Дедушка, не спи!

Евгений Башкарев

© Евгений Башкарев, 2019

ISBN 978-5-4496-5972-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

С момента написания первой строчки романа «Дедушки, не спи!» минуло уже много лет, но до сих пор, мне хочется кое-что в нем подправить. Наверное, такова судьба каждой книги, где события тесно связаны с придуманной жизнью. Чтобы разобраться в ней, нужно время, а, чтобы описать ее, нужен опыт. И даже, после того, как текст собран, и в нем проявилось все, что хотел сказать автор, наступает час мелочей, без которых книга выглядит, как букет с завядшими цветками. «Дедушка не спи!» — мой первый роман, составленный из отрывков воспоминаний о морской академии, где я жил и учился с 2007 по 2013 годы. И пусть я обязан утверждать, что все его герои вымышлены и события являются исключительной фантазией писателя, на самом деле, это не совсем так. Оставим этот вопрос на обсуждение тех, кто, действительно, найдет здесь себя. Их будет не много, но без их влияния эта история не получила бы своей развязки.

Формально я разделил роман на две отдельные повести. В первой происходит настоящее, во второй события пятилетней давности. Причиной тому послужила неразрывная связь сюжетной линии, из-за чего я был вынужден податься в отступления. Уверен, Читатель поймет, почему я сделал именно так, хотя первоначальное мнение, скорее всего, будет противоположным.

В конце этого послания, чтобы найти публику по интересам и не утруждать людей, не связанных с данным жанром, углубляться в это произведение, замечу, что тематика книги немного размыта. Я не могу с уверенностью сказать, что Вы держите в руках фантастический роман, как и не могу заверить в том, что Вас ожидает буклет современной российской прозы. Здесь я попытался найти место всему. От жизни обычных курсантов, до привидений, блуждающих по коридорам ротных помещений. От реального мира, до мира, существование которого подвергают сомнениям. Я вошел туда сам, и теперь предлагаю войти Вам.

Евгений Башкарев.

Пролог

Первый раз дедушка попал в больницу в семьдесят четыре года, и вряд ли он благодарил судьбу, что та оставила его живым. Я всегда помнил его грубым, злым и недовольным. Когда он кричал на меня, от ненависти содрогалось все его тело. А говорить спокойно он вообще не умел, и, представьте себе, какого было стоять с ним рядом, когда он пытался тебе что-нибудь объяснить. Еще тогда, в далеком детстве, мне казалось, будто его голос ставит над людьми какие-то рамки. Стоило громогласному тону понестись по округе, как даже птицы замолкали на ветках до тех пор, пока дедушка не останавливал свою речь. Было в нем нечто страшное и угнетающее, чего я боялся с пеленок. В дальнейшем тот страх перенесся в обыденную жизнь, и пока я взрослел, папа вбивал мне в голову, что таким дедушка стал только после войны. До войны он был спокойным, миролюбивым человеком, кому и в голову не придет кого-нибудь напугать или ударить.

Забегая вперед, скажу, что оценка человека ребенком есть большая ошибка, и не стоит доверять ей все. Наши родители и близкие запоминаются в детстве несколько иными. Отец утверждал, что человеку суждено меняться со временем, и эти перемены не заметны, если видеться с ним каждый день. По стечению обстоятельств я не виделся с дедушкой очень долго. Спустя годы он стал командиром моей роты, и, представьте себе, в нем не изменилось ничего!

Итак, мой дед был военным. Молодые годы он провел в Афганистане и, разумеется, тяжелая жизнь в тех условиях, не могла не оставить свой отпечаток на его дальнейших поступках. Война ушла в прошлое, его перевели в тыл, и через несколько лет он оказался на том месте, где, по несчастью судьбы, нас связала совместная дорога.

Впрочем, пройти далеко вместе, мы так и не смогли. Я помню, как мне позвонил отец и сказал, что дедушку разбил паралич. Его доставили в городскую больницу на машине одного из курсантов, и как только он пришел в себя, первое, что произнес, было мое имя. Это редкое событие не ушло из моего внимания, вот, по какой причине. Дело в том, что имена для дедушки представляли такую же необитаемую вселенную, как политика для африканских туземцев. Он был убежден в том, что человек — это солдат, и ему полагается иметь только одно отличительное наименование, коим служила фамилия. Любой солдат, как собака, должен откликаться только на один распорядок букв, и чем короче он будет, тем легче его запомнить. Поэтому, не стоит сомневаться, мой дед никогда не называл своих подчиненных по именам. Он их даже не знал, и как только отец сказал мне, что он произнес мое имя, я был удивлен не меньше, чем звонку с того света или признанием какой-нибудь ошалевшей девочки мне в любви.

Я примчался в больницу и впервые очутился в той ситуации, когда не сразу понимаешь, как себя нужно вести. Я даже не знал, что с собой нужно брать, и явился с пустыми руками, как обчищенный разбойниками гонец. Дедушка лежал на белых простынях с закрытыми глазами и распахнутым ртом. Его губы подрагивали, словно он беззвучно молился, скулы глубоко ввалились внутрь, седая неопрятная щетина поднималась от подбородка к вискам и частично скрывала бледность кожи. На лбу появились глубокие морщины. Глядя в его серое иссохшее лицо, я бы сказал, что он уже умер. И вероятно так и было. Во всяком случае, я смотрел на него, как на покойника, и только отец продолжал смачивать его лоб влажным полотенцем, точно еще не знал, что все уже кончено.

— Он упал в своей канцелярии, — сказал отец, не поднимая головы. — Что-то доставал из нижних ящиков комода… Потом его нашли курсанты.

Он пошевелился. Это движение далось ему с таким трудом, будто его тело сковывало болью. Он выглядел не намного лучше дедушки, и с первого взгляда, я подумал, что его скоро хватит удар. Отец был настолько поникшим и отяжелевшим, словно не спал несколько ночей подряд.

Я присел рядом.

— Насколько все серьезно?

— Врачи сказали, что его состояние не улучшается. Он, то приходит в себя, то уходит куда-то.

Вентилятор в дальнем углу палаты развернулся в нашу сторону и дунул что есть силы, откинув край простыни. Прохладные потоки воздуха прошлись по коже. Дышать стало легче, и отец продолжил:

— Никто не может предвидеть, что будет дальше. Его жизнь висит на волоске, а у врачей не хватает смелости сказать даже это.

Он посмотрел на меня так, словно уже видел конец. Угасающий луч солнца лег на его лицо. Я не знал, что ему ответить. Дедушка выглядел ужасно, отец был разбит, солнце садилось, и на нас словно опускался занавес. После некоторой минуты молчания отец попросил меня об одной вещи:

— С ним надо остаться, — его голос заметно ослаб.

Он приложил полотенце к сухому лбу, лицо дедушки не изменилось. Я не понимал, что в тот момент было тяжелее. Смотреть, как умирал дед или как переживал отец. И то и другое оставляло на душе глубокий след.

— Просто посидеть с ним рядом. Возможно, он заговорит. Попросит что-то. Или скажет какую-нибудь грубость. Не бери это близко к сердцу. Не отвечай ему, если не хочешь. Просто посиди рядом. Я работаю сегодня в ночь. Если я выпрошу отгул, начальник ужесточит распорядок, и любой следующий прокол будет для меня последним.

— Я останусь, — мне больше всего не хотелось этого делать. — Нет проблем, па. Я посижу здесь до утра.

Оставаться с дедушкой один на один, даже зная, в каком состоянии он находится, было пыткой. За прошедший год, проведенный в его роте, во мне многое поменялось. К тому же было то, за что я бы никогда его не простил.

— Спасибо, — прошептал отец. — Мне больше не на кого положиться.

Он обнял меня. Я услышал, как бьется его сердце. Солнце стало еще на одну секунду ближе к закату. Палата медленно погружалась во мрак.

Когда отец отпустил меня и, прощаясь, навис над дедушкой, я вспомнил обложку альбома Pink Floyd «Wish you were here», где посреди фермерского угодья, пропитанного летней жарой, запахом соломы и пыли, в плену собственных мечтаний кружилась молодая пара. Я подумал, что когда-то мы были такими же счастливыми и свободными, как они. Сейчас, глядя на отца, я понял, как все изменилось. Все клонилось к жестокой реальности, точно кто-то переместил путевую стрелку на обреченную кольцевую дорогу. Тогда-то меня и коснулось, будто это мой долг. Мой долг просидеть с дедушкой, возможно, его последнюю ночь. Я не знал, больно ли ему или легко. Не знал, слышит ли он нас или нет. Мне хотелось до него дотронуться, и вероятно, будь он мне трижды не знаком, я бы на это осмелился. Но то, что произошло между нами за прошедший год, создало невидимую преграду, которая отталкивала меня от его кровати, словно это был вовсе не мой дед, а чудовище из ужасного фильма.

Мы сидели друг напротив друга и молчали. Я следил, как грудь дедушки поднималась и опускалась. Его руки лежали параллельно телу, пальцы сводила дрожь. Отец сжимал их в своих ладонях, точно пытался успокоить, но пальцы его не слушались.

— Никогда не думал, что паралич это так страшно, — в глубокой тишине произнес он.

До меня дошло, что в мире нет места, где бы тишина действовала более угнетающе, чем в больничной палате. Здесь все сливалось воедино, а граница между жизнью и смертью казалась особенно тонкой.

Через несколько минут отец ушел.

Глядя на то, как он закрывал дверь, я подумал, что эту дверь он уже никогда не откроет. К тому времени как он вернется, дедушка будет лежать в другом месте. Снова стало тихо. Я слышал гул вентилятора и чувствовал, как потоки прохладного воздуха отталкивают меня от кровати. Город был далек отсюда, и шум растворялся, как капли воды, падающие на раскаленные угли.

Следующие полчаса я смотрел на дедушкино лицо, полное сожаления и раскаяния, будто и не было тех семидесяти четырех лет, большую часть из которых (я был убежден) он издевался над своими подчиненными. Его грудь едва вздымалась и опускалась, а тело выражало слабость и беззащитность. Я думаю, если бы сейчас он увидел себя со стороны, ему бы захотелось застрелиться.

Два часа прошли в бездонной пустоте. Стемнело, сумрак окутал палату, и мне пришлось открыть дверь в коридор. Около полуночи меня потянуло в сон. Я сел на стул и, положив голову на кровать, задремал. Мне слышались стуки его сердца. Слабые, но частые. Позже моя голова очутилась на его руке. А в три часа я очнулся, будто разбуженный чьим-то присутствием.

В голову лез дурной сон. Я увидел Рамилку. Он сидел в дебрях дикой ежевики, а на его руках лежал мертвый пес. Рамилка плакал и поддерживал голову собаки, чтобы та не откидывалась назад. Из носа пса текла кровь, а мой друг, измазанный, скорее всего, той же кровью, утирал собственные слезы и дрожал от страха.

Когда я оторвал голову от кровати, и встряхнулся, чтобы прогнать ужасное сновидение, дедушка шевельнулся. Его глаза были открыты и смотрели в потолок, где на старой штукатурке виднелись желтые следы дождевых потеков. Нижняя челюсть отпала, и дедушка жадно хватал воздух. Он задыхался, и я уже хотел бежать за помощью, но тут челюсть захлопнулась. Дедушка, точно кит, вобравший в себя столько воздуха, сколько требовалось, чтобы уйти на дно, успокоился. Теперь он смотрел на меня, и в его взгляде вновь читалось прежнее упрямство и злость.

— Ты… — произнес он, и я подумал, что бы сделал отец, если бы узнал, что дедушка заговорил. — Х…й березовый, остолоп, дерьмоед, черт бы тебя побрал!!!

Он почти шевельнулся. На лице отразилось былое омерзение, словно его опустили в колодец с вонючей водой. Густые брови всплыли над широкими глазами, край левой ноздри задрался. Его физиономия ожила, как после долгого сна, но еще не пришла в полный порядок. Было видно, что сознание к дедушке вернулось, и теперь он испытывает некоторый дискомфорт по причине утраты части своего тела. Он не мог повернуться, не мог сесть, не мог даже согнуть руку, в то время как ярость, рвущаяся изнутри, требовала все и сразу.

Я отодвинулся от кровати, и тут произошло нечто.

— Принеси мне выпить! — грубо произнес дедушка и схватил меня за руку.

Да, это ему удалось. Он оторвал руку от кровати и вцепился в мое запястье, но его хватка оказалась настолько слабой, что пальцы, противясь воли, соскользнули и шлепнулись обратно на простыню. Дедушка захрипел. Он напрягся, выражая такую мощь, будто высекал из камня молнию, но после двух-трех секунд отчаянной работы над собой, лишь пустил по подбородку слюну и со стоном опустился на подушку.

— Лежи спокойно, — произнес я, и его глаза вспыхнули. — А не то позову доктора, он перевернет тебя на живот и сделает укол. Или даже несколько, если ты не уймешься и будешь противиться его действиям.

— Я вас всех передушу! — медленно и отчетливо проговорил он, и вероятно так бы и сделал, если бы не силы, которых у него не осталось. — Твари! Что вы со мной сделали?!

Его глазные яблоки закружились. Он попытался заглянуть в начало кровати. Ему было не понятно, почему ноги не подчиняются его приказам. Потом его взгляд сместился в бок. Ему ответили пальцы рук, но не более того. Паралич еще жил в его теле, но дедушка этого не осознавал.

Я присел на кровать и продолжил:

— Сейчас моя очередь с тобой говорить. Станешь ли ты на ноги или нет, уже не в твоей воле. А сегодня ты меня выслушаешь.

Он поднял на меня безумные глаза.

— Ах ты, сопляк! Принеся мне выпить!!!! — тот голос, под чьим давлением я провел часть своего детства, задел меня. — Дай мне выпить, чертов ты идиот!!! Хренодел!!! А не то я накажу тебя по уставу, сукин сын!!!!

Да, так он любил меня называть!

Чем яростнее он напрягал голосовые связки, тем краснее становилось его лицо. В конце концов, дедушка забился в кашле, и я понял, что можно начинать. В этот момент я еще ощущал некий трепет, будто старый командир мог поставить меня в наряд, запереть на сутки в подвале или выставить перед всей ротой на посмешище. Чуть позже приступ кашля прошел, и на его физиономии отразилось обреченность. И страх оставил меня. Я почувствовал, как мою душу освободили. Вывернули наизнанку, пропустили через стиральную и машину и отдали назад.

— С каких пор ты перестал мне подчиняться, говнюк!? — прошипел он.

Его лицо вспучилось, как пропавшая тыква, и мне показалось, что волосы на его голове встали дыбом. Он был взбешен.

— Так рад за тебя, дед, — я вдруг рассмеялся. — Наконец-то ты дашь мне слово.

Он никак не отреагировал. Только дышал, а воздух свистел в его ноздрях, как в пустом колодце.

— Я дам тебе шанс сгонять в ларек за бутылкой! — его верхняя губа задралась в собачьем оскале. — Не глупи, малыш! Сделай дедушке одолжение!

Я понял, что покидать мир он уже не намерен. У его ангелов имелся свой план действий, и наши желания в корне не совпадали.

— Нет, не сделаю, — мне хотелось, чтобы он пробудился, и понял, что каждое мое слово имеет значение. Теперь он сам находился в роле подчиненного, и для него это было пределом. — Я хочу, чтобы ты кое-что вспомнил. И дал мне ответ.

На каменном лице дернулись жилки.

Когда я начал рассказывать, дедушка внимательно слушал. Его веки уже не закрывались. Он дышал то ртом, то носом, и воздух одинаково свистел, вбираясь в его ослабевшую грудь.

Часть первая

Друг и призрак

Глава 1

Заселение

Как уже говорилось ранее, с дедушкой по папиной линии мы не были в хороших семейных отношениях. Мы никогда не гуляли в парке, никогда не ходили на море и очень редко сидели за одним столом. Я не переносил его общество, и он всегда представлялся мне сложным непредсказуемым человеком, требующим к себе особого внимания. Хотя папа и говорил, что это не так, каждый раз, как только какое-либо событие сводило нас вместе, я убеждался в своей правоте. Конечно, тогда я был еще ребенком, и говорить о том, что мне что-то удавалось осмыслить, нельзя. Зато я, как и все дети, умел чувствовать. И я чувствовал от дедушки скрытую угрозу. Иногда, здороваясь с ним, у меня зарождалась мысль, будто он хочет меня продать. Сунуть в мешок из-под сахара и закинуть к кому-нибудь в грузовик.

Мне было неуютно находиться с ним рядом. И за все детство я помню только один-два случая, когда родители оставляли меня на попечение деда, а сами уезжали решать свои вопросы. В доме всегда было темно и сыро. Хозяин пил и курил, не вставая с кровати, из-за чего в комнатах стоял отвратительный запах. Он разрешал мне выходить из дома только если ему требовалась помощь в огороде. Все остальное время мы сидели взаперти. Причем он спал, а я находился у окна, выглядывая своих родителей. В дедушкином доме меня никогда не оставляли на ночь, потому что мама боялась его не меньше, чем я.

В 1995 году мои родители развелись. Суд оставил меня с мамой, и с того момента мой дед, который был и до этого агрессивно настроен к моей матери, словно стал ждать.

Я до сих пор помню, как зажглись его глаза, после того как судья объявил решение. Он удалился из здания суда с высоко поднятой головой, не дожидаясь, что папа пойдет за ним. Папа поблагодарил своего адвоката и несколько минут простоял с мамой, обсуждая что-то личное, чего я не должен был слышать. Мне казалось, что ничего особенного не произошло. Я был слишком мал, чтобы осознавать, насколько важно, когда родители живут в любви и согласии. На тот момент я рассуждал, как самый обычный ребенок. Семья раскололась, но это никак не помешает жить дальше. И, наверное, все бы так и произошло, если бы спустя много лет, я не поступил в морскую академию.

Я мог уехать в Краснодар, взяться за учебу в каком-нибудь гражданском ВУЗе на бюджетной основе, но почему-то этого не сделал. Судьба словно возвращала меня на старую дорогу, и я еще не осознавал, что она принадлежит не менее старым колесам. Я просто шел вперед, и был счастлив оказаться в объятиях такой огромной академии, с такой славной историей, и таким обещающим будущем. Я не думал о том, где буду жить, и чем буду занят. Меня интересовала лишь будущая профессия. И я не видел вокруг ничего незадачливого, плохого и уж тем более жестокого.

Я мечтал быть капитаном судна, носить белую рубашку и курить толстые сигары. Мечтал вдыхать свежий бриз, купаться в открытом океане и видеть зеленые островки из книг Хемингуэя. Я мечтал о девушках, безумных от моряков, о теплых землях и беззаботной жизни. Я мечтал еще о многих вещах, и когда на финальном собрании прозвучал приказ о том, что меня зачисляют в ряды первокурсников, я был бесконечно счастлив. Жизнь словно дала мне шанс.

Конечно, ни одно из вышеперечисленных мечтаний не сбылось. Во-первых, я не прошел на судоводительский факультет из-за медкомиссии, и по состоянию здоровья меня определили в механики. Во-вторых, свежим бризом если где-то и пахнет, то только на прогулочных яхтах. А там, где люди работают, стоит стойкий запах топлива, краски и отработанных газов. В-третьих, купаться в открытом океане смертельно опасно, и девушки давно смотрят на моряков, как на отбросы. Можно придумать еще кучу оправданий, почему не стоит связывать свою жизнь с морем, но тогда я почти ничего не знал. Я был проникнут желанием стать самостоятельным, и даже не подозревал, кто меня будет этой самостоятельности учить.

31 августа 2007 года я прибыл в академию и присоединился к остальным ста двадцати курсантам судомеханического факультета. Мы готовились к заселению и стояли на небольшом плацу в ожидании командира роты. В этой толпе я не находил ни одного грустного лица. Ребята словно прибыли после победы на чемпионате мира. Все веселые и воодушевленные. Кто-то смеялся, кто-то шутил, кто-то жестикулировал, кто-то свистел, кто-то орал. На плацу стояли родители, чье настроение было пусть и не таким ярким, но точно положительным. Светило жаркое солнце, и всем казалось, что лето не закончилось, и начало нового учебного года — это такой же красочный этап, как встреча очередного рассвета где-нибудь в горах или на море.

Но веселье длилось не долго. Ровно в двенадцать на плацу появился человек в военной форме. Представившись начальником строевого отдела, он попросил родителей попрощаться с курсантами и покинуть плац. Так толпа уменьшилась и вскоре вообще перестала быть толпой. Командой «становись» начался длинный процесс организации распорядка дня и распределения в ротных помещениях.

Начальник строевого отдела говорил долго и нудно. Кто-то в строю даже попробовал закурить, а солнце успело скрыться за пятиэтажную казарму. Глядя на его свинцовое лицо, я решил, что этот человек был довольно опытен в воспитании солдат, и сыграет неотъемлемую роль в нашей дальнейшей жизни. Еще тогда мне в голову пришла мысль, что он станет нашим командиром, ибо какого черта он говорит так долго о вещах, которые нам триста лет не нужны. Но перед тем как его речь завершилась, и он убрал со лба выступивший пот, пришел другой человек. Узнавать его мне не пришлось.

Наверное, было бы это где-нибудь не здесь, я бы почувствовал его на расстоянии, но в первый день заселения, моя голова болела от других мыслей. Я думал о моих товарищах, о том, с кем меня поселят, какой будет учеба и моя собственная жизнь вдали от мамы. Я смотрел на строй поверх голов, надеясь, что здесь и сейчас мне невероятно повезет. И вдруг на плацу появляется мой дед, и начальник строевого отдела представляет его, как командира роты.

Я присел.

В этот момент я почувствовал себя так плохо, будто только что услышал смертный приговор. И хотя еще ничего не случилось, и дедушка, который с ненавистью смотрел на маму в суде, еще не окрестил меня в изгои, я предвидел, что жить с ним под одной крышей будет не просто. Он все помнит. Он все слышит. И мне казалось, что он все заранее знал.

Отдав приказ, начальник строевого отдела ушел в тень. Командир роты принялся за перекличку. Все это время я ждал, что он остановится на моей фамилии, но этого не произошло. Перекличка закончилась, и нас отправили на четвертый этаж второго корпуса для дальнейшего размещения.

Нас расселили по четверо. Каждая крохотная комнатка, куда вместили две двухъярусные кровати, стол и шкаф, имела скудный ремонт. Внутри было душно и пыльно. Пахло цементом. И, несмотря на зрительный уют, своим дизайном комнатка больше напоминала камеру для заключенных. Не было в ней ничего светлого. Даже обои были блеклые и потрепанные, словно их откуда-то содрали, чтобы приклеить здесь на время. Окна выходили на восток, откуда открывалась бухта и нависающие над ней горы. С моря на нас смотрели редкие огни промысловых кораблей.

Первое дело, которое мне захотелось совершить еще с порога — распахнуть балконную дверь и впустить внутрь каплю свежего воздуха. Я этого сделать так и не успел, потому что в кубрик зашел мой будущий, и, наверное, лучший за всю академию друг. Его звали Миша Самедов.

По характеру Миша был не импульсивен и не горяч в общении. Он равнодушно относился ко всему на свете, не употреблял в своей речи бранные слова, не умел злиться и отвечать грубостью на грубость. С первых дней он стал ловить на себе внимание не самых хороших людей. На тот период времени мне казалось, что Миша навсегда останется человеком, над которым будут издеваться. Люди, как он — мягкие, но противоречивые. Их сложно раскусить с первого взгляда. Но от них исходит скрытая несокрушимая доброта. Доброта из простоты. Я почувствовал ее почти сразу.

Миша поздоровался, пожал мне руку и занял нижнюю койку одной из кроватей. Следом за ним в кубрик ввалились еще два поселенца. Олег и Игорь. Олег был толстым и высоким. Игорь — щуплым и низким. Когда они встали рядом, натянув на свои лица глупые улыбки, я вспомнил мультик «Астерикс и Обеликс» и рассмеялся, насколько они были похожи. Это чертовски точное внешнее сходство, но никак не внутреннее. Внутри этих ребят сидели злые гномики, и, чтобы увидеть их, долго ждать не пришлось. У Игоря был причесон в стиле хиппи, и он все время приглаживал свое достояние, подобно трепетной модели перед выходом на сцену. Олег был выбрит на лысо, и это придавало его голове размер пропорциональный телу.

Надо заметить, что Олег выделялся из толпы еще на вступительных экзаменах. Парень двухметрового роста, весом под сто двадцать килограмм, походил на новоиспеченного чиновника, прибывшего на собрание, и совершенно не понимающего, что на нем делать. Его папа стоял рядом. По комплекции он был абсолютно такой же, как Олег. В руках сжимал кожаную борсетку. На лице хранил неприступность. Я еще подумал, что эти люди приехали «заряжать». Возможно, так и было, мне этого уже не узнать, потому что Олег покинул нас очень быстро. На вступительных экзаменах я бы ни за что не поверил, что он станет жить со мной в кубрике. Но так получилось, нас поселили вместе, и теперь Олег улыбался мне, а я не знал, что делать: радоваться и улыбаться в ответ или сказать что-нибудь. Какая разница. В тот момент ни одно, ни другое не смогло бы стереть идиотской улыбки с его лица.

— Этот тип уже фонарь разбил на площадке, — заявил Игорь, обращаясь то ли к Мише, то ли ко мне.

Но говорил он точно про Олега, который тотчас принялся смеяться во все горло. Когда человек смеется так громко и долго, его смехом невольно заражаются все вокруг. Но с Олегом почему-то все было иначе. От его смеха у меня по коже поползли мурашки. Я не понимал, что может быть смешного в том, что кто-то разбил на плацу фонарь, и теперь на вечернюю проверку нам предстоит строиться в темноте.

— Дебил, — добавил Игорь, а Олег заливался слезами. — Смотри, тут каждая кровать с именем. Все, как я мечтал! Твоя сверху, моя снизу.

Игорь пощупал матрац.

— Только белья не хватает. Твоя мамочка приготовила тебе постелушку?

— Неа, — прогыгыкал Олег и пощупал свой матрац.

— Хреново! — Игорь пошатал кровать. — Надеюсь, она тебя выдержит, дебил!

Он ткнул Олега в живот, и тот снова засмеялся. Поток слез и смеха грозился не остановиться никогда.

— У меня дома кровать на кровать похожа. А это просто улет! Как будто вынесли из тюремной камеры! Будем паровоз ночью делать!

С этими словами он повернулся к нам с Мишей, и мы познакомились.

31 августа начался период, дни которого принято вспоминать больше, чем все остальное, произошедшее за пять с половиной лет. Первые две недели никто из нас не думал об учебе, и, вообще, о том, что как-либо связано с семестровым курсом. О существовании учебников и аудиторий с преподавателями мы узнали только в середине сентября. А пока продолжался период организации строевого порядка.

Именно в тот период мы впервые узнали про наряды — единственный и самый действенный метод наказания курсанта.

Еще до того, как я первый раз попал в наряд, мне казалось, что на наказание этот метод никоим образом не тянет. Наоборот, курсант на какое-то время становился ответственным перед ротой, поднимался в ранге и хоть чем-то отличался от остальных. На практике же это обернулось иначе. Сначала в наряд попадали все по списку, и за счет огромного числа людей очередь на данную роль была велика. Чуть позже число желающих стало стремительно таять. А еще позже все поняли, в чем суть бесполезного пребывания на ногах в течение суток, и в нарядах стали появляться только тихие спокойные курсанты вперемешку с теми, кто попадал за нарушения.

Основной отличительной чертой курсанта в наряде от свободного счастливого человека была повязка на рукаве. Если я видел курсанта с красной повязкой, без сомнения, он учился на первом или втором курсе. Вид у него был соответствующий. Замученный, не выспавшийся, испуганный и растерянный. Иногда он даже с трудом понимал, куда идет.

Помимо красной повязки существовала еще и синяя. Синюю доверяли дежурным по роте и корпусам. Толку от нее было не больше, чем от красной, но на первом курсе, когда многие правила мы придумывали себе сами, синяя повязка давала шанс приказывать. А значит — ничего не делать. Не убирать гальюн, не чистить мусорные баки, не мыть полы, не стоять вахту. Не делать ничего, что входило в ассортимент неудачника.

На первом курсе синяя повязка была вроде защитного тотема, но и то время длилось недолго. Скоро все поняли, что в каком бы обличие ты не попал в наряд — это всегда плохо.

Уже с первой недели в академии избавляться от нарядов любыми возможными способами — стало принципом выживания. Одни не хотели стоять вахту, потому что это мешало нормальному препровождению суток. Другие боялись пропускать занятия, третьи хотели казаться выше остальных. От нарядов никого не освобождали просто так. Любой, кто удосуживался привилегии, имел какой-то вес, а, следовательно, от него что-то зависело. Таких халявщиков набиралась половина роты. Все что оставалось другой половине, стоять наряды за тех, кто это делать отказывался.

Надо заметить, что распорядок дня в морской академии имел отличия от распорядка дня в обычных гражданских институтах. Рабочий день у курсантов стартовал в шесть тридцать утра с зарядки. Чтобы разбудить людей вовремя, дневальный по роте начинал выколачивать двери всех кубриков заблаговременно до положенных шести тридцати. А так как в кубрике проживало всего четыре человека, а в роте нас было сто двадцать, несложно представить, какой путь преодолевал суточный наряд, чтобы разбудить всех. А особенно тех, кто просыпаться не особо хотел.

В моем кубрике имелись ребята, совершенно не переносившие утро. Олег и Игорь являлись коренными жителями Новороссийска, привыкшими к шуму, веселью и длительному ночному бодрствованию. Нежелание кому-либо подчиняться я почувствовал с начала знакомства, настолько они были упрямые и самоуверенные. Чуть позже время начало проявлять их качества, и я в этом еще раз убедился.

Так как они быстро стали первыми друзьями старшин роты, и притягивали к себе весь смазливый контингент курсантов, мы были вынуждены мириться со многими вещами. Вечерние посиделки, которые устраивали их друзья после отбоя, затягивались до середины ночи. Не спал никто. Они обсуждали события прошедшего дня, разговаривая и смеясь так громко, что за стенами не могли заснуть даже соседи, а мы, уткнувшись подушками с больными уставшими головами, внимали их истории. Ребята считали, что чем дольше гудеть ночью, тем крепче будет остаток сна перед зарядкой. Когда друзья покидали кубрик, Олег и Игорь засыпали, как ударенные. В чем-то они были правы, рассуждая на тему сна, но я сомневался, что за три-четыре часа они высыпались перед рабочим днем.

В середине сентября началась учеба, и стало чуточку легче.

Легче стало еще и потому, что произошло расслоение. Местные и иногородние разделились. Олег и Игорь жили в городе и день через день после вечерней проверки убегали домой. Мы с Мишей оставались одни, и кубрик словно обретал новую жизнь. Друзья наших товарищей стали приходить реже, и сон по ночам удлинился. Словом, случилось то, что мы так долго ждали. Пришла свобода. Хотя свобода являлась только по ночам и на ограниченный промежуток времени, рота словно выдохнула.

Иногда я задумывался, почему в казарме становится так спокойно без местных? Можно было вспомнить о многих почему, но ответ все равно будет один. Местные не считали казарму своим домом. Ведь их личных вещей здесь нет. Их дом в городе, и они по-прежнему воспринимали роту, как детский лагерь, где можно орать, громить и веселится. Здесь можно все, только делать это приходилось в секрете от командира роты.

Да, здесь было не скучно. Но не для всех. И уж точно не для тех, кто стоял в нарядах. А так как в основном вовлеченными в это являлись иногородние, местным становилось только веселее.

Глава 2

Внутренний засов

У Миши с детства был дефект речи, из-за которого он боялся говорить с людьми. Он заикался, и это носило особую внутреннюю сложность для него самого.

Как-то раз, еще в начале сентября, в разгар оргпериода, я зашел в кубрик и стал свидетелем сцены, где Олег и Игорь пробовали себя в роле Миши. Игорь сидел на стуле напротив, а Олег занял место на Мишиной кровати, плотно прижав того к стенке.

— Ведь м-м-м-ы друзья, — тянул Игорь, шлепая губами. — М-м-м-ы одн-н-а ком-м-м-м-анда! Ты что, не с нами?

— С в-вами, — с испугу отвечал мальчишка.

Когда Миша волновался, его речь приобретала жуткий оттенок. Самые плохие стороны накладывались друг на друга, создавая такой резонанс, что он просто не мог думать. В результате, он часто отвечал невпопад. Ребят это забавляло, и они, перековеркивая его говор, гнули свою линию.

— С на-а-а-ми? — квакал Олег. Голос его был на редкость высокий и грубый.

Игорь внимательно следил за ними с соседней кровати. Если он над кем-то потешался, это никогда не отражалось на его лице. Игорь с самого начала предстал передо мной наиболее безжалостным эгоистом роты. Поначалу его надменность проявлялась лишь в насмешках. Позднее насмешки превратились в упреки, и я понял, с кем имею дело.

— Мишаня, — он плотно сжал губы и глянул на Мишу так укоризненно, будто пытался уличить во лжи. — Мы же без тебя никак. Ты точно не убежишь от нас?

— Не убе-г-г-гу, — ответил Миша.

Зубы его застучали, и Олег занялся дурацким смехом. Смеялся он опять громко и отвратительно, и если бы у нас на окнах стояли цветы, они бы завяли, не дождавшись следующего залпа ужасного звука.

— Не убе-Г-Г-Гу, — повторил Олег. — А почему ты так говоришь, «убе-Г-Г-Гу»?

Миша потер лоб.

— Не прикапывайся к пацану, — кинул ему Игорь. — Мишаня хороший. Да, Мишаня? Ты же хороший?

— Д-д-д-а, — ответил Миша.

— Мишаня, а у тебя девушка есть? — Игорь наклонился к нему, будто хотел, чтобы Миша ответил ему на ухо.

— Че в-в-вы ко мне прика-ап-а-ались, — он заерзал на кровати, но Олег еще плотнее прижал его к стене.

— Мишань, ну? У тебя девочка есть?

— Н-н-е.

— Ннн-е-е! — передразнил его Олег.

— А почему?

— Нн-е знаю, — лицо Миши залилось краской.

Я чувствовал, как тени ребят медленно повисли над моим другом. Что-то неравноправное между ними уже началось.

— Ну, мы ж команда, Мишань. Мы тебя выручим! Не боись! Если мы тебе девочку приведем, ты ее тут загнешь?

Глаза Миши выкатились на лоб. Он не хотел отвечать. Беседа доставляла ему дикое неудобство. Еще большее неудобство доставлял ему Олег, который так тесно прижимал его к стене, что у него не оставалось другого выхода, как сидеть и наслаждаться вопросником товарищей. Периодически Олег хлопал его по бедру, и Миша подскакивал, как на надувном матрасе. Я не понимал, больно ему или нет, но подозревал, что рука Олега имела немалый вес, благодаря чему каждый шлепок можно было услышать из соседнего кубрика.

— Ну так что, Мишань? Загнешь!?

— Что-о?

Игорь надорвал грудь. Олег шлепнул Мишу по бедру и залился смехом.

— Я говорю, отшпилишь девочку, если мы приведем?

— Нн-ее, — и тут Миша словно проснулся. Грудь его задрожала, и он изо всех сил протянул: — Че вы ко мне прис-с-стали!

— Мы же команда, Мишань. Мы должны быть ближе друг к другу.

Миша отвернулся к стенке. Я решил, что разговор исчерпан и вышел на балкон. Но Игорь не отступил. Таким ребятам вообще сложно утолить жажду бесполезного общения. Игорь был нудным и навязчивым, если не доводить дело до драки. Только тогда он давал задний ход своим мыслям.

Он подсел к Мише и положил руку ему на бедро. Действие напоминало выход добровольца навстречу испытанию.

— Мишань, — детским голосом произнес Игорь, после чего и вовсе перешел на тон, словно сюсюкался со своим ребенком. — Так хорошо?

Он принялся массировать ногу Миши, сжимая пальцы настолько сильно, насколько позволяла тонкая худощавая рука. На его лице появилось нечто похожее на улыбку. Но все это очень напоминало театр. Вскоре улыбка исчезла, и его рот вновь превратился в прямую линию. Резким движением Игорь схватил Мишу за ягодицу, и сдавил так, что мальчишка вскрикнул.

— А так? — процедил Игорь. — А так хорошо?!

Миша попытался сесть, но тяжелая рука Олега вернула его обратно. Его перевернули на живот, Олег навалился на ноги, а Игорь стал водить костяшками пальцев по ребрам.

— Щекотно, Мишань? Тебе щекотно?

— Нет! — выпустил Миша.

— Не-е-е-е-е-т! — прогрохотал Олег и заржал, как конь, пришпаренный раскаленным железом. Он смеялся и подскакивал, отчего боковины кровати бились о стену и делали в обоях дыры. Игорь налегал на ребра все сильнее, пока Миша не закричал.

— Перестаньте! — я ввалился в кубрик и захлопнул балконную дверь.

Олег меня даже не заметил, а вот Игорь обернулся, и я увидел, с каким глубоким хладнокровным достоинством он воспринял мои слова.

— Что хотел Денис? — всякий раз он обращался ко мне именно так, хотя в этом не было необходимости.

— Перестаньте донимать его!!! — выкрикнул я.

Игорь вытянул шею. Его брови изогнулись, являя некое подобие изумления. Он переглянулся с Олегом, который, наконец, понял, что в кубрике они не одни, и кто-то жестко нарушает их веселье, и сказал:

— А мы его не донимаем, — он повернулся к Мише. — Мишань, мы тебя донимаем? Мы же просто играемся. Верно?

Миша промолчал. Игорь решил, что ответ положительный, и адресовал его мне.

— Убедился?

Олег сполз с Мишиных ног. Кровать скрипнула, отклонившись от стены.

— Вам пора на построение, ребята, — сказал я.

Игорь, не привыкший, что ему указывают, усмехнулся.

— Куда нам пора?

— На построение, — повторил я. — Послеобеденное построение начинается в четырнадцать двадцать. Командир роты обязательно устроит перекличку…

— Мы сами знаем, когда и куда нам идти, Денис, — заявил он. — А ты можешь собираться уже сейчас. Или тебя дедушка освободил?

— Я в наряде. Если ты не заметил.

Это их успокоило. Олег глянул на часы, понял, что они засиделись, и, одеваясь на ходу, выскочил из кубрика. Игорь продемонстрировал совершенно другую реакцию. Он взял берет, примерил его перед зеркалом, долго выискивая положение, при каком бы берет смотрелся достойно, вытер ноги об коврик перед дверью, будто бы полы в кубрике были грязнее, чем в коридоре, и на прощание приложил руку к голове.

— До скорого.

Когда кубрик опустел, Миша спустил ноги на пол и посмотрел на меня. «Со мной все нормально», — с невыразимой иронией говорил его вид. На самом деле он был бесконечно рад этому мгновению. Ничего не сказав, он лег на подушку, потирая больные места.

«Вчера они завернули тебя в матрац, и это было больше похоже на шутку. Сегодня они перебрали»

Я вышел на балкон.

Под вторым корпусом выстроились две роты. Перед строем роты механиков стоял мой дедушка и зачитывал списки личного состава. Того, кто отсутствовал, он ставил в наряд, и таким образом новые дневальные были известны даже тем, до кого наряд не доводили. У дедушки была характерная привычка никогда не зачитывать фамилии повторно, поэтому тот, кто опаздывал, ничем не отличался от тех, кто не являлся на построение вообще. Когда Олег и Игорь выбежали из кубрика, командир роты уже проверил их группу, и я понял, что сегодня наш кубрик опять не будет спать. Их имена уже были в списках. Оставалось только узнать, в какой наряд их определят. Одна мысль доставляла мне удовольствие. Была пятница, и, если Олег и Игорь отстоят наряд с пятницы на субботу, то выходные они проведут дома, а мы в спокойствии и тишине останемся в казарме.

После построения курсантов никто не отпускал домой. До пяти часов вечера все должны были работать на территории академии.

Весь сентябрь стояла аномальная жара, и сейчас, в черных беретах и плотных курсантских рубашках, ребята парились под солнцем, ожидая распределение на работы.

— Дэн, — окликнул меня Миша.

Я выглянул из-за двери.

— Слушай, а ты… он запнулся и подался в свои мысли. — Ты…

— Мне тоже не нравится с ними жить, — ответил я.

В действительности мне не нравились существующие в кубрике порядки. Своим поведением Олег и Игорь рушили между нами равенство, отказывали в малейшей помощи и всячески подчеркивали дружбу со старшинами роты. Для них она значила гораздо больше, чем что бы то ни было. Для нас, ровным счетом, ничего. Может быть, поэтому они быстро водрузили над нами контроль, и уже на второй день оргпериода полы в кубрике мы мыли с Мишей вдвоем.

— Мне тоже не нравится с ними жить, — теперь я признался самому себе, но на душе легче не стало. Наоборот, вернулось ощущение, что я здесь лишний, если не могу вести себя как Олег, Игорь и еще многие из их приближенных.

— Мы… — Миша заметался в поисках решения. — Мы могли бы п-переселиться от них!

— Нет, — я вспомнил, как Игорь заявил Мише, что если вдруг по его вине кубрик окажется не прибранным, и их поставят в наряд, ему будет очень плохо. Что сделает, Игорь не уточнял, но Миша его словам верил. — Это не возможно.

— Почему? Ведь к-командир роты твой дедушка! Он…

— Именно поэтому и не возможно, — вздохнул я.

Хотя идея была хорошей. Я бы мог попросить у дедушки, чтобы он переселил наших головорезов к таким же головорезам, как они, а двух спокойных курсантов отправил по обратному адресу. Тогда всем станет хорошо. Олег и Игорь окажутся в веселой компании, а мы в тишине, а не под прицелом.

— Я открою тебе один секрет. Только ты его никому!

Миша перекрестился, что будет нем, как рыба.

— У нас с дедушкой отношения не из лучших, — произнес я и вдруг почувствовал, что Миша этому нисколько не удивлен. — Этого не видит никто со стороны, но это так.

— Из-за родителей?

— Из-за мамы.

Я вкратце рассказал ему историю своего детства. Выслушав меня, Миша спросил:

— Ты больше любишь папу или маму? На чьей ты стороне?

— Я отношусь к ним абсолютно одинаково, — и я нисколько в этом не соврал. — Но у меня есть одна точка зрения, которую мама не поддерживает. Я считаю, что без отца сын воспитываться не должен. Девочка, да. Девочка большую часть черпает из матери и учится у матери. А парень — нет. Иногда у меня возникают вопросы, которые я могу спросить только у отца. А его нет рядом. Я уверен, что мамины советы никогда не помогут стать на ноги в обществе таких дебилов, как Олег и Игорь. Мне кажется, что дедушка специально подселил их ко мне, чтобы проучить за старое. Сам представь, если бы ты жил среди них с семи лет, кем бы ты вырос?

— Не знаю, — Миша пожал плечами. — Но точно не так-кими, как они. У нас же своя душа.

— Душа своя, — согласился я. — Ладно, речь не об этом. В общем, пусть то, что мне кажется, мне только кажется, и Олега и Игоря поселили к нам случайно. Но пока дедушка меня учит, у нас ничего не выйдет. Он только обрадуется, если я подойду к нему с такой просьбой. Может быть, он этого и ждет.

— Но ты бы мог хотя бы поп-п-робовать?

Однако, дедушка совершенно этого не ждал. Я зашел в канцелярию после сданного наряда и передал все в точности, как планировал. Чтобы не сбиться, короткую речь пришлось заучить наизусть.

Дедушка сидел за столом, повиснув над очередной газетой, и пускал под потолок клубы сигаретного дыма. Здесь было темно для чтения, но он не торопился включать верхний свет. Интерьер внутри канцелярии поражал своей безвкусицей. Вонь от сигарет перебивала еще более резкий запах старой мебели и книг. Стол давно бы покрылся пылью, если бы не дневальный, ежедневно наводящий уборку. Сам дедушка никогда здесь не подметал, не мыл полы и даже не вытряхивал пепельницу, которая стояла во главе стола, невзирая на то, что во всех помещениях казармы курить было строго запрещено.

Сбоку от главного стола находился компьютер. Он всегда был включен, но кроме фонового окна на его экране редко что-либо менялось. По обе стороны от стола располагались стеллажи с папками. Я не знал, что в них, но судя по тому, как хранились, особой важности они не представляли. Документы, торчавшие из папок, выглядели, как перезимовавшая листва. Смятые, пожелтевшие, порванные. Некоторые из них свешивались с полок, как тряпки, и каждый, кто проходил мимо, случайно задевал и рвал их. И так до победного конца, пока части старых документов не оказывались на полу, и дневальный утренней смены не сгребал их в мусорное ведро.

За спиной дедушки находилось большое окно, но солнечный свет почти не проникал в канцелярию из-за плотной гряды ореховых деревьев, разросшихся целым лесом позади казармы. Когда солнце уходило на запад и лучи все-таки проникали внутрь помещения, происходило настоящее волшебство, и в канцелярии можно было разглядеть не только ее хозяина, но и все, что находилось вокруг него. Дедушка и здесь превзошел себя, и всякий раз, как только это происходило, он закрывал окно полупрозрачными гардинами. В углах снова скапливался мрак, и курсанты, приходившие на инструктаж перед нарядом, видели одну и ту же картину. Командира роты в атмосфере тяжелого душевного равновесия.

Но главной особенностью канцелярии был вовсе не ее интерьер и прочие мелкие элементы. В своем рабочем доме дедушка хранил тайник, о котором я услышал от одного из своих товарищей. Тайник располагался над компьютером в центре книжного шкафа и, по слухам ребят, уже испытавших на себе характер командира роты, хранил в себе большие запасы дорогого спиртного. Несколько дней спустя после заселения у курсантов появилась примета. Если кто-то заходил в канцелярию и видел тайник приоткрытым — жди беды. Дедушка пьян. А когда он пьян, с ним тяжело разговаривать. Я знал это еще будучи ребенком, и, конечно, был одним из первых, кто эту примету подтвердил.

Сегодня мне повезло. На тайнике висел маленький замочек, а дедушка неотрывно смотрел в газету. Все время, пока я объяснял доводы, по какой причине Олега и Игоря следует переселить в другой кубрик, он, не поднимая головы, читал статью и курил. Я даже подумал окликнуть его, либо попробовать говорить громче, но благоразумие остановило. Я знал, что он все слышит. Меня могли слышать даже те, кто жил за соседней стенкой.

Когда моя речь подошла к концу, и уверенность в себе поугасла, дедушка поднял голову и глянул на меня глазами полными фальшивого терпения.

— Ты знаешь историю про двух лягушек, попавших в стакан молока? — он смотрел на меня, будто намекая, кто здесь кто. — Болтались, болтались две лягушки, пока одна из них не пошла на дно.

— Я знаю эту историю, но к нам она не относится.

— Ошибаешься, — он включил настольную лампу.

В канцелярии стало светлее, но все же, часть жуткого влияния, сконцентрированного здесь повсеместно, продолжала меня пугать.

— Одна из лягушек долго терпела то, что ей не хотелось, — объяснил дедушка.

Дым выходил у него изо рта и носа, и иногда его лицо пропадало из виду. Если добавить ко всему густую тень, расположившуюся на нем подобно черному плащу, то можно сказать, что дедушку я видел, как героя на экране телевизора с испорченной антенной.

Он затянулся, облокотился на стол, и я подумал, что он его либо перекинет, либо развалит. И вдруг дедушка вспыхнул.

— Я не хочу тебя видеть здесь с вопросами подобного рода! — рявкнул он, и от страха у меня подогнулись колени. — Если еще раз тебе в голову придет идея высказать свое мнение о тех товарищах, с которыми я тебя поселил, хорошенько подумай, болван!

Дедушка с размаху всадил сигарету в пепельницу. Несколько окурков выпрыгнули из нее и рассыпались по газете. У меня в горле застрял ком, и как я не старался ободриться, в канцелярии это не получилось.

— Пошел вон отсюда!!! — выкрикнул он, и все закончилось.

Я вышел из канцелярии и несколько секунд простоял под дверью. На душе висел камень. Я изначально знал, что совершаю ошибку. Мы с Мишей словно отважились на риск, который оправдался. И если бы дедушка умел забывать какие-либо вещи, произошедшие в далеком прошлом, то у меня бы появилась надежда, что его внимание к нам не усилится. Но у дедушки была прекрасная память, вопреки тяжелой службе, Афганской войне и алкоголю.

Я зашел в кубрик. Миша лежал на кровати, выуживая дорогие минуты спокойствия. Олег и Игорь разошлись по домам. Возможно, кто-то из них сейчас наслаждался последними днями на море, а мы наслаждались тем, что их не было рядом. В это сложно поверить, но такое чувство, действительно, доставляет удовольствие.

Услышав мои шаги, Миша подскочил.

— П-получилось?

— Нет.

— Что он ск-казал?

— Сказал, что если согласится на одно переселение, то к нему потянутся другие, — соврал я.

Миша опустил голову. В нем горела маленькая надежда. Сейчас от нее не осталось и следа.

— Лучше забыть обо всем этом, — я облокотился на кровать наших товарищей, и в нос ударил кислый запах пота.

Кровати Олега и Игоря были различны.

Олег никогда не менял постельное белье, и его простыни и наволочки отливали едким желтоватым цветом. Олег предпочитал заправлять их только при угрозе проверки кубриков. В другое время его половина кровати представляла собой мятый ком из вороха одеяла и всунутой меж прутьев подушки. Игорь же менял постельное белье при каждой удобной возможности. Чаще всего он просил сделать это Мишу или меня, если мы шли в сторону прачечной. Сам Игорь туда не ходил даже будучи в компании друзей. Наверное, считал неподобающим для своего статуса. Если Игорь замечал, что на его кровати кто-то сидел или лежал, претензии сыпались горой, поэтому каждое утро, заблаговременно до его прихода, мне или Мише приходилось заправлять кровать заново. Игорь в противовес Олегу был на редкость чистоплотным. Причем чистоту вокруг себя он редко поддерживал своими силами. Чаще всего это делал кто-то за него. Например, мы, родители или еще кто-нибудь.

— Они местные, — добавил я. — Будем надеяться, что со временем они переедут домой.

— Точно.

— Правда, мы будем больше них стоять в нарядах.

После короткой паузы мы вдруг рассмеялись.

«Куда уж хуже!»

— Иногда мне кажется, что мы стоим в нарядах только из-за моего дедушки. Если бы ты попал в кубрик с какими-нибудь другими более нормальными ребятами, тебе было бы легче.

— Ничего п-подобного, Дэн! Т-ты же видел списки.

— Сколько раз мы уже влетали вне очереди? Ты просто не знаешь моего деда. Он очень подлый человек.

Миша пожал плечами.

— У меня есть отличная идея, — вдруг спохватился я. — Уже пять тридцать и нам пора на ужин!

Миша поднял руки к верху и прихлопнул.

— Т-точно! Идем!

В тот вечер мы еще не раз вспоминали о наших общих знакомых, пока не настал понедельник.

А в понедельник случилась беда.

В восемь часов утра все роты собирались на центральном плацу академии для поднятия государственного флага. Академический оркестр исполнял гимн, курсанты пели, флаг взмывал в небо, и так начинался каждый рабочий день, насколько я себя помню. После поднятия флага роты шли торжественным маршем, отдавали честь начальнику строевого отдела, и расходились по учебным корпусам. Исключений не делали ни девочкам, ни юношам, ни командирам. Торжественным маршем шли все, и а то, как и кого это получалось, уже другой вопрос. Чем старше курс, тем расхлябаннее выглядела вся рота.

Отношение высших начальников к младшим курсам всегда отражалось на собранности. За двухнедельный период мы хорошо выучили, что на подъем флага лучше не опаздывать. Перед построением командир проверял людей выборочно, после считал всех по головам. Сегодня произошло одно изменение. Переклички не случилось. После поднятия флага командир отправил нас на занятия, а сам устроил плановую проверку кубриков. В конце сентября ребята еще не пропускали пары и ходили даже на те, где преподаватели не проверяли курсантов по списку. Лекции были скучными. Досиживать их без телефона в руках могли лишь немногие. Впоследствии те «немногие» выйдут на новый уровень. Кто-то станет учиться на четверки, кто-то пойдет на красный диплом, и тогда произойдет еще одно расслоение. Стипендия.

Но в тот понедельник речь об этом еще не велась. Все ждали послеобеденного построения, где командир роты озвучит большой наряд, созданный им из проживающих тех кубриков, где был оставлен беспорядок. Большой наряд делился на пять категорий. Камбуз, патруль, дежурное подразделение, наряд по корпусу и рассыльные дежурного по академии. Всего двадцать три человека, но провинившихся в чем-то и где-то всегда было больше. Как говорил наш командир: «Желающие всегда найдутся, даже если на наряд понадобиться вся рота».

— Мы убрались? — прошептал мне Миша, как только мой дед появился в дверях второго корпуса с книгой нарядов в руках.

Строй загудел. Все понимали, что через десять минут кто-то пойдет на уборку и после четырех часов отправится домой, а кто-то пойдет готовиться к наряду и всю ночь и завтрашний день будет впахивать без сна.

— Убрались, убрались, — успокоил я его, ощущая тревогу.

Миша тоже ее ощущал. Миша ощущал многое, что происходило вокруг, словно его сердце обладало каким-то даром предвидения. Сейчас он не просто волновался. Его колотило.

— Успокойся. Все будет норм!

Олег и Игорь стояли впереди нас. Игорь о чем-то беседовал со старшиной роты, а Олега привлекли голуби, собравшиеся в кучу на крыльце перед корпусом. Командир роты, грохнув дверью, распугал пол стаи, и Олега это привело в неописуемый восторг. Старшина Юра кивнул в его сторону, и они с Игорем тихонько засмеялись. Не с голубей. С Олега.

— Даже если залетели с кубриком, постоим в патруле или на камбузе. У меня уже четвертый наряд. Останется еще один.

— У меня тоже четвертый, — сказал Миша и почесал лоб.

— Пусть так, — я махнул рукой, и командир роты дал команду «Становись!»

После того, как курсанты встали по своим местам, выровнялись и со смирением повернули головы к командиру, кто-то чихнул. Рота засмеялась, но лишь к несчастью неудачника. Через секунду имя курсанта уже было в книге нарядов.

— Чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов, — начал командир, окидывая роту так, словно мы недостаточно внимали его приказания. — Я зачитываю список кубриков, нарушивших правила порядка проживания. Если кому-нибудь придет в голову оспорить мое мнение или рассказать мне о ваших проблемах, готовьтесь к еще одному наряду. В этом месяце свободных мест предостаточно!

С этими словами его взгляд, полный ненависти ко всем стоящим в строю, опустился на листок. Он уже приготовился читать, но тут его седые брови приподнялись, правый уголок рта скривился, и он вновь воззрился на нас.

— Утром я вас предупреждал, — договорил он, и по роте курсантов прокатилась волна. — Кто наплевал на мое распоряжение, просим на ночную вахту. А перед заступлением в наряд каждый из здесь стоящих продемонстрирует мне порядок в своем кубрике.

Курсанты зашумели.

— Рты закрыли! — рявкнул командир роты.

Над строем воцарилась тишина.

— Старшина!

Невысокий темноволосый парень по имени Юрий Данишевский выбежал с правого угла строя.

— Расписывай!

Это была обычная трапеза. Юра подходил к каждому курсанту, подсовывал книгу, где значилась его фамилия и наименование наряда. Курсант расписывался, и старшина шел к следующему. И так пока книга не заполнялась и каждый боец не получал свою личную задачу.

И конечно, Юра не прошел мимо нас.

— Я нисколько не удивился вашей бездарности и безответственности, — сказал командир роты после оглашения списка. — Я устрою еще одну проверку! И так будет до тех пор, пока каждый из вас не научится убирать за собой свое дерьмо!

Он сделал шаг вперед и пошел вдоль первой шеренги. Он говорил с нами на предельно высоких тонах, и даже дневальные с пятого этажа высунули головы изо окон, чтобы посмотреть на наше построение. Кому-то было смешно. Мы же большую часть сказанного в тот день, восприняли очень серьезно.

— В кубриках я нашел массу артифактов, таких как джинсы, гражданские рубашки, куртки и туфли. Все это неуставное барахло! Предупреждаю первый и последний раз! Одежда, не относящаяся к курсантской форме, должна храниться дома, в шкафу! В казарме разрешена только уставная форма, которая четко расписана на входе каждого из этажей нашего корпуса. И если кто-то из вас по каким-либо причинам не удосужится выучить эту часть устава, пеняйте на себя. Легкой жизни здесь вам не предвидится!

