом деле красива.

— Останешься у нас насовсем или опять куда-нибудь уйдешь?

— Наверно, придется остаться. Курземские и видземские богатеи стали привередничать, батраков выбирают с оглядкой. В городах крупные фабрики закрылись, люди идут в деревню поденщиками.

— Нет, ты все же худее, чем прошлой весной. — Анна еще чуточку отступила назад и, скосив голову, рассматривала подругу.

— Болела. — По лицу Моники скользнула быстрая тень. Может, от дыма, низко валившего из трубы Сперкаев? И, видно, желая избежать лишних расспросов, она спросила сама. — А ты как живешь? В школу еще не попала?

— Да где там! Ради школы я готова отказаться от своей доли наследства. Может, когда Петерис вернется… он согласится…

— Ну, а что Петерис? Давал знать, когда дома будет? — словно между прочим спросила Моника.

— Ровно ничего. Знаешь, он писать не мастак.

— Не мастак, это точно… Ну ладно, об этом потом. Я прямо с дороги. — Моника вдруг заторопилась. — Мне еще по дому кое-что…

«Изменилась она все же… — Анна открыла калитку на улицу. — Раньше Моника другая была. Видно, боится чего-то, что-то скрывает».

2

От писаря Юрис Сперкай вернулся еще до захода солнца. Анна Упениек как раз шла с подойником из загона, когда он, потный, разопрев в толстом суконном пиджаке, толкнул калитку во двор.

— Скажи отцу, что я зайду, — постучал он суковатой палкой по плетню, завидев Анну. — И Тонславу скажи. Приду, только переоденусь с дороги.

— Антону тоже надо бы сказать! — Старый Упениек, узнав, что Сперкай вернулся, принялся искать под кроватью постолы. Он уже разулся, разделся, остался в одной рубахе. — Слыхала, что тебе сказали?

— Слыхала, — ответила Анна уже от двери. Ну, к Гайгалниеку она во двор не пойдет. Только постучит по забору.

У Тонславов ссорились. Сам с ремнем в руке угрожал Езупу, мать, прижимая обеими руками к подбородку фартук, что-то бессвязно бормотала и испуганными глазами смотрела на сына.

— Из-за военной службы, — шепнула Моника и за руку потащила Анну в клеть. — Езуп не хочет к ксендзу и мировому идти. Говорит, уж лучше в солдаты. За человека хотя бы считать будут. — В клети пахло слежавшейся соломой, сырой овчиной и плесенью. — Против отца пошел. Не хочу, говорит, посмешищем в глазах людей быть. Не свихнулся я, и пускай не пытаются дурачка из меня сделать. Велика беда, говорит, в солдаты пойти. Послужит несколько лет, ничего у него от этого не отвалится. Сыт будет, и одежа тоже целой останется. Хозяева теперь работникам онучей больше не дают, ничего, кроме жалованья. А в солдатах он на всем готовом жить будет. А все разговоры о войне — одна пустая брехня. И Барбала сказала, что на балтийской стороне не слышно, чтоб Россию завоевывать готовились. Гайгалниеку, который придумал его дурачком объявить, Езуп грозится ребра переломать.

— Молодец!

— Послушай, — переменила Моника разговор. — Мать мне говорила, что этот ветрогон за тобой увивается. Не будь овцой, помелом его огрей! Чего вздумал, старый козел, молодая девчонка понадобилась ему! Я ему, негодяю, давно на дверь показала бы!

— Да разве я не показала?

— Слышала, тебе в приданое полоса земли достанется. Мать Антона, Салимона…

— Так Салимона тоже? Ну знаешь!

— Мо-оня! — позвали из избы. — Моня, где ты? Почему воду скотине не налила?

— О боже! Надо бежать…

— Мне тоже.

— В будущее воскресенье по ягоды пойдем, — сказала Моника вернувшись. — Тогда и поговорим. Ладно?

— Ладно.

Когда Анна управилась в хлеву, у Гаспара уже собрались все приглашенные. Кто-то принес бутылку горькой, и мать уже приготовила закуску: нарезала хлеба, начистила луку.

— Из-за Езупа я не настаиваю! — сердито сказал Антон. — Хочет в огонь броситься, пускай бросается себе на здоровье. Факт!

— Но ты ведь говорил, что стоит только у мирового поклясться, как все уладится. — Тонслав встал. — Сейчас ты у меня…

— Оставь… оставь его… — кинулись Гаспар и Сперкай унимать Тонслава.

— Надо прямо решить: напишем о земле или ждать будем?

— Напишем, надо написать! Землю дать могут… ты понимаешь, землю! — Тонслав вскинул руки со стиснутыми кулаками и потряс ими. — Если землю делить будут, если такой закон издали…

— Издать-то издали, — отозвался Сперкай, не отдаляя от губ бутылку с водкой. — Спарнынь сказал, землю выделят борцам за буржуазную свободу, таким, как в нашей волости Урбан. А что останется, поделят между желающими. Между безземельными, мелкими хозяевами. Сказал: мызу папа Пильницкого на хутора поделят. Это так же верно, как «аминь» в церкви.

— Тогда уж, тогда уж конечно.

Анна, которой в избе делать было нечего, хотела уйти, но Сперкай вернул ее от двери.

— Аня, Аня, погоди! Гаспар, твоя Аня в начальной школе училась лучше всех.

— Пойди сюда! — воскликнул отец. — Чем писать у тебя есть?

— Есть, отец.

— И большой лист, на каком прошения пишут? — спросил Сперкай.

— Пол-листа.

— Негоже это, но уж как-нибудь обойдемся.

— Тащи все это сюда и пиши! — И Гаспар принялся убирать на конец стола кружки, лук, хлебные крошки. И крикнул жене: — Старуха! Полотенце! И лампу!

— Да, лампу надо. При таком хитром деле хорошо видеть надо. — Тонслав подвинулся на середину скамейки.

Анна достала чернила, ручку с пером, лист белой бумаги, сложила все это возле лампы.

— Что писать?

— О земле. — Гаспар уселся рядом с дочерью. — Прошение писать будем. Чтобы нам выделили землю мызы! Не разбили ее на хутора, а целиком всей деревне дали. А кому, собственно, писать-то?

— Я знаю. — Антон навалился на стол. — Пиши! «От бедняков деревни Пушканы Пурвиенской волости. Покорная просьба. Пан давно уже тут не живет, и большая часть мызы заросла бодяком. Мы, пушкановцы, обязуемся всю землю обработать. Вспахать и засеять рожью, ячменем и овсом. Горохом и клевером. От этого государству будет выгода». Факт! Ну, почему не пишешь?

— В прошении не полагается писать, что землю пахать будут и что именно на ней сеять будут.

— Как не полагается?

— Просто — так властям не пишут.

— Много ты знаешь!

— Знаю, что прошения полагается писать коротко и ясно. Надо сказать: мы такие-то и такие-то, просим, согласно закону правительства, присоединить к деревне землю мызы Пильницкого. Подписываемся и прилагаем гербовые марки.

— Ты мне не морочь… Факт!

— Девушка права, — отстранил Спрукст Антона. — Прошение надо писать покороче. Моего старика, когда тот еще парнем был, за длинную писанину выпороли. Готовил прошение о разделе земли. Дал какому-то дурню написать все, что в голову взбрело. Тот целый лист исписал, а господа, читая, так разгневались, что присудили просителю розги.

— Потому как старик всякую чушь наболтал… — никак не унимался Антон. — Ясно написать совсем другое дело.

— Пиши, Анна, так, как надо. По закону… — решил спор Гаспар. — Проси, чтобы господа землемеров прислали. Сейчас же, этой же осенью. Но как мы, шабры, передадим прошение в нужные руки?

— Самим и передать надо! — отозвалась Спрукстиха. — Тонславу так или иначе в Даугавпилс ехать — из-за Езупа. Заодно пускай Гаспар и бумагу отвезет. И третьему, скажем, Антону, поехать не худо бы.

3

Анна поднялась на самое высокое место на болоте, называемое Большим островом. Она оставила за собой неровный, как неумело проложенная борозда, след. Кусты и травы пахли по-осеннему горько: жалобно и протяжно перекликались птицы. Анна поставила корзинку под ореховым кустом и, взобравшись повыше, глазами отыскивала Монику Тонслав. Только что та была тут и вдруг точно в воду канула.

«Должна же она прийти сюда…» — решила Анна и села в тени. Уже осень, а все еще душно. Особенно здесь, на острове. Как на горячей сковородке.

«Большой остров. Большой остров… — мысленно повторяла она и легла на спину. — Какая тишина!»

Большой остров находился верстах в трех от деревни Пушканы, на самой середине Мохового болота. За Большим островом, с полверсты на юг, — Ореховый остров, за ним — несколько меньших, а еще дальше — заросший деревьями Волчий. С Волчьего острова можно пройти до Ницгале. По дороге в Ницгале, правда, надо местами пробираться между бочагами, по тонущим в иле кочкам и траве. Человеку стороннему трудно нащупать тут надежную тропу. Стоит невнимательно ступить в сторону, извозишься в иле по уши.

На Большом острове пушкановцы бывали довольно часто. Ходили за липовым лыком, за лозой, по орехи, ягоды и еще косить сено. Не на самом острове, конечно, его клеверные просторы принадлежали ксендзу и лесничему, а вокруг острова, на местах, поросших осокой, мать-и-мачехой и кувшинками. Скошенную или, как говорили сами косцы, «срубленную» болотную траву пушкановцы несли на сушу. Иной раз, попав под хорошее настроение господ, бедняки выпрашивали позволения сметать стожок накошенной осоки на острове. В деревню ее перевозили зимой, в морозную пору. Если, разумеется, нехватка корма не вынуждала семью косца доставить укос прямо в хлев.

Насколько помнят люди, на болотных островах часто скрывались от преследователей беглецы. Во времена дедов здесь прятались грабители, снабжавшие гибнущих порою от голода крепостных панским хлебом и другой снедью; после польского мятежа на островах скрывались от царских солдат повстанцы, после пятого года там прятались вырубщики панских лесов. В войну там спасали от реквизиции скотину и хлеб. После падения Советов сюда уходили не успевшие отступить красные стрелки и вообще сторонники советской власти.

Болотные острова также использовались как дороги. Во времена войн. Так в восемнадцатом году островами отходили на восток русские войска, а в девятнадцатом, на Рождество, Юстин Бирзак провел красноармейский отряд в тыл белым. Красные до последнего человека истребили сброд из курземского баронья и русских беляков. Только когда в Бирзаки ворвались грохочущие бронемашины ландесвера вместе с полуротой головорезов барона Таубе, красные оставили деревню. Отступили той же дорогой, что пришли, — по Моховому болоту. Стреляя им вслед, белые разворотили полболота — воронки от снарядов, точно колодцы, зловеще чернели на снегу до самого Большого острова. На болоте, сраженный пулей, остался проводник красных Бирзак. Потом белые судили и расстреляли его родственников.

Моника подошла и поставила рядом с Анной корзину.

— Устала как собака, пока искала тебя… — Моника тяжело дышала. — Не могла поаукать?

— Но, Моня, ты же сама… Ей-богу…

— Ей-богу, ей-богу, я никуда в другой раз с тобой не пойду.

Моня уселась на кочке поодаль от орехового куста, обхватила руками коленки, уставилась не то на облака, скользившие по горизонту, не то на купы деревьев, видневшиеся за Пушканами, и молчала. Молчала и Анна.

Но долго ли просидеть как немым?

— Моня!

— Что? — отозвалась девушка, но головы не повернула.

— Моня, не будем дуться друг на друга.

— Мы и не дуемся.

— Хотела поговорить с тобой по душам…

— Поговорить по душам?

— Знаешь, хочу уйти из деревни.

— Куда?

— По свету.

— По свету пойдешь… Ты ни света не знаешь, ни людей.

— Но и так жить я больше не могу.

— Как — так?

— Мои в школу меня не пускают, насильно дома держат…

— Насильничать в природе человека, — вздохнула Моника.

— И против этого ничего сделать нельзя?

— Ты слишком не воображай. Я пыталась. Отбивалась, когда студент Дижвавар накинулся на меня. Пожаловалась в суд. А его там правым признали, меня же — виноватой. Будто сама ему навязалась. Он еще на меня в суд за оскорбление чести подал.

— Моня, ты! — Анна вскочила и в растерянности замолчала.

Да что тут скажешь?

Но тут же девушкам показалось, что за ближним кустом будто скользнула тень.

— Моня… там кто-то ходит…

— Где?

— Вон за тем кустом.

Девушки на носках приблизились к кусту. Раздвинув листву, показался парень и, согнувшись, направился к чаще.

— Эй! Кто такой?

Парень присел, словно его хватил удар, остановился. Повернул к девушкам лицо. И тут Анна чуть не вскрикнула от удивления. Перед ней был один из трех юношей, которых она приметила в воскресенье в церкви. Это он о чем-то разговаривал с двумя остальными, когда она забралась на телегу и заснула на солнышке. Тот самый смуглый парень.

— Чего тебе тут надо? К нам подкрадываешься? — спросила Моника.

— Я не подкрадываюсь. Я… пробираюсь с той стороны.

— Скрываешься?

— Скрываюсь. За мной гонятся.

— Кто же?

— Ну те самые, с ружьями которые. — Парень огляделся. — Волдис Озол и другие.

— Ты… из лесных братьев? — уже совсем тихо спросила Моника.

— Не твое это дело.

— А это ты напрасно. Мы тебе можем помочь.

— Вы?

— Да, мы… Аня, ты останься тут и задержи их, если припрутся. Нагороди им что-нибудь и задержи! А ты, — обратилась она к незнакомцу, — скинь пиджак, сними шапку! И возьми мою корзинку! Пошли! Только побыстрей!

Анна развязала соскользнувшую косынку и принялась вытряхивать ее. Почему-то перестали слушаться пальцы. Оказалось, что она больше не в состоянии сложить собственную косынку.

В чаще со стороны Даугавы затрещала ветка. Раз, другой. Да, это они: Волдис Озол и незнакомый Анне худощавый человек с узким лицом и лохматыми усами. Волдис Озол в зеленой шапке, на отворотах пиджака — блестящие дубовые листья, другой — в темной фуражке. Оба при ружьях.

— Эй, ты! — крикнул худощавый.

— Что такое? — Анна ухватилась за корзину.

— Что делаешь тут?

— Ягоды собираю.

— И еще что?

— Больше ничего.

— Так, так… — протянул худощавый. И вдруг оглушительно завопил: — Врешь! Бандитка ты!

— Постой, постой! — вмешался Волдис Озол. — Аня моя соседка, Анну я знаю. Поговорим разумно! Анна, — торжественно начал он, — смотри мне прямо в глаза и отвечай без уверток: ты не видела тут чужого человека?

— Нет… — Анна почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— А кто это там на тропе, вон, в направлении бочажины? — Худощавый взял ружье наперевес.

— Вон те? Так это же дочка нашего Тонслава со своим… — она хотела сказать «отцом», но в последний миг осеклась и закончила: — …братом.

— Тонслава?

— Ну пушкановского Тонслава. Живут через двор от нас… Моника Тонслав недавно из Курземе вернулась.

— А кроме них никого не видела? — не унимался усач.

— Нет.

— Куда же это он провалился, черт подери? Еще уйдет, лягушонок паршивый!

Волдис Озол с наглой назойливостью потянулся заглянуть за вырез Анниной блузки:

— Ты где ночью спишь? В клети?

— А тебе-то что?

— Ну, где тебя можно встретить?

— Нигде. — Недавнюю Аннину робость как рукой сняло. — В клети я не сплю и с нахальными парнями не вожусь.

— Вот как!

— Да, так!

С корзинкой ягод на руке она уверенно и степенно ступила на пушкановскую тропу. За теми двумя вслед, что уже скрылись в сосновых зарослях.

4

После обеда по дороге на Прейли зазвучала гармошка. Густо вздохнула мехами и замолкла, снова вздохнула и снова замолкла, словно ее невзначай коснулась неумелая рука. Но уже чуть погодя звонко залилась, и ее поддержали мужские голоса.

Бабы в поле и на дворах приостановили работу. Освободив от косынки уши, кто склонив голову, а кто высоко задрав ее — гадали, кто же это поет. И пахавшие стерню мужики осадили лошадей и уставились в сторону большака.

— То ли наши, то ли не наши? — рассуждали женщины. — Может, чужие. Кто теперь только не шатается тут.

Когда первая, незнакомая в пурвиенской стороне песня заглохла и на пушкановской дороге зазвучала всем знакомая песня, раздался общий радостный возглас: «Наши!» — и люди кинулись навстречу пришельцам.

— С заработков! Скитальцы наши! — задержавшаяся Урзула Сперкай выбежала со двора. Приподняв длинную, надставленную внизу рубаху, которая в теплую погоду заменяла ей и блузку, и юбку, Урзула со всех ног неслась по дороге. — Пресвятая дева, богородица! — кричала Урзула. — Заждались мы вас! Скитальцы вы наши!

Пришельцы в самом деле были с Пушкановского острова — парни и мужики, которые ранней весной, как только снег на лугах потемнел, посерел, ушли на заработки. Взвалили на плечо мешки с одежкой, лопатой и инструментом и, покачиваясь, как журавли на болоте, отправились в дальний путь.

Уход на заработки, или в скитания, как здесь принято говорить, был главным подспорьем для большинства жителей Латгале. Землица в три, самое большее — шесть пурвиет прокормить семью не могла. Еще хорошо, если на полосках земли родилось столько картошки, чтобы зимой было что в печи испечь, а в ларе до Агафии-Коровятницы оставалось ячменя на кашу. Семьи у латгальцев большие, едоков за столом много. Поэтому добывать хлеб приходилось на чужбине. А где еще всякие волостные и государственные поборы да налоги? За землицу, за скотину, подушная подать за себя, за жену, за детей. Не успеешь за одно расплатиться, глядишь, уже за другое плати. А не рассчитаешься в положенный срок с государством, уездом, с волостью, к тебе вскоре волостной полицейский с аукционистом нагрянут. Ворвутся во двор на крестьянской подводе или верхом, потребуют от женщин чистого полотенца — табурет и стол вытереть, раскроют папки, набитые бумагами, и, кинув хозяину измазанное полотенце, скажут: «Ну, мы к тебе. Сам скажи — за что из твоего хлама можно сколько-нибудь выручить? »

Латгалец должен подрабатывать не только ради брюха и налогов. Мало ли разного рода издержек в крестьянской жизни: на плуг новый лемех нужен, на бороне вместо утерянного новый зуб поставить надо, топор перековать, напильник купить, чтоб косу затачивать, подковы приобрести. И еще аптечные капли и снадобья, когда к самим или к скотине какая хворь пристанет. Иметь бы гектаров десять, пятнадцать, как другие, а что из жалкого пятачка выжмешь?

Единственный выход — податься на заработки к богатым хозяевам или строить фабрики, ставить дома, прокладывать дороги.

Весной мужики брали с собой в дорогу завернутые в тряпицы, упрятанные глубоко за пазухой десяток-другой рублей, которые и домашним бы пригодились, но еще более необходимы уходящим на заработки, чтобы добраться до зажиточных хозяйств. В заплечный мешок укладывались харчи на первое время: каравай черного хлеба, ком соленого, затверделого творога и несколько кусочков сахара или немного медовой гущи, чтобы пригубить, потягивая кипяток. Редко у кого в мешке был кусок свинины.

В иной год на заработки уходили все сильные мужчины, и в деревне оставались одни старики, хворые бабы, подростки и дети.

В поисках заработков латгальцы шли по видземским холмам, брели по глиняному месиву курземских низин, стучались в фабричные ворота в Риге и Лиепае, брались за самую тяжелую и хуже всего оплачиваемую работу: толкали тачки с известью, таскали по лесам кирпичи на третий, на пятый этаж, прорывали канавы в низменных и болотистых местах.

Старики выдавали себя за ремесленников, молодые — за их подручных, учеников. Старые считали себя плотниками, каменщиками, гончарами, но их использовали главным образом как простых землекопов и чернорабочих. Каждую весну уходили попытать счастья тысячи мелких крестьян Даугавпилсского, Резекнеского, Луданского и Балвского уездов. Уходили, разбредались по стране. С тех пор как латвийские земли опоясала государственная граница, с тех пор как дороги в Россию были перекрыты плотными проволочными заграждениями, латгалец мог искать работу только в западных или северо-западных округах. У видземских или курземских хозяев латгальцы стелили новые полы в коровниках, бетонировали овощные и молочные погреба или перестраивали сараи под зерно. Реже ставили новые жилые дома, окна которых отражали золотистые пшеничные поля и самодовольную улыбку богатого хозяина.

Почти никогда не удавалось получить работу на фабрике. Корпуса крупных рижских и лиепайских фабрик заглохли или были полуразрушены, в городах появились свои горемыки, искавшие работу, — безработные. Поэтому большинство латгальцев, уходивших на заработки, рыли канавы. В Видземе, Курземе и Земгале хозяева культивировали луга и пастбища, для их осушки требовалось много рабочих рук. Землекопы ютились в шалашах, на сеновалах, в сараях, где они, промокнув за день, ночью дрожали на сквозняках. Питались хлебом, луком и зацветшим шпиком, изредка хлебали какую-нибудь бурду, потому что было не до стряпни — работали от зари до зари.

Уходили весной на заработки без какой-либо уверенности, что работа найдется. Случалось, через месяц или два, голодные и оборванные, возвращались с пустыми карманами. И напрасно мерили сотни верст, напрасно стучались в двери богатых хозяев, напрасно упрашивали городских господ.

Но тот, кому везло, возвращался домой победителем: покупал себе сшитый в городе пиджак и сорочку с отложным воротником, фуражку с высокой тульей, а то и сапоги. Это была его доля. Домашним счастливчик приносил набитый гостинцами мешок и кое-что в кармане. Оставив рабочий инструмент на железнодорожной станции или в местечке у знакомого еврейского торговца, счастливые добытчики под звуки гармошки шли через всю волость. Смотрите, мол, и завидуйте! Вот мы, добытчики, благодетели, кормильцы… Удачников выбегали встречать раскрасневшиеся от волнения сестры и невесты, останавливали деревенские ребятишки, обнимали матери и отцы. Короче говоря, возвращение счастливых добытчиков было в деревне большим событием, чем приезд епископа.

Обычно пушкановцы поджидали своих родственников у распятия. Так повелось издавна.

Как всегда, ребятишки побежали вперед, за поворот дороги, но вскоре примчались обратно, чтобы сообщить, кто из вернувшихся веселее всех поет, у кого гармошка и как кто одет.

— У Андрея Лидумниека на груди брошь — огромная бабочка! — Ребятам это показалось самым важным… — Шевелится, как живая!

У распятия песни замолкли. Старший сын Тонслава Казимир первым снял шапку и поздоровался:

— Здорово живете!

— Здорово, здорово! — ответили хором встречающие. И кинулись обнимать родных.

— Здорово, отец, здорово, мать! Здорово, брат!

— Радость-то какая! — чуть не плакала Гаспариха, красными, потрескавшимися руками обнимая плечи сына. — Радость-то какая! Петерис, сынок, опять ты дома…

Гаспариха, как любая мать, провела немало беспокойных дней и ночей в думах о сыне. Как он там, на чужбине? Ведь сын у них главный кормилец, он же и будущий хозяин дома.

— Радость-то какая, радость-то какая! — повторяла она, целуя сына.

— Пусти же, мать, пусти! — Рослый парень высвободился из объятий матери. — Чего ревешь? Пропал бы куда или без руки или ноги вернулся, тогда слезами заливалась бы. А я здоров как бык! Дай же хоть мешок с гостинцами снять.

Упоминание о гостинцах остановило слезы матери. Раз Петерис о гостинцах заговорил, стало быть, хорошо заработал.

Петерис наконец мог поздороваться и с остальными. С Анной. С отцами соседей. Затем подошел к Монике, стоявшей позади остальных. Невеста Петериса, сложив руки под передником и слегка склонив голову, смущенно смотрела на жениха сквозь ресницы.

— Здорово, Моника!

— Здорово, Петерис! — Девушка словно нехотя подняла голову.

— Как жила все это время?

— Слава богу, хорошо. А ты как жил?

— Слава богу, хорошо.

Поздоровались более чем скупо. Они на самом деле хотели бы сказать друг другу совсем другое. Но сейчас вокруг были люди, сейчас полагалось сдерживаться. Разговаривать о главном они могли только глазами.

У Анны в груди как-то заныло. Чуть-чуть, словно слегка натянутая жилка. Глянь-ка: брат называется! Почти ни слова ей, а сразу к чужой девице. И Анне расхотелось здесь оставаться. Будто у нее по дому работы не хватает.

Спустя полчаса в избу вернулась и мать с Петерисом. Анна отступила от плиты, подошла к окну. Улица была полна народу. Носились дети, перекликались взрослые.

— Стало быть, отец в Даугавпилсе? — повернулся Петерис к матери. — Жаль, право. Я отцу дорогой табак привез. Только большие господа такой курят. В Лиепае около корабля купил. Жаль, право, жаль, что отца нет.

— Уехал батюшка, уехал. — Мать завозилась с мешком сына. Еще по дороге она выхватила у Петериса мешок, перевязанный крест-накрест, и никак не могла дождаться минуты, когда его развяжет.

— Стало быть, без отца гостинцы раздавать придется. Кто знает, когда он вернется. — Петерис сам принялся распутывать узлы.

Отцу он привез бутылку спирта, пачку табака в желтой блестящей обертке и вязаную фуфайку. Матери Петерис подал полушелковый платок и цветастую кофту. Сунув себе за пазуху небольшой сверток в мягкой бумаге, Петерис подозвал Анну. Ей досталась белая шелковая косынка с бахромой, красная лента для волос и книга.

— Ты все у других книги клянчишь, — улыбнулся брат, вертя в руке небольшой томик. — Ну так я в Риге на толкучке купил тебе. Один образованный соблазнил… Бледный, худой как жердь, молодой, а с длинными, по плечи, волосами; читал на базаре вслух людям. И так складно, я аж прослезился. Стихотворения Пушкина. Пушкин у русских самый первый сочинитель.

— Опять какую-нибудь ерунду притащил, — заворчала Гаспариха. — А эта еще дурней станет, чем была. Еще неизвестно, что об этой книге отец скажет.

— Пускай что хочет говорит! Хорошая книга повредить не может.

И Петерис с подчеркнутой торжественностью вручил подарок Анне.

— На, береги…

— Сколько же денег ты, милый Петерис, привез? — Гостинцы уже розданы, пора спрашивать о самом главном.

— Две тысячи пятьсот.

— Сколько? — Мать повернулась ухом к сыну.

— Две тысячи пятьсот.

— О господи! — вздохнула она.

— Что такое? Что значит — о господи? — вскинул сын густые брови.

— Мало, больно мало… — Гаспариха потерла руки о передник. — Батюшка считал, что нам надобно тысячи три с половиной, а то и все четыре. Налоги, долг лавочнику Мойше. За луг не плачено. Да и ксендз ждать не станет. Соберется церковь украсить — на это понадобятся большие расходы.

— Хочешь, стало быть, чтоб я и ксендзов сундук набил?

Анна улыбнулась. Смотри-ка, в Упениеках еще один ксендза не боится. Но мать, оправившись от удивления и испуга, сурово предостерегла:

— Берегись, Петерис, церковь не уважать и ксендза не слушать! На нашем дворе этого не позволят. Времена красных, когда над верой глумились, прошли. — И она опять заговорила о самом для нее сокровенном.

— Кто из вас еще такие деньги принес?

— Андрив Лидумниек. Без малого три с четвертью.

— Андрив Лидумниек, стало быть? А ты как же так? Всегда побольше других приносил…

— Всегда. Какого черта заработаешь, когда до самой Троицы настоящей работы-то и не было. Думаешь, на чулисовской стороне сплошные золотые горы? Подходи да греби! И разве мало я привез?

— Привез-то привез… Но как же Андриву Лидумниеку удалось?

— Оставь меня со своим Андривом Лидумниеком! — Петерис резко повернулся. — Андрив Лидумниек с барином заодно был. Своих же гонял. Вот как Андрив эти деньги добыл!

Мать поахала, улыбнулась и с подарками сына пошла в запечье. Собственными пальцами каждый шов прощупать.

Анне стало жаль брата.

— Петерис, — зашептала она, — ты из-за материных речей не огорчайся.

— Не огорчайся… Как не огорчаться-то, когда вот так пилят.

— И меня пилят. Не переставая пилят.

— Не переставая, говоришь? — Петерис пристально посмотрел на сестру. — Эх, люди, люди, — сказал он, сжимая в руке шапку, и пошел к двери.

Мать высунула из запечья голову.

— Куда ты, Петерис?

— В кабак — гулять!

— Пресвятая богородица! Деньги-то дома оставь!

— Деньги я сам заработал и что захочу, то с ними и сделаю, — отозвался сын из сеней.

— Вот я тебя палкой, охальник этакий, тогда ты у меня увидишь! — Кинувшись к мешку сына, мать погрозила Анне: — Вечно ты язык распускаешь. А если он и впрямь деньги пропьет?

— Уж я тут ни при чем.

— Что ты сказала? — у Гаспарихи задрожали руки. — Что ты ему тут за столом шептала?

— Что надо было, то и шептала. — Анна вскинула голову. — И вот что я тебе, мать, скажу: не хочу я больше твою брань выслушивать! Немало дорог на свете — могу и уйти.

— Вот как! — Мать опустилась на скамейку. У нее вдруг перехватило дыхание.

Однако сердиться было некогда. Увидев неразвернутый сверток, принесенный сыном, она кинулась к нему. Должна же посмотреть, что там. Господи милосердный! Скользкая, плотная ткань с красивыми цветами.

— Шелковый сатин, не иначе. Потому и так мало денег принес. Невесте купил… Не худо это. За Моникой немалое приданое будет. Если Петерис женится на ней, Упениекам несколько полос земли отойдет. А если хозяину удастся в Даугавпилсе клочок панской земли заполучить, тогда…

Ради Моники можно и в самом деле потерпеть. И не слушать, что болтают люди. Будто не повезло ей в батрачках… Такое может случиться. Моника в самую страду в Пушканы вернулась… У хорошей бабенки ничего от этого не отвалится. А Упениеки на Монике только выгадают. Лошадь, трехгодовалая дойная корова, пять пурвиет пойменных лугов, полный сундук одежи…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Из Пурвиены пушкановцы выехали еще до завтрака, но поезд был не из быстрых, тащился не скорей бегущей рысцой крестьянской лошадки, несколько раз набирал в дороге дрова, долго пыхтел на станциях, и в Даугавпилс они прибыли в сумерки. Спешившие пассажиры со всех сторон толкали Гаспара и Тонслава, оба растерялись, даже испугались. Им начало казаться, что толкают их нарочно — норовят забраться к ним в карман и корзинки. Да разве мало наслышались такого.

— Покрепче вещи держи! Береги карманы! — крикнули они Антону Гайкалниеку и Езупу, которых тоже увлек людской круговорот.

— За меня не беспокойся! — махнул рукой Антон. — Я знаю! — прокричал он на весь перрон. — Я тут все, как свой собственный карман, знаю. Факт!

— Будет тебе болтать! — сердился Гаспар. — Чего его, черта, в самое пекло несет?

— Ветрогон! — Тонслава беспокоил сын, и он старался не упускать Антона из виду.

Вскоре толпа заметно поредела. Большинство приезжих протолкнулось к двери на улицу и исчезло во мраке. В зале ожидания осталось совсем немного народу, видимо, все больше таких же неискушенных путешественников, как пушкановцы. Пока они соображали, на какой из скамей им расположиться, все места уже заняли другие, так что им пришлось устроиться в углу на полу, рядом с мешочниками, скитальцами послевоенных лет. Теперь они смотрели, как буфетчица из третьего класса, позевывая, запирает свои шкафы.

Появился усатый железнодорожный полицейский, повертелся и принялся вышагивать из одного конца зала ожидания в другой. На боку у полицейского висели тяжелый револьвер и резиновая дубинка, то и дело он поправлял сползавшую с плеча портупею: для ответственного блюстителя порядка безупречная форма — признак его власти. Полицейский посматривал то направо, то налево, но ни с кем в разговоры не вступал, ни к кому не подходил. Только постукивал сапогами английского образца по пятнистому кирпичному полу. Десять шагов к буфету, десять — к кассовым окошкам. Ни более ни менее, словно он после каждого поворота отсчитывал шаги.

Пушкановцам надо было решиться, как быть. Протомиться ночь в полудреме тут же на вокзале, страшась воров, или же искать кров в городе.

— Лучше посидим тут. — Тонслава город не привлекал. — Куда ты в этакой непроглядной тьме попрешься? Еще на какого-нибудь жулика нарвешься.

— Разумного человека жулику не обмануть! — Антон Гайгалниек, узрев в плотной буфетчице родственную душу, принялся накручивать усы. — Факт! Лапотники мы, что ли, какие-нибудь, которым только в углу и место?

— Тогда пошли сразу. — И Гаспару неохота было всю ночь торчать на вокзале.

— Поначалу обмоем приезд… — Антон подался к буфету.

— Мы уже не торгуем, — широко зевнула буфетчица. — После отхода поезда не отпускаем. Жоржик, — обратилась она к полицейскому, — ты подождешь? Зажарю тебе яичницу со шпиком.

— Фефела! — Антон громко высморкался, повернулся к своим и властно распорядился: — Берем манатки — и айда!

На улице их окутал густой мрак. Пока глаза не привыкли, пушкановцы, спотыкаясь, едва поспевали за Антоном Гайгалниеком.

— Боязно, право, в чужом месте. Еще леший пристанет, да и обчистить могут, — опасался Тонслав.

— Какой еще леший, — засмеялся Антон. — В городе никаких леших не бывает, в городе, братец, за всем следит полиция. Только какой-нибудь объявится, свистнут, и в кандалы его. Факт!

Постепенно они начали различать тротуар и отдельные лачуги, столбы и деревья. Чем дальше шли, тем становилось светлее — начались дома в несколько этажей, окна которых немного освещали улицу.

Возле русской церкви навстречу пушкановцам двинулась тень.

Гаспар остановился, с ним и остальные. Нет, город все же полон страхов.

Тень оказалась обычным человеком, только в необычно длинном пальто.

— Добрый вечер, паны. — Незнакомец остановился и поздоровался на ломаном языке. — Паны, наверно, ночлег ищут? Сама заступница небесная послала меня панам. Паны могут пойти ко мне, в мою гостиницу. У меня мягкие постели. Панам только надо пройти вон до того висячего фонаря.

— Не надо нам, — отказался Гаспар Упениек.

— А куда паны ночью денутся? — не отставал незнакомец. — Панов завтра в городе ждут, наверно, важные дела. У господ судей или у банковских господ, или же у земельных господ. Чтобы с барами толковать, панам ясная голова нужна, а голова яснее всего бывает, когда выспишься хорошо. У меня паны будут спать как у Христа за пазухой. И всего лишь двенадцать рублей.

— Слишком дорого! — не выдержал Антон Гайгалниек. — Слишком дорого!

— Ах, богородица милосердная! Паны говорят, а не знают, в какую комнату они попадут. Не комната, а церковь. Заходите, девиц пригласите, что поют и пляшут. Я знаю хоро-шеньких…

— Не такие мы люди, — сурово ответил Тонслав. — Гаспар, Езуп, пошли!

Незнакомец понял свою промашку. И поспешил исправиться:

— Я, паны, не говорю, что вы обязаны девиц позвать. Бог мне свидетель. Я понимаю, паны как истые христиане бережливо с рублями обращаются. У меня никакой расточительности на мирское не будет. Покой, хорошая постель, горячий крепкий чай, за который отдельно платить не придется. Сахару купил — и хоть целый самовар выпей. Как богатый даугавпилсский купец Грибков.

— Нам не надо. — Гаспар хотел идти дальше.

— Почему не надо? — вмешался Антон. — Человеку сон слаще меда. А перед важным делом уж непременно выспаться надо. Факт!

— Не думаешь ли ты заманить нас в какой-нибудь темный угол? — Тонслав вглядывался в незнакомца.

— Ой, панове! Это тут же рядом, в десяти, ну в пятнадцати шагах отсюда. Вон там, где фонарь над мостиком.

— Но мы больше десяти рублей не заплатим!

— Паны хотят меня нищим сделать. Меньше двенадцати невозможно.

— Десять. — Тонслав переложил торбу на другое плечо.

— Паны, вы разоряете меня.

— Десять.

— О боже, боже мой! Ну так идемте!

Вскоре пушкановцы вошли через широкие двери в двухэтажный дом. В сенях на стене горела яркая керосиновая лампа. Прямо против входных дверей винтовая лестница вела на второй этаж, справа от нее — широкая дверь с матовыми стеклами в какое-то большое, освещенное помещение. Оттуда доносились звон посуды и невнятное пение. Грустно играла гармонь.

— Понимаете, этот подлец кабак устроил… — Перед лестницей проводник пушкановцев остановился и впервые повернулся к ним лицом. Сухонький, сморщенный, остроносый старичок с бегающими глазами и тонкими, бесцветными губами. На нем черное, как у ксендза, пальто с отложным воротником, на голове — маленькая, темная, круглая шапчонка. — Негодяй! — Старик воздел руки. И сползшие рукава обнажили неестественно бледные и костлявые руки. — Ну истинный негодяй! Под суд бы такого… Моих гостей совращает, а на меня составляют протоколы за то, что без разрешения спаиваю постояльцев меблированных комнат. Он виноват, а Болех плати. У Болеха кроватные места для приезжих и чай, а полиция штрафует Болеха за то, что в этом доме прохвост Стефаницкий под вывеской «столовая» держит кабак и спаивает каждого, кто войдет туда. Какое мошенство, какая несправедливость! И это потому, что Болех честный человек — не дает взяток полицейскому. Кинув осуждающий взгляд на застекленные двери заведения негодяя Стефаницкого, старик проводил пушкановцев на второй этаж. В сенях, а затем в низком коридоре на стенах висели керосиновые лампочки с пузатыми, густо закопченными стеклами.

— Прошу, паны! — Болех отворил дверь в самом центре коридора.

Маленькая, как мякинник, комнатка с тремя кроватями. У единственного окна — столик с двумя табуретками, за дверью — жестяная печурка. Шаткий, щелястый пол. Стены комнаты обклеены газетами, с которых навстречу вошедшим кричали их названия и заголовки над столбцами на русском, польском и немецком языках.

— Разве не шикарно? — Хозяин самодовольно выпятил грудь. — Целые три кровати. Ах да, ведь вас четверо… Ну, четвертому пану принесем тюфяк. На пол положим. Вот здесь! А теперь попрошу уплатить за ночлег!

— Уплатить? — удивился Гаспар. — Ведь мы еще не спали.

— Но будете спать. Уплатить можно и потом, но тогда вы должны мне сдать свои паспорта.

— Я паспорта не дам! — попятился Тонслав к двери.

— Тогда уплатите!

— Вперед?

— Да чего там столько разговаривать. — Торг этот был Гаспару не по душе. — Из комнаты мы уже все равно не уйдем.

— Пан разумно говорит, — поклонился хозяин Гаспару. — Сразу видно, пан кое-что повидал в жизни. Так, спасибо. — Получив деньги, он снова поклонился. — А теперь позвольте спросить: по какому это делу паны в Даугавпилс пожаловали? Может быть, за ссудой на постройку разрушенного в войну дома? Знаю одного хорошего адвоката, который такую бумагу составит, что господа чиновники уж никак не откажут вам.

— У нас судебное дело, — бросил Антон.

— И в суде адвокат, если с головой он, может очень помочь. Хороший адвокат черное тебе за белое выдаст, а белое — за черное. Самое ясное дело хороший адвокат так повернет, что самый умный судья дара речи лишится. И все так решит, как адвокату захочется.

— У нас свое, особое дело… — Не станет же Гаспар каждому выкладывать что и как.

— Постой! — Тонславу пришло что-то в голову. — Скажи, адвокат твой и впрямь так умен? Только не вздумай врать.

— Да покарай меня господь… Зачем Болеху врать? Золотая голова, а не адвокат. Все рижские, все петербургские адвокаты ему в подметки не годятся. У вас дело о дележе имущества?

— Вон парня суд должен ненормальным признать. Он такой и на самом деле и поэтому не может к чулисам в солдаты идти. У мирового были, так тот говорит, в высший суд обратитесь.

— Факт, в высший, — поспешил подтвердить Антон, чтобы хозяин не подумал, что он тут только сбоку припека.

— О-о, тяжкое это дело. — Хозяин почесал подбородок. — Тяжкое дело, тяжкое. Есть над чем голову поломать. В таком деле бумаги должен умный человек составить и еще более умный взяться в суде выступить. Вот так. Но я уже кое-что придумал для вас. Сейчас здесь, в гостиной, сидит один очень умный человек. Принимает приезжих из деревни.

Тонслав и Гаспар переглянулись.

— Не знаю, а что, если… — откашлялся Тонслав. Но этим вопрос уже был решен.

Хозяин понимающе кивнул и пригласил панов пойти за ним.

Гостиная оказалась не намного больше, чем отведенная пушкановцам комнатенка. Светловыкрашенное помещение, под потолком лампа с большим, словно раскрытый зонтик, розовым абажуром. Посреди комнаты длинный стол, вокруг него полдюжины стульев. У наружной стены — буфет, на нем — стаканы, кружки, бутылки, кренделя и початый каравай белого хлеба.

За большим столом два крестьянина пили пиво, за одним из маленьких ужинал еще не старый, одетый по-городскому брюнет с густой, рыжей бородой. Бородач ел медленно, не спеша действовал вилкой и ножом, словно подчеркивал этим, что рабочий день кончился и можно неторопливо, в свое удовольствие поесть.

Пушкановцы сели за второй меньший стол. Болех принес им по стакану чая и кусочку сахара, спросил, не угодно ли откушать чего-нибудь покрепче, но, получив отказ, ушел к бородачу и, наклонившись к нему, начал что-то говорить. Тот, какое-то время послушав, повернулся к пушкановцам и сделал им знак, чтобы подошли.

— Рад познакомиться, шабры, — поздоровался бородач по-латгальски, быстро освободив место для стаканов. — Как живете? Как с работами управляетесь? Будем знакомы: я брат депутата Варны. Частный поверенный. Веду судебные дела, составляю прошения, даю советы в судебных делах. У вас, как я слышал, тоже какое-то судебное дело?

— А как же. — Антон крепко пожал бородачу руку. — Только не знаю, господин хороший, по силам ли вам такое важное дело…

— Мне? — переспросил густым басом судебный деятель. — По силам ли мне? Я уже сказал: я брат депутата Варны. Депутата! Нет такого дела, с которым мне не управиться. Да скажите мне — что у вас… в окружном суде вы уже были?

— Нет, господин, — ответил Тонслав.

— Понимаю, все понимаю. Стало быть, у вас судебное дело. Да-а, судебные дела надо вести с умом. Надо знать, кого в свидетели брать, каких пособников искать. По правде говоря, в суде выигрывает только тот, кто хорошо с судьями знаком. А у меня такие знакомства имеются. Мой брат — депутат, мне первому становится известно все, что правительство решает. Я об этом — судье, а судья поможет мне… Так мы друг друга выручаем. Иначе тебя могут вокруг пальца обвести.

— Факт, что могут. — У Антона прямо язык чесался от желания показать себя.

— Обманут, и все! — Брат депутата сделал вид, что не замечает Антона. — В любом деле надо действовать с головой и — не скупиться. Дай его долю председателю суда, не пожалей и судье, писаря тоже не забудь. В наше время самые влиятельные люди писари. Как писарь напишет, так и будет. Стоит ему между строк что-то переиначить — и ты пан или пропал. Судьи судят, адвокат выступает, а писарь пишет. А пишет он так, как ему собственная рука велит. А руке велит то, что та получает.

— Мы люди бедные… — откашлялся Тонслав. — Землицы у нас мало, налоги большие.

— Неважно, богат ты или беден, была бы у тебя душа щедрая, — поучал бородач. — Но совсем без денег тоже нельзя. Разве не так?

— Известно, что так. Только мы поначалу послушать хотим, что люди скажут.

— Люди? Да разве могут люди больше опытного судебного ходатая знать?.. Могу помочь вам, — с минуту помолчав, заговорил вполголоса брат депутата. — Могу судебному писарю словечко замолвить, могу на машинке бумагу отстукать.

— У господина, стало быть, и машинка есть? — благоговейно спросил Тонслав.

— И какая еще! Вон какие буквы пишет. Ну а за написание прошения я беру всего лишь одну сотню.

— Сотню! — простонал Тонслав.

— Нашим надо бы уступить. Говорю, надо, — Антону Гайгалниеку почему-то хотелось поспорить с братом депутата.

— Завтра утром приходите после восьми часов в мою контору, там и договоримся. — Брат депутата встал из-за стола. — Против дамбы, на Устьевой улице, дом номер пять. — Он поднял руку, словно прощаясь, а пушкановцам делая знак оставаться на местах.

— Из порядочных как будто… — почесал Гаспар за ухом.

— Сдается, что так, — согласился Тонслав. — Денег вперед не попросил, не то что здешний хозяин.

2

Контора Варны помещалась в богатом каменном доме, недалеко от Даугавы. В открытое окно видно было, как по насыпи набережной катят легковые извозчики, гарцуют всадники, прогуливаются офицеры в высоких фуражках и зеленоватых френчах с яркими петлицами.

В конторе брата депутата уже ждал пугливый мужичок. Поставил на пол, к ногам, плетеный камышовый туесок, теребил натруженными пальцами шапку и потел. За широким столом барышня с необыкновенно светлыми волосами постукивала по клавишам большой, грохочущей пишущей машинки. За спиной барышни белела низкая дверь — там, должно быть, сидел брат депутата. Оттуда показался неестественно высокий человек с абсолютно лысым черепом.

Кивнул барышне и как-то деревянно вышел вон.

Пушкановцы встали, но брат депутата что-то быстро шепнул барышне на ухо и снова исчез в своей комнате.

— Факт! Нас позовут. — Антон Гайгалниек подошел к барышне.

— Немного подождите. — Она повернулась к пушкановскому аристократу. — Скажу, когда можно. Только, как пойдете, сперва вон об ту тряпку ноги вытрите.

Брат депутата принял их торжественно. Скрестив на груди руки, как повернувшийся к алтарю ксендз. Долю торжественности придавала частному поверенному и высокая, коричневого дерева конторка, на которой стояло чучело сокола с расправленными крыльями и холодными, стеклянными глазами.

— Прошу садиться! — указал Варна на табуретоподобные сиденья, отступил и церемонно опустился в черное высокое кресло. — Скоро барышня кончит печатать вашу бумагу, — медленно говорил Варна. — Прошение я составил еще сегодня рано утром. По тому, что сказали мне вы и что говорил мне хозяин гостиницы. Пошлем самому начальнику уездного суда. С судебным писарем я уже договорился. Уплатите теперь двести рублей и завтра днем ступайте за ответом..

— Завтра? А сегодня никак нельзя? — спросил Тонслав.

— Сегодня нельзя. Бумагу в суд отнести надо, писарю надо с господами переговорить. Хорошо, если завтра успеем.

— Надо бы сегодня, господин хороший, — поддержал Гаспар Тонслава. — Сейчас у крестьян самая страда. Каждый упущенный день — убыток. Еще не знаем, как с прошением о земле будет.

— Так у вас и земельное дело? — оживился Варна. — Наследство, что ли?

— Нет, нам надо подать прошение из-за земли.

— Расскажем господину Варне все как есть! — не утерпел Антон. — Мы, видите, приехали насчет дележа земли. Говорят, скоро панскую землю делить начнут, а в границах Пушканов панская мыза находится. Ну так мы прошение написали, чтоб эту землю нашей деревне выделили.

— Так скоро землю делить еще не будут. Мой брат, депутат, сам в учредительном собрании заседает. Земельный закон еще окончательно не принят.

— Принят. В Крейцбурге уже землю делят. И у писаря нашей волости закон уже на руках.

— Покажите-ка ваше прошение. Вот оно что! — Спрятав глаза за прошение, чтоб решили, что он изучает его как судебный ходатай, Варна стал соображать, как ему сейчас поступить. Инстинктивно он догадывался, что слепой случай привел его к денежной жиле. Только надо найти верный подход. Раз крестьяне в город ездят прошения подавать, значит тут пахнет жареным. В таких делах частный поверенный Варна редко ошибался, накопил опыт еще в войну, когда он вместе с братом подвизался на снабжении армии. И также в знаменитой сделке с обменом денег и прошениями в связи с вкладами царского времени. Даже прожженные воротилы тогда завидовали ему. На делах с распределением земли можно очень неплохо руки погреть. Это так же верно, как «аминь» в церкви. — Ну да-а. — У него в голове уже созревал план. — Комиссия по земельным делам Даугавпилсского уезда сейчас… То есть комиссия полностью еще не создана, еще неизвестно, кто решающее слово иметь будет. Стало быть… Ну, к счастью, я знаком с писарем главной комиссии. Мне сегодня как раз в ту сторону идти, так что по дороге могу и ваше прошение занести, показать секретарю. А завтра уже что-то решать будем.

— Могли бы и сами сходить. — Антона такой поворот дела не удовлетворял. Опять без него обойтись хотят. Но поскольку остальные не хотели огорчать господина Варну, то согласился и Антон.

— Так что завтра в полдень. — После того как Тонслав и остальные подписали какую-то бумагу на двух страницах, господин Варна, пожав каждому руку, простился.

Еще только полдень, а пушкановцам делать сегодня уже было нечего.

Постояв на дамбе и покурив, они медленно пошли в сторону крепости.

— Западный ветер, — сказал Гаспар, глядя на бегущие облака. — Пригонит дождь.

— Как бы града не было, — заопасался Тонслав, — Огурцы отцвели, капуста завилась. Случится град, все погибнет. Худо, что нам еще оставаться тут. Ох, как обратно домой надо…

— Ну чем ты там помог бы? — Гаспар застегнул пиджак. — Сам видишь, какие дела тут.

— Спросить бы умного человека. Может быть, господинчик этот нас за нос водит? — рассуждал Тонслав.

— Кого ты спросишь? На кого ты можешь положиться? — с горечью в голосе говорил Гаспар. — Господ много, а правды мало.

— Тесть, — Антон остановился, — ты говоришь, точно Русин при большевиках. Коли бог такой порядок завел, так…

— Бог? Где ты божий порядок видел? — отмахнулся Гаспар. Повернулся и по откосу дамбы спустился к течению. Ему вдруг захотелось ополоснуть лицо.

3

Ничего хорошего пушкановцы не дождались и на другой день. «Еще не решено. Завтра зайдите!» — ответили в суде. И о разделе земли брат депутата тоже ничего путного не сказал.

— Деньги брать они умеют, а ты и не жди, чтоб тебе что-нибудь сделали вовремя, — возмущался Тонслав, поднимаясь по лестнице ночлежки Болеха. — Господину Варне вчера две сотни отвалили, сегодня сотню, этому длинному в суде — полторы. Дойных коров нашли.

— Я ведь говорил, — вздохнул Упениек, — нет правды.

Антон Гайгалниек тоже сердился. Чего ради он с этими старыми скупердяями в уездный город поехал и с этим мальчишкой? Чтобы тащиться за ними на толкучку, шататься по улицам, песок загребать на окраинных улицах? Слушать болтовню стариков и смотреть, как они робеют перед каким-нибудь шутом гороховым? Нет, Антон Гайгалниек большего стоит. Если шабры не уважают его, если все одергивают, как мальчишку, не дают слова сказать, то он с ними не ходок больше. Пускай сами все, как хотят, расхлебывают.

— Дохляки! — крикнул Антон вслед соседям с перекрестка улиц, сдвинув шапку на затылок, как те удалые юнцы, что но вечерам, насвистывая, утюжат Рижскую улицу.

Тюфу! Словно груз с плеча скинул… Каким дурнем он был, что все время шатался вместе с этими тремя. Эх, будь у него в кармане побольше денег! Завалился бы в первоклассный ресторан, уселся бы за столик! Сотню музыкантам, пускай для него одного играют! Бутылку, нет, три бутылки самой крепкой водки. Рядом все время стояла бы официантка, прислуживала ему! И девочка развлекала бы его. Одна — нет… По крайней мере, две, тогда они норовили бы перещеголять друг дружку, каждая по-своему угодить.

Ей-богу, были бы деньги, так он уж сумел бы по-настоящему жизнью насладиться! Как летом в Елгаве, когда кончил мост строить. Из Аннинской корчмы он на пароконной упряжке отправился в привокзальный ресторан. Рядом сидела красотка Хермина в задравшейся выше колен юбке. Задравшейся? Да нет! Эта стерва сама юбку задрала. Хотела парня распалить, чтоб напился, чтоб его карманы потом почистить… Истинная чертовка! А Антону Гайгалниеку так хотелось приехать в деревню с шикарной женой под руку…

Вспомнив о том, что было позже, Антон сплюнул.

На набережной Даугавы, по ту сторону дамбы, стояло одноэтажное здание красного кирпича с длинной жестяной вывеской над карнизом. На одном краю вывески намалевана бутылка с длинным горлышком, на другом — бочонок, а на нем верхом — маленький красноносый человечек. Посередине надпись — «Трактир». Трактир Ионте. Когда-то Антон пил тут.

«Эх, на стопку хватит! И невелика беда, если потом придется в Пурвиене пешком топать!»

В трактире Антона обдало теплым кабацким духом и гомоном голосов. Антон взглядом знатока обвел зал распивочной. Вообще — ничего. Посетителей достаточно, чтобы уютно было. На стойке граммофон, можно и пластинку запустить. Девушки-официантки, точно ласточки, проворно снуют между столиками. Все одинаково одетые: в зеленые кофточки, белые фартучки, на головах — нарядные наколки.

— Стаканчик горькой, охотничью колбаску и бутылку пива! — Антон уселся за свободный столик поближе к буфету.

«Славная штучка, — закручивая кончики усов, смерил он взглядом девушку, принимавшую заказ. — Но не для меня. Факт! Простая официантка…»

Официантка принесла заказанное и, поставив на стол, сказала, сколько платить. Правда, сделала она это весьма деликатно: вступил, мол, в силу новый акцизный налог, и гостю платить столько-то и столько-то, — но это замечание все же сильно повредило вкусу водки. Мрачный, Антон быстро осушил бутылку пива, и ему уже ничего другого не оставалось, как присматриваться к посетителям трактира. Не нуждается ли кто-нибудь в его обществе? Однако на этот раз тут таких не было. Те три подростка с девчонками заигрывают, два бородача пьют одно пиво, у лопоухого, того, с зелеными нашивками, голова к столу клонится. С военными, что сидят около большого цветочного горшка, лучше и не связываться. Да, а почему у офицера за отдельным столиком такая странная форма? Зеленый френч и петлицы со сверкающими листьями.

Офицер заметил, что на него смотрят, и заерзал на стуле. Глянул раз, другой, поставил на стол только что наполненный стакан и громко крикнул:

— Чего пялишься?

Прежде чем Антон сообразил, что крикнули именно ему, подростки фыркнули и один из них, оскалясь, бросил:

— Пялится на овечьего стража!

Офицер поднялся и подошел к Гайгалниеку:

— Спрашиваю, чего ты пялишься?

— Я, господин, просто так… — Антону стало ясно, что он сглупил, зайдя в трактир.

— Как это — просто так? Чего глаза на меня вылупил?

— Я, я… знать хотел, какой господин офицер части.

Подростки опять фыркнули.

— На что тебе это?

— Я, господин, разбираюсь в русских, немецких и польских чинах. И латвийских… А таких петлиц, как у вас, еще не видел.

— Я командир айзсаргов. — Суровый господин в форме понял, что у любопытного крестьянского парня нет никаких дурных намерений.

— Айзсаргов? — переспросил Антон.

— Да, айзсаргов! — подтвердил офицер. — А ты знаешь, кто это такие?

— Факт! Стражи государственного порядка.

— Стражи государственного порядка и безопасности, — уточнил офицер и хотел вернуться на свое место, но передумал и уселся против Антона. — Из какой ты волости?

— Из Пурвиенской.

— С окраины. Ну как там у вас дела идут? Айзсаргов много?

— Совсем мало. Сын богатого хозяина, господина Озола Волдис числится как будто, но он так не одет.

— В вашей волости еще нет айзсаргского отряда, — пояснил офицер. Затем повернулся к буфету и мизинцем поманил официантку: — Девочка, стакан и… Позволите? — спросил он Антона, приподняв бутылку с водкой.

— Премного благодарен! — Антон от счастья покраснел до корней волос. Какая честь! Позволит ли он господину офицеру налить ему водки? Как жаль, что Тонслава и Упениека нет поблизости!

— Вот это вещь! Отечественная… Факт!

— За отечество, за наше государство! — Айзсарг чокнулся с Антоном. — В отечестве наша сила, человек без отечества ничто. А если у человека есть отечество, есть государство, тогда… — Офицер осушил свою рюмку, и Антон Гайгалниек так и не узнал, что тогда… Но это ничуть не огорчило его. Господин айзсарг снова взялся за бутылку, и теперь для Антона Гайгалниека было главным угодить тому, кто угощал его.

— Это правда. Истинная правда. Факт!

— И закуску надо бы! — пробурчал офицер и заказал закуску. Кинул в рот кружок огурца и, жуя его, спросил: — А как у вас с красными обстоит? Еще поднимают головы?

— Ни-чего особенного… — Но затем Антону пришло что-то в голову и он подвинулся поближе к офицеру: — Никто не говорит откровенно, что думает. Побаиваются. А что у кого на уме, можно только окольными путями выведать. Понемногу. С умом. Факт!

— Верная мысль! — Айзсарг, не мешкая, сразу наполнил рюмку. — Это интересно, окольными путями выведать. Да я вот что хотел спросить… Сколько земли у вас?

— Четыре десятины. Жилой дом — три сажени по стене и белая труба.

Офицер поморщился:

— Четыре десятины? Только и всего… А в армии? Был?

— Как же! — Гайгалниек гордо откинулся на стуле. — При царе. В ту войну траншеи рыл. Когда войска мост через Даугаву строили и лежневую дорогу прямо на Резекне прокладывали. Я господину полковнику кое в чем помогал, понравился ему, при себе меня оставил до самого прихода немцев. Ну потом, как царя скинули и Ленин с Гинденбургом мир заключили, я в Варкавах оказался, в имении, где большие склады с военным имуществом были. Помогал сжечь их, чтобы пруссакам не достались.

— Это к делу уже не относится. — Рюмка Антона теперь осталась пустой. — Значит, в освободительной войне не участвовал?

— Не участвовал. Но мог бы и участвовать! Факт!

— Значит, все же хочешь айзсаргом стать?

— Айзсаргом? — Антон от неожиданности так и остался сидеть с открытым ртом. Значит, офицер думает его в айзсарги взять. Это, право, чего-то стоит. — Хотел бы, как же нет, господин офицер! Государственных преступников ловить… Я и ружьем владею, и форма мне идет. Факт! Если, господин офицер… Если вступлю, то смогу и форму с погонами, и ремень носить?

— А как же! — засмеялся офицер. — Полную форму. Френч с петлицами, шапку, портупею, брюки с кантами. У пехотинцев — красные, у кавалеристов — желтые. Погоди, лошадь у тебя справная?

— Так себе. — Антон опустил глаза. Черт побери! Его одру уже давно на живодерню пора. — Я охотнее пехотинцем. Если господин офицер считает, что я мог бы…

— Может, и мог бы. — Айзсарг побарабанил пальцами по столу. — Мыслишь ты как будто по-государственному. И в Пурвиенской волости отряда нет. Знаешь что, завтра с утра приходи к уездному начальнику! На Солнечную улицу. Буду там в канцелярии. Капитана Виксну спросишь. Посмотрим, послушаем, что начальник скажет. Ну, за удачу!

Теперь можно было опять чокнуться. Казалось, водка стала еще приятнее и хмельнее. Совсем не такой, как обычно. Какой-то возвышающей, точно некое таинство. Может быть, из-за нахлынувшей радости оттого, что у него, Антона Гайгалниека, единственного на всю деревню Пушканы будет форменная одежда, шапка, ремни и петлицы. И ружье, которое сможет куда угодно с собой таскать. И на гулянки под открытым небом, и на вечера танцев. Любая девица покраснеет от волнения, когда Антон Гайгалниек в полном вооружении пригласит ее танцевать. А этих государственных преступников, этих красных, он одного за другим вытащит из нор, упрячет в тюрьму.

Он — Антон Гайгалниек…

4

В канцелярии уездного начальника Антона встретили недружелюбно.

— Вступать в айзсарги? Получить форму и ружье? Спятили вы? Здесь правление уездного начальника! — сурово отрубил сержант с торчащими, как у ежа иглы, волосами, когда Антон самодовольно, по-военному крикнув «здравия желаю!», изложил цель своего прихода. Собираясь сюда, он уже успел похвастать своим, с каким блеском, с какой славой вернется в Пушканы, и вдруг: «Оставьте помещение! Не мешайте!»

— Но мне вчера офицер, господин капитан Виксна, велел явиться сюда, — сказал он с отчаянием, когда сержант взялся за ручку двери. — Факт, велел!

— Господин капитан Виксна совещается. — Но дверь в сени все же отворилась. — Мне о вас ничего сказано не было. Но можете подождать в коридоре, там есть скамейка, — проворчал сержант, снова кинув на посетителя малоодобрительный взгляд. Голодранец какой-то! В пиджачке из домотканого сукнишка, на голенища набегают мешковатые штанины. — Ждите!

Ждать было неприятно. Торчи в узком полутемном коридоре и боязливо поглядывай на высокие двери, которые то и дело открываются, но только не для тебя. В коридор входят и выходят из него важные люди, и в форме, и в штатском. Здороваются, разговаривают друг с другом, смеются, закуривают, только ты для них пустое место. Тебя не замечают даже тогда, когда невзначай заденут локтем или коленом. Потому что ты сидишь на скамье для ожидающих, для просителей.

«А что, если капитан Виксна забыл про меня? Если он вчера в трактире говорил о зачислении в айзсарги лишь потому, что выпил?»

Антон Гайгалниек уже не мог усидеть на месте. Он встал, подошел к двери канцелярии и снова постучал, напомнил о себе. Теперь в канцелярии были еще двое в айзсаргской форме.

— Чего пристали? — Сержант с раздражением бросил закуренную папиросу в пепельницу. — Господин капитан совещается. — Но он все же встал, поправил ремень и вошел в соседнюю комнату. Вернувшись, он подал Антону Гайгалниеку пол-листа линованной бумаги и какой-то напечатанный наполовину листок: — Напишите прошение! И ответьте на все вопросы, что на этом листе. Садитесь за тот столик, там есть перо и чернила, пишите!

— Ах, писать… — растерялся Антон.

— Ну конечно, писать. А вы думаете, вопрос решат без заявления?

— Но мне, но я… Я очень плохо пишу. Не могли бы вы мне помочь? — Сказать это было невыразимо трудно, от волнения и стыда сдавило горло. Но что поделать, когда вот такая беда.

— Ах плохо пишешь? — поиздевался сержант. У него во рту оказались серебряные зубы, которые, когда он смеялся, поблескивали, точно шляпки гвоздей.

Антону казалось, что сейчас они вонзятся ему в руку.

— Тому, кто не умеет как следует писать, не место среди стражей государственного порядка! — Сержант уже хотел взять обратно бумаги, которые только что дал.

— Погодите! — воскликнул один из айзсаргов. Мрачный, солидный человек со шрамом во всю левую щеку. Антон увидел у него на погонах две звездочки. — Если господин Виксна велел подготовить документы, то его распоряжение надо выполнить. Идемте со мной!

Айзсарг вывел Антона на лестничную клетку, они поднялись на второй этаж и остались наедине в небольшой комнатке с канцелярским столом, пишущей машинкой, телефоном и огромным шкафом — до самого потолка.

— Сядьте и расскажите о себе все: кем были, что делали! С самого детства по сей день. Только берегитесь утаить что-нибудь или, упаси бог, солгать! Вы знаете, что грозит за ложные показания?

— Божья кара. — Антон провел ладонью по взмокшему лбу.

— Божья кара — это уже потом, после смерти. А на этом свете — военный суд и тюрьма. — Айзсарг посмотрел на Гайгалниека ледяным взглядом. — Дача заведомо ложных сведений о своей личности — государственное преступление.

— Ничего не скрою. Святая богоматерь мне свидетельница…

— Тогда говорите! Сколько вас детей у родителей? Где теперь братья, сестры, остальные родственники?

— Братьев нет. Были две сестры. — Антон словно проглотил сухой комок. — Одна еще молодой умерла от оспы, другая — когда третьего ребенка родила.

— В Совдепии, по ту сторону Зилупе, родственников нет?

— Нет.

— Ладно, рассказывайте все по порядку!

Однако рассказывать все по порядку было не так-то легко. Антон Гайгалниек никак не мог отличить важное от маловажного, рассказ его затянулся, и айзсаргу ничего другого не оставалось, как спрашивать самому. Спрашивая, он также хотел выяснить, почему крестьяне деревни Пушканы в страду целыми днями пропадают в Даугавпилсе.

— Значит, хотели военнообязанного освободить от выполнения долга, — холодно сказал айзсарг. — Не по-государственному мыслите, гражданин Гайгалниек. Совсем не по-государственному. Вам чуть было не доверили обязанности стража порядка, а вы ради какой-то там деревенской общины участвуете в преступном деле. Может быть, вы и в айзсаргскую организацию проникнуть хотите, чтобы использовать это на благо деревенской общины? В свободной Латвии не может быть никаких общин, не отвечающих национальным интересам. Не может быть интересов родственных, соседских, а только высокие общегосударственные интересы. Айзсаргу отец не отец и брат не брат, если они не мыслят национально, у айзсарга есть только мать Латвия, и ее именем приказывает ему ближайший начальник.

Айзсарг взял лист бумаги и быстро вышел из комнаты. Антон слышал, как зловеще проскрипели сапоги в коридоре, затем на лестнице.

«Конец! Прощай, форма!» Ах, почему он так глупо поступил? Зачем связался с Тонславом? Зачем вздумал спасать Езупа? Если бы можно было случившееся сделать не случившимся, он первым сказал бы высоким начальникам: «Схватите Езупа!»

Через какое-то время айзсарг вернулся. Прошел вплотную мимо Антона, сел на стул и поднял глаза на отчаявшегося парня.

— Напишем прошение и ответим на вопросы. Предупреждаю: в волости вы везде и всегда должны будете подчиняться господину Озолу и, конечно, начальнику полиции.

— Я без их ведома шагу не ступлю! — Антон вскочил на ноги.

— Айзсарг в волости — око и ухо государственной власти. Он все видит, все слышит и все запоминает! Помнит каждое слово, сказанное в защиту красных, помнит, кто сказал его.

— Буду помнить, господин начальник!

— А об этом парне, об этом Езупе, когда спустимся вниз, вы еще раз расскажете уездному начальнику. Может быть, начальник найдет целесообразным на какое-то время его призыв в армию отложить. Ибо важно и то, чтобы окрестные жители айзсаргу доверяли. Вы понимаете?

— Так точно! — Антон поднес руку к голове, желая козырнуть, но тут же отдернул. Черт подери! Ведь без шапки он.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Уже второй день шел дождь. Тихий и мелкий осенний дождь. Крохотные водяные синички, друг дружку догоняя, отвесно падали с неба. И земля казалась такой же неприветливой, как скользившие над ней свинцово-серые облака.

В дождь вся деревня Пушканы погружается в усталый покой. Люди остаются в избах или под навесами. Иной чинит сломанный рабочий инструмент, иной возится с упряжью, а иной латает обувь. Делают это не спеша и, кончив работу, забираются на скирду сена, на сеновал поспать, укрывшись пиджаком или другой одеждой. На некоторых дворах в дождь спит вся семья. Только пастушок, накинув на плечи лоскутное одеяло, бредет в дождь за стадом и, дрожа от сырости, поглядывает в сторону деревни. Не вспомнит ли кто о нем из домашних? Не подменит ли, не отпустит ли погреться?

«Надо бы пастушку Апале сменить. Она уже второй раз пасет под дождем». Анна задумчиво смотрит в окно поверх улицы. Из дома Гаспаров виден край пастбища на берегу болота со сбившимся в кучу стадом и съежившейся под кустом пастушкой.

— Надо бы, — повторила она вполголоса, но тело так сковала усталость, что не хватало воли шевельнуться. Причина усталости не только долгий дождь. Причина в ней самой, в ее сердце.

Анну гнетет чувство одиночества, покинутости. Ядвига с матерью из деревни уехали. Со здешней молодежью у Анны нет близости. Может, потому, что на уме у Анны школа и книги. А ее сверстники, кажется, со своей судьбой смирились и поступают так, как велит отец или хочет мать. Анна так ждала возвращения Петериса, а теперь, когда он дома, она чувствует себя такой же одинокой, как раньше.

Вот Петерис идет улицей. Прошлепал мимо дома, отставил калитку в огород, свернул на тропу к риге. И вдруг Анна вспомнила, что утром оставила там на колосниках «Джунгли». Не спрятала. Увлеклась и читала, пока не позвала мать. А если Петерис найдет книгу? Еще своей Монике отнесет.

На цыпочках, стараясь не разбудить уснувшую мать, Анна подошла к печи, сняла еще сырой большой платок и выскользнула во двор.

Дверь в ригу открыта, значит, Петерис не ушел еще.

Анна осторожно ступала по гумну. Брата там не было. В риге тоже. Черная, вся в саже дверь была плотно заперта на крючок, позади Анны в пыли глинобитного пола виднелись лишь ее собственные следы.

Книга лежала там, где Анна оставила ее. Завернув в тряпицу, она сунула книгу в тайник — в щель за печь — и хотела выйти вон. Но вдруг услышала приглушенные голоса. Мужской и женский. Где это? Над ригой или же в какой-нибудь пристройке?

Анна подкралась к люку. Осторожно, чтобы никого не вспугнуть, она чуть отодвинула черную досочку люка так, что образовалась маленькая щелка.

— Клянусь тебе, — слышит Анна голос Моники Тонслав. — У меня к нему душа не лежала. Заманил меня, сладкой водкой напоил, я охмелела, и тогда это случилось.

— Потаскуха! — Да, мужчина, ее брат Петерис. — Оправдываться еще будешь! Какой черт заманит девку, если та не дастся?

— Петерис, милый, послушай меня!..

— Не называй меня милым! — Анна слышит: Петерис говорит сквозь зубы. — Не милый я тебе! Милашка чулисовского господчика!

— Петерис! — воскликнула Моника так пронзительно и с таким отчаянием, что Анна испугалась и полностью раскрыла люк.

— Что ты Монике сделал? — чуть не плача спросила она брата, столкнувшись с ним перед гумном.

— А тебе-то что?

— Что ты с ней сделал? — Анна готова была броситься на него с кулаками. — Почему Моника так кричала?

— Кричала, потому что хотела. Не твое это дело! Уходи и не суйся не в свое дело!

— Буду соваться! Ты не смеешь трогать ее! — не унималась сестра.

— Уходи! — топнул ногой Петерис. — Иди! Я… И я пойду, — сказал он уже совсем мирно. — Смотри, отец и Тонслав возвращаются.

Ездившие в Даугавпилс, все четверо гурьбой шли по улице. Поникшие, промокшие, черные, как землекопы.

— Пойду, — кивнула она брату. — Но и ты сейчас же иди!

Первое, что Анне бросилось в глаза, когда она открыла дверь в избу, — волнение матери. Прямо с кровати, в длинной рубахе, она металась между плитой, устьем печи и скамьей, что у стола, все повторяя: «О господи! Пресвятая дева!.. Отец…»

Скинув пиджак и сняв шапку, Гаспар сидел на скамейке и сматывал с ног бурые, словно задубевшие портянки. Сапоги лежали на глинобитном полу, вокруг них натекла темная лужица.

— Здорово, отец! — поздоровалась Анна.

— Здорово! — проворчал Гаспар, кивнув на валявшиеся сапоги. — Поставь сушить.

Анна отыскала в поленнице две длинные лучины, сунула их в голенища и прислонила сапоги к лежанке. Когда высохнут, придется основательно пропитать мазью или салом.

— Дома, стало быть? — Петерис, войдя, подал отцу руку. — Ну как управились с делами?

— Как делали, так и управились, — пробурчал отец. Встал, покачиваясь, подошел к столу и приказал жене: — Дай поесть!

Глава семьи ел, а домашние, рассевшись кто где, молча следили за движениями его рук и губ. Смотрели, как отец карманным ножом отрезает хлеб, как впивается зубами в ломоть, черпает из миски похлебку, облизывает ложку. Надо ждать. Когда отец поест, он расскажет, как шли дела в городе.

Мать все же не выдержала и, едва муж заморил червячка, спросила:

— Как же с Езупом вышло? Забраковали его?

— Нет. Не забраковали.

— Господи! Стало быть, парню в солдаты идти!

— Может, идти, а может, и не идти.

— Как же так?

— Так. Запишется овец сторожить. В этакие домашние солдаты. Как наш дурной Антон. Теперь и из таких солдат делают. Антону ружье выдадут.

— На что?

— За порядком следить. За нами всеми. И черт знает за кем еще… — Гаспар, злой, бросил ложку.

— Чулисам служить пойдет? — переспросила жена.

— В том-то вся и беда. Свяжут нас, католиков, с нехристями этими, хоть пой, хоть плачь. У уездного начальника наш Антон снюхался с каким-то офицером, Тонславу прямо сказал: или твой сын в айзсарги пойдет, и ему призыв отложат, или в тюрьму его посадят. Кто же по доброй воле родного сына даст в тюрьму засадить, а Езуп заартачился, как шальной. Поглядеть, так парень прав. Эти городские господчики только и норовят обмануть нас. Когда земельную бумагу принимали, более трех сотен содрали. В долги я влез. — Отец кинул беглый взгляд на сына.

— А мызу делить будут? — не терпелось узнать Гаспарихе.

— Обещали ведь. Надо землемеров ждать Вы с Аней, — отец повернулся к сыну, — в клеть сходите и пуры полторы ячменя отсыпьте. Солодить будем. Землемеры приедут, их с почетом принять надо. Придется и овцу не пожалеть.

— А если все эти угощения напрасными окажутся? — не удержался Петерис. — И мы из-за этих господ в еще большие долги влезем?

— Это уже не твое дело! — Со всей суровостью главы семьи Гаспар крикнул детям: — В клеть, сказал я!

2

Человек посторонний, случайно попав в сентябре тысяча девятьсот двадцатого года в Пушканы, решил бы, что люди здесь запутались в календаре. В самую осеннюю пору, когда в поле еще много несвезенного хлеба и едва начали откармливать кабанов, люди готовились пировать. И никаких примет, что в деревне вскоре ожидаются крестины или большая толока.

Из риг, банек и изб шел сладкий дух молодого пива, трубы домов дымились, как накануне большого праздника, в клетях и погребах пахло свежим мясом, а собаки таскали по дворам и полям кости недавно заколотых свиней, телят и ягнят. Из дверей некоторых домов лился запах жженого цикория и пшеницы — более искушенные хозяйки жарили кофе, без которого, как известно, не обходится ни одно настоящее торжество. Люди варили пиво, месили тесто, жарили, тушили мясо и прибирали избы, и за всем этим порою забывали перевести на другое место лошадь или корову, и скотинка, выщипав вокруг кола траву, тянула шею и в отчаянии взывала к хозяйскому милосердию.

Да, пушкановцы готовились как к празднику, готовились к большому событию в жизни деревни: к приезду землемеров. Хоть Тонслав с Гаспаром, привезшие из Даугавпилса эту важную весть, ни о каких угощениях соседям даже не заикнулись, каждый хозяин понимал сам: таких господ, как землемеры, с пустыми руками не встретишь. Притом Упениек, Тонслав и Гайгалниек замочили ячмень на солод и привезли из местечка мешки пеклеванной муки. Ясно было, что они собирались угощать землемеров, а на это такое же право имел каждый пушкановец. Уж хотя бы потому, что гостеприимство в Пушканах — стародавний обычай, а обычаи, как известно, следует уважать.

Этим и объяснялось предпраздничное оживление в Пушканах.

Взрослые пушкановские девицы проверяли свои лучшие наряды, если требовалось — подправляли их, чтобы, как только жданные гости появятся в границах деревни, сразу принарядиться.

— Чтоб ты у меня красивой была! — первым предупредил Гаспар свою дочь. — Землемеры придут к нам в дом откушать. Господам нравится, когда им прислуживают нарядные девицы. Они непрочь и за мягкое место ущипнуть.

— Что? — удивленно посмотрела Анна на отца. — Я принаряжусь, чтобы какой-то господинчик щипал меня?

— Молчать! — Гаспар в ярости схватил с крючка ремень. — Отцу перечить вздумала!

— Только тронь меня! — Анна выскочила во двор.

Вскоре уже вся деревня знала о стычке отца и дочери Упениеков, и остальные отцы и матери тоже захотели принарядить своих дочерей.

От этого могла быть своя польза при дележе земли…

Однако все сборы и приготовления оказались напрасными. Господа землемеры, которых так ждали пушкановцы, не оказались ни волокитами, ни обжорами, ни выпивохами. Ни старший из них, полный дяденька, ни его помощник, стройный и очень серьезный молодой человек с квадратной бородкой.

Землемеры прибыли в пятницу вечером — без всякого шума, точно бедные родственники в первое воскресенье после свадьбы. По тому, что говорил Антон Гайгалниек, пробуя пиво соседей, те должны были прибыть в деревню на автомобилях или, по крайней мере, на линейках, в сопровождении конного эскорта, вроде отца епископа, навестившего приход.

Антон говорил: о предстоящем прибытии землемеров заранее оповестит полицейский на велосипеде, или конный айзсарг, или же специальный волостной посыльный. А господа прибыли без всяких курьеров, их привез прейльский извозчик Мойша на своей обшарпанной пролетке. Миновав распятие на окраине деревни, Мойша у первого двора осадил свою кобылку, помог господам слезть, снял с повозки чемоданы, длинный шест в черно-белых полосах и тут же развернул лошадь в обратную сторону. Дальше господа понесли свои вещи сами.

Завидев приезжих, Упениек, как был босиком, кинулся им навстречу, крикнув жене и дочке:

— Поживей стол накрывайте! И белые полотенца на стенах чтобы были!

Господа шли медленно. В сенях долго вытирали ноги о хвойную подстилку, о чем-то говорили между собой и лишь после повторного приглашения переступили порог.

— Здравствуйте! — здороваясь, старший поднес пальцы к шляпе.

— Здравствуйте! Прошу, господа, прошу, присаживайтесь! — кланяясь, предлагал Гаспар землемерам пройти. И едва женщины кончили накрывать стол, притащил полную пива посудину. — Или господа, может, белого сперва отведают?

— Да не надо, — вежливо отказался толстяк.

Младший поддержал его:

— Мы же не в гости приехали.

— Но, господа… — Гаспар прикинулся несчастным и огорченным. — Дело делом, но обижать себя тоже не следует. Перед работой беспременно подкрепиться надобно. Чем бог послал…

— Ну разве что перекусить. Только ничего такого… — погрозил пальцем старший. — И людей оповестите!

— Может, господа повременят оповещать до утра? Неплохо бы господам с дороги отдохнуть.

— Неплохо бы конечно, только долг на первом месте. Долг превыше всего, — повернулся старший к своему товарищу.

— Да, да, именно так он сказал, — подтвердил молодой человек и предложил хозяину поскорей созвать народ.

Первым, как и следовало ожидать, явился Антон Гайгалниек. В сапогах, с блестящими дубовыми листьями на отворотах пиджака, с напомаженными усами, широким шагом он вступил в избу Упениека и, приложив руку к шапке, громко поздоровался:

— Здравия желаю, господа государственные землеустроители!

Анне показалось, что приезжие обменялись испуганными взглядами. Но деревенский айзсарг так дружелюбно уставился на них, что они сразу улыбнулись ему и предложили разделить с ними трапезу.

— С глубокой благодарностью… — Антон сразу потянулся за пивом. — Я господам завсегда послужить готов. Факт! Помогать — мне государством поручено. Самим господином уездным начальником. Факт! Пока вы работать будете, я завсегда… Только скажите! А если колья вам понадобятся, так их у меня под навесом целая куча. Хоть сейчас межевые столбы ставь.

— Межевые знаки ставить не будем, — пояснил старший, жуя ливерную колбасу мамаши Упениек, — сначала только, так сказать, правовую сторону дела уладим. Посмотрим, какие у кого из претендентов на землю бумаги на руках.

— Правовую часть — прежде всего, а как же иначе, — подтвердил младший землемер, тот, что с бородкой. — И бумаги. Бумага, братец, это великая сила. Землемер должен выслушать каждого просителя, изложить все на бумаге и сначала показать земельной комиссии. Та решит, что выгоднее: на хутора делить или на всю деревню прирезать землю. Может статься, что даже в самую главную комиссию писать придется. Это, конечно, тоже стоить будет… — Он коротко откашлялся.

— Немного стоить будет, — добавил старший. — И чтоб дело быстро и гладко пошло, чтоб никто из посторонних не пытался помешать, изменить что-то: на свете ведь немало всяких мошенников, норовящих повсюду урвать что-нибудь. Пускай никто в деревне о том, что мы делаем, никому ни слова не говорит. Ни в волости, ни еще где-нибудь. И вам, господин айзсарг, придется позаботиться…

— Я уже позабочусь! Факт! И мышь не пискнет… — не успел Антон договорить, как в сенях уже застучали шаги и чья-то беспокойная рука нащупала дверную ручку.

Пушкановцы шли длинной вереницей. Один за другим, через каждую минуту, словно по уговору. Переступали порог, останавливались, снимали шапки и торжественно изрекали:

— Будьте здоровы!

Поздоровавшись, делали несколько шагов вперед и останавливались. У Гаспара в избе мало табуреток, к тому же кто решит, кому полагается, а кому не полагается сидеть.

Один Тонслав был уверен в своем праве. Смело подошел к столу, поздоровался с господами за руку и уселся рядом с Гаспаром и Антоном. Он мог себе это позволить, никто против этого и не стал бы возражать. Ездил в Даугавпилс, прошение отвозил, толковал и договаривался с господами…

Когда какое-то время с улицы никто больше не подходил, старший землемер, повернувшись лицом к собравшимся, вопросительно посмотрел на своего товарища:

— Ну что? Начнем, пожалуй?

— Как будто пора. Сколько еще можно ждать? Только надо гражданам напомнить: разговор будет вестись в узком кругу. С хозяевами, главами семейств.

— С хозяевами дворов, — объяснил старший. — Если возникнет необходимость в родственниках, пригласим потом. Но пока, думаю, обойдемся без них.

Это относилось и к членам семьи Упениека. Анна, правда, охотно послушала бы, о чем тут будут говорить, но раз господам так угодно…

— Выгнали… — Петерис, выходя во двор, шумно хлопнул дверью. — Подождем, пока позовут, или, может, заберемся на скирду сена? Думаю, умней было бы полежать. Все равно никто нашего совета не спросит.

— Аня, ты поможешь мне за столом, — попыталась Гаспариха вернуть дочку, но Петерис увлек сестру за собой.

— Еще обихаживать этих! Идем, и все!

На другое утро, как только брат с сестрой вышли из сарая во двор, там появились оба землемера. Уже одетые, с рабочим инструментом. Младший с длинным шестом в черно-белых полосах, толстяк — с высоким треножником и чем-то вроде морского бинокля.

— Молодой человек, — обратился старший к Петерису, — вы, как я помню, приходитесь сыном хозяину этого дома?

— Сыном, — пробурчал Петерис.

— Границы деревни и мызы знаете?

— Знаю.

— Пойдем с нами. А ты, барышня, — обратился он к Анне, — скажи отцу, чтоб часа через три опять созвал всех. И у каждого чтоб с собой документы были, как мы вчера говорили. Кроме того, пускай нам обеспечат подводу. Лошадь, хорошую телегу и возницу. Сейчас же пускай запрягает!

— Чего ты несешь? — Слушая дочь, Гаспар почесывал волосатую грудь. Чтобы землемерам удобнее и спокойнее было, они с женой ушли спать в клеть. Хоть и пива вчера было выпито совсем немного, голова все же отяжелела, и спросонья он никак не мог понять, что говорит Анна. — До чего чудные господа! Совсем чудные! Словно под ногами у них горит. Не поймешь их. То землю на хутора прирезать будут, то всем вместе, то готовые сделают планы, то в большой земельный комитет писать собираются. И во сколько все это деревне влетит, тоже непонятно. Посидели бы, как люди, за столом, выпили, рассказали бы что и как. А то за весь вечер не больше двух кружек пива пропустили…

Гаспар дошел до калитки, откуда были видны пушкановские поля и границы панской земли, и, поднося к глазам щитком ладонь, какое-то время смотрел, как оба чужих и его сын гнули там спины, переставляя черно-белую палку.

— Работящие, правда, — Гаспар повернулся к избе. — Должно быть, поскорей управиться хотят, чтобы самим побольше досталось. Это и понятно: лишний рубль зашибить каждому хочется. А за то, что до угощений они не охочи, обижаться на господ нечего.

Через какое-то время пушкановские хозяева опять собрались во дворе Упениека. Теперь они были еще неразговорчивее, чем вчера. Расселись кто где: иной на скамеечке перед избой, иной у клети, иной около колодца. Лениво вертели в руках трубки, кисеты с табаком и молчали.

Войдя в избу, Анна увидела, как отец считает деньги. Мать стояла возле накрытого еще вчера стола и грустно смотрела, как отец раскладывает по кучкам большие и меньшие бумажки.

«Землемерам даст… Отдаст не жалея».

Сегодня не был черед Упениеков пасти скотину, но Анна ушла с коровами на заросшие кустами луга. Анна не хотела видеть, как родители отдавали доставшиеся с таким трудом деньги. Ведь их заработал Петерис…

Когда она вернулась, землемеры уже садились на повозку, собираясь уезжать. Лошадью правил Тонслав, пушкановские хозяева, сняв шапки, желали господам счастливого пути.

— Господа, поскорей земельные описи подготовьте. Чтобы нам еще до больших морозов успеть вспахать малость…

— Как обратно поедете, дайте мне знать! Опять за порядком присмотрю! — Какое-то расстояние Антон Гайгалниек пробежал за повозкой. — Я завсегда услужить готов. Факт.

3

Вечером, возвращаясь с уборки картофеля на поле Озола, Анна перед лачугой Русинихи увидела чужого, по-городскому одетого мужчину. Он смотрел на улицу.

— Добрый вечер, — приблизившись, поздоровалась Анна.

— Добрый вечер, — ответил мужчина.

Голос показался знакомым, она остановилась.

— Викентий!

Это в самом деле был Викентий Русин, Анин друг детства, они вместе пасли скот, ходили в школу. В прошлом году, когда пришли белые, ему надо было бежать из Пушканов. За этот год Викентий сильно возмужал и изменился. Высокий, плечистый, с усиками, густые волосы зачесаны назад. Руки у парня сильные, жесткие. Приятно, когда пальцы твои сжимает такая мужественная ладонь.

— Долго мы не виделись… — Парень словно не хотел выпускать Анину руку.

— Приехал?

— Приехал… На великий праздник… — усмехнулся он.

— На праздник? Вот как! — Анна поняла, что он имел в виду, и тоже улыбнулась: — Опоздал. Важные гости уже уехали, пиво выхлестали сами, пироги дети съели.

— Стало быть, не повезло. Что же нам делать?

— Я и не знаю. Была бы постарше да поумней…

— Так тебе хотелось бы быть постарше да поумней?

— Почему бы нет?

— Ну, конечно, у каждого свое желание… Не зашла бы ко мне? — тихо спросил Викентий. — Ненадолго.

— Можно.

Анна уже давно не была в избе кузнечихи. Кроме сына, у вдовы никого не было. Викентий жил где-то далеко в городе, знать о себе давал редко. К тому же кузнечиха неохотно звала к себе соседей. После смерти мужа она жила замкнуто, с людьми была неразговорчива и резка.

Свет в избу кузнеца проникал через окно, выходившее во двор. Другое окно, с улицы, было занавешено одеялом, и в избе царили глубокие сумерки. Вошедшему с улицы светили лишь покрытый белой скатертью стол да кровать, застланная светлым покрывалом у задней стены.

Русиниха сидела за прялкой, нажимала ногой на педаль и пальцами сучила пряжу.

— Смотри, к нам гостья? — Она подняла голову. — Сама пришла или ты позвал?

— Сама, сама. — Викентий поспешил принести табуретку. Поставив ее, парень взял Анну за локти и, нежно сжав их, усадил ее.

— Ах ты! — Приличие требовало, чтобы девушка этому воспротивилась, а на самом деле ей это было даже приятно.

— Что нового у вас дома? — спросила Русиниха.

— Как будто ничего.

— Ну да, ну да.

А Викентия интересовало, как живет Анна. Она же в свою очередь стала выспрашивать, как он жил после ухода из деревни. На слесаря, стало быть, учится? И ему платят за это?

— Платят… — усмехнулся Викентий. — Копейки. Если бы не мать, если не помогала бы она…

— Выучишься, будешь ей помогать.

— Выучусь… Выучусь, так сначала надо будет работу найти. А где? В Даугавпилсе начали сносить сарай бывших железнодорожных мастерских. Сейчас расширять какое-либо дело никто не думает.

— Ты к матери надолго? — Анна заметила, что парню разговор о работе неприятен.

— На несколько дней. У моего мастера семейный праздник, он отпустил меня.

— Так ты скоро опять уедешь?

— Скоро!

Разговор иссяк. Русиниха сучила пряжу, молодые молчали.

— Пора домой. — Еще чуть посидев, Анна поднялась с табуретки.

— Погоди! — вскочил Викентий. — Мне надо тебе еще что-то сказать. Видишь, Анна, хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем же?

— Не знаю, с чего начать… — Он посмотрел на мать, словно обратился к ней за помощью. — У меня дело к тебе… Но только никому об этом ни слова… Не могла бы ты передать Габриеле Дабран и Петерису Спруду, что я хотел бы повидать их?

— А сам зайти к ним не хочешь?

— Мать тоже так считает…

— Мать ничего не считает, — перебила Русиниха сына. — Я говорила, в Пушканах почти не осталось порядочной молодежи. Только и умеют, что на распятие креститься да на танцульки бегать.

— Ты, мать, не права, — с жаром возразил Викентий. — Не верю, чтобы дети бедняков забыли Советы. Они оторваны от товарищей. С ними никто не разговаривает, не помогает им.

— Это верно! — отозвалась Анна. — Мы сами… с Моникой Тонслав недавно на Большом острове спасли одного чужого от ищеек.

— Вот видишь… Но об этом никому не надо говорить! — Викентий приблизился к Анне. — Ты могла бы условиться с Габриелой и Петерисом? Чтобы пришли завтра вечером после захода солнца в осинки. Сделаешь?

— Ладно, Витя! — Она обратилась к нему как в детстве. — Я попытаюсь.

4

Когда Анна перед ригой запрягала лошадь в большую телегу, со стороны двора Тонславов затрещал частокол, и через него, точно вымокший боров, перевалился Антон Гайгалниек. Без шапки, босой, в штанах, подвязанных вокруг лыток зелеными тесемками. Завидев в лебеде колоду с клиньями, сделанную недавно Петерисом для молотьбы на курземскии манер, подошел поглазеть, но только Анна взялась за вожжи, как он крикнул ей:

— Эй, постой!

— Некогда. — Анна забралась на телегу.

— Факт, постой! Мне нужно поговорить с тобой.

— Отец ждет меня со льном.

Гайгалниек взял лошадь под уздцы.

— Ударю! — Анна схватила с телеги веревку и замахнулась. — Заигрывать вздумал, бесстыдник этакий!

— Аня, — не унимался Антон, — факт, мне надо у тебя что-то спросить.

— Ну говори, в чем дело.

— Видишь, Аня, — он подошел вплотную к телеге, — мы иной раз цапались с тобой. Иной раз я чересчур горяч был…

Смотри как… Что-то на бахвала Гайгалниека совсем не похоже. Что он хочет сказать?

— Аня, ты вчера заходила к соседям?

— Заходила, так что?

— Разговаривала с ними?

— Разговаривала. А тебе-то что?

— Понимаешь, мне знать надобно… Понимаешь, я слышал… Факт, мне сказали, что Викентий Русин опять в деревне.

— И у тебя из-за этого голова болит?

— Я уже сказал, цапались мы с тобой, но могли бы и друзьями быть.

— Больше с женитьбой приставать не будешь? — у нее появилось желание подразнить засидевшегося в женихах парня.

— Опять ты… Факт, с парнем Русинихи не виделась?

— И это для тебя страшно важно?

— Факт. Знаешь, мне как айзсаргу уездные господа поручили в волости за порядком следить. Мне надо знать, что в волости делается, кто что думает. Сдается, что с парнем Русинихи не совсем ясно. Факт! Почему людей чурается, к шабрам не ходит, как все порядочные люди? Сдается мне, за этим кроется что-то. При красных вместе со стариками на собрания эти бегал…

— Так тебя это заботит? — процедила Анна сквозь зубы.

— Факт! Знаешь, ты могла бы хорошее дело сделать. Могла бы почти как я подняться. Когда я в Даугавпилсе водил повсюду Тонслава и твоего отца, мне один большой начальник сказал, что у айзсаргов и женские отряды будут. Айзсаргши. Для них уже форма придумана, с погонами и блестящими пуговицами, почти как у мужиков.

— Езупа Тонслава тебе в твоих айзсаргах мало?

— Да что Езуп! — презрительно махнул рукой Антон. — Разве этот дурень смыслит что-нибудь? Вот вчера хотя бы. Посылаю его к соседям послушать, о чем там толкуют. Теперь разное ведь болтают. А этот — как баран. У тебя же светлая голова. Знаешь, начнут в айзсаргши записывать, я за тебя поручусь.

— Лучше за себя поручился бы!

Анна махнула вожжами. Лошадь рванула с места, и телега, грохоча, покатилась со двора. Анна не видела, зацепило ли Гайкалниека колесом или слегой, трясшейся на телеге, только Антон прихрамывая поплелся к забору. И вроде бы крикнул ей вслед несколько не очень лестных слов.

«Негодяй, подумать только, какой негодяй! — Анна, сердитая, тряслась на телеге по чересполосным полям и жнивью, на котором Упениеки скатывали разостланный лен. — Шпионку сделать из меня вздумал. Захотел обещаниями с толку сбить. Увижу Викентия, скажу, что тот болтал. Пускай остережется!»

К Русинихе она забежала только вечером, когда лен уже был собран и с болота привезен воз расколотых на дрова сухих пней.

— Викентий дома? — едва открыв дверь, спросила она.

Лампа в избе кузнечихи не горела, только плита бросала слабый багряный отсвет. Вдова кузнеца сидела перед печью на табуретке и чистила картошку.

— Недавно вышел. Не вернулся еще.

— Ну что ж… — Анна, помявшись на месте, собралась уходить.

— Погоди, — Русиниха подняла голову. Отсвет огня упал на изборожденное следами тяжелых переживаний и боли лицо со спокойными глазами. — Посиди, гостьей будешь!

— Спасибо, но мне некогда. Я лишь на минутку. Наши собираются затопить ригу. Будут лен сушить и два колосника ячменя. Отец хочет цепами обмолотить. Когда землемеры приезжали, почти весь ячмень засолодили, а теперь на крупу не хватает.

— Ты Викентию сказать что-нибудь хотела? — Русиниха, видно, поняла, что Анна пришла неспроста.

— Ничего особенного… Сегодня утром ко мне Гайгалниек пристал… — неуверенно начала она, но вскоре рассказала все до конца.

— Так вот оно что! Ладно, я Викентию скажу. Спасибо, Анна!

Она назвала ее полным именем — Анна, будто разговаривала со взрослой.

5

Опять отворилась дверь в большую комнату Глемитиса, и опять Антон Гайгалниек вскочил на ноги, но и на этот раз вышла только прислуга Глемитиса с подносом. Пока женщина в белом фартуке выносила груду посуды, дверь оставалась открытой, и пушкановский айзсарг успел взглянуть, как обедает его высокий начальник — помощник командира полка. Грузный и важный, с запихнутой за воротник белой салфеткой, спадающей на грудь, он впивался зубами в крыло птицы, держа его пальцами обеих рук, и одобрительно кивал своим сотрапезникам. Те сейчас не ели и, откинувшись на стульях, слушали чужого господина с необычно длинным лицом.

Дверь закрылась, и Гайгалниек продолжал ждать. Ничего другого ему не оставалось. Он, рядовой айзсарг, явился к старшему полицейскому некстати — у Глемитиса были гости: уездные и волостные заправилы. Они толковали об основании важного общества.

«Страшно важное общество хотят основать. По борьбе с коммунизмом, — шепнул недавно Антону пурвиенский полицейский. И назвал господ, которые соберутся для этого: — Господин из Риги, помощник командира айзсаргского полка, волостной старшина Муктупавел, хозяин Озолов, управляющий Розгальской мызой, мировой судья…»

— Ты к Глемитису теперь лучше не приставай, — предупредил полицейский Антона, напрасно пытаясь узнать, зачем все же пушкановскому айзсаргу так спешно понадобился Глемитис. — Если у тебя тайна, так подожди, пока старший полицейский освободится. Хотя сегодня ты можешь спокойно топать обратно в деревню и прийти в другой день.

Но отложить дело Антона на другой день нельзя. То, что доложит Гайгалниек, более чем важно. Разве у уездного начальника в Даугавпилсе, где его зачислили в айзсарги, ему не наказали о любой подозрительной личности сразу, по горячему следу, доносить начальству? А Викентий Русин не только подозрительная, но и очень опасная птица. Вчера вечером Антон подглядел, как тот, вернувшись из русской деревни, забрался за баньку и запихнул что-то под навес. Ночью Антон прокрался туда, обыскал навес и нашел… четыре подстрекательских бумажки. Теперь они у него в кармане, и он почти не снимал с них руки, опасаясь, как бы не потерялись. Такое надо вручить высшему начальнику прямо в руки, потому-то Антон Гайгалниек, узнав, что начальники соберутся у господина Глемитиса обедать, чуть ли не силой ворвался в дом старшего полицейского и терпеливо ждал, пока сердитая хозяйка позволит войти в комнату.

Громко постучали в калитку. Служанка загремела засовами, и в сенях, размахивая коричневыми перчатками с раструбами, появился круглолицый человечек в галифе, кавалерийских сапогах и фуражке с широкой тульей.

— Шесть часов, господа… Шофер прибыл. — Человечек приоткрыл дверь в комнату.

— Сейчас едем! — тоненьким голоском отозвался из-за стола незнакомый длиннолицый человек. — Подай машину к дверям!

— О господи! — вырвалось у Антона. Господин уезжает, а у него донесение… Важное донесение и вещественное доказательство…

За дверью, прикрытой только что шофером, зашаркали ногами, что-то сухо застучало, — должно быть, отодвигали стулья. Гости Глемитиса собирались уходить! Может быть, и помощник командира айзсаргского полка с ними… Да так и не узнает, какой старательный страж государственного порядка Антон Гайгалниек.

«Не стану ждать! — решил он. — Доложу, пока все еще вместе».

И, вытянувшись, как только что шофер, Антон распахнул дверь.

— Извиняйте! Айзсарг деревни Пушканы Антон Гайгалниек. Разрешите войти! — как можно громче отрапортовал он по-военному. Помощник командира полка и Глемитис как раз помогали рижскому господину надеть пальто, Озол и Муктупавел застегивали пиджаки, управляющий Розгальской мызой и мировой судья, стоя за столом с уже пустыми рюмками, тянулись за закуской.

— Что случилось? — помощник командира полка взглянул на Глемитиса.

— Что тебе надо? — спросил старший полицейский.

— Извиняйте! — Пушкановский айзсарг, сжимая в руке антигосударственные листовки, приблизился к нему с торжественным видом. — Айзсарг Пурвиенской волости Антон Гайгалниек прошлой ночью нашел это в Пушканах, под навесом баньки Русинихи. Извлек собственноручно. И преступник известен. Факт!

— Что там такое? — Рижский господин протянул руку, растопырив, как ножницы, два длинных пальца.

— Прошу! Я сам нашел! Факт!

— Какой факт? — Рижанин как-то неестественно широко раскрыл правый глаз.

— Это у айзсарга Гайгалниека такое выражение, ну, привычка, что ли, — объяснил Глемитис. И, пробежав глазами одну из листовок, сказал: — Такие же найдены около станции.

— Против деления деревни?

— А где задержанный преступник? — сурово спросил помощник командира полка.

— Извиняйте! Он не задержан. Не было приказа. Но я знаю, где он.

— Преступника надо было арестовать на месте! — резко бросил помощник командира и повернулся к Глемитису: — Надо быстро действовать. Я позвоню. Узнайте, что, собственно, этот дурень может сказать еще.

— Господин командир! — Такой оборот событий чуть не сбил Антона с ног. — Господин командир!

— Ступай, дурень, ступай в канцелярию! — Глемитис толкнул айзсарга к боковой двери. — Я сейчас приду.

— Господа, вы к этому деревенскому патриоту, по-моему, немного несправедливы, — услышал пушкановский айзсарг, ища в сенях свою шапку; это сказал рижский господин… — При латгальской тупости так сориентироваться в ситуации! Знаете, это уже что-то. Я, если делил бы хутора, такого старательного человека имел бы в виду…

— Да чего он там сориентировался… — возразил Муктупавел.

Хозяйка прикрыла дверь, и Антон уже ничего больше не услышал. Но слова рижского господина воодушевили его.

6

На дороге, шедшей вдоль поля и мимо русской деревни, три оборванных мальчугана гоняли обруч.

Гоняли его на самом деле только двое меньших. Старший держался поодаль, то ободряя обоих пацанов, то одергивая их. Но едва в стороне Пушканов или на большаке, что в километре, или чуть севернее он замечал повозку или велосипедиста, как поворачивался к деревушке и звонко запевал «Коробочку». Он пел так громко, что с ним не мог бы потягаться даже очень голосистый мужик, и его наверняка слышно было на всех дворах русской деревни. И конечно же в смахивавшей на баньку лачуге на опушке молодняка.

Солнце клонилось к закату. В ближнем вуценском леске уже потемнели, похолодели и сонная хвойная зелень, и бурые сосновые стволы. Мальчишки продолжали гонять обруч. Только теперь оба меньших часто останавливались, не слушали старшего, было видно, что им надоело играть здесь.

Спустя полчаса из лачуги Изота выбрались двое и быстро скользнули в молодняк. Тот, что повыше, обернулся возле первых осинок и помахал мальчуганам шапкой.

— Все! — сказал парнишка. — Сбегаю к нему, а вы останьтесь! Как свистну протяжно, тогда…

— Как свистнешь протяжно… — высморкались пацаны. Но все же чувство товарищества взяло верх, и они послушались старшего.

В осиновой чаще Мишу ждали одетый по-городскому русский парень и Викентий Русин. У Викентия на плече набитый инструментом мешок с привязанными крест-накрест веревками, чтобы нести его на спине, как у отправляющегося на заработки крестьянина. На голове — солдатская фуражка старой русской армии с надломленным козырьком, какие в девятнадцатом году носили многие латгальские парни.

Викентий задумчиво, даже озабоченно смотрел на свои ободранные ботинки и слушал — вполголоса, но энергично говорившего русского парня.

— За мать не беспокойся. Она не из тех, что стонут. И я тебе как куму говорю: наши не забудут ее!

— Спасибо… — Викентий в нерешительности потоптался на месте. — Я ведь не об этом.

— Так чего же медлить? Чем быстрей скроешься, тем лучше. У тебя все собрано. Каждую минуту этот дурень может со шпиками ворваться и в нашу деревню. Думаешь, он не пронюхал, куда ты делся?

— Наверное.

— Миша!

— Да?

— Миша, тебе еще одно задание. — Русский парень, словно желая опереться на мальчика, положил ему на плечо руку. — Отведешь моего друга до болотной дороги. До бочагов, по эту сторону Большого острова. Пойдешь на некотором расстоянии впереди и будешь наблюдать за окрестностью. Если заметишь кого-нибудь поблизости, начинай насвистывать. Понял?

— Понял. — Миша повернул назад к опушке молодняка.

— Эй, куда ты?

— Фомку с Игнатом отпустить.

— Я сам им скажу. Будь здоров, Витя!

— Бывай здоров!

Листва зашевелилась, и оба путника исчезли в чаще берез и осин. Русский парень какое-то время еще постоял, затем повернулся и, раздвигая руками трескучие деревца, начал продираться туда, откуда доносился стук и звон — ребята гоняли обруч.

7

Упениеки молотили. Навалили в риге на колосники под самый потолок хлеба, до вторых петухов топили сухими поленьями похожую на черную гряду печь, затем повесили на гумне фонарь, накидали на глинобитный пол хрусткий ячмень и, ступая по нему, молотили цепами до тех пор, пока не выбили самые последние никудышные зернышки. Молотили втроем: отец, Петерис и Анна. Мать пришла помогать копнить солому и веять зерно, и все в спешке — у нее постоянно одна работа другую подгоняла: на скотном дворе, на овощных грядках, у печи или плиты. Молотьба длилась несколько дней и ночей, и лишь когда последнюю сметенную мякину засыпали в мякинник, у Анны выпала минута, чтобы пробраться к Русинихе. Но не успела она миновать двор Тонслава, как навстречу ей вышла Моника, словно она подкарауливала Анну. Позвала в избу.

«Чего ей? Из-за Петериса, должно быть. Будто у меня над ним власть какая, будто Петерис меня слушать станет».

Но Моника настояла на своем. Вошла в сени, захлопнула открытую вьюшку дымохода.

— Если ты к Русинихе, так скорей возвращайся!

— Почему это?

— Там обыск, фараоны… — зашептала Моника и толкнула ее поглубже в угол, откуда разило кислым и помоями.

— Обыск?

— Викентия ищут. А дома у вас никто ничего не знает? Ну и люди. Понаехали полные роспуски народу. И с бляхами на шапках, и обычно одетые. И дурень этот, Антон, с ними.

— А Викентий?

— Должно быть, ушел. А то чего бы они так долго копошились там? Курситисовские малыши пошли посмотреть, так их дальше ворот не пустили. На дворе усач стоит с револьвером и караулит, никого из любопытных не пускает.

— Слава богу, что Викентий…

— Что Викентий ушел, слава богу. Но мои говорят, что этим не кончится. Теперь начнут выслеживать всех подряд. Когда на курземской, чулисовской, стороне работала, там за одним батраком тоже охотились. Поймали его и всех остальных тоже обыскивали до тошноты. Кровати, сундуки, тюфяки — все это вверх дном перевернули. У жены одного батрака искромсали свежеиспеченные караваи хлеба. Решили, что она в тесте бомбы или еще что упрятала.

— Думаешь, они и к нам с обыском придут? — Анна вспомнила спрятанную над клетью книгу «Джунгли». Найдут, что тогда? Даром что в лавке куплена. Спрятана, и все… Хоть бы удалось Викентию уйти! А если он где-то прячется? Парень же мог выйти на двор, увидеть преследователей и шмыгнуть в какую-нибудь баньку или сарай. Может, забился, съежившись, на полок спрудовской баньки, как в детстве, когда с деревенскими ребятами в прятки играл… А если они из дома в дом шнырять станут?

Анна уже подумывала, как бы пробраться на нижнюю окраину деревни, в баньку Спрудов, когда в сени, постукивая деревянными башмаками, вошла Тонславиха, а за ней и Езуп.

— Отвязали лошадей… Уезжают! — пробурчала Тонславиха и заковыляла во двор.

— А с собой ничего не забрали? — спросила Моника, уже не задерживая Анну.

— Как будто ничего… — Езуп спрятался за дверной косяк. Чтобы не попадаться на глаза полицейским и Гайгалниеку. Давеча они звали его с собой, а он в запечье — под ложечкой, мол, болит.

Повозка на железных осях, покачиваясь, приближалась ко двору Тонслава. На телеге, свесив через край ноги, сидели два полицейских и штатский в черной, как у ксендза, шляпе, за телегой шагали Волдис Озол, кто-то чужой в грязно-синем пальто и зеленой узкополой шляпе и Антон Гайгалниек. Викентия среди них не было.

— Слава богу, не нашли! — вздохнула с облегчением Анна.

— Загадили деревню, — сплюнула Тонславиха. — Дурной Антон загадил…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Почти каждый день кто-нибудь из пушкановских мужиков бывал на границе мызы Пильницкого. Пройдется от столбика к другому, третьему, глянет на кривые полосы деревенской пашни, посмотрит на сплошные, ровные поля имения, постоит недолго, словно подождет, чтобы его кликнул кто-то. Иной раз взберется на межевой бугор в надежде увидеть что-то невиданное в заросших купами деревьев панских постройках, но так ничего нового и не разглядев, вернется домой. Если случается, что к границе мызы придут сразу несколько жителей деревни, они направятся на залежные поля мызы, потычут палкой или карманным ножом дерн, возьмут горсть земли, поплющат ее на ладони, размельчат пальцами, будут разминать глинистые комочки, точно первые выковырянные из колосьев зрелые зерна. Вместе вспомнят, когда, в каком году на этом поле лучше удалась рожь, в какой год — картошка и лен, что когда-то велел сеять управляющий мызой, как поступали тут арендаторы, когда полоумный пан швырял деньгами в Петербурге и Варшаве, и где здесь осенью надо бы пахать пароконным, а где однолемешным плугом. Прикинут, какую площадь выровняли бы и засеяли толокой за один день. Хоть поскорей бы земельную опись прислали, поскорей натыкали бы границы.

— Страшно долго тянут, — сокрушались пушкановцы. — Давно уже все провернуть надо было. Ударят морозы, выпадет снег, что тогда на заледеневшей земле делать будем.

— Может, в Даугавпилс грамотку отписать? Или самим съездить?

— Да кто же его знает, как лучше… — Судили, рядили, но к общему мнению так и не приходили. Надо все же обождать.

И вдруг десятский оповестил об очередном циркуляре волостных начальников, и закрутилась сумасшедшая круговерть.

— Начнут делить землю! В волости проводят раздел земли! Господи Иисусе, пресвятая богородица, что сейчас в Равиене творится! Все заметались, пишут прошения. На прошлой неделе землеустроительный комитет назначили, которому решать вопрос о панских имениях и казенных землях. Желающим земли надо подавать комитету прошения, как уже в циркуляре сказано. На гербовой бумаге. Каждая бумага стоит рубль. В волости говорят, что комитет и мызу Пильницкого поделит.

— Что, мызу Пильницкого? — всполошились пушкановцы. — Нашу мызу! Шабры, тут что-то неладно! Земля Пильницкого принадлежит нам! Но, поди знай, может, землемеры опись раздела большим начальникам еще не передали. Ведь они так строго наказывали никому ничего не говорить.

Нечего делать, надо идти в Пурвиену и заявить в волости о своих правах. Иначе всякие там безголовые из волостного комитета вздумают кромсать то, что пушкановцам принадлежит. На свете всегда хватало недотеп. И потому надо пойти и все прямо выложить.

На другой день из деревни Пушканы в Пурвиену уехали шесть крестьян, добивавшихся для деревни права собственности на мызу Пильницкого. Айзсарга Гайгалниека среди них не было. Антон куда-то исчез.

Они обступили волостного писаря Спарныня. Что, мол, здесь творится? Однако Спарнынь ни в какие разговоры не вступал. Если пушкановцам что-нибудь неясно, так пускай обращаются туда, где земельные дела улаживают — на Большую улицу. В кирпичный дом, к господам из комиссии.

— Видишь, нам ведь только описи из Даугавпилса получить. — Тонслав вспомнил, что писарь еще никогда им в совете не отказывал.

— С земельными делами — в комиссию! — бросил Спарнынь. — У них там свои начальники, свои писаря.

— Стало быть, и писаря свои?

— Чудеса какие! Господин Спарнынь все волостные дела улаживал, разъяснял законы, циркуляры, а по земельным делам — другие писаря, оказывается. Нет, пускай что хотят говорят, а тут что-то не так.

Писарь комиссии, бывший делопроизводитель городской управы Шапкин, был человек деловой.

Значит, они по общему делу своей деревни? Значит, они хотели бы обеспечить себе одну из подлежащих разделу площадей? Где бланки с их запросом? Не у них? Ну в таком случае семерым хозяевам, то есть семерым просящим землю, надо купить семь бланков для заявления. И на каждый наклеить гербовую марку достоинством в пять рублей. Запомните: прошение без марки недействительно!

— Лист для запроса можете купить тут же, у барышни Маран, что вон за тем столом сидит. — Писарь указал на переднюю комнату. — Что угодно господину офицеру? — Он уже обратился к офицеру, только что вошедшему бренча шпорами в присутственное место.

— Из-за нескольких рубликов с голоду не помрем. — Получив листы для прошений, Тонслав предложил соседям перейти улицу и в волостном правлении попросить заместительницу писаря заполнить листы запроса. — Весной, когда переписывали посевы, Саулите приезжала в нашу деревню, и мы славно угостили ее.

— Пускай пишет Саулите…

И они гурьбой повалили к столу заместительницы. А народу там набралось страх сколько! И, видно, всем землю надо. У всех в руках те же бланки для прошений.

Когда пушкановцы с заполненными бумагами вернулись в землеустроительную комиссию, они там застали и волостного начальника Муктупавела, и молодого Озола.

— А-а! Мои шабры! — радостно воскликнул Озол, словно он именно их ждал. — Хотите, чтоб вам на Зеленой болотине землю прирезали?

Пушкановцы переглянулись. Слышишь — Зеленую болотину предлагает… Болото — им! Хотя, по правде говоря, они и от куска болота не отказались бы. Были бы пни на дрова и ранней весной мать-и-мачеха, чтоб коровок попасти. Владельцы мызы Пильницкого и болотом не побрезгуют.

— Надо подумать… — Юрис Спруд вопросительно посмотрел на соседей.

— Ну так думайте, думайте, пока еще не поздно. — Озол взял со стола комиссии длинную, как льнотрепалка, книгу и вышел в дверь рядом.

Дождавшись очереди, пушкановцы подали писарю свои прошения. Все враз. Писарь от удивления широко раскрыл глаза, долго зажигал папиросу; когда та наконец загорелась, отогнал ладонью дым и взял первый лист. Взглянул, поморщился, раскрыл второй, вытащил самый нижний и еще пуще поморщился. Поднялся и понес всю кипу бумаг Муктупавелу.

— Мызу Пильницкого просят.

— Мызу Пильницкого выделят борцам за свободу первой категории. Мызу на прирезки делить не будут. — Волостной начальник повернулся к пушкановцам. — Ради этой мызы вы, шабры, зря государственные бланки тратите. Попросили бы край на Зеленой крепи.

— Ты, начальник, только прими! Чтоб эти наши бумаги здесь, в комитете, были! Чтоб в шнуровые книги записаны были, чтоб были печати и номера. — До Юриса Спруда не дошло еще, что произошло.

— Какая вам от этого польза? Я сказал: мызу Пильницкого на прирезки делить не будут.

— Уж, начальник… уж как-нибудь, начальник, — уговаривали пушкановцы, не сказав до конца всей правды. Из поколения в поколение крестьяне привыкли не доверять господам.

— Мне-то что. — Муктупавел бросил прошения пушкановцев писарю. — Гербовой сбор уплачен, запиши в регистр входящих.

— Ну вот и порядок. — На дворе волостного правления крестьяне повернули лошадей к воротам. Подтянули подпруги, сгребли раскиданную у коновязи сенную труху и, как обычно перед обратной дорогой, закурили.

— С этим как будто покончено… Только бы эти даугавпилсские землемеры не подвели…

— Где это Гайгалниек шатается? — заметил Сперкай. — Антон без бумаги остался.

— Что с него, с ветрогона, возьмешь! — попыхал трубочкой Тонслав. — А землемерам надо было бы депешу послать. Вечером велю Анне написать.

— Да-да, депешу, прошение побыстрее чтоб…

2

В деревне Пушканы ждали письма. Всей деревней ждали ответа даугавпилсских землемеров. Письмо им написала Анна Упениек вечером того же дня, в который пушкановцы подали в Пурвиене в землеустроительную комиссию гербовые бумаги. Депеша получилась длинная: целый большой лист, в ней пушкановцы не раз напоминали даугавпилсским господам землемерам о своем существовании, а также выразили недовольство тем, что на полях мызы Пильницкого еще по сей день не поставлены межевые столбы новых хозяев и они не знают, что кому полагается. Еще добавили, что до их земли сейчас появились чужие охотники. Так как даугавпилсских землемеров рекомендовал брат депутата Варны, письмо послали в его контору. Депешу доставил на пурвиенскую почту Ивгулис Дабран, которому доверили самую резвую лошадь деревни. Пушкановцам была выдана почтовая квитанция об оплате отправленного письма. Так что были все основания ждать быстрого ответа. Известно: в конторах почтовые бумаги записываются в шнуровые книги и против записи отмечается дальнейшая судьба бумаги.

Да, в деревне Пушканы ждали ответа…

Всякий раз, как только на большаке со стороны Пурвиены показывался всадник или велосипедист, в деревне начинали гадать: почтальон это или же волостной посыльный. И ни в одной волости, наверно, так не следили за десятскими с циркулярами, как сейчас в Пушканах.

Однако письмо задерживалось, зато появилась нищенка Барбала с мешком новостей. Пробормотав привычную молитву, она без всякого понукания принялась выкладывать новости, одну другой страшнее.

В Межмуйже шалят неуловимые конокрады. У многих хозяев с пастбищ увели лучших рысаков, прямо вместе с железными путами. Отомкнули недавно купленные замки на цепях. В Трепе появился антихристов прислужник с машиной призраков. Показывает за деньги на стене живые картинки — войну, королей, беспутных женщин и другие пакости. А в Аулее стряслось кое-что пострашней. На прошлой неделе стражники схватили там крупных жуликов. За государственных землемеров выдавали себя, прирезали полосы от панских земель и казенных лугов, делали фальшивые описи хозяйств и с каждого, кто хотел землю получить, сдирали по пять и более сотен деньгами и всякое другое добро. Полволости надули, пока на умного человека не напоролись, который позвал полицейского, и тот потребовал предъявить документы. Жулики бросились бежать, но их поймали. Пытались, правда, вывернуться, врали, но их заковали в кандалы да в Даугавпилс, в острог спровадили.

— Говорят, мошенники делали все заодно с депутатом чулисовской власти Варной или с его родственником. Богоматерь милосердная, каких только жуликов Антихрист не насылает, — Барбала перекрестилась. — А что в вашей стороне нового? Не ожидаете ли вскорости свадьбы на каком-нибудь дворе или, может, собираетесь женщине какой баню истопить, чтоб мальчика родила?

— Ничего такого… все по-старому… — Пушкановцы вдруг стали необычно сдержанными. И никаких разговоров больше, никаких угощений. Людей словно ветром сдуло. Едва Барбала закончила о мошенниках-землемерах, как все мужики исчезли, а за ними, точно склевавшие в кормушке все зерно куры, разбрелись и жены, и матери. Нищенке почти ничего не перепало. Разве что детишки подали божьей страннице ломоть хлеба, малость творога и скупую горсть крупы, вот и все.

Если бы не Анна Упениек, Моника Тонслав и Езупате Спруд, которые сунули Барбале в торбу по ломтику хлеба, по комку конопляного масла, нищенка ушла бы из Пушканов с пустыми руками.

Пока приходская нищенка вешала на шею свои торбы с подаяниями, с разных концов деревенской улицы раздались шаги, стук оглобель; завидев своих кормильцев, ржали на полях и пастбищах лошади; со скрипом отворялись на дворах ворота, и вскоре по улице покатилась вереница легких повозок.

— В волостное правление умчались. Про мошенников выяснять, — проводив отца, сказал Петерис. Он зыркнул на сестру и Монику, словно именно они невесть как обидели его. — Пустые головы, вот что! — Он изо всех сил толкнул ворота.

— Думаешь, те, что пойманы в Аулее, и наших обманули? — спросила Анна.

— А то нет? Мои денежки жуликам пошли… — Петерис быстро зашагал прочь. — Иди переоденься, молотить будем! — распорядился он. — Ничего другого нам не остается, как цепами махать!

Уже давно на пушкановских дворах были заперты клети и хлева, спущены с цепей собаки, погашены в топках огни, и только в избах уехавших хозяев тускло горели прикрученные до предела фитили ламп и домашние, борясь со сном, томились на лежанках.

Хозяева вернулись с громким криком. Поносили лошадей, ставших вдруг почему-то тупыми и дурными, стучали по воротам, ругали за радостный лай собак. Коротко говоря, подняли на ноги всю деревню.

— Гульнули! Как же иначе! — Петерис шлепнул шапку о подоконник, затем надел ее. — Горе топили! — бросил он и пошел распрягать отцову лошадь.

Чуть погодя заскрипели ворота, раздалось протяжное «но-а!» отца, застучали колеса и что-то оглушительно затрещало так, что изба содрогнулась.

— Господи Иисусе, что же это такое? — Мать, чуть не повалившись на лежанку, перекрестилась.

— На воротный столб наскочил. — У Анны в горле застрял горький комок. — Старики, сделав глупость, а потом ее осознав, ничего умнее не придумают, как напиться.

— Что ты сказала? — повернулась к ней мать. — Ты про кого это? — Она, горбясь, потянулась к дочери. Не столько расстроенная, сколько разъяренная.

— Про того, кто напился, — попятилась Анна.

— Бесстыдница! — Мать так ударила дочь по лицу, что Анна стукнулась головой об стенку. Рот моментально вспух, словно его исхлестали крапивой.

Вскоре открылась дверь и, поддерживаемый Петерисом, в избу ввалился пьяный отец. В чем-то измазанный, без шапки. Видно, мужчины уже объяснились еще на дворе. Петерис был мрачен и делал вид, что не слышит, о чем бормочет отец.

— Спруд всю вину на меня одного валит! На меня. А задира этот, Юрис Сперкай… Задира… Все они свиньи! И наши, и чулисы. Брат депутата Варны католик, а жулик… первостатейный. В уездном циркуляре сказано было… Чего вы? — Он не мог понять, почему сын и жена так упорно норовят уложить его на кровать в запечье. — Ч-черти! Прочь от меня! — Сильным толчком он высвободился из рук жены и сына и заковылял в другой конец избы. Увидел Анну.

— Анна, дочка! Хорошая моя! Умница… ты моя… Ты плачешь? Почему ты плачешь? Потому, что над твоим отцом мошенники поглумились; над всей деревней! Не плачь! Мы… Я им еще покажу!

Ничего ты им не покажешь! — Петерис потащил отца в запечье. — Ты по дурости своей и дочь в школу не пустил.

3

Пушкановские хозяева читали на дворе Спруда новый волостной циркуляр. Почти целую неделю они ходили набычившись, ни дать ни взять норовистые быки, бросали соседям через забор язвительные и обидные слова, запрещали детям и женам останавливаться у ворот соседей. Наконец порывы ярости улеглись, и люди пришли к разумному выводу, раздорами не поможешь. Разбежавшемуся во все стороны стаду даже молодой волчонок навредить может, а когда оно вместе держится, к нему и седой хищник не подступится. Зачем грызться друг с другом? Зачем доискиваться, кто больше, кто меньше в несчастье виноват? До сих пор они все вместе и мед ели, и горе мыкали, а потому хватит раздоров, общими силами они одолеют свалившееся на них несчастье. Теперь пушкановские мужики опять собрались на дворе Спруда. Расселись на скамейке под навесом, курили и слушали Андрива Лидума, читавшего циркуляр волостных властей.

— «Нумер третий… — Андрив затянулся трубкой. — В местечке Гротены Даугавпилсского уезда открывается средняя школа для латгальских детей, окончивших полную шестиклассную школу. Малоимущие, несостоятельность которых удостоверит волостное правление, освобождаются от платы за обучение. При школе будут открыты места ночлега для мальчиков и девочек».

— Гаспар, это как раз для твоей Анны! И не очень далеко. По хорошей дороге на лошади за день доедешь… — кивнул Юрис Сперкай Упениеку.

Это был явный шаг к примирению, ибо в крупной стычке после посещения в Пурвиене волостного правления Сперкай яростнее остальных накинулся на Гаспара. Упениек, поняв это, примирительно ответил:

— За день доеду, это уж точно. Был бы только капитал.

— Так ты ведь слышишь: у кого волостная бумага, тому за обучение платить не надо, — Тонслав тоже счел нужным вставить доброжелательное слово: — Голова у твоей Анны хорошая.

— О голове и говорить нечего. Видел, как красиво она грамотки господам землемерам написала… — начал было Гаспар и тут же осекся. Ведь господа землемеры оказались жуликами, из-за них-то и столько шуму было.

— Н-да… — Соседи, опять помрачнев, слушали, что Андрив читал дальше.

— «Нумер четвертый. Во исполнение распоряжения волостного правления починка и содержание грунтовой дороги от Пурвиены до Розгали настоящим возлагается, в порядке повинности, на местных крестьян. Утром двенадцатого октября сего года от деревень Пушканы, Дзени и Берзаки надлежит явиться по десять человек от каждой в Розгальскую мызу, где им будут указаны участки дороги для починки. Каждому хозяину иметь при себе по колышку в два с половиной фута длиной, с одним заостренным концом для обозначения границ».

— Вот тебе, Мадаля, и блин! — воскликнул Спруд. — Еще один хомут на него! А ты жди, чтобы они бедняку порядочный кусок выделили. Горки, места посуше богатеям достанутся, это уж не сомневайтесь.

— А ты как думал? — оживился Сперкай. Но, увидев на дороге к деревне повозку, вскочил и кинулся к забору.

— Пекшан. Богатей Пекшан, и на бричке у него бочонок!

— Черт подери!

Богатый хозяин осадил лошадь, кинул вожжи на выкрашенную в желтый цвет бричку, качнулся в кузове и проворно соскочил на землю, неожиданно легко для своего грузного тела.

— Добрый день, соседи! — Пекшан улыбался. И пнул ногой калитку. — Добрый день всем!

— День добрый, день добрый!

— Вы что, перед толокой собрались? — Пекшан достал из наружного кармана пиджака плотно набитый кисет из мягкой кожи. Развязал, взял двумя выпрямленными пальцами основательную щепотку табака и запихнул ее в изогнутую трубку, затем протянул не-завязанный кисет Спруду. — Закурим, сосед! От хорошего курева и мысли хорошие.

— Ну не всегда, — отозвался Петерис Упениек. Он пришел сюда прямо из риги, за отцом. — От хорошего курева иной раз нехорошие слова с языка срываются.

— Видал? — словно удачной шутке посмеялся Пекшан. — И это говорит мой сосед Петерис? Здорово, герой! — И хотя Пекшан ни с кем из стариков за руку не поздоровался, он сыну Упениека крепко пожал руку. — Дома живешь, а?

— Дома.

— Закури! — В кармане пиджака богатого хозяина оказалась и пачка недавно появившихся папирос «Тип-Топ».

— Спасибо! — Петерис не спеша потянулся за папиросой.

— Что у тебя, Петерис, стряслось? Раскис ты, может, заболел? А я-то надеялся, у меня хороший подавальщик будет.

— Надеялся… а не спросил, захочу ли я на твою молотилку стать.

— Господь с тобой! Петерис! — взмахнул Пекшан медвежьими лапами. — Не захворал ли? Болезнь запускать нельзя. Болезнь вытравлять надо. Шабры, — кивнул он пушкановцам, — ведите мою лошадь во двор. У меня на бричке бочонок с лекарством. Ты, папаша Спруд, не против?

— С чего бы это мне против быть?

Несколько пар услужливых рук кинулись поднимать крюки на воротах. Земля загудела, колеса скрипнули, и богатый хозяин покатил трехведерный дубовый бочонок:

— Помогите через край поднять!

Бидон, кружку и молоточек — выбить из бочки затычку — Пекшан прихватил из дому, в ивовой корзинке с крышкой оказался круг уже нарезанного и плотно завернутого сыра.

— Отведаем, что бог дал! — Пекшан поднес к губам кружку пенящегося пива. — Ваше здоровье!

— Пей на здоровье!

— Так как же, соседи? — спросил богатый хозяин, когда большая кружка уже пошла по третьему кругу. — Придете завтра молотить помогать? Сами видите, пиво у меня не слабое. Три пуры ячменя солодил. Бутыль белой тоже найдется. Сегодня утром подсвинка заколол. Как скажете?