Командир роты дошел до последней колонны и развернулся.

— С завтрашнего дня ваше шмотье я начну выкидывать из окон. Можете сразу растягиваться в цепочку вокруг корпуса, занимать наиболее удобные места и ловить свои джинсы. Обратно вы их больше не принесете!!!

Он вышел на середину строя и продолжил уже более спокойным тоном:

— Надеюсь, я ясно изложил указание.

Строй молча взирал на своего командира. Даже курсанты, которые не попали в списки нарядов, были обеспокоенны нововведениями. Все знали, что такое устав, но никто не думал, что командир станет следовать ему так четко.

— Не слышу!!!??? — проорал мой дед.

Рота в один голос ответила:

— Так точно!!!

— Старшина!

Юра подбежал и протянул книгу.

— Все на месте, товарищ подполковник. Наряд до каждого доведен.

— Молодец, — пробормотал командир себе под нос. — Наряд по роте я жду на инструктаж в четыре часа десять минут. Хоть один умудриться опоздать, всех поставлю по новой. А сейчас… — его слова повисли в воздухе и обычный трудовой день продолжился.

После построения Олег и Игорь были раздосадованы больше обычного. Никто из них не планировал попадать в вечерний наряд, поэтому едва командир распределил личный состав на работы, они бросились в канцелярию. Такие ребята никогда не оставались в стороне. Их язык создавал им уважение среди сокурсников. Но больше всего меня удивляло то, что у них хватало смелости перечить кому угодно. И исключений в этом списке не имелось.

Наша пара заняла пост по обе стороны от канцелярии. Игорь заглядывал внутрь, а Олег потирал кулаки. Через пару минут к ним подключился еще один человек по имени Павел Мордаков. (Не сложно догадаться, как его называли товарищи). Парней мучили сомнения. Кому-то из них уже приходилось задабривать командира роты, и по опыту предыдущих дней они знали, что единственным средством, способным привести его в душевное равновесие, является спиртное. Хотя и оно помогало не всегда. Мой дед не любил подхалимов.

Я смотрел на парней и понимал, что та уверенность и чувство юмора, с каким они подбирались к Мише, исчезла. Они стояли в пасмурном настроении, покусывая губы и почесывая вспотевшие лбы. Близился серьезный разговор, и каждый из них представлял его по-своему. Как мне казалось, двое из них вообще не знали, что говорить. И только у Игоря имелись нужные слова и продуманый план действий.

Дверь канцелярии открылась. Вышел старшина. Он перекинулся с ребятами парой слов, усмехаясь над выражениями их лиц. Сквозь шум казармы я услышал, как Игорь порекомендовал Юре далеко не уходить, потому что скоро тому придётся кроить наряд заново. Все трое зашли в канцелярию, но очень скоро вышли из нее. Юре не пришлось переписывать наряд, и ребят это растрогало. Игорь появился в кубрике первым.

Он сел рядом с Мишей, прижался к нему плечом и сказал:

— Мы же предупреждали тебя, что будет, если ты плохо уберешь кубрик?

В испуге Миша отсел от него. Игорь не растерялся и притянул его за рубашку к себе. было видно, как сильно его заботил сегодняшний вечер. А точнее не сам вечер, а в чьей компании он его сегодня проведет.

В кубрик ввалилсь Олег. Его голова была круглой и красной, точно его покусали осы. После короткой беседы с командиром роты побагровела даже его лысина. Уши походили на два опаленных лопуха. Сказать, что Олег выглядел рассерженным, равносильно не сказать ничего. На фоне невозмутимого Мордака он смотрелся, как бык, сорвавшийся с цепи. Той походки, того рева и рвения к драке, хватило, чтобы понять, насколько Олег разъярен.

— Я тебе сейчас втащу, ублюдок!!!! — он ринулся к кровати, но между ним и Мишей внезапно встал Игорь.

— Подожди, — он сделал жест рукой.

Мордак остался у двери. Он учился с Олегом в одном классе, и прекрасно знал, чем заканчивается дело, если друг так взбешен. В одной руке он держал пакет, в другой сжимал папку. Вероятно, Мордак еще надеялся выскочить из кубрика, чтобы не видеть сцены очередных неприятностей. Когда раздался первый крик, он так лениво закрывал дверь, словно тому препятствовал сам звук. Он осторожно поставил пакет в угол, защелкнул замок и заслонил спиной маленькое дверное окошко, которое дедушка именовал очком безопасности. Я не знаю, насколько очко услужило нашей безопасности, но по пришествию года, из-за окна в наряде постояла большая часть роты.

Мордак занял пост у двери, а Олег ринулся на Мишу.

В тот момент я ещё мог как-то повлиять на события, но Олег был слишком разъярён, а переубедить Игоря было невозможно.

Олег не думал. Олег действовал. Он сделал шаг вперед и замахнулся. Первый удар не получился сильным, потому что ему пришлось изгибаться под верхней кроватью, но кулак попал в цель. Из носа Миши хлынула кровь, и белая рубашка мигом окрасилась в страшный цвет. Мальчишка схватился за нос и получил удар в живот. Боковины кровати ударили в стену. Игорь неохотно отодвинулся. Миша согнулся пополам.

— Вылезай, падла! — заревел Олег.

Миша лежал, не шелохнувшись. Олег снял рубашку.

— Вылезай! — он ударил по ножке кровати.

Я надеялся, что ножка не согнётся, но удар был такой силы, что сталь деформировалась, и кровать вскрикнула, как в предсмертной агонии. Мне стало понятно, насколько опасен Олег в бешенстве. Когда он улыбался, у меня был небольшой шанс сказать что-то наперекор судьбе, но сейчас любое действие могло повлечь за собой необратимые последствия. Я испугался, забился в угол и, молча, наблюдал за тем, как один более хлипкий гад пытался внедрить в голову другого какую-то идею.

— Постой, — Игорь выставил руку. — Я хочу, чтобы он знал, за что получает пиз…!

Олег с размаху всадил кулак в матрац.

— Ты посмотри на эту тварь! Какая разница, что он понимает своей тупой башкой! Я залетел из-за него в наряд!

— Я хочу поговорить с ним начистоту, — Игорь не повышал голоса, но говорил так твердо и уверенно, что Олег ненадолго остыл.

Ненадолго, не значит навсегда. Олег еще кипел. Его кулаки наливались свинцом. Он подошел к столу и с размаху ударил по крышке. Наши тетради и учебники тут же оказались на полу. Поверх всего полетела лампа и кружки. Лампа разбилась, оросив мелкими осколками пол. Кружки остались целыми лишь благодаря тетрадям. На середине стола появилась глубокая трещина.

Игорь не стал уделять этому внимание. Я думаю, что Игорь сам боялся попасть под горячую руку. В тот момент Олега боялись даже занавески на окнах, не говоря уже о людях, находящихся в кубрике. Игорь повернулся к Мише, и шлепнул его по щеке, чтобы тот открыл лицо.

— Из-за тебя, маленького заикающегося уродца, у меня меняется вечернее расписание, — начал он. — Вместо секса с очень привлекательной девочкой я должен буду стоять в па-па-патруле, — Игорь обхватил шею Миши и сдавил пальцы на лимфоузлах. — Как я должен себя чувствовать, говнюк?

— У меня сегодня тренировка по рукопашке! — Олег заглянул под кровать. Кулак был наготове. — А вместо этого я должен стоять в патруле!

— А у меня сегодня сладкая ночь с длинноногой блондинкой. Я клеил её целую неделю! И у кого, черт побери, более важное мероприятие?!

— Тогда влепи ему тоже! — Олег толкнул кровать и вдруг в кубрик постучали.

Все обернулись. Мордак отошел от окна. С его губ беззвучно сорвалось грубое ругательство, но адресовалось оно исключительно воздуху. По другую сторону двери стоял командир роты.

Обычно ни в один кубрик он не стучал. Казарма была его домом. Здесь он ел, спал, смотрел телевизор, и иногда ему было плевать, что происходит за гранью канцелярии и его комнатой отдыха. Сегодня что-то переменилось в его поведении.

Мордак неохотно потянулся к замку. Когда мой дед, кубрик словно оцепенел. Я слышал, как Мордак забился в угол и случайно толкнул свой пакет. Раздался звон, из пакета выкатилась бутылка, но Мордак так и не решился сунуть ее обратно. Игорь встал с кровати, заслонил собой Мишу и встретил командира роты, изображая верность и покаяние. Если бы у Игоря был хвост, он бы завилял им, как преданный пес. Краем глаза я видел разбрызганную по простыне кровь. Миша прикрыл ее подушкой. Свой нос он держал запрокинутым, будто только что закапал. Я не помню, как исчез из кубрика Олег. Это произошло мгновенно и бесшумно, и только балконная дверь качнулась в обратную сторону, точно ее толкнул ветер.

Командир роты вышел на середину и осмотрел помещение. Если бы он проверял так все кубрики роты, ему бы понадобился не один день, чтобы закончить начатое. Я подумал, что он что-то ищет, поэтому так обозревает и молчит. Все самое ужасное уже лежало на виду. Сломанный стол, разбросанные тетради, разбитая лампа, окровавленная простыня. Но он искал нечто похуже. И нашел. На полу рядом с нашей кроватью он обнаружил плевок, который оставил Олег, перед тем, как развалил стол.

— Как прикажешь это понимать? — он обратился ко мне.

Я безразлично пожал плечами. А что он мог придумать хуже наряда? Ничего. Но и в этом я ошибся.

— Где четвертый? — он повысил голос.

Я указал на балкон, потому что был уверен, Олег ушел именно туда.

— Ярофеев!!! — проорал он.

Его рев разорвал кубрик напополам. Я подумал, что стена, отделяющая балкон, обвалится, и Олегу не придется утруждать себя лишними движениями. Игорь вцепился в кровать, будто его утягивал ураган. Миша выронил подушку, которой прикрывал кровь. Мордак зажмурился, а я почувствовал, как по спине сползает большая капля пота.

Олег появился в дверном проеме.

— Вы что ошалели!!! — мой дед резко развернулся к Игорю, и я решил, что сейчас он отвесит ему затрещину. Вероятно, Игорь тоже об этом подозревал. С его лица мгновенно стерся летний загар. Остались только темные пятна на скулах, характерные некоторым курильщикам раннего возраста. — Командир роты вошел! Какая команда должна подаваться, придурки!??

— Смирно, — промямлил Игорь.

С тем же успехом он мог кричать водителю трактора сделать мотор потише.

— По-твоему это команда? — Он подошел к Игорю вплотную, и я почувствовал, что ярость его затаилась, и если она вырвется, нас сотрясет еще больший гром, чем был минуту назад. — По-твоему это команда?

— Смирно, — позыв Игоря был похож на оклик пьяницы, которого жена не пускает в дом.

— Смирно!!!!!!! — мой дед проорал ему в лицо. — Смирно!!! Недоумки!!! Когда вы научитесь уважать своего командира, тогда он станет уважать вас самих!!!

Из его рта брызнула слюна. Игорь вытер щеку и отошел к стене. Выглядел он, как после бомбежки.

— Какую задачу я поставил на построении?

— Навести в кубрике порядок, — ответил я, оглашая первое и последнее, что услышал перед тем, как старшина подсунул мне книгу.

— Что происходит сейчас?

— Мы убираемся, — вымолвил Игорь. — Уже начали.

— Ты держишь меня за идиота?

— Никак нет, товарищ подполковник. Просто мы только что зашли, и начинаем уборку.

Игорь ободрился. Мордак спрятался за его спину. Олег стоял у балконной двери и осматривал погром, устроенный своими руками.

— Я даю вам не больше часа устранить все недостатки, — приказал командир роты. — А завтра, вы начнете отмывать стены роты. Сверху до низу. От начала северного крыла до конца южного. Хлоркой.

— Товарищ командир, — отозвался Мордак. — Мы в патруле стоим. У нас свои обязанности. Это они… — он указал на Мишу. — За наряд по роте расписывались.

Мой дед явно этому удивился, но комментировать не стал.

— Мордаков! Какого черта ты здесь делаешь?

— Забежал на секунду тряпку взять, чтоб полы в кубрике помыть.

— Значит, за тряпкой пришел? — с порога кубрика он позвал писаря.

Канцелярия находилась напротив, поэтому писарь откликнулся почти сразу. Он принес книгу нарядов, и мой дед сделал в ней очередную поправку. Так халявный наряд в патруле для Мордака обернулся весьма ответственным дежурством в учебном корпусе. Теперь Мордак был рассыльным, и до пяти часов следующего дня ему точно не придется думать о том, как бы смыться с наряда и ничего не убирать. Он даже не сможет выбрать лучшую смену, потому как весь день проведет в компании дежурного по академии, который точно заставит его чистить мусорные баки в трех курилках, мыть палы на центральном входе, и бегать с различными указаниями от начальника строевого отдела до начальника военного факультета. Короче, Мордак влип, но это было еще не все.

— К тебе в кубрик я зайду в четыре часа, — сказал командир роты и пригрозил. — Если найду пыль на окнах или грязь на подоконниках, поставлю по новой.

Мордак расписался за наряд и отдал книгу писарю. После указаний он поплелся к себе, забыв про пакет с бутылкой.

— Ярофеев, — командир роты выдержал небольшую паузу. — Не пыли здесь. Думаешь, я не знаю, на что способна пустая башка.

Олег скупо улыбнулся.

— За уборку, товарищи! Все вместе за уборку! — мой дед хлопнул в ладоши. — Нет ничего лучше в бою, чем взаимопомощь четырех лучших друзей-танкистов.

Он удалился из кубрика, и все началось сначала. Олег забрался на кровать, и принялся руководить уборкой. Игорь взял телефон и вышел на балкон. А мы с Мишей убирались. Миша, потому что его заставляли, а я, потому что не мог смотреть, как он трудится один.

Глава 3

История о мальчике

С ноября Олег и Игорь стали заглядывать в кубрик реже. Командир роты перестал проводить вечерние проверки, довольствуясь лишь утренними и обеденными построениями, на которых доводился наряд и ставились задачи на ближайшее будущее. Иногда к нам подходил начальник строевого отдела. Он был моложе моего деда лет на десять, никогда не служил в горячих точках, и, не смотря на занимаемую должность, имел на погонах на одну звезду меньше. По отношению к нам, он ограничивался элементарной воспитательной работой. Дедушка его даже не слушал. Когда начальник приближался к нашему строю, он уходил в тень и курил, а когда начальник заканчивал, смотрел ему в след тем же унылым взглядом, каким провожали его все мы.

После четырех часов дня большая часть роты разбредалась по своим делам. Местных в казарме почти не оставалось. Иногородние стали чаще общаться друг с другом, и, наконец-то, почувствовали свободу. Как обернулось впоследствии, та свобода была весьма противоречивой.

В этот период начала выделяться группа курсантов, оказывающая на роту определенное влияние. В нее входили парни, чьим мнением заряжались окружающие, и чей авторитет подчеркивался обширным кругом друзей из других рот. Далеко не все из них имели огромные бицепсы, большой рост и умную голову. Но у каждого из них был высоко подвешен язык, и сохранялась непоколебимая уверенность в своих силах. Благодаря некоторым преимуществом своего характера в любом обществе они выглядели лидерами коллектива. На них смотрели, к ним прислушивались, с ними считались.

Их присутствие имело непосредственное значение для командира. Мой дед, как никто другой, понимал, что лучше всего подчинять роту теми, кому все доверяют. В этом списке не хватает одного важного определения. Наравне с тем, как их боготворили, их еще и боялись. И главный недостаток этих ребят заключался в том, что рота под их влиянием все время пребывала на гране дозволенного. Проще говоря, они могли пустить, как положительную волну, так и отрицательную. Пока одна волна накрывала другую, рота балансировала.

Со временем командир все больше привлекал новоиспеченных лидеров к управлению ротой. Он выкладывал на них ответственность, и ему не было дела до того, как они доведут его указания до курсантов. Он заранее знал, каков будет результат. Со стороны все смотрелось почти идеально. Только изнутри ротой все больше овладевало безрассудство, драки и унижения. Лидеры старались выполнять свою работу качественно.

В один из сумрачных осенних дней того года, когда дождь не пустил нас на ужин, а ветер так сильно завывал за окнами, что в кубрике колыхались занавески, мы c Мишей писали свою первую курсовую работу по математике. Курсовик шёл туго. Школьная математика не входила ни в какое сравнение с тем, что преподавали в академии. Каждый из нас изначально умел решать квадратичные уравнения, логарифмы и производные. Но в академии даже делая то же самое, мы натыкались на вещи, которые никак не получалось понять. Миша хорошо разбирался в матрицах и помог мне сделать пару заданий. Дальнейшие действия оказались слишком сложными. В девять часов вечера я послал всё к чертям, захлопнул учебник и улёгся на кровать.

Миша передвинул лампу на другую часть стола, чтобы свет не бил мне в глаза. В этот момент в дверном окошке показалась голова. Я не успел увидеть, кто именно это был.

— Ты видел? — я ткнул пальцем на дверь.

Не поворачивая головы, Миша кивнул:

— Это Рома.

— Пискун? Откуда ты знаешь?

Миша встал из-за стола, подошёл к двери и отпёр замок. Выглянув в коридор, он кого-то окликнул:

— Что-то хотел?

— Нет, — ответил Рома.

Я узнал его.

Свою фамилию он более чем оправдывал. Голос у него был тонким и ритмичным, как игра пианино. И я подозревал, что таким вокалом он мог неплохо зарабатывать себе на жизнь. Но Рома не умел петь, не умел танцевать, и не любил повышенного внимания. С кубриком ему повезло не больше, чем нам с Мишей. Мой дед поселил его к ребятам «сорви голова», которые уже в первый день знакомства нарекли его несколько иначе, заменив всего одну глухую букву в его фамилии на другую звонкую.

Вернувшись к столу, Миша вдруг рассмеялся.

— Сегодня у них была небольшая потасовка, — сообщил он. — Т-твой дед поставил их всем кубриком в наряд, за то, что на столе кто-то оставил пачку презервативов. Рома сказал, что он рвал и метал!

— Ого! — воскликнул я. — Юру тоже поставили?

— Нет. Только Баха, Рому и Мордака.

— А кто оставил презервативы?

— К-конечно, Юра!

— Так не справедливо, — заметил я.

Иногда Юра представлялся мне скользким змеенышем, способным пролезть в любые щели. Причиной тому был командир, который его постоянно прощал. Пожалуй, во всей роте найдется всего два-три человека, к кому мой дед относился подобным образом. Писарь Серега, старшина Юра и Егиазорян Андрей, не являющийся ни старшиной, ни писарем, ни кем бы то ни было. С отцом Андрея дедушку связывали дружеские отношения. По слухам они пересеклись в одной из войсковых частей и вместе попали под конвой во время вывода войск из Афганистана.

Стоит добавить, что писарю мой дед доверял ключи от канцелярии. А так как в канцелярии находились ключи от всех дверей, расположенных на нашем этаже, писарь имел над ротой мнимую власть. К счастью, он ей не пользовался и не имел привычки оставаться в казарме после обеденного построения.

— Рома сказал, что Юра во-время из к-кубрика смылся. Бах был очень зол, — продолжил Миша.

— А кто их расписывал?

— Писарь. Серега принес книгу. Там Бах увидел что их фамилии в списке, а Юры нет и понеслась… Началось что-то вроде нашего разбора. Помнишь, как Олег мне припечатал?!

— Еще бы!

— Бах т-так же Рому чуть не припечатал. Считай ни за что!

Я знал, что Саня Бахматов, вопреки своему горячему нраву, никогда не занимался рукоприкладством в роте. В его голове еще имелся стоп-кран, срабатывающий перед тем, как правообладатель выходил на опасный путь. Бах, в отличие от Олега, понимал, что за драку его могли выгнать из казармы. А так как он являлся иногородним, для него это имело большое значение. Рому он только запугивал. Психологического давления хватало, чтобы парень следил за кубриком, делился едой, и всячески показывал свое уважение товарищам.

— Юра до сих пор не появлялся. Интересно, что он скажет им завтра? — Миша отложил учебник и задумался. — Как думаешь, твой дедушка сказал что-нибудь Олегу п-после того случая?

— Сказать может и сказал, но сделать ничего не сделал.

— А ты бы что сделал?

— Таким отморозкам одна дорога — в армию. Я бы накатал на него рапорт и отчислил. Но дедушка так не поступит…

— П-почему?

— Он любит воспитывать. И его воспитание отличается от того воспитания, что дают нам папы и мамы. Я это давно понял. Дедушкино воспитание — это испытание силы воли. Вытерпишь его издевательства, значит, способен жить в этом мире, не вытерпишь, значит…

— …не способен… — договорил Миша. — Вытерпел — способен, не вытерпел — не способен. Как просто!

— Не думай об этом.

Но Миша не хотел заканчивать разговор. Он смотрел на меня, словно впервые увидел олицетворение правды. Такими глазами приговорённые к смертной казни смотрят на толпу зевак. Они не видят перед собой людей. Вместо людей вокруг только тени бездыханно колышущихся тел. Молчание продолжалось некоторое время, после чего Миша спросил:

— Ты слышал историю о мальчике, который спрыгнул с крыши нашего корпуса?

Я привстал. Миша сидел на стуле, отсвет лампы падал ему на лицо, и его щёки словно горели. Если бы не тьма за окном, я бы подумал, что на нём отражается закат.

— О каком мальчике?

— Это случилось в двухтысячном году. Никто т-точно не знает, что с ним произошло. Говорят, что он был из неблагополучной семьи.

— Первый раз слышу?

— Его отец… — Миша пересел на кровать Игоря. — Служил на подводной лодке «Курск».

Я помнил судьбу, постигшую «Курск» на первых учениях моряков. Когда случилась трагедия, мама не выключала телевизор до позднего вечера. Мы смотрели только один канал. «РТР». Остальное телевидение для нас не существовало.

— Он не вернулся из рейса, — Миша потянулся к лампе и придавил колпак к столу. Свет в кубрике померк.

— Кто тебе рассказал?

— У меня есть друг из роты судоводителей. Его брат учился с тем мальчиком в одной группе.

— Он сказал что-то ещё?

— Он с-сказал… эту историю лучше не распространять, потому что к-каждый, кто услышит, рассказывает её со своими подробностями. Я тоже считаю, что это нехорошо. Но я рассказал про него тебе не поэтому.

В тот момент я еще не заметил, как сдвинулся лед на реке, называемой судьбой. Я воспринял эту историю, как необратимое представление жизни другого человека, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не коснется нас самих. В ней не было ничего удивительного. Просто один парень пошатнулся на очередном испытании и упал. А потом его подняли. Мертвого. Мало ли таких?

Но я в очередной раз ошибся.

— Tот мальчик приснился мне вчера ночью, — Миша наклонился ко мне, и от его шепота я покрылся гусиной кожей. — Мы стояли на парапете и смотрели вниз, на асфальт.

Он опустил голову, словно высматривая под кроватью частицы асфальта, увиденного во сне.

— Что было потом?

— Он сказал мне… — тут Миша замкнуся.

Он поднял на меня глаза, и я рассмотрел испуг, вобравший в себя слишком много действительности. Я понял, что Миша запомнил его слова, хотя сокрытое во сне, как правило, навсегда остается во сне. И я решил, что те слова оказали на него не менее тяжкое веяние, нежели то, какое оказывает на нас командир роты.

— Он сказал, чтобы я сделал так же… — выговорил Миша, и я прочитал в нем: «К чему все это?»

Уже тогда я заметил одну яркую особенность. Миша пытался найти ответы на свои вопросы с таким упорством, словно искал в реке золото. Если оступался, он глубоко осознавал каждую из своих ошибок. Раны от них уродовали его душу. Происходило это медленно и бесповоротно. Cилы его не восстанавливались и уходили, как газ из выхлопной трубы. В тот вечер, я впервые поймал себя на мысли, что Миша будто бы искал путь, как общаться с мертвыми. Это была его идея, очередной вопрос и очередная задача.

— Мы смотрели вниз на асфальт, и он сказал, чтобы я сделал шаг.

Я молчал.

— Я точно помню его слова. Он сказал: «Вперед! Ты должен!».

— Замечательно! — изрек я и заглянул под кровать. — А он случайно сейчас не здесь?

Миша поднялся и подошел к балкону. Он глянул на горы и, не оборачиваясь ко мне, сказал:

— В роте скоро произойдет что-то очень плохое. Ужасное. Оно коснется всех. Тебя, меня, твоего деда, академию. Оно затронет весь город, потому что об этом станут говорить люди. И он… знает что. Но он мне не говорит.

— Мишаня, не бери в голову! — отбросил я. — Сон есть сон. Если ты будешь думать об этом каждый день, через пару лет ты станешь старым и больным. Я уверен, что тот мальчик приснился тебе первый и последний раз.

Мне очень хотелось поверить своим словам, но, я сам понимал, насколько они пусты.

— Нет, — промедлил Миша. — Он специально не говорит мне. Он хочет, чтобы это случилось.

Больше Миша ничего не сказал, и я не поддерживал его тему. Через час мы легли спать. В кубрике было тихо, спокойно и тепло.

Глава 4

Личности

Свыкнуться с постоянными нарядами по роте было невозможно. Я смотрел на тех ребят, которые меняли нас и сдавали нам вахту, и видел в них очевидную разницу. Причиной тому были мы сами. Мы создавали себе проблемы, потому что не умели дружить. Многие из нас меняли дружбу на партнерство, подразумевающее совсем другой подход к элементарным вещам. Одни ребята принимали наряд легко, другие докапывались к каждой пылинке, а иногда изображали командира роты, идущего по коридору с белым платком в руке и выискивающего самое глухое место, куда можно было бы этот платок засунуть. Платок грязный — наряд не принят. На первом курсе, в эпоху многовластья, такие подходы настолько изматывали душу, что хотелось застрелиться.

А было ли в тот период время для учебы?

Вероятно. Но не у нас.

Получалось так, что тот, кто хотел учиться, стоял в нарядах, а тот, кто не стоял в нарядах, учиться не хотел. Иногда нам даже не у кого было переписывать лекции. Рота жила по странному распорядку. Подчиняясь командиру, мы тратили время на бесконечные приборки закрепленных территорий, наряды и прочие мероприятия, мешающие учиться. А после этого сам командир доводил до нас приказы о наказании курсантов, пропускавших занятия и лишившихся возможности сдать дисциплины вовремя. И большинство проблем усугублялось тем, что мой дед назначал ответственных за эти мероприятия тех людей, с которыми вообще сложно о чем-либо говорить.

К декабрю, загибая пальцы, я мог насчитать с десяток выродков, кого командир роты использовал, как рычаги давления на обычных курсантов. Трое из них входили в группу совершенно необучаемых людей. И именно они шли вверх. Именно их командир награждал властью старшин взводов и их оставлял за себя, когда ему требовалось передохнуть. Они приказывали нам, что делать, и мы им подчинялись. А если говорить прямыми словами, мы боялись их силы. Мы боялись их разозлить, потому что в порыве злобы они себя не контролировали. Те курсанты выглядели обычными людьми лишь с поверхности. Там, «где садилась пыль». Внутри себя они были жестоки и ненавистны, и ни я, ни кто-либо другой не смог бы ответить на вопрос, что они здесь забыли. Учеба никогда не входила в их планы.

Пару недель спустя, после того случая, когда Миша рассказал мне свой сон, мы крепко спали в тишине своего кубрика. Никто из нас не думал, что наши соседи уже поднимаются по лестнице, головы их трещат от крепкой выпивки, а позади них стучат чьи-то звонкие каблучки. Тишина постепенно рушилась, крики и смех становились все ближе. Даже дневальный, дремавший за столом, поднял голову и мысленно помолился, чтобы ребята шли не на четвертый этаж. Но ребята направлялись именно туда, и, как только один из голосов донесся до него в полном объеме, он понял, сегодняшняя ночь обещает быть жаркой. Через несколько секунд дверь загрохотала, и приключения начались.

Я спал так крепко, что яркий свет, ворвавшийся в сон вместе с громким шумом, едва не скинул меня с кровати.

Первым в кубрик ввалился Олег. Мимо кровати проплыла его голова. Затем все ненадолго стихло, и я подумал, что Олега просто поставили в наряд, и он, пропустив развод, пришел к своей смене. Когда парни приходили поодиночке, они вели себя тихо. Игорь вообще мог зайти в кубрик, не включая свет. Чтобы переодеться в курсантскую форму, ему хватало освещения из коридора. Олег… поступал по-разному.

Но сегодня был не тот случай. Сегодня каждый из ребят выпил столько спиртного, что вряд ли утром вспомнит вчерашний день. Такое состояние было актуальным для курсантов морской академии. Конечно, от широкой общественности это скрывали, но то, что происходило на самом деле, никаким ластиком не сотрешь. Мы с Мишей это знали.

Олег прошел мимо кровати, и я услышал, как он скрипит балконными ручками, спьяну, не зная, куда их повернуть. Дверь не поддавалась до тех пор, пока он не грохнул по ней ногой. От удара переднее стекло разлетелось, и на шум прибежали остальные ребята вместе с дневальным.

— Что ты делаешь, дебил?! — обратился к нему Игорь.

Олег сумел справиться с ручкой и внутренняя дверь открылась. Игорь помог открыть наружную, и Олег с визгом, наступая на разбитое стекло, выскочил на балкон. Там они закурили. В кубрик ворвался зимний сквозняк. Ветер за несколько минут выдул в коридор весь теплый воздух.

В то время как Олег и Игорь стояли на балконе, в коридоре продолжался разговор между дневальным, Мордаком и девушками. Дневальный, теряясь в своих словах, пытался доказать, что ему влетит, если девушек застукает дежурный по академии. А, так как время близилось к часу ночи, он предполагал, что именно сейчас на этаж поднимется проверяющий. Каждый из нас знал, что девушки в казарменном помещении ведут к большой беде в первую очередь суточный наряд и во вторую тех, кто их привел, но Мордака это нисколько не смущало. Он даже посмеивался над тем, как дневальный пытался доказать свою правоту. Парнем он был нерешительным, и Паша Мордаков от него ничего искусного не ждал. Девушки, напущенные предосторожностями незнакомого мальчика, больше опирались на поддержку друга. А уж Мордак, хитрец и подлиза, знал, как разруливать такие вещи.

Вскоре вся группа зашла в кубрик, дверь закрылась, и я почувствовал, как на нас с Мишей опустился туман. Терпеть больше не было сил.

— Ребята, час ночи, — я сел на верхней койке, прищуриваясь от яркого света.

В совокупности с таким числом гостей кубрик казался очень маленьким. Девушки тоже были пьяны.

Подсознательно девушки знали, когда их приводят в компании незнакомых людей, они должны это знакомство провоцировать. Но сейчас был не тот момент. Мы спали. Как вдруг, будто разорвалась бомба. Возможно, кто-то из них почувствовал несправедливость. Светловолосая высокая девушка даже не решилась отойти от порога, точно кубрик вызывал у нее отвращение. А ее подружка с короткими кудрявыми волосами прижалась к ней как дочка. Зато рыжая красавица, ведомая под ручку Мордаком, прошмыгнула на балкон и закурила с остальными ребятами.

Настала долгая минута. Миша молча лежал на кровати, я сидел на своей, дожидаясь их возвращения. Девушки перешептывались, поглядывая на столы, заваленные книгами. Справа от входа у нас висело зеркало, и на некоторое время они нашли себе занятие. Пока девушки копошились возле зеркала, я обнаружил большой пакет на кровати Олега.

В кубрик вернулся Мордак.

— Ща я столик организую, — он пробежался по скромной территории, прикидывая, какой из двух столов легче вытянуть. — У моих братиков не всегда все под рукой. Садитесь тут и будьте как дома.

Они сели на кровать Игоря. Мордак аккуратно (что значит подлиза) сложил все учебники с одного стола на другой и выдвинул на середину. В этот момент я понял, что конец близок, и где нам с Мишей предстоит сегодня ночевать, большой вопрос.

Мордак достал бутылку коньяка.

— Паш, мы точно никому не мешаем? — спросила длинноволосая блондинка, обращаясь к своему другу так, словно он решал здесь все.

Мордак понял суть дела и подмигнул мне.

— Это наши пацаны. Они хорошие.

Я едва сдержался, чтобы не послать его. Улыбка подлизы провоцировала столько злости, что я на мгновение позабыл об Олеге и Игоре. Мордак был тихим пареньком, но своими повадками он похищал в людях энергию. Его толкали и частенько мутузили, но это ничуть не мешало ему вести роскошный образ жизни. Еще бы — ведь в его карманах лежали деньги. Заряженный паренек — как про таких говорили в то время.

— Все нормально, — он похихикал себе в кулачок. — Это Олег сказал, чтобы мы сюда шли. Я-то не хотел. Поэтому к нему все вопросы.

«К нему все вопросы, — просвистело в моей голове. — Если бы все вопросы с Олегом решались так просто!»

— Если хочешь, я могу дать тебе ключ от своего кубрика. Там поспишь.

— А Миша?

Он пожал плечами.

В его предложении была искренность, и на секунду я даже задумался, много ли в Паше говна на самом деле. Его глаза смотрели с преданностью и добротой, точно пытались спасти. А за ними что-то было. В таких парнях, за глазами всегда что-то есть, но стоит обернуться к ним спиной, «оно» выскакивает, и только держись!

— Я бы мог предложить ему кровать Юры. Но… сам понимаешь… Юра не любит, когда на его кровати спит кто-то другой. Он взбесится, если узнает. А ребята из моего кубрика ему все доложат. Потом он будет орать на меня, что я разрешил. Я не хочу портить с ним отношения. Мы братики.

Они так называли себя. Братики — значит друзья с особой долей уважения.

В кубрик вернулся Олег.

— Холодно! — прохрипел он и увалился рядом с Мишей.

Я услышал, как простонала кровать, переняв вес стокилограммового тела.

Игорь зашел вместе с подругой.

— Давайте-давайте уже, — он замахал руками как дирижер, подружка захихикала, и вся компания накатила по первой.

Как только они поставили стаканчики на стол, а Мордак принялся разливать по второй, я обратился ко всей компании:

— Вы больше не нашли мест, куда прийти?

С первого раза меня никто не услышал. Олег от удовольствия запрыгал, Игорь не сводил глаз с рыжей подружки, Паша делал вид, что очень занят, и только две девушки переглядывались между собой, не зная, как поступить.

— Эй, вы слышите?!! — заорал я и спрыгнул с кровати. — Больше не было мест, где…

— Заткнись! — прохрипел Олег.

— Что хочет Денис? — осведомился Игорь, разглядывая меня сверху вниз.

— Денис хочет спать, — ответил я, чувствуя в себе невероятную злость.

Но я сдержался и сказал:

— Спать хочет не один Денис.

— Деня, замолкай. Шум такой поднял, будто инопланетяне прилетели. Не пугай девушек, — посоветовал Игорь.

Олег криво улыбнулся.

Мне показалось, что его улыбка охватила огнем весь кубрик, столько в ней было жеманности и злорадства. Олег знал, кто сейчас командует. И все-таки в его сегодняшнем пришествии что-то кардинально изменилось. Его голова мотылялась из стороны, как на шарнире, а глаза не могли остановиться на одной точке.

— Кто тебе мешает? — выдавил Олег.

— Вы! — выкрикнул я. — Вы нам мешаете! Вы пришли среди ночи!

— Слышишь, парень, — вставил свое слово Игорь. — Так-то это не только твой кубрик. Ясно? Это и наш кубрик тоже.

— Вы в нем только срете! Больше вы для него ничего не делаете!

— Я тебе сейчас втащу, — протянул Олег и вскочил с кровати.

Но тут его потянуло вправо. Он успел схватиться за стул и удержать равновесие. В полусогнутом положении он простоял несколько секунд, потом стул его отпустил. Олег покачнулся и попер на меня, вроде того, как несется ядро крана к стене дома, приговоренного к сносу. Я увернулся и отскочил в сторону. Теперь пришла очередь держать стол. Сначала его задел Олег. На пол полетели все стаканчики, а бутылку каким-то чудом спас Мордак. Потом стол задела девушка Игоря, самоотверженно хватая Олега за рубаху и пытаясь остановить, чтобы он не завалился на других девочек. Я уже находился по другую сторону стола, где внезапно очутился Игорь.

— Прекрати!!! — заверещала девушка и повисла у него на спине.

— Стой! — как обычно без паники произнес Игорь.

Олег замер то ли подчинившись девушке, то ли узнав перед собой Игоря.

Игорь повернулся ко мне и с ухмылкой нахлобученного смельчака сказал:

— Видишь, что ты наделал. Ты расстроил моего друга, напугал девушек, наварил столько шума, — он положил руку мне на плечо. — Неужели так сложно понять, что ребята отдыхают. А когда взрослые отдыхают, детишки что делают?

Игорь глянул на Мишу.

— Детишки покакали и спать. Понял?

Девочки поддержали его речь смешками. А его подружка, слезла с Олега и утерла выступившую слезинку.

— Деня, давай забирайся на свою койку, зарывайся под подушку и спи, — он зажмурился, а мне впервые в жизни захотелось плюнуть кому-то в лицо. Так сильно он меня разозлил.

— И друга своего захвати, — Олег потер голову, в которой уже все плыло и колосилось. — Ми-и-и-и-шаню.

Игорь глянул на нижнюю кровать.

Миша плотно придвинулся к стенке. Вероятно, ожидал, что Олег вернется.

— Ми-и-и-ишаня! — окликнул он. — А ну лезь наверх. Тут взрослые сидят.

Его тон не снискал никакой грубости, но Миша тут же выполнил приказание. Он выполз из-под одеяла через торцевую часть кровати и стал позади меня. Рыжеволосая девушка уткнулась своему парню в плечо и тихонько засмеялась. Сам Игорь был невозмутим.

— Мишаня!

— Отстань от него, дебил! — вступился я.

Игорь вспыхнул. Его подбородок опустился вниз, точно забрало рыцаря перед атакой. Он вобрал голову в плечи, и его шея стала такой толстой, что ее не обхватил бы даже Олег. Смотреть на него сейчас было страшно и смешно вот почему

Я никогда не видел Игоря в драке, но сейчас был готов поспорить, что между нами завяжется бой. Он смотрел на меня, как бык. Не помню случая, чтобы Игорь вытравливал так кого-то со своей дороги.

— Что ты сказал?

— Я сказал, отстань от него, дебил!

Мой возглас, должно быть, услышал дневальный. За дверью раздались шаги.

— Мальчики, перестаньте! — попросила маленькая девочка с кудрявыми волосами.

Ее голос не разорвал горячую линию. Игорь хмыкнул. Он не занимался боксом и рукопашным боем, как Олег, и я подозревал, что его познания в драках заканчиваются лишь условными оскорблениями. Где-то Игорь не раз попадал в передряги, потому как представлял собой парня, задающегося на слова. Но его общение было его пределом, а его авторитет — защитой. Я знал, что он не полезет драться первым, и ждал.

Одна секунда… две… три…

— Ты хочешь, чтобы тебе влепили, сопляк? — спросил он, сжимая кулак. — Тебя не трогают в этом кубрике, ты этого еще не заметил? Ты хочешь, чтобы к тебе относились как к черту?

Он говорил раскрепощено и уверено. Это были его первые удары. Удары по печени, по почкам, по лицу. Удары сыпались.

— Я тебе это устрою. И мне по херу, что твой дедушка — командир роты! Я просто сделаю тебя чертом! Понял!??? Об тебя все будут ноги вытирать!

— Не запугивай меня, — произнес я. — Мне все равно. Я хочу, чтобы вы всей своей компанией убрались из кубрика и дали нам выспаться после наряда.

— Ты не говори за двоих. Мишаня, ты тоже хочешь спать?

Миша кивнул.

— А тебе не всадить за такой базар?

— Отстань от него! — произнес я.

— Заткнись! — заорал Игорь.

— О-о-ох! Что-то мне нехорошо, — Олег с трудом встал с кровати, и наконец я понял, почему он так вяло ввязывался в нашу стычку.

Олег добежал до балкона, но, так и не добравшись до окна, изверг из себя все что недавно ел и пил. Девушки прижались друг к другу. Подруга Игоря вытащила из сумочки несколько салфеток, взяла со стола бутылку воды и понесла на балкон. К тому времени Олег уже стоял на коленях. Руки и ноги его были забрызганы черной жидкостью, и сам он еле успевал вдохнуть, как его накрывал очередной позыв рвоты.

— Подождите, парни, — вступился Мордак. — Мы вас понимаем. Вы стояли в наряде, устали, все такое. В принципе мы можем пойти в комнату отдыха.

Игорь глянул на него, как на предателя.

— Пошел ты!

С балкона донеслись устрашающие звуки. Девушка поставила бутылку рядом с Олегом и повернулась к нам.

— Ребята, ему очень плохо, — ее голос дрогнул, и я подумал, что от испуга она сейчас заплачет.

— Понятное дело, перебухал, — кинул ей Игорь. — Сядь на кровать и не переживай! Через пять минут очухается, водички попьет, и дальше бухать будем.

— Не приказывай мне, что делать!

— Заткнись! Ты не дома!

— Что?

Мордак встал между ними и повернулся лицом к Игорю.

— Братик, мы же собрались хорошо провести время. Ты что, не помнишь?

— Не вмешивайся, осел!

Игорь схватил со стола сигареты и закурил.

— Э-э-э, брат! Ты почему со мной так разговариваешь!?

— Прекратите! — вмешалась девушка Игоря. — Вызовите кто-нибудь скорую помощь!

— Заткнись! — сигарета чуть не выпала у Игоря изо рта.

— Вызови скорую, болван! — взвизгнула девушка и замахала руками. — Он задыхается!

В дверь кто-то постучал. Впрочем, первый стук никто, кроме меня, не услышал. Я не поспешил открывать, и после первого стука прозвучал второй, который едва не разбил стекло в двери. Миша подбежал к замку и уже собирался открыть, как вдруг Игорь заорал.

— Стой, сука! Не открывай!

Миша повернул задвижку, и дверь распахнулась. Перед нами стоял дежурный по академии, а за его спиной наш дневальный.

Глава 5

Игорь уступает

Позже мне рассказали, что Олег и еще два друга, которые не пришли к нам в кубрик в ту ночь, игрались со спайсом. О спайсе я знал только то, что это довольно сильная дрянь, сотканная из разносортной химии и действующая около часа. Тот час, когда Олег чувствовал на себе наркотик, миновал, и по стечению обстоятельств он перенес его превосходно, из-за чего решил догнаться в кубрике. Олег не умел останавливаться. Он принял еще, и ему стало плохо. Его спасали в реанимации, куда не поспешил ни один из его преданных друзей. Девушки разбежались по домам, а Мордак и Игорь утром сдавали наркотест.

В ту ночь вспыхнул большой скандал. В казарму прибежал не только дедушка и начальник строевого отдела. Явился даже начальник военного факультета, что заранее предрешило судьбу Олега, Игоря и Паши. Никто из них не поступил на военный факультет, но двое, к всеобщему удивлению, продолжили учебу в академии.

Дни Олега были сочтены. Он даже не собирался использовать свой последний шанс. А шанс был. В нашей академии не все решали знания. Многое решали деньги. Но Олег не пошел в деканат, чтобы предложить начальнику факультета компромисс. Он сходил в столовую, пока ждал бумаги из строевого отдела, и навсегда исчез из роты.

Я видел его последним. Серое лицо, полное опустошения, но не страха. Он пожал мне руку, прощаясь так, будто мы были отличными друзьями. Я держался холодно и снисходительно, и мне показалось, что он это понял.

— Пока, брат, — сказал он.

— Пока, — ответил я.

В тот момент весь этаж вздохнул с облегчением.

Дверь захлопнулась, и в моем сердце что-то ожило.

Роту распустили 29 декабря на зимние каникулы. Но перед тем как курсанты покинули свои кубрики, командир известил имена тех, кто останется убирать казарменное помещение и кто заступит в наряды в течение зимних каникул. Мы с Мишей оказались сразу в двух списках. Но эта новость стала для нас не самой худшей в тот день. Хуже было представить то, что в одной компании с нами снова окажется Игорь.

Если умные учатся на своих ошибках, Игорь к таким парням не относился. Он был чутким и ему везло. Он был уверенным и с ним делились ответственностью. Он был харизматичным, и его уважали. Но он никогда не был умным. Может быть, в таких парнях, как Игорь, и должен проявляться подобного рода дисбаланс. Когда он явился с очередной девушкой, я был настолько поражен его наглостью, что едва подавил собственный крик.

31 декабря мы все вместе заступили в наряд. Я с Мишей по роте, а Игорь и Мордак в патруль. Первая смела патруля начинала дежурство в девять часов вечера. Игорь опоздал к ней на два часа. Увидев меня с повязкой дневального перед входом, он поздоровался, а потом представил своей девушке.

— Денис.

Имя девушки он не назвал, будто она была настолько известна, что в представлении не нуждалась.

— Привет, — она помахала мне ручкой, и они поспешили в кубрик.

Эта была уже другая девушка, нежели та, что сидела на коленках в прошлый раз, и я подумал, что Игорь заводит подруг вовсе не из-за любви к ним. Игоря тянул тот же полигамный набор чувств, что и скучающую бабку к болтовне. С девушкой было веселее.

На каникулах на нашем этаже было пусто, и каждый шорох раздавался, как в пустом ящике. Игорь отомкнул дверь своим ключом и пропустил девушку в кубрик. Дверь закрылась, но чуть позже открылась. Вышел Миша. Следом раздался щелчок замка, и снова все стихло. Миша направился ко мне.

— Что случилось? — обратился я.

— Он п-попросил меня выйти на часик.

— На часик?

— Ну… т-там он не один.

— Я видел, с кем он пришел, — я прикрыл входную дверь и сел к столу. — В час ночи ты заступаешь на пост! Тебе надо отдыхать.

— Он попросил…

— Он попросил?

— Я подожду, нет проблем, — ответил Миша, и как ни в чем не бывало сел рядом со мной.

В отличие от Миши я не испытывал равнодушия к таким ситуациям. Меня наоборот распирало от несправедливости. Игорь ничего не делал для нас, ничего не делал для кубрика. С какой стати мы должны ему подыгрывать?

На столе лежала газета «Наш Новороссийск» со свежей статьей об игре «Черноморца» с Майкопской «Дружбой». Я попытался сконцентрироваться на ней, но у меня ничего не получилось. Перед глазами стоял Игорь, занавешивающий окошко полотенцем, а за ним молодая белокурая девушка, машущая мне ручкой.

— Ты боишься его?

— Он потом отомстит мне. Лучше так…

— Не бойся. Никто тебe не отомстит. В нашей роте был только один бесстрашный воин. Он уже в армии. Все остальные дорожат своим местом.

Я похлопал его по плечу.

— Ты же знаешь, что Игорь и Мордак сейчас на ниточке. Папа Паши немножко отмыл их репутации от той истории. Но отмыл, не значит, отчистил добела. Еще один косяк и им несдобровать. Ей Богу, если сейчас на этаж поднимется дежурный по академии, я не стану его прикрывать. Я поведу его к нам в кубрик.

— Но ведь т-тебе тоже достанется. Ты пустил их на этаж.

— Мне насрать. Я скажу, что не мог препятствовать. Дедушка все равно уже решил мою судьбу на последующие два года.

Я усмехнулся и почувствовал некоторое облегчение. Принимать, что тебе уже крышка всегда легче, чем искать какой-то выход.

Чем дольше я смотрел на тяжелый засов, тем ярче вспоминалась картина, как Игорь привел в роту девчушку. Она не была похожа на шлюху. Обычная серенькая девица, не красавица и не длинноногая. И волосы ее не доставали до пояса. В нашей академии таких учится сотен пять, и никогда прежде я не заострял на них свое внимание. Но кое-что в этом было. Игорь и девушка — не разделимы. Игорю было всего семнадцать, а он уже имел такой сексуальный опыт, которого у меня не будет даже к тридцати.

Миша сидел рядом, и его ничего не беспокоило. Меня же трясло изнутри.

— Если бы я привел девушку в кубрик, ты бы ушел? — поинтересовался я.

— Это было бы здорово, — расцвел Миша. — Если бы у тебя п-появилась подружка.

— Почему только у меня?

— Не-е-е, — он помотал головой. — У меня не будет девушки.

— Почему?

— Не тот я человек, чтобы в меня влюблялись, — он усмехнулся, и я решил, что Миша в очередной раз смотрит на себя не с той стороны.

Таких парней тысячи, и каждый при мысли о девушках понимает, что в этой жизни ему суждено лишь радоваться за других. На большее ему не хватит ни удачи, ни смелости.

— Пойдем, — сказал я и встал из-за стола.

Миша поднялся, но когда понял, куда я направляюсь, снова сел за стол.

— Пойдем.

— Я не п-пойду.

— Ты даже не знаешь, куда я иду.

— Я знаю. Т-ты идешь к ним.

— Точно. Пойдем!

Моя настойчивость его победила. Миша поднялся и поплелся за мной. В тот момент я и сам не знал, что делаю, но мне очень хотелось показать ему правду. То, от чего он ушел. Нет, он ушел не из-за того, что боялся Игоря. И не из-за того, что Игорь его попросил. Он ушел, потому что просто не мог находиться с девушкой близко.

Я подошел к двери кубрика и громко постучал в стекло.

— Кто там? — грубо ответил Игорь.

— Открывай!

Странно.

Но Игорь послушался. Он подошел к окошку и выглянул из-за шторки-полотенца.

— Что хочет Денис?

— Открывай.

— Что тебе надо?

— Вахта закончилась. Я хочу отдыхать.

— Твоя вахта закончится через сорок минут, — пролепетал он.

— Когда закончится моя вахта — это мое дело. Я не спрашиваю у тебя, почему ты сейчас не на вахте?

— Слушай, братан, — забубнил Игорь. Его брови опустились, и он согнулся, как гопник. В такой позе Игорь говорил умные вещи, которые обычно действовали, и в которых никто не сомневался. — Я понимаю тебя. Я понимаю, что ты устал. Но мог бы ты немного погулять, пока я не закончу?

— Нет.

— Денис!

— Я хочу спать.

— А если дежурный придет?

— Мне плевать!

— Я тебя не узнаю.

— Открывай.

Игорь выдохнул. Планы рушились, и он занервничал.

— Десять минут дай!

— Нет. Открывай!

— Ты че, братан. Мы так дружить перестанем.

— Серьезно?! А ты мне дал в тот раз десять минут?

— В какой раз?

— В тот раз, когда Олег чуть не откинулся на балконе!

— Тогда была другая ситуация.

— Открывай, — я грохнул по двери ногой.

— Э-э-эй! Потише будь!

— Открывай!

— Пять минут!

— Открывай! — я пощупал штапики, удерживающие стекло в раме. Эти штапики уже дважды покидали свое место. Оба раза стекло разбивал Олег, и оба раза стекло вставлял я.

— Ну ты и сука, Денис.

— Верно. А теперь двигай замок. А то у меня ключей нет.

На секунду Игорь пропал, а полотенце опустилось на стекло. Он одевался. И девочке тоже пришлось одеваться. Потом дверь открылась. Я вошел внутрь и посмотрел на них обоих.

— Чаю хочу. Не могу больше сидеть.

— Пошел ты!

За мной зашел Миша, и, не медля, улегся на свою кровать. Я наполнил кружку водой и бросил в нее кипятильник.

— Как дела?

— Замечательно, — Игорь закурил.

Он знал, что я не люблю, когда в кубрике курят, и делал это на зло. Он пускал дым, предварительно затягиваясь так глубоко, точно готовился к заплыву под водой.

— Еще что-то?

— Нет, — ответил я.

Кипятильник быстро довел воду до кипения. Я насыпал сахар и опустил в воду пакетик чая.

— Все. Можете продолжать.

Только продолжать уже было нечего. Я понял это по лицу его подруги.

Для всех девушек наступает момент, когда они понимают, что ими пользуются. До этого их можно раскрутить на все, что угодно, но если момент пройден, а желание спутника осталось не достигнутым, девушки начинают отступать. Игорь тоже это знал. Поэтому он даже не смотрел на свою спутницу.

Я покинул кубрик, и к тому времени, когда случилось главное событие ночи, читал книжку и пил переслащенный чай. Говорят, сладкий чай позволяет наесться. И в ту минуту мне очень хотелось есть, но у нас не было ничего. Папа попросил немножко сбавить расходы и потянуть с деньгами, поэтому я экономил и ел только то, что давали в академической столовой. Миша был из более обеспеченной семьи. Его отец ходил в море мотористом. В то время мы знали не понаслышке, что тот, кто работает в море, имеет хорошую зарплату, даже не смотря на невысокий ранг. Но в Мишиной семье родители деньгами распоряжались так, что сын почти ничего не имел. Он питался в столовой, а если не наедался там, что случалось гораздо чаще, чем обратное, он покупал себе хлеб и лапшу.

Я сидел погруженный в книжку, и вдруг раздалась пожарная тревога. Я вскочил со стула, расплескав чай по столу, и несколько секунд пытался вспомнить, что говорил командир на инструктаже по поводу сработки сигнализации. Мысли мешались. Я испугался и пытался собраться. На стендах были подробно расписаны действия каждого по всем тревогам, но ввиду собственной безответственности их никто не читал. Я кинулся к стенду, пробежался по тексту и снова окунулся в память.

Конечно, тревога не была ложной. Сработал датчик пожарной сигнализации, и сердце у любого первокурсника, столкнувшегося с этой проблемой на своей вахте, упало в пятки. Но в тоже время, ничто вокруг не горело. Никто не спешил выскакивать на плац перед экипажем со своими вещами. Но что-то случилось, и паника росла. На мгновенье я позабыл обо всем на свете, и лишь бешенное чувство долга вырывалось наружу… И вдруг я вспомнил.

Селектор.

Напротив главного входа на каждый этаж имелся селектор, по которому дневальный мог выходить на связь с дежурным по академии. Этой связью я и воспользовался, как только сигнал пожарной тревоги смолк. Но на связь вышел не дежурный по академии, а его помощник. От него я узнал, что дежурный уже спешит в наш корпус для проверки, а сигнал сработал на нашем этаже в кубрике номер 431, где жили мы с Мишей.

К тому времени, как проверяющий поднялся на наш этаж, Игорь успел увести девушку в другой кубрик и спрятаться сам. Я не смог его найти, хотя точно знал, что он не покидал казарму и отсиживается у кого-то под кроватью. Таким образом, дежурный по академии застал в нашем кубрике только Мишу, который стоял в балконных дверях и пытался вытеснить дым наружу.

Миша ни словом не обмолвился об Игоре. Он изложил в объяснительной свои действия, а когда дежурный поинтересовался, откуда в кубрике взялся дым, я сказал, что, скорее всего, его затянуло через открытое окно. Туалет, где курить разрешалось, находился далеко отсюда.

Проверяющий ушел, а Игорь так и не появился. Завтра нас ожидал очередной разбор.

Глава 6

Наказание

За инцидент с пожарной сигнализацией Мише дали выговор от начальника академии. Приказ о наказании курсанта зачитывался публично перед всем строем. Взыскания от начальника академии в нашей роте имел каждый пятый, но никогда прежде командир не зачитывал приказ так громогласно. Мой дед словно хотел, чтобы его услышали на небесах. Я видел, как ухмылялся Игорь, стоя позади строя. Любимый друг был рядом с ним, и они о чем-то перешептывались. Мордак кивал и посмеивался, Игорь что-то рассказывал. Этот инцидент явился прямым доказательством превосходства подлости над честностью. Игорь и не подумал никому сознаваться. Он подстроил схему под себя. В рапорте дежурного он значился на смене в патруле и никак не мог находиться в кубрике в тот час. Я находился на посту дневального роты. И… остался один Миша. Кому же еще курить в помещении, как не человеку, который вообще никогда не брал сигарету в рот.

Вот так просто решаются задачи, если у тебя подвешен язык. Игорь знал, что Миша не побежит доказывать правду. Командира роты даже не смутил тот факт, что Миша никогда не пробовал курить. Главное оставалось за вниманием. Теперь все знали, кого им стоило выгораживать. Кто никогда не будет кричать и вопить за справедливость. Кого можно с легкостью поставить в наряд и не думать о последствиях. Миша привык сидеть в кубрике и делать уроки. Он привык общаться только со мной, и только во мне он находил поддержку. И когда я изъявил желание доказать его правоту, он мне ответил:

— Все нормально. Ничего же не случилось. Никто не сгорел, никто не погиб, никто…

Глава 7

О папе

актически до две тысячи седьмого года я жил с мамой в маленьком селе далеко от Новороссийска. Туда мы переехали после развода. До поступления в морскую академию я неплохо закончил школу, и понял, что жизнь в половинчатой семье — не означает полный крах. Мама воспитывала меня, как могла. Она надеялась, что я поступлю в военный ВУЗ и стану человеком. Не знаю, догадывалась ли она, что ни один военизированный ВУЗ не позволит нам видится так часто, как это было до две тысячи седьмого года. Но случилось то, что случилось, и после поступления я стал появляться дома только два раза в год. Все остальное время я оставался в казарме, иногда пересекаясь с отцом, который жил в пригороде Новороссийска.

После развода родителей я унаследовал одну яркую взаимосвязь. И мама и папа жили долго в полном одиночестве с той разницей, что у мамы был я, а у отца не было вообще никого, кроме собаки, регулярно облаивающих всех соседских кошек. Прошел огромный промежуток времени, прежде чем папа нашел себе другую женщину.

Все произошло, как в обычной жизни двух взрослых людей. Они познакомились на дне рождении общего друга и решили попробовать. Женщину отца я видел до академии всего раз, но после, в телефонных разговорах отец рассказывал о ней столько всего, что этот момент должен был настать. Ее звали Марина, и она была младше папы на десять лет.

В отличие от моего отца, Марина после неудачного брака осталась с дочерью. Чудесную малышку я полюбил с первого взгляда. С того времени я стал посещать их дом чаще.

Спустя месяц мне самому стало казаться, что эта семья то, о чем только можно мечтать. Иногда я ночевал у них, а утром шел обратно в академию. Тот короткий зимний месяц запомнился мне волной спокойствия и равновесия. Как будто на земле наступил мир, и каждый из нас словно нашел то, что искал. Отец бросил пить. В его сердце поселилось надежда на благополучие и, глядя на него, мне самому становилось хорошо.

Глава 8

Странный случай

В середине недели меня ждал неприятный сюрприз. Его можно было предсказать, но я не верил в него до последнего.

Утром, в субботу, я пришел в кубрик раньше Игоря и Миша торжественно известил:

— К нам кое-кого п-подселяют.

Было много плохих новостей, способных испортить настроение, но заселение в кубрик нового человека, оказалась наиболее неудачной.

— Мне вчера Юра сказал.

— Кого?

— Рому.

— Рому?

Зная, что в нашей роте есть только два Ромы, я плавно предположил, что к нам переедет Пискун. Это был не плохой вариант, в том смысле, что Рома был тихим, уравновешенным и сговорчивым. Но Миша отрицательно покачал головой и в боку у меня прихватило. Чтобы не сесть на пол, я потянулся к стулу.

— Сан…

Рому Сантистойкова все звали коротко — Сантист. Как-то раз он облапошился перед Бахом и его лучшим другом Колей Розякиным, из-за чего потерял авторитет и повис между обычными ребятами и теми, кому мы теперь подчинялись. Рома имел длинный грязный язык, но это не относилось к его худшей характеристике. Сантист воровал, и когда Бах поймал его на том, что тот стащил его берет, по роте тут же прокатилась волна отдачи. Бах быстро нашел крысу, освистал ее, унизил и растоптал, вследствие чего поднял уважение среди курсантов. А Сантист больше не приближался к кругу лидеров. В роте за ним закрепилась не самая лучшая репутация, и чтобы хоть как-то ее сгладить Сантист искал новых друзей. Таких, к кому было легко втереться в доверие, затем прогнуть под себя, и далее по обстоятельствам.

— Да.

— А почему его?

— Юра сказал, что он хочет жить с Игорем, а у нас как раз свободное место.

— Черт! — выругался я. — А почему он уведомил только тебя?

— Не знаю, — Миша пожал плечами.

— Я не буду спрашивать об этом у Юры. Я спрошу у дедушки. Может он ничего и не знает?!

Я вышел из кубрика и направился в канцелярию. После длительного стука в дверь я понял, что никого внутри нет. Командир приходил в семь двадцать, к построению. Сейчас было семь десять. Сонные курсанты ползли в туалет, и коридор был наполнен шаркающими звуками, грубыми словами и телефонными переговорами. Кто-то уже шел обратно, поглядывая на дверь канцелярии. Каждый из нас знал, что сегодня суббота, и какой-нибудь начальник все равно заявится покомандовать ротой.

Вместо семи двадцати утра мой дед пришел к четырем часам дня, заперся, и не трогал ни наряд, ни старшину, ни кого другого. Его видел только дневальный, которому позже было задано множество вопросов по поводу того, как скоро командир распустит роту в увольнение. Но командир даже не потрудился выйти из канцелярии. Как результат, рота ушла в увольнение сама. Сначала смелые, а за ними все остальные.

В шесть вечера мое терпение лопнуло, и я вернулся к канцелярии, полный решительности задать единственный вопрос. Почему? Почему Бог избавил нас от одного беса, а дедушка тут же подселяет другого. К тому времени рота опустела. Тени наступающего заката ползли по коридору, и на этаже становилось жутко неприветливо.

— Там есть кто-то? — я буркнул себе под нос и глянул за широкую тумбу, расположенную в центре холла. Стол дневального никто не занимал.

Я уже собирался постучать в дверь, когда услышал дедушкин голос. Лепет. Он говорил так быстро, словно молился, а резкие выдохи сопровождали каждую едва разборчивую реплику. То, что он произносил, мне удалось расслышать лишь спустя несколько минут.

— Уйди! Уйди, я сказал! Не хочу тебя видеть! Уйди из моей жизни!

Он яростно дышал, словно выпутывался из объятий.

— Ты — дьявол! Уйди! Уйди!

«Кто там?» — я вслушивался в каждое движение и простоял под дверью около десяти минут, прежде чем понял, что дедушка находится в канцелярии один. Его голос то затухал, то поднимался. Однажды я услышал, как он упал, и куда-то пополз, умоляя не трогать его. Со столов падали книги, и этот грохот сопровождался странным звуком, будто по полу тянули тяжелый мешок.

Дверь канцелярии была заперта. Командир роты никому не давал ключи от своей комнаты, но по принуждению той работы, которую делать не любил, доверял их только старшине и писарю. Оба курсанта жили в городе, и субботним вечером, разумеется, в роте отсутствовали.

Но ключи… Я подумал, что у меня есть шанс хотя бы удостовериться в их наличии.

Юра жил в другом конце коридора. Обычно все курсанты его кубрика на выходные разъезжались по домам, и я не сомневался, что так это случилось и сегодня. Но у меня имелось одна зацепка. Довольно часто местные, показывая братскую щедрость, отдавали свои ключи иногородним друзьям. Для Юры и Паши таким другом был Макс Таранов, живущий через стенку в кубрике номер 407. Свободная комната требовалась Максу примерно для тех же дел, что проворачивал Игорь. Только у Таранова имелся гандикап, в лице Мордака, который всегда был не прочь сдать койку Ромы Пискуна за душевное одобрение в лице старшего товарища. Короче говоря, за уважение.

Макс был полным ослом и не думал ни о чем, кроме пива и вечерних гулянок. Своей грубой манерой общения в совокупности с огромными мышечными габаритами он зарекомендовал себя в роте, как непримиримого бойца, способного вздуть любого, чье слово покажется ему несносным. Макс был родом из очень бедной семьи, но это не помешало ему обзавестись состоятельными друзьями (вроде Мордака) и понемногу выкачивать из них деньги на совместные развлечения. Впрочем, не все для него складывалось так гладко. Друзья быстро раскололи, из чего состоит их новый приятель, и брали его с собой только в тех случаях, если он увязывался. То, что друзья его игнорируют, Макс не понимал вообще, за что и получил соответствующее прозвище — «тупица». Конечно, в лицо его так никто не называл. Но за спинами все находили себе новые имена.

В тот вечер в кубрике оказался именно он. Когда я постучал, Тупица, не отрываясь от интересного фильма, проорал:

— Че надо!?

Дверь была открыта. Я вошел и поздаровался.

В нос ударил запах пота. Воздух в кубрике стоял настолько тяжелый, насколько могла оказаться рука Макса при неосторожном слове. Например, при слове Тупица.

— Здорова, вафел! — он бросил на меня короткий взгляд, чтоб удостовериться, не Бах ли вернулся в кубрик.

На экране появилась обнаженная девушка, и Макс отреагировал:

— О!

Я мельком осмотрел кубрик, пытаясь найти койку Юры. Именные листочки были сорваны, а кровати аккуратно заправлены, точно подготовлены к проверке. Я решил, что Рома уезжал последним, а Макс пришел совсем недавно. Странно, что вонь, смердевшая, как от покойника, заполонила помещение так, будто Тупица пробыл здесь уже сутки.

Макс продолжил разглядывать обнаженную девушку, а я подошел к ближней кровати и заглянул под подушку. В любой другой момент, я бы удивился своей наглости, но сейчас мои мысли были заняты другим. Мне требовались эти ключи, потому что с дедушкой творилось нечто выходящее за рамки.

— Ты че тут шаришься, Деня, бля? — он коротко оглянулся, но увлеченный происходящим на экране, вряд ли ждал ответа. Он говорил со мной, как со стеной.

— Где кровать Юры?

— Че?

— Где кровать Юры? — повторил я, девушка на экране исчезла, и Таранов обернулся.

Габариты Макса были огромными, а стул под ним маленьким и хлипким. Пока он поворачивался, одна из ножек подогнулась, и он чуть не оказался на полу. Разноцветный экран ДиВиДи проигрывателя оставил на его лбу зеленоватый отпечаток. Я подумал, что Мордак, Игорь и Юра ушли в ночной клуб втихую, без него. Наверное, чтобы лишний раз не позорить самих себя. Я их понимал.

— Он ключи от канцелярии не оставлял? — вопрос был дурацким, но другого я не подобрал.

Макс посмотрел на меня, как на олигофрена.

— Нет, — буркнул он и снова повернулся к экрану.

— Где его кровать?

— Вон, — он ткнул пальцем на верхнюю койку. — Но ключей там нет. Он их с собой забирает. Думаешь, я сидел бы сейчас здесь, если бы у меня были ключи от канцелярии?!

Я подумал, что будет делать Тупица-Макс в дедушкиной канцелярии. Допивать остатки виски? Или играть на старом компьютере в пасьянс? Канцелярия — место не менее странное, чем сам Тупица-Макс, и тянуть туда может лишь избранных.

— Не шарься здесь, понял?! — бросил он, после того, как я заглянул под последнюю подушку. — Вали отсюда, пока я тебя не угандошил!

Я его послушался. Рассчитывать на то, что Юра оставит ключи от канцелярии в своем кубрике, было бессмысленно. Слишком много неблагоприятных друзей проходило через эти двери. А вот кубрик писаря, имеющий более тихих хозяев, меня не подвел.

Серега оставил связку ключей прямо на столе.

Кубрик был закрыт, и недолго думая, я вытащил из окошка стекло и открыл замок с внутренней стороны. Было немного жутко ощущать себя в шкуре Сантиста, но такого требовало обстоятельство. Я ни на секунду не забывал о дедушке. К тому же, ключи я вовсе не воровал, a брал на время.

Писарь не стоял в нарядах и не посещал построения. Такой вольготности он добился у командира роты благодаря ответственности, одной из которых были ключи от самых важных дверей роты. Поэтому, я посчитал своим долгом вернуть связку на место. У меня не было злого умысла подставлять их хозяина.

Я вернулся к канцелярии и приложил ухо к двери. Было тихо до тех пор, пока не щелкнул замок. Потом раздался едва уловимый шепот:

— Нет…

Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Горела лампа, и помещение пребывало в тускло-желтом сиянии. Мой взгляд плыл по вещам, и я словно входил в комнату, не решаясь переступить порог в реальности. Дверь открылась шире. Я увидел дедушкину ногу, упертую в ножку стола. Подобно тому, как Тупица-Макс смотрел в экран ДиВиДи плейера, дедушка смотрел перед собой.

Я вошел и притворил дверь.

Командир роты не пошевелился. Он сидел на полу, распухший и взъерошенный, будто только что слез мотоцикла. Форменный китель валялся под диваном. Белая рубашка, застегнутая всего на одну уцелевшую пуговицу, висела на нем, как на колхозном чучеле. Один ботинок лежал под столом, другой на столе. У меня сложилось впечатление, что дедушка кого-то сбивал им. Кого-то, в кого он хотел попасть еще папками с документами, старыми книгами и канцелярской утварью, включая переполненную окурками пепельницу.

— Забери его, — прохрипел дедушка трясущимися губами. — Забери их всех, только оставь меня в покое!

Он подергал ногой, сильнее упираясь в ножку стола.

— Чертов идол!!

Сперва, мне показалось, что он разговаривал с собственным ботинком. Но потому как трогательно и испуганно звучал его голос, я понял, что дело состояло в другом. Дедушка что-то видел перед собой, и этот объект вызывал в нем неимоверный ужас. Его руки сводило дрожью. А по шуму его дыхания я бы подумал, что кто-то бьет его палкой по спине.

— Дедушка? — я сделал шаг вперед.

Конечно, я подозревал, что он пьян. Напился до чертиков, из-за чего летал в галлюцинациях. Но некая осторожность побудила меня не полагаться на это мнение. И здесь я не ошибся. Дедушка был абсолютно трезв. Трезв от страха. Он сидел ко мне полу боком, и я видел, как по его лицу текут слезы. Он трясся, кусал губы, скоблил ногтями по полу, и все это происходило с неизменной деталью. Он не спускал глаз с одной точки.

Дедушка смотрел поверх ботинка, лежащего на столе, в то место, куда обращен каждый дневальный, заступающий в суточный наряд. Только сейчас за столом никто не сидел. Стул пустовал, как лысое дерево в период зимовья. Ботинок не двигался. Документы лежали мертвым грузом, и даже рассыпанный пепел на них застыл, как лед. Я уже подумал вернуть его в сознание, когда спинка стула начала перемещаться из стороны в сторону, словно кто-то ее толкал.

Дедушка выдохнул и застонал. Его руки уперлись в пол. Он отрицательно замахал головой и залепетал очередные мольбы.

— Дедушка, там никого нет, — прошептал я, и вдруг понял, что на меня он не обращает никакого внимания.

Он словно переместился в другую реальность. И если бы в эту комнату зашла вся рота, он бы никого не увидел. Он уставился в одну точку, потому что там кто-то был.

Я подошел к столу и выключил свет. Секунду тишину канцелярии нарушал лишь гул холодильника. Потом дедушка закричал.

Глава 9

История повторяется

В конце января выпал снег, с гор спустился сильный ветер и на несколько дней город погрузился в транспортный коллапс. Автобусы, троллейбусы и маршрутки, набитые пассажирами, стояли в пробках, а пешеходы, укутанные в теплые куртки, двигались по улицам парами, держа друг друга под руки, чтобы лишний раз не оказаться в кустах или на проезжей части. В Новороссийск пришла зима.

Когда город наполнялся ветром, утренние построения начинались с опозданий. И если ранее, кто не являлся на них, точно попадал в наряд, то теперь распорядок дня стал более снисходительным. Причиной тому послужила срочная госпитализация командира роты. Моего деда определили в больницу, а нам приставили другого командира — майора Плошника. Плошник был малость отстраненным от руководства человеком и к строгости своих курсантов не приучал. Как результат, часть роты вообще ему не подчинялась, другая только делала вид, что следует его указаниям.

Как-то раз я поднимался на свой этаж и попал на очень неприятный сюрприз. В семь утра весь личный состав роты был построен в холле перед начальником строевого отдела и заместителем нашего командира. Рота — около тридцати человек — стояла ко мне лицом, а офицеры спиной. Я остановился, раздумывая, стоит ли идти на рожон. По уставу академии весь личный состав, вне зависимости от места проживания, обязан находиться в казарме от отбоя до подъема. Того, кто нарушал устав ждало наказание. Какое? Последнее слово всегда оставалось за командиром роты. Но сейчас в казарме находилось более высокопоставленное лицо, и, как я подозревал, причина тому нашлась более чем серьезная. Ребята увидели меня и тайными знаками показали поворачивать назад. Я отступил к лестнице, и тут речь начальника строевого отдела прекратилась. Он обернулся, и заметил меня.

— Ты кто такой? — обратился он.

Отходить было некуда. Я понял, что вскрылся.

— Это мой, — ответил Плошник.

— Иди сюда, курсант, — повелел капитан третьего ранга.

Я зашел в холл и опустил глаза в пол. Я уже чувствовал себя наказанным, и смотреть в лицо начальнику не мог. Его образ был не столь суров и бездушен, как у моего деда, но приятного в нем было мало.

— Где вы были? — обратился он.

— Бегал, — пробормотал я.

— Далеко?

— На зарядку.

Он окинул мой внешний вид, который в каком-то смысле можно было отнести к спортивному, и сказал:

— Встать в строй.

Я поплелся в конец строя, где сонные курсанты пытались подколоть меня не особо смешными шутками.

Начальник строевого отдела говорил еще около двух минут. За то короткое время я понял, что ночью в роте приключилась беда, и виноваты в ней несколько придурков, которых командир почему-то очень любил.

Когда всех распустили по кубрикам, я запер дверь на замок и сел напротив Миши.

— Что они сделали?

— Ничего.

Я нахмурился.

Миша улегся на подушку и отвернулся к стене. Только сейчас я заметил, что в двери нашего кубрика было выбито стекло.

— У тебя плохое настроение? — поинтересовался я, разглядывая пустую оконную раму.

Гомон несся из коридора. Каждый, кто проходил мимо заглядывал внутрь.

Миша не ответил. Я не стал его мучить, вышел из кубрика и пошел по коридору, считая выбитые стекла.

Один, два, три, четыре. Кто-то наблевал под дверью. Пять… Оборванные искусственные цветы валялись за комнатой бытового обслуживания. Сигаретный окурок торчал из прожженной пластиковой крышки, прикрывающей электропровода. Со стороны туалета два дневальных начинали подметать пол. В помещении было холодно.

Я дошел до туалета, насчитав восемь выбитых стекол и одну выломленную дверь. Эту дверь, командир роты всегда держал закрытой, потому что за ней располагалась уютная комната отдыха. Он знал, что мы звери, и если бы держал ее открытой, внутри давно был бы бардак. В чем-то мой дед оказался прав.

Я шагнул в комнату отдыха навстречу тошнотворному запаху. Окурки, пепел, шелуха из-под семечек и фисташек, прочее дерьмо после большого застолья кто-то аккуратно сгреб в кучу и оставил на столе. Под столом валялись четыре пустых бутылки коньяка. С балконных окон были сдернуты гардины. Дверь на балкон тоже состояла без стекла. Осколки еще никто не подметал, и они лежали на полу, как первый снег. В комнату зашел Рома Пискун.

— Привет!

— Привет.

— Что ищешь?

— Ничего.

Рома подошел к столу и пнул одну из бутылок. Звон стекла на мгновенье заглушил вой ветра.

— Что произошло ночью?

— Ты не знаешь?

— Нет. Я ночевал у отца.

— Бендеры, — коротко ответил Рома. — Фашисты!

Бендерами Рома называл тех ребят, кого я именовал чуть проще — придурками.

— Игорь был здесь?

— Нет. Игоря не было и Мордака тоже. Зато все остальные были. Тупица, Сантист, Бах, Коля Розякин. Потом к ним прибавились Саня Мерошниченко, Бондарь, Гоголь и Шашлыков. А все началось с того, что Бах и Коля Розякин пришли в роту после клуба с тремя девками и четырьмя бутылками коньяка. Еще пиво было, но я не знаю сколько. Бутылок не осталось, потому что они все разбили о стены. Осколки еще валяются в северном крыле. Девки… я одну только видел… Очень красивая. Короче, Коля Розякин взял одну из них и отправился в твой кубрик. А точнее к Мише! Вроде Сантист разболтал, что Игорь и Олег над ним прикалывались, что ему девку приведут. А тут такое подвернулось, и они захотели шутку в реалити-шоу превратить. Только получилось это хреново, потому что Миша дверь не открыл.

— А как же этот предатель, Сантист!? У него же наши ключи.

— Видимо, не оказалось в тот момент, — Рома одернул свитер и продолжил. — Короче, Мишаня заперся и не открывал. Это ребят еще сильнее подстегнуло. Особенно Колю. Он сначала хотел дверь с петель снять. Потом через балкон пролезть, но Миша и там все закрыл. Они с Тупицей и Гоголем столько гадостей кричали, у меня у самого уши чуть в трубочку не свернулись. Не знаю, как Мишаня все это стерпел. А еще перед девками пьяными! В конце концов, Коля Розякин стекло в двери рассадил, и вся толпа к вам в кубрик ввалилась. Что там было, в подробностях я не опишу. Знаю только, что девка разделась сама, а с Миши они штаны стягивали-стягивали, но так и не стянули. Кто-то даже все на камеру снимал.

От услышанного я остолбенел. Я не мог представить, что такое способно произойти в нашей роте.

— И сколько это продолжалось?

Рома пожал плечами.

— Мишане хватило. И мне бы хватило, — он кивнул на разломанную дверь. — Они начали бухать у меня в кубрике, потом кубрик стал тесен, и они решили попасть в комнату отдыха. Ключи писарь забрал. Его вызванивали, но Серега точно жопой чуял. Не ответил. Тогда они решили вскрыть комнату отдыха самостоятельно. Быстро не получилось, но какие могут быть проблемы, когда в твоей команде Тупица… — он понизил голос до шепота, опасаясь, что кто-то мог нас подслушивать. — Макс Таранов. С четвертой попытки он снес ее, сломав себе руку. Макс был настолько пьян, что этого даже не почувствовал и веселье продолжилось.

— Где он сейчас?

— В больнице. Та блевотина на стене — его наследие. У него крышу полностью снесло. Хорошо, что без скорой помощи обошлось.

Я выдохнул.

— Не знаю, что было в комнате отдыха. Сам знаешь, где находится мой кубрик. От него досюда сто метров пешего пути. Я не выходил за дверь. Саня Мирошнеченко сказал, что девка, которая раздевалась перед Мишаней, совсем разошлась, и парни решили ее оприходовать. Зачем добру пропадать? Так Мирош сказал.

— Не сомневаюсь.

— Бах и Коля выгнали меня из кубрика, и около часа я просидел у Миши. Девка у них была красивая, длинноногая. Где они таких находят, ума не приложу. В общем, они были в кубрике с ней, а я сидел у тебя. Пока Бах и Коля развлекались, остальные ребята бухали и смотрели фильмы с другими девчонками. Врубили какую-то порнуху на всю громкость. Экономы с первого этажа слышали, что они смотрели! — тут Рома хохотнул. — Гулянка вошла в стадию полнейшего беспредела.

— Во сколько закончилось веселье?

— Они орали всю ночь. Я надеялся, что хоть дежурный по академии их успокоит. Но он так и не появился.

— Жесть!

— Часа в три ночи все стихло, я уже думал возвращаться назад, и тут Тупица-Макс напомнил о себе. Начиная от туалета, он стал бить во всех кубриках стекла. Саня сказал, что у него заболела рука. Он в тот момент еще не знал, что она сломана, и стал бить стекла, чтобы погасить боль. Вроде как от окна к окну рука успокаивалась. И так он бил и бил, потом стал блевать. Бах облил его холодной водой и притащил в кубрик. Говорят, рука у него уже была синей, как баклажан. В кубрике Макса вырубило. Я спал на твоей кровати, извини. В свой кубрик я возвращаться побоялся. Сам понимаешь, Бах и Коля… этим все сказано.

Я покачал головой, совершенно не думая о своей кровати. История будоражила до костей.

— Под утро кому-то в голову пришла мысль поиграться со стеклянными бутылками из-под пива. Жаль ты уже не увидишь следов.

— Почему же? Стены угашены. Я все прекрасно видел.

— Ты не видел осколков. Дневальные вымели ведер десять.

— Они били друг друга по голове?

— Если бы! Смотрел фильм «Разборки в Бронксе» С Джеки Чаном? Там есть эпизод, когда уличные бандиты наматывают на биты тряпки, ставят бутылочки в ряд и… бьют по ним. Точно в гольф играют.

Я смотрел этот фильм, и до меня быстро дошло, о чем говорил Рома.

— Только фильм — это фильм, а реальность — это реальность. Короче, бутылку не так легко ударить битой, чтобы она не разбилась. Сколько не пытался Коля Розякин подсечь, бутылка разбивалась о биту прежде, чем долетала до стены. У Баха получилось раза два. Но он бил по донышку. В общем, вскоре, ребятам все надоело, и они стали швырять бутылки руками.

— Ужас!

— Концерт! Хорошо, что никого не зарезали!

— А с девками что было?

— Ничего. Милицию никто не вызывал, потому что это пятно на репутации академии. Решили оставить все в рамках. Наказать так, как считают нужным. Дисциплинарная комиссия и все такое. Потом они решат.

— Они решат, — пробормотал я, но не поверил.

Рома понял меня.

— Я пойду. Меня, как свидетеля заставляют давать показания.

— Ага, иди, — я подошел к разбитому окну и выглянул на улицу.

Ветер мел снег. Несколько курсантов тащили мусор и сломанные ветки.

— Пиши свои показания.

Я вернулся в кубрик и разогрел чай. Глянув на Мишу, мне представилась картина, как Коля Розякин заводит пьяную девчонку в кубрик и заставляет ее раздеваться. Тем временем Миша вжимается в угол, где несколько месяцев назад пытался укрыться от Олега. Девушка раздевается, Коля поет песни, Таранов и Гоголевских пытаются содрать с Миши штаны. Какой-нибудь Шашлыков снимает все это на видео.

— Эй, ты не спишь?

— Нет, — ответил Миша, уткнувшись в подушку.

— Повернись.

Он повернулся, и теперь устремил свой прямой недоверчивый взор на противоположную стену.

— Знаешь… это не так плохо, что ты увидел, — сказал я. — Мне бы на такое посмотреть, а то я за свои восемнадцать…

Миша судорожно глотнул, будто увидел ужасное воспоминание.

— Это же была шутка? Мишаня. Это была всего лишь шутка. Они же тебя не били?

— Не били, — ответил он.

— Так, почему ты такой?

— Какой?

— Несговорчивый. Как будто жалеешь о чем-то.

— Нет, все в порядке.

— Раз все в порядке, тогда скажи мне, ты хотел бы еще раз глянуть на ту девчонку?

— Нет.

— Почему?

— Так как сегодня, — уточнил Миша, — нет.

Я усмехнулся.

— А что было не так?

— Все.

Я стал пить чай, наблюдая, как на подоконнике хохляться голуби. Под крышами корпусов академии жили десятки голубей. Большая часть из них искала пропитание в столовой, меньшая часть — здесь, под окнами, где жили курсанты.

— Глянь туда, — я указал ему на окно.

Три птицы разместились точно напротив меня, и заглядывали в кубрик.

— У нас есть хлеб?

— В столе.

— Пойдем, покормим их, хватит лежать!

Я взял хлеб и вышел на балкон. Голуби тут же оживились.

— Мишаня! — я раскрошил хлеб и бросил на карниз.

Не так давно я узнал одну занимательную штуку. Поднять настроение за счет силы воли получается не всегда. Нужно что-то, что сделает эту работу за тебя и будет отличаться простотой и доступностью. На основании этого я сделал для себя удивительное открытие. Уличные голуби рассеивают душевный мрак едва ли не лучше всех на свете. Я ничего не придумывал и просто бросал им хлеб. Глядя на то, как они склевывали крошки, толкали друг друга, скользили по жестяному подоконнику, я начинал радоваться жизни. Голуби казались мне неуклюжими и смешными.

— Иди, скорее! — воскликнул я. — Смотри, что происходит!

Миша вышел на балкон через минуту. Серый, грустный и молчаливый.

— Возьми хлеб! Там остался еще.

Он взял хлеб, который за ночь подсох и превратился в сухарь, разломил его на два куска и протянул мне.

— Нет, дружбан, — перевел я. — Только сам! Бросай!

Миша резко вытянул руку, и птицы вспорхнули с карниза.

— Медленнее. Ты их напугал!

Он отступил назад.

— Они улетели.

— Они вернуться, — заверил я. — В следующий раз не маши руками. Хлеб нужно отдавать, а не бросать. Голуби бояться резких движений.

Я убедил его потерпеть пару минут и потом сказал:

— Положи мякоть на карниз.

Миша отщипнул несколько кусочков и положил их на карниз.

— Теперь жди.

Я отошел вглубь балкона, чтобы создать для птиц спокойную обстановку. Несколько голубей приземлились на карниз справа от нас. Самые смелые стали подходить к хлебным крошкам. Звук их коготков был подобен трещотке. Голуби с опаской смотрели на нас.

— Клюет! — воскликнул Миша, когда первый, самый отважный голубь схватил крупный кусочек хлеба.

Проглотить его он не смог, но кусочек разломился, и на крошки бросились другие.

— Жадные, — заметил Миша.

— Еще бы. Это же еда!

Я отдал ему свою корку хлеба и посоветовал двигаться плавно и медленно. Как Миша не пытался это сделать, голубей он снова спугнул. Но не надолго. Птицы вернулись на карниз. Раздался стук коготков, который нас рассмешил. Первые голуби делали несколько семенящих шагов вперед, после чего пытались остановиться, поскальзывались, потом, словно осознав, что опасности нет, делали еще несколько шажков. И так, будто в ускоренной съемке. Голуби, что стояли позади, толкали тех, что стояли впереди, и куча мешалась. Все семенили и стучали по карнизу, от чего тишина за окном превратилась в рокот.

Миша бросил последние куски. К тому времени количество голубей достигло десятка полтора. Со стороны главного корпуса к нам летели другие птицы. Пестрые и синие. По левую руку образовалась еще одна стая, но хлеб закончился. Миша положил обе корки на карниз и стал наблюдать, как голуби боролись за еду. Их было так много, что карниз под нашими окнами исчез. Вместо белой жестяной поверхности разверзлась разноцветная волна перьев.

— Ты доволен? — спросил я его.

— Да, — он потер красные щеки, не спуская глаз с птиц. — А это самые голодные или самые смелые?

— Не знаю. Наверное, и те и другие.

— Я бы тоже хотел стать птицей, — сказал он. — И научиться летать.

— Я думаю, найдется не мало птиц, которые хотели бы стать людьми. Они могли бы есть в любой момент, — немного погодя, я подумал и сказал. — Хотя мы сейчас тоже… в каком-то смысле птицы.

— Да, — согласился Миша, и мы засмеялись.

Глава 10

Рома Сантист

Дедушку выписали из больницы в апреле. Врачи запретили ему употреблять спиртное и курить больше двух сигарет в день. Он дал искреннее обещание, что не возьмет в рот ни капли и в первый же день откупорил очередную бутылку. Виски принес ему Паша Мордаков. Я видел эту сцену. Мордак дождался командира роты возле канцелярии, протянул передачку и попросил «подмениться». Мой дед заглянул в пакет и ответил, что, конечно же, найдет «подмену» своему лучшему курсанту. Потом дверь закрылась.

Я не пытался его остановить. Сегодня или завтра, он все равно напьется. После шестидесятого дня рождения в человеке сложно исправить укоренившиеся привычки.

Рома Сантистойков переехал к нам в том же месяце. Благодаря Игорю, он заимел ключи от нашего кубрика гораздо раньше, чем перенес свой чемодан. Я вставлял палки в его колеса, как мог. Нашел лазейку и прикрывался тем, что у него нет разрешения на переселение от командира роты. Сантист побаивался, что я могу поднять шум и изо всех сил давил на Игоря, чтобы тот решил этот вопрос через старшину. Ему было невдомек, что мой дед только и ждaл, когда наш кубрик обзаведется еще одним придурком.

Конечно, в чем-то Сантист был прав и шел на риск. Смена места жительства представляла собой не малый переполох, связанный с тем, что командир очень редко давал на это добро. Для него было удобнее выселить человека на улицу, чем дать переехать в другой кубрик. То была часть программы «воспитания». Ты должен терпеть. Только так в тебе будет накапливаться сила. До поры до времени я справлялся со своей задачей, но натиск старшины роты все же оказался сильнее. Сантист переехал к нам, и жизнь в кубрике стала совсем другой.

Рома Сантистойков жил в городе, но, не смотря на то, что все местные после вновь введенного вечернего построения уходили домой, он и Игорь зависали в кубрике до поздней ночи. Они вместе посещали спортивный зал, вместе ходили на ужин, вместе курили на балконе, рассказывая друг другу о своих девушках. Некоторые истории я слышал по несколько раз, что, впрочем, не мешало ребятам насмехаться над своими приключениями. Особенно интересными истории становились за бутылкой пива. Иногда я даже не мог сосредоточиться над курсовиком, из-за которого всю первую неделю апреля проспал в кубрике.

Это время ничем особенным не запомнилось, если не вспомнить истории ребят. Сантист был шумным и пылким, но первое время он больше смешил нас забавными приключениями в рощах, парках, закрытых двориках, пляжах, дренажных трубах и других местах, куда ему удавалось затащить пьяных подруг. По своим рассказам Игорь был все-таки более привилегирован к романтической любви и заметно отстал от своего друга. Как мне казалось, Игорь вообще не спешил за ним гнаться. Его устраивало то, что у него было.

Первая неделя апреля сменилась второй. Сантист обжился в кубрике, в то время как Игорь почему-то стал уходить в тень. Он покидал роту еще до вечернего построения и приходил утром к занятиям. Многие лекции он прогуливал. Я часто видел его на крыльце учебного корпуса со стаканом кофе и сигаретой. С одногрупниками Игорь почти не общался. У него были другие друзья. Большая часть из них — мажоры с факультета Судовождения. Те парни были богатенькими, благодаря своим отцам. Им едва исполнилось восемнадцать, как они обзавелись дорогими машинами и разъезжали по городу, как настоящие аристократы. Игорь машины еще не имел, но никогда не отказывался от услуг своих друзей. Оказывается, стряхивать пепел из окон крутой иномарки было приятнее, чем курить в кубрике с Сантистом, и слушать его истории на одну и ту же тему.

Сантист без Игоря заскучал и начал приглашать к нам других друзей. Вечерами они устраивали посиделки до двух часов ночи, и никто из них не обращал внимания, что кто-то в этом кубрике пытался спать под их смех, говор и визг. Верхний свет выключался только с уходом гостей. В тот же момент изможденный и наевшийся общением Сантист ложился спать, и вместе с ним засыпал весь кубрик. Но ненадолго. Утро наступало так быстро, что сон едва поспевал прийти.

— У меня в семь звонит будильник, — как-то раз рассказывал мне Миша. — Сантист еще спит. Я иду в туалет, возвращаюсь, одеваюсь и иду на построение. Сантист еще спит. Уже все стоят на построении, командир начинает перекличку, Сантисту все равно. Он спит. Все на занятиях, он спит. Потом, его, конечно, ставят в наряд в наказание за пропущенное построение, но ему все равно. В следующий раз они опять болтают до трех ночи, и утром он опять спит. Я иду на построение, а он лежит в кровати, ворочается, и еще просит завесить шторку на окне.

— И дедушка ставит его в наряд?

— Конечно! Он стоит в наряде, умудряется проспать развод дневальных в пять утра.

Смотреть на рассерженного Мишу было забавно. Смеху мешал лишь его изнуренный вид и синие круги под глазами. Еще я стал замечать, что, общаясь со мной, он переставал заикаться.

— Идиот, да?

— Хуже!

Но Сантист был таким. Он любил спать днем, и бодрствовать ночью. К нарядам он относился с такой раскрепощенностью, словно их не было вовсе. Стоило ему прийти с развода, он забирался к друзьям, либо приглашал их в наш кубрик, и начиналась длинная непрекращающаяся и абсолютно бесполезная беседа.

Как уже говорилось раньше, Рому Сантистойкова в роте недолюбливали. Его хамство и жадность не могла исчерпать ни одна история, и те ребята, которые с ним общались, были частично ему ровня. Такие же лживые и корыстные. Они приходили к нам в кубрик, ели и курили, обсуждали всякое дерьмо, и раз от раза мне казалось, что они чувствуют себя хозяевами наших кроватей не меньше, чем мы. На уговоры Сантиста не звать к нам друзей, он не обращал внимания. В обратное переселение он не верил. В этом вопросе была велика власть старшины роты. Нас изживали, и вскоре из простой шутки стала выливаться горькая правда.

На самом деле начало той истории было положено уже давно, и Сантист лишь развязал ее и довел до эпилога. Единственным человеком, способным еще что-то предотвратить был мой дед, но он любил смотреть на мучения. Ему доставляло удовольствие видеть, что какой-нибудь курсантик ходит и выклянчивает у него помощь. Отшивая своих подчиненных, он заряжался энергией, и ослепленный безумием, перестал чувствовать ритм жизни. Рота стала злой, а ее командир слепым.

Глава 11

Призрак

В ту ночь я плохо спал. Я думал о девушке, которая никогда не думала обо мне. Я не знал, как ее зовут, не знал ее факультет, и никому о ней не говорил. Она была, как фантазия, живущая только в моем мире. И она мне нравилась. Она приходила ко мне снова и снова и улыбалась. Я открывал глаза, и видение исчезало. Взамен ему появлялись потолочные тени, где некоторое время блуждал ее образ.

Под дверью кубрика раздался шорох, перечеркнувший линию сна. Образ девушки исчез. Я приподнялся на кровати, железные стойки громко скрипнули, но никто не проснулся. Сантист сопел на соседней койке. Миша, обняв подушку, спал к стенке лицом. В кубрике было тепло и тихо. И только шорох, будто кто-то елозил палкой по стене, не давал мне покоя.

Я спрыгнул с кровати и подошел к двери. Прозрачное окошко украшал чей-то плевок. Перед тем, как все легли спать, плевка не было, сейчас плевок появился, и выглядел уже подсохшим. Я подумал о том, кто бы мог это сделать, и повернулся к кровати Ромы. Следовало сказать спасибо его друзьям, что они оставили на стекле только плевок, а не что-нибудь еще. Сантист и сам частенько оставлял на окнах своих друзей подобные вещи, поэтому завтра утром он нисколько не удивится тому, что его кубрик пометили.

Я посмотрел сквозь стекло, и увидел пустой мрачный коридор. Шорохи не повторились. Я открыл замок и выглянул наружу. Где-то вдалеке раздавались голоса, и по коридору несся тихий гул. Мне не хотелось выходить из кубрика, но, стоя на холодном полу, я понял, что хочу в туалет и назад в кровать уже не вернусь.

Дневальный на месте отсутствовал, и это меня нисколько не удивило, потому что в наряде находилась вся банда Сантиста. На этот раз командир роты решил не мешать плохих парней с послушными, а выставить наряд только из тех личностей, которых на посту вообще было сложно представить. Рома Сантистойков заворочался во сне. Свет уличных фонарей падал на его кровать. Когда Сантист вдыхал, его нос подрагивал, а одеяло плавно вздымалось на груди.

Я вышел в коридор и быстрым шагом направился в туалет. Гул голосов смолк. Не помню, когда в последний раз мне приходилось наслаждаться подобной тишиной.

Туалет на всех этажах был разделен на умывальник и гальюн. Свет ни там, ни там не горел, но в умывальник отчасти попадал из коридора. Идти во тьму и искать писсуар на ощупь, я не хотел. И я так же не хотел возвращаться в кубрик за фонариком. При особом желании справить малую нужду можно было в ногомойную раковину. Ноги в ней никто никогда не мыл, потому что широкая бадья давно получила другое предназначение. Воскресным утром раковину регулярно заблевывали пьяные курсанты. Туда же бросали окурки из-под сигарет, чтобы лишний раз не тушить их об стены. А иногда среди прочего мусора в ней плавали презервативы.

Сегодня раковина была чистой, если не считать трех окурков, брошенных точно в сеточку, предотвращающую попадание мусора в трубу. В умывальнике никого не было, и я решил, что знак судьбы — не забираться в темный гальюн, а пописать прямо здесь у входа. На всякий случай, я еще раз высунулся в коридор, удостовериться, что меня никто не увидит. Все-таки, поступать так было подло по отношению к наряду, и если бы меня кто-то заметил, в следующий раз, в мой наряд, в раковину подбросят что-нибудь более остроумное.

Спустя несколько секунд дело было сделано. Испытывая странную дрожь, я подошел к умывальнику, помыл руки, ополоснул лицо, и вдруг услышал щелчок.

Сначала мне показалось, что щелчок проник в туалет извне. Откуда-то из коридора или со стороны балкона, куда выходить запрещалось. Но спустя мгновение я услышал скрип открывающейся дверцы, который окончательно рассеял все сомнения. В туалете кто-то был.

Я выскочил в коридор, желая просто исчезнуть в ночи. В тот момент я едва успел повернуть голову, как наткнулся на дедушку.

Если мое лицо выражало испуг, то его образ был полон неимоверного ужаса. Я подумал, что примерно так же, сидя на рельсах, люди смотрят навстречу внезапному поезду. Они даже не могут закричать, настолько страх парализует их нервную систему.

Дедушка затащил меня обратно в туалет и прижал к стене.

— Ты видел его? — прохрипел он.

Он вжал меня так сильно, что я не мог вздохнуть.

— Кого?

— Тихо! — его глаза вылезли из орбит, стоило мне повысить голос.

Дедушка выглянул в коридор и тут же повернулся ко мне.

— Слушай меня внимательно, сынок! — выпалил он. — В моей канцелярии сидит мальчишка. Сейчас ты зайдешь туда и попросишь его убраться! Ты меня понял!?

— Дедушка, три часа ночи, — прошептал я. — Какой мальчишка?

— Заткнись! — проворчал он. — Возьмешь его за шкварник и вытащишь из канцелярии!

Пока он лепетал безутешные фразы, я оценил его внутреннее состояние. Он чувствовал себя прекрасно как некогда, если бы не очевидный ужас, загнавший его в угол.

— Хорошо, хорошо. Только отпусти меня.

Он отпустил, но перед этим добавил:

— Пошевеливайся, сынок! Пошевеливайся!

Его трясло, как погремушку. В уголках губ собиралась пена. На руках выступили вены. Правую часть лица обступили кровеносные сосуды, и я подумал, что одним глазом дедушка меня вообще не видит. Глаз был полузакрыт и смотрелся так, словно его выкололи. Черно-красная прогалина на фоне бурой кожи. Только подергивающееся веко оставляло за собой что-то живое.

Командир роты вытолкнул меня в коридор и растворился во мраке.

Я поплелся по направлению к холлу, надеясь как можно скорее запереться в кубрике и лечь спать. Почему-то сейчас, наличие таких партнеров, как Сантист, меня полностью устраивало. Встречаться с непредвиденным и опасным в одиночку было куда сложнее, чем с человеком, у кого уже имеется в этом опыт. Я уже подбирался к своей двери, а меня до сих пор не покидала мысль, что дедушка спятил и увидел в канцелярии зеленых человечков. «Пора бы, — сказала бы моя мать. — Он давно к этому шел».

В то же время голос разума убеждал меня проверить. До канцелярии от моего кубрика не больше пяти шагов. Мы являлись соседями через коридор. Каждый день я слышал, как он инструктирует суточный наряд перед разводом на дежурство, даже если дверь моего кубрика была закрыта. Мой разум тянул меня туда. Я точно стал на линию, и ей поддался.

Вместо зеленых человечков в канцелярии меня встретил лютый холод. Ветер размахивал занавесками, балконная дверь билась о порог, по полу летали печатные листы. Все это движение сопровождалось единым звуком, исходившим от радиоприемника, давно потерявшего связь с антенной. Из динамиков раздавался треск помех, настолько резкий и заразительный, словно приемник выражал недовольство по поводу сложившейся ситуации.

Я закрыл балконную дверь и захлопнул окно. В канцелярии стало заметно тише. Движения прекратились, и я почувствовал, что комната приглашает меня присесть. Посреди кучи пепла стоял стакан с недопитым виски. Я потянулся к нему и вдруг радиоприемник взорвался оглушительным треском. Стены канцелярии точно придвинулись друг к другу, отражая звуковые волны и делая их громче. Моя голова едва не раскололась. Я зажал уши и на мгновение закрыл глаза. В следующий момент радиоприемник смолк, огласив канцелярию сухим шипящим тоном.

Когда я открыл глаза, стакан с виски стоял на краю стола, а стул плавно вертелся из стороны в сторону, будто кто-то сидел на нем, попивая горячий кофе. Это действие продолжалось около секунды. Потом стул остановился.

В одном из незапертых шкафчиков я нашел зеркальце, видавшее виды еще в те времена, когда дедушка за собой следил. Теперь он пользовался им только два раза в год. На день военнослужащих 23 февраля, а перед парадом 9 мая. В эти дни он приводил себя в такой порядок, что никто бы и не подумал про его извечные проблемы.

Я протер пыльное стекло и посмотрел на свое отражение. За мной находилась входная дверь, диван справа от нее, стеллаж с книгами слева. Все было нетронутым и мрачным, как на чердаке покинутого людьми дома. На диване мне легко представился дедушка, настраивающий радиоприемник на длинную волну. Ночью по длинным волнам пускали шансон. Он обожал шансон. Мог спать под него, есть, читать газету. Но главное, чему способствовал шансон — расслаблению со стаканом спиртного и сигаретой.

Я отошел к двери и вновь выставил перед собой зеркальце. Не знаю, что я хотел увидеть. Свое отражение, пепел на столе, стакан с виски, качающийся стул или радиоприемник. Все это разверзлось позади меня, как молчаливая картина устоявшейся жизни. Я подумал, если комната выглядит, как дедушкина канцелярия, то менять в ней что-то, равносильно искать пистолет с целью выстрелить себе в голову. Комната имела дух, который не желал, чтобы ее меняли. Ему нравилось запустение и хлам. Нравился старый запах и мрак. Нравились грязные занавески. Ему все здесь нравилось и в тот момент, когда я подносил зеркальце к лицу, я думал о том, нравлюсь ли ему сам.

Он стоял прямо за моей спиной. Прозрачный, как капля, но все же имеющий блеклый силуэт, достаточно яркий, чтобы рассмотреть его голову и плечи. Он стоял так, словно хотел толкнуть меня в спину. Я чувствовал, какой сильный от него исходит негатив. Он вытеснял меня. Давил, что есть силы, не прикасаясь к моему телу ни единой частью своей оболочки.

Я опустил зеркало и поднял голову к потолку. Под верхним плинтусом сидел таракан, но вместо него я видел лицо своего деда, извергающего страшные проклятия на одного из курсантов. Он его ненавидел. Он никогда бы не назвал причины, почему. Ненависть на курсанта, была такой же реакцией, как жажда на соль. Она либо есть, либо нет, и пытаться найти ей объяснение бессмысленно.

Я простоял под дверью достаточно долго, чтобы прийти в себя и заговорить. Таракан спрятался за плинтус, волна негатива отступила. Кто-то прошел мимо канцелярии, шаркая дряхлыми тапочками. Я вновь обратился к зеркальцу, но на этот раз не увидел ничего. Призрак исчез.

Еще какое-то время я простоял, вслушиваясь в звуки за дверью, после чего бросил зеркальце на диван и вышел в коридор. В ту ночь с дедушкой я больше не встречался.

Глава 12

Миша и его друг

В субботу в нашем кубрике произошло редкое событие. Рома Сантистойков не проспал развод дневальных, и перед тем как командир роты поднялся на этаж, успел вынести из туалета мусор и сделать влажную приборку. Так как Рома не имел привычки делать свою работу добросовестно, он разбрызгал воду из ведра и размазал ее тряпкой, из-за чего коридор наполнился едким запахом испарений. Постирать тряпку лишний раз в ведре он тоже не решился. Какой замывал пол в туалете, той же замывал полы и в коридоре. Воздух от этого утерял последнюю свежесть и стал настолько удушливым, что сонных курсантов, ползущих в туалет через весь этаж, трясло и бросало во все стороны, будто в роте был совершен акт химической атаки.

В свою очередь, Рома Сантистойков не чувствовал ничего, кроме геройских инстинктов от проделанной работы. И только когда у командира роты от резкого запаха заслезились глаза, он понял, что совершил очередную ошибку в своей жизни. Мой дед наорал на него так сильно, что Рома забыл, где находится его кубрик до самого обеда. Все это время он и два других дневальных оттирали стены и замывали полы уже подобающими методами. С хлоркой и жидким мылом.

Утром, воспользовавшись отсутствием Сантиста, я рассказал Мише о ночном происшествии. Вместо слов удивления мой друг поздравил меня и сказал, что теперь я тоже верю в привидения.

— Я одного не могу понять, почему дедушка видит его, а я нет?! — мы собирались на подъем флага, и времени оставалось в обрез. — Мне удалось поймать его только благодаря зеркалу!

— Наверное, он не хотел, чтобы ты его видел, — Миша спешно одевался в курсантскую форму. На центральном плацу командир роты нас всегда проверял. — Когда он понял, что ты его заметил, он разозлился. Отсюда такая волна негатива.

— Негатив — это только мое впечатление. Я просто не знаю, как еще выразить свои чувства! Меня словно вытряхивали, понимаешь!? Выворачивали! Гнули, как проволоку! Высасывали силы… и я…

— Испугался, — закончил он. — На самом деле этот мальчик не имеет к тебе никакого отношения. Ты просто пoпал в ненужное время в ненужное место.

— Что это значит?

— Моя бабушка говорила, что люди умершие своей смертью исчезают быстро и бесследно. — Миша заправил рубашку в брюки и подошел к зеркалу. — А вот те, кто умирал раньше запланированного небесами, бродят вокруг нас до тех пор, пока не решат свои проблемы.

— Бред какой-то! Какие еще проблемы?

— Те, что были до его смерти, — Миша всунул галстук под свитер и повернулся ко мне. — Я давно хотел тебе признаться, я тоже его видел. Только не через зеркало. Видел его своими глазами.

— Где?! — вспыхнул я.

— Здесь, — спокойно ответил Миша. — В нашем кубрике.

— Призрака… мальчишки?

— Да. Того самого, о ком я рассказывал тебе раньше.

У меня едва повернулся язык произнести следующую фразу.

— Который сбросился с крыши?

— Так точно, — без настроения сказал Миша.

Я был в полной растерянности.

— Но… почему ты мне ничего не рассказывал?

— Ты бы посчитал меня чокнутым, — ответил он. — А я не хотел тебя тревожить.

Я простоял несколько секунд, пытаясь осмыслить его слова. В чем-то он был прав. Не так легко объяснить паранормальные вещи тому, кто в них не верит. Но сейчас был другой случай. Я верил, потому что видел.

— Теперь ты знаешь, — договорил он.

Я вытащил свою папку из-под стола, но из кубрика выходить не собирался. У меня еще имелись вопросы.

— Он покончил с собой на основании своих внутренних проблем, верно? Семья — это исключительно личная жизнь. Почему он приходит к моему деду, и почему мой дед так его боится? Это как-то связано с его семьей?

Миша вздохнул и покачал головой.

— Я не понимаю его природы, — продолжил я. — Он способен навредить человеку физически?

— Он всего лишь призрак, — напомнил Миша и отошел от зеркала. Он схватил с кровати свою папку, и задержался у стола, пересчитывая в голове, все ли взял с собой. До обеда этаж для нас будет закрыт. — Больше я ничего не знаю.

Но я чувствовал, что он что-то не договаривает.

— Мишань, — я остановил его выхода и выдернул папку из рук. — Мы успеем на построение, не волнуйся. Скажи мне одну вещь. Ты видел его здесь. В нашем кубрике. Ты пытался с ним заговорить?

— Нет, — коротко ответил он. И добавил. — Никогда.

— Никогда?! То есть он был здесь не один раз?

— Он жил здесь, — сказал Миша.

Я чуть не выронил обе папки.

— Жил здесь? Он жил в нашей роте?

— Да. И его командиром был твой дедушка. А потом что-то случилось и он умер, — Миша вернул себе папку. — Твой дедушка знает историю.

«Он жил здесь», — прозвенело в моей голове. Колокол разносится по округе не так громко, как эта простая огненная фраза.

— Его кровать…

Миша указал на верхнюю койку, где спал Сантист. Мне оставалось только схватиться за голову.

— Восемь лет назад он спал на ней так же крепко, как сейчас спит Рома. Наша академия была еще морским училищем, — он обвел кубрик. — С тех пор многое поменялось. Пластиковые окна, новые кровати, двери. Он не рад этому.

— Откуда ты знаешь?

Миша пожал плечами.

— Иногда он как будто заходит в меня, и я вижу его глазами другую жизнь. Потом он исчезает. Он уходит из кубрика с распростертыми руками, и я долго вижу его мерцание. Обычно оно имеет переходный цвет из зеленого в ослепительно белый.

Миша указал на дверь, потом перевел взгляд на меня.

— Нам нужно идти. Не хочу провести ночь с субботы на воскресенье в наряде. Лучше я схожу на пляж и посмотрю, как бушуют холодные волны.

Я промолчал.

— Не думай об этом. Если будешь думать, сломаешь себе настроение. Вспомни о том, что сегодня английский. Нам надо рассказывать тексты. Ты что-нибудь подготовил?

— Да, — сказал я. — Я подготовился сказать, что ничего не подготовил.

— Это плохо.

— Подготовлю в следующий раз, — я пропустил его вперед, и сам не стал задерживаться в кубрике.

Подъем флага уже начался, и я слышал, как с плаца доносится оркестровая музыка. Курсанты академии встречали день под гимн Российской Федерации.

Призрак роты поселился во мне, и каждый раз, поднимаясь на этаж, я глядел на стены в надежде увидеть его очертания. Миша больше не хотел о нем говорить. Каждый день он уходил на прогулку, бродил где-то по окрестностям академии и возвращался в кубрик. Мы пили чай, обсуждали прошедший день, и в такие моменты я понимал, что мир, где мы жили раньше, стал более прозрачным. Наша дружба не изменилась. Я вошел в тот страх, в котором Миша жил до меня.

«Он здесь, — пророчило сознание. — Ты его не видишь, но он здесь, сидит на кровати Сантиста и смотрит на тебя. А ты весь в мурашках, пытаешься собраться с последними мыслями и сказать себе, что не напуган».

Глава 13

Кубрик номер 403

В сотне метрах от нашего корпуса располагался Учебно-тренажерный центр (УТЦ), где проводилась подготовка моряков по управлению спасательными шлюпками и использованию оборудования, связанного с безопасностью. Через УТЦ проходила тропа, ведущая на пустырь, за которым скрывалось маленькое соленое озеро и начиналось море. Летом, вплоть до пятого курса, мы ходили на пляж этим путем вот почему. На территории УТЦ находился визуализированный корабль, сложенный из десятка контейнеров, где обучали ведению боя с пожаром. Если забраться на самый верх, можно взглянуть на пустырь со стороны и узнать, из чего он сложен.

Озеро огибал невысокий глиняный обрыв. Там, где обрыв сменялся низиной, береговая линия обросла плотной полоской камышей. Камыши занимали большую часть периметра, и только на границе пляжа Алексино их тщательно вычищали, чтобы не загромождать живописный вид. Местность вокруг обрыва была глухой для общего люда. В отличие от Суджукской косы, расположенной по другую сторону озера, пустырь наполняла густая зелень, и пересекали пресноводные ручьи. Здесь росли яблони и сливы, иногда встречался тутовник и алыча, а тропа, ведущая от УТЦ к пляжу Алексино, временами погружалась в дебри дикой ежевики. Природа вокруг озера имела свой неповторимый вид, и я счастлив, что мне удалось запечатлеть его в своей памяти перед тем, как начались реализации первых строительных проектов.

Миша открыл это место задолго до того, как наступило лето. В один из воскресных дней он повел меня туда на прогулку, и показал то, без чего сейчас я не могу представить Новороссийск.

Мы сидели на обрыве и смотрели на бухту. По фарватеру шел огромный контейнеровоз. В стороны от него отходили волны, и мы видели, как маленькие буксиры, наскакивая на них, едва не опрокидывались на бок.

— Мой папа сейчас в Бискайском заливе, — сказал Миша. — Его судно попало в шторм. Мама очень беспокоится и звонит в офис его компании каждый день.

— Что они отвечают?