— Так чего там еще? — Спруд считал, что дела лучше улаживать под крышей, за столом, и пригласил гостя вместе с угощением в избу.

— Правильные слова, — Пекшан ухватился за початый бочонок. — Ну, Петерис, много у тебя еще сил в мослах? Стоит ли тебя на будущий год старшим работником нанимать?

— Не стоит. Не нанимаюсь я.

— Почему это?

— Потому что я батрачить на мироеда больше не стану.

— На мироеда?

— Ну на богатея. — Но бочонок он все же взвалил на плечо.

После такого объяснения разговоры в избе уже так не ладились, как недавно на дворе. Пушкановцы потягивали пиво, заедали его сыром, толковали о приметах ранней и поздней зимы, расспрашивали, с какого поля хлеб Пекшан в этом году собирается молотить сперва, как солому скирдовать будет, но в вопросах и ответах не было живости, обычно возникающей, когда вкушают хорошо выбродивший ячменный напиток. Во всем был виноват Петерис Упениек: втащил в избу бочонок, а сам смылся.

Пиво уже было почти допито, когда на дворе яростно залаял Волк Сперкая.

— Кого там еще несет?

Но не успел Сперкай дойти до порога, как в сени ввалились Волдис Озол, Антон Гайгалниек и полицейский Глемитис.

Оба айзсарга при ружьях.

— Гражданин деревни Пушканы Езуп Тонслав здесь? — спросил Волдис Озол.

— А что надо? — отозвался папаша Тонслав.

— У нас приказ на арест. Как дезертира, уклоняющегося от службы в армии.

— Что-о?

— То есть, господа граждане! — выступил вперед полицейский Глемитис. — Гражданин Езуп Тонслав не явился отбыть обязательную воинскую повинность, так что мы должны задержать его.

— Мы пришли, чтобы Езупа увести, — вмешался Гайкалниек. — Факт! Езуп — преступник!

— Но послушай! — тяжело пошатываясь, Тонслав приблизился к пришедшим за его сыном. — Ну зачем так нехорошо шутить? Из-за Езупа мы, Антон, с тобой в Даугавпилс ездили. Сам уездный начальник велел спокойно домой ехать. А вы вдруг вот как! Ты, Антон, ведь сам слышал!

— Айзсарг Гайкалниек слышал, как начальник отпустил Езупа Тонслава — временно. Чтоб вступил в волостные айзсарги. А Езуп Тонслав вернулся в деревню и начал путаться со всякими подозрительными бродягами. С врагами государства, вроде Викентия Русина и Питера Спруда.

— Антон! — повернулся Юрис Спруд к Антону. — Я научу тебя языком трепать! Шабры, Антон против деревни. Проучить его надо!

— А этого не хочешь? — Антон вскинул винтовку. — Только подойди!

— Спокойно, господа! — Полицейский Глемитис заслонил собой Антона. — Советую вести себя тихо. За бунтарство грозит военный суд. Пускай Езуп Тонслав идет с нами, а вы разойдитесь. Поели, попили, а теперь ступайте с миром! Иначе составлю протокол по случаю противозаконного пивоварения. Думаю, что разрешение уездного начальника вы мне предъявить не сможете…

— Мы о таком разрешении и не слыхали!

— Не слыхали, так теперь услышали, — сурово сказал полицейский. Не позволит же он оспаривать установленные государством порядки.

— Пиво, что мы на этом дворе пили, я варил. — Пекшан встал. — Имею же я право соседей угостить.

— Имеете, господин Пекшан. — В голосе Глемитиса суровости как не бывало. — Почему не имеете? Ведь вы не какой-нибудь темный, безответственный мужичок…

— Не темный? — Пушкановцам был брошен вызов. — Может, скажешь — не чангал?[5]

— Что вы, что вы… — всполошился Глемитис. — Граждане соседи…

— Тонслав! — Волдис Озол понял, что мешкать сейчас опасно. — Гражданин Тонслав, следуйте за нами!

Спустя полчаса в сторону Пурвиены загрохотала телега с четырьмя седоками — с возчиком, выполнявшим в волости гужевую повинность, а также Глемитисом и Волдисом Озолом, между коими сидел Езуп Тонслав. За телегой месил грязь пушкановский айзсарг Гайгалниек с ружьем на плече. Со дворов и из дверей изб жители деревни мрачными взглядами провожали телегу. Всхлипывала Езупате Спруд. Женщины знали, что она уже приготовила прощальные песни ко дню их с Езупом свадьбы.

Как увозили Езупа, видели Гаспар с Анной. Петерис хлопотал на риге, мать вместе со старой хозяйкой Спрудов стерегла деревенское стадо.

— Аня, — повернулся Гаспар к дочке, когда повозка с арестованным Езупом исчезла за Глиняной горкой, — скажи мне… Ты… в той школе высшей ступени могла бы в грамоте от чулисовских господчиков… от богатеев не отставать?

— Па-па! — Вопрос этот оказался столь неожиданным, что она даже не нашлась с ответом.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Наконец на воз погружено все, что Анна берет с собой. В коричневом, перевязанном накрест гарусным пояском сундучке — белье, постельные принадлежности, праздничная одежда и только что пошитые, еще пахнущие дратвой туфли. Спальный мешок, до краев набитый съестным, так тяжел, что поднять его впору только мужчине. На Анне платье из домотканого сукна с белым отложным воротничком. Праздничная шубейка, которую еще мать носила в молодости, платок с бахромой в крупную, как филенка амбарных дверей, клетку. В руке Анна держит узел с книгами и тетрадями еще из волостной школы, которые непонятно, — брать или не брать с собой.

Анна забежала в избу, обошла печь, словно могла там еще прихватить что-то забытое, потом глянула в окно. На дворе ветер гонял первые снежинки. Редкие и легкие, как пух. Видно, зима уже не за горами. Может быть, в дороге настигнет ранняя метель.

Щелкнула дверная ручка. Мать…

— Все прочитала? — спросила она.

— Что все?

— Пресвятая богородица! Я спрашиваю, прочитала ли молитвы?

Верно! Ей велели читать молитвы, отсчитывая их по четкам. Как положено доброй католичке. Необходимое количество «Славься» и «Отче наш». А она четки запихала в тюк с одеждой.

— Прочитала, — попыталась Анна скрыть смущение. И выскользнула из комнаты. — Я маленький молитвенник в клети забыла. Его тоже надо с собой взять.

В распахнутых воротах гаспаровского двора сгрудилась деревенская детвора, закутанная в пиджаки и полушубки взрослых — старших братьев и сестер — малышня. С визгом толкая друг друга, они кинулись к Анне. Анна первой из пушкановских девушек отправлялась в школу высшей ступени, куда принимают самых старательных из старательных и где обучение стоит страшных денег.

Когда Маша, выгнув шею, потащила телегу за околицу, из ворот соседних дворов выглянул кто-то из взрослых: Тонславы, Спруды, Дабраны. В том числе Антон Гайгалниек, только без айзсарговской форменной шапки, но в зеленом суконном френче и широких галифе.

— Ну так с богом! — перекрестился Упениек и уселся рядом с дочкой, опустив через край телеги правую ногу, чтобы на случай, если телега перевернется, было на что опереться.

— Прощайте! — Анна оглянулась и помахала провожатым.

Когда вышла мать, телега катилась уже мимо дверей Гайгалниека, в них, расставив ноги, стоял Антон, он презрительно крикнул:

— Смотри, как бы тебя от знаний не расперло, еще лопнешь!

— Скорее ты от зависти лопнешь.

Все громко рассмеялись. Маша фыркнула и побежала рысью.

Снег теперь сыпал крупными хлопьями. Когда Анна чуть погодя снова оглянулась, она уже с трудом различила очертания деревни Пушканы.

Книга вторая

ГОДЫ ЗАКАЛКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

С самого начала ноября стояли бесснежные морозы, лишь во второй половине месяца подул восточный ветер, посыпал застывшую землю ледяной крупой и затем, словно опомнившись, с бешеной силой погнал снеговые тучи. Закружила такая метель, какая не всегда бывает даже в середине января.

Так что когда Айна Лиепа вечером, после педагогического совета, вышла из школьных ворот, окрестность преобразилась до неузнаваемости. Дома, заборы, деревья, весь городок Гротены окутала белесо-пепельная дымка. Исчезли лепившиеся к берегу реки особнячки, исчез замковый сад с чугунной оградой и сторожевой будкой, ровным покровом прикрылся пригорок с костелом, с двумя слепыми звонницами на приземистых колокольнях. Исчезли все привычные очертания.

Пряча лицо от порывов ветра, Айна снова и снова закрывается плоской сумочкой. Но это мало помогает. Несколько порывов ветра, и снег посыпался в рукава, еще порыв — и жалящие ледяные змеи обвили шею и грудь. Только в самом центре городка, на Большой улице, где стоят полутора- и двухэтажные кирпичные дома с сильно выдающимися зубчатыми карнизами, ненастье уже не кажется таким лютым.

В переулке, за чайной, возле домишка, над дверью которого раскачивается подвешенный к кривой железяке фонарь «летучая мышь», а на стене трепыхается объявление с корявыми, словно вырезанными из затвердевшего дегтя буквами: «Суверенная власть в Латвийском государстве принадлежит народу Латвии…», «Усиленное военное положение продлено по всему государству на шесть месяцев…», и в связи с этим: «Без разрешения начальника уездной полиции воспрещается собираться группами более трех человек», — Айна остановилась, чтобы перевести дыхание. Лицо саднило, словно его исхлестали. А оставалось еще пройти немалый путь.

Только в ненастье можно по-настоящему понять расположение этого захолустного латгальского городишка и как далеко живет учительница гимназии Айна Лиепа. И в хорошую-то погоду ей не очень-то близко добираться, а осенью и зимой, когда на дворе слякоть, снег и непроглядный мрак, дороге, кажется, нет конца.

С приближением зимних каникул все чаще приходится возвращаться поздними вечерами. Бывают недели, когда у учителя не остается свободного вечера. Собрания, совещания, экстренные заседания. То кабинеты переустраивай, то придет распоряжение из Риги или Даугавпилса, то выскажет что-то кто-нибудь из сильных мира сего, а ты сиди как проклятая! И помимо всего этого — споры между латышами-балтийцами и латгальцами! Эти споры донимают педагогов гротенской школы больше всего. Поди разберись, как в каком случае действовать: держаться балтизации Латгале или прислушиваться к католическим церковникам, призывающим беречь местные обычаи и держаться заодно с единоверцами в Польше. Каждый требует своего, а ты, учитель, всем угождай. И еще оберегай учеников от политики. Попробуй только понимать вещи по-своему, не так, как этого хотят господа!

«Да, понимать… — вздохнула Айна. — Вот пойми, в чем смысл какого-то там конкордата, заключенного в Риме между католической церковью и латвийским правительством. Для школьного инспектора — это событие огромной исторической важности, а для тебя — новые хлопоты и неприятности».

Айна Лиепа не политик и не желает им быть. Ей кажется, что политика лишает человека и разума, и сердца, Айне же хочется сберечь и то и другое. Но как это сделать, если каждую минуту тебя дергают и терзают, если тебя беспрестанно гоняют, как ветер лист.

Вот уже гротенская окраина, домик кузнеца Дагиса — ее жилье. С осени, когда она начала самостоятельную жизнь, страшно трудную и скудную. Правда, когда Айна отправлялась в Гротены, жизнь ей уж такой скудной не казалась. Во всяком случае, по сравнению с рижской, когда ей после смерти отца и других невзгод пришлось оставить студию живописи Тоне и пытаться устроиться на работу, что никак ей не удавалось, — в столице молодого государства желание это необходимо было подкрепить звонкой монетой. В Латвии, на дальней окраине государства, от политически благонадежного интеллигента этого не требовалось. И вначале Анне казалось, что в потускневшее окошко к Лиепам опять заглянуло солнце. К тому же в Гротенах жил родственник Айниного отца, охотно предоставивший ей дешевую комнату, тихую и достаточно светлую для занятий живописью. И Айне не нужно было добиваться угла в школьном здании, где каждый, кому не лень, в любое время мог сунуть нос в твою личную жизнь, посмеяться над твоей бедностью. Но так думала Айна Лиепа осенью, пока не зарядили дожди, не ударили бесснежные морозы, не начались бесконечные собрания и совещания и еще многое другое.

На комнатку грех жаловаться. Хоть и вдвое меньше рижской, зато достаточно теплая. Айна установила мольберт, развесила свои этюды. Вечером, когда она, вернувшись с работы, зажигала тусклую десятилинейную лампу, из темноты возникали все четыре угла. Даже закуток за платяным шкафом, где хозяйка поставила на опрокинутый ящик таз и эмалированный кувшин, а рядом ведро с колодезной водой. Несмотря на сборную мебель, тут было уютно. Прежде всего, разумеется, благодаря ее любимым книгам, репродукциям произведений старых итальянских мастеров, собственным незаконченным работам. Особенно той, что сейчас стояла на мольберте: к солнцу в туманной дымке тянется рука с тонкими, как спицы, пальцами. В духе литовского художника-символиста Чюрлёниса. Здесь же вполне на месте старомодный шкаф с овальным зеркалом на одной створке. Зеркало отчетливо отражает продолговатое, открытое латышское лицо Айны, слегка печальное; темные, как вишни, робкие глаза. Посуда и съестное были бы в комнатке, конечно, неуместны. Потому утром до работы и вечером после школы Айна ходила есть на хозяйскую половину.

Там комната почти вдвое больше ее каморки. В ней же и кухня, отделенная лишь стеной печи и посудным шкафом. Двуспальная деревянная кровать, сундук, стол на прямых ножках у одного окна и на скрещенных — у другого. На кухне до самых матиц поднимается рыжая печь с плитой, в стену встроена полка, на которой миски, тарелки и другая посуда.

Кузнец Дагис, человек с окладистой седоватой бородой и трубкой в зубах, валялся на кровати, закинув руки за голову, не замечая, что у жены что-то опять не ладится с прялкой. Она в который раз возилась с педалью, для чего и поставила лампу на пол.

— Вечер добрый, вечер добрый, дочка! — тихо, но бодро отозвалась худощавая женщина. Отодвинула прялку, встала и, подвешивая лампу, взглянула на квартирантку: как же та проголодалась и озябла.

— На дворе словно ведьму хоронят. Вот так же на Крещение в прошлом году было. Когда Юрит на войну уходил…

В печи брякнула жестяная заслонка, и в нос ударил запах жареной картошки и тушеной капусты.

— Липовым чаем напою. — Кузнечиха расставляла на столе посуду и кушанья, всякий раз проводя тряпкой по столешнице. Словно, пока она ковыляла к полке или плите и обратно, кто-то успевал загрязнить стол. И пока проголодавшаяся Айна торопливо черпала из глиняной миски щи и закусывала очищенной картошкой, торжественная церемония подачи ужина продолжалась, хотя хозяйка могла бы тарелку с черным хлебом, миску с маслом и творог, пузырек с сахарином и кружку чая принести сразу.

— Шпион приходил… — хрипло пробасил с кровати кузнец.

— Отец, зачем ты так? — повернулась кузнечиха к мужу. — Дай девушке поесть! У нее с самого утра маковой росинки во рту не было. Опять расстроишь…

— Да не расстрою я ее. Говорю, что было.

— Чего он? — у Айны едва ложка не вывалилась из рук.

— Барышню спрашивал. Попозже еще зайдет.

— Тогда я к Пурене уйду. — Айна встала. Нет, есть она больше не станет, и чай пить не будет. Шпион не должен застать ее.

Шпион, как называл его кузнец, был обер-лейтенантом пограничной охраны района. Он появился в Гротенах сразу же после ухода из Даугавпилса ворвавшихся туда в двадцатом году частей белополяков. Обер-лейтенанта в американском офицерском френче цвета хаки, фуражке с широкой тульей и в скрипучих желтых сапогах можно было встретить повсюду: на Большой улице, в Заречье, в соснах за замком, где помещалась средняя школа, в «Белом козле» или в одном из трех питейных заведений, куда ходили плотовщики. В базарные дни обер-лейтенант слонялся меж крестьянских возов, а по воскресеньям торчал на церковном дворе, ожидая конца службы. За шныряющий взгляд господина офицера прозвали Шпионом, забыв со временем его настоящую, по документам, фамилию Бергтал. Только городские чиновники и знать, встречаясь с ним, церемонно кланялись обер-лейтенанту:

— Добрый день, господин Бергтал!

Шпион-Бергтал был большим любителем женщин. Приставал к ходившим в город деревенским девкам, не оставлял в покое евреек и гордых полек, которых было немало в этом уголке Латгале; волочился за женами своих же офицеров, ухаживал за балтийскими барышнями и дамочками, наезжавшими сюда из Риги, Видземе, Курземе.

На торжественном открытии гимназии Шпион-Бергтал обратил внимание на молодую учительницу рисования и занялся ею. В последнее время, возвращаясь со службы, он, хмельной, врывался в комнату Лиепы, откуда его никак нельзя было выпроводить. Просиживал чуть ли не всю ночь. Напевал цыганские романсы, следя водянистыми глазами за каждым Айниным движением.

От назойливого обер-лейтенанта Айну как могли оберегали кузнец и его жена. Но не всегда они оказывались дома, и не всегда их появление укрощало наглого офицера. Когда Шпион был навеселе, он не оставлял в покое Айну и при хозяевах, надоедал пошлыми ухаживаниями. Не боялась бы она потерять работу, отвадила бы наглеца в два счета. Но попробуй оскорби начальника пограничной охраны на границе с Россией, должностное лицо, которому высшей властью доверено следить за спокойствием и порядком! Стоит ему сказать твоему работодателю хоть слово, и на другой день снова окажешься безработной, да еще без права на интеллигентную работу в другом месте.

— Пойду к Пурене. — Укутанная по глаза в платок, Айна снова зашла на половину кузнеца. — Если надо будет, останусь на ночь.

2

Учительница природоведения шестилетней школы Мария Пурене жила около мельничного пруда в доме разорившихся польских шляхтичей. Построенное более ста лет тому назад каменное здание с узкими, со ставнями, окнами и железными опорами вместо колонн со стороны улицы на квартирантов рассчитано не было. Они появились в домике шляхтича лишь совсем недавно. После того, как пана Будгинского заколол в сомнительном заведении капитан-пилсудчик и пани Ольге пришлось призадуматься над тем, как совместить служение бесплотным небесным силам с добычей пропитания, свечей и платья в этом бренном мире. Когда все панские семейные драгоценности переместились в сундуки скупщиков, вдовая пани сообразила, что она вполне могла бы устроиться на кухне и в каморке для прислуги, а три комнаты на нижнем этаже и две — на чердачном сдать бездетным молодым людям, ежемесячно получающим твердый оклад. Например, государственным чиновникам, начиная с четырнадцатого класса и выше, а также учителям, хотя все они из балтийцев, из противников богоматери.

Мария Пурене снимала чердачную комнатку с видом на мельничный пруд. Когда она, окончив в Даугавпилсе учительские курсы, приехала в Гротены, в доме Будгинского был свободен лишь этот закуток. Людей, должно быть, отпугивал запах годами не чищенного пруда и синие противные мухи. В солнечную погоду тучи мух с жужжанием кружили над стоячей водой, стукались о стены дома и сквозь любую щель проникали в комнату. Жильцы не хотели снимать эту комнату даже за сниженную квартирную плату. Зачем приезжему чиновнику за свои же деньги ютиться в загаженной мухами норе, когда в городке, слава богу, еще немало солидных домов? Пани Ольга уже не надеялась сдать этот, как она сама говорила, «проклятый угол», и поэтому не побрезговала молодой девицей, которая притащила на себе завернутые в мешковину, перевязанные пакляной веревкой узлы.

Айна Лиепа познакомилась с Пурене на семинаре по развитию общественного сознания учителей города. Уездное школьное начальство в конце сентября проводило такие семинары для всех воспитателей латышских школ. Пурене, видно, обладала какой-то способностью располагать людей к откровенности. Причиной этому, может быть, были ее ласковые, дружелюбные речи. Обо всем она говорила просто и не посмеивалась, как некоторые, если у кого-нибудь срывался с языка наивный, необдуманный ответ. Пурене и Лиепа вместе возвращались с занятий, говорили о себе, о работе, и однажды Айна рассказала о назойливом обер-лейтенанте.

— Ну и негодяй! — Пурене сразу предложила Лиепе укрытие: свою чердачную комнатенку. Здесь донжуаны не докучают, гости не беспокоят, окрестности дома Будгинского с вонючим прудом бездельникам для прогулок не подходят, соседний жилец затевает попойки два раза в месяц — первого и пятнадцатого числа. У нее Айна может чувствовать себя в полной безопасности. Друзей и поклонников у Пурене нет, дамских сплетен за чашкой кофе она не признает. Живет одиноко и тихо.

Но на сей раз Мария оказалась не одна. Когда Айна постучала в узкую дверь чердачной комнатенки, Пурене открыла ей не сразу, как обычно, а спросила сперва, кто там.

— Думала, подвыпивший сосед, — оправдывалась Пурене. Снова заперла дверь и, вертясь перед Айной, словно желая задержать ее, сказала: — Так тебя опять… опять преследуют? — И увидев, что Айна заметила в комнате чужого, добавила: — Мы вместе с коллегой готовимся к завтрашним занятиям, он помогает мне.

— Тогда я… — помрачнела Айна, но Пурене настояла, чтобы она прошла в комнату.

— Еще что! И не вздумай возражать! Не такой человек Антон Салениек, чтоб стесняться его. Мы с работой уже почти управились. Раздевайся и чувствуй себя свободно, как всегда!

Чувствовать себя как всегда она все же не могла. Единственный столик у Пурене теперь скорее служил приему гостя, чем работе, на скатерть во всю длину было постлано парадное полотенце с латгальским узором, которое, казалось, достали из сундука впервые, — Айна даже уловила запах лежалой ткани. Под сипящей настольной лампой с блекло-зеленым колпаком не было ни стопки книг Пурене, ни самодельных наглядных пособий — почтовых открыток с видами, используемых на уроках природоведения. Лишь маленькая, совсем крохотная тетрадка со стихами на глянцевой бумаге. Зато на столе была почти вся посуда Пурене: мелкая, с голубой каемкой тарелка и на ней бутерброды, граненая вазочка с красным, как запекшаяся кровь, вареньем, маленький чайник и большой эмалированный, блюдца, ложечки, ножи, стаканы с недопитым чаем. А непривычнее всего в серости комнатки — рядом с лампой, в старомодном, толстом стакане — белые ландыши, маленькие, крепкие, точно вылепленные из воска колокольчики на хрупких блекло-зеленых стеблях.

Пурене поняла удивление Айны.

— Коллега Салениек был так любезен, достал мне эти цветочки для завтрашних занятий.

— У садовника гимназии, — пояснил Салениек тихим, грудным голосом, который скорее мог бы принадлежать пожилому человеку, чем кареглазому двадцатичетырехлетнему парню. — Цветы от папаши Рудзана. В годы войны он уберег часть графских теплиц и теперь продолжает выращивать цветы и зелень для себя. Надеется, должно быть, что его старания окажутся полезными. Вы и в самом деле не знаете садовника своей школы?

— Не знаю. Многих еще не знаю, — улыбнулась Айна.

Объяснение Салениека казалось вполне правдоподобным. В самом деле, почему бы не принести коллеге тепличные цветочки для практических занятий? Салениек известен в городе как расторопный и предприимчивый молодой человек. Его видели там-то и там-то, выступал, спорил, прочел лекцию в профсоюзе рабочих (правда, не очень угодного ксендзу и инспектору гимназии содержания), руководил молодежной экскурсией по окрестным историческим местам, один из основателей спортивного общества. У него очень широкий круг знакомых. Ему и зимой ничего не стоит раздобыть цветочки. Ничего удивительного, что Мария угощает его чаем. Она принесла стакан и Айне, освободила за столом место. Учительница природоведения человек гостеприимный.

— Да, со своими учениками я уже познакомилась, — непринужденно рассказывала Айна Салениеку. — Только порою бывает трудновато совладать с ними. И прежде всего потому, что в классе между учениками нет того единения, какое было у нас, когда я училась в гимназии. И тогда, конечно, встречались шуты гороховые да кисейные барышни, но такой резкой обособленности, как сейчас в Гротенах, мы не знали. В классе очень мало детей простых родителей. Несколько евреев и белорусов, а их национальности инспектор и за национальности-то не считает, преобладают чада латгальских богачей да сынки и дочки приезжих балтийцев: чиновников, лавочников, землевладельцев. И еще есть отпрыск какого-то утратившего славу и капиталы латгальского шляхтича. Ребята между собой не ладят, учителям в таких классах работать трудно. Скажешь одним приятное слово, сразу начнут щетиниться другие. Щетинятся, правда, больше панычи да банкирский отпрыск, мельников сынок да еще кое-кто.

Если о руководстве говорить, то его заносит, как крестьянскую повозку по рытвинам гротенской дороги. Сегодня велят одно, завтра, наоборот, — совсем другое. Вечером, когда придешь домой, голова кругом идет, как мельничное колесо.

Господин Салениек прав, в таких условиях рисовать, иметь какое-то увлечение трудно. Творчески не поработаешь, хотя иной раз прямо руки чешутся, к палитре так и тянутся или к углю и карандашу. На свете сейчас столько интересного, столько нового, что молодой художник, вернее, молодой энтузиаст, ожиданиями жить не смеет. В контрастных пейзажах наших мастеров и у недавно ставшего рижанином русского художника Богданова-Бельского нового меньше, но в западном, европейском искусстве есть настоящие откровения. По дороге сюда она в Риге видела полотна парижского модерниста Аронсона — кстати, выходца из Латвии — и привезенные им работы французских и бельгийских экспрессионистов. Феноменально! Человек, пейзаж, очертание предмета словно растворяются в смешении красок. Ни контуров, ни образов, только будящая эмоции пестрая радуга. Будто поставил лицо навстречу июльскому солнцу и, чуть приоткрыв веки, смотришь вверх и видишь чудесный блеск звонких красок. Изумительно оригинально!

— И это, по-вашему, подлинное искусство? — спросил Салениек.

— Ну, конечно, модное искусство.

— В котором человек, пейзаж, очертания предмета исчезают?

— Современное искусство…

— Коллега Лиепа, вы неправы, — жестко и резко заговорил Салениек. Казалось, по обледенелой дороге заскрежетал облипший гравием полоз. — Бессодержательность, внешние эффекты не могут быть искусством. Даже если сегодня и поется осанна этой бессодержательности западноевропейскими и изгнанными из России эстетами и их приспешниками — латвийскими критиками. Искусство вызывает в людях эмоциональные переживания яркой образностью, непосредственным, одухотворенным отражением жизни. Содержательностью оно идейно воздействует на наши мысли и чувства. А что может в серьезном, думающем человеке пробудить смешение рябящих красок?

Пускай коллега Лиепа не пытается защищать то, что защитить невозможно. Надо смотреть глубже, думать о том, что сохранится для настоящего и будущего от культуры наших предков. Останется ли оно, богатое великими мыслями, великими идеями. Все мы, конечно, читали, как в искусстве Древнего Рима и позже, в средние века, изощрялись разные выскочки. Человечество знало в искусстве и фигляров. Но сегодня они забыты, одни мелочные фактоманы вспоминают о них в своих книгах, страницы которых так и остаются неразрезанными и непрочитанными. Человеческий род сохранит для будущего искусство больших мыслей. Он, Салениек, этими вопросами занимался и занимается как историк. Аналогичные явления наблюдаются и в художественной литературе. В прошлом столетии французский реалист Шанфлёр прекрасно разбил мастеров внешнего эффекта в литературе. Назвал их несерьезными людьми, зазнайками, которые, сидя перед открытым окном, сочиняют звонкие фразы, пишут их на бумаге и швыряют на улицу, радуясь при этом, как дети: «Ах, какая прелестная фраза!» А прохожие не удосужатся даже на эти листки взглянуть.

Вы со мной не согласны? Скажите на милость, как вы понимаете миссию искусства? Или вспомнить хотя бы, как трактовал искусство Леонардо да Винчи, Гёте, наш Розенталь наконец. В студии вас этому ведь учили.

Вы молчите? Значит, капитулируете!

Ничего другого и не остается, но, по правде говоря, не оттого, что сущность искусства так понимали Леонардо, Гёте и прочие светила. Капитулирует она потому, что она не читала книг, на которые ссылается Салениек. Просто не изучала, даже не читала, не задумывалась.

Учительница рисования и истории искусств Айна Лиепа вдруг показалась себе беспомощным, выпавшим из гнезда птенцом.

Это, наверно, понял также и гость Пурене, он сменил тему разговора. А ведь по сравнению с учителем шестиклассной школы Лиепа и другие педагоги гимназии занимают привилегированное положение. Как известно, в средних школах жалованье выдают вовремя, а наставникам малых детишек часто приходится, как воробьям в мороз, то есть жить впроголодь и упрашивать господ: «Ради бога, уплатите нам то, что мы заработали». Учителя, будучи людьми интеллигентными, не допускают такой крайней меры защиты своих прав, как забастовка, и те, кому не помогают родители, часто довольствуются крохами. У иного даже нет вдоволь хлеба к чаю. Редкий из них может позволить себе подписаться на газету или журнал. Так что Салениек и Мария Пурене, например, до сих пор не знают, напечатана ли в этом году в «Иллюстрированном журнале» новелла Яниса Эзериня, своеобразного, яркого писателя. Именно у него они прочли, какая порою жалкая, заячья душонка бывает у независимого на вид человека.

Разговоры потекли спокойнее, как река в низовье.

— Мария, я думаю, у нас второй свидетель уже есть, — обратился вдруг Салениек к Пурене.

— Кто же?

Айна заметила, что у Пурене запылало лицо.

— Наша собеседница.

— Ты считаешь?

— Конечно.

И он изложил Айне свою просьбу, которая ошарашила ее больше, чем могло бы это сделать внезапное появление в комнате Пурене ее преследователя Шпиона-Бергтала.

— Айна, мы, то есть Мария, дочь Изидора, Пурене и Антон, сын Яниса, Салениек, решили создать семью и просим вас быть свидетельницей нашего бракосочетания.

— Как — свидетельницей? — смутилась она.

— Хотим зарегистрироваться в отделе актов гражданского состояния. Это теперь предусмотрено законом. Без церкви. Нам чужды старые обычаи, и свадьбу мы хотим справить по-новому. Вы согласны? Или вы опасаетесь чего-нибудь?

— До сих пор сочетаться браком опасался лишь один из двух партнеров, и то лишь в особых случаях, — попыталась отшутиться Айна, чтобы скрыть растерянность.

— Вы не так поняли, — Салениек переглянулся с Пурене. — Я имею в виду иное. Вам, наверно, неизвестно… Видите ли, мы в Гротенах будем первыми, кто прибегнет к светскому акту бракосочетания. Первыми… Скажите, вы газету церковников «Латгальское слово» не читаете? И католическую церковь вы, конечно, тоже не посещаете? В таком случае, позвольте, я объясню вам. Существует постановление Учредительного собрания об отделах актов гражданского состояния, а церковники этому нововведению противятся. Призывают «безбожный институт» не признавать. В Извалте чету зарегистрировавшихся новохозяев несознательные прихожане избили до крови. Возможно, и нам будут препятствовать, а то и хуже того.

— Да что вы? — Айна поняла, что больше тянуть было бы просто неприлично. — Я согласна. И примите, пожалуйста, мои самые сердечные пожелания! Мария, я так рада, так рада за тебя…

За пожеланиями последовали рукопожатия, Айна с Пурене расцеловались, и все принялись за чай. За чаем уточнили подробности предстоящей церемонии, бракосочетание наметили в субботу через три недели. После последнего урока в школе. Так удобнее. Уроки не пропустят, а свадьбу смогут праздновать весь вечер и следующий день. Айна Лиепа снова, на этот раз уже толковее, пожелала им счастья, и Салениек встал, чтобы проститься.

— Обер-лейтенант пограничной охраны все еще пристает к вам? Уж очень назойлив. Но будьте решительны! Такие господа бывают смелы до известного момента: влепите ему одну-другую оплеуху, и все. Негодяи бывают разные, и подлы они тоже по-разному, но все одинаково трусливы. Людей смелых они побаиваются. Попробуйте! Для своей же пользы.

— Не сердись, пожалуйста, что не говорила тебе ничего раньше, — оправдывалась Пурене, проводив жениха. — Нам самим-то стало все ясно лишь три-четыре дня тому назад. Знакомы мы, правда, уже давно: в девятнадцатом году работали вместе в комиссариате просвещения у Эферта, но лишь на прошлой неделе, когда заведующий довел меня до слез и Антон, утешая, проводил меня домой, я поняла, что хорошо было бы всегда иметь рядом такого друга. Оказывается, Антон уже давно любит меня. Мы объяснились, помечтали и решили соединить свои жизни. Мне минул двадцать один, Антону двадцать пятый пошел. Считаться с опекунами нам уже не надо, взгляды на жизнь у нас совпадают, и к тому же мы одинаково бедны. Свадьба с пиршественным столом, чтобы там щеголяли нарядами гости, нас не прельщает. Но Антон несказанно хороший. И умный. Увидишь сама, когда потом встречаться будем. Историк, посещал театральные курсы Зелтманиса, хорошо знаком и с другими видами искусства. Захочешь, познакомит тебя с местным знаменитым резчиком по дереву, крупным художником. В Гротенах есть такой… Я лично с ним не знакома, но Антон его очень ценит. Тот обязательно поможет тебе.

— Я была бы очень благодарна… — Айна усердно взялась за свои тетради с записями. Теперь пускай Мария оставит ее в покое! Мысли рвались наружу, как плененные птицы, но сейчас нельзя было давать им волю. Как мало она все же знает жизнь, людей и то, что считала до сих пор своим вторым я, — искусство.

3

В учительскую Айна пришла незадолго до звонка, когда все педагоги уже собирались разойтись по классам.

Как обычно, за несколько минут до урока, материал предстоящих занятий пытался освоить инспектор гимназии — учитель истории Биркхан, грузный человек с коротко подстриженными волосами, а остальные педагоги, продолжая заниматься своими делами, не без любопытства посматривали на господина начальника — успеет ли дочитать книгу до нужного места, или же пухлая ладонь с унизанными перстнями пальцами так и не перевернет загнутой страницы. Прямо напротив дверей с классным журналом в руке стоял элегантный химик Трауберг, за столом, положив мелок и деревянный циркуль так, чтобы они были под рукой, сидел пожилой учитель математики Юлий Штраух. Как воспитанный человек, который никогда не выдаст своего безразличного отношения к тому, что говорит другой, он делал вид, что слушает учительницу латыни и, временно, латышского языка Милду Лиепиню, читавшую вслух номер «Стража Латвии», а на самом деле уставился отсутствующим взглядом поверх листа газеты и, как всегда, с грустью думал о своих болезнях и одиночестве. Лиепиня — полнотелая женщина, словно собравшаяся на бал: у нее высокая прическа, как у Аспазии в молодости, — читала вслух газету тоже больше для виду. Для нее куда важнее проследить за учительницей рукоделия и заведующей интернатом Тилтиней, которая в последнее время сдружилась с учителем физики Шустером. У Антонии Тилтини на Шустера явно особые виды. Нежные взоры Тилтини, которыми она одаривала моложавого физика в модных роговых очках, кололи Лиепиню как нож! Еще бы! Шустер — единственный сын лиепайского домовладельца!

В дальнем углу комнаты на стуле развалился преподаватель закона божьего ксендз Ольшевский: коренастый декан напоминал скособочившегося колосса. Видно, у него были хорошие связи в армейском интендантстве — на выставленных из-под черной сутаны далеко вперед ногах красовались американские армейские ботинки на широком каблуке и с окованной железным полумесяцем подошвой. На первый урок ему идти не надо, и он, казалось, погрузился в дрему, однако, если присмотреться, то видно, что духовный отец бдит, мирскими делами не брезгует и не пропускает мимо ушей ни слова из того, что говорится.

Перед зеркалом, под портретом президента Учредительного собрания адвоката Чаксте, прихорашивалась учительница английского языка Аделе Креслыня. Приглаживала волосы, снимала и снова надевала пенсне, кривила губы и, согласно предписаниям, тренировала холодную английскую улыбку. Главное, конечно, улыбка. За глаза и когда не слышал инспектор, поговаривали, будто англичанка, чтобы добиться своего «кип смайлинг», запихивает за щеки подпорки-спички; правда, этого еще никто никогда сам не видел своими глазами.

На «доброе утро» Айны Лиепы учителя, как всегда, ответили небрежно — девчонка пришла. Один старый Штраух, здороваясь, привстал и вежливо поклонился:

— Доброе утро, доброе утро, барышня!

— Вас ждет мистер директор! — кивнула Креслыня Айне, как только зазвенел звонок. — Лично спрашивал вас. Ведь так, коллега Тилтиня, мистер директор ждет мадемуазель Лиепу на ближайшей перемене?

— На первой. Господин директор велел передать, чтобы вы спустились к нему. Директору нужно сказать вам нечто очень важное.

— Не понимаю, зачем я господину Приеде понадобилась, — недоумевала Айна. Кроме короткой беседы в сентябре, когда ее приняли на работу (Приеде тогда с отеческим вниманием водил новую учительницу по бывшему замку польских аристократов, чуть ли не заставлял всматриваться в деревья парка, любоваться бурлящей внизу рекой, восхищаться размахом культурной деятельности, развернутой истинными латышами в Латгале), директор обычно проходил мимо нее не менее безразлично, чем в коридоре мимо статуи святой заступницы графа. Уроками Лиепы он не интересовался; встретившись с ней, пробурчит под нос «драсьте», «добрутр» или «добрвечр» — и только его видели! И вдруг вызывает к себе! Не нажаловался ли Шпион? Обиделся, что она удрала. С папашей Дагисом Бергтал ведет себя, как пьяный деревенский мужлан осенью на танцульке — готов горло ему перегрызть. Утром зайти на квартиру некогда было, не случилось ли там чего-нибудь.

Ее любимый урок — рисование — прошел нервно, с частым одергиванием учеников. Но каких только глупостей не натворит в волнении человек.

Сразу же после звонка Айна поспешила на первый этаж. В конце коридора, возле ниши, закрытой коричневой занавеской, как обычно во время уроков, сидела уборщица Вонзович. Айну она на этот раз встретила особенно недружелюбным взглядом. Когда учительница почти поравнялась с нишей, уборщица быстро встала перед той. Ясно, ее дочка, ученица первого класса, обедает, а мать скрывает это от посторонних. Чтобы не подумали, что у принадлежащей к кругу школьной аристократии дамы Елены Вонзович что-то общее с уборщицей. Елена ведь паненка. Ну, скажите, не глупость?..

Кабинет директора помещался в его квартире — в бывших графских апартаментах. В кабинет надо было идти через большую, необставленную прихожую, единственным украшением которой была зеленая на медной цепи люстра.

В курительной комнате графа, а теперь кабинете директора, стоял серый полумрак. Такими же серыми казались портреты новоявленных государственных мужей — Чаксте, Ульманиса, Балодиса, ксендза Франциса Трасуна — в темных рамах. Сквозь плотные портьеры едва проникал дневной свет. От него на лица людей падали грязные тени. И директор Приеде казался учительнице рисования еще менее симпатичным, чем в зале или учительской. Уже полысевший астеник с черными усиками и мутными глазами. Одет директор по-домашнему: в полосатый атласный шлафрок, в вырезе которого белеет крахмальная манишка.

— Госпожа Лиепа, я пригласил вас для серьезного разговора, — откашлявшись, начал директор. — Для важного разговора. — Вытерев ладони ослепительно-белым носовым платком, он обошел массивный письменный стол, украшенный по углам звериными мордами, и опустился в кресло против Айны Лиепы, — Мы с вами кое-что обсудим. — Лысая голова, точно подброшенный пружиной шар, метнулась сначала вперед, затем назад. — Мы, барышня, забыли что-то очень важное. Забыли про время, в которое мы живем.

— Забыли? — Айна уже не сомневалась, что тут замешан Шпион.

— Так-то, забыли. Никогда еще в мире не творилось столь страшное насилие, да еще в таких масштабах, как в минувшие годы, но никогда еще, может, и не было проявлено столько подлинного героизма, великодушия и самоотверженности, как сейчас. Много зла принесли ушедшие в прошлое ненастные дни, однако они взлелеяли чаяния, мечты и веру в новую правду. И желание жить ради этой правды. У нас есть государство, о котором поэт говорит: «Пылающим пурпуром покрыт стол, торжествует свободу народная воля». Мы живем во время, когда в нашем народе повсеместно проявляется стремление к идеалам. Это так. И теперь, барышня, скажите, что мы, педагоги гимназии, сделали для претворения великих идеалов, для распространения культуры? Ах, вам нечего ответить? Но кое-чего мы все же добились. Даже, может быть, немалого. Хотя бы того, что в одном из крупнейших замков польских магнатов в Латгале помещается гимназия, в которой учатся дети и богатых, и бедных. Это сам по себе значительный факт. Школа озаряет светом национальной культуры единую и демократическую Латвию, томящуюся в темноте, невежестве и, между нами говоря, это особо касается Латгале, третьей звезды нашего герба. Мы протянули дружескую латышскую руку своему болотному брату-латгальцу. Теперь вы, барышня, поняли меня?

— Еще не совсем, — призналась Айна. Но ей все же стало гораздо легче. То, чего она так опасалась, идя сюда, по-видимому, не входило в круг интересующих директора вопросов.

— Буду конкретным. — В голосе директора завибрировала недовольная нотка. — Хочу поговорить с вами о предстоящем школьном рождественском вечере. Вы еще не слыхали о нем?

— Слыхала, господин директор. Мы, кажется, будем ставить спектакль «Даугаву» Райниса.

— Мы так хотели, — Приеде поморщился. — Реверанс перед социал-демократами и другими радикальными умами. Райнис — великий поэт, известный и за пределами Латвии… Но в большой политике надо исходить из обоюдных интересов. Если мы сказали «а», то должны произнести также «б» и «в». Вас, молодую девушку, это, конечно, может и не интересовать, но знать это вы должны. В национальном государстве с социалистами считаются лишь постольку, поскольку они служат национальным целям. Видите ли, Райнис теперь заговорил о своем разочаровании в свободе независимой Латвии. Писатель, произведения которого в двадцатом году печатались в изданиях всех партий, даже в газете латгальских христианских отцов, стихи которого скандировали в национальных организациях, упрямо держится классовой политики и теперь пишет: «Тот же враг, лишь в другом обличий перед тобой, Лачплесис!» Можете такое представить себе? Но это факт! В политике нашего государства надо исходить из идеалов буржуазной стабилизации, оправдавших себя на протяжении столетий. Эти идеалы уходят корнями в старый мир классической религиозной философии, в то, что создавалось тысячелетиями, они испытаны и признаны. Руководители нашего государства сознают это, отсюда и поворот к этико-религиозному воспитанию, только в религии претворяется в жизнь высшая идея человечества. Я как либерал и политик-реалист полностью понимаю это, а как директор школы — поддерживаю. Стало быть, раз мы сказали «а», то скажем и «б». Раз мы решили играть Райниса, то поставим также произведение, целиком отвечающее государственной идеологии: один из древних, тысячелетней давности мифов. Углубившись в анналы истории человеческой цивилизации, я пришел к выводу, что следует остановиться на истинно классическом. Из античных глубин. На древнегреческой мистерии. Скажем, на «Похищении Персефоны» или… Вижу, вы удивлены. Не понимаете, как ботаник додумался до Древней Греции. Считаете, что у ботаника с Периклом и Фемистоклом не может быть ничего общего. А я скажу — может! В главном — в величии государственной идеи, в современности подхода. Поэтому я задумал пантомиму по мотивам древнегреческих преданий о грехопадении и возрождении человека. Получится нечто экстраоригинальное. Очень интересный, современный спектакль. Последнее слово модернизма, если вам угодно. Обновлением древних религий египтян, персов и греков уже увлекаются в Америке, Франции, Скандинавии. Это увлечение стучится и в ворота нашей белой Латвии. И их откроем мы, форпост латышской культуры в далекой Латгале. Не забывайте, барышня, что творится сегодня в Риге! Аспазия пишет трагедию из древнегреческой жизни, Аугуст Саулиетис уже давно работает над «Саулом», драмой по библейским мотивам. Национальный театр ставит «Антигону» Софокла. В кинотеатрах показывают «Житие Христа» в пяти сериях, с эпилогом. Мы должны идти в ногу со временем! Ну, что вы скажете? Ах, вам опять нечего сказать? Ладно. Тогда скажу я: господа художники, принимайтесь немедленно за дело!

— Я? — слова директора Айну более чем удивили. — В каком смысле? Я — художница, временно преподаю немецкий язык. Живопись мое увлечение…

— Барышня, хоть раз оставьте в покое свои увлечения! — кисло поморщился господин Приеде. — Действуйте как реальный политик! Школа не может допустить, чтобы в пору национального пробуждения кто-нибудь решил, что мы живем не в духе времени. Именно теперь, после подписания конкордата! Поэтому вы должны подготовить тексты для персонажей мистерии. Если я, ботаник, могу найти идею, так почему бы вам не написать по солидным книгам текст. Кому нужно искусство, не откликающееся на требования большой политики?

— Я не смогу написать текст. Господин директор, поймите, пожалуйста, я этого не умею! Живопись и литература вещи совершенно разные. Тут совсем разные принципы. Может быть, госпожа Лиепиня или госпожа Тилтиня возьмутся за это?

— Это плохая примета, если человек слишком рано начинает придерживаться определенной программы, ограничивать свои возможности. — Приеде встал, — Это примета не молодости, а старости. Человек должен полностью пройти все этапы развития. Принципы не вечны, они диктуются необходимостью. Вам уже пора бы знать это. Вы не принцесса долларов, и чем-либо еще вы похвастать тоже не можете. Протекция начальника гимназии могла бы вас уберечь от той или иной неприятности.

— Господин директор, а если я, неумеха в литературе, ваш замысел испорчу? Если то, что я напишу, не будет отвечать высоким требованиям?

Лоб господина Приеде сморщился, как намокший пергамент. Он забарабанил пальцами по столешнице, затем смерил холодным взглядом девичью фигуру учительницы.

— Да-а. Известная логика в ваших словах все же есть. Быть может, Лиепиня с Тилтиней… Подумаю. До заседания родительского совета…

4

Родительский совет собрался в школьном зале. В бывшей графской домашней церкви. В полукруглом помещении с узкими, как амбразуры, окнами и алтарным возвышением в восточной части. В зале стоят ряды длинных некрашеных скамеек, из алтарной части убрали изображения святых, к стене прибили большой темно-красный картонный щит со стилизованным солнцем и тремя звездочками посреди, поставили массивный дубовый стол и стулья. Четверка светло-коричневых гнутых венских стульев, два обновленных кожаных кресла, полдюжины дубовых, непонятного цвета или некрашеных кресел, сколоченных сельскими ремесленниками, и одно с резными ножками коричневого дерева, с высокой спинкой, обитой гобеленом, и белый стул, весь в золоченых завитушках работы австрийского или французского мастера. Да еще шесть дешевых табуреток, поглубже задвинутых под стол.

Членов родительского совета присутствовало немного — восемь человек. Отставной генерал Буйвид, новый владелец парупской мельницы; директор банка Герцбах, раза три менявший свою национальность еврей; почтмейстер Лауцынь; хозяйка городской гостиницы и питейного заведения госпожа Зустрыня, протеже министра внутренних дел Берга; одышливый начальник полиции Скара; председатель землеустроительной комиссии латгалец Дабар, он же и глава гротенского отделения социал-демократической партии; председатель местного отделения Экономического общества сельских хозяев, владелец усадьбы Скрудалиене Райбуц, тоже латгалец, и стройная блондинка, предводительница городского женского корпуса вспомоществования, супруга капитана Антена (прозванная в городке «очаровательной барынькой»). Эти восемь человек, правда, не составляли весь родительский совет гротенской средней школы. В начале учебного года общее собрание родителей избрало в совет и нескольких таких отцов, которые не могли похвастать ни крупными земельными угодьями, ни высоким служебным положением. В совете также числились и железнодорожный ремонтный рабочий Шпиллер, у которого даже воскресное платье пахло смазочным маслом и нефтью, и рабочий дубильни Гарнач, постоянно кашлявший и сопевший, будто у него в груди вместо легких ржавое сито. Но они оба к солидному большинству совета не принадлежали. Кроме поводов для споров, они в совет ничего привнести не могли, и школьное руководство поэтому беспокоило их редко — извещало о заседаниях уже после того, как те состоялись, или же не оповещали вовсе.

В ожидании задержавшегося директора члены совета коротали время отдельными группками: учителя, как и положено людям служивым, сами по себе, кроме тех, на которых были возложены особые обязанности, как на преподавателя физики Шустера (он развлекал госпожу Антену и госпожу Зустрыню). Члены совета мужчины образовали свою компанию. К ней примкнул и инспектор, учитель истории Биркхан. У них завязался живой разговор о хозяйственных делах и политике, как это и принято у людей деловых. Говорили о делах, о непокорных служащих, наглых безработных, разъяренных, ранее столь смирных латгальских рабочих. И о неудачных попытках уездного начальника покончить с грабежами и разбоем. Что касается бандитизма, то господа держались одного мнения: причиной этому большевизм. Бандиты эти — повсюду шатающиеся бывшие красноармейцы, которых почему-то отпустили на волю, и разагитированные рабочие, которых недостаточно морили голодом и пороли, да еще тайно пробравшиеся из Индры люди. По мнению господ, бандиты в большинстве своем проникают из-за границы. Как же устеречь границу, если на ней живут и русаки, и лапотники-латгальцы, которых давно уже следовало засадить, а их землю отдать латышам. Тогда Советская Россия уже не смогла бы вредить Латвии… А в красной России — мнения господ не расходились и в этом — лозунг «Мы новый мир построим» окончательно провалился. Совдепия идет ко дну. Россия находится накануне неизбежного восстания. Коммунистические вожди спешат вывезти за границу золото, да и сами уже навострили лыжи. Из-за советского золота, правда, возникло неприятное недоразумение. Буйвид и Биркхан считали, что золото, отправленное транзитом через Латвию, большевики просто присвоили, но начальник полиции Скара сказал, что это обычное взаимное перечисление ценностей, совершаемое при торговых сделках между любыми государствами. «Приятели» за свои закупки за границей рассчитываются золотом. Ему лично приходилось обеспечивать охрану такого груза от Индры до Даугавпилса. Однако незначительные разногласия не могли поколебать непоколебимую убежденность умных людей в слабости Советской власти. Они знали, что комиссары держатся лишь на чекистских штыках — на последних выборах в Советы избраны лишь пятьдесят четыре и восемь десятых процента коммунистов. Буденный будто бы уже предъявил Совету комиссаров ультиматум, в котором требует ликвидировать Советы. Скоро в Россию войдут англичане, американцы, французы, поляки, корпуса белых генералов. Не зря же польский генерал Желиговский недавно перебрался в Вильно. Белые финские части в Карелии тоже нельзя считать окончательно разбитыми. Как и японцев и генерала Семенова на Дальнем Востоке. Вот-вот настанет черед героических воинов Латвии. Буйвиду уже велено готовиться к приему военной миссии союзников. А приезд миссии — верный признак близкой войны. Не станет же цивилизованный мир терпеть такой рассадник смуты, как большевистское государство!

— Поймите, господа, поймите же! — повторил Скара. — Начинаются исторические события мирового значения. Ко-лос-саль-ные события!

Действительно, колоссальные! С этим согласились все присутствующие политики. Но вероятные последствия этих событий они уже единодушно оценить не могли. И учительница Айна Лиепа, помогавшая сотруднице канцелярии раскладывать на столе присланные директором книги по древнегреческой мифологии, стала свидетельницей резкого спора.

— Так восстановят единую, неделимую матушку-Россию с бывшими князьями? — Буйвид побагровел, словно ему влепили оплеуху. — И я должен буду вернуть мызу и парупскую мельницу его светлости? Спасибо вам, господин Биркхан, за такие виды! Мы оба с вами отставные солдаты, но я вот что скажу: в политике вы новобранец! Необстрелянный новобранец! Радоваться разгрому большевистского государства и при этом не учитывать, чем пахнет такое возрождение царской империи, может только глупец. Я тоже считаю, что большевиков следует уничтожить, но готов выпороть любого, кто говорит, что восстановленная старая Россия принесет нам, латышам, пользу. Какой же из меня будет господин Буйвид, после того как имения и мельницы снова перейдут к светлостям?

— Это правда, сущая правда, — вмешался председатель землеустроительной комиссии Дабар. — Господин Буйвид нам показал все как на ладони. Он верно говорит: кем будем мы, если возродится единая, неделимая матушка-Россия? У меня, дорогие господа, есть другое предложение. Думаю, надо вернуть латышских стрелков. Их там еще много. Позовем их обратно! Но не с пустыми руками! Пускай и кусок земли прихватят! Когда-то пастор Стейк писал, точно не помню, где именно: латыши селились до самого Кавказа.

— Что, вернуть стрелков? — и без того сморщенное лицо Буйвида сморщилось еще сильней. — Вам мало того, что они тут творили в девятнадцатом, мало их воплей о мировой революции? Большевистских стрелков вернуть захотели? — И Буйвид одним взмахом освободился от руки Дабара.

— Еще чего, еще чего! — уже не мог молчать и председатель Экономического общества Райбуц. — Этот пустомеля уже немало крови богатым хозяевам испортил. О каком-то демократическом государстве болтает, о социальной справедливости, угодья, имения выделяет всякой вшивоте. Будто у кого-то из-за батраков голова болеть должна! Да, недаром господин Райбуц предостерегал не назначать этого голодранца.

Райбуц мягких слов искать, разумеется, не собирался. И он без всяких предисловий так отчитал господина Дабара, как не отчитывал его даже прежний кормилец, барин Букского имения. На местном наречии, сдобренном польской и русской бранью.

Правда, начальник Экономического общества сельских хозяев и местного отделения Крестьянского союза перешел все границы. Хоть и никто из присутствующих не оправдывал социал-демократическую болтовню Дабара, его обещания рабочим городка и деревенской бедноте, все понимали, что он не опасен. Ведь недаром его поставили председателем окружной землеустроительной комиссии. Но слова Райбуца были так оскорбительны, что начальник полиции и господин Буйвид вынуждены были вмешаться, защитить Дабара. Ведь это скандал в приличном обществе.

— Хватит, господа.

— Хватит, господа, хватит! — они пытались увеличить дистанцию между нападающим и жертвой. — Видно, вы не так друг друга поняли.

— Поняли правильно! Он красных комиссаров мне сюда позвать вздумал! — орал в ярости Райбуц.

Не помогло и то, что заикавшийся Дабар пытался извиниться, сказать, что недоразумение надо уладить в более спокойных условиях. Начальник гротенского отделения Крестьянского союза был человеком с характером. Уполномоченный Ульманиса по делам Латгале, господин Берзинь, которого самые терпимые латгальские церковные отцы за непримиримость называли балтийским губернатором, с Райбуцом старался говорить спокойно. Пускай только кто-нибудь попробует удержать его! Райбуц и не таких дабаришек на своем веку на вилы поднимал!

Вмешались ксендз Ольшевский и темноокая госпожа Антена. Но Райбуц, как оголтелый, все нападал на Дабара. Его пыл не унялся и с появлением директора. Лишь когда Приеде представил членам совета молодую женщину в бархатной шляпке, не знакомую гротенцам, которую величали родственницей уважаемого господина депутата Целминя, Райбуц притих. Поскольку он понимал, что при родственнице столпа собственной партии грубо себя вести нельзя. К тому же незнакомка была чертовски хороша. Стройная, но не тощая, с ясными, смелыми глазами. Она легко двигалась, а руку пожимала, как закаленный гимнастическими упражнениями юноша, и так мило произносила «очень приятно», что при этом нельзя было не улыбнуться.

Райбуц поудобнее устроился в кресле и глазами провожал мадемуазель Несауле, пока продолжался длинный и нудный церемониал представления, и даже не заметил, как его враг Дабар придвинул к нему поближе тяжелый деревенский стул, чтобы завести разговор.

— Господа! — баритон директора Приеде заставил присутствующих повернуть к нему головы. — Многоуважаемые господа! Предлагаю сегодня обсудить один вопрос! О праздничном вечере. — И после некоторой паузы, уже без прежней торжественности, принялся излагать программу вечера. Говорил обстоятельно, любуясь своим красноречием.

Но едва он добрался до главного, до разбора необыкновенной программы, как случилось нечто непредвиденное. Распахнулась дверь, и, словно камень, кинутый пращой, в зал влетел обер-лейтенант Бергтал. Обычно подтянутый офицер походил на деревенского парня, только что отбившегося на танцульках от нападения. Шинель расстегнута, воротничок френча оторван, фуражка сдвинута на самый затылок. Сам весь в поту.

— Господа… Господин Скара… — Бергтал подскочил к столу. Голос у него не сильный, но от волнения совсем сел. — Вы сидите тут, а в городке… красные бунтуют… Безработные… С красными флагами на Большой улице…

— Черт подери! — Начальник полиции отодвинул стул. — Как они посмели? При чрезвычайном положении! И… господин Дабар, где вы были, куда смотрели? — обратился Скара к председателю землеустроительного комитета, которого слова Бергтала тоже подняли на ноги.

Плотный начальник полиции мгновенно покинул зал. За ним засеменил коротконогий глава местной социал-демократической партии.

— Ей-богу, я не знал ничего, — оправдывался он. — Ей-богу, это не члены нашей партии… Ведь я предупреждал: коммунисты могут перетянуть безработных на свою сторону. Предупреждал! Улица всегда привлекает.

Но уже никто Дабара не видел и не слышал. Члены родительского комитета были заняты каждый своими мыслями и заботами. Справившись с первым потрясением, гротенские граждане обступили начальника пограничной охраны. Допытывались, далеко ли отсюда красные. Вооружены ли? Скоро ли, если потребуется, к городку могут подойти войска? Перепуганные дамы окружили Шпиона. И доверчивость слабого пола вернула обер-лейтенанту прежнюю уверенность. Ничего страшного! Если полиция не справится, вызовут войска. До Даугавпилса недалеко, в Индре — пограничники, в волостях — айзсарги. Он уже доложил куда следует. А уже потом пошел искать этого бездельника Скару.

Увидев Бергтала, Айна Лиепа перепугалась не на шутку. К счастью, господин обер-лейтенант был занят другими, и, когда он наконец огляделся вокруг, Айна была уже за дверью.

На лестнице она столкнулась с уборщицей Вонзович и ее дочкой. У девушки в руках был какой-то листок, и она рвалась по лестнице наверх, а уборщица ее тащила вниз, не замечая, что портит красивое платье дочки, которое с таким трудом справила ей.

— Пусти! Пусти меня, говорю тебе! — Темные глаза Елены Вонзович метали зеленые искры. Дочка простой уборщицы, скрывавшая свое неаристократическое происхождение, теперь на самом деле походила на разгневанную знатную особу. Строптиво закинув черную курчавую голову, она угрожающе замахнулась рукой.

— Не позволю! — все тащила мать дочку вниз. — Я поклялась инспектору ничего при посторонних не показывать. Ни одной плохой бумажки. Хочешь, чтобы пан инспектор наказал твою мать?

— Поклялась, — насмешливо протянула дочка. — А куда тем временем делись те, что раскидали листовки? Может, это дело рук Упениек или Спарок? Недавно они там вертелись.

— Господам инспектору или директору это сейчас в самом деле нести нельзя, — приняла Айна сторону матери. Какая наглая девчонка! Как она ведет себя с матерью, которая в ней души не чает, балует, как принцессу.

Нахалку надо поставить на место. Кому же, как не педагогу, заниматься воспитанием молодежи.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В школе Анне Упениек сразу пришлось разочароваться. После того как отец отсчитал в канцелярии господину с окладистой бородой и в золотых очках зеленые пятисотенные и желтые и коричневые бумажки помельче, всего тысяча триста двадцать семь рублей за обучение и расходы по общежитию, помог дочке поставить кровать, набить соломой спальный мешок и уехал обратно в Пушканы, состоялось первое знакомство Анны с одной из воспитательниц — заведующей интернатом. Назвать его приятным было трудно.

Анна застелила подушку белым льняным покрывалом. Когда она, наблюдая слоняющихся по комнате девушек, принялась складывать в тумбочку белье, к ней подошла дама в черном платье, с уложенными венком косами и тонкими, змеившимися усмешкой губами.

— Пуш-ка-нов-ка! — Название родной деревни Анны черная дама почему-то произнесла по слогам. Почти как рыскавшие в оккупацию по деревне немцы в поисках шпика, масла и яиц.

— Меня зовут Анна Упениек, — поправила она. И еле сдержалась, чтобы не бросить: «А вы кто такая?»

— Ладно, Анна Упениек! — рыжие глаза черной дамы сверкнули в сторону остальных девушек. Одна из них, казалось, едва не прыснула со смеху. — Упениек, у тебя есть какое-нибудь чтение? Книги?

— Несколько книг.

— Покажи! — Блеклые пальцы потянулись к Анниному узлу с еще не разложенными вещами. — География Латвии, грамматика, немецкая хрестоматия… Стихи Пушкина… — Проворно, как картежница карты, черная дама раскидывала Аннины тетради и книги. — «Джунгли»? Это у тебя откуда? А эта? Издание комиссариата просвещения!

— «Первые воспоминания детства маленького Андулиса» Плудона.

— Комиссарская книга!

— Так я ее в Даугавпилсе купила, в лавке «Голоса культуры», — попыталась оправдаться Анна.

— Не тебе учить меня! Эти штучки ты здесь брось. И что еще у тебя в узле?

Сопя, как заблудившаяся в комнате ежиха, заведующая интернатом перерыла белье девушки, обшарила тумбочку и затем, кинув ехидный взгляд на остальных девушек, распорядилась, чтобы те сразу дали новенькой работу на кухне.

— Учительница, я отведу ее, — вызвалась маленькая брюнетка с необычным для латгалки продолговатым, худощавым личиком. — Сегодня мое дежурство.

— Розга теперь долго будет пакостить тебе. Потому что ты отбрила ее, — предостерегла дежурная, предварительно назвав себя: Аполлония Вилцане, ей уже шестнадцать, она из окрестностей Калупе, где мать, вдова, слывет знаменитой ткачихой. В школу пришла с удостоверением о бедности и потому не платит за обучение. — Мы, старые ученицы, Розгу знаем как облупленную. После инспектора Тилтиня — самая вредная. Тилтиня в сундучке Спарок обнаружила красную косынку и пилила ее за это с утра до вечера. Пока не поймала на мужской половине парня за чтением «Последних новостей». Сейчас она от Спарок отстала, зато не перестает донимать парня. Так что ты держи язык за зубами! Скорее отвяжется.

На кухне Анна наслушалась немало наставлений: когда можно ходить сюда воду кипятить для чая и готовить, когда в помещение рядом, к ларям с провизией, а когда нельзя никуда.

— Чтобы с мальчишками не водилась и, упаси бог, не посмела заглянуть в господский чулан. И чтоб не пыталась скрывать что-нибудь.

— Скрывать? — удивилась Анна. — Чего тут скрывать-то?

— Не говори, — многозначительно протянула Вилцане. — Господа поговаривают про заезжих из России. Которые большевистские сочинения и листовки завезли. Возможно, и школьников смущать будут.

— Стало быть, из России листовки эти?

— А ты не знала? — Вилцане сделала большие глаза. — Откуда же еще? Мой дядя на границе что-то строит. Начальник ему все это рассказал.

— Стало быть, дяде начальник рассказал? Тогда уж точно. — У Анны прямо язык чесался бросить что-нибудь язвительное, но она сдержалась.

Пока осмотрели все, расставили кружки, миски, сковородки и все остальное, Вилцане успела затопить сложенную для нужд бывших слуг имения плиту с шестью отверстиями для кастрюль, широкую, как семейную кровать, и расставила на ней в ряд чайники и котелки с водой.

— Хочется выучиться, — чуть погодя снова заговорила она. — Чтобы в Даугавпилс или Резекне попасть. Мать говорит, что деревня или здешнее местечко могут засосать человека, как болото.

— Ну, конечно… — Анна прикинула, что зимой на этой кухне не очень-то будет приятно: входная дверь вся в щелях, у кухонного окна половина стекол выбита, вместо них — заплаты из фанеры, содранной с товарных ящиков вместе с затейливыми иностранными надписями. Но главное — неприютно: низкий потолок потемнел, стены, видно, не обметали годами. А пахнет… совсем как осенью в деревенском предбаннике, когда там варят свиньям увядшие овощные листья. Запах источал, казалось, и придвинутый к стене длинный стол, зиявший пустотами там, где следовало быть ящикам. На кухне появились две девушки. Полнотелая высокогрудая брюнетка и тоже темноволосая, но болезненная худышка. Обе во всем покупном. На худенькой блузка с кружевным воротничком и отделанными белым рюшем рукавами, как у шведского короля Густава Адольфа на картинке в книге.

— Так вот какая эта новенькая! — Меньшая высоко вскинула дуги узких темных бровей. Надменным взглядом окинула Аннину домотканую юбчонку, старомодные великоватые туфли. А полнотелая даже не удостоила Анну взглядом. Белое, точно выточенное из кости, лицо не дрогнуло. Почти не раскрывая рта, она бросила:

— Деревенщина… — И кинула Вилцане небольшой ключик с блестящим металлическим колечком. — Потуши мне на ужин картошки с мясом! Луку — одно-два колечка, лишь для пикантности. Чтоб не пахло. Новенькая поможет тебе картошку почистить.

— Я, что ли? — удивилась Анна.

Но полная ее не услышала, лишь добавила:

— Приготовишь, позови! Буду в учительской или в кабинете естествознания. Пошли, Елена!

— Дождешься ты у меня, чтобы я тебе картошку чистила! — возмутилась Анна. — Служанку нашла.

А Аполлония Вилцане с блестящим ключиком в руке уже зацокала по кухонному глинобитному полу к каморке с продовольствием, сделав предостерегающий знак Анне, чтобы та замолчала.

— У пани Селицкой есть все учебники… Она дает их охотнее других. Польская помещица, а куда добрее наших латышей. Руки у меня не отвалятся оттого, что сделаю для нее что-нибудь. Ты еще не понимаешь, как это — без книг учиться.

— Без книг? Если каждый сам не может приобрести книгу, то надо скинуться и купить сообща.

— На что? И где? В лавке продают лишь книжки для первоклашек. Всякие там историю, географию возят из Даугавпилса, английские книжки — только из Риги. Учителя возят. Поди упроси Розгу, инспектора или мисс Креслыню, чтоб они и о тебе не забыли! Ну пошли! Картофельную шелуху в ящик кидай, что у двери, директорской прислуге так легче забирать ее. У господина директора в хлеву три дойные коровы и целая орава свиней. Супруга его каждую неделю масло и шпик ездит в Даугавпилс продавать. Большим хозяйством заправляет. Иной раз мы ей помогаем, можем так миску супа заработать.

Анна была возмущена наглостью спесивой польки, но помочь Вилцане все же пошла. Иначе как же ей постичь все тонкости здешней жизни, уберечься от неприятных неожиданностей.

Картошка у пани была крупная и чистая, будто ее только что вымыли. Пока Анна срезала шелуху, Вилцане слоями накладывала в алюминиевый котелок тонкие картофельные кружочки и мелко нарезанные кусочки мяса, посыпала солью, перцем; положила немного луку и все это залила полкружкой воды. Кухонные двери теперь не переставали хлопать. Одна за другой входили интернатские девушки. Уже не такие сдержанные, как еще недавно в спальне, когда Анна пришла туда, обвешенная узлами. Здоровались, подавали руку, но в длинные разговоры не вступали. По всем углам загремели чайники, сковородки, миски и кружки.

— Ты любишь петь? — садясь за стол, спросила Анну рослая круглолицая девица с небольшим русским акцентом. — Голос есть? Ну так знай: в помещении школы петь запрещается! Можешь напевать в дровяном сарае или на чердаке. И то, когда не слышат Розга или старуха Вонзович.

— Спарок, опять ты заливаешь, — отозвались несколько девушек враз. — Тоже скажешь, в школе не поют.

— Поют-то поют. Но захочешь душу песней отвести, убирайся подальше. И ты, Геркан, — кивнула она девице с невзрачным, словно линялым лицом и бесцветными бровями, — захочешь затянуть свою «Там, в маленькой стройной церквушке», заберешься в уголочек поукромней сарая. Слушала я тебя уже.

— Да ну тебя, болтунья! — рассердилась Геркан. Схватила надкусанный ломоть хлеба с творогом, миску и ушла к плите.

Отворилась дверь, и опять появилась гордячка Селицкая.

— Готово?

— Готово, готово! — загремела Вилцане кольцами на плите. — Уже хотела пойти сказать…

— Хотела… — Она приподняла крышку котелка, но только клубы пара обдали ладонь, как крышка, звякнув, упала обратно на котелок.

— Отнеси ко мне в комнату!

— Она ест в спальне? — спросила Анна соседку по столу.

— Нет, у себя в комнате, — пояснила Спарок. — Наши аристократы живут отдельно. На втором этаже.

Когда Вилцане и Селицкая ушли, на пороге появилась женщина небольшого роста, лет тридцати с лишним, в повязанной вокруг головы черной косынке и широком, закрывающем грудь фартуке. Она казалась болезненно хилой. Маленькое, как мордочка ласки, лицо, прямой острый нос, какой дети прилепляют из теста, искажая лица, чтобы участвовать в рождественских шествиях ряженых, темные беспокойные глаза.

— Вонзович… — предупредила Анну Спарок. — Живее поворачивайся! Сейчас очередь ребят. Замешкаешься, пожалуется Розге.

В коридоре у кухонных дверей сгрудились шесть парнишек. Робкие подростки и уже зрелые юноши, хвастливые и шумные. Когда девушки стали выходить, старшие пустили в ход языки и для пущего впечатления принялись толкать меньших на девушек. Меньшие делали вид, что бессильны против более взрослых, спотыкаясь, хватались за девушек. Белокурый мальчуган в рыжеватом домотканом пиджачке и постолах налетел на Спарок.

— Тоже безобразничать вздумал… — ласково, как старшая сестра, побранила Спарок белокурого мальчугана. — Андрис Пилан это, — шепнула она Анне. — Сын вдовы из Скрудалиене. Мать батрачит у хозяина. Выклянчила у ксендза и волостного старшины свидетельство о бедности. Уж очень она бедная. У мальчишки ни копейки на тетради, единственная рубаха и ботинки вот-вот разлезутся. Только уроки кончатся — ботинки долой. В постолах ходит, на голые икры портянки наматывает. Кое-кто из нас взялся опекать его. Даем ему бумагу, карандаши, перья. А такую голову, как у Андриса, поискать надо! Послушает раз или прочитает что-нибудь и сразу, как «Отче наш», отбарабанит.

После ужина все отправились в класс на общие занятия. За учительским столом устроилась заведующая интернатом, девушки и парни расселись по партам врозь. А чтобы новенькая, как объяснила Тилтиня, не зевала и не мешала остальным, она дала Анне книжку в тонкой зеленой обложке: Стипрайс «Основные понятия о государстве и праве». Остальные учебники заняты, а поскольку Анна одну неделю уже пропустила, то ничего не случится, если она пропустит еще один день. Прочитанное о государстве и праве пускай как следует затвердит, потом спросит ее сама Тилтиня.

В десять занятия кончились.

— На молитву! — распорядилась заведующая интернатом.

Все встали; по знаку Розги Мария Гаркан начала читать:

— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое…

От удивления Анна так и осталась сидеть с открытым ртом. Вот это да! Молитва, самая обыкновенная вечерняя молитва! Как в пушкановских домах! Куда же она попала?

Утром новенькая бегала вместе с остальными девушками в умывальную, в дровяной сарай, хлопотала в страшно выстывшей за ночь кухне и не переставала сетовать из-за зря убитого времени. Из-за того, что никак не попадет на второй этаж — в класс. После того как Вилцане рассказала ей про геологию, зоологию, химию и языки, Анне не терпелось скорей узнать, чему в каком помещении обучают. Тут были ведь не только классы, но и кабинеты, и студии. Совсем по-другому, чем в пушкановской школе. Даже у озолской барышни в ее екабпилсской школе навряд ли есть кабинеты и рисовальная студия.

Позавтракав, Анна Упениек поспешила наверх. Первый «б» класс помещался в северной части коридора. Тут все двери обозначены цифрами и буквами, так что заблудиться невозможно.

Класс не очень просторен. Его освещают два окна. Двенадцать парт поставлены в два ряда: один вплотную к внешней стене, другой почти касается дверей. Между партами до того узкий проход, что взрослому человеку пробраться по нему можно только бочком. Учительский столик прямо втиснут между скамьями и классной доской — прямоугольной черной плоскостью без рамы.

По сравнению с коридором и классом для вечерних занятий потолок казался здесь очень низким. О восемнадцатилинейную керосиновую лампу с шляпообразным абажуром из белой жести более рослый человек запросто мог бы стукнуться головой. Голые, побеленные известкой только около доски стены, поближе к дверям прикреплены два листка: расписание уроков и список учеников.

Чести прийти первой она все же не удостоилась. На третьей скамье, у окна, склонившись над тетрадью, сидела девушка, та самая, что сопровождала вчера на кухне пани Селицкую, у дверей — белокурый Пилан с водянисто-голубыми глазами и смуглый мальчик явно еврейского типа.

— Доброе утро! — Анна остановилась в дверях, переложив тетрадки и письменные принадлежности из правой руки в левую.

— Доброе утро, — ответили мальчики.

— Где мне тут сесть?

— Как сказать… — Смуглый мальчик встал в проходе между партами. — У нас всего восемь свободных мест. На трех последних партах, еще одно у окна и одно во внешнем ряду, спереди.

— Сяду где удобнее. — Она стала пробираться к окну, к месту, что было за Вонзович.

— В этом ряду сидят только те, кто принят в патриотический кружок. — Шустро, как белка, обернулась Вонзович.

— Аристократы… — бросил смуглый мальчуган.

— Не лапотники, конечно!

— Принят… Аристократы… — растерялась Анна. — Как это понимать?

Распахнулась дверь, в класс вошли девушки из интерната. И по брошенному ей Спарок взгляду Анна мгновенно почти все поняла.

— Сяду все же на внешней стороне. Где тут свободное место?

— Рядом со мной, — отозвалась маленькая Вилцане.

Анна, конечно, охотнее села бы рядом со Спарок, но и эта пришибленная девчонка была ей куда милее каких-то аристократок, двух из них — пани Селицкую и Елену Вонзович — она вчера уже успела достаточно разглядеть.

Белые высокие двери класса теперь отворялись беспрерывно. Ученики шли один за другим, как из исповедальни после большого отпущения грехов. Здоровались кому как больше нравилось и собирались около первых парт, на которых лежали раскрытые книги с учебным материалом первого урока. Книг всего было пять, из них четыре — в общем пользовании, а одна, на аристократической половине, — у долговязого мальчугана с большим обрюзгшим лицом. Он склонился над ней, словно чтобы уберечь ее от свисавшей с потолка облупившейся известки.

— Бронислав Райбуц… — шепнула Вилцане. — Вечно он так. Отец у него большая шишка: начальник Экономического общества, у них своя мельница.

Первым был урок математики, ее преподавал благодушного вида старичок с седой бородой. Вначале многое из того, что он говорил, Анна не понимала — остальные за неделю уже как-никак успели уйти вперед. Видно, учитывая отставших, вроде нее, математик повторил ранее пройденное, указал, где что выучить, и не поскупился при этом на остроумные замечания в адрес тех, кто вдруг почему-то завертелся. Анне он понравился.

Хорошее впечатление произвела также молодая учительница с грустными темными глазами, которой немало пришлось потрудиться, прежде чем успокоить откашливавшихся и покряхтывавших на аристократической половине учеников. Но девушки бедной половины учительницу, объяснявшую немецкие вокабулы, видно, считали своим человеком. Помогали ей, насколько это в данных условиях было возможно, навести порядок и, если учительница спрашивала что-то, с готовностью поднимали руки.

Урок латышской литературы, напротив, изобиловал неприятными минутами. Полная учительница, со странной, напоминающей копну сена прической, говорила быстро и громко. Спрашивая урок, тыкала в ученика пальцем и не брезговала язвительными замечаниями, если кто-нибудь отвечал не совсем так, как ей хотелось. Учительница латышского языка была особенно нетерпима к латгальскому акценту некоторых учеников, который ее просто раздражал. Она суровела, насмешливо поправляла произношение и, жестикулируя, разъясняла значение народной культуры, культурного языка и какое несчастье угрожает в будущем народу от того, что недоразвитые люди стремятся приравнять себя к интеллигентам. Будь воля обер-учительницы Лиепини, она последовала бы призыву отца латышской словесности Старого Стендера: «Пахарь, оставайся за своим плугом!»

Пока Лиепиня излагала свои наставления, в классе стояла такая тишина, что слышно было, как трется об окно гнущаяся на дворе ветвь дерева.

Трудно сказать, как кто из учеников относился к высказываниям учительницы, но производимое на каждого впечатление выражалось всеми одинаково — молчанием.

После большой перемены в класс вошел коренастый мужчина с негнущейся, будто к ней привязана была палка, спиной и квадратной головой — инспектор школы Биркхан.

Усевшись за столик, он долго тер носовым платком руки, недовольно наблюдая застывших в тревожном ожидании учеников, затем открыл какую-то пухлую книгу, потом — тонкую, узкую тетрадку и, снова взглянув исподлобья на класс, воскликнул:

— Адалберт Зустрынь! Расскажите о пирамидах фараона Хеопса!

Поднялся сосед Бронислава Райбуца. Здоровяк с блестящими, гладко зачесанными волосами.

— В честь бога и в назидание людям великий властитель Древнего Египта начал строить огромную гробницу — пирамиду.

— Вот, вот, — инспектор поднял короткий, как обструганная затычка палец, — до рождества Христова и в честь бога. Садитесь! А теперь, как строил пирамиду фараон Хеопс, расскажет Гирш Плакхин.

Плакхин — смуглый еврейский мальчик.

— Хеопсова пирамида — это огромных размеров сооружение из каменных глыб геометрической формы, в семьдесят две сажени высотой. Пирамида заложена из более чем двух тысяч трехсот каменных глыб. Ее строили десять тысяч рабов, которых фараон гнал на работы, — мальчик говорит без запинки, на чистом латышском языке, лишь с едва заметным акцентом, когда произносит звук «х».

— Хе, хре, Хреоп… — Инспектор захлопал ладонью по столу. — В школе свободной Латвии надо уметь говорить по-латышски, а не по-палестински. Это гимназист должен помнить прежде всего. Садись! Мария Геркан, расскажи ты!

Анна уже толком не слышала ответа девушки. Возмущенная грубостью Биркхана, она прикусила губу. Как так можно! Насмехаться над произношением. Разве Плакхин не рассказал все как по писаному? Она в недоумении обернулась: как, мол, другие?

— Помалкивай! — ткнула ее в бок Вилцане.

Инспектор и в самом деле уже смотрит на нее недовольными глазами и, словно прожевывая что-то жесткое, двигает губами. Анну бросило в жар. В первый же день не попасть бы в историю.

Но на сей раз буря ее миновала. Инспектор что-то пробурчал, перелистал толстым пальцем в открытой книге страницу и принялся монотонно читать материал следующего урока.

На последнем уроке дама в черном жакете мужского покроя и в золотом пенсне учила произносить английские слова. Вошла вместе с аристократами — они еще задержались в коридоре и после звонка, — обождала, пока они все расселись по своим местам, и, прохаживаясь между партами, медленно, с равномерностью тикающих стенных часов диктовала: «дзе тейбл, дзе деск, дзе пен».

— Ну, новенькая! — Учительница остановилась перед Анной, и пушкановская девушка уловила не знакомый ей доселе острый, приторный запах. — Анна Упениек, тебе придется как следует поработать. Энд понять, что английский язык — язык мировой культуры. Скажи «дзе»!..

Это Анне, разумеется, не удалось. Учительница рассмеялась, аристократы у окна — тоже.

— В первый же день попотела? — дернула после урока Анну за блузку шустрая Спарок. — Это, милая, только цветочки. Тебе еще зададут жару отец Ольшевский и химик.

— Никак не пойму, какое право они имеют так вести себя с учениками… — взволнованно сказала Анна. — Разве можно так учить?

— Все будет хорошо, — вмешался Гирш Плакхин. — А книгами я тебе помогу. Отец купил мне в Риге все, что надо. Приходи с утра на час раньше! Если очень понадобится, останусь и после обеда. Но только, если очень понадобится. Старик у меня строгий.

2

За неделю Анна Упениек полностью освоилась в новых условиях. С каждым днем она все больше понимала, что еще недавно представлявшаяся ей в Пушканах высшая школа ничего общего с гротенской гимназией не имеет. Казалось, ее опять обманули, как тогда, еще маленькую Аннушку, когда ей за то, что пасла хрюшку, обещали, что она поедет в гости к сестре матери, в Варкавскую округу. Ее будили вместе со взрослыми пастухами, она мокла и зябла под дождем, в полдень бегала на луг Пекшана рвать листья одуванчиков, а ей не переставали расписывать красоты чужой волости. Осенью она добралась до них. И попала в полуобвалившуюся лачугу с окнами, наполовину заложенными мешками с соломой, за столом ей тоже почти ничего не перепадало: хозяйка, сестра матери, заставляла присматривать за свиньями, так как пастушка — ею была бабушка — хотела присутствовать при разговорах дочерей.

Здание школы тоже оказалось совсем не таким, каким представляла его себе Анна. Это, правда, замок. По словам людей и издалека он истинный красавец. Величественно белеет на вершине холма и, сверкая среди большого парка, виден далеко окрест. Прекрасный удалец в зеленом наряде. По сравнению с ним дома внизу, в городке, кажутся серыми кочками.

В замке с полсотни покоев. На его зубчатую башню в полночь выходит поющая дева. Солнце постоянно играет в его бесчисленных окнах. Знойным летом в нем прохладнее, чем под вековыми деревьями. Со стен залов на тебя смотрят прекрасные дамы и благородные рыцари, а с наступлением сумерек, когда на землю опускается ночь, со сводов замка золотым дождем льется свет.

Замшелые подвалы, из которых ведут подземные ходы, хранят сказочные богатства, свитки с непостижимо глубокой мудростью, собранные толкователями мировых загадок. Их тайны еще не раскрыты. По преданию, их разгадает благороднейший и чистейший сердцем юноша, который проведет в замке трижды три года подряд.

Анна знает, что все это — отголоски далекой легенды, красивых преданий. И все-таки, проходя через ворота гротенского замка, которые своими столбами как бы упираются в облака, она поначалу испытывала еще никогда не изведанное сладостное чувство. Она, деревенская девушка, будет впредь жить и учиться в этом чудесном королевстве.

А каким этот красавец был на самом деле?

Мрачным, неприветливым. Зачахнуть в нем можно. Высокие печи, казалось, сложены лишь для вида, а не для тепла. Сквозь узкие, как щели, окна проникает неяркий, сумеречный свет. Стены в классах голые, в пятнах, как в прихожей волостного правления; учебные кабинеты бедные. В некоторых из них только и есть что два дощатых стола, несколько скамеек; где-то чучело совы на полке, где-то модель насоса или конденсатора, а где-то штатив с измерительными трубками да несколько таблиц с надписями на польском и немецком языках.

Книгохранилище, о котором Анна в Пушканах мечтала больше всего, уместилось бы в суме бродячего коробейника, но и оно недоступно, так как школьной библиотекарше, заведующей интернатом, обычно некогда отпереть после обеда белый полированный шкаф в гардеробной. Тилтиня постоянно чем-то занята и никак не выкроит время на выдачу книг.

Учителя? Даже учительницу немецкого языка и рисования Лиепу и математика Штрауха не сравнить с учителем Пусбарниеком из Пушканов. Тот с детьми всегда разговаривал душевно, а эти обращаются словно из-за стеклянной стены. Ты видишь их, слышишь, но в душу их слова не западают.

Да что — в душу… Разве инспектора Биркхана, или Креслыню, Тилтиню, Лиепиню, или химика Трауберга и ксендза Ольшевского, спрашивающего по вторникам и четвергам заповеди, библейские притчи и всякие таинства, интересуют души молодых людей? Целых полчаса Трауберг гонял Анну на уроке химии, учил брать и ставить на место пробирки, а к ее вопросам об определении валентности химических элементов оставался глух.

— Упениек, опять ты зажала пробирку в кулаке, как мужик трубку! Только остается начать попыхивать ею. Настоящая культура тебя еще и не коснулась! Я тут теряю с тобой свое драгоценное время, а тебе это, что коту в басне Крылова: «Васька слушает да есть». И не перебивай меня, пожалуйста, вопросами! Прежде всего выполняй то, что тебе говорят. Не забывай, что ты в гимназии!

В гимназии… Ты учишься в гимназии! То же твердит и ксендз Ольшевский, хотя с гимназистами он ведет себя так же, как со стариками богомольцами в церкви.

Вот с тем же Андрисом Пиланом. Мальчик любознателен, учится с усердием. Все, что говорится на уроке, вызубривает до мельчайших подробностей, по утрам не допьет свой брусничный чай, только бы лишний раз успеть перечитать заданное. На редкость наблюдательный. Но господина Ольшевского это мало интересует. Расскажет что-нибудь из святого писания, затем кивнет Пилану, чтоб вышел вперед, и спросит: «Кто есть истинный христианин? Что такое таинство зачатия?» — и только мальчик ответит, как ксендз забудет про него. Продолжит рассказ про Иону во чреве кита, об истреблении Содома и Гоморры и о нищем Лазаре и даже не взглянет на стоящего перед его столиком, спиной к доске, подростка. В рыжеватом пиджачке, сшитом сельским швецом, с полами разной длины, в льняной рубахе и залатанных башмаках, в которых его ноги как два поставленных рукоятками вверх молота. У Андриса на лице отчаяние: не сможет записать рассказываемое ксендзом.

И инспектор, и интернатская начальница делят учеников по достатку родителей. Креслыня и Лиепиня никогда не обратятся к отпрыску богача иначе, как на «вы» или по имени в уменьшительно-ласкательной форме. А таким, как Вилцане, Пилан, оба белоруса и она, Анна, они скажут просто «ты» или же назовут их по фамилии. Учитель не поможет тебе справиться со смущением там, где и слепому видно, что ты растерялся и достаточно одного-двух доброжелательных слов, чтобы ты бегло все ответил. Ведь им это ни к чему. Ведь ты не их круга. Старый Штраух и Лиепа, правда, не такие. Но они общего настроения не определяют. Даже в школьном быту. Когда кое-кто из воспитанников захотел помочь Пилану со съестным, это стало известно педагогам. Коммуну создать вздумали, что ли? Коммуну в национальной школе! Когда Штраух с Лиепой стали уверять, что воспитанники ничего предосудительного не затевали, инспектор и почти все педагоги настаивали на своем. Какая низость, какая явная низость! Стыдно за воспитателей, которые решаются оправдывать подобное!

Дело Пилана все же завершилось благополучно, никто из затеявших общее питание не пострадал, а Андрису стали отпускать похлебку на директорской кухне за счет каких-то благотворительных или особых директорских средств. Но после этого учительница Лиепа несколько дней ходила мрачная и даже не улыбнулась, когда белорус Петр Федоров на уроке немецкого языка оговорился: назвал Мефистофеля Местифофелем.

— Вправили ей мозги, вот и ходит как брошенная милашка, — посмеялась на перемене Вонзович.

— Милашка-то милому писульки в карман сует, да еще святой прикидывается, а учительница Лиепа тут ни при чем, — утерла Геркан нос нахалке. — Не думай, что тут все слепые! Думаешь, не видим, как ты за Адалбертом Зустрынем бегаешь?

— Быдло, пся крев! — завизжала Вонзович и кинулась к Геркан, как бешеная кошка. — Я тебе…

Вонзович остановили. Аристократы вместе с пани Селицкой утащили ее, предотвратив стычку. Но случай с Геркан обострил и без того натянутые отношения между аристократами и неимущими, разъярил пани Елену. Теперь она где только могла глумилась над второскамеечниками и их заступниками среди учителей. Стала наушничать Тилтине, какие песни поют девушки, когда не слышат учителя, и куда забираются читать запрещенные в школе «Последние новости» или «Новое слово».

— Я ее в темном углу отколочу! — рассердилась Анна, узнав, что по вине Вонзович Федорова за чтение газеты повели к директору. — По-нашему, по-деревенски! Чтобы целый месяц с синяками под глазами ходила!

— За это тебя из школы выгонят, — бросил Плакхин.

— Я здесь все равно ничему хорошему не научусь. Разве нам тут знания дают? Были бы настоящие учителя, была бы трудовая школа.

— Трудовая школа? Что ты знаешь о ней? — карие глаза Гирша загорелись.

— Кое-что знаю… — Про трудовую школу она вообще-то выпалила сгоряча. О ней говорили в советское время, соображая, чем бы заменить обучение старых господских времен, мракобесную муштру, описанную Судрабом Эджусом в «Шальном Дауке».

Учебные заведения советского времени Плакхина уж очень заинтересовали. И только Гирш оставался с Анной наедине, парень начинал задавать коварные вопросы. Чему училась Упениек в советское время? Какие прочитала книги? Читала ли также «Оправданных» Лайцена? Почему, по ее мнению, Лайцена считают тенденциозным писателем?

Анна встревожилась. Это все неспроста. Такое не каждый спросит. Расспросы Плакхина как-то перекликались с ее беседами прошлым летом с Донатом Сейлисом и Викентием. У нее порою прямо язык чесался спросить: «На что тебе все это?» По уже приученная к сдержанности, она спокойно ждала, что же будет дальше.

3

В воскресенье после полудня в доме гротенских пожарных опять показывали кино — сцены из чудесной жизни богоматери Марии. В католическом молодежном журнале «Солнышко», отдельные выпуски которого всегда валялись в мужском и женском интернате, фильм очень хвалили, и ксендз Ольшевский рассказывал о нем в классе гораздо обстоятельнее, чем о божьих людях Ное, Лазаре и других.

Из восторженного рассказа святого отца следовало, что школьникам горячо рекомендуется посмотреть фильм, и поэтому учительница Тилтиня повела воспитанников интерната в кинозал. У пожарного сарая их поджидали ученики, живущие в городке, среди них и Гирш Плакхин. Дав Анне понять, чтоб она чуть задержалась, пока заведующая интернатом не проберется с пачкой билетов к контролеру, Гирш так ловко увлек ее за угол дома, что ему мог бы позавидовать любой похититель невесты из старообрядческой деревни.

— Тихо! — прошептал он, потащив ее за руку по закиданным капустными кочерыжками и увядшей картофельной ботвой огородам. — Только не отставай. Там будет поинтереснее, чем смотреть на эти бесплотные небесные силы. Если хочешь знать, так в этих фильмах святых играют девицы весьма сомнительного поведения и такие же актеры. Моему брату попался немецкий иллюстрированный журнал, в котором все это подробно описано. Ты не смотри на меня совой, я ничем плохим прельщать тебя не стану! Только о том, что ты увидишь и услышишь, никому ни слова. И в школе — тоже!

Они зашли в рабочий домишко на набережной Даугавы. Тут пахло щами и сушившейся обувью. Забитые всякой рухлядью сени, в комнате — печь с плитой, стол, подоконники уставлены цветочными горшками, широкая кровать в углу, сундук, скамейка вдоль стен напомнили Анне о крестьянском жилье в Пушканах.

В комнате они застали двух мальцов в темно-синих блузах, не то учеников какой-то мастерской, не то железнодорожников, продавщицу гротенской книжной лавки Пранусе и полную девицу из второго класса, о которой поговаривали, что из-за больной матери она вынуждена бросить школу. Познакомив Анну со всеми, Плакхин вышел из комнаты и чуть погодя привел с собой кареглазого парня лет двадцати пяти в сером городского покроя пальто.

— Товарищ Антон нам расскажет сегодня о последних событиях у нас и за границей, — сказал Гирш.

— Я для начала предложил бы кое-что прочитать. Например, отрывок из романа Андрея Упита «Северный ветер». — Парень достал из внутреннего кармана пальто завернутую в серую бумагу книгу.

— Может быть, кто-нибудь из присутствующих уже читал «Северный ветер»? Или хотел прочесть, но ему что-то помешало… — И он почему-то повернулся к Анне. — «Северный ветер» — большое событие в латышской культурной жизни. Думающая молодежь не может пройти мимо него. Хоть автор романа и повествует о прошлом, он все же говорит о нас, о сегодняшнем дне. В Латвии опять наступила суровая духовная и политическая зима. Все светлое, все весеннее подавлено. Кое у кого сердца скованы льдом. Нужны слова художника, чтобы растопить застывшую гору. Чтобы люди поняли: солнце свободы ушло не навсегда. После Райниса Андрей Упит самый крупный латышский писатель. За революционную деятельность буржуи бросили Упита в тюрьму. Власть черного воронья жаждала крови писателя. Но реакционерам был дан мощный отпор трудовым народом, палачи испугались. Андрей Упит вышел на свободу. И принес нам из тюремной камеры созданный там роман. Убедительное доказательство непобедимости трудового народа. Степинь, — товарищ Антон подал книгу одному из мальцов в синей блузе, — прочитай, пожалуйста, отмеченные страницы!

Анна была в недоумении. Почему именно этому, у него такой тихий голос. Это было первое впечатление, пока парень читал о церкви, где пастор бичует словами крестьян за то, что они пошли заодно с социалистами. Но только пастор обратился к барону и к схваченным драгунами революционерам, как чтец преобразился. Степинь обладал завидной способностью передавать манеру говорить разных персонажей, произношением слова раскрывать человека. Прежде всего — борца. Такого, как упитовский Лиепинь, смело идущего на смерть за дело трудового народа и глубоко уверенного: свобода будет завоевана. Возглас Лиепиня перед расстрелом «Да здравствует революция и социализм!» парень произнес с такой силой, что Анна вздрогнула. Она ничего подобного еще никогда не слышала. Словно во всем описанном в книге участвовала и она сама, видела все собственными глазами. Она сейчас вдохнула холодный зимний воздух, перемешанный с пороховым дымом. Научиться бы так читать!

Из-за впечатления от пережитого она какое-то время не была способна следить за работой кружка. За тем, что рассказывала девочка из второго класса и говорил товарищ Антон. Должно быть, что-то очень важное, уж очень внимательно слушали присутствующие. Но слова Антона Анна пропустила мимо ушей.

— Ну, не жалеешь? — спросил Плакхин, когда они шли вдвоем вдоль реки к тропе, ведшей к гротенскому замку. — Как здорово он все объяснил. Про того же Ллойд Джорджа. Как тонко, а?

— Мне больше всего понравился «Северный ветер», — задумчиво ответила Анна.

— Тонкая вещь. За сердце хватает. Значит, будешь ходить к нам?

— Буду! — радостно отозвалась она. — Если я вам, конечно, подхожу.

— Тоже мне… Подхожу? Точно паненка какая-нибудь. Не подходила бы, не позвали бы. С этим товарищ Антон не шутит.

С этого началось участие Анны Упениек в гротенском молодежном нелегальном кружке. Для нее кружок был не только общественным воспитателем, но и источником силы, помогавшим переносить нападки инспектора и Тилтини, издевки аристократов. Теперь Анна была связана с борцами и, что касается Анны, какая-то Елена Вонзович со своей блажью могла хоть лопнуть. Хотя кружок собирался раз в две недели, у него, поскольку он состоял из учащейся молодежи (оба парня в синих блузах из железнодорожного депо и Пранусе из книжной лавки тоже самостоятельно готовились к выпускным экзаменам в гимназии), было меньше возможностей и заданий, чем у ячейки рабочей революционной молодежи. На собраниях читали книги, разбирали политические статьи и кое-что делали для их популяризации. Иной раз — такое Анне выпало лишь накануне ярмарки — гимназисты помогали доставлять в определенное место приезжим из деревни «гостинцы от тетушки Мадали». Иной корзинку, иной узелок, а иной — календарь. В кружке вместе читали нелегальные газеты и листовки, потом пересказывали это верным людям из школьников и служащих гимназии.

— Пересказывайте собственными словами, не называя источников! — наставлял руководитель кружка.

Анна таких совершенно верных людей не знала. Кроме Спарок, а с ней дружил Гирш Плакхин. Вилцане казалась слишком трусливой, Геркан старалась угождать Тилтине. А с Пиланом лучше не связываться. Может быть, попробовать с белорусами! Но поди подступись к ним! Ощетинились, как ежи. Анна в «устной массовой разъяснительной работе» оставалась не у дел. Но ни товарищ Антон, ни Гирш за это ее не попрекали. Всякое бывает. К тому же их кружок, прежде всего, самообразовательный. Такие молоденькие, как она, должны сперва обрести знания. Такого оправдания Анна не понимала. Это задевало ее самолюбие. Другие могут, а ты не можешь? И она стала ломать голову над тем, как совершить нечто в самом деле значительное, революционное. Потревожить черных школьных шершней. Подвернулся бы подходящий случай…

— В городке безработные выйдут на демонстрацию, — шепнул во вторник Плакхин. — Работающие поддержат безработных забастовкой. Напечатаны воззвания. Я принес нашим, чтобы прочитали. На тебе, только поосторожней! — И он сунул Анне в руки обернутую коричневой бумагой книгу «Основные понятия о государстве и праве». Когда она, выбежав во двор, в тайнике за поленницами дров открыла ее, то нашла между страницами три воззвания под заголовком «Работы, хлеба, свободы!»

— Так вот оно что… — она поняла, что настал ее черед. Взяла один из листков, сложила и спрятала за вырез блузки.

Прикрепить листовку к входным дверям, как она задумала, не удалось. На дворе вертелись директор и Тилтиня, они помогали новой учительнице доставить со станции вещи. Вонзович занималась уборкой коридора и никак не могла закончить. Затем начали подходить незнакомые господа. И она решила подкинуть листовку в кабинет естествознания. Он теперь пустовал, но завтра на первом же уроке…

Воззвание обнаружила Вонзович. Листок попал к инспектору, и вечером начался повальный обыск. У Геркан под тюфяком нашли книгу Войнич «Овод» на русском языке. Девушка призналась, что книгу дал ей Плакхин. И когда утром Гирша у входа обыскали, то из его портфеля извлекли запрещенный в школе сатирический календарь «Голоса культуры».

— Все ясно… — Инспектор отнес крамольную книгу в директорский кабинет.

Слова Биркхана стали известны в классах. Вскоре разразился скандал.

4

Скандал начался на второй перемене. Еще после первого урока стало заметно, что аристократы что-то затевают. Выйдя в коридор, они, как обычно, построились гуськом — один за другим, с интервалом в два шага, но, маршируя, они на этот раз не соблюдали, как всегда, строгий военный порядок. То и дело кто-нибудь нарушал строй, забегал вперед, чтобы пошептаться с вожаком, молодым Буйвидом, и с аристократками девушками, а Вонзович металась во все стороны, как белка в орешнике. На второй перемене вся знать в коридоре сбилась в кучу; о чем-то пошушукались, построились и замаршировали, заорав во все горло на известный мотив националистическую песенку собственного сочинения:

Переправь меня через Зилупе…

Пели бравурно, чеканя шаг, не обращая никакого внимания на то, что просто орали. Подумаешь — сейчас не до мелодии, не до стройности голосов! Они делают патриотическое дело, объявляют войну голодранцам, которые шатаются повсюду, пугая людей и проповедуя коммунизм. Аристократы выступают против тех, кто разбрасывает в школе листовки, читает подлые книжки. Но их националистический галдеж остальных в восторг не привел. За горлопанами никто не побежал, не рукоплескал им, как они ожидали. Даже патриотически настроенные учителя не нашли нужным выйти из учительской. И от повторения самодеятельной песни аристократы отказались.

Они гурьбой высыпали на лестничную площадку, сгрудились вокруг вожака, соображая, как выбраться из создавшегося положения. Не махнуть же на все рукой. Зубоскалы да лапотники этого только и ждут.

Из директорского кабинета вышел Гирш Плакхин. Явно расстроенный неприятным разговором с обычно дружески расположенным к докторскому сыну начальником гимназии. Гирш казался аристократам слишком сломленным, чтобы оказать сопротивление. Его, как говорится, схватили с поличным. Поэтому не успел он дойти до лестницы, как Адалберт Зустрынь, выставив ногу, преградил ему путь:

— Граница, приятель, закрыта!

Грустные глаза Гирша мгновенно вспыхнули.

— Отойди!

— Что? Еще угрожать будешь? Ты…

Зустрынь полетел кувырком, словно его скинули с телеги. Руки у Плакхина оказались крепкие. Зустрынь взвыл. И едва Гирш ступил к лестнице, как аристократы всей гурьбой накинулись на него. Его дергали, толкали, били. Маленький Гирш словно попал в решето молотилки. Чья-то мясистая рука ударила его по лицу, Гирш стукнулся о лестничные перила, из носа и рта хлынула кровь.

— Боже, — раздался в коридоре испуганный девичий возглас.

Его подхватили другие, потом еще. Пока Гирш поднимался на ноги, драчуны успели исчезнуть. Ему помогли, повели, поддерживая и вытирая кровь, ребята его же и второго класса, впереди вертелась, как шпулька, Аполлония Вилцане и визгливым голосом рассказывала всем о жестокости аристократов. Выбежали учителя, и Гирша увели прямо в канцелярию.

— Ну теперь им зададут… — сказала на уроке Анна на ухо Вилцане. — Ну теперь им зададут…

— Должны бы… — согласилась она и снова посмотрела в сторону окна. — Негодяи! Сидят себе и в ус не дуют.

Плакхин пришел в класс лишь на следующий урок вместе с учительницей Лиепиней. Бледный, с распухшими губами, но держал себя с достоинством. Анна, Спарок и остальные неаристократы обычными школьными средствами связи пытались выяснить, что именно случилось, что говорили инспектор и другие, но в присутствии Лиепини из этого ничего не вышло.

Когда раздался звонок, классная наставница приказала всем немедленно идти в зал на общий воспитательный час. Книги, тетради и остальное оставить на партах.

— Опять обыск? — словно про себя сказала Спарок и собралась пойти вместе с Плакхиным. Неужели Лиепиня не отвяжется от него.

В зале учителя рассадили учеников группами. Первоклассников впереди. Классные наставники разместились по обе стороны ученических рядов. Плакхина Лиепиня усадила на первую, учительскую, скамью.

Директор торопливо вошел и сразу заговорил.

— Я созвал вас в связи с чрезвычайным происшествием. Наша школа опозорена. В Гротенах занялись враждебной национальной школе политикой. Вопреки основным устоям нашего свободного государства, при которых школьная молодежь должна быть ограждена от вредного политического влияния, у нас имело место преступное подстрекательство к классовой вражде. Именно в то время, как здоровая часть молодежи свободной Латвии заверяет в своих письмах министра образования господина Дауге, что будет отстаивать национальное возрождение и стремиться к большой жизненной правде. — Приеде сделал короткую паузу, лицо его помрачнело, как у человека, которому только что сообщили о смерти близкого. — Подумать страшно! Ученики читают запрещенные книги, распространяют их. В кабинетах разбросаны антигосударственные листовки, в коридорах дерутся. Откровеннейшая политика, грязь, которую порядочные люди обходят за несколько кварталов. Национальное государство может процветать только тогда, когда молодежь выше политики. Еще раз подчеркиваю: наша матушка-Латвия, наша мать и заступница погибнет, если школьная молодежь увлечется уличной политикой.

«Уличную политику» и «воспитание душ» директор просклонял несколько раз. Казалось, он очутился в плену у этих, ничем не связанных между собой по смыслу, слов: «улица» и «душа», и, куда бы он ни стремился, они тянули его назад. Уже в который раз господин Приеде повторял эти слова, меняя лишь их порядок. Даже такая внимательная слушательница, как Анна Упениек, присутствовавшая на таком разносе впервые, из всего нагромождения слов уловила лишь, что латышская молодежь, которая, подобно цветам, тянется к солнцу и жаждет хороших наставлений, должна помнить, что политика может привести к коммунизму, являющемуся причиной всех волнений и бед.

— Слыхала? — ткнула Аполлония Вилцане Анну в бок.

— Дура! — прошептала сквозь зубы Анна и отодвинулась. Бог кое-кого в самом деле умом обделил… Как ни верти, а — не хватает.

Тем временем господин Приеде перестал, наконец, жонглировать словами «улица», «коммунизм», «душа» и заговорил конкретнее:

— Плакхину снижается балл за поведение, затеявшим драку в коридоре выражается публичное порицание, все ученики строго предостерегаются. И, чтобы впредь ничего подобного не повторилось, вводится строгий надзор за внеклассной жизнью и поведением воспитанников вне школы.

Раскрыв поданную секретарем педагогического совета Траубергом протокольную книгу, он, четко разделяя слова, прочел:

— «Ученикам, живущим в общежитиях, после классных занятий без ведома заведующей интернатом выходить за пределы школьного двора запрещается. Для отлучки в город следует испрашивать специальное разрешение. Для тех, кто проживает в городе у родителей или, с ведома школы, на квартирах безупречных в нравственном отношении людей, помимо домашнего надзора, вводится особое инспекторское обследование. Ученики, уличенные в хранении недозволенных книг и в других крамольных поступках, из школы будут исключены». — Тут господин Приеде закрыл протокольную книгу, отложил ее и совсем другим тоном, в котором уже сквозило некое отеческое добродушие, продолжал: — Однако школа не намерена только карать. Школа, когда надо, покарает, когда надо, приласкает. Чтобы у воспитанников был стимул для добропорядочного поведения, мы решили приготовить к Рождеству публичное театральное представление для всего города, всего уезда. Актерами будете вы сами. Поставим значительную, воспитательную пьесу. Завтра наша учительница латышского языка и литературы госпожа Несауле ознакомит вас с принципами драматургии и сценическими приемами. Затем, после занятий, тут же распределим роли.

5

Иной раз достаточно пустяковой детали, чтобы произошел переворот в настроении людей. Стоило директору на общем воспитательном часе объявить о рождественском спектакле и о распределении ролей, как возмущение драчунами сразу было предано забвению, точно оторвавшийся от лодки якорь.

Что верно, то верно: аристократы — забияки и хулиганы, которым следовало бы так всыпать, чтобы живого места на них не осталось. Что верно, то верно: стоило бы их проучить — не разговаривать с ними, не здороваться. Но теперь важнее подумать о театре. Девочки, милые, мы будем играть на сцене, перед зрителями! И какими зрителями! Не перед своими товарищами, знакомыми, родителями, а перед большой публикой! Будут гости из Даугавпилса и даже из Риги. Пьесу, которую покажут на Рождество в гротенской гимназии, никто еще нигде не видел. И не только пустозвонка Вонзович, но и пани Селицкая слышала это. А Селицкой можно поверить, пани не соврет. Пьесу, трудясь в поте лица, сочиняют учительницы Лиепиня и Несауле. Директор велел снабдить их целой кипой книг на разных языках. Их из Даугавпилса привезла его супруга. И несколько пакетов пришло также из Риги, срочной почтой. Книги с картинками и без них. В канцелярии говорят, что новая пьеса будет настоящим боевиком. Последовав директорским указаниям и прочитав предложенные ей книги, госпожа Несауле за одну ночь написала такой душераздирающий монолог древнегреческого жреца, что, когда она читала его, слушатели от изумления лишились дара речи. И песни плакальщиц, скитающихся по подземелью падших душ, тоже великолепны. Все ждут, что сочинит Лиепиня о грехопадении Персефоны (на любовных сочинениях набила себе руку), уже сейчас можно сказать: сочиненное ею — нечто небывалое. И ничего удивительного: Несауле лично знакома с писателями Зелтматисом, Саулиетисом, Акуратером, да еще с Янисом Яунсудрабинем. У нее есть даже книга Яунсудрабиня «Цветы ветра» с дарственной надписью автора: глубокоуважаемой такой-то и такой-то. Только плохо, что госпожа Несауле не будет режиссировать пьесой. То ли сама не захотела, то ли директор был против, ведь как-никак мистерия — это его затея. Но это существенного значения, конечно, не имеет. Несауле руку к спектаклю приложила, а режиссерами пускай будут директор и Тилтиня. Розга, правда, больше занимается художественной частью, потому что художница Лиепа вроде бы наговорила директору какие-то непристойности.

В общежитии Анна Упениек перед сном пыталась вернуть восхищенных девиц на землю.

— А как же, девочки, быть с Плакхиным? Негодников надо бы проучить. Мы ведь в классе говорили…

— Говорили-то говорили… — отзывчивая обычно, Аполлония Вилцане просеменила босиком в другой конец комнаты.

Там, за печкой, на высоких нарах Марии Геркане расселось с полдюжины девчат, беленькие, как беляки зимой. И Геркане рассказывала, что она читала про актеров, про знаменитую киноактрису Лию Мару, которая по национальности латышка. В «Последних новостях» или еще где-то было все подробно расписано. Лиа Мара в детстве пасла гусей, еще маленькой девочкой приручила сороку Гриету, которая воровала блестящие предметы. На актрису Лиа нигде не училась, но на первом же представлении в каком-то доме или в школе вызвала всеобщее восхищение и сразу оказалась у огней рампы. И для нее тут же открылись все дороги: в Риге, Ревеле, в Берлине на киностудии «Уфа», где работает латышский режиссер Янис Гутер. Лиа Мара теперь знаменита на весь мир, снимается в Америке, в Голливуде. Вообще латыши талантливый народ, один иностранец где-то прямо так и сказал. Известно, балтийцы нас, латгальцев, полноценными не считают, но из-за этого носа вешать не надо. Латгальцу дай только развернуться, так перед ним из уважения шапку ломать будут. Она и сама, если бы в «Похищении Персефоны» оказалась роль мстительницы, сыграла бы ее как положено. Все балтийцы лопнули бы от зависти.

«Ну, что же это такое, как они так могут?» — Анна ощутила во рту неприятный привкус. Она хотела побеседовать с девчатами о возвышенных жизненных целях, о служении свободе. Сами, ведь видят, какая у них сегодня жизнь. Поэтому надо пообещать друг другу держаться, как Овод, как крестьяне в «Северном ветре». А сейчас что?

Утром она все это выложила Плакхину. Еще до второго урока. Как только Гирш, весь красный после допроса, учиненного господином Траубергом, уселся за парту, а девушки и парни со стороны окна в коридоре восхищались изысканными чулками пани Селицкой — это и учительницам бросится в глаза, чулки у пани Селицкой, честное слово, пошикарней, чем у мисс Креслыни.

— Нечего над этим голову ломать, — Плакхин мягко пожал девушке руку. — Ради меня не надо. И я тут не без вины. Не́чего лишнее в портфель совать. Подумать надо было, не оставила ли ты где-нибудь листовку. Не упрекаю тебя. Надо самому осмотрительнее быть. Я ведь еврей. А в Латвии еврей считается человеком лишь на три четверти.

Перед большой переменой классная наставница Лиепиня объявила, что сегодня в пять часов школьным звонком оповестят о начале театральной репетиции, на которую должны явиться все учащиеся.

— Господин директор отберет исполнителей ролей и участников массовых сцен. Господин директор подготовил новый вариант постановки «Даугавы» Райниса — «Патриотическую Даугаву». Режиссировать пьесу будет сам господин директор.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Гротенская трактирщица Элли Зустрыня решила перестроить свой кабак в модное увеселительное заведение. Наняла лучших резекненских ремесленников, братьев Евлампиевых, — не шуточное это дело, провинциальный кабак переоборудовать в первоклассный ресторан с вестибюлем, общим залом, отдельными кабинетами и нишами. Как дань времени, шикарный вестибюль должны были украшать портреты народных героев Иманты, Виестура и первых латгальских деятелей-националистов, остальные помещения — полуобнаженные прелестницы и озорные амурчики, а зал питейного заведения — возбуждающие аппетит картины. Проработав с месяц, Евлампиевы заявили, что одним им такую задачу к намеченному сроку не осилить, и потребовали от хозяйки нанять троих помощников да еще краснодеревщика. Следует заметить, что краснодеревщика Евлампиевы подыскали сами, хозяйке оставалось лишь договориться с ним и по субботам выплачивать ему заработанное. Поначалу ремесленники работали сдельно, но, когда дело дошло до богатых украшений, Зустрыня, опасаясь спешки, договорилась о почасовой оплате. Но именно из-за почасовых расчетов и возникали недоразумения и стычки. Оказалось, что оплату сверхурочных часов каждая сторона рассчитывает по-своему. Подсобные рабочие, неуклюжие латгальские мужики, правда, не роптали. Вкалывали по десять часов и обычно не возражали, если хозяйка за сверхурочные обещала полностью рассчитаться в следующую субботу. Но ремесленники-мастера скандалили. И прежде всего — молодой краснодеревщик. Пускай платит как положено по закону, а не потом. Он, Язеп Дзенис, законы знает. Остальные ремесленники его поддержали. Не наметила бы хозяйка кабак открыть еще в старом году, так прогнала бы этого худощавого строптивого парня. Уж больно он воображает и настырен. «Ах вы так считаете? Знаете, меня мало трогает, что вы считаете. Мне подавай что положено». После первой стычки с Дзенисом хозяйка, разозлившись, тут же побежала к начальнику полиции Скаре и к господину Бергталу узнать, не из «тех» ли Дзенис. Однако, кроме острого языка и активности в профессиональном союзе, ничего компрометирующего оба господина за ним не знали. Работает вместе с братьями Евлампиевыми с двадцатого года, имеет хорошие отзывы с прежних мест работы. Скара знал, что коммунисты в работе усерднее других, и за более радивыми агенты следили, но за ним ничего такого полицейские молодчики не примечали. Непричастность Дзениса к «таким делам» подтверждалась и тем, что резчик по дереву по воскресеньям иной раз появлялся то около одной, то около другой церкви и что у него на квартире было много совершенно готовых и незаконченных изображений святых. А агенты Москвы церкви и святых обходят за версту. От такой справки госпоже Зустрыне, конечно, легче не стало. Благонадежный, правда, но до того наглый, что ему надо бы на дверь показать. Госпожа Зустрыня так и поступила бы, но прижимала нужда. Дзенис работал в артели Евлампиевых и был единственным резчиком по дереву, а «Ливония» должна была открыть свои двери в обещанное время. Открытие заведения было связано с чем-то куда более важным, по-государственному более значимым, чем желание или нежелание Зустрыни. Банк отпустил кредит на постройку предприятия лишь после особого разговора с уполномоченным по делам Латгале господином Берзинем. За этим разговором последовали еще другие, с лицами не менее высокопоставленными. Один из них… Нет, его она даже не смеет назвать, настолько высокое занимает он положение.

Для хозяйки законная оплата сверхурочных была хуже злого нарыва. И всякий раз, когда хозяйка бывшего гротенского трактира «Белый козел» появлялась в своем новом заведении, у нее от волнения начинало колоть в сердце. Приходилось прибегать к пузырьку с нашатырем и прописанным врачом зеленым пилюлям. После объяснения с ремесленниками хозяйку долго мучили головные боли. А это в свою очередь скверно отражалось на ее делах. Общеизвестно, что господа холодны к дамам, жалующимся на недомогание, на плохое самочувствие.

Был понедельник. До следующего платежа оставались пять спокойных дней, в прошлую субботу она оплаты сверхурочных избежала и имела основание надеяться, что встреча с ремесленниками ее не расстроит. Хозяйка в неплохом расположении духа прошла через вестибюль, поднялась по лестнице, достаточно широкой, чтобы по ней могли пройти рядом четыре такие Зустрыни, и застыла, словно ее хватил удар. А Дзенис где?

Дзенис сегодня должен был работать в конце лестницы над постаментами для приобретенных в Даугавпилсе бронзовых фонарей. Постаменты оказались в том же состоянии, что в субботу. Сдерживая гнев, хозяйка направилась в зал. Там, правда, еще щекотала ноздри пыль от свежей побелки известкой, а на полу под ногами шуршала ломкая древесная стружка, но никого из ремесленников не было видно.

«Безобразие! Пьют, наверно. Черный понедельник у них. Ясно, этот нахал Дзенис у них заводилой…» Она в ярости кинулась на кухню, оттуда — в кладовую, в которой мерцал тусклый свет керосинового фонаря. Да, они были там, но отнюдь не пьяные. Не сказать, чтобы Евлампиевы и Дзенис пили. Ремесленники сидели развалившись на груде досок и чего-то ждали. На усеянный стружками пол брошены рыжие мешки, инструменты и измазанная известкой одежда.

— Вы, хозяюшка, за сверхурочные еще не все уплатили, — начал старший из Евлампиевых, поглаживая бороду, когда она выплеснула накопившееся бешенство. — Не уплатили. Когда нанимали, обещали платить по закону, а что получается?

— А я на полштофа не давала вам? На той неделе, когда материалы возили, вы отдельно не получали?

— Это сдельная плата, хозяйка, была за особое дело, — опять погладил бороду старший Евлампиев. — За то, что мы, пока хозяин склада не видел, лучшие материалы для вас утащили.

— Да и привезли вам, — добавил другой Евлампиев, тоже бородатый, только на вид помоложе и темней.

— Именно так, — вмешался Дзенис, по которому уже давно соскучился волчий паспорт. — Полштофа вы дали рабочим за особые услуги, за обставленное законом воровство, как сказал уже Егор Евлампиев. Мы все слышали, как вы с приказчиками договаривались. Сверхурочных это не касается. Потому платите по закону. Добавочно двадцать пять процентов за первые два часа и пятьдесят за остальные два.

— Значит, двадцать пять за первые два, а за остальные два — пятьдесят уже? — насмешливо переспросила госпожа Зустрыня. — И вы надеетесь, что вам заплатят?

— Двадцать пять за первые два, за остальные два уже пятьдесят. То есть — вдвое. Это по закону о рабочем времени. Вы, уважаемая, сами не раз напоминали нам, что государственные законы надо соблюдать.

— Дзенис! — терпению Зустрыни пришел конец. — Не пытайтесь у меня бунтовать!

— Разве это бунт, когда рабочий человек требует, чтобы соблюдали закон? — Дзенис состроил удивленное лицо. — Требует, чтобы хозяйка, как все смертные, закон уважала.

— Дзенис! — наконец хозяйка решилась сказать то, что ей уже так давно хотелось. — Мне умники и подстрекатели не нужны. Можете идти на все четыре стороны.

— И пойду, — приосанился краснодеревщик. — Мы с вами не венчались. — Поглубже нахлобучив солдатскую фуражку, он наклонился за вещевым мешком. — А за сверхурочные, хозяюшка, вы мне все равно уплатите. Иначе вам тут никакой «Ливонии» не видать.

— Не мелите чепуху! — бросила хозяйка, но тут же осеклась.

Вместе с Дзенисом поднялся и старший Евлампиев и тоже взялся за мешок.

— Ну пошли… — кивнул старик своим.

— Пошли, — отозвались они. Встали и, широко, как лесорубы, расставив ноги, волосатыми, загрубевшими от известки и краски руками подхватили свои котомки.

— Что же это вы? — испугалась госпожа Зустрыня.

— Уходим, артель уходит!

— Почему уходит?

— Раз хозяйка не платит, рабочий уходит.

— Разговор был лишь о Дзенисе. А не о вас, вы должны остаться! С вами я из-за платы спорить не стану. Мы сейчас с вами договоримся.

— Уже достаточно договаривались. — И самый младший из Евлампиевых так размашисто кинул на плечо мешок, что хозяйку ресторана прямо ветром обдало. Берегись, как бы не стукнуло!

— Вместе нанимались, вместе работали. Не подходит вам один, не подходят и остальные.

— Но к Рождеству ресторан должен быть готов! — уже с отчаянием в голосе воскликнула госпожа Зустрыня. — Времени осталось в обрез.

— Об этом раньше думать надо было, — уже от дверей отозвался старший Евлампиев. — О работе люди обычно без ругани толкуют. Мы честные ремесленники, сколько лет на графа Борха работали, к нашей артели никто так не относился.

Первым вышел Дзенис, за ним старик, а уже за обоими потопали остальные. По уверенному шагу, с каким они ступали через недостроенное помещение со стойкой, было видно, что они твердо решили не возвращаться. А для госпожи Зустрыни это как нож в спину. Господи милосердный, где ей сразу других ремесленников найти? Среди местных нет. И в Даугавпилсе — тоже. Она убедилась в этом, когда началась эта грызня из-за сверхурочных. Из Риги выписать? Пока найдешь, привезешь, укажешь, что делать, черт знает сколько времени и денег на ветер уйдет. А тут еще кое-кого благодарить придется. Пусть и в суде свои сидят, без расходов все равно не обойтись. Судьям на один ужин сколько уйдет. А господин Скара и остальные каждый божий день пристают. Поторапливайтесь, мол, поторапливайтесь! Постарайтесь ресторан до Нового года открыть! Знаете же, для какой цели ваше заведение предназначено!

Господи, в какое сумасшедшее время мы живем! Работника, и того по-человечески не прогнать, если напакостит.

Нет, сейчас она отпустить их не может! Пускай им достанутся ее кровные денежки! И хозяйка по лестнице кинулась догонять забастовщиков.

— Эй, люди! Господин Дзенис! — Она преднамеренно назвала его господином. — Постойте, вы меня не так поняли…

— Как же не так, коли хозяйка заместо того, чтоб уплатить что положено, на дверь указывает, — ответил на ходу Дзенис. Но четверо бородачей все же приостановились.

— Сказала же, получилось недоразумение. Я платить не отказываюсь. Ступайте наверх и работайте! Сейчас добуду денег. Думаете, если работодатель, так легко обернется.

— Ну это уже другой разговор.

Дзенис опустил мешок на пол.

— Только, хозяюшка, без уверток. Люди Евлампиевой артели не пустомели какие.

— Да что вы, господин Дзенис, что вы? — уже и обиделась как будто Зустрыня. — Да разве между латышами такое возможно! — Сказать еще что-нибудь она уже была не в силах, у нее перехватило горло.

Чуть погодя деньги за сверхурочные были уже в рабочих руках. На этот раз квитанции были написаны простым карандашом на вырванных в спешке из тетради листках, и люди заворчали, но хозяйка вывернулась. Она торопилась, мол. Думаете, забастовка это пустяк. В следующую выплату она все исправит. Дзенис, правда, еще что-то возразил, но старый Евлампиев махнул рукой, и конфликт был улажен. Не успела хозяйка напудрить нос, как в «Ливонии» опять заходили пилы, рубанки и стамески, точно дятел в бору, застучал деревянный столярный молоток.

Когда хозяйка ушла, старший Евлампиев обратился к Дзенису:

— Язеп Петрович, друг! Признаюсь, не поверил я давеча, что из этого что-нибудь выйдет. Думал, полицию позовет. В Гротенах безработных хоть отбавляй… А мы сделали уже более половины…

— Именно потому, что сделали более половины. Хозяйке надо спешить, ей каждый час дорог. Таких других ремесленников, как вы, в Гротенах не сыскать. Это раз. Потом местные безработные недавно господам кулаком погрозили, они уже не просят, а требуют. После демонстрации городские заправилы впервые выдали безработным пособие. Это два. Господа обеспокоены. Даже газета латгальских церковников настаивает, чтоб о чернорабочих позаботились.

— Это верно, — согласился старший Евлампиев. — Только уж больно опасно было все то, что мы затеяли. Как-никак чрезвычайное положение. Долго ли и тебя самого…

— Разве вы уступили бы? Вы, русские рабочие?

— Не уступили бы. Мы за своих хоть в огонь. А все же тебе, Езуп Петрович, поосторожней надо быть. На тебя кое-кто зубы точит. В воскресенье в чайной Францевича какой-то дядька с одним, в форме, твое имя поминали. Твое и учителя Салениека. Знаешь такого?

— Салениек помогает мне рисовать, — ответил Дзенис, не показав, насколько заинтересовался услышанным. — То, что эти, в формах, болтают, не всегда всерьез принимать надо. Сейчас вы сами видели, как получается. Рабочие много чего добиться могут, только они должны держаться заодно. Мы об этом с вами уже не раз говорили. Помните, как мы с вами спорили, пока вы в профсоюз не вступили! Рабочий люд должен действовать организованно!

Кончив работу, Дзенис в продуктовой лавке Шмульяна купил табака и фунт селедки. Оттуда не спеша дошел до лавочки Копелевича, по ту сторону мельничной речки, где взял соли и кусок верхнекурземского копченого шпика. Хлеб ему у Копелевича не понравился, и он отправился за ним в другое место. Дзенис вежливо простился с лавочником, повеличав его господином Копелевичем, и через мост отправился за речку, затем дошел переулками до пекарни, что недалеко от церкви.

— Ивгулис в шесть ушел, — отвешивая Дзенису хлеб, едва слышно сказала продавщица, девушка лет двадцати, с полным, но грустным лицом. — Дома, наверно… А как ваша невеста?

— В порядке… — С крыльца лавки донесся стук шагов покупателя. Дзенис быстро сказал девушке: — Завтра тут же, по дороге на работу!

2

В конце года отношения между членами гротенского общего профсоюза, между левыми рабочими и социал-демократами, обострились. На построенных до революции 1905 года на речке, неподалеку от железнодорожной станции, кожевенном, стекольном, целлюлозном заводах, а также на мелких предприятиях еще до первой мировой войны люди работали разные — и смирные, и мятежные. Местный католический декан не раз проклинал непокорных с амвона. Чересчур много развелось супостатов и богохульников: не уважают господ фабрикантов, первого мая вывешивают красные флаги и разбрасывают листовки, а что еще страшнее — срывают царского орла. Во время войны в Восточной Пруссии, Галиции и на Тирельском болоте этим супостатам, благодарение господу, пустили как следует кровь, немало крови пустили им и в январе двадцатого года, со вступлением в гротенские границы белополяков, отрядов ландесвера полковника Таубе и войск полковника Балодиса. Уже можно было полагать, что в белой Латвии эти ужасы больше не повторятся.

Столь опасные когда-то социал-демократы теперь рьяно защищали национальное государство. Но оказалось, что мятежный дух, или, как говорят теперь, большевизм, в Гротенах искоренен не был. Коммунисты-подпольщики пользуются доверием рабочих. После демонстрации безработных, которой руководило попавшее под влияние левых правление профсоюза, вспыхнула стычка между революционными и социал-демократическими членами профсоюза. И потому-то начальник гротенских социал-демократов Дабар сунул кое-кому из ребят в руку по рублю и велел обежать всех, у кого в кармане профсоюзный билет, с призывом подписаться под предложением созвать членов профсоюза. Чтобы решить вопрос о хозяйственно-правовом положении рабочих. Необходимое по уставу количество подписей членов профсоюза Дабар собрал, и правление созвало внеочередное собрание.

В воскресенье в два часа дня дом профсоюза, сарай бывшей городской почтовой станции, был битком набит. Люди в шапках и без метались от стены к стене, гомон сотен голосов предвещал неизбежное столкновение сил.

Главное, помериться силами собрались из-за вопроса безработных. Дабар не переставал твердить: «Безработных скоро не будет. Безработица явление временное». Но сейчас на кожевенном заводе закрыли мастерскую хромового дубления. На парупском кирпичном заводе увольняют рабочих, владелец лесопилки Клейн грозится повесить на ворота замок. Товарищ, господин Дабар, что вы думаете обещать сегодня? Опять за старое возьметесь? Не пройдет! Не в одних Гротенах, по всей Латвии положение рабочих невыносимо. В Латвии оно теперь вдвое хуже, чем в тринадцатом году, под властью царя, баронов и панов. Но рабочим надоело голодать, они требуют, чтобы их организации боролись. Ах вы говорите, что, кроме демонстраций и забастовок, есть и другие способы улучшить положение трудового люда? Хотелось бы знать какие! Вы охотно объясните? Будьте так любезны!

И на ораторский столик был брошен главный козырь социал-демократов. Земля, ремесленнические наделы, которые правительство, по требованию социал-демократов, выделит городским жителям, улучшит положение каждого лишившегося работы. В Латгале у бедняков всегда была тяга к земле. Так теперь они ее получат.

— Поэтому гротенские рабочие немедленно должны запросить ее, — приосанился Дабар, насколько это позволяла его коренастая, мужицкая фигура. — Еще ни одна власть не заботилась о безземельных. Когда свергли царя, землю тоже не поделили. А сейчас свой клочок земли смогут получить те, для кого главное занятие не сельское хозяйство. Под городом — пурвиету или гектар, в местечках и на селе — до двух пурвиет или гектаров. На землице домик поставить можно, разбить огородец. Каждому трудовому человеку так обеспечат будущее. Жизнь станет гораздо легче. Надо пойти по разумному пути хозяйственного оздоровления, и путь этот должен указать профсоюз.

О благожелательной поддержке слов оратора свидетельствовало оживление в зале.

— Видал! В самом деле! Каждому безработному ремесленнический надел.

— А где уважаемый оратор и толкователь закона думает взять столько земельных участков? — спросил Дзенис, поднявшись на возвышение для оратора.

— Вот так штука! — засмеялся Дабар. — Из государственного фонда, конечно.

— А что у вас там, в этом фонде есть? Не скажете?

— В государственном фонде земли хватает. Имения, земли церковников.

— Значит, и церковников? — И Дзенис поспешил высказаться. — Верно, самые большие земли у церковных курий, но, — оратор на миг замолчал и развел руками, — святые отцы полагают, что трехсот восьмидесяти десятин, что оставлены при церкви, еще слишком мало. Это, во-первых. Во-вторых, мы знаем, что отнимать у церкви землю никто не собирается. Этого буржуазное правительство не сделает. Иначе зачем бы оно с римским папой договор заключило? Еще остаются центры имений. А их выделят защитникам теперешней Латвии, которые сражались вместе с немецким ландесвером. Кто в центры имений рабочих пустит? Мироеды всегда с оружием в руках защищали привилегии помещиков. Частнособственнические права «свободной Латвии» для них так же святы, как святы и дороги для них права на собственный кошелек в кармане. Теперь буржуазия, правда, и с голытьбой дружить вынуждена. Слишком свежи в памяти события недавней революции. Ничего не поделаешь, в такое живем время. Но делать что-то надо. И потому нет ничего выгоднее разговоров о дележе земли, ведь это заботит многих. Поэтому предыдущий оратор, Дабар, и сказал, будто основательно подсчитал, «статистически» вычислил, сколько земли достанется каждому безземельному. Говорит, много получится. Эти подсчеты, товарищи, — Дзенис помолчал немного, пока не прекратились реплики сторонников Дабара, — эти подсчеты, товарищи, напоминают сказочку про мужика, который увидел спящего зайца. Он тут же принялся соображать, что будет, если он зайца убьет и продаст. Получит деньги. За деньги купит свинью. Свинья принесет дюжину поросят. Каждый поросенок принесет тоже по дюжине. Мужик продаст поросят, купит дом, богатую жену возьмет. Жена родит двух сыновей. Ну а если сыновья, как на беду, окажутся большими сорванцами? И он тут же вслух принялся ругать будущих сыновей. Заяц от ругани проснулся и был таков… И ни зайца, ни поросят, ни добра.

Дзенис всех развеселил. Раздались аплодисменты, одобрительные возгласы.

— Так же и с землей получится, что господин Дабар обещает, — продолжал Дзенис, не обращая внимания на выкрики социал-демократов. — Сейчас он делит ее, отпускает ссуды и невесть что еще сулит. Одного лишь не хватает: самой земли, ну и терпения безработных. Ждать можно, когда брюхо набито, а безработный без хлеба сидит.

— Вранье это, демагогия! — закричал Дабар, поддержанный своими. — Землю получить можно хоть сейчас. Берите и, если хотите, двухэтажные дома ставьте.

— А как с деньгами на выкуп земли, с лесом и другими материалами на постройку дома? — крикнул с места железнодорожник Шпиллер.

— Бревна на постройку дома каждый может купить на общих началах, со скидкой. А деньги? Деньги, как известно, дает банк.

— Ого, ну и голова! Банк даст? Нам?

Дзенис опять взял слово:

— Как товарищи думают, отвалят буржуи безработным, поденщикам и вообще таким, как мы, тысячи из банка? Или все-таки поделят эти деньги между собой? Может быть, у предпринимателей совесть проснулась, захотели, чтобы впредь больше никто с голоду не умирал, чтобы никого нельзя было использовать за жалкие гроши, ради наживы?

— Не дадут, не дадут! — Зал профсоюза, бывший сарай царской почтовой станции, прямо гудел. — Знаем мы их, видели мы их!

Дабар попытался спасти положение, втолковать, что все будет иначе. Социал-демократическая партия разработала законопроект о ссудах ремесленническим хозяйствам, но конек «собственной земли», на которого так крупно поставили Дабар и его единомышленники, споткнулся еще на старте.

Слова попросил железнодорожник Шпиллер. Было самое время ударить по социал-предателям. Ударить так, чтобы у них пропала охота подавать голос среди рабочих.

— Чего на этом собрании хотят добиться Дабар и кое-кто из несознательных, из подпевал его? Отвлечь гротенских рабочих от единственно верного пути — от борьбы! Заставить рабочих просить наших врагов, наших кровососов, эксплуататоров! Значит, страдать нам по-прежнему, как страдали до сих пор? Нет, шабры! Хватит нам умолять и охать, подавай нам то, что мы своим потом, своей кровью заработали: хлеба, человеческих условий жизни. И мы добьемся ее, если будем едины, если все как один будем бороться против буржуйской власти. Понадобится, снова выйдем на улицу, будем бастовать, защищаться.

— Правильно, правильно! — Собрание шумело, как Даугава в половодье. Это уже не были отдельные выкрики соблазненных клочком земли людей, а выражение воли, требование — долой соглашателей! На борьбу! За хлеб и работу!

— Рабочие, товарищи рабочие! — вынужденный замолчать, Дабар не вытерпел. — Левые провоцируют вас! Завлекают в беду! — Ухватился он за соломинку. Вскочил на скамейку, чтобы видеть поверх голов. Неужели уже никто его больше не слушает?

Однако, кроме нескольких десятков сторонников, примиренческому пророку никто не внимал.

— Замолчи! И слушать не хотим! — Точно камни, летели со всех сторон слова.

— Тогда я ухожу! И предлагаю сознательным рабочим последовать за мной! — Терпению Дабара пришел конец.

Собрание гудело. Стоял шум, как на ярмарке. Дабар со своими продирался к выходу, передние уступали ему дорогу, но те, что были сзади, напирали, желая разглядеть удирающих, и зажали их точно в клещи. Напрасно руководитель собрания гремел колокольчиком, призывая к спокойствию, словно колокольчик мог успокоить взволнованные умы.

Наконец неразрывной кучке голов удалось прорваться к двери; разгоряченных участников собрания обдало прохладой, и одновременно остыли и они сами.

— Подсчитаем, сколько нас осталось или, вернее, от скольких лакеев капитала мы избавились! — приложив ко рту рупором руки, кричал Шпиллер.

И люди притихли. Главное сделано. Революционные рабочие держались с честью. Надо только постараться воспользоваться успехом, чтобы укрепить организацию. И Дзенис шепнул сплавщику Гарначу, что пора обсудить дальнейшую работу профсоюза.

3

После профсоюзного собрания ко многим левым рабочим, к тем, что вели себя шумнее остальных, пристали филеры. Когда стрелочник Шпиллер на другой день вышел на работу, за ним увязался косолапый тип в полушубке, ушанке и сапогах. Когда стрелочник, спустя восемь часов, возвращался домой, тип этот появился снова и не отставал до самых дверей дома Шпиллера. На другой день косолапого сменил бездельник в черном пальто, а того еще кто-то в солдатской папахе. У Шпиллера в конспирации почти никакого опыта не было, в революционную работу он включился лишь недавно, однако он догадывался, что за ним следит полиция и что он так свободно разгуливать, как раньше, уже не может. Из-за шпиков пришлось пропустить в среду вечером собрание группы. Он от шпика, правда, пытался оторваться, но тот тащился за ним, точно привязанный. И взял себе еще в компанию айзсарга из лавки Экономического общества сельских хозяев. Усталый и сердитый, Шпиллер повернул обратно и поплелся домой.

Идти в профсоюз в тот вечер не имело смысла. По средам там народу появлялось мало, он не был уверен, встретит ли там вообще кого-нибудь из своих. В гротенской нелегальной организации были всего три партийные ячейки. На бывшей почтовой станции товарищи собирались раз в неделю. В остальное время с работниками профсоюза общались те, кому это было поручено.

Поэтому Шпиллер появлялся там только по пятницам вечером. Разумеется, с кем-нибудь на хвосте. Филер оставался у ворот, но прогнать его было не во власти Шпиллера. Пройдя через помещение для собраний, в котором молодежь готовилась к физкультурным выступлениям, Шпиллер вошел в канцелярию, где обычно находились делопроизводитель, руководители секций и делегаты безработных. Послушав их разговоры о последних событиях, о том, как восприняли на предприятиях выход социал-демократов из общего профсоюза, он незаметно убедился, что «остальные уже там», и, улучив подходящий момент, шмыгнул в кухоньку сторожа.

В кухоньке, наполовину заваленной плакатами, нарисованными на холсте и фанере, и реквизитом для самодеятельности, у плиты грелись Дзенис, сплавщик Гарнач, учитель Салениек и уборщица постоялого двора Ваверане. Все они раскраснелись.

«Должно быть, спорили, — решил Шпиллер. — От жара тлеющих в топке нескольких коряг щеки так не краснеют».

— Ну как? — спросил Дзенис, когда Шпиллер присел на корточки рядом с ним; огрубелой, покрытой мазутными и масляными пятнами рукой он вытащил из плиты уголек и поднес к трубке.

— Привел кого-то на хвосте. Даже двух. Тащились за мной до самых ворот.

— Ясно, — сказал Дзенис таким тоном, словно ничего другого услышать от Шпиллера и не ожидал. — Все ясно. Немедленно расстаемся, пока шпики нас не видели вместе. Товарищу Моне пока никто еще на шею не сел, но, если она задержится, у нее сразу «казенный жених» появится. Гарначу и учителю это не так важно, они уже занесены по всем правилам в шнуровые книги охранки. Но все же указывать господам пальцем тоже не надо. Особенно на учителя, который семьей обзавестись собирается. Поэтому разойдемся, товарищи! Шпиллер, задержись на минутку.

— Здесь люди бывают разные, — начал Дзенис. — Запомни: в буржуазном государстве никакое легальное общество революционную партийную организацию не заменит. Кружки должны остаться там, где они основаны. А твои концы передадим другому товарищу, такому, которого шпики еще не открыли. Ну? — Дзенис быстро повернулся к вошедшему делопроизводителю. — Те уже ушли?

— Дагис, кузнец Дагис, — развел руками делопроизводитель. — Бумагу принес.

— Какую еще бумагу?

— Такую же, как остальные. О выходе, но он, видно, не по доброй воле.

— Так мне поговорить надо с ним. Минутку, Шпиллер… я сейчас.

Минутка затянулась. Прождав с полчаса, Шпиллер зашел в канцелярию. Просто удивительно, чего это он с ним так долго толкует? Старик хочет бежать, ну и пускай топает себе на здоровье.

Дзенис и кузнец сидели на скамейке в углу между дверью и старым шкафом для почтовых посылок, в котором хранились книги профсоюзной библиотеки. Дзенис, как и прежде, без шапки. Дагис в нагольном полушубке с большим овчинным воротником. Оба, раскурив трубки, потягивали самосадный дым и неторопливо беседовали.

— …Ведь я как-никак в 1905 году в рядах революционной партии боролся как член социал-демократии, — сказал кузнец.

— Но партия, которая себя выдает за наследницу старой социал-демократии, уже не та, — ответил Дзенис, вытирая трубку о рукав рубахи. — Дорогой друг, к 1905 году в Латвии подходят по-разному. Феликс Циелен в Риге, Дабар у нас, в Гротенах, краснобай Силинь в Даугавпилсе помнят одно, а революционные рабочие — совсем другое. Для Циелена и Дабара наследие 1905 года — это борьба за белую Латвию. Их послушать, так рабочие в пятом году боролись за права буржуев эксплуатировать их, чтобы рабочие голодали, были бесправны. Ну скажи, пролетарий, сам, как тебе и другим товарищам понимать слова Циелена в «Социал-демократе», которые Дабар так охотно повторяет: «Рабочие в революционных боях 1905 года завоевали свободную Латвию»? Завоевали свободную Латвию? Буржуйское государство, которое не дает тебе работы, бросает в тюрьмы твоих товарищей. Совсем как при царе.

За такую свободную Латвию ты боролся в 1905 году? Для настоящих революционеров, пролетариев, наследие пятого года — революционная закалка, за это латышских рабочих уважают пролетарии других стран. За их боевитость, смелую борьбу с оружием в руках против царизма, помещиков, капиталистов. Разве крупным хозяевам, дравшим с батраков три шкуры, не задали в пятом году жару? Задали. И всяким там националистам-фабрикантам? Разным Велкме, Киндзулисам и черт знает кому еще.

А в чем все-таки величие пятого года? В том, что против мироедов многих национальностей восстал трудовой люд разных народов — латышского, русского, польского, еврейского. Вот тут же, в Гротенах, в овраге у железной дороги, все они как один дрались со стражниками.

А для Циелена и Дабура то была борьба за независимую Латвию, то есть за Ульманиса и ксендза Ранцана. И ты, старый рабочий, слушаешь эти сказки? Товарищ Дагис, настоящие традиции пятого года рабочему классу Латвии и в самом деле дороги, для революционных рабочих Латвии они святы. Вопреки потугам Ульманиса, Велкме, американских, английских и отставных царских генералов повернуть историю вспять. Да, в газетах пишут, что недавно социал-демократические лидеры проголосовали за выделение земли и пенсии князьям Ливенам и другим сановникам матушки-России. Это тебе известно?

— Ну конечно… — пробурчал кузнец, попыхивая трубкой. Вопрос, видать, задел его за живое.

— И ты хочешь бежать из рабочего профсоюза? — В голосе Дзениса зазвучала металлическая нотка. — Честный пролетарий! Как ты можешь бросить своих товарищей?

Разговор оборвался. Дагис глубоко затягивался табачной гарью, Дзенис молчал. Канцелярия опустела. Делопроизводитель запер шкафы и вышел в большую комнату, а Шпиллер остался там, где сидел. Его разбирало любопытство — чем кончится дуэль. Ясно, Дзенис старика почти уже одолел. Но почему он, когда уже припер Дагиса к стене, замолчал?

— Думаешь, мне легко? — Дагис вынул изо рта трубку, наклонился и, постучав ею по подошве ботинка, вытряхнул тлеющие остатки. — Думаешь, руке легко было заявление писать, легко ногам было идти сюда?

— Ну видишь. — Серьезные глаза Дзениса загорелись мальчишеским задором. — Так давай до конца… — начал он и осекся. В передней комнате пронзительно закричали ребята. Что случилось?

В канцелярию влетел делопроизводитель, захлопнул за собой дверь и резким движением накинул крючок.

— Полиция… Ребята пытаются их задержать.

Дзенису повторять не надо.

— Товарищ Дагис, сюда! — потащил он кузнеца к кухонной двери. — Побыстрей!

— Чего это? — Кузнец даже не шевельнулся. Казалось, он не человек, а осевший камень. — Мне полиции бояться нечего!

— Это может быть провокация. Посидеть захотел, что ли?

— Глупости! — заупрямился Дагис.

— Ну и оставайся, увидишь! — уступил Дзенис.

Уже было поздно. На другой половине поднялась кутерьма. Какой-то распалившийся детина ломился в двери. На пол сыпались сор, пыль, известка.

Делопроизводитель откинул крючок. И в комнату, как из развязавшегося мешка, посыпались «штатские» айзсарги, полицейские.

— Всем оставаться на местах! Не шевелиться! — прокричал плотный человек в фуражке лесничего. — И не пытайтесь сопротивляться! — Он кинулся к делопроизводителю, словно тот собирался оказать невесть какое сопротивление.

Шпиллера и Дагиса облепили айзсарги, а двое полицейских и один «штатский» набросились на полки и ящики стола.

— Где остальные? — завопил один из «штатских» и дернул делопроизводителя, вцепившись ему в грудь.

— По какому праву вы ворвались в помещение легального рабочего профсоюза? — Делопроизводитель пытался освободиться от шпика. — Как вы смеете?

— Что? — На миг тот так и остался с разинутым ртом. Нечто неслыханное, еще о законах говорить будет! Он быстро поборол растерянность. — Законы мы знаем! — бросил он айзсаргу: ты, мол, построже с ними. — Все вы арестованы.

С Дагисом справились быстро. Выхватив у него из внутреннего кармана пиджака книжечку с документами, блюстители порядка оттолкнули его в сторону; более полный, найдя у кузнеца билет социал-демократической партии, присвистнул.

— А-а! Демократический социалист! Ну посмотрим, какое лицо теперь состроит господин Дабар. Посмотрим! Стой здесь! И чтобы не болтать! — Он приставил к Дагису айзсарга с красным полным лицом и взялся за Шпиллера. Все, что было у того в кармане, он выложил на стол и каждую мелочь, даже табакерку, вертел и рассматривал как улику опасного заговора. Обыск продолжался не менее получаса, но, при всей своей тщательности, господа ничего крамольного у задержанных не обнаружили. Затем «штатские» кинулись к шкафам и столам. Молодой еще субъект с маленькими усиками и багровым шрамом на левой щеке обеими руками рванул выдвижной ящик делопроизводителя. Бумаги закружились в воздухе, как перья из вспоротой подушки. Предметы потяжелее, как книжки с алфавитными указателями, хлопались об пол. А он даже не наклонялся, чтобы посмотреть, что в них, только отпихивал ногой в сторону айзсарга. Это, мол, тебе! Рывком переместил оставшиеся документы к переднему краю ящика и по одному кидал на пол.

Агент в фуражке лесничего буйствовал в книжном шкафу. Но делал это иначе, чем субъект с усиками: водил пальцем под строчками книг, и те, что были с невинными названиями, кидал на пол, другие перелистывал тщательней и уже затем швырял в кучу или подбрасывал полицейскому, стоявшему у окна. Третий «штатский» и один из айзсаргов орудовали на кухне. Там стоял страшный шум, треск, грохот, звон; казалось, в бору сквозь сухостой продирается большое стадо. Но зато те справились первыми.

Из кухни они вернулись, отряхиваясь, притоптывая сапогами и, словно продолжая начатый там разговор, бросили:

— Неплохо бы старичка покрепче потрясти. Может, кто-нибудь через кладовку улизнул.

— Неплохо бы, только он крепкий орешек.

Теперь они обратились к полному.

— Что прикажете?

— Упакуйте книги!

Никто, — ни делопроизводитель, ни Шпиллер, ни Дагис не поняли, о каких книгах идет речь. Но только шпики принялись складывать профсоюзные кассовые и протокольные книги, делопроизводитель выпрямился и мгновенно кинулся между полицейским и штатским.

— Вы не смеете! Не имеете никакого права касаться профсоюзных документов!

По виду делопроизводителя ясно было, что тому, кому этот грузный, с медвежьими лапами человек вцепится в горло, несдобровать. Полицейский и штатский, уже взявшиеся за конторские книги, отступили, но шпик с усиками проявил не только смелость, но и проворство. Прыжок, и он заломил за спину делопроизводителю руки, так что тот оказался в плену окруживших его молодчиков.

— Составить протокол о попытке нападения на представителей государственной власти! — распорядился полный в фуражке лесничего.

Глянув на полку, на которой он только что рылся в книгах рабочей библиотеки, полный поднялся на цыпочки и все, что там осталось, враз смахнул на пол.

— Порядок! Арестованных — в отделение! Логово это опечатать. И с этой мусорной ямой будет покончено!

4

Руководитель гротенской подпольной коммунистической организации Дзенис, как уже упоминалось, увлекался искусством. Отобрав подходящую березовую или липовую корягу, он на досуге начинал над ней колдовать. Единственный столик в комнате, за которым он ел и на который ставилась посуда, он накрывал клеенкой, раскладывал на нем остроугольные, прямоугольные, полукруглые и сверлильные резцы, ставил повыше, на перевернутую глиняную миску, лампу с пятилинейным стеклом и, усевшись на табуретке, принимался за работу. Дзенис любил резать человеческие фигуры: подростков, мужчин и женщин, нищих и удалых парней, развеселых девчат и изнуренных аскетов со скрещенными на груди или свисающими в бессилии руками. В маленькой комнатке на дощатых некрашеных полках вровень с человеческим глазом были расставлены с десяток полностью или еще не совсем завершенных изваяний. Они очень украшали тесное и бедное жилье Дзениса, как крестьянскую курную избу украшают цветочные венки, березовые ветки на Троицу и нарядные полотенца с вышитыми краями. Стоило человеку, вошедшему в комнату, взглянуть на вырезанных из липы ребят, беспечно смеющихся над застывшими в святости горемыками, как у него тоже поднималось настроение. Достаточно было посмотреть на спокойные лица созданных резчиком простых тружеников, как становилось спокойнее на душе. Умиротворяющее и благотворное воздействие искусства испытывал каждый, кто любовался созданными Дзенисом изваяниями. А прежде всего — сам художник. Утомленный, измученный, каким он обычно приходил домой с работы и подпольных дел, Дзенис, занимаясь своими поделками, постепенно успокаивался, к нему возвращались бодрость и хорошее расположение духа, которыми он поддерживал и товарищей. Стремление воплотить в образы характеры, черты которых отражали бы душу задуманного героя, ободряло Дзениса — как заключенного каторжной тюрьмы ободряет сочинение стихов. Художественное творчество освобождало от гнетущего влияния среды. Вырезая из дерева разные человеческие лица, Дзенис насвистывал, напевал и думал одновременно о людях, с которыми встречался недавно, встретится завтра, и о тех, которых ему как партийцу еще предстояло сплотить общим сознанием и волей к действию. Размышления подчас уберегали Дзениса от упрощенного подхода к людям.

Дзенис вырезал фигурки еще в детстве. Еще задолго до того, как, благодаря новому паспорту, он из Казимира Урбана превратился в Язепа Дзениса. Резать по дереву он начал в глухом уголке Балвинской волости, где пас коров крупного балтийского хозяина Биезума. Из обрубков ствола зеленой липы или осины вырезал головы людей, животных или птиц. Для него это тогда было таким же времяпрепровождением, как для других пастушков выделывание дудок или постройка игрушечных мельниц. Иметь с этого доход ему тогда и в голову не приходило. Просто ковырялся, коротал время, пока однажды шедший пастбищем подмастерье кузнеца из имения не заинтересовался его работой.

— В тебе, братец, есть что-то от художника! — удивленный, тот уселся рядом с пастухом. — Черт подери! Знаешь, я тебя, парень, сведу со студентом из Петербурга. В нашей округе есть такой. Кто знает, может, ты со временем знаменитым человеком станешь.

Казимир в условленном месте ждал целую неделю подряд, но студент все не шел.

А так получилось потому, что в волость нагрянули военные всадники с короткими ружьями за спиной, увели с собой и подмастерья, и еще нескольких молодых парней и долго искали повсюду какого-то столичного смутьяна. Казимир был тогда бесконечно несчастен, но слова о том, что из него мог бы выйти художник, запали в душу. Теперь он стал возиться с фигурками не только чтобы скоротать время. Казимир Урбан хотел сам, собственными силами стать художником. Терпел насмешки хозяина и еще более обидные издевки пьяницы-столяра, к которому отец отдал его в обучение как «помешанного на дереве». Позже, попав вместе с сельскими ремесленниками в Петербург, Казимир время от времени расспрашивал о художниках, хотел заработать денег, чтобы поступить в художественную школу. Чуть было уже не начал учиться, но как раз в то время на фабрике, на которой Казимир работал, объявили забастовку. Начались аресты, среди арестованных рабочих оказался и юноша из Балвинской округи. В тюрьме он сошелся с русскими революционными рабочими, и борьба пролетариата вскоре стала его главной жизненной целью. Однако в организацию, к которой он принадлежал, пробрался провокатор, и через некоторое время Казимир уже гремел цепями, переправляемый по этапным тюрьмам в далекую Сибирь. На севере сын балвинского батрака опять увлекся резьбой по дереву. Искусством Казимира любовались ссыльные, восхищались местные жители, а бывшая курсистка товарищ Валя с таким усердием взялась за развитие его эстетических взглядов, что сдружились навсегда.

— После революции будешь учиться в академии художеств, — сказала Валя. — По партийному мандату. Как пролетарский талант.

Однако победа революции в России не открыла еще перед Казимиром двери художественной школы. После свержения царя большевики взялись за оружие, чтобы защитить революцию. В конце восемнадцатого года, вернувшись с латышскими полками в Латвию и получив наконец соответствующее назначение, он так и не успел снять солдатскую шинель. Наступали интервенты и белогвардейцы. В боях на Венте его ранило, лечиться пришлось в далеком тылу. Когда он поправился, за Советской Латвией осталась лишь совсем крохотная территория — зажатая между тремя фронтами Латгале. В таких условиях думать об искусстве, конечно, было некогда. После захвата Латгале белыми, партия направила его, как не скомпрометированного в уезде, на нелегальную работу. Казимир прибыл в деревню Даугавпилсского уезда с паспортом умершего петербургского товарища — столяра Язепа Дзениса, сдружился с местными русскими ремесленниками, пережил первую пору так называемого «установления гражданского порядка» в белой Латвии, легализовался и поселился в Гротенах. Он был ремесленник-холостяк и, как все холостяки, чуть чудаковат. Его чудаковатость выражалась, прежде всего, в том, что краснодеревщик никогда не распространялся о своем детстве и годах ученичества, не хвастал своими успехами в прошлом. Но кое-что Дзенис у Казимира Урбана все же заимствовал — страсть к резьбе по дереву. И в Гротенах нож и резцы скульптора всегда лежали в его вещевом ларце; в минуты усталости и одиночества, которых, надо признать, было совсем немного, товарищ Дзенис посвящал себя искусству. В последнее время прочтя какую-нибудь книгу или газету, прятал ее в хитроумно придуманном тайнике, устроенном в дверном косяке.

Этой ночью, после побега из профсоюза и долгих скитаний по улицам, работа не спорилась. Черты человеческого лица на блекло-желтом липовом обрубке никак не оформлялись. Мастер ковырял резцом без вдохновения. То и дело прислушивался к доносившимся с улицы шумам, слушал, как за тонкой дощатой перегородкой обменивалась отдельными словами хозяйская чета, порою поглядывал на стоявшие на полке изваяния. Среди них было несколько церковных святых — угловатых, грубых, словно вытесанных зазубренным топором.

Обождав, пока голоса на хозяйской половине совсем затихнут, Дзенис отложил начатую работу, повесил на закрытое ставнями окно одеяло и взял с полки самого пухлого святого. Затем осторожно запер на задвижку двери в сени и на хозяйскую половину, опять уселся возле лампы и, выковырнув из изваяния, там, где был черный сук, затычку, повозился немного и отвинтил святому голову. Под ней оказалась круглая выемка, куда большая, чем нужно для того, чтобы закрепить голову. В выемке был спрятан сверточек. Потыкав костяной стекой, он извлек плотно сложенный журнальчик: «Боевой товарищ» — было напечатано в левом углу, а выше — столь дорогие угнетаемым слова — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Без борьбы нет победы!»

Пододвинув поближе лампочку, Дзенис не спеша принялся читать журнал и, будто отчеркивая, будто читая по складам, вел под мелкими строчками костяной стекой, чтобы прочитанное как можно глубже врезалось в память. Так читать он приучился в годы, проведенные в тюрьмах. Пользоваться карандашом и бумагой нельзя было. Откуда знать, в какие руки еще попадет листок с записями. Конспиратору, если он живет пока легально, надо все запоминать: пароли, людей, адреса, тексты партийных документов и писем. Конспиратор вправе записывать только то, что никогда не вызовет подозрений у стражей государственного угнетения. Однако шпикам любая написанная строчка кажется преступной, и поэтому лучше обходиться без записей.

«Агитация среди масс, единство рабочих и воспитание кадров сегодня являются для нас главными вопросами», — сделал вывод Дзенис, кончив читать. А это значит разоблачать буржуазию и меньшевиков, защищать социалистическую Россию от поджигателей войны, организовывать рабочих и трудовую молодежь. Организовывать по-новому и при этом убеждать также рядовых социал-демократов. Потому что за меньшевиками следуют многие обманутые ими честные рабочие.

Организатор гротенских революционеров мысленно представлял себе коммунистов, комсомольцев и знакомых ему социал-демократов городка и волости, словно всматривался в их лица. Иное видел напряженным, полным воли и упорства, иное казалось изборожденным ненавистью, а иное — каким-то неопределенным.

«Для руководства комсомольцами нужен настоящий конспиратор, профессиональный революционер. Салениек теперь уже не может руководить даже кружком сочувствующих. — Будто объяснял Дзенис невидимому собеседнику. — Салениек деконспирирован, он на какое-то время должен отойти от дел… В связи с разгромом профсоюза волна арестов ширится, не исключены случайные провалы. Поэтому надо изменить формы работы, установить в ячейках параллельные связи. И надо работать с такими, как Дагис…»

Отодвинув резким движением фигурку, Дзенис снова сложил «Боевого товарища» и сунул обратно в тайник, тщательно собрал фигурку, затем снял с полки другого святого, намного меньше, но почти такого же несуразного, как первый. Разобрал и его, достал из груды книг в углу на ящике небольшой том, положил рядом с разобранным изваянием и основательно вытер руки. Затем вынул из ящика стола жестяную банку из-под табака. Табака в ней оказалось мало, зато — много узких полосок папиросной бумаги. Заточив карандаш, он положил одну бумажку на полированную дощечку, раскрыл в книге сильно зачитанную страницу и принялся за совсем необычную работу: отсчитывал на страницах сверху вниз ряды букв и строки текста и мелко, но разборчиво записывал на бумажной полоске двух- и трехзначные числа.

Цифры писал долго. Когда полоска была исписана, уже настало утро. За стеной зашуршали проснувшиеся хозяева, на соседнем дворе заскрипел колодезный журавль, а по улице, в сторону лесопилки, тяжело протопал ранний прохожий. Дописав на самом нижнем краю бумажки короткий ряд цифр, гротенский коммунистический организатор аккуратно сложил ее, завернул в промасленный листок, в какие сейчас на табачных фабриках стали заворачивать папиросы высшего сорта, и запихнул комок в выемку для головы разобранного святого. Вскоре и этот ничем внешне не отличался от других. Теперь можно было отодвинуть задвижки, снять с окна одеяло и прибрать комнату.

Поесть было уже некогда. Ополоснув холодной водой воспаленные от бессонницы и тусклого света лампы глаза, Дзенис взял буханку хлеба, посуду с едой, несколько луковиц, сверток с бельем и все это бросил в торбу, к рабочему инструменту и обоим фигуркам.

Утро выдалось звонкое и теплое. Западный ветер принес оттепель, на улицах пахло рекой и долго пролежавшими в воде бревнами. Прохожие после задержавшихся морозов ступали живее обычного. Дзенис тоже шагал быстро, но у каждого поворота или переулка незаметно оглядывался. Нет, сегодня за ним, казалось, никто не шел. Непривычно. Но как раз эта так называемая «чистота» настораживала. Каждый опытный конспиратор знает: если филер, преследовавший тебя по пятам, отстал, значит, грозит арест. Слежка закончена, предстоит полицейская акция. Так поступала царская охранка, так делают шпики «свободной Латвии».

«Видно, откладывать передачу почты на вечер нельзя. Надо и самому скрыться, пока не поздно», — решил Дзенис. Дойдя до Большой улицы, он шмыгнул в тень дома булочной и четыре раза тихо постучал в окно.

За тусклым окном скользнула длинная тень, скрипнула дверь, затем другая.

— Почему так рано? — шепнул во мраке коридора прямо в лицо Дзенису мужской голос, в нос ударило жаркое, кисловатое дыхание. — У меня второй еще тут… — сказал невидимый в темноте человек, нашаривая протянутую ему Дзенисом фигурку святого.

— Срочно передай дальше! Саше. Пускай становится в строй! На какое-то время я исчезну. Вчера вечером разгромили профсоюз.

От булочной Дзенис направился к каменному домику, что рядом с церковью, встретился там с какой-то женщиной и оставил ей другое изображение святого, которое поменьше. По дороге туда он тоже никакой слежки не обнаружил.

В верхнем зале «Ливонии» уже орудовали недавно нанятые паркетчики. Завидев Дзениса, они пристально уставились на него. Евлампиевы тоже.

— Чего так поздно? — спросил младший Евлампиев, снимая рашпилем с рубанка зазубрины. — Хозяйка сына прислала. Спрашивал, куда краснодеревщик девался.

— Ну и? — Дзенис принял эту весть с чувством облегчения. Стало быть, он поступил правильно.

— И больше ничего. Мы сказали: у тебя, должно быть, похмелье. А тот, чтоб дали знать, как появишься. Но ты сегодня, видать, не работник?

— Мне к сводной сестре съездить надо. У нее старик умер, я должен гроб сколотить, — на ходу сочинил Дзенис. И потом уже потише добавил: — Может, спрячешь на время мой инструмент? И проверь, друг, чисто ли перед дверью со стороны двора.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Слух о гражданском бракосочетании двух учителей всполошил высший круг гротенского общества. Подумать только! Учителя, которых, на словах по крайней мере, в этом кругу считали своими, вздумали пренебречь давними устоями и традициями. Испокон века ни один добропорядочный человек еще никогда не создавал законной семьи без церковного благословения, без кадильницы с фимиамом, свечей, звуков органа и заключительного «аминь». Церковь и священник — столпы, без которых общество и школа не мыслят себе ни любви, ни романтических грез молодых людей. Торжественность церковного бракосочетания воспевается стихотворцами, поповские наставления сравниваются с голосами местных и заморских птиц, с блеском солнца, сиянием луны и звезд, журчанием ручьев и вешними дождями. И подростки, и перезревшие маменькины дочки, и даже повидавшие кое-что на своем веку матроны переписывают эти вирши в альбомы с крестом, голубкой или миртовой веткой на обложке. И, сморкаясь, читают их, заставляя порою прослезиться и других.

Так заведено испокон века. А эти два интеллигента вздумали доказать, что совместную жизнь можно начать путем записи в городской канцелярии, у чиновника двенадцатого класса. Какой срам, какая низость!

Такую низость оставить безнаказанной буржуа не могут. Если хочешь заботиться о христианском воспитании молодежи, то нельзя примиряться с малейшим свободомыслием. Латгале здесь или нет? Блюдутся ли здесь еще церковные устои или нет? Нравственность, религиозное восприятие мира, без которых государство обречено на гибель, настоятельно требуют, чтобы обуздали наглецов и заодно проучили тех, кто так или иначе пособничает негодникам. Ревнители государственных и церковных устоев не имели ничего против чиновников, которым опубликованным в «Государственных ведомостях» распоряжением вменялось в обязанность выдавать свидетельства о гражданском браке. Гротенские буржуа искали более опасных пособников осквернителей общественной морали, готовых добровольно помогать нечестивцам.

Оказалось, что теснее других с отступниками веры связана учительница гимназии Айна Лиепа. Поэтому блюстители буржуазных порядков пытались ее образумить.

Первый урок Айне попытались преподать на почте, куда она зашла за выписанными «Латвийским вестником» с литературным приложением и очередной тетрадью «Иллюстрированного журнала». Выдав посылку, почтарка, которая обычно притворялась более занятой, чем сам лысый почтмейстер, неожиданно обратилась к ней:

— Должно быть, учительница уезжать собирается?

— Почему вы так решили? — удивилась Айна.

— Вы идете в свидетели к Пурене и Салениеку из шестиклассной школы.

— Ну и что с того? Ведь они женятся.

— Женятся? — Почтарка сделала большие глаза. — Где же они венчаются?

— В отделе гражданских актов.

— В отделе гражданских актов. Тьфу! В таком случае, цыгане тоже женятся…

— Вы, очевидно, живете средневековыми представлениями, — рассердилась Айна. И отрубила: — Во Франции и в других культурных странах гражданские акты существуют уже не одно десятилетие. И тех, кто женится в отделе гражданских актов, ни один культурный человек цыганами не называет. В культурных странах у людей не такие цыплячьи мозги, как у некоторых наших контористок.

Вот так. Не станешь в другой раз совать нос куда не надо.

На Большой улице возле лавки Айна встретила госпожу Тилтиню, и Розга ни с того ни с сего принялась осуждать гражданский брак.

— В городе две горячие головы решили сойтись без церковного благословения. Говорят, вы пойдете свидетельницей. Если это правда, будьте, коллега, все же благоразумны, откажитесь, пока не поздно. Я как христианка от души советую вам это. Не срамите себя и заодно — других!

«Зазнайка, — рассердилась про себя Айна. — Нашла, к кому с советами лезть».

Поскольку ей это сказала Антония Тилтиня, то она уже через минуту забыла об этом. Сегодня она свободна и опять станет к мольберту. Уже давно у нее перед глазами стояла одна жанровая сценка. В зеленых, сочных тонах. Когда уроки в школе кончились, к ней неожиданно заявились гости — учительницы Лиепиня и Креслыня.

— Мы так просто, шли мимо, — защебетала Аделе, расстегивая ворот крапчатой шубы. — Захотелось подышать свежим воздухом. Там, наверху, в каменных стенах, иной раз находит меланхолия. А здесь, на просторе и свободе, просто упиваешься жизненным эликсиром. Мы шли, очутились в этом прелестном уголке и вдруг вспомнили стихи Акуратера:

Я в звонкой роще забылся,

Казалось, весна была в поле…

И вспомнили, что тут, рядом, живет наша дорогая коллега, художница наша… — Лиепиня сложила губы в слащавую улыбку. — Решили проведать. Вы, надеемся, не сердитесь за то, что мы так ворвались в ваше святилище…

— Конечно, нет… Пожалуйста, коллеги… — Айне ничего другого не оставалось, как притвориться любезной хозяйкой.

— Вы, видать, живете как настоящая художница. — Креслыня скинула шубу и, сверкнув пенсне, окинула взглядом комнату. Бегло-бегло, только зазмеилась золотая цепочка, свисавшая от стекол к уху. — Вери интерестинг так жить. Богемной жизнью.

Для Айны не остался незамеченным подтекст слов Креслыни. Но она и виду не подала, что уловила его.

— Можно предложить коллегам по стакану чаю?

Они уже отобедали, а время файвоклока еще не подошло, но было бы невежливо обидеть гостеприимную хозяйку. Поэтому — спасибо, огромное вам спасибо. Они, правда, зашли лишь на минутку, только на минутку…

— Коллега, мы слышали, вы на свадьбу собираетесь? — заговорила Лиепиня, позвякивая в стакане ложечкой.

«Вот оно что! А я себе голову ломала, с чего это они вдруг заявились».

— Собираюсь. А что-нибудь случилось?

— Нет, ничего не случилось. Но разве учителка шестиклассной школы подруга педагогу гимназии? Разве вас это не шокирует, милая коллега?

— В самом деле, мисс Лиепа. — Под заерзавшей Креслыней затрещал стул. — Оф корс, это может повредить вашему престижу.

— В каком смысле? — продолжала Айна притворяться наивной.

— Да вы что, коллега! — Шея и щеки Креслыни пошли красными пятнами, будто их ущипнула невидимая рука. — Вам как латышке, как представительнице столичной интеллигенции не к лицу с латгальцами водиться, с людьми, которые ниже вас. Коль скоро наше общество поделено на сословия, то мы обязаны с этим считаться.

— К тому же избранник Пурене откровенный безбожник, — поддержала Лиепиня. — А безбожник — это то же, что враг государства. Большевик. Все неверующие водятся с большевиками. В предпоследнем номере «Стража Латвии» есть статья об этом. Арестованные в Резекне учителя тоже проповедовали безбожие. У них это уж так заведено — начинать с чего-то невинного.

— А среди верующих преступников разве не бывает? — спросила Айна.

— Фи, коллега, как вы можете так говорить?

— Я в том же «Страже Латвии» читала, что французский убийца женщин Ландрю был фанатически религиозен. До и после каждого убийства он молился, заказывал мессы.

— Коллега Лиепа, — полная фигура Лиепини заколыхалась, как загружаемая лодка, — с религией шутить нельзя. Религия для человека все. Она даже дополняет науку — тем, чего науке не хватает. Человек живет полноценной жизнью, только когда он религиозен. Он тогда живет умиротворенно, чисто, с внутренним сознанием.

— Так ли это? — Учительница рисования не могла больше сдержать себя. Назойливость этих жриц морали раздражала. — Думаю, что религия для каждого человека является вопросом личного убеждения и вмешиваться в это другим не следует.

— Вот как? — Обе враз звякнули ложечками. — Не следует? Значит, мы вмешиваемся… Спасибо вам, коллега! Не будем больше вмешиваться! Только как бы другой не вмешался, высокопоставленней, чем мы.

И другой вмешался. На следующий день, еще до уроков (Айна не успела разложить тетради), к ней подошел ксендз Ольшевский.

— Доброе утро! Как живем?

— Спасибо. Как когда: иной раз получше, иной раз похуже.

Ответ, конечно, был не самым удачным. Но это Айна Лиепа поняла лишь потом, когда ксендз, потирая пухлые, словно намоченный в молоке хлеб, руки, наклонился к ней.

— Жить лучше или хуже — это не от нас зависит. Тут человеческий ум бессилен. Не в силах человека противостоять порядку, предопределенному всевышним. Все решает всевышний. — И затем вдруг ни с того ни с сего спросил: — Скажите, дитя мое, когда вы в последний раз были на исповеди?

— На исповеди? — удивленно переспросила Айна. — Я, досточтимый отец, лютеранка. Я не принадлежу к католической церкви.

— Прошу простить меня. — На полном лице ксендза промелькнула слабая улыбка. — Я в самом деле запамятовал. Однако позвольте напомнить: вы работаете в Латгале, учите латгальскую молодежь. И латгальской католической церкви не безразлично, какая у учителей душа, как они берегут источник истинной правды. Все население Латгале подчиняется воле святого римского отца. Вы понимаете меня, барышня?

— Признаюсь, нет.

— Не понимаете? — У Ольшевского на лбу легли мелкие морщинки. — Советую вам подумать, вправе ли лютеранин в Латгале игнорировать церковь богоматери. И смеет ли он пренебрегать одним из таинств католической церкви, например, святым браком.

Ксендз сказал это тихим, усталым голосом, словно рассуждал о чем-то ему далеком, совершенно безразличном. Но Айна Лиепа в этом спокойствии и усталости не могла не заметить некую, едва уловимую, язвительную нотку. Взглянув на инспектора и на остальных учителей, она увидела, что те тоже внимательно следят за их внешне мирной беседой. Это обеспокоило ее.

Впервые за время своей самостоятельной работы Айна Лиепа почувствовала себя неуверенно. Что делать, как повести себя?

В этот день без предупреждения к ней на урок немецкого языка в первом классе пришел директор. Минут через пятнадцать после звонка, когда она уже закончила опрос и принялась объяснять новый материал. Отворив дверь, Приеде остановился в проходе, разглядывая тринадцать вскочивших учеников и учительницу, которая, удивленная даже больше учеников, не зная куда девать вдруг ослабевшие руки, уперлась в стол. Директор прошел между рядами скамеек, посмотрел в замерзшее окно и после мучительной паузы велел учительнице продолжать.

Приеде на уроке Айны присутствовал впервые, и она поначалу, конечно, растерялась. И решила почему-то, что приготовленное дома объяснение не годится, и начала объяснять по-другому.

— Плюсквамперфект в немецком языке — форма давно прошедшего времени, — она продиктовала и замолчала. Начала заново, стараясь больше придерживаться учебника немецкой грамматики, но затем ей показалось, что так тоже нехорошо.

Раньше всех это почувствовали ученики. Аристократы ухмыльнулись. Анна Упениек, оба белоруса и Вилцане вытаращили на нее глаза и словно пытались предупредить: «Не так, не так!» Айна прибегла к приему, подсказанному интуицией. А почему бы не попытаться сравнить грамматические формы немецкого языка с формами латышского и русского? Но, когда Айна сослалась на русский язык, Приеде поморщился и стал проверять записи учеников.

— По линейкам писать надо! — постучал он мизинцем по третьей парте, за которой в изношенном, порыжевшем костюмчике, съежившись, сидел Андрис Пилан.

Мальчик встал, испуганно уставился на директора, не зная, что сказать.

— По линейкам! — повторил Приеде. — Что за привычка — к каждой линейке причерчивать еще другую! Раз в тетради напечатаны синие линейки, так ученики должны только по ним и писать.

Пилан побледнел как полотно и не мог произнести ни слова.

— Господин директор, — кинулась Айна к мальчику на выручку, — это Пилан. Андрей Пилан. У него, господин директор… — начала она, но не договорила. Подумала, что по правилам педагогики вряд ли возможно в присутствии детей говорить о бедности родителей.

— Знаю, знаю! Можете не напоминать.

Замечание учительнице. Казалось, ей обжег лицо вырвавшийся откуда-то жар. И Айна опять потеряла нить разговора. Лишь после повторного указания директора: «Продолжайте, продолжайте!» — она взяла себя в руки. Теперь учительница уже ничего не объясняла. Читала из немецкой книжки слово за словом, даже не думая о том, насколько это понятно ученикам.

— Странный метод преподавания, чтобы не сказать большего, — анализировал после звонка директор все им увиденное и услышанное, предварительно выдворив из класса учеников. — В каких педагогических пособиях вы почерпнули аналоги из русского языка… Язык культурного западноевропейского народа сравниваете с наречием азиатской страны? Я, барышня, в самом деле не знаю, что сказать вам. Я считал вас наивной в политике, однако ваши коллеги судят о вас иначе: оказывается, они очень даже правы. Вот что, барышня! — У самых дверей директор еще обернулся. — Я человек либеральный, отношусь с уважением к разным взглядам, но не считаться с мнением общества я не вправе. У вас нет законченного специального образования, барышня. Вы не забывайте этого. И если вы еще хоть раз заупрямитесь, то я вынужден буду подумать о вашем служебном соответствии.

2

Хорошо птице: почуяв опасность, она поднимается на крыльях и улетает. И мыши хорошо: завидев врага, она прячется в норке. А человек — у него ни облаков, ни норы. Человеку необходимы хлеб насущный, кров, устроенный быт, которые доступны ему только в его и ни в какой другой среде. Хоть и говорят: свет велик и места под солнцем достаточно для всех, ты гнись, трепещи в ожидании, что тебе принесут ближайшие дни и часы. Потому что ты — гонимая неизвестными ветрами пушинка.

В самом деле, как Айне Лиепе защитить себя? Все нападают на нее. Директор. Одно-единственное его слово — и она опять окажется безработной. Если ее выгонят из школы, ее уже нигде на педагогическую работу не возьмут. Останется только пойти в прислуги или батрачки к богатому хозяину. Но Айна хорошо знает, что значит для миловидной женщины жить где-нибудь прислугой. Да и не только для миловидной.

В таких мучительных размышлениях прошли перемена, урок, затем большая перемена, еще один урок. Айна охотно побежала бы к Пурене, сказала бы, какая над ее маленькой головой нависла туча, попросила бы освободить ее от данного обещания. Мария уж поняла бы ее, поняла бы, как важно Айне остаться в школе. Но сейчас уйти из школы нельзя. На вечер назначена первая театральная репетиция, и не кто иной, как этот вредный инспектор, приказал ей «быть на месте». На всякий случай.

Трудно было торчать в учительской, где без умолку трещали надменные Лиепиня и Креслыня. Кололи изысканно вежливые обращения: «Дорогая коллега, будьте так любезны…», «Коллега Лиепа, одну минутку…» Жалили взгляды. Айна вышла в коридор и принялась бесцельно расхаживать из одного его конца в другой, держась как можно ближе к стене. Тревожно и гулко отдавался ее каждый шаг по каменному полу.

После пятого или шестого урока она встретила Юлию Несауле. С полными руками посуды и кульков.

— Коллега Лиепа, вы еще тут? Не знала, что вы такая любительница погулять! Что-нибудь случилось? Ну да, понимаю, понимаю. Чего мы стоим тут. Зайдемте, пожалуйста, ко мне! В мою жалкую хижину, если пользоваться японскими формами вежливости.

Айна не отказалась. Сейчас ей дорого было любое, малейшее участие. И поэтому сомнения, удерживавшие ее раньше от общения с родственницей высокопоставленного рижского сановника, сейчас казались совершенно напрасными. Ну и пусть Несауле приехала сюда с каким-то особым поручением, как говорили в городе. С ней та вела себя по-человечески, а теперь это для Айны было важнее всего.

Квартира Юлии Несауле — в бывших апартаментах гротенской графини. Несауле занимает большую угловую комнату в восточном крыле, с вестибюлем, используемым и как прихожая, и как кладовая. Здесь все, каждый предмет, каждая вещичка, говорит об изысканном вкусе хозяйки. Вместо кровати — широкая, низкая, обитая зеленым гобеленом тахта, так же обиты стулья в национальном стиле, такие же оригинальные, как в театральных декорациях художника Куги, — косая доска служит спинкой, а две короткие по бокам — ножками, другая доска образует сиденье. Выдержанные в прямых, спокойных линиях светлый письменный стол со стулом и двухдверный шкаф. На окнах иззелена-золотистые занавески, вдоль стен, увешанных портретами и репродукциями картин, книжные полки. Много книг. Книги стоят на всех четырех широких полках, ими завалены тумбочка, столик у окна, письменный стол и придвинутый к тахте стул.

— Я привыкла перед сном читать, — объяснила Несауле, поймав взгляд Айны. — Вопреки наставлениям врачей. Врачи почему-то считают, что от чтения в постели страдают не только глаза, но и память. Я с гимназических лет всегда читала лежа и ни на глаза, ни на память не жалуюсь. Точно так же мой зять, профессор Кепшан. А сколько знаменитых писателей, композиторов и мыслителей изображены полулежа с книгой в руках! Причуды эскулапов это, и только! Как у людей всякой профессии. Не правда ли?

Несауле расставила на круглом столе посуду, выплыла в прихожую и вскоре вернулась оттуда с массивным, пузатым кувшином из белого металла; предложив гостье сесть за письменный стол, она сказала:

— Я ненадолго отлучусь… Буквально на две минуты. Не беспокойтесь, пожалуйста! Чувствуйте себя как дома. Ведь вы не обидитесь, если я похлопочу по хозяйству…

Почему же все-таки Несауле так любезна с ней? Айна подошла к книжной полке. К той, над которой висели портреты Аспазии и Райниса.

Тут оказались все уже знакомые ей книги обоих поэтов. В небольших довоенных и нескольких недавних изданиях. Преимущественно на шероховатой бумаге, в серых обложках, со скромными титулами. Рядом — роскошные издания немецких авторов: Гете, Шиллер, Лессинг, Уланд, Густав Фрейтаг. И желтые одномарковые томики Улленштейна. На полке вблизи окна несколько книжек Георга Брандеса о мировых писателях, несколько изданий французских авторов, тома истории мира и истории культуры и еще жизнеописания замечательных людей. Все больше — о женщинах. Видно, Несауле интересуется женским вопросом.

— Что-нибудь нашли на свой вкус? — спросила вернувшаяся хозяйка. — Поищите, поищите! Я в выборе книг не сектантка. Интеллигентный человек должен быть в курсе всех направлений, всех теорий. К тому же мы, латыши, живем на перепутье востока и запада. И хотя мы по своему психическому складу и устремлениям близки к западной жизни, нам не следует игнорировать и другой полюс. Надо знать и то, что происходит там. Я, знаете ли, читаю книги всех направлений. Философию Маркса нахожу малоинтересной. А теперь прошу к столу! После обеда я обычно выпиваю стакан чаю. Вы не откажетесь составить мне компанию?

Айна не отказалась. Приятно посидеть за накрытым сверкающей скатертью столом с красивой посудой. Тоненькие, как цветочные листья, фарфоровые чашечки, изящные чайники, граненое стекло, какое Айна видела лишь раз, когда ходила к Аронсону просить составить ей протекцию в министерстве просвещения.

— Подарок матери, — указала Несауле на посуду и блестящими щипчиками взяла из сахарницы кусок синеватого, как лед, рафинада. — Когда я повздорила с отцом и братьями и ушла жить самостоятельно, мать отдала мне это для моей квартиры. «В счет приданого…» Решила, должно быть, что у моего ухода романтическая подоплека. Ничего не поделаешь. Уж такие они иной раз бывают, наши мудрые милые матери. Ваша мамочка здорова? Вы, конечно, тоже счастливы, что живете своим умом. Да вы не стесняйтесь, бога ради! Всегда лучше, если обособишься в своей сфере. И для тебя, и для твоих близких. Что касается меня, моей самостоятельной жизни, то открою вам секрет: я решила создать клуб интеллигентных женщин. Вроде салонов видных дам за границей. В таких салонах мне довелось побывать, когда я училась в Геттингене. Это необыкновенно интересно. Собираются художники, литераторы, общественные деятели, ведут за стаканом чая оживленные беседы. Обо всем, чем интересуется общество. И после этого уже незачем рыться в журналах, в ежедневной печати. В Латвии слово «салон», разумеется, не звучит. Отдает балтийской неметчиной. Поэтому, кажется мне, правильнее было бы открыть не салон, а клуб. И именно в Гротенах, в городе захолустной окраины нашего государства. Тут немало представителей столичной общественности. Как вы смотрите на это? Помещение нам предоставят в новом заведении «Ливония», его директор, госпожа Зустрыня, охотно пойдет Нам навстречу. Вы согласились бы участвовать в этом, не правда ли? Я все же нетактична. Ведь я знаю, что у вас огорчения личного характера, неприятности. Я вас понимаю. Двое влюбились друг в друга, и вы как художница хотите помочь им, а наш ксендз и господин директор поступают грубо. Знаете что, милая коллега, вы в этом деле положитесь на меня! Я все устрою.

— В самом деле?

— Из школы вас не выгонят. Единственно, в одном вам придется пойти навстречу господину Приеде.

— Надеюсь, что…

— Безусловно! Ваше чувство чести не будет задето. Быть может, придется сделать реверанс в сторону дирекции. Мужчины капризны. А своей знакомой посоветуйте с церемониалом повременить. Пока спадут великие, так сказать, воды.

— Какая вы добрая! Еще никто тут со мной так душевно не разговаривал. Сердечное вам спасибо…

— Не за что, коллега! Совершенно не за что. — Несауле улыбнулась. Но она сидела на свету, и видно было, что улыбка деланная.

3

К Пурене Айна уже не попала. Дверь комнаты учительницы оказалась запертой. После настойчивого повторного стука отворилась дверка рядом, и из возникшего грязно-желтого угла света раздался сиплый мужской голос:

— Там никого нет.

— Вы не скажете… — начала Айна, но мужчина оказался неразговорчивым. Щелкнув обшарпанной оковкой, дверка захлопнулась, и Айне ничего другого не осталось, как спуститься на ощупь вниз.

В конце лестницы ее уже дожидалась домовладелица пани Будгинская. Не услышала бы Айна сухого хрипа пани, то прошла бы мимо, не заметив ее. Хилое пламя коптилки в руке Будгинской толком не освещало даже лица хозяйки.

— Почему пани шумит в моем доме?

— Я хотела повидать Марию Пурене.

— У меня в доме можете ее не искать. Женщине, у которой жених арестован полицией и к которой ходит жандарм, в христианском доме не место. Я, слава богу, происхожу из порядочной семьи. Ни мой дед, ни мой отец никогда под судом не были, и я тоже хочу прожить свой век без земного суда. С меня хватит очистительного огня в день Страшного суда.

— Мария в полиции? — Айна толком не поняла смысла хозяйкиных слов. — Ее задержали?

— Задержали ее или не задержали, это не мое дело. — Хозяйка чуть не ткнула коптилкой Айне в глаза. — С меня хватит и того позора, что полиция в доме шляхтича Будгинского ищет преступников. Хватит! О господи, о господи! Пречистая царица небесная! Какой порядочный чиновник захочет теперь снять у меня комнату? Кто возместит мне убыток? Вы, барышня?

После этого Айна вынуждена была как можно скорей исчезнуть. Стоит Будгинской заговорить о мирских делах, то остановить ее словоизлияния может лишь зовущий на мессу колокол.

Но Айну взволновало не это, а то, что Пурене и ее жениха как государственных преступников увели в тюрьму. И именно за то, от чего она всегда старалась держаться подальше. За политику. Что же будет с ними теперь?

С ними? А что будет с ней, Айной? Если Салениек и Мария арестованы, то ксендз и остальные покоя Лиепе не дадут. Неужели ей никак не спастись? Ей, которая хочет честно жить, спокойно работать. Опасаясь, что свет может привлечь назойливого обер-лейтенанта пограничной охраны, Айна лампу в комнате не зажгла. Сняла в темноте верхнюю одежду, швырнула ее в сторону кровати и, нащупав ручку двери в комнату кузнеца, нажала ее.

У Дагиса сидел гость, которого она еще никогда не видела. Человек средних лет, с гладким, светлым лицом горожанина, редко бывающего на ветру, в темном пиджаке и темной косоворотке. Такие в Гротенах носят железнодорожники, ремесленники и приказчики в лавках. Вытянув жилистые руки с длинными пальцами, чужой сидел у плиты на табуретке против хозяина и смотрел на кузнеца с необычной для простого человека сосредоточенностью. Айна обратила внимание на выразительный взгляд — суровый, непреклонный и вместе с тем ласковый. Когда Айна вошла, чужой бегло глянул на нее, казалось, мгновенно оценил незваную гостью и, решив, видно, что она недостойна его внимания, снова повернулся к хозяину.

— Добрый вечер! — сказала Айна.

— Добрый вечер! — ответил кузнец.

Кузнечиха почему-то глубоко вздохнула, словно подняла что-то тяжелое. Посидела еще с минутку, наблюдая мужчин, и уже затем встала, чтобы накрыть на стол.

Пока хозяйка расставляла посуду, чужой с Дагисом перекинулись лишь несколькими словами. Казалось, Айна своим появлением оборвала нить их разговора, и они уже никак не могли связать ее.

— Что хорошего видела сегодня? — спросил Дагис.

Странно, раньше хозяин никогда с такими вопросами к ней не обращался.

— Ничего особенного. Так…

— Про Пурене слыхала? Что скажешь на это?

Что с ним сегодня стряслось? Может, приходил кто-нибудь из школы. Или из Марииных мучителей? А может, этот гость? Айна отвечала осторожно, не спуская глаз с незнакомца, однако ее разговор с кузнецом его, казалось, не интересовал. И Дагис продолжал:

— Стало быть, директор пугал, а Несауле вызвалась помочь тебе? Она, конечно… родственница большой шишки. А тебе влиятельная покровительница.

Так вот оно что. Интересуется-то гость, а не Дагис. Незнакомец хочет узнать ее мнение. Вот почему кузнечиха сегодня такая хмурая, неразговорчивая. Не ловушка ли тут? Но этому не хотелось верить. Заставили бы кузнеца участвовать в допросе жилички, хозяйка предупредила бы Айну об опасности. Придумала бы, как это сделать. Дагисов она знает, они на подлость не способны. К тому же пришелец на шпика не походит. И она сказала все, что думала.

— Может быть. Ее жених, возможно, политический. Только оба они, и Пурене и Салениек, хорошие люди. Очень хорошие. Мне кажется… я думаю, таких в тюрьму сажать несправедливо.

— Так, так, — чужой тепло посмотрел на Айну. — А как думает учительница вывернуться из собственной беды? Директор и церковный отец причиняют вам большие неприятности?

— Причиняют, — призналась она. — Я уже прямо отчаялась. Еще не знаю, что будет завтра, когда они услышат про Салениека и Марию.

— Они уже знают об этом.

— Про Шпика не забудь! — Хозяйка подвинула Айне тарелку. — Этот негодяй все больше наглеет. Удивляюсь, как это он еще не заявился.

— Противника недооценивать опасно, но еще хуже — переоценивать его. — Незнакомец выпрямился. — Учительнице Лиепе не следует падать духом. Она не одна. Кругом много хороших людей, которые помогут. Надо быть стойкой. Наши заправилы невесть что будут мнить о себе, пока считают, что их боятся, что рабочий человек бессилен и любой стервятник может клюнуть его. Но стоит труженику осознать свою правоту, сплотиться с остальными, как толстопузые капиталисты вместе со своими вооруженными прислужниками попятятся назад. Так было всегда и так будет. Поэтому, оставайтесь, барышня, сильной! Не пугайтесь угроз! Угрожают обычно не очень сильные. Их гонения не так уж страшны. Смотрите, сколько людей преследуются сегодня в этом старом мире! Больших людей — писателей, художников, ученых! А разве они от этого стали хуже? Или народ их меньше уважает? Скорее наоборот. Вот наши же писатели: Андрей Упит, Леон Паэгле и Линард Лайцен. Никто не мог их принизить, как хотели бы этого. Смотрите своим гонителям смело в глаза и не подавайте виду, что их речи могут смутить вас, сознательно выполняйте свои обязанности и вы увидите — все обойдется.

— Айна не из робких, — заметил Дагис, достав из топки плиты уголек, чтобы разжечь погасшую трубку.

— Я боязливой ее не считаю, — усмехнулся незнакомец. — Пурене гордится своей приятельницей. Держитесь как полагается. — Он встал и пожал всем руки. — Мария вам, наверное, напишет; как политически неблагонадежной, ей в двадцать четыре часа надо было покинуть пограничную зону. Как только она устроится на новом месте, она напишет. У нее свои планы, посмотрим, как ей удастся их осуществить. А теперь, товарищ Дагис, посмотри, какая на дворе, скажем, погода. — И гость потянулся к крючку за полушубком и шапкой.

Пока хозяин выходил во двор, гость пытался заговорить с кузнечихой, но она так была занята посудой, что не слышала даже, что ей говорили.

Вернувшись со двора, кузнец смахнул перед плитой с ботинок снег.

— Воздух как будто чистый. На всякий случай пройдусь немного задами. Хотя бы в границах своих «владений».

— Кто он такой? — не стерпев, спросила кузнечиху Айна. Шаги мужчин уже заглохли где-то на дворе.

— Кто его знает! — Хозяйка сердито терла тряпкой плиту. — Я в паспорт никому не заглядываю. Сам прячется и еще других спрятать норовит. Вскружил старому голову. Одну ночь мой уже в полиции просидел. Станет этот чаще ходить и еще с собой кого-то водить, так и в беду вовлечет.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Выбраться из интерната в город без особого разрешения больше нельзя было. Калитка в высокой ограде замка была заперта, за большими воротами присматривал особый сторож — прежний садовник имения, переселившийся в домик бывшего привратника, рядом с приземистой колонной, на которой сидел обкрошившийся каменный лев. Из школьного здания, если не считать кухонной двери, выйти можно было только через двустворчатые двери, возле которых после обеда торчала уборщица Вонзович, провожавшая взглядом каждого выходившего во двор воспитанника. Таким образом, если школьнику и удавалось тайком перебраться через высокую ограду, что, надо сказать, было по силам не каждому, то на обратном пути смельчак сразу попадался на глаза надсмотрщице. А она помнила, когда именно тот, выходя, хлопнул или скрипнул дверьми. Поскольку в холодную погоду никто по парку часами не слоняется и у стены легко разглядеть оставшиеся на снегу следы, недозволенные отлучки ребят скрыть трудно. И следовательно, любой шаг сразу известен. И тогда, братец, только держись! На первый раз, может, дело обойдется собеседованием и проверкой постели, тумбочки и ящика со съестным. Но после второго раза неизбежна встреча с инспектором. И разумеется, таким, как Анна Упениек, объяснение с господином Биркханом ничего хорошего сулить не могло. Такие, как она, пускай и не пытаются отговориться тем, что сделали это лишь из желания рискнуть. Хоть поклянись слезами святой богоматери и всеми апостолами, что не собиралась сделать ничего плохого, инспектор будет продолжать допытываться: признайся, мол, кто надоумил тебя на пакость? Кто он, где живет?

После общего воспитательного часа живущие в интернате школьники могли попасть в город с разрешения Тилтини только в двух случаях: если приедут родители или если школьников поведет кто-нибудь из учителей. Родственники приезжали редко, самое большее раз в месяц, учителя были главным образом заняты собою, потому посещение города полностью зависело от заведующей интернатом. А она приноравливала желания школьников к собственным планам. Вам хочется посмотреть, что творится там внизу? Пожалуйста — в воскресенье, по дороге на мессу! До церковной горки и обратно насмотритесь, сколько душе угодно. Совместите приятное с полезным. Никто не смеет пренебрегать уходом за своей душой.

Надо правду сказать, помимо добродушного Штрауха, господин Шустер, Креслыня и Лиепиня соглашались сопровождать обитателей интерната в город лишь в определенных случаях. По воскресеньям после обеда, когда в доме пожарных располагался бродячий киномеханик: литовец Гриеван устанавливал ручной киноаппарат и хриплым голосом, перекрывая тарахтенье машины, объяснял на ломаном латышском языке происходящее на экране — натянутой на стене простыне в заплатах, со следами сгибов.

— Вот геройский латышский воин Лачплесис. Сейчас он пойдет сражаться с черным рыцарем. Черный рыцарь украл красивую девку Лаймдоту. И Лачплесис ее находит, — по-своему излагает Гриеван смысл кадров.

Иной раз, как, например, в фильме «Дон Кихот», его объяснения получаются уж очень забавными. Предупредив, что Дон Кихот пойдет драться с «большой мельницей», что «он думает, что мельница — это большой человек и хочет его заколоть», — демонстратор высказывает совсем нелепое, ничуть не отвечающее развитию сюжета суждение: «Когда Дон Кихот подходит к мельнице, та начинает махать крыльями. И Дон Кихоту отрывает голову. И вот он лежит мертвый, без головы». Среди посетителей представлений Гриевана неимущих обитателей интерната гимназии мало: билет стоит два рубля, потратить их на себя запросто могли себе позволить лишь богатенькие, вроде отпрысков Буйвида, Зустрыни, Райбуца.

Из-за новых порядков Анна Упениек участвовать в тайном молодежном кружке больше не могла. Пока еще не репетировали мистерию, ей удалось разочек улизнуть из школы, но теперь об этом и думать нечего. Даже если обмануть Вонзович, то все равно невозможно из-за подготовки к спектаклю. В любой момент могли позвать или на выход падших душ, или же на репетицию сцены грехопадения Персефоны. И кроме того, ставя «Даугаву», Приеде всякий раз требовал, чтобы на репетиции присутствовали все ученики. В целях патриотического воспитания. Для поднятия национального духа мальчикам и девочкам весьма полезно повторять хором:

Иванов и Михелей нам не надо чужих,

Господами не быть им, обойдемся без них.

Хористам объясняли:

— Запомним на всю жизнь, дорогие юноши и девушки: Иваны — русские, а Михели — немцы. Когда-то они были нашими господами, а теперь у нас есть свои господа. И ничуть не хуже. Латыши — народ великих героев. Свое национальное государство они отвоевали, разбив полчища немецких баронов и русских держиморд. Прежде всего — русских, этих грубых людей, ничего не давших культуре человечества, кроме лаптей и самовара. Не то что англичане, французы, американцы и древние народы. Немцы, правда, покультурнее, но они мучили наших предков.

— В мировую войну русские не сумели защитить нашу страну. — Директор в своем пафосе порою становился смешным. — И тогда патриоты создали латышские стрелковые батальоны, первые части нашего национального войска. Преданные святому идеалу, народные герои жертвовали жизнью ради Латвии — и победили. Победили восток, победили запад, победили также внутренних врагов.

Не обходилось без экскурса в историю боевых стрелков. Все должны были слушать про почти легендарного воина Клейнберга, шедшего с улыбкой на смерть за модного тогда «отца стрелков» Голдманиса и «легендарного полковника Бриедиса». Про Бриедиса господин директор мог говорить без конца. Был бы у нас сегодня Бриедис, мы разговаривали бы иначе с эстонцами, которые за ничтожную помощь в освободительной войне отняли у нас Валку и остров Роню. И Польша не зарилась бы на шесть волостей Илукстского уезда лишь потому, что там живут поляки. Вообще, был бы жив Бриедис, Латвии не остались бы лишь шестьдесят пять тысяч квадратных километров.

Полковник Бриедис… Вот это был герой!

В этих случаях Анна вспоминала ненароком подслушанный в начале учебного года разговор двух аристократических учеников: «Старый хрыч (то есть директор Приеде) — насквозь прогнивший либерал, но, что касается врага большевиков Бриедиса, Биркхану за ним не угнаться. Ну а вопрос Бриедиса — это и вопрос антибольшевизма в Латвии, так что Старого хрыча следует уважать».

Связь с гротенским нелегальным молодежным кружком Упениек поддерживала только через Гирша Плакхина. Они встречались перед уроками на несколько минут, когда в коридоре и классах царила утренняя суета, обменивались друг с другом самым главным. Гирш передавал, что говорил руководитель, что в кружке читали и обсуждали.

Плакхин также пытался разъяснить Анне сущность наиболее острых споров в кружке — почему правильно так, а не этак. За несколько коротких минут ничего не выяснишь. Разговаривали шепотом, недомолвками, а если замечали, что идет учитель или вышагивает, задрав голову, аристократ, переводили разговор на школьные дела. И в тех случаях, когда на них направляла свой острый нос Вонзович. Не будешь достаточно осторожной, пойдут расспросы. Скажи, что у латышской девушки может быть общего с еврейским парнем? Говоришь, у сына доктора Плакхина есть все учебники? Ну и прекрасно! Пускай Гирш их дает тебе! Читай, учись самостоятельно!

Так было по утрам. Чтобы появиться вдвоем с Плакхиным на перемене, не могло быть и речи. Гирш опасался новых выпадов аристократов. Им наглости не занимать. И так очень многое из того, что угнетало Аннины ум и сердце, оставалось без ответа. Только однажды Плакхин вручил ей исписанный — местами почти неразборчиво — фиолетовыми чернилами листок, который она прочитала в сарайчике, где складывала дрова. В листке была описана голодная жизнь рабочего столярной мастерской, издевательства хозяина. Листовка призывала к забастовке, звала к протесту против гнусных планов иностранных империалистов и национальной буржуазии — нападения на Советский Союз. Существование рабоче-крестьянского государства обеспечивает безопасность и латвийским рабочим. Пока рядом пролетарское государство, капиталисты вынуждены побаиваться трудящихся и учитывать их требования.

Принесенная Плакхиным листовка говорила о большой, напряженной жизни за стенами гротенской гимназии. Это заметно смягчало подавленность, донимавшую изо дня в день девушку в замке польского магната. Это вселяло силы, помогало спокойнее переносить и мракобесов учителей, и сынков богачей. Здесь пока, мол, так, но что творится там? Что говорят рабочие и как будет потом, когда трудящиеся Советской страны наберутся сил?

Однако немногие воззвания, которые порою лишь с трудом можно было прочесть, не давали исчерпывающего ответа на все те вопросы, которых с каждым днем возникало все больше.

Например, отношения поляков и латышей. Рядом, на границе, и в Гротенах жило довольно много поляков. Пан капеллан — поляк, дворник — поляк. Вонзович — полька, среди одноклассников есть и отпрыски польских шляхтичей. Они все кичатся великим польским государством, до которого чуть ли не рукой подать, хвастают своим прошлым. Кто вы, латыши, мол, такие? Откуда? Где слава ваших предков, ваша история? На что вы, мужики, способны? Даже вести себя как следует в обществе не умеете. Даже вожди ваши подражают нам. Учатся у нас, потому что у нас старая, славная культура. Уже не говоря о полоумной Вонзович, даже коробейница Стефанида обзовет тебя латышским лапотником, хотя сама пробавляется черным хлебом с искусственным американским салом и водой. Ходит в юбке, перешитой из платья, которое ее бабушка носила еще в молодости. Польская чванливость порою может вывести человека из себя, лишить самообладания. В кружке хорошо объяснили: «Общество состоит из классов. В каждом народе — два враждебных друг другу класса: трудящиеся и их угнетатели, у которых не может быть никаких общих братских интересов. Все народы раздираемы классовыми противоречиями. И классовая вражда исчезнет лишь после того, как будет уничтожен класс угнетателей». В кружке все казалось правильным. Что все на самом деле именно так. А как же быть с поляками? Стоит полякам начать хвастать, как Анне уже не сдержаться, чтобы не дать отпора. И тогда и Бронислав Райбуц, и аристократ Зустрынь становятся Анниными союзниками. Барчуки поддерживают ее, и Анна — их. Но потом, когда Плакхин или Федоров упрекают ее, сама удивляется — как же я могла кричать: «Все поляки одним миром мазаны! Пускай убираются из Латвии! Нечего им делать тут!» Гирш прав: презирать поляков — это то же, что поносить евреев или большевиков. И все же в спорах Анна Упениек оставалась сама собой. Яростно защищалась и нападала. Скажите — как же это возможно?

И потом — любовь… Есть и она, от нее никуда не денешься. Молодой человек хочет любить, мечтает влюбиться. Анну не раз донимала щемящая тоска. Она с удовольствием слушает, как учительница Несауле читает из «Цветов ветра» Яунсудрабиня рассказ о любви Расмы, ей нравится размышлять о Геннадии и Зое из романа Евгения Чирикова «Юность», шептаться с Аполлонией, Геркане, Спарок. О любви они могут проговорить хоть ночь напролет. Тогда их словно окружают герои прочитанных книг или слышанных легенд. Влюбленная в Тристана Изольда, Анна Каренина и хозяйская дочь из «Лета молодого батрака» Акуратера. Или же дочь краславского графа Платера, которая ушла из жизни лишь потому, что дала слово бедному офицеру Карницкому, а отец ей запретил встречаться с ним. Часто становится так чудно на душе, что она ни с того ни с сего начинает скандировать прочитанные или услышанные где-то слова: «Без любви нет жизни. Жизнь — это любовь. Глубокая, безумная…»

А стоит ей заикнуться о любви в разговорах с Плакхиным, как парень ее сразу словно ледяной водой окатит: «Предрассудки. Бред помещичьих белоручек и буржуйских барышень. Пролетарию любовная романтика ни к чему. Смотри, как бы ты не попалась в силки аристократов! Домечтаешься до потери классового сознания. Немало хороших людей из-за эксплуататорской романтики погибло. Погибло для своего класса. Идея требует отказа от любовной романтики. Так делают все настоящие борцы. Об этом пишут в книгах. Для революционера романтика может быть даже опаснее шовинизма».

Даже опаснее? А романтические увлечения — они лишь для бездельниц, для кисейных барышень? Так убеди себя, что любовь — вредный предрассудок.

Анна Упениек, казалось, не в состоянии была справиться с простым как будто вопросом. К кому обратиться, с кем поделиться сомнениями? Надо бы повидать руководителя городского молодежного кружка, их умного и доброго Салениека. Анна убедилась в этом на занятиях. И Плакхин хвалит парня: «Самый умный учитель в городе. Даже моего отца переспорил. А мой отец, поверь мне, всех философов превзошел. В студенческие годы лучшим пропагандистом был, теперь он теоретиком в местном «Бунде». А наш Салениек всякий раз моего отца к стене припирал».

Когда она наконец решила, что, вопреки всему, вырвется из плена Тилтини, и сказала об этом Гиршу, мальчик только развел руками.

— Ничего не выйдет. Его в Гротенах больше нет.

— Как — нет?

— Разве ты не слыхала? Салениека на прошлой неделе арестовали. Он в тюрьме. Отец меня чуть под домашний арест не посадил за то, что я вожусь с такими, как он.

А что теперь делать Анне? Как быть без совета?

2

На перемене к Анне неожиданно подошла София Шпиллер из второго класса.

— Добрый день, Упениек! — подхватила она Анну под руку. — Пройдемся, а?

Они пошли в другой конец коридора не спеша, уступая дорогу более торопливым. И когда за их спиной уже не было никакой толчеи, София тихонько произнесла тонко журчащим, неожиданным при ее уже сложившейся фигуре голосом:

— Сразу же после звонка зайди к привратнику! Там тебя будут ждать. Лучше сбегай без пальто, так тебя у дверей не заподозрят ни в чем.

— Меня ждут? — удивилась Анна. — Кто же?

— Я сказала, будут ждать. И никому, пожалуйста, ни слова! Так надо.

«Так надо…» — Анна в недоумении посмотрела Шпиллер вслед. — Объяснила бы по-человечески. К чему эта таинственность? Может быть, я не хочу идти?»

На уроках она была рассеянной. Настолько рассеянной, что, отвечая на уроке истории Биркхану, чуть не схватила тройку. Сказала, что войска Дария Гистапа, когда он пошел на Грецию, насчитывали пятьсот тысяч человек, несмотря на то, что на предыдущих уроках господин инспектор неоднократно подчеркивал: «У Дария Гистапа было не пятьсот тысяч, а целых полмиллиона копьев». Не ткни ее Аполлония в бок, Анна так и не поняла бы возмущения Биркхана.

По двору она промчалась раньше, чем живущие вне школы гимназисты успели надеть пальто. В несколько прыжков она уже оказалась около дровяного сарайчика, затем быстро, по протоптанным в снегу следам, понеслась вдоль ограды к воротам. Только белая пыль клубилась за ней, ноги даже не каждый раз попадали на твердую основу, от спешки и волнения стало жарко. Когда у нее за спиной захлопнулась входная дверь, Анна наконец перевела дыхание. К счастью, в сенях никого не оказалось, в коридоре стоял полумрак. Скрипнула дверь рядом, и она уже совсем спокойно поздоровалась с вышедшим к ней худеньким старичком в солдатской папахе царского времени.

— Чего тебе? — Садовник звякнул связкой ключей.

— Я — Упениек… Мне… Я… — растерялась она.

— Так не стой на проходе, заходи. — Старик, видно, понял, что ждут именно ее.

В уставленной всевозможными предметами повседневного обихода бедных людей комнате с как будто осевшим потолком и единственным окном, закрытым наполовину геранями, миртами и кактусами, сидел молодой человек.

В первую минуту парень показался Анне незнакомым, но едва она ступила от двери, как узнала его, хоть усики у него и были сбриты, а волосы острижены. В детстве они вместе пасли коров и овец в деревне, мерились силой, бегали по пушкановским полянам, рощам, залежам и болотам. В ягодную и грибную пору мальчик прогонял с Анниной дороги змей и, защищая ее, без конца воевал с собаками богатого Пекшана и Озола, а она…

— Вика! Ты…

— Здравствуй, Анна! — Викентий крепко пожал девушке руку. Анна заметила, как ласково у парня засияли глаза, как знакомо, по-дружески улыбнулись уголки губ. — Свиделись все-таки…

— Как ты решился прийти сюда?

Ей почему-то казалось, что Викентий ответит: «Соскучился по тебе, вот и пришел». А он только застенчиво улыбнулся, придвинул поближе к столу табуретку, предложил ей сесть, а сам устроился на табуретке напротив и, словно что-то зачитывая, сказал:

— Прежде всего о том, что сказать, если нас тут кто-нибудь застанет или, что еще хуже, если нас будут допрашивать. Как бы ни было, ты не знаешь меня. Не знаешь, кто я такой, как меня зовут, а я — тебя. Случайно встретились. Знаешь, что сторож по профессии садовник, вот и зашла за цветами. К нему иной раз за этим ходят…

— Но, Вика, — в голосе Анны послышались и растерянность, и разочарование. — Почему же? Не знаком, не знаешь, как зовут…

— Неужели тебе надо все разжевывать? Мой вид ничего тебе не говорит? — Сильные ладони парня обхватили ее руки. — Еще прошлым летом легавые шли за мной по пятам. Помнишь, как мы с тобой ходили по местечку и что было потом? За мной гонялись, я скрывался. Теперь у меня чужой паспорт. Я не бродяга. Да, да, работаю нелегально. У меня надежный паспорт, имею доверенность от представителей фирмы «Пфаф» в Резекне, продаю в рассрочку швейные машины. Это хлам, пролежавший все годы войны, шить на такой машине — все равно что вилами дрова колоть, но для меня это очень кстати. Как торговый агент могу свободно скитаться по белу свету, а если хочу, могу сидеть дома. Могу, не навлекая подозрений, ходить по чужим квартирам, часто бывать у одних и тех же людей. Теперь я торговый агент в Гротенском округе. Недавно я узнал от сестры одного товарища, что в гимназии учится беспокойная девушка по имени Анна Упениек из деревни Пушканы. Вот и решил повидаться с ней. Хотя, — Викентий отпустил Аннины руки, — если правду говорить, я наткнулся на тебя в поиске связей с молодежным кружком. Ну с тем, в котором какое-то время занимались школьники. А теперь расскажи, пожалуйста, как у тебя обстоят дела в школе…

Викентий чуть отодвинулся и застыл в ожидании.

— Ну как тебе сказать, — начала она, раздираемая двойственным чувством. Радостью встречи и разочарованием от сдержанности парня. Но она понимала: Викентий теперь политический работник. Умный Гирш ведь сказал, что идейные люди любви не признают и должны сдерживать себя. — Школа как школа. Я ожидала гораздо большего. Кое-чему учат, но больше все же поучают.

— Поучают, говоришь? Меня заботит именно это. Не как твоего хорошего знакомого, а как… ну ты же понимаешь. Говори так, чтобы мне все было ясно! Коротко, но точно…

— Попытаюсь. — Она отвела взгляд. До чего все же непослушный инструмент девичье сердце. — Может, я расскажу тебе все не так коротко, как тебе хотелось бы. Я плохая рассказчица.

«С чего бы мне все-таки начать, — подумала она, — с одноклассников, с программы? Может быть, посещении церкви? Все же лучше сперва о запретах, о монастырских порядках. А потом уже про господина Биркхана, который в Древней Греции и Риме нашел предшественников большевиков, о высокомерной Креслыне, про пугало интернатской молодежи Тилтиню, директора и непременно не забыть ксендза Ольшевского, который каждое воскресенье заставляет нас, точно новобранцев, топать строем до церковной горки, выстаивать перед алтарем, пока не отслужат мессу, а в конце четверти на уроках закона божьего писать классную работу о грехопадении первых людей или о муках Иона во чреве кита, куда Иона попал по воле всевышнего. Да, говорят, что по вечерам госпожа Лиепиня вызывает духов. Потом о Шустере, Трауберге, Несауле, о старом математике Штраухе и симпатичной учительнице Лиепе. И наконец об учениках. Это, конечно, уже проще. Аристократы, их попутчики и бедняки. Тут легче все разложить по полочкам: эти «хорошие», а те — «плохие». С хорошими надо дружить, плохих — избегать. Немного есть, конечно, и смешного».

— По воскресным вечерам у Буйвидов гостят господин Биркхан и Креслыня, а в понедельник утром, когда кучер на санях подвозит к крыльцу школы молодого Буйвида, вносят на квартиры по корзине или по узлу, — рассказывала она. — Потому Буйвиду никогда меньше пятерки не ставят. Пятерки генеральского отпрыска одноклассники называют сливочно-медовыми пятерками.

— Приблизительное представление я получил, — одобрил Викентий. — Пестрая компания, ничего не скажешь. Но знаешь, не лучше и не хуже, чем в других школах. И там запугивание, произвол церковников, натравливание на Советский Союз. И прежде всего — стремление оболванить. Отучить самостоятельно мыслить, чтобы все выросли покорными. Это высокая политика. Ни американцы, ни поляки, ни немцы не отказались от своих военных планов против великого государства рабочих и крестьян. А чтобы воевать, нужны послушные солдаты, и буржуи стараются воспитать их при помощи школы, церкви, газет, книг, кинотеатров и другого. Наш долг помешать этому. Разоблачить их, сделать людей зрячими, указать путь к человеческой жизни. Что нам по силам. И мы должны за это бороться. Как боролись молодые латышские коммунисты, которые теперь в Советском Союзе помогают укреплять мировую революцию, помогают строить социализм. У латышской трудовой молодежи славное боевое прошлое. Пятый год, семнадцатый, восемнадцатый, валлшерские комсомольцы, наш Ионис Звирда! Что, никогда не слышала о них? Ну, знаешь, Аня…

В дверь просунул голову сторож в солдатской папахе, предупредил:

— Уже идут из города на теятр. Кончайте!

— Мы сейчас! — отозвался Викентий и поспешил сказать Анне главное: — У вас в гимназии будет своя комсомольская организация. Отдельная ячейка. Пока вас будет трое или четверо. Поведете массовую работу среди школьников, попытаетесь организовать нечто вроде кружка, наподобие того, что был до ареста Салениека. В ячейку будете принимать после основательного испытания. Ячейка соберется в ближайшие дни. О времени тебе сообщит та же девушка, София. Надо предупредить Плакхина, чтобы не болтал лишнего. Он уже скомпрометирован. За ним следят особо. Что касается поведения в школе, то желательно, чтобы члены ячейки общались как можно реже, а вообще следует вмешиваться повсюду, где только можно. Надо хорошо учиться, бывать везде, где собираются ученики, на вечерах тоже. Комсомольцы должны проникать в самое сердце неорганизованных масс. А теперь, — Викентий встал, — нам пора. До свидания, Аня!

Как он жесток, этот долгожданный парень. Даже не задержал руку девушки в своей.

3

Ксендз Ольшевский, собрав всех крещенных по римско-католическому обряду в один класс, явился на урок с большим школьным журналом. Ведя пальцем по столбцам записей, вызвал всех по именам и фамилиям и под конец заявил:

— В воскресенье пойдем к исповеди. Все. Исповедовать буду я и господин викарий, а тех, кого мы не успеем, отец Пшибицкий.

Чтоб никто из жеребчиков и бездельников, как величал святой отец гимназистов, и не вздумал возражать, он предупредил:

— В церковь пойдем отсюда. Шествием. Если кто отстанет, будет наказан. И святой церковью, и школой. Вот так!

Коротко, но ясно. Для всех учащихся гротенской средней школы была введена принудительная исповедь. Независимо от того, когда какой школьник католического вероисповедания исповедовался, не спрашивая никого, хочет ли он или не хочет приближаться к исповедальне. Приказано, и все тут. Но именно это вызвало резкий протест учеников против, казалось бы, весьма достойного начинания.

Это что же, патер Ольшевский корчит из себя важную персону, приказывать вздумал? Как бы не так!

Такого удовольствия они господину Ольшевскому не доставят. Нарочно пойдут к другим священникам. Но как это получше обставить? Кое-кому все же не миновать патера Ольшевского. Прежде всего тем, кому отец Ольшевский благоволит и у кого хорошо подвешен язык. Пятерым-шестерым златоустам, например: пани Селицкой и Роземунде Веспер из второго класса, Елене Вонзович и Райбуцу — из первого. Им ломать голову над сочинением исповеди не надо. Они за словом в карман не полезут. Несмотря на пренебрежительное отношение аристократов к лапотникам и неприязнь бедняков к барчукам, обе стороны строго согласовали свои действия. Даже составили список. И в списке перечислили: тем-то и тем-то идти каяться в грехах Ольшевскому, тем-то и тем-то исповедоваться у Пшибицкого и викария. Распределение духовников обеим сторонам казалось вполне разумным, и после того, как все поклялись уговора не разглашать, никто не сомневался, что на сей раз у отца Ольшевского непременно разольется желчь.

В субботу на большой перемене в коридоре перед первым классом снова появилась София Шпиллер, увела Анну на лестничную площадку и шепнула:

— В воскресенье, во время молебна — собрание. Когда наши пойдут в церковь, задержись у дверей. Я послежу и отведу тебя куда следует.

— А с исповедью как? Нас ведь погонят строем.

— У строя начало и конец. Пристройся в конце, и все!

Легко сказать — пристройся! Найди такого, который не захочет идти сзади. Велика радость шагать впереди остальных, смотреть на городских зубоскалов, показывающих на тебя пальцем. И все же попасть в задние ряды надо. Видно, состоится обещанное собрание ячейки. Но как Шпиллер уведет ее с церковного двора? Ведь ворота без надзора не оставят.

Однако все образовалось как нельзя лучше. Погода в воскресенье выдалась ветреная, на открытом месте снег бил в лицо, еще перед выходом на Большую улицу он расстроил колонну шедших на исповедь гимназистов. Легко одетые — Пилан и Вилцане — рванули вперед, за ними еще кое-кто, а на рыночной площади, где северному ветру уже было полное раздолье, строй распался окончательно. Через белые церковные ворота, украшенные изображениями святых в застекленных нишах, по всем требованиям — парами — прошли лишь совсем немногие, среди них и Елена Вонзович, укутавшаяся, как монашка, в черный платок. Госпожа Тилтиня перед церковью, правда, попыталась еще восстановить порядок, но уже стали подходить прихожане, и старания Розги оказались напрасными. Так Анна Упениек благополучно попала в условленное место, за колонну возле места для хора, где ее уже ждала Шпиллер.

— В боковую дверь направо!

Девушки шмыгнули за церковную стену, нырнули в глубь двора, к зданию церковного служителя.

— Живей! — поторопила София. — В дверь под козырьком.

Анна юркнула в тесные сенцы. За ними — справа и слева — виднелись неказистые, похожие на крышки от ящиков, двери с огромными ручками. Все двери казались немыми и одинаково подозрительными. София отстала; не зная, как быть, Анна взяла прислоненный к стене веник и принялась смахивать с обуви снег.

Наконец Шпиллер явилась.

— Порядок! Вблизи никого не видать. Зайдем! — Она осторожно нажала на одну из дверных ручек по правую сторону.

В комнате средней величины за столом, под изображениями святых, сидели Плакхин, Викентий, почему-то в очках, и еще один, которого Анна никак не ожидала увидеть здесь — белорус Федоров. Она до сих пор не замечала, чтобы парень интересовался политикой.

— Все? — спросил Викентий. — Тогда приступим. У нас полтора часа времени, а работы много: мы должны организационно оформить ячейку и принять рабочую программу. Как считают товарищи, с чего нам начать?

Гирш Плакхин думал, что начинать надо с выборов организатора кружка.

— Это, если бы мы были на легальном положении, а сейчас надо начать с другого.

— Сперва договоримся, зачем мы тут собрались. На случай чего-нибудь неожиданного, — вспомнила Анна наставления Викентия при предыдущей встрече.

— Правильно. Начнем с конспирации, — и Викентий улыбнулся ей. — Усвойте это, товарищи, раз и навсегда! Пока трудовой народ Латвии борется с угнетателями, нам необходимо соблюдать строжайшую конспирацию! Железную конспирацию, если можно так сказать.

И Викентий приглушенным голосом одно за другим принялся перечислять правила подпольной революционной работы, возникшие в долгой и трудной борьбе пролетариата с царским самодержавием и буржуазной диктатурой. О составе ячейки, о местах собраний, паролях не должны знать даже самые близкие вам люди. Если попал в руки насильников, никого не выдавать. Сколько бы тебя ни мучили, ни пытали, ты не смеешь называть имена товарищей или сообщников. Если против тебя имеются неоспоримые улики, не признавайся, откуда получил материал! Всю вину бери на себя! Не храни ничего компрометирующего! На людях не показывай, что ты знаком с тем или иным боевым товарищем, кроме тех случаев, когда ты вместе с ними работаешь или учишься. Надо себя закалить, быть каждую минуту готовым к самым ужасным пыткам, какие только может придумать человек. В обществе, в семье ты должен служить примером и словом, и делом. Должен пропагандировать среди трудящихся политику революционной большевистской партии, разъяснять людям идеи марксизма-ленинизма, не раскрывая, разумеется, откуда тебе это известно. Надо быть бдительным, чтобы в ряды организации не проникли шпики и предатели.

— Поэтому условимся сперва о кличках, то есть — о прозвищах. В организационной работе ячейки каждый член ячейки известен только под кличкой, — закончил Викентий, предложив каждому выбрать себе прозвище.

— «Малышка», — недолго думая, сказала София Шпиллер. — Поскольку я выдалась ростом, — лукаво добавила она.

— Это значит, что София хорошо знает подпольную работу. Ишь какая! Федоров будет «Гербертом», чтобы не отличаться от балтийца. Я — «Мальчиком». Тогда у Анны Упениек кличкой будет русское мальчишеское имя — «Гриша». А у Плакхина — «Ольга».

Ячейку назвали «Братством», как организацию, состоящую из членов разных национальностей. Организатором избрали Шпиллер.

— С организатором мы еще поговорим особо, — добавил Викентий. — А теперь перейдем к обсуждению прямых обязанностей ячейки. Прежде всего, как это принято в комсомольских организациях, прочтем и обсудим партийный документ. — Викентий положил на стол вскрытую пачку папирос «Тип-Топ», достал одну и, осторожно переломив пополам, извлек из гильзы бумажный ролик, а когда он его развернул, стала видна напечатанная убористым шрифтом листовка — Воззвание Коммунистической партии Латвии к трудящимся Латгале. Викентий несколько раз провел ладонью по воззванию, разгладил его, затем попросил быть внимательными и начал читать.

Он читал не спеша, делая небольшие паузы после каждого предложения, иногда особо подчеркивая и повторяя фразу. Анне казалось, что Викентий читает выразительнее, чем странствующий актер, который в октябре на одном уроке учил гимназистов, как развивать «речевой аппарат», как правильно дышать, сжимать губы. Содержание воззвания казалось не совсем новым, нечто похожее она уже читала в листовке, принесенной в последний раз Плакхиным.

Кончив читать, Викентий приступил к разбору содержания.

За тезисами воззвания комсомолец должен увидеть все с ними связанное. Тезисы следует иллюстрировать примерами из жизни. И поэтому он подробнее остановится на политическом положении в Латвии и за границей, на разных формах революционной борьбы. Как понимать призыв отвечать борьбой на каждый выпад реакции, всегда и всюду отвечать контрударами? Это значит — хорошо знать обстановку, свои и вражеские силы. Когда у рабочих сил достаточно, когда недовольство широких кругов велико, мы выходим на демонстрации, бастуем, открыто наступаем, а в обстановке усиления реакции разбрасываем листовки, ведем индивидуальную агитацию. Но не капитулируем. Выбывает из строя один, его место занимает другой, выбывает другой, на его место становятся третий и четвертый. Товарищи, попавшие в тюрьмы, тоже продолжают борьбу. Протестуют, объявляют голодовку. Ни минуты не должно быть такого положения, чтобы у врага могло возникнуть желание похвастать — «я одолел их» и «я их запугал». Размах освободительной борьбы растет в условиях самого тяжелого угнетения, если простой люд видит отважных борцов, слышит слово революционной правды. Комсомольцы должны быть первыми среди отважных. Потому что комсомольцы — резерв партии, ее первый помощник. И в связи с этим важно, чтобы члены «Братства» сразу решили: правильно ли, что молодежь гротенской средней школы позволяет церковникам гонять себя по улицам? Смеет ли комсомолец отказаться преклонять колено на исповеди? По-видимому, в гротенской гимназии решили ввести принудительное посещение церкви. Оправдание ли это? Сегодня вас строем погнали на исповедь, через неделю надумают заставить нести изображения святых, а затем привлекут помогать полиции и пограничникам преследовать рабочих. В Риге и Вентспилсе во время забастовки транспортных рабочих власти послали несколько десятков несознательных школьников в порт как штрейкбрехеров. Даже вооружили дубинками — избивать пикетчиков.

— Прямо невообразимо! — заволновалась Анна. — Как школьники могли дойти до этого!

— Оказывается, могли. И дрались. Нескольких рабочих избили до крови.

— Кулацкие сынки, — зло пробурчал Федоров.

— К вашему сведению, не только кулацкие сынки. Капиталисты, буржуазные заправилы всегда норовят творить свои грязные дела руками несознательных людей. Остается только, — продолжал Викентий, глядя на Анну, — смело отказаться от исповеди, от принудительных посещений церкви, сослаться на принятый Учредительным собранием закон о свободе совести. Мы понимаем, что законы буржуазного государства — законы буржуазные, но там, где они могут помочь борьбе рабочих, ими надо воспользоваться. Насколько нам известно, товарищ Гриша в сельской школе особым рвением к религии не отличалась.

4

Как и следовало ожидать, первой Анну Упениек допросила Тилтиня. Старая Вонзович вызвала девушку из кухни еще раньше, чем школьницы успели расставить на плите котелки и жестяные мисочки с ужином, и, следуя за «беспутной» по пятам, отвела ее в комнату заведующей интернатом. Даже отворила дверь. Анна поздоровалась, но госпожа Тилтиня даже не удостоила ее ответом. Она стояла в глубине комнаты, спиной к окну и, стиснув тонкие губы, так язвительно смотрела на провинившуюся девушку, что та, будь у нее хоть чуточку не чиста совесть, тут же провалилась бы сквозь землю.

В комнате Тилтини Анна очутилась впервые. Раньше заведующая интернатом пробирала ее где угодно, но только не у себя дома, в то время как директор и остальные учителя охотно наставляли воспитанников в домашних условиях — на кухне, в столовой, в прихожей. С тех пор как Анна жила в школе, она еще не слышала, чтобы кто-нибудь переступил порог квартиры заведующей интернатом. О ее необычно замкнутом образе жизни ходили всякие слухи. Поговаривали, будто Тилтиня скрывает у себя какие-то реликвии, какой-то домашний алтарь, которые оберегает от завистливых глаз. Но сейчас Анна поняла, что Розга в свою комнату никого не пускала просто потому, что жила постыдно бедно для интеллигентной дамы. У одного окна большой комнаты — старомодный столик, на какие в бедных мещанских семьях обычно ставят цветочные вазы или корзинки для рукоделия, в углу — кухонный шкафчик и книжные полки — поставленные друг на друга ящики из-под американских консервов. За печкой — зеленая железная кровать, на которой облупилась краска. И еще три разных венских стула и коричневый, накрытый газетой сундук. На стенах ни украшений, ни фотографий. Несколько крючков и гвоздей говорили о том, что на них когда-то висели картины, зеркала, портреты, возможно, декоративные тарелки, но у Тилтини, как видно, заменить все это было нечем. Окна голые, как в сенях волостного правления; с наступлением сумерек их, должно быть, все-таки наполовину закрывали — в рамы были натыканы шпильки и швейные иголки, а с наличника углом свисал темный платок.

Выдержав длинную паузу, госпожа Тилтиня заговорила:

— Знаешь, почему я вызвала тебя?

— Не знаю, учительница. — Еще по дороге от церковной горки Анна решила держать себя достойно. Викентию и товарищам за нее краснеть не придется.

— Почему ты сбежала с исповеди?

— Не сбежала. Просто ушла.

— Как? — От неожиданности госпожа Тилтиня забыла о своей позе сурового судьи. — Ты ушла с исповеди? Умышленно?

— Да, учительница.

— Но ведь… ты католичка, посещаешь уроки закона божьего.

— Посещаю. Потому что родители не дали мне записки, что разрешают не посещать уроков ксендза. Это, как известно, предусмотрено законами латвийского государства. — Ей ведь как-то надо было вывернуться. Сказать прямо, что она не верит в бога, у нее не хватило мужества. Вспомнила, как Вонзович возмущалась отцом Шпиллер: подписал бумагу, в которой позволил дочке не посещать уроки закона божьего.

— Послушай, — Тилтиня приблизилась к Анне, — послушай, Упениек, ты ведь не хочешь сказать, что ты стала неверующей? Откуда у тебя эти причуды?

— Никакие это, учительница, не причуды. Это убеждение возникло у меня само, постепенно. На уроках географии, естествоведения и других, на которых объясняют происхождение вселенной и человека. Господин инспектор читал нам из одной книги, что египетские боги были с бычьими головами.

— И потому ты хочешь пренебречь таинствами церкви? — Заведующая интернатом подошла к Анне так близко, что обдала ее горячим, прерывистым дыханием. — Из-за какого-то земного бытописания хочешь осквернить имя божье? Девушка, ты понимаешь, что делаешь?

— Учительница, мы на уроках ведь проходим не какие-то земные бытописания. — Ухватилась она за необдуманно вырвавшиеся у Тилтини слова. — Бытописаниям этим обучают шесть дней в неделю.

— Упениек, — у руководительницы интерната задрожали губы, — я знаю, тебя подговорили. Так что признайся, кто смутил тебя. Ты лучше признайся!

«Теперь она пригрозит исключением», — подумала Анна, и словно услышала, как Тилтиня говорит об этом. Но отступать было некуда. Она ответила так же спокойно, как вначале:

— Не понимаю, о чем вы, учительница, говорите. Я сама пришла к выводу, что учение церкви несовместимо с тем, чему учат в школе.

— Ты лжешь, негодная девчонка! — у Тилтини покраснели уши и шея. — Лжешь! — затрясла она сухими кулачками. — Вон! Прочь с моих глаз!

— Вот теперь за тебя ксендз и инспектор возьмутся, и ты не так запоешь, — вещала Мария Геркане, когда Анна пересказала девчонкам свой бурный разговор.

Теперь ею интересовались все. Мальчики ходили взад и вперед по коридору в ожидании девочек с новостями.

— Посмотрим.

— Вытурят тебя как миленькую! — настаивала почему-то Мария. — Умница нашлась: из-за какой-то ерундовой исповеди такой тарарам поднять!

— Но ведь я права!

— Никто еще из правды шубу себе не сшил. Захотела, чтобы и большие школьные двери заперли? Чтоб нам даже на двор не попасть! — бросила она.

— Ей-богу, Аня, неумно это, — поддержала остальных обычно смелая Спарок. — Испугалась Ольшевского, пошла бы к другому исповеднику. Елена говорит, тебя непременно вытурят. Куда ты тогда денешься?

— Туда же, куда все, — попыталась она притвориться беспечной, но ей это не очень удалось.

Спарок только покачала головой:

— Ну и ветреная же ты.

На занятиях в классе Анне пришлось нелегко. На первом уроке учительница Лиепиня все язвила по поводу нового толкования законов Учредительного собрания — свободы совести и многого другого, не имеющего никакого отношения к латинскому языку. Надо было крепко держать себя в руках, чтобы никто не заметил, что она робеет. Ее ободряли лишь взгляды других членов ячейки. Больше всего Плакхина, который и сам вел себя молодцом. На него обрушилась куча неприятностей: отца вызвали в школу объясняться, инспектор и Креслыня при любом удобном случае измывались над ним, однако Гирш, наперекор злым языкам, ходил с высоко поднятой головой.

У ксендза Ольшевского по понедельникам уроков не было, и Анна надеялась, что объяснение произойдет в среду, когда у господина декана занятия во втором классе. Но ее вызвали в этот же день, после уроков. Сразу после звонка отворилась классная дверь, и не успел Штраух заключить алгебраическую формулу в последнюю скобку, как появилась застенчивая школьная канцеляристка.

— Упениек, в канцелярию!

— Все-таки! — Анна встала, глянула на математика, словно испрашивая его разрешения выйти, но, услышав покряхтывание Буйвида, сразу вышла вон.

В канцелярии уже ждали ксендз и директор. Очевидно, они о чем-то спорили. Когда Анна вошла, Ольшевский и Приеде, надутые, стояли друг против друга, директор держал в руке коричневато-серую газету латгальских социал-демократов.

— Это вовсе не пустяки! — сказал он громче обычного. — Я вам лишь прочитал… И Дабар уже дважды звонил.

Ксендз вскинул руки с растопыренными пальцами — его обычный проклинающий жест. Гладкое, упитанное лицо сморщилось, как иной раз на уроке, когда до него доносилось что-нибудь очень неприятное, но ксендз тут же повернулся к вошедшей Анне:

— Вот и Упениек! Скажи, почему ты ослушалась и не пошла на исповедь?

Она ответила ему так же, как госпоже Тилтине.

— Вот оно что! — Ксендз выпучил глаза. И задал вопрос, которого она никак не ожидала: — Тебя подучил кто-нибудь из социал-демократов?

— Я таких не знаю.

— Ах не знаешь?

— Не знаю, в самом деле не знаю.

— Так почему ты не исполнила свой католический долг? — завопил Ольшевский.

— Упениек! — Прогремев пододвинутым вперед стулом, господин Приеде спросил: — Ответь мне, ты неверующая, атеистка?

— Да, неверующая.

— Почему?

— Потому что религия и наука не совместимы. Я пришла к этому, изучая геологию, естествоведение, химию… Читала и космографию.

— Вот так! Зубрите всякие там «логии»! — Ксендз всплеснул сцепленными до того за спиной руками, но Приеде тут же перебил его:

— Значит, ты говоришь, что религия с наукой не совместимы? Ошибочное мнение! Религия науке не противоречит. А наука в свою очередь религию даже подтверждает. Ты сослалась на геологию и космографию. Так почему же теория Канта — Лапласа о первоначальном газообразном состоянии материи совпадает с учением Библии о сотворении мира? В Библии сказано: «Вначале была лишь газообразная масса!» В церковных писаниях не говорится, сколько времени продолжалось устройство мира, не описывается также, в каком виде это устройство или развитие протекало. Об этом говорит геология. Стало быть, религия трактует загадку возникновения, вопрос вечности, наука же — кратковременное развитие мира. Вот как! И поэтому у молодого человека, особенно у девушки, нет основания отказываться от соблюдения церковного ритуала.

— Но я не верю учению церкви. — Анна понимала, что теперь она должна не отступать. Сейчас подвергнется настоящему испытанию ее комсомольская стойкость. «Если ты уступишь в малом, — сказал Викентий, — не удержишься и в большом». — Не веря и все же подчиняясь требованиям церкви, я поступила бы против своей совести.

— Совесть не всегда решает верно.

— За совесть ты, детка, не беспокойся! — вмешался ксендз Ольшевский. — Во власти святой церкви избавить человека от любых угрызений совести.

«Не исключат… Раз опять заговорили по-хорошему, то не исключат…»

— Нет, лгать я не умею. И кому-то доверять свою совесть тоже не собираюсь.

— Посмотрите только! — Холодные глаза директора Приеде загорелись. — Упрямится еще! Кто тебя освободил от законоучения?

— Вы сейчас не о законоучении спрашивали, а о посещении церкви вне школы.

— Вероотступница! — опять перекосился ксендз Ольшевский. — К какому приходу принадлежат твои отец и мать?

— К Ядвигскому.

— Прекрасно!

— Господин декан, минутку! С родителями мы сами уладим, — сказал Приеде, протяжно пыхтя. — Снизим ей балл за поведение. О дальнейшем подумаем.

Когда Анна появилась в коридоре, ее сразу обступили со всех сторон. Ну как, что сказали, что сделали?

— Только и всего? — у Спарок вытянулось лицо. — Ну и чудеса!

— А наша Елена черт те что наплела… — высморкалась Вилцане. — Если лишь такое наказание, то, знаешь, и я в другой раз смоюсь.

— Ты-ы? — насмешливо протянула Спарок. — Ты со страху в штаны напустишь.

— Еще посмотрим, кто первый напустит.

Со второго этажа кто-то тяжело ступал вниз по лестнице. Ученики рассыпались в разные стороны, как стайка воробьев, в которую швырнули палкой.

В конце недели Шпиллер передала Анне привет от Викентия. Его радовала стойкость товарища Гриши.

— Подумаешь, ничего особенного, — состроила Анна безразличное лицо. А сама была довольна: значит, Вика беспокоился за нее.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Несауле сдержала слово. Господин Приеде сменил гнев на милость и позволил неразумной учительнице исправиться, но за это она должна была написать декорации для рождественского вечера, украсить зал и другие предназначенные для гостей помещения, принарядить буфетную.

— Моя благоверная будет распоряжаться столом с крюшонами, она так решила, — закончил разговор директор. А для пущего спокойствия пригласил супругу в кабинет. — Го-луб-ка! Го-луб-ка!.. — крикнул он в дверь смежной комнаты, за которой почти все время, пока они разговаривали, гремели посудой. — Голубушка, выйди на минуточку!

Голубку или Голубушку, супругу директора, Айна до сих пор видела лишь мельком. Лично они знакомы не были. Супруга директора постоянно была занята чем-то неотложным по хозяйству: то за служанкой присмотри, то кучером и дворником распорядись или же спеши на станцию, на даугавпилсский поезд, со сметаной и маслом. Субботние дни она проводила на кухне, жарила мясо, пекла пироги, по воскресеньям принимала гостей или отправлялась в гости сама, так что замечать подчиненную мужа, скромную учительницу, ей просто было некогда. Сегодня была суббота, и в кабинете она появилась в пестром домашнем халате, зашпиленном большой медной английской булавкой, на плоском подбородке поблескивала капля жира.

— Что случилось? — кивком поздоровалась с Айной.

— Дорогая, я только что объяснил учительнице рисования, госпоже Лиепе, как украсить зал и буфетную. Ты хотела указать, как подготовить столики.

— Да, да… — Полная дама состроила серьезное лицо, уткнувшись подбородком в вырез халата, отчего пухлые щеки как бы раздулись. — Все должно быть сделано со вкусом. Против каждого стула надо положить крест-накрест или елочкой, думаю — лучше крест-накрест, по две веточки мяты или ели. И, чтобы получилось совсем мило, положить между ними визитную карточку с отогнутым верхним уголком, нарисовав на нем птичку, бабочку или рунический знак. Такие сейчас как раз в моде. В виде образца можно взять письмена на гробницах египетских фараонов. Это мне лично понравилось бы больше всего. Мы показали бы Гротенам, что такое изысканный вкус. А пониже красиво написать стишок из дайн Барона. На обеде у уездного начальника был вот такой:

В чести добрый конь.

В чести и добрая хозяйка.

Словом, что-нибудь о гостеприимстве, о блюдах и напитках. И очень, очень изящно. Таких стишков у Барона уйма, надо только поискать. — Последнее замечание, конечно, предназначалось учительнице.

При других обстоятельствах Айна этого так не оставила бы, но теперь, строптиво задрав голову, ее можно было легко лишиться. И еще одно немаловажное обстоятельство: надо было опасаться приставаний обер-лейтенанта. Теперь он и посреди ночи врывался в квартиру Дагиса, а во вторник вечером подкараулил ее на улице. Не окажись поблизости парни с мельницы, Айне навряд ли удалось бы вырваться из рук нахала.

Кучер обер-лейтенанта, солдат пограничной охраны, был под стать своему начальнику: во всяких гнусных выходках никто с ними в городке не мог сравниться. Поэтому теперь Айну устраивало, что она из-за дальней дороги и мороза вынуждена оставаться в школе, ночевать в учительской или в общежитии девушек.

И учительница Лиепа, проглотив горький комок, терпеливо выслушивала высокомерные наставления директорши, даже состроила при этом приветливое лицо. А про себя подумала: какой все-таки жалкий человек директор, раз пляшет под дудку ничтожной женщины. Но иначе, наверно, и быть не могло: не так-то просто найти богатую жену с влиятельными родственниками.

Когда супруга вернулась к своим домашним обязанностям, Айна попросила директора разрешить ей взять в помощь кое-кого из учеников. Директор разрешил:

— Несколько человек для черной работы. Таких, без которых можно обойтись в представлении.

И когда вечером следующего дня Айна вошла в рисовальный класс, ее там уже ждали трое: Анна Упениек, Андрей Пилан и белорус Федоров.

Место для срочно организованной мастерской отвели в подвале замка — в помещении без окон, с низкими каменными сводами и каменным полом. Фонарь и лампа с отбитым стеклом давали тусклый свет, и смешивать краски надо было подниматься повыше, где посветлее. С пробами красок приходилось бегать в учительскую, в зал или в один из классов. Лишь сшивать мешки для декораций, натягивать их на рамы и покрывать смешанной с клеем охрой можно было в подземелье.

— Преддверие царства Аида, — посмеивались Айнины помощники, соревнуясь в скандировании вызубренных бессмысленных, трескучих стихов:

Аид, ты подземелья повелитель,

Ты душ беспечных похититель.

Аид, ты сердце красоты лишаешь.

Чего тебе еще, чего еще терзаешь?

Вирши, конечно, состряпала Лиепиня. Они лишний раз говорили о скудоумии классной дамы и о том, как много ценного в хваленой рижской и европейской культуре, которую школа собирается нести темным латгальцам.

Работы по украшению театра и зала оказалось невпроворот. Три декорации для древнегреческой мистерии: цветущий луг, на котором Аид обманывает Персефону; подземелье, где томятся падшие души; пейзаж пробуждающейся весны; две декорации для «Даугавы»: Даугава черная и Даугава солнечная. Затем бесчисленное количество украшений: розетки — красно-бело-красные картонные щиты по количеству уездов с надписями: «Всё за Латвию», «Солнечный век Латвии» и «Боже, благослови Латвию!». И наконец — буфетные столики, которые надо было подготовить заблаговременно. Айна Лиепа орудовала карандашами, кистями, кисточками и малярными щетками до десяти часов вечера. Наносила на мешковину и картон краски, вонявшие дешевым клеем. Айна вся пропиталась запахом красок и варева, от него не спасали ни теплая вода, ни туалетное мыло. Часто она садилась за эскизы только под утро, когда в кабинетах и классах служительницы начинали стучать дверцами разжигаемых печей.

В предпраздничные недели Айна Лиепа почти не готовила себе пищи — обходилась тем, что раз в день ей приносила в камышовой корзинке мамаша Дагис, вечером и утром выпивала по кружке чаю, принесенного школьницами, или присланного госпожой Несауле кофе из жженых пшеничных зерен и цикория. Возясь с банками красок, она еще урывками готовилась к урокам ближайшего дня. На это времени, правда, оставалось в обрез. Как и у ее помощников. Они пользовались лишь перерывами, в которые варился клей или уборщица прибирала помещение. Надо сказать, что меньше остальных нехватку времени переживал Андрис Пилан. Во время самой напряженной работы мальчик ухитрялся склониться над табуретом, на котором лежали тетради и книги, и заглянуть в них. Учительница старалась помогать ученикам как могла, она буквально разрывалась на части. В подвал все снова и снова наведывались директор с инспектором. Рассматривали сделанное и давали ему оценку, не уставали твердить об этическом, моральном и воспитательном значении представления, напоминали с лживой озабоченностью, чтобы эффективнее использовались ученики.

— Вы их балуете, госпожа Лиепа…

А ученики помогали Айне крепко. Все. И застенчивый Пилан, вздрагивавший после каждого более или менее громкого слова, как кролик. Даже самую грязную работу — стирать мешки и готовить краски — помощники выполняли с охотой. Не то что белоручки, которые шили наверху костюмы; бедняжка Тилтиня вконец извелась, ходила с покрасневшими, как от едкого дыма, глазами, даже перестала любезничать с господином Шустером. Чтобы из-за костюмов не сорвать представление, она ночами сама сметывала из марли и черного крепа хитоны, ангельские крылья, плащи и вуали. Айнины же помощники не пытались уклониться ни от какой работы. Изо дня в день проводя вместе с ребятами время и после занятий, Айна Лиепа незаметно проделала длинный, порою неодолимый за целую жизнь путь, отделяющий учителя от мира учеников, вернее, отделяющий от взаимного дружеского доверия и откровенности. Айна Лиепа, казалось, очутилась по другую сторону рубежа, за которым в присутствии воспитательницы уже не замыкаются, не таятся, не притворяются, а все живут единой согласной семьей, в которой младшие уважают старших, более опытных. Может быть, в поведении робкого Андриса Пилана это проявлялось всего слабее, ведь его даже в общении с одноклассниками стесняло сознание своей нищеты. Зато Анна Упениек и Федоров в присутствии Айны не боялись разглашать гимназические секреты. Обсуждали поведение одноклассников, их школьнически наивные или заумные высказывания о жизненных целях, обязанностях. Айна, впервые услышав откровенные разговоры своих помощников, решила, что ребята не заметили ее, она постаралась привлечь к себе их внимание, как поступают обычно тактичные люди, невольно подслушавшие чужой интимный разговор. В тот раз ребята замолчали, но вскоре откровенные разговоры возобновились. Айна пыталась делать вид, что не слышит, но однажды Федоров прямо обратился к ней: «Как по-вашему, ученики в общежитии достаточно хорошо запрятали роман Войнич «Овод»?» И тогда Айна Лиепа все же спросила:

— Почему вы доверяете мне свои секреты? Разве вы уже не скрываетесь от нас, педагогов?

— Вообще, да, — сверкнул Федоров белой линейкой зубов, — но мы знаем, кому можно, а кому нельзя доверять.

— Вы, учительница, для нас почти как своя, — добавила Анна.

— Ну что вы! — Айна не знала, как вести себя. Ей это было и приятно, и смущало ее.

И однажды вечером едва пробившиеся ростки их дружбы вдруг буйно распустились. Незадолго до общих классных занятий в подвале появился инспектор Биркхан, а с ним обер-лейтенант Бергтал.

— Вот та, которую вы ищете, — не то прохрипел, не то прохихикал Биркхан, резко повернулся и по каменным ступенькам потопал вверх, оставив дверь за собой открытой. Видно, полагал, что Лиепа с гостем последуют за ним.

Айна даже не шевельнулась. Гордо вскинув голову, в измазанном краской халате, со стиснутой в пальцах кистью, она стояла перед непрошеным гостем и умышленно не замечала его белой протянутой руки, освобожденной от замшевой перчатки.

— Будете приставать, ударю, — предупредила она.

— Что вы сказали? — Шпион шагнул к ней.

— Что вам от меня нужно?

— Вас саму… — галантно поклонился обер-лейтенант.

— Получайте! И убирайтесь отсюда! — Она изо всех сил влепила ему пощечину, ударила по самодовольному, причудливо оттененному тусклым светом лицу.

— Ах так, — Бергтал схватился за щеку. — Ну погоди у меня!

— Не троньте! Не смейте! — Айна отскочила назад.

И тут между нею и Шпионом возникли две тени.

— Оставьте нашу учительницу в покое! Уходите! — раздались враз два голоса. Один потолще — мальчишеский, другой потоньше — девичий, пронзительный.

То ли назойливый кавалер не пожелал затевать скандала, то ли на него произвели впечатление кисти и котелки с краской, только обер-лейтенант счел более разумным ретироваться. Черт их знает, еще краской окатят.

— Ухожу, ухожу… А с вами, сударыня, мы еще поговорим.

Айна от волнения расплакалась. Вначале ее успокаивали все трое помощников. Но затем мальчики, видно, сообразили, что мужчинам не подобает смотреть, как у женщин от слез вспухает и краснеет лицо, и оставили Айну наедине с Упениек. Анна помогла ей прийти в себя, отвела в комнату, притащила кипятку, одеяло — накинуть на плечи — и уговорила съесть принесенный мамашей Дагис ужин.

— Ты заботишься обо мне, как сестричка… — Айна тепло пожала девушке руку, предложила вместе с ней поужинать.

Пока девушка медленно, как гостья из деревни, жевала хлеб и пила с ложечки пахнущий малиной чай, заговорили о невзгодах своей гротеновской жизни. Трудно, порою невыразимо трудно приходится молодой женщине, когда у нее нет богатых или высокопоставленных заступников, да к тому же она лицом несколько получше ведьмы. Остается бегать, прятаться, хитрить, но этому когда-нибудь приходит конец. И тогда? Кто знает, чем завтра или через какое-то время придется поплатиться за пощечину, влепленную этому господину.

— Многие из наших ребят охотно защитят вас. Серьезно! — Казалось, Анна готова тут же бежать и предпринимать что-то.

— Еще что! — одернула Айна девушку.

Какая она все же невинная в своей доброте, эта ее ученица! Но дружеская теплота, возникшая между ними, осталась, даже увеличилась. В последние дни Айна Лиепа брала с собой Анну ставить декорации, прилаживать украшения — в зал, на сцену, которую от зрительного зала отделяла огромная, в ширину зала, рама из мяты и хвои. Айна делилась с Анной воспоминаниями школьных лет и слушала рассказы помощницы о невзгодах жителей Латгале. Немало перенесла и повидала на своем веку эта немного неуклюжая девушка с немножечко чужим латышским произношением. Полдня Айна могла слушать ее рассказы о том, как молодежь в праздники богородицы ходила в церковь, во дворе которой и вокруг тут же возникает так называемый «церковный рынок». Чего только в этот день не наслушаешься! О жителях деревни, толоках, праздниках, о тех, кто побывал на заработках, о сборе ягод, борьбе крестьян с местными заправилами и балтийскими колонистами. Сколько интересного и поучительного для Айны Лиепы. Она ведь так мало знает о крае, в котором работает, о его людях, их судьбах… Ни из одного очерка, даже из хваленой книги Кемпа, которую почему-то называют латгальской исповедью, не узнаешь этого. Кажется, лишь благодаря этой деревенской девушке, Лиепа впервые по-настоящему увидела Латгале.

Поучительны были и рассказы Упениек о гротенских школьниках. Стало ясно, почему ребята так нелестно прозвали гимназию: монастырем. Живя в таких условиях, Айна Лиепа ожесточилась бы не меньше, а то и больше. Постоянная слежка со стороны Тилтини и Вонзович может толкнуть человека на что угодно.

— Послушай! — Пришла вдруг Айне Лиепе в голову мысль. — Аня, милая, перебирайся ко мне. И свободнее, и спокойнее будет тебе. И платить за общежитие не придется. Мамаша Дагис стряпает просто, но вкусно. У меня будет хорошая подружка, и тебе легче.

Сперва могло показаться, что Анна согласна.

— В самом деле? — У девушки засияли глаза. Но тут же и потемнели. — Нет, учительница, я тут останусь. Вам всех интернатских все равно не спасти.

— Как хочешь. — По решительному тону Анны Лиепа поняла: девушку не переубедить. Но чтобы ее предложение не показалось формальной любезностью, она привлекла девушку к себе и тихо сказала: — Сможешь пожить у меня, если тебе когда-нибудь захочется побольше свободы. В канцелярии я договорюсь, и тебя отпустят…

2

То, что Антония Тилтиня ждет от школьного вечера гораздо большего, чем одного признания со стороны директора, Айне Лиепе стало ясно лишь накануне праздника из словесной перепалки, вспыхнувшей в учительской между заведующей интернатом и Лиепиней. После законченных декораций, успехов в классе, после пощечины Шпиону и его внезапного отъезда на границу (и после оптимистического письма, которое Айна получила днем раньше) маленькая учительница пребывала в давно не испытанном хорошем расположении духа. Хотелось поболтать с любым приятным человеком, непринужденно посмеяться, как всякому не слишком отягченному нормами приличия человеку. После осмотра декорации зала, признанной директором, Биркханом и Несауле отличной, Айна шутила со старым Штраухом и даже не заметила, как постепенно наэлектризовался воздух около окна, где стояли обе соперницы и господин Шустер при новом галстуке с воткнутой в узел жемчужиной.

— Кто-то собирается на этом вечере пожать лавры, — Лиепиня глухо хлопнула об стол классный журнал, похожий на конторскую книгу.

— Уж кое-кто покажет себя, — отозвалась Тилтиня. — Достоинства человека измеряются его успехами в труде, а не самовосхвалением. И тем более не приставанием к порядочным людям со скользкими любезностями.

— Успехами в труде? Ха, ха! Успехами в труде! — затряслась от смеха Лиепиня, и было видно, что смеялась она со зла. — Сшивать марлю, по-школьному декламировать — ценный труд? Тогда и игра в кости тоже ценный труд. Но там хотя бы душу вкладывать надо, какой маленькой она бы ни была.

— Вы, вы… — закричала Тилтиня. Но она так была уверена в успехе спектакля, что все же сдержалась. Правда, ценою большого усилия: худощавое лицо учительницы по труду стало бледно-желтым, как долго пролежавшая на свету бумага, а тонкие губы стали еще тоньше.

— Уж как-нибудь, уважаемая, уж… — заговорила она высоким, дрожащим голосом. — Когда мои старания будут оценены авторитетными лицами, тогда… тогда мы… — Что же тогда будет и что, собственно, она сделает, Тилтиня так и не сказала.

Внизу раздался звонок, господин Шустер поднялся, собираясь на урок, и Лиепиня, разумеется, тоже.

— Что с ней происходит? — недоумевала Айна. — Истерика?

— Бедняжка… — Старый Штраух вежливо отступил в сторону, чтобы пропустить барышню вперед. — Ее коснулись осенние заморозки. Вы молодой бутон, который еще будет распускаться. А каково женщине, которая годами, десятилетиями ждет белой фаты, свадебного венца и миртовой веточки на груди и уже слышит стук старушечьей палочки на дороге, и от отчаяния хватается за любое средство, чтобы пленить представителя другого пола. Любой пустяк выводит ее из себя. У кого ни золота, ни молодости, тот пытается ухватиться за колючий венок славы. Госпожа Тилтиня написала в Ригу и получила ответ. Американский профессор магии Озолинь пояснил в своем письме, что постановка древних мистерий может получить широкий резонанс. Организатор мистерии при случае может пожать лавры. Он, профессор магии, охотно сам посмотрел бы спектакль. Если ему только позволит время, непременно приедет. Быть может, напишет рецензию для какой-нибудь калифорнийской или другой газеты.

— Но рецензия будет ведь не о ней, — не понимала Айна. — Тилтиня не является ни автором, ни режиссером мистерии.

— Она помощница режиссера, — ответил Штраух. — Спутник светила. А ведь и луна, отражающая солнечный свет, пользуется славой светила… Да, коллега, страшен призрак одиночества на закате лет. А думаете, старому Штрауху легко одному в четырех стенах? Но Штраух все-таки мужчина. Простите мою болтливость! Вас задержал и сам опоздал.

— Она в самом деле несчастна. — Перед дверью в класс Айна задержалась. — А если господина Шустера не прельстит даже заграничная слава? А если профессор магии вообще не приедет?

— Профессор непременно приедет! — Как экзальтированный религиозный фанатик, Тилтиня прижала к груди худые, с синими прожилками руки, услышав позже сомнения Айны. — Он страшно заинтересован. Я очень подробно проинформировала его, и он заинтересовался. Буду его чичероне. Если профессор пригласит меня, попрошу вас заменить меня в кулисах. Вы ведь не откажете мне, милая, добрая госпожа Лиепа?

Но проживающий в Риге калифорнийский профессор, знаменитый специалист по мистериям и переселению душ, в Гротены не пожаловал. В день спектакля госпожа Тилтиня бегала на станцию, на почту, звонила по телефону несколько раз, гоняла в гостиницу уборщицу. Пока не начали сходиться и съезжаться гости, и уборщица должна была дежурить в гардеробе. Заведующая интернатом все не теряла надежды, что знаменитый гость появится в каком-нибудь виде сообразно тайнам ее спиритического искусства, но вера эта напоминала попытки утопающего ухватиться за соломинку. Не только Айна Лиепа, но и актеры-школьники замечали, что Тилтиня чуть ли не на самом деле превратилась в иссохший пучок розог: осунулась, стала еще резче и раздражительнее.

Нервничал и господин директор. Оно и понятно: уездный начальник, высший представитель государственной власти, задерживался. Назначенный час открытия вечера уже давно прошел, а начинать никак нельзя было. Гости толпились в коридорах, застревали в буфете, начали шуметь, особенно трое корпорантов в зелено-черно-белых шапочках, в угоду Несауле и Биркхану почтивших своим присутствием вечер. Пригласить студентов в зал нельзя было, они тоже были почетными гостями. И не сидеть же им перед закрытым занавесом.

Когда уездный начальник и сопровождавшие его обер-лейтенант пограничной охраны и начальник полиции господин Скара наконец уселись на специально приготовленные для них мягкие стулья, публика уже успела исчерпать все запасы своего терпения, и складно написанное вступительное слово господина Приеде о значимости маленьких и самых маленьких дел в преодолении классовой, партийной и национальной розни осталось неоцененным. Многоголовый зрительный зал колыхался точно пшеничное поле на ветру. Лишь высокие гости и дамы в первом ряду, учителя средней школы и двенадцать учеников и учениц, стоявших вдоль стен в трех шагах друг от друга, со значками распорядителей на груди — красно-бело-красными розетками — держались с подобающей случаю учтивостью. И хотя, когда директор кончил речь, раздались единодушные аплодисменты, оратор понял, что его красивые слова брошены на ветер.

Постановка «Даугавы» вызвала интерес. Босоногие воины в френчах, польских куртках и грязно-зеленых айзсаргских мундирах и в фуражках — то ли как у царских офицеров, то ли как у сельских полицейских — с жестяными кокардами-солнышками произвели фурор среди почетных гостей. Когда актеры, сбившись в кучу, принялись выкрикивать воинственный призыв: взяться за оружие и встать на защиту отчизны, — айзсарги и бергталовские молодчики неистово захлопали в ладоши.

— Браво! — Директор и почетные гости закивали Тилтине, которая стояла на краю сцены и следила то за актерами, то за зрителями.

Но тут все расстроилось. Во втором ряду какой-то подвыпивший айзсарг схватил за плечо одного из студентов и, как бы откликнувшись на то, что происходило на сцене, во все горло пропел:

Эти кости, эта плоть,

Этот дух и это сердце…

Видно, хотел щегольнуть патриотизмом и образованностью. Ведь эти вирши лимбажского пастора Штейка на мотив немецкой сентиментальной песенки в торжественных случаях охотно скандировали господа студенты.