— Они говорят, что судно не нуждается в спасении и может самостоятельно выйти из шторма. Но мама в это не верит. Моя мама всегда волнуется за папу. Она ходит в церковь два раза в месяц, и молится, чтобы папа вернулся из рейса. А когда он возвращается, она упрашивает его больше не ходить в море. Но папа ее не слушает.

Под обрывом плескались волны. Странно, но я бы никогда не поверил, что пройдет всего десяток лет и от первозданности этого места не останется и следа. Пляж Алексино начнут активно развивать, прибрежные стройки перекроют все ручьи, стекающие в озеро, а земля, где в войну полегли тысячи солдат, покроется мусором.

— Папа не может жить без моря. Хотя он говорит мне, что жизнь на судне уже совсем не та, что раньше, он не думает о работе на земле. Как только он приходит из рейса, ему хочется опять идти в море. И так до бесконечности. Я даже не помню его в своем детстве.

Я вдруг понял, что тоже не помню отца в своем детстве. Слишком рано мои родители решили развестись. До переезда в Новороссийск мама старалась сократить наше общение, и если таковое случалось, она всегда расспрашивала меня, о чем мы говорили. Сейчас любые встречи мы с папой держали от нее в секрете.

— Когда я захотел поступить в морскую академию, — продолжил Миша, — мама чуть не сорвалась. Папа был счастлив, а мама металась из угла в угол, и грозилась от нас уехать. Она хотела, чтобы я стал доктором. Пробил себе карьеру в медицине. А я поступил сюда.

— Теперь она свыклась?

— Она никогда не свыкнется, — Миша усмехнулся. — Ты не знаешь мою маму. Она на многое пойдет, чтобы добиться своего. Но вся штука в том, что мы все равно сделали наоборот. Тот день, когда я поступил в академию, был одним из худших в ее жизни. Помню, как она металась и кричала что-то на нас. А папа только смеялся.

— Моя мама никогда не упорствовала, — поделился я. — Куда мне хотелось поступить, туда я и поступил. Мама даже не была против того, что я еду за тридевять земель.

— Тебе здесь нравится?

— Здесь неплохо, — я почувствовал на губах соль. С моря дул холодный ветер, развевая по берегу мелкие капли воды. — Не скучно. Есть свои минусы, но я стараюсь думать о будущем…

— Тогда минусов становится меньше?

Контейнеровоз медленно двигался на выход из порта.

— А тебе? — спросил я. — Тебе здесь нравится? Ты не думал о том, что твоя мама была права, и лучше бы ты вместо моря выбрал карьеру доктора?

— Я никогда не был в море, — Миша облизал губы. Не смотря на влажный ветер, соль на коже быстро сохла и стягивала. — Мой отец рассказывал много всего, и из его историй я понял, что море это не так плохо, но и не так хорошо. Я всегда мечтал о месте, где было бы много хороших людей. Чтобы все поддерживали друг друга и помогали. Если бы мне удалось найти таких людей в море, я бы ушел туда навсегда.

Миша собрал горсть камешков вокруг себя и принялся кидать в воду. Озеро было спокойным, в отличие от бушующего моря. В сотне метрах от нас на берег накатывали волны. Их гребни я видел со стороны пляжа Алексино. Ветер гнал на город циклон, но пока что он ощущался слабо.

— Когда ты попадешь на свое первое судно, на нем будут десятки отличных ребят, — я попытался его подбодрить. — Уверен, нам повезет! Только бы достичь того момента.

— А если нет? — переспросил он.

— Такого не произойдет, — я хлопнул его по плечу. — Мы справимся!

Миша бросил оставшиеся камешки в озеро. Он был задумчив и расслаблен. Смотрел в сторону гор, словно притягивал их к себе. Тем временем ветер усиливался. Мы пошли вдоль обрыва, спустились к кромке воды, и немного постояли в низине, наблюдая, как уходит контейнеровоз. Я подумал о том, что чувствует команда, покидая порт, и решил, что моряки, привыкшие к постоянным прибытиям и отплытиям, не ощущают тоску по дому так, как ее бы ощущали мы. За этот год Новороссийск стал мне домом, но покидать его мне было легко. Я надеялся, что так будет со мной и в море.

Контейнеровоз таял в лучах полуденного солнца. Но, чем дальше становилось от нас судно, тем сильнее сгущались над ним тучи. За Суджукским маяком небо хмурилось, и море становилось темнее. Контейнеровоз шел навстречу циклону. Вскоре оба буксира отошли от него в стороны и повернули назад, а широкая корма судна продолжила свой путь, под тяжелые нависающие тучи.

Когда мы миновали первый ручей, Миша сказал:

— Я хотел поблагодарить тебя, за то, что ты делаешь для меня.

Я не понял, о чем идет речь, но перебивать не стал.

— Знаешь, я вспоминаю наши первые дни, Олега с Игорем и всю их компанию и понимаю, что если бы не ты, они бы меня съели.

Камыши обступили нас, и озеро скрылось вместе с частью суши. Дорогу перегородил второй, более широкий ручей, через который просто так было не перепрыгнуть. Находчивые ребята положили доски, но и по ним переходить ручей представляло опасность.

— Моя мама говорила, к придуркам привыкать бесполезно, — сказал я. — Им надо уметь давать отпор. Вот мы и дали. Насколько получилось.

— У тебя хорошо получилось, — Миша осторожно ступил на доску. Доска тут же ушла под воду, и тогда он переступил на покрышку, расположенную в самой глубокой части ручья. Через секунду Миша был уже на другой стороне. — Ты смелый парень, Дэн. Иногда я смотрю на тебя и не понимаю, почему мы еще дружим. Ты решительный, расчетливый, пусть у тебя не всегда получается добиться своего, но ты бы мог утирать нос таким ребятам, как Коля Розякин. А я привык к тишине. У меня сердце кровью обливается, если я слышу звон стекла.

— Всему свое, Мишань, — я ему сочувствовал и пытался успокоить. — У тебя другой характер. Другой менталитет. Пробуй меняться, подстраиваться, бороться за свое слово. Рота солдат — это сложный коллектив. Ты либо в нем, либо в ауте. Отец советовал мне всегда держаться друзей, тогда сложные люди будут обходить меня стороной. Наверное, сейчас так и происходит.

Миша хмыкнул и покрутил головой.

— Меня сложные люди стороной обходить не будут, — сказал он без улыбки. — Я для них магнит.

— Тебе только кажется, — заверил я.

Но Миша не зря поднял об этом разговор. Жизнь в роте менялась к худшему. Смелость некоторых курсантов переходила порог дозволенного и становилась абсолютно неконтролируемой. Вольности стали подвластны любые действия, совершаемые после того, как командир роты покидал рабочее место. И вот к чему это привело.

На следующий день мой дед снова организовал проверку кубриков, после которой мы попали в наряд. Эта новость не стала для нас сюрпризом. Командир выполнял обещанное, а старшина роты с радостью заполнял книгу.

В тот же день курсант Мордаков отмечал свой день рождения и, к сожалению, не придумал ничего более подходящего, чем отметить его с лучшими друзьями в родном кубрике. Вечеринка не обошлась без девочек, вольготно переступивших через причитания Миши. Его смена начиналась в девять вечера, а компания из четырех симпатичных девиц пришла в начале одиннадцатого. Если бы сегодня была суббота, возможно большую часть энергии, выработанной алкоголем, ребята бы спустили в ночном клубе. Но сегодня был понедельник. И сегодня ночной клуб открылся в нашей роте.

Когда о кафель разбилась первая бутылка, Миша забежал в кубрик и сказал, что начинается что-то страшное. Кто-то кому-то уже грозился пырнуть ножом, и, зная наших парней, я набрался смелости и пошел к селектору вызывать дежурного по академии. Это простая схема действовала, как дважды два. Звонишь в рубку, дежурный вызывает наряд милиции, кубрики вскрывают, предварительно проинформировав всех командиров и начальников, пьяных забирают, а свидетелей отправляют писать историю случившегося. Главным минусом в этой ситуации было то, что ребята после такой подставы, будут иметь к тебе определенные вопросы. С тех пор, как некоторые парни отлично повеселились в комнате отдыха, не случилось ни одного инцидента. И, казалось бы, как давно это было! После того случая, рота стала подозрительно тихой. Секрет состоял все в той же последовательности. Местное население разбредалось по домам, и роте словно перекрывали кислород. Без местных иногородним было не так весело.

Мордак собрал компанию, с которой не догулял в прошлый раз.

Я вышел в коридор и к своему удивлению не увидел не души. Звуки лились из северного крыла, но за закрытыми дверьми слышался лишь отдаленный приглушенный гул. Я добрался до холла. Возле окна стоял Рома Пискун и с кем-то разговаривал по телефону. Дверь в туалет в противоположном конце коридора была открыта. Я знал, что сегодня кто-то обязательно наблюет в раковину, ногомойку или прямо на пол. Такова жизнь. Когда живешь в казарме, приходится мириться со всем. И среди тех вещей, что по утрам приходится смывать за кем-то дерьмо, подметать под окнами бычки и презервативы — убирать из раковины блевотину, становится обычным делом. В эту ночь я молился не за забитый гальюн и раковины. Я молился, чтобы никого не убили.

Селектор висел на стене перед главным входом. На нем имелась маленькая кнопочка, нажав которую тебе немедленно отвечал дежурный или его помощник. Перед тем, как нажать на кнопку, я еще раз подумал, стоит ли так жестоко подставлять ребят. Ведь многие из них и не знают, что через несколько минут к ним придет наряд милиции и их карьера оборвется, еще не начавшись. Вот так просто, словно Господу богу, мне представился шанс решить все за них.

«Вот так просто», — подумал я… и не нажал на кнопку. Вместо этого пошел по коридору по направлению к кубрику старшины. Коленки тряслись, потому что я знал, насколько опасны некоторые из друзей Мордака, после пары стаканов спиртного. Но хуже всего было ощущать, что я знал, зачем иду. Нельзя было просто так прогнать их из роты, как и нельзя просто так запретить им пить. И с чего мне следовало начать?

Я прошел мимо комнаты самоподготовки и остановился возле кубрика номер 407. На стекле красовался плевок. Вполне обыденная вещь для этой части этажа. Я перешел на другую сторону коридора, чтобы увидеть очертания окошка кубрика номер 403.

Когда появился призрак, из-за двери вырывались звонкие голоса и смех. Ребята были счастливы. Они творили, что хотели. Никто из них не знал, что смерть уже идет за ними, минуя длинный коридор метр за метром. Смерть не сворачивала со своего пути и не рассуждала о правосудии. Ее явление носило закономерный характер. Приход и отход, точно корабль дальнего плавания.

Я почувствовал волну негатива и вжался в стену. Призрак прошел мимо, затмив занавешенное полотенцем окошко. Мое сердце замерло. Я попытался прийти в себя, но меня словно парализовало. То, что мальчишка не сумел сделать в канцелярии, он сделал сейчас. Я поддался его влиянию, которое напрочь лишило меня тела.

Вдруг часть стены в нескольких метрах от меня вспыхнула бледно-зеленым светом. Мальчишка призрак коснулся бетона, и в тусклом сиянии я увидел костлявую руку, столь обезображенную и мертвецкую, точно она принадлежала мумии, вышедшей на прогулку с того света. В следующую секунду призрак распростер руки, стена занялась мерцанием, цвет которого, как и говорил Миша, менялся с зеленого на ослепительно-белый. Мальчишка вошел в кубрик 403, не пользуясь дверью.

«Он там», — говорило мое сознание. Он там, потому что он любит веселье. И он там еще по одной причине. Внезапно я понял, что то, зачем шел, уже случилось. Никто из шумной компании не сотворит в роте кошмар. Никто не выйдет из кубрика, чтобы бить бутылки и ломать двери. Никто. В моей голове поселилась крепкая уверенность, что все самое страшное уже позади. Мальчик, спрыгнувший с крыши много лет назад, вернулся, чтобы принести роте покой. Я поплелся в обратную сторону навстречу яркому свету холла. Когда я отошел далеко от кубрика номер 403, из темноты донесся приглушенный крик. Дверь не открылась, и как только свет холла коснулся моих ног, в сердце забралась пугающая боль. Я вспомнил слова Миши:

«Он ничего не говорил…»

И потом дедушки:

«Вышвырни этого мальчишку!»

Я прошел мимо стола дневального. Миша сидел, прикусив нижнюю губу, и смотрел на входную дверь.

— Он там, да? — внезапно спросил он.

Я остановился.

Он знал, что случилось. Вряд ли ему вообще требовался ответ. Мы словно ждали взрыва. Но взрыва не произошло ни через минуту, ни через пять, ни через час. Я чувствовал себя уставшим и разбитым. Мне хотелось лечь в кровать и хотя бы на несколько минут закрыть глаза. Я пожал плечами, но Миша даже не посмотрел в мою сторону.

Я пошел в свой кубрик и в курсантской форме улегся на кровать. Стоило закрыть глаза, как передо мной вновь возник призрак. Его сияние было настолько сильным, что под натиском грубых волн воздух вокруг него дрожал вместе со стенами. Реальность исчезла. Я провалился в сон, где меня сопровождал все тот же страх неизвестности.

Незадолго до ночной смены дневальных я проснулся от грохота входной двери. Массивный засов отодвинулся, оглашая весь этаж эхом. Кто-то либо пришел, либо уходил. Я выглянул из кубрика и с облегчением вздохнул. Все девочки в сопровождении Мордака и Баха отправлялись домой. Впервые за сегодняшний день мне стало легко. Я вернулся в кровать и подумал о том, что очень скоро начнутся летние каникулы, все разъедутся по домам и больше не будет ни нарядов, ни уборок, ни построений, ничего. Все исчезнет, как искры пылающего костра. Следующий учебный год начнется с чистого листа, куда мы вступим уже опытными курсантами, и что бы не случилось потом… это будет потом.

С теми мыслями я заснул еще на несколько минут, а без пяти час меня разбудил Миша.

— Вставай, — он потряс меня. — Нужно идти на развод.

— Где Сантист?

— Там же где и был. Только он на развод не пойдет. Я за него.

— И смену тоже ты будешь стоять?

— Нет. Про смену он меня не просил.

— Черт, — я сполз с кровати на пол и потянулся.

— Они все пьяные. Он сказал, если дежурный унюхает запах, у него будут проблемы.

— Еще бы, — проворчал я.

Подменить Сантиста, означало прикрыть его задницу. Я не хотел этого делать, потому что относился к нему так же, как и он к нам. Но во мне взыграла жалость.

— Хорошо. Пошли.

Перед тем как сдвинуть засов и отварить дверь, я захотел еще раз пройтись в северное крыло, но в тот момент ноги пошли не туда. В час ночи рота спала, и в коридоре было тихо, как в поле.

Глава 14

Беспокойная ночь

Наряды, что мы несли на первом курсе, выжимали из нас все силы. За последующие пять лет мне так и не встретился период времени хоть чем-то напоминающий тот год. Я беспокоился за роту, когда на мои плечи возлагалась ответственность быть дежурным. Я не любил принимать наряд у других ребят, потому что у моих дневальных тут же находилась причина меня в чем-то упрекнуть. Лишняя перепалка портила отношения, из-за чего сутки превращались в кошмар из ничего. Опыт доказывал, что лучше всего, если среди твоих дневальных окажутся стойкие работящие парни. Не такие, как Рома Сантистойков.

В ту ночь Сантист не потрудился сходить на ночной развод, равно, как и не потрудился отстоять свою смену. С часу до пяти в роте стояла гробовая тишина, и никто из спавших в северном крыле курсантов не покинул свой кубрик, чтобы покурить или поболтать по телефону с подружкой. Первым человеком, кто пробудился под утро, был дневальный Рома Пискун. В пять часов Рома должен был идти в рубку дежурного на утренний развод и сменить на вахте Сантиста. Но этого так и не случилось. Вместо похода на развод, он разбудил меня.

— Что случилось? — проспав всего четыре часа, я не сразу пришел в сознание.

Свет в кубрике не горел, но даже в полутьме, взглянув на Рому, я понял, что произошло что-то серьезное. Пискун не скрывал испуг. Он сказал всего одно слово, и его было достаточно, чтобы мгновенно наступило утро.

— Дым! — пропищал Рома. — Дым в роте!

Я вскочил с кровати и принялся одеваться. Миша тоже проснулся.

— Сработал датчик?

Брюки никак не хотели застегиваться на молнию, и я так сильно дернул собачку вверх, что оторвал ее и продолжил одеваться, как ни в чем не бывало.

— Если бы это был просто датчик, я бы тебя не будил! — пищал Рома, и я понял, что он пребывал еще в большей панике, чем несколько месяцев назад, когда ребята устроили в его кубрике пьяную вечеринку.

Я пытался утешить себя, что в коридоре тлел один из электрических распределителей. Вся электрика в казарме была старой, но рабочей. Поэтому менять ее никто не спешил. Если выбивало контакторы по напряжению, их просто включали обратно, как обычные хозяйственные пробки. Но когда Рома закричал, что дым настоящий, и валит из северного крыла, чудовищная мысль коснулась моего разума.

— Дым может идти из кубрика, — я сорвал с крючка рубашку и тут заметил, что Сантиста в кровати нет.

Его койка была пуста, но простыня примята. И по следу я догадался, что последний раз на кровати сидели, а не лежали. Одеяло было скомкано, подушка запихана в угол. Все, как любил Сантист, за исключением одного — если он касался своей кровати, он никогда на ней не сидел. У меня не было времени изучать этот след, но перед тем, как выскочить за дверь, я подумал, что простыня в районе вогнутого пятна сейчас такая же холодная, как кожаный диванчик в дедушкиной канцелярии. Сидел на ней явно не человек.

За окнами еще не рассветало, и северное крыло усыпало во мраке. Рома пересек холл. Он освещал себе дорогу экраном мобильного телефона. Других подручных средств у нас не было. В глубине южного крыла, где жили мы с Мишей, запах дыма почти не ощущался. Я припустил шаг, заметив, что силуэт Ромы окончательно скрылся в темноте.

Дым расползался в холле. Под потолком я увидел клубы синеватого облака, двигающегося к открытому окну. Сквозняк быстро вытягивал дым наружу. Рома ударил в дверь и закричал мне:

— Это отсюда!

Прежде я никогда не видел, чтобы Пискун так смело барабанил в дверь, кубрика, где жили ребята, готовые одним кулаком порешить его на месте. С недавних пор он переселился от Баха и компании, но это лишь ожесточило их и без того нелегкие отношения. Теперь Пискун был изгоем, и привычка скрываться от бывших соседей заимела особый смысл. Так или иначе, Рома был напуган. Другого объяснения столь решительным действиям я не находил.

Я подбежал к двери и пощупал сухое дерево. Дверь была теплой, из щелей рывками валил дым. Две или три секунды ушло на то, чтобы извлечь стекло из рамы. Насколько сильным был пожар, мы узнали только спустя минуту. Я сорвал полотенце и в свете расходящегося пламени увидел ужас.

Кубрик горел уже давно. Внутри скопилось столько дыма, что коридор тут же объяло облако яда. Сработал датчик пожарной сигнализации, подняв роту на ноги.

Я надел на нос ворот свитера и заглянул в окно. Из-за недостатка тяги матрац, где лежало тело одного из парней, тлел. Когда полотенце с окошка оказалось на полу, матрац вспыхнул. Одежда на том парне тоже вспыхнула, а сам он так и не пошевелился. Дым рассеивался, и сквозь синеватую мглу, я увидел еще одно тело. Курсант лежал на полу, в неловкой позе вытянув правую руку вперед, словно пытался что-то вытащить из-под кровати. Под ним тлел коврик, от которого ползло пятно черной выгоревшей жидкости. Ковер занялся огнем, языки пламени перекинулись на недогоревшую простыню. Тело, лежащее на коврике, не пошевелилось.

В следующую секунду, я почувствовал, как теряю сознание. Я пошатнулся и согнулся пополам. Кто-то взял меня под руку и оттащил от окна. Меня вырвало. Позже все стало темнеть, и я слышал только крики, выскакивающих из кубриков ребят. В роте воцарился хаос.

Глава 15

Итоги

Даже спустя месяц после того, как рота уменьшилась на пять человек, никто так и не узнал подробностей истории, произошедшая в ночь с понедельника на вторник за запертой дверью кубрика номер 403. Павел Мордаков сознался в том, что привел в роту девушек и до двенадцати часов, они играли в «Покер» на раздевания. Конечно, такие игры не обошлись без спиртного, которое доставили в роту Максим Таранов и Коля Розякин. Купленный на деньги именинника коньяк быстро вывел компанию друзей на новый уровень. Девушки стали еще горячее, а парни еще активнее. Около полуночи одна из подружек почувствовала себя плохо и сказала, что уходит домой. Ее поддержала другая подружка. Мордаков вызвал им такси, и они уехали. Через пятнадцать минут веселью и вовсе пришел конец, когда одну из оставшихся девушек вырвало, едва та успела добежать до балкона. Вначале первого Мордаков и Бахматов покинули роту. В кубрике осталось три человека, среди которых был подсменный дневальный Роман Сантистойков, так и не заступивший на свою смену.

Пятно выгоревшей жидкости оказалось бензином, вылившимся из расплавленного ведра, где ребята, по мнению следствия, пытались приготовить самодельный наркотик. Ни Бахматов, ни Мордаков не сознались в том, что имели какое-либо отношение к произошедшему после того, как покинули кубрик. Ведро сгорело, но кусок металлической трубки, с капроновым шлангом и приплавленным горлышком пластиковой бутылки, были найдены в обугленном состоянии в руках Максима Таранова. Все трое к приезду пожарных были мертвы. Таранов лежал на ковре. Тело Коли Розякина нашли под кроватью. Сантистойков сгорел на матрасе.

Спустя сутки, не дожидаясь официального решения начальника академии, Павел Мордаков написал рапорт о своем исключении. Быстро расквитавшись с учетом, он навсегда исчез из роты.

Мне казалось, что случилась всего лишь авантюра. Очередная маленькая шутка тех парней, кому некуда выплескивать свою энергию, но шли часы, за ними потянулись дни, а дверь 403 кубрика была все так же заперта, опечатана клейкой лентой и опломбирована. Нас с Мишей ждала дисциплинарная комиссия, и никто из нас не знал, чем будет на ней оправдываться. И были ли у нас оправдания? Я долго думал над этим вопросом, и чем больше смутных мыслей собиралось у меня в голове, тем лучше я понимал, что оправданий в этом деле не существует. Меня не посадят в тюрьму, за то, что я проспал пожар. Но меня выгонят. И что мне говорить маме?

За отца я не переживал, потому что он и сам не раз попадал в подобные ситуации. Отец как никто другой знал, что такое полная задница. Но за маму я волновался. Мама не принимала ошибок.

Я настолько глубоко переживал трагедию, что почти перестал общаться с друзьями. Они ходили мимо, поглядывая на меня, как на изгоя. А я сидел за столом, глотая чай из грязной кружки и думал. Перед глазами стоял дым. Языки пламени то вспыхивая, то затухая, теребили матрац. Черное пятно, словно живое, ползло по полу, оставляя за собой ядовитый след. И тела. Я видел два тела и для меня они по сей день были живыми. Теперь одна из кроватей нашего кубрика вновь опустела, и я подумал, что следующий, кто решится к нам подселиться, закончит тем же. Эта кровать была проклята, и виной тому странный мальчик, решивший спрыгнуть с крыши пятиэтажного здания в двух тысячном году. Что было не так тогда?

«Твой дедушка знает историю»

Вечером после случившегося он зашел к нам.

Он ступил за порог, дверь продолжила свое движение, и, наконец, ударилась в стенку. Я оглянулся. Миша встал с кровати и отошел к балкону. Дедушка столь же медленно, как открывалась дверь, прошел на середину кубрика и впервые за весь год не глянул по сторонам. Он смотрел на меня, будто хотел сжечь.

— Сегодня пойдешь к отцу, — строго произнес он.

Его волосы были растрепаны. Борода выглядела, как кустарник, про который давно забыл садовод. И в целом вид дедушки оставлял желать лучшего. По крайней мере, мне не казалось, что сегодня он не был пьян. Он был зол и тверд, и от этого его тяжелый голос становился более повелительным.

— Он ждет тебя и хочет поговорить.

— Я планировал остаться здесь.

— Мне плевать, что ты планировал. Собирайся и шагай домой! — оборвал он и вдруг увидел на столе кипятильник. — А это я заберу. Не место здесь таким вещам.

Он взял кипятильник за железную петлю и сжал его в кулаке.

— А ты, — он повернулся к Мише. — Зайди ко мне! Распишешься за наряд. И у меня есть к тебе разговор.

Он постоял несколько секунд, словно дожидаясь пока его слова ножом протиснутся сквозь нас обоих. Потом ушел, оставив дверь открытой. После этого я спросил у Миши, догадывается ли он, что за разговор его ждет.

— Я не х-хочу к нему идти, — честно признался он. — И у меня в груди к-колит.

— Если бы он хотел поговорить о пожаре, почему он отправляет меня домой?

Миша сел на кровать, так и не хлебнув ни глотка чая.

— Кипятильнику конец.

— Черт с ним. Я принесу новый, — отмахнулся я. — Если хочешь, я могу зайти с тобой и постоять там.

— Нет. Он отпустил тебя, значит, хотел говорить только со мной.

— Ты уверен?

— Да, — сказал Миша, все так же скучно разглядывая стену. — Иди. Увидимся завтра.

Я пожал плечами и принялся собираться. А Миша забрался на голый матрац, где до него спали Олег и Сантист. Уже тогда мне показалось это странным, но Миша улегся на пустую кровать и закрыл глаза. Он не хотел никого видеть, и в тот момент мне показалось, будто он лег в гроб. Настолько ярко освещалась губительная энергия этого места. Вскоре я вышел из кубрика, напоследок окинув его скучный, но прибранный вид.

По дороге домой, я подумал, что отец не просто так звал меня к ужину. Он хотел, чтобы я все объяснил. И я не собирался ничего скрывать. Я хотел выложить, все как есть, чтобы он понял, за что меня накажут, и решил сам, сколько в этом моей вины. С тех пор, как мертвые тела вынесли из казармы, прошло много часов, но только сейчас я подумал о себе. Что со мной будет? Академии конец? Все, куда я стремился, обрушилось в одночасье. Куда стремиться теперь?

Я шел, низко опустив голову. Прохожие бросали на меня серые взгляды. Время тянулось, в груди сидела боль, хмурая стена вечерних сумерек опускалась на город. Я полз около часа и когда дом Марины, показался внизу крутого спуска, подумал, что эту дорогу запомню навсегда. Маленький магазинчик справа, слева остановка маршруток, а впереди улица маленьких домиков. Подул ветер, и, подчиняясь его движению, я побрел вниз. Объяснятся отцу.

Глава 16

Конец движется

Я брел по пустынному пляжу, вглядываясь в линию горизонта, где синее море соединялось с алым закатом. Под ногами лежал песок, и даже яркие блики солнца не могли скрыть его белизну. Песок был настолько мягким, что казалось, будто под ногами лежит облако ваты, и только море, накатывающее на берег, заставляло его тяжелеть, наливаться водой и уноситься прочь вместе с волнами.

Я был здесь раньше, и знал, что красота этого места обманчива, а первозданная природа, которая насыщала каждый краешек земли, хранила в себе страшные тайны. Я шел вперед, стараясь не попадаться навстречу набегающим волнам. И тут на плечо легла рука…

— Тебе здесь не место! — я обернулся и увидел человекоподное существо.

Оно походило на глиняную статую, уже порядком потрепанную ветром и морской водой. Его нос был сколот и топорщился, как откусанная морковь. Рот раскрывался, точно две половины речного моста. Глазницы напоминали дыры в земле, а лицо черными полосами пересекало подобие кровеносных сосудов.

Я сбросил его руку и отшатнулся.

Переваливаясь с боку на бок, существо сделало несколько шагов в мою сторону. Ноги его не гнулись, и ему приходилось подволакивать одну ступню за другой.

— Тебе здесь не место! — прорычало оно. — Убирайся! Ты должен быть там!

Я попятился от него и случайно наскочил на волну. Вода была маслянистой и такой густой, что мои ноги тут же поволокло в море. Я подпрыгнул и высвободился. Море издало звук, похожий на клик чайки. Существо попятилось назад. Я подумал, что оно боится волн не меньше, чем хочет выгнать меня с пляжа.

«Конец движется», — пробормотало существо, указывая в море.

Я почувствовал, как проваливаюсь в песок. Ноги ушли по голень, затем по колено. Не в силах вырваться, я закричал. Существо заворожено смотрело в море, словно меня не существовало. Вскоре песок поглотил все вокруг, оставив во мне лишь одну фразу: «Конец движется». Жар сменился холодом.

— Эй, парень, — окликнул меня кто-то. — Смотри не свались. Тут высоко.

Я посмотрел вниз и увидел зияющую пропасть, под которой был старый потрескавшийся асфальт. От страха я потерял равновесие и замахал руками. Ветер дунул в обратную сторону и столкнул меня с парапета на крышу.

— Круто, да!

Я различил фигуру мальчишки. Он сидел в нескольких метрах от накренившейся антенны.

— Хотел бы прыгнуть отсюда?

Я открыл рот, и выпустил огромный мыльный пузырь. Пузырь блеснул в лунном свете и полетел ввысь. «Черт! А красиво!» — подумал я, наблюдая, как пузырь переливается цветами радуги и разбухает, будто кто-то накачивал его через невидимый ниппель.

— Эй! — мальчишка спрыгнул с парапета и направился ко мне. — Если не хочешь прыгать, вали отсюда! Последний раз предупреждаю!

И тут он направился ко мне. Я открыл рот и выпустил еще один пузырь. Мальчишка приближался, и почему-то у меня не оставалось сомнения, что он скинет меня с крыши, вне зависимости хочу я этого или нет. Я не видел его лица, но мне чудилось, что оно совсем не такое радостное, как у старшины Юры, когда тот расписывал наряд.

Но вдруг мальчишка остановился.

— Ты же друг Миши, — прошептал он и наклонился ко мне.

Я дважды услышал, как он вдыхает воздух, а потом, шаркая по старой бетонной крыше, отходит назад.

— Почему ты здесь? — спохватился он. — Почему ты здесь, ведь ты должен быть там!

«Где, там, черт бы вас всех побрал!» — я почувствовал, как вес тела проваливается сквозь перекрытие, словно бетон превратился в зыбкое болото. На секунду меня охватила темнота и головная боль. Я зажал рот, чтобы не выпустить еще один пузырь и приземлился на кровать пустого, аккуратно прибранного кубрика. За такой кубрик дедушка поставил бы четверку. Хотя в похмелье ему могло привидеться что угодно. Дедушка только говорил, что за неубранный кубрик поставит в наряд, а на самом деле ставил в наряд тех, кого просто не любил.

Из-под кровати раздался шорох. Я поджал ноги и прислушался. Стучали часы. Я вспомнил, как под удары часов пукал один из моих одногрупников, и внезапно понял, в чьем кубрике нахожусь. Но кто находился под кроватью? В помещении горел свет, за окном стояла ночь. На дверном окошке висело полотенце.

«Никому не беспокоить».

А надо ли?

Тем временем из-под кровати выполз Коля Розякин. Он подошел к двери, сдвинул полотенце и выглянул наружу.

— Штопанный гандон! — процедил Коля.

Его штаны съехали вниз, и я видел две жирные ягодицы, желтеющие, как спелые дыни под августовским солнцем.

— Только попробуй поставить меня в наряд! — Коля скривился, словно его укусили за палец.

Он сдернул полотенце с окна и бросил его на кровать.

— Старый пердун!

Лежба в засаде не прошла для Коли бесследно. Его майка была в пыли, штаны в паутине, клочки волос прилипли к рукам. Он словно спустился с чердака, где жили мыши и кошки. Но Коля был настолько растроган и обижен, что не замечал всего этого. Он поворчал еще минуту, гневаясь то на командира роты, то на старшину Юру, а потом снова полез под кровать. Выглядело это так, словно Коля отправляется в погреб за банками. Не спеша, но столь уверенно, что любой, кто видел эту сцену, подумал бы, будто Коля под кроватью жил.

— Найду, задушу падлу! — прозвучали слова, перед тем, как он окончательно скрылся.

Через несколько секунд я увидел в дверном окошке физиономию своего деда. Он заглянул в кубрик и кому-то сказал:

— Ключ!

Прежде чем дверь открылась, я снова провалился в пустоту и очнулся в кресле перед телевизором. Из спальни доносился храп отца. Дверь в ту комнату была закрыта, и без стука я туда никогда не входил. На случай, если мне хотелось остаться в доме, женщина отца стелила мне пастель в гостиной. Здесь находился удобный диван, и я мог допоздна смотреть футбол.

Телевизор был выключен. Я заснул в кресле и ни отец, ни Марина не потрудились толкнуть меня, чтобы избавить от неудобного вертикального положения. Моя спина затекла. Ноги онемели. В ушах стоял шум. Я попытался размять шею, и вдруг услышал шепот:

«Конец движется, …онец движется, …нец движется, движется».

Шепот удалялся и вопреки разумному, я подумал, что произносит его давно умерший голос. В нем слышалась некая реальность, которую никто не признавал. Черт дернул меня в тот момент, но одной мысли о мальчишке-призраке хватило, чтобы я схватил куртку, обулся и выскочил из дома. Теперь неоднозначный образ был для меня предвестником несчастья.

Через тридцать минут я перелез забор, отделяющий территорию морской академии от жилого квартала, и побежал к своему корпусу. Сегодня в большом наряде стоял первый курс судоводителей. На крыльце я встретил курсанта с красной повязкой. Ничего не спросив, как это обычно бывает, он продолжил играться в телефон.

На лестничных площадках было темно. Единственная лампа горела на входе, где сидел дневальный. Часть света попадала на этажи от уличных фонарей. Этого хватало, чтобы различать ступеньки и бежать вверх, не придерживаясь перил, на которые частенько плевали идиот. Я добрался до своего этажа и ударил в дверь кулаком.

— Эйй!!! — лестничная площадка вздрогнула.

Эхо едва успело донести гул к нижним этажам, когда заскрипел засов. «Молодец», — пронеслось у меня в голове. Скорее всего, дневальный спал на столе в холе. Иначе как бы он добежал так быстро?

Я толкнул дверь и кинулся по коридору, вытаскивая из кармана ключи. Всего несколько шагов — и я стоял перед окошком своего кубрика и всматривался… в ничто. Окошко было аккуратно зашторено полотенцем.

В нашей роте полотенце никогда не являлось запретом. Запретом являлась любая попытка сделать окно не прозрачным. Полотенце имелось у всех. Оно легко подходило под штапики, поэтому в каждом кубрике я наблюдал одну и ту же картину. Стоило командиру роты покинуть расположение, как курсанты тут же занавешивали свои окошки чтобы избавиться от непрошенных гостей. Миша не был исключением из этого списка. Он продолжил занавешивать окно даже после того, как Тупица-Макс будучи абсолютно трезвым выбил нам стекло. Не пугал его и старшина Юра, ищущий любой кубрик, где бы имелась жертва для наряда по всем известной ориентировке.

Не смотря на то, что кубрик изнутри я не видел, нахождение полотенца на окошке облегчило мне душу. Я вспомнил, как моя мама любила менять мебель местами, из-за чего дом терял первоначальный вид и становился чужым. Эта смена досаждала мне всю подростковую жизнь. С тех пор я знал, что лучше вещи это те вещи, которые никогда не меняются. Стабильны, как день и ночь. Полотенце на окошке подарило мне шанс, и я надеялся, что ничего плохого за вечер не случилось. Тревоги и сомнения пойдут стороной, и мне останется лишь посмеяться с них, как люди смеются над глупыми снами. Когда дверь приоткрылась, и из кубрика потянул холодный сквозняк, я понял, что волновался не зря.

Миша не любил холод и перед тем, как лечь спать, всегда закрывал балконную дверь. Сегодня балкон был открыт. Я почувствовал это с порога и ощущение мнимой опасности вернулось. Дверь открылась шире, полоса света проникла внутрь, и между кроватями я увидел качающуюся фигуру. Сначала я решил, что это тень. Но когда свет проник глубже сомнений не осталось.

Потолки на всех этажах были довольно высокими для обычных зданий. Связано это с тем, что по уставу Вооруженных сил Российской Федерации, для проживания в кубрике определенного количества курсантов, требовалась соответствующая кубатура воздуха. Вероятно, проектировщики решили более экономичным увеличть кубатуру за счет высоких потолков, нежели общей площади. Именно высота потолка над полом сослужила Мише недобрую службу. Хотя, может быть, он так не считал.

Под ним лежал опрокинутый стул. Своей спинкой стул упирался в кровать, и я подумал, что при таком положении Миша мог бы до него дотянуться. Если бы хотел. Его тело медленно вращалось вокруг своей оси, и край стула он цеплял пальцами ног. Все казалось настолько неправдоподобным, будто сон не заканчивался, и я продолжал проваливаться в песок. Наверное, это был самый тяжелый момент в моей жизни. Я стоял, пораженный страхом и бессилием. Мои руки не поднимались, а в голове сидел один нерешенный вопрос. Почему?

Я закрыл дверь на ключ и содрал с окна полотенце. Тусклый свет попал на стены, и в сумраке я увидел мимолетную тень. Кто-то посмеялся из черного угла и, перед тем как исчезнуть, бросил мне под ноги записку. Строки гласили:

«Твой дедушка знает историю»

Часть вторая

Туда ходить нельзя

Глава 1

Дом проповедника

Эта история случилась до того, как я поступил в академию, и, если ее не рассказать, дальнейшее описание событий будет просто бессмысленным. Читатель поймет это, но не сразу. Поэтому предлагаю сесть во временной лифт и опуститься на несколько лет назад, а именно — в две тысячи третий год, когда я со своими лучшими друзьями совершил едва ли не самое большое открытие в мире. Мы нашли место, откуда мертвые начинают свой путь в вечную жизнь.

Недалеко от наших дворов находился заброшенный участок земли. Много лет назад здесь жили цыгане. После того, как народ, уставший от воровства и опасных посетителей, попер цыган восвояси, их дом опустел, обветшал и разрушился. Существенную лепту в его быструю смерть внесла местная молодежь. Дети превратили дом в аттракцион: разворотили крышу для своих игр, выбили стекла, понаделали дыр в стенах. Веселье продолжалось несколько лет, пока сельская администрация не пригнала ко двору телегу и десяток крепких ребят. За один день от дома остались только рожки, да ножки. Так, некогда пристанище цыган, преобразилось в пустырь, на который раз по осени заезжал трактор, выкашивал траву под самый корень и пропадал до следующего года.

По обе стороны от пустыря находились дворы. Слева, за хлипким деревянным забором жила глухая старуха. Она редко покидала свой дом, и мы знали о ней лишь то, что землю от неба она уже не отличала, и готовилась покинуть наш мир задолго до того, как мы появились на свет. Справа жила Сабина — девочка, в которую мы все были немного влюблены. К сожалению, она с нами почти не гуляла, а ее мама каждый раз ловила нас недоверчивым взглядом, словно мы были изгоями.

Летом пространство между двумя дворами вновь зарастало травой. Кое-где мы выкашивали ее своими силами, и однажды на вытоптанной площадке появился наш первый костер. С тех пор, на небольшом закутке ничего никогда не росло. Летом траву выжигал огонь, осенью уничтожал трактор, зимой земля промерзала насквозь и становилась безжизненной.

Вечер, когда началась эта мрачная история, я помню, как вчерашний день. Мы с ребятами собрались на пустыре и распалили костер из ореховых веток. Рамилка принес из дома сосиски, я достал несколько картофелин, Владик организовал керосин, потому что ореховая древесина плохо разгорались от спичек и бумаги.

Была суббота, и родители не спешили звать нас домой. По субботам каждый считал своим долгом отпроситься на подольше, потому что среди недели нам вообще не позволяли вырваться из дома. Школа сидела в головах наших мам и пап. Школа отнимала большую часть сил, и, хотя никто из нас не учился хорошо, а само понятие школы внушало больше терзаний, чем оптимизма, мы жили, как и полагается всем детям: сначала учеба, потом прогулки. Так учили нас с тех пор, как мы появились на свет. А нет учебы или же учеба идет слишком плохо — забудь о своих друзьях, свободе и прочих мелочах. Лишь суббота была исключением из правил. Как-то раз Рамилка высказал мысль о том, что суббота спасает даже мертвых. Никто и не подумал смеяться над его суждением, тем более что оно было произнесено под лунным небом, и встречено далеким окликом хищной птицы.

Рамилка насадил сосиску на шампур и принялся подогревать ее на костре. Мы с Владиком сидели напротив него. У меня на шампуре тоже вертелась сосиска, а у Владика — картошка.

— Воткни ее в угли, — посоветовал Рамилка.

Владик воткнул картошку в угли и тут же вытащил.

— Она не сгорит? — он с сомнением глянул на друзей. — Она же станет, как эти угли.

— Важно не это, — произнес Рамилка тоном великого вождя. — Важно, чтобы вокруг нее был жар. Если жар хороший, то и картошка испечется хорошая.

— Тогда почему ты не засунешь свою сосиску в самый центр костра? Жар там отменный!

— Потому что это сосиска, тормоз, ты! Ее жарят на огне до твердой блестящей корочки. А потом суют в угли, чтобы она пропеклась!

Вдруг его сосиска соскользнула в костер, и огонь в том месте стал ярко-желтым.

— Черт! Из-за тебя все!!! — он взмахнул шампуром, как шашкой, и опустил его на горящие ветки. Тотчас костер выдал сноп искр и окутал нас пеплом.

Мы с Владиком засмеялись, наблюдая за тем, как Рамилка пытался вытащить сосиску из огня. Действовал он, как сумасброд, решивший обогнать ветер. Следующий сноп искр поднялся кольцом, и мы были вынуждены отползти от огня, чтобы не прожечь одежду. Но тут мальчишка успокоился. Воткнул шампур куда-то в огонь и вытащил обугленный остаток.

— Видишь, что будет, если засунуть ее в угли раньше времени?

Он сел на свое место, рассматривая почерневшую сосиску. Ухватив зубами за край, он потянул ее на себя.

— Горячо, но есть можно, — заявил Рамилка. — И вообще, нам пора бросить это занятие.

— Здесь здорово, — сказал я, разглядывая искры, воспаряющие над костром.

Рамилка засмеялся. Сосиска обожгла ему губы, и он заскулил.

— Здесь здорово, ты прав, просто мне здесь уже надоело! — буркнул Рамилка и принялся доедать остатки горелого мяса.

Мы никогда не заводили разговоров о том, о чем судачат на лавочках наши бабушки, но почему-то в тот момент, когда Рамилка опалил губу и стал беситься, я упомянул старую тему, и ребята тут же забыли обо всем на свете. Я сказал им о Беке. Дедушке Беке, который жил за углом и разводил пчел, пока однажды не исчез. Его искали всем селом, прочесывая каждый уголок тех улиц, где он бродил последние дни и ночи. Но дедушка Бек пропал бесследно. И многие стали говорить, что пропал он не просто так.

— Бедный дедушка Бек, — прошептал Владик. Огонь очертил его обеспокоенное лицо. — Помните, какой у него был вкусный мед?

— Ага, — Рамилка опустил пустой шампур на огонь. — А какие легкие ульи! Так бы и таскал их всю жизнь.

Дедушка Бек каждый год вывозил ульи в поле и звал нас на помощь, чтобы перенести их с заднего двора на прицеп. Один улей весил около тридцати килограммов. Довольно большой груз для детей нашего возраста. Однажды Рамилка не удержал улей, и ящик грохнулся ему на ногу. Крышка открылась, рой растревоженных пчел вылетел на свободу, и часть его запуталась у Рамилки в волосах. После того случая дедушка Бек стал называть Рамилку Винни-Пухом.

— А мне нравились соты, — признался я. — Самое невероятное, что когда-либо пробовал в своей жизни.

— Он обещал угостить нас еще раз, — вспомнил Владик. — Да, да! Когда вы ушли, он так и сказал мне: «Первый снятый мед ваш, ребята, потому что вы мои самые верные помощники!»

— Жаль, что его обещание так и не претворится в жизнь, — сказал я.

— Бедный дедушка Бек, — протянул Владик.

— Я бы с удовольствием занялся его поисками еще раз, — заявил Рамилка.

— Его искали несколько дней! И ничего! Пусто! Моя бабуля сказала, что его похитили, потому что он был очень умный и знал кучу секретов.

— Глупости! — Рамилка поворошил ветки в костре. — Я уверен, что он жив и здоров. И даже знаю, с чего начать поиски.

— Начитался книжек, — упрекнул его Владик. — Знаешь, сколько раз к нему приезжала милиция?

Рамилка махнул рукой:

— Не важно.

— А, по-моему, очень важно. Потому что они обыскали его дом раз пятьдесят и ничего не нашли. Дедушка Бек пропал бесследно. А в газете написали, что его унесли инопланетяне.

— Инопланетяне! Тоже мне, сказочник!

— Никакой я не сказочник! — обиделся Владик. — Инопланетяне похищают людей, и все об этом знают.

— Инопланетяне — это вымысел!

— Постойте, постойте, — вступил в беседу я. — Пусть инопланетяне — это вымысел. Но дедушка Бек стал уже третьим, бесследно пропавшим после токаря, последний раз замеченного на шлюзах, и маленького мальчика, которого мама отпустила погулять перед прошлым ливнем. Чувствуете взаимосвязь?

— Чувствую, как течет твоя крыша, Деня!

— Инопланетяне… — упорствовал Владик. — Инопланетяне!

— Заткнитесь! — выкрикнул Рамилка. — Не могу больше это слушать! Дэн выстраивает какую-то логическую мысль, Влад рассказывает об НЛО. Неужели вы не понимаете? Кто-то унес тела и сложил в укромном месте, специально, чтобы по селу понесся слух.

— Какой слух? — спросил Владик.

— Тот самый! — Рамилка погрозил мне шампуром. — И ты тоже пытаешься его распространить! Будто бы здесь поселились демоны! На самом деле кто-то просто не хочет, чтобы население пригорода росло. Городским властям нужно, чтобы рос город. Расширялся центр! А кто поедет жить в село, где бесследно пропадают люди!?

— Я бы не поехал, — сказал Владик.

— Вот именно! И никто бы не поехал!

— А зачем тогда столько стараний их найти? И вообще, мне жалко дедушку Бека. Он был добрым.

— Чтобы запудрить нам мозги! — прыснул Рамилка. — Вы слышали, что из дома на углу уезжает проповедник? Помните его?

— Он со мной два раза в шахматы играл, — сказал я. — Обыграл сначала без двух ладей, потом без ферзя.

— В общем, он съезжает.

— Дом на углу снова опустеет, — Владик поежился, словно новость доставила ему дискомфорт.

— Опустеет! — подтвердил Рамилка и с размаху всадил шампур в костер. — И это нам на руку!

Дом на пересечении двух неприметных улиц носил дурную славу. Местные поговаривали, что в нем водится нечистая сила, поэтому все кто селился в него, съезжали, едва успев обжиться. Владик был одним их тех, кто даже по пути в школу, обходил дом по другой стороне дороги. Слишком сильно его задевали слухи, и самое пагубное заключалось в том, что он верил в них без разбору, из чьего бы рта они не звучали.

Рамилка тоже частенько подливал масла в огонь, рассказывая истории про привидений, оставшихся там еще со времен прежних хозяев. По его мнению привидения существовали повсюду, включая пустырь, где мы проводили каждые выходные. Но дом на углу был своего рода Меккой дьявола. Сей факт Рамилка подтверждал печной трубой, откуда выходил дым даже, когда в доме никто не жил.

Предлагаю наведаться туда! — воскликнул он и поднял указательный палец.

Владик раскрыл рот.

— Туда?!

— Да! — Рамилка выдернул из костра горящую палку. Огонь на ее конце тут же погас. Приблизив уголек к губам, он стал раздувать пламя.

— Зачем?

— Мне тоже интересно, что тебе там понадобилось? — поинтересовался я.

— А то! — Рамилка сильнее дунул на уголек, и на конце палки зажегся огонь. — Слушайте внимательно!

Он принялся вращать палкой перед нашими носами. Я вспомнил, как когда-то Рамилка хотел стать гипнотизером, но все, что внезапно приходило в его голову, также внезапно ее покидало. Зато оставались неплохие навыки, которыми он раз от раза пользовался в компаниях друзей. Палка продолжила качаться, как маятник, пока пламя на ней снова не стало затухать.

— Я хочу воочию увидеть привидение! — торжественно начал он. — Отец много лет предостерегал меня, и на то у него имелись причины! В доме действительно есть нечто паранормальное. И оно… заперто! В каждой комнате находятся иконы, удерживающие нечистую силу внутри. Пока иконы несут свою службу, привидения не могут покинуть…

— Твой папа был там? — вдруг спросил Владик.

— Где?

— В том доме.

— Нет.

— Откуда он знает про иконы?

Рамилка замялся.

— Ты, — он направил тлеющую палку на Владика. — Помолчи лучше. Потом глупые вопросы будешь задавать.

— Это вовсе не глупый вопрос, — поддержал я. — Откуда твой отец узнал про иконы?

— Он их видел! И я их тоже видел! И ты, умник, — он указал на Владика, — тоже мог бы их увидеть, если бы хоть раз подошел к дому поближе. Одну из икон видно через окно в прихожей. Еще одна стоит на подоконнике в комнате. Будьте уверены — это не православные иконы! Мой отец разбирается в таких штуках! Эти иконы работают, как дьявольские цепи!

— И пусть себе там работают, — пробурчал Владик. — Привидения нас не трогают, и мы их…

— Спасибо, мистер очко!

— Дэн, давай не пойдем туда. Это глупая затея.

— Ах ты, гад! — Рамилка швырнул во Владика ботинок. — Ты кого подговариваешь, соплежуй!!!

— Спокойно! — я вклинился в их спор, потому что Владик, схватил ботинок и собирался швырнуть его в обратном направлении. — Спокойно.

— Ну! — выпалил Рамилка. — Давай!!! Соплежуй!!! Кидай!!!

Владик глянул на меня, и поставил ботинок рядом с собой.

— Тупым примерам не уподобляюсь, — высказался он и еще ближе подсел ко мне.

— В чем состоит твой замысел? — спросил я, но Рамилка был настолько тронут спокойствием друга, что мгновенно вышел из себя.

— А ну отдай ботинок!!!

Владик поддел ботинок палкой и передал обратно.

— Мой замысел заключается в том, чтобы наведаться в эту холобуду, пока деда нет дома, — обуваясь, сказал Рамилка. — И открыть печь!

— Печь? — переспросил я. — Почему именно печь?

Рамилка склонился над костром и понизил голос до шепота.

— Потому что во всех домах печь — это сердце дьявола! Ты что не смотрел фильм «Ночь демонов»!

— Смотрел. Это всего лишь фильм.

— Идеи для фильма не рождаются, сидя на унитазе, Деня. Им служат реальные факты. Демоны прячутся в печных трубах, потому что там…

— …темно, — закончил Владик.

Рамилка покачал головой.

— У нас элементарная задача, друзья! Мы обсыплем печь кирпичной пылью. Это я у Гоголя прочитал. Нечистые кирпичную пыль не переносят. Они от нее горят. После, откроем топку! Если нечистая сила есть в доме, то мы ее увидим, как только наступит полночь!

Владик икнул. Даже на фоне алого догорающего костра его лицо стало белым, как полотно. Он был бы счастлив закончить вечер здесь, на пустыре. И пусть я его поддерживал, но я не хотел показаться перед друзьями трусом. К тому же идеи Рамилки вносили в нашу кампанию азарт и адреналин. Там, где был Рамилка, время всегда летело незаметно.

— А ты уверен, что деда нет в доме? — для надежности спросил я.

— Не забывай, Дэн, он мой сосед. Я знаю про него все.

— Откуда?

— Сегодня я своими глазами видел, как он вышел из калитки, одетый в свой еврейский сюртук, драные штаны и старые ботинки, и с сумкой побрел в сторону центра.

— Ты знаешь, куда он ходит?

— Какая разница? — огрызнулся Рамилка. — Куда можно пойти в таком виде?

— Значит, дом пуст, — пробормотал я. — Нам понадобиться фонарик. У меня он есть. Только батарейки слабые. На тот случай, если мы задержимся…

— Тащи! — Рамилка вскочил, дымя обугленной палкой. — Я пока сгоняю за кирпичной пылью! У нас полно ее за двором.

— А я? — Владик сбросил картошку с шампура и посмотрел на друзей.

— А ты… — Рамилка почесал затылок, но так и не смог ничего придумать. — Сиди здесь! И жди.

Я принес фонарик через несколько минут, и под покровом приближающейся ночи мы покинули пустырь: я — с фонариком, Рамилка — с кирпичной пылью, а Владик — с вяленой картошкой. В нашей компании никогда ничего не менялось. Кто-то предлагал, кто-то поддерживал, а кому-то приходилось идти следом.

Дом проповедника граничил с Рамилкиным, и я надеялся, что мой друг знал все мелочи, которые могут повстречаться нам на пути. Рамилка всегда был уверен в себе. Вот и сегодня уголек на его палке уже давно погас, а он не спешил выбрасывать ее в кусты. Он шел с ней, точно с факелом, а его шаг был настолько быстрым, что Владику приходилось бежать трусцой. Мы проходили мимо домов, заглядывая в окна. Люди еще не спали, но вечер медленно катился к ночи, и я побаивался, как бы мама не кинулась меня искать.

Так мы миновали несколько дворов. Перед своим домом Рамилка остановился и прошептал:

— Тихо как!

— Может, не пойдем? — Владик снова окликнул нас обоих.

— И будем дальше жарить картошку? — фыркнул Рамилка. — Нет уж! Сегодня план такой: мы идем внутрь, смотрим дом и…

— А зачем нам идти внутрь? Мы можем посмотреть через окна.

— За тем, что мы пацаны! Если найдем что-нибудь, можно прихватить с собой.

— Воровать?! — ухнул Владик. — Если мама узнает…

— А ты ей не говори. Ладно, ничего брать не будем. Только заглянем в печь и — назад. Разве вам не хочется заглянуть в этот дом и узнать, откуда валит дым? У него же, наверное, до сих пор дровяная печка!

— В этом сомнений нет, — произнес я. — Главное, чтобы нас никто не увидел.

— Не бздите, пацаны! Деда в доме нет! Доверьтесь мне!

Рамилка поманил нас за собой. Дом зардел на фоне темно-синего неба. Окна были прикрыты ставнями, на калитке висела цепь с замком. Слабый ветер мотылял тряпку на бельевой веревке.

Возле входной двери, точно ночной сторож, кренилась старая собачья будка. Собаки уже давно не было, но будка стояла на прежнем месте, внушая то ли страх, то ли смех. И то и другое предостерегало нас от опасности. Мы долго всматривались в очертания печной трубы.

— Пусто, — наконец изрек Рамилка. — Его нет.

— Ничего не видно отсюда, — возразил Владик.

— Свет в окнах не горит, — добавил я.

Рамилка потрогал цепь и навешенный на нее замок.

— Пойдем с моей стороны. Отсюда нас могут заметить. На заднем дворе есть утятник, через который дед ходил в огород. Если воспользуемся им, то выйдем сбоку от крыльца. Там другая дверь. Оттуда нырнем в дом.

— А кого ты боишься? — спросил я. — Темень такая.

— Темень что надо. Но по соседству живет скверная старуха. Поверь мне, с ней лучше не связываться. Обе ее дочери умерли от лихорадки, и ходят легенды, что она их заговорила.

— Ее зовут баба Валя, Дэн! — сказал Владик. — И все слухи про нее — чистая правда!

— Не знаю, насколько это правда, — прошептал Рамилка, переводя взгляд на Владика. — Но старуха, действительно, непростая.

Мы развернулись и через Рамилкин двор прошли на огород. Казалось, стало еще темнее. Грядки, где уже начинали всходить культуры, были черны и безжизненны. Полумесяц заслонило тучей, и свет, проникающий сквозь ее тело, ложился на землю, как туман. Я ничего не видел дальше двух-трех метров. Только чувствовал темное марево и шелест листьев, напоминающий змеиное шипение. Дрогнуло деревце. Я услышал, как ветви коснулись друг друга, издав скрежещущий звук. Рамилка остановился перед кустами, и я воткнулся в его спину.