Но айзсарга никто не поддержал. К нему еще кинулся с упреками распорядитель: нарушает, мол, правила приличия. Почему же не петь, когда песня сама рвется из груди? Поднялся скандал. Со всех концов зала, прежде всего из задних рядов, где сидели разбитные городские парни, купившие самые дешевые билеты, вопили во все горло, требуя вышвырнуть хулигана вон. Представление прервали, а пока решили его продолжить, часть актеров успела лишиться дара речи. Суфлер так громко подсказывал текст, что слышно было в середине зала, но некоторые исполнители только топтались на месте, испуганно взирая на волновавшееся в зале море голов, которое, казалось, сейчас захлестнет сцену.

— Занавес! — Директор вскочил со своего места и кинулся к увитой хвоей, мятой и бумажными лентами сцене. — Дайте занавес!

Опустили занавес, актеров прогнали со сцены. Они слонялись вдоль стен, толклись между облаченными в марлю исполнителями мистерии и, как ошалелые, прислушивались к доносившемуся из зала гомону голосов.

— Не мешайте! Одевайтесь и уходите! — кричали им исполнители сцен похищения Персефоны. — Вам тут делать уже нечего!

Но обычно так бывает: растеряется человек и уже долго не может прийти в себя. Чтобы скорее избавиться от мешавших ребят, Айна Лиепа бросила проверять костюмы и грим исполнителей мистерии, позвала своих помощников, Федорова и Упениек, и начала быстро расстегивать френчи, форменные блузы даугавцев, снимать с них фуражки с кокардами, стирать навазелиненной ваткой с лиц воинов и старух рубцы и морщины.

— Живей, живей! — торопила она. — Не задерживайте исполнителей следующего номера. А то как бы они от волнения тоже не сбились, как вы. Коллега Тилтиня, поэнергичней, пожалуйста! Вы будто в соляной столп превратились, как жена Лота.

Вошли директор и инспектор. Один чопорный, другой — надутый, зло глядя исподлобья.

— Ничего себе! — Господин Приеде встал перед Тилтиней. — Ну и руководительница же вы! Такую вещь провалить!

— Господин директор, дети растерялись… из-за скандала в зале. — Она, как просительница, протянула вперед руки. — Испугались.

— Никакого скандала в зале не было. — Директор засунул руки в карманы брюк. Этой разболтанной позой он выказал свое глубочайшее презрение. — Вы просто бестолковы!

— Древнегреческую мистерию поведу я, — заявил инспектор. — Давайте сюда текст вступительного слова!

— Господин инспектор, господин директор… — Тилтиня вдруг лишилась голоса. — «Даугава», во-первых, была не в моей компетенции… А в мистерии почти весь смысл моей жизни. Я сама! Честное слово, я…

— Слушайте, что вам говорят! Где вступительное слово? Госпожа Лиепа, чей первый выход? Верховного жреца или как его там? Ну того, что в двух белых простынях, с палкой.

— Госпожа Лиепа! — Теперь и Приеде повернулся спиной к отчаявшейся Тилтине. — Даю вам ответственное поручение. У гостей вам сегодня особенно делать-то нечего. Поэтому вы после спектакля пойдете в большой класс, к мальчикам и девочкам. Проследите за их поведением. А теперь не мешкайте — начинайте! Мы не смеем заставить скучать таких видных гостей.

Тилтиня застонала, словно от приступа острой боли. Вцепившись руками в косяк двери, ведшей на сцену, она провожала исполнителей таким полным отчаяния взглядом, что Айна не выдержала и отвернулась. Где-то вдали прозвучал гонг, сцену обдало душным, спертым воздухом зрительного зала, горько запахло благовонно курившееся кадило верховного жреца — сынка отставного генерала Буйвида. Жрец прокричал с авансцены утрированно низким голосом: «Слушайте, слушайте! Прочь неверующие, если такие тут есть!» — и сцены мистерии начались. Насколько гладко они игрались, Айне судить было трудно. Она с помощниками должна была за кулисами то и дело накрывать черной, розовой и голубой креповой бумагой большие лампы и фонари, создававшие весенний, загробный и другой свет.

Через полчаса исполнители мистерии, с испестренными катившимися от волнения струйками пота лицами, сгрудились в уборной, заслонив рухнувшую на стул Тилтиню, и, не снимая грима и костюмов, ждали если не всех высоких гостей, то хоть директора с кем-нибудь из них. Но аплодисменты заглохли так быстро, что отвечавшим за занавес даже не пришлось еще раз поднять его — для парада исполнителей. А ведь они сыграли древнегреческую мистерию! Впервые в Гротенах, Латгале, во всей Латвии, а может быть, и во всем мире…

Принимать поздравления участникам всемирно-исторического спектакля так и не пришлось. Не было ни журналистов, ни фотографов, о которых так мечтали актрисы-девушки.

Увидев, что исполнители ролей все еще в костюмах, инспектор Биркхан завопил:

— Быстрей почиститься! Из-за вас духовой оркестр ждет в коридоре!

3

Танцы начались после того, как дворник обошел весь зал с горящей можжевеловой ветвью. Из буфета с большим трудом доставили на сцену капельмейстера оркестра пограничников, здоровенного, полнотелого дядю. И тогда румянолицый музыкант со светлым упавшим на лоб локоном встал со стула, подбоченился левой рукой, взмахнул правой, вскинул к губам тонкий серебристый корнет и сыграл «сбор». Затем девять труб принялись наяривать новейший боевик — так называемый шибер «Не плачь, мальчик, после первой любви!». Первые восемь тактов гости простояли в зале без дела, как ленивые зеваки на параде городских пожарных. Затем из больших дверей на танцевальную площадку вывели своих шикарно разодетых дам трое студентов-«летгалов», за ними следовали гости из Даугавпилса, офицеры и их партнерши: госпожа Антена, учительницы, наиболее миловидные городские чиновницы и Иоланта Герцбах из второго класса. Соблюдая дистанцию, в стороне от остальных пар, на середину зала торжественно выплыли уездный начальник с учительницей Несауле. На родственнице крупного государственного деятеля было темно-синее платье с высоким воротником из золотой парчи работы рижской модистки, так что Несауле выглядела гораздо элегантней, чем, скажем Аделе Креслыня, раззвонившая на весь городок, что явится на бал в копии туалета невесты принца Уэльского.

Шибер отшаркали только самые видные особы. Большинство гостей — городская молодежь, сынки и дочки богатых хозяев из окрестных волостей — то ли не умело, то ли не хотело шаркать ногами по-новому. Надо думать, скорее, не хотело. Этим и объяснялись и усмешки, и ухмылки, которыми зрители провожали танцующих новомодный первый танец шибер. Очевидно, были не в силах оценить это достижение европейской культуры. Явно без восторга на своих шаркающих офицеров поглядывали и айзсарги-латгальцы, и пограничники. Не тронулись с места рядовые гости и когда начался второй танец: вальс-бостон. Только после того как музыканты заиграли спокойную, всем знакомую мелодию, глупые слова к которой ребята напевали на гуляньях на открытом воздухе: «Месяц за хлевом светит вдали, прижмись покрепче к моей груди», — зал оживился по-настоящему.

«Закружило ветром листья и цветы», — пришло Айне Лиепе на ум сравнение. Может, потому, что сверху, со сцены, где она притаилась за полотнами декораций, пестрая толпа танцующих вместе с украшениями потолка и стен казалась уж очень красочной.

После спектакля она задержалась в гардеробной — ведь ей был доверен весь реквизит. Когда она в какой то мере со всем этим управилась, Аннина соседка по парте, маленькая Вилцане, шепнула ей, что обер-лейтенант Бергтал стоит в коридоре перед дверью и не сводит с нее глаз. Айна хотела проскочить с другой стороны через зал. Внизу, среди учеников, Шпиону до нее не добраться, но на той стороне было совсем мало танцующих; у сцены, перед оркестром, стоял, раскорячась, инспектор Биркхан, и Айна отказалась от этого плана. Учительница гимназии не девчонка, которая может пренебречь правилами хорошего тона.

— Учительница, дорога свободна… — Когда толчея танцующих пар в зале сгустилась, к Айне, запыхавшись, подбежала Анна Упениек в черном платье с белым воротничком-стоечкой, которое ей дала на этот вечер Лиепа. От девушки едва уловимо повеяло резедовым мылом и горелым можжевельником.

— Ушел! — сказала Анна. — Подхватил под руку Елену Вонзович и убрался.

— Ученицу? Ну это, право…

— Сюда не ходите! — остановила ее девушка. — Сам директор видел, как Бергтал взял Елену под руку. Господин Приеде как раз поднимался наверх, еще ему поклонился. Побыстрей, пока не поздно!

— Но он ученице не компания! Может девочку в буфет повести.

— Так ведь директор видел. Там и другие учителя были. И ксендз Ольшевский. Внизу без вас не могут начать…

— Ладно, пошли! — бросила Лиепа, приподняв выкрашенное полотнище занавеса, чтобы пропустить вперед Анну.

После стоявшего на третьем этаже шума освобожденный внизу от парт класс казался уголком иного мира. Тут не было ни гирлянд, ни хвои, ни свисающих лент из цветной бумаги. Около скамей вдоль классных стен стояли мальчики и девочки и выжидающе смотрели на лысого скрипача, который, склонив набок голову, тренькал струнами и никак не мог заиграть.

— Вальс, хоровод, польку — только не шибер! — передала Айна распоряжение директора.

Из гостей здесь разрешалось присутствовать лишь ближайшим родственникам учеников: родителям, братьям и сестрам.

Когда заиграли третий вальс и Айна пошла танцевать с Пиланом, Упениек, Федоров и Аполлония Вилцане шмыгнули в дверь комнатки в глубине класса. Во время занятий в ней хранили ненужную мебель, снятые со стен портреты знатных особ и старые рыцарские гербы на зубчатых жестяных щитах. В комнатку редко кто-нибудь заглядывал, ее дверь была всегда заперта. Однажды, правда, инспектор и директор, проходя мимо, слегка толкнули ее. Не забрался ли кто в склад… Сегодня вечером комнатка была отперта. И, пока Айна Лиепа кружилась с неуклюжим Пиланом, в недоступную обычно комнатку пробрались еще София Шпиллер, Станюся большая и, кажется, Гирш Плакхин. Его тоже вдруг не оказалось в классе.

«Странно, что инспектор оставил дверь комнатки незапертой», — подумала про себя Айна.

Но тут ее окликнула госпожа Лиепиня в роскошном национальном костюме и тяжелом венке из блесток.

— Господин директор приглашает вас… — отдуваясь, сказала она, — к себе в салон, где накрыт стол для самых почетных гостей, — приглушая голос, добавила Лиепиня, словно поделилась большой тайной. Должно быть, решила, что и Айну приглашают к почетным гостям.

«Бергтал, наверно…» — и опять будто холодная невидимая рука схватила Айну за горло. Не оставляет в покое. Ну, будь что будет! Все равно она не сдастся.

В салоне господина Приеде пиршество было в самом разгаре. Из-за двери до Айны донесся словно ярмарочный гомон мужских и женских голосов. И как колокольчик бродячих акробатов, его пронизывало звяканье вилок, ножей, звон посуды.

Айна постучала вторично, но, не дождавшись приглашения войти, нажала дверную ручку и очутилась лицом к лицу с шумной компанией.

Уездный начальник, начальник полиции Скара, господин Дабар, языкастый Райбуц, госпожа Несауле, госпожа Антена, ксендз Ольшевский и другой, еще молодой ксендз, Биркхан, директор с супругой и сухощавый почтенного вида господин с коротко стриженными на висках волосами. Сидели за овальным, богато накрытым столом, тянули руки с рюмками и чокались.

— Господа! — Когда Айна вошла, Несауле держала в обеих руках по длинноногой рюмке. — Господа! Провозгласим тост за нашу общую миссию в этом крае! Тост за все возвышенное, что в нас обитает!

— Так вы хотите сразу из двух пить? — Угодливо потянулся своей рюмкой, чтобы чокнуться, раскрасневшийся Дабар. — Не слишком ли…

— Слишком может оказаться только для социал-демократов, — бросил ксендз Ольшевский.

— Ха, ха, ха! — захохотали Скара, Райбуц и Биркхан.

— Господа, прошу соблюдать порядок! — постучал вилкой по тарелке почтенного вида господин. — Мы здесь собрались не шутки шутить.

— Господи, они еще хотят дискутировать! — всплеснула руками госпожа Антена. — С вами помрешь со скуки. Наверху танцуют… А впереди еще прием в заведении госпожи Зустрыни. Она в честь нас постаралась, чтобы к сегодняшнему вечеру у нее все было на высшем уровне.

— Сударыня! — В голосе почтенного господина засквозило сдержанное негодование. — Демонстрация в зале во время национального представления не такое дело, о котором можно просто умолчать. Особенность Латгале — отсталость и темнота. Латгале в хозяйственном и культурном смысле отстала от других округов Латвии лет на тридцать — пятьдесят. И поэтому латгальцам нельзя доверять того, что латышам развитых округов. Лишь потом, спустя годы, если бедняки и батраки хорошо будут учиться, мы сможем разговаривать с ними как с равными.

Конечно, в Латгале имеются и высокоинтеллектуальные личности, кое-кто из них находится сейчас среди нас, но не о них речь.

— Совершенно верно! — поспешил господин Приеде поддакнуть чужому. — Это весьма, весьма важно, я понимаю. Невежливо, конечно, при дамах говорить о делах, но в данном исключительном случае, пока среди нас находится уполномоченный его превосходительства… — Тут Приеде увидел вызванную учительницу рисования. — Минуточку… я должен кое-что уладить… — Директор поднялся Айне навстречу.

— С учениками все нормально? — спросил он, бросив робкий взгляд на сидевших за столом. — Чем они сейчас занимаются?

— Танцуют, водят хороводы… Больше танцуют.

— Смотрите! Эта дура Тилтиня… Вообще предупреждаю вас! Не забудьте в двенадцать часов отправить учеников спать! И ни минутой позже. Кроме тех, кому лично я или господин инспектор позволили задержаться. После двенадцати, если вам угодно, можете пойти в зал. Там присутствуют коллеги Шустер, Трауберг и госпожа Креслыня.

Ручные часики уже показывали половину двенадцатого. Школьникам оставалось танцевать и хороводить менее получаса. Айна огорчилась, словно она сама была одной из них, дождавшихся наконец настоящего веселья. Хоть на несколько часов они почувствовали себя не как в монастыре!

В классе водили хоровод «Рыбак меня звал». Девочки и мальчики, взявшись попарно за руки, раскачивали ими, менялись местами, кружились в ритме вальса и пели в полный голос. С появлением Айны хороводники опустили руки и рассыпались, как пчелиный рой в липовых ветвях, перестроились в круг, и сразу несколько девичьих голосов затянули старинную хороводную песню «Ой белые березы, зеленые росточки». И вдруг Айна Лиепа очутилась в центре хороводного круга. Ее хватали за руки, вскидывали и махали ими, обнимали ее за плечи и кружили. Ей было весело и легко. Но, вспомнив о часах, о директоре, она вырвалась из круга, попросила скрипача сыграть лихую польку. Как это понимать, ученикам объяснять не надо было. Веселый гомон спал, словно злая рука захлопнула двери и окна, и класс превратился в большой пустой склеп. Айна Лиепа отступила к стене и осторожно, чтобы не мешать тем, кто еще танцевал, пошла мимо стоявших у стены ребят в поисках Упениек.

Но в классе ее не оказалось. Не было ни Федорова, ни Шпиллер, ни тех, которых Айна, до того как пошла к директору, видела, как они шмыгнули в кладовку.

«Надо посмотреть, что там творится. Узнает директор, так несдобровать!»

В комнатке на стоявших в круг обшарпанных мягких стульях и треногих скамеечках сидели семеро учеников и чужой парень со светлым открытым лицом и пшеничными усиками, в иззелена-сером суконном костюме.

— Что у вас тут происходит? — Айна состроила суровое лицо, пытливо вглядываясь в учеников: раскрасневшуюся Упениек, Шпиллер со вспушенной мальчишеской головкой, большую Станюсю с зеленым, широким, похожим на бабочку, бантом в волосах; съежившуюся, как вспугнутая белочка, Аполлонию Вилцане, Людмилу Спарок в домотканой юбчонке, Федорова, Плакхина и Мазурова из второго класса, с белым офицерским подворотничком изнутри закрытого воротника куртки. — Что вы тут делаете?

— Болтаем, рассказываем смешные истории, — вскочила Шпиллер.

— И поем! — добавил сочным басом обладатель пшеничных усов. — Человек с добрым сердцем всегда любит попеть. Вот и поем. Стараемся, чтобы не очень громко. Чтобы не нарушать покой и порядок! — Улыбаясь, он обнажил белые, крепкие зубы. — А вы, госпожа учительница, любите песню?

— Люблю… — Напускать на себя строгость не было основания, ведь здесь были лучшие ее девочки. Однако остаться в стороне она тоже не могла. — Все-таки я хочу знать, что здесь, собственно, происходит.

— Ничего особенного, — ответила Упениек. — Просто веселимся.

— Можете поверить. Хотите, поклянусь? — Блондин вскинул голову, откинув пышную шевелюру, воздел кверху руки, как недавно верховный жрец в древнегреческой мистерии. — Всему порядок тут определен…

— Мой брат Станислав, — пояснила Шпиллер. — Я пригласила его.

— Но почему вы уединились? — Айна пыталась изобразить строгую воспитательницу. — О вас же могут невесть что подумать.

— Никто не подумает, поверьте, никто. — У брата Шпиллер лукаво блеснули глаза. — Госпожа Лиепа, тут собрались хорошие люди. Любители попеть. Друзья, послушайте, — и он опять распростер сильные руки. Пускай учительница убедится, что мы говорим правду, споемте еще раз вот эту песню, — и он затянул знакомую в Латвии песню:

По диким степям Забайкалья…

Остальные поддержали его. Вначале робко, едва шевеля губами, но, видя, как спокойно Айна слушает, осмелели и запели с чувством.

— Понравилось? — самоуверенно спросил Шпиллер. — Ну, а теперь новую, которую мы только разучили:

Молодцы мы, и вольный простор,

И весь земной шар принадлежит нам!

Мы мыслим, мы устремляемся

Туда, где лес и труд, где солнце…

Такой песни Айна еще не слышала. Она тоже хорошо звучала, но не так мощно, как русская про Байкал. Может, потому, что на этот раз пели не все: только София Шпиллер, ее брат, Федоров и Плакхин.

— Теперь хватит! — Учительница распахнула дверь. — Двенадцать часов, ваше время истекло. Пожалуйста, по домам и постелям!

Айна обождала, пока в общежитии все успокоилось и, сунув под мышку завернутое в клетчатый платок платье, которое она одолжила Анне, через вестибюль быстро пошла к выходу.

За большими сводчатыми дверями на крыльце стоял брат Шпиллер.

— Простите, что я так… — коснулся он Айниного локтя. — Я не сорвиголова, но все же решил пойти с вами. Так и для вас лучше будет. Сестра говорила, у вас какое-то недоразумение с одной влиятельной персоной. Мне нравится ставить на место разных типов, из спортивного интереса. К тому же ночь уж очень шумная, неспокойная, чтобы вам одной идти.

— Ну не так страшно, — отговаривалась Айна, но руки парня не отстранила. У них за спиной хлопнула стеклянная дверь, и несколько грубых голосов загорланили на мелодию «Только на Гауйе»:

Бей по башке! Бей по башке!

Бей по башке что есть мочи!

— Какая дикость! — вздрогнула Айна, устремляясь вперед.

— А вы не слушайте! Притворитесь на время глухой! Или, что еще лучше, старайтесь думать о чем-нибудь приятном, светлом!

— О звездах, да? — засмеялась Айна, взглянув на мерцающее небо.

— А почему бы и нет? Но лучше — об одной звезде. Выберите одну, что повыше и поярче, не какое-нибудь ложное светило, и внимательно следите за ней! Может, вы уже выбрали?

— Пока что нет…

— Серьезному человеку без путеводной звезды не обойтись, — сказал брат Шпиллер, взяв Айну за руку. Наверно, потому, что дорога пошла круто вниз.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

За Анной никто не приехал, и в праздничную пятницу она собралась в дальний путь одна. На железнодорожный билет денег хватило бы лишь до станции Ерсики, а Пушканы еще в целых восемнадцати верстах оттуда. Расстояние немалое, да с поклажей за плечами.

По расписанию поезд в Ерсику прибывает ночью, около двенадцати. Отправив его, дежурный запирает помещение для ожидания до утра, так что идти придется ночью. Приятного, конечно, мало: темень, да еще в Большом бору как будто пошаливают. Об этом говорят повсюду, пишут в газетах. Еще под Рождество «Латгальское слово» упрекнуло государственного управляющего по делам Латгале Берзиня за то, что он не очистил от грабителей окрестностей Ерсики. Но не исключено, что крики о головорезах в Большом бору возникают из-за раздоров между отцами латгальской церкви и балтийской знатью. Сейчас разногласия эти приняли весьма острый характер, однако забывать о грабителях тоже нельзя. Но задерживаться в Гротенах Анна не могла. Съестные припасы кончились, школа в каникулы на общежитие дров не дает. К тому же у Анны в Пушканах первое самостоятельное комсомольское поручение: доставить в деревню посылку Викентия.

Анна укладывала вещи, которые хотела взять с собой. Неожиданно к ней в общежитие заявился чужой дядька в лохматом треухе и нагольной шубе, подпоясанной красным жениховским кушаком с пышными кистями. Когда он ступал, кисти бились о колени, напоминая расшитые табачные кисеты.

— Добрый день, барышня! — поздоровался он. — Заждалась?

Хоть выговор был у него пушкановский, Анна все же уловила чужой оттенок. Будто человек этот долго прожил в Видземе или в других балтийских округах.

— Не ждала. — Девушка вгляделась в незнакомца. Широкое крестьянское лицо гладко выбрито, усы аккуратно подстрижены, глаза бойкие, прячущиеся под густыми бровями.

— Неправду говоришь. Позавчера, когда я из деревни выезжал, Гаспар сказал мне, что дочка в Гротенах ждет не дождется, чтоб за ней приехали. И родители дочку домой ждут. А ты не ждала? Что верно, то верно, припозднился я малость, так из-за этого уж и не ждать? Может, и впрямь забыла меня? Казимира Сперкая не помнишь? Ай-яй-яй! Прошлый год мы с твоим братцем Петерисом вместе на заработки ходили. Он в деревню вернулся, а я до Вентспилса подался. Ну, так вспомнила? А то уж подумал, загордилась ты.

— Не загордилась… — Странно, ее повезет Казимир. Чего его в Пушканы занесло? Когда отец в последний раз ей хлеба привозил, то радовался, что у соседа Сперкая никакого дележа с братом не будет. Казимир пристроился под Вентспилсом на скипидарном заводе. Богатую жену взял, в господа метит. Раньше Гаспар с Казимиром не водился, а теперь посылает его за дочкой. Не стряслось ли чего в Пушканах?

— Здоровы, все здоровы, — поспешил Сперкай успокоить девушку. — Ждут любезную дочку с гостинцами. Ну, пора нам! Без малого тридцать верст, а день вон какой коротенький, за пазуху запихнуть можно.

Сняв красный кушак, он распахнул шубу, под которой оказался обмотанный вокруг пояса клетчатый платок. Подавая Анне платок, пояснил:

— Платок твоей матери. Для тебя. Однако и я погрелся, чтоб и мне за то, что повезу тебя, своя польза была.

Одевшись как можно теплее, Анна забралась в сани Сперкая, в обычные латгальские дровни без кузова, со спускающимися по бокам наискосок над полозьями жердями и веревочной оплеткой между ними. В санях лежали охапка гороховины, слежавшийся мешочек с сеном и дощатый ящик с решетчатой крышкой, в каких пушкановцы возят на рынок птиц и поросят. В оглоблях с ноги на ногу переминалась вороная лошаденка, которую Юрис Сперкай, как кончилась война, совсем паршивую, купил на прейльском рынке. От парши Сперкай лошадь вылечил, но от немощи не сумел, лошаденка осталась такой же тощей, как хозяин и его хозяйство.

Немного вихляя на гладком, обледенелом санном пути, дровни скользили прочь от гротеновских домишек, от гонимых ветром клубов дыма все дальше и дальше в заснеженные поля, где в пасмурный день серели заиндевелые березы, ольхи, придорожные ивы, кусты со скрывавшимся под инеем лишайником на их ветках. Кругом, казалось, все застыло, замерло, только почти у самого горизонта вздымались белые дымы. Казалось, где-то вдали в селе топят печи.

— Не холодно? — недолго помолчав, спросил Казис. — Ручки-ножки у барышни ведь нежные. Хоть сама из деревенских… Гаспар, правда, хвастает, что его дочь никогда важной барышней не заделается.

— Не заделается, — подтвердила Анна. — Не на белоручку учусь.

— Не учишься-то не учишься, но и не так живешь, как все. Или ты задумала в деревню воротиться? — покосился Сперкай на спутницу. — Примака взять? — И ни с того ни с сего неистово стеганул лошадку. — Ну, пошла, мертвая!

— На что мне примак? О замужестве думать рано. Перво-наперво школу кончить надо.

— И то верно. — Сперкай отпустил вожжи и подвинулся ближе. — На что тебе земля, на что дом в Пушканах? И братцу твоему, Петерису, ни к чему. По дороге из Вентспилса я заходил к нему в Риге. Работает на Московском форштадте, на тряпичной фабрике, хорошие деньги зашибает. Живет на Заячьем острове. А у хозяйки его единственная дочь на выданье. Прямо сохнет по Петерису. Домишко у вдовы о трех комнатках, две сдавать можно. За домом огородец, ну все честь по чести. И зачем Петерису на пушкановские болота забираться? Мало багульника нанюхался, ржавой воды наглотался? Когда свидитесь, так скажи ему, чтоб бросал деревенское житье, пускай с рижанкой, с домом породнится…

— Петерис тоже на праздники приедет? — Эта новость была для Анны неожиданностью. В письме из дому ничего об этом не было.

— Известно, приедет. — Снова подстегнул Казимир лошаденку. — Гаспар вчера на станцию встречать подался, но, чтоб вашу овсяную машину не загнать, я вот взялся барышню из Гротенов доставить. Хорошо подгадал. Собрался я к гротенскому духовному отцу с птицей из ревутовской мызы. Да еще кое-какие делишки провернуть… Заодно и тебя по пути прихватил.

«По пути, — подумала Анна. — А то не знаю я тебя. Мизинцем не шевельнешь, если не перепадет тебе чего».

Повозившись какое-то время с вожжами, Казимир Сперкай возобновил прежний разговор: о видах на будущее, молодого поколения Упениеков — оставаться Анне в Пушканах или в другое место податься. Если не останется, умнее загодя выплатить Петерису долю наследства. Чтоб парень крепко на ноги встал! Он считает, на такое дело тысяч десять понадобится. И человека найти можно, чтобы деньги ссудил. На худой конец и у него, Казимира, может, нашлось бы кое-что.

— Сосед, видать, за это время разбогател, — бросила Анна. Посмотрит, как он сейчас завертится. Еще такого не было, чтобы кто-нибудь у них в округе на нехватку денег не жаловался. Но на сей раз Казимир не прочь был похвастать.

Грех жаловаться. На скипидарном заводе кое-что поднакопилось, надеется и побольше накопить. Барин там попался — лучше не надо. Сам жить умеет и другому не мешает. Поначалу, пока господин полковник еще не присмотрелся к нему, Казимиру Сперкаю, не все гладко шло. И харчился скудно, не более трех рублей в день имел. Ютился где попало: спал в сарае с худыми стенами. В землянке. Приходилось и в яме прикорнуть, под кучей коряг. А тут вентспилсцы ни с того ни с сего взбунтовались, пришлось стражников вызывать. А он в ту пору честно свое дело делал — потому барин его и приметил. По двадцать копеек за каждый выкорчеванный пень прибавил. Потом за другими присматривать поставил. А тут Казимиру посчастливилось встретить большую Ядвигу, сестру говартинского скупщика леса. Та стряпала ему, одежду латала, ну и сошлись с божьего благословения. Недавно, пока крепкие морозы не ударили, вдвоем по сорок рублей в день выколачивали. Как господа харчились: шпик с луком и вареные яйца ели, по воскресеньям — мясную похлебку, чай с сахаром. Он и водочкой в выплату побаловаться не прочь, потому и с рабочими ладит.

— А теперь у нас с женой капитал на книжке. — Казимир щелкнул кнутом. — Соседям охотно ссудил бы. Под закладную или вексель.

— И мне?

— И тебе, барышня.

— Почему?

— Как — почему? — удивился Казимир. — От чистого сердца.

— Не верю! — посмеялась Анна. — Когда это шабер Казимир таким добреньким стал?

— Ну может, и так! Всякому своя рубаха ближе к телу.

— Поэтому и откровенным быть надо. И ты, сосед, прямо говори: почему деньги мне предложил?

— Чего в таких делах баба разумеет! — Казимир сверкнул бегающими глазами, встал на колени и уже больше ничего не спрашивал и не видел, кроме ледащей лошаденки. Посапывая и громко причмокивая, он гнал вороную лошаденку через деревни, мимо хуторов и дорог к мызам, около которых местами виднелись гряды бревен, венцы начатых зданий — срубов новохозяев. Когда на дороге встречались обшарпанные крестьянские дровни, Казимир и не думал уступить дорогу, зато седоков в сверкающих санях Казимир загодя пропускал первыми, если его лошадке порою и приходилось проваливаться по самые оглобли в снег.

На полпути, у хутора Целминиеков, где в старой корчме недавно открыли винную торговлю, Казимир решил дать вороной передохнуть. Завернув между двух саней с упитанными рысаками, он так привязал клячу к коновязи, что та могла достать до клевера соседей. А для виду кинул ей охапку сена и, что-то невнятно пробурчав Анне, двинулся к винной лавке.

— Я за тобой туда не потащусь. — Анна спустила с саней занемевшие ноги. На всякий случай запихала свои вещи под гороховину и пошла к длинному фасаду корчмы. Тут жил известный в Пушканах колесный мастер, и пушкановские путники обычно заходили к нему обогреться. Наверное, и Казимир ввалится потом на половину мастера, хотя бы поесть. Не из тех он, кто в питейном заведении тратиться станет.

Однако Казимир вышел оттуда уже через час с лишним вместе с седоками обоих богатых саней — четырьмя господами в шубах, один из них был в шубе с зеленоватым верхом и ушанке с кокардой. Чужих сопровождали румяные, одетые по-городскому кучера. Казимир был пьян, голые руки и уши шапки так и мелькали в воздухе, но не настолько, чтобы не помнить себя. Не успели еще кучера в шубах увидеть, чьим клевером лакомилась вороная клячонка, как Казимир проворно вытолкал дровни на санную колею, вмиг оправил упряжь и, не спросив, хорошо ли села Анна, умчался прочь.

— Знатные господа, ох какие знатные. — Проехав небольшое расстояние, он опять любезно заговорил с Анной. — Какие господа, какие важные и ласковые господа! Так ведь один из них приходится братом моему барину-полковнику в Пузе. — Он обдал девушку кислым винным перегаром. — Узнал меня. Белым офицером был, штабником. Шибко образованный. Знает, чего я стою. Я его брата не раз из беды выручал. Шкалик поставил, велел колбасы принести. А те двое в черных шубах — из самого правительства. Вот уже какой день ездят по бывшим панским имениям, по приграничным местечкам и станциям. Сейчас прямо в Гротены путь держат. Жаль, что не довелось подольше вместе посидеть, — сокрушенно покачал головой Казимир. — Этим, в шубах, и тому американскому господину недосуг. А может, еще посчастливится свидеться в другой раз… Уж я тогда не оплошаю…

Проехав с километр, Казимир отложил кнут и засунул руку за пазуху:

— У меня для тебя подарок. Барин конфеткой угостил. В серебряной обертке, со сладкой водочкой внутри. — И на широкой, не очень чистой ладони протянул девушке блестящую палочку толщиной с палец. — Бери, барышня, смело, я одну попробовал.

— Себе оставь! — брезгливо отстранилась Анна, — Самому больше сгодится.

— Нет так нет… — Казимир сжал конфету в кулаке. — Все сердишься. Святой Донат мне свидетель: у меня по отношению к тебе ни капельки зла. Только думал, что надо бы мне с Упениеками поближе сдружиться, вот и все. Считал: пособишь кому, так и тебе пособят. Каждый из нас о будущем думать должен. Вот хоть теперь, когда на хутора выселять будут, всякое стрястись может. Скажем, не захочет барышня в деревне жить, Петерис останется в Риге и старый Гаспар землю продавать вздумает. А та почти рядом с нашей. В Пушканах, видишь, порешили, что на старом месте только Вуцин, Гайгалниек да я, Сперкай, останутся.

— Так твой брат Юрис получит надел где-то на отшибе?

— Чего Юрис… — Казимир приосанился, вытянулся как свеча. — Юрису в Пушканах почти ничего не принадлежит. Там все мое. Он у меня деньги на хозяйство брал, и налоги я платил. У меня документ есть. Пускай Юрис работает, пока мы с Ядвигой на заработки ходим, а потом мы с ней в Пушканах такой фольварк отгрохаем, все курземские богатеи облизываться будут. У жены сводный брат в латгальских христианских адвокатах, уже давно подбивает меня сделать все на манер балтийцев: справный хутор, батраков побольше… И так жить, чтоб душа радовалась.

«Смотри, негодяй какой! — Анна стиснула зубы. — Посмотри только, что задумал! Ну погоди у меня…» — Аня молчать не станет, хотя бы откроет глаза отцу да соседям.

А распалившийся Казимир продолжал рассуждать:

— Единство деревни, как болтают, какой от этого прок? Может, во времена дедов, когда кругом одни трясины были и черт-те что еще, вынуждены были друг за друга держаться. А теперь за что? За хутор, капитал, за важных родичей в уезде и выше, вон за что держись!

Подул ветер, и вместе с ним пала ночь. Казимир еще немного повосхищался домом, который построит там, где сейчас деревня Пушканы, но ветер швырял в лицо снег, и пришлось замолчать.

2

Анну разбудил глухой стук упавшей крышки сундука, даже изголовье кровати вздрогнуло. Она увидела ковылявшую мимо печи мать со сложенным льняным полотенцем на руке — гостям, сыну и дочери. Пускай и свои, но гости все же, а в доме Гаспара строго соблюдались старые обычаи: полотенце гостям всегда полагалось новое, из хранившихся в ларе или сундуке. Из-за печи, где находились плита и посуда, доносился плеск воды. Должно быть, брат мылся, и отец, видно, помогал ему. Сквозь плеск воды и грохот посуды слышалось сиплое «ну-ну» Гаспара. В комнате было приятно тепло. Мать, наверное, встала пораньше остальных и затопила печь. Даже здесь, в постели, чувствовался жар, хотя в праздники печь в Пушканах топили после завтрака. Заложив руки за голову, Анна опустилась на туго набитую подушку и старалась уловить истинный смысл отдельных слов, которыми обменивались невидимые ей отец, Петерис и мать. Наверно, опять заладили о том же, что вчера вечером? Сын, мол, перенял нравы безбожных балтийцев, не помнит родителей, которым, по божьему и людскому закону, обязан отдавать все, что добыл. В христианской семье только отец вправе распоряжаться общим достатком, выделять каждому, по своему усмотрению, его долю. Из-за этого вчера разгорелся жаркий спор. Но помешали соседи, зашедшие отведать праздничного пива. Может, только поначалу, но Анне кажется, что за несколько месяцев, которые ее здесь не было, многое изменилось. Деревня Пушканы, правда, еще находится на старом месте, и в домах ее живут те же люди. Сразу за изгородью двор Тонслава, за ним — Антона Гайгалниека, на берегу болота — хибара Русинихи. Как и раньше, появление гостя или чужого — событие для всех Пушканов. Анну тоже встречали почти всей деревней. Помогли донести поклажу, проводили в дом; не переставая, без конца расспрашивали. И все же она почувствовала, что Пушканы уже не те. Соседи стали недоверчивыми, в каждом слове ищут подвох и уж очень сплетничают. После приезда Анна за несколько часов наслушалась в отцовском доме немало неприязненного как со стороны одного соседа к другому, так и среди родственников. Даже сосед Упениеков, солидный Тонслав, все норовил подковырнуть. В самом деле странно, как тут все повернулось. Еще весной, когда она слонялась вдоль берега болота, когда воевала со сватавшимся к ней Антоном, казалось, что зло не в самих пушкановцах, а от балтийцев, от их законов и произвола. И когда люди добивались земли, и когда шпики охотились за Викентием.

Вспомнив Викентия, Анна вмиг скинула одеяло и соскочила на потрескавшиеся, шероховатые выскобленные половицы.

Ну и дурная же она — полдня провалялась, забыла, что ей надо делать! Викентий наказал строго соблюдать конспирацию. А что, если войдет кто и начнет в ее вещах рыться? Еще вчера, только она приехала, ребята хотели посмотреть ее учебники. А стоит кому-нибудь заглянуть за обертку латинской грамматики! Могут спросить, почему так разбухла обложка…

Как Анна ни спешила, пока оделась, пока сбегала к печи, на которую мать по привычке повесила сушить ее чулки, за печью уже кончили прибираться и, скрипя половицами, вошли в комнату. Впереди Петерис, засунув большие пальцы в карманы штанов, сзади, пошаркивая и уставясь исподлобья в сыновью спину, — отец. Подошли к столу под изображениями святых, убранных высохшими осенними цветами, оглянулись на плиту, у которой хлопотала мать, и, как по уговору, уселись каждый на свое место — Петерис, развязно привалясь к стене, выставив вперед сапоги в сверкающих галошах, отец, как и полагается под взором богородицы, спрятав свою веревочную обувку под скамью. Какое-то время оба молча смотрели, как Анна складывает на подоконнике между горшками с миртами тетради и остальные школьные принадлежности. Но когда та взяла завернутую в коричневую бумагу книгу и направилась к двери, Гаспар, заскрипев чеботами, вытащил из-под скамьи ноги и подозвал ее.

— Казимир Сперкай в дороге о разделе и наследстве говорил?

— Говорил, а как же.

— И что?

— Так он мне и скажет правду! Уверял, что Петерису надо его долю выплатить. Денег под вексель сулил.

— Под вексель? Стало быть, у него деньги водятся?

— Он-то деньги найдет, тут и удивляться нечего! — засмеялся Петерис. — Ради денег самому черту душу продать готов. Брат депутата Варны ему в подметки не годится!

— Коли у него деньги, — отец всем телом подался вперед, — так, может, и впрямь с векселем попробовать. Все же не балтиец, из своих, деревенских.

— Ему сам черт не брат, — язвительно бросил Петерис.

— А чего тебе это, отец, так вдруг деньги понадобились? — не поняла Анна. — Петерис, что, и в самом деле в городе жениться вздумал?

— И ты языком трепать пошла? — рассердился брат. — Тоже мне сваха выискалась!

— Ну будет вам! — одернул отец и тут же объяснил: — До Сретения господня пушкановцы должны выложить землемерам сто шестнадцать тысяч.

— Как? — чуть не вскрикнула Анна от удивления. — Сто шестнадцать тысяч землемерам?

— А ты сколько думала? — насмешливо взглянул отец на дочку. — Тысячу или две, что ли? Мы еще дешево отделались, а сколько старовцам платить? Сто пятьдесят тысяч. А бруверовцам? Сто семьдесят. Зато им пообещали быстрей бумаги на руки выдать. Нам, к счастью, дешевле обошлось, зато потом лиха хватим. Перейдешь на этот болотный луг или затон, одну дернину поднять в копеечку влетит.

— Так и незачем на эти хутора селиться! — вспылила она.

— Вот только тебя еще не спросили, деточка! Спасибо тебе на добром совете. — Петерис шумно встал, подошел к полузамерзшему окну и согнулся, словно хотел кого-то боднуть, уставясь через незамерзший край окна на улицу.

— Что поделаешь, — вздохнул Гаспар. — Такое время, такие законы. Против закона не пойдешь! Учишься в школе, уму-разуму набираешься. Скажи, разве можно против закона пойти?

— Против закона уж никак нельзя. — Мать подошла к столу с караваем хлеба и ложками. — И ксендз учит — властям повиноваться надо. И еще он говорит: все мы богато жить хотим, а богато только на хуторах жить можно, как в Видземе и Курземе…

— Неправда это, — хотела возразить Анна.

— В газетах недавно было, что сопротивляться разделу на хутора — большевики придумали, — бросил Петерис. — Деревня — это коммуна, а в коммуне человеку в люди не выбиться. — И, увидев что-то на улице, дыхнул на стекло. — Спрукст поехал на санях с бубенцами. С ксендзом, должно быть. Заболел кто в деревне?

— Старая Спрукстиха. Вот уже вторую неделю по нужде не выходит. Уже кончается, видать. — Гаспариха тоже поспешила к окну. — Сбегать надо, помолиться за упокой ее души.

Разговора о разделе на хутора так и не закончили. Анна охотно продолжила бы его, но, видно, отец к этому не был расположен. Должно быть, еще все до конца не продумал и помалкивал. Гаспар был по натуре истинным крестьянином, осторожным и осмотрительным. Чтобы расшевелить его, надо было гораздо больше знать о том, что творится сейчас в деревне, чем знала она.

Стукнула наружная дверь, ручку, видно, дернула непривычная рука, и порог переступил Антон Гайгалниек во всем своем айзсаргском великолепии. В высокой шапке с кокардой, мшисто-зеленом френче с сияющими, казалось, только что начищенными мелом дубовыми листьями в петлицах. Только без оружия. Несмотря на внушительный вид, пушкановский бахвал казался не столь надменным, как раньше. Может быть, потому, что форменная шапка закрывала обычно напомаженные разными снадобьями волосы, а от холода женишок как-то скорчился.

— Мир вашему дому! — встав по стойке смирно, Антон лихо козырнул. Подал руку отцу, Петерису, повернулся к Анне и снова козырнул.

— Здравия желаю, барышня! На праздники приехали? — Но руки не подал. Матери тоже. — Я по делу. — Разделить с хозяевами завтрак Антон отказался. — Факт! К мамаше Тонслав ксендз приехал, соборовать ее. Он, Гаспар, с тобой поговорить хочет. Велел зайти.

— Чего это ксендзу вдруг так приспичило. — Гаспар нехотя вылез из-за стола.

Жена хлопотала у плиты, по комнате лился соблазнительный запах теплой похлебки.

Пора завтракать, но раз ксендз зовет, мешкать не следует. И, как был — в пиджаке, в чеботах, с непокрытой головой — Упениек вышел за дверь, не прикрыв ее за собой. Пускай этот ружейный придаток поспешает за ним.

— И я сбегаю. — Мать торопливо налила в две глиняные миски мясной похлебки, закинула на печь фартук и, повязав на голове косынку, заковыляла во двор.

Дождавшись наконец той минуты, когда она могла выскочить из дома, Анна схватила книгу, завернутую в коричневую бумагу, и тоже поспешила вон. В пуню, под навес, где тайников хоть отбавляй.

Возвращаясь, она на самом крыльце наткнулась на Казимира Сперкая. Он стоял перед ней на каменном пороге, приосанившись, как помещик, и щурился на кроваво-багровое солнце.

— Барышня даже в сарайчик без книги не ходит, — заискивающе сказал он, когда она подошла. — Хочет во что бы то ни стало поумнеть.

— Чего стоите, заходите в дом, — холодно сказала она на «вы». — Правда, там один Петерис сейчас. — А про себя подумала: «Ишь какой, повсюду нос сует».

— А мне Петерис как раз и нужен. — Сперкай не спускал глаз с Анниной книги. Бумаги с одной стороны не хватило на весь формат книги, и вентспилсского надсмотрщика это почему-то занимало. — Нам с Петерисом надо еще об одном дельце потолковать.

Петерис уже позавтракал и как раз доставал из кармана курево. Завидев Сперкая, он поморщился как от зубной боли и перешел в другой конец комнаты, чтобы не сажать непрошеного гостя на почетное место.

Разговор начали, как обычно, о погоде, о видах на зимнюю дорогу, о последних событиях у соседей. И почему дым от папирос «Тип-Топ» приятней дыма от «Тик-Так», и почему у «Риги» такой длинный и тонкий мундштук. И уже после всего этого Сперкай коснулся причины своего прихода.

— Будешь свою долю наследства брать?

— А на что она мне? — ответил вопросом Петерис.

— В городе лучше заживешь.

— Я в городе жить не собираюсь. Подзаработаю сколько-нибудь и в деревню вернусь. Буду жить, как все. Жену здесь возьму.

— Здесь жену? Кого же? — Голос Сперкая, казалось, вдруг осип.

— У нас в деревне девчат хватает. Хотя бы Монику возьму.

— Потаскуху эту?

— А кто сказал, что она потаскуха?

— Ну настоящая шлюха! — Сперкай уже не мог усидеть на месте. — В прошлом году сам в Пузе видел… С полюбовниками таскалась. Хоть и при барышне, но я прямо скажу, Моника из тех, что тебе полный дом чужих детей принесет, от чулисов, цыган и всяких неверных.

— Да неуж так страшно? — Видать, Петерису нравилось злить Казимира. — Рука у меня тяжелая.

— Тут тяжелой рукой ничего не поделаешь! — Удивительно, с каким он говорил жаром. Наверно, потому что его двоюродному брату со стороны матери вот такая же попалась. Сколько раз ксендз ее отчитывал.

В комнату, пошатываясь, вошла мать, заплаканная, С мокрым от слез лицом.

— Господи Иисусе, пресвятая богородица! — причитала она, приближаясь к дочери. — Что ты наделала? Ксендз нас с отцом перед всем народом осрамил.

— Что такое? — Сперкай сгорбился, как кот.

— Срам-то какой, позор-то какой! — качала головой и размахивала руками мать. — От веры отреклась, от исповеди в церкви! Сказала, ей батюшка подпись даст, что от церкви отзывает. Да думала разве я, что доживу до такого.

— Мне ксендза повидать надо. — Сперкай накинул на плечи шубу. — Как бы не уехал…

3

Разговор с отцом получился совсем не таким, как следовало ожидать, слушая причитания матери. Вернувшись от соседей, Гаспар, правда, сурово глянул на дочь, но ничего не сказал. Жене отвечал сдержанно и, только она завыла, скинул обувку и лег на полати лицом к стене. Провалялся долго, пока жена, нахныкавшись и насморкавшись, не выжила сына из комнаты. Затем сама надела шубейку и, постукивая деревянными башмаками, поплелась к соседям излить душу. Теперь Гаспар повернулся на спину, недолго полежал с открытыми глазами, сел и принялся искать трубку и кисет. Анна поняла, что отец хочет поговорить с ней, но не знает, с чего начать, и решила помочь ему. Разговора все равно не миновать. Так уж лучше без рыданий и воплей матери.

— Отец, в школе многие не учат молитв и всяких притч.

— Так поэтому надо бога и церковь поносить? — глухо произнес Гаспар, понурив голову.

— Не так это было! — вспыхнула она. — Я только сказала, что церковное учение несовместимо с тем, чему учат на других уроках.

— На других уроках? — Отец поднял на нее свои серо-голубые грустные глаза. — Разве на других уроках не тому же учат?

— Ясное дело, не тому. На уроке истории хотя бы. О возникновении мира…

— Так ксендз говорит, ты одна… Не надо было так, прямо в глаза. Ксендз страшно осерчал. А он ведь и в волостном правлении тоже состоит. В бумаге отказать может.

— В какой бумаге? — не поняла она.

— В бумаге о бедности. — Согнувшись словно под тяжелой ношей, Гаспар прошел по комнате, порылся лучинкой в плите и, достав тлеющий уголок, сунул в чубук трубки, затем уселся на лежанку, пристально уставился на дочь и вздохнул: — Боюсь, что ты всем нам сильно напортила…

Только теперь она узнала, как трудно отцу наскрести денег на плату за обучение и интернат на второе полугодие. У Петериса тоже ничего нет, хочет предпринять что-то, никаких заработков за это время у пушкановцев не было, а раздел на хутора стоит огромных денег. Гаспар хотел справить бумагу о бедности. Волостной писарь обещал за прошлогоднюю овцу написать ее, если совет не против будет.

— Видишь, как вышло-то, — закончил Гаспар. — Ксендз такое долго помнить будет. Остается на шабров да на добрых людей надеяться, хоть сейчас все больше жалкие душонки попадаются.

Анна убедилась, как все теперь осложнилось. Но отец был добр. Даже очень добр. Ни одного резкого слова, а раньше из-за любого пустяка колотил, мял бока.

— Не горюй пока! — по-своему истолковав молчание дочери, Упениек робко коснулся Анниного плеча. — Из школы я тебя забирать не стану. Пересуды людей еще можно терпеть. Немало мы уже перетерпели, человек, видать, на то и рожден, чтоб терпеть, но хочется, чтоб и бедняк поумнел. Только… — У отца едва заметно дрогнул голос. — С плохими людьми, дочка, не водись! Обещаешь мне это, да?

— Да, отец. Я с плохими не вожусь и водиться не буду! — искренно ответила она.

— Вот и хорошо, пускай так и будет. — Гаспар протяжно запыхал трубкой. — Ты тоже выйди, — обернулся он к дочери уже от двери. — Погуляй, с соседями потолкуй! А то подумают еще, что зазналась ты.

Анна решила прогуляться сверху — с Дабранов. Но до самой окраины деревни — до распятия, где на козырьке и столбах развевались на ветру повешенные осенью гирлянды цветов и мяты, успевшие уже расплестись, она не дошла. Полная разруха. Проезжая дорога в начале деревни завалена неокоренными бревнами с розовато-белыми потертостями на тонких концах — в Пушканах посейчас возят деревья без маленьких салазок, привязывая комель к большим саням. Наваленные на оградку Дабранов зеленые стволы надломили ее: бревна закатились в огородец, опрокинули и раздробили заборные колья, точно конопляные стебли. Непривычная картина на прибранной обычно улице Пушканов. От удивления Анна остановилась. Постояла, прошлась назад и вдруг увидела то, чего, приехав вечером, в темноте, и недавно, когда в сарайчик бегала, не заметила: груды срубленных недавно бревен громоздились и против дворов Гайгалниека и Сперкая. Несколько домов и пристроек облупились, у одного с углов содраны доски, у другого — часть навеса, заборы обвалились. Даже те, что против соседних огородов. Казалось, через Пушканы прошла толпа буянов, размахивавших направо и налево слегами.

Первые приметы раздела деревни…

Пропало желание ходить по деревне, смотреть на калитки, заглядывать в окна с цветами на подоконниках, как она охотно делала это в детстве. Сегодня проведать мать Викентия нельзя. Так что же? Может, зайти к Тонславам, к Монике? Почему бы и нет? Моника несчастна, когда-то они были подружками. К тому же Петерис как-то загадочно говорил о ней.

Моника была в комнате одна. Сидела за прялкой и сучила нить из ворсистой шерсти. Когда Анна вошла, девушка резко остановила прялку, кинула пряжу на шпулечный колпак и бросилась навстречу. Печальные глаза расширились и заблестели, точно сливы с росистым налетом. Видно, она истомилась в деревенском одиночестве и обрадовалась человеку из другой, чужой жизни.

— Аня! — Ее сильные руки мгновенно, точно клещи, стиснули плечи гостьи, и она прильнула к Анне курчавой головой с густыми, уложенными венком косами, пахнувшими гарью и сладковатым маслом. — Пришла! Ой как хорошо! Вчера вечером и сегодня утром прямо извелась я, гадая, придешь или не придешь… Думала, ведь мы раньше дружили, тайны друг другу открывали, а сейчас? А теперь барышня… А чего тут только не было, чего только не изменилось за одну прошлую осень. О, если бы ты, Аня, знала… — Она усадила гостью на высоко взбитую девичью постель, накрытую одеялом в красно-зеленую полосу, с парадным кружевным полотенцем в изголовье. — Как ты уехала, как Петерис убежал, наши деревенские стали обо мне, о моем несчастье языками трепать. Собственные родители порешить хотели. Хорошо, Юрис Сперкай подвернулся. Выхватил из рук старика вилы, я уже без памяти была. И остальные девчата тоже отвернулись от меня… Захожу я к Езупате, а те ко мне спиной. Потому, когда ты не пришла, меня дурные мысли опять донимать стали: может, и Аня отвернулась от меня, как другие?

— Да что ты! — возразила Анна. — Разве я такая?

— И нечему удивляться! Чего только не бывает! Не обижайся, но, право, я так решила. Старики рассердились, что оступилась я. Петерис ушел, показал, кто я такая. Но как грамотку прислал мне, так малость отошла…

— Петерис написал тебе?

— Написал… — И грустно добавила: — Лишь один раз. Что и думать, не знаю.

Ей так тяжко, что словами не передать. Все равно соседки в нее пальцами тычут. Ишь, грешница! А над кем из девчат на заработках не посмеялись? Словно они хотели этого? Ведь в волчьем логове от волчьих зубов не уйти. А душу излить тоже некому. Разве что Юрису Сперкаю. Так мужик он, да и своих забот у него по горло.

— Из-за брата?

— Из-за головореза этого! — Моника стиснула зубы. — Ну и подлюга. Кто бы подумал? Сказал, поможет Юрису с долгами разделаться. Велел прислать извещение — уплатит налог. Уплатил он, как же! А теперь, когда на хутор перебираться задумал, Юриса из дому гонит. Дом ему, Казимиру, принадлежит. У него деньги — его воля! А как он нажил их… Никому в деревне такого богатства не видать.

— Обманывал рабочих, кровь их пил. — И Анна пересказала признания Сперкая в дороге.

— Знаешь, ты и впрямь поумнела! — Моника почтительно взглянула на подругу. — Мне бы такое и в голову не пришло. На той неделе какой-то шут гороховый из Даугавпилса в белом шейном платке о каких-то там сверхприбылях капиталистов толковал. От нее-то, говорит, кровопийцы и богатеют. Так умно говорил и так горячо третий список расхваливал, только ничего не поняла я.

— Где это было? — насторожилась Анна.

— В нашей волости, в нашей же деревне! Мы, милая, теперь уже не глухой угол, как раньше. Осенью зачастили к нам от всяких партий и обществ, так уже просто спасу нету. Каждую вторую неделю кто-нибудь является, всякий раз новый. В день поминовения усопших в старообрядческую деревню какой-то придурковатый дядька приперся с рыжей всклокоченной бороденкой, как у коробейника, и говорил, точно песню пел: «Братцы, деревенские братцы, голосните за своего брата Калистрата, сына крестьянского!» Прямо смех разбирал. Мы, католики, тоже пошли послушать бормотание это. И еще были тут двое демкрестьян, демократических крестьян каких-то. Тоже требовали, чтобы за них стояли, только так складно, как у старовера этого, у них не получалось. Потом христиане — ксендз всю деревню созвал, а потом в большой комнате Кведера надутая странница, монахиня, стала учить петь по-новому, на польском.

— А тот, что о сверхприбылях говорил? — спросила Анна.

— Социалистик… ха! — усмехнулась Моника. — Зеймульш. Ездит к нам, свое молодежное общество основал. Предлагал вступить. Но большинство наших у христиан записано. Ребята из Миешканов и с известкового завода, правда, к нему записались. У них свои сходки. Говорят, и свой духовой оркестр, и театр из Резекне приезжать будет. И сегодня много говорить будут. К забору Спруда объявление прилепили. Только уже сорвали его, Антон Гайгалниек, должно быть. Он эти расклеенные бумажки не выносит, срывает и в местечко тащит.

— А где разговор этот будет происходить?

— На мызе Пильницкого.

— Не понимаю… — удивилась Анна. — Вчера у нас дома говорили, что мыза досталась кому-то из белых, боровшихся за свободу.

— Да, досталась, — подтвердила Моника. — Брату гротенского Большого Дабара. Заведет образцовое хозяйство, работников наймет. Но там места много, вот «Лачплесис»[6] этот и отвел ребятам Зеймульша свободный угол. Аня… — Девушка замолчала и настороженно посмотрела на гостью: — Аннушка, Петерис дома сейчас?

— Вышел. Уже час назад, должно быть. Видно, с больной пошел проститься, к Тонславам.

— Нет, в ту сторону он не проходил, в окно увидела бы, стало быть, в другую сторону подался. На мызу, может. Послушай! — Она вскочила и увлекла за собой Анну. — Пошли на мызу Пильницкого! Так просто, посмотрим. Туда немало наших пошло. Может, тебе это понравится.

«Петериса повидать захотела, — подумала Анна. — Понимаю я, понимаю». Ну и пусть! А сама посмотрит, как с привезенным гостинцем быть, с листовками Викентия. Может, встретит на мызе бывших школьных товарищей из русской деревни?

На мызе Пильницкого Анна по-настоящему была лишь один-единственный раз: в год Советской власти, когда старый Русин и брат Ядвиги Андрис вместе с бывшими батраками имения взялись устраивать трудовую коммуну. Тогда учитель Малкалн одним весенним утром повел пушкановских детей через внушавшие ранее страх обычно запертые, а теперь распахнутые настежь ворота, по вымощенной камнями дороге с могучими, напоминавшими суровых лесников ясенями по обочинам аллеи, к самому дому сбежавшего пана, к так называемой усадьбе — к белому каменному зданию со многими кирпичными хозяйственными постройками. Над крыльцом усадьбы вздымались четыре белых каменных столба, подпиравших треугольный козырек. Малкалн встал на каменную ступеньку крыльца и размашистым жестом обвел двор:

— Все, что вы сейчас тут видите, принадлежит коммуне. Безземельным и бедным крестьянам. Здесь будет господствовать свободный труд. В хлевах будут стоять коровы трудового народа, в конюшнях — лошади, в клетях — будет храниться наш хлеб, в комнатах жилого дома и в этом роскошном здании, в котором раньше праздно жили угнетатели наших отцов и дедов, будет дом батрацких детей. Но, чтобы вы знали, как жили притеснители наши и наших отцов, осмотрим комнаты помещика Пильницкого.

Комнат было десять или двенадцать. Анна, идя туда и обратно, сбилась со счету. Господские помещения были светлые, с высокими потолками, в зеркалах и картинах, и смущало множество всевозможных кресел, позолоченных стульев с причудливо изогнутыми ножками. В комнатах царил хаос, особенно там, где ютились курземские беженцы в ожидании, когда красные стрелки наконец прогонят ко всем чертям кулацкие роты и немецкие полчища. Кое-что из вещей было сломано и небрежно брошено. И несмотря на это, у пушкановцев от этой невиданной красоты перехватило дыхание. Неизгладимое впечатление произвела на Анну полукруглая комната хозяйки, которая почему-то называлась «будуаром»: вся розовая с золотом, с полунагими розовыми ангелочками на потолке и над кроватью, и гостиная — самая просторная из всех комнат. Весь потолок зала был усыпан звездами, пол оказался гладким, как лед после первого мороза, а вдоль стен — множество светильников. Отовсюду смотрели золотистые девы в венках, с канделябрами в руках. Под потолком — три огромные люстры. После осмотра школьники зал убрали и почистили. «Навели пролетарский порядок», — как пояснил Малкалн. Когда вечером зажгли добытые где-то огарки свечей и помещение залил теплый, золотистый блеск, Анне показалось, что она очутилась в самом средоточии красоты. Потом Малкалн еще раза три водил туда учеников на толоки: убирать фруктовый сад, чистить клеть и склад, где было много всяких машин и карет, полоть грядки сахарной свеклы (коммуна взялась выращивать свеклу, из которой варили сахар). И каждый раз она старалась заглянуть в окно панского зала и никак не могла налюбоваться им. Теперь, оказывается, мыза досталась родственнику гротенского социал-демократа Дабара.

«Собрание, наверно, состоится в зале Пильницкого… — подумала Анна, — Хотелось посмотреть, на прежнем ли еще месте красивые светильники». Но в господский дом она не попала. Только они прошли через чугунные ворота и аллею, как Моника свернула на твердо утоптанную дорожку к батрацкой — к бывшей сыроварне. Четырехугольники окон светились желтоватым отблеском, обе створки дверей распахнуты настежь, у входа вертелась девчонка в светлой косынке и непромокаемых сапогах, двое взлохмаченных парней, должно быть, приглашали ее на собрание, а она, то ли скромничая, то ли заигрывая, упрямилась. Когда Анна с Моникой вступили в сени, один из парней направил их:

— Прямо идите! Сейчас перекур. Потом скажет речь товарищ из центра.

Сыроварня мало чем отличалась от крестьянской избы — надо быть осторожным, чтобы не стукнуться головой о потолочные матицы. Обстановка бедная. Несколько дощатых скамей разной длины, перед ними — столик и три деревенских стула. Стены голые, словно выметенные. Только напротив дверей бумажный плакат со многими следами сгибов: вскинутая рука с вытянутым указательным пальцем и кирпично-красными буквами над ней: «Сердце и ум рабочих — социал-демократ». В помещении находилось несколько десятков парней и девчат, шесть тетушек постарше и Антон Гайгалниек в полной форме. Большинство парней Анна знала. Иные были из Старой, иные — из деревни Скружмани, человек пять рабочих с известкового завода (их можно было узнать по сдвинутым на затылок фуражкам с надломленным козырьком). Из пушкановцев здесь оказались Габриела Дабран, Изидор Спруд и старая Спрудиха.

Устроители сходки Анну и Монику заметили чуть погодя, когда чужой парень, который за столиком перебирал бумаги и газеты, громко захлопал в ладоши и пронзительным голосом предложил «товарищам занять места». Обе гостьи еще не решили, куда им сесть, и, пока они в поиске места тянули шеи, Габриела Дабран воскликнула: «Аня!» — и кинулась к столику, к чужому. Оглянулся и Изидор Спруд, удивленно вздернул веснушчатый нос и протиснулся к девушкам.

— Смотри, какие нежданные гостьи! Аня, вот так радость, какая радость! — Подал руку и Монике, но даже не посмотрел на нее, только так, между прочим. — Знали бы, что приедете, начальник послал бы за вами сани. Видишь, товарищ Зеймульш… — начал он, но тут же осекся — подошла Габриела с самим представителем центра. Но все же осмелился добавить: — Анна Упениек из гротенской гимназии.

— Очень рад! — Сверкнул Зеймульш гладко выбритым черепом. — Оч-чень приятно… Городская и сельская трудовая молодежь всегда должны держаться вместе. Демократия одинаково нужна и городу, и деревне. Деревне, может, и не так, но все же. Товарищ Дабар будет очень рад, если узнает, что гротенские гимназисты посещают собрания трудовой молодежи. Немало он навоевался с руководителями средней школы. Он правильно говорит: нельзя запрещать школьникам участвовать в политической жизни! Будем надеяться, что он в этом смысле чего-то добьется. Социал-демократия — государственная организация, она развивает сознание народных масс, организует достижение законного большинства.

— Что у вас сегодня намечено? — Анне надоело многословие представителя центра.

— Доклад и взаимное общение. Вернее говоря, два доклада. Жаль, что вы на первый опоздали. О земельной реформе говорил Озол-младший. Он из местных, вы, должно быть, знаете его… Теперь мой черед. Вопрос о демократии. Оч-чень важный вопрос. А теперь пройдите, пожалуйста, вперед! Почетным гостям — почетное место.

— Спасибо! — отказалась она. Моника уже уселась на освобожденный для нее край скамейки. — Я тут же, со своими. Какой я почетный гость?

— Но, уважаемая… — Руководитель состроил огорченное лицо. — Мне это виднее. Пож-жалуйста, пож-жалуйста… Вы в самом деле не хотите? Уважаемая!

Еще немного поторговавшись, он наконец уступил. Может быть, потому, что игра эта уже привлекла внимание остальных, Зеймульш еще раз кивнул и направился к столику.

— Товарищи, волостная трудовая молодежь! — начал он, как только мог громко, особенно напирая на нисходящие интонации латгальской речи. — Местный отдел трудовой молодежи сегодня хочет побеседовать с вами о демократии. Об основах латвийского государства.

Он замолчал, кивнул Изидору и, когда тот вместе с плечистыми парнем из деревни Старой встал за болтливыми старичками на последней скамье, достал из верхнего кармана пиджака узкий блокнот, раскрыл его, положил перед собой на стол и стремительно заговорил. Так срывается с места застоявшаяся лошадь. Он на одном дыхании сыпал округлые, как горох, слова, но без прямой взаимосвязи. Слова доходили до слуха, но в сознание слушателей проникали лишь обрывками мыслей.

Анна, привыкшая на нелегальных собраниях к содержательным, ясно излагаемым докладам, долго не могла понять, что, собственно, хочет сказать этот лысый человек. Только спустя некоторое время Анна в какой-то мере поняла, куда течет поток патетических фраз оратора. То была хвалебная песня белой Латвии и социал-демократам. А как же! О возвышенные идеалы демократии, рожденные в золотой век Греции! Тысячелетиями человечество стремилось к ним, и теперь, после мировой войны, они обрели крылья для высокого полета. В Германии, Англии, Австрии, Бельгии демократия гордо поднимает голову. Там трудящееся большинство через своих представителей — социал-демократов — взяло в свои руки бразды государственной власти. В древности люди видели в демократии залог прекрасного будущего. Со свободой и равноправием для всех. Без всякого притеснения! Такой же мы строим и нашу свободную Латвию. Но по-настоящему стать свободной ей мешают разные подлые партии. Они не помнят истории, страданий латышского народа, его сражений за латышское государство. Не помнят, что латвийская республика куплена ценой крови рабочих, что у социал-демократии величайшие заслуги в разгроме прибалтийских дворян, как и в требовании не выплачивать помещикам возмещение за отчужденные земли. Идеалы демократии прошлого выражены в учении политэкономии современной демократии. Рабочие должны честно бороться, убеждать народ, просвещать его. И прежде всего — молодежь. Надо помнить о том, что дала латвийская демократия молодежи. Чего стоит одна свобода совести.

— Аня, может, уйдем? — Моника беспокойно тянула шею, как цапля на лугу. — Надоело мне.

— Петериса нет, что ли? — съязвила Анна и осеклась.

Да, можно и уйти. Все равно ничего путного тут не услышишь. Молодежь ждет танцев, это ясно, а старики слушают так, со скукой. Никто против говорить не станет, а ей вмешиваться тут не годится. Да она и в своих знаниях не очень уверена. Если разразится спор, то надо так высказаться, чтобы сразу поняли тебя и приняли твою сторону. А если она не сумеет, если она запутается?

— В самом деле, пойдем. Чего еще томиться тут.

Габриела, Изидор и остальные проводили обеих удивленными взглядами. Айзсарг Гайгалниек даже вскочил с места и приосанился, будто собрался схватить невесть каких противников государственных устоев.

На полпути между мызой и деревней Пушканы девушки встретили Петериса. Парень будто ходил на болотный остров, на место будущей усадьбы Упениеков, но Анна почему-то не поверила ему. От него разило махоркой, которую в этой округе уважали только в русской деревне.

Петерис был необыкновенно любезен, даже мил. Ни с того ни с сего подхватил девушек под руки, шутливо намекая, что они бегали за парнями, и, когда девушки возразили ему, что были на сыроварне и о чем там барабанил «представитель центра» социал-демократ Зеймульш, Петерис смачно сплюнул.

— Клещ на теле рабочих! Трудовые люди за справедливость стоят, а те на них сзади нападают. Рабочие не от хорошей жизни бастуют. Вот у того же тряпичника, на которого я спину гну. Фабрикой называется… Полуобвалившийся банный сарай, ни настоящих стекол в окнах, ни порядочных дверей. Женщины-сортировщицы в горах тряпок копошатся, пыль окутывает их, как туман. А господа только и знают, что на убытки жаловаться. Вот в ноябре, сразу после ульманисовского праздника жалованье всем снизили. За границей плохо их товар берут. Врут! Рабочие, известно, зашабашили, подавай им что положено. Лечение, пособия, страховку от болезней. И все, как один, забастовали. И добились своего, если бы не эти ра-бо-чие… Сейчас, мол, бастовать не время. Они забастовок не признают. Нас левые взбаламутили. А теперь что? На праздники фабрику закрыли на три недели. Живодеры проклятые!

— Так везде… — вздохнула Моника. — Что с ними сделаешь, у них сила.

— Силу силой ломать надо. — Петерис как бы оторвался от Моники. — Только не надо самим ягнятами быть!

— Ну конечно. — Моника робко прижалась к руке Петериса: не оттолкнул бы.

«Не стал ли Петерис на нашу сторону? — подумала Анна, стараясь уловить в речах брата какую-то особую нотку. — Строптивым он, правда, всегда был. Но то, что он сейчас говорит, это нечто посерьезнее…»

4

Бабушка Спрукстов угасла как раз в рождественскую субботу, и это сильно расстроило привычный домашний уклад. Если в доме покойник, нужно его над лежащим образом обрядить и по очереди находиться подле него. Пока усопшего не захоронили, все в доме стихает, ибо, по древним поверьям, душа покойного до похорон, невидимая, бродит между живыми и все слышит. Поэтому, упаси бог, чтобы кто-нибудь повел себя непочтительно по отношению к покойному, болтал бы глупости, веселился или безудержно пировал. Кошмарные сны или внезапная тошнота — еще не самая суровая ответная кара. Усопший может наслать болезнь, пожар, волков и еще невесть какую напасть. И, хотя большинство пушкановцев россказни о блуждающих покойниках считали суеверием, никто не нарушал обычаев, завещанных праотцами.

Усопшего, пока он в доме, одного не оставляли. Пока больная еще мучилась на грешной земле, молодежь держалась в стороне, при соборовании не присутствовала, так что в сочельник и потом ночью они сменили у гроба стариков, в это время молившихся в церкви.

Для Анны это было очень кстати. Когда все толкутся в одном месте и вынуждены быть серьезными, удобно завести беседу с тем, с кем хотелось бы поговорить без свидетелей. Так она скорее выяснит, кому из деревенской молодежи можно доверить привезенный гостинец. За те месяцы, что ее здесь не было, события и перемены, произошедшие в деревне, повлияли на многих. Надо выяснить, на кого именно. Мало будет проку, если она просто разбросает листовки. Викентий, напутствуя ее, предупредил: «Если после твоего отъезда в Пушканах и окрестностях больше листовок не появится, ты сама себя разоблачишь. Печатное слово лишь тогда становится боевым оружием, когда его смысл проникает в сознание людей и убеждает их действовать. Твоя задача — разыскать людей, настроенных на борьбу. Социализма, Советов добьются люди». Брат Шпиллер, Станислав, на школьном вечере тоже доказал, что молодежь надо вовлекать в серьезную работу. На другой день от Аполлонии Вилцане и Спарок отбоя не было: «Слышь, достала бы слова новой песни! И рассказ про мужика, что двух генералов прокормил. Ну тот, что Станислав прочитал тогда и оставил тебе».

Анна заглядывала в дом и на двор Спрукстов по нескольку раз на дню, беседовала с ребятами, приходившими проститься с тетушкой Спрукстов. Шла провожать подружку домой, а то и заходила к ней при случае, заводила разговор о царящей в жизни несправедливости, о необходимости бороться. Рассказывала, что услышала сама о Советской России. Там школы для молодежи бесплатные, у всех одинаковые права на труд, помещичья земля поделена между крестьянами. Она ссылалась на человека в Гротенах, к которому недавно родственник из России приезжал.

Ей так хотелось услышать в ответ слова возмущения, какие звучали в речах молодежи деревни в девятнадцатом и двадцатом годах, да и в прошлую весну, когда красные партизаны еще скрывались на островах болота и она помогала Ядвигиной матери. Сейчас было иначе. Казалось, вместе с прошлогодними арестами в местечке и в Пушканах настала пора затишья. Так что?

Реакция была примерно везде одинаковая. Да, чего только не наплетут, уж таковы люди. Недаром говорят: «Сколько голов, столько умов». Ах я? Нет, об этом я ничего не знаю. Какой прок за ветром гнаться? Если все равно его не догнать! Обождать надо, посмотреть. Сейчас все повернулось иначе, чем думали. Что хочешь говори, а заносчивые балтийцы теперь нас, латгальцев, примечать стали. Ездят в гости, помогают общества создавать. У Союза трудовой молодежи своя читальня будет, театр будет. У социал-демократов в Учредительном собрании одна треть всех депутатов, если дальше так пойдет, они свое правительство составят. Тогда и со школами, и с работой полегчает. Бронислав Лидумниек, тот, что Зеймульшу помогает, уже на хорошее место попал — в стрелочники на железной дороге. Ему два раза в месяц платят. И нельзя сказать, чтобы другие партии, хотя бы та же христианская, не заботились о нуждах латгальцев. Ксендз, когда проезжал через деревню, оставил «Латгальское слово», где напечатана просьба правительству выделить денег на содержание латгальских ремесленных артелей. Ксендз сказал, что почти в каждой волости может быть по артели. А когда пушкановцы на хутора переберутся, когда у крестьянина будет свое, самостоятельное хозяйство, и совсем хорошо станет. Почему в Видземе и Курземе латыши богато живут? Потому что там уже давно нет чересполосицы, нет общих пастбищ и общих лугов.

— Думаешь, как на хутора перейдут, ни Озол, ни Пекшан, ни другой какой мироед долгов не потребуют и батрачить на себя не заставят? — спросила Анна Габриелу Дабран, самую ярую сторонницу Союза трудовой молодежи и раздела деревни. — Думаешь, они когти спрячут?

— Хуторянин скорей от долгов избавится, — был уже наготове у Габриелы ответ. — Есть такая Дания. Маленькая страна, где все крестьяне на хуторах живут, а датчане эти на весь мир своей зажиточностью известны. А что у нас сейчас?

— Как ты поумнела, — сыронизировала Анна. — И про Данию знаешь.

— О да, — не уловила Габриеле иронии. — С тех пор как у нас создали общество и к нам стали ездить с докладами, я многого набралась. Голова у меня хорошая. И почитать теперь есть что. Общество бесплатно присылает газеты «Латгальский труд» и «Социал-демократ». Правда, отца и мать пугают нелады нашего общества с церковью. Безбожниками нас называют, но господин товарищ Зеймульш все толком объяснил. Социал-демократическая молодежь не нехристи какие-нибудь. Что касается религии, мы, говорит, за свободомыслие. Коммунисты — вот кто настоящие безбожники! Запрещают церкви, притесняют верующих. В России всех попов в Неве и Волге утопили. К ногам камни привязали — и в воду.

— Глупости тебе наговорили. Ты просто одержимая… — вспылила Анна. — Прикончили бы в России всех попов, так кто бы в московских церквах молебны против неверия служил, сама, небось, читала об этих молебнах в здешнем «Голосе Латгале»?

Но что толку спорить с одержимой? Такой Габриеле подпольную листовку и показать нельзя.

Накануне похорон Анне наконец удалось встретиться с матерью Викентия. Русиниха еще больше постарела. Голова, как цветущая яблоня, только без красоты яблоневого цветения, и лицо больное. Она лишилась нескольких зубов, стала шепелявить. Но держится пожилая женщина с достоинством. На людей взирает независимо. Назло деревенским клеветникам и сплетникам, которые никак не простят Русинихе ее стойкость. Мужа, мол, расстреляли, сына разыскивает полиция, сама с хлеба на воду перебивается, а ей на все наплевать.

Войдя к Спрукстам, Русиниха, как и остальные, опустилась перед гробом на колени, что-то невнятно пробормотала, поднялась и с минуту смотрела на застывшее лицо покойницы, высветленное трепетным пламенем восковых свечей. Русиниха стояла неподалеку от Анны и, когда девушка подошла к ней, незаметно пожала ей руку и потянула к себе. Они потихоньку направились к выходу. На дворе обменялись лишь несколькими приглушенными, обрывистыми фразами.

— Здорова? В школе все хорошо?

— Здорова, хорошо… — И уже совсем тихо: — Привет от Вики! Мы видимся.

— Не очень он отощал?

— Ничуть. Просил тебя помочь мне… Мне нужно несколько помощников… ну, в крайнем случае, хотя бы один надежный парень или девушка.

— Подумаю… Завтра во время похорон, пока остальные будут на кладбище… А теперь уходи! Вон, видишь…

Вон — это Казимир Сперкай, с братом Юрисом и айзсаргом Гайгалниеком, входил во двор, споря и размахивая руками, точно ветряная мельница крыльями.

— По всем бумагам настоящий хозяин я! — кричал Казимир. — Что старшина Муктупавел сказал? Тебе этого мало? Не хочешь на моей усадьбе работать, так ступай на все четыре стороны, паршивец…

— Чтоб я у тебя, кровососа, в ногах еще валялся? — кричал Юрис в ответ. — Не выйдет! Я батрачить на тебя не буду и из дома никуда не уйду.

— Вышвырну! — погрозил кулаком Казимир. — Как ненужную корягу, вышвырну.

— Не вышвырнешь. Не один я шею тебе намылю. За меня вся деревня.

— Деревня? — издевался Казимир. — Антон, слышишь? Захотел деревню против меня поднять.

— Пускай только попробует. — Женишок выпятил грудь. — Сразу, как старовера Гришу, в участок. Теперь в волости свой айзсаргский взвод. За порядком смотреть мы умеем.

— Видишь, что здесь творится, — прошептала Русиниха, глянув на горлодеров. — У них власть, они готовы человека на месте растерзать.

К спорщикам кинулась Спрукстиха, хозяин и несколько женщин. Не стыдно ли у гроба покойницы шуметь-то! Юрис Сперкай тут же удалился на улицу, оба его противника еще потоптались на месте и чуть погодя разошлись.

— Отца нет? — спросила Анна Петериса, войдя в избу.

Петерис, одетый, стоял посреди комнаты, должно быть, расстроенный резким объяснением с матерью. Мял в пальцах папиросу, уставясь мимо матери в стену. Гаспариха прислонилась спиной к печи, сцепила руки и молчала, только губы ее судорожно дергались.

— Не знаю, — бросил Петерис, швырнул папиросу на пол и вышел вон.

— У Зелкана, у писаря он. Опять упрашивать пошел. Господи Иисусе! — всхлипнула мать и поднесла к глазам угол фартука. — Дева пречистая, вынянчила их, без тяжких болезней вырастила. Как на ноги стали, думала, теперь глаза мои немного радости увидят. А что у меня теперь?

— Что случилось?

— Что случилось? И не стыдно спрашивать? Сама от веры отреклась. Петерис порядочным людям дерзит. И снова с Моней спутался.

— А может, Петерис Моню по-настоящему любит.

— По-настоящему! — усмехнулась мать. — С ободранным задом да пустым брюхом! Когда ему с деньгами искать надо. С крепкими родственниками! — Мать схватила шубейку, большой платок и, зашаркав к двери, зло бросила: — Плиту затопи! А то барышней жить захотела…

Гаспар вернулся поздно, когда домашние уже собирались на покой. Молча разделся, погрел у лежанки окоченевшие руки, молча поел и, когда жена убрала со стола миски, словно невзначай подошел к кровати дочери и утешительно сказал:

— Не тужи! Все образуется…

На кладбище Анна не поехала. Не хотелось. К тому же Русиниха дала понять, что Анне лучше бы остаться дома.

— Я на поминках хозяйкой буду, — объяснила Русиниха, когда последние сани выскользнули за ворота. — Придешь помочь?

Мать Викентия умела незаметно держать Анну подле себя, идя за дровами, за водой и еще за чем-нибудь вне дома. В зимнее время даже люди любопытные неохотно покидают теплую комнату и во дворе можно поговорить без свидетелей. Даже о листовках.

— Ладно, раскидаешь по деревне! — согласилась мать Викентия. — А в помощницы Казе Ливземниек возьми, чтоб на страже стояла! Она одна все это время вела себя как полагается. И Викентию в прошлом году помогла. У русских ты была? Может, кого из них позвать? Хотя в таком деле лучше, если свидетелей поменьше. Все, что хранишь, сейчас же мне отдай! Все, все. Я уж спрятать сумею. Не боюсь я, мне весной все равно в местечко уходить. На пустошь или в заросший кустарником участок перебираться мне не по силам. Будешь листовки разбрасывать, так смотри в оба! Вот увидишь, как тут все сразу завертится.

5

Предсказание Русинихи сбылось. Как только на другое утро пушкановцы обнаружили на дворах и заборах листовки с призывом: «Товарищи трудящиеся Латгале!» — деревня загудела, как рой шершней. Заскрипели и захлопали двери, на улицу высыпали бабы в платках и рыжих полушубках, мужики в валенках и треухах, а с ними и дети, как стайка воробьев. Стоя у окна, Анна слышала, как люди, похрустывая снегом, затопали по дороге, как кто-то словно сухой хворостиной застучал в соседское окно, крикнул: «Живей, живей выходи!»

Не прошло и получаса, как айзсарг Гайгалниек очертя голову умчался в местечко, лишь ненадолго задержавшись у распятия, — наверное, чтобы содрать там листовку. Здорово Казе сработала! Когда приклеивала листовку, увлеклась рассказом о том, как в прошлом году пастушила у Муктупавела, как старый злыдень гонял ее от темна до темна, морил голодом и под конец расплатился заплесневелым зерном и мясом подохшей коровы. И со злости листовку прикрепила чуть ли не намертво.

В избу вошел Петерис. Стуча по скрипучим половицам, приблизился к столу, кинул на него хорошо знакомую Анне листовку и сказал:

— Здорово! Точно обухом по голове…

— Чего там еще? — Отец сердито слез с кровати. Он поздно вчера вернулся и не совсем еще протрезвел после пива и споров на поминках.

— Почитай, что пишут, так узнаешь! — помахал сын листовкой. — Их на улице полно. Казимир от медвежьей болезни занемог, а дурной женишок галопом в местечко поскакал.

— Смотри-ка! — выдохнул Гаспар, поднеся к самым глазам поданную Петерисом листовку. — Откуда это в нашей деревне? — Он стоял неодетый, босой, в одних штанах и рубахе, в разрезе которой виднелась широкая, волосатая грудь. — Так о чем же пишут?

— О справедливости. — Петерис привалился спиной к стене. — Пускай Анна прочитает!

— Нет ли чего худого там? От антихриста? — забеспокоилась мать.

— Помолчи! — одернул Гаспар жену. — Лучше бы юбку надела! — И, повернувшись к дочери, которая из другого конца комнаты прислушивалась к разговорам, притворяясь уж очень занятой, приказал: — Аня, иди, прочитай!

Петерис содержание листовки, очевидно, уже знал. Попыхивая папироской, он развалился на длинной скамье и не столько слушал, сколько следил за сосредоточенным лицом отца и немым страхом на лице матери, то и дело бегло, но пытливо поглядывая на сестру.

— Уж больно гладко ты, сестренка, читаешь! Никто так впервые попавшуюся в руки бумажку не читает, да еще такую смятую.

Анна стала читать медленнее, даже нарочно на чем-то запнулась, и тогда брат почему-то усмехнулся.

— Ясно? — спросил Петерис, когда Анна кончила, прочитав подпись: «Комитет латгальского округа Коммунистической партии Латвии».

С минуту он смотрел на смущенное морщинистое лицо отца, словно выжидая, что скажут его увядшие губы, затем взял из рук сестры листовку, чиркнул спичкой и, держа бумажку за верхний угол, снизу поджег ее. Точно так сжигал конспиративные документы Викентий. Она чуть не задрожала от радости: «Петерис наш!» Открытие это казалось таким неожиданным, что она даже толком не поняла, что говорит отец, что объясняет Петерис и почему мать хнычет и взывает к богородице. Только гул шагов на дворе и чужие руки, нашаривавшие в сенях дверную ручку, вернули ее к действительности.

Вошли Юрис Сперкай, Тонслав и Спрукст с обвязанным женской в горошек косынкой ведерком пива, что осталось от поминок.

После вчерашнего спора Гаспар навряд ли пошел бы сегодня в дом покойной. Крестьянин, которого не сегодня завтра сгонят с насиженного места, неохотно садится за один стол с теми, чьих рук это дело. Испить горькую чашу придется не одному Гаспару, и кое-кто из товарищей по несчастью пришел сейчас отвести душу. Выпьют спокойно свою меру из оставшегося на дне бочонка, потолкуют, послушают горожан. Дочь у Гаспара ведь ученая.

Истинной причиной их прихода было, конечно, другое, но, придя на чужой двор, они по обычаю начали с окольных речей, и соседи Гаспара болтали о всякой всячине и посматривали на хозяйку, которая металась по комнате, собирая посуду и закуску.

Когда уже пропустили по одной и Спрукст снова наполнил кружки горьковатым напитком, разговор стал предметней.

Господа депутаты в Риге судить да рядить уже как будто кончили. Говорят, осталось только печать Учредительного собрания приложить. Впредь будет сто депутатов и собственный президент, правда, попроще малость, чем король там или царь. И свои флаги, и новые деньги. Только, поди знай, к добру ли это все, не получилось бы хуже теперешнего.

— Так они тебе изменят что-нибудь, — усмехнулся Спрукст. — Вы что, чулисов не знаете? Сколько волка ни корми, он все равно в лес убежит.

— А в листках, что ночью разбросали, совсем другое говорится, — покончил Юрис с окольными разговорами.

— Не знаю, кто эти листки разбросил, — крякнул Тонслав, — только много в них правды. Работнику, бедняку добра от этих господских партий ждать нечего — что от чулисовских, что от своих, латгальских. Бедняк вечно с горбом будет. А отчего? Оттого, что у бедняка всегда на шее кто-нибудь сидит. Сбросит одного, так другой сядет. Мы это уже раз видели. Был царь, были паны. Скинули царя, прогнали панов. Не надо было больше на Озола, Пекшана, Муктупавела за харчи работать. В девятнадцатом муктупавелская Геня к моей старухе все подмазывалась. А долго ли? Перестреляли крестьянских заступников. Так нынче на бедняков свои латышские господа насели. И похуже еще прижимают. Старые, раз десять улаженные долги заново требуют, Езупа моего в Даугавпилсе в арестантах содержат. За то, что воевать не захотел. Пошел я к Муктупавелу, к старшине, — сына, вишь, жаль, — пускай старшина прошение подпишет, чтоб отпустили. Езуп грамотку прислал — сердцу в груди разорваться впору. А Муктупавел этот как собака. Ты что, говорит, за государственного преступника просить вздумал? Тоже в тюрьму захотел? Правду в листке пишут, трудовому человеку с буржуями не по пути.

— Да и с этакими, как мой братец Казимир, — не вытерпел Юрис Сперкай.

— А что поделаешь? — прямо спросил Спрукст Тонслава.

— Один ничего не поделаешь. Нам всем кагалом идти надо.

— Сжалься, пресвятая дева! — запричитала Гаспариха, но станут разве мужики слушать ее.

— Всем кагалом, — повторил Гаспар, косясь исподлобья на жену. — Истинную правду шабер говорит. Чересчур мы богатеям этим поддавались. Дурнями были, когда в Даугавпилс, к земельным господам побежали. Вот у меня дочка сейчас учится, так она то же самое говорит, хоть и с ксендзом не поладила.

— Да, против церкви уж никак нельзя, — были одного мнения оба соседа, и разговор ненадолго перекинулся на религию. — Нехорошо, когда молодые себе такое позволяют. И так этот сумасшедший Зеймульш всякую гадость развел… Вражду между своими сеет. Ксендз, известно, требует, чтобы у него на толоках работали, какие-то поборы спрашивает, но божий он человек, да и самому от балтийцев достается. Подумать только: нехристи какие-то приказывают католикам за здравие министров молебны служить. И разрешают без церковного благословения крестить, венчать и хоронить.

Когда ведерко было выпито до дна, Спрукст послал Гаспариху за другим, и теперь разговор пошел о горожанах и крестьянах. Сидят или не сидят городские рабочие у крестьян на шее. По мнению Тонслава и Юриса Сперкая, рабочие вконец распустились. Чинят беспорядки, хотят не работать, а жить крестьянским потом, как здесь теперь Казимир. Восемь часов поковыряются и давай по улицам шататься, большие жалованья требовать. А сколько часов-то крестьянин работает? От зари до зари. Напашешься, накопаешься, так рад, что до кровати добрался, и не до улицы тебе. А горожане? Не о Петерисе, конечно, речь, Петерис свой человек, а о других, других…

Анне среди мужиков ничего доброго не сделать. Отец и соседи резко указали ей, чтоб там, где женщин не спрашивают, не вмешивалась, так что ей ничего другого не оставалось, как пойти с матерью в хлев.

Против дома Упениеков на улице остановилась Габриеле Дабран с двумя парнями из Союза трудовой молодежи. Завидев Анну, Габриеле вбежала через ворота во двор.

— Слыхала? Листовки из Москвы… Мы собираем их.

— На что?

— Точно дурная! — надула Габриела губы. — Не оставлять же этакую пакость. За них можно под военный суд угодить. У вас на дворе ничего не нашли?

— Не видела я. Мне шпионить некогда.

— Так понимаешь, листовки собрать надо! Чтобы не оставить какую-нибудь! — не унималась Габриела. — На вашем дворе и впрямь ни одной не было?

— Нет, — отрубила Анна, уже направляясь к хлеву.

В самый полдень в Пушканы из местечка вернулся Гайгалниек, с ним полицейский Глемитис и какой-то чужой штатский в узкополой шляпе, с черными суконными наушниками. Приезжих встретили зеймульшские ребята, мать Гайгалниека — полоумная Салимона — и Казимир Сперкай. Какое-то время они все вместе живо что-то обсуждали, затем вошли в избу Гайгалниека, а оттуда вскоре гурьбой направились к Упениекам. У незнакомца черных мешочков на ушах уже не было.

— Что же это? — удивился Гаспар.

У Анны упало сердце. Выследили? Казе проболталась? Или кто из русских ребят? Ночью на одного из них, кажется на Мишу, на дворе Спрукста наткнулся какой-то пьяный гость с поминок.

— Мы должны обыскать ваш дом, — повелительно сказал штатский.

— Факт! — Гайкалниек протиснулся с ружьем вперед. — Это государственная полиция. Бунтовщиков ищем.

— Каких еще бунтовщиков? — выпрямился Гаспар. — Что я, простой крестьянин, сделал господам из полиции?

— Это покажет обыск, — проворчал полицейский Глемитис. В дороге он, видно, сильно продрог: чихал, прикладывал руку к носу. — С чего начнем?

— Ну с избы. — Гайгалниек уже сунулся к сундуку Гаспарихи.

— В сарай! — распорядился штатский и бросил Казимиру: — Где это?

«Так вот как! Ну что ж, ищите ветра в поле!» — Поймав пытливый взгляд Петериса, Анна, подбадривая, подмигнула ему.

Обыск затянулся. Не найдя ничего в сарайчике, пошли искать в хлеву, затем в клети и вернулись в избу. Перетряхнули котомки Анны и Петериса, перерыли все в сундуках, кровати, в запечье. Хоть и накануне праздников подмели и вымыли все углы вокруг них, подняли пыль, как в риге. Полицейские злились, в том числе и на Петериса, отпускавшего язвительные замечания:

— Под поленом поискали бы… под цветочными горшками! В соломе поройтесь, с другой стороны тоже!

— Чего это они так разошлись? — наконец заговорил и Гаспар, к которому постепенно вернулся дар речи. — Чего им надо?

— Еще спрашиваешь… — прошипел Юрис Сперкай, глядя на Казимира. — Эти живодеры только и умеют шнырять по чужим домам.

— Молчать! — приказал штатский Юрису. — Твой дом где? Пошли! Поговори у меня!

Когда они, погнав перед собой Юриса Сперкая, исчезли за поворотом улицы, Гаспар окончательно пришел в себя и стал помогать сыну и дочери наводить порядок после погрома. У перепуганной матери руки отнялись.

— Боюсь, дочка, что нам уже никакой бумаги для школы не дадут, — с горечью сказал отец. — Не знаю даже, как быть теперь.

— Только не надо вешать носа! — С силой захлопнул Петерис крышку сундука. — Не тужи, сестра! После Нового года сам в волость схожу. А теперь к Юрке Сперкаю пошли! Человеку, может, свидетель понадобится. Не приглядишь, эти молодчики такую свинью подложат…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

После недели, проведенной в Риге, Айна вернулась в Гротены полная сомнений. Было ясно, что она уже не сможет жить с тем настроением, с которым начала здесь самостоятельную трудовую жизнь шесть месяцев тому назад. Она уже не сможет отмахиваться от мучительных «почему» и «отчего», как раньше: «А мне какое дело, я в политику не мешаюсь». Это она поняла в ночь, когда вместе с остальными пассажирами своим дыханием подогревала нетопленый вагон поезда, шедшего на Индру.

В Трепе, на совершенно незнакомой станции, перрон которой освещался лишь фонариком дежурного, ей долго пришлось объясняться с кассиром, пока тот согласился сделать на билете отметку о перерыве поездки. По незнакомой лесной дороге она пустилась в нелегкий путь к находившейся в семи верстах усадьбе Бедраи, где работала и жила Мария Пурене. Из одних дружеских чувств Айна не побрела бы на ночь глядя по занесенной снегом дороге. Ее побудило к этому некое неодолимое внутреннее стремление. Прежде чем встретиться с мамой и братом, Айне надо было разобраться в самой себе, поговорить с человеком, которому она доверяла и который был способен понять ее. Во всяком случае, Айна понимала, что оставаться в неведении она больше не в состоянии, а встреча с Пурене может принести ей облегчение. В Гротенах она всегда чувствовала себя хорошо в Марииной комнате. Несмотря на все свои невзгоды, Пурене прислала Айне на праздники очень бодрое письмо. Так у кого же еще искать ей поддержки, как не у этого сильного человека.

Когда Айна, грязная, усталая, с промокшими ногами, попала в Бедраи, уже светало. Мария переодела ее, напоила малиновым чаем, уложила в постель. Айна сквозь дрему, правда, слышала и стук дверей, и голоса то глухие, то пронзительные, как у сорок. Разговор получился не таким, как ей хотелось бы: слишком часто к учительнице заходили за чем-то люди. Но из разговора с Марией Айна все-таки поняла, что охватившее ее беспокойство естественно и неизбежно. Ведь Мария и Антон Салениек пережили за это время еще большие потрясения.

— Твое беспокойство вызвано самой жизнью, — подтвердила Мария, когда провожала Айну на станцию, — несправедливостью нашей жизни, вернее, хваленого порядка. Они притесняют бедняков, обирают тех, у кого недостаточно острые зубы, преследуют человека, пока он не сломается, не поддастся. Но они ошибаются. Нас им не сломать, как бы ни изощрялись. Антона избили до неузнаваемости, — совсем тихо сказала Пурене. — Он плевал кровью и все равно говорил им прямо в лицо о своем презрении. И палачи отступили, спрятали когти. Они вынуждены отступить и передо мной. Хоть я всего лишь резервная учительница, которую можно швырять из угла в угол, морить голодом в закутке при волостном правлении; очень часто для такой, как я, не бывает работы. Но я вытерплю, как сотни и тысячи других. Не буду больше учительницей, пойду подметать городские улицы или ветки рубить и толкать вагонетки на общественных работах…

Раньше, живя в Риге, Айна охотно бродила по Старому городу и центральным улицам, озаренным блеском разноцветных реклам; по тротуарам фланировали нарядные мужчины и женщины, мимо витрин с красивыми и дорогими вещами, доступными лишь богачам. Айне и в голову не приходило, что она могла бы купить какую-нибудь из этих вещей, но любоваться ими, смотреть на них денег не стоило.

Теперь Айне на сверкающих огнями улицах все виделось совсем по-другому. В ней проснулось ранее не испытанное чувство. Айну раздражали яркие, снабженные пошлыми картинками кинорекламы, обрамленные зелеными, желтыми и белыми лампочками, мигавшими в темноте, как женщины легкого поведения. Зазывавшие в кино хриплые от крика голоса перекрывали уличный шум: «Заходите! Заходите! В последний раз! Все, кто не видел мировой киносенсации! Живой человек в пасти змеи… Крушение мира!» Айне перестали нравиться толпившиеся на Романовской улице, перед кабаре «Пикадилли», шикарно одетые кавалеры и дамы; толкотня легковерных людишек перед воротами Малой Гильдии, где сектантский проповедник Полис-Гармонист, наигрывая на гармошке, песней за четвертак изгонял нечистого.

Но беспокойные вопросы не находили ответа и в культурных центрах. Выставленные в залах Городского художественного музея произведения так называемых «левых» напомнили Айне разговоры с Салениеком в чердачной комнатушке Пурене. Она пыталась искать в этих картинах идею, заговорила об этом с одним художником, лысым человеком, повязавшим вместо галстука дамский чулок, но он так грубо ответил ей, что она покраснела и убежала прочь.

Прислушиваясь к разговорам на центральных улицах, к остротам молодчиков в заломленных на одно ухо трехцветных шапочках, она удивлялась, почему они раньше казались ей вполне пристойными.

И сама Рига, которой восторгались многие ее знакомые прошлых лет — порою подвыпившие люди с полупустым брюхом, — почему-то стала напоминать Айне владелицу соседнего дома, прозванную «кошачьей теткой». На улицу та выходила расфранченная, как манекен, а от ее квартиры за версту воняло кошачьей мочой. Да, порою возникают весьма неожиданные ассоциации. Зато теперь Айне была ближе другая Рига — без внешнего блеска, со многими заботами, страданиями и оптимизмом.

Дома ей нравилось, как яростно брат Карлис нападал на фабрикантов и националистических предпринимателей, нравилась его несдержанность в споре с домовладельцем, который к Новому году лишь потому повысил квартирную плату, что у Лонии появилась крикунья (так он называл маленькую Гундегу), та, мол, нарушает покой тихого, порядочного дома. Нравилась Айне горячность, с какой брат спорил с соседом, нападавшим на опубликованную в журнале «Продукт» статью о единстве рабочих против эксплуататоров, и презрительные высказывания брата о латвийском государстве, этом «немецком, английском и американском сапоге», как выразился он. Айна, правда, поддакивала Лонии, не одобрявшей «болтовни» мужа, но скорее — по привычке. Карлис прав: какая польза оттого, что управляют сами латыши, а не немецкие бароны? Ведь, в сущности, ничего не изменилось.

Другая Рига была думающей. Рабочие не спешили с суждениями, долго взвешивали все за и против, а если к чему-нибудь склонялись, то с учетом будущего. Ладно, кричать «ура» можно, а дальше что? Завтра, послезавтра, через год, через пять лет? Латвии, прежде всего Риге, нужен хозяйственный тыл, как рыбе — вода. Титулованные хлыщи да западные дельцы этого не обеспечат.

Эта другая Рига много думала также о культуре и искусстве. По вечерам у брата почитать газету или журнал собирались и пожилые, и молодые рабочие. О чем только они не спорили: о кино, театре, Маяковском, Ролане, Айседоре Дункан, Горьком, о поэтах Лайцене, Паэгле и Райнисе. Особенно о Райнисе. Очевидно, Райнис находился сейчас на перепутье. Избегает левых, но защищает социализм и выступает против притеснения меньшинств — белорусов и евреев. Мракобесам, может, и не удастся оторвать поэта от основного класса. Как бы ни было, но Райнис — гордость Латвии.

В понедельник вечером товарищ Карлиса, стройный блондин с очень острым языком, и один из старших товарищей уговорили Айну пойти с ними на вечер, посвященный тридцатилетию журналистской деятельности Райниса. Вечер устраивают соцдемы, но будут там и народные представители, они могут услышать там что-нибудь интересное. Поскальзываясь на обледенелых тротуарах, сталкиваясь порою с вечерними прохожими, оба Айниных спутника до самого сверкающего огнями входа в театр возмущались социал-демократами. Захватили, мол, Райниса в плен, приставили к нему затянутых в ремни молодчиков из отрядов Бруно, используют писателя для рекламы. Простой человек, если хочет встретиться с Райнисом, поговорить с ним, должен сперва испросить разрешения соцдемовских лидеров. Без этих «спутников» поэт шагу ступить не может. Фотографируются с ним и снимки рассылают в газеты с подписью: «Райнис в кругу членов своей социал-демократической организации». Социки не оставляют поэта в покое даже в его доме.

— Вы, соседка, все такая же аполитичная? — спросил Айну у входа в театр друг брата и, получив утвердительный ответ, покачал головой. — Ну и прочная же у вас кожа. Жизнь так и не сумела протереть ее.

До сих пор Айна только раз близко видела Райниса — в двадцатом году, в школе, когда почти во всех городах в средних школах проводились встречи с поэтом, чествовали его, осыпали цветами, награждали венками. Айна тогда влажными от восторга глазами смотрела, как Райнис, улыбаясь, постепенно утопает в цветах и как ему от волнения трудно говорить. Кажется, Райнис тогда ничего, кроме «большое, большое спасибо», так и не сказал. А может, и сказал, только она в своем девичьем экстазе пропустила мимо ушей. Но к чему еще слова, когда перед тобой сам великий поэт?

Теперь она шла на вечер и думала о Райнисе.

Что он скажет, что ответит тем, кто будет чествовать его, и тем, кто попытается поносить. Быть может, поэт успокоит и ее взбудораженную душу?

Когда руководители вечера вместе с Райнисом и Аспазией появились на сцене и все запели «Интернационал», из партера и с первого балкона кучка подростков завопила: «Убирайся в Зилупе!» — и тут же загорланила «Оседлал я черного кабана». «Интернационал» оборвался, началась толкотня. Образуя заторы, бросившиеся врукопашную люди катились к дверям. Кинулись в толчею и Айнины спутники. Поднялся шум, казалось, здание театра сейчас обрушится. Визжали женщины и дети. Горланов вытолкали за дверь, порядок в зале был восстановлен.

Снова запели «Интернационал», который на этот раз уже допели до конца. После длинной речи очкастого социал-демократического оратора мужчины и женщины понесли на сцену цветы, пожимали Райнису руку. Юноша в синей рабочей блузе продекламировал стихотворение о вечной борьбе, чем вызвал общее оживление зала. Затем выступил поэт. На него было тяжело смотреть: он болезненно, нервно вертел головой и словно пытался освободить шею от тесного воротничка. Однако в речи его были слова, напомнившие о «Посеве бури». Райнис говорил о военном положении в Латвии.

— Что такое военное положение? — спросил он, глядя в зал. — Раньше такой формы управления государством не знали. Теперь же военное положение в Латвии стало правовой нормой. Военное положение — это диктатура господствующего класса.

— Долой диктатуру буржуазии! — закричали с галерки.

Прогремели аплодисменты, молодежь на балконе затянула «С боевым кличем на устах», зал заколыхался, как река в паводок. В проходах между рядами забегали парни в темно-синих, перетянутых ремнями френчах, перед сценой несколько возмущенных голосов потребовали тишины, один из них — низкий и глухой — взывал к полиции.

— Смываемся! — Светловолосый товарищ Карлиса крепко схватил Айну за руку. — Ничего хорошего нас тут не ждет. — Он увлек девушку к выходу.

— В каком смысле? — спросила Айна, но ответа не получила.

Только на улице, уже на порядочном расстоянии от здания театра, когда к ним присоединились еще несколько посетителей вечера, парень сказал:

— Оказывается, вы и в самом деле в политике наивны.

Вечер Райниса не помешает лидерам натравить полицию на рабочих, которые призывают свергнуть власть буржуазии.

— Что вы, собственно, в жизни видели?

— Всякие пустяки, — попыталась пошутить Айна.

— Оно и видно.

Однажды Айна вечером на Дерптской улице стала свидетельницей волнующего события. Впереди нее шагали трое юношей и тихо напевали в такт марша незнакомую молодежную песню о кузнецах и кузницах труда. Из темного переулка вдруг выскочили несколько молодчиков в черных фуражках и с криком: «Долой московских агентов! Бей жидов и красных!» — размахивая дубинками, кастетами и кулаками, накинулись на певших юношей. Рослый мужлан в форменной блузе сбил с ног Айну. Когда пострадавшим на помощь сбежались прохожие, хулиганы скрылись. Явившийся полицейский искать виновных не стал, а накинулся на пострадавших, назвал их буянами, хотя стоявшие вокруг люди потребовали, чтобы он поискал буянов рядом, на Мартовской улице в «Национальном клубе», и задержал драчунов. А блюститель порядка хотел составить протокол о «нарушении порядка» пострадавшими. Обступившие его рабочие заставили полицейского ретироваться.

Две работницы, провожая Айну до трамвая, убеждали ее выступить на суде свидетельницей. Пора взяться за этих чернорубашечников. А то вообразили, что им все позволено.

В свидетельницы Айна не пошла. Уже в воскресенье она должна была сесть в поезд.

В гротенской комнатке она застала одну только жену кузнеца Дагиса.

— В местечке… — сердито отозвалась она на вопрос Айны, где хозяин. — Пропадает по вечерам невесть где, точно дурной.

— С чужим?

— А мне откуда знать? — Мамаша Дагис стала совсем неразговорчивой. Она двинулась к двери, но тут же вернулась: — Чуть не позабыла. Из школы приходили. Завтра в три у директора учительское собрание. Занятия только в среду начнутся.

2

Заседание педагогического совета на этот раз проходило не так, как в предыдущие месяцы. Без торжественного вступительного слова директора, которое учителя насмешливо называли «нагорной проповедью», без традиционного оглашения повестки дня и без присяжных ораторов. Кратко, едва слышно поздравив коллег с Новым годом, господин Приеде дал слово ксендзу Ольшевскому.

— Религия — основа патриотического воспитания, — поднявшись, начал декан с ярко выраженным латгальским выговором, который своим чуждым громким «о» и верхнелатвийским произношением шипящих резал ухо балтийцев. А их было здесь довольно много. Однако на сей раз чангальское произношение, как они его называли, их ничуть не трогало; казалось, они — само внимание.

«Разве Трауберг, Лиепиня, Шустер и Несауле что-нибудь понимают в происходящем? А утонченная Креслыня?» — Айна с недоумением смотрела на сидевших вокруг широкого канцелярского стола коллег. При блеклом свете, лившемся от стоявшей перед директором настольной лампы под белесым стеклянным колпаком, прочесть что-нибудь на лицах людей было невозможно — они застыли, словно вырезанные из дерева.

«Стараются, наверно, понять, — Подумала она и попыталась сосредоточиться сама. — Должно быть, что-то очень важное…» Если поразмыслить: что это за довод — своеобразие латгальской речи. Одно неясно: как объяснить это внезапное почтительное внимание к тому, что говорилось латгальцами. Слово в слово повторялось то, что обычно перед праздниками говорил инспектор в классах и на переменах в учительской: «Проповедуемому социалистами материализму и земной вере надо противопоставить естественное учение Христа, помочь молодежи понять его и пытаться внедрять это учение в личную, общественную и государственную жизнь».

Напомнив в заключение, что не следовало бы освобождать учеников от платы за обучение и содержание в интернате, Ольшевский, сверкнув лысой макушкой, шумно опустился на стул.

— Господин Трауберг, будьте любезны…

Трауберг читал свою речь по тетрадке и долго теребил угол каждой страницы, прежде чем перевернуть ее. Читал торжественно, не без пафоса, время от времени откидывая назад вихор волос, словно настораживая слушателей: «Обратите внимание на это место!» Но его высказывания ни на волос не отличались от изображенных инспектором ужасов, грозивших человечеству от страны, что расположилась в пятидесяти верстах отсюда.

— Как известно из газет, в одном из городов России воздвигнут памятник знаменитому разбойничьему атаману семнадцатого века — Степану Разину. Видите, к чему это приводит, когда дается воля самым низким инстинктам! — Трауберг на миг опустил тетрадку и металлически холодными глазами взглянул на Штрауха, словно пытаясь приглушить пробудившееся у коллеги стремление что-то возразить. — В Италии сейчас происходит колоссальное народное возрождение. Покрупнее, чем Ренессанс. Это Муссолини. Наполеон тоже был из корсиканцев, — непонятно почему бросил он и снова уткнулся в тетрадку. — Интересы нации требуют, чтобы для восточных разбойников были перекрыты все тайные пути к латышской молодежи. Ради латышской Латвии педагоги должны прибегнуть к истинно спартанскому воспитанию молодежи, воспитывать Леонидов, Таливалдисов, Виестуров, Лачплесисов. В школах должен возродиться дух Иманты.

— А конкретно, уважаемый коллега… — Это был старый Штраух.

— Конкретно скажу я. — Господин Приеде отодвинул колокольчик руководителя собрания. — Время требует теперь другого подхода к вверенным нам воспитанникам, к тем, кого мы готовили служить государству. До сих пор мы были снисходительны к детям, которые хорошо учились, даже если их моральный облик иной раз и вселял опасения. Теперь иное дело. В Риге я был на аудиенции у господина директора департамента. Директор департамента средних школ беседовал со мной лично более получаса. И вы представляете себе, на чем он настаивал? Прежде всего и главным образом на том, что в школе должны соблюдаться интересы государственной педагогики. Сегодня педагог обязан быть благородным борцом против идей и тенденций, вредных национальной Латвии. Поэтому, начиная со второго триместра, наши педагоги должны быть требовательны к юношам и девушкам, стремящимся в высшие круги общества. К вашему сведению, освобождать от платы за обучение на основании свидетельства о бедности будут впредь только самых примерных по поведению, самых преданных государству детей. Впредь успеваемость и бедность не будут единственными критериями при предоставлении государством бесплатного обучения.

— Но тогда может случиться… Может получиться, что наиболее способным придется покинуть школу, — бросила Несауле. — В первом триместре несколько лучших учеников получили замечания. А это была бы вопиющая несправедливость.

— К тому же такой подход противоречит основным принципам педагогики, — добавил математик Штраух. — Вспомните, пожалуйста, чему учат законы современного воспитания, — у него нервно скривился рот, — вспомните основы учения Песталоцци! Мы объявили их альфой и омегой нашей деятельности. А та-ко-е… Мне просто трудно квалифицировать рекомендуемый нам сейчас подход…

— Вас об этом и никто не просит, — отрубил инспектор.

— Позвольте, господин Биркхан! — властным жестом директор предложил сесть тем, кто встал. — К чему такие резкости? Ради вечной Латвии между нами, выполняющими культурную миссию, должно царить братское согласие. У нас достаточно благородных примеров. Герои поры национального пробуждения народа. Герои Пулеметной горки. Их дух должен вселиться в нас. Тогда мы не смутимся, не заблудимся… Кроме того, если говорить конфиденциально, вот что сказали в Риге, в министерстве. Латвии угрожает перепродукция интеллигенции. Уже сегодня в Риге слишком много интеллигенции. Господин министр указал, что в этом году на строительство ринужской дороги за Милгрависом направят несколько сот интеллигентных безработных. Выдергивать вереск, чтобы потом укреплять песчаные насыпи… Уважаемые коллеги, в министерстве мне это сказали конфиденциально. Надо понимать, какие серьезные вещи скрываются за одним таким фактом… Представьте себе: у нас слишком много образованных людей. В былые времена молодые люди, получавшие аттестаты, находили места у русских помещиков. Латышский народ экспортировал интеллигенцию…

— В таком случае надо искать другие пути, а не лишать молодежь возможности учиться… — заволновался математик Штраух. — Я, уважаемые коллеги, один из самых старых среди вас. До пенсионной выслуги мне осталось лишь девять месяцев, я работал в школе в разные времена, учил школьников даже в дикое время царской русификации… Но педагоги и тогда свято чтили принципы педагогики…

— Господин директор, прекратите, пожалуйста, дискуссию! — вмешался разнервничавшийся Трауберг. — Пора кончать… Нас уже ждут в конце концов.

— Простите, коллеги… — сказал Штраух. Морщинистое лицо передернулось не то болезненной, не то брезгливой гримасой. — Кажется, вопрос слишком важен…

— Все же, господин Штраух, я попросил бы вас не спорить, — прозвучал, как из подземелья, осипший вдруг баритон директора. — И в педагогике есть вопросы, которые не дискутируются, а решаются руководителями. С первого рабочего дня нового триместра от всех преподавателей требуется строгое соблюдение правил по отношению к ученикам. Я кончил. Спасибо, господа! Заседание закрыто.

Загромыхали стулья, раздался торопливый топот ног и треск половиц, некоторое время хлопали и скрипели двери. Педагоги очень спешили.

— Не доживай я последние месяцы в школе, боролся бы до победы. — Направившись к выходу, Штраух оттолкнул попавшуюся на пути табуретку. Они с Айной единственные задержались. Шаги остальных уже прогудели в коридоре, сквозь закрытые двери донесся звонкий альт госпожи Приеде: «Генрих, где ты пропадаешь! Я жду тебя!» — Им, видите, некогда вопросами воспитания заниматься, они спешат в кабак госпожи Зустрыни. Ради чего мы живем? Тяжко, ух как тяжко делается на душе, когда подумаешь о нашей современной педагогике.

— Мне тоже. — Учительница рисования отступила в сторону, пропуская вперед старшего коллегу. — Я в самом деле не знаю, как мне теперь в классе работать. Как это ужасно — лгать ученикам прямо в глаза.

В вестибюле Айну задержала Несауле, на плечи у нее была накинута шубка, а сама она так благоухала, будто только что искупалась в розовой воде.

— Коллега Лиепа! — Несауле приподнялась на носки, на миг из-под шубы сверкнула блестящая кайма юбки. — Коллега Лиепа, поедемте вместе на санях госпожи Антены! Господин Чандлер поделится своими впечатлениями от поездки по Лудзинскому и Даугавпилсскому уездам. Понимаете, он член американского конгресса! Не пытайтесь отговариваться такими пустяками, как то, что вы не приглашены! — Несауле решительно подхватила Айну. — Что касается этикета, то педантизм излишен! Я вас приглашаю, понимаете, у меня на это есть полномочия от секретаря господина Чандлера, это и госпоже Зустрыне известно. Я представлена секретарю господина Чандлера лично.

Если человек в общении с другими недостаточно решителен, он неизменно подчиняется чужой воле. Так получилось и с Айной. Так она опять оказалась на квартире энергичной Несауле. После праздников здесь появилась новая, прямо-таки шикарная мебель: овальное трюмо с двумя канделябрами по бокам. На стульях и тахте в беспорядке раскиданы всевозможные платья. При виде такого изобилия Айна несколько растерялась.

— Присаживайтесь! — Обутой в сверкающую туфлю-лодочку ногой Несауле пододвинула низкую круглую табуретку. — Сейчас посмотрим, как вас приукрасить. Костюм у вас вполне приличный, лишь кое-каких мелочей не хватает. Не упрямьтесь! Для меня лично этот вечер очень важен. Будет весь цвет гротенского дамского общества. Вы перед Рождеством обещали мне помочь устроить салон интеллигентных дам. Помните?

Айна помнила. Только тогда были другие условия. Но если хорошенько подумать… Надо разобраться в том, что говорилось за канцелярским столом.

Не может быть, чтобы учителя, воспитатели молодежи, так легко согласились с глупостями, изрекавшимися директором, ксендзом или кое-кем из тупоголовых.

— Я в вашей власти… — вздохнула она. — Но что вы все-таки собираетесь со мной делать?

— Ровно ничего. Вы и в натуральном виде очаровательны, требуется лишь чуточку-чуточку красок! Воротничок, модный поясок и немного карминной помады на губы. Мы же идем на встречу с политической фигурой, в общество, в котором любят шик. Только я удивляюсь, что шеф ничего не сказал вам об этом вечере. Штраух пойти отказался, но это уже другой разговор. А вы? Неужели тут все зависит от супруги шефа? Неужели шеф полностью капитулировал перед латгальскими отцами церкви? Знаете, это все же нетактично, что по вопросу воспитания первым докладывал иезуит. Ксендзы всегда были и будут слугами Польши. Притязания польских шляхтичей и магнатов им ближе, чем наша Латвия. Это немного задевает меня…

Несауле трещала на одном дыхании, украшала Айну и наряжалась сама. То серебряное украшение не подходило к прическе, то золотая цепочка не гармонировала с синей юбкой. Несауле вертелась по комнате как волчок. Не опоздать бы. Сани госпожи Антены должны быть с минуты на минуту. Иностранцы — народ пунктуальный. «Тайм из мани», — говорят они. Время — деньги, а деньги приносят проценты.

Все же управились! Когда в коридоре чужая тяжелая рука дернула дверь и в ней показался рослый конюх госпожи Антены, в треухе и высоких белых валенках, Несауле осталось лишь закрепить в ухе сережку и накинуть шубу. Через несколько минут они с Айной процокали каблучками по каменным ступенькам и повалились в кузов саней. Рослый парень, чтобы услужить барышням, сидя на козлах, поддерживал отстегнутую медвежью полость. Загремели бубенцы, сани, словно огибая горку, накренились; высекая синие искры, застучали копыта; на большой скорости выскользнули из открытых ворот мимо сторожа с поднятым фонариком, стремительно помчались к Большой улице. Айна со страху прикрыла глаза, а лошадь понеслась вперед.

— У господина капитана прекрасный конь, — ворковала меж тем Несауле. — Вы любите быструю езду?

— Да, да, — ответила Айна, не открывая глаз. Правда, ее впервые мчал такой лихой рысак. В Риге на свадьбу брата ее везла извозчичья кляча.

Кучер резко осадил лошадь, учительниц кинуло вперед, и они чуть не ткнулись носами в запорошенную снегом полость.

— Здесь, — сказал кучер, указывая кнутовищем на столб около лесопилки, — вывесили полотнище с какой-то надписью. Полиция и айзсарги сняли при помощи пожарной лестницы.

— Из-за этого вы остановились? — чуть не закричала от злости Несауле. — Вы… вы!

Айна так и не поняла, почему Несауле разозлилась. Может быть, ее испугала внезапная остановка.

Но сани уже рванулись вперед. Подстегиваемый кучером, рысак мчался галопом, крюки оглобель громыхали в петлях полозьев, пронзительно бренчали хомутные бубенцы. Айна опять прикрыла глаза.

Чуть погодя сани скрипнули и остановились.

В обрамленных гирляндой фиолетовых и оранжевых лампочек дверях «Ливонии», как в дымящейся драконьей пасти, исчезали господа с дамами в шляпках. Айна Лиепа остановилась в недоумении, но Несауле, уже с крыльца, повелительно махала ей, чтобы поторапливалась.

— Уважаемая, пардон… Госпожа Несауле… — поклонился прилизанный щеголь в белой манишке и поспешил помочь Несауле снять шубу. Айне же — нет. И лишь после того как подошла Зустрыня, подала обеим мясистую в кольцах руку, он потянулся и за неказистым пальтишком учительницы рисования.

— Пожалуйста, пожалуйста, вас уже ждут! — слащаво улыбалась госпожа Зустрыня, почти полностью прикрывая по-восточному раскосые глаза. Она повела гостей на второй этаж. Госпожа Зустрыня тяжело ступала толстыми, как колоды, ногами в лаковых туфлях на высоком каблуке.

Айна, поднимаясь, озиралась по сторонам. Ее не покидало ощущение, что с каждым шагом наверх она все ниже и ниже соскальзывает в какую-то пещеру, полную диких криков. На верхней лестничной площадке, возле гипсового пана с виноградной гроздью и чашей в национальном стиле в руке, выпятив грудь стояли двое мужчин в черных костюмах и крахмальных воротничках и пытались перекричать друг друга.

— Господа! Господин Райбуц, господин Степе! Почему вы тут? — властно встала перед обоими госпожа Зустрыня.

— Прошу прощения! — Тот, что меньше ростом, проворно повернулся к хозяйке. — У нас спор, и вам придется разрешить его. Ставлю три дюжины белого и бутылку самого лучшего, самого дорогого вина, какое только у вас есть… Спорю с хозяином, что введу по этой лестнице Сашу, лошадь свою. Три дюжины белого…

— Ну и шутник же вы, — усмехнулась госпожа Зустрыня. — Ну и шутник! Бутылку самого дорогого и три дюжины… Но только не сегодня… — уже посерьезнела она. — Сегодня у нас высокопоставленные гости. Лучше прошли бы в зал! А то как бы чего-нибудь важного не упустили! А бутылку и три дюжины можно в другой раз. Только чтоб солидно.

— А как же? Деньги на бочку. И шестеркам перепадет. — Меньший склонился к руке хозяйки.

Но госпоже Зустрыне некогда было.

— Туда, уважаемая! По коридору, прямо до конца, — сказала она родственнице Целминя.

В конце коридора снова произошла заминка. Из дверей вывалились двое пьяных и, не замечая хозяйки и ее гостей, вцепились друг в друга.

— Дурень ты, да и только! — рычал более тонкий из них. — «Профсоюзы верны государству!» Бандиты они, купленные жидами, вот кто они!

— Не болтай! — Другой пьяный оказался членом школьного совета Дабаром. — Много ты в политике понимаешь!

— Господа! — Хозяйка «Ливонии» приняла боевую позу. — Вернитесь, пожалуйста, немедленно в кабинет! Столик вам отведен. Идите, садитесь и ждите начала! Ну и люди! — возмутилась хозяйка, открывая дверь в дамский салон. — Не понимают, где что можно и где чего нельзя. В Елгаве, Риге, Лиепае, в других культурных городах так никто вести себя не станет. Зайдет человек, солидно выпьет, поспорит, если захочет, но без всякого шума. Вам, рижанкам, мне этого и говорить не надо. Скажите, чего можно ожидать от этой несчастной Чангалии? Ну идите, не задерживайтесь! — Хозяйка «Ливонии» чуть не втолкнула Айну в ярко освещенную комнату. — Остальные уже собрались.

В овальном, довольно просторном помещении вокруг четырех приземистых кофейных столиков толклась пестрая компания — разного роста, разной комплекции и по-разному одетых дам. Из гимназии здесь оказались Лиепиня, Креслыня, Тилтиня и супруга директора Приеде, из горожанок — полнотелая жена начальника тюрьмы Абелите в голубом, плотно облегающем костюме, элегантная спутница жизни капитана Антена в кавказской шапочке и две Айне совершенно незнакомые барыни: пожилая дама со сморщенным лицом и сухопарая женщина лет тридцати пяти, высокая, вся в черном и в необычной черной же шапочке. По виду монахиня.

Взоры дам были обращены к двери смежного зала, закрытой изжелта-зеленой портьерой, от середины книзу чуть раздвинутой, чтобы услышать, но не увидеть, что творится за ней.

— Там будет говорить мистер Чандлер. За ужином, без публики, инкогнито, — объяснила госпожа Несауле. Этим и ограничилось ее внимание, уделенное Айне. Затем Несауле завела разговор сперва с Абелите, затем со старушкой и снова вернулась к Абелите, полностью предоставив Айну самой себе. Управляйся, мол, как знаешь…

Учительница рисования попыталась действовать самостоятельно. Подошла к Антене и по всем правилам приличия поблагодарила за поездку сюда. Прекрасный рысак у уважаемой госпожи Антены. Буквально за пять минут домчал от школы до гостиницы.

— В самом деле? Спасибо, очень приятно. — Госпожа Антена высоко вскинула дуги тонких черных бровей.

Айна попыталась приблизиться к Лиепине и Тилтине. Они отошли в сторону, к крайнему окну, где к опущенной занавеске был приколот силуэт входившей в моду негритянской танцовщицы Жозефины Беккер.

— Коллеги, должно быть, обсуждают решения педагогического совета?

Вместо ответа Айна услышала, как Лиепиня приглушенно пригрозила Тилтине:

— Попробуйте только чужую семью разбивать…

— Семью? — с издевкой прошипела Тилтиня.

Айна не хотела стать свидетельницей подобного разговора и отступила к стоявшему в углу камышовому стулу в латышском стиле, чтобы его рассмотреть. Айна Лиепа — учительница рисования, почему бы ей не заинтересоваться такой вещью?

Появилась госпожа Зустрыня в сопровождении служанки с кофейником, высоким и надутым, как нахохлившаяся птица.

— Тс-с! — погрозила Зустрыня коротким пальцем. — Сейчас начнется. Слушайте внимательно! Только, ради бога, тихо! Он категорически против публичного собрания. Сказал, пускай каждый останется на своем месте.

Айна оказалась рядом с Креслыней, напротив супруги директора и Несауле. Удобно ей, конечно, не было, но какие тут еще могут быть удобства. Ароматно курился кофе, тихо позвякивали ложечки, дамы почтительно прислушивались к доносившейся из-за портьеры речи, к глухим булькающим звукам. Айне показалось, что говорит человек, страдающий насморком.

— Вам хорошо слышно? — спросила Айна Креслыню.

— Слышу.

— Что он говорит?

— Помолчите! — одернула ее Креслыня.

Со всех сторон в маленькую учительницу впились укоризненные взгляды. И госпожа Несауле посмотрела на нее, как на провинившуюся школьницу.

«Зачем я пришла сюда? — Айну словно дятел клюнул в висок. — Я для них, как пятое колесо».

Странная речь в соседней комнате продолжалась.

«К чему мне сидеть здесь? — Не давал ей все покоя дятел. — Что мне люди, для которых я пустое место?»

Невидимый оратор за дверью на время умолк. Громче зазвенела посуда. Дамы стали перемещаться поближе к среднему столику, что был почти у самой двери. Воспользовавшись общим движением, Айна выскользнула из комнаты, к выходу.

3

Все, что следовало взять с собой в школу, она уже сложила. Еще оставалось почистить пальто и шапочку, когда в сенях кто-то постучал. Сильной, твердой мужской рукой.

«Шпион… Заявился после ночного кутежа, не иначе…» Айна уже хотела позвать хозяев, но внезапно решила раз и навсегда разделаться с гнусным преследователем сама, бросила щетку, подошла к двери и смело отодвинула задвижку.

— По-жа-луй-ста! — зло крикнула она. Пускай поймет, что его ожидает!

Однако это был вовсе не обер-лейтенант пограничной охраны, а Айнин языкастый знакомый по школьному рождественскому вечеру: Станислав Шпиллер, о котором она сейчас думала меньше всего.

Должно быть именно от удивления она выглядела страшно смешной. Войдя в комнату, гость посмотрел на нее долгим взглядом и так расхохотался, что затрепетало пламя под стеклом лампы.

— Вы? — У Айны пересохло во рту.

— Собственной персоной. Такой, какой есть в этот благословенный богом и батюшкой Ульманисом Новый год. Наверно, ждали другого?

— Не ждала, но боялась нежданного, — призналась она. Едва пожала холодную ладонь гостя и предложила снять пальто. В самом деле, какая приятная неожиданность. Оказалось, она глубоко ошибалась, думая, что обещание Шпиллера навестить ее так обещанием и останется.

— Как вы скверно настроены, — опять засмеялся гость. — Лучше признались бы честно, что сами избегаете меня. Так, только так, уважаемая. Когда ни приду, учительницы нет и нет. Будь на моем месте другой, так ноги его тут больше не было бы, а я в такую рань…

Второго такого балагура, как Шпиллер, просто не сыскать. Пока он у печки стряхивал с ботинок снег, снимал пальто и ощупью убеждался в прочности сиденья, устраивался на стуле, Айна нахохоталась до колик. О, что верно, то верно, в гостях он вести себя умеет, еще с детства, когда служил у извалтского пивовара. Тот детей два раза на дню кормил розгами и раз — хлебом, но правилам поведения научил на самый тонкий манер.

Но Извалта это только цветочки. А мельники, скупщики, управляющие мызами? А курземский хозяин «Вишинкниеков», который каждый ломоть хлеба к завтраку безменом взвешивал, а к обеду — на больших весах. Поэтому правила хорошего поведения Станислав Шпиллер усвоил не хуже заповедей. Так и должно быть. Сейчас поведение стало сугубо государственным делом. В Латвии оно ценится раз в десять выше, чем ум и рассудительность. Не верите? Посмотрите вокруг! У кого хребет погибче и лучше язык подвешен, уж тот кого угодно обскачет. Кто на выборах верх одерживает? Тот, кто больше других языком треплет, сулит, изворотливее других хвалит хозяйку, хлопает по крестцу ее корову. Тот, кто вести себя умеет. Хотите — верьте, хотите — нет, а изысканному поведению теперь в Риге, в ресторане Шварца, учатся все министры и директора департаментов. У него там знакомый один служит, рассказывал. Его знатные господа бесплатно кормят и поят, чтобы учил их поизящнее кланяться.

— Как видите, существование государства требует изящества, и это всегда принимается во внимание, — закончил Шпиллер с насмешливой патетичностью.

— Только не всегда. — Айна вспомнила, что она видела в Риге, да и тут же, в Гротенах. — Порою наше высшее общество ведет себя просто по-свински.

— Тоже верно. — Шпиллер посерьезнел. — Буржуа, особенно латвийские, которые едва успели навозную жижу с ног смыть, при всей своей утонченности мало чем от скотов отличаются. Зато нуворишской спеси и мещанской тупости им не занимать. Хвастают цивилизацией, а у них от нее лишь крахмальные воротнички, галстуки да начищенные ботинки. Чешский писатель Гашек в одном из своих фельетонов здорово описал мелкотравчатость таких буржуа. А теперь, уважаемая художница, позвольте взглянуть на ваши достижения в искусстве. — Шпиллер подошел к Айниному мольберту с начатой работой. — Неплохо, рисовать вы умеете. У вас все естественно. Это хорошо, так и надо. Для начала, во всяком случае, — хорошо. А знаете, почему я говорю это? Ваше искусство становится нужным.

— Нужным? Кому?

— Трудящимся. Рабочим. Рабочие знают вас как интеллигентную девушку, балтийку, которая приехала в Латгале честно работать, а не над местными жителями измываться. Вы происходите из трудовой семьи, и вы на стороне трудящихся. Несмотря на вашу аполитичность. — Парень заговорщицки подмигнул. — Хотя от аполитичности вашей мало что осталось. Если точнее, лишь тоненький налет.

— И все же я в политику не вмешиваюсь. — Айна начала о чем-то догадываться. — В ней я действительно ничего не смыслю.

— Вы уверены в этом? Ну ладно, допустим, что это так. Но главное то, что рабочие просят вас помочь.

— Помочь? Меня?

— Надо сделать плакат. Совсем простой. Двухцветный. Лучше всего — красно-черный. При нашей технике многокрасочность не осилить. Пока, разумеется. Нужно написать: «Долой власть капиталистов! Работы и хлеба рабочим!» Понятно?

— Понятно, конечно, но я…

— Не сможете?

— Не смогу… — покачала головой Айна.

— Боитесь, наверно?

— Боюсь, — призналась она. — Вы знаете, какое у нас положение… К тому же я делала бы плакат впервые.

— Люди многое в своей жизни делают впервые. И говорить, и ходить начинают впервые. — Шпиллер приблизился к Айне. — Но в любом деле бывает лишь один первый раз. И это легко преодолеть, если сознаешь, как то, что ты делаешь, необходимо. И потому позвольте объяснить вам, почему ваша работа так страшно нужна. Может, присядем? У вас еще есть немного времени?

— Немного.

— Много и не надо. О том, что у нас очень много безработных, вы слышали, что их число все растет, тоже? В Гротенах в самый канун Нового года закрылась веревочная фабрика Клейна. С первого числа уволят многих железнодорожников. Правительство и самоуправления для безработных ничего не делают, кормят лишь красивыми обещаниями, от которых еще никто сыт не был. Труженику в национальном государстве ничего не достается. И не может достаться, потому что общественный продукт, все накапливаемые тружениками ценности, буржуи используют на другое. На спекуляции и новую бойню, на подготовку к новой войне. Власть имущие о ней только и говорят. Стягивают к границам Советской России войска и технику, психологически обрабатывают умы людей. Посмотрите, сколько по ночам через нашу станцию проходит военных эшелонов. Буржуи не успокоятся, пока будет существовать свободное государство рабочих и крестьян. Вы не слыхали про некоего Чандлера, американца, который вот уже второй месяц шныряет вдоль нашей восточной границы? Вчера вечером он просвещал гротенскую знать. Выступил в «Ливонии» с речью. На прошлой неделе господин Чандлер в Резекне прямо заявил: «Лучший подход к России — со стороны Балтийского моря. А самый короткий и легкий путь — через Прибалтику. Американский, английский и японский флоты обеспечат блокаду России с морей, в то время как сухопутные армии пройдут через Зилупе, Индру — на Себеж, Витебск, Великие Луки и Москву». Яснее не скажешь. Господа жаждут войны с Советской Россией. Госпожа Лиепа, политиком вы можете не быть, но патриотом своего народа вы быть должны. Нельзя допустить, чтобы полчища империалистов топтали Латвию, чтобы ее трудовую молодежь погнали на войну против единственного рабоче-крестьянского государства в мире. Простые люди, рабочие, борются против всего этого, как могут. Были митинги, воззвания, плакаты. Их полицейские и айзсарги быстро убирают. Но если б у нас был цветной плакат… Мы вырезали бы его на линолеуме. В один прекрасный день по всему городку и в окрестных волостях появились бы сотни призывов. Они повлияли бы на умы людей. Товарищ Лиепа, вы сделаете это?

— Я в самом деле не знаю. Я должна подумать…

— Подумать? — Шпиллер повертел в руках потертую ушанку, напялил ее на колено и почему-то принялся растягивать, словно она за время их разговора села. — На раздумье нет времени. А я считал вас более сильной, — сказал он и встал. — Плакат нужен немедленно. Потому, что здесь сейчас находится подстрекатель к войне, и потому еще, что арестованы двое рабочих, которых обвиняют в распространении лозунгов. Мы должны доказать, что это сделали не они.

— Не обижайтесь, — сказала Айна, кусая губы. — Я понимаю вас, я понимаю уже многое, но… Дайте подумать до утра!

— Хорошо, товарищ Айна Лиепа. — Шпиллер, точно тисками, сдавил Айне руку, и только его видели.

Айна провела в школе очень трудный день. После разговора со Шпиллером в груди тлел уголек. Глупо, до чего глупо она утром говорила и вела себя. Чего там еще обдумывать? Когда видишь, что творится в школе, слышишь циничные наставления инспектора — не цацкаться с лапотниками, когда чувствуешь гнетущую атмосферу классов, когда на переменах приходится слушать отвратные рассуждения о кутежах в «Ливонии», если ты порядочный человек, не можешь не восстать против этого.

Дома она застала кузнеца и его жену сердито насупленными. Дагис повернулся на кровати лицом к стене и даже не ответил поздоровавшейся жиличке, притворившись, что не слышал ее.

— Стряслась какая-нибудь беда? — не вытерпела она.

— Что с дурного возьмешь, — пробормотала мамаша Дагис. — На борону напоролся, так теперь все ему виноваты. Говорила же, что этим и кончится. Наковал Вейгуру в долг и даже векселей не взял. Теперь сударик этот обанкротился, а мой шиш получил. В лавке за железо задолжал. Разумные люди хоть приберегают малость. А этот?

— Ну будет тебе! — повернулся на кровати Дагис. Та натруженно заскрипела.

От споров хозяев Айне сделалось еще тяжелее. Недолго посидев у себя в комнатке без дела, задула лампу и забралась под одеяло. Надо было заставить себя уснуть. Только сон не шел. Все снова и снова она думала об одном и том же. Почему она такая трусливая, с такой заячьей душой? Ей предлагают что-то делать, указывают дорогу: Салениек, гость Дагиса в тот декабрьский вечер… Так почему же она колеблется, терзается?

В доме царила тишина. Только сверчки стрекотали в запечье и по окну словно шарил кто-то снаружи сухими пальцами. Северный ветер тряс голые ветви сиреневого куста…

Так и не уснув, Айна после полуночи встала, зажгла лампу и села за мольберт. Сидела долго. Затем убрала с мольберта холст с картиной, поставила вместо нее чертежную доску с белой бумагой и принялась рисовать лица. Полные решимости лица, а над ними — большой красный флаг.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Можно не понимать и гадать, как школьники узнают о решениях педагогического совета, директора и представителей министерства, только эти решения никак нельзя утаить. Тем более, когда эти решения или распоряжения касаются непосредственно воспитанников учебного заведения, внутреннего распорядка школы. Можно на что угодно поспорить, решенное вчера уже сегодня будет занимать десятки, а может, и сотни беспокойных головок, еще прежде чем классная наставница объявит об этом официально, еще на первом уроке, точно шустрые ласточки, полетят от парты к парте записочки. И стражи школьной законности — классные наставники, инспектор, директор — как бы ни старались скрыть то или иное мнение педагогов, оно все равно станет достоянием гласности.

Установка на то, чтобы юноши, не достойные звания гимназиста, скорее оставили стены гротенской гимназии, была объявлена воспитателям вечером, до начала занятий, но уже через несколько часов это стало предметом обсуждения в общежитии.

Пока шло педагогическое заседание, на нижнем этаже царила настоящая кутерьма. За каникулы в спальнях, на кухне и в каморке с сундучками школьников многое было переиначено, передвинуто, переставлено. Не найдя своего имущества на прежнем месте, искавший начинал рыться в чужом. Но только педагогическое заседание закончилось, учителя захлопали тяжелыми дверями, школьники присмирели и стали следить за передвижениями Тилтини. Разбрелись по этажам притихшие, как птенцы, услышавшие крик ястреба. Позже, когда Вонзович принесла в спальню девочек пачку изображений святых, которые следовало повесить в изголовье каждой кровати, девочки покорно приняли от уборщицы переснятые из какой-то книги изображения святых Варвары, Люции, Франциски или Агаты в розовых и голубых тонах, в черных застекленных рамках, хотя перед Рождеством, когда Розга предупредила их об этих картинках, они и решили обойтись без реликвий Ольшевского.

— Не шмыгай носом, вешай живей! — ткнула Анну в бок Аполлония Вилцане. Картинку святой Феклы Анна хотела выкинуть.

— Повесь! Разве ты не видишь, что…

— Что я должна видеть? У вас что, праздничный хмель еще из головы не вышел?

— Ну и легкомыслие! — Спарок силой утащила ее из спальни в дровяной сарайчик, куда обычно забегали девочки, чтобы переговорить друг с дружкой подальше от остальных. — Придержи язык! А то первой из школы вылетишь. Уже немало грехов числится на твою душу.

И Спарок на одном дыхании отбарабанила все, с чего началось второе учебное полугодие.

— Запугивают, вот и все… — попыталась успокоить себя и подруг Анна. — Помнишь, как со мной в декабре было…

Однако, когда на другой день в класс пришли горожане и ребята услышали, о чем Елена Вонзович говорила с аристократами, увидели, как странно вели себя на уроках Лиепа и Штраух, а классная дама Лиепиня заявила, что свидетельства о бедности для освобождения учеников от платы за обучение будут приниматься только от учеников, которые в первом полугодии имели три четверти пятерок и пять по поведению и порядку, — Анна поняла, что все, о чем в интернате шептались девочки, правда. Поняла и то, что новые правила болезненно отразятся именно на ней. Анне в первом классе единственной снизили оценку за поведение. Даже если Петерис пришлет, как обещал, свидетельство от волостного писаря, никакого проку от этого не будет. Кое-кто из учеников, правда, говорил о каких-то прошениях родителей уездному управлению школ. Туда надо написать и приложить ручательства двух почтенных граждан за дальнейшее поведение просителя. Но где таких поручителей взять?

Во вторник на второй перемене Анна с Федоровым спустились в канцелярию к делопроизводителю, узнать, до какого времени следует внести плату за обучение и известно ли что-нибудь об исключениях из новых правил. В бумагах делопроизводителя о каких-либо исключениях не упоминалось, значит, ясно: свидетельство о бедности для Упениек не годится. Плату за обучение следует внести до марта. Можно и по частям.

— Что же мы, Аннушка, делать станем, — вздохнул Федоров. — Дрянь дело. Никак не вывернешься, придется моему старику с коровой расстаться. А твои что?

— Не знаю. — Домашние денежные дела Анне были теперь совсем неясны. — С Нового года отец подрядился ездить в Курземе, возить лесопромышленникам бревна. Кто знает, сколько он заработает. Дома хоть шаром покати, а семье нашей предстоит на хутор перебираться. Остается только под вексель занять. У нас там такой живодер есть, тогда у моих и дом, и земля прахом пойти могут.

Знала бы где искать выхода… Настоящего выхода. Может, на работу устроиться — как гимназисты в царское время?..

2

Как обычно, бывали короткие стычки и всякие неприятности. Неделя прошла в опасениях за завтрашний день. Новостей кругом было столько, что теперь инспектор Биркхан на уроках истории читал ученикам газетные сообщения о боях французских войск в Северной Африке, видя в войне арабов за независимость преступную руку коммунизма, занесенную на западную цивилизацию. Новостью в школе было и то, что господин Трауберг взялся за создание кружка патриотического воспитания: объясняя химию, рассказывал об итальянском фашизме и в конце концов поцапался с мисс Креслыней. Англичанка, видно, узрела в действиях Трауберга угрозу своему авторитету и произнесла несколько презрительных фраз в адрес итальянского дуче. Химик, интеллигентный лишь внешне, не уловив более глубокого смысла слов галантной дамы, ответил примитивной грубостью.

Так прошла неделя, и еще одна, пока классная наставница не предупредила всех, кто еще не внес плату за обучение, чтобы они погасили долг. На другой день после первого урока в класс влетела Тилтиня. Коротко извинившись перед господином Шустером, заведующая интернатом кивнула Пилану.

— Поди сюда! — Она взмахнула конвертом из серой оберточной бумаги. — Твое письмо?

Пилан просеменил до первой парты и робко, точно вспугнутая белка, скосил голову.

— Мое… Просил мать скорей прислать свидетельство от волости.

— И смошенничал? — Серый конверт захрустел в пальцах Тилтини.

— Учительница, я…

— Государство хотел обмануть! — не сказала, а отрубила заведующая интернатом. — Гашеную марку наклеил?

— Как гашеную? — Пилан ступил на полшага вперед. — Долго лежала, помялась. И упала на не совсем еще просохшие чернила… Учительница… Я очень, очень прошу…

— После уроков — в канцелярию! — Еще раз взмахнула конвертом заведующая интернатом. Стукнули выскользнувшие из черного рукава четки. Тилтиня, спрятав их, улыбнулась господину Шустеру, словно попросила поскорей отворить ей дверь. И, не обращая никакого внимания на пробиравшегося за ней ученика в рыжеватом полусуконном пиджачке, шмыгнула впереди физика в коридор.

— Нагорит! Хе, хе, хе! — захихикал кто-то из аристократов. Кажется, Зустрынь. — Здорово нагорит!

— Достанется тебе… — щелкнула Вонзович длинными ногтями обеих рук. Щелкать по-крестьянски пальцами она уже разучилась. Этим тонким щелчком она гораздо выразительнее подчеркивала свое превосходство над тем, кому выказывала свое презрение.

— Не снизили бы отметку за поведение… — опасался Пилан. — А я и вправду не смошенничал.

— Не так это страшно, — успокаивала Спарок. — Биркхан пропесочит тебя, за ухо отдерет, и все.

— Директор может выговор объявить… — Федоров был не так оптимистично настроен. — Знаешь, как нынче лапотнику достается? По правде говоря, тебя как следует стукнуть надо было бы. Не мог у меня попросить или еще у кого-нибудь чистую марку? Разве мы, когда надо, не помогаем друг другу?

— Вот видишь, Аня, какие дурни мы… — В коридоре Плакхин пошел в паре с Упениек. — Надо было научить глупостей не делать.

— А что такого? — пожала плечами Анна. — Может, умнее станет. А ты чего волнуешься? Не такое уж событие, чтобы тревогу поднимать.

Кажется, Плакхин ответил ей очень резко, но она пропустила его слова мимо ушей.

— Не вижу причин для особого беспокойства! — и убежала.

Да, поначалу это происшествие и в самом деле казалось мало достойным внимания. Подумаешь, экая важность: Тилтиня застукала парня, наклеившего на письмо использованную марку. А какой взрослый когда-нибудь не делал этого?.. Первого апреля хотя бы, разыгрывая знакомых. Пилана за такой пустяк не повесят. Так казалось вначале. Классная дама пробирала провинившегося всего лишь каких-нибудь пять минут, не больше. В воскресенье Пилан в церкви всю службу простоял на коленях на месте для кающихся и сподобился благословения ксендза, а кто не знает, как скуп на отпущение грехов духовный отец. И тем более удивлены были ученики в понедельник, когда узнали, что их собирают на воспитательный час в связи с поведением Пилана. Да еще во время уроков. В самом деле, «Старый Хрыч» — так называли господина Приеде — уже выжил из ума. Ни с того ни с сего погнать всех в зал. Хотя от перерыва между уроками была и своя польза.

В зале расселись не по классам, как обычно, когда их сюда приводили воспитатели, а кто где. Вообще педагоги на этот раз вели себя странно. Ученикам приказали идти в зал, а сами скрылись в канцелярии, будто пошли на совещание. Но если у них совещание, так почему же в дверях канцелярии крутится, выставив черную бороду, делопроизводитель?

В зале не видно было даже дежурного учителя, которому полагалось являться на общий час первым, следить за порядком и, как только войдут в зал директор с инспектором, скомандовать: «Встать!»

Сквозь заиндевелые окна в большой зал пробивалось раннее февральское солнце. На учеников оно влияло развращающе. Они забывали, где находятся и что собрали их здесь отнюдь не ради пустяков, а прослушать весьма важное наставление, без которого морально-этический уровень мальчиков и девочек остался бы плачевно низким и их чистые детские души могли бы окончательно очерстветь. И, наверно, почти никто не думал о виновнике собрания — первокласснике Андрее Пилане, съежившемся и посеревшем, забившемся где-то в углу, пряча под скамьей ноги в неуклюжих полуботинках с распоровшимися и разорванными заплатками.

В дверях мелькнула напомаженная голова Трауберга. Прозвучало короткое «встать!». Возле столика занял место директор. За ним сгрудились учителя. Чем-то весьма озабоченные, смотревшие больше в пол, чем на своих учеников.

— Воспитанники! — не мешкая, начал директор. — Ученики гротенской средней школы! Для того чтобы вечно жила наша мать-Латвия, сердца наши должны быть чистыми и полными пылкой любви. Сейчас опаснейший враг народа уже не Черный Рыцарь, непосредственный противник Лачплесиса, и не Кангар, продающий и предающий соплеменников, а тот, кто нечестными путями стремится пробраться в народную душу — в ее интеллигенцию. Я созвал вас на общий воспитательный час, чтобы сообщить важное решение. Мы… — Приеде слегка наклонился вперед и на миг коснулся кончиками пальцев стола, — решились произвести глубокую операцию на заболевшем теле наших воспитанников. То есть…

— Господин директор! — вскочил математик Штраух, оттолкнув стул. А за ним и учительница Лиепа, по-ученически вытянув вперед узкую руку. — Господин директор, еще раз прошу вас… Как педагог и человек… — от волнения у него прерывался голос.

Приеде круто повернулся.

— Обер-учитель Штраух! Не один вы тут педагог. Тут, прежде всего, решаю я, магистр Приеде, директор гротенской гимназии, мне вверенной… Пилан! Пускай Пилан выйдет вперед!

Пилан поднялся, тяжело волоча ноги, дошел до первой скамьи и остановился, сделал еще шаг, снова остановился и округлившимися глазами уставился на директора.

— Встань так, чтобы тебя все видели! — приказал Приеде. Когда Пилан, не поняв распоряжения, еще больше повернулся к залу затылком со спадающими на воротник рыжеватого пиджачка, как нечесаный лен, волосами, директор брезгливо поморщился. Подозвал кивком Тилтиню, что-то коротко сказал ей и обождал, пока она повернет виновного в нужное положение. И продолжил свою речь, делая вид, что не замечает ни старого Штрауха, ни Лиепу, все еще переминавшихся около стола.

— Наша школа должна освободиться от испорченных людей. — Лицо директора болезненно сморщилось. — Воспитанник, которому мы отдавали все тепло наших сердец, которому помогали, как сердобольная хозяйка пастушонку, и хлебом, и добрым словом, оказался этически и морально опустившимся. Поддавшись низким инстинктам, он позволил себе обмануть своих благодетелей, обмануть государство. Проступок его очень тяжек, совершив его, он показал себя безнадежно испорченным.

— Но, господин директор! — не дала ему договорить закричавшая Айна Лиепа. — Какие у вас основания?

— Замолчите! — бросил инспектор Биркхан.

— Андрей Пилан исключается из школы! — Директор сел.

На второй или третьей скамье, где сидели девочки-аристократки, что-то стукнулось об пол. Должно быть, у девчонки выскользнуло из рук зеркальце, которое называли «маленьким божком». Ученики зашевелились, заметались. А Андрей Пилан, казалось, вот-вот рухнет.

— Как? — простонал он. — Богородица милосердная! Как это? Нет, нет! Пожалуйста, не надо! Многоуважаемый, высокочтимый господин директор, господин инспектор! Я никогда, никогда больше… клянусь всем святым!..

— Андрей Пилан исключается из гротенской средней школы, — повторил господин Приеде, — Окончательно и безоговорочно! — Затем заговорил об идеалах и целях, но ученики словно оглохли. Высокопарные слова Приеде до их сознания не доходили. В зале сделалось нестерпимо холодно. Мерзли и те, на кого падали первые солнечные лучи года, сверкавшие сквозь заиндевелые окна бывшей церкви.

3

Пилан ушел из школы вечером того же дня. Поданные при поступлении документы — свидетельство о крещении, справку фельдшера о прививке оспы, свидетельство об окончании шестиклассной школы за пятью подписями — делопроизводитель вручил ему сразу, едва его выдворили из зала, там же, на втором этаже, около лестницы. В «деле» принятого в 1921 году в гротенскую среднюю школу Андрея Пилана, в коричнево-серой папке, лишь остались личное прошение бывшего воспитанника о принятии в первый класс гимназии и бумага волостного правления с печатью и подписью, удостоверяющая, что Андрей Пилан действительно является сыном неимущих родителей. Это школа оставила себе. Когда воспитательный час кончился и интернатские пришли в спальню, на койке Пилана не было уже ни серого одеяла с поперечными желто-коричневыми полосами, ни похожей на сенную торбу подушечки. Не было больше в общежитии и самого исключенного. Товарищи застали его в кладовке около кухни, где он перевязывал веревкой гремящий, обшарпанный сундучок. Остальные вещи Пилана, в обернутом одеялом узле, лежали на полу. Очевидно, он собирался связать сундук с котомкой, чтобы легче было нести на плече. Пилан был одет по-дорожному: шубейка, старая солдатская шапка и постолы.

— Уже? — кинулась к нему первой Аполлония Вилцане и присела на сундучок. — Куда ты на ночь глядя денешься?

— К матери пойду… Мне приказали… сейчас же уйти.

— Какой ужас! — Вилцане бросила на остальных и сокрушенный, и растерянный взгляд. — Мы проводим тебя. Поможем. Мария… Аня… ребята!

— Надо сходить к инспектору, попросить позволения переночевать… — протиснулась между остальными Елена Вонзович. — Пани Селицкая тоже пошла бы.

— Ну, конечно! — одобрили остальные.

— В самом деле, Андрис. — Анна схватила узел Пилана. — Поужинаем вместе.

— Поужинаем! — выпрямился Пилан. На миг его грустные глаза засветились, как иной раз на уроке, когда удавалось хорошо ответить, но тут же потухли. — Идти так идти. — Взяв у Анны котомку, он проворно связал ее с сундуком, перекинул то и другое через плечо и наискосок, бочком, протиснулся к выходу.

Окружавшие его ребята расступились, но, только спина Пилана мелькнула в полумраке коридора, они все последовали за парнем. Настигли его уже у наружных дверей и, тесно окружив, наперебой порывались чем-нибудь помочь. В дверях несколько пар рук потянулись к вещам парня, котомка с сундучком соскользнула с его плеч, а сам он как бы слился с белым облаком, повалившим со двора в открытые двери.

— Куда это вы? — В вестибюль, постукивая каблучками по каменному полу, вбежала госпожа Тилтиня. — Назад! Мы сейчас идем в город, в кино! Инспектор разрешил. — Тилтиня, увидев старую Вонзович, кинулась к ней. — Почему допускаешь непорядок?

Однако было уже поздно. Наружные сводчатые двери хлопнули раз-другой, и нарушители оказались во дворе.

Под десятками ног, точно сухие ветки, похрустывал снег, все двигались за мальчиком, медленно шагавшим к зиявшей в белой каменной ограде щели. За воротами простиралась ночь, которая словно угрожала звездному небу.

В воротах Пилан взял у провожающих узел с сундучком и простился.

— Хватит! — остановил он более горячих, порывавшихся проводить его до большака. — Теперь мне надо самому…

Проводив взглядом удалявшуюся по белесой дороге фигуру Пилана, все быстрее растворявшуюся во мраке, ребята вернулись в школу. Почти все они были без шапок и рукавиц. В вестибюле школы, за застекленными дверями, стояли Тилтиня и Вонзович.

Анна с Федоровым задержались.

— Идите, идите вы тоже! — бросил им привратник. — У меня больше встречаться нельзя. Своим так и передайте. Прежде всего, тому, чужому. Инспектор уже допытывался, кто это ко мне ходит? Не устраиваю ли у себя мальчикам и девочкам свидания? Дочка полоумной Вонзович нафискалила, не иначе. Попросила меня позволить ей встретиться у меня с каким-то хлыщом из второго класса, а как отказал, грозить стала. А вы вообще поосторожней. В городе кто-то вывешивал флаги, в булочной сегодня бастуют, черные каких-то курьеров хватают. Моего болвана племянника, что состоит в дурнях — айзсаргах, тоже из волости вызвали. И не неспроста директор так разошелся. Так что у меня, право, больше нельзя.

— Мы и не собирались, — успокоила она сторожа.

— Нехорошо получается, — начал Федоров, — нашим во что бы то ни стало надо собраться, теперь мы должны показать, на что способны. Если мы сейчас отстранимся, не знаю, кем мы после этого будем.

У Анны обида сменилась чувством стыда. Вот как получилось… Товарищи правы были, когда упрекали ее… Еще не так ее упрекать надо было…

В тот вечер никто к завтрашним урокам серьезно не готовился, не было обычных шуточек и песен, когда девушки собирались ко сну. И наверху, в комнатах баловней судьбы и школы, было так же тихо, как этажом ниже. Должно быть, обе пани, единственные из всего общежития побежавшие в кино на «Приключения прекрасной Доретты», веселую американскую комедию, не решались восхищаться вслух увиденным в царившей кругом зловещей тишине.

Девушки долго ворочались в темноте на своих постелях, прикидывались, что спят, чтобы с ними не заговорили, а у самих учащалось дыхание от сдерживаемого крика жалости…

Утром Анна проснулась полная решимости. Если надо будет, выскажет все и учителям. Разве не ясно, что большинство учеников осуждает Приеде. Совершена расправа над нищим мальчиком, у которого нет ни сильных родственников, ни покровителей. Пожалуйста, кто ответит, ради чего такое унижение!

— Только не надо горячиться! — урезонивал ее Плакхин, встретившийся у классных дверей. — На воле уже все известно.

— Но как отнестись с прохладцей к тому, что губят парня?

— С прохладцей не надо, но необходимо отнестись хладнокровно, — возразил Плакхин и тут же сам сцепился с Райбуцом: — Ах, так это, по-твоему, лишь причуды старого хрыча Приеде? А инспектор где? А педагогический совет?

— Ячейка должна собраться завтра вечером. Попытаемся у художницы. Ее квартира на самой окраине; она, кажется, симпатизирует нам. Договориться с ней должна ты.

— Я?

— Ты с ней дружишь. Ведь она предлагала тебе квартиру.

— Я не могу, Софа. Она невесть что может подумать.

А ведь это задание… Наверно, от Викентия… Но как попросить Лиепу, как вообще заговорить с ней об этом? Сказать, что ей и еще четырем ребятам надо собраться у нее на квартире, пускай поможет? А если она откажет? Да еще поделится с кем-нибудь просьбой Анны? Нет, Софа права. Лиепа не такая, чтоб сплетничать. Отказать она, конечно, может. Особенно, если обратиться к ней не вовремя…

С Нового года Айна Лиепа в учительскую заходила редко. Иногда оставалась в рисовальном кабинете, а иногда уходила вместе со Штраухом в его комнату, но чаще всего прогуливалась на пятиминутных переменах по верхнему коридору. Могло показаться, что маленькая учительница ежедневно выполняет обязанности дежурной воспитательницы.

Хорошо бы Анне подойти к Лиепе в коридоре и, улучив благоприятную минуту, заговорить с ней. Так и так, хочу побеседовать с вами без свидетелей. Так было бы проще всего. Только как это сделать? Девочек, которые тут же могут подойти, не прогонишь, мрачно слоняющихся мальчиков — тем более. И как быть, например, сегодня с дежурной учительницей Несауле? Уже в который раз Лиепа оставляет ее, уходит от нее в другую сторону, а учительница литературы опять ее настигает. Словно ей надо Лиепе что-то сказать, но никак не знает, с чего начать.

Кончилась последняя перемена, и Анна решила, что день потерян. В коридор она поэтому вышла, когда там уже никого не было. И как раз в эту минуту в конце лестницы возникла фигура учительницы Лиепы. Вот она простилась со Штраухом, который, видимо, подводил итоги их беседы:

— Милая коллега, я для этого уже слишком стар.

Лиепа остановилась в ожидании, пока подойдет Анна. Чужих глаз и ушей поблизости не было.

— Упениек, милая, какая ты грустная.

— Грустная, учительница.

— Я тоже. Не хочется верить, что с Пиланом обошлись так жестоко.

— В общежитии ночью почти никто не спал.

— Да, это тяжелее любой болезни, это груз, который никак не скинуть.

Они молча прошли в конец коридора. Анна решилась. Сейчас или никогда!

— Госпожа Лиепа, позвольте напомнить вам о нашем разговоре на рождественском вечере.

— О каком разговоре?

— Тогда вы предлагали мне свою комнату, — произнесла она как можно тише. — Что бы вы сказали, если именно теперь мне… Сейчас мне это очень надо. То есть мне и еще четверым моим товарищам.

Учительница долго ничего не отвечала. Они молча прошли по коридору до окна и опять какое-то расстояние обратно. И наконец, когда Анна уже потеряла надежду, Лиепа едва слышно спросила:

— Вы будете говорить о Пилане?

— Да. Главным образом о нем.

— Кто-нибудь из школы тоже будет? Ну это неважно… — вздохнула она. И затем решительно: — Когда?

— В четверг вечером.

— Попрошу, чтобы тебя отпустили. И других, кому нужно, тоже.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Дороги в Латгале узкие и извилистые. Они вьются и петляют по холмам, котловинам, мимо чересполосных нив, через березовые рощи, огибают топи, трясины, тихие озера, змеятся вокруг глинистых горок, местами убегают в сосняки и ольшаники, сливаются с другой, третьей такой же извилистой дорогой. Весной и в осеннюю распутицу, когда развозит склизкие бурые торфяники, когда низины становятся зыбкими, болота колышутся, как всплывший в половодье ледяной покров, по латгальской проселочной дороге поедет разве что человек безумный или скрывающийся от властей. В эти времена года передвигаться можно только пешком или верхом. Дорога устанавливается после крепких морозов и тихого, без метелей, снегопада, но и тогда ездить было нельзя. На поворотах и склонах дорога гладкая как стекло. Толчок — и воз опрокинулся. На пригорках и поворотах особенно надо быть начеку везущим строевой лес, когда лошадки одни или в паре волокут длинные бревна. Салазки с бревнами, хоть и связаны с дровнями конопляными веревками, на скосах дороги заносит в сторону, так что даже у умелого возчика груз может соскользнуть в канаву.

Все это прекрасно понимает Язеп Дзенис и потому в наиболее опасных местах крепко держит правило: слегу прикрепленную наискосок — к задку и своевременно поворачивает сани в нужном направлении. Сейчас они на пару с Григашом Сомом возят на лесопилку деловой лес. Правду сказать, какой он напарник, у латгальских крестьян на больших работах, когда валят лес, долбят доломит или же возят с дальних пойменных и болотных лугов сено, совсем другие напарники: «Я недельку-две пособлю тебе лошадью и инструментом, а ты потом недельку-две поможешь мне».

Язеп Дзенис повезет лес один-единственный раз, именно сегодня, потому что Григашу Сому необходимо добраться до Гротен сегодня в сумерки или, еще лучше, с наступлением темноты. И в этом заинтересованы они оба. Григашу Сому бревна надо доставить на лесопилку, чтобы ни в деревне, ни в волости никто не знал, сколько именно бревен он повез (материалы, отпущенные новохозяевам по государственной цене, строго-настрого запрещено перепродавать). А Дзенис пройдет никем не замеченный еще семнадцать верст и попадет в город. Совместная дальнейшая работа нежелательна ни тому, ни другому. В деревне у каждого двора, леса и дороги свои зоркие глаза, а Язепу Дзенису хотелось как можно скорее уйти из поля их зрения.

Так революционный руководитель трудящихся Гротен и окрестностей вернулся в городок. В волости он проверил группы и отдельных людей, восстановил оборвавшиеся конспиративные связи, подготовил товарищей к предстоящей партийной конференции, которая, поскольку состоялся третий Конгресс Коминтерна, должна теперь принять решения по дальнейшей борьбе с буржуазной властью в Латвии.

Дольше оставаться вне Гротен Дзенис не мог. Обстоятельства требовали, чтобы он находился вместе с ядром организации, заметно ослабевшим после разгрома профсоюза, вместе с пролетариями и интеллигенцией. Почти два месяца он прожил на границе с Советской Россией. Побывал в местечках и деревнях, на железнодорожных станциях, беседовал с безземельными крестьянами, железнодорожниками, с сельскими рабочими и мелкими хозяевами, многое повидал, понаблюдал. Встретился также с руководителем нелегального движения округа, который рассказал ему о решениях конгресса Коминтерна и о теперешних задачах международного коммунистического движения. Товарищ передал ему привет от Вали.

Сообщение представителя ЦК и проверка обстоятельств на местах позволили Дзенису заглянуть в современные общественные процессы, явные и скрытые, которые происходили сейчас в Латвии, особенно в Латгале, на границе с Россией. Вооруженные наемники империалистов проникали в рабоче-крестьянское государство, расставляли в деревнях секреты, вербовали наемников и подручных, душили, угнетали любого, кто им противился. Около Индры у Даугавы разорили десятки латгальских деревень. Под видом аграрной реформы, перераздела деревень местных бедняков переселяли в другие места, а земли окрестных имений делили между айзсаргами — пришельцами из Курземе, Видземе и бывшими немецкими ополченцами — вояками из ландесвера. Центр имения Пиедруя, раздела которого ждали крестьяне четырех окрестных латгальских деревень, достался белогвардейскому поручику и его приспешникам.

Когда Дзенис находился у индрских железнодорожников, он немало насмотрелся на проделки врагов новой России. На тихой станции по ночам начиналось оживленное движение. На путях грузили, выгружали, перегружали охраняемое солдатами имущество, ящики и завернутые в брезент машины. К границе шли составы, влекомые паровозами с потушенными огнями. Дзенис в Индре не раз слышал о вылазках загадочных типов к советской границе. В станционном ресторане первого класса часто появлялись чужие господа, которые много ели и пили, но мало разговаривали. Железнодорожники утверждали, что часть этих подозрительных лиц — русские белогвардейцы, часть — французы и англичане или же легионеры Пилсудского и американцы. Организатору местной ячейки утверждения относительно англичан и американцев, правда, казались пустыми разговорами, но Дзенис убедился сам, и его помощник в округе подтвердил, что в Индре отираются субъекты из Лондона и Парижа, из Варшавы и даже из-за океана. А чуть подальше, в Резекне, Дагде и Даугавпилсе чистокровные янки со своими дамами участвовали в открытии отделения «Имки» — Христианского союза молодежи. Некий американец, мистер Чандлер — это даже не тайна — в Гротенах совещался с местными заправилами и в заведении госпожи Зустрыни смело предрекал скорую войну против большевиков. Так что не увидеть в Латвии руку иностранных империалистов — политическая ошибка. Международная буржуазия готовилась к наступлению на родину мирового пролетариата, и один из путей этого наступления шел через Латвию, через Латгале. Члены гротенской организации должны находиться на линии огня, разоблачать врага, мобилизовать трудящихся на борьбу.

Долго петлявшая за купами деревьев дорога вдруг вытянулась в прямую линию. Дзенис отпустил слегу-правило, пошел к Григашу Сому, который, остановив свою Машку, ждал, пока подъедет Дзенис.

— Перекур! — Григаш протянул Дзенису самодельный кожаный кисет. — А то человек топает, топает как заведенный, пока тошно не станет. Хоть нос погреть надо. Говорят же — нос обогреешь, душой повеселеешь. И еще говорят в народе: где надо умом, а где — табачком.

— Лучше и умом, и табачком… — Дзенис взглянул на серое небо, которое, казалось, опускается все ближе и ближе к земле, неторопливо взял щепотку самосада.

— Не стесняйся! — кивнул Сом, закуривая «козью ножку».

— Стесняться нечего, — согласился Дзенис, ожидая, что будет дальше. Гришана Сома он знал: перекурить с соседом без обстоятельного разговора тот не умел. И заранее не предскажешь, в какие дебри забредут его мысли.

— У человека с умом, как со старым горшком, — начал Сом. — Одну дыру залатаешь, в другом месте прохудится. Вот и со мной так. Пока тебя, таких как ты, слушаю, все как будто ясно. А потом? Нам, дорогой, с людьми не везет.

— Почему не везет?

— Ну, конечно. Сильных людей мало. Порешили их, увезли, а кто и сам ушел. Остались наивные, кого провести легко, да всякие нелюди. С такими коммуны не поднять, хоть тресни.

— Неправда! — Дзенис понял, куда клонит Григаш. — Наши держатся. Побольше бы на свете таких упорных народов, как наш! Правда, пока об истории латышского трудового народа еще мало сказано, а стоило бы вспомнить о ней. В революцию пятого года помещики, царские войска тысячи загубили, тысячи по свету рассеяли. Казалось, там, где драгуны и казаки прошли, уже и траве не расти. А сколько крепких сынов Латвии в германскую войну на Тирельском болоте и острове Смерти полегло. А в Октябрьскую революцию и после слава о красных стрелках на весь мир прогремела. И ульманисовцы, и ландесвер, и разный сброд за два года лучших из нас истребили, но разве убили они любовь к свободе в безземельных крестьянах, в тебе, в городских рабочих, в молодежи нашей?

— Не убили, конечно. Чего там говорить! Только уж больно ненадежно сейчас все. Иной раз прямо страх забирает. А коли нам трудно придется, коли помощь понадобится, что нам оттуда, с той стороны ожидать? Ведь русские еще слабы.

— У них самое трудное позади. И уж не так слаба рабоче-крестьянская Россия, как об этом кричат буржуи. Белых разбили, англичан, французов, поляков, японцев и американцев разбили. Немцев и бандитские шайки разгромили.

— Разгромили-то разгромили, — пробормотал Григаш. — Всякое было. Что верно, то верно. Ой, бежать надо… — завидев на дороге встречную повозку, он рысцой кинулся вперед. — Н-но! Веселее, Машка!..

«Тугодум… — Дзенис ускорил шаг. Перешел на другую сторону дороги, дернул вожжи, чтобы лошадь почувствовала, что о ней не забыли, взялся за правило. — Бедняк, полупролетарий, а сознанием слаб. Хоть и костит балтийских господ, открыто не признает церкви, однако сомневается и в силе рабочего класса. Вот каков союзник городского пролетариата, латгальский бедный крестьянин! Брось мещанские рассуждения, товарищ! — одернул он себя по размышлении. — Революционер должен видеть не только то, что у него под носом, а гораздо-гораздо дальше. В том, что латгальский бедный крестьянин колеблется, виноват, братец, ты сам, виновата твоя организация. Скверно работаете. Надо уметь находить общий язык с латгальским трудовым крестьянином. Помочь ему скорее понять, где его место, кто ему друг, кто — враг».

На склоне холма сани внезапно занесло, и задумавшегося Дзениса чуть не сбило с ног правилом. Бревна скользнули к краю, салазки повисли одним полозом в воздухе. Дзенис мгновенно всем телом навалился на слегу и, ухватив одной рукой вожжи, направил лошадь на середину дороги. В горле от напряжения будто острый кусок застрял, который никак не выкашлянуть.

Поосторожней! Окажись он в канаве, кто-нибудь из проезжающих остановится, чтобы помочь, и пойдут расспросы. А Язепу Дзенису еще меньше, чем Григашу Сому, охота чужим говорить, откуда и куда едет. А попробуй отвертись от ответа!

К железнодорожному переезду они добрались почти в намеченное время. Сумерки сменились темнотой, снег по обе стороны дороги посерел, деревья, дома и кусты тонули во мраке, а небосклон все сужался и сужался, как сжимаемый невидимыми руками обруч. У переезда Дзенис оставил Григаша Сома и вдоль насыпи направился к станции. Но сделав лишь несколько шагов, остановился. В тупике, у насыпи, стоял товарный вагон, возле него трое саней и люди вокруг, а чуть поодаль, у фонаря, — человек с ружьем. Попадаться здесь на глаза было бы неразумно. Дзенис повернул назад и вместе с Сомом дошел до пригорка, где начиналась Огородная улица. Проще, конечно, было бы зайти к железнодорожникам, на городскую окраину, но с тем же успехом можно выбрать и любое другое место для встречи.

На Огородной улице было тихо, пустынно и темно, как в риге. Домов тут вообще немного, но и на тех окна закрыты ставнями. Надо быть очень внимательным, чтобы не пройти мимо нужного дома. Дзенис, пробираясь вперед, втихомолку считал силуэты немых зданий. За пятым он сошел с протоптанной в снегу тропы и побрел мимо плетня, ведя рукой по верхушкам столбиков. Ворота, сейчас будет калитка… На столб калитки надет горшок. Дзенис на всякий случай приподнял его обеими руками. Задев конец столба, тот звякнул. Чугунок, стало быть. Ясно — предостережение: «Не заходить!»

Пойдет обычным путем связи, через булочную! Хоть и лезть в центр городка не очень умно, но топать более двух верст вдоль реки, в сторону Даугавпилса, еще неумнее. По дороге питейное заведение, рядом с ним — конюшни пограничников, можно неожиданно попасть в беду. К тому же надо как можно скорее повидаться с кем-нибудь из местных товарищей. Узнать, что за последние дни произошло в городе.

В булочной продавщица-связная сразу его узнала, но притворилась, что видит впервые.

— Буханку черного, фунт булки с изюмом? Рубль двадцать две. — Она кинула сдачу и подошла к мужчине, жевавшему перед прилавком баранку. — Еще что-нибудь угодно?

Чужой одет как большинство гротенских торговцев и скупщиков: полушубок до колен, большой овчинный воротник, сапоги, кепка с опускающимися ушами. Но не торговец это и не скупщик. Слишком настороженный и вместе с тем праздный у него вид. И уж очень продавщица старается угодить ему.

«Шпик… Агент политической полиции или ищейка пограничной охраны! Если этот тип знает меня, если ему поручено следить за мной, то непременно пристанет».

Перейдя улицу, Дзенис напряженно вслушивался во все, что делалось у него за спиной. Не пошел ли кто за ним по пятам? Если пошел, то на мостике у лавки Абрамсона, где на столбе покачивается фонарь, преследователю на короткий миг придется обнаружить себя. Там улица разветвляется, и шпику, чтобы не упустить его, надо держаться поближе.

Похоже, слежки за ним не было. Чтобы убедиться в этом, Дзенис быстро поднялся вверх по крутой улице, прошел ее до конца и проворно повернул назад. Если за ним наблюдают, то он обязательно столкнется с преследователем. А что если заглянуть к кузнецу Дагису? Отсюда до его домика рукой подать. Опять же не надо будет идти под фонарями Большой улицы и искать убежища. Старик — человек честный. В самом деле, так будет разумнее.

Едва он тихо постучал, как дверь распахнулась, и Дзенис оказался лицом к лицу с коренастым человеком в форменной одежде. За ним в ярко освещенной кухне и во всем доме кишели пограничники. Еще там были девочки и мальчики.

— Лапы вверх! — ткнул коренастый Дзенису в грудь чем-то холодным и твердым. Револьвер… От чужого разило одеколоном, словно он только что вышел из парикмахерской Загера.

2

Обыск в доме кузнеца возобновился. Его закончили еще до появления Дзениса, но когда в руках пограничников неожиданно оказалась новая жертва, они опять принялись все переворачивать вверх дном. Прощупывали, дергали и швыряли на пол в кучу все, что еще не успели бросить. И на кухне, и в комнате учительницы, где ребята с поднятыми вверх руками смотрели, что творится вокруг, все трещало, грохотало и гремело, как весной в овраге за старым городским кладбищем, когда во время очистки улиц там тачками и лопатами скидывают всякий мусор. В поднятой пыли вокруг горящей лампы трепетал рыжеватый диск света, как осенью на гумне вокруг светильника трепальщиков льна.

Двое пограничников держали Дзениса поодаль от Дагиса, Викентия и других. Направив дула винтовок в бок арестованным, солдаты сжимали приклады под мышками, готовые выполнить любой приказ начальства; они пристально, как сычи, уставились на свои жертвы. Стоять, не шевелиться, не разговаривать! Однако вопреки всем строгостям Дзенису, благодаря известным лишь одним конспираторам движениям пальцев и мимике, удалось выяснить, что здесь случилось.

«Провалилась ученическая ячейка», — телеграфировал Викентий.

«Гимназисты, наверно, собрались на квартире Дагиса, а их выследили или предали? — Дзенис искал объяснения. — Опять введено чрезвычайное положение, опять власть в руках пограничников? Началась война? Но в таком случае улицы и дороги патрулировались бы войсками. Так при чем тут все же пограничники?»

Он пытался уловить ответ во мрачном взгляде кузнеца, скользившем от обыскивающих к обыскиваемым, от хищных громил к ребятам и к жене кузнеца, которая, одолев страх, сидела, съежившись, на лежанке.

«Надо помочь ребятам поднять настроение. Чтобы не оступились, — думал Дзенис, видя явную робость арестованных юношей и девушек перед вооруженными пограничниками. — Этим едва ступившим на путь большой борьбы молодым людям необходим пример революционной смелости и дисциплины. Они должны понять: насильников бояться нечего. Мы сами опасны для их строя. Мы все вместе и каждый из нас в отдельности, даже ненадолго оторванные от коллектива».

Обыск пограничников, как видно, уже утомил. Если без толку ворошить и переворачивать одно и то же, устанет самый усердный господский холуй. Наконец из комнаты учительницы раздалось приказание Бергтала кончить обыск, а арестованным — одеться. Невидимая рука вытолкнула на кухню споткнувшуюся Айну Лиепу, за ней широким шагом вошел сам Шпион с верхней одеждой учительницы на руке.

Обер-лейтенант швырнул учительнице ее пальто и выругался:

— Агитлистки малевать вздумала! Ну погоди. Завтра ты у меня ножками задрыгаешь на суку перед школой!

— Не запугивайте! Не имеете права! — С груди Дзениса словно камень свалился: значит, не учительница донесла.

— Что? — Бергтал, стуча сапогами по глинобитному полу, кинулся к Дзенису. Не успел Дзенис зажмуриться, как его ударили по лицу. — Закопаю!

— Не закопаешь! — крикнул Дзенис, глотая соленую кровь. — Руки коротки!

— Молчать! — снова замахнулся обер-лейтенант, но не ударил. — По закону чрезвычайного положения… — начал он, но понял, что этого человека ему все равно не запугать, и резко приказал:

— Сержант, вывести арестованных! При попытке к бегству или неповиновении — стрелять!

— По инструкции или так просто? — съязвил Дзенис. Этот выпад мог бы еще больше разъярить противника, но об этом он теперь думал меньше всего. Тут были молодые ребята, которым этот арест, может быть, повернет по-другому всю жизнь. И этой строптивой деревенской девушке с распухшей щекой, что держится поближе к комсомольскому организатору и с гордостью настоящей революционерки вырвала из рук капрала свой платок; и дочке Шпиллера с молниями в глазах, и этому еврейскому мальчику… Лишь блондин с рассеченной, окровавленной губой и маленькая, похожая на подпаска школьница чувствуют себя неуверенно.

Бергтал, хоть он изо всей силы ударил Дзениса, понял, что результат в психологическом да и любом другом отношении равен нулю. Солдатских кулаков испугалась лишь одна жена кузнеца, умолявшая господ сжалиться над ее неразумным мужем.

Наградив «райскую птицу», как Бергтал назвал Дзениса, еще одним тумаком, он еще раз приказал вывести арестованных во двор и построить их. В доме Дагиса оставил капрала присматривать за хозяйкой и быстро, словно догоняя беглецов, промчался мимо арестованных.

Ребят, Дзениса и остальных задержанных плотно окружили вооруженные пограничники и повели по заснеженной Казарменной улице, на которой, освещенная двумя фонарями, вздымалась чугунная ограда, черная, как печная решетка. За ней находилась бывшая резиденция сановника александровских времен.

«Стало быть, пограничная охрана…» — Дзенис задышал тяжелее.

С Казарменной улицы схваченные на границе почти всегда попадали в тюрьму, если, конечно, им удавалось уцелеть. В тюрьме они с выбитыми зубами и переломанными ребрами томились долго. Но иных еще тут ночью выносили в продолговатом, заколоченном гвоздями сосновом ящике и зарывали под забором. Поговаривали, когда приезжал сюда брат начальника политуправления Латвии Алпа, двум спекулянтам удалось откупиться украденными в России иконами в бриллиантовых окладах и подобру-поздорову уйти из арестного помещения пограничной охраны. Да еще это удалось одной дамочке, сумевшей понравиться лейтенанту, следователю. А вообще…

«А вообще исход один…» — подумал Дзенис. И сразу же решил не бросать ребят. Как только решетчатые ворота с грохотом захлопнулись, он попытался встать вместе со школьниками.

Но пограничники распорядились по-своему. Мгновенно Дзенису накинули на голову вонючую тряпку и так стукнули по шее, что, казалось, лоб и затылок разлетелись в разные стороны. О каком-либо сопротивлении не могло быть и речи. Дзениса схватили несколько пар рук, поволокли в какие-то гремящие двери, затем хлопнула еще какая-то дверь. Повязку на лице чуть ослабили и швырнули его на пол, оставив лежать со скрученными руками и ногами. Прошло немало времени, пока он как-то отдышался. На голову было намотано жесткое покрывало, вонявшее конским потом и сырой шерстью, заломленные за спину руки были как в тисках, ноги тоже спутаны. От перенесенных побоев и нехватки воздуха болела голова, особенно затылок, шея, крестец, руки, звенело в ушах.

Дзенис промучался с час, может — больше, а может, и меньше. Вдруг обмотанное вокруг головы покрывало за что-то зацепилось, дышать стало легче, и вместе с тем вернулось желание действовать. Превозмогая боль, он начал освобождаться от резавших веревок. Уж очень крепко были затянуты руки, но путы на ногах постепенно ослабевали и чуть погодя развязались совсем, он уже мог шевелить каждой ногой в отдельности. Если докатится до двери, то он так заколотит по ней, что они вынуждены будут войти. Дзенис по каторге знал, что надзиратели не могут остаться глухи к стуку заключенных.

Наконец он добился своего. Перевернувшись почти как акробат, скользнул по какому-то скосу, глухо стукнулся ногами о дерево. О дверь, значит… Дзенис устроился поудобнее, закинул назад голову, чтобы легче было дышать, и то одной, то другой ногой стал дубасить по звонкому дверному полотну. Размеренно, настойчиво, точно разрубал пень. С минуту отдыхал и дубасил снова.

Прошло, может, с полчаса, а то и меньше — всякое ощущение времени в таком состоянии пропадает, — доски подались, упали куда-то, ноги потеряли опору.

— Чего разбушевался? — крикнул стариковский голос.

— Развяжите, освободите от тряпок!

— Еще чего захотел!

Дверь захлопнулась, Дзенис заскользил на спине назад. Стукнулся головой о что-то холодное и твердое. Он был опять за запертой дверью.

«Вы так легко от меня не отделаетесь. Охотились на меня, как на волка, так я и огрызаться буду, как волк».

И он снова принялся колотить по двери. Когда та опять отворилась, Дзенис, не видя, понял: что-то изменится. Вошли, по крайней мере, двое, а то и трое, стали совещаться, как быть со скандалистом.

— Бушует, словно с него черт шкуру дерет, — сказал уже знакомый стариковский голос.

— Развяжите его! Никуда он не убежит! — распорядился другой, более повелительный голос.

Освобожденный от веревок и тряпок, Дзенис увидел, что находится в освещенной, но тесной и грязной каморке. Штукатурка на стенах обвалилась до самой дранки, на полу мусор и обрывки бумаг, из заднего угла несет зловонием. Очевидно, там в уборной засорили трубы.

— Разденься! — приказал полный капрал с квадратным лицом. — Живей!

Стало быть, шмон! Ну, конечно. В доме Дагиса его лишь поверхностно ощупали. Отняли блокнот, часы, нож и кулек с хлебом.

Настоящего государственного преступника полагается обыскать до ниточки. А когда обыскивают выученики Алпа, можно ожидать и побоев. Просто так, согласно правилам внутреннего распорядка, чтобы внушить арестованному больше почтения к следователю и другим начальникам, с которыми ему предстоит иметь дело.

«Ну, меня вы не напугаете…» — Дзенис повернулся лицом к вошедшим и принялся расстегивать пуговицы и крючки.

Пограничники лезли из кожи вон. Ощупали все швы, вывернули карманы, измяли и скомкали нижнее белье и верхнюю одежду, отпороли подкладку, перетрясли все раз, другой.

— Оденься! — Капрал швырнул к ногам Дзениса одежду.

Обошлось без побоев. Но только он наклонился за смятым бельем, как внезапный пинок сбил его на грязный пол.

— Ха-ха-ха! — заржали солдаты.

Дзенис вскочил на ноги, выпрямился и стиснул кулаки. Видно, его поза была столь внушительной, что ржание прекратилось.

— Ты у меня еще поглазей! — Капрал, засунув руки в карманы, качнулся на каблуках, повернулся и вышел впереди солдат в коридор.

Оставшаяся часть ночи прошла без особых событий. Вплоть до следующего дня, наступление которого возвестили лучи мартовского солнца, зашарившие по прибитой изнутри к окну жести. В коридоре и в смежных помещениях затихли беспокойный, тяжелый топот, беготня и частая перекличка грубых голосов, за которыми почти всякий раз следовал тревожный, едва слышный гул, словно по полу волокли что-то тяжелое или боролись с немым противником. Припав ухом к двери, Дзенис напряженно вслушивался, не раздадутся ли крики о помощи или стоны, чтобы была причина заколотить по двери кулаками и каблуками, вмешаться, может быть, отвлечь истязателей на себя и прекратить таким образом пытки другого арестованного. Но что-либо уловить ему не удалось. Шумы снаружи постепенно утихли, и блеск яркого света подтверждал, что жуткая ночь позади.

Утомленный долгим нервным напряжением, Дзенис сел на пол. Упершись спиной и избитым затылком в стенку, а согнутыми в коленях ногами — в другую, он прикрыл глаза. Попытался вздремнуть. Впереди допрос, и не один, конечно. Так что надо сберечь остроту мышления, силу воли. Если чины политической полиции этой ночью не пытали его, то, надо думать, они готовят ему трудную встречу и прибегнут ко всем орудиям пыток.

Ослабевшее тело жаждало сна, но мысли работали, как заведенный часовой механизм, посылая в мозг одну искру за другой: как держали себя ребята, о чем допытывались у них? И что теперь? В Москве Валя с дочкой будут напрасно ждать вестей. Надолго ли затянется следствие? Ясно ли товарищам на воле, кто виноват в арестах?

Мысли мешались и рассеивались, а сон все не шел…

— Оправляться! — крикнул часовой, открыв дверь.

В умывальню надо было идти узким извилистым коридором. По одной стене зияли темные четырехугольные ниши дверей. Должно быть, арестные помещения. Как человек опытный в связях с заключенными, Дзенис пошел медленнее, громко попрекая конвоира непорядками в месте заключения: это сарай, а не государственное учреждение. Он бросал по нескольку слов то у одних, то у других дверей, но никто не откликался. Может быть, камеры пустуют или же ребята так замучены, что не в силах подать признак жизни. Викентий и старый Дагис, если они тут, должны же знать, как вести себя.

Уборная в общем оказалась такой же, как прежде в царских тюрьмах. Посреди в цементном полу отверстия с продолговатыми возвышениями по обе стороны, чтобы сесть на корточки, у одной стены жестяной желоб для умывания, рядом бочка для отбросов. Прямо против двери зарешеченное, замазанное масляной краской окно, у другой стены — метла и совок. В отличие от настоящей тюрьмы тут в одной стене, почти под самым потолком, вырублено окошко. К нему подвешена лампа с дочерна закопченным стеклом.

Оставить в уборной какой-нибудь знак остальным заключенным Дзенис не мог из-за часового. Тот не отходил от него ни на шаг.

— Метлу и совок возьми. Святые духи твою камеру прибирать не будут! — заорал часовой, когда Дзенис привел себя в порядок.

Вынося мусор, Дзенис у двери одной из камер увидел ударившего его капрала, который возился теперь с ключами. Капрал бросил отмыкать замок и что-то крикнул часовому, тот схватил арестованного за шиворот, втолкнул в уборную и запер дверь на задвижку.

«Надо улучить момент! Узнать, кто в соседнем помещении…» — И Дзенис, подпрыгнув, ухватился руками за нижний край оконной ниши, подтянулся, прижался лбом к стеклу, и, хотя стекло здесь и было закрашено, он в одном углу все же нашел крохотное незакрашенное пятнышко.

Скамеечка, железная койка, а на ней — поникшая женщина. Учительница Лиепа…

— Держитесь! — Дзенис постучал в стекло. — Не давайте себя запугать. Ничего не знаете, ни с кем не связаны! Отрицайте абсолютно все! Держитесь!

Лиепа вскочила и, пятясь, посматривала то на дверь, то наверх, искала невидимого доброжелателя.

Сказать заключенной в одиночку женщине еще что-нибудь Дзенису не удалось. Дверь в уборную загремела, и он отскочил от окна.

Тем временем кое-что изменилось к лучшему и в его закутке. То ли благодаря его недавнему крику, то ли по другой причине, в камеру поставили скамейку, достаточно длинную и широкую, чтобы лечь на нее; на скамье оказались солдатский котелок с теплой водой и кусок хлеба. Теперь вонючий закуток хотя бы своим видом походил на арестное помещение.

Весь день он прислушивался к шумам из коридора и за стеной, пытаясь отгадать, что бы они значили, а также вспоминал ночь, когда он в борьбе со своими истязателями пытался хоть в какой-то мере уяснить себе причину ареста. Не может быть, чтобы он, при его опыте в нелегальной работе, сопоставляя многие вопросы и ответы, хоть приблизительно не узнал, что произошло. Если следователей разозлить, то они со злости, извергая потоки лжи, могут ляпнуть и долю истины.

Ночью снаружи опять пошла возня. Около полуночи откуда-то издалека, из противоположного коридора сквозь шумы донеслись отчаянные вопли о помощи. Это был крик женщины или подростка. Пронзительный и резкий. Дзенис вскочил на ноги, кинулся к двери и что было мочи заколотил кулаками.

— Прекратите! Прекратите!

Явился обыскивавший его ночью капрал.

— Чего разошелся?

— Почему человек на помощь зовет? Что там происходит? — Дзенис, стиснув кулаки, порывался выскочить наружу. — Прекратите пытку.

— Тут никого не пытают! — Рядом с капралом возникли еще двое в униформах. — В холодную захотел? В подвал?

В комнате напротив заскрипел граммофон — трепетно, визгливо. «Валенсиа, дайне ауген, майне ауген…», песня перекрыла остальные шумы, криков уже было не слышно. — Попробуй еще раз побарабань, поори! — Капрал изо всех сил захлопнул за собой дверь.

— Сейчас настанет мой черед. — Дзенис привалился спиной к стене. — Произведут разминочку и тогда…

Однако хозяева дома на Казарменной улице решили по-другому. Дзениса оставили в покое еще одну ночь и только днем вызвали к следователю.

— Пожалуйста! — Плечистый мужчина в штатском, с бледным холеным лицом ввел его в светлую, уютную комнату. — Присаживайтесь, пожалуйста! — указал он рукой на стул перед темным конторским столом возле зарешеченного окна. — Будьте так любезны! — Скрипя узконосыми туфлями, сам устроился по другую сторону стола, предварительно приподняв безукоризненно отутюженные складки штанин. — Ну, так… — улыбнулся он тонкими губами, — Очень рад познакомиться. Нам с вами придется составить соответствующий документ или протокол, как это называется в таких случаях. Вот и господин начальник тоже тут!

Дзенис обернулся: Шпион-Бергтал…

Обер-лейтенант молча прошел мимо следователя и арестованного и уселся в кожаное кресло под портретом знаменитого в Латвии полковника Фрициса Бриедиса в дубовой раме.

— Ваш документик? — Штатский пододвинул Дзенису отнятый при обыске паспорт.

Вежлив до приторности. Это неспроста. Дзенис повернулся так, чтобы одновременно видеть и следователя, и портьеры на двери против стола. Буржуазное латвийское государство переняло у свергнутого царского режима уголовный кодекс и порядки в местах заключения. Латвийская политическая полиция, как и царская охранка, своих палачей обычно прятала от глаз арестованных за драпировкой, и те появлялись только по сигналу.

— Мой паспорт. — Повертев в руках книжечку, Дзенис вернул ее и стал следить, что же будет дальше.

Готовя протокол, следователь строил из себя степенного, осмотрительного чиновника. Неторопливо, словно отсчитывая минуты, выдвинул ящик стола, достал папку, вынул из нее несколько листов бумаги, положил перед собой на стол, взял ручку, долго рассматривал против света перо; видно, убедившись, что оно действительно пригодно к употреблению, склонился над столом и осторожно, словно манипулируя пробиркой со ртутью, обмакнул в чернильницу. При этом около его глаз сбежалось множество морщинок, словно его ослепил яркий свет.

— Значит, ваша фамилия — Дзенис?

— Язеп Дзенис, сын Петериса.

— Родился?

— В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом.

— Национальность?

— Латыш.

— Католик?

— Нет. Я ни к какой религии не принадлежу.

— Значит, коммунист?

— Как я уже сказал, никакой веры не исповедую.

— Простите, — следователь благосклонно улыбнулся. — Я в этих тонкостях плохо разбираюсь. Занятие?

«Что они, проклятые, затевают? — Дзенис напряг внимание. — Вежливый тон, официальный протокол. Когда же они, наконец, приступят к главному. Или у них еще не все подготовлено?»

А-а, как он оказался в доме Дагиса… Как долго знаком с кузнецом? И тут же Шпион добавил:

— В каких вы отношениях с учительницей Лиепой?

— Ни в каких. Лично я ее не знаю. Это, наверно, квартирантка Дагиса?

Ясно, хотят сделать учительницу организатором и связным. Так просто им это не удастся.

— Давно вы даете Лиепе указания?

— Я уже сказал, с учительницей Лиепой не знаком. Никаких указаний ей не давал. И вообще я никому не указчик.

— Ну-ну, — рассмеялся обер-лейтенант и, встав, развел руками. — Находитесь на жалованье у Москвы, а такой наивный.

— Я жалованье получаю за свою работу ремесленника. Сколько сделаю, столько и получу.

— В социалистическую революцию верите? — задал новый вопрос следователь. — Да?

Дзенис остался совершенно хладнокровным. «Ловушка, но в чем она?» Как бы там ни было, долго думать некогда. В словесной дуэли многое решает быстрота.

— Я член рабочего профсоюза. Но тот ничего общего с учительницей Лиепой не имеет.

— А почему вы два месяца скрывались?

— Не скрывался я. Пособить родственникам в нужде — это мой долг.

— Значит, помогали родственникам? По ту сторону границы? В Совдепии?

— Не понимаю, что вы говорите… — И тут же спросил с особым ударением: — Так почему же вы меня сразу не арестовали, раз точно знали о моем переходе границы? Какие у вас доказательства?

— Будут со временем и доказательства! — Обер-лейтенант подался вперед. Дзенис уже было решил, что тот хочет распахнуть портьеру и что сейчас на него накинутся натасканные молодчики.

Но Бергтал, смерив пленника с ног до головы яростным взглядом, поднялся и, уходя, бросил:

— Следователь, оформляйте поскорей дело!

Поднялся следователь:

— Ознакомьтесь, пожалуйста, с протоколом! — и зачитал: — «20 февраля 1922 года, в тринадцать часов, в канцелярии начальника Гротенского участка пограничной охраны, в присутствии начальника участка обер-лейтенанта кавалера ордена Лачплесиса Хария Бергтала и следователя, советника юстиции Роберта Шванка, на основании статей 102 и 109 действующего Российского уголовного кодекса взят под стражу именуемый Дзенисом Язепом, сыном Петериса…»

— Почему «именуемый Дзенисом»? — перебил он следователя.

Тот наморщил лоб.

— У нас тут, в Гротенах, нет нужных экспертов по документам. Поскольку вы направляетесь в другое следственное учреждение, пограничная охрана лишь фиксирует свои возможные подозрения.

— На каком основании ко мне относят статьи 102 и 109? В чем состоит моя попытка свергнуть существующий государственный строй?

Следователь развел руками.

— А доказательства? — вспылил Дзенис. — Какие у вас доказательства?

— Доказательства представит следственное учреждение, которое продолжит наше дело. Там вы сможете спорить и оспаривать, сколько вам будет угодно.

— Я все же должен знать, — не отступал Дзенис, хоть и понимал, что спорить бесполезно. К тому же скорый перевод с Казарменной улицы, из здешнего звериного логова, в другое место заключения был удачей. Особенно для арестованных ребят.

«Как бы там ни было, лучше остаться живым и неискалеченным», — решил Дзенис.

Однако выбраться с Казарменной улицы, не испытав ее ада, Дзенису не удалось. Когда часовой вечером повел его оправиться, в коридоре отворилась дверь, оттуда выскочили три пограничника и, прежде чем он успел прижаться к стене, накинули ему на голову пыльный мешок, который все же не заглушил его криков. Дзениса втащили в какой-то закуток, бросили на пол. Завизжал граммофон. Дзенис потерял сознание.

3

В гротенскую тюрьму Дзениса перевели только во второй половине марта. Желая проучить его так, «чтоб без следов», пограничники перестарались, и, хотя после экзекуции на лице и голове следов от побоев не осталось, требовался врач. Однако начальники пограничной охраны из осмотрительности с вызовом врача не спешили. Прибегли к уже испытанным домашним средствам. Но, когда, несмотря на неоднократные холодные купания с последующими раскачиваниями на мокрой простыне, все их старания оказались безуспешными, все же обратились к врачу. Правда, так, между прочим, поскольку господа из пограничной охраны все равно были вынуждены вызвать врача к младшему сыну гротенского доктора Плакхина, тоже находившегося под арестом. Из-за его внезапной болезни и волнения, которое она вызвала к кругу зажиточных евреев городка, мальчика пришлось отправить в больницу. Заодно показали тюремному врачу подозрительно долго хворавшего Дзениса. Врач осмотрел его и назначил больничный режим там же, в камере. Дзениса уложили под одеяло, на матрац, два раза в день ходил к нему фельдшер с мазями и микстурами, ставил компрессы. Кормили почти как на воле. Постепенно у Дзениса почти исчезли кровяные выделения при кашле, боль в боку и животе утихла, понемногу пострадавший начал самостоятельно переворачиваться с бока на бок и без посторонней помощи утром и вечером съедал по мисочке овсяного варева, а в обед — крупяного супа. «Непонятным образом» больной государственный преступник постепенно настолько оклемался, что тюремный врач нашел нужным перевести его в предусмотренное для «подобных элементов» место — в оборудованную надлежащим образом тюремную камеру. Вначале, разумеется, в одиночку, подальше от остальных, чтобы пощадить его здоровье. В первый четверг «сестра отца», неразборчиво подписавшая сопроводительную записку, принесла Дзенису передачу: белый хлеб, сахар, мыло, полотенце, чистое белье, иголки, нитки и очки в металлической оправе без футляра, что в описи передачи было отмечено особо. Поскольку гротенские партийные товарищи хорошо знали, что близорукостью и другими глазными недугами Дзенис никогда не страдал, арестованный догадался, что в очках должна быть спрятана записка. Тщательно ощупав их, он на одной из дужек обнаружил подозрительный выступ, который не хотелось объяснять небрежностью мастера. После вечерней проверки, когда дверь уже заперли на все замки, Дзенис, не мешкая, взялся за разборку очков. Обломав чуть ли не все присланные «сестрой отца» иголки, он на подозрительном выступе настолько отогнул жесть, что проник в нутро дужки. И в самом деле — туда была запрятана гибкая трубочка, не толще травяного стебелька. Когда он развернул ее, то обнаружил клочок папиросной бумаги, испещренный мелкими, как булавочные уколы, буковками — письмо. Но прочесть его можно было только завтра утром. Висевшая над дверью, под самым потолком закоптелая лампочка бросала слишком скудный свет, да и часовой часто заглядывал в дверной глазок. Кроме того, Дзенис еще не знал здешнего тюремного распорядка. Конечно, хранить конспиративную записку до утра было рискованно — с обыском могли нагрянуть и после вечерней проверки, но другого выхода не было.

После безуспешных попыток связаться с заключенными соседней камеры Дзенис, подняв облако пыли, развернул пролежанный, набитой соломой тюфяк, постелил его дальше от угла с открытой парашей и лег. Впереди была длинная холодная ночь. Круглая жестяная печь, лишь треть которой выдавалась в камеру, была также холодна, как облупившиеся стены. От зарешеченного окна тянулись вниз грязные потеки и, хоть стекла были целы, от него веяло цепенящим холодом.

После более чем трех недель, проведенных на койке, все тело ныло. Сон не шел. В висках стучала кровь, беспокойно, будто оно попало в чужую грудь, колотилось сердце. Что в письме с воли? Директива или же обычная информация «Красной помощи», чтоб ободрить заключенного, а может, вести от ближних. Как плохо иногда, что у человека есть нервы, что голова полна беспокойных мыслей! Провокатор может проникнуть в любую партийную ячейку, даже в руководящий центр округа. Может быть, внезапно ослепнувший руководитель гротенской организации просмотрел что-то? Нет, этого не может быть, тут скорее — другое. Но что именно? Почему письмо послано с посылкой? Он ничего раньше не знал о связях товарищей с людьми из пограничной охраны.

Наконец настало утро. В коридоре закричали: «Подъем!» Последовал дикий стук по железным решеткам. Начались утренняя проверка, поход в уборную, приборка, раздача хлеба и кофе. Как раз в это время и можно прочесть почту — тюремщик занят и света тоже достаточно. Повернувшись к окну и положив бумажку на подол рубахи, Дзенис стал разбирать письмо. Несколько зашифрованных слов он так и не разгадал, но смысл письма в целом понял.

«Школьники попались случайно, Шп… приставал к учительнице. Сообщи на волю, что нашли при аресте! В чем обвиняют, по какой статье? Состояние здоровья Ильича улучшилось. Скоро XI съезд партии».

Еще раз внимательно прочитав записку, Дзенис разорвал ее и бросил в парашу. Теперь, если угодно, обыскивайте!

Коридорный-уголовник просунул в щель приоткрытой двери миску с бурым, горьковатым отваром кормовой свеклы, называемым в тюрьме супом, вместе с похожим на глиняный ком куском черного хлеба.

— Дай закурить! — прошептал коридорный, протягивая посуду. — Старик в третьей совсем доходит. С ним еще двое по твоему делу, но со стариком не ладят, социал-демократом обзывают.

— На! — Дзенис сунул коридорному в ладонь щепотку табаку. — Кто они такие?

— В темную захотел?! — помешал им подошедший тюремщик. В отличие от тихого дяденьки, дежурившего ночью, этот носился и шипел, как бодливый бык. — Вмиг упрячу! — взмахнул он гибкой резиновой дубинкой.

Ну хотя бы узнал, что Дагис в третьей. Дзенис уселся с миской на скатанный тюфяк. В одиночке ни скамейки, ни столика, только полка — ставить посуду и класть хлеб, прикрепленная железными костылями к стене, и есть надо было, опустившись на цементный пол. Если коридорный мошенник, как большинство из них, угощать его табаком все же необходимо. С коридорным, если только он не продался вместе с потрохами администрации, надо поддерживать добрые отношения.

Когда из общих камер стали выпускать мыть посуду, Дзенис встал спиной к стене смежной камеры и, все посматривая на дверной глазок, принялся выстукивать пуговицей.

Тик-тик. Тик-тик… Тик-тик, тик, тик, тик-тик! В — н — и — м — а — н — и — е, в — н — и — м — а — н — и — е! Г — о — в — о — р — и — т п — о — л — и — т — и — ч — е — с — к — и — й Д — з — е — н — и — с. К — т — о р — я — д — о — м с — о м — н — о — й?

За стеной ответили беспорядочным стуком. На сигнал «повторите!» и «отчетливее!» простучали нечто совсем бессвязное и затихли.

«Уголовный или новичок, не знает телеграфных знаков! Видно, надо было начинать с нижних. Попробовать в уборной или в другом доступном месте нацарапать значения сигналов».

В следующий раз коридорный-уголовник, раздавая еду, ухитрился сказать, что заключенных из третьей камеры зовут Гарначем и Леузниеком и что политические охотно берут из тюремной библиотеки польскую библию. За табак он готов принести ее Дзенису вне очереди.

Вечером, уже после общей проверки, постучав по наружной стене, удалось связаться с нижней, женской камерой. Отозвалась «товарищ Малышка», тоже не очень опытная телеграфистка. Принимая, она часто путала буквы, а передавая, не разделяла слова, но знала «Малышка» много. Ее дважды допрашивали. Брата и отца выпустили на волю. В очень тяжелом состоянии избитый пограничниками Плакхин. В камере три уголовницы и две политические. Во второй женской камере сидят учительница Лиепа, школьницы Вилцане и Упениек. Учительницу пограничники сильно избили, остальных меньше. Ни в чем никто не признался. В тюрьме для связи пользуются польской библией. Под нужными словами, на страницах с цифрами три и семь колют иголками.

«Молодец девушка, — порадовался Дзенис, — но имя свое она скрывает зря, оно тут все равно всем известно». Он передал привет с воли, сообщил о съезде большевиков и предложил связаться в это же время завтра. С чувством большого облегчения Дзенис отошел от стены. Теперь спать! Выспаться как следует, до самого утра! Все, насколько это возможно в тюремных условиях, образовалось.

На другой день дежурный тюремщик, усатый великан с красным шрамом над левым глазом, принес Дзенису польскую библию.

— Такие вещи не у коридорного просить надо. Для этого существует господин надзиратель, — наставлял он.

— Понятно. Может быть, господин надзиратель разрешит мне выписать из лавки табаку, спичек и курительной бумаги? И общую тетрадь и карандаш?

— Если позволит прокурор. — Усач стукнул по глазку связкой ключей. И не то насмешливо, не то угрожающе добавил: — Тетрадь захотел? Агитацию черкать, а? Не выйдет! Тебе и библии хватит!

На страницах с цифрами три и семь было немало важного, хоть и не все понятно. «Отступником от веры (должно быть, политическим, — решил Дзенис) пришивают нападение «на господа» мечами — то есть обвиняют в принадлежности к партии, стремящейся путем вооруженной силы низвергнуть существующий строй; кузнец заслужил порку за покорность господину землеустроителю; на днях судьи, облачившись в одеяния жрецов, объявят о карах; надзиратель с тоненьким голоском служит языческим богам».

Были и совершенно непонятные словосочетания. Они возникли, возможно, оттого, что разные заключенные пользовались одними и теми же страницами текста.

«До конца не продумано», — вздохнул Дзенис. Однако, поразмыслив, тупой иголкой отметил ряд слов на не тронутой еще странице: «Когда будете писать, то обозначайте буквы, а не слова, чтобы не приходилось гадать. Старые письма надо аннулировать. И обозначить это двумя уколами под нумерацией страницы».

Ночью подробнее протелеграфирует товарищу Малышке, как вести себя. Но как добраться до Гарнача? Что он воображает? Рядовой социал-демократ еще не классовый враг. Надо уметь ладить с людьми, дорогой товарищ! Может быть, пока все же воспользоваться библией? Отношение к Дагису надо изменить.

Во время ужина «обработанная» библия вместе с щепоткой табака перекочевала в третью камеру. Потом удалось перестучаться с соседями из четвертой камеры, откуда откликнулся политический Федоров. Перестукиваясь, он тоже то и дело ошибался, но мальчик все же успел рассказать, что его уже дважды допрашивали, что с ними сидел товарищ Зелкан, который теперь в карцере за то, что перестукивался с женщинами. Его посадил надзиратель с тоненьким голоском.

Выменяв у коридорного на остаток табака карандашный стержень и немного курительной бумаги, Дзенис решил написать ответ «сестре отца». В четверг его, наверно, попытается навестить кто-нибудь из МОПРа, и он, вместе с грязным бельем, пошлет на волю и очки, как будто в починку. Но его неожиданно вызвали в тюремную канцелярию на допрос.

На этот раз следователь был очень криклив и все норовил застать заключенного врасплох. Отвечая на вопросы, пришлось немало попотеть. Одними «да», «нет» и «не знаю» отделаться нельзя было. Следователь так заковыристо ставил вопрос, что Дзенис порою давился им, как горячим куском.

«Значит, вы утверждаете, что революционное движение рабочих несовместимо с террором? Как вы это докажете? Где это зафиксировано? Ах в революционных изданиях? Назовите, пожалуйста, в каких? Ну назовите, назовите! Так вы говорите, в «Манифесте Коммунистической партии» Маркса и Энгельса? В каком именно издании? Кто вам его дал? Сами достали? Где? И как это вам пришло в голову доставать его? Так что, с гражданином Дагисом вы знакомы по профсоюзу? Но что вас побудило искать близкой дружбы с ним, да еще столь близкой? Ведь вы ходили к нему домой?»

Изощренные приемы допроса. Порою Дзенису казалось, что сейчас он следователя так обрежет, что тому тошно станет. Но категоричное «хватит» у него все же не сорвалось, когда противник опять кинул ему коварный вопрос, на который Дзенис должен был ответить, если не хотел навредить товарищам. Был опять вынужден изворачиваться и выкручиваться. Не скажет же он: «Да, я такой-то и такой-то, деятель Коммунистической партии Латвии, вот и все, и ничего больше не ждите!» Ведь вместе с ним арестованы те, кто еще не вовлечен в организованную борьбу, а также школьники. Он не вправе своей декларацией губить их.

Словесная перепалка продолжалась несколько часов. Дзенис вернулся в камеру совершенно опустошенный, с больной головой, но довольный. В протокол этот пройдоха вынужден был записать то же, что и чиновник пограничной охраны.

Дерева и инструмент резчика в тюремной камере не найдешь, и Дзенис взял с полки краюху хлеба, отломил корку, крепко стиснул сырой комок. Лепка успокаивает нервы.

4

Дзениса через несколько дней после допроса перевели из одиночки в общую камеру.

— Надо освободить место отсидевшему в карцере, — сказал надзиратель. Привалившись к открытой двери, он смотрел, как арестант собирает пожитки, и, видно, был настроен поболтать. Но в коридоре стукнула дверь, надзиратель дернулся, словно он чем-то обжегся, и вытолкал его вон, крикнув: — В бараний рог согну!

«Сметливый мужик!» — усмехнулся Дзенис, когда очутился в общей камере, раза в четыре, по крайней мере, больше одиночки и куда более светлой. Оконные стекла и здесь закрашены, но все же здесь было не так темно. Посреди камеры, правда, неказистый, но — стол, по обе его стороны скамейки. Хотя нар тут не было, и заключенные, как видно, спали на лоскутных мешках, которые днем громоздились у одной из стен, Дзенис почувствовал себя здесь вполне уютно. Он понимал, что этот относительный уют создается усилиями самих обитателей камеры, сообща. После долгого одиночества встреча с людьми доставляла не просто удовлетворение, но истинную радость.

В камере было шесть заключенных. Белокурый школьник, видимо, тот, с которым он перестукивался, затем заросший бородой крестьянин, одетый по-деревенски узколицый человек с длинными, вислыми усами, грустный седой старик, парень в зеленом френче и мужчина средних лет с бегающими глазами, в сапогах.

— Постояльца принимаете? — спросил Дзенис, как только вошел в камеру. — Не прогоните? Обвиняюсь по статьям законов о наказаниях бывшей России за свержение государственного строя.

— Ой как хорошо! — кинулся к нему белокурый школьник. Но тут же спохватился, что сказал не то, и попытался исправить промашку. — Я не так хотел сказать! В тюрьме ничего хорошего быть не может. Своему обрадовался.

— Я тоже. — Дзенис улыбнулся и принялся со всеми подряд здороваться за руку. В тюрьме существует неписаный закон: познакомиться со всеми товарищами по камере, едва ты вошел в камеру, и поделиться табаком.

Крестьяне поздоровались молча, как это принято с непонятным еще человеком, мужчина в сапогах — тоже, только парень в зеленом френче, пожимая Дзенису руку, произнес пылкую тираду:

— Извозчик Антон Тидер из самого крупного сухопутного портового города, из местечка Гривы. Посадили меня ни с того ни с сего, за здорово живешь. Прокатил хозяина калкунскои соляной мельницы и на прощание кнутом проучил. Вот и попал на казенный харч, на несколько месяцев, не меньше. А тебе, браток, крепко достанется, — ткнул он кулаком новенького. — Ай-яй-яй, чего только черные да пограничные петушки не брехали про Дзениса. Наслышался я в участке.

— Их брехня меня мало трогает. — Дзенис повернулся к остальным. Фамильярность извозчика его коробила. — Где прикажете расположиться?

— Рядом со мной, на самой середке! — поспешил предложить Федоров. — Параша далеко, никакого запаха и не грязно совсем. На той неделе, в дежурство Усыня, я под стеной керосином почистил…

— Идет! — Дзенис отдал парню свои вещи, чтоб положил. Паренек соскучился по товарищу. Нелегко приходится попавшему впервые в такую переделку.

Про собрание гимназистов ячейки, про ворвавшихся пограничников, допросы, избиения, долгие, жуткие ночи в логове пограничников Федоров рассказал на одном дыхании, за пятнадцать минут, пока они топали по грязной дорожке тюремного двора между поленницами, кучами торфа и каменной оградой, прыгая через бурые, ржавые, как болото, лужи.

Многое из рассказанного пареньком Дзенис и сам испытал в предыдущие аресты: мелкие подлости конвоиров, побои, пытки жаждой, когда на весь день выдают одну лишь селедку, и неожиданный страх оттого, что следователю как будто известны тайны твоей организации, хотя на самом деле он, прощупывая тебя, только пытается отгадать правду. Жизнь идет вперед, но подлецы прибегают к тем же приемам, что злодеи прошлых времен. Выходки пограничников белой Латвии так схожи с проделками царских жандармов, с дикостями помещичьих подручных, о которых он наслышался еще в детстве, когда пас коров у балвского богатого хозяина. Конечно, прибавилось и нечто новое, от века техники и огнестрельного оружия. Так, например, ученика Гирша Плакхина пытали электричеством. Можно себе представить, что парень перетерпел, когда его опутали проводами, которые потом подключили к электросети. А что перенесли девочки, когда им пригрозили расстрелом (согнали в подвал и приказали убрать поленницу, чтобы конвоирам удобнее было целиться). А комсомольского организатора несколько дней подряд лупили по пяткам резиновой дубинкой…

Федоров ничего не сказал о страхах, испытанных им и товарищами, стыдился минутной человеческой слабости, но не хвастал и выдержкой. Казимир Урбан, которого звали теперь Дзенисом, оценил все это. Замечательные люди растут в нашем комсомоле. Они пройдут через годы закалки, станут славным пополнением партии.

— Это школа, — сказал он, когда их погнали с прогулки в камеру. — Только это еще не все, дорогой товарищ. Надо быть готовым к преодолению еще более широких рек страданий. Счастье трудового народа — не цветок, который срываешь на лугу.

Дзенис до самой вечерней проверки провозился с молчаливыми крестьянами. За что их посадили, в чем, собственно, они обвиняются? Оба из одной деревни, в другой общей камере еще один оттуда же. Что случилось в находящейся в тридцати пяти верстах отсюда деревне Пушканы, откуда их пригнали? Неужели это обычный спор из-за межей, как уверяют они, или что-нибудь посерьезней?

Но от них ничего толком добиться нельзя было. Сказали, как зовут, какая дома осталась семья. И ни слова больше.

— А тебе-то что? — спросил более замкнутый из них, Юрис Сперкай. — Каждому самому свой крест нести надо. Тюрьма — не церковь, мы тут одной богоматери молиться не будем.

«Видать, им и самим не совсем ясно, что произошло», — решил Дзенис, который по предложению извозчика Тидера играл с ним в домино. Из намятого, наслюнявленного хлеба и сажи извозчик сделал почти такую же игру, как покупная. Даже с рифлеными краями на костях. Иначе как же человеку в кутузке со скуки не удавиться? Храпеть да думы думать? От дум этих еще с ума спятишь. Извозчик рассказал: когда его в первый раз замели за то, что айзсарга искупал, в его камере один совсем свихнулся. На стены лазил, почему-то в тюфяке рылся.

— Но играть надо на что-то существенное, — сказал он, мешая кости.

— На клопов давай! — У Дзениса созрел план. — За каждую проигранную партию ловим трех клопов. Отыгрываться нельзя. Сколько проиграли, столько и ловим тут же, в камере. И сохраняем до утра, чтобы перед всеми отчитаться.

— Черт подери… — призадумался извозчик. — Так и не поспишь, всю ночь провозишься.

— Если ты проиграешь, я позволю тебе твою долю завтра отловить… — как бы нехотя уступил Дзенис, чтобы партнер не заметил, что именно этого он и добивается.

Расчет был прост. Пока не знаешь хорошо каждого обитателя камеры, не знаешь, что у кого на душе, чтобы ночью не спать, нужен повод. А десять проигранных клопов для этого вполне достаточное основание.

На сей раз пообщаться с женщинами пообстоятельнее не удалось. То ли слишком ушлыми оказались надзиратели, то ли стряслось что-нибудь с Малышкой? Только ответили, что здоровы, следователи не беспокоили и что появилась новая уголовная. Зато с сидящим в одиночке Викентием и с третьей камерой Дзенис наговорился вдоволь. Многое выяснил, согласовал и узнал. Например, что Викентий за переписку с Упениек из второй женской камеры угодил в карцер, что Шпиллер прислал с воли письмо Лиепе. Узнал также, почему Леузниек повздорил с Дагисом. Взволнованный кузнец в первые дни переслал письмо Дабару с просьбой позаботиться о жене; оба товарища по камере сочли это предательством и объявили старику бойкот. Враг ты, если обращаешься за помощью к предателю рабочего класса.

Близилось утро, коридорный надзиратель, как обычно, шипя, уже ковылял мимо дверей камер и, подглядывая, открывал глазки и засовы, когда Дзенис кончил перестукиваться и лег рядом с Федоровым. Мальчик придвинулся поближе и бодро шепнул:

— Я пять клопов поймал. Я вчера подумал, ты играешь всерьез.

— Всерьез, а как же! А теперь спать. Смотри, чернявый Розен, или как его там зовут, уже заворочался.

— Он все время не спал, — шепнул мальчик на ухо Дзенису. — Только прикидывался.

— Смотри-ка!

Днем в камере и уборной, где они мыли посуду в лоханке, потом во дворе, на прогулке, Дзенис пытался вызвать Розена на откровенный разговор. Хоть узнать бы, что за человек; обвиняется в попытке нападения на женщину. Но Розен оказался на редкость неразговорчивым.

«Он все же не агент», — успокоился Дзенис. Подсаживают обычно очень болтливых и назойливых. Скорее надо быть начеку с весельчаком-извозчиком. А Розен уж откроется сам.

Дзенис и Федоров заранее договорились вечером затеять спор о земельной собственности и капиталистическом обществе, надеясь вовлечь в него и пушкановских крестьян. Вначале Федоров задавал вопросы, а Дзенис отвечал, но вскоре он стал спрашивать и сам же отвечал. У парня для целенаправленного спора не хватало знаний, и он словно топтался на месте. Потому, может быть, ожидавшийся обмен мнениями с пушкановцами и не состоялся. Только седой старик вставил что-то о продажных землемерах. Их всех под замок засадить надо.

— Не болтай! — одернул его Сперкай. — За то, что языки распускали, мы теперь и маемся тут.

Не помогли ни возражения Федорова, ни красноречие Дзениса, ни трескотня извозчика Тидера. Пушкановские крестьяне по-прежнему сидели в углу камеры, около тюфяков, и настороженно посматривали на окованную железом дверь.

В тот вечер с Тидером играл больше Федоров. Дзенис после нескольких проигранных партий от дальнейшего соревнования отказался, сославшись на недомогание, и опустился на расстеленный тюфяк. Тидер поймет: годы, ревматизм и «санаторий» пограничной охраны дают о себе знать. Человек не машина — завел, и пошла. Но за проигранных клопов пускай партнер не беспокоится. Завтра рано утром он их получит в спичечной коробке, один к одному, целыми и невредимыми. Захочет, сможет назначить проверочную комиссию. Не усох ли, не пострадал ли какой. А теперь надо спать, и только очухается, так… В коридоре сегодня, видно, беспокойный тюремщик.

Сейчас действительно дежурил сварливый надзиратель, и ночь прошла тревожно. Каждые пятнадцать минут за дверью щелкал клапан глазка и, словно отсветом далекого светильника, мерцало стеклышко, а чуткое ухо заключенного улавливало, как кто-то приглушенно потаптывает за дверью. Надо было замереть или изобразить кровожадного охотника за насекомыми, или же сделать вид, что спишь беспокойным сном. Ведь так спят многие — кто этого не знает?

Очень трудно перестукиваться в правой половине стены. Более подходящее для этого место заняли оба крестьянина и Розен, и Дзенису оставался лишь угол, примыкавший к коридору. А в ночной тишине даже удары ногтем доносятся туда как по проводу. Видно, надзиратель что-то заподозрил. Клапан глазка в двери камеры, едва закрывшись, щелкал снова. Так это продолжалось уже довольно долго. И, когда Дзенис снова оборвал постукивание, Розен встал, пыхтя, проковылял к параше, передвинул вонючий сосуд поближе к двери, прямо против соглядатая, и стал шумно справлять свою нужду. Глазок закрылся. Раздалась ругань. Вскоре тюремщик уже застучал сапогами в другом конце коридора.

— Кончай! — ложась, предупредил Розен. — Не видишь, что тебя хотят подкараулить. Коридорный в третьей спит. Вчера, наверно, подслушал, как ты перестукивался со своими.

— Смотри-ка! И ты подслушивал?

— Не подслушивал, но не глухой же я. Только не вздумай опять выспрашивать меня! Все равно ничего не скажу.

«Замкнутый характер… — Дзенис опустился на свое ложе. — Иной скрывает свои беды, а иной — свою душу. С исковерканными характерами трудно будет при социализме. Но такими их, трудовых людей, сформировала история, жизнь среди душегубов, шпионов, эксплуататоров. Для заключенных надо организовать политучебу, — думал Дзенис. — Время заключения рабочие и трудовая молодежь должны использовать целесообразно, чтобы, выйдя на волю, способны были хорошо агитировать, научно и понятно разъяснять массам революционную правду. Не одной рижской Центральной тюрьме называться рабочим университетом».

Вскоре Дзенис поделился с Федоровым насчет занятий, которые следовало бы организовать в камере.

— Была бы у нас газета, начали бы с политинформации. Неужели во всей тюрьме ни у кого из заключенных не найдется газеты?

— В третьей камере бухгалтеру Сельскохозяйственного экономического общества за хорошее поведение два раза в неделю носят «Латвийского воина».

— За хорошее поведение, стало быть? Понятно. А что, если нам попытаться получить номер газеты? Поторгуйся с коридорным или с тем же надзирателем, который давал тебе керосину клопов изводить.

После завтрака извозчика Тидера увели в суд. Он вернулся уже под вечер, лишь на миг, за котелком и другими вещами, положенными арестанту.

— Карцер дали. За откровенность на суде, — громко говорил он, не обращая внимания на окрики надзирателя. — Ну чего разорался-то? Может, в какой похуже карцер посадишь? У вас, в вашей богадельне этой, только один и есть. Ну, бывайте здоровы! Жаль, что на клопов больше не поиграю! Нечего будет Дзенису ловить по ночам.

— Смелый мужик, — похвалил Федоров. — Такому сам черт не брат.

— По-русски про таких говорят: «Парень сорвиголова». Такие, как он, на геройские поступки порою способны, на легендарные дела. Но они все-таки всегда были и будут анархистами, негодными для по-настоящему большого дела, руководимого единой мыслью, единой идеей. Социализму нужны люди другой закалки: знающие, сознательные, дисциплинированные. Потому, товарищ, надо заботиться о том, чтобы было побольше таких людей.

И в этот вечер вовлечь пушкановцев в общий диспут не удалось. Крестьяне все еще делали вид, будто слова Дзениса их не касаются. Но когда Дзенис заговорил о мошенничествах с землями государственного фонда, Сперкай вдруг ощутил жажду. Достал котелок с водой и долго пил.

В пятницу пушкановцев повели к следователю. Вскоре в камеру ворвались с обыском. Арестантов выгнали в коридор и так яростно ворошили тюфяки, что из двери клубами валила пыль. Бушевали долго, и, хотя надзиратели не переставали орать, запрещая переговариваться обитателям разных камер, Дзенис все же ухитрился выяснить причину спора Гарнача и Леузниека с Дагисом.

Нет, никакой Дагис не предатель, и товарищи были к нему несправедливы. И их, и кузнеца буржуазная власть обвиняет в одном и том же преступлении: в революционной деятельности; политуправление и суд применят к ним одни и те же статьи закона. Дагис ничего не выболтал, никого не предал. Неважно, что он формально числится в социал-демократической организации, что написал Дабару письмо. В тюрьме Дагис наш боевой товарищ, мы должны принять его в коллектив политических и делиться с ним всем, что мы имеем.

Когда надзиратели загоняли арестантов обратно в камеру, они основательно обыскали и Дзениса, и Федорова, и Гарнача. Искали какую-то тайную переписку. Стало быть, донес кто-то. Но кто именно? Крикливый надзиратель или коридорный-уголовник? Хуже, если это кто-нибудь из обитателей камеры.

Пушкановцы вернулись в камеру незадолго до ужина, когда уже успели ее прибрать. Скамейки, тюфяки и все пожитки уже разместили по местам, пол подмели. Только в воздухе еще плыла поднятая во время обыска пыль, щекоча в носу и горле.

Пушкановцы были обозлены и тихо переругивались друг с другом. Ну и шальной же этот Тонслав! Вздумал выкладывать следователю то, что не надо: о самозваных землемерах, о том, как люди выложили деньги господам землеустроителям и что говорил Петерис Упениек. Теперь их так скоро на волю не отпустят. Всю посевную страду в тюрьме протомятся! А нынче весна ранняя выдалась. Вовремя семена в землю не бросишь, зимой нищенскую суму на шею вешай.

— Стало быть, сгущаются над вами тучи? — спросил Дзенис. — Свидетель, наверно, айзсарг?

— А ты откуда знаешь? — испугался Сперкай. — Известно, айзсарг. Дурной Антон Гайкалниек, а брат мой, будь он неладен, и того хуже, леший бы его побрал! И ты Гайкалниека знаешь? Ну да, ты ведь с Аней, дочкой нашего Гаспара, знаком.

— После ужина потолкуем, когда надзиратели на ночное дежурство заступят.

В тот вечер Сперкай рассказал Дзенису историю деревни Пушканы. Долгое молчание, казалось, извело его. И теперь ему хотелось рассказать про все, что накипело: обо всем, что перевидал, пережил и передумал.

Ах, эти помешанные на деньгах люди! Настоящие змеи подколодные, того хуже. Брат донес, что пушкановцы коммуну желают организовать, на хутора переходить не хотят. Потом они как будто на Рождество коммунистические листовки разбросали. И Гайкалниек со своей спятившей старухой матерью теперь в самых главных свидетелях. А ведь никто в деревне ничего такого не говорил, просто рассудили миром, что переселяться надо тем, кому на месте не сиделось. Хотя бы брат Сперкая, известный бродяга. Если хочет, пускай дом хоть на две части распилит, пускай свои три бревенчатые стены берет и уматывает с земли, которая чужим потом полита! Богоматерь свидетельница, что ничего помимо этого не говорилось. А судейские господа верят жуликам, таким, как Гайкалниек. Ну где же правду искать? Зарыта правда эта, как люди говорят.

— Не зарыта. Народную правду не зароешь.

Тюремщик застучал по двери, чтобы замолкли. Пришлось замолчать.

— Жаль! — сказал мрачный Розен. — После такого разговора надо было бы песню спеть. Про коммунаров, как генералы обещают им землю в могиле. Чтоб поняли, у кого сила.

— А ты такие песни знаешь? — подвинулся Дзенис к Розену.

— Знаю. И песни красных стрелков знаю… — Розен шумно заерзал на пыльном тюфяке. — Мне сейчас прямая дорога в латвийскую Сибирь — в Даугавпилс. Слыхали, какая там тюрьма? Рассадник чесотки, тифа и черт знает чего еще. Начальником там Заринь, тот самый, что в Валмиере был, когда там одиннадцать комсомольцев расстреляли. Первейший костолом на всю Латвию.

5

Августовское солнце жжет, как раскаленная печь. На пятачке между тюремным корпусом, баней и внешней оградой из красного кирпича, где медленно плетутся по кругу арестанты, жара еще невыносимее. На дворе раскаленный в каменной щели воздух недвижим и страшно едок. После нескольких кругов у заключенных свербит давно жаждущая бани кожа, голова совершенно дуреет. Нет охоты поговорить с напарником, нет желания думать.

А думать надо. Взвешивать все, что видит глаз. Как повернулся к тебе надзиратель, что делает часовой на вышке над оградой, что мог бы увидеть на дворе старший надзиратель из крайнего окна тюремного здания. А также — заметит ли вошедший через наружные ворота, если ты на миг споткнешься о выбоину, потеряв равновесие, клонишься к краю дорожки, пальцами коснешься условленного места, между гравием и мусором, чтобы спрятать похожий на камешек комочек — почту для женщин с первого этажа. Важнейшее послание, быть может, самое важное из всех когда-либо доставленных в последнее время из камеры в камеру. Товарищи первого этажа с его содержанием приблизительно уже знакомы из перестукивания — арестованные весной ребята уже четыре месяца находятся под следствием и научились так ловко перестукиваться с верхними, нижними и соседними камерами, что, помимо передачи всякой информации, они ведут и сугубо личные разговоры, например, Викентий Русин из одиночки с Анной Упениек из третьей камеры.

В посылке, которую Дзенис должен незаметно оставить на краю дорожки, на этот раз — глава из «Государства и революции» Ленина, с огромным трудом переправленная в тюрьму, переписанные из книги страницы и резолюция двадцатой конференции Компартии Латвии. Дзенис этот документ изучил. А все что знает Дзенис, должны знать и остальные политические заключенные.

Заключенные всех камер занялись политпросвещением. Они живут этим и ждут от бюро заключенных новости не менее страстно, чем освобождения. Ленинские тезисы были обещаны женщинам еще на прошлой неделе. Через баню, в которую ходят все и где устроены тайники, но и туда нагрянули с обыском надзиратели, еще хорошо, что Федоров успел комок проглотить. Кажется, тюремная администрация и политическая полиция уже пронюхали о связях политзаключенных. Внезапные обыски, изъятие тетрадок с записями, допросы, даже проверки библии происходят чуть ли не каждый второй день. Арестантам общие занятия запрещены, запрещена и общая утренняя гимнастика. «Никаких коммун!» — кричат надзиратели, грохоча связками ключей по решеткам. Уже давно не ведут заключенных из камер одного коридора вместе в баню.

Очевидно, записку Викентия Федоров уже успел поднять. На повороте дорожки, против поленницы, серого комочка не видать. Парень неторопливо шагает за пушкановцем Тонславом, беседует с занявшим в камере место Розена уголовником, взятым за вексельные махинации.

Хорошо, что Федоров так ловко сработал, сообразительный малый, хоть в разговоре медлителен. Но не могут же люди быть словно отлитыми в одной форме. Человечество было бы просто несчастным, если бы все походили друг на друга внешне и поступали одинаково. Хотя в своем стремлении к свободе, социальной справедливости именно такими представляет себе кое-кто людей будущего…

Нестерпимый зной… Хоть одно облачко заслонило бы солнце! Тогда, может, надзиратель вышел бы из тени тюремной ограды и не глазел бы в том направлении, куда Дзенис должен наклониться. Казалось бы, что может быть проще, чем замаскировать комочек в гравии, перемешанном с торфяной крошкой!

Время прогулки уже подходит к концу. Неужели он не найдет выхода, так ничего и не придумает?

Напарник Дзениса, Юрис Сперкай, в который раз рассказывает историю своего несчастья. Скоро суд. Вчера следователь прочел ему обвинительное заключение. Какие страсти и ужасы расписаны там! Из него сделали волостного подстрекателя, чуть ли не убийцу. Одному богу известно, чем это все может кончиться. Засудят его, так жена, Юзитис и бабка с нищенской сумой по миру пойдут. Сперкай страшно взволнован, если им предоставляют грифельную доску, прочие ужасы не кажутся правдивыми.

Теперь Юрис Сперкай еще похлеще отписал бы в деревню соседу Гаспару: «Слушаешь ты кого ни попало и напрасно бранишь свою дочь Аню, что в тюрьму она попала. Гордиться бы тебе ею! Она муки эти ради счастья людей принимает».

— Подобью жену и сынишку, пускай не сдаются на милость брата Казимира, — негодовал Сперкай. — Нет мне жизни, пускай и ему, кровопийце, не будет. Шабры в саду ему и яблони и вишни пообрубали. Пускай выкурят, как барсука из норы!

— Захотел и жену, и сына в тюрьму засадить. И так им несладко, — старался как можно спокойнее вразумить Юриса Дзенис, хоть и трудно давалось ему это. — Может, еще велишь им подкараулить негодяя с ножом? Так ты как раз добьешься того, что на руку врагам. Будут кричать, что защитники трудового народа убийцы и поджигатели. Честный латгальский крестьянин сам сунет господам пирог в горло. Мол, нате вам, нате вам, дорогие угнетатели, постарался я для вас! И дадут тебе лет восемь каторги. Ты уже забыл, что говорил, когда обзор газеты на прошлой неделе обсуждали? Что там про генерала Радзыня сказано было. В Латгале все преступники — коммунисты, купленные на московские деньги.

До чего трудно иной раз втемяшить упрямому крестьянину бесспорную истину! Казалось бы, он понял уже, что такое жизнь, а тут опять его мысли будто вспять покатились, точно камень в воду. Вот и наглядный пример к словам Ленина о крестьянской ограниченности. И, видно, это именно так: чем отсталее местность, тем ограниченнее живущий в ней мужик.

Тюремная почта прямо жгла Дзенису руку. Ждать больше нельзя. Надзиратель уже поплелся из тени на жару, по инструкции оправляя, одергивая френч: в коридоре или на лестнице можно попасться на глаза кому-нибудь из начальства. В этот момент отвернулся от внутреннего двора и часовой на вышке, надзиратель же еще не успел проверить все пуговицы и ремни.

И тогда Дзенис быстро оторвался от Сперкая, словно за что-то зацепившись, споткнулся и упал на руки в пыльную землю, но тут же вскочил. На сей раз он выпрямился недостаточно быстро. Сразу трое: коридорный-уголовник, пушкановец Тонслав и Федоров — оглянулись. Дзениса прошиб пот.

Надзиратель, кажется, ничего не заметил, и когда первая пара арестантов подошла к повороту, он кивком направил их к ненавистному зданию с забранными черными решетками оконными проемами.

— Кончать!

Загремели железные двери, но надзиратель шествие остановил: отстал коридорный.

— Оглох, что ли, — и разразился отборной руганью. — Чего мнешься, точно баба, не знающая, где присесть!

Надзиратель разозлился: сейчас схлопочешь! Он было замахнулся отстегнутой от ремня резиновой дубинкой, еще миг… Нет, теперь и он что-то увидел и тоже склонился к тому месту, где недавно шарил руками споткнувшийся Дзенис.

В камеру Дзениса уже не пустили. Вызванный тюремщиком старший надзиратель погнал его в канцелярию. Старший надзиратель шел впереди, держа на ладони вещественное доказательство: комок исписанных полосок папиросной бумаги. За ним — разоблачитель антигосударственного преступника, дежурный тюремщик.

— За отказ признаться, кому предназначался преступный материал, назначаю семь суток карцера и штрафной месяц: без переписки, без передач, без свиданий, с изоляцией в одиночке, — объявил, глядя в потолок, начальник тюрьмы, злой, тощий старик в высоком, крахмальном воротничке, подпирающем подбородок. — Преступные материалы будут переданы прокурору.

«После длительного карцера еще месяц без товарищей. — Дзенис тяжело ступал по грохочущей железной лестнице в подвал, в глухую клетку. — Дополнительное расследование, новое дело, и к ожидаемому сроку добавят еще несколько лет. Долго, ой как долго, милая Валя, мы не увидимся с тобой!»

Но не об одной Вале он думал теперь. Что станет с коллективом? С занятиями в камере? Но поскольку в гротенской тюрьме всего лишь одна одиночная камера, на эти семь дней, что Дзенис отсидит в карцере, Викентия переведут в общую камеру. И Викентий продолжит начатое Дзенисом. Борьба не утихнет. Этот закон не теряет силу и в тюрьме.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Из тюрьмы через город, пригреваемый ласковым солнцем бабьего лета, арестанток вели вместе, но едва они очутились в здании суда, как конвоиры их разъединили, запретили переговариваться, поворачивать голову. У главного входа толпилось множество народу, в зале суда, где шел суд над крестьянами деревни Пушканы, было очень шумно. Даже сюда, за толстые, царского времени кирпичные стены, доносился гомон беспокойных голосов. Старший конвоир задержался в канцелярии, а его помощники поставили политзаключенных лицом к стене на изрядной дистанции друг от друга.

— Руки за спину! Ни звука! — распорядился малый с капральскими петлицами на воротнике френча.

Когда шли сюда, он все вертелся около Анны Упениек, говорил ей какие-то пошлости и отстал лишь после того, как Айна и Аполлония Вилцане крепко отчитали наглеца. Однако молодчик не унялся: подобрался к Анне, уже протянул было руку, но тут, к счастью, появился старший конвоир, и подсудимых загнали в арестантскую комнату.

— Нечего глазеть, отдайте! — Айна чуть ли не силой вырвала из рук капрала свою тюремную тетрадь. — Заигрывать вздумал! И большого начальника из себя не строй, глоткой и блестящими пуговицами не запугивай. — Шесть месяцев тюремного заключения закалили Айну больше шести лет жизни на воле, пробудили в ней самосознание.

— Выписать можете только те места, что касаются лично вас как подсудимой. — Судебный чиновник, небольшого роста, костлявый, ему лет сорок, движется, как заведенный, положил перед Айной на стол желтую папку с листами фиолетового машинописного текста обвинительного заключения. — Запрещается писать неразборчиво, черкать, читать текст вслух другим. Записи с недозволенными примечаниями, вымарками или подчистками конфискуются. За нарушение правил также грозит наказание в административном порядке. — Оглядев с нескрываемым удивлением явно не по-тюремному одетых девушек, он повторил свое предостережение теперь уже всем.

«Ах удивился? Арестантки, а какой у них культурный вид, в твоей чиновничьей башке не укладывается, что и политзаключенные могут быть прилично одеты. Политических ты представляешь себе уродинами и бродяжками», — усмехнулась Анна.

«Обвинение в антигосударственной деятельности на основании статей 102 и 109 закона о наказаниях бывшей России по делу Язепа, сына Петериса, Дзениса; Игната, сына Адама, Зелкана; Анны, дочери Гаспара, Упениек; Айны, дочери Фрициса, Лиепы и других…» — начала читать Айна.

По делу Дзениса, Зелкана, Лиепы и других… Стало быть, она фигурирует в деле среди главных обвиняемых. Шпион свою угрозу выполнил. «Будешь сопротивляться, сделаю тебя главной в этой банде красных насильников. И тогда тебе уже белого света не увидеть!»

Ну и пускай! Она может только гордиться, что оказалась среди обвиняемых на первом в Гротенах процессе коммунистов. Да еще вместе с таким человеком, как Дзенис, пробудившим сознание наивной Айны Лиепы, научившим ее понять самую себя. Дзенис открыл ей по-новому жизнь, как в народной сказке Мать-Судьба, которая подводит человека к дымовому окошку риги и заставляет взглянуть на мир с другой стороны. И тот в самом деле видит обе стороны любой вещи, видимую и скрытую: роскошь — нищету, прекрасное — безобразное, возвышенное — низкое, обыденное — героическое. До тюрьмы Айне Лиепе такие выражения, как «закономерность общественного развития», «политическая экономия», «исторический материализм», казались чем-то вроде каббалистических формул из книжки о спиритизме, которую в начале учебного года в минуту внезапного и непонятного откровения показала ей в школе Тилтиня. Присланные Дзенисом полоски папиросной бумаги, тоненькие, как вытершийся шелк, с мелкими столбиками букв научили ее видеть причины общественных явлений, обогатили мир Айны Лиепы. На непостижимые высоты может поднять человека когда-то непонятное слово «диалектика», ключ к пониманию мира и его загадок! Никогда, наверно, не забыть, как вместе с подругами по камере она вчитывалась в написанное для них Дзенисом: «Чтобы жить, производить, создавать культурные ценности, люди в разных местах земного шара в одно и то же время действуют диаметрально противоположно. В умеренных зонах Севера, где много болот, стараются осушать земли, в то время как южане, сажая деревья, борются за ее орошение… Человек, чтобы жить, и вдыхает и выдыхает. Закон единства противоположностей действует абсолютно повсюду. Во вселенной, вокруг нас, в самих нас». Сущность этих простых, совершенно обыденных примеров повлияла на нее, как свет на вдруг прозревшего слепца. Айне казалось, что она, овеваемая далекими ветрами, стоит на вершине горы и всматривается в бесконечность. И она прониклась чувством глубокой благодарности к тому, кто неподалеку, этажом выше, томился в каменной клетке. Через коридорного она передала Дзенису свою косынку, написав на ней одно-единственное слово: «Спасибо!»

И в последние месяцы, снова брошенный в одиночку, Учитель сумел все же поддерживать связь с остальными политзаключенными, воспитывать, закалять их. Дзенис учил, как извлечь нужные знания даже из мистической энциклопедии — Библии. Та годилась для изучения иностранных языков. Разве Айне раньше пришло бы в голову взять библию на родном языке и каком-нибудь чужом, читать и сравнивать одинаковые тексты на разных языках, запоминать слова и так изучать английский, польский?

В обвинении сказано: «…и других…» Да, много этих «других», среди них — Анна Упениек. Длинной будет в Гротенах скамья подсудимых на выездной сессии окружного суда. Только один из перечисленных среди «других» на нее не сядет. И судебный писарь не может о нем записать: «Принадлежность Гирша Плакхина к антигосударственной организации доказана как свидетелями, так и материалами агентуры политической полиции».

Гирша Плакхина нет больше в живых.

Его похоронили двадцать шестого апреля. Партия выпустила специальное воззвание, которое проникло даже в тюрьму. Как рассказали заключенным их близкие во время свидания, на похороны стеклось огромное количество народа, много чужих из деревни, будто назло церковникам, проклявшим с кафедры государственных преступников. В день похорон политзаключенные объявили голодовку, не вышли на прогулку, не принимали писем и повесток. Тюремное начальство испугалось не на шутку. Вызвало солдат. До следующего утра они, бряцая оружием, шагали по коридорам.

Так вот что за эти полгода господа насочиняли о ней, об Упениек и об остальных. Гляди, Вилцане пишет — только карандаш мелькает в маленьких пальцах.

Одиннадцать страниц с цитатами из публикаций российских коммунистов, с выписками из неназванных коммунистических подпольных изданий, так называемых разоблачительных документов, попавших в руки политической полиции и проверенных на процессах уже осужденных «антигосударственных элементов». Иные длинные и невнятные, как бормотанье на латыни католических священников перед алтарем, иные обрывистые, словно выдерганные из длинной фразы. Трудно пробиться к сути в этом нагромождении слов, постичь какую-то взаимосвязь между ними.

Айна придвинула к себе груду документов. Опять цитаты, ссылки, параграфы. Каждому подсудимому посвящено несколько абзацев. Политическая полиция располагает сведениями, будто настоящее имя обвиняемого в антигосударственных проступках не Язеп Дзенис и что так называемый Дзенис является одним из замаскированных агентов Москвы, которые смущают и подкупают легковерных людей.

При проверке документов выяснено, что паспорт по указанному месту жительства такому лицу не выдавался и такое лицо там не проживало… У политической полиции есть доказательства, свидетельствующие и о принадлежности Зелкана к засланным в Латвию иностранным агентам. Его задача крупными суммами подкупать несознательных и слабохарактерных людей, вовлекать молодежь в распутство и тем самым подрывать моральные устои государства. Как свидетельствуют исправляющий должность директора гротенской гимназии полковник в отставке Адольф Биркхан и учительница той же школы Аделе Креслыня, после появления в Гротенах Зелкана среди определенной части воспитанников гимназии наблюдалась все более разгульная жизнь.

Исправляющий должность директора Адольф Биркхан? Значит, Генрих Приеде гротенской гимназией уже не руководит. Видно, смена состоялась совсем недавно, в начале учебного года. Ведь еще в мае господин Приеде прислал ей записку об увольнении: «За аморальное, не отвечающее духу свободного государства Латвии поведение…» Можно себе представить, какая палочная дисциплина будет введена в школе. Наверно, старый Штраух так и не дотянет до выслуги лет и останется без пенсии. Интересно, кто будет преподавать рисование…

Но зачем ломать голову над вещами далекими, как прошлое лето. Надо раскрыть раздел, где описаны подрывающие устои государства дела и поступки самой Айны Лиепы.

Полных девятнадцать страниц вместе с ссылкой на выписки из документов, на эскиз коммунистического плаката и изъятый во время обыска в тюрьме рисунок «В доме мертвецов». На преступность натуры обвиняемой указывает и то, что она в тюрьме изготовила краски, использовав кофе, чернила, кирпичную пыль от стен и медикаменты, выданные тюремным фельдшером.

На этих девятнадцати страницах было немало показаний допрошенных свидетелей. Можно только удивляться, какие старания приложили следственные чиновники, чтобы записать в обвинительном материале два-три порочащих Айну Лиепу, дочь Фрициса, выражения. Таковы, например, показания старой Вонзович, которой давно подозрительны одинокие прогулки Лиепы по коридорам гимназии. Свидетельства супруги бывшего директора Приеде, с которой бывшая учительница вела себя вызывающе; затем утверждения пани Будгинской, что обвиняемая ходила агитировать жильцов ее дома и сбила с толку Марию Пурене. А ксендз Ольшевский пространно объяснил коммунистическую сущность отрицания церковных догм, утверждал, что арестованная выступала против божьих законов. И совершенно исчерпывающие показания Аделе Креслыни, по которым ясно, что Айна Лиепа является полностью разоблаченной агенткой красного Кремля, основательницей тайных ячеек, подстрекательницей молодежи и шпионкой. Лишь в отзывах Юлии Несауле есть что-то человеческое. А господин Приеде говорит больше о неуравновешенности, чем об испорченности арестованной. Как и следовало ожидать, много страниц занимают открытия начальника Гротенского участка государственной пограничной охраны обер-лейтенанта Бергтала: «Матерый враг государства, агентка Коминтерна, прибывшая в Гротены, чтобы в преступных целях подкупить доблестных воинов пограничной охраны».

Было около трех часов, когда вошел чиновник в просторном, не по шее воротничке, молча собрал «дела», тетради заключенных и вышел, оставив арестанток на время без присмотра.

— Какой прекрасный человек старый Штраух! — поспешила Упениек поделиться своими впечатлениями от прочитанного с Айной. — Ты видела его показания? Он отвергает обвинения против учеников в антигосударственной деятельности. Как смело! «Не вижу ни малейших доказательств. Беспокойные настроения вызваны школьным руководством». И Роза — Тилтиня — тоже не верится: «Детские шалости, погоня за приключениями». А мы считали ее нашим злейшим врагом…

— Нас, должно быть, засадят на много лет… — глубоко вздохнула Аполлония Вилцане. — Страх как все расписали. И никакого нет смысла отпираться. Нам бы только с честью выдержать…

— Выдержим… — выпрямилась Упениек. — Разве можем мы не выдержать? Когда вокруг такие хорошие товарищи? Верно говорю я, Айна?

— Верно, — Лиепа сказала это с полной убежденностью. Страх перед тем, что ее ожидает, уже давно не мучил ее. Чего бояться? Через самое страшное, через мрак неведения, она уже прошла. Оставалось только ожесточиться. И когда ты лишена возможности действовать на воле, ты должна наблюдать и следить за происходящим, как это делает сейчас припавшая к дверям Упениек. Удалось ли заставить судей, которые судят ее односельчан и теперешних тюремных соседей, отступить перед трудовым народом?

Чуть погодя охрана вывела арестанток в коридор. Опять построила у стены, опять обер-сержант оставил их под надзором капрала. Но на этот раз он к Упениек уже не приставал. Носился как угорелый — то в канцелярию, то в вестибюль, что со стороны улицы.

— Что-то стряслось… — предположила Анна, когда капрал снова вышел.

— Наверно… — согласилась Айна.

Может, из-за суда над пушкановцами? За стенами канцелярии стоял шум, с улицы доносился грохот. Казалось, скрежетало железо: не то подковы лошадей, не то кованые солдатские сапоги. Демонстрация, не иначе. Вчера брат Софии взобрался против тюремных окон на березу и делал какие-то знаки пальцами. «Завтра» — только и поняла София.

Прошло более получаса, когда явился обер-сержант и скомандовал:

— Шагом марш!

Теперь арестанток повели не в сторону Большой улицы, а через двор здания суда, потом — задами, забитыми поленницами и всяким хламом, к берегу Мельничного пруда. Туда, где прошлой осенью, во время недельных квалификационных курсов учителей Айна прогуливалась с Марией Пурене. Сейчас пруд и его берег против дома Будгинской грелись в лучах осеннего солнца, скупых, как ласки мачехи. На пруду устало покачивались аир и тучный манник, помахивая пожелтевшими стеблями, кое-где уже мелькали пожелтевшие, отмершие листья, словно их щупали смоченные ржавой болотной водой пальцы. Однако в растениях, деревьях еще струились жизненные соки, они еще не разливали горьковатые и сладкие запахи. Оторванным от живой природы арестанткам казалось, что даже трепетные листья полусгнившей ивы благоухают не меньше цветущего весной куста черемухи. И когда остались позади и пруды, и увядшие травы, и старые ивы, ноги вдруг стали тяжелее каменных грузил. Айне Лиепе казалось, что она даже улавливает запах обломанного придорожного репья. Но останавливаться нельзя, конвоиры гнали вперед, в серые каменные клетки.

— Им там, перед зданием суда, показали, где раки зимуют, — сказал обер-сержант капралу, когда они вторично за этот день миновали дом Будгинской. О чем спросил капрал старшего конвоира, Айна уже не расслышала. Бахвал этот был теперь тише воды, мимо которой они шли.

Арестантки завернули на улицу Святой Троицы. На одну из самых тихих в Гротенах. Только по воскресеньям и в церковные праздники здесь бывали богомольцы, крестьяне окрестных деревень. Они тянулись от лавки Копиловича, где оставляли во дворе лошадей и повозки. Весной и летом улица перед началом богослужения пестрела богомолками. Рассевшись на траве, они разворачивали платки с цветами и зеленью, с тем чтобы их благословил ксендз, доставали молитвенники и церковную обувь. Натягивали на натруженные, красные и потрескавшиеся на резком ветру икры белые или гарусные чулки, с трудом впихивали ноги в усохшие туфли или полуботинки и затем торжественно и степенно поднимались наверх. А вообще обитатели улицы Святой Троицы предпочитали находиться тут как можно меньше, и дети из здешних домов обычно бегали на берег реки или еще куда-нибудь.

А сегодня на этой улице почему-то царило праздничное оживление. Ворота огородов распахнуты, в них толпились женщины, словно ждали проезда знатных особ; шныряли дети, не обращая никакого внимания на конвоиров, отгонявших их к обочине дороги. Арестантки уже наполовину поднялись на церковную горку, когда в переулке показалось двигавшееся из центра города шествие — главным образом мужчины в темной рабочей одежде, кое-кто даже без шапки, взволнованные и торопливые.

— Черт побери! — завидев рабочих, обер-сержант окинул беглым взглядом низкие, словно осевшие в землю домишки. Затем указал конвоирам на обнесенное достаточно высокой оградой здание и скомандовал: — Ввести за ограду! Подальше от забора!

Конвоиры затолкали арестанток во двор, за глухие ворота с округлым верхом и, поднявшись на носки, поглядывали из-за щелястого дощатого забора на улицу.

— Демонстрация… — заключила Анна Упениек, вытянув длинную, как у аиста, шею. Пусть ругается капрал, она должна увидеть, что творится за серым, потрескавшимся от дождя и ветра забором.

Взволнованные голоса гудели как раскаты весеннего грома. Понятно было, что какая-то злая сила пригнала людской поток с Большой улицы и рыночной площади на тихую окраинную улочку. Арестантки увидели черных всадников, полицейских на разгоряченных конях. Лиепе показалось, что среди них мелькнула голова учителя химии Трауберга в кепи со сверкающей кокардой. Но в такой сутолоке и на таком расстоянии ошибиться немудрено.

С колокольни недалекой церкви, словно подхваченные ветром, полетели листки. Точно стая голубей, они закружили в воздухе и посыпались на огороды, дворы и улицу.

Против ворот, за которыми перепуганные конвоиры прятали арестанток, вспыхнул подобно огромному алому цветку флаг. И под ним, словно в отсвете пламени, Айна Лиепа увидела сосредоточенное, одухотворенное лицо Станислава Шпиллера. Она рванулась к нему, но конвоир опередил ее, схватил и отбросил в глубь двора, за дом.

А на улице пели старую латышскую революционную песню:

Вперед, товарищи, на борьбу!

Довольно мы страдали…

Книга третья

МГЛИСТЫЕ ГОРИЗОНТЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Однообразная, бедная сторона, край болот, трясин, мхов. Насколько хватает глаз, кругом один торфяник с хилыми сосенками, узловатыми ивами и острой травой. Хутора с двумя-тремя обшарпанными строеньицами. Ни тучных нив, ни медовых клеверных полей, ни садов, ни богатых домов с крышами под черепицу или дранку, а над ними шесты радиоантенн и ветряки. Ничего такого, что в других сельских местностях Латвии определяется словом «красивый». И все же край этот такой бесконечно близкий! Кричит в тумане вспугнутая птица, сонливо стрекочет в кустике полыни кузнечик и тут же, рядом, скрипит коростель. Глубоко, как усталый человек, вздыхает на всполье лошадь в ночном. И все это находит отклик в душе, бурлит и звучит десятками струн, когда после долгого отсутствия попадаешь в родные места…

Анна Упениек вернулась на пушкановскую сторону ранним июньским утром. Босые ноги ласкала росная трава. На болоте благоухали брусничник, осока, кувшинка и багульник. Было легко и радостно. Она пела бы, если бы не стеснялась своего осипшего, потускневшего за долгие годы заключения голоса.

Анна шагала не спеша, местами останавливалась, чтобы пристальнее вглядеться в желанные пейзажи родной стороны, о которой так много думала.

Она возвращалась не обычной дорогой от ближней станции Пурвиены. Анна ехала до Ерсики, находившейся в восемнадцати километрах, довольная, что на сэкономленные деньги купила гостинцы племянницам, детишкам брата. Конечно, она могла бы достать деньги и в Даугавпилсе, не тратя отложенные на билет. Ей хотел помочь отец Ривы Берман, к которому она зашла передать привет от оставшейся в заключении дочки. Анна ведь делила тюремные тяготы с его несчастной дочкой. «Деньги тебе нужны? Бери…» — сказал старик, протянув свой потертый кошелек. Но Анна не взяла. Считала, что пройти по ночной прохладе восемнадцать километров не так уж трудно, и сошла с поезда ночью, в Ерсике. Нарочно выбрала более дальний путь, чтобы идти в Пушканы через Глиняную горку, с которой в детстве часто смотрела в деревню, лежавшую в низине Болотного острова. Анна решила сперва взглянуть на нее, а уж потом идти на вырубку, где теперь хутор Упениеков.

Все больше развиднялось, наступал день. Вон там в тумане уже можно различить пушкановские строения.

Совсем немного домов осталось на месте бывшей деревни. Вокруг скособочившегося распятия — открытое поле, где одинокий старый дом Спрукстов совсем скрылся за разросшимся кленом, несколько лет назад совсем незаметным. Подальше от Спрукстов, в другом конце улицы — дом айзсарга Антона Гайгалниека; видна по-дурацки выкрашенная в национальные красно-бело-красные цвета труба, за домом неказистый хлев, клетушка-будка, поставленная непонятно для каких нужд на месте огородных грядок. Там, где стояли дома Упениеков и Сперкаев, — совершенно новые постройки: жилой дом с двумя трубами и мачтой радиоантенны на коньке, против него каменный хлев под шиферной крышей, высокая клеть, сарай и еще одна постройка в бывшем яблоневом саду Сперкаев. Богатые здания! На вид почти такие же, как у брата ксендза Велкме на берегу Дубны или у балтийцев Пекшана и Озола.

Это было все, что осталось от Пушканов. Дальше на юг, в сторону Прейлей, на берегу болота, где раньше белел березовый молодняк, теперь раскинулись поля. Только дуб, который когда-то простирал свои ветви над крышей домишка мамаши Русини, стоит по-прежнему, протягивая искалеченные сучья, а на одном из них с незапамятных времен колесо для гнезда аиста.

Анна оглянулась на мызу Пильницкого, на пастбища, где подобно каменным глыбам торчали дома новохозяев под соломенными крышами, а вокруг ни заборов, ни деревьев. Неприглядная картина. Она отвернулась, по тропе начала спускаться к вырубке. Березовая роща за пастбищами деревни поредела еще сильней, зато звонко потряхивали серо-зелеными листочками разросшиеся стройные осинки. Она кашлянула, и сразу в ближнем доме залаяла собака. Затем то ли у Спрукста, то ли у Гайгалниеков кто-то порывисто дернул дверь и низким мужским голосом крикнул собаке: «Возьми!»

Радость от встречи с родной стороной растаяла. Это «возьми!» вернуло Анну к действительности, заставило вспомнить, кто она сейчас и что ее ждет. Теперь она человек «без права жить в столице Риге и в пограничных зонах, без права занимать должность, избирать и быть избранной»… Это объявил ей в Даугавпилсе чиновник в накрахмаленном воротничке, с вылизанным черепом и наказал по прибытии на место жительства явиться в полицию и там отметиться.

За осинками начиналась вспаханная болотная земля. Большая канава, как широкая, вырытая кротом черная борозда, извивалась по всей котловине; угрожающе ощетинились корневищами как попало накиданные груды пней. Поближе к мели, между кучами коряг, простирались пожелтевшие яровые и несколько уже зацветших картофельных борозд. Дальше, на крепи, в заветрии, за орешником, елками и липками — хутор родителей и брата «Упениеки».

«Упениеки» навряд ли могли бы порадовать кого-нибудь, хотя поставлен хутор еще пять с лишним лет тому назад. Хлев на известняковом фундаменте, под соломенной крышей, с обеих сторон к нему прилеплены пристройки со сплетенными из прутьев стенами и соломенными перекрытиями. Клетушка и кладовка для овощей перевезены сюда из деревни. Жилой дом не достроен: крайние окна заколочены горбылем, крышу только частично покрыли дранкой, часть покрыта чем попало.

Когда Анна вошла во двор, из пристройки к хлеву выскочил рыжий пес и кинулся к ней с яростным лаем. Анна, отмахиваясь узелком, пыталась задобрить собаку:

— Ну, Жучка, ну, ну!

Жучкой звали дворовую собаку в Пушканах, и Анна решила, что преемницу зовут так же. А собака все кидалась на нее и отстала лишь тогда, когда, подтягивая на ходу наспех надетую юбку, выбежала хозяйка «Упениеков».

— Волк, уймись, окаянный!

— Доброе утро, Моника! — Анна переложила узел в другую руку и поздоровалась с невесткой. — Ну и зверь… На самом деле волк.