— Смородина, — предупредил он. — Не бойтесь, не колючая. Только не ломайте ветки, а то мама мне завтра вставит люлей.

Он пригнулся и протиснулся сквозь кусты. Через мгновение Рамилка исчез. Я полез вслед за ним и тотчас оказался окутанный мокрыми ветками. На счет того, что смородина не колючая, Рамилка соврал. Я ободрал себе лицо и шею, прежде чем преодолел первый метр. Далее пучок веток стал еще плотнее. Вода капала мне за шиворот, холодные листья лезли в рот, руки утопали в грязи. Через несколько секунд все кончилось. Я выпал из кустов на высокую траву, а хруст веток заставил Рамилку зарычать:

— Осторожней! Если мама заметит… мне крышка!

Я поднялся на ноги. В кедах хлюпала вода, штаны и футболка промокли насквозь, и я чувствовал малейшее дуновение ветра.

Владик так и стоял за кустами, не решаясь войти.

— Идиот! — шепотом, но вполне внушительно, прикрикнул Рамилка. — Что ты стоишь?

Владик двинулся и на удивление быстро миновал и легкую часть кустов и сложную. Вскоре мы втроем стояли по колено в траве запущенного огорода. Здесь Рамилка присел на четвереньки и пополз к забору. Мы последовали его примеру, хотя так и не поняли, чего он боялся. Земля была сырой и холодной. Я полз, то и дело поднимая голову вверх, в надежде что-нибудь увидеть. В двух метрах от меня полз Рамилка. Он голову не поднимал, зная эту тропу на ощупь. Справа от нас кусты смородины стали еще выше. Среди них росли деревья, затеняя лунный свет. Их тени закрывали нас, и я был готов поклясться, что в такой темноте нас не увидит ни один человек. Ни в бинокль, ни в подзорную трубу. Но Рамилка был другого мнения. Он полз, уткнув нос в землю. Над травой поднимался лишь его зад. Через минуту Рамилка уперся в шиферный забор и припал к нему, как солдат к единственному укрытию на поле боя.

— Здесь дыра, — прошептал он. Владик нас не слышал. — Пролезем через дыру — очутимся в утятнике. Утятник крытый, поэтому внутри можно включать фонарь.

С этими словами он пропал. Я едва успел разглядеть, в какой части забора видел его последний раз. Сердце пустилось в галоп. Я сжал фонарик и полез под шифер. Дыра оказалась настолько маленькой, что пролезть в нее получилось, лишь перевернувшись вверх животом. Я не сомневался, что яму вырыли собаки для собственных нужд, и для людей, даже для таких щуплых, как мы, лаз не предназначался.

В утятнике было пусто и тихо. Ветер оставил нас. Вместо него в нос ударил запах утиного помета.

Рамилка снова исчез.

— Ты где? — Я обратился к пустоте, вылавливая малейшие признаки движения.

— Тшш! — послышалось в ответ. — Дай фонарь.

Я вытянул руку, и Рамилка без труда отыскал необходимую вещь. Через секунду тьму разрезал слабый лучик света.

— То, что надо, — сказал он. — Не сильно ярко, а то пришлось бы накрывать.

Утятник выглядел обычной коробкой с низкой крышей, упертой в куски ломаного шифера. Сооружение утепляли рубероидом, но кое-где рубероид потрескался сам, а кое-где ему помогли крысы. Я не мог стоять здесь в полный рост. Из балок в крыше торчали гвозди, в углах мелькали тени. Жуки, вышедшие на поверхность в поисках пищи, медленно уползали от света.

«Жуткое место», — пронеслось у меня в голове.

Рамилка посветил мне в глаза:

— Все нормально?

— Да. Убери фонарь!

— А где Влад?

— Шел за мной.

В дыру под шифером просунулась голова Владика.

— Быстрее! — скомандовал Рамилка.

— Лезу! — простонал Владик.

В глубине утятника я увидел проход шириной в полметра, а в конце его — каменную стену дома. Выждав еще несколько секунд, Рамилка устремился туда. Мы прошли до стены и свернули на право. Длинный проход повел нас вдоль дома. Теперь мы были отделены от утятника деревянной стеной с кучей гвоздей, на которых висели рыбацкие снасти. Пахло пылью. Под ногами хрустела солома. Один раз я услышал писк крысы, но Рамилка не остановился. Он шел напролом, сквозь гору старинных вещей, разбросанных за ненадобностью и испорченных временем. Когда мы свернули за угол, Рамилка выключил фонарик, и «музей» исчез из виду.

— Пришли? — спросил я.

— Осталось два шага. Черт побери, я как-то не учел эту дверь. Она может быть заперта.

Я посмотрел на дверь, чей контур просвечивал, как кости на рентген снимке. За то короткое мгновение, пока Рамилка обдумывал план действий, мне представилась сцена, как он открывает дверь, а за ней стоит проповедник. Мама всегда говорила мне, чтобы я меньше думал о неприятностях, а не то они будут преследовать меня повсеместно. Но сейчас я не мог думать ни о чем другом. Мне казалось, что неприятности себе приносим мы сами, и затея пробраться в чужой дом была худшей из всех, что imeli mesto bit ranshe.

Рамилка приблизился к двери и толкнул ее. Проход открылся.

— Сегодня удача на нашей стороне, — хмыкнул он.

Так, воспользовавшись черным ходом, мы оказались внутри дома. Когда Владик последним зашел в маленькую прихожую, Рамилка включил фонарь.

— Фух! — Он навел луч света на следующую дверь, за которой располагались комнаты. — Здесь и теплее и безопаснее.

— Конечно, — пробурчал Владик. — Где ж еще будет более безопасно, чем здесь.

— Черт, — вдруг вспомнил я, — обувь-то мокрая. Если мы натопчем…

— Мокрая — не значит грязная. — Рамилка посветил на кеды каждого из нас, потом — на пол и произнес: — Не бойтесь. Грязнее мы здесь уже не сделаем.

Тут я с ним согласился. Глядя на старенький ковер, сплошь покрытый пятнами, я понял, что не разулся бы здесь ни при каких условиях. В углу находилась вешалка со сломанными крючками. Под ней стояли два ящика с обувью. Все выглядело таким ветхим и дряхлым, будто проповедник жил тем, что находил в мусорных баках. В прихожей имелось маленькое оконце. Ставни на нем были закрыты, и никто не видел нас со стороны двора. На подоконнике лежал складной нож — первая находка, на которую Рамилка тут же положил глаз. Он попытался незаметно сунуть нож в карман, но ему это не удалось.

— Мы же договаривались ничего не брать! — выпалил Владик.

— А ну цыц! — отразил Рамилка. — Ты сам подумай: на кой деду нож?

— А тебе на кой? — спросил я.

— Пригодится. У меня хозяйство большое.

— Если твой папа увидит эту штуку, он спросит, откуда ты взял. Из-за тебя мы можем залететь все.

— А я… я спрячу. И хватит сопли разводить! Вы просто завидуете, что я первый нож нашел. Смотрите в оба! Может, и вам что перепадет.

Он отворил дверь и вошел в главную комнату.

Комната была не так велика, как могло показаться снаружи, но, по сравнению с прихожей, здесь было, где развернуться. Рамилка окинул пространство светом. Фонарик стал тускнеть, и тогда я подумал, что если вдруг свет погаснет, мы окажемся в крайне неприятном положении. От таких мыслей в животе кольнуло, и я почувствовал, как ноги сами поворачивают назад. Терпеть оставалось недолго. Я словно что-то предчувствовал.

В комнате стояли стол и приставленный к нему стул. На столе — стопка газет и огромная лупа. Поверх газет лежала книга. Библия. В тринадцать лет я еще плохо понимал разницу в таких вещах, но я помнил, как мама строго-настрого запрещала общаться с бродячими проповедниками. Они совали людям книжки, взамен просили их послушать, и мама боялась, что я вступлю в секту, откуда путь назад будет перечеркнут.

Я открыл книгу на первой странице. Мелкими буквами посередине было написано: «Свидетели Иеговы»[1]

«Брось ее немедленно!» — сказала бы сейчас мама, но я не мог. Мне хотелось посмотреть, что внутри. Хотелось знать, почему родители предостерегают от этих книг своих детей.

— Ты только посмотри! — отвлек меня Рамилка.

Свет ушел влево, где на стене между окон висели огромные маятниковые часы. Часы указывали на одиннадцатый час вечера. Маятник качался из стороны в сторону.

— Золото? — Рамилка направился к стене. Я едва успел схватить его за руку:

— Какая, на хрен, разница?! Мы пришли только посмотреть на печь!

— Знаешь, сколько денег можно заработать на таких часах? У меня есть один друг, он крутит такие штуки. Если часы позолоченные…

— Рамил!

— Отвяжись! Смотри на свою библию, а я загляну, что внутри часов.

Часы действительно выглядели как золотые. Маятник отражал луч света, словно отполированный. Даже если часы были не из золота, стоили они невероятно дорого.

— А что если дед сейчас вернется? — внезапно осенило Владика. — Куда будем бежать?

— Вход и выход один, — бросил ему Рамилка, изучая полировку. — Здесь что-то написано. Черт, если они золотые, то, наверное, очень тяжелые.

— Я их не понесу.

— У нас всего один шанс. Обещаю, что поделюсь с вами, когда продам их.

— Ты их не возьмешь!

— У меня есть план! — Он попытался оторвать часы от стены. — Какие тяжелые. Вы мне поможете?

— Нет!!! — в один голос ответили мы с Владиком.

Рамилка отошел в сторону, сожалея о том, что ничего не сможет сделать один. Фонарик уставился на циферблат и медленно сполз к маятнику.

— Забудь о них.

— Нет уж, спасибо. Тогда я продам… информацию. Информация тоже кое-чего стоит. Мне как раз нужны деньги на новый велосипед.

Мы вернулись к газетам и библии. Рамилка подержал луч света над столом, затем пошел вдоль лысых стен к книжному шкафу. Здесь хранились старые брошюры с заголовками «Как Иегова создал мир», «Зачем нужны дети», «Кто придумал деньги», «Что приносит труд». Мы пересмотрели все брошюры и положили их обратно. Остальные полки шкафа были пусты. Рамилка заглянул в нижние ящики и в одном из них нашел пару фотографий, судя по всему, военного времени.

— Чечня, 1996, — прочитал он на обороте.

На одном фотоснимке сидели два русских офицера. На другом был сам проповедник и кто-то из его товарищей.

Рамилка закрыл тумбочку с протяжным выдохом, и тут Владик сказал:

— Вам не кажется, что здесь неприятно пахнет?

— Давно кажется, — подтвердил я.

В домах одиноких стариков никогда не пахнет благовониями. Мы знали это не понаслышке, но запах показался нам не столько плохим, сколько тревожным. Этого хватало, чтобы задуматься о дороге домой.

Рамилка посветил Владику в лицо.

— Приложи два пальца к носу и сожми их, — протараторил он. — Мы еще не обыскали весь дом. Здесь куча интересных штук, и я не намерен уходить отсюда только лишь из-за одного запаха!

— Пойдем отсюда, Дэн, — обратился ко мне Владик. — Мне здесь не нравится. И еще у меня предчувствие…

— Какое?

— Что дед вернется.

Я посмотрел на Рамилку. Он уже шел к третьей стене, где вход в другую комнату преграждала занавеска.

— Идите, идите. Я скоро, — сказал он с излишней гордостью.

Но передвигаться без света там, где царит кромешная тьма, ни у кого желания не возникло. И я подумал, что Владик сам понимал важность Рамилки на обратном пути.

Понимал это не только Владик, поэтому Рамилка не сомневался в наших очевидных намерениях. К тому же у него был фонарь, и, зная своего друга, я догадывался, что фонарь он не отдаст мне ни за что на свете. Рамилка осматривал стены, как опытный пристав, выискивающий то, что не бросалось в глаза, но выглядело весьма ценным. Он не был вором, но иногда на него нападала жадность. «Велосипед, — подумал я. — Новый велосипед. Стоил ли он настенных часов?»

— Так и будете стоять? — Рамилка оборвал молчание, и я выскочил из своих мыслей. — Смотрите в оба. Второй раз мы сюда не придем. Скоро здесь будут новые хозяева.

Владик потоптался на месте, и я заметил, каким беспокойным взглядом он смотрит на входную дверь. В его сознании дед уже стоял перед калиткой, а если так случится на самом деле, незаметно покинуть дом мы уже не сможем. Меня пробила дрожь.

— Тут еще одна комната, — отозвался Рамилка, откинув занавеску. Заметив на наших лицах каменный ужас, он опустил фонарик и усмехнулся: — Не бойтесь. Заглянем в эту комнатку, потом я вас отсюда выведу. Вы мне не доверяете?

— Доверяем, — ответил Владик, услышав волшебное слово «выведу». — Только побыстрее, ладно?

— И не брать ничего, — добавил я.

— Не брать ничего тоже можно. А вам самим не хочется туда зайти? Это вроде его спальня. Узнаете, где спал дед. Кстати, мы про печку забыли.

Он направил фонарь в угол. Разделяя дом на две комнаты, к потолку подходила широкая каменная печь. Часть штукатурки на ее стенах потрескалась и облетела. Из-под ее остатков виднелись красные кирпичи. Крышка топки была плотно закрыта, рядом не лежало ни одного поленца. Печь была холодна, как кожа на лице покойника.

— Подожди, Дэн, — Рамилка вытащил из кармана жменю кирпичной пыли. — Пусть еще не полночь, но береженого бог бережет.

Он сделал небольшой полукруг возле топки. Пыль была вперемешку с крупными камнями, и мне изначально показался этот ритуал лишенным смысла. Печь не внушала страха. Меня больше беспокоил отвратный запах, заплывающий в комнату точно с дуновением ветра.

— Открой печку, Дэн, — предложил Рамилка.

Я подошел к топке, поднял засов и отварил дверцу. Печь дыхнула гарью. На пол высыпался пепел и куски углей.

— И что ты хотел тут найти?

— Тайну, — сказал Рамилка. — Теперь мы все знаем тайну. Вот так, как ты сейчас сидишь, каждый вечер сидит дед и подкидывает в топку дровишки.

— Интересно, где он их берет? — пробормотал я и вдруг понял, что никогда не видел проповедника с тачкой бревен. Я видел его лишь с сумкой, в которой лежало что-то не очень тяжелое.

— А может, он вовсе не поленья там жжет? — предположил Владик. — Может, он там…

— …части людей жжет! — Рамилка посветил Владику в лицо. — Сначала ноги, потом руки. Давайте заглянем внутрь и все узнаем.

— Воняет, как от обычных досок. Это даже не уголь.

— Уверен?

— Скажешь, что я не знаю, как пахнут доски? Завтра от нашего костра будет такой же запах.

Рамилка сел рядом со мной и сунул фонарь в печку. Черные обугленные стены и основание кирпичного дымохода, уходящего к боровку, — вот и все, что мы увидели. Пепел переполнял топку, и уже вряд ли на глаз можно было определить, что проповедник жег последний раз. Части людей или доски.

— Пепел как пепел, — заключил я, закрывая дверцу.

Рамилка пожал плечами и направился во вторую комнату.

— Идем, — шепнул он нам и отодвинул занавеску.

На секунду Рамилка застыл, и по тому, как впоследствии двигалось его тело, я понял, что в спальне кто-то был. Рамилка шагнул назад, едва не выронив фонарик. Занавеска заколыхалась и съехала к середине дверного проема. Рамилка повернулся к нам и сказал:

— Все, пора идти.

— Что случилось? — спросил я и потянулся за фонариком.

В кои-то веки он отдал его мне без колебаний. Я подошел к занавеске и посветил в комнату.

Тесная каморка, больше напоминающая кладовую, пропиталась ужасным запахом. Посреди свободного участка, не занятого кроватью и прикроватной тумбочкой, валялась гора лекарств. Ампулы и шприцы были разбросаны в такой последовательности, будто их уронили во время сильного приступа. Несколько ампул раскололось, и от вытекшей химии по полу расползлись круги. Я подумал, что столь резкий, отвратительный запах исходил от них, но Рамилка был шокирован совсем не этим.

Я посветил на кровать и увидел деда. Его лицо покрывали темные пятна, которые казались провалами в черепе. Рот был раскрыт, точно в предсмертной лихорадке дед ловил мотыльков. Глаза смотрели в потолок с полным отсутствием разума.

— Он спит? — послышался Рамилкин шепот. — Дэн, скажи, что он спит.

Я хотел что-то ответить, но мои зубы застучали, а из горла вырвался обреченный выдох. Я подался назад. Фонарик выпал у меня из рук и угодил в кучу ампул и шприцов. Луч света пополз по стене. Кто-то дернул меня за плечо и закричал:

— Бежим! Бежим!

Рамилка кинулся к двери и, напоровшись на первый косяк, очутился на пятой точке.

— Фонарь! — крикнул он. — Возьми фонарь!

Фонарь лежал в куче осколков в метре от меня. Чтобы взять его, мне пришлось бы сделать шаг вперед — в царство покойника. Мои руки тряслись. Даже если ноги смогли бы сделать столь огромный шаг, руки все равно бы меня не послушались. И тут свет заморгал. Очутившись в полной темноте, Рамилка завопил:

— Господи, я сейчас обосрусь! Сделайте что-нибудь!

Паника толкнула меня вперед. Шаг… И тут кровать под покойником скрипнула. Я побледнел. В темноте любой предмет, излучающий хоть каплю света, видится, как маяк. И спустя годы я готов поклясться, что труп на кровати засветился. Я повернулся и посмотрел на него снизу вверх. Та часть лица, которая выглядывала из широкого воротника рубахи и была покрыта черными пятнами, налилась светло-зеленым сиянием. То же сияние мне привидится через несколько лет в морской академии.

Я наступил на ампулы, раздался скрежет. Рука воткнулась в осколки и нащупала фонарь. Я поднял его с пола и переключил. Свет не вспыхнул. Когда я снова глянул на покойника, сияние приблизилось. Было заметно, что оно отстранилось от кровати, будто дед занял сидячее положение. Я птряс батарейки, услышал, как стонет Рамилка, и включил фонарь.

Свет вспыхнул. Не столь ярко, как мне хотелось, но теперь я видел перед собой дверной проем, занавески, до смерти перепуганного Рамилку и Владика, укрывшегося за его спиной. И самое главное — я увидел кровать и покойника, спящего на ней вечным сном. Тело так и не двинулось. Лицо покрывали те же черные пятна, рот открыт, скулы торчат, как две лопаты. Тонкие пальцы указывали на дверь.

— Уходим! Уходим!

Вот и все, что смог сказать охваченный ужасом смельчак. Рамилка уже не думал ни о часах, ни о чем-либо ценном, что вряд ли имелось в этом доме. Он бросился к выходу, на ощупь проскочил сквозь прихожую и врезался во входную дверь. Звук, похожий на перелом массивной доски, сотряс переднюю комнату. Перед тем, как фонарик погас, я увидел, что Рамилка завалился на бок, держась за правую часть головы. Дверь оставалась закрытой. Я кинулся к нему, пытаясь удержать на ногах. И вдруг, едва мы очутились в полной темноте, из комнаты донесся грубый скрип. Я почувствовал, как Владик вцепился в меня, будто хотел утащить назад. Скрип повторился, на этот раз несколько короче. Рамилка застонал, и мне не оставалось ничего другого, как подхватить его под руки и вынести из этого страшного дома. В суматохе я опять выронил фонарик. Ударившись об пол, он вспыхнул таким ярким светом, каким никогда прежде не горел. Луч прокатился по прихожей и на мгновение попал в дверной проем передней комнаты. Я увидел, что топка, засов которой я сам опустил в петлю, открылась и дверца покачивается, словно на ветру. Куча пепла под ней увеличилась. Наверху лежал большой черный уголь, а тяга из топки раздувала в нем остатки жара. От угля исходил дым, и его струйки колечками поднимались вверх.

Рамилка пришел в себя, как только входная дверь оказалась открытой. Вдохнув свежий воздух, он вывалился из дома и, прихрамывая, бросился к калитке. Теперь никого не волновал вопрос, заметит ли нас кто-нибудь или нет. Мы были напуганы до предела. Перемахнув через забор, мы побежали в разные стороны — каждый к своему двору.

Глава 2

По дороге в школу

Когда мама не отпускала меня гулять, я садился к окну и наблюдал, как мимо проходят люди. Из моей комнаты улица просматривалась от угла, где располагался дом проповедника, до черного забора, где жил мастер стекольного дела дядя Толя. Отрезок довольно большой, чтобы разглядеть прохожих и увидеть в каждом из них различия и сходства. Я воспринимал это, как игру, которая занимала время и доставляла мне удовольствие. Просто смотришь на людей, читаешь на их лицах радость и печаль и ждешь следующего. Это занятие было куда интереснее, чем учить уроки, тем более что исправлять оценки я все равно не собирался. Школу я не любил. Раскрыв учебник истории и, создав видимость выполнения уроков, я просидел у окна около часа. За это время соседка дяди Толи, молодая девушка Надя, успела куда-то сходить и вернуться с пакетом в руках. Рамилкин папа дважды выезжал на своем «Москвиче». Ворота закрывала мама, и я подумал, что Рамилка сейчас точно так же сидит у окна и смотрит на улицу.

Весь день лил дождь. Дорога погрязла в мелких лужах, и мне было скучно от того, что рядом нет друзей. Особенно Рамилки с его сумасшедшими идеями и твердыми намерениями совершить очередное чудо. Кроме того, делать уроки мне не давали еще две вещи. Первая из них: проповедник умер, его тело лежит на кровати в пустом доме. Кто обнаружит тело, если у деда не было даже близких друзей? Вторая — это фонарик. Он выпал у меня из рук, и по сей час находился в доме. Если фонарик найдут, кому-то в голову может прийти мысль, что он принадлежал не хозяину двора. К тому же, мы немного натоптали и насорили, и если в темноте своих следов мы не заметили, то тех людей, что рано или поздно обнаружат мертвое тело, это наведет на мысль прояснить картину в полном объеме. Следы, битые ампулы, куча пепла под открытой топкой… и, наконец, фонарик, брошенный явно не случайно.

Дважды я поднимался со стула, чтобы подойти к маме и все ей рассказать, и дважды меня останавливала мысль, что у Рамилки есть идея, как поступить правильнее. Рамилка был уверенней. Нередко у него появлялись хорошие идеи. Перетерпев воскресенье, я надеялся поговорить с ним по дороге в школу. С тем я садился за учебник истории и смотрел на страницы, где, как обычно, была полная тоска.

В понедельник мы встретились.

Рамилка, омраченный тем, что вместо пяти уроков придется сидеть шесть, а к четырем часам идти на факультатив по алгебре, был скуп на разговоры. Но мне было не до его проблем, и перенимать осунувшееся настроение я не хотел. Когда я поднял тему о субботнем происшествии, Рамилка пробурчал:

— Давай просто забудем об этом деле, и все. Если к нам не нагрянула милиция по свежим следам, то им нет смысла приходить после. Суп горячим надо есть. Какого хрена приходить к остывшему? А если так, то, скорее всего, баба Валя нас не засекла. И мы должны поблагодарить бога за то, что ее нос был в недосягаемости от того, что происходило под ним. Никто не видел — никто не знает. Забыли, и все.

— Но дед может пролежать так вечность!

— Знаю, — без сожаления ответил Рамилка. Мы подошли к проезжей части; за ней начинался парк. Обычно, срезав парк по кратчайшему пути, мы выходили к школе, но сегодня пошли в обход. Рамилка хотел опоздать на урок биологии, потому что не подготовил домашнее задание. — Светлая ему память. Пусть баба Валя беспокоится, она с ним трепалась языком каждое утро, как выходила на огород. Надеюсь, она заметит неладное быстрее, чем тело начнет разлагаться. Как думаешь, сколько он уже лежит?

— Думаю, он умер в субботу, — сказал я, вспомнив, как на том же уроке биологии учительница рассказывала нам о стадиях смерти человека.

— В субботу, — повторил Рамилка. Мимо пронеслась машина. Пропустив ее, мы пересекли дорогу и направились в гущу парка. — Через день-другой появятся мухи. И вонять будет ужасно.

— Ага.

— Странно, что он умер именно перед нашим визитом.

Парк стал уводить нас все дальше от школы. Так мы дошли до центральной библиотеки, где, прогуливая уроки, иногда засиживались наши одноклассники.

— Хочешь знать мое мнение? Я за деда не волнуюсь, — заявил Рамилка. — И, если бы ты не уронил фонарик, все было бы отлично. Пусть он там хоть мухами, хоть жучками, хоть тараканами облипает, мне все равно. Но из-за фонарика могут возникнуть проблемы.

— И что делать?

— Фонарик нужно забрать!

Я хотел выразить свою готовность вернуться в дом, но тут Рамилка сказал:

— Сделать это предстоит тебе самому.

Я чуть не упал в обморок. Для меня такой оборот событий смотрелся, как предательство!

— Почему мне?

— Во-первых, фонарик твой и на нем твои отпечатки пальцев. Во-вторых, ты его уронил. В-третьих, извини, дружище, но меня в тот дом теперь и силой не затянешь. Я смелый парень, но иногда и моя душа уходит в пятки.

— Ты же сам нас туда потянул! Хотел посмотреть на привидение!

— Знаю, — Рамилка и не думал что-либо отрицать. — Теперь мне больше не хочется туда идти. Я же говорю, я смелый парень, но иногда…

— К черту твое иногда!

Мы сошли с аллеи на тропу.

— Ты хотя бы знаешь путь…

— Ты тоже его знаешь, — отметил он. — За день ничего не изменится. Дорожки не зарастут, двери не закроются. Я могу провести тебя до кустов. Дальше пойдешь сам.

— А если через забор?

— Теперь через забор идти рискованно вдвойне. Баба Валя разглядит тебя даже в тумане. Если это случится, то возвращение за фонариком уже не будет иметь никакого смысла.

— Блин… — По бокам аллеи росли низкие сосны. Я протянул руку к одной из них и сорвал несколько игл. — Должен же быть какой-то выход! Я туда один не пойду!

— Тогда нас всех вскроют, — так же монотонно продолжил Рамилка. — Сначала тебя, потом нас. За вторжение на частную территорию дают условку.

Я подумал, какими глазами будет смотреть на меня мама… из-за спин сотрудников милиции.

— Как плохо все!

— На Владика тоже не рассчитывай, — Рамилка поморщился. — Видел его вчера. Он в ужасном состоянии. Не знаю, как он спал эту ночь. Хоть бы родителям ничего не рассказал. А то нас закроют еще раньше, чем милиция обнаружит отпечатки пальцев на твоем фонарике.

— Я… ты тоже держал его в руках. Там и твои отпечатки тоже!

И тут Рамилка хлопнул меня по плечу.

— Есть одна идея. Не знаю, понравится она тебе или нет.

— Уверен, что понравится, — я был готов принять любую его идею, только бы не идти в дом одному.

— Я правильно понял: тебе нужен партнер?

Я подумал и хотел сказать, что лучше бы партнеров оказалось два, но язык так и не повернулся. Рамилка уже меня бросил. Он делал так много раз, и столько же раз я прощал его, и мы жили дальше.

— У тебя такой партнер есть!

— Кто?

— Твоя любимая девочка.

— Какая девочка?

— Соседка со двора наискосок.

— Сабина?

— Да.

— И как я ей все объясню?

— Объяснять ничего не придется. Просто скажешь ей… — Рамилка прищурился. — Скажешь ей кое-что. И у нее не будет выбора.

Глава 3

Сабина

Сабина была младше меня на год. В апреле ей исполнилось двенадцать, но, как бывает у девочек, росла и развивалась она не по возрасту. У нее не было отца, и никто не держал ее в ежовых рукавицах. Это привело к тому, что к концу седьмого класса Сабина гуляла совсем не в тех компаниях, к которым ее стремилась приблизить мама. В их доме часто происходили скандалы, и старые бабки, сидя на лавочке в сотне метров от наших дворов, нередко делали предметом обсуждений судьбу девчонки и ее матери. В двенадцать лет Сабина давала повод их сплетням почти регулярно. И, хотя делала она это не специально, каждый раз, когда она шла мимо пенсионерского кружка, одни бабки вжимали головы в плечи, другие вздыхали и цокали, третьи крестились, умоляя Господа не продавать ее душу в ад так рано. Впрочем, самой Сабине не было до них дела. Каждый вечер она одевалась по последней моде и шла к подружкам. Накрашенная, она выглядела гораздо старше, чем привлекала и мальчиков, и девочек, и милицию, иногда провожавшую ее до двора. У нас даже появилось развлечение: когда мы видели Сабину, убегающую из дома поздно вечером, мы кидали карты и спорили, на какой машине девочка вернется. Чаще всего выигрывал Владик, который заявлял, что на «семерке», но иногда выигрывал и Рамилка, делая ставку на милицейский «УАЗ».

Не все семиклассницы в нашей школе были ранними, но, если посмотреть на них сверху вниз и послушать, что каждая считает своей целью, станет ясно, что Сабина просто быстро растет. Для меня она была именно такой. Девочкой, которой хочется всего, что ей запрещают.

Несколько лет назад, когда их семья только переехала на нашу улицу, мы были от нее без ума. Она играла с нами в прятки и ходила на футбол. Она сидела с нами у костра и делилась своими секретами, но с тех пор, как в ее жизни произошли изменения, Сабина от нас отреклась. На улице я видел ее лишь изредка, наряженную, как куклу, но очень приветливую и открытую. Как она вела себя со мной, она не вела себя ни с Рамилкой, ни с Владиком. Рамилка ее дразнил, потому что страстно любил, а Владик был ее одноклассником и, следовательно, совершенно не интересным партнером.

Я думал о Сабине целый урок. Я не сомневался, что она ответит на мое предложение согласием, но за поход в чужой дом она могла попросить что-нибудь взамен. И что я мог ей дать? Свои часы? Если об этом узнает мама, меня ждут неприятности. Деньги? У меня имелись небольшие сбережения, отложенные на футбольный мяч, но я не собирался расставаться с ними так просто.

Последний урок промелькнул, прозвучал звонок, я спустился на первый этаж и приступил к действию. Посмотрев расписание занятий, я разыскал Сабину в классе математики этажом выше. Девочка переписывала домашнюю работу у одного из своих одноклассников. Увидев меня, она не поспешила отвлечься от своего занятия, но кроткая улыбка, будто Сабина вспомнила забавный случай, была адресована мне, как знак приветствия. Одноклассник, у которого она списывала домашнее задание, сидел рядом с ней, положив голову на руки, и сладко посапывал, отчего оба его уха подрагивали в такт дыханию.

Класс шумел. Кто-то смеялся, кто-то готовился, кто-то занимался тем же, чем и Сабина. Я знал их учительницу. Она вела у нас математику три года и отличалась строгостью и жесткостью по отношению ко всем своим ученикам. Любимчиков у нее не было, и сама она представляла угрозу, как для отличников, так и для двоечников. Сабина тоже это знала. Дописав очередной лист, она подняла голову:

— Привет, Дэн. — Это прозвучало, как «дай карандаш».

— Привет, Сабин, — отозвался я и решил начать сразу же, чтобы максимально приблизить конец. — Тут такое дело…

— Я знаю, — сказала она, хотя я был уверен в обратном. Просто Сабина была из тех девочек, кому все равно, куда идти. Главное для них — с кем.

— Короче, ты не могла бы мне помочь? Мне нужно сходить… в дом, что на углу.

— Зачем?

— Мы забыли там фонарик… — Я помялся и добавил: — Мой.

— А что вы там делали?

— Ходили на разведку. Там круто играть в прядки!

— Разве там никто не живет? Я же помню! Там жил этот горбатый дед. Кажется, у него было не все в порядке с головой. Он уже съехал?

— Да.

— Точно?

— Абсолютно.

— Классно! Никогда не была в доме, где до этого жил сумасшедший! А твой длинный друг, — она прищурилась, — пойдет с нами?

— Нет.

— А Влад?

— Тоже нет.

Тут она усомнилась, и я почувствовал, как мой кадык начинает двигаться вверх-вниз. Сабина отвлеклась, когда плечо спящего одноклассника уперлось ей в бок.

— Эй! — Она толкнула его с такой злостью, что мальчишка тут же проснулся. Вряд ли он ей нравился, но одноклассник давал ей списывать и за это она с ним дружила.

— Только ты и я?

— Ага.

Она вновь с сомнением посмотрела на меня и сказала:

— Чувствую подвох.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, потому что Длинный не пойдет с нами. Ты же всегда был с ним.

— Он просто не хочет.

— А почему ты не пойдешь один?

— Люблю компанию, — ответил я. — К тому же мы с тобой редко видимся в последнее время. Мы же еще друзья?

Эта фраза задела Сабину. Лицо ее стало таким печальным, словно я зацепил ее за больное.

— Конечно, друзья! — ответила она, после чего встала, положила руки мне на плечи и прижалась.

Она была ниже, и ее голова удобно расположилась на моей груди. В нашу сторону тут же обернулась добрая половина ее одноклассниц. Не замечая их, Сабина встала на носочки и прошептала мне на ухо:

— Только у меня есть одно условие.

Оно возникло не из-за просьбы составить мне компанию, а по собственному внутреннему желанию. Вероятно, оно теплилось в ее сердце уже очень давно. Кого-то в седьмом классе тянет к сигаретам, кого-то — к игровым приставкам, а Сабину тянуло к мальчикам. Я видел, как горели ее глаза, когда она смотрела на меня, и как руки тянулись лишний раз коснуться моей груди или дернуть за рубашку, чтобы внимание вновь сосредоточилось на ней, а не на ком-то еще. Она вела себя демонстративно, и такое поведение сложно не заметить, особенно если вокруг столько девочек и каждая старается выделиться по-своему. Сабина затмевала их всех. Для меня ее откровение было уже не впервой, но как отвечать ей, я по-прежнему не знал.

Как-то раз, примерно полтора года назад, Сабина сделала мне «предложение». В тот вечер Рамилку и Владика родители позвали домой, и мы с Сабиной остались наедине едва ли не в первый и последний раз, перед тем, как мнение ее мамы о нас резко изменилась, и девочка перестала с нами гулять. Я помню, как проехала машина, и столб пыли окутал нас, словно разгоняя по домам. Кто-то прошел по дорожке с противоположной стороны улицы, цепляясь за заборы. Крона ореха закрывала свет уличного фонаря, и нас было почти не видно. Сабина прижалась ко мне и шепотом сказала, что хочет мне кое-что показать. Я усмехнулся и сказал, что не прочь кое-что увидеть, если она так хочет показать. В тот момент я не думал шутить. «За вопросом должен следовать ответ», — так говорила наша учительница по химии, которая спустя год поставит мне двойку в последней четверти.

— Тут я тебе ничего показывать не буду, — прозвучало с ее стороны.

Сабина взяла меня за руку и повела за собой. Я испытывал странное волнение и думал, что ничем хорошим это не закончится. Было уже поздно, и меня могла позвать мама.

Сабина завела меня во двор и закрыла калитку. Свет упал на ее лицо, и я увидел, что девочка улыбается. Причем, улыбается с высунутым языком.

— Куда мы идем?

— Не скажу.

Я подумал, что она ведет меня к себе домой, пользуясь тем, что мама легла спать, а у нее имелась своя комната. Мама Сабины, в отличие от моей, не смотрела сериалы до поздней ночи. Проводя с детьми весь световой день, она приходила домой почти без чувств. Она работала в детском саду, и я сомневаюсь, что ей там нравилось. Но в начале двухтысячных годов ситуация с рабочими местами в селе была ужасной. И как хорошо, что мы тогда этого не понимали.

Сабина остановилась рядом с боковым окошком, где спала мама, заглянула внутрь, удостоверилась, что та уже в кровати, и вновь схватила меня за руку:

— Иди прямо. Тут грязновато, не наступи на мусор.

На мусор я не наступил, а вот сорной травы здесь было видимо-невидимо. Мы прошли по заросшей дорожке на задний двор, а оттуда — на огород. Вот тут я испугался.

— Куда ты меня ведешь?

Девочка хихикнула и пошла дальше. Сабина завела меня в ветхий сарайчик, где держали уборочный инвентарь, старые тряпки и прочий хлам. Она знала, что мама не явится сюда, потому что вещей, нужных ей в этот час, здесь просто нет. Зато в сарае была свечка и коробок спичек, будто специально приготовленных к нашему приходу. Когда мы зашли внутрь, и Сабина подперла дверь вилами, мое сердце забилось. В нос ударил запах саманных кирпичей. Крыша сарая текла, как решето. Все внутри отсырело и превратилось в труху. Я подумал, что в ближайшем будущем сарайчик завалится набок.

Сабина зажгла свечу, после чего лунный свет, проникающий через дыры в шифере, стал тусклым и незаметным. Здесь не было окон. Нас окружали четыре тесных стены. Сабина обняла меня за шею и поцеловала. А далее были произнесены, пожалуй, самые захватывающие слова в моей жизни. Она сказала:

— Давай ты покажешь мне свой… А я тебе себя.

Ей было всего одиннадцать лет. Хотя она всегда говорила, что скоро ей стукнет двенадцать. А когда ей исполнится двенадцать, она будет говорить, что ей уже скоро тринадцать. Но, сколько бы ей ни было лет, то, что девочка скрывала под своим платьем, будет и должно оставаться секретом. В те годы я мало что понимал в делах откровенности, но позже я узнаю, что каждая девушка имеет свою цену и именно в этом состоит их главная тайна. Та девушка, которая однажды предстанет перед парнем обнаженной, будет все равно, что вскрытая консервная банка, и цена ее упадет.

— Хорошо, — сказал я и стянул с себя майку.

Я с трудом понимал, что делаю, потому что не знал, к чему мы в результате придем. У меня была надежда, что мы просто посмеемся, и все продолжится, как было. Но глаза девочки сверкали. Она глядела то на мои ноги, то на мои плечи, то на мое лицо, и ее странная улыбка словно говорила: «Я хочу тебя рассмотреть».

Сабина скинула платье и осталась в одних трусиках. Она выглядела обворожительно. Я сделал шаг вперед. Мои руки задрожали, и на мгновение я перестал дышать. Девочка прикрыла ладонями маленькую грудь.

— Теперь ты, — сказала она и прикусила губу.

Мне стало страшно. Я не понимал, почему раздеваться у нее получается так легко. Может, все дело в платье? Чтобы скинуть платье, требовалось лишь расстегнуть одну молнию. Девочка ждала, а я стоял, как столб, не в силах потянуть шорты за резинку.

— Что? — усмехнулась она. — Опять я?

— Нет.

Я собрался. Она уже видела меня в трусах, когда мы купались на речке. С тех пор ничего не изменилось. Я стянул шорты и подумал, что мое лицо пребывает в агонии. Оно полыхало, и девочка это видела. Она хихикнула, и чистые белые трусики скользнули по ее ногам. Сабина выдохнула, точно собиралась прыгнуть в воду. Передо мной стояла обнаженная шестиклассница, и я понял, что это конец.

— Твоя очередь, — произнесла она.

Не помню, что случилось тогда. Я просто оступился. Огонек свечи задрожал, будто готовясь к самому страшному. Где-то в углу запищала крыса. Но Сабина не спускала с меня глаз, как и полтора года спустя, когда будет просить о другом. Пребывая в ужасном волнении, я сказал, что ничего делать не буду, и мы разошлись по домам.

Глава 4

В доле

Мы договорились встретиться в одиннадцать и идти в дом по темноте, но в шесть тридцать с родительского собрания вернулась мама, и все пошло наперекосяк.

Моя мама никогда не пропускала школьные собрания. Ее не волновали споры родителей по поводу частых сборов денежных средств. Она не интересовалась проблемами курения в средних классах и никогда не вступала в дискуссии со школьным участковым. Выступление психологов, вносящее свою лепту в подростковое воспитание, она тоже обходила стороной. Все эти вещи имели значение второго плана. На первом месте была моя успеваемость. Ради того, чтобы заглянуть в классный журнал мама отпрашивалась с работы. А чтобы картина успеваемости была полнее, она ходила в школу просто так, заглядывая к классному руководителю или к учительнице математики. И, конечно, ее визиты никогда не заканчивались для меня успешно.

Глупо было надеяться, что сегодня произойдет что-то другое. Каждый раз, когда мама приходила домой с собрания, она предъявляла мне выписку с оценками и спрашивала, почему у меня столько двоек по алгебре, по химии и по русскому языку. Про многие из них я действительно не знал, про другие знал, но, как и большинство послушных детей, скрывал от нее. В обоих случаях мой ответ был одинаков: не знаю. Мама же думала иначе, поэтому начиналась длинная череда вопросов. Впрочем, ее расследование никогда не кончалось успехом, а мое наказание было одним и тем же. Меня сажали под домашний арест, и я не мог идти к ребятам, и не мог делать ничего, что хотел, пока не исправлялись оценки. Так продолжалось много лет, но, ни в старших, ни в младших классах я не пытался идти судьбе наперекор. Двойки сами появлялись и сами исправлялись, а мама продолжала думать, что это результат ее методов воспитания.

Сегодня мама пришла, по обыкновению, в мрачном настроении. Предъявив мне листок с оценками, она принялась расспрашивать, почему я завалил химию, и почему у меня нет ни одной оценки по истории. Что было хуже, понять нельзя: по химии в четверти выходила двойка, а по истории меня могли не аттестовать. Итогом борьбы за правду стал очередной арест, который я мог снять лишь в среду, получив хорошую оценку по истории и закрыв три двойки по химии хотя бы парочкой троек. Май позволял это сделать. Но среда наступала через два дня, а за фонариком предстояло идти сегодня.

Мама была непреклонна. Около семи вечера за мной пришел Рамилка, и мне пришлось объяснить ему то, что он и так знал. В очередной раз жизнь замкнулась. Но не полностью: фонарик следовало забрать.

Я жил в доме, где окна имели продолговатую форму. В верхней части каждого окна была форточка, и пролезть в нее мог лишь ребенок. Не помню, в каком классе я впервые попробовал забраться в дом таким образом, но точно знаю, что с тех пор делал это мастерски. Мама ложилась в постель примерно в десять часов. Прикованная к сериалу, она заходила в мою комнату лишь на рекламе, приблизительно в десять тридцать, чтобы проконтролировать, что я ложусь спать, и с уроками покончено. Нередко перед сном она ругала меня за бардак на столе. Я был вынужден вставать, наводить порядок, и все это ужасно злило. Зная ее слабости и не выпуская из головы путь через форточку, я очистил стол и сложил портфель заблаговременно до визита мамы. Я прождал ее почти до одиннадцати, чуть не сгорев от трепета, что не успею на встречу с Сабиной. Мама пришла без пяти. У нее был уставший вид, и она даже не глянула на чистый стол. Сегодня она выключила телевизор сразу, как легла в кровать. В этот же момент я подошел к окну.

Открыв форточку, я встал на подоконник и протиснулся в узкую фрамугу. Осторожно, чтобы не издавать посторонних звуков, я высунулся по пояс, после чего согнулся под девяносто градусов, чтобы дотянуться до цоколя. Цоколь дал упор рукам. Теперь я висел вверх тормашками, зато чувствовал под собой опору. Но тут ноги покинули дом по колено, и я понял, что теряю равновесие. Зависать в таком положении долго я не умел даже пару лет назад, и, несмотря на то, что слабее я не стал, меня охватил глубокий испуг.

Рядом с домом находился палисадник. В этом году мама насажала кучу тюльпанов, перемешав их с колючими розами. Туда я и свалился, как только окончательно потерял равновесие. Раздался глухой хруст. Несколько колючек впились мне в спину. Мякоть тюльпанов пропитала рубашку влагой. Я поднялся и, не отряхиваясь, перелез через забор.

Сабина сидела под деревом рядом со своим двором. К счастью она не увидела мое фиаско. Я не хотел, чтобы девочка смеялась весь остаток пути. Ее настроение ничуть не изменилось. Сабина встретила меня теплыми объятиями, я ответил тем же, и мы пошли прочь от наших дворов.

У меня не было желания идти в дом проповедника через Рамилкин двор. В голове я держал один путь — напрямик. К счастью, ни старухе, ни кому-либо другому судьба заметить нас в эту ночь не благоволила. Небо затянули тучи, и на улице сгустился туман. У меня было плохое зрение, и перед тем, как лезть через забор, я попросил Сабину глянуть по сторонам. Все-таки мы пришли не к себе домой. Пока девочка всматривалась в улицу, я подумал, стоит ли рассказать ей о том, что дом «не совсем пуст». Времени было в обрез, и я промолчал. «Мы всего лишь зайдем в прихожую, возьмем фонарь и уйдем», — так советовал внутренний голос.

— Никого, — прошептала Сабина.

В ней чувствовалась уверенность. Я подсадил ее на забор и после перелез сам. Туман не только помогал нам оставаться незамеченными. Туман мешал нам двигаться. Сабина держала меня за руку и спотыкалась на каждом втором шаге. Перед дверью мы вместе налетели на собачью будку.

— Дай зажигалку, — попросил я, потирая ушибленную ногу.

Ни у кого из нас фонарей не было, поэтому мы заранее договорились, что девочка стащит у мамы зажигалку.

Сабина дернула меня за рубашку:

— Держи.

Я положил зажигалку себе в карман и отворил дверь.

— Стой здесь! Я зайду, отыщу фонарик и вернусь.

Но Сабина редко слушалась мальчиков. Она даже не дала мне войти в прихожую. Оттолкнув меня, девочка протиснулась туда первой, и я решил, что указывать ей больше не стану. Слишком упрямая и легкомысленная душа жила в ее теле.

Я вошел в дом, прикрыл дверь и чиркнул зажигалкой. Перед нами предстала прихожая. Ничего не изменилось: те же занавески на окошке, пыль на подоконнике, где Рамилка взял нож. Ящики для обуви. Вешалка.

Фонарик лежал на полу в передней комнате. Я не решился подойти к нему сразу, и ожидал, что из дома потянет вонью. Было здесь нечто глубокое и отторгающее, но заключалось оно не в запахе. Я чувствовал чье-то присутствие. Словно некто невидимый приглашал меня зайти и присесть. То же чувство через несколько лет охватит меня в дедушкиной канцелярии. Но в тот вечер это было впервые, оттого и уверенности в моих силах поубавилось. Я остолбенел. Фонарик лежал в считанных метрах, но я не мог к нему подойти. Я не мог пошевелиться. Мне стало совсем плохо, когда за спиной громко скрипнула половица, а зажигалка неожиданно погасла.

Дрожащими руками я сделал новую попытку зажечь огонь. С кремня слетели искры. Половица скрипнула второй раз, уже подо мной. Сабина прошла рядом и подняла фонарик. На удивление, свет зажегся раньше, чем зажигалка.

— Черт! — воскликнул я. — Как такое может быть?! Батарейки еще не сели?!

— Как видишь, — ответила девочка.

Я опустил зажигалку в карман.

— Выключай. Мы уходим.

И тут Сабина снова проявила себя.

— Я хочу посмотреть, что там. — Она показала на закрытую дверь, и меня пробрал такой ужас, что началась икота.

— Нет! Мы уходим!

— Я хочу посмотреть, что там, Дэн! Я знаю, что ты уже был там со своим дружком!

— Там ничего нет! Пустой дом!

— Нет, не пустой! Был бы он пустой, ты бы не рвал отсюда когти. Думаю, там есть то, что вы все скрываете от меня!

«Дрянная девка!» — подумал я, и чуть было не выругался вслух.

— Сабина, мы же договаривались, что…

— В тот раз, в сарайчике, мы тоже договаривались, а ты так и не сдержал обещание.

Сейчас я бы с удовольствием показал ей все, но момент был упущен.

— Что же ты замолчал?

— Ничего.

Девочка прошла комнату насквозь, а я, дойдя до порога, так и не смог его переступить. Впрочем, границей между нами был не только порог. Границей была ее смелость, и когда Сабина, не обратив внимания на каменную печь, позолоченные часы и стол с газетами, направилась во вторую комнату, я чуть не обмер со страха. Она знала, что мы что-то прячем и искала тайну.

— Сабина!

Девочка обернулась, направив луч фонаря мне в лицо.

— Пойдем домой!

— Конечно. Сейчас посмотрим тут и пойдем.

Она отодвинула занавески и вошла во вторую комнату. Наступив на битые ампулы, остановилась. Фонарь скользнул вправо, влево. Я видел, как ее рука направила луч на кровать, но никакой реакции не последовало.

— Сабина!

— Что?

— Ты видишь его?

— Кого?

Я пересек порог. Сердце выпрыгивало из груди, и я слышал, как где-то в голове гулко пульсировала кровь. Сабина светила в направлении кровати. К тому же, комната была настолько маленькой, что, куда бы не попадал луч света, он все равно укажет ей на покойника. Я вошел в комнату и осознал, что кровать пуста, а место, где лежал дед, покрыто сплошным черным пятном, будто тело сгорело. След в точности повторял человеческие очертания.

— Он же лежал здесь, — пробормотал я себе под нос.

— Что? — осведомилась Сабина. — Кто?

— Никто, — быстро ответил я, схватил ее за руку и повернул назад. — Мы уходим!

Луч фонаря метнулся по стене передней комнаты, и боковым зрением я заметил, как за столом, меж стопок газет, возникла фигура. Фигура сидела к нам спиной, сложив руки на столе, будто держала карты.

Глава 5

Феномен

На второй неделе мая мама решила еще раз навестить школьных учителей и проверить мою успеваемость. Не знаю, насколько она удивилась тому, что ее методы воспитания не дали никакого толку, но мой домашний арест продлился на все выходные, и теплые весенние деньки я встречал в компании четырех стен и любимого окна, откуда открывался вид на зеленеющую улицу. Из-за плохих оценок в глазах матери я скатился до самого низа. По химии выходила двойка, по алгебре судьба оценки зависела от последней контрольной работы, к которой я был совершенно не готов. По истории меня не аттестовывали, и единственное, что изменилось в классном журнале за последнюю неделю, это количество клеточек с буквой «н». Стоит добавить, что пропуски занятий у меня были более чем уважительными. Начиная с шестого класса, меня брали на все олимпиады, к какому бы виду спорта они не относились. Вот таким разносторонним человеком я рос.

В середине мая на районной олимпиаде по легкой атлетике я получил третью в своей жизни медаль. В кроссе на тысячу метров мне посчастливилось занять второе место, а по общему комплекту наград наша школа оказалась третьей в районе. Это был огромный успех, учитывая то, что я соревновался с ребятами из старшей возрастной группы. На радостях за столь большой успех учитель по физкультуре пообещал помочь мне закрыть аттестацию по истории.

Свое слово он сдержал: уже к семнадцатому мая у меня появились сразу три оценки, две тройки и одна четверка, после чего я вообще забыл об истории и стал потихоньку готовиться к алгебре.

К концу учебного года я виделся с друзьями только в школе. Мама не отпускала меня гулять. Рамилка и Владик по-прежнему заходили за мной по пятницам и субботам, но мама оставалась при своем мнении. То короткое время я ценил, как воздух, поэтому, даже будучи наказанным, выходил к ребятам, и мы общались до тех пор, пока мама не звала меня обратно, в дом.

Бегать по улице весной равносильно чуду, и я завидовал друзьям, потому что они не были лишены такой возможности. Они чувствовали, насколько великолепно детство, если родители не ограничивают свободу. А я сидел дома. И порой мне было так тоскливо, что я просто ходил по комнате и мечтал, когда же, наконец, вырасту, уеду от родителей и буду жить своей жизнью.

После того, как я взял второе место на районных соревнованиях по бегу, моя коллекция медалей стала совершенной. Теперь и у меня имелась одна золотая, одна серебряная и одна бронзовая медаль. Я повесил их на дверцу комода напротив своей кровати, и каждый раз, перед сном, любовался их блеском и новизной. Конечно, медали были не из чистого дорогостоящего металла, но моей гордости не было предела. Я щупал их и вспоминал, каким трудом они мне достались, а потом выключал свет и быстро засыпал, чувствуя их запах и цвет.

Однажды я проснулся от странного звука. Было такое ощущение, будто в голове завелся колокольчик. Я явственно слышал короткие удары, сопровождаемые промежутками мертвого безмолвья.

Дзинь. Тишина. Дзинь. Тишина.

Чуть позже колокольчик сменился более требовательными ударами, и я понял, что они исходят не из моей головы. Звук шел из комнаты, подобно волне холодного воздуха. От его монотонности я почувствовал тревогу.

Дзинь. Тишина. Дзинь. Тишина.

Вечером, после наступления темноты, мама всегда занавешивала окна плотными гардинами. Она не любила, когда прохожие заглядывали в дом. Ночью гардины не открывались, но благодаря фонарю, расположенному напротив нашего двора, моя комната никогда не погружалась в полный мрак. Я сел на кровати и вдруг заметил движение на одной из стенок комода. Движение сопровождались редким отблеском, по которому я и догадался, что причиной звона служат бьющиеся друг о друга медали.

Одна медаль била по другой. Раздавался звук. Потом несколько секунд все оставалось в покое, и снова удар, точно кто-то толкал медали невидимой рукой.

Мне пришла в голову мысль, что их мог толкать ветер, но сам я его не ощущал. Все окна в доме были закрыты. Тем временем медали веселились, и по комнате ходил странный гул, похожий на эхо голосов в пустом помещении. Наблюдая за феноменом, я пролежал около минуты. Все это время меня не покидало ощущение, что кто-то следит за мной из темного угла, наслаждаясь мгновениями, как победной игрой. Вскоре медали замерли, и ночь вступила в обычную фазу. Я укрылся одеялом, но еще долго не мог заснуть.

«Кто-то заставлял медали биться друг о друга, — вот о чем я думал. — Кто-то, но не сквозняк».

На уроке физики мы сели с Рамилкой за одну парту, и я кратко передал ему, как вернул фонарик, и что произошло ночью в моей комнате. Историю с фонариком он будто бы не услышал, а вот медали его заинтересовали.

— Черт, — протянул он. — Действительно, странно. Ты больше никому об этом не рассказывал?

— А кому я могу об этом рассказать?

— Не знаю. Маме, например.

— Нет.

Рамилка задумался. Он потеребил листы учебника и сказал:

— А ты ничего подобного раньше не замечал? Я не про медали. Я про разные необъяснимые штуки вроде… стул не на месте или стакан. Рамки для фотографий сдвинуты, или одежда сама с вешалок падает. Звуков никаких посторонних не слышал? Гул какой или вой?

— Нет!

— Конечно, повод волноваться есть, но не сейчас, — заключил Рамилка. — Слишком мало доказательств. Был бы я каким-нибудь профессором-демонологом, я бы и слушать тебя не стал. Но так как я твой друг, а ты мой, я тебе верю, ни ничего путного предложить не могу.

— Я и не жду от тебя никаких предложений. Я лишь хочу изложить факт! После того, как мы побывали в том доме, меня преследует чувство, будто в моей комнате кто-то есть. Днем его нет. Он приходит ночью и караулит меня.

— А когда ему нечем заняться, он играется с медалями, — дополнил Рамилка. — Эта история меня самого настораживает.

Я до сих пор не могу забыть пятна на кровати.

— Пятна… — он повернулся к доске. — Пятна здесь не причем. Зря ты себя так накручиваешь. Сегодня, уверен, ты будешь спать, как младенец.

— Черта с два я буду спать, как младенец! — проворчал я. — У меня есть догадка, которая тебе не понравится.

— Выкладывай.

— Если мы потревожили чей-то дух, предположим, мертвеца, который на самом деле не мертвец, а дьявол во плоти. И его дух пришел ко мне домой, потому что что-то искал и не нашел, он точно так же может прийти к тебе домой. Вот я о чем.

Рамилка выпрямился. Идея ему не понравилась, но он не стал ее опровергать.

— Что, по-твоему, он ищет? Мы же ничего не брали.

— Ты так думаешь? — я толкнул его локтем.

— Нож! — пискнул он. Маленькая бесполезная безделушка? Как тебе вообще такое могло прийти в голову!?

Учитель физики сделал нам первое замечание и какое-то время мы сидели молча.

— Где нож? — спросил я после длительного перерыва.

— Не твое дело, — пробубнил Рамилка.

— Мое, — надавил я.

— Не твое, — прошептал Рамилка. — Не приставай ко мне. Нас выгонят, а у меня еще оценок по физике нет.

— Ты все равно ничего не выучил. И не выучишь в ближайшие лет десять.