— Без хорошей собаки нельзя. — Моника смахнула со лба растрепанные волосы. — Кто только нынче не шляется. В прошлое воскресенье двое бродяг половину репных грядок попортили, — по-старушечьи брюзжа, жаловалась она. И, окинув золовку беглым пытливым взглядом, устало добавила: — Ну, пойдем в избу, все там… — И впереди Анны зашлепала босыми ногами по твердой, утоптанной потрескавшейся дорожке к распахнутым дверям.

В забитых домашней и хозяйственной утварью сенцах Анна споткнулась об отставшую доску.

— Оступилась? — оглянулась Моника и проворчала: — Ноги переломать можно… Сколько ни говоришь, никак гвоздь вбить не удосужится.

В первую минуту Анне показалось, что она опять попала в общую тюремную камеру. В душном квадратном помещении вдоль стен нары и кровати, лишь около стола и за бурой кирпичной печью чуть посвободнее. Анна отступила и оказалась перед полуодетыми домашними, только что поднявшимися с постелей. Сгорбленный, словно он взвалил на плечи непосильную ношу, отец. Петерис с темным, как его пакляная рубаха и куцые штаны, лицом, мать, такая тощая, что ее можно запросто на руках унести, а подальше, в углу, на лежанке, точно птенцы в гнездышке, копошились две белые головки. Домашние уставились на Анну округлившимися глазами и, словно по уговору, все молчали.

— Здорово живете! — сказала Анна.

— Здорово… Добрый день… — кинулась к ней мать с распростертыми объятиями и, всхлипывая, обняла дочь. — Аннушка, Аннушка! Господи Иисусе, царица небесная! Глаза выплакала, все тебя поминая, молилась за тебя господу…

Всхлипывала и лепетала она долго, у Анны даже руки устали поддерживать ее. И когда мать наконец все же отступила, остальные уже почти успели одеться. Моника гремела кольцами плиты, и обе спорхнувшие с лежанки белоголовые малышки, прижавшись к столу и посасывая пальцы, смотрели на гостью, на стонущую бабку, отгоняя жужжавших вокруг их голых ножек мух.

Анна развязала узелок, достала купленные в Даугавпилсе цветные кубики фруктового сахара, подозвала малышек и, угощая, выяснила, какая из них Гунтите, какая Теклите и как они пасут свиней. Затем села на скамейку рядом с Петерисом, который пыхтел, пытаясь обуть усохшие постолы.

— Не думали, что ты ночным поездом. Собирался с утра в Дунаву ехать, по дороге сказал бы стрелочнику, чтобы ты подождала, пока обратно поеду.

— Ты сегодня в Дунаву? Молоть?

— Бревна на пилораму повезу.

— Вы лесу прикупили?

— На какие шиши? — стукнул брат по полу обутой постолой.

— Казимир Сперкай велел, — объяснил отец. — За то, что банку поручился. Как строиться начали, так в долги влезли. Каждые три месяца вексель продлевай. Нужна его подпись, так он…

— Так он и пьет нашу кровь. — Петерис так стукнул ногой об пол, что сосавшие сахар малышки присели.

«Забитые», — решила Анна и инстинктивно отодвинулась от брата. Мать и Моника заговорили наперебой. Кровь-то пьет, а как иначе вывернуться? Нынче ведь не то, что было: прижимала нужда, так на заработки или стройку уходили. Теперь балтийцам и польских, и литовских работников хватает, в городах фабрики больше стоят, чем дымят. Скупщики льна бракуют все. А сколько за яйца, ягоды и грибы выручишь? Вот начнет Анна работу искать, так узнает, почем фунт лиха.

— Ты из-за Анны голову не ломай, — бросил Петерис.

— Мне чего ломать… — Моника швырнула крышку горшка, только загремело. — Вот посмотрю я, чем ты ее кормить будешь. На керосин, на коробку спичек сантимов не хватает. Третий год в одной и той же косынке в церковь хожу… Осенью Теклите опять в школу погонят.

— Уж как-нибудь все вместе проживем. У тебя, Моника, никто ничего не отнимет! — прервал Гаспар сетования снохи. Но она уже опомнилась, поспешила смягчиться.

— Аннушка, проголодалась, наверно? Налью тебе кружку молока, пока похлебка сварится.

— Спасибо, мне есть еще не хочется. Вот прилечь бы… В клети или где, поспала бы сперва…

В клети негде, а в сарае пока нет ни охапки сена. Уж лучше на сеновале, там хоть солома есть. Но если Аня хочет, чтобы ей никто не мешал, то может поспать в баньке. Та у них в осинах, около ямы для пруда. Только захочет ли она в бане?

— Было бы чем укрыться…

— Я сейчас, дочка. — Мать со стуком откинула крышку платяного сундука, в комнате запахло багульником и табаком, который обильно пихали в зимний сундук от моли.

Провожая дочку в баньку, Гаспариха все сокрушалась, пеняла на трудные времена. Петерис вместе с Моникой несчастье в дом накликал. Какой она злой, какой себялюбивый и жадный человек! Скрутила она Петериса, вертит им как хочет и всем нам на голову села. После свадьбы копейки в дом не принесла. Стыдно людям в глаза смотреть. У Гаспарихи, у старой хозяйки, в кармане копейки никогда нет…

— Ну теперь ты, дочка, мне давать будешь… — плаксиво заговорила Гаспариха, взбивая накиданную на полке солому.

— Уж дам, дам, как работать начну. Только кто знает, когда я еще работу себе подыщу.

— Да разве тебе не платят?

— Кто? — не поняла Анна.

— Ну… — запнулась мать. — Коммунисты. Ведь вам жалованье-то полагается?

— Жалованье?

— А как же, все так говорят.

— Кто — все?

— Ну ксендз, Сперкай, Антон.

— Они? — протянула Анна, — Нет. Неправда это, мать. Никому коммунисты не платят. Те, что стоят за народную правду, денег за это не получают. Свободу для народа мы должны сами отвоевать, собственными руками. С тем, что у нас есть. Пускай мы и бедны.

2

Тик-тик, тик-тик… Анну разбудил гулкий стук.

«Вызывают! Соседняя камера вызывает!»

Она припала ухом к стене, натянула на голову одеяло и, прислушавшись, сразу скинула его и приподнялась на локтях, только солома зашуршала. Да какой тут тюремный телеграф! Ведь она на воле, лежит на полке в бане, а за стеной нет никого, кому надо было бы что-то срочно передать или просто убедиться, что рядом товарищи, что ее слышат и в любую минуту готовы поддержать. Вокруг земные просторы с травой, цветами, деревьями и никаких тюремщиков. А в стену, должно быть, постучала ветвями ива. Смотри, как она гнется на ветру за окном…

Анна Упениек на воле, в родной стороне. Дома… Но почему она не испытывает того легкого, приподнятого чувства, что раньше, много лет тому назад, когда возвращалась на отцовский двор даже после недолгой отлучки? Почему ее не подхватила волна радости, о которой она так мечтала в тюрьме? У нее опять есть отец, мать, брат Петерис. В любую минуту она может подойти к ним, услышать голос близкого человека…

— Близкого человека… — вслух повторила Анна в тиши баньки. И вдруг в груди защемило. В самом ли деле близкого?.. А те, что остались за решетками, в обледенелых каменных клетках, ее товарищи… Ведь они и есть ее настоящие братья и родители… Не раз эти мысли приходили ей в голову и раньше, правда, но не так отчетливо и почти осязаемо, как теперь.

Это так, ее настоящая семья — товарищи, борцы за великую идею, и среди них те, с кем вместе провела трудные годы.

После полутора лет, которые она отсидела в следственной тюрьме, суд именем «суверенного народа» приговорил ее к семи годам исправительных работ, которые ей, несовершеннолетней, сократили наполовину. Пока рассматривалось обжалование, прошел еще год, потом, осенью двадцать седьмого года, прокурору передали дело Анны Упениек об организации бунта против администрации на месте заключения, потому что политические и часть уголовниц, даже после неоднократных наказаний карцером, отказались выйти на принудительные работы. Анне как «вожаку бунта» дали еще два года.

Всего восемь лет. Восемь лет без трех дней… Говорят, что в подсчете прожитых человеком лет каждый год, проведенный в заключении, считается за два. Получается, что Анна Упениек стала на шестнадцать лет старше. Но главное не это. Главное — это ее взгляды, разум, образ мышления. Какой наивной девчонкой она была до тюрьмы! А сегодня? Сегодня Анна Упениек человек, который многое пережил, испытал, понял. И главное — Анна Упениек теперь знает, какая сила способна изменить ход развития мира, и чувствует себя ее частицей, пусть и совсем крохотной. Имя этой силы — общность, коллектив. А что такое в действительности коллектив, она убедилась за долгие тюремные будни. Без сплоченности, без сильной политической организации заключенных разве можно было выдержать тюремные муки? Ведь не ее одну, сотни жизней мололи тюремные жернова. Но коллектив, организация политических никого не оставляли во мраке бед, учили закаляться, предлагали учиться, набираться знаний, расти духовно и постоянно помогать другим.

Когда Анна думает о коллективе, у нее перед глазами возникает камера со строгим, самими арестантками заведенным распорядком: утренняя зарядка, уборка, педантичная чистота в грязном окружении, дележка продуктов, передач и одежды в зависимости от потребностей каждого, воспитательные беседы опытных товарищей с менее опытными, собрания коллектива и учеба, беспрерывная учеба. Стоит ей чуть прикрыть веки, как она видит своих подруг по камере, слышит перекличку всех камер мрачного корпуса на языке знаков Морзе. Анна видит, как девушки, женщины средних лет и старухи сидят посреди камеры за общим столом, над которым желтовато мерцает висящая на шнуре лампочка, как они читают: кто, уткнувшись в книгу близорукими глазами, кто, горбясь и закрывая ладонями уши; как они гордо выходят в мрачный коридор, чтобы отсидеть в карцере, как поют в Октябрьские праздники революционные песни, как молча лежат на голых нарах в дни голодовок…

Как вы там теперь, подруги многих лет страданий и закалки?

Анна Упениек скинула полосатую арестантскую одежду, ее шагов уже не считают вооруженные часовые, движения и речи не регулируют тюремные правила, распоряжения и инструкции — она свободна… За окном ветер раскачивает вершины серебролистых ив, в траве играет солнце, а в баньке тихо и сладко пахнет пропитанными сажей и земляной сыростью смолистыми бревнами…

Здесь тишина; за стеной, на дворе, на заброшенном болотном острове царит воскресное безмолвие, но Анна не чувствует себя одинокой. Ей кажется, что на нее обращено много сотен дружеских, улыбающихся глаз, которые ободряют ее: «За дело, товарищ Анна!»

Да, конечно, за дело! За дело, которое дает пропитание, одежду и кров над головой, и за великий труд человека, с треском рушащего опоры старого мира, которые надо сдвинуть без всякого рычага Архимеда.

Надо, прежде всего, установить связь с партией и продолжить учебу. Использовать все имеющиеся на воле возможности. Достать нужные книги. И не только себе, но и оставшимся в тюрьме подругам. Ведь ей наказывали присылать книги. Ольга изучает химию, Мира — иностранные языки, а всему коллективу нужна богатая глубокими мыслями беллетристика. Упит, Лайцен, советская литература. Главным образом книги русских авторов. Непременно надо достать «Дело Артамоновых» Горького. Она приглаживает волосы и, разгребая солому, спускается на пол, прохладный и сырой, как только что вспаханная земля. Смотрит в окошко из неодинаковых кусочков стекла, одевается, затем складывает одеяло, отряхивает простыню, сшитую, из экономии, пополам из льняной и грубой ткани, и, взяв в охапку постельное белье, распахивает скрипучую дверь баньки.

Самый полдень. Солнце совсем высоко, на дворе жарко, как в большой печи, из которой только что выгребли березовые угли. И дуновение иногда проникающего сюда южного ветра словно из печной топки обдает жаром лицо, голые руки и шею. Потрескавшаяся глиняная дорожка жжет ступни ног. Анна подбирает пальцы, изгибает их и старается найти хоть немного тени. Пойти, может быть, мимо клети? Мимо осинок, гибких рябин… И Анна направляется тропой, ведущей прямо через двор.

— Аня, Аннушка! — Почти у самых дверей в избу ее настигает голос матери.

— Да-а? — Она остановилась. Кто же там? Может, старая Тонславиха. Недавно мать жаловалась, что та все бегает сюда, дочку проведывать. Науськивать дочь на свекровь и свекра.

— Сюда поди! — В голосе матери засквозило нетерпение.

— Дай белье сложить…

Нет, женщину, что вертится перед клетью, между матерью и Моникой, Анна не знает. Та уже в летах, с упитанным, здоровым лицом. Сидит на высоком пральнище в широкой полосатой юбке, расправленной веером, бойкими темными глазами смотрит на дочку болотного Упениека.

— Подай руку хозяйке «Сперкаев», — велела мать. — И с барышней поздоровайся.

«С барышней? — Анна отдернула руку, которой едва коснулась кончиками пальцев гостьи. — Где же тут барышня?»

— Вон она, около цветочков… — состроила благосклонную улыбку гостья.

«Так вот какая барышня!»

Ухоженная девчушка лет четырех. В серо-синем платьице, с желтыми лентами в волосах и на груди. Забралась на цветочную клумбу и, хихикая, прыгала по ней, а оборванные малышки Гунтите и Теклите стояли в сторонке с округлившимися от удивления глазами и прятали за спину темные ручки.

— Что ты делаешь? — воскликнула Анна. — С ума сойти! Эта девчонка затопчет розу. Не смей! — От ее пронзительного крика вскочил лежавший в тени хлева Волк и, звеня цепью, залаял.

— Вера! — Развевая юбку, кинулась к девочке хозяйка «Сперкаев». — Разве я тебя этому учила? Смотри, какие у тебя руки. И что с твоим платьем стало?

— Хо-чу цветочек! — надулась девчушка.

— Цветочек хочешь? У нас в саду цветов сколько хочешь. Такие красивые лилии, розы, ромашки, цинерарии. Наши цветы по пол-лата штука стоят. Их булдурские и елгавские садовники выращивали…

Стыдя дочку и смахивая с юбочки землю, хозяйка «Сперкаев» увела свое чадо к клети.

— Ну так что же, Гаспариха? — спросила хозяйка «Сперкаев».

— Право, не знаю, — начала мать и осеклась. — На прошлой неделе батя розульскую барыньку встретил. Ей сахарную свеклу полоть надо. У нее, видишь, одно поле с сахарной свеклой. Просила помочь… Хорошо заплатит. Розульская барынька ведь у волостных айзсаргш начальницей…

— Начальницей… — протянула хозяйка «Сперкаев». — Мужикам своим, перед которыми юбкой трясет, начальница она. Еще и Янку, рожановского Урпина наняла, а тот еще в солдаты не призывался. В одной комнате с ней спит, ну как в прошлом году тот, прейльский молодец. Срам да и только, а не начальница! Мне она… — Но гостья тут же спохватилась, что сказала лишнее, и вернулась к начатому. — Не знаю, о чем твой батя с розульской барынькой договаривался, только мой велел мне сказать, что у него денежные дела с вами…

— Да я-то что… — сказала мать. — Аня, дочка, хозяйка «Сперкаев» тебя с Моникой зовет клевер складывать. Ты, правда, еще не отдохнула.

— Ну, Анна довольно уже отдыхала… — ухмыльнулась гостья. — Все равно на работу наниматься придется.

— Придется, — вызывающе посмотрела на нее Анна. — А сколько вы нам в день платить будете?

— Вилы и грабли с собой возьмите. — Притворилась хозяйка, что не слышала вопроса.

— Виктория, побежали домой!

— Все-таки хочу знать, сколько в день платить будете? — не унималась Анна.

— Сколько? — Густые брови Сперкаихи сдвинулись под углом. Между раскрытыми губами, как вспыхнувший уголек, сверкнул золотой зуб. — Твоя мать знает.

— Дочка, зачем ты так? — сказала мать, когда гордая хозяйка, покачиваясь, уже удалилась по дорожке. — От Сперкаев мы платы требовать не можем. Сами должны им, они в банке поручились за нас. Так теперь нам расплачиваться…

— Сколько же раз нам за одно и то же расплачиваться с ними? — воскликнула Моника и тут же накинулась на девочек. — Чего болтаетесь, лентяйки проклятые! Где ваши тяпки, где корыто с листьями для свиней? Я вам…

— За те дни, что мы лошадьми и людьми на Сперкаев вкалываем, у чужих каждый из нас полностью бы как батрак заработал. — Прогнав детей, она повернулась к золовке. — Десять шкур с нас дерет… Это ты, старая, все намудрила, вот и завязли мы теперь, — сердито глянула Моника на свекровь. — Да, да, не оправдывайся! Ох, Иисусе, когда, пресвятая богородица, все это кончится?..

Громыхая ведрами сперва на кухне, затем у колодца, она долго еще кляла жизнь, родственников, собственную долю.

3

На дворе Сперкаев они задержались недолго: едва женщины вошли во двор, хозяин вышел навстречу и повел в поле. Анна так и не успела рассмотреть двор новоявленного богатея, о котором по дороге сюда рассказывала ей Моника: выгребной скотный двор, откуда каждое утро выкидывают навоз, каменный погреб с проточной водой — студить молочные бидоны, длинные столы и скамьи под навесом сарая, где едят батраки и толочане, потому как в комнатах у Сперкаев полы крашеные и хозяйка боится, как бы там не наследили.

В поле Сперкай шагал впереди остальных, проворно перебирая короткими ногами, временами подпрыгивая и размахивая над головой вилами. За эти восемь лет он заметно раздобрел, но одет был как все латгальские мужики: грубые штаны, длинная рубаха, жилет, линялая солдатская фуражка, постолы на босу ногу.

Женщины — Спрукстовская Геле, две девчонки-подростки, дочки новохозяев с мызы Пильницкого, и Моника — шли не спеша и от мужчин сильно отстали.

— Пока женщины на этом поле валки переворачивать будут, мы на том вешала поставим. Потом все вместе складывать возьмемся, — распорядился хозяин. Затем, широко шагая, повел мужиков к месту бывшего сада Лиетауниека. Скошенный вчера клевер там уже сильно подвял и опал. Не так, как здесь, где стояла Анна. Тут валки напоминали поднятую пароконным плугом дернину.

— Потуже подпояшьтесь, а то как бы грыжу не схватили! — Бойкая Геле сдвинула с головы косынку, потерла руки и с силой ткнула грабли под скошенный клевер.

— С ума спятила! Грабли сломаешь, если такой ворох поднимешь, — прошипела Моника, хоть и сама поддела ничуть не меньше, за ней встали обе девчонки и последней — Анна. Чтобы видеть, как работают остальные. В тюрьме она приучилась быть осмотрительной, не горячиться.

Подзавядший клевер тяжел. Переворошив полвалка, Анна выпрямилась, расстегнула кофточку и вытерла на лбу и шее капли пота. Трудно… А шедшие впереди девчонки-подростки держались как ни в чем не бывало. Даже не раскраснелись как следует. Привычные.

Надо взять себя в руки… О том, как она поработала в первый день, быстро узнают и знакомые, и чужие. Окажется, что она хилая и слабая, никто ее на работу не возьмет. А надо спешно искать работу, хотя Петерис и уговаривал отдохнуть. Да, должно быть, те, впереди, приноровились проворно ворочать тяжелые валы. Вот та же белобрысенькая, что за Моникой идет, играючи переворачивает клевер. А она, по крайней мере, лет на пять моложе Анны.

Перевернув пятый ряд, Анна почувствовала себя так, словно ее пропустили через жернова: руки, плечи, спина и грудь ныли, на висках и шее пульсировали набухшие жилы. Пот лился градом. Удивительно, откуда в ее тощем теле оказалось столько едкой влаги…

Но не так-то легко, как это показалось Анне вначале, было и остальным. Перевернув один вал, они останавливались и уже не спешили браться за следующий.

— Напиться бы. Язык к нёбу присох, — сказала Геле. — Где тут вода?

— Разве этот жмот даст ведро? — Зло сверкнула глазами в сторону Сперкая одна из беловолосеньких. — Боится, рабочие много пить будут и меньше работать. Про каменщиков, что хлев ему ставили, он на всю волость раззвонил: вырыли яму и по очереди ходили туда по нужде, обкрадывали его. Этим двум старичкам из местечка по сей день не уплатил.

— Ну и черт! — пробурчала Геле. Сделала несколько шагов в сторону ставивших вешала и, приложив ко рту ладони, звонко прокричала: — Хозяин! Нам хочется пить! Мы пошли на двор за водой. Да, да, сами, — добавила она, когда Сперкай начал бормотать: «Что? Не слышу!» — Пошли, Аня! А вы тут посидите пока, передохните.

«Не слышу»… Видала каков, — возмущалась Геле. — Чего не хочет, того не слышит. А шепни ему, что у тебя лат в ладони, за полверсты услышит и прибежит взять.

— А что, твои ему тоже должны?

— А как же… — сплюнула Геле. — А то я ради его красивых глаз в самую жатву спину на него гну. Старики вексель подписали, так он теперь у нас как камень на шее. Настоящий чулис! И не только, когда дело денег касается. Сперкай и в айзсарги вступить собирается. Таким шалым, как Антон Гайгалниек, он, может, и не станет, но когда ружье в руках… Ну, как ты сейчас, после всего, что было? — Но Геле тут же сообразила, что нельзя быть навязчивой. — Говорят, те, что долго сидели, грудью болеют.

— У меня как будто обошлось. Отощала только да сил маловато.

— Это видно… Крепко тебе досталось… Ну ты еще в детстве горячая была. Глянь, хозяйка уже догадалась, зачем идем. С ведром навстречу выбежала. Они с хозяином из одного теста сделаны. Смотри, какие мы с тобой, Аннушка, недогадливые, — уже громко сказала она. — Видишь, хозяйка и сама знает, что работникам надо. Не такая у нее забывчивая голова, как у нас, бедняков. Вода уже тут как тут. Спасибо, хозяйка, спасибо за доброе сердце, а теперь мы уж сами… Тебе и так делов хватает, и полдник нам еще сготовить надо…

Язык у Геле подвешен хорошо. Только она о полднике заговорила, как хозяйку точно ветром сдуло. Теперь Анна с Геле могли спокойно присесть на краю канавы, освежиться водой, порассуждать о том, который теперь мог бы быть час.

— Да уж, да! — бросила Геле Сперкаю, который, размахивая руками, шел к ним. — Сам виноват, что загодя о воде не позаботился. Лучше сказал бы, где ведро спрятать, а то на солнце вода согреется. А от тепленькой водички еще пуще пить охота.

Какое-то время Сперкай работал вместе с женщинами, переворачивающими валки. Зло шнырял острыми глазами. Женщинам пришлось бы здорово налегать, чтобы не отстать от хозяина. Но Анна заметила, что они нарочно стараются не успевать за хозяином. Работают сосредоточенно, но известный разрыв между собою и хозяином соблюдают.

У Анны опять разболелись руки, опять она обливалась соленым потом, и сердце, словно кулаками, стучало. Она старалась ритмично дышать, избегать лишних движений, однако, когда она принялась за новый валок, ей сделалось так дурно, что грабли вывалились из рук.

«Аня, неси сюда ведро», — словно в бреду услышала она, как крикнула Моника.

— Страшно печет, — сказала и Геле.

Непонятно только, почему у Анны в глазах Геле расплылась, исчезли в тумане лица обеих девчонок, а Сперкай причудливо разросся.

Анна напилась, и чуть полегчало. Вытерев краем кофточки лоб и шею, она понесла ведро остальным. Все валки уже были перевернуты неподвядшей стороной кверху, и тот, который она начала, тоже.

— Отдышались, можно складывать. — Потоптавшись на месте, Сперкай кинул на Анну пронзительный, недружелюбный взгляд. — Клевер высох, надо, пока нет дождя, складывать на вешала. — Ты с девчатами подносить будешь! А складывать мы с мужиками. Геле, возьми у Анны вилы. И держись, Анна, отдельно, чтобы не налегать, как остальные.

— Спасибо! — Анне сделалось легче.

Когда работаешь отдельно, то в самом деле меньше потеешь. Анна накладывала не слишком большие охапки и поддразнивала шутивших с ней Игната Лиелюриса и Юрку Спулиса, которые грозились проколоть ее вместе с клевером. Ради таких охапок и с места сдвинуться неохота.

— С ума сойти! Вдвоем полдник тащат! Ну наедимся! — Громкий возглас Геле заставил всех повернуться к дому Сперкаев.

И в самом деле, с деревянным ведерком в одной руке и узелком в другой вспольем шла сюда хозяйка, а рядом с ней — длинный парень в светлой рубахе и светлой шляпе нес блестящий подойник.

— Урпинский Янка, что у розульской барыньки работником, — прострекотала, как сорока, белобрысенькая девчонка.

«Хахаль волостной айзсаргской начальницы», — вспомнила Анна, что слышала дома. Почему-то все стали тянуть шеи. Хозяин тоже.

Хозяйка с Янкой на ходу о чем-то живо разговаривали. Сама то и дело поворачивала к спутнику повязанную белой косынкой голову, а тот, выпятив грудь, важно отвечал.

— Добрый день! Бог в помощь!

Ей ответили и поблагодарили.

Анна с интересом рассматривала работника айзсаргской начальницы. Красивый и самоуверенный. Вертится, будто напоказ себя выставляет, говорит обрывисто, чванливо.

— В этом году мы все больше машинами… — чуть шепелявя, отвечал он тихонько спрашивавшему Сперкаю. — Жнущей машиной, гребущей машиной. И молотить тракторной машиной будем. В нашем хозяйстве это можно себе позволить.

— В вашем хозяйстве, — посмеялся Игнат Лиелюрис, — будто ты и впрямь хозяин в Розулях.

— А тебе завидно?

— Берите полдник! Пахту хлебайте по очереди! — Сперкай поспешил поделить хлеб. — Пейте смело, ее в подойнике достаточно… Что скажешь нам? — надкусывая самый большой ломоть, спросил Сперкай Янку. — Не прогулки ради пожаловал ты к нам?

— Нет, не прогулки! — И Янка засунул руки в карманы широких штанов. Вон что! В руках у него оказались кипы печатных листовок. — Завтра крестьянская партия в Пурвиене на рыночной площади собрание проводит! Чтобы люди за достойных депутатов голосовали!

— Только крестьянский союз выступит? — потянулась Анна за листком.

— А на что тебе другие? — наморщил лоб посланец айзсаргской начальницы. — Будут и другие. Но мы должны слушать этих. Потому как крестьянский союз самый правильный. Хозяйка Розулей так и велела всем передать…

— Надо бы сходить… — сказал Юрка Спулис. — Может, что-нибудь новенькое услышим.

— Нашел чем в рабочее время заниматься… — хозяин «Сперкаев» сложил листок Урпина и сразу спрятал в жилетный карман. — Потом нагуляешься, на досуге.

— Если зовут, надо идти. А то как узнаешь, какая партия самая лучшая? — съязвила Анна.

— Таких, как ты, к выборам и не допустят. — Слова Анны Сперкаю не пришлись по душе. От рабочего, который шатается где-то, проку мало. — Завтра у нас тут работы невпроворот. Пока такая погода держится, подсохнет клевер, копнить будем.

— А я завтра все равно в местечке быть должна. И без всякого собрания. Я в течение трех дней должна в полиции зарегистрироваться. А потом каждую неделю являться, как указано, пока не пройдет установленный срок, — объяснила Анна.

— Так какой же работник из тебя? Кто из хозяев станет работника держать, которому каждые несколько дней в полицию являться?

— Потому я нигде еще и не нанялась.

— Нанялась или не нанялась, а нам летняя батрачка нужна. Была бы как все люди, так уже сегодня вечером могла бы на ночь на наш сеновал забраться.

— На сеновал, значит?

— Все мои поденщики там спят. Ты, Аня, могла бы хоть помогать от случая к случаю… — сказал Сперкай, а сам прикидывал, как бы повыгоднее для себя все устроить. — Я еще надежную батрачку поищу. А тебе, Аня, вот что скажу: бегать в местечко тебе незачем. Из-за полицейского уж во всяком случае. Глемитис мне почти как родственник. Он у меня завсегда на свиных поминках, на каждом празднике днюет и ночует. Скажу, ты у меня, и делу конец.

— И вовсе не конец. Регистрация в полиции законом установлена, и еще неизвестно, что будет хозяину, когда его вызовут к уездному начальнику и спросят, почему он человека подбил закон нарушить?

— Видал! — по-мальчишески присвистнул Янка Урпин. — Ученая какая!

— А ты как думал? — вызывающе посмотрела Анна на парня.

— Ученая!.. — Сперкай торопливо завернул в тряпку оставшийся от полдника хлеб. — Чересчур ученая! Целых восемь лет в казенной школе проучилась. Так иди, Янка! Тебе еще и в другие усадьбы надо.

— Надо. — Урпин засунул оставшиеся листки обратно в карман. — В Бириниеки, Вецумы, Старую… Ну, здорово! — Хозяйке «Сперкаев» относить посуду не стал.

— Ну что ж, отдохнули — и опять за дело… — Сперкай поднял брошенные работниками грабли и вилы. — Прохладнее стало, играючи поработаем.

«Ну и мироед… — удивилась Анна. — Играючи поработаем…» Как настоящий серый барон. Она вспомнила подругу по камере Иду. Вспомнила серых и полусерых баронов, у которых та служила: даже в пахоту и вывоз удобрений, пока лошади отдыхали, те ухитрялись работникам занятие найти. До полудня, говорят, пот проливали, так теперь, чтоб руки отдохнули, топором помашите, хозяйке дров для печи наколите.

Раскладывать траву на вешала кончили после захода солнца. Когда багровевший за болотом небосклон стал красно-фиолетовым, как скинутая с наковальни стынущая железяка. Пока работники отряхивались, Сперкай еще раз обошел копны, в каждую засовывая руку, проверяя, плотно ли сложена, и, добравшись до крайней, махнул рукой толочанам, простился:

— До утра!

— А ужин? — не утерпел Юрка Спулис.

— У матери поужинаешь, у себя дома. — Моника вскинула на плечи двузубые вилы. — Пошли! — Это было сказано Анне, тоже едва удержавшейся, чтобы не надерзить Сперкаю.

«Должно быть, она права. Что слова попусту тратить». Анна пошла за невесткой, уже шагавшей по тропе через разоренный сад деревни Пушканы.

4

На склоне Глиняной горки Анна на дороге в Пурвиену была единственным путником. Но за большой липой, где пушкановская дорога соединяется с главным большаком, возник стройный босоногий парень в узких штанах. Он широко ступал, как аист, покачиваясь и размахивая рукой, в которой нес связанные веревочкой постолы.

«Незнакомый. Должно быть, с известкового завода…» Анна ускорила шаг, чтобы догнать путника. Бывшие бунтари из пушкановской окрестности разбрелись кто куда. Мать Викентия умерла, Ядвига живет в каком-то курземском уголке. Интересно было бы с парнем поговорить… Что думает рабочий с известкового завода. Или, может, он из тех, что углубляют реку?

Чужой, заметив, что девица быстро догоняет его, на первом же повороте дороги перешел на другую сторону. И поплелся по самой обочине, не оглядываясь и не обращая внимания на появлявшиеся повозки и седоков. Некоторые из них знали босоногого и звали к себе на повозку. Но он упорно отказывался. Кое-кто кричал ему, он не отвечал. Только раз, когда какой-то невзрачный мужичонка крикнул с повозки: «Здорово, Лачплесис!» — парень повернулся к нему лицом и ответил:

— Да здравствует свободная Латвия!

«Смотри-ка, родственник по духу шалому Антону Гайгалниеку». И, добравшись до тропы, уходившей к железнодорожному переезду, Анна свернула на нее. Но около ясеней, где приходившие босиком пушкановские богомольцы летом обычно обувались, она все же оглянулась на большак. Где сейчас этот чудак?

«Дался он мне!» — рассердилась на себя Анна. И дальше, до самого городка, она так торопливо шла, словно боялась опоздать на поезд.

Пурвиена начиналась сразу же за железнодорожной насыпью. Домишки, хибарки, дома и дворы, садики, овощные грядки, переулки и улицы — пестрое нагромождение зданий, построек, мешанина канав и насаждений. Совсем как много лет тому назад, когда дочка пушкановского Гаспара въезжала сюда на отцовской повозке с широко раскрытыми от удивления глазами. За эти семь лет прибавилось лишь несколько новых домов, а многие старые обшарпались и скособочились, как древние старухи. Помимо скупщиков, кидавшихся с обочин дороги к крестьянским повозкам, в Пурвиене сейчас заметно немало праздношатающихся молодых людей. Они сновали между прохожими, кого-то догоняя, куда-то спеша.

Новым, по сравнению с прошлыми временами, для Пурвиены было то, что повсюду чувствовалось дыхание политической жизни государства. Повсюду агитационные предвыборные плакаты. Точно развешанное многоцветное белье, они пестрели и колыхались на заборах, стенах домов, телефонных столбах и воротах, на щитах для объявлений. Вот сине-бело-желтая простыня с упряжкой на извилистой дороге, и над всем — черная надпись: «За прямые дороги в Латгале! На выборах в сейм все как один голосуйте за список №…» На синем фоне другого плаката — красная, угрожающая рука и призыв «За мир и порядок!». Еще дальше — на темно-коричневом круге — призыв голосовать за другой список, за партию старообрядцев, которая в пост обеспечит верующих постной рыбой. И плакаты бывших вкладчиков, мелких крестьян, новохозяев, домовладельцев, польских демократических крестьян, католического и крестьянского союзов. Предвыборные плакаты более тридцати партий и групп.

В этом смешении красок, букв и лозунгов Анна искала глазами списки левых рабочих и трудовых крестьян. Однако те или не успели еще вывесить, или были уже сорваны и залеплены. Около аптеки, где на дощатом заборе простирался плакат демократических крестьян, она заметила обрывок полузакрытого красно-черного листа, на котором можно было прочесть: «…список рабочих и трудовых крестьян №…»

Анна остановилась на самом оживленном углу улицы, где стены домов были обклеены больше всего.

К кирпичной стене железной лавки Ионты Ленцмана на изрядной высоте — огромный красно-бело-красный лист с плечистой фигурой посередине, которая угрожающе сжимала в увесистом кулаке цифру «3». Под плакатом сгрудилась кучка молодых людей, и среди них — бойкий светловолосый парень в городском пиджаке. Он что-то усердно разъяснял или доказывал. Анне показалось, что она парня где-то видела, но никак не могла вспомнить, где именно.

— «Согласиться с проповедью единства крови и веры всех латгальцев для бедной крестьянской и рабочей молодежи означает подчиниться власти эксплуататоров, господ, богатых хозяев, — услышала Анна наполовину латышскую, наполовину латгальскую речь. — Никто не спасет людей труда, кроме их собственного союза. Один за всех, и все за одного! В Латгале людей труда, и молодых, и старых, большинство. Если мы воспользуемся правами, которые нам дает демократический строй, если убедим своих близких и знакомых в день выборов в сейм голосовать за старую, давно испытанную партию…»

Соцдемовский митинг! Анна поняла, что здесь происходит. Но агитировать парень умеет, этого отрицать нельзя.

Убежденный… Среди них и такие есть, которые верят в то, что говорят. Вот тебе и аргумент против Ривы Берман, та в тюрьме упрямо утверждала, что социал-демократические ораторы не способны увлечь слушателей.

Обойдя группу айзсаргов и крестьян, стоявших посреди тротуара и, ухмыляясь, поглядывавших на молодых людей под плакатом третьего номера, Анна направилась к зданию волостного правления. Там помещалась канцелярия полиции и, как ей говорили дома, старший полицейский Глемитис до девяти часов должен был быть на месте, а позже, особенно в базарные дни, его застать было уже труднее.

За эти годы господин Глемитис постарел и погрузнел, а на вид стал более строгим. Он носил теперь форменную одежду нового образца со множеством сверкающих пуговиц и нашивок. Волосы у Глемитиса коротко подстрижены — ежиком, как у лидера Крестьянского союза и почетного шефа полиции Ульманиса. Он глядел на посетителей исподлобья, говорил с ними отрывисто, при каждом слове сжимая в кулак свои по-медвежьи толстые пальцы, будто произносил его с огромным трудом. Но на Анну его поведение не произвело почти никакого впечатления. И окружение, сама канцелярия, — тоже. Все тут было обшарпано и бедно. Штукатурка выкрошилась, обои отстали. На стене, за спиной господина Глемитиса, виднелись атрибуты государственной и полицейской власти, массивный телефонный аппарат фирмы Эриксон, портрет покойного президента Чаксте в черной раме, а на блестящем крючке висели форменные кепи и резиновая дубинка волостного блюстителя порядка.

— Чего тебе? — спросил Глемитис, когда Анна поздоровалась уже вторично.

— Я Анна Упениек. Была осуждена по сто второй статье уголовного кодекса царской России и состою под надзором полиции. Место моего жительства — Пушканы Пурвиенской волости. Согласно существующим положениям, я должна явиться в полицию, зарегистрироваться и получить паспорт.

— Какая еще сто вторая статья? — Глемитис, очевидно, не привык к столь обстоятельным объяснениям посетителей. Но тут же сообразил в чем дело. — Вон что! Официально зарегистрированная коммунистка Пурвиенской волости. Прибыла, значит? Так почему же одна? А где поручитель?

— Поручитель? В Даугавпилсе, в политическом управлении велели…

— Велели? — заорал Глемитис. — Мне велели?

— Нет, господин старший полицейский, мне велели явиться к вам… — поспешила исправить оплошность Анна.

Обращение «господин старший полицейский» благотворно повлияло на Глемитиса. Он поудобнее устроился на стуле и уже совсем спокойно заговорил:

— Тебе велели, но я обязан поступать по закону… По инструкции министерства. А по инструкции министра тому, кто состоит под надзором полиции, нужен поручитель. Требуется подпись о том, что поручитель принимает поселенную.

— Я, господин надзиратель, вернулась на усадьбу своего отца. Жить буду дома, а не на поселении. В политическом управлении мне ничего о поручителе не говорили.

— А я говорю! — Короткий вихор Глемитиса взметнулся вверх. — Без поручителя я регистрировать тебя не стану и паспорта не выдам.

— Сейчас в Пурвиене нет ни моего отца, ни моего брата. До вечера они сюда не успеют. А сегодня последний день, когда, согласно указанию, я должна явиться к вам. Если вы, господин старший полицейский, без так называемого поручательства меня зарегистрировать не можете, то попрошу составить акт, что я прибыла к вам в установленный законом срок. И укажите, пожалуйста, когда и в котором часу мне и моим близким следует прибыть в полицию. Я официально состою под вашим надзором.

— В том-то и вся беда… — встрепенулся Глемитис. — А мне отвечать, с меня спрос. Какой черт пригнал тебя в Пурвиенскую волость? Словно в Латвии мало других мест? — Недолго помолчав, Глемитис, засунув руки в карманы брюк, сказал: — Я никаких актов писать не стану. Должен уездного начальника спросить, что делать с тобой. Как он прикажет, так и будет. Приходи в полдень. Не успею созвониться, еще раз к вечеру придешь.

— А теперь могу быть свободной?

— Как — свободной? Какая тебе еще свобода?

— Ну свободно побродить по местечку. — Она едва не рассмеялась. Оказывается, уже одно слово «свобода» пугает господ. — Хочу поискать работу. Это можно?

— Можно. — В этом Глемитис ничего антигосударственного не узрел. — Можно по рынку походить, можно работу поискать. Теперь в Пурвиене многие работу ищут. Привередливыми стали. Только и знают, что о жалованье да об отпуске спрашивать. И чтоб от несчастных случаев их страховали. Это вот такие, как ты, их смущают. Никакого покоя больше нет. На прошлой неделе хотя бы…

Что произошло на прошлой неделе, Анна так и не узнала. Затрезвонил телефон, и старший полицейский схватил трубку. Он долго не мог понять, кто и откуда звонит, и когда, наконец, выяснил, разорался на невидимого собеседника, пригрозил посадить его. Как он смеет айзсаргскую начальницу оскорблять? Кто ему позволил совать свой нос в личные дела госпожи Розуль?

— Тебе чего еще надо? — Спохватившись, что при подобном разговоре свидетели нежелательны, он махнул Анне рукой. — Зайдешь, как сказал…

Вверх по Рижской улице протопали молодые люди, недавно толпившиеся перед домом Ленцмана. За ними шел тот самый чудак. Парень обул постолы и шагал, заложив руки за спину.

5

В летнюю страду рынок на неделе не очень большой. Преобладают тетеньки и подростки с корзинами и плетенками, мелкие торговцы, мелочные лавочники, коробейники — разносчики лавочных товаров. Заезжих из Риги и других мест, правда, столько же, сколько всегда. В летнее время людей из больших городов появляется довольно много. Иные снуют вокруг селян, предлагают свое добро, иные торчат за временными столами на обочине дороги, иные, разбив шалаши и палатки, криком зазывают прохожих посмотреть на самые лучшие и самые дешевые в мире товары, которые можно купить только у них. Разложив привезенное добро на опрокинутых ящиках и бочках, самые горластые зазывают покупателей остановиться возле них.

Анна вспомнила, что раньше, в начале двадцатых годов, в Латгале почти не было кочующих торговцев. А таких назойливых крикунов и вовсе. Вот такого, как этот толстячок, с пронзительным голосом около будки с молочными продуктами, собравшего вокруг себя толпу любопытных.

— Новейший, сенсационный продукт! Влияет на молочные железы коров! «Лактовил!» — Толстячок раскачивался на бочке, словно собирался взлететь. — Препарат «Лактовил» в хозяйственный кризис повышает в молоке процент жира. Из молока, надоенного от коров, кормленных «Лактовилом», получается первосортное, экспортное масло, за которое государство дает предусмотренную законом приплату. С помощью «Лактовила» латгальцы могут добиться такого же благосостояния, что видземские и земгальские хозяева. Покупайте «Лактовил»! Он стоит всего лишь один лат. В любом хозяйстве необходим «Лактовил». Тому, кто корове дает «Лактовил», кризис не страшен.

Помахав перед зрителями бумажным фунтиком, как священник колокольчиком, толстячок опять начал: «Подходи к «Лактовилу»! «Лактовил» в кризис увеличивает продуктивность коровы. Новейший, самый эффективный препарат…»

— Ну и горазд уговаривать!.. — протискиваясь сквозь толпу, сказал пожилой человек деревенского вида с гладко выбритым лицом. — Вот кому бы депутатом сейма быть.

Около будки с жестяными товарами вертелся на опрокинутой бочке рижанин со смуглым, цыганским лицом, в большой клетчатой кепке и предлагал мыло. Голос у него и наполовину не был таким мощным, как у продавца «Лактовила», но внимание людей все же привлекал. Его слушали по нескольку раз сряду.

Когда подошла Анна, продавец, присев, заговорил вполголоса, словно доверял какую-то тайну:

— И все это лишь за один лат! За один-единственный лат! И кусочек бельевого мыла, и кусочек туалетного, розового. Комплект. Но это еще не все. Вдобавок к сему — еще кусок дегтярного, которое смывает любую грязь. И все это — лишь за один лат! Барышня, уважаемая хозяйка, господин землевладелец, молодой друг, чего вы еще ждете? Всего один-единственный лат! Специально для вас скомплектую по куску розового туалетного, ланолинового, глицеринового мыла…

Анна повернулась, пересекла рыночную площадь. Подошла к углу Длинной улицы, где между флагами громоздились пустые ящики. Видно, здесь состоится одно из народных собраний. Специальных трибун на рыночной площади не было.

Анна смешалась с толпой, хотела послушать, что говорят люди. Но поднялся ветер, пригнавший облако пыли, мусора и пепла, и Анна решила спастись за одним из рыночных прилавков. Перед столом с печениями она натолкнулась на виденного утром босоногого чудака. Он торговался с продавцом. Показывал тому что-то на пальцах, звенел кошельком. А бородатый лавочник только отрицательно покачал головой и отступил в глубь будки, недоверчиво поглядывая на спутницу парня, грустную блондинку с синим клетчатым платком на плечах.

Тем временем перед ящиками уже столпилось немало народу. Казалось, сейчас начнется собрание. Анна протиснулась на свое прежнее место.

Чуть погодя на ящики взобрался стройный, одетый по-городскому мужчина. Пониже его встали айзсаргский офицер с портупеей и блестящими петлицами и какой-то коренастый крестьянин. Человек на ящике походил на чиновника или школьного инспектора: белая сорочка, вместо галстука — тесемка с национальным узором.

Он обвел недолгим взглядом собравшихся, приложил ко рту рупором руки и громко, призывно начал:

— Шабры, пурвиенцы! Крестьяне, батраки, католическая община!

— Умный ксендз! — Мимо Анны протолкнулся плечистый человек в шляпе и льняной сорочке.

— Братья латгальцы! — Руки ото рта говоривший убрал. — Как мы живем, братья и шабры? Что мучает нас, не дает нам свободно трудиться, наводит на мрачные мысли? Кризис, дороговизна, маленькие доходы, большие налоги и непосильные повинности; крестьянину не на что купить соли, железа, керосину. Нужд много, а достаток ничтожен, потому что у бедняков нет заработков, а у землевладельцев нет пастухов, хороших, прилежных работников и работниц.

— Что верно, то верно… — Человек в шляпе заслонил собой Анну, так что оратора она уже не видела.

— Почему это так? — спросил оратор. Теперь он стоял перед слушателями со вскинутой рукой. — Только потому, что наступил кризис, который всех давит и угнетает? Нет, братья пурвиенцы! Беда не в одном кризисе. А в порядках, которые в Латгале насаждают власти, не считаясь с особенностями нашего края, с привычками местного населения. Что такое Латгале, братья пурвиенцы? Латгале — это край католиков. Иноверцы из других мест составляют лишь малую частицу населения. Поэтому Латгале нужны католические обычаи. Ни один католик не смеет пренебрегать тем, чем он отличается от остальных. Мы дорожим нашими воскресеньями и праздниками, нашими святыми мессами. Дорожим постными пятницами, большим постом, в который отказываемся от всех развлечений. Нам противны привычки, оскорбляющие наши нравственные чувства. Дороже всего нам согласие между людьми нашего края, католическое наше богатство, в котором нет места делению на старых и молодых, зажиточных и неимущих. Раньше в Латгале такого раскола не наблюдалось, а если он появился, то его внесли противники нашей веры. А знаете, как они делают это?

— Как именно? — раздался у Анны за спиной мощный бас.

— Да, как именно? — откликнулась Анна.

— Не бреши! Дай послушать! — Сосед в шляпе ткнул Анну локтем. Она отошла в сторону и очутилась среди не согласных с оратором. Среди молодых ребят в дешевых кепках или с растрепанными чубами, с людьми постарше и совсем пожилых. Они внимательно слушали оратора, подмигивали и улыбались друг другу, бросали реплики, не понятные Анне, как взрослым — некоторые детские игры.

Затем оратор на ящиках обрушился на нелатгальцев: на писарей, чиновников и учителей, которые не принадлежат к католической общине. Поносил депутатов старого сейма, враждебных римской церкви.

— Ваша партия только и знает, что римскую церковь оплакивать, — долетел возглас с середины площади. Анна оглянулась вместе с окружавшими ее парнями на одетых по-городскому мужчин около будки со сладостями. — Вы немало денег из государственной кассы на пособия римской церкви выгребаете, — вытянув шею, крикнул человек в зеленой шляпе.

— Чего, кроме лжи, можно ждать от господ прогрессистов? — не растерялся оратор.

— Не ложь это! — не сдавался человек в шляпе. — Лучше скажи, сколько сотен тысяч пособия отвалили римским отцам из государственной кассы!

— Риму — ни сантима! — отрубил оратор, повернулся к айзсаргскому начальнику и что-то сказал ему.

— Католическая церковь получает доходы! — крикнул кто-то тонким юношеским голосом из стоявших впереди Анны. — На нее каждый год уходят сотни тысяч латов, только их и видели!

Анна поднялась на носки и увидела белокурого юношу, того самого, который выступал сегодня около лавки Ленцмана.

— И господа социалисты туда же? — засмеялся оратор. — Видите, шабры, как они поддерживают друг друга, как друг за друга стоят: прогрессисты за социалистов, социалисты за прогрессистов. Так успокойтесь, я отвечу! У истинно латгальской партии секретов нет. Вот тут, — у него в руке появилась не то тетрадка, не то журнал, он быстро полистал ее и затем помахал перед слушателями, — вот государственный бюджет. Читаю по ней. Слушайте, что тут написано! Церкви, все вместе, включая лютеранскую, православную и еврейскую, получили за год от государства пособий на двести восемьдесят тысяч латов. Все вместе. А одна опера — поющий театр, — до небес возносимая господами из социалистической и прогрессивных партий, обошлась государству в триста тридцать четыре тысячи! Согласен, опера — это искусство. Но скажите сами вы, именующие себя защитниками бедных, друзьями рабочих и неимущих крестьян, — кто посещает оперу? Простой народ, труженики, за которых вы якобы заступаетесь? Сколько латгальцев бывает в опере, сколько из них может туда попасть. А те, что иногда и ездят из Латгале в Ригу по своим делам, на поиски работы, по театрам не ходят. Государственные деньги, латы налогоплательщиков вы, господа прогрессисты и социалисты, отдаете на развлечения балтийцам. Вот кто, братья латгальцы, на самом деле опустошает государственную казну! Они, которые в своих медоточивых речах называют себя друзьями народа. Они не друзья латгальских католических крестьян, а враги их! — Распалившийся оратор уже не обращал внимания на выкрики толпы. — Да убереги нас от них бог! Поэтому дальше держитесь от этих смутьянов и их собраний.

— Подлость! Демагогия! Закон о предвыборной агитации нарушаешь! — Отдельные реплики слились в сплошной гомон голосов.

Какой-то юноша рядом с Анной пронзительно свистнул, так что уши заложило.

— Полиция, где полиция?! — вопил кто-то.

— Долой черноризника! — крикнул рядом с Анной стройный румянолицый парень. Все кругом сразу зашевелились, как выступившая в половодье из берегов река.

Анне показалось, что ее кинули на решета молотилки. Ее швыряли и толкали из стороны в сторону. Она попыталась вырваться из толчеи, но ее, как клещами, держали чужие руки и плечи. И вот сторонники католического оратора, айзсарги и полицейские вклинились в толпу и стали напирать со стороны торговых рядов на самый ее центр. Острие клина направлено было именно туда, где, стиснутая со всех сторон, находилась Анна Упениек.

— Назад! Назад давайте! — Блюстители порядка в разных формах одежды, сопя и пыхтя, продирались сквозь подвижную, но плотную человеческую массу. И беда тому, кто оказывался на их пути, не подчинялся им!

— Протестую! Вы не вправе!.. — Слова эти утонули в общем гомоне и криках. Анне казалось, что ее с рыночной площади вдруг загнали в темную, душную ригу, где гулко, хлопаясь о колосники, падали снопы, а кругом с воспаленными от пыли глазами сопели молотильщики.

— Девочка, смотаем отсюда, и поживей! — Чья-то властная рука схватила Анну за плечо. Она инстинктивно дернулась, но, обернувшись, увидела пожилого человека и подчинилась.

Оттуда, куда увлекал ее незнакомец, махала ей какая-то женщина. По-дружески, энергично, повелительно.

— Не имеете права трогать меня! — пронзительно закричал кто-то у Анны за спиной. — Я пропагандист центрального комитета социал-демократической партии Пилан! Вы не смеете!

Пилан! Вот почему ей показался знакомым парень около лавки Ленцмана. Так ведь это бывший Аннин одноклассник — мальчик, которого восемь лет тому назад исключили из гимназии.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

По дороге из Даугавпилса в Крустпилс в полупустом вагоне третьего класса Андрис Пилан с каким-то мелким чиновником проспорил о политике всю дорогу.

Этим же поездом должны были вернуться в Ригу те представители партии, которые выступали сегодня на собраниях в Абельской, Мажарской, Савиенской волостях и в обоих придаугавских городах, в Екабпилсе и Крустпилсе, — члены центрального правления трудовой молодежи Витол и Приекулис, представитель общества демобилизованных воинов Праулинь, депутаты сейма Кок и Вецум. Увлекшись спором, Андрис теперь опасался, что коллеги, не найдя его, уже сели в поезд, но, увидев их на перроне, вернее перед летним станционным буфетом, протиснулся к ним. Витол, прижимая к груди красно-коричневый кожаный портфель, тянул из большой кружки пиво.

— Кроме одного места, у меня в вагоне все свободно, — сообщил Пилан.

— А на том одном кто? Хорошенькая?.. — Толком не расслышав ответа Пилана, Приекулис повернулся к поезду.

— Одно место. И его занимает мужчина.

— Тьфу! — сморщился Приекулис.

— Интересно. Сможем в дороге подискутировать.

— Кто-нибудь из корешей? — спросил Витол, стукнув об стойку пустой кружкой.

— Да черт его знает. Успел уже уложить его на обе лопатки.

— А какой смысл! — Депутат Кок снял пенсне и принялся вытирать его тонким носовым платком. — Устал я от этих дискуссий…

— Нам, депутатам, полагается бесплатный проезд вторым классом… — Рослый, плечистый Вецум взял Кока за локоть. — Приекулис и Витол как члены центрального правления трудовой молодежи тоже имеют право ездить вторым. Праулиню, правда… — начал он и осекся.

— Праулиню это не полагается. Как и Пилану. Знаю, — отрубил пропагандист общества демобилизованных воинов. — Не положено, ни по рангу, ни по должности. Если таких, как мы, вторым классом катать, возникнут непредвиденные расходы. Да еще во время кризиса. Но вы, товарищ Вецум, можете не беспокоиться! Никакого ущерба я партийной кассе не причиню. Депутаты и директора банков из-за меня увеличивать свои взносы в предвыборный фонд вынуждены не будут. Пошли! — сказал он Пилану. — Показывай свой вагон.

Спутника Пилана в купе уже не оказалось. Вместо него там вертелась дородная крестьянка в суконной юбке. Пихала под скамьи и закидывала на багажную полку корзины и узлы.

— Как прошло собрание? — спросил Пилан, когда поезд тронулся.

— Как обычно, — поднял Праулинь узкие усталые глаза.

— А я свое выступление чуть было не завалил… — Пилан стал рассказывать, что произошло в Пурвиене.

После скандала на собрании христиан полиция задержала его почти на полтора часа, а собравшихся тем временем поагитировали ораторы конкурирующих партий. Собрание он, правда, провел, но какой же это массовый митинг, когда присутствует лишь несколько десятков человек, да и те — члены местной социал-демократической организации.

— Бывает, — проворчал Праулинь. Казалось, он слушал, как скрипит на стрелках ветхий вагон. — Дуралеи! — вдруг воскликнул он так громко, что хозяйка многочисленных узлов встрепенулась. — Дуралеи да и только! В разгар предвыборной кампании им непременно надо во второй класс лезть… Боятся, должно быть, как бы за три часа езды до Риги мозоли на задах не заиметь.

— Ну если им полагается…

— Хоть десять раз полагается! — сердито повернулся Праулинь к Пилану. — Пользоваться правами тоже надо умеючи. Нас и так уже на собраниях ехидными вопросами доводят. Вот хотя бы сегодня в Савиене… — взглянув на дородную женщину, он заговорил полушепотом: — Местные сельскохозяйственные рабочие такого жару мне задали, что у меня рубаха посейчас к телу липнет: «Разве в вашей, социал-демократов, программе записано, что вам следует поступать как черноризникам: «слушайте мои слова и не взирайте на мои дела»? Вот мы, работники на усадьбе вашего депутата, не видим никакой разницы между хозяином социал-демократом и мироедом — членом крестьянского союза или другой партии. Разве что у Вецума похлебка из снятого молока еще пожиже будет, чем у них? Заместо селедки один рассол дает, мяса в глаза не видим. И с жалованьем Вецум мошенничает, как отпетый серый барон».

— У Вецума на самом деле большая усадьба? — Пилан, правда, что-то слышал, но тесть утверждал, что разговоры эти — пустая демагогия, слухи, распускаемые политическими противниками.

— Ты в самом деле такой наивный или только прикидываешься? — Праулинь настолько приблизился к Пилану, что их колени соприкоснулись. — Ты ничего про фольварк Вецума не знаешь? Где же ты живешь? Партийный комитет не раз уже занимался делами наших товарищей, богатых хозяев. Не слышал, как Вецум к унаследованным от отца угодьям путем всяких махинаций присоединил земли разорившихся соседей? Может быть, тебе ничего не известно и об усадьбе депутата Леиня, построенной на ссуду банка крестьянского союза? Графское поместье у него. Одной пахотной земли сто двадцать шесть гектаров. В хлеву тридцать элитных буренок, в хозяйстве шесть лошадей, собственный трактор. Искусственный дневной свет на птичьей ферме, помидоры в теплицах вызревают под фиолетовыми и инфракрасными лампами, в январе продает первый урожай ресторану Шварца в Риге и даже в Швецию отправляет. Некоторые усадьбы наших товарищей по сельскохозяйственному оборудованию ничем не уступают «Валдекам» Беньямина, миллионера Беньямина…

— А как же ему удалось такой капитал нахватать?

— Наконец-то ты начинаешь что-то понимать, — выпрямился Праулинь. — Нахватал… Именно нахватал… Думаешь, зря Вецум так цепляется за директорское кресло в Ипотечном банке, а Леинь — за кресло в совете общества толстосумов. Остальные тоже держатся за места, на которые устроились во время левого правительства. Как уселись, так и сидят. Обделывают свои гешефты с буржуями. Делают то, что осуждает Маркс, говоря о функционерах рабочих организаций в Англии. «Капитал» Маркса ты ведь читал?

— «Капитал» — нет.

— Хотя — во всем нашем партийном руководстве таких, что осилили хоть один том «Капитала», по пальцам сосчитать можно. Из лидеров один Ансис. Остальные знают «Капитал» лишь из пересказов популярных брошюр. А мы удивляемся, что влияние партии на рабочие массы падает.

— Временное явление, — машинально повторил Пилан то, что слышал на сходках, собраниях и дома от тестя.

— Временное? — У Праулиня на лбу легли глубокие морщины. — Очень хотелось бы поверить в это, но на самом деле… Эх, чего там… Выйду-ка я в тамбур, покурю! Ведь ты этому пороку как будто не подвержен? Ну, конечно, солдатских щей не хлебал, в окопах тоже не гнил. А я всю войну казенных гусей прокормил да под конец еще с Бермонтом дрался.

Праулинь вышел. Пилан придвинулся к окну и стал наблюдать, что там за пейзаж. Переезды, мосты, дворы, поля, рощи, кустарники. Неторопливая, привычная, покойная жизнь. «Право, мать, я больше не верю ничему другому, только социализму… Не верю ни в какое бессмертие, а только в будущее, созданное разумом, сердцем и руками человека… Можете вместе с ксендзом называть меня антихристом, слугой сатаны… Я знаю, путь, который я избрал, — это путь большой жизни, и я не отрекусь от него». Пилан сказал это несколько лет тому назад и покинул избушку матери, чтобы уже никогда не вернуться туда. Вот уже прошли четыре зимы и четыре лета, как Андрис Пилан, проклятый церковниками и собственной матерью, и в прямых беседах, и на открытых собраниях толкует людям о том, как партия социал-демократов приведет трудовой народ к социализму. Потому что социализм народу необходим так же, как голодному хлеб, как изнывающему от жажды — вода.

Да, социализм нужен людям, как хлеб, как вода. Он открыл его для себя, отчаянно стремясь к сносной человеческой жизни, к хлебу и крову. Изгнанный из гротенской школы, скитаясь в поисках работы, Андрис Пилан вскоре разочаровался в привитой ему наивной вере в заступничество богоматери и католической церкви, стал прислушиваться к людям, которые, не полагаясь ни на бога, ни на черта, осуждали несправедливость общественного строя и восторженно говорили о светлом будущем, о братстве тружеников. Эти новые друзья уже успели убедиться в великой силе единства бедняков, были свидетелями стачек, поджогов имений в пятом году, победы над царизмом в семнадцатом, провозглашения демократии и свободы и, наконец, создания своего свободного государства. У латышей есть теперь свободное государство, но плоды его не будут доступны простым людям, пока кровь рабочих пьют паразиты-толстосумы, с которыми когда-нибудь расправятся. Вместо слов утешения латгальских христианских проповедников в созданных партией церковников бюро труда, куда он в отчаянии обращался за помощью, эти люди приняли в нем настоящее товарищеское участие и научили отстаивать права трудового человека. Первым Андриса просветил каменщик Балтманис в Межапарке, взявший его к себе чернорабочим. Балтманис делил с голодным Андрисом кусок хлеба, обеспечил его ночлегом, ибо «какой же ты рабочий, если ютишься в каком-то закутке на стройке». В летние солнечные воскресенья Балтманис брал Андриса с собой на Юглу или в Улброку, а осенью, когда строительный сезон кончался, подыскал ему работу на строительстве павильона Центрального рынка. Рынок строили люди социал-демократов — в рижской городской управе социал-демократы руководили отделом недвижимости, строительства и труда, а с Балтманисом там считались. В самое трудное время года Балтманис подыскал Андрису работу и ничего за это не потребовал. Когда новоиспеченный строитель Центрального рынка попытался из первого жалованья сунуть старому мастеру в карман несколько латов, тот крепко отругал его: «Социалисты так не поступают».

— Социалисты? — растерялся Андрис.

— А ты, братец, и не знаешь, что такое социалист? В самом деле? Учиться надо, братец, учиться! Посещать школу. Из школы тебя уже раз исключили? Это ничего! Никого нельзя исключить навсегда. Из одной школы исключили, поступай в другую! У нас в Риге есть хорошее учебное заведение — Народный университет. Над ним черные и мироеды власти не имеют. Там тебе за несколько дней растолкуют, что такое социализм. Ну и научат истории, бухгалтерии, всякой там географии, математике и физике. Как в любом реальном училище или гимназии. В Народном университете может учиться каждый, кто способен уследить за лекциями.

Андрису страшно хотелось учиться, и он в ближайший свободный вечер явился в Народный университет. Разыскал секретаря и, хотя занятия уже начались, сумел убедить его выдать слушательский билет. В тот же вечер, с билетом в кармане, уселся в одном из классов на последнюю скамейку. Как раз попал на лекцию по историческому материализму. Читал ее горбун. Андрис со своего места разглядел лишь пышные волосы, высокий лоб и очень живые глаза. Горбун говорил до того убедительно, что у Андриса невольно вырвалось:

— Великолепно!

— Не правда ли? — повернулась к нему с передней скамьи круглолицая, коротко подстриженная девушка. — Товарищ Миллер прекрасный лектор. Но на семинарах он еще лучше… Вот тогда лишь можно по-настоящему оценить, какой у него багаж!

— А в семинарах этих, или как их, участвовать могут и те, кто туда не записывался? — спросил Андрис на перемене новую знакомую.

— Конечно, ну и чудак же ты… — рассмеялась девица. — Для каждого слушателя университета доступны все занятия. Пойдем, я тебе покажу, где это происходит!

Ты… тебе… — звучало совсем по-дружески. В тот же вечер Андрис узнал, что девицу зовут Мелитой, что она служит в конторе по сбору объявлений и днем беспрерывно названивает по телефону, бегает по учреждениям и фирмам. Узнал, что отец ее — Ламберт, член правления профсоюза работников коммунальных учреждений, что мать часто болеет сердцем, а брат Жанис, анархист и матрос, болтается по морям мира. Приличие требовало, чтобы и Андрис откровенно рассказал все о себе. После этого они уже не запинались при словах «ты» и «тебе».

— Я помогу тебе. Буду тебя опекать, — сказала Мелита на улице, когда они расставались.

Ее заботу Андрис почувствовал уже на другой день. К началу лекции для него в аудитории уже было занято хорошее место, его снабдили книгами, рекомендованными лектором на предыдущем занятии, и приглашением на вечер самодеятельности слушателей университета. Андрис мог уже не читать объявления на черной доске — Мелита заранее предупреждала о всех изменениях в занятиях, о собраниях, сходках и вечерах. По средам и пятницам, когда в Рабочем театре зрителей было меньше обычного, Мелита доставала контрамарки и водила своего подопечного на спектакли: на «Зори» Верхарна и другие. И наконец Мелита повела Андриса в одноэтажный деревянный домик на углу Дерптской и Рыцарской улиц — в рижское отделение общества трудовой молодежи, чтобы он убедился, как прелестно там по вечерам поют. Андрис прослушал сообщение об экскурсии в Вену, которое иллюстрировалось диапозитивами. Затем молодежь пела песни и читала стихи Райниса. Узнав, что Андрис еще никогда не общался с организованной молодежью, юноши и девушки показали ему стенную газету, плакаты, фотоальбомы, рассказали о работе секций, о культурных мероприятиях, экскурсиях, вечерах.

— Понравилось? — спросила Мелита, когда они в одиннадцать часов ночи остановились на углу Мариинской улицы.

— Понравилось. — Андрис крепко сжал маленькую, холодную руку. — Как может не понравиться, ведь они все такие же добрые… милые, как ты.

Мелита рассмеялась и, взяв его за руку, повлекла за собой, словно предложила еще немного проводить ее.

— Я… мне… — запинался он, чувствуя, что лоб покрылся у него испариной.

— Будь кавалером и не оставь меня одну на ночь глядя, — прижалась к нему Мелита.

То была несказанно чудесная прогулка. Они будто о чем-то говорили, но слова не касались сознания Андриса, как если бы он слышал их во сне. Он шел с Мелитой рука об руку. В каждом ее шаге, в каждом движении он ощущал близость.

В следующий свободный вечер он сам попросил Мелиту сводить его в гостеприимный домик на Дерптской улице.

На этот раз он познакомился там с разговорчивым юношей, который предложил новому товарищу участвовать в говорящем хоре. Неудобно, конечно, было выступать в говорящем хоре и оставаться «неорганизованным», и Андрис заполнил членскую анкету. Вскоре ему вручили напечатанный на красном картоне и снабженный печатью членский билет. Через некоторое время он стал пропагандистом трудовой молодежи. «Это хорошо для твоего же политического роста, станешь лучше понимать цель своей жизни — социализм», — объяснили ему. Следует признать, что такой ход дел казался Андрису вполне нормальным. Много лет он бился, размышляя о смысле и целях жизни. Лекции Миллера в Народном университете объясняли большую часть правды, но одновременно и будили тревогу. Поэтому пускай делают из него пропагандиста, это поможет ему ближе подойти к истине. И Андрис Пилан слушал директивы, поучения и наставления депутатов, членов разных комитетов, партийных товарищей. И перестал мучиться сомнениями насчет того, как скоро избирательные бюллетени под номером три обеспечат Латвии социализм. На массовых собраниях он усердно повторял слушателям то, чему учился у взрослых товарищей.

«Сердце и ум рабочего — социал-демократия!»

Этим лозунгом Андрис обычно кончал свои митинговые выступления. Почему? Этого он по-настоящему не знал и сам. Однажды так на большом собрании воскликнул депутат Вецкалн, и ему тогда громко зааплодировали. Андрису показалось, что из-за лозунга.

Скрипя полом ветхого вагона, в купе вернулся Праулинь и тяжело плюхнулся на скамью.

— Любуешься родной страной? А в тамбуре мне плакался в жилетку один саркандаугавец. Жаловался на жизнь в этой прекрасной стране. Нанялся на лето батраком к богатому мадонскому кулаку. Хозяин сам в Риге живет — заведует отделом в департаменте самоуправлений. Как нанимал, так молочные реки, кисельные берега обещал, но только парень к нему приехал, отнял паспорт и загнал на сеновал. Страшно измывался: днем на работу, ночью — в ночное. За все время дня отдохнуть не дал. Кормил пахтой, водянистой похлебкой да селедкой. Человек терпел, терпел — и объявил забастовку. А хозяин его за бунт в кутузку упрятал. Почти месяц просидел, в полиции его еще избили, а теперь возвращается домой без сантима в кармане.

— Да разве мы… да разве наши не могут ему помочь?

— Неорганизованный он… — проворчал Праулинь. — Я записал его адрес. Бесплатную юридическую консультацию ему дадут. Но это не все. Что касается дальнейшего, то… — Праулинь слегка чмокнул губами. — Этот департаментский заведующий отделом, хозяин того человека из группы демократического центра, с которой мы блокируемся на выборах в сейм. Понимаешь в чем дело?

— Да-а… — протянул Пилан и снова уставился на пейзаж за окном.

В Саласпилсе в вагон вошли рабочие, добывающие гипс. Загорелые, коричневые, как кирпич, потные; они разместились на свободных местах, громко и сердито разговаривали. Как можно было понять, им уже давно не платили за работу и теперь они направлялись в Ригу осаждать контору фирмы. Покажут господам где раки зимуют.

— Надо выяснить… — тихо сказал Праулинь и встал.

Чуть погодя в другом конце вагона закричали о социал-предателях, торгующих интересами рабочих, в соседнем купе кто-то пронзительно свистнул. Прибежал кондуктор, а Праулинь снова вернулся на свое место. У него был вконец растерянный вид. Едва сел, как взялся за папиросу, и только напоминание Андриса, что они едут в вагоне для некурящих, уберегло его от неприятного объяснения с кондуктором.

— Отравлены левыми… И разговаривать с ними не стоит, — протянул сквозь зубы Праулинь, когда Андрис еще раз спросил: «Что там такое?» Затем, глянув в окно, Праулинь с глубоким облегчением в голосе добавил: — Рига. Наконец-то Рига!

2

«Ершистый характер», — говорили о Мелите Ламберт люди, знавшие ее ближе. Вобьет себе что-нибудь в голову, так…

В самом деле, если Мелита что-нибудь захочет, то переубеждать ее бесполезно. Весь мир вверх ногами перевернет, а на своем настоит. Андрис понял это с тех пор, как Мелита поцеловала его и сказала: «Давай поженимся!» Случилось это в весеннее воскресенье, после длительной прогулки по известняковым берегам Огре. «Серьезно?» — шутливо спросил он. «Поженимся», — повторила Мелита и так стиснула парню руку, что на ладонях остались следы острых ногтей. Андрис пытался убедить подружку, что это сейчас было бы опрометчиво. Он, правда, искренне любит ее, но обстоятельства… «Ах потому что у тебя нет постоянной работы? Мой отец, к твоему сведению, в профсоюзе человек с весом. Стоит мне захотеть, и ты получишь место чиновника в самоуправлении. Ах ты снимаешь угол? А почему бы тебе не перебраться на квартиру жены? Ведь социализм не против совместного проживания представителей разных полов?»

Мелита Ламберт была не только хороша собой, но и сообразительна. Она приучила Андриса к хорошим манерам и отучила от крестьянского выговора и латгальской простоты. Теперь муж знал, как вести себя в обществе: молчать, когда речь заходит о вещах, ему мало знакомых, потому что человека молчаливого всегда считают умным, а болтун сам раскрывает свою пустоту. И, конечно, Мелита всегда знала, что актуально в книжном мире, что идет в кинотеатрах, какие шлягеры сейчас в моде.

«Она втюрилась в этого парня не на шутку, — говорили знакомые Мелиты и ее товарищи из трудовой молодежи. — Втюрилась и за короткое время хочет сделать из мужлана интеллигента».

«Могла бы найти себе отличного мужа… — думал Андрис Пилан, когда до него доходило, что болтают о них с Мелитой. — Такая красивая, толковая… А почему-то любит именно меня!» Он был так счастлив, что порою сам себе завидовал. Уже значительно позже стало понятно, что Мелита вышла за Андриса не без задней мысли. Андрис должен оставить рижский молодежный агитколлектив «Живая газета», где успешно изображал в скетчах церковников, дурных айзсаргов и националистов-лавочников. Чуть ли не каждую неделю он должен был писать для партийной латгальской газеты и «Социал-демократа». Но Андрис журналистской хваткой не обладал, а мечтой Мелиты было стать женой крупного политического деятеля. Сперва Андрис должен был сделаться латгальским представителем в центральном правлении трудовой молодежи, затем референтом центрального комитета партии по вопросам Латгале, а потом и кандидатом в депутаты, ну и потом… Мужу надобно срочно воспитывать в себе характер дипломата, интригана: читать в подлиннике Каутского, Фридриха Адлера и Отто Бауэра, обзавестись портфелем и английским зонтиком, купить в рассрочку в магазине «Джентльмен» визитку — черный сюртук с закругленными, расходящимися полами и черные в полоску брюки, чтобы носить их в торжественных случаях. Но мужу не везло. Его избрали лишь в ревизионную комиссию трудовой молодежи, а кресло референта по Латгале занял чиновник из бывших банковских служащих. Так обнаружилось, что лишь часть характера Андриса Пилана поддавалась преобразующему влиянию его спутницы жизни; в сущности, молодой супруг так и оставался простым парнем, безразличным к славе и высоким постам. Ему бы только служить благородной идее, объединяющей, как братьев, ученых и чернорабочих, людей, говорящих на разных языках…

«Дурак ты, дурак да и только!» — Мелита закатила истерику, когда Андрис, в очередной раз не добившись партийного поста, не пожелал искать новых «крестных» и «покровителей», гнушался кознями против конкурентов. «Из порядочности шубы себе не сошьешь!» — кричала Мелита.

Вмешались старые Ламберты, и ссора кончилась примирением, затем последовала новая стычка. Вскоре Мелита перестала звать Андриса с собой на семейные вечера, торжества и празднества к лидерам. Не звала и на рюмку ликера в обществе актеров и полубуржуазных поэтов в заново оборудованное кафе Народного дома.

«В моем характере, как и в твоем, две стороны. Одна — любящая тебя, а другая — безразличная к тебе», — бросала иной раз Мелита, уходя вечером из дома.

Семейные отношения Пиланов дали трещину.

Положение становилось угрожающим, но Андрису сейчас было не до этого. Шла избирательная кампания, борьба с клеветниками, порочащими демократию, и корруптантами. Борьба за большинство в парламенте.

Ламберты занимали двухкомнатную квартиру на Ревельской улице, в доме со двора. Квартира была недорогой, но и неудобной. Единственная дверь с лестницы вела прямо на кухню, и уже оттуда можно было попасть в комнаты, находившиеся по обе стороны от кухни. Комнаты просторные и светлые, зато на кухне без искусственного света обойтись нельзя: недолго налететь на стол, табуретку или другие предметы, наставленные в проходе, так как из-за трех дверей почти ничего к стене поставить нельзя было, четвертую стену занимала плита.

Когда Андрис Пилан поднялся на третий этаж, дверь в квартиру была открыта настежь. Очевидно, у тещи, готовившей ужин, что-то пригорело, и она решила проветрить кухню. Застланный клеенкой круглый стол уже был накрыт.

— Добрый вечер, мама! — поздоровался Андрис с седой болезненной тещей.

— Сейчас поешь или будешь ждать остальных? — У нее, должно быть, подскочило давление и снова разболелась голова. — Отец сказал, что попозже придет.

— Подожду.

В комнате все было как обычно: каждая вещичка на своем месте, чисто прибрано. Одеяло на кровати без единой складки, стулья поставлены впритык к столу, книги и бумаги на столе сложены аккуратными стопками. Теща, видно, провозилась не один час.

Повесив шапку, Андрис отворил зеркальную дверцу платяного шкафа и тут же осторожно прикрыл, словно побоялся кому-то помешать. Зачем ему смотреть, какое пальто надела сегодня Мелита — выходное или обычное?

«Это ревность… Я становлюсь смешным…»

Погасив люстру, Андрис достал из портфеля записную книжку, брошюру с текстами агитационных речей и при свете настольной лампы уселся писать обзор проведенных народных собраний. По правилам пропагандист на другой день после возвращения из поездки должен отчитаться в центральном комитете. Поэтому надо описать, рассказать, что и как там было. Но отсутствие Мелиты мешало сосредоточиться. Недолго повозившись, он встал и пошел к теще.

— Не дадите ли стакан чаю? Страх как пить охота, — сказал он, чтобы оправдать свое появление на кухне.

Андрис тянул коричневый, не очень сладкий, горячий напиток и беседовал с тещей о домашних делах, ценах на провизию, о том о сем. Вскоре, к счастью, появился отец, и уже не надо было возвращаться в комнату: сейчас подадут ужин. Еще с порога старый Ламберт объявил жене, что голоден как волк.

— Понимаешь, даже пообедать не успел, — сказал он с набитым ртом зятю. — У мостовщиков опять возник конфликт с хозяевами. Помчался туда. Ну и трудно же там пришлось. А оттуда на заседание центрального комитета профсоюза побежал…

Пришла Мелита. В вечернем платье, волосы уложены, на руке — новый пыльник.

— Мой прибор можешь убрать, я есть не буду, — мимоходом сказала она матери. — Перед сном есть вредно.

— Где же это ты так наелась? — Лоб старика прорезали морщины, но, не дождавшись ответа, отец опять заговорил с зятем про заседание. — Левые предложили единый фронт. Из-за якобы совершенно реальной угрозы фашизма. И что только не придумывают.

— Но, может, разговоры о фашистской угрозе в какой-то мере обоснованы, — заметил Андрис. — Вот в прошлом году Олынь в Валмиере уже пробовал.

Тесть грузно откинулся на спинку стула.

— Вецкалн сегодня сказал: «Все эти разговоры о фашистской угрозе — гнусные выдумки врагов нашей партии». Именно так. Заигранная пластинка левых товарищей, хотят выставить себя народными спасителями. Мы, мол, увидели первыми, предупредили, забили тревогу, а не социал-демократы. Они знают, как падки массы на громкие лозунги. А что такое массы? — Ламберт всем телом подался вперед. — Толпа, которая откликается на любой радикальный лозунг, громкий призыв. Легко поддающееся агитации демагогов стадо. Знаю это по опыту семнадцатого года. Народ был крайне возмущен мерзостями царских сатрапов, спекуляцией, пролитой зря солдатской кровью, страданиями трудящихся. Бесконечным предательством на фронте. Чаша терпения была переполнена, умы масс накалены до предела. И в такой момент явились демагоги. «Да здравствует и долой!», «Грабь награбленное!», «Долой войну, контрибуции и аннексии!» — с этого начали. Благодаря этому всплыли на поверхность. Тогда им это удалось, а сейчас уже не те времена. Сейчас ваши вопли, товарищи демагоги, вас к власти не приведут. Наша старая, закаленная партия стоит на страже. Трубите себе о своем фашизме сколько душе угодно, мы не дадим массам попасться на вашу удочку.

— Но черные уж больно обнаглели, — сказал Андрис, хоть ему было не до дискуссии: Мелита его даже не заметила, точно он какой-нибудь столб… А ведь они не виделись два дня…

— Ну и что с того, что обнаглели? Бруно Калнынь говорит: «Некоторым мальчишкам у нас хочется подражать своим взрослым дядюшкам — Муссолини и бесноватому Гитлеру». А наглость, парень, это уже нечто. — Ламберт поднялся помочь жене прибрать вымытую посуду. — Из-за наглости черных нельзя допускать раскола в рабочем движении.

— Может быть, это и так, — попытался Андрис прекратить «воспитание семейного классового сознания», как они с женой называли заводившиеся отцом беседы. — Спокойной ночи! — Он без Мелиты не мог больше усидеть.

Когда Андрис вошел в комнату, Мелита уже лежала в постели. Одеяло натянула до подбородка, руки заложила за голову и закрыла глаза.

«Спит или только притворяется?» Он прошел мимо нее, чуть постоял почти не дыша, отвернулся и сел за стол. Сделать вид, что ничего не случилось? Снова сесть за обзор? Но нет для человека ничего мучительнее неизвестности. А Мелита даже не шевельнется. Так что надо садиться за работу.

— Долго ты еще будешь сидеть? — раздался через короткое время голос жены. Мелита лежала, как и раньше, лишь чуть повернулась лицом к столу. В отблеске света отчетливо вырисовывался ее профиль: высокий лоб, прямой нос, приоткрытые полные губы и чуть выдающийся подбородок.

«Какая она красивая…» С трудом сдержавшись, чтобы не встать, Андрис ответил:

— Пока не закончу отчет о народных собраниях.

— Я хочу спать! — твердым металлическим голосом сказала жена. — Мне свет лампы мешает.

— Мелита…

— Не могу заснуть, когда свет бьет в глаза.

— Прикрою лампу, чтобы не мешала тебе… — потянулся он за лежавшими на краю стола газетами.

Какого усилия стоит иной раз человеку сдержать себя.

3

Собрание агитаторов состоялось в верхнем, так называемом малом зале Народного дома. Руководители: депутат, директор банка Бастьян, депутат и дипломат Феликс Циелен, директор банка и Рабочего театра Карлис Тифенталь, или же поэт Дзильлея, и специалист по военным делам партии социал-демократов, лейтенант запаса, депутат Бруно Калнынь — заняли места за столом президиума, прежде чем собравшиеся кончили курить и расселись по своим местам. Руководители выглядели именно так, как их в предвыборные недели изображали карикатуристы газет конкурирующих партий. Бастьян мрачный, с наморщенным лбом, Циелен развязно развалился на стуле, засунув большие пальцы рук за жилетные проймы. Тифенталь, горбясь, обеими руками облокотился на стол и выставил вперед клинообразную бородку, Бруно Калнынь, по-военному подтянутый, с гладко зачесанными спереди, но взъерошенными на затылке волосами. Казалось, он пропускал мимо ушей ругань, с которой на бывшего министра земледелия Линдыня обрушился плечистый Билманис за банкротство книготоргового общества «Голос культуры». Какая глупость! Допустить, чтобы перед самыми выборами в сейм пошел с молотка социал-демократический кооператив, имеющий отделения во всех крупных центрах Латвии и пайщиков во всех кругах общества. Какой скандал! На кризис можно, конечно, что угодно свалить, но политическую глупость им оправдывать нельзя.

— Очевидно, назревает что-то важное, — бросил Пилану сидевший рядом пропагандист трудовой молодежи Херберт Роман, чиновник городской управы. — У больших товарищей уж очень озабоченный вид.

— Послушаем… — Андрис отодвинулся от соседа, не собираясь поддерживать разговор.

Утром, когда Мелита убежала на работу, он в порыве дружеских чувств решил застелить кровать. Запихивая простыню за край матраца, он нащупал там сложенную бумажку. Письмо, написанное на бледно-фиолетовой бумаге. «Жажду тебя, как олень в засуху жаждет воды. Где бы я ни был, мысли мои, как вспугнутые птицы, витают только вокруг тебя…» В строительном управлении Андрис, заперевшись в архиве, внимательно прочитал письмо. Хотя адресат письма неведомым корреспондентом ни разу по имени не назван, Андрис не сомневался, что это Мелита.

Бастьян постучал по столу деревянным молотком и объявил собрание открытым.

— Слово депутату Циелену!

— Товарищу Циелену! — крикнул справа низкий голос.

— Слово депутату товарищу Циелену! — Бастьян еще раз прогремел деревянным молотком.

Циелен разъяснял основные тезисы хозяйственной программы партии: для стабилизации экономики Латвии необходимо срочно ввести государственные монополии. Когда будут монополизированы не только лесная, льняная, сахарная и спиртная промышленность, но и торговля, кризис будет преодолен и на пятьдесят процентов обеспечена победа социализма. Проблема кризиса сложна, поскольку она одновременно проблема международная. Поэтому социал-демократы предлагают равномерно распределить бремя кризиса между всем населением. Жаль, что этому противятся буржуазные партии. Буржуи и слышать не хотят о том, что общего хозяйственного оздоровления следует добиваться путем режима разумной бережливости, разумной экономии в административном управлении государством. Буржуи не понимают, что такая политика укрепила бы демократию, а та в свою очередь содействовала бы развитию промышленности. При развитой промышленности в обществе набирают силы средние классы, и тогда развитию капитализма не сопутствует классовая борьба. То есть — государственный бюджет можно было бы сбалансировать путем введения новых монополий. Что такое государственная монополия? Монополия — это государственный капитализм, при котором средства производства сосредоточены в руках всех. Как уже сказано, в перспективе государственная монополия — самый прямой путь к социализму. Когда все отрасли производства в Латвии будут монополизированы, социал-демократы, получив на парламентских выборах большинство, помашут депутатскими карточками и создадут новый строй. Проголосуют «за» — и социализм будет создан.

— А в двадцать восьмом году, в январе, мы добровольно отдали министерские портфели левого правительства, хоть народ и проголосовал «за»! — раздалась реплика из другого конца зала.

— Из правительства мы вышли потому, что накануне выборов в сейм партии было невыгодно состоять в правительстве, — авторитетно объяснил Циелен.

— Зато мы теперь нажили собственную оппозицию. Нам на шею сел Петерис Кикут! — не унимался бросивший недавнюю реплику.

— По этому вопросу выступит товарищ Тифенталь. — Циелен, недовольный, уперся кулаками в стол. — Итак, государственная монополия — самый последовательный демократизм. — И он перешел к проблеме, которую сам и все правое крыло партии считали главной специальностью заслуженного политика Феликса Циелена, — к государственной внешней политике Латвии: — А теперь: как обстоит дело с внешней политикой Латвии? Той Латвии, в сторельсовую столицу которой поезда с запада приходят по узкой колее, а с востока — по широкой, русской. Отвечает ли внешняя государственная политика жизненным интересам Латвии? Не отвечает! — Оратор закинул голову, только золото очков сверкнуло. — Географически государство Латвия расположено в воротах, ведущих с запада на восток… — Циелен уже в который раз принялся излагать теорию гибкой международной политики Латвии.

Интерес Андриса Пилана к оратору ослаб. Он сунул руку в карман, за часами, и коснулся бумажки. «Письмо…» Опять его бросило в жар, опять стали терзать тревожные мысли. Как добиться ясности, правды?

Он, должно быть, слишком задумался, потому что его ткнул в бок Роман — слушай, мол.

Циелен уже подходил к концу и говорил о благородных особенностях демократии.

— Демократия обеспечивает равенство граждан. Демократия способна смягчить эксплуатацию одного класса другим, обеспечить гражданам определенный жизненный уровень…

Затем говорил Тифенталь. Поэт и директор банка начал солидно, как академический лектор, хоть и в его речи ничего академического не было.

— Своей газетой «Основной класс» Петерис Кикут вредит интересам рабочих — поносит руководителей партии социал-демократов. Кикутовская программа ни на йоту не отличается от коммунистической. В чем заключается главный пункт его программы? В конфискации собственности руководителей партии социал-демократов. Оппозиционеры, как и коммунисты, стремятся расколоть силы рабочих, отнять у нашей славной партии голоса избирателей, которые, в конце концов, достанутся буржуям. Чем хуже, тем лучше — вот в чем заключается платформа товарищей слева. Мы все должны осознать это и открыто высказать на предвыборных собраниях.

— Но наши агитаторы благоговеют и перед кикутовцами, и перед коммунистами, — отрубил Бруно Калнынь. — Хуже того, некоторые агитаторы видят, что на местах, в организациях, орудуют сомнительные типы, а ничего не делают, чтобы покончить с этим. Получены, например, сигналы, что в Стирненах засели агенты Москвы, а член нашей партии, выступавший там на собрании, даже не удосужился предупредить об этом руководящие органы.

— Кто из пропагандистов был последним в Стирненах? — Бастьян как бы вытянулся, стал выше.

— Пропагандист трудовой молодежи Пилан, — лишь слегка повернул голову Бруно Калнынь.

— Бруновские акции, должно быть, низко котируются, так он обозлен на Трудовую молодежь, — сказал Роман на ухо Пилану. — Так что — плюнь, пускай говорит.

— А мне все равно…

Это было правдой. Его, как каленое железо, жгло лежавшее в кармане письмо. В другой раз он, конечно, объяснил бы, что и как было в Стирненах, но сейчас…

— Может быть, спустимся в кафе? Посидим, поболтаем, — предложил Роман, когда собрание кончилось. — Сегодня мне несколько латиков прямо с неба свалилось. За статью в «Радуге» кооператоров. Можем пропить.

— Мне все равно… — Пилану и в самом деле было безразлично, куда идти.

— В кафе главное — убить время, — объяснял Роман, ведя товарища через зал социал-демократического заведения к свободному столику у сверкающей колонны. Оттуда хорошо видно было все помещение и оркестр. — От запада мы по культуре кафе сильно отстаем.

Роман заказал официанту черный кофе и две рюмки спирта с лимоном.

Андрис слушал Романа лишь краем уха. Его занимало другое. За столиком справа, что стоял за пальмой, поближе к оркестру, сидели двое парней с девицами. Как будто из студии Рабочего театра — девиц Андрис несколько раз видел в массовых сценах. Вся компания была сильно навеселе.

«Может быть, и Мелита проводит вечера вот в таких компаниях…»

— Говорю тебе: из-за Бруно огорчаться не стоит… — Видимо, Роман по-своему истолковал неразговорчивость Андриса. — В свое время Бруно выступал за открытую войну против левых. Пытался так склонить на нашу сторону средние слои, мещан, новохозяев. А у тех свои партии, и мы остались с носом. А теперь Бруно ищет, на ком бы злость выместить.

Официант принес заказ. Роман подлил себе и товарищу в кофе спирту, кинул туда по ломтику лимона и, сказав: «Будем здоровы!» — пригубил чашку.

Пилан хлебнул черного напитка и закашлялся.

— Так сразу не надо… — поучал Роман. — Нектар полагается смаковать, а не глотать. Смочить лишь губы и язык. Мы, студенты…

— Ну да, ты ведь студент… — сказал Пилан, словно извиняясь. — Как у тебя идет учеба? Слышал, ты активно выступаешь на студенческих собраниях.

— Когда-то выступал, а теперь стараюсь пореже. Цапаться неохота… — Он посмотрел в сторону эстрады. Появились музыканты и стали настраивать инструменты.

— Они, проклятые, во многом, оказывается, все-таки правы.

— Кто — они?

— Левые. Левые товарищи очень даже правы. Никакого мирного врастания в социализм не происходит, а что касается демократии… так буржуи просто ржут, когда слышат это. Они нашим избирательным бюллетеням противопоставляют вооруженный кулак, а мы, как дурачки, лопочем что-то невнятное. И уступаем одно завоевание за другим. За последнее время у нас почти все пошло прахом: больничные кассы, право объединяться в товарищества, неприкосновенность личности, свобода печати… Не побаивался бы я тюрьмы, репрессий, переметнулся бы к ним.

— К левым?

— Ну не будем называть вещи их настоящими именами. Слушай, ты в самом деле веришь, что парламентские выборы выражают настроения народа, говорят о его сознательности? Я не верю. Не могу просто поверить в это! В прошлое воскресенье мне предстояло руководить народным собранием в Валмиере. Помимо нашего митинга, в тот же день были предусмотрены собрания демократического центра, крестьянского союза и бывших вкладчиков. И все эти собрания расстроились. Почему? Потому что начальник общества «Ция» превратил эти политические митинги в цирковое представление. Как превратил? Ты даже не знаешь, кто такой этот начальник «Ции» Ванаг? Корректор издательства Дуниса; несколько лет тому назад он, дурачась, объявил себя сухопутным графом Микелисом, сыном Амалии, и основал общество «Ция» — название это всего лишь окончание избитых в лексиконе политических партий слов: «акция», «организация», «демонстрация» и так далее. Но важно не это. Главное, что общество «Ция» большие политические акции превращает в цирковое представление. Вот прошлое воскресенье. Сторонники крестьянского союза уже собрались на митинг, мы, как полагается господствующей в городе партии, построились для шествия, где-то около рыночной площади орали вкладчики. И тут на главной улице появился впряженный в двуколку баран. Барана вел на поводу чудной дядька, на двуколке сидел сам Ванаг, в цилиндре, в черном пиджаке, с изрядным кульком в руках. Стали сбегаться ребятишки, собираться любопытные. Сухопутный граф с олимпийским спокойствием катил вперед. Когда толпа разрослась, он достал из кулька сантимы и принялся разбрасывать их во все стороны и восклицать: «Старые партии обещают, а мы платим!» Толпа с ревом кинулась за агитатором «Ции». И все предвыборные собрания были сорваны. Наше тоже. После всего того, что я видел в Валмиере, я не удивлюсь, если избирательный список «Ции» получит тысячи голосов и займет место в сейме. И на предыдущих выборах несколько дурней получили по мандату…

Для Пилана осталось загадкой, что имел в виду Роман. Наигрывая на аккордеоне песню из кинофильма «Конгресс танцует», между столиками пошел руководитель оркестра, бывший член труппы молодежной «Живой газеты» Эк, и посетители стали подпевать ему.

«Дас гибт нур айнмал, ес комт нихт видер…» — гудели, завывали, заливались посетители кафе. Одна из сидевших за колонной девиц кинулась на шею своему парню и что было мочи завопила по-латышски: «Красивой чтоб была…» Когда-то в постановке агитколлектива трудовой молодежи в женском хоре это же пела Мелита…

— Ты можешь переносить этот кабацкий гам? — сердито отодвинул Пилан недопитую чашку. — Мне противно.

— Человеку иной раз хочется забыться, чтобы вернуть себе равновесие, — сказал Роман и позвал официанта. — Рюмка, песня иной раз заглушают душевную тревогу.

— Вижу, в тебе, брат, еще много ребячливого, — продолжил он, когда за ними захлопнулись зеркальные двери Народного дома. — Не потерял еще наивной веры в безупречность партии. А у меня, напротив, после той дикой демонстрации в январе двадцать девятого что-то оборвалось внутри. Помнишь, что тогда было? Не помнишь? Жаль. Полезно вспомнить. У меня все это еще перед глазами. Может, потому, что я тогда находился в голове колонны, а во время митинга во дворе Народного дома стоял рядом с Вецкалном. Понимаешь, демонстрация двадцатого января после долгого времени была первым нашим и коммунистов общим мероприятием против политического террора в печати, покушавшейся на права профсоюзов, больничные кассы, на безработных. Демонстрация должна была положить начало согласованным действиям в интересах социализма, но наши лидеры сорвали ее. Именно — сорвали. Я в этом твердо уверен. Я стоял рядом с Вецкалном и видел, как наши построили общее шествие. Колонну левых они оттеснили в самый хвост, и, как только наши вошли во двор Народного дома, Вецкалн с Зейболтом велели запереть ворота. Левые остались на улице, а там на них набросились конные полицейские. С резиновыми дубинками и шашками. Наши рядовые товарищи кричали, требовали отворить ворота, спасти людей, а лидеры, притворившись, что не слышно, приказали оркестру играть марши. «Ничего подобного, все участники шествия уже на дворе. На улице одни бродяги да зеваки остались…» Полиция избивала в кровь членов левого профсоюза, многие из них попали в больницу с переломами рук и ног. Когда мы после митинга вышли на улицу, мостовая была забрызгана кровью. А сколько народу попало в тюрьму? Но лидеров это мало трогало. Ну вот сам скажи, как после такой мерзости жить на свете. Мы сами разрушаем единство рабочего класса, льем воду на мельницу буржуазии. Чем мы в таком случае лучше Носке, предавшего немецкую революцию? Ответь мне! Вот именно, тебе нечего ответить. И мне, к сожалению, тоже. Возмущаюсь лишь в те минуты, когда я, как сейчас, под градусом. Черт знает, почему люди бывают такими мягкотелыми…

Какое-то время они шли молча. На улицах было темно, пустынно и по-осеннему сыро, гул шагов угасал, точно в вате.

На углу улицы Лачплесиса они догнали какую-то парочку. По самому краю улицы, взявшись за руки, шли парень и девушка и напевали «Дас гибт нур айнмал…». Они вели себя так, словно кроме них на всем свете никого и не было. Когда парочка перешла Мельничную улицу, девушка прильнула головой к плечу парня и пошла пританцовывая.

«Мелита… — Андрису кровь бросилась в голову. — Мелитина походка…» У него подкосились ноги.

— Э-э, что с тобой? — Роман остановился.

— Я пойду… Вспомнил, мне еще одно неотложное дело провернуть надо… — солгал он.

Расставшись с Романом, Андрис, стиснув кулаки, кинулся догонять парочку. Он весь кипел от ярости.

Девушка, принятая им за Мелиту, вместе со своим провожатым, миновав Верманский парк, повернула к Мариинской улице. Андрис следовал за ними по пятам. Около базара Берга, где женщины обычно клянчили у прохожих мужчин папиросы и самых неказистых из них называли красавчиками, к Андрису пристали проститутки. Пока он объяснял им, что не курит и что в кармане у него нет ни гроша, парочка успела скрыться на Курмановской улице, и Андрис потерял ее из виду. Возлюбленные исчезли, должно быть, в каком-нибудь подъезде или подворотне. Но где именно, решить было так же трудно, как задачу, в которой одни лишь неизвестные. Но Андрис горел желанием убедиться, была ли это Мелита. Он остановился возле большого дома и стал ждать. Если это в самом деле его жена, то она рано утром появится тут снова. Она могла войти только в один из домов на этом конце улицы. Андрис поднял на пиджаке воротник и втянул руки в рукава. Хотя был еще август, ночь стояла прохладная. Из подворотни веяло сыростью.

Андрис сделал несколько шагов в направлении улицы Лачплесиса, затем столько же в сторону Елизаветинской. Немного постоял, понаблюдал за рядами домов на одной и другой стороне Курмановской улицы. Где-то неподалеку, за мрачными домами, раздавались свистки сцепщиков вагонов, тяжело пыхтел паровоз и лязгали буфера. Андрис привалился к столбу, на котором висела электрическая лампочка, глянул на карманные часы и продолжал ждать.

Первый час, люди уже давно вернулись из кино, а он все торчит здесь.

Было около часа ночи, когда в переулке появились двое с ведрами и рулонами бумаги. Они останавливались возле дощатых заборов и стен более крупных домов, мазали их клеем и прилепляли плакаты.

«Расклеивают предвыборные плакаты. Но почему их так мало? Идти гурьбой ведь надежнее, если случится столкнуться с противниками». Он знал это по собственным ночным походам в агитколонне Трудовой молодежи. В двадцать восьмом году он около Стрелкового сада попал в настоящую потасовку. Они клеили плакаты на заборе дома пароходства Грауда, и на них напали с железными палками молодчики из национального объединения. Сантыня из центрального отдела пришлось на «скорой помощи» отправить в больницу.

Нет, эти люди, конечно, не были противниками. Встретившись в середине улицы, они перекинулись малопристойными словами и спокойно разошлись.

После них появились двое в формах артели «Экспресс», они приставляли к стенам переносные лестницы и плакаты клеили на уровне второго этажа. Андрис заметил, что они прилепляют сразу по два плаката с разными номерами — так что одновременно работали на двух господ. В полумраке на одном из плакатов можно было различить белую единицу — список домовладельцев.

До трех часов Андрис оставался на улице совершенно один.

Затем неизвестно откуда появились люди. Они шли на некотором расстоянии друг от друга. Шедший в нескольких шагах впереди, подойдя к стене, кивал заднему. Тот тоже подходил к стене, проводил по ней кистью и спешил прочь. За ним подбегал третий и прижимал к стене белый лист. А четвертый только и делал, что смотрел по сторонам.

— Эй, вы! — не стерпел Пилан.

Все на миг застыли, затем, как по команде, повернули назад и даже не на носках, а так, что загудела земля, кинулись в ближайший переулок. Но столкнулись там с двумя верзилами.

Раздался пронзительный полицейский свисток. «Стрелять буду!» — кричал кто-то. Поднялся страшный шум. Со стороны Елизаветинской, Мельничной и Лачплесиса, от железнодорожной насыпи загудели тяжелые шаги. С Мариинской улицы донесся цокот копыт.

— Тут еще кто-то! — Один из подбежавших схватил Андриса за шиворот. — Руки вверх! Ни с места!

Не помогли никакие возражения, Пилана погнали до угла и вместе с остальными задержанными повели под вооруженной охраной посреди мостовой. Не хотели слушать никаких объяснений. В полицейском участке — тоже. Там его втолкнули в грязный закуток рядом с комнатой дежурного. Задержанным не разрешали общаться. К каждому приставили по полицейскому или шпику в штатском.

Андриса допросили первым.

— Ничего не делал, а посреди ночи находился на таком расстоянии от места своего жительства? — спросил чиновник с бледным лицом, прикрыв глаза. Голос у него был тихий, женственный. — Интересно, каким маршрутом вы возвращались из Народного дома на Ревельскую улицу?

— По Дерптской, Елизаветинской… Возле базара Берга я остановился… — Он соображал, как бы скрыть причину своей прогулки. Не скажет же, что выслеживал жену…

— Значит, остановились возле базара Берга? — Чиновник перекосил рот, словно пытался разжевать жесткий кусок. — И в самом базаре были?

Андрис молчал.

— Понятно… — Чиновник сгреб документы Пилана. — Когда вы вышли на Курмановскую, то видели, как те расклеивали листовки?

Андрис не знал, что ответить.

— Стало быть, ты из демократов, что поют московскую песню?

— Я не из тех!

— Стало быть, ты видел этих типов за работой?

— Не совсем. Ведь было темно.

— Ах темно? — Держа ручку за самый конец, чиновник обмакнул перо в чернильницу.

Казалось, он ждал от Андриса еще чего-то, какого-то объяснения. Видно, остальные тоже, потому что в комнате воцарилась гнетущая тишина, а Андрис ломал себе голову над тем, что он скажет, если начнут выспрашивать о Мелите.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Открывая калитку во двор Курситисов, Сильвестр Урбан заранее знал, что его, как нищего, посадят у самых дверей, на колоду, на которой рубят хворост. Но это его от посещения Курситисов удержать не могло. Сильвестр был вынужден стучаться в дверь Курситисов, со всеми приветливо здороваться, занимать их разговорами о том, что видел, что слышал с тех пор, как приходил сюда в последний раз. Пока гость говорил, Курситисы из комнаты не уходили, и он мог все время смотреть на Веронику, а при удобном случае и перемигнуться с ней, условиться о свидании. Поэтому Сильвестр спокойно терпел и насмешливое высокомерие Курситихи, и издевки самого Курситиса насчет женихов, у которых даже справных постол на ногах нет.

Сильвестр уже толком не помнил, когда он впервые пришел к Курситисам. Это, кажется, было после большого раздела земли. Осенним воскресеньем он как-то проводил Веронику с праздника Мадаленской церкви и признался ей в любви. К Курситисам он тогда зашел как победитель — удалой и шумливый, болтал с хозяевами о чем попало, называл Курситиса тестем, справлялся о приданом девушки, подначивал, пока хозяин не рассердился и не прогнал его. После этого Сильвестр несколько недель напрасно пытался повидать возлюбленную, а когда они встретились, девушка целовала его солеными от слез губами.

— Ох, Сильвестр, какая я несчастная, — всхлипывала Вероника. — И зачем я только на свет родилась…

После долгих уговоров она призналась, из-за чего ей приходится так убиваться. Из-за Сильвестровых выходок в то воскресенье. Да и не только поэтому. Оказалось, что жизнь Вероники у дяди, брата отца, была хуже каторги. Умирая, вдовый отец заставил дочь поклясться, что она останется у дяди, будет на него работать и слушать его. Одиннадцать лет она честно соблюдала клятву. Чтобы хозяину было легче, бросила школу. Отдавала ему каждую копейку — подарена ли та была ей кем-нибудь или выручена за грибы и ягоды, или же заработана на церковном дворе присмотром за лошадьми богатых хозяев. За все время, что она работала не жалея сил, не приобрела ни одной косынки, ни одной ленты для волос, но дяде и его семье все равно угодить не могла. У Курситиса было пять дочерей и хворая жена. Курситисы хотели, чтобы родственница работала на них, пока они не выдадут замуж всех дочерей. Так она батрачила на них и копила приданое для хозяйских дочерей. Одна мысль о том, что сирота могла бы оставить их дом, приводила Курситисов в ярость. Вероника хотела уйти в услужение к чужим, просила ксендза освободить ее от клятвы, данной покойному отцу, но ксендз был на стороне дяди. И теперь, когда Курситисы узнали, что парень приглядел их приемную дочь и хочет жениться на ней, они прямо задыхались от злости. Да к тому же Сильвестр так рассердил в то воскресенье старого Курситиса…

— Буду сдерживать себя, — успокаивал Урбан Веронику, выслушав ее. — Буду нем как рыба. И только получу землю, вырву тебя из их лап, хоть мне для этого весь мир перевернуть понадобится. Я так хочу. А если человек чего-нибудь очень захочет, своего добьется.

Отогнав налетевшего на него пса, Сильвестр поскребся в дверь вместо того, чтобы постучать. Этим он как бы подчеркнул свою учтивость. Не лезет сразу в дом, точно какой-нибудь увалень с болота.

— Добрый день вашему дому! — поздоровался в двери Урбан. Закрыл ее за собой и остался стоять возле порога, на истоптанном глинобитном полу. Окна у Курситисов наполовину завешены платками и одеялами, и Сильвестр должен был чуть обождать, пока глаза не привыкнут к сумеркам.

Ответили несколько голосов, среди них он уловил и Вероникин.

— Садись, гостем будешь! — сказала хозяйка после затянувшейся паузы. Она, как обычно, постанывала на кровати у печи, а девушки, рассевшись на скамьях, ковырялись в шитье и ждали, чтобы служанка подала на стол.

— Спасибо, могу и постоять… — ответил Сильвестр, но все же шагнул вперед. — Страх как душно! Еще гроза собралась…

— Осенью-то? — раздался из запечья сиплый голос Курситиса.

— Старые люди говорят, и зимой гром слышали… — И Сильвестр принялся выкладывать волостные новости. Скоро шоссе из Пурвиены в Прейли строить начнут. Подрядчик на берегах Даугавы и Дубны уже каменоломов нанимает. Будут и канавокопателей и конных работников нанимать. Он тоже пойдет. Подрядится землю возить.

— Тачкой! — Курситис вышел на середину комнаты. Он небольшого роста, но коренастый, с длинными, как плети, руками, с рыжей округлой бородкой. Он щурился на Сильвестра, словно в глаза ему бил яркий свет. — Герой — и в глиняной яме! — широко оскалил хозяин пожелтевшие зубы. — Так ты на землю больше не надеешься?

— Почему же? Только я хочу кое-каких латиков подкопить на обзаведение. Земельный участок уже присмотрел. — Сильвестр сунул руку в карман за куревом, но остановился на полпути. Ольховые листья да сушеные травы, которые он курил теперь, не пристало на людях доставать. А при Курситисах и подавно.

— Ты уже сколько лет все хвастаешь.

— Теперь земля у меня все равно что в кармане. В Скрудалене, на другом берегу Даугавы, шесть гектаров. О купчей уже договорились.

— Ну, ну, ну!

Под хозяйкой заскрипела кровать, пять склонившихся над шитьем и рукоделием девичьих голов зашевелилось, на плите звякнула крышка, и Сильвестр увидел, как на него уставились большие испуганные глаза Вероники.

— Подыскал, — повторил он, наслаждаясь впечатлением, произведенным его словами. — В будущее воскресенье думаю сходить, посмотреть.

— Спичек у тебя нет? — набив трубку самосадом, Курситис протянул табакерку гостю.

— Есть… — Сильвестр, тряхнув коробкой, протянул ее Курситису. И тогда только понял, что сглупил. В последнее время он из экономии иголкой рассекал каждую спичку надвое. Это свидетельство бедности, но что поделаешь, когда коробка два сантима стоит…

К счастью, Курситис увлекся какими-то своими мыслями, и на этот раз Сильвестр отделался лишь пятью сломанными хозяином полуспичками и его насмешливым замечанием о жадных временах и жадных людях.

Стало быть, земля подыскана? Значит, уйдет он отсюда. У Муктупавела будет не хватать на мельнице работника, а у Казимира Сперкая — толочанина. Но особенно ломать голову они не станут. Работники всегда найдутся. Вот Сильвестру самому… Да, Сильвестру спешно надо невесту с приданым искать. Со скотиной, недвижимым имуществом и капиталом. С изрядным капиталом. Хоть такую, как местечковая Алена. У той деньги водятся. Сильвестр не из тех. Так с чего же это он каждый второй день в местечко бегает? И непременно мимо Алениной лачуги?

— Мимо Алениной лачуги самая прямая дорога к местечковому писарю. Он земельные бумаги мне составляет… — Сильвестр заволновался. Чего этот Курситис несет. У Вероники даже ложки из рук вывалились.

— Ну, ну! — не унимался хозяин. — Ты не первый парень будешь, который на денежную старуху кинется. Да еще в эти трудные времена. В кризис этот, как говорят. Теперь человеку с достатком мир перевернуть впору. Чем ты хуже? Уж, право, земледельцу не пристало тачку толкать. Если у тебя земля, так нечего крохоборничать. Возьми жену с достатком и стань настоящим хозяином.

Неизвестно, какой оборот принял бы этот разговор, но залаяла на дворе собака, и в избу вошел Антон Гайгалниек.

— За то, что собаку на цепи не держишь, тебя оштрафовать могут. Факт! — пропыхтел айзсарг. — Факт, оштрафовать могут!

— Для того собак и держат, чтоб чужие по двору не шатались, — отрубил Курситис.

— Я не шатаюсь, по государственным делам пришел, — приосанился по-военному пушкановский айзсарг. Он, правда, не при оружии, но на нем все же френч, а не крестьянский суконный жилет и стоптанные чеботы на босу ногу. — Честно признайтесь, к вам подозрительный чужак не заходил? Или, может, мимо шел?

— Да что стряслось? — Хозяин велел одной из дочерей подать гостю стул. — Обокрали кого-нибудь?

— Похуже. Зарезали. — Антон важно сел, но шапки не снял. — В Калупской волости, в «Лазданах». Факт! Чего удивляетесь? В «Лазданах» прикончили хозяйку усадьбы Марию Лаздане, ее дочь Юле и даугавпилсскую лавочницу Прейс. У убийцы в России сестра, — продолжал местный айзсарг. — Не иначе как по приказу приятелей действовал. Злодей сейчас, наверно, к границе пробирается. Потому и всех айзсаргов на ноги подняли. Потому он и выясняет, не видели ли чужого, подозрительного мужика.

Факт, неладная жизнь сейчас пошла. Коммунисты протащили в сейм шесть депутатов. Те будут пользоваться законной неприкосновенностью, шляться по волостям, московскими деньгами легковерных подкупать. Ведь блюстителям порядка не углядеть за каждым. Государству нужна сильная рука. А то никакого сладу не будет.

Стали судить как и что. Курситис считал, что надо слушать церковников. Антон Гайгалниек не видел другого выхода, как прогнать ко всем чертям депутатов и чисто сработать — как в Италии, как в Польше, там сейчас строгий порядок.

В политическом споре Сильвестр Урбан участвовал неохотно. На вопросы отвечал шутками или отговорками. Все внимание его было поглощено невестой. И только она вышла на холодную половину дома, как он прокрался за ней.

— Приходи в воскресенье вечером к сарайчику, что за пастбищами Тонслава.

— Что тебе богатая жена нужна, я уже слышала. — Вероника строптиво отвернулась от жениха.

— Это только он… Мне, право, никто не нужен и не понадобится, только ты одна…

Брякнула дверная ручка. То была одна из любопытных курситисовских дочек. Ей не терпелось подслушать, о чем они там наедине разговаривают.

— Приду, только попозже… — Вероника захлопнула крышку мучного ларя.

2

В октябрьский вечер на обычно шумных пойменных лугах тоскливо, как в брошенном доме. Под ногами хрустят сухие травяные стебли, земля утратила все запахи. Кажется, мир сжался, стал теснее, небо опустилось так низко, что человек чуть ли не ощущает, как оно ему давит на плечи. И совсем тяжко томиться возле окраинного сарайчика, ждать кого-то и никак не дождаться. Обойдешь низкое строение раз, другой, остановишься перед плотно закрытыми приземистыми дверками, прислушаешься к окрестным звукам и опять беспокойно вертишься и топчешься.

Сильвестру захотелось покурить — табачный дым успокоил бы, но надо терпеть. Он не смеет привлекать внимание посторонних, когда ждет Веронику, и не смеет быть расточительным, когда нет денег на лишнюю коробку спичек. Грустно, до боли грустно бедному человеку…

Сильвестр еще никогда не пытался понять, откуда берется так много нуждающихся. Не только среди скитающихся вокруг нищих, божьих людей, но и среди тех, кто работает. Даже прежде чем купить такой пустяк, как коробку спичек, они каждую мелкую монету повертят несколько раз в руке. До сих пор Сильвестр не ломал себе над этим голову. На свете, видать, уж так заведено. Наверно, так и должно быть, что, таская на мельнице Муктупавела мешки и присматривая за лошадьми помольщиков, он только и зарабатывает, чтобы унять урчащий живот и прикрыть телесную наготу. Как копатели канав, плотогоны, как батраки, поденщики и крестьяне, сидящие на трех пурвиетах земли. До сих пор он упрямо отклонял все «почему» и «отчего», отпихивал, как твердый ком на дороге, но бедность словно опутывала его болезненно острой нитью, которая, чем больше он думал о Веронике, о совместной с ней жизни, резала все ощутимей.

А ведь все могло быть и по-другому. Не окажись он тогда таким легковерным… Не пришлось бы теперь подписывать Муктупавелу на тысячу латов векселя, чтобы получить на руки двести, которые он должен уплатить старому хозяину «Скрудалены». У Сильвестра Урбана когда-то уже была земля, свое новое хозяйство. Хороший участок с возделанными полями и лугом. На самой границе Пурвиенской волости. Ему его выделили вскоре после того, как он вернулся с войны против Бермонта на родную сторону с крестом Лачплесиса на груди. Латгальский батрак — и с крестом! Но что верно, то верно: крест он заслужил более чем честно. В ту ночь он под Елгавой один шашкой отбивался от нескольких барончиков. Порубил их всех, захватил пулемет и отстреливался, пока не подоспела подмога. Сам не понимал, с чего это он вдруг так расхрабрился.

Едва отмерили ему новое хозяйство, как налетели родственники. Сестра и родные ее мужа. «Зачем тебе, одинокому, на земле надрываться? Что ты, паренек, с голым куском земли делать станешь? Тебе ни дома не поставить, ни полей не засеять как следует. Ни лошади у тебя, ни коровы. Но у тебя зато есть сестра. Отдай землю сестре и зятю, всю жизнь проживешь без забот. Будешь сыт, одет и всегда с рублем в кармане на мелкие расходы…» В честь Сильвестра родственники тогда закатили пир на весь мир. Целую неделю водили его со двора на двор и все поили. Наконец увезли в город. И там он отписал свое хозяйство мужу сестры. Подписал договор о купле-продаже, иначе нельзя было. А потом? Потом его выгнали. «Ты лишний едок у нас. Нам своих детей кормить надо!»

Он, Сильвестр, конечно, пожаловался в Землеустроительный комитет, в уездное управление, к ксендзу пошел. «Мы ничего тут изменить не можем, — отвечали повсюду. — Ты у нотариуса законно продал землю зятю. Отнять у него хозяйство не в нашей власти. А другое выделить тебе мы не вправе. Ты положенное по закону уже получил. Тебе деваться некуда, дадим тебе как борцу за свободу службу на железной дороге. Но сперва вступи в айзсарги».

«Да ну вас к дьяволу вместе с вашими айзсаргами!» — бросил он.

Пожаловался в суд, но тоже безуспешно.

И так Сильвестр Урбан из-за своего легковерия остался без земли. Доверился родственникам, сестре. Но ведь известно: «Когда дело касается имущества, родич — не родич, а черт…» Ну, что было, то было. А сейчас начинай все сначала: с десяти пальцев и кривой спины. И вместе с Вероникой.

А Вероника все не шла… Уже совсем стемнело. А что, если она не придет? Если Курситисы сумели смутить приемную дочь? Заронить в ее сердце ядовитое семя, которое уже дало всходы?

Он уже не мог подавить желания закурить. Нащупал в кармане самокрутку, сунул в рот и чиркнул спичкой. Едкий дым обжег горло и нёбо. Он закашлялся до слез. С каким удовольствием Сильвестр закурил бы теперь настоящую папиросу! Такую, какой его на мельнице недавно угостил хозяин «Сперкаев», подбивая накормить лошадей из торб других помольщиков. Не успел он тогда сделать и двух затяжек, как вернул Сперкаю папиросу, поняв, какую от него хотят за нее цену.

Земля за сарайчиком загудела, и Сильвестр услышал знакомый низкий и певучий голос.

— Ой, как хорошо, что ты закашлял и огоньком помахал… — прильнула к нему Вероника, как теплая волна. — Кругом такая темень, ни зги не видать. Заплутала я, в другую сторону ушла, к болоту, к волкам.

— В нашей стороне волки не водятся… — Сильвестр отступил поглубже под навес сарайчика, на пороге которого можно было присесть. Хотел сказать, как ждал ее, боялся, даже перестал владеть собой, но слова где-то застревали, и он лишь робко погладил ее руку.

— Хозяин не пускал. — От его пиджака она не отказалась, но велела парню одной половинкой прикрыться и самому. — Должно быть, понял, что иду к тебе. Еще злее стал. Боится, как бы не ушла от них. Но прямо скажи: та земля, участок, у тебя в самом деле будет?

— А как же?

— Хорошая земля и место хорошее?

— Невозделанная. Зато в Курземе. А там ва самом тощем клочке получше, чем на здешней глине, растет. Шесть гектаров! Вот подпишу векселя, тебя за руку — и пошли. И счастлив буду!

— И сразу счастлив!

— А что? Много ли человеку надо? Самостоятельность, земля и… — Третьего он не сказал, но Вероника поняла и так.

— Хорошо бы нам вместе быть… Только какая вас ждет счастливая жизнь… когда мы с тобой оба голяки. Чтобы начать жить, придется в долги влезать. В страшные долги. А как потом выбраться из них? Откуда денег возьмем проценты платить и долг отдавать? Розгальская швея Пурене говорит, что новое хозяйство, у которого долги, — это могила. На нашей стороне нынче семь хозяйств с молотка продали.

— А ты Пурене эту не слушай! Даром что ученая, а черт знает что говорит.

— Так и шалый Антон считает.

— Не знаю, что Антон, а она свободную Латвию хает. И ксендз в тот раз, когда на мельницу приезжал, тоже говорил. Я слышал, как святой отец с Муктупавелом толковали.

— Ну раз ксендз, то конечно… А вообще-то Пурене хорошая, добрая. Бывшая учительница. Бесплатно учит детей, которым осенью в школу не попасть, взрослым письма и прошения пишет. Лучше родной сестры она. Ну такая же почти, как ты… — Вероника прижалась головой к груди парня.

Какое-то время они молчали.

— Сильвестр, ты меня взаправду любишь? — спросила Вероника.

— Взаправду, — сказал он слегка задрожавшим от волнения голосом. — Больше всего на свете. Не знаю, что было бы со мной, если бы тебя вдруг не стало. Не жил бы больше. Незачем было бы.

— Я тоже. Глаза мои, наверно, уже никогда на солнце не смотрели бы. Но как ты думаешь, — спросила она теперь уже другим тоном, — когда у нас будет земля, мы не станем поначалу у других ютиться? Хотя бы шалаш из ветвей поставим и заживем, как сможем. Подальше от чужих глаз и чужих языков. Хочешь так?

— Хочу. Я — как ты.

— На краю первой поднятой залежи клумбу разобью. С ромашками, ноготками, штокрозами. У меня никогда еще своих цветов не было. Все, что я сажала в цветнике Курситисов, хозяйские девчонки пооборвали. Говорят, не твоя это земля, не полагается тебе. А теперь, когда у нас своя земля, свой сад будет… Сильвестр, и свой сад у нас будет?

— Будет. Большой фруктовый сад разобьем.

— Да, яблони и вишни. Под деревьями маки посею. Пускай они яблони и вишни украшают.

— К яблоням, сливам и вишням пчелы полагаются, — деловито пояснил Сильвестр. — Я у курземцев подсмотрел. У кого фруктовые деревья, у того и пчелы.

— Пчелы, да! — весело засмеялась девушка. — Тогда у нас и свой мед будет. Летом с луговых цветов, осенью с вереска. Всю зиму будем сотовый мед сосать, сосать, пока одни желтые комочки воска не останутся. Свечечки святой Марии. Буду целовать тебя медовыми губами.

— Медовыми?

— За то, что ты такой хороший. Мне, бывает, так сладенького хочется. Не знаю, что сделала бы, если бы ты дал мне кусочек медового сота.

— Тебе и впрямь так меду хочется?

— М-м! Я разреветься готова… Ну, а теперь я побежала. Дома меня, наверное, уже ждут. Хозяин рассердится, так иной раз вместо ремня за полено хватается.

— Я малость провожу тебя… — Сильвестр тяжело поднялся.

— У тебя впереди дальняя дорога, в Курземе…

— К утру, до вторых петухов доберусь… Мы в эти дни и не повидаемся. Послушай, — быстро проговорил он, словно вспомнил что-то, — ты послезавтра сходи к большому дубу, что на границе Пекшана. Ну там, где мы с тобой встречались, и в дупле поищи. Поищешь и найдешь кое-что. Да, Верочка?

Прикрываясь по-прежнему одним пиджаком, они шли навстречу сияющему в глубоком мраке огоньку. Легко обутые ноги мерзли.

3

Отдав распоряжение айзсаргам, нежданные гости собрались покурить в большой комнате мельника. Папиросу взяла и некурящая розульская барынька, которая была не в форменной одежде айзсаргши, как обычно вне дома, а в облегающем жакете и куталась в крестьянский платок. Начальница волостных айзсаргш никак не могла успокоиться. И когда она наклонилась к зажженной волостным старшиной Озолом спичке, ее не очень чистые пальцы так дрожали, что даже неразговорчивый Муктупавел почел нужным произнести несколько успокоительных слов.

— Что верно, то верно, розульская барынька о своем общественно-государственном положении забывать не должна, — дополнил мельника командир айзсаргской роты Велкме. — Она — лицо военное, а военный человек в любом случае должен сдерживаться. Ведь вор известен.

— Так я же говорила вам, кто меня на самом деле перепугал… — справившись с кашлем от папиросного дыма, начальница айзсаргш принялась рассказывать все сначала: — Дело вот как было. Приходит он утром с посудой: «Мне полфунта меду. Денег у меня нет. Прошу поэтому дать в долг». А я ему: «У меня с голяками разговор короткий. Я своим добром не бросаюсь и за то, что продаю, мне наличные нужны. Это мой товар». Ну и наш Янка выставил его. Но чуть погодя тот снова является и снова за свое. Опять ему, как полагается, отказала. А вечером, когда я уже в ночной рубашке была…

— В рубашке… и Янка рядом? Хи, хи, — затрясся от смеха полнотелый Озол.

— Нечего ржать! — Айзсаргская командирша повернулась к волостному старшине спиной. — Я не интересуюсь, в чем и с кем ты спишь, и нечего тебе свой частокол скалить. Так вот, — теперь она уже обращалась к одному Велкме, — вечером, только я легла, он ко мне врывается снова. Опять выставила, как полагается. Думала, хватит наконец. А не тут-то было. Рано утром собаки такой гвалт подняли, что мы все прямо с кроватей повскакали. Выбегаю я во двор и вижу: чужой мужик в саду от собак отбивается. Я выстрелила, так он наутек пустился. Я за ним. Был бы красный, а этот…

— И этого к красным причислить следовало бы, — сурово сказал Озол. — Сообщить куда надо и…

— Так это же Сильвестр, кавалер ордена Лачплесиса, он у меня на мельнице работает, — спокойно сказал Муктупавел, но с явной строптивостью в голосе: свой дом я, мол, бесчестить не позволю.

— Муктупавел прав. Сделаем из него коммуниста, так только сами и опозоримся. Уж лучше в суд подать. — Велкме пододвинул мельниково кресло и уселся, только сиденье затрещало под ним. — Вообще-то мы порою не по-хозяйски распоряжаемся. Этой весной начальник информационного отдела штаба господин Берзинь на собрании айзсаргских командиров хорошо сказал: «Мы своего добиваться должны, но разумно, в каждом месте и в каждом случае по-своему. Поэтому Крестьянский союз…»

— На выборах Крестьянский союз провалился. Ульманис пройдет в сейм лишь в том случае, если те, что опередили его, уступят, — съязвил Муктупавел. Уже почти десять лет он платил членские взносы партии христианских крестьян Латгале, был сторонником ксендза и не без удовольствия поддел членов конкурирующей партии.

— Выборы выборами, а государством управлять — это дело совсем другое, — повернулся Велкме к Озолу и розульской барыньке. — Беда вся в том, что у латышей вообще слишком мало национальной гордости. Подумать только! В двадцатом году латыши половину России могли бы к Латвии присоединить, не поторопись они мир с Москвой заключить. Вот и проморгали. Иностранные гости уже не раз попрекали за это! Порою прямо под землю провалиться хотелось. Так что теперь надо всех подчистую брать. Прочь с дороги! Кому только теперь в сейме брехать не дозволено! Красным, русакам, белорусам, жидам и невесть кому еще. Недавно во время выборов молодцы из польского союза Звионского без зазрения совести потребовали отдать Польше целых шесть волостей Илкустского уезда. Всякие там Валентиновичи, Серафимовичи мешали проводить крестьянские собрания и праздник латгальской католической церкви.

— Надо действовать, как в других местах. Как в Финляндии… Красных к ногтю прижали, кого следовало, порешили. А мы, точно нюни какие-то, со своей демократией носимся… Но про хозяйку «Розулей» господин Озол верно говорит. Кому из нас неохота с девкой или парнем побаловаться, особо если они молодые и пригожие. Но то, что начальница айзсаргш Урпину позволяет, ни в какие ворота не лезет. Разрешает парнишке хвастать, будто он на усадьбе распоряжается. И лишь потому, что хозяйка иной раз ночью пускает его в теплую постель…

— Господин Велкме знает, что мой работник перед выборами в сейм агитировал за Крестьянский союз.

— Агитировать-то агитировал, но…

— А остальное уж мое дело. «Розули» мои. Земля эта досталась мне как борцу за свободу.

— Хо-хо-хо… — Озол издевательски уставился на айзсаргскую начальницу. — Ну и боролась же ты! Пивными бочками да своими телесами. Не охмурила бы командира ландесвера Таубе, с капитаном Крастынем шашен бы не завела, тебе армейских бумаг не видать бы как ушей своих. И никто не вздумал бы полоумного арендатора «Розулей» большевистским агентом объявить. Эти выдумки про розулевского старика белыми нитками шиты.

— Пускай и белыми, но зато крепко. Тебе по сей день зависть спать не дает оттого, что мыза эта у тебя из-под самого носа уплыла. А теперь утрись! Завидно, да?

— Чего это они, черт подери, так долго ведут его? — попытался Муктупавел прекратить ссору. — Не удрал ли голяк этот?

— Может статься, может статься… — Велкме приосанился и, заскрипев сапогами, подошел к окну, из которого был виден двор и дорога в батрацкую. — Сильвестр всегда был шальным. Хотя бы в девятнадцатом году. Бросился на вооруженных немцев! Поди знай, что такой голяк выкинуть может. Красные начали к хитрым ходам прибегать. В Екабштадте, в Серпилях они в свои сети заманили хозяина, у которого одной пашни тридцать гектаров.

— Сильвестр для них, коммунистов, чересчур прост. Сперва подумать надо, а уж потом говорить. Гляди, ведут.

— Лачплесиса? — Все кинулись к окну. — А как он? Подчиняется?

Очевидно, он все же подчинялся. Не успела розулевская барынька глянуть на двор, как в сенях стукнула откинутая ногой дверь и раздался такой грохот, будто на пол свалили груду полевых камней.

— Живей, живей, а то я тебе! Факт! — донесся голос Антона Гайкалниека. И чуть погодя Сильвестр Урбан, спотыкаясь, ввалился через порог.

Мельничного работника скрутили веревками, как тюк, и удивительно, как это ему еще удавалось двигаться и держаться на ногах, когда его втолкнули в комнату. Айзсарги поусердствовали: ворот на рубашке у Сильвестра оторван, волосы растрепаны, нижняя губа вздулась.

Допетляв почти до середины комнаты, Сильвестр остановился на ковровой дорожке и зло уставился на волостных заправил.

— По какому праву вы подняли руку на кавалера ордена Лачплесиса? — спросил он сиплым от ярости голосом.

— Никто на тебя руку не поднимал. А о твоем ордене люди могли и не знать, на груди у тебя ничего нет. — Велкме так повернулся, чтобы Сильвестру стали видны почетные айзсаргские нашивки на френче. — Гражданин Сильвестр Урбан задержан за то, что совершил тяжелое преступление, покусился на основы латвийского государства, на частную собственность, и арестован.

— Факт, что арестован! — Антон Гайгалниек, державший все время ружье наперевес, стукнул прикладом об пол.

— Я кавалер ордена Лачплесиса, и никто не вправе связывать меня, — прохрипел Сильвестр.