— Если нас выгонят, он залепит нам двойки! Это хуже, чем быть не аттестованным.

— Согласен, но речь сейчас не об этом. Я предлагаю тебе компромисс. Давай не будем ссорится и впутывать в дело родителей. Мы уже нарубили дров — на всю зиму хватит. Нож — не твой. Ты его украл. Мы вернем нож на место, а тебе купим новый.

— Такой нож мы нигде не купим.

— Купим другой, попроще.

— Я не хочу попроще. Я хочу такой же.

— Рам, не спорь со мной! Будишь спорить, я расскажу все родителям.

— Это на тебя не похоже. Больше на Владика похоже, чем на тебя. Ты серьезно настроен меня заложить?

— Я пережил ужасную ночь. У меня до сих пор зубы стучат. Я писать не могу. У меня сердце колотится от воспоминаний. Я не хочу так. Будь уверен. Если тебе на меня плевать, Ok! Я поступлю так же.

— Стоп, стоп, стоп. Остановись. Я никогда на тебя не плевал. Ты мой лучший друг, и я всегда на твоей стороне. Расслабься и послушай меня…

Учитель физики сделал нам второе замечание и пообещал рассадить на своих уроках до следующего года.

Минут десять мы переписывали с доски формулы и уравнения. Урок был нудным, как оперное пение. Перед звонком класс зашумел и Рамилка прошептал:

— Я бы, с радостью, вернул нож. Только я его продал…

— Что?! — Я чуть не вскочил со стула. — Кому ты его продал?

— Тебе лучше не знать.

— Что значит, тебе лучше не знать. Я в деле!

— Знаю, знаю. Только… — Рамилка замялся. — Ладно. Я его не продал, а отдал. Отдал…

— Кому?! — я дернул парту на себя.

Как и в любой школе, у нас имелось несколько особо опасных старшеклассников, с которыми не следовало сталкиваться в безлюдных местах. В школьных туалетах и на запустелых площадках они образовывали одну необузданную банду и могли причинить тебе столько вреда, сколько ты бы не накопил за долгие годы, если бы научился обходиться без тех мест. Один из таких парней по кличке Волдырь доставал Рамилку с пятого класса, и говорить о том, что он к нему цеплялся, к восьмому классу было уже не актуально.

— Этот придурок увидел у меня нож на перемене, когда я пошел в туалет…

— Зачем ты принес нож в школу?!

— Ох, мне тяжело об этом говорить.

Я драл на себе волосы. Короткая минута превратила меня во взъерошенного козленка.

— Дэн, — он положил руку мне на плечо. — Прими это, как есть. От нас уже ничего не зависит. Если ты опять почувствуешь чье-то присутствие в своей комнате, скажи вслух, что нож забрал Волдырь. И у тебя его нет.

«Как будто ему это будет интересно!» — подумал я.

Волдырь был местным отморозком и в какой-то степени Рамилка был прав, подразумевая, что нож нам уже не вернуть. Мы бы даже не смогли бы его украсть, потому что подобные штуки Волдырь всегда носил с собой в заднем кармане потертых джинсов. Он скорее расстанется со своим дневником и портфелем, чем с кепкой, зипповской зажигалкой и… теперь маленьким складным ножом. Наверняка уже похвастался обновкой перед друзьями.

Дело заходило в тупик.

Перед моими глазами снова мелькнули медали, и светлый день внезапно стал темным.

Глава 6

Существо из дома проповедника

По вечерам, скучая над учебниками, я наблюдал, как садиться солнце. Если бы соседский дом не загораживал столько пространства, мне бы удалось увидеть красивый закат. Вместо этого, я провожал солнце только до определенного момента, после чего смотрел, как удлиняется на дороге тень, отбрасываемая соседским домом. Улица темнела и словно умирала. Это затухание нагнетало не самые оптимистичные мысли, но оно так успокаивало, что я забывал обо всем на свете, и думал только о весне. Когда закат заканчивался, смотреть в учебник становилось легче.

Однажды, насладившись подобным представлением, я пытался пересилить себя и направить весь поток внимания в учебник по биологии. Мне предстояло закрыть четвертную оценку завтра на первом уроке, а для этого я был обязан запомнить хоть что-то путное, чтобы потом пересказать.

Не ради себя, ради учительницы, которая, почему-то, меня очень любила. В семь часов мама зашла в мою комнату и закрыла окно.

— Ты учишь или читаешь? — спросила она.

У мамы существовало разделение между значениями этих слов. «Учишь» — означало «кладешь что-то в голову», а «читаешь»… Читать можно было «Гарри Поттера».

Я ответил, что учу, на что мама сказала, что проверит по вопросам, когда я закончу. Пожелав мне удачи, она ушла. Через час я отложил учебник, вытащил из-под стола журнал о футболе и принялся просматривать результаты чемпионатов. В мае все чемпионаты крупных лиг подходили к концу, и в журнале было, о чем почитать. Так прошел час. Когда и это занятие мне наскучило, я решил выйти на улицу.

Около девяти вечера стемнело. Каждая проезжающая машина оставляла за собой столб пыли, оседающий на кусты и траву. На нашей улице было много зелени, но пыль все равно просачивалась сквозь листья и летела в открытые окна.

Я подошел к калитке. Очередная машина проехала по грунтовой дороге. Из-под колес полетели мелкие камни, и как только один из них угодил в железный забор, залаяли собаки. Вдруг меня окликнул звонкий голос.

— Ку-ку! — доносилось со стороны.

Я сразу узнал, что голос принадлежит Сабине. Девочка пряталась за деревом. Из-за ствола виднелись ее волосы.

— Я тебя вижу.

Она перебежала к другому дереву.

— Кто не спрятался, я не виноват, — мне стало смешно.

— Как ты меня увидел?

— Не скажу.

— Почему?

Я открыл калитку и вышел ей на встречу. Она перебежала дорогу той же рысью, какой металась между деревьями. Бегать у нее получалось как-то по-медвежьи. А вот ходила она здорово! Не по годам роскошно.

— Ты одна?

— Да.

— Совсем-совсем?

— Ага.

— А где женихи?

— Нет женихов, — она печально вздохнула. — И мамы тоже нет. Мама уехала к сестре в Ростов и вернется завтра вечером. А я учила уроки. Устала и решила прогуляться. Когда на улице тепло, так неохота ничего делать, правда?

— Мне всегда неохота делать уроки, — признался я и глянул на крыльцо. Я знал, что мама иногда подслушивала наши разговоры. Иначе она бы не спрашивала у меня, ругаюсь ли я матом при своих сверстниках. — Разницы нет, какая на улице погода. Если человек любит школу, то он ее любит, а если нет, хоть тепло, хоть холодно, все одинаково.

— Наверно.

Я повел ее прочь от двора. На улице было тихо. Весна быстро превращалась в лето. В траве стрекотали сверчки, в воздухе стояла пыль, и только мысли о школе не давали нам покоя. Школа портила все.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Мама караулит меня, — прошептал я. — У меня плохо с оценками и гулять мне нельзя.

— Почему твоя мама так сильно беспокоится за оценки. Ведь они ничего не значат. К примеру, у меня по математике в году выходит тройка, но это же не значит, что я тупая, как сапог.

— Как валенок, — поправил я. — Конечно, не значит. Ты попробуй докажи это момей маме.

Она отмахнулась.

— Школа, — пробормотала девочка. — Разве это главное в жизни?

— Я не знаю. Для мамы — да!

— А для меня — нет!

— А что для тебя главное?

— Любовь, — сказала она и проследила за моей реакцией.

— Любовь, — повторил я. — Замечательно. А еще что-нибудь? Спорт, например, или книги.

— Я не читаю книги, и бегать не люблю. Я петь люблю. Обожаю «Король и шут»! Все песни их знаю. Хоть сейчас спрашивай, любую напою. Я стихи читаю хорошо. А еще я танцевать люблю. И у меня неплохо получается.

Она сделала несколько движений, напевая какую-то мелодию.

— Ты умеешь танцевать?

— Нет!

— Хочешь, научу?

Я даже не подозревал, что танцам учатся. Для меня танец представлял собой кашу из прыжков, махов и вращений. У девочек получалось танцевать красиво, потому что тело у них гибкое и легкое. Оно поддается пластике. В свою очередь, тело мальчиков грубое и тяжелое, и я не знал ни одного товарища, у кого бы получалось неплохо танцевать.

— Не очень, ответил я. — Танец — это дело женское. А парням лучше мерится силами на турнике или на футбольном поле.

Подул холодный ветер. Сабина взяла меня за плечи и развернула на девяносто градусов.

— Стой так. Я в майке, мне холодно.

— А мне?

— Тебе хорошо. Ты парень. Я вот что хочу сказать. Все вам, мальчикам, только турник и футбол. Когда вам девочки начнут нравиться? Когда вы будете приглашать нас на свидания, дарить цветы, приглашать на танцы. Хотя бы на школьные. Когда?

— Нам всегда нравились девочки, — ответил я за себя и за всех, кого подразумевала Сабина. — А вот к вопросам о цветах… это уже у каждого по-своему проявляется.

— Честно ответил!

Я почувствовал, как она прижимается к моей груди.

— Мне холодно, — сказала Сабина. — Ты такой теплый.

Она прижалась сильнее, и мне не оставалось ничего другого, как обнять ее за плечи. Я сделал это так неуклюже, что девочке пришлось подстраиваться под мою руку. Наверное, среди ее кавалеров, еще не было таких деревянных парней. Мы стояли полуобнявшись, и эта поза казалась мне не легкой, но приятной. Девочка дышала мне в грудь, и ветер я почти не чувствовал. Так мы простояли, пока по дороге не проскочила машина, окутав нас пылью и мелкими камнями. Потом Сабина пожаловалась:

— Так домой не хочется. Мамы нет, и мне страшно одной.

Я глянул на ее дом — старую хату, стены которой выпирали бугром, словно уже не выдерживали веса крыши. В одном окне горел свет, и дом смотрелся одноглазым.

— Мне тоже домой не хочется.

— А ты бы мог посидеть со мной эту ночь? Когда мама вернется, мне будет не так страшно.

— Я не против, а вот моя мама…

Сабина изобразила самое печальное лицо, которое только может изобразить девочка ее лет.

— Пожалуйста.

Некоторые вещи в ней для меня до сих пор оставались загадкой. К примеру, как можно не бояться ночью идти в чужой дом, и так бояться своего? Я мог у нее об этом спросить, но момент был не подходящий. Сабина жалась ко мне, как котенок, и во мне крутились смешанные чувства, тесно переплетенные между желанием, волнением и страхом.

— Я спрошу маму. Надеюсь, она встанет в твое положение. И потом вернусь.

Она пошла к крыльцу, а я побежал к себе. Через пару минут я поднимался по ветхим ступенькам ее дома. Мы прошли в крохотную комнатку, где стоял стол и две кровати. Стены были завешены коврами, а там, где ковров не было, виднелись пожелтевшие обои, внешний вид которых говорил не только о старости, но и о дырах в крыше, откуда по стенам иногда стекала вода. Пол в комнате просел, и я подумал, что если здесь разлить ведро воды, можно с легкостью предугадать место, где воду придется собирать совком. В целом, комната смотрелась, как уютный подвал, а ночью, когда ее освещала пара ламп, торчащих из потолка на облупленных проводах, подвал был подобен развалинам.

Сабина встала у изголовья одной из кроватей и сказала:

— Знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что наш дом еще страшнее, чем тот дом на углу. Пусть так, но мы к нему привыкли. Поэтому нам здесь хорошо.

— Все нормально, — я сделал вид, что нисколько не удивлен и добавил: — Мой дом мало чем отличается от твоего.

— Правда?

— Ему пятьдесят лет!

— И нашему около того.

Она посмотрела на просевшие половицы. Они словно говорили: наступи — и провалишься в такой глубокий колодец, где тебя никто никогда не найдет. У Рамилки в огороде имелся подобный колодец. Мурашки бежали по спине, когда мы заглядывали в его зияющую пасть.

— Я отпросился на всю ночь. Чем будем заниматься?

— Хочешь чаю?

— Пожалуй.

Она оставила меня в комнате и удалилась на кухню. Высидеть и минуты в одиночестве я не смог. Мне очень хотелось взглянуть на весь дом.

Кухня представляла собой еще более удручающее зрелище, чем комната. Внутри ощущался не только недостаток квадратных метров, но и золотых рук хозяюшек, которые должны хоть изредка заботиться о порядке и чистоте. Здесь все держалось на честном слове. Все шкафчики, вешалки, даже крепления вытяжки над плитой были выворочены из прогнивших стен. И казалось, стоит чихнуть, и все, что сейчас висит, посыплется на пол. Но Сабина совершенно это не замечала. В ее движениях не было никакой сентиментальности, словно девочка заранее знала, когда очередная скоба отколется от стены, и еще десяток тарелок разобьется вдребезги. Она сказала: «Мы к нему привыкли!» Привыкли до такой степени, что не замечали, как медленно дом приходил в упадок.

Из-за шума холодильника Сабина не слышала, что я нахожусь за ее спиной. Она поставила чайник на плиту, сняла кружки, налила в каждую столько заварки, словно передумала сегодня спать, повернулась к полочке, где стояли какие-то пузырьки, тюбики и лекарства и вдруг заметила меня.

— Ах!! — она шарахнулась в сторону и чуть не наступила на одну из четырех мышеловок, выставленных перед плитой, точно зенитно-ракетный комплекс.

— Извини, не хотел тебя пугать. Просто… хотел помочь принести кружки.

— Я и не напугалась! — выкрутилась она. — Добро пожаловать в нашу мини-кухню.

Сабина раскинула руками, длины которых почти хватило, чтобы достать от одной стены до другой.

— Любишь имбирь?

— Что это?

— Корень такой. Его в чай добавляют, чтобы согреться… и еще там для чего-то. Короче, мама говорит, мальчикам полезно.

Она дотянулась до пузырька с серым порошком, повертела его в руках, словно вспоминая, тот ли взяла. Никакой надписи на стекле не было. Сабина открыла крышку и понюхала содержимое.

— Ничем не пахнет, значит, оно. На самом деле он чем-то пахнет, но запах сложно уловить.

Она насыпала мне в кружку ровно половину того, что имелось в пузырьке.

— Не много?

Я решил, что девочка проводит очередной эксперимент.

— Возьми сахар и иди в комнату. — Она протянула мне сахарницу. — Чайник уже закипает.

Стол был чистым. Я поставил сахарницу на середину, а сам сел у двери.

Один-единственный стол был для них и обеденным, и письменным, и тем столом, за которым они прихорашивались: Сабина — чтобы казаться старше, а мама — чтобы казаться моложе. Их дом был меньше нашего, зато у них имелось большое окно, выходящее на пустырь. Сейчас было темно, и вдалеке виднелась гряда фонарей, охраняющих окольную дорогу.

Когда Сабина принесла чай, я услышал гудение комара над ухом и вдруг вспомнил про форточку.

— Ты не закрываешь окна на ночь?

— А зачем?

— По утрам бывает холодно.

— Я укрываюсь теплым одеялом. Для тебя тоже есть одеяло, так что не волнуйся. И постельное белье я сегодня поменяла. Заранее знала, что не останусь одна.

Я усмехнулся.

— Круто получилось. Ты спасла меня от уроков.

— А ты меня от скуки. Знаешь, я хотела тебе сообщить кое-что, пока ты не убежал от меня к своим друзьям.

Я подумал о маме и вспомнил:

«Пока не исправишь оценки — никаких прогулок!»

— Я никогда не убегал от тебя к своим друзьям. Просто Рамилка иногда обижается. Наверное, если он узнает, что мы целую ночь пробыли вместе, не будет общаться со мной недели три.

— Твой друг — обидчивый, самовлюбленный и завистливый эгоист, — высказалась она.

— Есть в нем что-то такое. Но у него есть много хороших сторон. Он очень отзывчивый и инициативный…

— Я не хотела жаловаться на твоих друзей, — перебила она, — но после похода в тот дом у меня появилось странное ощущение, что Рамилка за мной следит.

— Ты серьезно?

— Да! — она поставила кружку на стол. — Последнее время я слишком часто вижу его за своей спиной. А два дня назад, уже по темноте, я одевалась на дискотеку и вдруг увидела, что кто-то смотрит в окно. На пустырь никто, кроме вас, не ходит, поэтому я накинула куртку и выбежала во двор.

— И что?

— Это был он! — Сабина надулась. — Исчез он, конечно, как пуля. Даже быстрее. На пустыре я уже никого не нашла. Не было ни одного костра и ни единой души, зато я услышала, как кто-то вылетел на дорожку и со всех ног бросился в сторону угла.

— Разве это подтверждает, что за тобой подглядывал Рамилка?

Сабина подняла голову.

— А разве нет!? Для меня подтверждает! Когда я вышла на дорожку, ничего уже не было видно. Фонари не горели! И тогда я вернулась назад, на пустырь. Меня чуть удар не хватил после того, что я там увидела. Этот дебил подглядывал за мной не в первый раз! Полянка напротив моего окна была не только вытоптана, но и замаскирована, как медвежий капкан. Он сделал там шалаш. Всего в пяти метрах от моего дома! Вытоптал кружок, накрыл ветками и наблюдал. И сколько он так за мной наблюдал, боюсь даже представить!

Сабина злилась. От недовольства она позабыла о чае, который наверняка помог бы ей успокоиться. Ее волосы, собранные в конский хвост, разметались по плечам. Девочка выдохнула, как только слова закончились, и выпила сразу полкружки.

Я представил, как Рамилка подглядывает за Сабиной, пока та, ничего не подозревая, переодевается в своем доме, и ничего, кроме зависти, не почувствовал. Я знал, почему он это делает. Даже знал, почему подсматривает за ней один. И все-таки с его стороны это было гнусно. Подглядывание за девочками представляло огромный интерес и для меня, и для Владика. Такими вещами мы привыкли делиться друг с другом, и вдруг выясняется, что Рамилка оказался хитрее всех!

— Что ты молчишь?! — Сабина уставилась на меня. — Ты же был с ним?

— Нет.

Девочки редко верят в такие ответы, но Сабина поверила и улыбнулась.

— Вот поэтому ты привлекаешь меня больше, чем твои друзья!

«Если бы я еще нравился твоей маме», — подумал я, но те мысли быстро выветрились из головы.

— Что ты сделала с шалашом?

— Сожгла! Помогла соседская нычка.

По соседству с Сабиной жил один интересный человек. Его звали дядя Сережа. Напротив своего двора дядя Сережа еще по молодости смастерил лавочку и, как только солнце садилось, выходил к ней, прихватывая самодельный инструмент, напоминающий лампу Аладдина. Внутрь лампы дядя Сережа наливал керосин. Он вдыхал pori topliva через носик, прикрытый тряпочкой, и уже через несколько минут улица перед ним благоухала и пахла. Именно о его «нычке» говорила Сабина. Она знала, где дядя Сережа прятал керосин от матери, все еще не теряющей надежды отучить сына от токсикомании.

— Я вылила две бутылки и спалила все до последней палки.

— Круто.

— Кстати, я кое-что нашла, пока разбирала шалаш.

Она выдвинула ящик стола и вытащила складной нож, при виде которого я на некоторое время потерял дар речи. Нож находился в закрытом положении. Девочка попыталась его открыть, но у нее ничего не получилось, и тогда я вспомнил, что Рамилка ни разу не показывал нам его лезвие.

— Не может быть! — пробормотал я.

Сабина хмыкнула, будто понимая, насколько простой нож для парня важнее, чем то, что кто-то подглядывал за ней с пустыря. Когда я взял нож в руки и ощутил притягательную силу его граней, ее эмоции остались далеко позади. Я почувствовал, как кто-то вломился в мое сознание, и с того момента желание оставить нож у себя стало непреодолимым. Где-то на дальнем плане я услышал голос Сабины, но он был так далек, словно она кричала через стену. Я перевернул нож другой стороной, и часть моего разума открылась неизвестному. Кто-то гулял в моей голове, и я видел его следы. Мне показалось, что я сам иду за ним, и что он — маленький идол своей вселенной. Мы шли по закоулкам, он все время сворачивал и оглядывался через плечо, словно проверяя, иду ли я следом или нет. Я шел.

И вдруг все пропало.

Последнее, что я увидел, как лицо существа перекосила злобная ухмылка. Оно обернулось. Глаза устремились сквозь меня, и я понял, что позади кто-то стоит. «Положи в карман!» — проговорило существо. Я глянул на свои руки, но они были пусты.

В доме Сабины мои руки тоже оказались пусты: девочка не выдержала, выхватила нож и отправила его обратно в ящик стола.

— Спасибо за оценку моей находки! — воскликнула она. — Я ждала именно такой реакции.

— Что произошло?

— Ничего. Ты просто ушел от меня…

— Где нож?

— Не скажу.

Я откинулся на спинку стула. Боль пронзила виски. Тот, кто забрался мне в голову, либо вышел из нее, либо притаился в глухой кладовке.

— Эта штука не должна быть у тебя.

— С чего ты взял? Я нашла нож, и теперь он мой. Продам его кому-нибудь.

— Ты ничего не чувствуешь, когда берешь его в руки?

— А что я должна чувствовать?

— Не знаю, как объяснить… — Я не стал вдаваться в подробности. Возможно, нож на девочек влиял по-другому, поэтому Сабина совершенно не чувствовала его власти.

— Кстати, я так и не смогла его открыть.

Я вздрогнул. Открыть? Я едва совладал с собой, пока нож был закрыт. Что случится, если его открыть?

Я уставился в остывший чай. У меня заболела голова. Крепкий чай, разбитая обстановка и нелепое ощущение, что за нами кто-то наблюдает, навевали мысль о самоубийстве. «Возьми нож, — просил голос. — Тебе больше ничего не надо. Просто вытащи нож из стола».

Рука потянулась к ящику.

— Дэн? Ты меня слышишь?

Сабина пересела ко мне на колени. Моя рука остановилась на полпути к столу. Из головы быстро ушли видения и страх, и я внезапно понял, насколько широк простор ужасов, если ты придумываешь их сам. Сабина коснулась моего лба. Я обнял ее и забыл обо всем на свете. Так мы просидели около двух минут. Потом она унесла чашки и убрала со стола.

В тот вечер мы говорили обо всем на свете. Мы вспоминали забавные случаи, делились секретами, смеялись и грустили. Я впервые за долгое время чувствовал себя счастливым и раскрепощенным. Меня покинули гнет и раздражение. В душе развеялся сумрак. Я понял, что общение с веселой озорной девочкой способно выдернуть замкнутого мальчишку из вселенной пустоты и недозволенности. Время летело быстро, как никогда раньше.

Мы легли спать глубоко за полночь. Сабина не стала раскладывать кровать матери. Она дала мне одеяло, в котором не было необходимости, так как мы легли в пастель не раздеваясь. Через пару часов я замерз. Сабина спала на стороне камина, свернувшись морским коньком. Форточка была открыта, и прохладный воздух веял из глубин пустыря. Поднялся ветер, и я видел, как во тьме колышется оконная занавеска.

Я встал, стащил одеяло со второй кровати и накрыл девочку. Сабина не проснулась. В темноте я попытался найти что-нибудь такое, чем бы мог накрыться сам, но шарить по тумбам в чужом доме мне не позволило воспитание. Легче было прижаться к Сабине и греться друг о друга. Но и этого я делать не стал, а подошел к окну и вдохнул влажный воздух. Где-то вдалеке раздавался оклик ночной птицы. Ветер шелестел листьями. Я вдыхал запах зелени, и смотрел на пустырь, будто с другой стороны. «Вот такой он, — молвил внутренний голос. — Тихий, спокойный и удивительный». Кое-где заросший, кое-где лысый, кое-где с проплешинами, точно спина драной кошки.

Дожди в мае шли часто, и трава росла так быстро, что к лету пустырь грозился не пустить нас в свои владения. За неделю он успевал замаскировать наши дорожки до неузнаваемости, и я все больше убеждался в том, что со временем это место станет диким, как пустошь.

Я смотрел в окно и вдруг, на фоне темных оттенков, плавно покачивающихся под ветром, возник новый, совершенно не похожий на других. Оттенок? Я бы принял его за собаку, если бы он не встал на две ноги и не принялся ходить туда-сюда, будто выискивая потерянный бумажник. Из глубины дома казалось, что фигура на пустыре меняет свои обличия. Я видел, как человек приседал, полз на четвереньках и снова поднимался на ноги. Его движения с каждым разом ускорялись, словно неизвестный был чем-то обеспокоен и терял над собой контроль. Я не сомневался, что он что-то искал.

Я стал к окну в упор и попытался рассмотреть его, но лунный свет был слишком тусклым.

Кто это?

Рамилка? Владик? Кто-то с другой улицы?

Я глянул на Сабину. Мне не хотелось, чтобы девочка проснулась и не нашла меня рядом. Как бы глупо ни выглядели наши отношения, я желал, чтобы она обо мне думала. Сабина не боялась мышей, не боялась посещать дома покойников. Но было нечто такое, чего она не переносила, и я подумал, что, исчезнув, испугаю ее еще больше.

Когда я выходил в коридор, под ногой скрипнула половица, и в тот же миг на кухне раздался щелчок. Я подпрыгнул и стукнулся головой о потолочную балку. Пойманная в мышеловку мышь запищала, а ее коготки так цепко заскребли по полу, будто она убегала в нору вместе с капканом. Я оглянулся на окно. Силуэт стоял на фоне чернеющих кустов. Он уже ничего не искал, а стоял и всматривался в дом, словно осознал, что тот как-то причастен к его потере.

Перед тем, как открыть дверь, я присел на корточки. Смелая девочка не запирала свой дом на засов. В этом я убедился, опустив ручку вниз. Дверь открылась, свежий ветер ворвался внутрь. Остатки сна исчезли. Я вышел из дома, пригнулся и спустился с крыльца.

Укрываясь за кустами, я прополз несколько метров до прогала, который разделял окно и забор. Выходить на открытое место было опасно, но из собственного укрытия я ничего не видел.

Спустя мгновение за забором послышался шорох. Звуки быстро удалялись прочь. Когда шорохи стали едва слышны, я поднял голову и увидел, как человек пересекает участок земли, где старый репейник представлял собой непроглядный частокол из колючих веток и листьев. Незнакомец двигался к дороге. Он прошел десять метров со скоростью ящерицы, минуя иголки и толстые стволы. Рамилка называл это место губительным. Он был уверен, что иглы репейника вызывают лихорадку. Если Рамилка относился к этому так убежденно, вряд ли бы он туда полез. Я сразу убрал его из подозреваемых.

Человек выбежал на дорогу, a я бросился за ним. Выбраться из зарослей оказалось не так-то просто. Я перемахнул через несколько кустов, ломая ветки и налетая на их сучки. Под ногами хрустел сухостой. За шорты цеплялись колючки. Наконец я увидел, как черный силуэт падает на четвереньки и… исчезает.

Это было немыслимо! Он как будто в одночасье превратился в животное! Уже за калиткой я заметил лишь маленькую удаляющуюся точку, которая, не добежав до пересечения улиц, свернула с дороги и нырнула под забор.

«Сбежал он, конечно, как пуля. Даже быстрее».

Нет, это не Рамилка и не Владик.

«Существо явилось из дома проповедника». Озираясь по сторонам, я понял, что на улице не работает ни один фонарь. Спустя несколько секунд, когда от странного инцидента не осталось и следа, свет на дороге вспыхнул.

Я вернулся в дом, лег на кровать и забрался под одеяло. В комнате было холодно. Сабина прижалась ко мне, и так, греясь друг о друга, мы проспали до утра.

Глава 7

Пес

Утром перед школой я зашел за Рамилкой. Мне хотелось узнать не только про нож. Хотелось, чтобы Рамилка объяснил, почему подглядывал за Сабиной и почему, черт возьми, не рассказал об этом своим друзьям. За столько лет совместной дружбы я впервые почувствовал удар под дых. Мне не давал покоя его поступок — разумеется, если он на самом деле был.

Я знал, что рано утром мама и папа Рамилки спали. Папа — потому что работал всю ночь на складе, мама — потому что просто любила поспать. Однажды я спросил Рамилку, кто готовит ему завтрак, и он ответил, будто бы готовит себе сам. Чашка кофе и бутерброд составляли его утренний рацион. А когда я рассказал, что моя мама каждое утро готовит геркулесовую кашу со сливочным маслом, он ответил, что от каши у меня рано или поздно воспалится аппендицит и бегать быстрей всех в классе я уже не смогу. У Рамилки были свои заморочки в голове, зато он никогда не высмеивал негативные черты своих родителей. Мама не хотела готовить сыну завтрак — ничего страшного. Сын приготовит его сам.

Я толкнул калитку — и, увы, по другую сторону забора звякнул засов. Я уже собирался свистнуть, набрал в грудь воздуха и вдруг заметил одну деталь: куда-то пропала Рамилкина собака. Обычно, стоило пройти мимо и сбавить шаг, как его остервенелый пес начинал разрываться от злости. И вдруг — ничего. Я заглянул во двор через щель между столбом и калиткой. Двор был пуст. Отсутствовала и машина родителей. Тут я вспомнил, что по субботам и воскресеньям Рамилкина мама торговала на рынке мясом, a по пятницам они ездили за товаром. Следовательно, родителей дома нет.

Я оставил портфель на лавке и запрыгнул на забор.

Рамилкина мама обожала цветы не меньше моей, и высаживала их на все свободные места, куда только падал глаз. Так как вдоль забора рос пышный палисадник, мне не осталось ничего другого, как спрыгнуть в цветы, и оттуда перебраться на бетонную отмостку дома. До сей поры, я был уверен, что делаю все правильно, но почему это делаю, объяснить себе я не мог.

Когда под ногами захрустели розы, и их острые колючки воткнулись в мои школьные брюки, я подумал, что иногда цветы доставляют людям проблем гораздо больше, чем люди цветам. Достичь отмостки одним шагом мне не удалось именно из-за роз. Брюки обзавелись затяжками. Я поцарапал ноги, и прежде, чем выпутаться из колючек сломал несколько стеблей. За домом была еще одна клумба, где розы росли вперемешку с шиповником. Это место облюбовал Рамилкин пес. Как ни гоняли его оттуда, пес все равно спал под ветками шиповника, а его шерстью была окутана дорожка и большая часть палисадника.

Я обогнул дом с тыльной стороны. Здесь было сыро и прохладно. На низенький деревянный забор, отделяющий двор проповедника от Рамилкиного, навалилась хна. Под ее тяжестью забор прогнулся и в некоторых местах завалился. Я протиснулся через узкий проход между забором и домом и вышел на задний двор.

Сказать, что Рамилка меня испугал, все равно что не сказать ничего. Но, когда я увидел его под кустами шиповника, в голове была только одна мысль: ночь не прошла бесследно… Рамилка сидел, поджав ноги, а на его коленях лежал пес. Пес не дышал. Стеклянные глаза смотрели вбок, язык вывалился, из приоткрытого рта стекала вязкая слюна. Рамилка поднял голову, глянул на меня и еще крепче прижал собаку к груди.

Я ахнул.

— Отравили?

Рамилка отрицательно помотал головой.

— Я нашел его не здесь, — ответил он.

Мальчишка сидел и гладил собаку по плотной шерсти. В эту трогательную минуту мне казалось, что пес не умер, а просто крепко спит. Рамилка прижимал его к себе, и только кровь, запекшаяся под его носом, да застывшие навечно глаза, говорили, что собаке плохо.

— Ты должен это увидеть, — Рамилка встал, аккуратно положил собаку под шиповник и двинулся в сторону огорода.

Он не спешил, и мне казалось, что на его плечи давил не только груз утраты. Было нечто такое, что сидело в его душе.

Он обошел задний двор и свернул к туалету. За туалетом располагался навес, где его семья хранила огородный инвентарь. Сейчас весь инвентарь был выволочен из-под навеса и свален на забор. В том месте я увидел огромное кровяное пятно.

— Его закололи, — промолвил Рамилка. — Закололи и выпустили всю кровь, как из туши теленка.

Он повернулся ко мне, посмотрел так, словно умолял вернуть вчерашний день. Я почувствовал, как мной овладевает дрожь, и на лицо накидывается чудовищная белизна.

— Мне не по себе, Дэн, — сказал Рамилка. — Вторую ночь я чувствую, что за мной кто-то ходит. Вчера я весь вечер провел с собакой, и те часы были последними, когда я никого не боялся.

Под его глазами висели мешки. Выглядел он, как воскресший труп.

— Ты поможешь мне похоронить его?

Он больше ничего не сказал. Взял лопату и пошел на огород. Я взял вторую лопату и скинул рубашку. Беседу о Сабине пришлось отложить на другой час. Я не собирался тянуть до вечера. Наказание мамы не истекло, и я по-прежнему не выходил на улицу и не гулял с друзьями после уроков. Общение сокращалось до минимума, и у меня оставалось мало шансов поговорить с Рамилкой наедине.

В школе никаких чудес не произошло. На уроках мы сидели молча, потому что никто не сделал домашнее задание, да и исправить оценки было уже не так просто. Тройки в четвертях — стабильные баллы для таких, как мы. Родители Рамилки вообще не били по этому поводу тревоги, а сам Рамилка хотел побыстрее уйти из школы, доучиться где-нибудь на кого-нибудь и раскручивать свое дело. Он мечтал построить магазин, завести свиней и продавать беспошлинное мясо. План на жизнь имелся, оставалось найти деньги на магазин и свиней. Но об этом Рамилка пока не думал.

Последним уроком была физкультура. Я забыл форму и просидел сорок минут на лавке, наблюдая, как одноклассников учат играть в баскетбол. В нашем классе набирала ход традиция прогуливать физкультуру, если урок был последним, поэтому в баскетбол играли от силы шесть-семь человек вместе с девочками. Рамилка был самым высоким в классе и в баскетбол играл лучше, чем в футбол. Девочки рвались в его команду так яро, будто он платил им деньги. Наблюдая за ними со стороны, я подумал, что эта так называемая игра, скорее, напоминала шоу «Кто круче». Девочки играли, стараясь не обломать ногти, мальчики изображали быков, а мяч, если и попадал в кольцо, то либо от рук Рамилки, либо по невероятному стечению обстоятельств. После баскетбола Рамилка посвежел. Утро исчезло из его памяти. Я понял, что момент настал, и выловил его у раздевалки.

— Я не знаю, где нож! — выкрикнул он. — Но думаю, что он у Волдыря. Если ты не веришь мне, можешь сам подойти к нему и спросить!

Говорил он довольно агрессивно и грубо. Он едва не нависал надо мной, и, наверное, если бы наша разница в возрасте была бы большой, он бы так и сделал.

— С той историей покончено! Деда нашли в его кровати и его уже похоронили!

— Откуда ты знаешь?

— Я спрашивал у отца! — его бросило в дрожь. — Я спросил, почему так давно не видно нашего соседа. С проповедником никто из моей семьи не общался, но мои родители всегда с ним здоровались. Поэтому я и спросил. А отец ответил, что он умер. Я спросил, когда, и как об этом узнали. Отец сказал, что видел, как к дому подъезжала машина. Из машины вышли двое мужчин, одетых в черные костюмы. Он еще сравнил их с евреями. Делу конец, Дэн. Они забрали тело. Дом скоро продадут. Все кончено.

— Я тебе не верю.

— И что мне нужно сделать?! Выкопать его из могилы?!

— Я этого не предлагал.

— Хорошо, — Рамилка вдруг успокоился и даже слегка улыбнулся. — Хорошо. Хочу признаться тебе кое в чем. В тот момент, когда Волдырь отобрал у меня нож, я страшно боялся, что он меня изобьет. Я отдал ему нож без малейшего сожаления, но уже под конец перемены страх улегся, и я ощутил странную потребность вернуть свою находку. Не знаю, как это объяснить, и ты, наверное, вряд ли поймешь, но в первый же день меня начало ломать.

Он показал мне свои кулаки.

— Ломать, как наркомана! Я лишился сна. Мне чудилось, будто я стою на пороге того дома и вижу, как топка печи открывается и оттуда выползает дед. Старый, весь в ожогах, в обугленной одежде. Выползает из печи и орет мне: «Где он??!» Он не называл, что именно, но я понимал это глубиной разума. И в тот день, когда мы заключили соглашение, я не выдержал и пошел к Волдырю домой.

— Не может быть!!!

— Да, я пошел к Волдырю и взял с собой восемьдесят семь рублей. Все деньги, что я насобирал, плюс двадцатка, которую я украл у отца из бумажника. Я намеревался отдать ему все, лишь бы он вернул мне нож. Я пошел поздним вечером, чтобы не привлекать ничье внимание, и проторчал под окнами его дома почти до полуночи. Он так и не появился, представляешь? Тогда я пришел на следующий день и опять простоял до двенадцати, и опять он не появился. И вот сегодня, если бы ты не вмешался в мой план, я бы проследил за ним. После уроков он уходит с друзьями в парк. Пару раз я видел его на лавочке возле дискотеки вместе с Саней Увольником и Кузей. Еще пару раз я видел его на стройке за универмагом. Туда они всегда ходят без девочек. Но он нужен мне один, понимаешь? Если он будет с друзьями, то за деньги нож не выторговать. Чтобы говорить с троими придурками, нужен авторитет и понты.

Его лицо запылало огнем.

— Если у тебя больше нет вопросов, я пойду переодеваться.

Он ушел, но один вопрос все же остался не закрытым. Как нож оказался на пустыре? В моей голове не было и мысли играть в следователя. Мною двигал страх за наши жизни, и я предчувствовал, что ночь от ночи будет становиться только хуже. Нож следовало вернуть.

Пока Рамилка переодевался, а класс покидал спортзал, я стоял у окна, наблюдая, как возле уличного туалета скапливается толпа мальчишек. Ни для кого не секрет, что школьники за туалетом курили. Курили и девочки и мальчики, и никто особо не пытался истребить пагубные привычки на корню. Раз в неделю за туалет кто-нибудь заглядывал, и школьники, как по команде, выбрасывали непотушенные окурки через забор, где они бесследно исчезали в высокой траве. А когда этот кто-то подбирался к ребятам на расстояние вытянутой руки и требовал честного признания, кто курил, а кто стоял рядом, все весело отвечали, что надымили другие пацаны, которые уже ушли и неизвестно, зачем приходили. А потом быстро растекались в разные стороны, не давая преподавателям понюхать запах изо рта или проверить содержание карманов. Также раз в неделю там происходило событие, которое захватывало интерес еще большего количества зрителей. Оно собирало курящих и некурящих, мальчиков и девочек, крутых и лохов, шестерок и праведных. Всех, кому хотелось острых ощущений и тем для разговоров. Глядя в окно на слетающихся старшеклассников, я понял, что назревает драка, и ничуть не удивился, увидев, что к туалету в распоротой рубашке направляется Волдырь. Вероятно, драка уже началась в другом месте, и, чтобы дело решить без преподавателей, ребята перемещались в более закрытый уголок.

За Волдырем шли его верные друзья, а поодаль от них — рослый худощавый парнишка. Я знал его. Он учился в девятом классе и тренировался в секции по рукопашному бою в одной из спортивных школ села. Волдырь учился в десятом, но, даже если бы он только закончил восьмой, ему было бы плевать, где и на ком этот парень отрабатывает удары. Волдырь шел на бой, как Тайсон — ни тени сомнения в своей победе, в то время как его соперник пребывал в подавленном состоянии. Он передвигался длинными, неуклюжими шагами. В какой-то момент он остановился, друзья Волдыря тут же обратили на это внимание, но мальчишка лишь перекинул портфель на другое плечо и свернул к туалету. Там толпа вытянулась, освобождая место для боя и закрывая его от посторонних глаз.

Со второго этажа школы я наблюдал за действием, как с верхнего яруса стадиона. Волдырь швырнул портфель в кусты. Далее последовали реплики, которых я услышать не мог. Девятиклассник повесил свой портфель на столб и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Он встал напротив и распрямил плечи. Сверху было видно, что в росте он немного выигрывает, но в весе проигрывает с треском. Волдырь был здоров как бык, хотя никогда не поднимал штангу и едва подтягивался на турнике. Сила таких парней испокон веков хранилась в голове. Он просто знал, что победит, и эта уверенность позволила нанести удар первым. Я увидел, как тяжелый кулак метнулся к голове девятиклассника. Мальчишка увернулся, и кулак проехался по подбородку, из-за чего Волдыря занесло влево, и он чуть не повалился на бок. Толпа ухнула, и звук оказался настолько громким, что я услышал его через стекла. Мальчишка, пользуясь моментом, сделал захват за шею. Резкое движение — и локоть сомкнулся на шее Волдыря, как капкан, но повалить десятиклассника на землю так и не удалось. Волдырь вывернулся, нанес удар в живот, а как только рука с шеи бесследно исчезла, сильно ударил противника в бок.

Насколько бой был равным, толпа судила сама. Но тот факт, что бой был недолгим, я видел своими глазами. Девятиклассник даже не успел сделать шаг назад, когда его накрыла череда безжалостных ударов. Чем славился Волдырь, тем он и победил. Он всегда бил кулаками, никаких захватов. Все резко, грубо и сильно. С кем бы он ни дрался, на лице противника всегда была кровь.

Девятиклассник свернулся в клубок, а Волдырь поднял брошенный портфель, застегнул рубашку и, сунув в рот сигарету, вместе со своими товарищами покинул поле боя еще до того, как толпа начала разбредаться. Он уходил той же походкой, которой шел сюда, и до меня дошло, что ярость и желание кого-то избить совершенно не меняют его внешнего настроения. Волдырь был одинаково отчеканенной с обеих сторон монетой. Так хладнокровно, не чувствуя усталости и не зная боли, он бил всех, кто стоял у него на пути. Больше всего меня удивляло то, что ни преподаватели, ни родители тех детей, которых он побил, не поднимали никакого шума.

Волдырь с друзьями скрылся за углом школы. Дорога оттуда окольными путями вела на стройку за универмагом.

Глава 8

Провал

Вечер выдался теплым и безветренным. До восьми часов я просидел за сочинением по литературе на тему «Почему для Катерины самоубийство — единственный выход» по драме Островского. С помощью трех вариантов «готовых сочинений» мне удалось написать одно неплохое. Я написал бы лучше, если бы прочитал пьесу и имел свое мнение, но школьную литературу я не любил, равно как и учительницу, которая ее преподавала. Хотя читать мне нравилось, и я имел несколько предпочтительных писателей, к сожалению, их не проходили в школе. А то, что нам навязывали, никогда не приносило мне удовольствия. Отсюда и такое отношение.

Сочинение было почти готово, когда в окно постучали.

Мама ничего не услышала, и я счел это добрым знаком. В соседней комнате за занавесками шел сериал про любовь, и мама была поглощена событиями фильма еще больше, чем я — внезапным стуком.

Я включил свет на крыльце и вышел за порог. Над калиткой появилась голова Рамилки.

— Пойдем со мной, — прошептал он. — Есть разговор.

Мы перешли улицу и скрылись от света. Возле двора Сабины росли густые кусты, где девочка зажималась с друзьями после дискотеки. Там же находилось старое бревно, за которым каждый из нас когда-нибудь да прятался. Рамилка отвел меня туда, усадил на бревно и сказал:

— Дым идет!

Я почувствовал, как сжался живот.

— В доме никого, — договорил Рамилка. — ТОЧНО НИКОГО! Везде темнота. Я обошел дом вокруг.

— Заходил внутрь?

— Издеваешься?! — прыснул он. — Конечно, нет!

— Тогда, откуда такая уверенность? На окнах ставни.

— Хочешь удостовериться сам? — Он вытянул руку и указал в сторону угла. — Идем.

Рамилка меня настораживал. Сегодня он не был настроен веселиться, и я не видел в нем родного азарта. Все, что демонстрировал мой друг, граничило с фразой: «Верь мне! Что-то происходит».

Я отправился за ним.

— Ты помнишь, как в прошлый раз из печи вывалилась груда тлеющих бревен?

— И пепел!

— Может, сквозняк снова раздул в них огонь? — мне пришла в голову такая идея, потому что костры, которые мы жгли по осени в огородах, иногда не затухали по несколько дней.

— Чушь! — отбросил он. — Это было почти неделю назад! Бревна не могут хранить жар так долго!

— Значит, сегодня кто-то распалил камин и ушел? Что в этом странного?

— Все странно. — Рамилка прибавил шагу. — Кто мог туда зайти? Если бы дом выставили на продажу, на заборе появилась бы вывеска.

Я задумался.

— Чтобы пробраться в дом, вывеска не нужна. Мы сами это доказали.

— Верно! Только на нашей улице нет чумовых парней, кроме нас! Это полтергейст, Дэн! Клянусь дьяволом, печка задышала не просто так!

Мы приблизились ко двору проповедника и остановились в двух метрах от синего забора. Робкое чувство несоответствия нарушало общую картину дома. Любой прохожий не обратил бы на нее никакого внимания, и только мы с придыханием смотрели на дым, кольцами вырывающийся из трубы. В остальном дом был блекл, холоден и недвижим, как могила на кладбище.

— Что будем делать?

— Я не знаю, что со мной происходит, но я хочу увидеть это привидение, — твердил Рамилка. — Я боюсь, но хочу, понимаешь?! Это как прыгнуть с парашютом.

— Понимаю, — ответил я.

От переизбытка чувств его трясло. Рамилка потерял ход времени. Он смотрел на дым завороженными глазами, но по-прежнему не решался подступить к дому.

— С задней стороны есть окно, — вспомнил я. — Без ставен. Оно наполовину загорожено шкафом. Если в доме есть кто-нибудь из живых, мы могли бы увидеть…

— А если из мертвых? — зачарованно пробормотал мой друг. — Из призраков?

Я хотел спросить его, зачем призракам понадобилось растапливать печь, но промолчал. Несмотря на внешнее спокойствие, дом казался мне живым и хитрым. Его глаза были закрыты ставнями, но не все. У дома было много глаз. И один из них всегда подсматривал за прохожими.

— Пойдем, — поманил меня Рамилка. — Посмотрим, что внутри.

Мы пошли тем же путем, что я проделал сегодня утром. Розы никто не ломал. Мы шли по узкой отмостке, пригнувшись под окнами. В зарослях хны и шиповника Рамилка нашел прогал, через который мы пробрались в чужой двор. Дом проповедника от забора отделяла узкая полоса сорной травы. Впритык к цоколю пролегала собачья тропа. Она сворачивала в районе окна и вела к забору, где Рамилкин папа уже не раз устанавливал заграждение. Но собаки рыли новые ямы, и эта борьба продолжалась уже не первый год. Мы воспользовались той тропой, чтобы не оцарапать себе ноги. В окне зияла непроглядная тьма, и мне даже стало легче от того, что наши последние шансы познакомится с привидением, свелись к нулю.

— Ну что, — прошептал я. — Успокоился?

Рамилка подошел к окну вплотную. Он заслонил ладонями отблески лунного света, и простоял минуту, рассматривая непроницаемую чернь.

— Ничего не видно, — коротко изъяснил он и отлип от окна.

— Пойдем отсюда, — сказал я. — К черту эту затею!

— Подожди, — Рамилка опустил голову и притопнул. — Это что такое?

Под его ногами закачалась прямоугольная поверхность, размером около двух квадратных метров. В тот же момент я заметил в окне красные блики. Точки горели в глубине комнаты, как непотушенные угли. Они не двигались и не меркли, словно присматривались к нам.

— Ты видишь их? — я стал рядом с Рамилкой и ткнул во тьму.

Рамилка пожал плечами. Он уже не верил, что нам здесь удастся что-нибудь найти. А тем временем, точки пришли в движение и начали приближаться. Вдруг стены дома вздрогнули. Вместе со стенами вздрогнули и мы с Рамилкой, и прежде чем две красные пуговицы вырвались из царства тьмы на простор лунного света, доски под нами проломились, и мы полетели в бездну.

Воздух мгновенно стал холоднее. Я ощутил, как его острые потоки впиваются в лицо, и от страха захватывает дыхание. Рамилка выставил перед собой руки, пытаясь уцепиться за край ямы, но вместо этого угодил мне в лицо. Я потерял связь с реальностью и через секунду плюхнулся в воду. В течение следующей минуты на наши головы падали обломки кирпичей, старых досок, куски земли, клочья паутины и прочий мусор, собравшийся у краев ямы.

Глава 9

Проход

Падение завершилось так же внезапно, как началось. Я плюхнулся в воду, под ноги бросилось твердое дно. Меня окружила кромешная тьма, насыщенная странными звуками и неприятными запахами. Отовсюду раздавались брызги, и первое время мне казалось, что я продолжаю тонуть. Я барахтался, как лягушка, при этом отчетливо чувствовал под собой дно. Была дикая паника, словно это дно зыбкое и прожорливое, и чем чаще я переступал с ноги на ногу, тем глубже опускался под воду. Все прекратилось, когда мне удалось зацепиться за Рамилку. Мой друг быстро оправился от падения. Наверное, он изначально испуган был меньше.

— Полегче, полегче! — Рамилка оттолкнулся. — Я во что-то влетел по дороге, и одну пятку не чувствую. Но ту, за которую ты держишься, я чувствую хорошо.

— Как ты?

— Бывало и лучше.

Я услышал, как он пытается подняться. Дважды он шлепнулся в воду, обдав меня брызгами, и теперь мы были мокрыми с ног до головы.

— Черт! — выругался Рамилка. — Здесь есть стены?

Я вытянул руку и нащупал скользкий камень.

— Слева от меня стена.

— А где здесь лево?

Голос Рамилки стал отдаляться. Где-то в темноте он нащупал вертикальную поверхность и подытожил:

— Нашел!

Я решил, что он нашел противоположную стену. Следовательно, яма былa не большой или узкой, что тоже не исключалось.

— Плыви к стене. Здесь не глубоко, — посоветовал Рамилка.

Всплески с его стороны уменьшились. Судя по звуку, он выбирался из воды на сухую поверхность. Я тоже подступил к стене и тут же налетел на что-то твердое. Под водой пролегала каменная поверхность. Перевалившись на бок, я влез на нее и отдышался.

Над моей головой повисло небо. Я сидел впритык стене и вдыхал жуткий запах плесени и застойной воды. Здесь было холодно, как в проруби. Всю стену оплетал мерзкий маслянистый мох. Местами мой палец проваливался в него на целую фалангу. Лезть вверх по такой стене не представляло никакой возможности. Лаз, через который мы провалились, был близок, и если бы я стал на плечи Рамилки, то смог бы дотянуться до его края. Но что потом? Чтобы выбраться отсюда, нужен толчок ногами. Одного роста может не хватить.

С другой стороны погреба Рамилка тоже смотрел на небо. Когда молчание затянулось, я спросил:

— Что будем делать?

— Еще не придумал.

Из угла донесся писк. Рамилка выругался.

— Этого только не хватало!

— Крысы?

— А кто ж еще, твою мать!

Мои глаза привыкли к темноте, но разглядеть что-либо вдали от себя я не мог. Рамилка ударил ладонью по воде, и сноб брызг оросил яму. Послышался шлепок. Я подумал, что крыса нырнула в воду и теперь направляется прочь от нас.

— Проваливайте отсюда! Проваливайте! — выкрикнул Рамилка.

В этот момент нечто скользкое коснулось моих ног. Я подпрыгнул.

— Черт! Черт! Черт!

И вдруг в подвал ворвался свет. Это произошло так внезапно, что я едва успел заслонить глаза ладонью. Крысы запищали в агонии, и с разных сторон послышались всплески. Грызуны прыгали в воду.

Как только луч света ушел в сторону, в размытом отражении я увидел Рамилку. Он сидел на камне с противоположной стороны, и сдирал с себя крыс, забравшихся до пояса. Вероятно, крысы еще не успели вцепиться в кожу и висели на его одежде. Рамилка сдирал их с таким остервенением, что крысы летели во все стороны, как осколки.

И вдруг сверху раздался голос.

— Дэн, ты здесь?

Хотя голос внизу слышался искаженным, я узнал Сабину. Большая крыса подкралась ко мне и вцепилась в кед. Я махнул ногой. Крыса сорвалась с кеда, угодила в стену и шлепнулась в воду.

— Сабина? Как ты здесь оказалась? — прокричал Рамилка, но девочка его проигнорировала.

— Дэн?

— Я здесь, — свет фонаря упал на меня.

Сабина перешла из одного угла сломанной крышки к другому.

— Не свались третьей! — проворчал Рамилка.

— Дэн, скажи ему, чтоб он помолчал. — Девочка убрала фонарь в сторону. — Как ты?

Я не мог смотреть наверх. Свет ослеплял. И в то же время, Сабина не могла его выключить. Голодные крысы таращились из темных углов и следующий шанс упускать не хотели. Мы

— Я в порядке.

— Как ты туда попал?

— Мы … — начал я, но очередная крыса бросилась под ноги, и мне пришлось отбиваться.

— Какая разница!!! — пробурчал Рамилка. Попали и ладно! Скажи ей, чтобы принесла лестницу!

— Сабина, за домом у Рамилки стоит маленькая лестница. Ты можешь принести ее сюда?

— Я не хочу идти к нему во двор.

— Пожалуйста, — попросил я. — По-другому мы не выберемся. Стены скользкие.

— Хорошо, — свет в погребе задрожал, — Только скажи своему другу, что я иду из-за тебя.

— Обязательно.

— Да, да, — отозвался Рамилка. — И пусть оставит фонарь, а не то нас сожрут еще до того, как она вернется.

— Сабина, — крикнул я, заметив, что девочка, действительно, собирается уйти вместе с фонарем. — Ты оставишь нам свет? Здесь… крысы.

— Но там темно. Я же не найду лестницу.

— Лестница стоит за домом. Обойди дом с тыльной стороны, и ты на нее наткнешься! — проорал Рамилка, будто в его жизни не было ничего проще, чем найти лестницу.

— А собака?

— Собаки нет.

Сабина не стала допытываться, куда именно пропал пес Рамилки. Она обвела фонарем погреб, чем вызвала массовое недовольство крыс и сказала:

— Лови.

Я приготовился ловить фонарь, но тут Сабина сделала паузу.

— Мое желание снова в силе?

Рамилка усмехнулся.

— Скажи, что в силе, а не то она кинет и тебя тоже.

Я вытянул руки. Где-то в метре от меня фонарь сделал пируэт, луч прошелся по полу и стенам, описывая мертвую петлю. Я чуть не свалился с камня, пытаясь уловить ручку. Фонарь угодил мне в кисть и потом отлетел в стену. Рамилка ухнул. Луч на секунду пропал, и я вздрогнул, внезапно осознав, какой нас ждет конец. Но фонарь зажегся, как и в тот раз, когда мы были в доме. «Значит удача еще с нами», — подумал я и крикнул Сабине:

— Только побыстрее, подружка. Мы на тебя рассчитываем.

Сабина скрылась. Я надеялся, что она найдет лестницу быстро. Сегодня утром я чуть не сломал об нее нос. Главное, чтобы она не наткнулась по дороге на Рамилкиных родителей. Вот тут-то нас ждут настоящие неприятности. Хотя, быть покусанным крысами, было еще хуже. Пока в погребе горел свет, а крысы кровожадно пищали в углах, я подумал о маме. Прошло минут двадцать, как я вышел за калитку. Если мама видела, как я уходил, то счетчик в ее голове уже включился, и когда он насчитает ровно столько секунд, сколько необходимо ее терпению, она выйдет на улицу. Калитка открыта, свет включен. Она выйдет за двор, чтобы проверить, пуста ли лавочка. Потом мама сходит на задний двор, и проверит туалет. Я надеялся, что благоразумие не даст ей включить панику на полные обороты за двадцать минут. Слишком мало времени.

Сабина долго не возвращалась. Мы с Рамилкой стояли по обе стороны погреба по щиколотку в воде. На середине глубина достигала шеи, а по краям имелся каменный выступ, коим мы и воспользовались, чтобы не закончить жизнь в этих стенах.

Вдруг Рамилка ожил.

— Эй, Деня, посвяти-ка туда, — он указал в дальний угол, который и сейчас находился в тени. — Что там за дерьмо?

Луч света лег на полуразрушенную кирпичную стену. Из воды торчали два столба, удерживающие между собой широкую доску. Оба столба покосились на бок и в любой момент могли оторваться от своих опор. В этом им охотно помогали крысы. На доске я насчитал семь особей размером с годовалого котенка. Как только на них попал свет, крысы неохотно разбежались в стороны, но не покинули доску. Столбы закачались.