— Айзсарг Гайкалниек, ты превысил свою власть. Развязать кавалера военного ордена! — скомандовал Велкме. Он понимал, что нельзя быть опрометчивым. Существует статут ордена Лачплесиса, существует капитул ордена, председателем которого является сам президент государства…

— Но, начальник! — обиделся Гайгалниек. — Отпустить этого босяка! Наверно, ты и сам, и начальница…

— Развязать и как можно быстрей!

— Начальник! — Гайгалниек недоуменно помахал уже ненужным теперь ружьем, потом, зажав его между коленями, принялся развязывать веревки. Гайгалниеку пришли на помощь оба младших айзсарга, недавно вернувшиеся с военной службы ребята с новых дворов на мызе Пильницкого: один по-крестьянски медлительный, другой, напротив, очень расторопный. Оба оказались посообразительней Гайгалниека: прежде чем взяться за веревку, они прислонили ружья к стене. Поняли, применить их уже не придется.

Пока айзсарги возились с веревками, Сильвестр, вскинув голову, честил своих пленителей за покушение на его права. Когда ему вручали орден, батальон построили, как на параде, со знаменем! Он имеет право ездить по железной дороге за полцены, имеет право на бесплатное лечение и больницу, а какие-то дурни скручивают его, точно зверя, точно разбойника с большой дороги.

— Разница между тобой и разбойником с большой дороги не так уж велика. — Велкме устроился за столом, собираясь писать протокол. — Ворвался умышленно?

— Ворвался? К потаскухе этой? — Налитыми кровью глазами Урбан взглянул на айзсаргскую начальницу.

— Сильвестр! В моем доме… — одернул его Муктупавел.

— В твоем доме? В твоем украденном доме! Думаешь, не знаю, как тебе эта мельница с помощью брата от банка досталась, на каждые тринадцать бумажек копеек по золотому николаевскому рублю выменял. На тринадцать напечатанных Ульманисом потрепанных копеек…

— Ты! — Подскочив к арестованному, Муктупавел обеими руками вцепился ему в грудь. — Изничтожу!

— Спокойно, спокойно! — Озол и Велкме бросились разнимать их.

Погнав Гайгалниека за подводой, Велкме приказал айзсаргам отвезти арестованного под строгой охраной в волость.

— Протокол господин Глемитис получит позже.

— Ну что, дело завести придется по всем правилам? — спросил он, когда шаги ушедших заглохли.

— Придется! — отряхнулся Муктупавел, как забегавшийся пес. — Опасная птица. Даром что кавалер ордена Лачплесиса.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Утром Анна встает на рассвете. Бежит на скотный двор, в хлев и конюшню. Подоив коров, выгоняет их в поскотины, которые Упениеки огородили, натаскав вдоль границы пни, вырытые на кочкарнике у болота. И только мужчины соберутся, она вместе с ними идет в поле, на луг или на отработки к волостным хозяевам, откуда обычно возвращается глубокой ночью. По четвергам и воскресеньям Анна ходит в Пурвиену отметиться у полицейского. На это уходит целый день. Господин Глемитис постоянно занят чем-то важным, и, чтобы добраться до полицейского журнала и расписаться в нем, Анна вынуждена терять каждый раз по нескольку часов. А тем временем день клонится к вечеру, и пока она в лавках Абрама или Иоске наберет заказанное домашними (спички, нитки, пуговицы, керосин), уже наступают сумерки. Это, конечно, очень плохо. Ведь дома она должна работать, как здоровый мужик, а в уборку урожая важна каждая пара рук. За долгую отлучку Анне часто приходится выслушивать попреки.

— Ты совсем меня не жалеешь… Забываешь, что я старая и больная, — жалуется мать, которая должна по дому подменять Монику, потому что та ходит за Анну копнить овес и возить отаву. Мать показывает разбухшие узлы вен на ногах, сетует на колотье под ложечкой, на ломоту в пояснице.

Мужчины Анну не корят, но отец нет-нет да и бросит, что осенью у крестьянина каждый день на вес золота. Но Моника изливает на нее всю свою желчь.

Анна терпит, терпит, пока не начнет объясняться с ней.

— Моня, неужто тебе не понять, что я не нарочно в местечке пропадаю? Глемитис душу из меня выматывает. Когда бы ни пришла, мне все равно не попасть к нему сразу.

— Всяк хорош для себя, всяк справедлив к себе, — смотрит Моника потемневшими глазами в потолок.

— Глемитис это мне назло делает. Хочет унизить меня.

— Ну а ты, конечно, гордой хочешь быть?

— Как чудно ты все поворачиваешь! Разве я для того столько лет в тюрьме просидела, чтобы, очутившись на воле, перед полицейским на колени встать?

— Никто еще стенку головой не прошиб.

— Речь не о том, чтоб стенку прошибить, а о достоинстве трудового народа. Неужели ты этого не понимаешь? Помнишь, как мы девочками ходили с тобой на Большой остров по ягоды и помогли человеку от преследователей спастись…

— С той поры уже десять лет прошло, а на свете все по-прежнему осталось, — с горечью говорит Моника. — Как господа властвовали, так и властвуют, а горячие головы как сидели по тюрьмам, так и сидят. А все, кто честно хлеб ест, в поте лица должны спины гнуть.

— Все честные люди трудятся… И сколько их вынуждено ходить работу выпрашивать.

— Ты мне соловьиных песен не пой! — визгливо говорит жена брата. — Мы поручились за тебя, приютили, кормим. Не хочу, чтобы ты, у нас живя, тайными дорогами ходила. Скажешь, может, что, когда от Глемитиса возвращаешься, никуда не сворачиваешь?

— Сворачиваю. Ну и что с того?

— В ссудо-сберегательной кассе отцу долг продлевать не хотят. Новых поручителей требуют. Мы и так как рыба об лед бьемся. Раньше, когда трудно было, хоть на помощь соседей рассчитывать могли. А как ты появилась да стала своими тайными путями ходить…

— Моника! — перебила Анна невестку. — Не смей говорить так. И знай, ничего худого не делаю я. Я что, не человек, мне и зайти к кому-нибудь нельзя?

— Почему нельзя? Разве я что… — засовестилась невестка. И резко отвернулась. Вскоре на весь двор раздается ее зычный злой голос: — Гунта, бестолочь проклятая! Так я учила тебя листья рубить?

«Ржа ест железо, а жизнь — человека», — вздохнула Анна. Повседневные тяготы, видно, измучили душу Моники. Когда Анна в тюрьме думала, как она будет жить, очутившись на воле, ей и в голову не приходило, что невестка, подружка юности, станет ей такой чужой.

Ну а Петерис? В тюрьму он присылал ей бодрые письма, и вначале дома казалось, что брат остался тем же смельчаком, что много лет тому назад помог ей в школьные каникулы справиться с первым революционным заданием — распространить листовки. Петерис, правда, дал понять, что у него связей с революционерами нет, и Анна не удивилась этому. Сестра сидела в тюрьме за коммунистическую деятельность, и брата власти без надзора не оставляли. А вообще Петерис душой, кажется, честен. Но если так, почему он не видит, что происходит с Моникой?

— Я ничем тут помочь не могу, — сказал Петерис, выслушав сестру. Они везли тогда с поля сжатые яровые. Перегруженный воз то и дело увязал в сырой болотной почве, приходилось изрядно поднатужиться, выбираясь из очередной топи на более сухое место. — Для меня многое словно затянулось туманом, — добавил он, взглядом ища место, куда направить лошадь. — Когда человек весь погряз в заботах, нелегко ему всматриваться в небесные дали. Тебе, сестра, может, трудно в это поверить, но за те годы, что мы на новой земле, я лишь раз-другой мог купить газету и спокойно прочитать ее.

— Я это вижу. Когда человек живет оторванно от остальных, он постепенно дичает. Потому побольше надо стремиться к людям. Вот в тюрьме… — И Анна принялась рассказывать о коллективе политзаключенных: как там в гораздо более трудных условиях товарищи никому не давали хоть ненадолго расслабиться.

— Да, в тюрьме, на людях… — Петерис бросил под колеса хворосту, обломки коряг. — А ты попробуй затеять что-нибудь толковое. Теперь людей выгнали в открытое поле, они на виду у всех. Даже настроенные по-государственному социал-демократы волости и то еле-еле существуют.

— А мне казалось, что ты по-прежнему веришь.

— Верить, может, и верю, — ответил Петерис, глядя вдаль. — Без веры человек что дерево без листьев. Только уж больно глубоко увяз я, мне самому никак от земли не оторваться, так где уж других тянуть… А тебя, сестра, я удерживать не стану, — быстро проговорил он, словно опасаясь, что у него не хватит смелости договорить до конца. — Поступай, как тебе велит совесть. Только смотри, не горячись! Не ради домашних, не ради Моники, а ради своей же безопасности. С тех пор как ты появилась тут, Антон Гайгалниек все в приболотных осинах шныряет. А на той неделе, когда я вместе с зятем Пекшана с мельницы ехал, так тот спьяна еще про какой-то надзор выболтал. Когда кругом столько легавых, человеку недолго в силки попасть. Не знаю, на что тебе это? А лучше было бы, если бы ты где-нибудь на стороне работу нашла, чтобы в «Упениеках» не торчать…

— Как будто я не хочу иначе устроиться! — Анне стало жаль брата. — Сам знаешь, пока у меня временный паспорт, я должна ходить регистрироваться.

— Не думай, что я попрекаю тебя… Я, сестра, так просто, поскольку речь зашла об этом. — Петерис принялся понукать лошадь. От дома, краем поля, ковылял к ним отец. Должно быть, недовольный, что они так долго задержались.

Трудно, ой как трудно будет ей жить в таких условиях! И еще делать главную свою работу!

В последующие дни Анна много думала, как уйти из семьи. Где найти работу?

Обратиться к товарищам? Может быть, посоветуют что-нибудь?

2

Из членов местной нелегальной организации Анна Упениек знала пока лишь швею Пурене. Познакомилась она с Пурене совершенно случайно, когда возвращалась домой из Пурвиены, где была у Глемитиса и на предвыборном митинге. После полудня они случайно оказались на одной тропе, шедшей от железнодорожного переезда, и заинтересовались друг другом. Прошагав вместе километра три, они успели вдоволь наговориться. Сперва, как обычно, о погоде, затем о том, что было сегодня на рынке, об агитаторах конкурирующих партий, о людях на митингах. И у Анны тогда почему-то вырвалось: «Я бывшая арестантка». Спутница спросила: «По какому делу проходила?» Слова «проходила по делу» не мог употребить человек, чуждый политической жизни, поэтому Анна, желая проверить свое впечатление, ответила:

— По сто второй уголовного кодекса.

— Суровая статья! — И Пурене пошла бок о бок с Анной. Начались расспросы. Как долго она сидела? В какой тюрьме, когда ее выпустили и что делает она в Пурвиене? Анна отвечала и присматривалась к спутнице. Красивой ее не назовешь: небольшого роста, худая, лицо изрыто оспой, волосы с проседью, одежда сильно поношена. Но женщина эта внушала доверие своей манерой разговаривать, поведением.

«Наша», — подумала Анна и решила спросить прямо, без обиняков:

— Соседка, кажется, тоже имела дело со всесильной сто второй?

— Не совсем… — Это явно было сказано, чтобы выиграть время. — Я сама не имела, но близкий мне человек провел четыре года в знаменитой даугавпилсской тюрьме, что за валом. Сейчас он в Риге, в Центральной.

Она назвала себя — Мария Пурене; зарабатывает шитьем и живет недалеко от известкового завода, около розгальского фольварка.

— Выдастся свободная минута, зайди как-нибудь, поговорим! — расставаясь, Пурене опять обратилась к Анне по-товарищески, на «ты». — Живу одиноко и очень рада повидать кого-нибудь.

О главном они в тот раз поговорить не успели. Но это было для Анны так важно, что уже в следующее воскресенье она на обратном пути из города свернула на розгальскую дорогу. Последний бой двух классов становился все более ожесточенным, в бою важен каждый рядовой, а она «отдыхает», ждет, пока по сложной конспиративной связи сообщат о существовании такой вот Анны. Плестись в хвосте событий нечестно.

Возле Розгалей ей пришлось отбиваться от разъяренных собак фольварка. Дальше, около лавки, отбиваться от назойливого пьяного молодого человека, который не отставал до самых дверей Пурене.

— На полмира слышно было, как ты шла сюда, — сказала Пурене, предложила гостье сесть.

— И должен же был такой наглец на пути попасться… — Анна была расстроена.

— Наглец-то наглец, но розгальским фольварком идти не следовало. Там всякий сброд шатается. Я должна была предвидеть это и предупредить тебя, чтобы окольным путем шла. Ну ладно, так что же мы будем шить, блузку или платье? — лукаво прищурилась хозяйка дома.

Затем принялась расспрашивать о тюрьме. Когда и вместе с кем Анну судили. В каких сидела тюрьмах, кто и в какое время был с ней в одной камере?

«Должно быть, хочет убедиться, что я та, за кого себя выдаю», — подумала Анна и, вспомнив, что политические обвинительный акт называют «паспортом», поспешила добавить: — Могу принести копию своего паспорта.

Поболтав о всяких пустяках, они вместе перебрали швеины сундуки с книгами. У Пурене их было несколько — и все набитые беллетристикой и учебниками.

— Лет шесть-семь тому назад я была учительницей, — объяснила Пурене. — Сначала полноправной, потом — запасной. Пока не попала в профессиональные безработные. Затем начала овладевать новым ремеслом, не столь опасным для господствующего класса. А так как у меня на селе в этой стороне дальние родственники, перебралась в Пурвиенскую волость.

Среди книг почти не оказалось таких, которых Анна не читала бы. И ни одного сочинения революционного или советского писателя. Когда Анна отметила это, хозяйка заговорщицки улыбнулась.

— С советскими книгами в деревне трудновато. Но кое-что есть у моих друзей.

Поговорить подробнее тогда не удалось, в комнату ввалилась какая-то болтливая и любопытная тетушка. У Анны в присутствии посторонней рассказывать о себе не было никакой охоты, и она простилась, добавив, что в ближайшее свободное воскресенье придет на примерку.

Затем она встретилась с Пурене на пурвиенском рынке. И опять они шли прямой тропой, но на этот раз к ним еще присоединился какой-то человек. Пурене называла его Григорием. Григорий, разговорчивый русский парень, сказал, что ломает камни для известкового завода.

В следующий свой приход Анна, вернув Пурене изданный в Риге «Цемент» Гладкова, уже не вытерпела.

— Мне нужны связи с организацией. Я уже достаточно отдохнула.

— В самом деле достаточно? — Пурене подала Анне «Бруски» Панферова и попросила ее не задерживаться. — Сегодня на хозяйской половине гости, случайно еще может кто-нибудь сунуться сюда. Но ты не беспокойся. Всему свое время. О тебе где-то уже думают.

Вскоре Анна Упениек пришла к швее Пурене с другой нуждой.

— Помогите мне — вы или ты — подыскать какую-нибудь работу.

— Трудновато это. — Пурене, выслушав Анну, потянулась за пальто. — Очень даже. Но если ты не боишься тяжелой работы, можно попытаться. Скоро возобновится строительство Прейльского шоссе. Один знакомый мой там раньше работал. Может быть, пристроит тебя. Сходим к нему. А потом в еще одно место.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Как обычно в будничные вечера, помещения отдела рижского центра полны народу. Молодежь в основном толпилась в большой, предназначенной для собраний комнате, где стены пестрели плакатами и газетами, вывешенными девицами из кружка общественных наук, нередко с остроумными текстами и иллюстрациями. Ища глазами Мелиту, Андрис кинул беглый взгляд на газету, что висела поближе к окну, перед которой было больше всего народу. Новый выпуск? Нет, тот же старый, сделанный после выборов листок с карикатурами на лидеров буржуазных партий и надписью красными, вырезанными из картона буквами: «У черных в сейме большинство, они провластвуют там три года». Но почему ребята толкутся именно тут? Понятно, опять завязался диспут! Появился Фрицис Гайлис из саркандаугавского отделения, и разгорелся теоретический спор. И все из-за того же: можно ли в определенных условиях ограничивать демократию и что такое диктатура одной партии. Андрис уже раз померялся с Гайлисом силами по этому вопросу и потерпел полное поражение. Оказалось, что может наступить такой момент, когда классовая диктатура становится необходимой. Партия, например, добилась на выборах абсолютного большинства, может начать закладывать основы социализма, а чернорубашечники подняли мятеж. В таком случае нельзя не применить силу. А любое насилие, хоть и на короткое время, является диктатурой, в данном случае — диктатурой одной партии. А именно против этого и выступают социал-демократы. Здесь возникает непреодолимое противоречие. Гайлис прав: коль скоро мы призываем рабочих бороться за социализм, трудящиеся должны знать, что случится в тот момент, когда побежденные эксплуататоры попытаются силой вернуть себе власть. Буржуи с поражением ведь не примирятся. Стало быть, война, насилие. А как совместить теорию с тем, что выдвигает практика? Неплохо бы послушать, к чему на этот раз придут спорщики. У Гайлиса оказались сильные противники: студент Гребзде и секретарь центрального правления Лауцис. Право, интересно. Но сейчас Андрису некогда. Ему надо отыскать Мелиту.

Андрис протолкнулся в прихожую, нашарил дверь комнаты, где проводились репетиции хора, и осторожно нажал на ручку. Руководитель агитгруппы Меднис человек крутого нрава. Может выставить вон любого, кто без приглашения зайдет на репетицию.

Улучив момент, когда Меднис повернулся спиной к двери, Андрис прокрался на бывшую кухню, откуда были убраны печь и плита. Скользнул мимо юношей и девушек. Парни были в синих рабочих блузах и цилиндрах из черного картона. В такт звукам аккордеона и хлопкам в ладоши они, маршируя на месте, размахивали руками и на мотив шлягера пели сатирическую песенку про международного афериста Генри Моту, который, выдав себя в Латвии за брата швейцарского министра иностранных дел, надул националистических заправил.

Зовут его Генри Мота.

Одна у него забота:

В наш банк за долларами ездить, да, да, да!

— Отставить, отставить! — прервал Меднис репетицию. Весь красный от натуги, он распахнул свой бархатный пиджак маэстро. — Что за аритмия в припеве? Больше души! Попробуем по одному! Первый, шаг вперед! Музыку!

Вперед вышел самый рослый парень в труппе. Остальные отступили в ожидании своей очереди.

— Не знаешь, где моя Мелита? — шепотом спросил Андрис Милду Лангфелд, кокетливую продавщицу из магазина «Джентльмен». Еще год тому назад он вместе с ней выступал в говорящем хоре.

— Твоя Мелита? — широко раскрыла Милда влажные губы. — Странно. А я думала, у вас с ней уже все покончено. У нее сейчас поприятнее партнеры, чем ты.

— Куда она ушла? — Андрис сделал вид, что замечания Милды не расслышал.

— Попросишь хорошенько, скажу! — дерзко подмигнула Милда, поддразнивая его.

— Вот этого тебе не дождаться! — Повернулся Андрис к ней спиной: мол, не раз я давал тебе понять, что напрасно заигрываешь!

— Воображала! — бросила она. — Хмурься, сколько хочешь, наставили тебе рога и еще наставят. Ну-ну… — осеклась она. — Успокойся, успокойся! Я не первая говорю это… Если тебе приспичило, беги на квартиру к Миллеру. Мелита с целой компанией пошла туда.

Андрис что-то проворчал и поспешил прочь. Значит, к Миллеру… Посмотреть иностранные книжные новинки, поболтать за чашкой чая. Миллер любит принимать у себя молодежь. В Народном университете или в помещении общества, считает он, разговоры не получаются такими острыми.

Дверь квартиры учителя средней школы и партийного теоретика Карлиса Миллера отворилась сразу, едва Андрис коснулся кнопки звонка. Его впустила супруга хозяина дома и, даже не спросив, что Андрису угодно, по полупустому коридору проводила в дальнюю комнату, в рабочий кабинет и библиотеку мужа, в столь хорошо знакомое социал-демократической молодежи квадратное помещение с одним окном. Под потолком люстра черного дуба в национальном стиле, огромный письменный стол завален бумагами, за ним — качалка, вдоль стен — высокие книжные полки. У Миллера неимоверное количество книг. Они не только на полках, но и на табуретках, столиках и даже на лесенке. И гости, знакомясь с содержанием библиотеки, к своему удивлению, заключали, что, помимо общественных социалистических журналов и агитационных брошюр, у Миллера еще есть очень много марксистской литературы и что Советский Союз в издании книг по теории сильно обогнал остальные страны мира. Оказывалось, что в России уже издано Собрание сочинений Маркса и Энгельса, более десяти томов. Иной сразу же просил у Миллера дать почитать Маркса, и хозяин, считавший изучение статей теоретиков социализма весьма нужным делом, охотно давал. Большинство гостей Миллера быстро откладывали московские книги в сторону. Но было немало и таких, которые, взяв один том статей Маркса и Энгельса, вскоре просили другой и так далее, а кончалось это тем, что Мендер, Циелен, Калнынь и секретарь партии Ош устраивали над любознательными членами партии суды-диспуты. Товарищи, близкие к секретариату партии, поговаривали, что Миллеру за то, что он дает такие книги, не раз уже крепко попадало. А с него — что с гуся вода; он продолжал снабжать литературой юношей и девушек из трудовой молодежи.

Когда Андрис вошел в кабинет, Миллер, в клетчатых шлепанцах, сидел на своем месте. Перед ним полукругом, на стульях, тахте и детских табуретках, устроились молодые люди из Народного университета и отделений трудовой молодежи. И Мелита.

— Поближе, пожалуйста, поближе… Сюда, за стол! — как желанного гостя встретил Миллер Андриса. — Тут еще есть свободная скамеечка. У моих ног, коль скоро вы уж пришли посочувствовать мне. Вы не принесли с собой, как остальные, этот знаменитый номер «Порыва»?

— Я… я в самом деле… — не нашелся что ответить Андрис Пилан. Журнала порывовцев он не читал. К тому же Андрис заметил, как Мелита быстро отодвинулась от своего соседа — молодого актера Штаммера.

— Смелей же, смелей! Вы ведь видите, что более подходящей мебели тут нет. — Нерешительность Пилана хозяин дома, видно, истолковал как подчеркнутую вежливость. Повернувшись к подстриженной под мальчика девице, он сказал: — Ну, расскажите поподробнее! Это очень, очень интересно.

— Так вот, порывовцы, конкурируя с «Зелеными воронами», устроили в Елгаве литературное шествие. — Девушка задрала голову, словно выставила напоказ свою красивую шею, эллинский нос и очерченные алой дугой губы. — Впереди всех с барабаном выступал известный эксцентричный лирик, за ним — одетый парижским апашем фельетонист с плакатами на груди и спине. А за ними уже остальные. Били в барабан и горланили, чтобы привлечь людей к культуре и модной литературе. И это — в бюргерской Елгаве.

— Ха, ха, ха… — затрясся Миллер от смеха. — Проповедники модной литературы колотят в барабан, как Армия спасения. Великолепная иллюстрация к проповедуемой новой литературе. Ну чем не декаденты кануна мировой войны.

— Я не согласна с вами, товарищ Миллер, — капризно возразила девушка, — Наши порывовцы никакие не декаденты. Большинство — сторонники революционной культуры.

— Революционной? — поморщился Миллер. — Неужели революционеры способны на подобное? Нет, не в этом дело… — не дал он девушке договорить. — Нет, нет, не из-за себя… Меня подобные нападки ничуть не трогают. Обо мне всяких небылиц написано больше, чем человек в состоянии за день прочесть. Я о другом. Новое должно возникать на основе достижений классики. Чтобы создать новое направление в искусстве, мало прочитать тоненькую брошюрку иностранных модернистов или давно отметенных советских футуристов.

— Приблизительно то же самое вы сказали в своей лекции, именно против этого порывовцы главным образом и выступили, — заметила секретарша журнала трудовой молодежи, которую все звали Эльзочкой. — Порывовцы в своем поэтическом самомнении даже считают, что поэту изучать теорию искусства и эстетику ни к чему. Разве они не измывались над политической сознательностью трудовой молодежи? Да, Дайга, не перебивай меня! — остановила она забеспокоившуюся школьницу. — Если порывовцы обещали напечатать тебя, так это еще не значит, что ты вправе пренебрегать принципами трудовой молодежи. За социализм боремся мы, а не они. Но не сомневаюсь, что после сегодняшней ругательной статьи честный интеллигент такой журнальчик, как «Порыв», уже не купит.

— Совершенно неважно, как издатели назовут свою тетрадку: новым, новейшим или средненовым «Порывом».

— Вы слишком высокого мнения о нашем среднем читателе. — Миллер хлопнул ладонями. — В данное время латышский читатель в своем большинстве — падкий на сенсацию мещанин. А то разве выходили бы такими тиражами листки вроде «Последнего часа»? Официально социал-демократическая партия бойкотирует «Последние новости», а кто из присутствующих не читает этого листка? Товарищ Пилан, вы как пропагандист видитесь со многими людьми. Вот скажите, заметили вы, чтобы упал интерес к бойкотируемым сенсационным листкам?

— Я этого не сказал бы. — Только теперь он понял, почему на квартире Миллера собралось столько народу. Зазнавшиеся рифмоплеты, кое у кого из которых в кармане даже членский билет социал-демократической партии, где-то публично обругали старого учителя и, видно, довольно беззастенчиво, если столько людей пришло посочувствовать ему.

— Это потому, что партия в своей практической деятельности идет в ногу с мещанами, — вмешалась незнакомая Пилану девушка, сидевшая рядом со школьницей Дайгой. — Как унавозишь поле, так на нем и растет. На зыбкой, залитой ржавой водой почве благоуханные цветы не распускаются.

— Мелания! — одернула Дайга соседку, покраснев, как огонь. — Ведь ты мне обещала…

— Сказала, что думаю, говорю, что вижу.

— Так, так… — крякнул явно недовольный Миллер и поспешил переменить разговор. — Скажите, друзья, как вам нравится новое решение правительства Скуениека о государственном языке и национальном цензе для студентов университета?

— В репертуаре нашей «Живой газеты» уже есть новый номер:

Поляк и цыган станут латышский зубрить,

Чтоб на практике наш славный язык изучить…

Актеры труппы исполняют его в масках Скуениека и Кениня. Замечательное зрелище! — засмеялась Эльзочка.

— Боюсь, что вы слишком легко принимаете то, что происходит. Дело обстоит значительно серьезнее. — Миллер уже не улыбался. — Как известно из истории, прилив шовинизма — обычный признак предстоящего фронтального наступления на права трудящихся. Опасаюсь, не окажется ли этот форсированный национализм прелюдией к фашистскому выступлению.

— Какая там прелюдия? — возразил Пилан, не вдумываясь в собственные слова. Он не спускал глаз с Мелиты. Что с ней происходит? Она все время отводит глаза. — Чернорубашечников Поне никто всерьез не принимает и забулдыг-айзсаргов тоже.

— Не скажите! — Миллер порывисто выпрямился, словно хотел вытянуться, стать выше. — Какое легкомыслие, Я настаиваю на своем с полной ответственностью и готов повторить это перед любой аудиторией. Вот посмотрите! — Он наклонился, взял со стола кипу газет и помахал ею. — Посмотрите, чего только газеты буржуазных партий не написали за одну неделю. «Конституция отказывает!», «Причина всех бед — государственный строй!». Будто Латвия чересчур демократична. С тех пор как в Германии Гитлер дал волю бандам громил, а германские граждане расшаркиваются перед ним, латышским плутократам разных мастей не дают покоя гитлеровские лавры. И вакханалии политической вальпургиевой ночи нет конца. Наша конституция чересчур демократична для национального объединения домовладельцев и промышленников, для объединения латышских купцов, демобилизованных воинов, христиан и монархистов князя Ливена и невесть кого еще. Послушайте, что пишут «Вольная земля» и «Латыш» о сборище кулаков в Малой гильдии — о крестьянском парламенте, как они назвали его. В какой внешне- и внутриполитической обстановке это происходит и чего требуют съехавшиеся в Ригу военизированные и штатские крупные хозяева всех, подчеркиваю — всех, округов и волостей Латвии? Именно во время, когда Германию наводняют коричневорубашечники, когда финские реакционеры громят и разносят рабочие общества и народные дома, когда итальянские фашисты открыто объявляют войну своим соседям, когда японцы продолжают наступление в Китае и собираются захватить советскую Сибирь, поднимают головы и наши серые бароны. Чего они требуют? Не меньше и не больше, чем государственную власть. «Впредь крестьяне своими делами будут управлять сами!» — орали они три дня на всю Ригу. Можно согласиться с товарищами Мандером и Паулом Калнынем, что Ульманис солидный политик и крестьянский союз солидная партия, однако то, что творится сейчас, иначе, как поворот к фашизму, квалифицировать нельзя.

— К фашизму…

— Рабоче-крестьянская фракция уже сколько времени бьет тревогу. А социал-демократические лидеры притворяются, что ничего не видят и не понимают, — взахлеб проговорила девица по имени Мелания. — По-моему…

— Ах по-вашему?

— Вы тоже принадлежите к двурушникам! — затараторила она, как в скороговорке. — На словах защищаете революционную линию, а на деле против нее. Вы говорите: грозит война, грозит фашистский переворот, а недавно отказались подписать антивоенное воззвание мировой прогрессивной интеллигенции.

— Послушайте! — Живые глаза Миллера сощурились, стали совсем узкими.

— Да, да, мы знаем: вы отказались подписать манифест-предостережение, потому что его предложил коммунист Анри Барбюс, потому что…

— Я думаю, пойдем! — обратилась Эльза к сидевшему против нее секретарю клуба слушателей Народного университета. — Не будем задерживать и зря утомлять товарища Миллера.

— Пошли, — согласилась Дайга. — Большое вам спасибо, товарищ Миллер, за интересную беседу!

Андрис Пилан встал вместе с остальными, Мелита тоже. Едва она уперлась руками в край дивана, как ее тут же подхватил под локоть Штаммер, и она податливо прижалась к нему. Все это произошло так мгновенно, что никто ничего и не заметил.

У Андриса было такое чувство, словно перед ним вдруг провалилась сквозь землю стена… «Они… оба… Письмо писал Штаммер…» Как же он не видел того, что все давно видели! Это началось еще на вечере театральной студии, когда Штаммер декламировал стихи о любви, тоске… Мелиту тогда трясло как в лихорадке, а он, по наивности своей, опасался, не простудилась ли она. Как не понял он этого раньше! Другие, вот та же Милда Лангфелд, ведь поняли сразу.

Андрис не видел, что хозяин дома ушел в прихожую провожать гостей и что он, Андрис, остался в кабинете один.

— Спасибо, что пришли! Спасибо, большое спасибо вам! — Миллер маленькими, как у ребенка, ладонями сжал руку Андриса. — Я лишь хотел, чтобы вы не поняли меня превратно. Наскоки порывовцев меня в самом деле ничуть не тронули. За свою бурную лазиковскую жизнь я немало насмотрелся и наслышался. Но я покривил бы душой, если бы сказал, что симпатии товарищей мне безразличны. Как социалиста меня всегда настораживали декадентско-анархистские кривлянья наших молодых поэтов. Это может очень повредить культуре. Об этом я хотел бы поговорить в Народном университете — в цикле лекций о пролетарской культуре. Чтобы лишить коммунистов агитационного материала. Сегодня тут у меня, очевидно, была одна из их агитаторш… — выразительно кивнул Миллер на дверь. — Как вы считаете, товарищ Пилан?

— Я? Точно как все… Спасибо… До свидания… — оборвал Андрис разговор, чтобы догнать Мелиту.

Ну, конечно: на повороте лестницы Мелита и Штаммер шли рядышком. В несколько прыжков, пропуская по три ступеньки, он догнал их.

Мелита оглянулась. Увидев изменившееся лицо мужа, она сразу все поняла.

— Прошу, Андрис… Андрис, умоляю тебя…

— Умоляешь меня? Значит, умоляешь… — болезненно сморщился он. Настала минута, когда, по крайней мере, должно было начаться землетрясение. Но стоило ему взглянуть на Штаммера, как ярость Андриса спала, точно глубоководная волна, и занесенная рука повисла в воздухе, даже не завершив замаха, — таким испуганным и смешным показался ему красавец актер…

2

— Не понимаю. — Роман переступил лужу, набежавшую от таявшего в Верманском парке снега. — Она твоя жена, ты любишь ее…

— Любил… — Андрис угрюмо вперился глазами в носки своих ботинок, замызганных в весенней грязи.

— Ну любил. И как раз потому, что любил, тебе не следует, не к лицу поступать по-детски. Как маленьким Анныне и Гриетыне: как повздорят, так хватают свои игрушки и клянутся не играть больше друг с дружкой. А как в таких случаях разумные люди ведут себя? Через день-два, когда приступ гнева уляжется, встретятся, поговорят, выяснят отношения. Сходят затем вместе в кино или кафе. Нормально. Мелита ведь тоже в организации, старый Ламберт — профсоюзный деятель еще довоенного времени. Потолковали бы.

— Потолковали бы! — махнул Андрис рукой.

Нет, Роману все же всей правды не откроешь. По крайней мере, про последнее позорное объяснение. Про разговор третьего дня, когда он явился к Мелите, как будто за забытыми вещами, и попытался выдвинуть примирительную платформу. Он предвидел, что старый Ламберт станет читать ему нотацию, но что так поведет себя Мелита, он не ожидал. Она нагло рассмеялась ему в лицо и положила перед ним уже готовое прошение о расторжении брака. «Вот тебе мое извинение! Не привыкла я из заплеванной миски есть». После этого еще что-то говорить, разумеется, было бы совершенно недостойно мужчины. Он подписал прошение, великодушно пообещав в день получки уплатить шестьдесят латов судебных издержек, и ушел окончательно и бесповоротно.

— Нет такой жены, которая не попыталась бы хоть раз отведать плод тайной любви, — очень серьезно начал Роман. — Это, так сказать, натура самки. Твоя не исключение. А коль скоро мы это знаем и понимаем, то нас ничто не должно удивлять и поражать. Ну, допустим, твоя Мелита оступилась…

— Она не моя больше. Сколько раз мне повторять тебе это?

— Ладно. Мелита не твоя больше. Так заодно ты уже и не зять старого Ламберта, профсоюзного льва. А это уже совсем нехорошо. Вскоре, в связи с комбинациями коалиции, начнется перестановка чиновников городской управы. До сих пор тебя выручал Мелитин старик. Посты чиновников четырнадцатого класса на земле не валяются.

— Так что же мне делать? На животе перед ним ползать?

— Ползать или не ползать, но раньше думать надо было. А что, если твои бывшие родственники вздумают тебе отомстить? Мелита захочет свои когти выпустить. Можешь лишиться места.

— Ну и пусть. — Андрис неподвижно уставился вдаль.

— Хвастать — не косить: спина не болит. А что ты делать станешь? На общественные работы подашься?

— И на общественных работах люди работают.

— Люди, конечно. Однако…

— Ну чего ты пристал ко мне? Не знаешь и не хочешь понять, что у меня на душе творится. Была бы возможность, исчез бы на какое-то время из Риги. А вообще, закроем эту тему!

— Закроем, закроем… — согласился Роман и предложил пойти дальше. — Пройдемся до кино «Маринэ». Может, скоро там опять какой-нибудь русский фильм покажут? Однажды я в программе варьете Утесова с его труппой слушал. Знаешь, нечто небывалое. Жаль, что русских артистов теперь в Латвию больше не пускают. Националист Скуениек побаивается коммунистической агитации. Недавно один из его департаментских директоров, не помню, кто именно, не то Салнайс, не то другой, сказал, что русские фильмы, русские артисты для Латвии, как нож в спину. Насмотревшись русских художественных программ, неинтеллигентные латыши начнут думать, что все разговоры о голоде и разрухе в России — болтовня. В одном провинциальном местечке… Послушай, — осекся вдруг Роман, — ты с демобилизованным воином Пурынем знаком?

— Знаком. Ну и что?

— Он может тебе помочь.

— Помочь?

— Конечно. На работу вне Риги пристроить. Видишь, позиции Пурыня теперь в левой фракции Центрального комитета партии упрочились. У него свои тайные намерения. О планах левых мы уже кое-что слышали на собраниях коллегии пропагандистов. Помнишь, сразу же после выборов. Ну, о необходимости изменить тактику, о работе с массами. Пока в Англии Макдональд не переметнулся к консерваторам, пока социал-демократы в Европе не потерпели поражение и в Германии гитлеровские молодчики не стали бить наших, левая фракция не шумела. А теперь другое дело. Теперь все увидели, что массы от социал-демократов отворачиваются. И вот должен увидеть свет план Пурыня. Теперь вспомнили о нем: обратно, мол, к старым, славным традициям партийной работы тысяча девятьсот пятого года! Обратно к практике партийной работы тех времен. К пропаганде на местах! Чтобы в волостях, в малых городах, абсолютно повсюду, агитация между выборами в сейм не была предоставлена местным уездным организациям, Латвию надо поделить на пропагандистские округи, и в каждой из них должен действовать назначенный Центром профессиональный агитатор. Зимой, летом, изо дня в день. Теперь ты понял, что я хочу посоветовать тебе?

— Не совсем.

— Тугодум! Понимаешь, пропаганда тебе неплохо дается, к тому же ты латгалец, а латгальский вопрос теперь на повестке дня! Так почему бы тебе не поговорить с Пурынем? Мой шеф сказал, что центральный комитет уже выделил средства для оплаты пропагандистов латгальского филиала. Там обеспокоены: как бы латгальцы не примкнули к рабоче-крестьянской платформе. Боятся, как бы коммунисты не захватили Латгале в свои руки. Пурынь настоит, так тебя примут в штатные агитаторы. Будешь на своем месте и среди своих.

— Может, ты и прав… Я с обязанностями уездного пропагандиста справился бы.

— Вот видишь! Пошли в общество к Пурыню!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Утра в конце марта прозрачны и звонки. Ломаясь под ногами пешеходов, тонко звенит лед, затянувший за ночь все лужи, наст проваливается. На восходящем солнце поблескивают заиндевевшие ветви деревьев и кустов, и голубое небо, светлея, поднимается все выше и выше. В роще прилежно долбит дятел, призывно скрипят колодезные журавли. Постукивая оглоблями, далеко к горизонту скользят дровни запоздалого лесоруба.

В такое утро кажешься себе почти невесомым, легким, как птица, и ноги сами мчатся вперед. Непонятно бодрящую силу вселяет это предвещающее солнечный день утро конца марта.

Заиндевелая дорожка по низинам и холмам, по жнивью: на запад, к едва различимому земляному валу, к насыпи возникающего шоссе, начатого прошлой осенью. К прейльскому тракту. Новое шоссе тянется по хребту бугров. Наметившие его инженеры избегали топких лощин и низких берегов Дубны. Строительные работы развернулись. Еще издали над пятнами снежных наледей видны высокие накиданные красноватые глинистые бугры, серые гравийные кучи и груды известняка. Известняк дробят, щебень грузят на носилки подростки и женщины, таскают и сбрасывают его на место насыпи. К земляному валу, точно тропы исполинских муравьев, тянутся врезанные подводами колеи.

Анна Упениек переложила узелок в другую руку и ускорила шаг. Около насыпи уже собрались рабочие, прямо полем спешили припозднившиеся.

Справа проселочной дорогой к месту строительства приближался велосипедист. На сверкающей на солнце машине он напоминал черного взлетевшего жука.

«Мастер Иевинь… Какая нечистая сила принесла его в такую рань?»

У будки мастера, где хранится инструмент, у дощатого сарайчика, сбоку окошко, а спереди — измазанная дегтем дверь. Перед будкой собрались дробильщики известняка в грубых блузах, землекопы в онучах; медлительные и сгорбленные, словно придавленные тяжестью земли, женщины, подносящие и равняющие гравий. Шоссейные рабочие перед дверью будки полукругом обступили двух человек: дорожного мастера и неизвестного. Мастер раздражен, говорит шепелявя:

— На моем шоше тебе делать нечего! — Иевинь имел в виду шоссе.

— Господин Иевинь, так вы же вчера обещали, — возражал неизвестный осипшим голосом.

— Обещанного три года ждут…

— Но, господин мастер…

— Я шкажал, что для тебя у меня работы нет. Штупай! — Видно, не желая, чтобы вмешались остальные рабочие, Иевинь повернулся и, громыхнув окованной дверью будки, захлопнул ее за собой.

— Но вчера… Господин мастер…

— Вечером в контору звонили сам инженер и розульская барынька, — сказала женщина, стоявшая рядом с Анной. — Мастер принять посулил, а как он примет, когда такие большие господа против? Орден у него уже отняли. Потому как в тюрьму попал.

В тюрьму попал… Орден? Стало быть, мастер отказал Сильвестру Урбану, осужденному прошлой осенью работнику с мельницы Муктупавела. О мытарствах Урбана чесали языками и в волости, и в местечке. Когда Урбана судили, на хутор Упениеков наведывались словоохотливые женщины. Раз даже гордая хозяйка «Сперкаев» пришла. Обычно она появлялась на дворе мелкого хозяина, чтобы напомнить: настало время отработать на полях «Сперкаев». Хозяйка долго сидела в избе Упениеков и никак не могла наговориться: о страшном босяке, которого судья теперь закует в кандалы. Она знала все: как Урбан обошелся с розульской барынькой, как сцепился со стражами порядка, как гнусно выражался о волостных властях и о благодетеле своем Муктупавеле, как буйствовал в кутузке. Просто диву даешься, откуда такой изверг взялся. Как важную новость Сперкаиха рассказала, что будто слышала где-то: орден Лачплесиса Урбану достался незаслуженно. Против Бермонта он, правда, воевал, но, по справедливости, этот почетный знак полагался совсем другому.

Анна втиснулась между мужиками, хотела поближе пробраться к Урбану, но тут с лязгом распахнулась дверь будки и в прозрачном утреннем воздухе раздался возглас мастера:

— На работу!

— Рано еще, — попытался возразить кто-то.

Иевинь, повернувшись к нему, передвинул шапку с затылка на лоб и гаркнул:

— Я шкажал — на работу!

— Еще без десяти семь! — длинный Павел Аугшмуктен встал перед мастером точно вкопанный. — Мы всегда в семь начинаем.

— Не нравитша, не начинай шовшем. Топай в швою дярёвню!

— Мастер… — но он тут же замолчал. Сейчас не время. Люди уже взялись за рабочий инструмент. Сильвестр тоже ушел. Аугшмуктен отступил на шаг, затем на еще один и спросил, как это положено усердному работнику при встрече с мастером: — Так что скажешь делать сегодня? На трамбовку идти мне или камни дробить?

По всему полотну дороги, по всей насыпи гудело, гремело и грохотало. Землекопы вонзали лопаты в мерзлую землю, тачечники толкали скрипучие груженые тачки, каменотесы молотами дробили известняк. Один кувалдой на длинном черенке стучал по большим доломитовым плитам, раскалывая их на меньшие, другой, присев на гладкий полевой камень, мельчил расколотое. Один бил тяжело, с оттяжкой, другой постукивал легко и быстро, точно дятел по сухому стволу.

Анна Упениек сгребала щебень, насыпала его на носилки и уносила на гребень шоссе, слушая одновременно трескотню напарницы. Та говорит без умолку и никак не остановится, пока не расскажет всего, что видела, слышала, передумала. Юлиана Зеп не обращает никакого внимания ни на связность речи, ни на смысл того, что она говорит, только сыплет, точно из торбы, словами. И про то, и про это, и опять про то. Анне не раз хотелось одернуть болтунью, но она сдерживалась. От этой болтовни была все же своя польза. От Юлианы Анна, например, узнала, что корзинщик Филипп проведывал подозрительного шута горохового, живущего около пурвиенской станции. А коммунистам известно, что арестованный Издор давал Филиппу распространять листовки.

— Розульская барынька выгнала Янку… — взахлеб делилась Юлиана последней новостью. — Прямо при гостях крикнула: «Нечего батраку на хозяйской половине торчать, раз никто не звал его!» Янка покраснел, как бурак, и убежал, точно его бешеная собака укусила, в местечко, к трактирной Марте. Нажрался белой, на целых три лата выпил, и там же, на кабацком дворе, свалился. В Вайводах у сводной сестры Длинной Юстины овца уже второй год яловая. Так хозяйка овцы у ксендза святую просвирку выпросила и скотинке дала: сейчас у нее в загородке два резвых ягненка, белоногие и с белой отметиной на лбу.

Теперь Юлиана трещала вхолостую. Анна лишь делала вид, что слушает ее. Думала о деньгах. Послезавтра получка, и ей опять ни за что ни про что два лата отдавать этой вертихвостке — конторской барышне, за то, что постаралась, чтобы дочку Упениека на шоссейные работы приняли. У Анны было безвыходное положение, она объявила: кто ей работу устроит, в благодарность будет каждый месяц по два лата платить, теперь должна слово держать.

Солнце уже высоко. Шоссейные рабочие все чаще и чаще курили, скрывшись за кустик или земляную гряду. И оставались там как можно дольше. Мастер Иевинь выходил из будки, носился от сгребальщиков к утрамбовщикам, от камнетесов к грузчикам и подгонял их, обзывая «чангальшкими жашонями». Все чаще раздавалось злое, шепелявое «ш» и «ж».

— Я вам… беждельникам!

Наконец подходил получасовой обеденный перерыв. Ударяли в подвешенный к столбу старый лемех, и рабочие разбредались кто куда. Разворачивали тряпицу с хлебом или мятую бумагу с сухими картофелинами, с солью и луком. Иные уходили даже к протоку в большой канаве, куда подъезжали подводчики, возившие камни. Как только спадут весенние воды, каменщики установят там для моста опоры, а на них уложат железные рельсы с цементными плитами. К подводчикам присоединились и Анна Упениек с Павлом Аугшмуктеном. Потолковали с возчиками, затем, словно любуясь рекой и берегом, направились вниз по ней.

— Ночью собрание ячейки. Я отведу тебя, — сказал Аугшмуктен. — Переночуешь в нашем сарайчике. У меня там все, как надо. Чтобы частым хождением не мозолить любопытным глаза, я осенью устроил себе там лежбище. Сказал, в комнате блохи да тараканы… Укроешься шубой и одеялом.

— Ну тогда уж совсем хорошо, — сказала Анна и предложила повернуть назад. — А то как бы о нас не стали судачить…

— А чего? Пускай судачат, — хвастливо выпрямился Аугшмуктен. — Мне бы только приятно было…

— А организации!

— Ах организации? — И он побрел заснеженным лугом в сторону шоссе. Прошел несколько шагов до куста и поманил Анну: там хоронился Урбан. Сидел, обхватив руками колени, и отрешенно смотрел вдаль.

— Ты, сосед, наверно, очень на эту работу надеялся?

— Не везет мне. Велкме, Озол, Розулиха — все они гоняют меня, как паршивого пса.

— Ты носа не вешай. Ведь не везде Велкме да Розулиха хозяйничают. Попытайся в другой стороне. Довольно ты горя хлебнул.

— До моего горя никому дела нет, — глухо ответил Урбан. Затем выпрямил сгорбленную спину. Тяжело, будто набухшую болотную корягу.

2

Когда старые стенные часы, надсадно хрипя, пробили семь часов, в комнату вошел рабочий известкового завода Григорий, теперь не хватало лишь организатора ячейки.

— Как обычно, опаздывает, — сказала вполголоса Пурене. Она сидела рядом с Анной, на широкой кровати Арницанов и, недовольная, что затягивается собрание, потряхивала опухшими руками. — Ревматизм ломает. Той осенью, когда меня из школы выгнали, я до самого рождественского снега клюкву собирала. В перчатках нельзя было… Так я руки обморозила, а сейчас точно иголками колет.

Пурене нервничала и сердилась на Деда, организатора ячейки Бартулана. Это верно, у Деда много несимпатичных черт: заносчив, всю интеллигенцию хает, невнимателен к товарищам. Как вот сейчас. Из-за него одного люди драгоценное время теряют, ведь Григорию еще восемь километров брести, а Чуришкису завтра рано утром на работе быть надо. Уж очень незавидная жизнь теперь у рабочих известкового завода. Хозяин гасит печь то на несколько недель, то на несколько месяцев. Случается, что коренастый Григорий — бык, а не мужик, как говорят о нем в волости, — совсем сникает. Бравый вид поддерживают лишь густые волосы да крупные глаза. Мало радости и у хозяина дома — Арницана. Укатала его, видать, жизнь новохозяина, совсем отощал и осунулся человек. Как и жена его, которую Арницан с двумя сыновьями-подростками поставил караулить двор. Когда Анна шла сюда, один мальчуган копошился у дороги, а другой — за хлевом, сама ново-хозяйка возилась около ворот. Розалия Арницан мало смыслит в социализме, но слепо верит тем, кто хочет переделать несправедливый мир. Она искренне любит своего неуклюжего Яниса и, не колеблясь, отдает себя справедливому делу. И своих сынишек приучает помогать революционерам. Более зорких стражей нелегальных собраний, чем Каспар и Алоиз, и не сыскать.

— В окружной суд ты написала? — спросила Пурене, борясь с приступом кашля. — Не забыла подчеркнуть, что в приговоре к тебе как к несовершеннолетней неверно применили надзор по месту жительства?

— Написала, — кивнула Анна.

— Сама отправила?

— Брат. Он мне иной раз помогает.

— Возьми у него почтовую квитанцию и храни ее. Мой Малениек только из-за этого лишился права на пересмотр дела; не мог документально доказать, что обжаловал приговор вовремя. Как бы то ни было, а в борьбе с буржуазией мы должны использовать все их законы.

Наконец стукнула дверь — пришел организатор ячейки.

— Опять карманы набил? — сказала Анна, показывая на сильно оттопыренные карманы пальто Бартулана.

— Для меня книги теперь то же, что табак. — На круглом лице Бартулана расцвела лукавая крестьянская улыбка. — Не могу без них, и все. Книгами, дочка, я указываю несознательным путь правды. Чтобы поняли, откуда пролетарию свет светит.

— Указываешь пролетариям, откуда свет, а когда идешь на собрание с набитыми карманами, то можешь к себе внимание ищеек привлечь.

— Ну ты, товарищ, не то говоришь! — Бартулан уже не назвал Анну дочкой. — Посмотрела бы, что я несу. Только законно выпущенные книги, которые в лавке продают. За них мне ничего не будет. — Он хлопнул рукой по карману пальто.

— Да о тебе разве речь? О членах организации… — нахмурилась Пурене. — Не хочешь или не можешь понять, что такое конспирация?

— Лучше сказала бы, что я не понимаю, что такое страх. Бояться не надо, и все будет хорошо. Пора начинать! — Он уселся за стол, на котором были игральные карты, початая бутылка водки и краюха хлеба.

— Может, положить еще луковиц и соли? — вопросительно посмотрел на организатора Арницан. — Заглянет кто, увидит: гуляют по всем правилам. А может, нет?

— Положи все же.

— Если они ворвутся, ни соль, ни луковицы не помогут. — Пурене шумно придвинула скамеечку поближе к свету. — Одно баловство это, да и только.

— Никакое не баловство. Скажешь, карты для отвода глаз не годятся?

— Карты — и такие игроки? — Пурене сложила губы в усмешку. — Окна завешены, а домочадцев выдворили вон. Один из игроков отсидел за антигосударственную деятельность, а другого без конца допрашивали и прогнали с места. Думаешь, они дурачки и поверят твоей детской сказочке.

— Вынуждены будут поверить в такие очевидные доказательства. И когда человек одно и то же утверждает… Когда я ходил в подмастерьях у каменщика Игната…

Анна повернулась к темной половине комнаты — к углу между окном и печью, где находилось почти все имущество новохозяина: сколоченная из грубых досок кровать и уже послуживший скольким поколениям сундук с окованной крышкой — для приданого. Над сундуком, на вбитых в стену крючках, — две шубы: надевать в дальнюю дорогу и укрываться в лютую стужу. Шубы почему-то пробудили воспоминания о далекой зиме, когда она училась в гимназии, о гротенских событиях, о Викентии. Да, Викентий…

От мыслей о Викентии душа ныла, как разбереженная рана. Тогда в тюрьме они, казалось, окончательно выяснили свои отношения. Викентия перевели в рижскую Центральную тюрьму; когда он вышел на волю, партия послала его в Советский Союз. Уехал — и не вернулся. И перестал Анне писать. Одно его письмо с московским штемпелем, правда, фигурировало как вещественное доказательство во втором деле Анны Упениек, несколько раз ей окольными путями передавали от Викентия приветы, но как давно уже она ничего не имела от него.

Анна задумалась. И только когда Бартулан вторично предложил сесть поближе, она сообразила, к кому он обращается.

Сначала обсуждали решение пленума Центрального комитета партии. Ей зачитать его вслух? Значит, так: резолюция пленума «Политическое положение в Латвии и задачи КПЛ».

Документ длинный и читать его трудно. Напечатан на очень тонкой бумаге, уже не раз читался, местами текст стерся, стал неразборчивым. И освещение слабое. Стоит посильнее дыхнуть, как пламя в стекле лампы вздрагивает, вырывается струя черной копоти. Анна, взяв лампу в руки, водила ею вдоль строчек, будто подавала кому-то сигналы. Читала она неторопливо; текст, напечатанный в разрядку, повторяла, а отдельные места переводила на русский язык. В ячейке ведь есть русский товарищ, которому книжный латышский язык не очень-то доступен.

«Борьба с сектантством… Недостаточная активность… Недостатки в организации единого фронта… Необходима гораздо более острая борьба против колонизаторской политики латышской буржуазии в Латгале… Надо разоблачать предательскую по отношению к рабочему классу политику лидеров социал-фашистов и социал-демократов…» — запомнилось самой Анне. Быть может, потому, что она читала вслух, думала о переводе, не все приведенные в документе примеры остались в памяти. Хотя Анна обычно целиком усваивала содержание партийных решений.

Наконец документ был прочитан. Онемевшая от долгого держания лампы рука опустилась на стол.

— Прочти, пожалуйста, еще раз последний тезис! — попросила Пурене.

— Самый последний?

— Ну, разумеется. Конец резолюции.

Товарищи не возразили, и Анна снова придвинула поближе лампу.

— «Только беспощадная большевистская самокритика снизу доверху, во всех единицах партийной организации, беспощадное раскрытие ошибок и недостатков в партийной работе, с тем чтобы как можно скорее исправить их, только настойчивый и систематический контроль за реализацией принятых решений может гарантировать партии успешную работу на всех фронтах, поможет ликвидировать отставание партии в организации масс на борьбу за диктатуру пролетариата в Латвии».

— Крепко сказано… — согласился Григорий.

— Из этого делаем вывод, — Пурене неподвижно смотрела на организатора, — что пурвиенской ячейке необходимо развернуть самокритику.

— Непременно! — Григорий тоже взглянул на организатора. Анна еще никогда не видела Григория в таком напряжении.

Анна ожидала, что сейчас прозвучат резкие слова осуждения. Сейчас скажут, что организатор упрям, самоуверен, часто не считается с коллективом. И поэтому у них не ладится с агитацией масс, не растут ряды партии. Но заговорил сам Бартулан и именно о том, о чем, наверно, сказала бы и Анна.

— Какое положение создалось в Пурвиенской волости после выборов в сейм? — спросил Бартулан, оглядев по очереди всех присутствующих. — Какое? Рассмотрим этот вопрос в свете решения пленума. Наша ячейка единственная на Пурвиене и еще две волости. Массы, в которых мы должны развивать классовое сознание, это местный пролетариат, интеллигентщина, оппозиционеры в здешних буржуйских и полубуржуйских обществах. Мы распространяем партийную литературу на латгальском наречии, латышском и русском языках, вывешиваем флаги в революционные праздники. Нам помогают человек десять пока еще не организованных, но хорошо зарекомендовавших себя юношей и девушек. Наша ячейка снабжает материалами партийную печать, товарищ Спура готовит статьи. Так что работаем мы неплохо. Нас, по крайней мере, пока никто не упрекал. Но если говорить с большевистской откровенностью, ячейка допускает много ошибок. И ошибок очень тяжелых. Прослушав решения февральского пленума Цека, я на этот счет сомнений не имею. Возьмем хотя бы вопрос о защите национальных прав латгальцев или об организации рабочих русской национальности. Что сделано нами в этом направлении? Ничего, товарищи, ровно ничего не сделано! А мы за это отвечаем. Все как один. И прежде всего я, Бартулан.

Анна с удивлением смотрела на организатора их ячейки. В самом деле? Сейчас Бартулан будет критиковать себя? Скажет о неверном стиле своей работы.

Анна посмотрела и на остальных товарищей: они тоже удивлены. Может быть, меньше других Григорий и Пурене. Может быть… Но эти вообще люди более сдержанные.

Нет, что ни говори, несмотря на все недостатки, Бартулан свое дело знает. После того как он раскрыл ошибки в агитационной работе среди сельскохозяйственных рабочих, вынуждена была замолчать и Пурене. Он говорил ясно и недвусмысленно. Нанятые Велкме поляки Вильненского округа такие же сельские пролетарии, как и местные рабочие. Коммунист обязан защищать их так же, как латгальских рабочих и батраков. Надо развивать их политическое сознание, а Чуришкис и Пурене не раз ошибочно утверждали: они, мол, пришлые, со стороны. А коммунисты никогда не должны упускать из виду интересов рабочего класса, не должны различать эксплуатируемых по национальностям, по вероисповеданию. И потом — как мы относимся к единственному кавалеру ордена Лачплесиса в волости? Он по своей сущности труженик, отталкивать его недальновидно.

Бартулан прав. Но то, чем он недавно попрекал Пурене, теперь уже не так. Пурене винить больше остальных нельзя. Зачем зря нападать на человека, да еще так резко? Пускай в ведении швеи останутся оппозиционеры трудовой молодежи, тем более, что ей они доверяют. Подобный контроль членов партийной ячейки не так безобиден. Опасно передавать все партийные связи в одни руки. А что, если этот человек вдруг попадется?

А вот несоблюдение конспирации бывшей учительницы Пурене… Анна, не выдержав, перебила организатора на полуслове.

— Товарищ Дед, ты сам грубо нарушаешь конспирацию, расхаживая с набитыми литературой карманами.

— Литературой? — рассердился Бартулан. — Какой литературой? Романами, которые я читаю?

— И ими, — поддержал Анну Григорий Чуришкис. Он уперся ладонями в стол, тяжело встал. Как всегда, когда он загорается сознанием своей правоты. В таких случаях он обычно говорит долго, пока не утомит слушателей.

— По-моему…

— Оставим этот вопрос до следующего собрания ячейки! — Бартулан поспешно сложил прочитанный партийный документ. — Подготовимся, подумаем. Сейчас не время. Сейчас нам надо решить практический вопрос. О майском празднике. Красную материю приготовили? По-моему, флаг надо вывесить на сосне около могил павших революционеров, а еще на телеграфных столбах, на перекрестках. Кто из товарищей мужчин возьмется за это? Павел? Решено. А теперь о распространении литературы рабоче-крестьянской фракции. Во вторник явка, кто из нас возьмет ее?

Анне казалось, что конспирация требовала, чтобы не обо всем говорилось открыто. Кое-что организатор мог бы уладить сам с нужным товарищем. Вообще-то все члены ячейки люди проверенные, но все-таки…

Ожидая Павла Аугшмуктена, Анна медленно вышла на тропу, что за рощей, около границы Арницана. Стояла звездная ночь. Аугшмуктен все не шел, и, не желая стоять в открытом поле, Анна вернулась в рощицу. И чуть не столкнулась с Бартуланом.

— Павел сейчас будет.

Бартулан подошел к ней вплотную, взял ее руку и крепко пожал.

— Смотри в оба! Не втерся бы к нам вредитель или провокатор… Ну, будь здорова! Вот и твой провожатый идет.

3

Анна в сарае Аугшмуктена зарылась в прошлогоднюю солому и с истинным наслаждением натянула на себя выше плеч овчинную шубу. И тут рядом с ней вдруг улегся Павел, тяжело положил ей на плечо руку и, горячо дыша в лицо, прошептал:

— Аннушка, нам надо расписаться.

— Что ты сказал? — Ей показалось, что она ослышалась.

— Мы должны пожениться. В самом деле. Это было бы хорошо для нас обоих. У тебя нет дома, у меня — жены… И ты нравишься мне…

— Но еще не сказано, что ты мне нравишься…

— А почему же нет? Парень я смирный, бережливый. В доме старший мужик и главный добытчик. Не забулдыга я и не скареда. Своих содержу, газету покупаю. Да еще мы с тобой из одной партии.

— В том-то и дело, что из одной партии. И как партийцам нам болтать о постороннем не пристало.

— Не пристало, говоришь? Как же это?

— Руку убери. Да, да, совсем убери.

— Так я ведь ничего. — Прошуршав соломой, он отодвинулся так далеко, что Анна уже не чувствовала его учащенного дыхания.

— Ведь я ничего худого. Я… только… думал, что такие, как мы с тобой, подошли бы друг другу. За тобой следит полиция, у брата ты даже своего угла не имеешь, а женщина ты пригожая. И когда я о женитьбе сказал…

— Сказал? — приподнялась Анна на локтях. — Кому сказал?

— Кому же еще? Бартулану. Сказал, что хочу жениться. Уж очень мне товарищ Анна нравится.

— А он что?

— У него принципиальных возражений нет. У нас будет крепкая семья. Каждому здоровому человеку полагается жениться. Ведь так заведено. Прошлой весной, тебя еще не было тут, пропагандист один толковал нам о происхождении семьи и государства. Маркс или Энгельс книгу об этом написали.

— Да что ты? — Анне неудержимо захотелось подразнить новоиспеченного жениха. — А на что, на какие капиталы мы, по-твоему, жили бы. Может, вы и это с оргом обсудили?

— Не то чтобы обсудили, только поговорили, — наивно объяснил парень.

— Странно, даже более чем странно. Люди коммунистами считаются, должны бы воевать против всего отжившего, прогнившего, а относятся к женщине, как отпетые мракобесы.

— Но, Аня…

— Как настоящие мракобесы, — словно топором отрубила она. — Даже в буржуазном обществе сегодня торговля женами считается позорной. А наши товарищи? Как это все просто! Пришло парню в голову обзавестись женой, так сообщает об этом руководителю организации, и, если тот не против, дело сделано! А на чувства девушки всем наплевать.

— Почему же это наплевать? Я ведь тебя и любить буду.

— И любить! Видали, каков! А буду ли я тебя любить и могу ли я тебя любить?

— Да разве ты…

— Да, не люблю я тебя и не смогу любить.

— Аня!

Это прозвучало так жалобно, что она даже перестала сердиться.

— Эх, товарищ, товарищ Павел! Я такого от тебя не ожидала. Сказал бы мне кто-нибудь, не поверила бы. Борцом за будущее считаешься, а что такое любовь, не понимаешь.

— Да разве ты совсем меня не любишь?

— Совсем. Потому что у меня есть другой, дорогой, любимый человек. Я к нему всей душой привязана.

— Так чего же ты не с ним?

— Революционерам при буржуазном строе семью создать не так-то просто.

— Так он, твой, тоже из наших?

— Из наших. Революционер. Это могу тебе сказать, но не больше.

— Раз такое дело… ну, тогда понятно. Тогда, конечно, нельзя. Только что мне теперь товарищу Бартулану сказать? Ведь страшно захочет узнать, что у нас с тобой вышло. Может, ты ему про того, про своего, сама скажешь?

— Деду? А зачем ему это?

— Ну как старшему товарищу, от него у нас тайн быть не должно. Он не раз наказывал мне все рассказывать, что о других узнаю. Как кто живет и что у нас между собой и друг с другом…

— И обо мне Дед спрашивал?

— Спрашивал, а как же.

— Что же?

— Ну всякое. Поначалу — какая ты с людьми? Она, говорит, интеллигентщина, а с интеллигентщиной ухо востро держи. Потому тебя так долго в ячейку не принимали. Сколько раз Пурене просила, а Дед ни в какую. Но это только поначалу. Сейчас он очень заинтересован в твоем хорошем о себе мнении. Я уже было подумал, не пригляделась ли ты старику. Не смейся, я серьезно. А потом он что-то о завистниках обронил, о критиканах, что норовят на его место сесть. Я прямо сказал, что ты не такая и что ты мне, я тебя…

— Вот оно что! — Многое стало теперь Анне ясно. Так вот дела-то какие! — Послушай, Павел, — начала она, обдумывая каждое слово. — Мы с тобой наши отношения выяснили. Теперь ты знаешь, почему не могу стать твоей женой. Но разговор этот касается только нас с тобой, и потому пускай все это останется между нами. Никому другому знать об этом не следует. И Деду тоже. Да, и ему. Пойми же, — не дала она перебить себя, — так надо! Никто не должен знать, что у меня есть близкий друг-революционер. Нельзя нигде упоминать об этом. Для конспирации. Ты меня правильно понял, Павел?

— Понял, — прозвучало словно откуда-то издалека.

— Ну вот… Я знала, что ты хороший товарищ. Будем и впредь добрыми товарищами, ладно?

— Ладно.

— Значит все в порядке. А теперь давай спать, через несколько часов нам уже надо быть на работе.

— Надо.

Анна натянула на себя шубу и задышала ровно. Чтобы Павел подумал, что она уснула. Но сон не шел.

Бартулан… организатор ячейки, а душой — мелкий завистник. Разве может революционер бояться соперников в работе?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Сперкаи обедали. Хозяин круглой, чашевидной ложкой хлебал из миски варево. Дочка черпала из тарелки чайной ложечкой, а хозяйка со щербатой глиняной миской в руке суетилась возле плиты. Сильвестр Урбан, привалясь плечом к косяку, смотрел на лежавшие в тарелке полкаравая хлеба и кусок мяса. Когда в рот набегало уж слишком много слюны, он отворачивался к цветочным горшкам на окне или к швейной машине со сверкающей надписью «Зингер» и ждал, что скажет ему хозяин. У Сильвестра устали ноги и сердце. Хотя рядом стоял желтый стул с отвесной спинкой, для гостей, без приглашения он сесть не решался. Сильвестр пришел к богатому хозяину не в гости, а просить работы.

Не был бы Урбан в столь безвыходном положении, он и минуты не стал бы тут стоять, повернулся бы и ушел. Но куда побежишь, когда уже, как хворый нищий, успел надоесть всем ближним и дальним хозяевам волости? С тех пор как Урбан вышел из тюрьмы, он еще ни разу не наедался досыта. Так куда он сейчас побежит от обиды, если ему сказали, что на этом дворе есть работа и кров, да еще похлебка с приправой. Вот и стоял Сильвестр у дверей и думал: только бы выдержать это испытание до конца. Ведь хиляка Сперкай в работники не возьмет.

А хозяин не спешил. Швыркая, хлебал себе свое варево — с ложки на стол стекала тонкая струйка. Взяв короткими пальцами с тарелки ломоть мяса, он, словно предвкушая удовольствие, медленно понес его ко рту, почавкал и порывисто вонзил в него зубы. Затем кусанул хлеба и снова принялся за похлебку. Хозяин явно наслаждался едой и предавался от души этому занятию.

Прошло немало времени, прежде чем Сперкай наконец лениво помешал в миске остаток варева, наморщил узкий лоб и воззрился на Урбана.

— Так хочешь, чтоб я тебе хлеба дал?

— Работы… — Сильвестр затеребил пальцами ворот рубахи.

— Ну я же и говорю: хлеба. — Взгляд Сперкая задержался на залатанной одежде Сильвестра. — И портки какие-нибудь мне тоже придется подкинуть тебе. Ты же беден как церковная мышь.

— Обносился я… Это у меня единственная одежда.

— Обтрепался, по белу свету шатаясь. Не бережлив ты. Уважай одежу, и одежа будет уважать тебя. Когда я под Вентспилсом для полковничьей скипидарной фабрики пни корчевал, так три года в одном пиджачке проходил. А всякие там вертопрахи за лето лучший покупной костюмчик истреплют за здорово живешь.

— Я… — начал Урбан и замолк. Нечего другим свою правду навязывать. Все равно хозяин слушать не станет.

Сперкай откашлялся, отодвинул полупустую миску к середине стола, где лежало полкаравая хлеба с заманчиво отвалившимся отрезанным ломтем. Вскоре со звоном стукнулась о тарелку кинутая девчонкой ложка, разбрызгав во все стороны белое варево, жирные капли упали на рыжий чуб хозяина.

— Я тебе поозорую! — закричал он и, пока жена утихомиривала захныкавшую девчонку, отрезал ломоть хлеба и через стол протянул Сильвестру.

— На! Без еды ведь не прожить…

Хозяин провел широкой ладонью по жилету, встал, отошел к плите и оттуда придвинул Сильвестру старую табуретку. Пока Сильвестр ел, хозяин из окна смотрел на пушкановские поля и говорил:

— Нынче хозяева дешево батраков и батрачек нанимать будут — русачков из Польски. На крестьянской конференции так порешили. Чтобы забастовщиков проучить. Тех, кому больничные кассы да восьмичасовой рабочий день подавай. Чтоб показать, каково это с землевладельцами вздорить. И я мог бы, как другие хозяева. Чем Сперкай хуже чулисовских богатеев? И я мог бы… Отсюда до Польски куда ближе, чем до Риги. И подешевле обошлось бы… Но я против веры идти не хочу. Честь католика не позволяет от своего отвернуться. Потому и беру тебя. Беру работником в поле, риге и на дворе. Для всего, что в хозяйстве потребуется. Только платить, сколько другие платят, я не могу. Да и ты человек не такой, как все, люди на тебя косо посматривают. Ты мне не сват и не брат, чтобы ради тебя с общиной цапаться. А времена сам знаешь какие. Так что, коротко говоря, ты особенно-то не рассчитывай.

— Не рассчитывай, — сказала свое слово и хозяйка.

— Да разве я на многое рассчитываю? — Сильвестр не знал, как же ему следует ответить.

— Вот это разумный разговор. Не то что те, из конторы по найму. Мне там один умник предложил написать, сколько я ему каждый месяц платить буду, кровать в комнате требовал поставить, на сеновале или еще где он не согласен. Понимаешь, работник, а спать в комнате должен, точно хозяин… Можно было бы, конечно, и из безработных взять. Нам государство теперь за каждого привезенного из города голодранца по семь латов в месяц приплачивает.

— Похлебки налить тебе? — Хозяйка взболтнула в котле остатки. — Поешь?

— Поест, отчего не поест. — Сперкай понимал, что вести такие разговоры с голодным человеком не полагается. — Наливай! На нас ведь работать будет. Нынче после обеда пойдем с тобой на бывшем участке Спрукста дуб валить. За то, что я вексель ему подписал, он так толком мне ничего и не уплатил, а русскому мяснику в местечке колода нужна — мясо рубить. Так мы с тобой сейчас этим дубом и займемся.

Пока Сильвестр ел похлебку, хозяин «Сперкаев» объявил, что будет платить ему двенадцать латов в месяц. Работать придется на совесть. Без дела не болтаться. И не шляться к Веронике Курситисов. Хозяин засунул руки в карманы штанов. Вообще чтоб нигде не шататься.

— Шататься? Где же я шатался?

— Нечего отпираться! Весь свет знает, что ты за приемной дочкой Курситисов волочишься. А Курситису это не по нутру. Курситис мой ближайший сосед. Потому и предупреждаю тебя.

— Сперкай! — Хозяином его назвать Сильвестр уже не мог. — Мы с тобой не венчались. Можешь что угодно говорить о работе, как мне жить у тебя, где спать, только о Веронике… О моей Веронике…

— Очумел ты, что ли… — бросила мыть посуду хозяйка. — Чего разошелся? Никто твоей Вероники у тебя не отнимает, если твоя она, если тебе приспичило. Только делай исправно свою работу да веди себя так, чтобы люди ничего не замечали. Женихайся на здоровье! Это можно!

— Зачем же об этом разговор?

— Совсем шуток не понимаешь.

— Конечно, не понимает, — опомнился теперь и хозяин. — Ну, подкрепился, так пошли за топорами!

2

Печальна, как тусклая луна, любовь Сильвестра и Вероники.

«Что хорошего я скажу ей? — думал Сильвестр в редкие дни, в которые ему удавалось договориться о свидании с любимой. Тайком встретиться поздно вечером в каком-нибудь тихом уголке. И с большими предосторожностями. — Как мне утешить Веру? Как тяжело, когда печальна невеста, а глаза ее полны слез… И ничего, ровно ничего не меняется к лучшему… Каждый день так же сумрачен, как предыдущий».

Встречаться с Вероникой Сильвестру удавалось в лучшем случае раз в неделю, хоть со двора Сперкаев отчетливо виден дым очага Курситисов, а их петух каждый час перекликался со сперкаевской куриной стаей. Изо дня в день Вероника и Сильвестр находились почти рядом, часто даже слышали голоса друг друга и все же были в разлуке. Может быть, виновата та осень, он так безудержно пообещал тогда невесте всяческих радостей. И вот они в разлуке, потому что он одинок и беден. Бедность — самый большой порок, говорили ему те, с кем он вместе просидел эти несколько месяцев в тюрьме. Может, оно и так. Но Сильвестр все равно думал о том, как бы скорей встретиться с Вероникой. А то подумать даже страшно — невеста разуверится во всем, во всем.

И по-прежнему, когда он шел на свидание, ему до боли хотелось обрадовать чем-нибудь любимую, сказать, что сученая нить надежды стала, наконец, тугой и крепкой. Но это было бы обманом. Напротив, то, что казалось раньше надежным, крепким, расползалось, будто было свито из мха.

Письма, которые он посылал депутатам сейма и кавалерам ордена Лачплесиса, оставались без отклика, жалобы в капитул ордена и канцелярию президента попадали в руки уездному начальнику, а тот всегда отвечал отрицательно. Когда Сильвестр обратился за помощью к ксендзу — Урбан всегда был истинным католиком, — святой отец призвал его к смирению и покорности. Урбан не знал, куда ему идти еще. Чем же он порадует Веронику? На свидание с любимой он шел теперь все тяжелее, и все больнее ныло сердце.

В прошлый раз Вероника сказала:

— Я придумала. Ей-богу, придумала. И совсем просто. А тебе это и в голову не пришло.

— Что же?

— Попроси хорошенько, — и она уткнулась лбом Сильвестру в щеку. А когда он наговорил ей все ласковые слова, которые только знал, Вероника сказала:

— Знаешь, уйду я от Курситиса. Пойду служить к чужим. За Даугавой, в Дигнае, лесничему нужна хозяйка для лесных рабочих. Прибирать, стряпать, латать. Барынька приходится мне дальней родственницей со стороны матери. Встретила ее во время большого отпущения грехов в церкви. Обещала с мужем поговорить. И когда я там буду, то уговорю их еще одного лесоруба нанять. Хоть за меньшую плату. Мы тогда будем вместе и поженимся. Много ли нам с тобой надо. Когда у нас есть самое главное — любовь.

В тот вечер они впервые после долгого перерыва опять ворковали о будущем. О том, что у них может получиться, как они поступят и чего им хотелось бы. Им казалось, что они идут звенящей рощей, в которой шумит весенний ветер, благоухают цветы и само время остановилось, чтобы послушать их.

И вот Сильвестр осторожно крался в сторону рощи бывшего фольварка Пильницкого. Рощу эту тоже следовало называть бывшей, потому что сразу после раздела поместья Юрка Спрауниек, которому достался этот участок, позвал из местечка скупщика Борку, и за одну зиму славную рощу извели. Теперь тут росли лишь жалкие побеги. Но как бы ни было, а таким несчастным влюбленным, как Вероника и Сильвестр, встречаться здесь было хорошо. Здесь нет даже ягодников и собирателей лечебных трав, как на Болотном острове, в лугах.

Опасливо озираясь, Сильвестр сделал крюк, миновал котловину, стоячие воды которой подернулись иззелена-желтой ряской; они казались застланными неровно сотканным, узловатым и сильно изношенным покрывалом. Возле самых Сильвестровых ног поблескивала ржавая влага, под блеклым мхом хлюпала вода, всплески ее громко отдавались в предвечерней тишине. Сильвестр старался идти, где посуше.

Вероника уже ждала. Едва коснувшись руки жениха, она опять поникла возле можжевелового куста.

Стало быть, опять ничего не получилось.

— Без бумаги хозяина, без его разрешения родственники документ сельского рабочего выдать мне не могут. Ну а Курситис, ты сам знаешь, пригрозил искалечить меня, если только посмею уйти от него. И никто не хочет помочь. Ни писарь, ни писарская барышня, ни начальник Озол. Я к нему домой пошла. Перчатки с бахромой перед ним выложила. Те самые, что собиралась тебе в утро свадьбы подарить… — последние слова она произнесла, будто борясь с хрипотой.

— Свадебные перчатки? — вздрогнул Сильвестр.

Они однажды говорили о своей свадьбе. Тогда Вероника гордо сказала, за праздничный стол они, по старинному обычаю, сядут в белых перчатках. Уже связаны. Белые-белые, с широкой полосой узора, шитого гарусом, с густой бахромой. Деревенские старушки, которые по белизне перчаток обычно предсказывают, будут ли счастливы новобрачные, позеленеют от зависти.

— Те самые перчатки? — переспросил Сильвестр.

— Те самые.

Потом они молчали. Молчали, словно испытывали терпение друг друга.

— А что слышно вообще? Что нового дома у вас? — Сильвестр и сам не понимал, с чего это он так глупо спросил.

— Ничего нового. Сам хозяин в айзсарги собирается.

— Будет напарником Антону Гайгалниеку.

— Может, даже и начальником. Вредности Курситису не занимать.

Они разговаривали, как соседи на досуге.

Вероника встала.

— Пойду домой!

— Так быстро?

— Да ведь хватятся, искать будут.

— Ну, конечно… — Сильвестр сник, словно его вдруг оставили силы, словно он стал меньше.

Как мало тепла осталось от этой встречи.

3

— Слышь ты, вставай!

— Да, да… Я сейчас!

Когда же он, собственно, спит, этот хозяин Сперкаев? Вечером последним запирает клеть, хлев, над которым Сильвестр и пастушок зарываются в солому, в сумерки носится по двору, науськивает спущенных с цепи собак. В полдень хлопочет на огороде или под навесом для телег, а утром поднимается вместе с петухами и тормошит работников. Возражать, жаловаться на малый отдых? Так Сперкай и сам никакой работы не чурается, а спит поменьше батраков. Если ты выбился из сил, если трудно тебе ворочать весь длинный рабочий день, тебе никто не поможет. Жизнь добрая мать только для тех, кто упорен, не жалеет ни себя, ни других. Теперь многие завидуют Сперкаю, а как он свой достаток нажил? На печи не отсиживался, не ждал, чтобы ему жареные цыплята с неба свалились. Достаток накоплен упорным, неистовым трудом. Еще в молодости, когда он в Вентспилском уезде пни корчевал. Барин всем рабочим одинаково платил: двадцать сантимов за пень. Другие по три-четыре лата в день зарабатывали, а Сперкай по пять-шесть. Вкалывал от зари до зари. По воскресеньям не лодырничал. Может, ему это легко было, может, не хотелось ему, как другим, поваляться, полакомиться сладким куском? Как еще хотелось! Но он подавлял такие желания и старался в поте лица. Зато теперь… Пожалуйста, попробуй, потягайся со Сперкаем!

Отгоняя сон, Сильвестр спускался по лестнице с сеновала, прикидывая, что велит сегодня делать хозяин. Толочан и поденщиков обычно оповещали загодя. Правда, случалось и так, что с утра вдруг оказывалось, что в хозяйстве нужно побольше рабочих рук, и тогда надо было бежать за кобылкой и ехать оповещать должников Сперкая. Но до чего неприятное занятие! Сильвестр был бы согласен пренебречь полуденным отдыхом, спать еще меньше, лишь бы не ходить по дворам: «Идите! Хозяин велел! Запрягайте лошадь в широкую рабочую телегу…»

Сильвестр знал: мелкие хозяева побоялись бы сказать Сперкаю в глаза то, что говорили ему, батраку. Бывало, грозили палкой, всячески поносили, травили собаками.

Спустившись во двор, Сильвестр стал переминаться с ноги на ногу, словно убеждаясь, удобно ли ногам в постолах, обутых там, наверху, в темноте, и ждал, что прикажет хозяин.

— Ящик к дрогам привяжи. Повезешь на Сивке торф с болота. По квадратной сажени на воз. Потом с удобрениями смешаем, сахарную свеклу посадим. Копать — лопату поострей возьми, а корни подрубай коротким солдатским топором, а то хороший зазубришь. На заливном лугу начнешь, где банька Русинихи когда-то стояла! Начнешь один, попозже, когда Скрузманис подъедет, пособлю тебе.

— Так Скрузманис будет?

— Отчего же ему не быть? — остановился хозяин. Бегающие глаза прищурились, стали узкими-узкими. — У Скрузманиса ведь дом с аукциона продают? А вексель он подписал мне? Скрузманис не так глуп, знает, что мое слово на аукционе значить будет.

— Ну известно… — протянул парень и повел лошадь к телеге.

Если Сперкай дома останется, он с первыми возами может проехать мимо Курситисов. Веронике скоро идти коров доить.

Утро стоит ясное и звонкое. Деревья, кусты и поля под лучами раннего солнца сочно-зеленые, росная дорога, ведущая вниз, к мшанику, переливается, как ожерелье. На неперепаханных межах дворов бывшей деревни Пушканы, на еще не зачахших кустах распускаются цветы. На кончиках тоненьких веточек раскрылись алые мелкие цветочки, как выкрашенные гарусные узелки.

В листве деревьев щебечут птицы, на пастбище, перекликаясь, ржут лошади, где-то по соседству, лязгнув, упал с дверей хлева железный засов, гремят ведрами доярки. За горкой протяжно воет локомобиль.

«Богатей Пекшан доски пилит для нового сарая». Подгоняя лошадь, Сильвестр тряхнул вожжами.

— Пошевеливайся.

Ведь не успеешь и воз накидать, как у Курситисов скотину на пастбище погонят.

Парень повернул телегу к торфяной яме, схватив топор и лопату, спрыгнул на пружинящую холодную почву. Удар, другой, и большие липкие куски торфа полетели в тележный ящик. Сильвестр торопился. Еще была надежда встретить Веронику на прогоне.

Ему удалось только поздороваться с любимой. Теперь он мог ехать совсем спокойно. Пока хозяин не подъедет со вторым возчиком.

А второй возчик задерживался. Сильвестр успел уже вывалить четыре воза, когда хозяин явился один.

— Распрягай Сивку, веди к колодцу Русинихи поить. — В одной руке у хозяина торба с овсом, в другой — лопата, на черенок которой надет узел с туесом: сухой завтрак для работника. — Пока лошадь овес хрупает, перекуси на скорую руку, потом пособишь мне межу проложить, — объяснил Сперкай. — Спрукст собирается болото поднимать. Как бы какой бороздой мне поле не прихватил. Скрузманис, сволочь, не приехал! — Хозяин принялся лопатой сгребать в одно место разбросанные батраком торфяные комья. Он без лишних слов давал понять, что и на болоте следует быть бережливым.

— Ну, перекусил? Бери колышки и ступай от бугорка. Все время вперед, — сказал чуть погодя Сперкай. — Втыкать будешь там, где я велю.

Пока Сивка хрупал овес, Сперкай с Сильвестром успели вогнать колышки. Сильвестру показалось, что межа получилась уж больно выгнутая, явно прихватили немало соседской земли. Но Сперкай настаивал: так надо. Затем хозяин вместе с батраком нагрузили воз и поехали в поле. Парень правил лошадью, хозяин шел налегке.

— Кучками раскиданное приминать надо, — поучал Сперкай, когда они опорожнили тележный ящик, и показал, как это делается. — Хочешь, чтобы сельское хозяйство прибыльным было, обращай внимание на каждый пустяк, говорят ученые агрономы, те, что учились за границей, как Ульманис наш.

Сперкай остался в поле. Сильвестр опять завернул лошадь к болоту. Близился полдень, воздух раскалился. Копать становилось все мучительней.

На старом месте, на Глиняной горке, хозяина уже не было. Он сидел на меже, а рядом с ним, вытянув ноги в сверкающих на солнце офицерских сапогах — молодой Озол. В соломенной шляпе, светлой рубашке с отложным воротничком, рукава закатаны выше локтей — совсем как у выехавшего на лоно природы горожанина.

— Аукцион надо начинать так, чтобы под конец не пришлось переплачивать, — услышал Сильвестр слова Озола. — За людьми из даугавпилсского банка присматривать надо. Как бы нам этот кусок не проворонить. Этого уж никак нельзя допустить.

— Тут же, тут же раскидай! — помахал Сперкай рукой батраку. — И хорошенько телегу вычисти! После полудня в поле уже не поедем.

— Вот газета! — Озол поднял соскользнувшее на землю «Латгальское слово», размахнулся и кинул газету Сильвестру под ноги. — Почитай, что церковные отцы пишут. Тебе, бывшему кавалеру ордена Лачплесиса, надо быть поумней.

— Сперва торф раскидай, а уж потом бумагами шелести, — наказал Сперкай. Как бы батрак в самом деле сына волостного старшины не послушал. Затем он опять опустился на межу и опять заговорил о чем-то с Озолом, теперь уже вполголоса.

Озол показал какие-то бумаги и пододвинулся поближе к собеседнику. Сильвестр развернул лошадь, в который раз выскреб тележный ящик и стал ждать дальнейших распоряжений. Ехать одному домой или подождать, пока тот не наговорится с барином? Но о работнике как будто позабыли. Сильвестр развернул озоловскую газету, повернулся и, щурясь от яркого света, попытался посмотреть, что же там такого особенного пишут.

«…Его преосвященство епископ Ранцан посещает паству. Высокий пастырь в сопровождении кавалерийского эскорта…»

«…Три краеугольных камня воспитания молодежи — церковь, семья и государство. От всех святынь и нравов предков отрекшийся коммунизм…»

— Эй, ты! — оторвал от газеты Сильвестра окрик Сперкая. — Поди сюда! — хозяева встали.

— Значит, на аукционе все делим мы с тобой. Пойменный луг Скрузманиса тоже. Нижний край мне как раз подходит. А в то дело я не мешаюсь. Еще неизвестно, как там получится. Чтобы в ссуде отказать, одного такого показания Земельному банку мало, — сказал Сперкай Озолу и обратился к батраку:

— Господин Озол хочет потолковать с тобой. Прогуляйся с гостем! Сивку я сам отведу.

— Можно. — Работник взял сложенную вдвое газету в другую руку. Должно быть, попросит вернуть.

— Можешь смело в карман сунуть! — благосклонно улыбнулся Озол. — На досуге почитаешь. А теперь покурим. — И он щелкнул шикарным портсигаром, набитым ровными рядами папирос. — Бери же! Самые лучшие, какие в Риге делают. Из болгарских и македонских табаков. Я простое курево не признаю. Недаром народная пословица говорит: дешевле купил, дороже уплатил. — В пальцах богатого хозяина сверкнула никелированная коробочка, раздался сухой щелчок, и блеклое пламя коснулось папиросы батрака.

— Хорошо! — Сильвестр глубоко затянулся ароматным дымом. — Пахнет горьковатым медом и дурманящими летними цветами.

— Я же говорил…

Пограничной бороздой спустились с Глиняной горки. Озол рассуждал о жаре, о том, как приятно было бы искупаться и как далеко до реки, целых шесть верст. Рассказывал о полевых, работах, о летнем бале, который через две недели состоится в роще Пекшана. Когда они дошли до большака, Озол снова достал из кармана портсигар, снова предложил папиросу и спросил:

— В Аугшмуктены ходишь?

— Когда хозяин пошлет.

— А эта красная, Анна Упениек, с Павлом Аугшмуктеном там встречается?

— Иной раз встречается. Они на шоссе вместе работают.

— А ты слышал, о чем они толкуют?

— Да зачем мне слушать-то?

— Обсуждают, как латышей подкупить… — поближе наклонился Озол к Сильвестру. — Соображают, кого бы московскими деньгами приманить. Вот так! Эта коммунистка учит Аугшмуктена, как уничтожить Латвию, а тот ей поддакивает.

— Не слышал я.

— Слышал, дурень этакий! Я тебе говорю!

— Чего не слышал, того не слышал.

— Ну и… — словно проглотил Озол твердый комок, но стал еще фамильярнее. — Послушай, Сильвестр, ты ведь человек разумный и можешь хорошо заработать. Что Анна Упениек за коммуну в тюрьме сидела, ты знаешь, что она с Аугшмуктеном встречается и с ним всякие там разговоры ведет, ты тоже знаешь. Окажешь Латвии большую услугу, если сходишь со мной в Пурвиену и у одного господина покажешь, что они коммунистические разговоры ведут. Вот и все. Ты ведь освободитель Латвии, у тебя орден Лачплесиса был.

— Который у меня с помощью твоего папаши отняли… — Сильвестру кровь бросилась в лицо.

— Рассуждаешь, как маленький! Потерянное можно ведь и вернуть. Ты только сходи со мной и дай показания.

— Кому нужны такие показания?

— Кому? Глупый вопрос. Латвии они нужны!

— А может, чтоб Упениек напакостить? Или… Аугшмуктену? Ведь он живет по границе с тобой.

— Ишь, умный выискался! Я тебе, понимаешь, заплачу как полагается. Немалые деньги получишь.

— Сколько?

— Ну, сколько? Латов десять, пятнадцать. А то и все двадцать.

— Только и всего?

— Ну и жадный же ты! Ну черт с тобой! Пускай будет двадцать пять.

— И за это я должен показать, что Аугшмуктен хочет уничтожить Латвию?

— Больше ничего.

— Нет, господин Озол, я ложно клясться не стану!

— Чего ломаешься, как старая дева! Трудовая книжка твоей зазнобе нужна от волости или не нужна?

— Нужна, только не за такую цену. Не за чужое несчастье.

— Дурень ты, паршивец проклятый! — сердито сплюнул Озол. — Ну и проваливай отсюда! Но знай, ты еще пожалеешь! Оба вы, и ты, и твоя зазноба.

Когда Сильвестр вернулся в Сперкаи, работники уже сидели за обедом. На столе дымилась сваренная в мундире картошка, перед каждым лежала соленая салака и стояла кружка пахты: обычная еда батраков в весеннюю страду. Сильвестр сел на свое место, положил перед собой несколько картофелин и, потупясь, принялся их чистить.

— Потолковали? — не терпелось, видно, Сперкаю узнать, о чем же они с Озолом говорили.

— Да о чем нам с ним толковать-то!

— Вот и хорошо! Сходишь в полдень на остров и передашь Упениеку, чтобы с новым векселем пришел. В четверг у него в банке срок истекает.

4

В Сперкаях готовились ко дню рождения дочки. Рано утром испекли пироги, в погребе, рядом с пивным бочонком, стыла заливная телятина, стол в большой комнате накрыли на господский манер.

Первыми, одна за другой, во двор вкатили брички Пекшанов и Озолов.

Сперкай приставил Сильвестра к лошадям гостей: распрячь, поводить, напоить, покормить овсом из круглой скрыни, потом в загон отвести, что за амбаром. А сам повел дорогих гостей на парадную половину. Правда, там вышла небольшая заминка: долгое время не отпиравшиеся на крыльце двери сильно осели, и их пришлось выламывать силой. Пока хозяин орудовал поданным хозяйкой топором, оба папаши опробовали новые сорта папирос, а молодой Озол успел напомнить Сильвестру об их недавнем разговоре.

— Не передумал?

— Чтоб тебе повеситься!

— Скорее я тебя повешу!.. Вместе с твоей зазнобушкой! Как две связанные луковки… как две связанные гнилые луковки, будете висеть у меня, — сказал молодой Озол с такой насмешкой, что Урбан позеленел от ярости.

— Ты… дерьмо этакое! — И он с силой замахнулся только что снятой лакированной дугой.

— Ну, ну! — отскочил назад айзсаргский начальник. — Ты мне смотри! — погрозил он с перекосившимся лицом.

Тем временем двери на крыльце были уже распахнуты настежь, оба старших гостя переступили порог. А мостик на дороге снова загремел.

— Велкме! Господин начальник! — Сперкаиха, вытирая о фартук руки, кинулась открывать большие ворота. И едва она успела это сделать, как уже совсем близко захрапел Сивка Велкме, пробежал по двору шагов пять и остановился как вкопанный, вонзив в землю передние подковы. Довольный шикарным въездом, айзсаргский начальник спрыгнул с линейки, потрепал ладонью вспотевший бок лошади и крикнул Сильвестру:

— Эй, ты, босяк, принимай!

— Никакой я тебе не босяк! — Работник, не оглянувшись, увел обеих лошадей других гостей.

— Урбан! — Быстро сообразив, как наказать работника, Велкме обратился к Сперкаю. — Сосед, какие у тебя тут порядки? Ты что, работников из профсоюза сельских рабочих держишь?

— Тут творится такое… — И молодой Озол рассказал, какие ему только что пришлось пережить ужасы. — Не понимаю, как хозяин терпит.

— Я ему, безбожнику! — Сперкай выпятил грудь. — Сюда, Сильвестр! Живей!

Впервые за все то время, что Урбан работал в Пушканах, хозяин так громко и грубо кричал на него. Даже кулаками грозил. Шел за ним до самой конюшни и так ругал, что парень с трудом сдерживался, чтобы не огрызнуться.

Чуть погодя прибыла хозяйка Розулей и с ней новый пурвиенский мировой судья, тоже из айзсаргов. Потом на высокой польской бричке приехал ксендз с Антоном Гайгалниеком. Пушкановский айзсарг, хоть и трезвый, был необыкновенно разговорчив. Здороваясь с Сильвестром, он так сильно тряс ему руку, что можно было подумать, будто они закадычные друзья. Словно не Гайгалниек грозился прошлой осенью растерзать на куски батрака мельницы Муктупавела.

— Здорово! Здорово! Факт! Бедово живешь, что, а? — посмеялся он, но, увидев, что святой отец уже пошел в дом, кинулся за ним.

Чуть погодя Сперкай вышел во двор, велел Сильвестру сесть на кобылку и мчаться в лавку за водкой. Денег он ему не дал, попозже сходит сам и рассчитается, только чтобы Сильвестр об этом не сказал лавочнику сразу. Пускай тот сперва посчитает на бумаге.

Когда Сильвестр вернулся, хозяйка, вся раскрасневшаяся, хлопотала у плиты. Сам Сперкай сидел за столом с гостями и, как видно было в полуоткрытую дверь, захмелел больше остальных. Говорил несуразно громко, называл дочь Викторию мелюзгой и гнал ее прочь.

— Бедняжечка моя… — поспешила Сперкаиха утереть слезы прибежавшей пожаловаться любимице. — Ангелочек ты мой! Ну что мне делать с тобой? Обе руки заняты. Пускай Сильвестр пожалеет тебя! — распорядилась она работником и, взяв принесенные бутылки, поспешила к гостям.

— Я не хочу… — затопала девочка за матерью, но в распахнутых дверях остановилась и за порог не пошла.

За столом разгорелся жаркий спор. Гости кричали, не слушая друг друга. Розулевская барынька, сердито тряся коротко подстриженными накрученными волосами, кричала вместе с мужчинами.

— Я тоже в своей жизни что-то повидала, я тоже что-то знаю… Если не могу жить как надо, так пропади все пропадом!

— Пропади все пропадом! — Одышливый Пекшан так энергично замахал руками, что из-под рукавов стали видны покрытые рыжими воплатитьлосами руки. — Если мне батраку при всем бесплатном еще двадцать пять латов в месяц, так уж лучше пускай все мое хозяйство прахом пойдет. Голыми руками пахать не станешь! Городские безработные в лаковых туфельках и шелковых галстучках разгуливают, а землевладельцы от расходов задыхаются. Если усадьба ничего хозяину не приносит, так на кой ляд мне это свое государство? За жабры взять! А тебя тут никто не спрашивает, — одернул он зашепелявившего Антона Гайгалниека.

— А я говорю: не-е, не дело это! — Молодой Озол встал. Выпятил грудь, будто приготовился на параде отрапортовать командиру. — Мы на дворе Сперкая собрались не водку глушить. Думаю, что все мы собрались тут для того, чтобы как верные сыны Латвии разобраться наконец, что нам делать. Пускай в границах нашей Пурвиенской волости, потому что мы знаем, что пурвиенские патриоты не одни и одни не останутся. Не из-за строптивых батраков нам голову ломать надо! Думаю, каждый из нас, если потребуется, сумеет страху на них нагнать. Полагаю, мы должны разобраться в главном. Ткнуть в рожу кулаком этой стоглавой гидре, этой депутатской банде и прямо сказать: или вы по-хорошему измените конституцию, дадите сельским хозяевам сильную власть, или же крестьяне прогонят вас.

— Социальные законы эти никуда не годятся, больничные кассы и восьмичасовой рабочий день переманивают сельских рабочих в город. Законы эти отменить надо, и все станет по-другому! — потянулся мировой судья за новой бутылкой. — Первым делом отменить социальные льготы!

— А кто их отменит, когда в сейме сидят голодранцы и держат бразды правления в своих руках? — замахал кулаком младший Озол. — Может быть, красных уговорите уступить по-хорошему? Дадите им еще лет пять-шесть помитинговать? Довольно! Достаточно мы ждали! Хватит, никаких митингов, никаких обществ! Покончить со всякими их профсоюзами, Трудовой молодежью. Тут, в местечке Пурвиене, обосновался настоящий вертеп отъявленных антигосударственных элементов. Оттуда все эти подстрекатели и берутся, которые красные флаги вывешивают.

— Факт, оттуда! Я это начальнику уже давно говорил… — Антон Гайгалниек решил, что на сей раз его уже никто не одернет. — Сброд этот с фольварка и из местечка…

— Сегодня мы должны рассуждать, как мужчины, — не дал все же младший Озол Антону договорить. — Мы должны знать, что такое банк, что такое капитал. Неважно, поддерживаем ли мы католическую партию, Крестьянский союз или примыкаем к какому-либо беспартийному патриотическому объединению, нам, главной опоре свободной Латвии, надо держаться вместе. Объединиться. В нашей волости, в нашем уезде, в Латгале, по всей Латвии. Объединиться, чтобы одним махом отрубить головы красному дракону, все до единой. Одним ударом…

Виновницу торжества испугал разговор об отрубленных головах, о каких-то красных драконах. Какие злые дядьки эти за столом, которые гнали ее прочь, в ее день рождения… Девочка кинулась назад и заревела благим матом.

— Ведь сказала тебе, ребенка успокой, увалень этакий! — накинулась хозяйка на Урбана. — Чего глаза таращишь. Только знай подтаскивай тебя…

Прогулка в поле для Сильвестра оказалась кстати. По крайней мере не нужно смотреть на розульскую барыньку и на затянутого в мундир горлодера, который так и норовит его задеть. Сильвестр, правда, понимал, что батраку надо сдерживаться, но он тоже человек, да еще горячего нрава. Одним желанием нрава своего не укротишь. Сильвестр взял девчонку на руки и понес во двор. Успокаивая Викторию, он слышал, как в доме орал хриплым голосом айзсаргский начальник:

— Оружия у нас хватает и геройского духа нам тоже не занимать. К чертям партии и сейм! В крестьянском парламенте решили…

Качая на руках хозяйскую дочку, Сильвестр шел полевой тропой в сторону Курситисов. По привычке, но и не без умысла. Хотел попытаться повидать Веронику. Сказать об угрозах младшего Озола. Хоть слова этого барчука его мало трогали.

После долгих уговоров и укачиваний капризуля согласилась пойти в сенной сарай Курситисов на краю луга, где под коньком крыши прятались будто птицы.

Дверь сарайчика оказалась полуоткрытой и, когда они приблизились к ней, из нее повеяло терпким табачным запахом. В сарае курили. Может, и сам Курситис? Но девчонку уже было не унять.

— Наперво вокруг обойдем! — пытался вывернуться Сильвестр. — Может, увидим там что-нибудь хорошее.

— Не-е! — завизжала девчонка.

В сарае на полу затрещали жерди, кто-то, тяжело ступая, подошел к двери. Янка Урпин, некогда любимец розульской хозяйки, а ныне весь помятый, растрепанный с опухшими веками.

— Чего надо? — Он так зло уставился на Сильвестра и девочку, что Виктория тут же притихла.

— Мы так просто. Птиц посмотреть пришли.

— Нет тут птиц. — Янка Урпин поднес ко рту цигарку, и еще острее запахло табаком. — Нет их здесь.

— Ну, тогда… — не мог решиться Сильвестр, как быть.

— Что у вас там, в Сперкаях? — кивнул Урпин в сторону Пушканов.

— Праздник. Гости съехались. Угощаются, пьют.

— И с моей… розулевской хозяйкой эта козявка из местечка притащилась?

— Мировой судья, что ли?

Янка не ответил. Только стал быстро-быстро попыхивать самокруткой.

— Чертово отродье… — Он стиснул в пальцах изжеванную цигарку. — Я с тобой еще встречусь…

На крик Урпина буйным лаем отозвался рванувшийся на цепи дворовый пес, и сразу раздался другой шум — брякнула брошенная цепь, стукнули распахнутые одним толчком ворота.

— Воры… Куси воров! — Это был Курситис.

— Ой-ой! Укусит! — прижалась к Сильвестру Виктория.

— Не укусит, не укусит! — Парень подхватил крикунью на руки и, повернувшись к широко шагавшему к ним Курситису, бросил: — Уймись, а то как бы желчью не захлебнулся!

— Уходим мы, уходим, скряга несчастный! — швырнул Янка Урпин недокуренную самокрутку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

На Рушонской станции пропагандиста встретил член местного отделения Союза рабочих спортсменов. Неуклюжий паренек в залепленных грязью сапогах. Значит, опять по лужам топать, по прокисшим от дождей проселкам. Как на той неделе в Варкаве, позавчера в Калупе. Что он должен всегда готовиться к худшему, Пилан понял по тому, каким взглядом окинул встретивший парень его ботинки, отглаженные складки брюк и чемодан.

«За неженку принял, — подумал Андрис. — Ну ничего. Рано ухмыляешься, парень. Пилан не случайно попавший в деревню горожанин, не знающий, что такое осенью проселочная дорога».

— Итак, поплыли! — бодро сказал Пилан и совершенно инстинктивно ощупал на пальто пуговицы. Спросить, будет ли повозка, он счел излишним.

— Ладно, тогда я впереди пойду. — Местный товарищ, широко шагнув, переступил через лужу. — Поднажмем, чтобы согреться.

— Поднажмем.

— Зарядил дождь… — У Даугавпилсского шоссе провожатый остановился. — Страшно нужный дождь. Все чертовски пересохло. Хотя бы озимые в рост пойдут.

— Да, в этой стороне сильная засуха была. В Курземе, на Видземском побережье почти каждую вторую неделю по туче проходило.

— Курземцам и видземцам всегда больше везет…

Местный товарищ шагал уже не так быстро, время от времени оглядывался и ждал, пока приезжий, петляя, не доберется к нему. Некоторое время помолчав, он принялся расспрашивать Пилана. Знакома ли товарищу пропагандисту аглонская сторона? Его раньше тут не видели. Знает ли товарищ, что здесь сейчас происходит? Центр верующих тут, как же, а что это значит для партии? Ах, были стычки с представителями католической партии? Это даже лучше. Но когда на народных сборищах появляются монашки или присутствует декан Тимшан, чего только не случается. Чем, например, декан Тимшан наших бьет? Толкованием учения социализма. Тимшан не такой, как другие ксендзы. Тимшан может сказать, что капитализм калечит людей, что у крестьян трудная жизнь, что нет работы, что кустари питаются одной картофельной шелухой да водой. При всех не побоится утверждать, что нужен более справедливый строй. Но социализм, какой сейчас проповедуют, никуда не годится. В чистом виде — может быть. Социал-демократы, говорит Тимшан, не социалисты. Вожди социал-демократов только и знают, что за хорошими местами и большими жалованьями гонятся. Проповедуют бедным избавление, а сами в своих крупных хозяйствах сельских рабочих эксплуатируют. В банках большие проценты изымают.

— Опасная птица Тимшан этот, — добавил провожатый.

— Да, трудновато с такими.

За пригорком, изборожденным колеями от телег, Пилан и его спутник свернули с большака и пошли лугом, вдоль берега озера. Тут Андрис стал счищать об траву прилипшую к ботинкам глину. Остановился и провожатый.

— Видать, товарищ из деревенских, если распутица его не испугала. В апреле тут на собрании должен был выступить депутат Вецум, так он прямо со станции назад повернул.

— Депутату пешком ходить не полагается. Государственный деятель все-таки, на что это будет похоже?

— Так пускай тогда рабочим депутатом не называется!

— Люди разные бывают, и депутаты тоже, — уклончиво ответил Андрис. Еще неизвестно, кто этот парень на самом деле.

— Это верно, и депутаты всякие бывают, и люди всякие бывают. И социалисты. Взять хотя бы здешних рушонских рабочих спортсменов. Общество социалистической организацией называется. Да только называется. Кто только членские билеты не получил, а теперь что хотят, то и делают. В книгах читаем: для социалиста важно его социальное положение. А какое у наших социальное положение? Сомерсетские кустари благодаря аглонским богомольцам кормятся. А некоторые, например мелочный лавочник Саукул, так сами в церковь ходят. Будто для приманки покупателей. Вот каково ядро общества. Хорошо, что еще есть молодежь из двух деревень. Пятерка ребят, те ни черту, ни епископу, ни айзсаргам дороги не уступят. Молодцы, ничего не скажешь. Но таких меньшинство. Да и то троих из пятерых на военную службу забирают. Уйдут, работа совсем заглохнет. Как в соседней волости. А отделение Союза рабочих спортсменов числиться будет. Защитники трудящихся от реакции и фашизма, которые в решающий час должны выступить с оружием в руках. Деньги на оружие им рабочие давали и дают, но спроси, хватило бы у какого-нибудь мелкого лавочника силы и духу поднять оружие на врагов демократии?

— М-мда… — неопределенно пробурчал Андрис.

Когда путники добрались до первых домов местечка Сомерсеты, дождь прекратился. В мрачный день такие мрачные, промокшие и приземистые домишки казались особенно убогими.

— Наше народное собрание состоится в пожарном депо, — объяснил провожатый. — Но сперва зайдем к почтовику Клейше. Он у нас тут вроде как за начальника.

Дом почтовика Клейши отличался от остальных сомерсетских лачуг ухоженным палисадником и двумя густыми ясенями вместо ворот. Ступеньки из тесаного камня вели к темно-желтой двери, вверху которой мелом были выведены несколько крестов и буквы Х, М, В: инициалы католических святых — Христофора, Михаила и Варфоломея.

«Как у истинных верующих. Уже весна, а начерканное в Сретенье кажется таким же свежим, словно это написали только вчера. И хозяин этого дома — начальник организации?..»

У почтовика Клейши узкое бледноватое лицо, умные глаза, говорит он медленно, растягивая слова. Зато его супруга женщина бедовая. С мускулистыми мужицкими руками и зычным голосом. Видать, она большая поборница чистоты: в комнате пахнет только что выскобленным полом, на стенах развешаны белые полотенца, скатерть на столе блестит. Прежде чем гостю сесть, хозяйка проворно смахнула белой тряпкой со стула пыль.

— Пожалуйста, будьте как дома…

— Как дома, — подтвердил Клейша и уселся за стол под изображениями богоматери Марии.

И только Андрис сел, как в комнату стали входить соседи Клейшей. Снимали в дверях шапки, подходили и здоровались со всеми подряд за руку. «Добрый день! Здравствуйте! Будьте здоровеньки…» Иной крепко пожимал руку, иной лишь едва касался ее шершавой от работы ладонью.

Не успел еще рижский товарищ толком заглянуть пришедшим в лицо, как его засыпали вопросами.

Фракция социал-демократов сделала в сейме запрос о сокращении подушной подати — так что же будет? Стало быть, христиане и городские толстосумы против? Так что, опять никакого проку? А как обстоит дело с переоценкой земли? Рижский товарищ прав: неправильно переоценивают. Во всех волостях землю новохозяев и бедняков оценивают выше земель крупных хозяев или владельцев бывших центров имений. И приходится платить одинаково и за тучные, и за тощие земли.

А что с заработками будет? Ничего нового? И на ослабление кризиса тоже надеяться нечего? Значит, в других краях света кризис еще похлеще будет? Ну, известно, когда амбары так товарами набиты, а девать их некуда, чего же ждать? Говорят, в богатой Америке молоко в реки сливают, а кофе в море ссыпают. Там будто этого добра чересчур уж много. Оно-то так. А что же маленькая Латвия одна поделать может?

А известно ли рижскому товарищу, что бывшие бароны да паны начали головы поднимать? На прошлой неделе здесь один из господ Платеров побывал. Новохозяин, бывший графский конюх, барину встретился. Так он, понимаете, новохозяину этому посоветовал к своей хибарке колеса приладить. Господа вернуться собираются. Так ли это?

Пришлось выйти на середину комнаты и основательно все растолковать.

Стало быть, сомневаетесь вы, состоятся ли вообще в Латвии выборы в сейм в тридцать четвертом году? Думаете, черные не допустят их? Но нигде еще не доказано, что те верх возьмут. Неправда! Однажды полковник Кукис в Лиепае и Олынь в Валмиере уже попробовали переворот сделать, так обоих отшлепали. А появятся у Кукиса последователи, то и им спуску не дадут. Еще покрепче выпорют. Вот только в наших организациях товарищей маловато. И в Латгале, где так много бедняков. Надо избавить их от влияний других партий. От власти церковников. Церковники смущают верующих, подрывают демократию.

— Ну, церковь и ксендзов в Сомерсете трогать не след! — заерзал на стуле Клейша. — Тут же, саженях в пятидесяти отсюда, духовный центр Латгале — Аглона…

— А что партия об антирелигиозной борьбе говорит? — насмешливо спросил парень, встретивший Анд-риса на станции.

— Ну, послушай, программа — это дело другое.

— Для тебя, может быть, социализм тоже дело другое?

— В вопросах религии социалисты должны быть тверды, — пояснил Пилан. — Социализм и религия несовместимы.

— Ладно, ладно. Это, может, и так. — И Клейша хватился, что уже пора идти на народное собрание.

— Как бы там люди, пока ждут, не затеяли чего… Пошли, шабры!

— Пошли, пошли, — отозвались остальные.

Андрису показалось, что довольно неохотно. Не так, как организованные социал-демократы в других волостях. Может, Андрис здешних людей недооценивал, не быть же всем везде одинаковыми.

Выйдя на двор, Клейша увлек пропагандиста на другую сторону дороги и зашептал ему о каких-то мальчишках. «Горячие головы… понимаешь, норовят мир вверх ногами перевернуть… Тот же Стулпан, что товарища пропагандиста на станции встретил. Словно белены объелся. Будете в Риге, так непременно в центральном правлении…»

— Да, да… А теперь о собрании подумать надо.

— В Центральном правлении вы все-таки…

В сумрачном сарае пожарников собралось довольно много народу. Все больше женщин в темных, плотно повязанных вокруг головы косынках. Они сидели как оцепеневшие.

— Настоящая галочья стая, — возмутился Стулпан. — Не по собственной воле расселись они тут. Могу поспорить, что Тимшаном подосланы. А наши, как бараны, всей гурьбой уселись у дверей. Сколько раз им говорено, а с них, что с гуся вода!

— Надо бы помягче. На христианскую партию и церковников не нападать, — шептал Клейша Андрису, пока тот рылся в портфеле. — Сомнительный народ собрался. А тут ни полицейского, ни единого официального лица.

— Я решительно против того, чтобы изворачиваться! — Андриса охватило недовольство. Как бы то ни было, он от предписаний не отступит.

— А местная обстановка? — не унимался Клейша.

— К черту вашу обстановку! — отрубил Андрис так, чтобы слышали другие. — Наша цель — социализм, и я от нее не отступлюсь!

— Как знаете… Я предупредил вас.

— Товарищи рабочие, товарищи трудовые крестьяне, — начал Пилан, как только Клейша объявил повестку дня и назвал оратора.

— Антихрист! — раздался на весь сарай истошный женский крик.

— Трудовые женщины, матери и сестры… — попытался Андрис исправить свою оплошность. Черт подери! На собрании большинство женщин.

— Антихрист, антихрист! — кричали теперь уже несколько женщин сразу.

— Шабры, соседи мои…

— Антихрист! — И совершенно неожиданный вопль: — Вытолкать вон антихриста этого!

— Собрание закрыто! Закрыто! — в отчаянии закричал почтовик Клейша. — Расходитесь! Скорее расходитесь!

— Безумный, что вы делаете! Неправда, собрание продолжается! — Пропагандист попытался вскарабкаться на столик, чтобы оттуда утихомирить скандалистов. Ах, почему он этому дурню поручил вести собрание?

— Товарищи, шабры!

Перед глазами Андриса мелькнул призрачный белый кулак с блестящей подвеской-крестиком на запястье. Пропагандист зажмурился…

2

В ожидании поезда на Даугавпилс Андрис заглянул в станционный буфет и увидел окружного депутата Анцана за бутылкой пива с колбаской в руке.

— Пилан! — замахал депутат Андрису короткими ручонками. — Ты, братец, прямо как по зову пришел! Присядь! Девочка, — это уже было адресовано буфетчице, — еще одну порцию детских пальчиков! И бутылку темного… Тихо, и не думай отказываться! Ты не знаешь, какие здесь колбаски и капуста какая. А к сосискам полагается пиво. Ты должен поехать со мной, — сказал он. — В Думиене. Там, на кирпичном заводе бастуют. Рабочие заняли помещения предприятия.

— Сейчас разные забастовки бывают.

— Известно, разные. Но занять завод? Ты Думиене знаешь? Так ты не был там? Тогда тебе, братец, даже неизвестно, какая это дыра! Оплот христианской партии. На выборах в сейм епископ там получил абсолютное большинство голосов. До сих пор у нас, чтобы до Думиене добраться, руки коротки были. А если мы не воспользуемся этой забастовкой…

— Неплохо бы! — Андрис все еще с болью вспоминал провалившееся народное собрание в Сомерсете. Он охотно взял бы за это реванш. — Ну, а что я должен буду делать?

— Помогать в агитации. Поднимать боевой дух рабочих завода. Мне одному трудновато. Как депутату мне главным образом придется вести официальные переговоры. Зато ты… Знаешь, в Центральном комитете я уже договорился.

— Раз договорился, так мне-то что!

— Порядок! — Анцан кинул на прилавок серебряную пятилатовую монету. — Девочка, получи, что причитается! Отбываем, сейчас поезд подойдет!

Сложенный из старых шпал короткий перрон обычно тихой станции полон народу. Крестьяне, айзсарги, железнодорожный полицейский, за ними — женщины, подростки, далее, у коновязи, — повозки и верховые лошади.

— Что же это? — припав к вагонному окну, Анцан увидел необычную толчею. — Эти кирпичники и в самом деле заварили кашу!

— Не может этого быть! — Андрис кинулся к выходу. Ну, конечно, Анцан ошибся. На перроне все устремились в хвост поезда, к салон-вагону. У подножки этого вагона раздался благоговейный рокот, и четверо мужчин на плечах вынесли главу католической партии — епископа в черной сутане и широкополой черной шляпе.

— Товарищ Анцан! — крикнул Пилан, но депутат уже обнаружил свою ошибку сам.

— Видал, как работают! Главного туза пригнали!

Носильщики и провожатые двигались прямо к тому месту, где стояли Пилан и Анцан, и вскоре чуть не спихнули депутата и его спутника на рельсы.

— Что вы делаете? — замахал Анцан вскинутым вверх портфелем.

— О, господин депутат Анцан! — высвободился из рук носильщиков епископ. — Вас тоже в эти края занесло. У вас тут собрание избирателей или другое что-нибудь?

— Это видно будет по обстоятельствам, — едва коснулся Анцан протянутой руки епископа. — К вашему сведению: наша партия будет отстаивать справедливые требования рабочих кирпичного завода до конца.

— Это как богу угодно будет… — покачал головой епископ и обратился к встречавшим его. Он — сама любезность и великодушие: проталкивавшихся к нему женщин, порывавшихся поцеловать полу его сутаны, епископ благословлял, кладя им на голову руку.

На станционной площади верховного католического пастыря усадили в коляску со сверкающими медью ступицами; по-отечески простившись с верующими, он, в сопровождении многочисленного кавалерийского эскорта, укатил прочь.

— Надо подыскать транспорт… Целых семь верст до кирпичного завода, — сказал Анцан Андрису, и они оставили перрон.

— У коновязи, справа, совсем жалкенький мужичок стоит… — показал Андрис на самого последнего в ряду возчиков.

— С клячей в веровочной упряжи? Хотя ты прав. Мы же не феодальные князья церкви, а представители рабочей партии.

— Сколько возьмешь до Думиене? — спросил депутат хозяина убогой повозки. И, поворошив в телеге подстилку из лущеного гороха, поставил на нее свой портфель. Я, мол, ездок, ты только цену назови.

— Меньше трех четвертаков, господа, ей-богу, никак нельзя, — опасливо проговорил мужичок, костлявый старикан с жиденькой бороденкой. — Дорога, сами понимаете, какая… — Но господа не стали торговаться, и мужичок, обрадовавшись, бросился отвязывать от коновязи вожжи. — Прошу, садитесь, садитесь! Поудобней располагайтесь. Я сам уж как-нибудь… Мы кирпич возим, так уж по-всякому привычные.

— Так ты с кирпичного завода возишь? — Анцан чуть отодвинулся к краю, чтобы Андрису было побольше места.

— Возил, барин, возил… Кирпичи на станцию, глину из карьера на завод. — Мужичок дергал вожжи, подгонял лошадку. — Каждый день возил, пока этот бунт забастовочный не подняли. А нынче и не знаю, что будет, — бросил он на пассажиров одновременно и робкий, и беспокойный взгляд. — Заработанные деньги у хозяина остались, не хочет платить, пока рабочие за работу не примутся. Вот скажите, господа: есть у него такая власть или нет?

— То, что человек заработает, работодатель обязан немедленно уплатить, — авторитетно объяснил Анцан. — Таков закон. Правительственный закон. Это говорит тебе депутат сейма Анцан. Слышал про такого?

— Не доводилось. Много вас в этом сейме… К нам завсегда Вейскуп ездит или кто-нибудь из его людей.

— Впредь ездить буду я и другие из рабочей партии. Вам помогать. Справедливость отстаивать. Чтобы хозяева не вздумали трудового человека обижать.

— Не худо бы… Мне за то, что я за три недели заработал, ничего не уплатили. В прошлую субботу выдали, как всем, пять латов. А ведь я шестьдесят заработал. Не будь такой острой нужды… Вексель в банке. На землице хорошо, если для своего брюха ржи и картошки вырастет. А весной, как на беду, корова околела. Трехлетка, дойная, в самом соку…

— Сколько часов в день на кирпичном заводе работают? — поинтересовался Андрис.

— Да кто в деревне часы считает? Только в городах по часам живут… На десять часов в день нанимались. А какой формовщик тебе за десять часов четыре тысячи сырцовых кирпичей отформует? По двенадцати и больше часов работают.

Анцан стал рассказывать, сколько бессовестных предпринимателей обуздала их партия в Риге, Лиепае, Даугавпилсе, Калкунах… И как хозяева после этого присмирели.

— Ну тогда конечно, тогда конечно… — приободрился мужичок. — Куда прикажете ехать? — спросил он, когда повозка уже приблизилась к Думиене.

— К молочному заводу поворачивай! — распорядился Анцан, а Андрису объяснил, что там заведующим его старый знакомый. У него можно будет остановиться.

Бывший думиенский фольварк расположен на живописном, поросшем высокими деревьями пригорке. Посреди парка — господский дом в польском вкусе, с четырьмя круглыми колоннами.

— Теперь здесь живет новый владелец, капитан Бренькис, — объяснил возница.

Справа и слева — амбары и другие хозяйственные пристройки, в ложбине — пруд и полуобвалившаяся мельница, а за ней — несколько возникших в последнее время зданий под черепичными и шиферными крышами: почта, молочный завод, лавка.

— Так господа думают, господин Бренькис вскорости уплатит нам что положено? — спросил возчик, принимая деньги за поездку.

— Как миленький уплатит, — громко ответил Анцан, чтоб услышали на дворе имения.

— Спасибо вам… Так я поскорее нашим сообщу…

— Сообщи, почему бы нет, — уже с крыльца молочного завода ответил депутат.

— Не будем зря время терять! — Он взял у Андриса его чемодан. — О ночлеге я договорюсь сам. А ты сразу ступай вниз, на завод. Расспросишь людей, выяснишь политическую обстановку. Тем временем я разузнаю все, что требуется. Потом встретимся.

Не было бы высокой красной трубы, угрожающе тянувшейся к облакам, посторонний человек никогда не сказал бы, что эти четыре сарая с крышами чуть ли не до самой земли, две дощатые будки с ухабистым к ним подъездом и кирпичная груда под навесом — думиенский кирпичный завод. Подойдя поближе, можно было еще увидеть два тяжелых конных привода с подвешенными к оглобле вальками посреди большого, грязного земляного круга и узкоколейный рельсовый путь, соединяющий сараи с обжигальной печью.

«И это один из самых крупных заводов в уезде?» — удивился Андрис Пилан.

За кирпичной грядой раздался тихий свист. Обернувшись, Андрис увидел бородатого мужика в большом рыжем фартуке и мрачного смуглого парня с дубиной в руке.

— Чей ты? Чего надо? — крикнули ему.

— Из уезда я, к вам…

— Проваливай-ка отсюда ко всем чертям! — отрубил смуглый. — Пока хозяин не отсчитает нам все, что положено, будем гнать каждого, кто сунется сюда. — Из сарая вышли еще двое бородачей, в распахнутой со стуком двери будки мелькнуло несколько голов. Из-за обжигальной печи тоже высунулись двое с кольями.

— Я от рабочей партии. — Андрис медленно приблизился к караульщикам. — Из вашей партии работного люда. Со мной и депутат сейма приехал…

— Ехал бы ты вместе со своим депутатом ко всем чертям! Мне перво-наперво подай, что я заработал, — погрозил дубиной смуглый парень.

— Погоди! — остановил его седобородый. — Говоришь, от рабочей партии ты? Так о чем же вы с нашим благодетелем столковались-то? С господином Бренькисом?

— Странный вопрос! — усмехнулся Андрис. — Такого господина Бренькиса мы и в глаза не видели.

— Не видели? — покачал головой старик. — Чудно! Он никого и не пустил бы сюда, наговорил бы, что мяльщики глины отпетые головорезы. Лодыри, пьяницы да грязные свиньи. А что мы по его милости голодаем, господин капитан не скажет. Пошли с нами, покажем, как живут те, кого по всем концам Латгале нанимают, кому невесть какие золотые горы сулят. Пошли, пошли! Тут и работаем, тут и едим, тут и спим, как скотина на скотном дворе.

В одном конце сарая, у щелистой дощатой стены, на соломенной трухе раскиданы пальто и мешки; в дощатой будке, что побольше, — шесть деревянных лежанок в два яруса, в сарае, где хранят рабочий инструмент, в огороженном жердями углу — два ларя, в каких крестьяне обычно хранят зерно, сколоченный из грубых досок стол с кольями вместо ножек, бочка с водой, ведра, закоптелые котелки, жестяные и глиняные миски. Снаружи под стену просачивается коричневая, вонючая жижа.

— Тут мы едим, — объяснил седобородый. — Тут мы кормимся, тут и харчи держим.

— Картошку, селедочный рассол, сахар, заплесневелый хлеб. Другого здешний лавочник в долг не отпускает. А то как бы мы не зажрались.

— Правильно. Иначе с такими греховодниками и не управиться, — бросил первый. — Слыхали, что отец викарий на днях сказал? «По воскресеньям порядочные люди в церкви богу молятся, а вы на постелях валяетесь».

— Удивительно, что вы только сейчас бастовать решили… — был потрясен увиденным Андрис. — Право, на крестьянских дворах со скотиной куда человечнее обращаются, чем у вас тут с рабочими.

— В больничной кассе не страхуют, обещанного при найме не платят, — продолжал рассказывать седобородый. — Когда меня к кирпичному прессу приставили, четыре с половиной лата в день посулили, а в получку по три восемьдесят выдали. За больше и всякий другой работать согласится. Теперь в Латвии охотников найдется, хоть отбавляй.

— Разумно поступили, что завод на время забастовки не оставили. — Андрис попытался выяснить, как они догадались своих мест не покидать.

— А нас в тюрьму не засадят за то, что завод заняли? — протиснулся мимо седобородого маленький человечек, заросший давно не бритой щетиной. — Нам не перестают угрожать этим.

— Мы что, громилы какие-нибудь? — ответил ему седобородый.

— Верно, не громилы вы. Только не давайте хозяину повода к силе прибегнуть. — И Андрис принялся рассказывать, какие существуют правила и как в том или ином случае действовали во время забастовок рабочие. Разговор затянулся, тем временем появился и Анцан.

— Держитесь? — глубоко вздохнул он. — И правильно делаете! Рабочий человек должен уметь постоять за себя!

— Товарищ депутат, на заводе совершенно невыносимые условия, — сообщил Андрис все, что он только что увидел и услышал.

— Да что ты! — широко раскрыл Анцан глаза от удивления. — Покажите, немедленно покажите! — Нечто чрезвычайное! Нарушение всяких законов демократии. Никто не вправе держать рабочих в таких условиях, — возмущался от души Анцан. — О ваших страданиях должны немедленно узнать сейм, правительство, вся Латвия. Следует поставить вопрос, где мы живем? В Африке у людоедов или в цивилизованном государстве? Обманывать рабочих при выплате положенного… А скажите, свои требования вы заводчику в письменном виде предъявили?

— Нет. Когда он в получку кинул нам по латовой монетке, мы в один голос прокричали «мы работать не будем», и все.

— Это, товарищи, не годится, — покачал головой Анцан. — Так вы ничего не добьетесь. Каждой забастовке следует придать законную, демократическую форму. Надо ясно сформулировать требования, избрать руководство забастовки. Человек пять, которые поведут с предпринимателем переговоры от имени всех, будут поддерживать связь с внешним миром. Хорошо, что мы с товарищем Пиланом оказались тут. У нас опыт. Я как депутат сейма хорошо знаю законы. Я, то есть мы, охотно вам поможем. Сейчас мы у себя, там, где остановились, набросаем на бумаге все ваши требования. Через час-два встретимся снова, все согласуем, выделим забастовочный комитет, сходим к хозяину.

— Для начала неплохо. — Депутат в комнате заведующего молочным заводом выкладывал на стол содержимое своего портфеля. — Только не нравится мне, что они завод заняли. Завод — частная собственность; то, что они сделали, сильно попахивает большевизмом.

— Но завод одновременно является и их жильем.

— Так-то оно так, но… — золотое вечное перо Анцана опять запетляло по бумаге. Слово «положения» было отчеркнуто тремя жирными линиями.

— Знаешь, братец, — депутат отложил ручку, — пока я тут пишу, ты сбегал бы на почту и позвонил в Ригу, в редакцию, и рассказал бы, что здесь творится, как обходятся с людьми в цитадели христианской партии. Журналисты напишут, надо только сообщить факты.

Востроглазая телефонистка вмиг связалась с Ригой, но только она услышала, что разговор про забастовку, как позвала мужчину в форменном пиджаке и пошепталась с ним, после чего в аппарате что-то затарахтело, и разговор оборвался.

— Повреждение на линии! — мужчина открыл дверь кабины. — Разговор не состоится.

— Когда починят линию? — Андрис хорошо понимал, что произошло, и решил хотя бы как следует потрепать нервы прислужникам здешних господ. — Потрудитесь добиться соединения по другой линии. Ведь я уплатил!

Игра в прятки продолжалась. Звонки, потрескивание, обрывистые переговоры с невидимыми далекими коллегами, извинения, ожидания — и опять отрицательный ответ.

— На такое обслуживание я буду жаловаться директору департамента почты и телеграфа! И в сейме при обсуждении бюджета ваше телефонное отделение тоже будет упомянуто должным образом, — пригрозил уходя Андрис.

На дворе фольварка перед амбаром стояло несколько повозок, там же толпилась кучка крестьян. Среди них Андрис узнал их возницу.

Андрис подошел к ним. У четверых был такой же неприглядный вид, как у его знакомого, пятый был в сапогах.

— Возчики кирпича, барин.

— Положение обсуждаете?

— Обсуждаем. — Тот, что в сапогах, привалился к кузову ближайшей повозки. — Что же барин скажет? Скоро они там, внизу, дурачиться перестанут? Я вечно ждать того, что мне причитается, не собираюсь.

— Рабочим не меньше, чем вам, причитается. Без их труда у вас, возчиков, вообще, никакого заработка не было бы.

— Так вон что? — выпрямился возчик в сапогах. — Я ломаю свои телеги, гоняю лошадей, плачу работникам, а ждать должен, пока бродяги какие-то лентяйничать кончат.

— Рабочие кирпичного завода не бродяги и не лентяи! — рассердился Андрис. Но сдержался. Надо было все же разъяснить этим невеждам, что у рабочих и возчиков интересы общие, что успеха они могут добиться, только если будут действовать сообща. Среди возчиков лишь один мироед, — тот, что в сапогах, остальные все — трудяги.

— Идут! — прервал агитационную речь Андриса громкий возглас, и возчики поспешили к господскому дому. Оттуда вышли Анцан и трое рабочих с кирпичного завода. Среди них и седобородый, водивший Андриса по сараям.

— Вручили письменное требование. Велели господину Бренькису подумать, — коротко пояснил депутат. — Завтра посмотрим, что получится.

— Но вы, барин, давеча посулили! — жалобно протянул знакомый возница.

— Посулил уладить, — подтвердил депутат. — Но не сразу же, по горячему следу. Мы вручили заводчику наши требования в письменной форме. Он должен взвесить их, подсчитать. В любом хозяйстве главное — правильный подсчет. Мы, депутаты, в сейме тоже подсчитываем нужды государственного хозяйства.

— Оно-то так… — неохотно отступили возчики. Ушли и рабочие делегаты. Андрис видел, что они не очень удовлетворены.

— Все будет хорошо, совсем хорошо. Уж я все сделаю, как полагается, — ничуть не сомневался в себе Анцан. — И примирю возчиков с рабочими. Вот увидишь! А теперь пошли к нашим гостеприимным хозяевам, надо подкрепиться. Уже отсюда чую, что на кухне готовят что-то очень вкусное.

— Может, еще раз к рабочим завода сходить?

— Глупости! Лидеру не к лицу бегать за кем-то. Массы должны чувствовать, что их руководители знают свое дело.

«Философия твоя, товарищ Анцан, не очень-то верна…» — подумал Андрис. Но его тоже мучил голод, да к тому же за все это дело с думиенским кирпичным заводом отвечает депутат.

На другой день, когда после завтрака оба представителя социал-демократической партии шагали на завод, им в парке встретился седеющий господин во френче без петлиц.

— Господин Бренькис — Пилан, пропагандист нашей партии, — познакомил их Анцан.

— Очень приятно! — едва пошевелил тонкими губами заводчик, уставясь на Андриса.

— Мне, депутат, надо бы поговорить с вами, — сказал он Анцану.

— Мы идем на собрание.

— С этим ваш пропагандист справится и без вас. — И Бренькис повел депутата в сторону имения.

— Товарищ Анцан… — недоумевал Андрис, почему депутат сразу уступил капиталисту.

— Ты ступай! — махнул ему Анцан. — Я приду чуть попозже.

Ночью в караульных кирпичного завода кидали камнями и стреляли. В стену, у которой стоял один из них, попало несколько пуль.

К счастью, Игнат как раз отошел за кирпичную груду.

— Где депутат? — спрашивали возмущенные и возбужденные рабочие. — Почему задерживается? Надо акт составить, сообщить властям. В сейм. Уже до того дошло, что стреляют по мирно бастующим рабочим.

Анцан явился незадолго до полудня.

— Акт составим. Мы за эту бандитскую вылазку пригвоздим их к позорному столбу, — говорил он, как всегда, громко. Но Андрису все же казалось, что разговор о ночном злодеянии он пытается замять. Скорее покончить с ним, чтобы перейти к другому. Так оно и оказалось.

— Скверные новости узнал я сегодня утром, — начал Анцан, отозвав в сторону тех троих, с которыми ходил вчера к заводчику. — Очень скверные. Исход нашей забастовки под угрозой. Хозяин, видите ли, хочет закрыть завод. Да, да… Он предъявил мне бухгалтерские книги, по которым ясно видно, что завод испытывает большие трудности. Кирпич в основном продан в долг, а деньги не поступают. Ничего хорошего в ближайшее время ждать не приходится. В стране все-таки экономический кризис. Капитан Бренькис мог бы предприятие не закрывать, если бы вы кое-чем поступились. В некоторых вопросах. Например, в выплате не полученного вами жалованья. Он мог бы уплатить вам в два приема. Но жилье вам пришлось бы искать самим. Обсудите предложение хозяина. Если завод закроют, вы лишитесь всего.

— К хозяину прибыл епископ, — вполголоса добавил специально для Андриса Анцан, прислушиваясь, что говорят рабочие. — Но епископ все же высказал кое-какие достойные внимания соображения. А капитан Бренькис с епископом считается. Так что я от имени рабочих с Бренькисом договорился, — быстро закончил он.

— Что? — не поверил Андрис своим ушам. — Но это… это ведь предательство.

— Потише ты! — поморщился Анцан. — В политике не до этических тонкостей. А если ты в своих агитационных речах наобещал больше, чем нам поднять, так я не против, чтобы ты из Думиене уехал. Выполнять очередные пропагандистские обязанности.

— И уеду. Только не думай, что я об этом не напишу в центральный комитет…

3

В канцелярии Даугавпилсского отделения партии Андрис Пилан надеялся получить от центрального комитета удовлетворительный ответ (ведь депутат Анцан поступил подло!), но вместо этого пришло указание выехать в Пурвиену. Товарищу Пилану надлежит участвовать в перевыборном собрании Пурвиенского отделения общего профсоюза.

— Что же произошло? — вертя в руке письмо, спросил Андрис секретаря отделения.

— Обычное дело. В мастерские опять пробрался коммунистический депутат Ершов… — секретарь склонил голову набок. — Первостатейный демагог. А наши растерялись. Потом Антоновичу, казначею нашего профсоюза, взбрело в голову вызвать охрану. Хотел предотвратить выход на улицу. Намерение как будто хорошее, но…

— Погодите, погодите! — перебил Андрис секретаря. — Вы говорите, Ершов был в Пурвиене?

— Почему в Пурвиене? — наморщил секретарь лоб. — Я говорю про местные железнодорожные мастерские. Да, и Антонович вызвал охрану. Коммунисты почуяли это, пошла катавасия. Толпа мальчишек вынесла Ершова на руках, открыла ворота. Флаги были у них уже наготове. Вот и лови ветра в поле! У переезда их уже ждали другие, такие же буйные, и поднялся шум на весь город. Вы ведь знаете, как это происходит.

— М-да. Могу себе представить. А теперь — всего вам доброго! Нет, ждать заседания правления не буду, некогда. Указание.

На Пурвиенской станции Андрис попал в толчею.

Перрон был забит людьми. Не похожими на встречающих поезд или тех, которые от нечего делать торчат на станции, чтобы поглазеть на прибывающие и отбывающие поезда и пассажиров как на единственное развлечение в однообразных буднях местечка. Тут было сейчас много серьезных рабочих людей. Видно, что-то случилось. Не в самой Пурвиене, так в окрестности.

«Надо узнать, в чем дело», — решил Андрис. В конце перрона, у фонарного столба, человек десять окружили деревенскую девицу в зеленом жакете. Андрис приблизился к ним.

— Я не говорю, что Сильвестр поджег нарочно, — услышал Андрис, как сказал один крестьянин. — Только дерзким он всегда был. Из-за тебя же. На Курситиса зубы точил.

— Ну и что с того? Все равно Сильвестра схватили напрасно.

— Но около сарая Курситиса он был. Его ведь видели.

— А того, другого, что весь день там проторчал, не видели?

— Главное не это, Сперкай, — вмешался в разговор бородатый мужик. — Главное, что вооруженный дурень пристрелил на дороге человека и не ответил за это. Да еще голову задирает, как олень.

— Люди говорят, будто Сильвестр Гайгалниека укокошить хотел, — сказал стоявший позади парнишка. — Так Антон за ружье схватился. Сильвестр накинулся на него, Антон драться не захотел, пустился наутек. Прыгнул на большаке через канаву, тут ружье невзначай и пальнуло, а пуля в Урбана попала.

— Так уж и невзначай! В спину, между лопатками, угодила случайно, — бросил бородач. — В шестом году царские стражники и в двадцатом чернорубашечники тоже вот так невзначай палили.

— Но я же не говорю… — начал тот, которого назвали Сперкаем, и замолчал, увидев горожанина с портфелем.

— Добрый день! Что у вас тут случилось? — спросил Пилан.

— А чего барину хотелось бы? — отозвался тот же насмешливый голос, что вспомнил про шестой и двадцатый годы. Слово «барин» он произнес с ударением, издевательски.

— Разве важно, хочешь или не хочешь. Происходит многое такого, что совсем не хочешь. — Андрис сделал вид, что недружелюбия в ответе парня не заметил.

— Чему быть, того не миновать. Ну, потопали! — крикнул бородач девице в зеленом жакете.

— Пошли!

Люди мгновенно разошлись. Андрис Пилан остался один, словно о нем забыли. Из станционного здания вышел железнодорожник.

— Товарищ Пилан из Риги? — спросил он. — Приветствую вас в наших краях. Не помните меня? Вонаг я. Из профсоюза. Добро пожаловать! Мы знали, что вы едете. Наш секретарь вчера в Даугавпилсе в правлении был, там ему и сказали, что вы в Пурвиене направлены. Помню вас по выборам в сейм и по прошлогоднему собранию восемнадцатого ноября, когда полицейский запретил выступление молодежного говорящего хора. Хорошо все-таки, что вы приехали! А то у нас всякие безобразия творятся. Тут же в Пурвиене… — Вонаг опасливо огляделся вокруг. — Третьего дня, верстах в двух отсюда, на обочине Прейльской дороги застрелили Сильвестра Урбана. Бывшего кавалера ордена Лачплесиса! Жил тихо. Правда, кое с кем поцапался в свое время. Из сильных мира сего. Еще прошлой осенью парня на шесть месяцев засадили. И вот в Пушканах у какого-то хозяина сгорел сенной сарай. Около сарая перед пожаром Урбана видели, волостной азйсаргский начальник приказал арестовать его. Урбана вел в тюрьму айзсарг — есть в Пушканах один дурень, — вел-вел да и пристукнул. Никто не знает, как все на самом деле было, только Урбан на краю канавы лежать остался. Люди в волости и в местечке разъярены. Да и есть из-за чего. Ни за что ни про что человека жизни лишили.

— А следователь что?

— Следователь? — кинул Вонаг беглый взгляд на Андриса. — Да разве товарищ пропагандист судебных следователей не знает? Ворона, черная она или серая, вороной и останется.

— Погодите, погодите! — вспылил Андрис. — Ворона вороной и останется, но явную подлость все равно никому не скрыть.

— Как когда, — пожал плечами железнодорожник. В главных дверях станции мелькнула красная фуражка начальника, и Вонаг, пробормотав что-то о неотложных делах, простился.

«Мямля», — мысленно с презрением произнес Вонагу вслед Андрис. Но раз в Пурвиене такое положение, то он займется не профсоюзом, а расследованием дела застреленного. Узнает, как все произошло на самом деле, выяснит, действительно ли убийца останется безнаказанным. Топтать ногами законы демократического государства черным так просто не удастся…

— Шеф сейчас очень занят, — отрезала секретарша.

— Мне непременно надо поговорить со следователем… — Андрис поставил свободный стул против двери в смежную комнату и уселся. «Ладно, посмотрим, как долго будешь терпеть меня!» — усмехнулся он, не спуская глаз с секретарши.

Ее терпение в самом деле не оказалось безграничным. Спустя полчаса или чуть больше, она бросила недокуренную папиросу, встала и, виляя бедрами, пошла к начальнику.

— Проходите, пожалуйста… — Дверь в кабинет она оставила открытой.

— Вы хотели бы дать какие-то показания? — спросил следователь еще не успевшего приблизиться к столу Андриса.

— Хочу из авторитетного источника получить информацию о случившемся с кавалером ордена Лачплесиса Урбаном, — пояснил Андрис и про себя отметил: «У господинчика в галстуке жемчужина…»

— О несчастном случае с бывшим кавалером ордена Лачплесиса? — переспросил судейский чиновник.

— Разве следствием уже установлено, что убийство Урбана — несчастный случай?

— А у вас есть какие-нибудь другие доказательства?

— Люди говорят…

— Мало ли что люди говорят, — раздался низкий голос за спиной Андриса. Внешне этот человек был двойником следователя. С такими же зализанными, напомаженными волосами, в таком же высоком, накрахмаленном воротничке. — Думаю, в ваши обязанности не входит пересказывать в государственных учреждениях всякие сплетни?

— Но существуют подозрения.

— Существует подозрение, что вы лезете не в свое дело. — Незнакомец медленно приблизился к Андрису.

— Я…

— Вы обслуживаете собрания социал-демократической партии. Это мы знаем.

— Послушайте, вы! Не знаю, кто вы такой, но к вам я за советом не обращался.

— Так чего же вы хотите? — прервал спор следователь. — Можете что-нибудь показать? Нет? В таком случае…

— В таком случае мне, чтобы выяснить истину, придется искать других путей. И можете не сомневаться, я их найду. — Пилан понял, что тут ему все равно ничего не добиться.

«Прежде всего — в профсоюз, — решил он. — Посовещаюсь и позвоню в Ригу». Пилан это дело, как думают некоторые, не оставит. Сообщит в сейм и центральный комитет. Позвонит и заодно узнает, как отнеслись к его жалобе на депутата Анцана. Это тоже так просто оставить нельзя. Председателя профсоюза там сегодня еще не видели, в последнее время в шерсточесальне работали два дозволенных сверхурочных часа. Зато слегка близорукий секретарь точно знал, что думает председатель, что сказали такие-то и такие-то и как судят о случившемся пурвиенские жители.

— Событие чрезвычайное, вопиющее! Наглость черных переходит все границы! Товарищи решили временно предвыборное собрание отложить, мобилизовать массы. Провести массовую демонстрацию.

— Надо объявить забастовку, — вмешался в разговор юноша, который, когда пришел Андрис, спорил в прихожей с другим пареньком. — Пурвиенская Трудовая молодежь считает, что одной демонстрации мало. Достаточно по улицам расхаживали, а толку-то что?

Парень, если судить по речи и одежде, из деревни, но говорит с жаром и рассуждает, как немало повидавший горожанин.

— Право, если партия будет по-прежнему топтаться на месте, люди на наши собрания ходить перестанут.

— Ну, ну? — пытался Андрис сохранить традиционное спокойствие представителя центра, но горячность юноши пришлась ему по нутру. — не следует быть опрометчивым в суждениях. В политической борьбе, дорогой товарищ, нужна холодная голова.

— Пока ее не снимут у тебя?

— Я сказал, хладнокровным надо быть. В том, что надо нанести сокрушительный удар по черным, я с вами согласен.

— Согласны или не согласны, но до сих пор все ограничивалось болтовней, — отрубил юноша. Затем он присоединился к остальным, и они гурьбой вышли в дверь.

Андрис Пилан посовещался еще около получаса с секретарем профсоюза, а поскольку председатель все не шел, решил отправиться на почту, связаться по телефону с Ригой.

Слышимость была неважная, в трубке стоял шум. Разговор с Ригой напоминал плеск волн о берег — за подъемом следовал откат, за откатом — подъем.

— Если застреленный не член нашей партии, пускай местные власти поступят как сочтут правильным… — ответил Андрису заместитель секретаря. — Товарищ Ош якобы был на важном заседании, а заместитель уверял, что мнение секретаря ему известно. Учтите: хотелось поменьше истерических телефонных звонков и писем! Интересно, за что вам, собственно, платят жалованье?

— Жалованье мне платят за непосредственную пропагандистскую работу. — Андрис крутанул ручку телефонного аппарата в знак того, что разговор окончен. Поменьше истерики… Вот что посоветовали ему, вот до чего дошло. Если так, то Андрис постарается впредь больших товарищей зря не утруждать. Будет по определенным числам наезжать в Ригу, представлять отчеты, рассчитываться с казначеем, и все.

С почты Пилан пошел в единственную пурвиенскую гостиницу — на постоялый двор Шпунгина. Шпунгин держит и несколько отдельных каморок. Андрис дал задаток и договорился, чтоб уборщица ему по вечерам оставляла кипяток. Он решил на этот раз пренебречь гостеприимством местных товарищей. Если ты гость, а хозяин дома и его близкие внимательны к тебе, ты тоже должен быть любезным с ними, тратить на них время, чего Андрис не хотел.

Двери дома профсоюза уже были заперты. Он дернул ручку, постучал, заглянул в окно канцелярии. Прошел вдоль неказистого домишка и попал во двор. Увидел там коренастого мужчину и двух женщин. Одна из них была еще молодая, в завязанной на затылке синей косынке. Ее лицо и фигура показались Пилану знакомыми.

«Где я ее видел? Может быть, в Риге?»

Почувствовав на себе взгляд Андриса, молодая женщина обернулась. Затем, что-то сказав собеседнику, подошла.

— Не узнали? — прищурила она один глаз и показалась Пилану еще более знакомой. — Анну Упениек помните?

— Упениек? Из Гротенов?

— Из Гротенов. Но родилась я тут, в Пурвиенской волости. А какой ветер занес сюда Андриса Пилана? Следуете национальному призыву: «Путешествуйте по родной стране!»? Или вы тут по делам службы?

Сказать правду было как-то неловко. Правда, Анна Упениек его бывшая соученица, но одновременно и политическая противница. Сидела за коммунистическую деятельность и сейчас, должно быть, тоже заодно с левыми.

— Откровенно говоря, прежде всего, по делам службы. — Андрис решил, что все же лучше сказать правду. — Числюсь пропагандистом латгальского округа своей партии.

— Я об этом уже слышала. В профсоюзе. Они ждали вас, — уже тише добавила девушка. — У пурвиенских трудящихся возникла неотложная общая задача: похоронить жертву произвола буржуазии.

— Урбана?

— Урбана. Вы знаете, что они с ним сделали?

— Расстреляли без суда.

— Слишком мягко сказано. Убили по-бандитски, как дикого зверя, выстрелом в спину.

— А вы знаете, где труп Урбана?

— В сарае полиции. Поставили вооруженного часового и соображают, как быть дальше. Не похоронить его нельзя. Заодно ломают себе головы, как обелить в глазах людей убийцу Гайгалниека. Хоть здесь особенно ломать голову нечего. В таких делах господам патриотам опыта не занимать. Убийца рабочего спортсмена Масака по сей день разгуливает на свободе.

— Это так.

— Но так не должно быть.

— Не должно бы.

— Приятно слышать, что вы со мной согласны. Заодно отпадают и опасения, что представитель центра социал-демократической партии мог бы протестовать против общего выступления обоих профсоюзов. Против общего выступления профсоюза и сельскохозяйственных рабочих…

— Сельскохозяйственных рабочих, то есть левого профсоюза?

— Левого. Вас удивляет, что обе профессиональные организации договорились? А разве могло быть иначе? Разве вы не видите, что все порядочные люди возмущены до глубины души? Они требуют немедленного отпора реакции. Ведь возможно, что черные начали с Урбана, а потом поступят точно так же с другими. Наплевав на элементарную демократическую законность.

— Стало быть, и вы начинаете признавать буржуазную демократию? — съязвил Андрис. Сколько раз приходилось ему слышать, что левые упрекают социал-демократов в защите буржуазной государственности.

— Революционные рабочие всегда шли первыми в борьбе за демократию, за демократические права, хотя порою плоды этой борьбы пожинали другие, — спокойно ответила Упениек, словно не поняв вызова собеседника. — До сих пор социал-демократы видели демократию лишь одним глазом. Но я уже сказала: пока оставим наши распри. Сейчас главное для нас — общее выступление против реакции. И если вы, товарищ Пилан, искренне хотите помочь пурвиенцам, то в деле о жертвах насилия должны занять твердую, боевую позицию.

— Я должен занять? Этот вопрос пурвиенцы как будто решат сами.

— К вашему сведению, уже решили. Когда председатель Всеобщего профсоюза вернется со встречи с руководством Профсоюза сельскохозяйственных рабочих, вам объяснят это. Сейчас я апеллирую к вашей порядочности. В такой важный момент вам следует быть заодно с местными тружениками в борьбе против реакции.

— И что в таком случае должен делать Пилан?

— Может быть, мы встретимся с вами позже, после того как вы обо всем поговорите с членами вашей организации?

— Можно и так.

4

Андрис Пилан шел на встречу с Упениек. На первую в своей жизни встречу с коммунисткой… Сколько раз партийные лидеры его предупреждали: переговоры с левыми «товарищами» приводят к поношению социал-демократов. «Любой москвич, даже самый симпатичный из них, является страшным фанатиком, рабом догм. В каждом социал-демократе левые видят агента буржуя, чиновника охранки, которых следует всячески поносить». Лацис из трудовой молодежи уверял даже, что любому левому, прежде чем он встречается с членом социал-демократической партии, тайный агент Коминтерна вручает специальный листок со списком так называемых предательств социал-демократов. «Прежде, чем начать с тобой разговор, они заглядывают в московскую шпаргалку».

«Если такие словесные перепалки и бывают, то я от них буду избавлен, — рассуждал Андрис. — Упениек моя бывшая соученица, о главном между собой уже договорились правления обоих профсоюзов. Акция объявлена, члены организации обходят рабочих, зовут их на митинги и демонстрацию. Так что нам с Анной спорить не из-за чего. Может, из-за содержания речи? Может, им захочется повлиять на меня. Этому я, конечно, воспротивлюсь».

— Так что сперва будет общий митинг, — деловито начала Упениек.

— Ну а левые, то есть ваши, самостоятельно ничего не предпримут?

— Мы обсуждаем общее, совместно организованное мероприятие трудящихся против реакционеров. — Анна сжала руку в кулак. — Мы не спрашиваем, как социал-демократы осветят здешние события в своей печати, что ваша фракция будет делать в сейме, если она вообще захочет делать что-то.

— Значит, вы считаете, что социал-демократы ничего не делают?

— Всякое бывало, — усмехнулась Упениек. — Но оставим это. Нам нужно договориться о выступлениях на митинге. Не хотел бы товарищ Пилан встретиться прежде с близкими убитого?

— Мне говорили, что у Урбана близких не было.

— У него была невеста. Единственный близкий ему человек. Сейчас Вероника в Пурвиене, у единственной своей родственницы. Это совсем недалеко отсюда. В районе новостроек.

— Ладно, пускай будет по-вашему, — согласился Андрис. — Поговорим с невестой Урбана.

Домишко родственницы Вероники Курситис — один из самых маленьких среди построек за железной дорогой. Низенький, с двумя неодинаковыми окнами, с жердяными шалашами по обе его стороны: для дров и, должно быть, для мелкого домашнего скота, еще издали разит навозной жижей. Этот запах слышится и в комнате, забитой всякими пожитками и хозяйственной утварью. Полкомнаты занимает старый ткацкий станок, на подоконнике — цветы, отчего дома постоянно сумерки.

Андрис чуть не споткнулся на неровном глинобитном полу.

— Потише… Не веди, Анна, так шибко гостя! — раздался в комнате тихий, видно, хозяйкин, голос.

Та, к которой они пришли, девушка лет двадцати шести — двадцати семи, молча сидела на кровати. При виде гостей она чуть приподнялась, но не встала.

Упениек взяла стоявшую перед станком табуретку.

— Гостя привела? — спросила хозяйка.

— Вероника, — наклонилась Анна к невесте Урбана, — это мой знакомый из Риги. Он хочет поговорить с тобой, как проводить в последний путь Сильвестра.

— Какие могут быть проводы, когда полиция прячет умершего, — возразила хозяйка. — Сами зароют. Чужим не дадут.

— Но Вероника не чужая. Вся волость знает, что Вера была невестой Сильвестра.

— Вся волость знает, а они знать не хотят, — сказала девушка. — И ксендз в том числе… Была у него…

— Чего же они хотят?

— Так я ведь говорила, — снова поспешила вмешаться старушка. — Сами зароют.

— Так на кладбище все же?

— Не на кладбище! — грустно покачала головой Вероника. — На святой земле ксендз места не дает… Большой грех это, говорит, перед богом…

— На лесной опушке, у старого кладбища… — пояснила хозяйка. — Тайно, чтобы народ не собирать.

— Тогда мы, Верочка, на другой день проводы ему устроим, у могильного холма. Все как полагается: с цветами, речами и, может быть, даже с песнями.

— В самом деле с цветами и речами? В самом деле?

Андрис удивился, что невеста Урбана вдруг так оживилась.

— Я и не знаю, как благодарить вас… Чего бы ни сделала… за то, что поможете как полагается помянуть Сильвестра, готова руки и ноги вам целовать.

— Не надо так! Нечего перед людьми унижаться. И перед друзьями тоже. Ты слишком принизила себя, на Курситиса работая. Повиновалась ему, как одержимая.

— Я от Курситиса уйду. Все равно, даст он мне трудовую книжку или не даст. А тебе, Анна, и твоим спасибо за добро, за то, что сделали для Сильвестра. Ввек не забуду…

— Мы ведь не потому, — начала Анна, глядя на Пилана. — Мы ради человеческой справедливости это делаем. Ведь так, товарищ Пилан…

— Вопрос как будто выяснен, — говорила Анна, когда они вдвоем с Андрисом опять топали по засохшей полевице и хвощу в низине, что за огородами у пурвиенских лачуг.

— Похороны состоятся у могилы. С них мы начнем акцию протеста против произвола буржуазии и угроз фашизма. Похороны на старом кладбище послужат сигналом. Поэтому на них должны выступить представители обеих организаций. Было бы целесообразно, чтобы первым говорил оратор от социал-демократов. Из-за полиции.

— Возможно. Да, так, пожалуй, будет лучше.

— Договорились! — Анна взяла Андриса под руку. Теперь требовалось выяснить отдельные подробности. Как он считает? Не лучше ли им явиться на старое кладбище обоим вместе?

5

Поздно вечером к Пилану в каморку вошел хозяин гостиницы Шпунгин. Только что приходила его кузина со Станционной улицы и страшные вещи нарассказала. В постели зверски порезана волостная айзсаргская начальница. И ранен городской мировой судья, он как раз гостил у нее. Начальница большая охотница до молодых мужиков, и только один привыкнет к ее постели, как она уже подыскивает себе другого. На этот раз отвергнутый любовник оказался особенно мстительным: это бывший батрак розульской хозяйки. Но полиция считает, что у Яниса за спиной стояли другие: подлинные виновники — враги государства, иностранные агенты. Уездный начальник поднял дополнительные полицейские силы, мобилизовал айзсаргов. Готовятся обыски. И он хотел бы просить господина из социал-демократической партии, чтобы тот, если в гостиницу нагрянет полиция, вел себя повежливей с ней. Во время выборов в сейм у Шпунгина останавливался депутат Муйжниек, и так с блюстителями порядка поцапался, что он, Шпунгин, потом чуть не разорился, задабривая господ угощениями. Он понимает, что социал-демократия вполне государственная партия, но в таких случаях все же… Он, Шпунгин, право, не в состоянии еще раз позволить себе такие расходы.

Перепуганного хозяина Андрис успокоил, но эта новость его сильно взбудоражила. Если так, то Пурвиена завтра будет кишеть айзсаргами и сыщиками, а на опушке сосняка соберутся поднятые обоими профсоюзами трудящиеся. Почтить память жертвы произвола, решительно сказать убийцам: «Хватит!»

О похоронах на старом кладбище властям не заявлено, как о народном собрании, которое состоится во второй половине дня. О регистрации похорон не могло быть и речи. Это вызвало бы возмущение и организованных, и неорганизованных тружеников, если бы он, Андрис, или кто-нибудь другой осмелился сообщить насильникам о воле народа — открыто осудить произвол. При вспышке всеобщего негодования жителей городка и волости несколько пурвиенских полицейских не решились бы кого-нибудь задержать, но сейчас, когда, в связи с неожиданным событием, в городе появятся крупные вооруженные силы, положение изменится. Не следует забывать, что в Пурвиене немало горячих голов, которых не убедишь, что борьба с реакцией — это не кидание камней в окна и размахивание дубинками перед носами полицейских. Могут возникнуть стычки. К тому же, митинг организуют не одни социал-демократы. Кто поручится за людей левой стороны?

В опасениях и волнениях Андрис Пилан провел ночь и еле дождался утра, оделся и побежал в общий профсоюз. Может, там еще ничего не знают?

Нет. В профсоюзе уже знали все.

— Да пускай эти бараны-айзсарги заткнутся. Озол и остальные охотно, конечно, воспользовались бы тем, что произошло в Розулях, чтобы сорвать нашу демонстрацию, но мы тоже не лыком шиты! Мы покажем этим кулацким прихвостням! — сказал председатель профсоюза, и все присутствующие поддержали его. Оказалось, могилу ранним утром уже осмотрели разведчики из трудовой молодежи. Да, на углу кладбища торчит человек с ружьем, но они прошмыгнули мимо него, нашли могилу и застелили хвоей.

— Но нельзя преждевременно выдавать себя! При самых решительных действиях необходима выдержка, — сказал Пилан и ушел завтракать. Траурный митинг начнется сразу после первого удара церковного колокола. Оставалось еще добрых два часа.

Чайная Сполена в это утро полна айзсаргов. За стойкой и столиками хозяйские сынки и папаши уплетают колбасы, закусывая белыми булками и запивая чаем или чем-то более крепким из стаканов поменьше. Поев, не задерживаются, быстро покидают помещение маленького кабачка Сполена.

«К какой же все-таки акции они готовятся?» — пытался догадаться Андрис, наблюдая, как айзсарги, бряцая шпорами и шашками, снуют по улице перед чайной или гурьбой топочут в сторону здания полиции.

До встречи с Упениек оставалось не меньше часа. Андрис заказал вторую чашку кофе, бутерброды и сел так, чтобы хорошо видеть улицу. Дочка Сполена внесла в чайную граммофон, завела его и открыла дверь на улицу. «Раньше, чубчик, я тебя любила…» — скрежещущие звуки перекрыли шум чайной и гул шагов на тротуаре.

Андрис вышел из чайной в тот момент, когда показались первые богомольцы. Тяжело одетые деревенские женщины и старики, покачиваясь, поднимались на горку в церковь. Появились также молодые парни и девушки, мужчины средних лет, двигавшиеся в противоположную сторону. Они казались мрачными, озабоченными и были скупы на слова.

Вниз по улице, вместе с какой-то рябой женщиной, прошла невеста Урбана. Оживленно жестикулируя, она, видно, пыталась втолковать своей спутнице нечто для той трудно доступное. Женщина потупила глаза и склонила набок голову.

Полицейских на улице видно не было. Андрис спустился с крыльца чайной, не спеша пересек мостовую и ближайшим переулком направился к железнодорожной насыпи, перешел ее и городскими выпасами зашагал к низине перед сосняком. Поднявшийся западный ветер приносил с илистой низины запах гниющих трав.

Анну Упениек Андрис должен был встретить у сосны с засохшей верхушкой, не доходя до молодого леска. Минут через десять — пятнадцать раздастся церковный звон, и они быстро пройдут эти несколько сот метров до могильного холмика; Андрис скажет свою речь. За ним выступит кто-нибудь из левого профсоюза; затем возложат цветы и споют революционные песни. И, если не случится ничего непредвиденного, шествием двинутся к городской рыночной площади. Разумеется, в Риге Андрису предстоит неприятный разговор, но ради такой демонстрации можно и упреки начальства выслушать.

Упениек опаздывала. Андрис потоптался вокруг сосны, обошел ее несколько раз — каждый последующий круг больше предыдущего. Что стряслось с Упениек?

Андрисовы круги пролегали уже далеко от сосны. Он остановился, оглядел тропинку, низину по эту сторону Пурвиены и вернулся к сосне. И вот из городка донесся протяжный, призывный удар колокола. За ним последовал другой, третий, пятый…

«Обманула? — Андриса охватило беспокойство. — Обманула, это точно. Она наверняка уже там, на митинге. Вашего оратора, мол, нет, так начнем…»

Раздвигая трескучие ветви, Пилан напрямик продирался к старому кладбищу. Если он обогнет молодняк и сделает крюк, пробравшись сквозь заросли, он сэкономит, по крайней мере, метров сто. Подойдет и сразу начнет речь. Если даже возле могилы уже заговорит их оратор!

Кусты тут густые, почва топкая. Ноги Андриса вязли, туфли зачерпывали холодную болотистую воду. Хлюпая ими, он выскочил на место посуше и, обеими руками отстраняя поросли ивы и ольхи, помчался вперед. Слева мелькнула чья-то фигура, за ней другая.

— Стой! — повелительно крикнули над ухом Андриса. Полицейский пост, должно быть. Ну, Андриса Пилана так просто не остановишь! Еще двенадцать, десять шагов и — каменная кладка, купа деревьев, а за ней — люди.

— Стой! — снова крикнули сзади. Но он бежал.

— Товарищ Пилан, где вы пропадаете? — Едва Андрис перепрыгнул каменный вал, как к нему кинулись Дабар из трудовой молодежи и профсоюзный секретарь. И женщина — та самая, которую он недавно видел в городе вместе с невестой Урбана. — Сразу же надо начинать. Полиция уже разнюхала и ринулась сюда… — Полубегом они повлекли Андриса за собой.

— А… Упениек? — спросил Андрис, сам толком не понимая кого и поняли ли его.

— Какая Упениек? — остановился профсоюзный секретарь и помахал своим людям.

— Она должна была прийти вместе с вами, — бросила рябая женщина и смешалась с толпой.

В кустарнике, откуда только что выбежал Андрис, завизжал полицейский свисток. Ему завторил другой — на лесной опушке.

— Речь, начинай речь! — Десять пар рук подняли Андриса на какой-то камень. — Говори!

— Товарищи, — начал он, задыхаясь, — трудящиеся Пурвиены! Участники похорон убитого сельскохозяйственного рабочего Сильвестра Урбана…

Полицейские свистки раздались совсем рядом, за каменной кладкой. Справа затрещали револьверные выстрелы. На вал, словно кинутый пращой, вскочил полицейский. Еще один, за ним какой-то штатский и айзсарги. Прыгали с вала, гулко шлепаясь о землю.

— Спокойно! — едва успел крикнуть Андрис, когда полицейские и айзсарги с двух сторон вплотную приблизились к участникам митинга. В воздухе замелькали палки и резиновые дубинки, над кладбищем раздались возгласы:

— Убийцы! Убийцы!

— Товарищи, защищайте женщин, — крикнул в общем шуме чей-то мощный голос.

— Спасайтесь, кто как может! — стоявшие рядом с Андрисом увлекли его за собой по осевшим могильным холмикам.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Пилана вдруг вызвали в Ригу, так и не дав ему выяснить, в чем, собственно, обвиняются три арестованных члена пурвиенских социал-демократических организаций, которых грозились судить вместе с остальными схваченными на кладбище демонстрантами. Остальных — они навряд ли коммунисты — объявили соучастниками нападения на волостную айзсаргскую начальницу. Это было более чем нелепо. Все это Андрис Пилан сообщил по телефону руководству и попросил разрешить ему остаться в Пурвиене еще на два дня, чтобы собрать исчерпывающие материалы, но получил лаконичное распоряжение немедленно явиться в центральный комитет.

Очевидно, придется отвечать за Пурвиену. Отвечать за то, что там произошло, и за то, к чему он не имел никакого отношения. В таких случаях все решается формально, чисто формально. Хотя с формальной стороны… Да, с формальной стороны Андриса Пилана можно обвинить в тяжелом проступке: в недозволенном братании с левыми. Как он оправдается? Скажет, что послушал товарищей из местных организаций, что события развивались чересчур стремительно, что неожиданное нападение ревнивого парня на айзсаргскую начальницу разъярило полицейских и айзсаргов? Это в самом деле важный факт. И веский аргумент. Но… Он, функционер социал-демократической партии, ломает себе голову над тем, как перехитрить руководство своей организации… Что с ним происходит?

В самом деле, с Пиланом, с сознанием Пилана творилось что-то странное. В нем все перемешалось и забродило. Когда и где это началось? Очевидно, не сейчас, и не в Пурвиене. Все это постепенно накапливалось — и накопилось.

Все эти бесконечные события, как маленькие капли, которые образуют большие воды. Даже если бы не было неожиданного вызова, отчет центральному комитету Андрис Пилан теперь все равно написал бы не так, как обычно. Интуиция настоятельно подсказывала, что в донесениях должны быть лишь данные о количестве членов, о собраниях, о распространенной литературе и, быть может, об отношениях организации с местными властями. И ничего — о настроениях товарищей, сомнениях и недовольстве людей.

В Ригу поезд прибыл незадолго до пяти. Город тонул в сумраке. Приползший с запада, с недалекого моря, туман приглушал свет фонарей, цокот копыт извозчичьих лошадей, гул шагов прохожих. Обычно столь яркие, призывно мельтешащие рекламы над крышами домов отливали желто-фиолетовым светом, словно пугали и угрожали. Сквозь туман с трезвоном пробивались и выныривали из него трамваи, тускло светя белесыми, будто гаснущими огнями, и снова исчезали.

Туман, туман… А он, Андрис Пилан, разве не как эта туманная дымка? Ползет по жизни, не оставляя никаких следов…

Около кино «Палладиум» он взглянул на картинки в витринах. Божественная Марлен Дитрих в фильме «Голубой ангел»… Грандиозная двойная программа — «Тарзан — человек-обезьяна»… Очаровательная Лилиан Гарвей в водевиле «Если ты когда-нибудь подаришь мне свое сердце…». Яркие сине-красно-фиолетовые буквы. Безобразно перекошенные сине-красно-зеленые лица, лев с оскаленными клыками и полуголая женщина с дымящейся папиросой в руке и манящей улыбкой на устах.

«Осенью двадцать седьмого года тут, в «Палладиуме», демонстрировался советский фильм «Броненосец «Потемкин»… Советский фильм». Почему он вспомнил об этом? Не заглянув в листок кинорекламы, Андрис швырнул его в сточную канаву. Какой-то прохожий что-то сказал ему. Быть может, предложил поднять брошенную бумажку…

В главной квартире партии — в Народном доме — на всех пяти этажах во всех окнах свет. В вестибюле и в гардеробе горят все лампочки. По широким каменным лестницам, постукивая каблучками, носятся с бумагами в руках девушки из канцелярии, пыхтя, поднимаются пожилые функционеры, спешат командиры отрядов рабочих спортсменов в синих формах. «Будь свободен!» — восклицают они, встретив знакомого партийного деятеля, и подносят пальцы к блестящему козырьку фуражки с кокардой.

— Чего это тут сегодня такое оживление? — спросил Пилан гардеробщика Народного дома, инвалида пятого года, которого в рижских социал-демократических кругах называют неофициальным справочным бюро.

— Как обычно во время больших событий. — Гардеробщик нащупал на воротнике пальто вешалку… — Партийный совет, брат, это почти что конгресс. И в самое время. Пора, наконец, что-то по-настоящему предпринять. А то миру конец пришел! Уже вторая группа политэмигрантов из Германии прибыла, — зашептал он, склонившись над барьером. — Почем зря ругают лидеров традиционной коалиции и их политику уступок… А у нас правительство Скуениека, говорят, готовится принять на основании статьи восемьдесят первой закон об отмене многих демократических свобод. Министры внутренних и военных дел получат право вводить военное положение…

Значит, совет партии? Возможно, его и поэтому отозвали из Латгале.

Наверху техническая секретарша председателя, хорошенькая Зенточка, посвященная во все тайны организации, благосклонно улыбнулась латгальскому пропагандисту.

— Все кувырком летит, — сказала она. — Как в международной, так и во внутренней политике. Будто все вдруг спятили. Спорят и во фракции сейма. А созвать внеочередной конгресс означало бы дать противнику в руки агитационное оружие против себя.

Созыв совета партии — первое, о чем заговорил и секретарь Ош. Почему политическая обстановка заставила поступить именно так и не позволила провести внеочередной конгресс?

— С одной стороны, сложилась неблагоприятная ситуация, а с другой — нет основания для паники, поднятой неуравновешенными людишками. Иным кажется: все под угрозой. Потому пора покончить с безответственной болтовней, с уничижением социал-демократии перед широкой общественностью! — Он забарабанил кончиками ногтей по полированной столешнице. Ногти у него длинные и розоватые, точно у барышни. Затем спросил: — Так в Пурвиене началось формальное братание с коммунистами?

— Формальное, может быть, — начал Андрис, взвешивая, как бы получше выразиться. — Формальное, да, — как-то нерешительно повторил он, но затем уже заговорил спокойно и плавно. Возможно, в Пурвиене есть и коммунисты. С какими людьми он имел там дело? Анну Упениек, например, он знает еще со времен гротенской средней школы. Затем встречался с членами профсоюза и молодежной организации. С бывшей учительницей Пурене он не виделся. Как? У Пурене нашли издания антигосударственного содержания? Брошюры рабоче-крестьянской фракции? Об этом он слышит впервые здесь. Как он уже передавал по телефону, он пытался добиться встречи со следователем. Об арестованных юношах из трудовой молодежи ничего плохого сказать не может. Начальник отделения молодой Дабар защищает их. Не создалось ли у него, пропагандиста, впечатление нездоровых тенденций в тамошних организациях? Пока нет. К тому же ему буквально некогда было углубляться в это. Произвол полицейских и айзсаргов там не знает границ. Никакого уважения к демократической законности. Айзсарг застрелил на дороге невооруженного человека и остался на свободе, а полицейские преследуют мирных граждан, которые возмущаются этой расправой. На кладбище избит секретарь временно организованного общего профсоюза. У некоторых полиция в поисках антигосударственной литературы изодрала одежду.

— Скверно они поступают, — провел Ош кончиками пальцев по переносице. У него такая привычка: когда возникает неприятный вопрос, он сдвигает очки ниже и трет покрытую мелкими морщинками кожу. — Порою айзсарги и полицейские ведут себя в самом деле по-хулигански. Не было еще заседания сейма, на котором нашей партии не приходилось бы вносить интерпелляцию о полицейской службе; фракция приводила скандальные факты ничем не оправданного произвола. Но попробуй, назначь в полицию порядочного человека!

— В таком случае не остается ничего другого, как разогнать всю эту банду ко всем чертям! — бросил Андрис и смутился. Но, к счастью, секретарь Ош увлекся осуждением непорядков и ересь пропагандиста пропустил мимо ушей.

— Буржуазные партии занимаются разными гешефтами, комбинациями и поэтому недружелюбно настроены к нам, — продолжал Ош. — Ведут себя так, будто нашей партии до судеб латвийского государства нет никакого дела. Будто наша роль, когда создавалось государство, не была решающей. Они теперь даже вспоминать не хотят, как закладывались основы национального государства. Я сам в восемнадцатом году сопровождал товарищей Паула Калныня и Фрициса Мендера к комиссару германского правительства Виннигу. А буржуазные лидеры до полуночи прождали на улице исхода наших переговоров. Теперь они это забыли и готовы нас и большевиков стричь под одну гребенку. Как страшным преступлением, попрекают нас девятнадцатым годом. Кратковременным уходом из Народного совета. Говорят, партия наша совершила предательство. Но какое же это предательство, когда Ульманис заключил договор с ландесвером и обещал баронам и их наемникам землю? Латвийскую землю. Остались бы мы в Народном совете, то оказались бы на положении баронских слуг. Но это вопрос побочный, — сообразил Ош, что слишком разговорился. — Главное относится к вам. Как пропагандист вы не на высоте своих задач. Некоторые товарищи высказываются и порезче, но я с их мнением пока не согласен. Однако вы наломали немало дров. Да, да. И мне трудно понять, как вы могли позволить себе такое. Может, вас к этому побудили, пытались прельстить чем-нибудь? В самом деле — нет? В таком случае просто удивляюсь вам. Напишите о своих действиях исчерпывающий отчет. По всем параграфам и пунктам. К счастью, это не к спеху, завтра, послезавтра разбирать ваш вопрос еще не станут, товарищи будут заняты в работе совета партии. Только отчет должен быть исчерпывающим. Обдумайте, взвесьте все и напишите так, чтобы вам потом не пришлось ни о чем сожалеть.

Андрис спустился в гардероб. Взял пальто, шапку, машинально сунул руку в рукав, долго искал другой и нашел его лишь после того как гардеробщик, перегнувшись через барьер, помог ему.

— Добрый вечер, товарищ Табун! — поздоровался гардеробщик с входящим очкариком. — И вы из Резекне в Ригу?

Так вот каков Табун из резекнеского союза учителей.

2

За эти несколько часов туман на рижских улицах так сгустился, что пешеход, если бы и хотел быстро передвигаться, не мог: видно не больше, чем на два шага впереди себя. Однако и густой туман иной раз может оказаться полезным. На тебя не влияет окружение, ничто не привлекает твоего внимания, идешь себе не спеша и размышляешь, чтобы разобраться в самом себе.

Объяснение, которое Пилан представит центральному комитету партии, решит многое. В зависимости от того, насколько Андрис будет откровенным, как он охарактеризует людей и события, как сумеет разжалобить читателей донесения. Чтобы все осталось по-прежнему, чтобы Андрис не лишился работы и доверия, он должен посыпать голову пеплом, осудить десятки честных людей, которые, как и он, верны социализму и у которых хватает мужества во всеуслышание заявить о своих сомнениях в хваленой «чистой демократии».

«И тогда я опять останусь совсем один. Как в те далекие дни, когда меня исключили из гимназии, выгнали в январскую ночь под студеное, холодное небо… Но иначе, наверно, нельзя… иначе нельзя…»

Где-то совсем близко посреди улицы, невидимая, протарахтела извозчичья пролетка. Мягко, словно разбрызгивая воду, цокали подковы, и в их монотонном ритме как бы слышался грустный выкрик: «Совсем один, совсем один…»

Что делать? Идти в комнату на Пушечной улице, забраться под одеяло? Разве сможет он это? Или же заглянуть в отделение трудовой молодежи? Еще только восемь часов вечера. А там столько беспокойных и вместе с тем смышленых голов.

В центральном отделении сегодня свободный вечер, хористы и участники разных кружков отдыхают от репетиций, докладов и дискуссий. Парни и девушки наведываются сюда сегодня только мимоходом. Иной по привычке, иной — спасаясь от одиночества, а иной — от хозяев снимаемого им угла, которые приветливы с квартирантом лишь два раза в месяц, в дни, когда им вручают плату за кров и кипяток.

В комнате правления несколько парней листали журналы и играли в шахматы, в вестибюле две пары молодых людей лениво перекидывались белым шариком на пинг-понговом столе. В углу за шкафом, где хранился сценический реквизит самодеятельной труппы, непризнанный поэт Полис разучивал с девчонками слова им же переведенных австрийских молодежных песен. Девушки поддразнивали его глуповатыми вопросами.

Андрис знакомых не встретил и пошел в зал собраний.

На стенде среди фотографий он увидел нечто новое — лозунг: «Фашизму не быть!» А под лозунгом — вырезанный из немецкого журнала рисунок: руки двух рабочих крепко сжимают древко красного флага. На манжетах рабочих блуз символические значки: на верхней — три социал-демократические стрелы, а на нижней — коммунистические серп и молот. Верхний край флага обрезан; очевидно, в немецком листке был какой-то призыв. От него остались лишь два слова: «…gegen Hitler»[7].

Другой стенд посвящен состоявшемуся в сентябре общественному суду над «буржуазными преобразователями конституции». Содержание: карикатуры, опубликованные в газетах и в сатирическом календаре «Ориентация», с перефразировкой текстов и в конце — с призывом: «Будьте бдительны!»

Андрис поднялся на носки, чтобы рассмотреть приклеенный к верхнему углу фотомонтаж. Он отличался угловатостью, характерной для плакатов левых латвийских рабочих. Казалось, редактор Эльзочка выдрала его из комсомольского издания.

«Может быть, в бюллетенях правления есть какие-то особые новости?» Андрис взглянул на доску объявлений. Как обычно: о занятиях кружков, заседаниях, о распространении социал-демократической печати, членских взносах. Андрис вернулся к стенной газете.

— Привет! — Чья-то рука по-мальчишески порывисто схватила его за плечо.

Длинный Роман! Отощавший и неухоженный. В помещении молодежной организации его привыкли видеть в отутюженном костюме, свежем воротничке и начищенных туфлях.

— Чего удивляешься? — хрипло усмехнулся Роман и протянул пятнистую коричневую ладонь. Руку чернорабочего. Андрис через полуоткрытую дверь глянул в коридор, на крючки, где посетители вешали шапки. Обычно там белела студенческая шапочка Романа с позолоченной пентаграммой посередине.

— Зря смотришь! Я ее больше не ношу, — сказал Роман. — На университете я поставил крест.

— Ушел из университета?

— Меня «ушли». У разнорабочего такие деньги не водятся, чтобы платить за лекции и лаборатории.

— У разнорабочего? Как это понять?

— Сейчас поймешь. — Роман повел товарища к дальней скамье. — История этого анабасиса очень коротка: сказал нескольким влиятельным товарищам правду в глаза, уснастив ее несколькими эпитетами в швейковском духе, и очутился в списке товарищей, подлежащих сокращению. Уже четвертый месяц хожу в представителях свободной профессии. Через день работаю ассенизатором в канализационном коллекторе на Мельничной. За два двадцать в день.

— Да что ты?

— Ты мою натуру знаешь: ворчун и задира. Сам видел, как я во время выборов в сейм цапался. В мае меня вызвали в рижский комитет. За фельетон в «Радуге». Читал? Будто я оскорбил кое-кого из начальников городской управы. Затем дело безработного Симаниса подвернулось. То самое, о котором желтые журналисты из газеты «В последний час» целые полосы давали. Не помнишь? Какой же ты, черт возьми, после этого пропагандист, если ежедневную прессу не читаешь? В сущности, обыкновенная история получилась… Симанис — человек болезненный, нервный да с ершистым характером к тому же. На общественных работах не давал спуску ни десятникам, ни контролерам. А они Симаниса из списка безработных, которым пособие полагается, за это вычеркнули. У Симаниса маленькие дети да хворая жена. Он все инстанции, всех начальников обегал, и повсюду один ответ: вычеркнули — и все. Наши — из амбиции, а буржуи вообще никаких пособий для безработных не признают. От отчаяния Симанис обругал на улице полицейского, надеялся, посадят за это, хоть на какое-то время покой будет. А полицейский смирный попался, повернулся к нему спиной — и все. Что Симанису оставалось? Покуситься на святыню частной собственности. Набрал битого кирпича и давай швырять в витрины шикарных магазинов. Ювелирного магазина, кафе Чинкура. В самые большие стекла, что по сто двадцать латов штука стоят. Уж тут его арестовали. Репортерам пошли гонорары за строчки, у политиков темы для речей появились. Наши, разумеется, в наступление. Создали комиссию по расследованию. Вецкалн для виду митинг организовал, в связи с безысходным положением безработных. И меня привлек, чтобы выступил. Тут меня зло взяло, ну и выложил я все, что думал, а последствия уже сам себе представить можешь.

— Могу, конечно…

— Ничего ты не можешь! — бросил Роман. — Закурить у тебя не найдется?

— Ты же знаешь, я не курю…

— Знаю, знаю… — Он встал и вышел в вестибюль.

3

Андрис Пилан сидел в комнатке руководителя «Новой культуры» и уже в который раз перечитывал в «Социал-демократе» изложение речей, произнесенных на заседаниях совета. И нервничал. От сознания, что мешает продавцам, которым ежеминутно приходилось перекладывать с места на место то одну, то другую стопку книг, так как комнатка одновременно служила и складом. На площади в десять квадратных метров, большую часть которой занимали сейф обанкротившегося просветительного кооператива «Голос культуры», письменный стол директора и изготовленное на заказ дубовое кресло с высокой спинкой, мешал любой лишний предмет, а тем более — человек. Но Андрис никак не мог уйти, потому что Табун, вроде легендарного Летучего голландца, появлялся то в одном, то в другом месте и сразу исчезал, чтобы через какое-то время появиться снова. И если кто хотел встретиться с ним, должен был терпеливо ждать в условленном месте. Андрис уже дважды упустил Табуна и знал, что сегодня тот ночью уезжает в Резекне. Так что Андрис решил дождаться его во что бы то ни стало. То, что он покончит с пропагандистской деятельностью, Андрис пока решил лишь для себя. Официального приказа президиума центрального комитета еще не было, но существовали решения совета партии, из которых все было ясно. Если в эти два дня в зале заседаний у Андриса, когда он слушал ораторов, порою и возникали сомнения, правильно ли он решил, то теперь, после прочтения напечатанного полужирным шрифтом в центральном органе, они исчезли, как вода в песке. Опасения за судьбы демократии, демократических свобод и социальных завоеваний, высказанные на заседаниях некоторыми членами совета, казались брошенными на ветер словами. Ничего не произойдет; ничего не изменится… В мире все так благополучно, что благополучнее и быть не может.

Пилан читал: «Поражение английской рабочей партии в прошлом году и победа германской контрреволюции над немецкими социал-демократами повергли кое-кого из наших товарищей в уныние. Радость некоторых наших противников после этих событий преждевременна: социал-демократии, мол, пришел конец… А тем временем международная социал-демократия продолжает свое победное шествие. Если она в определенных странах и несет ощутимые потери, в то же время продолжает наступать на других фронтах… Уже три года социал-демократы у власти в Дании, где избиратели недавно поддержали существующую систему правления. Социал-демократия Швеции только что одержала блестящую победу на выборах и создает социал-демократическое правительство. В пору тяжелейшего кризиса, когда и в Швеции закрываются заводы и многие рабочие остаются без работы, в пору, когда государственные доходы падают, социал-демократия взяла в свои руки управление государством. Поэтому пускай победа ее послужит нам ободрением…»

«Старое, избитое восхваление в период избирательной кампании…» — Андрис перевернул страницу газеты. Разъяснению решений совета была посвящена еще одна статья, судя по стилю — председателя партии. Пилан читал и одновременно вспоминал слова Мендера.

«Нигде не сказано, что в Латвии должен взять верх фашизм!» — воскликнул тогда с ораторским пафосом Мендер. А Бруно Калнынь и другие, которые нападали на товарищей, отстаивавших более радикальные программы? Все эти национальные объединения, легионеры, перконкрустсовцы, доморощенные националисты — все это лишь безвредные группки. А что касается айзсаргов, так они подчиняются крестьянскому союзу, лидер которого — Ульманис, солидный политик, а не какой-нибудь авантюрист.

В совете говорили о необходимости единого фронта, это признавали и руководители партии, а в «Социал-демократе» теперь пишут, как они этот фронт понимают: «С усилением реакции возникает вопрос о едином фронте рабочего класса. Однако надо констатировать, что со стороны коммунистов никакой тенденции к сотрудничеству не проявляется. Их нападки на социал-демократию даже обостряются. Если лозунг единого фронта не убедителен, то в этом следует винить коммунистов…» Так что ответ отрицательный. Примерно то же самое высказал однажды в Стырниене один обозленный рабочий. «Нечего попусту о едином фронте трепаться! Такие, как ты, и не хотят его. Не хотят, потому что тогда левым еще легче будет доказать ваше сотрудничество с буржуазией». Может случиться, что центральный комитет, дав оценку работе окружного пропагандиста Андриса Пилана, его и не уволит, но он уже не в силах продолжать ее. Не в силах убеждать других в том, во что не верит сам. После заседания совета у Андриса осталось лишь одно желание: поскорей освободиться ото всего, что имеет прямое отношение к призыву вступать в социал-демократическую партию. Совет высказался яснее ясного: «Не стесняйтесь при вербовке предлагать места. Если мы на следующих выборах получим хотя бы несколько десятков новых мандатов в сейме и уездах, то несколькими сотнями мест своих людей обеспечим. А на тех, кто уже работает в учреждениях, руководимых нашими товарищами, надо заполнить членские билеты социал-демократической организации и вручить им…» Несколько членов совета, правда, пытались возразить против такого укрепления рядов организации, но разве остановить покатившуюся с горы повозку? Так надо. И нечего стесняться. Пускай учатся крепить свои ряды у новохозяев, крестьянского союза, латгальских христиан. На молочных заводах, в сберегательных кассах, в учреждениях, где начальниками члены этих партий, никто, не вступив в партию, ничего добиться не может.

Табун все не шел. А что, если мятежный учитель, как называли Табуна, вообще не зайдет сегодня в магазин «Новой культуры»?

Андрис отложил газету, заглянул в магазин. Прилавки с напечатанными в Латвии книгами и витринка, где выставлены немногие советские технические издания, — для привлечения покупателей. Андрис знает, что, помимо пособий по математике, токарному делу, лыжному спорту и радиотехнике, иной раз в лавку тайно попадает также изданная в Москве книга по искусству или беллетристика. Заведующий лавкой Славиетис дружит с Рудневым, руководителем русского отдела книжного магазина «Валтер и Рапа», и ему, как своему человеку в министерстве внутренних дел, таможенная и почтовая цензура всегда идет навстречу. Славиетис заданий полиции, конечно, не выполняет, но нескольких экземпляров официально не дозволенной литературы ему порою все же удается заполучить.

Сейчас Славиетис у витрины русских книг обслуживал поэта Дзильлею, сотрудника «Социал-демократа» Миксиса. Славиетис как будто показывал какую-то редкость, так как ежеминутно опасливо озирался то на дверь, то на длинный прилавок и вплотную наклонялся к покупателям. А они оба высказывались во всеуслышание.

— Но столь насыщенных проблемами книг, как недавно вышедшее «Новое государство» Ансиса Гулбиса, у вас нет! — Дзильлея прислонил к витрине свой набитый до отказа портфель бычьей кожи, открыл его и извлек небольшого формата книжку в светлой обложке. — Вот она! — бросил он книжку на прилавок. — Гулбис берет быка за рога. На западе не знают, куда безработных девать, а у соседей-приятелей огромные сибирские просторы невозделанными остаются. Колонизовать! И как истинный патриот, Гулбис показывает, как колонизацию осуществляют латыши.

— Ну, в Москве Гулбиса за это похвалят как следует, — хлопнул Миксис Дзильлею по плечу. — И наши коммунисты тоже.

На двери забренчал колокольчик, к витрине Славиетиса подошел парень среднего роста в роговых очках, с зачесанными назад волосами.

— Меня тут, наверно, ждут? — услышал Андрис, как спросил тот.

— Там, в моей комнатке… — кивнул Славиетис, закрыв ладонью показанную только что книгу.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

— Нашла работу? — не успела Анна закрыть за собой калитку, как ее встретила невестка.

Казалось, она со двора наблюдала за дорогой, которой должна была прийти золовка. Оборванная, неприбранная, извозившаяся в хлеву, Моника стояла перед клетью и смотрела на Анну зло сверкающими глазами.

— Не нашла. — Анна выпустила из рук приставную плетневую калитку. И та упала в грязную, набежавшую после дождя лужу.

— Ну, знаешь… — откинула Моника пряди свалявшихся волос. — Я тебе говорила…

— Чтобы без заработка не приходила… Знаю! — вызывающе кивнула Анна. — А тебе придется примириться с этим. Завтра клюкву собирать пойду. Уж столько, чтоб с тобой за похлебку и хлеб рассчитаться, наскребу.

— Наскребешь? — зло прошипела невестка. — Наскребешь теперь. Шлялась невесть с кем. Не захотела на порядочном месте работать. Вот и получила коленкой под зад.

— Чего попусту языком трепать о том, что было, — отвернулась Анна и, шаркая промокшими ботинками брата, пошла к дому.

— Все тебе попусту, ну, конечно… За восемь лет к готовенькому привыкла. Шла бы в местечко, в Даугавпилс или в Ригу работы искать. — Невестка двинулась за ней. — Паспорт у тебя теперь есть.

— Паспорт? — Анна остановилась. — Петерис уже приехал?

— Ты только попробуй что-нибудь у Петериса клянчить! И сейчас же его ботинки сними! Слышишь?

— Слышу, — ответила Анна и вошла в дом.

Когда Моника раскричится, уж лучше промолчать. В запечье на лежанке стонала мать, на печи спал больной отец, у запотевшего окна шмыгали носами обе девочки, терли, пытаясь согреться, голые красные и давно не мытые ножки. Стол после обеда еще не прибрали. Перед плитой брошен закоптелый котел.

Анна толкнула наружную дверь — ужасно затхлый воздух в доме! Она сняла у порога грязные ботинки и пошла спросить, как чувствуют себя родители. Хвори матери известны: тошнит, болят ноги, голова тяжелая и страшный шум в ушах. А стоит ей с невесткой или другими домашними поцапаться, так боли еще пуще донимают. Отец простыл, работая у Сперкая в мочилах для льна. Порою так кости ломит, что только от раскаленных кирпичей легчает, если их к спине приложить.

— А теперь погреть не надо? — спросила Анна отца, когда мать кончила причитать.

— Нехудо бы, — простонал Гаспар.

А мать все бормотала свое:

— Монике до больного человека и дела нет. Днями не подойдет. Человеку от жажды помереть впору, а она капли воды не подаст.

— Я сейчас! — закрыла Анна дверь и пошла к плите. — Куда, черт подери, спички запихали? Моника тоже хороша! Малышки, послушайте, не видели, куда маменька спички сунула?

— Денег не принесла? — крикнула из запечья мать, не дождавшись, пока дочь раскалит кирпичи.

— Завтра на Большое болото пойду клюкву собирать, — ответила она и посмотрела на девочек. Те грустно глазели на тетку. — Буду скупщику носить.

— По ягоды пойдешь, как нищенка, как староверка, которой в поле работать лень, — заныла мать. — Разве думала я до такого позора дожить, когда нянчила тебя. В школу ходила, и немецкому, и английскому обучалась, а теперь перед всем светом срамиться пойдет!..

— Срам, мама, воровать ходить.

— …Людям на посмешище. Весной, точно бог знает кто, на шоссе пошла, теперь — на болото… Начальников попросила бы… В каждую исповедь ксендз спрашивает, почему в церкви не бываешь. Поцеловала бы руку наместнику божьему, колено преклонила бы перед ним, тут же пристроил бы.

— Я умолять, на коленях ползти, мать, не собираюсь, этого ты от меня не дождешься.

— Оставила бы ее в покое, — прохрипел Гаспар. — Жили мы до сих пор и дальше проживем как-нибудь. У Анны своя голова на плечах. Получше нас, стариков, знает она, как ей быть. Раз ничего другого не остается, как по ягоды идти, пускай идет, — примирительно сказал он. Дочка притащила раскаленные кирпичи и принялась заворачивать их в тряпки. — А может, тебе лучше в другой стороне счастья попытать? Паспорт у тебя есть. С волостью ты уже не связана, может, на чулисовской стороне где? Заодно и от шпиков избавишься.

— Шпиков, отец, повсюду хватает. Пока господа властвовать будут, шпики не переведутся. Но сейчас не могу я никуда уходить. Есть у меня одно дело. Потом, в другой раз, скажу тебе.

— Ну коли так…

— Дай напиться! — уже невмоготу стало Гаспарихе разговоры мужа и дочки слушать. — Теплой водички подала бы…

Хлопнув дверью и застучав деревянными башмаками, с охапкой коряг вошла Моника. Бросила дрова у очага и загремела кольцами на плите.

— Опять зря дрова перевели. Добывать, так некому, а жгут, как первые богатеи. Ах ты, дрянь этакая, почему показала, где спички лежат? — обрушилась Моника на Теклите тяжелой своей рукой.

— Что ты делаешь? — кинулась Анна защищать малышку. — Почему бьешь ее, сама я спички твои взяла.

— Са-ма взя-ла, — передразнила Моника и вернулась к плите. — Целая орава дармоедов да воров! Только и знают, что другим на шею садиться. Порядочных людей по судам таскают, а этим людям на голову лезть дозволяют. Ничего, дождетесь вы у меня. Схвачу кочергу — и всех подряд! Из комнаты, из запечья вон!

— Не забывай, что ты это говоришь отцу и матери своего мужа, старикам, больным людям! — Анна взяла топор и ушла в дровокольню. Хотя бы с глаз долой.

Как ужасно! Иной раз в тюрьме легче было, чем сейчас на воле, дома. Перерубив корягу, Анна глянула в сторону дома. Собачья жизнь! За все время, что без работы она, в книгу даже заглянуть не посмела. «Лентяйка… бездельница… лежебока…» Не стряслась бы эта беда, повернулась бы и ушла. Хуже, чем здесь, нигде не будет. Невестка уже не человек. С чего это Моника изменилась так? Когда Анна в среднюю школу просилась, то думала, что озлобиться может лишь человек старой закваски, да такой, что не испытал горечи обиды. А Моника ведь претерпела несправедливость, унижение, незаслуженные упреки.

Неужели бедность, жизненные тяготы могут так изуродовать человека?

В тюрьме Анна не думала, что жизнь на воле будет такой сложной. Что трудной будет революционная борьба, она предвидела. А в семье, у своих, пускай и в бедности, думала она, будет легче. Но оказалось, что ни работать ей нельзя, ни спокойно в семье жить. А революционная работа?

И от нее остались лишь одни крохи… Аресты на кладбище — тяжелый удар. Половина членов ячейки арестована. Спаслись лишь те, кого не подозревала охранка или кто в момент событий случайно оказался в другом месте. Чуримкис, Григорий и Пурене в тюрьме. Их ожидают долгие годы заключения. А оставшиеся на свободе? От товарища Спуры они отвернулись. Ведут себя так, словно Анны и не существует. Организатор их и близко не появляется. Она уверена, что вовсе не из-за слежки, а потому, что Анна опутана сетью скверных подозрений. Добрый Павел ей об этом невольно проболтался, когда она просила его передать другим, что случилось с ней в день митинга на кладбище, какую она получила повестку из полиции, как не отходил от нее шпик. Что брата в тот день не было дома и посему она не могла вовремя предупредить товарищей. Все это она рассказала Аугшмуктену. Не все равно Дед встреч с ней избегает.

«Не столько опасается слежки, сколько подозревает меня в предательстве… Изолирует меня. Речные рабочие исчезли, словно в воду канули, уже второй раз оба парня не приходят в условленное место». Что ей остается? Бродить вместе с Вероникой Курситис по Большому болоту?

Сейчас можно было бы искать работу и вне Пурвиены. Гласный полицейский надзор отменен, больше не надо ходить в полицию отмечаться, сообщать о смене места жительства. Да, можно было бы попытаться найти работу в другом месте. Даже в Риге. Через товарищей. Только какой революционер станет помогать человеку, заподозренному в предательстве, с которым порвала организация. В тюрьме она немало наслушалась про трагедию Сони Ривкинд. Партия оборвала с девушкой связь, ее по недоразумению заподозрили в чем-то; товарищи, которые могли бы опровергнуть это, разъехались кто куда, и Соня лишилась рассудка.

Согнувшись под тяжестью коромысел, двором шла Моника. У дровокольни она остановилась, буркнула что-то и побрела к хлеву. Чуть погодя оттуда донеслись треск загородки, сильный шлепок и истошный свиной визг.

«Быть человечной она, наверно, уже не умеет… Так жизнь размалывает людей, лишенных закалки… Встретил бы Петерис Рафу Левина. Рафа окольными путями добился ясности в ее деле. А Петериса все еще нет. Может, ищет Рафу. Потому, наверно, и задерживается. Сдавать на пункт свиней надо было в девять утра. Около полудня Петерис уже должен был вернуться».

— Притащи мякины из пуни! — Гремя ведрами, Моника возвращалась в дом.

— Где парить? В сенях? — Анна продолжала рубить дрова. Эту жилистую корягу она должна одолеть!

— Я сказала: мякины притащи! А где парить, не твое дело.

— Не мое так не мое. — Анна наступила на корень расколотого пополам пня и ухватилась руками за другой, пыталась силой сделать то, что не удалось топором. Так иной раз поступал отец.. В этом году она приноровилась в работе не отставать от отца.

Она принесла мякины, налила в горшок свежей воды; Моника поставила на стол варево, плеснула похлебки детям, больным, золовке. Все молча. Хозяину оставила ужин на плите под деревянной крышкой — чтобы не остыл и тараканы не забрались. А Петериса все не было.

Часы показывали девятый час. Уже закоптилось стекло у керосиновой лампы, стоявшей посреди стола на перевернутом глиняном горшке. Старики и девочки спали. Только Анна и Моника сидели за прялками. Уж больно мучительно было так, молча, сидеть. Наконец на дворе залаяла собака, и брат открыл дверь.

— Аня, фонарь подай! — сипло и, казалось, сердито крикнул Петерис.

— Ой, господи! — чуть не опрокинула прялку Моника. — Чего это так поздно?

— Нарочно, что ли?

— Деньги все привез?

— Разве я когда выкидывал их?

— Но так поздно? Должно быть, приемщики выплату задержали?

— Не задержали, задерживать-то нечего было, — кинул Петерис промокший пиджак на лежанку. — Нечего задерживать было. Свинью я скупщику продал.

— О боже!

— «О боже», — передразнил ее муж. — Твои стоны бога не трогают. Не хотят господа от бедняка скотину по твердой цене принимать, и твой бог тут — хоть тресни! Пускай латгальский бедняк проваливает ко всем чертям! Крупные хозяева, вот кто хрюшек откармливать умеет. Ну, Аня, фонарь где?

— Я сама! — Попыталась Моника выхватить из руки золовки «летучую мышь».

— Я Ане велел! — прогремел муж так, что жена сразу умолкла. — Присмотри за плитой, чтобы мне горячего похлебать. Намаялся, как собака…

— А чем же наш боровок не угодил?

— Сказал ведь: пузатые не хотят, чтобы беднякам за скотину государственную цену давали, вот в чем беда. Приплаты им положены, а не нам, лапотникам. Аня, возьми ключ от клети!

На дворе Петерис Ане ничего не сказал. Заталкивая телегу под навес, обронил лишь несколько скупых слов. Но когда сестра насыпала лошади в кормушку муки, он, подняв пустое ведро, невнятно забурчал, словно разучился толком разговаривать:

— У твоей Сары там еще один был. Из латышей. Она с ним пошепталась и велела тебе завтра, к приходу даугавпилсского поезда вдоль Гедушского болота в сторону старообрядческой деревни идти. Там встретишь нужного человека. Мужчину в дождевике и сапогах. Он к тебе подойдет.

2

Веронику Курситис Анна встретила за сосенками, в кочковатой котловине. Ягод тут было много, но собирать надо было быстро, а то в водянистом мху увязали ноги. Пройдя несколько раз по опасному клюквенному полю, девушки вышли на сухое место, и тогда Анна сказала, что ей надо пройтись немного одной.

— Понимаешь, надо… У меня там один…

— Раз надо, так ступай на здоровье! — Вероника поправила косынку.

— Часа через два вернусь, — добавила Анна и посмотрела на Веронику: не спросит ли чего.

Но Вероника не любопытна. Она серьезна, как все это время после случившегося на кладбище. Вокруг рта глубокие морщины, глаза неподвижны, будто лишь недавно увидела мир во всей его непостижимости. В волости поговаривают, что невеста Лачплесиса бывает прямо не в себе. Иной раз Вероника в самом деле странно ведет себя. Разговаривает с кем-нибудь, а как бы и не слушает его. Прямо в глаза грубости говорила Курситису, волостному старшине, ксендзу, а те даже не осмелились одернуть ее.

— У меня к тебе только одна просьба, — колеблясь, сказала Анна. — Видишь… Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь узнал, что я ходила куда-то. Потому — встретишь кого-нибудь, спросит тебя кто… Скажешь, что я все время была с тобой, тут же, поблизости.

— Скажу, — безразлично кивнула Вероника и склонилась к корзине. — Пристанет кто, скажу: отделилась, пошла искать место, где ягод побольше.

— Куда ты думаешь сейчас повернуть?

— Придется в конец Большого острова.

— Ну так я тебя там буду ждать.

— Буду там, пока ты не вернешься.

Когда Анна прошла уже несколько шагов, Вероника окликнула ее:

— Аня!

— Да?

— Погоди… У тебя почти пустая корзинка, — сказала она, подойдя. — Дай я своих подсыплю.

— На что это?

— Для людей. Если корзинка полная, подумают, несешь продавать на станцию или в местечко.

— Вероника, ты…

— А что? С полной корзинкой можешь смело идти.

— Вероника, милая! (Господи, эта женщина уже успела так далеко заглянуть!) Я, право, не представляла себе, что ты…

— Мы многого чего не представляли себе, — ответила Вероника, уставясь туда, где болото сливалось со свинцово-серым горизонтом. — Мой покойный Сильвестр научил меня думать. Иди, не медли!

Анна прыгала с кочки на кочку. Задержалась она… надо поторапливаться. Земля раскисла от ливней. Ноги на полевой тропинке облипли глиной, отяжелели, словно свинцом налились. К тому же Анна обула неуклюжие ботинки военного времени, со страшно толстой, залатанной подметкой. Приходилось то и дело вытирать ботинки осокой и мхом на меже. Времени оставалось в обрез. Еще надо было перейти поля Тейцанов и лесок у села Куки.

Куковский лесок Анна почти пробежала бегом. Западный ветер донес перестук колес поезда и едва уловимый едкий запах угольного дыма. Не опоздала…

Товарищ возник внезапно, словно с придорожной липы свалился. Еще только что никого тут не было, и вот перед купой деревьев появился мужчина в дождевике, сапогах, в темной шляпе.

— Аня, — сказал он и заулыбался.

— О-о-о, — вырвалось у нее от неожиданности. Не стоял бы он так близко, не услышала бы она знакомый голос, ни за что не узнала бы бывшего гротенского комсомольского воспитателя, товарища, идейно закалявшего их в тюрьме. Даже осанка и движения у него были другие, чем у Отца, как они его прозвали в заключении. Только глаза, манящие и вместе с тем предостерегающие, были хорошо знакомыми, дружелюбными, чистыми глазами Дзениса.

— Добрый день… Здравствуйте… — Анна поставила корзину с ягодами и в растерянности опустила руки. Так хотелось сказать этому седоватому человеку что-то очень душевное, но не хватало слов.

— За тобой все чисто? — посмотрел Дзенис туда, откуда пришла Анна. — Ну, прибавь шагу и побереги глаза!

Они, наклонившись, пробирались между деревьями, защищая лицо от пружинистых еловых и березовых веток, пока не пришли к большой, похожей на стог сена ели, ее ветви доставали до самой земли.

— Сядем так, чтобы каждый видел далеко со своей стороны. — Дзенис опустился на землю около корней дерева, на сухие хвойные иглы. — Я тут, а ты — спиной ко мне.

— Что мы скажем, если… — начала Анна и замолкла. Ведь это первым должен сказать старший товарищ.

— Мы, конечно, друг с другом никогда не были знакомы и сейчас не знакомы, — засмеялся Дзенис здоровым смехом. — Только боюсь, что этот номер не пройдет. Черные слишком хорошо знают нас. Схватят, так нам придется покруче, чем тем четырнадцати пурвиенцам, которых взяли на старом кладбище. Ведь нелегальную организацию им пришить трудно. Кроме швеи Пурене, у которой муж осужден за коммунизм, никто из арестованных еще скомпрометирован не был.

«Все знает. Видно, немало уже прошло времени с тех пор, как он вернулся», — подумала Анна и стала ждать, что товарищ скажет еще. Но вместо этого он спросил:

— Как ты жила после того, как вышла из «университета»? Слыхал, тебе второй срок дали.

— Дали. С последующим полицейским надзором на один год. Недавно получила чистый паспорт.

— А что делала во время надзора? Куда-нибудь нанялась или жила у родных?

— Сколько можно было, нанималась. На случайные работы. Для другого я уже не гожусь. — И, решив не тянуть, перешла к главному — к ячейке. Какие выполняла поручения и какие были у нее разногласия с организатором. Дед долго не доверял ей самостоятельных заданий. До последних арестов она знала речных рабочих из группы трудовой молодежи. Это — до митинга на кладбище. Сейчас оказалась в полной изоляции. Поскольку он ее партийный крестный, она, во избежание недоразумений…

— Конечно, конечно. Все это верно и очень важно, — придвинулся Дзенис вплотную к Анне. — Так ты уже в местной ячейке?

— Да.

— Под какой кличкой?

— Спура.

— Ах, Спур-ра… — наступило затяжное молчание. Теперь Дзенис повернулся к Анне. Лицо его было напряжено, как у человека, готового к внезапному прыжку. — Стало быть, ты Спура? Послушай, дочка, — медленно начал он, но за этой медлительностью Анна увидела скрытое волнение. — К твоему сведению: мне в Пурвиене поручено выяснить, насколько обоснованы сигналы, будто в местную ячейку проникла предательница. Она действует очень хитро: демагогически критикует, смущает товарищей и сочувствующих. Но недавно она сама разоблачила себя. Во время последнего массового наступления скрылась в полиции. Предательница пробралась в организацию с определенной целью. Следует полагать, что она платный агент. Она форсировала политические акции, поддерживала связи с социал-демократическим лидером, вообще действовала, как обычно действуют в подобных случаях провокаторы. Проникают в самую сердцевину организации, выявляют среди революционеров самые светлые и смелые головы, вовлекают их в опасные начинания и наводят на них полицию.

— Это значит, что я… — лишилась Анна дара речи.

— Это значит, что товарищ Спура под подозрением, — ответил Дзенис. — Но положение выясняется. Оказалось, Спура — мой товарищ по заключению Аня, моя партийная крестница. Знаю ее как выдержанного товарища. Возможно, кое-кому из-за частых провалов стали мерещиться призраки. Некоторым товарищам чудятся на каждом шагу провокаторы. Эти товарищи впадают в панику, и, желая этого или нет, объективно помогают буржуазным властям подрывать доверие к революционному ядру. Это так. Но скажи, как тебе удалось установить связь с партией? Тебе в тюрьме дали пароли и адреса?

— Не-ет… — Анна все еще приходила в себя. Провокаторша, предательница, агентка охранки…

Рассказ ее получился сбивчивым и корявым, с отступлениями и повторами. Дзенису временами приходилось перебивать ее, переспрашивать. Ближе к делу! Яснее, с чего именно ты начала? Вот что! Значит, по дороге с рынка встретила бывшую учительницу Пурене? Стало быть, в ячейку тебя приняли по рекомендации Пурене? Еще раз проверим все сначала. Они говорили долго, даже очень долго. Осеннее небо опустилось совсем низко, между ветками падали холодные водяные капли на плечи, колени, ноги.

Дзенис несколько раз умышленно извращал рассказанное Анной, и ей приходилось поправлять его, повторять, рассказывать снова.

— Ну, все! — наконец сказал он и по-мальчишески тряхнул Анну за плечо. — Тема исчерпана. Теперь запомни, что я скажу тебе: связи с местной ячейкой у тебя по-прежнему не будет. Можешь для виду иной раз попугать своего незадачливого жениха, но только для виду. Окружная организация доверит тебе другую работу. Придется перебраться в город. Как, каким образом, придумаешь сама. Ты должна быть готова начать все сначала, в случае если политическая обстановка в государстве изменится. Между нами говоря, она непременно изменится, но при существующем соотношении сил мы еще не в состоянии повернуть ее в пользу трудового народа. Приход Гитлера к власти в Германии прокладывает дорогу фашизму не только в Латвии, в Литве и Эстонии, которые, по планам буржуазии, должны стать плацдармом для войны против Советского Союза. Другой вопрос: удастся ли империалистам развернуть войну так, как они это задумали. Силы антифашизма и вообще друзей социализма не малы. Может случиться, что поход, организованный против Советского Союза, обернется против самих его организаторов, как это уже произошло на процессе о поджоге рейхстага. Ах да… Ты читала «Майн кампф», «Мою борьбу» Гитлера? Нет? Изучи сама и давай ее каждому хорошему человеку. Массы должны ознакомиться со знаменитой Коричневой книгой. Народ, даже люди аполитичные, обязан знать, что такое фашизм и чем он грозит.

Ладно, а теперь вернемся к тому, с чего начали. Латвийская буржуазия идет прямым путем к фашизму, она постарается уничтожить левых рабочих, разгромить их организации. Что уже делается форсированными темпами, с каждым днем стремительней. История, будущие поколения нам не простят, если мы достойно не подготовимся к надвигающимся событиям. Руководство партии требует, чтобы к моменту кризиса организация создала параллельную сеть связей, чтобы в новой ситуации в округах были хорошо проверенные, законспирированные товарищи. Поэтому я разыскал тебя. Не знал, что ты уже успела включиться в работу организации. По нашей информации, ты находилась в резерве. А теперь кончим. Впредь будем называть тебя… — Дзенис провел ладонями по вискам, на которых сильно надулись жилки, — будем называть тебя Антонией. Так что ты, Антония, перебирайся в Пурвиене. Постарайся найти какую-нибудь работу, лучше такую, при которой постоянно имеешь дело с людьми, подбери надежных помощников и жди вызова на встречу с центром. Пароли и указания получишь своевременно. Что касается средств на пропитание, то первые несколько месяцев тебя поддержит Красная помощь. Мелочную лавку Леви ты ведь знаешь? Ну вот у Леви служит такая Соня. Недели через две сходишь к Соне и передашь привет от езуповской ткачихи. Вот и все. Вернешься на болото?

— Вернусь, — она радостно улыбнулась.

— Ладно! Жму руку!

— А… с той стороны ничего нет? — Имени Викентия она не назвала. Ей трудно было говорить, да еще после такого удара.

— Ах от Вики… уже давно ничего определенного не слышал о нем. Когда я уезжал из Москвы, он находился в Харькове. Скорбел по умершей матушке, настроен был довольно мрачно. Он не писал тебе?

— Один раз, еще в тюрьму. Может, какое-то письмо не пропустили?

— Ладно, позаботимся, чтобы Викентий приободрился. А теперь расстаемся! Выйди на дорогу первой! Если воздух чист, помашешь косынкой. И выше голову, дочка!

3

Одновременно с первым оставляющим депо трамваем на рижские улицы выходят люди в рабочей одежде со свертками хлеба и бутылками кофе в карманах. Часть из них садится в трамвайные вагоны, которые, повизгивая и гремя, направляются к саркандаугавским лесопилкам, к ВЭФу, Кузнецову и заводам, что за Даугавой. Большинство рабочего люда идет пешком. По мостовой, тротуарам, по переулкам — к порту, лесопилкам, мастерским, складам.

Анна шла с Вольмарской улицы, из бюро по найму сельскохозяйственных рабочих, где она провела ночь, и направлялась к месту конспиративной встречи. Она старалась не отставать от остальных прохожих. Спешила так же, как они, лишь на миг останавливалась, когда дорогу пересекали тележечники, развозившие хлеб и молоко. Временами она незаметно оглядывалась, всматривалась в шедших за ней людей и, не уверенная в точности часов брата, соображала, не ускорить ли ей шаг. Место встречи было назначено на Ключевой улице, за улицей Лачплесиса. Ровно в семь она должна была подойти к дому номер двенадцать, свернуть во двор и спуститься в коридор подвальной квартиры. «Крайние двери. Коротко два раза постучать». Привет от тетушки Марии». И в ответ: «Здорова она?..» Анна про себя повторяла пароль.

Стрелка часов уже приближалась к семи. На тротуарах появились служанки, прогуливавшие господских собак. Из открытых окон лились звуки радио, музыка для утренней гимнастики. Пахло кофе, сладким печеньем и парикмахерским одеколоном.

В подвальном коридоре стоял полумрак, но Анна, войдя туда с улицы, погрузилась в настоящую темень. Протянув вперед руки, она пыталась нащупать нужный дверной проем. Поди догадайся, какая из дверей тут самая крайняя? Как бы, шаря, не поднять шум? Казалось, коридор гудел при каждом ее шаге.

Но это, должно быть, и была та дверь: дальше как будто начиналась глухая стена. Она глубоко вздохнула и постучала. Щелкнул замок, в четырехугольнике стены возник просвет с женским силуэтом в нем. Анна спросила, как было сказано, ей ответили, и дверь отворилась пошире. С минуту она простояла как бы в растерянности, но затем увидела, что ей открыла ее бывшая учительница и потом тюремная подруга Айна Лиепа.

— Ты?

— Я!

— Вот так неожиданность! У меня в последнее время столько неожиданных встреч. Совсем недавно… Ну да… Стало быть, ты? А мне надо было…

— Знаю, знаю! — засмеялась Айна. — Ну раздевайся. Тетушка, на эту вешалку можно?

Только теперь Анна заметила, что в комнате, вернее, в кухне с начищенной до блеска плитой, была еще старушка. Стояла у окна на улицу.

— Вешай! — отозвалась старушка, не спуская глаз с улицы. За окном, как китайские тени, скользили обутые в ботинки, туфли и сандалии ноги. — Дворник опять на улицу вышел. Чего это он сегодня все ходит?

— У тебя подозрения?

— Подозрения должны быть всегда, — спокойно ответила старушка. — Теперь вернулся, в руках метла и совок.

— Как у тебя со здоровьем? Выглядишь ты не лучше, чем в тюрьме после карцера, — подтолкнула Лиепа Анну поближе к свету.

— Хлеб свободной Латвии не идет мне впрок.

— Еще одно очко в пользу социалистического строя. — Лиепа повела Анну в смежную комнату. — Пошли к моему жениху!

— К твоему жениху?

— Да ты разве не из-за моей предстоящей свадьбы пришла?

— А-а… — И овечка же она. Ну, конечно, ее позвали, потому что подруга хотела ей жениха показать, которого она еще никогда не видела.

Они вошли в комнату чуть побольше кухни, с заложенным ставнями окном. Судя по всему, спальня и рабочая комната хозяйки. За кроватью желтый одностворчатый платяной шкаф. Под абажуром свисающей с потолка лампы — овальный стол и несколько стульев, у окна — ножная швейная машина, столик, покрытый цветастой скатеркой, с утюгом на нем. За столом сидел интеллигентного вида мужчина лет тридцати в очках со светлой оправой.

— Здравствуйте! — Когда дверь за Айной и Анной закрылась, мужчина встал.

— Здравствуйте, товарищ Антония! Вы прямо с биржи труда?

Анна села на стул, поданный Лиепой. Товарищ, обойдя стол с другой стороны, тоже сел.

«Наблюдает, изучает… — решила Анна. — Присматривается, не чересчур ли я слабая». И заволновалась, не зная, как пойдет у них разговор.

Товарищ расспрашивал. О жизни в волости, в городке Пурвиене. О настроениях крестьян, мелких ремесленников. Не ослепляют ли молодежь шикарные формы обществ черных? Не вступают ли рабочие парни городка в фашистские «соколы»? У «соколов» шапки, как у английских маршалов, рубашки с погонами, портупеи, на рукавах нашивки… И что проповедует сейчас ксендз? Не знает? Плохо, что не знает. Коммунистам надо видеть и слышать все: что делается и говорится среди трудящихся и в лагере противника. Надо знать факты, видеть симптомы, уметь приходить к правильным выводам.

Товарищ говорил быстро, с жаром. Казалось, он весь горел желанием действовать. Подпольный работник совсем иного склада, чем по-крестьянски медлительный Дзенис.

— Ну, это как будто ясно, — сцепил товарищ пальцы, опустив руки на колени. Взглянул сперва на одну, затем на другую собеседницу. — Теперь, наверно, моя очередь. Вкратце о политическом положении… — он сделал паузу, словно пытаясь перевести дыхание. — Как вы уже знаете, нашим капиталистам буржуазная демократия уже не подходит. Старая демократия не способна остановить стремительно растущую революционную сознательность масс. В широко развернутую борьбу вовлекаются все новые слои трудящихся. Более реальным становится создание единого фронта рабочих. Поэтому буржуазия ищет выхода в фашизме — хочет фашистскими средствами подавить массы трудящихся. Громит революционные рабочие организации, пытается ликвидировать рабоче-крестьянскую фракцию сейма. Коротко говоря, латвийская буржуазия старается не отставать от реакционеров Финляндии, Германии и других стран. До сих пор еще никогда, не считая, может быть, двадцатых годов, после падения Советской власти, не было такого количества политических процессов и столько осужденных. За один сентябрь этого года к долгим срокам каторги приговорены более сорока антифашистов. В Риге, Даугавпилсе, Вентспилсе, Лудзе, Елгаве… На пальцах двух рук не сосчитать всех мест, где арестованы и осуждены наши товарищи и сочувствующие нам. Все это делается с молчаливого согласия социал-демократических лидеров, которые обманывают массы и членов своих организаций, уверяя, что никакой фашистской опасности нет и не будет…

Товарищ говорил и о том, как следует укреплять организации на селе, как перестраиваться, выдвигать новых работников. Говорил час, а может, и два. От долгого напряженного внимания Анна утомилась, хотя всячески сопротивлялась усталости.

Да, она все понимала и запоминала. Так же, казалось, и Айна Лиепа. Подруги сидели, упершись локтями в стол, серьезно следили за тем, что говорил товарищ, и, словно в знак одобрения, беззвучно шевелили губами.

— А теперь вот что: пишущую машинку для нужд вашей организации получишь от нее, — указал товарищ на Лиепу. — И последнее: с чего начать работу в твоей округе?..

Лиепа быстро встала, пробормотала что-то про тетушку и вышла на кухню. Анна поняла — ради конспирации. Член нелегальной организации не должен знать тайн, которые не касаются его непосредственно.

«Я и сама без намека, наверно, не поняла бы этого…»

Когда Анна через некоторое время вышла с очкастым товарищем на кухню, Лиепа уже успела одеться. Вокруг шеи она кокетливо повязала светло-голубую косынку. А седая хозяйка дома по-прежнему стояла у окна.

— Двор и улицу я проверила. — Она подала товарищу мшисто-серое демисезонное пальто и шляпу. — Дорога как будто чиста. Молодая чета может идти. Знакомая ваша пусть останется. Посмотрит мои журналы мод. Ведь так?

4

Через час Айна вернулась. Тем временем тетенька приготовила угощение и позвала подруг к столу. Пахло оладьями, клубничным вареньем. Анна проголодалась, но, стесняясь, ждала, пока к еде не приступит подруга. А та не приступала. Все рассказывала о своем работодателе, директоре фабрики, у которого она служила частной библиотекаршей. Анна не сказала бы, что это было неинтересно. Отнюдь нет. Айна читала за своего принципала книги, газеты, журналы, а потом пересказывала хозяину, где что напечатано. Затем, если шеф требовал, конспектировала на маленьких картотечных листках содержание статей и книг. Чтобы хозяин мог их использовать в «Ротари»-клубе Купеческого общества или на собрании Общества шведских друзей. Иногда Айна должна была писать речи, который хозяин произносил на каком-нибудь собрании промышленников, приеме, а то и на торжественном открытии выставки домашних животных и охотничьих собак или даже — на литературно-художественных вечерах. Как-то ей велели написать доклад по случаю поминовения профессора Лаутенбаха из Крестьянского союза.

— Но давайте все-таки, тетенька, поедим! — Айна положила подруге и себе на тарелки оладьи, отведала одну и продолжила свой рассказ. — Мне тошно сделалось: восхваляй это выброшенное на свалку чучело. И я сказала хозяину: «Еще в конце прошлого века Янсон-Браун в статье «Мысли о современной литературе» так разделал Юсминя Лаутенбаха, что от этого «гения» просто ничего не осталось». А хозяин? Говорит: «Запишите в картотеку все, что Браун сказал о Лаутенбахе! Ценный материал. Я все это, только в другой редакции, прочитаю господам в Академическом клубе. Получится то, что надо. Интересно и заодно — политически умно». Мой хозяин, между нами говоря, все же чего-то стоит. Благодаря ему могу регулярно читать советскую печать. Доставать ее у депутатов нашей фракции трудновато. Конспиратору встречаться с депутатами рискованно. Их постоянно окружают шпики, которые привязываются к каждому, кто только заговорит с депутатом. А мой хозяин вне всяких подозрений. У него своя частная библиотека; он коллекционирует редкие издания, начиная с французских порнографических журналов и кончая анархистскими манифестами. Имеет на это специальное разрешение министра внутренних дел. Хозяин свободно может получать издания Советского Союза. Признаюсь, это я посоветовала ему выписывать их. «Конечно, могу», — согласился он и тут же велел составить список.

— Что, собственно, за птица твой хозяин?

— Кто он такой? Его биография пестрее брюшка дятла. Типичный деятель «свободной» Латвии. Сын сельского кабатчика, учился в Петербурге. В студенческие годы заигрывал с социалистами. В пору создания белой Латвии работал в каком-то издательстве, потом стал директором департамента. И тогда наш герой приглянулся эксцентричной фабрикантской дочке. Небольшая интрижка, не без романтики, и мой хозяин стал зятем крупного предпринимателя и одним из директоров фабрики, с широкими возможностями тратить производимые рабочими ценности. Когда-то в молодости хозяин был социал-демократом-меньшевиком, затем центристом, потом лидером незадачливой, самим организованной партии. Сейчас он — беспартийный патриот. Предоставляемые ему тестем латы он частично тратит на книги и предметы искусства, родственники против этого особенно не возражают. Оригинально, тешит тщеславие… — И Айна выразительно подобрала губы. — Чтобы содержать в порядке редкие издания, хозяин держит специального человека, тот следит за коллекцией, обрабатывает ее, делает выписки и конспекты. В Риге недостатка в интеллигентных безработных нет. А хозяину и дешево, и удобно.

— Главное — удобно, — заметила молчавшая все время хозяйка дома. — Ему удобнее нанимать политически скомпрометированных интеллигентов. Им можно платить жалкие гроши, а требовать от них больше, чем от других.

— Я не сказала бы, что мне приходится перерабатывать, — возразила Айна. — Могу ходить, куда хочу, потому что должна в интересах коллекции бывать в антикварных магазинах и на всяких предприятиях. Потому и могу сейчас сидеть у вас, угощаться и болтать с бывшей подругой по камере.

— Но по четвергам хозяин тебя никуда не отпускает, боится, как бы не сбегала с передачей в Центральную тюрьму.

— По четвергам не отпускает, — поморщилась Айна. — Станиславу я доставляю передачи через вторые и третьи руки. Личное свидание невозможно. — Она встала из-за стола и подошла к окну, за которым не переставали мелькать обутые в ботинки, туфли, сандалии пары ног.

«Зарегистрироваться им не удалось. Станислав Шпиллер попался вторично. Таким, как мы, личное счастье, наверно, не суждено… Пока… пока…» Анна думала о Викентии…

— В трудные минуты жизни всегда надо думать о хорошем, о том, чего очень желаешь себе в будущем, себе и другим. Это дает силы справиться с собой, со своими несчастьями, с малодушием, — словно откуда-то издалека слышала Анна голос тетушки. — Пережитые вчера и сегодня страдания развеются, как мимолетная тоска. Я приучилась рассуждать так с мая девятнадцатого года. Когда мой муж ушел на набережную Даугавы и не вернулся. Одолеваю трудности верой в будущее. А вера эта не слепа — на востоке уже разлился свет… Над шестой частью земного шара…

— Да, почти над двумястами миллионами человек, над рабоче-крестьянским государством. — Айна вернулась к столу. — И самое удивительное, что более разумные люди в капиталистических странах уже не кричат: «Скоро коммунистическое государство рухнет!» Мой хозяин на прошлой неделе получил свежий бюллетень Экономического бюро Лиги наций. Там черным по белому написано: «Пятилетний эксперимент Советского Союза увенчался успехом, экономистам свободного мира надлежит взвесить возможности планового хозяйства».

— Может, помечтаем о будущем? — усмехнулась Анна, отодвинулась от стола и уперлась локтями в колени. — Ну что, Айна…

— Давай помечтаем! — И Айна приняла такую же позу. — Тетенька, прошу в строй…

— Что вы за комедию затеяли? — удивленно уставилась на них седая женщина.

— Совсем не комедию! Это очень даже серьезно, тетенька, очень даже… Тюремная традиция шестой камеры. Сидя так, мы философствовали и мечтали о том, что будет, когда перед заключенными революционерами распахнутся тюремные ворота и повсюду свободно зазвучит «Интернационал».

— Милые мои, уже три часа. Мне нужно сесть за машинку, придут заказчики…

— Ладно, пошли, Анна!

Пока они одевались, Лиепа успела еще раз шепнуть Анне пароль и адрес. На случай, если… Только на случай…

— Спасибо, тетенька, большое спасибо! — крепко пожала Анна руку старушке. — До счастливого свидания!

— Чемоданчик с пишущей машинкой невелик, — сказала Айна полуоткрытыми губами, одновременно присматриваясь к встречным. — Я тебе его в два счета доставлю. Ты пройдешься медленно до угла, затем направо, а там я уже тебя догоню.

Они шагали вверх по Ключевой улице, две молодые женщины: бойкая горожанка и медлительная деревенская девушка. Остановились ненадолго перед витриной магазина, посмотрели выставленные рекламные вещи и пошли дальше. На перекрестке Ключевой и Артиллерийской они свернули налево, и горожанка шмыгнула в подворотню какого-то дома. Но тут же вернулась и, догнав подругу, увлекла ее вперед.

— Нет знака… На дворе какой-то подозрительный тип вертится. Постоим на углу, понаблюдаем…

На перекрестке Малярной и Артиллерийской они увидели крестьянские повозки. Вокруг телег сновало несколько жен рабочих с корзинками в руках. Запоздалые торговцы прямо на улице продавали картошку.

Анна с Айной обошли повозку и встали лицом к Артиллерийской улице. Из подворотни, куда заходила Лиепа, вышел мужчина в шляпе, с тростью. Повертелся, огляделся вокруг, словно искал кого-то.

— Засада… — Айна, склонившись к мешку с картошкой, предупредила Анну: — Смотри в оба!

— Купите! Дешево отдам… — обратился к девушкам старик с просительным лицом. — За те же деньги донесу до квартиры. Сколько вам?

— Нам, дяденька, еще маму спросить надо. — И Айна потащила Анну к другой повозке. Там женщины с хозяином уже сторговались, и он разворачивал лошадь.

— Расстаемся, — быстро сказала Айна. — Очевидно, провал. Беги прямо домой и жди!

Анна понимающе кивнула и направилась к Матвеевской улице. Айна Лиепа пошла рядом с крестьянской повозкой, двигавшейся к Ревельской улице. Возможно, тип в шляпе следил за ними. Но Анна шагала внешне спокойная, хотя сердце билось чаще обычного. Как при обыске в тюрьме, когда прячешь в камере что-то недозволенное. Теперь мог раздаться возглас: «Стой!» Или даже сухой щелчок, от которого подкашиваются ноги. Анна равномерным шагом дошла до Матвеевской, свернула в нее и, словно сбросив тяжелый груз, кинулась вперед. Кинулась — и тут же остановилась… Со стороны Мариинской улицы, стуча по камням мостовой, двигалось навстречу мрачное шествие. Люди в штатской и полосатой арестантской одежде, под охраной тюремщиков в черной форме. Шествие замыкал конвоир с винтовкой наперевес. Шесть… восемь закованных в кандалы человек. Политические, очевидно. Истощенные, серые лица. Рядом с шествием по тротуару плелись несколько подозрительных субъектов. Всматривались в встречных, поглядывали на окна домов. Словно оттуда могла протянуться длинная рука и похитить закованных в кандалы людей.

Когда она поравнялась с серединой шествия, с другой стороны улицы, из окна второго этажа коричневого домика раздалась песня: «Я не крал, не воровал, я любил свободу…»

Старая песня, которую назло властям пели в Латвии на городских окраинах.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

В домишке вдовы Вилцан в Пурвиене с осени вертятся прялки. Днем они стоят рядом против окна, вечером и утром — посреди глинобитного пола, вокруг свисающей с потолка на длинном шнуре лампы с большим, как шляпа ксендза, жестяным абажуром. Лампа висит так низко, что освещает лишь руки и колени прядильщиц, а головы их остаются в сумраке. Если войти в комнату с улицы, то в первый миг трудно определить, кто из прядильщиц старуха, кто девушка.

Нажимая ногой на педаль прялки, женщины слегка покачиваются и будто кланяются, словно предлагают друг другу высказать вслух мысли, которые их занимают. Но разговаривают они мало. Иной раз за длинный рабочий день они, в лучшем случае, обменяются несколькими словами. Кому из них идти к колодцу за водой, кому — сготовить обед, а кому протереть стекло лампы, которая быстро коптится от дешевого желтого керосина. Более оживленные разговоры возникают лишь после того, как в домишке побывает жена какого-нибудь волостного богатея или хозяйка с другого берега Даугавы, собравшаяся выдавать дочек с приданым в национальном духе. Больше всего разговоров у прядильщиц вызывают полнотелые курземки. Принесут малость шерсти или льна, а ты подай им много хорошей пряжи, да еще по самой низкой цене. Курземки удивляются упрямству вдовы Вилцан. Не по-христиански это, да и нечестно домашней прядильщице заламывать ту же цену, что на мельнице за машинное прядение. Дома, по мнению курземских клиенток, работать надо если не вдвое, так все же намного дешевле. И вместо денег принимать творог, горох или лежалое сало. А то куда же хозяевам все это девать?

Когда клиентка уходит, все три прядильщицы долго не замолкают. «Посмотри, замашки-то какие у наших богатеев!» Надо сказать, что прядильщицы не единодушны в своих суждениях. У Анны Упениек все не так, как у остальных. Вернее говоря, как у мамаши Вилцан, ибо Вероника Курситис все больше помалкивает. Предпочитает не ссориться с хозяйкой дома и работодательницей. Как-то Вилцан рассердилась и грозила прогнать ко всем чертям помощниц. «Я вас держу тут, даю тепло, свет и заработок, стараюсь и переживаю за вас, защищаю от болтунов и всяких дурней, а вы мне еще дерзите! Спесивых девок мне не надо. Проживу, как жила до сих пор. Только забот поменьше будет». Старуха, правда, быстро отошла, но Веронике эта вспышка гнева запомнилась, и теперь она боится старухе слово поперек сказать. У Анны Упениек такая скверная привычка — всему, что на свете происходит, причину искать в общественном строе. Что ни случись, виноват в этом, по мнению Упениек, строй. И покойный муж Вилцан, портной Адам, оказывается, умер так рано из-за деспотического строя. А мамаше Вилцан из-за этого теперь в долги залезать надо, чтобы содержать дом, платить налоги, подмазывать полицейского, когда тот настаивает, чтобы она скорей выложила цементными плитами пешеходную дорожку вдоль мостовой. Из того, что говорит Анна, Веронике многое непонятно. И она прядет молча.

Иногда в домик Вилцан наведывается волостная нищая Барбала. Наговорит сорок сороков сплетен. Как получилось с тем, что приключилось с этим, что задумал один, и как вышло у другого. Что слышно в Варкавском приходе, о чем поговаривают в Рудзутах. И что она слышала от совершенно верного человека про посылку в деревню недовольных горожан. Когда Барбала принимается рассказывать, что на дворах волостных богатеев судачат о дружбе застреленного Сильвестра Урбана со злодеями, которых скоро судить будут, Вероника меняется. Вспыхивает, как сухой можжевельник, ругается.

Вероника выходит из себя и когда к прядильщицам является мать арестованного батрака розульской барыньки. Когда та просит Анну Упениек написать парням, которых обвиняют по тому же делу, что сына.

— Если те признают свою вину… сказал мне господин мировой… не будут упрямиться, господа выпустят Янку на волю. Мировой говорит: парень твой во всем этом ничего не смыслит. И розульская барынька то же самое говорит. Ходила я к ней, оправилась она уже, зла в душе против Янки не держит. Вот только, если они, твои…

— И не стыдно тебе, мамаша, человека на подлость толкать? — бледное лицо Вероники розовеет. — Ведь Янка твой знает: те, которых на старом кладбище взяли, никакого отношения к айзсаргской начальнице не имеют. Распутная самка эта твоего сына в глазах людей посмешищем сделала, а теперь захотела, чтобы он еще и других топил… Как, мамаша, тебе, пожилому человеку, не совестно о такой подлости просить… — никак не может успокоиться Вероника.

По субботам Анна ходит в Пушканы. По субботам мамаша Вилцан прибирает дом: смахивает метелкой с потолка и стен накопившуюся за неделю пыль, трет подоконники, скамейки, посыпает желтым песком вымытый глинобитный пол. При уборке дома мамаша Вилцан помощников не признает, и отсутствие Анны хозяйке даже по душе.

Из городка Анна выходила еще до полудня, но в «Упениеках» обычно появлялась уже в сумерки. Когда в окнах дома Виенмалиетисов уже мерцал свет лампы. По дороге Анне хотелось посмотреть, как идут работы на шоссе, и потому в Пушканы ходила не напрямик, через болото, а кругом, по новой насыпи, до фольварка Пильницкого. Там она, разумеется, встречала многих строителей дороги, а если ты встретил знакомого, то приличие требует не только поздороваться с человеком, но и спросить о его здоровье, о близких. Знакомый в свою очередь расскажет, конечно, о том, что ему ближе всего — про работу на шоссе. Уж совсем предприниматель обнаглел: никогда в конце недели аккуратно не уплатит, что положено. В иные субботы лишь по три, четыре лата выдает, а если рабочий настаивать вздумает, так пригрозит, что «погонит свиней пасти».

Свернув с шоссе, Анна обычно шла мимо нового пушкановского хозяйства Тонслава. И опять же случалось, что она встретит вернувшегося недавно из солдат Адама. Сын Тонслава парень словоохотливый, и ничего удивительного, что они с ним болтают, пока Адама не позовут в дом.

— Постыдилась бы людей, — осуждала Анну мать Антона Гайгалниека Салимона. — Пресвятая богородица, ну и девки пошли нынче! Ржут, как кобылы; бессовестные, парням на шею вешаются, — говорила Салимона, провожая Анну взглядом. И бросала ей вслед нелестные слова, как пощечины. Пускай соседям слышно будет, как она отстаивает латгальскую порядочность и девичью чистоту!

Но шабры не слушали Салимону. Как и ее Антона. После убийства Урбана от него все отвернулись. Больше не звали на торжества, а если он являлся непрошеным, прикидывались с ним глухими и слепыми. Если бы не эти тузы, всесильные волостные заправилы, так еще неизвестно, как пришлось бы Гайгалниеку. А господа подносят Антону чарку, на парады зовут воров ловить.

И так Анна на двор брата приходила поздно. Не скажешь, чтобы ее дома уж очень ждали. Разве что племянницы, которым Анна обычно приносила что-нибудь сладенькое. Ну, может, еще изнуренный болезнью отец и брат Петерис, на плечах которого теперь лежало все бремя работ и долгов в «Упениеках». Для матери Анна была болезненным напоминанием о разбившихся надеждах на легкую старость, а для Моники — лишним едоком за столом. Селедка, связка салаки или баночка свекловичного сиропа, которые приносила золовка, не возмещали Монике лишней похлебки и черного хлеба, которые она подавала на стол. Она и без того терпела в «Упениеках» двух старых дармоедов… Не выносила разговоров мужа с сестрой. Монике казалось, что все причуды Петериса от золовки. Правда, Моника часто ничего не понимала в спорах Анны с Петерисом, и, когда она пыталась выступить на стороне мужа, он обзывал ее гусыней или еще как-нибудь похуже.

Из Упениеков Анна уходила в воскресенье после полудня. Постирав белье матери и отцу, поболтав с девочками, она отправлялась обратно в местечко. По старой дороге деревни, мимо новых хозяйств. Может, чтобы лишний раз убедиться, как жалки лачуги новохозяев на голых клочках земли. Вокруг ни настоящего деревца, ни куста. Лишь чахнут посаженные перед клетью Спрукста березки.

Если Анна шла старым прогоном и у Спрукстов слушали радио, звучали молодые голоса, Анна заходила туда.

Молодежь у Спрукстов на досуге слушала по радио музыку, сводки погоды и известия. Обычно в воскресенье, после полудня, как раз когда Анна возвращалась от родственников. «Страшно люблю радио, — объясняла она, когда спрашивали, почему ее так тянет к Спрукстам. — Просто жить не могу, не покрутив этого аппарата». Пушкановские ребята, прежде всего Геле Спрукст, конечно, позволяли Анне повертеть рычажки приемника. И ждали, что ей удастся извлечь из этой машины. Они из опыта знали, что передачи разных городов мира Анне быстро надоедали. Обычно она останавливалась на одной и той же станции. На Москве, откуда передавали современные песни. Если в комнате находились только свои, она подпевала голосу Москвы и предлагала ребятам поддержать ее. Новые русские песни звучали радостно, приподнято. Анна объясняла пушкановцам непонятные им слова. Рассказывала о пятилетке, про которую пелось в звонкой песне «Встречный», о Каховке, о комсомольцах.

На обратном пути Анна иногда встречала хозяина «Сперкаев», обходившего в воскресенье после обеда поля, а под вечер — соседей, за которых поручился в банке или которым помог чем-то. Напоминал, что шабру полагается не забывать благодетеля и всячески стремиться отблагодарить его. Завидев Анну, Сперкай останавливался и, не теряя времени, заводил с ней разговор.

— Хватит тебе глупостями заниматься, нанялась бы на стоящую работу!

— А где ее, стоящую-то работу, найти?

— В «Сперкаях». Сыта и одета будешь. А понадобится тебе по делам своей веры сходить, не откажу. Только загодя скажешь мне.

— И душа твоя смирится с тем, чтобы я против тебя же что-то делала?

— Мне ученый человек нужен. Такой, что в законах разбирается, умеет письмо, бумагу в суд написать. Писаря да аблокаты эти в местечке мои деловые тайны другим выдают.

— Стало быть, ты, Сперкай, надеешься, что я твоих тайн не выдам?

— За это ты и будешь свободно по делам своей веры ходить.

— А мне ходить-то некуда. Нет, нет, не подхожу я для такой работы.

— Подумай, хорошенько подумай… Разумный человек всегда правильно считать да подсчитывать должен. Его мир на расчете построен.

— Только расчеты разные бывают, и рассчитывать можно по-разному… — посмеялась Анна. И она вспомнила, что говорила о своем рижском хозяине Айна Лиепа: «Хозяин не только потому, что я дешево работаю, держит меня. Я почти уверена, что делает он это с неким тайным умыслом. Настоящий деловой человек, видно, старается обеспечить себя на любой случай. Открывает себе банковские счета в разных государствах и в разных партиях».

Не духовный ли родственник хозяину Айны Сперкай?

Иногда Анна вставала из-за прялки раньше обычного. Вскочит, оденется и, между прочим, бросит:

— У меня дело… Спросит кто, скажите, вышла… в лавку или к заказчикам.

— Ну да, ну да, — принималась Вилцан яростно нажимать на педаль. А Вероника лишь молча склонялась над пряжей.

Выходя из дому, Анна старалась каждый раз идти в другую сторону, в обход, и лишь через некоторое время исчезала в воротах какого-нибудь дома. Иногда заходила в мелочную лавку Леви, где по вечерам покупателей обслуживала кареглазая Соня, и любовалась лентами и пряжками для волос, обменивалась с продавщицей несколькими словами. Иной раз Анна ходила и за пределы городка…

2

Зима в этом году выдалась ранняя и суровая. Еще в начале декабря промерзла изрытая осенними ливнями земля, ночами лед сковал большие и малые водоемы. Когда ветер изменился, снежные клубы толстым покровом застлали поля, луга, и леса. За несколько дней намело такие сугробы, что, бредя по ним, уставали даже те, кому идти было совсем близко, уже не говоря о путниках, пускавшихся в дальнюю дорогу.

Для Анны Упениек наступила трудная пора. Иной раз приходилось пробрести чуть ли не десять километров. И при этом рассчитывать только на свои ноги, ибо пользоваться в дороге крестьянскими телегами никак нельзя, даже когда такая возможность представлялась. Крестьянину присуща плохая привычка — выспрашивать: кто ты, куда идешь, по какой надобности? Приехав домой или встретив соседа, расскажет, кого недавно подвез, куда тот в этакое бездорожье шел. Разумеется, Аннина поклажа — это или пряжа, или льняное волокно, и цель своего пути она смело назовет. Но на этом разговоры не прекратятся. А именно пересудов, болтовни товарищу Антонии следует опасаться больше всего. Их отголоски могут дойти до определенных ушей, ее могут выследить. И Анна бредет нетореными дорогами, пробирается сквозь снега, мысленно взвешивая, что она ответит, если спросят, куда она держит путь, если произойдет самое скверное.

Труднее всего попасть на восточную окраину волости — в деревню Пленциниеки, что в двенадцати километрах от Пурвиены. Туда ведет одна-единственная дорога, мимо лесника и усадьбы тестя волостного писаря. Зимой лесные тропы непроходимы, а на дороге, наезженной жителями деревни и лесорубами, попадаешься на глаза каждому, кто едет тебе навстречу или обгоняет тебя.

…Анна должна бывать в Пленциниеках каждую вторую неделю. Там в четырехлетней деревенской школе работает учитель Петерсон, обучает местную молодежь хоровым песням, ведет театральные репетиции и дает детям читать книги из своей библиотеки. Анна решила привлечь Петерсона к революционной борьбе. С учителем Анну познакомил представитель кружка с того берега Даугавы — Ауза, шепнув, что Петерсон не прочь почитать и «кое-что недозволенное», но активной работы избегает.

Каждую вторую неделю Анна направлялась по намеченной хвоей тропе через замерзшую Даугаву. К членам кружка Аузы, горячего парня с лесопилки. Под стать ему были и рабочие лесопилки, и лесорубы, которых собрал вокруг себя этот бывший воспитанник реального училища. Ячейка Аузы была самой боевой в подрайоне товарища Антонии. Аузовцы не довольствовались обычной агитацией, не ограничивались вовлечением трудового люда в дело революции. Им требовалось нечто необычное, нечто такое, что растревожило бы эксплуататоров, как камень, брошенный в осиное гнездо.

— Буржуи должны трепетать перед пролетариатом, — говорил Ауза, сжимая кулаки. — Должны помнить о его силе не только в кампании и революционные праздники. Почему, например, под Екабпилсом, у серпилсцев, почти постоянно пламенеют красные флаги? А мы почему должны зарываться в землю, как кроты?

Ауза всегда требует побольше агитационной литературы. Иногда Анна вынуждена рисковать и сама. Именно этими «гостинцами» аузовцы и производят больше всего фурора. Вот хотя бы недавно, в начале января, воззванием к призывникам…

— Кулаки у нас готовят вечера-проводы новобранцев, — объяснял Ауза свою потребность в листовках. — Танцульки с пивом, песнями и подарками призывникам. Так мы тоже вручим свои подарки. И заодно — по письмецу. Напишем: «Новобранец, из тебя хотят вымуштровать безропотного болвана, готового по приказу буржуев с оружием в руках выступить против своих братьев, родителей, воевать против первой в мире страны трудящихся — Советского Союза». Приготовьте нам такое письмецо!

Аузовцы ловко распространили воззвание. Вручили его новобранцам в конверте вместе с пучками мяты и комнатными цветами, когда новобранцы на пурвиенской станции грузились в вагоны для отправки в Даугавпилс.

Некоторые листовки тем же путем попали на место сбора новобранцев в уездном городе, и их прочитал не один десяток будущих солдат «свободной Латвии». После этого «Латыш», «Свободная земля» и другие реакционные газеты долго проклинали дерзких «московских агентов».

Посещая сельскохозяйственных рабочих Пурвиенской волости, Анна Упениек доходила чуть ли не до самой Ерсики. После арестов в прошлом году из их ячейки на воле остались лишь двое товарищей. В город они могли попасть только раз в три или четыре недели и только по воскресеньям. Но в окрестности Ерсики жил знакомый арестованной Пурене, через которого Анна поддерживала связь с этими парнями и передавала им нелегальную литературу. Проходили месяцы, а организатор этого подрайона Анна ни разу не могла встретиться сразу с обоими, хоть и ходила каждую неделю по дороге на Ерсику, пряча листовку в выемке палки или каблуке ботинка.

После таких малоуспешных походов — встречу лишь с одним товарищем удачной не назовешь, Анна сильно уставала. И чем больше уставала, тем чаще пробуждалась в ней жалость к самой себе. Жалость к молодости, уходящей без близости с другим человеком. Насколько легче казались бы эти же трудные дороги, будь у нее друг, к которому можно было бы хоть на миг прильнуть, припасть головой. У некоторых коммунисток есть и друг, и семья. Анна знала это. А у нее ни того, ни другого. Викентия нет. Ни здесь, ни там, откуда она пришла и куда вернется. Анна и мысленно не ощущала Викентия рядом с собой. Может быть, он нашел себе другую подругу? Существует поговорка: «С глаз долой, из сердца вон». Да и половое влечение тоже не выдумка…

Может, потому что ночь была звездной, а небо — таким маняще далеким, Аня вспомнила прочитанную в тюрьме «Аэлиту» Алексея Толстого. Вспомнила берущую за душу концовку книги и повторила про себя возглас Аэлиты: «…где ты, где ты, любовь…»

Неслышными шагами Анна шла мимо погрузившихся в дрему пурвиенских домишек, к жилью мамаши Вилцан. Подошла к самому дому, убедилась, есть ли в правом верхнем углу окна белый лоскут, и лишь тогда отворила дверь в сени. Лоскут вывешивала Вероника, если дома все было в порядке. «Сорвешь его раньше, чем они войдут. Лоскута не будет, пойму, что входить в дом нельзя». Они так условились.

3

От Сони Анна узнала, что в Пурвиене снова появился социал-демократ Андрис Пилан. Надолго заходил в общий профсоюз, встретился в городе с парнями — социал-демократами, вечером его видели в профсоюзе левых сельскохозяйственных рабочих, прослушал там по радио последние известия об уличных боях в Вене. Прежде чем уйти, спросил у секретаря, есть ли еще в городе кто-нибудь из организаторов митинга на кладбище прошлой осенью.

— Кажется, Пилан хочет встретиться с тобой, — сказала Соня.

— Не знаю… — Они говорили о своих конспиративных делах. Соня считала, что перед Восьмым марта товарищу Антонии надо исчезнуть. Шпики могут схватить ее и в целях безопасности увезти в Даугавпилс, а начальник уездной охранки уж очень быстро применяет сейчас к подозреваемым закон Керенского. Такую, как Анна Упениек, он засадит не задумываясь.

— Может, ты и права, — согласилась Анна.

Анна миновала Церковную горку, затем — будки городского рынка и пошла по тихой, выутюженной санными полозьями Речной улице. Она напряженно думала о перестройке конспиративных связей и с кем бы следовало еще повидаться и поговорить, прежде чем она покинет дом мамаши Вилцан. И она вспомнила, что Соня говорила ей о Пилане.

«А если он и в самом деле ищет со мной встречи? Интересно было бы послушать рассуждения соцдемовского функционера».

Ладно, сходит в профсоюз.

Около дома общего профсоюза вертелись трое в высоких айзсаргских шапках. Не то просто размахивали руками, не то кому-то угрожали. Жестикулировавшего больше остальных Анна узнала. Но у нее не было ни малейшего желания встретиться с ним. И она перешла на другую сторону улицы.

— Мне только свистни, так я сразу всех за горло возьму! — хвастал Антон Гайгалниек. — Факт! Вот в этом же гнезде! Только мигни мне! Когда я под Елгавиней мост строил, так насмотрелся, как настоящие ребята орудуют. Факт!

«После революции под военный бы трибунал его…» — И Анна свернула в сторону станции.

На перроне, около фонаря, который как раз зажигал дежурный по станции, Анна увидела Пилана. В крестьянском полушубке и кепке, опущенные края которой закрывали и уши, и шею, с портфелем в руке он привалился к стене пакгауза и разговаривал с железнодорожником Ванагом. И случилось так, как это часто бывает: человек пристально уставится на кого-нибудь, а тот инстинктивно обернется, и оба встретятся взглядами. Пилан подошел к Анне.

— Добрый вечер! Я спрашивал о вас. Как у вас сейчас со временем?

— Я не очень тороплюсь. — Про себя она отметила, что парень уже не так самоуверен, как прежде. Глаза запали, а острый подбородок еще резче выдался вперед. — Я сейчас как будто свободна.

— Вы ждете кого-нибудь? Может, пройдем чуть подальше отсюда?

— Куда? В ваш профсоюз?

— Туда не надо. Кстати, к вашему сведению, я уже четыре с лишним месяца больше не пропагандист.

— Уволили?

— Наверно, уволили бы, но я уволился сам. Работаю в Резекне, продавцом в учительской книжной лавке.

— Вот как? А какое событие снова привело товарища Пилана в Пурвиене?

— Известное нам с вами дело участников митинга на кладбище. Я вызван как свидетель. Может, пойдем другой, более тихой дорогой? Хочу вам кое-что сказать. С первым же поездом я уезжаю.

— Свернем! — Анне стало неловко за свой вызывающий тон. — Сейчас на известковый склад навряд ли кто зайдет.

— На суде я выступаю против свидетелей прокуратуры, — сказал Пилан. — Скажу всю правду. Скажу, что в Пурвиене убили человека, что люди пришли в ярость и стихийно организовали похороны. Взвалю все прежде всего на себя и социал-демократов. Если, конечно, левые товарищи не считают иначе, я мог бы… Именно поэтому я и искал тебя, то есть искал встречи с вами.

— Выходит, что я теперь твоя советчица. Не ошибся ли адресом?

— Ну, я думал…

— Думать никому не запрещается, но я все же человек сторонний.

— Ах так… — в голосе Андриса послышалась глухая боль.

— Могла бы попробовать связаться с кем-нибудь, кто тебя интересует, — постаралась Анна сгладить неловкость. — Попытаюсь узнать. Но не сегодня вечером.

— Жаль. Я непременно должен уехать первым поездом.

— Я ответ могу тебе передать. В день суда уж обязательно.

— Но я установил контакты с адвокатами обвиняемых. А если вас мои показания не устроят?

— Еще раз скажи, что ты затеял, — начала она, чтобы выиграть время. Партийная организация, конечно, за то, чтобы сфабрикованное охранкой дело обратить против охранки же. И если Пилан в самом деле искренен… Ведь на сторону революционных рабочих перешел уже не один честный социал-демократ.

— Мои показания подтвердят и некоторые члены пурвиенских социал-демократических организаций, — сказал Пилан. — Кроме двоих, все тут поддерживают мою точку зрения. Я со всеми разговаривал. А те двое, что против, все равно в Даугавпилс но поедут. Как мои показания повлияют на ход дела, я не знаю, но люди услышат правду. Дело получит освещение в печати. Среди репортеров у меня есть один знакомый по трудовой молодежи.

— В печати могут осветить неверно. Не репортеры создают лицо газеты. Но в одном ты прав — общество узнает правду, а для черных правда как острый меч. Ну что ж, действуй, как задумал. Какая-то польза будет. Понадобится сообщить тебе что-нибудь определенное, разыщем тебя. В Резекне твою книжную лавку легко найти?

— В самом центре. На месте бывшей лавки кооператива «Голос культуры». Я там каждый день бываю. Живу один, читаю и размышляю.

— Семья осталась в Риге?

— У меня больше нет семьи. Разошлись, — быстро проговорил он и протянул на прощание руку. — Спасибо за совет! Перед отъездом еще должен встретиться с одним местным человеком. И послушать заодно, что передает радио из Вены.

— Да, австрийские социал-демократы борются.

— Борются, но сомневаюсь, чтобы из этого что-нибудь получилось, — вздохнул он. — Не в том смысле, как пишет «Социал-демократ». По-моему, тут неважно, насколько велико окружение реакционных государств. Хуже другое. То, что рабочих и крестьян не призывают взять власть. Рабочие так и не знают, чего, собственно, добиваются восставшие.

— Вижу, ты в самом деле много читал и думал.

— И все же до многого не додумался еще до конца. Должно быть, до меня медленно доходит, как говорит в одном стихотворении Грот. Понимаешь, я обычно шагаю не в гору, а вокруг нее. Да, есть люди, которым стоит узнать, в какой стороне цель, как они, почти не отклоняясь, сквозь заросли, по кручам идут к ней вверх. Но есть и такие, которые даже на недальнем пути делают большие зигзаги и спирали и только после долгих шатаний добираются до цели. Я, видно, принадлежу к последним. Но извилистые дороги…

— Извилистые дороги можно выпрямить! — подчеркнуто дружески сказала Анна.

— Можно выпрямить. А теперь мне пора. Спасибо за совет! Он был для меня очень полезен. Еще раз будь здорова!

— До свидания.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На косогоре, у обочины дороги, на окраине бывшей деревни Пушканы, где сейчас на длинных бороздах завивалась темная, сочная свекольная ботва, наклонилось к земле распятие — грузное, как залежавшееся в иле и вытащенное на просушку суховатое дерево. Гвоздь, которым Иисус приколочен к поперечине, от времени проржавел, и лик сына божьего как бы понурился, словно ему стыдно за людей, за бодяк и конский щавель, которые буйно разрослись вокруг когда-то святого места.

Ближайший к распятию хутор — это новые строения с белыми шиферными крышами, с шестами радиоантенн над довольно просторным фруктовым садом. К усадьбе ведет аллея липок и осинок. В начале ее вкопан столб с желтой дощечкой-указателем, на котором черная надпись: «Вожаки». Деревья аллеи высажены лишь несколько лет тому назад — некоторым верхушкам и длинным ветвям осинок не хватало соку, они торчат засохшие, без листьев, зато указатель на столбе и буквы на нем свежевыкрашены и прямо сверкают.

Как и во времена, когда здесь еще была деревня Пушканы, вокруг распятия весной и осенью колышется холодный туман. Поднимаясь с болота, он стелется над бывшей деревней, и тогда вся окрестность сплошь заполнена туманом; в нем растворяются, исчезают вещи, предметы, люди. Только уже поближе к полудню, когда влага оседает, становится видно, что тут были люди. Ходили, что-то делали.

И в это тихое майское утро кто-то побывал на пушкановской дороге и прилепил к распятию и указателю листовки.

Сегодня пятнадцатого мая, день ульманисовского переворота, отмечать который приказано волостными циркулярами, особыми оповещениями и полицейскими распоряжениями. В них предлагается не выходить на поле с плугом или с лопатой, даже не стучать у себя на дворе. За невыполнение распоряжений «объединенной вождем страны» угрожает денежный штраф от десяти до двадцати латов.

В полдень упитанный вороной выкатил с хутора «Вожаки» бричку с двумя седоками. Один из них в сером суконном пиджаке и мягкой кепке, какую носят курземские богатые хозяева, другой, который правит лошадью, в поношенной айзсаргской форме.

В конце аллеи, перед самым большаком, бричка резко наклонилась, и айзсарг чуть не вывалился из кузова, а спутника его сильно тряхнуло.

— У тебя что, глаз нет! — ухватился хозяин за край кузова.

— Вороной шарахнулся… Камень, что ли, под ноги попался… — Айзсарг осадил лошадь. И увидел на дорожном указателе листовку: — Черт подери!

— Поди взгляни, чего там! — Хозяин тоже увидел бумажку.

Айзсарг перебрался через канаву. Несмотря на показную браваду, двигался он довольно-таки скованно. Наклонился, всмотрелся в листовку и яростно содрал ее.

— Сволочи!

— Красные?

Красные, а кто же еще? Должно быть, дело рук той же Анны Упениек. Опять она в последнюю минуту удрала. Факт! Должно быть, то же, что на известковом заводе — «Не отдадим Латвию Гитлеру!». Да нет! На этой указательный палец намалеван, совсем другая она. «В э-том доме жи-вет черт. Черт-кровосос. Фа-шист-ский прихвостень…»

— Дай сюда! — Хозяин тоже слез с брички. — Это еще что такое! — Схватил листок, смял и сунул в карман. — Чего стоишь, рохля этакая! Не знаешь, что делать? За что я тебе деньги плачу?

А на пригорке, на покосившемся распятии белела другая листовка:

«Трудящиеся, организуйтесь на решительный бой, чтобы свергнуть фашизм!»

Примечания

1

Пурвиета — 1/3 гектара.

2

Балтийцами в Латгале называли население остальных земель Латвии: Видземе и Курземе.

3

Чулисы — презрительное прозвище балтийцев в Латгале.

4

Нехристями латгальцы-католики называют балтийцев.

5

Чангал — презрительное прозвище латгальцев в Курземе и Видземе.

6

Имеется в виду кавалер ордена Лачплесиса.

7

«…против Гитлера» (нем.).

Content

Деревня Пушканы

Книга первая ЛЮДИ ДЕРЕВНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Книга вторая ГОДЫ ЗАКАЛКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Книга третья МГЛИСТЫЕ ГОРИЗОНТЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Примечания