— Сколько здесь этих тварей?!! — Рамилка сжал кулаки.

Я обследовал стену, и, не найдя в ней ничего интересного, перевел свет в другое место. Но Рамилка не успокоился.

— Там еще что-то есть. — Он снова указал в угол, где скрывались крысы.

Над водой появилось еще два столба.

— Ты видишь? — теперь он спрашивал у меня.

Первое время я ничего не видел. Точнее видел, но не то, что было на самом деле. Чуть позже оба контура, внешне напоминающие столбы, преобразились, и я понял, что перед нами, самые настоящие руки, обрубленные по кисть.

— Господи! — пролепетал Рамилка. — Это…

Мой язык, как и все тело, онемело от страха. Все, что мне удавалось делать, это держать фонарь над водой и следить, как две изуродованные культи движутся к задней стене. Вскоре они достигли столбов и остановились, будто решая, что делать с полкой между ними. По оба края доски сидели крысы, и как только культи приблизились к ним, все особи в отчаянном прыжке отправились в воду. Оказывается, крысы неплохо плавали, но делали это в случае крайней необходимости. В воде они не пищали и чувствовали себя немногим лучше нашего.

Минула целая вечность, прежде чем вернулась Сабина. Но даже ее голос остался за гранью нашего внимания, потому как Рамилка снова закричал:

— Туда! Туда! Свети туда!

В двух метрах правее от столбов мы увидели тело. Человек лежал вверх животом, надутый, точно дирижабль. Его голова была запрокинута таким образом, что над водой находилась лишь нижняя челюсть. Не исключено, что другой половины головы не было вовсе. Труп упирался ногами в выступ, а рубаха зацепилась за одну из ржавых скреп, торчащих из стены.

— Дэн! — раздался крик Сабины.

От неожиданности я соскользнул с уступа и чуть не выронил фонарь. Свет заметался по погребу.

— Скажи ей, пусть спускает эту хренову лестницу! — нервы Рамилки сдали.

От его крика я чуть не оглох. Он подпрыгивал, переминался с ноги на ногу. Неугомонным ерзанием он содрал весь мох со стены. Я хотел как-то ободрить его, привести в чувство нормального жизненного ритма, но Рамилка был не из тех, кого так легко успокоить. На любой раздражитель он реагировал молниеносно. Так же быстро он впадал в скуку, а потом мгновенно из нее выбирался. Такой у него был характер. Управлять им никто не мог.

— Дэн, я нашла ее! — прозвучало радостное восклицание. Сабина показала одну из ножек лестницы.

— Спускай ее к нам!

— Ты даже не скажешь, что я молодец? — обиделась девочка, и лестница замерла, как мысль передуманная открываться окружающим.

— Тупая малолетка! — прохрипел Рамилка.

— Ты умница, Сабина! Спуская лестницу. Мы уже окоченели от холода донельзя.

Я на мгновение переключил свое внимание на крыс и чуть левее столбов заметил в стене углубление. Кирпичная кладка в том месте частично обвалилась, но очертания арки, наполовину скрывшейся под водой, просматривались довольно четко. Крысы сидели на обломках кирпичей. Некоторые из них мотали головами, потягивая сладкий запах свежей крови. Думаю, они надеялись, что мы отсюда не выберемся.

— Лестница!!! — Рамилка выдернул меня из забытья. — Почему эта дура такая медленная!!! Она что издевается?!!

— Дэн, скажи своему другу, чтобы он закрыл рот. А не то останется здесь до прихода следующей зимы.

— Спускай сраную лестницу!!! — проорал Рамилка. — Я вылезу отсюда и оторву тебе голову!

— Конечно! Сначала вылези. — Прозвучало это как древнее пророчество. — Я посмотрю, как ты свои поступки будешь маме объяснять.

Рамилка прорычал в ответ что-то не внятное.

Край лестницы стал медленно сползать в погреб. Через три-четыре секунды он застыл в воздухе, и я понял, что девочка держится за последнюю перекладину.

— Отпускай!

Сабина отпустила. Нижняя перекладина угодила мне в плечо. Удерживая одной рукой фонарь, я не мог ни поймать лестницу, ни зафиксировать ее на камне, что совершенно не помешало Рамилке. Он вскочил на первую перекладину и прыгнул на последнюю. Когда лестница соскользнула с камня, он уцепился за крышку и повис, как лось, провалившийся под лед. Я думал, что он упадет мне на голову. Во всяком случае, какое-то время Рамилка бежал по воздуху, пытаясь выбраться наружу. Он прочно вцепился в край крышки, но никак не мог подтянуться. И все-таки страх был сильнее. Он раскачался и с третьего раза вынес вес тела наверх. Чрез несколько секунд я видел лишь ноги, карабкающиеся по скользкой стене, а потом Рамилка исчез.

Я установил лестницу на камень, и последний раз глянул на арку. Крысы покинули выступ, и писк унялся, будто закончился концерт. Арка напомнила мне фрагмент столетней канализации. Проход вел под дом. В другую часть погреба. Кирпич медленно разрушался от старости, но своей геометрии проход не терял. Поверхности даже не обросли мхом, словно их регулярно кто-то зачищал.

— Дэн! — Сабина нервничала. — Поднимайся немедленно!

— Иду.

Я поднялся на первую ступеньку и услышал тихий гул со стороны арки. Возможно, все это мне казалось, но еще никогда в жизни я не встречался с таким тихим убаюкивающим и в тоже время устрашающим звуком. Он, словно несся с того света. Холодный, безжалостный и сильный, как удар. Гул преследовал меня до самого верха, и только, когда я оказался за пределами погреба, звук исчез. На поверхности я почувствовал невероятное тепло, будто меня перенесли с Антарктики в тропики.

Рамилка помог мне выбраться и усадил на траву. Сабина стояла в стороне, скрестив руки на груди. Всем своим видом девочка показывала, что мы ей кое-чем обязаны. Рамилка сел рядом со мной и вдруг рассмеялся. Он хлопнул меня по плечу, как в преддверии нового старта, и сказал несколько таких слов, за которые от отца и матери точно получил бы по губам. Я понимал, что это лишь отголоски паники. Сейчас все было позади. Мы медленно приходили в себя, и мир преображался в лучшую сторону.

Успокоившись, Рамилка сказал:

— Лестницу надо достать.

— Может, оставим дело до утра?

— А если папе понадобиться на чердак?

Он помялся и махнул рукой. Чувствовалось, как неуверенность раздирает его на части.

— Ладно, завтра сам вытащу. Главное, чтоб никто не заметил.

— Никто не желает сказать мне спасибо? — спросила Сабина.

Она подошла ко мне и демонстративно повернулась к Рамилке спиной.

Я поцеловал ее в щеку, а Рамилка, бросив короткую благодарность, спросил, как она здесь оказалась.

Впрочем, и на этот его вопрос она не ответила. Слишком сильно девочка была на него обижена. Чуть позже Сабина признается мне, что дело состояло даже не в грубости его речи. Она могла стерпеть много обидных слов, но если ее называли малолеткой, ее словно лишали чувства собственного достоинства. Так она выразилась. А вот на мой вопрос, заданный несколько иначе, она ответила сразу:

— Услышала вашу беседу, когда вы сидели на бревне рядом с моим домом.

— Ты подслушивала?

— Еще чего! Не хватало мне вас подслушивать. Шпионить — это исключительно мальчишеские привычки!

Рамилка прикусил губу.

— Я услышала, как вы бурчите. Потом вы пошли на угол, и я поняла, куда. Схватила с крыльца фонарь и пошла за вами.

— А если бы мы не провалились в погреб? — не унимался Рамилка. — Что бы ты сделала? Так бы и сидела в кустах?

— А это не твоего ума дело.

— Перестаньте! — оборвал я. — Пора домой. Мы насквозь мокрые, и надо придумать, что сказать маме.

— Если хочешь, переоденься у меня? У меня никого нет, — предложила девочка.

Рамилка сделал вид, что ничего не услышал.

— Нет. Я пойду домой, ты пойдешь домой, и Рамил пойдет домой. Скажем родителям, что облили друг друга с ведра. А на вопрос, чем мы занимались в девять вечера, скажем…

— Что Рамилка псих, — договорила Сабина. — Он тебя облил, а потом себя.

— Точно, — согласился Рамилка.

Я вздохнул. Встряска если и помогала взбодриться, то точно не содействовала разумным мыслям. Вечер был окончен.

Глава 10

Оценки

Когда я пришел домой, мама спала с включенным телевизором. Я проскользнул в свою комнату и переоделся. Мокрую одежду сразу замочил в тазу. Хотя никакой грязи на ней не было, я принял все меры предосторожности, чтобы избавиться от бактерий. Через несколько минут одежда была укутана слоем порошка и горячей воды. Я оставил все в летней кухне и вернулся в дом. Что бы ни спросила потом мама, отвечать враньем мне уже не придется. Перед сном я сходил в душ и исследовал на покраснения свою кожу. Трупы ли плавали в той воде или восковые фигуры, никакой заразы на теле я не заметил. На этом эпизоде закончился сегодняшний день. Я лег спать и отключился, едва коснувшись подушки.

Мама разбудила меня раньше обычного.

— Собирай портфель! — приказала она вместо «доброго утра». — Сколько раз я тебе говорила собирать портфель вечером?!

Я вспомнил вчерашний вечер и подумал, что мне приснился потрясный кошмар. Волосы на руках до сих пор стояли дыбом, а что творилось в голове, и описать не удастся. Я не мог собрать мозги в кучу до первой ложки геркулесовой каши. И даже тогда, заглядывая в тарелку, я дрожал, точно перед выходом на сцену.

Мама ушла на работу, поинтересовавшись, какой предмет я сегодня исправлю. Я пообещал, что с аттестацией по истории будет покончено. На самом деле аттестация по истории выровнялась еще после соревнований, но что-то подсказывало мне, что сразу говорить об этом маме не стоит. Лучше придержать радостное известие на черный день.

Черный день настал, и для демонстрации я вытащил из портфеля учебник по истории, повертел у мамы перед носом и сказал, что предмет сегодня будет сдан на четверку. Мама пожелала мне удачи и ушла, а я принялся одеваться в школу и тут обратил внимание на отсутствие шорт и рубахи, которые надевал каждый день, и в которых мне как-то раз удосужилось спать рядом с Сабиной. Тогда-то мне кое-что вспомнилось, и сон окончательно развеялся.

Перед школой я зашел за Рамилкой и спросил насчет лестницы.

— Да, я встал в четыре утра, — сказал он. — Потому что папа встает в пять, а мне требовалось время. Было уже светло. Я взял крюк в сарае, привязал к нему веревку и вытащил лестницу, а дыру закрыл старыми досками. Сейчас она вроде не видна со стороны, но, если бы старый хозяин обошел дом, он бы, конечно, заметил перемену.

— Старый хозяин уже не обойдет дом.

— Тоже верно. — Он обернулся, словно за нами кто-то шел. — Надо как-то закрыть рот этой девчонке.

— Сабине?

— Она слишком много знает. Если о доме поползет слух… будет нехорошо. Надеюсь, ты ей не сказал, что мы там увидели?

— Нет.

— Нужно оставить все как есть. Пусть трупы и крысы живут себе под землей. Нас, как будто там не было и все.

— А если это трупы тех людей?

Рамилка задумался. На короткий миг в нем застыла обреченность. Он пожал плечами и замедлил шаг.

— Сегодня, когда я доставал лестницу из погреба, черт меня дернул опять заглянуть в эту яму. Если смотреть из светлого пространства в темное, ничего не увидишь, верно? Поэтому я взял отцовский фонарь и, после того, как вытащил лестницу, сунул туда голову. И знаешь, что я увидел?

Я затаил дыхание.

— Во-первых, вода поднялась, и столбы скрылись. Во-вторых, труп выплыл на середину, и, клянусь, я узнал в нем дедушку Бека. И, в-третьих, глаза его были открыты, и он смотрел на меня, вот как ты сейчас. Я чуть не обмер со страху. Я не убежал, хотя хотел это сделать не меньше, чем вчера. Еще на мою сторону встали петухи. Может, природа сама так придумала, но, когда слышишь петушиный крик, кажется, будто бог рядом.

Мы пошли быстрее. До уроков оставалось меньше десяти минут.

— Труп плавал с открытыми глазами?

— Да. Причем, с такими живыми, будто, только что проснулся.

— И?

— Тебе этого мало?

Я ожидал, что Рамилка скажет что-нибудь про арку, но, скорее всего, из-за подъема воды, он ее не увидел.

— Нет. Хотел только спросить, случилось ли что-нибудь еще?

— Я закрыл погреб досками. Папа, как назло, рано проснулся. Он в последнее время сам не свой ходит. Чуть солнце встанет — и он на ноги. Единственное, что мне нравится, он не пристает ко мне по поводу учебы. Как учусь, так учусь. Не то что мама.

— А что мама? Ты же никогда не отбываешь домашний арест. Захотел гулять — ушел.

— Мама орет постоянно. Я-то тоже по истории подсел. Тебе хорошо, тебя тренер выкупил, а мне самому приходится.

— Готов на сегодня?

— Я выучил первый пункт. Проблема в том, что нас таких хренова туча.

— Выучил бы третий.

— Третий учить опасно: она может не спросить. Она обычно спрашивает первый пункт, второй, а потом задает какие-то общие вопросы. Чтобы ответить на них, надо читать весь параграф. А параграф — пятнадцать листов. Я что, идиот — весь параграф читать?

— А хорошо выучил?

— Один раз прочитал.

— И про что пункт?

— Про… — тут Рамилка замялся, и я понял, что говорить об истории ему ничуть не легче, чем гадать о секретах погреба. — Что-то случилось на Балканах. Кто-то кого-то пресанул.

— И?

— Мусульмане пытались уравнять права с христианами. Турки вставляли палки в колеса сербам. В конце началась война. Про войну — это уже второй пункт. Я его не читал.

— Тебе нужно чуть подробнее рассказывать. Я тоже помню, что параграф про войну, но училка может спросить про какую.

— Про Русско-турецкую, — уточнил Рамилка.

— Точно! Про Русско-турецкую. Значит, ты все-таки хорошо подготовился.

— Нормально. Я повторю перед уроком, пару слов скажу. Тройку точно поставит.

Мы подошли к воротам школы. Намечался очередной теплый день, и пересекать линию, отделяющую школу от парка, не хотелось. Пусть мы плохо учились, мы никогда не прогуливали занятия. (Правда, иногда опаздывали). Рамилка вошел в ворота и присоединился к потоку школьников.

Здание школы и стадион разделала полоска низкорослых туй. В этом году районный бюджет выделил деньги на облагораживание территории социальных объектов, и наш директор предложил сделать под туями небольшую зону отдыха. Здесь установили красивые лавочки и figurine урны. Словом, все, на что хватило денег. Стоит добавить, что лавочки школьники изрисовали к концу первой недели, а урны вывернули к началу третьей. Вот такая благодарная молодежь училась в моей школе.

На одной из лавочек я заметил Сабину. Девочка помахала мне рукой. «Привет», — молвила ее нежная улыбка. От Рамилки это действие не ушло. Подхватив портфель, он замешался в толпе, и мы разъединились.

Сегодня Сабина была в белой блузке и черной юбке чуть выше колен. В такой теплый день она бы нашла юбку и покороче, но учителя держали ее в рамках. Они давно осознали, за кем им придется пристально следить в ближайшие года три. В седьмых классах я бы выделил трех-четырех девочек, сознание которых уже проснулось и готовилось к приключениям. Сабина выглядела ярче всех, потому что была красивой.

Я остановился и подождал девочку. На урок вовремя уже было не попасть, поэтому мне оставалось распределить время так, чтобы меня вообще впустили в класс. Сабина на урок не торопилась. Она обошла палисадник, где распускались розы, и куда часто залетал со стадиона футбольный мяч. Подружки Сабины тоже не стали дожидаться звонка. Кому-то в голову пришла мысль посмотреть на часы, и лавочка опустела. А сама Сабина, не спеша, подошла ко мне.

— Привет! — Она положила руки мне на пояс.

Пальцы забрались под ремень со стороны спины.

— Привет.

— Хочешь, расскажу прикол?

— Рассказывай.

Она вытащила из сумки газету. Судя по потрепанности, я бы сказал, что газету выловили из лужи. Обычно так выглядит «желтая пресса» после того, как старшеклассники где-нибудь на пикнике пролистают ее от корки до корки и выбросят в реку. Учительница по литературе мечтала, чтобы так выглядели книжки во время нашего изучения, но получалось все наоборот. Если книга и выглядела потрепанной, то совсем не из-за того, что ее кто-то читал.

В газете на главной странице оказался новостной блок.

— Поступило предложение создать публичный дом в портовой части города, — подавив смех, объяснила Сабина. — Представляешь?

Точного определения публичному дому я не знал, но он ассоциировался у меня с чем-то вульгарным, похабным и аморальным.

— Нет, — честно ответил я и взял газету.

Прозвенел звонок на урок.

— Читай, — сказала Сабина. — В субботу в Доме культуры состоится собрание, где выступит глава района и автор идеи господин Яремчук. Приглашаются все желающие, кому есть что сказать.

— Вот это да! — восхитился я, мало понимая, о чем идет речь. — Публичный дом… это ж целое событие!

— Вряд ли, — усмехнулась Сабина. — Событием будет собрание. Я уверена, люди захотят высказаться на этот счет. Явятся все!

— Скорее, все, кому интересно.

— Нет, кому завидно. — Она подмигнула.

Мы поднялись по ступенькам и зашли в пустой холл. После звонка в коридорах школы становилось тихо.

— Ты бы пошел?

— Здесь написано, что пустят только с восемнадцати лет.

— Дэн, — она взяла газету из моих рук, и я вдруг испугался, не собирается ли она выступить на этом собрании в компании тех, кто «за», — для меня попасть в зал — проще простого. Я ведь общительный человек, и у меня есть надежные друзья. Если хочешь посмотреть «шоу», я пробью место и для тебя. В зал нас не пустят, но мы можем поглядеть из-за кулис.

Я подумал над ее предложением и вспомнил о Рамилке. Ему-то точно это не понравится.

— А мы могли бы… — «Конечно, нет!» молотком отбило в голове. Что за глупый вопрос? Но пойти туда мне ужасно хотелось. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как вершится будущее.

— Что? — девочка прижалась ко мне грудью. Она улыбалась так, словно солнце сегодня взошло не на небе, а в ее сердце. Тело у нее было горячее, как августовский ветер. И когда ее маленькие выпуклости коснулись меня, я испытал странное чувство, будто отвечал на ее вопрос не самостоятельно.

— Да, я хотел бы сходить с тобой!

— Только никому об этом не говори. До субботы осталась пара дней. Сегодня я встречусь с одним молодым человеком и обо всем договорюсь.

— Спрячь газету, — посоветовал я.

— Не беспокойся. Газета никому вреда не причинит. Еще чего, пусть попробуют сделать мне замечание!

На лестнице мы расстались. Я пошел прямо — в класс русского языка, а Сабина — наверх, придерживая подол, чтобы старшеклассники, стоящие внизу, не заглядывали ей под юбку. Лестница в нашей школе позволяла это делать.

На уроке истории Рамилка действительно хватал ртом воздух. За последний шанс улучшить оценку боролись сразу пять человек: четыре девочки и он. Когда учительница задала первый вопрос, который Рамилка даже не услышал, его рука взметнулась вверх так резко, что на рубашке лопнул шов. Ему пришлось срочно поменять руку, чтобы дыра в подмышке не привлекала внимание одноклассников. Учительница ахнула от изумления, увидев, что за спинами хорошисток и отличниц, поглядывающих друг на друга с таким презрением, будто за пазухой у каждой торчал нож, появилась новая рука. Для нее видеть Рамилку, желавшего ответить, было равносильно чуду. «Христос явился во плоти!» — восклицали ее глаза.

Учительница надела очки, хотя эту руку она могла бы увидеть даже сквозь стену.

— Рамил?! — произнесла она, не веря своим глазам. — Ты хочешь ответить?

— Можно первый пункт? — попросил Рамилка, и ладони учительницы тотчас оторвались от очков и легли на огромную грудь:

— Это же какая честь для нас — видеть тебя возле доски! — воскликнула она.

Рамилка не любил шутить с учительницами. Еще больше он не любил, если над ним потешались. Он терялся от взглядов смеющихся одноклассников и испытал бы огромное облегчение, если бы все сейчас отвернулись. Учительница пригласила его к доске, а руки девочек разочарованно опустились на парту. Кстати, девочки в нашем классе тоже были умными. Никто не учил весь параграф. Все учили только первый пункт, пересказывали его, получали оценку и расслаблялись недели на три. Схема была отработана до мелочей.

— А можно с места? — попросил Рамилка.

На его лице отразилась гримаса боли и ущемления. Тупой поймет, как сильно он не хотел стоять у всех на виду.

— Конечно, нет! — последовал ответ. — Мы видим тебя у доски один раз в год, и ты хочешь испортить нам праздник?

Кто-то охнул, кто-то захихикал, а отличницы и хорошистки демонстративно захлопнули учебники, словно вместе с финальной речью Рамилки закончился учебный год. Мой друг напрягся. Его лицо покраснело от смущения, на лбу выступил пот. Но он поборол себя: вышел к доске, уставился в потолок, будто там был написан текст, и начал.

Через полторы минуты он закончил, и учительница истории зааплодировала.

— Молодец! — воскликнула она. — Оценка — три!

Рамилка провел вспотевшей рукой по волосам. За полторы минуты он устал, как за весь день. Он сел на свое место и откинулся на спинку стула. Товарищ, сидящий сзади, помял ему плечи и сказал, что он просто герой. А девочка, сидящая через проход, назвала его идиотом за то, что он завалил пункт, который она могла бы рассказать на пятерку. Рамилка с улыбкой показал ей средний палец. Несколько человек захихикали. С последних парт, где сидели двоечники, понеслись слова поддержки, а с первых — слова обратного значения. Рамилка был спасен, в отличие от остального класса. Его сегодня уже не спросят, а вот девочек, желавших ответить до этого, охватило странное беспокойство. Историю они знали не лучше тех ребят, что сидели на последних партах, но им помогала тактика зарабатывать оценки посредством «первого пункта»: в дневниках стояли только пятерки.

Учительница задала второй вопрос, и класс притих. Ни одной поднятой руки, и только Рамилка сидел, как вельможа. Учебник лежал возле него, и, когда товарищ с задней парты попросил у него помощь, он без проблем отдал книгу ему. Учительница заглянула в журнал. Класс опустил головы в учебники, пытаясь вычитать хоть малую часть информации, чтобы не заиметь неприятности. Учительница долго водила пальцем по странице. Тут она остановилась, и кто-то тяжело вздохнул в наступившей тишине. То ли она ошиблась, то ли ей было мало двух троек и четверки для выставления итоговой оценки, но учительница спросила меня, и класс в изумлении уставился на третью парту третьего ряда, где уже сидел один герой дня. Второго ожидало место у доски.

Я вышел и уточнил вопрос. Учительница совладала с нервами и повторила. Я развел руками. Знания о Русско-турецкой войне были не самыми прочными, но все же я помнил несколько дат. Например, когда война началась и когда закончилась. Дальше, вместо того, чтобы рассказать ход военных действий (причины к тому времени уже назвал Рамилка), я выразил свое мнение по поводу великих качеств русского солдата, о технически-обученной армии и некоторых других факторах, благодаря чему войну удалось выиграть. Я лепил первое, что шло в голову, а учительница думала, что я готовился к уроку дома.

Она поставила мне четверку, и Рамилка долго смотрел на меня пустыми глазами.

— Ты готовился? Ты же сказал, что ничего не учил! — Теперь он видел во мне предателя.

— Я ничего и не учил, — прошептал я. В это время учительница задала третий вопрос, последний на сегодня. — Я рассказал то, что было в тетрадке. Я же все переписывал с доски на прошлом уроке, а там даже чушь выглядит гораздо понятнее.

— И когда ты успел прочитать?

— Пока ты отвечал.

— Ну, ты даешь! — Он был шокирован. — Молодец!

— Спасибо.

Я почувствовал, как пальцы, которые до этого массировали плечи Рамилки, перешли ко мне.

— Дашь мне сегодня свою тетрадку? Мне нужна еще одна оценка.

— Без проблем.

Глава 11

Нож

В субботу небо затянуло тучами, но дождь так и не пошел. Около четырех часов дня я сказал маме, что уроки выучены и за исправленную историю полагается снять часть наказания. Мама согласилась и поинтересовалась, куда я намерен пойти. Я пообещал, что буду с ребятами на пустыре.

В этот вечер родители гулять не отпустили, и мы с Рамилкой отправились на пустырь вдвоем. Когда начало смеркаться, мы попытались развести костер. Пламя постоянно задувал ветер. Рамилка упорно подкидывал газетные листы, которые разгорались так же быстро, как и гасли. Через несколько минут совместных усилий огонь все же затрепетал, и мы, окутанные дымом, стали подбрасывать в костер ветки.

— Я хотел тебе кое в чем признаться, Дэн, — сказал Рамилка в один из затяжных периодов молчания. — Дерет меня это изнутри. И я хочу раз и навсегда очистить душу перед собой и тобой.

— Заряжай, Рам, — отпустил я и принялся греть руки над костром.

— Я соврал тебе, что, когда пришел к Волдырю, не нашел его дома.

— Правда?

— Я застал его. Одного, без друзей. У него есть старшая сестра. Она сидела на лавке со своим хахалем. Я подошел, спросил, как мне найти Вову. Она сказала, что он на огороде, только к нему лучше сегодня не подходить, потому что отец его за что-то наказал. Но я настоял, и она позвала. Рыло у него было побито. Нос красный. Скорее всего, отец дал ему прямо в пятак. А вот за что — не знаю. Короче, я протянул деньги, он забрал все, до рубля, и вернул нож.

Я кивнул, но болтать лишнего не стал. Мне хотелось, чтобы он все выложил сам.

— Я принес нож домой, и с того дня у меня началась бессонница. Я не мог заснуть ни днем, ни ночью. Ходил из угла в угол, как сумасшедший. И все это время меня не покидало страшное желание зарезать Волдыря.

Я не удивился. Наверное, Рамилку задела моя реакция. Он замолк и молчал до тех пор, пока я не попросил его продолжить.

— Было около одиннадцати. Луна сияла так тускло, что я сам себя еле видел. Я вышел со двора и пошел к нему.

— К Волдырю?!

— Да. — Рамилка говорил, глядя в огонь. — Я простоял у его калитки несколько минут. На лавке никто не сидел. На улице было пусто. Поэтому я не боялся, что меня кто-нибудь заметит. Перелез через забор и начал подглядывать в дом. Два ближних окна выходили из зала. Там я никого не обнаружил, хотя горел яркий свет, и работал телек. Я заглянул в третье, и увидел мерзкое квадратное лицо хахаля его сестры. Никогда бы ни подумал, что девушкам нравятся такие парни. А сестра у Волдыря очень даже ничего. Длинноногая, симпатичная. Ты ее видел. Она иногда приходит на наш стадион, занимается легкой атлетикой.

— Она тоже была в комнате?

— Черт! — Рамилка обрушил толстую палку на костер. Огонь вспыхнул, выбросив в небо клубок дыма. — В том-то и дело, что нет! Если бы она была там, ничего бы не случилось!

Дым пошел в его сторону.

— Не знаю, что еще я хотел там увидеть. Хахаль лежал в одних трусах и смотрел телек, почесывая жирное пузо. Я уже собирался повернуть назад, как вдруг появилась сестра Волдыря! Выскочила из-за угла, как кошка, и — скорей ко мне! «Ты что здесь делаешь?! Какого хрена заглядываешь в окна?! Я вызову милицию!» Она схватила меня за шиворот и принялась трясти. Девочка, надо сказать, по характеру такая же, как брат. Я на секунду закрыл глаза, и мне показалось, что меня трясет сам Волдырь, только с сиськами.

— Ничего себе!

— И в этот момент я так сильно испугался, что забыл, зачем пришел. Она меня спрашивает, какого черта я явился, а я ничего ответить не могу. Вышибло из головы. Все, на что я отважился, это на дикие извинения и оправдания, которые она, неохотно, но приняла. — Тут Рамилка вздохнул, рождая очередное признание. Как он не хотел мне об этом говорить, его терпение треснуло. — А потом пропал нож.

— Как пропал? — спохватился я. — Наверное, ты его где-то оставил?

— Не знаю.

— И ты не помнишь, где был с ним в последний раз?

— Я же говорю, он всегда был со мной. Я мог оставить дома свою голову, но нож был тут. — Он похлопал по карману. — Может, я обронил его по дороге домой.

— И ты не приходил с ним на пустырь? Никогда не заглядывал в окна к Сабине?

Свое изумление Рамилка попытался скрыть, но, даже заслонив рот рукой, он не смог сдержать прозорливой улыбки.

— Нет… Я подглядывал за ней только один раз. — Рамилка не любил стоять у позорного столба и, будь здесь Владик, он бы никогда не сознался.

— Только один раз?

— Ну… может, два. Она сама виновата, что не занавешивает окна!

— Так ты мог потерять нож здесь, в кустах?

— Нет! Точно нет! — он замотал головой, и чуть было не перекрестился.

— Ладно. — Пламя стало гаснуть, и над костром закрутился дым. — Тогда я тоже тебе кое в чем признаюсь.

Я рассказал ему о том, что мне поведала Сабина, и Рамилка еще долго смотрел на меня глазами полными непонимания. Губы его затряслись, и он выпалил:

— Я этого не делал! Это был кто-то другой! — голос его стал жалобным и раскаивающимся. — Клянусь тебе, Дэн! Я подсматривал за ней всего пару раз, и это было давно!

— Я тебе верю.

Рамилка швырнул горящую ветку в сторону дома Сабины.

— Ты всегда на ее стороне, — проворчал он. — Потому что…

— Я не на ее стороне.

— На ее!

— Не на ее!

— Тогда на чьей? Почему ты так взвился на меня? Почему ты ее прикрываешь, будто я сделал что-то ужасное? Что тут такого? Подглядывал и подглядывал. Как будто ты ни за кем никогда не подглядывал! — И тут он осекся. — Хотя я знаю, в чем причина. Вы вдвоем уже давно, как голубки. Уркаетесь друг с другом. Шепчитесь за моей спиной. А я, дурак, до сих пор этого не замечал!

— Не правда.

— Правда!

— Правда то, что ты про свои «штучки» ничего нам с Владом не рассказал. А мы с тобой всегда своими секретами делимся. Я тебе доверял, а ты в тихую решил друзей стороной обойти. Не хорошо это, Рамил. Вот поэтому я и не на твоей стороне.

Рамилка надулся. Я видел, как в нем пылает злость. Зависла долгая минута молчания. Каждый из нас елозил палкой в костре, будто от этого был какой-то толк. Пламя уже угасло. В пепелищах осталось несколько красных угольков, которые мы ворошили и разбивали, пока костер не затух полностью.

— Может ты и прав, Дэн, — сказал Рамилка. — Пусть я обронил нож на пустыре, но честное слово, я хотел вам все рассказать, только какая-то сила препятствовала мне.

— Знаю, Рам, знаю, — я вспомнил про фонарик. — Только нож нужно вернуть на место, какая бы сила тобой не управляла. И сделать это предстоит тебе самому.

Он подпер голову кулаком и предался забытью. Я не понимал, что толкал его на очень коварный шаг. Темное будущее ложилось нам на плечи. И, наверное, Рамилка явился той точкой не возврата, за которой наше детство мгновенно закончилось, и наступил какой-то другой жизненный этап. Его больше ни у кого не будет. Только у нас двоих. И начался он с простой фразы:

— Я сделаю это, — сказал Рамилка настолько твердо, насколько человек способен пойти судьбе наперекор во имя цели.

Когда мы разошлись, я долго думал над его решением. У меня зародилось чувство, что я его бросил, и в тоже время, во всем виноват был он сам. Ему предстояло в очередной раз проявить свою смелость, и я надеялся, что на этом все закончится. Но оказалось все в точности, да наоборот.

В воскресенье я забрал у Сабины нож, предварительно запечатав его в конверт, и наказал Рамилке, не идти в дом ночью. Не знаю, насколько он послушался, но в тот день я видел его последний раз. В понедельник Рамилка пропал.

Понедельник начался для меня весьма оптимистично. Благодаря стараниям двух девочек, я получил четверку по химии за работу в группе. Рамилка на первый урок не пришел, что иногда случалось с ним, если требовалась помощь отцу на складе. Они перегружали непроданное после выходных мясо, которое еще можно было сбыть по выгодной цене ресторанам. Рамилкины родители считали это дело более важным, чем учеба сына, а сам Рамилка был рад идти куда угодно, только не в школу. На складе он работал с шести утра и обычно опаздывал только на первый урок.

Вторым уроком был русский язык. Учительница даже не потрудилась узнать, что случилось с учеником. Поставила в классный журнал пропуск и перешла к итоговому годовому диктанту. На четвертом уроке она же диктовала нам список литературы для летнего чтения. И сорока минут не хватило, чтобы вместить охватываемый материал, и она пообещала завершить начатое на факультативе.

Первым учителем, поинтересовавшимся, почему на занятиях нет Рамилки, был физик. Это случилось на шестом уроке, и причиной тому послужила не завершенная аттестация. Рамилка оставался без оценки, и беспокоиться по данному поводу следовало именно ему, а не учителю. Я сказал, что мой друг обязательно подготовится к среде. В среду физика тоже была шестым уроком.

Я пришел домой со школы и не успел скинуть портфель с плеч, как в дверь постучали. На пороге стояла Рамилкина мама. Я редко видел ее в подобном состоянии. Волосы ее торчали в разные стороны, лицо побледнело, губы сжались. Она спросила, где Рамил, и я ответил, что не видел его со вчерашнего вечера. Позже с работы пришла моя мама, и первым делом я рассказал ей про химию. Новость ее обрадовала. Второй новостью был Рамилка, и о химии она забыла.

Вечером Рамилкины родители подключили к поискам милицию.

Участковый и два дежурных милиционера нагрянули ко мне домой в девятом часу. Меня попросили показать место, где я видел Рамилку в последний раз, и вспомнить разговор, после которого мы расстались. Я привел их на пустырь, показал костер, но о деталях разговора солгал. Сказал, что мы просто шутили друг над другом. И, пожалуй, милиционеры мне поверили, а вот Рамилкина мама нет. Она сказала, что вчера вечером ее сын был подавлен, словно мы поругались. Такое случалось и раньше, но никогда после наших ссор он не пропадал так надолго. Она была уверена, что я замешен в его исчезновении, а я просто молчал, потому что язык у меня одеревенел от страха. Никогда не видел вокруг себя столько серьезных людей. Еще и в милицейской форме.

Поиски заходили в тупик.

Глава 12

Голоса призраков

Тот день был омрачен не только исчезновением Рамилки. Вся школа была шокирована инцидентом, случившимся в воскресенье на железной дороге. За селом находилось несколько дополнительных путей, где поезда, груженые нефтью, дожидались своей очереди перед отправкой на нефтебазу близ города Тихорецка. Их никто не охранял, и изредка под поездами игралась безнадзорная детвора. Один из наших дальних товарищей, по имени Олег Воронков, поспорил со своими друзьями, что пройдет по крыше локомотива от одного конца до другого. Спор был на уважение, и развязала его одна из красавиц нашей школы. Олег прошел только половину пути, когда его накрыл удар тока. Он свалился с локомотива на каменную насыпь и сломал позвоночник. Железнодорожные пути находились в отдалении от вокзала. Помощи было ждать не от кого, и его друзья предприняли попытку перенести тело к машине одного из парней. Это явилось роковой ошибкой. Позвоночник сместился, повредился нерв, мальчишка потерял сознание от болевого шока. Дело кончилось тем, что все в панике разбежались. Скорую помощь вызвали родители одной из девочек. Но было уже поздно.

Я сидел и вспоминал ту историю, не понимая одной вещи. Друзья бросают друзей. Разве так можно? И в тот момент во мне зародилось странное чувство, будто сам я так и поступил. Я бросил Рамилку, и теперь его нет.

Я посмотрел в окно. Сабина стояла у своей калитки и смотрела на улицу. Девочка скучала. Я это видел и чувствовал.

Пока мама была поглащена любовным сериалом, у меня появился шанс незаметно исчезнуть из дома. Мне вновь пришлось воспользоваться форточкой, и на этот раз все прошло удачно. Я не вывалился из окна и не сломан ни одного цветка. Более того, мне удалось выскользнуть из дома бесшумно. Вой ветра и шелест листьев затмили последние звуки, и я был на свободе, как минимум минут на десять.

Увидев меня, девочка замахала обеими руками. Я приложил палец к губам и поманил ее в наше укромное место — на бревна. Там, мы спрятались от глаз людей и машин.

Сабина была одета в легкое летнее платье. От одного взгляда на ее ноги по моему телу проносился импульс. Она долго искала место, где бы присесть. В конце концов, села мне на колени, и первоначальный импульс удвоился, будто от девочки исходил особенный ток. Я не хотел, чтобы она услышала, как бешено колотится мое сердце, но оттолкнуть ее у меня не было сил.

Сабина положила голову мне на плечо и прошептала:

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем, — ответил я.

— Нет, — она прикусила мне мочку уха. Стало щекотно. — О чем-то ты думаешь. Все о чем-то думают.

Я улыбнулся. В эту минуту было так приятно закрыть глаза и слушать ее сладкий пронизывающий до мурашек шепот. Я почувствовал ее притяжение. Она была права. Я, действительно, кое о чем думал, но об этом не мог признаться даже самому себе. Сабина училась в седьмом классе, а поток ее женственности и очарования затмевал все разумные пределы. Препятствовать ему было невозможно.

Я легонько оттолкнул ее от себя, чтобы увидеть лицо. Мне не хватало решительности, и я рассчитывал что-нибудь сказать, после чего все пойдет само. Но едва рот открылся, как девочка прижалась к моим губам, и глубоко в душе, там, где зарождается смятение и страх, кто-то осторожно опустил занавес. Это было так горячо и здорово, что у меня перехватило дыхание. За следующий десяток лет я не почувствую ничего более сильного, неудержимого и жизненного, чем тот короткий поцелуй, что подарила мне Сабина.

Мы обняли друг друга. Ветер ласкал наши лица. И нам было так хорошо, что не хотелось ничего говорить. Мы наслаждались моментом. Я забирался в ее волосы, она гладила мои плеч. Что-то в тот вечер способствовало зарождению нашей любви, но, к сожалению, она была не долгой.

Мы разошлись по домам, но огонь, что ворвался в мое сердце, поселился там навсегда. Я лежал на кровати, пытаясь не думать о Сабине, и все время возвращался к одной точке. Она плыла в моем воображении. Я сидел на берегу, где легкий прилив сменялся отливом, и чувствовал, как от воды исходит волшебство. Вода поднималась и опускалась, волны накатывали на берег, и я слышал, как по дну передвигаются ракушки. Их шум становился все ближе, а когда вода уходила прочь, ракушки бежали назад, затягивая меня с собой. Никого не было вокруг, только море, солнце и шум ракушек. Наверное, я спал и мне снился хороший сон, потому что именно там ко мне присоединился Рамилка. Он сел рядом, не произнося ни слова, и указал вдаль на полосу горизонта. На нем были рыжие шорты, подвязанные на поясе шнурком. В этих шортах он купался в речке, ходил на футбол и гулял по улице. Он называл их везучими до тех пор, пока не провалился в погреб под домом проповедника. После того случая шорты пришлось сжечь, и вдруг… он снова появился в них. Я хотел его обнять, но Рамилка жестом велел мне остановиться. Из широкого кармана он вытащил нож, повертел его на солнце, так, что сталь сверкнула до боли в глазах, и швырнул в море. Нож улетел, и горизонт бесшумно поглотил его прибоем. А из другого кармана Рамилка вытащил кулон. Он повесил на шею и нырнул в воду. Я долго ждал, что он вынырнет. Смотрел на горизонт. Где-то вдалеке плавился воздух, и пространство двигалось, но полоса, отделяющая море от неба, оставалась четкой, точно нарисованной. Я выбрался на песок и просидел до тех пор, пока солнце не охватило все вокруг. Неожиданно волна накинулась на берег и бросила к моим ногам рыжие шорты…

Я проснулся и услышал тихий звон, исходивший со стороны комода. После прошлого случая мне пришлось убрать медали с глаз долой. Я спрятал их в шкафу на верхней полке, но, видимо, мама, наводя порядок, снова повесила их обратно.

Дзинь!

Одна из медалей затрепетала. Две другие оставались неподвижными. Я судорожно глотнул. В комнате было не уютно. Тесные стены сдавливали царящий внутри гнет. Чтобы рассеять тьму, мне пришлось дотянуться до занавески. Когда в комнату ворвался уличный свет, медаль замерла, словно кто-то остановил ее пальцами.

Я сел на кровати и уставился на выдвинутый стул. Чистая рубашка, приготовленная к завтрашнему дню, съехала со спинки и упала на пол. В любой другой раз я бы встал с кровати и повесил рубаху на спинку стула, но сейчас я был будто парализован. В комнате находился посторонний.

Я перевел взгляд на медали и вспомнил кулон в виде маленькой ракушки, который Рамилка повесил себе на шею. Я видел этот кулон раньше. Кулон, шорты, песок… Сон был нелепым, но в ушах еще стоял шум прибоя. И тогда я решился и прошептал:

— Ты здесь?

Кто-то прошел мимо дома. Через открытую форточку донесся звук шагов по гравию. Вскоре шум стих, и тишина вновь объяла дом.

— Ты здесь? Ответь.

Не знаю, хотел ли я, чтобы посторонний ответил, но чувство, будто кто-то сидит на стуле и смотрит на меня, не покидало. Я шептал снова и снова:

— Зачем ты приходишь в мой дом?

Чернота под столом сгустилась настолько, что я вообразил, как оттуда выползает обезглавленный человек и протягивает мне нож: «На, отрежь себе голову. Друга тебе уже не найти. Зато у тебя есть подруга, а у подруги — кулон». И черт бы меня побрал, если этот кулон — всего лишь кулон и ничего больше!

— Идут, — послышалось из-под стола.

Рубаха шевельнулась, точно ее поймал сквозняк.

— Идут…

— Кто ты? — я откинул одеяло и встал с кровати. — Кто?

— Идут… — Шепот отдалялся.

И тут в одно мгновение медали ударились друг о друга и полетели за тумбочку. Этот звон стоял у меня в ушах до восхода солнца.

Утром мама проснулась в хорошем настроении. Я сказал, что во вторник нет предметов, где нужно исправлять оценку. Она вздохнула, что в кое-то веки не означало разочарование. То, что я мог исправить на конец восьмого класса, было исправлено. По истории вышла тройка, по химии — тоже тройка. Так же я вытянул на тройки русский язык и геометрию, и был аттестован.

Глава 13

Кулон

Я встретил Сабину после уроков. Она сидела на лавке под туями вместе со своими подружками и что-то оживленно обсуждала. Я положил руки ей на плечи, испытывая неловкость. Вчера вечером мне казалось, что все девочки планеты стали ко мне на один шаг ближе. Но это было не так. Я по-прежнему чувствовал неуверенность в себе, и чем ближе становился девочкам, тем дальше они становились от меня. Мне было тяжело общаться со всеми, кроме Сабины, будто у нее имелся особенный ключик. Она скрывала его в своей обаятельности, и пока другие девочки только учились проявлять свой антураж, Сабина действовала. Чтобы не оставлять у подружек плохое впечатление, я поздоровался со всеми, взял Сабину за руку и отвел в сторону.

— Ты уже видел? — Она протянула мне газету и указала на заголовок.

Мечта мэра не осуществилась. Голосование, прошедшее в воскресенье, напрочь перечеркнуло идею о создании публичного дома на территории порта. «Домохозяек не переубедишь, — цитировала газета слова мэра. — Видимо, кое-кто, привыкший шнырять по квартире в мягких тапочках, боится за сохранность своего гнездышка. Хуже всего то, что мнение большинства складывается именно из них. Многие мужчины голосовать вообще не пришли. А я надеялся на их поддержку».

— Ты рада?

— Я рада, что ты за мной зашел. Пойдем домой?

— Пойдем.

Когда мы вышли со школьного двора, она взяла меня под руку. Девочки из старших классов бросали в нашу сторону брезгливые взгляды. Для них мы были малолетки. Хотя они и сами еще не повзрослели, некоторые смотрели так, будто школа повесила на нас клеймо. Девочки ухмылялись, а я спиной чувствовал, как они оборачивались и смеялись нам в след. На Сабину это действовало положительно. Девочка была счастлива рядом со мной, а вот я был подавлен, потому как такое внимание со стороны не любил.

Ближе к парку я повел ее за руку, и друг к другу мы больше не прижимались.

— Тебе не нравится? — спросила она на аллее.

— Что именно?

— Ты высокий, и мне удобнее держать тебя под руку.

— А мне больше нравится так, — я крепко сжал ее ладонь.

— Почему?

— У тебя теплые ладошки.

— Нет, — и она затараторила. — Я сегодня страшно замерзла, пока мы сидели на лавочке. Нас не отпустили с биологии. Учительница заболела, мы ее ждали-ждали, в результате пришла другая. Выставила половине класса четвертные оценки и сказала, чтобы остальные не расходились, потому что она хочет продолжить мучить нас на факультативе.

— Значит, сейчас ты прогуливаешь факультатив?

— Факультатив только для тех, кому не выставили оценки! — повторила она. — Мне повезло. А моим подружкам — нет. Я просидела с ними на лавке пол урока.

— Помогала учить параграф?

— Не совсем, — Сабина прищурилась. — Я тоже не особо рублю в биологии, просто мне сегодня повезло списать. А с подружками мы болтали обо всем на свете, лишь бы время быстрей шло. Вам, мальчикам, будет не интересно нас слушать.

Мы срезали путь через парк по тропе, и вышли к своей улице.

— Мне все интересно, — сказал я и сжал ее ладонь. — Все о тебе.

— Ты и так знаешь обо мне гораздо больше, чем мои одноклассники. А вот женские секреты я тебе выдать не могу.

— Я хочу спросить тебя об одной вещи. Не думаю, что она относится к женским секретам. Скорее, к семейным.

Девочка подняла голову. Ее брови взвились от изумления.

— Спрашивай! — решительно сказала она.

— В прошлый раз я видел у тебя на шее кулон в виде ракушки. Ты носишь его вместо крестика?

— Этот? — девочка вытянула цепочку из-под блузки. — Он достался мне от бабушки. Она жила здесь еще до развода моих родителей.

— Правда? Она жила на нашей улице?

— Да. Наверное, ты удивишься, но она жила в том дворе, на углу.

— В доме проповедника?! — я был шокирован.

— Дом проповедника — уже новая постройка. До него там стояла старая саманная хата. Бабушка переехала оттуда со своей мамой так давно, что и не упомнить. Вроде ей было годика три-четыре. Они продали двор, и уехали на север. А моя мама не захотела жить на севере, и после смерти бабушки вернулась обратно сюда. Где сухо, тепло и есть возможность сходить на море. Вот такая история.

Сабина расстегнула цепочку и протянула мне.

Как драгоценность кулон совершенно не смотрелся, но в нем было нечто недооцененное. Я бы сказал, мистическое. Если от одного касания ножа я чувствовал тягу к ужасным поступкам, то колон эту тягу будто бы поглощал.

— Ты не могла бы дать его мне на время?

Сабина замедлила шаг.

— Дэн, с тобой все в порядке?

Я усмехнулся. Понять ее было легко. Из-за навалившихся проблем, я медленно становился сумасшедшим, как для окружающих, так и для самого себя. Какая-то часть сознания советовала поделиться с девочкой идеей. Я знал, что мои секреты она не разболтает, но в тоже время боялся брать ее с собой. То место, куда мне предстояло вернуться, ожидало только одного человека.

— Я верну тебе его. Обещаю.

— Мне не сложно, — произнесла девочка. — Бери хоть на неделю, хоть на две. Я никогда не относилась к этой штуке трепетно. Она мне вообще никогда не нравилась. Просто мама заставила носить. Она говорит, что это оберег.

— Оберег? От чего?

— Не знаю. От злых духов, может. Или от несчастий. Я ношу его уже три года и никакого успеха он мне не принес.

— Три года, — задумался я. — А где кулон был до этого?

— Лежал в шкатулке. Бабушка наказала маме передать его мне, когда я подрасту. Вот она и передала. А я была бы счастлива, если бы бабушка вместо ракушки подарила мне бриллиант или золотую брошь.

— Странная вещица.

— Только не потеряй его, — попросила Сабина. — Если мама спросит меня, где кулон, я должна перед ней отчитаться. И все-таки, зачем он тебе?

— В моем доме завелись привидения. Хочу их распугать. Посмотрим, как это работает.

Она засмеялась.

— Ты не перестаешь со мной шутить! Лучше не говори это никому. А то люди подумают, что у тебя поехала крыша.

— Да, — согласился я. — Так и есть. У каждого из нас рано или поздно начинает течь крыша. У одного моего одноклассника крыша течет с самого детства, и знаешь, в чем это проявляется?

— Даже не представляю.

— Его цель — насмешить класс очумелыми поступками! Коронная фишка его приколов — женские платья.

— Уточни.

— Он обожает задирать девочкам юбки!

— Мне не смешно.

— Он действует, как ветер. Подходит сзади, берется за подол, и раз…

— Мне не смешно! И не интересно! — обиделась Сабина. — А если он сделает то же самое со мной? Ты за меня заступишься?

— Он не сделает то же самое тобой, — я спрятал кулон в карман. — Мы ему не позволим.

Она обняла меня, и я снова ощутил душевное тепло в потоке холодного ветра. Спустя много лет, когда я поступлю в морскую академию и перееду в Новороссийск, девушки исчезнут из моей жизни. Мне будет плохо от тяжести, которую одни называют печаль, а другие скукой. Я уверен, и то и другое рождает в нас замкнутость. Сабина на долгое время останется моим единственным талисманом. Ключом от замкнутости и верой в спасение. Какие бы ошибки она не совершала, и какой бы не казалось всем остальным, она останется для меня оберегом от зла и несчастья. Ее мне будет не хватать всю жизнь.

В те весенние дни, когда пропал Рамилка, я заряжался ее энергией, чтобы окончательно не пасть духом. Нарвено, если бы не она, я бы никогда не отважился на столь опасное дело. Но я сумел побороть себя, пока думал о ней. Так все и случилось. Я отправился за Рамилкой по тому же пути, который он отыскал немного раньше меня.

Глава 14

В другую сторону

К девяти часам вечера стемнело. Я вышел на порог своего дома и взгляну на небо. Погода портилась, но это никак не могло повлиять на мой план. Перед тем, как покинуть дом, я проверил все ли взял с собой. Моток веревки, охотничьи спички и тесак в карманы не уместились, и мне пришлось взять маленькую сумку, которая перекидывалась через плечо и позволяла держать руки свободными. По веревке я намеревался спуститься вниз. Тесак взял для безопасности, спички — для распугивания крыс. Какие бы крысы не жили в подвале, я надеялся, что они боятся огня больше, чем яркого света. Кроме того, вместо обычного фонаря, я прихватил маленькую керосиновую лампу. Еще дедушка Бек рассказывал нам, что дым от жженого керосина распугивает крыс и насекомых, лучше, чем любая отрава. Было грех не воспользоваться его советом. Потому я не раздумывал.

В карман лег только кулон.

Я пообещал маме, что вернусь к одиннадцати, и если она вздумает искать меня, то я буду у Владика. Владик жил через переулок, и мама вряд ли пойдет к нему, даже если мне придется опоздать.

Дул восточный ветер, и срывался дождь. Я вышел за калитку и помчался на угол. Мне не встретилось ни одного прохожего и ни одной машины. Откуда-то доносился запах печных булок, но ветер быстро разрывал его в клочья. Молодые деревца гнулись до самой земли. По дороге летели сухие листья и сломанные ветки. Окна домов мелькали, точно вагоны проходящего поезда. Во дворах лаяли собаки, передавая друг другу послание, что по улице бежит незнакомец.

Я сбавил темп и остановился возле дома проповедника. Из трубы поднимался полупрозрачный дым. Ветер рвал старые ставни. Сухостой завалился на бок, словно по нему проехался трактор. Собачья будка перевернулась, и ветер активно толкал ее к калитке. Я перемахнул через забор, и здесь меня поджидал сюрприз. На соседском участке я заметил светлое пятно, и понял, что в этот дождливый вечер решился выйти на улицу не один.

Над забором, точно перископ, торчала голова бабки Вальки. Белый платок развевался, как кафтан на огородном пугале, и краем глаза я видел, что ее голова вертится, будто старуха примерялась, каким ухом лучше улавливать приближение гостя. Ветер дул в ее сторону рывками, и вряд ли она могла что-либо расслышать, зато глаза были устремлены в меня, как торпеды. И пусть в потемках черты ее лица превращались в пятно, мне казалось, что она видит меня гораздо лучше, чем я ее. Я застыл, не зная, что делать. Ветер мотылял забор, железная сетка скрипела. Дождь припустил сильнее, и я понадеялся, что старуха испугается непогоды и уйдет в дом. Но она стояла на месте, словно ожидая того же от меня.

От стены дома меня отделяло три метра. Если дождь польет сильнее, я бы осилил это расстояние в два прыжка. Бабке почудится, будто прыгнула собака, и мне удастся исчезнуть из ее внимания. Но все закончилось гораздо раньше.

Непредсказуемость составляет половину нашей жизни, и, как ни пытайся предугадать каждое движение, что-то все равно останется неучтенным. Сейчас той неучтенной деталью оказался ветер. Очередной его порыв ударил в забор так сильно, что старуха вместе со столбом повалилась в ряды картошки. Железная сетка накрыла ее сверху. Я услышал, как она зачертыхалась, а ветер, словно смеясь над ней, понесся по огороду прочь.

Крышка погреба была сдвинута. Рамилка хоть и прикрыл часть ямы, по краям зияли большие трещины. В дневное время суток любой прохожий мог заметить их с дороги. Пока я разматывал веревку, старуха успела подняться и что-то прокричать.

Дождь полил стеной. Грохот, шедший от крыш домов, походил на шум из каменоломни.

Я привязал веревку к дереву и бросил моток в щель. Раздался всплеск. Щель ухнула, будто моток угодил покойнику по голове. Я нервничал, чувствуя, что в любой момент из-за угла появится старуха. Ветер выл, как бешеный. Я потянул за скользкий край крышки, чтобы сделать щель шире. Дождь полил внутрь, и звук падающих капель эхом отозвался со дна погреба. Ветер усердно срывал крышку с остатков кирпичей. Погода превращалась в противника, пытавшегося перенять себе куш главного.

Я спустился до каменного выступа по веревке и зажег лампу. Уровень воды немного упал, по сравнению с прошлым разом, и стены погреба, будто стали выше. Кое-где, в кирпичах, зияли дыры. Их прикрывали отвратительные лохмотья зеленой растительности. Там, где кирпич был разрушен до основания, комьями выпадала грязь, и струились ручейки подземных вод. Покойник смиренно лежал у стены. Его живот шаром выпирал на поверхности, и, казалось, что он лопнет, стоит только бросить в него камень.

Я мельком осмотрел все вокруг, выискивая крыс. Удивительно, но касательно этих тварей, погреб был пуст. Из углов не раздавалось ни одного писка, и я решил не тратить время попусту. Оставалась только одна проблема. Пусть уровень упал, и арка преобразилась в фигурный проход, я не хотел погружаться в воду. В памяти еще были свежи обрубленные культи, путешествующие от одной стены к другой, и я предполагал, что на дне этого жуткого погреба нашлось место не для одного покойника. И тут мой взгляд упал на доску. Столбы под ней еще держались за свои опоры и вполне возможно, они продержатся так до пришествия новых хозяев дома. Нас разделяло метра четыре. Уступ в углах расширялся, и мне не составило проблем проползти вдоль стены, цепляясь за дыры и торчащие скобы. Далее я сломал ближний столб ногой, и доска, оторвавшись от опор, поплыла по воде. Передо мной был самый элементарный плот.

Я еще раз осмотрел арку. Вход туда был гостеприимным, как ливень для одинокого путника. Когда Рамилка вешал кулон себе на шею, я видел этот полукруг. Только проход за ним был более ярким. Сейчас арку наполняла такая тьма, что даже фонарь не мог ее разогнать. В луче света с воды поднимались тяжелые испарения.

Я вытащил кулон, и в тот же момент из туннеля донесся угрожающий вой. Круги на воде замерли. Меня постигло нехорошее предчувствие, будто в глубине подвала проснулся злой дух. Тем временем, гул стал отдаляться, напоминая уходящую грозу, и вскоре погреб вновь принял образ затаившегося зверя. Я повесил кулон на шею, лег на доску и оттолкнулся от стены. Я не знал, куда плыву. Арка приближалась, и мне слышался тихий вкрадчивый шепот. Кто-то молвил: «Идут…»

Последняя граница осталась позади. Я попал под каменный свод и очутился в замкнутом пространстве. Мое тело знобило от страха. Я не чувствовал рук и ног. Зуб не попадал на зуб. Сквозь меня просачивался холод подземелья, и я становился таким маленьким и ничего не значащим, как одна из сотни живущих здесь крыс.

Проход изогнулся, как подземная река. Мой плот миновал зигзаг. За вторым поворотом течение ускорилось, и свод стал ниже. Последовал новый поворот, и туннель долго не выравнивался, будто заходил в спираль. Испугавшись водоворота, я попытался затормозить доску. И вдруг опять послышался гул. Мои руки заскользили по стенам, и я понесся, подчиняемый потоку, пока свет фонаря не уперся в непроглядную мглу.

Клубы пара в той точке расходились в стороны, как дым после выстрела. Подплыв ближе, я заметил, что контур арки светится. Мгла не рассеивалась, и мой плот попадал в полукруг бледно-голубого сияния, где воздух имел совсем другой запах.

Гул стал громче. Я услышал человеческую речь. Неразборчивые слова прерывались звонкими ударами железа о железо. Сияние разгоралось. По стенам метались блики. «Это не реально!» Ужасное предчувствие охватило меня, но повернуть назад я уже не мог. Доска плыла, подгоняемая течением, иногда касаясь твердых предметов, лежавших под водой.

Сияние приближалось. Контур арки переливался красками. Цвета двигались и перемешивались друг с другом: красный превращался в желтый, желтый — в оранжевый. Контур мерцал, вращаясь в пространстве, как планета. Все сливалось. Передо мной словно вспыхнул факел, и я шел к нему сквозь собственный страх. Гул коснулся меня другой гранью. Никто и никогда не слышал музыку с того света. «У-у-у», — завывал туннель, а следом раздавался металлический лязг, от которого по всему телу бежали мурашки.

Доска подплывала все ближе и ближе. Я чувствовал, как от контура яркого света исходит тепло, и как краски выбрасываются мне навстречу, подобно огненным вспышкам. Разум потух. Я плыл, поддаваясь единственной силе — притяжению. Звуки прошли сквозь меня, контур вспыхнул, будто приветствуя, и следом померкло все.

Глава 15

Туда ходить нельзя

— Привет! — воскликнул Рамилка.

Он стоял на песчаном берегу, перекинув через плечо удочку. На вытянутой руке мой друг держал червя. Выглядело это так, будто тот излучал убийственный запах. Было сумрачно, и я решил, что сейчас либо поздний вечер, либо раннее утро.

— Рам?!

— Не узнал? — хохотнул он и насадил червя на крючок.

Червь закрутился, завертелся и обвис. Рамилка забросил снасть в море и воткнул удочку в песок.

— Сейчас зайдет, пробормотал он, будто играл в казино.

Узнать Рамилку было не так-то просто. Он загорел и исхудал. Его волосы поредели, лицо стало темным и угасшим. Глаза провалились внутрь, и он смотрел на меня, как бы исподлобья. Но вопреки своему невзрачному виду, он улыбался, и его улыбка дарила мне надежду.

— Что случилось? — Я перевалился на левый бок и ощутил сильную боль в spine. Боль поднималась от ног к голове и была какой-то тягучей и нерешительной, точно само тело еще не разобралось, что же все-таки произошло.

— Моя очередь спрашивать, — сказал Рамилка.

Волна накатила на берег, и леска обвисла. Через три секунды волна ушла в море, и леска натянулась. Я подумал, что это место не подходит для ловли рыбы, но Рамилка не волновался, клюнет ли что-нибудь или нет. Он поглядывал в море, как на учительницу по истории, выискивающую очередную жертву для ответа домашнего задания.

— Я рад, что ты добрался, — сказал он, прикапывая удочку. — Оглянись вокруг, разве здесь не прекрасно?

Он был прав. Никогда прежде я не видел более живописного места, чем это. Помимо моря, откуда раз за разом на берег набегали волны, здесь росли пальмы. Высокие, как секвойи и зеленые, как молодой чай. А меж ними лежал песок, светлый и ровный, как ковер на стене. На небе я не видел ни одной тучи. Все здесь было будто нарисовано.

— Присмотрись, Деня, — он покрутил указательным пальцем. — Пока я немного занят. Хотя, что уж тут… Пора нам просто пройтись, как в старые добрые времена, и поговорить. Ты согласен?

Я поднялся. Голова кружилась. Рокот волн врывался, как зной. Почему-то меня не тянуло гулять по берегу. Море, точно скопированное с открытки, внушало некое подозрение. Я бы предпочел остаться здесь, под пальмами, но Рамилка уже протягивал руку:

— Идем гулять!

И мы пошли по берегу, как два старых друга, знакомых еще с детского сада, но так и не достигших того возраста, когда к девочкам перестаешь относиться, как к куклам, а они к нам — как к дурачкам. Мы шли по белому песку. Под ногами трепетали мелкие ракушки. Я наступал на них, чувствовал, как они колются, и за их жутким шепотом раздается зловещий смех. Солнце всходило над морем. Начинался рассвет. На пляже было еще прохладно, но скоро солнце поднимется высоко, от песка начнет исходить жар, а там, где море сливается с небом, задрожит воздух. Так было во сне.

— Никогда не думал, что мне здесь понравится, — произнес Рамилка, глядя на алеющий рассвет. — Здесь красиво и спокойно. Никто не заставляет делать уроки, копать картошку или вычищать говно из свинарников. Здесь я не чувствую боли из-за утраты внимания той девочки, которую любил. Здесь мать не кричит на меня и не бьется в истерике после того, как классный руководитель на школьном собрании навешал ей на уши лапши. Я родился здесь заново!

— Где мы?

Я еле волочил ноги. Острые края ракушек все больнее впивались в мои ступни. Я пытался на них не наступать, но они точно скорпионы, выныривали из песка и жалили без малейшей пощады.

— Ты скоро поймешь, — ответил Рамил и втянул воздух так глубоко, словно искал в нем привкус кофе. — Чувствуешь свежесть?

— Как после грозы.

— Здесь не бывает грозы. Здесь только солнце и море. Солнце дает жизнь, а море забирает. Смотри! — Он указал на крохотный островок в паре миль от берега.

Островок был слишком далеко, чтобы рассмотреть, что на нем находилось, но я видел точки, похожие на фигуры животных. Волны накидывались на берега, и животные бросались врассыпную.

— Правда, весело?

— Где люди? Почему здесь так пусто?

— Люди, — с придыханием произнес Рамилка. — Люди остались за кругом. А здесь только мы.

Он отпрыгнул, когда волна бросилась ему под ноги. Вода была теплой и вязкой, а гребень нес на себе не пену, а миллионы раздробленных ракушек. Я тоже отошел в сторону, но море коснулось моих ног и потянуло за собой. Я не устоял и упал. Вязкая вода стиснула икры.

Рамилка схватил меня за руку.

— Тебе еще рано туда. — Он потянул меня назад. — Вставай и придерживайся меня, а то так и не увидишь самого интересного.

Мы пошли дальше по пустынному пляжу. Солнце быстро поднималось по небосводу. Красные лучи рассвета уже исчезли, их сменили желтые, пронзительно яркие и горячие. Я снял рубаху и намотал на голову.

— Быстро светает.

— День длится всего несколько минут. Потом наступает вечер. Мы должны добраться до места перед тем, как солнце опустится за лес.

Я глянул вперед и вдалеке увидел дорогу, вымощенную теми же ракушками, которые не давали покоя моим ногам. По обеим сторонам дороги тянулись деревья, чем-то напоминающие электрические столбы. Длинный голый ствол поднимался над землей метров на двадцать и впадал в крону. А крона была настолько густой и широкой, что лучи солнца едва проникали вглубь леса.

Дорога уходила в гору.

— Зачем ты забросил удочку в море? — я смотрел по сторонам и во всем этом великолепии видел жестокий обман.

— Чтобы успокоить волны, — пояснил Рамикла. — Червяк — приманка. Море ненадолго отвлечется и даст нам спокойно посмотреть представление.

Он хлопнул меня по плечу.

— Ты же любишь представления, Деня? Помнишь, как мы ходили в кинотеатр? Ты, я и Владик. И как однажды к нам подсели девчонки, а ты убежал от них?

Он захихикал. Я отлично помнил тот момент. Обычно, чтобы не мешать друг другу наслаждаться фильмом, мы садились через кресло. Так каждый из нас мог развалиться на подлокотниках, не мешая соседу. Я садился ближе к стене, Рамилка — посередине, а Владик — рядом с проходом. И вдруг, в один прекрасный миг кресло, где я привык ощущать пустоту, заполнилось. Рядом села девочка, лицо которой я прекрасно видел благодаря бликам с огромного экрана. Не знаю, что со мной случилось. Девочка была симпатичной и меня не трогала. Села рядом, как в школе за парту. Улыбнулась. А я сорвался с места и дал деру, так и не досмотрев фильм.

— Мы с Владиком еще догоняли тебя…

— И так и не догнали.

— А почему ты убежал? Испугался девчонок? Они просто хотели познакомиться. Нам было тогда по двенадцать, а им — по четырнадцать. Вот ведь случай!

— Дерьмо, а не случай, — проворчал я.

Тогда я еще не знал, что подобное в моей жизни никогда не повторится. Меня переполнял стыд за свой поступок. Всякий раз, когда Рамилка потешался надо мной, я чувствовал себя обезволенным.

— Такое бывает нечасто, — сказал Рамилка, словно сожалея об упущенной возможности. Хотя, что мы могли упустить в двенадцать лет? Поцелуй в щечку? Я прекрасно обходился и без него. — А помнишь, как мы стучали в окно бабки Юльки, а потом убегали и прятались? Она три раза выскакивала, чертыхалась, пока не вызвала милицию.

— Мы тогда сильно испугались, — добавил я.

Милиция примчалась быстрее молнии. Когда машина с мигалками пронеслась мимо и остановилась у двора бабки Юльки, мы едва успели спрятаться в кустах, где дали клятву во что бы то ни стало хранить все в секрете.

— Если бы она не выжила из ума, у них был бы шанс нас раскрыть.

— Это точно. Мы тогда сильно напугались!

— Владик чуть не описался! Помнишь, как он выпалил: «Парни, я сейчас дуну!»

Мы засмеялись, а тем временем солнце поднялось в зенит, и воздух раскалился. Пропала свежесть. Нас душил жар, песок стал блестеть, как steklo.

— А как-то раз… нам было одиннадцать или того меньше. Твоя мама вырезала нам маски, как в фильме «Крик», и мы бегали в них по улице и пугали Сабинку.

— Она была совсем мелкой. Удирала от нас.

— И кричала на всю улицу! А потом…

— …вышла ее мама и надавала нам по первое число. И с тех пор никто маски не надевал.

— И Сабину не пугал, — с печалью произнес Рамилка и почесал затылок. На его пальцах остался клок волос. — Вот дерьмо… Разваливаюсь на глазах.

— Господи… — Я увидел, как клок волос упал на песок, и волна схватила его длинным уродливым щупальцем.

Какое-то время мы шли молча, вспоминая прошлое. Пусть наши семьи не были богаты, мы ненавидели школу и нас недолюбливали на улице, мы обожали свое детство. Тысячу отрицательных моментов менял миллион положительных. Наша жизнь была подобна переменному току. И я надеялся, что так будет продолжаться вечно, пока мы вместе. Но судьба решила иначе, и я долго не мог понять, кто из нас допустил ошибку.

Быть может, все сразу?

— Знаешь, Дэн, у каждого из нас есть шанс вернуться. — Рамилка глянул на меня с некоторой грустью. — И у меня тоже был, но я его упустил. И я сам в этом виноват. Согласен, прошлого не вернешь, но вдруг история повторится, и ты будешь думать, что делать, я хочу, чтобы ты знал. Бог дал человеку только одну жизнь, но если смерть приходит внезапно… иногда Бог дает второй шанс. И этот шанс — здесь.

Он махнул рукой в сторону моря. Сильная волна выплеснулась на берег, а вместе с ней — много-много ракушек. Мы отпрыгнули. Вода каплями попала на щиколотки, обжигая их. Днем море кипело.

— О чем ты говоришь? Какой шанс?

— Смотри. — Он задрал голову к солнцу. — Уже садится.

— Так быстро…

— Близится вечер и представление. Надо прибавить шагу, чтобы успеть.

Я был уверен, что под «представлением» подразумевается какой-то театральный этюд или футбольный матч. Пляж — превосходное место для таких событий. Но так как вокруг не было ни одного человека, мне показалось, что этот пляж потому и красив, потому что мертв.

— А как часто здесь проводятся представления?

— Иногда каждый день, иногда раз в неделю. Иногда еще реже. Это зависит не от нас.

— А от кого?

— Не знаю. Может быть, когда я в нем поучаствую, тебе отвечу. Но не сейчас. И не завтра, и не послезавтра.

— А когда?

— Когда мы встретимся… там. — Он бросил взгляд в пучину.

Раскаленный воздух дрожал на горизонте.

Тут я обратил внимание на то место, где был маленький остров, и не увидел ни следа. Огромное синее море вокруг, и только гребни волн белыми барашками стремились к горизонту.

Я шел за Рамилкой, а в голове повторялась неоконченная фраза.

«Море ненадолго отвлечется, и даст нам спокойно посмотреть представление». А что будет, если море заволнуется?

На первый взгляд, это был райский уголок, где сушу нельзя представить без воды, но чем дольше я шел, тем больше понимал, что своя суровость здесь присутствуют. Она просто скрыта. Будто я гость, а все остальные — хозяева, и, чтобы не оставить дурного представления о своем доме, они скрыли все самое черное за светлой стороной. Солнце садилось, и в душу закрадывалась тревога. Ангел на правом плече советовал остановиться. Внутренний голос вторил одно и то же: «Идут, идут, идут». Актеры уже готовы к представлению.

Рамилка глянул на солнце и ускорил шаг. Он изредка оборачивался, чтобы удостовериться, не отстал ли я. А солнце уже клонилось к лесу, и именно в этот момент с гор донесся гул. Тот самый леденящий гул, что я слышал в погребе и тоннеле.

Я уставился в направлении гор и увидел, как верхушки высоченных деревьев пришли в движение, а вслед за ними содрогнулась земля. Рамилка раскрыл рот от восхищения. Он указал туда, где деревья исчезали, будто кто-то прокладывал дорогу, попутно выдирая все торчащее из почвы.

— Идут, — прошептал он, и я, наконец, понял, кому принадлежал этот голос. — Идут!

Приближающийся гул казался мне линией, разрезающей небо. Он пронизывал пространство, как рев реактивного двигателя. Вокруг все остановилось. Ветер замер, воздух застыл, солнце повисло, едва касаясь горы, голубое небо куполом охватило берег. Свет больше не изменялся, и я мог видеть, как исчезающие верхушки деревьев подбираются к морю, и что теперь их отделяет от нас всего несколько десятков метров. Гул спустился с горы, и я услышал лязг железа и стоны. Земля дрожала. Я коснулся ладонями лица: жар исходил потоками, словно внутри меня кипел вулкан. По спине стекал пот, ноги подкашивались. Я замер, в ожидании представления.

— Идут! — Рамилка вытянул вверх руки, словно приветствуя атлетов перед стартом.

Деревья расступились, и на дорогу вышли… люди.

Мужчины и женщины, бабушки и дедушки, дети — они шли строем, закованные в цепи, которые висели у них на руках и ногах. Цепи были настолько тяжелые, что люди гнулись под их весом и стонали. Кто-то кричал. Кто-то молил Бога, чтобы он смилостивился над ним. Кто-то рыдал. Кто-то падал от слабости и тут же вставал, потому что короткая цепь впереди идущего тянула его за собой. Толпа шла, раскачиваясь, как надувной шатер, а стоны и мольбы содрогали воздух и землю. Стволы деревьев, что росли по бокам дороги, не давали людям сбиться с пути. Цепи лязгали, словно камнедробилки. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этот ужас. Голова закружилась, и я не удержался на ногах.

«Они не хотят туда идти! Они не хотят!»

Шум не смолкал. Я убрал руки от лица и почувствовал, как теплые слезы потекли по щекам. Сквозь них я разглядел знакомую фигуру, шествующую с самого края толпы. Человек не стонал, но тяжесть цепей так сильно тянула его к земле, что он корчился от боли. На его лице я не видел страха. Он шел, словно глупец, не понимающий, что происходит. Растерянный взгляд метался по сторонам, и в какой-то момент он заметил меня и его рот раскрылся, будто он хотел что-то произнести. Я увидел, как шевелятся его губы и он замедляет свой ход. Но цепь натянулась и потащила его вперед — как раба, за которого уже уплатили деньги.

— Олег, — прошептал я. — Это же Олег!

— Да, — сказал Рамилка. — Сегодня его очередь.

Я смотрел ему вслед, пока его фигура не затерялась в толпе других узников. И тут море разверзлось. Волна поднялась такой высоты, что могла смыть с берега все пальмы. Гребень походил на пасть огромного змея, а по бокам от него исходили тысячи щупалец из ракушек, песка и воды.

Я обернулся. Из чащи леса выходили последние закованные. Их стоны были самыми громкими и пронзительными. Шли дети. Я думал, что от их плача у меня разорвется голова. «Зачем ты меня сюда привел?!» — мысленно кричал я Рамилке. Он стоял передо мной и наблюдал, как дети уходят в пучину, а море, будто рыбак, довольный хорошим уловом, сыто поглаживает себя по животу. «Конец движется, — подумал я. — И скоро замкнется». Дети сошли с дороги, и волна обрушилась на них, как подорванный небоскреб. Пыль брызг и пены взметнулась в небо. Гул смолк, будто кто-то нажал на кнопку «Стоп», и все стало, как прежде. Наступила ночь.

— Куда они ушли? — только и сумел вымолвить я. — И почему они в цепях?

— Неужели ты так ничего и не понял? — изумился Рамил. — Мы мертвы, Дэн. Мы все мертвы. И то, что ты видел, — толпа мертвецов, которым больше никогда не увидеть солнца. Море забрало их себе. А цепи… эти цепи тяжелы лишь для мертвых.

— Что случилось с тобой?

— Я тоже мертв, дружище. И нам с тобой не по пути.

— Как… Ты же… — слова застряли у меня в горле.

— Все порядке, — он рассмеялся, но ничего веселого в его смехе я не нашел. — Самое главное я сделал то, что должен был сделать. Пусть я поплатился за свою ошибку свободой, но мы вернули Ему нож, и теперь Он никого не тронет.

— Ты видел Его?

— О, да!!! — восторженно отозвался Рамилка. — Я отправился в дом проповедника рано утром, чуть брызнул свет. Пока перелазил забор, чуть не проткнул ножом себе карман. И, кажется, бабка Валька меня заметила со своего огорода. Но мне было плевать. Когда в кармане Его вещь, на многое становится плевать. Ты и без меня это знаешь.

Он помолчал. Я видел в нем горечь созерцания. Вскоре Рамилка продолжил:

— Я зашел в дом и положил нож на место. На подоконник. И подумал: если Он хотел, чтобы мы вернули нож, то почему бы Ему не вернуть время назад? Чтобы мой пес снова был жив, чтобы мы с тобой и Владом жарили сосиски на костре. Почему нет? Я серьезно намеревался спросить у Него об этом. Но больше всего мне хотелось Его увидеть! Признаюсь, я врал вам, придумывая истории про призраков в доме проповедника, но после того случая, когда мы нашли в спальне труп, многое в моем мировоззрении изменилось. Я сам начал верить в привидений. Причем, всей душой и телом, будто ходил с ними за руку.

Рамилка потянул носом.

— Что произошло в доме?

— Он сидел за столом. Выглядел Он точь-в-точь, как раньше. Еврейский сюртук, драные штаны и старые ботинки. Его одежда отпечаталась в моей памяти, как лицо матери. — Рамилка потер виски и содрал небольшой участок кожи. — К тому моменту я уже не мог сбежать. Дверь захлопнулась, меня обступили тени. Дед поманил меня пальцем к столу, а я затрясся, как брошенный щенок.

— Он говорил?

— Он сказал мне, что будет убивать всех так же, как он убил мою собаку, пока мы не вернем Ему его вещь. Я сказал ему: «Все, нож ваш. Пожалуйста, остановитесь». А он ответил: «Остановлюсь, если ты пойдешь со мной».

— Куда? — недоумевал я. — Ты согласился?

— А у меня был выбор? Он сказал, что был у тебя дома и видел твои медали. Сказал, что хотел повесить тебя на их связке. А что потом? Владик, Сабина, наши родители? Я заварил эту кашу, Дэн. Я тебя не послушал, не совладал с собой. Все произошло из-за меня.

— В этом виноваты мы все.

— Нет, виноват я один. Я хорошо помню, как позвал вас в тот дом.

— Это не так!

— Уже поздно. Он забрал меня, и теперь я здесь.

— Неужели у нас больше нет шанса тебя вернуть?

Рамилка побрел в обратном направлении. На ходу он сказал:

— Не знаю. Отсюда только один путь, — он кивнул в сторону моря и покачал головой. Теперь ты знаешь, что ни Рая, ни Ада не существует. Есть только чистилище, которое освобождает мир от грешников. А именно, от людей, потому что ни одно из живых существ не совершает больше грехов, чем человек. Это место — начало пути в бесконечность. Что по другую сторону моря, мне знать не дано. Дед сказал, что я нужен ему, чтобы присматривать за пляжем, и пока я не развалился на части, мне нужно быть здесь. Потом он станет искать другого сторожа.

Я смотрел на него распахнутыми глазами. И

— И мы ничего не можем сделать?

Рамилка пожал плечами.

— Тебе надо торопиться, Дэн. Время истекает. Если ты останешься здесь до рассвета, чистилище тебя не выпустит.

Рамилка указал в сторону леса, где песок заканчивался, и чащу охватывала тьма.

— Идем, я покажу тебе, как перейти границу. Кулончик на твоей шее — твой пропускной билет. Без него ты сюда не войдешь и отсюда не выйдешь. Сохрани его. Однажды он тебе понадобится. Но, как только пересечешь границу, сними, чтобы никто не видел его. Чем больше глаз смотрит на кулон, тем меньше силы в нем остается. Наступит момент, когда сила иссякнет, и путь сюда закроется навсегда.

Мы шли к лесу. Рамилка с опаской поглядывал на небо, где не было ни звезд, ни луны. Солнце сменила темно-синяя пелена. Шум моря свирепел. Однажды я оглянулся и увидел над водой смутные силуэты человеческих голов. Они плавали там, как мусор в реке, а гребни то поднимали их ввысь, то опускали ко дну.

— Никому не рассказывай о том, что здесь видел. Никто не должен знать, как сюда попасть. Если ты нарушишь правило, демоны придут за тобой. У них есть свой путь в ваш мир, и они наблюдают за каждым. Портал не исчезнет, но на время ты должен забыть о дороге сюда.

— Какие демоны?

— Мне известен только один из них — проповедник. Есть и другие. Все они злые и готовы забрать тебя, но у них есть свои правила, и они не могут их нарушать.

Мы подошли к ручью. Рамилка зачерпнул воды и ополоснул лицо.

— Твоя доска. — Он сунул руку под куст и вытащил мой плот. — Ночью ручей течет в обратную сторону, и по течению тебе будет легко добраться до границы. Скоро наступит утро, и течение поменяется. Ручей направится к морю, и шансов вернуться в свой мир у тебя не будет.

Я опустил доску на воду, и поток тут же подхватил ее.

— Я увижу тебя еще когда-нибудь?

— Не знаю, Дэн.

В его прощальном взгляде я прочитал все, во что так не хотел верить.

— Передай маме, что я счастлив, — напоследок сказал Рамилка и оттолкнул меня от берега.

Я схватился за доску. Ручей понес меня во тьму. Вода бурлила, доска неслась вперед. По-над берегом метнулась тень, и шорох листьев обозначил движение какой-то фигуры. Вскоре заросли расступились, и ручей влился в маленькое озеро у отвесной скалы. В скале я увидел проход, по которому продолжил свой путь.

Часть третья

Дорога мертвецов

Я подставил стул и срезал веревку. Тяжелое тело опустилось мне на плечи. Я перенес Мишу на кровать и высвободил шею из петли. С первого раза это сделать не получилось. Руки тряслись, как перед смертью, и я все время ждал, что Миша очнется и что-нибудь произнесет. После того, как веревка поддалась, я опустил его голову на подушку, а сам уставился на тонкую, но глубокую вмятину, оставленную петлей. Даже труп в погребе проповедника не смотрелся так ужасно, как этот кроваво-синий след, вдавленный чуть ли по самый шейный позвонок.

Я укрыл Мишу одеялом и прошептал:

— Еще не все потеряно, мой друг! Мы им покажем!

Ночью автобусы не ходили, и единственным шансом добраться до села являлось такси, на которое у меня не хватало денег. У меня имелась тысяча рублей, но те средства лишь отчасти покроют расходы на топливо. Ни один таксист не решится везти мне в село без доплаты за свои услуги, поэтому мне требовалась сумма, как минимум вдвое превышающая первоначальную. В этот момент и пришла идея опустошить Мишин кошелек. По дороге в село я не раз думал, что поступил плохо, но разве у меня был выбор? В Мишином кошельке мне посчастливилось отыскать еще две с половиной тысячи, чего хватило не только на дорогу в село, но и на автобус в обратную сторону. Автобус отправлялся с вокзала в восемь часов утра, и я рассчитывал на него успеть.

Таксист подъехал к дому моего детства рано утром. Мама еще спала, и как только мы заехали в село я ей позвонил. Сказал, что срочно нужна тетрадь для подготовки к экзамену. Мама открыла дверь. Я проскочил в дом и кинулся к столу, где в самой глубине нижнего ящика лежал… кулон. Без цепочки кулон смотрелся не так привлекательно, и я надеялся, что если однажды мама увидит его, она отнесется к нему, как к игрушке. А как еще можно отнестись к маленькому рапану на веревочке? Мама предложила мне позавтракать, но я сказал, что нужно бежать и пообещал вернуться на выходных. Таксист подождал меня у входа. Я попросил его не уезжать, чтобы у мамы не возникло сомнений, как я доберусь обратно. Я сел в машину, помахал ей в окно, и мы поехали, а как только машина свернула за угол, водитель остановил.

— Все как договаривались? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Две девятьсот.

Я протянул деньги.

— Спасибо.

— Удачи.

Он знал, что мне пожелать. Когда прыгаешь на дно глубокого колодца, только и остается надеяться на удачу. Луна вышла из-за туч, и я вдруг вспомнил ночь, когда мы с Владиком пробирались через кусты смородины, а Рамилка ругался на нас за сломанные ветки. Мне казалось, что это было так давно, а на самом деле прошло всего несколько лет. Но ведь за то время с домом проповедника могло случиться все что угодно. Его могли снести, продать, разворовать, а погреб засыпать землей. И что же? Граница еще существует?

Наверное, вход в другой мир — был самой большой тайной, которую мне когда-либо приходилось хранить. Я не рассказывал о нем никому на свете, и однажды почти забыл. Но, когда мне приснился Рамилка с собакой на руках, я все вспомнил. А еще я вспомнил, что так и не передал матери его слова.

«Скажи ей, что я счастлив».

Минуло пять лет. Не так много, чтобы говорить о прошлом. Но мои друзья поменялись. Сабина уехала учиться после девятого класса, и теперь жила в Ростове. Мы виделись с ней лишь однажды в две тысячи седьмом году, и наши чувства уже не были прежними. Она нашла себе парня. Смелого и красивого. Наверное, он был во всем лучше меня, но она мне этого не сказала. Наша встреча была короткой, как поцелуй. Я потерял самую красивую девочку в своей жизни. А чуть позже новости о ней стали доставлять мне настоящую боль.

Я не состоял ни в одной из социальных сетей, и, чтобы посмотреть, как Сабина меняется с годами, приезжал домой, шел к Владику, и мы сидели у компьютера, листая ее фотографии. Судя по снимкам, которые девочка выкладывала в сеть, друзей у нее было предостаточно, а вот подруг не было вообще. Она нашла себя в мире мальчиков, разделенных на две категории: те, кто ее хотел, и те, кто ее получил. Год от года ее внешность преображалась. Я все больше обожал ее волосы. Коса доставала ей до пояса и была ровной и пышной, точно на зависть остальным. Сабина сильно красилась и выглядела старше. На одной из фотографий мы увидели, как ее друг сует ей под платье руку, а Сабина смеется, словно ничего не замечает, или ей просто все нравится. Девочка стремительно неслась во взрослую жизнь, и в какой-то момент я понял, что мне ее уже не догнать. И стоило ли?

Рамилкины родители по-прежнему жили на нашей улице. Его отец и сейчас верил, что сын вернется живым и невредимым. Его тела так не нашли, и один Бог знал, где Рамилка прячется от своих родителей. Так думали все, кроме меня. Возможно, Рамилка и был счастлив, но его родители, вряд ли. Их дом покосился на правую сторону, и по стене поползла трещина. Отец Рамилки все так же ездил на старой машине с прогнившим кузовом и помятым бампером. Денег на новую у них не было.

Владик?

Пожалуй, кто почти не перетерпел никаких изменений за пять лет — это Владик. А если его и коснулись какие-то изменения, то только в лучшую сторону. Владик закончил десятый класс с двумя четверками и подавал неплохие надежды на медаль. Родители гордились своим сыном, не смотря на то, что он все чаще уходил от реальности, скрываясь в виртуальном мире. Когда-то давным-давно мы звали его на футбол, но спорт его не пристрастил. Только компьютер изо дня в день заполнял его сознание. Уже тогда я предвидел, что после одиннадцатого класса он не разлучит себя с информатикой. Поступит в институт на специальность близкую к программированию и понесется вперед.

Я остановился перед синим забором и почувствовал, как от страха по телу бегут мурашки. Все вернулось, как пять лет назад. Дом стоял на месте, ставни наглухо закрыты, на заборе цепь с замком, во дворе бурьян по колено. Я поглядел на трубу. Дым не шел. Звезды горели, не хуже новогодней гирлянды, и двор был освещенный везде, где на землю не падала тень.

«Никого», — прошептал я. Неужели никто так и не вселился сюда за столько времени?

Дом промолчал. Мне почудилось, будто труба выдохнула, после того, как вопрос гипнотически полетел в ее сторону.

Я перелез через забор. Собаки бодрствовали поздней ночью, и точно в подтверждение этому со стороны Рамилкиного двора, раздалось злобное рычание. Пес несколько раз рванул по земле лапой, будто набирая разгон. Хна зашелестела, и забор закачался. Это чертовски смешно — наблюдать, как собака лезет через забор. Пес не мелочился. Он прыгнул, вскарабкался на верхнюю доску, и просунул морду сквозь заросли хны. Сил залаять у него не хватило, и он просто повис, не сводя с меня глаз.

Я оттянул крышку от края и заглянул внутрь. Со дна погреба исходил холод.

Я достал телефон и включил фонарик, предназначенный для фотосъемки. Свет был куда ярче, чем пять лет назад от огромного трехбатарейного фонаря, но его рассеивание пагубно влияло на дальность. Я почти ne видел дна, и мне пришлось ждать, пока глаза адаптируются, и из темноты, наконец, появится арка. Уровень воды заполнял ее на треть.

Пять лет назад я оставил под крышкой погреба моток веревки. Долгое время я и сам не мог объяснить себе, зачем это сделал. Действовал, как лунатик, поймавший сигнал неизвестной цивилизации. Мое состояние подчинялось инстинктам самосохранения. Я едва помнил, как сунул моток между кирпичами, но когда сдвинул крышку, руки сами потянулись в нужный угол. Веревка была на месте. Более того, крышка обросла сорняком и хной, и я не исключал возможность, что ее никто не касался за прошедшие годы.

Погреб дыхнул затхлым воздухом, в котором я уловил нечто среднее между разлагающимся мусором и городскими нечистотами. Зловонье поднималось со дна плотным тошнотворным облаком. От одного вдоха мне стало дурно.

Я сдвинул крышку полностью, обнажив некогда разрушенный люк. Через несколько минут ядовитое облако рассеялось, но резкий запах полностью не исчез. Он, точно яд, застрял у меня в ноздрях, отчего с глаз покатились слезы, а во рту стоял неприятный горьковатый привкус. Я размотал веревку и один конец привязал к ореху. Доску небольшого размера удалось оторвать от тыльной стороны забора. К ней я привязал другой конец веревки и спустил на воду.

Сунув телефон в нагрудный карман так, чтобы фонарик освещал путь, я спустился вниз.

Тяжелый воздух окутал меня с ног до головы. На теле выступила испарина. Каждое движение влекло за собой усталость. Я не мог сконцентрироваться. Сознание было рассеянным, перед глазами переливались круги. Какое-то время я простоял у стены, пытаясь прийти в себя. Чуть позже мне стало лучше, но дурной запах нисколько не ослаб. И тогда я решил взглянуть на то, что его источает.

Большая половина погреба обросла зелеными водорослями. Со стен исчез водянистый мох, и камни покрыл розовый грибок. Противоположная от арки стена разрушилась до основания, и представляла собой покатый склон из земли, водорослей и мусора. Все, что столько лет хранилось под домом, осыпалось на дно, и я не сомневался, что споры грибка и водорослей появились именно оттуда. Теперь травянистые создания, от запаха которых к горлу подкатывала тошнота, и все тело ныло от бессилия, являлись правомерными хозяевами этого места, если не одно «но». Вокруг арки водоросли делали полукруг, а грибок на стенах и вовсе не подступал ближе, чем на метр. Эта зона выражала полное отчуждение, будто являлась частью другого погреба. Что было за аркой, я не видел из-за рассеивания света.

Я повесил кулон на шею, оседлал доску и толкнулся от стены. Близ воды зловоние усилилось в несколько раз. Вода из-за активного распространения водорослей приобрела зеленоватый оттенок. Я выровнял доску и вошел под арку. Здесь меня отпустило. Исчез плохой запах. Голова стала легче. В руках и ногах появилась сила. Я толкнулся сильнее, и течение вынесло меня к первому повороту. За зигзагом последовала спираль, и я почувствовал, как течение подхватывает доску и стремительно несет прочь из нормального мира. Вскоре появились первые небесно-голубые лучи контура. Свет прорезался сквозь мглу, и становился все ярче и насыщенней. Я испытывал чудовищное волнение. Мне чудилось, что из мглы выбирается существо, желающее забрать меня далеко от родителей и друзей. Когда лучи стали переливаться разными цветами, а мгла окутала все вокруг, я закрыл глаза и внезапно отключился.

Я подплыл к берегу и вытащил доску на сушу. Начиналось раннее утро. Сквозь кроны тропических деревьев прорезались первые лучи солнца. Мрак отступал в глубину леса, и чаща наполнилась легким туманом. Я вспомнил, насколько быстро здесь происходит смена дня и ночи и решил поторопиться. Для начала мне требовался червяк. Где водятся черви? Конечно, в сырых прохладных местах, коих вдоль ручья было предостаточно. Под густой листвой папоротников мне повстречалось дюжина огромный скользких слизней. Трогать их было настолько противно, что я так и не осмелился к ним прикоснуться. Слизни лежали почти под каждым папоротником. Один другого жирнее, а вот земляных червей почему-то нигде не было. Мне пришлось потратить несколько драгоценных минут, прежде чем наткнуться на их логово. Возле скалы я обнаружил рыхлую землю. Прямо на поверхности лежал длинный червяк. Еще несколько хвостов торчало из-под земли. Я выбрал самого жирного и пошел к пляжу.

Сине-зеленая бездна, которая ранее казалась мне простым приливом и отливом, превратилась в цунами. У этой гигантской волны были головы. Много голов. Они следили за лесом, как вельможи за своими рабами, только глаза их мне показались не столь острыми, чтобы увидеть что-то за полосой папоротников и пальм. Лес будто прятал от них пищу, а море подстерегало любое шевеление в чаще.

Удочка была примотана к дереву. Я подумал, что Рамилка оставил ее здесь не случайно. Он знал, что я вернусь. Через год, через три или через десять, но я все равно вернусь, и он примотал удочку там, где ее было легче всего заметить. Тропинка к морю вихляла через густые заросли. Если лица не видят того, кто находился за деревьями, у меня имелся отличный шанс забросить леску и остаться незамеченным. Я насадил червя на крючок и двинулся навстречу голодной бездне. Рокот волн приближался. Туман рассеивался.

Я остановился в метре от последнего рубежа, и разинул рот, ужасаясь масштабами нависающего над лесом моря. Стена воды была настолько огромная, что охватить ее размеры не хватит и сотни глаз. Волна медленно двигалась, а чудовищные кровожадные лица выныривали на ее поверхности, точно пузыри в луже. Гребень нависал над лесом, как купол. Деревьев он не касался, но мне чудилось, будто он гнул их только своим величием. Лес и море здесь если и имели какую-то границу, то только условную.

Я размахнулся и закинул леску. Описав дугу, червь угодил в стену воды, и головы, словно мошкара, обнаружившая очередную теплую лампу, кинулись за ним. Они катились отовсюду, а стена воды, тем временем, опускалась в море. Ниже и ниже. Вскоре головы потерялись в пучине, и море успокоилось.

Волна улеглась, и тут я понял, что солнце не только взобралось на самый небосвод, но уже держит путь к лесу — на запад. Я кинулся к дороге мертвецов. Жара душила, и мне хотелось пить. Песок стал зыбучим. Воздух раскалялся. Море выбрасывало длинные щупальца, хватая прибрежные ракушки. Мне казалось, что все здесь созданое, являло собой единый организм, который питался людьми.

Когда дорога стала ближе еще на сотню метров, мне стало трудно дышать. Я перешел на шаг и шел до тех пор, пока солнце не коснулось края гор. До дороги оставалось всего ничего, и теперь я смотрел только в сторону леса. Туда, откуда мертвецы должны начать свой последний ход.

Я ждал, но движения в горах не происходило. Солнце садилось, чтобы зависнуть над горой в последней стадии заката и направить красные ослепляющие лучи на верхушки деревьев. Настал момент, когда я подумал, что все кончено. Не успел. Или произошло что-то такое, из-за чего колонна не двинулась к морю. Темнело. Я смотрел в горы, и сердце стучало так, словно мир уходил ко дну. Где они? Где? Внутренний голос молчал, потому что то, что им двигало, вдруг умерло. «Это игра? — спрашивал я у себя. — Игра в мертвых и живых. И на что ты надеялся, когда волочил сюда ноги? На то, что обманешь самого Бога?»

Одна вещь не давала мне покоя, даже после того, как надежда погасла. Кто-то создал портал. Для чего? Зачем живым пересекать мир мертвых? И делал ли это кто-нибудь до нас?

Я стоял по щиколотку в песке. Во мне горело отчаяние.

«Иногда каждый день! — говорил Рамилка. — Иногда раз в неделю»

У Смерти нет выходных. Рамилка не лгал. Он говорил, что было ему известно, и стоило мне сказать это вслух, как с гор донесся гул.

Я замер, когда верхушки деревьев стали пропадать на склоне. Все повторялось. Колонна издавала пронзительное завывание и двигалась к морю. Земля дрожала. Воздух источал привкус крови. Я подошел ближе к дороге. От волнения у меня кружилась голова. Рамилка сказал, что цепи тяжелы лишь для мертвых. Но я слышал их грубый металлический лязг. Цепи казались настоящими. И что я сделаю, если не смогу их разорвать? Что случиться, если колонна потеряет звено?

Я подошел к дороге и стал за деревьями. Вскоре колонна вышла из леса и двинулась навстречу морю. Они шли, как в прошлый раз, ровным отрепетированным строем. Впереди самые стойкие, кто не ронял слез и стонов, а позади те, кто умирал от страха. Мимо прошли первые ряды. Их лица, прямые и бесстрашные, глядели в море, как в поле, по которому им предстояло идти еще несколько дней. За ними шли другие, и на их лицах я видел испуг и изумление. Куда мы идем? — спрашивали они. Так это и есть Смерть? Она выглядит именно так?

За ними шли те, кого боль и страх кусали сильнее. Кто был слаб духом, и кто не чувствовал себя свободным. Некоторые из них плакали и звали на помощь, но, ни в одном из них я не разглядел своего друга. И тут я увидел в колонне тех, кого буду вспоминать еще долго-долго. От ужаса мои ноги подогнулись.

«Как же так, — прошептал я. — Как же так!»

Середина колонны минула, и там, где трепещущие и непонимающие менялись на испуганных и уничтоженных, шла Сабина, а по правую руку от нее плелся парень с фотографии, который засовывал ей руку под платье. Что-то выпало из моего тела, а назад уже не вернулось. Внутри осталась пустота. Я почувствовал слабость, и мне захотелось сесть на песок, закрыть глаза и дождаться конца колонны, чтобы не увидеть в ее рядах тех, кто мог бы ранить душу сильнее. И тут я понял, что таких в мире живых у меня не так уж и много.

— Сабина, — прошептал я дрожащими губами. — Как же так. Ведь ты сама учила меня осторожности.

Колонна двигалась вперед. Звенели цепи. Над дорогой поднималась пыль. Я вцепился в ствол дерева. В ушах шумела кровь. Чем быстрее колонна продвигалась к морю, тем явственнее я ощущал безысходность своего положения. Я смотрел на мертвецов, как на каторжников, и не понимал, почему во всех церквях нам пророчат вечную жизнь после смерти. На этом укромной участке суши смерть была настоящим мучением. Здесь никто не получал пощады, и даже сам палач иногда чувствовал боль от голода, если колонна задерживалась или не появлялась вовсе. Я бесцельно всматривался в строй, а люди все шагали и шагали, изнемогая от тяжести. Смерть приближалась. Конец колонны вышел из леса, и вместе с ним в последнем ряду появился Миша. Он шел, как его учили весь первый курс, широким строевым шагом. Губы беззвучно повторяли: «Раз, два, три, раз, два, три». Миша поборол страх перед всем, что его окружало, и вдруг я осознал, что настоящая сила, раскрывается именно здесь. Когда страшно, и когда ты ничего не понимаешь.

Колонна шла быстро, и до моря оставались считанные метры. Я бросился ему навстречу. Миша не смотрел в мою сторону. «Раз, два, три», — бормотал он себе под нос и шел вперед. Попадись ему под ноги Сантист или Игорь, он мог бы затоптать их вместе со командиром роты. Я нагнал шеренгу и схватился за цепь, собираясь дернуть ее, что было мочи, как вдруг почувствовал, что железо сжимается в руке, точно кусок мокрого хлеба. Цепь упала. Один конец потащил за собой идущий впереди мальчонка. Руки Миши опустились, и он впал из строя. Его ноги все так же маршировали, только теперь на месте. Ритм замедлялся. В глазах Миши не проявлялось никакой ясности. Он был там, куда отправила его судьба. Он был мертв. Но вдруг что-то начало меняться.

Я увидел, как его тело содрогнулось. На груди образовалась дыра. Ее края медленно увеличивались, охватывая загорелую кожу. Другие дыры появились на бедрах, ногах и руках. Через мгновенье я лицезрел, как Миша просвечивается насквозь, а чуть позже его тело начало исчезать. «Колону нельзя остановить, — говорил Рамилка. — Но колону можно обмануть».

Миша исчезал, и вскоре от него осталось лишь светлое пятнышко, пропавшее сразу, как только солнце опустилось за гору. Море сомкнулось и взбучилось. Пена появилась на гребнях волн. «Смерть там, — сказал Рамилкин голос. — Там, где волны».

***

На вопрос, как это произошло, Владик ответил не сразу. Аккаунт Сабины в интернете заблокировали, зато на страничках ее подруг и товарищей мы нашли все. Владику оставалось только передвигать курсор.

Они ехали с дискотеки домой. Сабина, ее парень и еще два друга — все вдрызг пьяные. Один из них сидел за рулем. На высокой скорости водитель не справился с управлением и влетел в фонарный столб на совершенно пустой трассе. От удара машину разрезало на две половины. Водителя собирали в овраге по частям. Тела девочки и ее друга по-семейному застряли в бортовой панели. Выжить никому не удалось. Вокруг столба, который лишь согнулся под натиском дорогой иномарки, было столько крови, что к месту аварии патрульные подходили в специальных масках и резиновых сапогах. На одной из страничек мы нашли фотографию, как милиционер вытаскивает из канавы оторванную руку и кладет в непрозрачный пластиковый пакет. Под снимком была подпись:

«Дальше действовать будем мы»

После смерти дочери мама Сабины перестала говорить. Она уволилась с работы и ужасно постарела. Моя мама изредка видела ее у ворот. Она выходила за двор и смотрела по сторонам. Может быть, дочка все-таки вернется? Мать всегда верит. И мать ждет. С больным сердцем, потухшими глазами и камнем на душе, она выглядывает в сторону дискотеки, откуда Сабина возвращалась в компании друзей, всхлипывает, потому что дорога пуста, и сгорбленная идет обратно в дом.

Уже все в прошлом. Сабины больше нет. Она ушла к волнам.

С Мишей мы закончили академию в две тысячи тринадцатом году. Он — с красным дипломом, я с синим. Все честно. Через год он нашел прекрасную девушку, с которой познакомился на пляже, куда я вытянул его поиграть в волейбол. Пусть Миша робко относился к подвижным играм, и по его комплекции вряд ли кто-нибудь скажет, что он отличный спортсмен — все-таки он научился жить свободой и счастьем. А того кто счастлив и полон позитива, всегда любят девушки.

эпилог

— Дедушка, ты еще со мной? — спросил я.

Дедушка лежал с открытыми глазами, и мне показалось, что на мгновение паралич оставил его без внимания. Он расслабился. Я положил руку ему на грудь. Сердце билось так, словно он вернулся в мир живых на ближайшие лет двадцать. Он вполне мог бы встать и выкурить сигарету. Но он не поднялся. Дедушка дышал, наслаждаясь воздухом больничной палаты.

— Прости, — прошептал он, но на этот раз так слабо и сдержано, будто каялся.

— Что ты сказал ему тогда? — я чувствовал, как он прячется от моего взгляда. — Что ты сказал Мише, после чего он повесился? В той записке, что лежала на кровати, я прочел лишь три слова. Он написал «Твой дедушка знает историю». А когда Миша вернулся в «наш мир» он клялся Богом, что знать ничего не знает про то, кто это написал, и что под этом подразумевал. И я ему поверил. Он вернулся другим человеком, и я не захотел морочить ему голову тем, что обязался хранить в секрете. Ведь если бы он узнал про портал, демоны бы пришли и за ним и за мной.

— Нет никаких демонов, — его сухие потрескавшиеся губы растянулись.

Он долго всматривался в потолок, и я уже подумал, что он заснул с открытыми глазами.

— Я позвал его в канцелярию, и с ним пришел мальчишка… — прокряхтел мой дед. — Он пришел, сел на мое кресло, и хотел взять мои сигареты, — тут он сделал попытку напрячься и закашлялся.

Я подложил под его голову вторую подушку. Через минуту дедушка продолжил.

— Он потянулся к пачке, а его руки прошли сквозь нее. И тогда он сказал: «Эй, дед, налей-ка мне выпить!» Я налил ему виски, он попытался взять стакан и снова неудачно. Руки прошли сквозь стекло, а стакан даже не двинулся. А потом мальчишка встал, и сказал, что им пора. Он взял твоего друга и они ушли. Я чувствовал неладное. Он жаждал отомстить мне очень давно, но ему это никак не удавалось, пока в роте не появился курсант Самедов. После этого мальчишка, словно ожил.

Он закрыл глаза и глотнул несуществующий ком. Его лицо было, как спокойное море, но иногда он вздрагивал, будто его прошибал ток.

— Я знал, что между ними что-то зародилось. Как будто один стал слышать другого, — он подавил приступ кашля. Его речь постепенно становилась медленной и невнятной. — После той трагедии я выпустил сотен пять курсантов, и ни один из них не мог его услышать. А твой друг не только его слышал. Он его видел. Ты знаешь, какого это, видеть мертвецов?

Я покачал головой.

— А какого сидеть с ними в одном кабинете? Смотреть в их бессмысленные глаза, чувствовать какую ненависть они питают к тебе! Понимать, что тобой распоряжаются, как марионеткой!

Я пожал плечами.

— Этот мальчишка перечеркнул всю мою жизнь. Он пришел оборванцем из сумасшедшей семьи. Его родители развелись. Отец и мать были, как две бомбы замедленного действия. Они чуть не подрались у меня в канцелярии, когда делили деньги, которые требовались на ремонт кубриков. Тогда я видел их первый и последний раз. Мать имела смутную репутацию и вращалась в каких-то бандитских группировках в порту. Ее избили несколько раз, и у нее поехала крыша. Отец взял ребенка на себя еще перед поступлением в академию. Характер у него непримиримый с рождения. Агрессивный, вспыльчивый и упрямый. Пытался приставить меня к стенке, доказывая свою состоятельность. Он тоже был офицером, ниже меня рангом, но выше по должности, и считал, что я должен ему подчиняться, а сам даже не вникал в то, что мы работаем в разных структурах. Одним словом, полный идиот. Если бы я дал ему гранату, он бы незамедлительно дернул чеку и передал бы ее мне.

Дедушка усмехнулся. Его глаза тяжело закрылись и открылись.

— Мальчишка унаследовал черты и мамы и папы, и предстал передо мной совершенно неуправляемым курсантом. Он подчинялся только своим желаниям. Пререкался со мной и задирался в роте. Я не знал, с кем его селить, потому что ото всех, с кем он жил, на меня сыпались жалобы и проклятья. Он не спал ночью, пропускал занятия в академии, не ходил на построения, наряд стоял спустя рукава. Он был большой занозой в заднице, и я не мог с ним ничего поделать, потому папа через своих агентов как-то поддавливал на начальника военного факультета. Его держали, как сраного сынка, за которого все пишутся и отчитываются, а сам он ничтожество чистой воды. Настоящая головная боль для крепкого закаленного человека!

— Почему он спрыгнул с крыши?

Дедушка вздрогнул. Его рот раскрылся, будто выпроваживая беса. Шея вытянулась, как в предсмертной судороге, и я подумал, что его начнет трясти до тех пор, пока в палату не прибежит врач и не сделает укол. Но дедушка лишь откашлялся. Вдохнул и проговорил:

— Он не прыгал с крыши… — на его лице застыл последний закат того, что случилось в тот год. — Я столкнул его.

Я увидел, как сжимаются его кулаки, натягивая простыню.

— Я столкнул его, потому что не смог стерпеть его выходок, — последовала минута молчания. — Я был… так зол. На него, потому что он был уродом роты, на себя, потому что не мог его воспитать. Он вынимал из меня душу. От одного взгляда на него меня трясло. Я его ненавидел больше, чем талибов и моджахедов. На войне я бы с удовольствием задушил бы его своими руками, но здесь, в академии, это было против правил. Мне захотелось избавить от него роту. И я придумал план.

Дедушка помолчал, давая мне сосредоточиться.

— Вопреки своей безбашенности, этот черт отлично разбирался в электронике и электротехнике. Я сказал ему, что хочу установить антенну, и подключить ее к телевизору. Сначала он послал меня на хер, но я сказал, что оплачу его работу дорогим виски и больше не буду ни к кому переселять. Конечно, на такие условия он согласился. Я специально выбрал ветреную погоду, чтобы никто не слышал наши голоса на крыше. Если ветер дует с гор, все звуки уходят прочь, не достигая балконов пятого этажа. Кроме того, я вызвал его ночью. Сам знаешь, какого наказание, если кто-нибудь заметит на крыше посторонних. Меня выгонят с работы, а его из корпуса. Он тоже это понимал, и глупых вопросов не задавал.

Дедушка мотнул головой, словно прогоняя муху.

— Мы поднялись на крышу, он стал разматывать провода, зачищать их. А я дождался, пока он влезет на парапет и столкнул его. Он умер мгновенно. Те, кто летит с пятого этажа вниз головой на старый асфальт, долго не мучаются. Я замел все следы. Никакой антенны, никаких проводов, ничего. Когда я зашел в роту, мои дневальные уже были на ногах. Ночью никто ничего не видел. Один из курсантов роты судоводителей курил в туалете и услышал жесткий шлепок. Он поднял на ноги свой наряд, а потом и весь корпус. Это единственное, что удалось прояснить милиции по горячим следам. Я передал через старшин взводов, чтобы все курсанты на допросах не скрывали о невменяемости мальчишки. Он был психом, и эта правда стерла последние следы моей причастности к делу. Через несколько недель расследования милиция все списала на суицид.

Дедушка хотел перевернуться на бок, но это ему не удалось. Он заохал. Болевые ощущения вернулись. Судорога пронзила ногу. Я хотел бежать за врачом, но он остановил меня. Пару минут он терпел боль. Как только ему стало легче, сухие губы разжались.

— Он преследует меня повсюду. Иногда он сидит в моем кабинете, иногда ходит по казарме, иногда поднимается на крышу, и как только видит меня с парапета, начинает махать руками. Я чувствую, что он ждет меня. Клянусь Богом, который позволил мне пережить войну, он хочет, чтобы я открыл эту правду людям. Я знаю, что он причастен к пожару в моей роте. Знаю, что он заставил Самедова накинуть на шею петлю. Я все знаю! — он закашлялся.

Я поправил одеяло на его кровати. Дедушка кашлял, его грудь вздрагивала, боль медленно просыпалась, точно почуяв утро. Когда кашель прошел, он уставился в потолок. Я не знал, что он там видел. Может быть, мальчишка сейчас стоял напротив меня и разглядывал командира роты так же, как он разглядывал нас на утренних осмотрах. Седые волосы всклочено лежали на его висках, и я подумал, что будь дедушка в силах, он бы их поправил. Когда сил говорить не осталось, он заснул.

Больница оживала после ночи. Коридоры постепенно наполнялись шумом. Шаги, голоса, хлопки дверей, эхо и прочие звуки разлетались по палатам, выдергивая пациентов из сна. Первыми к своим обязанностям приступали уборщицы, за ними в коридорах появятся медсестры с капельницами и полотенцами, а еще позже придут врачи и начнется очередной день. Для кого-то он будет тяжелым, для кого-то обычным, а для кого-то последним. Больница, такое место.

Я подошел к окну и глянул вдаль. Светало. Город просыпался. Дороги наливались потоком машин. «Как быстро прошла эта ночь», — подумал я и приоткрыл окно. Прохладный воздух ворвался в палату. Дедушка не пошевелился. Он спал, насколько позволяла ему боль и воспоминания.

Через несколько часов пришел отец и сменил меня.

Июль 2014 — Август 2015

Б.Г.

Примечания

1

Организация, запрещенная на территории РФ.

Content

Дедушка, не спи!
Евгений Башкарев

Предисловие

Пролог

Часть первая Друг и призрак

Глава 1 Заселение

Глава 2 Внутренний засов

Глава 3 История о мальчике

Глава 4 Личности

Глава 5 Игорь уступает

Глава 6 Наказание

Глава 7 О папе

Глава 8 Странный случай

Глава 9 История повторяется

Глава 10 Рома Сантист

Глава 11 Призрак

Глава 12 Миша и его друг

Глава 13 Кубрик номер 403

Глава 14 Беспокойная ночь

Глава 15 Итоги

Глава 16 Конец движется

Часть вторая Туда ходить нельзя

Глава 1 Дом проповедника

Глава 2 По дороге в школу

Глава 3 Сабина

Глава 4 В доле

Глава 5 Феномен

Глава 6 Существо из дома проповедника

Глава 7 Пес

Глава 8 Провал

Глава 9 Проход

Глава 10 Оценки

Глава 11 Нож

Глава 12 Голоса призраков

Глава 13 Кулон

Глава 14 В другую сторону

Глава 15 Туда ходить нельзя

Часть третья Дорога мертвецов

эпилог

Примечания